Джайлс Кристиан

Ворон. Сыны грома

© Николенко М., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается моим родителям – тем, кто правил ветром и поворачивал течение вспять

Действующие лица

Норвежские викинги

Озрик (Ворон)

Сигурд Счастливый, ярл[1]

Улаф (Дядя), капитан «Змея»

Кнут, кормчий «Змея»

Браги Яйцо, капитан «Фьорд-Элька»

Кьяр, кормчий «Фьорд-Элька»

Асгот, годи (жрец)

Свейн Рыжий

Флоки Черный

Бьярни, брат Бьорна

Бьорн, брат Бьярни

Брам Медведь

Бодвар

Арнвид

Аслак

Гуннар

Хальфдан

Халльдор, двоюродный брат Флоки

Хастейн

Хедин

Ингольф Редкозубый

Кальф

Орм

Оск

Остен

Ульф

Ирса Поросячье Рыло

Уэссекцы

Эльдред, олдермен[2]

Кинетрит, его дочь

Отец Эгфрит, монах

Пенда

Маугер

Бальдред

Синрик

Гифа

Ульфберт

Виглаф

Франки

Король/император Карл (Великий)

Алкуин, его советник

Фулькариус, начальник береговой охраны

Радульф, начальник таможни

Бернар, солдат

Артмаэль, солдат

Винигис, рыбак

Боргон, епископ Экс-ля-Шапельский

Арно, священник

Берта, аббатиса

Датчане

Стейнн, сын Инге

Рольф

Боги

Один – Всеотец, бог войны и воителей, мудрости и поэзии

Фригг – жена Одина

Тор – победитель гигантов, громовержец, сын Одина

Бальдр Прекрасный – бог света, сын Одина

Тюр – бог сражений

Локи – отец коварства и обмана

Ран – мать волн

Ньёрд – повелитель моря, бог ветра и пламени

Фрей – богиня плодородия и брака, покровительница всего растущего

Фрейя – богиня любви и страсти

Хель – повелительница мира мертвых (в особенности умерших от болезни или старости)

Велунд – кузнец, бог опыта

Эйр – богиня-врачевательница, прислужница Фригг

Хеймдалль – страж богов

Прочие мифологические образы и понятия

Асы – скандинавские боги

Мидгард – земля, мир людей

Асгард – дом богов

Вальхалла – дворец Одина, куда попадают убитые воины

Иггдрасиль – древо жизни

Биврёст – радужный мост, соединяющий миры богов и людей

Рагнарёк – гибель богов

Валькирии – девы, избирающие тех, кому предстоит погибнуть

Норны – три волшебницы, которые плетут судьбы людей

Фенрир – могучий волк

Йормунганд – змея, обвивающая Мидгард

Хугин (Мысль) – один из двух воронов Одина

Мунин (Память) – один из двух воронов Одина

Мьолльнир – молот Тора

Гьялларбру – мост, ведущий в мир мертвых

Модгуд – великанша, охраняющая мост через реку Гьолль

Гьяллархорн – «кричащий рог», в который Хеймдалль затрубит, когда начнется Рагнарёк

Урд – одна из норн

Фимбульветр – «ужасная зима», предшествующая Рагнарёку

Бильскирнир («Треск молний») – покои Тора

Фафнир («Обнимающий») – дракон, стерегущий несметные сокровища

Слейпнир – серый восьминогий конь Одина

Тангниостр («Скрежещущий зубами») и Тангриснир («Огрызающийся») – козлы, которые тянут колесницу Тора

Глейпнир – волшебные путы из корней гор и птичьей слюны, которыми скован волк Фенрир

Знать, невзгод, покуда

Семьдесят из пенных

Волн взлетает палиц

Длинных, нам не минуть.

Гребут в лад норвежцы,

Словно взмахи орлих

Зришь ты крыльев. Сталью

Борт обшит драконий.

Снорри Стурлусон «Сага о Харальде Суровом»[3]

Пролог

Доводилось ли вам путешествовать на ладье викингов? Не на кнорре, широком и приземистом, что нагружен товарами и ползет по морю неуклюже, как вьючная лошадь, а на стройном, стремительном, несущем страх и смерть корабле-драконе? Знаете ли вы, каково стоять на носу, когда соленый ветер треплет ваши волосы, а белокурые дочери Ран пеной обступают могучую выгнутую грудь звероподобного судна? Случалось ли вам странствовать дорогой китов вместе с закаленными ветром воителями, чья ловкость во владении секирой и мечом – дар самого Одина, бога войны? С мужами, чья кровавая работа кормит волка, орла и ворона? Мне все это знакомо. Так я жил, и тех, кто носит юбки да молится Белому Христу, при встрече со мною тошнило от отвращения (к которому, надо думать, примешивался и страх). Я был доволен своею долей, ибо одни люди от рождения ближе к богам, чем другие. Норны, сестры провидения, повелительницы настоящего и будущего, сидят близ источника, что зовется Урд, у корней Иггдрасиля, мирового древа, и ткут из нитей человеческих судеб узоры боли и страданий, славы, богатства и смерти. Должно быть, плетя мою жизнь, их многовековые персты утомились.

Но об этом после. Мой язык, умягченный пивом, чересчур спешит. Входи, Арнор! Устраивайся на соломе поудобней, Гуннкель! Путь предстоит неблизкий, впереди целая ночь. Скоротать ее нам помогут воспоминания, что сочатся из моей старой головы, как из подгнившей кадки. Вчера вы услышали только начало – поднесли к губам рог с медом и всосали пену. Настало время отведать самого напитка. Верно, Халльфред, оживи-ка эти угли. Пусть пламя пляшет, как в печи Велунда. Да, да, вот так!.. Ингвар, ради Тора, накорми же чем-нибудь своего тощего пса! Ведь он уж целый час гложет башмак какого-то бедолаги! А здесь ли молодая Руна? Нет? Жаль! Ничто бы так не помогло старику слегка позолотить рассказ, как пара пухлых грудей.

Однако, признаюсь, я не скальд. Моей единственной песнью была песнь меча, шепот большого бородатого топора, который я заставлял плясать пред стеною вражеских щитов. Ну а скальды так глубоко забираются в собственные задницы, что среди их пердения не чувствуешь аромата цветов. У этих певцов Сигурд – один из богов-асов, живущих в Асгарде, и меч его разит горных великанов, а Ворон – красноглазое чудовище, уродливая кровожадная тварь. Тьфу! Да что они знают, эти скальды?! Разве они бороздили море вместе с Сигурдом Счастливым? Сукины дети! Сигурд был не богом, а человеком, и меч его, как и всякое человеческое оружие, был выкован из железа и стали людскими руками, которые знали свое ремесло. Ну а я? Разве я чудовище? В прежние времена я был даже хорош собою… в известной мере. А главное, я был молод. Из плотничьего подмастерья, паренька, что сидел, затаясь, на задворках своей деревни, я превратился в волка среди волков. Меня приняли в воинское братство. Я стал укротителем волн и убийцей людей.

Итак, снимайтесь с якоря, поднимайте старый потрепанный парус! Дневной труд еще не близок, ночь простирается перед нами, как океан, залитый светом весенних звезд. И вот мы отчалили…

Глава 1

Если ты верен товарищам, жить тебе до седых волос. Товарищество – это то, что куется честью и клятвой, что крепко, как медвежья хватка, быстро, как корабль-дракон, и мстительно, как море. Предавший товарищей может считать себя мертвецом, а олдермен Эльдред из Уэссекса нас предал.

Парус был поднят, еловые весла сложены. Люди поправляли свое снаряжение. Они водили точильными камнями по лезвиям мечей, терпеливо обрабатывая зазубрины, полученные в бою, и меня успокаивал мерный звук трения, который смешивался с приглушенными голосами и влажным шепотом моря, рассекаемого носом «Змея». Разложив на коленях свои кольчуги, воины отыскивали поврежденные звенья и заменяли их звеньями кольчуг убитых. Двое викингов, пыхтя, поочередно бросали друг другу увесистый мешок с грубым песком (если положить в песок кольчугу и несколько раз ее так подкинуть, песчинки очистят заржавелую чешую, и она станет как новая). Другие смазывали доспехи овечьим жиром, обматывали рукояти мечей свежей кожей и добротной медной проволокой, чинили ремни щитов и натягивали новые шкуры на липовые рейки. Вмятины на шлемах выправлялись при помощи молотков, острия копий затачивались так, что ими можно было выковыривать улиток из раковин, головки топоров закреплялись (негоже, чтобы они отскакивали при первом взмахе). Люди взвешивали серебро, осматривали меха, спорили из-за трофеев. Кто-то ворчал, кто-то хвастал тем, чем пополнился его походный сундук. Мы вычесывали блох из волос и бород, вспоминали былые сражения, преувеличивая собственную удаль, играли в тафл[4], проверяли, хорошо ли у нашего «Змея» законопачены швы, заделывали дыры в башмаках кусочками кожи. Перевязывая раны, мы говорили о друзьях, теперь пивших мед у Одина в Вальхалле, смотрели на чаек в небе и с наслаждением слушали скрип корабля да тихое постукивание оснастки. В нас ни на миг не угасала вера в то, что морской бог Ньёрд благосклонен к тем, кто его почитает: он наполнит наш парус, и на солнечном горизонте скоро появится наша цель – «Фьорд-Эльк».

В самом деле, нам был послан сильный попутный ветер, и мы шли так быстро, что земля саксов превратилась в полоску, зеленевшую на севере. Милостью Ньёрда Сигурд мог за ночь сократить расстояние между «Змеем» и судном, захваченным англичанами. Мы нагнали бы «Фьорд-Эльк» и обагрили бы свое оружие кровью предателей.

Жрец Асгот извлек из промасленного мешка зайца – жалкого зверька, который, видно, с самого нашего отплытия брыкался и царапался что есть мочи. Мех его был мокр от пота, морда окровавлена, а в глазах горел неистовый страх. Зажав одной рукой головенку животного, старый жрец пронзил его грудь ножом. Заяц отчаянно засучил длинными ногами по воздуху. Даже когда Асгот распорол ему брюхо и внутренности вывалились на ширстрек[5] «Змея», зверек лягался так, будто бежал по летнему лугу и надеялся спастись. Вытерев лезвие о шерсть, жрец вложил нож в кожух, затем вырвал и бросил в море бьющееся сердце и темный клубок кишок. Вслед за внутренностями в воду отправилась тушка. Мы смотрели, как волны уносят наше скромное приношение, пока «Змей» не отошел от того места и растерзанный заяц не исчез среди дочерей Ран. Все это время Асгот молил богов благословить нас хорошей погодой. Отец Эгфрит сотворил крестное знамение, чтобы рассеять чары жреца. Наверняка священник просил своего Иисуса помешать колдовству. Я, однако, стоял в отдалении, не желая слышать христианских бредней.

Бой обещал быть жестоким. Мы намеревались сделать из врагов настоящее кровавое месиво, ведь олдермен Уэссекса Эльдред и его первый воин Маугер, эти никчемные сопливые ублюдки, всех нас предали. Эльдред присвоил священную книгу, Библию Иеронима[6], которую мы похитили у короля Мерсии. Теперь уэссексская жаба спешила продать реликвию христиан императору франков Карлу Великому, или Каролусу, как некоторые его называли. Червь, предавший и покинувший нас, мог получить за книгу несметные сокровища, но христианский бог и его миролюбивый сын недостаточно могущественны, чтобы это произошло. Им не под силу защитить Эльдреда от нас, чтивших истинных богов, древних богов, которые и сегодня заставляют небо сотрясаться от грома и поднимают волны вышиною с утес. Я верил, что за день или два мы догоним «Фьорд-Эльк» и подлый враг будет в наших руках, ведь англичане не знали судна и его повадок. А корабли как женщины: трогаешь одну за те же места, что другую, да ответ получаешь совсем не тот. Сигурд изучил нашего «Змея» до последнего дюйма, а его рулевой Кнут знал каждую крупицу соли в каждой волне, что катилась под нами. Скоро мы должны были поймать и уничтожить англичан.

– Христиане славно умеют блевать, – сказал мне Бьорн (его зубы блеснули в солнечном свете). – И рыбы, я думаю, сегодня недурно пообедают.

– Выходит, мы будем есть рыбу с христианской блевотиной, – ответил я по-норвежски, чтобы Кинетрит меня не поняла.

Они с Пендой стояли бок о бок и, перегнувшись через ширстрек, отправляли содержимое своих желудков в море, которое было так спокойно, что Бьярни, брат Бьорна, вычерпывая трюмную воду, спешил не больше, чем корова, которую ведут на убой. Мне доводилось видеть, как «Змей» гнется и вьется, словно морская змея. В такие часы вода непрерывно просачивалась сквозь швы в корпусе. Сейчас погода стояла совсем не та: море было тихо, как озерцо, волнуемое бризом, но и такого волнения хватило для того, чтобы вывернуть желудки англичан. Мои товарищи-викинги скалили зубы, потешаясь над двумя новичками; ну, а сам я жалел Кинетрит и вместе с тем радовался, что смеются не надо мной: в свое время мне тоже пришлось повисеть на ширстреке.

Пенда, англичанин из Уэссекса, был самым кровожадным воином из всех, кого я знал: на моих глазах он перерезал столько валлийцев у замка Диффрин, что трава на лугу вымокла в крови. Теперь же Пенда мутил зеркально гладкую воду своей блевотиной и вовсе не казался свирепым.

– Проклятье! Где это видано – плыть через все море на какой-то щепке! – сказал он, отворачиваясь от борта и проводя по губам тыльной стороной руки. – Варварство!

Я улыбнулся, подумав: «Если мы варвары, то ты благороден, как сто чертей!»

Сигурд поглядел на меня и понимающе усмехнулся: он знал, что не так давно я сам был на месте Пенды. И все же я никогда не называл наш корабль щепкой. Я уважал труд мастеров, которые его построили, потому что мальчишкой ходил в учениках старого Эльстана и научился ценить хорошую плотницкую работу. «Змей» был красавцем. Семьдесят шесть футов в длину, семнадцать в ширину. На него ушло больше двух сотен дубовых стволов, и у каждого борта могли бы усесться шестнадцать гребцов, если б Сигурд не пристроил к корме и к носу площадки для боя, убрав по три весла справа и слева. Всего нас было тридцать три, включая женщину, и, на мой взгляд, нам стало тесновато, хотя и не сказать, чтобы неудобно. Улаф говорил мне, будто однажды (тогда «Змей» был совсем новым, а «Фьорд-Эльк» еще не построили) Сигурд взял на борт двойной отряд из семидесяти воинов: одни гребли, другие отдыхали. Такая многолюдность могла оказаться полезной в бою, но я не представлял себе, как уснуть среди стольких пердящих тел.

У «Змея» имелся небольшой открытый трюм для товара и припасов, а в крепком киле был проделан степс[7]. Обшивка состояла из четырнадцати поясов, над палубой высилась мачта с огромным четырехугольным парусом из красной шерсти, а нос судна украшала голова Йормунганда – змеи, обвивавшей своим телом Мидгард, мир людей. Выцветшие красные глаза этого чудища неподвижно глядели в даль серого моря, в наше будущее. Каждый викинг на борту, каждый воин, сидевший на своем походном сундуке, почитал «Змея», как родную мать, любил, как жену, и наслаждался, как любовницей.

Кинетрит повернулась к нам, отирая со лба пот. Клянусь, ее лицо было зеленым, точно молодой папоротник. Она поймала мой взгляд и словно бы смутилась. Я, отведя глаза, указал Флоки Черному на кусок просмоленной тонкой веревки, выбившейся из шва. Викинг принялся, ворча, запихивать ее заскорузлым пальцем обратно в обшивку. Раньше я подозревал, что Флоки меня ненавидит, но потом мы сблизились и стали братьями по мечу. Сегодня он был задумчив и казался несчастным.

Отцу Эгфриту, насколько я мог судить, движение «Змея» не причиняло страданий. Возможно, это объяснялось тем, что Глум мечом раскроил ему череп, после чего маленький монах умудрился выжить. Более того, он по доброй воле поднялся на корабль, битком набитый язычниками, – вероятно, причиной такой храбрости было опять-таки ранение в голову. Священник всюду совал свой нос, как куница, и все же вызывал у меня своеобразное восхищение, ведь он знал: любой из нас сможет раздавить его, как вошь, если он чем-то нас разозлит, или просто от скуки. Верно, хвастая тем, что его бог превращал воду в вино, раб Христа надеялся точно так же превратить «Змея» в христианский корабль. Хотя, по мне, делать из викингов христиан – все равно что превращать вино в мочу. Может, он даже намеревался переименовать наше судно в «Святой Дух», «Иерусалим», «Волосатое левое яйцо Иисуса» или кто знает что еще? Глуп он был, Эгфрит.

Холодный бриз разогнал дневной жар, и золотой диск солнца скатился на запад, но «Фьорд-Эльк» все не показывался вдали. Йормунганд на носу «Змея» мягко кивал, вперив в море поблекшие красные глаза и неустанно ища ими корабль-брата. Я почти верил, что оскаленная пасть чудища торжествующе зарычит, завидев «Фьорд-Эльк».

– Сдается мне, этот ползучий кусок свиного дерьма взял курс восточнее нашего, – сказал Улаф, окуная кружку в бочонок с дождевой водою и шумно отхлебывая.

Кнут, стоявший рядом с ним, схватил румпель[8] так привычно, как если бы это была рука его жены. Сигурд стоял позади них на возвышении боевой площадки и смотрел вдаль. Солнце, готовясь нырнуть за край земли, омывало золотом его длинные светлые волосы.

– По-твоему, Эльдред настолько хитер? – спросил Кнут, кашлянув и сплюнув сгусток мокроты за борт «Змея».

Улаф пожал плечами.

– Полагаю, – произнес Сигурд, – он достаточно разумен, чтобы не идти посреди открытого моря, как мы, а пересечь его у края и двигаться на юг вдоль берега. Потом он войдет в устье Секваны[9], большой реки, что вгрызается в сердце Франкии.

Улаф недоверчиво приподнял кустистую бровь, а мне подумалось, что Сигурд прав. Олдермен Эльдред – христианин, и франкийские корабли, охранявшие побережье, могли оказаться менее враждебны к нему, чем к нам, язычникам. Зато открытая вода была для него опаснее, чем для нас: погода стояла прекрасная, однако любая перемена ветра или неустранимая течь заставила бы англичанина пожалеть о том, что он удалился от берега. Ведь Эльдред не знал «Фьорд-Эльк».

На волосатом лице Улафа, точно собака на куче соломы, угнездилось насмешливое выражение.

– Стало быть, этот засранец присосался к берегу, как к титьке своей матери, и потому мы даже запаха его не чуем?

Сигурд сжал рот и почесал золотистую бороду, но ничего не ответил. Он поднял голову, определяя направление ветра, трепавшего квадратный парус и заставлявшего плясать толстые канаты, затем посмотрел, как бегут волны, и перевел взгляд на солнце. Оно уже опустилось и четко обозначило запад. Полные губы Сигурда изогнулись, как у волка, который собирается обнажить клыки. Если он прав: Эльдред пересек море в узком месте и оказался севернее нас, у франкийского побережья, – то, когда и мы приблизимся к земле, нам останется лишь бросить якорь там, откуда видно устье реки. И ждать.

* * *

С наступлением сумерек показался берег. Франкия. В ту пору я ничего о ней не знал, но само слово казалось мне тяжелым. Оно означало силу и – по крайней мере, для языческих ушей – опасность. Оно несло в себе звон заостренной стали, ненависть вражеских воинов и алчность новой ненасытной веры – веры в Белого Христа. Ведь королем франков был Карл, властелин христианского мира. Его величали императором, как римских правителей, чьи земли были безграничны, будто небо. Карла называли славнейшим полководцем в целом свете, хотя он поклонялся богу, которого прибили к кресту гвоздями.

– Чувствуете благоухание? – проговорил отец Эгфрит. Он стоял на носу «Змея», стараясь не касаться деревянной головы Йормунганда, видимо, из опасения, что чудовище любит полакомиться христианами. – Так пахнет благочестие! – возгласил он, жадно втягивая носом воздух и блаженно морща свою кунью морду. Побережье виднелось все отчетливее: ровную зеленую полосу разрывала серая скала. – Франки – богобоязненный народ, их король – светоч во тьме. Он – очистительный огонь, спасающий людей от зла. Маяк, чье мощное раздуваемое ветром пламя помогает кораблям не разбиться о камни. – Очевидно, это сравнение очень нравилось монаху. – Если нам посчастливится, мы встретим великого короля. Бог любит его, и он, говорят, щедр и милосерден, поэтому может статься, что и ты, Ворон, омоешь свою черную душу. Всесильный Христос соскребет с нее грех, как жир с телячьей шкуры. Схватит Сатану за кривую ногу и вытащит из твоего кровавого глаза.

Монах усмехнулся, и я подумал, не размазать ли мне его усмешку заодно с головой, но вместо этого ответил ему улыбкой. Хоть Эгфрит и считал меня порождением нечистой силы, никчемным, как улиточья слизь, в нем было что-то, что начинало мне нравиться. Или нет. Скорее, этот человечек меня забавлял.

– Твоему богу потребуются сильные ручищи, монах, если он хочет повытаскивать из нас чертей, – сказал я, указав на своих товарищей-викингов. – Может, дьявол прячется под мышкой у Брама или залез поглубже в задницу к Свейну.

– У греха нет убежища, юноша, – наставительно произнес Эгфрит. В этот миг «Змей» подпрыгнул на своенравной волне. Священник пошатнулся, но все же каким-то образом сумел удержаться на ногах, не касаясь Йормунганда. – Грех искупается смертью, но Господь через сына Своего Иисуса Христа даровал нам вечную жизнь!

– Ворон, о чем скрипит этот человечишка? – спросил Свейн Рыжий, поворачиваясь ко мне и склоняя набок тяжелую голову.

Он драл густые огненные волосы новым костяным гребнем, как видно, позабыв, что у старого от такой работы поломались зубцы. Я никого не встречал выше и мощнее Свейна. Он был грозным воином, не любившим лишних слов, и сейчас смотрел на отца Эгфрита, как охотничий пес, закаленный в бою, смотрит на игривого щенка. Я ответил по-норвежски:

– Говорит, его бог хочет поискать Сатану у тебя в заднице. Я сказал, что тебе это придется по нраву.

Все викинги засмеялись, однако сам Свейн нахмурился, сведя рыжие брови над грушевидным носом.

– Мне не жаль того, что выходит из моей задницы, ни для монаха, ни для его бога. Так и передай, – огрызнулся великан. Под новый взрыв хохота он взял себя за правую ягодицу и пернул так, что даже Ран на дне морском должна была слышать. – На тебе, раб Христов. Бери, пока теплое.

Улыбка еще не сошла с моего лица, когда я поймал взгляд Кинетрит. Стиснув зубы, я обругал себя бревном. Зеленые, как плющ, глаза англичанки были холодны и тяжелы, словно в моих она увидела отражение ужасов, разорвавших на части ее жизнь. Эти воспоминания опалили ей душу, как огонь опаляет шелк. Ее лицо, бледное и осунувшееся от морской болезни, все равно было прекрасно. Она медленно смежила и раскрыла веки, как будто искала свободы в небытии, а потом отвернулась и стала смотреть на далекий берег, к которому, скользя, приближался «Змей». В день сражения с валлийцами эта дева, тонкая, как молодая березка, почти что вынесла меня с поля брани, когда я слишком ослаб, чтобы нести себя сам. Вдвоем мы укрылись в дупле дуба. Она зашила рану на моем плече, кормила меня ягодами и стерегла от врагов. Но отец ее предал нас, и теперь, готовясь ступить на франкийский берег, Кинетрит, конечно, знала, что Эльдреду грозит скорая встреча с нами и что для этой встречи мы приготовили холодную острую сталь. Любой мужчина на борту нашего судна, не считая, пожалуй, отца Эгфрита, был в бою искуснее меня, поэтому честь убить английского червя вряд ли могла достаться мне. И все же я мечтал сразить его своим мечом, ведь он предал моего ярла и причинил боль Кинетрит, а сам я (и это главней всего) был молод и тщеславен. «Возможно, когда олдермен будет мертв, – думалось мне, – Кинетрит обретет покой. А возможно, она меня возненавидит».

Глава 2

– Рифьте[10] парус, ребята! Нам лучше замедлить ход, если только вы, сукины дети, не готовы поклясться на молоке ваших матерей, что у этих франков нет в море подводных скал! – прокричал Улаф, стоя у румпеля.

Шестеро викингов истово взялись за дело: видно, они почувствовали облегчение оттого, что у них наконец-то появилась работа. Двое отвязали фал[11] и приспустили парус: «Змей» сразу пошел медленней. Другие четверо ровно и туго подкатали нижнюю часть полотнища, затем закрепили ее короткими талрепами. Стоявшие у фала сделали несколько размеренных рывков, заставив выцветший красный парус вновь подняться и с громким треском расправиться на ветру. Все это заняло не больше времени, чем нужно человеку, чтобы опорожнить кишки. Улаф невозмутимо наблюдал за своими людьми, нисколько не удивленный их ловкостью. Он был сподвижником ярла Сигурда, его другом и самым надежным капитаном, первым среди его волков, первым, кто посвятил ему свою жизнь и свой меч. На корабле Улафа по-свойски звали Дядей: он был старше и опытнее всех, не считая Асгота, Сигурдова жреца.

Еще до того, как желтые лучи солнца коснулись западной стороны моря, Улаф, Сигурд и Кнут сошлись на корме и до сих пор держали совет. Между тем неуловимое огненное шипение воды уже возвещало конец дня. Пришло время бросить якорь, пока «Змей» не наскочил на подводные камни. Рулевой Кнут направил нос нашего дракона к месту, называвшемуся Байе. Мы должны были развернуться против ветра, на восток, иначе нас могло пронести мимо устья Секваны, и тогда «Змею» пришлось бы медленно и тяжело возвращаться на север, борясь с волной. Это помешало бы нам поймать «Фьорд-Эльк», прежде чем тот войдет в реку.

– Теперь, Ворон, мы должны решить, – сказал Сигурд. – Хотим ли мы распугать здешних духов или же мы идем к ним с миром?

Я понял, что ярл говорит о резной голове змея Йормунганда, которую викинги оставляли на носу судна или убирали сообразно со своими намерениями. Мы могли позволить ей пожирать чужую землю злобным взглядом, но духи этой земли были нам незнакомы: если они могущественны, то скорее разозлятся, чем испугаются.

– По мне, так лучше ее убрать, – сказал я, движением головы указав на деревянное чудище. – Ведь мы еще не знаем этих мест.

Сигурд кивнул.

– Бьорн! Бьярни! Сегодня мы торговцы! – крикнул он.

Братья, ухмыльнувшись, поднялись с дорожных сундуков и, петляя, направились к носу, чтобы снять голову Йормунганда и спрятать ее в трюм. Там, в темноте, под покровом из шкур, чудищу предстояло терпеливо ждать своего часа, не смыкая красных глаз и прожорливых острозубых челюстей.

Я знал, что Сигурд принял бы решение убрать голову и без моего совета. Наш ярл был свирепым воином, но даже он не приблизился бы к неизведанному берегу, словно опьяневший от крови медведь. Он просто испытывал меня, убежденный в том, что предводитель воинов должен быть не только силен, как Тор, но и хитер, как Один. Ему самому равно хватало и силы и хитрости. Именно поэтому его люди пошли бы за ним даже на край океана.

И все же, идя к берегу с миром, мы должны были приготовиться к битве. Поднялась суматоха: люди хлопотали перед высадкой на сушу. Мы помогали друг другу надевать доспехи, а это не очень просто, если ты стоишь на палубе плывущего судна. Один викинг держал кольчугу, а его товарищ втискивался в нее. Одевшись при помощи Брама по прозванию Медведь, я, как всегда, с удивлением ощутил повисшую на мне тяжесть. Моя броня прежде принадлежала Глуму – одному из людей Сигурда. Глум, этот жадный кусок козлиного дерьма, предал ярла и был убит.

Я дважды возблагодарил валлийское оружие, лишившее его жизни: он заслужил смерть, а кроме того, его доспехи носил теперь я. Не каждый воин мог похвастаться кольчугой, но в стае Сигурда она была у всех, и это значило, что любой из его волков стоит четырех воинов в кожаном снаряжении, ведь хорошая броня отвращает железо. В те дни я был молод, и мне не терпелось доказать: я достоин носить эти доспехи, цена которым – целый кошелек, набитый монетами.

– Нам следует отыскать тихое место, чтобы стать на мертвый якорь, – сказал Сигурд кормчему.

Кнут продернул длинную жидкую бороду сквозь кулак и, кивнув, сказал:

– Где-нибудь в укрытии, с хорошим обзором.

– Волку нужно логово, – согласился Сигурд, набрасывая на плечи длинный зеленый плащ и скалывая его у горла серебряной застежкой в виде волчьей головы.

Все последовали его примеру, надев накидки, чтобы кольчуги не были видны, – хотя бы издалека. Я тоже расправил коричневую ткань своего плаща, спрятав висевший на бедре меч. Он, как и броня, достался мне от Глума и был сработан на славу. На пятичастной головке рукояти красовались серебряные вставки и скрученная серебряная проволока. На крестовине мастер безукоризненно вывел восемь крошечных молотов Тора, по четыре с одной и с другой стороны. Каждый узор славил искусство кузнеца.

Должно быть, Глум заплатил за такой меч немало серебра или же завладел им в бою, убив вражеского предводителя. А может, просто украл его, хотя в это я не верил: Глум нарушил присягу и предал своего ярла, но все же когда-то он был честным воином. И простым малым. Уловки Сигурда всегда сбивали его с толку. Там, где ярл положился бы на собственный разум, он, Глум, пролил бы кровь человека лишь для того, чтобы принести ее в жертву богам и норнам, которых боялся. Там, где Глум, не думая, нанес бы удар, Сигурд взвесил бы возможные следствия, как обломки серебра на весах, выбирая наиболее ясный для себя путь. И это вовсе не значило, что ярл был слишком осторожен. Он наверняка сразился бы со змеей, опоясывающей Мидгард, если б знал, что скальды увидят и восславят его подвиг, так что и через сто лет уста потомков будут петь ему хвалу.

Облаченный в красивую кольчугу, с огромным мечом, унаследованным от отца, Сигурд напомнил мне Беовульфа – героя, который убил страшного Гренделя. Глядя на ярла, я представлял себе и Тюра, бога ратной славы, и могучего Тора Громовержца, и Одина, бога войны, отца кровопролития. Сигурд был нашей гордостью, о нем шептались у костра, о нем слагали песни и легенды. Боги могли возлюбить ярла и покровительствовать ему как храброму и мудрому воину, а могли и ополчиться против него, позавидовав его силе.

Такие мысли роились в моем мозгу, пока мы плыли к франкийскому берегу, петляя среди скал и маленьких островков в поисках бухты, где можно было бросить якорь. Рот у меня пересох, как сельдь, которую подвесили на ветру, но не я один был взволнован: другие викинги тоже облизывали потрескавшиеся от соли губы, сжимали и разжимали кулаки, заплетали волосы, чтобы чем-то занять руки. В сумерках, окутавших землю, берег, к которому мы подошли, выглядел пустынным: казалось, по нему гуляет лишь ветер, но это не означало, что враги не поджидают нас в высокой траве, не сидят, согнувшись, за валунами и не прячутся на темных болотах. Стоя на высокой скале, дозорные могли увидеть красный парус «Змея» задолго до того, как мы увидим их, и сотни вооруженных людей, возможно, нападут на нас, когда мы пойдем вброд по мелководью.

Обогнув утес, о который, то отступая, то снова накатывая, билась волна, мы вошли в бухту, выточенную в камне многовековыми усилиями воды и воздуха. Приближаясь к берегу, мы заслышали звук, похожий на причитание. Сперва я подумал, что это воет ветер, чей голос усиливают скалы, но заметив, что вопли чуть различаются между собой высотою, я понял: это тюлени! Черные и коричневые пятна, принятые нами за камни, вовсе не были камнями. На каждой поросшей водорослями скале десятками громоздились тела животных, которые стонали и кричали, как жужжат пчелы или мухи.

– Спускайте парус, ребята, – велел Улаф, взмахом руки приказав двоим викингам готовить якорь (он представлял собою камень, закрепленный между двумя деревянными палками и привязанный к длинному канату). – Суши весла! Замедляем ход!

Улаф стал на носу «Змея», высматривая рифы. Хастейн, круглолицый коренастый викинг с красными щеками и светлыми волосами, уже перегнулся через ширстрек, измеряя глубину при помощи линя со свинцовым грузом. Как только свинец касался дна, Хастейн поднимал его и оценивал длину веревки, откладывая на ней отрезки, равные расстоянию между его разведенными руками. Постучав полым грузом по ладони, он вытряс из него горстку мокрого песка и показал ее Улафу и Кнуту. Улаф кивнул.

– Славное песчаное дно! – крикнул он Сигурду. – И прилив уже начался!

Ярл тоже кивнул. Условия были для нас благоприятны. Если б захотели, мы могли бы подвести «Змея» прямо к берегу и поставить его на уровне высокой воды. Решив, что нам повезло и все приметы на нашей стороне, я принялся короткими ударами погружать весло в набухающую приливную волну, однако Сигурд был иного мнения. Он спустился с боевой площадки на корме и, минуя нас всех, прошагал по палубе к Хастейну.

– Какого ты роста?

Хастейн нахмурился:

– Пять с половиной футов, господин.

В действительности, как мне подумалось, он был пониже. Сигурда, судя по улыбке, тронувшей его губы, посетило то же подозрение.

– Тогда кричи, когда воды под нами останется на пять футов. Не то тебе придется надеяться, что мать зачала тебя от рыбы, – сказал ярл Хастейну и, обращаясь ко всем нам, добавил: – Подберите юбки, красавицы. Слыхал я, будто во Франкии море особенно мокрое.

По палубе пробежал легкий ропот недовольства: никому из нас не хотелось портить кольчуги, окуная их в соленую воду. Не говоря уж о том, что, прыгая с борта судна в броне, немудрено было и потонуть.

– Хватит хныкать, пердуны! – рявкнул Улаф, затягивая под подбородком ремешок шлема. – Считайте, что вам повезло, если сам Карл не сидит где-нибудь там со своим войском, которое готовится выпустить в нас тучу огненных стрел или распороть копьями наши языческие животы во имя Белого Христа!

– Предпочел бы сразиться с сотней христиан, чем по-собачьи плюхать к берегу, – проворчал Свейн Рыжий, нахлобучивая шлем.

В этот миг якорь с плеском упал в воду с кормы «Змея». Два носовых каната нужно было привязать к деревьям или камням, чтобы судно неподвижно стояло в бухте, защищенное и от скал, и от неприятелей. Я не мог взять в толк, чем недоволен Свейн: он был таким великаном, что вода, которая заливалась бы нам всем в глотки, ему бы доходила только до груди.

– Бьорн и Бьярни! Вы останетесь на борту с Кнутом и девицей, – распорядился Улаф.

Тем временем мы погружали весла в блестящую воду, осторожно ведя «Змея» носом к берегу, а Хастейн и другой викинг по имени Ирса перескочили через борт с толстыми причальными канатами в руках. Как только они привязали корабль, мы убрали весла и заткнули отверстия, а затем прыгнули в холодное море, держа мечи над головами, чтобы в ножны, выложенные изнутри шерстью, не попала соленая вода, которая не высохла бы и за сто лет. Я схватился за ширстрек «Змея», ища ногами, куда наступить; ужасно мешал щит, переброшенный мною на спину.

– Я тоже хочу сойти, Ворон, – сказала вдруг Кинетрит, склонившись ко мне. Вися на перекладине и думая о том, как бы не опуститься на дно под тяжестью кольчуги, я попытался скрыть свой страх. Но, вместо того чтобы казаться невозмутимым, мое лицо, должно быть, стало злым. Кинетрит продолжала: – К чему мне оставаться? В голове у меня как будто масло весь день сбивают, и живот уже болит от рвоты. Я хочу отдохнуть от вас, вонючих мужчин. Хочу уединения. Ты можешь это понять?

Болтаясь по грудь в холодной воде, я прилип к ширстреку и боялся его отпустить. Море убивает людей, а франки убивают язычников. Меня накрыло волной, и я, хлебнув соленой воды, стал отчаянно отплевываться.

– К тому же, – добавила Кинетрит, и тень улыбки заиграла в уголках ее губ, – тебе как будто нужна помощь. Остальные уже скоро выйдут на сушу.

– Делай, что хочешь, женщина, – отрезал я и, отпустив руки, плюхнулся в воду.

Задев носками мягкое песчаное дно, я облегченно вздохнул и направился к берегу. Раздался еще один всплеск: Кинетрит вдруг оказалась рядом со мною. С уверенностью водоплавающего зверька она устремилась вперед, меж тем как я все барахтался, глядя на лиловое небо с черной каймой и стискивая челюсти, чтобы не наглотаться прибывающей воды.

– Подожди меня, Кинетрит! – прокричал отец Эгфрит. Как видно, он наконец набрался храбрости и готов был тоже спрыгнуть. – Ради всех святых, девушка, погоди!

Услыхав новый всплеск, я сжал зубы и поспешил к берегу, стараясь не думать ни о море, ни о беловолосых дочерях Ран. Я скорее повстречался бы с этими жадными суками, чем позволил бы христианскому монаху выйти на берег раньше меня.

Отжав промокшие плащи, мы принялись прыгать и расхаживать по берегу. Тюлени, лежавшие поблизости, отползли, переваливаясь, в сторону или соскользнули в море, испугавшись звона наших кольчуг и хлюпанья башмаков. Животные, бывшие чуть поодаль, не обратили на нас никакого внимания, и я подумал, что скоро они об этом пожалеют, ведь мы проголодались. Там, где песок сменялся скалами с неровными поперечными уступами, вода прочертила линию прилива. Здесь, во Франкии, он был сильнее, чем на уэссексском побережье. Полагаю, Кнут тоже это заметил и бросил якорь достаточно далеко, чтобы при отливе «Змей» не сел на мель.

Флоки Черный уже поспешил наверх. Зажав в руке копье, он крупной рысью поднимался по узкой тропе на высокое место, откуда можно было обозреть окрестности и смекнуть, куда мы все-таки пристали. При каждом шаге щит и заплетенные черные волосы викинга подпрыгивали. Эгфрит в мокрой рясе, прилипшей к тщедушному телу, напоминал утонувшую крысу. Кинетрит тоже до нитки вымокла, но ее вид производил совершенно иное впечатление. Я посмотрел на нее и через миг отвернулся, почувствовав укол злобы оттого, что другие мужчины продолжали глядеть. Видно, сама Фрейя, богиня красоты, преисполняет нас вожделением: Кинетрит дрожала от холода, ее волосы липли к белой коже, и все равно она притягивала взоры, точно серебряное ожерелье.

Сигурд собрал на затылке свою промокшую светлую гриву и посмотрел на «Змея», который, мягко кивая, покачивался на якоре в укромной бухте.

– До чего же она прекрасна, Ворон!

Бледный вечерний свет разлился по воде розовыми и оранжевыми полосами. Ничто, кроме прибоя, который, шипя и пенясь, накатывал на берег, не волновало тихой глади моря.

– Она восхитительна, господин, – ответил я, продолжая думать о Кинетрит.

– Быть может, этот червь Эльдред еще подползет сюда до темноты. Однако скорее всего он бросил где-нибудь якорь и ждет рассвета. Потому мы должны оставаться здесь, пока не завидим «Фьорд-Эльк».

– Если удача будет на нашей стороне, Ньёрд приведет его прямо в этот залив, – сказал я, глядя на двух чаек, которые кувыркались в остывающем воздухе.

Говорят, что бог моря любит маленькие солнечные бухты, где гнездятся его священные птицы. Значит, и это место должно было прийтись ему по нраву. Там, где кончался песок, розовели низкие заросли приморских цветов. Яркие головки колыхались на ветру, и в сумеречном свете чудилось, будто колеблется сама земля. Еще выше неподвижно стояли густые облепиховые дебри. Под серебристо-зелеными листьями прятались тысячи ягод, не успевших стать оранжевыми.

– Ты по-прежнему думаешь, что мое имя дано мне не зря? – неожиданно спросил Сигурд.

Я понял, что ярл имеет в виду свое прозвище – Счастливый. Он посмотрел на меня. Его взгляд был спокоен и не выражал желания меня оценить.

– Трюм «Змея» до отказа набит серебром, – сказал я, кивком указывая на корабль. – Руки твоих людей полны всевозможных сокровищ. Свейн радовался, как боров, извалявшийся в дерьме, когда добыл себе новый гребень! – Я улыбнулся. – А Флоки… Когда я услышал тюленьи крики, но еще не увидал самих тюленей, я подумал, это Флоки стонет, оттого что голоден.

Сигурд закусил губу и издал низкое горловое «хм…». Несколько мгновений он глядел мне в глаза, потом едва заметно кивнул. Повернувшись на каблуках и держа ладонь на рукояти меча, ярл зашагал вверх по берегу. Согласно его отрывистому приказу, каждый из викингов должен был найти себе место на скалах и смотреть, не появится ли «Фьорд-Эльк».

Проводив Сигурда взглядом, я глубоко вздохнул, и мои ноздри уловили острый аромат свежих цветов. Затем я повернулся к трем скалам, стоявшим у кромки воды и отполированным волной: из-за них вышла Кинетрит. Она, должно быть, уже пожалела о своем решении покинуть Уэссекс. Среди нас ей едва ли предстояло часто наслаждаться таким уединением. Солнце село, и только оранжевые отсветы на облаках еще догорали на западе. Большой баклан, сушивший черные перья на скале, что торчала из воды, взмыл в небо, и его громкое карканье гулко разнеслось над водой. Я кожей ощутил приближение Кинетрит.

– Ваш ярл что-то невесел, – сказала она, следя взглядом за птицей, которая, вытянув длинную шею и широко взмахивая огромными крыльями, летела навстречу ночи.

– Он боится, что удача утечет сквозь его пальцы. Как песок, – ответил я, дотрагиваясь носком башмака до мокрого спутанного клубка, бывшего скорее всего червяком. Черви извивались повсюду, весь песок был испещрен их норами. – Боится, что боги отвернулись от него и он не сумеет дать своим людям то, чего они хотят пуще серебра, мехов, новых костяных гребней и всего прочего.

– Чего же они хотят, Ворон? – спросила Кинетрит, и я понял, что в действительности она хочет узнать, чего хочу я.

Ее пытливый взгляд встретился с моим, и я вспомнил о своем кровавом глазе, из-за которого многие мужчины ненавидели и боялись меня, а Сигурд меня пощадил, решив, что я отмечен богами, избран самим Одином. Не успев ответить, я почувствовал толчок в спину. Обернувшись, увидел старого Асгота. Он как раз собирался еще раз ткнуть меня древком своего копья.

– Я проглотил это, юноша, проглоти и ты, – произнес жрец своим трескучим от прожитых лет голосом. Я стоял с неподветренной стороны от старика и все равно слышал его отвратный запах. Кинетрит, тоже почувствовав вонь, поднесла к носу руку.

– Что я должен проглотить?

Я всегда опасался этого человека и его странных обрядов, требовавших кровавых жертвоприношений.

– Ты – любимец Одина. Или, самое малое, твоя жизнь вплетена в плащ Всеотца. – Жрец улыбнулся, обнажив коричневые зубы. По моему телу пробежала дрожь. Какие колдовские чары позволили этому старцу прочитать мои мысли? – Сигурд верно думает о тебе, хоть нам от этого и мало проку. – Асгот кивнул, воткнув древко копья в песок. – Ты отмечен богами. Иначе почему ты еще дышишь? Половины воинов, что вышли с Сигурдом, уже нет. В бою ты шел плечом к плечу с теми, кто стоит четырех таких, как ты, – с самыми храбрыми и безжалостными волками, каких отняла от груди наша земля. Но они пали, а ты коптишь небо. – При этих словах Асгот уродливо осклабился, посмотрев на Кинетрит. В ответ она нахмурилось: в присутствии жреца ей было не по себе. – Судьба этого малого надежно запрятана под шляпой Великого Странника, девушка, – сказал старик на норвежском языке, которого Кинетрит не понимала. – Не будь это так, черви уже жрали бы его кишки. – Скривившись, он прибавил: – Правда, Ворон?

– Мне повезло, Асгот, – сказал я, почувствовав, как ладонь сама собой легла на рукоять меча, висевшего у моего бедра.

Христиане презирают нас за то, что, ища удачи, мы прикасаемся к своему оружию. Но почему бы нам этого не делать? Оружие сохраняет нам жизнь. Я видал, как христиане пальцами чертят на груди крест. Может, им это и помогает. Но защитит ли их крестное знамение, когда мы пойдем на них, выстроив стену из своих щитов?

– Повезло, говоришь? – Асгот снова взглянул на Кинетрит. Когда он повернул к ней голову, кости, вплетенные в его волосы, застучали друг о друга. Выцветшие голубые глаза расширились, расправив морщины на старой обожженной ветрами коже. – Если так, то понятно, почему от нашего ярла удача течет, как сопли из носа тролля. Ты, Ворон, украл везенье у Сигурда. Оно перепрыгнуло, – жрец неожиданно перескочил с ноги на ногу, – от него к тебе. Как блоха. Так-то, парень. – Кисло осклабившись и нацелив на Кинетрит костлявый палец, Асгот прибавил на ломаном английском: – Тебе лучше держаться… подальше от него. Смерть следует за ним. Как дурной запах.

– Это от тебя, старик, исходит то зловоние, что отравляет воздух, – ответила Кинетрит и повернулась к жрецу спиной. – Идем со мной, Ворон. Мои ноги рады вновь оказаться на твердой земле, и им не терпится пройтись.

Асгот проводил нас кряканьем, похожим на треск костяшек. Прошагав вдоль моря, я увидал Брама и Свейна: согнувшись и сжимая в руках копья, они ползли к стайке сонных тюленей (животных было не меньше пяти, и у некоторых из них мех был рыжий, как у лисицы). Жертва едва ли могла не заметить таких охотников, однако улыбка, угнездившаяся в бороде Свейна, говорила о том, что они уверены в успехе.

– Давай-ка наберем хворосту для костра, – сказал я Кинетрит, кивая в сторону возвышенности, которая начиналась за прибрежной полосой. – Думаю, на той скале найдется какой-нибудь сушняк.

Само собой, чем выше мы поднимались, тем вероятнее было то, что я увижу «Фьорд-Эльк», если он под покровом сумерек войдет в бухту. И хоть скорее всего Эльдред уже стоял где-то на якоре, как и мы, я шел вперед, а Кинетрит следовала за мной. Я немного успокоился, убедившись, что Асгот как будто бы уже не норовит познакомить мое горло со своим жертвенным ножом, но его слова об удаче, украденной у Сигурда, застыли у меня в груди, точно вода январского дождя в бочонке.

Глава 3

С борта «Змея» на сушу доставили два огромных железных котла, куда мы положили мясо и немного жира от четырех тюленей. Прилив уже накрыл прибрежную полосу, и уцелевшие собратья нашей добычи стоймя спали в воде, так что только головы виднелись на поверхности. Мы с облегчением вздохнули, когда их странное пение стихло. Вдобавок к мясу в котлы пригоршнями отправлялась любая морская мелюзга, которую нам удавалось отыскать: улитки, мидии, береговички. Кроме того, Арнвид принес пучок фенхеля, а Бодвар вытащил из земли три больших корня хрена. Он нарезал их и бросил в варево, после чего рты у нас горели огнем, сколько бы воды мы ни хлебали. Брам сказал, что нас излечит пиво, ежели только мы готовы принять изрядную дозу такого снадобья. Все охотно последовали его совету. Вкусное мясо было доедено с черствым хлебом, который мы взяли в шатрах на уэссексском побережье. На ломти намазывались остатки тюленьего жира, растопленного с горсткой соли.

– Зря мы убили ту рыжую тюлениху, Свейн, – сказал Брам, и дрожащий отсвет костра вспыхнул на его бороде, похожей на птичье гнездо.

– Мне тоже ее жалко, – ответил Свейн, всасывая варево из глубокой ложки. – Она глядела на меня такими глазами…

– Ага. Прямо как у твоей сестрицы, – задиристо произнес Брам, подмигнув Арнвиду, который при этих словах усмехнулся.

Сигурд отправил людей в глубь суши: они должны были искать селения или просто дома, оставаясь никем не замеченными. Меньше всего хотелось, чтобы франкийские воины разбудили нас среди ночи, как предрекал отец Эгфрит (он вбил себе в голову, будто святой дух, чрезвычайно сильный в этих местах, непременно сообщит добрым христианам о вторжении язычников и они придут, размахивая горящими крестами и мечами, обмакнутыми в освященную воду).

– Пускай приходят, монах, – сказал Сигурд. – Поглядим, справятся ли их деревянные кресты с нашими секирами. И мне все равно, во что они окунают свое оружие: в святую воду или в мочу девственниц. Железо так и так заржавеет. Значит, бояться нам нечего.

Викинги рассмеялись, но это не помешало им быть, от греха подальше, настороже. «Фьорд-Эльк» все не показывался. До сих пор не менее чем шестеро из нас одновременно следили за проливом, ведущим к бухте. Сигурд приказал, чтобы даже после наступления темноты три пары дозорных попеременно таращили глаза на море, освещенное луной и звездами, на случай если Эльдред в силу своей дерзости или глупости решится идти вдоль берега ночью. Мы ждали, слушая убаюкивающие вздохи океана.

Я спал рядом с Кинетрит, а значит, и с отцом Эгфритом, который непрестанно сопел и ворочался. Видно, Белый Христос не защищает своих рабов от блох, и кусачим тварям прекрасно жилось в рясе монаха. Я готов был поспорить, что, если б он решился ее снять, она сама, не спросясь у него, поползла бы по земле. Но Кинетрит как будто становилась спокойнее рядом с этим человечком, и за одно лишь это я мог его поблагодарить.

Если Кинетрит не отходила от Эгфрита, то ее соплеменник Пенда не отходил от меня. Он желал смерти своему олдермену так же сильно, как любой из нас (может, даже сильней), и наверняка мечтал собственным мечом взять с него плату за измену: Эльдред, по сути, погубил всех саксов, которые пришли вместе с нами на валлийскую землю. И все же жажда мщения не мешала Пенде настороженно глядеть на нас, его спутников. Как ни свиреп и ни искусен в бою был этот воин, чьи волосы стояли торчком, как иглы ежа, он оставался христианином, и потому ему непросто было уживаться с теми, кто соблюдал обычаи предков. Однако мы с ним вместе дрались и вместе проливали кровь. Мы оба выжили, когда смерть забрала столь многих наших соратников, и, несмотря на наши различия, связь между нами была прочна, как Глейпнир – волшебные путы из корней гор и птичьей слюны, которыми скован волк Фенрир.

Пенда также посматривал на Кинетрит, хотя взгляды эти казались мне скорее оберегающими, чем воспламененными Фрейей. На одну уэссексскую рыжеволосую красотку он уж точно смотрел по-другому. По мне, она походила на женщину, которая не блюдет себя. Может, даже на потаскуху. Но Пенда поговаривал о том, чтобы жениться на ней. Стало быть, к Кинетрит он благоволил лишь потому, что она происходила из его краев. Или потому, что была единственной девицей среди грубых викингов. Или потому, что он, Пенда, любил ее брата Веохстана. Ни то, ни другое, ни третье ни спасло бы отца Кинетрит в роковой для него час. Ожидание этого часа объединяло нас с Пендой.

Заря занялась поздно: лучи солнца долго не могли пробиться сквозь низкий серый комок облака. С ночи накрапывал дождь, и мы проснулись мокрые и злые. Наше недовольство усиливалось тем, что здешние обитатели, тюлени, вновь заголосили, будто позабыв о наших копьях. Потирая тяжелые красные глаза и зевая, вернулись последние предутренние дозорные. Они подбросили хворосту в костер и закутались в покрывала да промасленные шкуры. Эгфрит протянул мне кружку с дождевой водой. Буркнув «спасибо», я сделал глоток и передал ее Пенде. Место Кинетрит пустовало. Пенда, словно прочитав мои мысли по морщинам на лбу, ухмыльнулся и кивнул в сторону скал, обнаженных отливом. На одной из них лежало платье Кинетрит, а сама она была скрыта от наших глаз. На мгновение я представил себе, как девушка моется в холодных волнах. Это видение было для меня в равной мере мучительно и заманчиво, и я досадливо заерзал, заставляя себя думать о другом.

Пенда кивком указал мне на возвышенность, где розовые цветки армерии и белые звезды мокричника пробивались сквозь грубую траву и колючие заросли синеголовника.

– Сигурд отправился туда еще до того, как забрезжил рассвет.

– Он хочет вернуть свой корабль, – сказал я, предпочтя не упоминать о том, что Сигурд не знает, вернется ли к нему удача (тот, кто предал нас, бежал, и смерть кровожадной тенью преследовала наше братство). – Будь «Фьорд-Эльк» моим, я бы тоже не стал дарить его врагу.

Пенда кивнул. Где-то в сером небе раздалось похожее на лай карканье баклана, опечаленного дождем не меньше нашего.

– Что же Сигурд будет делать, если отобьет корабль? – спросил сакс. – Не маловато ли нас для того, чтоб вести два судна?

Густые волосы Пенды по-прежнему торчали вверх, несмотря на сырость. Накануне нам следовало бы набрать палок, воткнуть их в песок и соорудить шатры из промасленных шкур, но, когда мы устраивались на ночлег, было тепло и сухо. Теперь суетиться уже не стоило. Все промокли до нитки.

– Сигурд решит, что делать, – ответил я, почесывая бороду. По правде сказать, она еще была не слишком густой, и хороший бриз сдул бы ее прочь, однако я гордился ею, хоть она и чесалась, как блошиные укусы под рясой отца Эгфрита. В довершение всего наше терпение испытывали серо-коричневые тучи назойливых мух, которые так любят моросящие летние дожди. – Того, что мы взяли у Эльдреда, должно с лихвой хватить на новый корабль не хуже, чем «Змей» или «Фьорд-Эльк», – продолжил я. – Мы богачи, Пенда.

– Сокровище славно блестит, – покачав головой, сакс указал на ладью, которая мягко колебалась на низкой воде. – Но для меня это все равно как смотреть на чужую жену. – Бьорн и Бьярни шли вброд к берегу, держа над головами щиты и мечи; навстречу плыли два других викинга, которым приказано было их сменить. – Я, парень, сам добуду себе серебро, – проворчал Пенда, дотрагиваясь до копья, лежавшего подле него.

Он вытянул ногу и пнул обратно в костер откатившуюся горящую палку; огонь злобно зашипел. Костры горели повсюду. Викинги, сидевшие вокруг них, медленно просыпались, пили, приглушенно переговаривались. День выдался скверный, но в воздухе пахло зеленью и свежестью.

– Сигурду известно, на что ты способен, – сказал я, вспоминая расправу, которую Пенда учинил над неприятелем на моих глазах.

Этот сакс был незаменим на поле брани, и наш ярл не зря принял его в свою волчью стаю. Наверняка зная себе цену, Пенда, как и остальные воины, неустанно стремился отличиться в бою. Пожав плечами, он ответил:

– Когда Эльдред, вероломный ублюдок, нам попадется, ваш ярл Сигурд увидит, кто я таков. Мой меч расскажет все за меня. Он запоет, Ворон, как заправский бард. – Пенда осклабился, выхватив из воздуха незримую добычу. – И тогда я возьму то, что мне причитается.

Мы провели день, сетуя на погоду, играя в тафл, снова приводя в порядок свое снаряжение (в дождливую пору этому занятию не могло быть конца) и просто скучая. Отправляясь на разведку маленькими отрядами, мы все же старались держаться у берега – из боязни, что повстречаемся с франками или не сумеем вовремя отчалить и броситься в погоню, если в проливе покажется «Фьорд-Эльк». Но «Фьорд-Эльк» не показывался. Вечером мы снова поужинали мясом тюленей: эти существа оказались слишком глупы, чтобы убраться от нас подальше. С неба по-прежнему сыпались плевки, и на этот раз у костров не было слышно веселых шуток.

Сигурд погрузился в мрачные раздумья. Ярл держался обособленно, и только Улаф отваживался с ним заговаривать. Но даже он, капитан, был молчалив и думал о чем-то своем. Вероятно, о сыне – светловолосом Эрике, который погиб, изрешеченный стрелами, у стен замка Эльдреда. Других наследников Улаф не имел, и его роду суждено было прерваться. Теперь старик мог вернуться к матери умершего юноши, а мог взять иной курс и довериться ветру, который вобьет его имя в песню, чтобы песня эта жила в веках, сохраняя память о том, кто не оставил после себя потомства. Видя, как Улаф, ничего не страшась, сражается на английском берегу, я понял, что сердце старого воина разбито.

Вновь назначили дозорных, и я оказался в их числе. Я рад был взобраться на мокрый холм со щитом на спине, мечом у бедра и копьем в руке, цепляясь за высокие стебли лебеды. Пенда пошел со мною, однако я подумал, что ему, как и мне, не хочется оставлять Кинетрит.

– Монах приглядит за нею, – сказал я, прервав молчание.

Нам оставалось пройти около сотни шагов до козьей тропы, которая круто взвивалась вверх, а затем уходила вправо, к северному краю залива. Она вела на известняковый мыс, служивший нам дозорной башней. Оск, караульный, которого мы сменили, уверял, будто видел оттуда уэссексское побережье, хотя его товарищи сказали, что это было лишь облако, низко висевшее на горизонте.

– Старый козел Асгот сидит у меня в печенках, – наконец ответил Пенда, откашлявшись и сплюнув. – Я видел, как он лапает глазами нашу Кинетрит, и мне это так же нравится, как подтирать зад крапивой.

– Подотрись лучше самим Асготом, – сказал я. Заметив под ногами гнезда крачек, маленькие углубления в мягкой земле, я осторожно их обошел. Птицы пригнули головы в черных шапочках, пристально глядя на меня немигающими желтыми бусинами. – Старик совсем одурел от крови, – прибавил я, восхищаясь храбростью пернатых созданий (никто из них не улетел в темнеющее небо). – Может, он уже лет тридцать, а то и больше, не видал женщины, подобной Кинетрит. Вот и всё.

Пенда хрипло усмехнулся.

– Тут яйца, – сказал он, подходя к гнездам, которые я оставил позади. – Добавим их в завтрашний котел. Варево Арнвида от этого хуже не будет.

– У крачек клювы острые, как стрелы, Пенда, – ответил я. – Пускай себе высиживают свои яйца. Что до Асгота, мы увидим, если он затеет недоброе. К тому же я готов побиться об заклад: Кинетрит способна сама о себе позаботиться.

По правде говоря, мне было мерзко оттого, что я проморгал опасность, которую заметил сакс. От Асгота можно было ждать беды – в этом я не сомневался. Вместе с Глумом и родичами Глума он убил Эльстана, моего друга и приемного отца. Они повесили старика на дубе, обмотав ствол багровой веревкой его внутренностей. Один из тех, кто принес несчастного в жертву, погиб от моей руки, но это был не Асгот. Пыльные потроха жреца все еще благополучно скрипели, а нож его был остер, как и раньше.

– Будем за ним присматривать, Ворон, – сказал Пенда. – Пускай старая свинья только попробует выкинуть какую-нибудь пакость.

Мы выбрались на белые скалы уже в сумерках. Дождь все не прекращался, и я уже промок до мозга костей. Опершись о копья, мы посмотрели на восток, туда, где простиралась Франкия. До самого горизонта тянулись холмы, поросшие травой. Кое-где на этом зеленом полотне темнели дубовые и буковые рощицы, но человеческого жилья я нигде не видел, хоть некоторые дозорные и говорили, будто заметили в небе дымок одиноких крестьянских подворий, разбросанных на юге, вдалеке от моря. Из бухты, где мы бросили якорь, наверняка можно было за день доплыть до устья мощной Секваны. Она змеей подползала к Парижу – единственному франкийскому городу, о котором я слыхал. Улаф говорил, что на берегах реки есть и другие поселения, может быть, даже небольшие города, и я ему верил: Секвана и впрямь оказалась огромной и, конечно, могла прокормить тысячи людей.

Мы знали: рано или поздно Эльдред пройдет мимо нашей бухты, ведь он не слабоумный и будет держаться поближе к суше, чтобы уйти от волн открытого моря и использовать для своей пользы береговые ветры, хоть в такую унылую погоду они дули не сильнее, чем чья-нибудь задница. Только вот когда «Фьорд-Эльк» наконец покажется, не знал никто. Оставалось лишь ждать.

Пенда развернул две промасленные шкуры и размотал тонкую веревку, обвязанную вокруг его пояса. Расстелив одну из кож за побитой бурями скалой, мы употребили копья как опоры, а куски бечевки – как расчалки и устроили себе довольно-таки сносное убежище. Сидя под шкурой, мы слышали, как дождь неумолчно барабанит по ней, напоминая нам о том, что впереди не самая приятная ночь. Чтобы враг нас не заметил, Сигурд запретил дозорным жечь костры: завидев огонь или дым, любопытствующие франки могли явиться в наш лагерь, а этого ярл не хотел. Не хотел он и отпугивать Эльдреда. Правда, все викинги согласились друг с другом в том, что из осторожности олдермен скорее всего введет «Фьорд-Эльк» в устье реки прямо из открытого моря, защищая днище корабля от скал, а богатства, таящиеся в его трюмах, – от алчности разбойников. Однако никакая осторожность не спасет от нас Эльдреда и его приспешника Маугера. Смерть, уготованная судьбой, уже поджидала их на франкийском берегу.

Я достал из-за пазухи ломоть засохшего хлеба и выставил руку под дождь, чтобы вода превратила сухарь в непривлекательное месиво, о которое я хотя бы не сломаю зубы. Пенда раздвинул ягодицы и выпустил столько воздуха, что его хватило бы, чтобы на целый день наполнить парус «Змея». После этого сакс покачал головой и усмехнулся.

– Никогда не позабуду, какое у тебя, старина, было лицо, когда валлийцы облепили нас, словно мухи коровью лепешку. Твой кровавый глаз горел, как у самого дьявола, а зубы… – При этих словах он оскалился, точно злой пес. – Казалось, ты вот-вот разгромишь преисподнюю. Думается мне, что и моя голова полетела бы с плеч, подойди я к тебе слишком близко.

– Я освобожу тебя от нее сейчас, если еще раз так пернешь, – сказал я, морщась от гадкого запаха.

Довольная усмешка искривила синеватый шрам, прочерченный кем-то по левой щеке Пенды.

– Должно быть, валлийцы подумали, будто их посетил черт из страшных снов, что видят по ночам их дети, – сказал он. – Несчастные ублюдки!

– Насколько мне помнится, это они побили нас, Пенда, – сказал я. – Мы должны благодарить судьбу за то, что чудом выжили и мокнем теперь под этим мерзким дождем.

Пенда остановил на мне взгляд, и глаза его потускнели, как стоячая вода, заросшая ледяною коркой. В том бою сакс потерял многих соплеменников и друзей. Через мгновение он отмер и, кивнув, сказал:

– Как знать? Может, когда-нибудь мы сделаем из тебя славного воина. Прибавим умение к твоему буйному нраву. А пока ты ведь все еще злишься, если кто-то пытается тебя убить, верно, парень? – Пенда улыбнулся. – На твое счастье, у тебя есть это.

Он махнул рукой в сторону камня, до половины скрытого травой.

– Что?

– Невидимый щит, дурья башка! Вот бы и мне заполучить такой!

Я покачал головой:

– Они нынче очень редки, и добыть их не так-то просто. Я скажу тебе, если найду хоть еще один.

– Спасибо, дружище.

Шутка получилась не из веселых: не только Пенда видел причуду судьбы в том, что я до сих пор жив, меж тем как многие воины, закаленные в бою, погибли. Неужто меня в самом деле оберегает какой-то волшебный щит? Уж не Одину ли он принадлежал?

Глотая мокрый хлеб, я вернулся мысленно в тот кровавый день, на тот склон, где мы тогда стояли. Сперва луг стал скользким от крови, а затем его усеяли кости бледных мертвецов. Сказать по правде, Пенда спас мне жизнь, подняв меня на ноги, когда они подкосились. Я был ему обязан. Ему, а также Сигурду и всем его викингам. Они убивали за меня врагов, стояли за меня, как стоят за братьев по оружию. И вдобавок к этому они приняли меня в свою стаю. Я был молод, самонадеян, да к тому же ослеплен порывом юношеской страсти, и все-таки иногда, в пору молчаливых раздумий, благодарил судьбу за то, что мне дано: за скамью у весла, за меч, за место среди тех, чьи деяния будут воспеты в сагах. При мысли обо всем этом у меня мутилось в мозгу. Я тряс головой и раздувал щеки, моя грудь наполнялась теплым чувством гордости, а сердце стучало, как боевой топор о щит. Я мечтал так или иначе отплатить тем, у кого был в долгу, и в эту пакостную дождливую ночь упорно глядел на северо-запад, в даль бухты и пролива, туда, где догорали последние отсветы заката. Меня не оставляла надежда на то, что именно я замечу «Фьорд-Эльк» и принесу известие Сигурду.

* * *

Луна успела выкатиться на небосвод и снова исчезнуть, прежде чем Свейн Рыжий и Брам по прозвищу Медведь пришли нас сменить. С хрустом взойдя на ближайший к нам уступ скалы, они, будто две черные тени, заслонили собой восходящее солнце, красное, как пламя, изрыгаемое драконом. Дождь наконец-то прекратился, и в чистом утреннем воздухе я уловил исходивший от викингов запах хмельного меда.

– Ну, и каково вам было тут вдвоем? Не померли со страху? – проговорил Брам, подмигнув Свейну. Одна его рука сжимала копье, другая держала раздутый мех с медовухой.

– Этим двоим не страшны никакие привидения: любое из них само перепугается, увидав зубья на голове англичанина и кровавый глаз Ворона, – ответил Свейн, упирая древко копья в землю рядом с зарослями розовых цветов, шуршавших на ветру.

Внезапно воздух словно бы разрезало скрипучим криком. Брам быстро пригнул голову и развернулся, подняв копье. В этот миг мы увидели в небе сапсана, который стрелой кинулся вниз, в высокую траву.

– Не бойся, Брам, – сказал я под взрыв общего смеха. – Твой друг тебя спасет. Ты ведь не допустишь, чтобы эта злая старая птица склевала бороду Брама? Правда, Свейн?

Свейн ухмыльнулся:

– Пускай себе клюет! Эту его бороду давно пора проредить, а то у него рожа волосатее, чем яйца Тора.

Брам невнятно прорычал, чтобы мы убирались обратно на берег. При этом, я уверен, щеки его пылали под кустистой темно-русой бородой. Мы, встав, принялись встряхивать руками и ногами, которые одеревенели, как треска, высушенная на ветру. Пенда зевнул, причмокнул губами и, подмигнув мне, кивнул на бурдюк с медом. Поняв его намек, я сказал по-норвежски:

– У того, кто не смыкал глаз всю ночь, может пересохнуть в горле. По-моему, мы заслужили глоток-другой.

Брам с видимым неудовольствием протянул мне мех.

– И чего ради я должен с тобою делиться? – проворчал он. – Мой старик-отец шкуру бы с меня спустил, если б я вздумал так разговаривать со старшими.

– Зря он этого не сделал, – сказал я, делая шаг назад и передавая бурдюк Пенде. – Такая шкура его озолотила бы.

При этих словах Брам двинулся ко мне, но я успел отскочить туда, где он не мог до меня дотянуться. Ему осталось лишь проклинать Свейна, который прыснул со смеху.

– Я с тобой еще разберусь, щенок! – проревел Брам, швыряя мне вслед камень.

Мы зашагали по сбегающему вниз травянистому уступу, минуя гнезда крачек и буревестников. Пройдя через поле розовых приморских цветов, мы услышали, что тюлени снова подняли вой и кричат как-то слишком громко для спокойного летнего утра. Едва до меня долетел запах лука, топленого жира и терпкого дыма костра, мой рот увлажнился слюной, а живот подвело от голода. Мысль о еде оттеснила жгучее желание увидеть в проливе «Фьорд-Эльк». Подойдя ближе, мы услыхали шкварчание варева и туманный гул негромких голосов. Обыкновенно мы не мешали повару делать свое дело и, лишь когда он созывал нас обедать, кидались на него, как волки. Сейчас вокруг котла собралась такая стая, что только по дыму можно было понять, где же именно он стоит.

Улаф, почесывая зад, повернулся к нам.

– Это козлиное дерьмо так и не показалось?

Я покачал головой:

– Нет, Дядя, им даже не пахнет.

Неужели Сигурд ошибся, решив, что Эльдред пойдет вдоль берега? Может, олдермен пересек море напрямую, как мы, и уже пьет вино с императором франков? Ярл в одиночестве сидел на скале, водя точильным камнем по длинному мечу.

– Он появится, Дядя, – сказал Сигурд, не поднимая глаз от работы.

Пожав плечами, Улаф снова повернулся к котлу, и в этот миг я понял, почему все викинги собрались вокруг костра. Над огнем, помешивая варево гладкой палочкой, стояла Кинетрит. Край подола синего платья, ниспадавшего до босых ступней, был облеплен песком. Волосы цвета спелого ячменя, заплетенные в две длинные косы, блестели в свете восходящего солнца, а творожная белизна кожи подчеркивала живость умных глаз. Единственная женщина среди множества воинов, загрубевших в странствиях, она была невероятно красива. От одного взгляда на нее у меня сводило кишки.

– Ты уже сказал ей? – спросил Пенда.

Я резко остановился и, схватив англичанина за плечи, развернул к себе. Мы еще не успели приблизиться к остальным настолько, чтобы нас слышали. Кровь бросилась мне в лицо.

– Сказал что? – проговорил я, безуспешно притворяясь ничего не понимающим. Пенда опустил подбородок, приподняв брови. Я вздохнул. – Нет, не сказал. И ты не скажешь, Пенда, если не хочешь, чтобы мой башмак познакомился с твоим задом.

С усмешкой покачав головой, сакс почесал свой длинный шрам и провел рукой по густым волосам, ероша острые пики.

– Странный ты парень, Ворон. В толпу валлийцев можешь броситься только так, а при виде тощей девицы у тебя дрожат коленки.

– Закрой хлебало, Пенда, – проговорил я не то угрожающе, не то умоляюще, прекрасно осознавая, какой жалкий у меня при этом вид. Не в силах что-то исправить, я лишь пробормотал в довершение собственного позора: – Прошу тебя.

Пенда взглянул на Кинетрит, потом снова на меня, как будто стоя на перепутье и решая, куда идти.

– Я буду хранить твою тайну, дружище, – сказал он наконец, – покуда ты будешь исправно смачивать мой язык медовухой Брама. Хитрый сукин сын держит свои запасы при себе, и, ежели судить по тому глоточку, запасы недурные. Мой отец говорил, что после хорошей выпивки мужчина способен на все. Однажды он целых три мили шел до дома на бровях, после того как отведал вкусного меда. Ну, а сохранить твою маленькую тайну и вовсе не составит труда.

Я протянул руку, и мы ухватили друг друга за запястья.

– Будет тебе мед, – сказал я.

Брам напивался не реже, чем бывал трезв, и украсть у него немного медовухи казалось делом нехитрым. Даже раскровавленный нос или синяк под глазом не были бы слишком большой платой за молчание Пенды.

– Продолжай помешивать его и сними с огня, как только начнет бурлить, – торжественно произнесла Кинетрит, передавая палочку Арнвиду. Улаф перевел ее слова на норвежский. Лицо у повара было такое, будто он девять дней и ночей голодал, пронзенный копьем, вися на мировом древе, и вот теперь постиг тайну священных рун. – Если дашь закипеть, испортишь вкус, – прибавила Кинетрит и, понюхав варево напоследок, отвернулась от костра.

Арнвид деловито кивнул. Все с надеждой устремили голодные взоры на повара, а Кинетрит посмотрела на меня и улыбнулась, отчего у меня в животе будто сапсан расправил крылья.

– Ты весь грязный, Ворон, – проговорила она, оглядывая меня. Мой язык прилип к небу, потому я только кивнул и глупо улыбнулся. – Пожалуй, это можно поправить; ведь если ты заметил, вон там есть капелька воды, – Кинетрит кивнула в сторону океана, который был гладок, как лист чеканного золота: лишь у самого края воды пенились ленивые волны. – Надеюсь, этого хватит, чтобы тебя отмыть. – Она коснулась пальцем моей щеки. – Похоже, грязь на тебе старше, чем Улаф.

Кинетрит взяла меня под руку и повела к морю, не обращая внимания на викингов, которые принялись перемигиваться и подталкивать друг друга.

– Ты все еще носишь эти перья, – сказала она, когда я стягивал башмаки. – Я не ждала, что ты будешь таскать их вечно. Это же была просто шутка.

Я, словно оправдываясь, пожал плечами:

– Они мне нравятся.

Тень улыбки коснулась губ и щек Кинетрит. Я шагнул в море.

– Раздевайся, если все это к тебе не приросло, – сказала она, кивком указывая на мои штаны и рубаху. – А то перепачкаешь океан так, что в него никто уже не сможет войти.

Сняв рубашку, я бросил ее рядом с башмаками и улыбнулся. Кинетрит ответила мне каменным взглядом, каким матери награждают своих сорванцов, прежде чем предоставить ореховому пруту высказать остальное.

– Все снимать? – спросил я.

– А что, когда море холодное, викинги купаются в одежде?

– Викинги вообще не купаются, – сказал я, хотя это не было правдой.

Мы умывали лица и расчесывали волосы по утрам. Если удавалось, мыли руки перед едой. И купались, но тогда, когда английские девушки не стояли тут же и не взвешивали нас взглядом, как товар на весах. Кинетрит закатила глаза.

– Не надо меня торопить, женщина, – пробормотал я, отстегивая булавку. Под взором прекрасной англичанки мои пальцы стали неловкими и слушались меня так плохо, словно принадлежали не мне. – Отвернись, – сказал я.

– Отвернусь, если отвернешься и ты, – ответила она, лукаво приподняв одну бровь, и мое сердце вдруг забилось в груди, как рыба в ивовом садке.

Потому что Кинетрит начала раздеваться.

Глава 4

Делая вид, что не слышу свистков и улюлюканья, я как попало бросил одежду и кольчугу на песок и в чем мать родила пошел к воде. Я знал, что свистят не мне: Кинетрит тоже была раздета – почти совсем. Соприкоснувшись с водой, нижняя сорочка стала прозрачной, и сквозь нее проступил темный треугольничек волос внизу живота. На груди просвечивали заостренные соски. Позволив себе на несколько мгновений задержать на них взгляд, я нырнул и вскоре вынырнул, сморкаясь и по-собачьи тряся волосами.

– Вода холоднее, чем кажется, – сказал я.

Кинетрит плавала легко. Время от времени она переворачивалась и лежала на спине, как, играя, делают тюлени.

– Отец рассказывал, что римляне выкладывали камнем огромные ямы и наполняли их водой, которая всегда была теплой.

– Как же им удавалось делать так, чтобы она не остывала? – недоверчиво спросил я.

– Внизу они устраивали каменные клети, где разводили огонь. Тепло поднималось и нагревало воду.

– Тогда ясно, почему их империя распалась, а Рим сгорел дотла.

Я представил себе теплый край, где мужчины лениво лежат в больших каменных котлах. И пока они трут друг другу спины, воины с дикими очами грабят и жгут их дома.

– Дураки, – пробормотал я, зачерпывая горсть песку, чтобы потереть себе под мышками. – От теплой воды мужчина раскисает.

При этих словах я вздрогнул от холода и снова нырнул, а когда вынырнул и стал оглядываться, ища Кинетрит, то увидел лишь ее ступни: они поднимали брызги и оставляли после себя дорожку на воде. Я позвал девушку, но шум волны, плеск от собственных движений и тюленьи крики помешали ей меня услышать. Я поплыл следом, лягаясь и словно норовя уцепиться за воду руками.

Когда Кинетрит остановилась, я был изнурен. Прежде мне и в голову не приходило, что от плавания сила вытекает из мужчины, как кровь из перерезанной жилы. Потеряв уважение к римлянам, я зауважал рыб. Мы уплыли не очень далеко, но оставили позади «Змея» (Бьорн и Бьярни, снова поднявшиеся на борт, проводили нас гиканьем) и обогнули небольшой каменистый мыс, о который плескались волны. За камнями мы увидели укромную бухточку, где можно было перевести дух.

– Тебе… пора… отдохнуть, – с трудом проговорил я.

К моему облегчению, Кинетрит уже направилась к бухте.

Когда я выбрался на берег (полоса песка была так коротка, что от одного ее края до другого легко долетело бы копье), Кинетрит сидела, обхватив колени и встряхивая волосами. Я сел на мелководье, лицом к восходящему солнцу, и притворился довольным, хотя, по правде, просто не хотел вставать. Внезапно песок у меня под рукой зашевелился. Отшатнувшись, я увидел камбалу, которая стремительно бросилась прочь, подняв вихрь песчинок. Белые чайки кричали и кувыркались в бледно-голубом небе, напоминая нам о том, что в этой бухте мы незваные гости.

– Такое купание отмыло, наверное, даже тебя, – крикнула Кинетрит.

– Ты права, – отозвался я, глянув через плечо. – Эту грязь я долго на себе носил, и она стала упрямой, как Брам Медведь.

Я снова принялся себя скрести и вдруг вздрогнул от прикосновения женских пальцев к моим плечам. Подняв голову и посмотрев Кинетрит в глаза, я с усилием сглотнул. Потом взял протянутую мне руку и встал. Несколько мгновений мы оба молчали, слушая крики чаек и плеск волн, кусавших берег. Затем Кинетрит повела меня к травянистой прогалине, поросшей астрами. На упругих листьях и цветах сидели бесчисленные черно-оранжевые бабочки. При нашем приближении они всполошились, словно подхваченные ветром лепестки. В первом свете дня глаза Кинетрит были зелены, как изумруд, и казались бесконечными, будто не знали никаких границ. Ее взор скользил по мне, как корабль-дракон по дороге китов. Ее пальцы коснулись моей щеки, затем бороды, и я задрожал так, будто мы никогда раньше не притрагивались друг к другу. Когда мы опустили веки, чтобы зрение уступило место осязанию, моя душа поплыла, точно лодка, снявшаяся с якоря. Кинетрит обхватила мою голову, я наклонился, и наши губы сомкнулись. По спине у меня пробежали мурашки, когда я понял, что мое возбуждение стало очевидным и теперь его уже не скрыть. Она приоткрыла уста, мы соприкоснулись языками, и, едва я ощутил ее вкус, кто-то, сидящий в глубине моих помыслов, разразился бранью: эта женщина привязала меня к себе прочнее Глейпнира.

Вдруг поняв, что глупо стоять, когда мой уд нацелен на живот Кинетрит, я толкнул ее вниз, на песок. Она, не противясь, сняла с себя сорочку, обнажив маленькие груди с темными сосками, твердыми, как желуди. Едва Кинетрит откинулась на спину, я легко вошел в ее влажное лоно. Она глотнула воздух, жадно подавшись бедрами мне навстречу. Мною правил голод. Кинетрит не издала ни звука: лишь дыхание, обжигавшее мне шею, вырывалось из ее уст. Я толкнулся глубже, наши языки переплелись. Я знал, что потом придет стыд, но сейчас мне не было до него дела – каждая моя жилка хотела слиться с Кинетрит. Издав возглас блаженства, сплавленного с болью, я рванулся вперед. Мое тело безудержно задрожало. Она, тоже вскрикнув, запрокинула голову, и я укусил ее белую шею.

После я перекатился на песок, а Кинетрит, лежа на боку, водила рукой по моей груди, на которой пот смешался с солью. Я смотрел в небо и, как слабоумный, улыбался: теперь я снова замечал и чаек, и пчел, и тюленей в соседней бухте. Казалось, Кинетрит приятно было лежать со мною, купаясь в утренних лучах, но вдруг я увидал слезу, быстро скатившуюся по ее лицу.

– Что с тобой? – спросил я, внезапно испугавшись. Я совершил ошибку? Разве лоно возлюбленной не приняло меня? Мой желудок сжался, когда я вспомнил развалины замка Диффрин и лицо юной валлийки. – Что не так, Кинетрит? Чем я тебя обидел?

Горячая кровь прилила к моим щекам. Кинетрит подобрала сорочку и, встав, ее надела. Я тоже поднялся. Я был еще как дикий зверь, но уже застыдился оттого, что оставил в соседней бухте одежду, которой следовало бы прикрыть срам. Взяв Кинетрит за плечи, я снова спросил, чем она огорчена. Она закусила нижнюю губу, подняла на меня взор и вот-вот заговорила бы, но вдруг глаза ее расширились при виде чего-то, возникшего у меня за спиной.

– Что…

Я посмотрел на море, и в груди грянул гром, словно два щита ударились друг о друга. Показался «Фьорд-Эльк».

Глава 5

Несколько мгновений мы молча слушали удары наших сердец. Корабль-дракон скользил по гладкому морю так близко от берега, что до него долетела бы стрела. Однако теперь его едва ли можно было назвать драконом: вместо оскаленной деревянной головы на носу водрузили крест – знак того, что на борту рабы Белого Христа. Изящное тело судна легко резало пенящийся океан. Длинные еловые весла погружались в воду не так ловко и плавно, как если бы ими управляли викинги, и все же искусства гребцов вполне хватало для того, чтобы вести корабль по спящему морю. Я крепко сжал кулаки и стиснул зубы, приходя в ярость от подступивших воспоминаний. Когда я видел «Фьорд-Эльк» в последний раз, люди Эльдреда связали меня, как борова, и перед отплытием Маугер, приближенный олдермена, велел им перерезать мне горло. Эти жалкие слабаки заодно со мною убили бы и Кинетрит.

«Meinfretr!» – тихо выругался я по-норвежски. Скалистая коса, отделявшая нас от товарищей, могла помешать им увидеть «Фьорд-Эльк» и вовремя выскочить из засады. К тому же я боялся, что они не узнают корабль при спущенном парусе и без дракона на носу. Эти мысли привели меня в отчаяние. Плавал я чуть получше, чем камень, и не смог бы быстро вернуться к своим по воде. Но и бежать по скалам без башмаков совсем непросто.

– Ты можешь вплавь добраться до нашей бухты, Кинетрит? – спросил я.

Она кивнула, закрыв и открыв глаза. Ее трясло, как от холода, на губе замерла оброненная слеза. Я проклял случай за то, что «Фьорд-Эльк» показался именно сейчас, когда все, чего я хотел, стояло передо мною. Бросив еще один долгий взгляд на лицо Кинетрит, я повернулся, подбежал к скалам и стал карабкаться. Камни, уходившие под воду во время прилива, были устланы скользкими почерневшими листьями, и я не раз падал, разбивая колени и ладони. Я прыгал или продирался через скопища кусачих рачков и ломких мидий, перебегал разогретые солнцем лужи, где прятались существа, напоминавшие сгустки крови. Голый, с растрепанными темными волосами, к которым привязано вороново крыло, я, надо полагать, был похож на дикого зверя. Несясь вперед, я чувствовал, как по моему лицу расплывается усмешка, перерастающая в оскал, волчий оскал: червяк Эльдред приполз, сейчас прольется кровь. Перепрыгнув последнюю расселину, я приземлился на гладкий камень, а с него соскочил на песок.

Викинги уже собрались в огромную бурлящую толпу. Полностью снаряженные, в кольчугах и со щитами, они стояли перед Сигурдом. Шлем ярла сверкал, а рука сжимала огромное копье. Он походил на всемогущего Тюра. Увидав меня, многие воины засмеялись над моей наготой, но Сигурд лишь прорычал, вздернув верхнюю губу и блеснув белыми зубами:

– Ты похож на горного тролля, Ворон.

– Господин, я воротился так быстро, как только смог, – отозвался я, тяжело дыша и морщась от боли.

Кожа на ногах горела. Я опустил взгляд: они были изодраны в кровь. Халльдор, двоюродный брат Флоки, подмигнул мне, и я, оглянувшись, увидел на высокой скале узкий выступ. Вероятно, именно оттуда Халльдору удалось вовремя заприметить «Фьорд-Эльк». Я скривился при мысли о том, что с этой скалы дозорный мог превосходно обозревать бухточку, где укрылись мы с Кинетрит.

– Сейчас этот змеиный язык за все поплатится! – крикнул Сигурд, и мне подумалось, что, назвав так Эльдреда, он оскорбил ползучих гадов.

Людской узел рассыпался. Я побежал к наступавшей воде, которая могла вот-вот украсть брошенную мною одежду. Добраться до «Змея» вброд было уже нельзя. Плыть мы тоже не могли: наши доспехи увлекли бы нас на дно. И все же викинги, обходя меня, бежали вперед и врезались в волны.

– Держи, парень, – сказал Пенда, протягивая мне щит и шлем, которые я оставил чуть выше. – Готов поспорить, что ты не хочешь такое пропустить!

– Этот спор тебя не озолотит, – ответил я и запрыгал, натягивая штаны.

Сакс поднял мою кольчугу, и я нырнул в нее, как угорь. Тем временем Сигурд перебросил конец более короткой веревки через один из причальных канатов «Змея» и дернул его вниз, чтобы люди могли держаться, не боясь утонуть. Воины, жаждущие крови, устремились к кораблю. Бьорн и Бьярни, стоя на носу, подгоняли их хриплыми воплями. Отец Эгфрит то возносил молитвы Белому Христу, то призывал ярла усмирить жажду мщения и уладить дело миром.

– Ради Господа нашего, добудь книгу, Сигурд! Ты должен ее добыть! – пронзительно крикнул монах, вытаращив глаза.

Его кунья мордочка странно исказилась от страха. Или же от воодушевления.

– Поторапливайся, Ворон! – бросил мне Свейн Рыжий, на миг задержавшись у кромки моря. При этих словах из глубин его огромной огненной бороды возникла свирепая ухмылка. Потом он повернулся и, тяжело ступая, с плеском вошел в воду.

– Ну и как? – спросил Пенда, заглядывая мне в глаза и почесывая свой шрам. Сакс стоял передо мной в полном боевом снаряжении, и я не мог поверить, что в такую пору он задает мне такой вопрос. – Взял ее?

Я взглянул на волны: Кинетрит еще не показалась из-за скалистого мыса. Все воины, кроме нас с Пендой, уже покинули берег. Даже старый Асгот успел преодолеть половину расстояния, передвигаясь вдоль причального каната не менее проворно, чем любой из молодых мужчин.

– Нам пора, – сказал я.

Махнув мне рукой, Пенда бросился в море, я последовал за ним. Пока я приближался к «Змею», то шагая по дну, то подтягивая себя руками, волки Сигурда готовились к отплытию: водружали на нос змеиную голову, вешали щиты на ширстрек, просовывали в отверстия еловые весла.

– Любовные утехи и битва в один день! – крикнул Бьярни, втаскивая меня на борт при помощи короткой веревки. – Чем не Вальхалла, Ворон?

– Не хватило только завтрака! – буркнул я, позабавив викинга таким ответом, и поспешил усесться к веслу (скамьей мне служил сундук, где я хранил все свое добро).

Кинетрит по-прежнему не было видно, когда Улаф отрывисто прокричал: «Хей!» – и мы начали грести.

Все знали: врага важно застать врасплох, а для этого требуется тишина. Наши взгляды были прикованы к Улафу, стоявшему на корме. Взмахи его кулака заменяли нам счет. Кнут поворачивал румпель, ведя корабль вдоль берега так, чтобы мы показались из бухты лишь в последний миг перед нападением и поразили жертву, как ястребы.

Гребля – приятное занятие. Утомившись, мы, понятно, стонем, но первый час или пару часов, когда ты еще полон сил, мерные взмахи веслом доставляют радость. Во всяком случае, мне. На глаз, два весла могут быть как две капли воды, однако на деле каждое весло особенное. Свое ты знаешь не хуже, чем собственные руки и ноги. Твоя загрубелая ладонь из сотен весел узнает его на ощупь, как зад и груди любимой женщины. Привычное всегда внушает человеку спокойствие и бодрость.

Сигурд и Флоки Черный приготовили крюки для захвата, закрепили на носу голову Йормунганда и собрали десятка три копий, захваченных нами у врагов в последние несколько недель. Хотя прежде мне не доводилось участвовать в морском сражении, я знал, каким оно будет. Мы станем метать во «Фьорд-Эльк» копья и топоры, чтобы очистить его палубу, затем бросим крючья и, как только железо вонзится в ширстрек, потянем за веревки, чтобы два судна сошлись бортами и образовали единую плавучую площадку для боя. Вероятно, какой-нибудь осторожный ярл продолжал бы швырять в противника ядра, копья и даже камни, пока дело не сладится, но Сигурд был не таков. Чувствуя, как боевая дрожь рождается у меня в ногах и ползет выше, я смотрел на его лицо: оно казалось твердым, как камень, а в глазах, что смотрели из-под шлема, сгущались черные грозовые тучи. Левая его ладонь покоилась на рукояти меча, правая – сжимала два больших копья. Похоже, сам Один Копьеметатель сошел на землю из Асгарда и вселился в тело нашего ярла, дабы утопить мир в крови.

Да, я знал, какой будет моя первая битва на море. Знал я и то, что видело мысленное око Сигурда. Люди Эльдреда, возможно, никогда не дрались на воде, и сейчас они не готовы к битве. Едва мы ступим на борт «Фьорд-Элька», начнется настоящая резня. А когда мы всех перебьем, Сигурд возьмет три трофея, каждый из которых по-своему бесценен: голову Эльдреда, которую он, наш ярл, насадит на свое копье, принадлежавший олдермену сундук с сокровищами (где хранится кроме прочего священное евангелие Иеронима) и, наконец, сам «Фьорд-Эльк» – корабль, краше которого нет в сером море.

– Боги улыбаются нам, Ворон, – прорычал Свейн за моей спиной.

Теперь меня охватило беспокойство. Я даже стал бояться, что от волнения обмочу штаны. Мы уже почти подошли к краю бухты, и Эльдред вот-вот должен был нас увидеть. Лишь бы только Кинетрит держалась поближе к берегу и мы ее не задели.

– Откуда ты знаешь, Свейн, – спросил я, – что боги на нашей стороне?

Наши весла поднимались и опускались как одно, и капли воды едва успевали с них упасть, прежде чем лопасти вновь погружались в позолоченное солнцем море.

– Сегодня нет ветра, парень. При любом дуновении, даже если оно не сильнее того, что испускает твой зад, нападать и драться нельзя. Мой дядя Бодвар утонул, когда его ярл, Рагнвальд, начал бой во время шторма. – Свейн сделал глубокий вдох. – Они зацепили неприятельский корабль и крепко связали суда борт к борту для битвы. Но, видно, Ньёрд в тот день напился и рыгал. Оба корабля снесло на подветренный берег. Никто не выжил. Отец Бодвара сам видел все это со скал. – Под плеск весел «Змей» скользил по воде, как живая змея. – А сейчас ветра нет, и море спокойное, – заключил Свейн. – Боги с нами.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы представить себе улыбку, расплывшуюся на лице Свейна. Я стал шепотом просить у Одина дать мне храбрости и остановить дрожь, которая овладела моими мышцами, наполняя кишки водой и замораживая желудок.

Бросив взгляд назад, на берег, я, к своему облегчению, увидал Кинетрит. Она вышла из пологих волн и теперь стояла в мокрой рубашке рядом с отцом Эгфритом. Даже издалека виднелись ее груди под прилипшей к ним тканью, и я порадовался тому, что Эгфрит – раб Христов и, сколько я мог видеть, до женщин ему дела не было. Лица Кинетрит я сейчас не видел, хотя отчетливо его помнил. Я ощущал на себе ее запах, словно чары, и только он заставлял меня верить: мы вправду лежали вместе, это был не сон, навеянный мне Фрейей, богиней любви, что плачет красным золотом.

– Вот они, паршивые сукины дети! – взревел Сигурд, подавшись вперед так страстно, как Фенрир рвется на своей цепи. Мне несподручно было вертеться, но я представлял себе, какой ужас исказит лица Эльдреда и его людей, когда они прочтут узор своих судеб. – Бейте их всех! – крикнул Сигурд, и слюна, брызнувшая ему на бороду, блеснула в утреннем свете. – Только Эльдреда оставьте мне! Снесу голову любому, кто тронет это говно!

Я посмотрел на Пенду. Он стоял у мачты в нескольких футах от меня, держа наготове меч и щит, с деланой улыбкой на отмеченном шрамом лице. Весло ему пока не доверяли. Если желаешь быть принятым на такой превосходный боевой корабль, как «Змей», нужно уметь грести долго и быстро – так, чтобы прогнать судно через весь океан. А сражаться нужно, как сам черт. Грести англичанин вряд ли умел (весь первый день плавания он блевал в воду), зато воин из него был славный, и Сигурд это знал. Пенда родился для боя и достиг редкого искусства в ратном деле. Потому ярл прощал ему неумение работать веслом. А стоял он еще и потому, что, хотя многие наши товарищи пали, нас все равно осталось больше, чем нужно гебцов на одном корабле.

– Придется тебе не трогать Эльдреда, – прокричал я по-английски.

– Кто сказал? – отозвался Пенда сквозь вопли викингов, приводивших себя в неистовство молитвами, проклятиями или просто завыванием.

– Сигурд! – ответил я.

Сакс плюнул под ноги и пробормотал себе под нос какое-то ругательство. Он хотел отомстить предателю сам, но, как и все мы, должен был набраться терпения. В нашем братстве слово Сигурда считалось законом, и закон этот ярл охранял собственной правой рукой и мечом своего отца.

При новом взмахе весла я откинулся назад, наслаждаясь тем, как играют мышцы плеч (моя спина раздалась вширь, и я гордился этим). Под кольчугой и кожаной курткой заструился пот. Удивительно, что Пенда может плеваться; у меня самого рот пересох, как иглы старой сосны. Правда, не я один был растревожен ожиданием боя. Двое викингов из тех, что не сидели на веслах, мочились через борт – это теперь, когда мы прямиком неслись на врага. С носа «Змея» слышались крики Асгота. Жрец взывал к Одину, властелину войны, Тору, победителю великанов, храброму Тюру, хозяину поля брани, и другим богам, о которых я раньше и не слыхивал, дабы они помогли нам одержать верх над врагами и всех их уничтожить – за то, что поклоняются Белому Христу, богу прокаженных и слабаков. При всей моей нелюбви к Асготу его неистовое вытье меня успокаивало. Все мы верили в чары жреца, ведь он, старый и тощий, служил еще отцу Сигурда, но был до сих пор жив, хотя многие более сильные мужи погибли.

– Убрать весла! – крикнул Сигурд.

Громко застучав деревом о дерево, мы торопливо исполнили приказ и заткнули отверстия кожаными пробками. Теперь я мог видеть то, что творилось на «Фьорд-Эльке». Люди Эльдреда в ужасе носились по палубе. Видно, олдермен узнал «Змея» по змеиной голове и понял: Сигурд пришел с ним поквитаться. Если предатель был не совсем глуп, ему следовало устрашиться. Его кормчий хотел увести корабль с нашего пути в устье реки… Ха! С таким же успехом он мог надеяться, что юные непорочные девы приплывут за ним в лодке, сделанной из золота и серебра. «Змей» шел прямо на «Фьорд-Эльк»: скоро суда столкнутся и хлынет кровь.

– Давай, Кнут! – гаркнул Сигурд, махнув рукой и сверкая очами, в которых вдруг загорелось неистовство.

Кнут рванул румпель. «Змей» страшно накренился, некоторые из нас попадали. Обернувшись, я увидел, как поднятая нами волна ударила «Фьорд-Эльк», качнув его, будто колыбель, и выбив палубу из-под ног наших врагов.

– Бейте их! – заорал Сигурд, швыряя копье в испуганную толпу неприятелей, отчаянно пытавшихся защититься.

– Потрошите этих жалких кобыл! Вы, кровожадные волки! – проревел Улаф и тоже бросил копье, угодившее в лицо огромному седовласому воину.

Мы все принялись, крича, бросать копья, и выпущенная нами туча принесла на борт «Фьорд-Элька» неминуемую гибель: когда викинг, чьи плечи за годы гребли превратились в железо, кидает копье, человеческая плоть порой не задерживает острия, и оно пронзает тело насквозь. Неприятель шел по спокойному морю, не чая беды, поэтому на людях не оказалось кольчуг. Теперь бедолаги толкались и бранились возле неглубокого трюма, где лежало их снаряжение. Когда враги сбиты в тесную кучу, промахнуться нелегко. Утреннее небо содрогнулось от воплей. В давке некоторые саксы пытались использовать друг друга как щиты. Флоки Черный и Брам уже вонзили крюки в борт «Фьорд-Элька» и, дико скалясь, потянули за веревки, чтобы связать два корабля. Оск и Арнвид бросили еще несколько крючьев. Тот, что кинул Оск, слетел, но Арнвидов крюк зацепился. Бьярни схватился за канат. Теперь враги могли от нас оторваться, лишь перерезав веревки, что им едва ли удалось бы сделать, когда наши копья разили их, точно молнии. Трое саксов с побелевшими лицами и вытаращенными глазами стояли на корме, натягивая тетивы луков, однако корабли раскачивались в пылу сражения, и стрелы не попадали в цель. Лишь немногие из них долетели до нас, отскочив от наших щитов и кольчуг, в тот миг, когда суда с глухим стуком сошлись бортами.

Викинги заревели, и их рев был подобен грому. Сигурд, первым прыгнув на палубу «Фьорд-Элька», ударил двух саксов щитом, а меч вонзил в горло третьему. Растянувшись по всей длине «Змея» и размахивая оружием, норвежцы врезались в толпу неподготовленных врагов. Я перескочил через соединенные ширстреки после Пенды и поскользнулся на досках, уже успевших стать мокрыми от крови. Один из людей Эльдреда бросил копье мне в грудь, но я заслонился щитом и всадил в плечо саксу свой меч, который застрял в нем, как нож в тугом куске мяса. Враг закричал. Я пнул его левым башмаком в живот, заставив сложиться пополам, а затем пробил ему череп высвободившимся мечом. Убивать было легко. Англичане, плохо изучившие «Фьорд-Эльк», то и дело спотыкались и падали. Мы рубили их на части, и пар, подымавшийся от теплой крови прохладным утром, затянул палубу туманом, похожим на дыхание дракона.

– Эльдред! Эльдред! Где ты, червь? – кричал Сигурд сквозь грохот битвы.

Саксы стали просить пощады. Поняв, что им ее не видать, некоторые из них бросились за борт. Викинги догнали их и насадили на копья, как рыбу. Какой-то англичанин, заламывая руки и лопоча, пал на колени перед Пендой, но тот взмахнул мечом, и голова врага, исторгая кровь и подскакивая, покатилась по палубе. Увидав это, другой сакс, бросивший свое оружие, подобрал его и снова сжал кожаную рукоять. Если он знал Пенду, то должен был понимать: ждать от него милости так же бесполезно, как пачкать штаны. Уж лучше выбрать достойную смерть.

– Передай Сатане, что твой ублюдок хозяин скоро будет сосать то, чем делает детей! – прорычал Пенда, отталкивая вражеский меч в сторону и нанося противнику удар, который тот успел отбить.

Проворство неприятеля вызвало на лице моего друга подобие улыбки. Пенда сделал шаг назад и развел руки, словно нарочно открывая грудь, чтобы враг мог попытать счастья. Когда тот закричал и яростно замахнулся, Пенда отскочил, описал полный круг, развернувшись на пятках, и пронзил ему шею. Противник рухнул на колени. Обломок его ключицы, задетой мечом, остался торчать вверх наподобие страшной белой лучины. Алая кровь струей забила из раны, челюсть отвисла. Открытый рот зазиял черной дырой на черной бороде.

– Хочешь есть? – прорычал Пенда. – Попробуй вот это.

Острие меча вонзилось в череп поверженного спереди, а вышло сзади, но вытаращенные глаза так и не закрылись.

Едва мною успела овладеть жажда крови, как почти все было кончено. Мы с тошнотворной легкостью пропахали толпу англичан и теперь стояли среди изрубленных тел. Распоротые животы испускали зловоние. На искаженных от ужаса белых лицах застыла боль. Не дожидаясь приказа, мы сами выстроились стеной в четыре ряда перед мачтой «Фьорд-Элька». Асгот и семь или восемь викингов остались на «Змее» (на захваченном нами корабле было слишком тесно для того, чтобы мы все могли участвовать в битве, не мешая друг другу). Те наши воины держали наготове луки или копья и не спускали глаз с выживших англичан, которые, сжавшись в единый тугой узел, стояли на носу перед своим господином. Это были дюжие, зловещего вида мужи. Маугер, телохранитель Эльдреда, должно статься, знал, что ему уготовано: скоро черви будут глодать его плоть. Но если он и боялся, то виду не подавал. Их, приближенных олдермена, было пятеро. Видно, все они надевали кольчуги, пока мы резали их соплеменников. Такие ни перед чем не останавливаются, и с нашей стороны было бы глупо отнестись к ним, как к мелкой рыбешке. Они выстроились в плачевно короткую плотную стену перед темным деревянным крестом, который возвышался на месте гордой головы Сигурдова змея. Длинные усы Эльдреда лоснились от жира, темные глаза злобно таращились.

Сигурд шагнул вперед. Меч его был черен от крови. Мне не составило труда догадаться, какого он мнения о кресте на носу «Фьорд-Элька».

– Ты ничтожен, Эльдред, – сказал ярл по-английски. – Твое слово стоит меньше, чем коровье дерьмо. Ты предал меня. Ты – убийца собственного сына. – Последнее было в глазах Сигурда столь отвратительно, что он плюнул. – Для таких, как ты, у меня в запасе только сталь. Пусть ворон клюет твое мясо, волк выедает мозг из костей, а черви дожирают оставшуюся пакость, пока ты не превратишься в жалкое пятно, грязь среди грязи.

Саксы крепко держали щиты, ожидая нападения. Глядя в глаза собственной смерти, они сохраняли горделивый вид, и, признаюсь, мне не хотелось их убивать. Эти люди были отцами и мужьями, но прежде всего они были воинами и потому не выказывали страха, не молили о пощаде. Злая судьба дала им ничтожного господина, и я надеялся, что они спасутся, хотя знал, что им не спастись.

За нашими спинами послышались всплески: викинги принялись бросать тела англичан за борт «Фьорд-Элька», пока кровь не въелась в дубовые доски. Даже морской бриз не смог рассеять вонь дерьма, смешанного с кровью, и я с неудовольствием подумал о том, как долго нам предстоит скрести палубу, когда все будет позади.

Эльдред взошел на боевую площадку, сооруженную на носу. Теперь он больше чем на целую голову возвышался над своими людьми и был соблазнительной мишенью для наших лучников и копьеносцев.

– Я уэссексский лорд! – возгласил он. – А ты кто такой? Ты – языческая мразь, что копошится в темноте, как муха в бараньей туше! С такими, как ты, я дела не имею. Христианин не должен связываться с тебе подобными, если не хочет получить нож в спину. Давай, Сигурд, козлиный сын! Подойди и отведай английской стали! Или ты дерешься только с невооруженными людьми?

По правде, речь Эльдреда была недурна, хотя мало кто из викингов оценил его остроумие. Мы подняли щиты и двинулись вперед, однако Сигурд велел нам стоять на месте.

– Хорошо, Эльдред, – сказал наш ярл. – Я готов был поспорить, что ты станешь умолять о пощаде, как трус, ведь трус ты и есть. – Такое оскорбление – тяжелый камень. – Но я рад, что ты решил умереть, как мужчина, хотя жил, как ничтожество. Уэссекс – славный край. Такой земле нужны воины, готовые погибать с мечом в руках, не то через двадцать лет ее наводнят викинги. За юбки ваших женщин будут держаться норвежские дети, которые вырастут мужами, верными Одину и Тору. А твоего Белого Христа, как пятно от мочи, никто и не вспомнит.

Эльдред свирепо вытаращил глаза, длинные усы затряслись.

– Я буду драться с тобой, Сигурд! – рявкнул Маугер, чье широкое лицо побагровело от ненависти. – К черту богов! Поглядим, на что способны люди!

Кое-кто из викингов заворчал: мол, пора бы уже прикончить этих собак, вместо того чтоб с ними разговаривать. Норвежцы поняли немногое из того, что было сказано, но угрозу они распознали и пришли в возбуждение. Маугер слыл лучшим ратником Эльдреда, гранитным мужем, прошедшим множество битв. О нем говорили как о величайшем воине Уэссекса, и я не хотел, чтобы Сигурд с ним сражался. Мой господин тоже был прирожденным воителем; и потом, даже ярл порой оказывается пленником собственной чести. Вызов, что бросил ему Маугер, затмил сияние сундука, доверху набитого серебром.

– Эльдред! Ты сразишься со мною сам. Тогда я убью тебя, а людей твоих отпущу. Они, я вижу, преданные воины и заслуживают лучшей доли, нежели умереть за такого, как ты. – Сигурд поднял меч и направил острие в олдермена: – Что скажешь? Будешь со мною драться?

Верхняя губа Эльдреда сморщилась, как старая кожа.

– Не буду, – фыркнул он. – Вместо себя я пошлю Маугера. Он сразится с тобой или с любым из твоих людей.

Маугер тряхнул головой, исполненный решимости. Мышцы его голых рук налились кровью под браслетами и нательными узорами. Это был грозный седовласый боец с каменным лицом, и я не завидовал тому, кому предстояло скрестить с ним меч.

– Я займусь этим ублюдком! – завопил Пенда, впившись в Маугера голодными очами.

– Что они говорят, Ворон? – прошипел Бьорн.

Мы стояли в третьем ряду и наблюдали за происходящим, выглядывая из-за плеч товарищей.

– Маугер бросил вызов Сигурду, – объяснил я по-норвежски.

Услыхав мой ответ, викинги принялись беспорядочно сыпать в англичан проклятьями.

– Я насру тебе на морду! – крикнул один.

– Родные матери не смогут собрать вас по кускам, смердящие подонки! – проорал другой.

Флоки Черный и Свейн Рыжий стали упрашивать Сигурда, чтобы тот позволил им сразиться с Маугером вместо него, но ярл велел всем придержать языки.

– Я ваш предводитель, и это мое право, – сказал он, вкладывая меч в ножны. – Опустите оружие, сыны Уэссекса. Даю вам слово, что сегодня вы не будете кормить воронов своим мясом. Я принимаю вызов Маугера. Если он победит, вы все свободны.

– А если не победит? – спросил один из саксов, за что Эльдред на него укоризненно зашипел.

Тому, что английский воин осмелился задать такой вопрос, я не удивился: в тот миг олдермен был для него не так страшен, как мы. Сигурд пожал плечами:

– Если выиграю я, то я и буду плести ваш вирд. Может, вы умрете, а может, и нет.

Англичане переглянулись. Их умы, верно, корчились, как змеи, пытаясь решить, что же лучше: понадеяться на победу Маугера и бесславно сложить оружие или же сразиться с нами и принять неминуемую, но достойную смерть. Вирд человека, его судьба, скрывается в туманной дымке. Несколько часов назад саксы плыли по спящему морю, не зная, что принесет им утро. Внезапно на них напали мы, язычники, – гости из страшных детских снов, пропитанных мочой. Англичане думали, что уничтожили нас, но мы явились и будем мстить. Мы завладели нитями их судеб и перерезали их. Эти гордые воины были слугами своего господина и остались верными ему до конца. По его приказу они склонились и опустили свои мечи на палубу «Фьорд-Элька».

– Славный выйдет поединок – настоящий хольмганг, как встарь! – сказал Бьорн, восторженно сверкнув глазами.

– И думается мне, брат, что первая кровь дела не уладит, – ответил Бьярни, ощерясь.

Нашу стаю разделили надвое: Улаф повел «Фьорд-Эльк», а Сигурд вернулся на «Змея» вместе с английскими пленниками и некоторыми из своих волков, включая меня. На обоих кораблях оказалось достаточно гребцов, чтобы плыть, но недостаточно для того, чтобы плыть быстро, и нашему ярлу предстояло найти выход из этого затруднения. Хотя когда на судне мало людей, то под парусом оно летит, как крылатый дракон, даже при набитом трюме.

– Связать их! – приказал Сигурд, едва мы вылезли из окровавленных кольчуг и пропотевших шлемов, которым предстояло лежать грязными до тех пор, пока ветер не позволит нам поднять парус и заняться чисткой.

Мухи не заставили себя долго ждать. Они облепили доспехи, оружие и палубу, упиваясь загустевшей кровью. Сперва мы пытались их отгонять, но после бросили. Поедателями мертвых тел у нас обыкновенно слывут вороны и волки – эти падальщики, что приходят на каждое поле брани. Мало кто вспоминает мух.

Ярл Сигурд, кивнув, плюнул за борт.

– Отцепляй, Дядя! – крикнул он.

– Будет сделано!

Выдернув крюки, Улаф покачал головой и зацокал языком: железо оставило на дереве шрамы – постыдное напоминание о том, что наш «Фьорд-Эльк» побывал во вражеских руках.

– Ничего, Дядя, ширстреки легко заменить, – сказал Брам, хлопнув Улафа по плечу, и снял последний крюк.

Корабли мягко закачались на ровной глади утреннего моря, задевая друг друга бортами. Теперь мы, сбросившие свою броню, были свободны, а англичане связаны. Их усадили на носу, под головой Йормунганда. На руки Эльдреда не стали тратить веревок: для олдермена это было скорее оскорбление, чем дань его высокому титулу. Так Сигурд решил ему показать, что он, Эльдред, не воин и опасен для нас так же, как женщина или дитя.

Воды прилива отнесли оба корабля ближе к берегу. Теперь мы гребли в обратную сторону, чтобы сперва отойти от скалистого мыса и лишь потом вернуться в бухту, где нас ждали отец Эгфрит и Кинетрит. Сгорая от желания скорее увидеться с нею, я предложил Пенде взять мое весло и поучиться гребле. Сейчас это было нетрудно: просто борись с течением, чтобы корабль не сносило. Однако мой друг сакс оказался не самым прилежным учеником. Я понял это, как только он обозвал меня собачьей задницей и послал меня к горным троллям.

– Рано или поздно тебе придется этому учиться, Пенда, – сказал я, чувствуя, что глаза мои улыбаются. – Лучше теперь, чем в шторм. Ты просто смотри на Арнвида и делай, как он. Я в тебя верю.

– Ах ты, дерзкий щенок! Это же чертовски тяжелая работа!

Моя усмешка не прибавила ему желания испытать свои силы, но после нескольких новых оскорблений он все же сел на мой сундук и взялся за гладкую еловую рукоять.

– Англичанин на веслах! Ты что, Ворон, вздумал нас утопить? – крикнул Бьорн.

Кто-то из викингов расхохотался, а кто-то помянул Ньёрда.

– Надеюсь, девица и раб Христов умеют плавать, Ворон? – спросил Сигурд, глядя на берег. – В высокой воде могут прятаться камни, на которые нам лучше не налетать. Так что этим двоим придется немного намокнуть.

– Кинетрит плавает, точно рыба, господин, – отозвался я, вспоминая, как утром тщетно пытался ее догнать. Мне уже казалось, что с того часа, когда мы вдвоем лежали на траве в укромной бухте, прошла целая жизнь. Теперь отец Кинетрит был нашим пленником, и я не знал, каково ей будет это увидеть. – Ну а что до монаха, господин, то мне неизвестно, под силу ли ему сюда доплыть. Надеюсь, нет. – Сигурд усмехнулся. – Или, может, Асгот попросит Ньёрда послать нам морское чудище, которое проглотит эту куницу?

– Бедное чудище; Эгфрит, должно быть, отвратен на вкус. Как скисшее молоко, тухлые яйца… или того хуже, – сказал Сигурд и стал заплетать свою густую золотистую бороду. – А что, Ворон? Легкая была битва, верно?

– Слишком легкая, господин, – ответил я, пытаясь прихлопнуть муху, которая не отставала от сгустка подсохшей крови на моей руке. – Я их почти пожалел.

Перевязывая косу кожаным шнурком, ярл покачал головой. С «Фьорд-Элька» доносился стук топора о дерево: викинги занялись крестом, который англичане водрузили на носу.

– Ты их пожалел? Да они, если б им это удалось, отрезали бы твои яйца и заставили бы тебя их съесть. Странный ты, Ворон. Любовь к врагу больше к лицу рабам Христовым, а тебя я взял в наше братство, чтобы ты, как велит нам Тор, любил хорошую битву. И не вздумай жалеть тех, кто мечтает высушить твои кишки на ветру.

– Я сказал, что почти пожалел их, господин. Но один из них обмочился прямо мне на башмаки. И тогда я подумал: «Хель вас всех побери!»

Сигурд расхохотался:

– Так-то лучше. Узнаю моего Ворона, сына грома.

Мы замахали руками, показывая Кинетрит и Эгфриту, что им придется подплыть к кораблю. Кинетрит принялась уговаривать монаха. Даже взяла его за руку и потянула к воде. Наконец они оба поплыли, да так легко, что я подумал: «Похоже, Эгфрит не куница, а выдра». Им спустили веревку, за которую они несколько мгновений держались, переводя дыхание, пока мы табанили[12], борясь с течением. Потом их втащили на борт, как рыбу, и дали им покрывала. Увидав на носу «Змея» своего отца, Кинетрит, и без того бледная от холода, побелела как смерть.

– Я хочу говорить с ним, – сказала она, роняя на палубу капли воды с длинных волос.

Эльдред заметил дочь, и глаза его потемнели, будто от удара мечом по лицу. Однако он встал, подняв подбородок, и принужденно улыбнулся. Слуги олдермена остались сидеть, потупив взоры. Каждый из них теперь думал о своей участи. Я обратился к Сигурду, чтобы спросить, можно ли девушке подойти к отцу, но ярл метнул взгляд мне за спину, и я, повернувшись, увидел, что она уже шагает по палубе, бросив мокрое покрывало и на ходу связывая волосы.

– Пригляди-ка за ними, Ворон, чтобы она его не убила, – сказал Сигурд, почесывая заросшую бородою щеку.

И я пошел за Кинетрит.

Глава 6

Я встал за спиной Кинетрит и угрожающе воззрился на Эльдреда, который меня будто бы не видел. Он смотрел лишь на дочь, и глаза его казались такими же понурыми, как его усы.

– Эти черти тебе ничего не сделали? – спросил олдермен, обращаясь к Кинетрит.

Мне захотелось высказать, что я о нем думаю, однако я лишь сжал рукоять меча, висевшего у меня на боку, и прикусил язык.

– Нет, отец. С чего бы им причинять мне вред? Я их не предавала.

Эти слова прозвучали пресно, как ячменный хлеб, и все же они поразили Эльдреда: раскачиваясь от мягких колебаний «Змея», он стиснул резкие челюсти, и на щеках его проступили желваки.

– Почему ты здесь, дочь моя? Среди… – Олдермен бросил взгляд на меня. – Среди язычников? Этот изверг, должно быть, околдовал тебя, иначе ты не потерпела бы его рядом с собою. Он отпрыск нечистого. Разве ты не знаешь, каковы их дикие верования? Их богомерзкие обычаи?

Кинетрит посмотрела на меня, и, клянусь, она как будто подумала, что отец не так уж и не прав. Я скрестил руки на груди и приподнял брови, предлагая ей ответить на последние слова олдермена, но она, снова повернувшись к нему, сказала:

– Ты повинен в смерти моего брата.

– Не забывай, что его взяли язычники. Они схватили вас обоих и увезли из страны Кенфульфа. Никто, кроме них, не виноват в его смерти. Думаешь, я не горевал о Веохстане? О моем сыне? Я всего лишился. Бог нас покинул, Кинетрит. – Эльдред дрожал, и мне оставалось лишь надеяться, что он не заплачет, как маленькая девочка. – Господь отвернулся от нашей семьи. Ты только посмотри на нас, дочь!

– Веохстан тебя любил, – произнесла Кинетрит. Ее голос, глухой от скорби, был словно выжат, как старая тряпка. – Твой сын был лучше тебя.

– Ах, Кинетрит! – ответил Эльдред, склоняясь к ней с вымученной полуусмешкой на устах. – Хоть в этом мы с тобою согласны друг с другом.

Я тронул Кинетрит за локоть.

– Пойдем. Оставь его, пускай тушится в собственном жире.

Две чайки, пронзительно крича, кувыркались над носом «Змея». Одна из них устремилась вниз и скользнула по воде, но взлетела без добычи – лишь с воплем отчаяния. Кинетрит как будто захотела сказать еще что-то, однако промолчала, слегка покачав головой, и возвратилась со мной на корму.

– Сегодня же, до захода солнца, он станет едой для червей, – прорычал Сигурд по-норвежски, когда мы проходили мимо мачты.

– Чем быстрей, тем лучше, господин, – пробормотал я на его языке, наклоняясь, чтобы достать из трюма сухое одеяло для Кинетрит.

Закутавшись, она приблизилась к моему сундуку, села рядом с Пендой и, обхватив руками колени, стала смотреть на море. Я хотел подойти и попытаться отвоевать хоть крупицу того, что мы разделили с нею на рассвете, в песчаной бухте, но понял: чем бы это ни было, оно уже уносилось прочь, гонимое утренним ветром, и его не вернешь, как не вернешь тепло, испаряемое открытой раной. Появившись на корабле, Эльдред словно отравил воду для Кинетрит и меня. Я был бы рад, если б Асгот подошел к олдермену, перерезал ему горло и бросил труп в океан как жертву Одину или любому другому из хозяев Асгарда, с кем он, наш жрец, в ладах.

Я взял у Пенды свое весло, чем обрадовал и викингов, и самого англичанина: он бросился прочь, прежде чем я успел как следует схватиться за рукоять. Она выскользнула и проскочила бы в отверстие, если б я не поймал ее, ударившись о борт коленом. На меня посыпались ругательства, и я смутился, ну а Пенда уселся на палубе, словно ничто его не касалось, достал из-за пояса точильный камень и, поплевав на него, принялся острить свой меч.

Эгфрит отыскал евангелие в трюме англичан. Никто из викингов не хотел касаться христианской книги, и Кнуту пришлось подвести «Змея» вплотную к борту «Фьорд-Элька», чтобы монах смог перелезть через ширстреки. Он долго рылся в сундуках, непрестанно разговаривая не то с самим собою, не то со своим богом, и наконец воскликнул:

– Вот оно! Хвала всемогущему Господу, оно здесь! – Прижав к груди книгу в шелковом мешочке, он неистово вытаращил свои маленькие глазки. – Реликвия снова в безопасности, я нашел ее! Благодарю Тебя, милосердный Боже! Ты вверил священные письмена святого Иеронима Твоему ничтожному рабу! Эй, Ворон! Calix meus inebrians – чаша моя преисполнена![13]

– Я знавал девчонок, которые могли перепить тебя, монах, – ответил я, а он махнул рукой так, словно я был слишком глуп, чтобы что-то смыслить.

Заполучив пленников-англичан, евангелие Иеронима и «Фьорд-Эльк», что шел теперь следом за нами, мы легко и мерно налегали на весла. «Змей» двигался на юг вдоль суши, но не жалась к ней: Сигурд не хотел, чтобы мы натолкнулись на какое-нибудь франкийское судно, охраняющее прибрежные воды, или чтобы рыбаки, вернувшись к своим очагам, сообщили, что видели два корабля-дракона. Нам было велено смотреть, не покажется ли остров, или устье Секваны, или уединенный монастырь, спрятанный в зелени, как спелое яблочко, упавшее в траву: ни один истинный викинг не оставил бы без внимания обитель, утопающую в серебре и охраняемую одними лишь монахами. Если бы первой на нашем пути показалась река, нам следовало развернуться и плыть на восток, ибо земля франков – не место для язычников. Ну а остров был нужен нам, вернее Сигурду, для того, чтобы воздать должное старинному обычаю хольмганга.

– Хольмганг? – произнес Пенда, вертя на солнце свой меч и проверяя, нет ли на лезвии зазубрин. – Что еще за языческое дерьмо?

Кинетрит тоже посмотрела на меня. Я поднимал свое весло, двигаясь согласно с Арнвидом, сидевшим передо мною. Лицо Кинетрит выражало страдание, губы были поджаты, и я догадался, что у нее новый приступ морской болезни.

– Это поединок, Пенда, – ответил я. – Между двумя мужами. Он, видно, должен быть на острове.

Не сумев к этому ничего прибавить, я обратился к Бьярни.

– Это бой за честь, – сказал викинг, плавно и как будто без малейшего усилия работая веслом. – Честь как весы, чаши которых должны быть выровнены. Нельзя допускать, чтобы равновесие нарушалось. Если такое случается, мужчина теряет уважение людей, и всю его семью могут презирать. Любой, кто достоин носить свою шкуру, станет биться с оскорбившим его и отвоюет поруганную честь. Но это не просто свара. Есть правила. Бой должен происходить на необитаемой земле или в особом удаленном месте. В моей деревне такое место есть. – Голубые глаза Бьярни расширились. – Там трава сразу вырастает красной, потому что испокон века на нее лили кровь.

Флоки Черный, сидевший у меня за спиной, пробормотал:

– Честь мужчины кровожадна.

Я перевел Кинетрит и Пенде то, что рассказал мне Бьярни. Мой друг не смог припомнить, чтобы в Уэссексе или другом английском королевстве был подобный обычай. Там кровная вражда катит, как колеса телеги, устилая путь все новыми и новыми мертвыми телами, поколение за поколением, даже когда обиды, с которой все началось, никто уже не помнит.

– Обыкновенно поединок завершается, когда один из противников калечит другого ударом в ногу, – продолжал Бьярни, – однако порой бой становится последним для обоих. Лучший хольмганг, какой мне довелось увидеть, произошел, когда я был еще безбородым мальчишкой. Из деревни до того места было четыре дня ходу, но все мужчины взяли своих собак и пришли: уж очень непростые люди собирались драться. – Толстые губы Бьярни искривились в улыбке. Не глядя ему ниже шеи, никак нельзя было понять, что он гребет. – Одного звали Гнупа. Этот сукин сын вставлял каждой женщине, которая только поглядела в его сторону, и некоторым из тех, что никогда на него не глядели. Еще все знали его как убийцу, потому-то кувыркание с чужими женами и сходило ему с рук. Гнупа часто являлся в нашу деревню продавать оленью кость, медвежьи шкуры и всякое такое. Заработав немало деньжат, он напивался и устраивал заваруху. Противника его звали Краки. Это был сын нашего вождя, сильный и ловкий парень, которому сулили славное будущее. Уж не знаю, с чего вдруг его молодая женушка (не помню имени сучки) вздумала раздвинуть ноги перед Гнупой, но она это сделала. Так, по крайней мере, говорили люди. Вождь твердил, будто все это грязные торговые сплетни и дело лишь в ценах на товары Гнупы. Старик пытался замазать трещину в добром имени сына. Но Краки потребовал хольмганга, и, думается мне, отец гордился им, хотя и не желал поединка.

Я остановил Бьярни, чтобы, пока чего-нибудь не позабуду, передать его рассказ Пенде и Кинетрит. Потом я кивнул, и викинг продолжил:

– Так вот. Они встретились в месте, которое выбрал Гнупа. Было оно у черта на рогах. Верно, торговцу хотелось расправиться с сыном вождя без свидетелей. Нам пришлось побросать работу, но, как я уже говорил, мы все пришли смотреть поединок. Краки в деревне любили, и многие надеялись, что он сделает то, для чего у них кишка оказалась тонка. Женщины тоже притащились. – Бьярни усмехнулся. – Видно, Гнупа был по нраву их срамным местам. – Этого я не перевел. – Вопреки обычаю, противники не взяли щитов…

– Бараны безмозглые, – вставил Флоки Черный.

– Да, зато храбрые, – ответил Бьярни. – Начали они осторожно. Кружили друг вокруг друга, точно волки. Опыт против молодости. Оба правши. – Он усмехнулся: – Мы ждали славной долгой битвы и аж чесались от нетерпения. Но Гнупа и Краки разом закричали, сделали выпад, замахнулись и начисто снесли друг другу головы! Из обрубков шей на нас хлынула кровь, головы, дважды подпрыгнув, укатились в грязь. Глаза, заляпанные всякой дрянью, были огромные, как земной диск. Гнупа повалился набок и трясся, как рыба, а Краки упал на колени да так и остался стоять, будто скала, сжимая меч в руке. Мы были как громом поражены и даже не почувствовали досады оттого, что битва вышла такая короткая. Просто таращились и ловили ртами мух. На этом все и кончилось. Больше я ничего подобного в своей жизни не видал. До ближайшей полной луны вождь умер. Бабка моя сказала, что от разбитого сердца.

Я сделал вдох и перевел окончание рассказа на английский.

– Какая ужасная история, Ворон! – простонала Кинетрит.

Мне показалось, что она с трудом сдерживает рвоту.

– Не я ее рассказал, – ответил я, оправдываясь.

– А мне понравилось, – протянул Пенда, задумчиво почесывая шрам на лице. – Особенно конец. Однажды я видел, как один идиот чуть сам себе не отрубил ногу топором. Но чтобы так… Занятная история! Попроси язычника, пусть расскажет еще.

Я взглянул на Кинетрит. Она подошла ближе к борту, ожидая, что ее вот-вот вывернет.

– Может, попозже, Пенда, – сказал я.

Он возразил:

– Девушку просто укачало, Ворон. Хороший рассказ ее отвлечет.

По правде говоря, я сам не хотел больше слушать таких историй. Мои мысли без того почернели, и ни к чему было лишний раз пятнать их кровью. Сигурду предстояло драться с Маугером, первым воином Уэссекса. Наш ярл мог разделить участь тех, о ком рассказывал Бьярни. Что бы мы стали делать без Сигурда?

В тот день викинги приметили три лодки у берега и одну ладью, что шла к востоку вдоль северного края моря. Ветер был слабый и теплый. Мы гребли, по пояс раздетые, наслаждаясь тем, как воздух обдувает наши тела, высушивая струйки пота. Небо все еще оставалось почти безоблачным, и в его голубизне мы уже различали коричневый дымок, поднимавшийся из-за прибрежных скал и холмов. Не сегодня, так завтра мы подошли бы к Секване, поэтому Сигурд велел в последний раз бросить якорь, перед тем как повернуть на север. Нужно было покончить с нашим делом. Пролить кровь. Будь мир совершенен, мы подыскали бы для хольмганга скалистый остров, не принадлежащий никому из людей, однако мир не совершенен, и такого острова нам не встретилось. Сигурд должен был сразиться с Маугером на франкийском берегу.

– Хольмганг на христианской земле? – вскричал Асгот, брызнув слюной и так тряхнув жидкими лохмами, что вплетенные в них кости застучали. – Не к добру это, Сигурд! Человек, с которым ты дерешься, – христианин. Там его бог силен. – Жрец кивком указал на берег.

Мы продолжали грести, но наши уши жадно ловили все, что до них долетало. Сигурд провел рукой по золотой бороде:

– А что говорят кости, годи?

Жрец скривил рот.

– Неясно. Будущее сокрыто. Надо подождать. – Он указал на англичан, сидевших под головой Йормунганда. Они разговаривали меж собою, стараясь, по-видимому, поднять боевой дух Маугера; лица их были тверды и свирепы. – Увези англичан на север, убей их и брось в наши холодные воды. Богам это будет угодно. Ты ничего не должен врагам. Так и не давай им ничего, кроме смерти, мой ярл. Они обошлись бы с нами так же.

Несколько мгновений Сигурд размышлял над словами жреца, нахмурив чело и покусывая полную нижнюю губу. Затем покачал головой:

– Я дал слово и сражусь с сукиным сыном. Еще до того, как взойдет луна, дело будет улажено. Когда кровь Маугера обсохнет на моем мече, я отдам Эльдреда тебе. Делай с ним, что пожелаешь.

При последних словах пожелтевшие глаза Асгота зловеще вспыхнули, а когтистая рука схватила рукоятку ножа, заткнутого за пояс. Поклонившись Сигурду, жрец с нарочитой торжественностью повернулся и зашагал к пленным саксам. Я услышал, что он, коверкая английский язык, устрашает их обещаниями боли и смерти.

Убрав Йормунганда, дабы не оскорблять духов тамошней земли, мы благополучно подвели оба корабля к берегу. Под днищами заскрежетала галька. Люди соскочили вниз и за веревки оттащили суда подальше от прибоя. Не найдя больших камней, к которым можно было бы их привязать, мы обухами топоров вбили в берег восемь заостренных кольев, припасенных для таких случаев. Затем Флоки Черный в сопровождении нескольких других викингов по обыкновению отправился на разведку. Остальным было дано не менее важное поручение: собрать хворост для костра. Убедившись в том, что все спокойно, мы притащили с кораблей железные котлы. Пятерым людям Улаф приказал отскрести «Фьорд-Эльк» от крови и грязи, а мне велел стеречь англичан, в особенности Эльдреда. Я был рад такому заданию: оно избавляло меня от чистки. Кровь въедается с дубовые доски, и, чтобы вывести ее, нужно пролить целый бочонок пота. Но даже после этого темнеют на палубе пятна, пока не настанет Рагнарёк – конец света.

В некотором отдалении от кромки воды громоздились тысячи камней, гладких, точно куриные яйца, а за ними стеной стояли рябины, ясени и кусты бузины. Время от времени до нас долетал сладкий запах зелени, тонувший в запахе моря.

Асгот послал Брама и Свейна Рыжего поймать лису, барсука или зайца – любую тварь, что родила эта земля, – строго-настрого велев им взять зверька живьем. Не мешало принести богам кровавую жертву, прежде чем наш ярл сразится с прославленным воином. Когда Брам и Свейн вернулись, мы уже успели расправиться с ужином – варевом из тюленьего мяса и грибов. Час был поздний, и лица охотников не выражали ликования, из чего мы поняли, что вернулись они с пустыми руками. Дюжие мужи тяжело опустились на землю у костра из березового хвороста, взяли протянутые им дымящиеся миски и принялись молча есть. Никто не отважился спросить их об охоте. Даже Асгот придержал язык, хотя по его роже, кислой, как перестоявшее молоко, я понял: в неудаче Свейна и Брама он видит дурной знак.

Пленных тоже накормили. Сигурд лично подал Маугеру миску, полную до краев, чтобы англичане потом не приписали поражение своего воина голодному недомоганию. Ну а сам побежденный уже ни на что не должен был жаловаться – по крайней мере, в земной жизни. Маугер поблагодарил ярла коротким кивком. Когда он доел вторую миску, даже муравей не смог бы насытиться тем, что осталось на донце.

В костре потрескивали березовые ветки. Гул приглушенных голосов повис над пламенем, словно нити еще не сложенной саги. Что станется с нашим братством, если Маугер победит? Вероятно, викингов поведет Улаф, и, несомненно, они за ним пойдут. Но куда? Присягнут ли ему воины, как присягали своему ярлу?

– Пора. – Поднявшись, Сигурд осушил рог с медом. Он стоял с противоположной стороны костра, и отсветы огня плясали на заостренных чертах его лица, словно вырезанного из хорошего сухого дуба. – Дядя, ты будешь моим подручным.

Улаф торжественно кивнул. Я посмотрел на Бьярни, и тот, отерев ладонью мед с губ, пояснил:

– Обычай требует, чтобы у каждого из противников был помощник, щитоносец. Он не вооружен и сам не имеет права участвовать в битве. Да, и… – Бьярни поднял четыре пальца, пьяно нахмурился и один палец согнул, – каждому из тех, кто дерется, можно иметь три щита. – Он фыркнул: – Только щиты эти недолго остаются целыми.

– Ворон, – окликнул меня Сигурд, указав туда, где сидели пленные, – ты будешь подручным Маугера.

– Господин? – пробормотал я с полуулыбкой, решив, что ярл шутит.

– Принеси англичанину три щита. Хороших, с железными краями. – Сказав это, Сигурд связал на затылке волосы, которые блестели в отсветах костра, как потускневшее золото, и прибавил: – Да проследи, чтоб он не забыл свой меч. А ты, годи, готовь место. Ничего, что твой нож остался сухим. Мы принесем жертву потом, когда дело будет сделано.

Асгот, встав, кивнул засаленной головой, призвал в помощники Бьярни с Бьорном и, шурша галькой, направился вместе с ними вниз по берегу, туда, где виднелись стройные очертания наших судов. На кормовые доски ложился свет, отражаемый белыми волнами прибоя. Я на миг замешкался, увидев, как Флоки Черный что-то нашептывает ярлу, держа ладонь на рукояти меча. Мне стало ясно: он упрашивает Сигурда, чтобы тот позволил ему сразиться с Маугером вместо себя. Сигурд положил руку на плечо своего воина и покачал головой. Флоки огорченно понурился.

Я пошел на «Фьорд-Эльк» за тремя хорошими щитами.

Глава 7

Бьорн и Бьярни принесли двенадцать старых плащей и разложили их на земле четырехугольником футов по девять от края до края. Миновав круглые камни, мы прошли в глубь берега, откуда не слышалось ни тихое бормотание моря, ни потрескивание костра. Место было более или менее ровное. Низкие деревья, стоявшие поодаль, раскачивались, тесня друг друга и гремя листьями на ночном ветру. Некоторые из нас готовили площадку: вырубали заросли жимолости и вьюнков, струивших сладкий запах, когда мы их тревожили. Как только плащи были разостланы и закреплены колышками, Асгот острием копья обвел квадрат тремя чертами с промежутками в фут. По углам вбили грубо вытесанные ореховые палки, а между ними натянули веревки. Улаф и Брам Медведь зажгли воткнутые в землю факелы. В их непрерывно мигающем свете арена стала растягиваться, искривляясь, как в странном сне. Струйки смолистого дыма вились вокруг нас, украдкой собираясь в клубы и поднимаясь в бледное вечернее небо, подобно черным духам.

Когда все приготовления были закончены, старый жрец обозрел площадку и, удовлетворенно фыркнув, велел мне идти за «тухлыми свиными потрохами», подразумевая Маугера, Эльдреда и других саксов.

Я нашел противника Сигурда на песке неподалеку от кораблей. Он лежал на спине, прижав одно колено к широкой груди и направив вторую ногу на мачту «Фьорд-Элька». Налитые силой мускулистые руки ухватились за лодыжку поднятой ноги и подтянули ее выше, разрабатывая подколенное сухожилие. Браслеты, которыми Маугер так гордился, уже лежали в нашем трюме среди других сокровищ, и на коже бывшего обладателя остались от них лишь следы. Воина можно лишить добытых в бою трофеев, но и без них доблестный муж сохраняет грозный вид. Умерить гордость Маугера под силу было только хорошему мечу.

– Сигурд ждет, – сказал я.

Флоки Черный стоял чуть позади, уперев рукоять копья в песок, и из темноты бросал на англичан полные ненависти взоры. Приближенные Эльдреда все еще сидели у костра, как и некоторые из викингов. И тех и других уже начинал будоражить дух предстоящей схватки.

– Подождет, – рявкнул Маугер, морщась от добровольно претерпеваемой боли растянутых мышц.

Когда он одним плавным перекатом поднялся с земли, оказавшись так близко ко мне, что мог бы до меня достать, мое сердце часто забилось. Я слыхал о невероятной силе этого англичанина. Он так же легко сломал бы хребет мне, как я – собаке. Не сводя с меня глаз, Маугер расслабил шею и плечи. Донесся едкий запах его злого пота.

– Я буду твоим щитоносцем, – мрачно произнес я.

Он нахмурился, толстая шея втянулась.

– Ты?

Я пожал плечами:

– Да.

– Чего ради ты?

– Не я так решил. Будь моя воля, мы бы связали тебя и упражнялись бы на твоей туше в стрельбе из лука, – ответил я. Флоки Черный вышел из тени, почуяв неладное. – Но Сигурд велел мне держать твои щиты, и я буду их держать.

Маугер с улыбкой потянул богатырские мышцы рук, отчего узоры на коже исказились. Повернувшись к морю, он сделал три глубоких вдоха в лад с мерным плеском прибывающей воды. Посмотрел на меня, потом на Флоки, потом опять на меня.

– Так и быть, парень, – сказал Маугер, отхаркиваясь и сплевывая на песок. – Давай поглядим, на что способен твой ярл.

Мы отдали англичанину его меч, кольчугу, шлем и щит, а я принес еще два щита, добротно сработанных и совершенно целых. Мы двинулись к месту сражения, оставив костры позади. Красно-черные угли, обдуваемые ветром, прерывисто тлели. Трое оставшихся викингов проводили нас угрюмыми взглядами: им выпало охранять корабли, хотя они всё отдали бы, чтобы увидеть битву. Выйдя из полосы света, мы на несколько мгновений остановились, давая глазам привыкнуть в темноте. Потом Флоки приметил слабое пламя факела и темные людские очертания по другую сторону от зарослей кустарника.

– По мне, ты не похож на раба Христова, Маугер, – сказал я. – Но если ты все же христианин, то сейчас для тебя самое время подумать о душе.

– Ты думаешь, кровавый глаз, что твой ярл сможет меня побить? – ответил англичанин так, будто мои слова скорее удивили его, чем оскорбили.

– В жилах Сигурда течет кровь асов. Он потомок Тюра, бога войны. А может, и самого Одина. О тебе, Маугер, ходит слава. Должно быть, ты сумел уложить на землю одного-двух воинов. Но Сигурд – дело иное. Он рожден, чтобы убивать.

– Посмотрим, для чего он рожден, – ответил Маугер, тяжело и шумно ступая по камням, густо поросшим колючками.

Моя попытка заронить в его мозг семена сомнения оказалась, как и следовало ждать, напрасной. Столь опытного бойца слова могли потрясти не больше, чем ветер – скалу.

Толпа расступилась, и уэссексский воин прошествовал на арену. Я за ним. Ладони мои были мокры от пота, дыхание стало коротким и рваным. Зрители стояли грозной стеной, на их суровых бородатых лицах играли тени, губы были сжаты. Запах пота, кожи, жира и грязи заглушал медвяное благоухание цветов.

Маугер и Эльдред обменялись кивками. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением факелов, шорохом листьев да поскрипыванием и треском деревьев, скрытых в ночи. Где-то скрипуче крикнула хищная птица. Волк завыл ей в ответ, требуя свежей крови. Там, во тьме, смерть уже вступала в свои права.

При виде Сигурда, стоявшего внутри веревочного ограждения, я невольно улыбнулся. Шлем, отражавший пламя, отбрасывал тень на глаза, нацеленные на Маугера. Скулы проступали под кожей, как лезвия ножей. Часть бороды, висевшая ниже подбородка, была заплетена в косу и походила на толстый канат. Чешуя кольчуги сверкала в факельном свете точно золото. Отцовский меч, подвешенный у бедра, словно бы слился с Сигурдом и принадлежал его телу так же, как руки и ноги. У груди ярл держал круглый выпуклый щит с изображением волчьей головы – блестящий, без единой вмятины. Сигурд был неотразим.

Я знал, что Кинетрит где-то в толпе, но запрещал себе искать ее взглядом. Английские воины стояли рядом с Эльдредом. Один из них встретил Маугера бодрым возгласом, который был подхвачен воодушевляющим ревом соплеменников. Тогда люди Сигурда тоже закричали, поддерживая ярла, и арена на миг утонула в разноголосом шуме. Я увидал Пенду, стоявшего, скрестив руки. Он приподнял подбородок, приветствуя меня, и в этом сдержанном жесте словно бы отразилась мрачная торжественность предстоящего. Я поворотился к Сигурду, чтобы просить его найти для Маугера другого подручного, из саксов, – может, даже самого Эльдреда. Почему я должен держать щиты английского воина, когда предпочел бы видеть его мертвым? Я собрался было произнести это вслух, но в тот миг ни один из живущих на земле не отважился бы заговорить с нашим ярлом. Пришлось мне прикусить язык и стать за спиной у Маугера, который, нагнувшись, преодолел веревочное ограждение и занял место напротив Сигурда. Позади ярла стоял Улаф. Лицо старика казалось невозмутимым, как скала.

Асгот, шаркая, вышел на середину площадки. Его пожелтевшие глаза отяжелели от тревоги, а губы высохли и потрескались от молитв. Едва он поднял руку, все вокруг замолчали.

– Маугер принял вызов, пожелав сразиться с Сигурдом согласно древнему обычаю хольмганга, – каркнул жрец и кивнул мне, чтобы я перевел его слова англичанам. Когда я это сделал, он продолжил: – Каждый из противников должен оставаться на этих плащах, ни на палец не выступая. Обыкновенно бой заканчивается, когда на плащ падает первая капля крови, но в этот раз будет иначе. Хольмганг не прекратится до тех пор, пока один из двоих не упадет замертво. – Улаф подлез под веревкой и перешагнул черту, оставленную копьем жреца. Что все это значило, я не понял. Между тем Асгот продолжал: – Каждому воину дается подручный, который защищает его, пока целы щиты. – Мне показалось, будто меня ударили в лицо. А жрец все говорил, указывая в небо костистым пальцем: – Ни один из подручных не может нападать на противника или его человека. Он только защитник.

Я устремил на Сигурда буравящий взгляд, ожидая объяснения или отмены приказа. Одно дело – держать для Маугера щиты, но защищать его… Как я мог помогать первому воину Эльдреда?! В борьбе с Сигурдом! Вместо того чтобы всадить англичанину нож в его тухлые кишки!

– Как воин, представляющий сторону, которой брошен вызов, Маугер наносит первый удар. После этого схватка бушует, ничем не скованная, и никто не имеет права мешать ее ходу. – Теперь Асгот повернулся к Маугеру. Первобытная ненависть словно стянула лицо жреца тугим узлом. – Когда мой ярл тебя убьет, – прошипел он, – я расчленю твое тело и сдеру с него кожу. Твой дух, вопия, устремится в загробный мир, и до скончания веков ни одна живая душа не распознает в тебе человека.

От этих слов моя кровь похолодела. Лица Маугера я не видел, но видел, как он плюнул жрецу под ноги. Такая неустрашимость не могла меня не восхитить.

Улаф взмахом руки велел мне войти в огороженный веревками четырехугольник. Я подчинился, чувствуя, что сердце мое бьется, точно знамя на ветру. Несколько мгновений стояла тишина. Затем Маугер обнажил свой огромный меч и заревел так, будто Хель распахнула ворота в свое царство. Прыгнув вперед, англичанин ударил лезвием по Сигурдову щиту в надежде его расколоть. Однако щит был хорош, как и броня под ним. Ярл выдержал удар, который мог выбить костный мозг из его руки. Теперь он сам поднял отцовский меч, замахнулся и сделал выпад, однако Маугер наклонил свой щит, чтобы лезвие наткнулось на железный обод. Наблюдая за тем, как противники размахивают оружием, зрители шумели яростно, словно буря на море. Щиты покрывались вмятинами, и ни я, ни Улаф не смогли бы подойти ближе. Что до меня, то я и не пытался.

Сигурд был выше, зато Маугер – шире и тяжелее. Он с силой ударился правым плечом о щит Сигурда; ярл вынужденно попятился и едва не заступил за край плаща. По-звериному рыча и вздув жилы на шее так, что они, казалось, готовы были лопнуть, он подался вперед, сделал глубокий вдох и оттеснил противника. Тот резко опустил плечо, отчего Сигурд пошатнулся. Англичанин описал мечом полный круг. Викинг успел заслониться, но липовое дерево громко треснуло. Оба воина отскочили назад, тяжело дыша. По их лицам струился пот. Даже не взглянув на щит, Сигурд, без сомнения, почувствовал, что тот сломан и использовать его дальше значит подвергать себя опасности. Однако схватка только началась, и брать замену было рано. Внезапно я понял, почему обычай предписывал давать каждому из противников по три щита: колотя по ним и разбивая их в щепки, неприятели доводили себя до полного изнеможения, и под конец ни одному из них не хватало силы для смертельного удара. Однако это был не обычный хольмганг, и первая пролитая кровь не могла его остановить.

Сигурд провел рукой по лбу и сплюнул слюну, густую, как лягушачья икра. Враги, сцепившись взглядами, принялись кружить на месте. Внезапно ярл с быстротою молнии воздел меч над головой и махнул им, но Маугер успел увернуться. Лезвие просвистело у самого его лица. В то же мгновение щит Сигурда раскололся надвое, не выдержав нового выпада. Отбросив верхнюю часть, ярл схватился за нижнюю: металлическая выпуклость осталась цела и еще могла защищать своего хозяина, хотя и недолго. Сигурд стал наступать, один за другим нанося противнику сокрушительные удары, но англичанин выдержал их все, и я проклял себя за то, что собственными руками выбрал для сподвижника Эльдреда этот щит, крепкий, как диск колесницы Тора.

Маугер перешел в нападение. Размахивая мечом не более милосердно, чем это делает тот, кто продирается сквозь ежевичные заросли, он отсек еще одну часть от Сигурдова ополовиненного щита. Теперь у ярла остались лишь две полоски металла, железная пластинка да кусок дерева. С руки, сжимавшей этот искореженный осколок, мерно капала кровь.

– Говорят, ты великий воин, Маугер, – сказал Сигурд, по-волчьи осклабясь, – но я вижу перед собой лишь старого пса, чьи лучшие дни давно миновали. Иди же, я довершу твой позор.

– Этот пес еще не растерял своих зубов, язычник, – ответил Маугер, вызвав шумное одобрение саксов.

Я взглянул на Эльдреда: его глаза горели гордостью, надеждой или же тем и другим одновременно.

Улаф передал Сигурду второй щит. Подождав, пока противник будет снова готов к бою, англичанин пошел в наступление. Викинг устоял и, как только Маугер сделал шаг назад, чтобы набрать побольше воздуху, попытался поразить его в шею. Враг остановил удар собственным оружием, отведя острие Сигурдова меча в сторону и вверх, но неудавшийся выпад ярла оказался лишь уловкой: он ударил англичанина щитом по лицу, и дюжий воин закружился, как веретено. Подняв ногу, Сигурд пнул Маугера в бедро. Тот взревел, зашатался и чуть не рухнул, однако все же удержал равновесие и вновь принял боевую стойку: голова набычена, меч поднят. Ярл стал бить по щиту противника. Полетели щепки, и англичанину оставалось лишь заслоняться от ударов, каждый из которых был, верно, так силен, словно настал Рагнарёк – конец света. Маугер отступал, прижимаясь к краю устланного плащами квадрата. Неровное дыхание сотрясало его плечи. Наконец он закричал и, выбросив ногу вперед, махнул мечом слева направо, но Сигурд оказался готов к удару с незащищенной стороны. Лезвия встретились, и осколок стали, отлетев, разрезал англичанину щеку. Когда ярл выбил Маугеру зубы головкой рукояти своего меча, раздался низкий всхрап, и кровь хлынула с подбородка, как вода с горы. Воин Эльдреда был оглушен. Он запнулся, и лишь благодаря отчаянному усилию мышц его ноги не подкосились. Сигурд почувствовал запах победы. Продолжая нападать, он взмахнул мечом как орудием божественного возмездия. Я бросился вперед, выставив щит. Одного этого удара хватило, чтобы вбить меня в землю, точно кол для шатра. Ярл шагнул назад, сверкая очами, похожими на две серебряные монеты. Викинги, окружавшие меня, зароптали. Я сжался, ожидая, что холодная сталь вот-вот вонзится в мою плоть.

Маугер тем временем доковылял до противоположного края арены и теперь тряс головой, пытаясь вернуть себе утраченный разум. На плащ под его ногами падали осколки зубов и огромные сгустки крови. Сигурд стоял к англичанину спиной, не сводя с меня неподвижного взгляда, и я подумал, что погубил своего господина. Я исполнил долг вражеского щитоносца, вместо того чтобы позволить ярлу разрубить Маугера пополам. Но вдруг глаза Сигурда вспыхнули. Он, ощерясь, повернулся к противнику, и сражение загрохотало с новой силой. Столкновение щитов смяло металлические шишаки. Ярл отразил низкий взмах вражеского меча, но англичанин тут же ударил его железным ободом щита в висок, отчего шлем викинга, подскакивая, покатился по земле. Обезумев, как медведь, пронзенный множеством стрел, Маугер превратил в груду щепок второй щит своего противника. Однако молниеносно подоспевший Улаф спас ярла, подав ему третий, последний, щит. Наш капитан был старше всех нас годами, но оставался крепким, словно дуб. Если б не он, выпад Маугера сокрушил бы Сигурда. Я не представлял себе, откуда в человеке могут взяться силы, чтобы наносить или отражать столь грозные удары.

Давно сгустилась ночь, а битва продолжалась. Воины поочередно нападали и защищались, при любом случае глотая воздух с жадностью, которой позавидовал бы океан. Прежде я и не думал, что щиты порой принимают на себя такую бурю, продолжая заслонять хозяев, хотя уже не раз должны были разлететься на части.

Золотые волосы Сигурда растрепались и мокрыми прядями падали на лицо, наполовину залитое кровью, блестевшей в свете факела. Выхватив из рук Улафа последний щит, он постучал по нему мечом, словно предлагал Маугеру возобновить нападение. Рот англичанина темнел сплошной кровавой дырой. Маугер хромал, заслоняясь вторым щитом. Уже не в силах говорить, он лишь кивнул викингу и, с трудом передвигая ноги, двинулся к нему под ободряющие крики саксов. Я пошел за ним и остановился позади его левого плеча, наблюдая за обоими противниками в надежде, что мне достанет ловкости уклониться или защититься от неистового взмаха того или другого меча. У Улафа больше не было щитов для нашего ярла, и он, бессильный ему помочь, стоял у черты, проведенной жрецом на земле за плащами. Кулаки старого воина были сжаты в тугие узлы, чело нахмурено, и он тихо рычал: «Прикончи его, Сигурд! Прикончи!»

После столкновения щитов противники разошлись и взмахнули мечами: Маугер высоко, Сигурд низко. Последний оказался быстрее, и звенья кольчуги его врага разлетелись от удара в бедро, однако англичанин все же успел пронзить броню на плече викинга и вырвать острием кусок мяса. Взвыв от боли и ярости, Сигурд обрушил свой меч на щит Маугера. Тот, шатаясь, попятился и ответил тем же. Ярл отшвырнул обломки щита, расколотого мощным неприятельским ударом, и приготовился к новому нападению. С кровожадной усмешкой воин Эльдреда проковылял вперед и взмахнул мечом, желая снести противнику голову, но Сигурд резко пригнулся, описал несколько поворотов вокруг своей оси и, приблизившись к врагу слева, всадил острие в его правое бедро. Раздался такой звук, будто кто-то расщепил полено. Видно, у англичанина была сломана кость: он вскричал и рухнул на колени. Рана на плече ярла кровоточила, весь его левый бок вымок в блестящей крови, но он снова пошел на Маугера. Меч Сигурдова отца на мгновение повис в воздухе, поймав свет факела, затем опустился, встреченный вражеским щитом, и снова взмыл. На сей раз щит раскололся, эхо подхватило его треск. Я выбежал вперед, подавая англичанину последний щит. Сигурд заворчал и все же отступил, позволив мне надеть кожаные ремни на предплечье Маугера. Тот, прорычав слова благодарности, попытался встать, но не смог. Я отскочил, и ярл вновь замахнулся, однако воин Эльдреда сумел ударить его в голень, и он тоже упал на колени. Теперь противники неотрывно смотрели друг другу в глаза. Боль искажала их лица, израненные тела содрогались от изнеможения.

Норвежцы и англичане кричали, призывая своих первых воинов подняться и кончить дело, но ни Сигурд, ни Маугер уже ничего не слышали, погруженные в собственные миры, где бушевало лишь пламя смертельной муки.

Приспешник Эльдреда положил меч, снял шлем, стряхнул щит и выбросил руки вперед, дразня ярла кровавой улыбкой, исполненной ненависти. Сигурд сплюнул и, издав хриплый звук, вонзил оружие своего отца в разостланный на земле плащ. Стало тихо, как в могиле… а через мгновение враги сцепились, точно два оленя. Я съежился, надеясь, что Улаф остановит их, и зная, что он этого не сделает. Противники, перекатываясь, неистово били друг друга и царапали ногтями. Каждый силился одержать верх. Вдруг все вздрогнули от душераздирающего вопля. Кричал Маугер: Сигурд вырвал ему глаз, который теперь болтался на кровавом шнурке. Превозмогая нестерпимую боль, англичанин ударил ярла кулаком в подбородок. Затем, нащупав порез на щеке Сигурда, пальцы Маугера стали впиваться в мясо. Толпа викингов глухо застонала. Наш ярл лбом разбил противнику нос, потом схватил его мускулистую руку, зажал ее и рванулся вправо и вниз. Раздался щелчок, похожий на треск полого дерева. После этого Сигурд с ревом оторвал глаз, свисавший из кровоточащей глазницы врага, и бросил его Эльдреду под ноги.

Лицо и борода Маугера были сплошным темно-красным месивом, а левая рука беспомощно повисла, но он продолжал слепо размахивать правым кулаком. Страшная, невообразимая сила исказила лицо ярла, и он поднялся на ноги. Не обращая внимания на удары, которыми все еще сыпал англичанин, Сигурд обхватил его голову и, воскликнув: «Один!» – повернул ее так, что она описала почти полный круг. Снова раздался оглушительный треск. Уронив вторую руку, как птица роняет сломанное крыло, Маугер затих. Сигурд толкнул его коленом в плечо, и тело беззвучно перекатилось на бок. Теперь все было кончено. Наш ярл победил.

Глава 8

Улаф и Флоки Черный подбежали к господину и подхватили его под руки. В тот же миг ноги у него подкосились. Лицо и доспехи Сигурда были сплошь залиты блестящей кровью. Борода и волосы болтались темными клочьями. Он повис на плечах своих людей, как звериная туша. Пока его уносили с места сражения, Эльдред и другие саксы обступили Маугера, до сих пор не веря в то, что их первый воин мертв. Асгот рявкнул оставшимся викингам, чтобы те не позволяли англичанам трогать тело, а сам поплелся за Сигурдом, на ходу заламывая руки и взывая к богам. Я стоял как оглушенный. То, что я видел и в чем участвовал, потрясло и возбудило меня. Воители, чей поединок оказался таким жестоким, внушили мне ужас и восхищение своею силой, своим мастерством, своей готовностью стоять до последнего. И все же было жутко видеть такого дюжего воина, как Маугер, растерзанным, точно он не человек, а бездушный кусок мяса. Перед битвой оба противника походили на богов войны, повелителей поля брани. Теперь один стал едой для червей, а другой истекал кровью. Наш ярл был как корабль, разбитый волнами о скалы и рассыпавшийся на многие бревна. Нам оставалось лишь ждать, куда его вынесет течение судьбы.

Кто-то из норвежцев принялся древками копий отгонять саксов от трупа, кто-то начал снимать веревки и выдергивать колья. Сигурдов меч все еще стоял, воткнутый в землю сквозь расстеленный плащ, и казался последним веским словом в ожесточенном споре. Потаенная часть меня, та часть, в которой до сих пор бурлила кровь, тряся и скручивая мои мышцы, страстно захотела ухватиться за рукоять этого меча, как будто, прикоснувшись к ней, я мог глубже впитать в себя страшную славу произошедшего.

– Лучше молись, парень, чтобы он выжил, – проворчал Брам Медведь, указав на обагренные плащи. Бьорн и Бьярни вынимали деревянные щепы, пригвождавшие покров к земле. – Клянусь волосатым задом Одина, эта кровь текла бы, как раньше, по жилам Сигурда, если б не ты. И о чем ты только думал? Маугер… – викинг сплюнул, – этот подлый пес был не жилец. Сигурд уже одержал верх. А ты возьми да отрази удар! Даже если б ты дал мне по роже дохлой рыбиной, я бы так не остолбенел. Я подумал, что сплю.

Лоб Брама пересекла глубокая морщина. Он пристально посмотрел на меня, покачал головою и пошел прочь. Я заметил, что и другие викинги на меня смотрят. Да и стоило ли удивляться? Ведь Брам был прав. Я в самом деле нарушил ход поединка. Не заслони я Маугера от меча Сигурда, хольмганг завершился бы много раньше. За этот мой необъяснимый шаг ярл поплатился несколькими ранами, которые могли оказаться смертельными. Если теперь Сигурд умрет, обвинят меня.

Однако сердце мое холодело не только от страха перед разгневанными викингами. Мне думалось, будто, закрыв Маугера щитом, я выдернул нить из Сигурдовой судьбы, разорвал то, что сплели Норны. Если так, то нож в живот был бы для меня наименее суровой карой, ибо живущие в Асгарде любили нашего ярла (я не сомневался в этом даже тогда, когда сомневались другие), и мне предстояло испытать на себе гнев богов.

Тишина, царившая в лагере той ночью, была тяжела, как свинец. Казалось, сам воздух давил на нас, когда в невидимом, но сущем мире, шла борьба, исход которой так много значил для нашего братства. Заботу о Сигурде приняли на себя его жрец и капитан, однако Улаф вскоре подошел к Кинетрит и спросил у нее, не доводилось ли ей раньше иметь дело с боевыми ранами. Когда она сказала, что немного умеет лечить травами и перевязывать порезы, старый викинг призвал ее на помощь. Странный отряд боролся в ту ночь за жизнь Сигурда! Асгот возносил молитвы Эйр, богине-врачевательнице, прислужнице Фригг и, понятно, самому Одину, прося их спасти ярла: затянуть его раны и восстановить силы. То и дело до меня долетал запах трав, которые жрец прикладывал прямо к истерзанной плоти или поджигал, окуривая Сигурда едким дымом. Улаф успокаивал друга неслышными мне мягкими словами, обтирал ему лоб влажной тряпицей, омывал поврежденные члены, резал холст на полоски, а Кинетрит перевязывала раны.

Вверив своего ярла заботам трех лекарей, остальные викинги удалились, хотя тому или другому из нас то и дело поручали принести горячей воды или меду: его вливали в искусанные губы Сигурда, чтобы утихомирить боль.

Часовых, обозревавших море и берег с возвышенности, в ту ночь было больше, нежели обыкновенно. Я завидовал им, тяготясь унынием, охватившим лагерь. Сперва мне хотелось, чтобы кто-нибудь запел или стал упражняться в борьбе – словом, отыскал бы любое занятие, которое заглушило бы стоны Сигурда. Затем я понял: викинги, по крайней мере большинство из них, хотят знать, какой дорогой идет сейчас их ярл. Прислушиваясь к судорожным вздохам и страдальческим крикам раненого, мы словно разделяли с ним тяготы пути. Это было меньшее и вместе с тем большее, что мы могли сделать.

Странный желтый дым от Асготова костра будто нарочно отыскивал мои глаза, разъедая их и заволакивая слезной пеленой. Пленные саксы сбились в жалкую кучу и, наверное, молились, ведь их первый воин проиграл битву, и Сигурд мог учинить над ними, что пожелает. Случись ему выжить, он едва ли будет расположен к великодушию. А умри он, его люди разорвут врагов на мелкие куски, упиваясь медовой сладостью отмщения. По мне, эти пятеро англичан уже были пропащими душами, ходячими мертвецами.

После того как кончилась битва, прошли часы, и на востоке забрезжил первый хрупкий свет. Подняв глаза, я увидел, как Асгот покинул Улафа и Кинетрит, склонившихся над Сигурдом, и зашагал по берегу. Он был изможден, однако шел уверенно, преследуя некую цель. Этой целью оказалось тело Маугера: его приволокли с места битвы, вытащили из брони и бросили лежать ничком на песке. Труп уже окоченел: одна рука, странно согнутая, была поднята, а скрюченные пальцы напоминали когти орла. Асгот воздел длани к небу, не отрывая взгляда от тела, и велел Свейну принести топор, да побыстрее.

– Смотри, чтоб лезвие было острое, как язык старой ведьмы! Ты, тупоголовый сын рыжей лисицы!

Свейн, ни слова не говоря, поднялся и пошел на зов. Его грузное туловище и секира, зажатая в руке, вырисовывались темным пятном в слабом предутреннем свете.

Мне вспомнилось леденящее кровь обещание, данное Асготом Маугеру перед битвой. Я снова услыхал шипение жреца и его слова, каждое из которых источало яд: «Я расчленю твое тело и сдеру с него кожу… Ни одна живая душа не распознает в тебе человека».

Англичане глухо застонали, когда Свейн в первый раз взмахнул топором и отсек руку от туловища Маугера, как ветку от ствола. Безжалостное лицо рыжеволосого великана не дрогнуло, и он с громким треском отрубил вторую руку. Отцу Эгфриту зрелище пришлось не по нраву: он, трясясь, осенил себя крестным знамением и тихо отошел. Асгот, с дьявольским оскалом на лице, наклонялся и подбирал отрубленные члены. По тому, как он прогибал спину, относя их в сторону на каких-нибудь несколько футов, я видел, насколько они тяжелы. Ноги мертвого бойца, огромные куски мяса, были крепки, точно узловатые дубовые стволы, и даже такому могучему викингу, как Свейн, пришлось сделать несколько взмахов, прежде чем он смог разрубить мощные мышцы и сухожилия. Когда с этим было покончено, чресла Маугера затемнели страшным мясистым обрубком.

Я взглянул на Эльдреда: тот отвернулся, предпочтя не видеть, как расчленяют тело его первого воина. Викинги, напротив, все до единого наблюдали обряд, вполголоса молясь, чтобы Один, бог войны, не забирал нашего ярла в Вальхаллу, чертог павших, а принял вместо него тело могучего врага. Говоря по правде, это не было подлинным жертвоприношением, ведь Маугер умер прежде, однако нам казалось, будто Асгот верит, что сможет умилостивить бога искромсанной плотью англичанина. Теперь же я думаю так: старый жрец терзал труп ради собственного наслаждения. Порой людская жестокость и ненависть бывают глубже самых глубоких фьордов. Асгот и Свейн рубили, мы – смотрели.

Когда тело Маугера превратилось в груду окровавленных кусков, жрец принялся нанизывать их, вонзая по два копья в каждый член, а потом при помощи Свейна поднял над костром, чтобы сжечь присохшую одежду. После этого старик, чье лицо искривилось от усердия, стал ножом срезать с рук и ног почерневшею кожу. Она отделялась от мяса сухими завитками.

Предоставив Асготу заканчивать дело, Свейн отошел от него и сел рядом со мной, обдав меня угольным запахом горелого мяса и едкой вонью паленых волос, которая иной раз по нескольку дней не выветривается из носа.

– Плохой конец для воина, – сказал викинг, качая головой.

– Плохой конец для любого, – пробормотал я.

Свейн, поджав губы, согласно кивнул.

По настоянию Арнвида и Бодвара несколько викингов отправились искать грибы и коренья в роще за прибрежной полосой, а также птичьи яйца на поросших травой скалах, чтобы добавить все это в варево, что готовилось на костре. Впрочем, собранное едва ли накормило бы горстку старух, не говоря уж о целом братстве воинов. Видно, сердца собирателей не были расположены к добыче пропитания, как и наши желудки – к еде. Против обыкновения Арнвид и Бодвар не ждали похвал своей стряпне и не получили их.

– Он сильнее нас всех, – прогрохотал Брам, прерывая тишину, что окутывала лагерь, точно мех. – Оглянуться не успеете, как он поднимется на ноги с новой затеей, которой сам Локи позавидует.

Послышалось одобрительное бормотание, несколько рук потянулось к амулетам и мечам, приносящим удачу. Флоки Черный предложил расправиться с пленными – не наспех, а так, чтобы это отвлекло нас от тяжелых дум о судьбе нашего ярла. Викинги принялись обсуждать способы убийства, каждый из которых был настолько жутким, что одно только упоминание о нем пробрало бы вас до мозга костей. Но Бьярни всем напомнил: решать участь Эльдреда и его приближенных может один лишь Сигурд. Наш ярл заслужил это право, заслужил собственной пролитой кровью и истерзанной плотью. Никто из сидевших вокруг костра, даже Флоки, не посмел возразить.

Спаси его, Один! Заклинаю тебя, не забирай его! Дай ему силы, Один, останови кровь. Пусть она загустеет в ранах, как сливки в маслобойке, и пусть они заживут, о великий ярл среди богов! Он нужен нам. Нужен мне.

Что я сотворил?! На мою руку было надето серебряное кольцо – подарок Сигурда. Ярл дарит своим людям кольца, жалует их серебром и прочими сокровищами в благодарность за мечи и жизни, отданные ему и его братству. И что же сделал я? Я заслонил своего врага крепким щитом, и теперь из ран моего господина кровь лилась, точно вода из ивового садка.

Кинетрит принесла охапку мокрых багровых тряпиц и бросила их в самый большой костер. Они зашипели, ослабив пламя, и наполнили утренний воздух запахом железа. Внизу у воды темнела ряса монаха: отец Эгфрит глядел на море, и первый свет нового дня уже тронул его лысую макушку. Я знал: мы внушаем ему отвращение, и, чтобы оставаться среди нас, он должен был обладать волей, твердой, как металл.

– Попроси его замолвить словечко о Сигурде, – сказал Пенда, показывая на Эгфрита большим пальцем. – Твоему ярлу, парень, сейчас любая помощь не помешает.

– Ты хочешь, чтобы я просил эту кунью морду молиться христианскому богу? – произнес я, преувеличив свое негодование.

Пенда пожал плечами, словно спрашивая, какой от этого может быть вред.

– Да я скорее соглашусь прожевать горсть гвоздей, – ответил я, а он, почесав свой длинный шрам, пожал плечами снова.

Сказать правду, я уже почти готов был подбежать к монаху, схватить его за тощую шею и вытрясти дюжину молитв из той дырки на его лице, что никогда не закрывалась. Может, я так бы и сделал, если бы не боялся еще пуще разгневать Одина, ведь мы и без того словно шагали по тонкому льду. Мои надежды были в руках Всеотца, как знамена, вывешенные на столбе, и, призвав на помощь другого бога, я мог навлечь на нас такой ветер, который вырвал бы столб из земли. Поэтому я решил не трогать Эгфрита с его распятым Христом и вновь принялся шептать, взывая к Одину, Великому Страннику. Я молился до тех пор, пока мое горло не пересохло, будто старый заросший сорняками колодец.

Нить жизни Сигурда натягивалась и скручивалась, но не рвалась. Улаф, Асгот и Кинетрит, объединив свои познания, ухаживали за ним так усердно, как только могли. Они обмывали его раны, прикладывали к ним припарки из подорожника и других растений, которых я не знал, затем туго перевязывали каждое больное место чистыми тряпицами. Сигурду давали мясо для силы и травы для облегчения страданий, в горло ему вливали воду и мед. Асгот непрестанно окуривал его густым дымом, обладавшим удивительной способностью навевать больному сон, чтобы тот не чувствовал боли. Даже Эгфрит не остался безучастным: он куда-то исчез, а затем вернулся с пригоршней семян фенхеля, сказав, что сам император Карл повелел сажать это растение во всех огородах своей земли из-за его целебных свойств. Асгот скривил губу, но Улаф убедил его попробовать христианское снадобье: мол, тот, кто молится богу, который, как говорят, воскрес из мертвых, должен знать толк в укрепляющих травах.

Викинги ждали. Мы не способны были сами решить, что делать дальше. Кто-то предложил повести корабли на север. Иными словами, не ждать новых потерь и вернуться домой. Но большинство не согласилось, ведь повернуть назад сейчас означало признать поражение. Викинг, поступавший так, отдавался во власть волн. Он не заслуживал покровительства богов и мог вскоре, никем не замеченный, отправиться на дно. Уж лучше плюнуть в глаза тем, кто плетет судьбы, и будь что будет!

Наши пленные приобрели жалкий вид и уже начинали вонять. Мы их почти не кормили. То и дело рассерженный викинг бил или пинал сакса в лицо. Чтобы получить затрещину, англичанину довольно было косо на нас взглянуть. Мы винили этих людей в том, что скамьи у весел наших кораблей опустели, равно как и во всех прочих постигших нас невзгодах. Эльдреда, однако, никто не трогал – Сигурд сам должен был поквитаться с этим ползучим гадом. Правда, Асгот, которому не терпелось принести кого-нибудь из англичан в жертву Одину, не раз собирал вокруг себя толпу, призывая всех, кто желал слушать, обагрить свои мечи английской кровью. Единственное, чем радовали меня эти речи, было то, что, едва жрец начинал говорить, Кинетрит подходила ко мне и садилась рядом. Слов старика она, конечно, не понимала, но звериная жестокость, какою наливались его глаза, внушала ей отвращение. Взяв меня за руку и почти ничего не говоря, Кинетрит безотрывно смотрела в дальний конец лагеря, где сидел ее отец. Иногда я замечал, что они обмениваются взглядами, вопросительными или удрученными, хотя предпочел бы этого не видеть.

На четвертый день Асготу как будто удалось добиться своего. Одного из англичан, дюжего воина с густой черной бородой и длинными редеющими волосами, оттащили от соплеменников и поставили к столбу, который Свейн Рыжий вбил в землю. Я, оставшись в стороне, принялся укрывать шкурами поленницу, хотя на небе не было ни облачка. В последние дни я более, чем следовало бы, помешал плетению наших судеб, и теперь соглашался со всем, что бы ни решили другие.

– Боги любят старые обычаи, и мы не станем их нарушать, – сказал Асгот, указывая на столб худым узловатым пальцем. Голос жреца был трескуч, как горящая древесина. Некоторые из викингов кивнули и одобрительно забормотали. Иные, менее знакомые со старыми обычаями, нахмурились. Асгот провел невидимым лезвием по животу англичанина: – Я вспорю ему брюхо, выну конец его кишки и прибью к столбу. Он будет ходить по кругу, – Асгот начертил в воздухе петлю, – как змей Йормунганд, что кусает собственный хвост, дабы опоясать мир. Он будет ходить, пока кишки не размотаются и не потянут за собою мясо. Да, с виду он сильный. – Жрец ухмыльнулся, оглядывая английского воина. Челюсти пленника были стиснуты, но глаза превратились в две дыры, наполненные страхом. Даже не зная норвежского, он понял, какая смерть ему уготована. – Он выдержит все до конца, – продолжал Асгот, – ну а если нет, то пожалеет, что не засох в гнилой утробе своей потаскухи-матери.

Я едва не улыбнулся. Смотреть, как твои кишки наматываются на столб, – ничего хуже этого уже не придумаешь.

– Бедный ублюдок! – пробормотал Пенда, которому тоже не потребовались мои объяснения.

– Так поступали наши деды. – Жрец взмахом велел Флоки Черному поднять пленного на ноги. – Так поступим и мы.

Все, кроме шестерых или семерых дозорных, собрались, чтобы смотреть обряд. В дрожащем воздухе пахло ожиданием кровопролития. Флоки толкнул англичанина к столбу, а двое других викингов схватили его за руки: любой попытался бы выскользнуть, как скумбрия, при виде клинка, направленного на свой живот.

Асгот со свистом вынул нож из кожуха. Кинетрит, сидевшая рядом со мной, сжалась.

– Убери оружие, годи! – Мы обернулись. Сигурд. Его лицо посерело, как пепел, и так исхудало, что скулы, казалось, могли прорезать кожу. Почти раздетый (на нем были лишь грязные штаны да повязки, запятнанные потемневшей кровью), он с трудом встал. – Сегодня мы не будем приносить жертву.

Взгляды викингов обратились на Асгота.

– Но Всеотец ждет, мой ярл! – произнес жрец, взмахнув обеими руками, одна из которых по-прежнему сжимала страшный нож.

По его лицу я понял, что он не меньше нашего удивился, увидев Сигурда на ногах. Казалось, ярл вот-вот упадет ничком. Он походил на мертвеца, покинувшего могилу, чтобы устрашать живых.

– Хольмганг удался на славу. Не каждый день посчастливится завалить такого злого старого кабана, как Маугер. – Позеленевших губ Сигурда коснулась болезненная улыбка. – И потому эти саксы будут жить.

Викинги зароптали. На их потемневших лицах явственно выразилось недовольство.

– Что он сказал? – спросила Кинетрит, сжимая мою руку.

– Он помилует их, – ответил я. – Может быть.

Сигурд указал на жалкую горстку англичан, которые сидели за камнем, истертым волнами и наполовину утонувшим в песке.

– Воины будут жить, но Эльдред умрет.

Кинетрит снова спросила, что сказал ярл, но на сей раз я солгал, будто не понимаю некоторых норвежских слов.

Раздался одобрительный гул. Еще мгновение назад викинги бы с радостью стали смотреть, как их жрец потрошит пленных одного за другим. И все же норвежские воины поняли и разделили уважение своего ярла к достойному врагу. Никто не поспорил бы с тем, что Маугер сражался как храбрый и сильный воин, тем самым усилив блеск Сигурдовой славы. Но Эльдред в их глазах был жалкой кобылой, трусом и не заслуживал милости.

От Асгота я все же ожидал, что он расшумится, будто море в непогоду, однако годи лишь кивнул, вложил нож в кожух и махнул викингам, чтобы те отпустили дюжего сакса. Флоки Черный толкнул англичанина, и тот заспешил к своим соотечественникам.

– Ты хочешь просто их отпустить? – спросил Улаф, с сомнением глядя на Сигурда. – Они же христиане! Они отыщут там, в глубине суши, какое-нибудь селение, а то и прибегут к самому Карлу, и на наши головы свалится целое полчище полоумных рабов Белого Христа.

Сигурд устало покачал головой:

– Нет, Дядя, никуда они не побегут. У них нет больше господина, а у нас не хватает гребцов.

Лицо Улафа под кустистой бородой побагровело как ошпаренное.

– Ты хочешь, чтобы они плыли с нами на наших драконах? Чтобы их руки касались наших весел?

– Они могут выбрать смерть, Дядя. Я оставляю им это право.

Мы переглядывались, как тролли-полудурки. То, что наши недавние враги могут быть удостоены мест на борту «Змея» или «Фьорд-Элька», возмутило нас. Но Сигурд сказал правду: нам не хватало сильных рук. Даже пяти пар было бы недостаточно.

Скорчившись от боли, ярл подошел к пленным. Как только он пошевелил левой ногой, на льняной повязке ниже колена расцвело ярко-красное пятно.

– Мои весла или его нож, – сказал Сигурд, кивнув в сторону Асгота. – Выбирайте прямо сейчас. – Голос ярла был ослаблен болью, однако тверд, как скала. Воины невольно посмотрели на Эльдреда, но Сигурд покачал головой. Вялые пряди волос упали на лицо. – Не спрашивайте у него. Он теперь ничто. Он решает меньше, чем побитая собака, и скоро станет едой для червей. Выбор только за вами. Весла или смерть.

Большой косматый воин, который недавно был так близок к тому, чтобы познать себя изнутри, поглядел на нас, затем остановил взгляд на Сигурде и, кивнув, осмелился спросить:

– Мы сможем, как и прежде, молиться Господу?

– Белому Христу? – Сигурд поморщился от боли. Англичанин снова кивнул, слегка съежась. Ярл пожал плечами: – Мне все равно.

– Тогда мы будем грести, – заявил сакс, не советуясь с остальными.

Эльдред посмотрел на дочь глазами человека, который видит, что на голову ему вот-вот рухнет дуб и уже поздно пытаться убежать.

Итак, включая Пенду, среди наших гребцов появились шестеро англичан. Еще недавно мы считали этих людей смертельными врагами.

Вскоре им было суждено спасти наши жизни.

Глава 9

Еще два дня Сигурд не вставал со своего ложа из кож и мехов. Мы радовались тому, что вокруг, сколько видит орлиный глаз, не показалось ни единой живой души. Правда, начался дождь, и Улафу было нелегко оберегать раны Сигурда от влаги, чтобы те не загноились. Кинетрит и Асгот вместе ходили в лес на поиски лекарственных трав, что не слишком-то мне нравилось, но ради ярла я готов был проглотить даже такое.

– Этим двоим под силу оживить и мертвого. – Улаф, приподняв брови, кивком указал на девушку и жреца, приготовлявших какую-то непривлекательную на вид припарку. – Клянусь собственным носом. – Видимо, заметив, что мне неприятно видеть Кинетрит рядом с Асготом, он едва заметно ухмыльнулся: – Странная парочка, верно? Они как кошка с собакой, которые делят подстилку у очага.

– Греясь у одного огня, кошка и собака не становятся друзьями, Дядя, – угрюмо ответил я.

Улаф усмехнулся и, оставив меня наедине с моими думами, пошел смотреть варево, бурлившее в котле. Тогда мне еще не было известно, что старый жрец уже вонзил в Кинетрит свои когти, но, даже знай я это, что я мог с ним сделать, пока он был нужен Сигурду?

Я проводил время, обучаясь обращению с топором у Свейна и Брама. Это был не простой одноручный топорик, какой многие из нас носили за поясом и использовали для обороны, если мы выстраивали стену из своих щитов, или же просто для того, чтобы рубить ветки для костра и взламывать вражеские двери. Это был двуручный топор с длинной рукоятью. При построении стеной он неудобен: когда орудуешь им, нужно свободное место, и живот твой остается неприкрытым. Зато стоит тебе подобраться с ним к неприятелю – и он покойник. Держа в руках такое оружие, проникаешься почтением к тому, кто его изготовил. По счастью, мне, как подмастерью плотника, было не впервой браться за топор. А гребля закалила мышцы моих плеч и спины, дав им необходимую силу. Я еще не умел выписывать топором в воздухе такие узоры, как Свейн, Брам Медведь или Улаф, но знал, что однажды научусь: я заставлю его петь и шептать, сверкая на солнце. Ну, а пока упражнения отгоняли от меня мысли о судьбе Сигурда и моем участии в ней.

На третий день ярл вновь встал и на сей раз сам свернул свою постель, как бы показывая, что его болезни положен конец. Он все еще был слаб, и раны отнюдь не затянулись, хотя, по заверению Улафа, они заживали быстро. Асгот признал: если Сигурд, пролив так много крови, так скоро поднялся, то милость Всеобщего Отца, должно быть, по-прежнему с ним. Однако к этому жрец прибавил, что глуп тот, кто укусит монету Сигурдовой судьбы и крикнет: «Серебро!» – ибо благоволение Одина изменчиво и быстро улетучивается. «Проще прибить к двери воздух, чем узнать волю Копьеметателя», – проворчал Асгот.

Я, обливаясь по́том, чертил в воздухе петли топором Брама и вдруг краем глаза увидел Сигурда. Он смотрел на меня, и я стал упражняться с особым тщанием, чтобы один круг плавно перетекал в другой, как рисунок, вырезанный искусным мастером на броши или на носу корабля. Увы, то, что у меня выходило, скорее походило на те узоры, которые пьяница выводит мочой на стене.

– Подойди, Ворон, – сказал ярл, и от этих двух слов я ощутил такую тяжесть, будто проглотил моток заледенелой веревки.

– Что-то будет, – вполголоса пробормотал один из викингов.

– Ты был славным малым, парень, – рыкнул другой.

– Скажи ему, что он по-прежнему хорош собой, – прорычал Брам Медведь, заслоняя рукой рот. – А то потом можешь не успеть.

Обод Маугерова щита врезался Сигурду в висок, и теперь на этом месте была сморщенная гнойная рана, которая, верно, очень болела. Щеку рассек обломок стали, и пальцы англичанина расковыряли надрез, точно когти орла, вонзенные в рыбье тело. Ясно было, что останется большой шрам.

Собравшись с духом, я преодолел десять шагов, отделявших меня от моего ярла. Они показались мне десятью милями.

– От одного вида секиры[14] враг утратит мужество. – Сигурд произнес норвежское слово argr, которое само по себе разит, как удар топора, ибо означает «недостойный мужчины». – Дай-ка сюда.

Он протянул руку. На костяшках темнели кровяные корки. Когда я передал ему топор, он, кивнув, взял его обеими руками и, прежде чем я успел попросить его не утруждаться, описал в воздухе два круга-близнеца, перетекших один в другой с восхитительной плавностью. При этом сосредоточенное лицо ярла искривилось. Он едва встал со смертного одра, и все равно мои потуги были барахтаньем утопающего в сравнении с его искусством. «На то он и ярл», – сказал я себе в утешенье, когда Сигурд резко остановил вращение секиры и передал ее мне. Тяжелый пот струился по его болезненному лицу и грязной бороде.

– Боевой топор – достойное оружие. – Ярл тяжело дышал, и я видел, что ему больно. Свежий гной, желтый, точно сливки, выступил на израненном лице. – Превосходная вещь! Кишки врага растают, и он со страха опоганит собственные башмаки. Упражняйся как следует, Ворон. Хотя на твоем месте я отыскал бы учителя получше.

Брам сделал знак, который я бы ни с чем не перепутал, находясь даже на вершине горы. Теперь Сигурд подмигнул мне. Медведь зарокотал, как вода, падающая с далекой скалы, и ярл слабо улыбнулся. Одно мгновение мы молчали, после чего Брам, верно истолковавший эту тишину, удалился, оставив нас двоих на краю рощи. Небо над морем почернело. Где-то далеко зрела буря.

– Может, если б во время хольмганга секира была при мне, я бы отделался парой волдырей на ладонях.

После этих слов серебряное кольцо на моей руке словно врезалось мне в кожу. Я дернул его, пытаясь снять, но вдруг Сигурд дотронулся до меня, я посмотрел в суровые голубые глаза своего ярла и чуть не заплакал.

– Ты правильно поступил, Ворон, – сказал он.

– Господин?

– Маугеру повезло, что ему достался такой щитоносец.

– Но господин… я…

– Ты сделал то, что я велел тебе делать. И сделал хорошо. Даже немного слишком хорошо – это верно… – Сигурд поморщился, прикоснувшись к ране на виске.

– Я думал, ты отрежешь мне яйца, – сказал я, сдерживая улыбку облегчения.

– Если одна из этих ран позеленеет, то как знать… А почему, ты думаешь, именно тебя я назначил щитоносцем Маугера?

Я пожал плечами:

– Самим норнам не разгадать твоих замыслов, господин.

Сигурд приподнял бровь.

– Я назначил тебя щитоносцем Маугера, потому что знал: ты будешь его защищать. Я мог бы попросить Флоки, Бьорна или Бьярни. Да любого из них. – Он кивнул на своих викингов. – Но разве их сердца позволили бы им встать между моим мечом и таким куском дерьма, как Маугер? Флоки, к примеру… Он махал бы щитом туда-сюда, чтобы все до поры до времени выглядело, как надо. Однако мне пришлось бы убить Маугера при первой же возможности. – Сигурд провел рукой, будто ножом, по внутренней стороне бедра. – Иначе Флоки бы мог перерезать англичанину вены, пока никто не видит.

– Именно так мне и следовало поступить, – сказал я, вспомнив, каков был Маугер – этот полутролль, гнилая жабья икра.

– Нет, Ворон, и я знал, что ты так не поступишь. По крайней мере, надеялся. – Он чуть отступил назад и провел руками по телу. – Посмотри на меня, парень, я цел. Получил только несколько новых царапин в дополнение к старым. Они станут напоминать мне, что с врагами нужно расправляться быстро, а не играть, словно кошка с мышью.

Неужто Сигурд вправду верил, будто сам определял ход поединка? В моих глазах эта битва была отчаянным, ожесточенным спором, в котором судьба благоволила то одной, то другой стороне, как морские волны, то наступающие на берег, то отступающие от него.

– Люди видели, что я выиграл поединок. Хей, да еще какой поединок! Скальд мог бы сложить о нем песню, причем хороший скальд! Когда наши дети состарятся, сага об этой битве будет согревать их кости холодными вечерами.

По лицу Сигурда мелькнула тень: у него был маленький сын, которому лошадь разбила голову копытом.

– Я никогда не видал ничего, что могло бы сравниться с этим боем. Даже боги, сдается мне, разинули рты.

Сигурд гордо улыбнулся.:

– И я победил, Ворон. Я уничтожил первого воина англичан, сделал его пищей червей – несмотря на все твои усилия. Кто теперь посмеет сказать, что от Сигурда, сына Харальда Сурового, отвернулась удача?

Ярл захохотал. Вместе с ним рассмеялся и я. Мой господин был не только свиреп, как Тор, но и хитер, как Локи.

* * *

Тем же утром, несколько часов спустя, с запада прикатился гром. В воздухе запахло плесенью, как обыкновенно бывает перед сильным дождем. Мы завернулись в кожи, пропитанные свежим тюленьим жиром, и, когда ливень начался, вода стала скатываться с них блестящими бусинами, точно со шкурки выдры. Горели факелы: густое, мрачное облако накрыло мир железно-серым сводом, прежде времени погасив свет дня. Кто-то из викингов посетовал на то, что мы будто вернулись домой, на фьорды, – не хватает только брюзжания жены.

Волчья стая собралась на берегу. Дождевая вода мочила наши волосы, стекала по бородам и уходила в песок, оставляя на нем пенистые следы. Пленным мы тоже дали шкуры. Как сказал Брам, теперь, раз уж мы взяли англичан к себе, было бы обидно заморозить или утопить их под этим мерзким франкийским дождем. Мы встали полукругом перед Асготом, Сигурдом и Эльдредом: сегодня олдермен должен был умереть. Он являл собою жалкое зрелище. Высокомерие, сверкавшее в его глазах осколками стали, исчезло. Усы, которые он прежде смазывал жиром на тогдашний английский манер, обвисли и трепались на ветру, как обрывки старой мокрой веревки. Плечи печально ссутулились, руки были сжаты. У него отобрали все знаки отличия, включая кольца, золотую застежку и, конечно, превосходный меч, который Сигурд отдал Флоки Черному за то, что тот охранял серебро своего ярла на уэссексском берегу.

Флоки решил продать трофей.

– Это оружие запятнала рука труса, – заявил он, плюнув на лезвие. – Оно может принести только неудачу.

Поняв, что происходит, отец Эгфрит засуетился вокруг Сигурда, умоляя его пощадить олдермена. Асгот метал в монаха убийственные взгляды, однако ярл обращал на куницу в рясе не больше внимания, чем на болтливую птицу. Наконец, оскорбленный таким пренебрежением, Эгфрит топнул ногой и воздел руки к небу:

– Tu ne cede malis, sed contra audentior ito![15] – Это заставило Сигурда обернуться. – Tu ne cede malis, sed contra audentior ito! – повторил монах своим тонким дребезжащим голоском, похожим на звук, какой дети выдувают из травинок.

Чело Сигурда потемнело, ладонь упала на рукоять меча.

– Ты бормочешь христианские заклинания, коротышка? – произнес он, склонив голову набок.

Монах испуганно отпрянул:

– Я говорю на латыни, Сигурд, на языке римлян и всех ученых людей. Я сказал, что ты должен не отступать перед злом, но смело идти ему навстречу.

И он перекрестился.

– Ах вот оно как! – воскликнул Бьярни, взмахнув руками, будто падал с вершины скалы. – А я-то думал, у тебя припадок.

Кунья рожа монаха покраснела от злости. Мы расхохотались. Кинетрит стала между Пендой и мною. Пальцы ее сжатых рук переплетались, будто черви. Я обнял ее за плечи, но женщина, съежившись, высвободилась и устремила на меня взгляд своих изумрудных глаз.

– Не дай им убить моего отца, Ворон, – вдруг сказала она, и слова эти были точно камни, брошенные мне в лоб. Струи дождя хлестали нас по лицам, тяжелое серое небо сотрясалось от грохота колесницы Тора. Я взглянул на Пенду, однако тот лишь пожал плечами и поднял ладони в знак своего бессилия.

– Что же я могу сделать? – пробормотал я.

Смирившись с предстоящим насилием, Эгфрит принялся готовить душу олдермена к вознесению на небеса.

– Сигурд тебя послушает, – сказала Кинетрит. – Ты – его талисман. – Она сделала шаг вперед, взяла мои руки в свои, и я почувствовал, как холодна ее влажная кожа. – Я знаю: ты сможешь убедить его помиловать Эльдреда.

– Я думал, ты его ненавидишь. Из-за него погиб Веохстан. Разве ты забыла?

При упоминании имени брата она сжалась, а я прикусил язык: конечно, она не забыла.

– Он – мой отец. – На это мне нечего было возразить. – Кроме него, у меня никого из родных не осталось. И даже после всего, что он сделал, я не могу смотреть, как он умирает. Пойми, Ворон!

– Homo homini lupus est[16], дочь моя, – сказал Эгфрит, с грустной покорностью покачав выбритой головой. – Человек человеку волк.

– Продолжай упражняться в скороговорках, монах, и отправишься к римлянам! – прорычал Брам по-норвежски, похлопывая свой топор.

– Крепись, лорд Эльдред, – произнес священник, не обращая внимания на угрожающие движения Брама, и подошел к олдермену, чтобы приложить к его лбу деревянный крест. Прежде я видел в руках Эгфрита серебряное распятье, усыпанное драгоценными каменьями, но оно, как видно, было разломано и плесневело в темном дорожном сундуке у кого-то из викингов. – Да простит Господь твои грехи, и да вознесется душа твоя в Царствие Небесное.

Лицо Эльдреда было искажено, как у того, кто готовится испытать боль. Его люди – воины, что должны были защищать его, – со стыда уткнули бороды в грудь. Лишь изредка кто-нибудь из них на миг поднимал взгляд, подобный жалу гадюки, чтобы изведать вкус смерти своего господина.

– Ворон! – зашептала Кинетрит. – Не молчи же!

Мой разум затрепетал, словно птица в клетке. Я ничего не мог сделать – и все-таки должен был сделать что-то: ведь об этом меня умоляла моя возлюбленная, а ради нее я прошел бы по мосту Гьялларбру, ведущему в Царство мертвых, и плюнул бы в глаза великанше Модгуд.

– Сигурд, постой!

Произнеся эти два слова, я сперва остолбенел, потом пришел в ужас. Они выскочили из моего рта, как пара блох из меха, – я понял это, увидев лица викингов. Глаза Асгота, которому снова помешали, когда он собирался пролить человечью кровь, зло засверкали. Сигурд раздраженно нахмурился. Он не мог постоянно противоречить жрецу, поскольку знал: этот старик ждет кровавых жертвоприношений и даже нуждается в них, особенно на христианской земле.

– В чем дело, Ворон? – спросил ярл.

– Евангелие, мой господин, – произнес я, хватаясь за мысль о книге, как рука, опущенная под воду, сжимает пойманную семгу. – Что ты станешь с ним делать?

Тяжесть устремленных на меня взглядов сдавила мне грудь и наполнила живот расплавленным железом. Сигурд почесал бороду.

– Не знаю. Решим после, когда это дерьмо уже не будет дышать воздухом, предназначенным для лучших людей.

По низкой облачной кровле, с которой сливались промокшие снасти кораблей, прогрохотала железная колесница Тора.

– Эльдред собирался продать евангелие императору франков, – сказал я, заглушая голоса, сыпавшие в олдермена оскорблениями. – Знаем мы немного, но одно ясно: за книгу можно выручить целый клад. Этот, – я указал на Эльдреда, – ужасно жаден до серебра.

– Ну так что? – Сигурд нетерпеливо взмахнул рукой.

– Мы поплывем вверх по реке и продадим евангелие императору, – выпалил я, борясь с соблазном взглянуть на Кинетрит и увидеть, довольна ли она моими стараниями.

Неодобрительный гул в толпе Сигурдовых волков, точно эхо, подхватил доносившиеся с запада раскаты грома.

– Мы будем мертвы прежде, чем успеем сойти на берег, – отрезал Улаф так, будто никто не говорил ничего глупее с тех самых пор, как Тюр вложил руку в пасть волка Фенрира. – Император не слишком-то любит язычников. Или ты, парень, об этом не слыхал?

– Христианских стрел из тебя будет торчать больше, чем волос из Брамова носа, – добавил Флоки Черный, бессмысленно плюнув в дождь.

– Нет, если за нас будет говорить христианский лорд! – Я кивнул на Эльдреда. – И еще христианский монах. То, что могло бы достаться англичанам, достанется нам. Пусть франкийское серебро послужит нам платой за людей, которых мы потеряли.

После мгновения тишины, тяжелой, как гора, рыжую бороду Свейна раздвинула плутоватая улыбка:

– Слыхал я, этот король франков до того богат, что даже яйца у него из чистого золота.

– А мочится он святой водой, – сказал Улаф, предостерегающе подняв толстый палец, – и от этой святой воды с грязного язычника вроде тебя, Рыжий, тут же слезет шкура.

– Так мы отрежем его змею, прежде чем украсть яйца, – брякнул Брам Медведь.

Раздался хохот, перешедший в возбужденное бормотание. Моя затея начинала нравиться волкам.

– Мы поставим на носах кресты, как сделали они. – Кнут кивнул в ту сторону, где сидели саксы.

– Что скажут на это боги? – выпалил Асгот, но его никто не услышал.

В головах викингов уже звенели монеты, бряцали драгоценности. Улыбка расплылась по моему лицу, и я молчаливо возблагодарил Локи: ведь не кто иной, как он, Отец Хитрости, внушил мне эту мысль. Волки, окружавшие меня, усмехались, сверкая во мгле желтыми клыками. Я понял, что победил.

Глава 10

Итак, Эльдред был спасен – по крайней мере, на время. Однако лицо его выражало не счастье, а скорее разочарование, уныние, стыд. Позже олдермен вновь начал строить коварные планы, надеясь, что ложь и алчность помогут ему обогатиться, но сейчас он пребывал в тени, лишившись воинов, удачи и сына. Дочь могла бы вплести новую нить в едва не оборвавшуюся тесьму жизни Эльдреда, однако Кинетрит больше не желала его знать. Ему отказали даже в смерти – единственном спасенье от позора. Она, сулившая освобождение, ускользнула от него, как дождевая вода стекает с лезвия меча, и моя ненависть к нему сменилась жалостью. Нелегко ненавидеть поверженного, кем бы он ни был прежде.

Я ждал, что Кинетрит обовьет меня руками и, целуя, станет благодарить за жизнь отца, украденную мною из могилы. Может, она даже отведет меня в укромное место и ее признательные губы заставят мою душу трепетать от блаженства. Я был еще молод, и в моей голове не перевелись такие выдумки. Но Кинетрит никуда меня не отвела, ничего не сказала и не сделала. Видно, две стороны ее ума не прекратили бороться, как две обвившие друг друга змеи: одна требовала смерти Эльдреда, а другая – спасения. Я не желал участвовать в этом хольмганге и потому не стал преодолевать преграду, которую Кинетрит воздвигла между нами. Держась особняком, я слушал, что викинги говорят о Карле, императоре франков.

В такую погоду большинству мореплавателей не пришло бы в голову сняться с якоря, однако Сигурд был не из большинства. Кнут и Улаф в один голос подтвердили, что отдаленные раскаты грома и вспышки молний под кровлей мира – последние приступы утихающей бури. Хотя где-то в вышине Тор убивал гигантов, нам ничто не угрожало, следовало лишь держаться ближе к берегу. Неглубокий трюм «Змея» был до отказа набит серебром, янтарем, мехами, оленьими рогами и оружием, поэтому половину захваченных трофеев мы поместили во чрево «Фьорд-Элька», сперва постлав шкуры поверх гладких камней, которые мы взяли на берегу и уложили в днище взамен старых, позеленевших и пахнущих гнилью. Затем мы отвязали наших драконов от вбитых в песок причальных столбов, подналегли плечами и принялись изо всех сил толкать. Мы пыжились, пыхтели и сыпали проклятиями. Бедра у меня горели так, словно вместо костей мне в ноги вставили прутья из докрасна раскаленного железа, и все же корабли не сдвигались с места. Уродливый длиннолицый викинг по имени Хедин усмотрел в этом дурной знак, но Бьорн обозвал его лошадиной мордой с яйцом вместо носа и проворчал, что знаки тут ни при чем, а дело в дожде, который вымочил берег, отчего песок и гравий жадно всосали тела судов. Кили и нижние доски обшивки увязли так, что мы вынуждены были разбивать топкие наносы копьями, а затем раскапывать руками. К тому времени вода отступила, и нам пришлось толкать корабли еще дальше.

Саксов взяли на борт «Змея». Они лучше знали «Фьорд-Эльк», чьи весла уже побывали в их руках, однако его высушенные доски впитали много английской крови, и Сигурд счел, что недальновидно пробуждать в воинах враждебный дух, который может толкнуть их на глупость.

– Ни к чему напоминать людям о поражении и о гибели друзей, – сказал ярл, – во всяком случае, если мы хотим, чтобы они нам служили. Пускай лучше полюбят «Змея», как любим его мы.

– И так мне легче будет за ними присматривать, – проворчал Улаф, бросив взгляд на англичан.

Они вместе с нами откапывали корабль, а теперь уселись на скамьи гребцов, тяжело дыша и морщась от вида собственных изломанных и окровавленных ногтей. По счастью, ветер был достаточно сильным, чтобы мы смогли поднять парус при убранных веслах. Правда, шли мы на юг, а дуло с юго-востока, поэтому продвигались мы небыстро, но все равно охотно предпочли не грести. Те, кто был на носу, хлопотали с парусом: привязывали гик[17] толстой веревкой, чтобы край большого шерстяного крыла неподвижно смотрел вперед. Так «Змей» не выходил из ветра, и Улаф с Брамом могли поворачивать нас при помощи булиня[18].

За семь дней все на корабле – наши сундуки, палуба, мачта, бочки с водой, оснастка и блоки – насквозь промокло, замшело и осклизло. Пришлось очищать дерево ножами, тереть грубой тканью и смазывать жиром: жизнь на судне достаточно тяжела, даже если тебе не приходится скользить по грязи. И все же приятно прибираться на корабле-драконе, особенно таком, как «Змей» или «Фьорд-Эльк». Сам того не замечая, начинаешь нежно бормотать или нашептывать: «Ну вот, сейчас мы тебя почистим… Так-то лучше, правда? Да, теперь ты снова красавец!» Если любишь судно, оно отвечает тебе взаимностью. Даже когда волны вздымаются до верхушки мачты или море набухло так, что еще чуть-чуть и вода польется через борт, корабль старается для тебя. Благодаря ему твои легкие наполняет воздух, а не соль.

Я посмотрел в небо и поначалу увидел лишь маленькие черные пятна, сновавшие среди густых серых облаков. Потом мои глаза различили чаек и ласточек, напоминавших наконечники стрел, а над ними трех ворон, чье карканье то и дело прорывалось сквозь туманную пелену.

Сигурд держал Эльдреда на корме рядом с собой и рулевым Кнутом, но остальным англичанам велел стоять у мачты и смотреть, как викинги управляются с парусом. Три человека должны были постоянно подтягивать подпоры. Этому нехитрому делу Улаф научил саксов довольно быстро. Работали они неплохо, и я мог поклясться, что гордость распрямляла их спины.

– «Англичане ходят по морю не лучше, чем цыплята летают», – говаривал мой отец, – сказал Сигурд по-английски, чтобы Эльдред его понял, и мне подумалось, что воины-саксы явно намерены опровергнуть суждение Сигурдова отца.

Ярл тоже это заметил и, поймав мой взгляд, кивнул в сторону англичан. Одна бровь его приподнялась, а сжатые губы подавляли веселую усмешку.

Мы медленно шли вдоль берега, когда прямо на нас откуда ни возьмись налетело грязное облако кусачих мошек. Они забивались к нам в рот и под одежду, а некоторых даже кусали в глаза, что, по всеобщему признанию, было редкой подлостью. Мы, взревев, стали просить, чтобы Улаф и Кнут вывели нас из этого царства Хели, но ветер не позволил повернуть. Вынужденные терпеть, мы, точно испуганные женщины, кутались в меха и кожи. Едва мошкара оставила нас в покое, мы рассмеялись: Свейн, заползший под шкуру белого оленя, был похож на снежную гору, что внезапно свалилась на палубу. Так, хохоча, дразня друг друга и почесывая укусы, мы подошли к устью Секваны: это стало ясно, когда показались три широких кнорра, шедших каждый своей дорогой на запад или на юг. Скоро перед нами возник кряжистый полуостров, а на нем стояли дюжины домов, которые, словно кашляя, пускали в серое небо черный дым. Улаф сказал, что за поворотом нам откроется река.

Мы шли недостаточно близко к берегу, чтобы видеть людей, но они-то наверняка увидали паруса «Змея» и «Фьорд-Элька», даже если сами корабли были скрыты от их глаз волнами.

– Одному Иисусу известно, что франки с нами сделают, – сказал Пенда, сидевший позади меня.

– До того как «Змей» подошел к моей деревне, даже Гриффин, самый опытный воин, вообразить себе не мог, каково это – шестьдесят человек в кольчугах, да еще у каждого меч, копье и топор! – сказал я, вспомнив ужас, который испытал при виде такого полчища вооруженных викингов. – Надеюсь, что и франки ничего подобного не видывали. Было бы лучше, если б они нас опасались.

– Они будут нас опасаться, парень, даю свой лучший зуб! Еще бы – такое сборище головорезов!.. А что стало с Гриффином?

От этого вопроса у меня подвело живот.

– Началась битва, он убил одного из их людей. Корабельного плотника, – сказал я, и в моей душе на мгновение расцвел теплый отзвук гордости. – Тогда они распороли Гриффину спину, порубили на куски ребра и вынули легкие. – Я почувствовал, как искривилось мое лицо. – У них это зовется «кровавым орлом».

– Знаю, парень, как это у них зовется, – ответил Пенда. – Лютые язычники! Дикари!

Перед тем как причалить, Бьорн и его брат Бьярни срубили четыре швартовых столба и связали из них два креста, которые Сигурд велел водрузить на место змеиных голов. Дабы наши боги не слишком на нас за это прогневались, Асгот развязал мешок, что бился у его ног, достал оттуда ламантина и перерезал ему горло, сбрызнув кровью сливочно-белую пену под носом «Змея». Пена порозовела, жрец, подняв руку, показал нам всем извивающееся животное и швырнул его за борт, проводив странными заклинаниями.

Ламантин, само собою, был лучше, чем тот паршивый заяц, которого мы поднесли Ньёрду, когда отчалили от уэссексского берега. Брам пошутил, что мясо следовало съесть самим, а в воду бросить лишь шкуру, набитую соломой, – глядишь, боги не заметили бы обмана.

– Бьюсь об заклад, что пузо старика Ньёрда никогда не урчит, как мое, – заявил Брам, хлопая себя по твердому, хотя и бочкообразному животу.

– Так, как твое пузо, даже колесница Тора не грохочет, – сказал Бодвар – викинг, чья кожа была серой, словно пепел.

Брам Медведь лишь кивнул и гордо улыбнулся.

Тем временем мы обогнули мыс и вошли в устье огромной реки. Далеко впереди, за нашим деревянным крестом, сходились зеленые берега. Мы видели это и ощущали. Хедину Длиннолицему показалось, будто это место похоже на Фенсфьорд – родину многих Сигурдовых волков. Однако Улаф рявкнул, что в нем просто говорит тоска по дому. Хедин, поразмыслив, согласился с Улафом: море здесь не так глубоко и прозрачно, горы не так высоки, а воздух не так сладок, как на норвежском фьорде.

На пути нам встречались суда всевозможных мастей и размеров: широкие торговые кнорры, утлые корабли пилигримов, рыбацкие лодки, двадцативесельный корабль, собиравший подати (его капитан благоразумно направил нос не в нашу сторону), и даже изящный дракон, спешивший на юг – как видно, после набега. Кнут предположил, что ладья датская: она была длиннее «Змея» и узкая, точно стрела. По мне, волны захлестнули и опрокинули бы такое судно, как бревнышко, но, когда я сказал это Пенде, он почесал свой длинный шрам и ответил, что если дракон забрался так далеко от дома, то те, кто его строил, должны немного смыслить в мореходстве.

– Обыкновенно я не связываюсь с судами, из которых нужно вычерпывать воду чаще, чем трижды в два дня, – сказал Улаф, стоя у мачты и обыскивая реку опытным взором. – Но если б наш «Змей» пропускал чуть больше, я бы охотно посмотрел, как вы, ребята, пыхтите. Во времена моего отца мы гребли так гребли! Сбивали море веслами, пока оно не делалось густым, как каша. Никто не сидел и не ждал, когда ветер подует, куда нам нужно! – Послышалось недовольное фырканье (мы слыхали эту песню уже раз сто), но старик как ни в чем не бывало продолжал: – Все вы рыхлые, будто горячий конский навоз. Такая нынче молодежь, что я готов поклясться: Один смотрит, куда катится мир, и его единственный глаз плачет.

Над головой Улафа трепетал и хлопал выцветший красный парус, а викинги начинали беспокойно ерзать, ведь мы подошли к чужой земле. Населявшие ее люди и духи могли оказаться враждебными, особенно если узнали бы, что мы язычники. Поскрипывание досок и канатов «Змея» вдруг стало казаться мне похожим на человечьи крики и стоны. Я будто слышал, как испуганное дитя спрашивает меня: «Ты уверен, что нам нужно сюда идти? Это не опасно? Нам не сделают больно, как в прошлый раз?» Теперь, когда вместо головы Йормунганда на носу возвышался крест, «Змей» казался другим. Он будто стал уязвимым. И не я один испытывал зловещую тяжесть оттого, что за нами наблюдали. Пока мы шли вдоль франкского берега, нас пронзали острые, как буравчики, взгляды. Хотя мы не вывесили щитов и не надели ни кольчуг, ни шлемов, те, кому принадлежала власть в королевстве, должны были скоро пронюхать, кто мы такие: корабли, подобные нашему, нечасто появлялись в этих водах.

Кнорр, собиравший подати, не исчез, как я предполагал, а входил в устье, держась у противоположного берега, подальше от нас. Он следовал за нами, как птица, которая кормится падалью и следует за волками. Похоже, франки с опаской встречают чужестранцев, и даже морские границы их государства, хоть они и удалены от столицы, охраняются. Как объяснил нам Сигурд, Карл овладел необозримыми землями и провозгласил себя императором по примеру древних римлян. Тот, кто обладает такой властью, наверняка осмотрителен, умеет навести порядок и, что для нас особенно тревожно, располагает большим войском. Если в открытом море мы чувствовали себя как дома, то, оказавшись в устье реки, я ощущал в животе ледяной страх, который никак не мог растопить.

Отец Эгфрит вышел, держа в руках свернутую шкуру, на нос «Змея», где, смущенно ежась, стояла Кинетрит. Затем развернул шкуру и поднял ее, а женщина, чуть улыбнувшись, скрылась за этим занавесом, чтобы справить нужду в ведро. Эгфрит почтительно отвернулся, и я с неохотой подумал о том, что должен благодарить его за заботу о ней. Бедная! Верно, несладко женщине жить одной на корабле среди нас, звероподобных воинов. А ведь она еще и дочь уэссексского лорда.

Как бы то ни было, опасность ей угрожала так же, как и всем нам. Отец Эгфрит не преминул сообщить, что на востоке, между Эльбой и Эмсом, многих саксов убили по приказу Карла за преданность старым верованиям. Служитель Белого Христа хотел макнуть их в воду, но они не дались, а потому их головы и плечи разлучились навсегда. Когда я пересказал историю другим по-норвежски, Брам сомкнул мохнатые брови и, откусив от ломтя хлеба, который сжимал в кулаке, сказал:

– Что-то непохоже, чтобы этот Карл был христианином.

– Может, саксы просто воняли, как овечий зад? – предположил Бьорн. – Королю надоело зажимать нос, и он приказал священникам, чтобы их помыли, а когда они стали противиться… – Бьорн провел ребром ладони по горлу.

– Это называется крещением, – сказал я. – Тебя толкают в воду. Ты ныряешь язычником, а выныриваешь христианином.

Мои слова показались викингам нелепицей, и волки Сигурда встретили их возгласами недоверия.

– Они, что же, думают, будто Одина и Тора можно смыть с нас водичкой? – проговорил Арнвид, и лицо его сморщилось, как огузок.

– Хотел бы я посмотреть на раба Христова, который решится макнуть меня головой в воду, – громко сказал Свейн Рыжий, глядя на отца Эгфрита (монах смотрел на нас и, как мне показалось, пытался улавливать нить нашего разговора).

– Нет такой глубокой реки, Свейн, – сказал я, подразумевая, что вымыть богов из его головы не легче, чем зацепить багром луну и стащить ее с неба.

Мое немудреное замечание положило конец беседе о крещении, и я взглянул на Эльдреда: станет ли он говорить с франками от нашего имени, как я пообещал Сигурду? Выбирать олдермену не приходилось, но и терять ему было нечего, кроме своей жалкой жизни. Поэтому мы не знали, согласится ли он. А кроме того, здешние господа могли ему не поверить. Это показалось мне вполне вероятным, когда я увидел, как он скорчился на корме «Змея», точно овчарка, которую побили за украденную еду.

Там, где соленая вода смешивалась с пресной, устье сужалось. Берега заслонили нас от морских ветров, и пытаться идти под парусом стало бесполезно, особенно против течения. На обоих кораблях застучали весла: мы приготовились грести. Улаф, Флоки Черный и Брам спустили парус и тоже сели на скамьи. По берегам, что казались нам створками каких-то ворот, тянулись песчаные холмы, наметенные ветром, а на них рос тростник, похожий на вздыбленную шерсть злой собаки. Там, где вода соприкасалась с сушей, волны вырубили в песке ступеньки, над которыми вились сотни стрекоз. Я видел их даже издалека: они неистово мелькали, наполняя воздух странным мерцанием. Жирные чайки с воплями кидались под корму «Змея», жадные до рыбьих потрохов, что люди выбрасывают за борт, входя в реку из моря. Над носом корабля, словно туча выпущенных стрел, пронеслась стайка стрижей. Все они, как один, резко метнулись в сторону, огибая песчаную отмель.

Я греб, мои мышцы то сжимались, то расслаблялись, и тепло от них разливалось по всему телу. Наконец мы увидели первых людей: словно вырастая из тростника, они появлялись среди песчаных холмов и стояли неподвижно, как камни. Казалось, целое войско мертвецов восстало из земли. Я прикоснулся к висевшему у меня на шее оберегу – маленькому резному изображению головы Одина, которое прежде принадлежало Сигурду. Слаженно погружаясь в воду, наши весла и весла «Фьорд-Элька» издавали сладостный мерный звук, извещавший о нашем прибытии христианского бога и его рабов, что смотрели на нас с берега. Помыслы здешних людей были известны лишь им самим, но я мог побиться об заклад, что они объяты страхом: во Франкию пришли волки Сигурда.

Глава 11

На борту «Змея» разгорелся спор о том, смогут ли франки, если они нам не рады, поразить нас из своих луков. В конце концов все согласились, что идем мы далеко от берегов и движемся быстро, а потому стрелки должны будут метить туда, где мы окажемся лишь через несколько мгновений. Чтобы такой выстрел стал смертельным, нужно обладать редким мастерством или быть удачливым, как Тор.

– Давайте надеяться, что попадут они не в нас, а в то козлиное дерьмо на «Фьорд-Эльке», – пошутил Бьярни, показывая большим пальцем назад, но лишь немногие из викингов улыбнулись.

Франков, следивших за нами с берегов, стало так много, что, пускай сейчас их стрелы были не слишком опасны, потом, на суше, нас могли ожидать немалые трудности.

«Плывем, точно лосось в ивовый садок! Того и гляди штаны намочишь», – думал я, когда Пенда, сидевший позади, вполголоса прорычал:

– Если у франков достаточно лодок, они могут перекрыть ими реку у нас за спиной, и будем мы заперты, как мед во фляге.

– Наши драконы прорежут себе дорогу, даже не сбавляя хода, – ответил я, хотя, по правде, сомневался, что прорваться сквозь стену вражеских судов будет так уж просто. – Таких отважных мореходов, как Сигурд, во Франкии не сыскать.

В это я и в самом деле верил, однако наш ярл, при всей своей храбрости, был бледен и измучен болью. Даже теперь, когда мы подошли к чужой земле, он сидел рядом с Кнутом у румпеля, закутавшись в мех, и смотреть на него было тяжко: на лице, лоснящемся от пота, залегли глубокие тени, а волосы, которым прежде мог бы позавидовать сам Бальдр, свисали безжизненными сальными прядями.

Река вилась и петляла, как человечьи кишки, но кормчий Кнут знал свое дело, а Улаф, стоявший на носу «Змея», кричал ему, если видел отмели и наносы ила либо угадывал опасные течения. К тому же Дядя следил, чтобы мы не налетели на затонувшее судно: по Секване издревле ходили корабли, и немало из них она, должно быть, забрала себе, а о том, где покоились их останки, могли знать лишь местные жители.

Англичане, сидевшие на веслах, пыхтели, как волы. Им еще повезло, что Улаф вел «Змея» медленнее обыкновенного. Он делал это намеренно – ведь если б мы, пусть даже без шлемов, стали сбивать реку, как масло, франки решили бы, будто мы пришли их грабить.

Пахло очажным дымом, слышался лай собак. Повернув голову, я понял, что мы подплываем к бойкому месту: в небе висела серо-коричневая пелена, кричащие чайки тучами кружили над берегом, где рыбаки выгружали улов, чинили сети и перевернутые днища своих лодок. Город был раз в сто больше, чем Эбботсенд (уэссексская деревушка, в которой я прожил два года). Никогда прежде я не видал такого многолюдья и такой кипучей жизни. От этой мысли сердце у меня забилось быстрее и кровь энергичнее побежала по жилам. Те, кто стоял у воды, бросали работу и провожали нас настороженными взглядами. Позади них, за земляными насыпями (которые, как мне подумалось, служили защитой от наводнений, а не от незваных гостей) выглядывали соломенные крыши домов, почерневшие и обветшалые от времени, дыма и непогоды.

Внезапно над водой разнесся торжественный звон. Он стал таять и почти стих, когда такой же звук раздался снова, и его подхватили на противоположном берегу. Казалось, два могучих кузнеца вздумали изготовить меч для самого бога и соревновались друг с другом. На лицах викингов выразилось недоумение.

– Так звучит вера! – вскричал отец Эгфрит, чьи глазенки вдруг жадно загорелись. – Это звон надежды, что сияет на темном горизонте!

Монах стоял, вцепившись в ширстрек, поскольку не был достоин грести – даже теперь, когда рук не хватало.

– Клянусь волосатым задом Одина! – воскликнул Брам. – Шум такой, будто сам Велунд стучит молотом по наковальне!

Кто-то из викингов с опаской посмотрел на небо, кто-то – на отца Эгфрита, кто-то стал оглядывать берег, пытаясь понять, откуда доносится мерное железное пение. Многие дотронулись до своих оберегов или колец, приносящих удачу.

– Это церковные колокола, Брам, – сказал я, разрезая воду веслом. – В богатых церквях их льют из бронзы, а в бедных куют из железа.

– Хотел бы я думать, будто этот жуткий гул не в нашу честь, – сказал Бьорн, работая веслами и глядя прямо перед собой, – но чую, что именно в нашу.

Он улыбался, и мне не нужно было видеть его лицо, чтобы это понять.

– Сигурд, христиане дуют в штаны! – прокричал Улаф с опустелого носа «Змея», где теперь возвышался лишь крест, источавший странное тихое высокомерие. – Бегают вокруг своих церквей, прячут серебро и золотишко да пердят со страху себе под юбки!

– Как, по-твоему, верят они, что мы рабы Белого Христа? – крикнул Сигурд в ответ, кашляя от напряжения в горле, и кивком указал на крест.

– По-моему, даже христиане не так глупы, как нам бы хотелось, – отозвался Улаф.

В самом деле, среди людей, собравшихся на берегу, появились воины, чьи щиты были видны нам издалека. Они упорно двигались туда, куда смотрели носы наших кораблей.

– Сохрани нас, Господи! – пробормотал Эгфрит.

Сигурд беспокойно шелохнулся. Его лба словно коснулось черное облако.

– А вот и они, – зловеще произнес Пенда, вертя шеей.

Сперва я подумал, будто он говорит о кнорре, который шел от противоположного берега в сторону «Фьорд-Элька», плывшего прямо за нами. Но оказалось, дело в другом.

– Как будем действовать, Сигурд? – крикнул Улаф по-английски, чтобы ввести в заблуждение франков, если они нас слышали, хотя имя Сигурд делало эту нехитрую уловку бесполезной.

Я, как ни крутился, не смог увидать ничего, кроме изогнутого носа «Змея».

– Там три корабля, парень, – сказал Пенда. – Идут быстро и прямо на нас!

Сигурд рявкнул:

– Всем грести! А ты, Ворон, быстро сюда!

Втащив весло через прорезь и поместив его на подставку рядом с запасными, я подошел к ярлу: тот, корчась от боли, встал на ноги и ухватился за тугую оттяжку.

– Подыщи для этого паршивого козла что-нибудь, чтоб он имел значительный вид, – сказал Сигурд по-английски, показывая пальцем на Эльдреда, который сидел, забившись, как кусок дерьма, в углубление на корме.

Потрепанные усы олдермена дернулись, обнажив улыбку, тугую, как влагалище монашки, когда я развернулся и заспешил к трюму. Отодрав несколько слабо прибитых досок, я заглянул туда, где мы складывали наиболее ценный или хрупкий груз, затем поднял крышку сундука, отогнул покров из пахнущей жиром кожи и на миг позволил себе насладиться видом несметного богатства: серебряных монет, что лежали передо мной, хватило бы на покупку еще одного судна вроде «Змея» или «Фьорд-Элька». Но монеты были нам сейчас не нужны, и я раскрыл другой сундук. В нем, также под слоем кожи, хранилось то, за что любой викинг продал бы зубы собственной матери: серебряные кубки, серебряные цепи, браслеты и кольца, дюжина (если не больше) брошей с янтарем, изумрудами и красивыми завитками из меди, несколько золотых запястий, серебряные ожерелья и кресты (простые и с каменьями), украшенный чеканным золотом переплет какой-то давно пропавшей книги, множество слитков и осколков серебра (иные были длиною с мой указательный палец, а толщиною с большой). На всех изделиях имелись метки, которые оставили владельцы, испытывая добротность металла (а теперь сами кости этих людей помечены клювом ворона или зубами крысы). Мой взгляд привлекло к себе толстое ожерелье, похожее на отрезок крученого серебряного каната. Я, не устояв, провел по нему пальцами: оно было прохладным даже в тот теплый день и увесистым, будто якорная цепь. Носить это ожерелье было под стать ярлу, а то и самому Тору, и я отдал бы что угодно, лишь бы ощутить на своей шее его холодящую тяжесть. Однако оно сделалось бы еще тяжелее под грузом моей гордыни, ибо я не заслуживал вещей и вполовину менее прекрасных. Носить ожерелье ярла, если ты не ярл, – значит навлечь на себя гнев богов и, вероятно, приблизить свой смертный час. Поэтому я бережно отложил драгоценность в сторону, а взамен взял круглую брошь из золота и меди размером с мою ладонь и деревянный крест с рубинами на кожаной веревке.

– Смотри, Эльдред, лицедействуй, как следует! – прорычал Сигурд олдермену. Тот злобно взглянул на него, приколов брошь к плащу и повесив крест на грудь, у сердца. – Ты – английский лорд и хочешь видеть императора по делу.

Сигурд кивком указал на самый большой из франкийских кораблей; тот отделился от двух других и приближался теперь к «Змею» с правого борта. Эти три широких судна не были драконами, однако людей, заполонивших палубы, защищала броня, а в руках многие из них держали боевые луки.

Я стал у мачты рядом с воинами Эльдреда и, схватившись за рукоять меча, висевшего у бедра, сказал по-английски:

– Если хотите жить, не забывайте, что вы добрые христиане.

Великан, избежавший Асготова ножа, достал из-под рубахи деревянное распятие и положил его сверху. Двое других сделали то же. Я кивнул, надеясь, что вкупе с крестами на носах кораблей это поможет нам одурачить подданных Карла.

Один из франков сложил руки у рта и что-то прокричал нам с борта головного корабля на наречье, которое состояло на треть из английского, а на две трети из чего-то еще. Другие корабли остановились чуть поодаль: они опасались подходить к «Змею» или «Фьорд-Эльку» слишком близко, однако, если бы завязалась битва, им хватило бы нескольких взмахов весел, чтобы принять в ней участие. Человек закричал снова. Он был в железном шлеме и голубом плаще, но лица я не видел, а видел только длинные усы. Мы стали переглядываться, пожимая плечами и качая головами. Вдруг отец Эгфрит наградил меня своей куньей ухмылкой и, перекрестясь, произнес:

– Alea iacta est. Жребий брошен, Ворон.

Затем он перешел к правому борту и излил поток звуков, похожих на бессмысленный лепет младенца. Однако теперь мы знали: это латынь – язык римлян.

– Dominus vobiscum! Gloria in excelsis Deo, Dominus illuminatio mea![19]

Коротышка-монах был битком набит таким добром. Оно сыпалось из него, как помет из оленьего зада.

– Если он говорит им, что мы язычники, я глотку ему перережу, – прорычал Флоки Черный сквозь стиснутые зубы, продолжая грести.

Но Эгфрит улыбался, радостно размахивая руками. Нет, он не выдал нас. Он с наслаждением лгал франкам, будто мы рабы Белого Христа, пришедшие к ним с миром как к братьям по вере.

Выслушав Эгфрита, Голубой Плащ поднял руку, начертил ею невидимый крест и что-то ответил на своем скользком наречье. Эгфрит повернулся к Сигурду:

– Его зовут Фулькариусом, он начальник императорской береговой охраны. Говорит, что ему и его людям впору прибить ноги к палубе подобно тому, как ноги Господа нашего Иисуса были прибиты ко кресту: целый божий день они проводят в море, – Эгфрит махнул рукой туда, откуда мы пришли, – ибо супостаты-язычники непрестанно омрачают горизонт, будто черная туча. – Я мог бы побиться об заклад, что монах украдкой прожевал улыбку. – Не далее как нынче утром Фулькариус прогнал датскую ладью из реки в пролив, прежде чем эти черти успели разграбить храм Божий или убить кого-нибудь из христиан.

Вспомнив длинный узкий корабль-дракон, который нам повстречался, я спросил себя, известно ли Фулькариусу, что он прогнал датчан не так уж далеко. Скрывшись от франкского кнорра, они, без сомнения, крались вдоль берега в поисках легкой добычи. Может статься, Фулькариус об этом знал, но не слишком беспокоился. А может, он не желал признавать, что его горстке кнорров не под силу охранять все побережье. Правда, могли быть и другие воины, которым вменялось в обязанность защищать Франкию от набегов. Что до него, Фулькариуса, то он налетел на нас точно остроглазый филин, который, завидев мышь, кидается со стропил замка на устланный тростником пол. Сейчас франкское судно уже подошло к нам на расстояние выстрела из лука и продолжало двигаться вдоль нашего борта медленно и ровно, чтобы капитан мог лучше нас рассмотреть.

– Суши весла! – сказал Сигурд. Собрав волосы на затылке, он открыл отощавшее лицо. – Пускай эти псы нас обнюхают.

Фулькариус, опершись о ширстрек, продолжал лопотать. Верно, расспрашивал монаха о нас, а тот как будто за словом в карман не лез. Теперь я мог отчетливо видеть лица франкских воинов: их взгляды были точно пятна крапивницы, что с ног до головы осыпают больного. Франки табанили, борясь с течением, чтобы держаться с нами борт к борту. «Фьорд-Эльк» притаился слева от нас, в трех весельных взмахах, а другие франкские корабли стояли в некотором отдалении, сверкая доспехами копьеносцев и лучников. Ветер, дувший с северо-востока, доносил едкий запах пота, а также жира: значит, по меньшей мере на одном из судов парус и плащи людей пропитаны топленым свиным салом, чтобы не промокали. Если корабль содержится как следует, то и воины, надо полагать, хороши.

Мы постарались принять спокойный вид, будто никого не боимся и никому не угрожаем. Но я знал: викинги смотрят на кнорр глазами цыплят, надеясь, что тот не подойдет еще ближе. Хотя мы и не двигались с места, волна могла поднять франков так, что они увидели бы оружие и кольчуги, лежавшие у наших ног. К счастью, вода была спокойная, однако Сигурд и Кнут все же совещались вполголоса: по-видимому, решали, куда бежать, если люди императора нападут. Повидав, как викинги сражаются на море, я верил, что мы выстоим и против четырех кораблей. Но франки смыслили больше людей Эльдреда и могли нанести нам тяжкий ущерб. Даже сумей мы оторваться от этих кораблей, нас, вероятно, встретили бы другие еще до того, как мы успели бы выйти в открытый канал.

– Фулькариус говорит, мы похожи на датчан. И корабли похожи на датские, при всем его почтении к святому распятию, – молвил отец Эгфрит, указывая тонким пальцем на крест на носу «Змея». – Но я рассказал ему, как присутствующий здесь олдермен Эльдред с Божьей помощью храбро сразился с язычниками, напавшими на королевство Уэссекс, и уничтожил их. – Один из англичан громко выругался и стал втаскивать свое весло на борт. – Я сказал, что у нас дело к самому императору, властелину и светочу христианского мира. – Весло англичанина со стуком опустилось на доски. Эгфрит тем временем продолжал: – Боже, спаси и сохрани Карла!

Из этой речи многие викинги поняли не больше, чем если бы монах говорил по-латыни, но возмущенный сакс вскочил и, сжав нательный крест, обратил к франкам свирепое лицо.

– Ты, грязный франкийский ублюдок! – прокричал он. – Кого ты обозвал датчанами?! Да мой меч еще не перестал звенеть после того, как крушил языческие черепа! Эти гады налетели на нашу землю, что голодные псы, и мы их побили! Дали каждому по семь футов земли! Да, вот так! И если ты еще раз назовешь нас датчанами, я доберусь до тебя и отрежу твой гнилой язык! Чертовы франки!

Викинги насторожились. Некоторые из них потянулись за шлемами, думая, что нас предали. Но другие англичане, сидевшие у правого борта, вынули из воды весла и свободными руками показали Фулькариусу кресты, висевшие у них на шеях. «Молодцы, парни», – подумал я и, бросившись к левому борту, обнял разбушевавшегося англичанина за плечи.

– Успокойся, Годрик, – сказал я с улыбкой. – Фулькариус не хочет нас обидеть, он лишь исполняет свой долг.

Эгфрит посмотрел на меня, приподняв брови, после чего его проницательные глазенки сверкнули, и он вновь обернулся к начальнику охраны, который говорил с каким-то толстым франком.

– Негоже называть сакса датчанином, Фулькариус, – сказал я, пожав плечами. – Мы люди богобоязненные, но нас легко разозлить. Лучше не дразни быка.

Толстяк опять забормотал, и я понял, что он знает английский. Эльдред понял это тоже.

– У меня дело к императору, и путь впереди неблизкий, Фулькариус, – выкрикнул олдермен, плюя на руки и приглаживая растрепавшиеся усы. Ростом он был невелик, и оттого крест на его груди казался еще внушительней. – Если мы должны уплатить налог, то давай покончим с этим поскорее. Нам нужно спешить.

Фулькариус и толстяк снова принялись совещаться. Эгфрит, стоявший рядом со мной, беспомощно вскинул ладони и, нахмурясь, покачал головой.

– Auribus teneo lupum! – каркнул он. – Держу волка за уши, Фулькариус!

Наевшись вдосталь этой каши, начальник франкской береговой охраны понял, что не следует затевать войну с лордом-христианином, который пришел из Уэссекса и привел своих воинов на двух ладьях. К тому же Фулькариус, как видно, полагал, что получает за свою службу слишком малую плату: он пошептался с толстяком, тот, кивнув, улыбнулся и крикнул нам:

– За то, чтобы пройти вверх по реке, два фунта серебра монетами. Или три фунта серебряного лома, если ничего другого нет.

– Франкские недоумки, – тихо пробормотал Пенда.

Улаф подавил ухмылку. Эльдред согласился заплатить. Держать наших драконов на привязи посреди быстрой реки было не просто, но викинги работали веслами искусно, да и англичане, сидевшие между ними, старались, как могли.

– Тащи монету, Ворон, – сказал мне Сигурд, а затем с притворной почтительностью поклонился Эльдреду и сквозь улыбку прорычал: – Откуда нам знать, что, если мы десять раз взмахнем веслами, выше по течению нас не заставят платить снова?

Олдермен кивнул и повторил вопрос Фулькариусу, а я посмотрел на берег. Пока шли переговоры, местные обитатели не сводили глаз с наших кораблей, а воины, вооруженные копьями и щитами, стояли в боевом порядке. Их собралось не меньше сотни. Я хотел было сосчитать точно, но меня отвлек лосось, плеснувший за кормой «Змея». Тело рыбы показалось мне полоской серебра, а вода в послеполуденном свете походила на кованое железо. Над нашими головами темнело и пузырилось низкое серое облако, медленно поглощавшее остатки голубизны. Нетрудно было предвидеть, что скоро оно помешает дыму франкских очагов подниматься ввысь и тот начнет стелиться над рекой удушливым покрывалом.

– Если вы заплатите еще фунт серебра, Фулькариус даст вам особый знак, – крикнул толстый англичанин с борта кнорра, – флаг, который вы повесите на ванту, чтобы все видели, что вы идете вверх по реке с позволения береговой охраны его императорского величества.

– Какого черта англичанин делает среди франков? – с отвращением произнес Пенда, по выговору поняв, что толстый подручный Фулькариуса не из здешних.

– Какого черта англичанин делает среди норвежцев? – тихо буркнул я.

Мой друг нахмурился и стал почесывать свой длинный шрам с таким видом, будто я попросил его сосчитать крупинки соли в море или волосы в бороде Брама.

Переговоры завершились. Я стоял посреди палубы с тремя кожаными мешками, набитыми серебряным ломом и монетами, а Фулькариус, бывший от нас на расстоянии полета копья, отдавал приказы своим людям. Воины, что держали наготове стрелы и пики, опустили оружие, расслабив тугие узлы железных мышц. Гребцы взялись за весла.

– Они идут за серебром, Сигурд, – предостерегающе произнес Улаф, сведя брови.

Он знал, что англичане увидят наше боевое снаряжение – кольчуги, мечи и шлемы, – сложенное на палубе.

– Просто держи это поганое ведро подальше от «Змея», Дядя, – сказал Сигурд, следя за франкийским кораблем ястребиным взором.

Израненное лицо ярла лихорадочно лоснилось. Улаф, кивнув, взял одно из свободных весел, Брам последовал его примеру. На носу кнорра франки уже вооружились длинными шестами и приготовили канатные кранцы[20], чтобы, двигаясь по течению, подойти к нам вплотную. Теперь я ясно увидел выражение морщинистого обветренного лица Фулькариуса и понял: он вряд ли заметит, даже если на борту «Змея» появится сам Хеймдалль и затрубит в Гьяллархорн, возвещая Рагнарёк. Взгляд начальника императорской охраны прилип, точно слизняк, к богатству, которое я держал в руках. Впрочем, его люди непременно поняли бы, кто мы такие, хотя, возможно, и не показали б виду, пока не получили бы серебро.

Десять весельных взмахов – и они здесь. «Всеотец, дай мне силы и удачи!» – прошептал я и, отклонившись назад, что было мочи швырнул в воздух первый мешок. К моему удивлению, тот упал прямо в руки франкам, которые, не веря собственным глазам, зло взревели.

– Ты с ума спятил, Ворон? – прорычал Улаф по-норвежски.

Другие викинги, потрясенные не менее капитана, разразились приглушенной бранью, но я уже запустил второй мешок. Он приземлился у мачты и, как видно, лопнул, отчего монеты высыпались на палубу: потому-то франки и устроили такую давку. Фулькариус неистово замахал руками и завопил, веля своим людям показать ему поднятые ладони.

Слыша слова Пенды: «Ворон, ты чертов дурень!» – я кинул третий мешок, но на этот раз бросок оказался чересчур сильным. Я не учел того, что кнорр подошел к нам ближе, и теперь серебро должно было бы плюхнуться в воду за кормой. Один из франков подхватил мешок в невероятном прыжке, однако потерял равновесие и кувыркнулся за борт вместе с ним. Это оказалось для нас удачей, посланной, возможно, самим Одином: франки незамедлительно дали задний ход, спасая своего человека, а вернее, свое серебро. Все они кипели от злости, а Эльдред, пытаясь оправдать мою выходку, прокричал, будто у нас слабовата обшивка и потому мы боимся столкновений, однако едва ли его кто-нибудь слышал в поднявшейся суматохе. Весла бились и цеплялись друг о друга, неподвижный воздух сотрясался от франкийских проклятий. Лишь когда Сигурд приказал нам трогаться и Улаф, помогая гребцам, стал мерно выкрикивать свое «хей!», на кнорре раздались ликующие вопли. Беря весло и просовывая его в отверстие, я увидел, как франки втащили через борт едва не потонувшего героя. В окружившей его толпе на мгновение открылась брешь: он стоял, запыхавшийся, но торжествующий, с видом победителя держа над головой мешок и во весь рот улыбаясь товарищам. Те приветствовали его радостными криками, показав нам спины, а мы, меся веслами серое железо реки, проплыли мимо.

Глава 12

И Сигурд, и Эльдред усомнились в том, что кусок голубой ткани, который мы привязали к ванте, стоит хотя бы выеденного яйца. Могло статься, Фулькариус даже просто отрезал его украдкой от собственного плаща, только бы выманить у нас лишний мешок. Но и три фунта серебра казались невысокой платой за то, чтобы, избежав боя, продолжить путь по реке. Это был, как выразился Брам, плевок в бушующем море против тех сокровищ, которые мы могли получить за евангелие. К счастью для меня, все завершилось благополучно, однако некоторые викинги продолжали осуждающе трясти бородами, не в силах простить мне то, как я обошелся с серебром, заработанным кровью и потом. Дольше всех не мог угомониться Аслак.

– За эти мешки можно получить славную кольчугу и добрый крепкий шлем, – крикнул он со своего сундука у левого борта, – а то и двух-трех большегрудых рабынь, чтобы согревали твою постель. А ты чуть не отправил такое добро на дно! Чертово сумасбродство – вот как я это называю. Сдается мне, ты налакался из тайных запасов Брама!

Тоже мне тайна! Все знали о бурдюках, полных медовухи, что Медведь прятал под двумя серебристыми волчьими шкурами в трюме «Змея», но только храбрец или полудурок отважился бы окунуть бороду в этот нектар без позволения хозяина. Не знаю, был ли я тем или другим, когда втихомолку уменьшал запасы Брама, чтобы Пенда смачивал язык и не болтал обо мне и Кинетрит. «Теперь уж все равно», – подумал я, откидываясь назад при взмахе веслом и через плечо глядя на Аслака. Когда-то я сломал ему нос, хотя сейчас, к моей досаде, это не было заметно. Он тоже сломал мне нос, который с тех пор стал кривым, как задняя лапа зайца.

– Если б какой мешок и упал, – сказал я Аслаку, – мы задобрили бы Ран, а ее милость нам, пожалуй, не помешает.

Про себя я подумал, что, встреться мне тот франк, который поймал серебро и наглотался речной воды, я бы купил ему рог меда величиной с мою ногу, чтобы бедолага промыл забитую илом глотку.

– Милость Ран? – взревел Брам. – Да за три фунта серебра старая сука влезет к нам на борт и будет тебя употреблять, пока ты весь не высохнешь!

Как бы то ни было, мешки достались не Ран, а Фулькариусу, благодаря чему мы сейчас плыли вверх по франкийской реке, и солнце, как расплавленное железо, жгло наши лица, опускаясь в море, что осталось далеко позади. Франки, долгое время шедшие по берегу вровень с нами, теперь стали рассеиваться. Либо они сочли нас неопасными, либо просто поняли: нападать на их дома мы не намерены, стало быть, пускай беспокоится кто-то другой. Я испытал облегчение, избавившись от груза враждебных взглядов. Секвана стала широкой, и никакие преграды не затрудняли ее движения. Здешний берег был довольно пустынным, потому что при таком быстром течении трудно спустить судно на воду или даже поставить его на якорь. Малейший промах – и оно даст стрекача быстрее, чем пленный ирландец, вымазанный гусиным жиром, так что поминай как звали. Впереди, там, где река снова начинала петлять и ее бег замедлялся, домов и причалов становилось больше. А значит, больше любопытных франков.

Англичане неплохо помогли нам одурачить Фулькариуса и его людей. Выставив напоказ свои кресты, они все сыграли нам на руку, но в особенности мы были обязаны одному из них – тому, кто набросился на Фулькариуса с бранью и пригрозил отрезать ему язык. Звали сакса на самом деле не Годрик, а Виглаф. Это был коренастый воин с короткими редеющими черными волосами, которые он зализывал вперед, так что редкие пряди прилипали к потным вискам. На красном лице торчал длинный острый нос, а круглый подбородок походил на дикое яблоко. Вероятно, Виглаф вовсе не думал нам помогать, а вправду рассвирепел оттого, что его назвали датским язычником, и готов был не шутя прыгнуть за борт с ножом.

Так или иначе, он казался ошарашенным, когда Сигурд подозвал его к себе, на корму «Змея», и подарил ему золотое кольцо, снятое с собственной левой руки. После битвы мы отобрали у англичан все сколько-нибудь ценное: мечи, ножи, кольчуги, поясные пряжки и наконечники, застежки, кольца. Им оставили лишь одежду, что была на них, да деревянные кресты, к которым мы предпочитали без надобности не прикасаться. Полученная Виглафом награда стала для него первым шагом на пути к тому, чтобы вновь обрести утраченную воинскую гордость. И хотя он принял суровый вид, беря кольцо из рук Сигурда на глазах у Эльдреда и других англичан, в его груди наверняка затеплились угли надежды. Ведь он был не только христианином и слугой олдермена, но и воином, видевшим, как Сигурд победил Маугера – грозного противника. Он, Виглаф, мог ненавидеть нашего ярла, но при этом не мог им не восхищаться. Надев кольцо на палец, англичанин сел на свою скамью, ловко просунул весло в щель и в лад с остальными погрузил лопасть в воду. Его соплеменники ничего не сказали, однако Бальдред, великан, которого едва не распотрошил Асгот, отрывисто кивнул, и этого было довольно.

Вечером, когда наша одежда пропиталась холодной росой, да и все на борту отсырело, мы бросили якорь в укромном месте у островка на середине реки. Ровная глинистая земля блестела в лунном свете, что прорезался сквозь облака и падал кудрявыми лентами на быстро бегущую воду. Не найдя, к чему привязать корабли, мы поставили их на якори. Вбивать причальные столбы отправился Улаф с англичанами. На борт они вернулись такими перепачканными, что только глаза торчали из грязи. Потом им пришлось отмываться, цепляясь за веревки и дрожа от холода. Мы не переставая смеялись над бедным Дядей: раздевшись, он сделался похожим на большое белое рычащее чудище. После мытья они повесили одежду сушиться на ширстреке «Змея», а сами закутались в мех, и тогда Улаф спросил нас, почему он, второй по старшинству среди всех присутствующих, возился по уши в грязи и холодной воде, пока мы, молодые парни, сидели и чесали зады.

Для того чтобы плыть дальше, было уже слишком темно, а причаливать к берегу, не зная ни нрава реки, ни ее окрестностей, ни настроения местных жителей, Сигурд не хотел. Остановившись у этого болота, мы не могли отдохнуть на суше, однако корабли были защищены, и франки нам не угрожали. Назавтра нам следовало найти подходящее место для ночлега, прежде чем мы перестанем разбирать путь в темноте.

Кинетрит уснула между мною и отцом Эгфритом, а когда суровый ветер засвистел в весельных прорезях и за ширстреком, она подвинулась в мою сторону, повернувшись ко мне изгибом спины. Мне захотелось лечь на бок и обнять ее, что я и сделал. Укрыв нас обоих шкурой, я положил правую руку на бедро Кинетрит, а под ее согнутое колено уютно уткнул свое. Во сне я вдыхал умиротворяющий запах золотистых волос любимой женщины, и даже если б сам Карл взобрался на борт «Змея» с мечом, горящим священным пламенем, я бы не пошевелился.

Сырое серое утро пахло илом и водорослями, что расползлись по глинистому островку и берегам реки. Туман лениво подымался над Секваной, словно душа, не желающая покидать мертвое тело. Викинги, зевая и пуская газы, подходили к ширстрекам кораблей. Пока их дымящаяся моча лилась в реку, подымая брызги, они терли глаза и вытряхивали из голов остатки сна. Волосы были всклокочены, бороды помяты. Мы чесались и искали в одежде вшей при блеклом свете раннего утра. Когда я поднес к лицу тыльную сторону руки, у меня в животе что-то сжалось: я ощутил на своей коже запах Кинетрит.

Просыпаясь на борту корабля, испытываешь удивительное, почти неземное чувство. Да, все на тебе сырое, иногда твои кости жалуются на жесткие доски палубы, и ты частенько сам себе кажешься травой, примятой чьим-то башмаком и ждущей, когда ветер ее поднимет. Но корабль окутывают чары сейда[21], и ты словно стоишь на невидимом мосту, ведущем в мир духов. Люди разговаривают вполголоса, все звуки приглушены, и даже наши судьбы молчат. Верно, норны еще не пробудились, или им недостает света, чтобы плести вирды, – узоры наших жизней. Ну а для человека уже начался новый незапятнанный день, и, проснувшись на спине дракона, мы готовы продолжить странствие по морскому пути.

Позавтракав сыром, вяленым тюленьим мясом и остатками хлеба, который уже сделался суше выдержанного дуба, мы собрались отчаливать. Викинги притворялись, будто заняты делом, надеясь, что им не поручат отвязывать корабли от столбов, вбитых в топкую грязь. Но, как ни старайся, на то, чтобы снять с себя мех, связать волосы на затылке и взять весло, много времени не потратишь, и на сей раз Улаф выбрал себе в помощники пятерых норвежцев. Может быть, не хотел больше испытывать терпение англичан, а вероятнее, злился на нас за вчерашний смех. Среди тех, кому не повезло, оказался и я. Мы поскальзывались и падали, барахтаясь в илистой жиже, как новорожденные ягнята в утробной слизи своих матерей, пока нам не удалось наконец отвязать корабли. Грязь лежала на нас в семь слоев. Я раздраженно крикнул Бьорну, чтобы он кинул мне веревку, повиснув на которой я мог бы отмыться. Кинетрит, наблюдавшая это жалкое зрелище с носа «Змея», хихикнула, разозлив меня еще пуще.

Брам поднял облепленный грязью якорь, мы просунули весла в отверстия, окунули лопасти в спокойную воду и двинулись навстречу солнцу, которое медленно выкатывалось на хмурый небосвод в своей золотой колеснице. Я воспрял духом. Утреннее купание смыло с кожи запах Кинетрит, но при этом очистило меня и от злобы. Чувствуя, как ветер сушит мои волосы, а гребля согревает мышцы, я вспоминал недавнюю неприятность почти что весело. И все-таки я твердо усвоил: над Дядей лучше не смеяться.

«Фьорд-Эльк», шедший за нами следом, рассекал воду так же легко, как разогретый нож режет сало. Весла опускались и поднимались в безукоризненном согласии – слаженнее наших, ведь на борту второго дракона не было неопытных англичан. На носу, у креста, стоял Браги Яйцо, прозванный так за то, что от головы до пят на нем не было ни единого волоса. Сигурд сделал его капитаном «Фьорд-Элька» после того, как Глум, прежний капитан, предал наше братство. Сколь я мог видеть, Браги неплохо справлялся с делом. Кормчим был назначен его брат Кьяр, сменивший Глумова родича Торгильса, который погиб в одну ночь с самим Глумом и верзилой Торлейком возле пастушьей хижины среди валлийских холмов. Теперь, когда Кьяр стал кормчим «Фьорд-Элька», гордость выпирала из него так же, как у коня кое-что выпирает под брюхом, если он хочет вскочить на кобылу. Мне это пришлось по нраву: я радовался, видя, как он стоит на корме, держа румпель уверенной рукой.

День выдался хмурый, однако берега, вдоль которых мы плыли, были многоцветны, точно богатый ковер, и непрерывно менялись. Мы скользили мимо известняковых гор и долин, где довольный скот жевал сочную зеленую траву. Мы шли мимо бескрайних полей спелого желтого льна, мимо каштановых, буковых, дубовых, ореховых, еловых и сосновых рощ. Среди деревьев рыли землю свиньи и кабаны, чье хрюканье доносилось до нас по воде. Если вглядеться, можно было увидать оленя, а Бодвар заприметил огромного серебристого волка, бежавшего от реки в глубь берега, и крикнул, чтоб мы все посмотрели. Но зверь успел скрыться от наших взглядов.

– А кто запретит нам полакомиться мясом в землях этого императора? – прогрохотал Брам Медведь, не обращаясь ни к кому из нас в отдельности.

Мы не нашлись, что ему ответить, и потому вскоре, привязав корабли к ивам, стоявшим у реки, поймали и зарезали четырех свиней и старого кабана, да еще прибавили к ним трех заблудившихся цыплят, найденных Флоки Черным. Бьорн и Бьярни соорудили при помощи шкур и кольев коптильный шатер, внутри которого повесили куски мяса над медленно горящим костром из дубовых и яблоневых поленьев. Покончив с этим делом, братья сели вместе с нами у большого открытого огня. На вертеле поджаривался кабан с цыплятами. Кинетрит и Эгфрит ощипали птичьи тушки, начинили их луком и натерли уэссексским маслом, кориандром и солью. Дух пошел такой, что у нас потекли слюни, а когда Ирса с Хастейном Краснолицым вынесли пузатые бурдюки и стали разливать пенящийся мед в роги и чаши, я и вовсе подумал, будто попал в Вальхаллу.

– Этот край недурен на вкус, – пробормотал Брам, жуя мясо и тыльной стороной руки вытирая жир с губ. – Еды здесь больше, чем человеку под силу съесть.

– И никто ее не охраняет, – прибавил Свейн. Широкая улыбка разомкнула его блестящую рыжую бороду, и он оторвал зубами новый кусок мяса. Мясо и мед были для викингов так же дороги, как золото и женщины, а может, и еще дороже. – Эти франки слишком щедры, – продолжил Свейн, обсасывая пальцы. – Жаль только, нет свинопасов, которых можно было бы поколотить. Без них не так потешно.

Флоки Черный вздохнул и покачал головой.

– А почему? Как, по-твоему, великанова сопля? – спросил он, приподнимая брови и глядя на Свейна.

Тот поднял цыплячью ножку, словно военный трофей, и, нарочито широко разинув рот, откусил.

– Может, Белый Христос велит своим рабам кормить бедных язычников?

Высказав такую догадку, Свейн улыбнулся от уха до уха и принялся жевать. Другие викинги усмехнулись. Саксы, не понимавшие наших речей, были довольны уже потому, что могли вдосталь набить брюхо. Только Эльдред, хотя и ел вместе с ними, не разделял их радости и как будто блуждал где-то далеко.

– Скотину не держат в загонах, потому что никто ее не крадет, – невозмутимо сказал Флоки. – Здесь тебе, Рыжий, не север. Видно, в этих землях суровые законы заставляют франков ходить по струнке. – Вытащив изо рта недожеванный хрящ, Флоки изучил его при свете костра и бросил в огонь. – Император держит страну и людей мертвой хваткой.

Свейн пожал плечами и удовлетворенно зашлепал губами, будто слова товарища нисколько его не обеспокоили. Однако других они заставили призадуматься. Конечно, может, Черный и ошибался. Просто свинопас заболел и не смог присмотреть за стадом. Или животные сбежали из соседней деревушки. И все же то, что сказал Флоки, пахло правдой. Может, этот сын волчицы и имел привычку слишком много думать, но чутье у него было отменное: он пронюхивал, что к чему, прежде чем мы все успевали понять, откуда дует ветер. Кроме того, налетевшие на нас корабли береговой охраны и башни, выстроенные среди прибрежных утесов, – все это показывало нам: Карл знает, как взнуздать лошадь, и умеет держаться в седле.

В ту ночь наше братство разделилось: одни остались на кораблях, другие сошли на берег, но все спали, закрыв лишь один глаз. Наутро мы снова двинулись в путь, вволю наевшись и набив трюмы отменными кусками копченой свинины, которые должны были кормить наши мышцы, чтобы весла бойчее сбивали воду в изгибах Секваны. Изредка нам попадались небольшие суда, жавшиеся к опасным топким берегам, лишь бы быть от нас подальше. Встретили мы и один кнорр – с виду новое, хорошо защищенное от непогоды судно с тремя толстыми коровами, горой бочонков и шестью людьми на борту. Удирая от нас, они посадили судно на мель. Киль врезался в скрытый под водой нанос, кнорр намертво застрял, а люди чуть не вылетели за борт. Коровы испуганно затопотали, франки принялись на них кричать, в ответ на крики раздался рев. Мы проскочили мимо этой кутерьмы, оставив после себя лишь вспененную воду да отголоски норвежского и английского смеха.

Других происшествий в тот день не случилось. Мы махали руками и улыбались всем, кто попадался нам на пути, а отец Эгфрит приветствовал братьев по вере, выкрикивая благословения так же легко, как если бы кидал яблоки. Иногда франки с опаской нам отвечали, но чаще хмурились, потому что боялись нас и не понимали словес монаха. Вечером, когда два старых рыбака в двувесельной лодке уставились на него, недоуменно вытаращив глаза и разинув рты, он простонал, едва заметно шевеля губами:

– Моя прекрасная латынь, язык самого Папы Льва, да хранит Бог Его Святейшество, тратится впустую на этих олухов, как хорошее вино на норвежцев! – Говоря это, монах продолжал улыбаться и благословляюще махать руками. – Dominus illuminatio mea! Dominus vobiscum! – крикнул он, завершая свое краткое богослужение, а затем покачал лысой головой. – Мои речи для них будто крики гуся. Невежественные свиньи!

Эгфрит посмотрел на меня, ища поддержки, но, поняв, что не найдет ее, закатил глаза.

– Не удивляйся, монах, их ошарашенному виду, – сказал я со своего сундука, не переставая гнать веслом речную воду. – Ведь прежде они никогда не встречали говорящих куниц.

Пенда захохотал, а поглядев на рассерженную рожу Эгфрита, рассмеялся и я. Но Кинетрит наградила меня таким взором, что я незамедлительно постарался принять кроткий вид, хотя мои старания и не были слишком плодотворны.

До наступления сумерек облако укатилось на юг, и когда голубое небо потемнело, звезды стали вспыхивать на нем, будто угольки в огромном погребальном костре какого-то древнего бога. Повисла невероятно яркая луна. Она лила холодный серебристый свет на реку и на поля, тянувшиеся по обоим берегам. Мы причалили на мелководье, в зарослях камыша, спугнув куропаток и диких уток, которые захлопали крыльями, зло заверещали, заскрипели и закрякали, охраняя свои гнезда. Здесь все было не так, как в устье и низовьях реки. Солоноватые приливные воды, где водится и речная, и морская рыба, заиленные берега, где гуси и цапли клюют водоросли и личинки поденок, – все это мы оставили позади. Больше не слышались скрежещущие крики береговых ласточек, покидавших гнезда перед отлетом на юг. Здесь, в среднем течении Секваны, вода струилась мягче, и грести стало легче, хотя мы по-прежнему надеялись, что ветер переменится, позволив нам поднять парус и убрать весла. Так или иначе, завтрашний день был завтрашним днем. Теперь же мы бросили якори с кормы «Змея» и «Фьорд-Элька», а носы кораблей привязали к спутанным шишковатым корням старого дерева, которые оголила вечно бегущая река.

Те из нас, кто накануне ночевал на берегу, в этот раз остались на судне. Сигурд извлек печальный урок из того, что мы пережили на английском побережье, когда Эльдред напал на нас одновременно с суши и с моря, усадив своих людей в рыбацкие лодки и дав им в руки зажженные факелы. С тех пор на борту всегда было достаточно гребцов, чтобы мигом отвести корабль в безопасное место. Викинги, сошедшие на берег, всегда могли побежать за своими драконами следом и взойти на них позже, когда угроза минует. Мы признавали, что эта уловка разумна, и потому не жаловались, хотя половине из нас приходилось спать, прислонясь к жестким дубовым ребрам корабля или к собственным дорожным сундукам. Следы огня, до сих пор темневшие, будто оспины, на теле «Змея», служили нам болезненным напоминанием о том, как он чуть не погиб, и теперь мы видели свой долг в том, чтобы его оберегать.

На юго-востоке небо окрасилось слабым рыжеватым светом, из чего мы заключили, что в глубине материка, за вызубренной стеной леса, прячется город или, самое малое, деревня. Вероятно, франки узнали о нашем приближении и разожгли костры, чтобы мы не подошли к ним невидимыми. А возможно, огонь развели в честь какого-нибудь праздника либо для проведения свадебного или погребального обряда. Так ли, иначе ли, мы не собирались тревожить местных жителей, покуда они не собирались тревожить нас.

Пленным англичанам велели сойти на берег, но Эльдреда держали от них отдельно: Сигурд хотел разрубить связи между олдерменом и остальными саксами. Мы с Пендой, разостлав шкуры на корме «Змея», играли в тафл и пили мед. Викинги, оставшиеся на борту, расположились, как могли, на опустевшей палубе: кто-то уже спал, кто-то вполголоса разговаривал, кто-то доделывал то, что не успел за целый день, проведенный на веслах. Кинетрит с отцом Эгфритом устроились позади нас, на площадке для боя. Подивившись тому, как тихо они сидят, я вдруг понял: они рыбачат. Конопляные лесы, будто копья, стремились на дно реки под тяжестью каменных грузил. При всем своем терпении монах и девушка до сих пор не поймали ни единой рыбешки.

– Она отблагодарила тебя за то, что ты спас ее ублюдка-отца? – спросил Пенда, бросив взгляд мне за плечо. Даже сейчас, тихим вечером, когда мой приятель спокойно играл в тафл, его шрам, пики вздыбленных волос и дикие глаза придавали ему устрашающий вид. – Ты ведь заслужил небольшое вознаграждение, правда, парень? – проговорил он, приплясывая бровями. – Ложечку меда, а?

Я сердито взглянул на Пенду, боясь, что Кинетрит нас услышит, но он лишь ухмыльнулся, сделавшись похожим на проказливого мальчишку.

– Смотри лучше на доску, а они пускай себе рыбачат, – пробормотал я, двигая по полю раковину гребешка, чтобы «съесть» черно-синюю мидию. – Бьюсь об заклад, даже Свейн тебя обыграет.

Пенда нахмурился и обиженно произнес:

– Зато ты так долго думаешь перед каждым ходом, что я засыпаю, дожидаясь своей очереди. Играть с тобой не многим веселей, чем смотреть, как растет дерево.

– Кинетрит! Клюет! Тихонько, осторожно… – Я обернулся: Кинетрит легко и плавно потянула удилище. – Вот так, молодец, не давай ему сорваться, – сказал отец Эгфрит, нетерпеливо перепрыгивая с ноги на ногу.

Кинетрит, не видя и не слыша ничего вокруг, расширенными глазами смотрела на удочку и покусывала нижнюю губу.

– Видать, там что-то тяжелое, – сказал Пенда. Я кивнул, но ни один из нас не подумал предложить помощь. – Может, франкийский башмак?

В этот миг Кинетрит, восторженно вскрикнув, вытянула из воды рыбину, и та забилась о палубу «Змея».

– Щука! – взвизгнул Эгфрит, бросаясь на колени, чтобы схватить серо-зеленую крапчатую рыбу и вынуть крючок. – Берегись ее зубов! Они дьявольски острые!

Монах был прав: брызгая в него кровью и дерьмом, рыбина тщетно разевала угрожающе зубастую пасть.

– Gaddr, – произнес Ирса Поросячье Рыло, одобрительно кивнув.

– У них это зовется щукой, Ирса, – сказал я по-норвежски.

Несколько викингов подошли поздравить рыбаков и принялись спорить о том, какова остроголовая gaddr на вкус в сравнении с другими речными обитателями: плотвой, красноперкой, лещом и окунем.

– Она с мою руку длиной! – восхищенно проговорил я.

– И почти такая же длинная, как мой срамной уд, – улыбнулся Ингольф, обнажив дыры, которых у него во рту было больше, чем зубов.

– Зато гораздо краше, – гавкнул Хастейн и хлопнул Ингольфа по спине.

– Неплохо, девушка, – сказал Пенда, почесывая шрам, – тут будет чем закусить.

– А я уж думал, там, внизу, все уснуло, – задиристо проговорил я, в то время как Эгфрит поднял щуку за жабры так гордо, будто выловил ее сам.

– По-твоему, Ворон, это первая рыбина, которую я поймала? – спросила Кинетрит и выгнула брови, словно бросая мне вызов.

– Да нет, – пробормотал я, – просто…

– Играйте дальше, детишки, а дело предоставьте нам, – по-куньи осклабился Эгфрит.

Я мог бы размозжить ему голову, но вместо этого мы с Пендой понуро вернулись к нашему тафлу. Пока я обдумывал свой ход, Кинетрит сказала:

– И знаешь, Пенда? Дави-ка ты блох, что прыгают у тебя в штанах. Ворон не получил от меня никакого вознаграждения.

Глава 13

Меня разбудили проклятия. Кинетрит, лежавшая подле меня, пошевелилась. Продолжая кутаться в шкуры, мы сели, чтобы посмотреть, в чем дело. Я протер кулаками глаза. К моему облегчению, ругань Ингольфа сопровождалась смехом других викингов. Сам он, беззубый, стоял посреди палубы и тер руками свои штаны, неистово тряся головой и изрыгая такую брань, от которой покраснел бы даже Тор. Ингольф всего себя обмочил. Вернее, мочился-то он через ширстрек, но ветер решил ему помешать, и теперь он был в мокрых штанах и наихудшем расположении духа.

– Благодаренье Ньёрду! – возгласил Ирса, потягиваясь и оглушительно выпуская газы.

– За то, что я облился мочой? – недоумевающе проговорил Ингольф, показывая темное пятно у себя на левом бедре.

– Нет, тупица. Хотя… – Ирса приподнял одну бровь и склонил голову набок, – да, и за это тоже. Ветер переменился, грязная ты свинья! Теперь он дует с юго-запада. – Викинг протянул руку и дотронулся до своего весла, лежавшего на подставке среди других. – Стало быть, сегодня эти штуковины могут лежать без дела. – Он зевнул так широко, что выступили слезы, и, подмигнув одним глазом Кинетрит, с хитрой улыбкой сказал мне: – Будь я на твоем месте, Ворон, я бы целый день не вылезал из своего мешка.

– А будь я на твоем месте, Ирса, я бы привязал на шею камень и бросился за борт, – сказал я, поняв, как нелегко плыть с женщиной на корабле-драконе, особенно если ты ее любишь.

Готовя завтрак, викинги пребывали в отличном настроении оттого, что им не нужно грести. Кинетрит и Эгфрит вдвоем поймали двух крупных щук и трех окуней. Все это отправилось в котел вместе с листьями хрена и корками хлеба, зачерствевшими так, что не прожевать. Бьярни подстрелил из лука пару уток; их сварили отдельно – с чесноком и заячьими костями, которые Ирса припас с ужина. Я не знал, что едят на «Фьорд-Эльке», но пахло это отвратительно, и я был благодарен рыбацкому везенью Кинетрит и охотничьему искусству Бьярни. Однако я мог поспорить: какая бы похлебка там ни бурлила, викинги на втором корабле не меньше нашего радовались, что готовят прямо на борту. Сигурд не часто разрешал нам разводить огонь на балласте.

– Вода здесь мягкая, как молоко, а знаешь почему, парень? – спросил меня Улаф накануне вечером, бросая якорь и пропуская склизкую от тины веревку через свои заскорузлые ладони.

– Потому что мелко, Дядя?

Он покачал головой.

– Тут достаточно глубоко, чтобы утопить камень с тебя величиной. – Улаф проверил, хорошо ли затянут узел на швартовном столбе. – Нет, Секвана течет медленно, потому что ее верховье лежит всего в восьми копьях над уровнем моря. Падать ей невысоко, и она не успевает набрать скорость. Дома у нас реки другие. Несут тебя быстрее Слейпнира и выплевывают в море. Не успеешь оглянуться – уже вытираешь с морды чаячий помет.

Поскольку река была спокойная, Сигурд позволил тем, кто спал на борту, развести небольшие костры на скользких балластовых камнях и подвесить над ними котлы. Рядом мы держали ведра с водой, которой потом залили огонь. Подкрепившись, мы подняли парус, отчалили и медленно пошли вверх по Секване, запрягши ветер, который испортил Ингольфу начало дня. Восходящее солнце золотило воду и согревало наши лица. Избавленные от необходимости грести, мы уселись на носу, где высился простой деревянный крест, и чистили свое снаряжение – кольчуги, шлемы и мечи, – удаляя с них ржавые крапины, которые начали появляться после нескольких дней, проведенных на соленом воздухе.

Викинги говорили о родичах, оставшихся дома, а я больше молчал и слушал, ведь у меня родичей не было. То есть, может, и были, да я не знал, кто они и где. Я знал только, что плыву по Секване в главный город императора Карла. Больше ничто меня не заботило. Память моя превратилась в пустую темную бочку, после того как двумя годами ранее я получил удар, от которого из головы вытекли все умения и все воспоминания. Очнулся я в доме старого Эльстана. Он кормил меня и учил ремеслу, но теперь он был мертв, и с каждым днем, что я проживал на борту «Змея», мои корни врастали в него чуть глубже. Сам не зная почему, я думал, будто причудливые резные узоры на его носу, ахтерштевне[22] и стройной шее Йормунганда таят в себе сагу о моих предках. Я воображал, что мой отец, если он жив, бороздит море, как Сигурд. Выбросило ли меня за борт во время шторма у берегов Уэссекса, и я ударился головой о скалу, истертую морем? Или я был частью другого воинского братства, когда английская дубина лишила меня сознания, а после я лежал на поле, принимаемый всеми за мертвого? Может, я встал и, не разбирая дороги, добрел до Эбботсенда, где упал снова? Вероятно, мне не суждено это узнать, и потому я не перечил собственному сердцу, когда оно билось в лад с норвежскими веслами.

В полдень нам вновь пришлось грести: ветер стал слишком слабым, чтобы противостоять Секване, которая неудержимо стремилась к морю. Следующие три дня мы двигались на юг мимо ольховых и ивовых рощ, порой уступавших место пшеничным и ячменным полям, что волновались, подобно золотому океану. Мы не причаливали возле деревень, ведь их жители, высыпав на пологие или холмистые берега, так пожирали нас глазами, словно мы были зеленолицые пришельцы из их христианского ада.

– В голове у франков, поди, неразбериха, как у Свейна Рыжего, когда он считает пальцы на руках и ногах, – сказал Кнут, стоя у румпеля. – Два языческих дракона с крестами на носах! Бедолаги, верно, не знают, молиться им или бежать.

Не желая выводить местных обитателей из неведения и потому нигде надолго не останавливаясь, мы двигались по огромному медленно текущему завитку Секваны до тех пор, пока кресты на носах наших кораблей не повернулись к северо-востоку. Через два дня мы прибыли в Париж. Не знаю, чего я ожидал, но уж точно не того, что увидел. Мы словно оказались в огромной лохани: в том месте река утолщалась, готовясь обогнуть с двух сторон низкий остров. Его, по словам Эгфрита, некогда занимало племя галлов, с которыми воевал Юлий Цезарь – величайший из римских полководцев.

– Вашему ярлу Цезарь пришелся бы по душе, – сказал Эгфрит, почти не скрывая отвращения. – Он поклонялся языческим богам, и от его оружия пали бесчисленные тысячи.

– Бьюсь об заклад, умер он не на тюфяке, – произнес Улаф с восторженной улыбкой.

– Ему некогда было умирать, Дядя, – вставил я. – Он был слишком занят тем, что резал христиан.

Теперь улыбнулся Эгфрит, и его глазенки лукаво сверкнули.

– Юлия Цезаря зарезали собственные друзья, когда он обсуждал со своим сенатом римские законы.

При последних словах Улаф плюнул за ширстрек «Змея», а затем сказал:

– Законы никто не любит.

По приказу Сигурда, Кнут толкнул румпель вперед, направив судно в левый рукав реки. Тот был шире правого; значит, в случае чего мы смогли бы легче развернуться. Не сводя глаз с берега, мы работали веслами еще слаженнее обычного, ведь на нас смотрели другие корабельщики. Глинистый остров, плавно выраставший из воды, венчался рукотворным травянистым валом, на котором стояла стена из гладких заостренных бревен высотой с копье. Через равные промежутки она прерывалась воротами (тянувшиеся к ним деревянные настилы вели от воды прямо в город). Этих дыр оказалось так много, что я подумал, будто франки лентяи или глупцы, раз изрешетили собственную крепость ради удобства. Место было бойкое: дюжины рыбацких лодок и пузатых кнорров стояли, выволоченные прямо на глинистый берег или привязанные к причальным столбам. Подняв обращенные к городу носы, суда ждали своих хозяев, занятых торговыми делами. День был ясный, но, едва мы подошли к Парижу на расстояние выстрела из лука, небо превратилось в огромный клубок черного, серого и желтоватого очажного дыма, который медленно поднимался к востоку.

Время от времени за бревенчатым частоколом показывался отрезок белокаменной стены, а из нее вырастали несколько бастионов, но все эти укрепления едва ли могли обеспечить городу надежную защиту. Эгфрит сказал, что мы видим лишь остатки крепости, которую римляне построили, обороняясь от врагов. «Сейчас этим стенам пришлось бы туго, даже если б на Париж напала паршивая собака. Не говоря уж о нас», – зловеще сказал я сам себе, вспомнив, как Сигурдовы волки сожгли Эбботсенд.

– Поглядите-ка на них! Ровно крысы в выгребной яме, – ухмыльнулся Брам, когда франки, приметив нас, в страхе бросились бежать по грязным настилам.

– Видать, боятся они святого распятия, – сказал я Эгфриту, стоявшему у мачты рядом с Сигурдом.

– Крестам не под силу разогнать облако греха, что окутывает эти корабли, – отрезал монах. – Даже обув сандалии самого Иисуса Христа и надев Его ризу, вы, свиньи, не станете менее жестоки. Для Всевышнего вы потеряны.

Сигурд мог бы подхватить Эгфрита и вышвырнуть за борт, точно помои из ведра, но почему-то остался глух к его куньему писку. По правде говоря, наш ярл все еще не окреп, и некоторые из его ран по-прежнему оставляли на одежде дурно пахнущие гнойные пятна. Он слегка сутулился и был худее, чем когда-либо прежде.

– Пристанем здесь, Дядя, – сказал Сигурд, показывая на свободное от лодок место в самой узкой части берега (полоса, отделявшая воду от насыпи, была лишь в два копья шириною). Не найдя причальных столбов, я посмотрел выше: на целых сто шагов в одну и в другую сторону в частоколе не было ворот. Сигурд выбрал это место, потому что отсюда мы издалека увидели бы идущих к нам людей и успели бы приготовиться к встрече.

– Хитрый черт, – пробормотал Пенда.

Прежде чем вывести корабль на глинистый берег, мы еще несколько раз с усилием взмахнули веслами, а затем молниеносно убрали их, схватили щиты и копья, надели шлемы и прямо с борта «Змея» прыгнули в топкую грязь. Обременять себя кольчугами мы не стали. Как нам ни хотелось быть готовыми к бою, если придется драться, мы понимали: наша броня громче боевого рога протрубит франкам о том, что мы пришли убивать и грабить. Не строясь в ряды, мы обыскивали взглядами насыпь и берега. Пока мы плыли под парусом, я начистил свои изношенные башмаки и теперь мысленно бранил себя за напрасно потраченное время. Ошметки кожи, смешавшись с грязью, снова стали никуда не годны, и мои ноги были мокры, как утроба Ран.

Виглаф и другие саксы взяли на борту причальные столбы и обухами топоров вбили их в грязь, а потом толстыми канатами привязали к ним корабли. На миг повиснув на носу «Змея», Сигурд неловко упал, а вставая, поскользнулся, но я, как и многие из нас, предпочел притвориться, будто слишком увлечен созерцанием Парижа, чтобы это заметить.

– Держи слизняка на короткой привязи, – велел ярл Флоки, который соскочил на берег рядом с Эльдредом, имевшим жалкий вид, и теперь, скривившись, толкал его пред собою.

Сперва я подумал, что Флоки морщится лишь от отвращения к олдермену, но затем понял: есть и другая причина. Сладостно умиротворяющий запах древесного дыма смешивался с тяжелой вонью человеческого дерьма. Вот почему этот край берега пустовал: в пятистах шагах к северу от нас по крепостному валу стекала блестящая струя нечистот, которую потом подхватывала Секвана. Мы пристали у реки франкийского говна.

– Добро пожаловать в Париж, – сказал Улаф, харкая и сплевывая в грязь.

Передав свое копье Бьорну, я прошлепал назад к «Змею» и протянул руку, чтобы помочь Кинетрит сойти, но она, отмахнувшись, прыгнула сама – босыми ногами в грязь.

– Помог бы лучше своему ярлу.

– Кинетрит, – прошипел я.

Она выпятила губы, и мне нестерпимо захотелось поцеловать ее, когда вдруг кто-то рявкнул: «Франки идут!».

Я обернулся. Их было трое: два солдата и сановник в сапогах до колен, в не по росту длинной горностаевой мантии и остроконечной шляпе из крысиного меха. С первого взгляда я понял, что он самодовольный индюк, и мне стало жаль его людей: шлепая к нам по грязи, они старались поспеть за его сапогами и то и дело увязали по колено.

Поток непонятных слов прорезал зловонный воздух. Затем Сапоги спросил на ломаном английском:

– Кто вы? По какому делу прибыли?

Голос сановника дошел до нас прежде его самого. Однако пока он не приблизился, Сигурд не отвечал. Наконец вельможа остановился в нескольких шагах и устремил на нас злобный взгляд. Солдаты задержали дыхание и скривились от вони.

Сигурд посмотрел на Эльдреда, ожидая, что тот сыграет отведенную ему роль, как при встрече с береговой охраной. Но олдермен не сказал ни слова. Он только повел измочаленными усами и почесал подбородок, видимо, обдумывая вероятные последствия своего молчания. Кинетрит подняла на него глаза.

– Кто вы такие? – опять спросил Сапоги, на этот раз поглядев на Эльдреда.

Ярл, нахмурясь, кивнул олдермену, но тот лишь сжал тонкие губы, на которых появилась тень улыбки.

– Я олдермен Эльдред из английского королевства Уэссекс, – послышалось через несколько мгновений, и у меня вырвался вздох облегчения. – Прибыл по делу к императору, – высокомерно прибавил лорд и, взглянув на частокол, ухмыльнулся, показывая, сколь слабое впечатление произвело на него это место.

– Императора? – переспросил Сапоги, почти смеясь. – Вы думаете, он живет здесь, в этой вонючей дыре? Император приходит сюда, лишь когда ему нужно золото, чтобы строить свои церкви. – Последние слова были сказаны без злобы. – Кто обвинит его в том, что он уезжает прежде, чем успеет нагреть свой трон? Его дворец в Экс-ля-Шапеле[23], далеко к северо-востоку отсюда. И вы туда не пойдете, да и вообще никуда не пойдете, пока не заплатите причальный налог. – Сановник самодовольно улыбнулся одному из своих солдат, кусавшему нижнюю губу, а затем нахмурился. Посмотрев на «Змея» и «Фьорд-Эльк», он снова перевел взгляд на нас, на Сигурда. – Эти люди – язычники, я их чую, – сказал вельможа, обращаясь к Эльдреду, и, указав на наши ладьи, добавил: – И корабли их языческие. – На мгновение его петушье самодовольство исчезло. Солдаты беспокойно переглянулись. – А ты не олдермен.

Эльдред только пожал плечами и посмотрел на Сигурда. В крепости зазвонил колокол. Я взглянул на закопченное небесное брюхо. Несколько неряшливых стаек грачей и ласточек разом ворвались в пространство над долиной, к югу от нас, а затем скрылись за частоколом. «Сапоги может прощаться с жизнью», – подумал я.

– Мы христиане, – уверенно произнес Эгфрит и перекрестился, будто желая очиститься от скверны несправедливого обвинения.

– Вы язычники! – повторил сановник и нацелил палец на лицо Сигурда. Едва ли он мог бы сделать что-нибудь более глупое. Солдаты, стоявшие по обе стороны от него, заерзали. Костяшки рук, сжимавших копья, побелели. Желваки на челюстях задвигались. – Вы датчане, – сказал вельможа. Перестав твердить «язычники» он хотя бы внес в свою обвинительную речь некоторое разнообразие. – По запаху чую.

Эгфрит взглянул на Сигурда, словно говоря: «Разве я не был прав?» – но ярл не заметил этого взгляда. Двумя размашистыми шагами преодолев расстояние между собой и Сапогами, он схватил сановника за голову и выколол ему глаза. Солдаты побежали прочь, бросив кричащего командира на произвол судьбы. Сигурд подтянул вельможу к груди, повернулся на бедре и резко дернул. Раздался громкий треск. Сановник рухнул лицом в грязь. Все мы стояли и смотрели. Только Флоки Черный кинулся догонять убежавших франков.

– Вперед! – приказал Улаф Бьорну и Бьярни.

Братья переглянулись, бросили щиты и, словно гончие псы, спущенные с привязи, понеслись по грязному берегу.

– Вы безумны! – крикнул Эгфрит, перекрестясь на этот раз по-настоящему. – Безумны, как дикие звери!

Сигурд пожал плечами:

– Мы вряд ли столковались бы с этим пустобрехом, который визжал, как резаная свинья, что мы датчане. Мы не потерпим таких оскорблений. Ведь мы датчане не более чем он.

– А за кого, по-твоему, они примут вас теперь? – произнес Эгфрит, покачав головой и воздев руки к небу.

Сигурд издал вздох – усталый или скучающий.

– Сейчас им неоткуда знать, кто мы.

Это было правдой, однако долго ли мы могли оставаться неизвестными? Я оглянулся: вокруг никого не было. Вероятно, произошедшего никто не видел. Флоки и Бьорн возвратились к нам, волоча два извалянных в грязи трупа так же почтительно, как если бы это были мешки с конским навозом.

Эльдред ухмыльнулся. Осклабился и Асгот, подумав, видимо, что теперь Сигурд выдаст ему англичанина, а он, жрец, в свой черед передаст его Всеотцу.

– Возвращаемся на корабли, – сказал Сигурд. – Мы не знаем, с чем имеем дело, и драться здесь нельзя. – Нахмурившись, он указал на грязь под ногами.

Его волки, не жалуясь, выдернули причальные столбы и влезли на борт.

– Позволь мне остаться с монахом. – Сказав это, я сам был удивлен, но глубинным умом понимал: мои слова небессмысленны. – Мы все разнюхаем, разузнаем, что нужно.

Викинги продолжали готовиться к отплытию, и только Сигурд с Улафом посмотрели на меня. Кинетрит тоже обернулась ко мне.

– А вдруг они видели, как мы убили таможенника? – спросил капитан, кивком указав на крепостной вал.

На борту уже собрались все, кроме тех, кто должен был помочь гребцам: толкнуть корабль и только потом, пройдя по воде, взобраться по канатам.

– Не видели, Дядя, – неуверенно сказал я. – А даже если они знают, что тут произошло неладное, – рано или поздно узнают, ведь таможенник не вернется, – им вряд ли придет в голову обвинить в этом монаха.

Отец Эгфрит вынужден был со мною согласиться, когда я передал ему то же самое по-английски. Думаю, раб Христов не меньше моего хотел обнюхать город франков. Он печально кивнул, все еще потрясенный убийством сановника.

– Я тоже пойду, – сказал Пенда и, не дожидаясь от Сигурда разрешения, спрыгнул с носа «Змея».

Хлопнув Эгфрита по спине, он коварно ухмыльнулся. Ярл посмотрел на Улафа. Тот пожал широкими плечами и почесал бороду, похожую на гнездо.

– Мы пойдем вверх по реке, отыщем тихое место. Будьте здесь послезавтра на рассвете. Мы вернемся за вами.

Я взглянул на Кинетрит, и пальцы мои сами потянулись к воронову перу, которое она привязала к моим волосам. Я мысленно обругал себя за то, что решил покинуть ее и отправиться в город, где народу больше, чем я когда-либо видел, – да еще все христиане.

– Позаботься об отце Эгфрите, Ворон, – произнесла Кинетрит, нахмурив лоб.

Кожа ее щек, прежде белая, как подснежник, потемнела от ветра и солнца. И все же никого прекрасней этой женщины я в своей жизни не видал.

– Я за ним присмотрю, – сказал я, желая сказать больше.

– А я присмотрю за ними обоими, миледи, – проговорил Пенда, учтиво кивнув.

– Возьми, Ворон. – Сигурд бросил мне черный мешок, который звякнул, когда я его поймал.

Оказалось, это была шляпа, перевязанная кожаным шнурком, – та самая, из крысиных шкурок, что слетела с головы сановника, когда Сигурд свернул ему шею. В тулье звенело серебро. «Пригодится, – подумал я, провожая взглядом “Змея” и “Фьорд-Эльк”. Викинги искусно гребли назад, отводя ладьи от берега. – Ведь я в Париже».

Глава 14

Мы побрели на юг вдоль берега, поглядывая, незаметно ли признаков тревоги, которая указывала бы нам на то, что франки видели расправу над сановником.

– Может, они думают, что мы сослужили им службу, – сказал Пенда. – Надо полагать, платить налоги они любят так же, как и мы. – Каждый наш шаг сопровождался громким чавканьем грязи. Немного погодя англичанин добавил: – Если б они что-нибудь увидали, их солдаты уже были бы здесь. Нам повезло: внутренней стены за валом нет. Иначе мы бы заметили, как оттуда выглядывают часовые.

Эгфрит сухо произнес:

– Им нет нужды месить эту грязь, даже если они видели, как ваш ярл свернул бедному человеку шею, точно рождественскому гусю. Зачем франкам пачкать обувь, когда вы сами к ним идете?

Мы с Пендой переглянулись: монах был прав. В городе нас могло поджидать войско, у которого копий больше, чем игл у ежа на спине.

Какой-то рыбак и его сын, оба босые, как Эгфрит, причалили к берегу на своей лодке и теперь шлепали вверх по грязи, неся тростниковую корзину, доверху наполненную лещами и плотвой. То, что это отец с сыном, я понял сразу: и у рыбака, и у мальчишки через лоб и щеку тянулось багровое пятно. Сложенные горой рыбины беспомощно били серебристыми хвостами. Несмотря на богатый улов, эти двое выглядели несчастными, словно монахи возле смазливой шлюхи. Может, отметины на их лицах вызывали в людях ненависть или страх, как мой кровавый глаз. «Хотя бы с голоду не умрут», – подумал я, когда они прошли мимо, не обратив внимания на отца Эгфрита, который их благословил.

Мы поплелись наверх, ступая по траве, пробивавшейся между досок: сами настилы поросли скользким мхом. Едва мы вошли в открытые ворота, мой нос был во второй раз за день неприятно удивлен. На просторе, у воды, ни один запах, даже пердение Брама, не держится так долго, чтобы очень тебе досадить. Но внутри стен от вони слезятся глаза, и хочется напихать в ноздри свернутые мятные листья. Навоз и человеческое дерьмо, очажный дым, сыр, специи, пот, рыба, мокрая шерсть, сырая глина с соломой, мясо, запах затхлой мочи, доносящийся из кожевенной мастерской, – от всего этого зловонный воздух сделался таким густым, что впору было его жевать.

Внезапно я понял, почему вооруженные люди, жаждущие отомстить нам за своего вельможу, не выбежали из крепости, как вода из дырявого ведра. Они были слишком заняты сотней других дел и попросту не заметили, что творилось за северной стеной их помойной ямы.

Город кишмя кишел торговцами, ремесленниками и рыбаками, нищими и шлюхами. Пьяница с изрытым оспой лицом, проходя мимо, повалился на меня, а когда я его оттолкнул, промычал какое-то ругательство.

– Хочешь, подержу? – спросил Пенда, кивая на шляпу, полную серебра, которую я нес в левой руке.

– Сам справлюсь, – сказал я, обороняя свою ношу, и сжал ее еще крепче.

Серебра в шляпе хватило бы на славную кольчугу и недурной меч. Если б я потерял такое богатство, мне бы не поздоровилось.

– Сколько душ! – вздохнул Эгфрит так, будто считал себя в ответе за них или же сочувствовал тому, кому досталась эта доля.

Деревянные прилавки скрипели под тяжестью всевозможных товаров. Здесь продавался превосходный мех бобра, выдры, куницы, лисы и медведя. Продавались изделия из глины, стекла, металла и оленьего рога (гребни, рукояти ножей и мечей). Продавались золотые, серебряные и янтарные броши, кольца, ожерелья. Лари ломились от мяса, овощей, трав, пряностей и золотистого сладкого меда. В этом котле – шумящем, шевелящемся и источающем резкие запахи – у меня пошла кругом голова. Пенда уже болтал с темноволосой шлюхой: у нее был всего один зуб, однако предполагалось, что намалеванные щеки и оголенные прелести восполняют этот недостаток. Пенду, во всяком случае, он не смутил. Англичанин держал шлюху обеими руками за грудь, сжав губы так, будто взвешивал зерно и прикидывал, не лишнего ли заломил торговец. Отец Эгфрит был занят тем, что упражнял свою латынь на богато одетом торговце лошадьми, и потому не попытался наставить сакса на путь истинный.

– С чего же, Хель меня побери, нам начать? – спросил я и почесал бородку, думая, как бы протиснуться сквозь жужжащую толпу перепачканного люда.

– Ты что, парень, оставил мозги между ног своей красотки? – Пенда попрощался с однозубой, шлепнув ее по заду. Она плюнула в него и гневно удалилась. – Неужто не знаешь, с чего начать, тупоголовый ты язычник? – Он усмехнулся. – Разумеется, с таверны! Плохо, что мы не знаем языка этой страны. А еще хуже, что нам придется как-то объясняться с франками, когда глотки у нас точно сушеная сельдь.

Я взглянул на Эгфрита. Монах оставил наконец в покое торговца лошадьми, и я ждал от него призывов к усердию и благонравию, однако он, возвысив голос над гулом толпы, весело произнес:

– Верно говорит Пенда. Капелька вина поднимет наш дух.

– Вина? – переспросил я.

Прежде я слыхал о таком питье, но отведать его мне еще ни разу не доводилось. Вино пили только богачи.

Не ответив мне, Эгфрит и Пенда двинулись вперед. Народ невольно расступался перед англичанином, в котором каждый дюйм источал воинственность и внушал страх; ну а монах легко петлял в толпе, как куница, бегущая по полю крепкого зеленого ячменя. Я пошел за ними, вцепившись в Сигурдово серебро так, будто это была одна из бесценных железных рукавиц Тора.

Трое мужчин держали старого коня, который закричал, когда толстая женщина перерезала ему жилу на шее. Рядом тихо ждали смертного часа две потрепанные собаки, пока хозяин точил нож. Была осень, а в эту пору люди решают, кто из животных сожрет в ближайшие месяцы больше корма, чем сможет отработать за оставшуюся жизнь. Старой и хворой скотине предстояло очутиться в котлах, и к разнообразным запахам душного города неизменно примешивался запах свежей и тухлой крови.

Мы прошли по ветхому полусгнившему настилу между тесно стоящими домами. Одни были из глины с соломой, другие – из глины и деревянных балок. Все они пускали желто-коричневый дым через старые тростниковые крыши. Седовласый воин сидел в грязи, держа в руках миску с тремя мелкими серебряными монетами на дне. Обрезанная штанина была завязана под коленом: он лишился половины левой ноги. Мухи, которых никто не отгонял, облепили мокрую рану на шее. Несчастный был совсем нищ, однако на руке я заметил потускневшее серебряное кольцо, до сих пор не проданное ради пропитания, – знак воинской доблести, давно угасшей в его глазах. Пенда остановился и бросил монету, которую старик, скривив лицо, тут же спрятал, оставив в миске прежние три.

– Может, когда-то он был достойным воином, – пробормотал англичанин и пошел дальше.

Эгфрит перекрестил калеку и поспешил за нами. Переулок повернул направо. Мы прошли мимо башмачника, к которому я решил потом заглянуть, и мимо омерзительной старухи, продававшей молоденьких девиц. Вид у них был нимало не испуганный. Когда мы поравнялись с ними, они стали хватать нас за руки, выставляя свои полудетские груди и бедра. По горлу у меня поднялась желчь.

– Пресвятая Мария, Матерь Божья! – взвизгнул отец Эгфрит, отшатываясь от девиц так, словно это невесты самого Сатаны.

Кто знает, может, они и вправду ими были, но даже их мой кровавый глаз заставил отпрянуть.

Мы заспешили дальше: миновали шумные рыбные ряды, обошли засохшую лужу блевотины и, наконец, подняв голову, увидели бочонок, свисающий со стрехи приземистого бревенчатого строения, откуда доносились пьяные голоса и пахло дымом жаровни. Перед тем как войти, мы собрались было вымыть руки в бочке с дождевою водой, однако цвет воды показался нам подозрительным, и мы прямиком нырнули в темную залу, провонявшую потом, прокисшим медом и пивом да оплывшими свечами из бараньего жира. Прорубив в толпе локтями петляющую тропу, Пенда подвел нас к толстоногому дубовому столу, за которым стоял хозяин, – высокий, худой и горбоносый. Он поприветствовал нас отрывистым кивком и, взяв три кожаные кружки, стал наполнять их пивом.

– Лей, не жалей, франк! – сказал Пенда.

Я подал трактирщику серебряный перстень, который извлек из крысиной шляпы. Он попробовал его на зуб, удовлетворенно кивнул и, ухмыляясь мне, сказал на ломаном английском:

– Налью еще, если сможете их осушить.

С этими словами хозяин повернулся к кучке горластых рыбаков, вонявших селедочными кишками. Над хозяйским столом висели темно-красные куски вяленого мяса. От некоторых мякоть была отрезана клиньями и проглядывали кости.

Пенда сделал долгий глоток и, отерев губы тыльной стороной руки, протянул:

– Да, парни, такое пойло затушит любой пожар. – Он был прав: пиво оказалось что надо. – Хмеля не пожалели, мирта в меру… Лучше не сыскать!

– К тому же пить его не так опасно, как мед Брама, – сказал я и, посторонясь, чтобы миловидная служанка могла протиснуться мимо меня, наступил на ногу какому-то пьянчуге.

– Fils а putain![24] – прорычал тот.

Я повернулся к нему, и он, увидав мой красный глаз, нахмурился. Потом взглянул на Пенду и тут же отвернулся, продолжив балагурить с приятелями как ни в чем не бывало.

– Мне нравится здесь, монах, – проговорил я, потрясенный громким гулом многих одновременно звучащих голосов: этот шум походил на рокот моря, бьющегося о скалы.

Но Эгфрит уже проталкивался к трактирщику с пустой кружкой.

– По-моему, Ворон, ему тоже это место по душе, – криво улыбнулся Пенда.

Вскоре монах вернулся с бурдюком вина, который держал торжественно, словно столь чтимого им младенца Иисуса. Едва я взял в рот красный напиток, мне представилось, будто утром, на берегу, таможенники все-таки меня убили – и теперь я в Вальхалле, и сам Один Копьеметатель потчует меня из своих запасов. Жидкость была негустой, почти как вода, но ее крепкий плодовый вкус согревал желудок, одурманивал голову и растягивал губы в глупой улыбке. Я и не заметил, как мы наполнили кружки снова.

– Теперь мне понятно, почему вы, церковная братия, так любите причащаться, – сказал Пенда. – Ради того, чтоб целый день такое пить, я тоже готов сбрить волосы и надеть юбку. Это, Ворон, кровь Христа. Верно, отче?

Я настороженно глотнул и уставился сперва на вино в своей кружке, потом на Эгфрита. Тот важно кивнул:

– «Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание. Также и чашу после вечери, и сказал: сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание» – так написал Святой Апостол Павел[25]. Поэтому причастие – благодать для христианина, – ответил Эгфрит и, нахмурясь, посмотрел на меня. – Разве ты этого не знал, Ворон? В Эбботсенде, полагаю, есть церковь?

– Была, – сказал я. – Вульфверд велел мне держаться от нее подальше, и я не стал спорить.

Монах пожал плечами и сделал еще один здоровенный глоток. Казалось, он тушил у себя в брюхе самый настоящий пожар. Зато мне его слова отбили охоту пить, и теперь я держал кружку в вытянутой руке.

– Твоя черная языческая душа может быть спокойна, Ворон, – проговорил Эгфрит, опять наливая себе из бурдюка. – Это вино не освящено. Разве только хозяин таверны – служитель церкви, но сие так же вероятно, как то, что ты родился от девственницы. Стало быть, это просто вино. В нем нет ни капли Крови Христовой.

Он фыркнул, приветственно приподнял кружку и снова принялся лакать. Однако мне уже не хотелось диковинного напитка. Слив остатки своего вина Пенде, отчего тот радостно зачмокал, я встал и протиснулся к трактирщику, чтобы тот налил еще пива. «Этот Белый Христос, – подумал я, – видно, был великаном, у которого крови в жилах больше, чем воды в океане, если все его рабы пьют вино так же рьяно, как отец Эгфрит».

Перед самым заходом солнца в таверне поднялся переполох: в залу ворвался человек с двумя стражниками за спиной и начал допрашивать местных.

– Кто-то убил Радульфа, начальника таможни, – сказал Горбатый Нос, наполняя мою кружку, когда я спросил его, в чем дело. Казалось, он был по-прежнему доволен нашей сделкой, и я подумал: «Сколько же пива и вина можно купить за простое серебряное кольцо?» – Рыбак нашел его, да еще Бернара и Артмаэля, за северной стеной. Тела почти утопли в грязи. Одному Богу известно, что они там делали. Жаль. Бернар был моим завсегдатаем. – Хозяин таверны грустно покачал головой.

– И вот этой свинины, – сказал я. Горбатый Нос снял кусок туши, висевший у него над головой, выхватил из-за пояса нож и принялся ловко нарезать мякоть на блюдо. – А зачем кому-то убивать таможенника? – спросил я, глотая слюну при виде мяса.

Горбоносый пожал плечами и, прибавив к свинине огромный ломоть сыра, просто ответил:

– Он, собака, был шумный, хотя и неплохой малый. Почти каждый вечер пил здесь. Все трое сюда захаживали. – Трактирщик снова пожал плечами и гордо передал мне блюдо. – И все-таки никто не любит платить налоги.

Когда человек со стражниками подошел к нам, мы притворились мертвецки пьяными. А может, мы и правда были мертвецки пьяны. Так или иначе, франк понял, что проку от нас как от дятла, и исчез в толпе.

Еще одного кусочка серебра размером с половину моего большого пальца оказалось довольно, чтобы получить место на полу в глубине таверны, свежую солому, столько пива, сколько мы могли выпить до рассвета, и имя рыбака, который знал английский и мог сообщить нам то, что мы хотели узнать. Звали его Винигисом. Горбатый Нос сказал, что каждый день, с петухами, он появляется на молу в юго-западной части острова: там лодки, приплывшие с другого берега, могут причаливать, не боясь завязнуть в топкой грязи.

Эгфрит разбудил нас на заре. Моя голова гудела, ровно наковальня, по которой Велунд ударил своим молотом, а во рту было так гадко, будто я жевал яйца дохлого пса. Плеснув себе в лицо чистой водой из ведра, что хозяин накануне поставил возле меня, я припал к кружке прохладного пива. Затем, немного оживший, вышел из вонючей таверны и поплелся за Эгфритом и Пендой встречать парижский рассвет. На востоке небо было кроваво-красное, а на западе еще черное, как деготь. Отовсюду доносилось кукареканье: петухи кричали так громко и яростно, почти отчаянно, словно никогда раньше не видали солнца, и вот теперь, впервые в жизни, гордо исполняли свой долг. Однако и завтрашнему дню суждено было начаться с той же странной песни.

– Не будь у меня других дел, кроме как топтать кур да кукарекать, я бы тоже недурно справлялся, – сказал Пенда, осторожно дотрагиваясь до затылка.

Улицы, по которым мы шли, были, по счастью, почти пусты, хотя первые торговцы уже расставляли лотки и бережно выкладывали свой товар. Когда мы встали за ореховой изгородью, чтобы справить нужду в канаву у внутренней стены (она, ныряя под насыпь, выглядывала за пределы города), Пенда промолвил:

– Признаться, мне доводилось чувствовать себя получше, чем теперь.

– Да и выглядеть тоже, хотя и ненамного, – ответил я.

Выпустив из себя горячую жидкость, я зябко поежился. Даже Эгфрит сегодня сник. Правда, по его словам, причина была в том, что последний бурдюк вина оказался нехорош. «Или, может, это сыр», – задумчиво произнес монах.

– Ты, парень, тоже не Бальдр Прекрасный, – ответил мне Пенда и, описав головой круг, хрустнул шеей. – И кто только надоумил нас вылакать весь Париж, чтоб в нем стало сухо, как между ног у монашки?

– Не смотри на меня. Смотри на босоногого, – сказал я и вспомнил, что после разговора с Винигисом надо бы заглянуть к башмачнику.

Эгфрит пернул, издав протяжный пискливый звук: викинг застыдился бы такого.

– Ох, Боже мой! – чирикнул монах, снова закрывая подолом сутаны тощие белые ноги.

– Без этой молитвы Он обошелся бы, Эгфрит, – зажав нос, хмыкнул Пенда.

Винигис продавал на молу утренний улов: щук, окуней, голавлей и карпов. Лодки приставали и отчаливали, рыбаки, соревнуясь друг с другом, громко нахваливали свой товар. Подмастерья чинили, стоя на коленях, хозяйские сети или вычерпывали речную и дождевую воду со дна суденышек.

Увидав, что мы плетемся к нему, Винигис широко улыбнулся и простер руки над своею добычей, которая билась в корзинах. Прилавком служили три длинные доски, положенные на два старых пня, торчащих из грязи. Того, что прокричал нам рыбак, мы не поняли, и Эгфрит поднял руку, давая ему понять, чтоб приберег свою болтовню для других покупателей.

– Нам сказали, ты говоришь по-английски, – произнес монах, пока Пенда пристально рассматривал толстого голавля, которого держал за хвост.

– Самую малость, – ответил Винигис, нахмурившись, и сложил вместе два пальца.

– Хвала Всевышнему! – воскликнул Эгфрит, воздев руки к небу. – Ты тот, кто нам нужен.

– Экс-ля-Шапель, – сказал я, убедившись, что нас не подслушивают. – Ты знаешь, где это?

Над нами кричали чайки. В реке, еще недавно темной и холодной, теперь искаженно отражалось яснеющее небо. На бегущую воду ложились золотые, оранжевые и красные отсветы. От нее веяло прохладой, и я подышал на сложенные руки, чтобы согреть их.

– Был я там. Однажды, – осторожно проговорил Винигис. – Так вы не за рыбой пришли?

Он забрал голавля у Пенды, а тот понюхал ладони и вытер их о штаны.

– Нет, рыба нам не нужна, Винигис. Мы хотим попасть в Экс-ля-Шапель.

– У меня дело к императору, – гордо произнес Эгфрит.

Франк пожал плечами.

– Ну, а я-то тут при чем? Я рыбак. Вы мешаете мне торговать, так что прошу, не стойте здесь, – сказал он, задержав взгляд на моем лице. Две женщины подошли и стали сравнивать его улов с товаром, лежавшим на лотке справа. Пенда повернулся к ним и наградил их такой улыбкой, что они, побелев, удалились. Винигис забеспокоился не на шутку. Сняв шляпу, он в отчаянии поглядел на каждого из нас и в конце концов решил обратиться к Эгфриту: – Оставьте меня. Я человек простой.

– Может, у тебя есть подмастерье? Или невольник? – спросил я.

Рыбак, кивнув, опять посмотрел на монаха и выставил ладонь, словно говоря: «Ну и что с того?». Я продолжал:

– Пускай присмотрит за твоей лодкой, пока ты не вернешься.

– Вернусь? Откуда? И что у тебя с глазом?

– Ты проводишь нас в Экс-ля-Шапель, Винигис, – улыбнулся я. – За это мой господин отдаст тебе все, что я держу сейчас в руках.

Изрытое оспой лицо Винигиса покраснело, на щеках загорелись огни злости: у других рыбаков торговля шла бойко. Ища помощи, он поглядел вокруг (вероятно, надеялся увидеть таможенника Радульфа) и отрезал:

– Что бы ни предлагал твой господин, мне этого не нужно!

Тогда я, свободной рукой опрокинув корзину, вывалил мерцающий улов в грязь. Некоторые рыбины затрепыхались, видимо, решив, будто вернулись в родную стихию. На опустевшие доски я высыпал все, что было в шапке. Серебряный лом, кольца и броши тускло заблестели в свете зари. Винигис и другие рыбаки замерли, разинув рты. Глаза у них сделались точно монеты.

– Не нужно, говоришь? – сказал я, и лицо мое расплылось в ухмылке.

Глава 15

До конца дня мы бродили по городу, условившись встретиться с Винигисом на северном берегу, там, где в Секвану стекало дерьмо его единоплеменников. Когда мы назвали место, рыбак в отвращении отпрянул, однако вид целой горы серебра пригрузил ему язык, и он просто кивнул, ни о чем больше не спросив. Мы ушли, а Винигис стал подбирать упавшую в грязь рыбу.

Оказалось, что восточная сторона острова большею частью посвящена Белому Христу. Как Эгфрит ни зазывал нас в церкви и монастыри, я не поддался, и ему пришлось исследовать их одному. Пенда не отходил от меня, вернее, от серебра. Он проводил меня к башмачнику, у которого я купил себе пару башмаков на толстой кожаной подошве, доходивших мне до середины голени. Потом я вынужден был идти с Пендой в таверну, где он решил подыскать себе шлюху. Горбатый нос привел семерых, англичанин долго выбирал и в конце концов выбрал ширококостную бледнокожую девицу – вероятно, потому что она была рыжей, как уэссексская владычица его снов. Я взял себе бурдюк вина, ведь на этот раз никто не портил вкус напитка россказнями о Христе. Не успел я опорожнить мех до половины, мне стало наплевать, чья это кровь: Иисуса, Одина или моя собственная.

– А ты отчего не возьмешь себе женщину? – спросил Горбатый Нос, кивнув на шлюху с желтоватым лицом, и брякнул передо мной на стол тарелку густого супа. Вид у хозяина таверны был обиженный. – Только не говори мне, что любишь мальчиков. На грека ты не похож, – сказал он, почесывая изрытую оспой шею. – Хотя и мальчика можно раздобыть.

– Ворона ждет тощая девчонка, – пробормотал Пенда, зарывшись лицом в тяжелые груди своей рыжей избранницы. – Она красивая, точно солнышко, и порядочная – не как эти куски тухлой баранины.

Рыжеволосая продолжала ворковать над ним, из чего я заключил, что по-английски она не понимает.

– Но той тощей девчонки здесь нет, – сказал Горбатый Нос, подавая пиво двум грозным на вид франкам, вооруженным мечами и длинными кинжалами. – Что плохого в том, чтобы развести костер для тепла, если домашний очаг далеко?

– Разводить костры опасно, – ответил я, дуя на ложку и спрашивая себя, из кого сварен суп: мясо было странного пепельного цвета, хотя пахло вкусно.

Горбоносый, пожав плечами, вернулся к своим хлопотам, а я ел, пил и любовался новыми башмаками, не обращая внимания на Пенду, который возился со своей девицей на соломе позади меня.

Ночью растущий месяц посеребрил Секвану и тростниковые крыши Парижа. Дым, тонкими струйками поднимавшийся из труб, светился желтым, а пустые грязные мостовые блестели, если на них не падала тень. Когда в таверну заявился Эгфрит, я уже почти спал, но это не спасло меня от его болтовни про церковь Святой Женевьевы и хранящуюся там величайшую реликвию – старый кусок дерева, будто бы отломленный от того самого креста, на котором распяли Иисуса. Потом Эгфрит пошел в какой-то монастырь и молился с тамошними братьями, потом делал еще черт знает что… Я накрылся с головой плащом, чтобы поберечь свои уши, но все равно до меня долго доносилось приглушенное бормотание монаха.

На рассвете мы разыскали женщину, продававшую свежеиспеченные ячменные и пшеничные хлебы, и купили у нее все, наполнив три больших мешка. Четвертый был набит вяленым мясом из таверны. Прежде чем выйти из города на грязный берег через северо-западные ворота, я снял новые башмаки и, связав их, повесил на шею.

Винигис уже ждал нас. На нем был камзол из грубой шерсти, плащ заменяла вощеная шкура. В одной руке рыбак сжимал кожаную шапку, а в другой – промасленный мешок с пожитками, которые он решил взять в дорогу. Мы стали ждать. Пенда вспоминал свою шлюху, Эгфрит визгливо восторгался парижскими церквями, Винигис задавал вопросы, на которые никто не отвечал, а я не сводил глаз с туманной реки, высматривая корабли.

Долго ждать не пришлось. «Змей», скользя, возник из дымки – так же, как в тот день, когда я впервые увидел его со скал Эбботсенда. Тогда кишки у меня превратились в ледяной ком, страх сковал руки и ноги, а теперь мои глаза радовались, завидев похожий на лебединую грудь нос ладьи, пусть даже и с крестом. Мерный плеск воды под веслами будоражил душу. Улаф помахал нам рукой, и Кнут повернул корабль к берегу. Движения весел участились, отчего «Змей» стал похож на орла, бьющего крыльями.

– Никогда не думал, что буду радоваться такому зрелищу, – сказал Пенда, держа левую руку на эфесе меча, висевшего у бедра.

– Вы с ними? – спросил меня Винигис.

На его рябом лице отпечатался страх. Он взглянул на Эгфрита, тот едва заметно скривился.

– Этот корабль называется «Змей», а тот – «Фьорд-Эльк», – ответил я, чувствуя, как губы растягиваются в гордой улыбке: из туманной тьмы показался второй корабль Сигурда.

– «Змей»? – Винигис обернулся, бросив взгляд на городскую стену. – Звучит не по-христиански.

Он облизал губы. Пальцы беспокойно затеребили шапку.

– Как и «Фьорд-Эльк», – сказал я. «Змей» подошел к берегу, разрезав толщу грязи. Улаф стоял на носу, держась за крест. Для Эгфрита и Винигиса через ширстрек бросили два каната. – Потому что эти люди – черные языческие души. Большинство из них. – Франк попятился, его глаза были полны страха. Когда я бросил ему крысью шляпу, он, вытаращившись, поймал ее и прижал к груди, даже не развязав, чтобы заглянуть внутрь. – А теперь, Винигис, полезай на борт.

Рыбак взглянул на Эгфрита. Тот, кивнув, поплелся к воде. Тогда франк надел свою шапку, запихнул серебро в промасленный мешок и последовал за монахом, а Бьорн, Бьярни, Оск, Хедин и трое англичан спрыгнули, чтобы помочь Пенде и мне столкнуть корабль обратно в реку.

– Ну и кого ты притащил, парень? – спросил Улаф, с неудовольствием разглядывая испуганного франка, стоявшего у мачты.

Я взял весло и, просунув его в отверстие, сел на свой сундук. Кинетрит улыбнулась мне. В окружении грязных берегов и коричневой воды ее глаза казались зелеными, как свежая травка. В моей груди что-то сжалось.

– Это рыбак, Дядя, – ответил я, подстраиваясь под других гребцов, чтобы наши весла рассекали Секвану так же слаженно, как крылья птиц, летящих клином, рассекают воздух. – Он покажет нам дорогу в Экс-ля-Шапель, к императору.

– Да ну? – пробормотал Улаф. Между тем Сигурд принялся допрашивать франка. Несмотря на то что осеннее утро было теплым, ярл стоял, плотно закутавшись в плащ, который придерживал у шеи. – И в награду он получил все то серебро, что дал тебе Сигурд? Все до последнего блестящего кусочка?

Улаф выгнул брови и почесал кустистую бороду.

– Кроме того, что мы потратили на хлеб и мясо, – да, Дядя, – сказал я, не переставая глядеть на Кинетрит, – все.

– А эти славные новенькие башмаки ты, стало быть, нашел, да?

Я улыбнулся Кинетрит, представив себе, что буду с ней делать, если мы останемся наедине.

– Они валялись, бедненькие, совсем никому не нужные, – ответил я, стараясь не улыбаться. – Некоторые из нас рождаются везучими, Дядя.

Мы гребли вверх по реке, провожая взглядами островную крепость, скользившую мимо нашего правого борта. На левом берегу люди валили деревья, врезаясь в глубь леса. Упряжки волов оттаскивали срубленные стволы. Отец Эгфрит, чирикая, заявил, что это лишь начало: скоро небо пожелтеет от дыма новых домов, и колокола новых церквей на обоих берегах будут перекликаться друг с другом. Париж, как сказал монах, – бастион истинной веры. Он расцветет, как роза, и свет его станет привлекать к себе все больше и больше чад Божьих. Близится час, когда христианский Запад сомкнется с христианским Востоком, и лишь окраины мира станут последним прибежищем тьмы.

– Окраины мира и ваши черные сердца, – произнес Эгфрит, непроизвольно дотрагиваясь до шрама, который оставил на его выбритой голове меч Глума. – Но я приложу все старания, чтобы наставить вас на путь истинный. Боже, помоги мне!

Викинги в большинстве своем не понимали монаха и потому терпели его болтовню, будто привыкнув к ней. Даже старый жрец в последние дни, казалось, был не так одержим желанием перерезать ему горло. И все же многие из нас не удивились бы, если бы однажды утром нашли Эгфрита мертвым. Ну а теперь, на следующий день после отплытия из Парижа в Экс-ля-Шапель, Сигурду очень нездоровилось, и Асгот был занят тем, что готовил для него припарки и настойки, а также бормотал заклинания и приносил жертвы богам. Ближе к вечеру, когда мы плыли по узкому отрезку реки, затененному густыми дубовыми, каштановыми и буковыми рощами, ярл натолкнулся на мачту «Змея». Бьярни сказал, что видел, как он закатил глаза и ноги его задергались, а у рта выступила пена, похожая на мед, который взболтали.

– Гребите, сукины дети! – рявкнул Улаф. – Распотрошу любого, кто вздумает посушить весло!

Узкая река текла стремительно, и нам нелегко было с нею бороться. Но я знал, что Улаф злится не из-за этого. Ему не хотелось, чтобы мы видели Сигурда таким. И он боялся за него. Пока мы работали веслами, капитан, монах и Кинетрит соорудили на кормовой боевой площадке шатер из шкур и положили туда нашего ярла, как павшего воина в могилу.

Эгфрит даже молился о нем, прося своего Господа его исцелить, ибо он, Сигурд, – тот, через кого могли спасти свои души остальные викинги, подобно тому, как, излечив корень, можно излечить все дерево. Асгот сказал, что нужно бросить якорь и набрать целебных трав.

Ночью мы пристали к берегу и бродили по лесу с зажженными факелами в поисках того, что было нужно жрецу. Так мы подвергали себя опасности, но нимало об этом не заботились.

К утру нам удалось найти все, кроме подорожника, без которого, как, оскалясь, прошипел Асгот, Сигурду было не выжить. Мы снова отправились на поиски и снова не нашли заветной травы. Измученные и охваченные боязнью худшего, мы стали смотреть, как жрец приготовляет зелье. Он взял по горсти постенницы и ромашки, две горсти крапивы и корни щавеля – те растения, что люди нашли, бродя по озерцам и болотам. К этому Асгот прибавил чистый мед (примерно столько, сколько уместилось бы в яичной скорлупе), немного масла, все перемешал и растопил. Едва кашица загустела снова, он растопил ее еще раз, а потом еще. Произнеся над смесью древнее заклинание, жрец зашел в шатер. Признаться, я не знал, должен ли был Сигурд выпить это снадобье или же Асгот нанес его на раны. Второе внушало мне меньшие опасения.

– Думаю, Ворон, тебе лучше быть готовым, – тихо сказала Кинетрит, когда мы укладывались спать, постелив толстые шкуры на дубовые доски «Змея».

– К чему? – спросил я, хотя знал, о чем говорила Кинетрит.

Она погладила мое лицо и грустно улыбнулась. Я посмотрел на реку, залитую лунным светом. Над прибрежными камышами, кувыркаясь, хлопали крыльями летучие мыши. Где-то вдалеке, над бесконечно текущей неглубокой водой, раздался крик лисицы. Помолчав немного, я сказал:

– Он поправится, Кинетрит. Посмотри на Флоки. – Темноволосый воин сидел перед трюмом, прислонившись спиною к бочке с пресной водой, и водил своим длинным ножом по точильному камню. – По-моему, вид у него здоровый.

– Не понимаю, – сказала Кинетрит, распутывая кожаные завязки, стягивавшие ее золотые волосы. Даже после этого упрямые косы не распались, и она поморщилась, с трудом расплетая их. – При чем тут Флоки Черный?

– Норны заберут и его, если придут за Сигурдом, – сказал я. – Им суждено вместе перейти Биврёст, мерцающий мост, и вместе вступить в Асгард. Может, и я буду с ними.

– Неужели ты в самом деле в это веришь? – В ее голосе не было насмешки, только грусть. – Неужели ты веришь, будто все предрешено и от нас ничто не зависит? Будто мы просто оказываемся на тропе, по которой вынуждены идти, и выбора у нас нет?

– Верю, ведь это правда. – Я прикоснулся к изображению Одина, висевшему у меня на шее. – А Сигурд выживет.

Сигурд выжил, хотя я не смог бы сказать, что исцелило его: сейд Асгота, молитвы Эгфрита или воля Всеотца. Три дня ярл пролежал в своем кургане из кожи и льна. Его дух, погрузившийся во тьму, вел страшную борьбу со смертью. На четвертый день Сигурд вышел из шатра, встреченный приглушенным гулом нестройных голосов. Его волосы были уже не сальными и тусклыми, а золотистыми и сверкающими, как солнце. Мертвенная бледность лица сменилась сиянием свежести. Борода, заплетенная в две косы, казалась такой крепкой, что хоть привязывай ею корабль к причальному столбу. Ярл уже не сутулился. Высокий и сильный, точно дуб, он трижды полной грудью вдохнул рассветный воздух и блаженно закрыл глаза, словно дышал в первый раз.

– Сам Один запустил руку в это дело, – прогрохотал Брам Медведь, – причем по локоть. Помяните мое слово, парни!

Спорить никто не стал. Я взглянул на Флоки Черного: он скалил зубы, точно волк.

– Невероятно! – сказал один из викингов.

– Пристукните меня молотом Тора, если он не стал сильнее прежнего, этот кровососущий сын грома! – воскликнул Улаф.

Я заметил, как Асгот и Кинетрит обменялись лисьими взглядами. Мне было известно, что большую часть ночи они оба провели возле Сигурда. Может, они натерли его щеки малиновым соком или порошком из обожженной глины, чтобы скрыть смертельную бледность? А темные круги под глазами забелили мелом? Как знать…

– Я так голоден – сожрал бы штаны тролля, – заявил Сигурд, набрасывая на плечи зеленый плащ и скалывая его серебряной головой волка. – Что на этом корабле должен сделать ярл, чтобы ему дали поесть?

Викинги, расхохотавшись, принялись хлопать друг друга по спине и обмениваться добродушными ругательствами. Я улыбнулся. Наш ярл снова с нами. И вскоре мы разбогатеем.

Глава 16

За Парижем река раздвоилась. По совету Винигиса мы свернули влево, навстречу восходящему солнцу. Семь дней мы шли на веслах по реке, которую франки именуют Марной. Эта веревка вилась, словно человечья кишка, ведя нас на восток по широкой пустынной долине. Дни сокращались, но солнце еще согревало наши лица, когда алчный волк Сколь загонял его на вершину небосвода. «Однажды, – предрекал Асгот, – придет время гибели богов, и тогда Сколь настигнет дневное светило, схватит его челюстями, как зайца, и поглотит». Другой волк, Хати, должен был, по уверению нашего жреца, настигнуть и поглотить луну, тем самым погрузив мир в беспросветную ночь. Меня это не пугало. Я знал: когда настанет Рагнарёк, те из нас, кто после славной смерти будет избран богами, выйдут вместе с ними на последний отчаянный бой против инеистых великанов. И если, как мне внушали, победить нам не суждено, то тьма, окутавшая мир, уже не сможет никого устрашить.

На некоторых своих изгибах река поворачивала нас по ветру. Тогда мы на короткое время поднимали парус, чтобы дать себе отдых. Но чаще нам приходилось грести против течения. Тяжкий труд выточил наши тела, сделав их еще стройнее, а мышцы – еще крепче. Мы были сильны и опасны, как мечи, выкованные из железа и стали.

Кинетрит и отец Эгфрит почти непрерывно рыбачили. Грести они, конечно, не могли и потому, видно, старались помогать, снабжая нас свежей рыбой. Мы были им благодарны. Марна кишела лососем. Порой, завидев темнеющий в воде косяк, монах и девушка откладывали удочки, чтобы кинуть с кормы корабля сеть и достать ее, полную трепещущих рыбьих тел. Однажды им случайно попалась выдра: зверек набросился на стайку лососей, чтобы поживиться, и теперь, сверкая гладкой каштановой шубкой, путался в веревках, пытаясь их прокусить. Асгот, точно старый пьяный дьявол, пустился в пляс по палубе «Змея», хохоча и гремя костями, вплетенными в седые лохмы.

– Мы разбогатеем так, как и не мечтали! – кудахтал он, уверенный, что беда выдры – добрый знак для нас. – Короли станут нам завидовать! Мы и представить себе не могли такие сокровища, а они будут наши!

Кинетрит пожалела бедную тварь и хотела ее отпустить, но Асгот лишь оскалился и, схватив сеть, ударил выдру древком копья. Когда он наклонился, чтобы ее распутать, оказалось, что та еще жива. Рассвирепевший зверек куснул Асгота между большим и указательным пальцами. Жрец взвизгнул, на доски закапала кровь. Под хохот викингов он достал нож и прикончил шипящую выдру.

– Смейтесь, смейтесь, сукины дети, – сказал Асгот, словно плюнув, и гневно наставил на нас перст. – Это значит, что смерть преградит нам путь к богатству. Тому, кто хохочет сейчас, скоро будет не до смеха.

Пророчество вмиг заставило нас замолчать.

Сигурд еще не вполне оправился, и все же викингам отрадно было смотреть, когда их ярл улыбался Улафу, стоял у румпеля с Кнутом или говорил на носу с Винигисом, расспрашивая его о том, кому принадлежит земля за нашими бортами и как нам преодолеть три мили суши, прежде чем мы пойдем на север по другой реке.

– Этого сделать нельзя, – сказал Флоки Черный, с подозрением глядя на Винигиса.

Рыбак, тихий и боязливый, лишь поднял глаза из-под полей своей шапки, вцепившись в ширстрек «Змея».

– Франк дал мне слово, что это сделать можно, – просто ответил Сигурд. – А я пообещал вытащить из него сердце через задницу, если он ошибется. Полагаю, скоро мы увидим Экс-ля-Шапель.

Три дня спустя, миновав несколько небольших судов, стремившихся вниз, к Секване, мы вошли в верховье Марны, где течения были бурными и грести стало тяжело. В воздухе роились веснянки; трясогузки мелькали, точно крошечные желтоперые стрелы. На следующий день река сузилась. Замшелые валуны и серебристые березки, трепетавшие листами на ветру, обступили мелкое русло. Сапсаны, поджидая жертву, сидели на ветках, неподвижные, словно мертвецы. Черные оляпки ловили насекомых или ныряли в воду у самого берега, добывая мелкую рыбешку. Здесь нерестился лосось, и дальше идти было нельзя.

Но Винигис настаивал на том, чтобы мы продолжали плыть, и мы осторожно гребли, ничего не говоря и только морщась, если киль «Змея» задевал дно.

– Большие корабли сюда редко заходят, – пробормотал наш провожатый, испуганно взглянув на хмурое лицо Сигурда, когда под нами заскрипели гладкие речные камни.

Мы прошли опасную излучину, где река превратилась в медленно текущую струйку, и можно было видеть блики солнца, играющие на дне. От этого изгиба брал начало путь на Экс-ля-Шапель.

– Всем покинуть борт! – приказал Улаф, опасаясь, что корпус корабля, который теперь упирался в глинистую почву, не выдержит нашего веса.

Мы протиснулись в прорытый каналец. Будь «Змей» чуть шире, он уже не смог бы в него войти. Здесь рыбаки годами перетаскивали свои лодки. Борозда, прямая, как стрела, шла от реки в лес, и солнце пятнами ложилось на грязь, изрытую днищами множества кораблей. Во влажном воздухе пахло болотом, голоса людей звучали тихо и вкрадчиво. Кругом торчали замшелые пни. На расстоянии полета стрелы в одну и в другую сторону было вырублено все, кроме кое-каких побегов, тощих березок да нескольких покореженных дубов и ясеней. Дальше лес сгущался снова.

До захода солнца оставалось четыре часа, и медлить было нельзя. «Фьорд-Эльк» терпеливо ждал чуть ниже по течению реки, в более глубокой воде. Браги Яйцо и еще несколько викингов обмотали причальные канаты вокруг двух больших острых камней, меж тем как другие гребцы сложили весла и растянулись по берегу, чтобы помочь нам со «Змеем».

– Кто с «Фьорд-Элька» – разгружает балласт, – сказал Сигурд. В ответ послышалось приглушенное ворчание. – Кто со «Змея» – рубит деревья. – Мы тоже заворчали, зная, что просто свалить ясень или дуб будет мало. – Пусть каждый приготовит по одному хорошему гладкому бревну, которое можно катить по земле.

– А это не сгодится? – с надеждой спросил Ингольф, указав на большую гору ровных стволов: кто-то, перетащив свою лодку к реке, оставил их для того, кому они могли пригодиться на пути в противоположную сторону.

Сигурд подошел к бревнам, достал меч и ударил одно из них. По звуку мы тотчас поняли, что дерево прогнило. Смахнув с лезвия влажные щепы, ярл вложил оружие обратно в ножны.

– Начинайте рубить, – сказал он.

Мы подчинились. Чтобы отыскать хорошее прямое дерево, приходилось углубляться в лес, и я подумал о том, что станут делать люди, которые потащат здесь свои суда через десять лет, когда на мили вокруг все будет вырублено. Но это уже не наша забота. Вооружившись длинными топорами, мы валили деревья, а затем принимались их обтесывать. Под конец мы заглаживали стволы ручными топориками или ножами. Так каждый из нас заготовил бревно вдвое выше себя и вполне годное для частокола. Однако строить стену мы не собирались. Стволы были нужны нам для того, чтобы положить их на землю и катить корабли.

Той ночью мне привиделось, будто я рублю ольхи и вязы для Эльстана, который был мне в Эбботсенде как отец. Сон казался таким мирным, что я словно вел его за руку, хотя обыкновенно сны сами вели меня, даже если я не хотел за ними идти. Потом я взял Эльстанов струг и принялся, двигаясь вдоль древесных волокон, одну за другой выделывать гладкие доски. Сам не зная, что изготовил (в снах нередко бывают такие странности), я отошел полюбоваться своей работой. И вдруг мое сердце замерло, будто меня оглушили ударом. Я приблизился и понял, что сделал гроб. Медленно и боязливо подняв крышку, я заплакал. В изготовленном мною гробу лежал старый Эльстан. Его пальцы были переплетены, длинные седые волосы не прибраны, желтые глаза таращились на меня. «In somnis veritas», – сказал однажды Эгфрит. Истина в грезах. В этом, пожалуй, монах был прав. Я не спас своего старого друга, и его смерть стала моею тяжкой ношей.

Следующим утром мы вытащили «Змея» на сушу. Без балласта он оказался на удивление легким, хотя в трюме оставались меха, серебро, оружие, янтарь и другое добро. Затем настала очередь «Фьорд-Элька». Браги и кормчий Кьяр вывели корабль из реки, а мы выгрузили гладкие камни, сложив их в две большие кучи, которые, без сомнения, могли очень пригодиться кому-нибудь после нас. В тот день, когда мы покинули Париж с Винигисом на борту, Сигурд велел нам не выбрасывать кишки пойманной рыбы, а складывать их в бочку. Теперь эта бочка была полна тошнотворно пахнущего кровавого месива, вокруг которого мухи вились даже при опущенной крышке. Лицо Сигурда выражало суровую решимость, когда он принялся собственноручно зачерпывать пригоршни кишок и размазывать их по бревнам, из которых мы выложили настил примерно вдвое длиннее корпуса «Змея».

– Скользкие, как Эльдред, и так же воняют, – громко сказал ярл, понюхав перепачканную в крови руку и показав ее нам.

Даже саксы засмеялись – разумеется, кроме олдермена, метнувшего в своих бывших воинов сердитый взгляд. Теперь мы видели, что англичане не так уж сильно отличаются от нас. Они часто молились и по-прежнему держались вместе, но никакого беспокойства нам не причиняли, вероятно, надеясь получить долю от того богатства, которое мы хотели выручить за книгу. Отец Эгфрит ревностно ее оберегал, постоянно таская у себя за плечом в промасленном мешочке, хоть никому из нас она и не была нужна. Нам было нужно лишь богатство, которое она сулила.

Мы связали вместе веревки, сделав из них два каната, достаточно длинных для того, чтобы привязать их одним концом к носу «Змея» и обернуть вокруг судна, подхватив изогнутый выступ кормы. Со второй ладьей проделали то же самое, и все стали по местам. Кто-то толкал корабли сзади, кто-то тянул за веревки; кто-то, работая по двое, подбирал бревно за «Фьорд-Эльком» и, обежав оба судна, клал его перед «Змеем». Последнее оказалось наиболее утомительным. Мы то и дело менялись местами, и именно от этой беготни с грузом мои ноги разболелись так, будто бедра с внутренней стороны кто-то поджег. Легче всего было толкать корабль сзади, потому что иногда я мог отдохнуть, упершись в корму и притворяясь, будто работаю. Так мы двигались на северо-восток по проторенному пути. Наши драконы, чьи резные головы, уступив место крестам, скрывались в трюмах, шли печальной тяжелой поступью, так не похожей на их легкий бег по реке или морю. Бревна, что мы заготовили, не всегда хорошо катились, но гнилые рыбьи кишки все же помогали кораблям скользить, и нам удавалось кое-как проталкивать их вперед.

Двигались медленно. За день человек с легкостью проходит пешком пятнадцать миль, а верхом проезжает тридцать. Но тащить корабль по грязи, даже если место довольно ровное, – изнурительный труд, и, чтобы преодолеть хотя бы пять миль, нужны сила и выносливость.

После полудня стал накрапывать дождь, переросший к вечеру в безжалостный ливень. Промокло все: накидки из шкур, одежда, кожа и мышцы. Теперь мы страдали еще и от сырости. Дорога превратилась в болото, которое мы месили своими башмаками, делая путь еще более тяжелым для тех, кто тянул «Фьорд-Эльк». Товарищи, шедшие позади нас, бранили наши неловкие ноги, перемежая стоны с тяжкими вздохами и то и дело поскальзываясь в грязи.

– Бедолаги, – сказал Пенда, когда мы навалились на корпус «Змея», ощутив при этом запах обшивки, законопаченной веревками и просмоленной.

– Если тебе их жаль, с чего ты скалишь зубы? – спросил я и, скривившись от усилия, подался плечом вперед: рядом был Улаф, проверявший, хорошо ли идет «Фьорд-Эльк».

– Давай, давай, Ворон! – крикнул наш капитан. – Толкай от души, парень! А еще лучше попроси своих друзей там, наверху… – Он посмотрел на тяжелое, железно-серое небо, проглядывавшее меж промокших деревьев. – Пускай подымут задницы и подсобят нам.

– Без крестов было бы легче, Дядя, – прорычал Брам, весь багровый, и потянул за веревку.

– Как и без твоего запаса медовухи, – ответил Улаф.

Все рассмеялись, несмотря на дождь, льющий сверху, и грязь под ногами, а Медведь пришел в ужас оттого, что капитан раскрыл его великую тайну.

– Вообще-то, Дядя, в последние дни Брамовы бурдюки стали не так тяжелы, – ухмыльнулся я.

– Ах ты, жадный красноглазый сукин сын! – выпалил Брам, едва не споткнувшись при мысли о том, что мы прикладывались к его запасам.

Тянуть корабли по суше пришлось до вечера. До конца пути нас хлестал дождь, ветер свистел среди деревьев, обламывая старые ветки и вихрем подхватывая мокрые листья. Громкий зловещий скрип сучьев казался стоном самого леса, встревоженного нашим появлением. Даже когда река была уже близко, мы не слышали ее из-за шума дождя. Наконец она появилась. Мы принялись хлопать друг друга по мокрым спинам и выжимать воду из волос и бород, зная, что теперь нам полагается отдых и горячий обед. Разбили лагерь, достали из трюмов кораблей котлы, взяли запасные паруса, чтобы растянуть их между накренившимися деревьями и сделать на ночь кровлю, под которой все уместились бы. У реки мы нашли несколько пней, еще свежих и уже замшелых, а также огромные груды булыжников, которыми можно было заменить выброшенный балласт. Изучив окрестности, мы устроились на ночлег. Кинетрит и я вместе укрылись для тепла двумя сухими шкурами и уснули, надеясь, что сверху на нас не упадет обломившийся сук.

– В северном течении эта река впадет в другую, на которой и стоит Экс-ля-Шапель, – сказал Винигис Сигурду и Улафу следующим утром, пока мы загружали балласт, готовясь столкнуть «Змея» в воду, что не должно было доставить нам особых хлопот: место оказалось широкое и довольно глубокое.

Под утро дождь прекратился, хотя ветер еще не истратил своего пыла и то и дело налетал злыми порывами.

– Как думаешь, будет ли твой император ждать нас на берегу с рогом меда и жареным кабаном? – спросил Улаф, чмокая губами, запрятанными в гнезде бороды, которая трепалась на ветру.

– Думаю, – угрюмо ответил Винигис, – он будет ждать с тысячным войском, вооруженным мечами и копьями. Чтобы убить нас.

– Но мы же христиане, – возразил Сигурд, указывая на нос «Змея».

Ветер стонал в кронах деревьев. Ветка, надломившаяся ночью, с треском упала в валежник. Винигис покачал головой и, сняв шапку, выжал ее, все еще мокрую со вчерашнего дня.

– Говорят, император умен. Он поймет, кто вы. Я показал вам дорогу, а теперь, может, пойду домой? – спросил рыбак, хотя в голосе его не было уверенности, а во взгляде – надежды.

Сигурд положил руку ему на плечо:

– Мы проделали вместе долгий путь, Винигис. – Белые зубы и ясные глаза ярла сверкнули. – И я не могу лишить тебя возможности еще раз повидать славный город твоего императора. Только доведи нас туда – и будешь волен идти на все четыре стороны.

Франк посмотрел на отца Эгфрита, однако не нашел утешения в его куньих глазках. Монах лишь сказал, пожав узкими плечами:

– Fiat voluntas Dei. Да свершится воля Божья.

Я понадеялся, что, когда мы явимся в Экс-ля-Шапель, христианский бог будет занят чем-то другим и его воля нас не коснется. Ведь императора Карла называли мечом Иисуса, и потому мы были ему врагами.

Глава 17

Река, которая, как сказал нам Винигис, называлась Маас, благоволила к нам: за весла мы могли не браться. Возможность отдыха радовала – ведь все утро мы пыхтели, нагружая корабли балластовыми камнями, так что пот струился по нашим бородам. Поднятые паруса, обсыхая на ветру, трепетали, и с подветренной стороны до нас долетала водяная пыль, которой мы почти не замечали. Наше внимание было приковано к берегам. После того как мы вышли из верховья Мааса, лесистую равнину сменили крутые горы, тянувшиеся по обеим сторонам реки, подобно хребтам двух гигантских драконов. На вершинах холмов темнели зеленые сосны вперемежку с буками, дубами и ясенями, чьи оранжевые и коричневые листья казались пестрыми отметинами на шкурах чудищ. Лишь изредка тонкая струйка дыма выдавала присутствие человека на этой огромной дикой земле, готовой осыпать нас спелыми плодами.

– Хей! Да здесь почти как у нас на фьордах! – крикнул Брам со своего сундука, вытерев бороду тыльной стороной руки.

Медведь прихлебывал свой мед, решив, что лучше истощить драгоценный запас самому, чем проснуться однажды и не найти его на месте.

– Хочу хорошей трески, – протянул Хальфдан, и в знак согласия с ним викинги загудели. – Видеть больше не могу лосося. Он у меня того и гляди из ушей полезет.

– Слыхала, Кинетрит? – сказал я по-английски. – Ему надоел лосось, и он желает, чтобы ты поймала в этой реке морскую рыбу.

Улаф, улыбнувшись, перевел мои слова Хальфдану, который вдруг смущенно покраснел и что-то забормотал, оправдываясь.

– Скажи, пускай сам ловит для себя такую рыбу, какую хочет, но если ему нужна треска, то придется подыскать очень длинную удочку, – произнесла Кинетрит, наградив викинга ястребиным взором. – Может, заодно и новое платье для меня поймает.

Я перевел это, викинги расхохотались. Аслак дотянулся до Хальфдана и дал ему подзатыльник: дескать, не будь дураком. Хальфдан насупился. Мне стало жаль его, хотя и не так чтобы очень. В нашем воинском братстве перебранки были делом обычным, и каждый оказывался то победителем, то побежденным.

Вечерами кто-то из нас оставался на кораблях, а кто-то сходил на берег. Те, кому выпадало ночевать на суше, охотились на зайцев, лис, оленей и вепрей, а также упражнялись во владении мечом. Ведь мы давно не дрались и могли утратить ловкость, которая приходит к воину на поле брани и покидает его в мирную пору.

На шестой день пути по Маасу нам встретился боевой корабль, шедший вверх по реке. Он был хорош: не так строен и смертоносно быстр, как «Змей» или «Фьорд-Эльк», зато достаточно велик, чтобы разместить сотню вооруженных мужей. Теперь, однако, на нем было не более семи десятков воинов. Весла быстро и слаженно погружались в воду при поднятом парусе, на новехонькой белой ткани которого горел красный крест. Едва Улаф заметил этот корабль, Эгфрит, спеша приветствовать незнакомцев нашей обычной уловкой, выбежал на нос «Змея» и, когда суда поравнялись друг с другом, осенил франкского капитана крестным знамением. Слуги Карла имели суровый вид, и даже священнодействие нашего монаха не смягчило их взоров.

– Однажды на моем парусе будет красоваться голова волка, – произнес Сигурд завистливо. – На всех парусах всех моих кораблей. Я заплачу за это серебром христианского императора. – Франкское судно уже прошло, но крест еще был виден с наветренной стороны полотнища: он казался огромным розовым пятном. – В этом знаке есть сила, – сказал ярл, провожая корабль взглядом и почесывая шею. – Я чувствую.

– Ее оказалось недостаточно, господин, чтобы разгадать нашу хитрость, – сказал я, на что Сигурд ответил мне не слишком уверенным кивком. – При виде волчьей головы на твоих парусах кровь будет стынуть у людей в жилах. Твой герб заставит врагов мочиться в штаны.

Сигурд закусил губу, погруженный в думы. Помолчав, ответил:

– Может, когда-нибудь у тебя самого будет боевое знамя – черный ворон, раскинувший огромные крылья. Тогда обмочусь даже я.

Слова Сигурда вызвали у меня улыбку, потому что были совершенно несбыточны. Иметь собственный стяг мог только ярл, а я стал бы им не скорее, чем Флоки Черный обрил бы голову, надел юбку Христова монаха и плюнул Одину в единственный глаз.

Продолжая путь, мы видели стада с пастухами на горных лугах, окутанные дымом деревушки у воды и разрушенные белокаменные строения, похожие на старые обесцвеченные солнцем скелеты. На западном берегу притаилась церковь или даже целая монашеская обитель, которую викингам захотелось бы посетить, если б нашей целью не была более крупная рыба. Сигурдовы волки проводили монастырь жадными взглядами, думая о серебре и каменьях, хранимых его братией. Ниже по реке поросшие соснами горы становились мягче и наконец сменились холмистой равниной. Через два дня мы свернули в рукав, бежавший на восток, а еще через два вошли в реку, что тянулась к северу. Подплыв к поселению, словно бы оседлавшему ее, мы подумали, что это и есть Экс-ля-Шапель. Но оказалось, мы были между двух городов, один из которых, стоявший на западном берегу, Винигис назвал Тонгереном, а другой, на восточном, – Ле Жи. По этому отрезку реки сновали всевозможные крупные и малые суда. Чтобы легче было с ними расходиться, мы спустили паруса и взяли весла. Купцы громко приветствовали друг друга и, перекрикивая бурлящую реку, обменивались вестями из разных городов. Чайки клубились над пристающими и отходящими рыбацкими лодками, вопя и кувыркаясь в задымленном небе. С западного берега, где строили церковь, до нас долетала перекличка топоров. Подле работников торжественно стояли монахи. Время от времени бриз подхватывал звуки их печального пения, и глаза Эгфрита наполнялись слезами.

– Понимаю тебя, – сказал я ему. – От такого вытья у кого хочешь засохнут яйца и отвалятся уши.

Монах не ответил мне. Он напрягал слух, силясь уловить псалмы, все тише и тише звучавшие позади нас.

Встречные суда поспешно уступали нам путь. Либо мы походили на воинов императора, либо нас просто боялись, невзирая на наши кресты. Так или иначе, угрожать нам никто не осмеливался. Мы же не желали искушать норн промедлением и потому уже к полудню прошли другой город – Маастрихт. Там, по словам Винигиса, был большой каменный мост через Маас, построенный римлянами при императоре Августе; теперь от него осталось лишь несколько камней, на которых горожане воздвигли дом своего бога.

– Эти места сплошь провоняли Белым Христом, – простонал Флоки Черный, когда я перевел ему слова рыбака.

– Сжечь бы все это, – сказал Свейн Рыжий, подаваясь назад и разворачивая мощные плечи при взмахе весла. Мы продолжали грести: река в том месте сделалась так широка, что не текла, а ползла, и ветер не дул, а шептал. – Христианская грязь не поползет дальше, если мы уничтожим ее огнем.

– Для этого нас слишком мало, Свейн, кровожадный ты болван! И строение из камня не будет гореть, как деревянный дом, – сказал Улаф. Он стоял перед нами, уперев руки в бока. – Но однажды, парни, мы сюда вернемся. Тогда вы утолите свой голод. Ну, а пока пускай себе молятся своему слабому богу. Пускай размякнут, точно гнилое яблоко. Тем легче нам будет их растоптать. Хей!

Раздался дружный возглас одобрения, и даже Эгфрит улыбнулся: не зная норвежский язык, он подумал, будто викинги просто пришли в хорошее расположение духа. Разубеждать монаха никто не стал.

Следующим утром мы вошли в широкую долину, окруженную лесистыми горами. Река, изогнувшись, замедлила течение. У правого берега была пристань, длиною в пять раз превосходящая корпус «Змея». Толстые дубовые бревна потемнели от векового стояния в проточной воде.

– Это река Вурм[26], – сказал Винигис Сигурду, почесывая оспину на шее.

– Славное название, – пробормотал Бьорн.

Ярл нахмурился:

– Я думал, мы все еще идем по Маасу.

– Мы шли по Маасу, а это Вурм, – сердито ответил франк.

Пристань вреза́лась в берег так, что причаленные к ней суда были защищены от прихотей погоды. С верхнего конца реку перегораживал небольшой мол, и корабли могли не бояться течения, даже если оно усиливалось проливным дождем или весенним паводком.

– Это и есть Экс-ля-Шапель, – сказал Винигис.

Сигурд велел Кнуту причаливать. Суда теснились вдоль всего мола, но одно из них (кнорр, нагруженный тканями) уже отвязывали. Вскоре «Змей» занял его место, а «Фьорд-Эльк» пришвартовался к нему бок о бок.

– Глядите, – сказал Брам, указав нам на три корабля, стоявшие выше.

Это были небольшие узкие ладьи с высокими носами, причаленные борт к борту. Деревянные фигуры покоились, очевидно, в трюмах, как и наш Йормунганд, но резные узоры на ширстреках показались нам похожими на норвежские.

– Они словно бы дети «Змея» и «Фьорд-Элька», – сказал я, усмехнувшись: корабли были вдвое меньше наших.

– Я бы взял один такой для жены, – ответил Брам. – Она сможет рыбачить на нем во фьорде.

На пристани собралась толпа: люди желали знать, кто мы такие. Эгфрит приветствовал их и начертил в воздухе крест, однако из его слов они поняли не больше, чем мы.

– Винигис, скажи, что олдермен Эльдред из Уэссекса прибыл засвидетельствовать почтение их императору, – произнес Сигурд, указав на своего пленного.

Тот уныло тер брошь из серебра и бронзы, которую ему приказали надеть. На нем был деревянный крест с рубинами и дорогой зеленый плащ, отороченный по вороту белым горностаем. Эльдред даже побрил лицо, оставив только усы: смазанные тюленьим жиром, они опять казались густыми и блестели, свисая ниже подбородка.

– Мерзавец снова приобрел господский вид, – сказал Пенда, харкнув и сплюнув.

– Надеюсь, он еще не забыл, как подобает себя вести господину, – проговорил я и вдруг заметил, что некоторые из франков перешептываются, пялясь на мой кровавый глаз.

– Какого черта вытаращились, ублюдки? – рыкнул Пенда. Франки подняли ладони, помотали головами и отошли прочь. – Лучше прикрой лицо, парень.

Англичанин был прав: не стоило привлекать к себе излишнее внимание. Я взял чистую полоску ткани и обвязал ее вокруг головы, спрятав глаз.

– Это же самое красивое, что у тебя есть, Ворон, – задорно произнесла Кинетрит; в уголках ее губ играла улыбка.

– Выходит, все остальное еще безобразней, – откликнулся Пенда и, помахивая мизинцем, кивнул на мой пах.

Мне захотелось влепить саксу затрещину, но Кинетрит меня опередила. Шрам на лице этого черта искривился в усмешке.

– Ворон! Идем, дитя мое, – раздался голос Эгфрита. В его глазах загорелась лисья хитринка. Он стоял рядом с Эльдредом, Улафом и Сигурдом на носу «Змея», пока остальные привязывали корабли. Сходя на пристань, викинги потягивались, поправляли кольчуги, приводили в порядок оружие и мочились с мола. – Давай, парень, у нас много дел, – крикнул монах, хлопнув в ладоши.

Я пошел. Пенда последовал за мной, не желая пропускать развлечений, которые могли выпасть мне на долю.

– Винигис говорит, что дворец императора в нескольких милях к востоку отсюда, – сказал Сигурд, кивнув в сторону оранжевой стены дубов и вязов, стоящей на краю сочно-зеленой заливной равнины.

Вдоль берега вытянулись деревянные дома, а к западу простирались скошенные поля, по которым вольно разгуливали фазаны. Наши кольчуги, шлемы, копья и топоры не приглянулись местным обитателям, и многие из них поспешили удалиться. Лишь некоторые остались на причале, словно ждали нас и хотели говорить с Эльдредом или Сигурдом.

– Мы не можем ввалиться в приемную залу к императору, будто медведи в берлогу, – сказал ярл по-английски. – Карл не станет иметь дело с такими, как мы. Потому пойдет Эльдред. – Сигурд взглянул на олдермена, чье лицо словно окаменело. – Эльдред пойдет и расскажет королю о христианской книге. Если судить по тому, что я видел своими глазами и что говорит Эгфрит, Карл захочет получить это евангелие. Оно будет ему нужнее еды, пива и женщин. Он подивится тому, как до сих пор без него жил. И даст нам за книгу все, что мы хотим. А мы хотим гору серебра, какой позавидует дракон Фафнир.

При этих словах Улаф усмехнулся. Я ничего не сказал, хотя и вспомнил: Фафниров клад был проклят, и проклятие погубило воина, который убил дракона, чтобы завладеть сокровищами. Звали того воина Сигурдом.

Ярл продолжил:

– Монах и девица тоже пойдут. Они убедят Карла в том, что он может нам доверять.

– Но мы не можем доверять Эльдреду, – сказал я по-норвежски, – да и монаху тоже. Они предадут нас, натравят на нас христиан, как уже было прежде. Не верь им, господин!

– Я верю тебе, Ворон. Ты отправишься с ними, – ответил ярл по-английски и повернулся к олдермену. Золотой канат Сигурдовой бороды торчал вровень с орлиным носом Эльдреда. – Слушай меня, сакс. – Голос, каким были произнесены эти слова, заставил мое сердце сжаться в ледяной кулак. – Ты сделаешь так, что император захочет купить книгу. Если же ты не сумеешь, если предашь нас… – послышался скрежет стали: Сигурд извлек из ножен свой огромный меч и приложил его к груди, – клянусь оружием отца, тебе не уйти. Я до тебя доберусь, в какую бы дыру ты ни заполз, и даже в смерти не ищи избавления! Я приду и буду отрезать твое мясо кусками, но ты не умрешь. Я прижгу тебе раны, чтобы ты не истек кровью и не испустил дух. А когда ты потеряешь рассудок от боли, голода и горя, я заставлю тебя жрать твою же протухшую плоть. И все равно ты не умрешь. Ты прожуешь собственные срамные части, проглотишь собственный язык, и вот тогда, Эльдред, я покажу тебя твоей дочери, и, если в твоей гнилой душонке еще осталась хоть капля чести, ты наконец-то сдохнешь от стыда.

Мне стало жаль Эльдреда, несмотря на все то, что он нам сделал. Я знал: Сигурд не бросает слов на ветер и намерен в точности исполнить сказанное. Пенда, стоявший за мной, подтолкнул меня, и я спросил:

– Господин, могу ли я взять с собой Пенду? Чем больше англичан явятся во дворец, тем скорее император поверит, что мы христиане.

– Он верно говорит, Сигурд, – кивнул Улаф. – К тому же этот сакс недурно дерется.

Сигурд сжал губы и наклонил голову.

– Черный тоже пойдет, – сказал он, подзывая Флоки. – Пускай перережет горло императору, если тот встретит нас как враг.

Викинг лишь кивнул, будто получил самое что ни на есть пустячное задание. Итак, мы стали готовиться. Франки, желавшие говорить с Эльдредом или Сигурдом, оказались купцами. Они почуяли запах монет, и это придало им смелости, чтобы остаться на пристани, когда другие предпочли убраться подальше. У одного из торговцев ярл приобрел семь лошадей с условием, что тот выкупит их обратно, после того как наш отряд возвратится. Другой купец продал Улафу четыре бочонка меду, две сырные головы и свежего масла, а ночью пообещал привести женщин, которые искусно развлекают мужчин, чьи яйца отяжелели от долгого плавания по морю.

Ну а нас ожидала лишь широкая заливная равнина да грязная тропа, ведущая в Экс-ля-Шапель. День обещал быть дождливым, и потому мы взяли в дорогу промасленные кожи, свернув и приторочив их к седлам вместе с кольчугами, оружием и небольшим запасом еды. Эгфрит согласился, хотя и с неохотой, оставить евангелие Святого Иеронима на корабле: нельзя было допустить, чтобы император просто отнял его у нас или чтобы оно досталось ворам. Спрятав книгу в трюме «Змея» и покинув борт, монах будто сник. Мы сели на коней, и викинги закричали нам:

– Пусть Один пошлет вам удачу!

– Сделайте нас богатыми!

– Ворон держится в седле, точно мешок камней на спине у козла!

Бьорн улыбнулся, как мальчишка.

– Ворон, скажи королю франков, что Бьорн и Бьярни из Харальд-Фьорда хотят по темноволосой красавице и по бочке вина каждому. – Лицо норвежца сделалось суровым, и он прибавил: – Если привезет и окажет нам уважение, то мы, может, и согласимся иметь с ним дело.

Под смех викингов мы тронулись в путь, чтобы предстать перед императором Карлом.

Глава 18

Холодный северный ветер подхватил тяжелую серую тучу, низко нависшую над нами, и погнал ее на юг над заливным лугом. Стайки грачей выныривали из облака и кубарем летели на вспаханное поле западнее дубового леса. Их однообразное «каа» доносилось до нас через равнину. Галки, похожие на крошечные узелки, устремились к ольхам, что росли на востоке и уже темнели, усиженные птицами. Пичуги метнулись в сторону, затем взмыли вверх, словно взбираясь на невидимую стену, и на мгновение повисли в воздухе, прежде чем каждая из них с восхитительной меткостью опустилась на одну из ветвей рядом со своими собратьями.

Чтобы Эльдред казался настоящим господином, главным среди нас, Сигурд дал ему лучшего коня – горячего черного скакуна из тех, что ценят себя наравне с седоком. Я трясся на старой заезженной кобыле, другим достались лошади не многим лучше. На тот случай, если Эльдред решит этим воспользоваться и вопреки угрозам Сигурда попытается бежать, Флоки, Пенда и я держались так близко к олдермену, что могли пересчитать блох на крупе его коня. К тому же Черный держал при себе пару топориков, которые умел метать со смертоносной ловкостью. Стоило Эльдреду ударить пятками по бокам лошади, и лезвие тут же вонзилось бы ему между лопаток.

– Прежде Экс-ля-Шапель назывался Аквисгранумом, – чирикнул Эгфрит. До тех пор мы молчали: каждый из нас гадал, как сложится узор его вирда. – Это было, конечно, еще при римлянах. Полагаю, город так назвали в честь кельтского бога воды и здоровья. Говорят, из-под земли там бьет горячая вода, и люди в ней купаются. Но мне с трудом верится, что кельты часто мылись: как бы ни звали их языческого бога, они были и остаются грязным народом. А император, сказывают, каждый день принимает ванны в горячих источниках. Верно, он чист телом так же, как и душой.

– Может, он и нам дозволит помыть зады в его драгоценной водице, а, коняга? – произнес Пенда, трепля уши своей гнедой лошади.

– Чтобы благословенные источники до Страшного Суда оставались опоганенными? – воскликнул Эгфрит. – Карл вас даже близко не подпустит, грязные вы животные! Разве только мы с Кинетрит удостоимся чести. Да еще Эльдред – как христианский лорд.

– Мне все равно, монах. Позови меня, когда ваш Белый Христос будет превращать воду в вино, – ответил я, немного отставая, чтобы не слышать болтовни священника.

Из глубины моего ума вдруг поднялось нечто, нарушившее долгожданную тишь: почему Эгфрит согласился помочь нам продать евангелие Святого Иеронима? Ведь однажды он сказал, будто такие святыни не покупаются и не продаются, даже если обладать ими захочет человек, подобный императору Карлу. А теперь он же, монах, ехал с нами проворачивать это дельце?.. Я предпочел поглубже запрятать тревожные мысли в дорожном сундуке своего разума. Мой лот не мог измерить душу человека, служившего богу, который отдал единственного сына на растерзание врагам, чтобы тот умер на кресте. Я знал лишь одно: Эгфрит сам себе затуманивал мозги молитвами, всяким вздором и кровью Белого Христа, что так согревает желудок.

Оставив заливную равнину позади, тропа петляла среди дремучих лесов, в глубине которых росли гигантские ясени, безмолвные и вечные. Мы взирали на них в благоговейном страхе: казалось, их верхние ветви исчезали в небе. Такие деревья могли не бояться даже самых суровых ветров Ньёрда.

– Из них вышли бы хорошие копья, – одобрительно произнес Пенда, – прямые, как солнечные лучи.

– Эти ясени похожи на Иггдрасиль, древо жизни, – сказал Флоки Черный. – Только оно еще больше: на его ветвях покоятся девять миров. – Пока я переводил, викинг смотрел на меня неулыбающимися потемневшими глазами. – На этом дереве Один Всеотец провисел девять ночей, чтобы обрести мудрость. Он был прибит копьем. Где-то вот здесь. – Флоки дотронулся до ребер с правой стороны.

Пересказав его слова на английском, я увидел тень на лице Эгфрита и, не удержавшись, спросил:

– А Христа, монах, тоже подвесили на древе боли?

– Да, юноша, наш Господь и Спаситель страдал на кресте за грехи наши.

– И солдат – римлянин, надо полагать, – пронзил его копьем?

– Верно, – подтвердил Эгфрит. – Но тот молодой солдат, вероятно, лишь хотел положить конец страданиям нашего Господа.

– Правда ли, что Христос кричал перед смертью?

– Правда, – ответил монах, торжественно кивнув. Затем, прищурясь, поглядел на меня. – Как закричал бы, я полагаю, любой человек.

– Да, – согласился я. – Ведь и Один вскрикнул, прежде чем умереть. Потом, конечно, он ожил. А ожил ли Христос?

Кинетрит метнула в меня обжигающий взгляд.

– Да, и тебе это известно, – произнес монах с негодованием.

– Еще Флоки говорит, что Один мог устроить пир горой, имея лишь немного хлеба да ведерко рыбы, – сказал я. Флоки такого не говорил, но Эгфриту неоткуда было это знать. – Сдается мне, вы, христиане, украли все свои истории у норвежских скальдов.

Пенда ухмыльнулся. Эльдред скривил губу так, будто у него под носом размазали собачье дерьмо.

– А мне, Ворон, сдается, что ты темный порочный юнец и душа твоя стоит на краю бездонной пропасти, хоть сам ты этого не понимаешь, – ответил Эгфрит, грустно покачав головою. – И это вы крадете у нас истории, а не мы у вас.

– Перестань дразнить отца Эгфрита, Ворон, – сказала Кинетрит. – Не обращай на него внимания, отче. Иногда мне кажется, будто в этом большом и грязном теле сидит несмышленое дитя.

Монах все еще хмурился, когда мы подошли к месту, где ясени и дубы были вырублены. Из кустов бузины, чьи черные ягоды давно склевали птицы, поднимались высокие и стройные серебристые березки. Когда Кинетрит уединилась в зарослях остролиста, Эгфрит приметил сломанную телегу, наполовину скрытую папоротником и колючками. Видно, несколькими годами ранее ее использовали для перевозки поваленных стволов, а когда правое колесо повредилось, хозяин не счел нужным чинить грубо сработанную вещь и бросил ее гнить.

– Даже самые ничтожные из творений Господа могут быть полезны, – сказал монах и, сойдя с лошади, засунул что-то в свой мешок. Что – я не видел: Эльдреду занадобилось опорожнить кишки, и мне выпало пойти с ним, чтобы, случись у олдермена понос, его самого никуда не понесло.

Вскоре мы снова сели на коней и продолжили путь. Казалось, даже Винигис воодушевился, когда мы выехали из леса и перед нами открылся Экс-ля-Шапель в кроваво-красном закатном свете. Мы преодолели старый пограничный ров; тот настолько обмелел, что теперь представлял для нас только одну трудность: нашим лошадям пришлась по вкусу растущая в нем нескошенная трава, и мы, чередуя пинки с уговорами, не без труда заставили животных выбраться. На расстоянии трех хороших выстрелов из лука перед нами стояла каменная стена втрое выше человеческого роста. Она опоясывала город, который теперь, когда солнце село за дубовый лес позади нас, погрузился в тень. Над пастбищем стелился туман, отчего пасущийся скот казался безногим. У стены уютно лепились друг к другу деревянные домишки, из окон сочился манящий свет. Струйки дыма сливались с плывущими облаками. Поднимаясь по каменной кладке городской ограды, пелена тумана загибалась назад, подобно тому, как брызги отскакивают от океанской волны. По бесчисленным тропам, ведущим к воротам, двигались люди, полускрытые мглой. Некоторые вели в город овец, чтобы стены защитили их от волков, которые могли явиться под покровом тумана. Видно, зная об этой опасности, франкские собаки без умолку лаяли. Воздух пах зеленью и влагой, а дым, перемешанный с парами земли, был соблазнительно сладок.

– В сравнении с этим Париж кажется выгребной ямой, – сказал Пенда.

Город стоял на склоне холма, на северной вершине которого, внутри стены, возвышалось огромное каменное строение, подчинявшее себе все вокруг.

– Он и есть выгребная яма, – отозвался я, стараясь уязвить Эгфрита: для него Париж был, очевидно, лучом света, исходящим из задницы христианского бога. – Вы только поглядите! – Я указал на каменное здание на холме (другие постройки, расположенные ниже, виднелись лишь смутно).

Когда я спросил Флоки Черного, доводилось ли ему за годы странствий встречать что-нибудь подобное, он покачал головой, и его косы цвета воронова крыла заплясали.

– Ничего такого во всей Норвегии нет. Это похоже на Бильскирнир.

– «Треск молний»? – спросил я.

Он важно кивнул.

– Бильскирнир – покои самого Тора.

– Тогда, Черный, мы должны радоваться, что это не Бильскирнир, – ответил я, обводя лошадь вокруг блестящей кучки овечьего помета. – Бьюсь об заклад, Громовержец даже не пернул бы ради христианской книги Эгфрита.

Флоки, скривив губу, плюнул, и мы вышли на тропу, ведущую к воротам между двумя каменными башнями, вырастающими из тумана. Как было видно, они часто разрушались и достраивались. Стражник, стоявший на одной из них, что-то прокричал, и нам навстречу из города вышли шестеро солдат в кожаных доспехах, вооруженных копьями и мечами.

– Мир вам, дети мои, – проговорил Эгфрит, перекрестив воинов, и указал на олдермена, который уставился на них, опустив длинный нос. – Мой господин, лорд Эльдред, прибыл из Англии, дабы засвидетельствовать почтение великому императору Карлу. Это, – монах махнул рукой на нас, – люди Эльдреда, а это леди Кинетрит, его дочь.

Где-то в тумане завыл волк. Заслышав леденящий душу звук, грачи отозвались на него скрипучими криками и, громко хлопая крыльями, поднялись в темнеющее небо. Мерный скрежет возвестил появление еще одного франка: он вышел из ворот, толкая перед собой тележку.

– За эти стены запрещается проносить оружие, – сказал тот стражник, чьи шлем и меч были лучшими. Титул Эльдреда не произвел на него ни малейшего впечатления. Язык, на котором говорил франкский воин, был не вполне английским, однако мы его понимали. – Дворец императора на вершине холма; таких, как вы, туда не пускают, – продолжал солдат. Между тем его помощник собрал у нас оружие и небрежно бросил его в свою тележку. Флоки и Пенда переглянулись, скривившись оттого, что с их мечами дурно обращаются, но придержали языки. – Говорят, сам Папа однажды прождал чуть не до скончания века, чтобы увидеть нашего короля, – сказал стражник, обнажив в улыбке гнилые зубы. Затем он сжал руку в кулак и прибавил: – Выходит, это не Папа держит полмира за яйца.

– Терпение – дар Божий, и, несомненно, Его Святейшеству этой благодати отпущен целый воз, – ответил Эгфрит, кивнув на удалявшуюся тележку с нашим оружием, среди коего был и роскошный меч, что Сигурд дал Эльдреду для важности.

– Такое чувство, будто увозят мою окровавленную руку, – проворчал Пенда, и я его понял.

– Полу́чите оружие назад, когда вернете вот это, – стражник протянул Эльдреду деревянный медальон.

– Ах, святитель Григорий Турский! – воскликнул Эгфрит, прочитав надпись. – На каждом диске имя святого! Как чудесно!

Воин пожал плечами.

– Я сберегу это, милорд, – сказал Пенда, забирая у Эльдреда медальон.

Стражники расступились, и мы въехали в город. В отличие от Парижа Экс-ля-Шапель не пах говном. У этого города была своя вонь, которую распространяли слуги Белого Христа. Всюду нам попадались монахи, священники, босоногие паломники с бородами до колен и унылые серолицые монахини. Даже кошки и собаки крались по улицам с такими мордами, будто знали: их души обречены мучиться до дерьмового конца света. Эльдред, хотя и сам был христианином, поморщился при виде стольких слуг Иисуса.

Встречались нам и воины. Все они имели при себе копья и мечи, некоторые носили кольчуги, но прежде всего людей императора выделяла одежда: ослепительно-белые рубахи из доброго полотна и красные штаны, вышитые золотом. Ниже колена они обматывали ноги алой тканью, а поверх крест-накрест повязывали шнурки хороших кожаных башмаков. Плащи, доходившие до ступней, были синими или белыми – как сказал Эгфрит, это зависело от звания. Даже на ножнах мечей белел обильно вощенный лен.

– Фризские плащи, – завистливо произнес Пенда. – Лучшие, какие только можно сыскать.

– Да уж, – согласился Флоки, когда я объяснил ему, на что засмотрелся англичанин, – такой плащ согреет тебя и в Фимбульветр.

Фимбульветр – это три жесточайшие зимы, которые сольются в одну непрерывную полосу холода, и тогда мы поймем, что начался Рагнарёк.

Я никогда прежде не видал, чтобы воины были одеты одинаково.

– Умно придумано, Черный: так точно не убьешь в бою своего, – сказал я по-норвежски.

– А еще в таком плаще легко подобраться к императору, чтобы перерезать ему горло.

Флоки верно подметил: заполучив одежду одного из этих воинов, можно было запросто сойти за императорского стражника.

– Как дивно! – произнесла Кинетрит.

Не знаю, что она имела в виду: толпы христиан или же окружавшие нас постройки, которые и в самом деле имели внушительный вид. Дома были большею частью деревянные, хотя попадались и каменные, крытые тростником, а то и тонкими плитками наподобие рыбьих чешуек. Эгфрит сказал, что это называется черепицей: она не пропускает дождь, и придумали ее в стародавние времена – еще до римлян.

Купцы во все горло расхваливали свой товар и торговались с покупателями, разодетые женщины щупали и нюхали фрукты и овощи, мясо шкварчало на сковородах, бурлили котлы, кузнечные молоты били по наковальням, лошади ржали, дети плакали, христиане молились. От всего этого шума шла кругом голова.

Мы поблагодарили Винигиса честно заработанным им серебром. Я подумал, что рыбак, должно быть, доволен своим уловом. Оставив лошадей двум чумазым мальчишкам-конюхам, мы пошли по широкому деревянному настилу через середину города прямо к строению на вершине холма. Воздух загустел от дыма тысяч очагов, и в каждом вздохе ощущался запах чего-нибудь съестного: где-то жарили лук, где-то – макрель, а где-то в кипящем масле с чесноком готовились улитки.

– Почему ты возомнил, что император нас примет? – спросил я Эгфрита, полагая, будто мы идем к дворцу Карла. – Разве ты не слышал, что сказал тот стражник? Пока мы будем стоять в дверях приемной залы и ждать, когда король покончит со своими молитвами, у нас отрастут такие бороды, от которых ступням станет тепло.

– Эгфрит, язычник прав, – сказал Эльдред, на ходу оглядываясь по сторонам. – Я олдермен, а не Иоанн Креститель.

Монах сверкнул желтыми зубами: казалось, ему не хватало только крысиных усов.

– А мы идем не во дворец, – ответил он, перекрикивая треск рассекаемых камней и глухие удары молотков.

Кругом возводились новые здания. Из старого деревянного города вставал новый, каменный.

– Тогда куда же, отче? – нахмурился Пенда.

Эгфрит промолчал. Я хотел было свернуть ему голову, чтобы он завопил, но меня вдруг отвлек тощий, как палка, человек, вокруг которого горожане столпились, точно мухи, вьющиеся над собачьим дерьмом. На ладонях и босых ступнях человека виднелась кровь. Кто-то из окруживших его стоял на коленях, кто-то крестился, а сам бедолага как будто принимал свою участь с мрачным спокойствием.

– Отче, ты видел? – произнесла Кинетрит, расширив зеленые глаза, и потянула монаха за рукав.

– Приготовься увидеть много удивительного и даже чудесного, моя дорогая. Над этим городом вывесил свое знамя золотой властелин христианского мира, – сказал монах, не замедляя шага.

Мы пошли вверх по склону холма. Дым, ставший густым, точно каша, разъедал глаза и щекотал горло. Приходилось непрерывно отмахиваться от слепых нищих, оборванных детей и коробейников, пытавшихся что-то нам всучить. Шлюх, как огорченно подметил Пенда, не было.

Вдруг ряды домов прервались. Мы вышли на открытое место, и сквозь поредевшую дымовую завесу я увидел то, чего не видел прежде никогда. Перед нами вытянулась галерея из сотни гладких каменных столбов; поверхность под ними была тоже выложена камнями, совершенно одинаковыми. По одну сторону от прохода широко разрослась трава, по которой, похоже, никогда не ступала нога человека или животного. Посреди этого зеленого поля стояло огромное каменное блюдо, похожее на миску великана, причем заколдованную: из сердцевины постоянно била вода, хотя источника рядом не было. Только Винигис остался равнодушен к этому диву. Эгфрит сказал, что оно называется фонтаном. Свежая и чистая вода, сверкая, взмывала в воздух и падала через край великанского блюда. Моя рука потянулась к голове Одина, спрятанной под рубахой. Я не понимал, как каменный таз может порождать воду и почему никто ее не собирает. Поблизости никого не было, кроме нескольких монахов, которые мели своими рясами пол между столбов, да кучки каменщиков, трудившихся на дальнем краю травянистого поля.

– Христианский сейд, – прошипел Флоки по-норвежски.

Однако я уже не смотрел на фонтан; моим вниманием овладела картина, которую я впоследствии много раз представлял себе, думая о чертогах Асгарда, – обители богов. Только чудо, которое было сейчас передо мной, создали не боги, а христиане.

– Церковь Пречистой Девы Марии! – выдохнул Эгфрит, воздев руки.

– Император, наверное, богаче, чем все английские короли, вместе взятые, – произнес Эльдред, задумчиво поглаживая усы.

– А ты не получишь от его богатств ни единого серебряного пенни, потому что ты подлый соплежуй и червяк, убивший собственного сына, – огрызнулся Пенда.

Следуя за Эгфритом, мы подошли к огромной бронзовой двери на западной стороне храма. Монаху едва хватило силы, чтобы ее приоткрыть, Кинетрит ему помогла. Они вошли, за ними – Пенда, Винигис и Эльдред. Изнутри на улицу просочились скорбные звуки пения христовых слуг.

– Войдем и мы, Черный, – сказал я, заметив, что викинг отпрянул, когда дверь стала закрываться за олдерменом.

Флоки покачал головой. Глаза зло сверкнули из-под сомкнутых темных бровей.

– Я не пойду, Ворон. Там мне не место.

Я увидел, как его рука сжала длинный нож, который он утаил от городских привратников, спрятав под рубахой. Прикоснувшись к оружию, викинг хотел отвадить от себя христианские чары. Я кивнул, понимая, что Флоки не переубедишь, и, развернувшись, без него вошел в церковь, построенную властелином христианского мира, – шестнадцатистенную кладовую сокровищ. Мои кишки завязались узлом: мне стало страшно.

Глава 19

Прежде я даже не видал подобных сооружений, не говоря уж о том, чтобы входить внутрь. Да и ни один из нас еще не оказывался в таком месте. Все мерцало в золотом свете оплывающих свечей, которых было больше, чем звезд на небе. Мы стояли посреди огромного, похожего на бочку каменного зала, и мне показалось, будто я тону. Тяжело пахло воском. В унылой песне слились голоса множества монахов – я понятия не имел, что на свете их так много. Монашеские стоны соперничали с резким стуком топоров о камень: в дальних углах и высоко на деревянных балках, хитроумно прилаженных, работали артели мастеров. Я не удержался и посмотрел вверх, запрокинув голову так, что затылок уперся в спину и стало трудно глотать. Над длинным рядом вытянутых окон, сквозь которые струился свет последних солнечных лучей, сверкал огромный образ Белого Христа.

– Святые, пребывающие на небесах, окружили Господа нашего Иисуса и подносят Ему свои венцы, ибо Он есть царь царей, – гордо произнес Эгфрит.

Картина совсем не напоминала другие изображения пригвожденного бога. Здесь он не казался слабым, измученным и жалким. Он сиял золотом, сильное лицо смотрело сурово. Это был бог королей, и, глядя на него, я понял, каков император Карл.

– Никогда в жизни я не видала такой красоты! – прошептала Кинетрит.

Ее слова меня задели. Неужто она в самом деле полагает, что эта мозаика (так Эгфрит назвал картину под куполом) прекраснее «Змея» или «Фьорд-Элька»? Ниже по стенам тянулись другие мозаики: на всех изображались истории из Библии. Разглядев их, я поежился: мне стало неприятно оттого, что на меня смотрят глаза мертвецов.

Я даже не слышал, как к Эгфриту подошел другой монах. У него была такая же выбритая голова и коричневая сутана, но сам он был толстым, а на красных щеках темнело несколько больших бородавок. Даже без мечей мы оставались воинами, и, поняв это, незнакомый монах неодобрительно на нас взглянул. Они с Эгфритом затараторили по-латыни. Было ясно, что англичанин говорит своему собрату, будто Эльдред богат и могуществен. Глаза франка жадно забегали по лицу олдермена, а затем снова посмотрели на Эгфрита, который снял с плеча мешочек и стал его развязывать. Потом толстяк опять взглянул на Пенду и меня, словно бы поняв, почему монах, английский лорд и его дочь путешествуют в сопровождении таких разбойников. Из угла потрескавшихся губ франка вытекла серебристая нитка слюны, когда он увидел, как Эгфрит достал из своей сумки темный кусок дерева величиной с кулак. Я узнал в нем обломок старой телеги с разбитым колесом, на которую мы натолкнулись в лесу, и никак не мог взять в толк, что замыслил Эгфрит и почему при виде такой никчемной вещи франк пускает слюни, точно собака при виде кости с мясом. Толстый монах вытаращил глаза (казалось, они вот-вот выкатятся), а потом вдруг куда-то потопал, взметнув за собой шлейф дыма и ладана.

– Что за игру ты затеял? – прошипел я.

Но прежде чем Эгфрит успел ответить, франк вернулся с другим монахом, седым морщинистым стариком, державшимся тихо и с достоинством. Подувший откуда-то сквозняк трепал остатки серебристых волос над его ушами. Голубые глаза устремили на Эгфрита ясный пронзительный взгляд из-под белых бровей. Монахи поговорили друг с другом, после чего Эгфрит бережно и почтительно передал старику кусок дерева. Толстяк, все еще роняя слюни, перекрестился. Эгфрит торжественно кивнул и указал на Эльдреда так, словно именно его милостью мы родились на свет с яйцами в мошонках. Толстяк отогнал каких-то двух бедолаг в капюшонах, и те удалились, торопливо шлепая босыми ногами по холодному каменному полу. Посмотрев на олдермена, седовласый наклонил голову и опустил веки, показывая, что признает важность происходящего. Заунывное пение прекратилось: бледные лица братьев с любопытством обратились к старику, уносившему кусок дерева так осторожно, будто это хорек или другая кусачая тварь.

Еще один монах, державший в руке свечу и прикрывавший пламя ладонью, подошел к Эгфриту и назвал себя. Не успев понять, что к чему, мы вышли из церкви следом за этим молодым франком, и я увидел Флоки Черного, бросавшего камешки в фонтан. Вместе с ним мы прошагали по проходу между столбами мимо зеленых зарослей остролиста, подстриженных в виде креста, и оказались возле маленького каменного строения с новой тростниковой крышей. Внутри пол был выстлан свежим камышом, и от одной стены до другой тянулись два ряда лежанок, покрытых соломой. Не считая чистоты, это место не имело ничего общего с роскошно убранной церковью Девы Марии.

– Аббат позволил нам сегодня переночевать здесь, – сказал Эгфрит, пока молодой монах обходил комнату, зажигая свечи (не восковые, как в храме, а сальные). – Здесь останавливаются важные паломники и почетные гости.

– Тогда нам повезло, что сейчас тут никого нет, отче, – сказала Кинетрит.

– Подозреваю, моя милая, дело не в везении, – ответил Эгфрит, глядя, как молодой монах поправляет солому и мех на одной из лежанок.

Пенда и Винигис уже уселись и проверяли, мягко ли постлано. Я вспомнил о двух монахах, которых прогнал толстяк. Что бы там ни выкинул Эгфрит, кого-то из-за этого на ночь глядя спровадили пинком под зад.

– Я задал тебе вопрос, монах. Отвечай, не то вырву твой язык и прибью его к стене, – сказал я.

Представив себе такую картину, Эгфрит сморщил свою кунью морду.

– Он преподнес аббату реликвию, Ворон, – произнес Эльдред, вздернув бровь.

– Он преподнес ему гнилую деревяшку, отломанную от старой телеги, – ответил я.

Эльдред осклабился, и мне захотелось выбить ему зубы так, чтоб вылетели через затылок.

Эгфрит усмехнулся:

– Для тебя и для меня это просто кусок старой древесины, но для аббата и братии монастыря Пресвятой Девы Марии это частица Животворящего Креста, на котором Спаситель умер за наши грехи.

Несколько мгновений я молчал. Когда же мне наконец стало ясно, что произошло, я поглядел на Пенду. Если я был удивлен, то он казался потрясенным.

– И они поверили этой дымящейся куче блевотины? – спросил я.

– Почему бы им не поверить уэссексскому лорду? – ответил Эгфрит. – И мы не пытались ничего продать монахам. Мы преподнесли им дар, а в благодарность они помолятся о душе Эльдреда. Это благословенный город: молитвы здешних братьев летят ввысь на быстрых крыльях, достигая ушей Господа скорее, чем мольбы монахов из более темных мест.

– Придут паломники, желающие воочию увидеть Животворящий Крест, – пробормотал Пенда, почесывая пересеченное шрамом лицо, – и серебро хлынет в монастырскую казну.

Кинетрит недоверчиво посмотрела на Эгфрита. Тот пожал узкими плечами.

– Ложь не доставляет мне радости, – соврал он. – Есть причины, вынуждающие меня лгать. – Монах закрыл глаза и что-то прошептал своему богу, а затем поочередно посмотрел на каждого из нас. – Скоро, вероятно даже ближайшим утром, вы меня поймете.

Он оказался прав. Утром нас накормили и напоили, после чего аббат Адальгариус велел нам прийти в полдень к западной двери церкви, где нас будут ждать. Больше седовласый ничего не сказал, предупредив только, чтобы мы явились без опоздания.

В назначенный час к нам, шаркая, подошел тщедушный старик, чье лицо скрывала тень ветхого капюшона. Назвался он Эльхвином, и мы без лишних слов поняли, что он англичанин.

– Франки зовут меня Алкуином, – сказал старец. – Я буду говорить с вами от имени Шарля, или, если угодно, Карла, императора римлян.

«Римляне уже несколько столетий как превратились в пыль», – подумалось мне, но я промолчал. Алкуин сообщил нам, что он настоятель монастыря Святого Мартина Турского, глава дворцовой школы и главный советник самого короля. Эгфрит едва не упал, но вовремя ухватился за руку Кинетрит.

– Щедрость Всевышнего поистине безмерна, если мне довелось предстать перед высокочтимым Алкуином Йоркским. Слава о тебе широко разлетелась по свету.

Я посмотрел на Эгфрита, и мне показалось, что сейчас он разнообразия ради говорит правду. Алкуин устало кивнул. Взгляд его водянистых глаз на миг задержался на мне, прежде чем возвратиться к Эгфриту, который представил ему Эльдреда и Кинетрит.

– Прекрасная дева, – улыбнулся советник. – В таких, как ты, наша будущность. – Повернувшись к олдермену, он прибавил: – Милорд, ты преподнес нам ценнейший дар. – Голос Алкуина звучал устало и скрипуче. – Среди всех частиц Животворящего Креста, разбросанных по миру, та, что столь великодушно подарил нам ты, займет виднейшее место. – По острому взгляду Алкуина я понял: он не глупец. – Слух о твоей щедрости уже достиг ушей императора, и Его Величество желает собственной персоной вас отблагодарить, если вы пройдете со мной во дворец.

– Это высочайшая честь для нас, – сказал Эгфрит, складывая ладони вместе и изумленно тряся головой.

Эльдред чинно склонил голову, а Кинетрит едва заметно улыбнулась. В тот миг мы с нею поняли, что в теле Эгфрита сидит хитрый Локи: не пробыв в городе и суток, мы уже направлялись на аудиенцию к императору.

Королевский дворец громоздился на вершине холма, подобный Бильскирниру – чертогу Тора. Поднимаясь по склону, мы проходили мимо каменных домов, которые, как пояснил Алкуин, принадлежали придворным и знати. На пути нам встречались отряды императорских солдат в синих и белых плащах. Некоторые из воинов упражнялись во владении мечом и копьем. Еще мы увидали целую толпу детей, молчаливо сидевших перед старым монахом, который читал им большую толстую книгу. А когда Черный Флоки ткнул меня пальцем в спину, я заметил нечто, похожее с виду на всадника, но и человек, и лошадь были каменными, словно их заколдовали.

Поговорить об этом диве мы не успели. Тяжелые дворцовые двери распахнулись, солдаты окружили нас и, точно стадо баранов, ввели внутрь. Два мальчика подали нам медные чаши, чтобы мы умыли руки и лица. Узорные ткани, висевшие повсюду, делили залу на ярко освещенные клети, где, негромко разговаривая, сидели люди. В одной три монаха, сгорбившись над книгами, царапали что-то на листах пергамента. В другой несколько мужчин, серых от каменный пыли, спорили, глядя на дом, нарисованный углем на большом куске белого полотна.

Поднявшись за Алкуином по деревянной лестнице, до блеска затертой ногами, мы вошли в огромную залу, где я прежде всего увидал два дубовых пиршественных стола. За годы шумных возлияний они потрескались и покрылись выбоинами. От края до края были расставлены большие украшенные золотом серебряные кувшины, чаши и блюда. Казалось, сами боги намеревались здесь бражничать, пока не свершилось то, что их отвлекло. На стенах изображались воины в старинных доспехах, разящие своих врагов. У тех были черные лица и странно узкие глаза, а также оружие, какого я прежде нигде не видал. Погибая, они мучились и молили о пощаде.

– Видно, этот король любит повоевать, – проворчал Флоки Черный по-норвежски.

Я, весь напрягшись, зашипел на него: мне меньше всего хотелось, чтобы христиане поняли, что к ним явились язычники.

В конце залы я увидел большой четырехугольный стол из чистого серебра, а за ним трон из белого резного камня, на котором, глядя на нас, восседал сам император. Мы, неловко скользя по полу, подошли и выстроились перед королем в ряд. Два воина с суровыми лицами стояли по обе стороны от трона. На их копьях играло пламя свечей, горевших у стены. У императора были светлые волосы, живые глаза, длинный нос и длинные усы без бороды. Даже сидя он производил впечатление высокого, крепко сложенного и сильного мужа. Кроме телесной силы, от него исходила и другая мощь, что плелась, будто невидимая мантия, из всех свершений, тягот и побед его долгой жизни. Окутывая короля, она отталкивала от него незначительных людишек, как масло отталкивает от кожи дождевую воду. Одеждой же он скорее походил на богатого купца или лорда: полотняные штаны и рубаха, красная шерстяная куртка, отороченная шелком, туфли из мягкой кожи.

– Karolus gratia Dei rex Francorum et Langobardorum ac patricius Romanorum[27], – возгласил Алкуин устало, как будто произнося эти слова в стотысячный раз.

Самому императору, казалось, тоже наскучил его титул. Представив королю отца Эгфрита и олдермена Эльдреда, советник заговорил о частице Животворящего Креста, которую они преподнесли в дар церкви Пречистой Девы Марии. В этот миг очи Карла вспыхнули и впились Эльдреду в лицо, точно буравчики. На спине у меня выступил холодный пот, в глазах защипало, челюсти до боли стиснулись. Я знал: мы ходим по лезвию ножа. Олдермену ничего не стоило сказать, кто мы есть, и попросить у императора защиты. Тогда мы бы тотчас погибли. Понял это и Флоки. Он почти незаметно приблизился к Эльдреду, и тот чуть повернул голову, почуяв его присутствие.

– Ты почтил мой храм ценным даром, – сказал император на хорошем английском. – Мы, братья по вере, обязаны беречь такие реликвии. Можешь не сомневаться, Эльдред, что преподнесенная тобою частица Креста будет в целости храниться здесь спустя многие годы после того, как в забвенье истлеет наша бренная плоть.

Я ожидал услышать мощный глас, способный вести тысячи людей в бой под своими знаменами, – и тысячи людей посылать на смерть. Но услышал обыкновенный человеческий голос. Эльдред почтительно склонил голову. Алкуин с подозрением приподнял бровь, похожую на серое облачко.

– Быть может, – сказал он, – ты прибыл из Англии в наш великий город, имея и другую цель? Вероятно, тобою руководила не только набожность доброго христианина и щедрость истинного лорда?

Мне подумалось, что этот старый книжник, вероятно, один из немногих людей при дворе Карла, кто свободно высказывает свои мысли, когда пожелает. А император, очевидно, ценил его за проницательный ум. Откинувшись на спинку трона, король поднес к губам костяшку унизанной перстнями руки. Его взор ненадолго остановился на Кинетрит, затем снова впился в Эльдреда.

– Что еще привело тебя сюда? – произнес он и взмахнул второй рукой, поколебав благовонный воздух.

– Государь, – начал олдермен, бросив взгляд на Эгфрита (монах кивнул), – мне принадлежит книга непревзойденной ценности. Это редчайшее сокровище – Святое Евангелие Иеронима, утерянное много лет назад и теперь вновь обретенное милостью всемогущего Господа.

– Я наслышан об этой книге, – ответил Карл, подавшись вперед на обложенном мехами троне. – В годы моего детства мне говорил о ней старый учитель.

– Иероним был первым среди древних толкователей Священного Писания, – сказал, нахмурясь, Алкуин. – Он в совершенстве изучил Слово Божие. Но как, лорд Эльдред, к тебе попал… сей труд?

Олдермен торжественно сложил ладони.

– Книгой завладел недостойный король, мой враг Кенвульф Мерсийский. Какой христианин потерпел бы такое? – При этих словах он простер руки. – Я счел своим долгом спасти Евангелие. – Червяк извивался так искусно, что я сам едва ему не поверил. – Обретя сокровище, я мечтаю увидеть его в надежных руках христианского государя, который защитит святыню от людской алчности. Я же лишь олдермен, – Эльдред покачал головой, – и я не богат, мой король. Мне не под силу оберегать эту книгу от притязаний неправедных.

– Ты хочешь продать ее мне?

Император щелкнул пальцами слуге, который наполнил вином серебряный кубок и поднес его своему господину.

– С моей души свалился бы груз, если б я знал, что евангелие хранится у тебя, мой государь, – ответил Эльдред, погладив длинные усы. – Английские короли дерутся между собою, как собаки над объедками. Им нельзя доверить святыню.

– Книга с тобой? – спросил Карл, потягивая вино и не сводя глаз с Эльдреда.

Алкуин, стоявший рядом с императором, смотрел на меня. Один его глаз был полузакрыт, но второй казался острым, как дротик, и я вдруг захотел опорожнить кишки. Уверенный, что советник разгадал во мне язычника, я боялся слов обвинения, которые могли вот-вот сорваться с высохших старческих губ.

– Ее охраняют мои люди, оставшиеся на речной пристани, – сказал Эльдред. – Прости, государь, я не отважился везти ее через леса и поля. На этой земле я чужой, а отправиться в неизвестность со святыней в руках мог бы только глупец.

Карл кивнул.

– Я вижу, что благонравие, рассудительность и… – император помедлил, слегка улыбнувшись, – устремленность к цели живут в твоем сердце, как Святая Троица – в сердце нашей веры.

– Благодарю, государь, – произнес Эльдред, извиваясь. – Твои слова – честь для меня и для всего королевства Уэссекс. – Олдермен быстро взглянул на Эгфрита, затем опять воззрился на Карла. – Я отдам тебе сокровище, государь. По честной цене. Ведь мы немало потеряли, чтобы его обрести.

Император откинулся назад, продолжая изучать англичанина, стоявшего перед ним.

– Я должен ехать в Париж, чтобы увидеть, как идет строительство береговых укреплений. Кроме того, что на севере меня одолевают саксы, мои прибрежные владения все еще подвергаются набегам безбожников-датчан, да сотрет их Господь с лица земли – их и всех язычников. По пути в Париж я разыщу тебя на пристани и сам взгляну на Евангелие. Если оно вправду так ценно, как ты говоришь, мы поладим. Ты останешься доволен моею щедростью, Эльдред. – Олдермен опустился на одно колено. Мы последовали его примеру, после того как Эгфрит на нас зашипел. – А теперь оставьте меня, – приказал император, нахмурившись так, будто его внезапно поразили хвори и горести преклонных лет.

Что до меня, то я был только рад покинуть этот город зачарованной воды и огромных каменных строений, прежде чем нас разоблачат. Отец Эгфрит огорчился из-за того, что ему не представилась возможность выкупаться в горячих источниках, о которых он нам говорил, однако это разочарование с лихвой восполнялось нашим успехом, достигнутым во многом благодаря его, Эгфрита, хитрости. Когда бледное солнце покатилось к западному краю осеннего неба, мы, забрав лошадей и получив обратно оружие, покинули Экс-ля-Шапель.

Глава 20

Возвратившись на пристань, мы не нашли там ни «Змея», ни «Фьорд-Элька». Нас ожидали Хастейн и Ирса Поросячье Рыло. Они играли в тафл, сидя на молу возле жаровни, полной раскаленных потрескивающих углей. Какой-то человек ловил на удочку крабов, лежа на животе рядом со своею собакой, которая тоже разлеглась, опустив голову на лапы. Кроме норвежцев и этих двоих, поблизости никого не было.

– Мы встали выше по реке, – сказал Хастейн, махнув в сторону прибрежных домов и темного лиственного леса, за которым зияла чернота.

– Там есть городок, от воды до него меньше трех выстрелов из лука, – прибавил Ирса, собирая и складывая в карман ракушки для игры в тафл, пока Хастейн туго сворачивал их меха.

По-видимому, торговля, обильная пища, женщины и приключения оказались тем соблазном, перед которым викинги, до сих пор проявлявшие осмотрительность, все же не смогли устоять.

– Чего ж мы ждем? – спросил Пенда, когда я перевел ему слова норвежцев. – Они там, поди, вовсю развлекаются с местными шлюхами, и я не хочу, чтобы мне досталась безобразная свинья.

– Пенда! – одернула его Кинетрит. – Ты греховодник.

– Стараюсь, миледи.

– Ну так как, Ворон, мы разбогатеем? – спросил Поросячье Рыло, ковыряя мизинцем в носу и радостно улыбаясь.

– Ты уже богат, Ирса, – сказал я, на что он ответил гордым кивком. – Да, император не намерен нас убивать, и скоро ты станешь еще богаче.

Мое сердце подпрыгнуло в груди, как бывало всегда, когда я видел «Змея». Он стоял, привязанный кормой и носом к высокому молу, а «Фьорд-Эльк» был пришвартован к нему с правого борта. На обоих кораблях я разглядел людей, на берегу вокруг костров стояли шатры из шкур. Я ожидал увидеть буйное веселье, однако викинги имели подавленный вид. Вскоре я понял: они тревожились, желая поскорее узнать, как прошла наша встреча с императором франков.

– Этот Карл не глуп, – сказал я Сигурду и тут же пожалел о своих словах: само собой, он был не глуп, раз правил империей. – Если б не монах, нас и близко не подпустили бы ко дворцу, – признал я нехотя.

Сигурд посмотрел на Эгфрита и слегка кивнул.

– Так он придет?

Ярл облокотился на свернутую шкуру, на его худом лице тени играли с отсветами костра. Рядом храпел Улаф: Флоки Черный подметил, что так храпит олень в половой охоте. Мы обо всем рассказали Сигурду, но он как будто не вполне поверил, что император действительно придет к нам смотреть наш товар.

– Карл едет в Париж, – пояснил я. – И обещает отыскать нас по пути.

– В Париж? – произнес ярл, словно удивленный тем, что у короля могут быть какие-то дела в этой смердящей дыре.

– Он строит укрепления против датчан, – улыбнулся я, как улыбается кормчий корабля, притворяясь, будто буря его не пугает.

– Тебе следует держать людей на привязи, Сигурд, – сказал Эгфрит, морщась. За нашими спинами боролись Свейн и Брам, а другие викинги ревели, поддерживая того или другого. – Как только император увидит Евангелие, он захочет его получить, – продолжил монах. – Если все пройдет так, как я прошу в своих молитвах, Карл купит книгу по хорошей цене. Но если он проведает, что вы норвежцы… – Эгфрит поднял палец, перепачканный чернилами, – он сочтет себя обязанным забрать ее у вас силой.

– Довольно разговоров, – ответил Сигурд, сопроводив свои слова широким зевком, что, верно, обидело монаха. – Разбудите меня, когда придет император. – Ярл отодвинул назад скатанный мех и положил на него голову. – Но если спугнете хороший сон, отрежу вам яйца.

Я отправился в шалаш, который соорудила Кинетрит. Сигурд на то и был ярлом, чтобы держаться неустрашимо, и все-таки он не видел своими глазами того каменного мира, что строили франки. Он не встречался с Карлом.

Два дня спустя мы проснулись на рассвете под гавканье наших часовых. К нам приближался император. Мы спешно надели кольчуги и шлемы, взяли оружие – не потому что хотели драться, а потому что хотели предстать перед франками во всей красе. Извечное тщеславие понуждает воинов лезть из кожи вон, чтобы принять внушительный вид перед другом и недругом. Наш вид в самом деле мог показаться внушительным: мы, более трех десятков викингов, стояли в своих лучших доспехах, сжимая копья, мечи и топоры. Но если мы и думали, будто выглядим грозно, то лишь потому, что еще не видали франков, чье войско внушило бы ужас кому угодно. Взяв щиты, мы выстроились стеною в два ряда перед «Змеем» и «Фьорд-Эльком». По бокам встали лучники.

Так мы ждали франков, выплывавших оттуда, где медленно поднимался диск солнца. Две сверкающие колонны солдат, одетых, как в рыбью чешую, в одинаковые доспехи из железных пластин, тянулись по равнине. Над их головами трепетали знамена.

– Титьки Фригг! Несите кто-нибудь мой флаг! – взревел Сигурд, изумленно моргая.

– Все в порядке, парень, не сворачивай себе шею, – ухмыльнулся Пенда, стоявший рядом со мной. Он понял, что меня встревожило. – Она сзади, с Эгфритом.

– Во что мы ввязались! – произнес Улаф, так низко надвигая шлем на лицо, что, кроме бороды, ничего нельзя было увидеть. – Их там человек пятьсот, и у каждого из этих сукиных сынов имеется на случай чего хорошенькое длинное копье.

Затрубил боевой рог. Под звон оружия и топот башмаков две колонны, растаяв, перестроились в три шеренги. Никому из нас еще не доводилось видеть такой длинной стены щитов. Солдаты четко расступились, и навстречу нам выехали всадники.

– Вон он, – сказал Пенда. – Ну разве это не прекраснейший из всех императоров, которых ты повидал?

Англичане расхохотались. Это славно, если воины, стоящие в первом ряду, могут смеяться. Сигурд оказал им огромную честь, поместив их вперед, и они это знали. Но знали они и то, что им, вероятно, придется раньше других встретить смерть.

Карл поднял руку, и его войско замерло, как каменный всадник, которого я видел возле дворца. Лишь горячее дыхание сотен людей клубилось в утреннем воздухе.

– Он одет не для сражения, – сказал Пенда. – Хороший знак.

Император стоял перед нами в куртке, отороченной шелком, и красивом красном плаще с золотой пряжкой. Из оружия при нем был лишь меч с позолоченной рукоятью в ножнах, украшенных драгоценными камнями.

– Полагаю, Пенда, при нем есть люди, которые сразятся за него, – ответил я, сжимая копье в побелевших пальцах.

– Лорд Эльдред! – крикнул Карл.

Некоторые из нас обернулись. Олдермена не было видно. Мы ждали. Тишину разрезало яростное «брррррук!» куропатки, и стая грачей поднялась с ветвей вязов, кружась и громко крича свое «каа».

– Я здесь, государь, – наконец отозвался Эльдред, проходя сквозь нашу стену.

С ним были Эгфрит и Сигурд. Ярлу, вероятно, не следовало показываться, но он не смог остаться в тени. Он стоял позади олдермена, подобный Тюру, богу войны. Рука его лежала на эфесе отцовского меча.

– Выходи, Ворон, – сказал Улаф. – Твой язык поможет Сигурду выпутаться, если франки смекнут, что он норвежец.

Я сделал несколько размашистых шагов вперед, громко бряцая кольчугой, и поклонился Карлу, однако глаза императора смотрели не на меня, а на ярла. Алкуин сидел, ссутулясь, на небольшой верховой лошади по правую руку своего господина, и изучал воинов, стоящих стеной позади меня.

– Я никогда еще не видывал такой боевой мощи, – сказал Эльдред. – Твое войско великолепно, государь.

Карл улыбнулся и потрепал шею своего скакуна. Даже конь императора казался королем среди коней.

– Это лишь слабый ветерок в сравнении с бурей, которую я могу поднять, если возникнет нужда. Стоит мне сказать слово, и в любую часть моей империи вступит десятитысячная армия воинов-христиан. Сегодня, благодаря Божьей милости и этому мечу, – Карл тронул головку золотой рукояти, – немногим из моих врагов достает храбрости и копий, чтобы подняться против меня, хотя на слабых они нападают без колебаний. Убивают и бегут прочь. Как лисы.

Алкуин, стоявший справа, устало кивнул.

– Там, где источники добродетели могли бы струить святость, разрастаются глубокие болота зла, – возгласил он, не сводя с меня изношенных старческих очей. Я вдруг понял, что не надел полотняной повязки, которой прикрывал свой кровавый глаз. – Быть может, наш мир доживает последние дни – есть знаки, свидетельствующие об этом.

– Тем скорее мы должны стереть с лица земли врагов Христа, – сказал Карл.

– Или обратить их в истинную веру, государь, – произнес отец Эгфрит, подняв перст и бросив едва заметный взгляд на Сигурда.

В этот миг я ощутил тошноту: мой ум распутал узел, таивший в себе причину, что побуждала Эгфрита помогать нам в нашем деле. Куница в рясе задумала крестить Сигурда – это я знал давно. Но теперь я испугался, что ярл согласится взамен на содействие, какое оказывал нам монах.

– Книгу! – потребовал Карл. – Я желаю ее видеть.

– А хватит ли у тебя серебра, король франков? – произнес Сигурд с вызовом, вязко выговаривая английские слова. Его глаза по-волчьи глядели из-под шлема. – Или ты всё потратил на синие плащи да рыбью чешую для своих людей, которым место на пашне, а не на поле брани?

У меня подвело живот. Император уставился на Сигурда.

Эгфрит побелел, как смерть, и я подумал, что сейчас мы все погибнем от мощного натиска франкийской стали. Однако Карл вдруг улыбнулся. Вокруг его глаз обозначились следы, прорезанные сотней тысяч таких улыбок.

– Кто ты такой? – спросил он у нашего ярла, стоявшего теперь впереди Эльдреда.

– Я Сигурд, сын Харальда. Некоторые зовут меня Сигурдом Счастливым.

– Ты датчанин? – Улыбка Карла искривилась.

– Я не датчанин.

– Ты служишь лорду Эльдреду? – спросил император, кивнув на олдермена. Сигурд плюнул под ноги и отер губы тыльной стороной руки. – Мне ясно, – сказал Карл. – Так, значит, эти люди твои? И корабли, что стоят там?

– Они мои.

– Стало быть, вы язычники? – В вопросе императора прозвучала угроза.

– Этот монах мечтает загнать меня в реку и мокнуть головой в воду, – ответил Сигурд, указав на Эгфрита. – Ведь если человека чуть не утопили, он как будто уже христианин.

– И ты согласился принять крещение? – Большие глаза Карла превратились в щелки, исполнившись подозрения.

– Как знать, – сказал Сигурд. – Я еще не решил.

– Вот реликвия, мой государь, – пролепетал Эгфрит, поднося евангелие императору.

Тот взмахом руки велел монаху передать вещь Алкуину. Советник, чье нахмуренное лицо сделалось похоже на кору дуба, погрузился в изучение книги. Карл же продолжал буравить взглядом глаза Сигурда.

– Евангелие подлинное, мой государь, – произнес наконец Алкуин, тряхнув головой. Я не смог бы с точностью сказать, просто ли он потрясен тем, что держит такое сокровище в собственных руках, или же он в ужасе оттого, что до сих пор оно находилось в руках у нас. – Книге нет цены.

Карл бросил на своего советника раздосадованный взгляд: в чем-то Алкуин был глубоким мыслителем, однако торговаться не умел. Старец скорее ощутил, нежели увидел недовольство императора и поднял руку, признавая, что допустил неосторожность, но, как видно, не слишком огорчился: евангелие всецело завладело его вниманием.

– Я покупаю книгу, Сигурд, – молвил Карл, и в этот миг червь Эльдред решил, что пора позаботиться о собственной скользкой шкуре.

– Государь император! Спаси меня от этих людей! – выпалил он, вылезая из-за спины Сигурда и падая перед Карлом на колени. – Я, лорд и христианин, несколько недель томлюсь в плену у язычников. Со мною моя дочь.

– Ублюдок, – прорычал Пенда.

В том, как император взглянул на Эльдреда, была примесь отвращения, однако, как светоч христианского мира, он не мог оставить таких слов без ответа.

– Ты под моей защитой, лорд Эльдред, – сказал Карл, взмахом руки велев олдермену подняться. – Где твоя дочь?

Эльдред, обернувшись, указал на наш строй. Викинги наградили его взглядами, сулившими смерть.

– Она там, сир. Среди язычников. Ее имя – Кинетрит.

Карл кивнул.

– Выйди, Кинетрит! – крикнул он: теперь это был подлинно императорский глас.

Послышался лязг щитов и звон кольчуг. Стена расступилась, пропуская дочь олдермена.

– Лорд Карл, этот червь мой! – рявкнул Сигурд, но даже он мерк в сравнении с великим государем франков.

Император жестом велел Алкуину вернуть книгу отцу Эгфриту, и монах, почтительно склонив голову, отступил с христианской святыней в руках.

– Ты получишь свое серебро, викинг, – небрежно произнес Карл, махнув пальцами. – Иди сюда, девушка.

Кинетрит, подойдя, приветствовала императора наклоном головы. Золотые косы делали ее удивительно похожей на норвежку, хоть Брам сказал бы, что она слишком узка в бедрах.

– Теперь ты вне опасности, дочь моя, – сказал Карл, и, как ни стар он был, его глаза засверкали при виде ее красоты. – Твоему плену пришел конец, ты свободна.

Бросив взгляд на меня, Кинетрит уверенно произнесла:

– Государь, я не пленница. Я странствую с этими викингами по доброй воле. Они достойные люди, сир, хотя и язычники. А он, – она указала на Эльдреда, – ни во что не верует, и я призываю тебя верить ему не больше, чем лисе.

Эльдред зарычал, шагнул к Кинетрит и с силой ударил ее. Она, пошатнувшись, отступила. Расширенные от потрясения зеленые глаза наполнились яростью. Через мгновение она с криком выхватила из-за пояса нож для еды, как ястреб, подлетела к Эльдреду и вонзила лезвие ему в глаз. Теперь закричал он.

Я, подскочив к Кинетрит, оттащил ее назад: она так обезумела, что это оказалось непросто. От произошедшего у меня самого помутилось в голове. Карл между тем отдал приказ своим воинам, и они выстроились стеной, отгородившись от нас щитами. Эльдред извивался на земле, тщетно пытаясь вытащить нож за скользкую от крови рукоять.

– Девушка околдована! – произнес император. Глаза его были вытаращены, хотя и не так, как у Алкуина, стоявшего рядом. Тот и вовсе едва держался в седле. – Ты дьяволица! Эти безбожники осквернили твою душу! – Внезапно выражение ужаса на лице императора сменилось деловитостью, и он что-то спросил у Алкуина. Совещались они на франкском наречье, чтобы мы не поняли их слов. Наконец Карл снова заговорил по-английски: – Мы разрушим злые чары. С Божьей помощью. Отойди от нее, юноша, или вы оба умрете на месте.

Я сжал руку Кинетрит. Послышался голос Сигурда:

– Делай, как он говорит, Ворон.

– Но, господин…

– Немедленно!

Я отпустил Кинетрит. Она продолжала стоять, глядя на Эльдреда, который бился, как рыба. Его крики сменились странными булькающими звуками. Эгфрит, преклонив колени, молился над ним, но больше ни один человек не двинулся с места, чтобы помочь олдермену, – потому, вероятно, что его было уже не спасти.

– Ты поедешь со мной, Кинетрит, – сказал Карл, – и, если будет на то воля Божья, тебя… – он на мгновение умолк, – излечат.

Конь под императором заржал и мотнул головой, словно предостерегая нас.

– Кинетрит останется с нами, – произнес я, с трудом сглотнув и чувствуя дрожь в руке, сжимавшей копье.

Карл опустил свой длинный нос, сверху вниз посмотрев на меня. Его очи вспыхнули.

– Ты – нечестивец, сгубивший душу бедной девушки. Сам Сатана пометил тебя как своего слугу. – Император указал на мой кровавый глаз. – Я понял это, едва тебя увидел. Но в этой земле темные силы не властны, юноша, и придержи свой дрянной язык, если хочешь его сохранить.

– Я никого из людей не боюсь, – ответил я, приподняв поросший волосом подбородок.

На самом же деле мне было так страшно, что я мог обмочиться не сходя с места. Я бросил взгляд на Сигурда, на чьих губах, готов поклясться, играла легчайшая из улыбок. В глубине души наш ярл любил смуту.

– Негоже, чтобы несдержанность понуждала нас поступать неразумно, – сказал Алкуин, успокаивая лошадь легким ударом поводьев. – У нас есть и более важные дела.

Посмотрев вниз, он перекрестил Эльдреда. Было ясно, что олдермен уже мертв. Маленький нож, пронзивший, очевидно, его мозг, так и остался торчать из глаза.

Карл глубоко вздохнул, раздув большой живот, и опустил веки. А когда он поднял их, огонь во взоре уже погас.

– Дорогой мой Альбин, поводья твоей мудрости, как всегда, сдержали мой нрав. – Улыбнувшись Алкуину, император перевел взгляд на Сигурда. – До ближайшей полной луны тебе пришлют три бочонка серебра.

– Пять, – сказал ярл, почесывая подбородок.

Ему как будто не было ведомо, что наше тогдашнее положение не располагало к торгу.

Карл нахмурился.

– За пять бочонков серебра я мог бы выстроить себе новый дворец. – При этих словах он потряс седеющей светловолосой головой.

– Пять бочонков, и я позволю этому монаху выкупать меня в вашей реке, – сказал Сигурд громко, чтобы все мы слышали.

Обернувшись, я увидел Флоки: от такой рожи скисло бы молоко. «Видно, он все же немного понимает по-английски», – заметил я про себя. Недовольны были и англичане: их прежний господин просил помощи для себя, но не замолвил слова за них. Ну а Карл только кивнул Алкуину, решив, по-видимому, что сделка стоящая.

– Ты получишь свое серебро, Сигурд Счастливый, – сказал император, разворачивая коня, и приказал двум своим солдатам: – Возьмите девушку. – Те, кивнув, взяли Кинетрит под руки. Карл и Алкуин двинулись на своих жеребцах назад – туда, где стояло огромное сверкающее войско. – Да пошлет тебе Господь силы, чтобы исполнить твое предназначение, отец Эгфрит!

Кинетрит даже не обернулась, чтобы взглянуть на меня, когда ее уводили.

* * *

Эльдред погиб, и это было неплохо. Смерть давно поджидала его, однако никто не смог бы предугадать, от чьей руки он ее примет. Я по-прежнему ощущал дурноту. От того, что Сигурд согласился стать христианином. Но, главное, от того, что ушла Кинетрит. Пенда, любивший ее брата, тоже затосковал по ней; остальные же воины Сигурда казались вполне довольными, ведь мы встретились с великим императором христиан и остались живы. Кроме того, нам пообещали больше серебра, чем мы могли мечтать, а викинги только о серебре и мечтают. На их взгляд, все сложилось как нельзя лучше, и даже предстоящее крещение Сигурда огорчило лишь немногих.

– Какая разница?! – прорычал Брам Медведь, жуя вяленое тюленье сало. – Сигурд – волк и навсегда останется волком. Если даже он макнет голову во франкскую реку, не изменится ничего, что стоило бы больше комариного зада. – Брам, громко чавкая, ухмыльнулся. – Но императору мнится, будто разница есть, и поэтому, парень, мы разбогатеем.

Были и такие (среди них Асгот, Флоки Черный и Улаф), кому мысль о крещении Сигурда претила, однако и они с нею мирились, ведь мы выжили, и нас ожидала целая гора серебра. Оставив нескольких человек охранять корабли, мы направились в соседний городок Валс. Он пришелся мне по душе больше, чем Экс-ля-Шапель, потому что был из дерева, а не из холодного камня, и жили в нем обычные люди, а не рабы Христовы. Впервые за долгое время викингам представилась возможность потратить немного серебра, заработанного кровью и потом. Вскоре мы все напились в доску. Ночью пришли франкские шлюхи, которым было плевать на то, что мы язычники. Учуяв деньги, они налетели на нас, как мухи на сырое мясо. Я мог думать лишь о Кинетрит, у других же не отыскалось мыслей, которые послужили бы им поясом, удерживающим штаны. Я пил, стоя рядом с Асготом. Жрец заявил, что он уже стар для женщин. Вокруг нас викинги забавлялись, не щадя сил. Клянусь, я слышал, как гремят друг об дружку кости. Свейн Рыжий обнимал двух девиц, чьи голые груди лоснились в свете факела, а Сигурд сидел в глубине таверны, положив к себе на колени голову светловолосой красавицы. Даже Хедин не скучал, хотя его длинное лицо было так безобразно, что викинги говорили, будто волны, и те не захотят принять такую образину. Пиво в моей кружке едва не стало кислым, когда я увидел, как Хединов белый зад ходит вниз и вверх, точно локоть прачки.

– Он на нас смотрит, – проскрипел Асгот, следя взглядом за пауком, спускавшимся со стропила на невидимой нити.

– Кто? Паук? – пробормотал я, не отрываясь от кружки.

– Император, безмозглая твоя башка, – прошипел Асгот.

– Император уехал в Париж, старик.

Я пожалел, что мне приходится в одиночку терпеть бесноватого жреца. Тяжело было стоять рядом с ним, помня о том, как он убил Эльстана. Мстя за приемного отца, я пролил кровь Эйнара Страшилища, но Асгота не тронул.

– У Карла глаз больше, чем у собаки блох, – проскрежетал старик, и я понял, что он прав.

В таверне в самом деле были люди, которым, очевидно, поручили за нами наблюдать, и они даже не слишком от нас таились. Когда я посмотрел в глаза одному из них (молодому, с короткими черными волосами), на его лице явственно выразилось отвращение. Однако соглядатаи, по видимости, не собирались мешать викингам тратить серебро, а сами викинги были слишком заняты шлюхами, чтобы о чем-то беспокоиться.

Позже ко мне, запинаясь, подошел Бьярни. Пролив по пути целую реку медовухи, он притащил тщедушного франка.

– Этот человек выведет нам на коже знаки, – сказал викинг, чья голова, видно, совсем отяжелела и потому не держалась на шее ровно, а постоянно описывала круги. – Он говорит, что очень искусен.

Франк неуверенно кивнул и принялся оглядывать норвежцев, ища среди них кого-нибудь непохожего на тех прозрачных существ, которых выносит на берег вода. Не найдя такового, он снова посмотрел на меня, а я – на Бьярни.

– Что еще за знаки? – спросил я.

Затея не нравилась мне: я не был расположен терпеть боль. Бьярни вытаращил глаза и шагнул назад, закачавшись на пятках.

– Знаки, которые будут напоминать нам, кто мы, – нахмурился он. – И что мы. Нас занесло слишком далеко от дома, который я не хочу забывать.

– Думаю, Бьярни, тебе нечего бояться. Ты не забудешь. Мы волки.

Когда я это сказал, его голубые глаза вспыхнули, зубы сверкнули. Мне вдруг стало ясно, какой знак этот маленький франкиец будет втравливать нам под кожу.

Глава 21

Франк неплохо управился со своим делом, орудуя маленьким острым ножом да мелкой древесной золой в миске. Видя на наших плечах сине-черные волчьи головы, люди отыскивали его, и он, верно, хорошо подзаработал. Сигурд был из нас последним, и все мы стояли вокруг него, глядя, как оскаленная волчья пасть медленно появляется на его белой коже. Потом мы чуть не обрушили своим торжествующим воплем крышу таверны «Пес кузнеца» и все до единого так напились, что проспали целый день, проснувшись лишь когда пришла пора пить дальше. Сигурд до сих пор еще не стал прежним Сигурдом, однако постепенно креп и все меньше страдал от приступов лихорадки, которая вместе с потом выжимала из него силу. То, что ярл не умер, получив столько ран, убедило нас: Всеотец благоволит к нему, как прежде. И все-таки Сигурд изменился. Он стал словно щит, некогда блестевший золотом, а теперь поблекший и измятый в бою. Маугер оставил на его виске морщинистый шрам, который оказывался на виду, когда волосы бывали собраны. Другая безобразная отметина пересекла правую щеку. Под глазами темнели круги, скулы выпирали. От всего этого ярл переменился и внутренне, сделавшись более похожим на простых людей из плоти, крови и костей. Вместе с тем внешне он стал опаснее. Тому, кто посмотрел бы на него, могло показаться, что теперь он уже не Сигурд Счастливый, а скорее Сигурд Ужасный.

Луна выросла и стала убывать, а серебро от Карла все не везли. Его соглядатаи по-прежнему за нами наблюдали, но мы привыкли к ним и уже чувствовали себя в Валсе, как дома. Мы пили и состязались с англичанами в борьбе, пока даже хозяева таверн не устали от наших кутежей. Из тех заведений, куда мы вламывались, завсегдатаи уходили, как кошки ускользают из залы при появлении собак. Только шлюхи готовы были терпеть нас бесконечно. Однако от них мы утомились сами. Тем, кто захотел дать себе отдых от женщин, в этом городе было на что потратить деньги. Здесь продавалось все – от брошей, пряжек и дубленой кожи до плащей и превосходного франкского оружия, соблазнившего некоторых из нас. Но я мог думать только о Кинетрит и был несчастен. С утра до вечера у меня болел живот, и чья-то невидимая рука сдавливала горло, а ночью моя возлюбленная снилась мне.

Лишь когда луна сделалась похожей на изогнутую древесную стружку, император подал весть. Его человек разыскал Сигурда в таверне «Пес кузнеца» и сообщил, что серебро будет доставлено на пристань через два дня. Кроме того, приедут священники, которые засвидетельствуют крещение ярла. Я пришел в ужас, однако Сигурд лишь пожал плечами и подлил себе пива.

– Я уже стал привыкать к собственной вони, Ворон, – спокойно сказал он, – но через пару дней я выкупаюсь, а после этого так разбогатею, что смогу купить целое королевство на севере. – Подавшись вперед, Сигурд наполнил мою кружку из своей. – Ты, я знаю, не купец, но все равно должен чувствовать: эта сделка пахнет, как спелый плод.

– Не доверяю я христианам, господин, – досадливо проговорил я, взглянув на отца Эгфрита, заставившего двух саксов опуститься на колени и молить у бога прощения за то, что они, как выражался монах, «поддались плотскому искушению», то есть немного потрепали франкийских шлюх.

Две прелестницы, стоя у Эгфрита за спиной, трясли косами и грудью. Пытаясь сохранить на своем лице выражение раскаяния, один из англичан закрыл глаза, другой прикусил губу.

– А вдруг их чары овладеют тобой? – спросил я Сигурда. – Вдруг, крестившись, ты станешь рабом Белого Христа?

– Вздор, Ворон! – отмахнулся ярл, откидываясь на спинку стула, обшитого мехом. – Слова да вода – вот и все, что я через два дня получу от христиан. Еще серебро, – добавил он с улыбкой, – если они прежде не уморят нас своей тягомотной болтовней. Для молодого волка ты слишком много тревожишься. – После этих слов я нахмурился, а Сигурд усмехнулся. – Иногда меч нужно смазывать жиром, чтобы он легко выходил из ножен, понимаешь? Как только серебро будет наше, мы уйдем. Поднимем парус «Змея», и пускай эти франки с их старым королем молятся, чтобы христианский бог их защитил. Думается мне, что, когда Карл умрет, его земля сама превратится в спелый плод, от которого многие захотят отрезать по куску. Здесь слишком много рек, – сказал он не столько мне, сколько себе, – плод сам упадет в руки.

Затем Сигурд посмотрел в мои глаза, и я, точно камни с руническими письменами, выложил к его ногам все мысли, что роились в моей голове, как я всегда делал, когда на меня глядели эти проницательные голубые очи.

– Монах! – крикнул он. – Иди-ка сюда!

Наскоро перекрестив коленопреклоненных англичан, Эгфрит поспешил к нам. Его кунья морда побледнела и заострилась.

– Ты по-прежнему намерен принять крещение, Сигурд? – спросил он и покосился на меня так, будто заподозрил, что я пытался отговорить ярла.

Сигурд кивнул, почесал подбородок и, вздернув одну бровь, сказал:

– Я войду в реку, монах. Но прежде чем я это сделаю, ты поедешь туда, куда увезли Кинетрит. – Ярл снял с пальца кольцо из крученого серебра и подал его монаху. – Передашь девушке вот это. От Ворона. Но не говори, что мальчишка скулит по ней, точно щенок, которого взяли от матери.

Сигурд подмигнул мне, и я почувствовал, как вспыхнули мои щеки. Эгфрит, улыбнувшись, взял кольцо, кивнул и исчез в шумной толпе.

– А теперь, парень, развлекись немного ради Тора, – громко и отрывисто произнес ярл. – Ты уже много дней ходишь с таким лицом, от которого расплачется даже слепец. – Я попытался улыбнуться. – Брам! – Сигурд окликнул Медведя, чье громоздкое туловище склонилось над столом с кушаньями. – Подыщи для Ворона какую-нибудь хорошенькую игрушку.

Через два дня, на рассвете, прибыло серебро. Его доставила сотня воинов в чешуйчатых доспехах и синих плащах императорской охраны. Приехал и Алкуин в сопровождении кучки церковников. Позднее я узнал, что один из них – Боргон, епископ Экс-ля-Шапельский, другой – архидиакон, третий – аббат, четвертый – приор. Все они глядели сурово, однако явно встревожились, увидев нас в боевом порядке. Мы выстроились перед кораблями, сверкая начищенной броней и заостренными мечами. На наших ярко раскрашенных щитах (мы сомкнули их, образовав стену) виднелись следы прежних боев. Эгфрит был среди собратьев, и мне, как ни странно, показалось, будто он не в своей тарелке. «Видно, монах слишком долго жил среди язычников», – подумал я. Мне не терпелось спросить о Кинетрит, но Эгфрит говорил с другими церковниками о своих христианских делах, я не смог поймать его взгляд.

Алкуин тем временем приказал высыпать содержимое пяти бочонков на огромную простыню, разостланную на траве. Норвежцы, англичане и франки в один голос ахнули. Затем послышался гул изумления, похожий на рокот прибоя. На полотно шумно хлынул блестящий поток серебра. Его было больше, чем мы могли себе представить. От такого зрелища у нас перехватило дыханье, а челюсти отвисли. Из бочек сыпались цельные слитки вперемежку с ожерельями, пряжками, брошами, браслетами, булавками для плащей и прочими украшениями, а также кубками, чашами и ломом. Все это невероятно ярко сверкало в розовых лучах восходящего солнца. Такое богатство было достойно богов.

По приказу Сигурда Улаф вышел вперед, неся на вытянутых руках евангелие. Когда он (как мне показалось, охотно) передал книгу Алкуину, советник не смог сдержать улыбки, углубившей морщины в углах его старческих глаз. Что до меня, то я тоже был рад – рад распрощаться с книгой, из-за которой пролилось столько крови.

– Ты состроил такую рожу, Дядя, будто давал тому старику кусок дерьма, – усмехнулся Брам, когда Улаф снова встал в строй.

Не обратив внимания на шутку, капитан сказал:

– Император, верно, выиграл много боев, чтобы раздобыть столько серебра.

Мне вдруг представилось, что все те белые дома вокруг дворца Карла выстроены из перемолотых костей его поверженных врагов.

– До чего же он, наверное, богат, если столько платит нам за какую-то пустяковую книжку! – произнес Бьярни, тряся головой.

– Не только за книжку, – с горечью напомнил Улаф, – но и за то, чтобы Сигурд преклонил колени перед Христом.

В подтверждение этих слов епископ Боргон принялся что-то кричать на латыни. Из его тощего, будто палка, тела, вырывался на удивление мощный голос. Все франки, как один человек, упали на колени, гремя доспехами и оружием. Все, кроме воина, который стоял справа от Боргона, держа в одной руке огромное копье, а в другой – короткий топор. Лицо его было чисто выбрито, и только заплетенная в косу борода свисала с подбородка черной веревкой. Его, похоже, освободили от молитв, чтобы он не сводил темных глаз со своего господина, и я подумал, что воин, пренебрегший щитом и занявший обе руки оружием, опасен, как двуглавый медведь с похмелья.

Откуда-то из-за стены наших щитов прогремел голос Брама:

– Пошло дело… Разбудите меня, когда закончится.

– Всеотец, должно быть, рвет на себе белую бороду, если видит это, – простонал Хастейн.

Сам Сигурд, похоже, остался удовлетворен богатством, что устилало землю, храня в себе тысячи саг о славе, жажде странствий, войнах, грабежах и смерти. Ярл стоял среди церковников, подобный волку в стае овец.

– Ворон, принеси-ка мне рог Брамова меда! – крикнул он по-норвежски.

Некоторые из викингов засмеялись, а Брам, ругаясь себе под нос, достал из-под своей туники бурдюк и наполнил содержимым рог, который я ему протянул.

– Медовуха теплая, – сказал я, скривившись.

По-видимому, мех с медом долго прятался у волосатого живота Брама.

– А где еще отыщешь надежное место, когда кругом вороватые свиньи?

Я поднес рог Сигурду. Тот опорожнил его одним махом и провел рукой по губам, пристально глядя на Боргонова телохранителя. Увидев капли пота возле шрама на виске, я понял, что ярл не так спокоен, как хотел бы казаться. Сигурд знал: преклонить колени перед Белым Христом – не мелочь. Наверное, он думал о том, смотрит ли на него Один Всеотец своим единственным оком и если да, то что у Великого Странника на уме.

В холодном небе, которое, светлея, становилось ярко-голубым, ссорились грачи. Пустельги парили на ветру, высматривая полевок в высокой траве.

– Там, Сигурд, в камышах, мы будем защищены от течения, – чирикнул отец Эгфрит, указав вниз от «Змея» и «Фьорд-Элька».

Внезапный порыв подхватил подолы монашеских сутан. Несмотря на рокот реки, я на расстоянии хорошего выстрела из лука услыхал шум близлежащего букового леса: лист звенел о лист, ветвь, скрипя, задевала ветвь.

– Стало быть, отец Эгфрит, язычник понимает английский? – спросил один из церковников, посмотрев на Сигурда так, как на ярмарке разглядывают коня.

– Дикарский язык, – сказал низкорослый рябой священник, криво улыбнувшись (ведь он и его собратья сами пользовались этим наречьем), – но, если зверь, – он кивнул на Сигурда, – вообще разговаривает, укротить его будет проще, чем ту суку, которую император отдал аббатисе Берте. – Эгфрит перевел взгляд на меня, а потом снова на Сигурда так же быстро, как ящерица выбрасывает и прячет язык. Низкорослый раб Христов, перекрестясь, пояснил: – Я слышал, она не произнесла не слова.

– Идем, Сигурд, – произнес Эгфрит. – Тебе пришло время открыть истинный путь и узнать, как отрадно войти в стадо Пастыря.

Неужели это вправду должно случиться? Неужели Сигурд решил предать своих богов ради Белого Христа? От таких мыслей у меня подвело живот.

– Будут ли остальные совершать омовение, Эгфрит? – спросил священник, с виду самый богатый, оглядывая нашу волчью стаю.

Викинги смотрели недоверчиво, их бородатые лица были неподвижны, как камни. Эгфрит собрался ответить, но Сигурд, опередив его, прогрохотал:

– Некоторые из них охотнее сделали бы из твоих костей кашу.

Священник вздрогнул. Где-то поблизости старый Асгот бормотал странные заклинания: видно, просил обитателей Асгарда рассеять те чары, которыми христиане намеревались одурманить Сигурда. Быть может, при виде этой картины бог Эгфрита потирал руки, зная, что викинги привыкли повсюду следовать за своим ярлом.

– Раздевайся, – сказал Эгфрит, принужденно улыбнувшись.

Сигурд кивнул Улафу, и тот велел Бьорну выйти из строя, чтобы принять у ярла плащ и меч. Я помог ему снять кольчугу. Бьорн скатал ее и перебросил через плечо. Сняв рубаху, Сигурд обнажил грудь и плечи, тугие, как ванты «Змея». Его кожа была изборождена мертвенно-белыми шрамами, какие запечатлеваются на теле воина, подобно рунам на живом дереве. У каждой отметины была своя повесть.

– Если он попытается меня утопить, убей его, Ворон, – улыбнулся Сигурд, кивнув на Эгфрита, который разделся до нижней рубахи и казался ребенком в сравнении с нашим ярлом.

Новый порыв ветра растрепал золотые волосы Сигурда по лицу. На мгновение он взглянул в небо, голубое в вышине и белое по краям. Галки, как струйка дыма, тянулись по холодной пустоте, упиваясь ветром, и их неистовое «як-як-як» словно от чего-то нас предостерегало. Сигурд зашел в камыши, до колена увязнув в мягкой болотистой почве. Эгфрит последовал за ним и, оказавшись в темной воде по пояс, содрогнулся.

– Что с Кинетрит? – прокричал я, пытаясь заглушить шум ветра, но монах продолжал боязливо шагать, словно не слыша меня. – Как она, Эгфрит?

– Не сейчас, Ворон, – отрезал он, задыхаясь: холодная вода сжимала его сердце и легкие. – Не мешай вершиться Божьему делу!

– Плевал я на Божье дело! Ответь сейчас же! – рявкнул я.

– Придержи язык, идолопоклонник! – выпалил рябой священнослужитель. Я повернулся к нему, чувствуя, как жар заполняет меня изнутри. – Не препятствуй воле Господа! – крикнул он, злобно вытаращив глаза, похожие на маленькие дырки.

Эпископ Боргон положил коротышке руку на плечо и умиротворяюще произнес:

– Спокойствие, Арно, – а затем перешел на франкский язык.

Тараторя, он указал на меня, и я услышал имя Кинетрит, а также слово diabolus, которым, как я знал от Эгфрита, назывался черт. Худолицый епископ закутал тощее тело в подбитый шелком плащ, а рябой так на меня воззрился, что волосы на мне стали дыбом, точно заледенелая трава. Чтобы я его понял, он нарочно сказал по-английски:

– Тогда ясно, почему аббатисе Берте не удается освободить эту суку от сатанинского семени. Я возьму ореховый прут и своими руками выбью из нее скверну, если будет на то Божья воля.

Я набросился на священника. В мгновение ока его шея оказалась у меня в руке, и я так сжал ее, что только хрящи глотки помешали моим пальцам полностью сомкнуться в кулак. В шуме других голосов я услышал голос Эгфрита:

– Ворон, нет!

Но ярость переполняла мой живот, и я по-звериному рычал, тряся священника, как собака треплет зайца. Вдруг я ощутил удар в голову и рухнул на колени. В глазах замелькали вспышки белого света. Надо мной громоздился Боргонов телохранитель. Нащупав нож, я вонзил лезвие ему в бедро, туда, где заканчивалась чешуйчатая броня. Он, взревев, ударил древком копья по моему шлему, отчего я снова упал. Небо как будто провалилось, меня захлестнула волна боли, перед глазами поплыли синие плащи императорских воинов, подоспевших на подмогу соратнику. У самого моего лица мелькнул меч, но другой меч со звоном отвел удар. Бьорн, подскочив ко мне, рассек голову франка надвое, и я, пытаясь встать, выкупался в фонтане кровавых брызг. Другой франкский воин ударил викинга в спину. Тот развернулся с яростным криком и, схватив меч обеими руками, глубоко вонзил его в грудь врага. Тем временем меня схватили, и, как я ни пытался высвободиться, мне не удавалось встать с колен. Расплывчато, будто сквозь толщу воды, я увидел Сигурда: он поскальзывался и падал, выбираясь из реки, позади него неистово барахтался Эгфрит.

– Тор! – проревел Бьорн, когда франкские клинки вонзились ему под кольчугу, смешав кровь и железные звенья в одну кровавую кашу.

– Бьорн! – закричал я.

В ответ на мой зов молниеносно вспыхнула его усмешка, а в следующее мгновение Боргонов телохранитель взмахнул своим коротким топором и отсек викингу голову. Она покатилась по высокой траве. Светлые волосы так и остались заплетенными в опрятные косы.

– Стоять! – крикнул Сигурд своей стае, увидев, что викинги начали покидать строй, бросаясь к Бьорну. – Назад! Не двигаться, чтоб вас всех! – вопил ярл, напрягши жилы на шее.

Он знал, что, если стена щитов рассыплется, участь Бьорна постигнет нас всех.

– Серебро! – прокричал Улаф и вместе с несколькими воинами подбежал к драгоценной горе.

Они встали, сомкнув щиты и нацелив копья на франков, которые, казалось, не знали, что делать дальше.

– Довольно! Прекратите! – крикнул Алкуин сперва по-английски, затем по-франкски. Нож, зажатый в руке одного из тех, кто меня держал, стал врезаться мне в горло. – Именем императора, вложите клинки в ножны! – приказал советник. Как ни стар и ни тщедушен он был, синие плащи ему подчинились. – Дети мои, мы пришли сюда не для того, чтобы драться с этими людьми. Не будем проливать кровь в светлый праздник святого Криспина и брата его Криспиниана. Сегодня мы и сами все должны быть братьями!

– Этот дьявол пытался убить служителя Господа нашего! – возмутился Боргон, брызгая слюной из старого рта, и указал на рябого червя, которого я не успел придушить.

Тот, хрипя, держался за шею, в углах его губ выступила пена. Другие рабы Христовы пытались успокоить собрата. Викинги большею частью стояли плотной стеной, повернувшись спинами к «Змею» и «Фьорд-Эльку». Только Улаф и еще дюжина людей, среди которых я заметил англичан, стояли над серебром, совершенно незащищенные. Франки могли обступить их со всех сторон, как река обступила костлявое тело монаха. Я знал: Улаф и его воины готовы умереть за наше богатство. Мне внезапно припомнилось, что имя Одина означает «неистовство». Всеотец видел нас и, возможно, даже приложил руку к случившемуся, двигая нами, как ракушками для игры в тафл. Верно, он захохотал, когда хлынула кровь.

Эгфрит в рубахе, с которой стекала вода, трясся подле Сигурда. Ярл уже взял свой меч и приблизился ко мне, направив острие на франков, все еще державших меня.

– Отпустите его – или умрете не сходя с места! – прорычал он.

Франки, взглянув на Алкуина, только усилили хватку, однако отняли нож от моей шеи. Телохранитель Боргона направился к Сигурду. Франкский великан не хромал, хотя вся его левая нога была залита кровью. Он поднял копье и топор для удара, но епископ что-то прокричал, и все франки застыли, устремив взгляды на Алкуина. Тот махнул седой головой, и солдаты императора отошли назад, позволив мне подняться. В ушах у меня по-прежнему звенело, перед очами стоял туман. Кивнув Алкуину, Сигурд подошел туда, где в пяти шагах от тела лежала голова Бьорна. Глаза убитого, прежде голубые, стали серыми и неподвижно таращились. Ярл взял голову и приложил ее к окровавленному обрубку шеи, собрав труп воедино.

– Серебро мое! – объявил он, обращаясь к франкскому войску. – Это цена за кровь погибшего, которого звали Бьорном.

– Столько серебра за одного человека? – спросил Боргон, подняв сморщенные и перепачканные чернилами ладони.

– Он стоил большего, – ответил Сигурд, на мгновение встретившись взглядом с Бьярни, чье лицо искажало страдание. – Забирай своих людей, Алкуин, и уходи, – угрожающе произнес ярл, – пока не поздно. Человек, засунувший руку в пасть волка, не должен удивляться, если останется одноруким.

Алкуин посмотрел на солдат, убиравших тела тех двух франков, которых Бьорн убил, прежде чем пал сам. Это была хорошая добыча для Одиновых дев смерти. Старый советник словно бы задрожал, хотя и не от страха, и снова обратил влажные глаза к Сигурду.

– Мы уходим, язычник. Но не принимай нашу мудрость за слабость. Твое счастье, что перед тобою я, а не император: он еще до полудня увидел бы это поле утопающим в крови. Он сразил бы тебя собственной рукою. Однако я прожил много лет и устал смотреть, как люди убивают друг друга. Вероятно, и ты однажды от этого устанешь, хотя боюсь, что тебе не суждено встретить старость, Сигурд, сын Харальда. Садитесь на свои корабли, – советник указал на «Змея» и «Фьорд-Эльк», – и покиньте наш край. Серебро заберите с собой. – Лицо старика искривилось: – Это плата за мир. Уходите, пока можете.

Алкуин подал знак воину в шлеме с гребнем, тот что-то проревел солдатам, и войско, как река, перетекло в две колонны по восемь человек в ряду. Подчиняясь следующему приказу, они повернулись к нам спинами и зашагали прочь. От их топота задрожала земля.

Лицо Боргона выражало ужас: казалось, он не мог поверить, что императорское войско просто уходит, оставив серебро и (это было в глазах епископа еще хуже) стерпев оскорбление, нанесенное его священнику, а значит, и ему самому. Нам стало ясно: именно Алкуин, хоть сам он не солдат, держит в своих руках бразды правления армией в отсутствие императора. Боргонов охранник с ненавистью уставился на меня, я ответил ему тем же: мой кровавый глаз обещал великану муки, какие я едва ли мог причинить ему в самом деле.

– Ступай с нами, отец Эгфрит, – выкрикнул Боргон, отрывисто махнув рукой. – Ты уже сделал все что мог. Некоторых людей не спасти. Для таких небесные врата закрыты.

Англичанин Виглаф дал Эгфриту плащ, и тот закутался в него до самого подбородка.

– Благодарю тебя, господин мой епископ, но я останусь, – сказал монах и, слегка поклонившись, прибавил: – с вашего благословения. Я следую по предначертанному мне пути, и даже самый суровый ветер не заставит меня свернуть. Deus vult. – Монах громко шмыгнул носом.

– Этого хочет Бог? – удивленно переспросил Боргон, скривив тонкие губы. – Тогда пускай Он наградит тебя терпением Иова.

Епископ развернулся и последовал за Алкуином в сопровождении других церковников и телохранителя. Когда колонны голубых плащей удалились, распалась и стена наших щитов. Выходя из оцепенения, викинги исторгали из себя страх и горечь с потоками мочи или же прикладывались к бурдюкам и большими глотками пили мед.

– Как твоя голова, парень? – спросил Пенда.

– По крайней мере, она до сих пор на плечах, – ответил за меня Свейн Рыжий, бросив взгляд на Бьярни, склонившегося над телом брата. – Сегодня в чертог Одина войдет великий воин.

– Бьорн спас меня, – сказал я.

– Это была достойная смерть, – ответил Свейн и, закинув на плечо огромный топор, пошел помогать остальным складывать серебро обратно в бочки.

Я спросил монаха:

– Эгфрит, так как же Кинетрит? Если б ты сразу мне сказал, Бьорн был бы сейчас жив.

По правде говоря, я знал, что наш товарищ погиб из-за меня: ведь это я позволил рябому франкскому священнику раздуть огонь в моей душе. Но Эгфрит не опроверг моего упрека. Его глаза были полны жалости, что понравилось мне еще меньше.

– Я бы сказал после крещения, Ворон. Вот тебе мое слово: я все бы сказал, но Христос призывал Сигурда, и я не мог не внять гласу Господа. – Взгляд монаха сделался пасмурным: – Благодаря тебе душа твоего ярла осталась во тьме.

– Брось, монах, – отрезал я, дотронувшись до шишки над виском, которая была величиною с яйцо.

Эгфрит вздохнул и, прикрыв на мгновение глаза, ответил:

– Хорошо. Кинетрит заточена в экс-ля-шапельском монастыре. Аббатиса Берта приказала бичевать ее. – Лицо монаха скорчилось. – И, боюсь, это не худшее из того, что над нею творят. Настоятельница верит, что душа девушки осквернена.

– Осквернена мною, – проговорил я, опять почувствовав прилив злости.

– Осквернена жизнью среди язычников, вдали от Господа, – сказал Эгфрит, тронув мою руку. – Я просил за Кинетрит, Ворон. Мое сердце облилось кровью, когда я увидел, что с нею стало. Но аббатиса наделена властью, а я простой монах. Она даже меня обвинила в том, что я запятнал себя грехом идолопоклонства. – Эгфрит грустно покачал головой: – Мне жаль. Я знаю: ты по-своему любишь девушку.

– Не надо меня жалеть, монах, – огрызнулся я. – Прибереги свою жалость для этой грязной суки аббатисы и всех, кто посмел прикоснуться к Кинетрит.

Порыв ветра подхватил мой плащ. Эгфрит поежился и, мрачно встряхнув головой, ушел, а я остался стоять с холодной липкой кровью Бьорна на лице.

Глава 22

Той же ночью мы сожгли тело Бьорна на огромном костре. Острые языки пламени пронзали темноту нашего прибрежного лагеря. Мы не решались отойти от кораблей и серебра, чтобы отправиться в город, однако не хотели и убегать, как побитые псы, словно Алкуин нас напугал. Назавтра я пошел с Бьярни в буковый лес, и там мы отыскали большой камень, плоский с одной стороны, на котором викинг высек рунический узор. Работа заняла весь тот день и половину следующего, но то, что получилось, было прекрасно. По камню вилась змея, и надпись на ее теле гласила: «Бьярни, сын Анундра, начертал сие в память о Бьорне, что бороздил море на ладье Сигурда и разил врагов. Свидимся в чертоге Одина, брат мой». В прорезанные на валуне борозды мы втерли красную глину с берега реки. Остальные викинги остались очень довольны памятным камнем и почтили погибшего товарища по оружию, напившись до бесчувствия.

– Имя Бьорна будет жить вечно, – сказал Сигурд, хлопнув Бьярни по плечу. – Старый Анундр гордился бы, если б видел, как далеко от вашего дома лежит этот камень.

– Он был мне хорошим братом, – кивнул Бьярни и, запрокинув голову, опорожнил рог меда.

В том поминальном камне мне виделась сила сейда, ведь руны будут шептать о Бьорне до скончания века. Я до сих пор иной раз представляю себе, как валун лежит в буковом лесу, почти скрытый от глаз новой порослью, а красные руны все так же ярки, как много лет назад – в тот день, когда Бьярни начертал их своим резцом.

Теперь мы были богаты. Так богаты, как прежде и представить себе не могли. Когда мы погрузили серебро на корабли, те скрипнули, словно жалуясь, и чуть осели. Почтив память Бьорна, мы решили, что пора отправляться домой, на север, пока не пришла зима. Без сомнения, мы славно потрудились, чтобы имя нашей волчьей стаи долго звучало у очагов из уст старых мужей, которые некогда сами плавали в дальние края на кораблях-драконах, и из уст юношей, которые пока лишь мечтают испытать себя и отведать славы. Асгот был доволен, как черт. Той ночью, когда мы пировали, жаря на вертеле мясо, жрец, сидевший по другую сторону костра, крякнул, забрызгав бороду жирным соком, и наставил на меня палец:

– Ты, Ворон, – обоюдоострое лезвие. – Желтые глаза Асгота, точно гвозди, вонзились мне в душу. – Всеотец машет тобою, как мечом, и, когда он это делает, люди гибнут. Славные люди. Но благодаря тебе наш ярл не отдал себя распятому богу.

Под одобрительное бормотание викингов жрец, кивнув мне, поднял свой рог. Я поглядел на Сигурда.

– Годи прав, Ворон, – просто сказал тот. – Один не хотел, чтобы меня окунули в христианскую реку. А может, монах, – ярл улыбнулся Эгфриту, – твой пригвожденный бог просто не захотел взять волка в свою овчарню.

Эгфрит сидел поникший: он, очевидно, был горько разочарован тем, что подошел к заветной цели так близко, и все же не сумел поймать великого ярла в свою христианскую сеть.

– Я думал, это пустяк, – сказал Сигурд, – но я заблуждался.

– Бьорн погиб по моей вине, – мрачно проговорил я и сделал здоровый глоток из своего рога.

– Мой брат теперь пьет в Вальхалле, – вскричал Бьярни, на что викинги ответили дружным «хей!». – Не печалься о нем, Ворон. Всем бы нам такую смерть.

– Мы завладели богатством, какого север еще не видывал, – сказал Улаф. – Многие годы оно будет сиять, освещая собою долгие зимы и согревая старые кости. – Старик поднял рог, обводя взглядом всю волчью стаю. – А наш ярл вовремя опомнился и послал христианского бога подальше. – При этих словах на лице Улафа появилась та улыбка, которой я не видел у него после того, как его сын Эрик был убит во владениях Эльдреда. Стукнув своим рогом о рог Свейна, наш капитан произнес: – Сегодня славный день.

Для меня же тот день оказался вовсе не так хорош: я страдал оттого, что по моей вине добрый друг прежде срока отправился в мир иной, а франки истязали Кинетрит, думая, будто я дьявол, завладевший ее душой при помощи злых чар.

– Ни к чему топить себя, парень, – сказал чей-то голос. Проведя рукой по губам, я повернул туманную голову и увидел Пенду. Он лежал, облокотясь о свернутую шкуру, и смотрел на меня, по-видимому, уже довольно долго. – Утром ты должен быть в ясном уме. – Пенда плюнул на точильный камень и провел по нему ножом. – Нам нужно кое-что обмозговать. – Я поднял глаза, но голова моя шла кругом, и мне было слишком дурно от горя, чтобы я мог вникнуть в смысл сказанных слов. – Эй, малый, ты слышишь? – Пенда направил на меня острие ножа, а потом испытал его остроту на ногте своего большого пальца. – Больше никакого меда. Ты нужен мне трезвый.

– Зачем? – уныло спросил я.

– Затем, что завтра ночью мы пойдем вызволять Кинетрит.

Мои липкие от медовухи губы внезапно разомкнулись. Замысел оказался прост. На мой взгляд, даже чересчур прост. Следующим утром мне рассказал о нем Эгфрит, и это меня удивило: я думал, он еще сердит на меня за то, что я помешал крещению Сигурда, и не захочет нам помогать. Однако едва он услыхал, как мы с Пендой говорим об освобождении Кинетрит, его куньи глазки оживились.

– Она хорошая девушка, – сказал монах, почесывая щетину на подбородке и хмурясь. – Я к ней привязался. То, что она сделала с Эльдредом… это несчастье. – Он скорбно покачал головой. – Она должна молиться, чтобы Господь простил ей этот страшный грех. Но она и сама страдала. Я верю, что Христос плачет, видя, как франки обращаются с бедняжкой. Исцелить душу Кинетрит можно иначе, не столь жестоко. Ну а аббатиса Берта – просто старая карга. Боже, прости меня! – пробормотал Эгфрит, начертив у себя на груди крест. – Эта женщина пребывает в заблуждении. То, как она пытается исправлять грешников, мне не по душе. И Господу, я уверен, тоже. Потому я не могу бездействовать, когда бедное дитя страдает.

Итак, мы условились, что Эгфрит возьмет немного серебра, поедет в Экс-ля-Шапель и купит у монастырского келаря две большие сутаны с капюшонами, а как только стемнеет, вынесет их нам ко рву, отделяющему город от леса.

– Я заплачу келарю так, чтобы он не задавал лишних вопросов, – уверенно сказал Эгфрит и с сомнением поглядел на Пенду и меня. – Если не будете открывать рты и высовываться из-под капюшонов, мы сможем пройти в обитель и выкрасть юную Кинетрит.

– Мы не оплошаем, монах, – сказал я, посмотрев на Пенду. Тот лукаво улыбнулся. – Только помоги нам туда проникнуть, а остальное мы сделаем сами.

– Ох, не ворошили бы вы палкой осиное гнездо! – предостерегающе проговорил Улаф, вытирая закапанную медом бороду.

Солнце быстро вставало, и его лучи пробивались сквозь затуманенные восточные леса, так что казалось, будто замшелые стволы ясеней горят. Голуби терпеливо ворковали, и в их мягкую песнь врывались шумные трели малиновок, корольков да зябликов.

– Франки придут в ярость, когда узнают, – прибавил Улаф. – Худосочный епископ еще в тот раз натравил бы на нас солдат, не окажись рядом старого козла Алкуина, который удержал франкские мечи в ножнах.

– Дядя прав, Ворон, – сказал Сигурд. – Вам придется поторопиться. Мы подготовим корабли к отплытию и будем ждать вас, сидя на веслах. Если в городе вы попадетесь, помочь вам никто не сможет.

– Понимаю, Сигурд, – ответил я.

Пенда согласно кивнул.

– Позволь мне взять нескольких людей и тоже поехать, – сказал Свейн Рыжий, обеспокоенно наморщив широкий лоб. – Мы будем ждать Ворона среди деревьев, на случай если завяжется бой.

– У нас только шесть приличных лошадей, Рыжий, но с тобою в седле и те не смогут идти быстрее вола.

Свейн обиженно фыркнул.

– Я поеду, – вызвался Флоки Черный. Лицо его выражало суровую решимость. – И Халльдор с нами.

Халльдор приходился Флоки двоюродным братом. Этот викинг обожал свое оружие: его меч, копье и топор были самыми острыми во всей нашей волчьей стае, и он даже придумал им имена. На слова своего родича он ответил простым кивком. Тогда Флоки, поймав взгляд Сигурда, продолжил:

– Мы станем ждать, как предложил Свейн, в лесу, где нас никто не увидит. Но наши копья будут наготове, если франки захотят их отведать.

– Возможно, удастся похитить девушку так, что монахини не заметят, – с надеждой сказал Эгфрит.

Хотя Сигурд кивнул, в его глазах я разглядел сомнение.

– Спасибо тебе, Флоки, – сказал я, – и тебе, Халльдор. Зажгите факел, чтобы мы нашли вас, когда выкрадем Кинетрит. Только не выходите из-за деревьев. Если нас поймают, это будет наша забота. Не хочу, чтобы франки увидели в этом деле руку Сигурда.

Флоки нахмурился:

– Просто постарайтесь не привести за собой стадо синих плащей.

Оседлав лошадей, мы, пятеро, к сумеркам добрались до края леса, откуда был виден Экс-ля-Шапель, и стали ждать. Стоя под высокими ясенями, в кронах которых обосновалась стая грачей, мы глядели вслед отцу Эгфриту, чья лошадь затрусила к городу, отгоняя хвостом мух. Вернулся монах очень довольный собой: его кунья рожа светилась гордостью, но я легко простил ему это, ведь он сумел раздобыть две новенькие сутаны из коричневой шерсти.

– Неплохо, отче, – с усмешкой кивнул Пенда.

Нырнув в колючий балахон, он превратился в немного странного монаха со шрамом на лице и торчащими волосами. Флоки досадливо сплюнул, а Халльдор рассмеялся:

– Славные из вас вышли рабы Христовы… – Он подергал сутаны у нас на плечах, где они были нам явно узки. – Божьи невесты запрут дверь изнутри и заставят вас до самого Рагнарёка счищать паутину у них между ног.

– Я бы согласился, если б среди них нашлась хоть одна хорошенькая, – сказал Пенда.

Эгфрит одарил его сердитым взглядом и, вздернув бровь, пробормотал:

– Cucullus non facit monachum. Клобук не делает монахом.

Кольчуги мы сняли: сутаны и без них сидели на нас слишком тесно, к тому же железные звенья могли громко греметь. Мечи и длинные ножи мы все же взяли, понадеявшись, что под шерстяной тканью их рукояти не будут видны. Оставив лошадей с Флоки и Халльдором, Эгфрит, Пенда и я, как подобает смиренным монахам, направились в город пешком и, перебравшись через ров, устремили взгляды на крепостные стены, отражающие последние лучи солнца. Идя мимо окутанных дымом домишек, мы удалялись от леса, однако крики грачей все еще были слышны. Птицы гомонили скрипуче и надтреснуто, как пьяницы, чьи вопли доносятся из переполненной таверны.

– А все-таки картина величавая, – произнес Пенда, и по наклону его капюшона, скрывавшего глаза, я понял, куда он смотрит.

Городская стена довлела надо всем вокруг. Рядом с ней деревянные жилища, разбросанные снаружи, казались смешными и жалкими. Смешными и жалкими казались даже мы, люди, ведь мы всего лишь бренная плоть, и, когда память о нас развеется, точно дым на ветру, крепость будет стоять все так же неколебимо. «Как Бьорнов рунический камень», – подумал я.

– Это памятник человеческому разуму в мире дикости, Пенда, – заявил Эгфрит, благословив женщину, что доила козу возле тропы.

Женщина благодарно склонила голову.

– Разум, который ты, монах, восхваляешь, велит бить девушку, не сделавшую ничего дурного, – прорычал я, дотронувшись до своего оберега с головой Одина.

Эгфрит, видно, хотел сказать, что Кинетрит убила своего отца, но передумал и придержал язык.

Императорские солдаты, стоявшие у ворот, на этот раз ни о чем нас не спрашивали: они привыкли встречать монахов, соблюдающих обет молчания. Правда, один из стражников, чуть подавшись назад, оглядел Пенду и меня с ног до головы. «Успею ли я вынуть из ножен меч, прежде чем они проткнут меня копьем? – подумал я. – Едва ли». Так или иначе, Эгфрит достал свой маленький деревянный крест, приложил его ко лбу солдата и разразился потоком латинских слов, отчего подозрения привратника сменились замешательством. Он сухо кивнул и взмахом руки впустил нас в город, что-то вполголоса бормоча второму стражнику. Позабавленный выходкой Эгфрита, тот, по-видимому, радовался, что избежал внимания монаха.

– Братья-бенедиктинцы обыкновенно не так сложены, чтобы на них можно было пахать, – буркнул Эгфрит.

Я не стал с ним спорить. Благодаря гребле и упражнениям с оружием, я раздался в плечах, став не у́же других викингов. Даже шире некоторых. Я подумал о своем родном отце: если и он странствовал дорогой китов, то его руки, верно, тоже были сильны, а плечи широки.

В монашьей рясе я казался себе ужасно нелепым, однако горожане меня как будто не замечали. Торговцы, дети и шлюхи не приставали к нам, и мы беспрепятственно шагали по мосткам, проложенным в грязи. Не приближаясь к бурлящему сердцу города, мы двигались на запад вдоль стены. Глаза слезились от очажного дыма, а рот мой наполнился было слюной, когда я почуял приятный запах съестного, однако в следующее же мгновение ветер донес до меня такую вонь, от которой в горле встал ком. Я был рад своему капюшону: под ним я прятался от городской суматохи, и мысли мои могли дышать спокойно. А думал я о Кинетрит.

Когда мы добрались до монастыря Святой Годеберты, в городе уже стемнело. Над лугом за его пределами еще догорали сумерки, но внутрь крепости лучи заходящего солнца не проникали, и императорские солдаты принялись зажигать огни в чашах на железных шестах. Эти огни роняли пляшущие тени и привлекали сотни мотыльков, а крысы и тараканы, напротив, бежали под стены, спеша укрыться во тьме.

Монастырь был обнесен собственной белокаменной оградой. Местами она крошилась, и при крайней необходимости я мог легко через нее перелезть, однако этот путь меня не прельщал. На улице было полно солдат, и нам, одетым в сутаны вместо кольчуг, едва ли удалось бы дать им хороший отпор.

– Запомните, – предостерег нас Эгфрит, трижды стукнув в ворота, – голову вниз, рот на замок.

Немного подождав, он постучался снова, на этот раз сильнее, и вскоре за стеною послышались шаги, а затем открылась задвижка. В маленьком оконце появилось лицо монахини. Она поглядела на Эгфрита с подозрением, если не со злобой, и разразилась едким потоком франкских слов, из которых я ровным счетом ничего не понял. Эгфрит спокойно ответил по-латыни. Монашка выпучила глаза.

– Ты английский монах, – произнесла она зловеще, а потом вдруг хихикнула (я, признаться, не знал, что Христовы невесты смеются). – Ты тот, кто пытался крестить языческого ярла и чуть не утонул, – сказала монашка по-английски, да так хорошо, словно родилась в Уэссексе.

Эгфрит раздраженно ответил:

– Я даже не думал тонуть. Уверяю тебя, сестра, я плаваю, как рыба. Быть может, ты меня впустишь?

Глаза, выглядывавшие из-под темного покрывала, снова сузились.

– А что тебе нужно от сестер в столь поздний час? Мы молимся, отец Эгфрит. У нас вечернее богослужение.

– О том, который теперь час, я не забыл, сестра. Меня прислал сюда епископ Боргон. Он полагает, я могу быть полезен преподобной матери-настоятельнице.

– Полезен? – с подозрением спросила монашка. – Чем же?

– Не понимаю, к чему тебе это знать, сестра, но если ты, подобно свиньям, любишь во всем копаться, то я охотно угощу тебя желудем. Девушка по имени Кинетрит. Мне сказали, она… противится?

Монахиня нахмурилась.

– Она потеряна для Бога так же безвозвратно, как для пьяницы – монета, упавшая на пол таверны. Аббатиса Берта говорит, эта женщина так долго жила среди язычников, что добродетельный отец от нее отвернулся. Она ударила настоятельницу! – произнесла монашка, и в ее глазах предательски мелькнул веселый огонек. – Можешь ли ты себе такое представить, отче? Сестры заставили негодницу поплатиться за это.

Я уже готов был выломать дверь, но рука Пенды легла мне на плечо. Эгфрит грустно покачал головой.

– Говорят, что, вопреки вашим стараниям, девушка все еще преисполнена скверны?

– Мы молимся о ее душе, отче.

– Facta, non verba, – ответил Эгфрит, помахав пальцем из стороны в сторону. – Иногда нужны действия, а не слова, дорогое дитя. – Он указал на нас. – Со мною пришли братья Годрик и Гифа. Как видишь, они наделены достаточной силой, чтобы побороться с сатаной за душу бедной девушки. Епископ Боргон полагает, они лучше вас, сестер, смогут… убедить Кинетрит; ведь вы, как ни крути, остаетесь нежными и хрупкими созданиями. А теперь, прошу, впусти нас, чтобы мы приступили к делу.

Струйка пота сбежала по моей спине, когда монашка смерила нас пристальным взглядом из оконца. Через несколько мгновений засов отодвинулся, и двери распахнулись, скрипнув так, будто не хотели отворяться в столь поздний час. Мы вошли на зеленый двор. По траве, залитой светом тихо горящих плошек, прыгали тени. С краю тянулась крытая дубовая галерея, которую украшали весьма искусно вырезанные лица святых и кресты. Заслышав голоса монахинь, приглушенные каменной стеной, я отыскал взглядом маленькую церковь в восточном конце двора. Были здесь и другие постройки, из дерева и из камня. Впустившая нас монашка с видимым удовольствием называла их, когда мы проходили мимо: «Вот кухня, кладовая, трапезная, библиотека, общая зала для сестер, а здесь амбары, пекарни…» Кругом царило спокойствие, которое так на меня давило, что собственная грудь казалась мне переполненным бурдюком. Сам Белый Христос словно бы дул за ворот моей грубой монашьей сутаны.

– В дальнем конце, за мастерской, у нас огороды, поля и даже фруктовый сад, – с гордостью объявила монахиня.

– Ваша обитель – надежное убежище для праведных душ в мире греха, – торжественно улыбнулся Эгфрит.

– Подождите здесь, в доме для паломников, пока аббатиса Берта не окончит службу, – сказала монашка, обращаясь к нему, но таращась на меня.

Я молчал, сложив руки и глядя в пол. Христова невеста подошла к каменной постройке с тростниковой крышей, отворила дверь и ввела нас внутрь, словно вдруг испугавшись, что мы попадемся на глаза другим монахиням.

– Сейчас принесу вина и, может, хлеба, если вы с братьями голодны.

– Спасибо тебе, сестра, – ответил Эгфрит. – Да благословит тебя Бог.

Монашка ушла, метя пол подолом рясы, и мы остались одни. В тяжеловесной темноте паломнического дома горели восковые свечи, источавшие сладкий запах, который смешивался с запахом свежевыпеченных хлебов и легким ароматом фенхеля.

– Во мне закипают все соки, – сказал Пенда, почесывая шрам на лице, – оттого что я заперт здесь среди стольких женщин.

– Где Кинетрит, Эгфрит? – спросил я, и моя рука сама прикоснулась к рукояти меча через толстую шерсть рясы.

Монах громко шмыгнул носом.

– Полагаю, ее держат в одной из келий. Но мы должны спешить, пока служба не кончилась и сестры не легли в постели. – Глаза его были расширены, на лысине выступили капли пота. – Вы готовы?

Я посмотрел на Пенду. Он, кивнув, открыл дверь, и мы снова вышли на освещенный монастырский двор, чтобы отыскать Кинетрит.

Глава 23

Эгфрит повел нас по деревянной галерее. Здесь, в доме Христовых невест, наши шаги казались мне чужеродно тяжелыми и неуклюжими. Не встретив ни единой монахини, мы прошли мимо вонючего нужника, затем – мимо лазарета, откуда доносились тихие стоны одной женщины вперемежку с мягким воркованием другой. Ласточки стрелами мелькали по темному двору, под дубовыми сводами галереи хлопали крыльями летучие мыши, ловя мотыльков.

– Это здесь, – сказал Эгфрит.

Во рту у меня пересохло, а сердце забилось при мысли о том, что я увижу Кинетрит. Келейный корпус был рядом с каменной церковью, и теперь мы отчетливо слышали пение молящихся монашек. Значит, у нас еще оставалось время. Эгфрит отодвинул засов, мы вошли и стали подниматься по лестнице (я сжался, когда деревянные ступени заскрипели у меня под ногами). Вскоре перед нами возникла другая дверь. Легко толкнув ее, Эгфрит ступил в узкий проход. Мы с Пендой, пригнувшись, последовали за монахом. По обе стороны располагались крошечные комнаты, в каждой из которых стояла кровать со стулом и больше ничего не было, если не считать крестов, балахонов да головных покрывал. В конце прохода мы обнаружили еще одну лестницу, ведущую вниз, а перед ней, справа, – келью, которая оказалась закрытой.

– Бьюсь об заклад, она здесь, – сказал Эгфрит и, подергав ручку, прибавил: – Тут заперто. – Кинетрит, – мягко позвал он, приблизив лицо к толстой дубовой двери. – Кинетрит, девочка моя, ты тут?

Мы припали к доскам, но ничего не услышали.

– Может, ее держат не в этом строении? – предположил Пенда, и в тот же миг до нас донесся скрип: внизу отворилась другая дверь.

– Нужно идти, – прохрипел Эгфрит.

– Но ты думаешь, она здесь? – спросил я.

– Я просто не знаю, где еще ее могли запереть, – шепотом ответил монах, – однако времени у нас нет.

Оттолкнув его, я подался назад и пнул дверь так сильно, что одно из двух должно было сломаться: либо замок, либо моя нога. К счастью для меня, сломался замок. В ответ на треск древесины послышались возгласы, но я не обратил на них внимания, ведь, войдя в келью, мы увидели Кинетрит. Она была привязана к кровати, во рту торчал кляп, грубые веревки до крови впивались в кожу на руках и ногах.

– Пресвятая Матерь Божья! – простонал Эгфрит. – Бедное, бедное создание!

Я достал нож и разрезал путы. Кинетрит стала почти неузнаваема: ее волосы превратились в тусклый комок пакли, глаза – в черные дыры, кожа на заострившемся лице казалась хрупкой, точно старый пергамент. Она как будто не узнала меня.

– Я с тобой, моя соколица, – прошептал я ей на ухо, поднимая ее с кровати.

– Именем Пречистой Девы! Что здесь происходит?! – Обернувшись на громоподобный голос, мы увидали в дверном проеме женщину, которая могла быть только аббатисой Бертой и никем иным. Всемогущий Один! Таких здоровенных сук я еще не встречал. За ее спиной стояли монахини, глядевшие на нас округленными от ужаса глазами. – Отец Эгфрит? Что ты творишь? – прогрохотала Берта.

– Забираю эту бедную девушку, мать-настоятельница.

– Она в опасности, отче! Мы пытаемся освободить ее черную душу от нечистого.

Рослая, как любой из викингов, аббатиса закрыла собою проем, вцепившись в дверные косяки. Ее грубое морщинистое лицо было мертвенно-белым и тряслось от ярости.

– Ты жестокая старая карга! – объявил Эгфрит, наставив костлявый палец на женщину втрое крупнее его. – Мы уходим!

Некоторые из монашек побежали вниз по ступеням – вероятно, за подмогой. Поэтому мы не могли больше медлить.

– Давай подержу Кинетрит, парень, а ты делай, что нужно, – сказал Пенда и, пожав плечами, добавил: – Я-то все-таки христианин.

Передав англичанину свою ношу, я подошел к Берте и ударил ее в челюсть. Великанша рухнула на пол, как мешок камней.

– Ворон! – вскричал Эгфрит.

Монахини завизжали и, отталкивая друг друга, бросились прочь. Следом за ними мы выбежали по проходу на лестницу, а оттуда – на темный двор. Там я достал нож и сделал надрезы на подолах наших балахонов, чтобы сутаны не сковывали ног. Мы помчались по траве к главным воротам, вынырнули через них на улицу и заковыляли по мосткам, что опоясывали город. Погони как будто не было. Экс-ля-Шапель погрузился в тишину, но не обезлюдел. Пьяницы задирали поздних прохожих, шлюхи поджидали покупателей своего товара. Императорские солдаты кружили по улицам небольшими отрядами, и трескучее пламя светильников отражалось в их чешуйчатых доспехах. Собаки рылись в грязи, выискивая объедки, невидимые кошки кричали, мыши шуршали кровельной соломой, а мы неслись вперед.

Завидев башни западных ворот, мы остановились, и я взял Кинетрит из рук Пенды. Он пыхтел, как ломовая лошадь.

– Стражников слишком много, – сказал я, глядя на голубые плащи. В каждой из башен было по двое солдат, и еще восемь, переговариваясь и хохоча, стояли перед закрытыми воротами. – Они зададут слишком много вопросов.

– Она может идти? – спросил Пенда, с сомнением поглядев на Кинетрит.

Я заглянул ей в глаза: они были тяжелые, веки то и дело надолго опускались. До сих пор она не произнесла ни слова. Я покачал головой:

– Нет, Пенда, она совсем измучена.

– Тогда придется понадеяться на удачу, – сказал он, направившись к воротам.

– Стойте! – сказал Эгфрит. – Идемте сюда.

Монах указал на кожевенную лавку – деревянную постройку с покатой соломенной крышей, прилепленную к городской стене. Этот домишко оказался чуть повыше соседних, и расстояние, отделявшее его кровлю от верха крепостной ограды, было меньше копья. Мы поставили бочку с дождевой водой под стреху, Пенда влез на солому, и я передал ему Кинетрит, что не составило труда, ведь бедняжка весила не больше мешочка муки. Опустив ее на конек и прислонив к стене, англичанин подпрыгнул, однако ухватиться за край стены ему не удалось. После второй безуспешной попытки он выругался, как Тор: его правая нога провалилась, проломив крышу. Из дома послышался удивленный возглас. Не успел англичанин высвободить ступню, как дверь, лязгнув, отворилась, и из нее вышел крупный франк в одних полотняных штанах. Его волосы, усы и глаза – все выражало ярость. Когда он схватил Эгфрита за шею и начал душить, я соскочил с бочки, на которой стоял. Тогда хозяин лавки отшвырнул монаха в сторону и двинулся на меня. Эгфрит принялся кашлять и отплевываться.

– Помоги Пенде! – крикнул я ему.

Франк замахнулся кулаком, но я предплечьем отвел его удар и, шагнув вперед, врезал ему лбом по лицу. Он пошатнулся, из носа закапала кровь. А после пинка в пах его глаза чуть не лопнули от боли. Кожевник повалился на бок и, скрежеща зубами, свернулся в клубок на грязной земле, как собака. В ночи раздался еще один крик, после чего я услышал топот ног по мосткам.

– Ворон, они идут! – крикнул Пенда.

Я вскочил на крышу, и мы с Эгфритом передали Кинетрит в руки нашего друга, который уже сидел на крепостной стене. Его голова с волосами, торчащими, будто пики, вырисовывалась черным пятном на синем ночном небе.

– Тянись к Пенде, Кинетрит, – сказал я.

Она ничего не ответила, и я подумал, что она меня не слышит, но через несколько мгновений исхудалые руки поднялись, и Пенда втащил ее наверх. Солдаты кричали, однако я не мог понять, вызван ли их гнев тем, что мы влезли на крышу кожевенной мастерской, или же они узнали о нашем набеге на монастырь. Я не сомневался: за оскорбление, которое я нанес той корове, аббатисе Берте, меня убьют и потому вскочил на стену, как кошка в маслобойку.

– Сначала я, Пенда. – Сказав это, я повис на стене с наружной стороны.

Англичанин взял меня за руки и, распластавшись по верху ограды, опустил вниз, чтобы мне было не так высоко падать. До земли все равно оставалось около десяти футов, но я не расшибся: почва оказалась сырой и мягкой. Я хотел сказать Кинетрит: «Не бойся, я тебя поймаю», но она прыгнула, не дожидаясь моих слов. Я успел ее подхватить. Падение вышло жестким, потому что от Кинетрит остались одни косточки, и я поморщился при мысли о том, не сломала ли она чего-нибудь.

– Теперь ты, отче, – сказал Пенда, и в это самое мгновение возле его головы просвистела стрела.

Оба англичанина спустились со стены. Мы бросились петлять между близко стоящих домиков, а потом устремились к лесу через залитый лунным светом луг. Где-то там, среди темных деревьев, нас ждали Флоки Черный и Халльдор с лошадьми. Нужно было только до них добраться.

Вдруг за нашими спинами с шумом распахнулись городские ворота. Я услышал звук, от которого душа моя застыла, и кишки превратились в лед: это был стук копыт о влажную землю. Не отваживаясь обернуться, я стал молотить ногами еще быстрее, с ужасом чувствуя, как Кинетрит подпрыгивает у меня в руках. Франки кричали, и мне казалось, будто их целая сотня.

– Погоди, Пенда, возьми ее, – сказал я, останавливаясь и опускаясь вместе со своей ношей на росистую траву.

Оба англичанина тоже присели. Белки их глаз дико горели в темноте. Моя грудь вздымалась, дыхание рвалось из нее с болезненным хрипом. Пенда покачал головой.

– Я не оставлю тебя, парень.

– Тогда взять ее придется тебе, – сказал я Эгфриту. Тот, ни мгновения не колеблясь, кивнул. – Беги к лесу. Что бы ни случилось.

– Но я не вижу факелов, – проговорил Эгфрит, всматриваясь вдаль.

– Они не зажгли их, потому что за нами погоня, – ответил я. – Флоки сам вас найдет. А теперь иди. Предоставь солдат нам.

Уж не знаю, где монах взял силы, но он подхватил Кинетрит своими тонкими руками и побежал. Лунный свет отражался на его белых ногах и на бледном лице девушки. Мы с Пендой вынули из ножен мечи и откинули капюшоны. Я ухмыльнулся, поглядев на друга, затем громко призвал на помощь Одина Копьеметателя, ярла среди богов, и мы побежали навстречу всадникам с зажженными факелами.

Услыхав нас, солдаты резко дернули поводья и пустили взбудораженно заржавших лошадей галопом, сверкая шлемами и чешуйчатыми доспехами. Я хотел обернуться, чтобы увидеть, добрался ли Эгфрит до леса, но первый из всадников уже занес надо мною оружие. Я отскочил в сторону, франкский меч впустую рассек воздух. Между тем подоспел второй солдат с копьем наперевес. Острие угодило в рукав моей сутаны, и стражнику пришлось отпустить древко, чтобы не упасть со скачущего коня. Я подобрал копье, развернулся и одной рукой всадил его в левое плечо третьему франку. В следующий миг мой меч описал круг и едва не врезался в спину солдата, успевшего пронестись мимо.

Пенда тем временем стащил вниз двух всадников. Увидев, как он по плечо отрубил руку одному из них, я встретил еще двух, намеревавшихся промчаться с обеих сторон от меня и вонзить копья мне в грудь. Из домов, стоявших к западу от городской стены, на луг высыпали дюжины франков. Они бежали на нас, и их плащи развевались. Стрела воткнулась в шерстяную рясу между моих ног. Я выругался: на мне не было кольчуги, и франкская сталь чуть не пронзила мою плоть. Вражеский меч плашмя ударил меня по затылку. Я оступился, но своего меча из рук не выпустил. Я даже хотел поднять его, когда сбитый мчащимся конем оказался на полпути в мир иной. Я лежал на траве и считал звезды, не в силах шелохнуться. Я чувствовал, как роса падает мне на лицо, видел летучих мышей, кружащих надо мною. Потом подошли синие плащи и подняли меня на ноги, которые, я мог бы поклясться, были чьими-то чужими.

– Ты еще дышишь, парень? – послышался голос Пенды. Франки схватили его, но он как будто до сих пор внушал им страх: в блестящей от росы траве лежали три мертвых тела. – Похоже, эти ублюдки хотят заполучить нас живьем. Так что почему бы нам не убить еще кого-нибудь из них, если удастся? – сказал англичанин почти весело, не обращая внимания на державшие его руки солдат.

Другого такого свирепого воина я не видывал. Он разил врагов, будто давил мух, а я так и не смог убить никого из франков. Лишь один солдат держался за пронзенное плечо. Я вынужден был признать, что железная чешуя императорских воинов – дельная вещь.

Конные стражники принялись прочесывать луг. Огни их факелов, точно молнии, полосовали ночное небо. Они искали Кинетрит. «Сбереги ее, Флоки», – пробормотал я, чувствуя липкую кровь на своих волосах. Если мы все еще живы, значит, кто-то хочет выгодно продать нас на невольничьем рынке. Или же кто-то (уж не сама ли аббатиса Берта) намеревается очистить наши души от греха. Одно не мешало другому. Будь у меня выбор, я бы сам заковал себя в кандалы, лишь бы не попадаться в руки настоятельнице. Позднее мое мнение переменилось: я понял, что повстречаться с этой здоровенной сукой было бы меньшим злом.

Нас повели обратно в город, но не в монастырь и не во дворец, а в северную часть. Мы шли по грязным улицам, где топкая жижа давно поглотила деревянные мостки. Домишки были до того неряшливы и убоги, что скорее походили на шалаши, крытые гниющими шкурами и одеялами. Даже шлюхи не показывались. Я увидал голое тело младенца, увязнувшее в грязи, и потрепанного пса, глодающего труп другой собаки. Об этом уголке великого христианского города отец Эгфрит ничего нам не говорил. От таких картин у меня мурашки поползли по коже. Я ужасно затосковал по «Змею» и по соленому ветру, трепавшему мои волосы, когда я стоял на палубе. Теперь я был узником, мне оставалось ждать лишь смерти, да и та была бы благословением. Франкский меч, как видно, проломил мой череп, будто ореховую скорлупку, и теперь голова так невыносимо кружилась и болела, что я ничего не мог, кроме как шагать туда, куда меня толкали солдатские копья да подошвы башмаков.

Мы прошли мимо деревянной церкви, перед которой громоздился большой крест. Возле него на свежей соломе спали несколько мужчин, закутанных в выцветшие синие плащи. Вскоре лачуг на нашем пути стало меньше, и я понял почему: с юга тянулась вонючая канава два фута шириной. Поток дерьма, нырявший под северную стену, шел из лучшей части города. Вероятно, тут было даже кое-что из задницы самого императора. Казалось, хибары, стоящие вдоль этой зловонной реки, того и гляди, растворятся в грязи и ни единой живой душе не будет до этого дела.

Перешагнув канаву, мы наконец подошли к забору из заостренных бревен. Солдаты, приведшие нас, стукнули в ворота и ввели нас во двор, посреди которого стояло вытянутое строение с окнами, завешенными толстыми кожами. Его окружали другие дома, поменьше, зато и получше: солома на них все еще золотилась, служа хорошей защитой от холода и дождя. Что до большого здания, то оно, видимо, некогда было довольно внушительным: не менее восьмидесяти футов в длину, с тяжелым остовом из толстых бревен и огромной покатой крышей (земли под ней хватило бы на выпас для двадцати коз). Однако солома поредела и подгнила, мазаные стены крошились. Видно было, что этот дом стоял здесь задолго до того, как на холме выросли белокаменные сооружения императора.

– Может, они устроили для нас пир, а, Ворон? – проговорил Пенда, заработав удар древком копья по голове.

Наши стражники стали говорить с теми, кто охранял этот двор: предупредили их, что мы не монахи и нас следует остерегаться. По моему разумению, это и так было ясно не только по нашему телосложению и нашим ранам, но и по мертвецам в синих плащах: тела трех убитых висели на спинах лошадей, щипавших редкие ростки травы, что пробились сквозь грязь.

Нас толкнули к большому зданию. Когда один солдат отодвинул засов, а другой открыл дверь, меня, точно молотом, пришиб запах, которого я никогда не забуду, – тяжелый, омерзительный запах смерти. Утроба, куда нас вогнали, оказалась тюрьмой, набитой грязными, голодными, умирающими людьми. В большинстве своем они даже не пошевелились, чтобы на нас посмотреть. Лишь несколько пар глаз, белевших во мраке, следили за франками, когда те пробирались сквозь свалку тел, ища, куда бы нас впихнуть, и исторгая стоны у тех, кто лежал на пути. Порывшись в зловонной темноте, стражники извлекли откуда-то цепь и пристегнули нас к ней ручными кандалами. Вскоре я понял, что она гигантской железной змеей вьется по всей тюрьме, сковывая не меньше ста душ. Не желая задерживаться среди умирающих и уже умерших, стражники прикрыли лица плащами и заспешили на волю. Через считаные мгновения дверь за ними громко затворилась.

– Хорош праздник, Пенда, – сказал я, испытывая на прочность железные путы.

К несчастью, они оказались новейшими, что было во всей тюрьме, и, наверное, удержали бы самого Фенрира.

– Могло быть и хуже, парень, – ответил англичанин.

– Волосатые яйца Тора! Куда уж хуже?! – простонал я, стараясь не дышать, чтобы не чувствовать зловония.

– Тебя могли приковать к мерзкой старой корове аббатисе.

Несмотря на кандалы и на боль в голове, я рассмеялся.

– Тебе весело, англичанин? – хрипло произнес кто-то из темноты.

В тяжелом выговоре неизвестного мне послышался холод фьордов.

– А тебе-то какое дело? – огрызнулся Пенда.

– Мы смеемся, потому что я дал в зубы одной Христовой невесте. Это был подвиг, ведь она здоровее меня, – сказал я по-норвежски.

Напряженную тишину нарушили сухие смешки.

– Кто ты? – осторожно спросил незнакомец.

Я заерзал, ища его. Узник, сидевший между нами, сдвинулся и пригнулся, чтобы мы друг друга увидели. Похоже, тот, кто с нами заговорил, был важным человеком на этой свалке смерти. Он находился в двух копьях справа от меня, и даже в темноте я смог разглядеть его остроугольное лицо.

– Я Ворон из братства Сигурда Счастливого, а это Пенда из Уэссекса, мой товарищ по мечу.

– Hrafn? – переспросил незнакомец (hrafn – это «ворон» по-норвежски). – И с тобой путешествует англичанин?

Человек говорил на скандинавском наречье, но я с трудом его понимал.

– А ты кто?

– Я Стейнн, сын Инге. Мы датчане.

– Стало быть, те ладьи на пристани – твои?

– Не мои. Они принадлежат Ингве, нашему ярлу.

– А где он? – спросил я, оглядывая окутанные тенью лица окружающих.

– Там, – сказал Стейнн и, звякнув цепью, указал на черный угол. Сперва я не мог различить ничего, кроме скрюченных темных тел узников, сидевших рядом, но потом различил очертания крупного мужчины, прислонившегося к гниющей мазаной стене. – Ты, верно, чуешь его запах. Он уж девять дней как умер, – сказал Стейнн. – Его прикончила лихорадка от раны.

Я перевел все Пенде, который наверняка уже сердился оттого, что ничего не понимает. Потом я спросил:

– Все эти люди из вашего братства, Стейнн?

– Те, кто еще дышит. Эта земля стала нашим проклятием. Не следовало нам сюда приезжать.

– Ваш ярл сделал глупость, став драться с христианским императором, – сказал я.

Некоторые из сидевших рядом угрожающе заворчали.

– Мы пришли торговать, – ответил Стейнн, вероятно, солгав. – Наша ошибка в том, что мы поверили франкам.

«Ваша ошибка в том, что вы вздумали с ними сразиться, – подумал я. – Теперь ваш ярл кормит собою червей, а все ваше братство гниет в темноте». Похоже, и нас ждала не лучшая участь. Я представил себе трех Прядильщиц, что сидят под древом, смотрят на узор, который сплели для меня, и смеются.

– А вы дрались с людьми императора? Где ваш Сигурд и остальные?

– Франки поймали нас, когда мы ворвались в их монастырь, – сказал я, зная, что датчане вообразят все не так, как было на самом деле, но рассказывать подробности я не счел нужным. – Остальные целы. Они на пристани, на наших кораблях.

– За вами придут? – спросил Стейнн.

Его вопрос долго провисел в густой тьме. Датчанин, чье имя означало «камень», терпеливо ждал. Наконец я ответил:

– Может быть.

Глава 24

В ближайшие три дня от жажды или воспалившихся ран умерли еще двое датчан. Франки время от времени открывали дверь и бросали нам бурдюки с водой и объедки. Но многие из нас настолько ослабли, что не могли даже отгрызать от костей остатки мяса. Для этих несчастных надежда была потеряна, и потому все доставалось тем, кто еще цеплялся за жизнь. Узники, давно отринувшие гордость, набрасывались, как собаки, на любой кусок. Разговаривали мало: никто не хотел тратить силы, да и о чем было говорить? Нам оставалось только ждать медленно приближающейся бесславной смерти. Вскоре я потерял счет времени. Дни и ночи слились в ничто, наполненное болями и судорогами в голодном животе. Жажда поначалу казалась нестерпимой, но потом, ослабев, мы перестали ее замечать. Пенда решил, что это очень дурной знак. Моя кожа высохла и потрескалась, как мазаные стены нашей тюрьмы, губы лопались, отчего я постоянно чувствовал вкус крови на распухшем языке. Мы вынуждены были испражняться там же, где сидели, однако из наших пустых высохших тел почти ничего не выходило. Никто не являлся, чтобы нас забрать.

Как-то раз я проснулся от звона цепи: один из датчан душил своего друга, помогая несчастному умереть быстро и тем самым оказывая ему последнюю услугу. Все мы сидели, стиснув зубы, и вслушивались в темноту: когда предсмертные хрипы стихли, тяжелое дыхание душителя переросло в плач. Я знаю, что тоже плакал – от сострадания, злости и стыда, – хотя мои глаза уже не могли струить слезы. Эти датчане когда-то были такими же, как наша волчья стая: свободными, нахальными, полными жизни. Теперь они стали ничем, и я проклинал себя за то, что сдался живым, когда мог погибнуть с мечом в руках.

После того как все стихло, я некоторое время то терял сознание, то снова приходил в чувство и потому не сразу услышал шум во дворе, за стенами тюрьмы. Когда открылась дверь, дневной свет совершенно ослепил меня, и я отвернулся. Франки привели нового узника. Мне захотелось прокричать ему: «Дерись! Сопротивляйся, как можешь! Пусть лучше ты погибнешь от их клинков, чем сдохнешь в кандалах!» – Но я промолчал. Обессиленный, я лишь смотрел, как бедолагу вталкивают в нашу смрадную темницу. Над телами умерших датчан жужжали мухи, скользкие черви с тихим чавканьем копошились в гниющей плоти, а иногда я даже слышал, как крысы грызут кости, и при мысли о том, что кости эти человечьи, кровь стыла в жилах. Когда франки ушли, все снова погрузилось в беспросветную тьму, и мои глаза стали закрываться. Вдруг раздался голос, выдернувший меня из небытия:

– Так-то ты встречаешь друга в этой дерьмовой дыре? Клянусь зубами Одина, Ворон, даже задница Свейна пахнет приятнее!

– Брам?

– Ага, ты все-таки здесь, парень. Уже хорошо. А кто все эти вонючие свиные пузыри?

– Датчане, – слабо прохрипел я, чувствуя, что рев Медведя заставил меня немного ожить.

– Что случилось, Брам? – спросил я, толкнув Пенду.

Разбуженный англичанин застонал.

– Синие плащи схватили меня и бросили сюда, к тебе. Вот что случилось, – ответил Брам.

– Ты с ними дрался?

– Дрался? Похоже, парень, твой маленький мозг сгнил, как деревяшка. Если б я стал драться, то не очутился бы в этой отвратной яме, верно? Я бы просто перебил ублюдков. Нет, мне пришлось им поддаться. По приказу Сигурда. Он задумал, чтобы я устроил небольшую заварушку в какой-нибудь вшивой таверне в Эксля…

– В Экс-ля-Шапеле, – подсказал я.

– Точно. Мне пришлось расквасить несколько носов, явились синие плащи и… И вот я здесь. А тут, я погляжу, не слишком-то уютно. Этих стен не касались женские руки, как бы сказала Боргхильда.

Мысль о том, что Брам с нами, что он силен и совсем недавно был среди остальных наших волков, сама по себе подняла мой дух. Но превыше всего меня обнадежили слова «Сигурд» и «замыслил». Приглашать в сообщники тех, кого я совсем не знал, было опасно, и я окликнул Стейнна, понадеявшись, что он крепок, как приличествует человеку с этим именем.

– Стейнн! Стейнн, ты жив? Ты ведь не из таких, кто сдается?

– Я жив, Ворон из братства Сигурда, – проскрипел сухой голос. – Чего тебе от меня надо?

– Я хочу перебраться поближе к моему другу Браму. Пусть твои люди мне помогут. Попроси их поменяться со мною местами.

– Они не мои люди, а Ингве. Не мешай им спокойно умирать.

– Твой Ингве – куча гнили, – сказал я. Датчанин не ответил. – Стейнн, твои люди не хотят умирать так. Не о таком они мечтали, когда сложили свои дорожные сундуки и вышли на дорогу китов. Эта смерть бесславна, она не ведет в Вальхаллу. – Последние слова были тяжелы, и я подождал, пока Стейнн осознает их смысл. – Датчане, вы хотите снова увидеть ваши корабли? Снова обнять ваших женщин? Я могу вытащить вас из этой зловонной дыры. Могу возвратить вас к жизни.

Люди задвигались, зазвенели цепи. Языки, давно прошептавшие предсмертные молитвы, вновь зашевелились в пересохших изъязвленных ртах. В темноте послышался голос Стейнна:

– Если ты и вправду можешь нас вызволить, мы с тобой. Люди Треллеборга! Соберите последние силы и помогите норвежцам. Ингве был великим воином – это знают все. Но он привел нас к смерти, а Ворон говорит, что вернет нас к жизни; так поднимайтесь, сукины дети!

Послышались звериные стоны и рычание: люди задвигали полуотмершими членами, отстраняясь и оттаскивая покойников, чтобы я мог подобраться к Браму. У нас с Пендой еще оставались кое-какие силы, и мы делали, что могли. Наконец мы рухнули на наши новые места – на пол, загаженный чужим дерьмом и загустевшей кровью.

– Ты воняешь хуже, чем подмышка тролля, Ворон, – пробормотал Брам, сверкнув в темноте зубами.

– Скоро ты завоняешь точно так же, – буркнул я. – Как то, что ты сюда угодил, может нам помочь? Ты уверен, что просто не проснулся пьяный в объятьях какой-нибудь шлюхи, после того как разбил башку священнику?

– Я? – удивился Брам и, осклабившись, проворчал: – Говорю же тебе, парень, это задумал Сигурд. Его замысел хитер – так хитер, что позавидовал бы сам Локи.

Пенда смотрел на нас, и белки его глаз блестели. С Брама сняли кольчугу и плащ. Оставшись в рубахе, штанах и башмаках, он, казалось, едва ли мог порвать наши путы. Но когда он поднял прикованную к цепи руку и развязал одну из своих толстых косиц, та как будто осталась жесткой. Расплетая ее, Медведь улыбался все шире и шире, пока не извлек кусок металла длиною в палец. Несмотря на отсутствие маленькой деревянной ручки и рамки, удерживающей лезвие под нажимом, я тотчас понял, что это. Это была ножовка с зубьями, крошечными, как у макрели, но злыми, острыми и крепкими.

– Тебе понадобится год, чтобы распилить такую цепь этой штуковиной, – каркнул Пенда.

Брам не понял англичанина, да он и не слушал его. Он пилил. Прошло несколько часов, а Медведь не прекращал терпеливо водить лезвием по тонкому железному браслету у себя на руке. Зубцы были такими маленькими, что почти не издавали шума. К тому же один из датчан заглушал их работу непрерывными стонами (у него воспалилась рана), да и другие узники, задыхавшиеся в этой темнице смерти, постоянно кашляли и бормотали. Видно, появление Брама и слова Стейнна раздули в душах несчастных последние угольки: они поняли, что пока не умерли и, вероятно, еще смогут увидеть солнце. Но, боги, до чего же медленно двигалось дело! Без ручки и зажимной рамки от пилы, укороченной вдвое, было мало толку. Скоро пальцы Брама стали скользкими от крови. Она охлаждала лезвие, не позволяя ему сломаться, и викинг не замедлял своих движений.

Он почти закончил, когда дверь отворилась, и вошли пятеро франков с горящими головнями. Обыкновенно стражники только швыряли нам объедки, собирали пустые бурдюки и, еле сдерживая рвоту, спешили унести ноги. Но на этот раз они углубились в зловонную тьму и принялись тыкать людей копьями, проверяя, кто жив, а кто мертв. Может, они собирались привести новых заключенных и прежде решили вынести трупы, чтобы высвободить место. А может, это была обычная проверка. Так или иначе, двое франков теперь стояли на расстоянии копья от того грязного угла, где, прячась в дрожащей тени, сидели мы. Если б они увидели, что Брам распилил свои кандалы, нам пришел бы конец. Медведь согнулся, стараясь скрыть руки, но стражник, заподозривший неладное, поднес острие копья к его бороде, чтобы поднять подбородок. «Все, – подумал я. – Брам – мертвец».

Вдруг раздался крик, и солдат обернулся. Какой-то датчанин изо всех сил ударил другого стражника по лодыжкам, а когда тот упал, стал колотить его закованными руками по лицу. Франки бросились помогать товарищу, но узники били и царапали их, как звери. Синим плащам приходилось отчаянно обороняться, чтобы приблизиться к соратнику. Наконец один из стражников продрался сквозь толпу заключенных и с криком вонзил копье в плечо зачинщика смуты. Другие франки, подобравшись к нему, принялись пронзать его снова и снова, а солдат, на которого он напал, отполз, подобрав факел и копье. Глаза франка были расширены от потрясения и страха, на лице блестела кровь. Вскоре все было кончено: храбрый датчанин, спасший нас от разоблачения, превратился в изрубленный кусок сырого мяса. Когда стражники уходили, в исчезающем свете мелькнуло кровавое месиво его спины, и я тихо попросил Одина забрать этого воина в Вальхаллу. Им оказался Стейнн.

Брам, как ни в чем не бывало, продолжил свою работу, и вскоре наручник спал с его запястья. Тогда он принялся за мои кандалы. Я хотел, чтобы прежде освободился Пенда, потому что дрался англичанин куда лучше меня, но Брам ничего не пожелал слушать.

– Чтобы я спас сакса раньше викинга?! – прогрохотал он.

Вопрос, кто первый, оказался бессмысленным: не успел Медведь проделать со мною половины работы, как пилка сломалась. Проклятия Брама вывели из забытья датчан, лежавших поблизости.

– Ну и что теперь? – спросил Пенда.

Я пожал плечами, а Брам, обливаясь потом, прислонился к стене. Цепь уже не сковывала его, но один он вряд ли мог многое сделать. Англичанин проворчал:

– Почему этот тупица не принес вторую половину пилы в другой косе? Или хоть в заднице.

– Скажи этому уродливому сукину сыну: если еще раз так на меня посмотрит, я откручу ему голову и подброшу ее до потолка, – рыкнул Брам, обращаясь ко мне.

– А что еще придумал Сигурд? – спросил я, про себя заметив: «Не хватало только, чтобы эти двое подрались».

Брам прикусил нижнюю губу и почесал бороду:

– Он мне не сказал. Но я готов поспорить, парень: он знает, как быть.

Глава 25

Когда франки приходили в последний раз, за стенами темницы было еще светло. Мы подождали несколько часов, и, решив, что уже настала ночь, Брам принялся медленно и осторожно рыть землю под гнилой стеной обломком своей маленькой пилы. Через некоторое время мы почувствовали упоительное, хотя и слабое дуновение свежего воздуха и поняли: подкоп готов. Вскоре сам Брам подтвердил нашу догадку, сказав, что видит зажженные плошки и солдат, расхаживающих по двору. Дыра была достаточно мала, чтобы франки ее не заметили, однако достаточно велика, чтобы мы могли узнавать о происходящем за стенами тюрьмы. Мы стали ждать, одновременно надеясь и боясь увидеть Сигурда. Приди наш ярл вызволять нас, наверняка началось бы сражение, которое викинги не смогли бы выиграть.

После гибели Стейнна датчане опять пали духом. Смрад, заполнявший нашу темницу, был смрадом отчаяния и безнадежности. Только мы, трое, встрепенулись, когда целую вечность спустя на дворе послышались крики.

– Что случилось, Брам? – пробормотал я, поднимая тяжелую голову.

– Не вижу, – ответил он. – Погоди-ка. Дым. С запада, кажется.

– Еще что? – возбужденно спросил я.

– Ничего, парень. Только дым. Но франки как будто не слишком довольны.

Мы подождали. Потом подождали еще. Шум голосов усилился: тревога расправила над тюремным двором свои темные крылья. То и дело перед Брамовым потайным окошком мелькал синий плащ. Наконец викинг повернулся к нам. Его глаза сверкали в пробивавшемся снаружи луче света.

– Мне нужно идти, – сказал он. – Надеюсь, я смогу это продырявить, – он постучал по прогнившей мазаной стене, – прежде чем франки меня заколют. Если Тор мне поможет, они будут срать в штаны и ничего не заметят.

Я хотел предложить Браму подождать подольше, чтобы дать Сигурду (если там, во дворе, был Сигурд) побольше времени. Но другой возможности могло не представиться, и потому я кивнул. Скованный одною цепью с сотней мертвых или полумертвых людей, я чувствовал себя беспомощным. Брам был Брамом: поднявшись, он решил, к добру ли, к худу ли, проломить стену, а не ковырять под ней обломком пилки.

– Скоро ты избавишься от оков, Ворон, – сказал викинг и по-норвежски же прибавил: – Ты, англичанин, тоже.

Пенда кивнул. Затем, со всей силой, на какую были способны его ноги, крепкие, как дубовые стволы, Брам пнул стену башмаком. Глина треснула и начала крошиться, точно сыр. Медведь колошматил по ней снова и снова, и мы боялись, что от такого треска переполошатся все франки на милю вокруг. Наконец, получилась дыра, в которую Брам смог пролезть. В мгновение ока он исчез.

Теперь я чувствовал запах дыма. Это был не очажный дым, а едкий дым от старой мокрой соломы. Точно так же пахло в моей деревне, когда Сигурд ее поджег. Сейчас, как и тогда, страх завязал узлом мои кишки.

– Черт! А вот это нам ни к чему, – пробормотал Пенда.

Подняв голову, я увидел дымовое облако, клубящееся под старой крышей.

– Зачем им понадобилось жечь этот сарай? – проговорил я и, не отдавая себе в этом отчета, в тысячный раз проверил на прочность свои кандалы. – Они же знают: мы здесь.

При мысли о том, что мы можем сгореть заживо, я почувствовал ужасное смятение, нараставшее где-то в животе. Но скоро перед дырой вновь возник Брам с двумя франкскими топорами, один из которых был окровавлен.

– Так ты идешь или нет? – осклабился он, прежде чем пролезть внутрь.

Я положил руки на пол, чтобы Медведь до конца разрубил мои кандалы, которые прежде успел надпилить. Наши оковы были из мягкого железа, а лезвие топора окаймляла хорошая франкская сталь, и все равно оно сломалось, когда Брам разбивал наручники Пенды. Так или иначе, мы оба высвободились.

– Теперь их, – сказал я, указывая на остальных узников, что смотрели на нас жалобно, как хромые собаки.

– Они датчане, – ответил Брам.

– Я дал им слово, – возразил я, забирая у него топор.

У нас не было ни времени, ни орудий, чтобы освобождать каждого, и потому я направился в самую гущу толпы. Когда датчане посторонились, расчистив для меня место, я постарался отыскать середину цепи, что связывала всех узников, и ударил по ней вторым топором. Пенда и Брам помогли мне вытащить ее из кандалов, сковывавших живых и мертвых. Наконец, датчане были свободны: железные браслеты остались на их руках, но те, кто находил в себе силы, могли хотя бы выбраться из этого логова смерти.

– Идите к реке, если сможете, – сказал я им. Они уже поднимались на ослабевшие ноги, глядя на меня так, словно только что вылезли из-под собственных могильных холмов. Несчастные едва ли могли преодолеть частокол, не говоря уж о том, чтобы целый день шагать к реке. – Ваши корабли на пристани. Если удастся, мы вам поможем.

– Ворон! – прорычал Брам.

Я, повернувшись, кивнул и последовал за ним на свет. На первый взгляд двор показался пустынным. Возле входа в тюрьму лежали двое в синих плащах – само собой, это была работа Медведя. Из-за угла вышли еще два молодых стражника. При виде нас их глаза чуть не выскочили от ужаса. Солдаты словно сомневались, нападать им или спасаться бегством, но внезапно на них обрушилась толпа датчан. Оборванные узники так жаждали мщения, что даже копья в руках франков не остановили их. В мгновение ока стражники исчезли в гуще рычащих бешеных волков, готовых грызть и рвать свою добычу.

– Изголодались, ублюдки, – пробормотал Пенда, прежде чем мы устремились к трем небольшим строениям, в одном из которых обнаружили свои мечи, а также несколько копий, щитов и шлемов.

Воздух сделался густым от желтого дыма. Шел он большею частью с запада: западный свес тюремной крыши пылал жадным огнем, и много нашлось бы людей, которые, не будь они озабочены спасением собственных жизней, охотно поглядели бы, как эти стены сгорят дотла. Через главные ворота, которые остались открытыми, мы выбежали на блестящую от грязи дорогу, петлявшую по городским трущобам.

– А жить на берегу реки дерьма иногда не так-то плохо, – сказал Пенда и поглядел на запад.

Черный дым, клубившийся в синем небе, валил от домов, что стояли за западными воротами, однако и в самом городе полыхало пламя. Жители близлежащих улиц глазели на пожар, как и мы. Увидав датчан, которые высыпали из гнилой темницы, многие франки заспешили прочь. К месту, откуда шел дым, бежали десятки солдат, включая, без сомнения, и тюремную стражу, – именно поэтому мы так легко смогли покинуть окруженный частоколом двор.

– Я же говорил тебе: Сигурд все хорошо придумал, – гордо произнес Брам.

Вооруженные франкскими копьями и щитами, мы устремились туда, где горел огонь. Я был голоден, слаб, и от бега у меня закружилась голова. Но Пенда все это время томился в темнице вместе со мною, и если он мог бежать, то мог и я. Когда мы добрались до западной стены, город бурлил: мужчины и женщины ведрами лили воду на свои соломенные крыши, надеясь, что так на них не перекинется пламя, уже погубившее столько домов. Императорские солдаты, перемешавшись с торговцами и ремесленниками, помогали тушить пожар. Их командиры пытались придать всей этой суматошной возне хотя бы какой-то порядок. Ну а наших волков нигде не было видно, и мы не понимали, как они подожгли город.

– Может, Сигурд тут и ни при чем? – проговорил Пенда, когда мы бежали по горящим улицам, надеясь, что солдаты не заметят медведеподобного детину, как нельзя более похожего на язычника, и двух вооруженных монахов в рваных рясах.

В самом деле, никто из синих плащей не попытался нас остановить. За городской стеной ветер раздувал огромные полотнища пламени, которое рокотало, точно океан, жадно поглощая прижавшиеся друг к другу бревенчатые домишки. Горящее дерево трещало, словно от неистовой злобы. Когда мы вырвались из дыма я, ужасно кашляя, обернулся и увидел первых датчан, что, подобно привидениям, выползали из города на луг.

– Гляди-ка! – крикнул Пенда, указывая на полоску дыма, просвистевшую в воздухе. – Это не стрела!

С неба что-то упало, оставив после себя тающий серый столбик на синем небе. Мы подбежали, и я, к своему удивлению, увидел, что это птичка. Вокруг нас, в траве, всюду лежали обгорелые тельца ее пернатых собратьев. Я поднял один из трупиков за лапки, и мы, все трое, кашляя, в недоумении уставились на него. Кто-то привязал к птице клочок меха, который уже обуглился, но продолжал тлеть: его смазали воском, а затем подожгли.

– Чтобы наловить столько, им, верно, понадобилась сеть или Один знает что еще, – сказал я, кивком указав на лес за крепостным рвом.

Птиц, принесших в город огонь, было множество – наверное, сотни. Сигурд знал: они полетят в свои гнезда, устроенные под крышами франкских домов, которые теперь полыхали.

– В это никто не поверит, – сказал Пенда, качая головой. – Мне и самому не верится.

Огонь уже охватил четверть города, и солдаты императора суетились, стараясь спасти остальное. Теперь им не было дела до нашего побега.

– Идемте, – сказал Брам, когда я отбросил обгорелое птичье тельце. – Скоро за нами пошлют погоню.

Мы побежали на крик грачей, зная, что там, среди ясеней, на краю леса, ждет Сигурд.

Глава 26

Сигурд ждал нас в роще вместе с Флоки Черным и двадцатью другими викингами, снаряженными для боя. Когда мы встретились, их бороды разомкнулись в улыбке.

– Не прав я был, когда сказал, будто из вас двоих выходят хорошие рабы Христовы, – рассмеялся Халльдор, позабавленный нашим плачевным видом.

– Проголодался, парень? – спросил Сигурд, вытаскивая из мешка краюху хлеба и протягивая ее мне.

Я отломил себе кусок, а остальное отдал Пенде. В глазах ярла блеснул огонек, которого я не видел у него после хольмганга. Я подумал, что он радуется тому, какой затейливый узор сложился из его замысла.

– Ты пахнешь хуже, чем дерьмо тролля, – рассмеялся Сигурд, сделав шаг назад.

– Не поверишь, – ответил я, – но франки не пригласили нас в свои горячие купальни, о которых мы наслышаны. Злобные поганцы!

Внезапно я стал ощущать, как меня кусают блохи, ползающие под перепачканной сутаной. Я огляделся, ища взглядом Кинетрит. Конечно, ее не было, ведь дело могло дойти до боя. Да я и не хотел, чтобы она увидала меня таким грязным.

– Сейчас, Ворон, они и сами не станут тратить воду на мытье. До чистоты ли, когда зад горит! – удовлетворенно произнес Сигурд и, воткнув копье в землю, устланную опавшими листьями и хворостом, развернулся, чтобы зашагать прочь, но вдруг заметил, что некоторые его люди насторожились от треска сучьев.

Сигурд замер. Мы приготовились драться.

– Всё в порядке, – крикнул я. – Это датчане. Они бежали вместе с нами. – Из-за деревьев показались наши товарищи по заключению. Их худые лица выражали страх. Похожие на загнанных зверей, они не знали, подойти ли им ближе или броситься обратно в лес. Я сказал: – Они помогли нам, Сигурд. А их ярл умер и сгнил. – Пока Сигурд изучал взглядом датчан, казавшихся бородатыми скелетами в рубище, остальные норвежцы смотрели на него, ожидая приказа. – Эти люди пойдут за тобой, господин, – прибавил я. – И они храбры. Слабый не выжил бы в той тюрьме.

– Пойдут за мной? – произнес Сигурд, почесывая золотую бороду. – Да они еле держатся на ногах, Ворон. Ползти по берегу ручья – и то едва ли им под силу.

Тем временем подоспели другие датчане. Теперь их было не меньше двух десятков. Почти все они тяжело дышали, некоторые в изнеможении согнулись пополам. Руки их оставались скованными. Сигурд взял мешок с едой, шагнул навстречу датчанам и бросил его ближайшему из них. Потом ярл повернулся, чтобы продолжить путь, а вместе с ним повернулись и все его люди.

– Они могут следовать за нами, Ворон, – сказал он. – Но если к рассвету их не будет на пристани, пускай достаются франкам.

Мы, широко шагая, устремились вперед, а датчане кое-как поплелись следом. Когда мы добрались до реки, было еще темно. Не в силах дольше ждать, я спросил о Кинетрит. Оказалось, Флоки Черный и Халльдор наблюдали за нами из леса и видели всадников в синих плащах, несшихся по лугу с горящими головнями. Франков было слишком много, и потому викинги не могли выйти из укрытия. Наконец они нашли обессиленного Эгфрита под вязом. Рядом лежала Кинетрит. Зная, что нам с Пендой помочь нельзя, Флоки и его двоюродный брат доставили монаха и девушку на корабль.

Сейчас Эгфрит ухаживал за Кинетрит в шалаше, построенном на корме «Змея». Улаф тихо сказал мне, что ум девушки как будто бы блуждает впотьмах, и монах пытается выманить его на свет.

– Я пойду к ней, Дядя, – сказал я, все еще дрожа от усталости.

Улаф положил свою ручищу мне на плечо.

– Не тревожь ее, Ворон. Пускай монах о ней позаботится. Такие, как мы, ей сейчас не нужны. Лучше отдохни, парень.

Я кивнул: у меня не осталось сил спорить. Мы с Пендой и даже Брам были совершенно вымотаны, и потому, переодевшись в свое платье, рухнули на шкуры. Нам дали по пригоршне мяса и по бурдюку пива. На случай нападения франков выставили часовых, «Змея» и «Фьорд-Эльк» подготовили к бою. Однако оранжевое свечение на востоке говорило о том, что у императорских солдат есть другие заботы.

Сигурд ошибся, решив, будто датчане не в силах ходить. К рассвету не меньше шестидесяти из них добрались до пристани. Казалось, они пришли на зов самой реки: их истерзанные души вырвались из царства Хели, заслышав шум воды, сулящий жизнь и свободу. Увидав такую силу воли, люди Сигурда из собственных запасов сытно накормили и хорошо одели датчан, а также помогли им освободиться от оков.

– Много ли оказалось таких, кто не смог дойти? – произнес я, подумав об узниках, которые теперь коченели в темном лесу между пристанью и городом, сраженные раневой горячкой или голодом (эти убийцы ничуть не милосердней франкийской стали).

– Они возвратились к жизни благодаря тебе и Сигурду, – ответил Пенда, потирая следы, оставленные на запястьях кандалами.

– Если б не Сигурд, мы бы тоже сейчас гнили, – сказал я, подумав о том, какую невероятную хитрость проявил наш ярл, использовав пернатых для поджога: более ловкого замысла я еще не видывал, хотя поймать так много птиц и привязать к ним кусочки меха было, надо полагать, непросто.

На рассвете начался дождь. Коричневатый дым, висевший на востоке, сливался с низким серым облаком, пришедшим с севера и принесшим с собой влагу. Огонь на соломенных крышах, вероятно, уже догорал, однако новые угли алели в сердцах франков, грозя новым пожаром – пожаром мести.

Многие из кораблей, стоявших на пристани, ушли: их капитанам не нравилось соседство с воинами, хотя ни викинги, ни англичане никому не мешали заниматься своим делом. Теперь же, когда по приказу Сигурда Свейн огромным топором срубил крест на носу «Змея», последние франкские суда снялись с якорей и ускользнули вниз по реке. Датчане готовили к отплытию свои корабли, которые, хотя и уступали нашим, были вполне хороши для плавания по морю. В их изящных очертаниях и в резьбе на носах чувствовалась рука мастера-язычника. Человека, который стал для бывших узников кем-то вроде вожака, звали Рольфом. Под его наблюдением датчане проверили балласт, руль, заделку швов, паруса и лини, чтобы, несмотря на раны и истощение, суметь отплыть вовремя.

Мы с Пендой влили в себя столько пива и меда, желая размочить изнывшие кости, что едва могли держаться на ногах, когда из леса примчались Кальф и Остен. Их копья были опущены, щиты бились о спины. Викинги собрались, чтобы выслушать известия.

– Мы нагадили в медвежью берлогу, господин, – сказал Кальф Сигурду. – Синие плащи готовятся к бою. И не они одни: народ тоже ополчился. Сдается мне, франки не рады, что мы подожгли их дома.

– Их ведет этот раб Христов, тощий, как сопля, – прибавил Остен, подразумевая епископа Боргона. – Даже мечом размахивает.

– Да ну! – удивился Улаф. – Тогда этот костлявый ублюдок отрежет себе ногу, прежде чем успеет сюда добраться.

Боргону не терпелось сразиться с нами со дня несостоявшегося крещения Сигурда, и теперь представился отличный повод. Ярл бросил взгляд на «Змея», подумав, возможно, о несметном богатстве, спрятанном в ее трюме.

– Пора убираться, – сказал он. – Готовься к отплытию, Дядя.

Теперь мы стали франкам врагами и потому должны были идти только на север, минуя срединные земли империи, где на берегах петляющих рек нас могли поджидать сотни засад. Нам предстояло идти вниз по течению, и в любой другой день мы бы подняли паруса, чтобы вода и ветер, какой бы он ни был, сами несли нас вперед, но сегодня о ветре говорить не приходилось, а река, не успевшая разбухнуть от дождя, двигалась медленно. Не желая быть настигнутыми врагом, мы взяли весла. Грести пьяным нелегко: даже если ты не упадешь со своего сундука, нужно очень постараться, чтобы работать согласно с остальными, разрезая лопастью воду, а не просто подымая брызги. Однако Пенде и мне опьянение скорее помогло, позволив забыть о том, как мы все еще слабы. Думаю, наши движения не нарушали общего лада.

Три датских корабля довольно бойко шли за нами следом. Весла, более короткие, чем наши, плавно опускались и поднимались. Памятуя о том, как измучены гребцы, я восхитился их работой. Рольф подгонял своих людей, и маленькие ладьи, не отставая, шли по разрезанной нами воде. Их было три, и они менялись местами, поочередно пристраиваясь к корме «Фьорд-Элька». К счастью для них, наши суда, отягченные серебром, оружием и всякими товарами, сидели ниже обыкновенного и двигались медленнее. Однако нас самих это впоследствии едва не погубило.

– Твои тощие датчане неплохо гребут, Ворон, – прокричал Кнут с правого борта. – Но идти вниз по реке не то же самое, что бороздить море.

Губы нашего рулевого были изогнуты в улыбке, уверенные руки сжимали румпель, натертый ими до блеска.

– Надеюсь, они еще смогут проявить себя, Кнут, – ответил я.

Мы оба не знали, когда попадем в открытое море и что ждет нас на пути. К тому же меня одолевали и другие сомнения. Нашей волчьей стае доводилось участвовать в больших боях, наживать грозных врагов и строить замыслы, какими гордился бы сам Локи. Мы снискали воинскую славу, и имя Сигурда разнеслось за тридевять земель. Сагам о наших деяниях суждено было клубиться у очагов, подобно сладкому дыму, который вдыхают и стар и млад. Животы наших кораблей отяжелели от серебра. Все мы сделались богачами, а Сигурд мог теперь стать королем своего народа, хотя для этого ему, вероятно, пришлось бы убить нынешнего короля. Выйдя в открытое море, ярл, несомненно, направил бы носы наших драконов на север, к земле фьордов, и тогда я наконец ступил бы на те скалы, о которых викинги говорили с такой любовью. Я был уверен, что, как только это произойдет, туман в моей голове рассеется и я все вспомню. Я пойму, почему, когда старый Эльстан меня нашел, на моей шее висел языческий нож. Я почувствую, что фьорды – мой дом. С чего я бродил, как завороженный, в дубовых лесах возле Эбботсенда, если чары сейда не будили во мне предков, привыкших искать лучшие стволы для килей кораблей-драконов, подобных «Змею»? Почему мое сердце бьется как меч о внутреннюю сторону щита? Почему я дышу в лад с еловыми веслами, ныряющими в холодную воду?

– Быстро они явились! – сказал Свейн Рыжий, откидываясь назад.

Он греб с неистощимой силой, сидя у правого борта. Посмотрев на восточный берег, поросший пушистым песколюбом, мы все увидели императорских всадников. Судя по легкому вооружению, это были разведчики. Так же быстро, как появились, они галопом ускакали на север – туда, куда указывали наши носы.

– Сдается мне, – сказал Пенда, – мы видим их не в последний раз.

– Хочу, чтобы вы вспотели, парни! – крикнул Улаф.

Все мы знали, что соревнуемся с франками в скорости: наши весла против их лошадей. Река была переменчива, как божество. На прямых участках она благоволила нам, а на изгибах – нашим врагам. Мы гребли, не чувствуя себя. Все наши кости и мышцы самозабвенно отдались тому беспрестанному движению, что для викинга так же естественно, как дыхание. От быстроты взмахов у меня пересохло в горле, сердце стучало в груди, по лицу струился липкий жирный пот. Я бросил беглый взгляд назад: несмотря на тяжесть нашего груза, датчане начинали от нас отставать. Я стал шепотом молить Тора, чтобы он укрепил их силы. Мы дали им лишь несколько плохоньких копий и пару охотничьих луков; попадись они франкам, все кончилось бы для них плачевно.

Суда, которые мы видели утром на реке, стояли, зарывшись носами в камыши. Их капитаны отчаянно старались исчезнуть с нашего пути. Люди на палубах провожали нас взглядами, полными восхищения и страха, когда мы проносились мимо, размеренно всхрапывая при взмахах весел, что поднимались и опускались, как крылья. На правом берегу стали появляться местные жители – не солдаты, а простые франки: крестьяне, ремесленники, даже женщины. Это не предвещало ничего доброго. Видно, всадники уже проскакали по этим деревням и предупредили народ о нашем приближении. Те, кого мы сейчас видели, нарочно пришли на нас посмотреть. Зная, что мы спешим и не позволим себе остановиться, некоторые франки выпускали стрелы, которые впивались в доски или пролетали над нашими головами.

– Ублюдки, – проворчал Пенда, когда одна из стрел ударилась о борт рядом с ним. Нам следовало вывесить на ширстрек щиты, чтобы защитить хотя бы сидящих по правому борту.

Когда солнце поднялось на вершину небосклона, Кнут предупредил Сигурда (ярл греб вместе с нами), что с мола, видневшегося впереди, нас готовятся атаковать два франкских военных корабля.

– Дело нешуточное, – сказал кормчий. – Корабли мощные, сразу видно, но мы можем попробовать проскочить мимо, пока они не отплыли. – Он скривил лицо: – Эти безбородые сволочи, похоже, здорово распалились.

Однако Сигурд не захотел допустить, чтобы на нас напали, когда мы все на веслах, и, хотя это отняло время, стал собирать боевой отряд.

– Свейн, Флоки, Брам, Аслак, Бьярни, Ворон, сюда! – приказал он, вытаскивая свое весло из отверстия. – Пенда, ты тоже, ведь гребешь ты как английская девчонка.

Мы, ввосьмером, заспешили на нос «Змея», сложив весла и взяв вместо них копья со щитами. Браги собирал такой же отряд на носу «Фьорд-Элька».

– Ну а вы, сукины дети, гребите! – крикнул Сигурд тем, кто остался на скамьях. – Гребите так, будто здесь ваши отцы.

Первый из франкских кораблей отчалил и, резко молотя веслами, устремился к реке. Канал за ним грозил скоро стать слишком узким, чтобы мы с датчанами могли по нему пройти.

– На борту епископ Боргон, – объявил Эгфрит и указал на знамя из красного шелка, развевавшееся на корме судна.

– Быстрее, сыны грома! – взревел Сигурд. – Ваши предки смотрят из чертога Одина! Пускай Всеотец уничтожит вас, ежели вы их опозорите!

После этих слов викинги налегли на весла, зарычав от боли в легких, едва не лопнувших от натуги. Все мы знали: если франки поймают нас в этой реке, нам, вероятно, не удастся выбраться из западни.

Отчалил и второй корабль. Нет, нам было уже не уйти. Я нахлобучил шлем, и мы выстроились кабаньей головой, или клином. Перед нами возвышалась голова Йормунганда, вернувшаяся на свое законное место. Мне показалось, что я увидел епископа Боргона: он взмахнул худосочной рукой, и на облачном небе вместо креста мелькнул меч.

– Поднимай щиты! – крикнул Брам, когда первые стрелы полетели в нас и упали на палубу или за борт.

Обыкновенно мы подходили к врагам так близко, что по запаху могли сказать, чем они сегодня завтракали. Затем при помощи крючьев мы сцепляли корабли вместе и дрались на палубах, как на суше. Но сейчас следовало действовать иначе. Одна из стрел воткнулась в щит Флоки. Викинг перевернул его и мечом отсек древко, оставив железный наконечник внутри.

– Эти недоумки хотят поскорее встретиться со своим богом, – пробормотал Черный, плюнув через борт.

– Соберитесь с силами! – проорал Сигурд.

Кнут крикнул тем, кто сидел с правого борта, втащить весла. «Змей», страшно накренившись, подался влево, но этого оказалось недостаточно, и наш нос ударился о нос франкского корабля. Раздался оглушительный треск. Затем поднялся рев, и мы бросились на правую сторону встречать врага. Приготовившись, если подвернется случай, метать копья, мы держали щиты поднятыми. Вражеское судно не так низко сидело в воде, и это давало франкам возможность смотреть на нас сверху. Гребцы с нашего правого борта теперь встали и оборонялись от стрел, летевших со смертельно близкого расстояния. Те же, кто сидел слева, продолжали грести: мы боялись, что, если они бросят весла, «Змей» перевернется.

Один из франков подался вперед, выкрикивая своим солдатам какие-то приказы. С быстротою молнии я вонзил копье ему в горло и со всей силы повернул, прежде чем выдернуть острие. От моего шлема отскочила стрела. Свейн Рыжий подцепил императорского солдата, всадив ему в плечо свою огромную секиру, и перебросил его через ширстрек. Франк разбил лицо о корпус «Змея», прежде чем исчезнуть в воде под ее брюхом. Сигурд метнул копье, поразив толстого воина в мясистую шею. Тот закричал, как женщина, и упал, вцепившись в древко. Всюду сыпались стрелы, втыкаясь в палубу и в щиты, застревая в кольчугах или путаясь в плащах. Послышался еще один сильный удар: это «Фьорд-Эльк», пройдя с левого борта, столкнулся со вторым франкским кораблем. Но река не перестает течь, когда людям приходит в голову убивать друг друга, и мы продолжали неуклюже двигаться по течению, развернутые боком. Оба судна медленно, но верно поворачивались носами вниз. Кальф, шатаясь, попятился, лицо его исказилось от боли: ему в плечо вонзилась стрела. А у Халльдора была рассечена щека, и мясо вместе с кожей и взъерошенной бородой повисло, обнажив кость. Глаза викинга расширились от ужаса.

– Дядя, отцепи нас от этого поганого корыта! – крикнул Сигурд, ударяя мечом по франкскому щиту.

И тут я увидал Кинетрит. Она стояла на корме «Змея», и низкорослый англичанин Виглаф умолял ее укрыться за его щитом. Но она лишь указала на восток. Когда Виглаф посмотрел в ту сторону, его лицо выразило все: три, если не больше, франкских корабля (поменьше первых двух) отчалили от мола, заполненные вооруженными людьми, и готовились послать смертоносную тучу на наш правый борт. Копье, вылетевшее из толпы врагов, отскочило от шишака моего щита. Улаф и Брам Медведь, подбежав к нам, принялись поднимать весла и бить ими по борту франкского судна. Викинги налегали изо всех сил, стараясь оттолкнуть неприятельский корабль. Бодвар с Ирсой взялись помогать. Эти четверо подвергали себя большой опасности, и потому некоторые из нас стали прикрывать их своими щитами, вместо того чтобы разить противника. Асгот, Ульф и Гуннар швыряли неважно изготовленные копья, которые мы подобрали. Враги пригибали головы. Ни одна из сторон не использовала крюков, и я подумал, что франки хотят сцепиться с нами борт о борт не больше, чем мы с ними.

Датчане тем временем догнали нас и принялись метать стрелы и копья в небольшие франкские суда, чем помогли нам. Рольф понял, что ладьи нужно держать носами по течению, чтобы не угодить во вражескую западню. Полоска воды уже отделяла «Змея» от корабля противника. Улаф подстегнул своих помощников, и они сделали последнее отчаянное усилие, чтобы оттолкнуться от судна, которое, как кричал Дядя, строили слепые тупоголовые сыновья однорукого тролля. Брам и другие викинги не нуждались в побуждении: как только расстояние между кораблями увеличилось, половина из всех, кто был на левом борту, схватили весла и уселись на сундуки, а остальные стали прикрывать их щитами.

– Ворон! – крикнул кто-то. – Ворон!

Обернувшись, я увидел Боргонова телохранителя, того самого великана. Пробираясь сквозь толпу франков, он лез на корму, где его соратники все еще стреляли, ведь корабли едва разошлись на расстояние вытянутой руки.

– Чего хочет этот здоровенный ублюдок? – произнес англичанин Ульфберт, вкладывая меч в ножны и швыряя копье.

Оно пролетело рядом с лицом великана, вставшего на ширстрек. Норвежские стрелы проносились мимо него. Казалось, он вот-вот на нас прыгнет, хотя полоса воды между двумя кормами ширилась.

– Этот здоровенный кусок дерьма, видно, спятил, – сказал Пенда, вытаращив глаза.

– Эй ты, большая зловонная куча! Я здесь! – крикнул я, поднимаясь на приступку в основании мачты и стуча мечом по щиту. – Ты, кабанья морда!

Франк увидал меня, и ухмылка расползлась по его лицу. Он как будто даже не заметил стрелы, отскочившей от железной чешуи на его плече. Викинги, стоявшие на корме «Змея», невольно попятились, освободив пространство перед румпелем. Их щиты по-прежнему были неподвижно подняты, хотя поток копий и стрел начинал иссякать. Наконец великан согнул мощные ноги, выбросил руки вперед и, прыгнув, с глухим ударом приземлился на нашу палубу. Это был мощный скачок, особенно если учесть тяжесть тела и снаряжения. То, что викинги позволили Боргонову телохранителю его совершить, а не выстроились у ширстрека и не столкнули верзилу в темные глубины, было данью уважения.

– Он мой! – взвыл Свейн Рыжий, устремляясь к великану, который даже не обернулся, чтобы взглянуть на свое судно, удалявшееся от «Змея» благодаря усилиям наших гребцов.

Франки стояли у себя на корме, пялясь на нас из-под шлемов и по-прежнему сжимая в руках мечи и копья. Однако вскоре им был отдан приказ, и тогда они бросились на свои скамьи, сунули весла в воду и погнали корабль за нами.

– Нет, Свейн, – выпалил я, схватив за плечо Бьярни: тот тоже выступил вперед, желая сразиться с тем, кто снес голову его брату. – Эта битва за мной.

«Фьорд-Эльк» к тому времени уже оторвался от врага: франки на втором корабле дали задний ход, не желая оказаться зажатыми между двумя языческими ладьями, что позволило датчанам проскочить вперед. Теперь «Змей» замыкал вереницу драконов.

Боргонов великан, осклабясь, поманил меня коротким топором, который держал в левой руке. Свейн нахмурился. Я знал: он хочет прогнать меня и познакомить франка с собственным двуручным топором на длинном древке. Но Рыжему все же пришлось прикусить язык, чтобы не принижать меня в глазах противника, хотя его собственные глаза вполне откровенно выражали все, что было у него на уме.

– Этот здоровенный комок соплей тролля уже отведал моего ножа, – сказал я. – Теперь я выпущу из него зловонные кишки и скормлю их рыбам.

Я поднял щит и зашагал к франку, чувствуя, как страх скручивает мой желудок. Мне внезапно занадобилось облегчиться, и, наверное, я наполнил бы целое ведро. Мой враг, воин без щита, был огромен, не меньше Свейна, и двигался с уверенностью человека, привыкшего убивать, не сбавляя шага. Верно, он и сам знал, что, прыгнув на палубу «Змея», предрешил свою судьбу. Совершивший такое мог быть либо совсем бесстрашным, либо безмозглым, либо сумасшедшим. Ни то, ни другое, ни третье не сулило мне ничего хорошего.

– Давай, Ворон! – завопил кто-то из гребцов позади меня.

– Распотроши сукина сына! – прокричал другой.

Ободряющие возгласы слились в раскатистое подобие грома, меж тем как руки англичан и норвежцев продолжали поднимать и опускать весла. Я посмотрел на Сигурда: тот нахмурился, однако кивнул, понимая, вероятно, что я должен поквитаться с убийцей Бьорна, спасшего мою жизнь ценою своей. По той же причине отступил и Бьярни, страстно желавший убить франка собственноручно.

Сейчас гребли все, кроме Флоки, Свейна, Бьярни, Пенды, Улафа, Сигурда и Кнута, державшего румпель. Из уважения к храбрости врага зрители поединка вложили мечи в ножны и сели на пустующие задние скамьи. Только Бьярни стал со щитом возле кормчего, защищая его. Франкские корабли держались позади нас: их капитаны и, само собой, Боргон, желали видеть схватку, хотя епископ, надо полагать, плевался ядом, разозленный безрассудной выходкой своего человека. Священник наверняка знал, что ему придется искать себе нового телохранителя, даже если великану удастся убить меня.

– Проделай ему в заднице новую дырку, Ворон! – рыкнул Флоки Черный.

– Отрежь говнюку яйца, парень! – произнес Улаф, почесывая бороду, похожую на птичье гнездо.

Я шепотом призвал на помощь Одина и поцеловал обод своего щита. Затем, стиснув челюсти и сглотнув комок страха, распиравший мне горло, выступил вперед.

Глава 27

Лицо франка казалось высеченным из скалы, и я понял, каково было Беовульфу, когда тот выходил на бой с Гренделем. Мне припомнились слова Флоки: «Если дерешься с человеком, который крупнее тебя, нужно бить его по ногам. Отрежь их к чертям, это не труднее, чем срубить дерево». – «Но дерево не размахивает оружием», – подумал я теперь, не зная, как мне добраться до ног Боргонова телохранителя, чтобы тот не проткнул меня мечом и не рассек надвое своим устрашающим топором.

– Господь да пребудет с тобою! – крикнул отец Эгфрит.

Я скривился: мне хотелось, чтобы со мной был Один или храбрый Тюр, бог сражений, а не слабый христианский бог мира.

– Иди сюда, недоросток, – произнес франк по-английски сквозь стиснутые черные зубы.

Как только я шагнул вперед, в воздухе мелькнуло его копье, нацеленное мне в лицо, но я успел поднять щит и принял удар невероятной силы (притом нанесенный одною рукой). Свободного места на корме было мало, и я не мог водить неприятеля кругами, чтобы тот утомился. Следовали все новые и новые удары копья, однако я каждый раз останавливал их своим щитом, что давалось мне ужасно трудно. Ну а франк улыбался, как будто наш поединок был просто игрой. Его высокомерие ужалило меня еще больнее, когда он перевернул копье и принялся стучать по моему щиту тупым концом и даже размахивать древком, как косой, пытаясь то справа, то слева ударить меня по голове или ногам. Я, изо всех сил увертываясь, старался перерубить древко, но мой меч разрезал лишь воздух. Когда великан нанес мне удар в правое плечо, моя рука совершенно онемела, так что скрюченные пальцы едва удерживали оружие. Я сделал шаг назад, ожидая нового выпада врага.

Этот выпад оставил вмятину на шишаке моего щита, а после следующего кровь залила мой левый глаз. Он бы вытек, если б острие, рассекшее кожу у меня на виске, попало чуть правее. Франк не поспешил убрать копье, и я ударил по нему мечом, отбросив его в сторону. Тогда противник шагнул ко мне, взмахнув своим коротким топором. Я заслонился щитом. Раздался страшный треск: лезвие проломило древесину и накрепко засело в ней, едва не ранив меня в предплечье.

Телохранитель епископа, ворча, попытался высвободить оружие; моя рука не выскользнула из кожаных петель, а застрявшая головка топора не сдвинулась. Великан взревел и дернул еще сильнее, чуть не подняв меня над палубой «Змея», так что кости мои загремели, но все без толку. Тогда он, рассвирепев, швырнул меня вместе со щитом, топором и всем моим снаряжением о борт корабля. Я с грохотом приземлился на доски, едва не испустив дух от такого удара. От щита, из которого по-прежнему торчал топор, толку уже не было, поэтому я стряхнул его с руки и с трудом поднялся, думая о том, что до сих пор мне не удалось проявить себя перед моим ярлом. Викинги продолжали кричать, подбадривая меня. Они побагровели от ярости и жажды крови, еле удерживаясь, чтобы не броситься на огромного франка, который готов был вот-вот меня прикончить.

– Убей его, Ворон! – произнес Сигурд. Взгляд ярла жег мои глаза, в голосе звучала сталь. – Убей прямо сейчас!

Внезапно я почувствовал, что Кинетрит тоже на меня смотрит, и в этот миг понял: лучше я теперь же погибну, пронзенный копьем, чем позволю врагу на виду у всех гонять меня по палубе, как паршивого пса.

– Видно, твоя мать родила тебя после того, как на нее взобрался бык, – сказал я франку, снимая шлем и кладя его на доски. Кровь залила мне левый глаз, так что я ничего им не видел, и стекала на бороду. С волос капал пот, слюна загустела, точно лягушачья икра. – Я еще никогда не встречал такого уродливого зверюги, – продолжал я, ухмыляясь. – Правда, вчера я видел, как твой отец щиплет травку на лугу, так он еще безобразней тебя. – Я не знал, понимает ли меня франк, но, даже если нет, он все равно почуял, что я его оскорбляю, и скривил губу, крепче сжав копье. – Мой друг Свейн охотно станет пить из твоего черепа.

При этих словах я отстегнул булавку на правом плече и скинул плащ, а затем бросил меч к ногам противника. Кто-то из викингов застонал, кто-то закричал на меня, но я не двинулся с места. Вороново перо, которое некогда привязала мне Кинетрит, плясало на ветру перед моим лицом. Гребцы вели «Змея» вниз по реке.

Морду великана перекосило презрение. Усы его затряслись, а глаза налились гневом, когда он понял, что я обманом разрушил его сагу. Он прыгнул на палубу нашего судна, чтобы доблестно погибнуть от руки воина, а встретил червя, неспособного драться. Для такого, как телохранитель Боргона, это было нестерпимой обидой.

– Сражайся, парень! – крикнул Улаф.

– Это позор, Ворон! – грозно прорычал Свейн. – Дерись с ним!

Я развел руки, открыв грудь для удара огромного копья, и почувствовал, как в меня вгрызается взгляд Сигурда. Когда франк с криком рванулся ко мне, я дернулся вправо. Острие скользнуло по моим ребрам, защищенным кольчугой. В тот же миг я бросился на противника и изо всех сил ударил его правым кулаком по левой стороне неприкрытого горла. Он попятился и так стукнул меня древком копья, что я, кружась, отлетел прочь.

– Бей еще! – закричал Улаф. – Скорее!

Но я не спешил наносить новый удар. Стоя перед Флоки Черным, я смотрел на франка и ждал.

– Дерись! – ревел Свейн.

Наконец глаза франка выкатились, огромное тело судорожно задергалось. Изо рта полетела слюна. Он поднес дрожащую руку к горлу и, не веря собственным пальцам, нащупал там металл.

– Волосатый зад Одина! – произнес Свейн, тряхнув рыжей бородой.

– Хитрость, достойная Локи! – сказал Улаф, увидав булавку с моего плаща, более чем до половины утопленную в горло франка.

Как только великан выдернул ее из своей плоти, хлынула темная кровь. Хотя биение струи было вдвое быстрее взмахов весел «Змея», враг еще держался на ногах.

– Прикончи его, Ворон! – приказал Сигурд.

– Вот! – Флоки протянул мне свой длинный острый нож.

Я, кивнув, взял его и подошел к франку, который теперь стоял, прислонившись к ширстреку, но по-прежнему не желая принимать смерть.

– Я Ворон! – сказал я.

Он плюнул мне в лицо, и тогда лезвие вонзилось туда, где кончалась железная чешуя. Проведя ножом поперек живота, я услышал свист выходящего воздуха. Горячие кишки вывалились мне на руку и упали на доски под ногами. Запахло мочой и дерьмом.

– Я твоя смерть! – проговорил я, глядя в глаза, в которых уже угасал свет.

Не пожалев отличного вооружения, которое можно было бы оставить себе, я перекинул франка через борт. За ним потянулась блестящая багровая лента кишок, и он упал в реку, уставясь белым лицом на небо.

– Я его почищу, – сказал я Черному, показав на нож.

– Чисти как следует, – мрачно кивнул Флоки и, взяв свое весло, уселся на скамью.

Мы все принялись грести, ведь франки гнали свои корабли что было сил, понукаемые, несомненно, языком епископа Боргона, и нам не хотелось снова на них наткнуться. Кальф греб вместе с остальными, несмотря на то, что из его плеча до сих пор торчала стрела. Халльдор лежал у степса мачты с развороченной щекой, весь залитый кровью. Возле него трясся англичанин Гифа, которому франкское копье проткнуло горло. Тут же лежали другие воины с обезображенными лицами и глубокими ранами на груди и животе. Они были страшным напоминанием о той опасности, что сулил нам высокобортный корабль императора.

Вскоре мы догнали датчан. Они сжимали весла в руках, от которых остались лишь кости да сухожилия. Клочковатые волосы и спутанные бороды придавали вчерашним узникам вид загнанных и изголодавшихся диких зверей, но гребли они хорошо. Я ощутил гордость за них, ведь я отчасти разделил с ними тяготы заключения и знал, что несчастные испытали в той гнилой хибаре, от которой теперь остался лишь дым, стелющийся по ветру, да кучка остывающих углей.

Сам я тоже хорошо греб. С каждым взмахом весла дрожь утихала, сменяясь радостным возбуждением, наполнявшим мой живот, словно горячее железо. Я выиграл битву, которая должна была стать для меня последней. Я сразился с сильным и отважным воином и отправил его в мир иной. Теперь я молчаливо возблагодарил Всеотца, а также Локи, понимая, что без их помощи мне не пришла бы в голову коварная мысль использовать булавку как оружие.

– Ворон, ты меня разочаровал, – крикнул Свейн Рыжий с правого борта. Гребля была легкой работой для его огромных рук.

– Тот тролль-переросток размазал бы меня, если б я дрался с ним честно, – ответил я, защищаясь.

Некоторые викинги одобрительно забормотали.

– Знаю, – отозвался Свейн. – Но я думал, ты и вправду отдашь мне его череп, чтоб я из него пил. Улаф сказал, ты пообещал это франку.

Викинги расхохотались, хотя позади нас бороздили воду императорские корабли.

– Прости, дружище. Я достану тебе другой.

– Побольше.

– Если найдется череп еще больше, чем у того верзилы, можно будет воткнуть весла в глазницы и грести им, – крикнул Улаф. – А теперь закройте дыры, которыми вы тянете медовуху, и работайте.

Река сузилась: стрела, выпущенная из лука, пролетела бы вдвое большее расстояние, чем то, что разделяло теперь берега, поросшие ивняком. Течение словно замерло, и мы с трудом двигались по воде, взбитой в пену кормой «Фьорд-Элька». Ульф и сидевший позади него Гуннар подняли весла и стали вылезать из кольчуг. Я подумал, не последовать ли их примеру: работать в броне было тяжело, а франки, как мне казалось, не догнали бы нас на таком месте, даже если б мы вовсе перестали грести. Но Улаф, сам не отрываясь от гребли, крикнул Ульфу и Гуннару, чтобы те опустили весла.

– Никто не снимает кольчугу, пока я не разрешу! Что, по-вашему, делали те всадники, пока мы там бодались с императорским корытом? Они скакали, не так ли, Ульф? Чудила ты безмозглый! Теперь каждое второе франкское судно оповещено о нашем приближении и готово в любой момент отчалить, чтобы оказать нам теплый прием!

Итак, мы продолжили грести, обливаясь по́том в кольчугах и кожаных доспехах. Скоро стало ясно: Улаф был прав. По коричневому дыму на сером небе мы поняли, что приближаемся к большой деревне или городу. В самом деле, чуть позднее показался длинный мол, возле которого стояли защищенные от течения не меньше двадцати судов. Три из них принадлежали императору, судя по боевым площадкам и почти одинаковому строению. Два судна, когда мы подплыли, уже ощетинились копьями многочисленных солдат. Улаф, Брам, Свейн и Пенда вышли с веслами на нос «Змея», чтобы в случае необходимости отталкивать вражеские корабли, но на этот раз мы благополучно проскользнули мимо. Только несколько стрел ударились о нашу обшивку. Так или иначе, мы поняли, что «Змей» и «Фьорд-Эльк» – богатейшая добыча в глазах франков. Они направили свои суда вниз по реке и бросились в погоню за нами, не обращая внимания на три небольшие датские ладьи, которые теперь оказались зажаты между ними и еще пятью франкскими кораблями, шедшими позади. Местные жители высыпали на берег и громкими криками подбадривали императорских солдат, призывая их расправиться с нами.

Мы уже начинали уставать. Отчалило еще одно военное судно. Вражеские корабли были не так быстроходны, как наши (даже с трюмами, набитыми тяжелым серебром), однако это восполнялось тем, что гребцы работали со свежими силами. Мы не разговаривали. Каждый из нас был наедине со своею усталостью и болью. Плечи и руки горели, грудные мускулы напряглись, как фалы «Змея». Мы шли по изгибам реки, равнодушные к стрелам, которые летели в нас то с одного, то с другого берега и ударялись о наши доспехи, обшивку или палубу. Я восстановил в памяти образ Кинетрит: много дней мы толком не виделись, теперь же она была укрыта в шалаше возле трюма.

Через несколько часов Пенда пробормотал сквозь стиснутые зубы:

– Эти ублюдки… точно собаки… что не переставая… гонятся за собственными хвостами.

Англичанин сидел прямо предо мною, и палуба вокруг его сундука потемнела от пота.

– Епископ Боргон знает… сколько императорского серебра… у нас в трюме, – ответил я, жадно глотая воздух. – Он хочет согнать нас… с края земли.

К сумеркам стало ясно, что, прежде чем мы достигнем края земли, франки намерены выпроводить нас в открытое море, до которого, верно, было уже недалеко: вверху, в оранжевом небе, стенали чайки, а по берегам поля сменились болотами и заливными лугами, где, крича, бродили гуси. Вода стала солоноватой, и гребля теперь давалась нам чуть легче, словно море, на нашу удачу, засасывало реку в себя.

Петляя, мы двигались на запад. На южном берегу остались обгорелые развалины крепости: видно, мы были не единственными врагами франков. К нашему удивлению, преследователи внезапно оторвались от нас и даже пропустили датчан, проводив их только лишь градом стрел. Я не представлял себе, как вчерашним узникам до сих пор удавалось грести. Вероятно, их юркие ладьи были сработаны еще лучше, чем могло показаться на первый взгляд, и резали воду, как стрела разрезает воздух.

– Франки выдохлись! – крикнул Гуннар.

Иссушенные глотки норвежцев и англичан откликнулись торжествующими воплями. Мы вдвое замедлили ход, надеясь, что избавились от епископа Боргона и голубых плащей. Мое измученное сердце стало биться спокойнее, и я припал к бурдюку с водой, лежавшему у моих ног. Но после следующего изгиба, когда река снова сузилась, мы увидали две небольшие крепости, стоящие друг против друга на разных берегах. Это были приземистые деревянные постройки на каменных основаниях, глубоко утопленных в почву заливной равнины. Каждое сооружение было обнесено валом и частоколом. По лестницам, что поднимались на насыпи, бегали солдаты с луками. Крики их командиров, как удары, разносились над водой, перемешиваясь с плеском наших весел.

– Ну, парни, готовьтесь к дождю, – предупредил Улаф, подразумевая дождь стрел.

Затем послышался сокрушающий громоподобный звук. Это был скрежет, какого я прежде никогда не слышал. Сидя лицом к корме, я не мог видеть его источника, однако увидал лицо Кнута, и этого хватило для того, чтобы душа ушла в пятки.

– Сигурд! – закричал кормчий. – Смотри!

Многие из нас подняли весла и обернулись. Со стороны реки оба частокола были разомкнуты, что до сих пор казалось странным. Теперь я, к своему ужасу, понял, для чего предназначались эти сооружения, и увидел источник шума, похожего на скрежет зубов железного чудища. У обоих берегов из реки поднималась огромная ржавая цепь, с которой стекала вода. Кованые звенья были величиною с кулак. Внутри крепостей люди крутили огромные лебедки, и цепь обещала вскорости туго натянуться, заперев нас в ловушке.

– Налегай на весла! – завопил Сигурд, устремляясь к своей скамье и тоже принимаясь за работу. – Грести нужно так, как мы еще никогда не гребли!

– Сигурд, времени нет! – воскликнул Улаф. – Цепь вот-вот поднимется и разобьет нас в щепки!

– Закрой рот и греби, Дядя! – крикнул ярл, работая веслами во всю свою недюжинную силу. – Будь готов, когда я скажу!

И хоть я мысленно согласился с Улафом (полагаю, не я один), я старался так, будто сам Всеотец выбирал гребцов для своего корабля-дракона. Ведь Сигурд был моим ярлом, и я верил, что боги любят его. В голове стучала кровь, мозг погрузился в туман, но сквозь пелену до меня все же долетали слова, которые Сигурд выкрикнул со своей скамьи, и я приготовился действовать. Слыша, как стрелы сыплются в воду перед носом «Змея», я понимал, что вот-вот настанет судьбоносный миг.

– Давай! – взревел Сигурд.

Я втащил весло, со стуком бросил его на палубу, затем, пыхтя, поднял свой сундук, наполненный серебром и оружием. Вместе с другими я побежал, а вернее, кубарем полетел на корму. Мы сбились в кучу под градом стрел, барабанивших по доскам корабля и по нашим кольчугам. «Змей» поднял нос, взметнув голову Йормунганда в сумеречное небо. Цепь ударилась о брюхо ладьи, послышался скрип, который, как мне показалось, заполнил собою весь мир. Тех, кто был ближе к мачте, отбросило к нам, и добро из их тяжелых сундуков посыпалось на палубу. Когда Сигурд снова закричал, мы кинулись вперед, на нос «Змея», наступая на брошенные весла и натыкаясь друг на друга. Теперь поднялась корма, и наш корабль соскочил с цепи.

– Зубы Тора! Получилось! – произнес Улаф, расширив глаза.

Как только нам самим удалось преодолеть препятствие, мы обернулись: настала очередь «Фьорд-Элька». Мы содрогнулись, когда нос ладьи взлетел и раздался скрежет цепи о днище. Наконец наше второе судно тоже вырвалось из западни, и мы громко приветствовали Браги Яйцо и его людей.

Теперь к цепи подошли датчане.

– Они маленькие и легкие, – с надеждой сказал Пенда, когда мы возвращались на свои места, пыхтя, точно кузнечные мехи.

– Но у них на борту недостаточно груза, чтобы сделать перевес, – ответил я, вновь просовывая весло в отверстие и ожидая приказа Улафа, чтобы сделать первый взмах.

– Справились дохляки! – одобрительно воскликнул Брам Медведь.

– Неплохо для датчан, – усмехнулся круглолицый Хастейн.

Когда через цепь перевалила вторая датская ладья, мы снова разразились радостными возгласами и бросили несколько оскорблений франкам, наблюдавшим за нами с берегов. Вдруг мы затихли, услыхав оглушительный треск, который разнесся над водой, будто глас судьбы. Третий корабль датчан, казалось, почти преодолел преграду, но ему не хватило силы, чтобы полностью соскользнуть с цепи. Продвинувшись чуть дальше мачты, она остановилась. Тот треск был треском сломанного хребта корабля, а по крикам людей мы поняли, что для них все кончено.

– Бедные ублюдки! – сказал Виглаф, покачав головой.

Ладья разломилась надвое, и из обеих половин датчане с криками сыпались в быстро бегущую воду.

– Почему свои не возвращаются за ними? – спросил Ирса Поросячье Рыло.

– Вот почему, – ответил Оск, показав на цепь: ее снова опускали в реку, а это значило, что солдаты открывали путь для франкских судов.

От берега тем временем отчалил еще один императорский корабль. Теперь за нами гнался целый флот. Улаф крикнул: «Хей!» – и мы, опустив весла, начали грести. Сигурд трудился вместе с нами. Его спина была согнута, а золотые волосы, мокрые от пота, прилипли к кольчуге. Та цепь должна была преградить нам путь, потом франки убили бы нас. Но Сигурд отдал смелое приказание, и его затея удалась. Я покачал головой при мысли о том, какое вопиюще дерзкое решение принял наш ярл. Впоследствии я слышал, как люди говорили о нашем бегстве из вражеской ловушки, приписывая его себе или другим. Порой ложь складывается в хорошие саги. Люди, слыхавшие о братстве Сигурда, крадут у нас подвиги, как крысы тащат объедки с королевского стола. Если кто-то и вправду пытался повторить Сигурдов шаг, то многие из этих смельчаков наверняка лежат на дне вместе с крабами.

Небольшие франкские корабли остановились, чтобы копьями добить тонущих датчан. Видеть это было ужасно: храбрые мужи заслужили лучшей смерти после всего, что им пришлось пережить. Однако помочь мы ничем не могли. Оставалось только грести, причем каждый взмах весел теперь давался с неимоверным трудом. Наши силы иссякали, и Сигурд мог решиться дать франкам бой именно сейчас, пока мы еще могли держать в руках мечи. Но он знал, что враги окружат нас, станут со всех сторон метать стрелы и копья – сражение будет отчаянно тяжелым. И потому мы гребли, хотя солнце скатилось к западу и быстро исчезало. Даже когда свет покинул землю и высоко в небе сквозь прорехи в облаках засверкали первые звезды, мы гребли. Гребли и молились, чтобы боги помогли нам выйти в море.

Глава 28

Ночь выдалась достаточно темной, чтобы мы могли наскочить на скалу или песчаную отмель, но притом достаточно светлой, чтобы Кнут мог провести «Змея» посередине реки, где опасность была не так велика. В любое другое время я охотно поменялся бы с ним местами (ведь держать в руках румпель легче, чем месить воду веслом), только не в ту ночь. «Пускай остается у руля, и да поможет ему Один», – подумал я, глядя на его плотно сжатые губы и лоб, отяжелевший от дум о том, как провести нас к морю по темному речному пути.

Мы гребли, словно оглушенные, взмахивая веслами, будто размеренность этого движения была для нас тем же, что ровное дыхание или биение сердца. Мы молчали, не имея сил говорить. Кости и мышцы каждого из нас просто повторяли то, что видели глаза, устремленные на спину сидящего впереди. В такое нелегко поверить, но мы и вправду безмолвно гребли в темноте. Более того, франки шли за нами. Когда наши весла поднимались, мы слышали, как их весла бьют по воде где-то позади.

На рассвете сгустился туман. Вставая над рекой, он клубами полз на болота и заливные луга, где носились чибисы и, то и дело замирая, летали стрекозы – яркие пятнышки среди серой травы. Мы сидели на скамьях, полумертвые от усталости. «Змей» казался кораблем привидений, бледных мертвецов. Взмахи наших весел были неумолимы, как приближение Рагнарёка. Но если гибель богов все еще сокрыта в тумане грядущего, то нашим судьбам предстояло решиться до того, как поднимется солнце.

– Что же нам делать, Сигурд? – спросил Улаф. Мощный викинг израсходовал почти все свои силы и теперь, сидя у весла, едва мог держать голову. – Эти сукины сыны скоро накинутся на нас, как блохи на собаку.

Он был прав. Два больших франкских корабля почти нагнали «Змея»: еще немного – и сильный воин смог бы добросить копье до нашей мачты. Датчан же видно не было, и я подумал, что они либо совсем изнемогли, либо подверглись нападению под покровом тьмы. Может, они просто умерли от истощения и их ладьи, ладьи смерти, прибились где-нибудь к камышам, безмолвно ожидая, когда налетят вороны.

– Мы сразимся с ублюдками, – сказал Брам Медведь, словно прошуршав старой пшеничной шелухой.

Как мы могли сражаться? Мы едва были в силах поднять глаза, не говоря уж об оружии. Даже сквозь кожаную куртку кольчуга в кровь истерла мне плечи, а что до ног, то я не знал, смогу ли стоять.

«Фьорд-Эльк», не так тяжело нагруженный, ушел вперед. Конечно, Браги и его люди вернулись бы, чтобы поддержать нас в сражении с франками, но и к нашему врагу на помощь вскорости должны были подоспеть другие императорские суда. Мы оказались в отчаянном положении, и молчание Сигурда укореняло в наших душах мысль о скором конце.

– Да, мы сразимся, – произнес наконец ярл, вызвав в ответ слабый гул согласия.

– Я хотел бы умереть в бою, а не на чертовых веслах, – сказал Флоки, и никто ему не возразил.

– Постой, Сигурд! – воскликнул я. – Есть другой путь.

Воцарилось тягостное молчание, нарушаемое лишь скрипом весел да плеском воды, и я даже спросил себя, произнес ли я это вслух или же только подумал. Наконец Сигурд подозвал меня к себе на нос корабля. Положив весло, я, к своему облегчению, обнаружил, что мои ноги еще служат мне, хотя их и сводили судороги. Викинги поднимали головы, когда я проходил мимо, и суровая горделивость их взглядов смягчалась надеждой, что давила на меня, как мокрое шерстяное одеяло. Оглянувшись, я увидел, как выплывают из тумана нос и весла первого франкского корабля. Я пригнул голову, уклоняясь от пролетевшей стрелы, и тут же устыдился: Сигурд даже бровью не повел.

– Что ж, Ворон, – сказал он, заплетая длинные волосы, чтобы они не мешали в бою. Его исчерченное шрамами лицо было изможденным, огонь в голубых глазах погас. – Каков твой хитроумный замысел?

Мне захотелось покачать головой и уйти: я не сомневался, что ярл не одобрит моей затеи. Пожалуй, я и сам скорее бы встал в строй и встретился с франками лицом к лицу, чем решиться на то, что, подобно насекомому, прокралось в мой ум. Однако хоть Сигурд и готовился к битве, в его взгляде я уловил ту же хрупкую надежду, что и во взглядах других викингов. Казалось, он хочет, но не решается верить, будто я помогу нашему братству избегнуть печальной участи. Я рассказал ярлу о своем замысле, и выражение напряженного ожидания сошло с его лица, как осыпается с крыши сухой снег.

– Забудь, – сказал я. – Мы сразимся с ними, господин. Может, если наш первый удар будет быстрым и сильным, они подожмут хвост прежде, чем подоспеют их друзья.

Сигурд положил руку мне на плечо и покачал головой.

– Твой замысел хорош, Ворон. Не иначе, сам Локи внушил его тебе. Спасибо. – Ярл отошел от меня, направившись к трюму. – А теперь помоги мне, парень.

Мы отбросили в сторону промасленные шкуры, открыв вход в хранилище наших богатств. В середине стояли пять бочек серебра, что дал нам Алкуин как плату за мир, который мы вскоре разрушили огнем. Вокруг бочонков были сложены другие наши сокровища: от плащей, брошей и ожерелий до оленьих рогов, янтаря и точильных камней. Когда мы с Сигурдом принялись выкладывать все это на палубу, викинги, сидевшие на веслах перед трюмом, поглядели на нас в недоумении. Затем мы стали отдирать доски, положенные поперек балок и защищавшие груз от воды, что неизбежно просачивалась в днище. Сигурд подозвал Бьярни, и тот помог мне связать эти доски вместе. Получилось четыре плота, на каждом их которых можно было лечь и раскинуть руки, хотя ниже локтя они оказались бы в воде. Мы достали бочки из надежного укрытия и, застелив плоты толстыми шкурами, рассыпали по ним мерцающее серебро, так что оно утонуло в длинноворсном оленьем мехе.

Поняв, что происходит, некоторые из викингов застонали и заворчали. От скамьи к скамье пробежал ропот. Но Сигурда это не смутило. Он видел франков, уже стоявших на носу своего корабля с веревками и крюками.

– Нам следует поторопиться, господин, – произнес я, беря два увесистых серебряных подсвечника и кладя их на ковер из монет.

Бьярни издал скорбный стон.

– Помоги нам, Свейн, – сказал Сигурд.

Огромный викинг убрал весло и, откинув с лица мокрые от пота рыжие волосы, подошел к нам.

– Яйца Тора! Где ж это видано! – проворчал он, берясь вместе с Бьярни за один конец плота, в то время как Сигурд и я взялись за другой.

Притворившись, что не заметил брошенного в меня кислого взгляда, я скривился от невероятной тяжести ноши. Мы поднесли плот к борту и поставили его на ширстрек.

– Славные воины отдавали жизни за это серебро, – буркнул Орм, откинувшись назад при очередном взмахе весла.

– И ты отдашь, если не прикусишь свой чертов язык, – рявкнул Улаф.

Мы опустили плот за борт и бросили его. Вода захлестнула оленьи шкуры, и один из подсвечников, мелькнув серебряной молнией, исчез в темной глубине. На наше счастье, плот не перевернулся, а бойко, словно листик, поплыл по течению. Намокший мех оленя потемнел и стал гладким, как шкурка выдры.

– Теперь другие, – сказал Сигурд.

На оставшихся плотах мы спустили на воду сокровища, которые так нелегко нам достались. Почти сразу же «Змей» ускорил свой ход, поднявшись из воды. Грести стало проще. Но этим моя затея не ограничивалась, и мы с Сигурдом бросились к корме, чтобы посмотреть, сработала ли другая часть замысла. К моему ужасу, корабль епископа Боргона продолжал идти за нами, а Сигурд затрясся. Я хотел молить ярла о прощении, думая, будто он гневается на меня за то, что я зря погубил наши сокровища, и ярость его обрушится на меня, подобно Рагнарёку. Но он вдруг разразился громоподобным хохотом.

– Великий Один пустил по кругу рог с медом, когда ты родился, Ворон! – Ярл указал на воду за судном епископа. – Видит ли это твой красный глаз?

Я почувствовал, как мои пересохшие губы тоже расползлись в волчьей улыбке, когда из тумана появился второй франкский корабль: его нос был направлен к северному берегу, к которому прибился один из плотов с серебром, запутавшийся в корнях полузатопленной ивы. Второй плот застрял чуть дальше, на грязном мелководье, а еще два подпрыгивали на волнах за нашей кормой. С обоих императорских судов послышались крики, когда жадность вонзила зубы в людские души.

– Гляди-ка! – вскричал Сигурд. – Эти Христовы рабы не так уж сильно отличаются от остальных людей. Вылавливать из реки серебро им больше по нраву, чем биться с волками Одина.

Быть может, епископ Боргон побоялся сражаться с нами, а может, блеск монет ослепил его, как и людей не столь высокого звания. Так или иначе, взмахи весел головного корабля сделались реже, и кормчий направил его ко второму плоту, позлащенному зарей. Мы продолжали грести изо всех сил, пока солнце не поднялось, а франки не исчезли вдали. Мы воображали, как они взвешивают свою добычу и хлопают друг друга по спинам, радуясь, что прогнали язычников.

Вскоре Ньёрд послал нам ветер с юго-востока: видно, у богов иссяк запас уготованных для нас испытаний, и им самим захотелось отдохнуть. Бриз был достаточно силен, чтобы, идя по течению реки, бегущей на запад, мы могли поднять парус и сложить истертые водою весла. Над палубой «Змея», затрепетав, надулся выцветший красный парус в пятнах морских брызг. Высохшая соль посыпалась на викингов, что устало хлопотали перед мачтой, вылезая из кольчуг и расстилая шкуры возле дорожных сундуков. Асгот достал из своего мешка какую-то траву и, вооружившись чистой тряпицей, пытался собрать воедино рассеченное лицо Халльдора. Несчастный добела сжал кулаки, словно держал в каждом из них молот Тора. Его горло издавало низкий тренькающий звук, а одно колено непрестанно подпрыгивало. Улаф вынул стрелу из плеча Кальфа. Тот пробормотал что-то про огромную вонючую задницу Хели и потерял сознание. Кровь ручьем потекла по его испещренной белыми шрамами груди, животу и штанам. Англичанин Синрик, которому франкское копье рассекло горло, уже окоченел. Борода покойника была красна от крови, лицо бело, глаза неподвижно уставлены в небо, где кружили чайки. Друзья завернули его в два плаща и связали концы, намереваясь предать тело христианскому погребению, как только мы сойдем на берег, но Улаф предупредил их, что труп придется выбросить рыбам, едва он начнет вонять. Остальные воины сами себя лечили, и одному Одину было известно, не унесет ли кого-то из них раневая горячка.

От изнеможения лицо Кнута заострилось и сморщилось, как у старой ведьмы, и Сигурд отправил его отдыхать, взяв румпель в свои руки. Черный Флоки нес вахту на носу корабля. Кроме него и еще двух-трех викингов, мы все свернулись на своих шкурах и уснули, точно мертвецы. Я был измучен как никогда, и то, что я видел, не назовешь сном: моя душа лишь пробиралась сквозь темноту, будто бороздя ее веслом, и плела нескончаемый однообразный узор.

Проснулся я под скрипучие крики чаек и зазывный запах еды: над балластом позади трюма бурлил огромный железный котел. Сквозь клубы пара я увидел лицо Арнвида, который, улыбаясь, помешивал варево. Я сел и, протирая заспанные глаза, оглядел викингов: одни пили мед и тихо переговаривались, другие еще не проснулись. Вдруг я понял, что, кроме криков птиц, скрежета досок да потрескивания костра, слышу и еще какой-то звук: это был величественный рокот открытого моря. Я с трудом, точно старик, встал и схватился за ширстрек. Внутри у меня все перевернулось оттого, что мы вышли из этой проклятой реки на простор океана.

– Мы уж подумали, ты помер, парень, – сказал Пенда. – Боялись потревожить твой злобный дух и быть убитыми булавкой.

Англичанин, почесав щетину на шее, усмехнулся. Я посмотрел на него, как пьяный, и лишь мгновение спустя ухмыльнулся в ответ, спросив:

– Где мы?

– Река выплюнула нас вон там.

Пенда указал туда, где, шипя, смешивались пресные и соленые потоки. Устье прикрывал скалистый выступ, вершина которого побелела от напластований застывшего птичьего помета. Мы укромно пришвартовались у острова, рядом покачивался на волнах «Фьорд-Эльк». Чтобы корабли не бились о скалы, их поставили на якори и привязали к камням.

– Поверить не могу! Как это я не проснулся, когда мы причаливали?!

Пенда провел рукой по ершистым волосам и, пожав плечами, язвительно проговорил:

– Видно, плетение хитроумных замыслов утомляет воина не меньше, чем бой.

Предпочтя не отвечать на это замечание, я спросил:

– Синие плащи больше не показывались?

Я представил себе, как франки хватают плывущее по реке серебро, подобно старикам, что тянут руки к прелестям распутных девок. Пенда покачал головой.

– Зато вон те бедолаги каким-то чудом до нас добрались.

Обернувшись, я заметил две уцелевшие датские ладьи, пришвартованные в маленькой бухте слева от нас. Сами датчане, похожие на закутанных в саван мертвецов, неподвижно спали. Верно, им снилась отвоеванная ими свобода.

– Титьки Фригг! – воскликнул я, тряхнув головой. – Я думал, мы больше их не увидим. Видать, они проскочили мимо франков, когда тех одолела серебряная чесотка.

– Надеюсь, епископ Боргон и его люди поубивали друг друга, – ответил Пенда, сжимая губы. – За такое богатство даже брат станет грызть глотку брата. – Бровь англичанина выгнулась, как гусеница. – А может, кто-то из ваших богов выудил датчан из реки и тихонько посадил в эту бухту? Кто знает… Так или иначе, они здесь и должны благодарить за это тебя, – заключил Пенда уныло.

– Сигурду, а не мне пришло в голову перебраться через цепь, – сказал я.

О том, как мы потеряли наше богатство, мне не хотелось говорить, пока я не узнал, все ли викинги с этим смирились. Пенда понимающе кивнул.

– Как Халльдор? – спросил я.

Англичанин скривился.

– Везде, куда он ни пойдет, дети будут реветь. Несчастный боров стал еще страшнее тебя, парень. Но, думаю, он выживет. И Кальф тоже, ежели не начнется горячка. Он держится, хотя крови потерял столько, что по ней мог бы плавать кнорр. Если он везучий, то рана, возможно, промылась… Боже, ужасно хочется есть.

– И мне, – сказал я. Мой желудок жалобно заворчал. – Сегодня Сигурд великодушен, раз позволил развести огонь на борту, – я кивком указал на котел, дымящийся над балластом. – И медовухи столько, что драться из-за нее мы сегодня, похоже, не будем.

– Ваш ярл хочет, чтобы вы все запили горечь, после того как лишились добычи, – произнес Пенда. То, до чего я не хотел касаться, опять всплыло, будто раздувшаяся дохлая рыба. – От такой потери у любого разболится живот, – прибавил англичанин, покачав головой, а затем, словно ощутив на себе тень моего хмурого взгляда, спокойно пожал плечами. – Только ведь мертвецам серебро уже не нужно.

– Вот именно, Пенда, не нужно, – сказал я, и слова мои были горячи, как кузнечная окалина. – Надеюсь, им всем хватило здравого смысла, чтобы это понять.

– Им-то? – переспросил Пенда с сомнением. – Они норвежцы, парень, – усмехнулся он, словно бы дав на мой вопрос исчерпывающий ответ.

Решив, что опасно задерживаться возле устья реки, где рано или поздно появились бы императорские суда, мы на следующий же день подняли паруса, и ветер пригнал нас к низким островкам, поросшим березами да высокой травой. Понаблюдав за тем, как летает пара бакланов, Браги, капитан «Фьорд-Элька», определил, что скоро перед нами возникнут утесы. Он оказался прав. И мы, и датчане, пришвартовали свои корабли. Вечером Сигурд решил устроить тинг – сходку, на которой каждый мог открыто высказать то, что думает. На душе было тяжело, как под железным гнетом, и темно, как в заднице Хели. На моей памяти наше братство еще ни разу так не собиралось. Бьярни сказал мне, что с тех пор, как он принес Сигурду присягу, тинг не созывали.

– Ярл всегда сам решал за нас всех, и меня это устраивало, – сказал викинг, сидя на скале и обстругивая палку, как часто делал его брат. Бьорн был не так искусен и никогда бы не смог вырезать на камне рунический узор, подобный тому, который ему посвятил Бьярни, но простую ручную работу он любил, и теперь она как будто успокаивала его брата. – Этого дохляка Сигурд тоже позвал. Хочет дать ему слово. – Бьярни кивнул на Рольфа, который, казалось, стал для датчан кем-то вроде вожака. – Не нравится мне, что они суют свои клювы в наш хлеб. Видал бы ты, как они шептались, сбившись в кучу. Похоже, что-то замышляют.

– А завтра они, чего доброго, захотят смочить бороды нашим медом, – простонал Брам, сидевший на корточках за деревом. – Датские ублюдки! – прибавил он и закончил свое дело, громоподобно выпустив газы.

– Теперь они хотя бы не потянут руки к нашему серебру, которое лежит то ли на речном дне, то ли у франков в сундуках, – буркнул Кьяр, кормчий «Фьорд-Элька».

Его близко посаженные глаза метнули в меня взгляд, способный пронзить броню. Я мог бы сказать ему, что, если б мы не пожертвовали серебром, он бы теперь почти наверняка разлагался и вонял. Но спорить было бесполезно, и я просто ушел, буркнув себе под нос: «Видал я псов поумнее, чем эти сукины сыны».

Захотев полюбоваться заходящим солнцем, я взобрался на скалу, покрытую пятнами желтого мха, и понял, что остров ужасно мал. Невольно мне на глаза попался отец Эгфрит: он разговаривал со своим пригвожденным богом, стоя на коленях в траве. Обернувшись, монах выгнул брови так, словно его молитвы были услышаны раньше, чем он предполагал.

– Ах, Ворон, – сказал он, шмыгнув носом, – рад тебя видеть, мой мальчик.

– Ясно, монах, почему твой бог любит невольников и шлюх, – презрительно сказал я и оттопырил щеку языком. – Они тоже всегда на коленях.

Эгфрит, нахмурясь, встал и отряхнул с балахона пушистые семена скерды.

– Оставь эту плотскую грязь при себе, юноша, и давай поговорим как мужчина с мужчиной.

Говорить с ним я не хотел и потому развернулся, чтобы спуститься к кораблям, возле которых в тот день тоже было невесело, однако монах меня окликнул:

– Постой, мне нужно тебе что-то сказать.

Я никуда не спешил и потому решил остаться – хотя бы ради того, чтоб кинуть в монаха еще несколько оскорблений. К тому же мне вдруг подумалось, что дело касается Кинетрит, с которой я так и не поговорил после того, как мы выкрали ее из монастыря. Да и тогда она меня словно не узнала. Я подошел к Эгфриту и уставился на неспокойное аспидно-серое море. Низкое вечернее солнце роняло на воду пятна серебра, насмешливо напоминая мне о потерянном богатстве. Мои косы, подхваченные резким соленым ветром, били меня по лицу.

– Твой замысел нас всех спас, – сказал монах.

– Ты один так думаешь, – ответил я, спрятав удивление под маской холодности. – По-моему, даже Сигурд жалеет, что сделал, как я предложил.

– Они простые люди, Ворон, и потому могут стать легкой добычей для того, кто сеет зло и суеверия. Они не видят истинного пути. – Эгфрит тряхнул своей куньей головенкой. – Даже псы умнее большинства из них. – Внезапно он улыбнулся: – И все же они понимают, что ты был прав. Я уверен.

– Осторожней, монах. Я ведь тоже из этих простых людей.

– Видишь ли, юноша, я придерживаюсь иного мнения. И потому, – он напустил на себя строгий вид и поднял палец, – ты мне небезразличен. Ты и твой ярл, коли желаешь знать. Если я вытащу вас двоих из когтей Асгота, то и для остальных еще есть надежда.

– Асгот? – выпалил я. – Да я терпеть не могу этого старого блохастого волка!

В глазах Эгфрита как будто сверкнула молния улыбки. Затем монах глубокомысленно кивнул.

– Потому что он убил твоего друга-плотника…

– Потому что он прогнил, как старый корень, и ему неведома честь.

Мой ответ заставил Эгфрита задуматься. Его седеющие волосы шевелились на ветру, точно гусиный пух. На выбритой макушке багровел уродливый шрам, оставленный Глумовым мечом, что висел теперь у меня на бедре. Прежний капитан «Фьорд-Элька» выдрал из головы монаха кусок мяса, а возможно, и кости, но тот умудрился остаться в живых, чтобы донимать нас всех, словно кусачий слепень.

– Скоро начнется тинг, – сказал я и, набрав полную грудь прохладного воздуха, подумал, что зима не за горами.

Потом я повернулся и пошел прочь.

– Я пришел сюда молиться о ней, – сказал Эгфрит. – Она потеряна, Ворон. Она потеряна, а найдет ее Асгот.

Не оборачиваясь, я продолжал идти по скалам, поросшим щетинистыми клочьями травы. Внизу трава сменилась водорослями, а в голове у меня все звучало: «Она потеряна, Ворон». Эти слова повторялись снова и снова, как биение морских волн о берег или плеск франкской реки под еловым веслом.

Глава 29

Кинетрит сидела одна, укрывшись от ветра за скалой на восточной стороне острова. Рядом трещал небольшой костер, от которого шел едкий грязно-желтый дым, щипавший горло. Это горели волосы. Кинетрит отрезала свои косы и бросила их в огонь, где они почернели, скукожились и стали испускать отвратительный запах.

– Как ты, Кинетрит? – мягко спросил я, садясь подле нее.

Она смотрела куда-то вдаль, поверх полузатопленных скал, среди которых плескалась вода, выводя бесконечно многообразные пенистые узоры. Течения, сходясь, устремлялись к одному из больших островов. Мы прошли мимо него, побоявшись пристать: он мог оказаться обитаемым, а значит, и охраняемым императорскими военными судами. Я повторил вопрос, подумав, что Кинетрит, погруженная в свои мысли, его не слышала. Когда я посмотрел на нее, а она – на меня, моя плоть содрогнулась и я, к своему стыду, принужден был отвести взгляд. Глаза, прежде зеленые, как весенние почки, отяжелели и помутнели, как застарелый лед. Кожа обтянула кости, отчего в лице стало еще больше ястребиной дикости, чем прежде.

– Что они с тобою сделали, Кинетрит? – проговорил я, уставясь на догорающие нити волос, мигавшие то черным, то красным светом.

Я почувствовал на себе взгляд, пронзивший меня, точно северный ветер. Где-то трижды каркнула черная ворона, и ее грубый скрипучий голос подхватили избитые морем скалы.

– Никогда не спрашивай меня об этом, – сказала Кинетрит. – Никогда не спрашивай, потому что я никогда не отвечу.

Я прикусил губу. До боли.

– Однажды я их всех убью. – Это прозвучало неуклюже, словно я был мальчишкой, укравшим слова мужчины.

Бедная девушка, рано потерявшая мать! Эльдред отравил жизнь дочери предательством. Он убил Веохстана, брата Кинетрит, а потом сам погиб от ее руки. Рабы Христовы били несчастную и творили над ней такое, о чем нельзя даже сказать. Теперь душа молодой женщины томилась в грязной темнице, где страшные воспоминания одолевали ее, подобно хорьку, грызущему кроличью шейку. Я проклял себя за то, что спас Эльдреда от ножа Асгота, хоть это и было сделано мною только ради Кинетрит.

– Ты ела? – спросил я, желая, но не отваживаясь до нее дотронуться.

– Поем, когда буду голодна, – отрезала она, отстраняя меня суровым взглядом, точно щитом. Слова ее были сухи и пресны, как солома. – Прости, Ворон. И, прошу, оставь меня. – Она принудила себя улыбнуться, но улыбка не тронула ее ледяных глаз. – Я сама приду, когда буду готова.

Некоторое время я смотрел на пламя, ища слова, которые убегали от меня, точно дым, тянувшийся к темным облакам, что плыли за солнцем. Их животы были черны, как смола. Достав нож, я подтолкнул в огонь еще не поглощенные им концы веток, а затем поднялся. Гуси рваным клином пролетели на юго-запад, скрипя, будто разболтавшийся диск колесницы Тора.

– Начинается тинг. Ты пойдешь? – спросил я, однако Кинетрит блуждала где-то там, в пламени костра, и докричаться до нее было не легче, чем если б я стоял на другом конце Биврёста – мерцающего моста.

Я покинул ее и направился туда, где покачивались корабли и где, к моему облегчению, не пахло паленым волосом.

– Берегите свои деньжата, парни, – сказал Брам Медведь, притворно тревожась. Едва я подошел, он схватился за кожаную суму, висевшую у него на поясе. – Не то оглянуться не успеете, как молодой Ворон соберет ваше серебришко и накормит им рыб.

Некоторые из викингов засмеялись, но остальные нахмурились от напоминания о том, чего они и так не могли забыть.

– Жаль, я кормчий не на вашем корабле, – язвительно произнес Кьяр, – а то б запрыгнул на один из Вороновых плотов с серебром и уплыл на нем в Норвегию.

– Ты не найдешь туда дорогу, – сказал Улаф, на что викинги откликнулись новыми шутками и смехом, и только узкое, как у собаки, лицо Кьяра нахмурилось.

Я посмотрел на Рольфа. Поверх его лохмотьев был наброшен добротный плащ, который подарил ему Сигурд в знак того, что войти в круг прославленных норвежских воинов – великая честь. Сам Рольф имел вид если не знатного воителя, то по меньшей мере честного мужа. Смыв с себя грязь франкской тюрьмы, он, как и все датчане, коротко подстриг рыжие волосы и бороду. Теперь он стоял, ничего не говоря, но за всем внимательно наблюдая, что всегда делает мудрый человек, оказавшийся среди чужаков. Его единоплеменники (их было дюжины три) расположились в некотором отдалении – дальше от берега, среди берез, мха и перистой травы. Они глядели на нас запавшими глазами, как собаки, что сидят возле обеденного стола в ожидании кормежки.

– Дозорных не выставили, – сказал я Пенде, осмотревшись.

Здесь, во впадине плоской скалы, собрались все: каждый суровый норвежский викинг, каждый англичанин. Среди камней голоса звучали громче, и потому, прежде чем открыть заросший бородою рот, воин должен был как следует подумать над тем, что желает сказать.

– Дядя говорит, Сигурд хочет дать слово всем, – ответил Пенда, приподняв брови. – Редкий господин на такое решится. Бьюсь об заклад, после он об этом пожалеет.

– Почти все, кто здесь сидит, связаны с Сигурдом клятвой верности, – ответил я, – и должны будут возвратиться с ним во Франкию, если он прикажет.

– Клятвы порою изнашиваются, как подошвы башмаков, – скривился англичанин.

Едва он успел ответить, Улаф призвал нас всех к тишине.

– Ярл Сигурд, сын Харальда, будет говорить первым, – объявил он и сурово оглядел собравшихся воинов, словно спрашивая у них, отважится ли кто-нибудь поставить под сомнение власть господина. – Тот, у кого созрели думы, пускай поточит сегодня лезвие своего языка. Высказаться сможет и датчанин, а если станете ему мешать, будете иметь дело со мной.

Улаф отступил, кивнув Сигурду. Тот кивнул в ответ и вошел в круг. Несколько мгновений ярл стоял, опустив левую руку на эфес меча, а правую сжав в кулак за спиной. Перед ним были его люди, что сражались с ним плечом к плечу, вместе с ним убивали, вместе с ним истекали кровью. Теперь он смотрел на них, а они, гордые мужи, – на него. Наконец он заговорил:

– Покидая наши северные фьорды, мы были пусты, как парус в безветренный день. Наши дома наполняло лишь хвастовство, а жены поднимали брови и качали головами, думая, будто наши обещания – пустое бахвальство, и больше ничего. Мальчишками все мы внимали рассказам отцов и дедов о тех временах, когда норвежские викинги были крепки, как выдержанный дуб, и храбры, как Тюр. Устав от саг седовласых старцев, каждый из нас мечтал прожить свою сагу. – Викинги закивали, послышалось согласное бормотание. – И потому мы терпеливо потели, строя «Змея» и «Фьорд-Эльк», а наши женщины в кровь стирали пальцы, прядя шерсть для парусов. Мы отправились бродить по северу и сожгли немало деревень, прежде чем обзавелись железными кольчугами, шлемами и хорошими мечами. Затем мы вышли на дорогу китов. Как жены устали ткать для нас полотно, так и норны утомились, плетя наши судьбы, ибо мы убивали все новых и новых врагов, наполняя наши сундуки.

Снова послышались утвердительные возгласы и гул одобрения.

– Однако мы теряли доблестных людей, – сказал Ульф.

Норвежцы, закивав, потянулись к своим оберегам и рукоятям мечей.

– Да, Ульф, слишком многих, – согласился Сигурд. Он устремил на своего воина пристальный взор и не отводил глаз, пока тот не потупился. – Теперь ваша гордость задета. От вас так и разит стыдом. – При этих словах лицо ярла исказилось. – Знайте: если б мы не спустили наше серебро в ту проклятую реку, нам пришлось бы выдержать ради него тяжелую битву, и теперь на наших кораблях было бы много опустевших скамей. – Я почувствовал на себе взгляды викингов, но сам продолжал смотреть только на ярла. – Однако для вас, стоящих передо мной, это, видно, ничего не значит: человек никогда не причисляет себя к мертвецам, даже если уже окоченел и лежит в земле. – Некоторые усмехнулись. – Мы потеряли богатство, какое позволило бы нам затмить славу отцов и дедов. Да, это нелегко проглотить. Я опечален больше, чем любой из вас, и готов сразиться с тем, кто захочет поспорить. – Спорить никто не захотел. – О, в наших сундуках хватает серебра, кости и безделушек, чтобы жены были довольны. Клянусь Фригг, они станут расхаживать по рынку, как курицы, что хлопают крыльями и кудахчут для важности. Но нам этого мало. Нашу жажду славы не утолить холодным серебром и золотыми ожерельями. Если сейчас мы, понурив головы, вернемся к нашим очагам и оставим мечи да кольчуги ржаветь, боги отвернутся от нас, и окажется, что все пережитое было напрасно. Я не землепашец. Я воин, и моей саге еще виться и виться, подобно мировой змее, что грызет собственный хвост. Поэтому я не иду домой.

С этими словами Сигурд вышел из середины круга, уступая право голоса другим.

– Я потерял добрых друзей, – сказал Хальфдан, беспокойно почесывая бороду. – И, по-моему, они погибли зря, раз в брюхе «Змея» нет ничего, что нельзя было бы найти на любом хорошем рынке. – Викинги загудели, но я не смог понять, соглашаются ли они со своим товарищем или же нет. – Пока не поздно, я бы возвратился к жене и детям. Может, пахать землю – не такое уж плохое занятие. Я не спешу попасть в Вальхаллу.

– Милость Всеотца как ветер. Ее нужно ловить, – сказал Асгот. – Ты глупец, раз до сих пор не знаешь этого.

– Ты, Хальфдан, землепашец? – выпалил Флоки Черный, будто плюнул. – Да у тебя даже промеж ног ничего путного не выросло!

Викинги захохотали, но ярл поднял руку, и смех тут же стих. Воины, что собрались теперь среди скал, сражались вместе с Сигурдом в Мерсии и Уэссексе, наполняли кровью долины Уэльса, гнули спины на веслах Сигурдовых кораблей. Они сознавали значимость этого часа.

– Я понимаю тебя, Хальфдан, – кивнул ярл.

– Но мы присягали тебе, господин, – сказал Арнвид. – И никто из нас не посмеет изменить присяге.

– Верно, многие из вас клялись мне в верности. – Сигурд смотрел своим людям в глаза, словно бы видя, что творится в их сердцах. Может, он и вправду обладал таким даром. – Но с этого дня прежняя клятва теряет силу. Я вас всех от нее освобождаю. Тот, кто хочет вернуться домой, волен идти.

Викинги разинули рты. Пившие мед отняли от губ бурдюки и в недоуменном молчании провели ладонями по бородам. Голубые глаза Сигурда были по-прежнему спокойны, но сердце его, верно, колотилось так же, как и наши.

– Если возвратиться захотят многие, они могут взять «Фьорд-Эльк» вместе со своей честной долей наших трофеев. Оставшимся все равно не хватит рук, чтобы повести оба корабля туда, куда я отправляюсь.

Глаза каждого из викингов впились в лицо ярла.

– Куда же? – спросил Браги Яйцо, нахмурив лоб.

– В Миклагард[28], – ответил Сигурд, бросив взгляд на датчанина Рольфа.

Люди забормотали. Я понял, что некоторые из них слыхали об этом месте.

– Миклагард? – переспросил Брам, сведя кустистые брови.

– Это значит «великий город», – пояснил Улаф.

– Я знаю, что это значит, – проревел Медведь. – Но где это? Волосатый зад Одина!..

Сигурд кивнул датчанину, и тот шагнул вперед, изголодавшийся и беззащитный, как олень среди волков.

– Далеко на востоке, – произнес он, глядя на Брама, но обращаясь ко всем. – В греческих землях. Этот город еще зовут золотым, потому что даже дома там из золота, а вместо рек течет расплавленное серебро.

– Выходит, тамошний народ изнывает от жажды, – сказал Бодвар, почесываясь.

Викинги засмеялись, чтобы слегка разогнать тучи. Там, где мы собрались, даже воздух теперь казался тугим, словно надутый парус.

– Я видел монеты из этого города. Они блестят, точно глаза Фрейи, – заметил Кнут. Лицо его было бесстрастно, как у женщины, стирающей штаны мужа. – Там правит император, которого люди почитают, ровно бога.

– Еще один чертов император! – простонал Ирса Поросячье Рыло, покачав головой.

– Ты знаешь туда дорогу? – рыкнул Брам, сурово глядя на датчанина.

– Я – нет, – признался Рольф, – но среди нас есть человек, чей брат говорил, что был там.

– Ну и где же этот брат? – Ирса вытянул шею, оглядывая датчан. – Наверное, у него золотая кольчуга, срамной уд из серебра, а вместо яиц здоровенные рубины.

– Он умер, – просто ответил Рольф. – Во Франкии, как и многие из нас. – Датчанин взглянул на меня: мне тоже была знакома та смрадная темница, где люди лежали в собственных нечистотах, а вши и крысы дожирали остатки их гордости. – Но брат его выжил и, вероятно, сможет отыскать дорогу в тот город. Перед смертью Трюгве рассказывал о своем путешествии туда.

Брам тряхнул косматой головой. На лицо викинга, помятое, как старый щит, легла мрачная тень.

– Наше братство уже не то, каким было прежде, – сказал он. – Мы многих потеряли.

Последовали тихие возгласы согласия.

– Мои люди пойдут вместе с Сигурдом, – сказал Рольф. – Мы не хотим возвращаться к женам с пустыми сундуками.

Я с трудом поверил собственным ушам, причем не я один. И когда только наш ярл и Рольф успели это обстряпать? Мне вспомнились слова Бьярни: «Похоже, они что-то замышляют».

– Да твои люди наполовину мертвецы! – выпалил Брам. – Для вас честь, что Сигурд позволил вам прийти на тинг, ведь вы пустое место!

Ярл молча посмотрел на Рольфа, ожидая, как тот ответит на оскорбление. Датчанин, безоружный и безмозглый, шагнул к Браму, выпятив грудь. Ума у бедолаги, может, и не было, зато гордость, видно, была.

– Даже с пустыми желудками мы гребли не хуже вас, – сказал он. – Наши сердца так же сильны, и руки вашим не уступят, если мы будем есть мясо и пить мед.

Люди закивали, признавая, что ответ достойный. Даже Брам только фыркнул и, больше ничего не сказав, повернулся к ярлу.

– Я с тобой, Сигурд, и ты это знаешь. Я доволен, покуда вокруг меня рокочет море, и я не слышу, как мелет своим острым языком моя Боргхильда. Я поплыву с тобой в этот Миклагард, даже если дома там из грязи, а вместо рек течет моча. Ну а если там есть и серебро – тем лучше. Я не допущу, чтобы моя слава досталась каким-то датчанам.

– Те, кто пойдет со мной, дадут новую клятву. Наше братство будет выковано заново, – сказал Сигурд. – Мы отправимся в путь и наполним свои дорожные сундуки. Мы будем плести наш вирд на далекой земле, оставляя в память о себе руны. Один рунический камень уже стоит во франкском лесу, и едва ли безбородые христиане смогут скоро нас забыть.

На лице Сигурда появилась волчья усмешка. Увидав, что и Брам едва заметно улыбнулся, я подумал: «Уж не нарочно ли они все это разыграли?». Возможно, ярл попросил Медведя высказать сомнения, тревожившие каждого, с тем чтобы он, Сигурд, разрешил их, не выпуская поводьев из рук. От такого хитреца можно было ждать подобной уловки.

– Я тоже с тобой, господин, – прогрохотал Свейн Рыжий, немного излишне торжественно ударяя по земле древком копья.

– Ты меня знаешь, Сигурд, – сказал Улаф, пожав широкими плечами. – Я поплыву туда, куда понесет меня ветер, а если ветра нет, то возьму весло. Я снова присягаю тебе.

Ярл коротко кивнул, словно само собой разумелось, что такие люди, как эти двое, должны были пойти за ним на край света.

– Я не вернусь домой, пока не наполню свой сундук и сундук Бьорна, – сказал Бьярни.

Все викинги поклялись в верности Сигурду, и каждый старался превзойти остальных хвастовством, грозясь завоевать такие сокровища, каких даже в глаза не видал. Те, кто подумывал о возвращении домой, отбросили такие мысли: теперь Хальфдан и сам смеялся, представляя себя землепашцем. Старый Асгот отправился чертить руны, а Флоки Черный просто кивнул, и его темные глаза блеснули злобой. Сигурд кивнул в ответ: слова им были не нужны.

– Я тоже последую за тобой, куда бы ты ни пошел, господин, – сказал я, когда Сигурд обратил на меня свой взор.

– А как же иначе, Ворон? – ответил он. – Ведь мы связаны, ты и я, и должны вместе плести нашу сагу.

После этого я подошел к остальным, и мы смочили языки медом, чтобы слова клятвы легче соскальзывали с них и чтобы были не так тяжелы: когда воин дает присягу, его душе нелегко. А потом я вышел на западный берег острова и, глядя на солнце, утопающее в сером море, затаил дыхание. Мне захотелось услышать, как гаснет далекий костер, шипя, будто докрасна раскаленный меч, который опустили в бочку. Боги в Вальхалле рассмеялись.

Эпилог

Всё в порядке, Гуннкель, можешь снова моргать. Глаза у тебя мутные, будто молочные опалы. Поди умой их, пока они не засохли, как змея в штанах у старика. Глотни воздуха, Арнор, за себя и за меня. Хей, редкая выдалась ночка! Вы все задубели, точно старая кора, и вид у вас дикий, как у троллей. Словно вы неслись на колеснице Тора, запряженной козлами Тангниостром и Тангрисниром, которым к тому же подожгли хвосты! Но я не удивлен, что вы так одурели: ло́вите мух хлебалами, глаза круглые, будто монеты, волосы торчат, как у ежей. Ведь такую сагу нечасто услышишь – мне ли не знать!

Готов поспорить: многие из вас никогда не бывали дальше собственных нужников. Вы так прилипли к своим очагам, что иные камни путешествуют больше вашего, иные улитки больше повидали на свете. Ох, не смотри на меня так кисло, Халльфред. Говорят, если бы Хильд не нарисовала тебе карту, ты ни за что не отыскал бы ее лакомое местечко. Верно, Хильд?..

Теперь вы глотнули моей саги и знаете вкус прежних времен. Но главное угощение еще впереди. Я, как видите, не юный Бальдр, у которого молоко на губах не обсохло, а на щеках пробился первый пушок. Я прожил очень долгую жизнь, вы же только запрыгнули на борт. Мы едва отошли от пристани и углубились во фьорд. Причальные канаты еще не распутаны, якорь скользок от водорослей. Я выплюну свою историю, а вы слушайте, пока не поздно. Думаете, старость и терпение – лучшие друзья? Вот и нет: во мне они уживаются чем дальше, тем хуже. Приходите снова следующим вечером, только на голодный желудок: новый кусок моей саги будет сытным. Как бычья голова, которую Тор использовал вместо наживки, ловя Йормунганда. Ну а сегодня, если мои старые кости не врут, еще до темноты начнется снегопад. Придется нам ломать ледяные корки в бочках с дождевой водой и заводить скотину под кровлю. Может, это начало Фимбульветра. Если так, то не за горами междоусобицы, войны и множество других бедствий, за которыми последует Рагнарёк. Я буду ко всему готов: вам кажется, что я старый седой волк, давно проживший свой вирд, однако меч мой все еще остер. Только болван станет ждать, когда его оружие затупится и покроется пятнами ржавчины, прежде чем его заточить.

Итак, до вечера. Если мы все не замерзнем в сугробах. И принеси старику того винца, что ты припрятала, Олрун. Даже мне не мешает подогреть душу, чтобы я смог продолжить эту повесть.

Примечания

1

Ярл – вождь скандинавского племени или предводитель войска викингов.

2

Олдермен – должность в средневековой Англии (назначаемый королем правитель графства, отвечающий за соблюдение закона и порядка, а также за оборону).

3

Пер. О. А. Смирницкой.

4

Тафл – настольная игра шашечного типа.

5

Ширстрек – верхний пояс бортовой обшивки судна.

6

Святой Иероним Стридонский (342–420) – составитель Вульгаты (перевода Библии на латинский язык, сыгравшего исключительно важную роль в истории католической церкви).

7

Степс – углубление в днище или палубе, в которое устанавливается мачта.

8

Румпель – рычаг для поворачивания руля.

9

Секвана – древнее название реки Сены.

10

Рифить – уменьшать площадь паруса при помощи рифов (специальных завязок).

11

Фал – снасть, при помощи которой поднимают и опускают паруса.

12

Табанить – грести в обратном направлении, чтобы развернуть судно или дать задний ход.

13

Пс. 22:5.

14

Традиционный скандинавский топор с равным правом определяется так же, как секира; оба этих термина уместны.

15

Вергилий. Энеида. Кн. VI, ст. 95.

16

Плавт. Ослы. Акт II, сцена IV.

17

Гик – вертикальная балка, подвижно укрепленная одним концом в нижней части мачты.

18

Булинь – снасть, оттягивающая край квадратного паруса; крепится узлом, носящим то же название.

19

Господь с вами! Слава в вышних Богу (Лк. 2:14), Господь – свет мой (Псал. 26:1)!

20

Кранец – приспособление, смягчающее удар судна о пристань или другое судно.

21

Сейд – древнескандинавское ведовство.

22

Ахтерштевень – кормовая оконечность судна.

23

Экс-ля-Шапель – французское название города Ахена, находящегося на территории современной Германии (земля Северный Рейн – Вестфалия).

24

Сын шлюхи (фр.).

25

1 Кор. 11:23–25.

26

Wurm – червь (нем.).

27

Карл, милостью Божией король франков и лангобардов, а также патриций римлян (лат.).

28

Миклагард – древнескандинавское название Константинополя.

Content

Джайлс Кристиан
Ворон. Сыны грома

Действующие лица

Норвежские викинги

Уэссекцы

Франки

Датчане

Боги

Прочие мифологические образы и понятия

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Примечания