Эдуард Шим

Жук на ниточке (сборник)

© Шим Э. Ю., наследники, 2016

© Федотова А. В., иллюстрации, 2016

© Оформление, вступительная статья. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2016

Machaon®

* * *

«Хочешь, я превращу тебя в великана?»

Одна из книг Эдуарда Шима начинается с обращения к читателю: «Хочешь, я превращу тебя в великана? Мы пойдём с тобой на опушку, и нагнёмся, и раздвинем руками траву. Смотри, смотри… Вот этот стебелёк с двумя листочками – это берёза. Настоящая берёза, только отроду ей один год. А неподалёку топорщатся крохотные иголочки, почти паутинки. Это сосна. Тоже самая настоящая. Вот рядом с этими деревьями ты превратишься в великана. Ты можешь сломать сосну одним пальцем. Ты можешь наступить на берёзу, и от неё ничего не останется… Но ты встаёшь и осторожно перешагиваешь через деревья. Ты – добрый великан».

Эта мысль – главная в творчестве Эдуарда Шима, в основном писавшего о взаимоотношениях человека и природы.

Эдуард Юрьевич Шим (1930–2006, настоящая фамилия – Шмидт) был автором взрослых рассказов и повестей, пьес, киносценариев, текстов песен, но самую большую известность принесли ему многочисленные детские книги, которые постоянно переиздавались и переиздаются. Эдуард Шим – ленинградец. Во время войны его эвакуировали, и вырос он в детском доме, с 16 лет трудился – был столяром, садоводом, токарем, шофёром… Вернувшись в родной город, учился в художественно-архитектурном училище, работал в конструкторском бюро, служил в армии. Шим начал печататься в 1949-м, будучи совсем молодым.

В книгах о природе он передавал детям свой опыт и воспитывал стремление к познанию. Он писал о том, что природа – наш общий дом, в котором надо учиться жить, который надо беречь. Природа помогала человеку выживать, давая всё, что ему нужно, а человек в течение многих веков воевал с ней. И постепенно, вообразив себя повелителем природы, стал безжалостно её уничтожать, отнимая всё больше и больше и нанося ей невосполнимый урон. Человек вознёсся и возгордился, но природа беспощадно мстит за глупость и жестокость. Вот и получилось, что первая часть знаменитого изречения И. В. Мичурина, русского биолога и селекционера, «Мы не можем ждать милостей от природы…» стала пророческой. Действительно, какие уж милости…

А ведь начинается всё с малого: в рассказе «Жук на ниточке» мальчишки ловят всем известных весенних вредителей – майских жуков – и складывают в ведро. А один из них, забавы ради, взял жука и привязал на ниточку.

«…Крутится жук на ниточке. Мы хохочем, нам весело.

Вдруг дедушка как крикнет:

– Сейчас же бросьте! Нашли забаву!

Мальчишка, который жука привязал, даже обиделся.

– Это же вредитель, – говорит.

– Знаю, что вредитель!

– Чего же вам жалко?

– Мне, – отвечает дедушка, – тебя жалко!

– Меня?!

– Тебя, хоть ты не жук, а человек.

– Чего же меня жалеть, если я человек?

– А разве будет хороший человек кого-нибудь мучить для забавы? Даже таких вот жуков. Даже вредителей!..»

Природу надо любить, и не только потому, что она прекрасна, полна тайн, которые интересно открывать, удивительна в своём разнообразии, но и потому, что это обязательно для хорошего человека.

Эдуард Шим помогает читателям увидеть жизнь природы и её обитателей вблизи, он словно понимает язык зверей и птиц и просто переводит для нас истории, рассказанные самими героями. И они превращаются в сказку. Для произведений Шима придумали новое определение: «сказки-несказки», потому что в них достоверность и точность сочетаются с фантазией.

О приключениях Ужа, Лягушки, Зайца, Петуха, Рыси, Глухаря, Выдры, Дятла, Медведя и многих других животных рассказывает писатель. И в каждой истории читатель почерпнёт какую-нибудь мудрость.

Вот Воробей, улетевший из города на поиски лучшего дома и лучшей доли, поскитавшись по окрестностям и помучившись изрядно, понял, что дома лучше. Писатель открывает поэзию природы и радость общения с ней. Он не только озадачивает читателя серьёзными вопросами, но и веселит его своими неожиданными, остроумными наблюдениями.

Вот пролился на землю Дождик («Слепой Дождик») и увидел, что кто-то рад его живительной влаге, а кто-то очень недоволен. Радовались Водомерки, Лилейник и маленькие дети, а сетовали Люпинусы, Помидоры и люди, которые боялись, что он помешает им убирать сено. «…А тут между туч выглянуло ясное солнышко. Оно так заблестело, засияло, что Дождик сразу ослеп.

Ведь всегда при солнце Дождик становится слепым…

И он уже теперь не мог выбирать дороги и пошёл по земле просто наугад. И больше на него никто не сердился. Все понимали, что если Дождик пришёл не вовремя, то сделал это он нечаянно».

Похоже, люди наконец начинают осознавать, что их будущее зависит от сотрудничества с природой, начинают у неё учиться – уже очень много научных открытий сделано на основе изучения природы. Человек – один из обитателей Земли, и на ней он не командир, он – один из её детей. Писатели-природоведы, в том числе Эдуард Шим, знают об этом давно.

Ольга Корф

Береги!

Шёл я из школы домой. Ранней весной это было. Погода ненастная. С утра моросит дождь – надоедливый, одинаковый. Водопроводный какой-то. Распустил все дороги, из тропинок ручьи понаделал. Идти неловко – ноги разъезжаются. От школы до деревни – полтора километра. Пока я полпути прошёл, промок до карманов.

Дорога вдоль лесной опушки проложена. Вошёл я под деревья, а тут ещё хуже. Со всех ветвей капает, течёт, льётся. Струйка с берёзовой ветки мне за шиворот угодила.

Разозлился я. Мимоходом хлопнул берёзку кулаком.

– Ишь, – говорю, – расхныкалась!

Тряхнула берёзка ветками, окатила меня водой, как из лейки.

Охнул я от обиды. Стукнул ещё разок.

Ещё раз меня окатило.

Чуть я не заплакал.

Иду, злюсь, и до того мне противными кажутся и серое скучное небо, и хлябкая дорога, и мокрые деревья, что хоть не гляди. Скорей бы до дому добежать, что ли!..

И тут я вспомнил, как из этого же самого места мне однажды уходить не хотелось. На охоте это было. В первый раз меня тогда со взрослыми взяли. И первый выстрел мой был вот здесь, около опушки.

Вспомнил я, как все мы – охотники – шли цепью и ждали, когда спереди или сбоку крикнут: «Береги!»

Это особенное слово такое, охотничье. Означает оно, что показался зверь, бежит на стрелков.

Как услышишь это слово, так уж и точно – береги. Береги всякий шорох, всякое движенье вокруг. Лови их, не пропускай. Уши напряги, глаза напряги, даже носом чуй!

Вот что по-охотничьи значит «береги».

Хорошее слово. Сторожкое.

До того забылся я, что вдруг слышу это слово наяву. Близко так раздалось:

– Береги!

Может, это я сам сказал, а может, – почудилось.

Но «береги!» есть «береги!».

Навострились у меня уши, глаза сразу стали приглядистее.

Вижу – при дороге стоит старая ель. Нижние лапы у неё шатром висят. Сухой пригорушек под этим шатром, и даже кажется, что струится там тёплый воздух.

Вот тебе и дом – от непогоды схорониться.

Залез я под плотные лапы, сел, сумку положил. И сразу не стало для меня дождя и серого неба. Тепло, сухо.

И тогда я сам уже во второй раз говорю:

– Береги!

Пригляделся к деревьям. Вижу – не плачут они, а умываются. Ветки от дождя – блестящие, распаренные, словно из бани. И каждая ветка подчёркнута светлой цепочкой капелек. Будто вспотела.

А на земле, под деревьями, движутся прошлогодние бурые листья. Они движутся едва заметно, бесшумно, но упорно, как заведённые. С пригорков сползают в низинки, в ямы, и там оседают и прижимаются к земле.

А на пригорках распрямляются стебельки первой травы. Распрямляются и скидывают с себя цепкие старые листья…

Тайная работа идёт в лесу. Моется он, чистится, готовится надеть весенний наряд.

Рассмотрел я это и в третий раз говорю:

– Береги!

Качнулась впереди ветка. Желудёвого цвета пятнышко мелькнуло. Белка!

Вылетела на еловый сук – батюшки! – такая-то растрёпанная, мокрохвостая, сердитая… И будто в скакалочку заиграла: подпрыгивает на суку, старается, хвостом трясёт, а сама – ни с места.

Что за фокусы, растрёпа? Отряхиваешься, что ли?

Ухнула вниз и пропала в хвое.

Поглядел я на землю.

Бегучий крохотный ручеёк звенит у пригорка. Вдруг на берегу ручейка земля вспучилась, разверзлась. Вылезли на белый свет две ладошки и розовый пятачок. Вот тебе на! – крот явился.

Захлюпал по воде, перебрался на другой берег и опять в землю нырнул. Дрыгнул хвостиком – только его и видели.

Тоже фокусник. Где нырять полагается, он пешком топает. А где все пешком ходят, там ныряет. Видать, не захотел под ручейком подземный ход прокладывать. Наверно, земля там сырая, липкая. Завязнешь ещё.

На голову мне хвоя посыпалась. Раздвинул я ветви, глянул.

Качаются наверху лапы в красных штанишках. Это дятловы! Уцепился дятел за шишку и повис на носу. Так и висит. Подрыгивает.

Это он шишку так отрывает.

Шишка оборвалась, захлопали крылья – фррр! – умчался носатый. А передо мной – новое зрелище.

На кустик можжевельника, на колкие веточки опустилась весёлая стайка…

Впрочем, нет.

Не стану-ка я вам дальше рассказывать, что́ повидал в лесу тем дождливым и скучным днём. Интереснее вам самим поглядеть.

Ну а как это сделать, вы уже знаете.

Запомнили?

«Береги!»

Старый пруд

Петьку заставили сторожить гусей на пруду.

Пруд – за околицей, совсем близко от деревни. Сидит Петька на берегу, слышит, как в сельсовете радио поёт, как мальчишки у школы кричат.

Слышит – и завидует. Одному-то с гусями – ой как тоскливо! Пруд старый, заглохший. Воды в нём по колено, да и та зелёная, как щи. Ни тебе выкупаться, ни рыбу половить. Торчи пнём и считай гусиные хвосты…

Маялся Петька, маялся, а после на траву лёг и заснул.

Сколько проспал – не знает. Только открыл глаза – и понять не поймёт: куда он попал?

Уже свечерело. Возле Петькиных ног лежит на чёрной воде луна. Вниз макушками желтеют камыши. Лунная тропинка тянется вдаль, гаснет во тьме. А над камышами слоится туманный парок, похожий на розовый дым, и пронизывают его холодные зелёные лучи…

Но самое необыкновенное – это музыка. Неизвестно откуда слышится таинственная, грустная музыка. Серебряные колокольчики перезванивают, барабаны рокочут, дудят маленькие трубы…

Вот будто кто-то заплакал, барабаны умолкли, одни трубы вздыхают, жалуются… А вот задребезжал колокольчик, залился тоненьким смехом. Медные тарелки ухнули – бумм! – и оборвали смех. Снова трубы заплакали…

Петька слушает, боится дохну́ть.

И красиво, и страшно!

Понемногу привык он к сумраку и тогда увидел самих музыкантов.

Они сидели в воде. Лунный свет переливался и тлел в их больших, как луковицы, глазищах. Петьке показалось, что, коснись эти глаза воды, – они зашипят, словно угли.

Под каждой парой глаз надувалось горлышко. Оно дрожало, расталкивая вокруг мелкие кружочки волн.

Лягухи…

Кто бы поверил, что у них такие серебристые голоса? Или, может, это не лягушки, а жабы?

Разом, будто повернули выключатель, глаза погасли. Лягухи осели под воду. Волны затихли, всё смолкло.

Какая-то опасность. А где?

И тут Петька увидел, как по лунной тропинке шагают птицы. Парочка кургузых птиц на длинных ножках, покачиваясь, шла от камышей. Прямо по воде!

На середине пруда встали. Стоят, как на жёлтой слюде.

Задумчиво, медленно поклонились, разошлись. Вот присели, повернулись. Присели, повернулись. Пляшут!.. Движения плавные, тягучие, как во сне…

Что за птицы? Похожи на обыкновенных болотных курочек, которых Петька не раз встречал на реке. Но кто видывал, чтобы курочки разгуливали по ночам по пруду? И как их вода держит? Или, может, не на воду они ступают, а на листья кувшинок и ряску?

Петька протёр глаза, но разглядеть хорошенько не поспел.

Тень, лёгкая и быстрая, скользнула в зелёном тумане. Курочек будто ветром сдуло обратно в камыши. А к воде беззвучно опустилась дымчатая сова, села на кочку пуховым комком.

Петька замер.

Сове-то что здесь надо?

Сова раздвинула крылья, осторожно опустила кончики в воду. Покачала. Потом подняла над спиной и затрясла, – забренчали, затенькали невидимые капли. Словно дождик пошёл.

Что она делает?! Купается? Или крылья запачкались, так она их выстирать решила?

Вот смех-то!..

Подумал Петька про крылья и сразу вспомнил о гусях. Как вскочит! Гусей-то нет. Где же гуси?

Проспал!!

А гуси дремлют под берегом, головы под мышки завернули. Погнал их Петька к дому, по дороге раздумывает: что за чудеса ему на пруду привиделись?

Уж не во сне ли?

Дома старшая сестра заругалась, что поздно пришёл, а потом сжалилась и спрашивает:

– Надоело, поди, с гусями-то скучать? Хочешь, я завтра тебя сменю?

Петька наотрез отказался:

– Нет, что ты! Я уж сам.

Решил разобраться, во сне всё было или наяву.

И с тех пор часто на пруд бегает.

Там, оказывается, здорово интересно!

Жук на ниточке

Майские жуки обгрызают листочки на деревьях. А личинки майских жуков, жирные гусеницы такие, обгрызают у деревьев корни.

В общем, вредят как могут.

Мы этих майских жуков ловим хитрым способом.

Рано утречком, пока ещё прохладно, жуки не летают. Сидят на молоденьких берёзках, оцепенели.

Тряхнёшь деревцо – и жуки вниз посыплются, только собирай.

Вот мы их собираем в ведро, а один мальчишка взял жука и привязал на ниточку. Поиграть захотел.

Жук согрелся, ожил, попробовал взлететь, а ниточка не пускает.

Крутится жук на ниточке. Мы хохочем, нам весело.

Вдруг дедушка как крикнет:

– Сейчас же бросьте! Нашли забаву!

Мальчишка, который жука привязал, даже обиделся.

– Это же вредитель, – говорит.

– Знаю, что вредитель!

– Чего же вам жалко?

– Мне, – отвечает дедушка, – тебя жалко!

– Меня?!

– Тебя. Хоть ты не жук, а человек.

– Чего же меня жалеть, если я человек?

– А разве будет хороший человек кого-нибудь мучить для забавы? Даже таких вот жуков. Даже вредителей!

Грозный петух

Охотники из лесу принесли маленького лисёнка. Тощий такой был, головастый, с белым галстучком и в чулочках. Поглядишь и скажешь: впроголодь жил.

Хозяйка, бабушка Поля, как увидела, – сразу поперёк:

– Не пущу! Несите назад. Он у меня всех курчат передавит.

Кое-как уговорили всё-таки. Стал лисёнок жить во дворе, в старой собачьей будке.

Первые дни тишком сидел, носа не выказывал. Бабушка Поля, когда ему еду носила, наставляла со строгостью:

– Вот, вот… Так-то лучше! Хочешь жить у меня – смирно сиди!

Но лисёнок скоро осмелел. Попривык. Начал из будки вылезать, да всё дальше и дальше.

А во дворе у бабушки Поли – птичник. Живёт старуха небогато, работать уже не может и, чтоб перебиться, растит на продажу кур.

Весной посадила на яйца много квочек, да всё в разное время, и теперь собрались у неё цыплята, и оперившиеся курчата, и почти взрослые петухи да куры.

И вот случилось так, что в маленьком тощем лисёнке всё-таки пробудился лесной хищник и позвал на охоту.

В полдень разомлевшие птицы купались в песке. Лисёнок из тёмной будки позыркивал на них зелёным глазом, а потом – шасть на двор и пополз.

Он полз, как настоящая большая лиса, – стлался по земле, перекатывался, и только лопатки ходили под шерстью.

И уж совсем приблизился к птицам.

И уже подобрал под себя лапы, чтобы вот сейчас, вот-вот выстрелиться по ближней курице.

Он уже глазами взял её, хапнул.

И тут помешала муха.

Синяя, будто лакированная, муха звякнула над землёй, и один молоденький петушок не поспел склюнуть её на лету, вскочил и за ней помчался.

Муха взвилась, петушок подскочил, опять промахнулся – и вдруг встал нос к носу с лисёнком.

Перед обалделым петухом горели два зелёных зрачка и дрожала, втягивала куричий дух мокрая чёрная тюпка лисьего носа.

То ли растерялся петушок, то ли не разглядел впопыхах, но, не раздумывая, очень крепко он взял да и кокнул по этой дрожащей тюпке.

Будто взорвался песок, петуха вбок бросило, а лисёнок, наддавая ходу, понёсся прочь.

Он визжал на бегу, а потом было слышно, как с разлёту он шмякнулся о заднюю стенку будки и смолк – видно, дочиста лишился голоса. Очень худо кончилась для него первая охота.

И вот ведь как запоминаются такие уроки!

Даже когда подрос лисёнок, и то грозного петуха стороной обегал.

До слёз, бывало, смеялись наши деревенские: ходит по двору бабушки Поли чуть ли не матёрый лисовин, а как завидит Петькин хвост, – сломя голову бежит к будке, да ещё повизгивает со страху.

Берёзовый сок

Кто-то надрубил у самых корней молодую берёзу. Течёт мутный сок, земля под берёзой мокрая.

Дедушка сердится:

– Эх, люди! Руки злые, а голова дурная… Ну, захотелось тебе соку – возьми от старой берёзы, от помеченной, которую всё равно зимой на дрова срубим!

– Дед, а может, у этой, у молоденькой, сок-то послаще?

– Сейчас поймёшь, где он слаще.

Прислонил фляжку под зарубку. Натекло сока, я попробовал – совсем как вода, только не очень чистая.

– А теперь по-другому сделаем. Гляди, на макушке веточка сломанная. Видать, снегом её обломило.

С обломанной веточки тоже падают капли. Щёлкают, разбиваются о землю.

Подставил дедушка фляжку под эти капли. Набралось берёзового сока.

Я глотнул – и даже причмокнул.

Такой сладкий, такой вкусный сок! А ведь из той же самой берёзы…

Дедушка спрашивает:

– Ну, стоило топором махать?

– Не стоило, – отвечаю.

– То-то и оно… Если дятел напиться захочет, он у макушки дырочку проколотит. Потому что знает: чем выше, тем слаще сок. Самый сладкий – у маковки… Вот и выходит, что малая птица умней большого дурня с топором!

Появление на Шашковой поляне

Самое дальнее поле нашего колхоза – Старые лужки. Осенью там работал комбайн, убирал хлеба. Комбайнёрам отлучаться было некогда, и поэтому обедали и ужинали они прямо в поле. А еду им приносили наши ребята.

Однажды очередь идти выпала Петьке Шумову и Лене Байковой. Едва начало смеркаться, как они отправились в путь – впереди Лена с узелком под мышкой, позади – Петька с чугунком в руках.

Дорога – не близкая. Сначала тянется она вдоль реки, потом сворачивает в лес. Шагают Лена и Петька, торопятся.

Вечера уже тёмные, глухие. Идёшь полем, там хоть звёзды видны в небе, а в лесу – и вовсе тьма. Ничего не разглядеть.

Хорошо ещё – голова у Лены белобрысая, светлая. Она смутно белеет впереди, и Петька не боится Лену потерять. Зато под ногами у него всё время трещат какие-то сучья, коренья, валежник. Петька не тяжёлый, а какой-то неповоротливый. Хоть и старается ступать осторожно, всё равно шум в лесу такой, будто продирается сквозь чащу корова.

Дошагали Лена и Петька до просеки. Тут Лена остановилась и говорит:

– Давай свернём на тропку. Нам спешить надо, а тут путь будет короче.

Петька на сучок наступил, вздрогнул. Отвечает:

– Это верно… Только давай пойдём по дороге. Безопасней!

– Почему?

– Да на тропке твоей – ямы всякие, бугры… Ноги ещё поломаешь!

– Какие ямы?!

– Ну, не ямы… а сучки там, деревья…

– Что за чепуховина? – разозлилась Лена. – Ступай без разговоров!

И пошла по тропке.

Петьке делать нечего – двинулся следом. Немного прошагали молча. Потом Петька опять говорит:

– Слышь, Лен! Вернёмся на дорогу…

– Зачем?

– Я хотел тебе сказать… Только не смейся, это верно… Тут место – нечистое!

Лена от удивления к нему повернулась:

– Чего-о?!

– Ей-ей. Знаешь, впереди Шашкова поляна? Так вот… Лучше туда не захаживать. Там появление такое является…

– Что за появление?

– А такое… громадного вида. Мне мать сказывала, а ей – тётка Марфа Заплёткина. Она-то уж всё знает.

Лена смотрит на Петьку и не знает, смеяться или нет.

– Да ты что? Не совестно небылицам верить? Вот расскажу я про твоё «появление громадного вида» ребятам, засмеют до́ смерти!

Тряхнула Лена головой и побежала вперёд.

Один поворот делает тропка, второй, ныряет в кусты. И только миновала Лена кусты, как вдруг…

Вдруг впереди неясно забрезжил свет.

Какие-то тени мелькнули.

Писк и шорох послышались.

Лена сделала ещё несколько шагов – и замерла. Впереди на поляне виднелись странные высокие столбы. Они сияли голубым мёртвым светом.

Чёрные бесшумные птицы метались вокруг.

Внезапно одна наискосок бросилась вниз, к голове Лены, и с налёту запуталась в волосах.

Петька, стоявший позади, охнул и выронил чугунок. Чугунок был обмотан холстиной, он упал беззвучно, и картошка из него высыпалась.

Петька попятился, наступил босой ногой на горячую картофелину, обжёгся и, отчаянно завопив, ударился бежать.

Он скакал, не разбирая дороги, прямо по кустам. Петькина штанина зацепилась за ветку. Раздался треск – и Петька нырнул в мох.

Тогда Петька пополз. Он полз и тихонько стонал от страха.

Лена, конечно, тоже напугалась. Она схватилась руками за волосы – и вдруг пальцы её нащупали перепончатые крылья и мягкий мех. Летучая мышь!

Сразу половина испуга прошла. Лена знала, что мыши иногда с разлёту запутываются в волосах. Она осторожно освободила крошечного зверька, потом подошла поближе к столбам.

Ну, ясно же… Это были старые, гнилые осины. Прежде Лена днём проходила мимо них, только внимания не обращала. А оказывается, что в темноте эти гнилушки светятся.

– Петька-а!! – позвала Лена. – Ты где, Петька?

Не скоро она отыскала Петьку и не сразу уговорила выйти на поляну…

Зато когда Петька всё разглядел, он стал очень разговорчивым.

– Конечно! – рассуждал он по дороге. – Я же знал, что всё это небылицы. Я и мамке говорил, что никаких чиканашек не бывает… А Марфа… ох и противная тётка! Всех пугает, мутит… Вот я завтра в сельсовет на неё заявлю, – пусть не занимается вредной агитацией!

Хоть Лене и очень хотелось посмеяться над Петькой, она всё же промолчала.

Вскоре показались впереди и Старые лужки. Донёсся рокот комбайна, идущего по хлебному полю. Блеснули его огни.

И тут Петька остановился и хлопнул себя по затылку.

– Лена, – сказал он отчаянно, – а ведь я чугунок-то с картошкой забыл! Оставил его на Шашковой поляне… Ты погоди меня, я мигом сбегаю, принесу!

Лена, улыбаясь, посмотрела на Петьку. Он отвёл глаза.

– Как же ты пойдёшь на поляну? Один?!

– А чего?

– Да ведь там же «появление» является!

– Ну тебя, – басом сказал Петька. – Принялась дразниться…

Он ещё хотел что-то добавить, но повернулся и пошагал назад.

Как ловить зайцев

Можно зайцев ловить руками.

Ничего особенного!

Вот начался в нашей деревне сенокос. Стрекочут на лугах косилки, валят цветущую, всю перепутанную траву.

Будто густые волосы стригут под нулёвку.

Двигается косилка, мотает головой лошадь.

И вдруг из-под самых лошадиных копыт выпрыгивают зайчата. Две штуки!

Я бросился их тюбетейкой накрывать. И поймал. Они ещё бегают-то неловко…

Вот вам пожалуйста: двух зайцев руками изловил!

Приятель Санька говорит, что это не редкость. Самое обычное дело – поймать в сенокос зайчонка. Пока зайцы не подросли, они прячутся в траве. Тут зайчиный детский сад: и корма вволю, и никто не заметит.

Ведь не знают зайчата, что наступит сенокос…

Лежат два зайчонка в тюбетейке, замерли.

Ждут.

«Что с нами будет?»

Мы их отнесли на опушку леса, в кусты. Здесь тоже высокая трава, но её косить не станут. Для человека здесь неудобное место. А для зайчат – удобное.

Перевернули мы тюбетейку осторожненько. Выпустили сосунков. Посмотрели, как они юркнули в траву, как шевельнулась трава и затихла…

Теперь всё в порядке.

Понимаете, можно зайцев ловить руками.

Но только для того, чтобы выпустить.

Пятёрки

Утром первого сентября мы с Петькой и другие наши ребята шли в школу.

Дед Матвей выглянул из калитки и позвал Петьку:

– Ну-ка, ступай сюда. Бери подарок!

И протянул корзинку большущих яблок.

Петька сказал деду спасибо, а яблоками оделил всех ребят. Только хотел Петька откусить кусочек, как вдруг видит, что на красном яблочном боку стоит цифра «5».

Да тут и мы закричали:

– У меня на яблоке пятёрка!

– И у меня!

– У меня тоже…

У всех яблоки оказались помеченными. Не нарисована цифра, не накрашена. Просто кожура у яблока двухцветная: весь бок красный, а пятёрка – белая.

Петька усмехнулся:

– Это дед нам наказывает, чтоб на пятёрки учились!

И всю дорогу до школы говорили мы об этой дедовой хитрости. Оказывается, пока яблоки висели на ветках, дед на каждое прилепил бумажную цифру. Под солнечными лучами краснел яблочный бок, а под бумагой кожура оставалась светлой. Так и вышло, что солнышко поставило отметки на всех яблоках.

Ну, надо было деду отвечать… Через неделю мы с Петькой пришли к нему. Положили на стол дневники. Дед поглядел – а в дневниках тоже отметки. Только не такие, как на яблоках.

Лист – белый, а пятёрки – красные.

Долго и коротко

Разговаривают мальчишки с моим дедом.

Размечтались:

– Давайте посадим у новой школы дубовую аллею!

– Давайте, – соглашается дед.

– А как посадить?

– Сначала, – говорит дед, – соберите жёлуди.

– Хорошо, соберём. Их уже много нападало!

– Эти не годятся. Дождитесь первых заморозков, тогда посыплются спелые.

– Хорошо, дождёмся.

– Берите не все подряд. Ищите такие, у которых на конце востренький клювик. Это лучшие.

– Хорошо, отыщем.

– Вскопайте землю, посадите. Каждый жёлудь прикройте сверху еловой лапкой, чтоб мыши не сгрызли.

– Тогда всё?

– Нет. Взойдут весной жёлуди, скажу, что дальше делать. Работы ещё много.

– Сколько?

– И весну, и лето, и осень будете работать.

– Тогда всё?

– Нет. И ещё год, и ещё два, и ещё три. А потом поглядим…

– Долго-то как! Очень уж долго!

– Совсем не долго. Вот тысяча лет – это действительно долго.

– А при чём тут тысяча лет?

– А при том, – говорит дедушка, – что ежели постараться, тысячу лет будут стоять ваши дубы!

Неслышные голоса

Прибежал ко мне Петька и говорит:

– Пошли на Лысые Кочки! Я там барсучью нору отыскал. Вечером самих барсуков увидеть можно.

Лысые Кочки – это вырубка, не очень далеко от деревни. Ягод там всяких – видимо-невидимо! И поэтому никак туда быстро не дойдёшь. Под ногами ягоды похрустывают, – разве не поклонишься?

Кисточку брусники – в рот, лапку костяники – в рот, а время-то летит… Пока мы с Петькой кланялись, солнце на закат повернуло.

Я-то ведь не знаю, где нора находится. Собираю бруснику, с кочки на кочку перелезаю. Потом поднял голову – нет Петьки!

А он около кустов животом в мох шлёпнулся, глаза испуганные, машет: «Ложись!»

Я – тоже в мох. Даже ягоды забыл проглотить. Так с полным ртом и ползу.

Подобрались к овражку, заглянули.

А там вот что.

На песчаном холмике, в тени, сидит барсучиха-мать. Неподвижно сидит и только передней короткой лапой комара отгоняет.

А поближе, шагах в десяти от нас, бегают по склону овражка два барсучонка.

Так близко, что я боюсь ягоды проглотить: а ну как чавкнешь? Убегут!

Лучше уж потерпеть.

Смешные барсучата. Вроде и не толстые, а очень неуклюжие. С морской походкой.

Вот сбежал один вниз по склону, а обратно и не залезть никак, – еловые иголки под лапами скользят. Чуть заберётся повыше – и съезжает обратно.

Видно, когтями ещё как следует работать не научился. Пыхтел, пыхтел – надоело.

Повернулся и побежал прочь от горушки.

Тут мать голову подняла и поглядела ему вслед. Ни звука не произнесла, а только поглядела.

Остановился сразу барсучонок. Обернулся – и вспять.

Мы с Петькой друг друга локтями толкнули. Как это у неё получилось?!

Потом видим – и второго барсучонка так же вернула мамаша. Ни звука, а он послушался!

А под конец и совсем удивила. Поглядела на одного сынка, который спать улёгся, – тотчас встал сынок. Поглядела на второго, который корень выкапывал, – бросил тот корень. Подбежали оба сынка к мамаше; она их обнюхала, лизнула. И все трое по дну овражка потопали в кусты.

Я поскорей ягоды проглотил, спрашиваю Петьку:

– Слышал что-нибудь?

– Н-нет…

– А как же она их звала?! Видел ведь: сначала подала приказ «назад!» – и барсучонок послушался.

– Да, да! А после сказала: «Пора домой!» – и тоже послушались… Что же она – неслышным голосом командует?!

Странно.

Идём мы обратно и в затылках скребём – что за чудеса? И тут с нами тоже будто чудо произошло. Мы ведь шагали молча. Ни звука.

Да вдруг переглянулись и сказали слово в слово:

– А ведь дознаемся, в чём дело!

И повторили:

– Дознаемся!

Цветной венок

I

Очень люблю радугу – радости чудесную дугу.

Цветными воротами перекинется она над землёй, засверкает, заблестит – залюбуешься! Только вот всегда радуга далеко-далеко. Сколько ни иди, как ни спеши, всё равно близко не подойдёшь, рукой не дотронешься.

Я так и называл её – «далёкое чудо».

И вдруг увидел радугу у себя в палисаднике.

От ночного дождя разлилась между грядами голубая лужа. В ней купались скворцы. Для них лужа большая, как озеро. Забрались они бесстрашно в середину, грудью падают на воду, крапчатыми крыльями взбивают её, привзлётывают… Брызги над лужей – фонтаном!

И так скворцы отчаянно трещат, что сразу можно понять: ух какое это удовольствие – утреннее купанье!..

И вдруг над весёлыми скворцами, над голубой лужей зажглась в брызгах крошечная радужка. Будто осколочек от настоящей, большой радуги. И горит-переливается семицветным огнём…

Прямо вот здесь, близко-близко. Рукой подать!

Я руку протянул.

Вспорхнули скворцы. Брызги осыпались, цвета погасли.

Выскользнула из моих рук радужка…

А мне-то всё равно радостно. «Вот ведь, – говорю себе, – как бывает! Думаешь – чудеса далеко, не дойти к ним, не доехать… А они тут. Рядом».

II

Кроты по ночам хозяйничали на лесной поляне и всю её изрыли. Насыпали холмики, напахали борозды. Даже трудно стало человеку ходить. Вязнешь, будто в настоящей пашне.

Дождик спрыснул кротовую пахоту, солнце её нагрело. Кто же примется за посев?

Ёлки, стоявшие вокруг поляны, растопорщили чешуйки у своих спелых, до хруста высушенных шишек. И полетели вниз на жёлтых парашютиках лёгкие семена.

Иных ветром с поляны унесло, иные в траве запутались. Но много семян всё-таки попало и на рыхлую пашню.

Полянка была засеяна.

Придёшь теперь и видишь: везде на старых бороздах и холмиках поднимаются крохотные ёлочки, будто зелёные ёршики.

Так весною кроты пашут, ёлки – сеют, и всё меньше и меньше полян остаётся в лесу.

III

Пока в лесу весна, работящая птица-дятел пускается на хитрость. Прилепится к берёзе и – кряп! кряп! кряп! – настукает в коре дырочки.

Медленно закапает из дырочек сладкий берёзовый сок, розовея на солнце и покрываясь матовым налётом. Задирая к небу голову, дятел напьётся, улетит.

А сок всё течёт.

Много его – подходи, народ, пей досыта!

И приходят всякие лакомки. Муравьи приползут цепочкой, бабочки-крапивницы прилетят и сядут, сложив крылья тетрадочкой. У самых дырочек начнут виться полосатые осы и тяжёлые сонные шмелихи.

Иногда придёт охотник, сложит из бересты фунтик и тоже подставит под капли.

Если не жадный он – и ему хватит напиться.

IV

По реке плывёт плотный снег.

Кружится над омутами, нарастает сугробами у камней, в камышах, возле берегов. На круглых листьях кувшинок – снеговые шапочки.

Странный снег – тёплый, крупный, не тающий.

Его черёмуха рассыпала.

Много старых черёмух стоит над рекой, над обрывами. Все они цвели как-то незаметно, словно прятали белые кисти в листве.

А едва осыпались лепестки, стало видно, какая их неисчислимая сила… Река побелела, как в январе.

Все, кто купается, выскакивают на берег тоже в лепестках.

А у спокойной за́води, где вода стоячая, видно много испуганных рыб. Тоненькие плотвички – самые вёрткие и пугливые – выплыли наверх. Они ходят по тёплому снегу, показывая острые плавнички; чертят узенькие дорожки, даже выскакивают в воздух. Ужасно беспокоятся.

Наверно, представить себе не могут – неужели зима вернулась?

V

Птицы замолкли. Кукушка и та перестала года отсчитывать, ржаным колоском подавилась. Пора песен прошла, и в лесу стало тихо.

Несколько дней держалась эта тишина.

А потом у лесного ручья опять раздались звуки. Кто-то забренькал, зазвонил в колокольчик. Да так настойчиво – и днём звонит, и ночью звонит! Это ягода-смородина.

Густо зарос ручей смородиновым кустом; в тени ягоды налились крупные, прозрачные, будто из красного стекла.

Только никто не знает про них, никто не берёт.

Пропадает лесной урожай…

Стали ягоды отваливаться от кисточек, падать в ручей. И каждая так звонко бренькала, будто нарочно старалась выбить дробь позвончей.

Чем чаще падали ягоды, тем сильней звонил колокольчик, тем настойчивей созывал всех к ручью.

И кто слышал зов и приходил – набирал полные корзины спелой смородины.

VI

Хлеба налились.

У гранёных колосьев усы побелели, и под ветром кажется, что на жёлтых волнах вскипает белая пена.

Колосья шуршат. Над полем слышен то затихающий шёпот, то лёгкий звон, то протяжный свист.

А когда нет ветра, в жаркой тишине кузнечики сверяют свои часы. Сотни крохотных часиков тикают, обгоняют друг дружку. Вертятся колёсики, выговаривают зубчики:

– Тики-тики, тики-тики, тики-тики…

Наступили сроки жатвы. И часики торопятся, стрекочут – не опоздать бы, не упустить время!

Проплывёт по полю колхозная жатка, брызнут из-под ног лошадей кузнечики, махнув красными флажками крыльев.

И часики смолкнут.

Время для хлебов кончилось – ложись, колос, на землю.

VII

Рокотали грозы, и однажды молния ударила в старый дуб на вершине холма.

Дерево лопнуло, ствол расселся на две пластины. Но трещину под корой было не видать.

Развернул дуб листву, отцвёл. Под осень завязал крупные, будто латунные, жёлуди. Было их столько, что ветки огрузнели, и ветер едва раскачивал их.

Кто бы ни проходил, все любовались и приговаривали:

– До чего же могучее дерево!

Осенью дуб осыпал жёлуди, сбросил листья.

И, незаметно для всех, дерево засохло.

Только свалив дуб на дрова и увидев трещину, мы узнали, что так и бывает: перед смертью дерево все силы отдаёт семенам.

VIII

Ночи стали холодными.

По утрам первые заморозки расстилают на лугах и полянах серебряные полотнища росы.

Каждый стебелёк, каждый листик осыпаны чистыми, стрельчато-белыми капельками. Их много, трава даже никнет.

В такое время в лесу никто не выходит на просеки, не показывается на опушках. Звери таятся, и птицы редко спускаются наземь.

И не только потому, что вымокнешь.

Пробеги-ка по серебряной росе – позади останется тёмно-зелёный след. Такой отчётливый, какого и на снегу не бывает!

И непривычно, и опасно!

Вот все и ждут, пока солнце не поднимется и не выпьет росу.

Тогда можно снова ходить невидимками.

IX

С нижней ветки кудлатого клёна оторвался пятипалый, калёный лист. Опускаясь, челноком закачался в воздухе и вдруг… замер. Очень это было неожиданно. Висит лист над землёй, как на стекло налепленный.

Я подошёл поближе.

Еле видная серебряная дужка блеснула у листа. Паутина… Вот он на чём держится! Снял я лист, – паутинка выпрямилась. Стала похожа на тоненькую струйку воды.

А на паутине, подобравшись, висел комочком серый паучишко. Из тех, что осенью пускаются в перелёты. Наверное, он только что собрался запускать свою паутину кверху и лететь, как вдруг свалился лист и помешал.

Пригляделся я – и увидел ещё несколько застывших в воздухе листьев.

Маленькие паучки-лётчики сделали лес волшебным. Я до полудня был в нём, и до самого полудня поблёскивала кругом, как сухой дождь, паутина, и качались, не падая, красные листья.

X

Снегопад был коротенький, ленивый. Чуточку попорошил – и бросил. Легла наземь простынка почти прозрачная.

Мышь бежала по этой простынке да и столкнула с горы сосновую шишку.

Шишка покатилась вниз.

Снег на неё налипнул, стал наворачиваться, наворачиваться, вырастать в снеговое колёсико.

Катит вниз колёсико, с каждым поворотом растёт. Уже кустики гнёт, веточки ломает. И всё шибче, шибче!

Заяц лежал под кустом. Слышит – шум, треск. Глянул – мчит на него белое колесо, распухает на глазах. Страх-то какой! Скакнул вбок, еле поспел увернуться. Ветром фукнуло.

А колесо – дальше. Всё тяжелеет – огромное стало, будто мельничное. И ещё пухнет.

Лось под горой осину глодал. Чует – затрещало. Повернулся, да и обмер – летит с горы снеговое колёсище, летит – пыль столбом!

Лось как стреканёт – выше осинки взвился. И вовремя.

Всадилось колесо в осинник, деревца крушит. Много дров наломало, и уж только потом повалилось набок, замерло…

Зверьё попряталось, дрожит.

А всё ведь от мышки да шишечки!

XI

Замело снегами землю.

Была летом земля цветная, у каждого пригорка, у каждой низинки – свой цвет. А теперь вокруг – белым-бело, и сделалась земля одинаковой.

Лежат косые сугробы, и только кой-где торчат из них веточки кустов. Пусто, голо.

А так хочется, чтоб хоть один цветок глаз порадовал!

Я позвал цветы, и они ко мне прилетели.

В палисаднике построил избушку-кормушку, насыпал крошек да семени. И всякий день гляжу, как жалуют в гости живые цветы.

Стайкой опустятся синицы. Грудки у них ясные, жёлтые, и сразу покажется, будто солнечные зайчики по веткам запрыгали. За синицами прилетят пёстрые щеглы, голубые поползни, коричневые свиристели. А когда закачаются на кустах снегири-пузаны, то словно красные маки распустятся… И опять у меня – цветной палисадник.

Поглядишь – и будто теплей станет.

XII

Долго держалась ненастная погода, и набухшие тучи слоились в небе, и сеялся, сеялся мелкий слякотный снег.

Небо серое, земля серая, погода серая.

То-то скука. Будто одни нескончаемые сумерки.

И вдруг – разгулялось. В одну ночь скопом ушли тучи, вызвездило, морозцем хрустнуло, и поутру разгорелась чистая, радостная зорька.

Это весна улыбнулась.

И вот как всё расцвело: снега – голубые, льды – зелёные, проталины – рыжие, лес вдалеке – фиолетовый…

А на небе – так и все цвета собрались: кромочка рябиновая, закраешек зелёный, синяя прослойка, и большая жёлтого цвета полоса, как огневая река.

И по огневой реке – беззвучно, медленно и мягко взмахивая крылами, – тянут лебеди.

Увидишь такое – и забудешь про все ненастья. И вместо нескончаемых сумерек останется в памяти коротенький миг: снежные лебеди на огневой реке.

Не услышал тишины

Я люблю удить рыбу на Шашихе, около речного омута. Очень там хорошее место.

Правый берег – песчаный, низкий, на нём – старая мельница-поставушка. В летнюю пору, когда спадут воды, мельница не работает, – мельник заколачивает её и уходит в деревню. И правый берег делается безлюдным.

А на левом – и всегда никого нет. Он крутой, этот левый берег, и сплошь зарос тёмным и хмурым деревом – ольхой. Кажется, туда и не подступишься. Но если пролезть под ольхами, то будет очень удобно: удилище сунешь между веток, а сам сядешь на обрыве, как на лавочке, и ноги свесишь.

Как-то я пришёл туда половить окуней.

В конце лета бывают утра такие спокойные, приглушённые, будто усталые. Ни ветер не шелохнёт, ни птица не свистнет. Замерло всё.

Тихо.

Большая, круговая тишина стоит.

И тогда очень хорошо понимаешь, что и тебе тоже нельзя быть громким. Двигайся беззвучно, помалкивай, затаись – иначе будешь тут чужим и ничего не поймёшь, что́ происходит.

Я опустил на воду леску, сел половчее, замер.

Клёва не было. Перяной поплавок, будто завязнув, лежал на чёрной, как дёготь, воде. Казалось, он и не сможет дрогнуть.

Никогда не всколыхнётся тяжёлая волна, не закачаются огромные, как блюдца, белые кувшинки.

Несчитаные, забытые проходили минуты.

Небо светлело; теплотой наливался воздух.

Тишина продолжалась.

И тут вдруг, как кулаком по уху, из-за излучины реки донесло: «Бу-ульк!»

Грубо, с плеском.

Если бы ударило один раз, я бы подумал, что это попросту сорвалась с крутого берега глыба земли и плюхнулась в воду. Но спустя немного звук опять повторился.

И вот потому, что и во мне была эта утренняя тишина, и я хорошо понимал её, я почуял – звук чужой, недобрый.

Он упал в тишину, как в омут, и от него пошли круги маленьких звуков: бормотнули речные струи, птица вскрикнула, зашелестели ветки.

Я приподнялся, ждал.

И опять плюхнуло: «Бу-ульк!»

Надо было посмотреть. По краю обрыва я пробрался за излучину.

Река была пустынной. Ни на берегах, ни на узенькой протоке внизу никого не видать.

Помог мне звук. Булькнуло совсем рядом. И тогда я разглядел.

Эта протока, что текла внизу, приспособлена у нас под рыбный садок. Весной колхоз купил мальков и, чтоб не строить питомник, пустил в протоку.

Сейчас на середине её в воде лежал грязный коричневый пень. Лежал недвижимо.

Потом пень наклонился, у него вымахнулись крылья, а голова метнулась в воду. Он нырнул: «Бу-ульк!»

Филин, птица-пугало, ловил в протоке рыбёшек… Когда он распрямился, из его кривого клюва торчал рыбий хвост. Было видно, как филин, горбясь, давится – жадно глотает добычу. Мокрая растрёпанная голова его толчками ходила взад-вперёд, словно заталкивала рыбу в глотку.

Вот ведь жадюга! Ночной разбойник, он с рассветом всегда прячется с глаз долой. А тут увидел рыбный садок и жадность одолела – уже рассвело, и он оторваться не может, набивает зоб.

Не услышал утренней тишины и выдал себя.

Вот где хитрость-то

Стараемся вдвоём с приятелем Санькой – собираем орехи. Одному собирать неловко: орешник высокий, не допрыгнешь. А тут я хватаюсь за ветку, нагибаю её к земле, а Санька обрывает орехи. Сразу двумя руками действует.

Я говорю:

– Ты прямо как белка!

– Нет, – говорит, – белки хитрее работают.

И впрямь: попадаются нам кусты, где ни одного полного орешка нету. Все пустые.

Белки обобрали куст. Хорошие орехи унесли, а пустышки нам оставили.

Пустой орех от полного – который с вкусным ядрышком – никак не отличишь. Висит на ветке такой же коричневый, такой же лоснистый, в таком же кружевном воротничке.

И только когда сорвёшь, то почувствуешь, что он подозрительно лёгонький.

Раскусишь – а внутри ядрышка нет, одна труха…

Да, Санька, пожалуй, правду говорит про белок.

Он хитрый, Санька, удивительно хитрый. Но всё равно обманывается, рвёт сейчас пустые орехи. Сердится, когда раскусит.

А белки, что побывали на этом кусте, не обманывались. Они спокойненько отличали пустой орешек от полного. Не рвали, не взвешивали, не перекусывали. Будто видели сквозь скорлупу…

Насквозь видели.

Вот где хитрость-то!

Берёзовые серёжки

Кто видел цветущую берёзу?

Вот странное дело: сколько раз я проходил мимо – и не замечал, как берёза цветёт…

Бывает это после майских праздников. Листья на берёзе ещё маленькие, словно бы мокрые. А на концах веток появляются коричнево-золотые серёжки.

Вся берёза в серёжках. Вся золотится, как будто в солнечном дожде!

В середине лета серёжек почти не видать. Листья погрубели, потемнели. Спрятались за ними серёжки. Незаметно зреют в них семена.

И вот глядите! Летят с берёз крошечные самолётики, будто вырезанные из серой бумаги. Много-много кружит над землёй самолётиков.

Люди думают, что это и есть семена.

Но их не стоит собирать, не стоит сеять. Ничего из них не вырастет. Это не семена, это пустые чешуйки сыплются…

Семена у берёзы другие. Они ещё мельче. И похожи на бабочек: еле видимое жёлтое семечко, а по бокам два круглых прозрачных крыла.

Бабочки легче самолётиков.

Дунет ветер, качнёт берёзу. Метелью закружатся бабочки с прозрачными крыльями.

Смотрите, смотрите! Пляшет, вьётся, летит берёзовый лес над деревней!

Кто копает грядки

На лесной поляне – кучки рыхлой земли. Будто маленькие грядки.

Можно вообразить, что сюда приходят лилипуты. И когда нет людей, они копают свои маленькие грядки. И сажают на них свои крошечные деревья.

Потому что на каждой такой кучке растёт берёзка ростом со спичку. Или сосенка с тремя зелёными иголочками, похожими на паутинки.

Но я теперь знаю, кто здесь копает землю. Сам видел.

Иду через поляну, вдруг впереди трава зашевелилась. Я замер. А там земля стала вспучиваться, подыматься холмиком.

Показались две широкие лапки с когтями, мокрый нос…

Ну конечно, это крот.

Рыл под землёй свою нору, выглянул на белый свет. Опять в глубину нырнул.

А на поляне осталась свежая кучка земли. Как маленькая грядка.

Летят с деревьев семена, упадут на вспаханную землю. И вырастет здесь берёзка или сосенка.

Зачем большая голова?

Волчонок вылез из тёмного логова, уселся посреди полянки, лапы растопырил. Жмурится.

Увидали его птицы с деревьев.

– Ой, – кричат, – какой головастый!

– Ой, смешной да нескладный!

– Зачем тебе голова большущая? Носить тяжело!

– Братцы, не мешайте головастику! Он думает!

– О чём задумался, Волчище?

Почесался Волчонок задней лапой.

– Ещё чего, – говорит. – Охота было думать…

– Братцы, – кричат птицы, – он свою голову про запас носит! Хочет всех умнее вырасти!

– Волчище, ты скоро поумнеешь?

– Когда за ум возьмёшься?

– Будет у нас в лесу мудрый Волк! Правда, лобастик!

Почесался Волчонок другой лапой.

– Подите вы, – говорит, – с вашей мудростью…

– Братцы, – кричат птицы, – а может, для красоты такая голова? Для особенной волчьей красы?

– А может, для крепости? Чем больше да толще, тем крепче?

– А может, в большой голове большой голос помещается?

– Голос-то, чай, в горле! А голова для чего?

Спорят птицы, трещат, пересмеиваются.

А Волчонок поглядел на них да как зевнё-ёт!

Вполголовы пасть открылась. А в пасти – зубки беленькие, зубки, зубки… Хоть малы, да уже видно, какими вырастут.

– Понятно? – Волчонок говорит.

И пасть со стуком закрыл.

Рысь, Глухарь, Заяц и Косуля

Рысь, лесная кошка, серая в жёлтых пятнах, на ушах кисточки длинные, сидела на поваленном дереве, на солнышке грелась.

Вешнее солнышко заметно приятным теплом обдаёт. Разнежилась Рысь, медовые глаза прищурила, мурлычет себе под нос.

Прилетел к дереву бородатый Глухарь, сел на ветку, вниз глядит настороженно.

– Глухарь, а Глухарь, – тоненьким голоском Рысь говорит, – я на солнышке разнежилась, ласки хочу. Спускайся вниз, меня по шёрстке погладишь!

– Нашла дур-рака! – отвечает Глухарь. – Спущусь вниз, а от меня только пёрышки останутся. Сколько ты нашего брата глухаря погубила, глаза твои бесстыжие!

– Фу! – говорит Рысь. – Как у тебя клюв поворачивается такие слова говорить! Невежа.

На другой бок повернулась, от солнышка глаза медовые щурит, мурлычет себе под нос.

Скачет по ельнику тощенький Заяц, оглядывается испуганно. Увидел Рысь – уши прижал, вот-вот стрекача задаст!

– Погоди, Заяц, – Рысь говорит, – подойди поближе… Я на солнышке разнежилась, ласки хочу. Погладь меня по шёрстке!

– Как бы не так! – отвечает Заяц. – Подойдёшь к тебе – и ноги не унесёшь! Сколько ты нашего брата зайца извела, глаза твои бессовестные!

– Фу, – говорит Рысь. – Бестолковый зверь какой, одни грубости на уме!

Отвернулась от Зайца, опять медовые глаза прищурила, мурлычет себе под нос.

Скачет через полянку Косуля, лесная козочка, от страха приседает, коротеньким хвостиком трепещет.

– Косуля, Косуля, – Рысь говорит, – я на солнышке разнежилась, ласки хочу! Погладь меня по шёрстке!

– Нет уж, – отвечает Косуля, – я в твои когти попасть не желаю! Сколько ты нашей сестры косули истребила, глаза твои безжалостные!

– Фу-у, – говорит Рысь, – до чего звери набаловались! Так и грубят, так и грубят!

Отвернулась от Косули, обиделась.

А тут и солнышко за лес закатилось. Сумерки надвигаются, холодом потянуло.

Поднялась Рысь на долгие лапы, спину выгнула, мяукнула.

– Ну вот, – говорит, – живёшь, живёшь, а ласки так и не дождёшься… Эх, звери!

Когти об дерево поточила, кисточки на ушах навострила, в глазах зелёные огоньки зажгла.

– Делать нечего, – говорит. – Пойду кого-нибудь скушаю.

Муравейник

Сижу на корточках перед муравейником. Смотрю, как суетятся муравьи, похожие на капельку смолы, перевязанную посерёдке ниточкой.

– Что поделываете, муравьи?

– Дом ставим.

– Как вы его ставите?

– К лесу задом, к солнышку передом.

И вправду: повёрнут муравейник своей широкой стороной к солнцу. Чтоб теплей было в доме. Вот хитрые!

– Муравьи, что вы тащите?

– Хвоинки тащим. Палочки. Чешуйки от шишек.

– Зачем они?

– Крышу покрыть. Чтоб дождик не промочил.

И вправду: все чешуйки да палочки аккуратно на крыше уложены. Со смыслом. Не протечёт вода в дом. Вот мастера!

– Убери ногу! – сказал муравей.

– Чего?!

– Убери ногу, говорю, с моей тропинки! Не видишь, мне тяжело?

Гляжу – тащит муравей гусеницу. Впятеро себя больше.

– Зачем тебе гусеница?

– Да убери ты ногу! Нам обедать пора!

Выдра и бобры

– Ты чего тут?

– А ты сам чего?!

– Я, Бобёр, на этой речке живу.

– А я, Выдра, сама тут жить надумала. Ступай прочь! Да поторапливайся: у меня лапы крепкие, у меня зубы вострые, нелегко со мной спорить-артачиться.

– Я бы ушёл, да как быть с родичами? Вон хатка – видишь? Там ещё шестеро бобров живут. Давай-ка я их кликну, да вместе и побеседуем.

– Что ты, что ты, хозяин! Пошутила я. У меня лапки слабенькие, зубки тупенькие, где уж мне с семерыми бобрами беседовать… До свиданьичка!

Дятел, зайцы и Медведь

В лесу начал снег таять, полая вода поднялась и затопила медвежью берлогу.

Проснулся Медведь – ахти, горе какое! – под брюхом лужа, лапам холодно, даже на загривке шерсть намокла… Выскочил наружу, трясётся, зубами стучит.

А снаружи-то не слаще. Со всех деревьев капает, ручьи бегут с пригорков, на полянах озёрца разлились. Ступить посуху некуда!

Шлёпает Медведь по воде – злой-презлой, рычит:

– Тьфу ты, пропасть, что за житьё пошло!.. Зиму спать было скверно, а просыпаться – на́ тебе! – ещё хуже… За что же такое наказанье!

И вдруг слышит – песенка. Кто-то задорно так выводит:

– Тук-тук, трясётся сук,

Тук-тук, несётся стук!

Фыр-фыр, шестнадцать дыр,

Др-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!..

Задрал Медведь голову и увидел на берёзе Дятла в красной шапочке. Опёрся Дятел на свой хвостик-подпорку, носом по берёзовой коре бьёт, хихикает – уж так-то доволен!

– Ты чего, долгоносый, распелся? – спрашивает Медведь.

– А как же не петь-то, дедка? Весна пришла!..

– Ну и чего хорошего?

– Да ты, видно, не проснулся ещё! Весна-красна, понимаешь?!

– Тьфу, пропасть! Да чем она тебе так приглянулась?!

– Как чем? Нынче каждый день – праздник, на каждом сучке – угощенье. Вот я на берёзу прилетел, дырочек в коре наколотил – стук! стук! – и гляди-ка… Сладкий сок из них капает. Пей вволю да Весну-красну похваливай!

– Кому сладкий сок, а кому водичка холодная, – Медведь говорит. – Замолчи, не дразни, без тебя тошно.

Дальше зашлёпал по лужам. Не успел от берёзы отойти, слышит – новая песенка. Да не один голосочек, а сразу несколько её выводят:

– Через кустик прыг-нем,

Через кочку скок-нём,

Вперёд – назад,

Вперёд – назад!

Подошёл Медведь поближе – видит: на поляне зайцы играют, друг за дружкой гоняются. До того развеселились, что ничего вокруг себя не замечают.

– Цыц, косые! – рявкнул Медведь. – Что за кутерьма?!

– Весна ведь, дедушка! Весна-красна!

– А вам-то какой от неё прок?!

– Да как же, дедушка! У нас что ни день, то праздник, на каждом шагу – угощенье. Вот на эту полянку прибежали, а тут уже зелёная травка проклюнулась, позу́брить её можно… Как же Весну-красну не хвалить да не славить?

– Кому травка, кому грязь да слякоть, – Медведь говорит. – Брысь отсюда, не бередите мне душу, окаянные…

Дальше побрёл, шлёпает по лужам лапами. А чем дальше в лес, тем больше песен и плясок. Все жители – от малых пичужек и до больших зверей – радуются великой радостью, вешний праздник празднуют. Звенит лес, гуляет!

Сел Медведь на сухом пригорочке, лапой подпёрся, загоревал:

– Как же так… Всем в лесу хорошо, мне одному нету радости. Нешто я хуже всех?

И тут из-за облачка солнышко выглянуло. Пригрело Медведю спину, над мокрой шкурой парок завился… Закряхтел Медведь от удовольствия, бока подставляет. Так приятно после холодов-то погреться!

От тёплой земли тоже парок пошёл. Потянул Медведь носом – пахнет!.. Знакомым, сладким!

Начал землю рыть, дерновину отворотил – а там корешки завиднелись. Как же он про них-то забыл?! Ведь приходилось лакомиться, весною-то корешки сочны, сахаристы – не найдёшь лучше угощения!

Роет Медведь землю, чавкает, сопит, – ух, развеселился!

Потом слышит: песенка. Выводит кто-то:

– Ох, ох, обед неплох,

Левый бок – на припёк,

А за ним – правый бок,

Под собой не чую ног,

Спасибо, Весна,

Разутешила!

Оглянулся – нет никого. А песня совсем рядышком была!

Не сообразил сразу-то, что это сам распевать начал.

Вот как Весна угодила!

Заячье семейство

На берёзовой опушке лесные мамы хвалились друг перед другом своими детками.

– Ах, какой у меня сын! – сказала мама Олениха. – Наглядеться на него нельзя. Копытца точёные, ножки пряменькие, шейка высоконькая… Лёгонький, как ветерочек!

– Ммм, сын, конечно, неплох, – сказала мама Барсучиха. – Но куда ему до моих деточек! Уж такие они нарядненькие, такие разумненькие! Родились в марте, в апреле уже глазки открыли, а нынче – поверите ли? – даже из норы выбегают…

– А сколько их у вас? – спросила Олениха.

– Уж, конечно, не один и не два. Целых три!

– Можно вас поздравить, – сказала мама Ежиха. – Но всё-таки моих деток с вашими не сравнить. У меня их – пять душ! И вы знаете, у них уже шёрстка появилась… и даже иголочки твёрденькими становятся… Ну не чудо ли?

– Хрю! – сказала мама Кабаниха. – Пять – это хор-рошо. Ну а что вы скажете, если их – десять?

– А у кого их десять?! – поразилась мама Ежиха.

– Хрю-хрю… У меня! Ровно десяточек, и все как один… хрю!.. мохнатенькие… хрю!.. полосатенькие… хрю!.. подвизгивают этак тоненько, как птички… Где ещё такое семейство найдёшь?

Не успели мамы согласиться, как вдруг с поля раздался голос:

– У меня семейство получше!

И на опушке появилась мама Хомячиха.

– Ну-ка, – сказала она, – попробуйте догадаться, сколько у меня деток!

– Тоже десять! – хрюкнула мама Кабаниха.

– Двенадцать? – спросила мама Барсучиха.

– Пятнадцать? – шепнула мама Ежиха и сама испугалась, назвав такое большое число.

– Как бы не так! – сказала мама Хомячиха. – Подымайте выше! У меня деток – восемнадцать душ, во сколько! И чего там болтать про шёрстку, про глазки – это всё пустяки. Мои детки уже работать начали. Даром что малы, а уже каждый себе норку копает, жильё готовит. Представляете?

– Да, ваше семейство – самое замечательное! – признали все мамы. – Вы подумайте: восемнадцать деток-работничков!

Долго бы ещё удивлялись мамы, если бы на опушке не появилась Зайчиха.

Хвалиться она не стала, шла тишком-молчком.

Никто не узнал бы, сколько у неё деток, если б мама Олениха не спросила:

– Ну а сколько душ в вашем семействе?

– Не знаю, – сказала Зайчиха. – Кто ж их считал… Может – сто, может – тыща, а может – и ещё больше.

– Как так?! – подскочили мамы. – Не может быть!!

– У нас именно так и бывает, – сказала Зайчиха. – Мы со своими детками не привыкли нянчиться. Рождаются зайчата, мы их разом накормим, а потом где-нибудь под кустом оставим – и до свиданьица!

– Зачем же! Как безжалостно! – закричали мамы.

– А затем, что так – лучше. Затаятся зайчата под кустом, притихнут – и ни волк, ни лиса их не найдут. А будь мы рядом, так навлекли бы на них беду.

– Но ведь они же маленькие!

– Маленькие, да удаленькие… И прятаться умеют, и видят зорко, и слышат чутко. Да и шубки у них тёпленькие.

– А кто же их кормит-то?

– Да любая Зайчиха, которая встретится. У нас ведь нету чужих деток, все – родные. Нынче я одного прокормлю, завтра – другого. Вот и выходит, что все зайчата в лесу – из моего семейства. А сколько их, никто не ведает. Может – сто, может – тыща, а может – и того больше. Посчитайте попробуйте!

И тут уж все мамы поняли, что всё-таки самое удивительное семейство в лесу – заячье.

Черёмуха

Очень я, Черёмуха, на людей обижаюсь…

По весне белого кружева напряду, с головы до ног наряжусь, стою – как невеста… Глядите, стар и мал, любуйтесь. Пусть у вас на душе станет радостно! А люди – ломать меня.

По стволу карабкаются, сучья гнут, веточки обдирают. И не поймут, что ведь себе хуже! Веточки в комнате долго ли простоят – вот уж и осыпались… А цвела бы я нетронутая, так сколько бы дней глаз веселила!

Поспеют летом чёрные ягоды – опять люди ко мне. Потихоньку собирали бы ягодки, бережно, я бы смолчала. Но ведь снова гнут меня, снова ломают…

Этакий сорванец на ветке качается, приятелей зовёт:

– Эгей! Сюда!..

Ну, я на хитрость пустилась.

Хоть ягоды мои и сладки, да вязкие они, рот вяжут.

Поел ягод, захотел крикнуть, а рот-то и связало.

Ну и поделом тебе.

Ступай домой да помалкивай.

Уж и лягушка

Глупый Уж, старый Уж, давай в догонялки играть!

– Удирай, квакушка, пока цела.

– А я не боюсь, а я не боюсь! У меня четыре лапки, а у тебя ни одной нет. Разве догонишь?

– Ещё как догоню-то. С пенька соскользну, в траве прошмыгну, вмиг ухвачу.

– А я от тебя в воду – и была такова!

– И в воде не скроешься. Я с берега нырну, хвостом вильну, настигну.

– А чего ж ты тогда играть не хочешь?

– Уже досыта наигрался. Две лягушки-хвастушки в моём пузечке!

Полосы и пятнышки

Встретились на поляне двое малышей: Косулёнок – лесной козлёночек и Кабанчик – лесной поросёнок.

Нос к носу встали и разглядывают друг дружку.

– Ой, какой смешной! – говорит Косулёнок. – Весь полосатый-полосатый, будто тебя нарочно раскрасили!

– Ой, а ты до чего смешной! – говорит Кабанчик. – Весь в пятнышках, в пятнышках, будто тебя нарочно забрызгали!

– Я в пятнышках для того, чтобы лучше в прятки играть! – сказал Косулёнок.

– И я полосатый, чтобы лучше в прятки играть! – сказал Кабанчик.

– С пятнышками лучше прятаться!

– Нет, с полосками лучше!

– Нет, с пятнышками!

– Нет, с полосками!

И заспорили, и заспорили! Ни один уступить не хочет.

А в это время затрещали сучья, захрустел валежник. Вышла на поляну Медведица с медвежатами. Увидел её Кабанчик – и стреканул в густую траву.

Вся трава полосками, полосками, – исчез в ней Кабанчик, словно сквозь землю провалился.

Увидел Медведицу Косулёнок – и стрельнул в кусты. Между листьями солнце пробивается, везде жёлтые пятнышки, пятнышки, – исчез в кустах Косулёнок, словно его и не было.

Не заметила их Медведица, прошла стороной.

Значит, оба хорошо научились в прятки играть. Зря спорили.

Ландыш

Какой цветок в нашем лесу самый красивый, самый нежный, самый пахучий?

– Конечно, я, ландыш!

– Какие же у тебя цветки?

– Цветки у меня – будто колокольчики снежные на тонком стебле. Будто светятся в сумерках.

– А запах какой?

– Запах такой, что не надышишься!

– А что же сейчас висит у тебя на стебле, на месте беленьких колокольчиков?

– Красные ягоды. Тоже красивые. Загляденье! Но ты их не трогай, не срывай!

– Отчего же?

– А они ядовитые!

– Зачем же тебе, нежному цветку, ядовитые ягоды?

– Чтобы ты, сладкоежка, не съел!

Что это такое?

Посреди лесного озерца расцвела жёлтая кувшинка. Высунулся из воды стебелёк, будто палочка, и на нём распустился большой круглый цветок.

Издалека его видно – золотой шарик на голубой воде.

Пробегал по берегу молоденький Ёжик. Увидел кувшинку, остановился, понять не может – что это такое? Глаза у Ёжика не больно зоркие, а поближе не подойдёшь.

Зашуршала трава, выскочил на берег молоденький Лисёнок и тоже цветок увидел. Удивился – что это такое?

Спрашивает у Ёжика:

– Что там, жёлтенькое?

Ёжик на всякий случай колючки на себя надвинул, отвечает:

– Я думаю, это бабочка.

– А почему ты так думаешь?

– Я видел бабочек. Они жёлтенькие бывают и с крылышками. Крылышки невкусные.

Зашуршали кустики, выбежал на берег молоденький Волчишко. Тоже цветок увидел, тоже удивился:

– Это чего, жёлтое?

Ёжик совсем под колючки улез, а Лисёнок отбежал в сторону и отвечает:

– Кто говорит – это бабочка, а мне кажется, что это – утёночек!

– С чего ты взял?

– Я утят видел. Они жёлтенькие, кругленькие, и все в таком мягком пуху. Пух невкусный.

Затрещали сучки-веточки, вылез на берег молоденький Енотик. Заметил цветок, глаза навострил:

– Чего это?

Волчишко ему отвечает:

– Кто говорит – это бабочка, кто говорит – утёночек, а мне чудится, что это мышь. Я мышей много видел. Жёлтые попадаются, в этакой светлой шёрстке. Шёрстка невкусная.

– Интересно, – сказал Енотик.

Спустился он с берега, в воду соскочил.

Плюх-плюх! – добрался до цветка.

Чап-чап! – съел его быстренько.

И назад воротился.

– Ну что – это бабочка была? – спрашивает Ёжик.

– Утёночек? – облизывается Лисёнок.

– Мышь? – недовольно спрашивает Волчишко.

Подумал Енотик, вздохнул и говорит:

– Не знаю.

– Да ты же ведь съел!

– А не разобрал я…

– Как же ты ешь-то не разобравши?!

Почесал Енотик живот, опять вздохнул:

– А нам, енотам, всё равно. Хоть бабочка, хоть птичка, хоть мышка, хоть что хочешь. Мы всё подряд едим. Чего уж тут разбирать-то!

Сколько лет, сколько зим?

Кукушка, Кукушка, скажи – сколько лет, сколько зим я на свете проживу?

– Ну вот, опять спрашивают. Ох, надоели! Нет, чтобы на заре подняться, в лес пораньше прийти… Утром я без остановки кукую, тыщу раз подряд. Всем бы по целому веку хватило!

Сколько живёт пчела

Лежу в траве. Прямо передо мной – лохматые шапочки одуванчиков.

А на них садятся пчёлы.

Прилетает пчела быстро, вёртко. Шлёпнется на цветок и давай по нему кружить, лепестки пересчитывать.

– Пчела, откуда у тебя штанишки жёлтые?

– Это не штанишки. Это корзиночки. Я туда корм складываю – цветочную пыльцу.

Улетает пчела с одуванчиков тяжело, неповоротливо. Трудно ей. Но всё-таки тащит полные свои корзиночки, старается…

Я пчёл всегда боялся. Вдруг ужалит?

А теперь не боюсь.

Если пчелу не трогать, и она тебя не тронет.

– Правда ведь, пчела?

– Не трону… Неохота мне нападать. Если ужалю, сама умру. Такая наша судьба пчелиная…

– Нет, ты живи! Долго живи!

– Не дано мне долгой-то жизни… Вот сёстры мои, которые осенью родятся, до будущей весны доживут.

– А ты?

– А я летом родилась. Работаю много. Видишь – крылышки обтрепались, шёрстка повытерлась.

– И сколько же тебе жизни отпущено?

– Чуть побольше месяца. Всего-навсего!

Приключения Зайца

I

Все мои напасти, братцы, начались в конце весны.

Уже черёмуховый снег на землю осыпался, птицы уже свили гнёзда и начинали примолкать; у врагов у наших – волков да лисиц – народились щенки, а мы, зайчата-настовички, давно подросли, осмелели и сделались совсем похожими на взрослых красивых зайцев.

Было утро, и я собирался где-нибудь залечь подремать. Я только что побывал на деревенском поле, позу́брил там клеверку – такого мокрого, холодного от росы, приятного – и теперь ковылял не торопясь вдоль опушки. Эх, думаю, зайду сейчас в лес, доберусь до тёплой песчаной гривки и залягу под кустом – таково-то хорошо! Подрёмывай весь день…

Но не тут-то было.

Вдоль опушки тянулась человечья заброшенная тропка. Наверно, когда-то люди на водопой тут ходили. Перескочил я через эту тропку, и вдруг моя задняя лапа провалилась – щёлк! – ударило меня, и сунулся я носом в траву.

Хочу прыгнуть, дёргаюсь, а лапу кто-то цапнул и держит. Хоть я и храбрый зверь, но тут у меня в глазах помутилось… Кабы знать, кто схватил, может, не так страшно было бы. А то ведь непонятно, кто тебя держит, и от этого – самый ужасный ужас.

Дёрнулся я что есть сил – подалось. Комок земли вывернул, лапу вытянул, а на лапе-то, батюшки мои…

Это я уже после узнал, что у меня на лапе было. А тогда – ещё сильней настращался.

Висит на лапе чёрное, круглое, переплетённое, будто кривые сучья. Вроде бы неживое, а лапу зубами холодными закусило!

Оказывается, это был, братцы, капкан. Когда люди хотят Волка изловить, Росомаху или там ещё кого, то прячут в разных местах капканы.

Это страшные и непонятные штуки. Сидят, как мёртвые, но, если дотронешься, – вдруг оживают, защёлкивают свою пасть и держат тебя до прихода человека…

Так мой капкан, братцы, был для Крота поставлен. Когда-то шёл на тропке человек, заметил кротовую нору и спрятал в неё капкан. А потом или забыл про него, или не смог это место найти. Нора кротовая осыпалась, травой заросла, сверху ничего не видать… Но капкан-то всё равно сидел под землёй настороженный – ждал-поджидал…

А я в него и втяпался.

Ох, и досталось мне… Уж как я его ни тряс, как ни возил, как ни сбрыкивал – не слезает капкан, да и всё тут. Хоть волком вой!

Кидался я туда-сюда, невесть сколько ползком прополз, – наконец забился в кусты и лежу, плачу. Ну, думаю, настал мой последний час…

У Зайца-то в чём спасенье? В ногах, сами знаете! Бывало, и от Лисы удерёшь, и от Совы отобьёшься, на спине лёжа, и от охотников уйдёшь, следочки запутывая… А теперь что делать? Любой враг меня словит!

II

И вот лежу я в кустах, а где-то рядом волны плескаются, по корням пошлёпывают. Сгоряча-то я и не заметил, как на берег озера попал.

И кажется мне, что это не вода разговаривает, а невдалеке собаки загавкали, бежит кто-то, сопит… Вот сучок хрустнул… Камешки покатились…

Нет, и впрямь кто-то бежит!

Глянул я вверх, а на обрыве раздвинулись ветки… что-то серое мелькнуло… и показалась Волчица.

Никогда я, братцы, её так близёхонько не видел. Знал, конечно, что есть в нашем лесу волчья семья, и следы ихние иногда встречал, и даже помнил местечко, где они воду пьют. Но только нос к носу не сталкивался – везло мне…

А сейчас Волчица стояла совсем рядом.

Была она худущая, с отвислым брюхом, а пасть у неё была в чём-то зелёном. Не то траву ела, не то измазалась…

Волчица стояла и нюхала воздух.

И я смотрел, как у неё нос морщится. Он шевелился и блестел, как облизанный.

Наверно, сверху Волчице трудней было меня заметить. Если бы заметила, то прыгнула бы сразу – чего тут раздумывать…

Но она ещё не видела меня, только принюхивалась мокрым своим носом, а потом начала потихоньку спускаться.

Конечно, я и не думал удирать. Смешно – с капканом на лапе… Куда уж тут удерёшь. Я лежал и смотрел, как она идёт.

Чем она ближе подходила, тем сильней у неё морщился нос. И наконец она меня заметила.

Мы глазами встретились.

И я видел, как глаза у неё сперва удивились, дрогнули, а потом сразу нацелились на меня.

И она сжалась, чтоб кинуться.

И тут стряслось что-то совсем неожиданное. Зашумел по деревьям ветер, кругом затрещало, задрожало… Земля подо мной качнулась и вдруг – ухнула куда-то вниз.

III

Вы знаете, братцы, что лесные озёра зарастают? Вода затягивается всякими травами, невкусным мхом. И этот слой всё толще и толще делается, после в нём кустики вырастают и даже деревья. А внизу-то, на глубине, всё равно – вода… Вот спросите у Крота, он вам подтвердит.

Ну вот, кусок такого берега отвалился и поплыл прочь от твёрдой земли. И я очутился на плавучем острове.

Сначала-то я обрадовался. Когда берег рухнул, Волчица испугалась и шмыгнула в кусты. «Значит, – думаю, – опять тебе, Заяц, повезло!» Но потом я немножко очухался, поглядел вокруг – и снова настращался отчаянно…

Остров был не очень маленький: прыжков двадцать в ширину и чуть побольше в длину. На нём болотная трава росла, кустики противного багульника и две сосны. Но земля-то под лапами у меня так и ходила ходуном, изгибалась на волнах… Ведь она была тоненькая! И кусочки от моего острова всё время отваливались, и он делался меньше и меньше.

Пройдёт немного времени, волны размоют моховую подстилку, корни, переплетённую траву – и тогда остров развалится совсем.

А я, с капканом на лапе, конечно, до берега не доплыву…

«Эх, – думаю, – уж лучше бы мне очутиться в волчьей пасти. Конец – так сразу. А то сидеть да погибели ждать ещё хуже…»

Дул ветер, волны бежали по озеру, и мой остров плыл совсем так же, как у людей плавают лодки под парусами.

Берег всё удалялся, удалялся, вот уже моим заячьим глазам ни травы не различить, ни кустов, а вот и деревья стали синенькой полоской. Кругом – одна вода, и волны бьются в остров и белыми своими зубками отгрызают кусочек за кусочком…

IV

Остров был уже на середине озера, когда в небе вдруг появилась большая птица. У неё крылья были угловатые, широкие, хвост прямой, словно откушенный. А клюв загнут крючком.

Догадались, кто это был? Конечно, она самая – Скопа… В когтях она тащила рыбину.

Скопа – птица-рыболов, и я ничуть не удивился, что она рыбину тащит. Я только не понимал, зачем она к моему островку летит. Чего ей здесь надо?

Хоть она и рыболов, но всё равно – ну её… Клювастая да когтястая!

Забился я под ветки, глаз на неё скашиваю. А она покружилась и садится на сосну.

И я увидел, что на сосне – большое гнездо, целая куча веток уложена. Скопа села туда и закопошилась, закопошилась. Слышно – запищали в гнезде. И я понял, что там – птенцы, а Скопа их кормит.

Наверно, когда остров уплыл, Скопа прилетела на прежнее место и не могла найти гнезда. А после всё-таки нашла, но птенцы за это время очень проголодались – уж так они пищали, так пищали…

И я сообразил, что Скопа теперь всё время будет жить рядом со мной. И если сейчас меня не заметила, то потом непременно заметит. И сцапает.

Я видел, как она рыбину поймала. Летела над водой, и вдруг – вниз, вниз, когти растопырила, вперёд выставила… Хвать! И поднимается со щукой. Рыбина бьётся, хвостом хлещет, а Скопа несёт её легко, будто головастика.

«Вот, – думаю, – и меня так же… Хвать! – и очутишься в гнезде. Ещё тёпленьким».

Весь день я глаз не сомкнул, трясся. А ночью боялся есть – вдруг веточкой хрустнешь, а Скопа услышит… Позубрил травинки, которые под носом были, и только ещё сильней живот подвело. И пить мне хотелось ужасно. Вода рядышком плещется, а я боюсь из-под куста вылезти.

Ночь светлая была, вода – как молоко белеет. Вижу – вдалеке какая-то птица проплыла, Чомга, наверно. Потом показалась водяная Полёвка на плотике из травы. У неё плотик лёгонький, и она обогнала наш остров и уплыла куда-то в камыши.

Под самое утро Лось переплывал через озеро. Сначала вдали рога показались – как будто дерево корявое плывёт. Потом слышно – пыхтит, плескается, и голова горбоносая качается над волнами.

Лось мимо плыл и вдруг повернул к моему островку. Вот беда-то! Ведь он одним копытом наступит – и перевернёт весь остров! Но Лось, наверно, разобрал, что это не твёрдая земля, вздохнул шумно и направился к берегу.

А утром, на зорьке, начала рыба играть. Как бухнет, как плеснёт! Круги по воде расходятся. Скопа в гнезде проснулась и опять улетела за рыбой.

И в это время объявился ещё один жилец на нашем острове.

V

Я сижу под кустом, со страшного гнезда глаз не свожу. Не пропустить бы Скопу, когда вернётся!

И тут по веткам рыжее такое шмыг-шмыг… В гнездо скопиное – скок! Куница.

Уж я не знаю, отчего я раньше её не приметил. Наверно, тоже пряталась, пока голод не выгнал…

Скакнула Куница в гнездо – смело так, не раздумывая… Но птенцы-то, видать, уже не беззащитные были, потому что Куница раза два вылетала из гнезда, и пух вился, и шерсти клочки… Досталось Кунице на орехи!

Но потом всё смолкло. Только рыжий хвостик торчал над краем гнезда и подрагивал аппетитно…

Едва успела Куница спуститься вниз и удрать, как показалась вдали Скопа. Покружилась над гнездом и села рядом на ветку.

Кто её знает, чего она там увидела, о чём думала. Но только не кричала, не волновалась, а сидела неподвижно, как будто спала.

Уже день кончался, солнце закатывалось, а Скопа всё сидела, и было непонятно, живая она или уже мёртвая.

Потом расправила крылья, поднялась высоко и улетела к берегу.

Больше она к нам не возвращалась.

VI

Улетела Скопа, но страхи мои не кончились. Куница проспится после сытного завтрака, станет рыскать по острову и…

Куницы-то – они злющие да кровожадные!

Хорошо ещё, что наш островок утром начал подплывать к берегу. Я и про капкан забыл, и про все опасности – стоял столбиком и глядел, как земля приближается.

«Только бы, – думаю, – вылезти на бережок, а там уж авось придумаю, что дальше делать…»

Вот уже виден луг зелёный, папоротники, кротовые кучки. Ещё немножко – и причалит наш остров.

Но тут новая беда стряслась. Наткнулись мы на мелкое место, на песчаную подводную горку; внизу зашуршало, заскреблось – и наш остров остановился.

Крепко мы застряли – даже сильный ветер не мог нас больше сдвинуть.

И самое обидное – до берега-то оставалось лапой подать! Всё до последнего листика вижу, а перебраться не могу: опять глубина начинается, прыгну в воду – и утону со своим капканом…

Днём началась гроза; в лесу многие деревья выворотило, и на нашем острове тоже упала сосна. Та самая, на которой Куница схоронилась.

Куница осталась цела, я видел, как она соскочила в воду, заколотила лапками и поплыла к берегу. Только хвостик торчком! Очень было завидно, что я так не могу.

Вот и остался я на острове один-одинёшенек. Бояться теперь некого, но и надежды на спасенье тоже нет… Иногда птицы ко мне залетали, крысы водяные наведывались. Но долго никто не задерживался – все могли перебираться, куда захотят. Один я ковылял на трёх лапах, как привязанный. А ко́рма на острове оставалось всё меньше и меньше, и я понял, что скоро придётся мне помирать голодной смертью.

VII

Я подстриг до корней всю траву, обгрыз даже противно пахнущий багульник, начал жевать сосновую кору… А дни шли за днями, и озеро не мелело, оставалось таким же глубоким. И по-прежнему отделяла меня от берега широкая полоса воды.

Я так ослаб, что уже и ковылять не мог, а только лежал на одном месте. Солнце пекло, а на моём островке теперь не было даже тени.

От жары и голода у меня всё качалось перед глазами, и я не сразу заметил, что на берегу, над лесом, курится белый дым.

К вечеру дым стал густой; он тянулся над лесом, как грозовая туча. И ночью, в темноте, на берегу вдруг стали мигать красные огоньки – знаете, вроде как в деревне, в человеческих жилищах. Но я знал, что никакой деревни там не было, а огоньки множились, росли, и до меня долетел запах гари…

Начался лесной пожар.

Всю ночь из лесу к озеру выбегали лесные жители. Были тут и неуклюжие барсуки, и быстрые косули, и огромные лоси, и незаметные головастые волки. Никто не трогал друг дружку, а все бежали рядом, прыгали в воду и плыли на другую сторону озера. Спасаясь от огня, туда же летели птицы и писклявые летучие мыши.

Огонь надвигался быстро, вскоре уже весь берег был в дыму и воздух сделался горячим и едким. Искры сыпались в воду и шипели, как змеи, а вскоре начали долетать и до моего островка. А я не мог встать, лежал между корнями сосны и задыхался от дыма…

Вот-вот вспыхнут на острове сухие сучья, мох и одинокая сосна. Первым, конечно, загорится пустое гнездо Скопы – как раз над моей головой…

VIII

Когда рассвело, на берегу показались люди – изредка сквозь дым было видно, как они что-то несут на спинах, машут друг дружке. Я догадался, что люди дерутся с огнём. Для них он тоже – страшный враг, как и для нас.

Потом люди выбежали на берег, залезли в лодку и поплыли прочь. Я подумал, что им не удалось испугать огонь. Я ведь совсем ничего не знал про людей. Я решил, что огонь оказался храбрей, и люди бегут от него, как ночью бежали еноты, белки и лоси.

А затем случилось самое непонятное…

На берегу вдруг ударил гром, к небу полетела чёрная земля, целые деревья, камни… И поднялся такой ветрище, что я совсем оглох и ослеп, а мой островок подскочил на волне и отлетел сразу на сто прыжков!

Теперь-то я знаю, что это называется – взрыв. Люди могут его делать, когда захотят, и выпускают навстречу огню. Но я ничего не знал и подумал уже, что совсем убит.

А когда я поднял голову – пожара не было. Взрыв проглотил всё на берегу – остался только чёрный дым…

Но зато на моём острове огонь уцелел. Он всё-таки успел перепрыгнуть сюда, и загорелось гнездо Скопы, и упавшая сосна, и сухой зелёный мох.

Остров уплывал от берега всё дальше, а огонь раздувался под ветром, трещал от злости и плевался искрами… Ещё бы немного – и пропал бы я в огне.

IX

Пламя уже подбиралось ко мне, искры падали на шёрстку… И тут я увидел, что к острову быстро плывёт лодка с людьми.

В другой раз я, наверно, постарался бы от людей схорониться. Но сейчас я к ним пополз, пополз и закричал прямо-таки не заячьим голосом…

И люди подхватили меня на руки.

Один – большой такой, лохматый, как енот, – опустил меня в лодку и вдруг охнул:

– Глядите, братцы, на лапе-то у него – капкан кротовый! Вот бедный косой, убежать от огня не мог…

Протянул руку – раз, раз – и снял капкан.

И хоть я был совсем слабый, но всё-таки поднялся и попробовал на лапу ступить – цела ли? Оказалось, почти здоровая лапа, снова прыгать можно!

Потом люди победили пожар и на моём острове – водой залили. А меня отвезли на берег и выпустили на вольную волюшку.

Вот с тех пор у меня это словечко появилось – «братцы». Тот лохматый человек, что меня спас, всё людям говорил – «братцы» да «братцы»…

Я и запомнил.

И думаю, что это слово очень хорошее, потому что его добрый человек говорил.

Вот такая, братцы, история!

Подорожник

Отгадайте, что за доктор Айболит у дороги сидит?

Подорожник.

Трава такая незаметная. И незаметная, и терпеливая, и живучая.

Растёт где придётся. На булыжной дороге, между камней. На сухой утоптанной тропинке, где земля растрескалась.

Наступишь на него – вытерпит.

Проедет по нему тележное колесо – вытерпит.

Грузовик по листьям прокатит – всё равно вытерпит. Приподнимутся листья, расправят жилочки, разгладятся.

Сам себя лечит подорожник.

А недавно я ногу поцарапал, и заболела у меня нога.

– Подорожник, вылечи!

– Давай вылечу.

Сорвал я листок подорожника. Приложил к больному месту.

И всё зажило.

Лебедь, Рак и Щука

Лопоухий Щенок на речку прибежал.

Видит: славная тёплая вода плещется и плавают в этой воде разные звери, птицы да насекомые.

Утки лодочками качаются. Важно гуси плывут.

Водяная Крыса бойкие круги делает, хвостом подруливает.

Водомерки скользят по воде, жуки-плавунцы ныряют, серебряные гладыши вертятся.

Завидно стало Щенку. Эх, думает, мне бы поплавать!

А как плавают – неизвестно. Ещё ни разу Щенок не плавал. И сунуться в воду страшно.

Проплывает вдоль берега Лебедь, крылья сложил горбиком, шею держит гоголем. Вроде бы ничем не шелохнёт, а так и катится по воде!

– Слышь, Лебедь! – говорит Щенок. – Научи меня плавать!

Повернул Лебедь гордую голову, одним глазом посмотрел на Щенка.

– Ну что ж, – говорит. – Учись. Я покажу.

– Показывай, показывай!!

– Надо пряменько сесть на воду. Грудь вперёд. А теперь лапами по очереди загребать, как вёслами. У тебя лапы-то с перепонками?

Поднял Щенок переднюю лапу. Разглядел. Лапа как лапа, с когтями и шерстью. Никаких перепонок нет.

– У тебя сзади ещё лапы, – усмехается Лебедь. – Может, там перепонки?

Задрал Щенок заднюю лапу. И здесь никаких перепонок нет, одни когти.

– А нельзя без перепонок-то?

– Да как же без перепонок! – говорит Лебедь. – Загребать неудобно. Далеко не уплывёшь. Не возьмусь я тебя учить, нескладного…

Обидно Щенку сделалось.

Неужели он один такой завалящий, бесперепончатый?

Быть того не может.

Под берегом чёрный Рак копошится, вылезает из норы. Щенок его заметил и спрашивает:

– Слышь, Рак, плавать умеешь?

– Да не хуже других!

– Научи меня, пожалуйста! Научи!!

– Хорошо, – говорит Рак. – Смотри внимательно. Допустим, ты вылезаешь из норки. Теперь поворачивайся. Начинай хвостом загребать быстро-быстро! И поплывёшь как миленький задом наперёд. Хвост-то у тебя суставчатый? Вот такой?

Щенок повернулся, изловил себя за хвостик. Скосил глаза. Хвост у него как хвост: этакий тоненький прутик в шерстинках. Совершенно не похож на Рачий хвост.

– А если хвост не суставчатый? Не широкий?

– Тогда нельзя, – отвечает Рак. – Сам подумай: как же воду загребать? Неспособно. Далеко не уплывёшь.

– Ну всё-таки, всё-таки попробуем!!

– Нет, не возьмусь я тебя учить, – сказал Рак и уплыл хвостом вперёд.

Совсем огорчился Щенок.

Лапы для плавания не годятся, хвостик не годится. А в воду полезть ужас как хочется!

Вдруг из воды Щука вылетела как выстреленная – плюх! – опять нырнула. Только брызги вокруг да кольца по воде… Вот это пловец!

– Эй, Щука, – кричит Щенок, – слушай, научи меня плавать! Я тебя очень прошу, пожалуйста!

Замерла Щука, немигающими зелёными глазами смотрит на Щенка.

– Изволь, – говорит. – Это очень просто. Ты лежишь в воде, как бревно. Не двигаешься. Потом ка-а-ак хвостом вильнёшь, как плавниками ударишь – сразу всех и перегнал!

– Чем, чем ударишь?

– Я тебе объясняю: плав-ни-ка-ми.

– Какими плавниками?! Нет у меня плавников!

– Нету?

– Нету!!

– Совсем?

– Совсем!!

– Тогда не за своё дело не берись! – сердито сказала Щука, вильнула хвостом и пропала в тёмной глубине.

Тявкнул Щенок от горькой обиды, подскочил на всех четырёх лапах. Не удержался на крутом берегу – кувырк! – и бултыхнулся в воду.

– Ай-ай!!

Вынырнул, не помня себя от страха, головой трясёт, чихает.

Но почему-то не тонет.

Лапы сами собой по воде колотят, пену взбивают! И берег всё ближе придвигается, ближе!..

Значит, плывёт Щенок!

Сам научился плавать!

Да как научился-то здо́рово! Лучше всех плывёт!

По-собачьи!

Слепой Дождик

Летний весёлый Дождик прибежал в лес – и давай плясать! По берёзовым листочкам пощёлкивает, по круглым осиновым листьям барабанит, напевает песенку:

– Я из тучи упал,

По земле побежал,

Мои ножки легки –

Ни разу не споткнутся…

– Какая славная песня! – сказали вдруг тоненькие голоса. – Какой добрый Дождик!..

Это радовались Водомерки. Они жили в маленьком лесном озерце и сейчас стояли рядышком у берега, как маленькие лодочки у пристани.

– Значит, я вам нравлюсь? – спросил Дождик.

– Ну, конечно! – ответили Водомерки. – Мы тебя так ждали! Наше озерцо уже совсем высыхало, мы не знали, куда деваться… А теперь оно разольётся снова, жить нам будет просторно, привольно… Лей пуще, Дождик!

И Дождик защёлкал сильнее и ещё громче запел:

– …Под кустом ждут меня,

Под листком ждут меня,

Птицы ждут, звери ждут,

Просто не дождутся!

– Как бы не так! – послышался злющий скрипучий голос Паука. – Кому ты нужен, глупый Дождь… Только мешаешь. Я трудился, я старался, паутину свою плёл. Между ветками её растянул, думаю: сейчас добыча попадётся! А попали одни твои капли, намочили паутину, разорвали… Убирайся из лесу!

– Вот тебе на́! – сказал Дождик. – Одни меня хвалят, другие меня прочь гонят… Интересно – нужен я всё-таки здесь или нет?

– Конечно, нужен!.. – пыхтя и отдуваясь, сказала Сыроежка. Она только что проглянула из-под земли, и на её круглой фиолетовой шапочке ещё лежал сучок и сосновые иглы. – Припусти, Дождик! Мы, грибы, расти без тебя не можем!

– Нет, нет! – закричала лесная Земляника в белом платочке. – Ты сейчас совсем не нужен! Я вся вымокну и у меня тогда ягод не будет!

– Молодец, Дождик! – сказал мокрый, но очень довольный Лось. – Ты слепней разогнал, мух распугал, а то ведь житья от них не было!

– Тьфу! – рассердился Барсук. – Я нору чистил, проветривал, подстилку менял, а тут – хлынуло… Безобразие! Совсем не вовремя Дождик!

Слушал Дождик, слушал – ничего понять не может.

– Ну, – говорит, – вы тут без меня разберитесь – нужен я или нет. А я покуда в деревню сбегаю.

Прибежал в деревню, по тесовым крышам постукивает, в желобах побулькивает, распевает:

– Я из тучи упал,

По земле побежал,

Мои ножки тонки –

А всё равно не гнутся!

В деревнях меня ждут,

В городах меня ждут,

Тут и там, там и тут

Просто не дождутся!

– Это верно! – сказали Огурцы, росшие в огороде. – Заждались мы тебя, Дождик… Ух, напьёмся сейчас!

– Ах так?! – сказали капризные Помидоры. – Дождик пошёл? Ну, так не будет вам красных помидоров. Чтоб нам цвести – жара нужна, сухой воздух… А сырость нам вредна, вредна, понимаете?

– Ничего, ничего! – весело сказал жёлтый Лилейник, стоявший в палисаднике перед домом. – Дождик – это хорошо, это полезно… После него я так расцвету, что моя хозяйка будет очень довольна!

– Хозяйка не будет довольна! – захныкали синие Люпинусы. – Мы очень нежные цветы… У нас такие тяжёлые шапки, что если они намокнут, то мы не выдержим и сломаемся…

Не успели цветы договорить, как на улице кто-то закричал и засмеялся. Босые мальчишки шлёпали по лужам, брызгались и просили:

– Дождик, Дождик, – пуще! Дождик, Дождик, – пуще!

– Ага! – обрадовался Дождик. – Люди-то уж лучше всех знают, нужен я или нет… Пуще так пуще!

И только он собрался припустить вовсю, как загромыхали колёса – на конных граблях ехали колхозники.

– Эх, – говорили они, – помешает нам Дождик сено убрать… Хоть бы унялся, погодил маленько!

Дождик совсем растерялся. Он даже петь начал шёпотом и перепутал слова своей песенки:

– Я на тучу упал,

Я с земли убежал,

Мои ножки тонки –

Меня не дождутся…

А тут между туч выглянуло ясное солнышко. Оно так заблестело, засияло, что Дождик сразу ослеп.

Ведь всегда при солнце Дождик становится слепым…

И он уже теперь не мог выбирать дороги, и пошёл по земле просто наугад. И больше на него никто не сердился. Все понимали, что если Дождик пришёл не вовремя, то сделал это он нечаянно.

Что это ночью светится?

Два маленьких лесных мышонка заблудились однажды. Играли, бегали, друг за дружкой гонялись, потом глянь – место вокруг незнакомое. Чужой, страшный лес!

А уж вечер наступил.

Красное солнышко за тёмные деревья закатилось.

Вот-вот глухая ночь настанет в лесу…

Скачут мышата с кочки на кочку, от страха попискивают, ищут дорогу домой. Хорошо бы Мышь-маму позвать, да боязно!

Уже и земли под лапками почти не видать. Чёрная трава над головою качается, шелестит. Чёрные кусты черники листьями шуршат. Чёрные пни вырастают на пути, как огромные башни. А совсем высоко, в поднебесной вышине, чёрные деревья на зелёном небе качаются, от ветра шумят… Страхи-то какие, мамоньки!

И вдруг что-то засветилось впереди. Голубым холодным светом, которого никогда мышата не видели…

Что это светится?

Пошли мышата тихонько-тихонько, глазёнки таращат, мокрыми носишками воздух нюхают.

Ближе голубой свет.

Совсем близко.

Видят: это старый пень, гнилой да склизлый, сам собою в темноте светится.

– Ты видал, чтобы пни светились? – спрашивает один Мышонок.

Второй от удивления на задние лапки сел.

– Нет, – говорит, – не видал… Вон, оказывается, чего в лесу-то бывает!

Обнюхали мышата удивительный пень, обсмотрели, даже на зуб попробовали.

Потом дальше побежали.

А в лесу ещё темней сделалось. Уже высоких деревьев не видать и зелёного неба не видать, а кусты над головой еле-еле угадываются.

На полянку выскочили мышата. Да так и присели на растопыренные лапы.

По всей полянке голубые огоньки мерцают. Видимо-невидимо!

Двигаются эти огоньки, с места на место перескакивают, кружатся…

– Мамоньки! – первый Мышонок говорит. – Это что же: гнилые пни плясать да кружиться начали?!

– Это небось маленькие такие гнилушки… – второй Мышонок говорит. А сам от страха заикается.

Чуть не на пузиках поползли мышата, тихо-тихо ползут, не дышат.

Ближе вертлявые огоньки.

Совсем близко.

Видят мышата: на кустах и в траве чёрненькие жуки ползают и брюшко у каждого жука голубым пятнышком светится. Вот оно что!..

– Чего их бояться! – первый Мышонок говорит.

И одного светляка съел.

– Конечно, – второй Мышонок поддакивает. – Букашки, больше ничего!

И двух светляков съел.

Поглядели ещё мышата на удивительную полянку, повернулись, дальше побежали.

А в лесу-то совершенная тьма настала. Ни деревьев больше не видать, ни кустов, ни черники с брусникой. Только нюхом и можно дорогу отыскать.

Вдруг высоко над головами мышат новые огни засветились. Жёлтые. Два круглых одинаковых жёлтых огня.

Мерцают, медленно поворачиваются.

На мышат уставились.

– Небось тоже букашки! – первый Мышонок говорит.

– Ага, – поддакивает второй. – Я бы их съел, кабы не так высоко забрались!

А жёлтые огни с места снялись и бесшумно поплыли вниз, прямо на мышат.

Хорошо, что Мышь-мама, которая детей своих разыскивала, успела вовремя подбежать. Одного Мышонка в кротовую норку толкнула, второго под еловый корень подпихнула. Сама – прыг! – и за пнём спряталась.

Жёлтые огни низко проплыли, ветерком опахнули. Исчезли.

– Мам, это что было такое? – первый Мышонок спрашивает.

– Это чего светилось? – переспрашивает второй.

А Мышь-мама из-за пня вылезла, отдышалась и отвечает:

– Сейчас я вам такую трёпку задам! Такую таску! Будете у меня по ночам разгуливать!

– Да что же это светилось-то?

– Это глазища совиные! Это про вас, бестолковых и глупых, летает мышиная смерть!

Не зевай

Поспел несеяный лесной урожай, звери да птицы запасы на зиму готовят.

Водяная Крыса на лугу зелёном луковки выкапывает, в нору таскает.

Полёвка носит в кладовочку разные корешки, на ровные кусочки разгрызенные.

Поползень кленовые и липовые семена по щёлочкам прячет.

Сойка дикое яблочко нашла – и то подобрала.

Стараются, работают.

Голод – не тётка, холод – не дядька, кому хочется зимой бедовать!

Старая Белка наставляет Бельчонка:

– И ты за дело берись. Урожай в лесу велик, но и охотнички на него сыщутся. Прозеваешь – с носом останешься.

– Ладно, бабушка! – Бельчонок говорит. – Уж я постараюсь.

Спустился книзу по веточкам, раздумывает – куда бы пойти? Глянь – скачет меж корней Лесная Мышь, в зубах тащит ядрёненький спелый орех.

– Хороши ли орешки-то? – спрашивает Бельчонок.

– Уж куда лучше! – отвечает Мышь. – И вкусны, и сытны, и на любой зубок присадисты. Грызи – не хочу!

– А где берёшь их?

– Да рядом, в орешничке.

Поскакал Бельчонок в орешник. И впрямь – на тонких веточках, под круглыми листиками висят орехи в мохнатых воротничках. Да всё парочками, троечками!

– Эх, – вздыхает Бельчонок, – жалко, рот у меня мал, зубов не густо… Ухватить бы все орехи разом! А то по штучке носи, по орешку складывай.

Только бы ему за дело приняться – за орешником шум, за кустами чуханье. Возится кто-то!

Взлетел Бельчонок повыше. Глянь – неподалёку стоит Кабан, рыло задрал, на молоденький дубочек плечом навалился, жёлуди отряхивает.

– Эй, – кричит Бельчонок, – хороши ли жёлуди-то?

– И-их до чего хороши! – отвечает Кабан. – Сладки, сочны, так на зубах и хрю-хрюпают!

По сучкам, по макушечкам поскакал Бельчонок к дубу. И впрямь не обманул Кабан: висят на жёстких веточках, под резными листьями блестящие жёлуди в круглых шапочках. Да тоже всё парочками, троечками!

– Ах, – вздыхает Бельчонок, – жалко, дупло у меня далече, кладовочка не рядышком… Ссыпать бы все жёлуди разом! А то взад-вперёд бегай, с дерева на дерево скачи…

Только бы ему за дело приняться – за деревьями треск, за ельничком чавканье. Шастает кто-то!

Сунулся Бельчонок на крайнюю ветку. Глянь – бродит в ёлках Медведь, у боровиков шляпки скусывает.

– А ну! – Бельчонок кричит. – Грибки-то хороши?

– Сласть! – Медведь отвечает. – Молоденькие, крепенькие, жуёшь – так поскрипывают!

Доскакал Бельчонок до ельника. И впрямь – под тёмным лапником, на моховой подстилочке стоят пузатые боровички. Да семейками, кружочками!

– Ох, – вздыхает Бельчонок, – жалко, что грибы сырыми растут. Росли бы сразу сушёными! А то на солнышке развешивай, от дождичка береги… Может, они всё-таки сами высохнут?

Отправился Бельчонок восвояси, встречает старую Белку.

– Ну, много ли запасов наготовил?

– Совсем ничего, – Бельчонок говорит.

– Что ж так?

– Да всё как-то неспособно… Орехи надо по штучке носить, жёлуди больно далече растут. А грибы – так и вовсе несушёные ещё!

– Ах ты такой-сякой! – рассердилась Белка. – Ступай работать! Зимой и одному орешку будешь рад, за жёлудем через весь лес поскачешь, а грибки во сне сниться будут! Брысь!..

Делать нечего – поплёлся Бельчонок за добычей.

До орешника добрался – а где же орехи? Остались на тонких веточках одни мохнатые воротнички, да внизу, на земле, дырявые скорлупки валяются.

Всё обчистили.

Заторопился Бельчонок к дубу – а где жёлуди? Остались на жёстких ветках одни шапочки круглые, да у корней земля изрытая – ископыченная.

Всё обтрусили.

Кинулся Бельчонок в ёлки – где же грибы-то? На моховой подстилочке одни ножки остались, да и то пожёванные…

Всё съели.

Не зевают лесные добытчики!

Сидит Бельчонок на ветке, глазами хлопает. Вот тебе и запасся на зиму…

– С носом не с носом, а остался я, горемыка, с одними шишками.

Отчего Осень грустна

Только Осень успела прийти, только хозяйничать принялась, как уже слышит недовольные голоса.

Люди говорят:

– Ах, жалость какая: лето красное кончилось!

Птицы в стаи сбиваются, кричат тоскливо:

– Опять нам лететь на чужбину, за широкие моря, за высокие горы…

Звери лесные ворчат:

– Кончилось житьё привольное, опять нам дела-заботы!

Призадумалась Осень.

– Отчего бы это? – удивляется. – Чем я не по нраву пришлась? И богата, и щедра, и красива – только живи да радуйся! Покажу-ка я нынче себя как следует, потружусь-постараюсь, пускай все довольны останутся.

И за дело взялась.

За лето реки да озера обмелели, ряской и тиной заросли. Осень их до бережков налила, полным-полнёхонькими сделала. Остудила воду, от ряски и тины очистила – просвечивает вода до самого донышка.

– Гуси-лебеди, вольные птицы, – Осень говорит, – вот вам подарок от меня! На чистом просторе живите-поживайте, меня добром поминайте!

Взвились гуси-лебеди над прозрачной холодной водою, отвечают:

– Не надо нам, Осень, твоего подарка… Прощай!

И улетели прочь.

Делать нечего – вышла Осень в поля да луга. На полях – стерня рыжая торчит, на лугах – трава вся выгорела, пожухла. Некрасиво, неприятно…

Сбрызнула Осень поля да луга стеклянной росой, покрыла серебряным инеем. Засверкало всё под солнышком, заискрилось.

– Хомяки да зайцы, кроты да мыши, – говорит Осень, – вот вам подарок от меня. Любуйтесь-радуйтесь, меня благодарите!

А хомяки да зайцы, кроты да мыши отвечают:

– Не надо нам, Осень, твоего подарка… Ну тебя!

Хомяки в своих кладовых сиднем сидят, зайцы на межах затаились, кроты глубоко в землю ушли, мыши в норы забрались, носа наружу не показывают.

Что поделать – вошла Осень в леса. Были леса тёмные, дремучие, стала Осень их просветлять да разреживать. Были леса просто зелёными – Осень их раскрашивать начала разными красками. У берёзок листья жёлтыми сделала, у осинок – красными, у дубков – коричневыми. Все тропки яркой листвой застелила, все болотца пёстрыми половичками укрыла. Светло теперь в лесах, пёстро, празднично…

– Белки да барсуки, ежи да ласки, лисы да медведи, – говорит Осень, – вот вам от меня подарок. Празднуйте, веселитесь, меня добром поминайте!

А белки, барсуки, ежи, ласки, лисы и медведи отвечают:

– Не надобно твоего подарка, не ходила бы ты лучше сюда…

Не хочет никто веселиться. Белки гнёзда конопатят, барсуки норы чистят, ежи подстилку таскают, ласки летнюю шубу на зимнюю меняют, лисы в светлом лесу боятся ходить, а медведи в чащобах рыщут – берлоги себе ищут.

Закручинилась Осень, а в чём беда – не поймёт… Наконец надумала у людей спросить: люди-то уж всё на свете знают и, конечно, ответят: почему никто приходу Осени не радуется?

Пришла к людям, говорит:

– Уж я ли не старалась, я ли не работала! Всем одарила, чем могла, а доброго слова так и не услышала…

А люди кутаются в тёплые одежды, усмехаются:

– Да, – говорят, – Осень, всем ты взяла: и красива, и богата, и мастерица-рукодельница. Всё у тебя есть, только тепла маловато!

– А где взять мне тепла, у кого попросить?

– У кого, как не у ясного Солнышка!

С той поры и просит Осень у Солнышка тепла.

Пока нету Солнца – хнычет Осень, плачет, льёт холодные слёзы.

А как выйдет на небо Солнышко – перестаёт плакать, улыбнётся.

Тут-то её и похвалят.

Ёлкино платье

Продираешься через ельник, а молодые ёлочки колются:

– Не трогай нас!

– Подумаешь, тихонечко задел.

– И тихонько не задевай. Мы свою одёжку бережём.

– Да что за одёжка у вас такая особенная?

– Иголки наши зелёные – не листья. Не меняются каждое лето.

– Так что?

– Вот выросла свеженькая еловая лапка, а иголки на ней сменятся только через семь лет.

– Да, это не скоро.

– Вот и приходится беречь!

Храбрый Опёнок

Много по осени грибов уродилось. Да какие молодцы – один другого краше!

Под тёмными ёлками деды боровики стоят. У них кафтаны белые надеты, на головах – шляпы богатые: снизу зелёного бархата, сверху – коричневого. Загляденье!

Под светлыми осинками отцы подосиновики стоят. Все в мохнатых серых курточках, на головах красные шапки. Тоже красота!

Под высокими соснами братцы маслята растут. Надеты на них жёлтые рубашки, на головах картузики клеёнчатые. Тоже хороши!

Под ольховыми кустиками сестрицы сыроежки хороводы водят. Каждая сестрица в льняном сарафанчике, голова цветным платочком повязана. Тоже неплохи!

И вдруг возле поваленной берёзы вырос ещё один гриб – опёнок. Да такой невидный, такой неказистый! Ничего нет у сироты: ни кафтана, ни рубашки, ни картуза. Стоит босиком на земле, и голова непокрыта – белобрысые кудерьки в колечки завиваются.

Увидали его другие грибы – и ну смеяться:

– Глядите, неприбранный какой! Да куда ж ты на свет белый вылез? Тебя ни один грибник не возьмёт, никто тебе не поклонится!

Опёнок тряхнул кудрями и отвечает:

– Не поклонится нынче, так я подожду. Авось когда-нибудь и пригожусь.

Но только нет – не замечают его грибники. Ходят меж тёмных ёлок, собирают дедов боровиков, кладут в кузовки.

А в лесу холоднее становится. На берёзах листья пожелтели, на рябинах покраснели, на осинках пятнышками покрылись. Ночами студёная роса на мох ложится.

И от этой студёной росы сошли деды боровики. Ни одного не осталось, все пропали.

Опёнку тоже зябко в низинке стоять. Но хоть ножка у него тонкая, да зато лёгкая – взял да и повыше перебрался, на берёзовые корни. И опять грибников ждёт.

А грибники ходят в перелесках, собирают отцов подосиновиков. На Опёнка по-прежнему не глядят.

Ещё холоднее стало в лесу. Засвистел ветер-сиверко, все листья с деревьев оборвал, голые сучья качаются. С утра до вечера льют дожди, и укрыться от них некуда.

И от этих злых дождей сошли отцы подосиновики. Все пропали, ни одного не осталось.

Опёнка тоже дождём заливает, но он хоть и щупленький, а прыткий. Взял и вскочил на берёзовый пенёк. Тут его никакой ливень не затопит.

А грибники всё равно не замечают Опёнка. Ходят в голом лесу, собирают братцев маслят и сестриц сыроежек, в кузовки кладут. Неужели так и пропасть Опёнку ни за что ни про что?

Совсем холодно стало в лесу. Мутные тучи надвинулись, потемнело кругом, с неба снежная крупа сыпаться начала. И от этой снежной крупы сошли братцы маслята и сестрицы сыроежки. Ни одного картузика не виднеется, ни один платочек не мелькнёт.

На непокрытую голову Опёнка крупа тоже сыплется, застревает в кудрях. Но хитрый Опёнок и тут не сплошал: взял да и прыгнул в берёзовое дупло. Сидит под надёжной крышей, потихоньку выглядывает: не идут ли грибники?

А грибники тут как тут. Бредут по лесу с пустыми кузовками, ни одного грибка не могут найти.

Увидели Опёнка да так-то обрадовались.

– Ах ты, милый! – говорят. – Ах ты, храбрый! Ни дождей, ни снега не побоялся, нас дожидался. Спасибо тебе, что в самое ненастное время помог!

И низко-низко поклонились Опёнку.

Как Воробей тёплый угол искал

Жил да был на свете Воробей.

Не городской воробей – деревенский. Городские – те скушно привыкли одеваться, серенько. А этот расписной красавец: шапка на нём коричневая, на щеках чёрные наушники и по каждому крылу две белые полоски пущены.

Летом хорошо жилось Воробью. И вольготно, и сытно. А пришла осень, и совсем худым стало житьё.

Льют дожди холодные, ветер-сиверко задувает, а еды так и вовсе не сыскать. Весь хлеб колхозники в амбары свезли, домашнюю птицу в сараи заперли – нигде зёрнышка не украдёшь. Загоревал Воробей, да нечего делать. Ты птица сорная, бесполезная, никто тебя задарма голубить не станет. Сам живи.

Вот и надумал Воробей лететь куда глаза глядят.

«Хоть земля, – думает, – и круглая, но должен же найтись на ней тёплый угол… Авось найду!»

И полетел.

Долго ли, коротко летел – притомился. Воробьиные крылышки куцые, такие за море не унесут. Мах, мах – да и впопыхах.

Запыхался Воробей и сел на лесной опушке.

Видит – растут кругом частые кустики, болотные кочки торчат, и ходят между кочек белые птицы с чёрными хвостами.

– Здоро́во! – сказал Воробей. – Вы чьи таковы?

– Мы белые Куропатки, – отвечают птицы. – А ты кто?

– Я, ребята, Воробей. Из деревни. Лечу тёплый угол для житья искать.

– Зачем тебе лететь? – удивились Куропатки. – Оставайся с нами.

– А хорошо ли живёте?

– Уж куда лучше. Было нам холодно, мы в зимнее толстое перо оделись. И тепло, и не видно нас. Было по снегу неловко ходить, мы лыжи приспособили из пёрышков. Теперь не проваливаемся. Было голодно, мы длинные когти отрастили, теперь снег роем, ягоду выкапываем. Чем не житьё?

– Ну, не-ет! – говорит Воробей. – Это не по мне. Забот полон рот: и шубу надо, и лыжи, да ещё ягоду копай!.. Прощай-те!

И дальше полетел.

Долго ли, коротко – добрался до светлого березничка. На ветку спустился. Видит – сидят на берёзе две птицы: обе пёстренькие, обе хохлатые.

– Здоро́во! – сказал Воробей. – Вы чьи таковы?

– Мы Рябчики, – отвечают птицы. – А ты кто?

– Я, ребята, Воробей. Из деревни. Лечу тёплый угол для житья искать.

– Зачем тебе лететь? – удивились Рябчики. – С нами оставайся.

– А хорошо ли живёте?

– Уж куда лучше. Было нам голодно, мы взяли да гладких камушков наглотались. И теперь животы у нас любую еду перетрут: и хвою, и почки, и серёжки, и веточки… Что твоя мельница! Было нам холодно, да мы в снегу спать научились. Нырнём в снег, будто в перину, – и до утра! Чем не житьё?

– Ну, не-ет! – сказал Воробей. – И это не по мне. Чтоб я камни глотал да в снегу спал… Прощайте!

И дальше полетел.

Долго ли, коротко – добрался до тёмного ельничка. На еловую лапу сел, огляделся. Видит – копошится рядом красная птица с носом, будто кривые ножницы.

– Здоро́во! – говорит Воробей. – Ты чей таков?

– Я Клёст, – отвечает птица. – А ты кто?

– Я, брат, Воробей. Из деревни. Лечу тёплый угол для житья искать.

– Зачем тебе лететь? – удивился Клёст. – Оставайся со мной!

– А хорошо ли живёшь?

– Уж куда лучше. Было мне голодно, я себе – эвон! – какой хитрый нос смастерил. Что твои щипцы! Теперь шишки лущу, семена из них тащу, до того сытно! Было мне холодно, стал я гнездо рубить. Тёплое будет, хоть под Новый год птенцов выводи… Чем не житьё?

– Ну, не-ет! – сказал Воробей. – И это не по мне. Нос тут ещё мастери, гнездо руби… Прощай!

И дальше полетел.

Долго ли, коротко летел – а тут лес и кончился.

Впереди – город большой. И видимо-невидимо там серых городских воробьёв!

– Здоро́во, братцы! – закричал Воробей. – Как житьишко-то?

– Живём не тужим! – отвечают городские. – Лучше всех! На помойке крошку украдём, из лужи водички хлебнём, у печной трубы погреемся… Чем не житьё?

– Вот это по мне! – сказал Воробей.

И остался в городе жить.

Весёлый денёк

Стояли зимние дни, хмурые, тоскливые: рассветает поздно, темнеет рано, света белого не видать. Будто тянутся сплошные, долгие сумерки…

И вдруг улыбнулась погодка: выпал чистый мягкий снежок, с неба тучи ушли, солнышко проглянуло. И так-то сделалось славно в лесу! Сахарный снег блестит-переливается, все деревья цветными сделались: ёлки – с коричневой шкуркой, сосны – с жёлтенькой, осинки – с зелёненькой, берёзки – с пёстренькой, будто в родимых пятнышках. И над всем лесом голубое небо сияет.

Развеселились лесные жители, игры затеяли. «Хоть на денёк, – думают, – зимнюю скуку стряхнём!»

Одному лишь старому Ворону нет охоты веселиться. Какое старику веселье? На белый свет посмотрит – глазам больно. На голубое небо взглянет – голова кружится.

– Экая дрянь, – говорит, – кругом! Пёстро, шумно… Спокойно подремать не дадут!

Снялся с берёзы и полетел местечко потемней да поглубже искать.

У лесного ручья присел в первый раз отдохнуть.

А вдоль ручья Енотик бежит, да как-то странно бежит: и подпрыгивает, и подплясывает, и лапами притопывает.

– Ты куда? – спрашивает Ворон.

– Да никуда, – Енотик отвечает. – Так просто. Бегу, и всё.

– А зачем?

– Да ни за чем. Я вот на следочки гляжу… Наступаю лапой – и вот следочек. Отсюда поглядеть – голубенький. А отсюда – розовенький. Интересно!

– Экой дурень, – Ворон бормочет. – Погоди, сейчас накаркаю на твою голову… Чтоб не дурил. Кар-р-р!.. – И говорит: – А ты поближе к берегу ступай. Там следочки ещё интересней будут!

Повернул Енотик к берегу, бежит-подпрыгивает.

А у берега ледок тоненький, слабый. И снежком присыпан. И если наступить – тотчас проломится.

Захрустело у Енотика под лапками, забулькало. Еле успел на берег выскочить. Пузечко замочил. Но повернулся к Ворону да как заулыбается:

– Ой, и верно! Ой, и верно!

– Чего верно?

– Следочки другие стали! Были голубенькие, были розовенькие, а под берегом – чёрненькие! Вот интересно-то!

Каркнул Ворон со злости, взмахнул крыльями, полетел прочь. В частом осиннике присел отдохнуть во второй раз.

А по частому осиннику бредёт молодой Лосёнок и что-то непонятное делает: то боднёт осинку, то за веточку потянет.

– Ты это чего? – спрашивает Ворон.

– Да так, – Лосёнок отвечает. – Вот деревья трясу.

– Зачем?

– А с них снежок сыплется… То струйками течёт. То комочками падает. И щекотно так!

– Опять дурень попался… – бормочет Ворон. – Видали дурня? Погоди, накаркаю на твою голову… Кар-р-р-р!.. – И говорит: – Ты большую осину тряхни. На ней снега уйма!

Подбежал Лосёнок к большой осине. Лбом нацелился. А у этой осины макушка гнилая.

Тронь её – вниз обрушится, зашибёт!

Боднул её Лосёнок и еле увернуться успел. Ахнула вниз макушка, только треск пошёл!

Но не испугался Лосёнок. Смеётся:

– Ой, как здорово! Не струйками, не комочками – целым облаком! Уй, до чего щекотно!..

Разозлился Ворон ещё пуще, поднялся над осинником, прочь полетел.

В третий раз на вырубке сел отдохнуть.

А по вырубке через пеньки Заяц скачет. Уши приложил, наподдаёт ходу изо всех сил.

– Эй, далеко ли бежишь?

– Да вот, – кричит Заяц, – хочу от своей тени убежать! Мы с ней в догонялки играем!

– Этот всем дурням дурень! – бормочет Ворон. – Погоди, уж тебе-то я беду накаркаю… Кар-р-р-р… – И говорит: – А ты с горки попробуй бежать. С горки-то быстрей!

Выскочил Заяц на горку – да вниз. А у Зайца передние лапы коротенькие, и если по склону бежать, кувырнёшься…

Перекатился Заяц через голову да потом кубарем, кубарем, в сугроб – у-ух! – и пропал.

– Вот тебе! – Ворон говорит. – Вот тебе кара! Не дури, не дури!

А Зайчишка голову из сугроба высунул, хохочет:

– Обогнал! Обогнал!!

– Кого?

– Тень свою обогнал! Не было её в сугробе, не было, значит, сзади осталась! Вот ловко-то!

И до того счастливая рожица у Зайца была, что не стерпел Ворон – сам улыбнулся.

А как улыбнулся – и глаза перестали болеть.

И голова больше не кружится.

И на душе веселей.

Поднялся Ворон повыше над лесом да и кувыркаться в воздухе начал. Турманом, турманом!

– Кар-р! Хар-роший денёк!

Content

Эдуард Шим
Жук на ниточке (сборник)

«Хочешь, я превращу тебя в великана?»

Береги!

Старый пруд

Жук на ниточке

Грозный петух

Берёзовый сок

Появление на Шашковой поляне

Как ловить зайцев

Пятёрки

Долго и коротко

Неслышные голоса

Цветной венок

Не услышал тишины

Вот где хитрость-то

Берёзовые серёжки

Кто копает грядки

Зачем большая голова?

Рысь, Глухарь, Заяц и Косуля

Муравейник

Выдра и бобры

Дятел, зайцы и Медведь

Заячье семейство

Черёмуха

Уж и лягушка

Полосы и пятнышки

Ландыш

Что это такое?

Сколько лет, сколько зим?

Сколько живёт пчела

Приключения Зайца

Подорожник

Лебедь, Рак и Щука

Слепой Дождик

Что это ночью светится?

Не зевай

Отчего Осень грустна

Ёлкино платье

Храбрый Опёнок

Как Воробей тёплый угол искал

Весёлый денёк