Инна Тронина

Время «Ч»

ГЛАВА 1

Журбаев проехал Дворцовый мост. Слева от него жила обычной жизнью изрядно поблёкшая Дворцовая площадь. Там по-прежнему бродили и фотографировались туристы, шатались молодёжные хмельные компании, семенили интеллигентные старушки и катались на велосипедах визгливые дети. А его «Вольвочку» в общем потоке автомобилей, автобусов и троллейбусов несло на Адмиралтейский проспект, к Гороховой улице.

Альфред почему-то особо внимательно пригляделся к набитой битком «единице», которая, казалось, сейчас треснет – так много набилось внутрь народу. За стёклами троллейбуса виднелись страдальческие лица распаренных пассажиров, у которых медленно, но верно выдавливали кишки.

Журбаев откровенно порадовался за себя – один в салоне, ветровые стёкла опущены. Люк на потолке открыт. Хай лайф – ветерок, дым сигарет с ментолом, масса приятных перспектив на вечер. Да и кругом красота, пусть, конечно, и не Париж. Ничего, Бог даст, и по Парижу покатаемся – всё к тому и идёт в государстве. А пока ещё и Питер до конца не осмотрен. Вон, справа – фонтан, а за ним – Адмиралтейский шпиль, сверкающий даже несмотря на пасмурную погоду.

По утрам уже бывало прохладно, потому люди и одевались соответственно. А днём возвращалось лето. Приходилось ехать с работы, засунув кофту или свитер в пакет, в сумку, или просто повесив на локоть. Народ, конечно, был злой, нервный, проклинал жару в частности и жизнь вообще. Что же касается Альфреда Журбаева, то он был своей судьбой вполне доволен.

Впервые Тер-Микаэльянц послал его по важному делу к другому боссу. Такого взлёта в своей карьере Журбаев, честно говоря, не ожидал, и потому теперь старался не расплескать свою радость. Он гордился собой тихо, скромно. И в то же время чувствовал, что мучения простых смертных приятны ему. Они лишний раз убеждали Альфреда в том, что не такой уж он и дурак, каким казался в детстве. По крайней мере, в общественном транспорте не ездил уже лет пять.

Здесь, на Невском и в его окрестностях, иномарок было больше, чем отечественных «тачек», и потому лишняя «Вольвочка» не бросалась в глаза. Журбаев сделал левый поворот, следом за подержанной «Тойотой», которая везла в сторону улицы Гоголя вдрабадан пьяных парней и девиц. Все они были в тёмных очках и ярких туалетах – похоже, направлялись из одного ресторана в другой. Потом ненадолго привязался ЗИЛ, в кузове которого что-то грохотало и действовало на нервы.

Альфред постарался унять противный озноб; он покрепче сжал зубы, оглядел ЗИЛ в зеркальце, а потом посмотрел и на себя. С виду он – паинька, похожий на сынка зажиточных родителей – отсюда и «Вольвочка», и дорогой прикид, и запах французской туалетной воды. Никому до него нет дела – у всех полно своих забот.

Он уже запирал машину, когда мимо процокали каблучками три дамочки. Две из них прижимали к себе по охапке макарон-соломки, а третья громко ругала себя за то, что отоварила талоны пшеном. Альфред ещё раз порадовался, потому что о талонах он лишь слышал, но никогда их не видел. Потом захлопнул люк на крыше серебристого автомобиля и решительно вошёл в подъезд.

Из прохладного, вороватого мрака вышел парень в «варёнках» и ярко-жёлтой куртке. Он пристально взглянул из-под дымчатых очков на Журбаева и лениво спросил, скривив жирную харю:

– Куда?

– К Мите, – сразу же ответил Альфред – так наказал поступать сам хозяин.

– От кого? – так же противно гнусавя, продолжал допрос «боров».

– От Ншана, – тихо, терпеливо отвечал Журбаев.

Ему стало не по себе, потому что от охранника подъезда явно пахнуло могилой. Нельзя сказать, что Альфред не видел в своей жизни душегубов, но этот был уж слишком страшный. Радости как не бывало – ещё замочит на всякий случай, да и бросил в подвал.

– Он сказал шефу, что будет ждать. – Альфред облизнул пересохшие губы.

– Он и ждёт, – пожёвывая резинку, процедил через губу амбал. Конечно, не очень-то приятно ему торчать на лестнице, когда разные «чурки» запросто приезжают к хозяину. – Пошли, фраерок. Предупреждаю – говорить по делу. Времени у шефа в обрез, самую суть только выкладывай. И не шуметь, понял? Дочка у него грудная.

– Понял. – Журбаев, конечно, фраером не был уже давно, но познаётся в сравнении. К примеру, он ещё ни разу не мочил, а этот… Дальше мысли спутались. И от страха, что не удастся кратко изложить Стеличеку суть просьбы Тер-Микаэльянца, внизу живота противно заныло, а по телу потёк холодный пот.

Телохранитель Инопланетянина позвонил в дверь квартиры на четвёртом этаже. Очень быстро им открыла кудрявая молодая женщина, даже, скорее, девушка – в джинсах и блестящей кофточке. Она была ярко, но красиво накрашена, весела и, похоже, не заносчива. Её карие глаза стреляли туда-сюда; блестящие губки сердечком раздвинулись, открыв белые зубы с расщелиной. На безымянном пальце правой руке Журбаев заметил обручальное кольцо с алмазной нарезкой.

– Приветик! – просто сказала девушка Журбаеву. – Это с рынка? – обратилась она уже к громиле.

Тот молча и почтительно кивнул.

– Иди, Толя, мы уж сами! – Девушка захлопнула за амбалом двери и снова открыто, приветливо улыбнулась Журбаеву. Похоже, ей «фраерок» пришёлся по душе. – Ты испугался, что ли? – Она рассеялась, играя ямочками на щеках, бусами, серьгами и браслетами. – Ну его – любит на себя напускать! Шестерня он, понял? Просто в парадном торчит, а форсу!.. Ну, это всегда так. Чем ниже должность, тем больше претензий. Тебя как звать?

– Альфред.

– А меня – Татьяна.

– А по батюшке? – осторожно спросил Журбаев.

– Вениаминовна. Да ты что, рано мне по батюшке – на девятнадцатом году жизни! Муж пока занят, так что подожди немного.

– Он мне назначил на шесть. Сейчас три минуты седьмого. Я прибыл вовремя, как договаривались. – Журбаев испугался, что ему поставят в вину слишком ранний визит.

– Я его потороплю. Заговорился, наверное, – сказала Татьяна.

Но в это время из-за ближайшей двери послышались звуки, происхождение которых Журбаев сначала не понял. Татьяна же, извинившись, опрометью бросилась в комнату. Оттуда она вскоре вернулась, но уже с маленьким розовым свёртком на руках. Свёрток пищал и шевелился – это оказалась та самая дочка.

– Вот, зараза! Я думала, она, наконец, заснула…

Ребёнок плакал тоненько, жалобно, несильно. Но и замолкать не собирался, сколько мать его ни укачивала.

– Только перестала орать, и снова… Горе моё!

– Хорошая у вас девочка, – решил польстить хозяйке Альфред.

– Да уж! Я из-за неё уже на ходу сплю, – проворчала Татьяна.

Но всё же она нежно коснулась губами лобика в синих жилках, прижала дочку к себе. У младенца были прозрачные голубые глаза, крохотный носишко и реденькие льняные волосёнки на макушке.

– Малышка совсем… – Альфред невольно улыбнулся. У него ещё не было своих детей. – Сколько ей?

– Она седьмого июля родилась. Второй месяц. Долго реветь будешь? Плешь уже проела! – Татьяна хотела прямо с ребёнком идти к Стеличеку в кабинет, но Дмитрий вышел сам. Рядом с ним тащился пожилой зэк, у которого не была зататуирована разве что физиономия.

Только сейчас Журбаев разглядел огромную роскошную прихожую с высоченными лепными потолками, гардеробом красного дерева, зеркалом в позолоченной раме. У стены Альфред увидел бархатный красный диванчик с кистями. Дубовый паркет на полу, как положено, поскрипывал при каждом шаге. На фоне всего этого антикварного великолепия современный телефон выглядел бедно, тускло.

– О, Альфред! – воскликнул Стеличек, протягивая руку. – Я заставил тебя ждать? Извини – срочные дела навалились. Весь день в запарке.

– Да что вы, Дмитрий Янович, я всё понимаю, – поспешил продемонстрировать лояльность и покорность Журбаев.

Пожимая высочайшую длань, он невольно вытянулся по стойке «смирно», хотя годами был даже старше Стеличека. Инопланетянин сейчас был в тельняшке, флотских клёшах, и на его левом запястью блестела массивная золотая цепь.

– Тань, твоя мать собиралась сегодня прийти? – Дмитрий взял у жены ребёнка и стал покачивать его на руках.

– Она сегодня не может. Хотела, чтобы я к ней…

– Вот и отлично!

Стеличек кивнул Журбаеву, чтобы тот прошёл в кабинет. Потом он сказал несколько слов переминающемуся с ноги на ногу зэку и закрыл за ним дверь.

– Бери Боженку и поезжай. Петя тебя отвезёт.

– Да и сама могла бы… – возразила Татьяна. – Зачем его зря гонять?

– Так безопаснее, – мягко, но настойчиво произнёс Стеличек. – Переночуй там. И, если получится, поживи ещё два дня. Ребёнку будет спокойнее на другой квартире. Анастасии Дмитриевне от меня пламенный привет. Передашь?

– Конечно, Митя. – Татьяна поняла, что от неё просто хотят избавиться.

– Ну и всё. Позвони вечером, скажи, как там Боженка. Пока! – Он поцеловал жену и ушёл в кабинет.

Стеличек и Журбаев оказались в комнате с двумя выпуклыми окнами, выходящими на шумную Гороховую улицу. Альфреду раньше только по телевизору доводилось видеть музеи-квартиры знаменитостей, а теперь ему посчастливилось попасть в одну из них.

Именно такое впечатление и производила эта огромная комната с кабинетным роялем, бюро, гарнитуром из ореха, хрустальной люстрой и широким персидским ковром, по которому нельзя было ходить в уличной обуви. На стенах висели портреты – седой дамы в чёрной шёлковой блузе с высоким воротом и бриллиантовой брошкой, а также – генерала царской армии.

Дмитрий сел в кресло спиной к портретам, а Журбаев – лицом. Поймав заинтересованный взгляд гостя, хозяин пояснил:

– Это – дед и бабка моей тёщи. Таня привезла, когда мы поженились. Теперь знатные предки в моде. Жаль, что изображения моего прадеда не сохранились – после расстрела всё в ЧК забрали. Так что велел передать Ншан? – перешёл к делу Дмитрий. – Курить хочешь?

– Не откажусь. – Журбаев взял из протянутого портсигара «а-ля Воланд» красивую, кофейную с золотым обрезом, сигарету.

Дмитрий протянул кулак с зажигалкой и высек синеватый язычок пламени. Сам он тоже жадно затянулся, а потом выпустил дым из ноздрей.

– Ншан хочет купить у вас стволы, патроны. Да, ещё он хотел бы приобрести несколько раций и «жучков», если есть такая возможность. Без них мы пропадём – так сказал шеф.

– Интересно! – Стеличек закинул ногу на ногу. – Разве у Ншана до сих пор «жучков» не было? Как же вы вообще-то существовали?

– Раньше были, но ведь со временем требуются новые. Какие-то обнаруживает противник, другие морально устаревают, а то и просто выходят из строя…

– Держи на первое время! – Дмитрий встал, открыл сейф и вынул оттуда металлическую коробочку. – Он знает, как обращаться?

– Конечно, знает! – Журбаев был уверен во всесилии Тер-Микаэльянца. – Я слышал, что у него последний «жучок» сломался три недели назад.

– Я не случайно поспешил обеспечить вас прослушивающей аппаратурой. – Стеличек стряхнул пепел в пепельницу, сделанную в виде перламутровой раковины. – Дело в том, что я едва не погорел с тем приятелем, который был здесь перед тобой. Он лишь в последний момент спас партию товара, потому что не заметил «суку» в своём кругу. Я не желаю, чтобы по такой же причине провалилась сделка с Ншаном. Здесь ведь не пяток автоматов на кону стоит, верно?

– Да, хорошо бы штучек тридцать-сорок, Дмитрий Янович, – осторожно сказал Журбаев и тоже сбил пепел. – Если можно, конечно.

– Как говорил профессор Воланд: «Мне ничего не трудно сделать». Я предполагаю, что, кроме автоматов, вам потребуются и пистолеты, гранаты, оптические винтовки, баллончики с газом. Само собой, патроны, взрывчатка, рации. Их не так-то просто ввозить сюда, и потому я не желаю терять товар по-глупому. Тому-то старику пришлось марьяну свою почикать, чтобы сохранить оружие. Агентша оказалась. Вот с тем, которого ты видел, двадцатитрехлетняя красавица спала! – Стеличек говорил совершенно спокойно, будто о самых обычных делах. – Сейчас пришёл ко мне каяться. Я предупредил, что, в случае чего, он вслед за подругой отправится. Думаю, и Ншан о моих условиях осведомлён.

– Дмитрий Янович, шеф ещё сказал, что нашей группе нужны автомобили…

– Сколько? – поднял брови Стеличек.

– По крайней мере, три. Милиция-то работает, и мы несём потери.

– Не можете на Кавказе приобрести?

– Перегон дорого стоит. Да и ассортимент там, по общему мнению, не ахти. Думаю, у шефа были свои резоны, раз он решил здесь закупать, – добавил Журбаев.

– Ну, ладно, решил так решил, – задумчиво произнёс Стеличек. – автомобили у меня в компетенции Кима, «жучки» и рации – у Додонова. Я с ними свяжусь, за отдельную плату – так и передай Ншану. Зато и товар будет – пальчики оближешь! И обязательно обрати его внимание на непременное условие нашей сделки… – Стеличек помолчал некоторое время, пытливо вглядываясь в лицо Альфреда. – Он под свою жизнь должен гарантировать, что у вас нет ни «сук», ни «кротов». На дальних подступах всё должно быть чисто. Я имел родного и любимого дядю – теперь он в могиле. У меня были прекрасные друзья – ныне кто на небе, кто в зоне. Потерь по глупости, своей и чужой, на мой век хватит. Кроме того, теперь у меня есть семья, за которую я несу ответственность. У Додонова и Кима тоже семьи, как и у всех моих людей. Лучше бы Ншан выделил мне на время операции своих ребят – для охраны и прочих деликатных поручений. Передай ему это, Альфред. Если будут работать мои люди, получится астрономическая сумма. Почему бы не сэкономить, раз есть такая возможность? Ему же выгоднее…

– Передам, Дмитрий Янович. – Теперь Журбаев больше всего боялся хоть что-нибудь забыть.

– Пускай подберёт хороших водил – путь предстоит не близкий. Да ещё неизвестно, что в дороге произойдёт. Они ни при каких условиях не должны растеряться.

– Будет сделано! – с готовностью сказал Журбаев. Он сидел прямо, словно проглотил линейку.

– Пока я даю неделю, – продолжал Стеличек. – За это время Ншан обязан, если он не хочет осложнений, произвести ревизию своего личного состава. Именно с этой целью я дарю ему «жучок». Рации у есть у вас?

– Есть две – японская и наша. Мы же здесь недавно – не успели ещё обзавестись хозяйством, – пояснил Журбаев.

– Если не секрет, куда вам столько металлолома? – словно бы между прочим поинтересовался хозяин.

На улице, вроде бы, пошёл дождь. В нынешнем августе ливни были частыми, бурными, но короткими. А потом опять сияло солнце, отражаясь в глубоких лужах. На толстые стёкла эркера полетели капли, потом дождь застучал по подоконникам.

– Ншану сильно угрожают конкуренты. Он хочет чувствовать себя в безопасности. Ну, и ментовка, само собой, не прохлаждается. Я имею виду ту, что на Литейном…

– Это понятно. С другими-то вы всегда договоритесь, – понимающе кивнул Стеличек. – Значит, если Ншан примет мои условия, пусть лично мне позвонит и вкратце скажет – «да» или «нет». Если его всё устроит, я буду знать, что операция началась. У меня сейчас товар кондиционный, и его много. Так что вам повезло.

– А «узи» имеются у вас, Дмитрий Янович? – дрогнувшим голосом спросил Журбаев. – Шефу они позарез нужны.

– Дались вам эти «узи»! – с досадой произнёс Стеличек. – Будто другого ничего нет. Вот, например, французские автоматы, последней модели, чем плохи? Стоят там на вооружении полиции. Впрочем, пусть твой шеф сами решает. Мне-то всё равно, что везти.

– Я всё выполню, Дмитрий Янович! – в который уже раз пообещал Альфред.

В это время за окном сверкнула молния, а потом оглушительно грохнул гром.

– Ни фига себе! – похоже, даже Стеличека это удивило. – Видимо, прямо в дом попало – аж подпрыгнул. Итак, Альфред, предварительно мы договорились. Теперь пусть Ншан проверит своих людей и, если что, уберёт ненадёжных. Всё спросится с него – так и передай. Если по его вине погибнет хоть один мой парень, придётся дорого заплатить. Тебя это тоже касается.

– Естественно, – У Журбаева опять пересохло вот рту.

– Лично ты на каком рынке кантуешься? – Дмитрий взял со столика ожившую рацию, некоторое время слушал кого-то. Потом сказал: – Уведи их… Куда хочешь, только подальше. Твоё дело – лишь бы ушли. Всё, выполняй! – И положил рацию на круглый янтарный столик. – Ты, что ли, легавых притащил за собой?

– Я никого не заметил! – Альфред охрип от ужаса, замотал головой. А сам подумал, что всё могло быть – за всеми «тачками» не уследишь.

– Не заметил? – Дмитрий решил больше не пугать посредника. Тот мог со страху что-нибудь забыть, перепутать, действительно пропустить «хвост». – Впрочем, ещё не ясно, кто их приволок. Может, тот самый старик. Выходит, рано обрадовался – ещё не все концы обрубил. Надо к нему послать человечка… Так с какого же ты базара?

– С Торжковского. – Альфред облегчённо вздохнул. Кажется, пронесло, но всё же надо быть внимательнее.

– А-а, знаю, это у Чёрной речки. Сам никого не подозреваешь?

– Не берусь судить – дело-то очень серьёзное. – Журбаев даже поёжился. – Это пусть шеф шерудит рогами. А я – человек маленький. Что скажут, то и буду делать.

Стеличек поднялся, подошёл к эркеру, долго смотрел на улицу, где ливень уже начал стихать. Странно, но больше ни грома, ни молнии не было, и даже вдали не ворчало.

– Альфред, ты когда-нибудь выполнял серьёзные поручения? – спросил хозяин немного погодя.

– Выполнял, Дмитрий Янович. – Журбаев не совсем понимал, что Стеличек имеет в виду.

– Например? – Стеличека, похоже, почему-то интересовал этот вопрос.

– На днях завбазой пас, – припомнил Альфред, потому что особыми подвигами ещё не прославился, а солидно выглядеть очень хотелось.

– Какая база-то? – не понял Стеличек.

– Овощная, Приморская.

– И чего хотел?

– Чтобы товар в ангарах держали, не пускали в продажу. Сейчас такое время, что цены вниз идут, а мы терпим убытки.

– Сколько дал? – усмехнулся Стеличек.

– Двадцать пять кусков.

– Дёшево, однако, столковались. Молодец, Альфред. Вижу, умеешь вести переговоры. Или ты просто напомнил завбазой про семью и старых родителей?

– Да нет, я так не работаю. Взять на понт любой амбал может. А мы сперва всегда культурно разговариваем. Кому же «бабки» не нужны в наше время? Главное, поместить их правильно. Скоро бакс вверх попрёт, как бамбук, и завбазой об этом знает. Ничего, в убытке не останется.

– Вы и властей не опасаетесь, я погляжу? – Дмитрий вернулся в своё кресло, задумчиво оглядел Альфреда. Тот не понимал, что именно означает этот взгляд, и опять насторожился.

– А власти тоже из живых людей состоят, – не показывая своего волнения, ответил гость.

– Резонно, – заметил Инопланетянин. – Ну, старайся дальше – тебе зачтётся. Уж я-то точно отмечу, если понравишься. Ну, вроде, на сегодня хватит. Я сказал всё, что хотел. Когда поедешь обратно, смотри в оба. Хаза твоя где?

– Я так сразу и не могу сказать… Короче, часто бываю в гостинице «Выборгская», а живу на Российском проспекте.

– Это где такой? – удивился Стеличек.

– Правый берег Невы, у речки Оккервиль.

– Баба у тебя там, что ли?

– Да… Надоедает в казённой обстановке. Хочется домашнего тепла.

– А сейчас куда направляешься?

– К Ншану. Я же должен передать всё то, что вы сказали.

– К Ншану сейчас не надо – слишком откровенно получится. Мой тебе совет… Если ты в гостинице законно живёшь, езжай лучше туда. Оглядись хорошенько, перебери в памяти все «тачки», что крутились около тебя. Проверь потом, нет ли какой-то из них на парковке у «Выборгской». Ншан где тебя ждёт?

– На площади Льва Толстого, в том доме, где аптека. В восемь я должен быть там.

– Придётся обождать со встречей. – Стеличек взглянул на часы. – Да, Альфред, заговорились мы с тобой! У меня сейчас будет новый гость, а Татьяна уехала. Развлечь его некому, придётся сразу впускать. – Стеличек поднялся, показывая, что аудиенция окончена. Вскочил и Журбаев – радостный, взволнованный и испуганный одновременно.

Дмитрий лично проводил его до дверей, немного постоял, закрыв глаза и прислонившись к стене затылком. Потом быстро прошёл обратно в комнату, взглянул в окно из-за шторы. Журбаев как раз открывал дверцу «Вольвочки», а вокруг всё блестело, искрилось, играло – после грозы выглянуло вечернее солнце. Потом Альфред сел за руль, повозился немного внутри и стал выезжать на Гороховую.

Стеличек проследил, не тронется ли следом другая машина, но всё было спокойно. Думая о том, как выходить на Кима и Додонова, он взял со столика рацию.

– Пятый, слышишь? Веди «Вольво» цвета «форель»… Видишь её? Докуда? До «Выборгской». Проверь, нет ли за ней «хвоста». Что заметишь, сразу докладывай мне. Ясно? Всё, давай, жми. Если вдруг повернёт не к «Выборгской», встретится с кем-то в пути отзвонись тоже. Ну, с Богом!

Дмитрий раз взглянул на часы, подсчитал, что до прихода нового гостя остаётся три минуты. Но он не торопился, а лениво наблюдал за синим «Фиатом», который поехал следом за «Вольво» Журбаева. Заодно подумал, что, если Альфред сейчас заметит слежку, из него выйдет толк.

Потом он сел на диван из ореха, с обивкой, затканной розами и положил под локоть тугую подушку китайского шёлка с кистями. Подумал, что надо бы сварить кофе, но сразу же решил не утруждаться. Через час, после ухода последнего визитёра, Дмитрий должен был ехать в ресторан гостиницы «Прибалтийская» на встречу с одним из поставщиков, сулившую выгодные контракты.

На этого иностранного господина требовалось произвести наилучшее впечатление, чтобы товар не перехватили другие. Там как раз и можно было поужинать после трудов праведных. Все концы приводных ремней, обеспечивающих безотказную работу звеньев группировки, Стеличек держал в своих руках. Благодаря суперсовременной рации он постоянно был на связи и, в случае чего, мгновенно разруливал ситуации, решал вопросы. Он надеялся, что и сейчас поставщик всё поймёт и не осудит, если партнёру придётся отвлекаться на разговоры с подчинёнными.

Передышка закончилась, и Стеличек легко встал с дивана. Ни от одного из агентов сигналов пока не поступало. Он знал, что Татьяна приготовила ему шикарный костюм, все аксессуары к нему, и из-за этого можно не париться. А пока он останется в тельняшке и клёшах, как уже привык, и подумает над предложением, которое передал Журбаев.

Сделка с «базарными» сулила большую прибыль, и потому их нужно было удержать. Впрочем, другого такого продавца Ншан Тер-Микаэльянц в Питере не найдёт. А в другом городе, включая Москву, просто нет этих возможностей. В столице, к тому же, работать опасно, граница далеко, ментов гораздо больше, чем тут. А о провинции и речи не идёт – там вообще нет никакого товара, одни железки едва ли не времён войны.

Ншан же предпочитает современные средства связи и вооружение, и деваться ему некуда. Впрочем, никогда нельзя себя переоценивать – это может дорого обойтись. Дмитрий всегда помнил, к чему привела покойного дядю его самоуверенность, и старался этих ошибок не повторять. Вопрос только в том, выделит ли Ншан своих людей на время подготовки и проведения операции. Если по-настоящему заинтересован, то должен пойти навстречу. Да, неплохо было бы без всяких помех, после возвращения из ресторана, связаться с базой в Выборге. Впрочем, впереди ещё целая неделя – успеется.

В дверь позвонили внезапно, хоть Стеличек этого и ждал. Он, не спеша, поднялся с дивана, причесал перед зеркалом свои длинные волосы, тряхнул золотой цепью на запястье. На всякий случай проверил свой «кольт» – этот посетитель не вызывал у него особого доверия. Уже открывая дверь, он подумал, что перед поездкой в «Прибалтийскую» нужно позвонить Татьяне и тёще, которая на днях должна была улететь на средиземноморский курорт. Этой зимой Анастасия Дмитриевна потеряла мужа, потому врачи наперебой советовали ей полечиться и расслабиться.

Опять лил дождь, хотя только что сияло солнце. В сплошной серой пелене падающей с неба воды надрывно звенели трамваи. Автомобили включили фары, но всё равно вместо ярких огней лишь мерцали желтоватые блики. Стеличек быстро подошёл к двери, глянул в «глазок» и увидел нового гостя в сопровождения Толика – оба были мокрые насквозь, встрёпанные и злые. Рация так и молчала – значит, пока всё шло по плану.

* * *

В буйстве непогоды проглядывало что-то запредельное, ужасное, и Захар Горбовский даже поёжился. Он смотрел на тёмное небо, по которому быстро неслись похожие на дым тучи. То и дело их прошивали сверкающие голубые нитки молний, а после утробно рычал гром. Почему-то на сердце было тяжко, хотя никаких оснований для этого, на первый взгляд, не было.

Грех жаловаться – всё идёт, как надо, а он просто переутомился. Уже не помнил, когда спал всю ночь. То и дело вскакивал к телефону, постоянно был в полной готовности ехать туда, куда прикажут. Сегодня вечером надо окончательно спланировать операцию по перехвату оружия, которое на днях должны ввезти в город. Совершается сделка между Дмитрием Стеличеком и Ншаном Тер-Микаэльянцем, самым опасным из всех главарей рыночной мафии.

Вчера погиб основной конкурент армянина – чеченец Хаджиев. Эта смерть дала Тер-Микаэльянцу возможность сильно упрочить свою власть в городе. Всё случилось позавчера, на Приморском шоссе за Зеленогорском. Но больше всего Захара и его ребят потрясло то, что «авторитет» и два его телохранителя были расстреляны с вертолёта, как волки. «Мельницу» найти так и не удалось – по крайней мере, никто в преступлении не сознавался. А свидетелей не было.

Грибники нашли три тела около прошитой из пулемёта иномарки. А потом, трясясь от страха, вспомнили, что рано утром над шоссе вроде бы шумел вертолёт. Саше Минцу пришлось, употребив всё своё терпение и обаяние, по словечку выведывать у шокированных обывателей, как именно всё произошло и что лично им известно.

В самом начале августа тот же Тер-Микаэльянц разделался с местным соперником, терроризировавшим крестьян Северо-Западного региона – Александром Гуровым. Тот драл за возможность торговать своей продукцией на рынках такую дань, что легче было просто выбросить излишки на свалку. И это в тот момент, когда почти страна питалась по талонам и стояла в бесконечных очередях…

Горбовский никак не мог отойти от окна, смотрел на яростный, инфернальный ливень. Ураганным ветром струи относило в противоположную от «Большого Дома» сторону и швыряло на облупленные стены зданий напротив. Окна, судя по всему, уже с трудом выдерживали напор ветра и воды. Захар даже удивился, что там пока не выдавило ещё ни одного стекла. Ужасающие раскаты грома заставляли подпрыгивать даже это мощное здание. Промежутки между ними становились всё короче, и грохотало небо с каждым разом сильнее. Захар почувствовал боль в висках, прикрыл раму и сел за свой стол.

Горбовский вспоминал сейчас последний разговор с Алимом Гюлихановым, коллегой из Владикавказа, которого специально командировали сюда с целью внедрения в группировку Ншана ещё полтора года назад. Пока, не сглазить бы, у Алима всё шло хорошо. Он был симпатичный, услужливый и сообразительный, а потому нравился главарю. Он также быстро вошёл в доверие к другим авторитетным «базарникам», и до сих пор вроде бы ничем себя перед ними не запятнал.

Здесь Гюлиханов работал под началом Горбовского, который дал ему указание не стеснять себя в средствах, если того потребует обстановка. Захар сильно рисковал, потому что Гюлиханова могли заставить, к примеру, исполнить какой-нибудь жуткий приговор, чтобы повязать его кровью. Алим, помня распоряжение Горбовского, может пойти на это, а потом угодить под суд.

Впрочем, пока, судя по всему, парню таких предложений не поступало. Алим за годы работы в милиции греха на душу не взял ни разу. Дай Бог, и тут проскочит – и без него убийцы найдутся. Правда, Тер-Микаэльянц объявил Гюлиханову, что сделает его своим телохранителем. «Повышение, однако!» – подумал Горбовский, соображая, как к этому относиться. Таким образом ведь можно потерять агента, а отказываться нельзя – враз навлечёшь подозрение.

Внедрение готовилось давно, и Алиму сочинили легенду, которой поверили Ншан с присными. Гюлиханов приехал в прошлом феврале на Торжковский рынок с товаром – большой партией гранатов. С тех пор он даже в мыслях боялся вернуться к прежней жизни. Встречаться с Горбовским ему удавалось редко и ненадолго. Сейчас, на заключительном этапе операции, агент был напряжён до предела, хоть и не показывал этого.

В последний раз, когда глубокой ночью Горбовский подъехал на Ржевку, Алим ждал его в квартире Люды Масик, игравшей роль любовницы жгучего брюнета. Люда была их сотрудницей, старшим лейтенантом, но на Литейном практически не появлялась, чтобы иметь возможность изображать из себя обычную потаскушку.

– Захар Сысоич, нам с вами больше видеться не следует, – сразу же заявил Гюлиханов. – Вроде бы, всё спокойно, но нутром чую засаду. Надо подумать, как нам связаться, когда я выясню главное…

Тогда тоже была дождливая, уже кромешно-тёмная ночь, но без грозы. Капли монотонно стучали по подоконнику, навевая тоску и тревогу. Люда, закутавшись в радужную шаль, курила сигарету за сигаретой, и Захар видел, что тонкие пальцы её заметно дрожат.

Майор и его агент сидели за раскладным столом, на полированной поверхности которого белели кружевные салфетки. На одной из них – накрахмаленном ромбе – стояла пепельница из плавленого хрусталя. Тяжёлые, зелёные с серебристым рисунком, портьеры наглухо закрывали окно.

Горбовский, услышав слова Гюлиханова, не донёс спичку до сигареты:

– Что, чувствуешь неладное?

Гюлиханов пожал плечами:

– Я даже не могу сказать ничего конкретного. Просто в воздухе носится тревога. Может быть, вы скажете, будто у меня нервы шалят, Но складывается впечатление, что на агентуру вот-вот выйдут…

Захар боковым зрением увидел, что Люда вздрогнула, поспешно раздавила сигарету в другой, мельхиоровой пепельнице, и застыла, прислушиваясь к разговору. Часы отыграли четверть второго ночи. За окнами было темно, и казалось, что девятиэтажка летит в беспредельном космосе, а вокруг на миллиарды километров – ни души. Горбовский и сам в последние дни нервничал, беспокоился, а сейчас ощутил самый настоящий страх. Он прекрасно знал, что Алим зря поднимать панику не станет.

– Но твое впечатление должно ведь быть на чём-то основано? – как можно спокойнее сказал майор. Он протянул руку и похлопал агента по плечу. – Доложи, что там у вас происходит, только поподробнее. Одна голова хорошо, как говорится, а две – лучше.

Алим тяжело вздохнул, искоса взглянул в испуганное лицо Люды. Губы девушки дрожали, глаза уже наполнились слезами. Ей было холодно – летом, в комнате, под складками тёплой шали.

– Захар Сысоич, Ншан много ждёт от этой сделки. В ней – вся его жизнь, понимаете? Он закупает так много оружия не только для того, чтобы получить перевес в Ленинграде. Здесь останется только часть этой партии, а остальной товар разъедется по стране. У Ншана прямо-таки наполеоновские планы. Он хочет стать главным по рынкам во всех крупных городах. И для этого ему нужно очень много «железа». Понимаете?

– Естественно, понимаю, – кивнул Горбовский.

– А-а! – Гюлиханов хотел ещё что-то сказать, но потом махнул рукой. – Вы уж извините, что я волнуюсь. Правда, волнуюсь, потому что перед такими событиями, как правило, вновь и вновь поверяют людей на надёжность. К тому же, Стеличек ультимативно потребовал этого от Ншана. Деньги деньгами, но Дмитрий хочет быть спокойным и за товар, и за людей. Ншан велел Зурабу Сакварелидзе прошерстить всю компанию туда-сюда столько раз, сколько нужно… Они подозревают, что хотя бы один агент в банде работает. Пацаны меж собой говорили, а я слышал.

– И как Зураб будет вас проверять? – побледнел Горбовский. Имя лучшего друга главаря и одновременно начальника его службы безопасности было хорошо известно на Литейном – понятно, не с лучшей стороны..

– Не знаю! В том-то и дело, что не знаю. И в этом – вся проблема. Он – верняк Ншана, ради него на всё пойдёт. Зураба у нас боятся даже больше, чем самого пахана. С него станется и «химию» применять – тогда над собой контроль стопроцентно потеряешь…

– Что же ты не сказал об этом раньше? – Горбовский расстегнул клетчатый серый пиджак, до предела ослабил узел галстука. Кончики его пальцев стало покалывать, а у солнечного сплетения заворочался тяжелый, горячий камень.

– Я же не старик Хоттабыч! Ну, не знал, не знал! Ншан при мне говорил только о том, что собирается приобрести оружие, боеприпасы и рации. Я считал, что остаётся немного – узнать время «Ч». Оно должно быть назначено вот-вот, но Ншан с Зурабом всё тянут. Как говорится, последний бой – он трудный самый. Я почти не отходил от Ншана – разумеется, старался не вызвать подозрений. Но пока с этим тихо…

– Значит, время «Ч» пока не определено?

– Пока нет. И ещё не известно, откуда повезут партию, и куда. Мне удалось приблизительно узнать, какой это будет транспорт…

– Какой? – быстро перебил Захар.

– Два муковоза. – Алим достал носовой платок и вытер вспотевшее лицо. – Такой вариант предложил Зураб.

– Муковозы? – в один голос спросили Захар и Люда.

– Почему-то так. Зураб считает, что это – отличная маскировка. Ншан с ним согласился, приказал – а это у нас закон.

– Алим, а откуда стало известно, что Стеличек потребовал именно таких гарантий безопасности?

– Мне рассказал Альфред Журбаев, «шестёрка» Ншана. Он первым вёл переговоры с Инопланетянином. И тот ему лично сказал, чтобы передал пахану. Журбаев и теперь из кожи вот лезет, чтобы на него не подумали…

– Чёрт, ты же не можешь сейчас лечь на дно! – Захар, чтобы немного разрядиться, ударил кулаком правой руки в раскрытую ладонь левой. – Ситуация сильно осложняется, и нам всем надо будет ходить, как по канату. Вправо-влево наклон – упадёшь, пропадёшь. Тебя это касается в первую очередь, Алим, что думаешь делать? Паханы знают, что ты в курсе?

– Не думаю. Альфред умолял меня никому не говорить. Он верит мне безоговорочно и сам всего боится.

– Ты как думаешь – действительно верит или словить тебя хочет?

– Мне кажется, что верит, Захар Сысоевич, – немного поразмыслив, подтвердил Алим. – Он мне говорил, что, когда ехал от Стеличека, за ним увязался синий «Фиат». Он сообщил от этом Ншану, но тот пропустил мимо ушей. И никаких отголосков потом, понимаете?

– Мне это всё очень не нравится, – согласился Горбовский. – Кто его вёл? У нас нет синего «Фиата». Алим. Скорее всего, свои не очень-то парню доверяют. Либо сам Ншан, либо Стеличек. Проверяли, нет за ним «хвоста», и не агент ли сам Журбаев. В тот день, когда он посещал квартиру Инопланетянина, был убит один из клиентов последнего, рецидивист Кирсанов. За ним наблюдали на уровне района. Даже, вроде, прилепили какую-то шлюшку. Кирсанов её прирезал, как овцу, ножом по горлу. Но Стеличеку этого показалось недостаточно, и Кирсанова убили – вместе с двумя дружками. Их, по-моему, Стеличек сначала принял за наших, попытался увести от Гороховой. Крутились-крутились по северу города, и где-то в самом конце проспекта Культуры их «сделали». Так что ребята это серьёзные, и расслабляться нельзя ни на минуту. Давай подумаем, Алим, что предпринять, когда ты получишь новые сведения. – И Захар выжидательно посмотрел на агента.

– Я точно говорю, что встречаться мы уже не сможем, – настойчиво повторил Гюлиханов. – Может быть, с кем-то из ваших людей, и то вряд ли…

– Алим, тебе известно, кто поведёт муковозы? – Захар покосился на Люду, которая сидела, как изваяние. Казалось, она даже не дышала, и лишь поблёскивала большими светлыми глазами. Почти бесцветные волосы струями сбегали ей на плечи, на спину.

– Первый – Назар Жунда, второй – Зураб Сакварелидзе…

– Жунда – твой связной? – уточнил Горбовский.

– Ну, вроде… Его можно будет использовать на всю катушку при захвате, уже в самый последний момент. Мне кажется, что Жунда вне подозрений. Его и за человека-то не считают. Так, придаток к машине – водила хороший…

Майор прищурился, словно о чём-то вспоминая.

– Его точно не подозревают? У вас же сейчас, говоришь, поголовный шмон. А он ведь, судя по всему, пахану не родственник и не свойственник.

– Я же говорю – он около главных не отирается, сам ничего узнать не может. Единственный его источник – я сам. Шмон, в основном, идёт среди тех, кто допущен ко всяким секретам, а Жунда в это число не входит.

– Ох, Алим, боюсь я. что они тебя проверят! – вырвалось у Захара. – Свалил бы ты оттуда, если бы мы уже время знали!

– Роскошно слишком, Захар Сысоевич, – грустно сказал Гюлиханов. – Время всегда определяется в последнюю очередь. И без согласования с Митей Ншан этот час не назначит. Всю степень опасности я понимаю, но уйти сейчас не могу.

– А когда встретятся Стеличек с Ншаном, ты знаешь? – Горбовский пытался что-нибудь придумать, но не мог. Расклад был таков, что никаких вариантов больше не оставалось.

– Нет, не знаю, честное слово! Молчат, как убитые, – махнул рукой Алим.

– А почему Сакварелидзе за баранку садится? Он же – второй человек в группировке.

– Именно потому, что Ншан уверен в нём на сто процентов, Зураб поведёт основную машину.

– В каком смысле основную?

– Ту, в которой будет большая часть товара, – пояснил Алим. – Если первую проверят и ничего особенно не обнаружат, вторую или вообще не станут досматривать, или сделают это наскоро. Такой у моих боссов расчёт…

– Расчёт верный. – Захар снова закурил. – Значит, пока больше ничего сказать не можешь? Я слышал, что Сакварелидзе – человек без слабостей.

– Это верно, – согласился Алим, прикрыв ладонью половину лица. – Уязвимых мест у него нет.

– К тому же, он хороший водила? – зачем-то спросил Захар.

– Отличный! Он же – бывший автогонщик. Да и мой Жунда – шофёр первого класса. Ншан кого попало на такое дело не пошлёт.

– А Назар этот знает, на кого ты работаешь? – спохватился Горбовский.

– Ну, если только догадывается. Скорее всего, он считает меня человеком Хаджиева. Это – основной конкурент и враг Ншана.

– Вот оно как, значит! – тяжело вздохнул Захар и повернулся к Людмиле. – Иди, отдохни. Авось, в окно никто не влетит.

– Я не устала, товарищ майор, – тихо сказала она.

– Дивчинка, та хиба ж я не бачу? – Горбовский поднял её за плечи, повернул лицом к себе. – Та очи б мои не дывились, яка ты хмарна… – Напомнив, таким образом, Люде о её украинских корнях, майор перешёл на русский. – Иди, прошу тебя. Нужна будешь – позову. От твоих страданий толку мало, да ещё нас напрягаешь. Слушайся приказу, Людмила!

Закрыв за ней дверь в смежную комнату, Горбовский снова сел за стол. Он одновременно был и возбуждённый, и усталый, что ещё больше действовало на нервы.

– Путь предстоит дальний, Алим?

– Скорее всего, да. Ншан как-то обронил, что ехать нужно будет через весь город. Только откуда и куда – я не знаю. И даже не предполагаю.

– А вот это – самое главное! Время и место – соль всей операции.

– Если бы я мог ответить на этот вопрос сейчас, считал бв свою миссию выполненной! – Гюлиханов вдруг вцепился пальцами в свои смоляные волосы и дёрнул их так, что они затрещали. – Можно лишь предполагать, что начальным и конечным пунктами станут две железнодорожные станции, и всё. Больше ничего я не могу сообщить.

Гюлиханов встал и, чтобы унять волнение, принялся расхаживать по комнате. Майор сидел неподвижно, глядя куда-то в тёмный угол, где поблёскивал полировкой шкаф.

Из-за двери выглянула Люда:

– Захар Сысоич, мне всё равно не заснуть. Можно вернуться?

– Возвращайся. Ведь не отцепишься! – махнул рукой Горбовский. – Алим, они ведь собираются, как ты говоришь, ещё и машины закупать?

– Да, пять иномарок. Каких – не знаю, – тусклым голосом ответил агент. – Ими занимается Валериант Ким, кличка – Ниндзя.

– А не Додонов? – удивился майор.

– Здесь Додонов – только посредник. Он даст знать Киму, который постоянно живёт во Владивостоке. Тот прибудет в Ленинград к началу операции по переброске товара.

– Ниндзя? Знаю такого, – оживился Захар и внимательно посмотрел на огонёк своей сигареты. – Без его ведома ни одна японская машина не попадает на нашу территорию. С каждой Ниндзя имеет неплохую прибыль. Сам ездит в лимузине марки «Ниссан-300-ZX». Значит, автомобили из Японии. Круг поиска сужается.

– Да, но через Японию продаются не только их модели, – осторожно поправил Алим. – Кстати, насчёт Ниндзя… Он ведь имеет заявки на лидерство среди торговцев наркотиками. Его сводный брат прибрал к рукам эту отрасль в Приморье. Сейчас там запарка – конопля поспевает, да и мак тоже.

– Ещё с этой семейкой иметь дело! – недовольно проворчал Горбовский. – Навязались на нашу голову!.. Замучил я вас, ребятки. – Он оглядел осунувшиеся лица Алима и Людмилы. – Значит, больше сведений нет? Тогда езжай, сейчас придёт машина. – Захар посмотрел на свои часы. – Половина третьего.

– Опять мои удрали! Старые уже, как дерьмо мамонта. – Люда подошла к солидному сооружению в завитушках, открыла циферблат и стала крутить стрелки пальцем. Видно было, что ей необходимо чем-то заняться.

– Захар Сысоич, я думаю, что завтра Ншан должен встретиться со Стеличеком и назвать время «Ч». По крайней мере, дату переброски.

– Хоть бы дату родили, и то дело! – Горбовский откинулся на спинку стула. Ноги у него затекли, спину начало ломить.

– Я не обещаю, конечно, но если представится хоть малейшая возможность, попытаюсь сориентировать вас по маршруту. Вы же знаете – я делаю всё, что только могу.

– Знаю, ты молодец! И дай Бог тебе удачи!

Захар осторожно выглянул из-за шторы во двор. При свете показавшейся из-за туч луны тускло блестел мокрый асфальт. Как раз в это время из-за угла, с Рябовского шоссе, завернула чёрная «Волга» с еле светящимися фарами и остановилась за кустом сирени.

– Иди, Алим, они уже там. – Горбовский взял руки Гюлиханова в свои. – Давай договоримся так… Если всё будет в порядке, и боссы обо всём договорятся, ты встретишься с моим человеком в «Висле», завтра, в шесть часов вечера. Он будет у стойки. Смотри на фотку. – Горбовский достал портрет Гагика Гамбаряна и показал Гюлиханову. Тот кивнул. – Ты встанешь рядом и что-нибудь закажешь. Он попросит закурить – якобы закончились сигареты. Ты дашь ему открытую пачку. Крайнюю левую сигарету в верхнем ряду обернёшь листком папиросной бумаги, на которой напишешь дату и час, а также, если удастся узнать, станции убытия и прибытия. Старайся писать убористо и в то же время понятно.

– Есть! – Гюлиханов через силу улыбнулся.

– После того, как этот парень заберёт у тебя сигарету, можешь уходить. Усёк? – Захар внимательно смотрел на Алима, который уже надевал куртку. – Это и будет концом твоей миссии. Далее действуй по известному тебе плану – уходи на конспиративную квартиру и пережидай там шухер. Она будет под нашей охраной, так что бывших дружков можешь не опасаться. Да и вряд ли они найдут этот дом, если честно. А потом отправим тебя к семье – они давно там заждались.

– Договорились! – Алим даже немного повеселел. – Если сведений на тот момент не будет, я просто не появлюсь в «Висле». А ваш человек пусть подождёт до половины восьмого.

– Если, паче чаяния, почувствуешь, что туда ходить опасно, передай свои соображения через Люду. Слышишь, тебя касается! – Майор повернулся к девушке.

– Так точно! – по-военному ответила она.

– Всё, Алим, счастливо! – Горбовский крепко сжал руки Гюлиханова. – Ни пуха, ни пера.

– К чёрту! – Гюлиханов вдруг почувствовал резкую боль в сердце, словно его пырнули ножом.

Он страдальчески усмехнулся, словно уже всё знал заранее, пристально посмотрел на застывшую в дверях комнаты Людмилу и вышел.

* * *

Горбовский неожиданно почувствовал, что уже не один в кабинете, и поспешно обернулся. Разом ввалились двое – Гагик Гамбарян в джинсовом костюме и белых, в цветную полоску, кроссовках, и Саша Минц в мокром плаще. Зонтик-автомат он держал в руке и поспешно приглаживал растрёпанные волосы. Все трое сегодня уже виделись, а потому не здоровались.

– Ну, чего у вас там? – Захар никак не мог прогнать воспоминания о ночной встрече с Гюлихановым, и потому посмотрел на своих ребят немного шальными глазами. – Гагик, выезжаешь?

– Люда звонила. Сказала, что Алим не может быть в «Висле»! – Гамбарян говорил горячо, взволнованно.

– У него нет сведений? – удивился Захар, пытаясь уверить самого себя в том, что причина может быть только эта.

– Нет. Он сказа, что опасно. Могут следить, – честно ответил Гамбарян.

– И что же он предложил? – Горбовский без сил опустился в своё кресло.

– Он хочет, чтобы я на углу Невского и Садовой подсел в белую «Таврию». Это должно быть в восемь часов. Я, конечно, согласился. У вас не будет возражений? – на всякий случай спросил Гагик.

– Конечно, иди! – Горбовский немного приободрился. – Значит, ему есть, что доложить.

– Люда говорит, тот имеются новости. – Гамбарян пожевал губами. Так он делал всегда, когда очень волновался.

Минц тем временем освободился от макинтоша и от зонтика. «Автомат» он раскрыл в уголке, а верхнюю одежду развесил на «плечиках». Потом уселся за стол для совещаний и стал смотреть в окно, на не стихающий ливень.

– Погодка как раз… Под неё покойники снятся. – Горбовский потёр пульсирующие виски пальцами. – Надо ехать – делать нечего. Номер машины Люда тебе сказала?

– Ну, конечно, сказала! – Гамбарян приплясывал на одном месте.

– И что ты должен сделать? Какой «маяк» поставить? – Майор тепло посмотрел на Минца, давая ему понять, что поговорят они после, наедине.

– Просто «проголосовать». Он же меня по фотке знает, – пояснил Гагик. – Ничего удивительного. В такой дождь можно ловить «колёса»…

– Тогда выполняй. Сейчас же и выходи, как раз в семь там окажешься. Обязательно захвати оружие – а что чёрт их знает…

– Есть! – Гамбарян помолчал и спросил: – Разрешите идти?

– Ступай. – Захар торопился, потому что видел – Минц хочет что-то ему сказать.

– Счастливо! – подал голос Саша. – Ни пуха тебе…

– К чёрту! – рявкнул Гагик уже из-за двери.

Сунув во внутренний карман куртки «макаров», Гамбарян взял свой зонт и направился к выходу. Он решил подъехать к месту предполагаемой встречи на каком-нибудь общественном транспорте, где «базарным» будет трудно вести наблюдение – особенно в сутолоке, при непогоде.

Без десяти семь он был уже на месте, и пожалел, что явился так рано. Пришлось обойти всю «Гостинку», а потом переместиться к знаменитой «Стене гласности». Тут торговали как порнушкой, так и разнообразной прессой, а также просили милостыню. Читая плакаты около протестующих, Гамбарян между делом изучал обстановку и в который уже раз видел, что всё пока чисто.

Закончив с плакатами, он отправился к подземному переходу, откуда слышалось бренчание гитары и хриплое, надрывное пение. Как только ливень стал стихать, непонятно откуда, скорее всего, из метро, выползли деловитые тётки в чёрно-цветных одеждах и глухо повязанных платках. Они вели за руки или тащили под мышками странных молчаливых детей, которые ни разу за всё время не заревели, даже не издали ни звука. Следом за всеми спустился безногий дед на тележке. Он немедленно поставил на асфальт кепку и начал, безостановочно крестясь, кивать головой. Монеты со звоном падали на рваное, грязное и вшивое дно кепки.

Гамбарян повторял про себя номер «Таврии», чтобы, не дай Бог, ничего не спутать. Он знал, что машина должна приехать со стороны Адмиралтейства, смотрел в ту сторону и ругал себя за то, что отлучался в Гостиный. В то же время Гагик знал, что тогда не мог пропустить машину Гюлиханова – было слишком рано.

За это время к Гамбаряну несколько раз подходили проститутки и фарцовщики, ошибочно решив, что он здесь ищет приключений или же деловых контактов. Но и за то время, что Гагик темпераментно отшивал непрошенных собеседников, «Таврия» прошмыгнуть не могла – Невский проспект постоянно оставался в поле зрения.

Внезапно за спиной грянул вальс «На сопках Маньчжурии». Напротив входа в метро, блестя трубами и тарелками в лучах заходящего солнца, выстроились перед пюпитрами музыканты, подставив под гонорар глубокую картонную коробку с яркими надписями на боках. Чуть подальше, в направлении Думской улицы, шумел очередной толчок. Там развевался имперский флаг и, вроде бы, раздавали малоимущим вещи и продукты. Проносящийся по Невскому ветер трепал плакаты, листовки и объявления на деревянном заборе. Громко спорили собравшиеся активисты различных партий, и у некоторых дело едва не доходило до драки.

Гюлиханов уже должен был появиться, но его всё не было. В потолке машин Гагик заметил уже три «Таврии», и одну из них белую – но с другим номером. За рулём там сидела девица, крашеная хной, и Гагик заметно поскучнел.

Прошло уже двадцать минут после срока, и Гагик начал беспокоиться по-серьёзному. Ещё горячее, летнее солнце даже вечером просушило тротуары. Внезапно откуда-то пахнуло скошенным сеном и мокрой землёй, но тут же аромат потонул в автомобильных выхлопах.

Чтобы чем-то занять себя, Гагик начал опять смотреть по сторонам. Он заметил, что к долговязому прыщавому парню, торгующему порнухой, подошли два рэкетира и принялись задушевными голосами требовать с него дань. Тот, серо-жёлтый от ужаса, беспокойно бегал глазами, словно искал кого-то. Потом появился третий «качок», судя по всему, охранник торговца, и начал выяснять отношения уже более предметно.

Их переговоры заглушили громоподобные вариации на тему известной песенки «Цыплёнок жареный», раздавшиеся от подземного перехода. Гагик понял, что надо уходить, но сначала доложить обстановку Горбовскому. Алим на встречу не явился – факт, а о причинах Гамбарян старался не думать. Мало ли какие могут быть непредвиденные обстоятельства? Лишь бы исправную будку найти! Эх, рацию не взял, так ведь не всегда и найдёшь свободную…

– Чего, не подгребла твоя марьяна? – Коротко стриженая девушка в зелёной с золотыми прошивками юбке и джемпере фасона «летучая мышь» остановилась рядом, благоухая розовым ароматом. – Ну и падла! Такой парень ждёт, а она с другими пилится! Может, я её могу заменить? Не думай – дёшево возьму.

Солнце отражалось в её индийских разноцветных бусах и резало глаза.

– Спасибо, красавица, не надо, – вежливо ответил Гамбарян.

– Любишь её, что ли? Ну и дурак! – Девушка скрестила руки на груди. Теперь солнечный луч упал на камень перстня-маркиза. – Тебе не всё равно, куда отлить?

– Я же сказал тебе по-доброму! – повысил голос Гагик. – Или ты по-плохому хочешь?

Он искал глазами телефонную будку, и девица сразу просекла его намерение.

– Беги, беги! Звони, фанера! Попутного тебе ветра! – Она плюнула Гамбаряну вслед, уселась на каменный парапет подземного перехода и заболтала ногами, напевая что-то на ломаном английском.

Гагик, не считая нужным конспирироваться там, где это было не обязательно, вошёл в ближайшую будку, снял трубку и прижал её к уху. В мочку словно разом впились тысячи тоненьких иголок; потом слабый, но противный ток пошёл по мозгу. Гамбарян выругался, Разозлившись из-за проститутки, он не обратил внимания на то, то трубка расколота, а провода торчат наружу. А время бежало, и Горбовский на Литейном ждал его донесения.

Гагик перебежал в другую будку, на Садовой улице. Он, на всякий случай, ещё наблюдал за дорогой, в отчаянии выискивая глазами белую «Таврию», но машина так и не появилась.

Захар отозвался после первого же сигнала:

– Майор Горбовский!..

– Захар Сысоич, Гамбарян говорит, – начал Гагик.

Начальник перебил его:

– Встретились?!

– Нет. – Это короткое слово далось Гагику с огромным трудом.

– Как нет? – оторопел Горбовский. – Он же сам назначил встречу!

– Он не приехал. Время уже кончилось, уходить надо.

– Чёрт побери! Он же обещал… Ладно, возвращайся, – разрешил майор. В его голосе Гагик уловил обиду и безысходность.

Вокруг будки топталось и снова много народу, но все они были не опасны. На всякий случай Гагик говорил шёпотом, хотя никого, похоже, его персона не интересовала .– Возвращаться к вам? – на всякий случай уточнил Гамбарян.

– А что тебе там делать? Следи за хвостом, береги себя. Да ты и сам знаешь…

Больше Горбовский ничего не сказал и торопливо положил трубку.

* * *

Ншан Тер-Микаэльянц нажал кнопку «стоп» и склонился над диктофоном. Он долго молчал, почёсывая за ухом ножом из слоновой кости, и старался взять себя в руки. «Братва» не должна была видеть его обескураженным, растерянным, испуганным, а потому следовало молчать как можно дольше. Он так поступал всегда, когда наваливались проблемы, и в полной тишине искал верное решение.

Ншан отошёл к окну и долго смотрел, как с крыши деревянного дома падают последние капли дождя. Кроме него, в Горской сейчас находились Зураб Сакварелидзе, Рафик Алмякаев и Назар Жунда. Последний был крепко прикручен к резному, почерневшему от времени стулу красного дерева. Из распухших фиолетовых его губ сочилась сукровица, оба глаза распухли и пропали за расползающейся по скулам чернотой. Жунда открыл рот, и оттуда, лопаясь, вырвались розовые пузыри. Всех передних зубов сверху и снизу не было – они вместе с кровавыми ошмётками валялись на полу.

Ншан был высокого роста, с иссиня-чёрными, тронутыми сединой волосами, которые он гладко зачесывал назад. Иконописное лицо его было красиво и печально. Несмотря на то, что утром Ншан тщательно побрился, верхняя губа его и подбородок опять покрылись синеватой тенью. Рассеянный взгляд главаря «базарных» скользил по увешанным плодами яблоням. Там, радуясь окончанию бури и дождя, громко чирикали воробьи.

Во множестве звуков и запахов, смешавшихся в очаровательный коктейль, угадывалось приближение вечера и осени. Косые лучи красноватого солнца сверкали в окнах соседних домов, отражались от мокрых стен деревянной башенки напротив. Все здешние строения буквально утопали в зелени, и со двора доносилось кудахтанье кур. Ншан внимательно наблюдал за одной из них – белой, намокшей и сильно из-за этого подурневшей. Курица выбежала на песчаную дорожку с отпечатками автомобильных шин, в самой середине которой ярко зеленела травянистая широкая полоса.

– Ну, что ж, Назар… – Ншан отвернулся от окна, потеряв из виду двух куриц. К первой за это время прибавилась вторая – чёрная, с малиновым мясистым гребнем. – Твоя судьба была в твоих руках. То, что ты оказался идиотом, не моя вина. Простить я тебя не могу, и ты сразу знал, что так будет. – Тер-Микаэльянц подошёл к связанному и двумя пальцами взял его за подбородок.

В бессмысленных, белых на фоне кровоподтёков глазах Жунды вдруг появились мутные слёзы. Они тут же упали на колючие щёки и покатились вниз, размазывая грязь и кровь.

– Не надо плакать, – задушевно, даже тепло сказал Ншан. – Ты заслужил лёгкую смерть. Так вот, находясь у престола вечности, скажи мне – давно Гюлиханов пашет на ментовку?

– Н-нет… Н-не ж-ж-наю… – Страшный кровавый рот не мог произносить членораздельных слов.

И тотчас голова Жунды мотнулась под ударом кулака Сакварелидзе. Фонтан ярко-алой крови брызнул из разорванной губы, и по грязной рубахе рассыпались тёмные пятнышки. Связанного стало рвать, и тогда Зураб, поморщившись, лениво ударил его ребром ладони по горлу. Несчастный, протяжно застонав, потерял сознание.

Ншан невозмутимо пожал плечами:

– Странно… Работал на Алима и не знал, откуда тот взялся, кому литерит.

– Врёт он всё, шеф. – Сакварелидзе зачерпнул кружкой воду из ведра и вылил её на голову Назара. Тот попытался открыть глаза, но лицо всё больше синело и распухало. Поэтому прорезались только слезящиеся щёлочки.

– Назар, это глупо. – Ншан положил руку на голову Жунды, взял его за мокрые жидкие волосы и стал оттягивать её назад, одновременно нажимая пальцем другой руки на кадык. – Ты знал, что он – мой враг, но молчал. Так ведь?

– Х-хадж-жиеву… Д-думал-л… – Жунда всё более терял человеческий облик.

Ншан внезапно отпустил его:

– Ах, Хаджиеву? Так и шёл бы к нему. Мы разве тебе плохо платили, а? – Наш мигнул Алмякаеву, и тот, подойдя, ударил Жунду ногой в низ живота. Тот, выгнувшись дугой, страшно закричал от боли и смолк.

Тер-Микаэльянц похлопал Рафика по плечу:

– Впредь сперва глотку затыкай, а то нас обнаружат! – Он, тем не менее, доброжелательно смотрел на бывшего мастера спорта по греко-римской борьбе, который теперь подвизался в этой группировке. Потом повернулся к Сакварелидзе. – Мы с тобой, Зураб, ещё должны обмозговать то, что там записано. Честно говоря, я не ожидал, что Гюлиханов столь приближен к Горбовскому. Даже он признался, что работал на тёмную лошадку. – Ншан кивнул на Жунду, который бессильно свесился со стула. – Значит, думал, что Гюлиханов – человек Хаджиева, а не ментовской. Если правду сказать, мы все были лохами в этом случае. В свой тесный круг пускали случайных людей, были слишком доверчивы. И это просто перст Божий, что я до разоблачения Гюлиханова не успел договориться с Дмитрием о дате и времени переброски груза.

– Шеф, по-моему, нам пока фартит. – Зураб, проходя мимо Жунды, пнул его вытянутую вперёд ногу в мокром носке с дыркой, из которой торчал синюшный большой палец с жёлтым ногтем. – Да, он хотел спасти свою жизнь! – Сакварелидзе повертел голову Назара между ладонями, но тот оставался неподвижным. – Сразу же согласился прицепить «жучок» к куртке Алима, когда тот отправился на какую-то подозрительную встречу. Признаться, я тоже был потрясён, узнав правду. Но, согласись, мы должны быть благодарны Всевышнему. Ведь удалось узнать не только то, что Гюлиханов – агент Горбовского. Мы выяснили доподлинно, что в ментовке знают, а что – нет. Их досье, считай, у нас в руках.

– Надо, кроме Бога, ещё и Митю благодарить – за «жучок». У этой техники неограниченные возможности. В таком маленьком объёме заключена мощная сила! – Тёмные, глубокие глаза Ншана благоговейно засветились, и его лицо стало ещё красивее. – Куртка, как я понял по качеству звука, во время всей беседы висела в прихожей. Когда Гюлиханов под конец её надел, запись даже стала фонить. Так что теперь я точно могу дать Дмитрию гарантии, и ни в чём не погрешу против истины… Рафик! – позвал он Алмякаева. – Этого проверь… Если дышит – докончить, завернуть в брезент, к ногам камень – и в болото. Сегодня же следует ликвидировать и самого Гюлиханова. Он должен быть на Торжковском рынке – я вызвал его туда. Зураб, смотри, чтобы наверняка… Иначе – амба нам!

Сакварелидзе с сомнением покачал головой:

– Шеф, может, дать Гюлиханову ложную информацию? Пусть тащит на Литейный сведения о времени и месте переброски – разумеется, не настоящие.

– Он тоже не дурак, а Горбовский – тем более. – Ншан закурил «Винстон», блаженно прикрыв веки. – Если Жунда исчезнет, они обо всём догадаются. Ни один фраер не поверит, что этот слизняк не сдал подельника. Алим смоется, и нам будет его уже не достать. – Тер-Микаэльянц с сожалением посмотрел на Назара, покачал головой. – А мы ведь за руль хотели его сажать! Вот была бы картина маслом! Надо поискать замену у Дмитрия. Пусть он хоть за кого-то из исполнителей отвечает.

– Резонно, – согласился Сакварелидзе. – Ншан, – он назвал шефа по имени, что делал нечасто, – мы слишком лебезили перед Митей в последнее время. В конце концов, у него нет в городе монополии на торговлю оружием. Ему тоже следует бороться за клиентуру, а не выдвигать постоянно новые условия. Кто даст гарантию, что у него никто не ссучится? – Зураб помолчал, пристально глядя в глаза Ншану. – Если ты считает нужным убрать Алима, я готов. Разреши приступить.

– Ты сам? Или я что-то не понял? – удивился Тер-Микаэльянц.

– Именно. Не хочу никого ставить в курс дела. Кто знает, сколько вокруг таких же? – Породистое, с крупными чертами лицо Зураба было спокойно, непроницаемо.

– Ну, уважил, брат! – растроганно сказал Ншан. – Делай, как знаешь – только тебе я нацело верю. А завтра… нет, послезавтра, в воскресенье вечером, мы должны будем встретиться с Дмитрием, Додоновым и Кимом. Тогда и будет назначено время «Ч». Рафик, – обратил Ншан к Алмякаеву. – Убери тут! – Он указал на зубы Жунды и лужу его крови. – Да, кстати, он ещё дышит?

– Чуть-чуть, шеф, – отозвался борец. – Скоро сдохнет.

– Мне некогда ждать, – махнул рукой Ншан. – Кончай его. И чтобы здесь было чисто!

Алмякаев достал из-за пазухи тонкое, но длинное шило, рванул на Назаре рубаху, уверенно расправила пальцами левой руки кожу чуть пониже соска. Правой рукой, прицелившись, он уверенно ввёл шило между рёбрами, надавил на деревянную ручку. Жунда слабо вздохнул, три раза дёрнул щекой и затих. Расслабленное его тело повисло на верёвках, а челюсть отвалилась.

– Браво! – сказал Рафику Ншан. – Вывезешь его позже, ночью – слишком много глаз кругом. Зураб, ты ведь слышал запись?

– Даже не один раз, – лениво ответил Сакварелидзе. – По-моему, уже наизусть выучил.

Он надел тёмно-серый вельветовый пиджак, мельком глянул на себя в зеркало. Кареглазый шатен с размётистыми бровями, Сакварелидзе не носил усов и тщательно следил за своей внешностью. Тонкие губы с опущенными уголками выдавали его жестокий нрав, но лицо почти всегда оставалось спокойным, а движения – плавными, скупыми, выверенными. Зураб достал свой «браунинг», проверил патронник и снова запихал оружие в карман.

– Я всегда знал, брат, что у тебя нет слабостей, – Ншан, улыбаясь, смотрел на него. – Теперь и Горбовский станет менее самонадеянным.

– Давно пора было его высечь – для порядка, – согласился Сакварелидзе. – Я польщён твоей похвалой. Однако нельзя терять время. Надо уничтожить «крота», чтобы больше не портил корни.

– Не надо там стрелять, даже с глушителем, Зураб, – предупредил Ншан. – Почерк оружия останется, а это нам ни к чему. Работай пером, чтобы было похоже на обычную разборку. А Горбовский и так всё поймёт – не тупой. Я нашим партнёрам скажу, чтобы они тоже на лаврах не почивали. К моменту основной встречи, восемнадцатого числа, вокруг нас должно быть стерильно. А о Киме и его брате в ментовке слишком много знают. Для меня это новость.

– Может быть, Ниндзя лучше сюда не ехать, и верняка прислать? – Сакварелидзе остановился около двери. – А самому там, у себя остаться? Как бы его здесь не зашухерили, и нам отвечать не пришлось.

В доме напротив, где была башенка, уже засветились окна. Из мокрого сада пахло землей, травой и флоксами. Невдалеке простучали колёса поезда, и Зураб машинально повернул в ту сторону голову.

– В город, – определил он. Потом уточнил: – Гюлиханов точно будет на рынке?

– Да, я приказал без десяти восемь завести его в тарный склад. Туда и иди – сразу, не мешкая. Он ведь тоже даром жизнь не отдаст…

– Да, а с Журбаевым что думаешь делать? – вспомнил Зураб. – Он же тоже с Алимом дружбу водил. Проверить его?

– Пока понаблюдаем, а там видно будет, – не очень уверенно ответил Ншан. – Похоже, его в тёмную пользовали. Но, конечно, надо ухо востро держать с ним, глаз не спускать. Ладно, Зураб, не думай о нём сейчас. У тебя работа важная, и все силы отдавай ей. Удачи тебе! – Ншан обнял друга, и они расцеловались. – Что же касается Кима, то он не любит перепоручать важные дела. Ну, характер такой, понять нужно. Да, и продажа нам «Хонд» – не единственное дело Ниндзя в Питере. Другие его контракты нас не касаются.

Алмякаев тем временем принёс ведро и тряпку, стал наводить в комнате чистоту. Завёрнутый в брезент труп Жунды был аккуратно перевязан верёвками. Оставалось только перетащить его ночью в машину, взять из сарая кирпичи и увезти до ближайшего болота. Рация Ншана молчала – значит, наблюдатели не замечали ни в Горской, ни в городе ничего подозрительного.

– Да хранит тебя Бог, брат! – взволнованно сказал Тер-Микаэльянц. – Сегодня мы не увидимся, но об исполнении доложи сразу же. Не забудь передать привет Арине.

– Не забуду. – Сакварелидзе, почувствовав при одном упоминании о супруге приятную теплоту в груди, повернулся и вышел на крыльцо, в сырой благоухающий вечер.

* * *

«Шевроле-блейзер» Зураба миновал Ольгино, где в кемпинге четыре месяца назад они познакомились с Ариной Скресановой. Навстречу неслась электричка, и лобовое стекло автомобиля сразу тало золотым от мощного прожектора и фар. Времени оставалось немного, но Зураб не суетился – он был уверен в себе настолько, что даже не сомневался в успехе.

Шеф напомнил про Арину, и потому Зураб думал сейчас о другой своей жизни. Там не было убийств, пыток и предательств, а была одна лишь любовь. Его любовь, потому что насчёт Арины Зураб сильно сомневался – слишком молода для него была эта розовощёкая блондинка с прозрачными голубыми глазами. В который раз при мысли о доме и жене Сакварелидзе начинал жалеть о том, чем полчаса назад гордился. Шеф ошибался – слабость у Зураба была, но о ней не знал никто. И слабость эту звали Арина…

Тер-Микаэльянц доверял другу, имел для этого все основания. Но вот молодую жену считал чем-то несущественным, вроде дорогой иномарки или антикварной мебели. Да, это модно, престижно – жениться на молоденькой; и только. К своей супруге Ншан тоже относился, как к дорогой игрушке, но испытывал к ней лишь плотское влечение, да и то не всегда, и потому принимал стимуляторы.

Что же до Зураба, то всё окружавшее его великолепие казалось фальшивым и ненужным, а гордость за своё богатство и влияние пропадала, когда Арина вечером демонстративно закрывала перед ним двери своей спальни. Правда, потом жена могла стать ласковой, весёлой, много хохотать и петь арии под собственный аккомпанемент на рояле «Стенвей». Она тёрлась щекой о плечо мужа, просила простить за вчерашнее, охотно соглашалась поехать поужинать в какой-нибудь шикарный ресторан. Но всё равно Зураб чувствовал, понимал, что Арина лишь отдаёт долг, а в глубине её похожих на пуговицы глаз под накрашенными французской тушью ресницами прячется непонятная печаль. И всемогущий муж, не зная причины, был бессилен помочь своей куколке, которая так страдала…

Фото Арины Зураб приклеил у руля, и потому на него многие обращали внимание. Почему-то частенько жену принимали за артистку, ещё недостаточно известную по причине молодости. Арине в июне исполнилось двадцать четыре года, и временами она напоминала озорника-мальчишку, особенно когда они отправлялись на ипподром. Тогда жена подбирала под шапочку жёлтые, как солома, волосы, надевала лосины, кафтанчик и высокие блестящие сапоги.

Они оба бредили лошадьми, и в кемпинге нашли общий язык именно на этой почве. Арине явно не была проституткой, нельзя было назвать её и шлюхой – это тоже очень понравилось Зурабу. Потом он узнал, что невеста – врач-педиатр, а её отец – кандидат технических наук. О прошлом молодой супруги Зураб Сакварелидзе даже после свадьбы ничего не спрашивал, так как видел, что эти разговоры ей неприятны.

Арина была гордостью Зураба ещё и потому, что при семнадцатилетней разнице в возрасте она приняла его предложение тотчас же, ничем не выдав удивления. Ей явно было наплевать на его сорок один год, но, самое главное – и на его деньги. Его нельзя было обмануть – положение обязывало видеть людей насквозь.

Супруга ничего не скрывала – её действительно не интересовала роскошь, не привлекали обычные развлечения. Молодая женщина не клянчила у мужа дорогие шмотки и украшения, была к ним совершенно равнодушна, порой даже враждебна. И тогда Зураб думал, что именно такую жену больше никогда и нигде не найдёт. А, значит, надо беречь Арину, заводить настоящую семью. Господь ещё не дал Сакварелидзе сына – может быть, сейчас повезёт…

Тогда, в начале их романа, Зураб и представить себе не мог, что всего через три месяца Арина будет смотреть на него рассеянно и тоскливо. По сияющему паркету то и дело скакали тюбики с помадой, витые склянки с духами из «Lancome» и осколки бесценного саксонского сервиза. Зураб знал лишь то, что у супруги кто-то был до него. И он заочно ненавидел своего предшественника, понимая, что душой жена остаётся там, в прошлом.

И сейчас, наблюдая за красными огнями несущейся впереди «Лады», Зураб вспоминал ипподром. Перед ним мотался из стороны в сторону тщательно расчёсанный конский хвост, и летел из-под подкованных копыт мокрый песок. Арина скакала впереди него на серой в яблоках кобыле, а волосы её, освободившиеся от заколок, свободно летели по ветру. Миновав поворот, жена повернулась к Зурабу своё круглое розовое личико, и он радостно встретил весёлый взгляд её блестящих глаз. Но вдруг Арина разом поскучнела, словно перед этим забылась и решила, что сзади скачет на вороном жеребце не Зураб, а кто-то другой…

Дождь, едва угомонившись, хлынул снова. Голубые зигзаги молний осветили шоссе, лес, одноколейку. Они, будто бритвой, вспарывали низкие клубящиеся тучи, и в прорехи лилась бесконечная вода, которой и так вокруг было слишком много. Под ливнем склонялись не только трава и кусты, но и деревья. Дрожали и пели провода на столбах вдоль «железки», а Зурабу чудился чей-то надрывный плач. Один раз он случайно услышал, как рыдала ночью Арина, и с тех пор не мог этого забыть.

Молния ушла в землю прямо перед «Шевроле», и Зураб невольно вспотел. Оглушительный раскат грома заставил его шарахнуться к обочине от разделительной полосы и остановиться. Непроницаемый человек торопливо достал сигареты и жадно, со стоном, закурил.

А потом он подумал, что зря так волнуется – это может выйти боком. И потому надо пока забыть об Арине, думать только о Гюлиханове, потому что он уже в городе. За кипящей от дождя Большой Невкой Зураб различил беседки и деревья ЦПКиО. И понял, что едет уже по Приморскому проспекту.

* * *

– Не исключаю, что случилось самое страшное. И к этому надо быть готовыми, – как всегда, тихо и серьёзно, сказал Минц.

Он внимательно посмотрел на Горбовского и Грачёва. Все сидели в комнате рядом с кабинетом начальника отдела, на придвинутых к Сашиному столу стульях. На столе стояли в вазе три розовых гладиолуса, дымились чашки с крепким кофе. Благоухал сочный лимон, только что разрезанный на блюдце. В пластмассовую миску Саша высыпал вымытый зеленоватый крыжовник.

– Угощайтесь! – предложил он. – Соня прислала из Токсова.

– Наверное, и варенья наварила! – Захар положил лимон в кофе и принялся сосредоточенно давить его ложечкой.

– Немного варенья – сахара-то нет. Она уж что только не предлагала взамен, но всё зря. – Саша говорил так страстно и горько, что и сам, видимо, переживал из-за этого. – Людям не то, что на заготовки – на жизнь не хватает. Соня мне говорит: «Корми всех до отвала, не пропадать же!» На клубнику только песку и хватило – по сусекам скребла.

– Ну а Всеволоду за лимон отдельное спасибо! – Захар покосился на Грачёва, который как раз распечатывал новую пачку «Монте-Карло». – Ты когда прилетел из Сочи?

– Разве я не сказал? – удивился тот. – Четыре часа назад. – И засунул в рот горсть крыжовника.

– Как там Надежда Никодимовна?

– Неделю назад забрал её из больницы, – неохотно ответил Грачёв, жуя. – Теперь ей месяца два надо будет на костылях ходить. Нога почти не сгибается. Боюсь, как бы слова ломать не пришлось. – Всеволод торопливо проглотил крыжовник и закурил. – Чёрт, надо ж такому случиться! Мы ведь тогда вместе с Сашкой там были, – он просмотрел на Минца, и как раз накануне улетели. Мать нас провожала, ещё сестра с младшим племянником. Ему как раз четыре года исполнилось в тот день. Я потом чуть с ума не сошёл. Сказали – в Сочи смерч, с человеческими жертвами. А наш дом в низине стоит – значит, всё затопило. Сад, конечно, погиб. Там сейчас Оксанин муж колупается. Я зятю помогал, пока там был, но больше оставаться не мог. Но мы вдвоём мало на что способны, сами понимаете. И у соседей та же картина, даже хуже. Подруга матери сына похоронила. Теперь вся в чёрном ходит, ни с кем не разговаривает. Зараза, за один год столько горя! – Всеволод откинулся на спинку стула, скрипнув ножками по полу. – В январе брата потерял, а в августе чуть матери не лишился. Да ещё Олег, средний племянник, с пацанами поехал ночью на лодке кататься. Оксана уже оплакать его успела. По счастью, у них что-то случилось с мотором, и в море они не вышли. Идиоты, хоть бы приехали или позвонили, сказали, что живы. А так на три дня исчезли, жили у одного из мальчишек. Прикольно им было – найдут, не найдут. Совсем о близких не думают – все мысли только о себе.

– Дуракам везёт, как говорится, – заметил Захар.

– Вот и я о том же! Костей бы не собрали, не сломайся тот мотор. А сестра уже мне успела сказать, что Олежка утонул, наверное. Мать сейчас белугой ревёт, и я её понимаю. Под старость лет так остаться – ни кола, ни двора. А у неё только в жизни было, что хозяйство.

– Горе-то! – Захар покачал головой. – Боюсь, Севка, что отдохнуть тебе от домашних дел тут не придётся. Ты же хорошо знал Алима Гюлиханова. Веришь, что он может не явиться на встречу?

– Я не только его знал, но ещё от КГБ проверял перед «погружением», – поправил Грачёв. – И со всей ответственностью заявляю, что он не может подвести своих. С Алимом что-то произошло. – Он отхлебнул кофе, но вкуса не почувствовал.

За окном шелестел дождь, тучи обложили небо. И оттого казалось, что лампы дневного света горят всё ярче.

– Он же предупреждал, – напомнил Горбовский. – Давно почувствовал опасность, а сейчас, вероятно, и вовсе залечь пришлось. Я не думаю, чтобы они его раскололи, а уж, тем более, застали врасплох. Доверяют они ему, да и вообще… Гюлиханов не зелёная сопля – столько банд на Кавказе выявил и помог уничтожить! Специалист высочайшего класса не может вот так, просто исчезнуть.

В это время зазвонил телефон, и Саша снял трубку.

– Леокадия Леонидовна вас! – сказал он Горбовскому немного погодя.

– А я-то думаю – кто в кабинет названивает уже полчаса, – проворчал Захар. – Слушаю! Лика, что случилось? У меня совещание.

– А где ты сейчас находишься? – тут же уличила его жена. – По твоему номеру нет никого.

– Я в соседней комнате – здесь нам удобнее. – Захар, как всегда, отчитывался перед супругой за каждый свой шаг.

– Представляю, в каком виде ты явишься после этого совещания! – Лика явно намекала на пьянку. – Мог бы, если делать нечего, пораньше сегодня прийти. Поехали бы на дачу, после таких дождей там работы выше крыши…

– Не могу, солнышко, я уж крутил-вертел! – взмолился Захар. – У нас действительно совещание, и на повестке дня очень важный вопрос. Так что езжай одна, а я потом подгребу. Без меня тут никак нельзя, всё равно дёргать будут. Тебе же все нервы истреплют.

– Ладно, Зарик, тогда я еду прямо сейчас. А то потом стемнеет, да и дождь весь день – там не пролезешь.

– Резиновые сапоги надень обязательно! – заботливо предупредил Захар. – Красиво – не красиво, а здоровье важнее. Сысой звонил сегодня?

– Звонил. Сказал, что яблоки все подобрал, а корзину поставил в сарай. Но ночевать там не хочет – в какую-то компанию его позвали.

– Яблоки нужно из сарая забрать, – забеспокоился Горбовский. Крыша там течёт, а уж после сегодняшнего, наверное, целый океан уже на участке. Боюсь, сгниёт наш урожай, если такая погода дальше будет. Лика, ты печку-то протопи как следует, не спи там на сыром…

– А ты когда приедешь? Завтра-то можно тебя ждать? – капризно спросила Леокадия.

– Солнышко, я не могу обещать ничего. Смотря чем сегодня дело кончится… Но я постараюсь обязательно. Ну, пока?

– Пока, – разочарованно вздохнула Лика. Кажется. Она поняла, что муж действительно занят, а рядом не орут и не хохочут хмельные сотрудники. – Береги себя и ребят.

– Ребят уж обязательно! – рассмеялся Горбовский и положил трубку. – Слышите? Ликушка за вас беспокоится.

– Мы ей очень признательны. – Саша взял банку с растворимым кофе. – Ещё по чашечке?

– Давай! – Грачёв подставил свою.

– Лилия-то знает, что ты у нас? – спросил Минц, зачерпывая сухой ложкой кофейный порошок.

– Знает, конечно. Она же вместе со мной прилетела из Сочи.

– Да? – Горбовский оживился. – Значит, решил познакомить с семьей? И что же сказала твоя мамо?

– Сначала удивилась, но сразу ничего не сказала. Только под конец, когда мы одни остались, спросила – откуда Лилия взялась, давно ли знакомы. И ещё – уверен ли я в своих чувствах? Далее поинтересовалась, расписались мы или во грехе живём. Я ответил, что пока нет, но собираемся. У неё, говорю, двое детей, да и с мужем беглым развестись нужно. Мама, похоже, успокоилась. А то у неё идея фикс – вдруг я их не позову на свадьбу.

– Сева, не надоели ей ещё твои свадьбы? – усмехнулся Минц и изящно отпил кофе.

– Я своими свадьбами уравновешиваю отсутствие твоих, интимофоб! – Грачёв сверкнул глазами в его сторону.

– Кто-кто? – не понял Горбовский.

– Термин такой существует в психологии, Захар Сысоевич. Есть в природе мужики, которые никак не желают оформляться по закону и связывать свою судьбу с какой-то конкретной партнёршей. Такие сыновья вырастают, как правило, у матерей-психопаток. Из-за этого у них вырабатывается недоверие к слабому полу. Девок, правда, трахают направо-налево, часто их меняют. Стараются надолго ни с кем не оставаться. Впрочем, есть случаи, когда бедные женщины ждали свадьбы с интимофобами всю жизнь. Те вообще боятся принимать решения; не могут ни жениться, ни первыми предложить расстаться. У них какой-то патологический страх перед ЗАГСом. И это при том, что никогда не обжигались в браке. Пользуют женщин на дармовщинку, имеют комфорт и уход, ничем при этом не рискуя.

– Сева, ты не прав! – заспорил Саша. – Ты же знаешь… Ну, помнишь, зимой? Я тебе ещё газету показывал, когда мы к Даше на концерт ехали… Рассказывал про Инессу Шейхтдинову. Я хочу всегда быть для неё свободным. А ты уже лепишь ярлыки, как всё равно!.. Мои женщины на брак не рассчитывают – они своё место знают.

– Ну, и что Надежда Никодимовна насчёт Лилии сказала? – перебил Горбовский, не желая допускать очередную перепалку. Всеволод Грачёв, особенно усталый и раздражённый, становился опасным для окружающих.

– А что она может сказать? Я ей объяснил, что сам два раза в лужу сел, да и Лилия мужа неудачно выбрала. Тот сбежал в Молдавию, бросил её с двумя детьми. Поживём пока, привыкнем друг к другу, посмотрим, как будут реагировать дети. Расписаться-то недолго при желании. Мать спросила, есть ли у Лили квартира. Осталась очень довольна тем, что есть, потому что денег на кооператив она теперь дать не сможет. Я понял, что Лилия ей понравилась. А Оксане – ещё больше. Сестра мне прямо сразу заявила: «Наконец-то ты нашёл свою судьбу! Береги её».

– Между прочим, я скажу то же самое, – горячо заметил Саша. – Тогда, зимой, ты не только сверх меры перестрадал, но и был вознаграждён. Какое это счастье, когда среди хаоса и темноты можно опереться на плечо близкого человека! Да и потомство надо заводить – только не сейчас.

– У тебя, Санька, тоже ведь есть семья. – Захар уже не отрывал глаз от молчащего телефона.

– Какая семья? Папа? Так это же разве… – Минц не договорил и предпочёл соскочить со скользкой темы. – Захар Сысоевич, мне кажется, что с Гюлихановым совсем плохо. И, самое главное, никак не выяснить, почему он не явился в «Вислу», ни к Гостиному двору. Уж Люде-то при всех раскладах он должен был объяснить, намекнуть хотя бы. Если здесь замешан Стеличек, можно ожидать самых невероятных и подлых выходок. Я почти уверен в том, что Алима раскололи. Это тот самый случай, когда я был бы невероятно счастлив ошибиться.

– И что же теперь делать? – Всеволод сплёл косичку из трёх лимонных корочек. Его липкие смуглые пальцы вздрагивали. – Мало того, что парня до смерти жалко, так ещё летят в тартарары все наши планы. Ведь у нас там больше нет своих людей, особенно в окружении главарей.

– Конечно, это только в кино бывают суперы. А мы – люди, и нас тоже можно застать врасплох, победить. – Минц отставил чашку и уже хотел встать, как загудел телефон. Этот зуммер ничем не отличался от прочих таких же сигналов, но все трое почему-то сразу же решили – всё кончено.

На аппарате одновременно с гудками загорался оранжевый огонёк, и сейчас он был похож на светящийся глаз беды. За окнами с новой силой припустил ливень, и после короткого сполоха молнии прямо над «Большим Домом» прокатил долгий гром.

Захар поднял трубку и нажал белую прямоугольную клавишу:

– Майор Горбовский.

– Захар Сысоевич, капитан Синицын беспокоит…

– Из Приморского? – перебил Горбовский. – Что у тебя?

Минц и Грачёв разом встали и подошли к начальнику – они хотели в столь тяжкую минуту быть рядом с ним. Ворвавшийся в окно ветер едва не опрокинул тяжелые гладиолусы, и Саша в последний момент придержал вазу.

– На тарном складе Торжковского рынка пятнадцать минут назад обнаружено тело Алима Гюлиханова с тремя колото-резаными ранениями грудной клетки…

За окном снова грохнуло со страшной силой, и задребезжали стёкла. Над крышами домов неслись дымные, чёрно-фиолетовые тучи. Всеволод и Александр ничего ещё не слышали, но поняли всё по лицу начальника. Они взглянули друг на друга, а потом Всеволод, как подкошенный, упал на стул.

– Ну, за что же? – пробормотал он, вцепившись пальцами в волосы. Саше на какой-то момент показалось, что он сейчас снимет свой скальп. – За что, тысяча чертей?!

– На Торжковском? – переспросил Захар. – А оружие найдено?

– Нет. Скорее всего, это была финка или что-то в таком роде. Но пока никто не берётся утверждать…

– Тело ещё там? Я имею в виду, на рынке?

– Да, выехала следственная группа. Сначала сообщили нам, а я уже имел от вас указания.

– Убийство давно произошло, не знаешь? – Горбовский словно одеревенел и говорил спокойно, деловито.

– Надо выяснить у врача. Я сейчас выезжаю на Торжковский рынок, – сообщил Синицын.

– Мы тоже, – торопливо сказал Горбовский. – Пусть пока ничего не трогают.

– В тарный склад вход со двора, Захар Сысоевич, – предупредил Синицын.

– Спасибо, а то потеряли бы время. Да и гроза сильная сейчас. Мы подъедем со стороны Сердобольской улицы, – уточнил Горбовский. – Встречай минут через сорок…

– Едем, молодцы! – Тон Горбовского не допускал возражений, да «молодцы» и не собирались отказываться.

Захар кинулся к вешалке, стал натягивать плащ. Всеволод застёгивал довольно-таки легкомысленную, курортную куртку – белую с большим цветным кругом на спине. Саша, хоть и торопился, но, как всегда, тщательно подпоясал свой макинтош и причесал волосы.

– Саня, ты оказался прав, – теперь Захар едва не рыдал. – План рухнул, и всё псу под хвост. Они теперь так затараканятся, что век их не найдёшь.

– Кто его, интересно? – Минц в последний момент схватил зонтик.

Его взгляд случайно упал на стол, за которым все трое только что мирно пили кофе. Ещё зеленел недоеденный крыжовник, остро благоухал сочинский лимон. Стояли в беспорядке кофейные чашки, и цвели розовые махровые гладиолусы. Будто бы ничего не случилось, и не погиб только что человек…

– Саня, ну ты понимаешь, – Горбовский почти бежал по коридору. – Этого сейчас никто даже предположить не может. Надо осмотреть тело, расспросить людей, причём подробно. Но факт, что они будут искренни – все повязаны круговой порукой или просто запуганы. Но мы и сами кой-чего можем – надо только место увидеть.

Горбовский что-то сказал дежурному, а потом вместе с Минцем и Грачёвым выбежал под дождь. Пока Грачёв трясущимися от волнения руками открывал дверцу служебной «Волги», все трое промокли до костей, но не заметили этого. Дождь лил такой, будто трое находились под Ниагарским водопадом.

Всеволод сквозь стену воды вывел «Волгу» на Литейный. Не обращая внимания на буйство непогоды, он рванул на мост. Там тоже ничего не было видно – лишь белели пятна фонарей, да истошно звонил остановившийся трамвай.

Горбовский и Минц сидели молча – в их сознании ещё не до конца отложилась трагическая весть. Всеволод же вспомнил, как семь месяцев назад его «Ладу» гнал в том же направлении ныне покойный брат. Тогда Михаил доживал свой век на земле, и точно так же действовали на нервы прыгающие цифры на табло электронных часов. Сознание бессилия перед врагом, ощущение своей глупости и беспомощности душило Грачёва точно так же, как тогда. Он скрежетал зубами и едва сдерживал стон. Бандиты нанесли удар первыми – как и в конце января…

Мимо Военно-Медицинской академии «Волга» вывернула на проспект Карла Маркса. Наконец добрались до Гренадерского моста, откуда сплошным потоком, с зажжёнными фарами, шли машины. Грачёв яростно крутанул руль вправо, и их «Волга», подняв фонтан брызг и окатив стоящих на краю тротуара людей, полетела по проспекту. Северо-западный ветер швырял струи воды на зеркало, мешая заднему обзору. «Дворники» не справлялись с потоками, которые вспыхивали то красным, то жёлтым светом.

– Как это могло случиться? Где у нас «течёт»? – мучился Горбовский. – Не мог Алим наследить, я ручаюсь за это! Ведь ни разу в жизни…

– Все мы грешны и все мы смертны, – отозвался Минц. – Как видите, Абоянцевой на Литейном больше нет, а дело её живёт.

Они уже ехали по Сердобольской, и фонари светились лиловым. Дождь немного стих, и теперь барабанил по крыше «Волги». Когда завернули на парковку у рынка, где громоздились фургоны и прицепы, стояли легковухи и мотоциклы, Грачёв заглушил мотор и откинулся на спинку сидения.

К ним подбежал тот самый капитан Синицын – широкоплечий, коротко стриженый крепыш в форме. С ним были и другие сотрудники районного ОВД, которые лихо откозыряли прибывшим. Горбовский был личностью знаменитой, часто выступал по телевизору, давал интервью в газеты, и потому считался среди коллег звездой.

– Идёмте, хлопцы! – угрюмо сказал Захар всем сразу, не разделяя свиту на своих и чужих.

Мимо тонких, потрепанных грозой рябин они прошли под арку и очутились во внутреннем дворе рынка. Мокрый чёрный асфальт бликовал маслянистыми отсветами, а за ноги цеплялись длинные, закрученные стружки. Носками ботинок идущие отшвыривали доски с торчащими из них ржавыми гвоздями, гнилые овощи и фрукты. Под конец Минц сослепу едва не растянулся, поскользнувшись на дынной корке, но Грачёв вовремя схватил его за рукав.

Во дворе и на складе было много сотрудников милиции, суетились люди в белых халатах и кожаных куртках. Судмедэксперт встретил группу с Литейного в дверях, где курил в ожидании их прибытия.

– Приветствую вас! – Он, обменявшись рукопожатиями со всей троицей, указал вглубь склада. Там, накрытое простынёй, лежало тело. – Три удара ножом. Судя по всему, при последнем лезвие пробило аорту. Смерть наступила примерно минут через сорок после этого, и раненый потерял очень много крови. Я. конечно, могу ошибаться, а потому нужны дополнительные исследования. Сначала убийца взял чуть выше сердца, во второй раз – левее. У меня создаётся впечатление, что они некоторое время боролись. Видите – следы крови даже в дальнем углу? У потерпевшего ещё оставались силы. Даже до сих пор кровь не засохла…

Следователь Борисов, в кожаном пальто и кепке, поздоровался со вновь прибывшими и подтвердил:

– Да, он умер не сразу. Отчётливо видны следы борьбы. У потерпевшего, – следователь оглянулся на тело Гюлиханова, – разорван ворот рубашки, и на куртке отлетели две верхние кнопки. Кроме того, рассыпались сложенные у стены ящики. Видите, они залиты кровью? Скорее всего, роковой удар был нанесён здесь. Кроме того, в руке погибшего оказалась зажата запонка. Вот она. – Борисов развернулся маленький пакетик с биркой. – На нём самом не было рубашки с запонками. Да и вообще, на рынке в таком виде не торгуют. Значит, убийца приехал сюда только того, чтобы встретиться со своей жертвой. Ещё могу сказать, что пальцы потерпевшего в крови. Следовательно, они липкие, и потому к ним пристали волоски…

Следователь старался не встречаться взглядом с Горбовским, который вдруг часто заморгал ресницами. Майор склонился над телом Алима и почувствовал, что не может дышать. Ему казалось, что парень смотрит на него своими широкими зрачками и будто упрекает в чём-то. А ведь ещё позавчера, вернее, уже вчера они разговаривали в квартире на Ржевке, и Алим предчувствовал свою гибель.

Но что мог сделать Захар, если задание ещё не было выполнено до конца? Да и предположения Гюлиханова вполне могли не подтвердиться. Вывести его из игры означало получить выволочку от генерала. Конечно, теперь Захар был согласен на это, но тогда ещё не созрел. Впрочем, выволочка всё равно будет – теперь уже из-за гибели агента. Действительно, рубашка и куртка Гюлиханова были залиты густой липкой кровью, а лицо исказилось в отчаянной, мучительной гримасе.

– Скорее всего, волоски вырваны из запястья убийцы, в тот момент, когда была утеряна запонка, – продолжал Борисов. – Если тут происходила борьба, а это не вызывает сомнений, тем более странно, что никто ничего не слышал. – Следователь перешагнул через труп, потому что иначе было не пройти – кругом валялись ящики и поддоны. – Запонка золотая, с крупным аквамарином. Из этого можно заключить, что убийца – человек весьма состоятельный. Странно, что он никого не послал на дело, а взялся сам. При этом человек отлично знал этот рынок, ориентировался в подсобных помещениях. Он здесь свой – несомненно. А. значит, его тут многие знают, и сегодня видели. Но, разумеется, они молчат. Человек с такими запонками имеет большие возможности, и потому лучше придержать язык. Следует отметить также его великолепную физическую подготовку. Дилетант не справился бы с Гюлихановым…

– Это точно, – согласился Захар.

Он присел рядом с телом на ящик и долго смотрел на перекошенное мёртвое лицо своего агента. Оно было ужасно, но Горбовский не отводил взгляда, словно издеваясь над собой, наказывая себя. Майор понимал, что не только боль и ярость исказили черты Алима, не только страх перед насильственным концом заставил его оскалить зубы и прикусить кончик языка. Гюлиханов в последние минуты жизни понял, что проиграл. Да что там – они все проиграли.

Алим знал, что был единственным милицейским агентом, успешно внедрённым к «базарным», что других таких здесь нет, и в ближайшее время не будет. А ведь через день, максимум, через два назначат дату переброски оружия. Если она окажется успешной, а это после гибели Гюлиханова не вызывало сомнений, Бог знает что наделает это оружие в руках бандитов. И сколько жертв появится из-за провала миссии Алима, сейчас даже трудно себе представить…

Горбовский не хотел сейчас поднимать голову, потому что по его щекам катились слёзы. Он смотрел на белый, сшитый из импортной мягкой кожи ботинок Гюлиханова, к подошве которого прилипли опилки и арбузные семечки. Пытался представить, какое же звено в цепи оказалось слабым. Кто сумел на кончике пера вычислить агента, да ещё так точно установил его личность?

Впрочем, Алима могли и выдать. Кто? Какой-нибудь незначительный тип из слабо осведомлённых или догадывающихся. Например, тот же Жунда… Кстати, неплохо было бы узнать, где он сейчас. Но это уже из области фантастики – такие рисковые ребята концы прятать умеют. Захар чувствовал себя так, будто на него обрушился потолок тарного склада. Полноценных напарников у Гюлиханова не было, и теперь дальнейшие действия Стеличека, Тер-Микаэльянца и их компаньонов были покрыты мраком.

– Что же мы теперь делать будем? – вполголоса сказал Захар, но Всеволод всё равно его услышал.

Он встал перед трупом на колени, наклонился к нему совсем низко и едва удержался, чтобы не коснуться губами лба убитого.

– Захар Сысоевич! – Он поднял голову, сверкнув мокрыми глазами. – Разрешите сопровождать тело во Владикавказ. Я знаю его мать и сестёр, поэтому мне будет легче с ними разговаривать. Мне очень хочется похоронить его, по всем правилам. Можно?

– Вези! – Захару стало немного легче, потому что обычно охотников объясняться с родными убитого не находилось. Видимо. Всеволод ещё не отошёл после похорон брата, и был настроен на соответствующую волну. – От всех нас проводи его в последний путь, а потом возвращайся – будем работать. Мы пока подумаем, что дальше делать – времени совсем не остаётся…

ГЛАВА 2

Машина Минца была в ремонте, а Горбовский недавно продал свою «семёрку». Он давно уже мечтал о чём-то более солидном – сначала о «Волге», а теперь – об иномарке, но только с левым рулём. Сейчас Захар или пользовался служебным транспортом, или ездил на общественном – если не находилось свободных машин ни в Главке, ни в депутатском гараже. Бывало, он подсаживался и к своим сотрудникам, если им было по пути.

Но сейчас, вернувшись в казённой «Волге» на Литейный, они с Сашей отправились пешком по набережной Кутузова, мимо Летнего сада к Васильевскому острову. Дождя, на счастье, не было, и в разрывах туч прыгала белая луна: мерцали в вышине звёзды, и неподвижно горели огоньки планет. В горбатой мокрой мостовой отражались фонари, а гранитные плиты были скользкими, как лёд. Когда переходили Лебяжью канавку, Захар споткнулся и едва не упал.

О своей безопасности Горбовский и Минц сейчас не думали. Они предполагали, что как раз сейчас им ничто не угрожает. Стеличек и его клиенты прекрасно понимали, что без Гюлиханова менты слепы, как котята. Раз Алим не успел передать им те сведения, ради которых, собственно, и был внедрён в банду, партия выиграна. Инопланетянин великодушно предоставил легавым возможность погоревать на романтически-красивом месте.

Всеволод остался на Торжковском рынке, всецело отдавшись хлопотам, связанным с расследованием убийства, а затем – с транспортировкой тела во Владикавказ. За то, что «груз-200» будет доставлен в лучшем виде, и похороны пройдут со всеми почестями, Захар не сомневался. Не в первый раз увозили в «цинке» ребят из Ленинграда на родину, но именно сейчас особенно хотелось броситься в чёрные воды Невы и камнем пойти ко дну…

Бредущим вдоль парапета казалось, что одежда их промокла насквозь. И если на чёрном плаще Горбовского пятна были не так заметны, кремовая материя минцевского макинтоша стала тёмной и тяжёлой. Оба молчали, и ни один не решался нарушить тишину ночного города. Так они миновали поворот на Кировский мост, и под ногами заблестели плиты уже Дворцовой набережной. Слева выстроились подстриженные липы, справа плескалась Нева. А впереди была ещё длинная дорога – особенно для Захара, которого на Морской набережной ждала пустая, скучная квартира.

Внезапно Саша остановился. Они как раз проходили мимо Эрмитажа, который тоже выглядел непрезентабельно. Его погасшие окна и обшарпанные стены сделали тоску совершенно невыносимой. Горбовский даже не сразу заметил, что спутник отстал, и некоторое время двигался, как во сне.

Потом нехотя повернулся:

– Сань, ты что?

– Захар Сысоевич, пока мы шли, я всё думал… Надо же что-то делать. Выход есть, и мы должны найти его. Сначала я был в отчаянии, но потом нащупал довольно-таки перспективную идею…

Кроме них, на ветреной Дворцовой набережной не было никого. Захар и Александр стояли в клубах уже осеннего тумана, словно в страшном сне или на другой планете. Знакомый силуэт Петропавловки тоже таил в себе неясную угрозу.

– Что за идея, Саня? – устало, без всякого энтузиазма спросил майор. Сам он не мог найти в этих дебрях даже узенькой тропинки, которая выводила бы на свет.

– Раз нет штатного агента, нужно воспользоваться агентурой Озирского…

– Не понял. – Горбовский страдальчески наморщил лоб. – Вряд ли у Андрея есть там люди. К тому же, он в отпуске, как ты знаешь. Я даже не представляю, где сейчас Андрей находится и что делает. Он ведь недавно ранен был, и как-то неудобно тревожить его на отдыхе.

Лицо Саши было мокрым и взволнованным. Всегда тщательно приглаженные волосы закурчавились и стали похожи на каракуль. А глаза сияли, как звёзды, и, заражённый его оптимизмом, Горбовский постепенно ожил.

– Он говорил, что во всех группировках своих людей имеет, в том числе и у «базарных». Да, там очень суровые законы, всем заправляют родственные кланы. Настоящая мафия – в самом классическом сицилийском стиле. Что же касается местонахождения Андрея, то я в курсе. Он снимается в трюковых сценах, в Новгородской области…

– Да он что, сказился, что ли? – оторопел Захар. – Только из санатория выпустили, он сразу – на съёмки. Мало мне боевых потерь, так ещё этот шею свернёт без пользы для общества!

– Он говорит, что так лучше восстанавливать форму, – кротко объяснил Минц. – Не думаю, что это будут очень опасные трюки, но актёрам и они не под силу. Андрея я беру на себя, Захар Сысоевич. Предполагаю, что сильно нашего общего друга не огорчу. У него, вероятно, уже застоялась кровь. Он ещё в госпитале мне жаловался, что подыхает со скуки. Кстати, Андрей, когда уезжал, предлагал обращаться, если возникнет нужда. Короче, он в претензиях не будет.

– И ты точно знаешь, где они остановились? – недоверчиво спросил Горбовский.

– Да, он в той деревне уже один раз жил, а потому описал дорогу достаточно подробно. Одним словом, захочу – найду.

– И когда ты сможешь выехать? – Захар уже заинтересовался новой идеей.

– Завтра утром, с вашего позволения. А что делать? Пропускать такую партию оружия, чтобы оно по городу расползлось? А отсюда – по всей стране? Или как? Мы же потом и будем во всём виноваты – не только перед начальством, но и перед собой. Хаджиева ликвидировали, теперь Ншан начнёт с другими группировками сводить счёты. Сколько щепок полетит, никто не знает. Алим говорил, что им должны пригнать «Хонды» последней модели. Да Тер-Микаэльянц после такого вливания вообще непобедимым и неуловимым станет. Люди уже и так боятся на улицу выходить, а если позволить бандитам продать оружие один раз, потом другой, так оно рекой сюда потечёт. Рыба ищет, где глубже, как говорится.

– Ты чувствуешь в себе достаточно сил, чтобы добраться до той деревни? – Захар уже что-то мысленно прикидывал. – Смотри, Саня, не переоцени себя. Слишком дело важное – сорвать нельзя.

– Да мне не минуты покоя не будет, пока я не использую все возможности. Вот если ничего не получится, тогда что ж…

– Значит, утром едешь? И к вечеру положение прояснится? – с надеждой спросил Захар.

– Пойдёмте скорее, пока мосты не развели! – поторопил Саша. – И я должен собраться. Не знаю, удастся ли поспать сегодня. Да мне, честно говоря, не очень и хочется.

Дождь снова посыпался, будто сквозь сито; но на сей раз он был мелкий, почти незаметный. Но сырости от него получилось столько же, сколько и от яростного ливня.

– Как думаешь добираться? – Горбовский шёл теперь быстро, пружинисто.

– На электричке, потом – на попутке. Где-нибудь, наверное, и пешком придётся идти. Ничего страшного – мне полезно поразмяться. Андрей говорил, что от станции это не очень далеко. Он там у какого-то священника живёт, насколько я понял.

– Ох, Саня! – только и смог вымолвить Горбовский.

Они свернули на Университетскую набережную, пошли в ногу, передёргивая плечами от холода и сырости. И без того еле горящие фонари совсем сдали. Шелестящая дождём ночь сомкнулась вокруг одиноких прохожих. Проскочивший на Пушкинскую площадь «Москвич» не нарушил этой ватной, густой тишины. Захар всё еще думал, но не нашёл никакого другого выхода.

Он повернулся к Минцу и снова начал рассуждать:

– Во-первых, у Андрея законный отпуск, и мне просто стыдно. Человек одиннадцать месяцев в году ежедневно рискует жизнью, больничных не берёт, если только ранение не тяжёлое, а я не дам ему спокойно догулять оставшуюся неделю! Да ещё жену он потерял, дети сейчас с матерью на даче. Трудно мужику вот так, с мелкотой. Кроме того, мы сорвём его со съёмок, а там тоже своё начальство. Поймут, что он ненадёжный кадр, да и не пригласят в следующий раз. А Андрей без этого не может – я знаю. Он же из-за нас сейчас всю группу подведёт, об этом ты подумал?

– Захар Сысоевич, таким людям, как Андрей, не нужны гарантированные отпуска для закатки овощей. Я просто вообразить себе не могу, чтобы он сейчас поднял скандал! Я расскажу ему про Алима, про всё, что тут случилось. Режиссёры будут его брать. Я гарантирую. На такие трюки не каждый согласится, да и вряд ли кто-то лучше их выполнит. Андрей горит на работе – что на той, что на этой. Для него рисковать – всё равно, что дышать. Такие люди редки, и наше счастье, что мы с ним встретились. Вот увидите, Захар Сысоевич, что я прав.

– Саня, я знаю, что ты у нас философ. – Горбовский поморщился, прикрыл лицо рукой от летевших навстречу капель.

Чёрная Нева бурлила за парапетом, и противоположный берег совсем скрылся в тумане.

– В конце концов, поступай, как хочешь! – подвёл итог майор. – Я тебя отговаривать не стану.

– Меня отговаривать бесполезно, – улыбнулся в темноту Минц, уже размышляя о том, как одеться в дорогу и что взять с собой.

Местонахождение Андрея Озирского было для него не так ясно, как пришлось изобразить перед Захаром. Но Саша вполне оправданно надеялся на то, что язык доведёт не только до Киева. Да и во время вынужденного безделья в электричке можно будет напрячь память, извлечь оттуда дополнительные детали, которые могут пригодиться для поиска.

– Упрямый ты, Санька, как осёл! – Захар, тем менее, улыбался. – Смотри, такси… Остановим?

– Наверное, – пожал плечами Минц. – Я бы дошёл, но вам далековато будет. Если попадётся шляповоз, нам повезёт, Захар Сысоевич.

Он поднял руку, и машина затормозила. Тощий, чахоточного вида шофёр в дешёвой кожаной куртке, хоть и сквозь зубы, но согласился ехать на Морскую набережную. По пути закинули на 16-ую линию и самого Минца, который только тут понял, что устал.

Когда Саша открыл дверь и вошёл в прихожую, он заметил пробивающиеся из комнаты Льва Бернардовича полоски света. Вся остальная квартира, по-прежнему сырая и стылая, была погружена в темноту. Стараясь не шуметь и не привлекать внимание старика, Минц нашарил в стенном шкафу «плечики» и стал развешивать на них свой мокрый макинтош – скорее потому, что так положено, а не в надежде быстро его высушить. В ботинки набралась вода, носки вымокли, и Саша снял их вместе с обувью. Потом он сунул ноги в восхитительно сухие домашние туфли и блаженно улыбнулся.

Для сна оставалось мало времени, а ведь нужно было ещё собрать рюкзак, а после объясниться с отцом. Нежданная командировка пришлась как раз субботу, когда они собирались поехать в Токсово. К сожалению, под старость Лев Бернардович стал ещё более впечатлительным, чем был раньше, и потому рассказывать ему о происшедшем сегодня Саша не хотел.

– Алик, сыночка, ты пришёл? – раздался голос из-за двери.

– Да, пап, явился! Ты всё не спишь?

Старик открыл дверь и вышел в коридор – с седой гривой, такими же пышными усами, в простёганном синем халате. Он стоял в луче тусклого света – в комнате горел только торшер. В руках Лев Бернардович держал какую-то книгу.

– Промок? – заботливо спросил он немного погодя.

– Само собой. Весь день ливень за ливнем, да ещё грозы такие страшные. Под конец пришлось на происшествие выехать, так все промокли, пока до машины бежали. К сожалению, это не от нас зависело. А ты как тут, пап?

– Да ничего, только зябко очень. Надо мной-то не капало, но я и за тебя переживал, и за Сонин участок. Ты отнёс ягоды на службу? Покушали твои мальчики?

– Мальчики покушали, передают тебе большое спасибо и пламенный привет. Им очень понравился крыжовник. Надо будет потом смородины захватить. – Саша прикидывал, как бы половчее начать основной разговор – о завтрашней поездке. – Ты чего не спишь, пап? Второй час ночи! Я тебя оставлю в Токсово до осени, если будешь нарушать режим. Пусть там Соня за тобой следит. Что-нибудь интересное нашёл? – Саша кивнул на книгу. – Кажется, всё тобою уже перечитано…

– Решил освежить в памяти Достоевского, сыночка, – с мягкой улыбкой ответил Лев Бернардович.

– Да? – удивился Саша. – И какое произведение?

– «Идиот». У вас опять неприятности, Алик? Ты обещал быть в восемь, задержался до часу – и не предупредил. Теперь говоришь о каком-то происшествии. Мне уже и Соня звонила, и Юрик собирался заскочить. А я и не знаю, ночуешь ты сегодня или нет. Мы же обещали завтра в Токсово поехать, – осторожно напомнил старик.

– Да, пап, всё помню! – Саша был рад, что отец заговорил об этом первый. – Я ночую, но, к сожалению, рано утром мне нужно срочно уехать. Позвони Юрке и скажи, чтобы он тебя отвёз на дачу. Мне совершенно некогда, можешь поверить.

– Куда тебя опять посылают? – Лев Бернардович поспешно протёр очки и насадил их на нос дрожащей рукой. – Мы после отпуска кофе со мной ни разу не выпили. Даже по воскресеньям тебя не бывает дома. Я так ждал этих выходных, молился про себя, чтобы ничего не помешало. Не услышал Господь… – Лев Бернардович заметил, что Саша расстроен и сконфужен. – Но я не хочу надоедать тебе и тянуть душу. Понимаю – такая работа, и ты – взрослый человек. Но всё-таки надо и свою, личную жизнь иметь. Не в узком мещанском смысле, разумеется. Там уж ты без меня определишься.

– Пап, я ж говорю – с удовольствием поехал бы к Соне и отдохнул от всей этой мерзости и крови. – Саша вдруг решил, что нужно сказать правду, чтобы отец не обижался. – Понимаешь, сегодня погиб наш товарищ. Он работал в банде и был раскрыт. Из-за этого тщательно спланированная операция оказалась под угрозой срыва. Речь идёт о переброске в город большой партии оружия. И потому никакая личная жизнь уже не имеет значения. Ты сам меня так воспитал, папа.

– Боже мой! – Лев Бернардович молитвенно сложил руки и закашлялся. – Сыночка, кто же это погиб? Я его знаю?

– Нет, не знаешь. Он был к нам командирован. – Саша снял пиджак и рубашку, попытался их отжать.

– Значит, ты приехал от трупа, сыночка? Прости, что я наговорил тут! – Лев Бернардович положил сухую тёплую руку на плечо сына. – А человек этот… Он молодой был?

– Шестидесятого года, как и я, только сентябрьский.

– И вдова осталась?

– Да, с тремя маленькими сыновьями. А ещё – мать и три сестры. Алим Гюлиханов его звали. Из Владикавказа приехал по особому распоряжению. Невероятно много сделал, но под конец ему не повезло.

Лев Бернардович, как показалось Саше, скорбно пробормотал какую-то молитву, а потом замолк. Он не знал, что здесь ещё можно сказать, но уже прекрасно понимал сына.

– Так куда тебе нужно ехать? С гробом, на Кавказ? Правильно я понял?

– Нет, с гробом поедет Всеволод Грачёв, твой хороший знакомый, – слабо улыбнулся Саша. – Он как раз и привёз Алима в Ленинград, для «погружения», когда ещё в КГБ работал. Для меня было бы невыносимо «груз-200» сопровождать и встречаться с родственниками, а Севка сам вызвался. Что же касается меня, то моя командировка совсем иного свойства. Да и ехать недалеко – в Новгородскую область, на один день. – Саша ласково обнял старика. – Пап, ты и сам не волнуйся, и других не пугай. Если позвонит Соня, скажи, что я убыл по работе, но ничего особенно со мной не произошло. Это не опасно, не переживай.

– Ты опять обманываешь меня, сыночка? – глядя печально и обречённо, спросил Лев Бернардович. – Всегда говоришь, что не опасно, а потом нам звонят из больницы.

– Честное слово, на этот раз действительно никакой угрозы для меня не будет. – Саша открыл дверь чулана. – А где мой рюкзак?

– Я его сложил и сунул в чемодан. Не знал, что так срочно понадобится…

Лев Бернардович, кряхтя, достал его из-под отвинченных колёс Сашиного старого велосипеда, которые уже второй год дожидались отправки на дачу. – Ты, значит, с рюкзаком едешь?

– Да, в деревне так удобнее.

Саша выволок на середину прихожей свои болотные сапоги, и старик поднял мохнатые брови. Высокий лоб его избороздили морщины, а усы смешно зашевелились.

– Ты в деревню едешь?!

– Да, причём в глухую. Там, конечно, такие же дожди, и непролазная грязь. Как бы мне по пояс не увязнуть! – пошутил Саша. – Это единственная опасность, которая меня там подстерегает.

– А кто скрывается в этой глухой деревне?

– Андрей Озирский. Я тебе, кажется, говорил, что он на съёмках отпуск проводит.

– Ах, вот оно что! Хотите вызвать его на службу раньше времени? – догадался старик. – Как мне жаль Андрея, ты себе не представляешь! Молодой вдовец, двое детей на руках, да ещё каждый день убить могут. Конечно, его мать – выдающаяся женщина, очень сильная и энергичная. Но сердце-то всё равно болит… – Лев Бернардович счёл нужным сменить тему. – Сыночка, тебе ужин разогреть?

– Пап, я сам всё сделаю. Иди спать.

– Так и тебе спать нужно, иначе совсем выбьешься из сил. И машины ломаются, не то, что люди. Значит, говоришь, на один день?

– А что мне там долго делать? Найду Андрея и привезу его с собой. Думаю, он согласится вернуться пораньше – потом отгуляет. А я завтра веером уже буду дома.

– Ну, слава Богу! – Старик опять поёжился. – Смотри, Алик, уже и пятна пошли по стенам! – Он указал на отставшие сырые обои. – Зимой – холод, летом – влага. Прямо-таки погреб, а не квартира. Раньше она такой никогда не была…

– Да, при проклятом застое топили нормально, – едко согласился Саша. – Но, я думаю, у нынешних борцов за свободу и сейчас отлично топят. Папа, ложись, я тебя ещё одним пледом укрою. И попрошу не переживать и не переутомляться, даже когда меня долго нет дома. Я собой, к сожалению, не распоряжаюсь, но менять работу не хочу. Ты сам в судьбу веришь и знаешь, что все кочки соломкой не застелить…

Потом Саша полез под душ, с наслаждением отогрелся и вымылся. В купальном халате с капюшоном он быстро прошёл в свою комнату, тем окончательно обсушился, переоделся в спортивный костюм. Стараясь как можно тише скрипеть старинным паркетом, быстро собрал рюкзак. Для однодневной поездки вещей потребовалось совсем немного; предполагалось только добавить ещё пакет с едой и термос. Потом Саша разыскал дождевик, стройотрядовский костюм студенческих времён и чёрный берет, дабы в лесу обезопасить себя от клещей.

Закончив сборы, он поджарил себе яичницу с колбасой, сварил кофе, приготовил провизию в дорогу. Пакет с бутербродами положил в холодильник и достал из буфета красный с золотом китайский термос. После этого Саша отправился спать – для отдыха оставалось максимум три часа.

* * *

Досыпал он уже в электричке с треснувшим стеклом, которая рано утром отошла от Витебского вокзала. В промозглом от частых дождей вагоне, что лязгал колёсами на стыках и раскачивался в разные стороны, поначалу сидел лишь он один. Решив воспользоваться этим обстоятельством, Саша улёгся на скамейку, подложив под голову рюкзак. На следующей остановке в вагон вошёл грибник в брезентовом плаще, резиновых сапогах, с большой корзиной – и поступил так же.

В последних вагонах народу было больше, а до второго полусонным пассажирам лень было идти. Мешал только сквозняк, гуляющий между двумя разбитыми окнами. Сашин попутчик уже простудился, но всё равно поехал в лес. Он всё время чихал, кашлял и сплёвывал – к счастью, не на пол, а в платок.

На станциях «Воздухоплавательный парк» и «Проспект Славы» людей стало больше, но не настолько, чтобы потревожить покой Минца. Он уже начал сладко похрапывать, когда напротив уселась какая-то толстая тётка с тележкой на колёсах. Субботним утром контингент в пригородных поездах был соответствующим – преимущественно, ехали дачники и грибники.

Саша не исключал, что от конечной станции придётся идти пешком по бездорожью, если не повезёт с попуткой и телегой. Он спал, сколько было возможно, но потом пришлось сесть, как следует, и долго слушать, как три пенсионерки перемывают кости всем своим знакомым. Электричка то тормозила у перронов, то мчалась по тёмному, совсем осеннему лесу, который казался не выспавшемуся Саше ещё более мрачным, чем был на самом деле. Грибники стали потихоньку выходить и растворяться среди кустов и стволов, подступающих к полотну железной дороги.

В девятом часу утра Минц покинул вагон, спустился с платформы и стал выяснять, как можно добраться до нужного ему поселения. Сначала пьяный мужик, ещё на платформе, категорически заявил, что такой деревни в округе вообще нет. Ему возразила торгующая семечками бабка. Она сказала, что эту деревню знает, но там, по её сведениям, никого не осталось. Поэтому, мол, идти парню туда незачем – только зря потеряет время. Но Саша отступать не привык и отправился в домик, где помещались билетные кассы. На всякий случай он переписал время прибытия вечерних поездов на Ленинград и осведомился насчёт деревни у уборщицы, которая как раз вошла с улицы.

Саша помог женщине в клетчатом полушалке поднести ведро с горячей водой, за что был вознаграждён подробным описанием дороги до этой деревни. Оказывается, там люди всё-таки жили, и среди них – свекровь этой самой уборщицы. Странно было видеть таких людей – пропахших сеном и навозом, в платках и засаленных кепках, в ватниках и старых выцветших куртках. Женщины бодро месили грязь кирзовыми или резиновыми сапогами, прыгали через лужи, подхватив подолы заштопанных юбок. Пожилые мужики пёрли напролом, увязая чуть ли не по колено; они не представляли себе, что можно существовать как-то иначе.

Жители этих мест словно сошли с экрана, где демонстрировался фильм про немецкую оккупацию или гражданскую войну. Они были или совсем беззубые, или с металлическими клыками, как вампиры. На лицах играла рябь глубоких, неестественных морщин. Слезящиеся, непонятного цвета глаза с интересом изучали Сашу, но он понимал, что старики эти почти слепые.

Узнав всё, что было можно, Минц пошёл по травянистой дороге в сторону леса. Ещё одна бабуля, набиравшая воду у колонки, долго смотрела ему вслед из-под руки. Рядом был магазин, где волновалась толпа таких же потёртых жителей. Они штурмовали машину, от которой шёл вкусный запах свежего хлеба. Минц пожалел, что не может взять себе буханку – а то разорвут в клочья. Похоже, что местным и самим хлеба не всегда хватает.

Через десять минут последние ветхие домишки остались позади. Минц вышел из-за палисадников с георгинами и флоксами на разъезженную тракторами дорогу, которая, как ожидалось, превратилась в трясину. Саша с трудом вытаскивал из чавкающей массы свои сапоги и думал о том, что Андрей, возможно, сейчас на съёмках. И придётся долго его ждать.

Некоторую часть пути он проехал на телеге, нагруженной мешками с картошкой, потом спрыгнул, поблагодарил, дал мужику на самогон и вновь зашагал пешком. В пути попадались островки былых поселений, и при виде срубов с заколоченными окнами, замшелыми крышами и упавшими заборами Саше хотелось плакать. Вот так, по вымершей земле, он шёл впервые в жизни и знал, что не забудет этого никогда.

Только к двум часам дня, уже не чуя под собой ног. Минц доплёлся до окраинной избы той самой деревни. Он очень обрадовался, увидев на улочке нескольких жителей, но решил пока не окликать их. Перед встречей с Озирским Саша хотел привести себя в порядок, чтобы не позориться и не подвергаться насмешкам. Андрей на эти дела был великий мастер.

Минц спустился к речке, петляющей среди плакучих ив, ветви которых трепало течение. Он сначала вымыл лицо и руки. Потом, подумав, вырвал клок травы и привёл в порядок сапоги, костюм. Радуясь заслуженному покою, Саша хотел немного отдохнуть. Очень уж приятно было сидеть тут, смотреть на сверкающую под солнцем речку и наблюдать, как пронзают лучи кроны ив.

Между прочим он отметил, что в деревне не чувствуется никаких признаков присутствия съёмочной группы. Киношники из Питера должны были, по мнению Минца, пользоваться тут повышенным вниманием и славой настоящих звёзд; но пока было тихо. Даже задрипанного «козлика» или «уазика» не было поблизости. Зато имелась живая коза, привязанная к колышку на лужайке, неподалёку от быстрой реки.

Вдалеке, на пригорке, как и положено, стояла церковь, выбеленная ещё не незапамятные времена. Вокруг неё помешалось кладбище с покосившимися крестами. Во всех опустевших деревнях, мимо которых проходил Минц сегодня, храмов или не было, или угадывались лишь развалины.

Внезапно кто-то прыгнул из кустов на Сашу сзади, сшиб его на траву, а потом схватил за горло. Не ожидавший такой напасти путешественник, тем не менее, провёл несколько уникальных приёмов и освободился. А ещё через мгновение с радостью понял, что искать никого не придётся.

Рядом, на корточках, в одних мокрых плавках, сидел Андрей и ржал. Саша очень удивился, что он явно купался – с волос текло, а на роденовском торсе дрожали капли вводы. Большие зелёные глаза с мокрыми ресницами смотрели, как всегда, вызывающе и нахально. Саша взглянул на левое плечо друга и отметил, что шов уже почти не заметен. А ведь ранение было тяжёлым, и даже могло оказаться смертельным. Несостоявшийся убийца явно целился в дугу аорты, но промахнулся.

– Вот уж не ожидал! – Озирский уселся на траву по-турецки и дёрнул Сашу на ворот куртки. – А я и думаю – что за гриб-мутант такой здесь вырос? Вроде, только что не было. А потом, мать моя – Сашкин берет, оказывается! Ты чего приехал-то? Зашились без меня?

– Естественно. Нам без тебя – никуда. – Саша всё-таки решил уточнить: – Ты купался?

– А разве не видно? Конечно, холодновато уже, и Ильин день прошёл. Но пришлось, что ж делать! Вспотел, пока нашу колымагу из грязи доставали. Там трактористы, курвы. опустили плуги и нарочно распахали дорогу. К деревне совсем не подобраться, и отец Виктор прямо плачет. Уговаривал их, стыдил, Писание цитировал, а им-то – по барабану!..

Андрей перестал улыбаться. Он смотрел в сторону церкви, а Саша, уже в который раз, подивился совершенной красоте профиля друга. Правда, гармонию нарушала тяжеловатая нижняя челюсть, но и она была к лицу настоящему мужчине.

– Когда мы утром в другое село ездили, всё было нормально. А тут опять дождь прошёл, грязь ещё больше раскисла, и получился форменный бардак.

– А зачем плуги-то опускать на дороге? – удивился Саша. – Неужели самим не тяжело передвигаться?

– Они таким образом с отца Виктора самогон вымогают. А какой у священника может быть самогон. Сашок? Но он покорился обстоятельствам, стал покупать у бабок. Здесь живут несколько мастериц этого дела, специально гонят. Мне в итоге это надоело, и я после съёмок нашёл всех четверых. После небольшого внушения они мгновенно протрезвели и отправились засыпать дорогу песком. Наверное, ещё и сейчас работают. Я заявил, что приду и проверю. Думаю, автобан теперь получится неплохой – на зависть соседям…

– Андрей, ты их бил, что ли? – опешил Минц.

– Ну, врезал, каждому раза по два. Да не бойся – совсем легонько по своим понятиям. Они мне живыми нужны. А как прикажешь поступать? Эти козлы же по-другому не понимают. А теперь шёлковые стали. Короче, после трудов праведных решил я искупаться, а тут и ты пожаловал…

– Ты здорово загорел, хоть и лето плохое. – Минц опять с завистью осмотрел великолепную фигуру в малиновых плавках. – Наверное, не только здесь, но в санатории на залив ходил?

– Было дело, – признался Андрей. – Только там врачи и медсёстры следят – никакого удовольствия. Так в чём дело-то, Сашок? – спохватился Андрей. – Или просто соскучился?

Озирский протянул руку, откуда-то из-за кустов достал рубашку табачного цвета, армейские камуфляжные брюки и куртку. Почти такие же, как у Минца, болотные сапоги, ждали хозяина за другим кустом.

– Во-первых, я действительно соскучился, – честно признался Саша. – Но только из-за этого я никогда бы не стал тревожить тебя на отдыхе. Отсюда второе обстоятельство – я уполномочен Горбовским ударить тебе челом.

– Погоди немного! – Озирскому такое вступление явно понравилось.

Он отошёл за кусты, чтобы не видно было с дороги. Снял там плавки, крепко их отжал и бросил на ветки. Потом быстро оделся, подпоясался армейским ремнём и уселся рядом с Сашей. Андрей так спешил, что буквально впрыгнул в брюки, чем в очередной раз восхитил Минца.

– Заинтриговал ты меня – не спорю! – Озирский ударил друга по плечу. – Сейчас пообедаем. В том дворе, где я живу, даже корова имеется. Попьём молочка – мечта поэта!

– Я тут тоже кое-что привёз, – сообщил Саша. – Колбасу, например, копчёную.

– Тебе что, деньги девать некуда? – удивился Андрей. – Кто же в деревню продукты возит?

– Так ведь в гости ехал – не с пустыми же руками! – пожал плечами Саша. – Тут один священник?

– Ещё дьячок, разумеется. Кроме них, старики одни живут, но они о нас трогательно заботятся. Наша группа тут, как на даче. Никаких претензий ни у кого нет, все довольны. Итак, по поводу чего ты челом бьёшь?

Они выбрались из ивовых зарослей и по скользкой тропинке направились к чернеющим за ломаными заборами избам. Минц старался излагать лишь самую суть, убеждая Андрея, а заодно и себя самого в том, что провал агента случился не по вине последнего. Вмешался безжалостный рок, и теперь во вражеском лагере царит ликование. Бандиты потеряли бдительность, и поэтому сейчас особо уязвимы. Действительно, милицейских агентов там больше нет, всё глухо. Но ведь в распоряжении Андрея имеется масса верных осведомителей. И вдруг кто-нибудь из них имеет возможность подобраться к Тер-Микаэльянцу и его людям.

Две бабуси с любопытством, приставив по деревенской привычке, ладони к глазам, наблюдали за знакомым каскадёром из питерской съёмочной группы, работавшей здесь уже целый месяц. Вместе с гибким юношей кавказского обличья он направлялся к избе супругов Молоховых.

Из ближайшего сарая донеслось натужное мычание хозяйской коровы. Грязная курица вылетела с кудахтаньем из зарослей крапивы, поднявшейся выше крыши осевшего в землю сарая. Хитрая птица специально снесла яйцо там, чтобы не заобрали хозяева.

– А ещё говорят, что куры глупые! – рассмеялся Озирский, выгреб из кармана какие-то крошки, зёрна и бросил на землю. – Вот тебе премия – за смекалку!..

Он шёл чуть впереди, покачивая широкими плечами в камуфляже. Его тёмно-каштановые волосы, слипшиеся от воды сосульками, просыхали под пахнущим травами ветром. Не останавливаясь, Андрей закурил и откровенно позабыл о Саше, что указывало на крайнюю степень волнения.

– Слушай, я совсем дурак, или в моём плане есть доля здравого смысла? – робко нарушил молчание Минц. – Ты мне сразу скажи, так это или нет. Если откажешься, я сразу же уеду обратно, и не буду мешать…

– Никуда ты не уедешь, пока не пожрёшь! – мрачно отозвался Озирский.

Они зашли во двор, где копошились уже другие, но такие же грязные куры. Петух отличался от них разве что размерами своего гребня. У козел, на которых лежало мокрое бревно, возился дед с ввалившимся далеко за подбородок ртом и седой щетиной на щеках. При виде Саши и Андрея он снял кепку, обнажив лысую голову, где только около ушей серебрился пушок, и закивал.

– Семён Иваныч, Анна Трофимовна дома? – заорал Андрея со своей великолепной дикцией.

Но дедок, вероятно, догадался о смысле его слов только по губам и сказал:

– Дома, дома-тка… Бульбочки наварила. Идите, ребята. Покушайте. Тебя как звать? – обратился он к Минцу.

– Александром, – коротко ответил тот.

– Сашка, значит? Мой внук тоже Сашка. Он в Новгороде живёт. Проходи, гостем будешь. Я счас, только дровишки соберу.

– В данный момент я от съёмок свободен! – Андрей, войдя в пропахшую луком и сушёными грибами избу, сбросил куртку и загремел умывальником. Здесь было тепло – вероятно, хозяйка хорошо протопила печку. – Вот тут и живу. Сашок. Пришлось перебраться от отца Виктора. Ему некогда со мной в смысле быта возиться, а сам хозяйничать я тоже не могу.

– Матушки у него нет, что ли? – удивился Минц.

– Матушка в городе пока. Она ребёнка ждёт, а тут ни врачей, ничего, – объяснил Андрей. Он умылся, прошёл в горницу и указал в угол. – Вот моя кровать. Нравится? Между прочим, здесь расслабляешься, как нигде. Садись, Сашок, в ногах правды нет.

Андрей первым шлёпнулся на лоскутное одеяло и, не дожидаясь, пока гость сядет сам, подсечкой сшиб его с ног.

– Да, тут замечательно. – Минц, как обычно, не обратил внимания на эту выходку.

Он неловко чувствовал себя в избе, с опаской смотрел на прислонённое к печке помело. Потом, прищурившись, изучил чугунки и квашню, которая пузырилась в тепле.

Из соседней горницы вышла маленькая худая старушонка в белом платочке, тоже заулыбалась железными зубами. Потом спросила Сашу, кто он таков, давно ли ел. Минц увидел в правом углу иконы с мерцающей красной лампадкой и впервые в жизни по-настоящему пожалел, что так и не окрестился. Ему почему-то стало стыдно за это перед Анной Трофимовной, хлопотавшей у печки.

– Андрей, так ответь же, наконец! – шёпотом попросил Минц немного погодя. Он уже устал рассматривать висящие за спиной Озирского гроздья луковиц, нитки с грибами и какие-то коренья. Горенку через маленькие, в ситцевых занавесках, оконца пронизывали горячие солнечные лучи.

– Я вот и думаю… – Озирский тяжело вздохнул. – За месяц можно выйти из колеи, отупеть маленько. Я не просто так сижу, а прикидываю возможности каждого верного человека. Можешь не шептать, Сашок, старикам не до нас. Они ничего не слышат и не понимают. Мы для них, как с другой планеты. Но мне нужно сообразить, кто из надёжных людей стоит близко к рынкам. И пока, к сожалению, не могу подобрать кандидатуру. Тамошние «авторитеты» к себе чужаков почти не пускают, или постоянно подозревают их. А так работать тоже нельзя…

На фоне пожелтевшей, оклеенной древними газетами стены, голубело большое ведро с отбитой местами эмалью. Там солились огурцы, распространяя по избе восхитительный пряный запах. Саша стал читать заголовки статей, пришедшие из далёкого прошлого, и его внезапно охватила тоска. Захотелось никогда не возвращаться в город, жить здесь – в деревянных стенах, на природе. Читать простодушные здравицы, пропахшие укропом и смородиновым листом, купаться в речке, треплющей ивовые ветви.

Минц опомнился, вскочил, развязал рюкзак и стал доставать взятые из дома припасы. За время пути он не съел ни одного бутерброда, и сейчас выложил всё на стол. Только термос с чаем опустел окончательно, когда Саша подходил к деревне – всё время хотелось пить. Андрей смотрел в окно, на кусты смородины, и напряжённо о чём-то думал. Старушка, разговаривая то ли сама с собой, то ли серо-белой кошкой, возилась у печки.

– Сащок! – Андрей рассеянно взял варёное яйцо, крутанул его на столе. Оно завертелось, покатилось к краю и чуть не упало на пол. Озирский поймал яйцо и вернул на место. – Назови ещё раз всех, кто принимает в этом деле участие с той стороны. О ком рассказывал Гюлиханов? Тер-Микаэльянца я знаю. Мне нужны имена его людей. Вспомни, это важно.

– Кто? – Саша наморщил лоб. – Если бы я знал конкретно, а то приходится довольствоваться отрывочными сведениями. – Там был какой-то Жунда, но это мелкая сошка. Додонов – торговец радиотехникой. В частности, рациями и «жучками». Валериант Ким, он же Ниндзя занимается автомобилями. Зураб Сакварелидзе, близкий друг и начальник службы безопасности Ншана…

– Стоп! – Андрей гаркнул так, что бабуля уронила ложку, которой помешивала в чугунке. – Зураб Сакварелидзе?

Озирский вскочил, двинул локтём, и яйцо упало на пол. Но оно особенно не пострадало, так как было сварено вкрутую. Свёрток с колбасой и бутерброды с брынзой запрыгали по щелястой столешнице.

– Андрей, ты его знаешь? – Минц вспыхнул воспалённой надеждой. – Неужели?..

– Сакварелидзе… – Андрей жевал нижнюю губу, как делал всегда, когда волновался. Кадык его шевелился, и кожа над сонными артериями заметно дрожала. – Кажется, я нахожу зацепку. Если только это тот самый… Но в Питере не так много людей с подобными именами. Значит, так, Сащок! – Андрей чему-то мимолётно улыбнулся. – Я должен дождаться ребят и предупредить их о своём отъезде. Если хочешь, мы можем сейчас сбегать к отцу Виктору, и я тебя с ним познакомлю. Машину у своих отбирать не стану. Она им позарез нужна. Придётся поискать другой транспорт – до райцентра пешком идти слишком долго. Вроде бы, надо лошадей перегнать туда – уж не знаю, зачем это потребовалось. А дальше поймаем попутку до Питера или сядем на электричку. Как ты насчёт езды верхом, Сашок?

– Положительно. Мы же с тобой в Стрельне тренировались, – напомнил Минц. – Но ты мне объяснишь, как собираешься действовать.

– Объясню, только потом. Времени у нас, думаю, будет достаточно. Пока ни о чём не спрашивай. – Озирский встал и накинул куртку. – Анна Трофимовна, мы ненадолго сходим в церковь. Я ребят приведу, и все вместе пообедаем. Ладно? – Андрей, опираясь ладонью о печку, заглянул за цветастую занавеску, к хозяйке. – Вы уж извините, мы скоро.

– Сынки, вы уж долгонько-то не задерживайтесь – у меня всё сейчас поспеет. Да и старик рассердится, коли обед запоздает…

* * *

Грузовик они нашли почти сразу же, приехав в райцентр на двух смирнейших конягах, который Озирский всю дорогу костерил за тихий нрав и отсутствие острых ощущений. В благодарность за пригнанных меринов какой-то чин районного масштаба разузнал, когда отсюда идёт транспорт в сторону Ленинграда. Более того, он не поленился сбегать и договориться с водителем. Андрей почти всё время молчал, то ли обмозговывая детали плана, то ли переживая из-за неурочного отъезда. Разумеется, ничего объяснить ни старикам-хозяевам, ни членам съёмочной группы он не мог, а просто сослался на неотложные служебные обстоятельства.

Озирский тоже был с рюкзаком, в том же камуфляжном костюме. Сидя на крыльце раймага, он, не переставая, курил и писал прутиком на земле какие-то слова, которые тут же стирал подошвой сапога.

В шесть часов вечера подъехал ЗИЛ с крытым кузовом. Рыжий длинный парень, выпрыгнув из кабины, сообщил, что едет не до Ленинграда, а до Тосно, что по Московской ветке. А уж оттуда пусть они сами добираются – это очень просто. Парень через каждое слово смачно матерился, но его будущих пассажиров это не смущало.

В кузове стояли ящики, всю дорого ползающие туда-сюда по днищу. Озирский уселся прямо у кабины, закрыл глаза и задремал. Минц, тоже отчаянно зевая, слушал, как по брезенту кузова скребут ветки, но заговорить не решался – боялся нарваться на отпор. Так Саша страдал почти всю дорогу, пока Андрей наконец-то не соизволил заговорить.

– Сашок, понимаешь ли, тут дело больно деликатное… Я бы давно всё объяснил, но не хочу подставлять даму. – Андрей пощёлкал пальцами. – Сам знаешь, что это всегда создаёт лишние трудности.

– Дама? – почему-то удивился Минц. – Какая дама? Там, вроде, одни мужики были…

– Моя старая знакомая, – пояснил Андрей. – Я на неё, конечно, надеюсь, но нацело поручиться, понимаешь ли, не могу. Вдруг она не захочет вписываться в эту историю? Ведь если Сакварелидзе посадят, она потеряет всё. Мало кто захочет так рисковать, и я не смогу настаивать. Имею право только нижайше её просить. Возможно, эта особа спустит меня с лестницы. Мы ведь давно не виделись, да и расстались не лучшим образом.

– Это – твоя бывшая любовь? – До усталого Минца что-то начало доходить. – А какое отношение она имеет к Сакварелидзе?

– Прямое – это его жена, – обхватив руками колени, буднично ответил Озирский.

– Жена? Ты близко знаком с женой Зураба? – Саша был потрясён до глубины души. – Вот это да! И долго вы с ней встречались?

– Да нет, не очень, – уклончиво ответил Андрей, утрамбовывая свой рюкзак. – Она мне понравилась сразу, но хотела серьёзных отношений. Тогда ещё была жива Ленка, и Арина не давила на меня. А когда я освободился, решила взять быка за рога. Она привыкла своего добиваться. Как говорится, если чего решила, то выпьет обязательно. Порядочная девчонка, невинная была. И я себя мерзавцем чувствовал, а сделать ей предложение почему-то не мог. Вроде бы, даже побаивался. Знал, что безответной, покорной, как Ленка, она никогда не станет. Ты в курсе, как я с Наташкой обжёгся, хотя в ней был на сто процентов уверен. Теперь на воду дую, особенно из-за детей. Своих у Арины нет, она сама ведёт себя, как маленькая. Вряд ли она будет хорошей матерью для чужих отпрысков. Просто пока не хочет об этом думать, а у меня такого права нет. Странная история – в ней только психоаналитикам разбираться. Арине, наверное, другой муж нужен, этакий подкаблучник. Не знаю, как она там своим бандитом командует. Но, думаю, она его крепко за одно место взяла. Да и за горло – тоже…

Грузовик мчался лесом, и грибной дух с отчётливым привкусом бензина заставлял сладко сжиматься Сашино сердце. Озирский же, тоже разволновавшись, улёгся затылком на свой рюкзак и принялся насвистывать залихватский мотивчик.

– Вы когда с ней виделись в последний раз? – заинтересовался Саша. Чужие любовные истории никогда не оставляли его равнодушным.

– Да какая разница? – огрызнулся Андрей, дрогнув длинными ресницами. Он скосил на Минца один глаз, наполненный дрёмой. И стал искать сигареты в кармане.

Вечерело, и нескончаемый лес становился всё более тёмным, таинственным. Минц уже не верил, что грузовик когда-нибудь вырвется в поле или на шоссе, а потом завиднеется в сером тумане город Тосно.

– Впрочем, припоминаю, – вдруг ответил Андрей, когда Саша этого уже не ждал. – Мы расстались в начале мая. После того, как я орден получил за банду Переверзева и по случаю тяжёлого ранения. Арина заявила, что ждать, пока я созрею, больше не будет. Она, конечно, девица экстравагантная, но то, что избранником окажется бандит-убийца… Сказать честно, я был в шоке. Но дело её, в конце концов. Видишь, теперь даже пригодилось… Бери, Сашок! – И Андрей протянул только что надорванную пачку «Мальборо».

Он, усмехаясь, смотрел на Сашу, и продолговатые глаза по-кошачьи светились в полутьме. Когда Андрей начинал в ударе корчить рожи, шарм его делался непобедимым. Минц прощал этому человеку то, чего никогда не простил бы никому другому – так повелось с тех времён, когда они занимались карате в подвале на Лиговке. Андрей был Сашиным гуру, которого надлежало безмерно уважать и беспрекословно слушаться. Кроме того, полтора года назад тот же Озирский спас Минцу жизнь, вырвал буквально с того света, по своим каналам раздобыв чудодейственное снадобье…

Андрей курил, и приятно пахнущий дым разбивался о брезентовый потолок кузова. ЗИЛ с рычанием вывернул на шоссе, оставив позади последние деревья. Саша подобрался к борту и выглянул наружу. За полем светились огни деревеньки, и совсем рядом гудел электровоз междугороднего поезда. Скорее всего, московского – значит, до Тосно уже недалеко.

– Андрей, может, нам порознь в город вернуться? Чисто на всякий случай, – предложил Саша, усаживаясь рядом с весело насвистывающим другом. – Негоже мелькать рядом, особенно сейчас. Мало ли, что наши клиенты предпримут перед своей операцией?

– Ты прав, Сашок. Безопасности, как и денег, много не бывает, – ответил Озирский, не меняя позы. – Мы выходим в Тосно. Ты садишься на электричку, прибываешь на Московский вокзал. Я ловлю следующую попутку и худо-бедно добираюсь до Ульянки.

– А твоя мама сейчас там? – зачем-то спросил Минц.

– Естественно. Где ж ей быть? Она теперь в своей комнате на Литейном почти не живёт. Мы же скоро переезжаем на Фонтанку, а пока пусть детки напоследок более-менее чистым воздухом подышат – из парка.

– А почему они не на даче? Ведь ещё пока лето, можно было задержаться… – Минц опять вспомнил отца, свою несостоявшуюся поездку в Токсово и загрустил.

– Они были на даче, но потом там начала твориться какая-то чертовщина, – неохотно объяснил Андрей. – Сначала вышла из строя печка, перестал тянуть дымоход. А топить приходилось часто – лето выдалось хреновое. Ну, ты понимаешь, чем это грозит – насмерть угореть можно. Мать один раз еле успела Женьку с Лёлькой на улицу вытащить, а потому послала всё к чёрту. Такой ценой чистый воздух нам не нужен. К тому же, Лёлька простудилась. Да и хозяйка объявила, что на следующий год нам комнату не сдаст. Какие-то подозрительные личности у её забора крутятся. А раньше ничего такого не было. Вот она и решила, что они за мной охотятся. Ещё вдруг стрелять начнут да попадут в неё или в мужа…

– Ну и дрянь! – возмутился Минц. – Неизвестно, откуда эти типы взялись, а она всё на вас сваливает! Плюнь на неё, не надо за эту дачу держаться – другие найдутся, – успокоил он.

– А я и не собираюсь! – хмыкнул Андрей. – Сам-то я эту бабу плохо знаю, рассказываю со слов матери. Она-то, конечно, тоже не молчала, так что скандал получится на славу. Уже машина с вещами отъезжала, а они всё лаялись…

– И где именно та дача была? – осведомился Минц.

– Да около Ропши, в Ильино. Ладно, хватит о ней! Мы к Шапкам подъезжаем, – выглянув из кузова, сообщил Андрей. – Надо условиться насчёт связи. Мы же по городу сейчас с оглядкой ходить должны. Самое главное, нельзя противника недооценивать. Алима уже потеряли, и никогда об этом не должны забывать, оправдывать себя. Были слишком самонадеянны – и получили. – Андрей на полном ходу оторвал веточку от какого-то дерева, стал её жевать. – Мне раза два придётся с Ариной встретиться. Это, конечно, если после первого я не вылечу вон из окна, – счёл нужным предупредить Андрей. – Арина – она такая. Уж врежет – так врежет…

– Дерётся? – удивился Саша.

– Да нет. Но ругается, как на базаре. Наверное, потому за «рыночного» и вышла. Но мы обернём этот факт себе на пользу, Сашок. Если её благоверный будет участвовать в переброске оружия, он должен как-то объяснить жене свою длительную отлучку. Арина – единственная, кто может задавать Сакварелидзе вопросы, не вызывая у него подозрений.

– Так я не понял… – Минц плотнее завернулся в свою куртку. – Она что, грузинка?

– Нет, что вы! Её мать – карелка, из Олонца. Отец, вроде, русский, но тоже из тех мест. Это – натуральная блондинка, на которых так падки южные мужчины. – Озирский бесстыдно и намекающе оглядел Сашу и подмигнул. Тот потупился и покраснел. – Разумеется, дело может и сорваться. Будь готов и к этому. Всё слишком нервно, напряжённо. С её, конечно, стороны. Впрочем, Арина могла и утешиться с Сакварелидзе, много о себе возомнить. Она теперь – богатая дама, а это очень портит людей. Но, пока я с ней не встретился, ничего говорить не буду.

– Когда ты к ней пойдёшь? – торопливо, поглядывая через борт кузова на дорогу, спросил Саша.

– Думаю, что завтра вечером. Скорее всего, мужа в тот момент дома не будет. Я разведаю это по своим каналам, так что не беспокойся. Вы с Захаром не надейтесь на меня, как на Мессию, но в любом случае я сообщу о результатах. Где бы нам встретиться в понедельник утром? Только не у меня и не у тебя. И уж, тем более, не у Горбовского.

– Это само собой! – Минц глубоко дышал чистым, прохладным воздухом. – Где живёт твоя Арина?

– По моим сведениям, на шоссе Революции. Они там квартиру четырёхкомнатную снимают. Сакварелидзе недавно перебрался туда из Горской. Решил, что молодой жене в пригороде будет не очень комфортно.

– Шоссе Революции? – переспросил Саша. – Кто же у нас там есть поблизости? Не хотелось бы Люду Масик тревожить – она очень переживает из-за Алима, вероятно. Давай-ка вот как поступим… Есть у нас с тобой человек, который живёт на проспекте Тореза и может пользоваться доверием. Догадываешься? – хитро прищурился Саша.

– Да ну тебя с твоими викторинами! – разозлился Андрей. – Говори толком. Вон, уже Тосно виднеется, и нам скоро слезать.

– Клава! Клава Масленникова. Родная твоя дочурка.

Озирский криво усмехнулся и почесал подбородок.

– Ещё её впутывать… Ладно, Сашок, подумаем. Ты ей про меня лишнего не наболтал? Насчёт её происхождения?

– Нет. Она ничего не знает. Просто влюблена в тебя по уши. Лучше бы в меня, честное слово! – завистливо сказала Саша. – А то – ни себе, ни людям.

– Да что я – содомит какой? – Озирский надел рюкзак на спину. – Неужели до сих пор сохнет?

– Конечно. Она мне сама говорила.

– Тогда приходи к ней в воскресенье вечером. Короче, когда хочешь, но чтобы в понедельник утром был там. По телефону я на эти темы говорить не стану. Только согласится ли Клавка нам помочь?

– Она за тебя жизнь готова отдать, не то что устроить у себя явку. Для неё твоё имя – всесильный пароль, – уверенно сказал Саша.

– Тогда, Сашок, договоримся так. Утром девятнадцатого числа мы встречаемся у Клавдии и обсуждаем обстановку. Тогда уже будет ясно, удалось ли мне договориться с Ариной. Ты немедленно едешь и докладываешь всё Горбовскому. И держи себя в форме – не пей с ней, не гуляй, в постель не прыгай. И про меня ничего не говори – пусть пока поживёт в неведении.

– Постараюсь! – Саша сверкнул белыми зубами на смуглом лице. – Кажется, тормозим…

– Приехали! – Андрей, как всегда, выпрыгнул из кузова ещё на ходу. Верный ученик, как всегда, последовал его примеру.

Когда рыжий шофёр открыл дверцу и выглянул из кабины, оба его пассажира уже стояли рядом. Саша копался в бумажнике, Андрей – в рюкзаке; и оба делали вид, что ничего особенно не произошло.

Получив четвертной, бутылку «Столичной» и блок «Мальборо», Шофёр разинул рот, немного так постоял, озадаченно почесал макушку и, за неимением должного словарного запаса, от души послал всех по матушке.

– Ну, спасибо, мужики! – сказал он после смущённо, понимая. Что ведёт себя неправильно. – Чегой-то вы перебрали, но «дают – бери», как говорится… Не откажусь. Бывайте. И счастливо вам!

– Как тебя звать-то, мил человек? – крикнул Озирский, когда мотор зарычал.

– Михаил я, Румянцев! – донеслось из кабины, и ЗИЛ рванул своим маршрутом.

– Сашок, иди на вокзал. – Андрей почему-то поскучнел. Чтобы вернуться в форму, он торопливо щёлкнул зажигалкой. – Авось, дорогу тебе покажут. – А я постараюсь «колёса» здесь поймать.

– Автостопом решил добираться? – понимающе спросил Саша.

– Ага. Давай пока попрощаемся!

Андрей быстро пожал Саше руку. Через минуту он уже быстро шёл по обочине шоссе, «голосуя» появившемуся из-за поворота КамАЗу. Минц же остановил очередную бабульку с тачкой, которая откуда-то везла несколько кочнов капусты. Он спросил, как быстрее выйти на станцию, и получил подробные, хоть и бестолковые объяснения.

Домой Саша возвращался уже в темноте, еле двигая ногами от усталости. Сколько пришлось пройти да день, боялся даже подумать, и потому просто смотрел под ноги, чтобы не растянуться. Брёл по самой середине Большого проспекте Васильевского острова, никакой транспорт тут не ходил, и оживлённая ранее магистраль стала зарастать травой.

Минц перешагивал брошенные на растрескавшийся асфальт трубы, взбирался на кучи песка и щебня и думал о том, что следующую зиму тоже придётся прожить без отопления. И потом неизвестно ещё сколько будет таких зим – серых, безнадёжных. Папа умудрился без серьёзных болезней пережить холодное время, но потом может случиться всякое. Дом дореволюционной постройки, уже старый, и от сырости портятся стены, крошится кладка, ржавеют трубы.

Васильевский остров гибнет на глазах. Дома буквально через один зияют выбитыми окнами; их стены полуразрушены, крыши наполовину сорваны. Эти призраки былого великолепия мало чем отличаются от тех домов, где ещё живут люди – те тоже потрясают своим убожеством. Те же чувства Минц испытывал днём, в деревне, и сейчас они нахлынули вновь. Похоже, Питер имеет такое же незавидное будущее, как и новгородская глубинка…

Думая только о том, как добраться до постели, Саша завернул за угол дома, вошёл в свой подъезд. Отделение Сбербанка, размещавшееся внизу, разумеется, было закрыто. То ли на вольном воздухе он отвык от подобных запахов, то ли от переутомления подкачало здоровье, но ударивший в нос запах мочи и прочих нечистот буквально оглушил Сашу. Он даже прикрыл нос и рот ладонью, удерживая рвоту.

Лифт опять не работал, и пришлось кружить по стёршимся ступеням, взбираясь на четвёртый этаж. Тот ли это дом, из-за которого им все завидовали? Снаружи он ещё ничего, а внутри – форменная развалюха. За последние годы жилище постарело, будто на несколько десятилетий, и уже не вызывало ничьих восторгов.

На своей площадке, недалеко от шахты лифта, Минц едва не наступил в чью-то блевотину, которой утром не было. Окончательно озверев, он полез за ключом, но пальцы от усталости разжались. Сталь звякнула о камень, и пришлось ещё несколько минут наощупь искать брелок. Лестницу давно уже не убирали, и Саша здорово испачкался, после чего решил тут же рвануть под душ.

С удовлетворением обнаружив, что света нигде нет, Саша всё же заглянул в комнату Льва Бернардовича. Постель отца была пуста, а на покрывающей подушку накидке белела записка. Минц поспешно зажёг торшер и узнал руку сестры.

«Саша! Папу я увезла на дачу – пусть ещё немного побудет у нас. Поскольку, кроме тебя, в городе никого не остаётся, я поместила на объявлениях об обмене сахарного песка на ягоды ваш телефон. Звонить попросила с восьми до десяти вечера. Сам понимаешь, что я в безвыходном положении. Может, что-то и получится с этим обменом, хоть я и потеряла всякую надежду. Будь здоров, береги себя. Папу привезу дней через пять, если ничего не случится. Мы едем на нашей машине, за рулём Юрка. Он очень переживал, что не застал тебя. Всего хорошего.

Софья. 17 августа 1991 года»

Присев на постель Льва Бернардовича, Саша с облегчением вздохнул. Сестра права – он сейчас не может уделять отцу и малой толики того внимания, которого старик безмолвно требует. «Спасибо, Сонька, ты молодец! Я теперь свободен, а с племянником в другой раз поговорим…»

Он вышел в коридор, с облегчением сбросил тяжёлые, грязные сапоги. В носках прошёл в ванную, зажёг там свет, газовую колонку и пустил воду.

* * *

Арина поднесла спичку к третьей свече, дождалась, когда вспыхнул фитилёк. Потом помахала спичкой в воздухе и выбросила её в пепельницу. Электрический свет с недавних пор стал непереносимым, и днём тоже было тоскливо, больно. Арина хотела бы и вовсе жить в темноте, но по некоторым причинам не могла. В незнакомой квартире она постоянно натыкалась на мебель, тем более что от стресса сильно пострадала координация движений.

Бывшая наездница удивлялась, что так рано превратилась в беспомощную больную. Она начинала хохотать над собой, чтобы немного развеяться, пробовала обратить всё в шутку. Но смех очень быстро делался истерическим; он смешивался со слезами и стонами. Арина испуганно замолкала, и потому страдание копилось внутри, давило на сердце, сжимало горло. Глаза то и дело наполнялись слезами, но заплакать по-настоящему никак не получалось.

Арина только что приняла ванну, надеясь таким способом успокоить нервы. Лёжа в пахнущей хвоей пене, она читала книжку «Ночь в Гефсиманском саду». В библейских сюжетах, изложенных современным языком, Арина находила утешение. Вроде бы, на душе стало легче – но ненадолго. Как только, накинув купальный халат, она вошла в спальню и стала искать фен, тоска накинулась снова.

Гортань сильно заболела, будто спереди в шею врезали кулаком. Молодая женщина упала на широкую кровать и зарыдала, умоляя Господа Бога забрать её сейчас же и больше не мучить. Накрывшись с головой цветным пледом, на котором был искусно выткан горный пейзаж, она выплакалась всласть. Арина кричала во весь голос, наплевав на то, что это могут услышать соседи. Она проклинала себя и мужа за то, что случилось в конце мая. Тогда, в предпоследний день весны, Арина Скресанова стала законной женой Зураба Сакварелидзе.

Фен она так и не нашла, а потому волосы были мокрыми, спутанными. Рот наполнила горечь – желчь подступила к горлу; губы склеились, а зубы стучали. Не в силах более терпеть эту муку, Арина кинулась к аптечке. Острый, мятный пар ванны теперь раздражал её, как и все, что возвращало к жизни. Она вытащила несколько упаковок со снотворным и уже хотела разорвать голубую бумагу, как вдруг остановилась. Сжав в кулаке концы мокрых волос, Арина подумала немного и отбросила их назад. В распахнутом до неприличия халате она вернулась в спальню и зажгла свечи. Потом, всхлипывая, достала из тумбочки колоду карт.

Утешая сама себя, бормоча, что всё течёт, всё проходит, Арина стала выкладывать на покрывало свою, червовую масть.

– Если мы ещё хоть один раз встретимся, пусть мельком, второпях, пасьянс сойдётся! Я понимаю, что вместе нам не быть. Но хоть на несколько минут я хочу увидеть Андрея – прежде чем умереть…

Арина начала гадание, и страдания понемногу ослабели. Весь ненавистный ей пейзаж за окном, постылая, набитая дорогими вещами спальня куда-то пропали. Остались только карты, которые должны были спасти Арину или погубить. На улице, в темноте, опять шелестел дождь, но теперь она ничего не слышала.

Два туза открылись почти сразу же, и Арина уже решила тотчас же принять летальную дозу снотворного. Зураб предупредил жену о том, что его всю ночь не будет; возможно, придётся прихватить и утро. Это хорошо, потому что, когда он вернётся, в организме уже произойдут необратимые изменения, и помочь будет нельзя.

«Даже если откачают… Даже если… Может быть, я стану овощем, и ничего не буду соображать. По крайней мере, забуду всё, включая Андрея. И перестану так мучиться…»

Арина, похолодев, ждала, когда выпадет третий, последний туз. Но его не было, а не раскрытых карт оставалось всё меньше. И вот – десятка пик, потом – трефовый король. А дальше, о, чудо – туз!!!

Она расхохоталась, но уже не истерически, а спокойно, весело. Спрыгнула с кровати, обежала её с трёх сторон, любуясь на полностью открывшийся пасьянс. Потом открыла зеркальный бар, достала бутылку «Цинандали», которую открыла утром, за завтраком. Зураб сегодня, перед важной встречей, ничего не пил, и всё вино досталось Арине.

Она сбегала на кухню за льдом, бросила несколько кубиков в бокал. Ей доставлялось неизъяснимое удовольствие пить холодное вино, глядя на пламя свечей. В блаженной нирване Арине провела, наверное, полчаса, а потом вдруг вспомнила, на что похожа её голова. Хлопнув себя по лбу, она включила фен в сеть, и пламя свечей разом склонилось к двери.

Арина Скресанова и Андрей Озирский познакомились в Стрельне, в манеже-конюшне. Они слыли заядлыми лошадниками и часто наведывались на Фронтовую улицу. Первого августа восемьдесят девятого года Арина попала на чисто мужскую пирушку по случаю дня рождения известного в тамошних кругах каскадёра, который потом ушёл работать в таможню. Ко времени из встречи Озирский уже перебрался на Литейный, но старых друзей не забывал. Каждый его день рождения, даже не юбилейный, превращался в череду нескончаемых вечеринок. Он щедро угощал всех своих друзей и приятелей, стараясь никого не забыть.

Тогда ослепительному красавцу и непобедимому каратисту исполнилось тридцать два года. Впервые увидев его вблизи. Арина оцепенела от восторга, и без возражений отправилась выпивать вместе с другими наездниками и рабочими манежа. Она уже окончила пятый курс Педиатрического института, достигла двадцатидвухлетнего возраста, но ещё не встретила настоящей любви.

С того дня для Арины началась совершенно новая жизнь – яркая, игристая, как бокал шампанского. Их семья, состоящая из трёх человек, жила чинно, спокойно и очень обыкновенно. Мать и отец относились к классу технической интеллигенции. В загранку они не ходили, на рынке не торговали, законы не нарушали. А. значит, их единственная дочь до самой перестройки не могла позволить себе настоящие фирменные джинсы, кроссовки с лейблом, импортный магнитофон и прочие фетиши застойных времён. Только в восемнадцать лет, когда матери выплатили тысячу рублей по Арининой страховке, а в магазинах, как по волшебству, появились вожделенные джинсы, а также очень много других привлекательных вещей, девушка перестала комплексовать.

Правда, шмотками она особенно и не увлекалась, но чувствовать себя ущербной тоже не хотела. Удовлетворив свои скромные желания, Арина стала одеваться недорого, но со вкусом. Студентка-медичка считала, что любая одежда должна быть к лицу именно ей, а какой-то манекенщице ненормального роста и веса. Она всегда любила яркие тряпочки, и в те времена кооператоры вполне удовлетворяли запросы невзыскательных девушек.

В Педиатрический институт Арина поступила без взятки. Правда, на подготовительные курсы она ходила, потому что хотела этого. С детства почувствовав в себе наклонности естественника, полюбила уроки природоведения, биологии, физики и химии. Но охотнее всего читала медицинские справочники – запоем, будто хорошие детективы. Она обожала сжатую и ёмкую информацию и охотилась за каждым новым изданием специальной литературы. Неудача на вступительных экзаменах была бы величайшей в мире несправедливостью, и судьба сжалилась над Ариной.

О выборе профессии девушка ни разу не пожалела, и каждый день в институте был для неё праздником. Ей приходилось ездить с пересадкой, из Московского района в Выборгский. В дороге Арина листала учебники, конспекты, атласы. Тогда озорная, ребячливая, но благоразумная студентка даже представить не могла, что когда-то протянет руку преступнику и пойдёт с ним под венец. Это адское видение не могло посетить её даже в бреду…

Озирский ко времени их знакомства был женат уже вторым браком, имел четырёхлетнего сына. После предательства первой жены Андрей относился к дамам с некоторым недоверием, но и Арина тогда не помышляла о любовной связи. Совесть девушка ещё не потеряла, уводить Андрея из семьи не собиралась, а реноме доступной женщины её не привлекало. Родителям бы это совсем не понравилось, да и сама она старалась как можно дольше держать себя в чистоте – несмотря на бешеную пропаганду беспорядочных связей.

Она сразу сказала Андрею, что нацелена только на брак. Когда он овдовел, причём неожиданно, и приехал к Арине домой, пьяный и агрессивный, она не позволила даже дотронуться до себя. Елена сгорела за несколько месяцев от диабета, который внезапно заявил о себе во время второй беременности. А в особенности – после родов. Потом Озирский явился трезвый, попросил прощения и опять попробовал затащить Арину в койку.

– Только после свадьбы! – гордо заявила она, глядя прямо в его зелёные, огромные, нездешние глаза. – Я имею право этого требовать, потому что не истаскалась раньше времени. Хочу иметь семью, детей, дом. Жить нормальной жизнью, а не сидеть у телефона в ожидании твоего звонка. Пока была жива Елена, я не говорила тебе об этом. Но теперь ты свободен, имеешь право поступать, как хочешь. Я знаю, как устроен человеческий организм. И не хочу, чтобы мой будущий ребёнок зачинался в сосуде, куда сливается чёрт знает чья сперма. Я тебе всё сказала, а теперь решай. Ничего другого не будет!

Но она ошиблась, и Андрей добился своего без свадьбы. В начале этого года Озирский попал в цейтнот. При задержании группы вымогателей он вынужден был, не имея другого выхода, применить каратистские приёмы. После этого один из задержанных скончался в тюремной больнице. Андрей тогда не мог рисковать собой ещё и потому, что недавно вышел на службу после тяжёлого ранения. Наконец, недавно он потерял своего лучшего друга, был сильно обозлён и не совсем адекватен. Встал вопрос о целесообразности дальнейшей работы Андрея в органах и даже о возбуждении уголовного дела.

Накануне Восьмого марта они вдвоём отправились в ресторан гостиницы «Пулковская», где Андрей решил немного откровенничать. Арина с жаром заявила, что будет ждать его, сколько нужно, и станет матерью Женьке с Лёлькой. Тогда Андрей, который отнюдь не исключал своей «ходки в зону», кажется, склонился к мысли о браке с Ариной.

Они вернулись из ресторана в её квартиру, и все преграды пали. Родители скромницы были тогда в санатории, на Карельском перешейке. Они со спокойной душой оставили девочку дома, даже не подозревая, что она способна на такой опрометчивый поступок. Впрочем, Арине тогда было почти двадцать четыре, и девственность начала ей надоедать.

Сейчас, чувствуя, как сердце сладко сжимается под шёлковым халатом. Арина вспоминала ту ночь – тоже при свечах. Каждая минута всплывала в её памяти и волновала кровь. Хотелось снова вернуться туда, на проспект Космонавтов, в трёхкомнатную «хрущёвку», которая теперь казалась ей раем.

Мартовским серым утром Арина увидела из своего окна такие знакомые мокрые ветки тополя, и раскисший снег во дворе. Она смотрела туда, на улицу, и боялась оглянуться, потому что на её постели сидел Андрей и курил очень вкусно пахнущую сигарету. Этот запах свежих вафель Арина полюбила потом на всю жизнь.

Арина боялась продемонстрировать ему своё счастье, понимая, что это может плохо кончиться. Она много слышала о том, как опытные мужчины, поставив очередную «галочку», бросают соблазнённых ими девушек, даже позорят их. Андрей, конечно, не будет ни с кем её обсуждать, но смыться вполне может, особенно если увидеть, что его безумно любят.

Он поставил пепельницу на своё голое колено и улыбнулся Арине, когда та всё-таки собралась с духом и повернулась. Но улыбка была какая-то новая, будто приклеенная, и Арине это совсем не понравилось.

– Ты не считаешь, что сделала глупость? – спросил он с сомнением.

– Надо же когда-то начинать! – пожала плечами Арина, а слёзы уже подступали к её глазам. – Лучше с тобой, чем с кем бы то ни было. Не хочу быть белой вороной.

Значит, он уже не хочет жениться – иначе в чём тут глупость?

– Понимаешь ли, со мной сейчас опасно связываться. Да, ты обещала ждать меня из зоны, но подставлять тебя под удары другого рода я не могу. Теперь я думаю, что зря ты меня и вчера не отшибла. Я знаю, что ты жалеешь меня, хочешь как-то поддержать, исполнить желание. Даже жертвуешь ради этого своими принципами. Ты сделала мне слишком большое одолжение. – Андрей явно намекал на Аринину девственность. – Теперь я ДОЛЖЕН жениться…

– А вот этого не надо! – моментально разозлилась Арина. – Такое раньше считалось трагедией и позором. А сейчас, наоборот, мне было бы стыдно выходить замуж нетронутой. Ну, якобы я никому не была нужна! Теперь же мужчины хуже всяких баб – сами решить не могут, нравится им невеста или нет. И если кто-то её уже попробовал, значит, не ядовитая, можно кушать. Так что не волнуйся – ты останешься свободным. Не мне тягаться со шлюхами, к которым ты привык. Но я старалась, как могла. Не вышло? Ну и ладно. Только помни, что я люблю тебя, а они – нет. Твоя первая супруга тому доказательство. Так что давай завтракать, а потом можешь идти…

– Что бы ты ни говорила, но я жизнь твою сломал! – вдруг с невыразимой болью произнёс Андрей. – Выпил лишнего, гад, и понесло меня. Думал, что остановишь, как раньше. А ты по-другому поступила.

– Да, я во всём виновата! – подхватила Арина. – Если тебе так легче, вали на меня. А у тебя и без того проблем много. Я сама разберусь со своими чувствами и прочими прибамбасами. Это было моё решение, за которое мне и отвечать. Мне было хорошо с тобой. И спасибо на этом. Ещё раз говорю – пойдём завтракать. Я после всего очень хочу есть!..

Действительно, их отношения с тех пор стали натянутыми, фальшивыми. И уже в мае, еле сдерживая слёзы, Арина объявила Андрею, что выходит замуж. Тогда ей казалось, что заменить одного красавца на другого ничего не стоит, и надо это сделать. Только вот взгляды на нравственность у Зураба были не те, что у здешних мужчин. Он хотел всегда быть первым у своей супруги, а не доедать кусок с чьей-то тарелки.

Арина с ненавистью скинула со спинки кровати чёрное, в блёстках, вечернее платье, в котором недавно ездила с Зурабом в ресторан. Потом смешала карты, собрала их в колоду и сунула обратно в тумбочку.

– Хватит мечтать о несбыточном, дура! Он теперь тебя презирает, – жёстко сказала себе Арина. – Думает, что ты так любишь башли и тряпки, что пошла за одного из главарей базарной мафии. Плюнуть в твою сторону – и то не захочет!..

Губы Арины опять задрожали, а из глаз на колени закапали слёзы. Она хотела, чтобы какой-нибудь волшебник внезапно появился в спальне и потребовал отдать всё, что у неё есть, за одну только возможность опять увидеться с Андреем. Арина уже поняла, что жить с Зурабом не сможет.

Тогда, в марте, она надеялась забеременеть, а потом родить невероятно прекрасного ребёнка. Но Андрей потом сказал, что принял все меры против этого. «Зараза какой, опытный! Вот у других девчонок всё не так. Сами должны предохраняться, а партнёра не грузить. Все они, как жеребцы – нагадил и ускакал. Если бы тогда залететь, не было бы никакого Сакварелидзе…»

В дверь позвонили так громко и резко, что Арина едва не свалилась с кровати. Это точно не муж – у того есть ключ. Да и вряд ли он явится раньше утра, раз уж поехал на важную встречу. Что-то не срослось, и Зураб вернулся? Нет, он звонит не так, даже если ключ лень искать. Родители тоже всегда предупреждают, что едут в гости. Может быть, от Зураба его люди пришли с каким-то поручением? Скорее всего, только он должен был всё-таки предварительно подготовить жену.

Арина похвалила себя за то, что привела в порядок голову, а не осталась лахудрой. Теперь не стыдно и две открыть – надо только застегнуться на все пуговицы и подпоясаться потуже. Халат шёлковый, до пола, весь в ярких японских букетах – то, что надо. Хотя, конечно, лучше бы платье надеть, но уже некогда.

Звонок повторился, и Арина заторопилась в прихожую. По дороге она взглянула в зеркало, показала язык своему отражению и на цыпочках подошла к двери, наклонилась к «глазку» и обмерла, приняв увиденное за галлюцинацию. Андрей Озирский, о котором она вчера и сегодня беспрестанно вспоминала, стоял на тускло освещённой лестничной площадке. Этого не может быть… Откуда он здесь? Как решился прийти, зная, что Арина замужем за бандитом, который и выстрелить может? Но это так похоже не Андрея – он обожает приключение с риском…

И одежда его – чёрная кожаная куртка, рубашка защитного цвета, джинсы, туфли с накладными ремешками. Одну руку он держит в кармане, а второй тянется к звонку. Третья трель пронзила Арине уши, голову, сердце. Не соображая, что делает, она широко распахнула двери. Андрей шагнул в квартиру, повернул ручку, и мудрёный замок закрылся сам.

Потом Озирский обнял Арину за плечи, и они слились в долгом, страстном, исступлённом поцелуе. Было так тихо, что слышен шорох дождя, и капала вода в тазик с замоченным после ванны бельём. Губы Андрея пахли теми же самыми вафельными сигаретами, скрипела кожа куртки, и бились в унисон их сердца.

– Ненормальный! – Арина наконец-то смогла хоть что-то сказать. – Тут же муж мог оказаться! Твое счастье, что у него какая-то суперважная встреча сегодня? Вот уж подмечено – дуракам везёт…

– Ты что, пила сегодня? – Андрей, трепеща ноздрями, пристально смотрел ей в глаза.

– Пила. А ты хочешь? – с готовностью предложила Арина. – Пойдём, я тебе налью.

– Не откажусь. Сухое грузинское – это для меня не алкоголь. – Озирский смеющимися глазами смотрел на Арину, обнимая её за талию.

– Ты что, по запаху определяешь? – удивилась она, пытаясь освободиться. – Класс! Пусти, я из бара возьму бутылку и бокалы.

– Не пущу! – Андрей подхватил Арину, как пушинку, и понёс на постель. – Ладно, гуляй пока. Всё равно никуда не денешься.

– А куда я должна деваться из собственного дома? – шутливо оскорбилась Арина. – Это тебя надо бы в окошко выкинуть. Но я добрая – живи.

– Вот спасибо! – Андрей, ничуть не стесняясь, грохнулся прямо на покрывало, где только что лежал пасьянс.

Арина опрометью бросилась к бару, достала и разлила вино. Поставив поднос на тумбочку, она побежала к двери.

– Ты куда? – Озирский говорил всё так же шутливо, но в тоне его чувствовалась тревога.

– Не бойся – за льдом, а не за мужем. Если что – вон, шкаф стоит. – И она, моментально открыв морозильник, достала решётку, выбрала два кубика.

Андрей, правда, много пить не стал. Он скорее символически пригубил запотевший бокал, поблагодарил Арину кивком. Потом снова обнял хозяйку, едва дождавшись, пока она допьёт.

– Чего тебя принесло, я не понимаю! Зураб полтора часа назад уехал на всю ночь. Ты знал об этом?

– Конечно, знал! – с готовностью подтвердил Андрей. – Ты думаешь, что у меня исчезли все агенты? Это не так – они верны мне.

Арина взглянула на смятое покрывало, на широкую постель, на два бокала. И вспомнила, как ещё совсем недавно пила тут вино в одиночестве, думая о смерти. Под шёлковым халатом пробежал холодок, и она заметно поёжилась.

– Господи, Андрей, ты совершенно не изменился! – Арина не могла оторвать от него сияющих глаз и удивлялась тому факту, что могла ругать это чудо последними словами. Но хулиганка осталась верна себе, и потому вставила обычную шпильку. – Странно вообще-то… Кажется, я тебя всё ещё немножко люблю. А ведь думала, что ненавижу.

– Один шаг, дорогая, не только от любви до ненависти, но и в обратном направлении, – серьёзно объяснил Озирский. – Кстати, а мужа ты любишь? Сразу двоих, что ли? Но я не удивляюсь тебе. Близнецы – они такие. Никак в себе разобраться не могут…

– А с мужем вообще очень сложно. Иногда я его убить готова. Бывает так, что жалею. Он ведь не виноват, что я такая дура. – Арина ткнулась лбом в плечо Андрея, жадно вдыхая запах его одеколона. – Я ведь не подлая по натуре. Не хочу делать зло человеку, от которого видела только добро. Но, в то же самое время, чувствую, что никогда не привыкну к Зурабу. Он чужой мне, понимаешь? А вот ты – родной. Дело даже не в национальности – он отлично говорит по-русски. Европейский, городской человек. Наверное, несовместимость с ним какая-то, не знаю. Я всё время в напряжении, всё время в страхе. Не расслабляюсь ни не секунду, и от постоянного стресса становлюсь истеричкой. Получается, что я сама себя истязаю, живя с ним. Это – наказание за мой идиотский характер. Хотела показать, что на тебе свет клином не сошёлся…

Арина говорила глухо, невнятно, потому что прятала лицо в коже куртки Андрея. Одновременно она перебирала тонкими пальчиками волосы на его затылке.

– Месяц назад случай был… Мы с мужем были на ипподроме. И я каким-то образом выпала из реальности. Скачу и думаю, что сзади ты. Прямо наваждение какое-то. Оборачиваюсь – а там Зураб. Смеётся, весь такой добрый, открытый. А у меня даже не хватило сил удержать улыбку. Я очень испугалась – думала, что схожу с ума.

– Да уж, этого в тебе навалом! – согласился Озирский спустя несколько минут – когда закончился их новый, долгий поцелуй. – Ты что, другого супруга себе найти не могла? Обязательно головорез потребовался?

– А для меня это неважно, – храбро сказала Арина. – Главное – чтобы личность была не стандартная. Вы оба такие, но… Наверное, есть ещё какие-то обстоятельства, о которых мы ничего не знаем. Например, когда он сюда, ко мне, по ночам приходит, я должна делать над собой огромное усилие. Это же муж, и существуют супружеские обязанности. Я исполняю их, как постылую работу, и воображаю на месте мужа тебя. Кучу снотворного принимаю, чтобы дни были короче. Зураб ведь с работы меня снял, велел дома сидеть. Я когда-то о таком мечтала, а тут поняла, что скучаю. Делать совершенно нечего, а развлекаться не хочется. Зураб, конечно, что-то замечает и грешит на разницу в возрасте. Но он ошибается – дело совершенно в другом. Даже не в том, что он бандит. Ты прав, я действительно не могу в себе разобраться. Только не думай, что мне были нужны деньги! – Арина наконец-то получила возможность сказать об этом Андрею напрямую. – Умоляю, поверь – я ведь бессребреница. Хотела забыть тебя, начать новую жизнь. Брошенная женщина всегда старается показать бывшему партнёру, что нужна кому-то ещё. Понимаешь, самооценка страдает, когда от тебя отказываются. А тут – красивый, богатый, да ещё любит меня по-настоящему! Не как дорогую игрушку, а как достойного человека. Но я отлично понимаю, что ввязалась в гнусную историю, из которой чистой не выйду. Южные мужчины – собственники по своей природе. Они не прощают ни измен, ни разводов. Просто так я не смогу оставить Зураба. О том, чтобы убить его, вообще нет речи – на такое тем более не способна. Оружия в доме навалом, но я по характеру не такая. Теперь Зурабу приспичило, чтобы я сына ему родила. Три дочери, уже взрослые, замуж выданы; можно новую жизнь начинать. А мне почему-то страшно от убийцы рожать. Вдруг ребёнок унаследует эти наклонности? Я буду его элементарно бояться. Тогда, весной, надеялась, что от тебя получится! Ладно, кончаем болтать! – опомнилась Арина. – Зачем ты пришёл? Ведь не просто так – я тебя знаю.

– А я решил тебе ребёночка сделать! – беззаботно, со смешком объяснил Андрей. – Чего – мне не жалко! Ты хотела, говоришь? И сейчас ещё хочешь?

– У тебя чего, крышу снесло? – возмутилась Арина. – Раньше надо было делать, а теперь Зураб меня на куски порежет. Если только чего заподозрит – сразу экспертиза, а потом – секир-башка!

– Медикам бесплатно аборты производят – делов-то! – Озирский встал, снял куртку, швырнул её в кресло. Бокалы он поставил на тумбочку, которая даже при свечах сияла начищенными ручками и безупречной полировкой. – Нечего было за бандюгана замуж идти! Теперь живи по его понятиям. Он как, откровенничает с тобой? Или из комнаты выгоняет, когда о деле говорит?

– Ах, вот оно что! – Арина покачала головой. – Понятно. Тебе новый агент потребовался, причём именно в окружении моего мужа. Так бы сразу и сказал, а то – ребёночка сделать! Между прочим, у меня как раз середина цикла – самые опасные для этого дни. Зураб теперь тоже хорошо в этом понимает – он ведь очень сына хочет. Вот, говорит, закончу свои дела – и займёмся основательно…

Арина, тем не менее, видела, что её слова Озирского не останавливают. Он и не думал отступать – напротив, продолжал раздеваться, прекрасно понимая, что Арина и боится, и хочет изменить мужу . – Я знаю немного про дела Зураба – это правда. Разумеется, при мне он откровенным не бывает. Но, возможно, я могу в чём-то ему помешать. Группировка их очень серьёзная, опасная, спаянная родственными узами и круговой порукой. Сейчас у них намечается какое-то очень важное дело. Ты знаешь о нём лучше меня, естественно. Чем я могу помочь?

– Значит, сейчас твой муж на какой-то важной встрече? Скорее всего, развязка наступит скоро. – Озирский, преодолевая слабое сопротивление Арины, посадил её себе на колени. – А мы тем временем свои проблемы решим…

Он начал бесцеремонно стаскивать с Арины халат. Она, понимая, что не может отказаться от такого подарка судьбы, рывком расстегнула кнопки на его рубашке. Наверное, ещё никогда они так не хотели друг друга – опасность лишь обостряла чувства.

– Ты меня под смерть подводишь! – хриплым, низким, совсем не своим голосом сказала Арина, а сама прижималась к Андрею всем телом. – Я к тебе ночами буду приходить и душить, как беспощадный мститель…

– Приходи! Почаще! И я буду любить твой прекрасный призрак…

– Сукин ты сын, Озирский! – грустно сказала Арина. – Мне же всего двадцать четыре. Я жить хочу.

– И будешь жить, не волнуйся. Я своих агентов никогда в беде не бросал, и тебя спасу. Только свистни…

– Тебя, пожалуй, досвистишься! – простонала Арина, чувствуя, что от запаха одежды Андрея, от теплоты его тела она уже теряет сознание. – У мужа какие-то дела со Стеличеком, торговцем оружием. Интересный парень, прямо настоящий викинг… Ты, конечно, знаешь о нём. Его дядя тоже тут рулил, пока не умер. Так вот, он продал клану Ншана и Зураба много оружия, чтобы те упрочили свои позиции в городе и в стране. У Ншана ведь мать – грузинка, родственница моего мужа. Они никогда не предадут друг друга. С ними выгодно иметь дело, и Митя это понимает.

– Про мать я, кстати, ничего не знал! – Андрей взял с тумбочки подсвечник. Другой рукой он прижимал к себе Арину.

– А больше я ничего и не знаю! – с сожалением сказала она, замирая от сладостного нетерпения. Без одежды им обоим было холодно, и очень хотелось в постель.

– А этого ещё никто не знает, – глядя прищуренными глазами на трепещущее пламя, сказал Андрей. – Всё будет известно завтра утром.

– Я чего-то не понимаю… – начала Арина.

– Я тебе потом объясню! – хрипло ответил Озирский и мощным выдохом задул сразу все свечи.

* * *

Когда Озирский вышел из подъезда в серое сухое утро, Арина ещё спала. Она еле могла ненадолго разлепить глаза для того, чтобы условиться со своим любимым о дальнейших действиях. После бурной ночи его самого клонило в сон, но нужно было торопиться на встречу с Минцем. Когда Озирский одевался, руки плохо его слушались, и приходилось подолгу искать брюки, рубашку, туфли.

Андрей чувствовал себя лёгким, опустошённым и нездешним. Он между прочим думал о том, что та, мартовская Арина и эта, августовская, – просто день и ночь. Девчонка сделала громадные успехи, за что надо поблагодарить её супруга. Видимо, не так уж был ей противен Зураб, раз сумел научить её всяким тонкостям, без которых нет нормального секса, как вкусной еды – без сахара, соли и специй.

Озирский шёл, будто плыл в тумане, и уже начинал беспокоиться. Сознание его было непривычно размягчённым, отлетевшим, а рот жгла невероятная, болезненная сухость. Кроме бокала сухого вина, Андрей ничего не пил, а воздавалось впечатление, что он принял на грудь не меньше чем бутылку водки.

Он чувствовал, что его теперь тянет к Арине, как к женщине, а не только как к агенту. Если нужно, он, рискуя жизнью, придёт в эту квартиру ещё и раз, и два, и десять. Нежная блондинка с незабудковыми глазами согласилась помочь ему, несмотря на страшную опасность, о которой прекрасно знала. Теперь Андрей знал, что по крайней мере Зураб Сакварелидзе у него в руках. А это дорогого стоило – Ншан верил своему родственнику и другу безоговорочно.

Озирский условился с одним из своих приятелей, что тот в шесть утра подъедет на угол Шоссе Революции и Пискарёвского проспекта, довезёт до Площади Мужества и там высадит. Ни дом Арины, ни квартиру Клавдии не должен был видеть никто, кроме него самого.

По дороге, бездумно глядя на пустой мутный город, Андрей размышлял о том, что поступил он с Ариной действительно паршиво. Сначала лишил невинности, потом сделал всё, чтобы она потеряла всякую надежду на вполне заслуженный брак. Когда девчонка нашла себе богатого красивого мужа, он явился опять и вновь сломал ей судьбу. Теперь уже, как видно, навсегда…

Шинкарёв, дальний родственник Аркаши Калинина, сидящий за рулём подержанной «Ауди», включил радио. Там читали торжественно-скорбным голосом какой-то государственный документ из тех, что давно набили оскомину. Но тут как раз они приехали на Площадь Мужества, и Озирский, пожав руку Шинкарёву, отправился в сторону проспекта Тореза. «Ауди» же уехала по Политехнической улице.

А в комнате Клавы Масленниковой приёмник молчал, и было вообще очень тихо – так, что звенело в ушах. Хозяйка и её гость, Саша Минц, как и велел Озирский, в постель вместе не ложились, да и порознь тоже. Минц приехал сюда на машине, прямо из Токсова, где всё-таки привёл воскресенье. Он привёз Клаве букет гладиолусов, корзинки с крыжовником и с яблоками. Хотел прихватить и смородину, но Соня, оказалось, выменяла её до ягодки на сахарный песок, когда уже ничего не ждала. Жёлтый песок отдавал почему-то керосином, но при этом был очень сладкий, и потому сестра не ругалась.

Сейчас они сидели в креслах и вели степенную беседу. Это было тем более забавно, что Клава была девушкой без комплексов, а к Саше давно уже прилипла вторая кличка – Приап. Возможно, всё объяснялось тем, что Клава, вдовствующая уже больше года, нашла себе новую, но безответную любовь. Траура по мужу Стасу она вообще не носила и явно заглядывалась на Андрея Озирского. Понимая, что они – не ровня, Клава довольствовалась тем, что изредка помогала Марии Георгиевне делать генеральную уборку в квартире на проспекте Маршала Жукова.

О своём покойном муже, таксисте и спекулянте водкой, Клава вспоминала редко и с полным равнодушием. Станислав Масленников погиб в результате очередной разборки между двумя преступными группировками – это была судьба многих неудачливых «шестёрок», возомнивших себя «деловыми». Круглая сирота, она не знала родителей и до сих пор горела желанием разгадать тайну своего появления на свет. Правда, до сих пор сделать этого не удалось, но Клава не теряла надежды.

От прочих девиц такого пошиба Масленникову отличала редкая красота и неизвестно откуда взявшийся шарм. Вырастила девчонку прабабка – почти неграмотная деревенская старуха. До пятнадцати лет даже поездка в Шую или в Иваново для Клавки была праздником, а о Ленинграде она если и слышала, то в сказках.

Но перед смертью прабабка, тоже Клавдия, рассказала, что её родители-подростки жили в Питере, и девчонка пробилась сюда, как танк. Почему-то бедолаге казалось, что в таком большом городе она сумеет что-то узнать о своих родителях. В первую очередь, об отце, потому что о матери рассказала та же бабка. История была трагическая и трогательная – как раз в духе модных сериалов.

Сейчас Саша и Клава были сообщниками и жили одной идеей. В своих предположениях Минц не ошибся – девушка сразу же согласилась услужить Андрею и предоставить им для переговоров свою съёмную квартиру. Закутавшись в шерстяной платок и распустив по плечам золотистые волосы, Клава сидела в кресле с ногами. Она с замиранием сердца ждала, когда раздастся звонок и войдёт её кумир, позволит недолго побыть рядом с собой, и тем надолго осчастливит. Прижмуривая зелёные русалочьи глаза со светлыми, не накрашенными ресницами. Клава то и дело смотрела на часы.

В доме у Клавы, как ни странно, водились книги – в основном, научная фантастика. Наверное, Стас натаскал, пока был жив, потому что из деревни привезти их было нельзя. Саша, чтобы убить время, взял из шкафа том Станислава Лема и стал перечитывать «Солярис». Он не особенно волновался за Андрея, потому что доверял его профессионализму и предчувствовал благополучный исход.

Озирский пришёл около семи утра. Клава, услышав звонок, ринулась в переднюю. Там, потеряв от восторга голос, она осторожно пожала протянутую руку кумира своими двумя ладошками. А потом, сообразив, что мужчины хотят остаться одни, поспешила придумать благовидный предлог.

– Кофе хотите?

– С удовольствием! – Озирский едва не рычал от голода. У Арины он не съел ни крошки – было не до того.

– Тогда я глазунью сделаю, с колбасой и картошкой. Огурчиков ещё положу, – предложила хозяйка.

– Клавдия, ты – чудо! – Андрей сонно щурился и еле сдерживал зевоту.

Вдоволь налюбовавшись на него, Клава заплела волосы в косу и убежала на кухню. Андрей же, не снимая куртки, уселся на вертящуюся табуретку, которая существовала в съёмной квартире без пианино или рояля, сама по себе.

Крутанувшись вокруг своей оси, Озирский заявил нетерпеливо ожидающему Минцу:

– Теперь только дай, Господи, Аринке удачи!

– Она согласилась сотрудничать с нами? Супруга Зураба Ужасного? – Сашины агатово-чёрные глаза заблестели от радости. – Ну, прямо камень с души!.. Женщина и испугаться могла.

– Такая самого чёрта не испугается! – похвастался своей подругой Андрей. – Именно сегодня ночью, скорее всего, было назначено время «Ч». А, значит, определились и станции – начальная и конечная точки маршрута. Зураба долго не было, и он предупредил жену об этом. Я надеюсь, что когда начнётся переброска, он опять скажет Арине, что не будет ночевать дома. В такой ситуации супруга вправе задать ему несколько вопросов и высказать определённые пожелания. Ну, а нам останется только техническая работа – пробить, вычислить, догнать, задержать…

– Алим говорил, что исхода этой операции зависит очень многое. Грядёт крупный передел сфер влияния, потому и потребовалось столько оружия. Тут – или пан, или пропал, – задумчиво произнёс Саша. – Арина подтверждает эти сведения?

– Да, они с мужем или останутся здесь, или уедут в Гори. Конечно, Арине не хочется бросать родителей, но с таким супругом не поспоришь. Раз вышла за него – должна следовать сзади, как нитка за иглой. Сашок, кинь-ка мне сигареты! – попросил Андрей. – Арина-то некурящая, так я еле вытерпел. Лучше помучиться немного, чем человека подставлять. У Сакварелидзе нюх, конечно, как у кобеля, а тут дымом будет пахнуть.

– Держи – индийские! – Минц бросил другу непочатую пачку.

– Все флаги в гости к нам! Только своих не видать. – Озирский так рванул целлофан, что сигареты едва не высыпались ему на колени. Закурив, он закрыл глаза и просидел в несказанном блаженстве несколько минут. – Фу-у! Это всё, Сашок, что нужно для счастья.

– Ты долго пробыл у Арины? – невинным голосом спросил Саша.

– Что за глупый вопрос? – Улыбка Андрея была похожа на вспышку молнии в ночном небе.

– Вас понял. – Минц вполз с подлокотника в глубокое кресло. Андрей тем временем нюхал привезённые им цветы, получая от этого дополнительное удовольствие. – А ты, наверное, Обера хотел использовать?

– Вряд ли Обер может туда проникнуть. С прошлого года Стеличек за ним следит, как параноик. Догадывается, конечно, кто дядюшку оприходовал, но точных сведений, надеюсь, не имеет. Аринка-то, балда, из-за меня за Зураба вышла. Наказать так хотела. Если ты, говорит, с мафией борешься, то я за самого ядрёного бандита выйду. Но ведь мы, Сашок, привыкли обращать поражения в победы, верно? Каким-то образом я должен буду встретиться с Ариной, узнать день и час начала операции. С пунктами убытия и прибытия сложнее, но постараюсь извернуться. Придётся по косвенным признакам определять. Например, по номерам телефонов. Но там уже легче – хоть примерный квадрат известен.

– Значит, сегодня ночью они всё решили? – ещё раз уточнил Саша. – А когда Арина сможет тебе всё сообщить?

– Ну, мы с ней разработали язык условных фраз – его как раз очень Обер любит. И. главное, до гениальности просто. Она позвонит в Ульянку, даст знать, что удалось выяснить некоторые подробности. А потом уже решим, как встречаться, чтобы не спалиться обоим.

– Но ты, же не станешь целый день дома сидеть. Надо же после отпуска и с ребятами повидаться, правда?

– Правда, Сашок. Арина, скорее всего, позвонит сегодня вечером. Муж её дома почти не ночует, но из квартиры лучше не выходить на связь. Я даже и сейчас боюсь – не было ли в там «жучков». Такой тип, как Сакварелидзе, всегда молодую жену в чём-то подозревает. Но иначе нам было бы никак не встретиться, и я пошёл ва-банк. Теперь, конечно, дико за Аринку боюсь…

– Да, она подвергается серьёзной опасности, – согласился Минц. – Ты уж поосторожнее. Не забывай, что отвечаешь не только за себя. В первую очередь, за агента.

– Не учи учёного! – раздражённо попросил Андрей. – Я жизнью своей за каждого агента отвечаю. Какой транспорт повезёт оружие? Что говорил Гюлиханов?

– Алим упоминал два муковоза, – тотчас же ответил Саша. – Если, конечно, они не изменят свои планы после случившегося.

– Если муковозы, то хорошо, – щёлкнул пальцами Андрей. – Их не так много на улицах. Вычислить бы только маршрут, а перехватить всегда успеем. – Андрей втянул носом воздух. С кухни плыли возбуждающе-вкусные запахи. – Эх, Клаша, хвала тебе и слава! Сашок, хочешь есть?

– Естественно. Я из Токсово без завтрака уехал – так торопился. – Саша удивлённо смотрел на Андрея. – Тебе не жарко в куртке?

– Я даже не заметил ничего. – Озирский принялся стаскивать куртку за рукава. – Представь себе – на ходу сплю. А дел столько, что некогда даже на час прикорнуть.

– К вам можно? – весело спросила Клава и только после этого постучалась. В фартучке с вышитым букетом роз и в связанной из белых ниток кофточке она появилась на пороге. – Я всё приготовила, идите есть. Ещё мёду поставила – мне из деревни крёстная прислала.

– А медок-то нынче кусается! – Андрей протянул руку и машинально включил транзистор и вдруг изменился в лице.

Он долго и внимательно слушал то, что говорили по радио. Саша, вымыв руки, прямо с полотенцем в руках вошёл в комнату и увидел, как напряглось лицо друга.

– Что там случилось? – Минц быстро подошёл к столику, на котором стоял транзистор. – Опять кто-то умер?

– Нет, но в Москве что-то произошло. Ты послушай, будет полезно. Чрезвычайное положение вводят… По крайней мере, у нас и в Москве – точно.

– Чрезвычайное? Не понимаю. Кто вводит? – Саша нахмурил лоб, отложил полотенце.

– Советское руководство. Нет, ты слушай, слушай!..

Некоторое время оба молчали. Потом пришла и Клава с литровой банкой липового мёда в руках.

– Ну и как, Сашок, это всё называется? – Андрей выглядел и радостным и растерянным одновременно. – Порядок решили навести или что?

– Как называется? – Саша нагнулся так низко, что едва не уткнулся носом в шкалу приёмника. – Известно как… Если смещён Президент, это – государственный переворот…

ГЛАВА 3

– Всё к чертям! Было у меня плохое предчувствие…

Дмитрий Стеличек еле сдерживался, чтобы не грохнуть кулаком по приёмнику. Не стесняясь собравшихся, он долго матерился, а потом бессильно опустил голову. В руке он ещё держал план-схему автомобильных дорог Ленинграда и области, по которой совсем недавно ориентировал Зураба Сакварелидзе.

– Что за паскудство такое – второй раз в году одно и то же! В январе операция была на мази, и тут – денежная реформа! Сколько мы тогда потеряли? Между прочим, очень много – спасибо падлам-коммунякам. А теперь они и вовсе решили власть взять?!

Руки молодого «авторитета» так тряслись, что только с третьей попытки ему удалось зажечь сигарету. Остальные участники ночной сходки молча сидели за овальным полированным столом – они не знали, что нужно говорить, что теперь делать. Зураб Сакварелидзе, Ншан Тер-Микаэльянц, Рафик Алмякаев, Валентин Додонов и Валериант Ким из вальяжных, богатых, уверенных в себе хозяев жизни моментально превратились в испуганных, загнанных зверей. Слова «чрезвычайное положение» не сулили им ничего хорошего.

В полнейшей тишине из чёрно-серебристого «коробка» импортного приёмника падали на стол, на пепельницы с окурками, и маленькие чашечки с остатками кофе и коньячные рюмки слова о смене власти в Москве и создании Государственного комитета по чрезвычайному положению. Поблёскивало, высыхая, золотое перо додоновского «паркера». Записная книжка Стеличека упала под стол, но никто её не поднимал.

Шёл девятый час утра, и нужно было уже разъезжаться. Но участники ночного совещания сидели неподвижно, плохо представляя, что ждёт их сейчас за дверями дома на Гороховой улице. Только что они были деятельными, возбуждёнными, азартными. Теперь «авторитеты» смотрели друг на друга покрасневшими от бессонной ночи глазами и ждали, что кто-то из них заговорит первым, даст разумный совет.

Нет бы всё произошло хоть немного пораньше! Тогда драгоценный груз ещё не тронулся в путь, и не передали всем участникам операции дату и час, а также названия начального и конечного пункта переброски. Разумеется, они пользовались особым шифром, не говорили открытым текстом, но эти предосторожности могли помочь лишь в условиях мирного времени. ЧП предполагало совсем другие правила игры, и нужно было что-то срочно менять – или останавливать груз, или вообще отменять операцию. Но ведь оружие, боеприпасы, автомобили, радиотехника уже вот-вот прибудут на станцию, где станут добычей армейских и милицейских патрулей. Однако, и на обратном пути, в случае отмены операции, может произойти то же самое. И «авторитетов» сдадут со всем ливером – «шестёрки» не станут заслонять их собой.

Опасным казалось как продолжать операцию, так и сворачивать её, и потому «авторитеты» пытались найти выход из положения. Им уже мерещились расстрелы без суда и следствия, прямо около транспорта с оружием. Страх мешал думать, сопоставлять, смотреть на вещи здраво. Стеличек и Тер-Микаэльянц сделали всё от них зависящее, чтобы обезопасить себя от милицейских агентов, которые могли сорвать операцию по переброске товара. Но удара такой силы, со столь неожиданного направления, они никак не ожидали, и потому спали в ступор.

Дмитрий молча вытащил из-за ремня брюк свой «кольт» и положил его перед собой на стол, словно хотел уже сейчас сдать оружие. На самом же деле он ни о чём таком не помышлял. Напротив, хотел продемонстрировать остальным, что готов к решительным действиям, а вот к каким именно, он не знал. И потому злился, нервничал, бормотал ругательства и соображал, о чём сейчас нужно в первую очередь думать – о деле или о семье. В точности те же самые мысли одолевали и прочих участников сходки.

Мысли Стеличека метнулись к Татьяне и Боженке, которые сейчас жили у тёщи – на углу Восьмой линии и Малого проспекта Васильевского острова. Потом он вспомнил о матери, Нине Константиновне Холодаевой, которая отдыхала сейчас в Италии. А ещё мелькнули перед глазами остроконечные крыши и шпили Праги, мосты через Влтаву, увитый плющом коттедж Яна Стеличека и его нынешней супруги. Тут только Митя сообразил, что, несмотря на доставшееся по наследству от дяди и преумноженное им самим влияние в преступном мире города, он остаётся маленьким мальчиком. Ири первой же опасности кидается, пусть мысленно, к маме и папе.

Вцепившись побелевшими пальцами в край стола, Дмитрий смотрел на не менее потрясённого Ншана. Тот, шевеля губами, барабанил ногтями по полировке в ритме марша. Смуглая, заросшая щетиной шея Тер-Микаэльянца вспотела, и по белому воротнику сорочки поползли неряшливые, желтоватые пятна.

Полнокровный толстяк Додонов достал носовой платок в ярко-синюю клетку и тщательно вытер обширную, блестящую лысину. У Валентина Максимовича начало постукивать в висках – наметился очередной гипертонический криз. Он незаметно полез за лекарством, ища глазами графин с кипячёной водой.

Ниндзя-Ким плотно сжал свои коричневые губы, а короткий тупой нос его сморщился. Набухшие над узкими чёрными глазами веки мелко дрожали. На морщинистом лбу, под смоляной гладкой чёлкой тоже выступили капельки пота. Он расстегнул «молнию» на спортивной куртке и откинулся назад, тяжело, со свистом, дыша.

А диктор всё читал и читал документы прошедшей ночи. Оказывается, не только они в эти тёмные глухие часы не спали и в последний раз прикидывали, сверяли свои действия с объективными обстоятельствами, предусматривали каждую мелочь. Их было шестеро, тех – восемь; тех, ударивших первыми. Вводя чрезвычайное положение в Москве и Ленинграде, новые руководители рубили под корень планы и надежды Дмитрия. Ншана и многих, им подобных, на всей территории страны.

Услышав, что в десять часов на радио выступит комендант города, Стеличек скрипнул зубами:

– Это хана, ребята, понимаете?! Если введут комендантский час, мы не только не перебросим товар, но и спрятать его хорошенько на станции не сможем. Часовых везде расставят, обыски проведут. А там и до нас добраться недолго…

Дмитрий схватил со стола рацию, сказал несколько слов и уставился на дверь, ожидая кого-то. Через минуту на пороге появился прилизанный мужчина лет сорока, с усиками полоской.

– Алексей, слышал, что случилось? – Стеличек нагнулся и подобрал свой блокнот.

– Естественно, шеф! – Алексей, похоже, перетрусил не меньше других.

– Ты уже передал на Выборг, что в ночь с двадцатого на двадцать первое покупатель ждёт товар?

– Передал шеф, как и было приказано. – Алексей тем самым напоминал Мите, что действовал не по своему усмотрению, а, значит, ни за что не отвечает.

– О муковозах на станции Сестрорецк они тоже в курсе? – Дмитрий повернулся к своим гостям. – Я решил пустить их именно для того, чтобы отвлечь внимание. На самом деле товар должен быть перегружен совсем в другой транспорт.

– Я всё передал, шеф, в соответствии с вашими указаниями. – Алексей Кирпичёв плотно пригладил чёрные волосы к голове, покусывая тонкие, бледные губы.

– Значит, так… – Дмитрий ещё раз всё обдумал. – Сейчас же давай отбой насчёт груза. Мне ещё жить не надоело.

– Груз в пути, шеф. Очень сложно отправить его назад. Пусть лучше доедет до станции. – Кирпичёв, переправивший уже не одну партию оружия, знал в этом деле толк.

– А на станции что? – раздражённо сказал Стеличек. – Могут начаться повальные обыски, в каждом вагоне и на складах. Оружие примутся искать в первую очередь – к бабке не ходи. Если наткнутся на такую кучу «стволов», мы погибли. Не только я, Алексей, но ты. И все вы! – Дмитрий зло посмотрел на собравшихся. – Пусть никто из вас не думает, что, вырвавшись из Питера, он спасётся. На всех нас в ментовке имеется досье, а границы, конечно же, закроют. Давайте-ка лучше рогами шерудить, а не думать, как сбежать. Я за всех вас хомут волочь не желаю. На Луну, в случае чего, пустят не меня одного. Я вёз товар для вас? Значит, ответственность поровну. И те, кто сейчас сопровождает груз, пусть не думает смываться. Отвечать будем все – это я гарантирую. Что касается муковозов, отмени заявку. Неустойку я заплачу. Конечно, если к этому времени буду на свободе, – счёл нужным добавить Стеличек. – На каждый роток не накинешь платок, а агентами все мы пользовались. Теперь любая курва, чтобы себя спасти, сдаст всех, кого знает. Через нас сейчас никакое оружие не должно поступать в город. Более того, надо подумать, куда девать то, что у нас имеется. Раз собирается выступать комендант, речь точно пойдёт об изъятии стволов, боеприпасов и взрывчатки. Не дай Бог, если всё случится быстро, и мы не успеем обезопасить себя и наши семьи…

Стеличек встал и подошёл к окну. По Гороховой улице, как обычно, шли люди. Многие из них, вероятно, даже не знали о происшедшем. Никаких признаков скорых облав или хотя бы большего, чем обычно, количества военных он не заметил. Но это ещё ни о чём не говорило, и успокаиваться было рано.

Шеф, вы сказали всё, что хотели? – напомнил о себе Кирпичёв.

– Погоди… – Дмитрий с трудом оторвался от окна. – Ниндзя, ты как? Останешься здесь или вылетишь к себе?

Ким, поджав губы, подумал и махнул рукой.

– Там меня скоро заберут. Здесь-то мало кто знает. Так что будет, наверное, безопаснее. Только надо пока придержать «Хонды» – до прояснения обстановки. Конечно, это не «узи», но тоже могут стоить воли.

– И по каким каналам ты с ними связываешься, Валериант? – Ншан наконец-то разомкнул уста.

– По рации. А там уже цепочкой передают – так вернее. Сейчас мой груз в районе Хабаровска. Я боюсь, что мощности у передатчика не хватит.

– В таком случае, поедем со мной, Ниндзя! – Ншан с грохотом отодвинул стул. – У меня имеется сильный передатчик. А тебе, Митя, и остальным я так скажу – сейчас надо расходиться. Если нас всех тут здесь накроют, будет действительно хана. А так – ещё неизвестно. По крайней мере, пока я никаких признаков ЧП на улице не вижу. Но, на всякий случай, нам нужно рассредоточиться по городу, и как можно быстрее. Тебе в первую очередь надо проведать семью, а здесь пускай остаётся пустая хаза. Ничего подозрительного не оставим, «стволы» возьмём с собой. Может быть, ещё и проскочим. Главные-то дела в Москве делаются, а в Питере – уже потом, когда там ясно будет. Или у тебя другое мнение?

– Нет, Ншан, ты прав, – признал Стеличек. – Валентин Максимович, а вы станете задерживать товар?

Додонов вздрогнул так, словно только что проснулся.

– Надо бы придержать, – растерянно промямлил он. – Но связываться с Москвой отсюда я не буду. Митя, ты уж прости, но мне лучше бы подыскать менее заметную квартиру, не в центре. Когда такие дела, лучше ютиться на окраинах.

– Какие будут мнения? – Стеличек обвёл всех настороженным взглядом. – Нам с Москвой нужно держать связь в любом случае. Просто для того, чтобы находиться в курсе событий.

Сакварелидзе вдруг улыбнулся, чем несказанно удивил остальных.

Ншан сердито проворчал:

– Ты чего радуешься? Со мной поедешь или к молодой жене? Где тебе кажется безопаснее?

– Домой, Ншан. Ты только не сердись. – Зураб вдруг хлопнул по спине оторопевшего от такой фамильярности Додонова. – Дорогой, садись ко мне в машину, и рванём вместе на Пороховые. Это далеко не центр, но у меня дома ты будешь как король. И скучать не придётся – моя Арина во девушка! Ты б её видел…

– Да, скучать мы не будем, – согласился Ншан. – Но я. на твоём месте, думал бы сейчас о том, как вместе с Ариной убраться в Гори! И мне надо с Вазгеном, родным братом, переговорить по рации, пока не запеленговали. У них взяты заложники, так что надо отдать приказ срочно всех выпустить, без выкупа. Хотели так кассу пополнить, но теперь не до жиру. Не судьба, видно! – с горечью посетовал Ншан. Он снял со спинки стула свой замшевый пиджак, торопливо надел. – Митя, надеюсь найти тебя в добром здравии – у тёщи.

– Найдёшь, если не загребут, – усмехнулся Стеличек, надевая короткую кожаную куртку.

Он уже думал, какие вещи взять на Васильевский. Неизвестно, сколько там придётся прожить. Детского белья и вещей Татьяны у тёщи в достатке. А вот своё барахло надо собрать в чемодан. «Мерседес-Бенц-500 СЛ» стоит у подъезда – до него два шага. Пистолет вот проклятый, всё испортить может. А без него тоже никак в такое время. Ладно, понадеемся на удачу, и поедем.

А знает ли Татьяна о том, что произошло? Она никогда не интересовалась политикой, не слушала радио, кроме станции «Европа плюс». А уж сейчас-то она точно, дрыхнет, как убитая, после дочкиных ночных воплей. Вот уж рот-то разинет!.. Ншан прав – надо скорее ехать туда.

– Значит, исчезаем в неизвестном направлении? – подмигнул Тер-Микаэльянц.

– Так уж и в неизвестном! – поддразнил его Стеличек. – Для того оно неизвестное, а органы тебя везде найдут, если захотят.

– Валентин, не трясись так – стол прыгает, – лениво заметил Сакварелидзе. – Ничего страшного. Говорю – со мной поедешь. Будет у тебя шикарная комната с телефоном и прочими аксессуарами. – И Зураб, достав «гавану», принялся тщательно очищать её от соломы.

– То есть как это «ничего страшного»? – изумился Додонов, посасывая валидол.

– А так! – Сакварелидзе неторопливо зажёг сигару. – Что-то долго не идут ваши танки. По идее, в таком случае требуется как можно быстрее захватывать все коммуникации. Мить, ты можешь как-нибудь узнать, оцеплены ли аэропорты, вокзалы? Активизировалась ли жизнь в казармах? Выдвигается ли бронетехника к городу? Это всё уже должно случиться, если ситуация действительно серьёзная.

– Проверим, – коротко согласился Стеличек. – Но не отсюда.

– Да, и самое главное! – Зураб выпустил струю дыма в сторону окна. – Арестованы ли российские руководители? Допустим, Горбачёва изолировали в Форосе или где-то ещё. А Ельцина? Всю его компанию? Если их не уничтожить, переворот обречён.

– Я думаю, их или уже взяли, или чего похуже, – уверенно сказал Ншан. – Иначе тогда какой смысл шум поднимать? Если это не так, ГКЧП самых посадят. Неужели они такие ослы – министры всё-таки, и войска у них под рукой, спецслужбы. Тут как на войне: или – ты, или – тебя. Мы-то уж с вами, господа, должны это понимать.

– Да что они там, перепили, что ли? – жалобно канючил Додонов, обращаясь к Ниндзя, молчащему, как могила. – С бухты-барахты всю страну на уши поставили!

– Дорогой, они тебе открытку с предупреждением должны были прислать? – осведомился Зураб. – Пойдём ко мне – хоть отдохнёшь. Я, конечно, могу и ошибаться. Сейчас танков нет. А через десять минут, может, будут. От меня можешь с Москвой хоть целый день разговаривать – заплачу. Согласен?

– Согласен, – наконец-то решился Додонов. – Мне тоже, наверное, придётся задержать груз.

– Тогда вперёд! – Сакварелидзе мигнул Рафику Алмякаеву.

Тот на протяжении всего разговора не издал ни звука. От него требовалось только охранять боссов, и сейчас он встал перед Зурабом навытяжку.

Шеф приказал:

– Держи под наблюдением эту хазу, когда Мити тут не будет. Сейчас быстро проверь Пороховые, Петроградскую. Короче, все наши ховиры. Если там всё чисто, мы едем. Выполняй.

– Есть! – клацнул зубами Алмякаев и выскочил за дверь.

– Собирайся, дорогой! – Зураб поддержал под локоть Додонова, который никак не мог выбраться из-за стола. – Проверка много времени не займёт.

– Тише! – Стеличек вдруг поднял палец. – Раз уж мы всё равно пока здесь, послушаем коменданта города. Мы должны быть в курсе того, что творится в Питере.

…Едва смолкли последние слова генерала Самсонова, ворвался Алмякаев.

– Всё чисто, в городе спокойно! Нигде никаких танков, и ментов тоже не видно. Можно перебазироваться.

– Рафик! – Дмитрий перегнулся через стол. – Кирпичёв задержал груз?

– Задержал. Всё в порядке, шеф.

– Я же говорю – ничего страшного! – Зураб потушил сигару. – Мне начинает казаться, что это мятежники действуют неправильно. Хотя бы главные улицы города давно надо было взять под контроль. Разумеется, аэропорты, вокзалы, мосты и так далее. Когда разъедемся, узнаем по своим каналам, были какие-то аресты…

– Мне думается, что не было, – предположил Ниндзя. – Может быть, мы рано радуемся, но произошло не то, на что мы подумали.

– Что бы ни случилось, расходимся! – Дмитрий каждому пожал руку. – Будем связываться по рациям, обмениваться новостями. Разумеется, по делу – ни слова. Пушки свои прячьте подальше, ребята. Всё-таки, неровен час…

* * *

Дмитрий вёл машину сам, чтобы не ставить своего водителя в курс дела. Сколько-нибудь нужных вещей набралось немного. На всякий случай, прежде чем покинуть квартиру, он переворошил ящики стола, забрал несколько записных книжек, магнитофонных и видеокассет, а также фотоаппарат вместе с плёнкой. Потом положил во внутренний карман куртки паспорт Татьяны, свидетельство о рождении Божены, все свои документы. Проверил, не оставил ли где включённый светильник, плотнее подкрутил краны, взял чемодан и вышел на лестницу.

Поставленная на сигнализацию и запертая на три замка квартира оставалась под наблюдением Анатолия. Дмитрий же спустился к своему красному «Мерседесу», открыл дверцу, нырнул за руль и ещё раз проверил, на месте ли заграничный паспорт, деньги – в валюте и в рублях, а также кое-какие драгоценности.

Не заметив ни на Гороховой улице, ни на Адмиралтейском проспекте сколько-нибудь заметного оживления, он повернул к Дворцовому мосту. На площади уже собирались люди, и над одной из групп откровенно развевался российский триколор – флаг торгового флота. К удивлению и радости Стеличека, манифестантов никто не разгонял. Напротив, в их сторону направлялись всё новые и новые протестующие.

Инопланетянин хмыкнул и пожал плечами – он начал что-то соображать. Зураб, как всегда, оказался прав – на то он и начальник службы безопасности. О каких танках и репрессиях может идти речь, если не соблюдается основная заповедь любого переворота – немедленный арест бывших руководителей и силовое подавление любого сопротивления? А уж если боятся тронуть каких-то прыщавых юнцов, у которых слишком уж разыгрались гормоны, то разве может идти речь о городском и российском руководстве?

«Действительно, мы зря струхнули и задержали груз, – размышлял Дмитрий, сворачивая на Университетскую набережную. – Если это и переворот, то обречённый на провал – видно уже без очков. Для чего было его начинать, если нет огня, драйва, воли к победе? Дело даже не в возрасте его руководителей – к примеру, ни Тьер, ни Пиночет, ни, страшно сказать, Ленин и Сталин мальчиками не были. Жизненный опыт в этом деле никогда не помешает, и один старик может стоить десяти молодых. Просто дело в том, что «совок» давно уже сгнил и выродился. Туда, в верха, не поступала свежая кровь, и потому Союз заболел гангреной. Если уж входящий в ГКЧП председатель КГБ не в состоянии грамотно произвести переворот в собственной стране, на кой чёрт такой председатель, такая страна? Значит, наша сделка с Ншаном тем более должна состояться. Плевать, что задержали груз, отменили аренду муковозов – это даже безопаснее. О таком транспорте знал покойный Гюлиханов, а, значит, передал Горбовскому. Даже если муковозы остановят без оружия, всё равно остановят, начнут допытываться, что да как. А ребята могут струхнуть из-за этого ЧП, наболтают лишнего. Короче, что ни делается, всё к лучшему. Но всё-таки надо немного подождать, осмотреться. Как ни крути, а экстремальная ситуация налицо, и всё ещё может измениться…»

На Восьмой линии Дмитрий остановил машину у дома тёщи и с чемоданом ринулся вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки. Ему пришлось долго звонить, потому что ключ он второпях куда-то засунул. Кроме того, не хотелось входить хозяином в чужую квартиру – Дмитрий знал, что тёще это не понравится.

Дверь наконец-то открыла заспанная Татьяна, которая придерживала на груди халат.

– Митька, чего с тобой? Ты больной, что ли? Я же кормлю в это время – разве забыл? А мама в ванной, под душем…

– Ты что, подруга, ничего не слышала? – задыхаясь, спросил Стеличек и протиснулся мимо жены в переднюю.

– А что я должна была слышать? – Физиономия Татьяны дышала чистотой и полным неведением. – Закрой дверь, я же голая почти. Ребёнка до родимчика напугал своим трезвоном…

– Таня, в Москве переворот или, по крайней мере, какие-то беспорядки. Не ясно, одним словом, кто правит страной. Говорят, что президент тяжело болен, и по радио – траурная музыка. Вице взял на себя его обязанности и ввёл ЧП – в Москве и здесь. Ты понимаешь, что в такой ситуации мне и тебе с Боженкой нельзя здесь оставаться. Я сейчас с вашего телефона кое-куда звякну. Не исключено, что нам с ребёнком придётся летать к моему отцу в Прагу. Это в том случае, если переворот действительно состоится. Правые консерваторы захватят власть, и тогда мне в Союзе делать нечего. Дорога одна – на нары…

– Так что, теперь опять коммунисты будут, да? – догадалась Татьяна. Тон её не выражал ни радости, ни горя.

– По крайней мере, сейчас они объявили о переходе всей власти в их руки. Так что мне, тебе и всем моим родственникам чесаться некогда. На всякий случай собери дочку и приготовься сама. Дай Бог, чтобы население подняло хипиш, не промолчало. В поражении этих комитетчиков спасение в первую очередь для нас, для нашего дела. Но даже если придётся бежать из страны, не пропадём, не бойся. Там рядом Югославия, а, значит, велика потребность в оружии. Надо только благополучно улизнуть из Питера. Я знаю, что аэропорт пока свободен.

– Митька, кошмар! – только и смогла вымолвить Татьяна . Она растерянно моргала глазами, не слыша ни плача Боженки, ни голоса матери. Анастасия через дверь ванной спрашивала, что случилось, и почему неожиданно приехал зять.

Ни слова не говоря, Дмитрий прошёл мимо жены к телефону, торопливо снял трубку. Часы показывали без пятнадцати двенадцать, но никаких войск и бронетехники на Васильевском острове не было. Трубка гудела, как обычно, и на душу Дмитрия внезапно снизошёл покой.

А тем временем «Шевроле» Сакварелидзе, в котором, кроме хозяина, находились ещё Додонов и личный шофёр, ехал по Свердловской набережной в сторону Шоссе Революции. Зураб и Валентин Максимович сидели сзади, чтобы, не привлекая к себе внимания, держать в после зрения дорогу.

Сакварелидзе расстегнул ворот своей рубашки из плотной коричневой ткани, с множеством фурнитуры. Опять, как и прежние дни, днём стало жарко, хоть солнце редко вырывалось из-за туч. Валентин Максимович увидел на волосатой груди своего нового знакомого медальон. На крышке его был выгравирован крест, а внутри, похоже, находился чей-то портрет.

– Красивый у вас медальон, Зураб Вахтангович, – не удержался Додонов. – Старинный, да?

– Да, ещё от бабушки достался. – Тот отвернулся от окна, через которое наблюдал за едущей следом машиной ГАИ.

– А там, под крышкой, есть что-нибудь? – заинтересовался Додонов. – Если не секрет, конечно.

Сакварелидзе с готовностью расстегнул цепочку, нажатием пружинки открыл крышку. Додонов, надев очки, взял в руки тёплый медальон и увидел портрет молодой блондинки в подвенечном платье и белой шляпке.

– Это ваша супруга? Очень мила! – Додонов вернул Зурабу медальон. – Я вижу, что вы очень любите её и тоскуете. Давно не виделись?

– Со вчерашнего вечера. Но мне этого достаточно, – негромко, но страстно, тяжело дыша, сказал Зураб. – Я всё никак не могу надолго остаться с ней. Постоянно нужно куда-то уезжать, бросать Арину на ночь. Я ревную её, люблю, но ничего не могу поделать. Вот когда закончим переброску, поеду с ней в Гори.

– Завидую я вашей жене, – искренне признался Додонов. – Всех бы нас так любили! Значит, вы считаете, что события на самом деле не стоят и выеденного яйца? – перевёл Додонов разговор на другую тему.

– Ну, сами посудите, дорогой! – Зураб мотнул головой в сторону абсолютно спокойной набережной. – Прошло достаточно много времени с момента объявления о создании ГКЧП. Вы думаете, если бы произошёл настоящий переворот, здесь не стояли бы танки? Конечно, всё решается в Москве, а потому надо узнать, как дела там. Главное, нужно узнать, на свободе ли российское руководство. Если да, то мы спасены. Реальные путчисты давно упрятали бы их за решётку, если не пристрелили на месте…

– Да, это очень важно, – согласился Додонов. – Может статься, что Дмитрий зря задержал груз.

– Осторожность никогда не помешает. Можно передать отбой тревоги, если всё уладится. – Зураб развалился на простёганном лиловым бархатом диване. – Я вот почему такой оптимист. Уже видно, что новые власти слабохарактерны. Вообразите, что сделали бы на их месте мы с вами. Может быть, останься страна такой, как была раньше, равнодушное население поставили бы перед фактом, и никто бы не пикнул. Но сейчас, похоже, начнётся массовое сопротивление. Слишком много людей уже вкусило нормальной жизни, или же очень хочет её вкусить. Стало быть, сопротивление нужно давить танками. Народ испугается только тогда, когда удивит не только серьёзные намерения, но и готовность их реализовать. А эти идеалисты что провозгласили? Запрет на порнографию и водку? Да сейчас все только этим и занимаются. А кто сам не может, видаки смотрят.

– Да, это верно. – Додонов заметно повеселел. – Мой младший сын учится в МГУ, и там такие нравы… Что вы! Я в его годы и помыслить о подобном не смел. Только разврат, фарцовка, кражи, наркотики, даже детоубийство! Новорождённых душат в пластиковых пакетах…

– Я думаю, что молодые люди не захотят прекращать услады души и тела, и вместо этого ехать на уборку урожая. Похоже, там, в Кремле, совсем оторвались от реальности. Ну, какой дурак захочет под дождём копать картошку, если её можно запросто наворовать на поле, а потом продать на рынке? Пять-шесть рублей за кило спокойно можно взять. Я в этих вопросах специалист. На базарах сплошь и рядом всё ворованное. И ещё – я ведь в молодости исторической факультет кончал, Валентин Максимович. Кое о чём смело могу судить. Летом в России такие дела не делаются. У нас не Франция, где большинство революций совершалось в июле. А здесь всегда беспорядки осенью или зимой. Народ должен хотеть жрать, а в августе голода обычно не бывает. К тому же, население одержимо мыслью о грядущем изобилии, которое гарантируют демократы. И. что самое главное, для этого не придётся работать. Всё принесут на блюдечке – надо только потерпеть.

– Не находите аналогию с корниловским мятежом? А, господин историк? – оживился Додонов. – Почти в тех же числах… А через два месяца команда крейсера «Аврора», грудью вставшая на защиту Временного правительства, чем занималась? Ась?

– Отсюда вывод – мы в убытке не останемся. Вот и приехали! – Зураб указал на дверь своего подъезда. – Езжай в гараж и будь там при рации, – приказал он водителю. – В любой момент могу вызвать.

– Понял. – И водитель дал задний ход.

В лифте они поднялись к квартире Зураба, и тот достал из внутреннего кармана куртки ключи. Додонов кашлянул, снял шляпу и помассировал лысину. Здесь, на Пороховых, тоже было тихо, и только орали во дворе уже ввернувшиеся в город дети.

– Арина! – Зураб позвал жену, как только шагнул через порог, но та не отзывалась.

Сбросив куртку на пуфик у зеркала, Сакварелидзе побежал в спальню. Арина крепко спала, лёжа ничком по диагонали широкой кровати. Маленькая мягкая ручка её безвольно свисала над ковром. В подсвечниках застыли короткие, оплывшие огарки; тут же лежали колода карт и упаковка снотворных таблеток.

Зураб опустился перед постелью на одно колено, погладил жену по волосам:

– Вай мэ![1] Арина! Аринка, родная! Что с тобой?

Он с ужасом смотрел на упаковки реладорма, из которых, правда, много не убыло. Додонов попятился, не желая видеть интимную сцену. Чтобы не терять времени, он снял летнее пальто и шляпу, повесил всё это в строенный шкаф.

Жена Зураба неохотно открыла глаза, увидела перед собой совсем не то лицо, что утром, и сонно спросила:

– Который час?

– Первый час, Арина. Почему ты в постели? Заболела?

– А что, нельзя? – Молодая женщина зевнула. – Я просто приняла снотворное. – Она с трудом села, держась за голову. – Зачем ты меня разбудил? Мы же договорились – обед разогреешь сам.

– Почему ты пила таблетки? – Зураб сжал её тонкие запястья, стал целовать руки.

Додонов кашлянул за приоткрытой дверью. Арина обернулась.

– Ты не один?

– У меня гость. Я тебе всё объясню. Ему нужно на день-два где-то остановиться.

Арина повыше приподнялась на подушках, до подбородка натягивая одеяло.

– Он откуда? Твой земляк?

– Нет, из Москвы. У нас ночью проходили деловые переговоры.

– Понятно. – Арина откинула с лица волосы и поднялась. – Не оставляй гостя одного, Зураб, он может обидеться. Я сейчас быстро оденусь и выйду к вам.

– Тогда я устрою его и вернусь.

Сакварелидзе встал с колен, отряхнул брюки. Арина тупо смотрела на него, на серый день за окном. Кажется, он ни о чём не догадывается. Значит, Андрею удалось незамеченным уйти отсюда, встретиться со своим сотрудником на проспекте Тореза. Теперь нужно узнать о том, до чего «авторитеты» договорились сегодня ночью.

Вообще-то, Зураб никогда не посвящал Арину в свои дела, и она ими не интересовалась. Если сейчас она вдруг начнёт задавать даже наводящие вопросы, это будет выглядеть подозрительно. Ни о чём другом, произошедшем этой ночью, она не знала и не хотела знать.

Сакварелидзе вышел к Додонову и в изысканных выражениях попросил прощения. Сказал, что супруга неважно себя чувствует, недавно заснула, и сейчас ей требуется время, чтобы привести себя в порядок. После этого она будет готова принять дорогого гостя, а пока пусть он располагается в своей комнате. Счёт идёт на минуты, и нужно в первую очередь связаться со столицей. А потом принять окончательное решение и довести его до сведения подчинённых.

Сам Зураб, проводив Додонова в комнату с лоджией и широким окном на северную сторону, объяснил, где можно умыться и сделать все другие дела. Потом он вернулся к жене и увидел, что Арина, уже одетая в пеньюар, сидит на краешке постели и кончиками пальцев массирует потный холодный лоб.

– Я тебя ещё раз спрашиваю! – Сакварелидзе двумя ладонями поднял личико жены кверху. Голос его был срывающийся, страстный. – Почему ты злоупотребляешь лекарствами? Какая проблема так тебя мучает?

– Да какая тут проблема – просто бессонница! – Арина вспомнила, что лучший вид защиты – нападение. – В конце концов, муж ты мне или нет? Для чего ты вообще заводил семью, если не считаешь нужным ночевать дома? Снимал бы проституток и ходил по нужде! А уж если решился привести в дом приличного человека, то сначала раскинь мозгами. В первую очередь подумай, сможешь ли уделить ему максимум внимания. Я целыми вечерами одна, как собака! У нас даже медового месяца не было – вот до чего дошло! Надо было мне думать тоже. Твоя первая жена умерла ещё молодой – значит, не так-то сладко с тобой жить…

– Не надо так, Арина, на то была воля Божья. Болезнь Нателы была наследственная, и я к ней не имел никакого отношения. А что касается моих отлучек, то они, поверь, временны. Я скоро закончу очень важное дело и всецело займусь тобой. Я знаю, что ты скучаешь. Мы недавно поженились, всё время должны быть вместе. Но деловой человек не может позволить себе это. Клянусь – потом мы с лихвой наверстаем упущенное! Не надо увлекаться «колёсами», сердце моё, ты ещё совсем девочка. Потом будет не выбраться, поверь мне. Сколько я видел отличных парней, погубивших себя! А уж девушка и вовсе обречена в этом случае на деградацию!

– Почему же? – Арина, забывшись, решила рискованно поспорить. – Если человек волевой, он может слезать даже с иглы.

– Ты такого знаешь? – улыбнулся Зураб. – Или просто байки слышала?

– Конечно, знаю! Он и морфин колол, между прочим.

– В институте, что ли, познакомились? Надеюсь, ещё до меня. – Зураб продолжал улыбаться, а сам думал о том, что его ангел оказался порочным. Неужели Арину испортил этот наркоман?

– Допустим! – Она шутливо ткнула мужа пальчиком в плечо. – Что, ревнуешь? Вон, ноздри-то раздулись! А я откуда знаю, действительно ты сегодня ночью на совещании был, или уже кого-то завёл от меня?

– Арина, ещё только один раз я отлучусь, а потом мы уедем в Гори, справим свадьбу по нашим обычаям. Там и проведём медовый месяц. А, если захочешь, махнём в Париж, в Рим, в Лондон – куда угодно! Я помню свой долг, и не нужно меня упрекать. Ты ещё не знаешь, что такое для грузина семья, жена, сын! Ты познакомишься с моей матерью, отцом, братьями и невестками. И с дочерями тоже, разумеется. Тебе их не воспитывать – они уже взрослые. Только успокойся, милая, всё будет хорошо. Молись за меня будущей ночью. И знай, что я всё время думаю о тебе.

– А что будет, если нужно молиться? – встревоженно спросила Арина.

Зураб поднял на неё повлажневшие глаза, обнял, прижал к себе.

– Я тебе потом всё объясню, а сейчас нужно принять гостя…

Сакварелидзе уже хотел поцеловать Арину, но в это время раздался стук в дверь.

– Можно к вам, молодые люди? – шутливо спросил Додонов. – Зураб, вы мне срочно нужны.

Выпустив Арину из своих объятий, Сакварелидзе выскочил в коридор. Взволнованный Додонов ждал его с огромным нетерпением.

– Что у вас? Свежие новости?

– В Москве танки, слышите? Танки! Кроме того, другая военная техника, очень много солдат. На столе лежит снятая трубка, крутится счётчик, но дело стоит того. Я хочу, чтобы вы приняли участие в разговоре. Пусть супруга великодушно извинит – форс-мажорные обстоятельства, ничего не поделаешь.

– Сейчас! – Зураб пригладил волосы перед зеркалом. – Пойдёмте.

Он широким шагом направился в ту комнату, где поселил гостя. Додонов семенил следом и трясся со страху.

– Ну, вот вы… Человек, несомненно, опытный! Скажите – останавливать мне груз или нет? Ведь от моего слова много что зависит. А у меня в голове полный кавардак, и я боюсь допустить оплошность.

– Берите трубку, – скомандовал Зураб, усаживаясь в мягкое кресло около журнального столика. Он закинул ногу на ногу и прикрыл глаза. – Спросите, арестован ли кто-нибудь из российского руководства?

Додонов исполнил требование, весь цепенея от ужаса. Он воображал, что разговор слушают, и вскоре приедут сюда разбираться с крамольниками. Но через минуту он уже весь сиял от счастья.

– Нет?! Серьёзно, нет? Это точные сведения? Мне информация нужна, как воздух! Что?! Ельцин выступил с резким протестом? Сказал, что произошёл переворот? Куда залез? На танк? И его не снял снайпер? Странный какой-то путч, опереточный. Нет, даже в оперетте было бы страшнее, я думаю. А какая реакция была на заявление Ельцина? Вялая? Константин Владимирович, ваши данные стопроцентно точны? Господи, а мы-то тут так все испугались!

– Так я и думал с самого начала! – подал голос Зураб. – Спросите, как себя ведут солдаты? Ну, те, что на танках и на бэтээрах? Они агрессивны или нет? Есть ли у них контакты с протестующими?

Потом он закурил новую сигару и с облегчением вдохнул пряный дым. Никаких сомнений не осталось – груз задержали зря. После того, как Додонов закончит беседовать с Москвой, он свяжется со Стеличеком. Тот обещал досконально выяснить обстановку собственно в Ленинграде. Судя по всему, Мите не придётся бежать с женой и младенцем в Прагу. Время комитетчиками упущено, и начинается отсчёт для их противников. В том числе и для него, Зураба Сакварелидзе.

– Представляете, военные совершенно спокойны! – потрясённо говорил ему Додонов, сам не веря в такое счастье. – Кстати, некоторые подразделения уже перешли на сторону Ельцина. Он выступил перед толпой с одного из танков. Но даже те, кто ещё не сделал выбор, подавлять протест явно не собираются. Мальчишки ползают по броне, а солдатики кушают мороженое. Полный политес, одним словом. А я теряюсь в догадках – зачем оно всё было нужно?

– А посему, Валентин Максимович, дайте распоряжение грузу следовать сюда, – подвёл итог Зураб. – Не сегодня-завтра всё кончится. Когда армия имеет серьёзные намерения, граждане на танки не карабкаются. Разложение системы дошло до предела. Если мозг, то есть верхушка, поражён маразмом, то и весь организм погибает. – Сакварелидзе выдохнул дым в потолок. – Нас можно поздравить, дорогой. Приказывайте своим, и пойдёмте обедать.

– Продолжайте действовать по плану, – распорядился Додонов в трубку. – Никаких изменений в программе! В назначенное время груз должен быть на месте. Я вам гарантирую, что всё будет в порядке. Да, я тут со знающими людьми посоветовался. У нас всё спокойно. И никаких танков нет. Вы своих тоже не бойтесь – не заслуживают они этого. Как вошли в город, так и выйдут. Всё, действуйте!

Арина же, едва Зураб вышел, вскочила с постели, последними словами ругая себя за расхлябанность и легкомыслие. Не в её правилах было спать до часу дня – она всегда была «жаворонком». Это само по себе выглядело подозрительно, но здесь положение спасли забытые с вечера таблетки – на них муж и списал её ненормальное состояние.

А сейчас надо разузнать, что у них там случилось. Этот гость явно из тех, кто замешан в известном деле. Почему-то оба волнуются – Зураб выскочил к нему, как ошпаренный. Андрей популярно объяснил Арине, что от неё требуется, и нужно было выполнять свои обещания.

Она решила застелить постель, стащила одеяло и тихо ахнула. Если бы гость не постучал в дверь и не вызвал мужа в прихожую, Арине очень быстро пришёл бы конец. Успей Зураб приподнять одеяло, он бы понял, что молодая супруга провела эту ночь не одна, и отнюдь не безгрешно…

Дрожащими руками, колотясь от ужаса, Арина стащила простыню, свернула её в несколько раз. Сняв пеньюар и накинув кимоно, она сунула свёрток под мышку. Спас же её этот незнакомый дядька с дребезжащим голосом, дай Бог ему здоровья! Муж мог простить Арине всё, что угодно, но только не это.

Стуча зубами, она шмыгнула в ванную, где с вечера мокло её бельё. Вытряхнула из-под кимоно простыню и поспешно утопила её в мыльной пене. Теперь всё, опасность миновала, муж ничего не узнает. А почему решила выстирать простыню? Да комаров на потолке чёртова уйма, всё закровянили, и нужно как можно скорее эту гадость ликвидировать.

Арина пустила горячую воду, слив давно остывшую, и повязала длинный фартук из клеёнки. Она торопилась поскорее закончить стирку, чтобы успеть приготовить обед для мужа и его гостя. А потом, за изысканно накрытым столом, можно будет попытаться выведать побольше тех подробностей, что интересовали Андрея.

* * *

Следующее утро выдалось таким же – хмурым и тревожным. Впрочем, Дмитрий Стеличек давно уже успокоился и теперь старался утешить своих домашних. Он выглядел уверенным в себе, даже весёлым, а события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра окончательно рассеяли все опасения.

Татьяна вдоволь нахохоталась, то и дело напоминая, как её супермен, вытаращив глаза, примчался вчера к тёще прятаться, да ещё собирался бежать в Прагу. Правда, свой билет Анастасия Дмитриевна сдала, решив в такие времена из дома не отлучаться, и из квартиры обе женщины старались без нужды не выходить. Сейчас Таня включила машину, чтобы перестирать пелёнки, а её мать спустилась погулять с Боженой. Зять разрешил ей выйти из квартиры, поняв, что ни он сам, ни его компаньоны никого не интересуют.

После того, как в шесть утра по своему японскому приёмничку Стеличек прослушал выступление мэра города, он окончательно пришёл к выводу, что всё вчерашнее – ничтожный балаган. Громкие слова о хунте и путче употреблялись совершенно не к месту, иначе о подобных высказываниях не могло быть и речи. Стеличек позвонил по открытой связи Кирпичёву в Уткину Заводь и приказал передать сопровождающим товар людям распоряжение следовать дальше.

Сейчас Митя распечатал пачку «Винстона», рассеянно закурил. Он сидел в кресле, закинув ноги на журнальный столик, и смаковал коммерческую водку. Рядом с бутылкой стояла серебряная, с золотым узором, рюмка на тонкой ножке, и лежала американская зажигалка.

Постепенно в голове складывался разумный и легко осуществимый план. Значит, всё в порядке, и сегодняшней ночью состоится передача товара Ншану Тер-Микаэльянцу. Оружие прибудет на одну из северных железнодорожных станций, откуда его перебросят двумя автобусами на предпортовые склады. Туда же в скором времени поступит техника Додонова. «Хонды» Кима, разумеется, будут переданы позже – дорога от Хабаровска далека. Но автомобили – не оружие, и бояться тут особенно нечего. Нужно только уточнить, всё ли в порядке у Додонова, не произошло ли в Москве чего-нибудь неожиданного? Да этого следует выйти на Зураба, у которого остановился Валентин Максимович, и всё выяснить.

Что касается транспорта, то Дмитрий возблагодарил судьбу за эту суматоху. Пошли к чёрту муковозы – теперь вся эта конспирация вообще без надобности! Прикрытие можно будет обеспечить значительно более дешёвым способом. И, главное, при этом оно окажется во сто крат надёжнее! После того, как он условится о встрече со своими партнёрами, позвонит Жене Пинхасику. Тот должен будет раздобыть побольше демпрессы, листовок, а также – два маленьких триколора с присосками на ножках. Дальше следует приготовить простенькую жратву, сигареты, бумажные стаканчики и термосы с кофе.

Насчёт двух автобусов-ЛИАЗов успел договориться сам Ншан. Всё же соблюдая осторожность, он сообщил об этом Стеличеку по рации. Теперь надо срочно увидеться где-нибудь, желательно в людном месте, чтобы за ними труднее было наблюдать. Кроме того, там уж точно не должно быть подслушивающих устройств.

У Дмитрия созрело разумное предложение насчёт того места, где им удобнее всего сойтись. Но прежде следовало посоветоваться – если не с Ншаном, то, по крайней мере, с Зурабом. Заодно он узнает у Додонова, следует его часть груза к месту назначения или нет.

Не опасаясь уже ничего, Стеличек скинул ноги со столика. Надел восточные тапочки с загнутыми носами. Татьяна как раз выключила машину и, накинув кремовый, в сборках, плащ, побежала за матерью и Боженой. Дочку пришла пора кормить. Митя же отправился в кабинет своего покойного тестя Вениамина Артёмовича Баринова, которого в январе этого года уничтожил Святослав Иващуга, его же дружок. Такими далёкими казались теперь те, купюрные, дела, связанные с ними волнения и потери! Впрочем, потерь-то особенных не было – освободиться от Иващуги и его кореша-людоеда Стеличек мечтал давно.

Нынешняя компания ему нравилась куда больше. По крайней мере, эти кавказцы вряд ли станут работать против него, а Иващуга с Жислиным давно уже замышляли очередную подлянку. Но Бог миловал, их пристрелили, и Митя вздохнул с облегчением. Спасибо ещё и Севке Грачёву – он избавил Инопланетянина от необходимости самому ликвидировать Иващугу и Жислина.

Стеличек нажал на семь клавиш, уже не сверяясь с записной книжкой. Номер телефона Зураба на Пороховых он выучил наизусть. Там подошла девушка со звонким, как колокольчик, голосом – та самая блондинка Арина. Почему-то Митя не разделял уверенности Зураба в том, что молодуха ему верна. Похожая на лисичку хитрюга явно ставила рога старому мужу, но делала это так изящно, что он не замечал. Впрочем, Митя эти мысли держал при себе, ни с кем ими не делился.

А Зураб сам виноват – нечего было зариться на молоденькую. На фиг ей сдался потасканный тип с морщинистой физиономией, которому даже спать с ней некогда? Мог бы и ровесницу взять, вдовую или разведённую, потому что не в его положении привередничать. А если купил за деньги эту Арину, пусть терпит все её выходки, включая измены. «Старый муж, грозный муж» – это как раз про них. Кого-то другого она, конечно, любит, может, даже и умирает, любя…

– Я вас приветствую и извиняюсь! – вкрадчиво начал Дмитрий. – Зураб уже встал? Это Стеличек беспокоит.

– Мы все давно встали! – Арина почему-то тяжело дышала, будто только что пробежала кросс.

– Вы чем-то встревожены, Арина Геннадьевна? – удивился Митя.

– Сейчас все встревожены, – уклончиво отозвалась мадам Сакварелидзе. – Я мужа позову. Одну минуту!

– Да, буду очень признателен. Скажите, а Додонов у вас?

– Да, он ночевал. Но не спал, а всю ночь гонял вместе с мужем транзистор, – недовольно сказала Арина.

Дмитрий понял, что ей, как и Татьяне, осточертела политика. Странные существа эти бабы – у них какое-то совсем иное восприятие окружающего мира.

– Такие события, что невозможно спать, – заметил Стеличек. – Я вот тоже всю ночь глаз не смыкал.

– Дело ваше, – заметила Арина. Потом, отвернувшись, крикнула в сторону: – Подойди, тебе звонят. Кто? Дмитрий.

Зураб подскочил сразу же и немедленно отрапортовал:

– Московский груз мы не останавливали, потому что уже вчера днём всё стало понятно. Просто не увидели в том необходимости. И всё. Теперь товар прибудет вовремя.

– Я тоже, как видишь, говорю в открытую, – сообщил Стеличек. – Час назад я узнал, что мои уже на подходе. Додонов отслеживает маршрут? Когда его товар будет в городе?

– Пусть он сам скажет. Впрочем, подожди минутку. – Зураб, видимо, переговорил со своим гостем, потом снова взял трубку. – В половине шестого утра груз пересёк границу Новгородской области. Сейчас предположительно находится в районе Любани.

– Отлично, Зураб! – Стеличек щёлкнул пальцами. – Зря я вчера панику поднял. Впрочем, тоже укладываюсь в график. Так что особенно ничего не потерял. А звоню, собственно, потому, что нам нужно всем срочно встретиться.

– Я тоже об этом думаю, только не знаю, где лучше это сделать. – Сакварелидзе явно обрадовался такому звонку. – Какие у тебя предложения?

– Слышали о том, что в десять на Дворцовой митинг?

– Да, а как же! И что дальше? – На сей раз Зураб не догадался сразу.

– Соберёмся там – самое надёжное место. Никому до нас не будет дела. Додонов с тобой, всё слышит. Нужно передать Ншану и Киму. Алмякаеву я сам сообщу – он, вроде, сейчас в «Выборгской». Собираемся перед началом митинга у арки Главного Штаба…

– Ты думаешь, нам там дадут спокойно поговорить? – усомнился Зураб.

– Там будет спокойнее всего – обещаю! Да ты и сам увидишь, – пообещал Стеличек.

– Ты – местный, и я тебе верю, – согласился с его доводами Зураб. – Значит, без пяти десять под аркой Главного Штаба, – повторил он. – Я передам всем. До встречи.

– Всего хорошего, – сказал Дмитрий и положил трубку.

Он сделал несколько упражнений, чтобы привести себя в норму, накинул лёгкую полотняную куртку и вышел из кабинета. Дверь в комнату жены была открыта – Татьяна на столе пеленала хныкающую дочку. Тёща собирала в кухне на стол.

– Вы будете кушать? – вежливо спросила она зятя, увидев, что он опять куда-то собрался.

– Только выпью кофейку с бутербродом, – ответил Стеличек. – Я очень спешу, и потому имею в резерве всего двадцать минут…

* * *

А потом он вёл машину по Восьмой линии к набережной Лейтенанта Шмидта. Никто не обращал внимания на ярко-красный «Мерседес-Бенц», то и дело превышающий скорость. В сторону дворцовой площади со всех концов города двигались – пешком, на автобусах, на мотоциклах и велосипедах – возбуждённые люди. Вдоль тротуаров сгрудились прохожие, пропуская караваны протестующих. Создавалось впечатление, что утром во вторник вообще никто не работает.

Стеличек про себя удивился – он не ожидал такого мощного протеста. Думал, что народ устал от неразберихи и разгула преступности, что он хочет порядка. А, стало быть, только и ждёт, когда можно будет свести счёты с такими, как сам Митя, как Ншан и прочие. Потому и испугался вчера, выбил семью из привычного ритма. Тёща даже на свой курорт не улетела, побоялась дочку и внучку бросить – а ведь так долго ждала. Оказалось, что «деловые люди» более желательны для народа, чем эти несчастные комитетчики. На будущее надо запомнить и не трепать нервы – ведь клетки не восстанавливаются.

Оценив по достоинству размеры толпы, в которой ему придётся искать своих, Дмитрий оставил машину на Дворцовой набережной. С трудом удалось впихнуть её между потрёпанной «Волгой» и казённым «рафиком». Удостоверившись, что «Мерседес» пристроен надёжно, Стеличек в общем потоке отправился на Дворцовую площадь. Так как митинг должен был начаться через пятнадцать минут, он без особых сложностей, не торопясь, добрался до арки.

Над главной площадью города всё ниже нависали тучи, и Стеличек уже начал беспокоиться – он оставил дома зонт. Смущало Инопланетянина и то, что он вёл переговоры с Зурабом открытым текстом, называя вещи своими именами. Если в городе, а конкретно на Литейном, осталось хотя бы несколько не обезумевших служак, которые ещё интересуются незаконной торговлей оружием, то к тёще вскоре могут пожаловать люди в штатском. Но другой, внутренний голос, возражал: нет, не пожалуют. Твои дела, Митя, всем до фонаря. Дома всё в порядке, и действуй, как намеревался…

Стеличеку пришлось ответить на массу приветствий, пожать руки совершенно незнакомым людям. Тут все были, как братья и сёстры, породнённые одной общей идеей. Он обаятельно улыбался, поднимал вверх руку с раздвинутыми буквой «V» пальцами; несколько раз подряд обматерил гэкачепистов. Делал он это с таким искренним чувством, что люди тут же лезли обниматься. К нему подобрались двое парней лет по семнадцать, с горящими от азарта глазами, и спросили, где можно записаться в группы пикетирования. Дмитрий ответил, что, по логике вещей, это должно происходить на Исаакиевской площади.

Серое небо то и дело закрывали полотнища российских триколоров. Встречались и другие флаги – прибалтийские, украинские, молдавские. Неподалёку от эстонского знамени Дмитрий нашёл своих – Зураба, Ншана, Кима, Додонова. Через некоторое время к ним протолкался и Рафик Алмякаев.

– День добрый! – от волнения его акцент стал сильнее. – Извините, что опоздал. По Невскому никак не пробиться. Я торопился, но всё равно не смог…

– Да ты ещё и не опоздал, дорогой! – успокоил его Зураб. Он был в белой куртке и джемпере под тельник. Спокойный, красивый и уверенный, он положительно действовал и на других. – Без одной минуты десять, – сказал он, взглянув на часы. – Митя, кто сейчас будет говорить?

– Мэр, наверное, кто ж ещё, – рассеянно ответил Стеличек. – Уж он как начнёт – так держись! Всех на лопатки положит. Ладно, братва, не будем терять время. У нас ещё много разных дел…

Но всё-таки несколько минут пришлось затратить на выражение взаимных симпатий с новыми манифестантами, которые выгрузились из автобуса у арки. Лишь когда начал выступать мэр, и галдёж прекратился. Стеличек собрал всех в кружок.

– Значит, так! Мой груз в десять вечера прибывает в Сестрорецк. Я лично еду туда, так как опознавательные знаки вагонов известны только мне. К тому же, Ншан, я исполню твою просьбу относительно участия моих людей в переброске. Сделаю даже больше – сяду сам за руль первого автобуса. Кстати, где их нам передадут?

– В автопарке на Земледельческой, – отозвался Ншан. – Аренда на ночь и утро, а днём уже надо вернуть.

– А в парке знают, для чего нужны автобусы? – насторожился Зураб.

– Нет, конечно, – успокоил Ншан. – Их одни «бабки» интересуют.

– Да, думаю, что ночи нам хватит, – согласился Сакварелидзе.

– Не надо зарекаться, – предупредил осмотрительный Ким. – Никогда не поздно впросак попасть. Плюнь через плечо на всякий случай.

– Это сделать затруднительно – сзади люди стоят. И деревянного ничего нет – постучать, – усмехнулся Стеличек. – Чего доброго, поймут неправильно и побьют. Народ-то нервный сейчас, лучше не провоцировать. В любом случае, автобусы мы или вернём, или вместо них купим другие…

В это время площадь по какому-то поводу грянула «молодцы!», и Дмитрий, вскинув кулак, повторил это слово вместе с всеми. Его компаньоны, подумав немного, сделали то же самое, чтобы не выделяться.

Когда все, заверив, что «фашизм не пройдёт», наконец-то угомонились, Тер-Микаэльянц удивлённо взглянул на Митю своими глубокими печальными глазами.

– Ты решил сам за руль сесть? Почему?

– Но Зураб-то садится! – парировал Стеличек. – Больше, чем себе, я никому не доверяю. Валентин Максимович, вы водите? – повернулся он к Додонову.

– А как же! У меня ещё смолоду был автомобиль. С «Победы» начал, а сейчас уже добрался до «Рено-Клио».

– Неплохо! – одобрил Зураб. – Мы с Алмякаевым садимся во второй автобус, а в первый – Митя и Валентин Максимович. Рафик, ты жену предупредил?

– Сказал, что поехал на родину. Мать надо проведать. Большего ей знать не нужно, – отрезал Алмякаев.

Тут компания на время замолчала. И все узнали, что две воинские колонны, которые двигались к городу, внезапно изменили свой маршрут.

– Откуда войска-то двигались? – спросил, ни к кому конкретно не обращаясь. Ншан.

К нему повернулась женщина с распущенными, спутанными волосами, в очках, в ветровке и в потёртых джинсах.

– По Таллиннскому шоссе шли, по Таллиннскому! А потом повернули к Киевскому. – Она нервно улыбалась, но высохшее лицо молодело от счастья. – Они не прошли. И не пройдут! – тоном Долорес Ибаррури выкрикнула демонстрантка.

– Того ещё не хватало – по Таллиннскому! – Лицо Додонова исказил ужас. – Это же недалеко от Предпортовой! Слава Богу, что повернули, но вдруг другие приедут?..

– Понадеемся, что этого не случится. Каждого куста бояться – лучше дома сидеть, – с некоторым раздражением ответил Стеличек. – Мы на Предпортовой будем в два ночи, максимум – в половине третьего. Надо только успеть проскочить мосты до разводки. Конечно, бдительность не помешает – на каждом шагу подстерегают опасности. Могут объявить комендантский час – раз. А если этого не сделают, в городе вообще начнётся анархия…

Беседа вновь прервалась истошным рёвом толпы на площади, отдельными выкриками и аплодисментами. Всё это напоминало Мите ноябрьские и майские демонстрации, куда его водил дядя Виталий, не ведавший о своём бандитском будущем. Сам Митя тогда тоже был вполне советским мальчиком и старательно размахивал красным флажком, забавлялся с разноцветными воздушными шарами и блестящим раскидаем на резинке.

– Дмитрий, я буду ждать вас на Предпортовой вместе с Валериантом, – предупредил Ншан. – Он пока свободен. Согласился нам помочь. Когда вы приедете, Валентин Максимович встретит своих людей, передаст товар. На станциях всё знают и будут молчать.

– А в Сестрорецке дежурят мои люди.

Стеличек, с высоты своего роста, имел возможность видеть, что площадь забита до отказа, и вновь прибывшим колоннам на ней уже нет места. Удивившись, как много в городе идиотов, Инопланетянин решил, что пора приступать непосредственно к делу. Наверное, только они одни из многих тысяч разговаривали сейчас о делах, а не переливали словеса из пустого в порожнее. На трибунах уже мелькали другие ораторы, и всё повторялось сначала. Люди, озлобленные или, напротив, очень весёлые, вздымали кверху кулаки, громко кричали били в ладоши.

– Значит, так! – Ншан, сам высокий, свободно доставал до уха Стеличека. – Поскольку я уезжаю на Предпортовую, договоримся сейчас. Вы с Зурабом встречаетесь на углу Белоостровской и Земледельческой, около того самого автопарка. Это будет в восемь вечера. Там есть какой-то институт и автобусное кольцо, так что не ошибётесь. С Зурабом приедет Валентин Максимович, там же вас встретит Рафик. Нам с Кимом номера автобусов известны. Загрузите так, как и собирались.

– Как вы думаете, когда эта говорильня кончится? – спросил Ким, подёргивая щекой. – У меня дел полно, а отсюда, гляжу, просто так не вылезешь.

Впрочем, вскоре зачитали резолюцию митинга, и площадь дружно, как в старые добрые времена, проголосовала за неё. Резолюция включала в себя требование ареста путчистов и создание на предприятиях комитетов поддержки законной власти. Потом мэр объявил митинг закрытым, призвал всех возвращаться на свои рабочие места и ждать указаний в предзабастовочной готовности.

– На рабочие места – это правильно! – рассмеялся Зураб. – Не привык я подолгу бездельничать.

– Вы там скажите жёнам, чтобы в дорогу еды собрали, – напомнил Ким. – И курева побольше – от волнения тянет.

– Насчёт этого у меня проблем не будет, – довольно сказал Сакварелидзе.

– Его жена бесподобно готовит. Я имел счастье убедиться! – подтвердил и Додонов. – За всю жизнь так не наедался. Моя-то, надо сказать, больше говорит о всяких разносолах, чем на самом деле старается. Закатки – куда ни шло, а уж что посложнее… Не дано, как говорится.

– Только вы не очень-то рассказывайте Арине, куда собираетесь, – предупредил Ншан. – Митя, и ты с Таней своей не делись. Женщины всё-таки, языки без костей. Сами не заметят, как соскочит. Я не сомневаюсь в их чувствах к вам, но надо соблюдать меры предосторожности.

– Ca ira! – уверенно сказал Дмитрий. – Расходимся?

– Давайте в разные стороны, – приказал Ншан. – Старайтесь нигде не застрять, а то сейчас это легко. Отдохните хорошенько перед тем, как идти на дело. Головы у всех должны быть свежими.

– И руки чтобы без тремора! – добавил Зураб.

– Без чего? – не понял Рафик.

– Без дрожи, – перевёл Стеличек. – Зураб от своей любимой жены набрался – она ведь врач.

– Лишние знания никогда не помешают, – миролюбиво сказал Сакварелидзе и первым растворился в толпе.

* * *

– Ты можешь связно сказать, куда направляешься?! – раздражённо спросила Арина, засовывая в полиэтиленовый пакет снедь и термос с кофе.

Свёрток получился внушительный, потому что предназначался для двоих – самого Зураба и Додонова. Сакварелидзе, в дорогом спортивном костюме и кроссовках, подошёл к жене сзади и обнял её, но Арина вырвалась.

– Кто тебя знает? Может, ты с бабой на пикник собрался, а еду вам готовлю! – Она выразительно оглядела мужа. – В таком виде на службу не ходят. Ты бы ещё в банных шлёпанцах поехал и в халате! Про всё остальное можно было бы мне и рассказать. В конце концов, я не дурочка. Давно знаю, чем ты занимаешься…

– Ариша, ты с ума сошла! – возмутился Зураб. – Какая баба?

Он достал носовой платок и промокнул лоб. Этим и должно было кончиться. Женщине ведь не объяснишь, что по ночам действительно можно работать. Конечно, она имеет право подозревать. Но и рассказать всё, как есть, тоже нельзя. Сама Арина ни о чём догадаться, конечно же, не сможет…

Она стояла у кухонного стола, жалобно опустив плечи – нежная блондинка в графитовом, тонкой белой полоской, платье с коротким рукавом. Воротник из вологодского кружева делал простенькое платьице нарядным, оригинальным. Бантик от завязок фартука за спиной дрожал, словно от обиды, и Зураб почувствовал, как сжалось его сердце.

– Так что же ты в глаза мне не смотришь? – Арина всхлипнула, повернулась к мужу. Она действительно плакала, и слёзы, размазывая тушь, катились по щекам. – Бесстыжий… Я ведь переживаю за тебя! Скажи – это опасно?

– Да, Ариша, – Зураб крепко обнял жену, погладил её по спине. – Я же ещё вчера сказал – молись за меня. После сегодняшней ночи всё изменится – либо в лучшую, либо в худшую сторону. Но ты всё равно надейся на успех, потому что иначе окончательно сорвёшься.

– Ничего себе лето у меня получается! – нервно засмеялась Арина. Она взвесила свёрток на руках и отдала его Зурабу. – Муж говорит такие вещи, что впору повеситься. Везёт же другим женщинам! Мужья ходят только на работу, ну, ещё в пивную и в баню. Изредка – на рыбалку. И всё! А у меня каждый день – как на войне. Начнём с того, что просто страшно в такое время сидеть одной дома. Кто знает, что произойдёт этой ночью? В самый ответственный момент ты сбегаешь из квартиры. Защитник, называется!

– Ариша, ты же знаешь, что квартира под надёжной охраной, и тебя никто не тронет. Только не вздумай никуда уезжать одна. Здесь остаётся шофёр, который тебя отвезёт, если будет нужно. Ну, всё, дорогая, уже половина шестого. Мне нужно идти.

– Зураб, а вдруг… Мало ли… Ты, короче, понимаешь… – залепетала, давясь слезами. Арина. – Могу я как-нибудь с тобой связаться в течение этой ночи?

– Связаться? – Сакварелидзе задумался, но ничего подозрительного в словах жены не нашёл. Действительно, ей страшно, и ни к чему мучить слабую женщину. Определённая логика в этом есть. – Конечно, можно. Давай ладошку, я напишу номер телефона. Я там буду примерно с двух часов ночи и в течение завтрашнего утра. Потом вернусь к тебе надолго – обещаю.

– Пиши! – Арина с готовностью протянула руку.

Зураб достал несмываемый импортный карандаш, написал семь цифр подряд, без промежутков.

– Только, Ариша, звони в самом крайнем случае, а по мелочам меня не беспокой. Как я уже сказал, на это есть водитель.

– А что такое «крайний случай»? – уточнила Арина.

– Это – непосредственная угроза твоей безопасности.

– Я для этого номер и попросила! – Молодая жена опять надула губки. – Ты же знаешь, что я никогда не отвлекаю тебя по пустякам.

– Ты – умница! За это я тебя и полюбил! – Зураб зарылся носом в её душистые волосы.

В это время зазвонил телефон, и Сакварелидзе ушёл к аппарату в комнату Додонова. Арина взяла оставленный им на подзеркальнике пакет с провизией, термос, и положила всё это в объёмистую спортивную сумку. Потом на всякий случай проверила куртку, висящую на «плечиках» и обнаружила в кармане пистолет «вальтер». А потом, цепенея от ужаса, она приподняла трубку другого аппарата, который стоял в прихожей, и услышала громкий голос мужа.

– Хорошо, что ты меня застал, Митя. Значит, будут другие автобусы? Тогда диктуй быстро их номера, и я поехал…

– Я ещё хочу сказать, что подъеду прямо на станцию, – добавил Стеличек. – Давай, записывай…

Сердце Арины стучало так громко, что она едва расслышала оба номера. Едва Дмитрий продиктовал их Зурабу, Арина осторожно положила трубку, схватила телефонный алфавит и наскоро нацарапала буквы и цифры на первом попавшемся листке. Потом, закусив губу, она на цыпочках убежала в кухню и стала убирать со стола. Она нарочно громко звенела посудой, ножами и вилками, открывала краны, двигала табуретки.

Муж, уже в кожаной куртке и со спортивной сумкой на плече, заглянул в дверь.

– Ну, всё, Ариша, до встречи! Жди меня и молись.

Сакварелидзе притянул к себе супругу, поцеловал её в накрашенные тонкие губы, и вкус помады надолго остался у него во рту.

– Удачи тебе! – Арина стиснула в узких ладошках усталое лицо мужа. Осторожнее там… И возвращайся скорее! Я жду тебя, Зураб!

Уже стоя около входной двери, она слышала, как на этаже остановился лифт, а потом он с шумом пошёл вниз. Развязав тесёмки фартука, Арина вытерла белой накрахмаленной тканью разгорячённое лицо, без сил опустилась на табуретку. Настенные часы показывали без десяти шесть. Андрей вчера сказал, что постарается подойти сюда в семь.

Она сделала всё, что могла – узнала и телефон, и номера автобусов. Теперь нужно было, не вызывая подозрения, передать всё это Озирскому. Но как сделать это так, чтобы не попасться на глаза водителю? Он, конечно, будет следовать сзади, как тень, потому что до смерти боится шефа. Позвонить же Озирскому отсюда Арина тоже боялась. И потому лихорадочно соображала, как быть.

Она принесла на кухню алфавит, нашла там свою запись и перенесла номера автобусов в свою собственную книжку, разместив их между строками гораздо более ранних записей. Этот же листок она вырвала, сожгла на горелке, а пепел выбросила в унитаз, потом проветрила кухню. Зураб вообще-то алфавитом никогда не пользовался, у него был свой. Но, на всякий случай Арина пыталась «зачистить концы». Устроив свой маленький блокнотик под косметичкой, Арина немного успокоилась и вдруг ощутила свинцовую, страшную усталость.

Повесив фартук на крючок. Арина прошла в спальню и, не раздеваясь, прилегла на кровать. Как только закрыла глаза, словно провалилась в сон. Чувствовала, что летит куда-то вместе с постелью, а в спальне очень пахнет яблоками. Она привезла корзинку в клинику военно-полевой хирургии, когда Андрей был ранен – в конце прошлого года. Тогда в её жизни ещё не было Зураба Сакварелидзе, и с Озирским они просто дружили.

Насмерть перепуганная Ирина Геннадьевна Скресанова тёмными декабрьскими вечерами листала справочники и призывала из глубин собственной памяти познания в области огнестрельных ранений грудной клетки. Сначала она работала за письменным столом, потом переместилась на пол, на широкий ковёр, где горой лежала имеющаяся в доме медицинская литература. Но девушка была педиатром, и потому не очень-то «волокла» в хирургии, особенно в военно-полевой. Впрочем, от неё этого никто и не требовал. Для Андрея Арина была всего лишь знакомой, которая навещала его в приёмные дни и передавала соки с фруктами. Тогда яблоки точно так же благоухали где-то в углу её комнаты на проспекте Космонавтов, вызывая в сердце сладкую тоску.

Внезапно аромат куда-то исчез, и Арина снова оказалась в своей спальне. Она отлично знала, что окно здесь выходит на восточную четверть. Но сейчас, вечером, вопреки всем законам природы, в окно светило солнце. От этого стало так страшно, что на Арину напал озноб, и захотелось бежать вон, без оглядки. Она поспешно села на кровати, не чувствуя своего тела, и стала искать домашние туфли.

И вдруг среди ватной тишины она услышала тихое шипение – будто прокололи велосипедную шину. Арина оглянулась на звук и закричала, но вопль стих в вязком воздухе потусторонней комнаты. Из-под электрической розетки высунула плоскую головку болотная гадюка. Она широко разинула пасть, и там мелькнуло раздвоенное жало. Пропав на мгновение, оно снова появилось, и змея в упор установилась крохотными немигающими глазками на Арину.

Молодая женщина хотела ещё раз закричать, но уже не смогла. Она только рванулась к двери, чтобы спастись от ядовитой твари, и чуть не упала с кровати. Часы показывали десять минут седьмого, и никакого солнца в комнате не было. Обои около розетки сияли нетронутым золотом, а рядом стояла горка с коллекцией фигурок из Уэленской резной кости. Зураб оптом купил коллекцию чукотских и эскимосских мастеров и подарил её жене на свадьбу – в числе других дорогих вещей.

Сердце Арины едва не выламывало рёбра. После благополучного пробуждения кошмар почему-то не исчез, а лишь превратился из потустороннего в реальный. Арина локтём вытерла со лба холодный пот, попробовала встать; но ноги дрожали, подгибаясь в коленях. Просидев так пять минут, и немного придя в себя, Арина решила, что нельзя оставаться тут и ждать Андрея. Квартира враждебна ей, полна смертельных опасностей, затаившихся именно в стенах. Как сказал муж? Под надёжной охраной? И шофёр будет следить за каждым шагом. Мимо него не проскользнуть. Если она попробует это сделать, сразу же попадёт под подозрение. Амбалы Зураба тут за каждым углом, особенно сейчас, когда он уехал на дело.

Надо поступить по-другому. Но как именно? А что, если поехать к Андрею в Ульянку? Адрес Арина знала, телефон тоже. Но как побороть ужас, окончательно решиться на этот рывок? Она ощущала ледяное дыхание смерти, исходящее из пустоты. И думала, что к Зурабу теперь уже никогда не сможет вернуться. Но куда от него спрятаться? Законный муж, господин, хозяин найдёт везде. Значит, без Андрея и тут не обойтись. Он втравил Арину в это дело, а потому просто обязан позаботиться о ней.

Она понимала, что лишь по счастливой случайности муж до сих пор не узнал, что Андрей был здесь. Но обманываться не нужно – он непременно узнает. Когда заботы, связанные с проведением сделки, останутся позади, Зурабу непременно доложат о проделках его супруги. Просто сейчас всем некогда – нужно протащить через весь город оружие, доставить радиотехнику и автомобили. А тут ещё эта заваруха в Москве, из-за которой все уже окончательно встали на уши. Но как только жизнь войдёт в привычную колею, и у Зураба появится свободное время, Арине придёт конец.

Озирский никогда не прятался от чужой беды, особенно если дело касалось его агентов. Значит, надо как можно скорее увидеться с ним, попросить приютить, спасти, оградить от напастей…

Арина торопливо переоделась в брюки-бананы и в лёгкий шерстяной джемпер молочно-голубого цвета. На ноги она натянула прогулочные полосатые тапочки – чтобы удобнее было бегать. Не стоит и пытаться самой сесть за руль – нужно вызвать шофёра, а потом слинять от него. Лучше всего это сделать в «Пассаже». Если магазины на Невском сейчас открыты, и в центре нет никаких беспорядков, так и надо поступить. В «Пассаже» есть секции, где торгуют коммерческими продовольственными товарами, а у скучающей мадам всегда могут возникнуть странные желания…

Арина сунула в сумочку деньги, которые были в её распоряжении, – рубли и доллары. Она посмотрелась в зеркало, увидела своё осунувшееся лицо. Хотела подкраситься, но потом махнула рукой. Всё равно и губы, и глаза у неё не очень-то красивые – узкие, и от этого лицо кажется злым. Да и кто будет сейчас смотреть на обыкновенную девчонку, которая бежит куда-то по своим делам? Наоборот, надо быть незаметной, серенькой, непривлекательной – тогда, может быть, удастся уйти от погони.

Арина остановилась на пороге спальни, оглядела её, будто прощаясь. А потом решительно, набросив на плечо ремень сумки, заперла дверь и вызвала лифт. В распоряжении жены Зураб оставил чёрную «Волгу», которая стояла сейчас под кустами сирени, на парковке. Боря Шилов, резервный водитель Сакварелидзе, читал газету «Смена» и одновременно пил крепкий кофе из крышки термоса.

Увидев хозяйку, он невероятно удивился, но никак этого не показал.

– Вы хотите куда-нибудь поехать, Арина Геннадьевна?

– Да, мне нужно в «Пассаж». Хочу купить коньяк «Наполеон» и конфеты к возвращению мужа. Может быть, что-нибудь ещё приглянется. Ближе нигде такого выбора нет, – совершенно естественным, немного капризным тоном говорила Арина.

Она открыла дверцу и уселась рядом с Борей. Тот допил кофе, привинтил крышку на место и сложил газету.

– Я всё понимаю, но… – Шилов повернул ключ зажигания, и автомобиль мелко задрожал. – Там, в центре, некоторые улицы могут быть перегорожены. Я вас просто предупреждаю, чтобы не было вопросов…

– Перегорожены? – удивилась Арина. – Почему?

– Баррикады, – просто пояснил Шилов. – Надо же защищать Ленсовет и мэрию.

– От кого? – Арина смотрела на него, как на ненормального. – В городе же нет никаких войск!

– Сейчас нет, а ночью могут войти, – понизил голос водитель. – В Москве очень тревожно. Ночью ожидается штурм «Белого Дома». Поэтому, на всякий случай, здесь тоже защитники готовятся отразить атаку…

– С помощью баррикад? – Арина заливисто рассмеялась. – Ой, в войнушку они не наигрались! Ладно, Боря, поехали. Авось, проскочим!

– Мне-то что! – Шилов начал выезжать с парковки, стараясь не задеть другие автомобили. – Я за вас боюсь.

– За меня не бойтесь! – беспечно махнула рукой Арина. – Кто мне что сделает?

– Конечно, – согласился Борис. – Но не хотелось бы устраивать провокации. Хозяин потом мне голову оторвёт…

– Ничего с вашей головой не будет, – нагло пообещала Арина водителю, от которого в скором времени собиралась сбежать, – что вы, как пуганая ворона, извините?.. – Она поставила сумку на колени. – Ничего страшного не случится. Не ночь же, в конце концов.

Со Свердловской набережной они въехали на Арсенальную. Потом Шилов повернул на Литейный мост, и Арина про себя отметила, что Нева уже совсем серая, осенняя. Недавно прошёл очередной дождь, и каждая лужа горела золотом под светившим от Стрелки солнцем. На мосту торчали какие-то странные люди – разговаривали, просто осматривали окрестности, прохаживались туда-сюда. И совсем рядом высился «Большой Дом», где работал Андрей. Но не было и речи о том, чтобы сейчас выйти, начать его здесь искать, и это всё больше раздражало Арину.

– Проспект точно перекроют, – пророчески произнёс Шилов. – Надо бы по Кутузовской проехать – так надёжнее.

– Я только не понимаю, зачем они это сделают! – сердито сказала Арина. – Если действительно высадят десант, что им все эти кучи мусора?

– Вообще-то верно, – подумав, согласился Шилов. – Чисто психологический эффект. Демонстрация воли и решимости.

– Знаете, когда здания такого рода берутся штурмом, – Арина кивнула в ту сторону, где остался «Большой Дом», – психологическими эффектами не спасёшься. Только город изуродуют своими баррикадами…

– Слава Богу, что пока не перекрыли! – Шилов завернул с Литейного на Невский. – А то весь день собирались блокировать гебню и ментов в их логове. – А, вон, видите, уже начинают! – Шилов указал в сторону Аничкова моста.

Там громоздились бетонные плиты, мотки колючей проволоки, куски кирпичной кладки и застывшего асфальта. Позеленевшие кони и их укротители, а также выкрашенная в ярко-оранжевый цвет ограда моста добили Арину окончательно. Глотая слёзы, она обдумывала, что будет делать дальше, но мысли разбегались, и сердце ёкало.

У подземного перехода на углу Невского и Садовой всё более мрачнеющий Шилов остановил машину и попросил Арину сделать покупки как можно скорее. До наступления темноты следовало убраться как можно дальше от центра, чтобы переждать решающую ночь в безопасности.

Арина пообещала управиться по-быстрому и заторопилась в секцию коммерческой гастрономии, где её знали как богатую покупательницу. Кроме «Наполеона» и конфет, она купила несколько разных пачек печенья для детей Озирского. Но после, вопреки собственному обещанию, она не вернулась на Невский, а прошла по галерее до конца, ненадолго останавливаясь около застеклённых и открытых витрин. Убедившись, что Шилов за ней не следит, Арина ускорила шаг и стала проталкиваться к выходу на улицу Ракова.

Возбуждённые голоса людей, обсуждающих последние новости, слились в раздражающий нервы гул. Всегда аккуратная и обязательная. Арина страшно переживала, что обманула хорошего парня, но иначе поступить она не могла. Дойдя до конца и уперевшись в закрытую дверь, она поискала глазами кого-нибудь из персонала. По щекам поползли мурашки – неужели придётся вернуться, сесть в «Волгу» и отправиться на Пороховые? А как же тогда Андрей узнает про станцию и автобусы? Нет, нужно раскошелиться, если это потребуется, потому что дело всего дороже…

– Дорогу! – послышался сзади низкий женский голос.

Арина вздрогнула и обернулась. Толстая, ярко накрашенная тётка, толкала перед собой громоздкую железную телегу с приятно пахнущими коробками.

Тронув кладовщицу за плечо. Арина зашептала:

– Извините, дама, я вас очень попрошу… Мне на улицу Ракова очень нужно. Я думала, что здесь открыто, как всегда. Можете выпустить меня через служебный вход хотя бы?

Толстуха выпятила живот:

– С какой это стати? Сказали – закрыть, мало ли что! И так тут все трясёмся – как бы чего ни вышло. Вам что, трудно пройти немного с Невского? Молодая, здоровая – какие проблемы?

Конечно, с точки зрения стороннего наблюдателя, просьба Арины выглядела весьма странно. Ничто не мешало ей выйти на Невский, а потом добраться до улицы Ракова – если бы не ждал в машине Боря Шилов…

Арина расстегнула сумку, достала новенькую полусотенную купюру и выразительно продемонстрировала её кладовщице. Та сначала приоткрыла рот, потом глазами показала на свой карман. И Арина быстро опустила туда бакшиш.

– Светлана! – окликнула кладовщица молодую женщину, тоже в фирменном халате, – отвези, будь другом, товар в парфюмерный – там ждут.

Потом, крепко взяв Арину за руку, толстуха прошептала:

– Пойдёмте, девушка.

Через минуту они уже стояли на улице Ракова, и кладовщица оглядывалась по сторонам. Арину тут явно никто не ждал, и потому её просьба показалась ещё более странной.

– Никому не говорите про это, – предупредила Арина. – Ради вашей же безопасности…

Она уже представляла, как Зураб начнёт выпытывать у продавцов, куда подевалась из «Пассажа» супруга, и потому решила немного припугнуть толстуху.

– Что вы, дамочка, конечно! – Та была и обрадована, и напугана одновременно.

Арина, махнув ей на прощание, побежала к площади Искусств, где напротив Русского музея банковал таксист. Она открыла дверцу лимонно-желтой машины и спросила:

– Вы свободны?

– Смотря куда ехать! – лениво ответил парень.

– В Кировский район, – торопливо ответила Арина.

Таксист пошире приоткрыл глаза, оглядел предполагаемую пассажирку и решил, то много с неё не надоишь.

– На конюшню[2] тороплюсь! – отрезал он, пожёвывая резинку.

– Не заметно, чтобы вы очень торопились, – заметила Арина. – Плачу в зелени*.

– Так бы сразу и говорили! – Таксиста будто подменили. Он стал вежливым и предупредительным. – Садитесь. Куда, говорите?

– В Ульянку. Доедете до проспекта Маршала Жукова, там я назову точный адрес. И давайте как можно скорее. Вот вам задаток, чтобы не было вопросов. – Арина сунула в руку таксиста три доллара по одному, что уже равнялось девяноста рублям.

Воодушевлённый такой удачей, парень направил желтую «Волгу» и зелёными шашечками к набережной Фонтанки. Арине стало смешно, потому что со стороны машина напоминала яичницу с луком.

Вновь увидев Аничков мост и материалы для строительства баррикад, Арина вспомнила Борю Шилова и пожалела его. Ждёт, бедняга, свою хозяйку, а она… Тьфу, какая гадость, подлость! Борису мало не покажется, когда Зураб узнает об этой истории. Но не нужно было окружать её флажками, как волка на охоте! Теперь в первую очередь нужно о собственной безопасности думать. Вот ведь странный у неё характер – только что помирала от страха, а теперь всё вокруг интересно. Мысли скачут в голове, как блохи, и хочется хихикать по любому поводу…

Таксист не молчал – он всю дорогу рассуждал о политике, а также высказывал собственные мысли насчёт баррикад. В общем и целом они совпадали с Ариниными – баррикады не нужны, скоро всё закончится, никакой перестрелки не будет. Впрочем, он признался, что вчера здорово перепугался за свой бизнес и даже подумывал уехать из страны.

– Я чуть не напился с горя, да на работе был! – рассказывал таксист, энергично крутя баранку. – Только жить начал, а тут такое. Ни зелени тебе, ни других удовольствий. Становись опять шляповозом и катай старушек за «деревянные»?..

Арина про себя отметила, что в точности то же самое говорили Зураб и его московский гость. Люди, вкусившие зелья свободы и вседозволенности, не захотят возвращаться в «совок». Но все эти люди сейчас не на баррикадах – у них других дел полно. Тогда кто же там? Наверное, студенты и всякие научные сотрудники, которым в институтах нечем заняться. Каждый считает, что в Америке только его и ждут…

– А вы всё время на такси работали? – с любопытством спросила Арина.

Водила покачал головой, сворачивая с набережной Фонтанки на проспект Газа.

– Не всегда. Бывало, и на «скорой» вкалывал, когда там неплохо платили. Теперь вспомнить жутко! Ночью, в любую погоду, всё на нервах. А как жил? Да моя собака теперь лучше живёт!

– Там же нужная работа! – не выдержала Арина. – Я сама врач, знаю. Вы же людей спасали!

– Спасал! А что имел? Часто и носилки приходилось таскать за санитара. Инфарктники, инсультники, всякие дам жертвы ДТП… Стоны, хрипы, кровища. Бывало, что и мозги по асфальту, и дерьмо в салоне. А сейчас – «Мальборо» и французское вино, баксы и рестораны! Хочу – везу клиента, хочу – отшибаю. Как «грины»[3] в «деревянные» переведёшь – аж дух захватывает! Кстати, если вы врач, откуда у вас доллары? – прищурился таксист.

– Муж за границей работает. – Арина прикусила губу и повернулась к открытому окну. Чёрт дёрнул трепаться с этим выжигой! Сколько раз давала себе зарок держать язык за зубами – и хоть убей…

Смекнув, что слишком ушлый водила может навредить делу. Арина попросила его остановиться на улице Маршала Захарова. Она расплатилась, убедилась, что машина уехала, и торопливо направилась к Петергофскому шоссе. Потом взглянула на часы, ахнула и бросилась бежать, не думая уже ни о чём. Хорошо, что один раз Арина здесь побывала, и потому не пришлось долго кружить по дворам.

Она влетела в парадное, чуть не сбив с ног бабку, которая вела за руку толстого внука. Тот еле загребал ногами, уродуя импортные новые кроссовки – видимо, купленные к новому учебному году.

– Ишь, пацанка носится! – каркнула вслед старуха. – Этак и людей пришибить недолго…

Поскольку лифт был занят. Арина через ступеньку припустила вверх. Выплёвывая набившиеся в рот волосы, она припала лбом к стене и некоторое время отдыхала. Потом, найдя нужную квартиру, нажала на кнопку звонка, молясь всем угодникам, чтобы кто-нибудь оказался дома.

Молитва была услышана, потому что за дверью раздались шаги. Потом грудной женский голос спросил:

– Кто там?

– Мария Георгиевна, вы меня не знаете… Мне Андрей очень нужен. Откройте, пожалуйста! Он должен был сегодня со мной встретиться…

Арина успела подумать, что мать Андрея может ей и не открыть. Человек незнакомый, дома, наверное, дети – мало ли, что может случиться? Но Арина ошиблась, потому что один за другим защёлкали замки, потом открылась дверь. Наверное, Мария привыкла к таким визитам – агентура у её сына была обширная.

На пороге появилась удивительно красивая, несмотря на усталый вид, женщина. Мать Андрея куталась в пуховый платок, хотя на улице было тепло, и Арина жалела, что оделась в шерсть. Мария Георгиевна оказалась настоящей генеральской дочерью – в своей белой, с кружевом, блузке и тёмной юбке до середины икры. Широкий лакированный ремень с массивной пряжкой плотно обхватывал её тонкую, даже без корсета, талию.

Арина виновато улыбнулась, увидев эту величественную даму, и опустила голову.

– Простите меня, нахалку, но дело очень срочное. Андрей дома?

– Он вскоре должен прийти, – ответила мать Озирского и дотронулась до дрожащей Арининой руки, сжимающей ремень сумки. – Проходите, девушка! – Она посторонилась. – Вы чем-то расстроены? Как вас зовут?

Арина назвала имя и девичью фамилию. Успокоенная видом и голосом хозяйки, она наконец-то разжала пальцы, и сумка упала на подзеркальник.

Мария Георгиевна встревоженно спросила:

– Ира, вы нездоровы? Проходите на кухню. В одной комнате внучка спит, в другой не прибрано. Лёля простыла на даче, почти всё время плачет. Ей трудно дышать носом – гайморит…

Арина вспомнила про испорченный дымоход на даче – Андрей вскользь упомянул об этом тогда, в ночь на понедельник. Она тогда спросила, один ли Озирский сейчас живёт в квартире. Оказывается, его матери и детям стало опасно находиться на даче, и они вернулись домой.

– Я понимаю, что вам трудно одной с детьми, – горячо сказала Арина. – Может быть, нужны какие-нибудь продукты, лекарства? Я бы могла…

– Что вы, мне ничего не нужно! – запротестовала Мария. – Проходите на кухню, садитесь за стол. Я сейчас чай поставлю. Вы вся дрожите. Что с вами? Кто-нибудь напугал?

– Я не понимаю, как вас-то ещё не напугали! – Арина прижала холодные ладони к горячим щекам. Мать Андрея зажгла газ под стоящим на конфорке чайником. – Какое-то безумие на улицах, остервенение. Танков и войск нет, но все только о них и говорят. Запасают арматуру, камни, наверное, даже бутылки с горючей смесью – а врага не видно. Это становится похоже на паранойю…

– Ничего, сейчас вы в безопасности! – Мария положила руку на запястье Арины. – Сын обещал заехать около семи, а потом опять куда-то сорвётся. Но я уже привыкла к его режиму и всё время держу горячий обед под куклой. – Озирская указала на стол-тумбу. Там на кастрюле, как на троне, сидела ватная черноволосая купчиха.

– Андрей ко мне собирался, но я приехала сама. Так будет безопаснее для нас обоих. – Арина, вспомнив о чём-то, юркнула в прихожую, откуда вернулась с пластиковым пакетом. – Вот, возьмите. Тут коньяк, конфеты, печенье разное…

– Ира, вы с ума сошли! – всполошилась Мария. – «Наполеон»! Это же баснословно дорого стоит! Я не могу принять такой подарок. – Мать Озирского даже побледнела и спрятала руки за спину.

– Берите, иначе я обижусь! – резко сказала Арина. – Коньяк может долго храниться – и до Нового года, и после. То же самое и конфеты. Пусть дети печенья покушают – сейчас с продуктами напряжёнка. – Гостья снова уселась на табуретку. – Я не привыкла приходить с пустыми руками.

– Хорошо, Ира, я возьму, – с непривычной кротостью сказала Мария. – Действительно, дети мало видят лакомств. Да и простую кашу сейчас сварить – тоже проблема. Внучке-то год и пять месяцев, так что ей печенье придётся в молоке размачивать, – задумчиво продолжала Мария. – А старшему, Жене, в больницу отнесу…

– Он в больнице? – испугалась Арина. – Простите, я не знала.

– А почему вы должны это знать? – удивилась Мария. – Ваши гостинцы всё равно дойдут до мальчика. Он лежит в Четвёртой детской с воспалением лёгких. Вот так мы пожили на даче…

– И давно? – Арина прижала локтём трепыхнувшееся сердце.

– Нет, второй день. Сначала старались на дому справиться, а вчера врач предложила его госпитализировать. Действительно, больница хорошая. Я его сопровождала и всё осмотрела. Далеко от нас, правда, но ничего, прямая линия метро. Там садик яблоневый, рядом – зелёный двор. С одним-то ребёнком мне легче стало. Но теперь за сына сердце изболелось. Эта его адова работа, похождения в банды, масса подозрительных физиономий в нашей квартире… Но сыну такая жизнь нравится, и я смирилась. Сама виновата – воспитала его соответственно.

– Да, я знаю, он рассказывал о ваших принципах, – кивнула Арина. – И я восхищаюсь вами! Так спокойно обо всём этом говорить…

– В жизни человек должен обязательно пройти через разные, порой диаметрально противоположные испытания. – Мария смотрела на закипающий чайник и говорила ровно, тихо, но твёрдо. – Бедность и богатство, комфорт и лишения, свет и тьма, страх и отвага – всё должно быть ведомо ему. Только закалившись в огне, а потом остыв в воде, он может приобрести нужную прочность. Я, к примеру, родилась в достаточно обеспеченной, любящей, полной семье. Потом потеряла мать, а отец всё время был в командировках, в том числе и за границей. Я подолгу жила одна, сводила концы с концами, учила уроки, вела хозяйство. Тысячу раз могла попасть в плохую компанию, пойти по кривой дорожке, бросить школу – но не сделала этого. Моя попытка вновь обрести большую, зажиточную, интеллигентную семью с треском провалилась. И я поняла, что ни один мужчина не дотянет до моего отца, который был и остаётся для меня идеалом. Тогда я решила сама воспитать такого мужчину…

– И у вас это прекрасно получилось! – перебила Арина. – Извините, но я действительно так думаю.

– Хотелось бы надеяться, – сдержанно заметила Мария. – Отец был генералом госбезопасности, и теперь мне этим колют глаза. Кстати, и Анджею тоже. – Мария называла сына по-польски. – Теперь многие женщины считают меня чокнутой, но я лишь смеюсь над ними. Они просто не понимают, что только так и нужно обращаться с мальчиком, чтобы потом видеть рядом с собой мужчину.

– Я бы не смогла так, как вы, – чистосердечно призналась Арина. – Наверное, я истеричка, слабачка. Мне жаль, что ваши внуки остались так рано без матери. А Андрей замечательно держится, и вы тоже. Такое не каждому дано…

– Успокойтесь, Ирочка, что вы! – Мария заметила, что из глаз гостьи закапали слёзы.

Она говорила, как всегда, взволнованно и сдержанно, стараясь сохранять самообладание. Но в это время дверь открыли ключом, и в прихожей послышались быстрые шаги.

– О-о, кого я вижу! – Андрей, похоже, очень удивился. – Захожу и чувствую, что Ариниными духами пахнет! Решил, что у меня от переутомления галлюцинации. – Он смотрел на гостью смеющимися глазами и ничуть не стеснялся матери. – Ты как здесь оказалась?

– Решила сама к тебе приехать, потому что ко мне нельзя. За квартирой следят. – Арина встала с табуретки. – У меня всё с собой, сейчас тебе отдам.

– Мам, нам нужно поговорить наедине, – заявил Андрей. – В комнате Лёлька спит?

– Да, я еле её уложила. Носик заложен, она плачет. Пришлось бежать за детским галазолином, чтобы хоть немного полегчало. Вы уж постарайтесь говорить тише, а то разбудите, и всё начнётся сначала. – Мария всё так же куталась в платок.

– Пойдём, в прихожей пошепчемся. – Андрей схватил Арину за локоть и вытащил из кухни. – Почему ты решила, что за квартирой следят? Я ведь как-то прошёл…

– Тогда, видимо, ещё не следили. Но узнали о событиях в Москве, решили усилить охрану, – объяснила Арина.

Она сияющими глазами смотрела на Озирского и замечала всё – его испанскую кожаную куртку, американскую чёрную рубашку, такого же цвета «бананы» и туфли.

– А как ты сейчас улизнула? – поднял брови Андрей. – Трудно было?

– Да нет, не очень. Муж велел только с шофёром выезжать, и мне пришлось подчиниться. Но в «Пассаже» я прошла насквозь и поймала такси. Жалко парня, конечно, то ты для меня дороже, – откровенно призналась Арина.

– Ты прямо во двор приехала? – забеспокоился Андрей.

– Да нет, не такая я дура, как ты думаешь, – обиделась Арина. – За квартал «тачку» остановила.

– Вот и славно, – заметил он. – Что тебе удалось узнать?

– Всё, что ты просил, – гордо заявила Арина. – Они переправляют товар сегодня – это точно. Зураб уехал из дома тридцать пять минут шестого. У него была договорённость где-то встретиться с Дмитрием. Но потом тот позвонил и сказал, что приедет прямо на станцию.

– Откуда ты знаешь, что Стеличек мужу сказал? – прищурился Андрей.

– А я трубку параллельного сняла, – беспечно хихикнула Арина. – Ничего, кажется, не заметил. Больше того, я записала номера автобусов, которые повезут это оружие. У них были арендованы сначала другие, а потом поменялись. Митя Зурабу номера назвал, а я подслушала и теперь передаю тебе. Вот, тут они у меня! – Арина достала блокнот, нашла между строчками нужные записи.

– Момент! – Андрей добыл свой ежедневник, будто из воздуха. – Где они? Вот эти? Отлично! – Он переписал номера и вскинул на подругу удивлённые, прозрачные глаза. – Ну, ты даёшь! Это же полный аншлаг. Ещё выведала что-нибудь?

– Я спросила мужа, где можно будет его найти ночью. Мол, боюсь одна оставаться, и всё такое…

– И что? – Андрей стал похож на пантеру, приготовившуюся к прыжку.

– А вот! – Арина протянула руку ладонью кверху. – Он мне телефон написал. Сказал, что будет там с двух часов ночи и всё утро.

Андрей, восхищённо качая головой, переписал в ежедневник ещё и этот номер.

– Так… Выходит, передача должна состояться в два часа ночи или чуть позже, – прикинул он. – Конечную станцию мы вычислим, и это – победа. Автобусы, считай, в наших руках. Целую ручки! – сказал Озирский и тут же прижал пальчики гостьи к своим губам. Она покраснела от смущения и восторга. – Номер телефона говорит о том, что это – Московский район, а конкретно – Предпортовая. Того и следовало ожидать. Откуда можно следовать туда через весь город? Из северных районов – Приморского, Выборгского, Калининского. Везде есть станции и склады, так что там искать смысла нет. Нужно перехватить их на подъезде к Предпортовой…

– Анджей, Ира, обедать пора! – напомнила Мария Георгиевна. – Или, скорее, ужинать.

– Аринка, давай-ка подзаправимся! – пригласил Озирский.

Он пошёл сначала в ванную тщательно вымыл там руки, а потом с видимым удовольствием устроился за столом. Арина, не спуская с него влюблённых глаз, села напротив. Есть ей совсем не хотелось, но за компанию с Андреем она была готова даже умереть.

– Можно мне остаться здесь пока? – спросила Арина, когда грибной суп был съеден. – Честное слово, я мужа до смерти боюсь! Ведь ему доложат, что я от водителя сбежала…

– Именно это я и хотел тебе предложить! – Озирский принял из рук матери тарелку с каким-то странным кушаньем, напоминавшим рагу. От него пахло мускусным мылом и цитрусовым одеколоном. – Я не могу отправить тебя обратно в логово. Вот когда твоего благоверного повяжут, сможешь вернуться. Постараемся сделать так, чтобы как можно больше его амбалов тоже оказались в изоляторе. Сейчас, разумеется, ты останешься здесь. Мам, я тебя очень попрошу никому дверь не открывать, запереться на все засовы. Я еду в телецентр, на Петроградскую – там у меня есть дела. Разумеется, твои сведения я немедленно передам по назначению. А это сейчас сделать довольно трудно, потому что на местах никого нет. Все бегают, как муравьи во время пожара. А потом, разумеется, я подскочу на захват этих автобусов. Проконтролирую всё лично, а после тебе расскажу. – Озирский с аппетитом ел, и за ушами у него трещало.

Арина клевала, как птичка, и не чувствовала вкуса рагу.

– Боже, Андрюшка, как я за тебя-то боюсь! – Она под столом положила руку ему на колено.

Андрей немедленно стиснул в своей сильной шершавой руке нежные тонкие пальцы, но сам при этом не перестал. Неизвестно, догадалась ли о чём-нибудь Мария; но она сделала вид, что ничего не заметила.

В это время в комнате раздался детский плач, и бабушка поспешила к внучке. Воспользовавшись её отсутствием, Андрей и Арина обнялись и слились в очередном бесконечном поцелуе, который на сей раз оказался особенно страстным…

ГЛАВА 4

Когда Всеволод Грачёв вышел из подъезда дома, стоящего на углу Кировского проспекта и улицы Братьев Васильевых, надвигалась очередная гроза. Вдали, над мостом, мелькнула светящаяся нитка молнии и исчезла в Неве. Чуть позже в той стороне несильно громыхнуло. Усиливающийся ветер гнал по тротуару пыль, мусор, грязные, рваные газеты.

Ветер был южный, а Всеволод шёл на север, и потому глаза его не страдали. А вот людям, что двигались ему навстречу, приходилось несладко. Бесконечный поток шёл на Исаакиевскую площадь, а Грачёв торопился к телецентру. Там они должны были встретиться с Минцем, который позвонил Всеволоду с Литейного. Он сказал, что Захара Горбовского целый день нет на месте, и по поводу предстоящей операции докладывать некому. Грачёв, только что вернувшийся из Владикавказа, бросил всё и побежал решать проблемы, чтобы успеть к вечеру подготовить операцию.

Петренко был в отпуске, в Ялте, и Захар даже не успел оставить заместителя. Вихрь политических потрясений закружил его, как пушинку, лишив возможности работать. Горбовский являлся депутатом Верховного Совета России, его срочно вызвали в Москву на экстренное заседание.

От этого начальник, кажется, сумел отбиться. Но из Мариинского дворца всё равно не вылезал, и потому его отдел оказался предоставлен сам себе. О таком бандиты могли только мечтать. Нужно было постараться, чтобы они о своём счастье как можно дольше не узнали. Налаживать работу приходилось в авральном режиме, и Саша и решил вызвать Грачёва.

Омоновский командир Владислав Вершинин, с которым Всеволод работал зимой по купюрам, позвонил ему из своей квартиры на улице Чайковского. Влад забежал туда всего на несколько минут, чтобы пообедать и сообщить жене Майе, что его всю ночь не будет дома. Сейчас омоновцы охраняли телецентр, но от кого конкретно, никто не понимал. Двумя днями раньше Влад договорился с Захаром, что пятеро его парней примут участие в задержании оружейного конвоя. Теперь Всеволод думал, что им придётся обойтись без этой, весьма существенной подмоги.

В глубине души Грачёв надеялся, что все вместе они придумают выход из положения. Войска в Ленинград не ввели, и уже было ясно, что не введут. Массовый психоз нагнетался искусственно, причём очень успешно. Толпы людей с горящими глазами метались по улицам и площадям, размахивая триколорами, арматурой, бутылками с неизвестным содержимым и прочими опасными предметами. В Москве все указания о чрезвычайном положении игнорировали, подавая ленинградцам пример. Ладно, разным лоботрясам, которым надоели прежние развлечения, хочется покрасоваться ночью на так называемых баррикадах, но милицию-то зачем от дела отвлекать?

Разумеется, Стеличек сейчас и поедет – он давно просёк ситуацию. Надо поскорее собраться где угодно, пусть на улице Чапыгина, и решить, как вести себя ночью. Поскольку Влад сейчас там, они с Минцем тоже подъедут и обменяются своими соображениями. А если бы ещё и Озирский подскочил, было бы полное счастье…

Всеволод так задумался, что не сразу услышал Лилины крики у себя за спиной. Она бежала сзади, в туфлях на шпильках и красивом кремовом платье с обильной вышивкой. Ветер надувал пузырями полупрозрачные ниспадающие рукава, закручивал вокруг ног подол и вздымал дыбом её светлые блестящие волосы.

– Лилька, ты-то зачем выскочила? – Грачёв наконец-то очнулся от задумчивости. – Вернись сейчас же – вон, гроза начинается!

Воспользовавшись остановкой, Лилия нагнала Всеволода и вцепилась в рукав его пиджака в мелкую серую клетку.

– Севочка, миленький, не ходи туда – я боюсь! Ты видишь, что делается? Только что гроб отвозил, даже отдохнуть не успел. Вдруг и тебя тоже?..

– Отстань! – Всеволод вырвал у Лилии рукав и зашагал дальше. – Двум смертям не бывать…

– Подожди, Севочка! – взмолилась Лилия, смешно прыгая следом. – Каблуки у меня…

– Я же говорю тебе – возвращайся! – прорычал Грачёв. – Как это мне туда не ходить? Я при исполнении, понимаешь? А ты иди обратно, будь вместе с детьми. Там же Светка, которая, на тебя глядя, тоже увяжется. Мать ты или нет, в конце концов?

Молния озарила тротуар, дома, автомобили, ограду садика и деревья за ней. Гром на сей раз грохнул просто оглушительно, и тут же по асфальту заколотили капли. Всеволод сделал последнюю попытку отправить Лилию домой.

– Поворачивай, мать твою! Видишь, какая гроза? Вымокнешь, заболеешь, и возись потом с тобой! И так лёгкие ни к чёрту…

А навстречу, не обращая внимания ни грозу, двигалась бесконечная толпа. Там было много женщин и детей, некоторые даже в колясках. Заметив мамашу с крошечным младенцем, Всеволод разъярился окончательно.

– Вот ведь бабы! Наверное, вчера из роддома вышла, а сегодня уже на митинг прётся… Я б такую на месте родительских прав лишил, будь моя воля. Куда детишек тащат, стервы?

– Севочка, у меня же правда каблуки сломаются! – канючила Лилия. – Не беги так! Тебе что, на пожар надо?

– Примерно так, – процедил Грачёв сквозь зубы. – А ты выбирай одно из двух. Или возвращаешься домой, или бежишь босиком. Кому какое дело до тебя, в натуре?

Всеволод раскрыл зонт, который всё это время держал в руке.

Панель кипела пузырями; мощные потоки воды смывали с неё грязь и мусор. Из серо-жёлтого неба то и дело вылетали трепещущие голубым светом зигзаги, уходили в Неву, в землю, в громоотводы. Лилия с облегчением скинула туфли и припустила за Всеволодом, легко выдерживая взятый им темп.

При этом она успевала спрашивать, заглядывая другу в лицо:

– Почему стервы, Севочка? Женщины и дети – всё-таки препятствие для солдат. Они смогут оставить наступление, наверное. Если у военных есть хоть капля совести…

– Ну, давай, давай! – подзадорил Грачёв. – Бери Костю с Яшей – и вперёд. А я тебе до кучи беременную Светку пришлю, и Богдана в придачу…

– Нет, конечно, не все могут на такое решиться, – согласилась Лилия, смахивая с лица дождевые капли. – Я бы, например, со страху умерла. Но если женщины находят в себе силы, верят в правоту своего дела, никто не может им запретить…

– Вот и плохо, что никто не может! – Грачёв, подхватив Лилию под мышку, перенёс её через осколки от разбитой бутылки. – Если бы я раньше не работал в КГБ, мог поверить во всякие такие байки. Я что, не знаю, как перевороты совершаются? Проходили это – тема у нас такая была. И нынешнему председателю я бы даже кола не поставил за организацию дела. Ты можешь себе представить, чтобы реальных путчистов могли остановить женщины с детьми? Тогда это – не путчисты, и хватит повторять всякий бред. ГКЧП – просто остолопы, причём весьма мирные и даже трусливые. Не понимаю, зачем им вообще потребовалось во всё это вписываться. Мутная какая-то история, над которой я потом подумаю на досуге. А ажиотаж разводят именно те, кто надеется от этого выиграть, продвинуться по карьерной лестнице. Жаль ради всего этого детей мучить на площадях. Они, когда вырастут, спасибо за это не скажут…

Вдрызг мокрые, несмотря на зонтик, они перешли Карповку. За всё время Всеволода и Лилию не нагнал ни один автобус или троллейбус. Общественный транспорт вообще куда-то исчез, а весь Кировский проспект заняли демонстранты, их машины и мотоциклы. Гроза улетела так же быстро, как и собралась. Дождь ещё капал какое-то время, а потом выглянуло солнце, и воздух тут же опять стал жарким.

– Севочка, ну неужели тебе не могут дать ни дня передышки? – всхлипывала Лиля, снова терзая грачёвский рукав. – Человек ты или машина?

– Я – капитан милиции, – думая о своём, ответил Всеволод.

– Ну и что? Нахальство какое-то! – возмущалась Лиля своим певучим голосом. Мокрая, растрёпанная, расстроенная, она всё равно была чертовски хороша. – У вас там народу куча, без тебя разберутся. Вечно ты в самую гущу драки лезешь, того и гляди шею свернёшь. А я что делать буду?

– Что раньше без меня делала, то и будешь, – раздражённо отвечал Всеволод. – Мы знакомы всего ничего…

– Вижу, ты просто хочешь от меня сбежать! – укорила его Лилия. – Вполне мог отказаться…

– Да, не хочу! И не откажусь! Поздно меня переделывать, подруга, – твёрдо сказал Грачёв. – Отец с братом такими были, и я таким буду. Кончай этот разговор – мне некогда.

Он вспомнил цинковый гроб Алима Гюлиханова, который вёз в деревянном ящике во Владикавказ. Там покойного переложили в другой, красный с чёрным, и вчера над закрытой крышкой в небо выстрелили карабины. Один из них держал в руках сам Грачёв, и сейчас вспомнил, как дёрнулось оружие в руках, упала гильза, пробежала по телу волна от отдачи. А вот теперь, если он не сумеет организовать работу отдела, жертва Алима может оказаться напрасной. Бандиты провезут в страну оружие и убьют ещё многих.

Потом Всеволод вспомнил непривычно жёлтое, худое лицо брата среди цветов, точно в таком же гробу, как у Гюлиханова – только открытом. И тогда ему показалось, что рядом лежит совсем чужой человек, не похожий на того Михаила, которого знал Всеволод. Будто бы брат перед смертью долго голодал и оттого весь высох, постарел, даже поседел. Наверное, никакое тело, даже самое сильное и тренированное, не могло без последствий принять в себя сорок пуль, не сплющиться, не сжаться. Тогда тоже стреляли карабины, и падали в снег шипящие горячие гильзы – на Южном кладбище…

– Лилька, у тебя уже нос посинел, – миролюбиво сказал Всеволод своей подруге. – Шла бы домой – вон, видишь, троллейбусы появились!

– Нетушки! – по-детски сказала Лиля. – Раз пришла сюда, с тобой и останусь.

Похоже, ей понравилось бегать босиком под тёплым дождиком, потому что туфли так и остались в руках. Прижимаясь к Грачёву, Лиля следовала за ним сначала сквозь одну цепочку милиционеров, потом – через другую. Отчаявшись прогнать влюблённую женщину, Всеволод одной рукой предъявлял удостоверение, а другой – обнимал Лилю за узкие плечи. Мужчины с удивлением смотрели на маленькие мокрые ножки ослепительной блондинки и втайне завидовали чернявому рослому сотруднику криминальной милиции.

На крыльце, у входа в здание телецентра, в общей сутолоке Грачёв заметил Минца, Вершинина и Андрея Озирского. Влад был в форме. Андрей – как всегда, в потёртой кожанке. А вот Сашка выглядел неподобающе нарядно – в белых брюках, яркой футболке и импортной ветровке цвета крем-брюле.

– Привет! – Минц пожал руку Грачёву. – Наконец-то нашлась пропажа.

– Какая? – не понял Всеволод.

– Захар Сысоич! Его, оказывается, в мэрию отправили и не давали никуда выходить. Мол, если арестуют наше начальство, Горбовский должен принять на себя эти обязанности…

– Тогда его не в мэрию нужно было отправлять, а куда-нибудь подальше. – Грачёв заметил, с каким интересом Лилия разглядывает Андрея. Да, конечно, такая красота ни одну женщину не может оставить равнодушной. – Кстати, а почему для этого Захара-то выбрали? Бездельников, что ли, в Мариинском мало?

– Его повышают на днях. И он нас покинет, – сообщил всезнающий Минц. – На его место, разумеется, поставят Петренко.

– Не слабо! – присвистнул Всеволод. – А на место Петренко кого продвинут?

– Понятия не имею, – пожал плечами Минц.

– Чего ломаешься-то, Сашок? – усмехнулся Андрей. – Захар в тебе души не чает. – Как говорится. «Старик Горбовский нас заметил…»

– Андрей, ты же знаешь, что это – не для меня. Если зайдёт разговор, я откажусь! – поддержал «стебуху» Минц.

– Ребята, вы малость отвлеклись, – напомнил Вершинин, постукивая пальцем по сигарете. – Эти вопросы можно обсудить и потом. Но для меня, признаться, стало откровением, что Захара так повышают. Это же сразу две звёздочки на два просвета.

– Итого – три! Надо будет новоявленного полковника поздравить, если ночью нас всех не перебьют, – заметил Минц. – Насчёт автобусов уже выяснили. Какого они парка, кто давал распоряжение сдать их в аренду. Всё это потом очень даже пригодится. Действительно, они поедут к станции Предпортовая…

– Значит, и станция уже известна? – удивился Всеволод.

– Да! – гордо сказал Минц. – Благодаря Андрею и его отважному агенту. По номеру телефона пробить место установки – пара пустяков.

Озирский зябко повёл плечами, улыбнулся, но почему-то вымученно, грустно.

– А каким маршрутом, неизвестно?

Вершинин поправил свой чёрный берет. Его серо-голубые глаза под изломанными бровями смотрели, как всегда, серьёзно, слегка отстранённо. На узкой переносице проступил белый шрам, а лоб избороздили морщинки.

– Пока не выяснили, но в любом случае подъездных путей не минуют, – доложил Минц. – Даже если не воспользуются Первым Предпортовым проездом, попадутся в расставленные сети. Лишь бы только не утекло сейчас, а там – дело техники. Шестьдесят восьмое отделение обещало помочь, так что людей хватит.

Саша расстегнул «молнию» на куртке, снял её и подставил лицо влажному тёплому ветру.

– Я ещё надеюсь выпроситься у своего начальства, – предупредил Вершинин. – По-моему, задержать крупную партию оружия важнее, чем сражаться тут с ветряными мельницами.

– Андрей, ты как? Будешь с нами ночью? – спросил Всеволод. – Ведь у тебя ещё отпуск не кончился.

Его насторожило усталое, хмурое выражение лица друга. Взгляд огромных, влажных глаз Озирского был отсутствующим, равнодушным.

– Мне бы очень этого хотелось, – после небольшой паузы отозвался он. – Но, как оказалось, опять всплыло дело о том подохшем рэкетире. Помнишь? Ну, которого я нечаянно замочил. Хоть кругом и кавардак, а про это немедленно вспомнили. Как только освобожусь, подъеду на Предпортовую.

– Им чего, делать нечего? – удивился Грачёв. Он выстукивал дробь носком ботинка по ступеньке, потому что очень волновался. – Хотят врагов побольше найти? Выявить все преступления кровавого режима? Я сказу сказал, что не так уж плохи дела у демократических властей, иначе они бы сейчас вытряхивали дерьмо из порток…

– Андрей, твой агент в безопасности? – забеспокоился Минц, сильно расстроенный из-за царящего вокруг психоза. – Ты не насторожил наших «друзей»?

– Я не Господь Бог. Откуда мне знать наверняка? Старался, во всяком случае, не насторожить. Влад! – повернулся Озирский к Вершинину, – потолкай своего шефа. Что тут, без тебя не обойдутся? Слишком много актёров для одного бездарного спектакля. А агент в безопасности, Сашок, так что успокойся. – Андрей, как всегда, пихнул Минца локтём. – Вы когда будете на месте?

– С двенадцати ночи. Может быть, даже раньше. Туда с Литейного машина пойдёт, «уазик». Заедем в шестьдесят восьмое отделение, известим ГАИ, – сказал Минц. – А после всего – на станцию.

– Транспортная милиция в курсе, – добавил Грачёв. – Мы с Тенгизом лично туда звонили. Они тоже помогут, в случае чего. Если, конечно, их не пошлют за правду бороться…

– Я всё-таки попробую дозвониться до своего начальства, – сказал Вершинин и скрылся за дверью телецентра.

* * *

Почти сразу же после того, как Владислав покинул компанию, с Кировского проспекта на улицу Чапыгина завернул голубой «Москвич» ИЖ-412, с российским флажком у лобового стекла. Сидящий за рулём бородатый длинноволосый парень что-то шепнул милиционеру. Тот пропустил его поближе к телецентру, но велел припарковаться на стоянке гостиницы «Дружба».

Патлатый водитель вылез из машины, запер её и направился к дому шесть, оставив в салоне своего пассажира – молодого человека с соломенными волосами, падающими на воротник широкой кожаной куртки. У него было бледное узкое лицо с тенью отрастающей щетины над верхней губой, а глаза скрывались за матовыми очками. Большими, но красивыми руками молодой человек достал из-за пазухи пачку сигарет «Бонд», дорогую зажигалку; не спеша закурил. Приятно пахнущий дымок потёк на улицу через щёлку над правым ветровым стеклом. Пассажир располагался на заднем сидении более чем скромного автомобиля, совершенно не подходящего для него.

Отсюда ему были хорошо видны люди на ступенях телецентра. Из-за полнейшей неразберихи, царившей в этот вечерний час около здания городского телерадиокомитета, Митя не сразу обратил внимания на знакомых ему мужчин. Прежде всего, он заинтересовался красивой блондинкой в мокром полупрозрачном платье. Она почему-то была босая, а модельные туфли держала в руке. В следующий миг Стеличек тихо ахнул – в одном из собеседников женщины он узнал Минца.

Сашенька опять толкал пламенную речь – как тогда, на суде. Он вытянул круто изогнутую, в россыпи смоляных завитков, шею из воротника импортной куртки. Точно так же, вздёргивая подбородок и опуская покатые плечи, прокурор Минц оглашал обвинение в суде. И девятнадцатилетнему подсудимому Стеличеку пришла безумная мысль когда-нибудь срубить эту небольшую, изящную голову с длинной шеи. Вот прямо так, топором.

Все годы в зоне Инопланетянин лелеял эту мечту, позабыв и о судьях, и о потерпевшем. Он помнил только Сашу, ненавидел его пламенно, всё время напоминал о нём дяде Веталю. Тот постарался восстановить справедливость в прошлом году, но не преуспел в этом – только сам попался и вскоре умер. Теперь же Дмитрий получил возможность как следует разглядеть своего главного врага.

«Ишь, в белых брючках! Опять втирает, падла… Треплись, треплись с бабой, котяра паршивый. Сегодня тебе всё равно не до нас. Когда же ты только женишься? Я ведь очень хочу твоё счастье порушить…»

Дмитрий ещё в зоне наметил для себя рубеж, за которым начнёт охотиться на Минца всерьёз. Горящему жаждой мести противнику было приятнее прикончить довольного жизнью отца семейства, а не неприкаянного повесу, каким Минц был сейчас.

Далее мысли Дмитрия потекли более спокойно, даже лениво. Он смотрел на Всеволода Грачёва и вспоминал, как зимой звонил ему из «Шереметьева-2», предлагал сотрудничество. Как раз во время обмена денег, когда столько всего случилось! Параши покойные, Иващуга с Жислиным, хотели его подставить. Пообещали, что не тронут семью Баринова. Если Митя возьмёт на себя опасную задачу. Он должен был звонить Грачёву, писать ему письма, слать белый лист. Думали таким образом обезопасить себя, но ничего не вышло. Дмитрий, не поставив их в известность, улетел в Прагу. А потом узнал, что оба беспредельщика убиты Грачёвым, практически вся группировка захвачена. Всеволод, впрочем, особо не радовался – он потерял сводного брата…

Сейчас Грачёв что-то возбуждённо говорил – то Минцу, то своей красотке, которая наконец-то обулась. Надев туфли, блондинка бесстыдно повисла у Севы на плече. Дмитрий жалел, что не слышит их разговора. Впрочем, о чём могли сейчас беседовать люди? Только о событиях последних дней – всё остальное отошло на задний план. Ну и отлично – сегодня выпал как раз тот шанс, о котором можно только мечтать. Не похоже, чтобы ребята собирались на задержание – слишком презентабельные у них куртки и костюмы. Да и не знают они ничего – Гюлиханов нет в живых.

К машине вернулся водитель с кипой размноженных на ксероксе листовок, сел за руль. Это и был тот самый Женя Пинхасик, о котором Дмитрий вспоминал ещё утром.

– Мить, в Москве с двадцати трёх вводят комендантский час! – сообщил он, повернувшись к своему пассажиру.

– Да? – Тот заметно напрягся. – А у нас?

– У нас, вроде, нет. – Пинхасик почесал мизинцем угол правого глаза. – Но всё равно надо снова возводить баррикады на подступах к Мариинскому дворцу.

– Слушай, Евгений, а мы через ваши баррикады проедем? – задумался Стеличек. – Не хватало там застрять, а потом попасть под шмон.

– Я буду с вами, когда поедете по центру. А потом уже легче станет, – успокоил Пинхасик.

– Тогда трогай! Чего ждать? – Дмитрий развалился на заднем сидении, взял одну листовку, но читать не стал, положил обратно. – Жень, а как там, в верхах, на самом-то деле?

– Как? – Пинхасик, стараясь никого не задеть, повёл машину к выезду на Кировский. – Да пока ничего не ясно. Горбачёв блокирован на даче в Крыму, с суши и с моря. Но я, если честно, его-то во всём и виню. Нечего было подбирать себе такое окружение, ссориться с Ельциным. Вот и достукался!

– Не наше это дело, Женя. – Дмитрий оглянулся. Через заднее стекло он увидел, что компания всё ещё стоит на прежнем месте. – Вечно у нас президенты плохие, только население невинно мучается. Сами себе на хвост наступили и орут. Значит, так! – Дмитрий подождал, пока Евгений вырулит на Кировский. – Езжай к Каменному, а дальше я тебе всё скажу…

Когда влетели на Каменноостровский мост, опять пошёл дождь, и лобовое стекло «Москвича» покрылось мелкой росой. Пинхасик включил так и не снятые «дворники» очень вовремя – хляби небесные разверзлись вновь.

– Едем в Сестрорецк? – уточнил Евгений, когда они были уже на Ушаковском мосту.

– До Сестрорецка я с тобой не поеду – ради твоего же блага, – наконец твёрдо решил Дмитрий. – Высадишь меня в Ольгино, у кемпинга. Там ждёт другая машина, и я дальше пилю на ней. А ты делай со своей «тачкой», что хочешь, но в половине двенадцатого ночи будь в условленном месте. Я приторможу, и ты вместе с прессой сядешь в первый автобус. Как и условились, будешь обеспечивать нам беспрепятственный проезд по улицам города…

Стеличек уже давно решил, что лучшего сообщника и помощника им не найти. Жене и платить не надо – только скажи, что ты за свободу и демократию. Здорово людям мозги промыли – прямо фанатики какие-то. Иногда даже оторопь берёт, но приходится с ними иметь дело. Тот же Пинхасик – физик, отец двоих детей, и при коммунистах нужды не знал – а на тебе! Думает, наверно, эмигрировать, там деньги лопатой грести. В конце концов, им-то какая разница? Действительно, фраер Женя сейчас хочет того же, чего и бандит Митя. Оба перепугались вчера до поноса, а сегодня встали плечом к плечу против реакции. Кого сейчас волнуют детали? Никого. «Но пассаран!» – и всё.

Под ревущим ливнем они свернули на Приморский проспект. Дмитрий, пользуясь случаем, задремал. И приснился ему почему-то как раз тот белый «пикапчик», который повезёт его от Ольгина к Сестрорецку. Пока, похоже, всё идёт штатно, но расслабляться нельзя. Компания у телецентра весьма опасна, тем более что среди них появился Озирский. Это примета плохая – от него любой пакости жди…

Тем временем Грачёв думал о том же самом. Он боялся, что Андрея под шумок выведут из игры и не дадут проявить себя в ответственный момент. Где гарантия, что чиновники из прокуратуры не в доле с мафией? Сегодняшняя ночь как нельзя больше подходит для переброски оружия, и «братва» это прекрасно понимает. Об агентурной сети Озирского на рынках тоже наслышаны, и потому хотят избавиться от главного координатора. Если Андрей начнёт, уже в который раз, пересказывать зимний эпизод не в меру дотошному следователю, товарищи с базара будут более спокойны за свои дела.

– Тебе к которому часу в прокуратуру нужно? – Всеволод улучил момент и отвёл Андрея в сторону.

– Приглашают к семи. Но я там долго не задержусь – пусть хоть лопнут. К тому же, я сделал всё, что только мог. Партитуру написал, а играть будете вы.

Из проходной быстро вышел Вершинин и вновь присоединился к компании. На счастье, Стеличек не увидел его на крыльце, а то сразу и многое понял бы.

– Как успели? – спросил Минц. – Можно поздравить?

– Уломал непосредственного начальника, – сообщил Влад. – К сожалению, отпустили меня одного, без ребят. Никто не хочет прослыть саботажниками демократических мероприятий, пусть хоть состав с оружием через город протащат. Видите ли, личного состава и так не хватает для охраны жизненно важных объектов. Вместо моих людей обещали дать группу из Московского района.

– И то дело! – просиял Грачёв. – Теперь живём. Всё, Лилия. Марш домой – мне тут обуза не нужна. Нет, погоди, мы тебя подкинем. И чтобы от детей – никуда! Поняла? Саш, ведь мы в ту сторону поедем?

– Разумеется. – Минц обеспокоенно посмотрел на Андрея. – Ты в прокуратуре не горячись. Ничего противозаконного не делай, ладно? Не провокации, если они будут, тоже не поддавайся.

– Обойдусь, Сашок, и без твоих наставлений, – вяло ответил Озирский.

– Едут! – Вершинин, похоже, не до конца верил в свою победу над доселе непреклонным начальником.

С Кировского проспекта завернул милицейский «уазик», счастливо разминувшийся с «Москвичом» Пинхасика.

– По коням! – Всеволод первым сбежал с крыльца, предвкушая весёлую ночку. Он заранее радовался и настраивал себя на бой.

– Я вас непременно найду, – пообещал с крыльца Андрей. – Может, в чём-то даже и помогу, кто знает…

– Ты уже и так нам помог, – сказа Минц, наблюдая за тем, как Вершинин прощается с Озирским. Потом и сам пожал Андрею руку, подмигнул, напоминая об их деревенских приключениях.

Всеволод, уверенный в том, что вскоре они опять встретятся, только бросил коротко:

– Бывай!

– Ни пуха, ни пера! – пожелал Андрей уходящим к машине друзьям.

– К чёрту! – отозвался Минц и поднял кверху сжатый кулак.

Грачёв тем временем подсадил Лилию в «уазик», сам устроился рядом. Они оказались аккурат за проволочной решёткой, где обычно помещались задержанные. Вершинин и Минц нырнули вовнутрь уже трогающегося с места автомобиля – времени почти не оставалось.

* * *

Карбидно-белым светом горели фонари у станционных построек, над перронами и рельсами. Они выхватывали из плотной августовской тьмы дощатые бока вагонов, лоснящиеся цистерны с надписями «Огнеопасно!», серые камешки и промасленные шпалы. Несмотря на тихий шорох мелкого дождика, было слышно, как наверху гудят провода.

Два грузчика в гремящих, задубевших робах, с неживыми лицами, посеребрёнными светом, вслед за Стеличеком подошли к одному из вагонов. Они отодвинули засовы и легко прыгнули вовнутрь, лишь слегка коснувшись башмаками ступеней висящей лесенки.

Моргая розовыми от волнения и усталости глазами, к Дмитрию торопливо подошёл Додонов.

– Ну, что, Валентин Максимович? – повернулся к нему Инопланетянин.

Фонари и дождь сделали его кожаную куртку ещё более блестящей и эффектной, чем раньше.

– Мой товар прибыл на Предпортовую, – сообщил Додонов. – Всё идёт по плану. – И потёр ладонью клинышек седой бородки.

Амбалы выволокли первый ящик, сгрузили его на плечи третьего. Тот легко, словно тара была набита пером, понёс его к автобусам. Немедленно в свете ближайшего фонаря возник ещё один грузчик – рыжий, с перебитым носом. Он подставил свою спину под новый ящик, а потом уступил место следующему.

Несмотря на волнение и ожидания всяческих подвохов, Стеличек распоряжался действиями грузчиков и своих компаньонов уверенно, не давал им расслабиться. Зураб Сакварелидзе не вылезал из-за руля основного, второго автобуса, куда намеревались загрузить львиную долю товара. Рафик Алмякаев аккуратно втягивал ящики в заднюю дверь, потом накрывал их одеялами, плащ-палатками, заваливал рюкзаками с буханками хлеба и банками растворимого кофе.

Команда грузчиков управилась за полчаса, как и было условлено. В первом автобусе разместились коробки с патронами, ящик с пистолетами Макарова и несколькими «стечкиными». Там же были американские оптические винтовки, два гранатомёта и несколько ящиков с гранатами без запалов. Туда же пристроили три стареньких, но безотказных ручных пулемёта Дегтярёва. Взрывчатку разделили на две части – поровну в каждый автобус.

Пока Стеличек расплачивался с грузчиками, все остальные расселись по автобусам. Додонов, в ожидании молодого друга, маскировал листовками тару с бикфордовым шнуром. Его закупили немного – уже устарел и мог пригодиться лишь для вспомогательных работ. Зураб прикрепил трёхцветный флажок к своему лобовому стеклу, а Стеличек сделал это гораздо раньше.

Покончив с делами, Додонов вытер лицо и лысину большим клетчатым платком, сел в откидное кресло рядом с местом шофёра и стал придирчиво рассматривать кучу рюкзаков на предмет выявления огрехов. Наконец Дмитрий закончил свои дела, вскочил на подножку автобуса и шепнул Валентину Максимовичу:

– Ну, с Богом!

Тот хотел ответить, но лишь беззвучно шевельнул губами. Зураб через стекло показал знак «Виктория», а сидящий рядом с ним Алмякаев даже не шевельнулся.

Автобусы тронулись с места и начали набирать скорость. Сначала договорились особенно не спешить – проверить, как работает маскарад. Дмитрий думал лишь о том, чтобы вовремя проскочить мосты. Несмотря на то, что Женя Пинхасик обещал их ждать и страховать, Стеличек ему не поверил. Он не верил никому уже давно, потому что люди слишком часто подводили. Случалось это по разным причинам, но главным разочарованием была безвременная кончина дяди. Веталь хотел племяннику только добра, но на деле здорового его подставил.

Сначала шоссе оставалось пустым и мокрым. Кругом были лишь деревья и кусты, где таилась неведомая опасность. Не снимая руки с баранки, Стеличек проверил боевую готовность «кольта», чем в очередной раз напугал своего нервного напарника. Додонов взволнованно покосился на него, но ничего не сказал.

Пинхасик, к удивлению, обещание выполнил. Он поджидал автобусы на обочине дороги, подняв руку – таков был уговор с Дмитрием. Рядом с Евгением стояли две женщины средних лет, в мокрых плащах с капюшонами. В таких часто ходили рыбаки и грибники. Одна из этих дам прихватила с собой мальчика лет десяти, который постоянно тёр кулаком глаза и ныл. Пока автобусы тормозили, из леса выскочил мужик – альбинос с красной, будто ошпаренной физиономией.

Заметив флажок на лобовом стекле, все они бросились к автобусу. Получилось так, что Евгений попал по назначению абсолютно естественно.

– Молодой человек! – кричала Стеличеку одна из женщин, карабкаясь на ступеньки. – Милый мой, родной, вы ТУДА? – Она часто, толчками, дышала, оборачиваясь к подруге. – Давай сюда Серёжку, нам не откажут. Подвезите, умоляю! Нам нужно к Мариинскому дворцу. У вас места много?

– Хватит, – улыбнулся Стеличек, хотя под ложечкой у него засосало. Но отступать было уже некуда. – Прошу вас, садитесь. К сожалению, тут грязновато, и тесно, но ничего. Давайте, все сюда! Скорее, а то мосты разведут!

Увидев, что первые голосующие садятся в автобус, откуда-то прибежали новые пассажиры. К сожалению, они были с детьми. Одной девочке, похоже, не исполнилось и трёх лет. Праздные дачники обрадовались возможности поразвлечься в городе, а потом долго врать друзьям и родным о своих подвигах.

– Вы продукты и вещи везёте? – спросила пожилая интеллигентная дама в болонье. – Какие же молодцы!

– Да, там же всё это крайне необходимо, – подтвердил Стеличек. – Мы собрали, что смогли. Это, конечно, мало, но уж сколько вышло…

– Вы прямо до Исаакиевской следуете? – спросила одна из первых пассажирок, скидывая капюшон с головы.

У этих женщин были короткие стрижки, измождённые лица, но глаза их горели во мраке вдохновенно и молодо. От женщин разило плохим табаком, который, похоже, во многом заменял им пищу.

– Да, конечно, прямиком туда, – кивнул Дмитрий.

Он хотел, чтобы Додонов тоже что-то сказал, но тот молчал, как убитый. Было похоже, что пассажиры здорово раздражают его.

– Дорогие вы наши! – митинговым голосом воскликнула первая дама. – Спасибо, спасибо от всех порядочных людей!

Её подруга вытерла мокрое лицо руками.

– Вика, видишь, молодёжь совсем не такая, как ТЕ надеялись! Они думали, что всем только жрать нужно, что всем правит брюхо…

– Просчитались! – Вика взъерошила остатки волос прокуренными пальцами. – Мы больше не рабы! На трудностях, гады, решили сыграть. Выдумали какой-то урожай…

– Думали, что народ поддержит! – вступил в разговор альбинос. – По пятнадцать соток обещали дать. За свиней держали всё население. Но большинство людей, особенно в крупных городах, уже вдохнули свободы. Их обратно на нары невозможно загнать, как нельзя погасить взошедшее солнце!

– А зачем гасить? Само зайдёт, – вдруг ожил Додонов.

Дмитрий поспешно наступил ему на ногу, умоляя замолчать, потому что скандал им был совсем не нужен. Но предосторожность оказалась излишней – демшиза ничего не желала слышать, кроме собственных заклинаний.

– Юноша! – Альбинос коснулся пальцами плеча Стеличека. – У вас здесь радио имеется? Мы же по призыву сорвались. Всех питерцев просили выйти и помочь. Могут войти танки в город, понимаете? В Москве страшное дело, просто дикий ужас! Мне брат звонил и рассказывал. Улицы запружены народом, комендантский час не соблюдается. Милиция тоже не выполняет приказы путчистов. Но всё равно нельзя расслабляться – ведь на улице солдаты, с оружием. Возможны всякие эксцессы. Представляете? Против законного правительства…

– Вы кого в виду имеете? – опять не утерпел Додонов. – Они там все законные. Посторонних нет.

Стеличек скорчил ему жуткую рожу, но Додонов, похоже, ничего не заметил. Тогда он поспешил достать свой приёмник и включить его, чтобы отвлечь пассажиров.

– Я пока не слушал новости – мы грузились, – сказал чистую правду Дмитрий. – А что, у нас тоже жарко? Друзья мне сказали, что им всю ночь придётся дежурить. Мы и поспешили выехать, чтобы не остаться у разведённого моста. Какие радиостанции работают?

– Вещают «Открытый город» и «Радио «Балтика»! – сказала Вика, облизывая растрескавшиеся губы. – Только бы с ними ничего не случилось, Господи! Молоденькие ребята и девушки там. Говорят, всю ночь будут нас информировать…

Плывущие в темноте автобусы то и дело обгоняли легковушки всех марок. Альбинос, заметив это, постучал пальцем по стеклу.

– Вон, видите, едут! Сколько народу поднялось! Я так рад… Во имя этого стоило жить! По «Открытому городу» призвали всех на Исаакиевскую площадь. Сказали, чтобы потеплее оделись, взяли завтрак и обед. Возможно, и ужин… Особенно приглашали крепких ребят. От нас, конечно, толку мало, но разве можно сейчас дома спать?

Дмитрий нащупал крохотное колёсико на своём японском «коробке». Через несколько секунд в автобус вместе с шумом моторов и плеском воды в Большой Невке ворвался голос ведущего, который картавил на все буквы. Он сообщил, что радиостанция «Открытый город» работает на частоте 747 килогерц. Вслед за этим объявлением грянула сумасшедшая музыка.

Тем временем Вика продолжала крыть матом «хунту», которая устроила все эти события с целью возродить ГУЛАГ и упрятать туда всех мыслящих людей. У Додонова заболела голова, и резко подскочило давление. Он уже забыл про оружие в автобусе и мечтал только о том, чтобы пассажиры наконец-то заткнулись.

– Мадам, вы разве святым духом питаетесь? – прервал он Вику, которая опять вспомнила о пресловутых пятнадцати сотках. – Урожай никто не выдумывал – его действительно нужно убирать.

– За границей закупить, и вся недолга! – отрезала Вика.

Она удивлённо взглянула на Дмитрия, словно спрашивая, что этот старый идиот делает в автобусе. Стеличек понял, что на Додонова не подействует уже ничего – он окончательно соскочил с катушек. С другой стороны, Дмитрию стало забавно наблюдать за тем, как поставщик преступной группировки пикируется с законопослушной сотрудницей очередного никчёмного НИИ и пытается воззвать к её здравому смыслу.

В Новой Деревне и на Каменном острове оба автобуса подобрали ещё человек десять. Каждый пассажир орал, как припадочный, не слушая других. У Дмитрия, несмотря на усиленный аутотренинг, пронзительно заболел висок. Он подумал, что минут через двадцать, максимум через полчаса точно окажется не в форме. Женя Пинхасик не отставал от остальных, начисто позабыв о своих обязанностях. Но, по счастью, его услуги и не требовались – автобусы никто не останавливал. Стрелка наручных часов Дмитрия давно переползла за полночь. Начался новый день – двадцать первое августа.

На Кировском пришлось задержаться, так как проспект перегородила цепочка здоровых парней с железными прутьями в руках. Стеличек. сонно поглядев на них через лобовое стекло, запустил руку в карман и нащупал пистолет. Но, к счастью, конфликта не вышло. Им просто навязали какую-то девицу с кипой газет, которой тоже требовалось на Исаакиевскую площадь.

Тем временем маленький приёмник рядом с Дмитрием вопил сквозь помехи пронзительным женским голосом:

– Алё-у, алё-у, Лёва, Лёва, ты меня слышишь? Ты слышишь меня?! Алё-у!..

– Яна, Яна, слышу, но плохо! – отозвался прежний, картавый юноша.

Связь с Москвой то и дело грозила прерваться. Когда подъехали к Тучкову мосту, напряжение достигло апогея. В центре города, похоже, вообще никакой власти не было – он полностью находился в руках протестующих.

На Съездовской линии к вырытым когда-то давно канавам добавились новые препятствия. Там тоже дежурили бдительные граждане, которым не понравилась остриженная ёжиком голова Алмякаева. Они залезли во второй автобус и принялись выяснять, нет ли там переодетых солдат. Но пассажиры хором завопили, что тут все свои, и они спешат на Исаакиевскую. А вот эти обалдуи их, верных ельцинистов, оскорбляют, задерживают, и потому возникает подозрение, что это провокация.

Многочисленные дети хором заревели, потому что хотели спать и ничего не понимали. Родители даже и не подумали объяснить своим чадам, куда и зачем их везут в тряском, прокуренном автобусе. К мосту Лейтенанта Шмидта весь транспорт, что находился на Первой линии, двигался с черепашьей скоростью. Граждане взволнованно спрашивали друг друга, успеют ли они перебраться через Большую Неву, или же мост разведут до этого времени. На ту же тему беседовали, то и дело срываясь на крик, по проводу «Москва-Ленинград» Яна с Лёвой.

– Алё-у, алё-у, Лёва, Лёва, ты успеешь до разводки мостов?

– Яна, Яна, успею… Должен успеть! Тебя плохо слышно, Яна! Что у вас там творится, говори скорее. Может прерваться связь!

Уже при въезде на мост в кабину к Стеличеку сунулся двухметровый дядька с трёхцветной повязкой на рукаве и объявил, что мосты сегодня разводиться не будут. Весь автобус грянул «ура!», и это самое время нашлась в эфире Яна. Дмитрий тупо смотрел перед собой и вёл автобус на автопилоте.

– Лёва, в небе трассирующие очереди! Слышишь, Лёва, троллейбус горит на Калининском под мостом! Лёва! Ты понимаешь, что происходит?!

Стеличек скосил глаза на Додонова, боясь, что тот упадёт в обморок. Но Валентин Максимович сидел спокойно, ни на что уже не реагируя. Пассажиры так разбушевались, что вот-вот могли обнаружить ящики с оружием.

Стеличек, потеряв терпение, оглянулся и прорычал:

– Тише! Вы что, с ума посходили все? Не налезайте на меня. Сейчас руль выверните!

– Молодой человек, там же штурм начинается! – верещала дама в болонье. – Они Ельцина убьют! Надо его спасать скорее! В американское посольство переправить!

– Да без вас спасут, успокойтесь, – процедил Стеличек. – Ведите себя прилично, а ты высажу, к чёртовой матери!

Каждый пытался оказаться поближе к его приёмнику и услышать свежие новости. В столице явно творилось нечто невообразимое.

– Лёва, БТР горит! Там боезапас, он рвануть может! Воду льют на него сверху из дома…

– Яна, жертвы есть? Жертвы есть?! – совсем охрип Лёва. – Тут говорят, что якобы очень много… Штурм ещё не начался?

– Вроде бы, пока нет, но с минуту на минуту может начаться! – нагнетала психоз Яна.

– Мне сейчас должны позвонить, – продолжал Лёва. – Я пока и сам не в курсе…

– Вон, вижу, зажигательной смесью БТР облили, – докладывала Яна. – Он управление потерял, завертелся в туннеле и задавил человека. Смотровые щели закрыли, и БТР в туннеле заметался. По люкам стали стучать, и солдаты выстрелили. Ещё одного парня убили…

Стеличек теперь мечтал только о том, чтобы как можно скорее высадить эту шатию на Исаакиевской площади и вырубить приёмник. Он представлял себе состояние Сакварелидзе и Алмякаева во втором автобусе, где оружием было занято полсалона.

С набережной Красного Флота какими-то загаженными, тёмными переулками транспорт наконец-то добрался до подступов к Исаакиевской. Через сорок минут нужно было быть на Предпортовой. Времени потеряли уйму, и ещё неизвестно, сколько раз придётся остановиться потом.

Каким-то чудом удалось переехать Мойку. Через некоторое время – Фонтанку. После того, как манифестанты вывалились у Мариинского дворца, Стеличек и Додонов почувствовали себя, как в раю. Несмотря на привычку к экстремальным приключением, Дмитрий ощущал дурноту, которая, правда, постепенно проходила. Додонов тоже стал смотреть веселее.

– Валентин Максимович, как вам показалось, они ничего не заподозрили? – Инопланетянину вдруг захотелось немного поговорить, чтобы снять напряжение.

– Естественно, Митя, им не до этого было. Даже если бы и увидели… В Москве вон военную технику жгут, так чего там наши пистолеты и патроны? Везём для защиты демократии – и точка!

– Э-эх, раззудись, плечо! – Стеличек вдруг захохотал. – Вот это демократия! Горючей смесью по БТРу, арматурой – по башке! Бей фашистских гадов!

– Митенька, милый, успокойтесь! – всполошился Додонов, перехватывая руль. – Мы ведь ещё не доехали!

Тем временем позади остался Обводный канал, и напряжение постепенно спало. Здесь на улицах было оживлённо, но такого бедлама, как на Исаакиевской, проезжающие не заметили. Правда, автобусы то и дело останавливали, спрашивали, как там, не штурмуют ли Ленсовет, на свободе ли мэр Собчак.

Поняв, что маскарад окончен, и довольно играть в бирюльки, Стеличек отодрал присоску флажка от лобового стекла, мысленно попросил Зураба сделать то же самое. Отсутствие баррикад и отрядов самообороны вызывало в душе бурлящий, хмельной восторг. В голове стало пусто и гулко, и сердце уже не вздрагивало при мысли о встрече с легавыми.

В тусклом свете фонаря Стеличек словно впервые увидел собственное обручальное кольцо – с такой же алмазной нарезкой, как у Татьяны. Он почему-то вспомнил священника в золотом одеянии, огоньки венчальных, тоже позолоченных, свечей и потаённое сияние венцов в Смоленской церкви. Это было зимой, вскоре после гибели Татьяниного отца, когда Дмитрий вернулся из Праги. Пришлось поторопиться с браком – через пять месяцев Таня должна была рожать.

Закончился длинный Московский проспект, осталась позади и площадь Победы. Заветная цель приближалась, и ничто, казалось, уже не могло помешать неуклонному движению к ней.

Дмитрий опять повернулся к Додонову:

– Запросите по рации своих – как дела? На Предпортовой нет проблем? Все ведь на ушах стоят, могут и психануть ненароком…

Валентин Максимович тотчас же исполнил просьбу. Он переговорил с сопровождавшими его собственный товар, потом отключил связь.

– У них всё тихо, ждут нас.

– Ну, и ладно, – спокойно сказал Стеличек. – Уже немного осталось. Скоро отдохнёте.

– Я не знаю города! – забеспокоился Додонов. – Где мы находимся в данный момент?

– На Пулковском шоссе. – Стеличеку показалось, что Додонов тяжело дышит. – Вам плохо? Потерпите, пожалуйста. Не время сейчас!

– Я валидол приму. – Додонов спрятал трясущиеся руки. – Где он запропастился? Ага, вот! – Додонов сунул таблетку под язык. – Митя, у меня предчувствие недоброе. Поверьте, я жизнь прожил. Мне кажется, что мы попадём в засаду.

– Это всё нервы, Валентин Максимович! – успокоил Стеличек. – После такой поездки и спятить недолго. Вы как в Москву возвратитесь? Самолётом?

– Нет, я из-за сердца езжу поездами, – ответил Додонов. – С бензином как? Порядок?

– Я в Сестрорецке заправился. – Стеличек, несмотря на браваду, и сам предчувствовал недоброе. – Не волнуйтесь, дотянем.

Город внезапно отступил, и автобусы понеслись по пустырю. Дмитрий, отгоняя тревогу, смотрел вперёд. Там не было ничего подозрительного – лишь светились фонари, а на обочине шоссе стояла гаишная машина – таких сегодня они повидали немало…

* * *

От «Жигулей» отделился человек в форме и, помахивая жезлом, вышел навстречу автобусам. Гаишник был в белых крагах и в шлеме. Вёл он себя спокойно, а вот напарник, совсем мальчишка, заметно нервничал. Стеличек притормозил, лихорадочно соображая. Засада это или обычное вымогательство денег? Сейчас он был готов отдать сколько угодно, лишь бы их пропустили дальше. Невдалеке, на примятой траве, стоял «уазик» защитного цвета.

Старший, приложив руку к шлему, представился по всей форме. Погоны его прыгали перед глазами Дмитрия. А вместо фамилии слышался только шум крови. Ни звания, ни должности, ни сути претензий – только стук собственного сердца. «Всё! Всё! Всё!» Потом Стеличек сообразил, что фамилия мужика – Ефимов, а парнишки – Трегубов.

– Ваши документы, пожалуйста! – попросил Ефимов, протягивая руку ладонью кверху.

– Мы разве нарушили? – изумился Стеличек.

– Проводится досмотр автотранспорта, – объяснил Ефимов.

Судя по всему, его мало интересовали права Дмитрия. Поднявшись в салон, гаишник мельком просмотрел поданные документы и направился к ящикам. Они почти скрывались под всяким хламом, но гаишники всё же увидели угол ящика с патронами. Дмитрий между тем увидел, что от «уазика» к их автобусам уже идут несколько человек, и у каждого в руках было оружие. Ещё немного, и они блокируют автобус, быстро раскидают мешки, авоськи и коврики. Значит, Гюлиханов был не один. А второго агента вычислить не удалось. Зря убили его так легко на рынке – нужно было допросить с пристрастием…

– А по какому поводу досмотр? – тоном оскорблённой невинности осведомился Дмитрий.

– Ваши документы! – повернулся Ефимов к Додонову. – И накладную на груз, пожалуйста…

Валентин Максимович, затравленно глядя на Стеличека, вытащил из внутреннего кармана своей куртки паспорт, водительские права, ещё какие-то удостоверения.

Дмитрий взял свою сумочку из мятой кожи. Стал копаться в ней, выгадывая время.

– Гражданин, побыстрее! – Ефимов возвратил документы Додонову. – Куда вы следуете?

– В аэропорт, – невозмутимо отозвался Инопланетянин.

– Почему в такое время?

– У нас рейс на три тридцать. – Дмитрий уже понял, что надо стрелять – другого выхода нет. Лишь бы старик не струхнул, а то он очень нервный, особенно сейчас.

Стеличек сунул руку в карман, сбросил предохранитель. Те, из «уазика», видимо, ждали сигнала.

– Я прошу предъявить сопроводительные документы! – громко сказал Ефимов, и в голосе его звякнул металл.

В тот миг Стеличек выстрелил в него снизу, прямо из кармана. Пуля вошла под подбородок, и кровь вместе с осколками костей брызнула во все стороны. Додонов зажмурился и сдавленно охнул. Трегубов повернул к Стеличеку широкое потное лицо с круглыми глазами, на котором веснушки выделялись особенно ярко. «Осень почти, а ты такой конопатый!» – почти ласково подумал Дмитрий и снова назад на спусковой крючок.

Паренёк, обливаясь кровью, рухнул в проход между сидениями автобуса. Дмитрий рывком подтащил его к двери и вышвырнул на асфальт. Потом, не надеясь на помощь Додонова, он то же самое проделал и с Трегубовым. Вокруг было очень тихо, и Стеличек услышал, как гаишник ударился головой об асфальт.

«Скорее всего, оба готовы!» – подумал Стеличек, снова прыгая за руль. Автобус рванул с места и помчался в сторону аэропорта. Додонов открыл глаза, понял, что они опять едут, и бросился к заднему стеклу. Добраться бы до ближайшего леса, а там можно спрятать товар – до передачи его покупателю…

– Валентин Максимович, осторожнее! Могут стрелять, – предупредил Дмитрий. Он нёсся на автобусе в этой чернильной мгле, как в космосе, и огни новостроек вдалеке были похожи на звёзды. Бескрайный пустырь, перерытый канавами и заросший бурьяном, сейчас совсем не был виден.

– Как там, наши сзади едут? – спросил он немного погодя у Додонова.

– Нет, они отстали… – Москвич всё пытался что-то разглядеть. – Я вижу мигалки… Милицейские мигалки в той стороне! Наши, видимо, попались – со всем грузом…

– У нас тут тоже не пусто! – Стеличек оскалил зубы, ещё увеличился скорость. – Теперь все чувства побоку – надо спасаться самим…

Тихий звук сирены Стеличек всё же услышал и бросился удирать уже по-серьёзному. Додонов, цепляясь одной рукой за сидения, другой держался за сердце, и губы его показались Дмитрию чёрными.

К автобусу Сакварелидзе и Алмякаева, вращая мигалкой, подлетел жёлто-синий «уазик». Он подпрыгнул на колдобине, и в это время из автобуса выстрелили – один раз, другой, третий. Милиционеры ответили тем же, и стёкла автобуса мгновенно покрылись трещинами. Любая пуля могла поднять на воздух не только автобус, но и всех, находящихся поблизости, и потому опера отступили, залегли. А вот Зурабу и Рафику терять было уже нечего, и они решили дорого продать свои жизни.

Сакварелидзе не осуждал Дмитрия – таков и был их уговор. Если удастся спасти хотя бы часть груза, Ншан всё поймёт и будет доволен. А они теперь должны задержать погоню, отвлечь её от Дмитрия и Валентина. Чёрт, знать бы, что так выйдет, загрузили бы под завязку первый автобус…

Минц, Грачёв и Вершинин на ходу выпрыгнули из «уазика», и тут же автоматная очередь взметнула из-под их ног фонтан песка и каменной крошки. Сержант из местного отделения по фамилии Черкасов лежал на асфальте вниз лицом. Всеволод наклонился над ним, стал тормошить, и в это время автобус рванул вслед за первым. Два сотрудника ГАИ, не шевелясь, лежали на противоположной обочине.

– Уйдёт, гад! – Вершин, положив руку с пистолетом на локоть, несколько раз выстрелил по колёсам автобуса. Камеры спустили, и гружёная оружием машина просела назад.

– Молодец! – крикнул Грачёв, хотя ему было совсем не весело. Он уже знал, что все трое пострадавших мертвы. – Сейчас помощь будет, и первого перехватят, – удовлетворённо сказал Всеволод. – А этих сами сделаем – теперь уж точно.

Со стороны Предпортовой на бешеной скорости неслись машины, и навстречу им из простреленного автобуса ударила длинная прицельная очередь. Одна легковушка закрутилась на месте, другая завалилась набок. Там, в автобусе, засели два первоклассных стрелка, которые не давали операм даже поднять голову. О том, чтобы подойти к автобусу, а, тем более, подняться туда, не могло быть и речи. Бандитов надо было мочить, и мочить как можно скорее. В противном случае они действительно могли перебить весь состав группы захвата – благо, оружия и боеприпасов у них было достаточно.

Грачёв заметил, что стрелки расположились в автобусе очень грамотно; и держали под прицелом всё пространство, по которому штурмующие могли подобраться к ним. Влад не сразу это понял, и потом, пробежав несколько метров вдоль канавы, упал на колени, согнулся вдвое. Но, всё же, вцепившись левой рукой в жёсткую, запылённую траву, правой он послал несколько пуль туда, в салон автобуса.

Саше Минцу показалось, что Вершинин в кого-то попал, но проверить это было невозможно. Бандиты, пусть и раненые, стреляли всё так же длинно, прицельно, безжалостно, и в тёмном воздухе то и дело вспыхивали, а потом гасли огоньки.

– Тут снайпер нужен, а винтаря нет, – пробормотал Грачёв. – Они ведь могут и взорвать весь груз, если успеют. Отвлеките их, мужики, а я попробую…

Саша тотчас же взялся исполнять команду и, не особенно скрываясь, стал подбираться к автобусу спереди. Это было тем более необходимо, что там лежал Вершинин. Его нужно было оттащить подальше, чтобы местные ребята вызвали врачей.

Едва Минц нагнулся над Владом, как левое плечо его обожгла пуля. Судя по всему, она не задела кость, прошла по касательной, но всё равно куртка тут же набрякла кровью.

– Назад! – крикнул Саша милиционерам, которые всё же попытались обойти автобус сзади. – Стойте, погибнете все…

– А чего делать-то? – донёсся с той стороны сорванный, яростный голос. – В канаве загорать?

– Да сейчас разберёмся с ними, – ответил Саша, потихоньку оттаскивая Вершинина с шоссе на обочину. – Какой прок зря подставляться?

Всеволод тем временем полз по траве, пахнущей пылью и бензином – как будто не было всех этих дождей и гроз. Обдирая пуговицы с цивильного костюма, он сжимал руке «макаров» и всматривался в трепещущие отсветы своими орлиными глазами.

Похоже, ребятам удалось отвлечь обоих стрелков. Грачёв уже точно знал, что в автобусе находятся двое, а больше, похоже, никого нет. Потом он увидел физиономию одного из бойцов, сопровождавших груз – раскосую, злобную, с жёстким ёжиком над низким лбом. Этот урод стрелял ничуть не хуже самого Грачёва, и в его распоряжении было много оружия. Всеволод же боялся, что рука его онемеет и потеряет меткость. Никак нельзя допустить, чтобы пуля попала в тару с грузом – тогда всем каюк с петухами…

Минц, оставив Вершинина в безопасном месте, буквально танцевал под пулями Алмякаева и Сакварелидзе. Самому ему так и не удалось ни разу выстрелить, но и ран у него не прибавилось. Потом всё-таки Саша три раза подряд пальнул прямо в разбитое окно, и тотчас же послышалась приглушённая, злобная ругань.

– Попал! – Минц улыбнулся счастливо и светло.

Теперь он видел раненого – крепкого большеголового мужчину в кожаной куртке и, вроде бы, в спортивном костюме. Тот зажимал рукой шею, и между пальцами у него ползли струйки крови.

– А тот, первый автобус, не задержали ещё? – спросил Саша у одного из местных милиционеров. – Ничего не известно?

– Не бойсь, не уйдёт! – успокоил его пожилой старшина. – Этих бы взять, пулемётчиков…

Алмякаев действительно строчил веером через выбитое заднее стекло, и автобус напоминал тачанку – столько неподвижную. Милиционеры, повинуясь команде Грачёва, разделились на две группы. Одна должна была отвлечь стрелка в конце салона, а другая, после его ликвидации, имела намерение взять живым другого – уже раненого.

Грачёв тщательно прицелился, мысленно попросил помощи у отца и нажал на спуск. Рафик Алмякаев, который, как и предполагалось, сосредоточил всё внимание на подбирающихся к автобусу милиционерах, не заметил опасности. И он не услышал, как свистнула его пуля – просто упал головой на автомат, который несколько раз выстрелил и смолк. Кажется, он успел ещё что-то крикнуть – даже не от боли, а от ярости…

– Пошли! – крикнул Всеволод группе, которая должна была захватить второго стрелка, а потом уже выяснить его личность.

Минц побежал к автобусу вместе со всеми. И первым увидел второго стрелка, которого недавно ранил. Красивый мощный мужчина полулежал на двойном сидении автобуса, истекая кровью. Саша уже решил, что сейчас его возьмут, причем без особого труда. Но в этот момент раненый прижал дула своего автомата к сердцу и нажал на гашетку.

– Зараза, кончился! – прохрипел сзади незнакомый милиционер, отпихивая с дороги Минца. – Два дубаря, и никого живого!..

– Зато товару пол– автобуса – гуляй, братва! – Грачёв, грязный, но довольный, вскочил в автобус. – Кстати, мой ещё дышит, но еле-еле. – Саш, твоего крестника нет здесь?

– Не вижу. – Минц прошёлся по автобусу, близоруко щурясь. – Видимо, уехал в первом. Когда Влада отправлять будем?

– Как только медики приедут, сразу. Он в живот ранен, очень скверно. Одежда, грязь – всё внутрь попало.

Тот самый старшина по рации требовал, чтобы выслали ещё одну бригаду «скорой», через слова крыл матом и не желал слушать ни о каких политических катаклизмах.

– Витька Трегубов погиб – первый раз дежурил! – горевал лейтенант-гаишник неподалёку. – И Ефимов вот-вот концы отдаст, если медики не приедут. А если и выживет – кошмар получится. Гад этот патлатый, который сбежал! Всё лицо ему разворотил вчистую…

– Ладно, глянем пока на этих, – решил Всеволод – Только Влада проведаем…

Вершинин открыл глаза и попробовал привстать, но не смог. Его форменка стала чёрной и скользкой от крови, и два индивидуальных пакета не помогли тоже – все пропитались насквозь. Понимая, что пить нельзя, Вершинин то и дело облизывал губы, которые теперь не отличались по цвету от лица.

– Где они? Взяли их?.. Сколько в этом автобусе было?

– В этом – двое, – ответил Минц. – Во втором, видимо, тоже. Мы тревогу объявили, так что их перехватят немного погодя.

– Эй, мужики, много там товара? – крикнул Грачёв, обращаясь к милиционерам, которые обыскивали автобус.

– Тебе и не снилось! – Их капитан выглянул из открытой дверцы. – Ну и порции у них, однако! Как на войну собирались. А ты что за птица? – Он наклонился над застрелившимся бандитом, пошарил в карманах кожанки и достал книжечку в зелёной обложке.

– Нашёл документы? Здорово! – Грачёв подошёл поближе.

Капитан включил фонарик, осветил листки паспорта.

– Блин, не по-русски написано!

– Это уже интересно! – Саша, подложив Вершинину под голову свёрнутую куртку, подошёл поближе. – Иностранец?

– Дай-ка сюда! – Всеволод пошуршал страницами. – Это по-грузински… Сашка, да ты сам весь в крови! Ребята, есть ещё пакет? Перевяжите его быстро. А я пока попробую прочитать…

– Да ляд со мной! – беспечно отмахнулся Минц. – А ты что, по-грузински читать умеешь?

– Немного сподобился. В Сочи нескольких друзей-грузин имел, они буквы показывали. – Всеволод посмотрел в сторону города, но никаких «скорых» не увидел. – Суки, куда их чёрт унёс? Сказали же им – несколько тяжёлых!..

Вершинин был в сознании, но уже не о чём не спрашивал. Он просто смотрел в небо широко раскрытыми, почему-то чёрными глазами, и лицо его на глазах худело, заострялось.

– Только бы не в артерию! – простонал Минц, уже не обращая внимания на то, что его самого перевязывают. – В чём же дело, почему задержка? Ах, да, там же баррикады!..

– Надо было сразу реанимобиль вызывать, – проворчал Грачёв. Снова принимаясь за паспорт убитого боевика. – Так, сейчас попробуем стариной тряхнуть… Кажется, Сакварелидзе… Зураб его зовут. Родился тридцать первого октября сорок девятого года. Слышали про такого?

– Конечно! – Минц буквально вырвался из рук перевязывающего его лейтенанта. – Значит, он был здесь…

– Едут! – крикнул старшина, первым заметив фары и проблесковые маячки нескольких автомобилей. – А где тот, первый-то автобус? И рации молчат… Упустили, что ли?

– Ладно, там видно будет, – отмахнулся Всеволод. – Надо раненых отправить, а потом с покойником разобраться…

Минц осторожно опустил голову Владислава на руки врача, а потом вместе с Грачёвым поднялся в автобус. Сакварелидзе полусидел, привалившись головой к стеклу, и его автомат валялся рядом. На забрызганной кровью шее они оба увидели медальон с крестом, переглянулись и несколько секунд помолчали.

– Его бы талант – да на пользу обществу! – отдал должное покойнику Всеволод. – Хороший вояка был. Ладно, взорвать груз не успел, а то ведь мог. Дать очередь по ящику с гранатами – и готово дело…

Саша с непонятным трепетом заглянул в широко раскрытые глаза Зураба, и почувствовал, как под подошвами катаются стреляные гильзы.

– А что ты про него знаешь? – шёпотом, пока никто не слышал, спросил Грачёв. – Наверное, Андрей раскопал подробности?

– Его вдова помогла нам сегодня, – одними губами ответил Саша. – Вернее, тогда она ещё женой была. Больше ничего не могу пока сообщить…

– Вдова? – Всеволод ещё раз осмотрел убитого. – Да, он с кольцом. Ладно, пойдём, ребят проводим!

Выпрыгнув из автобуса, они помогли врачам и фельдшерам донести носилки с Вершининым до машины, потом затолкнули в другой транспорт агонизирующего Алмякаева. Двух гаишников и одного милиционера из отделения уже увезли в сторону города, и несколько одновременно воющих «ревунов» оглашали ночной пустырь.

Внезапно рядом с ними, испугав хорошенькую женщину-фельдшера, затормозили «Жигули», и оттуда чуть ли не кувырком вылетел Андрей Озирский. Не обращая внимания ни на своих коллег, ни на врачей, он сунул голову в кузов «рафика» и крепко пожал руку Владу. Тот с трудом открыл глаза и скосил глаза.

– Слушай, ты как, Влад? – Озирский отмахнулся от врача, который уже хотел ехать. – Ничего, всё будет хорошо. Где наша не пропадала, правда? Я Майе позвоню и всё ей объясню. Ты только не беспокойся, лечись…

– Вы ему и не даёте лечиться! – рассердился доктор – широкоплечий курносый бородач. – Если что – виноваты будете…

– Ладно, езжайте! – Андрей с неохотой выбрался из кузова. – Сашок, тебя тоже задело? Чего в больницу не едешь?

Снова хлынул дождь, но собравшиеся на Пулковском шоссе поняли это только по шороху травы. Разгорячённые, взволнованные люди жадно ловили губами струи и подставляли под них лица, чтобы смыть грязь, кровь и порох.

– Да это царапина! – с досадой сказал Минц. – Что вы все ко мне привязались? Тут другая печаль – Стеличек опять ушёл. В первом автобусе был, гаишники его по фотке опознали. Одного тяжело ранил, другого насмерть – и по газам. Теперь одна надежда, что ближе к аэропорту перехватят…

– Эх, не получилось у меня пораньше из прокуратуры вырваться! – с невыразимой болью сказал Андрей. – Может, и помог бы вам, ребята. А там какого-то нового свидетеля привезли, который даже не потрудился выучить свою роль до конца. Пока он что-то блеял и запинался на каждом слове, несколько часов прошло. Я сидел, как на иголках. Чувствовал, что тут у вас мочилово полное, но не имел права уйти, пока очняк не закончится.

– Думаешь, что мы просто без тебя не справились? – усмехнулся Грачёв. – Да нет, думаю, твоё присутствие мало что изменило бы. Ребята попались отчаянные, терять им было нечего. Сашка говорит, что одного из них ты, вроде, знаешь…

– Это ещё кого? – Андрей с сожалением оглядел куртку и брюки Минца, которые запомнил новыми и чистыми. – Ну, Сашок, ты бы хоть на задание одевался попроще. На тебя не напасёшься…

– Не твои деньги, Андрей, успокойся. – Минц не хотел, чтобы его запросто отчитывали при посторонних. – А рана у меня пустяковая – просто крови вылилось много. А ведь бывает, что её почти нет, но человек умирает.

– Всё бывает, но в клинику съездить нужно. – Андрей вцепился в него, как клещ. – Я тебя прямо отсюда провожу к хирургу. Не хватало, чтобы у тебя осложнение получилось.

Саша вдруг почувствовал сверлящую боль в плече и понял, что не так легко отделался, как думал. Но признаваться в этом не стал – наоборот, продолжал гнуть прежнюю линию.

– Да с этой царапиной и больничный брать неудобно… Погоди, Андрей, это твоя машина?

Всеволод уже осматривал вишнёвую «пятёрку», которую никто из них до этого никогда не видел.

– Да, пока только на такую наскрёб, – слегка смущённо сказал Озирский. – Да и то в долги влез. Ничтяк, потом поменяю колёса.

– Конечно, поменяешь, – согласился Всеволод. – С чего-то надо начинать…

Весь мокрый, с расцарапанной щекой, он смотрел в сторону аэропорта. Оттуда на бешеной скорости неслись машины, и лучи он их фар метались по покрытому трещинами асфальту шоссе. Это оказались две «Волги» и один «уазик» – мокрые, забрызганные грязью. Было похоже, что они только что выбрались из болота. «Скорые» уже уехали, и вновь прибывшие автомобили заняли их место. Капитан из местного отделения встретил вылезающих под дождик коллег весьма неласково.

– Как успехи, орлы?

– Ушли они! – Старший лейтенант, лицо которого то и дело дёргалось, придерживал ладонью правой руки свой левый локоть. – Чуть уже до Колпина не доехали…

Озирский, Минц и Грачёв подошли поближе. Саша, как и старлей, придерживал раненую руку. На его плечи была наброшена вконец испорченная куртка, которую теперь оставалось только выбросить.

Капитан в ярости сплюнул на обочину:

– Как они ушли-то от вас? Сколько их там всего было?

– Кажется, двое, – ответил угрюмый старлей.

– Кажется – креститься надо! – рыкнул капитан. – Они стреляли?

– А как же? – Старлей указал на раненую руку. – Ещё одного, Топилина, зацепило. Ладно, не убили никого…

– Их двое, а вас сколько? Что вам помешало их взять? Автобус-то – барахло, догнать – раз плюнуть!..

– Товарищ капитан, люди выскочили на дорогу и встали живой стеной, – огорошил всех старший лейтенант. – Сколько ни просили их, так и не разошлись. Ну, а тем временем автобус скрылся за поворотом – и был таков…

– Какие ещё люди? – зарычал капитан. – Докладывай, как моложено, не мычи.

– А я и не мычу! – всерьёз обиделся старлей. – Неподалёку от Колпина на шоссе выбежали люди – человек пятьдесят примерно. Мужчины, женщины, даже дети. Перекрыли шоссе и не пропустили нас ни на метр. А что делать? Стрелять в них? Винтить? Там счёт на минуты, даже секунды шёл. Всё равно бы мы не успели…

– А почему они дорогу-то перекрыли? – вступил в разговор Грачёв. – Чем вы им помешали?

– Они лозунги всякие скандировали – ну, против ГКПЧ! – объяснил старлей. – Потом и вовсе в нас камнями швырять начали. Два стекла разбили, и водители осколками посекло…

– А причём здесь ГКЧП? – Капитан окончательно запутался. Теперь он выглядел не свирепым, а озадаченным.

– Они кричали, что не дадут арестовать защитников демократии, – доложил старлей, немного успокоившись. – Мы говорили, что там бандиты, но нас не слушали. А много ли надо автобусу, чтобы юркнуть на просёлок?..

– И куда он мог повернуть? – Больше самого себя, чем старлея, спросил капитан.

– Наверное, в сторону Москвы, но точно сказать трудно. Вряд ли, конечно, они на простреленном автобусе туда поедут. Бросят его где-нибудь, да в лесу схоронятся…

– Товарищ капитан, вас к телефону! – Из-за «уазика» вышла женщина в милицейской форме. До этого, видимо, она сидела в машине. – Предпортовая спрашивает.

– Сейчас иду! – отозвался капитан. Потом с сожалением посмотрел на старшего лейтенанта. – Да, Коняев, влип ты в историю. Объясни потом всё это начальству! Не поверят ведь…

Когда капитан убежал к телефону, Саша шепнул Андрею на ухо:

– Там, в автобусе, Аринин муж… Мёртвый.

– Что?! – Озирский даже отшатнулся назад. – Где? Там?.. – И в два прыжка оказался около дверцы.

Поднявшись в салон, Озирский подошёл к Зурабу и долго, внимательно изучал его каменеющие черты. Зрелище было поистине грандиозное – двое мужчин, деливших одну женщину, находились рядом, но сказать друг другу уже ничего не могли.

– Вот ты какой, соперник… – Андрей не мог сказать ничего плохого о мужчине, погибшем с оружием в руках. Даже после смерти Сакварелидзе не выпустил автомат из рук, а потому выглядел достойно, даже величественно. – Видный мужик, ничего не скажешь. Он сам застрелился?

– Да, не захотел сдаваться, – сказал Минц. – Ты его сейчас впервые видишь?

– Представь себе, что да. Он ведь всё время ездил на «Шевроле-Блейзере», с личным шофёром и двумя телохранителями. Трудно было разглядеть, сам понимаешь.

– Очень хотелось его взять, – с сожалением сказал Грачёв. – Но, видно, не судьба. А другой, что с ним был, если выживет, остаток дней проведёт на управляемом дыхании. Помер бы – и дело с концом. Все равно ничего не скажет – такие не колются. Но мне на сей раз за труп не отчитываться – и то здорово…

– Всё равно вложат в хвост и в гриву, – вздохнул Минц, потирая плечо, которое беспокоило его всё сильнее. – Предупредительных выстрелов не делали, и всё такое прочее. Но пока будешь с ними пытаться разговаривать, тридцать раз превратишься в решето.

– Да положи ты на них на всех! – Андрей с треском разорвал пачку «Мальборо». – Хуже уже не будет. Угощайтесь, ребята! Хоть один автобус взяли – и то победа. Может, и второй ещё найдётся.

Подошёл капитан и закурил от зажигалки Андрея, которую тот прятал в кулаке.

– Звонили с Предпортовой – там арестовали ещё один груз. Партия японских раций и подслушивающих устройств на любой вкус. Прибыли из Москвы для передачи тем же самым покупателям, что и оружие. Сейчас там делают опись, работают специалисты. Я еду на Предпортовую, а вы, ребята, по домам. Сделаем всё, как положено, и пришлём рапорт. За покойника не волнуйтесь – отправим в морг.

– Сашок, сейчас же к врачу! – приказал Андрей. – Не ровен час, загноится твоя царапина. Всеволод, поедешь со мной? У тебя же машина дома осталась?

– Да, я на служебной сюда прибыл. Грачёв зевнул один раз, другой. – Фу-у, устал, как собака! Ладно, Андрей, предложение принято. Едем все вместе. Мосты сегодня разводиться не будут, так что можно не беспокоиться. Может, сумеем что-нибудь про Влада узнать?

– А чего сейчас про него узнаешь? – Минц пожал одним плечом. – Его, наверное, только что до больницы довезли. Ты уж до утра потерпи. Пока что-то не прояснится. Вон, Андрей обещал Майе позвонить.

– Позвоню, не волнуйся. – Озирский открыл дверцы своей машины. – Располагайтесь, как дома. Ехать-то долго, да еще неизвестно, что в городе происходит…

– Лилька потому сегодня за мной и побежала! – Грачёв вспомнил сцену у телецентра и даже засмеялся. – Всё просила никуда не уезжать и быть с ними. Вот женская логика – уржёшься! Она с Костей и Яшкой с проспекта Славы к ним приехала, хотя там гораздо спокойнее. А потом и Светка пожаловала, вместе с сыном. У неё уже семь месяцев срок. Боится не доносить, если вдруг чего случится. Короче, куда несчастной вдове податься, как не к деверю? Все сбились в кучу, сидят и трясутся. Мама Лара их там чаем отпаивает…

– Поехали! – Андрей забрался за руль «пятёрки». – Утро ночи мудренее.

– А мы по центру сейчас проедем? – забеспокоился Минц. – В городе ничего запредельного не происходит?

– Да уж как-нибудь! Здесь уцелели, а там скончаемся? – Андрей повернул ключ зажигания.

Отъезжающие попрощались с оставшимися милиционерами, и Саша для этого высунул здоровую руку в окно. Потом Андрей, круто развернувшись, поехал к городу. Всеволод сидел рядом с ним, вытирая лицо смоченной одеколоном салфеткой.

Немного погодя Саша с заднего сидения тихо спросил Андрея:

– Как же ты решился к такому человеку домой прийти? Тебя же запросто убить могли – ведь квартиры боссов находятся под охраной…

– Двум смертям не бывать! – беспечно ответил Озирский. – Как видишь, убитым оказался не я.

Им навстречу пронеслись два микроавтобуса – это эксперты спешили на место происшествия. Нужно было сделать опись оружия, увезти его и опечатать.

– Арина у меня дома сейчас, – вдруг сказал Андрей, хотя никто его об этом не спрашивал. – В целях безопасности я оставил её там, со своей матерью. Надо будет сообщить ей насчёт мужа. Только у неё непредсказуемая реакция, и потому мне следует собраться с духом. Я ведь могу и по морде схлопотать – слишком много Арина потеряла сегодня. А что приобрела, неизвестно.

– Да, в конце концов, что за Арина? – рассердился Грачёв. – Дурите меня, как маленького…

– Что за Арина? – Андрей даже не знал, как всё это объяснить другу. – Моя подруга… Нет, можно даже сказать – друг. Это – разные вещи, если вдаваться в тонкости. Я теперь перед ней на всю жизнь в долгу. Без неё не видать нам этого оружия и японской техники. – Озирский ещё немного подумал. – Она сделала то, что не успел Алим. Спасла нашу честь, если говорить прямо. И потому не только я, но и все мы должны поклониться ей в ножки…

ГЛАВА 5

На седьмом этаже дома-«корабля» в Ульянке, в квартире Андрея Озирского горела только зеленоватая настольная лампа. Мария Георгиевна, пристроившись около, вязала что-то маленькое из белого пуха. Она начала работу вечером, чтобы немного успокоить нервы, а заодно послушала радио. Сын опять не ночевал дома, а в городе творилось что-то невообразимое – надо было следить за событиями.

Может быть, матери Андрея вязание и успокаивало нервы, а Арина вся извелась. Она прилегла на диван в другой комнате, попробовала заснуть, но быстро вскочила и попросила у хозяйки валерьянки. Лекарство, впрочем, не помогло, и Арина пожалела, что не прихватила более сильные препараты из своей аптечки.

Потом проснулась Олечка и снова заплакала. Она выворачивалась из рук бабушки, даже несколько раз ударила крохотной ладошкой её по лицу, выгибала спинку. С большим трудом Арине удалось выяснить, что у ребёнка сильно болит ухо. Похоже, к гаймориту прибавился ещё и отит. Мария Георгиевна забеспокоилась и направилась к телефону – вызывать детскую неотложку.

– Да не волнуйтесь вы, ей-Богу! Не нужно связываться ни с кем – в городе сейчас чёрт ногу сломит, – взмолилась Арина. – Я же педиатр. Попробую помочь. Или не доверяете?

– Да что вы! – изумилась Мария. – Я и не знала об этом. Пожалуйста, буду очень признательна…

– Я два года назад окончила институт. Правда, я не лор, но мы попробуем Олюнечке помочь. Она обязательно перестанет плакать. Сейчас сделаем водочный компресс, закапаем в ушко, и она успокоится!

Рёв действительно быстро стих, но слезать с рук своей спасительницы девочка не пожелала. Как только гостья, устав от хождения в комнате, присаживалась и пробовала уложить ребёнка в нагретую постельку, раздавался басовитый вопль «ме-е-е!». И тогда Арина, измученно улыбаясь, начинала снова носить девочку по комнате.

Мария Георгиевна, подняв очки на лоб, какое-то время наблюдала за ней. Потом углы её губ дрогнули в слабой улыбке.

– У вас есть дети, Ирочка?

– Нет. – Арина с трудом проглотила огромный солёный ком. Ей очень трудно было произнести это слово.

– А братья-сёстры?

– Только двоюродные.

– Вы умеете обращаться с малышами – я почему и спросила. Наверное, привыкли в институте. А нашей барышне вообще трудно понравиться. Видели, как она оплеухи раздаёт направо-налево? И Анджею от неё достаётся! – ещё раз улыбнулась Мария. – А что касается посторонних, то лучше вообще к ней не соваться. Терпеть не может, когда чужие приходят. Закатывает такие концерты, что потом голова весь день болит. Очень настырный ребёнок, даже агрессивный. Совершенно без тормозов. Сын и то таким не был в её возрасте.

Арина снова опустилась в кресло, прижимая к себе девочку. Приёмник давно отключили, чтобы Лёльку не пугали сумасшедшие крики и громкая музыка. Правда, соседи за стеной тоже бодрствовали, и тонкие стенки дома мало помогали. Покачивая завёрнутую в одеяльце дочь Андрея, Арина сонными глазами смотрела на изящный профиль Марии Георгиевны, склонённый над вязанием. Она любовалась пышными волосами Озирской, которые сейчас были небрежно скручены на затылке, её маленьким ухом с гранатовой серёжкой, длинными ресницами, лебединой шеей. Трудно было определить возраст этой женщины, но раз Андрею уже тридцать четыре, ей явно за пятьдесят. Невероятно, но факт…

Потом Арина взглянула на Лёльку и поняла, что у неё потом будет точно такое же лицо. Может, и волосы потемнеют – тогда будет вообще копия отец и бабушка. Сейчас округлый носик, распухший от насморка, тоненько посвистывал, а изогнутые ресницы золотились при свете лампы.

– Бывает же столько красоты у людей! – вдруг, неожиданно для себя самой, сказала Арина. И тут же прикусила язык, ругая себя за несдержанность.

Мария Георгиевна рассмеялась, ничуть не обидевшись. Да и трудно было обидеться, видя истинное восхищение.

– Ну уж! – заскромничала она, но Арина видела, что польстила хозяйке. – Есть люди и с более совершенными чертами.

– Во-первых, трудно представить что-то более совершенное! – горячо возразила Арина. – Во-вторых, дело не только в геометрической правильности лица, но ещё и в шарме, в очаровании. Эта неповторимая улыбка – она действительно стоит миллион!

– Дело в том, что мы поляки, Ирочка. – Мать Андрея ловко накидывала петли на спицу. – Причём, достаточно знатного рода, если верить семейным преданиям. – Мой отец, Георг-Кароль Озирский, родом из Вильно. Мать, Эмма Яновская, из Львовской области. А познакомились они, представьте себе, здесь, в Ленинграде. Эмма тоже была очень хороша собой – с пепельными волосами, серыми глазами А как мама прекрасно танцевала! Рядом с ней и папа достиг больших успехов в этом деле… Она тогда училась в Университете, но потом стала просто домохозяйкой. Страшно сказать, но Георг был сотрудником НКВД. Правда, невиновных не сажал – это я твёрдо знаю. Зато настоящих врагов на его счету было предостаточно. Всякие бандеровцы, немецкие агенты, недобитые полицаи, прочая нечисть, оставшаяся после оккупации. Мне было пятнадцать лет, когда я осталась без матери. Она не дожила и до сорока, умерла от старых ран. Пострадала, когда в сорок пятом году украинские националисты напали на наше жилище, чтобы отомстить отцу. Мама закрыла меня собой от осколков, от пуль. Тогда её спасли, но окончательно излечить не сумели. Мне только руку царапнуло, а маме пришлось долю лёгкого удалять. Между прочим, руки Эммы Яновской просили даже близкие к Кремлю люди, но она выбрала Георга. Эмма и до ранения здоровьем не блистала, родила только меня. Папа очень сына хотел, но не дождался – ни в первом, ни во втором браке. И я постаралась, чтобы этим сыном стал его внук…

Мария внимательно взглянула на Арину, пытаясь понять, какое впечатление произвели её слова. Та лишь несколько раз кивнула головой, умоляя продолжать дальше.

– В те времена люди с красными петлицами могли выбирать очень придирчиво. Стать женой энкаведешника было мечтой многих невест. Это сейчас все изображают, что презирали сталинских сатрапов, а на самом деле бегали за ними, пытались окольцевать. Но в случае с моими родителями просто встретились два красивых, чистых, романтичных человека и прожили в любви шестнадцать лет. Теперь я даже рада, что папа всего этого не видит…

– Чего? – несмело спросила Арина.

– Да вот этого! – Мария кивнула на зашторенное окно. – Позора страны, страданий своего внука… Разве что с небес. Надеюсь, они там сейчас с мамой, потому что вторая жена отца пока жива. Ничего плохого не могу о ней сказать, но мачеха есть мачеха. Мы были в нормальных полуофициальных отношениях…

Снова тихонько захныкала Лёлька, и Арина поднялась с кресла. Прижав к себе младенца, она подошла к окну, отодвинула штору, взглянула вниз. Там шелестел дождик, приглушённо кричали приёмники, мерцали редкие огоньки. Сердце Арины громко стучало, причём не в груди, а где-то в горле; слёзы сами ползли из-под век.

Лучше не думать о том, чем всё закончится, потому что так можно сойти с ума. Вернётся Зураб или нет? Если его арестуют, как ей жить? Конечно, Тер-Микаэльянц, сам или через своих людей, начнёт допытываться, откуда произошла утечка. На Зураба, конечно, подумают в последний момент, но всё-таки могут потом докопаться. И что теперь делать? Так и жить в страхе перед возможной расправой?

Арина качала на руках ребёнка и думала о том, что ещё никогда так страстно, до стона, не желала стать матерью. Ей вдруг показалось, что за последние дни мироощущение сделалось каким-то другим, даже характер немного изменился. Ведь она может забеременеть, может! Только от кого – от Андрея или от мужа? Так странно всё получилось, что приличная женщина, будто панельная шлюха, не может ответить себе на такой простой вопрос…

Мария Георгиевна, отложив вязание в сторону, сняла очки, положила их в футляр и щёлкнула кнопкой.

– Вы устали, Ирочка. Давайте, я с ней похожу. Я злоупотребляю вашим терпением и понимаю это. Вместо того чтобы уложить вас спать, заставляю возиться с внучкой…

– И ничего вы не заставляете! – возмутилась Арина. – Мне не заснуть ни за что, пока я не узнаю, как там всё закончилось. А возиться с детьми – это моя профессия. Особенно с больными – такими, как Лёлька сейчас…

Мать Озирского своим особенным взглядом, проникающим прямо в душу, снова осмотрела Арину, которая, не выдержав, отвела глаза.

– Ира, вы давно сына знаете? Я до сих пор ничего о вас не слышала. Простите, если лезу не в своё дело, но мне очень интересно.

– Ровно два года – с августа восемьдесят девятого. Мы вместе тренировались на конюшне в Стрельне.

Ноги внезапно подогнулись, и Арина села на стул. Тепло ребёнка сквозь одеяло согревало её ледяные ладони.

– Ах, вот оно что! Значит, вы тоже лошадница? – рассмеялась Мария, но прозрачные зелёные глаза её были серьёзными.

– Да, так получилось. Началось с того, что подошла угостить лошадку нарезанным яблочком, а потом попробовала поухаживать за ней. Выкупать, скребком отдраить, гриву расчесать… А уж потом ничего не остаётся, как сесть на неё верхом. Мне как-то сразу с лошадьми повезло. Папа шутит, говорит: «Это потому, что тебя зачали в год Лошади». Тогда, в отпуске, ранней осенью, они как раз гостили в Кабардино-Балкарии…

– Видите, как сближают людей общие интересы! – заметила Мария Георгиевна. – Тут Андрей весь в деда – папа великолепным наездником был. До сих пор сердце замирает, когда вспоминаю, как легко и красиво он спрыгивал с коня.

Она не отводила взгляда от зардевшейся Арины, которой, непонятно почему, вдруг стало стыдно.

– Ещё раз извините, что лезу к вам в душу, но мне не безразлична судьба собственного сына, – осторожно начала Мария. – Если вы знакомы уже два года, то знаете, что он – вдовец. Моя вторая невестка умерла в прошлом году, едва Оле минуло два месяца. Первая, будь она проклята, принесла Анджею документы для развода, едва его перевели из реанимационной палаты. «Подпиши, у тебя же руки действуют!» – щебетала она, бегая вокруг его постели, подсовывала бумаги. Не знаю уж, как я сдержалась, чтобы не вцепиться ей в горло! Наверное, сына не хотела расстраивать – он ведь всегда считал меня культурной…

– Какие документы? Почему он был в реанимации? – не поняла Арина.

– Я же говорю – для развода. Анджей тогда работал каскадёром и неудачно выполнил трюк. Не по своей вине, кстати – подвела страховка. Наталья и рассудила, что жизнь заедать не стоит. И, что интересно, ей совершенно не было стыдно. Она искренне считала, что поступает правильно, выбрасывая из своей жизни больного мужа, будто испорченную вещь. Я её прямо в глаза, при свидетелях, сказала, что такой поступок счастья не принесёт. Кстати, иностранец, ради которого Наталья торопилась с разводом, на ней не женился. Но этого мало – такая жена должна плохо кончить…

– Невероятно! – Арина закусила губу. – Про Лену я слышала много, а вот про Наталью – никогда.

– Думаю, что сыну было трудно об этом вспоминать.

Мария Георгиевна подошла к Арине сзади и положила руки ей на плечи. Повинуясь воле сильной женщины, Арина робко подняла голову.

– Мне пятьдесят пять лет, дорогая моя. Насколько меня хватит, буду жить для сына и для внуков. Больше у меня никого нет. Но это ненормально, когда молодой мужчина пробавляется, с кем попало. Физиологию никто не отменял, и монахом Анджею никогда не быть. Ему нужна нормальная семья, жена, которая примет его детей. Вот вы, например, его очень любите, Ира. Я сердцем материнским это чувствую – можете не возражать. Я рада за Анджея, довольна, что мы познакомились сегодня. Славненькая, умная девочка из хорошей семьи, которая к тому же болеет за сына, понимает его проблемы… Чего ещё ждать? Наконец-то вы пришли, Ирочка, я не могу не поделиться с вами своими тревогами. Если бы вы стали женой Анджея, жизнь его пошла бы по-другому. Второго июня минул год с тех пор, как Анджей овдовел. Теперь вы справе соединиться. Мне бы очень этого хотелось, потому что мой сын заслужил своё право на счастье…

Плечи Арины вдруг затряслись под ладонями Марии Георгиевны. Еще минуту назад свежее розовое личико гостью скривилось набок. Голубые глаза будто остекленели, как перед припадком, и враз наполнились слезами.

Марии изменила её всегдашняя выдержка, и она испугалась:

– Что с вами, Ирочка? Я что-нибудь не так сказала? Обидела вас? Извините, дорогая! Я думала, что вы…

Рыдания Арины прервали фразу на середине, и Мария поспешила взять у неё ребёнка. Девочка опять недовольно заворчала, но плакать на сей раз не стала. Устроив ребёнка в кроватке, бабушка вернулась к гостье.

– Почему мы не встретились раньше? – еле вымолвила Арина, запихивая в рот носовой платок – ей хотелось кричать и биться головой о стену. – За что судьба так жестока ко мне? Андрей прислушался бы к вашему мнению, и тогда… мы были бы вместе! А теперь уже поздно – я замужем…

– Замужем? – Мария недоумённо подняла брови. – Надо же – совсем не похоже. Вы такая молоденькая, ребячливая, весёлая. Совсем девочка ещё…

– Да, да, замужем! – Арина запрокинула голову, и слёзы полились ей в горло. – Спросите ещё, за кем! Мой супруг – бандит, понимаете? Один из «базарных», с которыми Андрей сейчас борется. Я вам назвала свою девичью фамилию, а на самом деле я – Сакварелидзе. Андрей оставил меня, хотя уже был вдовцом. Я совершила жуткую ошибку, потому что не хотела быть отвергнутой. Мне было очень больно тогда, весной… А теперь я – собственность мужа, его вещь, понимаете? Даже если с Зурабом что-нибудь случится, я не смогу ни за кого выйти без разрешения его семьи и друзей. А уж за Андрея… Вы понимаете! Я сегодня прибежала к вам именно для того, чтобы сообщить сведения о своём муже. Да, вы правы, я люблю вашего сына, и потому пошла на смертельный риск. Только ради него одного! Его желание для меня – закон. Он не захотел на мне жениться, и я не стала настаивать. Нашла другого, от которого теперь никогда не смогу избавиться. Зураб, хоть он и восточный человек, прикрыл мой грех. Но не подумайте, что я виню Андрея. Сама захотела – самой и отвечать. Я… – Арина захлебнулась в слезах окончательно, и почувствовала. Как кресло шатается под ней. – Я – дура последняя! Надо было подождать ещё немного. Вот этого самого дня…

– Что же вы наделали, милая моя! – Озирская села рядом на стул, обняла гостью за плечи.

– Вот то и наделала… – Арина вытерла лицо носовым платком. – Но через свой брак я сумела послужить интересам Андрея. Муж с дружками сегодня пошёл на большое дело. Не знаю, вернутся они живыми или нет. Это уже не от меня зависит…

– А вы чего хотите? – осторожно спросила Озирская. Пальцы её мелко дрожали под тёплым платком.

– В моих интересах, чтобы Зураб не вернулся. Если он узнает о сегодняшнем, то убьёт меня. Но попроси Андрей дать эти сведения ещё раз, я бы опять их дала…

Мария Георгиевна ничего не успела ответить, потому что в замке задвигался ключ. Через несколько секунд Андрей появился на пороге, и обе женщины увидели, какой он мокрый, грязный, усталый. Утешало мать только то, что сын, вроде, на сей раз не был ранен.

– О-о, кого я вижу! – Арина немедленно прикинулась, что вовсе не плакала. – Опять дождь идёт? Сколько можно – скоро смоет весь город в залив…

Андрей молчал и смотрел на Арину так, словно видел её впервые, а не оставлял здесь с матерью. Обувь его была облеплена комьями земли, джинсы до колен тоже испачканы и измяты. Распахнутая куртка блестела, будто лакированная – Андрей только что включил люстру, забыв о своём спящем ребёнке. Рубашку Андрей сейчас пытался застегнуть, но не мог. Потому что на ней недоставало нескольких пуговиц. Цепочка нательного крестика перекрутилась, и Озирский расправлял её грязными тонкими пальцами.

– Арина, мне нужно с тобой поговорить! – Андрей как будто не замечал вопросительного взгляда матери.– Срочно.

– А ты не хочешь сначала привести себя в порядок? – осведомилась Мария Георгиевна. – В таком виде нельзя разговаривать с дамой.

– Мам, я сейчас приму душ, – поспешно заверил Андрей. – Но сначала всё же сразу Арине пару слов. Думаю, ей это будет интересно.

– Что-то случилось? – испугалась гостья.

– Смотря с кем. Со мной – ничего. Дело касается тебя.

– Анджей, тебе бельё собрать? – сухо спросила Мария.

– Да, конечно. – Озирский наконец-то стащил тяжелую от дождевой воды куртку.

От него пахло потом и какими-то противными, дешёвыми сигаретами. Арина сморщила нос.

– Пойдём в ванную! – Андрей, словно не заметив этой гримасы, потащил свою подружку вон из комнаты.

– Ну, и как всё прошло? – Арина говорила шёпотом, хоть никто их и не подслушивал.

Андрей рывком расстегнул кнопки на своей чёрной рубашке и опять взглянул на Арину тем же неузнающим взглядом.

– Почему ты на меня так смотришь? – Арина, в отсутствие Марии, наконец-то решилась спросить об этом.

– Твоего мужа больше нет в живых, – тихо сказал Андрей. – Он застрелился приблизительно два часа назад, чтобы не сдаваться милиции. Он действительно везли на двух автобусах большую партию оружия…

– Что ты сказал? – Арина смотрела на Андрея не своими, совершенно круглыми глазами. – Нет в живых? Застрелился?..

– Я очень виноват перед тобой. – Озирский скинул мокрую рубашку и обнял Арину, но она вырвалась – как раньше, когда ещё была девушкой. – Да, я понимаю, что дважды сделал тебе очень плохо. Про первый раз ты знаешь. Сейчас вот лишил тебя ещё и очень богатого, к тому же любящего мужа. И я не смогу его заменить – это я тоже знаю. Зураб погиб, но остался на свободе Ншан Тер-Микаэльянц, его родственник. Осталось достаточно людей, которые не спустят с тебя глаз. Если мы с тобой вдруг станем появляться вместе, они сразу всё поймут. И пострадаешь в первую очередь именно ты. Но я хочу ещё сказать, что ты верно назвала номера автобусов, телефон станции Предпортовая. Без тебя мы никогда не смогли бы сделать то, что сделали. К сожалению, Стеличека мы не взяли тоже. Примерно одна треть груза пропала вместе с первым автобусом. В этом нет моей вины, да и другие ребята здесь не причём. Просто вмешалась политика – вспомни, какая сегодня ночь…

– Он действительно сам застрелился? – Арина почувствовала, что её язык плохо слушается, а губы онемели. – Или его специально уничтожили?

– Клянусь – только ранили! Не опасно – хотели взять живым. Нам это было очень нужно, потому что теперь Ншан для нас недосягаем. Некому дать против него показания. Одни участники операции мертвы, а другие смылись. Но пусть в нас бросает камень тот, кто в этих условиях сумел бы сработать лучше…

– Да, Зураб обещал живым не сдаваться… – Арина вдруг горько заплакала. – Где он сейчас?

– Думаю, что в морге, на судмедэкспертизе. – Андрей снял свои изуродованные грязью туфли, потом – мокрые чёрные носки. – Утром узнаем, куда его отправили. Сейчас я душ приму, и мы поговорим, как следует. Чего там мать возится? Всё тело зудит – пришлось же на брюхе по грязи ползать…

– Где всё это случилось? – пролепетала Арина.

– На Пулковском шоссе, по дороге в аэропорт. Да что с тобой, в самом деле? – Озирский встряхнул молодую вдову за плечи. – Ты же, вроде, жалела, что вышла за него. Или я тебя неправильно понял?

Арина вдруг завыла, как плакальщица на похоронах. Её затрясло, будто в ознобе, и перепуганный Андрей никак не мог оторвать от себя ставшие очень сильными, сведённые судорогой руки. Если бы могла, она именно в этот момент убила бы человека, который постоянно возникал в её жизни для того, чтобы что-то отнять – честь, покой, уверенность, а вот теперь супруга. Как теперь жить? Возвращаться к родителям? Опять искать работу? Да нет, это не главное – как-нибудь наладится. Но навсегда теперь на Арине будет стоять позорное клеймо изменницы, мужеубийцы, от которого никогда не отмоешься…

Молодой вдове казалось, что перед её глазами словно отматывается назад временная лента. Зураб вставал перед ней, как живой, и с укоризной смотрел на неё большими тёмными глазами. Он будто спрашивал: «За что?», а она не могла ответить. Даже при огромном желании придраться было не к чему – муж никогда не оскорблял её, не унижал, а уж о том, чтобы ударить, даже не помышлял. Он пытался завоевать любовь своей обожаемой блондинки, а получил только её предательство. Даже когда Арина сильно разочаровала его в первую брачную ночь, он и то не высказал никаких претензий. А ведь мог бы прямо тогда и бросить, спасти себя.

Зураб мерещился ей сейчас – как в последний раз, в кухне, когда уезжал на дело. В ушах раздавались его шаги по лестнице. А потом с сумасшедшей скоростью замелькало его лицо – всегда спокойное, приветливое, улыбающееся, по-отечески мягкое. Муж хвалил её всё время, подбадривал, поощрял, старался утешить в печали. Никто, даже родители, не был к ней так терпим и добр. Этим и подкупил брошенную, опозоренную девчонку солидный, надёжный мужчина, к которому она прильнула в безумной надежде забыть, отринуть прошлое.

Арина вспоминала, как Зураб кормил их лошадей с руки чёрными сухарями и арбузными корками. Как, заменив инструктора, занимался со своим племянником, гоняя лошадь на корде по кругу. Он был в бриджах с кожаными вставками, в крагах и высоких, сшитых на заказ сапогах. Его светлая куртка без шнурков, белый защитный шлем сейчас остались там, на Шоссе Революции, куда муж уже никогда не вернётся…

Арина, рыдая, вспоминала, как они вместе чистили денники, меняли опилки, кормили, поили и тренировали своих лошадей, хотя спокойно могли нанять берейтора. И теперь всё это закончилось по воле вот этого мускулистого красавца, который никогда не станет для Арины ни надеждой, ни опорой. Он будет появляться только тогда, когда ему самому будет нужно, а потом снова исчезнет. Но винить его одного глупо. От неё, Арины, тоже многое зависело. Она могла отказаться сотрудничать с Озирским, и не сделала этого.

Так и застала их Мария Георгиевна, появившаяся на пороге со стопкой белья в руках. Её сын, босой, голый по пояс, растерянно смотрел на бьющуюся в истерике таинственную гостью. А та что-то быстро говорила сквозь слёзы, и Мария невольно расслышала несколько фраз.

– Я даже сама не знала… Я ведь, оказывается, любила его! Теперь так противно на душе, так гадко! Муж ведь единственным человеком был на всей Земле, кто не сделал мне ничего плохого. И только его я погубила! Мы оба пострадаем за это, Андрей, слышишь? И с тобой, и со мной непременно случится что-то страшное. Я ведь ещё совсем недавно думала, что просто боюсь Зураба, и всё. А теперь поняла – нет, не только! Теперь мне никогда не будет покоя, я на всю жизнь останусь Иудой. А ты всё равно уйдёшь, и правильно сделаешь. Я должна быть противна тебе, Андрей. Раз предала одного, значит, способна предать и другого…

* * *

Больничный запах, волнами распространявшийся по комнате, мешал Минцу заснуть окончательно. Туго перетянутое бинтами плечо, несмотря на обезболивающий укол, до конца не онемело; мышцы словно кто-то грыз изнутри. Во рту пересохло, и Саша долго собирался встать, выпить воды. Но он никак не мог собраться с силами и ворочался под лёгким шерстяным одеялом; даже не мог понять, жарко ему или холодно.

Не выходя из дремоты, он всё-таки дотащился до кухни, налил из чайника остывшего кипятка, выпил большую кружку и вернулся к себе в комнату. Потом догадался накинуть поверх одеяла плед, и сразу стало лучше. Саша заснул, забыв обо всём, что произошло на Пулковском шоссе. И об утренней поездке на Литейный он тоже старался не думать. Жалел только, что опять не взяли Стеличека – как раньше, зимой. Значит, этот бандит ещё натворит дел. Везёт ему, как пьяному чёрту – наверное, дядя за него на том свете молится.

Саше казалось, что забылся он ненадолго. Но когда его разбудил длинный, настойчивый звонок в дверь, оказалось, что уже давно рассвело. Такая манера извещать о своём появлении была только у Озирского, и потому Саша поспешно сел в постели.

Потом он встал, дёрнул за шёлковый шнурок, и шторы мгновенно открылись. Сквозь ветки клёна, росшего перед окном, он увидел пустынный Большой проспект и белые мокрые скамейки. Взглянул на часы – без десяти восемь. Мог бы Андрей и попозже приехать – знает ведь, что Саша ранен и нуждается в отдыхе. Так ведь он никого не жалеет – ни себя, ни других. Пашет, как машина, спит от силы по четыре часа. Вроде бы, и сам вчера должен был устать – так нет, пожалуйста, рвётся в бой!..

После паузы кнопку нажали снова. Саша с трудом натянул халат, завязал пояс. Интересно, чем кончилась эта ночь в Москве и в Питере? Претерпела ли изменения структура их подразделения в Главке? Как там дела с новыми обвинениями против Озирского? Надо скорее открыть, а то Андрей подумает, что в квартире никого нет. Сашу ведь могли и увезти по «скорой». Потому что при таких ранениях бывает всякое. А ну как Андрей решит, что Сашок помер? Ещё додумается дверь сломать – ему это раз плюнуть! Минц отдохнул немного у подоконника, вытер со лба липкий пот. Опять стало сухо во рту, и очень захотелось прилечь.

Потом вышел в прихожую и уже там подумал, что надо измерить температуру. В клинике ему выдали бюллетень; там же он оставил подписку об отказе от госпитализации. Врач сказал, что нужно утром посетить травматологический пункт, где и наблюдаться по месту жительства. Но теперь, с температурой, могут и не принять. В ране, наверное, уже есть гной, и потому придётся обращаться к хирургу, в поликлинику, или возвращаться в больницу…

Минц оттянул влево «собачку» замка и толкнул дверь. В сером свете из двора-колодца он увидел Андрея и, к своему изумлению, молодую блондинку с волосами до плеч. Девушка была тонкогубая, с узкими глазами, и потому выглядела старше своих лет. Похоже, она недавно плакала, и потом лицо опухло, а веки набрякли. Одета она была в голубые «бананы», джемпер широкой полосой и прогулочные тапочки. Смекнув, что это, вероятно, и есть Арина, Минц удивился. Как только на неё польстился «авторитет», да ещё взял в жёны? Наверное, уже пресытился красотками из баров, а потому нашёл для себя прямую им противоположность.

Сам Андрей своему стилю не изменил, только все вещи у него были новые. Блестящие брюки из плотного шёлка, защитного цвета рубашка, светлые туфли с медными пряжками. Рядом с ним, таким элегантным и подтянутым, Саша ощутил себя расхристанным тюхой. Он смутился и заплетающимся языком извинился перед дамой за то, что не одет.

– Познакомься, Сашок! Это – Арина Скресанова. Та самая, о которой я тебе рассказывал…

– Что это ты про меня рассказывал? – немедленно завелась Арина.

Она вошла в прихожую и стала откровенно рассматривать просторную квартиру, каких никогда в жизни не видела. Правда, квартира показалась ей слишком тёмной и сырой, но всё равно произвела впечатление.

– Не беспокойся – только хорошее! – улыбнулся Озирский так, что осветил весь коридор. – Александр Львович – мой давний друг и ученик в подпольной секции карате.

Арина покосилась своим узким глазом на Минца, и тот сконфузился:

– Да зовите просто Сашей! И ещё, Арина, примите мою горячую благодарность…

– Ой, а за что? – искренне удивилась молодая вдова.

– За всё, что вы для нас сделали. Без вас мы не справились бы с этой задачей.

– Да ладно! – Арине явно не хотелось говорить об этом.

– Мы к тебе, собственно, по делу, Сашок! – Андрей, подхватив Арину под руку, бесцеремонно прошёл через гостиную в Сашину комнату. – Ого! – Он заметил около рояля зелёный эмалированный ночной горшок с крышкой. Саша боялся, что его ночью вырвет, и потому подстраховался заранее.

Арина тоже обратила внимание на горшок.

– У вас дети есть?

– Да нет, это мой. Вернее, даже старшей сестры…

– Ты что, Сашок, до сих пор в горшочек ходишь? – Озирский внимательнее присмотрелся к другу. – Да ты же больной совсем! У тебя температура, я вижу. Какая?

– Ночью была тридцать восемь и пять.

– Ужас! – Арина дотронулась до Сашиного лба. – И сейчас примерно такая же. Андрей, человек болен, а мы лезем к нему со всякой ерундой!

– Аринка, это не ерунда, особенно для тебя. Нам-то с Сашком что, а тебе может не поздоровиться. Надо этот вопрос решить как можно скорее. – Озирский немного подумал. – Сашок, ты вообще не в состоянии двигаться? У меня машина, так что здесь – без проблем. Сначала нужно нам самим поработать в Арининой квартире – «жучки» поискать…

– «Жучки»? – Саша взялся правой рукой за левое плечо, но тут же отпустил его и поморщился.

– Стреляет? Дёргает? – спросил Андрей. – Я тебя отлично понимаю. Арина, он же ранен был ночью. Между прочим, именно твоим мужем. А потом не захотел ложиться в больницу, хотя ему предлагали. Имеет такую поганую привычку не обращать внимания на серьёзные вещи. Вероятно, он там, на Пулковском, в грязи здорово вывалялся. Рану, конечно, обработали, да поздно. Может, тебя сейчас обратно отвезти в больницу? Как бы чего не вышло…

– Да какая там больница, если у вас дело срочное? – Саша предпочёл перевести разговор на другую тему. – Что вы хотели сказать?

Андрей щёлкнул пальцами, на что-то решаясь. Потом оглянулся по сторонам:

– Градусник есть у тебя?

– Вон там, на столике, в футляре.

Андрей достал термометр, стряхнул его и подал Саше:

– Сунь пока под мышку и слушай меня. Можно Арине на кухне кое-какие дела сделать? Ты же не работник сейчас.

– Какие дела? – поднял тяжёлые веки Минц.

– Чай тебе нужно согреть, например! Ты давай, соображай, можешь воспринимать мои слова или нет. Чтобы я зря время не тратил…

– И думать нечего! Говори, зачем пришёл. А Арина, конечно, пусть поставит чайник. Отсюда направо, потом, по коридорчику, прямо. Средний выключатель, – объяснил Минц. – Там, на стене, тоже справа…

– Ты с непривычки-то не заблудись! – крикнул ей вслед Андрей. – Это такие хоромы, что вполне можно потеряться…

– Ладно, как-нибудь! В крайней случае «ау» крикну, – пообещала Арина.

Дождавшись, пока она уйдёт, Озирский уселся на соседний стул.

– Понимаешь, Сашок, у меня такое подозрение, что в их квартире на Пороховых стоят «жучки». Ну, может быть, один, не знаю. А ты – специалист, не раз работал со сканером. – Андрей проглотил слюну. – Сашок, я закурю – мочи никакой нет.

– У меня же не дома сканер! – Саша встревоженно смотрел на Озирского. – Надо за ним на Литейный ехать. Да ещё помолиться, чтобы дали на час-другой. Ведь искать и в работе может быть… Кстати, какие новости с утра? Ты слушал радио? Что в Москве? – Сашины чёрные глаза ярко блестели от жара.

– В Москве? – кисло переспросил Андрей. – Много шума – и ничего. Я, каюсь, тоже позавчера на удочку попался. Решил, что вот они, долгожданные спасители. А оказалось – восемь олигофренов! Кто же так осуществляет государственные перевороты? Убили, вроде, трёх мужиков неподалёку от «Белого Дома», и то совершенно случайно. Но кровь очень пригодилась другой стороне – без неё не получалось должного пафоса. Ладно, Сашок, об этом потом поговорим. А пока у нас собственные дела имеются. Значит, я уже позвонил Захару домой. Он вернулся из мэрии и говорит, что на Литейном более-менее спокойно. По крайней мере, сканер ты забрать сумеешь. Я не хочу ехать на квартиру сразу же с милицией. Дал задание агентуре проверить, наблюдают ли за квартирой после гибели Сакварелидзе. Когда поедем на Литейный, я выскочу у телефонной будки и узнаю результаты. Так ты согласен? – Андрей постучал краем сигареты по пепельнице из мраморной крошки.

– Конечно, согласен. – Минц достал градусник. – Посмотри.

– Тридцать семь и восемь, – объявил Андрей. – Ничего, в машине можно добраться.

Саша уже хотел снять малиновый тёплый халат, но Андрей остановил его.

– Попей чаю сперва. Арина!

Раздался быстрый топоток, и она появилась в дверях.

– Сейчас! Сахар не могу найти…

– В навесном шкафчике есть стеклянный красный туесок, – объяснил Саша. – Принесите его сюда.

– Момент! – И Арина скрылась.

– Андрей, ты думаешь, что муж за ней шпионил? – шёпотом спросил Минц.

– Такие люди никому не доверяют, даже любимой супруге. На счастье Аринки, Зураб, видимо, не успел прослушать запись. И путч помог. Хоть шерсти клок с овцы паршивой…

– Обычно, микрофон соединён либо с приёмником, либо с магнитофоном. – Минц ударил кулаком по колену. – Как назло, когда такая интересная работа, меня заносит на больничный. Всё равно, поеду и найду! Если они там есть, конечно.

– Ты силы-то свои не переоцени, – предупредил Озирский. – Я бы мог денёк подождать. Но боюсь, что ребята Зураба разберутся во всём вперёд нас.

– И я это не хуже твоего понимаю. – Саша снова заволновался, вскочил. Стал развязывать пояс. – Мы и так время теряем!..

– Сашок, сядь на место! – со своей обычной, лениво-властной интонацией, сказал Озирский. – Час-другой здесь погоды не сделают. – Он прислушался. – Вроде, Арина идёт. У меня перед ней долг – это понятно. Но и у тебя тоже. У всех, кому могло угрожать это оружие…

Арина вошла с подносом и поставила его на ночной столик.

– Я там в шкафу порылась – извините великодушно.

– О чём речь! – засуетился Саша. – Спасибо вам большое. В этой квартире бывает только одна женщина – моя сестра. А когда она на даче, некому и чай вскипятить.

– Женись, болван! – коротко посоветовал Озирский. – Сам во всём виноват, а всё пытается слезу вышибить.

– Ну, зачем ты так? – испугалась Арина. – Мне это ничего не стоило. Человек больной, с повышенной температурой. Ему нельзя перенапрягаться, а уж далеко ехать – тем более!

– Нет, я обязательно поеду с вами! – Сашины глаза стали ещё красивее от жара. Они играли, как драгоценные камни, и Арина откровенно залюбовалась. – Поверьте, что такие вещи опасно откладывать на потом. Как там, на улице? Прохладно?

– Нет, Сашок, довольно тепло. В куртке будет как раз. – Андрей разом вылил в себя полкружки чаю. – Который час? Половина девятого? Минут через пятнадцать поедем…

Озирскому, как всегда, не сиделось на месте. Покончив с чаем, он моментально переместился за рояль, поднялся крышку и пробежался пальцами по клавиатуре. Арина восторженно ахнула, потому что даже не подозревала ничего подобного.

Он устроился на круглой табуретке основательно, взял несколько аккордов и запел поставленным бархатным баритоном:

Очарована, околдована,

С ветром в поле когда-то повенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина!…

Арина от неожиданности расплескала чай и отвернулась к окну. Минц улыбнулся, стараясь не обращать внимания на дёргающее плечо и головную боль.

– Чей романс? – Андрей снова выдал потрясающую гамму, доказывая, что не зря посещал в детстве музыкальную школу.

– Кажется, Звездинского, – припомнила Арина. Щёки её горели от смущения, а сердце опять билось в горле.

– На стихи Заболоцкого, – добавил Андрей.

– Вот это голос! – Минц восхищённо посмотрел на друга. – Такой талантище пропадает! Ну что, давайте собираться?..

– Я выйду, – поняла намёк Арина и забрала поднос.

– А я останусь! – решил Андрей. Теперь он наигрывал, даже не глядя на клавиатуру.

Не весёлая, не печальная,

Словно с тёмного неба сошедшая…

– Я посуду пока помою! – крикнула из прихожей Арина.

На это не ушло много времени, и вскоре гостья вернулась. Больше всего в этой квартире её интересовал рояль.

– Какая фирма? – Арина опять открыла крышку. – «Блютнер»? Ничего себе! Откуда у вас такой – старинный, с медалями?

Минц запоздал с ответом, потому что искал в шкафу старую куртку. Новая теперь годилась только для протирки машины или работы в огороде.

– Сашкина бабка-коровница выменяла на литр молока в блокаду. Для тех времён нормальный бартер, – как всегда, громко и чётко, объяснил Андрей.

– А вы не похожи на внука такой бабушки! – простодушно заметила Арина.

Она уселась за рояль и стала наигрывать «Болезнь куклы». Андрей скривился.

– Ну, завела тоску зелёную! Повеселее бы что-нибудь выбрала. «В садике», например, если ты предпочитаешь детский репертуар…

– Между прочим, я ночью овдовела, – огрызнулась Арина. – Мне что, вприсядку плясать?

– Действительно! – смутился Саша. – Андрей, это тоже нужно иметь в виду.

– А ты лучше одевайся побыстрее! – разозлился Андрей. – Ейный муж тебе из автомата плечо прострелил, между прочим. Ну, ты его тоже угостил – не смертельно. Хватит вам лицемерить, ребята. Это был бандит, который знал, на что шёл. И ты, Арина, не всё про него знаешь. Как-нибудь, на досуге, я тебе расскажу много интересного. Сашок, долго копаться будешь?

– Меня проливной пот прошиб. Уф! – Саша схватил полотенце и начал вытирать лицо. – Может, теперь легче станет?

– Может и хуже стать, – заметила Арина. – После того, как мы закончим дела, Андрей отвезёт вас в клинику.

– Да не хочу я там валяться, чужое место занимать! – запротестовал Саша. – Может, амбулаторно сумею вылечиться…

– А это уж как получится! – Андрей помог Саше надеть куртку, застегнул «молнию». – Пошевели-ка плечом, рукой! Больно? Только не скрывай ничего.

– Больно, – признался Саша. – Совсем недавно ещё гораздо лучше было.

– Тогда – в больницу! – решил Андрей. – Сегодня же. Не для того я тебя в прошлом году спасал, чтобы ты сейчас от гангрены или сепсиса загнулся. Хоть пуля и прошла навылет, и кость не задела, а чёрт её знает…

– Андрей, ты садист, честное слово! – возмутилась Арина, внимательнее приглядевшись к Саше. – Вон, у него уже малиновые пятна по щекам ползут. Нельзя человеку на улицу выходить. Себя не жалеешь, так хоть за других не решай.

– Аринка, ты смотришь на всё с точки зрения педиатра. А Сашок уже давно вышел из детского возраста. Мужик он или сопля? Уж как-нибудь продержится часика два-три. А там я его на койку затолкаю.

– И речи быть не может о том, чтобы сейчас остаться дома! – решительно сказал Минц. – Когда я буду знать, что задание выполнено, буду лечиться. А пока – и не надейтесь!..

– Ну вас всех! – махнул рукой Озирский. – Я сейчас про Влада узнаю, как он там, после операции. Когда будем на Литейном, всё Майе, жене его, передам. Они там рядом, на улице Чайковского живут.

– Жена сама позвонить не может в справочное? – удивилась Арина.

– Да у них, понимаешь, третий день с телефоном какие-то приключения, – задумчиво сказал Андрей. – Майя говорит, что не всегда есть гудок, когда снимаешь трубку. А в другой раз – какие-то посторонние разговоры, и опять никуда не позвонить. Это же совсем рядом с «Большим Домом» – вот и глушат связь. Кто, почему – неизвестно. Может быть, боятся, что Владькиным номером путчисты воспользуются…

– Какая глупость! – хмыкнула Арина. – Впрочем, в нашей стране всё может быть. Саша, пойдёмте, пусть он без нас курит. – Она заметила, что Озирский достал сигареты. – Вам сейчас лучше этой гадостью не дышать.

– Да ладно, дорогой доктор, я из прихожей позвоню! – расплылся в довольной улыбке Андрей. – Оставайся тут со своим Сашком. Он тебе сыграет что-нибудь одной рукой. Ты ведь задвинута на музыке…

Когда за Андреем закрылась дверь, Арина присела к роялю и стала распаренными розовыми пальчиками наигрывать десятый вальс Шопена. Но потом от волнения сбилась, нахмурилась и закрыла крышку.

– Саша, вы, конечно, здорово играете. Я вижу, как вам противно моё царапанье слушать…

– К нам ходит много народу, а раньше было ещё больше. – Саша старался не морщиться от боли, но каждое слово заставляло его страдать. – И гости очень любили играть – кто во что горазд. Бывало, что и «Собачий вальс» исполняли, и «Ах вы, сени мои, сени!». Так что меня трудно чем-то удивить. – Саша уже и сам боялся, что не доедет до Литейного, а уж, тем более, до Пороховых.

– Я в детстве слишком много о себе воображала. Ну, а мама с бабушкой мне в оба уха дули, что моё призвание – музыка. Я ходила сначала в кружок, потом – в Дом пионеров и школьников, занималась дома с учительницей. И всё время чувствовала, что мне Бог не дал чего-то самого главного. Того, без чего нет музыканта! Я любила классическую музыку, чувствовала её всем сердцем, наслаждалась ею – и в то же время передо мной будто бы стояла непреодолимая стена. Я не умела, как выражалась моя учительница, «держать строй», петь без сопровождения по нотам. Сольфеджио превращалось для меня в сущую пытку. Я пыталась запомнить, как звучит каждая нота, но очень быстро снова забывала. Приставала ко всем своим преподавателям, пытаясь понять, в чём моя проблема. Но никто из них не сумел ответить мне. Все говорили разное, каждый высказывал свои предположения. Мне советовали много работать, проявлять настойчивость, верить в себя и всё такое прочее. И только в музыкальной школе мне откровенно заявили, чтобы я занялась чем-то другим. Мол, у меня нет абсолютного слуха, без которого нечего даже и думать о сколько-нибудь серьёзной музыкальной карьере. Маме сделалось плохо с сердцем. Бабушка заворковала, что нужно дать комиссии взятку, и тогда абсолютный слух сразу появится. А я, к их удивлению, наконец-то поняла, что мешало мне на занятиях, и сбросила гору с плеч. Немного всплакнув от обиды, я подумала и решила стать врачом. Вот там у меня всё получилось. Я оказалась прирождённым естественником. А у Андрея абсолютный слух есть. Он потрясающе поёт по нотам! Конечно, я так никогда бы не сумела. «Рождённый ползать летать не может», – сказала я себе и успокоилась.

– Не надо так относиться к себе, Арина! – запротестовал Саша. – Абсолютный слух – это не гениальность. Он бывает у самых заурядных, неграмотных, тёмных людей. Любой армейский запевала, деревенский гармонист, церковный певчий обладает абсолютным слухом. И притом он может быть не способным даже написать своё имя, не говоря уже о чём-то более сложном. Я имею в виду прежние времена. Сейчас, конечно, всех научили грамоте, но всё равно посредственность остаётся посредственностью. Все люди разные, и каждому дан свой талант. Точно так же нельзя уравнивать интеллектуальные и математические способности. Есть такие уникумы, которые перемножают в уме трёхзначные числа, а сами ровным счётом ничего собой не представляют. Так считает мой папа, а ему можно верить. Нужно обращать внимание на способность именно к творческой деятельности. Если человек поёт чужие песни, пусть даже идеально правильно, он не будет мне интересен. А вот если он попытается создать что-то своё, тогда – другое дело…

– Саша! – Арина, внимательно его выслушав, стала рассматривать свои руки. – Мне в музыкальной школе сказали ещё, что у меня якобы не то строение кисти. Я не смогу брать октаву, и всё такое прочее… Интересно, а какие должны быть пальцы, чтобы выходило качественно? Вот бы посмотреть!

– А вот такие. – Минц, усевшись за рояль, взял несколько аккордов. Пальцы его раздвинулись, будто на шарнирах, и Арина ойкнула.

– Ничего себе! Конечно, где уж мне… Неужели вы родились с такими перепонками на руках?

– Конечно, не родился! Поначалу приходилось вставлять между пальцами пенициллиновые бутылочки и так спать. Потом уже привык.

– Я на такой подвиг не способна. Хорошо, что меня оттуда выперли! – И Арина, облегчённо вздохнув, закрыла рояль.

В комнату ворвался Андрей и скомандовал:

– Бригада, на выезд! Хватит лясы точить…

– И как Влад? – поинтересовался Минц.

– Состояние средней тяжести, температура тридцать семь и шесть. Говорят, что операция прошла успешно, но пока к нему никого не пускают. Только бы Майе это доходчиво объяснить, а то она сразу же поедет в клинику. Всё, едем на Литейный! А уже потом я узнаю, какова обстановка на Шоссе Революции…

* * *

Щадя раненого друга, Озирский вызвал лифт, и они спустились в кабине. Около дверей Сбербанка уже с утра пораньше сгрудилась очередь. Собирались люди прежде всего для того, чтобы обсудить в компании ночные события в Москве и в Ленинграде. Каждый старался вывалить собственные новости, не слушая других. Несколько старух причитали, вытирая лица головными платками.

Когда вышли на пасмурную улицу, Андрей быстро надел очки и стал отпирать свою вишнёвую «пятёрку». Минца усадили назад, Арина устроилась рядом с Андреем, и тоже надела очки, хотя солнца не было.

Озирский между делом припоминал, где здесь может быть телефонная будка, в которой аппарат не успели разобрать на запчасти. Наконец, такая отыскалась – около жёлтой облупившейся стены дома, исписанной русскими и английскими ругательствами.

Арина то и дело оглядывалась на Сашу:

– Вам очень плохо? Голова болит?

– Да, болит, – признался Саша, но не захотел выглядеть перед дамой хлюпиком. – Немножко.

– Немножко? – Она прищурила глаза под очками. – У меня анальгин есть с собой, страшный дефицит. Надо было вам дома его выпить, а то здесь воды нет.

– На Литейный приедем, там и выпью. – Минц не стал отказываться. В плечо и в левую половину головы будто бы вворачивались два сверла. Снова забарабанило в голове – температура поползла вверх.

Вернулся Андрей, уселся за руль и сообщил:

– Никаких постов на Пороховых сейчас нет. Сам я проверить это не могу, и приходится доверяться агентуре. Если нигде не застрянем, скоро будем там.

Зажав в руке две таблетки анальгина, Минц вошёл в двери «Большого Дома». Он мечтал лишь о стакане воды, начисто забыв о цели своего визита. Потом он всё-таки вспомнил про поисковик для обнаружения подслушивающих устройств, и стал соображать, где же теперь находится это чудо техники.

В голове у него всё плыло, ноги дрожали, и снова стало тошнить. От зуммеров и громких разговоров боль в голове усиливалась и распространялась уже пор всему телу. Маленькие назойливые молоточки с остервенением били в виски и постепенно сводили с ума.

Минц каким-то образом умудрился поприветствовать всех, кто попался навстречу. Он даже перекинулся с несколькими коллегами парой фраз, сунул каждому для пожатия свою горячую руку. Захар Горбовский нагнал своего любимчика прямо около кабинета.

– Санька! Всеволод же сказал, что ты ранен! Я думал, в крайнем случае, дома лежишь. Бюллетень есть, акт составлен?

– Естественно. Всё в порядке, Захар Сысоевич. Я на минутку заехал. Мне нужен сканер для «жучков». Тот, помните, американский?

– А на кой он тебе? – изумился Захар. – Пошли в кабинет, ты весь зелёный. Что за манера такая – с температурой по улицам шастать?

Горбовский открыл дверь, пропустил Минца вперед, потом тронул ладонью его лоб.

– Санька, да ты горишь весь! У тебя, наверное, под сорок уже! Ты что, бредишь с этим сканером? Сейчас же вызову «скорую» и отправлю в больницу – от греха подальше! На твою сознательность, гляжу, полагаться нельзя. Зачем тебе этот поисковик? Он в работе, нет его здесь. Один на всех – ты же знаешь.

– Правда, в работе? – оторопел Саша.

– А чего мне брехать-то? – удивился Горбовский.

Он расстегнул чёрный пиджак и уселся за стол. Брюки были светлее – цвета мокрого асфальта. Белая сорочка и сине-голубой, с растительным рисунком, галстук выглядели слишком торжественно, неуместно. Депутатский флажок на лацкане пиджака очень блестел и действовал Минцу на нервы. То ли Захар с утра небрежно причесался, то ли уже здесь от волнения взбил волосы, но сейчас они буквально стояли дыбом над вспотевшим морщинистым лбом.

– Сань, ты что, с Луны свалился? Не знаешь, что ночью было в Москве и здесь? Сейчас все власти в панике. Боятся, что «жучки» стоят в их кабинетах. Ясно теперь? В такие времена каждое слово может человеческую судьбу изменить. А каждому хочется использовать ситуацию себе на пользу…

– Ясно, – кивнул Саша и прикусил губу от боли в шее. – Значит, текущие тела побоку теперь?

– Уж конечно, есть кое-что поинтереснее, – с горечью сказал Горбовский. – Грядут очень серьёзные кадровые изменения. Прямо-таки тектонический сдвиг, каких давно не было. Я ещё с вами не простился, а меня уже в дела всего Управления запрягают. Да и кого сейчас наши с тобой проблемы волнуют? Только и делают, что запрашивают сводки. Не было ли эксцессов на Исаакиевской, не бродили ли пьяные, не оскверняли ли флаги, и всё такое прочее.

– А эпопея с оружием в автобусах интересует кого-нибудь? – с сарказмом спросил Минц.

– Чёрт их знает! Сейчас вот хочу выяснить, примут ли меня по этому вопросу. Начальство всё в очереди стоит, боится пропустить заветный миг удачи. А я должен, кровь из носу, доложить, что Стеличек, Тер-Микаэльянц, Додонов и Ким исчезли в неизвестном направлении. Сакварелидзе покончил с собой, Алмякаев умер в больнице. Таким образом, разговаривать нам не с кем. Да, захвачено много оружия и боеприпасов, но концы надёжно упрятаны в воду. Вопросов больше, чем ответов. Кстати, товар тоже не полностью конфискован. Куда его повезут, чем это кончится – один Дьявол знает. Правда, Алим говорил, что во втором автомобиле предполагалось везти две трети партии, а в первом – только треть. Но ведь для нас каждый пистолет важен! Да ещё четверо главарей на свободе! Что они ещё натворят?..

– Захар Сысоич, неужели всё это никого не интересует? Какая бы власть ни была, оружие будет стрелять.

– Саня, я же объясняю тебе – идёт драка за должности, за кабинеты. Пока будешь с оружием разбираться, кто-то другой займёт твое кресло. Со мной-то уже всё ясно, – неохотно уточнил Захар. – Поверь, я не просился – меня выдвинули на высокую должность. Отказываться, правда, не стал, потому что хочу вашему отделу помочь. Геннадий Петренко возвращается из отпуска завтра и сразу же впрягается в работу. Вы уж с ним не лайтесь всё время, как раньше, потому что мне не до вас будет. Я сейчас прибежал с оперативки, так там меня совсем о другом спрашивали. Например, на полном серьёзе интересовались, как сотрудники восприняли весть о государственном перевороте и что сделали для противодействия путчистам. Да откуда я знаю, кто как воспринял? Я же вас целыми днями не вижу. Дел на каждом висит вагон с тележкой, людей не хватает. Ни транспорта, ни оружия, ни средств защиты. Ты же, Саня, сам всё знаешь. А вот у бандитов – пожалуйста, автобусами «стволы» возят. Вы ведь их брали даже без «броников»? Молодцы, как только живы остались? Гаишники двоих потеряли, местные ребята – тоже, кажется, двоих, только ранеными. Вершинин бы выкарабкался, а то мне с омоновцами век за него не расплатиться! Что у тебя в кулаке? – Горбовский присмотрелся к Минцу.

– Анальгин. Голова очень болит, да и плечо тоже. Мне бы запить…

– Вот графин, запивай. – Захар, тем менее, сам налил стакан до краёв. – Сань, для чего потребовался сканер?

– Дело в том, что есть определённые подозрения. Квартира Сакварелидзе может стоять на прослушке, что угрожает его вдове. Эта женщина сделала то, что не успел сделать Алим…

– Правда?! – Горбовский даже вздрогнул. – Значит, это всё – её заслуга? Тогда давай, расскажи подробно. Только сперва таблетку прими…

Минц нетвёрдой рукой налил воду в стакан и мысленно выругал сам себя за слабость. Озирский сумел бы скрыть свои страдания так, что никто бы не заметил.

– Меня ждут на Литейном, в машине, – с трудом проглотив горький анальгин, сказал он.

– Кто ждёт?

– Андрей и Арина Сакварелидзе.

– Она здесь? – удивился Захар. – Надо бы, конечно, пригласить её и выразить благодарность. Но, боюсь, что лучше этого не делать. Пусть даже из машины не выходит. Сам понимаешь, почему. Ты ей передай от меня самые тёплые слова, ладно, Саня? У тебя язык подвешен, ты сможешь. А я добавлю – уже будучи на новой должности, когда всё уляжется. Я слышал, что она молодая?

– Двадцать четыре года.

– Совсем девчонка, а такая храбрая! Узнай, может, ей какая помощь от нас нужна?

– Вот я про сканер и говорю, – снова завёл своё Минц. – Андрей считает, что «жучки» могут находиться в её квартире. Кстати, Арина по дороге рассказала, что у её мужа были запонки с крупными аквамаринами. Потом одна куда-то пропала, а вторая осталась в квартире, в шкатулке. Я, ко всему прочему, хочу взять эту запонку и сравнить с найденной в кулаке Алима. Если запонки одинаковые, можно на сто процентов предположить, что Зураб Сакварелидзе убил Гюлиханова. Ну, на девяносто девять. Один оставим на то, что он просто присутствовал при расправе…

– Ого! – Горбовский, вспомнив тот вечер на Торжковском рынке. С интересом взглянул на Минца. – Значит, есть справедливость на свете! Этот вопрос обязательно нужно решить, и как можно скорее.

– Вот я о чём и говорю! – Саша, казалось, уже позабыл о своей немочи. – Хоть сам Зураб и погиб, но остались его люди, включая и Ншана. Нельзя допустить, чтобы им в руки попали материалы, компрометирующие Арину. Если там велась запись, ей придётся плохо. Ведь с Андреем Арина встречалась тоже в своей квартире.

– Санька, я с тобой сейчас бригаду отправлю! – Захар с раздражением посмотрел на гудящий телефон. Потом всё-таки взял трубку, отдал несколько отрывистых распоряжений и снова повернулся к Минцу. – Ну как, возьмёшь с собой Десятова Илью и его ребят? Давай, думай, а то мне некогда – на очередное совещание через десять минут уходить.

– Захар Сысоевич, давайте так поступим, – предложил Саша.– Мы съездим туда с Андреем и Ариной, разберёмся на месте. Если что-то найдём, их вызовем.

– Без сканера? – удивился Горбовский.

– Я хотел взять его просто для скорости, – пояснил Саша. – А вообще-то «жучки» в определённых местах ставят. Если в квартире на самом деле ничего такого нет, мы зря оторвём бригаду от работы.

– Тогда я сейчас позвоню Десятову и поставлю его в известность. А ты, Саня, призовёшь на помощь свой аналитический ум. Я бы с радостью одолжил вам прибор, но это невозможно.

Снова засигналил местный аппарат. Горбовский поднял трубку и сказал:

– Сейчас буду. – Потом он быстро встал из-за стола. – Саня, мне пора. Мы с тобой договорились. Десятова я беру на себя, так что имей его в виду.

* * *

Они вместе вышли из кабинета, но очень быстро расстались. Захар отправился дальше по этажу, а Саша свернул на лестницу, с трудом спустился вниз. Андрей ждал его у закрытого гардероба.

– Ну, и где твой поисковик? – Озирский скорчил недовольную физиономию. – Или ты туда сходил только для того, чтобы анальгин выпить? Тогда надолго задержался, извини.

– Андрей, я ничего не забыл! – Саша так расстроился, что совсем скис. – Захар примчался с совещания весь взмыленный, а потом убежал туда же. Он сказал, что сканер сейчас в работе, но обещал при первой возможности прислать на место Илью Десятова. Я предложил такой вариант – мы сами сначала проверим, а потом уже подключим бригаду. Осмотрим розетки, телефонные аппараты, приёмники, телевизоры…

– Да, жаркий у нас денёк получится, если так действовать! – заметил Андрей. – Впрочем, деваться-то нам некуда. Давай быстрее, Сашок, пока нас не опередили…

Арина зачем-то не только вышла из машины, но и перебежала на ту сторону Литейного проспекта. Когда Озирский и Минц появились на крыльце, она как раз возвращалась.

– Ой, тут такое случилось! Какая-то дура голубиный кал крутым кипятком с подоконника смывала! Чуть меня не ошпарила – еле увернулась…

– Зачем ты вообще вылезла из машины? – проворчал Андрей. – Тебе что сказали – сидеть там и не рыпаться!

– Если меня увидят в твоей машине, будет ещё хуже, – резонно заметила Арина. – Я специально отошла подальше, чтобы посмотреть, нет ли вокруг чего подозрительного…

– И что? – ехидно спросил Озирский.

– Всё спокойно. – Арина на всякий случай сплюнула через плечо. – Поехали скорее. Кстати, а где прибор?

– А прибора нет – так искать будем, – зло ответил Андрей. – Тут кругом такой дурдом, что трудно оставаться в здравом уме. Пока ты у Горбовского был, – повернулся он к Саше, – я забежал к Майе Вершининой. Рассказал, что сумел узнать в справочном, и она немного успокоилась. У неё вообще аврал. Сын руку сломал, когда вчера здесь по баррикадам лазал с приятелями. А другой мальчишка из их компании лоб раскроил и повредил глаз…

– Несчастная женщина! – пожалела Майю Арина. – Все напасти сразу.

– Я не кончил, – заметил Андрей, выруливая с парковки. – При мне позвонил её брат, Вадим Эльянов. Он работает на ЛАЭС, в Сосновом Бору. Теперь у него большие неприятности. Угадайте, почему! А потому, что он ночью следил за реактором, так как отвечал за его безопасность. А на баррикадах не был, и теперь ему шьют поддержку заговорщиков, так он им якобы служил…

Арина и Александр одновременно повертели пальцами у висков. Цензурных слов у них не нашлось, а матом ругаться они постеснялись.

– Всё-таки Майя богато одарена судьбой, – немного погодя, сказал Минц. – Красивая, образованная, обожает мужа и сына. Считает себя счастливой женщиной и больше ничего от жизни не хочет. Но в смутное время никто не застрахован от несчастий, и я боюсь за неё…

– Это точно! – согласился Озирский, проскакивая мимо Смольного к Большеохтинскому мосту.

– А почему ты по Литейному мосту не поехал? – удивился Саша, снова вытирая вспотевшее лицо.

– Тебе-то какая разница! – Озирский был явно не в духе. Как теперь работать в квартире, он не представлял, но поворачивать назад тоже не хотел.

– Нет, а серьёзно? – поддержала Сашу Арина. – Почему ты эту дорогу выбрал?

– В последнее время мне часто приходится ездить окольными путями. – Андрей покусывал нижнюю губу, на всякий случай проверяя «хвост».

– Ну, объясни же! – попросил Минц. – Жалко тебе, что ли?

– По-моему, пора привыкнуть к тому, что я постоянно выбираю короткие пути-дороги. А если знаешь чьи-то привычки, всегда можно этим воспользоваться. К тому же, я не в курсе, можно ли сейчас проехать по Литейному. Что там было ночью, один чёрт знает…

– Ах, вот оно что! – Минц успокоился и отвернулся к окну.

Арина испугалась:

– Даже так? Тут ночью были беспорядки?

– А ты думала! Конечно, без жертв и серьёзных ранений, но носов разбили много…

Андрей переехал через речку Оккервиль с Малоохтинского проспекта на Свердловскую набережную. Следующий поворот последовал уже на Шоссе Революции. На углу проспекта Металлистов «пятёрку» остановил парень лет четырнадцати – весь в коже, с серьгой в одном ухе. Сальные волосы отрока были забраны в хвост. Он поднял руку, и Андрей, к удивлению своих пассажиров, затормозил. Юноша вместе со своим мотоциклом наклонился к ним.

– Ну, что там? – Озирский достал пачку «Мальборо», угостил несовершеннолетнего рокера. – Можно ехать?

– Да чисто всё, ни одной их «тачки» во дворе, а всегда стояли. Квартиру прозвонили – никого, – солидно откашлявшись, отозвался агент.

Он взял две сигареты совсем ещё детской, но уже грязной лапой в перстнях. На тыльной стороне правой руки у него была вытатуирована монограмма из четырёх скрещенных сабель – как у профессора Мориарти.

– Мирон, это точно? – испытывающе взглянул на него Андрей. – Мы там в засаду не попадём?

– Сукой буду! – залихватски побожился Мирон.

– Не пытайся выглядеть хуже, чем ты есть на самом деле, – назидательно сказал Озирский. – И впредь таких выражений при даме не употребляй. Ладно, я тебе верю!

Андрей сунул парню в руку не то деньги, не то ещё что-то. Арина и Саша ничего не успели разглядеть, да не очень-то и стремились. «Жигули» поехали дальше по шоссе Революции, и Андрей очень по-доброму улыбнулся.

– Это Мироша Кокорин. Золотой мальчик, цены ему нет! Может хоть всю ночь гонять по городу в поисках нужной мне информации.

– Откуда ты это чудо выкопал? – наконец пришла в себя Арина.

– Он когда-то жил в трущобе на Свечном, а потом совсем поехал под уклон. По счастью, не успел прочно сесть на иглу. Я сам слишком хорошо знаю, что это такое, и не могу никому позволить делать подобные глупости. Ещё у него сестрёнка есть, Галька. Ну, это вообще финиш! Где-то раздобыла фотоаппарат и стала шпионить за разными хулиганами, ворами, пьяницами и прочей такой публикой. Между прочим, навела меня на несколько подпольных лабораторий по производству наркотиков. А уж самогонных установок немеряно уничтожили по её наводкам! Впору девчонке медаль давать – она же жизнью рискует. Куда там! Вот, приходится их деньгами поддерживать. Просто так не берут – гордые. А больше всё равно ничего в моём распоряжении нет…

Позади остались проспект Энергетиков и Бокситогорская улица. Неширокая здесь Большая Охта сверкала на прорвавшемся сквозь тучи солнце. Саша с интересом изучал окрестности.

Арина указала ему на речку:

– Она за шоссе здорово разливается. Между прочим, мы уже на Пороховых.

– Значит, вы живёте в самом конце Шоссе Революции? Я почему-то иначе представлял себе это место.

– Всё равно мне оттуда съезжать придётся, – грустно сказала Арина. – Вернусь к родителям, на угол проспекта Космонавтов и улицы Типанова. После этой роскоши там мне всё таким обшарпанным кажется! А раньше думала, что мы нормально живём.

Она вытерла мокрым платочком покрасневший остренький носик, потом – воспалённые глаза. Вспомнила родительскую «хрущёвку» с совмещённым санузлом, узкими коридорчиками и низкими потолками. Волшебная сказка кончилась, и виновата в этом только сама Арина…

– Приехали! – Озирский вылез из машины первым и ещё раз проверил, всё ли в порядке.

Залитый жарким солнцем двор был пуст. На листьях кустов и деревьев дрожали крохотные, похожие на алмазы, капельки после недавнего дождя, и переливались всеми цветами радуги.

– Кажется, всё нормально! – Андрей всё-таки подогнал машину прямо к парадному, остановился и скомандовал: – Выходите быстро и вперёд!..

На лестнице Арина снова расплакалась – знакомая обстановка подействовала на неё удручающе. Саша, пока они сидели в машине, чувствовал себя сносно. Сейчас же боль опять вгрызлась в плечо, и закружилась голова. Под мышкой распухли лимфатические узлы, которые теперь мешали двигать рукой.

– Андрей, ты обещал узнать насчёт мужа! – напомнила Арина и всхлипнула.

Непослушными руками она достала ключ, а вставлять его скважину пришлось Озирскому. Как далеко в прошлом остался вчерашний вечер, когда Арина, ещё не вдова, убегала отсюда, боясь, что Зураб об этом узнает! Тогда ей и в голову не пришло, что Сакварелидзе тоже смертен…

– Да погоди ты! – Андрей два раза повернул ключ. – Не на пожар же! Узнаю, раз обещал. Сейчас о другом надо думать.

Они вошли в тихую, очень богато обставленную квартиру. Арина уже не считала её своей, и потому вела себя робко, будто в гостях. Опасаясь даже притрагиваться к мебели и дверным ручкам, она проследовала в спальню и испуганно огляделась. Почему-то её казалось, что на постели должен лежать труп мужа. От любого шороха вдова сильно вздрагивала.

– Мне хочется бежать отсюда без оглядки, – призналась она своим спутникам. – Он… Зураб… здесь. Я это чувствую.

– Садись в кресло и постарайся успокоиться, – мягко сказал Озирский, который тоже чувствовал свою вину. – Сашок, приступай. Телефон нужно проверить в первую очередь.

– Я перчатки не захватил! – вспомнил Минц. – Лучше бы в них работать…

– Я сейчас вам дам перчатки! – Арина полезла в ящик инкрустированного комода. – И инструмент, наверное, нужен?

– Неплохо бы! – Минцу не хотелось снимать куртку – это причиняло слишком большие страдания.

Озирский отодвинул стул от письменного стола:

– Сашок, садись сюда, к свету. Аринка, тащи телефон! Он отключается?

– Да, я мигом! – И она убежала в прихожую.

– Потом и розетку тоже нужно проверить, – вспомнил Саша.

Через десять минут на столе лежало то. Что недавно было телефонным аппаратом. Солнце ещё не ушло из комнаты, как всегда бывало в это время, и детальки ярко сверкали на расстеленной салфетке. Саша, надев очки, изучал их очень внимательно и откладывал в сторону. Андрей тем временем копался в розетке.

– Ни фига нет, Сашок! – разочарованно заявил он наконец.

– И у меня тоже пусто, – сообщил Саша.

– Неужели мы зря прокатились? – Андрей поставил розетку на место. – Собирай аппарат. Будем искать дальше.

– Я искренне надеялся, что «жучок» тут, – признался Саша, которому становилось всё хуже. Он уже с трудом удерживался на стуле. – Дальше будет только сложнее.

– А никто и не обещал лёгкой прогулки! – словно не замечая состояния Минца, ответил Озирский. – Давай-ка вон в транзисторе поищи.

– А где ещё может быть? – опешила Арина. – У нас разной техники было много…

– Вот, всю и придётся осматривать, – тяжело вздохнул Озирский. – Живут же люди – четыре комнаты барахла!

– Да, у нас одних приёмников пять, два телевизора. Один из них с видеомагнитофоном. Ещё есть проигрыватель с четырьмя колонками, компьютер в кабинете у мужа. А где все схемы, паспорта, я даже не знаю. Господи, ребята, да вы рехнётесь! А тут, может, ещё и нет ничего. Андрей, Горбовский же предлагал бригаду прислать. Вот, пусть приезжают и ищут…

– Не нервничай, Аринка, что-нибудь сообразим, – не совсем уверенно сказал Андрей. Но вызывать Десятова и тем самым расписываться в своей несостоятельности он тоже не хотел.

– Неужели вы начнёте всё потрошить? – звенящим от слёз голосом спросила Арина. – К тому же, Саше плохо – я всё вижу. Может быть, хотите прилечь, отдохнуть? – она наклонилась над столом, где Минц неверными руками собирал телефон.

Саша отрицательно помогал головой.

– Мы не разлёживаться сюда приехали! – процедил Андрей сквозь зубы. – Да, ещё «жучок» может стоять в часах, особенно в электронных.

– Вы меня убиваете, ребята! – Арина закрыла лицо руками. – Знала бы, сразу отказалась ехать…

Тем временем Саша собрал телефон, отнёс его в прихожую, подключил к розетке.

– Порядок! Работает. – Он, шаркая, вернулся за стол. – Другой есть?

– Да, в комнате. Принести? – Арина уже поняла, что Озирский непреклонен.

– Ладно, Сашок, передохни, если совсем худо, – неожиданно сжалился Андрей. – Устроим перекур. Теперь можно – хозяин уже не вернётся.

Этих слов Арина не слышала – она ушла за вторым телефоном.

– А если нас здесь застанут? – Минц с видимым удовольствием устроился в глубоком мягком кресле.

– Не бойсь! Прорвёмся. – Андрей взял у Арины второй телефон и сам уселся за стол его разбирать.

– Ребята, повторите для меня, тупицы, куда чаще всего сажают «жучков». Может, я чего-то и вспомню.

Арина опустилась на краешек своей застеленной кровати. Вот тут она задремала на несколько минут – перед тем, как убежать из дома. Тогда ей и приснился страшный сон, от которого до сих пор стынет кровь в жилах…

– Сашок, куда их сажают? Мне некогда, а ты без дела маешься, – подкусил Озирский Минца.

– Чаще всего около электророзеток…

Саша не успел договорить, потому что Арина вскочила, как ужаленная. Побледнев, она сжала кулаки и направилась к той самой розетке, которую видела во сне.

– Что с тобой? – Казалось, что Андрей спиной почувствовал её смятение и обернулся.

– Около розеток? Розеток… – Арина подошла к стене и опасливо дотронулась до того места на обоях, откуда во сне высунулась змеиная голова. – Может, вы сочтёте меня сумасшедшей, но всё же… Вот здесь проверьте!

– Почему здесь? – не понял Андрей. – Розеток в квартире много.

– Мне приснилось, что там сидит гадюка. Ну, ребята, на всякий случай… Что вам стоит? Не будьте вульгарными материалистами – это уже не модно.

– Никогда не был вульгарным материалистом, – признался Озирский. – Думаю, и Сашок тоже. – Он присел перед розеткой на корточки, простукал стену. Арина вдруг увидела, что его глаза его вспыхнули, словно изнутри. – Сашок, а ну-ка ты!

Минца в очередной раз зазнобило, да так, что начали клацать зубы. Но, не желая показать слабость в присутствии женщины и, тем более, своего мэтра, он подошёл к стене.

Ощупав кончиками пальцев участок обоев цвета охры с золотом, он кивнул:

– Надо вскрывать. Арина, не пожалеете штоф?

– Да вы что! Давайте скорее! Знаете, как мне страшно?

Саша встал перед розеткой на колени, ножиком вырезал квадрат на обоях, им же поддел тонкую деревянную прокладку. Повисев некоторое время, она упала на лакированный паркет у плинтуса.

Андрей нагнулся к дырке и хмыкнул:

– Бывают же вещие сны! Арин, иди к нам на Литейный! Медиумом будешь работать.

– Между прочим, не мешало бы иметь такого специалиста, – признался и Саша. – Не знаю, сколько здесь ещё «жучков», но один уже в наличии. Можно вызывать бригаду Десятова.

– Значит, Зураб за мной шпионил? – прошептала Арина. – И мог увидеть всё, что тут происходило?

– Старый ревнивец не ошибся, между прочим, – откровенно усмехнулся Андрей. – Так что повезло тебе, подруга, по-крупному. Если бы он вернулся да прослушал, а то и просмотрел записи, тебе бы недолго осталось жить. «Ты был бы мёртв, когда б я был живой». Помнишь? Эта эпитафия Робеспьера очень подходит к твоему случаю. Вы с ним квиты, и грех обижаться…

Андрей протянул Арине раскрытую ладонь, на которой лежала маленькая чёрная пуговка.

– Я иду звонить Десятову, – сказал Саша, прижимая ладонь к пылающему лбу. – Сам больше ничего не могу, извините великодушно.

Держась за стену, он встал и направился в прихожую. Андрей и Арина, которые смотрели только на «жучок», даже не заметили, как Сашу шатает от косяка к косяку.

Он вызвал группу из «Большого Дома», сразу же предупредив Десятова, что Горбовский в курсе. В ответ услышал, что Илья всё уже знает и сейчас же выезжает, только нужно сказать точный адрес. Пришлось приглашать Арину и спрашивать. После этого хозяйка сразу же ушла обратно в комнату – судя по её перепуганному виду, она ещё не оправилась от потрясения. Минц же малость пообщался и с самим Десятовым, только что вернувшимся из отпуска, обменялся впечатлениями от политических потрясений последних дней. Илья вышел на службу девятнадцатого, в понедельник, и тут же оказался в самой гуще событий.

Положив трубку, Минц вернулся к Андрею и Арине, которые оживлённо обсуждали, где же может сейчас находиться запись, сделанная этим «жучком». Ведь он был установлен в спальне, а там огни нежно расстались на заре ставшего историческим дня, и вполне могли встретиться вновь. Но Андрей не был специалистом в этом вопросе, и потому предложил дождаться Десятова.

Обернувшись на шаги Минца, он спросил:

– Ну как, едут?

– Да, всё в порядке. .Саша, не стесняясь, сел в кресло и откинулся на подголовник. Он уже готов был ехать в больницу, потому что понимал, что дело совсем плохо. За одну минуту полнейшего покоя он сейчас был готов отдать жизнь. Любой, даже самый слабый звук, лёгкий шорох отдавался в его голове громом небесным, и хотелось заткнуть уши, сунуть голову под подушку, попросить присутствующих не произносить больше ни слова. Плечо почему-то уже не болело, а только горело, и всё плыло перед глазами.

– Андрей, что ты сидишь? – раздался пронзительный, неприятный сейчас голос Арины. – Саше худо!

Хозяйка квартиры подбежала к нему, профессиональным движением взяла за запястье, включив таймер на своих электронных часиках. Озирский тоже стремительно, как хищный зверь, прыгнул вперёд, и Минц увидел его абсолютно бледное лицо с огромными, какими-то хрустальными глазами.

– Ну, что? – шёпотом спросил Андрей у Арины.

– Дождались – надо срочно «скорую» вызывать! Гады мы с тобой – довели человека до точки…

– Ничего-ничего, – успокоил Озирский. – Он ещё не то может! Не впервой, уж ты мне поверь. Лучше попить ему принеси. Температура высокая?

– Судя по пульсу, за сорок, – тихо ответила Арина.

Потом Саша услышал её быстрые шаги, лихорадочную возню на кухне. Там плескалась вода, звякали чашки и ложки, а потом в рот полилось что-то холодное и кислое.

Странно, но после этого Саше полегчало, и он задремал прямо в кресле. Боль словно растворилась в жару, стало легко, даже весело. И Саша, прикрыв глаза, удовлетворённо думал, что не зря они поехали на Охту. Ведь подслушивающее устройство реально существовало и могло погубить Арину. Дружки Зураба непременно станут докапываться до причин своего провала, и ни в коем случае нельзя дать им повод обвинить в нём вдову пахана.

Теперь всё в порядке, Илья Десятов докончит дело. Если есть ещё «жучки», он их обязательно найдёт. А потом скажет, где может храниться полученная информация, можно ли её добыть или уничтожить.

Саша дремал и всё равно чувствовал, как жёсткая и шершавая, пахнущая импортным табаком рука гладит его лоб и волосы. Чувствовал и думал, что всё будет хорошо, потому что Андрей рядом, и большая часть смертоносного груза перехвачена. Теперь нужно было только напомнить влюблённой паре об аквамариновой запонке Сакварелидзе, которую следовало забрать на экспертизу…

ГЛАВА 6

Ншан Тер-Микаэльянц впервые в жизни видел этих парней – совсем ещё молодых, лет по двадцать пять. Один был черноволосый, с правильными чертами лица. Правда, рот его всё время был искривлён в недовольной гримасе, карие глаза горели фанатическим огнём, а чёрные брови разлетались к вискам. Даже в кожаной куртке и в пыльных джинсах он выглядел изысканно и благородно.

Второй казался тюфяком – из-за нездоровой полноты. Ншан сразу же обратил внимание на его необыкновенные, чистые, нервные руки, какие часто бывали у талантливых хирургов. Этот молодой человек носил тёмные очки, а волосы и усы у него были приятного, пшеничного оттенка. В отличие от своего друга, он надел строгий классический костюм.

Они вдвоём приехали на салатной «Ниве» к станции Предпортовая ещё ночью, представились друзьями Стеличека. А, стало быть, теперь будут и друзьями Ншана. Потом назвались по именам: Сергей и Пётр. После этого они усадили Ншана на заднее сидение и отвезли в Старопаново, в домик коттеджного типа, где под окнами булькал мутный ручей.

В дороге парни сказали, что Ким ими тоже надёжно пристроен, и беспокоиться о нём не нужно. Ншан, признаться, особо и не беспокоился – его очень тревожила судьба Зураба Сакварелидзе, который ночью не смог уйти от погони. Тер-Микаэльянц не осуждал своего брата и друга – значит, это было невозможно, а с судьбой не поспоришь.

Сергей с Петром уехали. Вокруг стало тихо и жутко. Немного поспав, умывшись, Ншан не нашёл для себя подходящего дела и снова стал думать о Зурабе. Скорее всего, его взяли – только живым или мёртвым? Зураб, конечно, всегда говорил, что в пиковом случае покончит с собой, но могло случиться всякое. Например, он отключился раньше, чем сумел застрелиться, и теперь находится в руках легавых. Вряд ли, конечно, они от него чего-то добьются, но всё равно червяк сосёт под сердцем. Если на Литейном применяют «химию», тут уж ни один герой тайну не сохранит. И тогда нужно немедленно бежать из города – при первой же возможности…

Но всё кончается, кончилось и одиночество. В полдень молодые люди вернулись и сообщили Ншану о том, что Зураб Сакварелидзе погиб. Он, как и намеревался, покончил с собой выстрелом в сердце из автомата. После этого у ментов не осталось шансов его спасти, и теперь они, конечно, огорчены.

– А Рафик Алмякаев, который был с Зурабом в автобусе? – Ншан почувствовал невероятное облегчение. Теперь нужно было узнать про напарника Сакварелидзе.

– В критическом состоянии был задержан, но потом скончался в больнице. Так что и он вам не опасен. – Сергей в упор смотрел на Ншана и. казалось, читал его мысли.

– А Додонов? Он с Дмитрием? – Тер-Микаэльянц хотел убедиться в том, что каналы утечки перекрыты.

– Да, завтра вечером мы к нему едем. Если хотите, возьмём вас с собой. – Пётр говорил с ним спокойно, уверенно, как с равным. – Сразу предупреждаем, что это далеко. Ехать долго, и большей частью – по плохим дорогам. Им пришлось забраться в лес, чтобы спасти не только себя, но и оставшийся груз.

– Конечно, я поеду с вами! – Ншан не раздумывал ни секунды. – Мы должны быть вместе в такой момент. И если уж Валентин Максимович в свои годы смог добраться туда, то уж я-то как-нибудь постараюсь…

Куда конкретно нужно ехать, ребята не сказали, да Ншан и не спрашивал. Едва они вышли в соседнюю комнату, Тер-Микаэльянц глухо разрыдался. До него словно только сейчас дошло, что Зураба больше нет, и никогда не будет. Они буквально выросли вместе, и Ншан даже не представлял, как будет существовать без этой мощной, верной поддержки. Вряд ли найдётся человек, который сумеет так эффективно руководить службой безопасности…

Впрочем, какую-то ошибку они всё же совершили. Сначала долго не могли раскрыть Гюлиханова, а потом упустили ещё кого-то. Ведь менты явно ждали их в засаде по дороге на Предпортовую, и к тому же знали номера автобусов. Гюлиханов здесь уже не мог им помочь. Значит, оставался по крайней мере ещё один агент. И теперь Ншан должен, в память Зураба, найти и уничтожить его.

Кроме того, Ншан уже оплатил груз, большая часть которого оказалась в милиции. Поскольку провал произошёл не по вине Стеличека и его людей, он даже цента обратно не отдаст. Напротив, может, воспользовавшись зависимым положением Тер-Микаэльянца, и оставшийся груз забрать себе. Скажет, что лично вывел автобус из засады, потом прятал оружие, рискуя жизнью и свободой. А, значит, вновь получил право распоряжаться ним. Против этого Ншан, в своём нынешнем положении, возразить не сможет. Пожалуйста, желторотые дружки Стеличека уже пытаются взять над ним верх, распоряжаются по-хозяйски. «Можем взять вас с собой!» – видали? Будто какую-то вещь! А раньше бы сказали иначе: «Не хотите ли поехать с нами?»

Все попытки овладеть собой не увенчались успехом. Сказалось чудовищное напряжение последних дней, и Ншан никак не мог унять дрожь в руках. Налить стакан чаю – и то было трудно; половина расплескалась по столу. Глаза резало, будто туда насыпали даже не песку, а соли. Ншан пытался промыть их, но облегчение наступало ненадолго. Он не сумел проглотить ни кусочка мяса или хлеба, когда ребята позвали его обедать.

В конце концов, Тер-Микаэльянц нашёл в серванте бутылку коньяка и стал пить его маленькими рюмками, надеясь забыться хотя бы таким способом. Но и алкоголь сегодня действовал своеобразно. Он обострил память до предела, и Ншан увидел горы со снежными шапками, ниже которых проплывали облака. Перед закрытыми глазами громоздились каменистые склоны, вился серпантин шоссе, проступали занесённые до крыши селения.

А потом он словно спустился ниже, и попал в виноградники, простиравшиеся, казалось, до горизонта. Там Ншан играл в детстве, и уже тогда с ним был Зураб. Они вместе бегали к круглым мрачным башням с остроконечными крышами, карабкались на полуразрушенные стены, рассматривали высеченные на плитах изображения людей без лиц. Мальчики спрашивали у старших, почему так получилось. Те отвечали, что лица были отбиты в незапамятные времена мусульманского владычества, потому что по их вере изображать человека – грех.

Потом Ншан приводил туда своих сыновей, Вартана и Карена, рассказывал им всё то же самое. Из щелей пробивалась жёсткая трава, тоже выгоревшая на солнце. Ншан не видел детей больше года. И только сейчас вспомнил об этом. К тому же, он уже не жил с их матерью Гаянэ, а женился на молодой итальянке. С ней пока детей не было. Возможно, теперь и не будет. Ншан застонал, закрыл глаза и отвернулся к стене. Он лежал на плюшевом диване, укрытый вязаным пледом. Закрыв уши руками, пытался спастись от видений, и с ужасом понимал, что это невозможно.

Послышались шаги, и Пётр присел рядом, на стул.

– Хотите, я вам сделаю инъекцию? Вы очень страдаете. И это понятно. Я знаю, что покойный был вашим родственником, двоюродным братом. Но всё-таки завтра вы должны быть в форме. В таком состоянии, как вы сейчас, невозможно проделать тяжёлый, долгий путь. По крайней мере, я не возьму на себя такую ответственность. Я – врач, так что можете не опасаться. Дмитрий мне поручил заботиться о вас, оказывать помощь. Так вы согласны?

Ншан хотел ответить согласием, но не смог произнести ни слова. Он смотрел на Петра, а видел совсем другие лица. Оборванные, заросшие щетиной люди стояли у градобойного орудия. Они были в полувоенной форме, и у одного, с перебинтованной головой, сквозь повязку проступила кровь. Они только что стреляли по азербайджанскому селу, а оттуда отвечали. Наверное, никого из них уже нет в живых. А чей это цинковый гроб? Зураба? Да, его повезут хоронить в Гори. Он так хотел…

Пётр, не дождавшись ответа, сам всё понял. Он сломал горлышко ампулы, набрал лекарство в шприц. Уже ни о чём не спрашивая, закатал рукав Ншана и всадил иглу под локтевой сгиб. Больной сначала дёрнулся, но вскоре задышал ровнее. Морщины на его почерневшем лице разгладились, и он заснул. Пётр Гардагин спрятал в карман одноразовый шприц и ампулу, вымыл руки, взглянул на Ншана с чувством профессионального сострадания и укрыл его потеплее.

Ровно через сутки после того, как два гружёных автобуса вышли из Сестрорецка, Старопаново покинула салатная «Нива». Ншан ещё не проснулся окончательно, и поэтому плохо воспринимал чужие слова, тем более что говорили по-русски. Он только понял, что Дмитрий не собирается отбирать спасённый груз, и теперь думал, как незаметно переправить его на надёжные склады.

Тер-Микаэльянц клевал носом на заднем сидении «Нивы», совершенно не ориентируясь в пространстве. Сейчас он был такой же лёгкой добычей, как малый ребёнок. Но, похоже, друзья Стеличека не собирались его сдавать легавым. Они действительно ехали мимо полей и лесов, удаляясь от города к югу, и Ншан совершенно успокоился.

Давно остались позади дома, а потом «Нива», свернув с шоссе, поехала по тряской дороге, мимо прячущихся в серой мгле деревенек. Ни одно окошко в избах не светилось, только где-то играл приёмник или магнитофон. Пахло уже по-осеннему – увядающей листвой и грибами. Но запахи эти были чужими, и потому вызывали тяжёлую тоску, боль в сердце. Впервые Тер-Микаэльянц понял, что ему надо возвращаться на родину, молить Бога и семью о прощении. А здесь, в северных болотах, он непременно погибнет…

Потом он опять задремал, а «Нива» всё прыгала по раздолбанным дорогам. Она то и дело попадала колёсами в лужи, вздымая веера брызг. Временами приходилось ехать лесом, и тогда ветки громко скребли по стёклам. Ншан потерял счёт времени, и всем его существом овладело тупое равнодушие.

Когда «Нива» остановилась, сидящий за рулём Сергей пригласил пассажира на выход. Тот не сразу открыл глаза, а потом долго не понимал, чего от него хотят. Внедорожник стоял в густом лесу, и было удивительно, что он вообще пробрался между стволами. Пётр уже выбрался из машины и сейчас стоял с рюкзаком за плечами около груды валежника и горы муравейника. Высоченная ель, росшая тут же, упиралась своей вершиной в сиренево-серое низкое небо. Накрапывал дождик. И нельзя было с уверенностью сказать, вечер сейчас или утро.

– Который час? – сипло спросил Ншан.

– Семь пополуночи, – тотчас же отозвался Сергей Пименов.

– То есть утра? – на всякий случай уточнил Ншан.

– Да, разумеется.

– Мы уже на месте? – Тер-Микаэльянц выбрался из «Нивы», но никакого жилья поблизости не увидел.

– Немного ещё нужно пройти. Машина всё-таки имеет предел возможности, – объяснил Пётр. – Тут недалеко. Идите за мной, след в след.

Гардагин первым пошёл по направлению к маленькой замшелой избушке, почти до половины вросшей в землю. За ним, как и было приказано, следовал Тер-Микаэльянц, и под его полуботинками проступала болотная вода. Видимо, по бокам была трясина, которая создавала дополнительную преграду для ментов. Замыкал шествие Сергей Пименов, на ходу срывая с кустиков ягоды черники и явно наслаждаясь лесной прогулкой.

Избушка появилась так неожиданно, что даже Пётр, точно знающий, где она находится, вроде бы удивился. Корни деревьев торчали из-под земли; они были уже отполированы, вымыты дождями, высушены ветром. Ншан несколько раз споткнулся, и Сергей поддержал его, не дал упасть. Крылечко из трёх ступеней наполовину сгнило, и Ншан поспешил перешагнуть дыру. Он с трудом представлял себе, что в таком месте может находиться блестящий Митя Стеличек.

Но, тем не менее, Инопланетянин был здесь. Как только Пётр Гардагин открыл дверь, он появился перед гостями – в кожаной куртке, заросший тёмной по сравнению с волосами щетиной. Лицо его было закопчённым – видимо, приходилось топить печь или разводить костёр. На этом фоне резко выделялись сверкающие, пронзительные глаза.

– Приветствую вас! – Дмитрий крепко, энергично пожал руку каждому. – Петь, бритву привёз?

– Привёз, конечно. Сейчас достану. – Гардагин говорил со Стеличеком без подобострастия, так же неторопливо, как всегда.

– Ншан, какая встреча! – воскликнул Стеличек, словно не ожидал увидеть здесь своего покупателя. – Не волнуйся, вон твои коробки! – Он указал в дальний угол. – Мне чужого не надо.

Тер-Микаэльянц смутился, потому что Дмитрий словно бы прочитал его мысли.

– Это то, что я сумел спасти. Из моего автобуса ничего не пропало. Кабы знать, где упасть, запихал бы к себе побольше.

– Мить, гляди, сколько набрали! – Пименов поставил на деревянный стол полиэтиленовый пакет с грибами. – Тут есть, где пожарить?

– Здесь есть печурка. Костёр можно развести, – ответил Стеличек. – Место совсем глухое, да и болота вокруг. Кроме того, сейчас в лесах много грибников, и потому дым не будет выглядеть подозрительно. Только кто будет чистить и жарить?

– Да хоть я! – вызвался Пименов. – Тоже мне, бином Ньютона! Гляди, чего привёз! – Он достал из рюкзака красивую бутылку с желтоватой жидкостью. Золочёная пробка и яркие наклейки выглядели в этой лесной избушке ещё более экзотически.

– «Мартини»! – прочитал Стеличек. – Это по какому поводу, интересно?

– По поводу того, что по крайней мере четверо из шести живы! – объяснил Сергей. – Ким в безопасности, можете мне поверить. При первой же возможности отправим его во Владик. Кстати, а господин Додонов где? – огляделся по сторонам Сергей.

– В другой комнате лежит. – Дмитрий сразу поскучнел. – Петь, хорошо, что ты приехал именно сейчас. Валентин Максимович всё время задыхается, а я в этом ничего не смыслю.

– Я захватил аптечку на всякий случай. – Гардагина, похоже, невозможно было застать врасплох. – Митя, вот твоя бритва. Можешь приводить себя в порядок.

– Вот спасибо-то! – Инопланетянин радовался, как ребёнок. – Ншан, садись за стол. Нам тут придётся несколько дней пожить, чтобы шум улёгся. Ты ведь всё понимаешь, правда?

Ншан молча кивнул и осторожно присел на шаткую лавку.

– Не беспокойся – скучно не будет. У меня тут телик имеется, «Сони», цветной. От аккумулятора работает. – Дмитрий показал в угол, где действительно стоял небольшой телевизор.

– Мить, мне не до этого, понимаешь? – Тер-Микаэльянц поднял на него наполненные скорбью глаза. – Ведь Зураб погиб, брат мой. Наши матери – родные сёстры. Родились мы в один год, только я – летом, в июле. А он – осенью, в октябре.

– Знаю, всё знаю! Но что же делать – судьба! – Дмитрий ещё раз пожал Ншану руку. – Я тебе всегда помогу узнать, откуда у вас на сей раз потекло. Все свои возможности задействую, а «суку» на твой суд представлю. Без измены здесь не обошлось – это очевидно. Только кто слил данные ментам? Ведь очень мало народу об этом знало. И Гюлиханова уже не было в живых…

– Подумаем над этим, – твёрдо сказал Ншан. – Да, кстати, в этой партии, – он кивнул в угол, – гранаты были?

– А как же! Вон, целый ящик, а в другом – запалы. «Лимонки», как ты и просил. Я больше всего боялся, что в груз хоть одна пуля попадёт. Тогда бы от нас с Додоновым и мокрого места не осталось…

– Да, кстати, где он сейчас? – Ншан быстро встал со стула. – Очень хочу с ним поздороваться.

– Я здесь! – раздался из соседней комнатки слабый, надтреснутый голос. – Подойдите ко мне, Ншан, я не могу встать…

Валентин Максимович, со светло-лиловым лицом и иссиня-чёрными губами, лежал на тюфяке, набитом сеном. Сам тюфяк был уложен на грубо сколоченный топчан. Одна рука больного перебирала тёмное шерстяное одеяло. На другой Пётр Гардагин уже закатал рукав, чтобы сделать укол. Щёгольская бородка Додонова выглядела теперь неопрятной, клочковатой, а на щеках серебрилась щетина.

Гардагин сделал инъекцию двумя препаратами, опустил рукав и поправил одеяло.

– Его пока не следует беспокоить, – сказал Пётр Тер-Микаэльянцу и Стеличеку. – Больному нужно как следует отдохнуть, выспаться. Я надеюсь, что приступ пройдёт. Человек очень переволновался во время всех этих событий…

Тем временем Пименов, художественно насвистывая, доставал из рюкзаков привезённую снедь. Яркие пакеты, бутылки и банки заняли весь старый щелястый стол и едва не падали на пол. Сюда же Сергей поставил ещё и сковородку, две кастрюльки, пластмассовые кружки и тарелки.

Понаблюдав за хлопотами доктора у постели больного и немного успокоившись, Ншан с Дмитрием вернулись в большую комнату. Так они по привычке называли пространство непосредственно у входной двери, которая висела на одной петле.

– Починю немного погодя! – Тер-Микаэльянц тоже хотел чем-то заняться. – Не хочется жить, будто на улице.

– Я бы сделал, да инструмента не было, – смущённо сказал Дмитрий. Потом он присел к столу, спросил у Сергея: – Как Татьяна и Боженка? Всё с ними в порядке?

– Да не совсем, конечно. Таня говорила, что у девочки живот расстроился. Болеет уже второй день, плачет. А тёща твоя уверяет, что надо ребёнка скорее крестить. Тогда, мол, поправится.

– Конечно! – ничуть не удивился Дмитрий. – Вот уляжется суматоха, и окрестим. Что, Серый, станешь крёстным отцом моей дочери?

– Почту за честь войти в твою семью! – несколько напыщенно ответил Пименов.

– А мать пускай Татьяна выбирает, – решил Стеличек.

– В какой церкви крестим? – Пименов тут же взялся за дело.

– В Смоленской, где мы с Танькой венчались. От них недалеко, и батюшка знакомый.

– Договорились, – подвёл итог Пименов. – А теперь, Мить, давай о делах земных. Поскольку я решил заняться хозяйством, скажи, где можно брать воду. Без этого, прости, никак…

– Тут недалече великолепный родник имеется, – сразу вспомнил Дмитрий. – Вода чистая, как слеза. Я тебя отведу туда, чтобы не заблудился. Но пока время терпит, и я побреюсь. Чуть не рехнулся из-за этой щетины на щеках…

– А кто тебя здесь увидит? – удивился Пименов. – Все свои, можно не стесняться.

– Плюнь через плечо, Серый! – испуганно возразил Дмитрий. – Мусорня может увидеть. От них любого гадства жди!

– Типун тебе на язык! – помрачнел и Пименов. – Я сейчас к машине за ведром схожу – специально из дома взял. А ты давай, брейся скорее – мне нужно завтрак готовить…

* * *

Дмитрий и Сергей пришли к роднику уже в третий раз за этот день. Один нёс канистру, другой – шестилитровое ведро. Как и раньше, они разогнали плавающие на поверхности воды берёзовые листья, набрали полные ёмкости и, не спеша, пошли назад. Оба дышали полной грудью, словно стараясь впрок напитаться кислородом, лесными запахами, первозданным покоем.

– Какая тишина, Серый, а? – Стеличек блаженно улыбался. – Будто и катаклизмов нет в стране. Поверь – век бы отсюда не вылезал! А ведь, пока ехал той ночью вместе с защитниками демократии, на десять лет постарел. Додонова, как видишь, они вообще добили. Все мозги до сих пор наизнанку, а у старика ещё там сердце схватило. Сам понимаешь, чего нам это стоило. И товар в салоне каждую секунду может быть обнаружен… Я ведь в рок-группе пел, и меня воплями удивить трудно. Но эти господа, признаюсь, удивили. Даже не количеством децибел, а каким-то клинически-бредовым содержанием. В тот момент, Серый, я даже позабыл о легавых. Вполне вероятно, что пропустил «хвост». Не могу ни в чём винить Ншана, пока у себя не разберусь. Это ужасно, когда кругом беснуются безумцы. Они выкрикивали такое, чего я не слышал ни в зоне, ни на рокерских пьянках, ни в других подобных местах. Да, я использовал их в качестве щита. Мне нужны были эти идиоты для пользы дела. Ты говоришь, что они и спасли от ментов наш автобус, перекрыв шоссе. Казалось бы, я должен их благословлять, но не могу. Впрочем, ляд с ними! – Дмитрий беззаботно пинал ногами еловые шишки, которые летели во все стороны, ударялись о деревья. – Как в Москве-то дела обстоят? Здесь-то телик не очень качественно ловит, сколько я его ни настраивал…

– Пока ты с Ншаном дверь чинил, я немного приёмник послушал. – Сергей невольно понизил голос, хотя вокруг никого не было. – Члены ГКПЧ отправились во Внуково, чтобы лететь в Форос к Горбачёву. Российское руководство приказало всех их арестовать. Вполне вероятно, что они уже под стражей. Вот эти знают, как делаются перевороты!

– Да уж, давно пора! – Стеличек перекинул канистру в другую руку. – Ты говоришь, они летели к Горбачёву, которого сами и отстранили от власти? Ну и маразматики же у нас страной правили! – Дмитрий протяжно свистнул. – Ни путч устроить, ни сбежать не могут. Им бы за границу улететь…

– А кому они нужны? – удивился Пименов. – Их сразу же выдадут. И вообще, там много тумана. Роль Горбачёва совершенно не ясна. По всему выходит, что он, как минимум, обнадёжил путчистов. Они такие трусы, что не решились бы сами на эту авантюру. Все эти дни члены ГКЧП как будто чего-то ждали, на кого-то надеялись. Между прочим, эта история похожа и на тбилисские события, и на прибалтийские. Там тоже якобы сами военные решили применять силу, а Президент ничего не знал. В нашей стране так не бывает, чтобы нижестоящие не посоветовались с Верховным. У них этот участок мозга давно уже ампутирован…

– Какой? – не понял Дмитрий.

– Тот, который позволяет брать ответственность на себя.

– Я с тобой полностью согласен. Серый, – горячо сказал Стеличек. – Но нам, в любом случае, следует дня три-четыре здесь отсидеться, а потом проскочить незамеченными. Сейчас менты тоже начнут власть делить, и им будет не до нас…

– Я тоже так… – начал Пименов, но закончить фразу не успел.

Они как раз подходили к избушке, которая теперь выглядела более респектабельно. Ншан с Дмитрием повесили на место дверь, починили крыльцо; на него сейчас и выскочил растерянный Пётр Гардагин. Увидев вернувшихся от родника друзей, он быстро пошёл им навстречу.

– Петь, что случилось? – забеспокоился Стеличек.

– Ребята, только что скончался Додонов. Ну, может, минут пять прошло… Ничего нельзя было сделать, поверьте! Я уже на уши встал – тщетно. Он, видимо, уже давно страдал стенокардией и правожелудочковой недостаточностью…

– Чего-о? Додонов?… – Дмитрий чуть не выронил канистру. – Это точно? Может, он без сознания?

– Мить, уж ты мне поверь. Я констатировал смерть, – сурово сказал Гардагин. – Что-то я в этом понимаю, правда? Попытался, конечно, сердце ему запустить, но чисто для порядка. Здесь же нет никаких приспособлений для реанимации. То, что я сделал, не помогло. Дело в том, что он умер во сне, пока меня не было рядом. Я, правда, что-то почувствовал, пришёл его проведать. А уже совсем… – Пётр махнул рукой. – Ну, не Господь Бог я. Митя! Сколько ему лет было?

– Шестьдесят два. – Стеличеку казалось, что всё это ему снится.

– Мить, пойдём! – Пименов поудобнее перехватил ведро. – Чего же теперь делать? Я Петьке верю.

– И я верю. – Дмитрий еле дотащил свою канистру до избушки, поставил на лавку. Сергей Пименов туда же поставил ведро.

Все они уже успели побриться, помыться, и теперь выглядели более опрятно. Сергей начистил и поджарил грибы к ужину, и теперь он принялся печь в золе картошку, нахаляву нарытую в поле, по дороге сюда. Стеличек же вышел в сиреневый вечер, уселся на починенное крылечко и закрыл лицо ладонями. Значит, когда они с Пименовым набирали воду в роднике, хохмили и обсуждали текущие политические события, Додонов как раз умирал…

Ншан вышел следом, уселся рядом с Дмитрием и грустно подвёл итог:

– С Додоновым троих потеряли. Половину тех, кто присутствовал тогда на сходняке. За эти вот несколько коробок…

– Нет, ты не прав! – Дмитрий тряхнул головой, отгоняя от себя уныние. – В этих коробках далеко не три смерти сидит, а гораздо больше. Мы сумеем отомстить за них, Ншан! Менты умоются кровью. Я знаю, что здесь опять поучаствовал мой кум Каракурт. Конечно, без агентуры Озирского он ничего не сделал бы, а потому пора уже поговорить с Андреем более предметно. Я это устрою, Ншан. И тогда… – Стеличек хищно улыбнулся. – Тогда я прошу с него и за покойного дядю, и за тех, кто ушёл только что!

– Ты спросишь? – недоверчиво покосился на него Тер-Микаэльянц. – Тебе самому бы ноги унести и не чалиться потом…

– Может, спрашивать буду и не я лично, – загадочно ухмыльнулся Стеличек. – Но это будут делать и по моей просьбе тоже. А теперь пойдём в дом – сейчас опять гроза будет. Как бы нас тут не залило к едрене-фене – крыша-то, наверное, дырявая! Наверное, и её чинить придётся. – И Дмитрий легко вскочил, приняв для себя решение. Теперь ему было ясно, что нужно делать.

Ншан, немного подумав, тоже поднялся, потому что недалеко грянул гром. Через минуту в кронах деревьев зашуршал дождь, и сделалось совсем темно. Грозовой вечер взял избушку в план, поглотил её, надёжно укрыл от посторонних глаз. У изголовья величавого, спокойного, бледного Додонова горела одна из тех свечей, то привёз Сергей в своём рюкзаке. Остальные освещали стол, заставленный закусками и заваленный бокалами из синтетического стекла.

«Мартини» пришлось пить, не чокаясь, за упокой души Валентина Максимовича, потому что больше ничего дня поминок не нашлось. Разумеется, налили стаканы и в память Зураба Сакварелидзе, не забыли и Рафика Алмякаева, а потом долго молчали. Каждый думал о своём, не забывая при этом жевать. На свежем лесном воздухе голод чувствовался сильнее, чем когда бы то ни было.

Пименов, закончив трапезу, взял рацию и ушёл в ту комнату, где лежал покойник – другого места не было, а на улице ревел дождь. Странно, но крыша в этой трухлявой избушке пока не протекала. Кроме прочих вопросов, теперь нужно было решать ещё один – самый главный. Следовало как можно скорее вывезти отсюда труп и переправить его в Москву, к семье. Сергей как раз собирался выяснить, что для этого необходимо сделать. Смерть Додонова была не насильственной, и это облегчало задачу. Конечно, требовалось вскрытие, но Гардагин наверняка диагностировал острую сердечную недостаточность и гипертонический криз.

Дмитрий зачем-то вырвал из блокнота листок, крупно написал даты жизни Валентина Максимовича: «28.2.1929 – 22.8.1991» и положил на одеяло. Посидел рядом, наблюдая, как оживают черты усопшего в бликах свечного пламени. Лицо Додонова стало незнакомым, новым, каким не было никогда. Всегдашняя тревога, испуг, недоверие ушли с него, а остался только вселенский покой. Похоже, наконец-то Валентину Максимовичу было по-настоящему хорошо, и он уже ничего не боялся…

Потом Дмитрий вышел к остальным, достал банку австрийского пива и положил себе на тарелку жареных грибов с картошкой. Пименов вернулся за стол, тоже выпил пива. Потом, пожевав засахаренный апельсин, он поднял глаза на собравшихся.

– Слыхали новость? Застрелился министр внутренних дел.

– Да? Точно? – удивился Ншан. – Разве его не арестовали?

– Видимо, не успели, – предположил Пименов. – Между прочим, он правильно сделал. Хоть один порядочный человек среди них нашёлся.

– Надо уметь проигрывать достойно, – согласился Стеличек. – Так и должен поступить офицер, генерал… Кто он там был? Вообще-то он, министр-то, внушал некоторое уважение. Он действительно верил в коммунистическую идею, что и доказал сегодня. А остальным, выходит, всё равно, в какой стране жить? Что красный флаг над Кремлём, что трёхцветный… Да хоть американский туда повесь, партработники будут ему салютовать. Это уж племя такое – без костей и без принципов.

– Нам от этого только лучше, – заметил Гардагин, попивая «Мартини». – Мить, расскажи, как тебе удалось уйти. Это же настоящее чудо! За тобой гнались по пятам…

– Обязательно расскажу, Петь. Серый, ты узнал, как Додонова отсюда можно вывезти и при этом самим не засветиться?

– Узнал. Кстати, это довольно просто. Если у него с собой паспорт, любые другие документы, очень хорошо. Мы просто доставим тело к ближайшему жилью, вместе с бумагами. Потом дело пойдёт уже своим чередом. Раз криминала нет, всё оформят быстро. Ну, схватило сердце у человека! Кто тут знает, при каких именно обстоятельствах? Сообщат семье, и пусть они хоронят Валентина Максимовича. Мы, конечно, поможем, если нужно будет. Да они и сами не бедные…

– Да, так и сделаем. Сегодня же ночью, чтобы никто не видел, вывезем его на шоссе. Там, у поворота, недалеко пост ГАИ. Важно только непосредственно на месте не влипнуть, – заметил Стеличек. – Но понадеемся на грозу и на темноту. Вряд ли нас кто-то ожидает сейчас там увидеть…

Ншан, пьяный от «Мартини», жевал бутерброд со шпротами и маринованным огурцом. По его синеватым после бритья щекам катались желваки.

– Засунем ему в карманы документы. В паспорте есть штамп с пропиской, так что с опознанием проблем не будет, – развивал свою мысль Стеличек. – Как это ни паскудно выглядит, больше мы пока ничего не можем сделать. А уж потом мы отдадим долг нашему другу – обещаю! Кто этим займётся? – Он не желал откладывать дело в долгий ящик.

– Тебе, Митя, ещё рано вылезать, – предупредил Гардагин. – Ты, конечно, поможешь нам донести тело до машины, если захочешь. А дальше мы с Серым вывезем его и оставим в подходящем месте. Ты об этом не беспокойся. Лучше расскажи, как ушёл от погони. Откуда эти демонстранты-то ночью взялись на шоссе? Да ещё в таком количестве?

– Ладно, слушайте! – Стеличек вылил в свою рюмку остатки «Мартини». – Я спасся очень странно, когда уже и сам не ожидал этого. Менты так плотно сели мне на хвост, что я чуть не застрелился, потому что выхода не видел. Попадаться им в лапы тоже не хотел, тем более что там был Каракурт. Такой радости я ему доставлять не хотел, и потому достал свой «коль». Додонов, царствие небесное, слёзно просил, чтобы я его прикончил сначала. Пока мы пререкались, прошло ещё какое-то время. Я боялся, что не смогу пристрелить Додонова, а нужно было это сделать. Просит же человек – сам не может. И в это время, будто кто-то меня надоумил… Я схватил флажок с присоской, маленький триколор, который служил нам пропуском в пути. Потом-то я его снял, а здесь снова прилепил к лобовому стеклу. Терять было уже нечего, и следовало использовать все возможности. Я даже не думал, что поможет, а произошло чудо!

Дмитрий замолчал, обводя всех шальными глазами. Пламя свечей трепетало от сквозняка – на улице бушевала гроза.

– Я еду, а выстрелов не слышу. И сзади, вроде, моторы уже не шумят. Только, вроде, крики какие-то раздаются – как в нашем автобусе немного раньше. Мне-то разбираться было некогда. Я вообще плохо соображал, где нахожусь, что вокруг творится. Помню, что удирал от них по шоссе. Автобус, да ещё гружёный, не может с легковушками соревноваться. И они настигали, стреляли в воздух. Я боялся, что начнут шмалять по колёсам, а то и в ящик с гранатами попадут. Нет, пронесло, слава Богу! Да ещё бензина совсем уже не было. Но я ехал, пока мог, а потом остановился в перелеске. Только менты куда-то пропали! Я всё ждал засады, потому что так не бывает. Нет, и всё! Потом, когда кончился бензин, я уже поневоле остановился и вылез. Вокруг пусто, тихо, как во сне. После этого я сообщил по рации вам, ребята. – Стеличек посмотрел на Пименова с Гардагиным. – Странная какая-то история. Я сам плохо понимаю, что случилось. Скорее всего, группа демонстрантов оказалась на шоссе. Люди то ли возвращались с Исаакиевской, то ли ехали туда. А тут увидели автобус с триколором на лобовом стекле, за которым гонятся менты. Ну, и решили отбить своего у путчистов. Таким образом, я оказался избавлен и от ареста, и от необходимости застрелиться. Вот, а потом вы приехали, помогли ящики перетащить, да и Додонова тоже. Он под конец уже и говорить не мог – так прихватило.

– Значит, автобус на дороге остался? – спросил Ншан. – Ты отпечатки-то свои уничтожил?

– Разумеется. У меня даже специальный состав есть, – похвастался Стеличек. – Ни одна собака не возьмёт. Я там всё обрызгал, не поскупился – чтобы уж наверняка. Можно было рухлядь эту и сжечь, да бензина не осталось.

– А избушка откуда взялась? – продолжал допытываться Ншан.

– Мы сюда, как бы это сказать… Короче, одного жирного кота возили. Выкуп за него получить хотели, – немного подумав, признался Митя. – Так он, падла, сбежал и утоп в болоте. Говорил я ему, чтобы сидел тихо. Средства у него были, заплатить мог. Нет, хотел даром освободиться – не вышло…

– А если бы получилось?! Он сдал бы тебя в момент! – испугался Ншан. – Похоже, тебе действительно кто-то ворожит…

– Мне дядя помогает, – серьёзно ответил Дмитрий. – Он всегда говорил: «Если есть за гробом жизнь, я помогу тебе!» Между прочим, я что-то действительно чувствую. До дядиной смерти мне так не везло.

Они ещё немного помолчали, покурили, прислушиваясь к рёву ливня и шуму ветра. Потом всё-таки не выдержали и вернулись к вопросу, который занимал всех без исключения.

– Ншан, давай-ка ещё раз подумаем, кто мог слить нас ментам. – предложил Стеличек. – ПОЛНОЙ информацией владели шестеро. Даже пятеро, потому что Рафик Алмякаев знал не всё. В себе я уверен. Надеюсь, что и ты тоже…

– А в Зурабе я уверен ещё больше, чем в себе! – запальчиво сказал Тер-Микаэльянц. – Это – каменный человек… был.

– Остаются Ким и Додонов, но они приезжие, никого в городе не знают. И их, думаю, на Литейном просто не успели взять в разработку. К тому же, Додонов был всё время на глазах у Зураба, жил у него в квартире. Ким, конечно, то и дело отлучался, но какая ему корысть нас закладывать? Надо, конечно, его проверить… – Дмитрий уже начал в чём-то сомневаться. – Он ведь предоплату получил от вас? Неужели хотел всех зашухерить, а «тачки» перепродать ещё раз?

– Стоп! – Ншан хлопнул ладонью по столу. – Ким не знал номера новых автобусов. Мы же заменили их в последний момент. Помнишь, Митя?

– Да, я Зурабу звонил, а Кима не сумел найти. Его человек сказал, что тот сразу на Предпортовую приедет. Ему эти номера и не нужны были. Он к автобусам никакого касательства не имел. – Стеличек покачал головой. – Чертовщина какая-то! Такое может быть, если прослушивались квартирные телефоны. Например, у Зураба или у меня. Нужно будет заняться этим немедленно, как только выйдем из подполья.

– Это похоже на правду, потому что легаши знали про Пулковское шоссе. Видимо, и про Сестрорецк тоже. Опять же номера автобусов… Гюлиханов всего этого им сообщить уже не мог. Допустим, они решили, что именно этой ночью, воспользовавшись суматохой, мы попытаемся проскочить. Где и на чём – тут уже надо иметь точную информацию. Весь город не перекроешь, особенно безумной ночью. Не могут же они все автобусы и машины досмотреть! Почему ждали на Пулковском шоссе, а не на Таллиннском, не на Киевском? Или, пардон, не на Выборгском?

– Может, вас по эстафете от Сестрорецка передавали? – предположил Тер-Микаэльянц.

– Вполне вероятно. Ехала такая тьма машин, что трудно было отследить «хвост». Тогда как раз по радио призвали защитить законную власть на Исаакиевской. Может, нас и вели, – согласился Стеличек. – Серый, ты знаешь, где сейчас Минц-Каракурт?

– Его тогда же, в перестрелке задело, – казалось, что Пименов знал абсолютно всё. – Вы с ним едва опять не повстречались. Сейчас его вроде как в Военно-Медицинскую академию положили с осложнением.

– И каков характер ранения? – заинтересовался Пётр.

– Мягкие ткани левого плеча. Да я же не специалист, петь. Ничего, сейчас он выживет и дождётся тебя. Митя. Вероятно, для этого Каракурта и бережёт судьба.

– Дай-то Бог! – Стеличек сжал в кулаке рюмку так, что она едва не треснула. – Я и об этом прошу дядю. Знаю, что он меня слышит.

Дождь всё ещё бомбардировал избушку, но внутри было сухо тепло. Дмитрий вдруг взглянул на переносной телевизор и захотел услышать новости.

– Серый, вруби-ка ящик! – попросил он немного погодя. – А я сейчас вернусь…

На скользком крылечке Инопланетянин после возлияний едва не растянулся. Обрушивалась сверху небесная вода, и деревья вокруг клонились, скрипя, под порывами ветра. Вверху неслись рваные тучи, то и дело озаряемые трепещущим светом молний. Стеличек взглянул на компас – ветер был юго-восточный. Действительно, становилось теплее, и зубы перестали стучать.

Конечно, похвастаться нечем. Троих человек они потеряли, две трети груза – тоже. Но унывать не стоит – придут новые бойцы, и их станет много больше. Зная нынешнюю молодёжь, Инопланетянин готов был поклясться, что так и будет. Призрак недавней опасности, нависший над ними три дня назад, развеялся, как дым.

И теперь, стоя у порога избушки, где лежал мёртвый компаньон, Стеличек ощутил невероятный прилив сил. А душу всколыхнула непоколебимая уверенность в своём большом будущем. Для двадцати пяти с половиной лет он и так успел сделать гораздо больше других. Даже эту операцию, несмотря на крайне сложные обстоятельства, Стеличек частично осуществил. Ншан Тер-Микаэльянц не остался без оружия, и самому Дмитрию удалось уйти от погони, остаться на воле. Теперь попробуй докажи, что он там был! Зураб, Додонов и Рафик мертвы, а остальные участники конвоя на свободе.

Дмитрию захотелось спать, теперь уже без укола. Это был здоровый сон уставшего, хорошо поработавшего человека. Организм желал восстановить силы для дальнейшей борьбы, и потому властно требовал отдыха. Дмитрий улыбнулся, представляя, как растянется на набитом сеном тюфяке. Ну и плевать, что рядом с покойником – с ним в жизни случалось ещё и не такое.

Да, он здоров, он молод. У него есть симпатичная супруга и очаровательная дочка. К тому же, живы родители, имеются преданные до гроба друзья – а это сейчас редкость! Как приятно сознавать, что у тебя так много в будущем, и уже немало в прошлом! А впереди – золотой век, который надо прожить…

Стеличек, весело насвистывая, вернулся к столу. Трое его друзей смотрели телевизор. Дмитрий не сразу понял, что там показывают. Больше всего было похоже на праздничный салют – переливающееся многоцветье огней, рассыпаясь, озаряло экран. А потом по лиловому небу ракеты, угасая, полетели вниз. Они медленно плыли к земле, и каждая оставляла за собой дымный след.

– Что это за представление? – Дмитрий, мокрый и радостный, застыл у дверей.

– Салют! Не видишь, что ли? – вяло отозвался Ншан.

– По какому случаю? – Дмитрий сел за стол, не отрывая взгляда от освещённого вечернего небосвода и радостно орущей толпы.

– По случаю окончательной свободы! – Пименов протянул через стол ладонь Стеличеку, и они обменялись рукопожатием.

Дмитрий тщетно пытался скрыть ликование, сдержать улыбку. Торжество молодило и красило его всегда злое, замкнутое лицо. Всё плохое уходило вместе с дождевой водой сквозь корни и почву, исчезало навсегда.

Пусть рядом лежит мёртвый, но всё-таки он отжил своё. Погибли двое, но остальные спаслись. В бою всегда теряешь друзей-товарищей – на то и война. Жалко Зураба, умный был мужик и отважный. Погиб, как настоящий мужчина, с оружием в руках. И Рафик Алмякаев тоже ничего парень. Хоть звёзд с неба и не хватал, а верный был и преданный. Видать, и не подумал сдаться там, на Пулковском, хотя мог бы.

Смерти никто не минует, и потому не нужно ни завидовать, ни гордиться. Зурабу тоже везло до вчерашнего дня, и Додонову везло, и Рафику. А потом, возможно, придёт черёд Ншана, самого Дмитрия, двух его друзей. Каждому когда-то придётся вытащить несчастливый билет, но это не значит, что нельзя радоваться сейчас. Этот салют гремит сейчас и для них, скрывающихся в заброшенной избушке, потому что теперь уж точно нечего бояться.

Сверкали молнии, и рокотал гром. Будто живой, ревел бесконечный ливень. Ровным пламенем горели пять свечей на накрытом столе, а шестая – по соседству, у изголовья покойного. Цвёл на экране телевизора внеурочный московский салют, отсветы которого ложились на счастливые лица людей…

1991 год

Ленинград – Санкт-Петербург

Новая редакция – 2013-14 г.г. и 2016 г. Санкт-Петербург, пос. Смолячково

Примечания

1

грузинское восклицание, схожее по смыслу с русским «Боже мой!»

2

таксопарк (таксистский жаргон)

3

доллары.

Content

Инна Тронина
Время «Ч»

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

Примечания