Инна Тронина

Прощённые долги

Глава 1

В восемь часов вечера двенадцатого сентября, в четверг, с Садовой улицы на Невский проспект завернула тёмно-синяя «Тойота-лексус». Она пронизывала серые сумерки мягким молочным светом фар. Двигался лимузин почти беззвучно, выделяясь из замызганного потока дребезжащих и чихающих собратьев. Хотя скорость «Тойоты» не превышала положенной в городской черте, во всём облике машины чувствовалась сконцентрированная сила. Можно было без труда представить этот автомобиль летящим по заграничному автобану.

Такой же приятный свет, как и у фар, но только зеленоватый сиял и в салоне – просторном, украшенном коврами, снабжённом радиотелефоном, магнитофоном, транзистором и миниатюрным «видаком». Всё это великолепие помещалось за пуленепробиваемыми стёклами. Кроме молодого широколицего шофёра в куртке из серой «варёнки» и белой рубашке с галстуком, в машине находились ещё четверо пассажиров.

В центре заднего дивана развалился мужчина лет шестидесяти, в кожаном пальто, в крахмальной сорочке с расстёгнутым воротом. Он был внешне очень похож на хомяка, набившего щёки зерном. Лицо его было красным, как часто бывает у подвыпивших. Глаза светились скрытым торжеством. Руки, лежащие на коленях, обтянутых искристыми брюками, украшали два платиновых перстня. Наманикюренными пальцами мужчина скручивал в трубочку фантик от дорогой конфеты с ликёром.

Профессия остальных трёх просматривалась сразу же – они по праву считались лучшими «маврами» Питера, имели славное боевое прошлое и обладали великолепными деловыми качествами. Несмотря на джентельменское обличье, шляпы и жилетки. Вежливые манеры и добродушные лица, «мавры» давно находились в картотеках правоохранительных органов многих городов бывших союзных республик. В Петербурге же они пока ни разу не попадались.

По Невскому проспекту, мерцающему огнями фонарей и вывесок, мимо «Пассажа», автомобиль проследовал уже на маленькой скорости, и остановился напротив ресторана «Нева». С переднего сидения тут же метнулся гладко выбритый мужчина с тяжёлой челюстью и светло-серыми глазами. В мгновение ока он распахнул дверцу «Тойоты» сзади и уважительно отступил на шаг.

– Пожалуйста, прошу вас, Семён Ильич!

Лицо охранника казалось зеленоватым от света, который падал на него из салона машины. Он протянул руку, и пассажир не спеша выбрался наружу. Двое других «мавров», плотно обступив шефа, двинулись вместе с ним под арку. Из ресторана выскочил парень неопределённой внешности, с длинной шеей и маленькой головой. Он был одет в белую рубашку с галстуком и чёрные брюки. Вооружившись флаконом и тряпкой, он принялся старательно надраивать и без того сверкающий кузов «Тойоты».

Минуты через три после приезда Семёна Ильича с другого конца Садовой, от Марсова поля, прибыл тёмно-красный «БМВ» с серебристыми шторками у притемнённого заднего стекла. Паренёк с флаконом и тряпкой почтительно застыл, приветствуя нового гостя.

Точно так же, как и в первом случае, с переднего сидения сорвался тип с невыразительным, каким-то слепым лицом. Изогнувшись, он открыл дверь, выпустив охранника в чёрной рубашке, с отчётливо виднеющейся у пояса кобурой. Следом за ним вышел высокий худой блондин в «тройке» песочного цвета, с пушистыми бакенбардами и ярко-голубыми глазами.

Невыразительный тип наклонил голову:

– Прошу вас, Филипп Адольфович…

Потом он мигнул парню с тряпкой, приказывая заняться и этой машиной. Авто Готтхильфа явно нуждалось в помывке – он ехал из Песочного. Через двадцать минут на парковке по ранжиру выстроилось пять иномарок. Каждую из них следовало привести в безукоризненный вид – таков здесь был порядок.

Телохранители Готтхильфа, точно так же обезопасив патрона от возможного покушения, двинулись под арку. Но путь их лежал не в ресторан, а в трёхкомнатную, с королевской пышностью обставленную квартиру, которая называлась ещё и «третьей». У Уссера был загородный дом, апартаменты с видом на Неву и Петропавловку, но для деловых встреч он всегда выбирал именно эту «точку». Под служащих ресторана «Нева» было удобно маскировать многочисленную охрану, без которой на таких мероприятиях было не обойтись.

Сейчас в квартире горели только настенные светильники, а хрустальные люстры были погашены. Около низкого столика, вокруг которого обслуга сдвинула удобные кресла, горел антикварный торшер с шёлковым абажуром цвета бордо, на витой бронзовой ноге. Сам столик украшали несколько бутылок с разнообразным спиртным, несколько видов рюмок, сигарный ящик, пепельницы и вазочки с лёгкой закуской. Здесь же, в святая святых, Семён Ильич хранил бумаги, которыми сильно интересовались на Литейном.

Телохранители остались за полированной дверью с начищенной ручкой – в специально отведённом для них помещении. В ресторан «мавров» не отпускали, потому что вполне могли там сорваться и вовремя не явиться по вызову хозяев.

Все пятеро участников сходки собрались вокруг заманчивого столика, около бюро, украшенного нэцкэ из слоновой кости. Ближе всех к Уссеру расположился Филипп Готтхильф, который уже успел раскурить сигару. За ним устроился жгучий брюнет в белом костюме и белых же модных полуботинках. Молодой человек был так красив, что касался ожившим манекеном. Особенно потрясали воображение его глаза, похожие из-за невероятно длинных ресниц на чёрные прекрасные цветы. Готтхильф, увидев его сейчас впервые, был потрясён ещё и невероятным сходством незнакомца с ментом Сашей Минцем.

Последние двое также имели весьма нестандартное обличье. Один из них, лет шестидесяти, был с коротко подстриженной, серебристо-чёрной бородой, в тёмной шапочке, напоминающей тюбетейку. Другой был полный, подвижный, со смешными беленькими усиками и гораздо более тёмными волосами. На важную встречу он надел кирпичного цвета «тройку», но объёмное брюшко не влезало в жилет, и пуговицы всё время расстёгивались.

Уссер позвонил в колокольчик, и в комнату вбежала блондинка в коротком полупрозрачном платье из фиолетовой кисеи и в белом кружевном фартучке. Под тканью платья, будто в морской воде, просвечивали трусики и лифчик.

– Валерия, кофе нам – сию минуту! – приказал Уссер.

Официантка наклонила голову, чуть присела и пропала. Уссер гораздо дольше, чем того требовали приличия, смотрел ей вслед.

Потом, откашлявшись, он, на правах хозяина, открыл «сходняк». Остальные внимательно слушали, боясь пропустить даже одно слово.

– Приветствую вас, друзья, в моём скромном жилище! Думаю, что здесь вам будет удобно. Извините, привязалась простуда, я могу поперхнуться. Вы не обращайте внимания…

– Семён, зачем так официально? – низкий, прокуренный голос Готтхильфа звучал почти весело.

– Чтобы вы, дорогие гости, осознали всю важность момента. У нас есть такая пословица, – обратился Семён Ильич к бородатому старику и толстому франту с усиками, в галстуке-«бабочке». – Звучит она так: «Умный учится на чужих ошибках, а дурак – на своих». Если мы не хотим выглядеть дураками в глазах тех, кто доверил нам ответственную миссию, давайте-ка вспомним именно чужие ошибки. Я уже решил нанять людей и создать некое подобие энциклопедии. Там, в хронологическом порядке, будут расположены сведения об операциях, которые проводились нашими коллегами – и в России, и за рубежом. После описания каждого мероприятия будут анализироваться допущенные промахи, но также отмечаться и достоинства. Получилось бы неплохое пособие не только для начинающих, но и для людей со стажем. Наливайте себе, что пожелаете, господа! – Уссер сделал широкий жест рукой. Сам он, как и Филипп, обрезал кончик сигары и стал её раскуривать.

В это время вошла Валерия с подносом, на котором стояли пять чашечек и кипящий кофейник. Налив каждому гостю по чашечке, девушка подвезла поближе столик, уставленный вазами с фруктами.

– Свободна! – махнул рукой Семён Ильич, и официантка исчезла. – Вы не только не стесняйтесь, господа! Угощайтесь, не дожидаясь, пока я предложу. Я знаю, что господин Хаким спиртного не пьёт, зато очень любит кофе по-турецки…

– Да, это так, – подтвердил суровый старик, которому очень не понравились вольности с Валерией.

– Пан Уссер, давайте поговорим о деле, а угощение отложим на потом! – предложил толстяк с беленькими усиками. – Мы уже по достоинству оценили ваше гостеприимство. – Он выбрал в ящике сигарету «Данхилл», чиркнул зажигалкой. – В Европе и в Америке сейчас все отказываются от курения, но лично я не в силах лишить себя ещё и этой радости…

– Простите, господин Хаким, – снова повернулся к старику Уссер. – Вы не только не пьёте, но и не курите. К сожалению, остальные подвержены этой скверной привычке. Прошу понять нас и простить.

Хаким молча сложил руки, будто в молитве, тем самым выражая свою покорность обстоятельствам.

– Лешек, вы не в Европе и не Америке, а в России, – напомнил Готтхильф. Он наслаждался букетом великолепной сигары, и потому был добр. – Здесь курение – отнюдь не самый тяжкий из известных грехов. Но вы правы в том, что нужно скорее переходить к делу. Если мы сильно увлечёмся трапезой, можем ослабить внимание, совершить нежелательные оплошности. Как раз те, о которых говорил Семён.

– Так вот, насчёт энциклопедии, – продолжал Уссер. – Я бы не пожалел денег для того, чтобы издать её типографским способом в качестве пособия для деловых людей. С помощью такого справочника мы сбережём для себя куда большие суммы, чем те, что затратим для систематизирования накопленного опыта.

– Я – за! – немедленно поднял руку Обер.

Молодой человек с глазами-цветами слащаво улыбнулся и снова вызвал в памяти Готтхильфа образ Саши Минца.

– Я тоже. Шеф, вы хотите напомнить нам о печальном опыте Инопланетянина?

– Именно, Алик, именно! – радостно закивал Уссер.

Его мягкий блатарский говорок безжалостно напоминал собравшимся о том, что присутствуют они не на изысканном приёме в доме российского бизнесмена, а на бандитской сходке.

– То дело, ради которого мы здесь собрались, в общих чертах напоминает задачу группировки Стеличека месячной давности. Для господина Хакима я поясню. Он, видимо, не в курсе. Так вот, в августе месяце, здесь же, в Питере, была предпринята попытка передать проданную накануне партию оружия и радиотехники по назначению. Делом занимались ушлые ребята, которые долгое время не допускали ни одного промаха. Они с успехом выявляли и ликвидировали агентов милиции в своих рядах, и сама судьба к ним благоволила. К тому же подоспели августовские события, и менты занялись другими делами. Всё плыло в руки племяннику Веталя Холодаева… Слышали о таком? Он был моим другом, и Филипп его тоже отлично знал. Веталь воспитал себе достойную смену. Дочь Ада и племянник Дмитрий пошли по его стопам. Юноша был безупречен в своей интуиции, а потому мог надеяться на успех. Но дальше, к сожалению, сказка станет печальной. Митя унаследовал от дядюшки его дьявольскую фортуну, которая потом оборачивалась не менее фантастическим провалом. Кто бы мог подумать, что Веталь умрёт в «Крестах», так и не дождавшись лепилы?..

– Печальная участь, – кивнул Лех Мациевич. – У нас его очень ценили. Он мог протащить любую партию оружия даже через игольное ушко. – А на чём попался его племянник?

Хаким молчал, смакуя кофе, но глаза его смотрели тепло, участливо. Он явно тоже много слышал о Ветале.

– Это до сих пор остаётся тайной, – сокрушённо развёл руками Уссер. – Равно как и то, каким образом легавым удалось в прошлом году выйти на Веталя. Вот потому я и завёл разговор. Хочу услышать ваше мнение. Все мы здесь – люди опытные, много в жизни повидавшие. Может, какие-то новые идеи появятся, догадки, факты. Мы затеваем такое дело, что на «авось» надеяться не можем.

– Чтобы учиться на ошибках, надо прежде всего понимать, кем, где и почему эти ошибки допущены, – заметил Мациевич.

– Безусловно! – согласился Уссер, стряхивая пепел с сигары и рассматривая её тлеющий в полутьме кончик. – Впрочем, довольно об этом! У нас мало времени. Мы должны обсудить нашу операцию, которая имеет много общего с августовской сделкой Дмитрия Стеличека. Они везли «стволы», а мы повезём «траву». Они маскировали свой груз в автобусах, а нам придётся то же самое сделать в поезде. Господин Хаким, прошу вас показать схему наливного состава!

Уссер, держа в одной руке сигару, другой расстелил листы кальки прямо на чашечках с кофе. – Смотрите сюда, Лешек! Мы с Хакимом дали распоряжение нашим людям в Нахичевани в свободное от основной работы время выполнить небольшой заказ. Они должны поставить вторую обшивку на третью, пятую, седьмую, девятую и одиннадцатую цистерны. Нумерация, как обычно, со стороны электровоза. Вот, обратите внимание… – Уссер указал сигарой на схему. – Зазор получается в пределах пяти-семи сантиметров. Туда мы загрузим предварительно переправленные через кордон пакеты с «сеном». Несмотря на малый размер зазора, как я рассчитал, туда войдёт громадное количество товара.

– Идея гениальная! – восхитился Мациевич. Он низко склонился над чертежом, покусывая усики и тяжело дыша. Крахмальный воротник рубашки давил его полную шею. – Вы уверены, что «траву» будет не обнаружить?

– Ни в чём, друг мой, нельзя быть нацело уверенным, – философски заметил Уссер. – Могу только сказать, что собака точно ничего не учует. Для того и был задействован нефтеналивной состав, чтобы обоняние у неё отшибло начисто.

– А не сохранится ли запах после того, как транспортировка будет завершена? – допытывался въедливый Лешек. – Я опасаюсь, что «сено» станет вонять нефтью, и его не удастся реализовать.

– Филипп позаботится о товарном виде, качестве и запахе нашей продукции, – Уссер смотрел на своего соседа по столу с верой и надеждой. – Имея с ним дело, я ещё никогда не оставался в замазке. Филиппа я давно знаю. К тому же, он спас мне жизнь. – Семён Ильич ещё раз одарил Филиппа сияющим взглядом. Потом повернулся к Хакиму. – Цистерны готовы?

– Да, всё в порядке, – подтвердил старик в шапочке. – Ждёт груз.

По-русски он говорил совсем неплохо, но акцент всё же чувствовался. Лешек тоже периодически путал ударения, но в целом справлялся без затруднений.

– Долго ещё ждать? – В голосе Уссера послышалось нетерпение.

– Ночью отправимся. – Хаким неторопливо почесал ухо и сдвинул шапочку на лоб.

– Допустим! – Мациевич глотнул немного коньяка. – А вдруг… Понимаете, никто ведь не застрахован. Представьте, что груз обнаружен! Сразу же начнут таскать ответственных лиц, которые вели этот состав. Безопасность вашей организации окажется под угрозой. На такой случай предусмотрена маскировка?

– Само собой. Разве мы лохи? – Уссер теперь обратился к прекрасному юноше. – Алик, дай мне твои чертежи! – Семён Ильич принял ещё несколько листов кальки и положил их поверх прежних. – Смотрите, Лешек, внимательно. На второй, четвёртой, шестой, восьмой и десятой цистернах стоит пластиковая взрывчатка. Обнаружить её без чертежа или без наводки практически невозможно. Механизм действия устроен так, что если будет вскрыта верхняя обшивка тех цистерн, где находится товар, произойдёт мощнейший и абсолютно неожиданный взрыв. На огромном пространстве окажется выжжено всё – люди, деревья, дома. А о том, что в зазорах было «сено», уже некому станет рассказывать. Так что, пан Лешек, можете не переживать. Вашим товаром не воспользуется никто. Тайна будет похоронена в огне, что надёжнее всего.

– Я восхищён и одновременно испуган! – тихо признался Мациевич, водя по схеме похожим на сардельку пальцем. – Как я понимаю, получится самая заурядная для России авария с наливным составом. У нас и у вас не будет необходимости убирать свидетелей. Я буду молиться за нашу удачу.

Хаким, прикрыв глаза, перебирал костяные чётки и думал о чём-то своём. Он казался возвышенным, мудрым и отрешённым от земных дел. Готтхильф нагнулся над схемами, внимательно посмотрел на одну, потом – на другую. Его тонкогубый, злой рот повела на сторону обычная нервная судорога.

– Наше счастье, что после признания независимости Прибалтики российские власти продолжают гнать туда нефть, словно мы – одно государство, – вступил в разговор красавчик Али Мамедов, постукивая пор схемам золочёным карандашиком. – Из Азербайджана в Россию идёт нефть, и она же направляется в юридически суверенные страны практически бесплатно. Для друзей ведь ничего не жалко, правильно? Наша операция была задумана давно, ещё до августовских событий. Мы даже не предполагали, что в середине сентября Литва, где должна произошли передача груза, будет уже заграницей. Но пока что нашим проектам провал не грозит – по крайней мере, с этой стороны. Впрочем, Дмитрий Стеличек тоже думал так. Он позаботился, казалось бы, обо всём. Ликвидировал малейшие щёлочки, из которых могла утечь информация…

– Но она утекла! – закончил Мациевич. – И я не уверен, что наш нынешний разговор не станет достоянием органов. А вы?

– И мы не уверены, – Уссер скрипуче рассмеялся. – Я не собираюсь пугать вас с Хакимом, но мы тут действительно сидим на бочке с порохом. Всё то, что случилось со Стеличеком и его покупателями, может произойти и с нами. Например, тогда к ментам попали номера автобусов, которые только что стали известны самим участникам операции! Невероятно, но факт. Они несколько раз меняли транспорт, но всё равно не убереглись. На Литейном сумели выведать и путь следования этих автобусов, который тоже был строго законспирирован. Мои люди сбились с ног, пытаясь вычислить возможного агента, но не преуспели в этом. Кроме владикавказского опера Алима Гюлиханова, не удалось выявить никого. Кстати, я подозреваю, что агентура внедрена и в моё окружение, но ничего не могу доказать. Ни там, ни здесь никто себя обнаруживает, но факты – упрямая вещь. Мы недавно встречались с Дмитрием, обсуждали эти вопросы и договорились о совместных действиях в этом направлении. Надо сказать, что у нас происходят некоторые странности. В январе прошлого года тем же непостижимым образом оказалась сорвана переправка партии золота за рубеж, в обмен на оружие и боеприпасы. Тогда ещё был жив Веталь Холодаев, и мы работали вместе с ним. Почерк везде один и тот же, не находите? Полная конспирация – и стопроцентная осведомлённость оперативно-розыскного бюро. Если предположить, что везде действует один агент, то физически не существует такого человека, который может находиться рядом со мной и с Дмитрием. «В наш тесный круг не каждый попадал…» – это Высоцкий. Мы действуем абсолютно не зависимо друг от друга. Единственное, что нас объединяет, необходимость организовывать переброску товара без границу и по стране. Кто ещё хочет кофе? Все? Давайте, я вам налью. – Семён Ильич снова наполнил чашечки. – Валерия очень хорошо заваривает его по-турецки. Мозги прочищает идеально.

– Это как раз нам и нужно, – заметил Али Мамедов. – Работать, зная, что за тобой следят ментовские «суки», очень сложно психологически. Надо думать, шеф, иначе потеряем всё…

– И что ты можешь предложить, Алик? – ласково просил Семён Ильич. – Мы же с тобой много об этом говорили, но так ни не пришли к согласию. Дмитрий ручается за всех. Я – тоже. А информация уходит на сторону! Кроме как чертовщиной это назвать нельзя.

– Агенты могут быть разными, и я стою на этом! – Прекрасное лицо Мамедова ещё более похорошело. – Но координатор у них один, и вы, шеф, отлично его знаете.

– Если у вас есть свои люди в органах, неужели не могут выявить канал утечки? – Мациевич опять закурил – на сей раз сигарету с ментолом. Хаким недовольно дёрнул косматой бровью, но ничего не сказал.

– К сожалению, пока не удалось, – развёл руками Уссер. – То ли Горбовский умело их маскирует, то ли ещё что… Между просим, он пошёл на повышение. Этот человек хитрый, хоть и строит из себя простачка. Ныл-ныл, скулил-скулил, а потом прыгнул через одну ступеньку и стал сразу полковником. Его заместитель Петренко получил ещё одну звезду на погоны, занял тёплое кресло. Для нас это было сильным ударом, потому что умный враг всегда хуже не очень умного. Впрочем, Алик считает, что, пока в ОРБ пересмена, можно выйти на агентурный центр. Начальники ещё не обжили кабинеты, а потому не сразу войдут в курс дела.

– Может быть, Горбовский и есть координатор? – предположил Мациевич. – Пока груз не тронулся в путь, нужно ещё раз всё проверить. Для порядка, чтобы потом совесть не мучила.

– Конечно, Захар Сысоевич в курсе деятельности агентуры, – согласился Уссер. – Но непосредственное руководство он не осуществляет. И уж, тем более, лично не вербует людей. Нужно схватиться за основное звено, которое потащит наружу всю агентурную сеть. В отличие от Гюлиханова, другие агенты в ментовке не служат, специально не внедрялись. А, значит, наши люди никак не могут их отследить. Думаю, что и Горбовский далеко не всех знает – у него просто времени на это нет. Есть человек, который создал агентурную сеть, преумножает её при каждом удобном случае, держит в руках все нити, дёргает за них. Короче, дирижирует этим оркестром. Он является посредником между руководством ОРБ и осведомителями. В том, что мы знаем его имя, нет ничего удивительного. Этот сотрудник широко известен в наших кругах, хоть и служит на Литейном. Без сомнения, он обладает массой разнообразных достоинств, но мы должны поступить с ним, как с врагом. Кстати! – Уссер, как всегда, перескочил с одной темы на другую. – Мы решили назвать операцию словом «Камикадзе». Так будет именоваться состав, который, в случае опасности, будет обречён на самоуничтожение.

– Пан Уссер, вы берёте на себя огромную ответственность! – заметил Мациевич.

Видно было, что он волнуется – зажигалка выскользнула из руки и упала на ковёр. Али Мамедов, не глядя, поднял её и протянул Леху.

– Покорнейше благодарю! – поклонился ему Мациевич. – Вы понимаете, что может быть огромное количество жертв? Поднимется страшный шум, а нам это не нужно. Вы сознательно идёте на тое варварство?

– Конечно, сознательно, Лешек! – дробно рассмеялся Уссер.

Он налил себе коньяка «Цезарь», зачмокал губами, смакуя напиток. Потом торопливо поднёс к губам кофейную чашечку.

– А что вам нужно? Разоблачение? Уголовное дело? Тут уж выбирать не приходится. – Дядюшка Мити, славный Веталь, чуть что было не по его, грозился то самолёт взорвать, то машину. Бывало, что планировал и взрыв в магазине игрушек. И, представьте, это работало! Залысив всего один раз, когда таможня перехватила золото, он не остался с носом. Наш общий друг Филипп Адольфович ссудил его нужной суммой, и всё прошло отлично. Понимаете, эшелон могут перехватить в середине пути, и я ничего не буду об этом знать. Товар изымут, а нам доложат, когда уже будет трудно что-то предпринять. Поэтому я решил пугануть ментов именно так. Ничего, Лешек, не волнуйтесь – новые людишки народятся. Они плодовиты, как кролики. Чем примитивнее существо, тем активнее оно размножается. К тому же наступают тяжёлые времена. Говорят, что вполне реален голод этой зимой. Пусть уж по-быстрому отойдут. Чем будут долго мучиться, правда? И в семьях ртов меньше…

– Но ведь состав может и случайно взорваться! – не мог успокоиться Мациевич. – Неудачный спуск, например, или резкий толчок у светофора…

Он растерянно смотрел на Хакима, который, оставив чётки, скрестил руки на животе и удовлетворённо покачивал головой. Его, похоже, всё устраивало.

– Качество железных дорог в России ужасное, – растерянно продолжал Лешек. – Роковая случайность, а не злой умысел могут унести сотни жизней…

– Значит, судьба у них такая, – спокойно сказал Али Мамедов, потягивая коньяк. Он был прекрасен, как ангел смерти, и Мациевичу стало не по себе. – Что на роду написано, то и придёт. Не они первые, не они последние. – Многозначительный взгляд чёрных огромных глаз сказал Леху больше, чем слова.

– Да-да, вы правы! – Ему стало страшно сидеть за одним столом с этими людьми, но выбора у него не было. – Значит, наливной состав выходит со станции сегодня?

– Да, сегодня. Когда будет в Литве, никто толком не знает, – заметил Мамедов. – Я лишь могу сказать, когда он должен быть там. – Али что-то сказал на ухо Хакиму, и тот затряс головой, наконец-то приоткрыв жёлто-карие глаза с припухшими веками почечника. – Вот маршрут его движения, – Мамедов достал из своего «дипломата» листок со схемой. – Рядом с названием каждой станции указано время, когда состав должен находиться там. Вам легко будет отслеживать ход выполнения операции…

– В таком случае, я позволю себе откланяться. – Лешеку очень хотелось, чтобы его телохранители пришли поскорее. – Да! – вдруг вспомнил он. – Пан Уссер, вы так и не прояснили вопрос с возможным провалом. Если в вашей организации работает агент, я очень боюсь и за себя, и за вас, и за наших компаньонов.

– Это – наши проблемы, Лешек, – терпеливо объяснил Семён Ильич. – Предоставьте нам возможность самим разобраться с этим.

– Но почему вы тогда до сих пор этого не сделали? – сварливо парировал Мациевич. – Если он сейчас работает против нас… – Поляк торопливо вытер салфеткой губы, усы.

– Вполне возможно! – перебил Уссер. – Нельзя быть самонадеянными, даже при наличии телохранителей из «девятки», имеющих подготовку на уровне начальника смены охраны. Да что там! Прицепил микрофон под столешницу – и слушай в охотку все наши излияния! За всеми не углядишь. После провала на Пулковском шоссе, где легавые отбили один автобус с оружием, на квартиру начальника службы безопасности «базарных», Зураба Сакварелидзе, нагрянули с Литейного специалисты по скрытому наблюдению. Всю квартиру перерыли, стены просверлили, технику разобрали… Вполне возможно, что именно таким образом им и удалось узнать секретные данные. Конечно, перед нынешней встречей мои люди хорошенько всё здесь посмотрели, – торопливо заверил Семён Ильич вконец перепуганного Мациевича. – Но, говорю, ручаться ни за что нельзя. Хаким гарантирует, то поезд тронется минута в минуту. Только форс-мажорные обстоятельства могут помешать нашим планам. Так и передайте покупателям. За качество «травки» Хаким тоже отвечает головой. – Уссер повернулся к старику, и тот важно кивнул. – Кстати, даже если в ментовке пронюхают, что такой состав следует по территории Азербайджана или России, то будут долго выяснять, кому и как его задерживать. Обезвредить мины без схемы они определённо не смогут. Скорее всего, вам нечего бояться, пан Лешек. У ментовской агентуры при всех раскладах остаётся слишком мало времени. Схему минирования через «жучок» они не получат – точно. Она существует в одном экземпляре, который хранится у меня в сейфе. – Уссер взял листы кальки до стола и спрятал в папку. – Кстати, шифр тоже знаю только я…

Али Мамедов тем временем вызвал по рации сопровождение Мациевича, и охранники тут же появились. Один из них принёс Лешеку светло-серое, ещё летнее пальто на шуршащей шёлковой подкладке и шляпу тонкого жемчужного фетра.

Застегнув пуговицы, Мациевич остановился у порога.

– До встречи, пан Уссер. Благодарю за угощение. Надеюсь, что наши клиенты останутся довольны.

– Взаимно! – расцвёл Семён Ильич. Он встал, подошёл к Мациевичу и обнял его. Охранникам он небрежно пожал руки.

Филипп тоже поднялся, чтобы размяться – ему надоело сидеть на одном месте. Он долго смотрел в синевато-чёрное, туманное окно, за которым трудно было что-либо различить. Потом глаза привыкли, и Готтхильф заметил в тусклом свете фонарей пьяных посетителей ресторана, хохочущих проституток и окружённого «быками» Мациевича. Лешек вместе с охраной уселся в свой лимузин «Шевроле-корвет», который медленно тронулся с места. Вроде бы, гость остановился в «Пулковской», а, значит, путь ему предстоял не близкий.

– Мне тоже надо идти, – подал голос Хаким. Говорил он, как всегда, медленно, тягуче. – В Баку нужно лететь. Времени совсем мало. Хочу всё сам проверить…

– Не смею вас задерживать, – с готовность. Ответил Уссер. – Алик, вызови охрану господина Хакима!

– Одну минуту! – И Мамедов опять взял со стола рацию.

На старика надели чёрное простое длинное пальто. Он взял прислонённую к спинке кресла трость, сверкнув золотым перстнем на узловатой, покрытой тёмными пятнышками руке. Хаким завёл глаза под лоб, пробормотал несколько слов по-арабски, внимательно взглянул на каждого из остающихся, а потом вышел.

Вид его «мальчиков» потряс даже Уссера с Готтхильфом. Каждый из них, ростом под два метра, с отсутствующим взглядом и чёрным ёжиком волос над низким лбом, напоминал мастера японской борьбы сумо. Сам Хаким больше был похож на пришедший из глубины веков призрак, чем на живого человека, и потому проводили его с громадным облегчением.

Филипп так и не отходил от окна. Он соображал, под каким бы предлогом смыться. Какая бы ни была блестящая его память, схему минирования цистерн она долго хранить не могла. Надо было поскорее оказаться в машине и зарисовать то, что удалось увидеть на кальке. Скорее всего, Уссер не будет настырно задерживать гостя у себя, потому что хочет остаться наедине с Мамедовым. Этот восточный принц, как и следовало ожидать, соблазнил племянницу Семёна Нору Келль, а, значит фактически вошёл в их семью.

В Петербурге Хакима возила голубая «Хонда-аккорд», которая, сорвавшись с места, улетела по Невскому к Адмиралтейству. Старик хитрил – не так уж он и торопился в аэропорт; но в данном случае это не имело особого значения. В конце концов, у каждого здесь были свои тайны, за которые они щедро платили чужими жизнями. Главное было сохранить в неприкосновенности свою собственную.

– Разрешите тоже покинуть вас, Семён. Думаю, что нужды во мне у вас уже нет. Я обещал быть дома в одиннадцать. У меня проблемы – невестка суррогатом отравилась…

– Ах, вот оно что? – Уссер очень удивился. – А я думал, что Регина Рейновна ревнует. Такой завидный муж – только гляди за ним!

– Как раз этой проблемы у неё нет, хотя других – навалом! – ухмыльнулся Готтхильф.

– Она вас великодушно простит, – напророчил Уссер. – Раз вы снова сошлись, значит, испытываете влечение друг к другу.

– Я сам себе не прощу того, что не разговаривал нормально с дочерью уже две недели…

Готтхильф был недоволен тем обстоятельством, что за рулём его автомобиля сегодня будет сидеть чужой человек, а не Тим. Тот умчался в Сестрорецк, в сороковую больницу, куда отвезли супругу Татьяну, отравившуюся метанолом. Филипп Семёну не лгал – всё действительно так и произошло. Вчера в Песочный явился какой-то мальчишка на мопеде и крикнул через забор, что тетя Таня лежит без сознания, вся холодная, и еле дышит.

Тим немедленно предположил, что жена из-за отсутствия нормального алкоголя наглоталась какой-то отравы. И вместе с сыном Генрихом на «Волге» брата поехал выручать её. Готтхильф, обругав их всех, включая брата, русскими и немецкими словами, вызвал резервного водилу из Питера. Ведь надо же постараться, при Тимкиных-то данных жениться на алкоголичке! Ладно, что сын получился не идиот, но зато хулиган и двоечник…

– Вы так дружны с дочкой? – удивился Уссер. – Обычно отцы стараются быть от детей подальше. Ей же всего тринадцать, кажется…

– Да, но Магда – замечательная девчонка! Я завтра хотел лично отвезти её в школу, поговорить по дороге. Регина закрутилась в Песочном с хозяйством, и надо помочь. Говорит, что легче целый месяц ходить с иностранцами по Эрмитажу, чем один день проработать на подворье. А ведь в Эстонии её предки были именно крестьянами, вернее, фермерами.

– Что ж, Филипп, счастливого вам пути! – искренне пожелал Уссер. – Вам бы батраков завести, а не самим ломаться…

– Нет уж, лишние люди всегда доставляют неудобства, – возразил Филипп.

– Дело ваше, – покладисто произнёс Уссер. – Я позвоню вам утром. Алик, охрану Филиппа Адольфовича сюда…

На сей раз уже Али Мамедов проследил, как в сторону Марсова поля завернул ставший в ночи чёрным «БМВ-Зет-1»…

* * *

– Ну что ж, Алик, а мы продолжим свои труды праведные. – Уссер погасил недокуренную сигару. – Кликни-ка Солодовникова и Шурдута. Кроме того, мне срочно нужен Воронин. Где бы ни был, пусть сейчас же едет сюда.

– Вас понял.

Мамедов, избавившись от гостей шефа, скинул пиджак и засучил рукава голубой рубашки, обнажил жилистые, заросшие густым волосом руки. Совсем недавно распахнутые глаза его сузились, и выражение злой сосредоточенности сменило взгляд наивного романтика. Гибкий стан Али, казалось, можно было завязать узлом.

– А ты здорово похож на одного нашего мусорка, – бросив на Мамедова косой взгляд, произнёс Уссер. – И голос точно такой же. Прямо двойня, в натуре…

– На какого мусорка? – Али вздрогнул, и лоб его заблестел от пота.

– Не бойся! – засмеялся Уссер. – Я же говорю – только похож. Иначе шиш бы я разрешил своей племяннице с тобой спать. Есть на Литейном такой Саша Минц, по кличке Каракурт. Он не родня тебе?

– Минц? – Али дёрнул заросшей губой. – Нет, шеф, у меня здесь родственников нет. Я – коренной бакинец.

– Ну, ладно… А всё-таки интересно. Вызывай ребят…

Через десять минут в гостиную, предварительно постучав, вошли два молодых человека. Один был плотный, высокий, с расчёсанными на косой пробор рыжеватыми волосами и веснушчатым лицом; одетый в кожаный пиджак и серые джинсы. Когда он остановился у накрытого столика, где шеф закусывал «Мартини» жареными орешками, из-под пиджака высунулась кожаная наплечная кобура.

Али Мамедов, отложив огрызок груши и отставив свой бокал, подошёл к нему и грубо дёрнул ремень. Кобура пропала, а парень виновато потупил глаза.

– Ты, Паша, тут не в Афганистане! – Али поднял его подбородок на кулак. – «Пушку» на пузо не вешай!

В воспитательных целях Мамедов несильно нажал костяшками пальцев на адамово яблоко Павла, но тот всё-таки закашлялся.

Другой вошедший, такой же здоровенный, только с чёрными усиками над полными губами, проверил свой внешний вид, проглотил слюну и встал по стойке «смирно». Этот был тоже в кожанке, но джинсы выбрал синие. Оба смотрели не на шефа или его фаворита, а на погашенную хрустальную люстру, подвески которой всё равно переливались.

Али усмехнулся и сел рядом с Уссером в кресло уехавшего Готтхильфа.

– Вот что, братцы! – Семён Ильич исподлобья изучал напряжённые лица ребят. – Всегда полезно поговорить с умными людьми. Мои предположения подтвердились, поэтому в эту ночь вам спать не придётся. Ничего, наверстаете в другой раз. Ляляки все в сторону, иначе будет худо. Итак!

Уссер постучал костяшками пальцев по столу. Тень скользнула по его лицу, красноватому при свете торшера.

– Сейчас у нас начало одиннадцатого. Паша, ты сию минуту звонишь на телецентр и узнаёшь, там ли Андрей Озирский. По моим сведениям, он не так давно туда приехал. Скажи, что ты из милиции, и он тебе нужен. Разумеется, не ему лично, а тому, кто снимет трубку. Если пойдут его звать, тут же исчезай. На всякий случай, расставь посты около его квартир – в Ульянке и на Фонтанке. Он сейчас в процессе переезда – на два дома живёт. Куда двинет ночевать, я не знаю. Мать с детьми ещё не перевёз на новое место, потому что ремонт не закончен. Если он не появится ни там, ни там, кровь из носу, но узнай, куда его чёрт унёс. Озирского мы не должны сейчас терять из виду ни на минуту. Каждый шаг его будет контролироваться моими людьми. Ночью не так много народу по улицам шляется, так что особого труда это не составит…

Уссер немного помолчал, отпил ещё вермута, чтобы промочить пересохшее горло. Трое его слушателей почтительно молчали.

– Паша, плёнки не жалей. Фотографируй каждого, кто покажется тебе подозрительным. Андрей может сперва войти к себе в дом, а потом выйти. В таком разе сейчас же садитесь к нему на хвост и не отпускайте, пусть хоть конец света будет. Я тебе всех своих людей отдаю на эту ночь.

– Понятно, шеф! – Парни одновременно наклонили головы.

– Мне нужно узнать, с кем встретится Озирский сегодняшней ночью. Поэтому вы оба его ищите, ройте носами землю, блюйте юшкой, но чтобы всё было в порядке! По рации держите связь с Али. Вопросы есть?

– Нет! – гаркнули в две глотки бравые ребята.

– Тогда приступайте! – Уссер махнул рукой в сторону окна. – По пустякам нас не беспокойте, но и не забывайте свой шесток. И притом надо, чтобы Озирский – ни сном, ни духом… Свободны.

Когда Шурдут и Солодовников ушли, Семён Ильич закашлялся и сплюнул в платок. Али услужливо подал ему высокий тонкостенный стакан с водой.

– Вот базука-то, Алик, а делать нечего! Благодарю. – Уссер отдал Мамедову пустой стакан. – Воронина нашли?

– Скоро будет. – Али сел в низкое кресло и вытянул вперёд длинные ноги. – Повезло, что удалось его застать. Это не всегда получается.

– Его хаза где? – Уссер достал из кармана маленькую бутылочку, открыл её и понюхал.

– У Володарского моста, на улице Бабушкина. Двухкомнатная «сталинка», съёмная. Надо куда-то баб водить, если к ним нельзя…

– Конечно, – согласился Уссер. – «Тачка» у Воронина какая?

– Наша «Волга» двадцать один ноль девяносто девять. Неплохо для начала.

В дверь постучали – энергично и вместе с тем корректно. В охраняемой квартире были только свои, многократно проверенные, и потому Уссер с Мамедовым даже не вздрогнули.

– Заходи! – крикнул Семён Ильич и снова раскашлялся.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату ступил Игорь Воронин, о котором они только что говорили. Высокий, белокожий, с точёным носом и маленьким ртом, с копной волос цвета спелой ржи, он как нельзя лучше соответствовал своей роли в труппе Уссера.

– Садись, Игорёк, закуривай. Выпить не предлагаю – тебе всю ночь работать. Быстро ты доехал – я не ожидал.

– «Коку» ему, наверное, можно, – пожалел Воронина Мамедов. – А то нехорошо получается. Сидит человек у накрытого стола и ничего не пьёт…

Воронин, в отличие от других, достоинства не терял, подобострастия не демонстрировал. Открыв сигарный ящик, он выбрал себе «Мальборо» и наклонился к зажигалке Али.

На звон колокольчика вошла усталая Валерия и через две минуты принесла «кока-колу». Игорь моментально открыл банку и разом всё выпил – видимо, у него тоже пересохло в горле. Уссер смотрел на него и думал, что перед таким молодцем не устоит ни одна современная девица. Его высоковольтный поцелуй пережигает любые женские предохранители. Кроме того, в лице Воронина преступный мир приобрёл столько же, сколько потеряла сцена, и Семён сам откровенно наслаждался его игрой.

– Али приказал явиться срочно, – пожал плечами Воронин. – Серьёзное дело намечается?

– Серьёзнее некуда, – подтвердил его догадку Уссер. – Ты должен как можно скорее встретиться со своей любовницей и провести у неё ночь.

Воронин удивлённо приподнял тяжелые веки. Серые глаза его были тусклыми, почти больными.

– С кем именно? У меня их много.

– С Дашей Грачёвой, – пояснил Семён Ильич. – Как она тебе, нравится?

– Не особенно, шеф, – честно признался Воронин. – По своей воле ни за что не стал бы с ней встречаться.

– Почему же? – Уссер даже отвесил челюсть. – Знойная девушка, изящная, как лоза! И молоденькая – ещё семнадцати нет… Или как раз неопытная юность мешает?

– В её случае никакой опыт не нужен – всё заложено от природы, – со знанием дела ответил Воронин. Он потряс пустую банку из-под кока-колы, а потом налил себе воды. – Она вообще-то на любителя. Таких называют ненасытными. Её не нужно завоёвывать, даже в шутку, как других. Дарья всегда готова отдаться – хоть посреди Невского. Лично мне противна такая животная страсть. Если Дарья теряет человеческий облик сейчас, то в какую же маньячку она превратится потом? Такие женщины незаменимы для импотентов, которые уже не в состоянии никого возбудить. А эта заводится с полуобъятия. Она ведь целка была, когда я её впервые трахнул. А вела себя, как последняя шлюха. Ни стыда, ни страха – я даже сам чуть не лопухнулся. Думал – девушка, уговаривать придётся, да ещё ничего не выйдет. Не успел брюки расстегнуть, а она уже голая стоит… Впрочем, – подвёл итог Воронин, – я всегда исполню ваш приказ. Мне за это деньги платят.

Уссер, закинув ногу на ногу, с сальной улыбкой слушал Игоря и вспоминал, как полгода назад они встретились. «Авторитет» переманил к себе одного из самых крутых рэкетиров с Невского, мастера спорта по боксу, знающего толк и в русском рукопашном бое. Игорь был бригадиром, время от времени проверяющим работу рядовых бойцов.

Семён Ильич заметил его в марте, прогуливаясь мимо развешанных на ограде у «Катькиного садика» картин вольных художников. Тогда же и обратил внимание на рослого красавца, который подрулил к тротуару на серой «Волге». Воронин явился напомнить зарвавшимся неплательщикам о том, что жизнь у всех одна.

Уссер прервал сакраментальное выяснение отношений и предложил Игорю куда более приятную, совсем не пыльную работёнку – подсадного любовника. Воронин, посоветовавшись со своим паханом, стоявшим на иерархической лестнице куда ниже Уссера, согласился. Разумеется, пришлось передать хозяину солидную сумму в качестве выкупа. С тех пор Воронин служил Уссеру верой и правдой, и ни разу не пожалел о своём решении.

Две недели назад, когда после августовских событий все стояли на ушах, Семён Ильич поручил Игорю очень ответственную миссию – соблазнить младшую сестру Всеволода Грачёва, заместителя начальника того самого отдела, которым раньше командовал Захар Горбовский. А сейчас, когда новый шеф, Геннадий Петренко, уехал в заграничную командировку, Всеволод исполнял его обязанности. Стало быть, информация об эшелоне мимо него пройти никак не могла.

Грачёв должен был встретиться с Озирским ночью или ранним утром, потому что такое дело не терпело отлагательств. Андрей в последнее время часто навешал квартиру Всеволода на Кировском проспекте, и сегодня тоже должен был непременно появиться там. Но прежде ему нужно было встретиться с агентом. Для того чтобы узнать на сей счёт как можно больше. Уссер и поставил на ноги весь свой личный состав.

– Я слышал, что её папаша объездил всех баб на Литейном, да и в других местах отметился тоже. Настоящий, блин, Казанова, хоть и герой Великой Отечественной войны! – вспомнил Али Мамедов. – Как говорится, яблочко всё в яблоньку. Ты уж потерпи, дружок, сделай всё, как ей надо. А шеф тебя вознаградит, и найдёшь себе нормальную «тёлку». Расслабишься, душой и телом отдохнёшь…

Али между делом щёлкал кнопками прибора, похожего на маленький плейер, а потом присоединил к нему наушники.

– Надеюсь, – вздохнул Воронин. – А что я должен делать? Ну, кроме того самого?

Мамедов протянул ему приёмник, взглянул на Уссера. Тот опустил веки, доверяя молодому другу провести инструктаж.

Али мимолётно улыбнулся:

– Видишь, Игорь? Машинка ничем не отличается от японского плейера. На самом же деле это самое на данный момент совершенное подслушивающее устройство, тоже японское. Привет от покойного Валентина Додонова. Спальня Даши, ты говорил, граничит с комнатой её брата? Или я что-то путаю?

– Не путаете, это действительно так.

– И тахта твоей возлюбленной стоит как раз около общей стены? – продолжал Мамедов вкрадчивым голосом.

– Да, но у Грачёва в комнате я не бывал. Они не в столь хороших отношениях с сестрой, чтобы она меня ему представляла.

– Боже упаси! – испугался Уссер. – Этого как раз не нужно. А что, они ругаются меж собой?

– Сам я не слышал, но похоже на это. Дарья говорила, что брательник её всегда был не сахар. А уж когда стал замом начальника отдела, вообще с катушек полетел. На домашних шипит, весь смурной шляется. Дарья мечтает, чтобы он поскорее свалил к своей марьяне в Купчино. Лилия её, вроде, звать. Кажется, хотят брачеваться. Когда Севка дома, Дарья прямо-таки задыхается. Она очень боится, что братец меня у неё обнаружит и на месте пристрелит…

– Ого! – восхищённо сказал Мамедов. – Ничего себе! Он что, способен на такое? Прямо в своём доме?

– Дарья уверена, что он бешеный, и способен на всё. Так что я реально рискую. – Воронин явно набивался на премию.

– Ну и деточки у Михал Иваныча, один другого краше, – покачал головой Уссер. – Он тоже бешеный был, мочил, как на фронте. И припадки его колотили частенько. Ты уж, Игорёк, как-нибудь там поосторожнее. Проберись незамеченным – мне афганистаны не нужны, особенно этой ночью. Возможно, что ничего особенно и не случится, но всё-таки… Алик, продолжай. – Уссер зевнул. – Что-то мне спать хочется. Устал сегодня…

– Ты там особенно не вырубайся, возьми себя в руки. – Мамедов надел наушники и вдруг счастливо, ослепительно улыбнулся. – Вот это техника! Слава человеческому гению… Я, представьте себе, слышу, о чём беседуют два алкаша в подворотне. Один другому не отдаёт одолженный червонец, и. кажется, назревает драка. А это ведь гораздо дальше, чем просто за стеной. Порядок, Игорь! Акустика превосходная – я даже не ожидал. Думал, что сказки рассказывают. Значит так, берёшь машинку в постель. Время от времени будешь прослушивать соседнюю комнату – особенно если туда кто-то пожалует. Мощность можешь убавить, а то шумы улицы будут помехой. Дарье скажешь, что привык в это время слушать музыку. Тщательнейшим образом запоминай всё, что там услышишь. Как только сможешь, сразу же уходи оттуда и докладывай мне о результатах. Семён Ильич нуждается в отдыхе, но в любом случае я ему сообщу. Поскольку задание крайне ответственное, с Дарьей ничего не пей. Сошлись на спортивный режим. У неё дома, надеюсь, никто не догадывается о твоём существовании?

– Думаю, что никто, – уверенно ответил Воронин. – Она всегда приводит меня в свою комнату поздно вечером. Мамаша считает свою доченьку скромницей, и сама – великая ханжа. Бабке вообще всё до фени. Вот только брата я опасаюсь, но он появляется вечером или ночью, а рано утром опять уезжает. Мы с ним, по счастью, всегда разминаемся.

– Ладно, кончаем пролог, начинаем первое действие! – скомандовал Мамедов. – Сейчас же найти Дарью, упади ей в ноги, изобрази бешеную страсть. Делай, что хочешь, лишь бы сегодня попасть к ней в постель. И непременно в квартиру, иначе смысла нет! Где девушка сейчас, ты знаешь?

– Думаю, что в кафе «Бродячая собака». Для училища-то уже поздно.

– Что это ещё за кафе такое? – заинтересовался Уссер.

– У Малого оперного театра. Там собирается молодёжь – непризнанные гении, – пояснил Али Мамедов, плеснув себе коньяк на донышко бокала. – А Даша что в нём забыла? Вроде, в «Собаке» тусуются литераторы…

– Она показывала там свои статейки по искусствоведению. Кроме того, имеет там друзей-приятелей. Дома Дарье скучно, а в кафе она, как рыба в воде.

– Ясно. – Мамедов выпил коньяк и поднялся с кресла и передал Воронину приёмник. – Игорь, пойдём, я тебя провожу. – Спрячь подальше – вещь бесценная. Постарайся побыстрее вернуться – ещё будешь нужен. Ни в какие разборки с Грачёвым не ввязывайся – можешь всё испортить Живее спроворь дело, будь другом. Как говорится, в Израиль – и обратно. – Мамедов ударил Воронина ладонью по плечу, подмигнул ему и закрыл дверь.

Когда Али вернулся в комнату, Уссер курил сигару, глядя в окно. Он услышал шаги и заговорил, даже не обернувшись.

– Может быть, к Грачёву приедет не Озирский, а кто-то другой. Да и с Андреем, вполне вероятно, встретится не тот, кто выведал информацию. – Семён Ильич позвякал брелоком с ключами от сейфа, надетым на палец. – Но вряд ли у них что-то получится без чертежа. Ничего, Алик, если вы будем иметь хоть одного человечка из агентуры. В итоге он попадётся к нам в руки. Через некоторое время, если у Воронина всё сложится, мы возьмём в оборот посвящённое лицо и постараемся сделать его разговорчивым. Когда возвращается Татарин?

– Двадцать первого. Семён Ильич. – Глаза Мамедова опять подёрнулись поволокой.

– Вот и отлично! Дадим ему в помощь своих ребят, которые крови не боятся, и пусть они занимаются агентом. Ну что, доктор Мамедов, устали, небось? – хитро подмигнул Уссер.

– Да, день был тяжёлый, – не стал отрицать Али.

Он потянулся, с наслаждением разминая плечи т торс. В это время в комнату вихрем ворвался кудрявый темноглазый мальчик лет семи. Бойко топая ножками, он накинулся на Семёна Ильича и ткнулся губами в его щёку. Следом за ним не спеша вошла высокая, стройная женщина с лицом Мадонны, одетая в очень красивый пеньюар – изумрудно-бирюзовый с лебединой опушкой по рукавам и вороту. В ушах женщины мягко светились крупные дымчатые жемчужины.

– Оскарчик выполняет ежевечерний ритуал – желает дедушке спокойной ночи и целует его…

Женщина, не стесняясь ни Уссера, ни мальчика, обвила руками шею Мамедова и прижалась к нему грудью. В высокой причёске красавицы переливались крохотные стразы, а тело трепетало под тонким атласом.

– Алик, пойдём в спальню? Я по тебе соскучилась!

Она обернулась к Уссеру, который играл с прехорошеньким мальчиком. Дядя, понимающе глядя на племянницу, всё-таки остановил её.

– Нора, подожди немного, нам нужно закончить разговор. А потом он будет весь твой. – Уссер бережно спустил мальчика с рук. – Иди, внучек, не шали, маму слушайся. Если будешь умницей, дедушка сделает тебе ко дню рождения шикарный подарок!

– Какой подарок? – встрепенулся ребёнок. – Дедушка, ну скажи!

Он запрыгал на одной ножке вкруг кресла Уссера. Нора поймала его и увела спать, но сама в это время ласкала взглядом Али.

– Что же это за подарок, сынок, если ты за три недели будешь знать?

Нора продолжала увещевать ноющего сыночка уже в коридоре. Уссер, продолжая по-отечески улыбаться, посмотрел на Мамедова новым, родственным взглядом.

– Любит тебя племянница… А с мужем у неё так и склеилось. На Элеонору трудно угодить, так что поздравляю. Может быть, вскорости я вас и благословлю. Станем одной семьёй, соединим капиталы. Меня интересует твоя богатая нефтью родина. Тебя, надеюсь, привлекает возможность развернуться в Питере. Между прочим, Нора уже закидывала удочку насчёт свадьбы. Ты с прежней женой развёлся, Алик?

– Ещё в прошлом году, – пожал плечами Мамедов. – Гульнара подала сама, я не настаивал. – Он взял с кресла свой белый пиджак, закинул его за плечо. – Её отец, человек советской формации, терпеть меня не может. С сыном видеться не разрешает. Ренату уже два с половиной года, а я помню его только новорождённым…

– Ничего, Алик, мой внук станет твоим сыном. Даст Бог, и общего родите с Норой, моего и твоего наследника. – Семён Ильич потушил сигару, тоже плеснул в пузатый бокал французский коньяк. – Альберт Келль, её бывший, не к ночи будь помянут, как соплёй был, так и остался. И Оскар, вижу, характером весь в него, хотя лицом похож на Нору. Не удержит дела, уже сейчас понятно. А вот ваш сын достойно заменил бы меня. Слюнтяем ему быть не в кого. Вы оба – железные люди. Не переругайтесь только, умоляю! Ладно, Алик, иди, ублажай Нору. А завтра с утра возьмёшь охрану и съездишь за гонораром. Митя обещал задаток…

– За что? – удивился Мамедов.

– Алик, ну не бесплатно же я стану выявлять человека, который слил автобусы! – Уссер весело развёл руками.

– Простите, шеф, я – осёл, – самокритично сказал Мамедов.

– Вот уж нет! – азартно возразил Уссер. Потом он моментально обмяк и слабо махнул рукой. – Иди спать, сынок. Завтра ты мне нужен свеженьким.

Али застыл у двери, не веря своим ушам. До этого Семён Ильич никогда его так не называл…

* * *

– Останови! – Филипп тронул за плечо Шарифуллина, резервного водителя, которого взял на сегодня вместо Тима.

«БМВ» подкатил к поребрику на чётной стороне проспекта Смирнова и плавно затормозил.

– Свободны. Давайте-ка по домам! – скомандовал Обер, и его телохранители молча выбрались из машины.

Из кинотеатра «Максим» как раз выходила публика – закончился последний сеанс. Водителя Филипп пока не отпускал, несмотря на то, что очень хотел это сделать. Хоть один человек должен был видеть, что с «третьей квартиры» Обер направился именно к себе домой, за город, и никуда больше. Кроме того, Шарифуллин оставил в Песочном свою личную «восьмёрку».

Шофёр снова дал газ и повёл «БМВ» к проспекту Энгельса. Филипп любил именно эти мгновения, когда его сверкающий лимузин быстро и вместе с тем плавно набирал скорость. Широкая трёхрядная магистраль, обсаженная деревьями и кустами шиповника, была застроена «хрущёвками» и кирпичными «точками». В самом её конце, у железной дороги, стояли кооперативные «коробки» в двенадцать этажей.

Проспект слабо освещался редкими фонарями. Из-за пасмурной погоды стемнело очень быстро, и сейчас тучи плотно заволокли небо. В двух шагах на тротуарах ничего не было видно, и лишь белели вдалеке стволы берёзок. Мерцали по обеим сторонам проспекта стёкла магазинных витрин, в которых давно уже не было никакого товара. В стороне Ланской улицы и Удельного парка шумели ещё летней листвой деревья. Проспект Смирнова сейчас не был загазован, как обычно. И Филипп, закуривая при опущенном ветровом стекле, ощутил близость загородной зоны. На Омской улице заливисто лаяли два пса, носившиеся между опорами линии электропередач.

Схема пока ещё держалась в памяти, но Обер боялся, что ему повредит выпитый у Уссера коньяк. Как оказалось, боялся зря – голова давно не была такой ясной. Можно было уже начинать чертить в блокноте, благо водитель вряд ли мог что-то понять в полутьме салона. Но всё-таки Филипп счёл необходимым проявить осторожность и отложить это дело до дома.

Дорога в Песочный выглядела сейчас необыкновенно длинной и однообразной. При свете здесь горбились крутые холмы, зияли распадки – будто не Питер был рядом, а, по крайней мере, Москва. За окружной железной дорогой к шоссе вплотную подобрался Шуваловский парк. По другую сторону магистрали светились окошки деревянных домиков в палисадниках. Филипп любил ездить мимо Суздальских озёр, и даже сейчас почувствовал, что вода рядом. Он сумел заметить блики фонарей на поверхности, а потом берега скрылись за заборами. Было очень тихо, даже на шоссе. И потому ясно слышался перестук колёс поезда, идущего далеко, за озёрами.

Филипп включил подсветку на часах – было ровно одиннадцать. Он посидел немного с закрытыми глазами, стараясь как можно яснее представить себе схему. А когда поднял веки, то увидел, что автомобиль уже в Левашово. Вот этот брошенный, древний «Запорожец», разутый и ржавый, стоит тут уже очень долго. А рядом – дом, тоже хрен какого лохматого года рождения, похожий на сказочный терем. Осталось немного, и вскоре можно будет перенести схему на бумагу.

Тогда возникнет другая проблема – как передать Озирскому последние новости. Самое главное, нужно предупредить его о возможной слежке, вернее, охоте. В любом случае. Андрей должен знать о планах Уссера и прочих. Пусть будет внимательнее, не ведётся ни на какие провокации. Конечно, он выкрутиться сумеет – не в таких заварушках побывал. Но Уссер может сыграть на его азартности, лихачестве, благородстве, а сейчас рисковать нельзя ни в коем случае.

«БМВ» свернул с асфальта на песчаную дорогу и подкатил к воротам усадьбы Готтхильфа, подпрыгивая на корнях растущих здесь сосен. За забором, которым Филипп обнёс свои обширные владения, начинался еловый лес; сейчас здесь сильно пахло хвоей. Этот горьковатый, свежий аромат вместе с дымком далёкого костра, точкой светящегося среди стволов яблонь, теперь был связан в сознании Филиппа со словом «дом». Его первый дом за сорок два года жизни казался самым лучшим из тех, что повидал в разных краях Обер. ЕГО земля, ЕГО постройки, ЕГО куры, кролики, корова, собаки, кошки, огород! Как давно Филипп хотел иметь всё это, и как трудно осуществлялись его такие простые, понятные мечты…

Над высоким крыльцом дома горел фонарь, освещая чистые дощатые ступени. По верху забора была пропущена колючая проволока под током, но Филипп сейчас её не видел. Водитель просигналил, и Магдалина открыла воротца. Девочка была в стареньких джинсах, в ватнике, с распущенными золотыми волосами. Она заметно выросла, окрепла и посвежела за тот год, что прожила здесь, на вольном воздухе. Отец и дочка ударили друг друга по рукам – огни всегда так приветствовали друг друга. Потом Филипп покосился на будку, где обычно в это время дежурил его двоюродный брат.

– Тим не возвращался?

– Нет! – Магда встревоженно смотрела на отца. – Мама звонила в Сестрорецк, в больницу…

– Значит, Татьяна сейчас в больнице? – переспросил Филипп. Потом он заметил переминающегося с ноги на ногу Шарифуллина. Водитель очень испугался, что его заставят ехать туда, да ещё забудут заплатить сверхурочные. – Всё, свободен. Спокойной ночи.

Обрадованный водила уселся в свою красную «восьмёрку», немного повозился внутри при работающем моторе. Потом он включил фары и выехал со двора. Обер молчал, прислушиваясь к стихающему звуку мотора. Магда кусала губы, накручивая на указательный палец прядку тонких душистых волос.

– Да, тётя Таня в больнице – её сразу же увезли в реанимацию. Маме сказали, что она и сейчас в очень плохом состоянии. Они с мужиками на заводе развели какой-то паршивый спирт и выпили. Один из той компании уже умер, а другой ослеп. Тётя Таня тоже ничего не видит. Она только дяде Тиму успела сказать, что сначала перед глазами будто бы мухи залетали, потом снег пошёл. А теперь всё белое, и ничего не различить. Ещё жалуется, что печень очень болит. Мама вся в панике, не знает, что и думать. Это ведь какая-то отрава, да, папка? – Магда смотрела на Филиппа с надеждой, ожидая, что он всё расставит по местам, наведёт порядок.

– Да метанолу они налакались! – сквозь зубы объяснил Филипп. – Это – древесный спирт, страшный яд. Генка там, в Сестрорецке?

– Да, у своей бабушки. Завтра в школу его везти не надо.

Готтхильф сплюнул, затёр это место подошвой и полез за сигаретами. Пальцем выбив одну штучку из пачки «Атлантиса», он щёлкнул зажигалкой и сел на скамейку около крыльца. Двоих детей, что жили в усадьбе, Магдалину и Генриха, кто-нибудь из взрослых каждое утро развозил по школам. Обычно это был Тим, но завтра из-за известных обстоятельств, Филипп должен был его заменить. Одиннадцатилетнего племянника нужно было забросить в Сестрорецк, дочку – на Гражданку, откуда она никак не желала переводиться. Жить у бабушки, Ютты Куртовны, Магда тоже не хотела, потому что влюбилась в эту усадьбу с живностью и огородом. Потому и приходилось ей рано вставать, завтракать в пути, а потом готовить уроки в промежутках между чисткой хлева и заготовкой дров для печек и камина.

– Уже хорошо, – заметил Готтхильф. – Значит, повезу только тебя. Мать спит?

Он хотел как можно скорее скопировать схему, но перед этим нужно было вызвать Андрея. История с перепившейся невесткой, хоть и была трагичной, но оказалась как раз кстати. Филипп особенно не удивился – знал, что Танька Слесарева рано или поздно кончит именно этим. Хуже всего будет, если она выживет, но ослепнет окончательно. Тимке тогда вообще не будет жизни – придётся покинуть брата и переехать в Сестрорецк, потому что больную жену он никогда не бросит. Есть и другой вариант – взять Татьяну сюда, в усадьбу, но о таком страшно и подумать…

– Мама Ночку подоила, молоко процедила. Сказала, что пока отдохнёт. Вдруг потом придётся в больницу ехать? Тёте Тане-то всё хуже и хуже…

Ночкой звали их корову – чёрную, с белой звездой во лбу и в белых же чулках. Филипп купил её в совхозе за бесценок, после того, как её первого телёнка, бычка, отправили на мясокомбинат. Там, в загаженном бетонном стойле, корову вообще никак не называли. Когда же Ночка отъелась и похорошела, выяснилось, что она голландской, молочной породы. Об этом начисто позабыли алкаши-скотники, когда назначали Готтхильфу цену. Ладно, что забить корову не успели – теперь хозяйство Готтхильфов прямо-таки купалось в молоке. Филиппу пришлось купить и доильный аппарат, потому что слабые руки Регины не выдерживали такой нагрузки.

– Всё хуже и хуже… – повторил Филипп, глядя на рубиновый кончик своей сигареты. – Магда, ты не боишься сейчас выйти за ворота?

– Конечно, не боюсь, папка. А что? – Голубые глаза дочки казались прозрачными даже при скудном освещении. Она явно заинтересовалась и уселась рядом с Филиппом.

– Я тебе сейчас скажу номер телефона. Ты запомни его наизусть, нигде не записывай. Поняла?

– Естественно, поняла! И что дальше? Позвонить куда-то надо?

– Да, позвони. Я сам никак не могу.

Филипп ещё с минуту колебался, не зная, можно ли доверять дочери такую важную миссию; но другого выхода не было. На углу их улочки помещалась телефонная будка, и Филипп, во избежание неприятностей, решил отправить туда Магду. С ней же он решил выпустить двух овчарок, Андерру и Родрига, чтобы к девчонке никто не привязался. Собаки, впрочем, и так бегали там каждую ночь – стерегли будку от хулиганов. Принятые меры давали плоды – аппарат пока оставался целым, и местные жители были очень довольны.

С членами различных группировок Филипп связывался по рации или радиотелефону, но у простых смертных такой роскоши не водилось. В посёлке вообще со связью была беда, и потому этот автомат охраняли всем миром. Пользовались им и Регина с Магдой, потому что их друзья и знакомые не принадлежали к числу «хозяев жизни». Появление дочери в будке, особенно в свете последних событий, выглядело вполне естественно. Даже если люди Уссера следят за домом, это их не насторожит.

– Позвонишь по этому номеру и дождёшься ответа. Если к телефону подойдёт мужчина с низким голосом, позови Раису Ивановну. Запомни – только Раису Ивановну!

– А кто это такая? – испугалась Магда и отбросила волосы назад. – Я же не знаю! Что я ей скажу?

– Это не имеет значения. Тот человек должен быть в квартире один. Он ответит тебе, что ты ошиблась номером, и положит трубку. Ни с кем говорить не нужно, не волнуйся. Только не перепутай ничего. После того, как он отключится, можешь ещё кому-нибудь позвонить или просто подержать трубку у уха. Насчёт хулиганов не парься – с тобой будут собаки. Их уже всё равно пора выпускать. Всё запомнила?

– Конечно, всё! – Магда даже поперхнулась. – Как интересно? Это пароль, да?

Они говорили шёпотом, чтобы не было слышно из-за забора. Филипп похлопал дочку по плечу, подмигнул ей.

– Ладно, не задавай лишних вопросов. Эту историю долго рассказывать, да и времени мало. Если хочешь мне помочь, беги, быстро.

Потом Филипп, тоже шёпотом, дважды назвал номер телефона, отворил воротца. Следом за Магдой на тихую улочку бесшумными прыжками бросились две большущие немецкие овчарки. Кобель Родриг, кроме всего прочего, имел в жилах четверть волчьей крови.

Готтхильф взошёл на крыльцо, на ходу расстёгивая куртку, снял её и повесил на вешалку. Бессмысленное на первый взгляд поручение, данное дочери, имело ключевое значение для всей операции. Чтобы не рисковать при телефонных переговорах, они с Андреем разработали целую азбуку. Различные сочетания женских имён, которые следовало называть якобы по ошибке, обозначали ту или иную ситуацию. В зависимости от этого предпринимались и дальнейшие действия.

Филипп знал, что Андрей сейчас должен находиться в квартире на набережной Фонтанки, неподалёку от Невского. Там ещё не закончился ремонт, но телефон был давно установлен – ещё при прежних жильцах. Трёхкомнатную квартиру Озирский смог выменять на площадь, состоящую из жилья в Ульянке и огромной комнаты Марии Георгиевны в коммуналке на Литейном. Разумеется, пришлось дать ещё и доплату, но дело того стоило.

Квартира оказалась отличная, и сейчас Андрей ночевал на раскладушке, в уже отделанной спальне. Мария Георгиевна с внуками жила на чемоданах, но не в Ульянке, где уже хозяйничали другие люди, на улице Типанова, у своей мачехи.

Про этот адрес Семён Ильич Уссер пока ничего не знал, но Андрей не хотел подставлять под удар старушку, вдову своего деда. Дама в роговых очках, маленькая и высохшая, давно уже перестала сердиться на строптивую Манечку. Поскольку с Георгом Болеславовичем у неё детей не было, и с предыдущим супругом тоже, Муза Ипполитовна Озирская теперь самозабвенно возилась с неродными правнуками.

Думая о проклятущем эшелоне, который никак нельзя было пропускать, Филипп удалился в свой кабинет, зажёг настольную лампу, плотно задёрнул шторы. Потом достал лист бумаги, карандаш, линейку и принялся по памяти восстанавливать схему. Стало жарко, и пришлось сбросить сначала пиджак, потом – жилетку. Филипп молил Бога, чтобы не явилась Регина и не помешала ему. Но жена, умаявшись за день, крепко спала и ничего не услышала.

Раису Ивановну следовало звать. Если возникала необходимость немедленно явиться в Песочный, соблюдая повышенные меры предосторожности. Конкретику Обер оставил на усмотрение Озирского. О том, что двенадцатого сентября на «третьей квартире» Уссера состоится совещание, Андрей был поставлен в известность четыре дня назад и теперь с нетерпением ждал результатов. Филипп предупредил его, что этой ночью, возможно, придётся экстренно встретиться.

Проверяя уже готовый чертёж, Филипп подумал, что в него могли вкрасться ошибки, но картину они существенно не меняли. Теперь следовало воспользоваться дочкиной готовальней, потому что передавать несколько раз исправленную схему на Литейный Готтхильф никак не мог. Он сходил в комнату Магды, взял готовальню и вернулся к себе.

Не успел он устроиться за столом, послышались лёгкие быстрые шаги, и Магда распахнула дверь.

– Папка, я позвонила!

– Тише, не кричи! Мать разбудишь. – Филипп закрыл за ней дверь. – Снимай ватник, тебе спать пора. Опять целый час придётся будить. Как всё прошло? Нормально?

– Да, порядок! – Глаза дочки сверкали, щёки алели от возбуждения. – Я позвонила, и действительно подошёл какой-то парень…

– Откуда ты знаешь, что это парень? – насторожился Готтхильф.

– Ну, мне так показалось. Слышно же по голосу, что молодой…

– Ты у меня прямо Шерлок Холмс! – улыбнулся Обер. – А дальше?

Девочка сбросила ватник, осталась в фиолетовом мохеровом джемпере.

– Дальше позвала Раису Ивановну. Парень этот ответил, что я. к сожалению, ошиблась номером. Я извинилась и повесила трубку. Потом ещё бабушке позвонила на Гражданку, рассказала, как у нас дела…

– Боюсь, тёща теперь всю ночь спать не будет! – Филипп зевнул, прикрыв рот ладонью – Ничего, всё будет хорошо! – сказал он не столько дочери, сколько себе. – Спасибо, выручила своего папку! Только маме не говори ничего про это. Только разволнуется зря, а дело-то выеденного яйца не стоит. – Готтхильф имел в виду возможную ревность жены. – Как этот парень воспринял твои слова?

– Да акваланг ему всё! – ввернула модное словечко Магдалина. – Пофигист он, как я поняла. Говорит так, будто смеётся надо мной.

– А причём здесь акваланг? – удивился Филипп. Новый подростковый сленг он знал плохо.

– Это значит – всё равно, папка! – Магда была довольна, что уела всезнающего отца. – Кстати, я этот голос недавно где-то слышала. Он говорит чётко, правильно, как артист или диктор. Точно – он несколько раз звонил к нам на Руставели! – Вот тебе крест – не вру! – Девочка, сложив два пальца, перекрестилась по-лютерански. – Слушай, пап, а сюда он не приезжал?

– Приезжал. Ты могла и слышать, – признался Готтхильф. – Ладно, ангел мой, беги спать. Огромное тебе спасибо. Да, ещё меня интересует – он сразу подошёл?

– Нет, не сразу. Наверное, раз шесть пропищало, пока он отозвался. Я уже хотела трубку повесить и обратно идти, а тут он нашёлся. Пап, я вспомнила! – Магда, как заговорщица, придвинулась к отцу и зашептала одними губами. – Он сюда на вишнёвых «Жигулях» приезжал летом. Был в джинсовой рубашке…

– Я тебя умоляю, доченька, никому ни слова! – Готтхильф даже не знал, что Магда в тот раз следила за ними. – Генка видел его?

– Нет, я тогда одна была, в коровнике. А Генка на велике где-то катался. – Магда испугалась, увидев изменившееся лицо отца. – Я никому не скажу, обещаю! Ни Генке, ни маме, ни бабушке…

– Смотри – тебе же хуже будет! – припугнул девочку Готтхильф. – Это – наша тайна, и ты должна её хранить строго. Иначе нам с тобой крышка, понимаешь? Очень не хочу, чтобы беда в нашу семью пришла через тебя!

– Через меня не придёт! – Магда торжественно положила руку на сердце, потом ещё раз перекрестилась на распятие. – Пап, а сейчас в Сестрорецк не надо звонить?

– Нет. Чем мы там поможем? Может быть, утром приедет Тим и всё расскажет. Допрыгалась тётя Таня, мать её растак! Зачем эту дрянь пила? Тим всегда мог ей хорошую водку достать!. – Готтхильф едва не выругался, но всё же сдержал себя. В присутствии дочери он всегда «сидел на диете».

– Пап, она очень тебя боится, – объяснила дочка. – Потому и к дяде Тиму лишний раз не приезжает.

Магда плотно прикрыла за собой двери. Вскоре её шаги послышались на лестнице, ведущей на мансарду. Там помещались две спаленки – её и Генки Крафта. Сам Тим, как правило, ночевал в караулке, или уезжал в Сестрорецк к жене.

* * *

Филипп вспомнил, что не сказал Магде про готовальню. Девчонка хватится, станет искать. Но ничего, вроде, черчения завтра у неё нет, а потом вопрос решится. Он увидел, как свет из окошка дочери упал на кусты черноплодной рябины. Потом вернулся за стол, достал из ящика лист плотной бумаги и принялся за работу. Дело спорилось, и вскоре готовый чертёж лежал на столе, под яркой лампой.

Проверяя правильность схемы, выискивая возможные неточности, Филипп нашарил сбоку пачку «Винстона» и зажигалку, закурил. Дым прочистил мозги, и морщины на лбу разгладились, возбуждение прошло. Но одной сигареты не хватило – пришлось зажечь от окурка вторую. Через некоторое время в чёрной мраморной пепельнице лежала уже горка «чинариков» – Филипп всё-таки мучился то ли страхом, то ли воспоминаниями.

С Андреем Озирским они совершенно случайно встретились в самолёте, летевшем из Москвы в Питер. Готтхильф возвращался из Германии, где имел деловые контакты с ребятами из мюнхенской «Банды Балалайки». Впрочем, историческая родина тоже была промежуточным пунктом путешествия, потому что ещё раньше Готтхильф побывал в Нью-Йорке.

За четыре дня до встречи с Андреем, в самый разгар августовских событий в Союзе, он встречался с одной из очень влиятельных семей «коза ностра». На сходняке согласовывался процент, выплачиваемый каждому участнику сделок по изготовлению и продаже наркотиков, к которым причисляли и препараты «Г». Их охотно брали и в Европе, и в Америке, а мафиозная семья осуществляла посредничество в распространении. Вопрос распределения выручки долго не могли разрешить к всеобщему удовлетворению, но в третьей декаде августа это удалось.

Увлечённый переговорами, поездками в Лос-Анджелес, Чикаго и Майами, новыми контактами с будущими покупателями его снадобий, Готтхильф узнал о событиях, случившихся в его стране, совершенно случайно, от одного из членов местной организации. Узнал, когда всё уже было кончено, и не поверил своим ушам.

Ларри Винсент, прожжённый делец и циник, решил обрадовать коллегу. Он откровенно заявил, что мистер Готтхильф может смело возвращаться в Москву, потому что теперь ему там ничего не угрожает. Американские мафиози, мол, не хотели огорчать друга Фила, но теперь опасность миновала. Коммунистический путч провалился, заговорщики арестованы. И перемены в России необратимы.

Разговор происходил в Сент-Питерсберге, неподалёку от Майами. Расспросив Винсента о подробностях, Филипп сжал кулаки и заскрипел зубами. Будучи не в силах овладеть собой, он вытащил из кармана бутылочку с очередным своим лекарством, вытряхнул на ладонь две зелёные горошины и бросил в рот. Сердце было ошпарили кипятком, под черепом больно стучало, а на глазах, против воли, выступили слёзы.

Готтхильф сам не понимал, что с ним творится. Ведь он ждал, с нетерпением ждал конца ненавистного государства, которое лишило его родителей, детства, юности и здоровья. Представлял, как будет счастлив, когда это наконец произойдёт. Он, наверное, дал бы в зубы тому, кто посмел бы предположить, что при известии о поражении консерваторов и гибели советской системы на душу снизойдёт не торжество, а ярость. Но факт оставался фактом – не из рук перекрасившихся партаппаратчиков Готтхильф хотел получить свободу.

Отвернувшись от удивлённого Винсента. Глядя в зеркальную даль залитого солнцем Мексиканского залива, Обер сквозь зубы произнёс по-русски:

– Дьявол, меня не было в этом комитете!

Ларри растерянно кивнул, поняв из этой фразы только первое слово. Слишком хорошо он был осведомлён о жуткой судьбе мистера Готтхильфа, чтобы вообразить такую реакцию. Сейчас Винсент не знал, что и думать, а потому предпочёл тихонько смыться.

А спустя несколько дней Филипп возвращался домой – опустошённый, раздавленный, разбогатевший, обременённый новыми выгодными знакомствами. Почему-то даже во сне ему мерещилась пальма в знойном мареве, а на ней – какая-то экзотическая птица. Жёсткие листья шелестели над головой, даже под тёмными очками глаза слезились от чужого, пронзительного солнца. Было душно и тоскливо. Голоса людей, сигналы машин казались слишком громкими и гулкими. В конце концов, когда Филипп спрятался в одном из роскошных отелей, его несколько раз вырвало. С тех пор и до возвращения в Москву он не мог ничего есть – только пил воду.

«Что со мной?» – с изумлением спрашивал сам себя Обер и не находил ответа. Не находил до тех пор, пока не вернулся в Москву, не поездил по ней на арендованном автомобиле, не побродил пешком по улицам. Столица была не по-осеннему жаркой, словно Филипп привёз адский зной из Майами. Она была взбудоражена страхом за добытую безнаказанность, а сейчас отрывалась по полной.

По центральным проспектам и площадям шатались толпы молодых людей в распахнутых рубахах, а то и голых по пояс. Глаза их возбуждённо блестели от алкоголя и наркотиков. «Защитники демократии» ещё не проспались от многодневных дармовых попек, а сейчас не знали, на что израсходовать свою бурлящую удаль.

Филипп с ужасом смотрел на сваленные памятники, читал ругательства, написанные огромными кривыми буквами на опустевших постаментах. Потом увидел и не убранные кучи мусора, которые гордо назывались баррикадами. Толпящимся около них зевакам какие-то подозрительные личности гордо рассказывали, что вот здесь лично они преградили путь танкам.

Грязный хмельной город словно мучился белой горячкой. Готтхильф морщился, глядя на эту оргию, и вспоминал американских коллег. Они там, за океаном, поздравляли российского немца с победой добра над злом, трясли ему руки, заглядывали в глаза. И никак не могли дождаться от него ответной радости. Филипп даже ради приличия не мог выдавить из себя никаких слов, кроме ругательств.

И уже здесь, в Москве, радовался, что не захватил с собой оружие. А то не справился бы с искушением отправить на тот свет хотя бы шесть беснующихся молодчиков, а потом застрелиться самому. Этим подонкам пели осанну все средства массовой информации, изображая их героями новой свободной России.

С такими мыслями Филипп поднялся на борт «ТУ-154», выполнявшего рейс в город, последние дни называвшийся Ленинградом. Отрешённый от невыносимой реальности, совершенно убитый увиденным в столице, Филипп не сразу обратил внимание на своего соседа по креслам. Это был молодой человек – темноволосый, в солнцезащитных очках, сером костюме и синей рубашке с бордовым галстуком.

Когда стюардесса покатила по проходу тележку, предлагая пассажирам прохладительные напитки, сосед до боли знакомым голосом поблагодарил её за принесённый бокал минеральной воды, и Филипп вздрогнул. Рядом с ним сидел Андрей Озирский и. похоже, тоже не узнавал знакомого.

Готтхильф, отрешившись от своих тяжких дум, искоса взглянул на Андрея и удивился выражению его лица. Всегда живое, подвижное, часто улыбающееся, сейчас оно окаменело. И трудно было представить себе, что эти потухшие, пустые глаза когда-то светились даже в темноте. Озирский как раз снял очки и повернулся к Готтхильфу, почувствовав на себе его взгляд.

Теперь они смотрели друг на друга, не выражая ни радости, ни удивления. Потом, как по команде, взглянули в иллюминатор, за которым громоздились айсберги облаков, а сверхъестественная синева обтекала обшивку самолёта. Здесь, в небесах, всё шло своим чередом – будто внизу ничего не случилось.

– Империя рухнула, – шёпотом сказал Озирский. – Ты, вроде, об этом мечтал? Или я ошибаюсь?

Впалая щека Готтхильфа задрожала от тика, и он поспешно потёр лицо ладонью.

– Ошибаешься – я мечтал не об этом. Империя была для меня уважаемым врагом, с которым не стыдно было сражаться. Этим даже можно было гордиться. Величие противника облагораживает тебя самого. Ничтожество союзника опускает тебя до его уровня. Я ещё понял бы, к примеру, потомков белогвардейцев, помещиков, фабрикантов, которые по каким-то причинам сумели взять реванш. Но когда всей этой расправой руководят коммунистические «расстриги», а памятники сносят внуки пролетариев, мне делается совсем худо. Под руководством этих вождей у страны точно нет будущего. Её просто разворуют, растащат, пропьют, ничего не создав взамен. То, что творится сейчас в Москве, – прообраз будущего. И именно это пугает меня больше всего…

Андрей слушал, несколько раз кивнул. И как только Филипп замолчал, он заговорил так же тихо.

– Впервые в жизни я обрадовался, что мой дед умер шесть лет назад. В противном случае он ушёл бы сейчас, да ещё чувствовуя себя побеждённым. Он точно не пережил бы случившегося. Мог даже покончить самоубийством – я это точно знаю. Он был большевистским фанатиком, потому что революция принесла полякам свободу. Тем не менее, он жил в России, воевал за неё, работал на её благо. Он был для меня скорее не дедом, а отцом. Его фамилию мать дала мне сразу, при рождении. Потом я взял отчество – Георгиевич. И плевать было, что из-за этого какие-то сплетницы считали меня незаконнорождённым. Так вот, дед стал возить меня в Москву уже с двух лет. Катал по городу на машине, показывал, рассказывал. Он воспитал меня патриотом Союза, хотя в нём и во мне не было ни капли русской крови. Но на Красной площади мы оба благоговели, как в храме. При этом дед не мыслил себя без Польши, без Вильно, где родился. Он воевал с бандеровцами, и в сорок четвёртом году попал к ним в плен. Его долго пытали, а потом хотели зарыть живым в землю. Но в ночь перед казнью деду удалось совершить побег. Его даже не связали – так он был избит, да к тому же и ранен. Недооценили бандиты силу его духа. В госпитале после этого пришлось пролежать полгода, перенести несколько операций. Руку хотели отнять по плечо, но потом как-то обошлось. Не успел он поправиться, случилась новая беда. Семья жила в обычной хате. Думали поставить там охрану, но дед не пожелал для себя привилегий. И однажды ночью хату эту забросали гранатами, изрешетили автоматными очередями. Бабушка, которая была совсем молодой женщиной, толкнула дочку под кровать. Несколько осколков попали в неё и через несколько лет свели в могилу. Георг очень тяжело переживал уход Эммы, чувствовал себя виноватым. Но всё-таки справился с горем, смог жить дальше. Женился потом вторично, но первую супругу никогда не забывал. Умирал он под речи о перестройке и был счастлив. Говорил, что теперь растают последние тени прошлого. Просил меня быть рядом до конца. Но, к сожалению, я дежурил в аэропорту, на таможне, и в эту ночь он отошёл. Дед завещал похоронить себя по католическому обряду, из-за чего вышли сложности с Комитетом. Это теперь все верующими стали, а тогда… Его лишили воинских почестей, даже оркестр не прислали. Пришлось мне самому стрелять – из ракетницы. Но получилось очень здорово. Именно такой ракетой, красной, ослепительной, и был Георг Озирский. Сгорел на своём посту, но не отступил. Он же скончался от рака поджелудочной железы, в страшных мучениях – как будто мало было предыдущих. Ну, да Господь всегда даёт много страданий тому, кто в состоянии их выдержать. Ты удивишься, но дед не был атеистом. Он совмещал в себе преданность идее и Богу. Считал, что заповеди Христа очень похожи на моральный кодекс строителя коммунизма. А теперь у меня такое чувство, будто я снова его хороню. Причём хороню со стыдом, так как не мог помешать всей этой нечисти обгадить дело его жизни. У деда китель был похож на панцирь, и весил столько же – из-за наград. Получается, что такой человек прожил жизнь зря. И мы в органах всё делали зря. Правы только твои коллеги, – грустно усмехнулся Андрей. – Вот у них теперь есть смысл жизни и все основания гордиться собой…

Филипп тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Потом он закрыл чертёж кейсом, сжёг черновик и пошёл вытряхивать пепельницу. Всё складывалось удачно – Регина так и не проснулась, и Магда тоже легла. Ни Тима, ни его сына в усадьбе не было. Теперь оставалось только ждать Андрея.

Глава 2

Когда на Фонтанку позвонила Магда Готтхильф, Андрей Озирский как раз испытывал только что установленный тренажёр. Свою комнату в новой квартире он оборудовал нестандартно. Сдвинув тахту, письменный стол и книжные секции в одно место, остальное пространство занял спортивным инвентарём.

После травмы позвоночника прошло уже больше девяти лет, но Андрею до сих пор приходилось, особенно при перемене погоды, буквально сползать с постели и кое-как добираться до тренажёра. Потом он полчаса разминался, едва не рыдая от боли. Но зато потом весь день место перелома молчало, и потому игра стоила свеч. Прописанный врачом корсет завалялся где-то у матери в шкафу. На службе Озирский уверял всех, особенно начальство, что восстановился окончательно. Он выполнял нормы повышенной сложности и больше всего боялся, что по каким-то причинам вернётся паралич.

Новый тренажёр был немецкий, стоил больших денег, но Озирский считал, что здоровье дороже всего. Поскольку ночь обещала быть беспокойной, лишняя разминка пришлась как раз кстати. Андрей так увлёкся процессом, что услышал то ли пятый, то ли шестой звонок телефона, хоть аппарат и стоял прямо за дверью. Он был накрыт куском полиэтилена, закапанным краской и белилами.

Андрей уже несколько раз промокал полотенцем лицо, шею, грудь и плечи, одновременно любуясь своим отражением в большом зеркале. Он всегда мечтал «качаться», как бы наблюдая за собой со стороны – так было удобнее оттачивать движения. Но в малогабаритной квартире, в Ульянке, это было невозможно. Здесь же, в просторной комнате, Андрей наконец-то осуществил свою мечту. Зеркало требовалось теперь и сыну – Евгений с этой осени начал заниматься балетом.

По сравнению с остальными этот день выдался спокойным, даже скучным. После истории с перевозкой оружия мелькнуло только одно интересное дело, ныне тоже уже закрытое. Никакой усталости в двенадцатом часу ночи Андрей не чувствовал, и перспектива ехать в Песочный не приводила его в ужас. Вопрос состоял лишь в том, как быстрее добраться туда, соблюдая стопроцентную конспирацию. Пароль указывал на сверхжёсткие обстоятельства, и Озирский ни в коем случае не собирался пренебрегать опасностью.

Он стоял перед зеркалом и тщательно вытирался полотенцем, одновременно пожёвывая то верхнюю, то нижнюю губу. Из одежды на нём были только спортивные брюки, и нужно было теперь искать где-то своё барахло. Но перед этим следовало обзвонить агентов и поставить перед ними задачу, которая на данный момент была самой важной. Впрочем, это получится очень долго, а времени, судя по паролю, почти совсем не остаётся. Филипп раньше никогда так не паниковал – значит, ситуация складывается критическая.

Андрей, конечно же, закурил и стал расхаживать по гостиной, где воздух пах чистым дубовым паркетом и извёсткой. В правой руке была зажженная сигарета, в левой – расписная керамическая пепельница. Капитан напряжённо искал выход из создавшегося положения, но пока не находил. Старинные часы в углу гулко пробили двенадцать, и начался новый день.

Будто бы моментально догадавшись, Озирский застыл посередине комнаты и даже забыл выдохнуть дым. Невероятно рисковая, чисто в его духе, идея озарила сознание за то время, что били часы. Если всё получится, как задумано, то он наверстает упущенное время. Кроме того, падут все преграды на его пути, а вот перед противником, напротив, появятся.

Озирский подошёл к окну. Прищурился, стараясь увидеть за узкими старинными окнами Аничков мост. Ничего, конечно, не получилось, но и без того творение Клодта вставало перед глазами. Сколько раз ему самому приходилось укрощать коней именно так, как это показал мастер! Потом в воображении возникли тёмная Садовая улица, Марсово поле, Кировский мост. Сначала Андрей с досадой подумал, что после двух часов его разведут, а потом… Восхитительно! То, что нужно!

Андрей, хоть и не смотрел в зеркало, почувствовал, как загорелись глаза. Приняв решение, он всегда тут же бросался его выполнять. Потушив сигарету, поставив пепельницу на закрытое старой клеёнкой бюро, Озирский снова подошёл к телефону. Взял со стула аппарат, немного подумал и улёгся на живот, прямо на пол, одновременно снимая трубку.

Он набрал три номера, даже не вспомнив о том, что на дворе первый час ночи. Но в подобной щепетильности не было нужды. Людей, любивших комфорт и предсказуемость, Озирский сразу же отсеивал из своего окружения. Впрочем, его агенты сейчас явно не ожидали вызова, и потому их голоса показались хриплыми, удивлёнными. Озирский, конечно же, и не подумал ничего объяснять и извиняться, а сразу приступил к делу.

Одному из агентов Андрей приказал через час подъехать к его дому на Фонтанке. Другому нужно было чуть попозже подрулить в начало Кировского проспекта и ждать около особняка Кшесинской. Третьему поручил самую загадочную миссию – на своей моторке пришвартоваться к Дворцовой набережной, около спуска. Никаких подробностей Андрей не сообщил, заявив, что они только повредят делу, и положил трубку.

Беспокоясь лишь о том, чтобы по каким-то причинам не перестала идти вода в ванной, как в последнее время часто случалось. Озирский отыскал в чемодане чистое махровое полотенце и отправился принимать душ. С горячей водой, разумеется, был полный швах. Но Андрей ещё больше любил ледяные купания. Сейчас он поставил душевую насадку в третью позицию, то есть на самую сильную струю, и стал смывать с себя пот, пыль и известь.

Через полчаса Андрей был в сером джемпере с чёрным узором на груди, в кожаных штанах с широким поясом и в короткой куртке. Он стоял перед громадным зеркалом в своём личном спортзале и массажной щёткой приводил в порядок причёску. Воображал, как кипятится сейчас Филипп, не понимая, почему Андрей не едет в Песочный. Обер смотрит на часы и изрыгает ругательства. Известно, что у него с нервами проблемы, ждать он вообще не может, особенно если не понимает причину задержки. Впрочем, сам ведь просигналил о высочайшей степени опасности. Интересно, гладко ли пройдёт путешествие и позабавит ли Обера комбинация с мостами?

Во втором часу ночи Озирский, заперев квартиру, сбежал по пустынной, пропахшей кошками лестнице с узорчатыми чугунными решётками. На парадном уже был установлен код, что очень порадовало Андрея и повлияло на выбор именного этого дома. Через арку он вышел на тёмную набережную, ориентируясь на свет тусклых фонарей и на бликующую поверхность воды.

Зелёная «четвёрка»-пикап ждала его у соседнего дома, ближе к Невскому. Больше никаких подозрительных машин Андрей не заметил, но в такой темноте их могло скрыться много – стоило лишь погасить фары. За рулём сидел Витя Кондратьев, новенький член оперативной группы. Андрей остановился на его кандидатуре из-за того, что Витя жил на улице Марата и мог быстро приехать сюда.

– Привет! – Андрей улыбнулся, усаживаясь рядом с зевающим Витей. – Закрой рот и не три глаза – ты сейчас при исполнении. Поехали! – Он барственно откинулся на спинку сидения.

– Куда? – Кондратьев включил фары, и «четвёрка» двинулась к Невскому.

– Через Садовую и Марсово поле – к Кировскому мосту. Быстро!

– К мосту? – Кондратьев смотрел на Озирского, как на сумасшедшего. – Его же сейчас разведут!

– Спасибо, не знал! – насмешливо ответил Андрей. – С двух до четырёх Кировский мост разводится. Какие там ещё поблизости? Дворцовый – с без пяти два, Биржевой тоже сейчас поднимут. – Андрей взглянул на часы. – Литейный – на десять минут позже Кировского… Короче, Витёк, это то, что нам нужно.

– А как же ты переедешь? – недоумевал Кондратьев.

– На твоей спине, – беспечно ответил Андрей. – Вплавь повезёшь меня на другую сторону. Что, обрадовался или испугался?

– Шуточки у тебя! – проворчал Кондратьев. – Ты сам кого угодно перевезёшь. Ну а если серьёзно?

– «Дайте лодочку-моторочку, мотор, мотор, мотор!» – шутливо пропел Озирский. – Теперь понял?

– Вроде бы, – облегчённо вздохнул Кондратьев. – А дальше что?

– А дальше уедешь обратно и будешь ждать моего вызова по рации. Встретишь меня там же, у Кировского моста.

– А что ты там, на другом берегу, будешь делать? – заинтригованно спросил Витя.

– А вот это тебе лучше не знать – для твоего же блага. Тогда от тебя не станут ничего добиваться. Следовательно, ты не окажешься подвешенным на дерево вниз головой, и на тебя не поставят горячий утюг…

Кондратьев побледнел, облизнув моментально пересохшие губы. «Пикапчик» ехал прямо по трамвайным рельсам Садовой. Андрей взглянул направо – над тёмным куполом цирка в крохотном пространстве между тучами мерцала одинокая звезда. Озирский всей кожей чувствовал, что «хвост» есть, но пока не видел автомобиля. Через полминуты он уловил сзади трепещущий свет далёких фар. Судя по всему, преследовали предпочитали двигаться на порядочном расстоянии от пикапа. Там, где было возможно, пробирались переулками.

– Страшно? – Андрей скорчил жуткую рожу и достал сигареты.

– Ну, слушай, это только тебе ничего не страшно! – не стал жеманничать Кондратьев. – А мы все – живые люди, со своими слабостями. Ты мне только одну вещь скажи. Не загребут меня даже при том условии, что я не буду ничего знать?

– Не думаю, – уже серьёзно отозвался Озирский. – У них служба безопасности работает, как швейцарские часы. И потому есть сведения о том, кто что знает. Ошибки, в отличие от нас, они совершают крайне редко. А нам с тобой лучше пока вообще помолчать. Закуривай.

Ярко-жёлтый язычок Вечного огня дрожал в проёме между стенами и каменными тумбами Марсова поля. Время от времени искры отрывались от него и улетали в темноту. Летнего сада словно и не было рядом – он пропал за Лебяжьей канавкой. Свет падал лишь на увитую плющом стену Института культуры.

Перед взметнувшимся ввысь крылом Кировского моста, как обычно, стояли сигнальные рогатки. Сколько раз Озирский видел разведённые мосты и никак не мог привыкнуть к неестественному наклону знаменитых Троицких фонарей, вознесённой к небу ограде и стоящим почти вертикально трамвайным рельсам. По Неве уже шли баржи и теплоходы, что не очень понравилось Андрею. Сегодня их было особенно много, а следовало как-то проскочить наперерез, на тот берег.

– Заворачивай к парапету, мимо спуска! – сквозь зубы приказал он Кондратьеву. – Езжай потише, мне нужно осмотреться.

Витя резко крутанул баранку влево, и Озирский успел увидеть, как «восьмёрка», находящаяся сейчас у Лебяжьей канавки, потушила свои прямоугольные фары. Разумеется, это и был «хвост», от которого следовало как можно скорее оторваться.

Озирский толкнул дверцу и выскочил на набережную. Пахнущая мазутом вода в Неве сонно колыхалась – её разгоняли проходящие мимо суда. В стороне Васильевского острова, где торчали ещё два вздыбленных моста, словно «Летучий Голландец», скользил огромный трёхпалубный лайнер, подмигивая сигнальными огнями. Андрей даже пожалел, что грязная невская вода сейчас испачкает белоснежный борт заграничного красавца.

Волны с шумом бились о гранит набережной, и на них подпрыгивала небольшая моторная лодка. Правда, она стояла не у ступеней, а поодаль, потому что на спуске торчал какой-то псих-полуночник и удил рыбу. Каких монстров можно было раздобыть в насквозь протравленных водах, Андрей не представлял, да и некогда ему было сейчас это делать.

Не обращая никакого внимания на рыбака, Озирский сбежал вниз и свистом подозвал к себе Вадима Юдина – довольно известного гонщика на скутерах. Рыбак сам испугался появления незнакомого «качка» в кожанке и потому опасливо отодвинулся, но совсем не ушёл. Впрочем, он уже ничему не мог помешать.

Трёхместная моторка так плясала на волнах, что Андрею пришлось применить всё своё профессиональное мастерство. Все-таки моторка качнулась, зачерпнув бортом воду, и Юдин выругался сквозь зубы. Рыбак покрутил пальцем у виска, но ничего не сказал и снова закинул удочку.

– Пошёл на тот берег! – Озирский поздоровался с Юдиным за руку, а потом махнул стоявшему на набережной Кондратьеву. – Как договорились! Уезжай отсюда быстрее. Вадим, чего у тебя такая неустойчивая лодка? Мы ведь чуть не кувырнулись…

– Чем богаты, тем и рады. Купи мне новую, – вздохнул Юдин. – Ты думаешь, здесь сейчас можно проскочить?

– Надо – значит надо, – сурово сказал Андрей. – Тебе-то что? Перевёз – и гуляй. А мне ещё всю ночь работать…

– Как бы нас на куски не порезало! – сплюнул в воду Вадим и завёл мотор.

Ложка задрожала, как в ознобе, развернулась и пошла, разгоняясь, на середину Невы. В это время под пролёт Литейного моста подплыла громадная баржа, и в тумане замигали её огни.

– Быстрее! – Андрей оглянулся на спуск, но там всё было по-прежнему. Резвая вода бурлила за кормой. Электрические зайчики, как сумасшедшие, прыгали по волнам, то исчезая то появляясь вновь.

Солодовников, наблюдающий за зелёным пикапом с переднего сидения «восьмёрки», понял, что Озирский, видимо, будет перебираться вплавь. Он велел зажечь фары и, уже не заботясь об осторожности, пихнул водителя в плечо кулаком.

– Быстро, к Неве! Да что ты там возишься, мать твою!..

Ярослав, вытянув шею, смотрел вперёд и уже понимал, что упустил объект. Да и вряд ли кто-то добился бы большего, потому что проклятый мент опять применил нестандартный приём. Наблюдатели никак не могли понять, почему его машина свернула за здание Северо-Западного политехнического института. Конечно, там Озирского мог кто-то ждать, потому что сейчас переехать на правый берег он никак не мог. Разведённый мост здорово запутал и Шурдута, и Солодовникова. Они переговаривались по рации, строя предположения, а мотор пикапа тем временем заглох. Значит, там Озирский вышел, и надо узнать, с какой целью…

Водила едва сумел не врезаться в парапет. С визгом тормозов «восьмёрка» подлетела к списку, и перепуганный рыбак понял, что нужно было уходить раньше. Ярослав подвернул ногу и. прихрамывая, побежал вперёд. На Неве он ничего не увидел – как раз напротив него важно плыла та самая баржа. А когда она, проклятая, всё-таки убралась, маленькая моторка в последний раз мелькнула у Заячьего острова и пропала.

Солодовников всё понял, но легче от этого ему не стало. Он долго и яростно матерился, глядя в чёрно-радужную воду и грызя костяшку большого пальца. Он вспомнил, что тут, вроде, стоял ещё кто-то, обернулся, но тень мелькнула уже наверху. Мотор «четвёрки» шумел далеко, и некогда было заниматься теми, кто находился внутри. А вот этот, который стоял здесь, мог ещё пригодиться…

Ярослав взлетел по ступеням и увидел, как человек, прихрамывая, убегает в сторону набережной Кутузова.

– Стой! – крикнул он, не помня себя. – Стой, гад, стрелять буду!

Он был уверен, что тип этот связан с Озирским. Он, безусловно, помог тому переправиться на другой берег. А, значит, может что-то и знать о планах своего шефа. В любом случае, прихватить его и представить Али Мамедову не помешает – будет хоть какой-то результат ночной погони. Ведь неизвестно даже, на какую машину там сядет Озирский. Стало быть, её координаты не передать своим людям, не перехватить мента уже на правом берегу.

Ярослав выдернул из кобуры пистолет, моментально навинтил глушитель и два раза выстрелил вслед убегающему рыбаку. Одна пуля просвистела мимо его головы, зато другая ударила в правое плечо. Солодовников специально целился так, что ненароком не пристрелить ценного пленника.

Рыбак споткнулся, схватился за плечо, но не упал, а побежал ещё быстрее. На его счастье, мимо Летнего сада как раз проезжала чёрная «Волга» – видимо, с Литейного. Но вместо того, чтобы остановить её и указать на стрелявшего в него бандита, горе-рыбак бросился наутёк, оставляя за собой кровавый след.

– Ты чо, спятил, в натуре?! – прошипел водила, затаскивая Солодовникова в «восьмёрку». – Убери «ствол», пока не замели, и сиди тихо. Этот псих часто ночью тут рыбачит. Он на учёте, в «дурке». С моей матерью по соседству живёт, и никакого дела с Озирским не имеет. Ты бы меня спросил, а то давай сразу палить! Теперь твой автограф в ментовке окажется…

– Да заткнись ты! – устало сказал Ярослав, понимая, что водила прав. – Мало ли, кто его оприходовал! Меньше надо по ночам шляться. Езжай на Невский, всё равно упустили.

Ярослав взял рацию и вышел на Мамедова. Тот говорил спокойно, по-деловому, будто не лежал в это время в объятиях любимой женщины.

– Ушёл, значит? – подвёл итог Али, выслушав сбивчивый доклад Солодовникова. Тот, разумеется, умолчал про выстрел в убегающего рыбака. – Да кто ж от тебя ещё не уходил, козёл? Фанера ты слюнявая – одни понты, и только. Я тебе что говорил? Если преследование невозможно, помешать ему! Или ты никакой был? Задницей, что ли, слушал?

– Али, ну там никак было не помешать! Мост разведён, Озирский в лодке, уже на середине. Да ещё баржа его прикрыла, как нарочно. Кабы он поближе ко мне был, может, и получилось бы достать его пулей…

– Славик, а ты мыть не пробовал? – Мамедов говорил спокойно, но холодно. – Ты что мне гонишь, падла? Я тебе что приказал? Надо было завалить его! Я лично вручил тебе глушитель. Ещё в машине, когда стало понятно, куда он едет и что хочет сделать. Их двое в машине было?

– Да, он и водила, – подтвердил Солодовников.

– Водилу – к праотцам. Озирского – к нам! Тут бы мы его и поспрашивали по-дружески. Он ведь уже к агенту ехал – дебилу ясно. Потому так и страховался! Не на прогулку среди ночи он через Неву поплыл. Инструкции тебе были даны или нет?

– Были, – обречённо ответил Ярослав.

Он уже представлял, как оттопчется на нём Мамедов, чтобы выгородить самого себя перед Уссером. Но вины он с себя не снимал – действительно, попался, как лох.

– Он себя разоблачил! – продолжал Мамедов. – Заглотил крючок, на наше счастье. А ты буркалы вывалил! Погоди, увижу тебя, вправлю мозги. Твоё счастье, если Воронин на «ять» сработает. А если нет, обоих вас причинными местами свяжу и кину в реку. Ясно?

– Ясно. – Ярослав вытер обильно струившийся по лицу пот. Мамедов не шутил – он действительно мог так и сделать. Одна надежда, что Уссер не разрешит – всё-таки верных людей у него не так много.

– С-сука! – устало сказал Али и тяжело вздохнул.

Солодовников услышал ещё и женский голос. Внезапно его обуяла злость. Они тут бегают по набережным, а он гужуется с Элеонорой. А потом ещё и орёт на них, оскорбляет людей. Сам бы попробовал этого трюкача поймать! Потому такой и бешеный, что после траха пришлось проснуться.

– На том берегу полгорода! Выясняй теперь, куда он поехал. Всё дело накрылось из-за тебя, урода. Ладно, возвращайся, теперь уже бесполезно ждать. Будешь при мне до тех пор, пока Воронин не вернётся. Всех бы вас, опущенных, на Луну послать за такую работу! – И Мамедов отключился.

Ярослав достал платок из кармана «косухи», тщательно вытер лицо. Похоже, за ними никто не гнался, и выстрел в психа остался незамеченным. Дрожащими пальцами он вытащил из пачки сигарету, закурил.

Потом, будто очнувшись, зашипел на водилу:

– Чего стоишь, сохатый? Езжай на «третью квартиру». Там приказано ждать, чего Воронин добудет у своей простячки. Только смотри, про психа этого – ни слова. Понял? Если пасть откроешь, дня не проживёшь…

– Да нужно мне! – испуганно сказал водила и яростно повернул баранку. – Пропадите вы все пропадом, лишь бы надо мной не капало…

* * *

– Молочка парного хочешь? – Филипп отодвинул пепельницу и встал.

Андрей сидел напротив него, в кожаном кресле, разложив лист на коленях, и изучал схему. В руках он бездумно вертел Магдин циркуль.

– Что? – Озирский не сразу понял вопрос. – Ах, да… Конечно, хочу. В последний раз я его пил в деревне под Новгородом семнадцатого августа. Теперь у меня с этим связаны не очень приятные ассоциации, но молоко я всё равно люблю.

– Ты те события встретил в деревне? – Филипп уже хотел выйти, но остановился в дверях.

– Нет, я уже вернулся в город. Мы как раз работали по делу Стеличека…

– Понятно. – Обер вспомнил, о чём говорил Семён Ильич на «третьей квартире». – Сейчас вернусь, и мы кое-что обсудим.

Он принёс две расписные глиняные кружки, прямо из холодильника. Андрей отложил папку со схемой, припал к краю кружки, жадно ворочая кадыком.

Потом оторвался и выдохнул:

– Блаженство! Мне бы так пожить, да не выйдет. А за тебя я рад, честное слово. Корова, огород – что ещё нужно для счастья?

– Да, мне здесь хорошо, – согласился Филипп, тоже отхлебнув молока. – Я бы мог и не такой купить, а обычный, городской. Говорят, можно будет вскоре это делать…

– А жильцов куда? – удивился Андрей.

– На улицу, – хмыкнул Готтхильф. – Сами захотели этой власти. Зажрался народишко, надо его вразумить маленько. Да не бойся, я тут останусь! – успокоил Андрея Филипп. – Мне эти бетонные коробки на Гражданке надоели. Места нам пока хватает. Да и что ты завидуешь? У самого в центре теперь хоромы. – Филипп замолчал, задумался и будто бы позабыл про гостя.

– Ты чего хотел мне сказать? – напомнил о себе Андрей, допивая остатки молока.

– Когда вы пресекали затею Стеличека, ты пользовался агентурой? – напрямую спросил Обер. Он смотрел исподлобья, пустыми, бесцветными глазами.

– Естественно. Ты же знаешь, что иначе работать невозможно. Свои люди должны быть везде. Без них милиция бессильна.

Филипп взял схему, сложил её вчетверо и опять отдал Андрею.

– Ты только на себе её носи, не потеряй нигде. Тебя, конечно, учить не надо, но мне так будет спокойнее. Я не прошу назвать имя агента в группировке Стеличека, но хочу предупредить. И ему, и мне угрожает реальная опасность. Уссер на вчерашнем сходняке прямо заявил, что взялся за поиски двух агентов – у себя и у Дмитрия. Мало того, и Семён, и Али Мамедов правильно предположили, что у осведомителей есть общий координатор. Пока их волнует вот эта самая пара. Разумеется. Один агент ничего не должен знать про другого, и я не хочу знать. Уссер очень интересуется именно тобой, потому что ты знаешь всех, – прямо сказал Филипп. – Ты говоришь, что тебя вела «восьмёрка» цвета форель?

– Да. Во всяком случае, светлая. – Андрей перестал улыбаться и задумался. Новостью это для него не стало, но в устах Филиппа любое слово звучало зловеще.

– Это машина Ярослава Солодовникова, телохранителя Али Мамедова. Теперь, когда ты использовал нестандартный способ переправы через Неву, они утвердятся в своих подозрениях.

– А иначе было никак, – объяснил Андрей. – Будь мост сведён, я бы от этой «восьмёрки» век не отделался. К тому же, я не мог на машине Кондратьева ехать в Песочный. Мне обязательно следовало сменить транспорт, чтобы запутать преследователей. Да другого парня, что ждал меня у Петропавловки, я не хотел подвергать опасности. За Невой наблюдение прекратилось – даю гарантию. Но всё-таки я решил покрутиться тут, для страховки. И к твоей усадьбе подъехал с другой стороны…

– Это всё хорошо – на сегодня, – согласился Готтхильф. – Но я полагаю, что они от тебя не отстанут.

– Что ж! – Андрей прищурил глаза. – Поглядим, кто кого.

– Я всегда восхищался твоей отвагой, – честно признался Филипп. – Ему жуткие вещи говорят, а он знай ржёт! Из чего ты только сделан? Прямо как киборг какой-то…

– Из колючек, ракушек и зелёных лягушек, – сразу же ответил Озирский. – Все мальчишки из этого сделаны, как известно. Да, кстати, это Уссер придумал так перевозить «сено»? Или ты ему подсказал?

– Не я – это точно. А сам или нет, кто его знает? У Сёмы и без меня советчики найдутся. Тот же Али Мамедов, гениальный негодяй. «Золотым» мальчиком был, в богатой семье рос. Ладно, я озверел от своих несчастий. Но у него-то всё в порядке до сих пор! А столько народу погубил, что даже мне не снилось. Родители оба живы, жена была молодая, сын – всё путём. Нет, потянуло на остренькое! Они, конечно, вместе с Сёмой сильно рискуют. В Интерполе насчёт них уже известно. Но жажда наживы превыше инстинкта самосохранения. Ещё раз повторяю, Андрей, – береги того агента! Стеличек носом землю роет, так хочет до него добраться. Этот человек «коза ностро»?

– Нет, но член семьи. Впрочем, теперь уже семьи нет. – Андрей не собирался запугивать Арину Скресанову-Сакварелидзе намёками на возможную охоту за ней. Девочка всё равно ничем не сможет себе помочь, только окончательно сорвётся.

– Член семьи – это ещё хуже. Если будет раскрыт, его зверски уничтожат. Я бы пропустил эту партию «сена», ляд с ней. Всё равно полностью каналы не перекрыть, раз такой огромный спрос. В Иране за это вешают, причём каким-то особо жестоким способом. Но всё равно люди занимаются этим, и сюда везут товар. У нас же сейчас вообще никакой власти нет, и мы от этих транзитов не отобьёмся. Везде с этим кто-то борется, а у нас… – Филипп художественно просвистел похоронный марш Шопена. – Эта конфискация погоды всё равно не сделает. Но дело в том, что состав заминирован, и может рвануть даже случайно. Лешек Мациевич обратил на это внимание Уссера, но тот только посмеялся. Он надеется таким образом не только спрятать концы в воду, но и надолго напугать ментов. Представляешь, что будет, если рванёт целый нефтеналивной состав? У меня лично воображения не хватает. По-моему, им с Мамедовым этого даже хочется. Андрей, сразу хочу предупредить, что после этого нам нельзя будет встречаться очень долго. Я хочу убедиться, что опасность не грозит ни тебе, ни мне. О семье тоже не могу забыть, как ты понимаешь. Сёма прямо сказал, что если операция «Камикадзе» сорвётся, он поднимет все группировки на поиски агентов. Это очень опасно, и я даже не знаю, что нам делать. Тебя-то он точно захочет расколоть…

– Что ж, пусть попробует! – Зарница улыбки скользнулся по лицу Озирского, и тут же он стал серьёзным.

– Это не игрушки, Андрей, можешь мне поверить, – тихо, грустно заметил Филипп. – Я до сих пор не знаю, подозревает ли Уссер лично меня. Он умеет скрывать свои чувства до поры до времени. К тому же, Сёма чувствует себя виноватым за прошлогодний провал с золотом. Тогда всё удалось свалить на Кислякова. За устранение Веталя Уссер мне тоже признателен. Никаких вопросов он мне в связи с этим не задавал, потому что я загодя сумел перевести стрелки. А вот тут это сделать будет очень трудно. Нас там было пятеро. Значит, круг поисков резко сужается. Смотри в оба, Андрей, и береги семью. Они ведь тебя могут схватить и за это слабое место.

– Да понимаю я всё, Филипп, можешь не объяснять! – досадливо мотнул головой Озирский. – Первый день, что ли, на свете живу? Конечно, всё может быть. Знай только одно – тебя я не заложу ни при каких обстоятельствах, и того агента тоже.

– Знаешь, совсем недалеко отсюда, в Белоострове, есть дачный дом. В нашей среде он именуется «банькой». Если ты раньше о нём не слышал, я тебя просвещу… – Обер помолчал, внимательно глядя в пустую кружку из-под молока. – Это застенок. Я такого раньше нигде не видел. Им пользуются члены нескольких группировок. В любую минуту «банька» готова принять очередную жертву. Рэкеты ею часто пользуются, да и другие тоже…

– И кто там конкретно орудует? – Андрей, похоже, не проявил к этой информации особого интереса. Ему хотелось как можно скорее передать схему минирования Всеволоду Грачёву.

– На Литейном известна такая кличка – Татарин?

– Да, Захар упоминал о нём. Он как раз Сашку Минца чуть не угробил своей раскалённой проволокой. Татарин в Узбекистане, в Гурумсарае работал, вместе с Одиловым. Самый лучший палач был, часто «карбышевку» устраивал должникам и смутьянам. Он и есть легендарный Рафхат Хафизов.

– Именно. – Лицо Готтхильфа, казалось, похудело ещё больше. Глубоко посаженные глаза лихорадочно блестели. – Сейчас он работает на Уссера, и тот души в нём не чает. Татарин ведь не медвежатничает, как мастера спорта. Те шваркнут допрашиваемого по головушке, он и коньки отбросит. А Рафхат сохраняет жизнь длительное время, и при этом не даёт потерять сознание. В его арсенале самые изощрённые пытки – раз. И два – он умеет читать мысли. Скрыть что-либо от Татарина невозможно. Он был в Союзном розыске, но теперь Союза, считай, нет. Никому этот палач больше не интересен, кроме «братвы». Он ведь не коммунист, тем паче – не гэкачепист. Он, гад, кондыба – хромой. Ещё давно был ранен в ногу, и лечился своими силами. И татуировка у него – гладиатор. Побольше моей… – Обер засучил рукав и показал Озирскому синюю фигурку в доспехах, шлеме, с коротким прямым мечом и щитом в руках.

Андрей непроизвольно вздрогнул и вместе с креслом отъехал немного назад. Он прекрасно разбирался в азбуке наколок, а это была самая страшная из всех. Её рисовали склонным к особо жестокой «мокроте».

– Татарин – самый опасный из тех пришлых, что сейчас в Питере кантуются…

– Филипп, а ты летом не стесняешься с коротким рукавом ходить? – Озирский показал глазами на гладиатора. – Слишком уж эпатажно, скажем так.

– А никто ведь не понимает, – спокойно ответил Обер. – В химической женщины заметили татуировку и пришли в восторг. Думали, что я сделал её просто для красоты. Завизжали; «Ой, какая прелесть!»

– Блаженны идиоты, – тяжело вздохнул Озирский, пристраивая папку с чертежом под ремень. – Значит, Хафизов – телепат?

– Об этой его способности мало кто знает. Кроме того, у них там имеются препараты «Г», над которыми я уже не властен. Если человек в нормальном виде, во что очень слабо верится, может не расколоться у Рафхата и выбросить из головы опасные мысли, то после инъекции в вену он выложит всё, как на духу.

– Тогда бы сразу и вводили! – ухмыльнулся Озирский, но глаза его погрустнели. – Зачем же пытать?

– Из любви к искусству. Кроме того, препараты эти безумно дорогие, намного превосходят по стоимости «крокодил». Так что всем и каждому их не вколешь – слишком много уйдёт. Я тебе это говорю для того, чтобы ты берёг себя, смотрел в оба, не поддавался на провокации, обходил ловушки. Сейчас ты для этих ребят – самая желанная добыча.

– До сих пор мне вроде бы удавалось избегать встреч с ними. Если, конечно, не считать случая в крематории. – Андрей закинул ногу на ногу. – Филь, молочка ещё не дашь?

– Дам, мне не жалко. Только позже, а сейчас этот разговор закончим. Раз не встречался с ними, значит, тогда Уссера ещё не припекло как следует. А сейчас я могу дать гарантию, что Семён спит и видит, как бы тебя захватить. Ты один знаешь всех агентов, или у тебя имеются дублёры?

Андрей задумался, пощёлкал пальцами, припоминая. Потом тряхнул головой.

– Нет у меня никаких дублёров. Как раз по той причине, что ты сказал. Никто больше не может поклясться, что ни при каких обстоятельствах не заложит ни одного агента.

– А ты что, поклялся? – оторопел Филипп.

– Да. На Библии.

– Это очень опрометчиво, Андрей, – упрекнул его Обер. – Ты ведь не за одного себя решаешь. У тебя есть мать и дети. Твой болевой порог очень высокий – я это лучше других знаю. Допустим, тебе не так трудно будет выдержать пытки, как другим. А если мать они захватят или детей? Придёт тебе письмо с оказией – сдавай агента, а части их тел начнём присылать по почте…

– У тебя есть сведения, что они собираются так поступить? – в голосе Озирского Готтхильф уловил лишь лёгкую тревогу. Он удивился, потому что ожидал более эмоциональной реакции.

– Я точно не знаю, но у других так бывало. Уссер вряд ли станет мне докладывать обо всех своих планах. Короче, этот вариант тоже нельзя исключать. Могут притащить в «баньку» вас всех. И. чтобы не тратить время на тебя, заняться ими в твоём присутствии…

– Ты не представляешь, какова моя мать! – с гордостью сообщил Андрей. – Вообрази, она трое суток не могла меня родить, потому что не желала кричать!

– Да, я знаю, что крики являются обязательным условием для нормального течения родов. Я же в фельдшерско-акушерском пункте работал, нагляделся на всякое. И что, она согласится принести себя в жертву? – Губы Обера онемели от ужаса.

– Ей будет куда больнее, если сын нарушит свою клятву.

– О, майн Готт, прямо Спарта какая-то! – Филипп торопливо полез за куревом. – Ну. А дети? Или клятва дороже?

– Филипп, давай не паниковать, а искать выход из положения, – предложил Андрей. Он покачивал ногой, внимательно разглядывая полоски на своих фирменных кроссовках. – Да, мне пора отсюда сваливать! – вспомнил он, вскользь глянув на часы. – Состав ведь уже в пути. Трогательно расставаться не будем. Сейчас решу, цепляться мне на товарняк или ловить попутку. До утра нужно передать твой чертёж Севке Грачёву.

– А-а, сыну великого отца? – Готтхильф по-доброму улыбнулся. – Понадеемся, что он примет правильные меры. Кстати, вот человек был – фантастика! Ничто его не брало. Из-за отца твоего друга я едва не лишился доверия клиентов. Мой препарат не подействовал на него однажды. Но потом я убедил заказчика, что остальные люди вовсе не такие… Ты куда сейчас, на Литейный? – Филипп бросил чинарик в пепельницу и встал из-за стола.

– Нет, я поеду к нему домой, на Кировский.

– Правильно делаешь. Устраивать свидания лучше подальше от вашего Главка. Удачи тебе! – Филипп сжал руку Андрея и никак не хотел отпускать. – Сейчас молока принесу, как обещал.

– Спасибо за всё, что ты для меня сделал! – вдруг сказал Андрей. – Начиная с золота в «царской водке», с крематория… И потом, когда умерла Елена, ты первый приехал ко мне, помог с детьми. Теперь вот этот эшелон… Я всё-всё помню и не знаю, как отблагодарить тебя.

– К чему такие тирады? – смутился Готтхильф. – Раз я это делаю, значит, хочу. И никакой платы не жду, потому что собой не торгую. Пойдём, выпьешь молока, а потом уйдёшь через лесок. И смотри в оба, всё время будь начеку. Поверь мне – Уссер вчера объявил настоящую войну и тебе, и мне…

* * *

Игорь Воронин проснулся, открыл глаза и некоторое время соображал, где находится. С тех пор, как Семён Ильич стал использовать его в качестве подсадного жиголо, Игорь переменил столько постелей, что окончательно запутался. Все спальни, где он успел побывать, слились в одну. Люстры, ночники, потолки, тумбочки, обои, ковры и запахи духов смешались в отвратительную кашу, которая заполнила мозг.

Сейчас он из-под ресниц изучал тяжёлые тёмно-оранжевые шторы и лепные потолки в неверном свете раннего сентябрьского утра. Воронин старался вспомнить имя лежащей рядом женщины, но почему-то не мог, и оттого злился. Но потом всё-таки сообразил, что он находится в доме на Кировском, а сплошь застеклённые окна комнаты выходят прямо на проспект, напротив Ленфильма. Потом, чуть повернув голову, он увидел блестящий концертный рояль с длинным хвостом и поднятой крышкой. Она заслоняла от Игоря заоконный, ржавый из-за штор свет.

Воронин поднялся на локте, облизал губы и подумал, что пил вчера совсем немного. Помрачение в мозгах произошло из-за сильного перенапряжения. Несмотря на богатый опыт, особенно в последнее время, Игорь не сходился темпераментом с Дарьей Грачёвой, и её потребности удовлетворял с большим трудом. Так как служба Воронина как раз и заключалась в постоянном общении с дамами, он чувствовал, что скоро вообще станет импотентом. Любая обязаловка убивала в нём интерес, и теперь он просто мечтал о ночи, когда рядом в постели не будет никого. И появится возможность элементарно выспаться.

Может быть, принудительный секс не был бы так противен, но случилась неприятность. Шефу потребовалось подложить Игоря к сестре мента с Литейного, чтобы иметь доступ в его квартиру. Вот тут и начались его страдания, потому что партнёрша, совсем недавно девственная, проявила свой буйный нрав. Такой прыти от неё не ожидали ни сам Уссер, ни Али Мамедов, ни, разумеется, Игорь.

Когда шеф поручал своему плейбою соблазнить эту девочку, Воронин с сомнением слушал его и не верил в успех. Застёгнутая под самое горло, затянутая в рюмочку Дарья, вся поглощённая музыкой и возвышенными мыслями, могла элементарно засветить ему по морде. А уж о том, чтобы встречаться с ней постоянно, не могло быть и речи.

– Шеф, она же типичная старая дева! Тощая, сухопарая, некрасивая. Как говорится, ни груди, ни зада. Мне придётся обнимать в постели скелет. Конечно, я должен выполнить ваш приказ, но не всё от меня зависит. Насиловать её я не имею права, а добром такая вряд ли уступит…

– Да, Игорёк, эта задача не из лёгких! – согласился Уссер, как всегда, посасывая сигару. – Тут тебе явно придётся попотеть. Но дело того стоит. Через неё мы получим возможность проникать в квартиру второго человека в отделе. Если будет нужно, мы её и на прослушку поставим…

Несмотря на свой богатый опыт, и по части женщин в том числе, Семён Ильич тогда тоже лопухнулся и не разгадал в Дарье ненасытную вакханку. Он даже увеличил Игорю вознаграждение в полтора раза и потом жадно интересовался его успехами. Тот нехотя доложил, что всё оказалось не так, как они предполагали.

Дарья отдалась ему на второй день знакомства, а потом пристала с ножом к горлу, требуя номер его телефона. Разумеется, Игорь отказался, сославшись на то, что редко бывает дома и не хочет никаких сплетен. Из-за Дарьи у него уже не оставалось пороха на других женщин, и Уссер разрешил сосредоточиться только на этом задании.

Воронин взял в руки переданную Мамедовым «машинку» и надел наушники. Во всей квартире было тихо, только охала и всхлипывала во сне Дашкина бабка, да похрапывал сосед за стеной. Что касается Всеволода, то Игорь не мог определить, дома он или нет. За этой. Ближней стенкой, царило безмолвие, и Игорь решил пока прослушивание прекратить.

Он огляделся ещё раз и увидел разбросанные по полу вещи, в том числе и Дашкин плащ изумрудного цвета, в котором она пришла из «Бродячей собаки». Тут же валялись её вываренные добела джинсы, чёрный бадлон, туфли-лодочки. Чуть поодаль Игорь заметил самые интимные предметы туалета – полупрозрачную короткую сорочку и кружевной микроскопический бюстгальтер.

Игорь вообще-то не любил разбрасывать шмотки по ковру, но вчера вынужден был подчиниться прихотям подруги. Ей не терпелось прыгнуть в постель, и потому пришлось тоже торопиться. Теперь на всё это было противно смотреть – джинсы свисали со спинки резного стула, кроссовки «Найке» белели под роялем, а кожаная клубная куртка раскинула рукава прямо на клавиатуре.

Воронин хотел встать и навести порядок, потому что от природы был основательным и аккуратным. Но в это время Дарья, не открывая глаз, схватила его за плечо.

– Не уходи, рано… – сонно сказала она и зевнула.

Игорь обернулся к ней и подумал, что Дарья, наверное, похожа на индианку. В её иссиня-чёрные волосы так и хотелось воткнуть разноцветные перья. После секса она вырубалась до степени полного беспамятства, и до следующего сношения лежала неподвижно, как труп. Только страх перед тем, что Игорь уйдёт, заставил её сейчас пошевелиться.

Точно так же чуть больше двух недель назад валялись на этом ковре белая блузка и чёрная длинная юбка – одежда, в которой Дарья была в кафе. Игорь подошёл к ней, присел за столик и представился поклонником её таланта. Перед этим ему пришлось сходить в парикмахерскую, посетить солярий, да ещё и прочитать несколько статей на музыкальные темы – чтобы при необходимости поддержать разговор.

Тогда он даже жалел, что послали его именно к этой высокомерной мымре, которая разговаривала со всеми через губу, даже ни разу не улыбнулась, не пошутила. Были там и другие девчонки – в кожаных мини-юбках, в ажурных колготках и широких «косухах». Вот с ними Игорь с удовольствием пообщался бы, но не имел приказа. Попадались там и ярко выраженные хиппи – с фенечками, в потёртых джинсах с бахромой внизу, в хайратниках, поддерживающих длинные, давно не мытые волосы, с непременными ксивниками на груди.

Мрачный Воронин, рассматривая Дарью от дверей, не мог представить, как можно полезть к ней даже с поцелуем. А вот теперь она лежит перед ним, в чём мать родила, и не желает прикрыться даже простынёй. Наоборот, нагота её кажется даже торжествующей, демонстративной; а серебряная цепочка с крестиком выглядит неуместно, даже кощунственно.

Воронину поочерёдно хотелось то придушить эту сучку, то переломать ей все кости, то оттрахать её так, чтобы она запросила пощады. Впрочем, наученный горьким опытом, он понимал, что просить пощады придётся ему самому. Её нужно поставить на хор, сыграть в бутылку – тогда, может быть, на какое-то время желание исчезнет.

Но сейчас, судя по всему, ему опять нужно пользовать это горячее, сухое, похожее на смуглую змею существо с почти незаметными, острыми и твёрдыми грудями. Она будет извиваться, громко стонать от наслаждения, грозя таким образом обнаружить непрошенного гостя в квартире милицейского начальника. Тогда придётся зажимать ей рот и хлестать по щекам, но это вряд ли поможет. К страданиям Дарья была мало чувствительна и в нормальном состоянии, а сейчас от побоев профессионала-рэкетира словит только лишний кайф.

В полной тишине Игорь услышал, как заворочался ключ в замке, а потом скрипнула входная дверь. По коридору, переговариваясь шёпотом, прошли два человека. Оглянувшись на сладко потягивающуюся Дарью, он поспешно натянул наушники. Стены будто бы разом пропали. И приглушённые голоса сделались узнаваемыми.

В прошлом году, выручая коллегу-вымогателя, Воронин пытался войти в контакт с Андреем Озирским и о чём-то с ним договориться. Правда, тогда Андрей заявил, что от такой мрази он не примет никаких сведений и дружку его не поможет. С тех пор голос Озирского звучал у Воронина в ушах, вызывая глухое бешенство. Хрипловатый баритон Всеволода Грачёва Игорю доводилось слышать гораздо чаще, особенно когда он стал ночевать у Дарьи. Сейчас вошедшие обсуждали преимущества последней модели «Феррари», и это огорчило Игоря. А вдруг они вообще о деле говорить не станут? Тогда Уссер, а особенно Мамедов, всыпят ему под первое число…

– Ты чего с утра в наушниках? – Дарья села на постели, обняла Воронина и стала укладывать его обратно. При этом она поймала губами мочку его уха и стала теребить её языком, едва не своротив с головы дужку. – Да сними ты их. Потом побалдеешь!

– Я своих привычек не меняю. По утрянке всегда слушал плейер и буду слушать. От тебя не убудет!

Воронин, уже не владея собой, больно ущипнул Дарью за грудь и толкнул к стене. Впрочем, это не произвело должного впечатления. Наоборот, вакханка тихо и счастливо рассмеялась, втянула живот и выпятила рёбра. Игорь тем временем жадно ловил голоса за стеной.

– Ладно, добрались без приключений, – сказал Всеволод. – Ты как, нормально съездил?

– Они попросту остались в дураках. Я не ожидал, что такие профессионалы станут вешать мне на хвост засвеченную «тачку».

– Скорее всего, решили, что ты в темноте не разглядишь, – предположил Грачёв. – Где схема?

– Вот, держи, – немного погодя ответил Озирский. – Состав уже в пути, так что времени на раскачку нет. Как можно быстрее нужно передать схему факсом, и пусть решают, где задерживать поезд. В любом случае нужно остановить «Камикадзе», отогнать его на запасные пути и выставить усиленную охрану. Чтобы муха не пролетела, понимаешь? Здесь ни в коем случае нельзя ошибиться…

– Ну, о чём ты говоришь, Андрей? Там ведь горы, спуски, подъёмы. Если мины грохнут просто по неосторожности, Башкирия померкнет перед этим Апокалипсисом. Да ещё там идёт настоящая война. Вдруг боевики той или другой стороны захотят пустить состав под откос? И кто поручится, что в это время рядом не будет пассажирского поезда? Давай-ка по-быстрому поедем на Литейный, подождём там начальство. Ты всё подробно доложишь, чтобы и генерал в курсе был. А если до него сегодня не удастся достучаться, так хоть Захара известим.

– Так и сделаем, Севыч. Мне нет смысла возвращаться домой, потому что на девять утра приглашены свидетели по делу о грабеже в Сосновой Поляне.

Воронин услышал звук застёгиваемой «молнии» на куртке и понял, что сейчас они оба уйдут. Седьмой час утра, но это не помешает принять меры к задержанию состава. В Главке есть дежурный; там, где сейчас идёт состав, тоже. Совсем немного времени надо, чтобы задержать поезд «Камикадзе», схема минирования которого вот-вот окажется на Литейном.

Мысли Игоря рассыпались, как сорвавшиеся с нитки бусины. Что же делать? Попытаться как-то завладеть схемой? Нет, не выйдет. Этих двое, он один, притом оба не какие-то очкастые интеллигенты. Озирский – каратист, это все знают, да и Грачёв тоже хорош. К тому же, у Игоря сейчас нет оружия, а насчёт ментов ещё неизвестно. Ладно, это отпадает. Что ещё? Бежать к Уссеру на третью квартиру? Во-первых, отсюда ещё попробуй вырвись без скандала с Дашкой. Во-вторых, пока доберёшься до Невского, пусть это даже не так далеко, время будет упущено.

Вот, конечно, Дарья улеглась на него и присосалась к губам, как будто мало они мало целовались вечером и ночью. Хочешь – не хочешь, а начинай всё снова, иначе, чего доброго, попадёшься. А Озирский Игоря знает, и лапши ему на уши не навешаешь. Хоть бы он, гад, обмолвился, откуда принёс схему! А так ни фига не понять. Сейчас они выйдут в коридор…

Слышно стало чуть похуже, но Воронин различал каждое слово. Вот, сейчас они обсуждают, как лучше переслать схему, если там, на месте, нет телефакса. Какой-то Янчукевич должен вскоре летать в Баку, его самолёт через три часа. Вот с ним бы и отправить чертёж, а пока состав пусть постоит под охраной.

Воронин понял, что Уссер крепко проиграл. Да, он сумел убедиться, что агент был среди тех пятерых, кто видел эту схему, знал про двойные обшивки на цистернах. И что дальше? Двое из них уже, наверное, покинули Питер. Третий, Обер, здесь, но обострять отношения с ним опасно, особенно если он никакого отношения к утечке не имеет. Ясно только то, что Озирский где-то оперативно добыл схему минирования, план размещения товара в цистернах. Впрочем, кто сказал, что те двое улетели из города? Они могли немного и задержаться, чтобы встретиться с Озирским и передать ему материалы по «Камикадзе».

Всеволод с Андреем ушли, и снова щёлкнул замок. Воронин теперь совсем не завидовал Озирскому, потому что Уссер и Мамедов возьмутся за него всерьёз. Как бывший бригадир рэкетиров, Игорь отлично знал, что сделают с Андреем. Его каким-то образом захватят, отвезут в надёжное место, и там заставят его говорить. На чём сломается этот супермен, точно неизвестно, но он сломается. Уссер, али Мамедов, а особенно Татарин своё дело знают…

– Дарья, отвянь, – одними губами сказал Игорь. – Уже половина седьмого, мне нужно сваливать. Сейчас твоя бабка встанет, и как я тогда выйду?

– Она сейчас не встанет, потому что пила снотворное. Я лучше тебя знаю свою бабку. – Даша тщательно оглаживала его пахнущие гелем волосы. – Игорь, чего ты нос воротишь? Сам же вчера захотел встретиться! Для чего, интересно?

– Для этого самого! – разозлился Воронин. – Для чего ещё я с тобой могу встречаться? О музыке куликать? Три раза трахнулись, и всё мало? Тебе лечиться надо в дурдоме…

Игорь спихнул Дарью с себя и попытался встать, но та острыми ногтями впилась ему в плечи.

– Ага, уже завёл кого-то! Быстро ты, однако, девочек меняешь! Не пущу, пока мы с тобой на посошок не трахнемся. Вот сейчас как заору на весь дом…

– И мамаша с бабкой по инфаркту получат, – спокойно предсказал Воронин. – Мне-то что? Сунул, вынул – бежать. А ты у них единственная гордость, скромница, пианистка, свет в окне! Я-то человек пропащий, а тебе карьеру делать. Ты ж говорила, что скоро на гастроли в Европу поедешь. Так вот, если поднимется скандал, не поедешь ты никуда. На твоё место быстро другие найдутся. В училище же все друг друга подсиживают, а тут – такой им подарок! С бандитом, с рэкетиром спишь – каково? Облико морале твой не подходит для концертов классической музыки. Вот и не посмотришь мир, не купишь шмотки. Как, согласна?

– Ну, Игорёк, миленький, прошу тебя! – Дарья горько заплакала, не обратив никакого внимания на его сенсационные признания. – Не нужно меня закладывать. Я хорошо себя буду вести. Ты ведь хоть немножко любишь меня? Иначе ведь что получается? Мама действительно ничего не знает, она… – Дарья вдруг резко изменила тон, хихикнула, встала на колени и положила руки Воронина себе на бёдра. – Она меня… монашкой считает! Мы по воскресеньям в церковь ходим, за упокой души отца ставим свечки…

– А за брата? – со злостью перебил Воронин, еле сдерживаясь, чтобы со всей силе не врезать этой изнеженной сучке по физиономии.

Животная страсть Дарьи распаляла в нём не любовную страсть, а жажду крови. Игорь изо всех сил боролся с желанием забить её насмерть, потому что в планы Уссера это никак не входило.

– Братец твой сводный, которого зимой прикончили, тоже знаменитый мусор был, качок и настоящий зверь. Я имею в виду Михаила. Ставите за него свечки?

– И за него ставим. Нет, ты дослушай… Я чёрный тюлевый платок надеваю, как полагается, и со свечкой стою перед распятием. А мама… Мама вдруг один раз прослезилась и говорит: «Дашенька, ты как монашка! У тебя такое чистое, задумчивое, отрешённое лицо. Именно такие девушки посвящали себя Богу, потому что сами были безгрешны». Игорь, слышишь? – Дарья буквально давилась от смеха. – Я – безгрешна, я – монашка! – Не выпуская рук Воронина, она стала водить ими по своему телу. – Я – монашка, я – монашка! Трахни монашку – сам святым станешь!..

* * *

Игорь чуть действительно не придушил Дарью за то, что она так и не выпустила его, не позволила немедленно бежать к Уссеру. Ярость превратила мышцы в камень, и он едва не сомкнул пальцы на тонкой шее чернявой сучки. Он представил, как гогочка в детстве ходила в музыкальную школу, за ручку с бабушкой, которая несла нотную папку. Почему-то именно это видение доводило его до припадка. В глазах стоял кровавый туман, и от невозможности исполнить то, чего желало всё его существо, бешено колотилось сердце, тряслись руки.

Дашка преспокойно заснула опять, а Игорь, клацая зубами, выбрался из ненавистной постели. Несколько секунд стоял, нависая над спящей, как скала, а потом закусил губу до крови и стал поспешно одеваться. Он собирал по всей большой комнате разбросанные вещи, мысленно ругая всех, включая своего шефа. И в то же время понимал, что безнадёжно опоздал. Озирский и Грачёв давно на Литейном, а приказ задержать состав уже передано в Азербайджан. Только бы успеть оказаться у Уссера с Мамедовым раньше, чем они узнают об этом от кого-то другого!..

Не с первого раза попав в рукава, Игорь напялил свою клубную куртку, потом завязал шнурки на кроссовках и на цыпочках вышел в коридор. Как открывается замок, Дарья показала ему ещё при первом посещении.

В другом конце коридора скрипнула дверь, и Игорь моментально встал боком к стене. Потом, не дыша, нащупал щеколду и поднялся на полочку с обувью, закрыл дверцу. Седоволосая пожилая дама в очках, с завивкой и укладкой, в бархатном голубом халате до пола, остановилась как раз на том месте, где только что был Игорь. Она поискала что-то в своей сумке, щёлкнула затвором кошелька, пошуршала лекарственными упаковками. Потом громко позвала: «Лариса! Лариса!» и, не дождавшись ответа, ушла в комнату, размещавшуюся по диагонали от Дарьиной.

Игорь неслышно выбрался из шкафа, потянул в сторону «собачку» замка и с невероятным облегчением услышал лёгкий щелчок. Затаив дыхание, он шагнул за порог, закрыл входную дверь и только тут понял, что опасность миновала. Теперь нужно было побыстрее убраться с лестницы, чтобы его не увидели соседи, особенно около квартиры Грачёвых. Вроде, ему опять повезло – в утренний «час пик» лестница оказалась пуста.

Через три ступеньки Воронин сбежал вниз, по улице Братьев Васильевых выскочил на Кировский, где поток машин не был ещё таким плотным, как днём. Через проезжую часть Игорь бросился на ту сторону, ещё издалека увидел такси, поднял руку, мысленно умоляя водилу затормозить. Мечта сбылась, и Игорь шлёпнулся на переднее сидение. Почему-то ему казалось, что нужно скорее смываться отсюда.

– Невский, дом сорок четыре! – назвал он адрес удивлённому таксисту. – Как можно скорее, дам сверху!

Дорога предстояла не дальняя. Нужно было только переехать через мост, потом немного по Садовой улице, а дальше – повернуть на Невский. Воронин, опустив стекло со своей стороны, жадно курил «Честерфилд» и мечтал о чашке кофе.

Ранее осеннее утро выдалось солнечным, радостным. Голубое небо будто бы омыло вчерашним дождём, и оно придавало городу свежий, нарядный вид. Дома и деревья стояли в лёгкой дымке, будто невеста под фатой. Лучи прохладного, но не ослепительного солнца горели на мокрых мостовых. На их фоне совсем пропал Вечный огонь – Воронин не увидел его посередине Марсова поля. Трава на газонах переливалась от обильно выпавшей ночной росы.

Сунув водиле деньги, Воронин направился под арку ресторана «Нева». Не вынимая рук из карманов и внимательно глядя себе под ноги, он пересёк заасфальтированный двор и вошёл в маленькую дверь, которую несведущие люди принимали за вход в подсобное помещение. Телохранителя Уссера и Мамедова знали Игоря, и потому пропустили, безразлично обшарив его глазами.

Поднявшись по лестнице и остановившись у лакированной, шоколадного цвета двери, он нажал кнопку звонка. Открыл ему Ярослав Солодовников с мокрыми, гладко зачёсанными назад чёрными волосами. У него был вид побитой собаки, и Игорь сразу это заметил.

– Привет! – Воронин прошёл мимо него в переднюю. В кожаной куртке ему стало жарко.

– Здорово, – неохотно буркнул Ярослав. – Ты к шефу?

– А куда же? – Игорь мог поклясться, что Славику влетело, но уточнять подробности не стал. – Он как, проснулся уже?

– Ты пока Али покажись. Оглы не любит, когда к шефу лазят через его голову, – предупредил Солодовников.

Из-под дверей на дубовый пол коридора падали золотые полосы света. Издалека доносился капризный голос племянницы Уссера Элеоноры, которая сообщала кому-то по телефону, что у неё сдохли ещё две мыши. Пожав плечами и удивившись, как из-за этого можно огорчаться, Воронин проследовал в кабинет Уссера, где вчера получал инструкции.

Али, уже выбритый и надушенный, в клубном пиджаке и брюках от фирмы «Ванденрбильд», сидел на подоконнике и курил «Кэмел» через мундштук из слоновой кости. На столике, вплотную придвинутом к обитому пунцовым бархатом канапе, стояла бутылка водки «Распутин» с портретом старца на наклейке, две рюмки и тарелка с кусочками красной рыбы.

Увидев Воронина с Солодовниковым, Али движением руки пригласил их выпить и закусить. Усевшись в кресло, Игорь решил, что тянуть резину не следует. Поскольку Ярослав работал по тому же делу и был в курсе событий, Игорь его не стеснялся.

– Мне удалось кое-что узнать! – с плохо скрываемой радостью сообщил он. – Всё случилось так, как вы с шефом и предполагали.

– Давай-давай, выкладывай! – Мамедов слез с подоконника и сел в третье кресло, но водку пить не стал. – Что ты выяснил?

– Сегодня в шесть часов утра Озирский и Грачёв появились в квартире на Кировском, – начал Воронин. Мамедов слушал спокойно, а Солодовников досадливо кусал губы. – Через машинку, – Игорь вынул плейер из кармана куртки и положил его на стол, – мне удалось узнать следующее. Озирский уже всё знает о составе с «сеном». Кроме того, он имеет на руках схему минирования цистерн, которую и повезли на Литейный. Вот такие дела, Али. Они остановят поезд…

– Что?! – Бесподобные глаза Мамедова сделались стеклянными. Персиковое лицо внезапно посерело, словно окно задёрнули чёрной шторой. – Как ты сказал? Схему?

– Да, Али, именно так. Озирский ночью видел «хвост» и сказал Грачёву, что прекрасно знает эту «тачку».

Мамедов старался скрыть, как дрожат его руки, и спрятал их под стол. Он зубами стиснул мундштук и захлебнулся душистым дымом.

– Это точно был Озирский? Ты не ошибаешься?

– Я его голос отлично помню. Нам доводилось беседовать в прошлом году. К тому же, Грачёв называл его Андреем. Голову даю в залог. Грачёв спросил: «Где схема?» Озирский ответил: «Вот, держи».

– Значит, передал там, в квартире! – Али отложил мундштук, и его шее вздулись набухшие жилы. – Игорь, ты слышал, откуда он приехал? Не говорил?

– Нет. – Воронин с опаской посмотрел на Мамедова, который, казалось, мог взорваться от бешенства. – Я сам очень бы хотел узнать, но сильно мешала партнёрша.

– Значит, ты мог пропустить информацию? – сузил глаза Мамедов, и точёные ноздри его раздулись.

– Али, ну ты же понимаешь! – Игорь судорожно проглотил целую рюмку водки. – С такой бабой, как Дашка, очень трудно иметь дело. Нельзя сохранять ясный ум, когда тебя исступлённо возбуждают.

– И всё-таки надо! – жёстко ответил Мамедов. – Ладно, ты ещё неплохо поработал. А вот он, – последовал небрежный жест в сторону Солодовникова, – вообще всё завалил. Но всё-таки кое-что нам теперь известно наверняка. Озирский в третьем часу ночи переправился на моторке через Неву на Петроградскую сторону. В шесть или около того он возник примерно там же, на Кировском. Грачёв, видимо, встречал его на своей машине. Возможно, они о многом сумели переговорить ещё до того, как появились в квартире. Ещё раз припомни, Игорь, – Мамедов пристально смотрел Воронину в глаза. – Вообще никаких наколок не было? Меня интересует не только имя, но и улица, на которую ночью ездил Озирский.

– Нет, клянусь, они ничего такого не говорили! – твёрдо сказал Воронин. Он налил водки себе и Славику, но тот так и сидел, опустив повинную голову на руки.

– Запомни свою божбу! – угрожающе сказал Али. – Кто же из этих гостей слил «Камикадзе»? Теоретически мог любой. Мациевич – поляк, а все они друг с другом повязаны. Где гарантия, что он не знаком с Озирским?

– Зачем ему подставить свой товар? – удивился Воронин. – Он же много башлей потеряет на этом…

– Бывает, что выгоднее потерять товар или деньги, чем свою голову, – процедил Мамедов сквозь белоснежные зубы. – Кто знает, какой компромат есть в ментовке на Лешека? Но я ведь категорически не утверждаю. Говорю, что он мог ссучиться. Я даже относительно Хакима, хоть он и мой земляк, поручиться не могу. Тут все партнёры с двойным дном. Чтобы самим остаться на свободе, они кого угодно заложат. Вон, Дмитрий Стеличек и Обера подозревает. Может, заблуждается из-за того, что дядю арестовали в присутствии Филиппа. А. может, и дело говорит. Только с этим волком нужно особенно осторожными быть. Как бы он стойку не сделал раньше времени! Короче, оставайтесь здесь, а я пойду, доложу шефу. Не хочется его с утра огорчать, но придётся.

Уссер вышел к ним вскоре. На нём был чёрный халат из панбархата с белыми атласными отворотами. Судя по всему, шефа уже ввели в курс событий, и смотрел он на своих парней очень неприязненно. Его сопровождала прекрасная Элеонора – в открытом платье малахитового цвета, с ниткой жемчуга на шее. Она досадливо кусала свои рельефные губы и морщила прямой аккуратный нос. Все расселись вокруг того же стола, придвинув к нему кресла.

Семён Ильич не излучал обычной язвительной весёлости – он был мрачен, как туча, и хлопал ладонью по столу в поисках сигарного ящика. Али услужливо подал ему уже обрезанную «гавану» вместе с коробкой спичек. Нора, зажав в углу рта нефритовый, в тон платью, мундштук, прикурила от зажигалки Мамедова.

– Повтори нам всё сначала, Игорь! – приказал Уссер немного погодя. – Не упускай ни одной мелочи – это очень важно.

Когда Воронин закончил рассказ, на сей раз не прерываемый скабрёзными вопросами, Уссер хлопнул ладонью по столу, подводя итог.

– Итак, мы должны любой ценой заполучить Озирского!

– Я того же мнения, шеф! – Мамедов уже загорелся новой идеей. – У меня даже есть кое-какие предложения.

– В течение двух недель, Алик, мы обязаны сделать это. Сегодня у нас тринадцатое число. Значит, не позднее двадцать седьмого. – Уссер чеканил слова, и его жёлто-карие глаза стремительно наливались злобой. – Думай, доктор Мамедов! И ты, Нора, тоже ему помогай. Вы самые умные у меня, мозг группы. Обоим вам это поручаю, уже как мужу и жене. На то ты, Алик, и вундеркинд, чтобы выдавать нестандартные идеи. Надо как-то обдурить ментов, чтобы информация не просочилась раньше времени. А потом, когда подвернётся случай, взять Озирского. Разумеется, об этой вашей миссии не должны знать те трое, которых мы на данный момент подозреваем. Я не жду, что Андрей сдастся без боя. Но мы тоже не фраера, и сумеем его затащить в «баньку» к Татарину. А уж там поглядим, что это за фрукт такой. Так или иначе, но он сдаст двух агентов, которые нас в данный момент интересуют. А потом, даже если мы его помилуем, он не сможет жить опозоренным. Ведь эти люди умрут страшной смертью по его вине. Такой человек, как Озирский, после этого и застрелиться может. Из пяти человек, которые видели эту схему, я уверен в одном – в себе! – Уссер глумливо смотрел на Мамедова. – Да-да, Алик, ты ведь читал детективы. В частности, незабвенную Агату Кристи. Пока не найден истинный преступник, подозреваются все, у кого была ВОЗМОЖНОСТЬ. Припоминаешь «Смерть в облаках»?

– Конечно, – кивнул Мамедов. – Я читал её в подлиннике.

– А что касается МОТИВОВ, то они не так уж важны. Но всё-таки интересно, что же могло толкнуть нашего коллегу, даже друга на связь с ментовкой. Какой здесь психологический момент? Потом подумаем, когда узнаем имя. А пока…

Зазвонил телефон, и Али взял трубку. Через минуту он передал аппарат Уссеру.

– Вас, шеф. Кажется, наша лавочка накрылась.

Семён Ильич молча внимал словам, которые для других остались тайной. Посасывая сигару. Уссер хмурил и без того морщинистый лоб, а ненависть уходила из его узковатых и вместе с тем выпуклых глаз. В глубине зрачков загорались огоньки – так всегда бывало, когда он увлекался каким-то новым, перспективным проектом.

– Я понял. Да, до свидания. Я уже кое-что предполагаю. Разберусь на месте, а завтра, часиков в пять, вам позвоню. Да, клиентов придётся огорчить, но я предупреждал их представителя. Неустойку заплачу, как договорились. Всего доброго.

Уссер передал телефон Мамедову, подумал немного. Потом, вынув изо рта сигару, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза.

– Что ж, Андрей, тем хуже для тебя. Состав остановили, а схему передали в Баку по факсу. Круг подозреваемых резко сузился. Менты подставились и обрекли на провал свою агентуру…

Глава 3

Озирский выше из кофейни гостиницы «Дружба» вместе с пожилой дамой в очках. Коротко подстриженные седые волосы, древнемодная вязаная кофта, старые, тёмно-серые брюки свидетельствовали или о крайней нужде этой дамы, или о её демонстративном презрении к всевозможному барахлу.

Бабуля, однако, имела подвижное, сморщенное лицо и стреляла из-под толстых стёкол очков озорными светлыми глазами. Из одного кармана кофты у неё торчал обычный блокнот с пришпиленной к нему пластмассовой шариковой ручкой, из другого – с трудом раздобытая пачка «Беломора» и коробок спичек.

Дробно барабаня по лестнице стоптанными баретками, пожилая дама взлетела на четвёртый этаж, к забронированному Озирским номеру. У одной из его знакомых журналисток, Надин Фёдоровны Галановой, накопились к Андрею вопросы. Она хотела уточнить некоторые скандальные подробности жизни Владимира Кривопляса, сделавшего огромные деньги на перепродаже гуманитарной помощи.

В отличие от прочих дурачков, милейший дядя в очках и с «демократической» бородкой, воровал понемногу и не сразу. Он изымал из каждой партии по капельке, приспособив под склад несколько скупленных им гаражей на окраине города. Более того. Кривопляс часто делал взносы в пользу детских домов и интернатов для престарелых. Он числился в списке благодетелей. Жертвовал от имени одного из совместных предприятий. Благодаря активной богоугодной деятельности и умелой ненавязчивой рекламе Кривопляс вошёл в поле зрения агентства, специализирующегося на светской хронике, которое и представляла Надин Галанова.

Она как раз собиралась опубликовать интервью с Кривоплясом, выбрав его в качестве положительного примера в укор обнаглевшим бизнесменам-спекулянтам. Но тут до неё окольными путями дошли слухи о бешеном «забурении» героя и об интересе к нему сотрудников криминальной милиции. Но Кривопляс, прослышав об уточке информации, молол что-то неправдоподобное даже с точки зрения дилетанта. И потому Надин решила связаться с Озирским, чтобы прояснить всё досконально.

В номере, куда они вошли из коридора, никого не было. Густо-жёлтые шторы под вечер стали серыми из-за пасмурного неба и мутных, давно не мытых стёкол. По улице Чапыгина сильный ветер нёс пыль, увядшие листья из сквера напротив и бумажки со стороны магазинов и рюмочной. Гостиница размещалась по соседству с телецентром, что было удобно и для Озирского, и для его многочисленных посетителей.

В милицию агенты и свидетели шли неохотно, домой Андрей тоже не мог их пригласить. Во-первых, в целях безопасности, во-вторых, страдали мать и дети. К тому же, под видом доброжелателей к Андрею могли проникнуть киллеры и прочая нечисть, которой было не место в его доме. Несколько раз Андрей пробовал встречаться с нужными людьми в своей машине на улице, но потом плюнул и добился разрешения забронировать номер в «Дружбе».

Теперь, в случае чего, до телевидения было рукой подать, да и за людьми следить стало практически невозможно. То, что они посещали гостиницу, не говорило ровным счётом ни о чём. Окно номера находилось в торце здания, и по вечерам он освещался синим светом от букв на здании телецентра.

Андрей включил ночник на тумбочке и уселся на кровать, скинув кожаную куртку и оставшись в джинсах, джемпере и остроносых туфлях. Талию его перетягивал кожаный пояс, шириной сантиметров в двадцать, с многочисленными кармашками и тремя пряжками на ремешках.

Надин, усевшись рядом, свернула оставленное здесь перед походом в кофейню капроновое пальто с воротником из искусственного меха, устроила его на коленях и вынула из кармана пачку «Беломора» вместе со спичками.

– Закурить хочешь? – скрипучим голосом спросила Галанова, со свистом продувая папиросу.

– Спасибо на добром слове, но мне по вкусу другие. – Озирский вынул пачку «Мальборо» и такую же фирменную зажигалку.

Спрятав свой полупустой коробок, Надин прикурила у Андрея, и номер наполнился вонючим дымом.

– Так чего ты мне про Кривопляса сказать можешь? – Галанова, как всегда, говорила сердито – будто каркала.

– Кривопляс – это фамилия или кличка? – Андрей, вытянув вперёд ноги, пускал медовый дым в потолок.

– Фамилия. – Надин, блестя очками, удивлённо приоткрыла рот. – Ты что, нескольких знаешь?

– Двоих, – сразу же ответил Озирский. – У одного из них это кликуха. Он танцевал в ансамбле – давно, ещё ребёнком. Потом заболел полиомиелитом, весь скрючился, но страсть свою не оставил. Несколько раз привлекался за незаконную торговлю лекарственными препаратами, когда в одни упаковки подсовывал другие лекарства. Из-за тотального дефицита всего и вся люди на это велись. Результатом стали несколько смертельных случаев. А твой Кривопляс действительно снабжает перекупщиков в ларьках товарами, поступающими по линии гуманитарной помощи. С ним этим утром беседовал мой друг и коллега. Володя Маяцкий приехал прямо в офис со списком обнаруженных товаров. Кривопляс заявил, что ларёчники его оклеветали, чтобы выгородить своего настоящего поставщика. Но у нас, естественно, есть на него надёжные материалы, которые мы в нужное время предъявим. Тебе, Надя, я бы посоветовал интервью из номера снять, но о нашем с тобой разговоре тоже никому не сообщать. Сделай вид, что ему поверила. А главный редактор, мол, в связи с циркуляцией слухов счёл публикацию несвоевременной…

Галанова, раздавив окурок в пепельнице, встала с кровати и подошла к темнеющему окну. Внизу медленно ползли машины и автобусы, которые парковались у входа в гостиницу и в телецентр.

– Вот ведь исусик сволочной – всем мозги впарил! Старух кормил, приютам жертвовал… Докажи теперь, что он вор! Никто и не поверит.

– Поверят, Надюша, обязательно поверят. Мы уж постараемся.

Андрей с тоской посмотрел на прикрытые одеялом подушки – ему хотелось подремать хотя бы несколько минут.

– У вас хоть второй-то экземпляр этого списка есть? Может, мне по дружбе одолжишь?

Надин шумно выдохнула, провела рукой по лбу, отбросив назад седые волосы. Потом уселась в кресло, стиснула пальцами подлокотники.

– Во-первых, вам же лучше – у меня он сохранится надолго. И вряд ли кто будет в моём подвале его искать. Во-вторых, я ему устрою такую рекламу, что мало не покажется!..

– Хорошо, один экземпляр списка я тебе передам, – немного подумав, решил Андрей. – Только без консультаций со мной публиковать его не будешь. Конечно, Кривопляс сделает всё для того, чтобы выскочить из дерьма, но мы тоже не лыком шиты.

Озирский сонными глазами смотрел на пожилую женщину, которая сгорбилась в кресле под тяжестью обрушившейся на неё правды. Он чувствовал, как Надин постепенно теряет остатки веры в добро и справедливость – ведь она так восхищалась бескорыстным подвижником! Даже не сразу поверила в россказни о Кривоплясе, потребовала представить неопровержимые доказательства, потому что знала, как шельмуют порядочных людей. Слишком горьким оказался её собственный опыт, и Надин всегда старалась дать человеку шанс оправдаться.

Они познакомились полтора месяца назад, и Андрей уже знал о жуткой судьбе Галановой. Родители её были репрессированы и не вернулись, родственников никаких тоже не осталось. Воспитывалась Надя в детдоме для детей врагов народа, окончила ремесленное училище, работала на заводе. В Университет поступила в пятьдесят седьмом году, в возрасте двадцати шести лет.

Сейчас, в шестьдесят, бедняга снова не имела семьи, жила в коммуналке на проспекте Щорса. Но большую часть времени проводила в полуподвальном помещении редакции, частенько оставалась там ночевать. Окончив два факультета, зная пять языков, имея филологическое и журналистское образование, Надин так и не сумела сделать карьеру, устроить семейную жизнь.

Сын Галановой погиб в армии в мирное время. Несколько лет назад его привезли в цинковом гробу, и дотошная мать настояла на вскрытии. На шее парня обнаружился след верёвки, на теле – синяки и ссадины. Надин Фёдоровна никогда не была замужем, прижила ребёнка от переводчика-интеллигента, а разрушать его семью не захотела. Теперь она осталась одна, как перст, и всецело отдалась любимому делу – журналистике.

Но перед тем был период, когда молодая пенсионерка повадилась навещать Удельный парк, чтобы не оставаться в своей коммуналке. Там она стала душой компании, состоящей из таких же неустроенных стариков и старух. Все дни они проводили за домино, выпивкой и пением непристойных частушек. Так бы, наверное, и скатилась Галанова по наклонной, но совершенно случайно встретила старого знакомого, с которым вместе училась в Университете. Он и пристроил горемыку в редакцию только что образованной газеты, занимавшейся публикацией разнообразных «жёлтых» материалов. Не случись этого, Надин когда-нибудь нашли бы мёртвой под кустом или выловили из Невы…

– А как он мне лапшу на уши вешал! – вдруг хрипло вскричала Галанова.

После она прибавила несколько ругательств, которым научилась в Удельном парке, и с Озирского даже слетел сон. Кудлатая голова журналистки в свете ночника казалась огромной, как у Бабы-Яги из детских книжек; кроме того, у неё был такой же крючковатый нос. Линзы на очках Надин жутко вспыхнули, и Андрей встряхнулся.

– А что ему ещё делать? Каяться перед тобой и виниться? Дескать, бес попутал? Конечно, будет отпираться, пока не прижмут его по-серьёзному.

– Я даже не об этом – тут понятно. – Галанова жёлтыми пальцами снова достала папиросу, и Андрей обречённо приготовился опять нюхать гадкий дым. – Я ему осторожно намекнула на слухи. Попросила прокомментировать, если возможно. Так он, сучок, заявил, что накопил громадный долг – именно из-за благотворительных проектов. Он, видите ли, по простоте душевной угодил в лапы рэкетиров, и теперь вынужден вертеться. Кому, мол, так уж плохо, если он немного стащит оттуда и отсюда? А его на счётчик поставили, деваться некуда. – Надин, прищурившись на ночник, сжимала папиросу железными зубами. – Он умолял молчать, но я решила, что тебе пригодится.

– Мне? Пожалуй. Значит, говорит, на счётчик попал? Не похож он на такого лоха. – Андрею очень хотелось лечь, дать отдохнуть ноющей спине, но он стеснялся поступать так при даме.

– Я бы подумала, что он врёт, – продолжала Галанова, глубоко затягиваясь. – Но Кривопляс был весь прямо синий. Сумму ему одолжили, чтобы внести залог в совместное предприятие, находящееся под контролем тех же самых бандитов. А он возьми и пусти деньги на ремонт детдома. К нему обратились в последней надежде, потому что никто не чесался. Там чуть крыша не рухнула. Я-то ещё сама не проверяла – это в область надо ехать. Вот разберусь и решу, что по поводу Кривопляса думать. Между прочим, он мне интересную вещь сказал, которая напрямую к делу не относится. Якобы, если он не расплатится, его или убьют, или заберут навсегда. Кроме того, та же участь грозит его жене и детям. Их могут похитить в качестве уплаты за долг – с концами. Теперь у них якобы такой закон, у бандюганов. Куда это их заберут, интересно? Слышал что-нибудь про это?

– Всё может быть, – задумчиво сказал Озирский. – Ты в точности передаёшь его слова?

– Милый мой, я всю жизнь со словом работала! – раздражённо вскинулась Галанова. – Уж как-нибудь не перепутаю. По крайней мере, смысл именно такой. Это реально, как ты думаешь? Неужели за долг теперь забирают жену с детьми?

– А почему нет? Вполне могут. – Озирский с интересом смотрел на Галанову. – Ты мне подбросила очень важную информацию. Здесь не всё так просто, как мне показалось сначала. В скором времени я подъеду к тебе в редакцию, и там мы поговорим. А пока, извини, я вынужден заниматься другими делами. Поверь, век бы с тобой сидел, да не получится. С Кривоплясом пока не встречайся, если он на счётчике. Можешь и сама под раздачу попасть.

Надин, оставив «бычок» в пепельнице, поднялась и застегнула пальто.

– Заезжай, буду рада. Может, и моя помощь пригодится.

– Это уж точно! – невесело усмехнулся Озирский, подтягивая к себе телефон.

Проводив Галанову до дверей номера, он вытряхнул полную пепельницу, открыл окно и решил вскипятить себе чаю. Во рту пересохло, голос стал сиплым, и Андрей то и дело кашлял. Ещё до прихода журналистки в гостиницу позвонила Мария Георгиевна и сказала, что Андрея разыскивает некий Аверин Николай Николаевич, который, похоже, очень нервничает. Он очень просит поскорее перезвонить, потому что дело не терпит отлагательств.

С профессором Авериным Озирский был знаком с прошлого года, когда у того обворовали квартиру. Похищенное удалось быстро вернуть – правда, не полностью. Кое-какие драгоценности и коллекционные ножи ворюги успели загнать, но в целом профессор остался доволен работой сыщиков. Он даже поблагодарил их через газету, но после этого пропал. Телефон Озирского тогда не спрашивал, а сейчас, видимо, нашёл через адресное бюро.

Андрей набрал его номер и услышал глухой голос, совсем не похожий на тот, весёлый и чистый. Николай Николаевич говорил совсем по-стариковски. Темп речи замедлился, и язык. Похоже, плохо слушался его. После кратких приветствий профессор перешёл к делу. Похоже, у него действительно произошло что-то невероятно ужасное, потому что Аверин заговорил сбивчиво, путано, то и дело забывая слова – такого с ним раньше не бывало.

– Андрей Георгиевич, я вас умоляю… Вы не знали моего сына. Я понимаю, всё сложно, и это не телефонный разговор. Но речь идёт о жизни и смерти молодого парня. На меня плевать, я сломан судьбой, давно хочу разделаться со всеми долгами, перестать коптить небо. Но сегодня я получил письмо, которое обязательно вам покажу. Я верю в вас, потому что более надёжного человека не знаю. Скажите сразу – можете заехать ко мне? Если не помните адрес, я скажу.

– Точно не помню, – признался Андрей. – Вроде бы, на Витебском. Я приеду, раз такая беда.

– Понимаю, вы очень заняты, и я не смею… – Профессор окончательно запутался, потом всхлипнул. – История какая-то тёмная. Простите, я так волнуюсь! Потом, когда я соберусь с мыслями, вам станет легче. Только не приводите с собой людей из милиции. Таково было условие тех, кто прислал письмо.

– А я? Тоже ведь из милиции! – удивился Озирский. Он взял с тумбочки большую кружку и отхлебнул чаю.

– Вы – особая статья. Умеете работать ювелирно, а также хранить тайны. Это должно быть вроде как частное расследование.

– Что за письмо? – Андрей понял, что отдохнуть ему не придётся. – У вас какие-то версии есть?

– Я теряюсь в догадках, честное слово! – Профессор то кашлял, то чем-то шуршал и звенел. – Там речь идёт о моём сыне Антоне. Он пропал десять дней назад. Нет, вру, прошло уже пятнадцать дней… Совсем память стала дырявая. Я почему ещё ошибся? Антошка, бывало, не ночевал дома и по пять суток. Десять дней назад я серьёзно забеспокоился, потому что ни у кого из друзей сына не нашёл. С тех пор от него было никаких вестей, и вот сегодня я достал из ящика конверт…

– Я приеду к вам вечером, – перебил Озирский. – Вас устроит половина восьмого?

– Да-да, конечно. Я вас надолго не задержу. – Аверин немного повеселел.

И вот сейчас, уже вечером, глядя на окно, наполовину закрытое шторой, Озирский пытался представить себе высокого жилистого мужчину со шкиперской бородкой, без усов, в рубахе защитного цвета с расстёгнутым воротом и в вельветовых брюках. По здоровому румяному его лицу было видно, что большую часть своей жизни Аверин провёл на свежем воздухе.

Да, Николай Николаевич много бродил по земле, получал горы писем, в том числе и от уголовников, болтающихся в разные времена на золотых приисках Бодайбо. Раньше Аверин обладал громким, энергичным голосом, чеканил слова, никогда не ставил в конце фраз многоточия.

Что же у него там стряслось? В прошлом году у профессора была жена, трое детей, внуки. Кроме той самой кражи, он не имел особых неприятностей. Помнится, Озирский тогда обронил, что при затруднениях криминального характера можно обращаться лично к нему. Профессор сообщил, что с трудностями привык справляться сам, но, конечно, воров искать не умеет. А вот с теми, кого уже нашли, общался достаточно и накопил в этом кое-какой опыт.

Сейчас же почтенный профессор явно в шоке, более того, в глубочайшей депрессии. Но почему? Вроде бы, сильный человек, умеет держать удар. Там, в Бодайбо, слюнтяй просто не выжил бы. Видимо, дело действительно серьёзное, раз Аверину запретили обращаться в милицию.

Впрочем, эту угрожающую фразу, насколько знал Андрей, писали как раз со страху. Рассчитывали на то, что адресат струсит и не привлечёт к делу профессионалов, которых писавшие как раз и боялись. Сын пропал, больше двух недель его нет – и вдруг не заявлять в милицию! Странно, что профессор до сих пор этого не сделал…

Озирский решил предупредить Маяцкого о том, что едет по делу на Витебский проспект. Затем Андрей достал свою записную книжку с золотым вензелем «А.О.» на обложке под гранит и вслух послал себя в даль заоблачную. Он ведь обещал сегодня вечером быть у Севки Грачёва на Кировском, но совершенно забыл об этом. Видимо, мозг уже не справляется с наплывом разнообразной информации, а отдохнуть никак не получается.

Всеволод обещал поподробнее рассказать о том, как задерживали и разминировали поезд «Камикадзе». Всё прошло удачно, и можно было списать дело в архив, но Андрей хотел удовлетворить свой личный, чисто человеческий интерес. А что, если совместить эти два дела? Можно взять Грачёва с собой, но представить его, к примеру, журналистом – вроде той же Галановой. А по дороге, в машине, выслушать увлекательные подробности, доложенные Грачёву Борисом Гуком и Тенгизом Дханинджия, которые вчера вечером вернулись из Азербайджана.

Кировский проспект вишнёвая «пятёрка» пролетела быстро, и вскоре Андрей уже звонил в дверь Грачёва. Открыла ему Севкина мачеха Лариса Мстиславна – стройная миловидная особа с ярко-рыжими волосами, в бледно-зелёном пушистом джемпере и тёмно-серой юбке, застёгнутой сбоку на три большие пуговицы.

– Ой, кто пришёл! – Лариса искренне обрадовалась и улыбнулась, украсив щёки пикантными ямочками. О недавнем утреннем визите Андрея она ничего не знала. – Сколько лет, сколько зим! Милый мой, как у вас дела? Мама, надеюсь, здорова? А малыши?

– Благодарю вас, пока всё в порядке. – Андрей не сдержался и галантно поцеловал Ларисе руку.

– Вы-то, как всегда, молодцом! – Лариса сияющими глазами смотрела на Андрея и любовалась им. – У меня в семье сотрудники органов и были, и есть, а потому тревога уже всосалась в кровь. Когда вы надолго пропадаете, мне кажется, будто опять что-то случилось, как зимой, на этом окаянном поле в Ручьях. Сейчас плечо не беспокоит, а, Андрей?

– Нет, всё прошло. Я почти перестал вспоминать человека, который целился мне в сердце.

– Ой, извините, заговорила я вас! – встрепенулась Лариса. – Вы к Севочке?

– Да, если позволите. Мы договорились сегодня встретиться. Он дома, никуда не сорвался?

– Недавно приехал, только успел поесть. Вы будете раздеваться?

– Да нет, мы сейчас уходим. Не хотелось бы терять время.

– Ох, опять уходите! – Плечи Ларисы опустились, а углы губ обиженно опустились. – Ладно, значит, так надо…

Андрей вспомнил, что когда он поднимался по лестнице, из-за дверей доносились звуки рояля – там в бешеном темпе играли гаммы. Дверь в комнату Севкиной сестры оказалась открытой, и Андрей сначала увидел крышку рояля, потом – непосредственно Дарью. Она выглядела, мягко говоря, странно, да и вела себя неадекватно.

Озирский плохо знал сестру Грачёва, но мог поручиться, что в таком виде не заставал её никогда. Девчонка сидела на вертящейся табуретке только в узеньких кружевных трусиках и таком же лифчике, а всё её тело лоснилось от пота. На сервировочном столике рядом с роялем стояли чашка кофе и пепельница с окурками.

Лариса ушла на кухню, а Андрей, задержавшись у двери комнаты, перехватил Дашин взгляд – отрешённый и печальный. Вдруг она загадочно улыбнулась, крутанулась на табуретке, и Озирский увидел сквозь мокрое от пота кружево тёмные соски. Подавив раздражение, он всё-таки ещё взглянул туда, в комнату. Дарья теперь курила, всё с той же полуулыбкой рассматривала гостя, словно сравнивая его с кем-то. Никогда, даже у самых пропащих потаскух, не замечал Озирский такого бесстыдно-оценивающего взгляда. Волосы цвета воронова крыла свисали по обеим сторонам её смугло-бледного лица.

– Привет! – Всеволод, в белой рубашке с галстуком, встал из-за письменного стола, где изучал очередное дело. – Выпьем кофе? Или ты хочешь пообедать? Знаю ведь, что голодный…

– Нет, спасибо. Я хотел бы попросить тебя составить мне компанию. И по дороге ты расскажешь мне про эшелон с наркотой.

– Составить компанию? А в чём дело, если не секрет? – Грачёву явно не хотелось больше никуда ехать. – У тебя опять нет времени? Мы же заранее договорились.

– Да, но позвонил мой знакомый и задал головоломку. Я только об одном тебя попрошу – не проговорись, что работаешь в милиции. Я тебя представлю «жёлтым писакой» – так будет лучше.

– Допустим, я так и представлюсь. – Грачёв покусал губу. – Но к чему всё это?

– Я хочу помочь одному очень порядочному и умному человеку. У него что-то произошло – он почти безумен. К тому и сын пропал две недели назад. Аверин просил не приводить с собой ментов, но у меня другое мнение.

– Ладно, доверимся твоей интуиции, – решил Всеволод. – Сейчас я свободен, поэтому могу с тобой поехать. Это далеко?

– На Витебском, угол Благодатной, – быстро ответил Озирский.

– Ты на машине?

– Само собой.

– Хорошо, что я без тебя пообедал, – пробурчал Грачёв. – Как чувствовал, что опять весь вечер пойдёт кувырком. Хоть один-то раз могу я расслабиться после такой нервотрёпки?..

– Ты стал таким же нытиком, как Захар. Видимо, быть начальником очень трудно, – подколол его Озирский. – Именно поэтому я никогда не соглашусь занять руководящее кресло.

– Скорее бы Петренко вернулся, а то меня текучки накопился полный сейф! – Грачёв открыл шкаф, снял с плечиков пиджак.

Застёгивая пуговицы перед зеркалом, он увидел, что Андрей напряжённо смотрит на стену, за которой опять рассыпались гаммы.

– Тебя Дашка уже достала, а мне так жить приходится! – Всеволод по-своему понял взгляд друга. – Надо бы к Лильке перебраться, С двумя детьми и то легче, чем с одной великовозрастной дурой…

– А что с ней вообще-то происходит? – оживился Озирский. – По-моему, раньше она другая была.

– Она никогда не отличалась приятными манерами, а теперь вообще с тормозов сорвалась. Если тебе это интересно, могу кое-что сказать…

Озирский испугался, что Грачёв сейчас пойдёт вправлять сестрице мозги, и они потеряют драгоценное время. Но тот, похоже, больше всего на свете хотел поскорее убраться из дома.

– Смотреть на неё противно!

Всеволод скрипнул зубами, и глаза его метнули молнии. Они были сейчас так похожи с сестрой, что Андрей едва не рассмеялся.

– Курить, стерва, начала! А я ничего сказать не могу, мать с бабкой тоже – все курим. Вроде как и права не имеем запрещать. Но ей-то ещё семнадцати нет! Ребёнком считается, а уже, вижу, загуляла…

Всеволод вышел в прихожую, Андрей последовал за ним. Дверь в Дарьину комнату оказалась предусмотрительно закрыта. Её брат вытащил из стенного шкафа чёрный, в заклёпках, макинтош, быстро натянул его и открыл дверь на лестницу.

– Хамит и хамит, особенно маме Ларе. Бабушке тоже достаётся. Меня-то она боится, знает, что даже врезать могу. Примерно за две последние недели вообще оборзела. И пьяная приходит, и ночует, где попало. Сами, между прочим, виноваты – нашли гения, вознесли до небес, пылинки с неё сдували. Вот и получили манию величия – теперь никакой психиатр не вылечит. Если сейчас Дашке не обломать рога, она мать с бабкой в могилу сведёт. Надо бы прикинуть, как это лучше сделать. Я бы закрылся с ней в комнате и заставил курить до потери сознания, чтобы заблевала всё…

– Дело твоё. – Озирский теперь хотел закончить этот разговор и поскорее перейти к обсуждению деталей операции по задержанию поезда «Камикадзе»…

* * *

Николай Николаевич Аверин встретил приехавших у парадного, но Андрей не узнал его и чуть не прошёл мимо. Профессор похудел, опустился, и выглядел сейчас безумным. Кроме того, теперь не носил бороды, был гладко выбрит – видимо, перед важной встречей. На это указывал и сильный запах одеколона, которым профессор окропился не в меру обильно.

Аверин был в синем берете с хвостиком, в чёрном плаще; со сложенным зонтом в руках. Когда профессор окликнул Андрея, тот обернулся и вздрогнул – перед ним стоял глубокий старик. Маленькие мутные глаза его напряжённо смотрели из-под цилиндровых линз очков; серые губы беззвучно шевелились, словно Аверин считал в уме. Дрожали и большие руки со вспухшими венами, все в пигментных пятнах.

– Добрый вечер, молодые люди! – Николай Николаевич пристально смотрел на вылезающего из машины Грачёва.

Озирский поспешил представить своего спутника:

– Познакомьтесь – Всеволод Двосько, представитель «четвёртой власти».

– Вы с телевидения? – Аверин снял очки и стал протирать их, мигая покрасневшими веками. Озирскому показалось, что он совсем недавно плакал.

– Нет, я из вновь созданной газеты. Специализация у нас соответствующая. Сенсации, острые сюжеты, какие-то невероятные события, – совершенно невозмутимо сказал Грачёв. – Андрей попросил меня поехать с ним, потому что наше издание располагает обширным банком данных относительно преступного мира Питера. Пойдёмте в дом, мне не хотелось бы долго здесь стоять…

– Да, извините, я совсем рассеянный стал! – Аверин пропустил гостей на лестницу и сам вошёл вслед за ними.

Та самая трёхкомнатная квартира, в прежние времена сверкающая и ухоженная, с лакированными полами и тщательно вычищенными коврами, теперь предстала собственным призраком. Прошёл всего год с тех пор, как Андрей был здесь, а новые обои уже покрылись пятнами, вещи валялись, где придётся, домашняя и уличная обувь громоздилась горой посередине передней.

Аверин предложил гостям выбрать себе из кучи домашние туфли, а потом махнул рукой и разрешил пройти прямо в ботинках. Далее осведомился, чего они больше хотят, чаю или кофе. Пока грелся чайник, Аверин воодушевлённо расписывал достоинства бутербродов с килькой и крутым яйцом, которыми теперь преимущественно и питался. Потом он пригласил гостей в свой кабинет, комнату метров в шестнадцать, с громадным письменным столом, заваленным бумагами и образцами всевозможных пород. Шторы криво висели на окне, и на подоконнике тоже лежали камни, стояли картонные коробки. Чтобы сберечь время, гости от угощения отказались.

– Что с вами случилось? – Озирский, наконец-то усадив суетящегося хозяина напротив себя, положил свою руку на его локоть. – Мы вас внимательно случаем. Не волнуйтесь, возьмите себя в руки и рассказывайте.

– Слушаете? – Аверин достал новый, чистый платок. И снова протёр очки – похоже, они постоянно потели от слёз. – Что ж, слушайте, как в жизни бывает. Андрей Георгиевич, я вижу, что вы запомнили моё жилище не таким, и очень удивились. Да и меня не сразу узнали – так сильно я изменился. Наверное, слишком долго я был счастлив, ребята. Теперь пришло время платить по счетам. Андрей, вы знали мою жену? Нет? Её звали Люба. Она носила старомодную высокую причёску, а в ней – настоящий черепаховый гребень. Это единственное, что осталось у неё от бабушки. Все восхищались: «Прелестная вещица, антиквариат!» и просили продать, но она отказывалась. У Любы были по-младенчески прозрачные, незабудковые глаза. В последние годы она перестала красить брови, и я полюбил их естественный цвет. А там, в огороде, я не увидел ни гребня, ни голубых глаз. Всё было черно и дымилось…

– На огороде? Дымилось? – Андрей даже побледнел от страшной догадки. – Был пожар?

– Слухи о тяжёлой зиме начали циркулировать ещё весной. – Аверин отрицательно покачал головой, давая понять, что догадка Озирского неверна. – Мы решили часть дачного участка засадить картофелем. Разумеется, его нужно было окучивать, полоть, поливать. Но в тот день я ехал на дачу под Старую Ладогу, уже зная, что поливать огород не придётся. Ещё в электричке я услышал далёкие раскаты грома и увидел, что заходит гроза. Почему-то мне не сиделось в городе, хотелось туда, к семье. Как вы понимаете, я много времени прожил под открытым небом, видел бураны, ураганы, смерчи, лесные пожары, весенние паводки. Но никогда так не сжималось моё сердце, как в тот день, десятого июля. А когда я вышел на платформу, увидел тучу – свинцовую, с жёлтым подбрюшьем. В середине тучи будто бы кипела пена. Едва я спустился с платформы, начался дождь. У меня был с собой зонт, но я понимал, что он мало чем поможет. Тут подвернулся автобус, и я вскочил на подножку. Сквозь стену дождя, под грохот грома, в отблесках молний мы въехали на гору, где стоял в числе прочих и наш домишко. Там я вышел и бегом побежал к своей калитке, радуясь, что уже нахожусь на месте…

Грачёв и Озирский слушали очень внимательно, забыв о своих делах, не косясь на часы и не считая минуты. Аверин улыбался им растерянно, как склеротик, и губы его дрожали.

– Я тогда ещё умел быстро бегать. Сейчас даже представить такое не могу – ноги будто свинцом налиты. А тогда я нёсся, прыгая через лужи. Люба, две наши дочери и два внука были в огороде, когда началась гроза. Младшему недавно исполнилось пять, старший уже перешёл в четвёртый класс. Когда пошёл дождь, они, укрывшись брезентом, уселись на крыльце, прижавшись друг к другу. Они так часто делали, и я. когда был с ними, составлял компанию. Но в тот момент я находился ещё за забором, на тропинке. И ведь надо было такому случиться, что мощным порывом ветра с дома сорвало громоотвод! Я бежал к ним, чуть не упал, поскользнувшись в луже. Я уже видел их всех… Внуки мне ручонками махали, смеялись. Я тоже салютовал, подняв кулак к плечу. И вдруг в полнейшей тишине всё озарилось неземным голубым светом. Я, наверное, ослеп на несколько мгновений, а потом оглох. Причём до того, как ударил гром, потому что не слышал шума дождя. Я гром скорее почувствовал. Под моими ногами содрогнулась земля, и я упал в траву, в кусты. И ещё я помню волну тепла, которая накатила на меня с той стороны, от дома. Мне никогда не забыть этого, никогда! Знойный вихрь унёсся прочь. Полетел дальше, к речке. В наших широтах такого никогда не бывало. Я, ничего понимая, поднялся, открыл калитку. В ушах у меня звенело, и ноги подгибались. Я сначала даже ничего не понял. Видел только брезентовую гору на крыльце, а над ней – дымок. Я закричал, уже не помню, что, и побежал к ним. Из соседних домиков выскочили люди, бросились ко мне. Когда мы откинули мокрый брезент, все пятеро были уже мертвы. Врачи потом сказали, что их накрыло сразу, одним разрядом. Ведь кругом всё было мокрое, и они сидели, тесно прижавшись…

Андрей, наконец-то всё понявший, стиснул зубы и замер. Он резко откинул голову назад – так, что хрустнула шея. Всеволод прикрыл ладонью рот, словно желая задержать ненужные и жалкие соболезнования.

Аверин повернулся направо, указал на фотографии в чёрных рамках:

– Вот они, родные мои. Теперь навсегда со мной… – И старческая его рука задрожала ещё сильнее.

Пожилая дама с черепаховым гребнем в причёске, интеллигентная и добродушная, смотрела на них совершенно живыми глазами. Казалось, губы её сейчас дрогнут, приоткроются, а морщинки у глаз станут глубже. Две молодые женщины, одна из которых была похожа на мать, а другая – на отца, тоже будто бы с интересом рассматривали незнакомцев, оказавшихся в кабинете главы семьи. Старший мальчик гордо позировал с удочкой и ведёрком, младший видел на карусельном коне. И по всем пяти портретом будто пробегал голубой отсвет той молнии, которая оборвала их жизнь.

– За что же их так? – удивлённо спрашивал Аверин. – Никому ничего дурного… Сейчас, когда все озверели, редко встретишь таких открытых, душевных людей. Там, на даче, церковь есть. Батюшка сказал, что убитые молнией любезны Богу. Их взяли на небо, потому что они были праведники. Почему я не стоял ближе? Почему не успел взойти на то крыльцо? Сейчас был бы вместе с ними. Не достоин, наверное, грешен. Извините, я отвлёкся, но хочется всё объяснить подробно. Антоша, наш младший, с тех пор перестал ночевать дома. Ему казалось, что мать и сёстры здесь, ходят по коридору, по комнатам. Он просыпался с мыслью, что всё страшное ему приснилось, а потом начинал плакать. А потом вдруг я заметил, что он сделался другим – болтливым, расторможенным. Стал часто, не к месту смеяться, а в речи появились жаргонные словечки. Раньше такого никогда не было, и я забил тревогу. Спиртным от Антона не пахло, но глаза подозрительно блестели. Ни малейшего запаха перегара, но Антон был неадекватен…

– Я всё понял, Николай Николаевич, – резко сказал Озирский. – Кстати, где ваша капитанская трубка? Давайте закурим.

– Трубку нужно спичкой зажигать, – преподавательским тоном сказал Аверин. Он и впрямь достал коробок и стал набирать трубку табаком из бумажного пакетика.

– Когда вы его впервые застали в таком состоянии? – нарушил молчание Всеволод.

– В конце июля. Числа примерно двадцать восьмого… Точно, это было воскресенье, и я приехал с дачи. Разумеется, погибших уже похоронили, но огород-то остался. Я там долго сидел на крыльце, курил, вспоминал их, плакал. Соседи пытались меня утешить, но тщетно. Потом я собрал кое-какие вещи и вернулся домой, вот в эту квартиру. Тогда Антон впервые меня поразил. С ним вообще невозможно было разговаривать…

– А каким образом он исчез? – продолжал Грачёв, потому что Озирский сидел неподвижно и смотрел на портреты.

– Это случилось в пятницу, тридцатого августа. Я. поверьте, все эти события в верхах пропустил мимо сознания, да и сын тоже. Какое нам дело до всей этой грызни карьеристов? В последний раз я встречался с сыном в четверг. Бывало, что он по несколько дней отсутствовал, ночевал у друзей. Говорил, что не может находиться там, где всё напоминает о погибших. И я его понимал, не мог осуждать. Не препятствовал этим отлучкам, поездкам за город, за что теперь себя и казню. Думал, что ему так лучше, а оказалось… С тех пор я о нём ничего не слышал.

– И что, вы вот так сидели и ждали? – удивился Грачёв. – В милицию не пробовали заявить?

– Почему же? Заявил. Отдал фотографию для опознания, всё рассказал. Но пока – никаких результатов. Я уже почти свыкся с мыслью о том, что Тоша тоже покинул меня. Беда не приходит одна.

– У вас есть фотография? Дайте её мне, – потребовал Озирский. – Я размножу, передам в «Секунды», раздам своим людям. Может, кто-то Антона и узнает.

– Я принесу вам фото немного погодя. – Аверин посчитал свой пульс, потёр сердце. – А ведь только что был здоров, как бык! Марафоны бегал наравне с молодыми…

– Такой удар и быка свалит, – заметил Грачёв. – А нельзя ли взглянуть на письмо, которое вы получили?

Аверин пристально взглянул на него, но ничего не сказал. Озирский подумал, что Севка не смог скрыть свой профессиональный милицейский тон.

– Пожалуйста! – Аверин взял со стола и подал Грачёву листок, вырванный из тетрадки в клетку.

Фиолетовыми чернилами, корявым почерком там было написано:

«Н.Н.! Ваш сын жив и находится в руках преступников. Его можно спасти. В милицию не обращайтесь. Могут быть страшные последствия для Антона. Он просит…»

Дальше стояла жирная клякса. Грачёв осмотрел листок, уже не желая изображать из себя корреспондента и жить под девичьей фамилией своей матери.

– Где оно находилось?

– В моём почтовом ящике. Там были «Известия», центральная «Правда» и вот это письмо. Оно пришло без конверта – просто сложено вчетверо.

– Похоже, что писал мужчина, вернее, парень. По постановке почерка видно, что школу он окончил примерно в середине восьмидесятых годов. Что касается последней фразы… Можно предположить. Что под кляксой были слова «о помощи». Правда, автор мог дописать их позднее. Насколько я могу судить, под кляксой вообще нет никаких слов. Авторучка в отвратительном состоянии. Вероятно, человек писал в спешке, боясь, что его застанут за этим. Почувствовав опасность, он спрятал листок и второпях посадил кляксу. А потом, не желая больше рисковать, вырвал листок наискось и отвёз записку сюда, опустил в ящик. Решил, что сообщил достаточно, и вы всё поймёте. Когда вы получили письмо?

Грачёв в упор смотрел на Аверина. Казалось, его глаза потемнели ещё больше, а в зрачках зажглись азартные огоньки.

– Вчера вечером, часов в пять. Я как раз вернулся из института, где преподаю. Я освободился рано, но домой идти не торопился. Сама дорога занимает много времени, да ещё в очереди постоял за маслом. Раньше-то это всё Люба делала…

– Какой институт? – Грачёв посмотрел письмо на свет.

– Горный. Так вот, я открыл почтовый ящик, достал две газеты за вчерашнее число, и мне под ноги вылетел этот листок.

– Значит так, Николай Николаевич! – Всеволод достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение. – Давайте перестанем играть в дурочку и сбросим маски. Андрей решил, что вашим делом должен заниматься не простой милиционер из отделения, а специалист высокого класса. Меня действительно зовут Всеволод, но фамилия моя – Грачёв. Я из оперативно-розыскного бюро. Это бывший отдел по борьбе с организованной преступностью.

Всеволод раскрыл удостоверение и показал его Аверину. Тот шарахнулся назад, закрываясь обеими руками.

– С организованной преступностью? Вы считаете, что здесь замешана мафия? Не может быть, молодой человек! Мой сын в жизни с таким контингентом не общался… Да что вы! Если с ним и произошло несчастье, то по чистой случайности. Бывает же так! Шёл по улице, привязались трое, попросили закурить…

– Бывает, – кивнул Озирский. – Но тогда вам бы не пришла такая записка. Это уже определённый почерк. Им что-то от вас надо, иначе зачем держать Антона у себя, а потом сообщать об этом вам? То, что я привёл к вам Всеволода, чистая случайность. Просто ваше приглашение вклинилось в мой график, и я решил совместить два дела. За один раз я встретился с вами и получил информацию по другому вопросу. А теперь я вижу, что интуиция меня не подвела. Только что им от вас надо?

– Да, никакого выкупа не требуют, явиться никуда не просят. Только извещают о том, что сын жив, и его можно спасти, – задумчиво сказал Всеволод.

Он изучал записку по буквам, но больше ничего не сумел из неё выжать. Далее своё слово должна была сказать экспертиза.

– Но и это – уже сенсация! – Аверин подался вперёд и прижал руки к груди. – Раз жив, значит, ему можно помочь. Он у меня единственный остался! Я вас умоляю… Попробуйте выручить мальчика, иначе я откажусь от дальнейшей жизни. Я потерял всё, вернее, почти всё. Остался один Антон. Надо узнать, что им нужно. Я соберу деньги. Продам драгоценности, вещи, займу у друзей, если своих не хватит. Среди них есть учёные с мировыми именами, и они мне не откажут. Раз вы, Всеволод, всё равно пришли, то помогите мне!

– Постараюсь помочь, но я – не Господь Бог, – буднично ответил Грачёв. – Николай Николаевич, вот вы получили эту записку. Что делали дальше? Почему вы решили обратиться к Андрею? Допустим, здесь сказано насчёт милиции, но дальнейшие ваши действия… Отправились бы, к примеру, в «Алекс». Это – частная лавочка. Знаете про такую? Многие туда обращаются.

– Мы с Андреем Георгиевичем знакомы с прошлого года. Я уверен, что он может всё. Буквально всё! У него обширные связи, агентура. Вдруг кто-нибудь из этих людей видел моего сына?

– Вы, надеюсь, понимаете, что Антон начал употреблять наркотики? – спросил Озирский, снова чиркая зажигалкой.

– Да, я ещё не маразматик. – Аверин так и посасывал свою трубку.

– И вы пришли к выводу, что раз ваш сын связался с наркоманами, его могут знать какие-то знакомые Андрея Озирского? Так? – Грачёв вцепился в Аверина, как клещ.

– Да, так. К тому же, я посоветовался… Вернее, мне посоветовали. Сам я нахожусь в полной прострации, как вы понимаете.

– Кто посоветовал? – сразу сделал стойку Грачёв.

– Девушка… Дай Бог память! Кажется, Лиза Сазонова.

– Это девушка Антона? Сколько, кстати, ему лет? – Грачёв вёл уже настоящий допрос.

– Девятого сентября исполнилось семнадцать… Если исполнилось, конечно. – Аверин болезненно поморщился и отложил трубку.

– Так, а что это за Лиза Сазонова? Они давно ходили вместе? Вы в курсе? – помог Грачёву Озирский.

– Я её раза два здесь видел. Правда, они сразу же вместе с Антоном покидали квартиру, как только я появлялся на пороге. Антон говорил, что Лиза меня стесняется.

– Не типично для современной молодёжи, – заметил Андрей, обмахиваясь картонной папкой, взятой со стола профессора. – Как она выглядит, эта самая Лиза?

– Обыкновенно. – Аверин не понимал цели этих расспросов. – Чёрненькая, волосы гладко причёсаны, сзади хвост. Мой сын блондин, так что Лиза как раз в его вкусе.

– Она похожа на шлюшку? Ну, там, мини-юбка, вызывающая косметика, ажурные колготки? – продолжал сыпать вопросами Всеволод. – Поверьте, это очень важно, иначе я бы не стал тратить время.

– Что вы! Лиза действительно ходит в «варёных» джинсах, но красится весьма умеренно. Разноцветные резинки носит на волосах, как маленькая девочка. У неё такой болезненный вид, она мёрзнет всё время. В августе жара была, до самой осени, а она ходила всё время с длинным рукавом…

Всеволод с Андреем переглянулись, но Аверин не обратил на это внимания. Потом Грачёв снова нарушил молчание.

– Поскольку речь идёт о жизни вашего сына, постарайтесь вспомнить следующее. Как вы встретились с Лизой последний раз, и почему вдруг возникла идея обращаться к Андрею?

– Лиза пришла ко мне вчера вечером. Она была очень напугана, вся дрожала. Попросила прощения на неурочный визит и расплакалась. Потом сказала, что запомнила меня, когда была здесь с Антоном, хотя сын нас друг другу не представлял. Сообщила, что ей пришло письмо. Там сказано, будто Антоша живой и находится в руках преступников. Показала листок. Точно такое же, как у меня, и насчёт милиции то же самое. Лиза просила меня что-нибудь придумать, но я оказался не в состоянии логически мыслить. Всё в голове перемешалось. Я показал Лизе свою записку, и мы оба стали искать выход из положения. Только у неё кляксы не было. Там было написано: «Антон просит спасти». Потом Лиза вдруг вспомнила, что Антон упоминал имя Андрея Озирского. Якобы он помог разыскать украденные вещи и ценности. Я подтвердил, что так оно и было. Тогда Лиза заметила, что вы помогли одному из её знакомых ребят. Имя, правда, не назвала, да я и не спрашивал. Она робко предложила: «Знаете, давайте обратимся к нему! Ведь у Андрея везде глаза и уши. Секретов от него быть не может». Очень просила не звать милицию. Мол, раз дали такое предупреждение, нельзя не подчиниться. Ей тоже пришла мысль дать его карточку в программу. Я сейчас принесу вам фото. – Аверин поднялся и ушёл в другую комнату.

Озирский искоса взглянул на Грачёва просветлевшими глазами:

– Девица подозрительная, как ты считаешь?

– На все сто. Только не надо старика пугать.

– Что бы там ни было, а спасти парня необходимо. Ведь вся семья погибла в один момент. – Андрей замолчал.

Николай Николаевич вошёл, покашливая, в кабинет, с нежностью дунул на фотографию и передал её Озирскому. С цветной фотографии смотрел юноша с румяным симпатичным лицом. На лоб свисали пепельные густые волосы, а на распахнутой груди виднелась иконка на цепочке. Сфотографирован Антон было явно на даче, той самой…

– Цветной ведь даже лучше, правда? – спросил Аверин. – Подойдёт вам?

– Да, отличный снимок, – согласился Озирский. – Я его покажу, может, кто-то и откликнется. – Он спрятал карточку во внутренний карман куртки. – А теперь нам пора. Я вас разыщу, когда будут результаты. Смотрите сегодня телевизор – там будет фотография Антона.

Они встали с кресел и направились к двери. Всеволод, надевая макинтош, спросил:

– Лиза не говорила, где она живёт?

– Нет. Я как-то, знаете, не спрашивал. Она очень запыхалась, когда прибежала ко мне, – вспомнил Аверин.

– Ладно. – Грачёв пожал хозяину руку. – Я понимаю, что утешать вас кощунственно, но всё-таки прошу надеяться на лучшее. Если ваш сын жив, мы постараемся его выручить. Для всех остальных я остаюсь журналистом, который охотится за сенсациями. По крайней мере, вы должны говорить, если кто спросит, именно так. – И Всеволод первым вышел на лестничную площадку. По привычке он осмотрел лестницу, прослушал, нет ли подозрительных звуков, но ничего не обнаружил.

– Вы не смотрите, что Севке только тридцать. Он – профи высокого класса. – Озирский тоже обменялся с Авериным рукопожатием. – Успокойтесь хоть немного, иначе не выдержите. – Андрей тепло улыбнулся и посмотрел профессору в глаза. – Я сделаю всё для того, чтобы спасти Антона. Можете быть спокойны – мне обычно везёт…

* * *

Андрей положил перед девушкой, сидевшей в их тесной комнате за пишущей машинкой «Ятрань» несколько листов. Они были исписаны отнюдь не идеальным почерком, с множеством перечёркнутых фраз и стрелочек-переносов.

Потом похлопал машинистку по плечу:

– Прямо сейчас подготовь мне эти документы. Думаю, разберёшься.

Та молча подгребла к себе черновики, понимая, что сопротивляться бесполезно. Озирский не признавал за своими подчинёнными права на капризы и моментально расставался с любителями покачать права.

Подтянув рукава свободной белой блузки, девушка только уточнила:

– Сколько экземпляров?

– Давай закладку.

Машинистка переложила листы бумаги копиркой и заправила их в каретку. Как только она включила мотор и принялась печатать, вошёл Володя Маяцкий, а за ним – взмокший Аркадий Калинин. Одновременно раздался телефонный звонок. Отдавая фотографию Антона Аверина для демонстрации по телевидению. Андрей оставил и свой номер.

Потому он не удивился, когда юношеский гнусавый голос на том конце провода спросил:

– Милиция?

– Да. – Озирский жестом показал коллегам, что у него важный разговор.

– Я этого парня знаю, Аверина…

– Тогда давай по делу. – Андрей включил лампу. Той, что стояла на столе машинистки, ему не хватало. – Что ты хочешь сказать?

– Я знаю, кто его спёр, – сообщил звонящий. – Авторитеты.

– Как к тебе обращаться? – поинтересовался Озирский.

– Бен Палеев, – тотчас же ответил парень.

– А по-настоящему? – Озирский постучал пальцами по стеклу, соображая, что теперь делать.

– Это настоящее имя, – ничуть не смутился парень. – У меня мать – большая шишка. И я не хочу, чтобы она про меня такое знала. Вам чего нужно, моё имя или сведения об Аверине? – нагло спросил звонящий.

– Чёрт с тобой, хоть горшком назовись. Что ты можешь сказать об Аверине? Ты хорошо его знал?

– Вместе кололись, как не знать! Мы с ним «соломку» на Некрасовском рынке покупали, а потом варили её для старших. И сами тоже… остатки… это самое…

– Слушай, Бен, ты сейчас можешь встретиться со мной? – Озирский не стал откладывать дело в долгий ящик.

– Ёк! – ответил Палеев и хихикнул.

– Ты не хами, понял? – В голосе Озирского зазвенел металл. – Не хотел общаться – фиг было звонить. Я не для трёпа свои телефоны даю. Если маму боишься, так она ничего не узнает.

– Ничего, я так… Давай встретимся на углу Майорова и Декабристов, – поспешно предложил Бен.

– В одиннадцать, идёт? – Озирский посмотрел на часы, прикидывая, сколько времени уйдёт на дорогу. – Только не вздумай гнать туфту или сваливать с места встречи.

– Да нет, – успокоил Бен. – Сказал – приду, значит, приду. Разве что сделают мне «две секунды счастья», но тут я не виноват.

– Ладно, кончаем трёп, – опять рассердился Озирский. – Договорим на проспекте Майорова.

Он положил трубку на аппарат и тут же встретился с тревожным взглядом Маяцкого. Володя с сомнением покачал головой.

– Опять ночью прёшься в тёмный переулок? Одной «маслины» мало?

– Вова, очень важное дело. К тому же, я там буду не один. – Андрей подошёл к машинистке, проверил, далеко ли она продвинулась. – Только что дали фотку в эфир, и уже звонок.

– Странная какая-то скорость, – с сомнением покачал головой Маяцкий. – Кстати, там, в Ручьях, ты тоже был не один. Поставят сопровождающему условие отойти на пятьдесят метров, и привет. Ты бы хоть «броник» надел, что ли!

– Эти ребята очень изобретательны, два раза одно и то же не практикуют. По-моему, чуваку всё равно, один я там буду или нет. Кроме того, в тех местах много подворотен, и там можно расставить людей. Это ведь не чистое поле, и окрестности не просматриваются.

– Я тебя, сам понимаешь, отговаривать не могу и не имею права. Но выразить свои опасения очень хочу. – Маяцкий тоже склонился к машинистке. – Ульяна, готово?

– Два абзаца осталось, – не переставая печатать, ответила та.

– Андрей, кого с собой берёшь? – попивая кофе, спросил Калинин. – Может, мне прокатиться?

– Одного крутяка, – неохотно ответил Озирский. Он не хотел, чтобы об участии Грачёва в сомнительных мероприятиях знали его подчинённые. – А ты, Аркаша, своими делами занимайся. На тебе ещё «подпольщики» висят, которые в Сестрорецк под видом водки метанол поставляли. Между прочим, девять трупов уже в наличии. Не баран чихнул…

– «Броник»-то наденешь? Всё-таки звонок подозрительный. – Маяцкий налил кофе и себе.

– Да иди ты! – Андрей нырнул в свою куртку. – Захотят сделать – в голову выстрелят.

И, помахав на прощание всем троим, выскочил из гостиничного номера. Он знал, что «Жигули» Грачёва уже ждут на парковке.

Ровно в одиннадцать вечера Андрей и Всеволод уже были в условленном месте. Там их поджидал длинный сутулый парень в куртке, сшитой из самых разных кусков кожи, заплатанных «варёнках» и высоких кроссовках. Обувь своей новизной отличалась от одежды, будто бы найденной на помойке. Впрочем, сын бизнес-леди вполне мог одеваться именно так – назло мамаше.

Парень пошёл навстречу приехавшим, никак не выразив своего недовольства наличием в машине не оговорённого лица. Поблагодарил за честь, оказанную его скромной персоне, и первым свернул на улицу Декабристов. Всеволод пока молчал и просто шёл рядом с Андреем, сунув кулаки в карманы куртки.

– Значит, вы на Некрасовском рынке покупали «сено», – продолжил Озирский начатый разговор. – Давно Аверина знаешь? Когда познакомились?

– Три месяца назад, кажись. – Бен сплюнул далеко в сторону.

– А когда он начал торчать?

– С тех пор, как мать и сестёр молнией убило.

– И быстро завис?

– Быстро. Он дозняк за десять дней примерно нагнал. Слушайте, может, в подвал ко мне зайдём? Тут близко, – предложил Бен. – Не хочу, чтобы меня с вами другие видели. Порежут ещё…

– Значит, сын богатой матери живёт в подвале?

Озирский оглядел разрытый переулок. На земляной, раскисшей от дождя куче, полусидел алкаш в коматозном состоянии. Рядом с ним валялась пустая бутылка из-под растворителя. Неподалёку стояла «Волга» первой модели; вместо отсутствующего колеса под неё подложили стопку кирпичей.

– Разули уже… – Палеев равнодушно указал на машину. – Кстати, там тоже живут. И кому такой хлам спереть понадобилось?

– Я чего-то не понял, – признался Озирский. – Получается, Антон раньше варил «сено», а сам не торчал?

– Да, он только для башлей старался. Вроде, и хотелось ему, да матери стыдился. Боялся, что она узнает. А уж когда она преставилась, сразу въехал в это дело.

– Значит, вы с ним на бросовых обязанностях сидели? «Сено» приобретали и варили?

– Ну, потом на свалку отвозили «пробитую» соломку, марлю и тампоны. Нам и этой пахоты хватало – клиентов-то много…

– А торговали как? Подбрасывали в машину?

– Когда как, – уклончиво ответил Бен. – И в машину закидывали, и свёрток «теряли» около урны.

– А «кубы» брали? – подал голос Грачёв.

– И «кубы» тоже, – пожал плечами Бен. – Но чаще «сено». Вон там, через двор, моя дверь. Видите? Зайдёмте, а то, правда, опасно…

– От матери скрываешься? – слегка улыбнулся Андрей.

– А как же! Она думает, что я в Москве. Ей нельзя засвечиваться – карьеру делает. Такой потомок для неё – хана. Если узнают, что собственного сына воспитать не сумела, никто доверять не будет. А ей это очень важно – для репутации. Здесь ступеньки, не навернитесь. – Бен прошёл в подвал первым и зажёг огарок толстой свечи в гранёном стакане.

Подвал оказался явно обитаемым, и здесь тоже верили «сено». На продавленной тахте в углу сидела девушка с распущенными тёмными волосами и в упор смотрела на гостей. Всеволод наткнулся в темноте на бутылку, поднял её и обнаружил, что это шестьсот сорок шестой растворитель, который использовался при приготовлении зелья. Странно, что барыги легко сдают ментам такую крупную точку. Это бывает лишь в том случае, если взамен они надеются получить нечто большее.

Рядом с девушкой на тахте лежал резиновый жгут, чуть поодаль – марлевый тампон и шприц с остатками препарата. Сам Палеев, ничуть не стесняясь гостей, набрал из стеклянной банки тем же шприцем морфин и всадил иглу себе в левое запястье.

Андрей понимающе покачал головой:

– А ты, я вижу, ветеран. В «шахту» колешь…

– Я фанера, что ли?! – Бен, в наслаждении любя весь мир, прикрыл глаза. – У меня вены чистые, гляди! – Он скинул куртку и закатал рукава джинсовой рубашки. – Это вот она, падла, истыкалась вся… Эй, Бетти, врубись обратно! Принимай гостей, дай чего пожрать.

– Мы сюда не жрать пришли, – холодно напомнил Озирский. Грачёв с невероятной брезгливостью оглядывал подвал. – Что ты можешь сказать об Аверине? Давай быстро, в «приходе» даже легче – голова лучше соображает. Как всё было, в подробностях?

– Аверин на Ржевке исчез, там цыгане торгуют. Мы туда на моей «тачке» приехали. Потом он вышел с «сеном», отдал его мне и сказал, чтобы я вертался к нашим. А ему, короче, для чего-то надо задержаться. Я уехал, а Антоха так и пропал.

– А потом? – Грачёв пристально смотрел на девушку в серой водолазке и узких шёлковых брючках до середины икры.

Она откинула с болезненно бледного, но всё же милого личика распущенные волосы и довольно-таки глупо улыбнулась. Если её хайер убрать под цветные резинки, получится та самая Лиза Сазонова. Значит, она познакомилась и с Антоном, и с Беном на почве общей пагубной страсти. О том, что сын профессора жив и где-то содержится, она узнала не из письма, а, скорее всего, от Бена.

– Потом я узнал, что Антоха живёт на фазенде. Такое бывало, что он уезжал надолго. Бет заревела, что он пропал, его украли. Я говорю: «Купи себе намордник, шиза! Кому он нужен? Он нам полезнее на «Фармаконе»…

– Где? – удивлённо переспросил Андрей.

– Он же четыре месяца на «Фармаконе» вкалывал, таскал оттуда эфедрин. Числился в вечерней школе, но потому каникулы начались. Маман его очень терзалась, что папа – профессор, а сынок – лаборант. Ничего, барыги ему доплачивали. Он не на одном жаловании сидел.

– А когда ты узнал, что Аверин исчез по-серьёзному?

Озирский всё сильнее увязал в этой истории и пока ничего не мог понять. Действительно, для чего похищать мальчишку, за которого не могут дать большого выкупа? Или бандиты надеялись, что безутешный отец загонит квартиру?

– Неделю назад. Сказали, что он живой и сидит в подполе.

– Кто сказал? – немедленно вклинился Грачёв. Он смотрел на полубесчувственную Лизу и мрачнел с каждой минутой.

– Чолин. Есть у нас такой чувак. Он с Западной Украины «соломку» возит. Она клёвая – лучше всех! Вот он и шепнул мне, что Аверин живой. Надо, короче, папане его сказать. Пускай выходит на связь с хозяевами. Надо ж узнать, чего они хотят.

– Чолин не сказал, где Антон содержится? – вскинулся Озирский.

– Он сам точно не знает. Но не на Ржевке – факт. С Финбана туда нужно ехать. Приозерское или Выборгское направление.

– Записки ты писал? – прямо спросил Грачёв.

– Я. – Бен заметно вздрогнул, но отпираться не стал.

– Почему всё так сложно? Можно было прийти к профессору, позвонить ему и всё сказать…

– Ага, чтобы меня потом в ментовку затаскали! А на рынке узнали и ножиком по горлу чиркнули! Так я и пойду к его папе… Да он меня и в дверь не впустит. Послал Лизку. Она тоже много не может сказать. «Я, мол, на игле сидела вместе с вашим сыночком, и он со мной спал. А потом его цыгане стащили или ещё кто…» Что-то она старичку наплела, и ладно. Теперь дело за ним.

– Вы только у цыган брали «сено»? – Озирский начал что-то соображать, но догадки получались неясные, расплывчатые.

– Нет, ещё у азербайджанцев. Но пропал-то Антоха не Ржевке – вот мы и думаем…

Лиза вдруг застонала и улеглась на тахту с выпирающими пружинами и обивкой неопределённого цвета. Мелкие её черты заострились, усохли. Судя по всему, девушка постоянно находилась в дурмане и вряд ли могла предпринимать какие-то шаги самостоятельно.

– Лиза ведь не сама посоветовала отцу Аверина ко мне обращаться, – заметил Андрей. – Ты научил?

– У меня на это фантазии не хватит! – громко заржал Бен. Живыми, блестящими глазами он оглядывал подвал, который, наверное, казался ему сейчас царским дворцом. – Эй, Бетти, кто тебя накачал? Ты пылила, будто Чолин про Озирского тебе говорил?

Девушка медленно открыла густо-синие глаза с мохнатыми ресницами. Немного подумав, она разжала искусанные губы.

– Мне Чолин сказал, что только Озирский сможет насчёт Тоши договориться с похитителями. Раз сын жив, профессор на радостях им всё имущество отдаст. У них же почти всю семью грозой убило. Бен, я очень хочу его спасти. А ты разве нет?

– Само собой. Мне без напарника туго, – цинично ответил Палеев. – Я вот и стараюсь для вас, прибабахнутых.

– Антоша и при Чолине говорил, что его отец знаком с Озирским, может к нему обратиться. Только тогда о чём-то другом речь шла, я не помню…

Лиза явно мучилась от головной боли. Тонкие грязные пальцы её с накрашенными малиновым лаком ногтями мелко дрожали. Тряслась и голова, беспрестанно шевелились и пухлые, красивой формы губы.

– Чолин ещё сказал, что знает похитителей. Они не советуют профессору официально обращаться в милицию. А вот если он подключит к переговорам авторитетного человека, с которым можно иметь дело, они согласны разговаривать. Чолин с ними уже всё уладил. Ему Антошка очень нужен… – Лиза судорожно зевнула.

– Так почему Чолин сам этим делом не займётся?

Озирский осветил пламенем зажигалки свой подбородок, уже обмётанный щетиной, маленький насмешливый рот и слегка вздёрнутый кончик носа.

– Ёк! – повторил своё любимое словечко Бен. – Ты же умный, начальник! Чолин в подполье, да и кто ему поверит? Сразу заметут – и в «Кресты»! Он давно в розыске. Мы никто не можем, да и не того поля ягоды. Кто знает, сколько потребуют за Антоху? Мы просто стукнули, что сынишка живой, а родитель нехай сам колупается. Андрей, тут как раз твоё дело. Перед тобой же всё начальство лебезит. К любому шишаку запросто приехать можешь. Чолин сказал, что они все тебя послушаются…

– Старика жалко! – Из-под Лизиных ресниц выкатились две слезинки. – Никого у него больше нет. А в квартире какой беспорядок, мамочки! Я хотела уборку сделать, да побоялась предложить. Ещё заругается… А Чолин, сука, обещал мне сделать инъекцию и смылся, бросил в ломках. Видите, руки трясутся, как у старухи. Если мы Антошку вытащим, его отец так рад будет! Может, и меня примет, будет разговаривать. Мы с ним вместе плакали за столом. Андрей, ты, может, нами и брезгуешь. Но Николай Николаевич погибнет, если потеряет Антошку! Помоги, а?

– Ради вашего Чолина я и пальцем не пошевелил бы! – Андрею не терпелось узнать, что по поводу происходящего думает Всеволод. – Передайте ему, что я займусь этим делом исключительно из уважения и сострадания к профессору Аверину. Я уезжаю из города во вторник, появлюсь через шесть дней. До тех пор вы должны как следует прозондировать почву. Если те, кто удерживает Аверина, готовы встретиться со мной и обеспечить мне свидание с ним, я буду работать дальше. Мне нужно получить доказательства того, что заложник жив. И чтобы никаких провокаций с их стороны не было, а то они сильно об этом пожалеют. Двадцать пятое сентября вас устроит?

– Ага! – обрадовался Бен. – Бетти, слушай, Чолин нам за это ещё «сена» даст. У тебя это, в банке, последнее?

– Последнее… – Лизу всё сильнее бил озноб. Она закуталась в «варёную» куртку с воротником из белого искусственного меха.

– Значит, двадцать пятого, примерно с пяти вечера до двенадцати ночи, как у тебя получится. Позвони мне и сообщи, чего там добился Чолин. Далеко в тему не влезай – детали мы будем обсуждать при встрече, – подвёл итог Озирский. – Севыч, пошли, уже почти полночь…

* * *

Когда Андрей и Всеволод вернулись в машину, у обоих шумело в ушах, а внутренности выворачивала тошнота. Прежде чем сесть за руль, Грачёв прополоскал рот минеральной водой из бутылки.

– Не нравится мне эта история до ужаса, – честно признался он Андрею. – Отвалил бы ты, пока не поздно…

– Я всё понимаю, но слово уже дано. Если сын Аверина жив, я должен выйти на контакт с теми, кто его держит. Надо же узнать, сколько они хотят за парня. Ты помни всё время, что у профессора не осталось никого. Вообще никого, понимаешь? Чтобы облегчить страдания невинного человека, я пойду на любые жертвы, как бы мне ни было это омерзительно. Поехали, Севыч, я всё-таки хочу выспаться. Но перед этим мы зайдём к одной милой даме по имени Надин. Она как раз тот человек, который поможет нам сориентироваться в мире бомонда. У неё на известных людей города заведена обширная картотека.

– И за ними, значит, следят? – удивился Грачёв, выезжая с проспекта Майорова на Исаакиевскую площадь.

– Следят, и очень пристально. – Андрей между делом просматривал свои заметки в записной книжке. – Надин Галанова не только спрашивает данные у меня, но и при необходимости делится своими. Ты делом Кривопляса не занимался, вроде?

– Нет, но что-то слышал. Это тот самый щедрый спонсор, что водил сирот в цирк и кино? Правильно я помню?

– Правильно. Он потом был уличён в перепродаже кооператорам гуманитарной помощи, к которой имел доступ как должностное лицо.

– Этого и следовало ожидать, – кивнул Всеволод. – Что-то не верю я во все эти святочные истории. Если кто-то всё время крестится, жди от него подлянки.

– Сейчас не о том речь, – поспешил объяснить Озирский. – Галанова мне кое-что о нём рассказала. И я думаю, что ты тоже должен знать об этом. Оказывается, в мафиозных кругах с недавних пор появился закон, согласно которому просрочивший выплату должник обязан передать себя в полное распоряжения «братвы». И, между прочим, не в качестве раба и шофёра-смертника…

– А в качестве кого? – поднял густые брови Грачёв, и лоб его прорезали морщины.

– Пока не знаю. К тому же, часто забирают не самого должника, а его жену или детей. Получается натуральная дань, не находишь? Сейчас сворачивай на Васильевский, и я буду показывать дорогу. Галанова часто ночует в редакции. По крайней мере, сегодня точно там осталась.

Минут через семь они завернули в кромешную темноту, которую с трудом пробивали фары «Жигулей». Едва не врезавшись в круглый помойный бак, Грачёв затормозил. Неизвестно ориентируясь в сыром колодце двора, где было ни зги не видно. Андрей взял друга под локоть и повёл в подвальчик.

– Что это за дыра, блин? – Всеволод едва не растянулся на брошенной сюда из окна дынной корке.

– То самое агентство, что держит в поле зрения весь высший свет Питера, – засмеялся Андрей.

– О, мама мия! – Грачёв снова едва не врезался лбом в угол узкого коридора. – Я всегда считал, что вижу отлично. Теперь засомневался в этом. Тут вообще-то свет зажигается?

– Одну минуту, сеньор, мы уже на месте!

Андрей пихнул ногой обитую железом тяжёлую дверь, которая отлетела, как пушинка. В заваленной бумагами комнатушке, при тусклом свете зелёной настольной лампы. Сидела худая старуха с папиросой в зубах и печатала на допотопной машинке с нестандартным расположением клавиш.

– Привет! – сказала старуха, отчего папироса у неё во рту закачалась. – Уже прошла полночь, настал новый день, потому я и здороваюсь.

– Надин, дорогая, я хотел бы… – непривычно вежливо начал Озирский.

Старуха резко оборвала его:

– Не дам!

Грачёв хотел назвать себя, так как находился не в притоне торчков, а в официальном агентстве. Они с Андреем решили навести тут справки относительно матери Бена Палеева.

Андрей мгновенно утратил галантность и по-шпански процедил сквозь зубы:

– Дашь!

– Не дам! – Надин сунула папиросу в пепельницу, встала, упираясь кулаками в бока. – И только попробуй сунься!

– Мы же с тобой вчера договорились, любовь моя, – заворковал Озирский, обращаясь к этой бабе-яге. – Подобное поведение сильно вредит тебе в моих глазах. Всеволод, заходи, не обращая внимания. Она сейчас перебесится.

– Ишь, намылился! – продолжала ругаться ведьма. – Больно легко ты хочешь заполучить Надин Галанову! И не думай, что твоя физиономия неотразима. Мне она нисколечко не нравится! – Старуха сердито фыркнула и вдруг расхохоталась, сверкая металлоломом во рту.

Озирский расплылся в добродушнейшей улыбке.

– Перестань ёрничать, дорогая! Я только что рекомендовал тебя своему другу как супер-репортёра, а ты что несёшь? Да он решит, что у тебя крыша поехала, и правильно сделает. А у нас, между прочим, важное дело к тебе. Про Кривопляса ничего нового пока не могу сообщить. Но обещаю, что как только ситуация прояснится, сразу же поставлю тебя в курс дела.

Грачёв тем временем давился от смеха, отвернувшись к стене, потому что, наконец, всё понял. Ему очень понравилась хулиганистая старушенция, похожая на морщинистую девочку.

– Какое дело-то? – Надин, всё ещё корча рожи, понемногу настраивалась на серьёзный лад.

– Люди в городе действительно пропадают… – начал Андрей и тут же хлопнул себя по лбу. – Да, познакомьтесь! Капитан, но в самом ближайшем будущем майор милиции Всеволод Грачёв. Корреспондент агентства светской хроники Надин Галанова. Мы с Севычем сослуживцы, так что прошу любить и жаловать.

– Очень приятно! – Надин стала беспорядочно сгребать бумаги, имитируя наведение порядка в своей берлоге. – Кофе подать?

– Нет, мы и дома перекусим.

Озирский, расстегнув куртку, устроился на шатком стульчике. Грачёв нашёл себе место на изрезанном лезвиями кожаном диване.

– Так вот, Кривопляс, возможно, говорил чистую правду. Пошла целая серия непонятных исчезновений. О последнем из них мы узнали уже после того, как ты уехала из гостиницы. Сейчас мы разговаривали с дружками пропавшего парня и получили кое-какие сведения. Нам бы хотелось их перепроверить. Дело не терпит отлагательств, потому что тут может быть убийство.

– Андрей говорит, что вы хорошо знаете городской бомонд, – вступил в разговор Грачёв. – Я бы хотел узнать об одной женщине.

– Страсти-то какие! – воскликнула Надин, вытаращив светло-карие, в точечку, глаза. – Мальчики, да я же ночью спать не буду. Кто вас интересует?

– Некая Палеева. Есть у вас такая в картотеке?

– Есть, – без запинки ответила Надин. – Бывшая интерша, то есть валютная проститутка. В спецуре от неё до сих пор заворот кишок. На её имя неизвестно кем куплено несколько комиссионных магазинов. Махровая спекулянтка, но нынче таких называют деловыми людьми. В сорок лет носит мини, красится блондораном. Волосы носит распущенными, до пояса, злоупотребляет косметикой. Понятно, прошлое не отпускает. Какая конкретно подробность о ней нужна? – Надин сплюнула в платок.

– У неё есть дети? – Грачёв тронул Андрея за локоть.

Тот, задумчиво изучавший стеллажи со скоросшивателями и папками, повернулся и вопросительно посмотрел на Надин.

– Дети? Вот так, навскидку, не скажу. Одну минуточку! – Галанова поправила очки, высморкалась и стала рыться в ворохе бумаг. – Палеева, Палеева… Сука затраханная! Представляете, в фавор входит! Собираются её по Центральному телевидению показывать как пример для молодёжи. Значит, так жить и нужно. До тридцати пяти лет на клиентах кататься, а потом – спекулировать в своё удовольствие и под надёжной крышей. Ага, вот! Палеева Людмила Константиновна, пятьдесят первого года рождения, приехала сюда из Донбасса. Кличка – «Галушка». Официально замужем не была, но имеет двух дочерей от разных отцов. Первая, Гизелла, мулатка, ей шестнадцать лет. Тогда Галушка ещё с неграми ходила. Вторая – от японца, Вирджиния. Этой только восемь. Между прочим, симпатичная барышня, я её один раз видела…

– А сына у неё разве нет? – Всеволод закусил губу, поражённый убийственной истиной. – Лет восемнадцать, называет себя Беном…

– Конечно, у такой дамы кто хочешь может обнаружиться, но пока, вроде, не всплывал.

– Понятно. – Грачёв поднялся. – Спасибо вам огромное. Надежда…

– Я не Надежда, просто Надин. Так и в паспорте. Неудобно, конечно, но волю покойных родителей я уважаю. В тридцать первом году называли и Тракторами, и Революциями. Мне ещё повезло, как видите.

– Да уж, чего только в голову не придёт! – рассмеялся Грачёв. – Как бы вас ни звали, вы оказали нам неоценимую услугу. Андрей, у тебя есть ещё вопросы?

– Нет. Пошли, Севыч. Надин, пока!

– Пока. Смотри, чтобы тебя ненароком не шлёпнули. Я буду очень горько рыдать. И, думаю, не только я…

– Постараюсь, Надин, чтобы тебе не пришлось рыдать, а кое-кому – веселиться. До следующего вторника! – Озирский махнул Галановой и потащил за собой Грачёва.

– Ну, и как тебе всё происходящее в свете вновь открывшихся обстоятельств? – Всеволод опустил голову на руль, стараясь справиться со своими эмоциями. – Никакой тот гад не Бен Палеев! А как его звать по-настоящему, никто не знает. Также мы не можем ручаться, что в природе существует Елизавета Сазонова. Где есть малая ложь, появится и большая. На кой чёрт ему было врать? Сказал бы. Что он Ваня Петров, сын слесаря-сантехника из ближайшего ЖЭКа – мы бы его точно так же выслушали. – Всеволод исподлобья смотрел в сторону слабо фосфоресцирующей подворотни, куда с улицы проникал свет редких фонарей.

– Севыч, трогай, нам пора по домам, – напомнил Озирский. – У этих «генералов песчаных карьеров» могут быть различные причины для того, чтобы не называть реальных имён. Причём с точки зрения нормального человека, они совершенно дикие. По себе знаю, потому что приёмнике-распределителе никогда не называл фамилию – не хотел деда срамить. Из-за этого меня очень долго не могли доставить домой. Потом всё-таки привели с милиционером. А эти… Колются, знаются с мафиями – цыганской и кавказской. Может быть, им приказали врать. Вдруг я воспользуюсь знакомством с ними и соберу информацию о притонах? А даже если… Всё равно я обязан искать Антона Аверина. Не могу же я явиться к профессору и сказать, что меня со страху свела судорога. И потом, Севыч, подумай – зачем так сложно? Те, кто заинтересован в моём исчезновении, выберут другой способ.

– А почему сложно? Тебя прикончат где-нибудь ночью, и впечатление создастся такое, как нужно. Полез в тёмный переулок и пал жертвой собственной неосторожности. Тем более, на тебя уже были покушения. – Грачёв, миновав мост, вырулил на Невский. – Я подозреваю другое. Тебя, да и меня заодно, могли свободно заделать и сейчас, в том самом подвале, куда мы так доверчиво отправились. Но чутьё подсказало мне, что на сей раз с нами ничего не случится. У меня имеется внутренний голос. Наверное, предки-горцы отточили его до совершенства и передали по наследству. Иногда мне кажется, что я дикий зверь, который может надеяться только на себя. Андрей, тебя не убить хотят. Цель совершенно другая, иначе действительно не стоило бы так долго готовиться. А вот дальше я просто боюсь строить догадки. Мне не даёт покоя предупреждение агента о том, что верхушка группировки Уссера знает тебя как куратора агентуры. В таком случае не убивают, а устраивают похищение. А там, в каком-нибудь укромном месте, задают вопросы, на которые очень трудно не дать ответов.

– И это можно было сделать легче. – Озирский, еле сдерживая зевоту, смотрел на тёмное здание Гостиного двора. – Ты уже привык всё запутывать, Севыч. Можешь строить какие угодно догадки, но я тебе отвечу так. Если меня решили ликвидировать или украсть, они всё равно это сделают. Если же действительно причины перемены имён достаточно безобидные, и я могу помочь Аверину, надо идти до конца. Ещё раз напоминаю, что я дал профессору слово…

Глава 4

Марина Цветкова, темноволосая, гладко причёсанная женщина в милицейской форме, со старомодно уложенными на затылке косами и спокойным взглядом серых больших глаз, внесла в кабинет палехский поднос с пятью стаканами крепкого чая. Сноровисто, будто вагонная проводница, она составила подстаканники на салфетку. Последней сняла вазочку с сахарным песком и пошла к двери.

Полковник Горбовский весело потёр руки:

– Ну, Маришка, кормилица ты наша!.. Сейчас хоть горяченького выпьем, а то всё минералка да минералка. Будь добра, забери бутылки. – Захар кивнул на посуду, занявшую весь подоконник его нового кабинета. – А то неприлично – люди приходят, а начальник, как алкаш, бутылками под столом гремит!

Марина молча процокала каблучками по жёлтому, как воск, полу кабинета, собрала бутылки с подоконника. К двери она шла бесшумно, по тёмно-бордовой ковровой дорожке. Пять человек, сидевшие в кабинете, даже не заметили, как подкрался тёплый сентябрьский вечер.

Отхлебнув чаю, Горбовский обратился к Грачёву, который копался в своей модной папке из крокодиловой кожи.

– Всеволод Михалыч, как с кладбищами дела обстоят? С теми самыми тайниками-могилами? Надо бы уже кое-какие результаты иметь.

– А кто сказал, что мы их не имеем? – Грачёв, как всегда, завёлся с пол-оборота. – Двадцать пятого числа я, скорее всего, смогу их представить. – Он нашёл нужную бумагу и тоже принялся за чай, нахально опустив в стакан четыре ложечки песка. – Так что считайте – могильная шарага у нас в руках.

– Да ну! – удивился Горбовский. – А кто ею занимался?

– Тенгиз Варлаамович – он такие дела любит. Одно время ему помогал Минц, но после ранения он ещё не набрал форму. И кое-кто, – Грачёв выразительно понизил голос, – из внештатных доброжелателей.

– Так Дханинджия с Гуком, кажется, ездили те самые цистерны «Камикадзе» разминировать. Верно. Геннадий Иваныч?

– Горбовский повернулся к своему преемнику на прежней должности, подполковнику Петренко. Геннадий Иванович, как и Захар Сысоевич, ещё не привык новым погонам и чувствовал себя неловко. Худощавый, строгий, в модных очках, он смотрел на Горбовского, как всегда, немного насмешливо, словно знал о нём что-то неприличное. Сейчас он достал из баночки две горошинки поливитаминов и кинул их в рот.

– Да, ездили, и поработали на славу. Претензий нет. Напротив, им объявлена благодарность, – ответил Петренко, запивая чаем сладкие горошинки.

– Слава тебе, Господи! – Захар едва не перекрестился, и Петренко опять дёрнул тонкими губами. – А то я весь извёлся, пока они там были. Да и сапёры невероятно рисковали. Одно неверное движение – и, как в детской страшилке, в деревне никто не живёт.

– Были приняты все меры предосторожности. Персонал эвакуирован. Переданная схема оказалась поразительно точной. – Петренко отставил подстаканник, промокнул салфеткой рот. – Сапёры, руководствуясь ею, обезвредили мины за считанные минуты. Изъятые наркотики уничтожены в присутствии Дханинджия и Гука, все документы оформлены. Я распорядился проследить за этим делом особо. Мы вот с Всеволодом прикинули – около миллиона долларов потерял господин Уссер…

– Геннадий, ты не куришь, а остальные пусть расслабятся. – Захар придвинул к сидящим за длинным столом пачку «Атлантиса» и зажигалку. – С поездом невероятно повезло, правда ведь? Если бы так и с остальными делами! Генерал прямо ушам своим не поверил. А вот другие расследования движутся со скрипом, – построжал Горбовский. – А, Александр Никитич?

Полковник посмотрел на светлого шатена с широко расставленными глазами, одетого в тёмно-серую «тройку» с множеством пуговиц-горошинок на жилетке.

– Мне жаловались, что ты как-то вяло работаешь по делу Илоны и Юрия Саламатиных. Хоть бы учёл то обстоятельство, что Илонин муж – швед. Может выйти международный скандал. Оно нам надо?

Александр Никитич Турчин невесело усмехнулся:

– Знаете, мне как-то всё равно, швед её муж или эфиоп. Эти подробности здесь ни к чему.

– Шуток не понимаешь! – сердито сказал Горбовский, допив чай. – Но ты мне всё-таки доложи, что конкретно там произошло. А то ведь шуму много, а толку мало. Вы с Чиряевым Валентином сейчас работаете? Как в городской прокуратуре на это смотрят?

– А как можно смотреть, если действительно налицо «глухарь»? Кроме того, что в дело замешана организованная преступная группа, связанная с кланом Уссера. ничего не известно. Юрий Саламатин, в прошлом скорняк-надомник, впоследствии бизнесмен, собирался организовывать советско-шведское предприятие по пошиву меховых изделий. Он проживал на набережной Мойки, неподалёку от Невского, с женой и дочкой. Полгода назад она вышла замуж за подданного Швеции, одного из компаньонов своего отца. Первого сентября сего года, в воскресенье, Юрий Саламатин был найден в наполненной водой ванне, со связанными руками и кляпом во рту…

Турчин еле заметно поморщился. И по его спокойному лицу скользнула тень. Грачёв, наблюдая за ним, подумал, что новичок до сих не может привыкнуть к грязной ментовской работе. Они оба кончали юридический факультет Университета, только Всеволод был моложе Александра на два года. Турчин готовился к дипломатической карьере, к двадцати двум годам овладел тремя языками. Но, как известно, отнюдь не профессиональные качества определяли судьбы людей. Страстному желанию Турчина работать в разведке не суждено было осуществиться.

Прослужив три года в Девятом управлении КГБ и получив супер-подготовку как сотрудник личной охраны высокопоставленных лиц, Турчин в конце августа вынужден был срочно перебираться в систему МВД. Конечно, его взяли в самый лучший, престижный отдел, но всё равно Александр Никитич считал себя глубоко несчастным. Не к этому он готовился в Университете и в «девятке», и потому работал без огонька, только по обязанности. Грачёв, сам в прошлом чекист, всё это понимал и сочувствовал коллеге.

– Когда кляп извлекли, оказалось, что у Саламатина выбиты почти все зубы. В ванну его погрузили ещё живого…

– Другие следы насилия были? – Горбовский постучал сигаретой по пепельнице.

– Да сколько угодно! – не по уставу ответил Турчин. – На теле были только трусы и пижамные брюки. Экспертиза установила, что скончался Саламатин в десять утра, а нашли его в половине девятого вечера. Жена и дочка как раз вернулись с дачи.

– Члены семьи кого-нибудь подозревают? – Грачёв спрашивал, а сам прикидывал, сколько ещё у Горбовского осталось времени. Он хотел обратиться к полковнику наедине, когда все уйдут.

– Вроде бы, нет оснований подозревать кого-то. Жена, правда, сказала, что Саламатин в последнее время жил только на снотворном и вздрагивал от каждого шороха. Но ни она, ни дочь Илона, ни мать покойного не видели рядом с ним никого подозрительного. Саламатин старался женщин в эти дела не впутывать, ничего им не рассказывал. Но вдова предположила, что во всём виноваты конкуренты. Если бы это СП заработало, цены на меховые изделия поползли бы вниз. Одни борются с соперниками путём повышения качества собственной продукции – так бывает за границей. А у нас им выбивают зубы и топят в ванне. Исключительно самобытная страна эта Россия, – Турчин не стеснялся в выражениях. После августовских событий он вообще перестал что-либо понимать в происходящем.

– А что потом случилось с Илоной? – Захар достал из кармана кителя белоснежный платок, промокнул вспотевшее после чая лицо.

– То, что случилось с Илоной, отметает версию о мести конкурентов, – уверенно заключил Турчин. Он полистал свои бумаги и опять поднял глаза на Горбовского. – Илона не была свидетелем убийства, не занималась этим бизнесом. Следовательно, убирать её было ни к чему. Знать она тоже ничего особенно не могла – как я говорил, отец не посвящал её в свои проблемы. Вопреки расхожему мнению, Илона была девушкой скромной, очень любила мужа. Ни с какими сомнительными личностями она не зналась. Извините за натурализм, но её муж уверял, что был первым у Илоны. Так он ответил на вопрос о том, какой образ жизни вела пропавшая женщина. Илона ушла из квартиры через четыре дня после смерти отца. Матери сказала, что сбегает в магазин. Они как раз готовились к похоронам и поминкам. Когда Илона не вернулась домой через пять часов, мать побежала в милицию. По возвращении она нашла приколотую к двери записку. Там говорилось, что Юрий Саламатин задолжал своим кредиторам и не захотел отдавать сумму. Он несколько раз перепрятывал деньги, за что и поплатился жизнью. Теперь же, в качестве платы, кредиторы забирают его дочку. Вот и вся история. Пока нигде никаких следов.

– Кошмар! – Петренко даже закашлялся. – Сначала – муж, потом – дочь! Как эта женщина ещё разума не лишилась?

Горбовский потрясённо качал головой. Грачёв про себя отметил, что вся история чем-то напоминает трагедию профессора Аверина. Правда, к гибели его семьи бандиты отношения не имели.

– И всё? – удивился Захар. – Магазин-то далеко от дома был? На Невском ничего не видели?

– Нет, никаких свидетелей не обнаружено. Мать Илоны говорит, что было светло, примерно пять часов вечера. В милицию она бросилась уже затемно. Там вообще посоветовали три дня подождать. Дочка, дескать, загуляла, а потом найдётся. Так действительно часто бывает, но здесь – не тот случай, – добросовестно докладывал Турчин. – Если её похитили опытные спецы, то со стороны могло показаться, что девушка садится в машину добровольно. А если и сопротивляется, то вроде как в шутку. Я эти приёмы хорошо знаю, – заявил Турчин. – Бабушка её, мать Юрия, кинулась в деревню, к какой-то бабке-гадалке. Та ответила, что девушка жива, но ей очень худо и больно.

– Если Илона была столь невинна, как ты говоришь, что с ней могут сделать? – Грачёв вертел в пальцах карандаш и рассматривал его с большим интересом. – Для чего она могла понадобиться? Скорее всего, хотят получить эти деньги в качестве выкупа. Но почему тогда не выходят на связь? Ждут, когда мама с бабушкой окончательно созреют и не будут торговаться? Что-то здесь не то, Сашка. Или у Саламатиных тебе не всё рассказали, или они сами ничего толком не знали. Откуда вообще взяли, что к этому причастен Уссер? Он ведь шкурками не занимается, а специализируется на наркотиках и драгметаллах.

– Юрий упоминал его фамилию в присутствии жены, – пояснил Турчин, прищурив глаза кофейного цвета. – Вроде бы, те деньги кредиторы в долг у Уссера взяли. Так это или нет, я пока не знаю. Если не веришь мне, дилетанту, то спроси у Алексея Даниловича. У него тоже имеется похожее дело. Может быть, расскажете?

– Я тоже хочу послушать Алдоничева, – согласился Горбовский, делая в календаре какие-то пометки.

Всё это время Алдоничев, круглолицый потный мужчина лет пятидесяти, невозмутимо пил чай. У него были выпуклые серые глаза под рыжеватыми бровями и ресницами, горбатый короткий нос и тонкие, светло-розовые губы. Они блестели так, словно их всё время подкрашивали помадой «Жизель». Алексей Данилович перешёл из «убойного» отдела в прошлом году, и с тех пор в его работе не было больших провалов.

– Чем порадуешь, Алексей? – уже обречённо спросил Захар.

– Нечем мне вас порадовать, товарищ полковник. Несчастливая моя звезда, не то, что у Тенгиза, дай Бог ему здоровья и счастья! Аделина Исаева пропала точно так же, как и Илона Саламатина-Стромберг. Единственное, что могу сказать, – почерк один и тот же. Муж Аделины, метрдотель из ресторана гостиницы «Астория», погряз в преступных связях. В свободное от работы время он баловался картишками, был неплохим каталой. Сначала ему везло, но потом Фортуна отвернулась. Он наделал долгов, а вернуть не мог. В «Астории» заметили, что в последнее время Исаева то и дело вызывают «на пару слов». Двадцать третьего августа он не вернулся домой. Нашли его под платформой станции «Озерки» – еле живого, с множественными переломами конечностей и рёбер и отрезанным кончиком языка. От побоев он потерял память, сейчас лежит в коме. Естественно, показания дать не может – ни в каком виде. Вероятно, и не хочет, чтобы не нарваться ещё раз. А Аделина просто не подходила к телефону, не открывала на звонки. Сын тоже никак не мог с ней связаться. Потом приехал, открыл дверь запасным ключом. В квартире порядок, дверные замки не повреждены, оконные шпингалеты – тоже. А женщина пропала без следа. Её видели накануне, на Каменном острове. Запомнили по шляпе с перьями и широкими полями. Ещё у неё были очень красивые серьги – с уральскими изумрудами и мелкими бриллиантами. Она садилась в дорогую машину на трамвайной остановке. Потом удалось выяснить, что марка автомобиля – «Вольво», номер иностранный, цвет кузова – тёмно-серый. Машина уехала в сторону Ушаковского моста. Больше ничего из свидетелей выжать не удалось.

– И тоже глухо? Записок сыну не было? – растерянно спросил Горбовский.

– Были, почему же! Сыну пришло письмо, напечатанное на принтере. Там говорилось, что долги Исаева прощены, но мать он больше не увидит – ни живой, ни мёртвой. Позже ему пришлют ещё одно письмо, чтобы он знал день, когда её надо поминать.

– Да, Алексей Данилович, спасибо, что напомнил! – сконфуженно сказал Турчин. – Матери Илоны сообщили то же самое, но только не письменно, а на словах. Позвонили среди ночи по телефону. Она даже подумала, что всё приснилось – так дико это выглядело. Тоже сообщили, что долгов за семьей больше нет, но Илону пусть не ждут.

– А ты говорил – на связь не выходили! – укоризненно сказал Захар. – Сам, что ли, ей не поверил?

– Знаете, если человек сидит на транквилизаторах, всякое померещиться может, – заметил Турчин. – Ведь гражданка сама не знает, во сне это было или наяву, так что я могу знать? Да, вот сейчас вспомнил, потому что окончательно понял – это действительно имело место.

– Что-то я не припомню, чтобы раньше людей брали не в заложники, а в качестве платы натурой, – Петренко качал туда-сюда узел галстука, как будто ему было душно. – Когда Исаеву видели на Каменном острове?

– Двадцать девятого августа, через шесть дней после происшествия с мужем, – сразу же ответил Алдоничев.

– Страшное дело. У меня аж мороз по коже пошёл, – признался Горбовский. – Чего только эти выродки не придумают! Задерживать вас сегодня больше не стану, вы и так с ног валитесь. А вот завтра надо бы собраться вновь и поговорить со следователем Чиряевым? Он оба дела ведёт?

– Да, – ответил Турчин. – И тоже в полнейшем недоумении.

– Давайте-ка, на три часа его завтра пригласите. Если не сможет, пусть позвонит, договоримся. Много я времени я у него не возьму, но надо составить полную картину, – сказал Захар. – Эти дела нуждаются в особо жёстком контроле. В прокуратуре, я знаю, тоже так считают. А пока, ребята, вы свободы. И отправляйтесь-ка все спать – утро вечера мудренее…

* * *

– Захар Сысоевич! – Всеволод единственный остался сидеть за столом, чем очень удивил полковника. – Я вынужден обратиться к вам с не совсем обычной просьбой. По поводу Андрея Озирского.

– Андрея?.. – Горбовский запустил пальцы в шевелюру. – А в чём дело?

– У меня сложилось впечатление, что его жизнь под угрозой, – твёрдо сказал Грачёв. – Вокруг него творится что-то неладное.

– А когда вокруг него ничего не творилось? – удивился Захар. – Человек хочет так жить. Всё время была какая-то угроза, тебе ли не знать! Я уже устал его одёргивать, ничего слушать не желает, а потом седые волосы из-за него… Что случилось на сей раз?

– Да, вы правы, Андрей постоянно рискует собой, – согласился Всеволод. – Но сейчас эта опасность совсем другого рода. Дело в том, что Андрей, когда передавал мне схему минирования поезда, между прочим, сказал одну вещь. Его агент по кличке Обер заявил, что Уссер интересуется Андреем именно как координатором осведомителей. Боюсь, что операция по перехвату наркотиков в нефтеналивном составе окончательно убедила Уссера в необходимости разоблачить агентуру. Иначе Семёну Ильичу, как вы понимаете, будет очень трудно работать. Этот «авторитет» и без того у нас печёнках сидел, а сейчас может окончательно с цепи сорваться. У него ведь выхода не остаётся – надо или разгромить агентуру, или жить в страхе перед неизбежным провалом. Насколько я знаю характер Уссера, он не станет деликатничать, когда речь идёт об его жизни и свободе. Уж кто-кто, а Ювелир давно переступил грань, за которой ничего не стоит убить столько народу, сколько потребуется, но цели своей достигнуть.

– Да, это дело гадкое, – согласился Горбовский. – А как сам Андрей реагирует?

– Вы ведь знаете, что он меньше всего думает о себе. К тому же Ювелиру, как и прочим бандитам, известны такие черты его характера, как сострадание несчастным и верность раз данному слову. Мою правоту подтверждает то, что, начиная с шестнадцатого сентября, с Андреем действительно происходят странные вещи. – Грачёв достал новую сигарету. – Захар Сысоевич. Я очень прошу меня выслушать!

– Севка, неужели я не выслушаю, когда речь идёт об Андрее? – обиделся Горбовский. – Да тут хоть пол провалится, а я слушать буду!

– Его знакомый, геолог, доктор наук, профессор Аверин, обратился к Андрею с просьбой помочь в розыске сына. Тот пропал в конце августа – совсем как женщины, о которых мы только что говорили. Только долги были не у его отца, а у него самого. Семнадцатилетний парень употреблял наркотики, готовил их на продажу, воровал сырьё на «Фармаконе» и вообще позорил своего отца. Единственное, что смягчает вину парня – гибель матери, двух сестёр и двоих племянников этим летом. Их всех разом убило молнией, и Антон мог вольтануться.

– Ну и ну! Чего я только не наслушался сегодня! – Горбовский подался вперёд, к Грачёву. – Вот так, прямо всех? Сразу?

– Я уже навёл справки. Это было просто. Известна дата – десятое июля. Место – посёлок близ Старой Ладоги. Я уточнил, как он называется, и сделал запрос. Всё оказалось правдой. Короче, Антон покатился по наклонной с ужасающей быстротой. Тридцатого августа он пропал, а через пять дней отец поднял тревогу, заявил в милицию. Там, конечно, все были заняты послепутчевыми разборками, и им было не до Антона. Старик уверовал в рок, нависший над его семьёй, и посчитал Антона погибшим. Через десять дней он обнаружил в почтовом ящике записку, но не такую, как сын Исаевой. Там было сказано, что парень жив, находится в руках преступников и просит о помощи. Профессор воспрянул духом, загорелся надеждой. Мы с Андреем были у него, говорили с ним. Он был готов продать душу Дьяволу, лишь бы выручить сына.

– Почему же он к Андрею обратился, а не в райотдел? – удивился Горбовский. – Потом бы перенаправили к нам, если б сочли нужным.

– Там, в записке, было сказано, что в милицию Аверин не обращался. Я оказался у него на квартире совершенно случайно – меня пригласил с собой Андрей. Частным сыщикам Аверин не доверяет. Считает, что они только сдерут деньги, но ничего не сделают. А вот дальше начинается скользкая история. Обратиться к Озирскому профессору посоветовала подружка Антона. Старик видел её у них дома и раньше, ещё при жизни жены и дочерей. Зовут её Лиза Сазонова. Она якобы тоже получила такую же записку, даже показала её безутешному отцу. Сказала, будто Антон ей говорил, что его отец знает Андрея Озирского, которого в наркомафии по-своему уважают. Во всяком случае, выходят на контакт с органами через него. К тому же, они считают, что Озирский – душевный парень. Он может помочь Аверину, задействовав своих людей по всему городу. Стоит ему свистнуть, и сбежится стая пронырливых личностей, способных вынюхать, где находится Антон. Аверин позвонил Андрею и попросил приехать. Они и раньше были знакомы – в прошлом году профессора обокрали. Кстати, воры оказались тоже связаны с Ювелиром. Я поднял и это дело, пришёл в ужас и решил обратиться к вам.

– Да, ситуация! – вздохнул Горбовский. – Значит, семья действительно погибла?

– Да, тут всё чисто. Любовь Петровна Аверина, пятидесяти пяти лет – это жена. Ольга Николаевна Курлова, тридцати двух лет, её сын Виктор, десяти лет – старшая дочь и внук профессора. Ирина Николаевна Романова, двадцати девяти лет, её сын, пятилетний Иван – таков список жертв рокового удара молнии. Дом на горе стоял, и громоотвод как раз снесло порывом ветра. Это случилось в пятнадцать часов двадцать минут. Да я и с самого начала не сомневался. Меня насторожило другое.

– Что именно? – Горбовский смотрел на Грачёва потемневшими синими глазами, которые сами напоминали грозовую тучу.

– То, что все действующие лица, появившиеся за последнее время на сцене, так или иначе, настаивали на участии в поисках Антона Аверина именно Андрея Озирского. Та же самая Лиза Сазонова подбросила профессору идею привлечь для поисков агентурную сеть. Старику уже было всё равно, к кому обращаться. Ему такие прозрачные намёки не показались странными. Он отдал Андрею фотографию сына, просил показать её по телевизору. Мы так и сделали. Буквально через полчаса, а то и быстрее Андрею позвонил очень подозрительный тип, назвавшийся Беном Палеевым.

Загудел селектор, и Горбовский, раздражённо нажав кнопку, попросил Марину никого пока к нему не пускать. Товарищи должны или дождаться окончания очень важного разговора, или прийти в другое время.

– Давай, давай дальше! Очень запутанная история, – признался Захар.

– Своё полное имя этот парень отказался назвать. Мотивировал это тем, что его мать – восходящая звезда бизнеса. Она якобы контачит с иностранцами, и сын не хочет портить матери карьеру.

– Вы с ним встречались? – спросил полковник.

– Да. Первое, что он сделал, – пригласил нас в подвал. Я понял, что не в засаду он нас хочет заманить, а продемонстрировать, что живёт в подвале. Там, кстати, имеется неплохая лаборатория по производству наркотиков. Дело в том, Захар Сысоевич, – Всеволод почесал карандашом подбородок, – что всё очень притянуто за уши. Живи этот Палеев действительно в подвале, где нет никакого телевизора, а есть только свечка в гранёном стакане, он не смог бы так быстро узнать об объявлении и среагировать. Подобные чуваки вообще предпочитают не высовываться, не связываться с милицией, даже если у них на глазах человека убьют. Там, где дело пахнет «сеном», действуют свои законы. И плевать им на своих дружков – у наркоманов вообще все чувства атрофированы. А Бен Палеев был любезен и предупредителен. Прямо-таки из кожи вон лез, чтобы уговорить Андрея спасать Антона Аверина. Он мог спокойно поговорить с нами на улице, а не демонстрировать лабораторию. Мотивировал это тем, что боится быть замеченным в нашей компании. Поразмыслив на досуге, я пришёл к выводу, что эта лаборатория – фикция. То есть, если мы вдруг нагрянем туда с обыском, ничего не найдём. Точку такого уровня ментами, как правило, не показывают. Дальше! Находящуюся тут же девицу Палеев при нас по-всякому честил, что не согласовывается с его трогательной заботой об Аверине. В итоге, эта девица оказалась той самой Лизой Сазоновой, которая уговаривала отца Антона подключить Озирского. На вопрос, в какой именно группировке может содержаться Антон, они ответили, что у цыган. Его похитили на Ржевке, а потом увезли куда-то на Карельский перешеек. И, вопреки своим же первоначальным уверениям, Лиза узнала о похищении Антона не из присланной записки, а от некоего Чолина. Тот сам находится в розыске, служит наркокурьером, завязан с Западной Украиной. Представьте себе, что этот самый Чолин вдруг воспылал сочувствием к юнцу-«шестёрке» и предложил парочке наркоманов подкинуть профессору идею обратиться к Озирскому! Разумеется, профессор схватился за эту идею, как утопающий за соломинку. И Андрей сгоряча дал ему слово помочь в розыске сына. А вы знаете, что Озирский назад своих слов не берёт. Поэтому Андрей условился с Беном, что тот передаст его согласие Чолину. А он, в свою очередь, выйдет на похитителей, чтобы начать переговоры об освобождении Антона Аверина. Видите ли, они только Андрею верят! Покажут ему парня, что он действительно у них и живой. А потом выкатят профессору свои условия. Андрей хочет убедить их не заламывать слишком большую цену. Ведь в семье разом пятерых похоронили!

– Это понятно, – поморщился Горбовский, уже в который раз «сбрасывая» телефонный звонок. – Дальше что?

– Потом мы поехали в агентство светской хроники, где имеются сведения обо всех известных людях города. Я запросил данные о детях Людмилы Палеевой, за сына которой себя выдавал Бен. Оказалось, что у Палеевой две дочери, а никакого сына нет.

– Так! – Захар сжал в кулаке пустую пачку из-под сигарет. – Что делать, ума не приложу. Я понимаю, что охота началась. Только почему всё так сложно? Нет бы взять Андрея там – в подвале, в переулке…

– О, нет, что вы! – усмехнулся Грачёв, сверкнув своими огненными глазами. – Озирского голыми руками не взять. Он – профи высшего класса. Бандиты не такие дураки, чтобы рисковать своими людьми понапрасну. Да там ведь ещё и я оказался, что тоже добавляет проблем. Кроме того, никто им не гарантирован, что в переулке, где всё перерыто, ночью по подворотням не рассредоточены наши ребята. Захват именно на улице Декабристов не входил в планы Ювелира. Скорее всего, он постарается сделать это умнее – за городом, где у них всё под контролем. Там якобы содержится Антон Аверин. Возможно, они захотят прикончить парня, если Андрей не назовёт имя агента. Пусть это очень трудно, но они могут лишить возможности сопротивляться и его самого. Ювелир пойдёт на любое зверство ради того, чтобы обеспечить свою безопасность.

– Согласен с тобой. – Горбовский наклонил сильно поседевшую голову. Казалось, что шевелюра посветлела только за один сегодняшний вечер. – Мы не можем ставить под удар агентурную сеть. Андрей держит не только нить Обера. У него, как ты знаешь, широкий круг осведомителей. О многих из них и я никогда не слышал. Уссеру нужна ВСЯ агентура, но Обер – в особенности. Они хотят выманить Андрея за город и там предъявить ему свои условия. Шантаж может начаться с Антона Аверина, а закончиться его собственными детьми и матерью.

– Я тоже так думаю, о чём и сказал Андрею. – Всеволод обрадовался тому, что полковник «въехал» в тему. – Я уверял его, что это – ловушка. Но ведь вы же его знаете! Дал слово – исполни, хоть сдохни. Эта ловушка расставлена исключительно тонким, знающим психологом. Он учёл характер Андрея, его пониженное чувство опасности. Нашему другу ведь всегда наплевать, что с ним будет. Он использует любую возможность, чтобы добиться своего.

– Допустим, на себя ему наплевать, – ворчливо заметил Горбовский. – А семья? Агенты? Они ведь живые люди, которые невероятно рискуют. В случае разоблачения конец их будет ужасен…

– Захар Сысоевич, я предлагаю организовать охрану, – высказал свою идею Грачёв.

– Кого? – не понял полковник.

– Во-первых, семьи Озирского. Во-вторых, его самого. Если всё произойдёт так, как мы предполагаем, ему нужно вовремя помочь. Это могут быть и наши люди, думаю, что они согласятся ради Андрея.

– Тебе никто не позволит так использовать наших людей, – медленно проговорил Захар. – Тем более, для охраны Озирского. У нас и без того недокомплект. Привлекаем сотрудников из непрофильных подразделений. А таким, пусть логичным, но не очень реальным домыслам никто из начальства не поверит. Кроме того, охрана окажется не эффективной. В-третьих, она только насторожит Уссера, и он перенесёт операцию на более поздний срок. Ты же не сможешь вечно держать около Андрея оперативников. Да он и сам скандал поднимет. Когда-нибудь мы вынуждены будем дать отбой, и всё начнётся сначала. У нас нет возможности спасти Андрея, понимаешь? Не тебе объяснять, как трудно убедить начальство в том, что опасность действительно существует. Из-за этого складывается ситуация, когда мы абсолютно бессильны. Удар могут нанести в любой момент, а когда именно, мы не знаем. Мне больно, мне горько говорить то, что я сейчас скажу. В стране развал и беспредел – это аксиома. Правоохранительная система разрушена, потому и не может тягаться с организованными преступными группами. Нужно пустить против этого пожара встречный, понимаешь? То есть обратиться к людям из той среды. Иного выхода нет…

– Как вы сказали? – Грачёв не поверил своим ушам. – К кому обратиться? К бандитам? За помощью? Вы что, шутите?

– Да Боже ж мой, Сева, чтоб я шутил! Не стал бы я так шутить, хлопчик ты мой разлюбезный! Ты думаешь, мне легко выговорить эти слова? Да, именно, так и надо сделать. Никакая посторонняя охрана здесь не поможет. Для чего мы держим агентуру? Только лишь для того, чтобы люди, от которых наш противник ничего не скрывает, узнавали о тайных намерениях авторитетов, о способах осуществить эти намерения. Так вот, если Уссер против Андрея что-то замыслил, мы хоть лбы в кровь разобьём, а помешать не сможем. Кроме того, мы связаны инструкциями, посторонними обязанностями. У нас нет ни времени, ни сил. Мы слишком на виду, поэтому только можем всё испортить.

– Я не могу обращаться за помощью к тем, против кого воюю, Захар Сысоевич. Как же мы дожили до такого? Значит, я должен признать своё поражение? Смириться с тем, что они нас победили? Но это абсурд, простите за резкость! Как я это сделаю? Приду в «малину», представлюсь по всей форме и попрошу помочь? Ладно, ради Андрея я решусь на такое. А чем буду платить? Где гарантия, что он тут же не доложит обо всём Ювелиру? Семён Ильич захихикает, потрёт ручки и заявит через СМИ о том, что Грачёв не только поддерживает ГКЧП, но и нанимает охрану из преступного мира. Тогда мне ярко светит уголовное дело, а уж из органов меня вышвырнут точно. И Андрею только этого ещё не хватало… – Всеволод обречённо махнул рукой и замолк.

За окном уже совсем почернело небо. Стёкла похожие на затянутую нефтяной плёнкой воду, дребезжали от грохота машин и перестука трамвайных колёс. Захар Сысоевич тяжело встал, подошёл к Грачёву и положил руки ему на плечи.

– Остынь, Севка, я дело тебе говорю! Да, он был раньше наёмником, но именно такой человек тебе и нужен. Это не совсем то, на что ты думаешь. Он работает на нас почти два года. Считай, что он уже наш, просто вынужден разыгрывать роль бандита. Разумеется, раньше Обер бандитом и был…

– Обер? – встрепенулся Всеволод. – Тот самый?

Глаза Горбовского и Грачёва встретились. Полковник опустил веки, соглашаясь.

– Да, тот самый. Я не скрываю, что прошлое этого человека ужасно. Он исполнял приговоры «правилок». По самым скромным подсчётам, лишил жизни человек пятьдесят. Но потом… Как бы тебе сказать? Обер не то чтобы исправился, но согласился безвозмездно снабжать Андрея самой свежей, суперсекретной информацией. Поезд «Камикадзе» – не первый его трофей. Обер очень уважает, даже боготворит Андрея. Поэтому я уверен, что он тебе не откажет.

– Значит, вот кто такой Обер! Как его имя? – одними губами спросил Всеволод.

– Филипп Готтхильф. Он родом из Казахстана, немец. Родители умерли молодыми, надорвавшись в трудармии. Так и ушли изгоями, хотя не были ни в чём виноваты. Конечно, сын после этого любовью к родной стране не воспылал. Сейчас ему сорок два года, он химик, без пяти минут доктор наук. Заведует лабораторией в НИИ. На самом же деле… Про него можно рассказывать долго. Тебя, наверное, заинтересует одна подробность. Именно он отравил нас с твоим отцом в восемьдесят шестом году.

– Он?! – Грачёв немного подумал. – Правильно! Наёмный убийца из Казахстана, травник… Значит, все те погибшие на его совести? Кошмарные тонкие яды, которые сводят людей с ума, – его творение?

– Да, да, его! Я тебе и не говорю, что это ангел. Чрезвычайно опасный, невероятно способный, разносторонне одарённый – и по-звериному жестокий. Общаться с ним исключительно трудно. Филипп вспыльчив и высокомерен. Но если он возьмётся помочь тебе, считай, что Андрей в безопасности. А он возьмётся, раз речь идёт об Озирском. К тому же, Всеволод, он очень уважает твоего отца. Ведь тот развеял миф о стопроцентном эффекте от применения психотропного вещества, провоцирующего людей на самоубийства. И я могу поклясться, что создатель был прав. Принявший это зелье терял разум. Те глюки я до сих пор вспоминаю с содроганием…

– Мне тоже хотелось бы поглядеть на такого печально знаменитого типа. Наёмный убийца, преступный экспериментатор с ядами и… наиболее вероятный мой союзник. – Грачёв встал со стула, склонился к Горбовскому. – Как я могу его разыскать? Мне всё равно деваться некуда. Уссер желает заманить Андрея в ловушку или кто-то ещё – безразлично. Но в любом случае ему грозит страшная опасность. Хватит с меня Михаила, которого я не успел спасти. Если же я не уберегу и Андрея, мне придётся действительно кончать с собой. Я не вынесу двойной вины. То, что случилось в январе, после бойни в Шувалово, изранило мою душу, и рубцы до сих пор кровоточат. Тогда я впервые убил, стал равнодушен к чужим страданиям, безжалостным и холодным. Только запомните, Захар Сысоевич, что вы сами посоветовали мне обратиться к Оберу!

– Запомню, – глухо отозвался Горбовский, уже понимая, что Всеволода не остановить. Он представил Готтхильфа и со страхом подумал, что два таких человека, соединившись, могут устроить конец света. Не подвергайся опасности Андрей, а вместе с ним – вся агентура, Захару и в голову не пришло бы знакомить между собой таких людей. То третьего пути нет. Нужно или оставить Озирского под ударом, или поручить его охрану Оберу. И полковник, понимая, что совершает тяжкое преступление, выбрал последнее.

Он шёпотом, глядя на часы, рассказал Грачёву, как добраться до того института. Объяснил, что нужно появиться там ближе к обеду, который в учреждении с четверти первого до часу. Ехать нужно на автобусе, прямо от дома на Кировском до кольца. Ни в коем случае нельзя пользоваться не только служебной, но и личной машиной. Представиться следует командировочным, и нигде не показывать удостоверение.

– Всё понял. – Грачёв, взяв папку за уголок, направился к дверям. – Не смею далее испытывать ваше терпение. Спасибо огромное за совет!

Всеволод смотрел весело, потому что выход, пусть и сомнительный, был найден.

– Ты не очень-то там!.. – буркнул Горбовский и прикусил язык. Предупреждения Всеволод слушал до известных пределов – пока не зацикливался на очередном проекте.

– До свидания, Захар Сысоевич! – Грачёв мысленно был уже не здесь.

– Будь здоров. – Захар тщетно пытался овладеть собой.

Лицо его горело, мысли разбегались в разные стороны, как ящерицы на камне. Полковник чувствовал, что совершил непоправимое. Нельзя было после столь тяжёлого совещания. Когда нервы у Всеволода на пределе, советовать ему такое. Но дело сделано, и забубенный убийца, конечно же, сумеет понравиться Грачёву. А чем всё это дело кончится, никто не знает. Но альтернатива казалась ещё более страшной. Гибели Озирского и краха агентурной сети полковник Горбовский допустить не мог.

* * *

С каждым днём небо над городом опускалось всё ниже. Всеволод, выходя из дома, подумал, что сегодня слишком уж пресный день. Недавней синевы как не бывало, но и до тяжёлых снеговых туч было ещё далеко. Независимо от настоящего цвета, стены домов казались серыми, как и озабоченные лица идущих навстречу людей.

Прошёл всего месяц, и словно в далёкие дали ушли те возбуждённые граждане, которые спешили им с Лилией навстречу двадцатого августа. Навсегда пропала та незабываемая, буйная гроза. Стоя на автобусной остановке, Грачёв размышлял о том, что радужные надежды простаков дряхлеют, как листва на деревьях за чугунной решёткой. В пыльных кронах ясно просвечивали жёлто-коричневые пряди увядания, и по дорожкам сквера сухой тоскливый ветер гнал уже опавшие листья.

Автобус подошёл почти сразу. Он был канареечного цвета, грязный, с запылёнными стёклами. В этот час народу ехало мало, и Всеволод устроился у самой кабины водителя, боком по ходу, чтобы иметь хороший обзор. Оделся он в отцовское кожаное пальто и в его же английскую шляпу. Брюки выбрал чёрные, с острой стрелкой, только вчера собственноручно отпаренные. В таком виде Всеволод ещё никогда не появлялся на улице и потому надеялся, что его не узнают.

Весь пейзаж за окнами автобуса был выдержан в тех же пепельных тонах; разница заключалась лишь в интенсивности цвета. Свинцовые воды сначала Малой, а потом Большой Невки, серый, размытый берег с пожухлой травой и кривыми ивами – Выборгская набережная. Грачёв, привыкший видеть мир из автомобиля, сейчас воспринимал его как-то по-новому.

Кольцо автобуса оказалось среди заводских корпусов. Здесь летала особенная, едкая пыль, от которой сразу запершило в горле. За перекрёстком, как раз около нужной проходной, Грачёв увидел крикливую очередь и ящики с помятыми помидорами, которые немного оживляли картину своим красно-рыжим цветом. Через «вертушку» удалось пройти, не предъявляя удостоверения. Из-за обеденного времени люди курсировали туда-сюда, и на Грачёва никто не обращал внимания. Низенькая пожилая вахтёрша в синем халате возилась у щита с ключами, и тоже не остановила посетителя.

Всеволод открыл дверь и попал в неожиданно богато отделанный вестибюль с зеркалом вдоль всей стены и гроздьями круглых матовых плафонов под потолком, половина из которых не горела. Но очень быстро красота закончилась, и за следующей дверью оказался унылый коридор, выкрашенный кремовой масляной краской. Там пахло тошнотворной органикой, а под ногами пружинил драный линолеум. Грачёв, едва не проскочив лестницу, вернулся и стал подниматься на второй этаж. Про себя он думал, что мафиозо такого ранга мог бы найти себя для проформы и более аппетитное место работы.

Убедившись, что попал именно в химическую лабораторию, Всеволод энергично постучал в дверь.

– Да-да! – послышался из кабинета мужской голос.

Всеволод приоткрыл дверь, что оказалось делом весьма нелёгким – работала тяга. Лишь бы Филипп Адольфович оказался там один – лишние свидетели могли только помешать.

Наконец-то совладав с дверью, Грачёв зашёл в кабинет и увидел за большим письменным столом заведующего, который на первый взгляд совсем не походил на бандита. Лет сорока, гладко выбритый, в коричневой замшевой куртке и жёлтой рубашке с кирпично-золотым галстуком, он производил впечатление добропорядочного обывателя с несколько более высоким уровнем доходов.

Сейчас Филипп как раз писал крупным размашистым почерком, и на его руке под лампой дневного света поблёскивало тонкое обручальное кольцо. Хозяин кабинета имел худощавое серьёзное лицо с чуть впалыми щеками, светлые брови и ресницы. Глаза его были опущены к листу бумаги, и цвет их Грачёв пока не сумел определить. На белой нежной коже рук и лица рассыпались, несмотря на осень, золотистые веснушки.

Грачёв, без приглашения усевшись напротив, расстегнул пальто и снял шляпу, положил её на колено. Потом продолжил изучать внешность своего визави, пытаясь предугадать, чем же у них кончится дело. У Готтхильфа был массивный, выступающий вперёд подбородок, маленький, почти безгубый рот. Принадлежность к определённому кругу можно было угадать разве что по блестящим от бриолина бесцветным волосам, запаху французской туалетной воды и дорогого табака.

– Наконец-то разделался! Задолбали совсем со своими отзывами! – Филипп сложил бумаги в картонную папку и отодвинул её подальше. – Вы по какому вопросу? Откуда прибыли? Вроде бы, на сегодня мы не договаривались…

– Я прошу прощения за не оговорённый визит. Надеюсь, вы поймёте, почему я не смог вас предупредить. Моя фамилия Грачёв, зовут Всеволод Михайлович. И я пришёл к вам по неотложному делу.

– Грачёв? Сын того самого полковника? – Филипп с готовностью протянул руку на правах старшего по возрасту. – Очень приятно познакомиться!

– Да, так оно и есть. Конечно, нужно было встретиться по уговору, но я не нашёл возможности. Всегда лучше действовать спонтанно…

– Вы поступили абсолютно правильно, – перебил его Готтхильф. – Честно говоря, я узнал вас сразу, но не понял, почему вы решили разобраться в том деле спустя пять с лишним лет. Кроме того, по вашему лицу я увидел, что вы настроены доброжелательно и вовсе не собираетесь выяснить отношения. Сразу скажу, что лично я в том деле участия не принимал. Обвинять меня в происшедшем тогда – всё равно, что предъявлять претензии Калашникову за убийства из его автомата.

Хрипловатый, низкий, но приятный голос Готтхильфа произвёл на Грачёва самое приятное впечатление. Как и предвидел Горбовский, Всеволод уже не думал о том, что перед ним сидит наёмный убийца, к тому же травник-чернокнижник.

– Я продаю свои препараты, и дальше они живут отдельной жизнью. Что ж, с сыном такого отца познакомиться всегда приятно. Что же вас привело ко мне?

– Во всяком случае, не желание сводить счёты, – честно сказал Грачёв. – На то и война, чтобы убивать врагов. У меня гораздо больше претензий к тем, кто травил отца на Литейном и выше. Но сейчас не об этом речь. Мы не можем позвонить себе зацикливаться на прошлом, когда опасность нависла над нами сейчас.

– Что вы имеете в виду? – Филипп достал пачку «Мальборо» и протянул Грачёву.

Они закурили, откровенно рассматривая друг друга. Перед ответственным разговором обоим требовалось мобилизоваться, настроиться и привести мысли в порядок.

– Я не знаю, имел ли полковник Горбовский право ставить меня в курс ваших отношений с Андреем. Тем не менее, он это сделал, – сообщил Грачёв. – И инициатива свести нас с вами тоже принадлежит ему.

– Значит, он счёл это целесообразным, – не моргнул глазом Готтхильф. – И я думаю, что на вас можно положиться. А разве Андрей сейчас в городе?

– Нет, он в командировке, по другому делу. У нас на каждом сотруднике по восемь-десять папок висит, и изволь разрываться. Не знаю, как он посмотрел бы на наше с вами знакомство, но Горбовский взял на себя ответственность. Ведь вашей персоны всё происходящее непосредственно касается. Речь идёт о завладении банком данных, находящимся в распоряжении Андрея.

Потом Грачёв шёпотом, торопливо, стараясь выжать самую суть, рассказал Готтхильфу о последних событиях. Тот молча выслушал, кивнул головой и вдруг как-то стеснительно, одними губами, улыбнулся.

– Может быть, кофе выпьем? Не бойтесь, не отравлю.

– Мне, знаете ли, как-то всё равно, – откровенно признался Грачёв. – Я жить не хочу с тех пор, как потерял брата. Одно время о суициде подумывал…

– А вот этого не надо! – погрозил длинным пальцем Филипп. – Ваш брат – настоящий герой, достойный сын своего отца. Если вы такой же, я буду счастлив работать с вами.

– Я тоже, – не стал скрывать свои чувства Всеволод. Он машинально отгонял ладонью сигаретный дым. – Понимаете, я уже научился чуять волчьи ямы. А дело профессора Аверина – именно такая яма и есть. Не знаю, Ювелир её роет или кто-то другой, но надо принимать меры.

Готтхильф достал из импортного «дипломата» два пластиковых стаканчика, дёрнул на одном из них какую-то нитку. Тут же из-под крышки пошёл пар, и в кабинете запахло отличным кофе.

– Ого! – не удержался Грачёв. – Фирма!

– Прошу вас. – Филипп передал гостю стаканчик. – Если хотите, берите ещё сигареты. Меры, безусловно, надо принимать. Действительно, то, о чём вы рассказали, похоже на искусно расставленный капкан. И ведь, мать твою, не выкрутишься! Пока здесь задействованы сопляки-наркоманы и низкопробный уголовник, я не могу однозначно утверждать, что это – дело рук Уссера. Но во всех случаях охрану нужно организовать – слишком многим Андрей перешёл дорогу. Я удивляюсь, что ему до сих пор удавалось пресекать попытки покушений на свою жизнь. Даже, тогда, в Ручьях, когда работал мастер спорта по пулевой стрельбе. Казалось бы, наверняка должен был кончить дело, а вот, видите ли, не судьба. Так вот, чтобы помешать нынешним недоброжелателям, следует точно узнать, кто они. Кроме того, надо плотно контролировать все поездки Андрея по делам, связанным с пропажей профессорского сыночка. А раньше всего надо бы попытаться выяснить, действительно ли в руках какой-то группировки находится Антон Аверин.

– Согласен с вами, – подтвердил Грачёв. – Захар Сысоевич говорил, что вы очень хорошо, с величайшим уважением относитесь к Андрею, и потому согласитесь помочь.

– Я даже не знаю того слова, которое в полной мере выразило бы моё отношение к Андрею. Действительно, порой мне хочется прикоснуться к нему, как к божеству, чтобы получить хоть частичку его добродетелей. Ради того, чтобы с головы Озирского не упал ни один волосок, я готов пролить реки крови Вам Горбовский рассказывал о моём прошлом? Да? И оно вас не испугало? Отлично. Значит, вы не станете прятать голову в песок и заявлять, что ничего не знали и не ведали.

Филипп встал с вертящегося кресла, проверил, нет ли в комнатах сотрудниц, потом осмотрел коридор и вернулся за стол.

– Я не выдержал испытания унижением, не смог возлюбить своих врагов. Так устроена моя натура, и другим я уже не буду. С самой ранней юности я всех ненавидел. Людей вообще, и конкретных – в частности. Практически я могу уничтожить любого, если это мне потребуется. Заставить кого-нибудь замолчать – моя работа, обыкновенная скучная служба. И вы, Всеволод, как я вижу, того же поля ягода. Вы ведь уже мочили? Скольких?

– Да, двоих. – Всеволоду почему-то захотелось заплакать, но он не мог. – Тогда, в Шувалово, я застрелил убийц своего брата.

– Вам понравилось? Только честно. – Филипп весело смотрел на него.

– Да. Да, чёрт побери! – Всеволод глотнул кофе, и в висках сразу застучало. – И многие меня уже поблагодарили за это. Два таких изверга достаточно насолили окружающим.

– Вот видите? Слаще мести нет ничего в жизни. Чрезвычайно приятно платить по счетам – по любым. Сначала «мочишь» в ярости, в ослеплении, а потом это становится привычным делом. Более действенного способа разрешать проблемы ещё не придумали.

Грачёв тихо поразился проницательности сидящего напротив преступника и кивнул.

– Я согласен с вами, но о таком не положено говорить вслух.

– Обычное ханжество, – махнул сигаретой Филипп. Он улыбался, но глаза его были ледяными. Теперь Всеволод видел, что они светло-голубые, почти белые. – Говорить нельзя, а делать можно. Я всё хочу вас спросить… Слышал, что полковник Грачёв был наполовину черкесом. А кто ваша мать?

– Она украинка, из запорожцев. Её предки гуляли вместе с Тарасом Бульбой. По крайней мере, так считают в их семье. Бабушка по отцу, действительно, черкешенка. Она сбежала от своих родственников с красным казаком Иваном Грачёвым. Всего у них было десять детей. До совершеннолетия дожили трое, включая отца. Старший его брат, Иван, погиб при освобождении Крыма. Сестра Настя – в Венгрии, в сорок пятом…

– Невероятно! Вот так семья! Адская смесь кровей. Отсюда и экзотическая внешность, и огонь в глазах…

Глаза самого Готтхильфа были похожи на скованное морозом пустынное поле, где можно потеряться навсегда и умереть, так и не увидев человеческого лица.

– Но одно дело, Всеволод Михайлович, просто согласиться со мной из чувства справедливости, подчиняясь логике. Совсем другое – действовать так. Давая согласие работать с вами, я должен быть уверен в том, что вы меня не подведёте.

– Будьте уверены, Филипп Адольфович. Я никого ещё не подводил. Если бы брат меня тогда не обманул, не подвёл бы и его тоже. – Грачёв мысленно убеждал Готтхильфа поверить ему.

– Вы давно Андрея знаете? – вдруг спросил Филипп, зажигая новую сигарету.

Грачёв, между прочим, подумал, что для его собеседника курить так же необходимо, как и дышать.

– С восемьдесят второго года. Девять лет.

– А вам, простите, сколько? – с некоторым удивлением поинтересовался Готтхильф.

– В апреле исполнилось тридцать. Тогда мне был двадцать один год, я только что окончил четвёртый курс Университета. Мы уже приятельствовали с Сашкой Минцем, который посещал подпольную секцию карате на Лиговке. Андрей там был инструктором. Сашка был на курс старше, он как раз получил свой заслуженный «красный» диплом. Его распределили в районную прокуратуру, а потом перевели в городскую.

– А-а, Сашуня! – неожиданно для Грачёва улыбнулся Готтхильф. – Я его тоже немного знаю. Красавец, конечно, только улыбочка чересчур слащавая. Ну, ничего, бабам такие нравятся. А как всё это произошло, если не секрет?

– Вы Сашку Минца знаете? – Всеволод вспомнил что-то и усмехнулся. – Через Андрея, наверное. Я-то об этом инструкторе больше слышал от Славки Плескунова. У Минца на курсе такой парень был, ярославский. А Сашка-то всё строил таинственную физиономию и давал понять, что про подпольную секцию ни слова не скажет, хоть ты его убей. Я хотел там заниматься и всё приставал к ним, просил, чтобы меня с инструктором познакомили. Не знаю почему, но оба не решались привести меня на Лиговку, постоянно увиливали, отговаривались. Я махнул рукой и плюнул на это дело. Вдруг, летом восемьдесят второго. Сашка сильно изменился. Стал какой-то молчаливый, грустный. По вечерам его никогда дома не было, а родители ничего не знали. Я заинтересовался этим делом и перехватил Минца поздно вечером у подъезда его дома. Он сказал, что возвращается из больницы, от того самого инструктора. Он, оказывается, ещё и каскадёром был, о чём я тогда впервые узнал. Пострадал на съёмках, когда ему плохо закрепили страховочный трос. Конечно, совсем без верёвки он бы насмерть разбился – ведь с пятого этажа упал. А так только сломал позвонок. Как раз в тот день Андрея перевели из реанимации в палату. На следующий раз мы с Минцем в больницу Куйбышева уже вдвоём отправились. Дело в том, что Андрей на тех съёмках работал вместе с Михаилом, моим братом. Он тоже трюками баловался, и с Андреем давно дружил. Сама судьба меня будто бы сводила с Озирским, и я напросился к Сашке в провожатые. Такие личности меня всегда привлекали. Кроме того, я плохо представлял себе, как может чувствовать себя человек после трёх операций на позвоночнике, да ещё после предательства любимой супруги. Андрея ведь первая жена именно тогда и бросила…

Филипп слушал очень внимательно, несмотря на то, что обеденный перерыв уже закончился, и химики вернулись в комнаты. Женщины бегали за дверью, болтали, стучали каблучками, звенели колбами, но их начальник не обращал на это никакого внимания. Уже несколько раз звонил телефон, но Филипп, как и Захар Горбовский, просто поднимал и тут же бросал трубку.

– Минц мне по дороге рассказал, что Андрею теперь пожизненно коляска светит. Про Наталью, суку эту, мы немного поговорили. Она ведь хотела за иностранца выйти, потому так и торопилась с разводом. Кабы раньше, до травмы – её право, а в таком положении человека бросать нельзя. Пока мы туда добрались, я успел представить себе Озирского. Думал, что он лежит там мрачный, даже плачущий, наверняка сломленный. Вполне вероятно, что подумывает о самоубийстве. Я всякие слова готовил, с помощью которых можно страдальца утешить. А когда пришли, я буквально в осадок выпал. Лежит на койке этакий симпатяга с солнечными зайчиками в глазах, треплется с медсестрой и хохочет. Физиономия у него, как вы знаете, бывает такая нахальная. И никаких комплексов даже на горизонте. А девчонка, сестричка, тощая такая – за удочку спрятаться может, тоже хихикает. И без очков видно – влюблена в Андрея по уши. Так и танцует вокруг него, ветру пахнуть не даёт. Всех остальных пациентов ради него позабыла. Вы, наверное, знаете, что они с Алёнкой потом поженились. А сейчас она уже больше года как умерла…

– Конечно, знаю, – глухо подтвердил Готтхильф. – Андрей меня тогда позвал, чтобы я с детьми ему помог. Всё-таки среднее образование у меня медицинское, кое-что я соображаю. С новорождёнными работал в Казахстане. А дочери его тогда всего два месяца было. Она находилась на грудном вскармливании, и нужно было срочно подобрать ей смеси. А вы представляете, как это сейчас трудно для обычного человека. У его жены после вторых родов развился диабет. А ей стали колоть глюкозу, не сделав анализов. Подружки порадели об Алёнке, когда она декретный бюллетень в свою больницу принесла. Увидели, как она похудела, и решили подкормить организм. Сделали инъекцию, и она прямо на улице упала. Диабетическая кома это называется. Очень опасное состояние, когда нужно срочно вводить инсулин. Но никто ничего не понял. Как всегда решили, что девица пьяная. А потом «скорая» уже к трупу приехала…

– Да, так и было, – согласился Всеволод. – К тому же, ещё бензина для «скорой» не было. А в тот день я их обоих впервые увидел. Честное слово, случись такое со мной, задавился бы подушкой или лекарств накопил. Просто на месте сразил меня Андрей, представляете?

– Представляю, – с той же стеснительной улыбкой ответил Готтхильф. Он явно не привык быть таким сентиментальным.

– Ну, вот, мы с Минцем стали вместе к Андрею ходить. Алёнке одной трудно было его ворочать и мыть. Он ведь много весит, хотя на вид и не скажешь. И притом никакого жира – одни мышцы. Тогда, конечно, он здорово похудел, а ноги совсем почти отсохли. Буквально болтались, как чулки. Это же сколько терпения надо, веры в лучшее, сил физических и душевных, чтобы подняться после такого! Ленка здесь громадную роль сыграла. Без неё, возможно, Андрею было бы гораздо труднее восстановиться. А она, как фанатичка, твердила, что всё будет хорошо. Я-то, признаться, не верил, но молчал. – Грачёв закрыл ладонью половину лица. – А Андрей это всё выдержал. И притом не с воплями и стонами, не с жалобами и проклятиями, а как-то очень естественно. Так что я впервые увидел не в красе и силе, а в самые страшные времена. «Полюбил его чёрненьким», как говорится. Именно поэтому я и не могу допустить, чтобы он погиб сейчас, после мучительного возвращения к нормальной жизни. Не могу…

Готтхильф прикрыл глаза, будто вспоминая о чём-то своём. Когда он поднял веки, страшный пустынный холод в глазах сменился влажной добротой.

– И ты мировой парень, Всеволод… На брудершафт нам тут нечего выпить, но давай на «ты». Согласен?

– Двенадцать лет разница, а я вас на «ты»? – усомнился Грачёв.

– Я всегда за равноправие. Если человека унижаешь даже в таких мелочах, нельзя рассчитывать на его расположение. Ведь он будет тебя ненавидеть, а этого допустить нельзя. Верно? И на серьёзное дело идти, оставаясь в официальных отношениях, тоже опасно. Прежде надо сблизиться, а уж потом жизнью рисковать.

– Я никогда о таком не думал, – признался Всеволод. – Но сейчас вижу, что правда твоя.

– Тебе когда именно тридцать исполнилось? – почему-то спросил Филипп.

Всеволод уже ничему не удивлялся, разговаривая с этим загадочным человеком.

– Двенадцатого апреля. Все умилялись, что я родился в день полёта Гагарина, а мать ругалась последними словами. Весь медперсонал убежал праздновать, а её бросили сразу после родов, да ещё с иглой в вене, потому что кровь переливали. Ни воды попить, ни в сортир сходить, ни даже на койке повернуться нельзя. Лежи и слушай, как все во дворе орут. Мать вообще не понимала, какое это имеет отношения к медикам из Сочи.

– Ну что ж, Всеволод, так случилось, что мы оба апрельские. Только ты родился в великий день, а я в печальный. Тогда же, четвёртого апреля, умер мой отец, на которого я очень похож. Я даже не мог, как другие, праздновать свой день рождения, потому что мы вспоминали о нём и скорбели. И всю жизнь мне его не хватало. Даже сейчас, как вспомню, начинает в глазах щипать. Таких, как я, в Древнем Риме называли Постумами, девочек – Постумиями. Это – люди, родившиеся после смерти своих отцов. И в самом этом имени уже была трагедия. Думаю, что мы должны понять друг друга. Об одном хочу тебя предупредить, – Готтхильф понизил голос. – Там может случиться всякое. Ты понимаешь, о чём я говорю. Придётся иметь дело с субъектами, для которых единственный весомый аргумент – пуля. И нам придётся с этим считаться. Я не зря спросил, мочил ли ты, потому что не хотел лишать тебя невинности в этом деле. А раз ты уже пробовал, разговор другой. Кроме того, меньше вероятности, что ты растеряешься. Одно дело – палить по мишеням, другое – по живым людям. Короче, ты согласен ради спасения Андрея переступить закон, стать подсудным?

– Нет вопросов. В наше время законы вспоминают и забывают в зависимости от собственной выгоды.

– Запомни хорошенько, что я тебе сейчас скажу. Если начал, нужно дело доводить до конца, не бросать на середине. Никаких слюнявых условностей для тебя не должно существовать. Не понял? – Филипп поймал вопросительный взгляд Всеволода. – Объясняю. Да, ты стрелял по мужикам, бандитам, да ещё убившим твоего брата. Но в нашем случае под руку могут попасть женщины. Сможешь ты ради интересов дела поднять на них руку? А надо, потому что свидетелей оставлять нельзя. Подумай, Сева, хорошенько. Эти ребята эту слабость ментов вовсю используют. Сколько ваших людей таким образом пострадало! «Ах, женщина, слабое существо!» А бывают такие бабы, что амбала за пояс заткнут! Все проблемы, в основном, от марьян, мать их!.. – Филипп взглянул на часы. – Засиделись мы с тобой, а мне работать надо. Ты только ответь мне раз и навсегда – сможешь?

– Смогу. – Грачёв представил себе какую-то незнакомую интершу, попивающую вино в полупустом валютном баре. Это была не Лилия. Та ещё зимой завязала и большего всего боялась, что ей напомнят о прошлом. – Они ведь наших убивают вне зависимости от пола и возраста.

– Ты отдаёшь себе отчёт?.. – Готтхильф всё ещё не верил. – Это ведь зелье такое… Кому угодно задурят башку! Универсальное средство эти бабы. Вроде бы, мужик толковый, а тут начинает одни глупости делать.

– Филипп, я не бабник. Не в отца пошёл в этом смысле. – Всеволод понял, что тревожит Готтхильфа. – Моя личная жизнь оставляет желать лучшего. Не все брюнеты озабоченные, поверь. – Он встал со стула и застегнул пальто. – Слова на ветер я никогда не бросал. Если не уверен в себе, отказываюсь сразу.

Грачёв надел шляпу и пожал протянутую руку Готтхильфа. Тот написал на полоске бумаги номер телефона, по которому они могли отныне связаться, а потом сжёг её в пепельнице.

* * *

Над дорогой, заросшей рыжей увядшей травой, взметнулись и закружились сухие листья. «Волга» Чолина въехала под кроны сосенок; внутри машины тут же запахло грибами и черничным листом. Уже смеркалось, и Бен Палеев ещё издали заметил в окне двухэтажного деревянного дома лампочку под хрустальным колпаком.

Этот участок ничем не отличался от прочих – такой же тёмный мокрый забор, кое-где закреплённый алюминиевой проволокой, кусты чёрной и красной смородины, рябина, малина, крыжовник. Да ещё – перекопанные грядки с пожухлой ботвой, брошенный огородный инвентарь. За задах участка шумели пожелтевшей листвой березы. В огороде Бен заметил покрытый брезентом «Фольксваген». Тут же стояла серебристая «восьмёрка» под полиэтиленом.

Чолин вышел из машины, открыл калитку. Потом, вернувшись за руль, въехал за забор. Тотчас на крыльцо дома, выкрашенного в салатный цвет, появилась рыжеволосая женщина в «варёной» куртке и кожаной мини-юбке. Она была накрашена слишком ярко для дачного участка; такой грим был более уместен в ресторане. Дама собиралась перекурить, уже достала сигареты и зажигалку. Но, увидев приехавших, она заулыбалась, обнаружив две золотые фиксы на верхних передних зубах.

– Привет, привет, Мурзик! – Она сочно расцеловалась с Чолиным.

Бен Палеев и Лиза Сазонова, озираясь, выбрались из «Волги» и в растерянности переминались на утоптанной земле у крыльца.

– Хозяин тебя, что ли, ждал сегодня? – спросила рыжая.

– Меня, стало быть. Рад снова свидеться с тобой, Юляша. – Чолин был явно удивлён. – Как ты тут очутилась?

– С Мотенькой вместе приехала. – Юляша поманила пальцем Бена и Лизу. – Идите сюда, деточки. Выпить хотите? У меня водка есть, «Кавказ», коммерческая. Джин ещё с тоником. А как насчёт балычка? В магазинах-то шаром покати…

– Погоди, напьёмся ещё, – пообещал Чолин. – Проходите! – Он повернулся к своим спутникам. – Не бойтесь, не съедят вас здесь.

– Меня-то зачем сюда привезли? – одними губами прошелестела Лиза. В своей джинсовой курточке с меховым воротничком и болтающейся за спиной косой она выглядела школьницей. – Как ты думаешь, Бен?

– Почём я знаю? – Он дёрнул плечом. – Отвали.

Палеев совсем не хотел признаваться в том, что и сам здорово струхнул.

Из-за двери в комнату послушалась музыка, но не громкая, а протяжная, восточная. Вся веранда была заставлена вёдрами и кадками, и здесь же валялась лента от ручного пулемёта. Юляша, увидев её, ойкнула и поспешно прикрыла свёрнутым спальным мешком.

Чолин отворил дверь, и все четверо оказались в волшебном мире, который никак не сочетался с обыденностью осеннего посёлка. Здесь пахло духами и дорогим табаком, по углам мигали разноцветные огоньки, а на столе громоздились горы разнообразных деликатесов и фруктов. Музыка доносилась из магнитофона «Панасоник», стоящего прямо на полу.

За столом сидели два молодых человека. Один из них сразу же шокировал вошедших своей яркой, вызывающей красотой. Он был в клубном пиджаке и французской сорочке с расстёгнутым воротом, но почему-то казалось, что ему больше пойдут халат и чалма. В огромных, чёрных глазах его отражались огоньки лампочек, и весь он был какой-то праздничный, почти новогодний.

Другой парень был одет попроще – в «косуху» и джинсы. К тому же, он был и внешне прямой противоположностью первому – рыжий, веснушчатый, с маленькими глазками. Оба как раз кончили пить коньяк, и брюнет тщательно пережёвывал яблоко.

– Ах, вот вы какие! Очень даже симпатичные детки! – радостно сказал он. – Садитесь за стол. Устали, наверное, озябли?

– Али, это тебе холодно. А на самом деле для конца сентября очень даже тепло, – возразил Чолин.

– Правда? – удивился красавец. – Наверное, так оно и есть. Юлия, ещё три прибора! – крикнул он, повернувшись к двери.

Женщина тут же загремела посудой, а Чолин пожал руку рыжему.

– Павлуш, а где Матвей? Юлька говорит, что они вместе приехали.

– Да в той комнате, уже бухой! – махнул рукой на дверь Шурдут. Он облизал ложку, которой накладывал красную икру на нарезанную толстыми овалами белую булку.

Лиза, увидев всё это великолепие, чуть не лишилась чувств. Но с особой жадностью она смотрела на бананы, и Мамедов перехватил её взгляд.

– Садись, красавица, кушай, не стесняйся! Что хочешь, то и бери. Для такой девушки ничего не жалко! Вы хорошо поработали, заслужили награду. Что вам налить? Водка, коньяк, ликёр, вино, ром?

Тем временем Юляша подставила перед каждым по крохотной хрустальной рюмке, стаканчику и бокалу. Рядом с фарфоровыми тарелками положила вилки и ножи чернёного серебра. Шурдут выполнял обязанности официанта, удовлетворяя пожелания каждого.

Некоторое время молчали, сосредоточившись на еде. Лиза, выпив коньячку, налегла на бананы и ананас. Бен неумело кромсал ножиком говяжий стейк. Павел Шурдут приканчивал цыплёнка-табака, а Али Мамедов высасывал устриц, запивая их белым вином.

Юляша сбросила куртку, оставшись в белой кофточке без рукавов, с глубоким вырезом на груди. Она бойко прислуживала за столом, бегала вокруг, убирая грязную посуду. Всегда точно знала, чего кому налить. «Панасоник» так и пел на полу, чередуя быстрые и медленные мелодии. Мигали огоньки по углам комнаты, словно падающие ракеты во время салюта. И, в конце концов, Бену и Лизе даже захотелось потанцевать.

Наконец Али вытер губы и руки крахмальной салфеткой. На мизинце его сверкал крупный изумруд, а на шее поблёскивала золотая цепь. Тут же закончили трапезу и остальные. Чолин последним отодвинул тарелку с завёрнутой в салфетку бараньей косточкой. Юляша тут же унесла её на веранду.

– Расскажите-ка мне, каковы ваши успехи, – ласково попросил Мамедов, обращаясь к Лизе и Бену.

– Всё в ажуре, – бодро и пьяно доложил парень.

– Озирский будет в пятницу у пункта сдачи стеклотары, – поспешил пояснить Чолин, боясь, что Бен сморозит очередную глупость.

– Договорились на двадцать седьмое? На который час? – Али пихнул локтём Шурдута. – Выруби маг, надоело! И вентилятор включи. Жарко. Вернее, душно, потому что сырость здесь непролазная.

– Болота-с! – с готовностью объяснил Шурдут, махая рукой на выглянувшую из-за двери Юляшу. Та исчезла.

– Ещё называется, за пять километров отсюда есть неплохой курорт, – проворчал Мамедов, придвигая к себе вертящийся вентилятор. – Как его там? Солнечное, что ли?

– Нормальный, кстати, пляж. – Шурдут отрезал «гильотинкой» кончик сигары. – Правда, в последнее время вода в заливе зацвела. Говорят, строительство дамбы плохо влияет.

– Понятно. – Али скинул пиджак и подмигнул Бену. – Тебе приказали работать под таким псевдонимом? А как твоё настоящее имя? Мне очень интересно его узнать.

– Меня по-дурацки назвали – Братислав. Всегда Славой был. А фамилия – Рогозин.

– Ты ему звонил? Ну, Озирскому? – небрежно спросил Али.

– Да, как мы и договорились. Он сказал, что в пятницу, в одиннадцать вечера, будет у пункта сдачи бутылок. Это напротив киношки, на Смирнова. Он всё требует, чтобы Антошку показали. Сомневается, что он живой.

– Покажем! – пообещал Али. – Он как, охотно пошёл на контакт?

– Да. Он же бате Антохиному, профессору-то, пообещал.

– Я знаю, что Андрей – человек слова. – Мамедов откинулся на спинку стула.

Щёки Лизы порозовели, и она подалась вперёд.

– А Антоша… Он где? Здесь, у вас?

Али с готовностью кивнул:

– Конечно, здесь, моя милая! Ты стала ещё краше после того, как выпила и покушала. Так оно всегда и бывает.

Он указал пальцем на потолок.

– Там Антон, наверху. Надеюсь, что его отец будет благоразумным. Он ведь богатый, правда? На золотых приисках работал?

– Да не очень они богатые, – возразила Лиза. – «Москвич» у них старый. В квартире три комнаты, большие. Но мебель советская, тоже уже не новая. Ковров, правда, много. Но всё очень запущено после смерти хозяйки…

– Ты часто у него бывала? – заинтересованно спросил Мамедов.

– Нет, отца стеснялась. И Славке Антон запретил к нему ходить. Ему стыдно было за таких друзей.

Чолин всё мрачнел и мрачнел, но причину своей тревоги понять не мог. Он долил коньяк, оставшийся в бутылке, в вино и выпил залпом получившуюся бурду. Потом точно так же, плохо понимая, что делает, опрокинул в рот остатки водки «Кавказ».

Лиза стиснула тонкие пальцы, липкие от сладкого фруктового сока, провела кончиком языка по губам.

– Можно Антошу увидеть? Хоть одним глазком… Пусть из-за двери. Я тоже хочу убедиться, что он живой.

– На слово не веришь? – Мамедов весь лучился каким-то внутренним светом. – И правильно. Люди – он лживые, подлые. Наговорят с три короба – только слушай. Поэтому я и пригласил вас, чтобы вы увидели своего приятеля. Идите, вас проводят. Там, сразу за дверью, лесенка на мансарду. Чолин, иди с детишками вместе. Ты ведь Аверина тоже знаешь, так втроём вы не ошибётесь. Я от вас секретов не держу.

– Спасибо! – расцвета Лиза, и её синие большие глаза вспыхнули от радости. – Слава, мы ему сейчас скажем, что недолго осталось сидеть на чердаке. Можно Антоше передать, что его скоро отпустят? – обратилась Лиза к Али.

– Думаю, что всё будет в порядке, – кивнул Мамедов.

– Значит, можно? – всё ещё не верила Лиза.

Она вскочила со стула и первая направилась к двери. Следом за ней направился и Братислав Рогозин, бывший Бен Палеев. Он запихал руки в карманы, стараясь выглядеть безразличным, но длинные его ноги в бело-голубых «варёнках» заметно подгибались. Чолин же пока колебался, не вставал.

– Проводи их! – сквозь зубы приказал Мамедов, и ласковый свет в его глазах погас.

Чолин тут же догадался, что их ждёт, но предпринять уже ничего не мог. Самое большее, что он мог сделать для себя и Славы с Лизой – повернуться к смерти спиной и сделать так, чтобы ребята не оглянулись. Так им будет легче…

Едва все трое оказались у дверей, Мамедов и Шурдут одновременно вынули из-под стола приготовленные пистолеты с глушителями и спустили курки. Негромкие хлопки первых двух выстрелов слились в один, а затем раздался третий. Чолину пуля пробила основание черепа, и он громко стукнулся затылком о дощатый пол. Упасть вперёд ему помешала стена. Бывший Бен, не вынимая рук из карманов, резко подогнул колени и рухнул лицом вниз, широко расставив журавлиные ноги. В его грязных сальных волосах заблестела кровь, склеив их на затылке.

Лиза ещё успела оглянуться – удивлённо приоткрыв рот, она хотела что-то спросить. Может быть, она урвала секунду у смерти потому, что Шурдут целил не в голову, а под левую лопатку. Девушка не грохнулась, как мужчины, а плавно осела, цепляясь тонкими руками за косяк двери. Её длинная коса свернулась на досках кренделем.

Али, не спеша, вылез из-за стола, сунул «кольт» в карман и подошёл к телам убитых. Он склонилась над Лизой, которая после смерти стала ещё краше, и некоторое время любовался ею.

Потом обернулся к Шурдуту:

– Вот они и встретились с Антоном Авериным. А девочка любила его, козла! За что только, не понимаю. – Али тронул носком туфли Лизину косу. – Зови Мотю, живо!

Через минуту, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, в комнату вошёл детина в пятнистой сине-чёрной куртке, джинсах «Ливайс» и высоких американских кроссовках. Массивные его челюсти монотонно работали, жуя резинку. За ним хотела войти и Юляша, но Матвей Лобанов шикнул на ней. Женщина испуганно бросилась назад, загремела ведром и чуть не упала.

Матвей слегка опешил, увидев, что убит и его кореш Чолин. Он сначала решил, что обознался, и недоверчиво взглянул на задранный вверх подбородок с глубокой бороздкой, на распахнутую, покрытую татуировкой грудь. Да, это был Серёга Чолин – его наколки Матвей хорошо знал.

Али Мамедов указал на трупы мундштуком:

– Сейчас вместе с Шипшиным забери этих, отвези к себе и зарой. По возможности, в одной яме с Авериным. Пусть лежат вместе. – Мамедов опять посмотрел на Лизу. – Завтра ты мне будешь нужен вечером, и на всю ночь. Я дам тебе знать немного позже. Всё, вытаскивайте их. Брезент возьмите на веранде.

Лобанов выслушал, не переставая жевать. Потом. Выглянув на веранду, позвал:

– Олег!

Вбежал бородатый недоросль, суетливо расстелил брезент. Потом стал кромсать его ножом, чтобы завернуть каждый труп отдельно. Матвей швырнул ему верёвки. Время от времени о сам присаживался на корточки и помогал своему подручному.

Мамедов, наблюдая за ними, зловеще предупредил:

– И чтобы с бабами своими про это… Обоим языки вырву, если такие слухи пойдут!

Лобанов затянул узел на ногах Чолина, чувствуя, как губы трясутся то ли от страха, то ли от горя. Потом взвалил обмякшее тело дружка на плечо и понёс к стоящему за летней кухней грузовику – ЗИЛу с голубой кабиной и кузовом-фургоном. Когда возвращался обратно в дом, разминулся с Шипшиным, несущим мёртвого Брастислава Рогозина.

– А девка-то красивая, молоденькая. Девку-то за что? – Лобанов вытер лицо рукавом куртки. – Чоля… Как же ты так, Серёга?

Матвей остановился у двери и услышал голос Мамедова:

– Так и доложи шефу – исполнители ликвидированы. Озирский на крючке. В пятницу, в одиннадцать вечера, мы будем у стеклотары на Смирнова. Он приедет сюда добровольно, надеясь увидеть сына профессора Аверина. А уж дальше – дело техники. Главное, Павлик, уже позади. И не смотри на меня, как сова из дупла – утомляешь…

Лобанов, ни на кого не глядя, вернулся в комнату, поднял Лизу. Но не перекинул её через плечо, а взял под спину и под коленки. Почему-то ему казалось, что девушка ещё жива, и даже дышит. Впрочем, мог выходить воздух из лёгких – многие покойники «вздыхали», когда их переворачивали. Во рту пересохло, сердце билось в горле и даже в голове. Матвей едва не налетел на Шипшина, который поджидал его у крыльца.

– Иди, давай, заводи мотор! – прорычал Лобанов.

Даже сквозь брезент он ощущал теплоту человеческого тела. И от того, что лицо девушки было закрыто, Лобанова била дрожь. Он много раз таскал в машину трупы, но никогда раньше не замечал, как это страшно. Ведь Матвей слышал из-за двери приятный девичий голос. И ему не пришло в голову, что гостью через пять минут убьют. А Серёга Чолин чем им помешал? Он же всегда работал на Шурдута, а потом и на Мамедова, верой и правдой служил им. Бывший землекоп с кладбища, он перешёл на более тёплое местечко. И вот чем дело кончилось…

Лобанов захлопнул дверцу фургона и вскочил на подножку кабины. Шипшин уже сидел за рулём, тоже зелёный со страху. ЗИЛ тронулся, раскачиваясь в разные стороны, и выехал с участка в берёзовую рощу. Потом, рыча, дал задний ход, и из-под колёс полетела грязь. Матвей подставил лицо под не по-сентябрьски тёплый ветер. Из леса пахло прелой листвой, близким дождиком и чуть-чуть болотом. Уже совсем стемнело, и вряд ли кто-то мог им помешать выполнить приказ Али Мамедова.

– Слушай! – Матвей повернулся к Шипшину. – Нас ведь самих загребут не сегодня-завтра. Кореша шепнули, что под меня аж на Литейном копают. И завтра днём ещё добавят – вроде как скрытой камерой нас засняли. Вот так, фраерок. Ты же у нас умный, вот и шеруди рогами. Что делать-то будем?

– А никак нельзя того… перехватить?

Шипшин наконец-то зажёг фары. Дачные домики стояли пустые, без огней, хотя было по-летнему тепло. Листва ещё оставалась густой, и её лишь немного тронуло желтизной.

– Не-е, никак! – Матвей сплюнул в окно. – На инкассационной машине повезут. Там охрана с оружием.

– Проблема. – Шипшин почесал переносицу и чихнул.

– Будь здоров! – Лобанов задохнулся от привычного ранее запаха бензина. – Вот и я не знаю. Но сидеть и ждать, пока меня так же прикончат, тоже не хочу.

– Али же говорил, что выручит, – робко напомнил Шипшин, переключая скорость.

Вдали, по шоссе, пронеслась одна машина, портом – другая. За ними проследовал автобус, который ходил от вокзала в хозяйство «Сады».

– Хрена он тебя выручит! – бешено сказал Лобанов. – Лишних свидетелей уберут, и баста. Или в «Крестах» нас с тобой заделают, чтобы мы следакам этих дубарей не слили. Сами должны дёргаться, чтобы выжить.

– А что тут поделаешь? – грустно спросил Шипшин, одной рукой доставая из кармана платок и вытирая нос.

– Что, студент, засопливился? Не твоё, видно, дело – землицу кидать…

– Да ну, Матвей, в самом деле! Ты знаешь, у кого эти материалы? Про липовые надгробья?

– Не знаю, – отрезал Матвей и отвернулся от Шипшина.

На самом деле ему было достоверно известно, что ещё не переданная часть материалов находится в гостиничном номере, у Андрея Озирского. А что, если?.. Лобанов даже перестал дышать, вспомнив подслушанные слова Мамедова. Значит, Серёгу и юную парочку сделали, чтобы они не рассказали чего-то Озирскому. Вроде бы, его хотят заманить в дом, где якобы сидит какой-то парень, которого надо выкупить.

На самом же деле… Аверин, Аверин… Доходяга, торчок. Матвей хоронил его в начале этого месяца. Всё лицо у трупа было разбито в кровь, даже волосы склеились. Заворачивали его в брезент второпях, в темноте, а потом закопали на одном из пригородных кладбищ. Матвей тогда уронил в яму фонарик, не нашёл – потому и запомнил.

Прирезали Антона на Ржевке, в одном из цыганских домов. Там как раз находился Мамедов – выяснял отношения с бароном по поводу несправедливого передела зон сбыта товара на Некрасовском рынке. Барону пришлось уступить, потому что Мамедов пригрозил употребить труп в дело и обеспечить цыганам верную ходку в зону. Цыгане струхнули, а Мамедов приказал Лобанову зарыть труп и молчать. Мол, сгодится ещё это тело…

Выходит, папаня думает, что сын живой. А Озирский тоже не знает, что Антошку месяц назад пырнули насмерть. «Для чего-то им Андрей нужен», – туго соображал Лобанов. И вдруг вспомнил, что может понадобиться Али завтрашней ночью. А что, если это связано с Озирским? Надо бы его предупредить, а взамен попросить не передавать материалы по тайникам на кладбищах…

Лобанов оцепенел, испугавшись собственных мыслей, но они всё равно продолжали буравить мозг. А вдруг да получится махнуться? А потом вместе обсудить, как всё это скрыть от Мамедова. Несмотря на охвативший всё существо смертельный страх, Матвей уже не мог избавиться от навязчивой идеи.

Промучившись остаток ночи, не сомкнув глаз, он рано утром позвонил Озирскому домой. По счастью, Юляша осталась на даче и не донимала его приставаниями, истериками и дурацкими вопросами. Лобанов выкурил пачку сигарет, выпил чайник чифиря, и, как только получился согласие Андрея, сразу же поехал к Петропавловке.

Глава 5

Андрей прохаживался вдоль стены Трубецкого бастиона в ещё не рассосавшихся серых сумерках. Камень был влажным от утреннего тумана и близкой невской воды. Сильный, но тёплый ветер гнал воды против течения по диагонали к правому берегу. И они с плеском омывали грязный серый песок Петропавловского пляжа. Величавая широкая река, всегда приводившая Андрея в восхищение, сейчас почему-то нагоняла тоску. Он решил, в целях безопасности, отойти за кабинку-раздевалку и подождать Лобанова там.

Озирский уже несколько раз встречался с бригадиром землекопов с одного из пригородных кладбищ, знал его биографию в подробностях. Разумеется, было там место и тюрьме, и лагерю, и последующим тёмным делишкам. Уроженец Лодейного Поля, Матвей Лобанов сделал первую ходку, ещё не достигнув совершеннолетия. Он обвинялся по серьёзной статье – нанесение тяжкого вреда здоровью, повлекшее инвалидность потерпевшей. Матвей уже давно не ладил со своей мачехой, и когда ему сровнялось шестнадцать, жестоко избил её лопатой.

Мачеха десять лет ходила на костылях, потом спилась и умерла. А Матвей, отсидев ещё один срок за вымогательство взятки на кладбище, вернулся после освобождения к прежней своей работе. Сейчас Матвею шёл тридцать шестой год. Он явно шёл в гору и был очень доволен жизнью…

Озирский прекрасно знал, что Мотеньку припёрло, и другого выхода у него нет. Кладбищенская братия сейчас окончательно попала под колпак, и у бригадира остаётся только это утро, чтобы попытаться оттянуть надвигающийся крах. Много лет махинации администрации и рабочих нескольких городских и областных кладбищ оставались для милиции тайной. Лишь несколько дней назад Андрею удалось получить окончательное подтверждение противоправной деятельности могильщиков и окончательно вскрыть схему, по которой они действовали.

В розыскном бюро катастрофически не хватало людей, и Андрей поставил на ноги всю агентуру. Этого оказалось достаточно, чтобы в кратчайшие сроки завершить расследование, оформить его документально и положить папку на стол Петренко. Андрей, изнемогая от желания прищучить кладбищенскую шарагу, которая цинично оскорбляла самые святые человеческие чувства, несколько ночей провёл с камерой среди крестов и надгробий.

Конечно, у Матвея тоже есть шпионы, и они донесли своему шефу о том, что личные материалы Андрей в ОРБ пока не передавал. А как раз на этих кассетах и заснято самое интересное, что может положить конец не только группировке Лобанова, но и всей отлично придуманной и сработанной схеме устройства тайников под видом самых обычных захоронений. Матвеем-то ещё могли пожертвовать, но вот схронами – ни за что. И потому, вероятно, раздался сегодня утром этот звонок. Раздался тогда, когда Андрей уже его и не ждал. Он уже собирался увезти на Литейный те самые, последние кассеты.

Разумеется, Лобанов не рассчитывает изъять материалы ни из сейфа в гостинице, ни из автомобиля по дороге, так как знает о привлечении инкассаторов. Похоже, у Матвея остался только один выход – договориться с Озирским полюбовно. Громила в «ночном» камуфляже возник, словно из-под земли, минута в минуту. Андрей мысленно выругал себя за то, что заметил его лишь в последний момент, потому что думал совершенно о другом. Мотька с его тайниками уже мало интересовал Андрея, и все мысли вертелись вокруг Аверина с сыном. Сегодня вечером всё должно было проясниться, и ради этого стоило подъехать на проспект Смирнова, к павильону сдачи стеклотары.

Внешне Лобанов ничуть не изменился – те же светлые глаза с неподвижными зрачками отражали плывущие по небу тучи. Тяжёлая челюсть равномерно двигалась от жевательных движений. Лобанов явно нервничал, потому что всё время оглядывался в сторону Кировского моста, потом оборачивался к стрелке Васильевского острова, почти не заметной в тумане. Ростральные колонны были видны не целиком, а лишь частично. И потому были похожи на мираж.

– Привет! – Матвей пытался казаться покойным, но это плохо ему удавалось. Он надул свою жвачку пузырём, но лицо его было стянуто гримасой страха. – Отойдём к стене, там не так видно.

– Ты кого боишься, Матвей? Мы здесь одни. – Озирский сунул руки в карманы куртки, но к стене всё-таки отошёл. Он усмехался, наблюдая за Лобановым, который едва не клацал зубами от ужаса. – Говори, чего надо. Мне на работу через полчаса.

Минут двадцать Озирский слушал исповедь Лобанова о том, как в цинковых гробах, запаянных по всем правилам, в землю зарывались драгоценности, денежные купюры, бланки для подделки документов, в том числе и пустые книжечки паспортов. А над всем этим возвышались скорбные колонки с фотографиями мальчиков, якобы погибших в Афганистане. Около ухоженных могил лежали живые цветы, стояли венки. Могилки посещали плачущие женщины в чёрном.

Несколько дней назад, когда сотрудники ОРБ попробовали подступиться к одному такому захоронению, на них налетела экзальтированная дама в трауре. Она рыдала, каталась по земле и не давала сделать ни шагу к холмику. Но всё-таки её оттащили в сторону, пристегнули наручниками к оградке и с соблюдением всех положенных процедур вытащили гроб из ямы.

Там, по вскрытии, оказались не бренные останки воина-интернационалиста, а настоящий клад Али-бабы. Гражданку звали Эмилией Ляликовой, и никакого сына в Афганистане она никогда не теряла. У бандерши, которая торговала девчонками-малолетками близ Московского вокзала, никогда не было нормальной семьи. Просто за свои спектакли Ляликова имела от Лобанова по «куску» в день, который добросовестно отрабатывала. И остальные «цинки» никогда не летели в Ленинград на «чёрных тюльпанах», потому что ни в одном из них не нашлось ничего, похожего на человеческое тело.

– Андрей, ну тебе-то какая корысть?

Любанов пытался заглянуть в глаза собеседнику. Он отворачивался ветра, бросавшего в лицо капли дождя. Двухметровый амбал вёл себя совершенно по-детски, ныл, канючил и делал какие-то туманные намёки.

– Загребут нас, а тебе даже премии не заплатят. На твоей зарплате мои нары никак не отразятся. Зачем людям гадить, а? Я знаю, что у тебя дети маленькие есть и мать. Но ведь и ради них ничего не возьмёшь. Неужели так хочется людей воли лишить?

– Ты прав – с взяткой у тебя ничего не выйдет, – согласился Озирский. – Наконец-то усвоили, банда гадючья, что я ни в зелени, ни в «деревянных» не беру?

– Да это все знают, уже давно, – обречённо сказал Лобанов. – Очень уж ты непростой мужик. Не знаешь, как с тобой и разговаривать. Но я ведь не «бабки» хочу предложить…

– А что у тебя ещё может быть? – с невообразимым презрением спросил Озирский. – На что махнёмся? Я ведь и без тебя про эти схроны всё знаю. Ты мог бы и вовсе рот не открывать. Конечно, чистосердечное признание, раскаяние и помощь следствию могут облегчить твою участь, но совсем вывести тебя из-под удара не получится ни у кого. Я-то и не собираюсь этим заниматься. Но и Уссер, патрон твой, скорее зароет тебя в одной из тех ям…

Озирский вдруг увидел, как дёрнулся Лобанов от этих слов, прикрыл глаза, будто вспомнил что-то, и торопливо полез за сигаретами. Андрей достал свою пачку, чтобы не брать курево от Лобанова, и против воли вспомнил, как всё начиналось. Он, конечно, не говорил ни Петренко, ни Грачёву, ни Горбовскому о том, каким образом вышел на землекопов. Не говорил, потому что об этой его тайне знал один Сашка Минц, который молчал, как та самая могила. Но сейчас Минц ещё был в санатории после ранения, и потому Андрей нёс свой секрет в одиночку.

Вся история с тайниками на кладбищах началась летом, когда Клавка Масленникова наконец-то решила объясниться в любви родному отцу. Конечно, надо было бы уже давно ей во всём признаться и попросить переключиться на поиски нового мужа где-нибудь в другом месте. Но история с Клавкиным появлением на свет выглядела так пошло и постыдно, что язык Озирского сразу же деревенел.

Клавдия же, едва дождавшись, пока пройдёт год после смерти Стаса, начала словно бы между прочим закидывать удочку и выяснять, не хочет ли Андрей взять в дом хозяйку. Получив корректный, но твёрдый отказ, Масленникова по-деревенски разрыдалась в голос. Андрей полночи отпаивал её валерьянкой, кипятил чай, грозился подключить психиатра и ругал себя последними словами за то, что вообще пришёл к ней на съёмную квартиру. Надо или колоться, или порывать отношения, но у Андрея не хватало сил ни на то, ни на другое.

Клавка сидела в кресле, вся распатланная, очень похожая на сказочную Медузу-Горгону, и говорила низким, то и дело срывающимся голосом:

– Рэмбо, мне же ничего не надо, кроме твоей любви! Даже не любви, а просто ласки. У тебя же баб навалом. Девчонки говорили, что замарьяжить тебя – не проблема. Я про Власту Сорец всё знаю, и ещё про многих. И про то, что Наташка-Фея твоей законной супругой была. Значит, ею не брезговал, а меня в упор не видишь? Честно, труднее найти такую, которая бы с тобой не спала! А вот мне, получается, не судьба. Что ты корчишь из себя святого-то, Андрей? У тебя уже и жены нет, изменять некому. Жалко, да, утешить вдовицу горькую? Ляляки свои, как рубли бережёшь? А я ведь Наташку-то твою хорошо знаю. Она для ментовки числится барменшей в «Прибалтийской», и не придерёшься к ней. На законных основаниях там путанит. Она свидетельство о разводе ваше нам всем показывала. Стерва такая, «Опель» себе купила. Ездит, будто благородная! Везёт же некоторым! А я, как проклятая, как будто всех гаже. Вон, Юльке Чернобривец Мотька Лобанов золотые цацки дарит за любовь. А она же карманницей была, щипачкой, а потом за драку срок мотала. И лет ей много, уже за тридцать. Зубы сплошь фальшивые, да фиксы на передних. А, пожалуйста, Мотька ворованные драгоценности на неё переводит. Юлька говорила по пьянке, что у него таких тайников по разных кладбищах много. В цинковых гробах, чтобы не испортились, зарывают в могилу камешки и золото. А сверху плиты кладут, будто бы ребёночек похоронен или «афганец». Сволочи, креста на них нет! И вот она с таким живёт, жрёт и пьёт сладко…

– Погоди-погоди! – Озирский даже чуть не выронил склянку с лекарством. Дело дошло до того, что он накапал валерьянки и себе. – В гробах драгоценности? Это уже интересно. Расскажи-ка, Клаша, вся сначала, и поподробнее! Ты же знаешь, что я из милиции, а всё-таки завела разговор. Хочешь отомстить им? Тогда валяй…

– Только это тебе, извергу, и интересно! Хоть бы о другом спросил! Тебе же уже тридцать четыре, а мне девятнадцати нет!

Клавдия снова залилась слезами, но потом, чтобы угодить любимому, выложила всё, как на духу.

Андрей кое-что уточнил по своим каналам, и сенсационные откровения подтвердились. Ему опять повезло – ведь этого разговора могло и не быть. Но всё-таки он считал, что по праву может гордиться своей очередной победой. Вот бы ещё с Авериным вопрос прояснить побыстрее. А то работы скопилось много, и времени совершенно не хватает. Да ещё этот Лобанов непонятно о чём балясы разводит, когда всё и так уже явно…

…– Андрей, войти ты в моё положение! Я – человек подневольный, и надо мной – куча всяких разных, – продолжал ныть Лобанов. – Что тебе уж так приспичило государству эти камешки возвращать? Других дел нету, что ли? Все воруют, а ты, как святой, всё равно…

– Положим, там не только камешки зарыты, – словно бы между делом ответил Озирский. – Ты что, Матвей, мало трупов закопал? Что уставился? Думал, что не знаю?

Озирский опять закурил, прикрывая ладонями огонёк от ветра, и так выразительно взглянул на Лобанова, что тот покрылся испариной. «Неужели знает? Про Аверина, про парня вчерашнего и девчонку с косой? Нет, тогда бы он, наверное, не так со мной разговаривал. Скорее всего, просто слухи пересказывает. А слухи поди ещё пришей к делу…»

Андрей, вновь заметив испуг в глазах Лобанова, насторожился по-серьёзному. Конечно, землекоп сейчас каждого куста боится, но всё-таки дело нечисто. Видимо, совсем недавно произошло что-то, заставившее Лобанова пойти на контакт. Не только кассеты в гостиничном сейфе заставляют могильщика дрожать за свою шкуру.

– Что, в точку попал? – усмехнулся Озирский и демонстративно посмотрел на часы. – Рыльце в пуху у вас, уважаемый. Одного иностранного коллекционера картин до сих пор с фонарями ищут. А ведь вы его ночью потихонечку зарыли, верно? Я и это должен скрыть? – Озирский выдохнул ментоловый дым. – Слушай, Мотя, катись-ка ты отсюда! Хоть лопни, а ничего не добьёшься. Материалы сегодня же будут на Литейном, а что тебе за это сделает Ювелир, мне безразлично. Придётся вам всем сидеть, и это в лучшем случае. Семён Ильич ведь и зачистить вас может, чтобы его светлое имя не замарали. Ничего не поделаешь. Кататься любишь – вози саночки…

Лобанов не уходил. Он растерянно кусал губы, словно решаясь на что-то. Когда Озирский повернулся к нему, заговорил горячо, сбивчиво, глотая окончания слов. Несмотря на то, что на Заячьем острове в этот ранний час действительно больше никого не было, Матвею казалось, что его слышит весь город – так далеко разносятся слова.

– Андрей, послушай меня! Я правду сказал, что заплачу не деньгами. Это больше, чем взятка. Это – жизнь твоя! Если ты кассеты в ментовку не сдашь, расскажу интересную вещь. Я ведь жизнью рискую, век воли не видать! Побожись, вон, на собор перекрестись, что не заложишь меня. А уж я отблагодарю – на всю жизнь запомнишь. Я не раскидываю, говорю только правду. Ты этим себя спасёшь. А крёстную клятву не переступишь, я знаю. Тебя хотят заделать. А дальше скажу, когда побожишься…

Озирский издалека кинул в центр урны потушенный «бычок»:

– Это касается только моей жизни?

– Да, да, только твоей! – Лобанов придвинулся поближе, и глаза его загорелись надеждой. – Что, согласен?

– Если только моей, то нет. – Андрей качнулся вперёд, отделяясь от серого камня стены. – Это всё? Больше тебе нечего предложить?

– Ты себя ценишь ниже, чем эти дерьмовые кассеты? – изумился Мотя. На такую реакцию Андрея он ни в коем случае не рассчитывал.

– Я совесть свою ценю выше всего. И – прощай. Не советую делать глупости – вам и так солидные срока светят. Подумал бы, как завязать, – сын ведь у тебя в интернате. Жена твоя бывшая насмерть под машину попала. А ты этой лахудрой рыжей тешишься. Я б таких отцов, как крыс, травил…

Озирский повернулся и, не оглядываясь, пошёл к Иоанновскому мосту. Лобанов остался стоять на блестящем булыжнике, глядя ему вслед. Потом со всей силы ударил кулаком по стене раздевалки, чуть не проломив её, и яростно сплюнул. Это ж надо остаться в такой замазке – потерять время и, самое главное, всякую надежду на спасение! Надо скорее отсюда смываться, пока не поздно, и молить Бога, чтобы Озирский нигде не рассказал об этом их разговоре…

* * *

По тому же Иоанновскому мосту Лобанов вернулся к своей «девятке», открыл дверцу, включил зажигание. Настроение портилось в каждой секундой, потому что интуитивно Матвей чувствовал свою ошибку. Надо было без всяких условий всё Озирскому рассказать. И он не смог бы зашухерить своего спасителя, не такой он человек – всё «пацаны» говорили. А получилось хуже всего – Озирский теперь и слушать не будет, даже если ещё раз приехать. Да ещё леший его знает, осталась ли эта встреча у Петропавловки незамеченной для людей Ювелира…

Надо было ехать на кладбище, где Матвей числился на работе. Вернее, он до сих пор распоряжался своей бригадой, но времени на это почти совсем не оставалось. Сейчас надо бы съездить туда, навестить ребят – ведь долго не виделись. Мамедов сказал, что Матвей может понадобиться ему сегодняшней ночью или завтрашним утром, а нынешний день оказался неожиданно свободным.

Тёплое осеннее утро перешло в такой же пасмурный, сиреневый день. Создавалось впечатление, что сумерки задержались, не пожелали исчезать в положенное время. Любанов выехал из города, жадно задышал полной грудью, потому что сегодня ему особенно не хватало кислорода. «Девятка» проносилась мимо рябин, увешанных гроздьями красных ягод, мимо увядших акаций и облетающих садов. Матвею не хотелось ни курить, ни посасывать баночное немецкое пиво, как он это делал обычно.

Он словно бы впервые увидел лимонно-рыже-зелёный лиственный лес, свинцовое небо и рябину – кругом, куда только доставал взгляд. Неожиданно для себя Матвей остановил машину, вышел и стал рвать ветки с ягодами, низко пригибая к себе стволы. Когда вернулся за руль, был весь мокрый от осенней мороси. Проклиная себя за бабскую сентиментальность, Лобанов переключил скорость на девяносто километров и помотал головой. Он старался забыть о разговоре с Озирским, но ничего не вышло. Матвей грязно выругался и ударил себя кулаком по лбу. Через километр нужно было заворачивать на кладбище, где никто ничего не должен был знать.

Лобанов завёл машину на парковку. Снял «дворники» и зеркало, достал рябиновый букет. Потом он, воровато оглянувшись, нырнул в кусты, на ногах съехал вниз по скользкой от дождя тропинке. Там, под откосом, он вчера вечером закопал три тела и оставил только одному ему понятные знаки. На взгляд же не посвящённого человека, здесь были только канавы, заваленные всяким кладбищенским мусором – остатками венков, плит, оградок. Совсем рядом уже белели кресты и берёзы, над которыми с карканьем кружились вороны. Махнув на них рябиновыми ветками, Матвей подошёл к камню, оставленному на могиле несчастной троицы, и остановился, низко опустив голову.

Рядом шелестел под ветром куст волчьих ягод, а за ноги Матвея цеплялась пожухлая трава. Он положил рябиновый букет на могилу, перекрестился. А потом, застыдившись, бросился обратно. Хватаясь за кусты, выбрался наверх, быстро перекурил и зашагал к кладбищенским воротам. Здесь он был уважаемым человеком и потому держал марку из последних сил. От посёлка к церквушке тащились одетые в чёрное старухи. Они опасливо обходили похоронные автобусы и катафалки, осеняли себя крестами и бормотали молитвы.

Хмурые мужики в обляпанных грязью сапогах раскланивались с Матвеем издалека и ломали перед ним шапки. Раньше Лобанову это нравилось. Он считал себя хозяином на вверенной территории, от которого зависит если не всё, то очень много. Жалел, что родная мамка не дожила до этого его триумфа, очень гордился собой и считал жизнь удавшейся. Он тешил себя словами о том, что каждый устраивается, как может, и стыдиться тут нечего. Но сегодня на него нахлынуло предчувствие собственной близкой смерти, и Матвею очень захотелось напиться…

Увидев «бугра», из-за гранитного розового памятника выбежал Степан Гарбарук – шустрый мужичонка в ватнике и в таких же, как у всех, грязных сапогах. Он тоже снял шапку. Низко поклонился, дыша дрянным перегаром. Гарбарук раньше всех появлялся на кладбище, уходил самым последним. И потому Лобанову казалось, что у него нет ни дома, ни семьи, и спит он где-нибудь в старом склепе.

– Матвей Петрович, там на седьмом участке за могилку не желают-с платить, сколь вы насчитали. Права качают. Ироды, жаловаться грозят. Что делать прикажете?

– Камнем яму завали, – не останавливаясь, приказал Лобанов. – И, пока не заплатят, не вели мужикам доставать. Тоже мне – права качают! Нету у них никаких прав. Нынче все права у нас, Стёпа. А так пусть на своей фазенде хоронят покойничка, тогда в своём праве будут…

Матвей опять закурил, угостил Гарбарука. Тот, поблагодарив, рысцой побежал по дорожке выполнять приказ старшого. Матвей же прошёл к конторе, где уже давно топталась старушка в тёмном полушалке. Заметив Лобанова, она мелко засеменила к нему, потом отвесила поясной поклон. Руки её нырнули за отворот плюшевой жакетки, откуда тут же появился потрёпанный кошелёк.

– Батюшка Матвей Петрович, мне бы могилку выкопать… – заблеяла она, беспрестанно осеняя себя крестом. – Старика хороню – ты уж подсоби. Нет у меня никого, милый, на тебя вся надежда.

– Пошли, мать, в контору! – Лобанов потянул на себя дверь, – неудобно здесь-то беседовать. Входи давай, и сразу направо, к столу. Я сейчас подойду…

С бабки удалось содрать сверх прейскуранта пятьсот рублей. Мотя решил взять себе триста, а по сотне отвалить могильщикам, Чтобы не обижали понятливую клиентку. Выпроводив просительницу, Матвей уже хотел выйти на крыльцо и позвать Гарбарука с бригадой. В это время под окном раздались приглушённые голоса. Сначала Матвей не обратил на это внимания, но вдруг услышал своё имя, и застыл на стуле, даже не успев спрятать «левые» деньги.

Осторожно выглянув из-за занавески, Матвей увидел, что на лавочке, где обычно отдыхали землекопы, сошлись двое – вчерашний Шипшин и Мартемьянов, тоже бригадир и конкурент Лобанова. Похоже, мужики не знали о прибытии последнего на кладбище и особенно не стеснялись в выражениях.

Старуха ещё шаркала по крылечку своими чёботами, а Матвей, начисто позабыв про её подношение и просьбу, метнулся к канцелярскому шкафу. Купюры остались лежать на органическом стекле, под которым соблазнительно изгибалась почти голая мулатка – участница карнавала в Рио-де-Жанейро. Спрятавшись за шкаф, Матвей прижался спиной к стене, оперся рукой на подоконник и весь обратился в слух.

Мартемьянов прокашлялся, сплюнул и заговорил снова:

– Знает он слишком много! Понял, студент? Его всё равно вот-вот в стойло упрячут, а он там нас всех заложит. Чего ему, Мотьке-то? Не захочет один за всех чалиться, как пить дать. А так, ежели его не станет, остальным отпереться можно. С мёртвого какой спрос? На него всех собак повесят, а мы вроде как и не при делах…

Матвей почувствовал, как холод ползёт по позвоночнику, разливается внутри тела. Он медленно поднял чугунную, негнущуюся руку и вытер пот со лба. Потом облизал губы сухим языком и привалился плечом к шкафу.

– Так уже решено? – дрожащим голосом спросил Шипшин.

– А как же! У нас в долгий ящик не откладывают, студент. Не сегодня, так завтра утречком Мотенька наш погибнет от несчастного случая. Он в последнее время часто бухой за руль садится, на службе тоже зашибает. Много ли надо, чтобы к праотцам отправиться? На такого никакой надежды быть не может. Засветился – получи, как говорится.

– Т-так и я… – Шипшин стал заикаться. – Я тоже з-знаю, г-где эти м-места… Ч-чего т-теперь м-мне, умирать?..

– Погоди, поживи ещё, студент! – засмеялся Мартемьянов. – После того, как Мотьки не станет, и ты чистым останешься. Он всё знал – и точка. А ты не при делах. Держись такой тактики – дольше протянешь. Начальство – оно всегда «верняков» привечает. Когда есть покойник, всегда можно выскочить, в рот меня! А я и знал, что по Мотьке скоро панихида будет. Задумываться стал, вопросы задавать. В мозгах у него какая-то пакость завелась. Буркалы отворачивает, таится. А ну как в ментовку побежит? Терять-то уже нечего. А так мусора, может, подобреют. Вот те крест, студент, что задумал Матвей Петрович что-то поганое. Чем скорее его загасят, тем нам всем будет спокойнее. Шеф приказал караулить его тут, чтобы не смылся. Как появится, чтобы глаз с него не спускать. Ты смотри, студент, не скажи ему ничего такого, а то сам рядом ляжешь…

Судя по скрежету консервной банки, которая уже давно стояла на лавке, они оба встали и погасили чинарики. Потом взяли свои лопаты и потопали по дорожке от конторы – как раз в ту сторону, куда недавно пронесли на руках гроб. Лобанов тяжело дышал, даже не пытаясь вытирать блестящее от пота, перекошенное лицо. Он оскалил крепкие белые зубы, не испорченные даже двумя «ходками», и мучительно застонал.

– Кур-рвы! – Матвею показалось, что челюсти его с треском крошатся. – Петухи! – Он лихорадочно застёгивал куртку. – Мотьку сделать, на него всё повесить, а самим чистенькими остаться? Хрена вам, останетесь вы! Там, на кассетах, все засняты, а не только я один. Ишь ты, падлы, барана нашли себе для заклания!

Матвей уже не обращал внимания на деньги. Оглянувшись в последний раз на стол, он удивился, как быстро эти бумажки потеряли для него всякую привлекательность. С жиру, всё с жиру. Придумали себе ценности, душу Дьяволу за них продают, от друзей отрекаются, от совести. А вот сейчас чем эти фантики помогут? Лежат себе на стекле и будут лежать, даже когда Матвей Лобанов сгинет. И только ради того, чтобы не доставались они суке Мартемьянову, Матвей сгрёб купюры и сунул во внутренний карман. Потом вытащил брелок с ключами и подошёл к своему сейфу.

Из верхнего отделения он достал пистолет Макарова, сунул за ремень брюк. Стало немного полегче – всё-таки не безоружный, просто так не дастся. Лобанов понимал, что навсегда не убежать, не спастись, потому что на нём поставлен крест. Надо вырвать у смерти всего несколько часов, чтобы успеть отомстить всем этим сукам.

Конечно, можно было бы податься из города – сначала в Лодейное Поле, а потому куда-нибудь дальше, хоть в Сибирь. Но ему не хотелось ни бегать, ни скрываться, ни дрожать по ночам. Да и смысла не было – ради чего вешать на себя этот хомут? Никто нигде его не ждёт, и потому сейчас одновременно и легко на душе, и тошно…

А он-то, болван, ещё утром старался для них, уговаривал Озирского не передавать материалы в милицию. Не только для себя, для всех старался, а что получил на выходе? «Сына бы хоть разок ещё увидеть, одним глазком! Может, до его интерната удастся добраться без приключений. Там поглядим, но сначала – к Озирскому!»

Он как раз сегодня про Артёмку вспоминал. И про Нинку, бывшую жену, тоже. Лобанов-то про них, честно говоря, и думать забыл, а вот Андрей поднял со дна его тёмной души эту муть. Как быстро рушится жизнь – ведь совсем недавно ничто не предвещало беды!

Матвей вылез через окно, потому что за дверью уже могли следить. С кладбища его ни под каким предлогом не выпустят – точно. Как только был вынесен приговор, Лобанов, ещё живой, превратился в труп для своих дружков. Теперь дело техники подловить его в укромном месте и сломать шею. А потом с невинным видом дать показания, что пьяный «бугор» неосторожно оступился.

Надо бежать, скрыться, а потом самому решить вопрос. Не в его правилах дрожать и делать в штаны от каждого шороха, но и презирать опасность он тоже не в силах. Скорее бы всё кончилось, только вот должок нужно отдать. Чтобы помнили Мотю долго, чтобы блевали красненьким, когда его уже не будет. Накося-выкуси, отмажетесь вы, уроды…

Лобанов перескочил через подоконник и жадно глотнул воздух, пахнущим прелой листвой и дымом близкого костра. Потом рванулся прямо через могилы к воротам, таясь и от своих же приятелей, и от скорбящих посетителей. В заборе много дырок. Вполне можно выбраться незамеченным. Наверное, в машину ещё ничего пока не подложили. Понадеемся, что она не взорвётся, довезёт до города. А там, кровь из носу, нужно найти Озирского и рассказать всё, в том числе про вчерашнее тройное убийство и про то, чтобы он ни за что не ездил вечером в пункт стеклотары, что на проспекте Смирнова, напротив киношки…

Мимо жестяных пирамидок с красными звёздами, мраморных и гранитных надгробий, хватаясь грязными руками за кресты из чугуна и ракушечника, ловя пересохшими губами воздух и скользя подошвами по размытой недавним дождём земле, Лобанов выбрался к воротам. Туда как раз подходила очередная процессия с оркестром. Несколько подвыпивших мужичков, немилосердно фальшивя, дули в трубы и звенели тарелками, исполняя похоронный марш Шопена. Следом, в весёленьком гробу салатного цвета, с рюшками и кружевами, ехал покойник – жёлтый, как свечка, старик с проваленным ртом, откуда вытащили протезы. По бокам несли искусственные венки с чёрными и белыми лентами.

Пластмассовые розовые и сиреневые цветочки с острыми лепестками прочему-то именно сегодня произвели на Лобанова ужасное впечатление. Он закрыл лицо руками и со свистом пытался отдышаться, чтобы бежать дальше. Лишь бы выскочить за ворота, сесть в машину, добраться до города. И уже там подумать, где можно найти Озирского. Параша, не сказал ему всё там, у Петропавловки! Всё выкрутиться хотел, да и сук этих, бывших корешей, вытащить. Думал, что оценят его труды, отблагодарят. Оценили, мать их. Отблагодарили. Но теперь и он ответит им тем же…

– И очень хорошо, Ксения Антиповна, что вы Василия Михайловича дома держали в гробу! Лежал он на столе спокойненько, и никакие прощелыги его не касались! – бойко тараторила, обращаясь к замотанной в чёрный платок пожилой вдове, полная кумушка в бархатном берете, лихо заломленном на ухо. Из-под него торчали остатки протравленных «химией» волос. – А вот у моей сотрудницы, представляете, жуткий случай был! Маме в морге всё лицо испоганили. Когда гроб открыли, женщины завизжали со страху. Зубы оскалены, один глаз выпучен, другой зажмурен, пальцы скрючены… Это за то, что платили по прейскуранту, а не столько, сколько они там насчитали. И трупные пятна по лицу!.. А воняет! Знаете, как уже воняло!

За ними следовали две платные плакальщицы, которые сопровождали чуть ли не каждую похоронную колонну. В перерывах между завываниями они обсуждали цены на яблоки и картошку, а потом снова начинали голосить. Лобанов смотрел на них из-за стены чьей-то старой усыпальницы, и чувствовал, что сейчас упадёт в обморок. Почему-то казалось, что голосят уже не нему, и где-то вдалеке звенит колокол…

Лобанов проскочил за спинами последних провожающих и, не помня себя, добрался до своей «девятки». Наверное, из-за того, что на парковке было много посторонних, с машиной ещё ничего не сделали, наблюдателя не оставили. Те, кто охотился за Лобановым, не знали главного – что он всё слышал. Они надеялись захватить амбала врасплох, думая, что он им доверяет. И ведь, падлы, были правы – доверял! Не ожидал от них такой подставы. Ну, раз уж на то пошло, он задним числом оправдает их ожидания – сдаст всех с потрохами.

Матвей не сразу смог отпереть замок – так дрожали руки. А зубы стучали не столько от страха, сколько от ярости. Усевшись за руль, Матвей включил зажигание, убедился, что ничего не взорвалось, и попытался успокоиться. Наверное, Озирский уже переправил кассеты в милицию, но это уже не главное. Самое важное сейчас – рассказать ему про засаду на проспекте Смирнова. Наверное, они вызывали Матвея для того, чтобы он заодно взял на себя и смерть Озирского. Или, как всегда, помог избавиться от трупа, но после этого уже не вернулся домой. Интересно, знала ли Юляша обо всём этом? Наверное, нет, а то не утерпела бы, проболталась…

По тому же шоссе, где утром рвал рябину, Матвей мчался в город, выжимая временами скорость свыше ста километров. По счастью, гаишники ни разу его на этом не поймали, и очень быстро удалось добраться до Петроградской стороны. Он должен был попасть в гостиницу, найти там Андрея, чего бы это ни стоило. Главное, сразу сообщить, что сын профессора Аверина на самом деле мёртв – с того дня, когда пропал. И другие ребята, парень с девчонкой, тоже убиты, но только вчера вечером. Их убрали, использовав втёмную, вместе с Серёгой Чолиным. Они должны были заманить Андрея к стеклотаре, а потом исчезнуть.

Только бы найти его, только бы упросить выслушать! Ни о бывшей жене, ни о сыне, ни о Юляше Чернобривец Лобанов уже не вспоминал. Распугав длинную очередь в знаменитую «Чапыжку», Лобанов с визгом тормозов подкатил к ступеням гостиницы. Огромный, страшный, выпачканный в кладбищенской земле, с разводами на перекошенном лице. Матвей вбежал в дверь и поймал за рукав пожилого очкастого швейцара.

– Слушай, отец! – Он полез за деньгами, оставленными в конторке той самой старухой. – Христом Богом прошу тебя – проведи к Андрею Озирскому. Он тут у вас номер снимает. Во как надо! – Матвей чиркнул ребром ладони по горлу. – Ты не смотри, что я такой… Отблагодарю, как положено.

– Да не в том дело! – поморщился швейцар, явно жалея, что не придётся заработать. – К нему разные приходят. Но уехал он – часа полтора назад. Теперь, должно быть, не скоро вернётся. Может, передать чего надо?

– А-а, некогда! – махнул рукой Лобанов и, круто повернувшись, вывалился обратно на крыльцо.

Тёмная духота давила ему на грудь, и дышать было очень трудно. Из рюмочной пахло поганым пойлом, и каждого ханыгу хотелось придушить своими руками – чтобы не портил воздух. Что же делать, что?! Остаться здесь и ждать? А вдруг Озирский поедет к месту встречи сразу же, не завернув в гостиницу? Передать, на всякий случай, через швейцара настоятельную просьбу встретиться ещё раз? Так ведь всего не скажешь, а после утреннего облома Андрей вряд ли согласится…

Небо давило на распластанный город свинцовым жарким прессом, и потому стемнело очень рано. Для конца сентября такая погода была не благом, а мукой. Пот заливал глаза, пропитывал одежду, оседал солью на губах. Но всё-таки Лобанову вдруг очень захотелось есть – ведь с самого утра у него и крошки во рту не было. С голодухи было никак не сосредоточиться, не сообразить, куда теперь ехать, что делать. Озирский мог быть в ста тридцати трёх местах, и ни об одном из них Лобанов ничего не знал.

Проскочив Кантемировский мост, Матвей затормозил у небольшой кафушки, которая располагалась в начале Белоостровской улицы, и несколько раз просигналил. Из двери выглянула официантка в кокетливом фартучке и кружевной наколке на голове. Она, как обычно, улыбнулась Лобанову и подбежала к краю тротуара.

– Давно у нас не были, Матвей Петрович! Чего вы хотите? Кофе, соку? Может быть, шампанского? У нас армянский коньячок имеется, – по секрету сообщила официантка. – Правда, вы за рулём…

– Кофею, Тася, и пожевать что-нибудь. Подыхаю совсем, так жрать хочу! – Лобанов читал в глазах официантки плохо скрытый ужас. – Работы много, понимаешь. Мрёт народец! – И он попытался улыбнуться своему же чёрному юмору.

– Сей момент, Матвей Петрович! – Тася была вышколена на славу. Внешне она не проявляла никакого удивления. Лихо развернувшись через левое плечо, оба убежала обратно в кафушку.

Потом вернулась с подносом, присела к открытой дверце и поставила его на переднее пассажирское сидение. Матвей не решался оставлять машину без присмотра, и потом начал есть прямо в салоне – жадно, неряшливо, как животное. Поскольку Лобанов даже не помыл руки, на зубах тут же заскрипел песок, но думать о здоровье в его положении было глупо. Горячий кофе полился в рот, обжёг язык, но Матвей жевал, глотал, чавкал, наплевав на удивлённых прохожих.

Постепенно к нему вернулась способность мыслить здраво, и он благосклонно взглянул на Тасю. Она вышла для того, чтобы забрать поднос и посуду, склонилась к машине. Лобанов на сей раз обратил внимание на длинные стройные ноги официантки, на её чёрные туфельки с кожаными накладками-цветами. Скользнув оценивающим взглядом по узору на переднике, по груди и шее, Матвей наконец-то добрался до Тасиного личика. Кого-то официантка ему здорово напоминала, но от усталости и страха Лобанов долго не мог вспомнить, кого именно.

– Спасибо, что не забываете нас, Матвей Петрович! – ласковым голосом сказала Тася, пряча в кармашек чаевые – из тех же бабкиных денег. – Заезжайте ещё, будем очень рады!

– Спасибо, как получится, – вяло ответил Матвей, думая, что видит Тасю в последний раз. Но ей, конечно, знать об этом не нужно.

Светловолосая кареглазая блондинка, всё так же мягко улыбаясь, повернулась и пошла к дверям кафе. А Матвей вдруг вспомнил то, другое лицо, куда более искусно накрашенное. Да и косметика там была другая – из «Ланкома». Но всё-таки, блин, похожи, как родные сёстры! И занимаются одним делом, только одной повезло больше. Клиентов Наталья ищет не в занюханной кафушке, а в гостинице «Прибалтийская».

Матвей дал задний ход, потом лихо развернулся у самой развилки, ни с кем, по счастью, не столкнувшись. Вырулив на проспект Карла Маркса, Лобанов погнал машину к Поклонной горе, даже не зная, дома ли сейчас Наташка Малышева. Вернее, Озирская, потому что три дня назад, на своём дне рождения, она успела кое о чём рассказать Матвею и Юляше. Скорее всего, сейчас она должна быть дома и отдыхать перед ночной своей пахотой…

* * *

Так случилось, что Любанов со своей подружкой оказались на камерной вечеринке – Фея отмечала свой тридцать третий день рождения. Там же, в «Прибалтийской», она устроила неплохие посиделки для избранных, в число которых вошёл и Матвей – как нужный человек, работающий на самого Ювелира. Тогда ещё никто, включая самого Лобанова, ни сном, ни духом не ведал, что путь от фавора до падения бывает очень коротким.

За их столиком, оказалась и Клавка Масленникова, восходящая звёздочка коммерческого секса, опекаемая Наташкой. Шикарная дива почему-то привечала эту красивую молоденькую лимитчицу и, похоже, готовила её себе на замену. Матвей решил, что Наташка, всё понимая про свои годы, собирает коллектив для собственного заведения, где будет «мамкой». И Клавка, помня её доброту, станет отстёгивать процент со своих доходов, представлять Натальины интересы, выполнять её поручения. У Клавки, которая уже получила кличку Ундина, были очень хорошие шансы достойно заменить Наталью Ивановну на её боевом посту.

Матвей, не стесняясь Юляши, откровенно разглядывал Клавдию и находил, что она невероятно красива, грациозна и сексуальна. Все, кто собрался тем вечером за столом, про себя удивлялись, как в Ивановской области зародилось такое чудо. Подвязанные лентой роскошные Клавкины волосы струились по спине и плечам золотым водопадом. Огромные зелёные глазищи призывно мерцали в полумраке, и Матвей поспешно отвернулся. Несмотря на молодость, Клавка имела низкий и страстный голос, который очень нравился Лобанову, да и другим мужикам тоже. Тонкую подвижную талию облегало длинное чёрное бархатное платье, а лакированные туфельки на шпильках делали ножки ещё более изящными. Матвей заключил, что в постели Клавка даст сто очков вперёд самой Натали, не говоря уже о Юляше.

Изрядно напившись и накурившись сигарет с ментолом Наталья вдруг разоткровенничалась, чего раньше никогда не делала. Та же самая Клавка стала жаловаться на свою горькую долю, как будто совсем не хотела входить в волшебный мир иностранных отелей. Глядя на переливающуюся «брюликами» именинницу, Клавка вдруг разревелась и крикнула, что завидует ей совсем не потому, почему многие думают.

– Вот ты была женой Озирского! Чем взяла его, объясни, как в ЗАГС затащила? Я под ноги ему стелюсь, гордость позабыла, готова ползком за ним на край света… А он нос воротит, будто бы я рылом не вышла. Может, ты знаешь, какого рожна ему надо? Неучёная я, да? Так и ты институт не кончала, и Ленка покойная тоже…

– И Озирский, кстати, тоже театральный бросил, – заметил один из гостей. – В очередной раз сорвался, да так и не вернулся потом. Ему предлагали восстановиться, но он уже в каратисты подался. Там, конечно, платили больше. Богатенькие сынки к нему на Лиговку табунами ходили. Больше-то некуда было, всё под запретом. Параллельно он каскадёром подрабатывал. В таможню его уже после травмы один из бывших учеников пристроил, на хлебное место. Правда, он, говорят, мзды не брал, как Верещагин.

– Да, всё правильно, – неожиданно серьёзным, трезвым голосом подтвердила Наталья, зябко поводя голыми плечами.

Атласное платье сапфирового цвета делала её похожей на драгоценную статуэтку. Туфли, колготки и перчатки Натали были точно такого же цвета, и потому казалось, что даже лицо её чуть подсвечивается сиянием Венеры – утренней звезды.

– Он всегда свободу любил, это уж точно. Даже не свободу, а этакую разбойничью вольницу. Всегда что хотел, то и делал, и никто не мог ему приказывать. Говорят, и сейчас в ментовке начальники перед ним робеют. Он с ними на «ты» и на ручку. Слушают его, разинув рты. А уж про баб и базару нет. Хочет – женится, хочет – уходит. И никому ничего не объясняет…

– Да уж ты-то от него сама ушла! – раздался из-за соседнего столика пьяный женский голос. – А теперь ревёшь каждый день, каешься. Тоже, Мария-Магдалина нашлась! Конечно, думала, что он инвалидом останется, и вдруг чудо свершилось! Как птица Феникс из пепла воскрес, да не твоими молитвами…

– Тебя не спрашивают! – беззлобно, скорее по обязанности отозвалась Наталья. – Был грех, который теперь век не искупить. А тебе, Ундина, я ничего ответить не могу. Его душа – потёмки, понимаешь? Значит, не хочет он быть с тобой, и объяснять ничего не станет. Не жди ты его, не мучайся – ищи другого. А я его в ЗАГС не тащила. Мы перед этим год без записи жили, и я особо не торопилась. На съёмках в Средней Азии познакомились. А потом мои родители квартиру кооперативную выменяли, на Гаврской. Отца-то вскоре посадили, он в торговле проворовался, а денег при нём не нашли. Все они были вложены в жильё да в мебель, в ремонт, в машину. И записано это богатство было на меня и на Андрея. Мы только что поженились, когда всё это случилось. Ему в коммуналке, в одной комнате с матерью, тоже вломно жить было. Но только не на барахле он женился, точно! Понравилась я ему там, в пустыне. Повезло мне, наверное, потому что баб вокруг мало было. С местными-то не очень сойдёшься, не принято у них это. Одни костюмерши, вроде меня, и остались для утехи. А потом уж привык, наверное, не знаю. Конечно, мы оба налево ходили, и когда жили в законном браке. Мы такие люди, которым пресный быт противопоказан. А потом, вернувшись, с ещё большей охотой в постель прыгали…

– Так сколько ты времени с ним прожила? – неожиданно для самого себя спросил Лобанов.

– Три года, – вздохнула виновница торжества. – Может, горе нас разлучило. Родился мёртвый ребёнок – пуповиной удушило, а врачи как раз чай пили…

– Обычная история! – согласилась Юляша. – Я так первенца своего потеряла, ещё до Алёшки.

– Главное, Вацлавом уже назвали! Не только кроватку и коляску купили, но даже трёхколёсный велосипед! – сокрушалась пьяная Наталья, размазывая платочком по лицу французскую косметику. – Мать-то моя говорила, что примета плохая, а мне невтерпёж было! И, главное, в один день с Андреем родился ребёночек – первого августа! Так я хотела подарок ему сделать, а получилось… У меня постродовой психоз начался. Девчонки говорили, что я все время в раскрытое окно хотела выпрыгнуть.

– И такое бывает, – солидно подтвердил ещё один гость. – Моя сестра в уборной хотела повеситься, когда сказали про болезнь Дауна у ребёнка. Оставила его, не взяла. Теперь тоже всё молится, кается. Кто-то убедил, что Богу виднее, и надо было принять свой крест.

– Как твоя фамилия-то? – поинтересовался Лобанов. – Малышева?

– Нет, я красивую фамилию оставила даже после развода, – призналась Наталья. – Разве можно сравнить? Только не хотела Андрея тут позорить, а отцу-то уже равно на том свете. Да и был-то он тот ещё жук-навозник.

– Нехорошо так об отце родном! – поджала губы одна из местных интерш. – Он жизнь тебе дал. Да, к тому же, уже покойник, а о них нельзя плохо вспоминать.

– Кто б забрал у меня эту жизнь! – вдруг с невыразимой болью крикнула Наталья. – Провались она пропадом! Квартира, машина, это, – она подергала себя за колье и серьги, – ещё не всё, что человеку нужно. А грех давний, долг на мне камнем висит, и не отделаться от него никогда. Я уж и в церкви ходила, и с батюшками говорила, и монахинями в Пюхтице – ничего не помогает. Хочу хоть на Рождество в Палестину съездить. Может, кто-то там дело посоветует. В Москве, месяц назад, сразу после путча, меня к одному очень известному магу на приём привели. Так он сказал, что вину мою только искуплением снять можно. А как, где искупить – не знает. Просто так просить прощения можно в пустяковых случаях. А мой грех – один из самых тяжких. Страшную вещь он сказал – такое только кровью смывают…

– Ну, Фея, ты и завела на радостях! – ухмыльнулся Лобанов. – Тебе, наверное, проблеваться надо. Было – и было, а потом прошло. Все равно назад его не вернёшь. И чего вы, бабы, только о мужиках плачетесь, будто других скорбей нету?

– А это и есть моя главная скорбь!

Наталья с вызовом прищурила свои прекрасные карие глаза. Всегдашняя лёгкая улыбка пропала с её уст, и лицо выглядело напряжённым, злым.

– Андрей был задвинут на своих лошадях, на трюках и карате. Баба ему была нужна только для постели, а так он меня почти не замечал. Я сидела дома одна, как собака. Думала, ребёнком займусь – не сбылось. Да, завела себе любовника! Просто с горя, потому что муж мой приползал поздно вечером, весь вымотанный тренировками и съёмками. Он ведь жуткий эгоист, все мысли только себе. Нет бы поговорить, утешить, пообещать, что всё будет хорошо. Нет, все должны только вокруг него вертеться, как вокруг Солнца. Короче, залетела я снова, а сама не знаю, от кого из них. Фирмач тогда у меня был уже, иностранец. А тут Андрей возьми да позвоночник сломай! Конечно, я в шоке была, даже плохо помню, как решилась на аборт. Главное, думала, всё разом оборвать, не упустить шанс. Озирский и здоровый-то был ещё тот фрукт, а больной и вовсе, как я думала, в могилу меня загонит. Врачи никаких шансов ему не давали. Кто же знал, что он такой упрямый? Другие-то каскадёры, когда травмы получали, часто спивались, катились по наклонной. Кое-кто и руки на себя наложил. Думаю, что без Ленки, царствие ей небесное, и тут так же было бы. Что ж, я рада, что она двоих детей Андрею родила. А я вот и одного не сумела…

– И чего ты воешь до сих пор? – грубо спросил Лобанов, опрокидывая в себя энную стопку водки. – Вы оба живы и здоровы. Молодые ещё, найдёте себе утеху. Поглядела бы с моё на горе людское, чтобы каждый день – одни покойники, по-другому бы запела. Хорошо тут у тебя! – Матвей оглядел банкетный зал отеля. – Не моя контора с ломаной мебелью! Зажралась ты тут, Фея!

– Не понять тебе, полену, – всё тем же безжизненным голосом ответила Наталья. – Это надо женскую, тонкую душу иметь. Я всё вспоминаю, как пришла в больницу, в Куйбышевскую, документы на развод подписывать. Андрей на меня так грустно посмотрел, а потом подписал. Не выругал, не ударил. Не в его это характере, чтобы таким смиренным быть. Думала, матом покроет при всех…

– И не мешало бы, – заметил Лобанов. – Он, наверное, слабый был после операции. Под наркозом всё иначе видишь.

– Так что мне делать-то, ребята? – Наталья тоже выпила водки, не закусывая. – Как мне поступить?

– В монастырь иди, – махнул рукой Матвей. – Там грехи замолишь.

– Ну тебя, я серьёзно! – Фея спрятала мокрый платочек в ридикюль.

– И я серьёзно! Если гложет червь, разговорами его не вытравишь. Мне вон тоже перед сыном стыдно, а высказать ему это не могу. И бросить дело тоже никто мне не позволит. Взял бы сына домой, а кто заниматься с ним будет? Нинка покойная часто снится, особенно к дождю. И все глядит на меня с укором, всё глядит. Я б даже и в монастырь скрылся, так ведь Ювелир и там меня сыщет…

Матвей вспоминал всё это, пока ехал до Гаврской. Вряд ли Наталья успела позабыть о тех разговорах – было всё три дня назад. Вот теперь и поглядим, как ты любишь Озирского, когда ему небо с овчинку покажется! Правильно тот колдун сказал – только искупить тяжкий грех можно, и кровью очиститься.

Матвей уже привык к мысли о неизбежном самоубийстве. Он хотел умереть в одиночестве, где-нибудь в лесу, чтобы враги не издевались над ним в последнюю минуту. И после не волокли бы труп за ноги по земле, и не прыгала бы голова по корням, оставляя мокрый тёмный след, стукаясь затылком о землю. Лобанов пришёл к этому решению и теперь оберегал его ревниво, зорко, отчаянно. Он боялся, что не доедет до Натали, и какой-нибудь самосвал врежется в его машину, размазав кишки по металлу.

Одежда прилипла к телу от страха и жары. Несмотря на рано сгустившиеся сумерки, из-под земли парило. Объезжая сосны, Матвей всё-таки подрулил к двенадцатиэтажному дому, где жила Наталья. Эх, знать бы три дня назад, спросил бы код! А так придётся ждать здешнего жильца, чтобы открыл дверь и впустил. Святое ведь дело, хоть бы повезло сейчас, и Фея была дома!

Матвей выбрался из машины, отошёл подальше, но в Натальиных окнах на восьмом этаже не увидел света. Неужели зря прокатился, и придётся искать другой выход? Озирский ведь переехал недавно, и где теперь его квартира, Матвей не знал. Впрочем, вряд ли люди Ювелира дадут ему во второй раз встретиться с Андреем, да ещё накануне поездки к стеклотаре…

Тощая тётка в очках, которая гуляла с кошкой на проспекте Тореза, оказалась из этого подъезда. Матвей влетел на лестницу следом за ней, перепугав до родимчика. Тётка заорала, кошка зашипела, но Лобанов уже бросился вверх по лестнице, не дожидаясь лифта, и только на четвёртом этаже пробормотал запоздалые извинения, которых тётка, конечно, не расслышала.

Песок на его зубах так и скрипел, язык был, как деревянный. Его подташнивало то ли со страху, то ли после той трапезы на Кантемировской. Но, во всех случаях, о своём здоровье Матвей уже не думал – это осталось в прошлом. Лишь бы подольше ждали его на кладбище, думали, что приедет прямо в засаду. Али Мамедов приглашал его на ночь и на утро – видимо, тогда и собирались разом покончить и с Озирским, и с Лобановым. Дело слишком серьёзное, раз замочили троих свидетелей. А где трое, там и четвёртому всегда место найдётся…

Около Натальиной финской двери Лобанов вытер изуродованные кладбищенской грязью кроссовки, пригладил встрёпанные волосы и позвонил. Сразу ему не открыли, но Матвей продолжал навить на прозрачную янтарную кнопку с отчаянием обречённого, и в квартире то и дело взрывалась заливистая соловьиная трель. Он знал, что Наталья вряд ли сейчас уедет куда-нибудь, потому что перед сменой в гостинице она подолгу занималась своей внешностью – принимала ванну, приглашала парикмахера и косметолога прямо на дом. Навещали её и портные, и дизайнеры – словом, жила современная Фея на широкую ногу.

Матвей не ошибся, и, наконец, послышались лёгкие, скользящие шаги. Гость между делом подумал, что, возможно, Наталья сейчас не одна. В гостинице у неё бизнес, а тут вполне может быть любовь, и потому надо подготовиться к худшему. Впрочем, Лобанов сейчас в таком виде, что его вряд ли можно принять за Натальиного сердечного друга…

– Кто там? – сонно спросил мелодичный голос хозяйки.

Она, кажется, зевнула и сладко потянулась. Может быть, сегодня вообще в гостиницу не собиралась, а взяла выходной. Сама себе хозяйка, и может решать, оставаться дома или вновь молотить с фирмачами.

– Я, Лобанов! – ответил Матвей торопливо. – Открывай быстро!

– Ой! – Фея удивилась, потому что Лобанов никогда к ней сюда не приезжал. Да и адрес узнал вовсе не от неё, а от Юляши Чернобривец. Она же и показала Наташкины окна, а вот код подъезда Матвей тогда не спросил – не было нужды. – Ты, Мотя? Чего надо-то? – Наталья, похоже, сомневалась, впускать его или нет.

– Я сказал – открой! – Матвей еле удерживался, чтобы не послать её по-матерному. – Дело срочное к тебе. Не тяни – хуже будет! Ты меня знаешь – я хипишиться зря не стану.

Отворив, Наталья появилась на пороге своей шикарной квартиры в купальном, белом в алую полоску, халате. На голове у неё был накручен тюрбан, а лицо густо намазано каким-то розовым кремом. На ногах у неё сверкали восточные тапочки с загнутыми носами, совершенно не идущие к этому халату.

– Дай войти-то! – Матвей плечом вклинился в щель плечом. – Ты одна дома? Или кто-то есть?

– Я в таком виде гостей не принимаю, как ты знаешь! – с досадой сказала Наталья. – Из ванны меня вытащил, придурок! В чём дело-то? Мне через три часа в гостиницу ехать…

– Ничего, сойдёшь, – сквозь зубы сказал Матвей. – А чего приехал? Да вот дело-то какое… – Он вытащил пачку «Столичных», без разрешения закурил. – Мужа твоего бывшего собираются прикончить. Тебя это колышет или нет? Ты ведь, помнится, в ресторане каялась, жалела его. Не знала, как вину загладить. Теперь прошёл заскок или нет? Хочешь ещё Андрею помочь? Или это так, для романтики говорила?

– Прикончить? – Наталья между делом быстро стирала с лица крем, чтобы не выглядеть смешно. Не накрашенные её глаза выглядели вовсе не так заманчиво, а треугольная мордашка побледнела. – Андрея? Откуда ты взял это, Мотя?

– Откуда бы ни взял, правду говорю! – всё так же, полушёпотом ответил Лобанов. – Мне уже нельзя в ментовку ехать, могут по дороге замочить. За мной «хвост» пустят вот-вот, потому что Ювелир, падла, решил на меня всехние дела повесить. А сообщить на Литейный про всё это обязательно нужно, поэтому езжай ты. На денёк пропустишь свой отель, не рассыплешься. Один раз предала Озирского, так хоть сейчас выручи его. Я-то уже приговорённый, а про тебя они пока, думаю, не вспомнили. Да и вряд ли Ювелир подумает, что ты своего бывшего спасать будешь…

Матвей вдруг сполз по стенке, уселся на пол и вцепился пальцами в спутанные волосы.

– Погоди… Посижу немного тут, у тебя и пойду. Ладно, что до тебя добрался – уже свезло. Не хочу у тебя подыхать, да и собираться тебе нужно. Его, Андрея-то, к одиннадцати зовут на «стрелку», на Смирнова, а ехать туда ему никак нельзя. Не вернётся он оттуда – век воли не видать! Езжай так быстро, как только сможешь. Послушай меня немного, чтобы растолковать всё смогла ментам!

– Да говори же, говори, блин! – Наталья, не снимая тюрбана с головы, провела Матвея на кухню, усадила за хорошенький овальный столик. – Телись, в натуре! Кто его убить-то хочет? Ювелир? Почему, интересно?

– Значит, есть причина.

Матвей смотрел на довольно-таки просторную, десятиметровую кухню, обставленную по лучшим заграничным каталогам, но ничего по этому поводу не думал. Среди всей этой глянцевой прелести амбал в грязном камуфляже смотрелся совсем уж нелепо, но ни сам Лобанов, ни Наталья сейчас этого не замечали.

– Ты Ювелира-то знаешь лично?

– Знаю, конечно! – Наталья присела напротив. – Слушай, может, выпьешь чего-нибудь? Умыться хочешь? Ты на себя-то посмотри! Я быстро всё сделаю…

– Да некогда мне умываться! – взорвался Лобанов. – Вот бабы, суки. Только бы им прихорашиваться! Каждая минута сейчас дорога, понимаешь? На том свете и такой сойду, ты обо мне не печалься. Значит, с Ювелиром ты знакома? Спала, что ли? – не стал стесняться Лобанов.

– Нет, хотя не отказалась бы, – так же откровенно ответила Фея. Они с Лобановым, сами того не замечая. Пересыпали свою речь самым грязным матом. – Он недавно в «Прибалтийской» гулял, вместе с одесскими своими кентами и племянницей. Хотел меня снять, уже за столик пригласил – так Элеонора, племянница, помешала. Я ж знаю, что Ювелир – клиент щедрый, ласковый, никогда не обидит. Да, видно, не судьба. Он Нору любит очень, перечить ей не хочет. Почему-то я не показалась ей, не знаю. Короче, не заработала от щедрот Ювелира. Да, точно! – Наталья аж подпрыгнула на табуретке, вспомнив о чём-то. – Ко мне же его парень приходил, Пашка Шурдут. Сперва подбивал клинья насчёт романтического ужина для своего босса – когда Элеоноры с ним не будет. А после вдруг об Андрее заговорил – почему развелись, не хочу ли отомстить и так далее. Я ответила, что во всём сама виновата, и мстить не собираюсь. С этим связано, да? – Наталья испуганно смотрела на Матвея. – Чего ж вдруг Ювелиру потребовалось Андрея-то кончать? Без него, что ли, ментовка гигнется? Захотят, так и другие Ювелира посадят…

– Может, и гигнется, – серьёзно сказал Лобанов. – По крайней мере, такой, как сейчас, уже не будет. Всего я тебе рассказывать не стану, да и времени нет. Знай только, что муж твой бывший – не простой мент, не как другие. От него там очень много зависит, в их работе. Пропади он куда, и ОРБ станет трудно. А Ювелиру, наоборот, очень даже хорошо…

Заросший подбородок Лобанова дёргался, а в углах глаз выступили слезинки. Ему хотелось скорее рассказать обо всём Наталье и уйти, уехать подальше, забиться в какой-нибудь лесок. Здесь рядом Сосновка, но почему-то вспомнился Шуваловский парк. И потянуло туда – теперь уже навсегда.

Несчастная вся их семья оказалась – отца убили в пьяной драке, а перед этим мать, ещё молодая, умерла от родов. Мачеху он искалечил сам, а одна из сестёр отравилась каким-то ядовитым корнем из-за несчастной любви. Потом Нинка, бывшая супруга, под машину угодила на шоссе, когда в посёлок с работы возвращалась. Наверное, и у сына будет страшная судьба – если его проклятый отец сейчас же не сгинет.

– Наталья, ты меня сейчас пять минут послушай! А потом сразу же садись в свою «тачку», езжай на Литейный, – глотая слёзы, попросил Лобанов. – Раньше этим отделом рулил Горбовский, а теперь Петренко. Запомнила? Скажешь, что хочешь с ним поговорить об Андрее. Слышишь, что очень срочно! И передашь всё, слово в слово. Пусть кенты выручают его по-быстрому. Совсем мало времени осталось, а столько ещё сделать надо. Слушай! – Лобанов понизил голос, хотя рядом никого не было. И заговорил, не отпуская Натальиной руки, глотая слова, откашливаясь и путаясь.

А она жадно, очень внимательно слушала, кивала головой, стараясь ничего не упустить, и теперь не выглядела испуганной. Наоборот, Наталья была благодарна небу, пославшему ей этот шанс, о котором она совсем недавно говорила тому же Лобанову за праздничным столом. Говорила, даже не подозревая, как скоро сбудутся её мечты. О том, чем это может грозить её самой, старалась не думать, чтобы не расслабляться, не отвлекаться. Она всегда порхала по жизни, как бабочка, и сейчас смело полетела на огонь, даже не подозревая, что прекрасные крылышки её скоро сгорят. Ей было весело, жутковато и интересно слушать Матвея, который, конечно же, вовсе не собирался кончать с собой. Наталья никогда не верила в плохое, и это очень долго помогало ей жить…

Матвей плохо помнил, как спустился вниз по лестнице, как сел в машину и завёл мотор. Опять ничего не случилось, и «девятка», виляя между соснами, спокойно выехала на проспект Энгельса. Лобанов гнал её к Выборгскому шоссе, и потом – к выезду из города, к Шуваловскому парку, куда почему-то хотел забиться, будто затравленный зверь.

По-осеннему пёстрые кроны деревьев манили его, обещали защиту и помощь, чем-то напоминали родное Лодейное Поле, Подпорожье, откуда родом была его мать. Так сладко, так пьяно пахло вокруг. И жалко было расставаться со всем этим прекрасным миром. Но Матвей твёрдо знал, что расстаться всё равно придётся, и случится это очень скоро.

Он шёл и шёл, натыкаясь на деревья, и из-под ног сыпался песок. Матвей миновал уже Парнасскую гору, углублялся всё дальше в парк, и голова его постепенно становилась блаженно-пустой. Страх испарился, на душу снизошла благодать. Сначала он вспомнил, как прощались с Наташкой на пороге квартиры, и она клялась непременно добраться до Литейного, всё рассказать там и попросить о помощи.

А после вспомнилась кривая берёза в их деревне, плывущие в студёной воде толстые не ошкуренные брёвна, которые, налезая одно на другое, крутились в середине реки. Они вставали торчком и снова падали, вздымая фонтаны брызг. А по берегам валялась кора, которая так приятно пахла, особенно по осени, как сейчас – свежо, остро. Он, Мотька, собирал куски коры и делал из них лодки. Потом, вместе с другими пацанами, пускал судёнышки вниз по течению и бежал сзади, чтобы как можно дольше не упускать свой кораблик из виду.

И рядом, хохоча, визжа, падая в мелкую воду и снова вскакивая, неслись его друзья. Мотька прыгал вместе с ними, орал от восторга, свистел в четыре пальца, кидал в реку камешки, которые должны были много раз проскакать по поверхности воды, прежде чем утонуть. У него всегда был самый лучший кораблик, и камень скакал дольше, чем у других, и бегал он быстрее, и свистел, как Соловей-Разбойник.

Тогда он был ещё совсем ребёнок, и забывал, что дома больше нет матери, а есть мачеха. Она была именно такая, как в сказках – злая и драчливая. На Мотьку и двух его сестрёнок-близняшек, Глафиру и Анфису, градом сыпались подзатыльники – просто так, без всякой вины. Мамке не на кого было оставить корову, она стала рожать дома, не поехала в больницу. Но случилось несчастье, открылось кровотечение, а помощь вовремя не подоспела. Оставила она троих сироток, а отец через год женился на бухгалтере из их леспромхоза. А потом по пьянке пошли стенка на стенку с мужиками-шабашниками, не поделили выгодную работу. Получил батька нож в живот; неделю промаялся и тоже помер.

И сейчас, на песчаном откосе, среди сосен, на него вдруг нахлынула звериная тоска. Матвей только что обожал этот мир, но вдруг возненавидел его. Острая боль пронзила грудь, и липкий страх смерти пополз по телу. Не умри тогда мамка, не пошёл бы Мотька в зону ни в первый, ни во второй раз. Никогда бы при мамке этого не случилось, а, значит, не было бы и ничего другого.

Не осталась бы инвалидом на всю жизнь побитая лопатой мачеха, не прятал бы Мотька трупы по безвестным могилам, не закрывал «цинки» с драгоценностями на кладбищах, не ставил бы там фальшивые надгробья. И Артёмку, сына, не бросил бы грудным, не обрёк бы его на страдания и слёзы. И Нина была бы жива, потому что всё могло сложиться совсем иначе…

Лобанов понял, что дальше идти не может, и остановился. Он совершенно спокойно, будто пачку сигарет, вынул из-за пазухи «макаров», сбросил предохранитель. Осмотрелся вокруг, попрощался с белым светом, с огненной осенью, с низкими уже тучами – совсем такими, как в детстве. Молитву Матвей никак не мог вспомнить, поэтому просто перекрестился, жадно вглядываясь в шафрановые полосы заката, которые так хорошо были видны отсюда, с горы. А потом прижал воронёное дуло к правому виску и сразу же, зажмурив глаза, спустил курок.

Испуганные выстрелом птицы тучей поднялись над вершинами деревьев, а сосновые иголки посыпались на затылок и спину Матвея, который упал лицом в муравейник. Вывалившийся из его руки пистолет съехал по песку на спутанные корни сосны, и вторым пластом его совсем засыпало…

* * *

Наталья, горько плача, сидела в своём «Опеле» у светофора, считала секунды до той поры, когда зажжётся зелёный сигнал. Ещё час назад она не представляла, что будет так рваться на Литейный, потому что всегда избегала встреч с милиционерами, а родную «спецуру» крыла последними словами. Каждая заминка, остановка, необходимость ждать и тормозить едва не доводили её до истерики, и искусанные губы тряслись от беззвучного плача.

– Бог помог… Мне помог Бог! – бормотала она, размазывая помаду по лицу. – Может быть, там будет сам Андрей, и мне удастся поговорить с ним, попросить прощения за всё… Он ведь ничего не потерял вместе со мной, а только нашёл. Ленка покойная ноги ему мыла и воду пила. Дети вон такие, один другого краше! А со мной, наверное, так и не вышло бы ничего. Наверное, не должна я быть матерью, раз такое случилось! Тот, второй ребёнок тоже погиб бы, потому что я не достойна всего этого. Моё дело – по кабакам шляться!..

Она ругала себя самыми страшными словами, призывала на свою голову всевозможные кары. Слабо покачивая ручку переключателя скоростей, она вспоминала искажённое мукой, абсолютно белое лицо Матвея Лобанова и думала, что он всё-таки не зря сказал ей: «Прощай!» Действительно, всё для себя решил, потому что раньше так никогда себя не вёл, был крепким, основательным мужиком…

Увидев, что давно горит зелёный, Наталья спохватилась и нажала на педаль газа. Руки внезапно ослабели, и вести машину стало трудно – как никогда. Наталья чувствовала, что сегодня не сможет, как обычно, блистать в «Прибалтийской», и потому лучше туда вообще не ездить. Закурить бы сейчас, но можно упустить руль, попасть в аварию, потому что и так всё плывёт перед глазами. А тогда не получится предупредить Андрея или его сослуживцев, и это – хуже смерти.

Наталья, разумеется, понимала, что люди Ювелира отследят её визит; вопрос лишь в том, как быстро это случится. Ей, конечно же, не поздоровится, но дело стоит того. Многие годы она мистически верила в возможность когда-то замолить, искупить свой грех – и этот день настал. Теперь нужно только осилить последние метры, сделать несколько сотен шагов, и подлость будет забыта. Знай Наталья наверняка, что её сегодня же за это прикончат, она всё равно поехала бы на Литейный, потому что уже давно не хотела жить. Подумывала даже о том, чтобы устроить себе «передоз», да стыдно было бросать лежачую мать после инсульта.

Точно так же, давным-давно, в первый день августа восьмидесятого года она упрашивала акушерку показать ей мёртвого мальчика, потому что не верила в несчастье и думала, что его можно спасти. Она готовилась тогда к двойному празднику, который отныне в этот день будет отмечать их семья. Рожала с этими мыслями, тогда почти не кричала, только очень торопилась, нервничала, вертелась с боку на бок. А заорала, зарыдала потом, когда увидела своего красавчика-сына, который мог бы остаться в живых, если бы не настало время чаепития. Теперь ей казалось, что в тот день Андрей погиб в первый раз. А сегодня может сгинуть окончательно, навсегда, если она, Наталья, не поторопится.

Она стала стервой не вдруг, не сразу. Просто сочла однажды, что достаточно настрадалась в жизни, и теперь должна наверстать упущенное. Она имеет право строить своё благополучие способами, пусть даже не всегда достойными с точки зрения морали и нравственности. Так поступали и родители, работники торговли, когда наживались, пользуясь тотальным дефицитом и желанием людей отовариться с чёрного хода.

Она добилась своего, поднялась на вершину. Сейчас ей очень многие завидуют, фальшиво восхищаясь её хваткой и обаянием. Наталья по себе знала, что прекрасно только то, чего не имеешь. Кому-то её цацки, «Опель», набитая импортной техникой и мебелью квартира на Гаврской кажутся пределом мечтаний и символом успеха. Но на самом деле Наталья променяла бы всё то, что имела сейчас, на одну только возможность – тем жарким олимпийским летом выйти из Снегирёвки с живым младенцем на руках. Сейчас Вацлаву Озирскому было бы уже одиннадцать. И плевать тогда на всё остальное…

Наталья перебежала Литейный проспект на красный свет. Машины истошно сигналили, шарахались от неё. Свой «Опель» она припарковала в переулке, напротив «Большого Дома», чтобы он не бросался в глаза. С Невы дул сильный, но неожиданно тёплый, какой-то тропический ветер. Шёлковый малиновый плащ Натальи надулся куполом, потом резко опал, облепив фигуру. От слёз и пота элитная косметика раскисла, превратив лицо в грубо размалёванную маску, которую нужно было срочно смыть, чтобы не позориться перед людьми. Обеими руками Наталья схватила ручку тяжёлой входной двери и резко рванула её на себя.

Похоже, она вообще утратила возможность связно выражать свои мысли, потому что ни дежурный, ни ещё три офицера так ничего и не смогли понять. Другого человека они давно выпроводили бы на улицу, но Фея, несмотря на зарёванную физиономию и растрёпанные волосы, всё же оставалась чертовски привлекательной. Она могла позволить себе рыдать и кричать, отвлекая служивых от дела. Розовощёкий белобрысый капитан намучился с ней больше остальных; он бегал за водой и валерьянкой, чтобы хоть немного успокоить красивую женщину.

Ей мерещилось, что именно в это время, пока она тут препирается с туповатыми мужиками, Андрей погибнет, и всё будет кончено. Фамилию Горбовского она назвала сразу же, но оказалось, что полковника сейчас нет на месте. Петренко тоже, вроде, уехал, и потому даме нужно прийти в понедельник, потому что завтра их здесь не будет.

– Да какой понедельник, я сейчас же должна с ними поговорить! – снова зарыдала Наталья. – Есть же хоть кто-то из их отдела на месте, я ему всё скажу! Вызовите сюда человека, и я объясню, зачем приехала. Меня, может, в понедельник уже и в живых-то не будет, поймите вы, наконец!

– Ваш паспорт! – вдруг вспомнил розовощёкий капитан ту самую фразу, которую должен был произнести сразу же.

Наталья воздала себе хвалу за то, что после вчерашнего шмона в гостинице оставила документ в ридикюле, не заперла в шкатулку дома. А то сегодня обязательно забыла его прихватить – так неожиданно свалился ей на голову Матвей Лобанов…

И как только дежурный увидел её фамилию, тут же схватился за трубку телефона. Через две минуты подошёл мужчина с усами, щегольски подбритыми височками и откровенно-оценивающим взглядом выпуклых глаз. Одет он был очень стильно, даже шикарно, и весь благоухал ароматом кипариса.

– Капитан Дханинджия! Можно просто Тенгиз, – представился он, еле справляясь с желанием поцеловать Наталье ручку. – Пойдёмте. – И тут же бережно, как больную, взял её под локоток.

– Так вы наконец-то проводите меня к вашему начальству? Кто сейчас есть на месте, с тем и буду говорить, – капризным, игривым голоском сказала Натали. Она снова почувствовала свою неотразимость и немного этим утешилась. – Мне очень нужно, вы потом поймёте. Я так гнала сюда, что два раза чуть не врезалась…

Они шли по лестнице, потом – по коридору, освещённому голубоватыми яркими лампами. Кругом были бесконечные двери, вокруг бегали люди, от которых рябило в глазах. Но главное было сделано – она добралась до «Большого Дома», сумела убедить сотрудников в том, что прибыла по важному вопросу. Теперь нужно было собраться с мыслями, чтобы сказать самое главное.

– Какой ужас! – моментально отреагировал Тенгиз на её кокетливое признание. – Такая женщина – и врезалась бы! Разве можно попусту рисковать жизнью? Никогда не разрешил дамам за руль садиться, – продолжал трепаться Тенгиз, но Наталья была ему за это благодарна. Ей нужно было чуточку расслабиться, чтобы не сойти с ума. – Не с вашими, девочки, эмоциями выезжать на магистрали, особенно в центре. То и дело вижу, как очередная красавица рулит со слезами на глазах! Разве так можно? Вы себя беречь должны, а право рисковать нам оставьте… Вот сюда, пожалуйста!

Изысканный кавказец подвёл Наталью к обитой кожей двери кабинета. Бумажная полоска с фамилией начальника была вынута, другая не вставлена. Тем не менее, в кабинете горел свет, и оттуда слышался мужской голос. Скорее всего, человек разговаривал по телефону, потому что ему никто не отвечал.

– Значит, так, гражданка, – Тенгиз согнал с лица улыбку и заговорил более официально. – Горбовский наш на повышение пошёл, и на его место назначен подполковник Петренко. Но поскольку сейчас он отсутствует, вас примет майор Грачёв. Зовут его Всеволод Михайлович. Запомнили? Представляете, только сегодня большую звёздочку получил! Должен быть добрый на радостях. Подождите, я сейчас узнаю…

Оставив Наталью в коридоре, Тенгиз исчез за дверью. Она поспешно достала зеркальце, гигиенические импортные салфетки и стала приводить в порядок лицо, чтобы не срамиться перед майором. Тенгиз отсутствовал ровно столько, чтобы Наталья успела более-менее справиться с потёками на лице и привести в порядок волосы. Люди так и снова по коридору, хлопали дверями, разговаривали, смеялись, ругались – но Наталья словно не видела их. Она то и дело смотрела на свои крошечные часики и цепенела от ужаса – время текло, как песок сквозь пальцы.

– Входите! – пригласил Тенгиз. – Удачи вам.

– Спасибо, – жеманно улыбнулась Наталья и шагнула за порог.

В кабинете так же ярко горели лампы, и окно уже было закрыто жёлтыми шторами. За большим столом с разноцветными телефонами сидел совсем молодой брюнет в тёмно-сером, мелкими белыми точками, «тройке». Наталья очень удивилась, потому что представляла майора совершенно не таким. Надо же – совсем сопляк, а уже успел сделать в Главке неплохую карьеру. Поняв, что предприимчивый южанин умеет зацепиться в жизни, и, самое главное, он везучий, Фея стала относиться к нему уважительно.

За годы работы с людьми в ресторане и баре «Прибалтийской» Натали стала неплохим психологом. Она научилась с первого взгляда постигать душу клиента, и точно так же поступала с каждым новым человеком, возникавшим на горизонте. Грачёв показался её чересчур серьёзным, даже сердитым. Глаза его были чёрные, холодные, ничего не выражающие. Наверное, он или очень устал, или сильно расстроился, потому что щёки ввалились, и из смуглых стали желтоватыми.

Натали про себя решила, что с таким ни за что не связалась бы, даже за большие деньги. Этот брюнет не любил женщин, не снисходил к ним – даже к таким хорошеньким, как она. Никакого восхищения, даже обычного интереса не заметила жрица любви на лице этого худощавого демона. Её уловки не сработали, и виноватая соблазнительная улыбка не произвела впечатления. Одно хорошо – успела привести себя в порядок, а то совсем оскандалилась бы. Игривость и капризность, уместные в предыдущей компании, сейчас самой Наталье показались невероятно пошлыми и глупыми.

Тряхнув всеми своими цепочками, серёжками и браслетами. Наталья тихо поздоровалась. Она мгновенно проверила, не расстегнулась ли где-то лишняя пуговица, с трудом поборола смущение и удивилась сама себе. Остроумная и находчивая, душа любой компании, сейчас она не знала, куда день глаза и руки, как нерадивая ученица перед строгим учителем. Наталья села на стул и плотно сдвинула колени, стараясь ничем не выдавать своей постыдной профессии.

Тут опять зазвонил телефон, и Грачёв взял трубку. Смоляные его брови нахмурились, и лицо стало ещё более замкнутым. Он слушал, кусая нижнюю губу, и, похоже, нервничал.

– А чего ты мне звонишь? – раздражённо спросил он. – ОМОН вызывай, раз массовая драка. Мы этим, как ты знаешь, не занимаемся. Да, с Фонарного ребята приедут и разберутся. Слушай, пока ты зад поднимешь, у вас всех людей положат! – Щека майора несколько раз дёрнулась. – Куда не проехать? Да вами самими дороги замостить нужно. Я два раза не повторяю – даже для тупых. Всё! – Грачёв брякнул трубку и полез за сигаретами. Наталья заметила, что длинные пальцы его дрожат.

– Хотите? – Он вдруг вспомнил, что не один в кабинете и протянул Наталья пачку «Монте-Карло».

– Спасибо. – Она не стала отказываться, потому что действительно очень захотела сделать несколько затяжек.

– Вы по какому делу? – Грачёв протянул ей через стол зажигалку. – Тенгиз Варлаамович очень просил вас принять. Вы какое отношение имеете к Андрею Озирскому? Или просто однофамильцы?

– Я – его бывшая жена, – с трудом призналась Наталья.

Теперь руки задрожали у неё, да так, что сигарета едва не упала на пол. – Меня посылали к Горбовскому или к Петренко, но их не оказалось на месте.

– Кто вас послал к Горбовскому? – Грачёв так сверкнул на Наталью глазами, что её язык прилип к гортани.

Тут снова загудел уже третий телефон, и Грачёв, не глядя, схватил трубку. Наталья, воспользовавшись этим, вдохнула дым и постаралась собраться с мыслями.

– Через пятнадцать минут позвони. Нет, раньше не могу – не одни вы у меня. Хорошо, на месте разберёмся…

В очередной раз отделавшись от надоедливого телефона, Всеволод взглянул на посетительницу уже другими глазами. Не понимая, что этой шлюхе может быть здесь нужно, он решил всё-таки разобраться – как делал всегда.

– Так кто вас посылал к Горбовскому? – ещё раз спросил он.

– Один человек, которому стало известно про Андрея. Якобы его хотят сегодня вечером выманить на «стрелку» и убить.

– А вам-то какая печаль? – безжалостно поинтересовался майор. – Вы его ещё в восемьдесят втором году, считайте, убили.

– Есть такое слово – раскаяние, – трясущимися губами ответила Наталья. – Неужели я не могла за девять лет пожалеть о том своём поступке? Может быть, хватит меня стыдить? Я сама себя исказнила так, что вам и не снилось. И вот теперь приехала сюда, зная, чем придётся заплатить за это.

– Что ж, Наталья Ивановна, я очень рад. Совесть в вас не издохла окончательно, – всё тем же жестяным голосом ответил Грачёв.

Он явно тщательно скрывал свой южный выговор, но это не всегда получалось. – Если вам действительно стало стыдно, ещё не всё потеряно. Сидящий перед Натальей истукан в человеческом обличье не реагировал ни на её прелести, ни на её слёзы. Лишь слова о покаянии хоть немного смягчили его сердце.

– Вы Андрея давно знаете? – робко спросила Наталья.

– А вот с тех самых пор, когда вы его бросили, – Грачёву, похоже, нравилось бичевать грешницу.

– Не надо так говорить, я вас умоляю! – Она даже сложила у груди свои маленькие холёные руки. Окурок со следами розовой блестящей помады Наталья раздавила в толстой стеклянной пепельнице. – Давайте не будем терять времени на оскорбления, потому что Андрею действительно грозит страшная опасность.

– Я не могу довольствоваться ответом «один человек сказал», – заявил Всеволод. – Что за человек? Можно ли ему верить? Может, у него просто крыша съехала? У Андрея слишком много знакомых, и среди них попадаются всякие. Каков ваш источник?

– Матвей Петрович Лобанов, который на кладбище работает, – немного подумав, призналась Наталья. – Он говорит, что это хочет сделать Ювелир. И. самое главное, сегодня вечером Андрей ни в коем случае не должен приходить на «стрелку» к пункту приёма стеклотары, у кинотеатра «Максим». Тот парень, которого якобы нужно выкупить, давно мёртв.

– Мёртв?! – Грачёв, как ужаленный, вскочил с вертящегося кресла. – Антон Аверин мёртв?..

– Да-да, его убили месяц назад и зарыли на кладбище, вместе с другими трупами. Есть там такие могилы, братские. Они оформляются как заброшенные, а затем ликвидируются. Мне Матвей всё подробно доложил сегодня, чтобы я здесь рассказала.

– Ну-ка, ну-ка! – Грачёв стал теперь совсем другим – внимательным и торопливым. Он сел верхом на стул рядом с Натальей и попросил: – Говорите, пожалуйста, не упуская ни единой подробности. Лобанова я знаю. На него как раз сегодня материалы пришли. Итак?..

– Мотя сказал, что лично закапывал этого парня. Он на Ржевке из-за наркоты сцепился с цыганом, и тот его пырнул ножом. А с цыганами на Некрасовском рынке конкурируют азербайджанцы. И ихний пахан Мамедов приказал Матвею тот труп забрать и закопать. А цыганам пообещал большие неприятности, если они не уступят на переговорах. Эти две банды никак наши рынки переделить не могут. Цыгане тело-то выбросили в речку, а азеры нашли. Мамедов зверь такой, что всех застращал, и цыган тоже…

– Интересно… – Грачёв несколько раз щёлкнул пальцами. – Похоже на правду. А потом что было?

– А потом Мамедов Мотькиному дружку Чолину и двум ребятам-наркам велел разыграть сцену. Что, мол, Антон живой, и его можно спасти. Им для чего-то Андрей потребовался, понимаете? Мамедов с Шурдутом, его «шестёркой», лично убили Серёгу Чолина, Лизу Сазонову и Славу Рогозина… Он себя Беном Палеевым называл.

– Убили Лизу и Бена? Да ещё и Чолина? – Грачёв покачал головой, не сразу даже поверив. – Это точно, Наталья?

– Точно. Матвей их тоже хоронил. Там же, где и Аверина, в общей яме. Он туда ветки рябины положил, так что можете раскопать. Вот, возьмите, Лобанов план нарисовал для вас. – Наталья полезла в ридикюль, достала оттуда грязный тетрадный листок. – Лобанов уже не мог всё это выносить. Чолин ведь другом его был, да и других жалко стало. Привезли в «баньку», накормили, напоили… И прикончили потом, чтобы свидетелей не осталось. Можно ещё сигарету?

– Да берите! Жалко, что ли? – Грачёв ощутил внутри знакомую жгучую дрожь. – А что вы можете сказать об Али Мамедове?

– Ой, это вообще…Короче, здесь он вроде как наркотой торгует, но это так, между делом. А в натуре он – доктор наук. Представляете? Али – переводчик, полиглот. Знает то ли десять языков, то ли пятнадцать. И, как машина, на всех говорит без акцента. А сам он из Баку, погромщик. Много армян сгубил, и даже лично некоторых замочил. Помните, там резня была? Алик этот сказочно красив, но и жесток в такой же степени. С ним Нора Келль, племянница Ювелира, спит. Вроде, даже жениться они хотят вскорости. Мамедов из Баку сбежал, когда ему на хвост там сели, жил в Москве, а потом к нам причалил…

Всеволод, слушая всё это, вспоминал, как Сашу Минца этой зимой Левон Хачатрян принял за Али Мамедова и едва не прикончил. Странное сходство этих людей, которые никогда не встречались и даже не слышали друг о друге, занимало его всё это время. И вот, пожалуйста, опять всплыл этот злой гений. Теперь он, значит, подбирается к Озирскому. Мамедова очень легко узнать, потому что он – Сашкина копия. Кстати, и о невероятных способностях бакинского погромщика Хачатрян тоже упоминал.

– Выходит, Антона Аверина месяц как нет в живых, а Андрей Озирский требуется Ювелиру для чего-то другого?

– Да, наверное, – согласилась Наталья и опустила плечи.

Всеволод пытался связать все факты воедино. Для чего Мамедову потребовался Андрей? К бакинским делам он никакого отношения не имеет. Скорее всего, вундеркинд выполняет распоряжение Уссера. А вот уж у этого господина накопилось много вопросов к создателю и координатору агентурной сети…

– Значит. Андрей должен сегодня в одиннадцать вечера быть на проспекте Смирнова? Напротив кинотеатра?

– Да. Мотька говорил, чтобы ни в коем случае он туда не ездил! – горячо заговорила Наталья.

Волоокие глаза её горели, на щеках цвёл яркий, как цветы шиповника, румянец. И грудь возбуждённо вздымалась под плащом.

– Вы не представляете себе, что такое этот Мамедов! А Мотька знает, боится его, хотя вообще-то совсем не трус. А ещё страшнее Татарин, который раньше в Узбекистане жил. Людей ихними же кишками душил, четвертовал, на кол сажал. Я сама-то его никогда не видела, но Лобанов рассказывал. Он боится, что Андрея Татарину отдать могут. Тогда его уже не спасти будет, ни за что! Эта банда вся при оружии – не только пистолеты и автоматы имеют, но и гранаты, и пулемёты даже. Много газовых баллончиков со всякой дрянью. Люди Мамедова ими на рынке торгуют…

– Наташа! – Грачёв протянул руку и дотронулся до её плеча. Теперь он смотрел на посетительницу тепло, сочувственно. – А вы о себе-то подумали? Вы ведь очень рискуете сейчас…

– А что делать? – Она всхлипнула. – Пусть Андрей пропадает? Если бы я могла найти его, позвонить, сказать, чтобы не ездил к «стекляшке» сегодня… Так ведь не знаю номера, и нет Андрея никогда на месте. Вы, Всеволод Михалыч, уж передайте ему от меня, чтобы простил, наконец… Что я ещё сделать могу? Только вам передать Мотькины слова, чтобы вы успели предупредить, спасти. Знаете, мне сейчас так вдруг легко стало, так хорошо! – призналась Наталья, сама удивляясь этому. – Никогда такого не бывало, даже в детстве, в юности. Будто просветление какое-то нашло на меня, благодать. Вы только не думайте, что я оправдаться хочу за то, давнее. Нет, я виновата, мне и отвечать. А вы на меня сперва так зло смотрели, будто хотели на части разорвать. Я даже испугалась, пожалела, что пришла к вам. А теперь вижу, чувствую – вы Андрюшку спасёте. На вас можно понадеяться. Вы за него очень переживаете, даже за прошлые его горести. И сейчас не бросите, правда?

Наталья бездумно крутила пальцами серебристую пуговку на вороте своего платья. И длинные, ухоженные её ногти были такого же цвета.

– Странная ты баба, – спокойно, по-простому сказал ей Всеволод и улыбнулся. Его лицо словно на секунду озарила молния, и свет брызнул из глаз. – Сбежала, когда тебе ничего, в сущности, не угрожало. А теперь, уж прости, тебя могут в любом тёмном углу удавить, как только выйдешь отсюда. Да ты и сама всё понимаешь – не девочка. Спасибо тебе за информацию, меры я приму. Конечно, ничего твёрдо не могу обещать – Ювелир слишком опасный противник. Но и у меня имеются кое-какие заготовки. Подробнее сказать не могу, разумеется. А ты на эту ночь можешь здесь остаться. Не в этом кабинете, конечно, а в каком-то из служебных помещений. У нас тут изолятор есть, могу насчёт камеры договориться. Не бойся, просто там койка нормальная. Чтобы ты выспаться могла. В город сейчас тебе нельзя выходить. Послушай моего совета, я добра тебе теперь желаю. Сечёшь?

– Нет, я домой пойду. Не хочу в камеру. Не потому, что боюсь, а просто надоело всё. Убьют – значит, судьба такая…

– Так ведь они не просто пристрелят, а ещё и помучают напоследок, – горько усмехнулся Грачёв. – Никогда тебе не простят, что ты им вечерню испортила. На что угодно спорить готов, что тебя уже засекли. Ждут только, когда ты из этого здания выйдешь.

– Я боялась, что мне не дадут досюда добраться, – честно призналась Наталья. – А теперь у меня душа спокойная. Мать, конечно, жалко. Она лежачая сейчас, с сиделкой живёт в квартире. Но там мы уже договорились, как быть, если со мной что случится. А больше у меня никого нет. Это только со стороны кажется, что я кручусь в вихре поклонников. А на самом деле совершенно одинокая, и очень не люблю по вечерам оставаться дома. Сколько раз приходила в свою квартиру, когда уже было темно – и такая тоска нападала! А вот теперь, я знаю, такого не будет, потому что греха моего больше нет. Всеволод Михалыч, отпустите меня отсюда. Делать мне здесь больше нечего…

– Да ты рехнулась! – не выдержал Грачёв, досадуя теперь на её упрямство. Он, не стесняясь, схватил Фею за плечи и несколько раз встряхнул. Она не сопротивлялась, а улыбалась своей особой, загадочной, лёгкой улыбкой. – Я же добра тебе желаю! Честно, думал, что ты гораздо хуже.

– Конечно, думал, – согласилась Наталья. – Так всегда бывает, когда только одну сторону выслушаешь. Представляю, что вам бывшая моя свекровь говорила. Андрей-то вообще брезгует обо мне вспоминать, а Мария Георгиевна вместо дьявола поминает. Не бывает совсем плохих и хороших людей. Сложно всё в этой жизни. Ну, сложилось так… Избито, конечно, а лучше не скажешь. У всех бывают ошибки, правда? Неужели у вас всё было гладко до сих пор? Не разводились с жёнами, любовниц не бросали, с друзьями не конфликтовали? Да и с родителями, наверное, тоже были проблемы, как у всех. Мои предки считали, что умеют жить. Воровали если не вагонами, то фургонами. Они оба в торговле работали всю жизнь, по чужим головам ходили и тем гордились. У меня всегда лучшие в школе шмотки были, аппаратура, побрякушки из чистого золота. Ковры, хрусталь, сантехника чешская и югославская, паркет из цельного дуба. Машина, дача, гараж – мечта поэта! А потом предков Бог наказал. Отца посадили, а мать удар хватил. Но ещё до этого я бросила торговый институт, который они заканчивали. Не захотела этим заниматься, потому что тянуло меня куда-то в театр, в кино, чтобы всё красиво было. Устроилась я по знакомству костюмершей на «Ленфильм» – вот это было по мне. Подружка протекцию составила, с которой мы ещё в детсад вместе ходили. И вскоре поехали фильм про басмачей снимать, в Среднюю Азию. Всё это происходило в пустыне. А жили мы то в мазанках, то в вагончиках. Я первый раз тогда на Востоке оказалась, глазела на всё, как дура, с разинутым ртом. Даже не знала, что женщинам, да ещё в шортах, нельзя в мечеть заходить. Местные мужики смотрели на меня так, будто никогда раньше девчонку нормальную не видели. А там каскадёров много было, потому что снимали скачки, бои, драки, пожары. И я сразу же на одного из них обратила внимание. Понравилось, как выполнял джигитовку, хотя сам был европеец. А какой огненный трюк был – вообще атас! Андрей весь горел и выпрыгивал со второго этажа дома. А потом, как ни в чём не бывало, трепался с оператором, обсуждал, как дубль получился. Меня как раз тогда предыдущий парень бросил, а ведь жениться обещал. Ну, я и вышибла клин клином. Андрей-то вообще без комплексов оказался – что мне и нужно было. Клёво мы с ним время проводили, особенно по ночам. В вагончиках-то люди спят, особо не оттянешься. Так мы брали корзину фруктов и уходили далеко в пески. Вина там от жары совсем не хотелось. Вот уж позанимались мы там Камасутрой – на бархане, при луне. Естественно, совершенно голые. Я целыми днями дожидалась, когда снова в пески пойдём. Нас, конечно, никто там не видел – ночи-то чёрные, таких здесь нет. А песок будто серебряный, и луна такая… непередаваемо! Я влюбилась в Андрея без памяти – это же мечта любой женщины. Внешность, мускулатура, шарм, да ещё такие трюки выполняет! Он с лошади через голову летел, а я от страха визжала. Всё казалось, что разобьётся. Когда о свадьбе сговорились, я на седьмом небе была. Квартиру на Гаврской, где я сейчас живу, нам мои родители подарили. Когда ребёнок мёртвый родился, я не сразу сорвалась. Хотела второго завести, да быстро не получилось. А потом и Андрей, гляжу, налево пошёл. Мы оба как-то охладели друг к другу, ещё до того, как его страховка подвела во время прыжка с крыши. Я думала, он уже не поднимется после травмы… Врачи уверяли, что надежды нет, и я психанула. Знала, что сильный парень, но не до такой же степени! Все потом только головами качали – чудо случилось! Кто-то о Божьей милости говорил, кто-то – о силе духа. Наверное, и то, и другое повлияло. И Ленкина любовь ещё… Жалко мне, что она умерла, поверь.

– Верю, – сказал Грачёв. – Я Ленку знал – отличная была девчонка. Всем бы нам таких жён иметь!

– Спасибо. – Наталья уже не вытирала счастливые, облегчающие слёзы. – Всеволод, ты спаси Андрея! Прошу тебя, заклинаю – спаси! Даже если меня на ножи поставят. Я виновата, и я отвечу. Только прошу – расскажи всё Андрею. Сделай так, чтобы и он мне поверил…

– А ты с ним объясниться не пробовала?

Грачёв прикидывал, как можно удержать Наталью от рокового шага. Она, наверное, не воспринимает всерьёз предостережения. Надеется проскочить, спастись. А ведь уберут ночную бабочку, и ещё хорошо, если быстро, без мучений.

– Да тысячу раз пробовала! – махнула рукой Наталья. – Звонила, просила о встрече. Он отвечал очень вежливо, будто чужой. Лучше бы обозвал, послал подальше!

Она поднялась со стула, подошла к зашторенному окну, чтобы скрыть судорогу на лице. Всегда идеально натянутые ажурные чулки собрались складками, а поднять юбку и поправить их Наталья сейчас не могла.

– В последний раз попыталась объясниться сразу после путча, в августе. Я тогда к подружке съездила погостить, а её сутик нас отправил вместе к «Белому Дому»…

– Зачем? – перебил удивлённый Грачёв.

– Чтобы солдатиков развлекать, – нервно хохотнула Наталья. – Дал по десять «кусков» в зубы и отвёз на Краснопресненскую набережную. Сказал, что там мы будем очень нужны.

– Прямо на улице и работали? – удивился Грачёв, попеременно «успокаивая» свои телефоны.

– Почему на улице? В танки лазали, в бэтээры. – буднично ответила Наталья. – Предпочтение, конечно, офицерам отдавали – чтобы они солдат оттуда увели. Сутик сказал, что, если победят коммунисты, нас на севера отправят, исправляться. А кому охота? Пришлось сражаться за демократию своим оружием. Потом ещё на квартирах молотила. Мы обе еле живые оттуда приползли. Получается, что я свою лепту внесла в Андрюшкины страдания. Он-то против Ельцина был, как потом оказалось. Вроде бы даже сочувствовал ГКЧП, желал им победы.

– Да. Между прочим, и я желал, – спокойно признался Всеволод. – Но если люди идиоты, то это надолго. Им всем давно пора было в домино играть, в доме престарелых, а не перевороты устраивать. А ты. Наталья, всё-таки оставайся здесь. Я, конечно, долго уговаривать не буду, и ломаться не советую. Когда всё закончится, выйдешь. Не всё ли тебе равно, где одну ночь провести. Если даже в танки лазила…

– Да кому я нужна, чёрт возьми?! – крикнула Наталья, отворачиваясь от Грачёва – её опять колотила дрожь. – Тебе-то какая забота? Другие найдутся, чтобы в «Прибалтийской» пахать. А мне надоело! Тридцать три года, ещё жить да жить. А для чего? Заняться нечем, перспектив никаких. Не крючком же дома вязать и не на пяльцах вышивать. Я сама себе противна, и потому не хочу жить. Прощай! – Она решительно направилась к двери. – Спаси Андрея, прошу тебя Ему и так слишком много горя в жизни выпало. И дети его не должны круглыми сиротами остаться… А обо мне не думай – сама справлюсь.

В дверь энергично постучали, и Наталья вздрогнула. Не дожидаясь ответа Грачёва, вошли Саша Турчин и Борис Гук, и Всеволод облегчённо вздохнул. Он давно поджидал ребят из Кирилловского, где они брали жуткий притон, и потому хотел немедленно их выслушать.

– Подпишите мой пропуск, – попросила Наталья сухо и устало. – Я всё равно уйду, Всеволод Михайлович. Не хочу задерживать. Вас люди ждут…

– Ладно! Нельзя спасти человека против его воли. – Грачёв чиркнул свою закорючку, понимая, что зря делает это. Без его подписи Наталью не выпустили бы отсюда. Но времени действительно не оставалось, и надо было заниматься Андреем. Где он находился в данный момент, Грачёв не знал, и потому очень нервничал.

Она бочком пробралась к двери, в последний раз оглянулась, будто раздумывая, не остаться ли. Больно кольнуло в сердце, словно кто-то невидимый хотел задержать, не пустить в темноту, где притаились враги. Но потом, решительно закусив губу, Наталья всё же выбежала из кабинета и бросилась по коридору, вниз по лестнице, будто хотела поскорее сжечь за собой мосты.

На Наталью напала нервная икота, потом захотелось ненадолго присесть, отдышаться, потому что ноги подгибались, не хотели идти вперёд. Качаясь на каблуках из стороны в сторону, Наталья спустилась на первый этаж. Пропуск смялся в руке, и дежурный обеими ладонями расправил его на столе. Вроде бы, Наталью о чём-то спрашивали, сверяли данные паспорта, опять куда-то звонили.

А потом она пришла в себя на вечернем, но ещё шумном Литейном, среди грохочущих трамваев, газящих автомобилей и тусклых фонарей. Тут же, ничуть не стесняясь, старуха в мужских ботинках и в капроновой куртке предлагала прохожим продуктовые талоны за сентябрь.

– А вы, тётенька, почему здесь, а не на Сенной? – машинально спросила Наталья, замедляя шаг. – У вас ведь там толковище. Или рэкетиры заели?

– А зачем мне на Сенную ехать? – удивилась старуха. – Я живу вон в том доме. Берут за милую душу, не думай. Кушать всем охота. – Она трясла жёлтыми талонами, которые были похожи на осенние листья. – Ещё успеешь отоварить, дамочка. Бери, милая. Сгодятся в хозяйстве. Мужчинам-то, небось, не хватает приварка?

– Не покупайте, женщина! – вмешалась другой пенсионерка. – У ней часто бывают фальшивые. Зря только деньги выкинете.

– А чего фальшивые? Чего тебе фальшивые?! Они ещё и красивше! – уверенно сказала бабка и тут же понеслась на угол улицы Воинова, чтобы всучить талоны на водку двум забулдыгам…

* * *

Наталья с трудом перешла Литейный, отыскала в тёмном переулке свою машину. Теперь, когда пропал страх за Андрея, и данное Лобанову обещание было выполнено, она боялась одного – попасть в аварию. Дорога до Гаврской улицы была длинная, и там могло случиться всё, что угодно. Но об этом Наталья думала почему-то с полным равнодушием. Она словно сдала трудный экзамен, и сейчас хотела только поскорее добраться до дома, упасть на постель и заснуть.

Почему-то она вспоминала Грачёва, свой разговор с ним и думала, что теперь Андрей в безопасности. Этот парень организует всё, как надо, потому что действительно любит свою работу, хочет добра другу. Андрей, конечно, красавец-мужчина, но и Всеволод тоже очень симпатичный. Высокий, стройный, спортивный, и в то же время печальный. И никакой он не везунчик. Наоборот, много страдал, и потому кажется хмурым. Не сладко сидеть в этом кресле, постоянно решать вопросы жизни и смерти, да и самому всё время ходить под прицелом. Ведь бандиты о нём всё знают, как и об Андрее. Могут и приговорить, если сочтут нужным…

Огни фонарей отражались в Неве, и Наталья протёрла пальцами глаза. Под веками жгло, щипало, и хотелось вымыть лицо. Интересно, позвонит ли Матвей, чтобы узнать, как всё прошло? Всё-таки она не верила, что Лобанова больше нет, а, тем не менее, это было именно так. Свинцовую точку он поставил всего за несколько минут до того, как несколько иномарок с визгом тормозов остановились около Шуваловского парка, где на краю канавы сиротливо стояла пустая «девятка».

Наталья вела свой «Опель» через всю Выборгскую сторону, по направлению к Сосновке, и дорогу запомнила плохо. Хорошо, что не приходилось ни сворачивать, ни искать объездные пути. «Опель» летел строго на север, прыгая по трамвайным рельсам, обходя другие легковушки – белый, лёгкий, сверкающий, как юная невеста. Потом он осилил подъем в гору и снова устремился вперёд, будто не повиновался руке Натали, а жил своей собственной жизнью. И, в конце концов, элегантно затормозил около двенадцатиэтажного дома, к которому днём подрулил Матвей Лобанов.

Наталья будто бы не верила, что добралась без приключений, и не спешила выходить из машины. Она достала одну из сигарет, которыми угощал её Грачёв, не спеша закурила, откинувшись на спинку сидения. Вспоминала тёмные окна своей квартиры и думала, как это тоскливо, как ужасно всё время вот так возвращаться сюда. Ей показалось, что одна из рам приоткрылась. Наверное, убегая, позабыла защёлкнуть шпингалет, и ветер приоткрыл окно. Впрочем, о чём тревожиться? На улице очень тепло, как летом, и дом не выстудит.

Бездумно глядя на приборную доску и баранку, Наталья вдруг отчётливо вспомнила свой свадебный бал в Останкинском ресторане. Они уехали на «Красной Стреле» в Москву в день регистрации, утром прибыли в столицу. Весь день гуляли там, а в полночь вновь погрузились в три купе. Наталья слабо улыбнулась, глядя в темноту, шуршащую сухой листвой. Тогда тоже была осень. Осень семьдесят девятого года…

На ней было шёлковое, с кружевами, платье, и длинный сборчатый шлейф. Фата ниспадала от венка до пола, и невеста носилась по залу ресторана, вознесённого высоко над Москвой. Она ни с кем не танцевала, кроме Андрея, сколько её ни умоляли другие мужчины. А жених, вернее, молодой муж вдруг схватил её на руки, как пушинку. И закружился под музыку, хотя из-за кружев и цветов ничего кругом не видел. Они целовались прямо при всех, но никто их не осуждал. Наоборот, восхищались: «Какая красивая пара! Это же – воплощение любви и счастья!» Наверное, сглазили, хотя первые одиннадцать месяцев они действительно прожили, как в раю.

Наталья всё-таки заставила себя вылезти из машины, дрожащей рукой заперла дверцу. Спотыкаясь, потащилась к дому. Даже после пьянок и гулянок, танцев и драк не возвращалась она домой такая усталая, ко всему безразличная. Сколько там времени? Ещё нет восьми часов, и до одиннадцати Всеволод успеет связаться с Андреем. Ведь так просто – не ехать на встречу с Мамедовым! Остаться в живых, ходить по этой земле… Ведь Андрея не ждут тёмные окна – там всегда горит свет.

Лифт пошёл вверх не сразу, а только после второго нажатия кнопки. Потом почему-то никак не хотела открываться дверь в квартиру. Наталья решила, что слишком устала от пережитого, и потому руки не слушаются. Лечь бы сейчас, хоть ненадолго, а потом принять ванну с морской солью. Это всегда помогало прийти в норму, и сейчас тоже будет так.

Наталья решила не зажигать свет в прихожей. Она сразу прошла в комнату, щёлкнула выключателем и сдавленно вскрикнула – на диване и двух креслах сидели четыре амбала. Все, как один, в трёхцветных спортивных костюмах. На одном из них были туфли «Инспектор», остальные обулись в высокие кроссовки. Татарина среди их, похоже, не было, но ничто не решало вызвать его сюда после или отволочь Наталью в «баньку»…

Она приросла к полу, не могла сделать ни шагу; только расширенными от ужаса глазами смотрела на непрошенных гостей. Да, Грачёв говорил об этом, да и Лобанов тоже, но Наталья всё-таки надеялась, что хотя бы сегодня всё пройдёт удачно. Но чтобы так быстро вычислить её, проникнуть в квартиру, стоящую на сигнализации… На двери два сложных замка – значит, и это побоку?..

Один из бандитов вдруг пружинисто встал, в два шага оказался около Натальи. Потом поднял руку и лениво, словно нехотя, ударил её по лицу. Но сила оказалась такова, что Наталья упала на колени, снова вздув свой плащ шатром. И пальцами вытерла струйку крови с подбородка.

Другой детина, в туфлях «Инспектор», оскалил зубы в зловещей ухмылке:

– Расскажи-ка, Фея, сказку нам на ночь… С чем Лобанов к тебе приезжал сегодня?

– А с чем ко мне мужики ходят, не знаешь разве? – дерзко, с вызовом ответила Наталья. После удара страх прошёл, и сердце бешено заколотилось от злости. – Решил от Юльки тайком наведаться.

– А вот это уже действительно сказка! – процедил тот, что ударил. – Только с чего бы он потом уехал в парк и там застрелился? От сильного оргазма, что ли?

– А чёрт его знает, – равнодушно отозвалась Наталья, хотя сердце тоскливо сжалось. Значит, Мотьки уже нет в живых – как и обещал… – Лобанов мне не докладывал. Сунул, вынул – и бежать. Может, решил напоследок развлечься по-культурному.

– А ты какого рожна на Литейный поехала? – поинтересовался бандит в туфлях. – Прямо из койки бросилась, похоже. Да ещё к Севе Грачёву в кабинет! – голос громилы сорвался на фальцет – выдержка ему изменила. – Только не говори, сука позорная, что не была там. Видели тебя люди и нам стукнули. О чём говорила с начальником, а? Лобанов ему что-то велел передать, да? Сам-то уже не надеялся добраться, так тебя попросил. Потом с чистой совестью кочан себе продырявил из «макарова». Ушёл, падла, от ответа, но ты не уйдёшь. Пой, пташка, не стесняйся. У нас есть время тебя послушать. А брюхо тебе вспороть мы всегда успеем, только сперва на хор тебя поставим – чтобы и на том свете помнила. На старое потянуло, да? Муженьку бывшему помочь решила? Не поможешь – поздно уже. То, что ты Грачёву сказала, стало недействительным. Перерешили всё боссы, поняла, лярва?

Наталья медленно встала на ноги, сплюнула кровь изо рта прямо на блестящий от лака паркет. Розовая слюна закапала на её красно-чёрное платье-мини и модельные узкие туфли. Значит, всё зря! Они изменили свои планы, и теперь Всеволод не успеет. Андрею всё равно не жить, и они, наверное, скоро встретятся. Где это будет? На облаках, на небесах? В аду или в раю? Но где-то точно будет, потому что не может вот так всё просто закончиться. Особенно для Озирского – ведь в нём столько силы, столько жизни!

Она, покачиваясь, стояла в дверях, смотрела на приоткрытую балконную дверь. Гардины шевелились от тёплого, пахнущего прелой листвой ветра, который врывался в комнату с вечерней улицы. Только бы успеть!.. Только бы… Надо кинутся туда, в темноту. А страшно не будет, потому что не видно, как высоко окно над землёй. Лишь бы не успели схватить, скрутить, потому что тогда будет не вырваться. Одна хрупкая женщина против четверых бугаев не устроит ни за что. Вот тогда и вспорют брюхо, как обещали. Одной из Натальиных подружек и не за такое вспороли, но прежде трахнули в очередь. Тех, правда, двенадцать было. Этих четверо, но всё же…

Наталья шагнула вперёд, всё ещё притворяясь испуганной и потрясённой. Она снова вспомнила Грачёва, его холодные чёрные глаза, рельефное лицо, плотно сжатые губы. Этот не отступит, он придумает что-нибудь, пойдёт до конца. Не может быть, чтобы такой человек проиграл вот этим хрякам в дешёвых костюмах, у которых на всех одна извилина. А она больше ничего сделать для бывшего мужа не сможет. Теперь главное – уйти, как ушёл Лобанов. Не просчитаться бы только, выбрать момент, скользнуть между ними к балкону и перепрыгнуть через оградку. Только бы не догадались, не отрезали путь, не схватили за руки и за ноги. Да и плащ может помешать, надо снять его. Нет, лучше ничего не делать, а то насторожатся раньше времени!..

Бандиты смотрели на свою жертву спокойно, лениво. Они понимали, что бабе деваться некуда, из квартиры ей не убежать, а за окном пустота. Поэтому они не обращали никакого внимания на то, что Наталья сделала несколько шагов вперёд, улыбаясь приклеенной, напряжённой улыбкой. Один, правда, что-то заподозрил, поспешно достал тонкую крепкую верёвку. Лучше бы он выкинул лезвие ножа, вытащил пистолет – когда смерть была бы лёгкая. Но на такое надеяться глупо – эти звери не откажут себе в дармовом развлечении. Сейчас прикрутят к столу или стулу, а там… «Боже, неужели я так нагрешила, что сейчас не будет мне фарта? Всего один момент, один рывок. А потом – свобода!..»

– Молчишь? Ничего, сейчас закуликаешь, пташка! – Их «бригадир», обутый в туфли «Инспектор», не спеша встал с дивана и направился к Наталье. Она поняла, что сейчас будет поздно, и вся сжалась от страха. – Мы тут друг другом не брезгуем, так что поделим тебя по-братски…

Обветренная большая лапа с задубелым ребром ладони мелькнула у горла Натальи, рванула с неё плащ вместе с платьем. Превратившаяся в тряпку дорогая ткань упала на ковёр, и Наталья осталась лишь в короткой сорочке, трусиках, колготках и туфлях. И в этот же момент, обезумев от мысли об уготованных ей жестоких страданиях, горя желанием поскорее закончить свою проклятую жизнь, она коленом резко и точно ударила бандита в пах.

Тот закричал, согнулся вдвое и выпустил из кулака сорочку. Наталья бросилась мимо него на балкон, толкнула им под ноги подставку с цветочками горшками и этажерку с модными журналами. Раздался дикий грохот, горшки раскатились по комнате. А амбалы бестолково заметались, стараясь понять, что же хочет сделать эта вонючая шлюха – ведь отступать ей всё равно некуда. Их главный так и стоял, хватая раскрытым ртом воздух, не в силах оправиться от удара. Этому приёму научил свою молодую жену Андрей Озирский – давным-давно, когда она боялась по вечерам возвращаться домой с «Ленфильма»…

А Наталья, скинув туфли, моментально перемахнула через ограду балкона и уже с той стороны увидела, как мечутся тени на шторах. Она покидала любимую свою квартиру, куда двенадцать лет назад вошла новобрачной. И никогда не подумала бы, что станет презренной проституткой и законченной изменницей, что загубит себя во цвете лет, так и не заслужив прощения.

Один из бандитов рванул балконную дверь, высунулся на улицу – осторожно, словно опасаясь чего-то. Тотчас же зазвенело разбитое стекло – другой амбал кинул в окно чем-то тяжёлым. И Наталья, раскинув руки, рванулась вперёд – так было легче, надёжней. Она наполнилась счастьем, радостью, падая вниз. И до последнего момента верила, что не погибнет, а станет парить в тёплых потоках осеннего ночного воздуха, полетит через рваные облака к звёздам…

Наташе повезло – она умерла мгновенно. Удар о землю не изуродовал её, и свет из окна первого этажа озарил застывшее, умиротворённое лицо. В последние часы жизни она искупила свой тяжкий грех и теперь наслаждалась вечным покоем.

Глава 6

В торце здания телецентра вновь зажглись неоновые буквы, и воздух в гостиничном номере поголубел. Андрей, не включая освещения, лежал на кровати поверх одеяла. Он любил такие минуты полной расслабленности, когда отдыхал каждый мускул. А извилины освобождались от напряжённых, электризующих мыслей. С тех пор, как был забронирован номер, Озирский получил возможность отдыхать так регулярно, а сегодня особенно хотелось побыть одному, в тишине и темноте. Поездка к стеклотаре, а потом, возможно, и за город обещала быть, мягко говоря, непростой.

Туфли Андрей бросил рядом с кроватью, куртку повесил на спинку кресла. Он расстегнул рубашку, чтобы чуть охладиться – осенняя жара измотала его вконец. Вентилятор, впрочем, он включать не стал – треск лопастей, даже еле слышный, сегодня особенно действовал на нервы.

Озирский глубоко дышал, закрыв глаза, и пытался ни о чём не думать. Но на сей раз мозг не слушался, и вновь вызывал видение – Петропавловка, свинцовые невские воды, кабинка для переодевания. И Матвей Лобанов, который хочет что-то ему сказать, но никак не может, и плачет от бессилия. Почему-то Андрею казалось, что Лобанов находится здесь же, и даже пахнет его сигаретами. Отблески неоновых букв образовали в тёмном воздухе человеческую фигуру, и Андрей поспешно отвернулся, стараясь избавиться от наваждения.

Швейцар передал Озирскому, что в четвёртом часу дня сюда приезжал молодой здоровенный блондин в «ночном» камуфляже и требовал немедленной встречи с ним. Был этот парень невменяемый, хоть и не пьяный. Может, накурился сверх меры, или напугал его кто-то, но выглядело всё это очень подозрительно. На предложение подождать Андрея, приехать попозже или передать суть дела через швейцара, блондин только махнул рукой и убежал.

Слова швейцара взметнули в душе Андрея противную и липкую, как озёрный ил, тревогу. С Лобановым они уже сегодня виделись, но ни до чего не договорились. Зачем же он снова пожелал встретиться? Что-то надумал или узнал? Утром Матвей говорил о грозящей Андрею опасности, пытаясь выторговать для себя значительную поблажку.

Капитан не имел права похоронить в своём сейфе материалы, связанные с преступлениями на кладбищах. Но и обмануть Лобанова было нельзя. В своей работе Озирский использовал все средства, за исключением лжи. Ни одному преступнику он ни разу не давал заведомо невыполнимых обещаний. К тому же Лобанов требовал поклясться, перекрестившись на собор, а без этого всё равно ничего бы не сказал.

Точнее, не сказал бы утром, а сейчас, возможно, передумал. И раз поведение Лобанова было столь странным, нервозным, значит, счёт для него пошёл на часы. У Петропавловки речь шла об одном, а после, возможно, возникли и другие проблемы. А где теперь искать Лобанова, можно ли его вообще найти. Андрей даже не представлял. Оставалось только доходить до истины логическим путём, что Озирский и делал, прикрыв глаза и запрокинув голову на подушку.

Так или иначе, но угроза, похоже, исходила от тех людей, которые приглашали Андрея на «стрелку» к пункту сдачи стеклотары. В то же время было непонятно, зачем доставать правое ухо через голову левой рукой и устраивать такой длинный спектакль. Можно было прикончить Озирского куда проще, примерно так же, как этой зимой в «Ручьях». Ну, прицелиться точнее, подстраховаться на всякий случай – и ладно. Это уже технические детали.

Тогда, в декабре. Андрею позвонил какой-то мужчина, представившийся Анатолием. Он сообщил, что имеет сведения о местонахождении пятилетней дочери председателя торгово-закупочного кооператива. Девочку похитили с целью получения выкупа, а отец обратился в милицию. Там всё было логично. Для встречи выбрали совхозное поле неподалёку от Шафировского проспекта, с которым у Андрея были связаны не самые лучшие воспоминания. Он всё же туда поехал, хотя предчувствия были самые гадкие.

На поле ждал один человек, а других там было негде спрятать. Когда Озирский по бороздам подошёл к нему, человек шагнул навстречу, полез во внутренний карман куртки, будто бы за носовым платком или за какими-то документами. А сам дважды выстрелил через ткань – как потом выяснилось, из «кольта». Но абсолютно неожиданными выстрелы не получились. В доли секунды Андрей отклонился вправо, что от менее опытного мастера спасло бы его нацело.

Здесь же пуля всё-таки пробила левое плечо, чудом не задев подключичную артерию, а вторая вспахала жёсткий грязный снег. Взять стрелявшего не удалось. Пока подбежавшие Калинин и Маяцкий возились с истекавшим кровью Андреем, Анатолий выскочил на дорогу, сел в поджидавший его автомобиль и скрылся с места преступления. Рассмотреть его, как следует, декабрьской ночью было невозможно.

Кстати, девочку вскоре нашли. Сожительница одного из похитителей стукнула Озирскому – разумеется, не бесплатно. Счастливый отец был готов отдать ей половину своего состояния, но, по совету Андрея, ограничился куда более скромным отчислением.

Какой же резон у тех, кто похитил Антона Аверина? Андрей прекрасно знал пустырь близ Ланского шоссе, бывшего проспекта Смирнова. Он был окружён домами, в основном хрущёвскими пятиэтажками; были там и кирпичные «точки». В густонаселённом районе стрелять будет либо полный идиот, либо накурившийся торчок. Из любого окна его могут заметить, а этого ещё ни один киллер для себя не хотел.

В одиннадцать вечера там могут гулять собачники, что тоже создаёт серьёзную помеху. Более того, никто не ставил Андрею условие явиться на встречу одному; значит, не боялись оставить свидетеля. В то, что Ювелир и его вундеркинд не продумали всё до мельчайших подробностей, Андрей не верил.

Он так задумался, что вздрогнул от телефонного звонка, будто от удара хлыстом. Отдуваясь, уселся на кровати, и после третьего сигнала поднял трубку. Звонил профессор Аверин.

– Андрей Георгиевич! Голубчик вы мой! Я так боялся, что не застану… Мне полтора часа назад перезвонил некий юноша…

– Откуда вы знаете, что он юноша? – немедленно уточнил Андрей.

– Голос у него молодой, такой приятный, – объяснил Аверин. – Он сказал, что никак не может вас найти, попросил меня передать. По поводу Антона, разумеется… У вас назначена встреча на одиннадцать, а он велел быть там в десять. Дескать, этого хотят те, у кого находится мой сын. Им так удобнее, понимаете ли. Я сознаю, что перешёл всяческие границы приличия. Но, Андрей Георгиевич, неужели мне суждено потерять последнего ребёнка? Если вас не окажется там в десять, этот юноша сказал, что Антошку могут… страшно вымолвить… могут убить. Вы только представьте себе! Какой-то час – и у меня не будет сына!..

– Николай Николаевич, успокойтесь! – поспешно сказал Андрей. До нового времени встречи оставалось полчаса. – Я буду там в десять. Мы вынуждены подчиняться их требованиям. Сейчас диктуют они, к сожалению. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Я постараюсь договориться насчёт Антона, а завтра утром вам позвоню. Спокойной ночи.

– Как я вам благодарен, милый мой мальчик! – Аверин тяжело вздохнул и первый положил трубку. Короткие гудки окончательно вернули Андрея к действительности.

Володя Маяцкий должен был явиться в гостиницу с минуты на минуту. С набережной Карповки он всегда успевал вовремя – так получилось и на этот раз. Здесь жила его мать, а сам Володька переехал к жене на Суздальский проспект. Сегодня он должен был отвезти мать к врачу на вечерний приём, а потом вернуться в гостиницу.

Когда Маяцкий вошёл, Андрей разговаривал по телефону с Марией Георгиевной. Он извинился и сообщил, чтобы этой ночью семья его не ждала – опять придётся пахать на оперативных просторах. Увидев Владимира, Андрей показал ему на кресло и жестом же попросил обождать.

– Всё, мам, спокойной ночи. Архаровцев поцелуй за меня! – Озирский положил трубку. – Володь, Аркадий скоро придёт?

– Сейчас будет. А что? Тебе он так нужен? – удивился Маяцкий. – Ты же в одиннадцать только ехать собирался.

– Да вот, сейчас позвонили, сказали – в десять ждут. – Андрей надевал туфли с помочью металлического желобка. – Аверину такое условие поставили в последний момент. Издеваются, гады, над человеком. Знают, что в таком состоянии он на всё пойдёт. Представляю, какой выкуп они за Антошку заломят. – Озирский протянул Маяцкому пачку «Честерфилда». – К сожалению, кофе нам уже не выпить. А ведь мы собирались.

– Когда тебя ночью уносит на сомнительные встречи, я стою на ушах. – Володя от волнения даже не заметил прелести «Честерфилда». – Ты, ради всего святого, захвати с собой или меня, или Аркадия. Я трупом лягу, но одного тебя не пущу.

– Умеешь ты, чёрт побери, панику поднимать! – Андрей, тем не менее, в душе был с этим согласен. – Ты оставайся тут. Мало ли кому нужно будет с нами связаться? А Калинина мы по-дружески попросим, как это не раз бывало, проследить, чтобы я не сгинул бесследно. – Озирский ещё раз взглянул на свой «Ролекс». – Скоро он соизволит явиться, блин?

– Он же не знает, что встречу перенесли, – урезонил начальника Маяцкий. – Сейчас будет.

– Я уже здесь! – весело сообщил Аркадий, с шумом вваливаясь в комнату. – Какие проблемы, друзья?

– Да вот, хочу тебя с собой к «стекляшке» прихватить для страховки. Встречу сдвинули на час, не объясняя причин. Так что поехали, если хочешь. А нет – Володьку возьму, он уже просился.

– Нет уж, я съезжу, – запротестовал Калинин. – Делов-то – через Каменный только проскочить! Но Римке звякну – от горьких слёз подальше…

– Представляю, каким матом она меня сейчас покроет, – блаженно улыбнулся Озирский. – Не знаю, кто больше меня ненавидит – бандиты или ваши жёны. Я сколько раз им говорил, что вы добровольно решили со мной работать, и обо всех нюансах знали. Ничего не слушают – ревут и лаются.

– Я мигом, ты иди к машине. – И Калинин поспешно сорвал телефонную трубку. – Поймёт она всё – не дура какая-то!..

Оставив Маяцкого дежурить в номере. Андрей вышел на крыльцо гостиницы. Когда Аркадий подошёл к вишнёвой «пятёрке» Андрея, мотор уже работал.

– Кэб, сэр! – протяжно, в нос сказал Андрей. – Садись, поехали. Ну как, супруга ещё не подаёт на развод?

– Типун тебе на язык! – испугался Калинин. – Да нет, всё, как обычно. Римка бурчит, но не запрещает. Честно говоря, я ожидал худшего.

– Молодец женщина! Все бы так, – И Андрей рванул на Кировский проспект, потому что они уже опаздывали.

Он уже успел полюбить свой транспорт, несмотря на то, что купил машину лишь из-за крайней необходимости. Он не был автолюбителем, потому что лошади цепляли душу куда сильнее. Но без колёс уже невозможно было работать, и потому Озирский, как мог, холил свою «Ладу». Недавно, например, приобрёл для неё леопардовые чехлы, которые сразу же заметил Калинин.

– Шикарно! – Он бережно погладил сидение ладонью. – Чьи такие, колись!

– Японские. Они для «Жигулей» велики. Видишь, в полтора раза пришлось складывать. Но уж больно хороши, не мог устоять.

– Вижу, но всё равно восхищаюсь! – Аркадий посмотрел на часы. – «Стрелка» твоя надолго затянется? А то с Ванькой, мазуриком, надо поговорить, иначе от Римки нагорит. Опять из школы с фингалом пожаловал, так что надо нажать родительским авторитетом…

– Подумаешь – с фингалом! – пожал плечами Андрей. – Он же пацан, а не девчонка. Вспомни себя в его возрасте. Разве мало тебя родители за то же самое пилили? Вырастет – нормальным мужиком станет. А вот мой Женька – хуже всякой бабы. Хоть бы раз с кем подрался! Сдачи дать не может, всё время ревёт, сопля. Не моя кровь! – Андрей горестно, тяжело вздохнул. – Вот Лёлька – другое дело. Истинно папина дочь. Уже бьёт Женьку куклой по голове, а он только руками закрывается. – Андрей помолчал немного, взглянул в зеркало заднего вида, покосился вправо и влево. – Аркаш, попробуем напроситься вместе поехать, ладно? Ничего тебе Римка не сделает. А мне это очень нужно, понимаешь? Будут возражать – смиримся. Но номер их машины ты постарайся запомнить. Транспорт у них должен быть. Надо же на чём за город ехать, к Антону.

– Они могут и в твою машину забраться, – возразил Аркадий.

– Вряд ли они так рискнут, – покачал головой Андрей.

– Надо все варианты рассматривать, – гнул своё Калинин. Потом резко сменил тему: – Ты у кого «тачку» купил?

– Да там один… Эмигрант. Дёшево взял, нужно было скорее продать. – Озирский выдохнул дым в щель над ветровым стеклом, не отнимая руки от руля.

Калинин высунулся с другой стороны, выпуская белое облачко в темноту. Где-то на Невке сонно крякнула утка.

– Тебе нравится машинка? – удовлетворённо спросил Андрей.

– Ничего, нормальная. – Калинин поцокал языком. – Мне не до жиру, хоть бы на чём-то ездить.

– Тогда я тебе её подарю, – решил Андрей. – Правда, не сейчас, а когда сам обзаведусь новой.

– Да ну тебя! – не поверил Калинин. – Тоже, зубоскал…

– Почему-то никто не верит в мои добрые намерения, – Озирский коротко цыкнул сквозь зубы, и погасший чинарик улетел во мрак. – На что угодно спорим, что машину тебе подарю, раз обещал.

– А почему бы и нет? – поразмыслил Аркадий. – Может, и подаришь, если сейчас в живых останемся.

На одном дыхании, не притормаживая, они проскочили Каменный остров. Там, у часовенки Иоанна Кронштадтского, белела поставленная на асфальт щит-афиша. Город пропал в серой туманной ночи, и реки текли беззвучно, как во сне. «Пятёрка» попрыгала по трамвайным рельсам около станции метро «Чёрная речка» и нырнула на набережную. Слева тянулась узкая полоска воды, пахнущая канализацией. Потом Андрей вырулил на широкий проспект-бульвар, застроенный блочными коробками.

Напротив панорамного кинотеатра Озирский потушил фары и завернул за угол дома. Там, на первом этаже, помещался строительный магазин, а во двор выходили двери подсобок. «Пятёрка» тормознула около помойных бачков. Её хозяин открыл дверцу и стал снимать так и не пригодившиеся «дворники».

Аркадий вылез из машины, вдохнул полной грудью.

– Перестали самосвалы ездить, так прямо как за городом стало. Даже перегноем тянет, чувствуешь?

– По-моему, помойкой воняет – давно не вывозили, – возразил Андрей. Его аккуратный, чуть вздёрнутый на конце нос сморщился. – Пошли, и так опоздали.

– Не намного. Переживут, – беспечно сказал Калинин.

Он, как и все остальные, рядом с Озирским всегда чувствовал себя в безопасности.

В глубине пустыря виделся голубой павильон, где днём пьяницы сдавали бутылки. Андрей и Аркадий, оглянувшись по сторонам, отправились в ту сторону мимо кустарников и «хрущёвок», которые освещали путь своими разноцветными окнами. Сзади «стекляшки», за проволочной сеткой, валялась деревянная и пластмассовая тара. Поодаль стоял грузовик-ЗИЛ с такой же голубой кабиной и крытым кузовом. Около автомобиля переминались с ноги на ногу два человека. Один из них был в кожаном расстёгнутом пальто, другой – в эластичной короткой куртке.

* * *

Когда Озирский и Калинин приблизились, человек в кожаном шагнул навстречу, протянул руку для пожатия. Андрей едва не ахнул, увидев перед собой давнего друга Сашку Минца, который, по идее, должен был находиться сейчас в санатории. Ничего себе, прямо копия. Даже пальто такое же – только шляпы не хватает!

Когда этот человек заговорил, Озирский изумился вторично. Голос его был в точности, как у Сашки, и даже с теми же самыми интонациями. И всё-таки Андрей видел этого парня впервые, потому что какое-то неуловимое различие между ним и Минцем всё-таки было.

– Очень рад вас видеть! Я думал, что вы не ответите на пожатие, – признался загадочный Сашкин двойник. – Моё имя – Али Мамедов. А это – Павел Шурдут, мой помощник.

– Аркадий Калинин, мой друг и коллега, – представил спутника Андрей, стараясь предугадать, что же последует за процедурой знакомства.

– Я вас, к сожалению, забыл предупредить, чтобы вы прибыли один, – вежливо, но твёрдо сказал Мамедов.

Он произносил слова правильно, без малейшего акцента, и совсем не был похож на бандита.

– Попросил бы уважаемого Аркадия простить нас и остаться здесь. Ничего страшного с вами не случится. Просто мальчик, Антон Аверин, плохо себя чувствует. Вы же знаете, что он – наркоман. Сейчас Антон находится в Белоострове, в дачном домике. У него сильные ломки. Мы, конечно, делаем ему инъекции, но очень хотели бы передать сыночка папе. У нас там нет возможности его содержать. Когда начнутся холода, этот дом станет негодным для проживания. По дороге я вам расскажу его историю, чтобы не терять времени. У мальчишки сердечная недостаточность, ко всему прочему. Потому мы и решили много с отца не требовать. Но без нашего вмешательства Антона давно не было бы в живых. Мы ведь нашли его у какой-то речки, с ножом в животе. Цыгане постарались, порезали его. По счастью, рана оказалась неопасная. Вот за это, за лечение, за препараты, которыми мы его сейчас колем, отец, думаю, заплатит без разговоров. Но об этом мы ещё успеем потолковать. – Мамедов кивнул на ЗИЛ. – Прошу вас, Андрей. Мы сядем в кузов, а Павел – за руль. Ещё раз повторяю, что лично вам ничто не угрожает.

– Аркадий, вот тебе ключи от машины. – Озирский вытащил из кармана брелок. – Я думаю, что тебя сейчас не остановят. Поезжай в гостиницу и жди меня там…

Андрей говорил всё это вполголоса, засовывая ключи в карман Калинина. Тот скользнул взглядом по номеру грузовика, и от Али Мамедова это не укрылось. Но он так и продолжал доброжелательно улыбаться, чуть прищурив свои глаза-цветы.

Озирский, подтянувшись на руках, вскочил на пол фургона, потом поднялся и Али. Мамедов включил фонарь, и Андрей заметил в углу фургона смятые ватники, болотные сапоги, несколько картонных коробок и два мотка кабельного шнура. Али указал на противоположную стену, рядом с которой были брошены две автомобильные камеры, покрытые сверху толстым слоем войлока.

– Пожалуйста, садитесь. Не ахти, конечно, какое удобство, но уж чем богаты… Ехать недолго, – успокоил Мамедов и уселся первый.

– Где конкретно его держат? – Озирский устроился рядом с Али и рывком расстегнул куртку.

– Я же сказал – в Белоострове. Сейчас по Приморскому быстренько выедем – так будет ближе.

Что-то не понравилось Озирскому в словах Мамедова, царапнуло по сердцу, хотя слова казались совершенно невинными. То ли мешали духота и резкий запах бензина, то ли начинающаяся боль в позвоночнике, но Андрей так и не смог уловить ничего криминального в словах южного красавца. Он вытер пот со лба и закрыл глаза.

Когда грузовик, рыча и раскачиваясь, начал разворачиваться в пересохшей луже, Озирский приказал себе успокоиться и делать, что должно. Какими бы подозрительными ни казались нынешние его визави, он не имеет права отступать. Если Антон при смерти, а при ломках такое бывает, Али постарается избавиться от него побыстрее – чтобы скончался уже дома.

Калинин проводил взглядом грузовик, уехавший по Ланскому шоссе в сторону Чёрной речки, нащупал в кармане куртки связку ключей и пошёл в тот двор, где осталась машина. Номер грузовика он запомнил, и сейчас сожалел о недопустимой беспечности Андрея, который поехал невесть куда с такими уркаганами. Надо бы сейчас, не теряя времени, обратиться в ближайшее отделение милиции, передать координаты этого фургона. Сейчас на Омскую заедем – это ближе всего…

Аркадий ускорил шаг, но потом остановился. В бездонном тёмном небе с редкими белесоватыми тучками и россыпью звёзд горели красные огни телебашни, поднимающейся над городом. Отсюда её было особенно хорошо видно, потому что здания кинотеатра и Торжковского рынка не закрывали обзор.

Калинин не заметил, как из-за угла павильона вышел полный низкорослый человек в длинном макинтоше, достал пистолет, не спеша взвёл курок. Потом проверил, плотно ли навинчен глушитель, прищурил один глаз и выстрелил навскидку, целясь Калинину под левую лопатку. Аркадия вдруг сильно толкнуло вперёд, а после спину обожгло, словно издали бросили раскалённый в костре камень. Он зашатался, пытаясь устоять на ногах, обернуться назад, но это у него не получилось.

Огни вышки рванулись вверх, весело закружились, как в хороводе, побежали под ногами, как живые. Пожелтевший куст с белыми ягодами и сломанный деревянный ящик взвились вверх и улетели в космос. Калинин уже обо всём догадалась, но исправить ничего не смог.

– Хорошо, что цыгане парня с собой не утащили! – оживлённо говорил Али Мамедов, пытаясь перекричать шум мотора. Грузовик как раз проезжал мимо Лахтинского разлива. – Вы же понимаете, сунут в табор к своим родственникам – и ни с какой милицией не найдёшь. Пиши пропало, как говорится! Ромалы сами хотели за него башли содрать, да парень сбежать попытался. Его догнали, схватили, потащили назад. Ну, и поранили в драке. Раненого у себя держать не захотели, бросили на улице. А мы подобрали – человек же живой. Антон давно с племянником Макара, цыганского барона, враждовал из-за «сена». Всё казалось, что их с Беном надувают. А Макар таких вещей не любит, вот и решил отомстить. Пришлось мне с ним не очень вежливо побеседовать после того, как Антона нашли у речки. Так скажите, пожалуйста, неужели нам ничего не причитается за спасение мальчишки? Отец его, думаю, не станет особенно возражать…

Озирский почувствовал, как пахнуло заливом. Значит, проехали Лахту, и сейчас будет Ольгино. Ничего не отвечая Мамедову, Андрей взглянул на часы – половина одиннадцатого. Интересно, догадается Аркадий скинуть номер машины на посты ГАИ, чтобы, в случае чего, имели в виду? Конечно, он это сделает, и можно не беспокоиться. Кроме того, у Мамедова явно нет намерений убивать своего спутника – иначе зачем столько ждать?.

– Я вижу, вы мне до конца не доверяете, – с сожалением сказал Али. Андрей старался не смотреть в такое знакомое и в то же время совершенно чужое лицо. – Видите? – Красавчик опустил руку в карман пальто и достал оттуда бумажник крокодиловой кожи. – Это – портмоне Антона Аверина. Возьмите.

– Зачем? – устало спросил Андрей. Спина его болела всё сильнее, потому что сидеть на камере было неудобно.

– Чтобы не оставалось сомнений. Откройте его. Там есть фотография. Антон позволил мне взять эту вещицу, чтобы доказать наше с ним знакомство. Жаль, что здесь нет профессора – он без труда опознал бы портмоне.

Али опять включил фонарь, осветил внутренность кошелька. За прозрачной стенкой с внутренней стороны была вставлена цветная фотография. На которой действительно были изображены мать, сестры и племянники Антона. Озирский закрыл портмоне, молча вернул его Мамедову и снова опустил веки. Вместо того чтобы успокоиться, он, напротив, насторожился, потому что верил Мамедову теперь ещё меньше, чем прежде.

Грузовик ехал уже не по ровному покрытию шоссе, а по размытой дождями просёлочной дороге; его мотало из стороны в сторону. Вдалеке прогудела электричка, а совсем рядом протарахтел мотоцикл. Али поднялся с камеры, дошёл до дверцы фургона, толкнул её и выглянул наружу.

– Всё, подъезжаем. Без десяти одиннадцать. Отлично! А так бы мы ещё даже не встретились. Зачем терять время? Жизнь так коротка!..

ЗИЛ остановился, и Али жестом пригласил Андрея на выход. Сам он тотчас же выпрыгнул наружу и быстро пошёл к калитке. Озирский лишь успел увидеть забор из облупленных реек и за ним – дом среди сиреневых и рябиновых кустов. Сквозь листву уютно светилось одно окошко на втором этаже – на подоконнике стояла лампочка под хрустальным абажуром.

Сосредоточив всё внимание на Мамедове, Озирский не заметил, как из-за груды ватников и сапог выбралась тёмная фигура. Открывая калитку, Али уронил надетое на забор цинковое ведро, и оно с грохотом покатилось в канаву, заглушив все остальные звуки, которые могли бы заставить Андрея оглянуться и помешать противнику. Он лишь почувствовал укол в шею, и дыхание перехватило от резкого, тошнотворного запаха. Тело мгновенно потеряло чувствительность, и ноги подогнулись в коленях.

Но Озирский всё же успел разглядеть брюнета в респираторе, держащего в вытянутой руке серебристый баллончик с красными латинскими буквами. Потом из глаз хлынули слёзы, и свет померк для Андрея. Грудь разодрал болезненный, надсадный кашель, и сознание окончательно пропало.

* * *

Забытье длилось минут десять-пятнадцать – по крайней мере, так показалось Озирскому. Глаза под закрытыми веками всё ещё резало, в мозгу стоял плотный туман. Но постепенно он начал кое-что соображать и попробовал пошевелиться. Тут же к лицу прикоснулась мягкая влажная ткань – кто-то умело, привычно обтирал лоб и щёки. Потом уже другой тампон проехался от наружного угла правого глаза к внутреннему; то же самое проделали и с левым. Резь быстро прошла, и Андрей наконец-то смог разомкнуть веки.

То, что он увидел, было поистине прекрасно. Над ним склонилась рафаэлевская Мадонна, вся в белом, с нежной улыбкой на устах. Именно она вытирала лицо, промывала глаза и вообще дежурила рядом с беспамятным Андреем, которому почему-то было очень холодно и неудобно. Пошевелиться он так и не смог, сколько ни пытался. И вовсе не потому, что члены ему не повиновались.

– Кажется, всё в порядке! – Красавица отбросила тампон назад. – Я всегда говорила, что тебя надолго не выключить. Давно мечтала с тобой познакомиться, и вот дождалась. Конечно, не думала, что это случится при таких обстоятельствах. Меня зовут Нора. Элеонора Келль.

Озирский видел уже ясно, и потому мог изучить каждую чёрточку на этом безупречном лице. Значит, вот она какая, племянница Ювелира, фактически его дочь и наследница. Костюм сестры милосердия ничуть не убавлял её очарования. Напротив, подчёркивал все достоинства. Несмотря на свои совершенные черты, Элеонора пользовалась косметикой, но накладывала её умело, профессионально, гармонично сочетания тона. Светло-фиолетовые тени на выпуклых веках, чёрная французская тушь на ресницах, сухие, вишнёвого цвета, румяна, лиловая перламутровая помада дополняли этот бесподобный портрет, который можно было увидеть только в раю.

Но в следующую минуту Озирский окончательно пришёл в себя и понял, что попал в ад. Он лежал на панцирной сетки кровати с никелированными спинками, без белья и матраса. Руки и ноги его были привязаны к кровати сверхпрочным шпагатом, продетым сквозь отверстия в сетке. Обе руки, кроме того, вывернутые ладонями кверху, лежали на занозистых деревянных брусках, приделанных к металлическому ободу панциря. Абсолютно голый и беспомощный, Андрей лежал под яркой лампой в позе распятого, и, возможно, этим особенно наслаждалась Элеонора.

– А ты пикантно накачан! – заметила она, без малейшего смущения изучая его с головы до ног. – Как раз так, чтобы произвести впечатление и в бою, и в любви. Не люблю дутое мясо, как у Шварценеггера. И шрамов у тебя достаточно для того, чтобы свести с ума даже очень опытную женщину. Не каждый может похвастаться таким иконостасом. – Элеонора ещё раз повела глазами туда-сюда, и Озирский почувствовал себя разрезанной лягушкой под микроскопом. – Ты уж прости, что так получилось. Мы просто приняли необходимые меры безопасности, зная твой горячий нрав.

Элеонора достала пачку «Мальборо», вставила сигарету в нефритовый мундштук и села на стул рядом с кроватью, элегантно обернув белый халат вокруг бёдер.

– Ни мой дядя, ни я сама, ни Али ни хотим тебе зла, малыш, – пренебрежительно обратилась к Озирскому его ровесница.

Но он решил не реагировать на пустяки и принялся жадно вдыхать дым сигареты, потому что очень хотел курить, как всегда случалось волнения.

– Я могла бы тебя угостить, – угадала его мысли Нора. – Но знаю, что тебе сейчас будет неудобно. Ничего, если мы договоримся, ты получишь не только сигарету, но и жизнь. Мы, как и все злодеи, предлагаем эти блага именно в такой последовательности. Так что знай – на кону стоит очень многое, если не всё. Али захотел, чтобы с тобой предварительно побеседовала женщина. Такой мачо должен быть вежлив со мной. А? Или ты другого мнения? – Элеонора рассмеялась, но глаза её были пустыми. – Не бойся, мы тебя не ограбили. Нам этот хлам ни к чему – даже «шестёркам». Одежда будет тебе возвращена, причём не с пустыми карманами. Просто Али хочет, чтобы ты всё быстрее понял и особенно не упрямился…

Нора всё-таки не сдержалась и погладила пленника по груди и животу, потрогала его плечи и голени. Видимо, она осталась довольна, потому что вдруг захихикала, и тут же перестала быть похожей на Мадонну. Андрей же поспешно заставил себя не реагировать на эти прикосновения и ужимки, чтобы раньше времени не сорваться. Он научился владеть собой – особенно за последний год.

– Ты, конечно, знаешь, кто мой дядя. Вы с ним давно воюете, но пока ещё не встречались лицом к лицу. Семён Ильич очень богат. Кроме того, он умеет ценить добро и никогда не остаётся в долгу. Ты только не думай, что нам нужна твоя смерть. Ты слишком редкостный экземпляр, чтобы тебя вот так просто можно было прикончить. Другое дело – твой приятель у стеклотары, два юнца-наркомана, ещё один бандит, который работал вместе с ними. Таких-то навалом, а вместо этих бабы быстро других нарожают. Кстати, твоя бывшая жена Наталья тебя любила до последнего. Она очень хотела тебя спасти, даже бегала на Литейный. К сожалению, ребятам не удалось развязать ей язык и узнать, что она говорила Грачёву. Она выкинулась с балкона, обезумев от ужаса, и тайну унесла с собой. Я вижу, что ты об этом ничего не знаешь. Так вот, я тебе сообщаю. Впрочем, ради такого мужчины можно и с жизнью расстаться…

– Наталья? С балкона?.. – Андрей непроизвольно разжал губы, хотя вначале решил молчать до последнего.

– Да, царствие ей небесное, проститутке вонючей! – охотно подтвердила Нора. – Из-за этой её выходки наши ребята еле ноги унесли. Правда, я посоветовала Али как следует с них спросить за провал операции. Теперь мы ничего про эту суку не знаем. Была Фея агентшей ментовской, или только ради тебя голову в пекло сунула? Они должны были действовать более грамотно и не допустить такой развязки. Зато у «стекляшки» наши сработали на славу. Твоего кента завалили, как в тире.

– Что ты сказала?! – Андрей закусил губу от бессилия. Он попробовал напрячь мышцы, чтобы хоть немного ослабить шпагат, но сказывалась слабость после дозы нервнопаралитического газа. – Калинин убит? Аркадий?..

– Да, да, пришлось, к сожалению, сделать это. – Нора вздохнула с притворной печалью. – Он запомнил номер машины. ЗИЛ плох тем, что номер малюют ещё и на фургоне, и поэтому его лишний раз не сменишь. Так что нет у тебя теперь ни бывшей супруги, ни друга верного. И тех, с кем ты встречался на улице Декабристов в подвале, прошлой ночью закопали здесь, неподалёку. Видишь, я всё знаю! – Элеонора округлила глаза, словно рассказывая страшную сказку. – Но и это ещё не всё. Сейчас ты услышишь самое интересное. Але – гоп! Итак, Антон Аверин давно мёртв, с того самого тридцатого августа. Его насмерть пырнул ножом племянник Макара, цыганского барона с Некрасовского рынка. Наши люди действительно нашли его у речки, но не раненого, а мёртвого. Тогда и достали из его куртки бумажник, предварительно обчищенный цыганами…

Андрей лежал неподвижно и чувствовал, что челюсти его свело намертво. Нет, не оттого, что его банально провели, заманили в ловушку, где явно собираются запытать до смерти. Какая же это безумная, запредельная, циничная жестокость! Они подарили убитому горем отцу надежду, прекрасно зная, что разочарования он не переживёт. И ради чего? Да Андрей сам бы к ним сюда пришёл, лишь бы только над профессором не издевались!

– У тебя непозволительно расширились зрачки, Андрей, – сказала Нора и взяла его за пульс. – Ага, и сердечко заколотилось. А я-то думала, что ты совсем чурбан, или не очнулся ещё. Но ты умеешь себя в руках держать, не спорю. Обидно, да? – Красавица покачала головой в медицинской косынке. – Думал, что самый умный? Сверхчеловеком себя возомнил? Фюрером? Себе-то многое позволяешь, правильно? Ты – поклонник силы, да и хитрости тоже. Должен нас понять, если будешь справедливым. Ты не раз вещал своим адептам, что для достижения цели все средства хороши. Для тебя, мол, не существует моральных ограничений в работе. Вот, и для нас тоже. Ты воевал с достойными противниками, которым не стыдно и проиграть.

– Нет, вы не достойны меня, – раздельно, спокойно, хотя внутри всё кипело, возразил Андрей.

Он не мог позволить себя даже выругаться, как положено, не говоря уже о том, чтобы вскочить и проломить этой суке череп.

– Тебе даже не понять, почему у меня заколотилось сердце. Фашисты вы, а не я. Когда провалишься в преисподнюю, встретишься там со своими предшественниками, врачами-убийцами. И это будет скоро – помяни моё слово. Вы совершили такую мерзость, перед которой меркнет всё остальное. Зная, что произошло в семье профессора Аверина, вы принялись издеваться над ним снова, раздирать ещё не зажившую рану. Вы подло и безжалостно погубили человека, который вообще не имел отношения к вашим делам. Я теперь жалею, что говорил о свободе в выборе средств. Поздно, но раскаиваюсь. Хорошо, что я успел это сделать. А с тебя тут особый спрос. Никто из вашей банды больше не давал клятву Гиппократа…

Нора насмешливо улыбнулась:

– Да хватит сцены разыгрывать, я тебя умоляю! Хоть меня не пытайся обдурить. Плевал ты на этого старикана. Просто тебя заело тщеславие, и ты не в состоянии пережить свой провал. Ты – отличный наездник, но именно сейчас поставил не на ту лошадь. С детства был баловнем судьбы, генеральским внуком. Привык к победам, и совершенно не переносишь поражения. Но жизнь – не кино, и вечно оставаться неуязвимым нельзя. Теперь тебе надо думать о том, как облегчить свою участь. Прояви немного гибкости, и тебе удастся сделать это, не потеряв лица. Твой дед сумел ради звёзд на погонах забыть свой народ и свою веру. Да, он первым браком женился на польке, но воевал за коммунистов, за советскую империю. Ну, а теперь давай о деле…

Нора встала со стула, отошла к стене, где топилась железная круглая печка, обмазанная глиной. На конфорке торчком стоял чугунный утюг. Андрей покосился в ту сторону, поняв всё без слов. И внутренне приготовился к пытке.

– Я тебе сейчас сделаю одно предложение, – тем же, воркующим голосом продолжала Элеонора. – Ты, конечно, сможешь от него отказаться, но вскоре сильно об этом пожалеешь. Если же пойдёшь на дядины условия, никто тебя уже никогда не посмеет обидеть. Тебе много заплатят, кроме всего прочего. Дядюшка за ценой не постоит. Но вот если ты встанешь в позу, тебе очень скоро станет невыносимо больно. Да, ты смел, ты умён, хоть и лопухнулся сегодня. Но и на старуху бывает проруха, верно? Надо уметь извлекать уроки – на то и дана жизнь. Только вот ни к чему обрекать себя на напрасные страдания. Я – мать. У меня есть маленький сын. Мне совершенно не хочется истязать чужого сына. Но если ты будешь молчать или дерзить, то в скором времени ощутишь живым телом прикосновение раскалённого в пламени чугуна. – Нора вернулась на стул и взяла ещё одну сигарету. – Я должна предупредить, что тайну ты всё равно не сохранишь. Не надейся на шок, малыш. Я лично разработала систему инъекций различных препаратов, которые не дадут организму выключиться. Особенному такому сильному, как твой…

На сей раз Озирский ничего не ответил, потому что не видел в том нужды. Вернее, его молчание и было ответом, а большего не требовалось. Элеонора тоже это поняла, но решила пока не торопиться и не переходить к следующему действию страшной пьесы.

– Андрей, будь вменяемым! Пойми, что ты полностью в нашей власти. Никто даже не подозревает, где ты, а потому спасения не жди. Вспомни о матери и детях – своим упрямством ты сильно испортишь им жизнь. Твоя покойная жена Елена будет плакать на небесах, глядя, как мучаются её крошки. И последнее, что тебя, наверное, заинтересует особо. В нашем распоряжении имеется редкое, но очень надёжное средство. Оно стопроцентно развяжет тебе язык. Да, препарат страшно дорогой, и мы прибегаем к нему в край нем случае. Я бы на твоём месте сразу согласилась сотрудничать…

Элеонора подошла к овальному столику без скатерти, налила себе стопку виски и залпом выпила. Видно было, что этот разговор даётся ей с огромным трудом. Потом красавица наполнила ещё одну стопку и опорожнила её более пристойно.

– Препарат, о котором я тебе говорила, оказывает на человеческий организм весьма кошмарное действие. Он гарантированно поражает нервную систему. Ты плохо представляешь, в кого превратишься, если в течение получаса не получишь антидот. Ты его, разумеется, не получишь. И заболеешь хореей. Знаешь, какая это страшная, неизлечимая болезнь? Гиперкинез, судороги, расстройство речи, интеллектуальная деградация. Пожалей свою идеальную дикцию, Андрей! А на что будет похоже твоё тело? Все мышцы усохнут, ты снова станешь паралитиком. Кроме того, ещё уродом и придурком. Смерть покажется тебе благом, и ты будешь просить себя прикончить. А теперь я перехожу к основному…

Элеонора облокотилась на спинку кровати. От неё пахло духами «Шанель» и сигаретным ментолом. Андрею действительно хотелось скорее умереть, потому что он понимал, о каком препарате говорит племянница Уссера, и верил ей безоговорочно. Но он решил, несмотря ни на что, идти этой дорогой, потому что другой для него не существовало.

– Ты давно и успешно вербуешь агентов, которые потом работают на ментовку. Такой человек у тебя имеется и в близком окружении моего дяди. Кроме того, Дмитрий Стеличек, племянник покойного Веталя Холодаева, тоже хочет получить ответы на два вопроса. Первый – кто обеспечил его дядюшке вояж в «Кресты» и быструю кончину там? Второй вопрос – кто месяц назад выдал на Литейный координаты транспорта с оружием? Это не мог быть один человек. Агентов, как минимум, двое. Ты их лично вербовал, следовательно, сможешь назвать их имена. Два имени, только два, и ты свободен! Не упрямься, дружок. Помни о том, что я тебе говорила ранее…

Андрей лежал с закрытыми глазами и как будто спал, но каждое слово Норы словно пробивало череп. Его сильно тошнило, во рту всё пересохло. А из-под век по-прежнему сочились слёзы. Ситуация прояснилась до предела, и все мелкие несуразности встали в цепочку. Озирский отдал должное своим врагам, в честности, их умению сражаться психологическим оружием.

Они учли все тонкости, использовали черты и привычки будущих жертв в своей дьявольской игре. Точно выбрали профессора Аверина на роль приманки для Озирского, понимая, что именно этот случай не оставит его равнодушным. А теперь роковая красавица озвучила цель, ради достижения которой ставился весь этот омерзительный спектакль. Два агента, два. Они и это правильно вычислили. Не один, не три и не десять…

Элеонора, устав ждать хоть какой-то реакции, снова провела марлей по векам Озирского.

– Да, малыш, мы намного сильнее вас. Ты должен это признать и учитывать в дальнейшем. Вы, извините, в сортир не можете пойти, чтобы нам об этом не стало известно. Мы даже знаем, что эти агенты – не переодетые менты. Они оба наши! Наши, и это самое страшное. Про схему минирования цистерн в поезде «Камикадзе» знали только пять человек. Про автобусы с оружием – тоже пять. Что касается дел Дмитрия, то мы с Али их ещё не анализировали. А вот насчёт «Камикадзе» у нас имеются кое-какие догадки. – Нора жестом любящей женщины убрала со лба Андрея прядь волос. – Хочешь послушать интересный разговор? Вы с Всеволодом Грачёвым встретились в его квартире две недели назад. Ты как раз передавал схему, которую, в свою очередь. Раздобыл некий «Он»…

Андрей открыл глаза и повернул голову к Элеоноре. Ей во второй раз удалось ударить свою жертву в самое сердце.

– Ты хочешь знать, как нам удалось записать ваши переговоры? – лучезарно улыбнулась племянница Ювелира, – пара пустяков! сестрёнка Всеволода водит к себе из кафе «Бродячая собака» мужиков в постель. Дяде и Али ничего не стоило подсунуть ей нашего молодца с прослушивающей аппаратурой. Тогда ему удалось узнать всё о ваших делах. Почти всё – кроме имени агента.

Озирский вдруг вспомнил Дарью в бикини за роялем, её растрескавшиеся губы и горькие, воспалённые глаза. Вот, значит, в чём дело. Похоже, что она ещё и колется; или, по крайней мере, нюхает. Интересно, сама-то Дашка знала, кого ублажала на тахте около общей с братом стенки?..

Нора как будто прочла его мысли:

– Нет-нет, девочка ни о чём не подозревала. Она просто больная. Ни о чём, кроме удовольствий, не думает. Такая сожжёт дом вместе с жильцами, чтобы поджарить себе яичницу. Так вот, Андрей, твоё время истекает. Наших отступников мы станем судить по собственным законам, а ты останешься словно бы не при делах. Заметил, как тебя в фургоне вырубили уколом в шею? Тоже моя идея. Ведь я – токсиколог, кандидат наук. Начинала с медсестры, после училища, а потом поступила в институт. Очень люблю свою профессию; это – моё призвание. Сейчас я занимаюсь изучением пределов человеческой выносливости в экстремальных условиях…

Дверь открылась, и вошёл Али Мамедов – уже без пальто, в чёрной водолазке. Он был так мучительно похож на Сашку Минца, что Озирский отвернулся к стене. Мамедов же, обняв одной рукой Элеонору, другой оперся на спинку кровати.

– Эля, ты всё объяснила нашему другу?

– Да, как и договаривались. Но пусть он сам тебе ответит.

– Идите вы к… – Озирский со смаком произнёс ругательство полностью. – Поняли или повторить?

– Достаточно. – Мамедов вытащил из-за пояса «кольт» и взвёл курок. – Может, извинишься, а, Андрей? Я прощу. Эля. Ты останешься здесь?

– Разумеется, – с готовностью кивнула очаровательная извергиня. – Я же веду записи. Надо позвать Рафхата – пусть всё приготовит. Мальчик нам попался очень капризный, к сожалению.

– Зови, – согласился Мамедов. – Пусть сразу с инструментом идёт. У нас уже времени нет попусту трепаться.

– Я быстро! – пообещала Элеонора и вышла, постукивая каблучками.

Али зачем-то потрогал дуло пистолета, потом приставил его к виску Андрея. Озирский не воспринял оружие серьёзно, решив, что за просто так его никто сейчас не прихлопнет. Но Мамедов вёл себя настолько естественно и серьёзно, что щёки пленника против воли стянул холодок.

– Тебе не жаль покидать столь ласковый мир? – тихо, задумчиво спросил Али Сашкиным голосом.

И это сходство пугало Андрея сейчас больше всего остального. Казалось, что накатывает безумие, и сон становится явью.

– Тебе же всего тридцать четыре года! Впереди столько перспектив, а ты из-за каких-то сук закладываешь себя с потрохами! Может, ещё помозгуешь?

– Я тебя уже послал, – лениво ответил Андрей, убеждая самого себя, что это – не Сашка.

Али, усмехнувшись, спустил курок. Грохнувший выстрел услышали входящие в комнату Элеонора с Рафхатом, и оба мертвенно побледнели.

– Что ты наделал?! – истерически закричала племянница Уссера. Она покачнулась и едва не упала прямо на пороге.

Али расхохотался, сверкая белыми ровными зубами.

– Не нервничай, детка, с ним всё в порядке. Такого запросто не прикончишь…

* * *

Андрею сначала показалось, что его действительно застрелили. Но потом сознание вернулось, и лишь остался противный звон в ушах. Правый висок жгло, боль вспарывала мозг, и половина лица онемела. Глаз с этой стороны тоже почти не видел. Слышал Андрей лишь левым ухом, да и то не очень чётко.

Нора тут же подскочила к нему, снова взяла на запястье и поймала болтающиеся на груди электронные часики.

– Восемьдесят ударов! – Она включила таймер. – Наполнение хорошее, давление в норме. Нервы у нашего пациента поистине стальные. Сейчас он окончательно восстановится, и продолжим.

– Ты чего холостым-то стреляешь? – Андрей впервые за всё время улыбнулся.

Результаты медицинского обследования его очень обрадовали. Конечно, шестидесяти ударов тут не будет, как ни старайся, но всё-таки и не сто, а ведь выстрел был самый настоящий.

– Боевым захотел? – удивился Мамедов. – Этого ты вообще вряд ли дождёшься. Стоило тогда тебя сюда тащить, время и силы тратить! Куда торопишься, Андрей? Тебе ещё жить да жить. Ты сумел подчинить себе множество людей. Фортуна, как и все прочие женщины, любила тебя. Не бросайся же сейчас её благосклонностью.

Озирский тем временем окончательно овладел своими эмоциями. Он понимал, что является сейчас «бревном», подопытным кроликом, на котором Элеонора ставит свои эксперименты. Прямо концлагерь, «кухня Дьявола» – ничего себе! А на Литейном об этом даже и не подозревают. Жаль, что уже не вырваться отсюда, не рассказать ни Горбовскому, ни Петренко, ни Грачёву. Они бы меры приняли при случае…

– На философский вопрос я отвечу тонкого знатока психологии, интриг и, в целом, жизни: «Вовремя прекратить удачную игру – правило опытных игроков. Когда совершено достаточно, когда достигнуто много – подведи черту. Порой милости Фортуны бывают кратки, зато велики. Но долго тащить счастливчика на своём горбу надоедает и Фортуне».

– Бальтасар Грасиан, – машинально определил Мамедов.

Нора перестала писать и тоже прислушалась. Потом она отвинтила колпачок ручки и сделала в своём блокноте короткую пометку.

Али вдруг протянул руку, подёргал за шпагат, которым был привязан к кровати Андрей, и протяжно свистнул.

– Ещё немного, и он всем нам проломил бы головы. Рафхат, ты привязывал?

– Я, начальник! – Хафизов испуганно взглянул на Мамедова от печки. Его лицо было красным и потным из-за сильного жара.

– В следующий раз за такое я тебя самого сюда уложу, – спокойно пообещал Мамедов. – А пока закрепи-ка его понадёжнее. Эля, тебе это будет интересно, я думаю. Приготовь шприц, он может понадобиться.

Татарин моментально сообразил, что имел в виду вундеркинд. Он открыл деревянный ящичек, выбрал два длинных блестящих гвоздя. Из-за печки вытащил топор и подошёл к кровати. Нора вытянула шею, с нескрываемым интересом глядя на Озирского. Андрей опустил веки, чтобы не ослепнуть от резкой боли. Он попытался максимально расслабить ладони, да и всё тело тоже.

После первого удара гвоздь не вошёл в доску, но из-под шляпки фонтаном брызнула кровь. Пальцы дёрнулись, словно пытаясь схватить гвоздь. Андрей проклял себя за это, но с рефлексом ничего поделать не смог. Боль он вытерпел сравнительно легко, хотя зрачки всё же расширились, и стрельнуло в голову. Кровь залила всю ладонь, и острие гвоздя вошло в доску.

– Вот это да! Никогда ещё такого не наблюдала! – Нора изо всех сил пыталась казаться спокойной. – Гляди-ка – только лицо немного напряглось, и кожа повлажнела. Высочайший болевой порог, феномен! Прямо подарочек мне, не находишь, Алик? Ну-ка, пульс проверим. Девяносто, наполнение прежнее, давление в норме. Сказали бы – не поверила!..

– Рафхат, закрепляй вторую руку! – распорядился не менее потрясённый Мамедов. – А ты молодец, капитан Блад. Посмотрим, что будет дальше.

После того, как Хафизов прибил гвоздём вторую руку Озирского, в «баньке» на некоторое время воцарилась почтительная тишина.

Нора распаковала шприц, набрала жидкость из ампулы.

– Это пока что кровоостанавливающее и сердечное, – любезно пояснила она Андрею. – Чисто на всякий случай. Не передумал, малыш? Это ведь только начало. Дальше будет гораздо хуже. А мне тебя жаль – ты настоящий герой. Так хочется, чтобы ты жил!.. Не делай глупостей, назови имена. Ведь несколько слов – и ты свободен. А руки тебе вылечим в лучшем виде, обещаю.

– Эля, ему, похоже, понравилось, – остановил подругу Мамедов. – Следи, детка, за его самочувствием. Чтобы никаких заминок больше не случилось. Рафхат. Открой-ка дверцу…

Татарин зацепил кочергой задвижку. Светлая маленькая комната наполнилась продымленным теплом. Языки жёлтого пламени со всех сторон лизали чёрные бока утюга. Рафхат тщательно поворошил угли кочергой. Али и Нора, как заворожённые, смотрели на пляску огня.

– Андрей, повернись-ка туда, – попросил Мамедов немного погодя. Зев печки стрелял во все стороны яркими искрами. – Ещё немного, и раскалённый чугун приварится к твоей коже, прожжёт мясо до костей. Может, лучше ограничиться тем, что ты уже выдержал, и избавить себя от дальнейших мучений?

– Раз начал, надо кончать, – невозмутимо сказал Озирский. – Я никогда на полпути не останавливался.

Андрей знал, что ему предстоит почувствовать совсем скоро. И не удивился, что отвратительный, липкий озноб пополз по телу при взгляде на бушующее пламя в топке печи. Всё естество протестовало против такой муки. Глаза заранее расширились, и губы дрогнули. Андрей прикусил их, чтобы не выдавали смятения, не назвать те два имени, которые хотели услышать бандиты. Ведь сознание от нестерпимой боли может покинуть его, и тогда случится самое страшное. Если бы он имел возможность откусить себе язык, сделал бы это…

Два имени, мужское и женское, трепетали перед ним в огне. Он не мог сдать этих людей на расправу, потому что обещал им безопасность, гарантировал от своего имени и клялся на Библии. Но и без клятв Андрей никогда не смог бы погубить тех, кто любил его, верил ему, поставил на карту свою жизнь только потому, чтобы добыть для него нужные сведения. Другого выхода не было. Оставалось лишь уповать на свою силу, на чувство долга. Когда-нибудь и этому придёт конец. Только бы сейчас удержаться, а потом станет легче.

В такие минуты Озирский всегда думал о чём-нибудь совершенно постороннем. И сейчас вспомнил манеж на Фронтовой улице, ахалтекинского жеребца Клёна, который недавно захромал. Теперь долго не сможет выйти на беговую дорожку, тем более что Андрея больше не будет. Кто позаботится о вороном коне так, как это делал он? Чего доброго, и хлеба с солью забудут принести Клёну, и яблока на сладкое…

– Так назовёшь их или нет? – Али стряхнул пепел с уже третьей сигареты. Нора тоже курила, как паровоз.

– Нет, – ответил Озирский сквозь зубы и отвернулся к стене.

– Давай, Рафхат! – Мамедов придвинулся поближе к Норе, которая опять торопливо набирала шприц.

Татарин кочергой выволок утюг на прибитый перед печкой лист железа, куском асбестовой ткани ухватил его за ручку и направился к кровати. Али, взяв Андрея за предплечье, опустил свои бесподобные ресницы, давая тем самым «добро» палачу.

Тот, сладострастно оскалившись, плотно прижал подошву утюга к груди привязанного и прибитого гвоздями человека, направив остриё к шее. Андрей, призвав на помощь всю свою выучку и выдержку, приказал себе молчать. Боль разрывала мозг и сердце, в виски словно били молотом. Каждый нерв молил о пощаде, и Андрею показалось, что его голова медленно отделяется тела. Внезапно из обеих ноздрей хлынула кровь, и стук в висках ослабел.

Тошнотворно запахло горелым человеческим мясом. Мамедов почувствовал, что рука Озирского стала мокрой, и под кожей сильно забились жилы. В вязкой тишине текли минуты, но ничего не менялось. Андрей так и лежал, запрокинув голову, молчал и не терял сознания. Это было настолько нереально, дико, что Мамедов разогнулся и с ненавистью взглянул на Элеонору.

– Делай же что-нибудь! Давай, сейчас же! Он не кричит, значит, может быть разрыв сердца. А ты, – он уставился налитыми кровью глазами на Рафхата, – окно открой, дышать нечем! И это, – Али указал на утюг, – убери к чёртовой матери! Всё равно не скажет…

Нора быстро выпустила из шприца струйку, сделала, один за другим, два укола.

– Сейчас, сейчас! Ничего с ним не будет. Видишь – кровь из носа пошла. Наконец-то вспотел, и давление подскочило. Значит, не Терминатор он всё же, а человек. Не совсем, правда, нормальный. Из таких часто фанатики получаются. А ты, Алик, сам-то не потеряешь сознание? Как только в Баку прославился на погромах, не понимаю. Мало крови видел, что ли?

– Дай мне воды с ромом! – хрипло сказал Мамедов. – Как он там, по-твоему? Очнулся уже?

– А он и не терял сознание.

Элеонора, несмотря на всю браваду, тоже плеснула себе в бокал и рома, и воды. Они с Мамедовым жадно выпили по порции, перевели дыхание и разом посмотрели на Андрея.

– Алик, а ожог-то у него не такой уж и сильный! Можно было и подольше подержать. Пусть охолонёт малость, пока я записи сделаю. Здоровый какой мужик, даже кровь вылилась наружу. Ни один сосуд не лопнул, и даже шока нет. Сейчас мы ему носик вытрем, и пожалуйста, снова можно беседовать! – Нора ловко подобрала марлей блестящие красные струйки.

Хафизов тем временем, отодрав вместе с мясом утюг от груди жертвы, ушёл с ним во двор – подальше от гнева Мамедова. Он тоже не мог припомнить случая, чтобы человек в такой ситуации не кричал и даже не стонал. И потому боялся, что Али пожалуется Ювелиру на него – всегда и во всем виноватого «стрелочника»…

* * *

Чёрная «Волга» с гоночным мотором внутри, то и дело взрываясь клаксонными сигналами, проскочила мимо точечного дома в начале Торжковской улицы. Филипп Готтхильф, в кожаном пиджаке, сидел за рулём, напряжённо глядя в кромешную темноту. Мощный свет фар выхватывал то дома, то ларьки, то деревья и ограду Чёрной речки, а потом снова наползала мгла.

– Выходит, мальчишка убит? – Готтхильф повернулся к Грачёву. – Ты догадался правильно, им нужна агентура. Сейчас без пяти одиннадцать, ещё можем успеть. Ты звонил Андрею после того, как говорил с Натальей?

Всеволод, переодевшийся в кожаные штаны и куртку, обутый в высокие кроссовки, сидел рядом с Обером, как на иголках.

– Звонил, причём тридцать три раза. Дома его, естественно, не было. В гостинице сначала тоже не отвечали или было занято. Потом нашёлся Маяцкий Володька и сказал, что Андрей с Аркадием Калининым уже уехали на «стрелку». Но я тебе позвонил первому, как мы и договорились…

– Правильно сделал. Хорошо, что я здесь рядом работаю, долго добираться не пришлось. – Филипп проехал мимо строительного магазина. – Давай-ка, мы тут «тачку» оставим и пойдём туда пешком. У тебя «волына» есть?

– Нет, – с сожалением ответил Грачёв. – Табельную не хочу туда брать, а ту, итальянскую, пришлось сдать ещё зимой.

– Держи, – не моргнув глазом, сказал Обер, доставая из «бардачка» небольшой пистолет. – Иностранные системы знаешь? Это «вальтер», семизарядный. Ты его сейчас, при свете, изучи и привыкни. Потом-то придётся действовать в темноте, и потому надо чувствовать себя уверенно.

– Всё понятно, я такой изучал, – удовлетворённо заметил Всеволод. – А твой «дружок» какой марки?

– «Браунинг», на тринадцать патронов. Универсальная модель, другой такой пока нет. Веталь Холодаев покойный на прошлый день рождения подарил. С тех пор не расстаюсь.

«Волга» проехала немного по пустырю, а потом нырнула в кусты и встала. В тени дома её почти не было видно, особенно когда погасли фары. В окрестных «хрущёвках» светились редкие окна, и вдалеке, на пустыре, бегали собаки.

– Жаль, хозяева могут под руку попасться! – посетовал Готтхильф. – По закону подлости так всегда и бывает.

Сжимая в карманах рукоятки пистолетов, они направились к «стекляшке». Быстрый шаг ничуть не мешал им напряжённо прислушиваться и ежесекундно оценивать окружающую обстановку. Но далеко уйти не получилось, потому что прямо из кустов выскочила огромная восточноевропейская овчарка, едва не сбивая Всеволода с ног. Но собака не лаяла и не рычала. Напротив, она скулила, виляла хвостом и заглядывала в глаза Грачёву с Готтхильфом, будто приглашала следовать за ней.

Через несколько секунд прибежала девчонка в свитере и джинсах, с толстой косой за спиной. Сначала она в ужасе шарахнулась назад, увидев двух подозрительных мужиков, а потом почему-то прониклась к ним доверием.

– Дяденьки, там человек лежит! Томми его нашёл на дорожке. Он не пьяный, не думайте. Мы понюхали, и Томми тоже… Он пьяных просто ненавидит, всё сразу чувствует. Серёжка, скажи, правда, что он не пьяный? Мы другим людям говорили, а они не хотят смотреть…

– Кто не пьяный? – наконец вклинился Всеволод.

– Я же говорю – мужчина лежит на дорожке, ближе к «Весте», к магазину. – Девочка схватила за рукав мальчишку примерно одного с собой возраста. – Серёжка, ведь правда, что он давно не шевелится? Мы сами трогать его боялись, только понюхали. Ничем таким не пахнет, как от пьяниц. Он два раза тихонечко простонал, а потом опять затих.

Собака тем временем наскакивала то ли Готтхильфа, то на Грачёва, не делая между ними никакого различия. Она очень волновалась, то и дело вставала на задние лапы, а потом тащила всех туда, на дорожку.

– Тебя как звать? – спросил Готтхильф у девочки.

– Аня Кириллова. А это Серёжка, мой брат. Мы близнецы.

– По гороскопу? – усмехнулся Всеволод.

– И по гороскопу, и вообще, – несмотря на испуг, взахлёб тараторила Аня. – Мы с Томми погулять вышли, а он вдруг поводок вырвал – и сюда. Забрался в кусты, один хвост торчит. Потом выбежал и нас тянет за собой…

– Пойдёмте скорее, – поторопил Готтхильф. – Где он у вас?

– Вон там, уже близко, – пояснил Серёжка. – Мы сперва испугались, думали, что Томми сейчас на прохожего кинется. Тут алкашей много шляется по вечерам. А мы намордник не захватили, торопились очень. Потом увидели, что дядька лежит. Томми не рычит на него, а руку ему лижет. Он в чёрной куртке, тыщ на восемь, – определил хозяйственный мальчик. – И в джинсах «Мальвина», в «варёнках» таиландских. Вон, глядите, так вниз лицом и лежит до сих пор…

Всеволод первым подошёл к мужчине, наклонился над ним и повернул на спину. Голова мотнулась, и, всмотревшись в запрокинутое лицо, Грачёв узнал Аркадия Калинина.

Готтхильф нагнулся тоже и протяжно присвистнул:

– Похоже, мы с тобой опоздали! Давай-ка глянем, можно ли ещё помочь. Подтащи-ка его к свету!

Он будто бы позабыл о детях и собаке. Потрогал пальцами сонные артерии Калинина, пощупал пульс, посмотрел зрачки и заключил:

– Жив, но очень плох. Пулевое ранение, похоже, навылет. – Расстегнув на Аркадии кожанку, Готтхильф ощупал рану. – Целились в сердце, но нахалтурили. Левее пуля прошла. Жаль, что ранение проникающее, судя по всему. Всеволод, держи ключи. Возьми в машине мой баул с заднего сидения. Надо срочно принимать меры, иначе дело может плохо кончиться. Ребята, давно вы его нашли?

– Минут пятнадцать назад, – отрапортовал Серёжка. – Пока боялись подойти, пока нюхали, не пьяный ли… Тут у нас рядом бутылки сдают, так всякие ходят синюхи. Вы говорите, в него пуля попала? – Серёжка, присев на корточки, с интересом рассматривал Аркадия. – А мы ничего и не слышали, хотя окна сюда выходят.

– Крови много? – участливо спросила Анечка.

– Много, много! Вы бегите сейчас домой, скажите родителям, чтобы вызвали «скорую». Обязательно реанимобиль. Запомнили?

– Жёлтого цвета? – догадался серёжка. – У нас станция на Новосибирской. Там я такие видел.

– Вот-вот! – обрадовался Филипп. – Пусть срочно забирают его – и на операционный стол. Кроме того, взрослые милицию должны вызвать. Здесь нужно поработать. Жаль, что темно, но всё-таки сухо. Экспертам, считайте, повезло.

Когда дети вместе с собакой убежали, вернулся Грачёв с баулом. Готтхильф, чертыхаясь, стал искать там ампулы и шприцы, а Всеволод светил ему карманным фонариком.

– Живой? – Грачёв взял голову Калинина в свои ладони, носовым платком вытер кровь с его лба и щёк. – Аркашка! Ты меня слышишь? Что здесь произошло? Ведь только в одиннадцать они должны были встретиться!..

– Значит, встретились раньше. – Готтхильф закатал Аркадию рукав. – Только бы скорее приехали и взяли его, нам же надо… Андрей уже точно у них! – Филипп плавно двигал поршень шприца вниз. – Вот, сейчас ещё один укол, а дальше должна приехать «скорая». Сердце ровнее забилось. Бог даст, выживет.

Калинин открыл глаза и стал напряжённо рассматривать лица склонившихся над ним людей. Всеволод, заметив это, радостно улыбнулся, сжал вялую руку раненого.

– Аркаша, это же я. Грачёв! Неужели не признал? Что случилось-то здесь у вас? Где Андрей?

Филипп тем временем пережил Аркадия на руки Грачёва.

– Мы ведь с ним тоже лично знакомы. В прошлом году, у телецентра, заложников освобождали вместе.

– Севка? – Аркадий не верил своим глазам. – Ты откуда здесь?

– Да какая разница! Скажи лучше, где Андрея потерял. И как тебя самого угораздило пулю словить? Почему так рано вы сюда приехали? Постарайся вспомнить, прошу тебя. Это очень важно для нас, понимаешь?

В блочном доме, стоящем торцом к строительному магазину «Веста», постепенно зажглись почти все окна. Похоже, ребятишки наделали там шороху. За шторами шевелились тени поспешно одевающихся жильцов. Всеволод увидел на той стороне проспекте берёзы, смутно белеющие в чернильной темноте. Шесть симметрично расположенных девятиэтажек так и были погружены в сон, словно рядом ничего не произошло.

– Думаю, что он всё вспомнит. – Готтхильф поднялся и отряхнул брюки. – У меня в машине термос, я сейчас принесу горячего чаю и бренди. А ты пока узнай, в чём дело. – И Обер нырнул в темноту.

– Пить хочешь, Аркаша? – Всеволод ладонью пригладил короткие волосы Калинина, в которые набилась сухая земля. – Сейчас тебе чайку принесут. Ты можешь говорить или нет? Где Андрей, ты знаешь? С тобой всё будет в порядке, не беспокойся. Филипп – медик знающий.

– Севка, они его убьют… Раз свидетелей убрали… В десять вечера…

Калинин попытался сесть, но Грачёв уложил его обратно. Из-за угла «хрущёвки» показались первые её обитатели – две толстые бабки в драповых пальто, поверх халатов и ночных рубашек. Одна из них обулась в клетчатые матерчатые шлёпанцы, вторая – в шерстяные носки и туфли-«мыльницы». Всеволод скривился, воображая, что сейчас здесь начнётся, и потому наклонился над Калининым ещё ниже.

– Ты помнишь, как всё было?

– Помню. Мы сюда приехали к десяти. Там, за углом… – Аркадий облизал сухие губы, – стоит «пятёрка» Андрея. У меня в кармане ключи от неё и от квартиры его, на брелоке. Погоди, я достану…

– Не шевелись, а то опять кровотечение откроется, – испугался Грачёв. – А почему к десяти? Вы же должны были к одиннадцати. Ага, вот и Филипп!

– Они уже вызвали «скорую»? – резко спросил Готтхильф, присаживаясь на корточки. – Почему ни один хрен не едет?

Из дома вышли ещё пятеро мужчин – все в тренировочных костюмах и кроссовках на босу ногу. Филипп, отворачиваясь от них, поднёс к губам Калинина крышку от термоса.

– Пейте, Аркадий, осторожно. Вот, молодец какой! Ничего, что пролилось, я всё вытру. Вам тут что, кино или как? – обратился Обер к обступившим их людям. – Сказали хоть диспетчеру, что здесь огнестрельное ранение грудной клетки? А-а, да и вы и слов-то таких не знаете…

– Сказали, сказали! – высунулась моложавая ухоженная брюнетка в плаще с укороченным рукавом. – Стация-то рядом, но, говорят, с бензином плохо. И водителей недокомплект.

– Звоните ещё раз! – Готтхильф скрипнул зубами. – Останьтесь только двое. Желательно, мужчины. Всеволод, что ты выяснил?

– Выяснил, что Аркадий с Андреем прибыли сюда почему-то в десять, а не в одиннадцать. Видимо, потому мы и не успели к самому интересному…

– В десять? Ну и ну! – Филипп отнял от губ Калинина крышку, куда перед этим плеснул бренди. – Вам лучше? Правда? Вот и отлично. Сейчас вас заберёт «скорая». Надо везти в Академию, там лучше всего помогут.

– Я вас прошу… – Глаза Аркадия заблестели и беспорядочно задвигались. По лицу потёк пот, размазывая грязь. – Андрей уехал на ЗИЛе с голубой кабиной и фургоном. – Он наморщил лоб, вспоминая. Потом медленно, обдумывая каждую букву и цифру, продиктовал номер. – Одного звать Али Мамедов, другого – Павел Шурдут. Они сказали, что мальчишка у них, в ломках. Держат его где-то в Белоострове. Встреча была назначена на одиннадцать, но отец мальчишки сказал, что ему велели перенести на десять. Али Мамедов не захотел, чтобы я с ними ехал. А Андрей сел в фургон, вместе с Мамедовым. Шурдут за рулём, в кабине…

Ни Филипп, ни Всеволод не заметили, как подъехала «скорая». Жильцы, которые и не подумали расходиться, бросились открывать дверцы, наперебой объясняя врачу, что здесь произошло. С другой стороны, от Омской улицы, подрулила милицейская «Волга».

Обер, заметив мусоров. быстро поднялся на ноги и качнулся назад. Встал так, чтобы его лицо попало в тень. Из «скорой» вынули носилки, и врачиха занялась Калининым. Милиционеры продирались сквозь обступившую их толпу любопытных, отыскивая тех, кто обнаружил раненого. Готтхильф, не дожидаясь, пока его рассмотрят, как следует, шагнул в кусты.

– Не задерживайся. Нам сейчас надо ехать, – шепнул он напоследок Грачёву. – Времени в обрез. Так что жми в темпе вальса. Я по дороге всё объясню. Жду в машине.

Всеволод наклонился над Аркадием, которого два мужика несли к жёлтому микроавтобусу с красными крестами, и ободряюще улыбнулся ему. Врачиха шла рядом, не выпуская руки раненого. Она только что связалась по рации с клиникой военно-полевой хирургии и получила положительный ответ.

– Аркадий, ты не беспокойся, – говорил тем временем Грачёв. – Мы всё сделаем, разберёмся. Выздоравливай скорее!

– Не успеете!.. – Калинин перекатывал голову по светло-серому брезенту. Даже в темноте были видны капельки пота на его щетинистой верхней губе.

– Успеем! – уверенно сказал Грачёв. А потом, выполняя наказ Готтхильфа, отступил назад, смешался с толпой.

Носилки скрылись в машине, дверцы захлопнулись. Врачиха уселась рядом с водителем, и микроавтобус поехал по пустырю к Ланскому шоссе. По счастью, на Всеволода сейчас никто не обращал внимания. Милиционеры беседовали с Аней и Серёжей Кирилловыми, а рядом, то и дело встревая в разговор, суетилась их мать. Те две бабки, очкастый субъект в плаще и пижаме, ещё какие-то их соседи во всё горло обсуждали невероятное событие.

Очкастый брызгал слюной и махал руками, указывая то на «стекляшку», голубеющую невдалеке, то на свой дом и балкон.

– Вы видите, как окна низко расположены? И вон из того притона шпана под газом вокруг бродит всё время. Того и гляди, в квартиру залезут, и ладно если только ограбят! Всю ночь они орут, а утром на работу вставать…

Очкастый, почёсывая волосатую грудь, шлёпал губами. Остальные жильцы были настроены не менее решительно.

– Так я и знала! Так и знала! – горячилась бабка в «мыльницах». – Цельными ночами шатаются вокруг дома тёмные люди. Мы давно боялись, что резьба начнётся. И вот вам – пожалуйста! Скоро нас всех тут перебьют… Парень-то, небось, тоже пьяный был?

– Не пьяный, гражданка, откуда вы взяли? – успокаивал её старший лейтенант. – Пожалуйста, потише, я свидетеля из-за вас не слышу. Разойдитесь по квартирам, особенно те, кто сам лично ничего видел. Сейчас следственная группа приедет, и нужно будет осматривать место происшествия. А вы так уже затоптали, всю картину смазали. Так что не мешайте работать, лучше спать идите. Насчёт этой точки я всё понял. Постараемся принять меры, насколько это возможно…

* * *

Всеволод тем временем уже нырнул в чёрную «Волгу». Не успел он захлопнуть дверцу, как мотор взревел, и Готтхильф лихо развернулся прямо на пустыре. Выехав на Ланское шоссе, он очень быстро набрал скорость, и под железнодорожной насыпью машина пронеслась, выжимая под сто километров. Грачёва швыряло то вперёд, то назад, и он несколько раз едва не прокусил себе язык.

– С-суки, столько времени потеряли! Уже двенадцать, начало первого. Ладно, что трасса опустела. Понадеемся на удачу – больше-то всё равно не на что!

Не признавая никаких правил, Обер гнал бешено ревущую «Волгу» по проспекту Энгельса к Выборгскому шоссе. Он то и дело косился на светящийся циферблат наручных часов и смачно, в охотку, матерился. Грачёв между делом отметил, что многих слов он вообще никогда не слышал.

– Али Мамедов… – Всеволод пытался удержаться за обтянутую кожей ручку дверцы, чтобы его не кидало во все стороны. – Значит, всё-таки Ювелир, как я и думал. А, значит, нам придётся попотеть. Просто так с ним не справиться…

С дикой скоростью, как в фантастическом фильме, проносились мимо дома, деревья, дорожные указатели и мигающие жёлтым светофоры. По счастью, ни одного гаишника вокруг не было. Впрочем, на такой сумасшедшей скорости заметить их было достаточно сложно.

– В Белоострове!.. – Филипп цедил воздух сквозь стиснутые зубы. – Значит, «банька», другого варианта нет. Это уссеровский, притон, хотя и другие изредка пользуются. Охрана там мощная, все при «узи» и «скорпионах». Человек двенадцать, как правило, там бывает всегда. Ты, пока едем, решай всё для себя. Можешь ведь и не вернуться оттуда – сразу предупреждаю. Никакого выхода, кроме штурма в лоб, у нас нет. Если Андрей ещё жив, мы имеем шанс его отбить, но риск при этом громадный. Мне ничего другого и не остаётся, сам понимаешь. А вот ты всю жизнь себе можешь испортить, даже если у нас и выгорит. Майора вчера получил, круто в гору идёшь – а тут такой облом…

– Я уже давно всё решил, так что давай не тратить время, – перебил его Грачёв. – Вдвоём туда выдвинемся?

– Втроём, – сразу же ответил Обер. – Заподозрили они что-то, раз время перенесли. Значит, и там настороже будут.

– Втроём? – удивился Всеволод. – А кто ещё с нами?

Станция «Удельная» только что была впереди, и тут же осталась далеко за багажником «Волги».

– Сейчас заскочим в Песочный, захватим моего брата. Кроме того, нужно забрать «шинковки», рожки к ним. Я переоденусь – это тоже очень важно. Потом увидишь, почему…

– Там что, в болото лезть придётся? – забеспокоился Грачёв. – Тогда и мне сапоги раздобудь.

– Да не в том дело! – дёрнул щекой Филипп. – Дорога нормальная, и в кроссовках пройдёшь. Но ребята в «баньке» – тоже не фраера, и с оружием умеют обращаться не хуже нашего. Кроме того, у них четырёх– или пятикратное превосходство. На нашей стороне только эффект внезапности. Я приготовил ещё один сюрприз, который, думаю, заставит их остолбенеть на несколько секунд. Это очень серьёзно всё. Я надеюсь только на Всевышнего.

– А я, прости, в Бога не очень-то верю, – с сожалением признался Всеволод. – Слишком много несправедливости на свете. Скорее, я признаю судьбу, Провидение, некую заданность. Если Андрею суждено выжить, мы успеем и победим. Не может быть, чтобы какие-то бандиты вонючие прервали такую жизнь. И во имя этого я согласен на всё, понимаешь? Так что давай больше не рефлексировать.

Вокруг, в свете фар, прыгали дачные домики среди поредевших садов, и «Волга» каким-то чудом виляла между столбами. То и дело мотор выл и ревел, потому что дорога шла в гору. Далеко, в стороне прогудела электричка, потом басовито рявкнул товарняк.

– Всеволод, там, у «баньки», всегда рассредоточены посты. Первых часовых нужно будет снять бесшумно, поэтому я прихвачу финки. Ты сможешь это сделать?

– Смогу. – Грачёв даже не задумался.

– Там у нас лишнего времени не будет. Мы должны понимать друг друга по импульсу мысли. Может быть, на месте придётся вносить коррективы, но пока план такой.

Безумная гонка напоминала страшный сон без пробуждения. На скупо освещённом асфальте чёрными кружевами отпечатались тени ещё не облетевших деревьев. Светлые стены и тёмные окна домов, похожие на гигантский негатив, вызывали животную, сосущую тоску. Потом дома разом исчезли, «Волга» сбавила ход и запрыгала на корнях островерхих огромных елей.

– У брата десять дней назад умерла жена, – вдруг совсем другим, спокойным, даже домашним тоном сообщил Филипп. Он завернул к воротам и остановил машину. – Метанолом отравилась. Сначала ослепла, а потом скончалась. В воскресенье похоронили…

– Она пила, что ли? – удивился Всеволод.

– Разумеется. Весь Сестрорецк Татьяну Слесареву знал как алкоголичку. Не понимаю, что Тим в ней нашёл. Сыном ни черта не занималась. С Генрихом моя жена всё время возилась, и жил он у нас почти постоянно. Сейчас, правда, к бабке его отправили – пусть тоже участие примет. Фаина Евграфовна, Танькина мать, тоже хороша. Четверо детей, и все от разных. Замужем никогда не была. После поминок проспаться до сих пор не может. Ладно, Всеволод, жди нас тут. Минут через десять поедем дальше.

Пока Грачёв сидел в машине, обдумывая услышанное и жадно затягиваясь «Мальборо», из темноты выскочили две большие немецкие овчарки. Особенно заинтересовал Всеволода кобель – скуластый, желтоглазый, с мощной неподвижной шеей и густой шерстью. Это было явно волчье семя, и Грачёв принялся внимательно рассматривать зверя. Собаки тоже проявили интерес к гостю – стали царапать когтями дверцы «Волги», заглядывать в окна и тихонько скулить. Особой агрессивности в их поведении Грачёв не заметил, но дверь ни за что не открыл бы.

В больших воротах дома открылась маленькая калитка, из которой вышли два рослых широкоплечих человека. Всеволод пригляделся и подумал, что сошёл с ума. Оба были одеты в немецкую форму времён второй мировой войны, и Всеволод не сразу узнал Филиппа в перетянутом ремнями эсесовце. Громоздкая фуражка с высокой тульей, череп и кости, молнии на петлицах, витые серебряные погоны, длинные блестящие сапоги и широкие галифе – всё это заставило Грачёва онеметь. В левой руке Обер нёс три финки, а правой засовывал в кобуру свой «браунинг». Спутник его облачился в серо-зелёную форму офицера вермахта. Он нёс три «калаша», из которых один Филипп вручил Грачёву – вместе с финкой.

– Как видишь, «шинковки» наши. АКМ-74. У него пули нестандартные, калибра 5,45, со смешённым центром.

– Это хорошо, – одобрил Всеволод. – Раненых не будет.

– Познакомьтесь, – сказал Готтхильф, отступая от «Волги». – Тим Крафт, Всеволод Грачёв. Прошу любить и жаловать. Сейчас вы там побратаетесь, ребята.

Представленные пожали друг другу руки, и Тим уселся назад. Он швырнул рядом с собой автомат и шнурком привязал финку к запястью. Всеволод отметил, что брат на Филиппа не похож – ни лицом, ни характером. Вообще удивительно было, что такой миляга шастает по ночам с боевым оружием. Улыбчивый, с ямочками на щеках и смешным крупным носом, Тим сразу же влился в их маленькую компанию и занял в ней своё место. Теперь Грачёву казалось, что именно этого человека им с Филиппом до сих пор не хватало.

Филипп прыгнул за руль, вывел машину на шоссе и снова рванул вперёд. Потом, насладившись произведённым эффектом, решил кое-что пояснить.

– Тиму я всё рассказал, тебе тоже. Ещё вопросы есть? А то скоро уже Белоостров…

– А почему, прости великодушно, такой странный прикид? – не выдержал Грачёв. – Это обязательно нужно?

– Ничего обязательного в мире нет, – философски заметил Обер. – Скажем так – очень желательно. Удивился ты, удивятся и они. Этих секунд нам хватит. А форма настоящая, правда, ещё довоенного образца. После тридцать девятого года Хьюго Босс разработал другую – жемчужно-серую. Такую достать не удалось, хоть я и пытался. Контрабандой из ФРГ привезли несколько лет назад. Гауптман Крафт, вам всё ясно?

– О, да! – со смехом ответил Тим.

Всеволод не заметил, чтобы он очень горевал по супруге. Наверное, на седьмом небе от счастья, раз освободился от горькой пьяницы.

– Давайте-ка музычку послушаем, – вдруг предложил Филипп. – Мы уже в Дибунах. Как раз успеем расслабиться. Здесь перегон небольшой. И там нужно немного проехать до «баньки».

Он включил автомагнитолу, и Всеволод опять удивился. Пел «Наутилус помпилиус» – «Я хочу быть с тобой». Почему-то именно эту песню Грачёв никак не ожидал услышать в такой компании.

Твоё имя давно стало другим.

Глаза навсегда потеряли свой цвет…

– Который час, Филипп? – спросил Тим, поставив в имени брата ударение на первый слог.

– Десять минут второго. Твои что, встали? – Готтхильф явно хотел слушать песню, потому и говорил раздражённо.

– Хочу подрегулировать, – невозмутимо ответил Крафт, словно ехали они на смертный бой, а на весёлый пикник.

Пьяный врач мне сказал —

Тебя больше нет.

Пожарный выдал мне справку,

Что дом твой сгорел…

– Я ставлю «тачку» за поворотом! – Готтхильф уже здорово возбудился. Хищный блеск его глаз покоробил даже не менее взволнованного Грачёва. – «Банька» стоит в самом конце улицы, с двух сторон окружена лесом. Первый пост, два человека, всегда прохаживаются вокруг забора. Поскольку сначала шуметь нам негоже, снять их надо пером. Всеволод, ты как, не передумал ещё?

– А почему я должен передумать? – пожал плечами Грачёв. – Снимем, как миленьких. У меня особый способ имеется – ещё отец научил. На манекенах, правда…

– Интересно, – заметил Филипп. – Посмотрим, как это выглядит. Потом Тим машину подгонит, когда всё будет кончено. Если удачно уберём первый пост, дальше станет легче и труднее. Запомните оба – у нас фора на две-три секунды. Тим, когда мы войдём в дом, ты встанешь под окнами. Тебе надо следить за тем, чтобы ни один гад не ушёл, не махнул через забор в лес. Впрочем, Тим-то уже давно опытный. А тебе, Всеволод, я ещё раз напоминаю – никаких сантиментов. Женщины, дети, кто угодно – стреляй! Иначе они убьют нас всех, и Андрея тоже. Впрочем, детей там до сих пор не бывало, а вот разных сучек полно. Будь очень внимательным – там комнаты, веранда, мансарда. Отовсюду могут выскочить «быки». Во все глаза следи, чтобы они напоследок не прикончили Андрея. Понял? Ладно. Вижу, что учить тебя уже не нужно. – Готтхильф выключил автомагнитолу.

В наступившей тишине он затормозил, остановил машину. Они с Тимом перекрестились двумя пальцами влево, и лица их были при этом суровыми, сосредоточенными.

– С Богом! – в два голоса сказали братья, правда, по-русски.

Всеволод, подумав, тоже осенил себя православным крестом, чтобы не выделяться из коллектива. Бабка по матери тайком окрестила его на Украине, и Михаил Иванович узнал об этом лишь через много лет, когда тёща уже умерла.

Все трое взглянули друг на друга, молча обнялись – ведь могли больше не встретиться. Потом оставили «Волгу» в кустах и пошли по тропинке в лес. Возглавлял колонну Готтхильф, за ним следовал Грачёв, замыкал Крафт. Они двигались молча, с интервалом в полметра, перешагивая через корни деревьев и канавы. Потом вывернули к заборам и дачным домикам. Посёлок был то ли пустой, то ли погружённый в глубокий сон. Жаркая, сухая, почти южная ночь напомнила Грачёву родные места, и он постарался поскорее сбросить с себя наваждение. Чтобы не шуршать песком, они шли по траве.

Видимо, так же поступили и дозорные, которые выплыли из мрака неожиданно, едва не столкнувшись с противниками. Но Готтхильф всё успел сделать знак своим, и они моментально замерли. Похоже, он среагировал вовремя, потому что часовые ничего не заметили. Они приближались к тому самому кусту, за которым притаилась их смерть.

Обер кивнул Всеволоду. Тот, перехватив финку пальцами за холодное гранёное лезвие, прищурился и метнул её прямо в шею часового. Дебют прошёл удачно, потому что бандит, который шёл вторым, рухнул на тропинку, обливаясь кровью. Филипп восхищённо посмотрел на Всеволода и показал пальцем на первого дозорного.

Грачёв кошкой прыгнул на тропинку, втащил финку из горла уже мёртвого бандита, и ею же ударил второго сзади, под лопатку, точно рассчитанным беспощадным ударом. Он чувствовал себя точно так же, как зимой в Шувалово, сразу после гибели брата. Тело было таким же невесомым, а все чувства – обострёнными до предела. Правда, второй бандит успел протяжно, глухо застонать, но это уже не имело значения. Изо рта его хлынула тёмная, вязкая кровь, глаза ушли под лоб. Когда Грачёв отступил в тень старой берёзы и выпустил убитого, он свалился в канаву. Выдернув пучок сухой травы, Всеволод тщательно вытер лезвие и рукоятку финки.

– Вот это класс! – Тим хлопнул его по плечу. – Каюсь – не ожидал! Я такого и в Казахстане не видел.

– Память предков, гауптман. Нам так не метнуть, – признался Готтхильф, пихая тела ногой подальше от тропинки. – Потом за ними вернёмся, здесь оставлять нельзя. Начало удачное, но расслабляться рано. Пошли!

– Не сглазить бы! – Всеволод постучал по берёзе костяшками пальцев. Как и в прошлый раз, он опьянел от крови и чувствовал себя всесильным.

Раздвинув ветки кустарника, троица выбралась на поляну, Отсюда был виден дом, выкрашенный в светло-салатный цвет. Из печной трубы в чёрное небо, прямо под мерцающие звёзды, поднимался серый смолистый дымок.

– Стой! – Обер вынул пистолет с глушителем. Его спутники послушно замерли.

На крыльцо вышел рыжий парень в кожаной куртке, потянулся, с удовольствием разминая члены. Он хрустнул суставами, сплюнул на увядшую цветочную клумбу. Филипп, не спеша, прицелился и выстрелил, и лицо его перекосилось в страшной, какой-то волчьей усмешке. Рыжий качнулся, взмахнул руками, выронил зажигалку с пачкой сигарет, а потом рухнул с крыльца на ту же самую клумбу.

– Всё, вперёд! Тим, до встречи! – шепнул брату Филипп.

Перекинув автомат на грудь, он бросился к входу в дом, уже не оглядываясь на следующего по пятам Грачёва…

Глава 7

Нора Келль взяла со столика ключи и ушла в другую комнату. Там стоял громоздкий сейф с множеством отделений, который занимал половину тесной клетушки. Женщина присела на корточки, открыла один замок. Потом набрала шифр, и изнутри выскочил ящичек. Достав из него металлическую коробку с ампулами, Нора так же тщательно закрыла замки. Она выглядела утомлённой, и под глазами залегли болезненные тени. Кроме того, её тошнило, и легко кружилась голова. Макияж Норы заметно поблек, а губы под стёршейся помадой оказались бледными.

Нора вспомнила, как действовал препарат Г-50, когда ей удалось попробовать его на трёх «брёвнах», содержавшихся в другом месте. Все трое скончались в страшных судорогах, перед этим полностью потеряв способность контролировать своё поведение.

Сведения о поражающей пациентов хорее были чисто теоретическими, потому что до сих пор не удалось это доказать. Элеонора вообще была недовольна тем человеческим материалом, который поступал в её распоряжение. Все эти наркоманы, алкаши, деграданты, насквозь прогнившие, истасканные подонки совершенно не годились для ответственных экспериментов.

Семён Ильич сообщил племяннице, что тот, кому будет сделана инъекция, окаменеет в сильнейшем ступоре, как при столбняке. Контроль над эмоциями и мыслями полностью пропадёт, а в таком состоянии человек может выдать своё самое сокровенное…

Элеонора размышляла над тем, как бы уговорить Али не кончать сейчас Озирского. Она хотела забрать мента в свою лабораторию, чтобы вычислить тот предел, за которым он сломается. Её блокнот пополнился сегодня ценнейшими данными о реакции человека, обладающего сильной волей и высочайшим болевым порогом, на обычные механические и термические раздражители. Оказывается, при таких воздействиях некоторые люди без труда держат себя в руках, подавляя страх и боль.

Теперь же Нора даже позабыла об агентах криминальной милиции, имена которых они с Али так и не узнали. В ней властно заговорил экспериментатор, и теперь нужно было проверить на этом супермене препарат Г-50. Хорошо, что он не раскололся раньше, а то Мамедов запретил бы расходовать драгоценное снадобье. Элеонора зажгла спиртовку, взяла на щипцы пробирку с желтоватым, похожим на фурацилин раствором. Предварительно вытащив пробку, она стала нагревать пробирку в верхушке пламени, как и полагалось по инструкции.

Али Мамедов сидел рядом с кроватью и наблюдал за Андреем. Ему хотелось поскорее вырвать эти два имени, а потом запросить инструкции у Уссера. С обречённым пленником нужно было что-то делать. Свобода теперь не означала для него ровным счётом ничего – пришлось бы лишь дольше промучиться.

Мамедов склонялся к первому варианту, то есть собирался просто прикончить мента, а тело бросить в болото. Но он знал, что Нора обязательно закинет удочку насчёт своей лаборатории. Ни Бен, ни Лиза, ни Чолин её не интересовали. Таких было навалом, и потому Мамедову позволили их по-быстрому прикончить. Здесь же всё может обернуться куда хуже…

Ожог от чугунного утюга выглядел, конечно, устрашающе – обугленная кожа, красное мясо, залитое прозрачной липкой жидкостью. Кое-где даже виднелись рёбра, потому что Рафхат нарочно сорвал утюг вместе с плотью, тем самым увеличив страдание жертвы. Но, к удивлению, у Андрея сохранялся частый пульс хорошего наполнения, нормальная температура. Давление же повысилось лишь слегка. Шока, как и предполагала Нора, удалось избежать. Озирский чувствовал боль, всё понимал, но ничего не говорил своим мучителям. А время неумолимо текло, и Уссер на «третьей квартире» ждал результатов.

На полу, около кровати, валялись битые ампулы. Вены на локтевых сгибах рук Озирского вздулись, стали лиловыми и лоснящимися от многочисленных уколов. Больше всего узник страдал от жажды и многочасовой вынужденной неподвижности, невозможности переменить положение тела и вытереть пот.

Сейчас он думал о том, что делать дальше, когда отключат сознание. Вот здесь стало по-настоящему страшно, потому что бороться с изощрёнными препаратами, синтезированными в подпольных лабораториях, он не мог.

Али снова заговорил. И Андрею опять показалось, что рядом сидит Сашка Минц.

– Всё то, что с тобой уже было, покажется детским лепетом. От этого можно вылечиться. А вот от того укола, что сейчас сделает Элеонора, ты не оправишься уже никогда. Если сейчас назовёшь агентов, у меня будет шанс вырвать тебя из рук очень страшных людей. Ты ещё можешь остаться здоровым, так воспользуйся им. Если решишь молчать, пеняй на себя. Тебе придётся потом молить о смерти, как о высшей милости. Ты, наверное, даже не знаешь, какая лаборатория существует в области. Нам удалось пока скрывать её от ментовки. К тому же, оттуда не возвращаются. А, значит, шанс заслать агента равен нулю. Знаешь, что там делают? На живых людях проверяют препараты, которые синтезируют в секретных лабораториях. Чтобы подобрать оптимальный состав, нужно постоянно проверять их в действии. Эля уже положила глаз на тебя, я вижу. Кем бы ты ни был, но человеческий облик и рано или поздно потеряешь. Уж там этого добьются, будь покоен. Я не хочу делать из тебя «бревно» для «кухни Дьявола». Сейчас туда люди попадают пачками, и никто их не ищет. Время такое, понимаешь ли. Ты гибели не боишься. Но то, что тебя ожидает, куда страшнее. Ты ведь всё равно расколешься, но уже будет поздно.

Вошла Нора с уже приготовленным шприцем и ослепительно улыбнулась.

– Ну, Алик, как у вас дела? Андрей не хочет прекратить лечение, а?

– Ты всё понял, что я тебе сказал? – встревоженно спросил Мамедов.

Озирский ещё неважно слышал после выстрела холостым патроном в висок. Но главное он уловил и с трудом произнёс:

– Всё.

– Так да или нет? Больше я не могу ждать.

– Нет. – Андрей трудно далось это слово, но по-другому ответить он не мог.

– Вот и славненько! – У Норы относительно него были совсем другие планы.

Она присела на краешек сетки кровати и выпустила из шприца струйку вверх.

– Сейчас найдём чистенькое местечко и сделаем укольчик…

После инъекции Андрей почувствовал, как по жилам пробежал жар. Очень быстро после этого тело превратилось в камень. Он уже не мог закрыть глаза – проводимость нарушилась. И нервная система не воспринимала команды угасающего мозга. Живой человек оказался полностью обездвижен, но, против ожидания Элеоноры, его сознание не отключилось.

Прошло пять минут, но Андрей не впадал в беспамятство. Он пытался закрыть глаза, чтобы не расширялись зрачки, но не мог. Потом забытьё всё-таки стало одолевать его. В мозгу как будто появилось чёрное, быстро растущее пятно. Озирский уже не видел «баньки» – перед глазами плыли островерхие ели в Песочном. Приложив невероятное усилие, Андрей как бы отшвырнул от себя это видение, которое могло погубить не только его, но и Филиппа.

А дальше случилось то, на что Элеонора даже не рассчитывала. Лицо Озирского страшно, сардонически исказилось. Он резко выгнулся назад, насколько позволяли верёвки и гвозди в ладонях, и затылком прижался к сетке. Мускулы начали сильно сокращаться. Несколько болезненных, но, к счастью, кратковременных судорог, захвативших все группы мышц, потрясли его тело. Тут же из пор хлынул горячий пот, шевелиться стало легче, и видения отступили.

– Не действует! Ещё дозу! – Нора бросилась к спиртовке. – На него, как на слона, не напасёшься…

– Не надо, ты с ума сошла! Это же сразу смерть! – Али Мамедов хотел вырвать у своей подруги шприц, но Нора отскочила в угол, рассмеялась.

– Что это ещё за сцены, Алик? Дяде это не понравится. Я вынуждена буду сообщить ему, как будущий супруг со мной разговаривает…

– Ладно, чёрт с тобой! – Мамедов махнул рукой. – Коли, всё равно уже ему не жить. Да и не скажет он ничего, судя по всему. Жаль, что в ментовке работал, а не у нас. Я бы такого действительно близ сердца держал…

Нора ещё раз уколола Андрея в вену. Потом вынула иглу и сказала:

– Что ж, малыш, ты сам выбрал свою судьбу. Считай, что с тобой всё кончено.

Она разогнулась, облокотилась на спинку кровати и стала наблюдать за Озирским, который в этот момент потерял сознание.

Внезапно на крыльце и на веранде раздались чьи-то громкие шаги, а потом хлопнул выстрел. Али услышал его и понял, что случилось невероятное – их обнаружили. Кто эти люди, сколько их, он уже не успел подумать, потому что дверь с грохотом и визгом распахнулась.

Сначала в комнату упал, удавшись затылком о дощатый пол. Рафхат Хафизов. Его череп был в двух местах пробит пулями, а полосатая рубаха залита кровью. Во дворе вовсю стрекотали автоматные очереди, звенели разбитые стёкла, орали потревоженные птицы.

Потом коротко, надрывно вскрикнул Краснопёров, шофёр и телохранитель Норы Келль. А дальше в комнате вдруг появился эсесовец в полной форме, в фуражке с высокой тульёй и погонами генерала, но в руке он держал английский «браунинг». На шее у него болтался родной «калаш», и карманы плаща оттопыривались под тяжестью гранат-лимонок.

За ним влетел чернявый, парень с прилипшими ко лбу колечками волос и бешено сверкающими раскосыми глазами. Он был весь в коже, и яркий электрический свет вспыхнул на ней, как и на плаще эсесовца. Всё это было похоже на жуткий бред, но Мамедов понимал, что проиграл наяву. Обоих он прекрасно знал, но никак не мог вспомнить, кто это такие. В любом случае в них нужно было стрелять, и рука сама нырнула за пистолетом.

Но было поздно, и «браунинг» в руке такого знакомого эсесовца плюнул огнём. Пуля отшвырнула Али к стене, и в последний момент он узнал своего убийцу. Теперь он всё понял, и никак не мог простить себе, что не догадался об этом раньше.

Нора даже не успела положить шприц на столик. Коротко и зло ударил автомат парня в коже, и её словно осыпало градом раскалённых камней. Изрешеченная пулями, в залитом кровью белом халате, она опустилась на сетку кровати, прямо на лежащего без сознания Андрея. Их кровь смешалась на этом ложе страданий.

Грачёв тяжело дышал, перезаряжая автомат. Нора, ещё живая, смотрела не на него, своего погубителя, а на человека в эсесовской форме. Она ещё успела вспомнить предсказания одесской гадалки и поняла, что она ни в чём не ошиблась.

– Значит, вы, Филипп?.. – отчётливо, протяжно спросила Нора, и предсмертная судорога исказила её всё ещё прекрасное лицо.

Всеволод бешено сверкнул глазами и новой струёй свинца пригвоздил Нору к панцирной сетке. Голова мёртвой упала на плечо Андрея, который лежал неподвижно и никак не реагировал на треск выстрелов, матерную ругань и звон разбитых стекол. Вбежавший на шум Ярослав Солодовников сполз по стене под ударом ноги Грачёва в челюсть, и тут же был прошит автоматной очередью.

Потом Всеволод свалил на пол тело Элеоноры и отшатнулся, увидев, что здесь сделали с Андреем. Филипп что-то кричал Тиму по-немецки через высаженное окно, но Грачёв сейчас видел только своего друга, которого за столь короткий срок успели изуродовать до неузнаваемости. Не обращая внимания на валяющиеся под ногами трупы, Грачёв лихорадочно прижимал пальцы к сонным артериям Андрея и, наконец, почувствовал слабое биение.

– Что же они с тобой сотворили-то, гады? Жаль, что отделались дёшево! Андрей, ты слышишь меня? Нет, похоже, дело совсем плохо. Филипп, иди сюда, быстрее!

И тут Грачёва опять будто бы ошпарили кипятком. Он замер, не в силах осмыслить то, что увидел. Ладони в засохшей крови, посиневшие и холодные, и вбитые туда, в живое, гвозди…

– Филипп, да иди же сюда! Ты только глянь, что тут творилось!

– Бог мой! – Готтхильф схватил Озирского за руку. – Вовремя мы, вижу. Успели. Тим, давай машину сюда, и сейчас же мне сумку. Что же это такое? Шок?

Крафт выскочил через окно в сад, и вскоре шаги его затихли.

– Курвы, они же ему ещё и вены все изорвали! – Обер страдальчески сморщился, и по позвоночнику его пробежала дрожь. – Пульс плохой, давление падает. Сейчас Тим принесёт саквояж, и я займусь Андреем. Ты только пока гвозди вытащи, а я проверю, нет ли тут кого живого.

Он быстро пробежался по дому. Сделал несколько контрольных выстрелов и вернулся к кровати. Склонившись над бесчувственным Андреем. Филипп оттянул кверху его веко, а потом стал делать непрямой массаж сердца. Но сознание к Озирскому не возвращалось; напротив, он холодел прямо под руками.

Грачёв оглянулся, пытаясь найти какой-нибудь инструмент. В ящике Хафизова он, среди прочего, заметил и плоскогубцы, встал и шагнул в ту сторону. В этот момент под его ногой что-то хрустнуло.

– Филипп, а чего это здесь ампулы везде валяются? Они, значит, уколы какие-то ещё делали. – Грачёв нагнулся и подобрал пустую пробирку. – Может быть, ты разберёшься? Вон, спиртовка стоит. Для чего, интересно?

– Спиртовка? – Обер похолодел от ужаса. – Давай её сюда, быстро! Так и знал, блин, что они до этого дойдут. Это мой препарат, Г-50, да ещё двойная доза. Удавить меня мало, урода! Никогда больше этого делать не стану, клянусь здесь и сейчас. Где же Тим, чёрт возьми, нужно скорее антидот колоть. Хорошо, что я прихватил его с собой, как чувствовал!

– Значит, применили твой препарат? – наконец взял в толк Грачёв.

– Да, да, мой! Будь он проклят, и я вместе с ним…

Вбежавший в дверь Крафт торопливо подал медицинский саквояж. Пока Обер искал там пробирку и наполнял шприц, Всеволод и Тим осторожно вынимали из ладоней Озирского гвозди, перерезали верёвки. Склонившись над кроватью, Филипп выискивал на венах Озирского чистое место, которое не успела исколоть Элеонора Келль. Потом он вытащил иглу, сдёрнул резиновый жгут, перетянул другую руку.

– Всеволод, найди там камфару, сейчас сердце нужно запустить. А ты, Тим, поищи, нет ли кого живого на участке. Мне кажется, что этой сволочи должно быть больше. А потом канистры принеси, нам скоро уходить надо.

– Давай, Андрея перетащим в машину, – предложил Грачёв.

– Перетащим, только с этими козлами закончим, – отмахнулся Филипп. – Сейчас главное, никого не упустить.

– Тут блокнот какой-то на столе, – сказал Грачёв. Намочив под рукомойником кусок марли, он присел к Андрею и стал вытирать ему лицо.

– Блокнот? Где? – Обер, не глядя, сунул его в карман. – На досуге почитаем. Если прошло меньше получаса, с Андреем всё будет в порядке. Как мне его жаль, ты себе не представляешь! Я. конечно, тоже не ангел, но так не поступил бы никогда. Сначала сыграли на лучших чувствах, обманули, замучили, а потом ещё и отраву ввели! Ты смотри – до костей прожгли, падлы! Это Татарина работёнка, фирменный его стиль.

Готтхильф уже хотел пнуть сапогом труп Хафизова, но в это время с улицы в окно сунулся Тим.

– Давай, Андрея пока перетащим, – предложил он, дулом пистолета почёсывая исцарапанную скулу. – Я там, сзади, всё приготовил, простынёй застелил. Сейчас мы здесь подметём малость, и ты займёшься медициной.

– Ожог надо обработать… – начал Обер, но не договорил.

Он стоял у окна, и краем глаза увидел, как в огороде мелькнула тень. Ринувшись к другому окну, Филипп полоснул в ту сторону из автомата. Пронзительно закричала женщина, и Обер, прямо через подоконник, бросился на этот крик.

Около сарая и поленницы, зажав руками окровавленный живот и закусив губу, корчилась Юляша Чернобривец. Она была в мужской рубашке и в джинсах, в кроссовках на босу ногу, с распущенными, выкрашенными хной волосами.

– Сын у меня… Алёшка… – Юляша заискивающе улыбнулась Готтхильфу и Крафту. – Я не виновата. Я только прислуживала им… Норка его мучила, а меня там даже не было. Они вместе с Али Мамедовым лютовали тут. Пожалейте! Век Бога буду молить…

– Что делать будем, Филипп?

Тим в замешательстве смотрел на брата. Грачёв подошёл к ним, путаясь ногами в засохшей ботве.

– Что? – Тот опять оскалился. – А вот что! – Он нажал на гашетку. Юляша несколько раз дёрнулась и стихла. – Не хватало ещё сопли тут разводить! Надо стащить все трупы в дом и обыскать сейф. Андрей пусть пока побудет в машине. Ему уже лучше.

Филипп и Тим закурили, прикрывая ладонями огоньки сигарет. Всеволоду не терпелось поскорее управиться. Он, перекинув через плечо тело Юляши, бегом бросился к дому. По дороге оттёр со щеки кровь, даже не думая, откуда она там взялась. Тёплый ручеёк полился снова, и Всеволод понял, что тоже где-то повредился. Рядом с входом в хозблок валились ещё два бандита – видимо, их упокоил Крафт.

Один из убитых был в подштанниках, расшитых непристойными картинками. Он получил пулю в голову, и земля под его лицом пропиталась кровью. Другой, в светлой футболке, широко раскинул руки, словно хотел обнять бочку с протухшей дождевой водой. Правой рукой он так и не смог дотянуться до «узи». С лестницы, ведущей на мансарду, свисали голова и руки ещё одного убитого.

Грачёв взбежал на крыльцо, сбросил тело на пол и подошёл к кровати. Андрей заметно порозовел, дышал уже глубоко и ровно, но пока не реагировал на свет и звук. Между тем вернулись двоюродные братья, и каждый из них тащил по мертвяку.

– Ещё в лесок надо сходить, – сказал Тим, открывая канистру.

Запах бензина едва не вызвал у Всеволода приступ рвоты, но он промолчал, понимая, что так надо.

– Само собой. – Филипп сноровисто обшаривал карманы Норы Келль и Али Мамедова. Нашёл у каждого по связке ключей, осмотрел их со всех сторон. – Сейчас мы Андрея переправим в машину, а потом займёмся делами…

Препарат Г-50 свёл мышцы Озирского так, что он показался неподъёмно тяжёлым. Филипп, опасаясь осложнений, прямо на панцирной сетке ввёл ему противостолбнячную сыворотку, литический коктейль. Трое сильных мужиков еле-еле сумели поднять Андрея и с величайшими предосторожностями донести его до «Волги». Заднее сидение Тим действительно покрыл клеёнкой и простынёй, так как прямо там предполагалось проводить Озирского в чувство, когда с «банькой» будет покончено.

– Где-то здесь одежда его должна быть, нужно поискать. – Тим присел на корточки и заглянул под кровать. – Ну! Вот она! Не знаю только, всё ли на месте. Вроде бы, даже удостоверение не забрали. Слишком были в себе уверены, а это всегда плохо кончается. – Крафт ссыпал в карманы куртки расчёску, пачку сигарет, зажигалку, маленькую записную книжку и «паркер». – Филипп, я не знаю, были ли у него какие-то деньги с собой…

– Всеволод, Андрей крупные суммы носил с собой когда-нибудь? – Готтхильф, походя, опустил в карман и диктофон. – Записи они тут, что ли, вели? Протокол составляли? Прослушаем потом, сейчас некогда. – Он подошёл к мёртвому Шурдуту, которого сам же приволок с клумбы. – Смотри-ка, «Ролекс» у него! А я на Андрее эти часики видел. Что за суки, всё им мало! Клептоманы какие-то, а не люди. – Филипп отстегнул браслет. – Тим, положи их в карман. Что там ещё? Куртку, рубашку, туфли, брюки – всё неси в машину. Потом разберёмся с барахлом, когда отсюда свалим.

Грачёв так и не ответил на вопрос Готтхильфа, потому что смотрел на тела Норы и Али. Он не переставал удивляться феноменальному сходству Саши Минца с азербайджанским бандитом. Они были совершенно одинаковые, как однояйцевые близнецы. Неведомый Левон Хачатрян перепутал их этой зимой в Москве, а ведь он должен хорошо знать убийцу своей семьи.

Всеволод опустился на колени, взял остывающую руку Мамедова в свою. Форма кисти была в точности Сашкина, и даже кончики пальцев расплющены о клавиши фортепьяно. Невероятно, и родинка под правым глазом… Такого не бывает, но факт налицо. Чужие друг другу люди не могут быть так похожи.

«У матери первая группа крови была, у отца вторая. И обе – с положительным резусом. А у меня – четвёртая, с отрицательным…» – вспомнил Всеволод Сашины слова, сказанные в квартире на Васильевском острове, последним январским вечером.

Грачёв достал из кармана носовой платок, щедро вымочил его в крови Мамедова. Надо будет обязательно отдать на экспертизу, установить группу и прочие параметры. С Сашкиным происхождением явно нечисто – его ведь привезли с Кавказа. И про азербайджанцев постоянно речь заходила, как будто специально. Сашка пока ничего не знает, и слава Богу. Не хватало ему такого родственничка обрести, пусть даже и мёртвого…

– Я пойду, в сейфе пошарю, – решил Готтхильф. – А вы за теми двумя сходите.

Он извлёк из карманов убитых много интересного – главным образом, оружие, патроны. Потом присоединил к этому богатству связки ключей и обрывки бумаги с записями. – Что, Сева, здорово Мамедов на Сашуню похож?

– Я как раз об этом думаю, – признался Грачёв и спрятал платок. – Но ничего это объяснить не могу.

– Объяснить можно всё, – успокоил Готтхильф. – Вопрос только, как скоро. До чего же скрытная зараза этот Минц! Насколько я знаю, он местный, и с родителями всё в порядке. Откуда они в Питер-то приехали?

– Сашка говорил, что мать его родом из Новой Деревни. Там, около Чёрной речки, их семья держала корову. А Лев Бернардович из Минска. Они на курорте познакомились в тридцать девятом году. Кажется, то ли в Ялте, то ли в Евпатории. Кира Николаева привезла его в деревянный домишко на Нендальской улице. Она тогда даже не знала, что этим спасает Лёву от расстрела.

– А Андрей, помню, говорил, что Сашкину мать якобы подкинули к этим коровникам во время революции. Она вроде как высокого происхождения. Враньё, конечно, но звучит интересно.

Филипп между делом уже открывал многочисленные дверцы сейфа, выдвигал ящички, ссыпал содержимое в кожаный мешок. Особенно порадовали его две находки – ящики с микроплёнками и картотекой. Правда, не побрезговал Обер и другими трофеями, в результате чего его мешок здорово потяжелел.

– Невинная блажь, дань моде, – усмехнулся Всеволод. – Красивая женщина была, конечно, но шире шкафа. Они – поморские рыбаки, а никакие не благородные. Оттуда и корову привели, за рога к телеге верёвкой привязали. И ввела себя Кира Ивановна вовсе не как аристократка. Правда, мы с ней нормально поладили, – заметил Грачёв. – Филипп, ты нашёл что-нибудь?

– Да, и достаточно много. Так вы чего ждёте-то? – Филипп огляделся. – Быстро тащите сюда тех двоих. Я не ручаюсь, что за нами сейчас никто не следит. В этих домиках вокруг много дачников ещё остаётся. До утра, пока не рассвело, полностью управиться нужно. Да ещё успеть уехать подальше…

– Это точно, – согласился Тим. – Пойдём, Всеволод, притащим их. Надо нам тут закругляться.

– А потом ещё оба вымойте физиономии, сами все в крови. И йодом помажьтесь, чтобы не загноилось, – распорядился Готтхильф. Он сначала смотрел сердито, но потом вдруг рассмеялся, продолжая обчищать сейф. – Ну что, мужики? Могло бы быть и хуже…

* * *

Свалив на пол в комнате все одиннадцать тел, Тим и Всеволод щедро полили всё вокруг бензином. Филипп отнёс в машину свой кожаный мешок, потом вернулся назад. Грачёв, между делом, удивился, как легко Обер расправился с весьма сложным «медведем», но вслух ничего не сказал.

Филипп подбросил дров в печку, помешал их кочергой. Пламя загудело, и искры полетели из-за дверцы. Одна из них упала в бензиновую лужицу, и пол моментально занялся. Филипп, матюгнувшись, едва успел отскочить. Тим и Всеволод тоже выбежали на улицу. Из всех щелей уже валил дым.

Дверь и окна закрывать не стали – всё равно уже никто не мог оттуда выскочить. Тёмная осенняя ночь разом стала светлой, золотой, и огонь очень быстро прорвал рубероид на крыше.

Они быстро сели в машину, и Готтхильф приказал брату:

– В город, быстро! Там решим, как поступить.

– Разве не к нам? – удивился Крафт, задним ходом выезжая с участка.

– Нет, к нам лучше не соваться. Сейчас три часа, а до утра всё надо полностью закончить. Всеволод, ты оказался в очень сложном положении, – напомнил Обер майору милиции. – Мы-то сами о себе позаботимся. А ты что думаешь делать?

Грачёв, стоял на коленях и, упираясь грудью в спинку переднего сидения, смотрел на Андрея и про себя молился за него. Пылающего дома уже не было видно. Но песчаной дороге, по ямам от высохших луж, мимо садовых домиков, заборов, огородов, деревянных столов и вкопанных в землю скамеек Крафт вывел «Волгу» на шоссе. Тим почему-то был мрачен, и Филипп, который сейчас возился с Андреем, поднял на него глаза.

– Юльку жалеешь? – Он выпустил фонтанчик из шприца с новокаином. – Зря. Тоже мне, трепетная мать! Подруге своей нанесла пять ножевых ранений – очередного любовника к ней приревновала. Ту еле спасли, теперь на инвалидности. Так эта стерва ухитрилась судью замарьяжить. Он и вынес приговор всем на удивление. Дали ей «трояк», и с общим приветом. А тот Дон Жуан вообще условно хотел назначить. Правда, публики побоялся в конце концов, на рожон не полез. Парня своего Юлька на бабку кинула, не видела его уже год, наверное. Всеволод, ты-то хоть не рассоплишься?

– Туда ей и дорога, – кратко ответил Грачёв. – Филипп, давай сейчас к Горбовскому поедем, а?

Обер, по счастью, уже вынул иглу, а то сломал бы её. Андрей начинал понемногу шевелиться, и это очень радовало всех троих. Но нужно было решать, что делать дальше, потому что скрыть ночное происшествие было невозможно.

– Ты в своём уме? – удивился Готтхильф.

– Именно, что в своём, – ничуть не обиделся Грачёв. – Тут же темно, мы могли не все следы затереть. Кровь, конечно, на той тропинке осталась. Сам говоришь, дачники здесь ещё живут. Тоже молчать не станут. Не хватало ещё на нары сесть за всё это! Захар лично меня к тебе отправил, вот пусть и разделит ответственность. А то потом выяснится, что мы малость перебрали. А шеф – я не я, и кобыла не моя. Надо как можно скорее включить его в нашу компанию.

Филипп поил Андрея бренди. Тот уже мог глотать, но век не поднимал, не говорил ни слова. На счастье, ночное шоссе было пустынным, и все гаишники куда-то подевались, иначе у них возникла бы масса вопросов.

– И что ты предлагаешь? – заинтересовался Готтхильф.

– Как раз к четырём мы будем в городе. Захар живёт на Васильевском, на Морской набережной. Дорогу я покажу. Надо ему рассказать всё, без утайки. Я уверен, что полковник ничего предпринимать не станет. Наоборот, он поможет нам выкрутиться. Человек ведь он, а не зверь. Состояние Андрей в комментариях не нуждается. Заодно документы просмотрим, которые ты из сейфа достал. Если Захар сейчас всех нас не арестует, потом он этого не сделает тем более. Огласка будет не в его интересах.

– Что ж, разумно, – одобрит Готтхильф. – Тим, едем к полковнику.

В багажнике «Волги» лежали их автоматы, неиспользованные рожки к ним. А в салоне пахло аптекой, и кругом валялись битые ампулы, рваные упаковки от одноразовых шприцев и ватные тампоны. Обер сосчитал пульс и удовлетворённо откинулся на спинку заднего сидения.

– Сейчас очнётся. Молодец Андрей, как всегда. Да и мы все – фартовые ребята, – добродушно добавил он. – Сейчас надо перевязку на ожог наложить. А то грязь кругом…

Когда Готтхильф принялся за дело, Озирский открыл глаза. Долго, внимательно смотрел по сторонам, потом снова опустил веки и отвернулся. Это было так странно, что Филипп едва не выронил из пальцев марлю.

– Ты меня видишь? Узнаёшь? Как ты себя чувствуешь сейчас?

Андрей снова взглянул в лицо склонившемуся над ним человеку, но не выразил никаких эмоций и ничего не ответил. Улыбка сползла с лица Готтхильфа, и он пришёл в ужас. Препарат мог непредсказуемо повлиять на психику; и Озирский теперь вряд ли останется нормальным. В светлых глазах с постепенно сужающимися зрачками создатель ядов не замечал ни мысли, ни малейшего признака сознания.

– Что? Не узнаёт? Да не может быть! – Грачёв поспешно перегнулся через спинку сидения. – Андрей, ты очнулся? Ну, слава тебе, Господи! Тебе очень больно?

– Севыч?.. – На сей раз Озирский оказался более понятливым. Он несколько раз кашлянул, и голос его окреп. Челюсти Андрея, к огромной радости Готтхильфа, разжались. – Ты откуда здесь?

Андрей повёл глазами на потолок, с молочно-белой лампочкой под прямоугольным плафоном, на покрытые коврами и простынёй сидения.

– Кстати, где я? Мы куда-то едем?

– Едем в город, – просто ответил Грачёв. – Окно открыть? Тебе душно?

– Да, не мешало бы. – Озирский попробовал приподняться.

Он густо зарос, щёки глубоко ввалились. Глаза сделались ещё больше, чем были всегда, а ресницы и упавшие на лоб волос слиплись.

Филипп и Всеволод переглянулись, ничего пока не понимая. Одного из них Озирский признал сразу, другого же словно вычеркнул из своей жизни.

Тим, не оборачиваясь, спросил:

– Ну как, живой? Порядок?

– Да живой он, живой! – растерянно сказал Филипп. – Только не понимаю, почему так странно себя ведёт. Наверное, видеть меня не может после всего. Севку-то, вон, сразу узнал…

Грачёв тем временем открыл окно, помог Андрею сесть. На груди Озирского ярко белел марлевый треугольник, закреплённый полосками лейкопластыря. Снизу, до пояса, Андрей был прикрыт байковым одеялом.

– Голова не кружится? Можешь сидеть? – Грачёв довольно-таки глупо хихикал, но ничего не мог с собой поделать.

– Да могу, могу, успокойся! – Андрей глубоко дышал, оглядывался и никак не мог узнать эту машину. Но глаза его уже смеялись, и болезненный туман в зрачках быстро таял. – Ещё ночь, что ли? Который час?

– Без двадцати четыре. Скоро утро. – Готтхильф взял Андрея за руку. – Давай, я тебе хоть кисти обработаю, чтобы ты ими никого не пугал. Потерпи ещё немного.

Андрей позволил делать со своими руками всё, что заблагорассудится, но по имени Готтхильфа не называл и вообще старался на него не смотреть.

– А банда где? – Озирский всё искал глазами кого-то. – Элеонора, Мамедов, Татарин…

– На том свете, – коротко ответил Всеволод. – Ты курить хочешь? Не вредно ему это будет, а, Филипп?

– Ничего, пусть курит, если тянет. Ты что, обиделся на меня, Андрей? – Готтхильф всё-таки хотел выяснить отношения. – Я не виноват в том, что мой препарат проверяли на тебе. Со мной такого уговора не было.

Грачёв помог Озирскому зажечь сигарету. Тот жадно затянулся, пытаясь разобраться в окружающей обстановке. Потом увидел, что по-прежнему раздет, только прикрыт одеялом, но уже не забрызган кровью. Почувствовав неловкость, он повертел головой, будто бы надеясь увидеть где-то свои вещи.

– А барахло моё где? – спросил Андрей немного погодя. – Чего это я голяком тут сижу?

– Всё в багажнике, не волнуйся. – Всеволод достал ещё одно одеяло. – Пока вот это накинь, если холодно.

Филипп вдруг понял, в чём дело. Набросив на плечи Озирского шерстяной плед, он осторожно заглянул в лицо спасённому им уже во второй раз человеку.

– Андрей, я тебе не кажусь. Ты этого боишься? Так вот, знай – ты действительно свободен. Всё происходит наяву. Мы успели вовремя.

– Серьёзно? – Андрей, по своему обыкновению, озорно улыбнулся. – Но всё-таки я тебя пока узнавать не буду.

– Значит, от тебя требовали сдать агентуру? – уточнил Филипп.

– Да, разумеется. Но ты веришь, что этого не случилось? Вы все верите?

– Ещё бы не поверить! – фыркнул Грачёв. – Уж нам ли тебя не знать. Раз дело до препарата дошло, значит, другими способами они ничего не добились.

Тим вдруг затормозил, притёр машину к обочине и повернулся к Андрею:

– Меня ты, надеюсь, тоже узнал? Как бы мне тебя так обнять, чтобы больно не сделать? Даёшь же ты – такое вытерпеть!

– Ерунда, – залихватски заявил Андрей. – Детский лепет. Ты брату щёку-то йодом намажь, а то она уже покраснела, – сказал он Готтхильфу. – Вы оба можете ничего не опасаться. Только вот жаль, что самого Ювелира там не было.

– Ничего, и до него доберёмся, – утешил Филипп. – Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Я на полпути никогда не останавливаюсь. К тому же, свой долг перед тобой понимаю. Мало того, чтобы всё это случилось из-за меня, так ещё и препараты мои же использовали. Адская комбинация какая-то! Я прошу прощения, хотя ни в чём не виноват. Тим, езжай, потом будешь свои эмоции выражать. Нам надо успеть на Васильевский, пока не рассвело окончательно.

– Так что, вы их всех хлопнули? – Озирский стянул плед на груди. – А я ведь совсем ничего не слышал. Долго хоть перестреливались? – Андрей заёрзал, как мальчишка, увлечённый интересным рассказом.

– Да не очень, – скромно признался Всеволод. – За нас сработал фактор внезапности. Мы очень боялись, что в последнюю минуту успеют расправиться с тобой. Ведь один выстрел – и все наши усилия насмарку. Но нет, обошлось. Значит, суждено тебе ещё пожить, друг любезный. Только больше не лазай к чёрту в зубы.

– А вот и полезу! – Андрей с очаровательным нахальством взглянул на Грачёва. Но вдруг улыбка его погасла, а глаза потемнели. – Вспомнил сейчас, только что… Аркадий! Севыч, ты знаешь, что Калинин погиб? Как же я мог забыть про это? Наверное, зелье в голову ударило. И всех этих, парня с девчонкой… Мы с ними на улице Декабристов встречались. Тоже прикончили как свидетелей. А меня захватили уже в Белоострове, в фургоне, около участка. Кольнули чем-то в шею, да ещё и газ распылили. Конечно, я был идиотом, потому что Антона Аверина давно нет в живых. Я имел неосторожность обнадёжить профессора, основываясь на ложных сведениях. Как теперь встречусь с ним, даже думать не хочу. Столько народу угробили, падлы! Кстати, Наталья, моя бывшая жена, тоже погибла.

– Наталья погибла? – встрепенулся Всеволод. Он как раз прижигал йодом неглубокую рану на щеке. – Я этого и ожидал. Предлагал ей переночевать на Литейном, пусть даже в камере. Между прочим, она тебя в конечном итоге и спасла. Прибежала вчера вечером ко мне и всё рассказала. Ей Лобанов, могильщик, велел передать, что тебе грозит смертельная опасность. И что Антон Аверин давно убит, к сожалению. Только она назвала другое время – одиннадцать часов. А вы встретились в десять.

– Да, в самый последний момент время изменили. Наверное, уже узнали, что Наталья побывала на Литейном, – заметил Андрей. – А мы с Лобановым вчера утром наедине куликали. Что ж он мне тогда-то всё не сказал? Ведь предлагал выдать какую-то тайну в обмен на послабление по делу о тайниках. Я не согласился, о чём теперь жалею. Не так из-за себя, как из-за других. Можете не верить, но мне Наташку жалко, не говоря уже об Аркадии. Лобанов, правда, днём ещё раз хотел меня увидеть, да не вышло. Швейцар из «Дружбы» говорил – прибегал Мотя, просил о встрече. Совсем никакой был. Наверное, за ним уже по пятам гнались…

«Волга» как раз завернула с Кировского проспекта на Большой – они ехали уже по Петроградской. С тем, что от Горбовского ничего нельзя скрывать, согласились все, включая Андрея.

– У Наташки засаду устроили. Хотели ливер ей вывернуть за то, что предупредила. Да она в последний момент с балкона сиганула – чтобы не мучиться. Красавица ведь баба, сладкий кусок, а так нелепо жизнь загубила. Севыч, зажги мне ещё одну сигарету…

– Могу тебя обрадовать, – заметил Готтхильф. – Аркадий Калинин жив. Вчера ребятам Ювелира явно не везло. А мы шли на святое дело. И Бог был с нами. Аркадия в Военно-Медицинскую академию увезли, так что вытащат. Действительно, его хотели завалить. Но сплоховали, и не сделали контрольный выстрел. Наверное, кто-то помешал. Там много собачников гуляет.

– Жив?.. Аркадий жив?! – Андрей не верил своим ушам. – Ребята, да вы просто потрясающие молодцы! Значит, в Академию отправили?

– Да, врач «скорой» прямо при нас запрашивала. Мы сейчас на квартиру приедем и всё узнаем, – пообещал Всеволод. – Ты-то как чувствуешь себя после всех этих кошмаров, Андрюша? Я когда тебя там, в «баньке», увидел, чуть не вольтанулся. У меня было такое чувство, что я убиваю бешеных собак. Но ведь собаки никогда ты такого не сделали! Я понимаю, как тебе больно. Не хочу даже вспоминать, чтобы снова тебя не травмировать. Мы, вроде, не барышни кисейные, а поначалу остолбенели. А ты всё это вытерпеть сумел, да ещё никого не сдать! За что мне такая честь? Я был сыном героя, братом героя, а теперь чувствую себя ещё и другом героя…

– Вот! – перебил Готтхильф. – А говорят, что в наше время люди измельчали. Андрей, может, тебе ещё один укол сделать? Обезболивающий?

– Да нет, не надо. Меня на десять лет вперёд накололи этой ночью, – с досадой сказал Озирский. Он устал от разговора и тяжело дышал. На верхней губе у него выступили росинки пота. – А вот что стыдно мне, то действительно! Они сумели обмануть меня, заманить в ловушку, и это – громадный минус. К тому же, придётся сообщить профессору о смерти его сына…

– А профессору твоему нужно было отпрыска нормально воспитывать! – разозлился Готтхильф. – Почему его ошибки другие люди такой ценой должны исправлять? Ты не виноват в том, что это семейство под грозой на горе оказалось, хотя могли бы и в дом уйти. Казалось бы, должны знать правила безопасности, а не вести себя, как глупые дети. И не ты заставлял парня с наркобарыгами дело иметь. Между прочим, он этим баловался ещё при жизни своих родственников. Мужиками надо быть – и отцу, и сыну. Мы с Тимом, вон, вообще без родителей остались, а никого своими проблемами не грузили. Никто Аверину ничего не должен, а ты – особенно. Что ты сделаешь, если цыган пырнул его сына ножом, а Лобанов закопал в общей яме? Пусть на колени перед тобой встанет, что ты вообще в это дело вписался!..

– У меня другое мнение, но спорить с тобой не буду, – примирительно сказал Андрей. – Но ведь и за тебя очень страшно. Ведь Уссер жив, а по его племяннице можно судить, что это за фрукт. Сволочная баба! И этот белый халат, лицо, как на образах… – Андрей стряхнул пепел в окно. – Севыч, скоро до Захара доберёмся?

– Подъезжаем. – Грачёв выглянул в окно. – Хорошо, что сегодня суббота, и людей на улицах меньше обычного. Да и Захар гарантированно дома, если только на даче не заночевал.

– Хотелось бы застать его, конечно, – спокойно сказал Готтхильф, посасывая очередную сигарету. – Мне тоже ясность нужна. Если договоримся, легче будет работать. У нас с Тимом ещё Ювелир на очереди. Надоел мне, признаться, хуже горькой редьки. Зря спас его тогда от рака. Так ведь кто же знал, как потом расклад ляжет…

– Тим, поворачивай на Наличную, потом – на улицу Нахимова, – скомандовал Грачёв. Он наклонился к лобовому стеклу, прищурился. Небо над заливом быстро светлело. – Там корпус трудно найти, так что я буду показывать.

* * *

Приглушённый свет лампы с зеленоватым абажуром делал комнату похожей на подводное царство. В кабинете Захара Горбовского сидели Филипп и Тим – по-прежнему в форме, но без шинелей. Готтхильф полировал ветошью свои лакированные сапоги, которые вымазал в огородной грязи. Рядом, на журнальном столике, лежал блокнот покойной Элеоноры Келль, но Филипп пока не нашёл времени, чтобы в него заглянуть.

Тим драил свою обувь старым «Литератором», который дала ему Леокадия Леонидовна. Грачёв привалился боком к столу, вытянув вперёд ноги в кожаных штанах и в высоких, почти до середины икры, итальянских кроссовках.

Сам же Захар Сысоевич, накручивая на кулаки конец пояса, перетягивающего домашний халат, расхаживал по комнате. Он то и дело натыкался взглядом на замшевую кобуру с «вальтером». Она лежала тут же, на диване. Потом, совладав с собой, полковник остановился, шумно вздохнул. Он наконец-то принял решение, и теперь не знал, вывезет ли на сей раз кривая.

– Да-с, хлопцы, учудили вы историю! – протянул Горбовский, ругая себя последними словами за данный Грачёву совет. – Что теперь делать будем, а?

– Решайте вы, товарищ полковник. – Грачёв полез за сигаретами «Салем».

Все закурили, после чего перешли к обмену мнениями.

– Запутались мы с вами, не находите? – продолжал Захар, глядя через окно на залив.

– А что делать было? – парировал Филипп. – Надо раз и навсегда решить, что для вас дороже. Жизнь Андрея не может цениться ниже, чем буква инструкции.

– Я тоже так считаю, – согласился Грачёв. – Мы действовали в соответствии с обстановкой, а потом рассказали вам всё, как на духу. Последнее слово за вами, Захар Сысоевич. К тому же, погибли одиннадцать бандитов, о чём тоже плакаться не стоит. Они всё равно закончили бы так. А Андрей спасён, как видите. Ради этого, собственно, мы и кооперировались с Филиппом.

– Не могу привыкнуть к вашему маскараду, – признался Горбовский. – Спросонок вообще ничего не понял. Вроде, и не пил вчера, а заглючил. Стоят два фашиста, в натуре! И с ними – Севка, да ещё и Андрей в двух одеялах! – Горбовский взял со стола диктофон. – Всеволод Михалыч, друг мой любезный, скажи-ка по совести… Каким образом люди Ювелира записали ваш с Андреем разговор, прямо на Кировском, да ещё ночью? Когда тебе успели «жучок» поставить, не вспомнишь?

– Знай я ответ на этот вопрос, вчерашнего не случилось бы! – с невыразимой болью ответил Грачёв. На его заросших иссиня-чёрной щетиной щеках медленно вспухли желваки. – Я не меньше вашего потрясён услышанным. Ещё перст Божий, что ни я. ни Андрей не назвали имя агента, не упомянули посёлок Песочный.

– Этого Уссеру за глаза и за уши хватило бы! – согласился Готтхильф. – Всеволод, я тоже хочу разобраться. Ты разве домашних не предупреждал, что, если кто-то чужой находится в квартире, нельзя с него глаз спускать? За любым водопроводчиком надо следить по крайней мере вдвоём. Может зазвонить телефон, как это часто случается. Хозяин идёт снимать трубку, а тем временем микрофон уже установлен.

– Я тысячу раз всех предупреждал! – Всеволод сжал окурок в побелевших пальцах. – Ни мачеха, ни её мать маразмом пока не страдают. Они вполне осознают важность моей работы.

– Ещё у тебя дома кто-нибудь есть? – спросил Филипп, меланхолично счищая брызги грязи со своих галифе.

– Сестра, ей почти семнадцать лет.

– Она может прошляпить такое дело? – настойчиво интересовался Обер.

– Вряд ли… Ни с какими водопроводчиками и электриками она дела не имеет, да и дома почти не бывает, особенно в последнее время. Мама Лара вообще оберегает Дашку от жизни. Чтобы великая пианистка да вдруг мастера вызывала, общалась с ним… Ни в коем случае! Дашенька выше этого. Она на облаке живёт.

За окном, едва не ударяясь о стёкла, с истошными криками носились чайки. В светлеющем небе мелькали их белые крылья и чёрные головы с разинутыми клювами. Свинцовые воды с белыми гребешками накатывались на берег из неоглядной дали Финского залива. Где-то на горизонте медленно плыл длинный сухогруз.

В кабинет вошла Лика, тоже в халате до пола, с перекинутой через плечо косой. Все разом повернулись к ней, а сама хозяйка с опаской поглядывала на Филиппа с Тимом. Их форма вызывала у Лики тихий ужас.

– Как там Андрей? – Захар встал и взял жену под локоть. – Получше ему? Наверное, в больницу нужно ехать. Только вот что там говорить, пока неизвестно. Они же сразу телефонограмму дадут. Надо хотя бы всем нам между собой столковаться, чтобы в лужу потом не сесть.

– У него температура ползёт, – всё так же испуганно ответила Лика. – Десять минут назад была тридцать семь и восемь, а сейчас уже – тридцать восемь и три. Андрей меня попросил вас всех к нему позвать.

– Давайте-ка, сходим! – решил Горбовский.

Лика пропустила всех через маленький коридорчик в другую комнату, а сама ушла в ванную стирать бельё, включила машину.

Озирский лежал на софе Леонида Горбовского, который сейчас служил в Москве, в роте почётного караула. Его куртка висела рядом, на стуле, а туфли стояли на паласе. Андрей вовсе не был опечален. Наоборот, когда все вошли, он сел, прислонившись спиной к пёстрому ковру, занимающему всю стену комнатки. Рядом с постелью горел торшер под шёлковым оранжевым абажуром.

– И чего вы меня сюда уложили? – Он быстро вытащил из-под мышки термометр и сунул его в футляр. – Я уже не достоин с вами разговаривать?

– Сколько набежало? – подозрительно спросил Готтхильф.

– Тридцать восемь и шесть, – ответил Всеволод, достав градусник. – А куда тебя, интересно, нужно было класть в таком виде? Или ты скажешь, что это всё пустяки?

– Надо всё-таки в больницу съездить, провериться. – Филипп похлопал Андрея по локтю. – Я не могу поручиться, что с тобой сейчас всё в порядке. Повышенная температура – реакция на ожог и на инфекцию, внесённую гвоздями. Ну, и Г-50 тоже свою роль сыграл. Пусть тебя, от греха подальше, обследуют.

– Всё равно сбегу, Обер. – Андрей нетерпеливо дёрнулся. – Я чувствую себя абсолютно нормально. Температуру в один момент собью, и нечего панику поднимать. От меня в больнице всегда одни проблемы. Кроме лечения, нужно обеспечивать ещё и охрану. Нервные врачи – это опасно, не находите?

– То-то ты с простреленной грудной клеткой на шестой день сбежал, а на седьмой у тебя температура сорок! – Захар погрозил Озирскому пальцем. – На то они и врачи, чтобы лечить, а охрану мы обеспечим. Если всё будет нормально, тебя выпишут быстро. А о том, чтобы я тебя такого из своей квартиры выпустил, не может быть и речи. Ещё неизвестно, какова будет реакция на отраву. Когда я в «Кавказском» принял препарат «Г»… Какой номер? – обратился Захар к Филиппу.

– Третий, – хмуро ответил тот.

– Да, Г-3! – даже обрадовался Захар. – Так потом меня качало дней десять. Пришлось в отпуск срочно идти, и после ещё капельницы ставить. Так что. Андрей, не пререкайся. Лучше потолкуем по делу. Ты знаешь, что ваш с Севкой разговор в ночь на тринадцатое сентября от корки до корки записали на диктофон? Вы с ним где встретились тогда?

– Мы вместе приехали от станции Новая Деревня. Я как раз из Песочного возвращался, – Андрей покосился на молчаливого Готтхильфа. – Севыч меня и привёз к себе в квартиру. Потом мы пошли в его комнату… Мужики, дайте прикурить, а то у меня пальцы не гнутся. Ага, спасибо… Так вот, я могу уже объяснить, каким именно образом это получилось.

– Ты можешь объяснить?! – опешил Захар.

Всеволод даже икнул от неожиданности:

– Ты что, знаешь? Тогда почему не сказал мне?

– Потому что тогда я не знал, – пожал плечами Озирский и сморщился от боли – теперь он мог это себе позволить.

– А когда выяснил-то? – недоумевал Горбовский.

– Сегодня ночью, от самой Элеоноры Келль. Она же не предполагала, что я уйду оттуда живым, а потому разоткровенничалась. Агент Ювелира записал с помощью усилителя нашу беседу через стенку. Всё очень просто.

– Через стенку? – Грачёв задумался. – Каким же образом? С одной стороны там Дашкина комната, с другой – вообще чужая квартира. Оттуда, от соседей, что ли? Через капитальную стену?

Андрей помрачнел, не решаясь сказать то, что должен был сделать общим достоянием. Сигарета дымилась в его сведённых пальцах, и пепел сыпался на бинт. Тим подставил Андрею каменную розетку с книжной полки Леонида Горбовского.

– Ты меня, Севыч, прости, что я вынужден такие вещи говорить при посторонних. Келль сказала, что твоя сестра запросто водит к себе в постель ребят из кафе «Бродячая собака». Я. право, даже не знаю, ходит ли она туда.

– Ходит! – сквозь зубы процедил Грачёв. – Прямо-таки не вылезает. Гений непризнанный, мать её!..

Кулаки его с хрустом сжались, щека задёргалась.

Горбовский поспешил вступиться:

– Севка, спокойнее, не хипишись!

– Я ещё раз прошу прощения. – Андрей снова сунул сигарету в рот. Он выглядел непривычно сконфуженным, поникшим. – Ювелир подложил к ней своего человека. И тот, валяясь на тахте с Дарьей, сделал запись через некапитальную стену. Может быть, Нора врала? С неё станется, так что особенно не заводись. Это может быть провокация.

– Это – не провокация! – Грачёв усмехнулся так, что всем стало не по себе. – В данном случае я племяннице Уссера верю. Я её убил, но, к сожалению, не смогу то же сделать с Дашкой…

– Севыч, не зверей! – Озирский, забыв о том, что ему нельзя двигаться, обеими руками схватил друга за плечи. – Я вижу, что ты уже невменяемый. Я бы ни за что не сказал об этом, касайся дело только тебя и меня. Кстати, я хочу продолжить…

– Сколько мужиков-то было у Дашки? Элеонора не уточняла? – Грачёв дрожащими руками разорвал пачку «Салема», и сигареты просыпались на палас.

– Севка, прекрати, ты безумен! – Андрей спустил ноги на пол. Захар и Тим бросились укладывать его обратно.

Филипп же тихо сказал Грачёву:

– Бог мой, как же я тебя понимаю!..

– Докурилась, кобыла, дошлялась по ночам в кабаки! – Кривая усмешка так и приклеилась к сведённым судорогой губам Всеволода. – Мама Лара святая женщина, она же умрёт на месте! Это где же видано, чтобы здоровая девка, метр семьдесят ростом, ни к чему в доме пальцем не прикасалась? Я и матери её, и бабке говорил, чтобы у Дашки хоть какие-то обязанности в семье были…

Грачёв вскочил со стула. Подошёл к трёхстворчатому окну. За стеклом разливалось пасмурное осеннее утро. И тоже летали чайки.

– Ведь даже шмотки свои не постирает… Ах, она ручки испортит! Ах, она – наша надежда! Она и так, бедненькая, устаёт. Сиротка несчастная, у неё нет отца, так пусть погуляет. Когда он был жив, Дашка по струнке ходила. Теперь распоясалась, и сиротство для неё, как блаженство. Косметика вся из коммерческого, а сама копейки в дом не принесла. Мать с бабкой ласточке своей то и дело деньги дают на всякую ерунду. От переутомления начала бандитов постель водить… – Всеволод прижался лбом к стеклу, будто хотел его выдавить. – Вы как хотите, а я её прикончу, лярву!

– Не вздумай! – Андрей, зная друга, всерьёз воспринял угрозу. – Не стоит того эта история. Ну, с кем не бывает? Ошибки молодости, и только. Она же не специально его привела.

– Ещё бы специально! – прорычал Грачёв. – Тогда бы я даже тебя не послушал! Но как можно простить её после всего, что с тобой приключилось? Конечно, ты можешь ей грех отпустить – твоё право. Претерпев муки, ты проявишь благородство и спустишь всё на тормозах. Но если бы кто-то из нас тогда назвал Филиппа по имени? Тогда им с Тимом тоже была бы хана. И их семьям, между прочим, а там двое детей. Кроме того, сам факт наличия уссеровского шпика в постели моей сестры о чём-то говорит? Нет, даже не моей, а сестры Михаила Ружецкого! Дочери самого Сириуса! Уссер проиграл ему в восемьдесят шестом, а сейчас победил. Именно так я это и воспринимаю. Да вся «малина» Питера будет на меня теперь пальцами показывать. Имя этого парня Элеонора не назвала?

– Нет, к сожалению.

Озирский очень переживал и не знал, куда девать глаза, руки. Кроме того, изнутри его тело сжигал жар, и на лбу то и дело выступала быстро высыхающая испарина. Забинтованной ладонью Андрей прижимал к груди повязку и с трудом сдерживал кашель.

– Тогда я это узнаю. – Филипп вынул блокнот. – А пока не мешало бы накоротке вот с этим ознакомиться. Андрей, ты и вправду ничего не слышал? Ни выстрелов, ни криков? Да там так вороны орали, что мёртвого подняли бы…

– Значит, я был мертвее мёртвого, – глухо сказал Андрей. – Дело в том, что после первой инъекции я ясно увидел твой дом в Песочном. И сумел сообразить, что ещё чуть-чуть – и реальность перестанет для меня существовать. Тогда я все мысли сосредоточил на одном – на противодействии дурману. Мысли уже путались, но всё же удалось сбросить наваждение. Минут пять судорог, потом – проливной пот – и я смог двигаться. Видения пропали. Боль была такая, что раскалённый утюг – ерунда по сравнению с ней. А когда Элеонора вколола вторую дозу, я вырубился моментально. И, представьте себе, очутился на концерте в школе. Это было накануне седьмого ноября шестьдесят седьмого года. Тогда широко отмечали пятидесятилетие революции. Мне было десять лет, и я пел «Орлёнка». Долго репетировал, помню, очень волновался. Потом пришлось на «бис» несколько раз выходить с этой песней. Так вот, почему-то я вернулся туда, на сцену. Стоял в белой рубашке, с пионерским галстуком. Помните, там такие слова? «На помощь спешат комсомольцы-орлята, и жизнь возвратится ко мне!» Именно эту фразу я и спел в беспамятстве. Как будто почувствовал, что меня выручат. Или кто-то утешить хотел – дед, например.

– И никого из агентов больше не видел? – удивился Готтхильф.

– Нет. Ни первого, ни второго.

– Ты имеешь в виду человека в окружении Стеличека? – догадался Филипп.

– Да, именно. Мамедову и его подруге были нужны именно эти имена. Видимо, хорошо Митю тогда мы пощипали, – ухмыльнулся Озирский.

– Да уж, я знаю, что Инопланетянин ночами не спит, подушку грызёт, – подтвердил Готтхильф. – У него уже паранойя развилась. Конечно, понять можно. Действует «крот» в ближайшем окружении, а кто – непонятно. Я, конечно, не имею права задавать такие вопросы, но всё же интересно. Кто слил тебе эти автобусы?

– Вдова Сакварелидзе Арина. Но это – между нами. Я не могу отказать тебе – ведь ты спас меня уже дважды, – сурово сказал Андрей. – Она сделала это только лишь из любви ко мне, а не по каким-то другим соображениям.

– Я очень обрадовался, когда Зураба прикончили, – немедленно отреагировал Филипп. – И, уж поверь, Мите радеть не стану. Мы с ним смертные враги. И когда-нибудь наступит развязка. Дядю он мне, разумеется, не простит. Но и я, сложа руки, сидеть не стану. Как там получится, один Бог знает. Авось, и на сей раз Он поможет. – Филипп постучал по краю письменного стола. – А что касается Сакварелидзе, то это был настоящий злой гений. Его мозг просто фонтанировал разнообразными пакостными идеями. Он держал под каблуком Тер-Микаэльянца, номинального главаря этой группировки. А сам постепенно всё прибирал к рукам. Они ведь кузенами были, как мы с Тимом – сыновья родных сестёр. Разумеется, все средства в семье оставались по-любому, кто бы ни оказался наверху. Но Зураб просто характером гораздо сильнее Ншана был. А изображал его подчинённого – просто для прикола. И ещё для того, чтобы тень на плетень навести. Денег и наглости у Зураба хватило бы на то, чтобы весь базарный пирог сожрать. Для того и оружие закупали в огромных количествах. Вот. Всеволод, говорил я тебе – всё зло от баб! Сакварелидзе это с блеском подтвердил. Никто его не мог зашухерить, а собственная жена подвела под монастырь.

Готтхильф раскрыл блокнот Норы Келль, а Крафт с тревогой посмотрел на часы.

– Филипп, нам нельзя днём разъезжать в таком виде. Кроме того, у нас шинкари в багажнике. Ты об этом подумал?

– Сейчас поедем! – махнул рукой Обер. – Смотаемся ненадолго на Невский. – Он поймал вопросительный взгляд Захара. – Ювелира нельзя в живых после этого оставлять. Наступил змее на хвост – руби её надвое…

Филипп говорил, а сам читал записи, и постепенно менялся в лице. Горбовский, заметив это, заглянул через плечо Филиппа с серебряным погоном. Потом стал читать вслух, поднимая брови всё выше и вытирая лоб носовым платком.

– «После пяти минут полной обездвиженности внезапно risus sardonicus, сардонический смех», – перевёл Филипп с латыни.

Андрей, откинувшись на подушки, слушал очень внимательно. Грачёв, жадно дыша морским воздухом через открытую форточку, никак не мог прийти в себя после разоблачения сестры. Он не ручался, что, когда увидит Дарью, совладает с собой и не совершит непоправимое.

– «Тонические судороги, по 10–15 секунд в течение семи минут с короткими перерывами. Зрачки расширены, но реакция на свет сохраняется. Мышечная гипертония, сухожильные рефлексы снижены. Сознание сохраняется. Дыхание поверхностное, учащённое. На восьмой минуте проливной пот, расслабление мышц, постепенное сужение зрачков. Температура субнормальная, тахикардия (100–110 уд. в минуту). При наличии опостотонуса и судорожного сокращения мышц живота переломов костей и разрывов мышц не произошло (в отличие от образцов Д.Д. № 5). Судороги дыхательных мышц, мышц глотки и гортани к асфиксии не привели (летальный исход у образца В.К. № 9). Результат опыта отрицательный. Целесообразно повторить инъекцию. Образец А.О. № 1 обладает всеми качествами, которые необходимы для проведения дальнейших исследований. Его хватит надолго…»

Больше записей не было. Филипп поднял голову, хотел что-то сказать и не смог. Его челюсти сжались, будто он попробовал собственного зелья. Пот тёк по лицу, капал с подбородка на мелованный лист блокнота, испещрённый красивым женским почерком с завитушками. В отличие от прочих медиков, Элеонора писала разборчиво.

– Андрей… – Готтхильф проглотил слюну. – Ты всё рассказал? Ничего не утаил?

– До главного я так и не могу добраться – вы всё время меня сбиваете с мысли. – Андрей завернулся в одеяло. Его трясло, и на щеках расплывались малиновые пятна.

Захар заметил это и решительно встал со стула.

– Сейчас же звоню в «скорую»! Андрей, ты можешь хоть разорваться, но я вынужден сделать это. Совсем с ума сошёл – такое скрывать! Чего она тебе наколола, неизвестно…

– Захар, мне не хочется объясняться под протокол. По крайней мере, в ближайшее время. Тем более что дело связано с массовым убийством, поджогом дома и всем таким прочим. Если бы меня избавили от дачи показаний, то я, возможно, согласился бы ехать в больницу.

– Ты имеешь право попросить не возбуждать уголовное дело. Тем более что все виновные уже погибли. А кто их прикончил, ты, находясь без памяти, не видел. Ответчиков нет в живых, а потому допрашивать тебя так уж срочно никто не станет. – Горбовский высунулся в коридорчик. – Ликушка, солнышко, дай телефон. Минутку, – он повернулся к своим гостям. – Если Сысой, мой младший, к себе не утащил, жена сейчас принесёт.

– Так что же у тебя осталось главное? – напомнил Грачёв, подсаживаясь к Озирскому.

Филипп уже стоял, расстегнув ворот чёрного, с серебром, кителя, и читал другие записи Элеоноры Келль, относящиеся к Андрею. От аккуратных строчек, изобилующих медицинской терминологией, веяло тёмным ужасом.

– Али Мамедов предупредил, что, если я не признаюсь, буду отправлен в какую-то лабораторию, в область. Там, по его словам, Элеонора с компанией проводили эксперименты на живых людях. Все препараты, синтезируемые подпольно, они считают нужным испытывать на «брёвнах». Так называются подопытные люди на японском спецжаргоне. Немцы называли их «мышами».

– Да что ты говоришь?! – Захар застыл с телефонным аппаратом в руках. – Ты не перепутал? Это точно?

– Точно. – Андрей потерял последние силы и теперь лежал пластом. – Я только под твоё честное слово соглашаюсь ехать в больницу. А там я никаких показаний не дам, слышишь? И всех вас попрошу никому лишнего не рассказывать.

– Уж как-нибудь, – проворчал Филипп. – Пожалуйста, Захар Сысоевич, что творится в наше время! Вам бы не старых мундиров бояться, а новых врачей-убийц!

– Прямо голова разрывается. – Горбовский потёр лоб ладонью. – Андрюш, что же это за опыты на людях? И ведь даже нигде не промелькнуло ни разу…

– Потому, что оттуда не было выхода, – объяснил Озирский. – А с Норой работали только доверенные люди. Мамедов сказал, что разные препараты, в том числе и «Г», вводят людям, неизвестно как туда попавшимся. Вероятно, кто-то из потеряшек может там отыскаться. Мамедов хвастался, что материала у Норы предостаточно. Люди сейчас пропадают пачками, и никто их толком не ищет…

Андрей слабо поморщился, и Тим наклонился к нему.

– Голова болит?

– Да, что-то сильно вдруг застучало.

– Вызывайте врача! – Филипп сжал губы, чтобы не сорваться на крик. – У нас с Тимом ещё куча дел, так что мы откланяемся. Насчёт лаборатории в области я постараюсь выяснить в самое ближайшее время. Через два часа или чуть позже сообщу результаты.

– Чёрт, как громко шуршат шаги по полу! – Озирский прикрыл ладонью воспалённые глаза. – Никогда раньше не подозревал, что это так мучительно.

– Менингеальный синдром, – сразу же определил Филипп. – Поезжай немедленно в больницу. Тебя тошнит, я вижу? Ничего, пройдёт! Моя терапия, как правило, помогает. Пусть тебя обследуют, подержат под капельницей, если надо. И всё будет о'кей. А мы побежали – время не ждёт!

– Захар Сысоевич, думаю, что этим делом надо плотно заняться, – Всеволод указал на блокнот. – Филипп, разреши, я возьму его себе. Надо бы затребовать сведения по всем бесследно исчезнувшим людям. Особенно в тех случаях, когда имеется подозрение на убийство, а труп не найден. Саламатины, Исаева, возможно, ещё кто-то. Очень может быть…

Горбовский тем временем уже нажимал кнопки на аппарате, а Всеволод листал блокнот. Перед его глазами прыгали чёткие, без единой помарки, строчки. Он словно опять стрелял в эту страшную женщину с прекрасным лицом Мадонны, и никак не мог её совсем прикончить.

– Филипп, ты глянь, как будто в поликлинике писала! «Ожог 3–4 степени. От двух до пяти процентов поверхности кожи. Частичное обугливание тканей. Поражённая поверхность слегка влажная, рыхлая клетчатка в зоне ожога и по периферии, отёчна. Резкое расширение зрачков. Учащение пульса до 100 ударов в минуту, хорошее наполнение. Дыхание частое и поверхностное. АД после кратковременного повышения в норме. Слабое подёргивание нижнего правого века. Видимой реакции на боль нет при сохраняющейся восприимчивости. Двухстороннее кровотечение из носа. Прекратилось через пять минут…»

Захар отвернулся от телефона.

– Сказали, что сейчас приедут. Ничего, выскочим как-нибудь. Андрей всех заставит плясать под свою дудку, в том числе и врачей.

– Всё, времени больше не остаётся. – Готтхильф стоял у софы в своем злополучном мундире. – Андрей, счастливо тебе вылечиться. Ни о чём не думай, я берусь всё уладить. Документы из сейфа в «баньке» оставляю здесь. Да, Захар, вас можно поздравить с повышением?

– Больше месяца уже прошло, а я закрутился и забыл. Даже в семье не обмыли мои звёзды, – признался Горбовский. – Спасибо за поздравление. Будем стараться.

– Картина маслом! – Андрей, несмотря на немочь, по достоинству оценил юмор. – Обер поздравляет оберста, то есть полковника. Единство и борьба противоположностей.

– А я здесь подожду результатов. – Грачёв удобно расположился в кресле. – Домой идти совершенно не хочется, да и документы надо посмотреть. Когда Филипп всё выяснит, нам будет, с чем ехать на Литейный…

* * *

Утро нового дня выдалось не таким жарким, как прошедший вечер. Купол Исаакия и шпиль Адмиралтейства обволокло пепельным туманом. Листья в садике около поворота на Невский, тихо шурша, опадали и терялись в той же самой плотной дымке. Людей на улицах было совсем мало – они блаженно отсыпались после трудовой недели. Теперь «Волгу» вёл Филипп, а Тим дремал на заднем сидении. Они были всё в той же форме, и как будто не придавали этому значения. Впрочем, переодеться было всё равно не во что, и потому братья просто позабыли об этом.

Филипп, глядя на плавающие над Невой клочья тумана, уже в который раз обдумывал свой план. Он успел выкурить десять штук «Винстона» за то время, что они ехали от Морской набережной до Невского проспекта, и теперь голова гудела, как барабан. Безумная ночь, скрываемое волнение, чрезмерная доза никотина – всё это приводило Готтхильфа в какое-то странное, почти что просоночное состояние. Он видел себя. Тима, их машину, весь Невский как бы со стороны и сверху, что могло повредить в самом скором времени.

Совершенно некстати захотелось есть, и в желудок вгрызлась боль. Филипп пожалел, что бистро «Невский, 40» сейчас не работает, и откроется только в двенадцать. К тому же, охранники Уссера, как правило, заседали там, а не торчали, как сейчас, у тела. Не повезло ребятам – придётся их тоже мочить. Ни одного свидетеля нельзя оставлять, особенно в таком деле – это Обер знал твёрдо.

Проехав Мойку, Филипп встряхнулся. Он снова вспомнил о блокноте, оставленном у Грачёва, и одурь моментально пропала. Его словно обожгло изнутри, кровь прилила к щекам. Вот уж верно говорят – «Не рой яму другому, сам туда свалишься!» Обер едва не погорел из-за собственного препарата. Опять ему помог Бог, спасла фамилия.

Но и сам он не оплошал, потому что чуть менее двух лет назад, в крематории, сделал верную ставку. Любой другой человек на месте Андрея Озирского, более слабый морально и физически, сдал бы агента в «баньке». И каюк бы тогда с петухами, как сказал Грачёв. И им с Тимом, и их семьям…

Ярость и обида душили Обера из-за того, что именно Андрей, один из немногих, кто был по-настоящему дорог ему, использовался как «бревно». То, что с ним делали, лишь сначала можно было назвать пытками. Потом же издевательства, благодаря Норе Келль, приобрели совершенно другой смысл. Нужно было выжечь эту заразу, вырвать с корнем как можно скорее, чтобы никогда больше Готтхильфа так не мучила совесть. Он должен был сделать так, чтобы препараты «Г» никогда больше не использовались так, как в «баньке» и где-то далеко в области, в непроходимых болтах.

Да, Филиппу грозила реальная опасность в том случае, если бы Ювелир уцелел, но он об этом сейчас не думал. Оглядываясь, не узнавая посеревшего Спаса-на-крови и Казанского собора, раскинувшего полукружье своих стен справа по ходу «Волги», всё вспоминал записи покойной дьяволицы. Она была уверена в полной безнаказанности, в сказочной неуязвимости, и потому беззаботно откровенничала со своими жертвами.

– Его хватит надолго… – пробормотал Обер, чуть не прокусив губу.

Когда они трое вчера мчались вот в этой «Волге» к Белоострову, у них и мысли не было о таком развитии событий. Значит, не смерть грозила Андрею, а жуткая перспектива стать подопытным животным. Прав был покойный Мамедов – никто сейчас людей не ищет. Никто. Нет ни возможностей, ни желания. К тому же, безотказно действуют два самых древних, как мир, способа заткнуть рты людям – смерть и страх. Кто не поддаётся на угрозы, тот погибает.

Ювелир думает, что всё равно выйдет сухим из воды, потому что ни один человек в городе не посмеет поднять на него руку. Жаль, что там, на «третьей квартире», у Филиппа не будет возможности вести такие же записи, как вела Нора Келль. Вот уж интересно было бы запечатлеть реакцию Семёна Ильича, когда ему приставят дуло к сердцу! Андрей, солнечный человек, ты даже то, что с тобой случилось, можешь воспринимать без патетики, даже со смешком. Прости, но мне это не дано!..

«Волга» затормозила у поворота под арку, на сей раз её никто не ждал. В столь ранний час ресторан был тих и пустынен, но у входа в магазин «Север» уже колыхалась огромная очередь. Обер, впрочем, её в расчёт не брал. Людям, которые съехались сюда со всего Питера в надежде вырвать в драке торт или пирожные к какому-нибудь торжеству, не было дела ни до мужчин в немецкой форме, ни до выстрелов за зеркальными стёклами окон над их головами. Плевать, что кого-то там прикончат, пусть даже вставшие из могил фашисты. Не пропустить бы тот момент, когда начнут запускать вовнутрь…

Не таясь, напротив, громко стуча каблуками по асфальту, Готтхильф и Крафт пересекли двор. Эхо отлетало от стен, и казалось, что идут не двое, а, по крайней мере, пять или шесть человек. Под шинелью Тима прятался автомат, Филипп же решил обойтись «браунингом» и финкой.

Обер распахнул дверь и, пригнувшись, вошёл. Он постарался сразу же сориентироваться в темноте, и потому заметил двух охранников около маленького мутного окошка. Они обернулись на звук шагов и остолбенели, увидев немецкую военную форму. План Филиппа сработал и сейчас. Молча, не ускоряя шага, он поднялся на один марш и быстро, безошибочно вонзил финку прямо в сердце одному из уссеровских амбалов. Другому охраннику Крафт ударил дулом автомата под дых, а правой рукой нанёс смертельный удар по основанию черепа.

– Порядок, – тихо, по-немецки сказал Готтхильф брату. – Давай их в подвал, быстро!

Филипп всё-таки ещё раз проверил, всё ли кончено с этим постом, а потом позволил Тиму швырнуть оба трупа в подвал. Ни капли крови не пролилось на ступени – Готтхильф тщательно за этим проследил. Потом, увидев, что на лестнице больше никого нет, братья подошли к дверям «третьей квартиры».

Обер нажал позолоченную кнопку, отпустил, затем сделал ещё три коротеньких прозвона – это был его условный сигнал. Крафт, держа автомат наизготовку, прислонился к стене. Его лицо при этом было таким же открытым, располагающим, добрым, как всегда, и на щеках появились ямочки.

Послышались шаги, и дверь медленно отворилась, а перед этим несколько раз тихо щёлкнули замки. Условный сигнал сделал своё дело – там, в квартире, даже не поинтересовались, кто пожаловал в такую рань. На пороге появился очень симпатичный молодой человек, почему-то голый до пояса, в спортивных брюках и кроссовках. Наверное, он умывался после утренней зарядки, и в это время его застал звонок. На груди парня сиял позолоченный большой крест, а брюки пламенели красными лампасами, как у генерала. Он взглянул на вошедших удивлёнными влажными глазами, но ни о чём подумать уже не успел.

Тим знал, что, если отворит не Уссер, надо стрелять на поражение. Жилых помещений по соседству нет, так что короткую очередь вряд ли кто-то услышит. Тем и привлекла в своё время Семёна Ильича эта квартира, хранившая уйму жутких тайн. Прекрасный блондин, гладко выбритый и пахнущий одеколоном, даже не сообразил, что, собственно, происходит.

Крафт нажал на гашетку, и тут же отнял палец – всё было кончено. Парень сполз по стенке, и на его лице застыло наивное удивление, делающее его похожим на обиженного ребёнка. Раны он ещё успел зажать рукой, и между пальцами быстро потекли алые струйки.

Тим стремительно захлопнул за собой дверь, потому что Филипп был уже в коридоре. Из гостиной быстро вышел сам Ювелир в роскошном, расшитом золотом и серебром, халате до пола. Приоткрыв рот, он медленно поднимал трясущуюся руку с бирюзовым перстнем и показал на тело у входа. Между прочим, Обер заметил, что Семён Ильич постарел лет на десять, да и в выражении его лица появилось что-то новое. Грозный Ювелир смотрел на утренних гостей затравленно и жалко.

– Филипп, что всё это значит?..

Дуло пистолета оказалось у самого сердца Уссера. После этого Готтхильф немного надавил на рукоятку и широко улыбнулся. Это, вместе с эсесовской формой, окончательно доконало Ювелира. Он сделал такой жест, словно хотел поднять руки, но они застыли у плеч. В этот момент Семён Ильич, как и его племянница, вспомнил предсказание одесской ясновидящей Фроси, над которой все столько лет дружно потешались.

– Доброе утро, Семён! Как вы сегодня спали? Вас сегодня мухи не обосра… – Готтхильф не договорил последнее слово и предложил: – Пойдёмте в гостиную, нам нужно поговорить. Там, оставайся у дверей! – скомандовал он, подталкивая Ювелира к дверям той самой уютной комнаты, где они шестнадцать дней назад снаряжали поезд «Камикадзе».

– Филипп, какого чёрта вы прикончили моего человека? Что вам нужно?

– Кто ещё есть в квартире? – сквозь зубы спросил Обер, за локоть подтаскивая Ювелира к сейфу. – Кстати, мы убили не одного. Там, в подвале, ещё двое валяются. Повторяю вопрос – вы в квартире один?

– Нет. Здесь мой внук с няней. Как вы знаете, это сын покойной Норы…

– Ах, покойной! Значит, вы уже в курсе ночных событий? – Филипп так не опускал «браунинг». – Тем лучше. Не нужно долго объясняться.

Почему вы так странно одеты? – истерически крикнул Уссер, закрывая лицо руками. Губы и подбородок его тряслись, глаза побелели, и на них немедленно образовалась мутная болезненная плёнка. – Что вам угодно, скажите же, наконец!

– Мне нужны сведения о той шараге, которую держала в области ваша племянница. Я уверен, что вы в курсе. Отвечайте быстро, если не хотите, чтобы я рассердился вконец.

– Вы убьёте женщину и ребёнка, Филипп? – пробормотал Уссер.

– Можно подумать, вы женщин и детей не убивали! Давайте, прекратим словопрения и займёмся полезным делом. Если бы будете тянуть время, и они меня увидят, другого выхода просто не останется. Так что выполняйте мой приказ быстрее. Всё ясно?

Семён Ильич протянул руку к шнуру карниза, но Готтхильф молниеносно перехватил её.

– Нет-нет, здесь достаточно светло. Шторы раздвигать ни к чему. – Это вполне мог быть условный сигнал, и он решил подстраховаться.

Лицо Уссера избороздили извилистые морщины, а крылья носа и губы подёрнулись голубовато-сизым налётом. Но всё-таки он не мог до конца поверить в то, что Готтхильф. его друг и спаситель, стоит напротив с пистолетом в руке. Сейчас это был настоящий Обергруппенфюрер – именно так звучала полностью его кличка.

– Филипп, это какое-то недоразумение! У нас с вами никогда не было ни единого конфликта. Кроме того, вы вылечили меня от рака желудка, когда врачи выписали меня домой, умирать. Я был благодарен вам от всей души, всегда выказывал самое искреннее расположение. Я любил вас, Филипп! Молился за вас. – По щеке Ювелира покатилась слеза. – Вы были для меня больше, чем отец или сын. И я безоговорочно верил вам…

– Вылечил от рака? – переспросил Готтхильф. – Да, верно. Я помог вам семь лет назад. С одной капли до сорока, а потом – с сорока до одной добавляли вы в стакан воды по утрам, а после потрясли всех онкологов. Они-то думали, что вас давно похоронили! А рентген показал, что никакой опухоли больше нет. Вам повезло, что рак обнаружили на неоперабельной стадии, а потому не отхватили треть желудка. Вы оказались совершенно здоровы, и могли прожить долго, если бы не перешли черту. Я синтезировал эти препараты, но не испытывал их на невинных людях, которые вообще никакого отношения не имеют к нашим проблемам. А пот Элеонора, с вашего, конечно, позволения, этим вовсю занималась. И я желаю увидеть план местности с обозначением местонахождения той лаборатории, где производятся опыты на людях. Потрудитесь предоставить мне эти сведения, и немедленно.

– Я только час назад узнал, что Нора погибла. Её, Али Мамедова, тех, кто был с ними, зверски убили, а дом подожгли. В ещё горячей золе нашли груду обгорелых останков, стреляные гильзы. Лично я был готов умереть насильственной смертью, но до последнего надеялся, что племянницу сия чаша минует. Они с Али любили друг друга, собирались пожениться, но им суждено было лишь умереть в один день…

– Что ж, тоже неплохо, – заметил Обер, ухмыляясь. – Трогательно, и впечатляет. Если бы Элеонора ставила свои опыты на животных, она дожила бы на свадьбы. А за преступления такого рода надо расплачиваться жизнью. Могу открыть вам великую тайну. Это все сделал я. Разумеется, со мной был Тим. И ещё один человек, которого зовут Всеволод Михайлович Грачёв. Кажется, вы имели проблемы с его покойным папашей.

– Вы?.. Да ещё и Грачёв? Кажется, я действительно схожу с ума, – предположил Уссер. – Значит, вы сейчас действуете по заданию легашей? Это им нужны сведения о местоположении лаборатории Норочки? Да, там содержатся наркоманы, до которых никому нет дела. Также туда попадают те, кто влез долг и не смог его вовремя возвратить. Что вам ещё не понятно, Обер?

– Грачёва, конечно же, это тоже интересует. Но меня – особенно, так как именно мои препараты испытываются на людях. Если это заведение накроют, мне придётся долго доказывать, что я ничего не знал. И вряд ли докажу, а, значит, буду хлебать за цинку. В мои планы это никак не входит, а потому я хочу разобраться сам, как умею. Вы так спокойно об этом говорите, когда не касается вашего внука! А почему бы ему не ответить за грехи своей матери, да и за ваши тоже? Нет, он невинен, аки агнец, а вот родственники других должников обязаны нести свой крест. Ладно, допустим, кто-то не вернул «бабки». Вы разве так бедны, Ювелир? В конце концов, хотите отомстить, наказать в назидание другим – пристрелите, и дело с концом. Или надо, чтобы человек ещё и помучился? Конечно, не мне читать проповеди, но всё-таки без нужды я никогда не губил живые души.

– А кому они нужны?

Ювелир, похожа, уже оправился от шока. Теперь ему было всё ясно. Он получил ответ на давно мучивший его вопрос, и думал, как распорядиться своим новым знанием.

– Эти подонки не представляют никакой ценности, даже для опытов. Что же касается должников, то тут надо быть суровым. Прости одному, другому – вообще все тебя кинут. Нет средств – расплатись натурой, чтобы впредь быть умнее. Уступи жену, ребёнка, если сам не хочешь подставляться. Это уж дело главы семейства, кому идти за всех на правёж. Вам ли не знать наших законов, Обер? Я должен быть уверен в эффективности применяемых средств. От жизни или смерти любого, кто мешает мне нормально жить, зависит очень многое. И потому я всегда хочу действовать наверняка. Нора рассчитывала досконально, сколько того или иного препарата нужно для мужчины и женщины, мальчика или девочки, полного или худого, старика или юноши. Ей требовались различные категории подопытных образцов, вот и всё. Вас это интересовало? Слушайте, Обер, вас будет полезно. Вы давали гарантию на свои препараты, но требовались некоторые уточнения. Вы просто говорили, как он действует, но в тонкости не вникали.

– Благодарю. – Филипп побарабанил пальцами по крышке сейфа. – С этим всё ясно. А теперь, Ювелир, покажите мне план. Объясните, по какому принципу устроена эта лаборатория. Какова численность персонала? Как давно она существует? Я не шучу насчёт того, что мы работали с Грачёвым. Вам, наверное, интересно будет узнать о том, что в течение почти двух лет я сливал на Литейный информацию. В том числе и о вас, Ювелир. Вы не уйдёте отсюда живым, поэтому я могу позволить себе роскошь назвать имя агента, исполнить ваше заветное желание. Ради достижения этой цели вы угробили столько народу, что грех не получить в итоге положительный результат. Если бы мы не помешали, случилось бы самое страшное. Но Андрей Озирский жив и, надеюсь, будет здоров. Сразу же двойной инъекцией Г-50 он получил антидот. Нора и Али сказали ему лишнее, считая Андрея уже мёртвым. Они неосторожно дали понять, что такая лаборатория существует. Ни я, ни Грачёв, ни его начальство ничего о ней не знали. Теперь же в руках ментов находятся записи вашей племянницы. В том числе там есть упоминания об опытах на людях. Вы проиграли по всем статьям, Ювелир. Надо уметь останавливаться вовремя – это правило многим спало жизнь. А вот вы с Элеонорой не остановились, чем погубили себя. Своими потугами вычислить агента ОРБ вы ускорили развязку. Если хотите, чтобы жил ваш внук, вы сейчас же предоставите данные о лаборатории Келль. Ещё две минуты, и всё. Больше времени у меня нет.

– Победителей не судят. – Уссер по-новому оглядел Готтхильфа с ног до головы, грустно усмехнулся и потёр свои обвислые щёки. – Когда-то приходится проигрывать – таков закон жизни. Чем позже, тем лучше, конечно. Мне Всевышнего гневить грех – фартило до сегодняшнего дня. Мне только интересно, Филипп, каким образом вас завербовали. Чего вам не хватало? Вас затошнило от собственного богатства? Ведь после августовской поездки в Штаты вы получили возможность довести своё состояние до полумиллиарда долларов. Тот же противораковый препарат Г-10!.. Как случилось, что вы предали своих? Вам угрожали? Вас хотели арестовать?

– Я бы всё-таки попросил открыть сейф. – Филипп поднял пистолет. – Мы непростительно долго разговариваем, а время идёт. Помните, что ваш внук и его нянька с того самого момента, когда увидят меня, будут обречены.

– Да-да, я помню. – Уссер снял с шеи связку ключей, с лязганьем открыл бронированную дверцу сейфа.

Филипп не знал устройства этого ящика, а потому вынужден был уламывать хозяина. Его насторожил слабый писк, доносящийся из сейфа, но так мог работать защитный механизм. Кроме того, были плохо смазаны петли, удерживающие металлические щитки, которые прикрывали многочисленные ячейки.

– Виварий мы организовали в конце восемьдесят седьмого года. – Ювелир вдруг заговорил охотно, даже весело. – Если мне не изменяет память, на данный момент там содержится около сорока человек. Но надо сказать, что численность всё время меняется. Многие не выдерживают, и их место поступают другие.

– Куда Элеонора девала трупы? – тихо спросил Готтхильф.

– А куда придётся. В крематорий оттуда не повезёшь – слишком далеко, да и опасно. Чаще всего в болоте топили. Это самый надёжный способ решить такую проблему. Никакие мусора уже никогда не найдут эти останки.

– И сколько же было жертв? – Филипп яростно тёр правую щёку, терзаемую нервным тиком.

– Я не считал. Думаю, тридцать-то дубарей точно было. Может, и больше. Бухгалтерия вся была у Норы. Остальные пока дышат, но некоторые уже спятили. Гнилой человеческий материал. Нора всегда на это жаловалась. Значит, вы убили её, Обер?

– Не я лично, но согласен ответить за это. Пришлось прикончить всех, кто там был, вплоть до прислуги. Вам ли, Ювелир, не знать об элементарных правилах безопасности?

– Я знаю! – Уссер вдруг стремительно обернулся от открытого сейфа и покачал головой. – Я-то знаю… А вот вы, Обер?!

Филипп даже не успел моргнуть, как со стены упал персидский дорогой ковёр, и за ним оказалась потайная дверь. Туда, с пистолетами наизготовку, влетели трое дюжих охранников. Тот писк из сейфа оказался ничем иным, как сигналом, прозвучавшим в рациях резервной группы куда громче, чем в комнате.

И вновь спасла форма, потому что «быки» замешкались доли секунды, которые оказались спасительными для Обера и роковыми для Ювелира. Последний сплоховал – уверенный в успехе, он не грохнулся вовремя на пол, не открыл своего врага для выстрелов. Готтхильф, левой рукой схватив Уссера да пояс халата, выставил его перед собой, пригнулся. А правой рванул из кармана «браунинг», царапнув палец о целик. Тут же пространство вокруг них оказалось под плотным огнём.

Одна из пуль расколола драгоценный вазон на резной полочке, другая отскочила от брони сейфа, несколько штук застряли в коврах и креслах. Автомат Тима огрызнулся из коридора, и тут один из вбежавших через потайную дверь рухнул замертво. Филиппу тяжело было стрелять, не видя цели. А Уссер вырывался, что-то надрывно крича, махая руками. Потом он вдруг захрипел и обмяк, потому что свои же продырявили боссу голову и шею.

Автомат Крафта снова взорвался очередью, скашивая оставшихся двоих молодцев, а потом всё стихло. Только оседала поднятая коротким, но яростным боем пыль, и с потолка сыпалась извёстка. Заплакал в дальней комнате мальчик, и Филипп опустил прошитый пулями труп Ювелира на ковёр. С хрустальной люстры посыпались отбитые пулями подвески.

Потом он сказал Тиму, разминая уставшую руку:

– Завяжи чем-нибудь лицо, и мне тоже дай тряпку. Ребёнок с нянькой могут нас увидеть. Этих в угол сложи, проходу мешают…

– Сейчас. – Крафт вытер кровь со щеки. На другой, вымазанной йодом, уже засохли коричневые корки.

Филипп начал лихорадочно обшаривать сейф, сгребая в мешок все бумаги. Для одной ночи неплохо – уничтожены и «банька», и «третья квартира». Семён Ильич лежал, в своём бесценном халате, раскинув руки. Кроме двух смертельных ран, Обер увидел его пробитый левый локоть и сорванный кусок скальпа.

Тим затянул узлом на затылке большой носовой платок, и Филипп продолжил свою работу. Документы по лаборатории должны были находиться здесь, нужно только как следует поискать. Ничего, даст Бог, на Литейном будут довольны. Ювелир оставил им весь свой архив, что случалось крайне редко. От Веталя Холодаева, например, в милиции не поимели ничего Его гражданская жена Дездемона Кикина то ли уничтожила, то ли забрала с собой бумаги Веталя, и бесследно исчезла сама.

Но время стремительно утекало, и в любую минуту их могли застать здесь нянька с мальчишкой. Тогда волей-неволей придётся их ликвидировать – без слюней и соплей, как положено. Кроме того, на квартиру к Ювелиру мог пожаловать кто-нибудь из «братвы», и непременно с охраной. В конце концов, автоматную стрельбу было слышно на улице и во дворе. Мало ли, кто там околачивался – работники ресторана, дворники, водилы. Так или иначе, нужно было торопиться, тем более что Грачёв на квартире Горбовского с нетерпением ждал результатов мероприятия.

Под пальцами Филиппа замелькали цветные фотоснимки, большей счастью семейные. Он узнал Элеонору в детстве, на торжественной линейке – с двумя тощими косичками и бантами-пропеллерами. Потом попался снимок, где молодая выпускница медицинского института произносила клятву Гиппократа, ещё не зная, как цинично и подло нарушит её. Следующий снимок был свадебный – прекрасная невеста в белом облаке из шёлка и кружев стояла рука об руку с низеньким лысым выжигой, который был намного старше по возрасту. Тонкими руками в блестящих перчатках Нора прижимала к себе букет флёр д'оранжа, и фата её водопадом низвергалась на ковёр. А это, похоже, последний снимок – красный «Понтиак» на набережной какого-то северного города. Рядом стояла Элеонора в собольей шубе, с чёрной бархатной бореттой-наколкой в волосах и в бриллиантовом колье. Тут же был и Али Мамедов – в пятнистой «тройке», в шляпе и с тростью.

Филипп на несколько мгновений закрыл глаза, чтобы отдохнуть, а потом снова принялся за снимки.

Далее шло фото бородатого старика в шляпе с широкими полями и старухи в чёрной шали – вероятно, родителей Семёна Ильича. Здесь же у Уссера хранились фотографии его четырёх жён, которые каждый раз на какое-то время одалживали ему свою фамилию. Затем следовал развод, находилась другая пассия, и Семён Ильич снова менял паспорт на совершенно законных основаниях. Он, наверное, уже позабыл свою первородную фамилию – Гольдман, из-за которой некоторые его издевательски называли Золотарём. Во всяком случае, Филипп узнал её не от Семёна, а от Веталя Холодаева.

Ни от одной из жён Ювелиру не удалось заиметь ребёнка. Поэтому, поставив на себе крест, он полностью погрузился в свои лихие дела и заботу о единственной племяннице Элеоноре. А когда Альберт Келль оформил развод, поселил её у себя вместе с маленьким сыном.

Обер с досадой отбрасывал глянцевые снимки Норы с грудным Оскарчиком, Семёна Ильича и его последней жены в Италии и на Мальте. Там чета блаженствовала среди пальм и нездешних, живописных скал, плескалась в лазурных водах и путешествовала на яхте. Трогательные свидетельства любви Семёна Ильича к родственникам нисколько не интересовали Готтхильфа. Он решил разобраться с бумагами у себя в Песочном, а потом уже систематизировать их для Грачёва.

Филипп уже хотел встать с колен и отдышаться, но тут из самого верхнего ящичка выпала небольшая тёмно-зелёная коробка. Крышка отскочила, и по ковру разлетелись слайды в рамках. Филипп посмотрел один из них на свет и замер – это была фотография парня, убитого Тимом у дверей. Внизу, прямо на плёнке, различалась нацарапанная надпись: «Игорь Воронин, 27 лет». Дальше шёл номер телефона. Обер схватил следующий кусочек плёнки, заправленный в рамку. Там был изображён незнакомый ферт с чёрными усиками и ласкающе-бесстыдными карими глазами. Под ним тоже имелось имя «Николай Алтынов, 31 год»; и дальше – семь цифр телефона. Карандашом, очень слабо, на рамке Воронина было написано «Дарья Г., 16 лет».

Морщась от запаха горелого пороха, Филипп сорвал платок с лица; вытер им не только лоб и щёки, но и шею. Эта коробочка со слайдами оказалась едва ли не самой ценной вещью в сейфе Ювелира. Как и обещал, Филипп узнал имя агента, подосланного к Севкиной сестре. Игорь Воронин… Зараза, действительно, неотразимый кавалер. Немудрено, что молодая девчонка по нему сошла с ума.

Это же потрясающе ценная находка! Теперь всех уссеровских «мальчиков» можно зарегистрировать в милиции, прежде пересняв слайды для себя. Что же касается карты области, она непременно должна отыскаться в раздобытом сегодня хламе. Сейф оставался пустым. Единственным его содержимым теперь были две ампулы с цианистым калием и «кольт» в замшевой подмышечной кобуре.

– Всё, пошли. Только осторожно! – Филипп взглянул на часы.

Только половина одиннадцатого утра, а сколько уже сделано! Из-за низких туч, моросящего дождика и естественной мрачности двора-колодца казалось, что едва светает. От сковывающей всё тело усталости Обер не мог избавиться, несмотря на постоянные перекуры. Он, снова завесив лицо, на цыпочках подошёл к той самой двери, за которой находились Оскар с нянькой.

Держа наготове «браунинг» с оставшимися патронами, Филипп приоткрыл дверь. Нежная блондинка сидела в постели. На скрип двери она повернулась и обомлела при виде человека с завязанным лицом и пистолетом в руке. Зрачки её расширились от ужаса, и женщина уже не могла видеть свою смерть. Пеньюар сполз с плеча, и на нём под тонкой прозрачной кожей проступили вены.

Блондинка дёрнулась, подняв руку, словно защищаясь, и пеньюар соскользнул совсем, оголив маленькую грудь с розовым соском. Из-за нянькиной руки Филипп увидел только круглые карие глазёнки под длинными ресницами, взмокшие кудряшки на лбу и разрисованную экзотическими животными пижаму. Рядом, на полу, валялась раскрытая книжка, и Филипп прочёл на её обложке «Волшебник Изумрудного города».

Готтхильф усмехнулся под платком, поняв, что эти двое в шоке, особенно нянька. Она, сражу видно, человек в таких делах грамотный, поэтому никому не скажет ни слова. Изобразит, что спала и ничего не слышала. В противном случае баба рискует получить пулю в глотку, да ещё навлечь то же самое на бедного мальчика. Надо же, судьба-индейка! Только что у Оскарчика была богатейшая, могущественная семья, а менее чем за сутки, не осталось никого. Придётся отцу забирать бедолагу. Ребёнок действительно ни в чём не виноват…

Филипп захлопнул дверь, махнув Тиму – мол, всё в порядке. Они, перешагнув через тело Воронина, который напоминал поваленную на пол классическую статую, снова вышли на лестницу. Там стояла звенящая тишина, нарушаемая шумом Невского и скандалами в очереди, жаждущей попасть к очередному завозу товара в «Север».

Когда-то белая, а теперь чёрная «Волга», изуродованная грязными разводами ещё в Белоострове, так и стояла во дворе. Они с Тимом уселись в машину и выехали на Невский мимо волнующегося людского моря. Конечно, это – не свидетели. Все их мысли крутятся вокруг тортов и пирожных, и до мафиозных разборок им нет никакого дела. В них в самих стреляй – не уйдут. Но на всякий случай, конечно, поберечься стоит. Кожаный мешок с бумагами Филипп забросил, как и раньше, в багажник. Первая порция перекочевала в чемодан, который Захар Горбовский по такому случаю лично стащил с антресолей. Теперь к той добыче прибавится новая, и это очень отрадно. Скорее всего, на Невском их сегодня больше никто не заметил – слишком уж неожиданным, фантастическим был этот спонтанный налёт.

Тим опять дремал сзади, а Филипп гнал «Волгу» по Садовой… В дороге он разрешил последнюю загадку сегодняшнего беспокойного утра и обозвал себя ослом. Ещё четыре года назад, когда Семён Ильич только что завладел этой квартирой, он откидывал ковёр и показывал Филиппу дверь, ведущую через винтовую лестницу на чердак. Говорил, что этот никому не ведомый ход, быть может, когда-нибудь его и спасёт. Огибая памятник Суворову-Рымникскому при въезде на Кировский мост, Готтхильф с удовлетворением подумал, что на этот раз Ювелир ошибся…

Глава 8

Всеволод Грачёв стоял посередине большой прихожей квартиры на Кировском проспекте и собирался навсегда покинуть её. Он уже переоделся в темно-серый костюм и белую рубашку с галстуком; снял с вешалки то самое кожаное пальто, в котором впервые съездил к Готтхильфу. Около ног Всеволода стоял клетчатый чёрно-синий чемодан, куда незадолго до этого отъезжающий сложил самые необходимые вещи.

Сейчас, расстегнув на чемодане «молнию», Грачёв сунул туда японский зонтик-автомат. Потом подумал немного, припоминая, не забыл ли чего-нибудь ещё. По дороге на Литейный ему нужно было завернуть в «Кировский дом», встать в очередь и получить от мужчины в спортивном костюме «Адидас» карту-четырёхвёрстку с обозначением интересующего их места. Там, в подземных ходах и дотах, оставшихся со времён финской войны, расположился тот самый «Лазарет Келль», где и производились эксперименты на людях.

Ходы и землянки полвека назад построили на совесть, отлично укрепили их и замаскировали. Сейчас они круглосуточно охранялись; кроме того, в нескольких местах были заминированы. На карте те места, где стояли мины, были обозначены красными крестиками. Обер сказал по телефону, что подойти к объекту, не напоровшись на мину, невозможно – ни с какой стороны. Но до сих пор таких попыток не было. О существовании кошмарной тюрьмы никто, кроме особо доверенных лиц, даже не подозревал.

Всеволод думал сейчас о том, как получит схему и предоставит её Горбовскому с Петренко. Последнему придётся чуть-чуть дольше вникать, так как о ночных приключениях своего подчинённого он ничего не знает. Захар, когда уезжал в Управление, обещал, что к трём часам дня он затребует данные о пропавших без вести людях и пригласит на экстренное совещание всех сотрудников, занимающихся подобными случаями. Обязательно будут присутствовать Турчин, Алдоничев, следователь из городской прокуратуры Чиряев.

Если бы не стопроцентная уверенность в смерти сына профессора Аверина, Грачёв предположил бы, что Антон тоже может быть там. Но Лобанов клялся и божился, что закопал именно его. Наталья упоминала о синей куртке из мятой кожи и белых кроссовках с надписью фиолетовыми чернилами «АНТОН А». Всё это было на трупе, похороненном Матвеем и, следовательно, факт гибели мальчишки оспаривать было уже нельзя.

Всеволод очнулся от раздумий и услышал всхлипывания в ванной. Лариса рыдала, крепко вдавливая мокрый платок в лоб и в щёки. Руки её дрожали, а слёзы ручьями лились прямо за ворот строгой блузки в тонкую чёрную полоску.

– Такого не может быть, Всеволод! Ты лжёшь. – Мачеха орала, как драная кошка, позабыв всё своё воспитание. – Ты оговариваешь сестру, поверив сомнительной информации. Какой-то подлец наболтал, оклеветал порядочную девушку! А ты и рад стараться… Как можно вот так, без разбору, слушать всех? Родного человека проклинать, даже не разобравшись ни в чём! Отрекаться от сестры, которая тебя так любит, так уважает! Возможно, ты всю жизнь ревновал, и сейчас нашёл подходящий повод…

– Тот, от кого я об этом узнал, уж точно не подлец. – Грачёв затянул на талии пояс пальто, щёлкнул пряжкой. – Ещё раз повторяю, со всей ответственностью! Ваша дочка, Лариса Мстиславна, тайком от вас с бабушкой, не говоря уже обо мне, водила к себе в постель бандита. В последний раз он принёс с собой подслушивающую аппаратуру и сделал запись сугубо конфиденциального разговора. Из-за неё едва не погиб Андрей Озирский, да будет вам известно. И в том её счастье, что не погиб. Иначе я своими руками сломал бы ей шею, понятно? Наплевать, что сел бы за это, что она – моя сестра. Была… С этого дня я её таковой не считаю…

– Ты что говоришь, безумец?! – ещё громче, срывающимся голосом закричала Лариса. – Сестрёнке… шею сломать? Боже мой… И это чудовище я называла своим любимым сыном!

– Да хоть горшком назовите! – махнул рукой Всеволод. – На мои чувства можно вообще наплевать. Я пока не заслужил никаких почестей. Но она наплевала на могилы отца и Мишки, это вы понимаете? Уж они-то точно такого позора не заслужили. Бандиты поставили их дочь и сестру себе на службу…

Дарья появилась в дверях своей комнаты, ничуть не стесняясь и не боясь. Всеволод старался не смотреть на неё, чтобы не потерять контроль над собой и не нажить для себя новых неприятностей. Виновница же скандала смотрела на мать и брата сухими, угольно-чёрными глазами. На щеках её горели пунцовые пятна, а сухие, бледные губы дёргались от тика. Одета она была в короткий красный халат и пляжные пластмассовые тапочки с ромашками на босу ногу. Длинные густые волосы цвета воронова крыла Дарья небрежно заплела в одну косу и перекинула через плечо.

– Жить я больше здесь не стану. Мне на вас всех смотреть тошно, – продолжал между тем Грачёв. – У меня есть невеста, мы скоро распишемся, и я перееду туда. Лилиным детям нужен отец, а здесь я откровенно лишний. Как, впрочем, был и всегда, особенно после батиной гибели. Вы меня только терпели, за что огромное спасибо. Но я терпеть вас больше не могу.

– Ты квартиру разменяешь? – Лариса несколько раз хлопнула мокрыми ресницами. – Разменяешь? А ведь обещал никогда этого не делать! Твоё слово стоит чего-нибудь?..

– Стоит, в отличие от вашего, – бросил Всеволод. – Нужна мне ваша квартира! Конечно, без нас с батей вам бы её не видать, ну да ладно. Я вам признателен за всё хорошее, но не обязан за это терпеть плохое. Живите здесь, принимайте бандитов, хоть «малину» устраивайте. Мне абсолютно всё равно. Если вас исключительно данный вопрос волнует, можете успокоиться. Только когда вас зарежут или застрелят, я расследовать это дело не стану.

– Сева, я даже не знала, что ты такой жестокий! – Лариса подбежала к пасынку и схватила его за рукав. – Неужели ты действительно веришь, что Дашенька… Что она могла… Девочка моя, что же ты молчишь! Скажи, что это не так. Всеволод уйдёт со злобой в душе, а я очень не хочу этого. Вы оба так похожи на своего отца, и вдруг становитесь смертельными врагами…

– Да чести ей много – моим смертельным врагом быть! – отрезал Всеволод. – А я бы на вашем месте, мамочка, отвёл бы её к гинекологу на освидетельствование. Уж он-то – лицо не заинтересованное, скажет всю правду. Ему с вами квартиру не делить. Я просто хочу предупредить, что парень тот, подсадной, мог быть заразным. Слишком много партнёрш у него было по долгу службы. Выявить всевозможные сюрпризы на ранней стадии – в ваших же интересах. Я говорю вам всё это только для того, чтобы вы не жили в мире иллюзий. Конечно, воспитание вашей дочери – не моё дело. Но в наших краях, мать говорила, таким особам завязывали подол на голове и выгоняли на всеобщее обозрение. Будь моя воля, я так бы и поступил.

– Но это же зверство! – возмутилась Лариса. – Ты Дашеньку так оскорблял, матом крыл! Откуда только слов этих набрался? Всеволод, у тебя же высшее образование! Неужели ты до сих пор не можешь изжить сочинские привычки?

– Причём здесь образование? – устало спросил Грачёв. Он надел шляпу и поднял чемодан с пола. – Других слов у меня для неё нет, хотя я знаю много разных. Это именно так называется, Лариса Мстиславна.

– Дашенька! – опять взмолилась Лариса.

Но её дочь вдруг вскинулась, махнув роскошной косой. Глаза её вспыхнули диким, звериным огнём, а голос сделался хриплым, каркающим.

– Ну что ты, мать, в самом деле?! Думала, что я действительно монашка?.. Да надоели вы с бабкой мне со своими проповедями, чёрт бы вас побрал! Я живу, как хочу, и никто мне этого не запретит! Да, люблю Игоря, обожаю, понятно? И кто бы там ни погиб, мне наплевать. Я выше всего ставлю свои чувства!

Дарью всю колотило. Она снова мотнула головой, как норовистая кобылка, желающая сбросить неумелого седока.

– Я трахалась с ним по-разному, по «Камасутре»! И минет ему делала. Ясно? Заразилась – ну и пусть! Я умереть готова ради этих минут. Мы поженимся, я сюда его приведу и пропишу! Ему как раз жить негде, он квартиру снимает. И ты ничего поделать не сможешь…

– Дашенька! – Лариса обмякла. Она не узнающими глазами смотрела на свою любимую дочь. – Дашка…

Больше ничего она не могла произнести. Перспектива получить зятя-бандита в своей прекрасной квартире приводила её в ужас.

– Не пропишет она сюда никого, я вам гарантирую. – Грачёв галантно поддержал мачеху под локоть. – По крайней мере, Игорь Воронин здесь жить не будет. Он убит сегодня утром автоматной очередью. Уже давно в морге. Уж не знаю, кто его будет хоронить. Наверное, «братва» позаботится. – Всеволод с наслаждением наблюдал за тем, как Дарья меняется в лице. – И если что-то подобное ещё раз повторится, я тебя, сука, посажу за сотрудничество с мафией! Ну, а теперь нам пора распрощаться. Не одумаешься – в стенку вмажу. Чтобы от матери на тебя ни одной жалобы не поступало, иначе…

Грачёв выразительно завёл глаза под потолок. Потом, не удержавшись, сжал плечи сестры так, что она громко вскрикнула. Подержал немного и оттолкнул. Дарья, стукнувшись затылком о стену, упала на колени и надрывно заплакала.

– Спасибо вам за всё ещё раз, Лариса Мстиславна. Валентине Сергеевне передайте моё нижайшее…

Не договорив, Всеволод поднял чемодан и вышел, хлопнув дверью. Но даже на лестнице, до тех пор, пока не оказался на улице, он слышал дикий, душераздирающий Дарьин вопль.

* * *

– И вот что я ещё хочу сказать…

Сидящий в торце длинного стола Горбовский отбросил зелёную ручку с золотыми прожилками. Она быстро покатилась по столу, и сидящий рядом Петренко вовремя подставил ладонь.

– В самое ближайшее время я жду снимки, сделанные в том квадрате с вертолёта. Они уже в лаборатории. Согласно переданному плану, именно там и находится интересующий нас объект. После того, как снимки будут изучены, мы запросим военный округ насчёт сапёров. Александр Никитич, этим займёшься ты.

– Есть, – быстро, но без подобострастия отозвался Турчин, сидящий рядом с Грачёвым.

Всеволоду было душно, и он демонстративно вытирал платком мокрый лоб. Захар Сысоевич наконец-то догадался прервать заседание хотя бы на пятнадцать минут. Наверное, остальным, которые спали этой ночью, было много легче. Но Грачёв был уже на пределе – в глазах лопались разноцветные шары, причём с такой резкой болью, что начиналась тошнота. Это был уже ставший привычным приступ мигрени – правый глаз почти полностью закрылся, щека онемела, и Грачёв боялся не удержать рвоту.

– Вопросы имеются? – Горбовский оглядел всех со своего места поверх очков. За тот месяц, что был полковником, он заметно изменился, пополнел и постарел.

– Разрешите? – Турчин приподнял ладонь над полированной столешницей. – Не насторожат ли вертолёты охрану «Лазарета Келль»? До завтрашней ночи они вполне могут принять меры.

– Вертолёт был не милицейский. – Петренко покопался в бумагах, поправил свои очки. – Я думаю, что охрана привыкла к барражированию вертолётов пожарной охраны. Тем более, вчера неподалёку горел торф. Мы просто приурочили свой облёт к начавшейся суматохе.

– Понял. – Турчину тоже хотелось освежиться, но он ждал приказа начальства.

Петренко, вроде, вообще замёрз. Он сидел, нахохлившись, и сосал свои витамины. После перенесённого зимой тяжёлого гриппа подполковник ещё до конца не восстановился.

– Так что, пока нет снимков, разговаривать больше не о чем. – Горбовский взглянул на часы. – Перерыв – двадцать минут. Далеко от кабинета не уходить! Александр Никитич, открой окно, раз рядом стоишь – дышать нечем… Всеволод Михалыч, задержись, пожалуйста.

По запотевшим стёклам ползли капельки воды, и за ними оставались блестящие извилистые дорожки. Распахнутое окно не помогло. Сначала сидящие в кабинете не почувствовали вообще никаких изменений. Потом с Литейного ворвались шумы улицы и запах несгоревшего бензина.

Грачёв про себя послал Захара подальше, потому что тот и в перерыве лишал его законного отдыха. Тем не менее, молча подошёл к столу и сел на тёплый стул ушедшего Турчина. Рядом устроился Владислав Вершинин, который вполне оправился от августовской раны в живот и даже вышел на службу. Петренко закрыл блокнот Норы Келль, отодвинул его в сторону и положил сверху руку с тонким обручальным кольцом на пальце.

– Ты чего с чемоданом-то, Всеволод? – удивился Захар, заметив, что Грачёв двигает под столом свой багаж. – Я ещё перед началом заседания всё хотел тебя спросить, да никак не собрался.

– Переезжаю на проспект Славы, – коротко объяснил тот.

– Поздравить можно? – оживился Захар. – Всё-таки надумал расписаться с Лилией? Когда свадьба-то?

– Не бойтесь, не зажму свадьбу, – улыбнулся Грачёв. – Вот поживём вместе, тогда и определимся окончательно.

– Добре! – Горбовский перевёл взгляд на Вершинина. – Ось, Владик, який же ты поганый! Не обижайся, это значит – худой. Рано вышел, да прямо к раздаче! Чуть только месяц минул, как тебя раскурочило на Пулковском! Давно из Академии-то выписался?

– Восемнадцатого, десять дней назад. Ничего, хватит валяться – работать надо, – Вершинин, как всегда, был серьёзен и собран.

– А где же твой Мильяненков? – Захар достал сигареты. – Как вы насчёт покурить? Угощайтесь. Я же приглашал его, а не тебя. Тебе-то ещё в постели лежать надо, пусть и дома.

– Этого вы от меня, положим, не дождётесь! – усмехнулся Вершинин, сжимая зубами сигарету. – Слава должен сегодня заканчивать дело с притоном на улице Гашека. Там две недели назад кровавая драка была, и сегодня опять что-то неладное намечается. Надо брать оставшихся, а это сложная задача. Почти все – рецидивисты, многие приехали из союзных республик. Ну, а потом Мильяненков со своими людьми будет полностью в вашем распоряжении. Я сам пока не могу участвовать в операции по состоянию здоровья, но хочу протежировать своего человека. Он – профессионал, выучка блестящая. У меня таких ребят немного. Даже можно сказать, что нет совсем.

– И кто же этот молодец?

Горбовский листал папки с документами по делам, которые вели Турчин и Алдоничев. Рядом на столе лежала стопка аналогичных дел различной степени толщины и затрёпанности – в зависимости от срока работы оперативно-следственных групп.

– Сейчас у меня в квартире живёт Роман Брагин с женой. Их буквально вышвырнули из Прибалтики. Он – лейтенант ОМОНа. Ася на восьмом месяце беременности. Она так запугана, что кричит по ночам. Жизнь у них в Риге была… Сами понимаете, какая. Называли их и свиньями, и оккупантами, и бандитами. Такое на нервы никому хорошо не подействует.

– Они у тебя живут? – Грачёв даже проснулся. – И давно?

– Десять дней. Как только я выписался из госпиталя, Майя им позвонила. Со съёмной квартиры пришлось съехать – денег не осталось. Для будущего ребёнка – никакого приданого. Вещей с собой – почти нуль. Только то, что было на них к моменту бегства. Потом я расскажу поподробнее. Но сейчас Ромка весь извёлся. Их ребята уехали в Тюмень, а Асю в таком виде он не хочет туда везти. Пока решает, следовать за отрядом или оставаться здесь. Тип Брагин, конечно, сложный, но как профи ему цены нет. Я бы с удовольствием взял его к себе в отряд, но никто мне этого не позволит.

– Почему не позволит? – Горбовский устроил подбородок на кулаке. – Мы этот вопрос, как следует, обсудим. Верно, Геннадий? – обратился он к Петренко. – У нас людей нет, а тут такой подарок!

– Сложно всё, Захар Сысоевич, – грустно возразил Петренко. – Против них выдвинуто обвинение в бандитизме, я уже выяснял. Но конкретно сегодня я вас прошу позволить Брагину принять участие в операции. Мы много потеряем, если ему откажем. Я ручаюсь за него. Кстати, о Романе высокого мнения Андрей Озирский. Они познакомились этой зимой и с тех пор часто встречались. Мы только сейчас узнали, какое с Андреем случилось несчастье, – продолжал Петренко. – В клинику звонили?

– Да, час назад, – коротко ответил Всеволод.

– Изверги какие, ты подумай! – обратился Петренко к Вершинину. – Не только живодёрством занимались, так ещё и протокол вели. Мол, ничего нам не будет, и выкусите, менты поганые! Сева, что там, в больнице, говорят?

– Андрей сейчас лежит под капельницей. Врачи боятся возможных осложнений, в частности, на почки, и хотят сбить температуру. Наш друг, разумеется, рвётся оттуда вон и уверяет, что у него всё в полном порядке. Чем закончится, сейчас сказать трудно.

– Я хотел бы его увидеть. – Вершинин потушил сигарету. – Дело в том, что Брагин очень волнуется. Я, конечно, тоже, но Роман прямо места себе не находит. Так хотел встретиться с Андреем, уже после событий, да всё не получалось. Они только раза поговорили по телефону…

– Не одному тебе хочется, – согласился Горбовский, передал блокнот Норы Вершинину. – Мне, например, тоже. Влад, ты только прочти весь этот кошмар! Ведь то же самое сейчас вытворяют с сорока другими людьми, и среди них есть женщины, подростки. У нас каждый час на счету, и времени на раскачку нет. Всеволод, пока суд да дело, я велел просмотреть полученные материалы. – Захар метнул быстрый взгляд на углубившегося в чтение Вершинина. – Много записей зашифровано. Ты не в курсе, ключ можно раздобыть?

– Думаю, что да. Там один шифр или несколько?

– Пока налицо один. Слайды с изображением людей Ювелира у меня, – вставил Петренко. – Надо размножить, разослать ориентировки по отделениям. Заодно проверить, не числятся ли они в их картотеках.

– Ювелир старался подбирать тех, которые ещё не числились, – твёрдо сказал Грачёв. – Захар Сысоевич, Геннадий Иванович, надо подождать, пока всё уляжется. Я по своим каналам получил известие, что в «малине» паника. Они не могут понять, кто убрал Келль и Мамедова, а потом и самого Ювелира с охраной. Да ещё опустошил сейф. Именно сейчас надо действовать особенно осторожно, а то у ребят могут нервы не выдержать. Отомстить-то хочется, а тут мы под рукой. Менты поганые, поднявшие окровавленную руку на святое! Единственное, что не терпит отлагательств, это «Лазарет Келль». Здесь речь идёт о людях, ежедневно подвергающихся изощрённым издевательствам. Тут уже надо переть, как танк. Список содержащихся в этом «лазарете», не нашли?

– Нет. – Петренко пальцами потёр переносицу под дужкой очков. – Либо они тоже зашифрованы, либо находятся в самом «лазарете». Мы с Турчиным и Алдоничевым смогли установить лишь то, что Уссер сказал источнику не всю правду. Трупы они не только кидали в болото, но и вывозили в такие места, где их сразу можно было обнаружить. Делали это ночью, а утром человека находили в сквере, на детской площадке, на газоне, на автобусной остановке и так далее. Один такой был найден на улице Новосёлов. Другой – в Коломягах, на Нагорной. У меня есть подозрение, что это – тоже жертвы преступных опытов. Александр Никитич подобрал и систематизировал все известные нам случаи, когда эксперты терялись в догадках. По крайней мере, ко всей этой дьявольской кухне имеет отношение гибель Дениса Двинина, обозначенного в блокноте как «Д.Д.-5». Почему именно пять, я пока не могу сказать. Но повреждения у него точь-в-точь такие, как описала Нора Келль. Разрыв брюшных мышц и перелом позвоночника, можете себе представить? Ему было шестнадцать. Двинин, конечно, был фарцовщиком – с одиннадцати лет, шатался с дружками по ресторанам. Начинал с продажи иностранцам флажков и значков, а закончил куда более серьёзными махинациями. Разумеется, при таком образе жизни до беды недалеко, и в середине августа он исчез. Никто из приятелей ничего не знал. Потом один вспомнил, что Двинин задолжал большую сумму, а отдать не мог. Не везло, мешали конкуренты. И вот – пропал. Тело никак не могли обнаружить, а в милиции просто сидели и ждали новых сведений. В начале сентября труп обнаружился на лестнице жилого дома, на правом берегу Невы. Скончался парень от болевого шока, примерно за двенадцать часов до этого. Все схватились за головы, потому что причина смерти была какой-то странной, ни на что не похожей. Почему возникли такие повреждения, тоже непонятно. Обычно похожая картина возникает при падении с большой высоты, но другие признаки это не подтверждали. Поняли только то, что Двинина где-то держали недели три, а потом убили весьма загадочным образом. Экспертиза не выявила наличия в организме алкоголя и отравляющих веществ. Вот пока и всё про «Д.Д.-5».

– Думаю, что когда мы возьмём этот «лазарет», там обнаружится не один пропавший. – Грачёв искоса взглянул на Вершинина. Тот, кусая губы, читал Норины записи, и лицо его с каждой минутой бледнело.

Горбовский поднял манжету, взглянул на часы:

– Двадцать семь минут уже прошло, а они, хитрюги, молчат! Заотдыхались хлопцы, работать пора. Всеволод, ты покличь их и вложи под хвосты перцу. Мы увлеклись, а они и рады сачкануть. – Захар нажал клавишу селектора. – Марина, будь добра, позвони в лабораторию и узнай насчёт снимков, сделанных утром с пожарного вертолёта. Как только выяснишь, докладывай мне немедленно. Поторопи их, если ещё копаются…

Окна решили не закрывать, так как на улице опять потеплело. Из-за большого количества людей в кабинете стояла невыносимая духота. Всеволод, прежде чем вновь сесть за стол, подошёл к тумбочке с графином и стаканами, поспешно принял пенталгин. Едва он отодвинул свой стул, как вошла Марина, держа на листе ватмана ещё не просохшие, липкие снимки, положила их на стол перед Горбовским.

Все зашумели, разом привстали со своих мест. Петренко потёр фланелькой очки, а Горбовский достал свои из футляра. Турчин прищурился, наклонившись над снимками, и только Вершинин смотрел в окно, сжимая в руках злополучный блокнот. Казалось, что он ничего не видит и не слышит.

– Маскировка превосходная! – восхитился Алдоничев. Он, опираясь на руки, нависал над снимками всем своим грузным телом. Залысины на его выпуклом лбу влажной светились под лампами дневного света. – Как вы находите?

– С виду – непроходимое болото, и к нему нет подходов. – Петренко обескураженно покачал головой. – Трудно будет сапёрам, да и ОМОНу тоже.

– Тем людям ещё труднее! – тихо, но яростно ответил Вершинин.

– Продолжим, ребята, времени у нас нет. – Горбовский несколько раз шмыгнул носом, будто у него начинался насморк. – Через два часа мы должны иметь план действий и приступить к его осуществлению…

* * *

Они управились быстрее – за час и сорок минут. Горбовский задержал Сашу Турчина, который после этого отправился вызывать сапёров. Остальные, шумно двигая стулья и застёгивая пиджаки, гуськом потянулись к двери. Всем хотелось вырваться из душного прокуренного кабинета в прохладный длинный коридор.

Захар тоже немного повозился с пуговицами на серо-голубом поблёскивающем костюме, потом окликнул Вершинина:

– Владислав Игоревич, я чуть было не забыл! Передай Брагину, что я разрешаю ему участвовать в операции «Лазарет». Полагаюсь на твою рекомендацию и мнение Андрея. Надеюсь, что никаких недоразумений не получится.

– Я тоже на это надеюсь, Захар Сысоевич. Я видел Романа в деле и до сих пор не могу забыть. Подтяни он наш с Мильяненковым личный состав до своего уровня, преступный элемент здорово огорчился бы…

– Значит, замётано. О месте и времени ты осведомлён. – Горбовский вдруг хлопнул себя по лбу. – Всеволод!

Грачёв, засыпая на ходу, нехотя обернулся:

– Да…

– Ты свой чемодан под столом забыл. – Захар смущённо улыбнулся, словно ему пришлось раскрыть чью-то интимную тайну. – Пусть тебя туда, к Лилии, кто-нибудь отвезёт. За руль тебе сейчас ни в коем случае нельзя.

– Я отвезу. – Вершинин понимал, что тащить тяжёлый чемодан пока не может, но синий «Жигулёнок» до проспекта Славы доведёт запросто.

– Тогда всего вам доброго, ребята! – Горбовский снова уселся в кресло, нажал клавишу селектора, вызывая Марину.

Тем временем Турчин в приёмной с кем-то возбуждённо говорил по телефону, Лицо его было какого-то странного, розово-голубого цвета – от лампы, горевшей прямо над головой. Невозмутимого Сашу было очень трудно довести до такого состояния, и Грачёв понял, что сапёров округ давать не желает. Раньше он немедленно включился бы в переговоры, но сейчас глаза закрывались сами, и держащая чемодан рука разжималась. Он почти двое суток не спал, и это было заметно.

Тем временем Александр Никитич всё же добился своего, мимолётно улыбнулся. Потом проверил, застёгнут ли его жилет под пиджаком, и сказал в трубку:

– Понял. Да, полковник Горбовский здесь. Одну минуту…

Грачёв, зевая в кулак, шагнул за обитую светлой кожей дверь, и тут же столкнулся с взволнованным, запыхавшимся Петренко. Начальник отдела уже успел где-то побывать, что-то узнать и вернуться обратно. Он вообще имел обыкновение присутствовать в несколько местах одновременно, появляться из всех четырёх углов и буквально проходить сквозь стены. Не знакомым с этой его особенностью людям казалось, что они имеют дело с целым коллективом, в то время как занимался ими один Геннадий Иванович.

– Хорошо, что вы ещё не ушли! Саша, договорился?

– Судя по всему, да. Пришлось пригрозить, конечно. У меня ведь в «девятке» много друзей осталось, и кое-кто сейчас даже в Кремль вхож. Похоже, подействовало. – Турчин, вспомнив свои мытарства, дёрнул щекой. – А разве может ОМОН идти на штурм без предварительного разминирования?

– У меня одно желание – ихними башками по этим минам поколотить, – отозвался Грачёв от двери. – Геннадий Иваныч. что там опять стряслось?

– А это уже мы без тебя решим. – Петренко опекал Грачёва, как раньше – его сводного брата. – Тебе давно уже спать пора. Вижу, что сосуды в глазах полопались. Так часто у повешенных бывает…

– На повешенного я сегодня очень похож, – согласился Грачёв. – Ладно, что не на утопленника. Но, правда, что там произошло? Я ведь всё равно не отстану.

– Мне, конечно, неловко перед уставшим Всеволодом и раненым Владиславом, но только что подъехали следователи из городской прокуратуры. Всплыли новые подробности по делу о белоостровском пожаре и о «Лазарете Келль». Не мешало бы поговорить с ними и Алдоничеву с Турчиным, потому что в их делах забрезжил свет. У меня такое впечатление, что все происшествия связаны между собой. Интересно будет узнать ваше мнение. – Петренко опять снял очки и принялся их протирать – в кабинете было всё ещё жарко и влажно.

– Я приведу Алексея Даниловича, пока он не уехал, – предложил Вершинин. – А что касается Турчина, то не знаю, освободился ли он. Кстати, что это за следователи? Вроде, вы сегодня никого уже не ждали.

– Да ты их не знаешь, не пересекался с ними ни разу. А насчёт Грачёва не уверен. Может, он и слышал про кого-то из них, – сказал Петренко. – Уж про Чиряева точно, потому что он работал вместе с Турчиным по пропавшим людям.

– Чиряева знаю. – Грачёву хотел зайти в туалет и вымыть лицо холодной водой. – А второй кто?

– Афанасий Фёдорович Загорулько. Его группа выезжала в Белоостров на пожар. Уже имеются кое-какие результаты.

– Очень интересно. – Грачёв впервые оказался на месте преступника, которому нужно было заметать следы.

Он сразу же проснулся, мобилизовался и приготовился слушать. Вряд ли, конечно, Загорулько мог даже в страшном сне увидеть в роли подозреваемого майора милиции Грачёва, но тот привык быть настороже, не полагаясь на чужую наивность или глупость. Хорошо, что на этой встрече не будет Горбовского – двоим хранить тайну тяжелее, чем одному.

Вернулся Вершинин вместе с Алдоничевым. Петренко тут же взял последнего за локоть:

– Лёня, выяснилось что-то новое про жену метрдотеля из «Астории»…

– Про Аделину Исаеву? – выкатил серые глаза Алдоничев. – Я думал, что уже глухо, как в танке!

– А вот и нет. Пойдём, с специально пригласил сюда ребят из прокуратуры.

– Это, конечно, хорошо, что следок опять мелькнул. – Алдоничев с жалостью посмотрел на Грачёва. – А тебе-то, Михалыч, так ли уж обязательно здесь присутствовать?

– Нет сомнений!

Грачёв встряхнулся. Уже не чувствуя в руке тяжести проклятого чемодана, он направился к выходу на лестницу. В кабинете, под лампами дневного света, сидели двое мужчин с одинаковыми чёрными «дипломатами» на коленях. Они расслаблялись в массивных кожаных креслах и уже успели задымить всё помещение «Кронверком».

Один из них, даже слишком гладко причёсанный блондин с выгоревшими за лето бровями, как раз зажигал новую сигарету. Из-под его серого джемпера торчал синий воротничок-апаш. Свет ламп отражался в коже новых осенних туфель на резинке – таких же чёрных, как и длинные импортные носки.

Другой следователь уже приканчивал в пепельнице чинарик. Это, как понял Грачёв, и был Афанасий Загорулько – полная противоположность Валентину Чиряеву. Он был весь встрёпанный, кудрявый, с проступающей плешкой и пушистыми усами. Крупный, пористый, блестящий его нос сейчас особенно бросался в глаза. Клетчатая кепка валялась тут же, на столе, В отличие от Чиряева, Загорулько даже не снял свою синюю куртку с капюшоном. Из-за него следователь казался горбатым и ещё более смешным.

Когда все расселись вокруг стола, Всеволод между делом ответил, что без обручального кольца здесь только он один. И почему-то ему очень захотелось стать таким же, как все, семейным, предсказуемым и спокойным.

– Ребятушки, что нового нарыли? – радостно потёр руки Алдоничев. – Я больше месяца потею над делом жены метрдотеля. Отсутствующий здесь по уважительной причине Александр Никитич Турчин бьётся над загадкой исчезновения Илоны Саламатиной-Стромберг…

– Очень интересные новости! – заинтриговал всех Петренко. – Как ты, Лёня, правильно заметил, я взял два ваших дела со стола Захара Сысоевича и принёс сюда – вон они лежат. А третье – дело Валерия Кавалерова, двенадцати лет. Он сбежал пятнадцатого августа из интерната в Пушкине, а двадцать пятого августа его видели в последний раз в Приморском районе…

– Валерий Кавалеров? – Неясная догадка мелькнула в мозгу Всеволода, но из-за усталости не смогла оформиться в полноценную мысль.

А ещё Грачёв вспомнил о платке с пятном крови Али Мамедова, переданном Тенгизу Дханинджия для проведения экспертизы. Сам Всеволод решил не мелькать сразу после громоподобных происшествий с окровавленным вещдоком в руках. Тенгиз же как раз вчера выезжал к кооперативным ларькам у станции метро «Московская», где был найден труп женщины-продавца.

Ларёк был разграблен практически подчистую. Всеволод не без оснований полагал, что для Тенгиза после вчерашнего будет куда естественнее обратиться в лабораторию с просьбой определить группу и резус-принадлежность крови на носовом платке. Никакой монограммы и прочих отметок там не было, и с этой стороны осложнений не предвиделось. Батоно клятвенно пообещал провернуть это дело как можно быстрее.

– Да, Валерий Кавалеров. Тот самый «В.К.-9», – угрюмо кивнул Петренко. – Что касается номеров, то я подумал и решил вот что. Нора Келль обозначала подопытных только по инициалам, и потому неизбежно должна была нумеровать тех, у кого инициалы совпадали. Получается, что тех, кто имел первые буквы имени и фамилии «Д.Д.», было, как минимум, пять. «В.К.» – девять. «А.О.» оказался первым. Он всегда и во всем был и остаётся премьером, – даже с некоторой гордостью заметил Петренко.

– Ясно. Похоже на правду. – Всеволод под столом сцепил пальцы в крепкий замок, словно раз и навсегда отгораживаясь от попыток разоблачить себя. – Значит, пацан тоже угодил в «лазарет»?

Оба следователя внимательно слушали, время от времени стряхивая пепел с сигарет в стоящую посередине стола хрустальную пепельницу. Некурящий Петренко был занят разговором, а Алдоничев и Вершинин понимающе смотрели друг на друга.

– Похоже, что так. Следователю из Приморского района, её зовут Полина Осташко, удалось разыскать тех мальчиков, с которыми Кавалеров десять дней болтался по городу. Они заходили в столовые, в кафе, прочие забегаловки. Допивали кофе и стаканов, доедали корки с тарелок. Одним словом, вели жизнь беспризорников. А двадцать четвёртого августа Кавалеров сказал дружку, что познакомился с парнем лет шестнадцати. Тот якобы обещал устроить его на зиму в дачный дом. Дача находилась во Всеволожске, а парень был цыганом. С тех пор Кавалерова никто не видел. Но все ему завидовали – мол, умеет жить. Мать его умерла пять лет назад от криминального аборта. Отец сел за кражу сахарного песка из вагонов осенью прошлого года. После этого мальчишку отдали в интернат. Сами знаете, какие там порядки, и он сбежал. Никогда в жизни не бывал на Нагорной улице. Тем не менее, восьмого сентября там был обнаружен его труп. Смерть действительно наступила от асфиксии, развившейся вследствие судорог мышц глотки и гортани. То ли молодой цыган специально искал для Норы подходящих «мышек», то ли он уже потом, ощутив недостаток средств, продал Кавалерова в «лазарет»…

– Слов нет! – Алдоничев рукой прикрыл глаза от света. – Мать умерла, отец сел… Жалко мальчишку. Каким бы он шалопаем ни был, но такая страшная смерть всё спишет. Зачем уж так карать за доверчивость? Двенадцать лет всего, опыта никакого!

– Да, насчёт пожара! – вспомнил Петренко. – Афанасий, ты свидетелей каких-нибудь разыскал?

– Разыскал! – Загорулько поморщился. – Но это такой, знаете ли, свидетель… С ним и на суд не выйдешь по причине невменяемости. Из-за пожара в том доме случился ещё и взрыв. В соседних дачах вылетели стёкла. Рядом, на участке, сейчас проживает старик, восемьдесят шесть лет от роду. Зовут его Иван Парамонович Блинов. Глаза прооперированы, в ушах – слуховой аппарат. В голове полный кавардак, разумеется. Он три года провёл в немецком плену, и дочка очень просила всерьёз к словам отца не относиться. Но я всё-таки решил с ним потолковать, а теперь не знаю, что и думать. Блинова накануне дочка отправила за город, на воздух. Давление у него подскочило из-за ненормальной жары, заговариваться дедушка начал. И, похоже, отдых на природе ему не помог. По словам Блинова, на участке были немцы, в военной форме времён третьего рейха. Он, мол, перепутать ничего не может, так как нагляделся на них достаточно. Переговаривались они между собой, разумеется, по-немецки, с идеальным произношением. Один был, вроде, гауптман, то есть капитан – в мундире вермахта. А второй – в чёрной эсесовской форме. Звания Блинов не различил, сказал только, что не ниже полковника. Они будто бы приехали на «Опеле» с откидным верхом, а с ними были овчарки. Я, правда, этих собак потом увидел – у одного из соседей Блинова. Конечно, собаки могли лаять, когда всё это происходило. Но у старика всё смешалось в одну кучу. Он клянётся, что слышал частые автоматные очереди. Кроме того, различил и пистолетные выстрелы. Какая-то женщина кричала в огороде, а потом её убили из автомата. Я даже поначалу не решался всё это внести в протокол. Боялся, что меня самого за чокнутого примут. Но потом решил – показания есть показания. Старик уверяет, что нападавших было трое. Там был ещё один человек – высокий, стройный, тоже в чёрном блестящем плаще, но без погон и фуражки. Этот, вроде, почти всё время молчал. По крайней мере, по-немецки не говорил. А потом, сказал Иван Парамонович, они из огнемёта запалили дом, сели все вместе в «Опель» и укатили. Вроде, сумку какую-то выносили, большую, бросили в багажник. Вот, собственно, и всё. Потом, при мне, дочка старику давление померила, оказалось двести сорок на сто пятнадцать…

– Вот несчастный человек! – покачал головой Вершинин. – На всю жизнь привязались к нему эти видения. И если что-то такое критическое происходит, сразу фашисты мерещатся. Бандиты в форме времён Третьего рейха? С овчарками и огнемётом? «Опель» с откидным верхом? Вероятно, Блинов всё это видел в концлагере, а теперь бредит.

– Но ведь стрельба из автоматов и пистолетов ему не померещилась? – заметил Загорулько. – Трупы-то остались, десять или одиннадцать штук. Мы работали в Белоострове вместе с коллегами из Сестрорецка. Дом, конечно, сгорел дотла. Остался только сейф, печка и груда костей, черепов. Стреляных гильз набрали целый мешок. – Афанасий поднял палец. – Да, ещё обнаружили остов металлической кровати с панцирной сеткой. Интересно, что до пожара она была без матраса, подушек и белья. Кстати. Гильзы уже проверили. Использовались АКМ-74, пули калибра 5,45. Пистолет – «браунинг». Предположительно, тринадцатизарядный. Налётчики действовали профессионально, хладнокровно и дерзко. Скорее всего, это была внутриклановая разборка. А у Блинова со страху начались галлюцинации. Любые выстрелы для него ассоциируются с концлагерем.

– А немецкая речь? – напомнил Петренко. – Тоже показалось?

– Бывают же слуховые глюки, – пожал плечами Загорулько. – Голоса разные, всё такое прочее. Впрочем, эти люди могли переговариваться по-немецки именно для того, чтобы их никто не понял, даже если услышит…

– Почему тогда не по-английски? – натянуто улыбнулся Грачёв. – Или ещё как-нибудь?

– Именно потому, что Блинов у немцев сидел! – оживился Загорулько. – Интересно, что бандиты эти сейф обчистили, а драгоценности не тронули. Сейф сохранил бирюльки от огня – мы их изъяли. Среди женских украшений, найденных на пепелище, оказались… – Афанасий поднял палец и посмотрел на Алдоничева. – Первое – серьги с уральскими изумрудами и бриллиантовой крошкой, описание которых имеете в деле об исчезновении Аделины Исаевой. Второе – золотое кольцо, тоже с бриллиантом, подарок Нильса Стромберга Илоне Саламатиной, сделанный в день их помолвки. Я побывал у Исаева – он уже дома. Бывший метрдотель подтвердил, что серьги принадлежат его супруге. Делали их на заказ, в Свердловской области, десять лет назад. Тут же находился их сын и сестра Аделины – они тоже признали эти серьги. Таких серёг, оказывается, в природе больше нет. Аделина лично рисовала эскиз. Кольцо Илоны опознала её бабка – мать покойного Саламатина. Сам Нильс сейчас в Гётеборге, приехать может только в середине октября.

– Сенсация! – Алдоничев покраснел. Губы его, напротив, остались бледными, будто бы высохшими. – Значит, обе женщины могут быть там, в «лазарете»…

– Я с вами согласен, – кивнул невозмутимый Чиряев. – И Исаева, и Саламатина-Стромберг побывали в том загородном доме, где ночью находился Андрей Георгиевич. Вмешательство членов другой группировки спасло ему жизнь, и я очень рад этому! Кстати, я уже побывал в клинике, где сейчас лежит Озирский. Но он, несмотря на наше личное знакомство, отказался разговаривать со мной. Андрей вообще категорически отказывается беседовать на эту тему, объясняя всё тем, что связан словом со своими спасителями. Тут вообще всё очень сложно. На вопрос о женщинах, которые могли находиться в том доме, Озирский ответил так: «Лично я их не видел. Но не могу утверждать, что их там не было. Я не имел никакой возможности смотреть по сторонам, сами понимаете». От возбуждения уголовного дела Озирский наотрез отказался, тем более что все потенциальные обвиняемые уже мертвы. Вероятно, Исаева и Саламатина были привезены в тот дом гораздо раньше, чем Андрей. Там их элементарно ограбили, а потом переправили в «Лазарет Келль». Исаева исчезла двадцать девятого августа, Саламатина – восьмого сентября. Кстати, она находилась на шестом месяце беременности. Сейчас должно быть уже шесть. – Чиряев многозначительно оглядел всех собравшихся. Грачёв бессознательно потянулся за «Кронверком», хотя в кармане лежал «Салем». – По этой причине Илона могла особенно заинтересовать Элеонору. Той явно хотелось опробовать препараты и на беременной…

– Фашистка! – пробормотал Алдоничев, прижимаясь спиной к спинке стула с пунцовой обивкой. – Это же… прямо-таки «отряд семьсот тридцать один»!

– «Отряд пятьсот шестнадцать», Лёня, – поправил Петренко. – Там экспериментировали с химией. Это всё? – Подполковник повернулся к следователю Загорулько.

– Пока всё. – Тот пальцами распушил усы.

– Правильно поступил Горбовский, когда пустил это дело вперёд всех остальных. – Вершинин поднялся из-за стола. – Я благодарен вам за ценную информацию. – Он кивнул обоим следователям. – Геннадий Иванович, вы доложите полковнику?

– Разумеется. Не исключено, что другие ценности, найденные на пожарище, также принадлежали жертвам гражданки Келль. – Петренко ещё сильнее втянул и без того впалые щёки.

– Это можно проверить по делам людей, пропавших за последнее время, – предложил Чиряев.

– Проверим, когда «Лазарет Келль» возьмём! – Грачёв тоже встал. – Прошу прощения, но нам с Владом нужно успеть по крайней мере в два места.

Он думал об Андрее, которого обещал навестить, и о Романе Брагине – неизвестном прибалтийском омоновце. Конечно, Грачёв сильно сомневался в том, что их пропустят к Озирскому, но попытаться стоило. Кроме того, он не оставил надежды добраться сегодня до проспекта Славы. Увидев, что время перевалило за шесть, Всеволод решил откланяться.

Распрощавшись со следователями, Петренко и Алдоничевым, Грачёв и Вершинин вышли в коридор. Тотчас же к ним подскочил вездесущий Тенгиз Дханинджия, который словно караулил за углом. В руке он держал свою элегантную папку, в которой всегда носил документы.

– Всеволод, думаешь, у меня есть время по всему Дому тебя искать? Полчаса, как дурак, к людям пристаю. Отойдём на пару слов! – Тенгиз выразительно взглянул на Грачёва. – По поводу крови на платке.

– Ну?! – вскинулся Всеволод, снова возвращаясь к реальности. – Что можешь сказать?

– Группа четвёртая, резус отрицательный. Я выполнил твою просьбу? – Тенгиз подкрутил усы и подмигнул Вершинину.

– За мной магарыч, батоно, но только в понедельник. Сегодня совершенно некогда. Кстати, раз уж начали за нитку тянуть, попробуем и весь клубок размотать. Запроси-ка материалы на Али Мамедова. В Баку он достаточно известен, а у нас пока ещё не очень. Это один из тех бандитов, что погибли ночью в Белоострове. К сожалению, его отчества и года рождения я не знаю. Думаю, что шестидесятый. Мне это очень нужно, для дела. Потом расскажу поподробнее.

– Между прочим, я где-то читал, что люди разных национальностей имеют определённые группы крови, – заметил Вершинин. – Как его звали? Али Мамедов? Азербайджанец? Так вот, очень многие представители народов, исповедующих ислам, имеет либо третью, либо четвёртую группы крови. Именно этим объясняется их непереносимость к свинине.

– А грузины какую группу имеют? – заржал Тенгиз. – У меня, например, первая с положительным резусом.

– Про грузин там не писали, – признался Владислав. – Севка, что с тобой случилось? Ты прямо к стенке прилип. И что с того, что у бандита такая группа крови? Ты явно что-то скрываешь. Не хочешь нам объяснить…

– Я после объясню, ладно? Потом, когда ознакомлюсь с имеющимися материалами по Мамедову. Сумгаитский и бакинский погромщик заслуживает самого пристального нашего внимания.

Всеволод с трудом оторвал своё непослушное тело от стены и быстро пошёл по коридору. На какое-то время он позабыл о том, что было ночью, даже о лежащем в больнице Андрее, о пленниках «Лазарета Келль».

Все мысли его крутились вокруг Али Мамедова и Александра Минца, у которых оказалась, ко всему прочему, ещё и одинаковая группа крови. Теперь остаётся совсем немного – рассказать всё Сашке, попросить его сдать свою кровь для экспертизы. Это ведь так просто сейчас – узнать, являются ли два человека родственниками…

Всеволод в глубине души уже поверил в это. Мамедов был полиглотом, и Минц тоже очень хорошо усваивает иностранные языки. Али стал доктором наук в тридцать лет. Сашка, допустим, не доктор, но в тридцать один точно станет кандидатом юридических наук. Мамедов, кажется, защищался по философии. Вот и дофилософствовался, сукин сын!

В чём же заключается разгадка? Минц обожает музыку, и Мамедов имел руку пианиста. Грачёв никогда не различил бы их кисти – они были совершенно одинаковыми. Кроме того – рост, комплекция. Андрей говорил, что даже голоса феноменально схожи.

«Это – братья-близнецы!» – мелькнуло у Грачёва. Он шёл, не видя перед собой ничего и никого. Значит, Сашка прав – его могли взять из дома ребёнка на Кавказе. Хотя это вообще-то странно. Всеволод, сам уроженец тех мест, знал, что так не принято поступать. Ни стариков, ни детей тамошние семьи не сдают государству, а заботятся о них всем миром.

Но эта двойня могла родиться вне брака, например, от русской матери. Тогда детей и впрямь могли отправить в Дом малютки, а потом раздать по разным семьям. Они ведь были совсем маленькие, а потому не стали бы тосковать друг без друга. Сходство же Сашки с племянником Юрием объясняется тем, что очень часто детей подбирают под внешность приёмных родителей…

* * *

– Давай, заедем сейчас ко мне! – Владислав показал рукой в сторону улицы Воинова. Раньше она называлась Шпалерной, и теперь её собирались переименовывать обратно. – А потом уже – к Андрею. Роман всё-таки надеется, что свидание можно организовать. Им есть, о чём поговорить. Мы с тобой сейчас дворами проскочим на улицу Чайковского.

– Лучше бы Брагину не шляться здесь по улицам, – сумрачно заметил Грачёв. – Не очень-то я верю в миролюбие властей прибалтийских государств.

– Ты думаешь, могут арестовать? – Вершинин щурился на свет фонарей и автомобильных фар. – Своих сдать на расправу?

– Да запросто! – отмахнулся Грачёв. – Для наших новых вождей Брагин, никогда своим не будет. Поехали, времени нет!

Тёмно-фиолетовая «пятёрка», освещая фарами сгрудившиеся на автостоянке автомобили, свернула на Шпалерную и нырнула в подворотню. В её багажнике подпрыгивал пресловутый чемодан, который, по уму, нужно было и днём оставить в багажнике. Но Всеволод сегодня так плохо соображал, что делал одни только глупости, и не стыдился этого.

Проскочив три тёмных, гулких, грязных двора-колодца, она вывернули на улицу Чайковского. Во дворах стояли переполненные помойные бачки, откуда давно не высыпали мусор. Круглые и ржавые, они освещались лишь тусклым электрическим светом из стеклянных шахт лифтов, катающихся по внешним сторонам стен. Рядом с домом Вершинина когда-то был райком. Теперь же на фоне туч вздымался под налетающим ветром и тут же обессиленно опадал бело-сине-красный флаг.

Всеволод запер машину, и они вместе с Владиславом направились к подъезду. Несмотря на пасмурную погоду, дождя весь день не было, и поэтому «дворники» надевать не пришлось. Как всегда в таких домах, Грачёва привлёк узор решёток на перилах. Чёрный витой орнамент убегал кверху, сверкая недавно отлакированными поручнями. Синяя лампочка светила тускло, проявляя, словно на засвеченной фотографии, стёртые ступени, пологие марши и широкие, двустворчатые двери квартир.

Вершинин открыл замок ключом, и в глаза Всеволоду брызнул неожиданно яркий свет. В просторной прихожей стояли двое – изящная женщина с серебристыми волосами и очень красивыми зелёными глазами. Одета она была тоже во что-то блестящее – кажется, халат с широкими рукавами. Длинная шея, покатые плечи, завитые самой природой локоны – всё указывало на благородное происхождение Майи Вершининой. Руки у неё так и остались молодыми, почти детскими, с костяшками у запястий. Ногти, покрытые белым, под морозный узор, лаком придавали рукам ещё большую прелесть. Майе не нужны были никакие кольца, но она всё-таки носила одно – обручальное.

Рядом с Майей вертелся сын – в синей школьной форме и белой рубашке. Всеволод поймал себя на мысли, что в костюме мальчишки не хватает некой детали, которая тут непременно должна быть. И почти сразу же понял, чего ему недостаёт – красного пионерского галстука.

– Привет, дорогая! – Вершинин, моментально став простым и домашним, поцеловал жену в щёку, а сына потрепал по волосам. – Мы ненадолго с Всеволодом зашли, только передачу взять для Андрея.

– Добрый вечер, Всеволод Михайлович! – Майя грациозно шагнула к гостю.

Грачёв, неожиданно для самого себя, поцеловал ей руку. Майя, похоже, не особенно удивилась, а вот Влад чуть не упал в обморок. Но потом решил, что женская красота и должна творить чудеса – даже такие. Из приоткрытой двери комнаты важно вышел здоровенный пятнистый дог и уселся около хозяина, часто дыша и приоткрыв пасть.

– Очень рад вас видеть, Майя Иннокентьевна. А это и есть Грэг?

– Да, он самый. – Майя потрепала собаку между ушами.

Владислав легонько подтолкнул к Всеволоду сына:

– Знакомься – наш Ратмир.

Мальчишка улыбнулся в точности как отец. Всеволод охотно протянул ему руку:

– Вот ты, значит, какой, Ратмир Владиславович! Вылитый батя – один в один. Наверное, приятно видеть рядом свою копию?

– Ничего, – успокоил Вершинин, – ты скоро тоже увидишь.

Он тоже намекал на чемодан, который между делом уже все обсудили.

Сын Вершинина наклонил голову, шаркнул ножкой. Но по его голубым озорным глазам под аккуратно причёсанной чёлкой Всеволод понял, что Ратмир сдерживается из последних сил. Его немногословные, положительные родители не понимают, что ребёнок просто по обязанности носит маску паиньки – как в своё время Дарья. Чем это закончилось, Всеволод окончательно узнал сегодня утром.

Из Ратмира Вершинина прямо-таки брызгала энергия – яркая, как бенгальский огонь. И Грачёв, проникшись к сыну Влада залихватской симпатией, подмигнул ему, скорчил рожу. Мальчишка состроил гостю ещё более забавную гримасу. И Всеволод решил, что таким, наверное, был в детстве Андрей Озирский.

– А вот и Ася! – ласково произнесла Майя Вершинина, обеспокоенная необычно долгим рукопожатием сына с гостем.

Всеволод очнулся от воспоминаний и тряхнул головой, как застоявшийся конь. Рядом с хозяйкой он увидел маленькую, «карманную» женщину с широко распахнутыми карими глазами, в которых намертво застыл ужас. Каштановые волосы, завитые в крупные кольца, осыпали её плечи и спину. Под Майиным атласным халатом нежно-голубого цвета просматривался острый, торчащий вперёд живот. Ася почему-то инстинктивно закрывала его крошечными ручками, словно боясь, что её ударят. Пухлые розовые её губы изогнулись обиженной подковкой.

– Всеволод Грачёв! – ободряюще улыбнулся гость. Испуг пропал из Асиных глаз, и она робко шагнула вперёд.

– Анастасия Брагина. Вы извините… Я думала, что вы пришли за нами.

– За вами? – опешил Всеволод. – То есть как это?

– Как? Арестовывать, – прошептала Ася, закусывая нижнюю губу. На её ресницах дрожали слёзы.

– Перестань говорить глупости! – Майя обняла её за плечи. – Никто за вами не придёт. Вы в России, а здесь свои законы.

– А вот и Роман! – Вершинин заглянул за дверь ванной.

Всеволод не хотел раздеваться, потому что боялся заснуть прямо на табуретке в кухне. Но в это время из ванной вышел высокий широкоплечий парень в махровом халате, который не сходился на могучей груди. Это был типичный глазуновский славянин – с абсолютно правильными чертами лица, пепельными волосами и серыми глазами. Взгляд Брагина показался Грачёву вызывающим, откровенно агрессивным. Впрочем, таковы могли быть обстоятельства – положение в Латвии было очень напряжённым.

Грачёв внимательно рассмотрел Брагина, должным образом оценил его рукопожатие и заметил неглубокий, но длинный, изломанный шрам на левом виске. А потом снова подумал, что своим высоковольтным взглядом Роман может поднять в атаку даже убитого.

– Вы, я вижу, друг другу понравились, – заметил Владислав.

– Наверное, родителям и участковому инспектору ты доставлял в детстве массу хлопот? – предположил, усмехаясь, Грачёв.

– На досуге поделюсь воспоминаниями, – пообещал Брагин. Он причесал перед зеркалом волосы на косой пробор, дотронулся до шрама. – Но это имеет недавнее происхождение. Брали вооружённую банду рэкетов. – Роман помрачнел. – Небось, тогда нас отправили кооператоров латышских защищать. Сами не полезли – страшно. Прямо в ногах валялись – помогите. А потом эти же торгаши нас оккупантами и свиньями честили. – Брагин повернулся к Вершинину. – Сейчас едем?

Грачёв про себя ответил, что и самого Брагина, встретив на улице, принял бы рэкетира. Пусть лицо красивое, взгляд осмысленный, лоб и затылок не скошены, а губы крепко сжаты – тем более, признанный главарь. Кому-то вовремя удалось лишить общество матёрого рецидивиста и осчастливить его лейтенантом ОМОНа. Конечно, для Влада такой боец – прямо находка.

– Я не понимаю, что с Андреем происходит! – встревоженно сказала Майя. – Почему он не хочет давать показания?

– У него есть на то причины, – уклончиво ответил Всеволод.

– Вот, здравствуйте! – Майя бессильно облокотилась на старинную вешалку. – Андрей всегда был оригиналом, но сейчас переходит все границы. Он до того дообщался с преступниками, что про него теперь разные дикие слухи ходят. Например, будто он ведёт двойную игру…

– И в чём же эта двойная игра заключается? – поинтересовался Грачёв.

– Якобы Андрей не только платит агентам за содействие, но и сам вымогает через них деньги со всяких нарушителей закона. Они должны платить ему за молчание или даром на него работать. Теперь же он начинает покрывать одну из самых опасных банд города. Так он не заметит, как в этом болоте увязнет!

– Давай, жена, валяй! – саркастически улыбнулся Вершинин. – Перескажи все паскудства, которые мафия распространяет про Озирского. Пусть люди знают, какой это скользкий тип! Мало ему вчерашних пыток гвоздями, огнём и ядами, так ещё начнут истязать и клеветой! А мы им в том поможем.

– Нет, ну, правда! – не сдавалась Майя. – Влад, я этих принципов не понимаю. Неужели так ужасно пострадавший человек не хочет привлечь к ответственности своих мучителей?

– Так их уже в живых нет никого! Что вам ещё надо? Оттуда не достанешь, к сожалению. – Грачёв смотрел в сторону, стараясь не встречаться с сатанеющим взглядом Брагина.

– Как? Всех убили? – не поверила своим ушам Майя.

– Андрей остался в живых только благодаря тому, что вся банда была уничтожена. Его логика железная – нет субъектов преступления, а, значит, нет и состава. Больше я. к сожалению, ничего сказать не могу.

Всеволод поёжился. Ему казалось, что и Вершинины. и Брагины смотрят на него с недоверием. Чувствуют, что он не искренен, но не понимают, почему.

Роман задрал еле заметную, приподнятую к виску бровь:

– Разборка приключилась, что ли?

– Вероятно, – отозвался за Грачёва Вершинин. – В данном случае какая разница? Андрей жив, и это главное. Остальное – его дело.

– Сейчас я оденусь! – Роман взглядом попросил всех подождать и ушёл в комнату. Ася торопливо последовала за ним.

Майя, сложив вчетверо недавно вынутую из почтового ящика газету, сказала задумчиво:

– И всё-таки здесь много неясного. Как бы Андрей опять себе не навредил! Если одна банда спасла его от другой, недоброжелатели живо поднимут это на щит. Или изобразят всё произошедшее, как отрепетированный спектакль…

Ратмир, уцепившись за ручку двери, катался вместе с ней туда-сюда, внимательно прислушиваясь к разговору.

– Их заботы! – Грачёв застегнул пальто, громко щёлкнул пряжкой пояса. – За клевету будут в суде отвечать. А отказаться от возбуждения уголовного дела – право каждого гражданина. Так мы пойдём, Майя Иннокентьевна? Где там Роман пропал?

– Погодите! – Майя о чём-то вспомнила. – Я на Некрасовском рынке купила гранаты и яблоки. Одну минуту. – И она убежала на кухню.

Появился Роман, в джинсах, водолазке и лёгкой куртке. Одежда выгодно подчёркивала все достоинства его фигуры. Ася так и ходила за мужем, как нитка за иголкой, словно боялась даже на минуту с ним расстаться. И сейчас, понимая, что Романа от неё уводят, привстала на цыпочки.

– Осторожнее, Ромочка, ради Бога! Зачем ты только опять уходишь? Я же здесь с ума сойду!

– Ничего, милая, всё будет нормалёк, – ответил Брагин ласково, но, как показалось Грачёву, равнодушно. Похоже, он даже стеснялся такого поведения жены.

– Уж, наверное, передачу-то примут, – предположил Вершинин, принимая от Майи пакет.

Гранаты и яблоки оказались одинакового, тёмно-бордового цвета. Когда все трое подошли к машине, Владислав положил увесистый свёрток в угол заднего сидения.

– Роман, садись сюда, – сказал он, оборачиваясь к Брагину. – А я буду спереди, как и раньше. Может, по дороге завернём в Академию и узнаем насчёт Аркадия Калинина?

– Надо, конечно, – согласился Грачёв. – Андрей ведь обязательно спросит. О себе совершенно не думает – всё о других.

Когда проезжали Литейный мост, Брагин с жадностью всматривался в силуэты Петропавловской крепости и крейсера «Аврора». Достопримечательности подсвечивались прожекторами, но Роман всё равно сетовал на судьбу.

– Это ж надо, какая непруха! Темно, как в могиле, не рассмотришь ничего. А днём меня Влад никуда не выпускает. В кои веки в Питере оказаться, а красоты не посмотреть!

– Правильно делает, что не выпускает. – Грачёву вдруг стало невероятно тошно, и скулы свела противная боль. – Ты можешь выйти и не вернуться. Мне твоя жена понравилась, между прочим. Ты ей особенно нервы не натягивай – в её положении это вредно. – Всеволод никак не мог забыть перепуганных Асиных глаз. – Она абсолютно беззащитная, никакой брони на ней нет, даже скорлупы. Кроме Анастасии Узоразрешительницы с тобой, наверное, никто бы и не ужился. Твоя женщина должна полностью раствориться в тебе.

Брагин усмехнулся – не по-доброму, будто оскалился:

– Надоели мне не беззащитные! Я поклялся к выпендрёжным дурам больше близко не подходить. Выбрал полную противоположность первой своей жене.

Грачёв перевёл взгляд с белеющего у поворота Невы Смольного монастыря на Романа:

– Значит, Ася у тебя не первая?

– Естественно, вторая. Моей дочери, Екатерине Романовне Вознесенской, уже семь лет.

– А почему твоя дочь другую фамилию носит? – не понял Грачёв. – Брак не оформляли?

– Всё по закону было, но Томка при разводе не только вернула свою девичью фамилию, но и Катьку на неё переписала. – Брагин снова фыркнул, будто бы до сих пор не веря в это. – На суде сказала, что её девочка не должна носить пьяную фамилию своего бандита-папаши. Еле уговорили её отчество оставить и прав меня не лишать…

– Интересный довод! – Грачёв завернул на парковку Военно-медицинской академии. – Посидите здесь, а я пока про Аркадия узнаю. Кстати, Роман, почему ты бандитом оказался? Наоборот, вроде, борешься с ними…

– Я тогда в райотделе работал, инспектором. В Смоленске ещё. – Брагин похлопал себя по карманам. – Закурить есть?

– Держи «Салем». – Грачёв потряс пачкой, где болталось несколько сигарет. – Так что случилось-то у вас?

– Не сдержался. – Брагин машинально ввернул непечатное слово. Судя по всему, при женщинах он терпел из последних сил. – Не хочется вспоминать. Скулу набок свернул одному нарушителю, а он оказался со связями. Поднялся шум, а Томка с тёщей будто только того и ждали. Мы в деревянном домишке жили, на окраине Смоленска. Все друг друга знали, как обычно. Весь интим целиком на виду. Кто-то Томке про меня напел, а она поверила. А я-то всего-навсего пьяную шлюху в отделение волок, а вовсе не прогуливался с ней вечерком. Да разве что докажешь? Потом только обрадовался, что эта каторга кончилась. А Катюшка моя вот какая!

Брагин показал Грачёву цветную фотографию белокурой девочки с двумя огромными бантами. Катя стояла с букетом ромашек в руке и до ушей улыбалась щербатым ротиком, потому что спереди выпали зубы.

– Тесть тайком прислал. Единственный порядочный человек в этом гадюшнике, поповский внук.

– Так я не понял, из-за чего вы развелись-то? Тамара тебя приревновала?

– Да загуляла она, пока я в командировке был. Мы там серьёзную банду выслеживали, больше месяца убили на это. А Томка тем временем спуталась со своим начальником в столовой. Говорила потом, что хотела возбудить во мне ревность, чтобы почаще дома бывал. Ладно, что без трупов ещё обошлось! – Роман говорил через силу, потому что тяжёлая, каменная злость переполняла его душу до краёв.

– Ладно, я пойду, некогда уже. – Всеволод поспешно зашагал к корпусам Академии.

Вспотевший, с тёмным румянцем на щеках, он шёл по дорожке, и сухие листья разлетались из-под ног. Думал о том, что с Романом и по-доброму общаться тяжело, а каково с ним конфликтовать? Нервной энергии на эту беседу ушло куда больше, чем на ночную схватку в «баньке», и потому Грачёв чувствовал себя очень плохо. Когда доставал удостоверение, пальцы слушались плохо, и книжечка выпала из рук.

Тётка в справочном внимательно ознакомилась с документом, шевеля губами, прочитала каждое слово, и только потом жалостливо покачала круто завитой головой под белой накрахмаленной шапочкой.

– Жалко парня вашего! Но ничего, ничего… Теперь уже опасности для жизни нет. Состояние средней тяжести, температура тридцать восемь и один. А чего вы хотите? Ранение сквозное, проникающее. Пуля в двух сантиметрах от сердца прошла, ещё и лопатку ему раздробила. Но не надо волноваться. Доктора говорят, всё будет в порядке. Так родным его и передайте.

Всеволод вернулся к машине повеселевшим, куда более добрым, чем раньше. Пока шёл по парку к воротам, надышался ароматом увядающей листвы, налюбовался яркими красками осени, видными даже в сумерках.

– Всё, теперь к Андрею! – Всеволод сел за руль и захлопнул дверцу. – С Аркашей, говорят, всё о'кей. Будет жить…

* * *

Как Грачёв и предполагал, всех приехавших к Озирскому не пропустили. Сначала персонал клиники вообще в один голос отрицал, что у них лежит такой пациент, но потом медикам пришлось отступить. Одна из сестричек сбегала в отдельную палату, где помещался Андрей, и дала словесный портрет посетителя с милицейским удостоверением. Только после того, как Андрей согласился встретиться, Грачёву разрешили, в виде исключения, подняться к нему – но одному, без спутников.

Андрей валялся на своей койке, как всегда, вальяжно и расслабленно. Наверное, он ощущал себя здесь, как дома, в новой роскошной квартире на Фонтанке. Рядом стоял кронштейн от капельницы; на тумбочке лежали пачка «Данхилла» с ментолом, зажигалка. Тут же стояла пепельница, рядом – хрустальный стакан в серебряном подстаканнике. К удивлению Всеволода, Андрей читал французский журнал, причём без словаря. Бинты на руках и на груди были ослепительно-белыми, и картину удачно дополнял фиолетовый стёганый халат с красным кантом на вороте и на рукавах.

– Привет! – Всеволод сунул под крышку тумбочки пакет с фруктами. – Это тебе от супругов Вершининых. Что, на нелегальное положение перешёл? Тогда хоть бы пароль мне дал, что ли. Не чужие, чай!

– Да ты мне теперь куда ближе, чем отец родной. Кстати, того я и вообще не знаю, – смущённо добавил Озирский. – Только ведь и мне отдых нужен. – Андрей, морщась от боли, попробовал вытащить из тумбочки пакет. Грачёв поспешно помог ему. – За такие дары передай Владу спасибо. Вымой мне один гранат, а? И себе тоже возьми.

– Мне – не обязательно, – сразу же отказался Грачёв. – Где тут кран?

– Вон, сзади тебя. – Озирский спустил ноги с койки. – Не хватало ещё шума вокруг всей этой истории! Севыч, ты только оценки, какая тут тишина. Вымыл? Теперь разломи его или разрежь. Я-то не могу, сам понимаешь.

– Да сколько угодно!

Всеволод вовремя успел уклониться, иначе сок из спелого плода обрызгал бы его рубашку и казённый белый халат. Гранат с треском развалился на две половины, и зёрна засветились в тонкой кожуре, как драгоценные камни.

Андрей запихал в рот горсть зёрен, а потом поднял брови:

– Севыч, про Аркадия ничего не знаешь?

– Так и знал, что ты спросишь! Всё с ним нормально – насколько это может быть сейчас. Врачи, во всяком случае, обнадёживают. Правда, передачи для него пока не берут, а то мы там хотели половину оставить. Но ты давай, наворачивай, а то крови много потерял. Как хоть себя чувствуешь? Лучше, чем утром?

– Да всё уже в порядке! Просто лежу, барствую. Единственное, что не могу – руками работать. А так уже всё тело зудит от вынужденного безделья. – Озирский наклонился к Грачёву, и бесподобные глаза его вспыхнули шальным огоньком. – Мне смываться надо отсюда, – сказал он шёпотом, но в то же время отчётливо, ясно. – А то мать паспорт принесёт, и хана. Тогда, пока не сочтут нужным, не выпустят. А я хочу ещё по делу поработать.

– Слушай, а как Мария Георгиевна на всё это среагировала? – с интересом спросил Грачёв. – Ты ей всё рассказал?

– Почти. Короче, она поняла. – Андрей покачал головой. – Вот это женщина, я преклоняюсь! Она уже привыкла к таким вещам – с дедом на Западной Украине случилось примерно то же самое. И она считает, что каждому мужчине желательно пройти сей скорбный путь. Её интересовало только, не было ли у меня страха – хотя бы в глубине души. А мне действительно страшно не было – хоть верь, хоть нет. До меня как будто только теперь всё дошло. Я боялся одного – действия препарата. Тут уж хоть святым будь, а можно заслабить.

– Уникальная мать у тебя! – восхищённо сказал Грачёв. – Моя бы как в обморок грохнулась, да так и не встала. Она и отцу запрещала про гестапо при ней вспоминать – сразу уши затыкала. Ну, ладно, Андрей, а как ты смываться думаешь? И когда?

– Завтра, в воскресенье. Денёк ещё полежу тут, дух переведу. А то в понедельник опять следак придёт, начнёт душу тянуть. Ожог обработали, температуру сбили. Руки? Ну и хрен с ними, заживут. Мою одежду Лика Горбовская забрала отсюда, чтобы матери передать.

Андрей вывернул кожицу граната и в один момент объел все зёрнышки. Косточки он деликатно сплёвывал в салфетку.

– Так что мне какое-то шмотьё позарез необходимо. Реши я эту проблему, ничто меня здесь не удержит. Я не имею права бросать все свои дела и лежать на обследовании, иначе нити оборвутся. Да, Севыч, как там начёт Норкиной конторы?

Грачёв в двух словах обрисовал ситуацию и сказал, что Горбовский распорядился освободить людей завтра к вечеру. Сейчас он по этому вопросу отчитывается перед генералом. С округом насчёт саперов договорились, хотя и не сразу. Не забыл Всеволод упомянуть и об украшениях пропавших женщин, найденных в сейфе на пепелище. Кроме того, он объяснил, как, по мнению Петренко, можно интерпретировать инициалы и номера, опоминающиеся в записях «Доктора-смерти».

Озирский, выслушав всё это, помрачнел:

– Тем более, надо смываться. Я обязательно должен быть там.

– Андрей, ну тебе же нельзя, в самом деле! – взмолился Всеволод. – Это же дальняя область, почти у финской границы. Туда на вертолёте только добраться можно. А с тобой только что такое произошло, что на всю жизнь хватит!..

– Севыч, кто старое помянет… – Озирский не на шутку взбесился. Он хотел сжать кулаки, но боль тут же напомнила о себе. – Подумай лучше, где раздобыть для меня одежду. Тогда я запросто сбегу через окно в уборной. А ты подгонишь к ограде машину, ладно? Очень тебя прошу!

– Погоди, дай сообразить! Я весь день сегодня хожу, как лунатик, ничего не соображаю. У всех выходной, а у нас…

Грачёв, не глядя, бросил кожуру от граната в ведро и попал. Ведро было в своём роде замечательное – большое, эмалированное, расписанное кривыми красными буквами и цифрами.

– Соображай! – разрешил Андрей, снова плавно, как лев, вытягиваясь поверх одеяла.

Всеволод решил, что пора сказать о Брагине. И тут же вспомнил, что в багажнике «Жигулей» остался его чемодан, который весь день катался по городу и теперь вернулся на Кировский. А что, если взять одежду оттуда?

– Между прочим, у меня в машине сидит не только Влад Вершинин… – загадочно сказал Грачёв.

– А кто ещё? Сашок приехал из санатория, что ли?

– Мимо! – заявил Всеволод. – Ладно, не будем терять время. Это Роман Брагин, и я поэтому хотел…

– Брагин?.. – Озирский секунду лежал неподвижно, а потом взвился, как сжатая до предела, а потом отпущенная пружина. – Ромка здесь? Чего ж ты молчишь, твою…

– Я даже тебе не позволю такое говорить! – Грачёв полоснул Озирского бешеным взглядом. – Без выражений мне, понял? Я тоже нервный, к тому же не спал двое суток. Хотел привести Брагина к тебе, на оставшееся время свидания. Он из брюк выскакивает, так хочет с тобой встретиться. Кстати, с ним я перешлю тебе одежду. У меня ведь чемодан лежит в багажнике, со шмотками. Повезло тебе, дураку. И я тоже не умнее, раз потакаю твоим прихотям.

– Севыч, да ты не дурак, а просто гений! – Андрей словно осветился изнутри зарницей. – А почему у тебя, позволь полюбопытствовать, с собой чемодан?

– Квартиру меняю, неужели не понятно? Ты ведь знаешь, что у нас в семье произошло.

– Петроградскую на Купчино? Не равноценный обмен, сразу говорю. Надо бы доплату потребовать.

– Да ну их, лишь бы Дашкину рожу не видеть! – Всеволод опять почувствовал резкую боль в голове. – Хватит об этом, у нас другие дела есть. В каком часу ты завтра хочешь вылезти из окна?

– Предположим, часов в пять. А до тех пор буду усиленно лечиться.

– Идёт, я буду ждать тебя здесь в семнадцать ноль-ноль. Но операцию мы, конечно, опоздаем, но всё равно успеем кое-что застать. Ребята Славы Мильяненкова там будут работать, скорее всего. Конечно, очень сложная задача, на целый день.

– Мильяненкова? Значит, Влад туда не поедет? – Озирский сполз с кровати и выглянул в окно. – Получается, Роман сейчас в Питере? Какими судьбами?

– А вы когда познакомились? – Всеволод уже собрался уходить и остановился у порога. О главном они с Андреем договорились.

– В январе. Незадолго до того, как Михаил погиб. Я же в Латвию ездил, куда сбежал один из компаньонов Мити Стеличека. Там нас обстреляли ночью, но меня, по счастью, не задело. Как раз Роман помог – вывел машину из-под огня. А ведь я только что после ранения в Ручьях оправился. Даже повязку еще не сняли. Даже для меня было бы слишком второй раз за месяц пулю получить. – Озирский подумал немного и заговорил снова. – Я не стану повторять заезженную историю о трудном детстве, но в Ромкином случае так и было. Белорусская семья жила в Смоленске. Отец раньше был крепким хозяином, но потом – дружки соблазнили. Наливал шары и бил всех троих – мать, Ромку и Варьку, его сестру. Нина Петровна терпела, была тихой и покорной женщиной. А дети – нет. Как-то Варька сказала: «Давай, кокнем батю! Мамку жалко». А Ромка предложил свой вариант: «Чести много – в колонию из-за него ехать! Лучше выпорем, публично». И он оказался прав – наказание соответствовало преступлению.

– Что, выпороли? – удивился Грачёв от порога.

– Естественно. Ромка тогда уже занимался самбо. Связали папаню, сняли штаны и при всех соседях, на крылечке, отстегали его же флотским ремнём. Он потом даже вешался в сарае от стыда, да верёвка оборвалась. Ромка ошибся, потому что дело всё-таки возбудили. Сел бы парень в семнадцать да и остался потом в «малине», но ему повезло со следователем. Тот сумел до Ромкиной души достучаться. Фронтовик был, а до этого в партизанском отряде воевал. Всякое в жизни видел, а потому по живому не резал. Тогда Брагин получил условный срок. Дерётся он страшно, тяжело – я видел. Подростком тоже не на скрипке играл. И избитые были на его совести, и ограбленные. Конечно, не один он этим занимался, и ответственность в компании делили поровну – как добычу. Но всё осталось в прошлом, и сейчас Ромке как профи нет цены. Он ведь развёлся в Смоленске с женой, и дочка там осталась. В поезде познакомился с русской рижанкой, перебрался к ней. Там вступил в ОМОН, а теперь не имеет ни дома, ни покоя. Шесть лет назад схоронил мать, а отец пока живой. В доме хроников сидит…

– Я сейчас попробую уговорить пропустить Брагина хоть на пять минут. – Всеволод протянул Озирскому руку. – И ты, со своей стороны, посодействуй. До завтра!

– Постой. – Андрей быстро подошёл к Грачёву и неловко царапнул по рукаву его халата. – Ещё минутку внимания. Когда меня выпустили из-под капельницы, я пришёл на сестринский пост и оттуда позвонил профессору Аверину. – Андрей шевелил пальцами, стараясь их разработать, но Всеволод видел, что это удаётся плохо. – Собрался с духом и хотел сообщить о том, что Антон убит ещё а августе. Может, я ещё был малость не в себе, раз решился на такое. Когда услышал голос профессора на том конце провода, потерял дар речи. А Николай Николаевич очень весело и беззаботно сказал «Алло!» Когда я назвал себя и хотел разом выпалить всё сразу, Аверин сказал мне…

Озирский вытряхнул сигарету из пачки, вставил её в рот другим концом. Потом выплюнул, ругнулся и сунул, как надо.

– Он, естественно, ничего не знает о том, что со мной произошло, и потому вопросов не задавал. Сказал, что отправил своим родственникам в Москву групповой снимок семьи. Кто-то из этих людей имеет выход на Сталкера из Чертанова…

– Ничего себе! – удивился Всеволод. – Он же точно диагностирует по фотографиям. И каковы оказались результаты?

– Сталкер очень уверенно сказал, что из семи человек на данный момент живы двое. Понимаешь? Двое, а не один! А остальные пятеро, в том числе и дети, погибли от сильнейшего электрического разряда, причём одновременно. Похоже на удар молнии или на попадание под высоковольтный провод. Разумеется, о происшествии на даче Сталкеру ничего не говорили. Знакомый Сталкера очень удивился и уже специально указал ему на Антона. И получил уверенный ответ – юноша жив! Диагностировал Сталкер позавчера. Значит, когда Аверин обратился к нам, его сына определённо можно было спасти. Получается, Севыч, мы с тобой не были такими уж педальными лохами…

– Да ты что?! – обомлел Грачёв. – Сталкер ведь не ошибается! Я и в МУРе про него много слышал, ребята с ним работали. Получается, что Антон Аверин ещё позавчера был живой. Тогда почему столько народу считает, что он убит? Мамедов с Келль ещё могли намеренно издеваться над тобой, но Лобанов…

– Я тоже лежу здесь и думаю, но до сих пор ничего не могу понять, – признался Озирский. – Радуюсь тому, что всё было не напрасно. И одновременно боюсь, что Антона прикончат сейчас, в отместку за «баньку». Я, конечно, прикусил язык и ничего Аверину говорить не стал. Пообещал, что уточню некоторые детали, а после перезвоню. Он и не догадывался, что я говорю из клиники. Возможно, завтра что-нибудь и прояснится. Может быть, Лобанов Антона с кем-то перепутал? Они ведь не так хорошо были знакомы, чтобы говорить наверняка. По крайней мере, надежда остаётся, и это – самое главное. Ну, всё, Севыч, ты иди, а ко мне попробуй прислать Романа. Надеюсь, что, поговорив с ним, я поправлюсь окончательно.

– Теперь у меня вопрос. – Грачёв так и стоял на пороге. – Прости, если тебе тяжело вспоминать… Мамедов ведь общался с тобой там, в «баньке»?

– И даже раньше – у «стекляшки», потом – в фургоне. А что? – Глаза Озирского потухли, а губы плотно сжались.

– Ты голос его помнишь? Кажется, ты обратил внимание, что он очень похож на Сашкин?

– У меня всё время было впечатление, что это – наш с тобой общий друг. Только, в отличие от Минца, в голосе Мамедова нет испепеляющей страсти. Сашка всё-таки романтик, а Мамедов обеими ногами стоял на земле.

– Тебе виднее. Ты наблюдал Мамедова живьём, – согласился Грачёв. – Но я о другом хочу сказать. Помнишь. Сашка говорил, что его кровь не соответствует крови его родителей? Ну, не может у него такой группы быть, ни при каких обстоятельствах…

– Да, говорил. И что? – Андрей не понимал, почему Всеволод так взволнован, и очень хотел встретиться с Брагиным.

– Так вот, экспертиза показала, что, ко всему прочему, Сашка Минц и Али Мамедов одной крови. Вопрос выходит на качественно новый уровень, правда ведь? Так что будем разбираться. А теперь я пошёл за Брагиным, но гарантировать ничего не могу…

* * *

В сиреневых сумерках тихо шелестели листья. Днём они были жёлтыми, коричневыми и багряными, а кое-где даже сохранялась свежая зелень. Сейчас же, когда чистое, ещё высокое небо стало подсвечиваться изумрудным, все кроны сделались одинаковыми, мрачно-серыми. Андрей уже видел острые огоньки звёзд между неподвижно застывшими ветками деревьев, которые росли около больничных корпусов.

Озирский, вернувшись с перевязки и вяло пообещав ускорить доставку паспорта, в своей палате непозволительно оживился. Он весь день сгорал от нетерпения, а сейчас с ужасом думал о том, что всё может сорваться. Чтобы немного успокоиться, Андрей присел к тумбочке, косо выдрал лист из блокнота и стал ужасными каракулями писать слова благодарности персоналу клиники. Что ли говори, а условия ему тут создали отменные, лечили на совесть, и потому сбежать просто так Андрей не мог.

Перечислив всех, кому хотел выразить признательность, Андрей взглянул на часы и тихо ахнул. В процессе творчества он начисто позабыл о времени, и теперь едва не пропустил условленный час. На его счастье, в воскресенье больничная жизнь замедлилась, и медсестры с врачами заходили в палату не часто.

Особенно Озирский страдал, когда приходили делать уколы. Девушка в халате и косынке, со стерилизатором в руках, являлась к нему во сне уже год с лишним, а утром Андрей понимал, что её нет на свете. И тогда он начинал бичевать себя и каяться, что не уберёг Ленку, спихнул детей на мать. А сам, паразит, уже полгода даже не гулял с ними…

В клинике сон стал явью, и Озирскому захотелось сбежать не только от следователей и дотошных учёных из медицинского института, которому принадлежала клиника. В первую очередь он цепенел, когда видел в дверях хрупкую фигурку сестрички, которая очень напоминала ему жену. В довершение всего, её тоже звали Еленой.

По коридору шаркали шаги, там что-то звенело и шелестело. В окнах корпуса горел свет, разбавляя прохладную мглу облетающего парка. Андрей вытащил из-под матраса джинсы, коричневый джемпер «Монтана», вываренную почти добела куртку, носки и туфли. Всеволод носил обувь на два номера больше, потому что и ростом был много выше Андрея; но это не имело сейчас никакого значения. Джинсы, конечно, пришлось подогнуть, а куртка, напротив, не сходилась на груди, хотя и сам Грачёв не был астеником. Решив, что тут не до жиру, Андрей накинул поверх всего халат и вышел в коридор.

К некоторым тяжёлым больным сейчас пришли родственники. Они осторожно ступали по влажному полу, выстеленному пластиковыми квадратами салатного и розового цвета. Молчаливые, сосредоточенные посетители передвигались едва ли не на цыпочках. Подождав, пока они пройдут и удалятся на приличное расстояние, Озирский через коридор прошёл в мужской туалет. В кабинах возились, кряхтели, постанывали, и Андрей мысленно выругал этих людей последними словами.

Времени оставалось мало. Записка лежала на тумбочке, и её в любой момент могли найти, а после поднять тревогу. Приехал Грачёв или нет, Андрей из окна не видел, но считал, что иначе не может быть. За листвой и оградой прогрохотал освещённый и пустой по случаю воскресенья трамвай. Машин тоже было гораздо меньше, чем в будни, и больные в саду не гуляли.

Андрей снял халат, скатал его в жгут, обернул вокруг талии. Раньше он бы проделал всё это куда быстрее, он сейчас мешали пробитые руки, которые к вечеру ещё и разболелись. Тем не менее, Андрей открыл шпингалеты, потянул на себя раму с забеленным, но исцарапанным стеклом, а потом раскачал и другую. Больные, выходившие из кабинок, особенно не удивлялись – считали, что парень просто хочет покурить, любуясь природой. К тому же, в туалете сильно пахло хлоркой, и у многих першило в горле.

Озирский вдруг увидел, как за решёткой остановилась машина и помигала фарами – значит, Севыч своё слово сдержал. Конечно, Андрей в этом и не сомневался, но обстоятельства могли оказаться сильнее человека. Но, значит, никаких накладок не произошло, и можно приступать к делу.

Андрей отвёл от лица ветки дуба с шершавыми порыжевшими листьями и гроздьями желудей, потом выбрал подходящий сук и оглянулся. Кажется, из кабинок все убрались, что сильно обрадовало его. Пока не обнаружили записку и не приняли меры, надо рвать когти. Только бы от слабости не оплошать, удержаться на сучьях дуба!..

Несмотря на пробитые руки и обожжённую грудь, Озирский сохранил простейшие навыки, которые позволили ему через секунду встать обеими ногами на крепкие ветви и отыскать подошвой следующие, пониже. Окно покинутого туалета светилось рядом, но уже казалось чужим. Через несколько минут Андрей спрыгнул на траву и от радости чуть не вскрикнул, но в последний момент прикусил язык.

Конечно, у него болела голова, да и ладони страшно ломило – такого ещё никогда с ним не бывало. Грачёв опять нетерпеливо мигнул фарами, напоминая, что у них совсем нет времени. В окнах замаячили силуэты больных, которые всё-таки наблюдали побег Озирского, а потому могли всё испортить в последний момент. Андрей прыгнул в тень, прямо по газонам и клумбам бросился к воротам, куда как раз въезжала машина «скорой помощи». Потом он подошёл к «Жигулям» и открыл дверцу.

– Порядок? – Всеволод даже не выключал мотор. – Операция уже началась, мне Горбовский передал. Он, разумеется, о твоём побеге ничего не знает. А то бы шею мне намылил…

– И пусть не знает. Зачем ему? – Озирский сел рядом с Грачёвым, вытирая пот рукавом его же куртки. – А Влад там?

– Нет, ему генерал запретил. Представляешь, какая честь? Да и то верно – есть же Мильяненков. Зачем Вершинину пахать, пока не восстановился? – Грачёв уже тронул «пятёрку» с места. – Вот Славка там, я точно знаю.

– А Брагин? – спросил Озирский. – Он же очень хотел поучаствовать.

– Разумеется, Брагин на болотах. А мы сейчас едем на аэродром. Вертолётчики нас захватят – я договорился.

– Ты гений! – Озирский просиял от счастья. – То, что надо! Как на воле-то хорошо, Господи! Я в этой больнице чуть концы не отдал…

– А сейчас-то тебе не худо? – забеспокоился Грачёв. – Всё-таки рано ты сбежал, чует моё сердце.

– Да лучше и не бывает! – искренне признался Андрей. – Когда исполняются твои заветные желания, отступают даже тяжкие болезни.

– Перестань паясничать!

Всеволод явно нервничал. Почему-то ему казалось, что под Выборгом далеко не всё в порядке. Хотя никаких сообщений об этом пока не поступало.

– Руки у меня дрожат так, словно я кур воровал. Ещё вопрос, как на всё это посмотрит начальство. Ещё разжалуют из майоров, а я и звёзду обмыть не успел.

– Не надо, Севыч, петь Лазаря! – весело сказал Андрей. – Обмоем твою звезду. Своей-то мне, похоже, не дождаться.

– Дождёшься, я лично с Петренко поговорю. Тебе не только очередное звание, но и Звезду Героя дать нужно. Весь отдел так считает, между прочим.

– Важно, чтобы начальство так считало, – кисло улыбнулся Андрей. – Никто мне Героя не даст. Я же не бросался под танки у «Белого Дома»…

– Ладно, давай о насущном, – напомнил Грачёв. – Тебе переодеться надо – там всё-таки болото. Думаю, у вертолётчиков найдётся для тебя прикид.

– Переоденусь, мне что! – Андрей опустил ветровое стекло.

В салон ворвался пахнущий пресной водой ветер. Под Гренадерским мостом вздымалась волнами и сияла электрическими сполохами Большая Невка. Впереди торчали трубы Выборгской стороны, но ни одна из них не дымила. Справа по ходу мелькнула Сампсоньевская часовня, а за деревьями парка виднелась тёмная громада самого храма. Теперь им предстояло долго ехать до аэродрома – по той самой дороге, по которой восемь месяцев назад Всеволод Грачёв в последний раз ехал со своим братом…

Глава 9

Над трепещущими вершинами елей, берёз и осин ползли клубы серого едкого дыма. Потоки воздуха от вертолётного пропеллера разгоняли их, и тогда становились видны машины «скорой помощи», милиции и два армейских грузовика с кабинами защитного цвета и крытыми брезентом кузовами.

Взглянув в иллюминатор, Андрей заметил две пожарные машины – по серой ленте шоссе быстро бежали маленькие красные жучки. Всеволод приник к стеклу с другой стороны.

– Где тут пламя? – крикнул он Озирскому, стараясь перекрыть рёв двигателя.

Пропеллер они не видели, но рядом дрожал вечерний задымленный воздух, и клонились всё сильнее и сильнее приближающиеся вершины деревьев.

– А хрен его разберёт! – Андрей закашлялся, смаргивая с ресниц слёзы. – Что там может гореть?

Кроме них, в вертолёте находились ещё пять человек, и все были одеты одинаково – в рыбацкие сапоги под пах, прорезиненные штаны и куртки, кепи.

– На болотах-то? – переспросил Грачёв. – Торф, наверное.

– Торф, он по-другому горит, я уж знаю, – возразил усатый полный мужчина. – В пожарных двадцать пять лет. Похоже, подожгли эти землянки, мать их растак…

– А разве в трясине можно по-серьёзному что-то поджечь? – Андрей принялся протирать бинтом грязное стекло.

– Захотят – найдут возможности. – Всеволод встал со скамейки, подошёл к кабине пилота. – Сядем, Ильичёв?

Тот повернул стиснутую наушниками голову:

– Должны сесть, во всяком случае. Никаких препятствий не вижу.

– Во всяком случае, прыгать не придётся, – удовлетворённо заметил Андрей. – А то я сегодня не в форме. – И вдруг он резко дёрнулся, крикнул: – Вижу огонь!

– Где?! – тут же кинулись к нему остальные.

Слабый, почти не заметный в дымной пелене язычок пламени метнулся и впрямь из болота. Деревья на том месте как раз расступились, и между ними суетились люди. Они были одеты в камуфляжные комбинезоны и тельняшки, в знакомую серую форму и в пожарные робы.

– Садимся! – сообщил всем Ильичёв, тоже задыхаясь от кашля.

Каким-то непостижимым образом дым проник в салон вертолёта, и Грачёв процедил сквозь зубы:

– Сами-то мы не горим, часом?

Андрей, не спрашивая разрешения, рывком распахнул дверцу, и гром пропеллера оглушил всех, кто летел этим бортом. Холодная воздушная струя, пахнущая гарью, едва не утянула Озирского наружу. А тот, похоже, даже не предполагал, что поступает опрометчиво. Андрей привык всегда действовать по-своему, и сейчас даже не моргнул глазом.

– Нет, не горим! – сообщил он попутчикам. – Это там, внизу. Причём пламя стремительно распространяется…

– Ты сбрендил, что ли?! – заорал Грачёв, вскакивая. – Тебя же сейчас засосёт!

– Поучи свою бабушку! – с улыбкой парировал Андрей, и в глазах его плясали отблески огня.

– Садимся! – снова объявил Ильичёв. – Потерпите, ребята, а то мне с вами вломно возиться.

Озирский покинул вертолёт первым, даже не воспользовавшись лесенкой. Горло раздирал кашель, дым стелился над влажными корнями деревьев, рыжими муравейниками, завалами бурелома. Ближе всех к Андрею оказалась женщина в белом халате – она стояла над двумя распростёртыми телами в кожаных куртках. Лица их закрывало вафельное полотенце – одно на двоих. Женщина оглянулась на севший вертолёт и быстро побежала к нему, надеясь пристроить «груз-200».

Треск огня слышался совсем рядом, за кривыми пожелтевшими берёзами. Юноши в военной форме, видимо, сапёры, уже собрали своё снаряжение, но никуда не уезжали, потому что не получили приказа. К ним первым и подошёл Озирский.

– Привет, солдатушки! – Он показал своё удостоверение. – Что здесь происходит, объясните, пожалуйста. Мы только что сели, так что я не в курсе.

– Произвели разминирование подходов к объекту, – казённо доложил сержант – плотный и курносый.

– Понятно. И как, без приключений обошлось?

– Бог миловал. – Сержант пытался говорить солидно, басовито. Пилотка его съехала набок больше, чем полагалось по уставу.

– Не запрещают уже в Бога-то верить? – Озирский, для лучшего взаимопонимания, угостил их сигаретами. – А люди как, на свободе уже?

– Да нет же, нет! – взволнованно воскликнула женщина-врач. Рядом с ней стоял Грачёв и, видимо, тоже пытался разобраться в обстановке. – Эти двое – из охраны, как мне сказали. У обоих пулевые ранения головы. – Она откинула вафельное полотенце, испачканное кровью.

– Оба застрелились, – сходу определил Грачёв, наклонившись над трупами. – Пороховой ожог – выстрел с близкого расстояния, в правый висок. – А живые есть? Не знаете?

– Есть, двое, – кашляя. Ответила женщина. – Им уже оказана помощь. Их милиция забрала. А этих в вертолёт не берут. Говорят, должен транспорт прийти из морга…

Сквозь заросли березняка продрался задыхающийся Мильяненков и с удивлением уставился на Озирского:

– Вы уже здесь?! Андрей?.. Вот не ожидал! Говорили, что ты в госпитале…

– Мало ли, что тебе там говорили! – подмигнул Озирский. – Сколько было охранников?

– Шестеро. Двое – вот, – Мильяненков кивнул на трупы. – Четверых живыми взяли. Всеволод, надо что-то делать! – обратился он к майору. – Людей никак не вывести. Один из охранников поджёг главный ход в траншеи. Видимо, такое у него на случай штурма было распоряжение.

– Ага, вот в чём дело! – сообразил Грачёв. Он закусил губу, пытаясь найти какое-то решение задачи. – Они же… погибнут, чёрт возьми! И, что самое обидное, именно сейчас…

– У меня уже есть план. – Мильяненков, не глядя на суетящихся вокруг людей, вытащил планшет с картой. – Вот, глядите, схема… Тут два входа. Ясно? Горит вот этот. – Мильяненков чихнул, прижал к губам сдёрнутый с головы берет. Его широкое лицо с чёрными, как жуки, глазами, было закопчённое, усталое и злое.

Никто не заметил, как на полянку вышел Роман Брагин – тоже в камуфляже и берете. За ним двое омоновцев вывели своих раненых, наспех перевязанных прямо на месте. Одному парню пуля попала в плечо, другому зацепила голову.

Андрей сегодня никому не пожимал рук, и все понимали причину. Но с Брагиным он обнялся, а потом уже посмотрел на пострадавших.

– У нас жертв нет?

– Постучи по дереву! – посоветовал Брагин.

– А с этими что?

– До свадьбы заживёт, – махнул рукой Роман.

Тем временем Мильяненков и Грачёв склонились над планом. Чёрная подкова Славиных усов прыгала над пересохшими, липкими губами.

– А всё-таки? – Андрей наблюдал за тем, как женщина-врач осматривает раненых.

– В перестрелке с охраной отличились, – объяснил Роман. – Те вели огонь из дотов. Близко было не подойти, и потому подавить их долго не удавалось. Андрей, познакомься – сержанты Кривулин и Волков. Кабы не они, жертвы появились бы непременно. На амбразуру не ложились – и так управились.

– Все ко мне! – приказал Мильяненков.

Огонь уже плясал над бревенчатым срубом, вырывался из чёрной дыры входа и полз дальше, в непроходимую с виду трясину. По команде Грачёва грузовики подогнали ближе. Теперь, встав полукругом и включив фары, мощным светом вырывали берёзки, болота и столб дыма из густеющей сырой темноты.

– Горит первый вход – из блиндажа, вот этот. Имеется ещё и второй, который пока цел. Он вон там, за ольхой. – Мильяненков указал карандашом в сторону.

– Туда не подойти – болото, – прикинул Грачёв. – Потому его и не тронули, всё равно не поможет.

– Раз там есть запасная дыра, значит, как-то подойти можно, – не согласился с ним Озирским. – Иначе для чего она?

– Вход отмечен пунктиром. – Слава указал линию на плане. – Но тут обозначено, что он ненадёжный. Пока время есть – площадь подземных сооружений порядочная. Огонь ещё не охватил всё пространство. – Мильяненков щурился от молочно-белого дыма. – У нас в запасе примерно двадцать минут.

– Там могут быть ещё охранники, – предупредил Грачёв. – Надо быть осторожнее, так как им терять нечего.

Из-за пронизанной фарами завесы дыма появился приземистый паренёк, тоже в камуфляже, с совершенно чёрным лицом.

– Товарищ капитан!

Он, покачиваясь, подошёл к Мильяненкову. Его болотные сапоги были мокрые, облепленные травой и землёй.

– Люди кричат там, внизу, на помощь зовут. Голоса и мужские, и женские. Мне удалось подобраться поближе, так чуть не увяз. Спасибо, ребята слегу бросили…

– Как ваша фамилия? Звание? – Всеволод шагнул к пареньку.

– Младший сержант Калистратов.

– Майор Грачёв, – представился Всеволод. – Вы лично слышали крики?

– Так точно, товарищ майор. Будто бы из-под земли – даже страшно. Похоже, что там женщин много. Вроде бы, и дети есть.

– А как далеко вы зашли в болото? – продолжал Грачёв.

– Метров на шесть, мне по грудь было.

– Слышимость хорошая? – вступил в беседу Озирский. Глаза его блестели от азарта.

– Вполне, – лаконично отвечал Калистратов. Потом растерянно посмотрел на командиров. – Делать-то что будем? Задохнутся ведь люди, сгорят. Если нам тут трудно дышать, каково им?..

– Чем закрыт вход?

Всеволод мучился, понимая, что уходит драгоценное время. Жуткая смерть подбирается к и без того несчастным, запуганным, измученным людям.

– Металлическая решётка, замаскированная сверху сеткой с листьями и травой, – сообщил Мильяненков. – Оттуда и поступает воздух. Закрыта на два рамка индивидуального изготовления. Ключей у нас нет, да и возиться долго.

– Взрывать? – догадался Андрей.

– Нельзя – пожар, – возразил Мильяненков. – Надо ломать, а как? Времени совсем нет, и потому размышлять особенно не придётся. Пойдут только добровольцы. Сразу предупреждаю, что всякое может случиться. Это же «Лазарет Келль»! А в уссеровских притонах, если не остаётся людей, дерутся стены. – Слава включил подсветку на часах. – Надо решаться, мужики. Ещё раз повторяю – брод ненадёжный, хлипкий. В любую минуту оставшиеся охранники могут открыть огонь на поражение. Пропадать, как говорится, так с музыкой! Два замка, без ключей. Взрывать нельзя. Кто пойдёт? – Мильяненков выжидательно замолк.

– Разрешите мне! – Брагин шагнул вперёд.

– Иди. Кто второй?

– Я. – Андрей потуже затянул ремень на куртке.

– Ни в коем случае! – Мильяненков побледнел.

– Пока не нужно. Андрюха. – Брагин положил руку на плечо Озирского. – Двоих брод может не выдержать. Потом, когда я буду у цели, ребята мне помогут, если сам не справлюсь. Но тебе я бы не советовал лезть в болото. Ты ведь тяжело болен, просто пока этого не понимаешь. Такое бывает в горячке боя, ты уж мне поверь. Мы все и так знаем, на что ты способен. Останься пока…

Роман говорил мягко, даже просительно, чем удивил собравшихся. От него никто и никогда не слышал столь проникновенных слов.

– Товарищ капитан, задание понял. Разрешите выполнять!

– Один пойдёшь? – Всеволод рванул ворот куртки – ему не хватало воздуха.

– Если что, Аську не оставляйте, – шепнул ему Брагин и нырнул в дым.

Мильяненков даже не успел отдать приказ, и только запоздало кивнул вслед Роману. Фары так и били своими лучами, теперь уже в спину. Брагин определил по карте то место, где начинался брод, прикинул на глаз расстояние. Потом, без особого труда выдернув с корнями сухое деревце, сиганул в берега в топь.

Оставшиеся на берегу не хотели мириться с тем, что на опаснейшее задание пришлый парень отправился в одиночку. Но дым вскоре скрыл Романа от них, и теперь оставалось только ждать. Андрей мучился больше всех – он бегал по берегу, еле сдерживаясь, чтобы не прыгнуть следом за Брагиным. Другие омоновцы уже начали выламывать себе слеги.

– Стоять! – остудил их пыл Мильяненков. И добавил сипло: – Ни черта не вижу…

Там, за дымовой завесой, щёлкнул выстрел. Плеснула стоячая вода, и забурлили вырвавшиеся со дна болота пузыри. Сухой, отрывистый звук повторился. А когда дым отнесло ветром в сторону, все увидели, что Брагина на тропе нет.

– Убит?.. – не веря своим глазам, выдохнул Андрей, и вдруг взорвался: – Снайпер есть у вас или нет? Славка, где снайпер, мать твою?! Вы так всех ребят положите задаром!

Собравшиеся как-то позабыли, что Озирский не имеет права тут командовать, и стали объяснять, что снайперу здесь делать нечего. Водянистая травяная каша колыхалась, отражая свет фар, огонь трещал, вырываясь из-за стволов берёзок, а Брагина всё не было.

– Голованов! – позвал Мильяненков снайпера, которого всё-таки решили подключить.

Он указал на самую высокую берёзу, что-то торопливо сказал, то и дело, оборачиваясь к болоту.

Голованов кивнул:

– Есть!

– После этого – Калистратов, Шушерин, Лекарев – ко второму входу!

– Ромка жив! – вдруг вполголоса, не веря своим глазам, произнёс Андрей.

Остальные тоже зашумели, облегчённо вздыхая – у каждого словно свалилась гора с плеч. Роман был уже около ольхи – весь мокрый, без берета. Он выпрямился во весь рот, показал два раздвинутых пальца, и стоящие на берегу поняли – охрана нейтрализована. Потом Брагин сделал приглашающий жест, вызывая к себе подмогу. Огонь как раз добрался до ольхи, и самого Романа то и дело заволакивало дымом.

* * *

Андрею всё же пришлось остаться на берегу – судорога свела обе руки, особенно правую, и хотелось орать от боли. В таком виде в болоте делать нечего, только другим станешь обузой – это он прекрасно понимал. Озирский, обессилев, присел на траву и удивлённо подумал – а как Ромка оказался около второго входа? Он ведь был сброшен двумя выстрелами с тропы, а потом минут пять-семь не поднимался…

Скрипя слегами и матерясь, парни продвигались к Роману, и Озирский вновь потерял друга из виду. Проклиная себя за слабость, за дурацкую, несвоевременную болезнь, Андрей привалился затылком к стволу берёзы. Он смотрел на лучи автомобильных фар, классически прямые в плавающем дыму. Потом до него донёсся стук металла о металл. Загорелась одна из берёзок, нависшая над трясиной, за ней – сухая ольха. Пламя резво бежало вверх по стволу, по голым корявым веткам.

Удары, ритмичные и пронзительные, следовали один за другим, без остановки. И вдруг в уши плеснул радостный крик женщины, перешедший в многоголосую какофонию звуков – рыдания, визг, хохот, брань. Андрей вскочил и бросился к болоту, желая сам, своими руками, вывести на берег хоть одного…

В это время в дыму проявился Брагин. Мокрый, страшный, похожий на дикого зверя, он вытащил на твёрдую землю молодую женщину, в лифчике и рваной нижней юбке. Обе её руки в локтях были перевязаны грязными мокрыми бинтами. Андрей взглянул в лицо освобождённой пленнице и подумал, что где-то уже видел её. Впалые щёки, синяки под карими большими глазами, родинка на левой щеке… Где же они встречались?

Озирский решил помочь женщине сесть на землю и рукой почувствовал, что скользкий шёлк натянут на круглом животе, залепленном грязью и тиной. Он тут же всё понял и заглянул в это когда-то красивое, а теперь жуткое, измождённое лицо.

– Илона Саламатина? – наугад спросил Андрей.

Женщина, хлестнув его по щеке спутанными длинными волосами, в панике шарахнулась назад. Брагин и другие омоновцы уже занимались остальными узниками, выводили их, усаживали на сухую траву. Цепочка растянулась по всему броду. Ольха полыхала, рассыпая себя тучи искр, и вечер казался праздничным, даже карнавальным. Впрочем, это ведь и был праздник – обречённые получили свободу.

– Да… Вы меня знаете? – Илона всхлипнула. – Меня около «Болгарской Розы» запихали в такси. Увезли сначала на какую-то дачу, а потом – сюда.

– Илона, вас искали с самого начала, – сообщил ей Андрей. Знали, что вы живы. По крайней мере, надеялись на это. А как на самом деле всё было?

– Элеонора очень ласково со мной разговаривала. Даже определила по сердцебиению, что у меня будет мальчик. Предложила поколоть меня витаминами, потому в траншее плохие условия, мало света. Колола по несколько раз в день, а потом слушала его сердечко. А мне всё хуже и хуже становилось. Нора, наоборот, с каждым днём веселела. Наконец, сказала: «Всё в порядке!» С тех пор мне уже уколы не делали, сколько я ни просила. Мне так плохо стало, что я думала – умру сегодня…

Андрей, процеживая воздух сквозь зубы, снял с себя куртку и набросил Илоне на плечи. Перед ним в дыму словно возникла красавица в белом халате, которая и его на короткое время превратила в «бревно». Лицо Мадонны и душа ведьмы – что может быть страшнее?..

Калистратов привёл к ним благородного вида даму лет сорока пяти, тоже с перевязанными локтями. Впрочем, у этой был завязан бинтом и левый глаз. Брагин вытащил на берег парнишку лет семнадцати, опустил его под кустик и стал раскуривать сигарету.

– Ромыч, как ты в живых-то остался? – Андрей уцепился за ствол берёзы, что не упасть – так дрожали колени.

– Видишь, винтарь снайперский валяется у пенька? Не ворон же стрелять они здесь собирались. А, если честно, чуть не пришлось тебе заботиться об Аське и нашем ребёнке. Спасибо дымовой завесе – спасла…

– А как ты пробрался к ольхе? – не мог сообразить Андрей.

– Под водой сделал рывок – иначе никак было. Мышцы здорово забил. Ну, ничего, пройдёт. – Брагин махнул рукой подошедшим врачам. – Сюда давайте, быстро! Очень много тяжёлых…

Какой-то тощий мужчина широко раскрытыми глазами смотрел на горящие деревья, но, похоже, ничего не видел. Он только икал, шевеля изжеванными, покрытыми кровавой коркой губами. Вены у него, как и у всех были стянуты, и Андрей вспомнил, что у него под рукавами есть точно такие же бинты. Ещё один подросток синхронно дёргал левой рукой и головой, и в то же время механически, бессмысленно всхохатывал.

– Сбили замки? – спросил Озирский, склоняясь к зажигалке Брагина.

– Как видишь. Нам изнутри очень помогли. Когда человек на свободу рвётся, его фиг удержишь, – заметил Роман.

– Папу моего убили, а потом меня похитили, – вдруг сказала Илона, приподнимаясь. – Его страшным образом убивали… Утопили в ванне. – И она горько заплакала.

Рядом, на носилках, со свистом дыша, лежал плешивый дядька с обвислыми щеками. Он приподнял лиловые веки, улыбнулся и сказал голосом человека, которому пришлось долгое время молчать:

– Спасибо вам, ребята! Спасибо. Умираю свободным! Много там народу погибло, в землянках. Теперь и тела их сгорят. По нескольку дней вместе с мертвецами мы жили. Как только сумели вы найти нас? За кого молиться у престола Божьего?

– Как вас звать? – Всеволод Грачёв присел рядом с носилками.

– Кознов. Кознов фамилия моя… На рынке грушами торговал. Мамедову не заплатил дань.

– Мамедов убит, – сказал Всеволод и поднялся, чтобы успеть переговорить с другими освобождёнными.

– Да неужто?! – радостно воскликнул Кознов, перекрестился и затих.

Потом так и лежал со светлой улыбкой на лице – даже когда его сердце перестало биться.

Андрей не понимал, чем его так раздражает Илона, которая вцепилась в рукав водолазки и прижалась ледяным своим животом. Потом Озирского едва не вырвало – изо рта молодой женщины шёл отвратительный, трупный дух. Андрей не раз видел покойников, найденных в подвалах и на чердаках. Они, если долго лежали, воняли в точности так же. Но Илона была живая, и это вызывало вопросы.

Уплывали в дым носилки, и Всеволод насчитал их девятнадцать штук. У троих лица были уже закрыты, шестнадцать человек были в критическом или тяжёлом состоянии. Те, которые могли, шли своими ногами. А трое так и не увидели пусть дымного, но неба над головой. Они не дождались, когда их вытащат из болота грязные, злые, и всё-таки свои люди. Увядшие, кое-где обгорелые деревья шумели над ними, но порадоваться свободе эти мученики не успели.

– Пойдёмте, – сказала Илоне врачиха и тоже поморщилась от запаха. – Вам сколько лет?

– Двадцать один с половиной. – Илона встала, опираясь на руки Андрея и женщины в белом халате.

– Какой срок у вас? Месяцев шесть, седьмой? – прикинула на глаз врачиха.

– Да. Я в декабре собиралась рожать, под Новый год.

Врачиха обернулась к Грачёву и шёпотом сказала ему:

– Бедная девочка, у неё же замерла беременность. И, кстати, уже давно…

Волосатый юнец всё ещё сидел под берёзой, обхватив руками колени, и не поднимал головы. Брагин подошёл к нему, разулся. Вылил из сапог болотную воду, очистил форму и ударил кулаком по стволу берёзы так, что посыпались жёлтые листья.

– С-сука я… Берет потерял! – Он горящими от бешенства глазами посмотрел на врачиху. – Вам удивительно? Если бы вы только знали, что значит для меня чёрный берет! Долго надо объяснять…

Женщина вдруг вскинула голову:

– Почему же? Я всё понимаю. Видела вас зимой, по телевизору. Вы сидели у печки там, на базе, в Прибалтике.

– Да, верно, он из Риги, – удивлённо подтвердил Андрей.

Сам он смотрел не на Романа, на Илону Саламатину. Вот оно что, всё правильно! Беременность замерла, и плод разлагается. Шведско-русскому ребёнку не суждено было жить. Он стал объектом варварских опытов ещё до рождения, расплатившись по счетам своего деда.

Омоновцы и оперативники переговаривались и курили, светя в дыму огоньками сигарет. За болотом гудел пожар. Стал накрапывать дождь, и Андрей про себя подумал, что сильный ливень вполне может сбить пламя. Брагин клоком ваты промокнул кровь на виске – новая рана оказалась как раз на месте того, давнего шрама.

Озирский тем временем помог встать тонколицей даме, спросил её:

– А вас как величать?

– Исаева Аделина Никандровна.

– Вы давно здесь? – Озирского словно кто-то кольнул в сердце.

– Месяц, наверное. Я вижу, что на дворе уже конец сентября. А меня взяли в августе, из-за долгов мужа. Стали колоть, помногу. Все вены изуродовали. Интеллигентными садистами заправляла очаровательная женщина по имени Элеонора. Я сначала подумала, что это больница. Они ведь все в белых халатах ходили, явно имели медицинское образование. Меня сонную сюда привезли, и ещё несколько дней очнуться не давали…

Подошла девушка в белой шапочке и куртке, подала Аделине гранёный стакан с горячим чаем. Бывшая узница набросилась на него с невероятной жадностью. Она долго пила, стуча зубами о стекло, а потом снова повернулась к Андрею.

– А потом я поняла, что это всё – как в фашистском концлагере. Читала про такое, ужасалась, но не думала, что самой придётся… У меня кровь излилась в левый глаз. Текла и текла, не останавливаясь. И глаз в итоге лопнул. А Нора сидела рядом и по часам замеряла, когда именно это случится. Что-то ввела мне такое, что я даже кричать от боли не могла. Надеялась, что сердце разорвётся. Жаль, что выжила. Правда, вспомнила потом, что в молодости этого самого мужа у лучшей подруги отбила. И её мать крикнула мне тогда, прямо на свадьбе: «И как только глаза у тебя, стервы, не лопнут?» Значит, заслужила, и надо стерпеть…

В здоровом глазу Аделины трепетал потухающий под ливнем огонь. Врачи, наконец, добрались и до неё. Озирский отошёл, чтобы не мешать им.

– Только пусть об этом в газетах напишут! – Аделина грязными длинными ногтями сдирала с глазницы повязку. – Не скрывайте ничего от людей, не щадите их. Пусть знают, что вокруг творится!

Брагина позвал Мильяненков, и он ушёл, договорившись встретиться с Андреем у автобуса. «Вертушки» уже давно улетели, и возвращаться в город предстояло автотранспортом. Грачёв, увидев, что Андрей остался вдвоём с неподвижным мальчишкой, быстро подошёл к ним.

Тем временем из болота удалось вытащить ещё три тела – двух охранников, нейтрализованных Брагиным, и задохнувшуюся девочку лет четырнадцати. Калистратов сказал, что там остались ещё трупы. Но подобраться ним никак нельзя – огонь отрезал все пути. Главное, что всех выживших удалось спасти, и теперь нужно их как можно скорее развезти по больницам.

Когда народ в основном переместился к автобусам и санитарным машинам, Андрей присел на корточки перед мальчишкой. Тот, похоже, тоже чем-то сильно наколотый, сидел неподвижно, как скульптура. Серые грязные его волосы свешивались на глубокие глазницы. Озирский с Грачёвым не видели, перевязаны ли у него вены, так как парень, единственный из всех, был одет по-человечески – в куртку из разноцветных лоскутков кожи и голубые, потрёпанные снизу джинсы.

– Как тебя звать? – тихо спросил Озирский, положив ладонь на голову парня.

Тот то ли вскрикнул, но ли кашлянул. А ответил не сразу.

– Лощилов Иван, – наконец произнёс он, не поднимая глаз.

– Сколько лет?

– Семнадцать.

Грачёв обнял Лощилова и попытался поднять:

– Вставай. Сейчас мы возвращаемся в Питер. Скажешь адрес, и отвезём тебя домой, к матери.

– У меня матери нет! Она погибла… – всхлипнул Иван, а потом разрыдался.

Он ревел тихо и страшно, под курткой тряслись острые лопатки. Давно немытая шея окаменела под сальными лохмами.

Озирский мягко, но властно поднял его голову за подбородок:

– Мать бандиты убили?

– Н-нет… Несчастный случай, – выдавил парень сквозь стиснутые зубы.

– А что с тобой там делали? В «Лазарете»?

– Ничего, собственно. Не успели, наверное. Я был в резерве у Элеоноры. Только вот ещё до неё кололся, в ломках лежал.

– Отец-то есть у тебя? – поинтересовался Грачёв. – Или другие родственники? Не один же живёшь.

– Отец дома сейчас, – согласился парень.

– Так поехали к нему! – Всеволод дёрнул Лощилова за рукав. – Нечего тут сидеть, сейчас все уедут. Ночь скоро уже…

Они, с двух сторон, энергично подняли парня под локти, повели по тропинке. Он, шагая неловко, неуверенно, то и дело спотыкался. А потом вдруг заговорил, хотя его никто ни о чём уже не спрашивал.

– Мать мою молнией летом убило. Ещё двух сестёр и двух племянников маленьких…

Озирский с Грачёвым остановились, как вкопанные. Шелестел вокруг усиливающийся дождь, тлели за трясиной угли от недавнего пожара и рычали моторами автомобили на дороге. Около них стояли, покуривая, оперативники, омоновцы и военные. Ждали только их троих, но Всеволод с Андреем как будто об этом позабыли.

– Тогда выходит, что ты, дружок, не Иван Лощилов, – заметил Грачёв. – Ты уж с нами-то не темни. Мы ведь добра тебе желаем.

– А кто же я тогда? – спросил парень, дёрнув сизыми губами.

– Забыл своё имя? – удивился Андрей.

Он взял парня за плечи, развернул к себе и откинул волосы с его мокрого, в грязных разводах, лба.

– Так я напомню. Ты здорово на своего отца похож. Ни с кем тебя не спутаешь.

– Да, похож, все говорили, – согласился парень.

– Как же тебя звать на самом деле? – Андрей уже не мог сдержать радостного смеха.

Парень набрал в себя воздуху, закрыл глаза и выдохнул, что, наконец, решившись:

– Антон Аверин…

* * *

До города они ехали в военном фургоне, где вдоль стен стояли скамейки. Все присутствующие слушали Антона. Он говорил без умолку, то и дело, отхлёбывая из кружки крепкий чай. Переодевшийся в сухое Брагин закинул ноги на противоположную скамейку. Он всё ещё горевал из-за берета. Всеволод с Андреем расположились справа и слова от Антона, время от времени побуждая его продолжать рассказ.

– Почему ты назвался чужим именем? – спросил Озирский, похлопывая Антона по колену, и тот увидел бинт на его руке.

– Что с вами? Вас ранили? Ой, и на второй руке тоже!..

– Киска поцарапала.

Андрей не хотел вдаваться в подробности и объяснять, каким образом удалось напасть на след «Лазарета Келль». Не хватало Антону ещё и этой вины. Он и так не в себе, и реакция может оказаться непредсказуемой. Тогда к чёрту все поиски, если профессорский сынок в итоге тронется умом окончательно.

– Так почему ты называл себя Иваном Лощиловым? – повторил вопрос Андрей.

Мощный мотор грузовика ревел, заглушая их голоса; то и дело приходилось кричать. Кузов дрожал, скамейки тряслись, и тошнотворно воняли бензином. Озирский с Грачёвым должны были забрать с аэродрома «Жигули», и уже на них отвезти блудного сына к отцу. Впрочем, дорога предстояла ещё долгая, и можно было немного отдохнуть.

– Потому что он стал Антоном Авериным, – загадочно ответил парень.

– Не врубаюсь, – признался Озирский.

Грачёв вдруг пристально взглянул на Антона:

– Лощилов, выходит, погиб?

– Да… Но это не я, не я виноват! Его Никола порезал, племянник Макара со Ржевки. Я же человека не могу убить. Что вы, я совершенно не такой! Я даже за «сено» не решусь это сделать…

– Даже за «сено» не решишься? Очень хорошо! – Грачёв сильно ударил Аверина по плечу, и тот даже охнул. – Как всё было, Антоха? Говори правду, не бойся. Я вижу, что убийца из тебя никаковский. Значит, Никола?

– Тогда, тридцатого августа, мы поехали на Ржевку. Вместе с Лощиловым и Рогозиным… Сейчас какое число, а? Я, как вылез из болота, всё спросить хотел.

– Двадцать девятое сентября, – хмуро ответил Всеволод. – Почти месяц ты там отчалился.

– То-то я вижу – осень уже натуральная. А тогда ещё лето было…

– Рогозин – это Бен Палеев? – уточнил Озирский.

– Ага, – по-детски ответил Аверин. – А откуда вы знаете?

– Я почти всё знаю, – загадочно ответил Андрей. – Не понимаю только, почему он так себя называл. Он же не сын этой проститутки.

– Его мать у Палеевой квартиру убирает. Ну, а Славка для понту называет себя сыном Людмилы. Она ему клевые вещи задарма отдавала, сигареты «Мальборо». Добрая тётка, он говорил, ничего не жалеет. А Славка своей матери стесняется, уборщица ведь! – понимающе сказал Аверин.

Он явно ещё не знал, что дружка его нет в живых.

– Уборщицы, значит, стесняется, а проститутку уважает?

Брагин, который до этого молча прислушивался к разговору, счёл нужным вмешаться. Он несколько раз глубоко вдохнул, потом резко выдохнул. Широкие его плечо поднимались и опадали, как кузнечные мехи.

– Папе моему всё это сильно не нравилось, – продолжал Антон. – Он не хотел, чтобы я дружил с этими ребятами, да и Лиза ему не показалась. Всё грозил мне, что я плохо закончу в этой компании, просил одуматься. Ну, а меня затянуло уже. Когда Лощилова Никола пырнул насмерть, Макар мне сразу сказал: «Всё на тебя повесим, если где вякнешь! По «мокрому» пойдёшь, и я сделаю так, чтобы лет на десять закрыли». Понятно, племянника своего отмазать хотел. Они с Лощиловым сцепились за «сено». Ванька приёмчики разные знал. Его кличка была Айвенго. Это как если имя Иван на английский лад прочитать. Лощилов Николу на пол швырнул, а тот притих. Когда Айвенго отвернулся, вскочил и всадил ему нож под лопатку. Кровь на пакет с «сеном» налилась, а Макар его мне в карман положил. Рогозин, то есть Бен, ждал меня в машине. Макар велел сказать ему, чтобы ехал с Богом. А я, короче, попозже погребу. Мне будто бы какой-то вопрос решить надо. Я вышел и всё Бену сказал. Тот уехал. Я уже понял, что мне от цыган не отделаться. Ещё, думаю, в табор заберут, и шляться с ними придётся. Я ведь единственный, кто видел, как дело было. Макар потом говорит: «Раздевайся и влезай в его шмотьё. А твоё барахло мы в крови намочим, на тело напялим и отдадим зарыть. Теперь ты – Иван Лощилов. Будешь лишнее болтать – пошлём кланяться ангелам. – Антон дёрнул острым кадыком. – Потом они труп куда-то дели, я не знаю. Вроде бы, у Макара с Али Мамедовым какие-то «тёрки» были. Никола говорил, что Лощилову всю рожу разбили, прежде чем отдать хоронить. Мамедова хотели запутать, да и остальных тоже. А мы с Айвенго были похожи, только он ростом выше и в плечах шире. Мамедов про это вряд ли знал, он при жизни Лощилова не видел. А я шмаре Макаровой две недели потом прислуживал, пятки чесал. – Антон впился грязными пальцами в скамью. – Она мне и трахаться предлагала, в постель к себе тащила. Беленький, говорит, молоденький, соколик…

– Ну, даёт! – Роман скинул ноги со скамьи. – А ты что?

– Да нужна она мне! Старая уже, жирная. Французскими духами кропится, а несёт от неё, как от параши. Да и что я, ошизелый? Макар меня за такой на гуляш порежет… Я кофе варил, на подносе подавал – и цыганам, и их гостям. А потом свинья эта Макару наплела про меня разного, и поехал я в «Лазарет». Две недели там отсидел, получается.

– Рабом был? – уточнил Андрей.

– Вроде как…

– Понравилось? – поддел его Озирский.

– Да вы что! – Антон содрогнулся. – Навек теперь запомню.

– Так тебе и надо, – жёстко сказал Андрей. – Не будешь шляться по злачным местам. Чего тебе не хватало? Мало, что отец почти всю семью разом потерял, так ты его добить решил? Тебе бы от него не отходить, а ты, дерьмо собачье, десять лет жизни у человека отнял. Теперь на колени перед ним вставай, вымаливай прощение! Как тебя ещё в живых оставили?

Андрей медленно ронял слова сквозь зубы, и Грачёву казалось, что он сейчас врежет парню в челюсть.

– Наверное, Господь отца твоего пожалел, решил не отнимать последнего отпрыска. И чтобы теперь ты из дома – ни ногой! Узнаю, что за старое принялся, лично морду набью.

– Лиза… – вдруг произнёс Антон имя своей подруги. – Если бы не она, я не втянулся бы. Вместе кололись, за компанию. Она такая одинокая была! Хорошая девчонка, Лиза Сазонова, но страшное с ней случилось. Родной отец изнасиловал, представляете? Даже не отчим! Ей всего тринадцать тогда было. Можно мне хоть с Лизой увидеться? Я и её постараюсь вытащить…

– Нельзя, – ответил Грачёв, не глядя на Антона. – И не вытащишь ты её уже никогда.

– Почему? – истерически крикнул парень. – Вы не имеете права!..

– Ты о правах своих Мамедову бы рассказал, – посоветовал Грачёв. – Они с Павлом Шурдутом Лизу твою убили, да и Рогозина тоже. Ребята тебя спасти хотели, да сами в западню попались. Столько по твоей милости народу погибло, а могло ещё больше!

Грачёв старался не смотреть на Аверина – так хотелось дать ему по шее.

– А Лиза тебя за что-то любила. Непонятные существа эти женщины, честное слово. С моей точки зрения, ты гроша ломаного не стоишь. Лиза всё мечтала тебя освободить, бегала, ко всем приставала. Вот и попалась на глаза Мамедову. Он использовал её в своих целях, а потом убрал от греха подальше.

– Как он её убил? – Аверин тусклым взглядом смотрел на Грачёва.

– Из пистолета.

– А Рогозина?

– Тоже. Ещё один с ними погиб, взрослый, Чолин, – добавил Всеволод.

– И Серёгу?.. – оторопел Аверин. – Он же в авторитете был.

– Ну и что? Самого Ювелира больше нет, что там о Чолине горевать? Говорю же – как Смерть с косой прошла. А ты вот остался – дуракам везёт, – подвёл итог Грачёв.

– Значит, Лизы больше нет. – Антон отвернулся и закрыл лицо руками.

Всеволод несколько минут молчал. Потом заговорил снова:

– Что ж делать, Антон Николаевич? Не нужно было и тебе, и ей таскаться по подвалам и садиться на иглу. Отец изнасиловал, мать убило молнией… Это всё ужасно, и нет таких слов, чтобы утешить пострадавших. Нет таких слов! – повторил Грачёв. – Но даже самый жестокий удар судьбы не даёт права на то, чем вы занимались. Нельзя сразу начинать колоться, бросаться в объятия шпаны и мафиози. Эта публика перестрадать не поможет. Да, тебе повезло. Лизе – нет. Ты вытащил счастливый билет в лотерее. Так будь же благодарен судьбе за спасение – и тогда, на Ржевке, и сейчас. Мог ведь и заживо сгореть.

– Я не знаю, как вас звать, – обратился Антон к Брагину. – Но я знаю, что вы всех спасли. Там, в траншеях, всё время не хватало воздуха. А когда начался пожар, многие сразу же умерли. Они и так-то еле дышали… Мы трупы оставили там, в огне. – Аверин улыбался, и глаза его были безумными. – Пламя бежало за нами, как живое. Стало жарко, будто в духовке. Многие посдирали с себя одежду. Ломанулись туда, ко второму входу. На одном пацане брюки вспыхнули, и он тоже умер. Мы поняли, что нас хотят сжечь, чтобы не вышли, не рассказали ничего. Но всё равно радость была – ведь нас нашли, спасают! Узнали откуда-то про «Лазарет Келль»! Только не могли понять, каким образом. Элеонора нас уверяла, что мы обречены на гибель, и заведение это недосягаемо. Карту даже показывала. Место, короче, совсем глухое, и ни одна живая душа сюда не забредёт. Подступы кругом заминированы, всё под контролем. И мы даже сразу не поверили, что нас вытащат. Женщин и детей пропустили поближе к решётке, к воздуху. Выстрелы мы все слышали. Кто молился, кто ругался, а кто ревел в голос. А потом вы подошли… Как вас зовут? – Антон вдруг стал очень похожим на своего отца-профессора.

– Роман Григорьевич, – ответил за Брагина Озирский.

– Роман Григорьевич нас успокаивал сквозь решётку, – сообщил Аверин. – Даже анекдоты рассказывал. Огонь ведь уже подпирал, и мы задыхались. Он руку просунул в щель, детей по головам гладил, а женщинам слёзы вытирал. Просил помочь, изнутри навалиться. Потом уже другие подоспели. Но он первым был. Я не запомнил тот момент, когда замки поддались. Очнулся уже под берёзой…

Из военного грузовика Озирский, Грачёв и Антон Аверин пересели в синие «Жигули», всё это время дожидавшиеся на парковке около аэродрома. В это время совсем рядом лихо развернулась чёрная милицейская «Волга», из которой выскочил Геннадий Иванович Петренко. Очки его блестели радостно, как лампочки на новогодней ёлке.

– Приветствую вас и поздравляю!

Он видел, что ребята торопятся поскорее доставить парня домой и не хотел их задерживать.

– Когда освободитесь, езжайте сразу на Литейный. Захар Сысоевич домой не уедет, пока с вами не пообщается. Кстати, родственники спасённых требуют свидания с Андреем – чтобы в ноги ему поклониться…

– Этого ещё не хватало! – испугался Озирский. – Я потому и из больницы сбежал, что у меня нет ни минуты свободного времени. Сегодня воскресенье, а в понедельник мне нужно быть на службе. Между прочим, как следует выспаться тоже не мешает…

– Ты, наверное, бредишь, – кротко заметил Петренко. – Раньше, чем через две недели, я тебя до работы не допущу, своей властью. Потом получишь осложнение, так вообще на месяц исчезнешь, а то и на два. Сегодня доложишься полковнику – и на больничный, шагом марш!

– Ноблесс оближ – положение обязывает. – Озирский причесал волосы перед маленьким зеркальцем. – Приказ приказом, Иваныч, но дело по «Лазарету Келль», к сожалению, не окончено. К Горбовскому, разумеется, я приеду, а вот пресс-конференцию для родственников давать не стану. Пусть своими близкими занимаются, а не мне кланяются в ножки.

– Ладно, там видно будет, – махнул рукой Петренко.

Он уже знал, что нашёлся Антон Аверин – Грачёв сообщил ему это по рации.

– Не буду сейчас болтаться под ногами. Везите парня к отцу, и быстро назад. Полковник тоже отдохнуть хочет. А уж генералу он будет докладывать в понедельник днём, когда дело окончательно прояснится.

Грачёв гнал машину и жалел, что не может заставить её взлететь. «Жигули», визжа покрышками, то и дело подрезали попутчиков. Всеволод сигналил даже чаще, чем было нужно, и ему хотелось ехать с сиреной, с мигалкой. Уже стемнело так, что даже при свете фонарей приходилось напрягать зрение. Антон Аверин жадно смотрел на мигающие огоньки, шевелил губами, словно у него начисто пропал голос. Потом он как будто очнулся и поднял голову.

– У меня день рождения девятого сентября, – неожиданно сказал он, и Озирский с Грачёвым вздрогнули. – В тот день Ромена, толстая свинья, закатила мне оплеуху и плеснула горячим кофе в лицо. Мне повезло, потому что брызги не попали в глаза. Сейчас я решил, что девятого никогда больше не стану праздновать. Стану отмечать в конце месяца. Двадцать девятого числа буду звать гостей и зак5атывать пир. Целый год стану горбатиться, копить «бабки», а потрачу за один великий день. Жалко, что Лизка Сазонова уже никогда не придёт. Мы ведь пожениться с ней через год хотели. Её похоронили уже?

– Да, прямо сразу зарыли около кладбища, – хмуро ответил Озирский. – Рогозин и Чолин лежат с ней в одной могиле. Но, конечно же, их оттуда извлекут для проведения экспертизы, а потом перезахоронят по-человечески. Если хочешь, можешь поучаствовать. Место нам известно, так что с этим проблем не будет.

В этот момент машина затормозила около того самого дома на Витебском проспекте, куда Всеволод с Андреем приезжали тринадцать дней назад. Сейчас им казалось, что с того далёкого вечера пошло по крайней мере несколько лет.

Все трое вошли в подъезд, и Антон долго гладил почтовый ящик, перила на лестнице, ручку двери, стёкла и подоконники. Когда они оказались около квартиры, парень обессиленно привалился к косяку и закрыл глаза. Ему очень хотелось встретиться с отцом, и в то же время было стыдно, страшно.

Сопровождающим Антона тоже вспомнилось своё, недавнее. Всеволод будто бы снова увидел онемевшую от неожиданности и восторга Лилию, когда он субботним поздним вечером позвонил в её квартиру, держа в руке чемодан. Он слышал радостный визг Костика и Яшки, которые сразу же вскарабкались на руки, обхватили за шею, чуть не задушив его от избытка чувств. Наконец-то они дождались своего настоящего отца, по которому так долго скучали.

Андрей же вспоминал, как выбирался из забытья, не понимая, куда его везут, и кто находится рядом. Он сразу же увидел Филиппа и узнал его, но ещё долго не показывал этого – потому что не верил в своё чудесное освобождение. Потом из тумана выплыл Севыч, и за рулём «Волги» оказался Тим Крафт – ещё двое его спасителей, которым Андрей до конца дней своих будет обязан и благодарен.

Ради него три человека пошли на стволы и ножи, подставили свои головы под топор закона, но даже не подумали об этом. И сейчас в ушах Озирского снова прозвучал тихий, хриплый, прокуренный голос человека, имя которого только что пытались вырвать у него под пытками: «Андрей, я тебе не кажусь. Ты действительно свободен. Всё происходит наяву. Мы успели вовремя…»

– Нажимай звонок, а то нам некогда! – шепнул Озирский Антону Аверину.

Тот, еле-еле подняв руку, ткнул пальцем в кнопку. За дверью слабо звякнуло, и Всеволод отвёл холодную руку парня, позвонил сам. Послышались шаги, потом стихли.

Профессор раскашлялся, а потом спросил простуженным голосом:

– Кто там?

– Мы, Николай Николаевич! – весело сказал Озирский.

Профессор поспешно защёлкал замками и загремел цепочкой. Всеволод отодрал Антона от стены и поставил его перед собой, поддерживая сзади.

Хозяин распахнул дверь и дико вскрикнул, не веря своим глазам. Потом медленно развёл руки в стороны, качнулся вперёд и сомкнул объятия. Антон, всхлипывая, впился пальцами в отцовский пуловер. Каждый из них уткнулся лбом в плечо другого, и на лестнице воцарилась тишина. Лишь где-то внизу звонко щёлкали подкованные каблучки, а на Витебском проспекте рычали машины.

– Антошка, сынок! Живой… Антошка-а!

Аверин отступил на шаг и стал оглаживать ладонями лицо сына, словно не веря в то, что он вернулся.

– Да где же ты был, шалопай? Каким местом думал? Хоть бы пожалел отца родного – один ведь ты у меня теперь!..

Антон, захлебываясь слезами, вдруг сполз вниз, встал на колени. И, поймав руку профессора, прижал её к своим губам.

– По-моему, мы здесь лишние, – шёпотом сказал Озирский Грачёву.

Тот согласно кивнул:

– Пойдём скорее, нас же Горбовский ждёт.

Николай Николаевич вдруг вспомнил о том, что рядом стоят спасители сына, и его прошиб холодный пот. Представив, каким чёрствым и неблагодарным он предстал перед этими людьми, профессор растерянно огляделся по сторонам. Там, где только что стояли молодые мужчины в болотных сапогах и прорезиненных куртках, было пусто. Брутальные ангелы-хранители пропали тихо и таинственно, как призраки, и профессор Аверин теперь не мог поручиться за то, что они существовали вообще.

1991 год

Санкт-Петербург

Новая редакция – 2014 и 2016 г.г. Санкт-Петербург, пос. Смолячково

Content

Инна Тронина
Прощённые долги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9