Иван Ваненко

Тысяча и одна минута. Том 2

Сказка из похождений слагается.

Казак Луганский.

Муж задурит – полдвора горит, а жена задурит, целый двор горит.

Стар. пословица

II. Сказка о Парамоне и жене его Матрене

Сказка о… нет, дозвольте прежде, люди добрые, порасправить кости старые, пустошь поболтать, язык поразмять, к сказке приготовиться.

Вот переж сего какая штука была?

Ездил Фока за море, набрался Фока разума: видел там, высмотрел, что на земле трава растет, а по небу порой тучи ходят, порой только одно солнышко; а по ночам там ясный месяц глядит на землю-матушку, или одни яркия звездочки между собою переглядываются. Больше ничего не заметил Фока за морем; а привез с собой Фока тетрадку-книжку маленькую, и в той тетрадке много умного понаписано: написано правдиво и с толком про народ заморский, про ихнее житье-бытье, про их прав и обычаи. И эту тетрадку-книжку маленькую один толстой Руской человек, выпросил у фоки и предал тиснению. И покупили книжки тисненые печатью гражданскою люди разумные, грамотные; стали читать и стали фоку расхваливать; а сам Фока ни с переда ни с бока, ни с конца ни с начала, не поймет не растолкует ни по книжке печатной, ни по своей тетрадке писаной, за что его люди разумные хвалят и жалуют. «Это за то, – он думает, – что пил я сыту заморскую, ел пряники чужеземные!» А кто знал фоку прямо, слухом чуял его речи, ощупью пытал голову, дивится не надивуется: откуда это у Фоки при пустых речах, при пустой голове набрался разум письменный?.. Толкуют с собой, дивуются… «Плохо Фока бает, а грамоту знает, дело диковенное!..»

Ах, люди добрые… не Фоке-б дивиться, не Фоке-б честь-слава: ведь в дороге у Фоки был попутчиком Сава.

«И к чему это наш сказочник такую приплёл присказку негораздую!» говорили – шушукали между собой братцы-товарищи: «не слушает он нашего ума-разума; пускается в ремесло бесхлебное – чужого ума ощупью допытываться!.. Зй, смотри, молодец!.. станешь выть по волчьи, целое стадо волков прибредет, кто-то их отгонит, тебя обережет!.. То-то мы дивимся, думаем, чего он бьется, надсажается, силится рассказать сказку мудреную, и словами кудреватую и речьми смышленую… а он, сердяга, с своей смышленостью, колесит все кругом гумна и думает, что напал на прямую дорогу новую, только не пробитую, не протоптаную… Нет молодец-продавец, не тем ты товаром торг повел!.. Не будет тебе барыша и выручки – сметанка хороша, да мала скрыночка. Что ты ходишь, набиваешься очками – слепому, сапогами – безногому, рукавицами – безрукому, умом-разумом – у кого голова что свищ: в одно ухо слово влетит, а в другое и выпорхнуло!.. Взялся ты с умными речь вести, так чего же ты им про глупые проделки рассказываешь?.. Они и сами смекнут, что где надобно. А буде тебя угораздила нелегкая умным ума прибавлять… то смотри, любезный, и сам опростоволосишься!.. Ты, думая свозить на ток свой хлеб необмолоченый, свозишь его туда, куда люди добрые только навоз кладут. У тебя лоб-то не медный, а голова не с пивной котел; у тебя ума-разума и про себя не хватит порой, чего же ты лезешь с ним по людям, которые сами не знают, куда и свою такую обузу свалить!..

Рассказывал ты нам присказки, морил нас ими, помирать нам не хотелося, да и уморы в твоих присказках не было!.. Дай-ко, послушай вот, и мы тебе присказку вымолвим:

Ходила, в старые годы, когда это еще наживалось между люду православного, ходила сваха сватать женихов-молодцев; ходила она по богатым домам, где дочки невесты взрослые, а у батюшек кошели не простые; вот она и настрочила рукописную грамоту, или регистр, что ли, по ихнему, всем женихам-молодцам, своим будущим высватанцам; и дело там понаписала она, если просто прочесть, а поразмыслить, так и выходит то дело бездельное!.. Пока она по дуракам ходила, то и свадьбы сводила и деньги брала, и от каждой свадьбы давай Бог ноги, после сватанья; то есть, уж видно, что старалась благое творить! Обходивши всех дурней в этой стороне, забрела было и к умным за таким же промыслом!.. Ан один насмешник и ввернул ей крюк, добавил к её регистру смыселу. Вот как это и сделалось, вот и регистр тот, прочти его! Что просто-то написано, то у бабы-свахи так и значилось, а что в скобках-то понаставлено, то вписал этот насмешник для пояснения.

Регистр женихам свахи-бабы опытной

1. У него две лавки, да своя земля.

(Лавки те немного ветхоньки: обе на четырех ножках, за то земля в новых цветочных горшках понасыпана).

2. Торгует катками да штофами.

(Комки большею частью из сбойни жеваной; а штофы не все битые, есть и без трещины).

3. Камни гранит.

(По мостовой, сердяга, целый день шляючись).

4. Служит дельным парнем – переводчиком.

(Слепых с моста на мост переводит и меньше гроша за раз берет).

5. Молоть горазд.

(Каждый день без-умолку пересыпает из пустого в порожнее).

6. Купец-не купец, не однодворец, а двором заведывает.

(Ходит чем свет с метелкою, чистит сор по под-оконью).

7. Ходит снигирей ловить.

(На нос собственный).

8. Слоны продает.

(Слоняясь по улице).

9. Рюмы распускает.

(Хныкает, где надобно).

10. Так хлеб достает.

(Буде есть готовый, то с полки и в рот).

Смотри! что бы и с тобой не поступили так разумники: не ввели б в твою сказку замысловатых крючков, твой же пай на тебя б не прикинули!..

Хоть ты не то, что баба-сваха-сплетница, ты и с добрым своим суешься, да суешься-то не в пору и не к тому, кому надобно!

Понурил голову мой старик-сказочник. Видно, думает, и впрямь я, под старость, без меры болтлив стал; молчать бы мне почаще, лучше бы; уж меня и прежде за это ругали-ругали, хаяли-хаяли, а я-таки опять с грешным телом да в горячий кипяток!.. Бывает, идет иному счастье такое безолаберное… иной скажет из десяти слов одно умное, его по головке погладят; а иной весь век умно говорит, да коли раз обмолвился, то и пошлый дурак!.. так видно на свете устроено.

Да ну, так и быть; начну сказку рубить просто с плеча, чтоб была ни холодна ни горяча, а так, тепленькая: что бы у умного от холода язык не распух, а глупенькой не ожегся бы!

Вот вам сказка с прикрасами, не с моими, с чужими лясами; я ее купил на толкучем, так не знаю, будет ли толк в ней, она там висела на веревочке, под деревянным колышком; еще и продал-то мне ее мужик с рыжей бородой, в нагольном тулупе. Вот видите, я все рассказал, ничего не потаил от вас; а буде не верите, то сами подите справьтесь, спросите у него сказки такой, и он вам их хоть сотню повынимает и все одной масти, да еще с фигурами, а у меня, извините, никаких фигур тут нетути.

Вот вам она…

Сказка о Парамоне и о жене его Матрене, и о том, как Парамон ходил в город жене чоботы покупать

I. О том, каково Матрена жила с Парамоном

Жил-был мужичок Парамон; малой во всем хват, да больно простоват, и женись он еще, с дуру, на умнице; запропастил бедняга ни за что свою голову: то есть, просто жена из него, что хочет, то и делает, как ей поволится, так его и поворотит и выворотит; ровно куль с овсом стал бедняк Парамон: повалят – лежит, поставят – стоит, захотят – набьют, захотят опять вытряхнут!. Просто, одурила парня женитьба, сбила с толку; правду говорят, что станет овцой если загонять и волка.

Уж какому, в деревенском быту, какому в хозяйстве толку быть, когда жена станет головой мужниной, а настоящая, доморощеная голова мужнина готова вместо помела в печи заметать!.

Так оно и вышло: что не надо-де дуги, коли есть дышло.

Был прежде у Парамона на гумне хлеб, была на поле скотинка, кого бывало по пути занесет Бог, то найдется про того и пирог и масла скрынка; и одежи всякой у Парамона, и другого-прочего попроси, все есть, всего сыщешь-бывало; одного не доставало: жены-сатаны, вот дядя Парамон и приобрел себе таковую.

Была она с месяц тиха, знать боялась греха, а там стала понемножку всбрыкивать; да как спознала, доведалась, что дядя Парамон для нее, что пугало для ворон: только кажется с виду страшен, а и рукой не взмахнет, хоть сядь ему на маковку; вот принялась Матрена учить Парамона; школить, муштровать на свою бабью стать, взяла повадку точат и кроить, делать из мужа то верх то подкладку… И хитра же была шельмовская!.. В людях бывало сидит, не дышит, только Парамона и видит и слышит; он к соседам, и она за ним следом, выйдет ли от них он, и она вон; поедет ли на базар, и она, что товар, уж торчит на возу!.. А как дома вдвоем глаз-на-глаз останутся… ну!.. тут бедняк Парамон места и под лавкой не отыщет, негоде на палатя залечь; тут только и слышна её речь, а уже его речи впереди остаются; тут, как не смирен Парамон, а уж гляди в оба зорко, что бы не досталось на обе корки; легла ли жена спать, не тряхнись, не ворохнись, ни зевни громко, что бы не потревожить её милости; захворала ли какой лихой болестью, хоть днем, хоть ночью, за версту беги к знахарке за лекарственным снадобьем; а попробуй перечить, так кажись только и жил.

Так вот я к этому-то слово и молвил… какому же-мол тут толку быть?

И действительно: Парамон и парифм-то был хомяк-хомяком, а как зачала еще муштровать жена бойкая, то стал таким олухом, что хоть воду на нем вози; то есть, кажись, просто, обортай ему уздой голову, да скажи: ты-де конь! так он сам в оглобли впрягаться пойдет… Так беднягу загоняла жена, пусто ее!..

А еще и в том толк: что как там баба ни хитри дома, как ни економничай, что бы там из горшка лишний уполовник щей выгадать, да пожиже кашу сварить, что бы круп меньше шло, а если муж своего добра за избою не может сберечь, то скоро и в избе нечего будет поставить в печь!.. Так вот и наш грешный Парамон, думая и дома и на пашне, и в овине и на току только про-жену одну, только размышляя ей угодить, не перечить бы словом да биту не быть, совсем растерялся сердяга умом-разумом: из страха, чтоб жена не бранила, что зерно будет сыро, два овина сжег; взабытьи насеял ржи к весне, а к зиме горох; а не знавши как дела поправить, призанял всего у соседей, что бы лишь жена ничего не проведала; пришло время отдать, денег нет, животами поплатился; да такими-сякими манерами не оставил у себя ни гроша в кошеле, ни зерна в земле, а животов всего на все осталось: лошаденка кляча, коровенка ростом с ягненка, бычишка не мудрый, да козел уже состаревшийся.

Баба-Матрена, хоть занималась себе хозяйством, спрядала льну – по две кудели в неделю, да ткала в год по холсту; она, видите, праздников больше будней насчитывала и всего чаще смышляла, как бы лучше понарядиться, да в люди явиться, – та к стало ей некогда и присмотреть было, что у мужа оставалось мало, да и то сплыло!..

II. От чего парамоновой жене захотелось новых чеботов

Раз, на селе, в большой праздник, в Семик, коли знаете, еще когда яишню пряженую готовят, да с березкой пляшут, да припевают:

Под липою стол стоит.

Под тем столом девица.

На девице…

Тьпфу! что я вру, не так бишь оно поется!.. старость прихватила, все песни позапамятовал, да не в этом сила!

Ну так в этот-то большой праздник и дерни нелегкая старостиху Козминишну выдти в новых котах строченых хоровод водить…

Как увидела это Матрена Поликарповна, куда ее и веселье девалося и голову повесила, и лишни не ест, только искоса на мужа поглядывает; другие думают: что с ней стало? видно выпила мало; подносят вина.

«Матушка, Матрена Поликарповна! покорно прошу!..»

– А вот я у мужа спрошу; велит ли еще пить, как бы битой не быть! отвечает Матрена; кинулась к Парамону и шепчет на ухо: смотриж у меня, ты завтра же купи коты такие, как у старостихи!

Вишь ведь какая завистливая проклятая!

Парамон и голову понурил… вот-те курочка и махоточка (горшок): полезай небось! теперь не спасет и авось; теперь хоть матушку-репку пой, а коты купи, уж жена от своего слова не попятится!.. А на что их добыть? Кабы ты знала да ведала, моего горя отведала, думает себе Парамон, запустив руку в карман да изредка на жену поглядывая, ведь нам не бесы деньги куют, а на базаре даром никому не дают; посмотрела б ты в мой карман… вишь! тут вот один кукишь – что хочешь, то и купишь!

Назавтра еще добрые люди спят после праздника вчерашнего, иной пьянчуга, как ни рано встает, а еще и опахмелиться не успел, а уж в избе Парамона дребезжит Матрена, бьет языком, что шерстобит струной жиленою…

Да куда ты все девал, куда промотал? пропьянствовал, прогулял!.. не даром видно без меня два-раз на базар ездил, вот теперь и нет ничего!.. Ах ты окаянный, ах ты голова непутная, забубенная! Да что ты затеял? Да по твоему ли уму безтолковому такие деда?.. Ах ты чучело гороховое, ах дурацка стать!»

Парамон нигугу; сидит на лавке, подле самой двери, не шелохнется, только глазами похлопывает, да нет-нет на дверь взглянет, чтобы тягу задать, буде жена так озартачится, что кинется бить.

«Да мне распрострели тебя на части, да дуй-те горой!.. Да хоть лопни ты, а чтоб были коты, чтобы я их видела… слышишь!.. Возьми своего бычишку да козла негодного, они то же, что и ты, только даром сено едят; веди их на базар, ступай, и там хоть себя заложи, а коты добудь… не то и мужем моим не будь, и на глаза не кажись; прибью я тебя, притаскаю, да и всем соседям расскажу, что ты беспутничаешь.

Обрадовался несказанно Парамон, что жена его настроила сама как горю помочь, бух ей в ноги…

– Матушка, Матрена Поликарповна, все исполню и сделаю, лишь помилуй, прости моей дури – не срывай сердце на моей шкуре!.. а позволь как приказала, позволь так учинить; продам я и козла и быка и заложу в придачу себя-дурака, лишь бы только тебе угодить, лишь бы тебе услужить… окажи свою милость, позабудь мою провинность!

III. Как Парамон отправился за чоботами

Вот в туже пору, в тот же час и поехал наш дядя Парамон в город, сел на быка и отправился, а козла-сердягу обортал за рога веревкою и пошел за собой; да столько бился, бедняк, маялся с своими животами, пока до города доплелся, что и сказать нельзя: бык-то ни вскачь ни рысью не умеет бежать, а старый козел на другую стать: то кинется в бок, то назад попятится. А! молвил Парамон упрям ты бык, что жена Матрена, а сам только это вымолвил, да и зажал рукою рот, да и оглянулся назад, не стоит ли жена за ним; видит, жены нет, перекрестился до и зачал опять с своими животами раздобарывать: упрям ты бык, да я упрямей тебя, не хочешь ты ехать, так идиж пешком! Слез Парамон с быка, накинул ему свой кушак на рога и пошел вперед, а быка да козла за собой ведет и думает: что, нелегкий вас побери, давича вы все врозь да врозь, а теперь идете рядышком небойсь!.. Толькоб до города добраться, пусто вас; сей час первому встречному за ничто продам, а уж над собой ломаться не дам.

Так калякая да мерекая, да плетяся шажком с козлом да с быком, по большой дороге, отбиваючи ноги, дошел Парамон к ближнему селу; еще и к обедни не благовестили, как он до места довалился, да так упыхался, так сердяга взопрел, будто целую чашку горячих щей съел, а чего тебе, ему и вчера-то вечером жена порядком перехватить не дала!..

Вот вошел он на первый двор, попросил поснедать чего бы недорогого, и чего больше, вестимо луку да квасу да хлеба кусок; пора летняя, да и не пост же великий, так толокна не дадут небойсь.

Поел-себе, покуштал дядя Парамон, на скорую руку; а не то, думает, в город на торг не успеешь, так долголь до беды оттоль в дороге заночевать! Вынул Парамон из кошеля полтинку и расплатился за угощение.

«Ты бы, дядюшка, говорит хозяйка, животам-то сенца дал.»

– Нет, тетка, что их кормить попусту; ведь я их на торг продавать веду, так оно все одно, будь они сыты или голодны, цена одна.

«Да вишь они какие тощие и вол-то кажет не больше городского козла откормленого…»

– Эх тетушка-матушка, дуй их горой, ведь не жалко б было, коли их за деньги продать, а то вишь надо на коты менять, так пусть уж они и сами будут не лучше, как кошки голодные! надо правду сказать, и я теперь с твоей летней похлебки не сытее их!

«Ну ин как хошь! прибавила тетка-дворница.

– Да так и хочу, как сказывал – молвил дядя Парамон.

IV. Как ошибся Парамон и попал ни туда куда надобно

Пошел опять дядя Парамон со своим добром, пошел тем же порядком, тем путем. Долго ли коротко неблизко ли далеко ли, шагом или рысцой, сушью или грязцей, как ни пойдешь все таки до места добредешь; черепаха ползком, что и конь скоком, все таки доходит куда ей надобно. Так и наш дядя Парамон дошел-дотащился до города уже поздо к вечеру, весь в поту сердяга, точно в воду окунут был, да глядь… ан вот-те Марфа еще орех, о жене ль думая, или о быке с козлом, иль о котах женинных, – пошляндал он от села совсем в противную сторону, да хоть и пришел в село, да со всем в незнакомое, неведомое.

Ну, думает, беда теперь моя, видно к худу так пошло на меня! Нелегкая знает, как это я обмешулился! Однако как же быть, не назад же иттить, остаться видно тут переночевать да отдохнуть, да завтра подальше отправиться.

Так как ничего с ним в пути не приключилось особенного, кроме как-то, что он, хоть не хотя, а должен же был животов покормит, то я вам и не стану рассказывать; а вот что было дальше, то, буде в угоду, послушайте.

Пришел ли, приехал ли, заве до по неизвестно, уже на другой день и тож к вечеру, наш Парамон припожаловал в город незнаемый, в такой, что страшно и кругом посмотреть… настроено вишь дом на дому, и людей-видишь разных видел тьму, как опосля сам рассказывал.

Пришел, спросил где постоялый двор; показали люди добрые; эка вещь, и двор-то постоялый такой, что у его барина палаты меньше; страшно кажись и войти-то туда. Однако делать нечего, приходит плыть, коли брода лет, дядя Парамон давай своим умом раскидывать, как бы в такие хоромы ночевать вкарабкаться! Вышел какой-то парень на двор, Парамон ему в пояс поклон.

«Можноль, кормилец, не во гнев твоей милости, учинить мне такое благодеяние, дозволить здесь приютиться, ночевать-остановиться двоим скотам моим да мне Парамону грешному?»

– От чего же не можно; поди спроси дворника.

«Да где ж мне найти его милость господина дворника?»

– А вон видишь он в синем кафтане стоит.

Парамон опять поклон. «Благодарствую, родимый, на ласковом слове!» поплелся к дворнику и думает: ну, от это отбоярился, как-то с тем придет сговорить: вишь он в кафтане каком, у нас сам староста, даже и по праздникам в смуром похаживает, а и с тем не больно сговоришь.

Однако напрасно робел дядя Парамон, дворник только спросил чего ему надобно, безо всяких речей велел козла да быка на дворе оставить, а ему самому на кухню идти.

Слава Тебе, Господи! думает Парамон себе, здесь страшно только снаружи, а внутри как и в нашей избе, только места побольше, а то есть и палати и печь, можно будет прилечь да переждать до завтра; вот бы беда, кабы меня на верьх повели, толку там мало, только высоко от земли.

Однако немного погодя набуркалось столько народу в кухню, что дяде Парамону показалась и эта широкая изба тесней чем его; но как он устал, что лошадь извощичья, то не смотря ни на жар ни на тесноту, прилег на лавку, прикрылся кафтаном да и уснул так, хоть бы тебе в избе собственной.

V. Как парамонов бык козлом сделался

Встает поутру дядя Парамон раным-ранешенько, умылся и Богу помолился и стал думу думать, как бы на базар отправиться? Сколько ни думал, сам не придумал: кто-мол его знает, какой тут в городе порядок идет, может на базаре теснота страшная, может впору и самому пройти, так лучше одну прежде скотину отведу да продам, а там и другую пущу потомуж пути; впрочем дай у людей спрошу, как это здесь делается?

В избе народу еще было кой-кого, наш Парамон высмотрел такого, что похуже одет: этот-де авось толком сказать не поспесивится, высмотрел парня ощипанного, подсел к нему и спрашивает:

«А что, кормилец, скажи не откажи, посоветуй, как поступить: привел я сюда в город двух животов продать, да не знаю, вместе ли их вести аль поочереди?»

Парень усмехнулся и говорит: а у тебя какие животы, лошади чтоль?

«Нет, родимый, бык да козел всего на всего.»

– А какой бык, хорошей породы, Черкасской чтоль?

«Нет, родимый, он у меня рыжий – этак изгнеда.»

Парень опять ухмыляется. Я не про шерсть говорю, а что-мол крупен ли, то есть как велик твой рыжий бык?

«Он гораздо больше козла, а уж не знаю как против ваших городских, может не придет подстать.»

– А за сколько намерен продать?

«И того не ведаю как сказать… сколько посулят не постою, дорожиться не буду, лишь бы с рук долой!

Ну так ведиж его продавать вперед, а там и до козла дойдет черед. А знаешь ли ты, где базар у нас?

«Где ж знать; я впервой только пришел сюда.

– Так пойдем пожалуй вместе, я покажу.

«Благодарствую, благодетель, сделай милость такую, я тебя буду вечно благодарить… А куда же мне козла-то приютить, пока я с базара вернусь?»

– Оставь здесь у хозяина, не опасайся, не пропадет.

Рад Парамон, что отыскал такого милостивца; мигом бегом на двор, отыскал дворника, заплатил за ночлег и сдал козла на руки; сам накинул на себя кафтан, привязал быка и отправился с своим новым знакомцем.

Прошли они больших улицы три да переулков несколько, вышли на площадку; народу там пропасть, так кишмя и кишат, кричат, голосят, а чем торгуют никто и не растолкуют: у иного сапоги в руках, а сам босиком ходит, а сапогами другим набивается; иной, в армяке, носит пропасть всякаго-то платья на руке, думаешь он продает его, а он у другого кафтан торгует, почти силой рвет, и деньги в руки сует, словно еще ему мало что есть у него. Парамон только дивуется. – Экие, говорит, в городе люди торговые, видно не подеревенски живут, все мужички богатые.

Зазевался наш Парамон, а парень, который его привел, подшел к одному молодцу-торговцу, что-то ему шепнул да на Парамона кивнул, а сам затерся между народа, и не видать его. Парамон стоит да посматривает кругом, кому набиться с быком, а того не замечает, что его оступили молодцы-продавцы, между собою перемигиваясь да шушукая; а один подшел, потрепал по плечу Парамона и спрашивает:

– Что, добрый человек, али Максим что ли, как тебя зовут?..

«Парамон называют.»

– То-то Парамон, это по-вашему, по-деревенски, Парамон, а по нашему по-городски и Максим хорошо! Что это ты козла-то продать что ли хоть?

«Какого козла?

– Вот, дурень, какого?.. А этого рыжа то-то, рогатого, что с собою привел?

«Да какой же это козел? я козла на постоялом дворе оставил, а это бык…»

– Что?.. бык? Ах ты увалень, что ты это… ай вздумал дурить людей в городе? козла за быка продавать?.. ты думаешь мы, городские, глупый народ, ваших деревенских плутней и не проведаем… Смотрите, люди добрые, он быком козла называет!.. скажите ему, что это такое?..

– Да что ж, разве он и впрямь не видит, отозвался один мужик с рыжей бородой, что это козел! что он морочит что ли нас?.. А за ним и все завопили… «вишь, брат, какой ловкой мужик, привел козла, да и говорит, что бык!.. Да как ты смеешь православный народ обманывать?..»

Парамон и струсил и дивится и сам быка осматривает со всех сторон… – Нет, говорит, ей Богу же я быка привел; да он же бык и есть, вся наша деревня знает, да и жена, когда меня посылала, говорила…

– Дурак ты, – закричали на него, – а ты во всем и веришь жене?.. Да жены и не так обманывают…

«Не одна жена, и на постоялом дворе говорят, что это бык; правда, одна баба сказала, что он не больше городского козла, да все же не совсем козел, а хоть мал да бык!»

– Когда тебе все говорят, что это не бык, то и не смей перечить… а не то, отправить тебя на съезжую, так другое заговоришь.

«За что же? если этот бык и впрямь не бык, всеж не я его, того… не яж виноват.»

– Что с ним калякать по пусту, – сказал мужик с рыжей бородой, – коли он его продавать привел, то давайте покупать; ну, говори, борода, что стоит твой козел?

«Да что стоит… я теперь не знаю как и сказать: если он взаправду бык, как я сам покупал, то рублишков бы десяток взял…»

– Глупая ты голова, глухой тетерев, говорят тебе все, что ты спятил с ума, так уж и не смей пустым местом умничать! говорят тебе, что ты козла привел, так козла и продавай, а людей не надувай! Вишь ты простота какая, ты еще видно не знаешь чем крапива пахнет!

Пригорюнился Парамон; то на быка посмотрит, то на своих честных покупателей, а те так к нему и льнут, что мухи к меду, не дают ему проходу, хотят чуть не силой быка отнять Думает Парамон: враг его знает, как это сталося!.. Кажись я козла на дворе оставил, а быка привел; дорогой уже не переменился ли он; а мне все сдается, что это бык!.. видно делать нечего, надо с волка мы но волчьи выть 5 в собачьей стае по собачьи брехать… махнул рукой и сказал: ну, буде он и вправду козел, так всежь десяти рублей стоит небойсь: он у меня прошлым летом пашню пахал, а ваши городские козлы этого не сделают.»

– Да ты еще подсмеиваешься!.. Пойдем на расправу к судье, он тебе растолкует, какой породы животина твоя!

Парамон не в шутку сробел, и так и этак, биться, маяться… на том бедняга и покончил, что молодцы-покупатели сунули ему в руку сколько-то денег мелких потертых серебряных; он было сощитать, а ему нахлобучили шапку по самые плечи да каждый еще пристукнул по разу; и пока он выбился из под шапки своей да оправился, глядит, нет возле него ни продавцев ни быка, а только в руках три гривенника.

Всплакнул сердяга, утерся рукавом и пошел прочь от базара куда глаза глядят. Глядь, подвернулся опять к нему тот молодец-сорванец-общипанец, что подбивал с собой на базар идти, подвернулся, как вытный и спрашивает:

– Что, дядя, за сколько быка-то продал?

«Да то говорят не бык, а козел видишь был!..» и поразсказал Парамон как и что с ним подеялось.

– Экой ты! – говорит удалый оборванец, – ты бы не продавал, а меня б подождал, это тебя обманули как-нибудь, как это ты обмишулился? Эх не хорошо, не ладно; ты, кажется, молодец крепко сшит, да скроен не складно!.. у тебя вишь борода с ворота, а ум с приколиток!.. как это на себя такую дурь напустить, быка за козла на базаре спустить?.. эх, не ладно!..

«Что делать, добрый человек, говорит Парамон, тяжело вздыхаючи; что делать?.. Твоя милость от меня отвернулся, а эти лиходеи оступили кругом и продраться подальше не дали…

– Что же ты теперь намерен делать?.. козла чтоль продавать?

«Нет, родимый, уж боюсь пуститься на это: если уже здесь быка за козла приняли, то пожалуй козла за собаку почтут; нет, уж лучше его на селе продам где-нибудь, авось не дешевле городского дадут, хоть будет с чем домой дойти.»

– Ну ин ладно; жаль мне тебя да помочь нельзя; пойдем вместе до постоялова; я опять провожу пожалуй, мне; опять туда же путь лежит.

«Очень благодарен, кормилец, да мне скоро-то нельзя: надо бы жене коты купить, а вот что станешь делать, не знаю как быть: сунули эти ахаверники мне деньженок, да купить на них не придется, хоть бы уж еще своих доплатил: у меня есть рублишка с два…»

– Пойдем вместе, изволь я покажу где купить, с меня, по знакомству, возьмут дешево»

Парамон радехонек. «Окажи милость, благодетель!» И привел его благодетель в лавку к продавцу; а лавка та Бог знает с чем, премудреная: всего товару в ней только и видно какие-то железки висят, да валяется разное стекло битое, да тряпки, да лоскутья суконные. «Где же тут коты-то?»

– А вот он принесет… Эй, брат, Василий! мы пришли у тебя коты купить, дай-ко нам получше какие!.. Отдавай ему деньги, он достанет сей-час!

Полез Парамон в кошель, достал деньги последние и отдает, сердяга, чуть не плачучи; а кривой Василий посмотрел искоса на покупателей, взял деньги и говорит: – Войдите, обождите: у меня здесь этого товара нет, а я в палатку сбегаю!

И точно, мигом слетал, принес коты… ну уж и коты!.. Фу-ты!.. Парамон и глазам не верил: зеленые, лощеные, красным ремешком обведены, и где сшиты не видать: все смолкой замазано! Очень рад Парамон, что хорошу штуку купил, и о быке позабыл, хоть нет ничего в кошеле, да на душе стало веселей, жена не обидится.

Кланялся, кланялся Парамон за такую обнову, а кривой Василий, такой ласковой, говорит: – коли хочешь еще приходи, и лучше, говорит, добуду и дешевле возьму!

И парень-добряк не соврал, проводил Парамона до постоялова, и спросил когда он домой пойдет и в какую сторожу, пожелал Парамону хорошего пути и распростился с ним как надобно.

VI. Что такое с козлом сталося?

Не зевая долго, не мешкая, собрался Парамон в дорогу; уложил коты за пазуху, вздохнул раз о быке, взял козла и отправился обратным путем, таким, же чередом, как и прежде шел.

А знакомец его забежал давно вперед, отыскал своего приятеля, Яшку солдата-служивого и рассказал по какой дороге Парамон пойдет и кого за собой поведет… Кажись на что бы это, что у людей за любопытство такое имеется?

Идет-бредет Парамон домой; привязал козла веревкою крепко на крепко и тащит за собой да думает… Козел упирается, как будто ему жаль с городом расстаться, а Парамон знай его тащит, да говорит себе на уме: – нет, непутный, не быть тебе в городе, а пойдем в село, там все-таки ты пригодишься, а в городе взятки-гладки: назовут тебя козлом, да и возьмут даром, а меня прибьют: не торгуй таким товаром; нет, здесь не по деревенскому, здесь купить – как козулю убить, а продать – как блоху поймать; здесь покупать ладно, а продавать накладно!

Так-то идя да раздобарывая, тащит Парамон козла, да как вспомнит зачем в город он отправился, то вынет из-за пазухи коты да и посмотрит на них, и станет ему веселей, и опять он поволочет сердягу своего козла прикрученного.

Вот и идет он таковым манером, такой ловкой поступью идет глухой улицей; только прошел не много, а из переулка за ним следом и вывернулся молодец-оборванец, что коты покупал, да еще и не один, а с солдатом-Яшкою; и вот они тихомолком, не стуча, не спеша подкрались сзади к Парамону да и хвать за веревку, а Парамон думает, что это все козел упрямится, ну сильней тащить да ругать его больше прежнего; меж тем молодец-знакомец отвязал козла и был с ним таков, а солдат-Яшка обортал себе голову веревкою, что козел привязан был, и идет за Парамоном упираючись; а Парамон все таки тащит, знай таки надсажается.

Вот, как только молодец-знакомец увел козла из виду, солдат-Яшка стук ногой о землю, и давай назад пятиться.

«Что? ай зацепился, псиная порода!» молвил Парамон на козла досадуючи; отлянулся – вот-те на!.. вместо козла стоит солдат обортан веревкою, и голову повесил и руки сложил, ни слова не говорит, а плетется за Парамоном, переступает, как будто так надобно.

Парамон разинул рот и руки распустил: что-мол это за оказия?

– Что такое, думает, ай мне мерещится?.. Потянул веревку, и служивый идет потупившись, выпустил веревку – и служивый стал как вкопаной… Парамон инда вскрикнул: – «что это такое? кто тут это такой?»

– Да это я, – отвечал Яшка жалобным голосом, – бывший козел твой; опять я, видишь, стал чем быть надобно, а впрочем тебе перечить не смею; что делать, твоя воля! куда хошь туда и веди, что пожелаешь, то со мной и делай!

«Полно, служивый, морочить! скажи ж, где мой козел?»

– Я все ж, и козел, и служивый; это все я один.

«Как так?»

– Да так: я, видишь ли, проклят отцем с матерью за одно дело фальшивое; они мне сказали: что вот-де ты сын такой-сякой, понаделал-де ты сын непутное, так вот тебе и зарок: быть тебе, сыну нашему, козлом, а не солдатом, и быть тебе до тоих пор, пока не нападется на тебя добрый хозяин и не захочет тебя не дождясь твоего века другому продать!» – Вот ты напался на меня, добрый человек, был я у тебя козлом время не малое…

«Да, сказал Парамон, я тебя еще позапрошлое лето на базаре в деревне купил.»

– Ну, то-то и есть; почти в позапрошлом году со мной и случилась эта оказия!.. Да, теперь видно, либо я уже Бога умолил, либо родители простили, на свое чадо сжалились, а может и ты, добрый человек, Богу угодлив, так ради твоей правоты и моя вина выкупилася!

«Да оно, дядя-козел, то, служивый бишь, оно конечно, перед людьми-то может я и прав совсем, да жена-то моя не туда глядит: все меня виноватым становит, все меня да меня бранит; так оно мне и чудно кажется, что ради моей правоты ты-то оправился: где же, кажись, искать правости у виноватого?»

– А разве твоя хозяйка-то больно грозна, дядюшка?

«Вот ты какой забывчивой; а не помнишь, как ты, бывши козлом, бывало наровишь овса с горстку унесть из закрома раскрытого, так она бывало тебя цепом иль колом из-за плетня ихлобыснет, глядишь, ты бывало только взвизгнешь да и драла задашь?»

– Да, дядюшка, помню; как забыть; она ведь, случалось, и тебе спуску не дает…

«Ну этого ты, чаю, не прикидывал, ведь она все наровит меня в избе покомшить, так уж оно делать нечего, хоть и больно да не стыдно, бокам не повольно да людям не видно.»

– Так, дядюшка, так; да за чтож, кажись, такое обижательство?.. ведь ты кажется малой доброй и простой…

«Эх, брат, служивый, или козел, как тебя, коль бы ты, чем два-то года козлом быть, хоть бы месяца на три мужем сделаться попробывал, так бы узнал смак в людском житье-бытье; смекнул бы, что часто так прилучается, часто в житейском быту случается: что чем было волу реветь, ан телега скрыпит.»

– Ах дядя, дядя! жаль мне тебя; да тебя глядя я и сам ровно другой стал; прост ты, прост; как не поверить пословице: видно и сзаду что Парфен!

«Нет, это отца звали Парфеном, а меня Парамоном зовут.»

– Я ведь знаю; неужлиж столько у тебя служивши да еще не знать, что ты Парамон Парфенычь!

Ну, думает Парамон, коли знает мое имя и отчество, видно он точно у меня служил! Позадумался и спрашивает:

«Ну что дядя, козел, ай служивый… как тебя велишь чествовать?»

– Да как хоть себе, так и зови, все едино по мне.

«Что же мне с тобой делать теперь?»

– Да нешто: теперь веди позавтракать, а ужо на базар поведешь.

«Как на базар?»

– Чтож делать, я твой холоп, так уж из твоей воли не выступлю; да ты же и деньги платил за меня, так надо тебе их выручить!

«Вот тебе внучка онучки, а бобов не купил,» сказал Парамон ухвативши себя за бороду, «вот тебе какая беда еще делается… вишь, накорми его, служивого, да веди на базар на свою пагубу: и людей честных разгонишь и мне такой нагоняй дадут: да как это можно продавать слугу царского? Да этого николи и во сне не пригрезится, негоде на яву повстречать!.. Дай (так все это размышляет себе Парамон) дай уж я скажу, что-мол так отпущу, уж-мол на продажу не хочу вести!..» и говорит служивому: «ну, ступай, брат, домой! что тебя по базару таскать, ступай с Богом!.. поминай меня Парамона грешного.»

– Пожалуй, если ты уже такой милостивый, я на базар не пойду, изволь; а уж покормить не откажись: ведь ты мой боярин, а я твой холоп, так тебе должно меня и поить и кормить…

«Эко, брат-служивый, ведь ты отслужил у меня, так за что ж мне и кормить тебя?»

– Да за старую службу покорми на прощанье.

«А чем я тебя стану кормить? Вот будь ты козел, я тебя б сеном пожалуй удовольствовал., а теперь чем стану?..»

– А теперь я служивый, так мне б щец да кашки, сивухи да бражки, вот я бы и стал как встрепаной; а коль не накормишь так, то я негожусь на службу царскую; буду хворать, в гошпитале век пролежу; грех будет и твоей душе и моему телу мука не малая… Ох! вот и теперь чую – так и подводит живот… ох, батюшки родимые! ох, есть хочу!

Да с сим словом бух наш служивый на траву и давай валяться, да стонать, да охать, да есть просить.

Видит Парамон – беда неминучая как пустится прочь от служивого… да отбежавши чуть не с полверсты, оглянулся и смотрит, что с тем делается?.. А служивый, будто насилу перемогаючись, встал и идет в противную сторону, кулаками глаза утираючи, будто слезами заливается от горькой обиды Парамоновой. Жаль стало сердягу Парамону Парфенычу; ну он служивого опять догонять… подбежал к нему, задыхается…

«Послушай, брат-служба, не пеняй на меня!.. ей-ей, вот-те Христос, я бы тебя напоил, накормил, да денег нетути; как же мне быть?.. Не пеняй пожалуйста!.. Есть у меня алтына с три всего, да самому на дорогу надобны: я на них кроме хлеба да воды ничего и есть не буду ни постного ни скоромного; жаль мне тебя… вот возьми кушак, может продашь в городе за сколько-нибудь, может тебе служивому и хорошие деньги дадут; может можно будет и калач купить, так на здоровье себе и съешь его! Отдал бы я тебе и женнины чоботы, да нельзя; право слово нельзя… затаскает жена, света увидеть не даст, только покажусь без них!»

Служивый остановился; взял кушак, посмотрел на Парамона – и плакать полно.

– Ну, – говорит, – старый хозяин, спасибо, спасибо тебе!.. если не можешь большим, хорошо, что и этим благодарствуешь!.. За это сослужу я тебе службу современем, если прилунится мне в вашей деревне быть… Вот видишь ли что: бывши еще козлом у тебя, я заметил, что жена твоя, не в пронос слово, порченая, она бы не стала так с тобой обходиться да над тобою командывать… знаешь ли что: попробуй-ко полечи ее, вот видишь как: ты, как придешь домой, то и прикинься простяком, будто ты ничего не знаешь; а ведь ты малой смышленой, тебя не учить стать!.. Вот ты прикинувшись этаким манером и залезь на печь, и лежи на левом боку не ворохнись; буде жена тебе станет что говорить, молчи не отвечай; буде станет куда посылать, не вставай, а сам все таки лежи на левом боку; вот как она начнет уже очень крепко к тебе приступать, ты тут и оправься, вскочи с печи да вдруг к ней, погладь ее по голове, а сам приговаривай: «тпруся, тпруся!.. полно бурена, тпруся, ай сенца хошь?» Да побеги таки за сеном, принеси да ее и попотчивай!.. прикинься так, как будто ты ее и взаправду за корову почел… так вот ты тут и увидишь, что будет с нею: просто ты всю порчу как рукой снимешь, она у тебя будет по нитке ходить!.. Да, уж поверь слову солдатскому!.. Прощай же теперь!

Солдат-Яшка пошел прочь; а Парамон поджал руки, уставил глаза в земь и думает: а что, и за правду ведь солдат-козел правду сказал?.. ведь действительна моя жена порченая!.. ведь это мне нельзя было спознать, а ему оборотню как не смекнуть.

VII. С чем Парамон возвратился к жене

Кой-как да кое-как дотащился Парамон до деревни своей, истощал сердяга так что вчуже жаль, а все это его неисправило: не покинул привычки бояться жены. Не дошедши до избы еще за четверть версты, вынул коты, поднял их да так и несет: как только-де завидит жена, то авось спасибо вымолвит; иди хоть покрайности от нее мне брани миновать.

Идет ближе; так у него сердце и дрожит… вот дверь отворил и жена перед ним! Парамон жене поклон и покупку ей…

И точно; Матрена-жена как будто умилостивилась; взяла коты, полюбовалась на них и на полку поставила; а мужа даже за стол посадила и есть дала и стала еще распрашивазь, что он в городе видел и как и что там деется?.. И какой там народ и всели избы беленые, а ли просто черные есть, и прочее…

Парамон весел несказанно, что жена его покупку приняла, и что есть-то ему дала и что еще с ним раздобарывает; уписывает с голодухи инда за ушами пищит, а между тем не упускает жене на вопросы отвечать и рассказывает: «диво-де не город, чего там нет: ворот, ворот… а окон не перещитать и счетчику; и фонарей и людей… а по латы… так куда ты, не найдешь такой и лестницы, чтобы до крыши долезть; а внутри палат, тож как и у нас в избе: и печь и полати, и стол и скамьи; только умывальник не на дворе, а в избе, да изба гораздо поболее…»

Ну вот стала Матрена расспрашивать далее: как он животов продавал, за сколько и сколько денег принес?

«Что, говорит Паоамон, вот тут-то со мной и сделалась штука мудреная: бык-то козлом и осоротился…»

– Как козлом?

«Да лукавый его знает как; гляжу, веду быка, а привел козел говорят, да и спорить не велят, козел да и козел, хоть ты лопни, козел!»

– Ты таки-так и продал за козла?

«Рад бы не продать, так купили насильно, видно уж у них обычай такой: один при мне там тож насильно у бабы кафтан купил, хоть у самого у него таких кафтанов девать некуда.»

Матрена уставилась на Парамона и верит и нет; кажется он перед ней никогда не лгал, а теперь еще и божится и крестится.

«Да это еще не все, говорит Парамон, знаешь ли что: козел-то, что мы для приплода держали; ведь то не козел, а солдат ведь был он, вишь оборотень…»

Матрена еще больше дивуется и смотрит на Парамона, не рехнулся ли он.

– Да как это ложно?.. Что это городишь ты?

«Ей-ей правда истинная; он вишь отцем с матерью проклят был за одно дело фальшивое, так от этого козлом и сделался.»

Не знает, что и подумать Матрена Поликарповна, своего мужа выслушивши; постой же, говорит себе на уме, спрошу у кумы, бываюг ли такие оборотни?.. кажется мой муж врать не горазд, откуда ему довелось сплесть такую историю? И не стала больше Парамона расспрашивать; он и рад этому случаю, залег на печь.

А Матрена тотчас давай коты примеривать; надела их и ходит по избе, и себе на ноги поглядывает… ну, говорит, душа утешилась, экие коты, настоящие городские, лучше старостихиных!.. Вот и не дурно мужа дурака иметь: что захочу, то и получу от него!

И поджигает Матрену показать всем свою обнову. Идет на дворе дождь; грязь порядочная; а ей не терпится; сей час, говорит, к куме пойду, как увидит так и ахнет и завтра же расскажет всему селу… сей-час пойду!.. Надела коты и отправилась.

VIII. О том, как узнал Парамон, что у его жены порча есть

Вечеряет на дворе. Парамон в избе давно выспался, а все не встает, покрякивает: думает себе: «ай да я молодец!.. и беды миновал, и дива повидал, и жену удовольствовал! напоила она меня, накормила и ласковым словом наделила; а что еще ужо будет… то уж хм! да молчи!.» и усмехнулся сам себе Парамон на печи лежучи, на теплой греючись; уставил глаза в потолок, али в притолку и думою бродит по матице.

А тут и случилась оказия:

Пошляндала по своим знакомым баба Матрена в новых чеботах, да и занеси ее лукавый в другое село, дескать мало своим, дай чужим покажу!.. ан вот-те где тетка задоринка… не дошла до села не дошляндала, как глядь, что-то мокро ноге, что за притча? нагнулась взглянуть, ан от чеботов кривого Василья только верхушки остались, а подлетков нет, отвалились прочь, ровно были припаяны. Матрена прежде струхнула было: не навожденьель дескать лукавого, а после и позадумалась: это-де насмех мне сделано, а потом и ругаться начала: это-де муж наделал непутный, пусто его, знать на то, чтобы я не ходила в гости в новых котах!. «Доброж! молвила Матрена, и задумала зло.»

Парамон на печи лежит да на бревны, что в потолке, поглядывает, да дивуется своей удачи нежданной-негаданной, как вдруг распахнулась дверь и вбежала в избу Матрена жена злая, босая, растрепаная, страшно и гадко взглянуть и залилась звонким голосом с перекатами… Где ты, мошенник, насмешник, такой сякой!.. а?.. куда спрятался песья порода, собачий сын? а?..

Парамон свесил голову и смотрит и думает, что это такое?.. жена, али оборотень?.. да осмелившись и вымолвил: «Матрена Поликарповна, кого ты зовешь?»

Как увидела Матрена Поликарповна, что муж на печи, так и завизжала, что собака на привязи… ах ты плут, мошенник, ах ты воронье пугало!.. Да ты вздумал над женою тешиться; да ты думаешь, что я тебе над собою орудывать дам?.. Ах ты скаред, ах ты выжига, ах ты… да и прочее такое наговорила Матрена Поликарповна про Парамона Пароеныча, что совестно и рассказывать; а Парамон, лежа на печи и вздумал себе: «Э! вот штука-то где! теперь-то мне и поправиться: видно на жену опять порча нашла; постой же сделаю, как служивый сказал; добьюсь толку, жену вылечу!»

И лег Парамон на левый бок и лежит не ворошится, жена кричит, а он молчит что убитый, не ворохнется.

– Слезай с печи! кричит Матрена.

А Парамон знай лежит на левом боку.

– Слезай, тебе говорю! поди сюда, говори скорей, кто тебя научил такие штуки над женой выкидывать?

Парамон знай лежит на левом боку.

Видит Матрена, слова не берут, приготовилась урезонивать по своему; схватила ухват и идет к печи… слезешь, ай нет?..

Видит Парамон дело плохо: принялась жена за ухватку бывалую, хочет ухватом по бокам отхватать; а сам все таки замышляет солдатский совет вполне повершить, выгнать из жены порчу давнишнюю… как кинется с печи, подскочил к жене, и ну ее по головке гладить да приговаривать: «тпруся, тпруся, полно бурена, тпруся ай, сенца хочешь?..» и смотрит на жену, что будет с ней? И Матрена-жена как ни разозлилась, а молчит, на мужа уставилась: что-де это? вправду он с ума сошел, или притворяется?.. А Парамон все поглаживает ее по голове да приговаривает; «тпруся, полно бурена, тпруся! сей-час сенца принесу!»

Недолгож Матрена глядела на Парамона, как хватит его ухватом, – Парамон на сенник, она за ним, а он в сено забился да и лежит не дышет… Матрена его ругала-ругала, кричала-кричала да с тем и в избу пошла; погоди же, непутный, вернешься!.. Я тебя допрошу с родуль ты дурак, али теперь так…

А Парамон лежит в сене и размышляет так: «ну, начало сделал, а концы не знаю как свести: узнал, что жена порченая.; а помочь не могу!.. Понес бы ей сена, да ухвата боюсь!.. Вишь какая в ней порча азартная!..»

Услыхал, что жена ушла и долго не ворочается; вылез из сена и мерекает, что ему теперь делать с женой!.. И жалость и страх Парамона берет, и жену вылечить хочется и боков своих жаль… как тут поступить?. «Пойду, говорит, с соседами посоветуюсь; видимое дело, что одному не совладать, а придется видно знахаря звать!»

И пошел Парамон кой к кому из своих соседов приятелей, поразсказать про свое горе великое, что жена его Матрена порченая! пришел к одному-к другому, рассказывает со слезами на глазах, что вот-мол так и так, вот какое с женой подеялось… кто верит, кто не верит, кто только ахает, а пуще бабы, так и голосят все: «да как же, как же, чего тут ходить и к знахарям, дело действительное: порча у ней, у моей голубушки!.. Еще и в Семик заметно было, что с нею деется что-то недоброе, такая она сидела кручинная!.. А кажись с чего бы быть и порчи в ней: ведь какая она тихая, скромная, противу мужа слова не вымолвит, за что это с ней такая оказия? Правда говорится, что резвый сам набежит, а на смирного Бог нашлет! Вот с ней какая беда за тихость перед мужем да за её к нему послушливость! А все мужья виноваты, они часто всему злу и причина-то: тиха жена далась, так нет, давай ее еще школить-муштровать по своему, на зло на досаду наводить, человек не ангел, противу жара и камень треснет, вот мучают, мучают да дела и наделают, да после сами и ахают как беде помочь; а как жили бы тише, так и от беды бы прочь; теперь локоть близко, а не укусишь!..»

Вот такое-то наговорили бабы Парамону в глаза; только заступились было за него три мужичка мужья горемычные. Может, говорят, баба Матрена была в девках заморена!.. да и тех перекричали бабы, переспорили; а остальные, кто зубоскалил, а кто махнул рукой да вымолвил: что нам за дело? как хотите, так и ведайтесь!

Однако из любопытства многие за Парамоном в его избу отправились посмотреть: как и что с бедной Матреной порченой? что она только кричит или ее коверкает?..

А меж тем у Парамона в избе тоже дело дурное задумано, хоть порча и не велика, а все же дело не ладное.

Сидит Матрена, злая презлая, мужа ждет; а тут, мимоходом, молодой парень стук в оконце и Матрена тож стукнула.

«Одна чтоль?»

– Одна.

«Так я в клеть пойду…

– Только смотри, через крышу опять.

Матрена, как будто угомонилась, ругает мужа уже не так сильно, только приговаривает: хорошо же, и я тебе на зло стану делать разбойнику!.. Подобрала космы, повязалась, взглянула в зеркальце, что муж прошлым годом на базаре купил, и пошла в клеть отдохнуть прилечь.

А тут в избу и припожаловал Парамон Парфенычь с своими соседами.

Парамон первый в избу вошел, а другие из двери выглядывают, кто голову высунул, а кто сквозь расстворенную дверь чрез других поглядеть топырщится.

Глядь-поглядь – нет жены, ни порченой ни не порченой… куда ушла?

«Э, говорит Парамон, постоите, порча-то по старому зашалила: видно в клети прихватила; я и переж сего замечал, что там с ней чаще всего это делается; постойте, я вперед пойду, а там покличу и вас, как дело до чего дойдет.»

Пошел Парамон к клети и все за ним, подошли к двери; Парамон прислушивается: вишь как бедную возит… и теперь не угомонилась еще. Стал дверь пробывать, а дверь из нутри приперта…

«Матрена Поликарпова! а Матрена Поликарповна! встань, что это с тобой? прошло, ай нет? Встань! вот и я здесь и соседи здесь.»

Как услышала Матрена, что и соседи с мужем пришли, так и обомлела, точно и взаправду порченая, да мигом и смекнула, злая баба ведь на что на другое, а на это у всякой бабы достанет ума, мигом и выдумала: а что если мой муж и вправду с ума сошел да пересказал всем, как я с ним наедине живу; подумают я его с ума свела?.. Прикинусь же сама безумною! И давай Матрена в клети кричать, давай говорить слова разные непонятные, слушают соседи да только головами покачивают; а бедный Парамон опустил руки, смотрит на всех, не знает, что и начать ему.

Один из пришедших, молодой парень, сын старостин, обежал кругом клети, заглянул под навес, да и покатывается со смеху.

«Ты чему зубоскалишь?» спросил его один мужичек, горемычный муж, которому прилучилось тут же быть «что, чай не веришь, что порча на свете есть? не думаешь, чтобы дьявол-мог с человеком зло сотворить?»

– Нет, дядя Трифоныч, отвечал парень, не переставая хохотать, что мочи есть, нет, теперь я верю, истинно верю, что у многих жен порча водится: вот я сей час видел, как от жены Парамоновой нечистый-то из под застрехи выскочил!

Пока так они перемолвились, отперлась дверь в клети и Парамон и соседи миряне православные увидали: валяется по земле Матрена Поликарповна, растрепенная-раскосмаченная, и стонет и охает, и так ее коробит сердечную, что страшно взглянуть.

Тут бабы-старухи сердобольные, кто с чем явились: кто оттирать, кто нашептывать, кто с уголька водой спрыскивать… говорят: «ведь это еще неведомо что: может порча, а может итак только сглазу оно!»

Насилу-насилу старухи перемогли, лихую «болесть прочь отвели, насилу Матрена успокоилась. Перетащили ее с избу, уложили на лавку, укрыли тепло, оставили одного Парамона с ней и крепко на крепко наказали ему, чтобы прочь не отходил и лишних слов бы жене не говорил, и спать бы погодил; а слушал-бы-исполнял, чего ей теперь после боли захочется. «Сам-де, говорят, виноват, сам за свой грех и в ответе будь!»

Остался один Парамон с женою в избе и думает: беда теперь моя: либо жена опять притаскаёт меня, либо от порчи запросит такого, что и достать мудрено!..

Однако жена ничего на этот раз не просила, а только охала, да переставши охать и захрапела бедняжка, как будто воз сена везет; а грешный Парамон всю ночь просидел глаз не смыкаючи.

IX. Как служивый вылечил от порчи жену Парамонову

Долго, нет ли бился Парамон с женой, заточно неведомо, а только вся деревня, то есть бабы все деревенские, на том и повершили, что Матрена точно порченая, и что порча эта от мужа пришла.

Приходили знахари, наведывались знахарки и сказали в одно слово, что та порча действительная и что с этой порчей тот только и совладает, кто навел ее!.. И Парамон сам ездил по знахарям, и дальные знахари тож говорят. Так было делу долго быть, да вот вышел случай какой:

В ближнем селе стояли солдаты на зимовке, и бывал там базар, торг большой, и ездили на тот торг мужички деревни Парамоновой; случись то же и Парамону туда отправиться.

Приехал он туда с овсом, али с гречею, заподлинно неведомо; поставил свои воз с другими в ряд и сидит подгорюнившись, смотрит, как другие товар продают да дивуется на солдат-честных покупателей, как они хорошо-красно разряжены… вдруг его кто-то сзади стук по плечу…

– Здравствуй, дядя Парамон, добрый человек, по добру ль, по здоровуль живешь?

Оглянулся Парамон, стоит перед ним Яшка солдат, бывший козел его. Парамон и рад и не рад встречи такой, не знает что и сказать служивому.

– Что? спрашивает Яшка, аль не узнал?

«Узнать-то узнал, да дивуюся: как ты попал в нашу сторону?..»

– Да так вот, пришел на своем на двоем, примаршировал своими ногами солдатскими: захотелось посмотреть место давнишнее, где я переж сего кричал по козлиному… ведь ты здесь живешь?

«Да вон там, за леском, вправо наша деревня стоит!»

– Знаю, знаю, не показывай, как не знать!.. Ну, каково с женой живешь, что поделываешь?.. вот у тебя, слава Богу, и греча есть и овсецом запасся небойсь… одолжико мне по мерочке того и другого за прежнюю службу верную!.. Оно признаться мне бы у тебя и совестно теперь просить; ты, помню я, мне последний кушак свой отдал, да не в прок он пошел: я в те поры так истощал, что хотел было с голодухи повеситься; уж на сук было и кушак прицепил да урядник мне с сотню палок закатил и велел в поход идти, что-де некогда затевать недоброго; я было и вылечился, да опять лукавый попутал: стащил я без просу барана в селе, а мужик увидал, я, от этого, опять было козлом и стал, да спасибо урядничьи палки исправили, опять на ноги поставили, видишь какой я стал молодец!.. Так ради этакой речи дай же овсеца да гречи: буде козлом сделаюсь, опять к тебе в батраки пойду!

Парамон слушал, слушал служивого, дивовался такому его житью-бытью, и задумал объявить ему свою кручину и просить его помощи.

«Батюшка-служивый, коли был ты два раза солдатом да два раза козлом, видно спасеный человек! помоги моей беде, выручи! тогда и гречи и овса сколько у меня есть, хоть все бери!»

– А что такое? спросил Яшка, изволь дядя, во всем помогу, хоть смогу не смогу, а уж сделаю; изволь сказать, в чем тебе нужна моя помощь солдатская?

«Да что родимый, вишь какая напасть, пришло хоть пропасть: сделал я по твоему совету с женой своей, помнишь, что ты мне приказывал и узнал, что она действительно порченая!.. с тех пор с нею еще хуже стало делаться: если не каждый день, то через день непременно так порча ее и корчит, а наши бабы деревенские на меня вину кладут: я вишь этому и причина всему.»

– Как же это сталося? и что ты сделал с ней?

Тут Парамон рассказал все, как что случилося. «Может» прибавил он, «может я тем виноват, что невполне твой совет повершил: что сена-то ей боялся принесть, может она бы и вылечилась!»

– Да, сказал Яшка, серьезно все выслушавши, да, этим ты дело много повредил; тебе бы все покончат следовало, как я сказывал; ну да делать нечего, было бы счастье, а дни впереди, поправим авось. Отпусти-ко мне, что я просил у тебя, да и ступай себе домой; я к тебе дня через два приду, погляжу, узнаю и расскажу как жену лечить; только ты смотри, не говори же ей, что я приду!

Парамон кланялся, кланялся Яшке служивому, и просил его прийтить не забыть, и благодарствовал на обещании; дал ему по мерке овса и гречи и поехал домой, в надежде, что авось пройдет горе горькое, авось жена его станет такою, как была, авось служивый порчу выгонит.

В тот самый день, как солдату прийти, день был праздничный; вскочила Матрена рано но утру и давай к мужу приставать…

– Что же ты, гороховое чучело, что же ты мне с базара намедни ничего не привез? чай вот скоро праздник у нас, в чем я выйду в люди? У меня ни новой шубейки, ни платка нет, ни чеботов… В чем я пойду?.. Ты, думаешь, тем и отделался, что принес мне коты негодные, ты думаешь мне наперекор идти, чтобы я уже в люди и не казалася!. Да еще выдумал небывальщину: из быка вишь у него козел сделался, а козел прежде вишь солдатом был… Экую нагородил!.. Дурак, дурак, а нашелся как выдумать!.. такое зло, что вот и до сих пор не справлюся, и голова точно не своя, и сердце сосет, и под живот вот так и подкатывается… а тебе, чаю и нуждушки нет?.. что молчишь, уставился; как сычь глазами хлопаешь?.. Отвечай, долго ли будет так?

«Да что отвечать, сказал Парамон, когда ты моим речам веры неймешь?.. Разве я тебя коли обманывал?..»

– Лукавый тебя знает, может кто-нибудь научил тебя, а ты сдуру и рад тому: дай дескать я жену обдурю, наговорю ей небывальщины! ты думал – я дура какая, так вот сей час и поверю всему!..

«А коли не веришь, вот на деле увидишь сама: я намедни видел козла нашего, он хотел сюда сам придти – вот у него и спроси, правда ли, что я говорил!»

– Это что еще за выдумка, какого козла увижу я?

«Да нашего-то, что теперь служивым стал; он хотел прийти полечить тебя, избавить от боли, порчу отвесть; он вишь это дело хорошо ведает…»

– Ах ты негодяй, это что за затеи еще, ты видно подговорил какого-нибудь плута-разбойника, да и хочешь меня провести… так нет же, постой, я и с ним и с тобой разделаюсь: пусть-ко он придет, я вам обоим глаза повыцарапаю!.

Парамон страх-как перепугался.

«Матушка-жена, не губи меня! ты еще этого солдата не ведаешь, не тронь его: если он сам два раза козлом оборачивался, то и нас пожалуй оборотит во что ни попало, не трогай его, не серди Матрена Поликарповна!»

А Матрена Поликарпова не туда глядит, ругается…

– Да как ты смел без моего спроса звать его?.. Да кто тебе вложил это в голову?.

Тут вошла в избу кума Степанида-сплетница, старушонка вековая; вошла пронюхать, что у Парамона в избе делается… прежде у дверей послушала, слышит шум, да сглуху не поймет ничего и вошла в избу.

Увидела ее Матрена и ну опять охать-стонать… ох, батюшки, тошно! голубчики, тошно, ох, сердце сосет!.. Чебурах на лавку и давай корчиться.

«Ну, так и есть, сказала Степанида кума; я этого и чаяла… опять сердечная мучается?.. А все мужья небойсь?.. и мой, покойник, не тем будь помянут, такой же был, и ты батюшка… Эх, Парамон Парофнычь, не стыдно ль тебе мучить так жену бедную.

Парамон повеся руки стоит над женой, а кума Степанида щебечет языком, что сорока, уговаривает его, как с женою жить… А тут, не много погодя, как день то был праздничный, то, от нечего делать, и много в Парамонову избу народу набуркалось.

Матрена лежит не выздоравливает, а бабы стоят над ней да приговаривают: «экая порча злая! экая порча наслана эхидная!.. не отстает от бедной, мучает!.. Вдруг… шасть в избу Яшка солдат…

– Добрый день, православные! что, кто тут порченой?..

Расступились люди добрые, увидавши бравого служивого, хвата-солдата усатого.

– Здорово дядя Парамон! сказал Яшка, обращаясь к хозяину, что, брат, никак опять с твоей женой порча шалит?

«Да, что станешь делать, родимый» отвечал Парамон, обрадовавшись несказанно, что солдат пришел, что соседи при нем не станут гонять за жену, «да вот опять приняла.»

– Ты жену свою не огорчил ли чем, не потревожил ли? спросил Яшка окинув глазами всех бывших тут и посматривая пристально в лицо порченой, может ты в чем-нибудь строго поступил с ней?

«Нет, кормилец, как можно… она же теперь немощная, я и со здоровой-то с ней никогда…»

Матрена застонала на всю избу «ох, батюшки, тошно, ох, тошно!..» и вдруг начала брехать точно по собачьему; но лукавый Яшка заметил, что ей больше смешно чем больно мужа выслушивать, и продолжал по-прежнему, будто на Парамона досадуючи: не хорошо, не хорошо; надо обходиться поласковей!.. вишь ты со зла-то как исхудал, а она с доброты-то какая дородная, даром что порченая!.. жаль бабы: изведется, будет старушенкой, тогда хоть собакам брось! надо помочь, умненько полечить, зло выгнать, ее облегчить! Не просила ли она у тебя купить, чего ей хочется?.. Может это ей лучше поможет.

«Как же родимый, просила,» отвечал Парамон.

– Ну, чего же ей хочется?

«Да просила она многого: не знаю, что лучше по ней, а всего добыть не начто; хочется ей платка и шубейки и котов и прочего…»

– Ну чтож, всего этого и надо добыть; непременно надобно: это уже в ней порча такая, я вижу; достанешь всего, легче будет ей…

Матрену коробит на лавке, Матрена и стонет, и охает, а слушая речи служивого, стало любо ей, что мужа винят, не терпится ей, так смеяться и хочется; инда губу закусила Матрена и оханье её не похоже на порченое.

– Ну да, примолвил серьезно солдат, прежде нежели ты все купишь для нее, исправишь как надобно, должно немного полечить ее… во-первых узнать от кого к ней порча пришла; если от постороннего, то надобно отыскать его, а если ты сам причиною, хоть может и по незнанию, может кто чрез тебя чем-нибудь испортил ее, позавидовавши вашему житью ладному; так надо тебе не откладывая самому исправить все; во-первых купить всего, чего запросит жена, во вторых во всем добром ее слушаться, а в третьих… ну да уж я тебя после научу, как обходиться с женой такой… Я вижу это наслано… Да вот под нее-то ничего не подослано, прибавил Яшка, оглядывая крепкали скамья, на которой Матрена лежит, подкинько соломки, да надень на жену хомут: она у нас сей-час будет выкликать, кто порчу навел!..

Засуетились бабы и все, кто был в избе, ради смотреть такую оказию, как порченая будет выкликать, на кого покажет, о ком толковать после будет надобно… и кинулись, кто за хомутом, кто за соломою. Матрену пуще возить начало, корчится она да придумывает, как ей лучше порчу на мужа свалить, что бы он и вперед ее боялся и слушался, и что б все сделал для нее, как служивый сказал.

Меж тем все принесли-приготовили, служивый уложил Матрену на солому, привязал ноги к лавке, что бы баба не билась а лежала покойнее, и надел хомут на голову, примотавши крепко на крепко.

Взял солдат Яшка ковш с водой, бросил в него три уголька, так угли и загули на воде, так и завертелися, как солдат стал нашептывать; потом перекрестился служивый, взял в рот воды поболее и обрызнул Матрену с головы до ног, так тое всее холодом и обдало, и полно она стонать, корчиться, а себе-науме начала смекать: «ну, видно служивый и впрямь ворожей, ну как он догадается, что у меня порчи нет, да наведет на меня за это порчу действительную?..» Инда дрож проняла Матрену Поликарповну. А служивый свое продолжает творить: взял супонь ременную, что у хомута была, сложил ее вчетверо; за одни концы сам взял, а другие Парамону в руки дает и приговаривает:

– Ну-ко муж, ледащий мужичек, подержи супонь ременную, да пожелай жене здоровья-добра, чтобы лихая боль прочь отошла; пожелай здоровья здорового, непритворного, как бы ты его пожелал кобылке своей, что в этом хомуте была; пожелай здоровья нового, небрыкливого и без норова, чтоб и в сушь хорошо везла и в грязную пору не ортачилась!.. А я меж тем пощупаю, попытаю где порча сидит и буде есть она, то нам скажется, из под хомута откликнется; против нашей ворожбы не устоит, себя нам покажет и заговорит!

И стал Яшка Матрену пощипывать, стал допрашивать, строгим голосом, приговаривая… – Ну, говори, порча окаянная! как ты зашла в бабу умную, как в добрую душу христианскую закралася?.. человеком ли наслана, или сама затесалася?… Отвечай, супостатка непрошеная! говори все, что знать хочу, не то и с телом тебя сквозь хомут протащу!

Видит Матрена, что молчаньем не отделается, давай охать-стонать и коробиться, инда всех, кто тут был, дрожь проняла.

– А, что? отозвалась лукавая! боишься знать где дело правое?… Нутка, дядя Парамон, потяни супонь посильнее, а я покрепче руками прихвачу, теперь уже дело минутное, подастся порча непутная, сей-час с нами заговорит… ну, сказывай окаянная, кто те наслал?.. Хираус на хакс! фирт-форт-алё!

«Ох, ох, простонала Матрена, будто едва перемогаючись, муж испортил, муж!..»

Услышав это, Парамон чуть сам не стал корчиться, и руки у него задрожали, и ремешки он выпустил.

– Чего сробел? – говорит солдат, не бойся, держись еще, с порчей авось справимся… ну, каким манером испортил муж, говори окаянная?..

«Ох, на соленом огурце принес, ох, на огурце!..»

– А, а, вот какое дело? смотри пожалуйста!.. ну брат, Парамон, на что же ты соленые огурцы дома держишь?

«Да я,» отвечал Парамон, чуть не плачучи, «я на базаре купил огурцов, да самой же жене этого захотелося… я бы и не подумал николи сам этого.»

– То-то и плохо, что ты жеинины приказания исполняешь не подумавши; вот теперь и стал виноват! Смотри же, за свою вину купи обнов жене, порчи в другой раз не будет с ней, я ее выгоню и она больше не воротится! Теперь православные, прибавил Яшка, обращаясь к присутствующим, вы ведь все желаете, что бы порча пропала, оставила бы в покое бабу разумную?.. Так теперь помогите вы все вот как: возьмите каждый в руки кто таз, кто горшек, кто палки две, что бы можно было стучать чем-нибудь, а у кого этого нет, то хоть так кричи, и обойдите с таким криком семь раз кругом избы тихою походкою; а ты Парамон впереди иди; обошедши семь раз, станьте против окна и стойте на одном месте не двигайтесь, пока не увидите, как лукавый, оборотившись огнем из окна выскочит, а не то, пожалуй, на кого ни будь из вас нападет… Ступайте же!..

Что бы помочь беде, а больше что бы увидеть, как лукавый огнем оборотится, все, кто только был в избе, поспешили исполнить приказание служивого, а более всех Парамон спешил, желая избавить жену от мучения, а себя от людского нарекания, и выжить нечистого, которого вовсе нехотя он к жене в соленом огурце принес. Вышли все вон, схватили в руки кому что попалося, и пошли с стуком и криком избу семь раз обходить.

– Ну, – начал говорить Яшка-солдат, оставшись наедине с Матреной Поликарповной; – вижу я, по моей ворожбе чем ты испорчена: во-первых, ты у мужа просишь часто чего не следует, а если он не исполнит, то ты его перед людьми винишь и позоришь, а наедине и рукам своим волю даешь!.. Сделался он от того дурак-дураком, все по твоим прихотям прожил, раззорился совсем, и ты же на него всклепала, что он испортил тебя; а знаю я, по ворожбе своей, того молодца, что порчу наслал: он парень не старый да и на порчу его ты не обижаешься, а как нет дома мужа, то всегда поджидаешь его… это кажется хват Андрюха из вашего села?.. (Солдат-Яшка подслушал это стороною от молодежи деревенской, когда они между собою про Парамона пересмеивались). – Скажи же, кто тут виновен? ты ли, баба злая лукавая, или муж твой дурак-ротозей?..

Матрена не ожидала такого увещания, ну, думает, беда моя: солдат-то знает всю подноготную!.. и давай ее корчить уже действительно, и начала она опять было стонать, охать, говорить слоза непонятные, будто, ничего не расслышала…

– Послушай! – закричал на нее сердито Яшка-солдат, – я с тобой, а не с порчей разговариваю, так меня не провесть тебе; а лучше отвечай мне толком: хочешь ты оставить с мужем такое житье, или нет?

Матрена не слушает, не говорит ничего, только стонет на всю избу, да корчится.

– А когда так, – сказал Яшка, – то я-ж тебя научу по солдатски, по своему!..

Заложил ей паневу чехлом на голову и давай ременною супонью порчу вон выгонять… Да уж истинно по солдатски принялся… инда пот с него с сердяги ручьями тек…

Кричала Матрена на все голоса, а все это не подействовало: ватага соседей, обходя избу, голосила еще громче по велению служивого, и не слыхала громкого крика Матрены Поликарповны, а кто и услышал, так только сказал: «вишь как порча-то в ней голосит, видно и с бабой расстаться не хочется!»

Взмолилася Матрена Яшке-солдату, всплакалася. «Батюшка, служивый, прости Христаради! не буду больше над мужем своевольничать; отпусти вину мою! Вижу, что во всем я виновата, буду его слушаться, не стану просить чего не надобно!..»

Услышав это, Яшка перестал порчу выгонять, и начал опять Матрену словами уговаривать: – ну вот так бы давно; не довела бы ты себя до беды, до такого лекарства солдатского: и нас ведь командиры часто лечат от порчи таким снадобьем, от того мы редко и прихварываем!.. Слушай же теперь, в последний раз: я никому не скажу, как твоя порча излечилася, а приду сюда этак месяцев через пять: и если увижу, что ты все еще не выздоровела, что все еще с мужем по-прежнему живешь, то не то с тобой сделаю, слышишь?.. это еще не беда, что расскажу про тебя на сходке всем, про твои проказы тайные и как ты с мужем своим обходишься… а вот что: мне стоит только сказать несколько татарских волшебных слов, то я оборочу тебя свиньей, и рыла не дам, будешь хрюкать чем не следует!.. Помни же!..

Потом Яшка кинулся к окну, где уже сделавши обход, стояли противу избы миряне, глядя, как лукавый выскочит, вынул из кармана порошек-пловун, чем, знаете, городские фокусники свои огни делают; зажег спичку и тряхнул на нее порошек, так клуб огня из окна и выскочил, православные так все и крикнули от изумления; а Яшка закричал в окно, что бы Парамон один в избу вошел. Сам развязал Матрену, и велел ей, как муж войдет, в ноги ему поклониться и прощенья просить, что она его своею болезнью мучила.

Как ни нехотелось Матрене Поликарповне сделать такое, перед мужем, себе дело обидное, а боялася солдата ослушаться: пожалуй злой ворожей в самом деле исполнит свой замысел: оборотит свиньей, тогда и весь век на четвереньках проползаешь!.. Только муж в избу, она бух ему в ноги… «Прости меня, Парамон Парфенычь, что я тебя своею болезнию мучила!»

Парамон сначала чуть было опять в двери не выпрыгнул, думая, что жена хочет его укусить за ноги; а как услышал слова её ласковые да просьбу простить ее, чуть было и сам ей в ноги не кинулся…

«Помилуй,» сказал он со слезми на глазах, «помилуй Матрена Поликарповна, да разве я, родимая, за это пенял на тебя… да мне самому было больней твоего!..»

– Вот, – прибавил Яшка, – вот за это люблю, что вы так друг с другом говорите ласково; ну обнимитесь, поцелуйтеся!.. Вот так-то; эх, как глядеть-то на вас весело!.. Ну, теперь живите мирно и счастливо!.. Когда я к вам еще приду, то уж надеюсь, что не надо будет опять порчи выгонять, а лучше я вас потешу тогда ворожбой моей, покажу вам штуки невиданные, диковенные; ведь моя ворожба не алое дело вражее; а я научился ей, что бы делать добро народу доброму; ну, а противу злых, что и говорить, и в моей ворожбе злая управа есть; а теперь рад, что сделал пользу вам.

Так вот и солдат-Яшка, хоть плут был, а довелось и ему сделать дело доброе… говорит пословица: что крапива родится и жигуча, а годится во щи.

Когда Парамон Парфенычь стал Яшку благодарствовать за великой труд и дело полезное, и повел в свой амбар, выдать ему гречи и овса и прочего, и холст еще целый дал ему, тогда солдат-Яшка не упустил и Парамону сделать порядочную натацию, урезонил его, что-мол умным мужьям не так надо с женами жить, не во всем волю давать, а в чем только следует, что порою-де свистом, а порою и хлыстом, а буде заортачится, то и дубинкой можно заставить идти по прямому пути…

«Да я на это как-то робок,» сказал Парамон.

– Эка простота, эх ты дядя бутуз, а ты будь без хвоста, а не кажися кургуз; буде строгим не можешь быть, то хоть через чур робким не делайся, а не то и в житье-бытье толку не найдешь… вот твой бык да козел, был да пошел, а от чего? от простоты да недогадливости да от того, что жена хитрит над тобой. Смотри, держи ухо востро теперь, а будешь во всем жене потакать, да её ума на свое мужское дело спрашиваться, не будет пути… Ну, теперь прости, будь здоров на много лет, и помни мой солдатский совет!

Матрена была баба балованная да умная, подумала, подумала и нашла. что солдат ей правду говорил, что он ее не без пути усовещивал, и стала с мужем жить иначе, редко огрызаться да капризиться, хоть правда, она делала, что хотела, но мужем меньше вертела, и от того у них в дому лучший порядок пошел. И Парамон, по совету солдатскому, прилаживая ко всякому делу свой ум, а у жены не спрашиваясь, стал поумнее жить; и деньги у него появились, когда он их перестал тратить на ненужное, и детей, как рассказывают, у него куча была своих, доморощеных.

Ну, люди добрые, может вам моя сказка не понравилась, так начнем другую сначала, когда эта не хороша.

Да еще на том извините, что тут же, подалее, будут вам попадаться сказки ведомые, мною прежде вам поразсказанные; это ради той причины так прилучилося, что сказки те в разных книжках были понаписаны, так мне их хотелось в одну собрать; они почти ничего не переменены, оставлены так, как были переж сего.

Есть на это другие, более толк в книжном деле знающие, ну так уж то особа стать: те, что напишут, да заставят прочесть, после это же перелицуют в другую книжку, да уже не прочитать, а пропеть велят, и, кажется одно и то же должно б надоесть, ан вот штука – нет: у них и то и другое больно хорошо!

А впрочем надобно сказать, и наш сказочник, старичек Пахом, умел, порою, из одного ковалка железа тянуть две проволоки, умел из одной сказки с оборотом две пересказывать; у него на этот случай поговорка была: «тех же щей да пожиже влей, тот же блин да на блюде подай, вот тебе и лишних два кушанья; надень тот же зипун да полами назад – вот тебе и лишний наряд! Да оно, говорит, от нечего делать, и часто так: исколешь дрова помельче, тот же воз, и топлива столько же, да топить веселей, чаще станешь поленцы подбрасывать»

Как не помянуть таким словом Пахома покойника: и стар ведь был, а какой продувной: научился такому ремеслу, что в пору только тому, кто заглядывает порой в книжки журнальные.

III. Сказка об Илье женатом и о Мартыне тороватом

Речь о сказке

В некотором… нет, постой, что за в некотором, так встарь рассказывали, и, хотя мои сказка стародавняя, да надо ж ее рассказать заново, а кто грамоте не нельми горазд, да оной-таковой сказки не слыхивал, то не то что за новую сам почтет, а и будет всем поразсказывать, что слышал-де сказку недавнюю, кем-то сложенную… Не нами это начато, не нами и кончится! Иной, смышленый, прочтет в книжке, добро немецкой, куда не шло, а то просто книжку русскую, да тебе ее и перескажет не так, как оно там стоит, а на выворот; глядишь: один, другой послушает, чует что-то знакомое, а не сменяет, что та книжка давным давно была написана, да только с конца пересказана, заголосят: «вот какую знатную новую историю рассказал! вот молодец, целую книгу настрочил не отдыхаючи! да и где ему удалось понабрать такой всячины диковенной?.. А иной, разумный, по такому случаю и третью книжку накатает, в которой расхвалит книжку новенькую, а расхулит, расславит недобром старую: что-де старая рассказана по старинному, как дьяки говаривали, а новая, к нам ближе: читаешь, как будто слушаешь самого молодого умника, что ходит в куцем сюртуке да в желтой шляпе с широкими полями, с черным бархатным ободом! А выходит по пословице: не знает-де Вавила ни уха ни рыла, а туда же толкует: «в мозгу вся сила!»

Ну да, нехай им!.. Пусть себе толкуют наобум, навыворот доброму смыселу, а наше дело рассказать добрым людям, как что было, пело или голосило шло или ходило.

Но, ведь, прежде нежели песню запоешь, надобно откашлянуться, прежде нежели сказку заведешь, надо приготовить присказку: без присказки сказка что без полозьев салазки, и с горы по льду им нет ходу, а на сухом пути их нечего и везти; присказка красует сказку, что красная девка повязку, хороша алая лента, когда на молодую надета, а старуха хоть пять лент навесь, все скажут, что морщины есть!

– Однако, хвалят на девке шолк, когда в самой девке есть толк; надо, говорят, что бы присказка была толковита, да что бы и в сказке не много было безтолочи! Поди, что станешь делать с народом нынешним? Ведь, господа почтенные, ино место и рад бы хорошо играть да тузы не приходит!

Ну, была не была, катай с плеча присказку! Вишь пришла беда, разлилась вода, переехать нельзя, а стоять не велят!

Взглянь-ко, Гришка, нет ли старой книжки переписать для добрых людей, авось не догадаются! Нам же ведь самим на скорую руку не выдумывать стать? Что? нашел? Подай-ко сюда! Что это за старинная история?.. Ба, ба! Ба, ха-ри-а-на! Ну вот и кончено! Разложико, где бы выписать, чтоб другим не вдомек; вот тут; да еще что-то виршами понаписано, да и о сказке речь!.. Извольте, господа почтенные, вот что, какой то господин Херасков про сказку рассказывает:

Сказка юность веселит,

Сказка старых утешает.

Как в коре, в ней смысл сокрыт,

Смысл, который просвещает,

Учит, забавляя нас.

Сказка – Музы и Парнас

………………………

Сказка есть – волшебниц свита,

Но во сказках правда скрыта.

Старая штука, давно написана, а правда! За что же некие мужи книжные на сказку прогнева лися; говорят: «ну, написал одну тетрадку с пятью сказками, с пяти десятью прибаутками – и будет, и перестань себе; сказки-де твои понадоели всему люду православному!»

Эх, господа почтенные!.. Да-полно всем ли надоели сказки такого расскащика, который, шутя-балагуря, насказал довольно правды сим книжным мудрецам; вот его-сердечного и приняли.

Эх, кабы далась мне его удаль казацкая-молодецкая!.. Оседлал бы я конька пегого, обнуздал бы черногривого, пустился бы рысью и в прискачку; многие годы ездил бы по белу свету, объехал бы кругом Окиян-море, вернулсяб домой – уже стар-человек; а дома, пока бы. добрые люди понаготовили мне и детей и внучат; вот я бы каждый вечер им и начал пересказывать о всем, что мне только прилунилось видеть на белом свете; а чтобы запомнил, свое приложил, – ведь лгать не устать, лишь бы верили! Брани, хули меня люди книжные, да слушай, люби люди разумные – им-то бью челом, им-то кланяюся!

Так что же, люди добрые, сказку начать, или все вести присказку?.. А люди добрые говорят; «да ты ж присказки и не рассказывал; ты говорил много, а толку нет: какая тут присказка, тут ни про какого царевича, ни королевича не сказано.»

Ин добро, собьем ведро – обручи под лавку, а доски в печь, так не будет течь!

Слушайте ж теперь диковенной речи: у дяди Луки были палати подле печи, а мост поперег реки; картофель родился в земле, а рожь зрела на колосе? Не верите, сами подите справьтесь, на всякой земле и во всякой избе вам скажут про эту диковинку.

А вот и она, сказка обещанная:

1 приключение. Илья поехал за гостинцом жене да и опростоволосился

Жил-был мужичек Илья, с своею женою Агафьею; жили они-себе ни бедно ни богато, ни скудно ни торовато, а так, середка на половине; была у них кобылка пашню пахать, была и коровка молоко давать; что наработают, то и съедят, а что излишнее, в оброк несут; ведь и многие так на свете живут.

Вдруг – дал бес бабе-Агафье охоту, иметь новую душегрейку кумачную!.. А ведь на что придет бабе охота, не унять ни Илье ни Федоту. Прост был мужичек Илья, а и то сменял, что где ему кумачу достать про Агафью, а та таки-знай свое толчет: «где хочешь возми, а душегрейку сшей! Какой ты муж, коли жену потешить не хочешь!»

– Да где ж я про тебя возьму? – говорит Илья, – сама ты знаешь наше хозяйство: только так концы с концами свесть!

Ан то-то и есть, что видно бабы-то этого и знать не хотят! Есть правда мужья умные, жена языком, а он камельком, чтож ведь и делать: если бы на горох не мороз, он бы через тын перерос! Ну, а дядя Илья был другого покроя; делать нечего, пришло жену потешить, хоть голову запропастить, а бабу утешить.

Еще с вечера пошел он в анбар положить товар, повез на базар – последнее продать да кумачу достать и сшить душегрейку про жену-злодейку.

Плетется Илья погоняет-размышляет, как бы жене угодить, как бы себя не запропастить. – Прост, не изворотлив я, говорит Илья, обдурят меня в городе: либо товар унесут, а не то и целый воз уведут; там народ хитрый, в городе вишь и теленок мудренее деревенского парня! Где мне с ними столковать! А первый раз отроду едет Илья в город; он и из села-то своего давно не выезживал; ночь-то на беду темная, а лошадь-то черная, едет, едет Илья да пощупает: тут ли она; такой осторожный! Ехал, ехал так Илья, да и вздремнулось ему, зевнул сердешный, потянулся, да и заснул богатырским сном.

Прошло видно довольно времени, запиликали пташечки около большой дороги, завиделся вдали город; проснулся Илья Макарычь, оглядывается – вот-те бабушка и Юрьев день! Лежит Илья в телеге, а мешки с просом и с гречею, и нитки и красна, и кобылка вороная, словно сговорились вместе, да тягу задали! Лежит он бедняга на соломе, в пустой телеге, прикрыт рогожею. Ахнул Илья, и кручина его обуяла, и чудно ему кажется; вздохнул про себя да и вымолвил: чтой-то за народ, чтой-то за удаль городская отчаянная: ночью ни зерна не смели унесть, а днем, при свете Божием, очистили как крысы закром! Делать нечего, пришла беда с вечера, так утром опять не горевать про нее стать! Подумал Илья, померекал, запрягся сам в телегу да и повез ее к городу; – лучше уже, думает, хоть ее продать, чем опять дожидаться молодцов-удальцов, ночных-портных, что ходят с деревянной иглой по большим дорогам, то мастера ловкие: где, видишь, стебнет, то либо кафтан, либо шапка про него и есть!

2 приключение. Стал Илья и гол и не прав

Едет Илья, то есть, идет пешком, а телегу за собой везет… Вдруг, на встречу ему, пырь два молодца-удальца, два ночные дельца. «Что это, приятель, где телегу стянул?»

– Какое тебе стянул, – отвечал Илья, – вишь насилу тяну! Лошадь да товар унесли какие-то непутные, чтобы им ни дна ни покрышки ни на том свете ни на этом!..

«А, молодец, да ты видно из удалых!.. Смотри пожалуста, что городит, лошадь вишь унесли у него, так он телегу взялся сам везти!.. Да где ж у тебя была лошадь-то?»

– Где, вестимо где: была в оглобли завозжана.

«Это не мудрено отгадать всякому; да кто ж ее взял и как ты отдал?»

– Отдавать я не отдавал, а кто взял, не видал; так и сказать про это не могу.

«Чего с ним долго толковать!» обозвался один из встречных, «что он тут нам бабушку путает! Посмотри-ко хорошенько – не знакомая ль телега; видимо, что он ее из ближнего села стащил да лошадь добыть не сумел, так сам и надсаждается до базара довезти. Да нет, любезный, не на тех напал; мы ведь басням не веруем, а за правду готовы хоть в омут лезть, мы на то и приставлены!»

– Да что вы, братцы, с ума спятили чтоль? Я хоть до старосты пойду изволь, вся деревня наша скажет вам, что истинно и действительно телега моя и лошадь была моя и мешки с житом и прочее… и жена моя, что послала меня в город… и прочее… все мое; что вы, братцы, привязываетесь?

«Поди-себе толкуй дьяковой кобыле, любезной, отвечал другой из встречных, а нас не проведешь!.. Дай-ко посмотреть поближе… вишь!.. что ты там городишь? Телега твоя?.. это, знаете, братцы, это телега моего соседа Кузьмы, она вчера, как я в город пошел, стояла у его избы, я хорошо рассмотрел, и уж не обманулся!»

«Так чтожь на него долго смотреть,» закричали в один голос молодцы-удальцы, «откатать его своим судом, чем далеко идти, отнять телегу да Кузьме отдать.»

Бился-бился бедный Илья и так и сяк, и просил и умаливал, чтобы телегу не трогали, что она его – куда-тебе, им разбойникам и дела нет – отняли, как отняли; да еще каждый, как правый, дал Илье хорошего подзатыльника, приговаривая: «не надсаждай живота, не вози попусту на базар телеги пустой; а украл телегу и коня воруй, так не будет на пути остановки; а то, дурак, не знаешь снаровки!»

На том дело и покончилось, что молодцы-удальцы с телегой отправились в одну сторону, а бедняк Илья пошел в другую, без телеги, без коня, налегке – с тяжкою кручиною на сердце.

3 приключение. И не ждешь да найдешь

Идет Илья, думает-размышляет, и себя ругает, и жене спуску не дает. Вишь, говорит, поганая баба, попробовала сама бы в город товар везти; попытала бы сама лиходейка, вот тебе и кумачь и душегрейка!.. Нагрели мне душу молодцы-сорванцы; пусто их знает, либо то воры-мошенники, либо и впрямь моя телега похожа на телегу Кузьмы грешного.

Так, то в слух, то себе на уме, бранился Илья, ругался, не хотя к городу подвигался, и сам не зная зачем идет. Вдруг кто-то стук его по плечу, инда вздрогнул Илья, глядь: стоит перед ним человек, не то чтобы стар, не то что бы моложав; с бородой длинной полубелою, с небольшой на маковке лысиной; стоит он без шапки, и смеется и кланяется, и сверкает глазами серыми из под густых бровей.

Не до смеха было Илье и от прежнего, а при таком досадном случае он не вытерпел, ругнул-таки порядком бородастого дедушку да и вымолвил: – чему оскаляешся дед? Ай рад, что дожил до лысины?

А старик загрохотал пуще прежнего и спрашивает: «Да чего же ты, Илья Макарычь, ерепенишься, неужель ты не спознал меня?»

– Лукавый тебя спознает, – отвечал Илья с досадою, – вишь ты какие рожи строишь, я этакой ни одной не припомню.

«Видно тебя лихая кручина берет: ты что-то и сам не свой; ну, коль так, не буду тешиться, тебя не раскуражишь по-прежнему; сам я по себе знаю, что горе ведь лыком подпоясано, так где ж ему в присядку плясать! Ну-ко поразскажи, что это с тобою подеялось?»

– Отвяжись, сказал Илья, что тебе за дело про мое горе знать; вишь ты распотешился, видно тебе чужая беда слаще коврижки Вяземской.

«Оно ты немножко и правду сказал, дядя Илья,» прибавил старик, «где людям тын да помеха, тут мне смех да потеха; это за то им от меня такой привет, что я, видишь, прожил много лет, стал лыс и сед, а всю жизнь нажил всего навсего – вот этот один кафтан, да и тот побудням наизнанку выворачиваю, что бы не износить пока умру; а людям горе-беда не от того приходят: им все не довольно, мало все; хоть чего хочешь придумай, да надавай им, все не штука, их все не утешишь, им только то в диковинку, чего у них нет; а и это добудут, скажут: нет я просил энтова! а попроси, что у них лишнее есть, скажут: самим мало! так вот я на них и тешусь и смеюсь и зубоскалю, сколько мне хочется. Вот и ты, как я тебя знаю, живешь, кажется, хоть не богато, но таки без большой нужды, а голову вешаешь! Коли лишнего нету, так ведь крепко спишь, а коли лишнее хочешь, так Бога гневишь! Ну, толкуй же, в чем твоя кручина?»

– Да скажи, почему ты меня знаешь, и почем смекнул, что меня Ильею зовут?

«Уж изволь ты прежде про свое рассказать, а моя речь пусть впереди останется.»

– Пожалуй, дядя… как тебя?..

«Да Мартыном зовут.»

– Пожалуй, я тебе, буде ты доброй человек, всю правду скажу: не лишнего мне хочется, а у меня и нужное отняли.

«Так видно за лишним погнался?» молвил лысый Мартын.

Илья почесал затылок да на земь поглядел…

– Оно вишь-что, не я, а жена-баба, пусто ее, захотела лишнего.

«А ты бабы и послушался?»

– Да не послушаешь, коль тебе колотят языком, что молотом, без устали, без милости, – дай, да подай, да вынеси!.. так уж оно лучше, от такого горя или из дома бежать, или добыть-приискать чего ей хочется.

«Эх брат, Илья, полвека ты дожил, а уму-разуму у тебя все еще не вод; вишь тебя взнуздали словно лошадь рабочую! Я и лыс, а молодой бабе не поддамся, а ты и молод да опростоволосился!»

– Да, толкуй себе, проворчал Илья, ведь это хорошо только рассказывать, хорошо в чужом деле указывать; а на своем поле не станешь ржи косою косить, за то, что растет лебеда между колоса!

«Ну ладно, Илья, ладно; толкуешь ты и сам складно, да делаешь шиворот на выворот!.. не стану я тебя словами учить, языком, что Лопатою, вкладывать ума-разума; а покажу на деле; уж тогда брат, сам смекай, где берег, где край; набирайся уму, да не умничай! Еще издали я заметил по походке, что это ты идешь, и дался диву: зачем это, думаю, Илья в город пробирается? он его, по своей простоте, прежде что огня боялся, и идешь ты пешь, да и голову повесил, видно не от радости, а кручина видно тяжелая тянет буйную к сырой земле!. Вот я и поспешил тебя утешить, Илья Макарычь, сердечный ты мой, добрый приятель, мужик-простак, женнин паголинок… А от чего я тебя поважаю и этого не утаю:

Прост ты мужик, худо делаешь, что своей жены-бабы-хозяйки по дудке пляшешь, а с другой стороны, доброты в тебе столько, что еслиб, в городе, отбирать со ста по одному добряку, то и в половину бы того из них не вытопил, за то я тебя и люблю Илья Макармчь, любезный! вот что.

Помнишь ли ты, как раз, когда был праздник в вашем селе, поднял ты на улице старика больного, хмельного, что валялся у лужи да носом окуней ловил; поднял ты его, и в избу к себе взял, и отливал водою холодною, встащил на печь, одел тепло, дал ночью проспаться, поутру опохмелиться, да и отпустил в путь-дорогу, насовавши ему за пазуху, тихонько от жены, и лепешек здобных и кусков разных пирогов праздничных, да еще в добавок, пятак дал, чтобы, буде от усталости, на пути винца хлебнуть захочется, так было-б на что… Так, брат Илья, не в похвальбу тебе, не всякой сделает; а ты делал это не первому и не последнему… В старик этот грешный был я; хоть я люблю над людской бедой тешиться, но люблю за доброе дело и спасибо сказать…»

– Так не уж-то-ж это ты, дядя Мартын? – спросил Илья.

«Коли все так припомнил, то видно, что я; а у тебя, вот видишь, память плоха: ты не знаешь того в глаза, кому и добро сделал – прямой дуралей!.. где тебе жить в городе, там не так живут: там одной рукой замахнутся сделать добро про тебя, а другою уж лезут в кошель к тебе, чтобы ты не одними поклонами благодарствовал, а чтобы было чем и после помянуть; так где-ж тебе-грешному якшаться с горожанами!»

– Оно и я думал, что будет мудрено, – молвил Илья; – вот еще не въезжая в город, так ошеломили, что теперь едва пешком иду.

«Ну, Илья, плюнь на все; это беда не беда, что во ржи лебеда, а вот беды, как ни ржи, ни лебеды. Скажи спасибо, что на меня папа лея; я иду тешиться, да одному на это куражу мало; пойдем вместе; тебе теперь продавать нечего, так ты свободный купец!»

– С чем же я, дядя Мартын, домой-то вернусь? потешишься, потешишься, да ведь и перекусить захочет; а дома жена глаза повытеребит за душегрейку проклятую!

«Погоди, постой; научу я тебя, как в городе хлеб собирают, где не сеяли, и как жен уговаривают, чтобы они не просили, чего добыть не дешево стоит. Пойдем же, вот и город близко; только ты, смотри, не во весь рот зевай – и мне не мешай, что я буду делать или врать, ты только поддакивай, кажется, эта наука не мудреная, а за нее, порой, в старосты становят и умным зовут…»

Подумал Илья: – да, истинно, надо еще мне поучиться у разумных людей; дядя-то Мартын, видно, малый не дай-промаха. Обещался Илья слушаться, и просит понаучить, как на снеге жить. Вот и пошли они вместе одним путем-дорогою.

4 приключение. Вот как надо порою жить в городе

Вошли в город: фу-ти-пропасть, какой тут-гам, экая толкотня… и лошадей-то и народу-то какая пропасть, и кавалеров-офицеров ходит по улицам так много, как сорок в селе; а палаты-то, палаты-то – батюшки светы, все каменпые, да так уемисты, что в иную палату всю деревню упрячешь и с деревенским старостою; а взглянуть на крышу, так шапка и валится!

Разинул рот Илья и руки порастаращил дивуючись; а дядя Мартын стук его по затылку: «гляди, молвил, Илья, под ноги, а рта неразевай, не то ворона влетит!» Поопомнился Илья; и впрямь, думает, в городе ведь и вороны чай не то, что у нас в селе! И пошел рядом с дядей Мартыном, изредка поглядывая по сторонам и всему втихомолку дивясь. А и было чем подивиться! Идет, примерно, барыня; такая пестрая, разряженая, на голове у ней сделана из плетеной соломы какая-то покрышка и на той покрышке цветы всякие – точно сей-час распустились, а цветы те все лентами поперевязаны; идет она, выступает, как пава птица; платье на ней так кругом и порастапырилось, и ножек-то не видать, а хотелось бы взглянуть: во что они обуты, в коты, или в чеботы?.. За барыней идет барчонок; на нем синий кафтан, обшит по краям золотом и стянут золотым поясом; а на голове высокая красная шапочка притянута ремешком крепко на крепко: чтоб, видишь, держалась на боку, а не сваливалась. И несет он на руках платок не платок, ковер не ковер, а что-то такое большое, выстроченное цветами узорчатыми, обшитое бахромкой диковенною; и несет он собачку такую маленькую, да такую махнатую, что ни видно у ней ни ног ни хвоста, а видно только рыльце с тремя черненькими пятнушками; еще несет в руках какой-то струмент, уж не знаю, на что такой и устроен; он, этим струментом, позади барыни, такие штуки выкидывает, что инда чудно смотреть: вытянет оттуда к себе палочку, струмент съежится, и треплется точно лахмотья на него навязаны, а как посунет палочку, то он и растянется, и станет точно грыб большой!. такая диковенка!

Вот этот барченок, совал, совал палочку, да и оступился, и выронил в грязную лужу собаченку шершавую завизжала не путем сердечная! Как барыня оборотится, да как учнет лупить но щекам барченка; видно за то, что собачепку-то в грязь увязил, он бедняжка, и так и эдак, и собаченку-то уж вытащил, да с попыхов ну с нее тем ковром, что на руках пес, грязь обтирать… Господи ты мой, как барыня завопила!.. и шапку с барченка сорвала и волосы ему порастрепала… он сердяга, совсем ошеломел, и не разберет видно, что барыня-то толкует: она уже старая престарая, так слов-то и не выговорит, а только слышно: шам, шам, шам.

Тут дядя Мартын с Ильей поворотили в другую улицу и не видали, чем это дело покончилось; только наш Илья смекнул про себя: видно-де в городе житье бояринам хуже чем боярыням!

Прошли Мартын с Ильей улицу и вышли на площадку ровную, пространную; а в том просторе такая теснота, такая давка, народу столько, что пушкой не пробить. Стоят воза нераскрытые, всякой всячиной набитые; с огурцами, с морковью, с репою и с разной потребою.

– Что это такое? спрашивает Илья.

«Вот, не знаешь!.. вишь базар…

– Ой? так это базар?

«Да теперь смотри, Илья, держи ухо востро, что я буду говорить, ты только головою кивай, или поддакивай; а перечить не смей! Да пооглядись-ко, не лежит ли что у тебя в кармане?

– Чему лежать!.. Только и есть пятака с три.

«Ну так положи их подальше за пазуху, здесь и этому спуску не дадут, да вот еще что: когда я тебя легонько в бок толкону, то ты этими пятаками и побрякивай, понимаешь?»

– Пожалуй, изволь; да к чему ж это?

«Уж не твое дело спрашивать, только слушайся.»

Обходят они воза, ходят кругом да около. Дядя Мартын все овощь торгует, все о цене спрашивает; берет с возов то репу то морковь, то огурец то ябкоко, откусит половину да подает Илье доесть, а сам его спрашивает: «что, хозяин, дорогонько?» Илья поддакивает да кивнет головой, а сам с голодухи оплетает, что Мартын подает, по пословице: голодному Федоту и репа в охоту. Мужички-продавцы слыша их речь, так к ним и лезут чуть не в драку, тот морковь подносит к самому рту, тот лук сует в руки, тот редьку кладет за пазуху… всякой к себе тащит, всякой кричит: «ко мне, хозяин! сюда поди! и спелее купишь, и слаще будет, и дешевле уступлю! «дядя Мартын раздобарывает со всеми один…» Нет, говорит, нет; хозяину все дорогонько кажется и не так чтобы товар хорош!» а сам обирает, что ему дают; кладет то в карман, то за пазуху, то Илье сует, что лишнее, приговаривает: «попробуй, хозяин! это, кажись, туда и сюда?»

Вот, как понабил карманы, понаклал за пазуху, тащит Илью от возов. Ужо, говорит, лучше попоздней зайдем: а то вишь какая сумятица; где теперь что-нибудь купить, слова толком ни сказать ни расслушать нельзя!

Отбились от возов. Ну, Илья, пойдем подалее; умниж хорошенько, что на пробу взял; да стучи пятаками-то почаще; плохо звенят!

Идут мимо большой лавки, чт с парусинным навесом стоит; разложены там хлебы печеные, вареная печенка, да рыба сушеная, подошел Мартын, хвать ломоть хлеба да в рот, другой ломоть Илье в зубы, а продавец увидал; да большой нож над куском печенки уж и держит наготове, и спрашивает: на сколько прикажешь отрезать?

«Постой, говорит Мартын,» этого добра у нас и дома девать некуда; а вот лучше хлеб-то покаж, отреж-ко от свежого, с верхней корочкой, да чтобы и нижняя была!»

Отхватил продавец ломоть, что двоим не съесть; дядя Мартын отломил малинькой косочик, откусил чуть-чуть да подал Илье.

«Что, хозяин, как скажешь: с песочком никак?

– Да, молвил Илья.

«То-то же, брат купец, нас не проведешь! твои хлеб не одинаков, сыр, вот этот получше, что давича пробывали!»

– Да тот, хозяин, вчерашний, сказал продавец.

«То-то и есть, ты как пек вчерашний, так бы испек и нынешний; к тебе бы покупатели каждый день и навертывались!»

– Да кажись, хозяин, и тот и другой из одной муки.

«Из одной муки, да в разное время в квашню кладен; вот и эта рыба, примерно, из одного озера, а вкус-то небось не один!» И начал Мартын перебирать рыбу на лотке, искать в ней разницу; а сам все с продавцем на счет хлеба раздобарывает.

Вдруг чует Илья, что к нему что-то в карман ползет… хвать, ан там рыбий хвост торчит!.. что за пропасть, лезет сама, подумал Илья, вытащил ее, да и показывает продавцу… смотри-ко рыба то… Не успел он кончить, как Мартын выхватит ее у него, да скорей к себе за пазуху; а сам как на Илью вскинется…

«Эх, хозяин, накупил добра да и хвастаешься!.. ты там купил и здесь купи, а домой придешь так и рассматривай; которая лучше, там и станем брать!.. а то продавца удивить хочешь чтоль? будто он своего товара не видывал!»

Сам как сунет Илью в бок, а Илья вспомнил что это значит и ну пятаками греметь.

«Ну вот» начал опять Мартын, «и деньгами чванишься!.. Их братья и это видала! они видят по рылу, что в кармане не рубль не полтина!.. Так ли, хозяин, я говорю?»

– Да, сказал Илья.

То-то же и есть; стало неча спесивиться! а вот лучше что про хлеб-то скажешь? хорош или нет, кажется, живет?..

– Да отвечал Илья.

«Ну, не совсем-то да!» отвернулся Мартын и шепнул продавцу на ухо: «ведь богат мужик, а куда глуп да прост!» Продавец рассмеялся, а Мартын лысый откашлянулся и спрашивает: почем же хлеб-то за пуд?

– Лишнего не возму, хозяин, дешевле другого продам, а хлеб знатной, не хуже пряника!

«Да, про голодного,» молвил Мартын, «не што, а кто дома каши поел, так твоего хлеба и в рот не возмет; на-ко, хозяин, возми ломоть-то, дома бабам покажем, а то мы с тобой видно оба плохо знаем толк, сколько у тебя пудов, любезный?»

– А вам сколько требуется?

«Да количество порядочное. Вот нас у хозяина работников десять; а едим-то мы каждый за двоих, так выходит двадцать, да хозяин один это двадцать один; вот ты и смекай по скольку на брата в день!

Пока он этак разговаривал, Илья опять почуял, что к нему лезет рыба в карман, однако вытащить не посмел, а упрятал ее подалее.

«Так приготовь-ко приятель, к ужину побольше, или лучше завтра утром вели привезть; а мы с хозяином явимся.»

– Очень хорошо, почтенные, довольны останетесь.

Проважает их продавец, и благодарит и кланяется, и просит не забыть сделать посещение, позакупить всякого съесного, уверяет, что все будет лучшее.

Отошли подалее от базара.

«Пойдем, говорит Мартын «теперь вон из города, а то, пожалуй и вправду заставят купить. Тыже такой ротозей, Илья, не в укор сказать, сунул я тебе давича рыбу в карман, а ты ее вздумал опять на лоток выкладывать! Ну скажи, умпо ль это?»

5 приключение. Бери Илья, коль кобылка твоя

Только хотел что-то Илья сказать в оправдание, как мужик с полным возом клюквы, заорал на всю улицу…

По ягоду, по клюкву,

По хорошую, крупну!

Экая прекрасная;

Что девушка красная –

Румяна, ядряна, –

Зерно к зерну подобрана!.»

Эй, поскорей,

Раскупайте живей,

Кому ягоду клюкву

Крррррупну!..

По ягоду по клюкву.

По хорошую по крупну!

Приехала клюква

Из Калуги в Москву

На белой лошадке,

На красной тележке…

Глядь дядя Илья в сторону и стал как вкопаной: его вороная кобылка идет повеся голову за каким-то взрослым детиною, да и детина-то был один из тех молодцев-удальцев, с которыми Илья на дороге встретился, свою телегу везучи в город. Кинулся Илья, схватил лошадь под устцы и заорал, как у себя на селе: «батюшки родимые, помогите!.. ведет этот плут разбой ник мою кобылу, он у меня ее утром стянул!»

Детина выпучил глаза на Илью, смотрит, как будто не признает. «Что ты, говорит, с ума спятил, что ли? Что ты на добрых людей кидаешься, аль белены объелся?»

– Чего объелся, полно непутный прикидываться!.. здесь есть люди добрые; это ведь не на поле, где пятеро на одного! Дядя Мартын! скажи хоть ты честным людям, что кобылка моя! Где ты, дядя Мартын?

Не видать дяди Мартына, а народу столпилась тма-тмущая; кто смеется, кто за Илью заступается, кто за детину стоит, кто обоих ругает-бранит… вдруг едет мимо начальник города.

Что это за толпа? Что тут такое?.. подъехал поближе, видит – мужик у мужика рвет из рук повод лошади, инда та чуть не падает. Велел к себе подозвать их обоих.

«Чего вы шумите, неучи?»

– Да вот, батюшка, Г-н исправник, или как вашу милость… этот вот у меня сегодня утром лошадь стянул; я поймал его теперь, а он уверяет всех людей, что лошадь его, когда она моя доморощеная!..

– Он несет невесть что, Ваше Высокоблагородие, отвечал другой, мои домашния знают все, что лошадь моя, уже пять лет, как я ее на базаре купил.

– Черт же вас и впрям разберет! молвил начальник, а отправить вас обоих на съезжу»

– Откуда ни возмись вдруг вывернулся дядя Мартын, бух на колена перед начальником.

«Батюшка, отец-командир милостивый! Ваша премудрость известна всему городу, вы в одну минуту решаете всякое дело; благоволите и это тут же покончить: потому-что, изволите видеть, от правого и мне на долю что-нибудь достанется, а я тем и живу, что правых оправдываю!.. Один из этих молодцев говорит, что лошадь его, доморощеная, а другой, что он ее пять лет как купил, вы своею премудростью это тотчас разрешить можете; вот изволите видеть…»

Хвать лысый Мартын с чужого воза рогожку да и набросил ее на голову вороной кобыле, и опять обернулся к начальнику.

«Вот батюшка, командир милостивой, извольте поступить, как вы уже прежде с плутами-мошенниками делывали, извольте спросить, буде они давно лошадь знают, то скажут правду; пусть объявят вашей милости: на какое око кобыла крива?»

– Дельно, старик, говорит начальник, дельно! Я сам люблю скорой суд и решенье, и тотчас по глазам узнаю мошенника! Пусть будет так. Ну, олухи, говорите: на которой глаз лошадь крива?

Хотел было Илья слово вымолвить, дядя Мартын как сунет его в бок, да как крикнет на него: «постой, молчи, не смей перечить, да с своим глупым словом соваться вперед перед его милостью; а ты, прибавил он, обращаясь к взрослому детине, ты ответ держи Его Высоблагородию, о чем его милость изволить спрашивать, отвечай, ну, на какое око лошадь крива?»

Взрослый детина позамялся, взглянет то на начальника, то на лошадь рогожей покрытую… пусть, говорит, тот скажет вперед, если он уверяет, что лошадь его доморощеная.

«Да ты» заговорил опять лысый Мартын, «не вертись, как бес перед заутреней, не мотай хвостом перед носом его милости, нашего командира и начальника, он знает всю подноготную, не провести его вам плутам-мошенникам! Ведь что тот скажет и ты соврешь; а подойди учтиво-вежливо, да скажи толком-тихомолком его милости, на какое око кобыла крива; а Его Высокоблагородие после благоволит и другому допрос учинить!

Дельно, дельно, сказал начальник, я так и хочу поступить! Ну, говори ты, первый плут, на какой глаз кобыла крива?

Делать нечего; детина подошел к начальнику и молвил шепотом, что лошадь-де крива на око левое, если, то есть, посмотреть на нее с рыла. А если с хвоста взглянуть, то выйдет, что она крива на правое!

Да я в толк не возму, закричал начальник; ты скажи прямо, без уверток, на которое крива?

– Если прямо, Ваше Высокоблагородие, посмотреть, то оно и выйдет, как я вам докладывал!

Лысый Мартын опять тут подсунулся.

«Вы не извольте, Ваша милость, командир батюшка, так много беспокоиться, извольте другого допросить, пусть этот молвит теперь без запинки, а прямо, чисто-на-чисто… ну, подойди теперь к Его Высокоблагородию и скажи ему по чистой правде, буде ведаешь, не вертись на словах, его милость, начальник наш, сей-час признает плута, если не толковито говорить начнет; ну, объявляй: на какое око кобыла крива?»

– Да она ж вовсе у меня и крива не была, отвечал Илья, а может этот разбойник ей глаз выткнул, так уж не ведаю с которой стороны.

«Ладно,» подхватил Мартын, «довольно, не ври лишнего! Его милость наш отец командир теперь сам разберет и даст вам суд и расправу!.. Так вот, изволили выслушать, Ваше Высокоблагородие: сей детина говорит, что кобыла крива действительно на одно око; а оный мужичек утверждает, что она будто совсем не крива. Вот вы сию минуту можете распознать и лож и правду, и чья речь прямая и чья кобыла вороная!.. Благоволите мне приказать открыть ее да вам показать.»

– Открой! сказал начальник.

Сдернул рогожку лысый Мартын, оказалась лошадь нисколько не крива; а так здорова на оба глаза, и такие они у ней зоркие, хоть бы тебе у любого подьячего.

Когда понял дело начальник, не был он, в самом деле, как Мартын утверждал, ни мудр, ни хитер, а таки сметлив, то, желая, показать перед народом свой разум и правду, тотчас приказал дяде Илье лошадь отдать безотговорочно; лысому Мартыну выдать за труды пять алтын, а детину взрослого велеть отвести, для расправы, куда следует, и сказал ему, при всех собственноустно, во всеуслышание, чтобы люди знали, почитали и дивилися…

– Я, сказал, тебя давно заметил любезного, признал тотчас твое плутовство, как ты начал на речах путаться… э, э!.. ты вздумал одурить меня, вашего начальника? видно ты малый не вялый, грамоты не знаешь, а ешь пряники писаные… погоди, я с тобой разделаюсь!

Потащили детину два усатых сержанта, а наш Илья с хлопотливыми» Мартыном взяли кобылку и пошли своею дорогой.

Отошли не много, а Илья и заорал опять на всю улицу. Дядя Мартын! а как же мы забыли: а где телега-то моя, и мешки с просою, с гречею и с прочим?..

Дядя Мартын заткнул ему рот руковицею и молвил строгим голосом: «что ты, дура-голова, орешь, попусту рот дерешь! Скажи спасибо, что кобылу-то отбили кое-как, а где тут другого чего доискиваться, дурень ты этакой, простокваша не доспелая! Еслиб тебя давича повели на расправу, то… ты видно не слыхал дельной городской поговорки: у кого пропало, у того бы в горле торчало, а кто украл, тому на здоровье! это уж случай такой вышел – свое добро взять, я псам тому дивлюсь. Видно за твою дурь Бог посылает! Теперь молчи, ни-шни!.. а не то смотри, ударишь челом своим добром!

Наш Илья был глуп да прост, так послушался, не стал умничать, да учить бывалого, как парня малого; замолчал и пошел себе тихо, посматривая на свою вороную кобылку, и действительно радуясь, как будто ему подарили ее.

6 приключение. Илья да Мартын дух перевели, позавтракали

Шли они долго, да опять пришли к концу города.

«Пойдем,» сказал Мартын Илье, «пойдем вон туда, к концу рощи; ты пустишь пока лошадь на траву да и сами мы закусим чем Бог послал s вишь у нас теперь есть кое-что, хоть некупленое, а есть можно. Ступай вон на энту лужайку, привяжи коня к кустарнику да отдохни; а мне дай-ко твои три пятака; я добегу, да принесу приправы к нашему завтраку: ведь вина-то вишь не дают на пробу, так не придется хлебнуть, если денег не дашь; будет того, что и закуску так припасли.

Пошел Илья к роще с своей вороной кобылкой; а дядя Мартын, увидавши за полверсты елку, что торчала над дверьми, откуда рысь взялась, пустился туда опрометью и минут чрез пять воротился к Илье с гостинцем, живой водицей, зеленым вином, что зовут горелкою.

«Вот Илья» говорит «теперь мы с тобой, как рыба с водой, попьем, поедим, побеседуем и что дальше делать посоветуем. Ну-ко, качай во здравие да не сведи на упокой, милый мой, а то ты больно мягкопек, уж если жена из тебя что хочет делает, то вино и подавно с ума свихнет!.. Ну-же, чего струсил? я это так, к слову сказал; пей, не робей, если налили, неси в ворота, где ус да борода!.. Вот так-то! теперь и я хлебну… Будь здоров!»

Так себе-потолковали, поели, попила наши товарищи; после принялись думу думать.

– Дядя Мартын, сказал Илья, неужто мне домой только придти с кобылой вороной?.. Ведь жена чай спросит, где телега и мешки с просом, с гречей и прочее… и душегрейка проклятая, чтобы пусто тому, кто ее и выдумал! Как же быть, дядя Мартын?

«Не ответа ты бойся перед женой. Илья милый мой, а думай как бы поправиться опять хозяйством: ведь телегу чай тебе нужно иметь, и деньги чай нужны, которые ты хотел за товар получить?»

– Как же, дядя Мартын, как же ненужны… Все бы нужно… и душегрейка проклятая…

«Ты опять свое несешь! Ну, скажи жене, коли боишься, что телегу-мол волки съели; а душегрейку я тебя научу какую про жену припасти!.. Однако мы, кажись, довольно посидели, пойдем-ка на работу; надо денег добыть да телегу купить; снаряжу я тебя всем и тогда ступай с Богом во свояси; да смотри, помни, что я тебе покажу и растолкую и уж в город, любезный, берегись ездить: на меня, сокол, не всегда нападешь, так опять пешь да гол домой побредешь!»

– Меня теперь и калачем не заманишь пода: только бы душегрейку-то, дядя Мартын!..

«Ладно, ладно, будет душегрейка: жена скажет спасибо; научу я тебя, как ее без портного и шить и кроить, ты хоть к каждому празднику после жене давай!»

Илья инда-ахнул от радости: пуще всего думает, что жена не станет ругать.

7 приключение. Лысый Мартын Илью удивил

Покуда они шлялись по рынку, да по городу возились с конем, да вот здесь-то на досуге талалакали, уже наступил и вечер.

«Теперь,» говорит Мартын, надо искать местечька теплого, да ночлега сытного, безобидного; что бы за него платы не давать, а было бы с чем завтра поутру встать! Пойдем же; есть у меня на примете один дворянин; барин не большой, да богат; не больно тароват, да не слишком умен, к иному и голую руку за пазуху всунешь, да нечего унест, а к этому можно и в рукавице залезть! Пойдем к нему. Смотриж, у меня не изволь врать да орать; хоть на все смотри волком, да только думай тихомолком; а не все, что в голове шебортит, с языка спускай!»

Встали, Богу помолились, отправились; взяли-отвязали кобылку и пошли путем дорогою, прочь от города. Шли-шли таки довольно, приустал Илья; что, дядя Мартын, не сесть ли нам на лошадь, буде еще дорога дальняя?..

«Не нужно, теперь близко: смотри, видишь деревня чернеется, а вот высокие хоромы, это самое жилье того барина!..»

Стали подходить ближе, вдруг захромал наш Мартын точно закованый.

– Что это с тобою? спросил Илья.

«Нишни, молчи, не ворчи: видишь, что я такой уродился, видишь у меня от рождения нога болит, а ты не перечь!»

Подивился Илья Макарычь на такую штуку Мартынову, да подумал: ну пусто с ним. Может быть, в самом деле так тут надобно!

Вошли они прямо на барский двор; а у барина веселье пир-горой!.. Родила ему жена сына, такого хорошенького, черноглазинького, черноволосинького, румянинького, горбоносинького, точно учитель француз, что прошлым летом у него детей учил; так барин и не нарадуется, что это за удача такая!..

Вошли на двор паши товарищи, оступила их челядь боярская, и спросить не успели, все так и вскрикнули: да это наш лысый хромой Мартын! кинулись доложить барину; барин тотчас велел его к себе позвать.

Лысый Мартын отвечает: «что-де пришел он втроем, с дядей Ильей да с конем, так пусть доложат барину: кому из них он прикажет в конюшню, а кому в хоромы идти: а то чтобы, по незнанию, не сделать вопреки его милости, не затесаться туда кошу не следует!»

Барин, услышав замысловатый ответ, выбежал сам, на крыльцо, кликнул Мартына.

«Что прикажете, батюшка, ваше благородие?»

– Чего ты, дурень, ко мне нейдешь?»

– Не смею, батюшка, извольте сами дат черед, кому идти вперед! здесь нас три скота, не считая дворни да вашей милости.»

Барин засмеялся. А кто же этот твой товарищ, и что же это у вас за конь такой?

«Это… это позвольте вашей милости тихонько вымолвить!»

– Ну, подойди ближе, говори, что это?

«Это конь волшебный, покойного Кащея бессмертного!.. конь этот был трехногой, да как неловко кузнецу за нечет подков платить, так ему, коню, четвертую ногу и приделали, а вон энтот мужичек, большой ворожея, знахарь и угадчик, злым людям не потатчик, и с добрых людей но алтыну берет за каждое слово, которое им в угоду соврет.»

– Неужто он и впрям колдун?

Колдун, не колдун, а как я вашей чести докладывал небольно прост: прикажите ему, ради потехи и уверения, глаза завязать, да посадить на кобылу волшебную, хоть задом наперед, так он ощупью найдет-разберет где голова у коня приставлена, и где хвост торчит.

Барин хохотал-хохотал, да велел молодцев повести к гостям, а кобылу ихнюю поставить в свою конюшню и задать ей овса.

Между тем барин вполовину поверил Мартыну, что Илья колдун действительной, и велел тихонько, когда сядут за стол ужинать, поставить на стол накрытый судок и посадить в него ворону живую в намерении узнать, отгадает ли ворожея Илья, что там запрятано.

Привели приезжих пешеходцев пред гостей барина. Хохочут над ними, подсмеиваются; лысый Мартын за пятерых и отвечает и спрашивает, а Илья, боясь проболтаться, сидит как сычь; разве нет-нет да поддакнет Мартыну лысому, а тот как лиса юлит.

8 приключение. Илья ворожеей сделался

Сидел-сидел так наш грешный Илья, да понаевшись досыта репы, редьки и прочего снадобья, как, простите на правдивом слове, как икнет на все комнаты!.. так от него гости и прыснули в разные стороны, один Мартын, как бес подвернулся тут, кинулся обнимать-целовать дядю Илью, приговаривать: «неужто в правду дядюшка? неужто можно, благодетель мой?..» да как бухнет в ноги барину «отец, окажи милость, не дай умереть калекою, а закажи лучше поминать вековечно тебя! Брось ему золотой, он хоть малой не скупой, да не без корысти!.. вишь он обещается какую штуку сварганить надо много грешным: вот ты отец и благодетель видишь и знаешь, что я хром от природы, что мне ни за сто полтин на за полсотни рублей прямо не пройдтить… а он говорит теперь: что вот-де только дунуть да плюнуть ему, так вишь я, при твоих глазах, так трепака и почну отдирать!.. Да без золотого вишь нельзя по его лукавому павождению… повели такое чудо совершить, дай ему золотой, тогда я по гроб слуга твой!..»

– Изволь, сказал барин; не постою, лишь бы так было!..»

И все гости завопили: «а ну, ну, пропляши трепака!»

Вынул барин золотой, дал Илье: а Илья стоит сердечный, хлопает глазами, что сычь: не знает что такое деется и чего от него хотят.

Мартын к нему: «ну, дядя Илья, обещал, так исполни!.. не хотел ты пережь за полсотни, а теперь за золотой слово дал… ну, дунь да плюнь!.. да нуже скорей, слышь и музыка заиграла… ну, скорей!..»

Дунул, плюнул Илья и смотрит дивуется, что будет из этого.

Как наш Мартын принялся отдирать вприсядку, инда пол дрожит, ни хромает, ни ковыляет, а так отплясывает, хоть бы тебе дватцатилетнему парню у себя на свадьбе плясать, или сороколетнему на похоронах у благой жены! так вот и дует, только ветер гудет.

Вся беседа боярина диву далась! и то чудно, что хорошо вприсядку пошол, и то мудрено, что старый да лысый вертится проворно без устали!

Вот поколчилась потеха, повершился пир, запросили ноги отдыха, а брюхо приправы съестной; накрыли на стол и начали гостей ухаживать… посадили тут же, ради потехи, и наших ребят, колдуна Илью да Мартына излеченного.

Барин показывает на закрытый судок и спрашивает: а ну, молодец-проходец-всеведец! скажи-ко во всеуведание: что это такое за кушанье?..

Мартын посунул Илью в бок, тот вида ухнул во весь стол, а Мартын подставил свое ухо к его бороде да и слушает, а после обратился с ответом к боярину: «осмелюсь, ваше благородие, моим словом потревожить вашу честь, он шепчет такую весть: залетела-де ворона в высокие хоромы: почету много а полету нет! вот его правдивый ответ. Больше ж не гугукнет…

Барин инда руками ударил об-полы: эку штуку мужик сказал… проведал-узнал, что в судке ворона запрятана!.. А чего тебе, грешному Илье и в ум не пришло о чем спрашивали, а лысый Мартын на удачу сказал, да как раз словом на дело попал! Барин велел садок с вороной прочь унести.

А там дальше и дальше, лысый Мартын так распотешился, что морил всех со смеха; все бояре поджавши животы регочут, смеются так, что мочиньки нет.

А дядя Илья смотрел, смотрел на них, скучно ему стало, как зевнет во весь рот… такое затянул о-у, что все хохотать перестали, а на него уставились.

И тут наш лысый Мартын опять таки крюк ввернул, опять вывернулся: подбежал к Илье да и засунул ему в рот чуть не весь кулак, приговаривая: «будет, дядюшка, право будет; ведь гости тебе не дадут больше, как по рублю; будет, побереги лучше на завтра, что сегодня припас; не все, что в кошеле есть, на земь мечи, эй, недостанет в пост на калачи! А не хочешь слушать, скажу барину, лишнее выдаст, а велит сделать!»

– А что такое? – спросил барин, – что он может сделать?

«Да что, родимый, врет!» отвечал Мартын. «Выпил он липшее, так и вздумал штуки выкидывать: вишь дай ему каждый гость по рублю, да твоя милость хоть пять полтин, так вишь хочет он заставить вилку с ножем по столу плясать!»

– А ну, ну, – сказал барин, – мы и за тем не постоим, пусть его выпустит штуку такую, изволь, дадим хоть все по пяти полтин! сделай, покажи, как это будет!

«Что брат, Илья!» сказал Мартын, «берешь не берешь, а назад слова не вернешь!.. сказал я, не хвались, а прежде за ум хватись… ну если лопнет?.. так брат сам знаешь, что лукавый сказал: прах и пепел на твою голову! помни это слово, а боярское слово и больше того!.. делать нечего, если сам затеял, давай шапку!»

Схватил Мартын шапку у Ильи и пошел по гостям в нее деньги сбирать; а сам приговаривает: «будь деньги-не деньги – будь пепел – зола, а компания весела!» собрал со всех да и бросился вон все приговаривая: «спрошу у ветра совета, не будет ли ответа!» а выбежав Мартын, в одну секунду пересыпал деньги в карман, а в шапку Ильи зачерпнул золы из ближней печи и в минуту воротился к гостям. «Ну, дядя Илья, воля твоя, вот тебе вилка и нож; теперь как хошь; воткну я их в стол, а ты, как там знаешь приговаривай!.. буде не запляшут, не моя вина!

Воткнуло» Мартын нож и вилку, стукнул Илью по затылку, да и надел на него в туж минуту шапку с золой, так проворно, что никто не успел глазом мигнуть.

Крякнул Илья, а лысый Мартын и спрашивает: «что дядя? вслух говорить?»

– Да, – отвечал Илья нехотя.

«Ну, брат, смотри, что бы нас с тобою не повернули по своему, если нож с вилкою и впрямь плясать да кружиться начнут!»

Потом Мартын оборотился к гостям и к хозяину, да и молвил вполголоса, что бы все однако слышали:

«Вот что он говорит, государи милостивые: не гневитесь ни на мою речь глупую, ни на его слово правдивое; молвил он вот что: будет-де диво дивное, и чудо великое – будет плясать нож с вилкою… если только между вас… (простите на этом слове)! буде между вас есть или незаконный сын, или муж, женою обманутый!.. так угодно ли вам смотреть такую комедию?»

– Я думаю не надо! – сказал сурьезно один из гостей; – пожалуй нож с вилкою распляшется так, что и нас всех или переколет, или перецарапает!..

– А за ним и все гости завопили: «не надо, не надо!.. тут смеха не будет, а умора одна!»

Дядя Мартын вспрыгнул от радости, что удалась его сметливость, и бросился к дяде Илье… «Слышь ты, колдун-чародей отъявленный! не надо нашим милостивцам дурацкой потехи твоей, так распадись же их рубли в прах и пепел на твою голову!»

Поднял Мартын шапку на Илье, так того бедного золою и обдало. Гости хохотали этому диву, а более от радости, что вилка с ножем плясать не пошла.

С такими-то потехами Мартын да Илья просидели у боярина между его гостей до света; наелись, напились, ночевали, выспались; а поутру он же их проводил добрым словом, да еще денег на дорогу дал.

Вот вам и смысл русский, и колдовство деревенское.

9 приключение. Мартын с Ильей за ворожбу в дележ пошли

Поутру чем свет, как я уже вам докладывал, вышли наши молодцы Илья да Мартын, и кобылку за собой вывели 5 вышли они; вот Илья и отвесил впояс поклон Мартыну лысому, приговаривая: – дядя Мартын! отдай мне, что барин дал, твой золотой! будет с чем вернуться домой, я у себя на селе и телегу куплю, и душегрейку куплю, да еще кое-что на протори останется.

Посмотрел на него Мартын, да и захохотал во всю мочь. «Все еще ты глуп, дядя Илья! а я думал, что ты умней становишься: своим же добром меня чествуешь, за свое же толокно да своей брагой поднимаешь! Хоть пустил я свой смысел в ход, а ведь твоя дурь простоволосая казну добыла!.. Что толковать, ты ведь этого не выразумеешь; давай дележ делать! вот тебе все деньги, что я с гостей собрал, а золота то мне и не показывай; если он тебе в руки отдан, так он твой и есть; а дай ты мне за труды рублишков с пяток, с меня будет и этого; я найду-достану, если лениться не стану; а буде не под силу придет, так к тебе притащусь; а буде с моей легкой руки да своих тяжелых трудов поразживешься, да станешь сам большой над женой; то, знаю, примешь меня, как родного; а я тебе ничего не делая дома пригодиться могу: будут у тебя ребятишки, отдай мне в науку, злы не будут, да и дураками не дам быть! ну, так что ли?..»

А Илья уставился на Мартына, смотрит, слушает, а сам ничего себе не втямлет, что он такое несет. Мартын насыпал ему чуть не полшапки серебряных рублей и золотой сунул ему же в кошель, а сам как чужой, присталый человек, просит пяти рублей из милости!.. Смотрел-смотрел Илья на Мартына, что баран на гумно, да и вымолвил: – дядя Мартын! что же такое? морочишь ты что ли меня?.. скажи толком; чьи же это деньги, что ты мне в шапку наклал?

«Э, голова глупая!» сказал Мартын с досадою, «я уже не знаю как в тебя хоть крошку вложить разума! то-то простота, хуже воровства, надоедаешь ты ей, что дьяк грамотой; подай сюда шапку, безтолковщина!»

Отдал опять Илья Мартыну шапку с деньгами, а тот отсчитал себе десять полтин, положил их в карман, а остальные все высыпал в кошель Ильи-простака, где лежал золотой, барина; да сунул ему за пазуху и закричал на него: смотри, дядя Илья, пора перестать дураком-то быть! Велю тебе и приказываю об этих деньгах мне больше не поминать, и вон их не вынимать, и на меня не навязывать, и держать их при себе дотуда, пока придешь в свою деревню отсюда!.. Ну, пойдем же теперь далее!»

И Илья, несмея ни дивиться, ни перечить Мартыну лысому, отправился с ним дальше от города тем путем-дорогою, по которой он в город шел.

И шли они целый день, и отдыхать приостанавливались, и ели, и пили, и деньги платили; теперь были не без гроша, не то, что за день вперед.

Вот вечерять начало, идут они и подвигаются на ночлег к селу, а село знатное, избы все тесовые и у каждой слуховое окно размалеванное разными красками, и две боковые тесницы, что перед первым стропилом стоят, изукрашены разными фигурами чудными, и даже чуть не во всякой избе трубы выведены беленые, и редкая изба не крыта тесом, а буде которая крыта соломою, то соломою новою-золотистою, как будто сей-час с тока принесена.

– Что это за село? – Илья спрашивает.

«Это,» молвил Мартын, «село Гнездушки, теплое что гнездо и привольное; это последний с тобою ночлег наш; завтра чем-свет нанимай телегу и отправляйся восвояси: а я поверну в сторону. к своему жилью. Пора расстаться. Здесь мы ночуем у старосты, это человек такой же, как ты: и добр, и прост, и упрям порой, и жены, что исправника, боится и слушается!.. Кажется завтра середа у нас, он с вечера на. базар отправляется; я и прошлой неделей у него ночевал тож в середу, так думаю, если прилучится мне тоже встретить, что прошлым разом… то дам я тебе на намять еще урок, да уж то последний О… Если и это не поможет тебе, дядя Илья, голова простоволосая, то уж больше от меня ничего не жди! Достали мы с тобою кобылу назад и денег добыли своим трудом-потом, ловким оборотом, а теперь хочется понаучить тебя, как с женою жить, с бабой ватажиться!.. Если будет так, как я думаю, то меня ввек не забыть, а если не будет, то так знать и быть!.. Тогда я тебе скажу перекрестясь не обинуючи: видит Бог, хотел да не смог!.. Ты ведь с глупу, по простоте, и за это спасибо скажешь? Пойдем же, вот и двор перед нами.

10 приключение. Староста, Потап Мироныч, знакомец Мартына лысого

Вошли Илья с Мартыном на мощеный двор, крытый сверху соломою.

Стоит на том дворе бурая кобыла, запряженная в телегу, в телеге устлано сеном мягко на-мягко и покрыто новой рогожею; видно, что кто-то ехать хочет не с товаром за продажею, а за товаром, за покупкою. Возле той телеги, под навесом, стоит телега другая, простая деревенская; Илья как взглянул на нее, так и вскрикнул: дядя Мартын! глянько сюда: ведь то моя телега, что под навесом стоит!

«Молчи,» сказал Мартын, «подожди, дай хозяина увидать, да с ним поздороваться; а что у него на дворе да в избе – после разглядим.»

Пока они так между собою перемолвились, вышел из избы мужичек в синем кафтане, опоясанный красным кушаком с желтыми полосами, в новой поярковой шляпе, а на руках замшевые рукавицы зеленые. На вид казался он не очень стар да таки и не молод; волосы на маковке уже вытираться начали, а борода из черной становилась цвета дикого; это был староста, Потап Миронычь, к которому наш лысый Мартын с Ильею в гости шли.

Только увидал Мартына Миронычь, и руками взмахнул от радости, подошел к нему и шапку снял, и начал целоваться-здороваться, и в избу тащит обоих наших путников, Илью да Мартына лысого, приговаривая: милости просим, други любезные, добро пожаловать!.. А я чуть было сей час в город не отправился, и вас подвезу, пожалуй, если вы тудаж; а теперь рано еще, еще успеем и выпить и закусить, и покалякать-побеседовать; а я с тобой уже давно не видался дядя Мартын; ты, вишь, прошлой неделей был у меня да скоро отправился; пойдем-ко в избу скорей!

«Нет,» отвечал Мартын, «мне теперь куда мало времени, некогда мой отец; а вот благоволи-ко нам одолжить той телеги, что у тебя под навесом стоит: мы запряжем в нее нашу кобылку вороную, да и поедем по одной дороге: мне-ж нужно тебе, в пути, поразсказать кое-что.»

– Так зайди-ж в избу; там что нужно и поразскажешь, а водка у меня есть знатная; на праздник припасена была, да не много осталось, так хочу еще купить.

«А где твоя Лукерья Пантелевна?» спросил Мартын.

– Пошла к соседям, чрез час время она вернется домой.

«Коли так, надо поспешить!.. а старуха в избе?»

– Нет, и тое она-ж услала куда-то; я вот и поджидаю все ее, а то давно-б отправился!..

«Ну, дядя Илья,» сказал Мартын, обращаясь к товарищу, «хозяин позволяет, бери телегу, запрягай твою вороную; да уж, Миронычь, позволь елиу и сбруей твоей попользоваться!..»

– Изволь, – сказал староста.

«Так запрягай же, смотри хорошенько и соломы в телегу настели, и старой рогожки посмотри нет ли где; а мы пока с хозяином в избу войдем, да переговорим, что надобно.»

Вошли в избу Мартын с Миронычем; Илья кинулся к своей телеге и давай в нее свою кобылку закладывать, и стало ему так весело, радостно… запрягает и приговаривает: видно, невидавши нужды да туги, не спознаешь чужой услуги; как всего у нас вдоволь, то мы о беде-кручине и знать не хотим, а как подъедет-подвернется напасть злая, так и своему добру прежнему, что находке рад, и кто тебе поможет, станет мил, что родимый брат; ах ты, Господи! ну не будь дядя Мартын со мной, пропал бы я и со шкурой и с головой! Выть бы мне волком, за мою овечью простоту!

Пока он калякал да управлялся с телегою, да впрягал кобылку вороную, да настилал соломы и приладил все, как надобно, Мартын с Миронычем вышли из избы, и о чем-то у них такой крупной разговор идет, что не будь Илья рад без памяти, подумал бы, что бранятся они.

«Совсем ли готов?» спросил Мартын Илью.»

– Совсем, почитай совсем; только поплотней гужи притяну, да душегрейку… ой, бишь – жену, тьфу! нет!.. кобылку взвозжаю – и готов совсем.

«Эк у тебя жена да душегрейка в уме вертится!.. Боюсь, Илья, вряд ли мне исправить тебя, вряд ли пойдет впрок мой дельный урок; ну, тогда уж делать нечего; было старанье, да попусту; впрямь долбил Данило, да вкось пошло долбило!.. поедем же скорей!»

Сели Мартын с Миронычем на телегу, что впряжена кобыла бурая, а Илья Макарычь уселся, где его вороная взвозжана, да таки и тут не утерпел, вымолвил: эко, Господи, точно вот опять из дому в город еду за женой… то, бишь! за душегрейкой, пусто ее!

Дядя Мартын снялся, а Миронычь все что-то хмурился, говорил с Мартыном серьезно и отрывисто, инда Илья расслушать мог: – ну, говорит – дядя Мартын, если это правда, и ты сам не обманулся… я во всем, знаешь, тебе верю: да, быть может, ты сам не так разглядел, и тебе все иначе показалося?

«Да уж только сделай, как я говорю, сам увидишь и уверишься; не хотелось мне тебя огорчить, да правду ж другу сказать надобно: еслиб я такое дело против тебя утаил, то бы ты меня и другом не считал!»

Илья мерекал, о чем это они раздобарывают, не мог разобрать, а не утерпел, разинул рот и хотел спросить… да Мартын на него так зорко взглянул, инда жарко стало дяде Илье, и он вместо того, что хотел сказать, выговорил: «а что почтеннейший дядюшка, Потап Миронович, где вы эту телегу купить изволили?»

– Мужики из соседней деревни мне ее сами на двор привезли и за бесценок почти продали, уж я боюсь, полно не краденая-ль?

Да, похоже на правду, подумал Илья, и в ответ понукнул только свою вороную, хотя бы это и не подобно было: она и так хорошо везла.

Ехали они все по большой дороге, к городу, а как деревни не видать стало, то Миронычь и поворотил в сторону.

– И мне тудаж? – спросил Илья.

«Вестимо дело, голова безтолковая!» отвечал Мартын.

11 приключение. Новые хитрости Мартына лысого

Проехали недалеко проселком, завиднелась в дали деревушка; Миронычь остановил свою кобылку бурую и Илья тож. Слез лысый Мартын, подошел к нему: «ну-ко, поднимайся с телеги долой.»

Вылез из телеги Илья; «приподними-ко ее» спереди!» сказал Мартын. Илья приподнял Лысый Мартын вынул чеку, снял колесо, да как стукнет им по оси, так и хряснула! «Ну, стой же здесь Илья; вишь телега твоя от трудного пути изломалася!.. Смотри-ж, буде спросят, так и сказывай!.. Подожди же здесь, мы пришлем за тобой,»

Сели опять Мартын с Миронычем в телегу свою и поехали к деревушке; а Илья остался у сломаной телеги и думает: чтой-то делает дядя Мартын, пусто его знает! добыл было мне телегу назад; была она здорова, целехонька, нет, вишь ты, надо ему было ось сломать!.. нелегкий отгадает, к чему такая потеха глупая! да впрочем и то сказать, если он уже вчера и сам хромал, что журавль подстреленый, то почемуж сегодня и телеге. не ковылять по его милости! кто знает, может быть тоже оно тут нужно так!

Чрез несколько минут бегут из деревни два мужичка и ташут за собою ось новую; прибегли к Илье, давай прилаживать, а сами расспрашивают: «как это вы сломали, ай на косогор наехали?»

– Да, – отвечал Илья, боясь правду не кстати сказать.

«А ведь экая здоровенная!.. ее и обухом бы не скоро перешиб!»

Вот пока кобылку распрягли, вынули ось старую, приладили новую, взяли лагунку да новую ось смазали дегтем, надели колеса, воткнули чеки – уж добрый час прошел, и отправились в деревушку с Ильей.

Подъехали к первой избе, выходит оттуда Мартын и спрашивает: «что, готова-ль? хорошо-ль пришлась?»

– Хорошо дядя Мартын, – сказал Илья, – да на что это ты?..

Мартын не дал ему выговорить, схватил за ворот и потащил в избу, приговаривая: «много будешь знать, скоро состареешся, станешь дед или лыс, или сед!»

Вошли они в избу, сидит там Миронычь с седым стариком, а перед ними стоит горелка с закускою. Миронычь такой угрюмый; не ест-не пьет, а старик-весельчак то и дело подливает себе да его чествует.

«Вот, дядюшка Захар,» сказал Мартын, встащивши Илью, «вот по чьей милости мы в гостях у тебя! понесла его нелегкая через пень через колоду, лошаденка озартная, вот дела и наделала!»

– Сидор да Лука в городе живет, а грех да беда на кого не живет!.. чтож делать? Теперь стоит выпить с горя и все пройдет… ну-ка земляк, как тебя велишь чествовать?..

«Зови его Ильей,» прибавил Мартын, «поднеси проста то и скажи такое слово: пей, мол, Илья-простяк, выпивай до дна, наживай ума! Век не знай грамоты, а толкуй как по писаному, вот и люди будут дивиться и сам будешь рад!.. Не так ли сват?»

Старик засмеялся и вымолвил Миронычу: – а что зять, буде хочешь меня к себе в гости звать, то уж дай я поеду на твоей телеге с сватом Мартыном: он такой веселый, что с ним и умереть будет не скучно, буде смерть придет; а тебя земляк Илья на своей телеге свезет – вишь ты какой что-то угрюмой стал; с тобой негоде ночью, а и при солнце ехать, так все равно, что в пору осеннюю, в гололедицу студеную!

«Да мы так и хотели,» отвечал Мартын: «только знаешь что, дедушка Захар, пусть они теперь поедут вперед, а мы через час отправимся. Свату-то Миронычу надо еще там в селе кой к кому завернуть, да и к нашему приезду велеть приготовить кой что; а нето он станет разъезжать дома по избам, нам не ждать его стать. А мы и одни доплетемся теперь; вишь ночь-то какая ясная! светлый месяц, что девушка красная, так и смотрит во все глаза!»

Дед Захар не перечил.

Вот вышел из избы Мартын и Илью вывел, – пора, говорит, отправляться; поди-ко приготовь все как следует; небось у тебя и солому-то всее новытрясло?.. дедушка Захар! одолжи соломки земляку Илье I»

– Да там, на здоровье, хоть десяток снопов бери! – отвечал старик Захар.

Вот вышли Мартын с Ильей, пошли на задворок; выбрал Мартын большой сноп соломы и положил к Илье в телегу.

– На чтож это? – спросил Илья, – у нас и так вдоволь этого снадобья!

«А вот слушай, что я тебе скажу; да еще говорю, хорошенько помни, о чем накажу] Поедете вы с Миронычем, на полдороге он ляжет, завернется в сноп; ты его и укутай, увяжи хорошенько, чтоб не было заметно, что в соломе человек запрятан лежит; приедешь к его избе, просись ночевать, что мол Потап Миронович велел его дома до утра ожидать; когда впустят в избу, возьми этот сноп да под лавку и по ложь, а сам завались на палати и притворись будто уснул крепко на-крепко; что в избе ни будет делаться, ты ответа ни на что не давай и голоса не выказывай; а когда услышишь, что в дверь избы стукнут три раза, то скажи громко: развернись соломка! да и сам с палатей прыгай тотчас! смотриж ничего больше не распрашивай, а делай все по сказанному, как по писанному; тогда и спознаешь, от чего слепой ощупью идет, а зрячий зачем через лужу камушки кладет: смекнешь, что они, идя одним путем-дорогою, думают разное а схожее: один боится родную голову расшибить, а другой жалеет голов загрязнить, хоть они и к старым голенищам приделаны!.. Вот что.

Из последнего ничего не взял в толк Илья, а только старался запомнить, что ему Мартын попереж наказывал.

12 приключение. Лукавство Мартына и смышленая песня Лукерьина

Так и сталося.

Поехал Миронычь вперед с Ильей на его кобылке вороной, на его телеге вновь по чиненой; отъехали по я пути, велел Миронычь сноп развязать и залег в него; а Илья укутал, увязал, оглядел кругом, и примет нет, что в снопе лежит староста; засел и отправился к дому Потапа Мироныча.

Подъезжая к воротам, видит Илья свет в окнах, слышит шум в избе, будто пирушка там идет веселая!.. Только стукнул он в ворота тесовые, вдруг и стук утих, и свет уменшился; еще стучит Илья Макарычь, слышно: подходит к воротам кто-то и спрашивает: «кого это Бог принес! чего так поздно надобно?»

– Да нужно ночлега, – отвечал Илья.

«Ступай к другим, почтенный, здесь не принимают.»

– Нельзя к другим: мне сам Потап Миронычь велел у него ночевать.

«Если так, то подожди, я самой хозяйки спрошу.»

Вздохнул в соломе Потап Миронычь, а Илью Макарыча так лихорадка и бьет; – ну, думает, что-то не просто идет… чему-то быть далее!..

Прошло добрых полчаса; отперли ворота, впустили на двор; сказали неласковым голосом: «добро пожаловать О да прибавили в полголоса: вот чорт не в пору принес!»

Струхнул немного Илья Макарычь, а побоялся делать не так, как приказано; прикинулся усталым и тихонею; сказал бабе, которая впустила, полу шепотом: «мне места не много надобно, только-б до тепла довалиться и усну сейчас А сам взял сноп соломы что со старостою и шасть в избу.

Горит на столе светец; хозяйка на лавке лежит; а перед покутою, за занавесом, как вслушался Илья, сопит что-то, точно боров откормленный.

«На что это солому-то взял?» спросила Илью старуха, вернувшись в избу.

– Да я думал, бабушка, что будет уснуть не-начем, ан вишь у вас и печь и палати есть; так положу-ж сноп под лавку, не надать он мне; а сам завалюсь на палати, буде изволите; так с дороги соснуть хочется, что кажись дня бы три проспал!

«Пожалуй, ляг себе, сказала старуха; я сама твою лошадь распрягу, а ты усни себе, если хочется.»

– Спасибо, бабушка! – отвечал Илья, сунув сноп под лавку, залез на палати и через минуту давай храпеть, будто крепко заснул… А сам чутким ухом прислушивает, зорким глазом подглядывает… старается разгадать, проведать, для чего-де такая история делается?..

Вот видите, люди добрые, – и наш Илья-простак хитрить принялся! и он хочет околицей на прямой путь напасть, и у него родилася смышленость темную думу красными речьми закидывать… Правду говорят, что нужда заставит и коваля сапоги строчить, и коновала быть лекарем!

Прошло с четверть часа, Илья наш храпит на палатах, а сам через щель в избу поглядывает… И стало в избе становиться светло… Появилась свеча на столе, и кувшин с брагою, и фляга с настойкою, что Миронычь Мартына угощал, и вынут из печи пирог подовый большой, и гусь жареный, и вылез из за на веса молодой детина, с бритой бородой, в нанковом длиннополом сюртуке, в лощеных сапогах, городской работы; и хозяйка встала да на лавке сидит, да придвигает к себе детину длинпополого, да улыбается ему, а сама, на настойку, да на гуся, да на палати показывает: «кушай-де да нишни: чужак в избу взлетел!»

Вот длиннополый детина, видно малый не промах, подсел к хозяйке, и то потреплет по плечу и по прочешу, то ущипнет так, что чуть не взвизгнет она, а другой рукой подливает себе настойку в стакан, да хлебает, да пирог с гусем оторачивает.

И хозяйка Лукерья тож хохочет что мочи на его шутки умные, треплет его по красным, что кумачь, щекам и прихлебывает из кувшина браги и раздобарывает разные разности.

Вот как они видно путем понаклюкались, настойки да браги поубавили, пирога да гуся поупрятали, стали громче раздобарывать… где ведь весело хватишь – и опаски нет.

«А ну, драгоценная Луша, или правдоподобнее сказать Лукерия, а по латынскому – Лукреция – чмокни меня еще раз, да и затяни давишшою песню, или правильнее стихословие с виршами, а я подтяну… пение произойдет знатное!»

– Да вон там какой-то дурак завалился, мужа ждет, – сказала Лукерья в полголоса»

«Ничего; все яко прах! Вишь он храпит с устали, где ему, дурню, помешать нашим приятностям… Ну, катай небось!»

Встала Лукерья с лавки и давай что-то петь да подплясывать; на нее глядя и длиннополый детина вылез из за стола. Прежде тихо, а потом громче, так, что наш Илья, еслиб и на дворе в клети спал, то расслушал бы и голос и слова хитрой песни, что пела Лукерья с длиннополым детиною.

Расслушал и смекнул наш Илья про все, что такое деялось и для чего староста в сноп соломы залег; смекнул и про себя горемычный Илья: пошел ему в прок Мартынов урок; и песню-то Илья на память затвердил; вот как вишь она и пелася:

ЛУКЕРЬЯ своим бабьим голосом, скороговоркою.

Муж поехал на базар,

Покупать жене товар –

Тудаб ему не доехать,

Оттуда бы не приехать.

ДЛИННОПОЛЫЙ ДЕТИНА басом, с расстановкою.

А приедет – ничего:

В кнутовищи мы его!

ОНА.

Он мне купит кумачу,

Я скажу, что не хочу!

Тудаб ему не доехать,

Оттуда бы но приехать!

ОН.

А приедет – не беда:

Приударим в два кнута!

ОНА.

Он – ласкаться, целовать…

Я – кусаться да щипать.

Тудаб ему не доехать,

Оттуда бы не приехать!

ОН.

А приедет – ничего:

В кнутовищи мы его?

ОНА.

Чорт ему лишь будет рад,

Как вернется он назад!..

Тудаб ему не доехать,

Оттуда бы не приехать.

ОН.

А приедет – не беда:

Карачун ему тогда!

Слушал, слушал Илья; ну, и его за чужое добро стало зло разбирать; примерил он и к себе это полотнище: – да, говорит, не хитро дело, не мудрено, если и моя жена теперь такого же кумача поджидает!.. Инда вздохнул Илья с горя, да и молвил вслух:

«Соломонька!.. слушай, слушай!.»

– Что это? – спросила струся Лукерья у детины длиннополого, – никак приезжий что-то сказал?

«Да слышь, он, с просонья, про солому бредит, что под лавку сунул давича… начинай еще!»

Тут три раза стукнули в дверь.

– Ну-ко, соломенька, развернись! – вскрикнул Илья, да и бросился вниз.

Дверь растворилась настежь в избу и появились у порога лысый Мартын да тесть старосты Мироныча, Лукерьин отец; а сноп соломы, что Илья принес, выкатился из под лавки, поднялся, стал прямо и ну метаться по избе на диво старику Захару, да Лукерье хозяйке, да гостю-детине длиннополому… Эти двое и руки опустили и прижались каждый в особый угол; а дед Захар Мартына разврашивает:

«Что-де такое тут деется?»

«Вот тотчас спознаешь!» сказал Мартын да и заголосил: «А ну, соломка, будет плясать: ведь радости не много, хоть и есть кураж!»

Порастрепался сноп мечучись туда и сюда, обвалилась солома, и явился из него, пред изумленных зрителей, староста Миронычь собственною особою!..

Что дальше было, рассказывать нечего; сами, будьте здоровы, догадаетесь!.. Только надож к речи прикинуть пару-другую слов, что бы наша сказка не кургуза была.

Мартын с Пльей проводили, как надо гостя незваного, детину длиннополого – насилу сердяга ноги унес. Дядя Илья так озартачился, что из сил выбился, дубася его то по бокам, то по подзатылице: ему так и мерещилось, что он не Лукерью-старостиху, а свою жену в таком переделе застал.

А дед Захар с Миронычем принялись с Лукерьей управляться-ведаться; проворный Мартын где-то старосте, про такой случай и арапник припас; так этим инструментом так вспарили старостиху, что она с месяц не могла ни сесть ни прилечь иначе, как к небу затылком, а глазами в земь.

13 приключение. Последняя просьба Ильи женатого

Мартын с Ильей и дед Захар, с которого от такой передряги и хмель соскочил, переночевали у Мироныча, хоть без большего веселья, да, после работки, соснули крепким сном; а на утро каждый отправился во свояси.

Мартын Илье и телегу у Мироныча выпросил а тот узнавши, что она и прежде ему принадлежала, отдал с радостью. Да Илья, бравши телегу, и благодарствуя за нее Мироныча, вымолвил последнюю просьбу свою:

– Потап Миронычь! думаю я, сердечно желаю, чтобы моя дума была правая; теперь больше чай не понадобится тебе арапник твой?.. Благоволи его со мной отпустить! Сердцем чую, что не обойдусь без него!

Миронычь было поупрямился такую вещь нужную для обихода домашнего другому отдать, да Мартын упросил; обещал, если понадобится, другой про него добыть.

И Мартын, выехавши из деревни, прощается с Ильей. Заплакал Илья Макарычь, расставаясь с таким золотым товарищем; и, как отца родного, просил Мартына известить его, а буде можно, хотя навсегда жить припожаловать! Мартын обещался это сделать, если такой случай придет; а до свидания взял слово с Ильи, вспоминать почаще про их похождения.

14 приключение. Что Илья принес в гостинец жене

Вот так-то Илья Макарычь и приехал домой, и с кобылой вороной, и с телегою своей, на которой поехал, и с деньгами, скольких бы ему не выторговать, и с лишним умком в голове, и с дорогим советом и с славным гостинцем для жены: с новым ременным арапником.

Хотя он не заметил дома никакого беспорядка, или чего похожого на такое, что видел у Мироныча; однако на все поглядывал из подлобья.

Вскочила жена Агафья, начала его ласкать, миловать, об городе распрашивать, о хорошем пути, о торговле доведоваться… Он уже было и забылся опять, и опять было готов жене насказать всякой всячины… А как стала Агафья толковать о душегрейке кумачной, да приставать, чтобы Илья скорее показал ее, так у него ретивое и заворочилось, так его пот и прошиб опять, так в голове и завозилось все, что он видел у старосты!.

А баба Агафья молчание его за насмешку почла, и высмотревши все, увидевши, что кумачу и духа не пахнет… давай по-прежнему ругать Илью; давай его позорить да досадывать, толкает в телегу, гонит в город опять кумачу покупать.

Вот уж тут-то наш Илья вполне решился выполнить совет Мартына лысого, сказал серьезно и толком жене: «Эх Агафьюшка! неужели ты думаешь я позабыл тебя?.. Я привез тебе душегрейку кумачную готовую и строченую… да нарочно ее пока в клеть отнес, чтобы ты не вдруг обрадовалась!»

Кинулась любопытная Агяфья за душегрейкой в клеть, а Илья за ней… ину греть душу Агафьи арапником, приговаривая разные слова полезные, и надавал ей там советов хороших, и разных имен ласковых.

Прошло с месяц, все соседи и соседки дивовать начали: «что-де, толкуют, стало с Агафьей?.. Бывало она ни нам в речах не уступит, ни мужу пикнуть не даст, а теперь, как съездил Илья в город, стала баба такая тихая, скромная, что любо смотреть!.. Уж не привез ли он зелья какого с собой?..

– Да и то еще диковинка: тиха, скромна стала Агяфья, а ведь как взбеленится, рассердится, если кто помянет про душегрейку кумачную, или хоть просто про кумачь один!..

IV. Сказка о крестьянине Якове, по прозванию простая голова

Милости просим, господа почтенные! Кому угодно Русских щей расхлебать, разъесть Руской каши гречневой? Не все же нам кушать с перцем французский суп! Не к ночи, а ко дню будь помянуто, не приведи нам господи читать страсти этакие! У нас на Руси так не водится, возмите любую Гисторию, в ней сговорятся колдуны с злыми ведьмами, убьют богатыря на повал, на смерть; размечут тело белое но чисту полю; откуда ни возмется старичек-добрячек, с седой бородой в триста лет молодой, притащит живой, да мертвой воды, вспрыснет раз, вспрыснет два – и ожил богатырь, и встал он опять как ни в чем не бывал живехонек, лишь разве промолвит: чтодолго-де спал! И пойдет опять кутить по белу свету, да еще к концу, глядишь, и женится. Вот это-то нам и наруку; читаем мы это без устали: и страшно, и любо, и весело.

Не угодно ли будет послушать вам, люди добрые, вот такую-то Гисторию. Начинаю я рассказывать моим братцам-товарищам, с которыми я вместе рос, ладил и ссорился. Пристали ко мне, отдыху нет: сказку им скажи, да правду им сложи, да еще в добавок и песню спой; и все это сделай с места не сходя, рук не отводя!

Хитер вы народ! подумал я; стал считать, да расчитывать, умом-разумом раскидывать: скажи им сказку, за правду почтут, скажи им правду, сказкой назовут, а песен петь я совсем не горазд. Есть в нашей стороне Украинской казак-молодец, вот этот, так мастер, не нам чета; расскажет тебе сказку разумную – и правда в ней есть; станешь слушать, забудешь и пить и есть. Загадает тебе загадку вот хоть эдакую: трое шли, пять рублей нашли; семеро пойдут, много ли найдут? Бьешься, бьешься, никак не сменяешь. Бывало мелом, на черной доске, выводишь фигуры мудреные, ставишь аз, да буки французские, а и тут задачи эдакой век не выведешь. Вот его-то послушайте, братцы товарищи, так позабудешь, что варенухой, что борщем зовут. Говорит он, что его сказки будничные, а признаться по чистой совести дай Бог их слышать и в великой день.

Ну, уж нечего делать, пришлося начать, придет покончат, только чур моей сказки не перебивать; кто перебьет, тот сам начинай! Садитесь же в кружок, да все передом, и пойдет все с начала, да чередом, всяк себе смекай, да на ус мотай. Будь не красна моя сказка, не мудрая, за то ведь и работа-то не трудная, не сам я ее слагал, а так Бог послал, слыхал я ее от старосты Фоки, прозвищем Красной ус, так уж будет вам любо не любо, я за вкус не берусь; впрочем есть такая поговорка: не о том речь, что некуда лечь, а о том речь, чтобы было что печь; дескать будешь сыт, так и делу квит, наешься как на убой, да и Бог с тобой.

Так вот, други, и послушайте; это сказка не сказка и не присказка, начало с начала, середка на половине, а конец промелю, так не будет и в помине.

У некоего мужичка богатого, разумного, тороватого были ус, да борода, да жена молода; ус посалит, бороду погладит а с женой не поладит; то ей дай, да другое ей дай, сшей сарафан, купи запайку; этого накупишь, еще подавай! Плохо пришло дяде Якову, хоть велика мошна, да вся изошла, а Марфе жене нет и нуждушки, нашей ей обновы, сам хоть волком вой! Ну вот братцы-товарищи, видно, что жениться не всем хорошо!

Думает наш Яков, инда одурьвзяла, хоть идти себе в лес, да повеситься, загубить молодецкую голову с горькой думою. Ведь кто этого на свете не ведает: коли пуст кошель, тяжко на сердце. Думал он долго и не выдумал, что ему делать с головой своей. Между тем приходит время тяжкое, ходит выборный по деревне, да по окнам стучит: «эй миряне, эй люд честной! везите оброк на господской двор!» Обмерло сердце у Якова, опустились его руки: пуста мошна! Идет он к своей жене, повеся голову. «Нутка, Марфутка, разделывайся, все я в тебя прожил, теперь сама, как хошь! «Батюшки светы, как вскинулась Марфа Сидоровна. И пьяница ты, и такой сякой, и там-то тебя видели, и то-то ты пил!»

Заголосила, завопила… заткнул Яков уши, да вон из избы; а Марфа на сходку, да к старосте. «Батюшка родной, Трифоныч! Заступись за меня горемычную, измучил меня муж мой-тиран, не на-что хлеба купить, печем оброка платить!» Трифоныч был вдовой мужик, позабыл, как жены и блины пекут, как шьют себе платье новое, как допекают мужей обновами, ну да он и баб-то молодых жаловал!.. Пожал плечьми, головой покачал и велел позвать дядю Якова. Туда-сюда кинутся, нет нигде.

«Не поехал ли по дрова?» молвил Трифоныч. И, нет, затрещала Марфа Сидоровна; чай где ни будь пьянствует.

Вот собралася сходка православных мирян, загутарили мужичьки о том, о сем, кто: велик оброк, кто: староста строг, с кого недоимки, кого в рекруты; шумят и гомят, аж в деревне стон; но вот почти все и покончили, палками землю поутыкали; надселося горло, устал язык, дядя Яков не является. Видно делать с ним нечего! Выходит Трифоныч вперед и такую миру речь ведет: «ведомо вам, мужички православные, есть в нашем миру крестьянин Яков простая голова; был он мужичек достаточный, было у него добра всякого и богатства такого, что и нам дай Бог, да видно все не впрок пошло, протранжирил он все, как вы знаете, не дает ни оброка боярину, ни о доме, ни о прочем не старается! Вот у него, примером сказать, жена-баба хозяйка хорошая, нечем укорить, не чем глаз уколоть, а он с ней живет, что кошка с собакою! стало, от него нечего и ждать доброго. Говорится в Священном Писании: гнилое дерево порубается, сиречь-худая трава из поля вон, и так по-моему суждению, отдать его нынешний набор в некруты? а? как вы думаете, мужичка православные?..

Начались пересуды, да рассуды; двое похвалят, а сто выругают; тот и виноват, кого нет на глазах, уж это в свете водится, эта привычка не сальное пятно: ее французский портной ни какой не выведет.

– Правда, сказал кудрявый Антон, был богат Яков и мне помогал; отпустил мне на раззавод коровенку, ну, да я ему намедни барана дал! «Истинно так,» молвил рыжий Егор; «года с три назад, одолжил он мне четверть ржи, ну, я аномнясь, для его поросят припас отрубей четверик!» Передавал он иногда и деньжонок в долг, «сказал кривой Мартын,» ну так я ему на днях, пособил плетень городить! «Нет, братцы, неча таить, прибавил черный Степан, был Яков парень, мало этаких, что ни попроси, нет отказу ни в чем, всяк ему бывало, в пояс кланивался, а как стало вот мало, нападки пошли, как у Сеньки да деньги – Сенюшка-Семен, а у Сеньки ни деньги, так черт ли в нем! Да и Трифоныч-то с Спиродоновной…» Но видит Степан, что его никто не слушает, прижался к углу и думает: видно обухом не срубишь избы, видно языком не слизнуть беды, еще самому, пожалуй, достанется; и то сказать: мне какая стать, сломать свое ребро за чужое добро, а лучше болтать что другие врут! «Так все поквитались с дядей Яковом, никто ему не должен, один он виноват; завопили миром: забрить ему лоб!

Глядь…. идет и сам дядя Яков, будто с неба упал, с ноги на ногу переваливается, словно как и в прошлые годы!

«Вот он! вот он! закричали все, только завидели издали, точно как на волка затукали.

– Бью миру челом, поклон старосте! сказал дядя Яков, вступая на сходку.

«Милости просим!.. отвечал Трифоныч, усмехаясь; «ну-ко Яков-брат, хоть ты рад иль не рад, раскажи-ка, долго ль ты будешь так маить нас, аль мирские деньги нахальные, что нам платить за тебя?»

– Да окстись, дядя Трифоныч! Разве за меня коли плачивали?

«Не плачивали, так приходит платить, голова не разумная; он же еще озарничает перед миром всем!»

– Не озорничаю, а правду баю. Кто тебе сказал, что за меня другие поплатятся? В чужой мошне не в своей квашне, не сменяешь: если ли тестно али пусто место! Что я миру повинен и сам отдам!

«А чем-то отдашь, у тебя, коли, и всего живота продать, на кафтан не собрать!

– Не тужи, Трифоныч, что у батрака живот болит, а тужи, что он кашей набит! Многодь за мной неустою, изволь сказать?

«Сам знаешь, не первый год платишь; почем за тягло, сам смекай!»

– Хм! молвил Яков; так на, отщитаи!

Вынул свою кису, брякнул на стол, перевернул к верху дном… Ах ты, мой Господи! У всех глаза так и повыскакали: все-то империялы, да рублевики! Трифоныч струсил, ну оглядывать: да не стал ли уж Яков наш оборотнем! Все рты поразинули.

Дядя Яков оброк отщитал, деньги поклал и пошел домой, как ни в чем не бывал.

Поглядели мужички друг на друга, погладили бороды, да понурили головы, почесал затылок Трифоныч, призадумалась и Марфа Сидоровна. Хочется ей узнать, так что Господи, где это Яков денег достал?.. Бабье сердце что глиняной горшок: вынешь из печи, он пуще кипить.

«Погоди ж, думает она, «я тебе дружку отплачу за это. Прятать деньги от жены – где это видано! прикинулся таким, что у него копейки нет, а теперь вишь! Все это мне на зло делает!..»

Но хитра ж и Сидоровна: стала вдруг такая тихая, смирная: в людях ли сидит, только слушает, да глядит, воротится ль домой, не замутит водой; сам Яков не надивуется, да уж тали это полно Марфа жена. Бывало он только на двор, она: и плут ты и вор, по чужим людям шляешься, болтаешься, от жены-от дому отбиваешься; хоть всего в доме вдоволь, она себе ворчит да ругает: и того нету, и эта то нету; коров, хоть бы те у самого барина, а ей купи масла на блины; все поле хлебом засеяно, а ей давай муки на пироги; ни за что нет спасибо, а за все брань, да попрек! Теперь стала баба та ж да не та, ниже травы, тише воды; даже вся деревня диву далась; во всякой избе только и толкуют, что про Якова да про Марфу Сидоровну. Ведь мы про людей вечеринку, а люди про нас и всю ночь не спят. Говорят головы умные: видно Яков денег не путем достал, спознался он с нечистою силою, даже и жена-то перед ним пикнуть не смеет! Судят все, да рядят, да мерекают; кто говорит, что видел, как Яков ездил в другое село к колдуну Запекале, кто что он под вечерок повытряс у кого-то из кармана лишнее, то есть просто-ободрал, как липку; кто говорит, что давно по деревне ходит клад в виде рыжого теленка, да попался под руку Якову, а он его, благословясь, стукнул обухом, вдруг из теленка и стал мешок с золотом! Вот всякой этак и смекал и другому пересказывал за правду. На чужой роток не накинешь платок; дело не дело, а наскажут на чьей избе ворона сидела. Дошли эти слухи до Якова, он улыбнулся, погладил ус левою рукою, а правою поднес ко рту кружку, да прихлебнул домашней браги, а у завистников расскащиков и по усам текло, да в рот не попало. Приходит великий праздник Николин день; ждет Яков, запросит жена обнов по старой привычке. Не тут-то было, ни гугу Марфа Сидоровна! Экой на нее доброй стих нашел, думает Яков, видно кается, что мне прежде от неё житья не было! Жалко стало Якову Марфу жену. Сидит он однажды да брагу пьет, а Марфа лен прядет – вишь какая стала досужная!

– А что, Марфуша, промолвил Яков, поглядывая в окно; глядишь, скоро к празднику с торгами приедут.

«Ну что ж такое? приедут так приедут.»

– Чай с города всяких обнов навезут?

«Ну что ж? навезут, так навезут.»

– Чай наши бабы будут себе покупать всякой всячины?

«Ну что ж? будут, так будут!»

Экое бабье сердце упрямое! Ведь и знает, про что хочешь сказать, а никогда не начнет первая.

– Чай тебе тоже обнов хочется?

«У меня много и старого!

– Ну да старое старым, а новое новым! Что тебе: телогрейку, али шубку купить?

«Ничего не надо! Я и так, может, все твое на обновах прожила!» Марфа захныкала. «Острамил ты меня, опозорил, сказал, что у тебя копейки и ет; все на меня пальцами указывали; вот жена мужа в конец разорила, заставила ходить по миру!

Экая дура негодная!.. У-ух!.. вот дочего я дожила!..

Из хныканья Марфа уж и выть начала. Говорят: муж да жена одна сатана, а иная и одна жена, что твои две сатаны. Яков унимал, унимал, пришло хоть самому зареветь.

– Да не плачь; экая, право, у меня тогда гроша не было.

«Да не было, а откуда же ты взял только на оброк? Небось, взаймы-то дать некому, а ты видно нарочно от меня припрятал! У-ух!..

– Ну право-же, великое слово не было!

«Ничего не было, а после откуда пришло?»

– А после…

«Что после? Где ты их взял!

– Да так… Бог послал!

«Бог послал! Видно солгать как не знаешь! Опозорил, острамил, да еще обманывает! Вот какое житье мое горемычное! У-х! у-ух!..

– Полно Марфуша! Что было, то прошло; давай помиримся! кто старое помянет, тому глаз вон! Бог нас избавил от беды, теперь будем жить посмирнее, да получше, так и худу конец.

Но кто сладит с бабой упрямой? Ревет, да воет, да приговаривает: «несчастная я, безталанная, под злою родилась планидою, живу не правой обидою; от родных укор, от соседей позор, а от мужа еще того хуже!..»

Причитала Марфа, да высчитывала, нагнала тоску на Якова. Перестань же Марфа корить, напрасное говорить, да выдумывать; коли я тебе расскажу всю правду истинную, так ты и поверишь и вспокаешься; как узнаешь, где я денег добыл, так не станешь на мужа плакаться!

«Ну-ка как выдумаешь еще обманывать? сказала Марфа, утирая слезы и поглядывая из под-рукава на Якова.

Да так, али уж в самом деле все пересказать?

Не хотелось бы, баба-то ты болтлива под иной час! Ну смотри же, никому ни слова, чтобы нам с тобой беды не нажить! Вот, видишь, как потребовали оброк, вижу, беда неминучая; я в кошель, ан дыра в горсти. Признаться, Марфуша, мы с тобой таки без рассчета деньги трачивали. Что тут делать? Знаю, есть у меня в деревне недруги. На сходку показаться, дрожь проняла; пошел я с горя в лес подумать наедине, как помочь горю нашему. Думал, думал, ничего не выдумал. Ну так и быть! сказал я сам себе; видно подле избы не растут грибы, а надо искать их за версту; а уже худова не будет инова, и скочил с старого пня, на котором сидел, да с горя рубнул изовсей мочи топором по нем. Вдруг в пне что-то звякнуло; я еще, опять тоже самое, вот ни дать-ни взять стеклы битые. Я давай сильнее постукивать, а там что-то так и пересыпается. Изрубил я пень, стал щепки раскидывать… глядь! а там врыт котелок не тяжел, нелегок, а серебром да золотом полон до верха. Тотчас я себе и нагреб на оброк да и теперь похаживаю к нему. А вот, как ты закаешься болтать перед другими лишнее, мы с тобою, как-нибудь ночью темною, пойдем да притащим домой.

«Будто это правда? Будто ты меня не обманываешь?» вскричала Марфа, все еще не веря словам Якова.

– Правда истинная; сама на деле увидишь!

Кинулася Марфа Сидоровна к мужу на шею. Золотой ты мой Яковушка! прости меня не разумную, огорчила я тебя дура-глупая. Теперь во всем тебя стану слушаться; вперед ты от меня никакого досадного слова не услышишь!

– Ну то-то же! молвил Яков, утирая усы и чуть не плача от радости; давно бы так! Давай же помиримся, поцелуемся. Эх, ка-бы мы и всегда так ладно жили! Марфа позабыла и прясть, так и льнет около Якова, так в душу и увивается.»

«Ну» сказала она, погодя не много, «когда же мы пойдем все-то взять?»

– Экая нетерпеливая! Успеешь еще.

«А ну как кроме нас кто отыщет?»

– Небось, я его теперь запрятал в такое место, что хоть весь лес изрой, не докопаешься!

«Лучше бы поскорее домой принесть! Родной ты мой Яковушка, пойдем, возмем в эту ночь?

– Нет, Марфуша, в эту ночь месяц будет ясно светить, нас увидят.

«Ну завтра? Голубчик мой белой, завтра!»

– Экая! говорят успеем, денег у нас теперь еще много; не лучше ли обождать.

«Вот, и этого для меня сделать не хочешь! Дружечик, Яковушка, золотой, ну после завтра! А? непременно после завтра?» Зачала целовать, миловать, ластиться, разглаживать Якову бороду и голову…

У Якова душа, словно в масле плавала. Что это, думает он, не жена, а золото; чего для неё не сделаешь? Ну, ну, сказал он, быть так; после завтра, так после завтра! Кинулась Марфа опять к Якову от радости, обхватила руками за его шею, точно, как рассказывал нам один доброй человек, обезьяна обнимала хвостом монаха Индейского.

Приходит день-другой. Марфа Сидоровна беспрестанно напоминает Якову, что скоро пора за кладом идти. Яков говорит: хорошо, хорошо; а сам думает: что-то Марфа не путем пристает, не разболтала бы она об этом кому, не расславила бы. Слово не синица, не спрячешь в голицу, коли держишь зубами, не вырвется, а чуть рот раскрыл, то и след простыл, и накличут другие на свой свисток!

На всякой случай он выдумал похитрить немножко. Приходит день назначенный. Яков поехал в лес за дровами и сказал жене, что хочет получше разведать, по какой дороге будет не заметнее идти им. Начинает смеркаться. Так и подмывает Марфу Сидоровну, а Якова нет как нет. Наступает ночь, да такая темная, хоть глаза себе выколи, и то ничего не увидишь. Злится Марфа на Якова, ругает его тихомолком, а сама то и знай в окно поглядывает. Катит наконец Яков из лесу, такой веселой. Марфа выскочила к нему на встречу, не дала и шапки с головы снять: торопит в лес за кладом, да и только. Да погоди, говорит Яков; дай будет еще попозднее! Куда тебе! Марфа словами засыпала, крестится, божится, уверяет, что скоро рассветать начнет. Делать нечего. Берет Яков лом да заступ и идет с Марфою, приказав только ей наперед, чтоб она у него дорогой ни о чем много не расспрашивала.

Доходят до лесу, идут по дороге не пробитой, непротоптаной. Видит влеве Марфа огонек над болотом, спрашивает: «что это такое?» Молчи, говорит Яков, это наш дворецкий тихомолком с женою барских кур да гусей жарят!

«Да разве, Яковушка, им нельзя дома делать этого.»

«Экая глупая! Слышь они боятся, чтобы у нас по деревне жареным не запахло!

Да смотри Марфа, прибавил Яков, осторожней ступай, тут близко барский капкан стоит, не попади в него… А где это, спрашивает Марфа, нутка, давай поглядим, может не попало ли в капкан чего.

Эх Марфа, больно лыбопытна ты!. ну чему в барский капкан попасть путному, пожалуй посмотрим, да берегись, чтобы нас не защемило там.

Яков отыскал капкан, Марфа кинулась посмотреть, так и ахнула… в капкане вместо зверя какого щука сидит, да видно не давно и вскочила, еще хвостом ворочает.

«Что это за притча, Яковушка? как это кажись сюда щуке зайдти?

– Как зайдти?.. да иной барин какую хочешь животину заставит нырять, какую хочешь рыбину заставит идти по сухому пути…

«Ай, батюшки, какая диковинка!

– Чего тут диковенного, да вот тут в пруде то и дело из вершей таскают лисиц, аль куниц; бояры хитры на выдумки, вон наш поставил капкан, да рыбу и полавливает: он знает что иной ночью по траве погулять захочется, а ее тут и цап-царап, как эту щуку вот; а верши в пруде на то у него стоят, буде какой зверинке пить или помыться вздумается, ан глядь и в верше сидит! Идут около пруда, подле воды у берега что-то белеется…

«Что это, Яковушка?.. никак новое что-то, поглядим пойдем.»

Подошли, ан и впрямь штука диковинная; стоит верша большая, а в ней сердяга заяц ворочается. Яков вынул его, он как рванется да и драла в лес.

– Вот ваш ты, молвил Яков, я говорил.

«Экой ты, да чегож не держал.

– Ну пусто его, за барского зайца овцой пожалуй поплатишься… пойдем скорей, того гляди что ночь пройдет.

Идут дальше, вдруг чует Марфа, ступает по чему-то мягкому; нагнулась посмотреть, глядь – ан блин под ногой; подвинулась подальше – пирог лежит, еще далее – опять блин, потом – еще пирог.

Набрала их Марфа десятка с три.

«Что это за чудо, Яковушка? Откуда это?» спрашивает она у мужа.

– Как откуда? А давича шла туча блинная, да столкнулась с тучей пирожною, вот они и нападали.

«Да разве бывают тучи этакие?»

– Какая ты не разумная! А с чего же говорят про нашего волостного писаря, что у него пироги да блины даровые? У людей ненастье, а ему счастье; каждый раз что-нибудь и нападает!

«Поди ты, думает Сидоровна,» кажись я родилась в деревне и слыхом ничего этого не слыхивала.

Идут еще и слышут вдали кричат кто-то, вот точно козел, туго привязанный.

«Слышишь? Что это? спрашивает опять Марфа.

– Нишни, Марфуша! это нашего барина черти бреют.

Хотелось Марфе распросить об этом поболее, как вдруг Яков ударил ломом и начал копать землю. Марфа стала отгребать заступом, и в четверть часа докопались они до клада. Как стукнул об него ломом, так у Марфы сердце задрожало. Вытащил Яков котелок, взял в охапку и без оглядки пустился с Марфою домой. Пришли, подняли половицу подле печи и поставили свою находку.

Теперь-то наш Яков с своею Марфою будет поживать припеваючи, подумаете вы добрые люди. Ах нет! не круглой год тучи на небе, но не каждый день и красное солнышко! Всякая обнова хороша только снова, а и рженая каша коли приестся, хуже пшенной молочной покажется! Наскучило Марфе сидеть дома да одной потешаться обновами. «Дай-ко,» говорит, «пойду к соседкам, да заставлю их подивиться на наше житье-бытье, пусть они себе с зависти хоть полопаются, то-то мне будет любо!» Ан видно, не вей веревки другого бить, чтобы тебе самому из ней петлю не сделали. Марфа думала так, а вышло иначе.

Надевает она шубку китайчатую, телогрейку мухоярчатую, повязывается платком алым врозь-концы и идет к куме Степаниде, дать ей на себя подивиться, а себе на нее потешиться.

Степанида-кума была хоть не дальнего ума, а немножко таки смышлена: не даст, бывало, комару у себя на носу и часу посидеть. Приняла она Марфу Сядоровну, как гостью дорогую, не жданную. Не знает, где посбить, чем употчивать. «Забыла ты меня, матушка Марфа Сидоровна! что бы когда этак по просту-за просто хлеба-соли откушать пожаловать с своим дрожайшим сожителем!»

– Благодарю за ласку, Стегга ни да Трифоновна! – отвечала Марфа, жеманясь; – все будто не время, да неколи, сидишь, не видишь, как и день пройдет!

«Забогатела, моя матушка, не в укор будь помянуто, заспесивелась!»

– И, да из чего спесиветься! живут люди лучше нас, ходят краше нас. Китайка! что такая за невидаль!

«Не гневи Бога, родимая! В чем у вас недостатки? чего у вас требуется? всего много, всего ворохи. Намедни ты, родимая, вышла в шубейке шелковой, наши завистливые соседки так и ахают, а я, нечего, как перед Богом, так и перед добрыми людьми, молвила: что ж такое? дай Господи всякому! кто у Бога хорош, тот и между людьми пусть будет лучше всех.»

– Что же? пускай их пересуживают, я не чужое на себе ношу; эко дело, шубейка шелковая; захочу, и три получу!

«Ах моя красавица! да какая ты в этом наряде пригожая. Нечего и дивить, что тебя твой сожитель так любит и жалует. Тебе бы быть только боярыней!» Пустилась кума Степанида хвалить Сидоровну, а та сидит сама не своя, словно по сердцу у ней мед течет.

«Видно, голубушка ты моя сизокрылая, Бог любит вас!» заключила Степанида речь свою, «что у вас, моя матушка, деньгам переводу нет. Уж не нашли ли вы клада, родная моя беляночка?» прибавила она лукаво. «Это я говорю не для чего иного прочего… мне в этом ни какой нужды нет; помилуй меня Мать Пресвятая Богородица! я это молвила, чтобы порадоваться вашему счастью. Я знавала еще твою покойную матушку Феклу Пантелеевну.» Кума Степанида взглянула на образ, перекрестилась. «Дай ей Господи царство небесное на том свету и покой её косточкам на сей земле; и тебя люблю, что дочь родимую; а дорого мне будет, мое красное солнышко, что у тебя передо мною утайки нет!..»

Запиралась-отнекивалась Марфа Сидоровна; но как устоять против ласки этакой? А кума Степанида заметала ее словами ласковыми, и пирог перед нею становит, и брагою потчивает, и просит прощения, что не знает, какого еще сделать угощения.

У Марфы и ушки на макушке. Думает, что такая за беда, что другие узнают про наше счастье. Да как еще и узнать? кума Степанида такая добрая, божится-зарекается, что никогда ни кому не откроет во веки вечные. Вот и бухнула Марфа Сидоровна:

– Да, кумушка-Степанида, точно так, нашли клад с Яковом, только чур никому ни слова про это: муж меня просил и приказывал так, что Господи!

Зачала опять кума, заклинаться-закаяваться, так и лезет из шкуры вон. Марфа ей все пересказала: и какой это клад, и где он лежал, и как его Яков отыскал, и как они его взяли, и куда поставили. Ведь бабий язык до время смирно лежит, а как пришла пора, так что твои три топора, и рубит, и колит, и лыки дерет, покуда из силы выбьется.

Наговорилась Марфа досыта, кума досыта надивилася; одна с другой прощается, та просит никому ничего не рассказывать, эта обещается; и кажется, все бы пошло по старому. Нет, не тут-то было! У кумы-Степаниды еще при начале рассказа сердце так и рвалось и ворочилось – идти рассказать по секрету знакомым всем про такое чудо неслыханное. Лишь Марфа за порог, она накинула на себя балахон, да к сватье Настасье, попросила тое быть помолчаливее и пересказала все, что слышала, прибавив только вместо одного – два котла. Сватья Настасья кинулась к тетке Аксинье, тетка Аксинья к бабке Фетинье, и каждая прибавила по немногу – по одному котлу; а как дошла эта история до господского двора, то каждый поваренок узнал, что дядя Яков простая-голова изрыл весь лес и откапал по котлу с деньгами под каждым деревом.

Не смерклось еще, узнал и барин всю эту историю, а барин у них сорок лет был отставным юнкером, стало быть, знал военный порядок. Он хоть я не совсем поверил этим рассказам, однако, хоть не ради фуражу, а так из одного куражу, велел позвать к себе на следующее утро Якова и жену его.

Еще красное солнышко и глазок своих не прочистило, порядком не убралось, не умылося, а выборный стучит изо всей мочи палкою но окну дяди Якова. Вскочил тот. – Что такая за пропасть? уж не пожар ли с деревне? Накинул на себя с попыхов кафтан наизнанку. «Фу ты, дрянь какая! видно биту быть!» Выходит он к выборному, а с тем стоит староста Трифоныч; увидел Якова, и шапки не ломает, не кланяется, только ощеряется, да покашливает. «Что вам нужно?» спрашивает Яков. Выборный усмехается. – Да к твоей милости, Яков Прохорычь, и к твоей дражайшей сожительнице Марфе Сидоровне, просить вас сегодня на пир к барину: у него, видишь, каша сплыла, так не одолжите ли вы одного котелка, перелить, перемешать, да сварить сызнова.

Спохватился Яков, видит, к чему дело идет. – Хоть я ничего не понимаю, говорит он выборному, а пожалуй, к барину тотчас явлюсь!

«Нет, Яков Прохорычь, неча тут ждать, перчетверживать, идти так теперь идти, а не то, знаешь, поволочем по своему!»

– Дайте же хоть кафтан порядком натянуть!

Вошел Яков в избу. – Ну, Марфа, одевайся, ступай к барину! – сказал он жене, сам как схватил-тряхнул ее за ворот, да дал ей хорошего подзатыльника, примолвил: «ах ты окаянная!.. у тебя всякое слово, что вода в решете, только войдет да и вытечет!»

Не успела Марфа порядком одеться, отворил Яков дверь, да и пырнул ее к старосте. – Вот вам жена, ведите ее, а я покуда обуюся! Запер дверь на крюк, выломил половицу, вынул котелок, да загреб его под печку, а на место его поставил корчагу с золою. Убрал все, как надобно, и вышел к выборному. А там стоит бедная Марфа потупившись; староста с выборным над нею подтрунивают. «Что это за шубка кумачная! экой наш барин какой, не дает пощеголять такой красавице, хочет заставить ходить, как и наши бабы деревенские!» Посмеялись, позубоскалили и повели их на барский двор.

Выходит барин в писаном халате, на голове зеленый козырек один, должно быть, картуз в покоях забыл. Стал судить и рядить и расспрашивать, начиная с Якова. «Нашел ты клад в моем лесу?»

– Ни какого клада не ведаю!

«Как же говорят все это? сама твоя жена об этом рассказывала.»

– Вольно, батюшка-барин, рассказывать, вольно слушать вашей милости! Известно всей деревне, какая жена у меня! Я ли для неё чего не делаю, а она рада петлю накинуть на меня. Что, батюшка-барин, Ваше Благородие, будешь делать с злою бабою?

«Но от чего же ты так богато живешь?»

– Также, кормилец, и это всякой знает, что отец мой, и даже дед мой, были крестьяне достаточные, завсегды платили оброк вашей милости. Я не мот и не пьяница, живу скромно и тихо; одна жена у меня просит того-сего, хоть иногда и жалко, а отдашь последнее, лишь бы только она была поугомоннее!»

Барин знал, что он говорит правду. Живши всегда в деревне, он видел, что Яков мужик работящий, смирный; выпьет этак когда в пирушке, а пьяного по будням его не видывали. Барин оборотился к Марфе.

«Какже ты говоришь на мужа напраслину?»

Зло разбирало Марфу Сидоровну с тех пор, как муж ей дал тукманку и выгнал из избы, а теперь, когда в глаза корить стал, она ни как не вытерпела, кинулась в ноги барину.

«Не верь ему, отец родной, он налгал тебе; а это точно правда истинная: нашли мы клад в лесу, я сама ходила с ним ночью его откапывать, и теперь он стоит у нас в избе, подле печи под половицею.»

Послал барин справиться. Пришли и донесли, что там точно стоит, только корчага с золою, а не котел с деньгами.

«Что же ты врешь?» закричал барин сердито.

– Не вру, батюшка. Может он, плут, обменил его, а там точно стоял котел с деньгами; мы его в самую ту ночь и поставили…

«А в какую это было ночь?»

– В самую ту, родимый, как шла туча блинная и пирожная; я тогда и блинов и пирогов набрала, да еще когда ваш капкан щуку поймал, а в вашу вершу заяц попал»

«Что она городит?» спросил барин у Якова.

– Она, батюшка, со зла с ума сошла, отвечал тот.

– Еще в самую эту ночь, – прибавила Марфа. – Дворецкой вашей милости с женою на болоте гусей да уток жарили!

«Она помешанная!.. что ты болтаешь, дура? мой дворецкой два года как в Москве живет.»

– Ну, может быть; и не он, батюшка, а другой кто… Да я думаю, вам самим памятнее… в эту ночь. Марфа замялася.

«Ну? что в эту ночь?»

– В эту ночь, как… Промолвить не смею, ваша милость-батюшка, осерчаете?..

«Да ну, дура, договаривай!» закричал барин сердито.

– В ту ночь, как. вашу милость… черти брили… сказала Марфа в полголоса.

«Ах ты мерзкая! да ты смеешься надо мною! Ступай Яков домой; я с нею разделаюсь!»

Махнул барин рукой, и потащили Марфу Сидоровну учить уму-разуму, да так выучили, что она даже позабыла, сколько в году праздников, что бывало прежде страх как любила мужу напоминать.

А дядя Яков пришел к себе в избу, да и залег на палати.

Отдохнуть и мне кстати. В другой вечер, братцы-товарищи, расскажу я вам поболее, а то… ты начнешь про Якова, а подумают на всякова; иной, пожалуй, и осердится! По нашему, пришлось сказать слово красное, снял шапку да и раскланялся на обе стороны: и тебе весело и другим обижаться нечего!

Так до другого вечера, господа почтенные!..

Конец второй части

Content

Иван Ваненко
Тысяча и одна минута. Том 2

II. Сказка о Парамоне и жене его Матрене

I. О том, каково Матрена жила с Парамоном

II. От чего парамоновой жене захотелось новых чеботов

III. Как Парамон отправился за чоботами

IV. Как ошибся Парамон и попал ни туда куда надобно

V. Как парамонов бык козлом сделался

VI. Что такое с козлом сталося?

VII. С чем Парамон возвратился к жене

VIII. О том, как узнал Парамон, что у его жены порча есть

IX. Как служивый вылечил от порчи жену Парамонову

III. Сказка об Илье женатом и о Мартыне тороватом

Речь о сказке

1 приключение. Илья поехал за гостинцом жене да и опростоволосился

2 приключение. Стал Илья и гол и не прав

3 приключение. И не ждешь да найдешь

4 приключение. Вот как надо порою жить в городе

5 приключение. Бери Илья, коль кобылка твоя

6 приключение. Илья да Мартын дух перевели, позавтракали

7 приключение. Лысый Мартын Илью удивил

8 приключение. Илья ворожеей сделался

9 приключение. Мартын с Ильей за ворожбу в дележ пошли

10 приключение. Староста, Потап Мироныч, знакомец Мартына лысого

11 приключение. Новые хитрости Мартына лысого

12 приключение. Лукавство Мартына и смышленая песня Лукерьина

13 приключение. Последняя просьба Ильи женатого

14 приключение. Что Илья принес в гостинец жене

IV. Сказка о крестьянине Якове, по прозванию простая голова