Иван Ваненко

Тысяча и одна минута. Том 3

Сказка из похождений слагается.

Казак Луганский

V. Сказка про батрака Грицка Гарбузка и про его похождения, всему свету на удивление

Врывайтеся столбы дубовые, стройся изба кленовая! входите, братцы-товарищи, садитесь по залавочью, вкруг стола, слушать сказку новую!.. А буду я рассказывать сказку дивную, волшебную, сказку нашего края Украинского. Каких у нас там чудес не водится! Спросите хоть у нашего побратима, пасшника, Паньки Рудаво, он вам поразскажет, как чорт прятал месяц в карман, а пьяный подьячий и видел всю эту проказию, да люди подумали, что ему сдуру мерещилось!

В самом деле, чего у нас нету там! И ведьмы Киевские, и русалки Днепровские, и кикиморы домовые и заморские. А наши казаки живут себе, да над ними потешаются!

Был у нас там, примером сказать, один старый казак, Данило. С виду что твой муромский медведь, бородища этакая!.. Как гаркнет «на коня!» так сосны дрожат. А какой был добрый, ласковый! Приди, бывало, к нему в хутор, рад запоить запеканкою, закусить бублика и не спрашивай, все чистым свиным салом подчивает. Не любил он смерть недругов Русской земли. Как, бывало, скажут на войну идти, хоть был он лет этак под семдесят, голова, что снег, белехонька, а откуда возмется ловкость и сила молодецкая! вскочит на коня прежде всех, да как приедет в поле чистое да пойдет брить головы Турецкия, так по шею с корнем и срезывает; а в мирное время смешит да морочит Божий народ; выйдет к шинку, раскроет грудь широкую, станет насупротив какого хочешь орудия и не только из ружья, а хоть из пушки бомбой стреляй, и то синего пятна не сделаешь! Был он Христианин православный, Государю служил, Богу веровал, без креста спать не ляжет, куска не съест. Ненавидел он еще, страх как, племя вражьего, сиречь, силу нечистую; за то, бывало, русалки и ведьмы и вся челядь ихняя от его хутора за версту бегивали. Поймает, бывало, чорта, да и запряжет в оглобли, рылом к саням; бьется, маится сердяга, ни назад податься ни вперед бежать; смотришь бывало: никого не видно, а сани елозиют взад и вперед; православные так и покатываются со смеху. За то уж как чорт-то вырвется, так закажет правнукам и праправнукам в казацкую хутку заглядывать. Вот каковы наши молодцы удалые! Так что тут дивовать на племя французское, что если бывало закричат: казакг! то целый полк и бежит назад.

Про такого-то казака хочу я рассказывать вам, братцы-товарищи, и вам, мои читатели и миленькие читательницы; буде вы в мою книжку заглянете, так прошу вас не прогневаться, если иное слово не так скажется: ведь речи пересказаные, что снопы перевязаные, цеп схвати да и молоти, а нечего их рыть-перкапывать – из старых тряпьев не нашьешь обнов.

Похождение первое

Был Грицко Гарбузок славный, ловкий парубок. Оставил ему батько много казны и добра полного, да как нажил Грицко по его смерти свою волю, то и зачал поживать по казачьему: что у него было, в шесть месяцев все как водой снесло. Пришло Грицку, хоть не хочется, в службу идти. В те поры была в нашем краю шляхта поганая; пошел Грицко к зажиточному шляхтичу наниматься в батраки. Видит шляхтич, что Грицко парень взрослый, здоровый; смекает: отслужит-де он мне один за троих; нанимает Грицка нашего; берет Грицко не много не мало, на каждый месяц, на наши деньги по пяти алтын; только делает уговор с шляхтичем, чтоб ему Грицке жить, хорошо служить, куда пошлют, идти не отказываться; а ему шляхте не пятиться; не ссылать Грицка безо всякой вины; а если, или он Грицко не захочет жить, или он шляхта не захочет его держать, то первому не платить зажитого жалованья, а другому дать своему хозяину хорошую тукманку за неустой, да и раскланяться. Уговор в те поры лучше денег был. Согласился шляхтич оставить Грицка; думает себе: послужит он мне, поработает да и уйдет безо всего, а если надоест мне слишком, сгоню его; что за беда получить тукманку, с этого рог не выростет, а шишка вскочит, так и опять пройдет.

Вот стал Грицко жить у шляхтича; делает все, ворочает один за десятерых, и туда поди Грицко и сюда вернись; да, кой чорт, думает он, я ведь тебе, шляхта поганая, не лыко достался помыкать так мною! Начал Грицко наш над шляхтичем подтрунивать; что прикажут ему, а он будто не дослышит, не доразумеет, да и сделает по своему, так, что уж стал надоедать своему шляхтичу. Одиножды сидит шляхтич под окном и видит, на огород его любимый бык вбежал, разыгрался там, распрыгался, портив все да коверкает, топчет ногами, разрывает рогами, да так ревет, что страшно и подступиться. «Гей, Грицко!» закричал шляхтич, «добегай, там в огороде бык зашел, уйми его.» – От за раз! – отвечал Грицко; вошел в огород; увидал его бык, затряс головою, поднял хвоста., уставил рога и пустился прямо на Грицка бодать; только он добежал до него, как тот стукнул его кулаком между рог, взревела, бык упал на землю, да уж с той поры и не вставала, никогда. Така, у шляхтича сердце и оборвалось. «Ах пане мий Боже! вот казацкий кулак каков! да этак он один щелчок даст, так целый век сиднем просидишь!» Испугался наш шляхта; жалко ему быка, да страшно и кулака; думает, как бы от Грицка отделаться; пересказала, все панне своей; та говорит: посмотрим, постараемся его как нибудь с рук спихнуть. Еще один раз сидит шляхта с своею панною да разговаривает; распелся их петух под окном, голосит, не дает слова выговорить. «Грицко!» закричала панна. «Поди махни на петуха, что бы он петь перестал!» Пошел Грицко, да и отмахнул петуху голову ножем; как стали его бранить и спрашивать, на что он это сделал, он отвечал одно: «не разумию, що панна кажете: по нашему махнути, так по горлу махнуть!» Вот так-то потешался Грицко над своими панами. Что с ним делать, думает шляхтичь, ломает голову, так и сяк мерекает, как бы сбыть батрака, не получив кулака на свою долю.

Похождение второе

Услыхал пан, раз, что завелись гайдамаки в лесу, не далеко от него, и нет от них ни проезда конному, ни прохода пешему; губят всех на повал, да и все тут. Говорит шляхтичь Грицке нашему: «сослужи, Грицко, службу, выживи гайдамаков из лесу; прибавлю тебе двойное жалованье.» – Гаразд, – молвил тот; – почему не сделать этого. – Пошел Грицко в лес; идет себе, с ноги на ногу переваливается, потягивает люльку, сиречь трубку свою, да постукивает дубинкою по деревьям; в лесу раздается, словно во Сто топоров рубят. Напались на него два гайдамака; ну приставать. «Чего ты, ледащий, расшумелся? хиба не хочешь до пана черта идти?»

– Ни, – отвечал Грицко, – а до вашего пана атамана.

«Ну, чего треба? я атаман,» обозвался один гайдамак.

– А то мини треба, чтоб вы з сего лиса за раз геть!

«Эге! погадаем ще! видкиль такий?»

– А от який, – сказал Грицко; – давайте лишен, хош вы, господа атаман, хош вы господа гайдамак, потягнемся: як вы мене забьете, тогды я вже не буду бильшь до вас гадовати, а як я кого смогу, то вам в сего лису треба втикать!

«От-не славный,» отвечал атаман; «от мое слово атаманское, що як ты зо мною сладишь, то мы ни тилко с сего лиса, а гаразд дальше видем!»

Вышел атаман против Грицка, да хотел схватить его поперег, да ударить о землю, как он это со многими делывал, ан нет: видно Вавил не на того наскочил. Наш Грицко, что врытый пень, не пошатнуть, ни к верху поднять; а как ухватил он атамана поперег, да повернул его кругом раз пять, да отбросил от себя на несколько саженей, так у того в глазах и замитусилось. Полежал тот на траве, отдохнул, вскочил и кинулся обнимать Грицка. Такая уж кровь украинская о любят подраться, лишь бы после мировая была. Зарекся, закаялся атаман, и дал верное слово, дня не быть в этом лесу с своими гайдамаками.

Пришел Грицко весел к своему шляхтичу и донес ему, что гайдамаков в этой стороне более не будет. Не поверил шляхта, стал засылать, раскрашивать, и точно: прошло два месяца, никто ни одного гайдамака в глаза не видал, хоть прежде они, бывало, что грибы в лесу, так и лезли в глаза всякому.

«Нет,» думает шляхтичь, «видно его не возмешь силою. Как тут быть?» Узнал он от своих крестьян, будто на его земле, в пруде, за болотом черти водятся; страх как обрадовался. «Пошлю, думает, Грицка туда; коли люди с ним не совладали, то черти авось справятся.» Призывает Грицка. «Хорошу, говорит, ты мне службу сослужил, одолжил меня несказанно; вот тебе за то награждение, даю вперед за месяц, который придет, а за те, которые отжил, после сочтемся! Сделай ты мне еще небольшое дельце: есть, знаешь, у меня болото, а за тем болотом пруд большой; завелась там сила нечистая; ни подушных, ни поземельных не платит, а с места долой не сходит; я бы эту землю честным людям в наем отдал, а теперь ее у меня даром отняли; помоги мне в этом, как можешь; я тебя награжу больше теперяшнего.»

– Надуваешь ты меня, шляхта поганая, – думает Грицко;– чертей не то, что раков ловить! а делать нечего, соглашается, берет батог да люльку свою и идет куда велено.

Похождение третье

Приходит Грицко к пруду, сел на берег, снял с себя веревку, которою был подпоясан и давай концы ее вместе сплетать, а сам потягивает из люльки тютюн, да мурлыкает с горя песенку свою любимую удалую:

Ходыв Гарбуз по городу,

Пытаючи свого роду:

Ой чи жины, чи здоровы?

Вси родычи Гарбузовы?

Ходыв Грицко по вулице,

Пытается дивуетца:

Ой чи вышли чи у хаты,

Вси хорошие дивчаты.

Ой чу к парубик,

Излиз на дубик,

Нарвав ягодок,

Назвав дивчаток:

– Ой, чуки, чуки, чуки,

Вы дивчата билоруки, –

Черны брови, кары очи,

Що як зырочки у ночи!

Ой чи хочете хадыти.

Грицка Гарбузка любыти,

Бо вин парубик хороший,

Бо вин маеи нсоби гроши!

«Чом, чом, боса ходишь,

На чеботы не заробишь?»

– Стану Грицынька любляти,

На чеботы заробляти!

«Что ты тут распелся!» закричал черт, выскочивший из пруда.

– А якое тоби дело? отвечал Грицко.

«А такое дело, что это мой пруд; пошел прочь отсюда, а не то я тебя утоплю!»

– А от тоби втоплю, сказал Грицко; сотворил молитву, да как вытянул его батогом, черта как не бывало. Нырнул он в пруд к своему водяному дедушке и рассказывает: «пришел, дескать, какой-то повеса к нашему пруду, кричит во всю голову, я было его испугать-унять, высунулся из пруда, закричал на него, куда тебе, он и глазом не моргнул.»

– А зачем он пришел? спрашивает водяной дедушка.

«Кто его знает!»

– Поди, узнай от него поучтивее; может быть, он хочет сказать нам что нибудь дельное!

«Нет, воля твоя, дедушка, отвечал черт,» он мне батогом сбоим такой раз отмерил, что еще и теперь по спине мурашки бегают.»

– Велик ты вырос, молвил черту водяной дед, а дурак дураком. Разве с людьми нашему брату надо грубо обходиться? Этак век ничего не сделаешь! позови ко мне моего внука любезного!

Кинулся черт ко дну пруда, схватил, лежавший там соляной куль, в котором, десять лет тому назад, гайдамаки жида утопили, тряхнул его; оттуда выскочил чертенок, ростом в полтора аршина и два вершка; он было там пришел отдохнуть. «Чего тебе Хочется, что ты меня тревожишь?» закричал он.

– Пошел скорее к дедушке; он тебя спрашивает! Мигом тот процарапал себе глаза лапами, утер нос хвостом, обсмыгнул об кулек тину с рог и нырнул в самый омут.

«Что прикажете, водяной дедушка?» спросил он дискантом.

– Поди, милый внук мой, на берегу нашего пруда сидит человек; спроси, узнай чего ему от нас хочется? Сам бы пошел, глухота да слепота меня одолела, давно уже не могу толком разобрать, что люди говорят или делают, но ты смышлен не меньше моего, уму-разуму тебя неучить стать; поди поскорей. Тряхнул бесенок рогами, кивнул хвостом и в минуту очутился на береге.

Грицко, занятый работою, и не видал, как он из пруда выскочил. Сделал чертенок вперед три шага, отставил правую лапу, хлопнул хвостом но земле и отвесил Грицку низкой поклон; увидев это Грицко помор со смеху; смотри, думает, какой вежливый, хоть бы нашему пану шляхте такому быть!

– Що треба? спрашивает он у чертенка.

«Я пришел от моего дедушки узнать, зачем вы изволили к нам пожаловать?»

– А за тем, говорит Грицко, чтобы вы или отсюда убралися, или бы платили моему пану поземельные.

«Пана твоего мы не знаем, и поземельные ему платить не станем.» отлезал чертенок. «Тому тысяча лет, как наш Водяной родной дедушка этим прудом завладел, так стало быть твоему пану до него дела нет.

– Дело не до него, а до пруда его, прибавил Грицко; а коли вы мне денег не заплатите, так я вас всех отсюда повытаскаю.

«А чем повытаскаешь? Наш пруд бездонный.»

– Да этою веревкою; посмотри-ка, и она бесконечная.

Взял чертенок веревку, вертит ее со всех сторон. «Поди ты, какое дело: в самом деле, ни конца ни начала нет.»

«Хорошо,» говорит он Грицку, «пойду доложу дедушке.»

Юркнул чертенок опять на дно, явился перед дедом своим, что хорошего? тот распрашивает.

«Да что, дедушка, человек этот куда мудрен: принес он веревку бесконечную и хочет нас ею, из бездонного омута, всех повытаскать, если мы не заплатим его пану пошлины за все время, которое здесь прожили.»

– Гм! молвил дед, дело-то не так хорошо! Сказать мимоходом, водяной дедушка страх как любил копить денежку, хоть было у него вдоволь всего: и жаб, и змеи, и пиявок, и всякой водяной гадины девать некуды; жаб он продавал иностранцам на соусы, змей в кабинеты естественно-физически-натуральные и нашим штукарям, которые их сюда возят за деньги показывать; пиявок фершелам да аптекарям. Сбыт был велик, стало у деда лежало денег с три-пропасти, а все и не много отдать было очень жаль. Что делать, видно и у чертей много людских слабостей!

– Поди, говорит он чертенку, как нибудь там с ним разделайся, вот тебе моя палка железная в тридцать пуд, кто ее из вас выше вскинет, тот от другого и будет вправе требовать чего ему хочется, только смотри же не затеряй!

Схватил чертенок палку, очутился перед Грицком, объясняет чего требует водяной дедушка.

Похождение четвертое

– Хорошо, говорит Грицко, пожалуй спытаем; кидай вперед!

Кинул чертенок палку тридцати пудовую, легче, чем бы мы шапку бобровую, точно галка к верху взлетела.

«Кидай же ты теперь, дядюшка», сказал он Грицке оскаляяся.

– Зараз, зараз, отвечал тот; взял ее в руки; фу ты шельмовская! Был силен Грицко, а насилу на калено приподнял; вертит ее, да к верху посматривает.

«Что же ты, дядюшка, не кидаешь?»

– А вот погоди, дай этому облачку подойти, за него и заброшу как раз.

Струсил чертенок. «Ай! что ты это выдумал? Да я после с дедушкой и не разделаюся!» Схватил палку в руки, да и в пруд скорей. «Ну, совсем беда, дедушка: он чуть чуть твою палку не зашвырнул за облако; хорошо, что я спохватиться успел. Что теперь делать?»

– Поди, вот еще одно условие: кто из вас перебежит кого!

Явился чертенок к Грицку. «Давай, дядюшка, станем рядом, пустимся; кто из нас кого обгонит, тот пусть с другим что хочет и делает!»

Похождение пятое

– Ах, ты водяной гад, сказал Грицко, да мой братишка маленькой, без году семи недель, который еще в люльке и теперь качается, да еще бедненькой от природы кос, и тот тебя загоняет так, что умаешься, а никак не сравняешься.

«Покажи мне его, дядюшка,» молвил чертенок.

Подвел его Грицко к заячьей норе, да как гаркнул: беги! Вскочил заяц, заложил уши, пустился с перепугу по пням, по кустам, чертенок за ним. «Дядюшка, дядюшка! погоди, дай рядком стать!» Куда тебе! нашего зайца и след простыл.

Бурк чертенок в воду. «Плохо дело, дедушка; бегался я по твоему приказанию, и, кажись, я куда востер, а не только его, а самого меньшего из его братьев, которому только еще без году семь недель, и того никак не мог перебежать.»

– Ну, говорит дед, поди, попытай еще: кто из вас поборит кого.

Пришел чертенок, «давай,» говорит, дядюшка, поборимся; уж если и в етом ты осилишь, тогда воля твоя над нами бедными.

Похождение шестое

– Ах ты постреленок этакой! отвечал Грицко; смешно мне смотреть на тебя. Где тебе со мною справиться! Да высылай всех ваших больших и малых чертей, хоть порознь, хоть поодиначке, хоть каждого особенно, похватаю я их всех за хвост, да стукну о землю, так тут и растянутся; а тебе, этакому карапузику, не справиться с моим дедушкой, которому еще с год назад было сто семдесят лет, ни одного зуба во рту нет, да и борода-то от старости обвалилась, так и тот тебя поперег перегнет.

«А ну, дядюшка, поведи меня к нему. Как, думает чертенок, с старым не справиться! Знал Грицко берлогу медвежью, повел он туда чертенка. «Войди, говорит, да покличь его!»

Только тот подошел, начал кричать, выходит медведь, встал на задния лапы, ухватил чертенка и ну ломать.

«Погоди, погоди, дедушка, дай ухватиться получше!» Медведь не слушает, коверкает, да и только, пригнул рогами к хвосту почти. Завизжал бесенок: «дедушка пусти, голубчик пусти, не буду более с тобою барахтаться.» Медведь и знать ничего не хочет. Грицко стоит вдали, покатывается со смеху. Вырвался чертенок, да в пруд катком.

«Ну, дедушка, воля твоя, не буду более с ним тягаться; так меня отделал его старый дед! Я думал, что он мне все кости повыломает; хорошо, что я еще с ним самим не схватился!»

– Испытай, друг, последнее, говорит водяной дедушка; поди, попробуй: кто из вас громче свиснет: когда ты сидел в соловье разбойнике, то сшибал свистом прохожих с ног, где, кажется, ему в этом против тебя устоять.

«Ох! водяной дедушка, едвали и в этом одолеть мне его! Ну, да пойду, попробую, от этого хуже ничего не будет.

Похождение седьмое

Пришел к Грицку чертенок, бьет челом, говорит: «ну, дядюшка, теперь в последний раз!..»

– Да долголи будут эти разы последние! закричал Грицко с досадою. Что я, олух что ли вам достался какой?

«Вот тебе, дядюшка, вся сила нечистая порукою, в последний раз,» отвечал чертенок, испугавшись;» больше не станем тревожить тебя.»

– Ну чтожь вы хотите?

«Давай, дядюшка, попробуем, кто из нас шибче свистнет.»

– Эка что еще выдумал! Пожалуй, давай; ну, свисти вперед.

Надулся чертенок, натужился, как свиснул, так листья с дерев и посыпались.

– Шибко свистишь, сказал Грицко, теперь моя очередь; только смотри стерпишь ли; сядь лучше вот здесь, да зажмурься, а не то ты моего свиста не вынесешь.

Усадил он чертенка на бугорке возле пруда, велел ему зажмуриться, а сам зашел сзади пруда да как звизнул его батогом по уху, так тот и скатился в воду кубарем.

«Отдавай скорей деньги, дедушка, не то беда будет нам. Ах мои батюшки, да какой он прездоровенный!.. Свиснул я, листья c дерсьев посыпались, а ен сще пожалел меня, велел зажмуриться, да как свисну я сам, света не взвидел я, вот ровно кто меня изо всей мочи стукнул но уху; не помню, как и скатился сюда.

– Надо бы еще чем нибудь его попытать, сказал дедушка.

«Нет ни за что! Посылай другого; он и за этот раз взбеленился так, что куда тебе.

– Ну видно делать нечего; поди спроси, многоли он хочет за пруд выкупу?

Похождение восьмое

Явился к Грицку чертенок, стал перед ним смирней прежнего.». Иного ли вам, дядюшка, угодно с нас?» спрашивает он.

– Да мне многого не надобно; вот, коли насыпите мою шляпу деньгами до верха, то и будет с меня.

«Очень хорошо-с; теперь прикажете?»

– Нет, теперь мне не треба, а приди ко мне на гумно, сегодня ночью, в двенадцать часов. Только, чур смотри, не обманывать!

Пошел Грицко домой; чертенок поклонился ему и обещался сделать все, как он приказывает, а сам думает себе: дурак ты не отесаной! Эк, из чего вился? шляпу денег добыть! Да мне бы, на твоем месте, целый воз подавай.

Пришедиш на гумно, выкопал Грицко большую яму, свел ее к верху узким отверстием, вышиб дно у своей шляпы, вставил ее туда и стал дожидаться чертенка.

Наступает полночь; видна по дороге пыль страшная; мелькают вдали хвост да рога; бежит чертенок к Грицке с деньгами. Приволок мешок, бух в шляпу, словно ничего небыло! «Что за диво?» думает чертенок; кажись, шляпенка не великонька, всыпал целый мешок в нее, а и на дне не видать!

– Что это? закричал Грицко, только-то?

«Я думал, что будет, дядюшка, а к» ль мало, не достало, еще принесу.»

Сбегал чертенок и другой раз, приволок мешок больше прежнего. Тряхнул его в шляпу, опять все провалилось. Диву дался чертенок. «Что это за хитрец,» думает он. «Шляпа у него чуть не с дедушкин сундук!»

Зачал Грицко бранить чертенка, что он мало носит; побежал тот за третьим мешком, высыпал, опять ничего нет; принес и четвертый мешок, все ничего не видать. «Довольно, дядюшка, отпусти, не дает больше Водяной дедушка; он поди-ко как осерчал на меня, хочет, если еще приду за деньгами, прикатать меня своею палкою.»

– Вот я-те дам, разбойнику, довольно! зашумел Грицко, хотел насыпать полную, так насыпь мне, не то я вас и с дедушкой вот этим батогом отпочиваю!

Делать нечего; прибежал чертенок к своему дедушке, зачал просить, кланяться, чтоб еще из сундука его один мешок денег нагресть.

Злится Водяной дед, ворчит-ругается, хочет своему любезному внуку палкой все бока отмять, а что делать, страшно и ему батога Грыцкина. «Ноди, «говорит, «разбойник, только смотри, последний мешок; больше не дам ни денежки, пусть он тебя батогом хоть измолотит всего.»

Выпросив позволение, чертенок поднялся на хитрости: не пошел искать большего мешка, а отрезал карман у пьяного подьячего, да как начал в него накладывать, чуть все деньги Водяного дедушки из сундука не повытыскал. Да как притащил его к Грицку, тряхнул в шляпу, так зараз и насыпал до верху. Л пьяный подьячий встал, да и не догадался порядком оглядеться, и с тех пор думает-не придумает, что с ним сталося. Кажись и много берет, и все в один карман кладет, а ничего не впрок, провалится-как-провалится!..

Грицко наш закопал яму, взял только из неё пригоршни грошей, да и отнес к своему Шляхтичу. Вот, говорит, черти прислали поземельные; только и могли наорать, а больше не спрашивай!

«Экой ты живущий, думает ИИИляхтичь, я думал, только мы его и видели, а он, поди-ко ты, еще с чертей гроши содрал!» Перестал Шляхтич больше Грицка на досаду наводить; случится работа какая, другого пошлет, а Грицко хочет идет, а хочет лежит-себе, да нежится. А, думает Грицко, покаялся шляхта поганая; я тебя научу знать, безмозглый поляк, что у всякого хохла золотой чуб, а уму-разуму и цены нет!

Похождение девятое

Прошел слух, что где-то за морем, в чужой земле, у одного пана владетельного есть дочь красавица; много сваталось за нее царей и царевичей, да то беда: повадилася к этой Панне красавице ходить по ночам сила нечистая, так ни одному жениху житья нет: перепятнает так, что смотреть страшно: кому ухо отхватит, кому нос оторвет: иной, бедняжка, встанет без руки, без ноги, и уж разве какой явится счастливой-догадливой, что спохватится, да за добра-ума тягу задаст. И объявил Пан тот всему народу и своему и чужеземному: кто, дескать, отвадит от дочери силу нечистую, за того и отдам ее. А дочь его Панна прекрасная, была что лебедь бела, щечки или ротик пунцовый, что твой алый мак махровый, а осаниста, величава, как заморская птица пава; глазком ли поведет, так душа и замрет, пройдется ли по двору широкому, так сердце и заходит ходенем!

Вот узнал это Грицко наш; «пойду-ко я,» говорит, «поженихаюся, попытать-не устать, а за спрос не откусят нос; потерять нечего, а может на нашу долю и достанется; а бы люди не помешали, а с чертями как не справиться.»

Попросился он у своего Пана. Шляхтичь радехонек, только бы он ушел, еще денег на дорогу дал. Пошел наш Грицко попытать счастья казацкого; взял с собою батог да свою люльку всегдашнюю спутницу, положил три цыбули в карман и отправился путем дорогою.

Проходит он всю почти землю Украинскую; попадается ему ведьма Киевская. «Куда бредешь, добрый молодец?» Туда, отвечал Грицко, где тебя, старая корга, не спрашивают. Разбесилась-разобиделася злая ведьма на грубый ответ, ударилась оземь, сделалась свиньей, ну метаться на Грицка; теребит его за кожух, и на-поди. Погодижь ты, проклятая, говорит он, я тебе дам добрым людям надоедать! Изловчился, ухватил свинью за хвост, и ну ее батогом потчивать; лежит, проклятая, не шелохнется, словно стучат не по не, а по дереву; смекнул Грицко, положил ее против солнышка да и зачал не по ней, а по тени бить. Завизжала ведьма, взмолилася.

«Отпусти, родной, не буду более мешать тебе; или своею дорогою!

– Брешь, канальская, отвечал Грицко, должна ты мне рассказать за это, как мне чорта от Панны будет прочь отогнать?

«Ах, добрый молодец!» ведьма завопила; «ведь чорт-то мне тот племянник родной!»

– Ну тем лучше, старая ведьма; говоря, чего он не любит?

«Накорми-напои его сладким,» молвила ведьма; он тебе и так Панну отдаст.»

– Брешь ты, корга?

«Точно, батюшка, правда истинная; отпусти только, еще скажу.»

Выпустил Грицко хвост из рук, перекинулась свинья сорокою, взлетела на дерево, и ну Грицка ругать и позорить оттудова. Ладно, говорит Грицко, попадешься, старая корга, в другой раз, я тебя не так отделаю.

Похождение десятое

Обходит Грицко наш море широкое, приходит в темный-дремучий лес и выходит на поляну ровную-зеленую; завидел вдали палаты владетельного Пана Медовича, осмотрелся, оправился, взбил свои чуб, подвинул шапку на ухо и вошел гоголем на широкой двор; увидала его в окно молодая Панна, дочь Медовича; пришла ей по нраву поступь его казацкая-молодецкая; высылает она своего пажа любимого, спросить-узнать: чего нужно доброму молодцу? Пришел я», отвечает Грицко: «до Пана Медовича, помочь его горю великому, выжить из палат его силу нечистую, освободить Панну прекрасную от наговоров и нареканий злых людей! Доложили пану Медовичу; выходит он из палат своих, встречает Грицка на красном крыльце, просит его хлеба-соли откушать; сажает его в передний угол, заставляет свою дочь Панну прекрасную его подчивать, сам говорит ему речи сладкия, раскрашивает его: какой земли житель он, чьего рода и племени; как но имени и отечеству. Грицко отвечает Медовичу: «в нашей земле, дескать, обычай такой: не поевши, ничего не рассказывать.» Были в это время три гостя у пана Медовича, женихи Панны прекрасной, все царевичи; один назывался Гай, королевичь Аглицкой, другой Але, царевичь французской, а третий Башлык, сын Турецкого паши Сточубушного. Стал их всех за столом пан Медовачь подчивать; Гай королевичь размял себе с Чухонским маслом кортофеленку, царевичь Але полкотлетки съел, а Башлык, сын паши Сточубушного, проглотил три ложки пшена сарачинского с сахаром, и говорят, что сыты все так, что ничего больше в душу нейдет. Наш Грицко намял себе хлеба, вынул три цыбульки, накрошил их туда же, облил все квасом, скушал на здоровье, да спрашивает у Медовича, нет ли у них борщу Украинского; но как этого кушанья на той стороне не важивалось, то подали ему гуся жареного, чтоб он отрезал себе крылышко; видит Грицко, все едят по маковому зернушку, отрезал крылышко, да и отложил его для всей компании, а остальное потрудился сам съесть. Француз, Англичанин да сын паши Сточубушного дивятся-не надивуются на Грицка. Вот, думают ему гусь брюхо проест, да вон вылезет. Ничего не бывало; Грицко все кушает, что еще на стол подадут. Зачал пан Медовичь гостям вина подносить. Башлык отродясь не пьет, боится; Магомет и в рай не пустит; королевич Гай говорит: мне лучше пива давай, а царевичь Але запросил такого вина, что нельзя и выговорить, того гляди язык свихнешь. Грицко говорит в свою очередь: не люблю я смерть вина заморского, а нет ли у вас простого-запорожского? У пана Медовича был припасен боченок и в двадцать лет только однажды потребовался. Велел он его откупорить, стал Грицку в рюмку наливать. Не но сердцу это казацкому: ему подай то, в чем принесли; принесли, поставили Грицку ендову на стол. Взял он ее за ушки, да и вытянул до суха. Небось, прямой казак, на свое брюхо хулы не положит.

Встали из за стола дубового, стали Грицка раскрашивать: кто он такой и откудова путь держит? Отвечает он пану Медовичу: «родом я Запорожец-казак, из земли Украинской, именем Грицко Гарбузок. «Слыхал я об вашей земле, сказал пан Медовичь: и буде ты мне сослужишь службу, за которой пришел, то я не только сам уверюся, но и прикажу объявить и рассказывать, что в вашей стороне такой народ, что нигде лучше и не имеется! Поблагодарил Грицко пана за отзыв ласковой; а что касается до главного, сказал: «погадаем, може справимся.» Такая уж натура казацкая: никогда не похвалится вперед, хоть и наверное знает, что сделает. «Эге!» думают королевич Гай, царевич Але, да Башлык сын паши Сточубушного; «с виду-то ты молодец, а видно не знаешь, как с делом управиться.»

Похождение одиннадцатое

Скрылось за горы красное солнышко, налегает серый вечер на сыру землю, а там катит и ночь черная; казацкому солнцу – ясному месяцу, видно не угодно было в тот раз на небо выкатываться, а густые тучи кудрявые так застлали ясные звездочки, что страшно и на двор показаться. Вот кланяется пан Медовичь гостям-женихам своей милой дочери, и ведет к ним такую речь: «соколы мои ясные, молодцы прекрасные! наступает для вас тот урочный час, в которой требуется показать вам свою силу и сметливость молодецкую! Кому будет в угоду из вас идти в эту ночь, стеречь мою дочь Панну прекрасную, вашу невесту нареченную?» Посмотрели молодцы друг другу в очи ясные, взглянули на погоду ненастную, на ночь и тучи черные, пробежала дрожь по их телу белому. Башлык, сын паши Сточубушного, говорит, что у него живот болит, должно быть скушал что-нибудь лишнее; королевичь Гай отвечает, что у него голова кружится, видно слишком много перепил; а царевич Але жалуется, что сидел правым плечем подле самого окна, так ему ветром надуло болезнь какую-то мудреную, кажется, он назвал ее ревертизом. А как Грицко наш скушал себе сколько надобно, выпил сколько душа приняла, и хоть бока-то ему немножко и пораздуло, а в плечо не надуло, то и пришло ему в эту ночь Панну стеречь.

Просит Грицко Медовича, что бы он приказал отпустить ему, чего он на ночь потребует, и идет стеречь Панну прекрасную.

Отворяют ему комнату перед спальней дочери пана Медовича, ставят крытую скамью широкую, перед нею стол большой, а на нем ендову вина зеленого и спрашивают: что он еще прикажет принесть? «Принесите мне,» говорит Грицко; «миску дегтю, да миску патоки, да по такой же миске грецких орехов, да чугунных пуль.» Приносят ему, что он требует. Садится Грицко на скамью приставив ее к дверям спальни Панниной, придвигает к себе стол, ставит на него четыре миски с принесенным снадобьем, закуривает свою люльку с тютюном и думает так сам про себя: «А что, кабы можно было посмотреть теперь на спящую Панночку, как она теперь закрыла очи ясные, зажала губки малиновые, разметала руки белые по пуху лебяжьему! как во сне грудь её полная подымается, разыгрывается румянец на нежных щеках и дрожать на них две чудные ямочки, и как она сонная вздыхает и улыбается… Закипела в Грицке кровь казацкая-молодецкая; хоть и видно, что он с места не ворошится, а мыслями весь подле Панны прекрасной. Так-то думая и раздумывая, не чует Грицко, как часы бегут.

Но вот… ударило полночь, отозвалось в лесу с перекликами; ухнул филин, сова мяукнула, зашныряла по двору мышь летучая, закатилась за тучу звезда последняя… Не ветер гудет, не мятелица, а слышан топот по чисту полю; спадают сами запоры железные, растворяются двери дубовые, стучит и гремит по лестнице; размахнулись тихо двери к Грицке в комнату, высунул черт голову, услыхал запах табаку казацкого, как зачал чихать, чуть себе носа об дверной замок в кровь не растыкал.

«Что тебе нужно?» спросил Грицко.

Оправился черт, как только мог, подошел к Грицке, посмотрел на него; он такого с роду не видывал: случалось ему видать много удальцов, так почти всякой из них, как только он еще застучит по лестнице, не знает, куда кинуться, а как вступит за порог, так тот и лежит, как мертвый, как хочешь, так с ним и делайся; этот же совсем не на такую стать; сидит себе, потягивает люлечку, грызет орешки, или нет-нет, да попробует из миски патоки. – А что, добрый человек, спросил Грицка черт вежливо, нельзя ли как нибудь попродвинуться, пропустить меня в ту горницу?

«А зачем тебе туда?» сказал тот, не трогаясь с места.

– Да так, есть дельце маленькое!

«И, куда тебе спешить, почтеннейший,» отвечал Грицко, усмехался; «не угодно ли лучше сесть да поесть; садись-ко на чем стоишь, а хвостик-то свесь; вот мы с тобой и потолкуем и познакомимся.»

Видит рогатой бес, что Грицко его не хочет пустить, задумал взять ласкою. – Покорно благодарю, говорит, добрый человек за приглашение; почему не сделать честным людям компании!

Уселся черт на полу, зачал его Грицко подчинять. «Вот не угодно ли, говорит, медку полакомиться?» Даст ему хлебнуть деготьку, а сам лизнет патоки. Или орешков погрызть? Положит себе в рот грецкий орех, а ему сунет пульку чугунную. Морщится черт от меду казацкого; гложет орехи, инда зубы трещат, а не достанет ни одного ядрушка. Прискучило ему Грицкино подчиванье, стал он его задабривать словами ласковыми, зачал его расспрашивать.

– А что, добрый молодец, вы, я думаю, родом королевич или царевичь какой?

«Ма-буть, що так!» отвечали. Грицко.

– Из какого нибудь королевства славного? Это заметно по-вашему виду молодецкому.

«Як же-ж; я родом в Высокобритании.»

Черт хорошо знали, всю землю кругом, а про такое царство не слыхивал.

– Известна мне, говорить, Великая Британия, а про Высокобританию я что-то и не ведаю.

«Как незнать! это там, где высоко подбривают чубчики.»

– А, вот что! А далеко ли они отсюдова?

«Да пойдешь, близко думаешь, а придешь, скажешь дорога дальняя.»

– Так-с. В которую же это сторону?

«Коли вправо пойдешь, придешь с правой стороны, а пойдешь в левую сторону, слева и туда придешь.»

– Точно-с. А велико ли ваше царство?

«Так велико, что естьли на одном конце стог сена сожечь, на другом не увидишь и полымя.»

– Видите что-с! А много там жителей?

«Старых вполтора меньше чем молодых, а мущин и женщин поровну.»

– Да-с. Ну, а ваш город у моря что-ль? Велико ли оно и как называется?

«Называется оно море синее, широкое; а так велико, что человеку ни за что без лодки не переплыть.»

– Есть у вас тоже-с и реки большие?

«Реки, как бы сказать, такие, что если тысяча волов будут целую неделю пить из них, то и до половины не убавятся.»

– И воды есть целительные-с?

«С нашей воды еще никто не умирал, а иной с похмелья только ею и отпивается.»

– Так-с. И заводы имеются у вас различные?

«Да, есть такие, что хоть бы тебя, примером сказать, в лес или степь завести, будешь неделю плутать, на дорогу не нападешь, если кто не выведет.»

Черт мудрен! Он весь этот разговор себе записывал, а после и издал на французском языке описание Малороссии. Оно было введено во Франции во многих учебных заведениях, а после и на Российский язык переведено, да хорошо, что осталось оригиналом у переводчика.

Потолковавши этак, черт зачал опять проситься у Грицка к Панне прекрасной пройти. Грицко думает: погоди, подожди еще с Московский час. Сам начинает его опять заговаривать; но черту не терпится, юлит он перед Троцком, просит пустить его, знает разбойник, что скоро петухи заноют.

«Послушай,» говорит ему наконец Грицко, «мне тебя отсюда нельзя пропустить, потому что я дал слово целую ночь эту дверь стеречь; но так, как ты мне по нраву пришел: малой ты эдакой умной, вежливой, то я покажу тебе другую дорогу; там себе пожалуй пройди: мне не будет укора и тебе хорошо. Подниму я в этом полу доску для тебя, а ты из подпола и в другую горницу пройдешь; вашему брату не привыкать стать по подполью лазить.»

Черт радехонек. Сделай одолжение, Государь милостивой; всотеро тебя сам одолжу.

Поднял тот половицу; припал черт, просунул голову: хорош ли ход посмотреть, наступил Грицко на доску, ущемил чорту голову и ну его батогом лупить, приговаривать: «от тоби раз за мини, от за панну раз, от се тоби, от за тетку твою ведму лупоглазую, от ще, а от ще!..»

Кряхтел прежде чорт, оттерпливался, но и ему не в моготу пришло. Зачал он Грицка упрашивать:

– Добрый человек! Что я тебе сделал? За что ты напал на меня?

«Не будешь ли к Панне ходить, не будешь ли людей пугать!» приговаривал Грицко, а сам так трудится батогом, инда лоб вспотел.

– Не буду, не буду. Вот тебе сам наш Сатана порукою не буду!

«Врешь, разбойник, твоя тетка ведьма лупоглазая обманула меня, а тебя я до тех пор не выпущу, пока не поклянешься ходить в дом сюда!» И зачал сильнее стегать.

– Чтобы мне ни одного мужа с женой не смутить, чтобы мне ни на минуту из кипучей смолы не вылезать, если я хоть подумаю заглянуть сюда.

Пропел первый петух. Завопил черт не своим голосом: Ай, что ты со мной делаешь! Выпусти меня, что хочешь бери, только выпусти. Ай, беда моя, петух пропел: выпусти добрый человек, ай выпусти!

«Так не станешь больше к Панне ходить?»

– Ей, не стану вовеки вечные, только выпусти.

«Смотри же еще, чтобы здесь ни одного жениха Панны прекрасной не было; всех их отсюда выгони. Слышишь?»

– Слышу, слышу, только выпусти, не будет ни одного. Ай, выпусти поскорей!

Приподнял Грицко половицу, стегнул его еще раз на дорогу; юркнул чорт под пол и провалился сквозь землю. То-то ему чай достанется, что опоздал на сходбище!

А Грицко наш после работки растянулся на лавке, да и заснул богатырским сном.

Похождение двенадцатое

Подул ветерок утренний, запели птички малиновки; встал пан Медовичь и велел позвать к себе свою дочь Панну прекрасную. Явилася она к своему родителю. Что такая за красавица! В полдень она, что ясная луна, вечером она, что красное солнышко, утром что заря розовая.

– Дочь моя милая, ненаглядная! Каково ты ату ночь почивать изволила? Не видала ли ты сна страшного? Не пугала ли тебя злая сила нечистая?

Отвечала Панна прекрасная: «Родимой мой батюшка! Спала я покойно в эту ночь, не видала сна страшного, не пугала меня сила нечистая; а видела я веселый сон: будто ты меня родной батюшка выдаешь за гостя нашего, который стерег меня в эту ночь, и будто я смотрела не насмотрелася, любовалась не налюбовалась на нареченного жениха моего, на очи его ясные, на став его осанистый, на поступь его молодецкую!»

– Видно, сказал пан Медовичь своей дочери, правда эта вековечная, что утро мудренее вечера. О чем я вчера думал, то сегодня сделалось. Видно, жених тот тебе суженой. Вот увидим, что скажет нам другая ночь. Поди оденься теперь и выдь к женихам своим.

Обняла отца Панна прекрасная, поцеловала его и пошла в высокой терем, радехонька, что он сказал но ней.

Собралися женихи к пану Медовичу, угощает он их с Панной прекрасною и просит Грицка Гарбузка рассказать им, что и как в эту ночь ему приключилося.

«Да что,» говорит Грицко, «дело было страшное; не робок я, а и меня дрож проняла. Ударило двенадцать часов, поднялся вдруг ветер такой страшный, я думал дом своротит долой; вдруг навеяло в комнату до ста чертей, да какие все здоровенные, словно на подбор один к одному, учали они плясать, кувыркаться, потом к дверям приступать, лезут, ломятся, ка-бы не батог, мне бы с ними не справиться.

– Эге! подумали королевич Гай, да царевич Але, да сын Паши Сточубушного; нет, видно стара штука, что бы мы пошли стеречь твою Панну прекрасную; одна голова, сорвут с плеч, другая не выростит».

– Как же теперь быть? говорит Грицку пан Медовичь.

«Да надобно идти на другую ночь!» За тем не сказал Грицко правды, что у него был другой умысел.

Идет опять пир горой у пана Медовича; а в пиру, вестимо, не долог день.

Зарделось-застыдилось красное солнышко, что надобно ему опускаться в море синее, целоваться с волною зыбучею. Зарумянилась Панна прекрасная, что надо ей прощаться с Грицком Гарбузком; он так умильно смотрел ей в очи ясные, что хоть и ни одного не вымолвил слова, а она как по писанному, прочла всю его думушку тайную.

Скатилось солнышко с неба ясного, опустился туман на сыру землю: вышла Панна прекрасная с пира пышного, пала грусть на сердце Грицке Гарбузку; не хотелось ему расстаться с Панной прекрасною; не пуля, видно, не калена стрела не ранят так сердце молодецкое, как ранят его очи прекрасные.

Встает пан Медовичь с своего места, кланяется своим дорогим гостям и ведет к ним такую речь: «Соколы мои ясные, молодцы прекрасные, наступает для вас тот урочный час, в который требуется вам показать свою ловкость и сметливость молодецкую. Кто из вас хочет стеречь в эту ночь мою Панну прекрасную, вашу невесту нареченную?

Королевичь Гай морщится, Царевич Але корчится, у Башлыка сына паши Сточубушного живот подвело. Обозвался один Грицко Гарбузок.

«Давай пан Медовичь, я один пойду. Буде не совладаю с силой нечистою, любо мне будет положить живот свой за Панну прекрасную, невесту мою нареченную.

Похвалил его пан Медовичь за речь удалую, поклонился за любовь к Панне прекрасной, и в другой раз повторил при всех свое обещание: не только отдать свою дочь милую Панну прекрасную, но и дать ей в приданое много добра всякого, и ожерелье зерна бурмитского, и запястья золотые с камнями самоцветными, и табун лучших коней, и стадо овец, и стадо волов, и всего, что идет на потребу житейскую.

Думают королевичь Гай и царевич Але и Башлык, сын Паши сточубушного: хороша-мыл твоя Панна прекрасная, милы твои ожерелья зерна бурмитского и запястья золотые с камнями самоцветными, а еще того лучше, коли своя голова цела на плечах.

Похождение тринадцатое

раскланялся Грицко с паном Медовичем и пошел на прежнюю половину дожидаться силы нечистой; он знал, что чорт ему больше не покажется; не его он стеречь сбирался, нет, он знал также, что в эту дверь ход в комнату Панны прекрасной. Вот для чего остался он в эту ночь. О, видно и Грицко наш малой себе на уме!..

Позаснули все в доме пана Медовича.

Сунулся-было чорт по старой привычке на лестницу, да вспомнил про Грицкин батог и пустился прочь, сломя голову; забежал только по дороге к женихам Панны прекрасной, Гаю королевичу, Але царевичу, да Башлыку, сыну Паши Сточубушного, да так их с досады переделал, что стыдно было показаться на белый свет.

А что наш Грицко? Небось, скажете, сел да заснул по вчерашнему? Да, как бы не так; нет, видно и ему не до сна пришло!..

Кипит, бурлит, переливается кровь казацкая-молодецкая, ходит он по комнате, маится, сам точно на огне горит; подойдет к двери, посмотрит в замочную скважину, погладит свой темнорусый ус, покачает головою из стороны в сторону и опять пойдет ходить взад и вперед; кипит, бурлит, переливается кровь казацкая-молодецкая!..

Что же теперь делает Панночка? небось спит, скажете, сладким сном? Опять не угадали, люди добрые, какой уже тут сон красной девице, когда её сердце стучит громко, что молоток в кузнице, колыхается грудь белая, что волна на море.

Разделася Панна прекрасная, легла в постель пуховую; не спится ей, моей красавице; бродят у неё мысли, играют, что брага молодая, незаквашеная; так вот ей и мерещится, стоит Грицко у изголовья, да на нее поглядывает….. Стало ей как будто чего-то совестно; оборотила она к стене головку свою.

Горит на столе двурогий светец; то потускнет он, то блеснет ярком полымем, то задрожит на нем голубой огонь: и разные оттенки так по стене и рассыпаются; любуется ими Панна прекрасная; так, говорит, мелькает светится в очах моего жениха милого! И други.

Боюсь, испугаетесь, мои красавицы, закройте мою книжку покудова, дайте сердцу успокоиться; мне дух перевести! Если же хотите читать без устали, пропустите эту страничку: дело страшное; а буде вы упрямы, не послушливы, мои голубушки белые, делайте, что вам угодно, я низачто не ответчик: грех на вашей совести.

Вдруг…. пала на стену тень, не чудовища крылатого, не духа нечистого-рогатого, а тень доброго молодца, статного, высокого, перетянутого кушаком по стану гибкому.

Вскрикнула Панна прекрасная, оглянулася, стоит перед ней Грицко Гарбузок, на яву, не во сне и точно живой; стоит он, не шелохнется; хочет что-то сказать, губы двигаются, а рот не расскрывается; на силу-на-силу вымолвил.

Прости меня, Панна прекрасная! Я не думал обеспокоить-разбудить тебя; я думал, что ты почиваешь крепким сном, и пришел легонько полюбоваться на тебя, порадоваться, утешить свое сердце и уйти тихонько, как пришел. Смотрит Панна прекрасная, не верит, думает, ей все мерещится.

Не умел наш Грицко на одно колено становиться, говорить разные заморские эскузиции, а оба колени его подогнулися; упал он что сноп, перед постелью Панны прекрасной, схватил её руку белую, поднес к губам, ай, ай!.. Так вот, кажется, и хочет съесть, так губами и впивается, словно хочет всю кровь высосать! А сам говорит так жалостно, что у бедной Панночки чуть слезы не покапали.

«Али ты на меня рассердилася, Панна прекрасная, что не хочешь слова вымолвить, али я тебе не по нраву пришел?.. Не родиться-бы мне легче на белом свете, чем быть тебе не милу, заслужить твой гнев за свою провинность! Только лишь вели, сей час уйду и не покажусь тебе на глаза, пока не позволишь.»

То-то и дело, что Панночке этого не хотелось.

– Я, говорит она, не осердилась, а немного испугалась.

Обрадовался наш Грицко, что и сказать не льзя, её слову ласковому; хочет благодарить Панну прекрасную, а сам ни чего не выговорят, зажимает себе рот её рукою белою, да и все тут.

Уж давно на дворе белехонько; Панна не видала, на Грицка загляделась; а ему вестимо, где заметить: он все на коленях, задом к свету простоял, да только и видел, что Панну прекрасную. Но вот заголосили петухи поздние, вздрогнули Грицко и Панна прекрасная; видят, пора им расстаться.

– Прощай, жених мой милый, говорит она, ужо увидимся. Показала ему дверь, да как поцеловала его на дорогу своими устами сахарными!..

– Ах ты, мой Господи! Так Грицко точно паром и обдало, так в глазах у него все и перевернулось на силу двери нашел.

Похождение четырнадцатое.

Просыпается Пан Медовичь, велит позвать к себе дочь свою Панну прекрасную; приходит к нему девка Чернавка, служанка её верная, и докладывает пану Медовичу, что дочь его Панна прекрасная только что к утру успокоилась.

– А кто же мешал ей спать целую ночь? спрашивает он.

Отвечает девка Чернавка: «порядком я этого не ведаю, пан милостивый; спала я изволите видеть, в другой комнате, слышу вдруг: вскрикнула Панна прекрасная, и замолкла потом, точно нет её там, зачала разговаривать то своим, то чужим голосом; должно быть, ей что нибудь дурное привиделось! Нечего, пан милостивый, сробила я, добралась кой как до покоев дворецкого, да уж там и пробыла до свету.»

– Что бы это значило? говорит пап Медовичь; уж не была ли, прости Господи, у моей дочери опять сила нечистая! Пошел он в покой своей дочери. Спит она, моя голубушка, крепким сном, румянец играет на её щеках; не заметно, чтоб она видела что нибудь страшное. Прошел Нам Медовичь в комнату, где был оставлен на ночь Грицко Гарбузок; смотрит, храпит тот на скамье, как ни в чем не бывал.

Наступил день; давным давно дожидается Пан МеДовичь своей дочери и четверых женихов её, узнать и решить, чему и как должно кончиться.

Отворяются двери широкия по обе стороны; из одних выходит Грицко Гарбузок, из других Панна прекрасная; взглянули они друг на друга, потупились; вспыхнул румянец, пробежал по щекам. Распрашивает пан Медовичь: каково они ночь провели? Панночка говорит, что ни на яву, ни во сне ничего дурного не видала, а Грицко уверяет, что выжил силу нечистую на веки вечные из дома пана Медовича. Обнимает тот их радостно, складывает вместе руки и велит поцеловаться, как жениху с невестою; разумеется, они не стали отнекиваться.

Посылает потом пап Медовичь позвать и тех трех женихов своей дочери, чтобы объявить им, что он выбрал мужа по сердцу своей дочери, а зятя себе, по своему обычаю.

Пошел слуга по женихов, а тех давно и след простыл: уехали до свету. Как проснулся, видишь, королевичь Гай, смотрит у него все бакембарды повыщипаны; очнулся королевичь Але, глядит, у него носа вдвое прибыло, и стал он красен, что жареной рак и с синими оттенками: очувствовался Башлык, сын Паши сточубушилго, глядь, вскочила у него на лбу шишка с бараний рог. Стыдно показалось им явиться с такими обновами перед паном Медовичем и прекрасною Панною; собрались они еще до утренней зари, да и пустились поскорей во свояси, боясь, чтобы еще какого худа не было.

Похождение последнее

Услышав это, пан Медовичь посмеялся над ними, потешился, а сам честным пирком, да и за свадебку, и дал Грицке все, что обещал за своею дочерью, а Грицке хоть бы и ничего не брать; дороже всего была ему Панна прекрасная. Пожил он у своего тестя пана Медовича сколько ему хотелось; потом распростился с ним и поехал с своею любезною Панночкою на свою родину, откупил там у своего прежнего хозяина шляхтича его землю; а тот так испугался приезду Грицка, что был рад ее даром отдать.

Выстроил себе Грицко на гумне, где у него были деньги запрятаны, хоромы каменные и стал себе поживать с Панною прекрасною, да детей наживать.

Это бы еще не штука, а вот что мудрено.

Прежде никто Грицка и знать не хотел, и мот-то, вишь, он был, и такой сякой; а как приехал Грицко с молодой жинкой, да с деньгами; так столько к нему понаторкалось на новоселье народу всякого, что как не велика была его хутка казацкая, а такая в ней сделалась теснота, что хоть бы в великий день в церкви.

Видно, это у людей не выведется, что кто ходит с сумой, тот нам чужой, хоть будь родимый брат, а кто выстроил себе каменные палаты, тот нам родственник, хоть тем только, что сушили онучки на одном солнышке. Это я молвил к слову не в осуждение; тем и кончились Грицкины похождения.

VI. Сказка о солдате Яшке, красной рубашке синия ластовицы

Здравствуйте, братцы-товарищи, здравствуйте, мои соколы ясные! Давно я обещал вам сказку новую, да люди хитрые-книжные меня озадачили: сказали, что на земле ничего нового нет, да что, видишь, и в земле-то все старье напрятано!.. Не спорить с ними стать, да не перестать И рассказывать: ну, коли новой сказки про вас нетути, вот вам старая, подогретая; вы, родимые, не прогневаетесь, пусть не будет муки в закроме, лишь бы не переводился печеный хлеб.

расскажу я вам сказку старую-бывалую; про солдата Яшку красную рубашку-синие ластовицы; а вы прикиньтесь-притворитеся, будто ее в первой слышите, пусть смекает всякий сам, что не хитро и нам из старых заплат сшить новый халат.

Начну я сначала, где голова торчала; а вы смотрите, мигните где буде не так молвится; а не то, пожалуй, чужой навернется, и сказку-то перебьет, да и сам не расскажет, и придется нам кушать лишенку из постных яиц. Есть на свете разумники: в чужой азбуке но толкам читают, а в своей складов не разберут; в особенности если так переворотить:

Ба, Ва, Га, Да….

Так вот что в старых записях, в небылицах изукрашенных, про солдата Яшку читается:

Родился он, Яшка, солдатом – пришлось ему так и век свековать; а жил он, Яшка, на славу, по казацкому нраву. Солдату бывало, в те времена, три деньги в день, куда хочешь туда и день; он, бывало, запрячет но деньге в карман да к вечеру в каждом барыша и доискивается; а карманы его были оброчники верные, никогда платить не отказывались; набивал их Яшка всяким добром, и плохим и хорошим, так, что если не подойдет рука ничего в карман запрятать, так он хоть свою полу засунет: «на, говорит, хоть это, а то позабудешь пожалуй, что карманы не на то пришиты, чтоб их пустыми носить!»

– Ну, Яшка, плохая у тебя замашка! говорили товарищи, – попадешь ты с своими оброчниками в просак, узнаешь смак в березовой кашице: попробуешь и дубовых пирогов с жимолостным маслом!

Яшка, бывало, в ответ, вынет тавлинку узорчатую, со слюдой на красной бумаге да и попотчует из ней табаком советчика; тот станет нюхать, а он и спрашивает: «что, брат, хорош табак?»

– Знатной, березинской.

«А от чего ж у тебя такого нет?»

– Да купить неначто.

«То-то же и есть, скажет Яшка, будешь бояться березовой кашицы и прочего, так не будешь иметь березинского, а нам, под час, и рульной нипочем; держись, милый, пословицы: на то щука в море, что бы карась не дремал!»

Таким-то побытом и такими-то мерами нажил себе наш Яшка красную рубашку с синими ластовицами, по ней дано ему и прозвище.

Далее читается о его приключениях:

Придет куда полк, где Яшка числился, бедные солдатушки умаются; кто где привалился, там и спит; иному не хочется и сухаря сжевать, не тянется и кашицы перехватить; а Яшка словно встрепаный, ему не до сна, не до ужина, пошел шнырять по избам…

Попадется мужичек ему… «А, здорово земляк, брат Степан тебе кланяется; встрелись мы с ним на походе, такой сытой, Бог с ним; велел тебе про его здоровье свечу поставить.»

– Какой Степан? – спросит мужик.

«А разве его не Степаном зовут?… Ну, пропадай, забыл совсем, на походе память притопчется; как же его зовут-бишь?»

– Кого?

«Да брата твоего, что в военной службе?»

– У меня брата никогда не было.

«Так верно родня какой нибудь, коротко тебя знает.»

(Яшка в это время сидит уже на лавке, да к хлебу, что на столе стоит, придвигается).

– Разве уж не племянник ли? он года с четыре отдан в некруты.

«Верно племянник, а вишь как похож!.. тоже и борода рыжевата была, только теперь выбрита.»

(А сам уже ломает хлеб да закусывает).

Мужичек и рад растолковаться, раскрашивает и сам рассказывает. Яшка оплетает себе, а на словах так мелким бесом и рассыпается, обувшись в рот лезет. Если же мужичек добр через-чур, то он наровит и вина чарку-другую с него справить.

Правда, случалось, что не всякий расевал рот на его росказни, иной раз выпроваживали не честью из избы, если видели, что Яшка врет без милости; так он тогда наровит захватить что нибудь с собой на память: или шапку с лавки, или кушак со стены, а буде изловчится и кафтану спуску нет; если же в избе не тяга, да до ворот никто не доведет, так он осмотрит, нет ли на телеге лишнего колеса: «Будет, говорит, и трех для мужицкой телеги, я видал, что иногда и бояре только на двух ездят, да ведь не тише их!» Выкатит за околицу, сколотит обод да продаст кузнецу, а ступицу сволочет версты за три, что бы хоть подешевле продать, да не даром отдать.

Если застанут Яшку в такой проделке… – Стой, служивый, что ты это делаешь?.. (а он все таки с оси колесо тащит). – Что ты, говорят тебе, делаешь?

«Постой, скажет Яшка, дай посмотреть, что это такое?..»

– Что ж ты, аль не видишь, что колесо?

«И впрям колесо!.. эк я в немчурской-то земле насмотрелся, русского колеса не узнаю!.. Дело диковенное, поди ты, насилу разобрать могу!»

(Сам ходит кругом колеса, выпуча глаза, осматривает).

– Да что тебе, служивый, ай мерещится?.. Чай и у немчуры. такие ж колесы; что у нас.

«То-то что не такие.»

– А какие же?

«Да там совсем не такие, там четыреугольные; а хитро ж и устроены, шибче наших бегут!»

– Полно, служба, морочить; ну как это можно!

«Эки пни, закричит Яшка, еще не верят!.. Да сами взгляните: это-то колесо потихоньку вертится, а то, как не раз, то аршина и нет; а пойдет катать, так хоть трех лошадей зараз рядом пусти, и то не нагонят!»

– Да чай и там лошади такие ж, как и у нас?

«То-то вот ты много чаешь, а ничего не знаешь; лошади такие!.. Я на них лет с семь езжал, а и теперь порядком не знаю, что они за звери: глядишь – спереду кобылка, а сзаду бык; или примерно мерен, кажется гнед, а шерсти на нем нет!»

– И, служивый, этому вовсе нельзя и быть…

«Ну, закричит Яшка, вас не переговоришь!» Махнет рукой и пойдет с досадою домой; и не то ему досадно, что не верят, есть ли в его словах путь, а то досадно, что не дали колеса стянуть.

Такие-то проделки у нашего Яшки бывали, и так его все признали, что и до сих пор помнят. Я и сам слышал не раз; сойдутся две старухи, поразговорятся про старое житье-бытье, непременно вспомянут и Яшку.

«Что, Спиридоновна, у вас ничего не слыхать? у нас, говорят, постой поставить хотят.»

– Ой-ли? ну, избави вас Господи!.. У нас был постой года три тому, да мы нечаяли как и отделаться; напался служивый солдат Яшка; бывало ни себе, ни ребятишкам ничего получше в печь не ставь, все приест, разбойник!.. «Те, скажет, малы, а ты стара, вы и черный хлеб не отличите от пряника; а блины да пироги про нас береги, наше дело солдатское, у нас, с хлеба будет брюхо лупиться, так не годимся на службу царскую; а тогда вам же хуже, как начнут опять в рекруты набирать!» Я было сначала и верила, да спасибо кум наставил на ум: «что ты, говорит, его слушаешь, он в бусурманской земле всяким вракам научился, так тебя и дурит! «Я думаю, постой же отплачу тебе, голубчику! Пойдет он бывало в праздник по деревне шляться и оставит дома всю аммуницию; я его и спросила: что это, господин служивый, у вас за сумочка, которую вы на стену вешаете?.. «Это, говорит, сумка с партонами.» Я и пристала: скажи-да-скажи, что это за партоны такие?… Он и признался: «это, говорит, присяга солдатская…» Слышала я, что солдат без присяги не может жить; вот, как он раз приел у нас все, да ушел со двора; постой, говорю я, разбойник, я тебя сделаю без присяги! Схватила сумку да в печь… батюшки-светы!.. куда и печь и изба! не знаю, как сама осталась жива, а нашей полдеревни, как корова языком слизнула, все выгорело!.. Помилуй Бог от этих солдат! Я теперь всегда прочь бегу, коли хоть издали завижу какого нибудь.

Проделка первая

Не смотря на страх Спиридоновпы, поставили постой. И Яшка, как тут, легок на помине; прибежал в избу к товарке Спиридоновны, видит, сидит старуха одна; молодые все жать ушли.

«Давай мне, старая, есть!» закричал Яшка; «я по командирскому веленью сюда обедать пришел.»

– Да что я вам дам, господин служивый, у нас и хлеба нет и муки не бывало; вон хоть сами посмотрите: одна вода в чугуне кипит, пейте, коли хотите, а кормить печем.

У Яшки брюхо было понабито, он прибег понаведаться нет ли стащить чего.

«Как, старая корга, есть нечего… Да вот видишь под лавкой топор лежит?.. Вари топор!»

– Как это можно, господин служивый…

«Как можно? а вот как!» схватил Яшка топор и сунул в чугун; «ну, мешай, старая колдунья!»

Полежал топор с минуту, вынул его Яшка, «вот теперь, говорит, позавтракаю!»

– Да он, господин служивый, еще и не сварился; такой же, как был.

«Ну, дела нет, что сыр, не то вытопишь жир, хрящь останется, подавно не ужуешь!.. Прощай, старуха! я его дорогой съем; пока дойду до полка и полтопорища не останется.»

Приходит сын старухи; надо ему идти дрова колоть.

«Матушка! где топор?»

– Да служивый съел.

«Как съел?»

– Да так. Я ему и варила его; еще спасибо добрый солдат попался, не то, что у Спиридоновны: топор-то был совсем сырехонек; а служивый, такой добрый, – ну, говорит, ужую как нибудь!

Проделка вторая

Яшка между тем променял топор на алтыны; а как еще рано было в полк являться, то он отправился на новые приключения.

Приходит в другую избу в деревне, сидит старуха лен прядет.

«Здравствуй, бабушка!.. каково живешьможешь, не ломаешь ли зубов, когда сухари гложешь?»

– Слава Богу, родимый, помаленьку живу себе.

А родимый обернулся раз пять кругом, видит стащить нечего, все припрятано; давай со старухой раздобарывать.

«Ну, бабушка, внук твой тебе поклон прислал.»

Какой внук?

«Ну молодой-то парень, что из вашей деревни в солдаты отдан!»

– Уж не Матвей ли?

«Точно, внук твой Матвей; неужели ты его забыла?»

– Да ведь он умер прошлым годом, мы но нем и панихиду справили.

«Что за беда, что умер, умереть пожалуй умри, а службу знай; коли праздник да отдых, будь себе покойник, а как на ученье или к походу, опять вставай на работу!»

– Неужели, родной, у вас и покойникам-то покоя нет?

«Да, бабушка, что таить, таки и им достается!.. Вот на что я, примером сказать, раз семь умирал, а побудешь на том свете, да и тягу задашь: ведь если в полк вовремя не явишься, так отделают, что и умирать закаешься!»

– Как же, батюшка, мужички-то? как умрет, то уж и не встанет.

«То мужички, а наше дело солдатское: забьют в барабан, где хочешь будь а во фрунт явись!.. ведь если бы, бабушка, всякий солдат начистую умирал, ни одного бы и не осталось на свете.»

– И то, родимый; а ведь вас тьма тьмущая, кажись и счета нет.

«Много-то нас много, да житье-то наше мудреное!.. Вот хоть бы твой внучек, Матвей; пришел сердяга с того света, весь износился, рубашенки на плечах нет; эх, говорит, кабы не дальняя дорога, пошел бы к старушке-бабушке, дала бы она мне холста на рубаху, такая она добрая!»

– Ах свет ты мой, Матвеюшка, сказала старуха разжалобившись, да я для тебя, родимого, хоть на три рубахи дам.

«Ай, бабушка; вот добрая старушка, любит внучка!.. Дай-ко я ему отнесу, то-то он обрадуется!. будет за тебя Богу молить, будет благодарствовать.»

Встала старушка с донца, пошла вынула холст и хочет отрезать внуку-покойнику на три рубахи.

«Постой, бабушка, говорит Яшка, постой, дай я так отнесу: есть у нас швец-портняга; он три рубахи выкроит да еще на четвертую выгадает, а и то меньше холста пойдет, нежели ты сама отрежешь; дай я к нему отнесу; а что останется, то тебе назад доставлю тотчас же.»

– Изволь, родимый служивый, пусть он отрежет там, как знает; только-бы про нас немного на нужду оставил.

Отдала старушка холст, а Яшка и спасибо бабушке: не даром у него день прошел, не даром он старуху уговаривал.

Пришли домашние; поразсказала старуха, как она внуку-покойнику послала холст, чтобы он на три рубахи отрезал себе…. Забранились на нее домашние: что ты, старая, наделала! Ведь солдат-то плут обманул тебя, наговорил тебе небылиц, а ты и поверила; поди скорее к командиру, проси, чтобы он отдать приказал!»

Спохватилась старуха. И в самом деле, говорит, ах плут-разбойник, ведь и то он обманул меня, хотел тотчас же назад принесеть, ан уж вечер, а его нет, как нет!.. сей-час же пойду отыщу его, да еще командиру пожалуюсь!

«А как ты его узнаешь?» говорят домашние.

– Узнаю, тотчас узнаю; у меня верная примета есть!

Поплелась старуха жаловаться; пришла к офицеру. Батюшка, командир милостивый, солдат твоего пока у меня обманом целый холст стянул, прикажи мне у него назад взять!

«Я не знаю, старушка, который солдат; знаешь ли ты его имя?»

– Нет, кормилец, имени не знаю.

«Как же я его отыщу?»

– Я узнаю его попримете, только прикажи мне осмотреть всех.

«Изволь, бабушка; если узнаешь, то я его не помилую.»

Вывели всех солдат, поставили в ряд и Яшка тут же, как правый; бравее всех в строю стоит.

«Который же» спрашивает офицер.

– А вот сей-час осмотрю, родимый.

Обошла старушка спереди, не может узнать; а как поглядела сзади, так и ударилась выть голосом:

– Ах ты, батюшка мои, ах родной кормилец ты мои!. Да они у тебя таковские, у лих у всех сзади полы-то поразрезаны…

Так старушка повыла-поплакала, а не нашла виноватого.

Проделка третья

Яшка на другой день опять за проказы. Забежал в третью избу, опять, кроме старухи, нет никого. Яшке опять это на руку.

«Ну что, бабушка-старушка, здорово; где твои молодые-то?»

– Да пошли все в поле на работу.

«Эко дело! А что, небойсь скоро воротятся?»

– И нет, родимый, разве к вечеру.

«Эх досадно; а мне бы хотелось с ни мы повидаться, видно подождать придет!.. Давай пока, бабушка, недосуге покалякаем… Ну, что, как у вас в деревне?.. каков бурмистр, староста, каковы оброки, хороши ли хлеба уродилися?»

Старуха радехонька поговорить; рассказывает да распрашивает; а Яшка вертится на одном месте туда и сюда, поглядывает и по стенам, и под лавками, нет ли чего на его руку лишнего, однако ничего не видать, все поприбрано.

Старуха все пересказала, давай сама распрашивать.

– От чего это, батюшка, вас так много?.. откуда вы беретеся? неужто все из некрутов?..

«Нет, бабушка, где из некрутов столько набрать; а вот мы, как выйдем в поле чистое, то у нас солдат солдата из глины лепит.»

– Поди ты, какие чудеса!.. За то ведь, родимый, чаю вас и на войне много переводят?

«Ну, где ж много!.. Ведь у нас штыки граненые, тесаки точеные, ружья заряженые… так на каждого солдата давай по пяти на брата, духом не попахнет!»

– Ну, а как пулями-то начнут палить, так небойсь наповал и валят?..

«И, нет бабушка, пулям по нас и попадать некуда; если в лоб, так отскакивают, а в рот, так мы их вот так, как твои голушки… дай-ка сюда уполовник, смотри!.. вот мы их так: раз, два, три, четыре…»

И начал Яшка оплетать у старушки голушки; та только на него смотрит да руками размахивает… Да уж долго спустя спохватилась: батюшка, служивый, хоть ребятишкам оставь!

Яшка остановился. «Это я, говорит, ведь так, к примеру съел; а то оно гораздо скорее бывает.»

– А чаи, батюшка, у вас страшно на войне? прибавила старуха, не смотря на то, что солдат голушки поел.

«Есть тот грех, бабушка, шуму да страху много бывает; вот так, например: ты сидишь здесь, а я, примерно, прямо штурмом на батарею!.»

С этим словом Яшка прямо вскочил на печь, увидав, что там шубка какая-то с полатей свесилась. «А ты» продолжал он, «и ну в меня из пушек жарить… вот так… вот этак…» при этих словах начал Яшка пускать горшками с печи. Старуха перепугалася, кричит что есть мочи, а Яшка ни слушать-ни знать ничего не хочет, бросает об пол все, что ему на печи в руки попадет. Старуха присела под стол, ну молитву творить, ну приговаривать: убей Бог солдата, утиши войну!

Яшка покидал все с печи, ухватил шубку старухиной невестки, опоясался ею, а сам продолжает про сражение рассказывать… «ты, говорит, примерно, истратила все выстрелы, вот я и кинулся на тебя… а тебе деваться некуда, ты скорее и тягу, вот так!» Распахнул Яшка дверь, выскочил в сени и был таков; а старушка осталась без голушек и без шубки невесткиной; за то с трофеями неприятельского поражения: разбитыми горшками и Карпатами, и с полным сведением о том, как бывает страшно на сражениях.

Проделка четвертая

Не все же Яшка управлялся с одними старухами, случалось у него много приключении и с другими прочими; например.

Идет Яшка селом и поглядывает кругом… и на улице-то того и смотрит, чтобы стащит что-нибудь. Только видит в дали мужичек разнощик-офеня, вот что ездят с книжками да с коврижками да с разными житейскими потребами, – с цыганкой раздобарывает и на воз не глядит. Яшка было прямо к возу, да Офеня ведь смышленный народ увидал и спрашивает:

– Что, кавалер, чего тебе? носочков, руковичков, али вариников?

«Нет, молвил Яшка, у меня сапоги скороходы не любят носков, а руки самохваты не жалуют ни рукавиц ни варишков: в них неловко артикул выкидывать; а нет ли у тебя чего этак получше, мне бы по руке?»

– Ну да что ж тебе? бритвы не надобится ль! знатные Немецкия есть, не хуже Тульских хваленых.

«Вот-те догадывает! да куда мне бритвы! это боярам в пору, а служивого и шило бреет, слыхал ли ты?

Меж тем Яшка все на возу разглядывает: чтобы такое подешевле, без платы упрятать в карман.

– Слыхал, молвил торговец в ответ, да неверится.

«Мало ль чего не верится! не всего же чего мы не видим, будто и на свете нет, и не такие бывают диковинки.

– А что, кавалер, говорят вишь какой-то приворотной корень есть, я таки у старухи цыганки спрашивал, она говорит, что есть и у ней, да только вишь теперь не при ней…. правдали это, что бывают корешки такие? ай врет?

Яшка рад, что торговец с ним такой разговор завел; пожал плечами, покачал головой и захохотал над торговцем…

«Ах ты, простая голова, нестриженая!.. так ты и веришь цыганам?… Ты лучше у солдата спроси: наш брат, солдат, на своем веку повыходил всю поднебесную, так и знает всю подноготную; он не только тебе сможет приворотной корешок достать, а добудет и выворотной… то есть, просто, залезет в душу да ее оттуда так и вытащит!.. вот хоть бы, примерно, на такой манер…»

Запустил Яшка руку в воз, да что надне было к верьху и вытащил.

Торговец закричал на него: тише, служба, ты языком говорить говори, а рукам воли недавай, не мни товар, мне ведь его надо лицем продать!

«Ничего, ничего; это я ведь к слову так делом повернул: солдатская, знаешь, привычка, рука к ружью приобыкла, так вот и хочет, чтобы все живо шевелилось да ворочилось! – «А насчет корешка я тебе все таки скажу, что любой служивый из нас его в руках не держал… Чего хмуришься, не веришь, борода курчавая; да хочешь ли на деле покажу свою удаль молодецкую? Подай-ко свою шапку сюда, покажь-ко! да не бойсь, не возьму себе, на кои мне рожон она: кивер у меня новой есть, а фуражку свою я и на пять шапок не променяю этаких!»

Как ни рассердился Офеня-продавец, что служивый у него товар перерыл, а любопытно ему посмотреть было на штуку солдатскую. Снял шапку, отдал ему: какую-де он фигуру выкинет.

Яшка повертел в руках шапку и спрашивает: «не худа ли она?»

– Вот те раз, ай не видишь, еще новенькая!

«То-то, новенькая!.. у вас торговцев есть обычай такой – выдавать старое за новое! – Ну, смотриж, хочешь твоя шапка вороной обернется да к верьху взлетит, или зайцем станет да в лес убежит?.. хочешь-ли?»

– Нет, за-чем же это; мне шапка надобна.

«Экой скупяга, для штуки этакой шапки жалеешь, да за такое дело бояре в городе и тулуп сошьют!»

– Мы и не бояре, а ворон да зайцев видывали; так за это дать и шапки жаль.

«Ах дуй-те горой, да смышленой ты какой!.. Ну ин ладно, уважу дружка, выну сережку из ушка, поделюсь с молодцем чем Ног послал!. Хочешь ли твоя шапка будет шапкою невидимкою, то есть не пропадет она, будет у тебя на голове торчать, а только станет шапкой невидимкою?..

Торговец и это слыхал, а тоже не веровал, что такие шапки вправду водятся, поддался соблазну, захотел попытать… А ну, говорит, сделай служивый, как это?

«Изволь, брат, уважу; подойдитко ко мне!»

Подшел офеня, а Яшка надвинул ему шапку по самые плечи и спрашивает: «что видишь ли что?»

А сам, в одну минуту, хвать с воза что поукладистее да и сунул в карман, что там ни попало, ведь не купленое!.

– Пусти, служба, кричит офеня из под шапки выдираючись, ни зги не видать.

«А!.. Вот то-то и есть! Вот потому-то шапка твоя и стала теперь шапкою невидимкою.»

Торговец-офеня выдрался из под шапки да и смотрит на воз, догадываясь, что лукавый служивый стащил что-нибудь; и признать нельзя, товар перерыт, кто его знает, взято, нет ли, что.

Яшка, заметив это, к торговцу пристает. «Что же, давай чтоль хоть гривну за штуку мою, я не даром с тобою маялся!»

– Да, велика штука, я и сам таких сто понаделаю.

«Ну так пес тебя дери, коли так, если хлопоты попустому шли, я не подьячий, породы собачьей, не стану бросаться да лаяться.»

Отвернулся, да и прочь пошел, а Офеня-продавец рылся, рылся насилу добился, что у него одной пачки нет, где дюжина очков была свернута. Качнул головой да махнул рукой. Ай-да, служба, говорит, протер мне глаза, слизнул очки; делать нечего, сам виноват: проглазел-проглядел на колдовском представлении.

А Яшка-солдат сменял очки на пятачки хоть и медные да побрякивают.

Проделка пятая

Чаще случались у Яшки с жидками разные приключения.

То там, вечерком, волочет к шинкарю мешок с кладью, тот выскочит ко нему…

– Що это, слузывый, чи хапаное?..

«Да, барана стащил; давай скорей две кварты горелки, да не задерживай, я тебе и с мешком отдам.»

– Ханка! закричит Жид жене, давай господину служивому горелки! а сам так и прыгает, что дешево покупка пришлась.

Яшка возьмет две кварты вина, передаст шинкарю мешок из рук в руки, сам поминай как звали. А жид вытряхнет дома покупку…

– Ай гвальд! ай ней-мир! вместо барана пес запрятан в мешке.

Проделка шестая

Раз он и такую проделку сделал с Евреем корчмарем. Стоял у того жидка, на квартире полковой командир; а Яшка в те поры числился у него деньщиком. Досаждал жид Яшке много раз; но давал ни горелки даром, ничего, чтобы Яшка ни попросил у него. Сидит раз корчмарь с женою и детьми в своей каморке, обедает; Яшка вошел к нему.

«Что же, честный Еврей, дай горелки!»

– А гроши дашь?

«За мною будет, разживусь, лишнее дам.»

– Нет, я уз вас знаю, вы никогда не плоцыте, господин слузывый.

«Говорят отдам.»

– Нет, я уз вам не верю.

«Так, жид не дашь?»

– Уж сказал не дам, цево пристаес?

«Так вот же тебе!» сказал Яшка и харкнул жиду в семейную чашку с приправою, которую они только хотели есть и ушел.»

Жид взбесился; побежал жаловаться командиру на Яшку. В это время у командира были гости и садились за стол кушать.

Прибежал жид вне-себя прямо к столу и обратился прямо к хозяину.

– А сцоз Васо Высокородзие, это хоросо будет ли, когда я вам в цаску плевать буду, а вы и васы гости будете кусать?.. А?. Это вам будет хоросо?

«Ах ты, жидовская даря!» вскричал вспыльчивый командир, «что это ты выдумал? я тебе дам мошеннику, за такие шутки… Яшка! Возьмико его, да поучи по военному!»

Как ни кричал бедный корчмарь, что не сам он выдумал, а Яшка; но его не слушали, и Яшка выдрал его на обе корки, выучил как ногами артикул выкидывать; да еще и горелки сорвал, что не больно подчивал.

Проделка седьмая

Или… Пришел раз Яшка к одному жидку, к страшному скряге, скареду… «Здравствуй, честный Еврей!»

– Что вам нузно, господин слузывый?

«Нехочешь ли у меня секрет купить, как деньги копить?»

– А цто это, зекрет? хапаное?

«Какое хапаное, своего мастерства, в ответе не будешь, купи небойсь!»

– А ну, показте, какой такой.

«Его надо на словах рассказать, а на деле сделать сам потрудись… Вот вопервых, для-ради примера, дай мне рубль серебром, так я тебе такую штуку скажу, которая тебе будет милее ста рублей.»

– Взаправдусь так?

«Коли не веришь, побожусь изволь… да чего тебе лучше: если ты сам не скажешь, что милее это ста рублей, то и и денег твоих не возьму.»

– Ну, ну, сказыте!

«Давай вперед за мой секрет; ведь да рома, мне чтож за охота тебе рассказывать.»

– Вы много хоцете, господин слузывый, пять грошей дам.

«Вишь ты больно ловок, скряга какой, давай хоть два злота покрайности: а не то к другому Еврею пойду, по мне все равно.»

– Ну, ну, говорите, говорите, уз так и быть, один злот есть у меня… ей-зэ ей последний; нате, возмите, сказыте-зе скорее.

«Экой ты скупяга, ну, только для тебя разве, изволь скажу… давай злот!»

Вынул жид пяти-алтынный, одной рукой отдает Яшке, а другою его держит за руку. Ну, сказыте, цто-зэ мне милее ста рублей?

«Двести рублей тебе милее ста?»

– Ну цто-з? милее.

«Так пустиж; вишь я не обманул тебя, сказал, что тебе милее ста рублей.»

– Э, нет, господин слузывый, только-то и есть?.. это я и сам знаю, за цтоз вы взяли мой злот, подайте назад.

«Коли знаешь, на чтож спрашивал… Да ну, ну, не шуми; погоди, я тебе еще открою настоящий секрет, вишь ведь ты какая выжига, одним не довольствуешься, смотри сюда! Вот как деньги добывать, гляди да только после сам никого не учи, не отбивай хлеб от меня… Видишь: если тебе деньги понадобятся, то ты сделай так, как я научу: вишь вот у меня пустой кошелек?.. вот я положу в него твой злот и вывешу за окно, видишь? теперь гляди далее…» спустил Яшка на бичевке кошель за окно и мотает им там да приговаривает: и бездна бездну призывает, бездна бездну призывает! п потом вытащил опять кошелек, обернул его на руку, к верьху дном, да и свои злот, приготовленный во время мотанья, из рукава вытряхнул. «Ну, теперь видишь? два их стало; если опять опущу, опять будет два и таким манером сколько хочу, столько и вытащу…»

Жид смотрит в раздумьи, мудрено ему кажется.

«Что ж ты, нехристь, не веришь, ведь на деле видал!» сказал Яшка, хлопнул дверью и был таков.

Жид, оставшись, подумал-подумал, давай пробывать: навязал кошель на бичевку, положила, в него карбованец, опустил в окно и давай приговаривать: бездна бездну призывает!.. А Яшка, за углом стоя, только и ждал того; подскочил, отрезал бичевку и драла домой. Жид в окно кричит, а Яшка будто не слышит, улепетывает.

Выскочил жид из избы, кинулся за Яшкой в догонку, прибежал в избу, где Яшка жил; а тот уж раздеться успел, снял рубашку; повесил ее будто просушивать и сидит себе в чем мать родила.

Еврей заорал, как на шабаше: что это, господин слузывый?.. хорошее ль дело цесных Евреев обманывать!.. отдай мой злот да карбованец!

Яшка уставился на жида, точно впервый раз видит его. «Что ты орешь, еретик некрещенный, какие я у тебя брал злоты да карбованцы?.. Я и денег таких в глаза никогда не привидывал, и тебя знать не знаю и ведать не ведаю, и в первый раз тебя вижу от роду, чего ты пристаешь?»

– А когда так, сказал Еврей, пойдемте к командиру!

«Пожалуй пойдем; да мне вытти не в чем: у меня вишь всего одна рубашка, да и ту я, ловя рыбу сего дня, всю вымочил, в ней я не смею показаться к начальнику; да и сапог у меня крепких нет, в чем я пойду?»

– Коли затем стало, я все принесу, прибавил Еврей, только пойдемте к командиру!.. Пусть он вам растолкует, как цесных людей обманывать!

Сбегал Еврей опять домой, принес рубашку и сапоги; Яшка не упрямился, оделся и пошел с жидом на судбище.

Пришли; командир дома; что надобно?.. Да вот так и так, говорит Еврей, ваш служивый у меня из окна стянул кошелек с карбованцем.

Яшка молчит.

– Он меня научил его вывесить за окно да приговаривать: бездна бездну призывает, так вишь деньги вдвое накопятся, да еще злот взял за эту выучку, такой обманщик, чтоб его отцу и матери на том свете понездоровилось!

Яшка все молчит.

Что ж ты молчишь? спрашивает Командир, слышишь, что про тебя жид говорит?

«Да что ему верить, Ваше благородие, он помешанный! Сами посудите: ну можно ли таким манером деньги добывать и на что мне взять жидовский кошель; что нужно я в свои ранец кладу, да к тому ж я этого жида вижу в первый раз от роду и никакого дела с ним не имел; пристал он ко мне, что слепой к тесту, пойдем к командиру, пойдем; я отказаться не мог, а не знаю, за чем он меня привел к вашей милости; он может пожалуй и мое своим звать, да с меня требовать…. пожалуй, скажет, что я его и сапоги ношу?»

– А как зэ, как зэ, господин слузывый, сапоги мои, я вам их дал.

«Вот изволите видеть; пожалуй скажет, что и рубашка на мне его.»

– Как-зэ? и рубаску я вам свою принес… она моя, моя собственная.

«Ну, изволите слышать, ваше благородие.»

А командир, или не тем занят был, или скучно ему стало выслушивать, или дело показалось такое безтолковое, что не разберешь ничего, припугнул жида, что он его попусту беспокоить пришел, и выгнал вон.

«Что, говорит Яшка жиду, вышедши, «что? лучше сделал, что к командиру пошел?.. Чего же ты, дура-голова, сердишься на меня?.. Разве я не показал тебе, как можно деньги добыть? Поди, сделай с своим братом Евреем тоже, что я с тобой, так и ты себе добудешь денег еще больше моего, может быть.»

Жид начал ругать Яшку на чем свет стоит; а тот только на это приговаривает: «ну обижай, обижай, Бог с тобой; я ведь от этого плакать не стану!»

Проделка восьмая

Много время прошло. Один ис офицеров отправился в домовый отпуск и взял с собою Яшку вместо слуги, потому, что и Яшке захотелось на родину, и он отпросился в отпуск.

Офицер был. богат и щедр, Яшка ему поправился за его ловкость и услужливость; дал ему Офицер денег, что бы расплачиваться с жидками дорогою, что бы самому не смотреть на их плутни, какие они беспрестанно делают с постояльцами.

Яшка на каждой станции делал проказы, заставляя хохотать своего начальника.

Придется им ночевать в корчме; Офицер ляжет спать в особой комнате, а Яшка в общей, где все обыкновенно почуют. Вот и позовет корчмаря, разделаться с вечера за постой; высыпит на стол все деньги, серебро и золото, и станет перебирать руками… у жидка так глаза и разбегаются, так бы он деньги и съел кажись, а Яшка томит-томит его, после соберет опять деньги в кошель; «ну, скажет, завтра разочтемся!» сам повесит кошель на стену, на деревяный колышек, и ляжет на лавку к другой стене.

Не пройдет пяти минут, Яшка храпит на всю избу, а корчмарь Еврей только того и дожидается: начнет красться нацыпочках где кошель висит. Яшка храпит, будто ничего не слышит, а у самого давно кашель припрятан под подушку в головы.

Ходит-ходит бедный жид в потьмах, нет кошеля! придет в свою спальну, что за печкой приделана… Хайка! дуй огонь! Вздует Еврейка огонь, жид осветит издали комнату, где Яшка спит, глянет на стену: висит кошель! Что за притча? считает Еврей на котором колышке: ейнс, цвей дрей… точно, на третьем. Хайка, туши огонь! потушат огонь, опять Еврей крадется в потьмах, щупает колышки… ейнс, цвей, дрей: нет кошеля! с другой стороны зайдет опять: ейнс, цвей, дрей: нет кошеля; опять идет к жене: Хайка, давай огонь! осветит издали комнату – опять висит кошель; опять считает: ейнс, цвей, дрей, фир… на четвертом колышке; Хайка, туши огонь! и опять пойдет плутать в потемках и опять кошеля нет, как нет! бьется этак жид целую ночь; ни сам не ляжет, ни жене покоя не даст, то и дело, то дуй, то туши огонь; а Яшка храпит себе, словно ни в чем не бывал.

Поутру спрашивает корчмарь Офицера: «а цто, Васэ благородие, чи всегда возьмете вы с собой васего слузывого?»

– Да, я его всегда с собой беру.

«А от цегос другого брать не изволите?»

– Хочу, что бы этот понаторел да понаучился в дороге кое чему.

«Ну, Васе благородие, ему никакой науки не надобна: он узэ у вас такий завзятый, тилько поискать!.. Вам дай Господи счансливый путь, а уз ему и не знаю цего позелать: он всю ночь и сам не спал и мне с женой спать не давал!»

Такие-то были похождения нашего солдата Яшки красной рубашки-синие ластовицы; но он вскоре получил чистую отставку, пришел на родину и стал вести жизнь тихую и степенную; от всех проказ своих отстал, а любил только иногда, вспоминая молодость свою, тешить нас рассказами.

От него я слышал все эти приключения, из коих признаться позабыл половину; а если припомню, пожалуй сначала перескажу, и передам их вам так, как он сам пересказывал.

А засим, будет пока и этого.

VII. Сказка о Сером Волке и о печальных приключениях, случившихся с ним в его достопамятной жизни

Выкатывайся кадушка дубовая, раскупоривайся; вылезай моя сказка на белый свет!..

В добрый час молвить, в худой помолчать, не приведи Господи, попадутся эти россказни под руку человеку книжному-знающему, у которого чернил целый пруд, бумаги ворохи с сенную копну, перьев девать некуда, а досугу и еще того больше; начнет он катать на тебя челобитные в управу журнальную, пропадай совсем! зажурит, загоняет так, что и места не отыщешь себе. Перья же нынче какой-то хитрый народ за морем умудрился делать железные, так не только одним пером испишет целую книгу, а еще им же тебе, пожалуй, и глаза повыколет.

Поталкивают меня с боку братцы-товарищи: «чтой-то, говорят, какую ты дичь занес! хочешь видно накликать беду на свою голову? Сиди себе смирно, да в пол-рта говори!»

Пришлось зажать половину рта да молвить шепотом: братцы, да я уже все высказал, что у меня было на сердце!

Так мужичек Матвей: пошел он домой с полевой работы; бежит к нему сын и кричит издали: батюшка!я борону то к овину отнес!

«Что ты, полоумный, орешь!» сказал Матвей, «говори в пол-рта: услышут унесут!»

Пришел на утро к нему сын, стал подле него, захватил рукою себе половину рта и проговорил тихонько: батюшка! ведь борону-то украли!

Эх, эх! не те нынче годы старые-бывалые! бывало пиши себе, как хочешь, абы только четко было, всякому по глазам!.. а нынче хитер стал православный люд: напиши им и хитро и мудро и с вычурами, и сладко, и гладко и с красным словцем, что бы видишь и в сказке-то были смысел да лигория!.. А к чему это?.. Разве мы какие чернокнижники что ль?

Развертывайся, тетрадка, ложись перед добрыми людьми, да к верху ногами не оборачивайся неучтиво. А кто любит просто сказки Русские без прикрас вычурных, хот будет себе читать, многого на нас не спросит. Ну-ка, что такое сначала написано покрупному? прочтико Степаша!..

– Сказка о сером Волке!

А, ну давай слушать о Волке!

1. Каков был Усько Серый Волк

Идет серый Волк по лесу темному и говорит так сам с собой… (это было при татарском царе, при хане Мамыке; тогда волки и прочие звери по людскому разговаривали) – говорит так сам с собой:

«Что это я дурак какой: зубы у меня есть, силка есть, ну что же, грех нажаловаться, есть тоже и сметливость; а нигде я себе не приищу местечка теплого-покойного, что бы этак без забот, без хлопот иметь хорошее логовище, да сытный мясной стол; ничего бы мне больше и ненадобно!.. А то добывай все со страхом пополам, того и гляди за плохого ягненка собственный тулуп сымут!.. Пойду-ко я ударю челом нашему воеводе Мишке мохноногому, авось он мне какое нибудь местишко даст!.. Только вот еще в чем раздумье берет: куда мне поступить, какое место в службе выпросить?.. Пойдти в ученые – плохо: голову набьешь кой-чем, а брюхо все будет пусто; к тому же я только выть хорошо умею, а больше ничему не горазд. В военные пойти, честно, да что толку – опасливо: не вытрешь порядком рыла после обеда, палками отколотят. Сделаться подьячим… хорошо, слыхал я, да вот что беда: писать-то я не мастер; ну да что ж такое, не я первый, не я последний, выучусь подписываться, возьму себе какого нибудь бедняка-писца разумного, он у меня все дела поведет, а мое дело будет только подмахивать: Серый Волк Усько такой-то, и все тут.»

Потолковавши так разумно, пошел наш Усько серый Волк к медвежьей берлоге.

Вы, господа почтенные, небойсь подумаете, что он так и полез прямо с неумытою мордою к самому воеводе Мишке мохноногому?.. Нет, родимые, он сер-сер, а небойсь смышлен: завернул по дороге к кумушке Лисе Бобровне посоветываться.

Кто не знает ума-разума, хитростей-мудростей и всякого проворства лисьего? Посмотрите есть книжка большая четвероугольная, с диковенными картинками; ее к нам в Москву из Питера привезли. И есть тоже книжка маленькая, коротенькая, только глазастому разобрать, и в маленькой и в большой одно написано, прочтите которую нибудь из них, так узнаете всю жизнь и историю Лисы, кумушки всех честных зверей.

Приходит Усько серый Волк к Лисе Бобровне, кланяется. «Кумушка-голубушка, помоги горю, научи молодца; пристрой, присоветуй, помоги нашей дури своим умом-разумом!» и объясняет ей всю свою думу, все свое желание.

Призадумалась Лиса Бобровна. – Экой какой, говорит, тебе бы ко мне давно придти. То-то вы, молодые ребята, много об себе думаете: своим-дескать умом проживем! ан вот и мы понадобились.

«Матушка-кумушка, помоги, заставь за себя Богу молить!»

– Да вот что, куманек, как же я тебе так-то помогу?

«Так-таки просто, родимая, скажи-посоветуй у кого спросить, как поразведать…»

– Мне тут придется и самой хлопотать…

«Похлопочи, дорогая, похлопочи; при надобности я тебе и сам заслужу!»

– Все знаю; да как так-то мне приняться?

Зачал опять серый Усько толковать, какое у него желание имеется и чему он горазд.

– Экой безтолковый, серый! – сказала кума Лиса с досадою;– не может дела в толк взять: как я тебе так-то помогу, с пустыми руками-то?.. знаешь, надо просить, тратиться; у меня своя семья, понимаешь?..

«В этом пожалуй я не постою; намедни я зарезал теленка, возьми пока хоть половину, а там что понадобится еще добудем.»

– Ладно, ладно, посмотрим… У тебя нет ли кого родных на примете близко воеводы?

«Есть старушка-тетка Медведка; да признаться по совести, я у нее давно не был; намедни в день её рождения поклониться не пришел; чай старая серчает…»

– Глуп, серка, глуп! не хорошо старых родных забывать!.. Делать однако нечего, надо поправить непорченое. Сходи-ко ты завтра к ней, да смотри пойди на тощак, денек попостись, что бы брюхо было тонко и пусто, что бы и с виду было заметно, что мало ел; а лапу не забудь лыком перевязать; войдешь, прихрамывай, скажи свихнул и болен-мол был; авось сжалится. Ступай теперь; об остальном я похлопочу.

«Спасибо, кумушка дорогая, покорно благодарствую за добрый совет.»

– Не за что, покуда еще дело не начато. Не забудь полтеленка принесть, надо кой кому посволочь, да видно и своего придется добавить… Ну, поди теперь; будешь во времини, нас вспомяни!

2. Медведка, Уськина тетка

Сделал Усько Волк, по совету Лисы Бобровны; прикинулся хворым-немощным, пришел к своей тетке Медведке; та было его тазать, гонять – такой, сякой, непочтительный!.. Уська понурил голову, ни слова; только охает.

Устала Медведка, наговорилась досыта.. – Ну, на первый раз Бог простит; вперед того не делай. А где это, повеса, изволил себе лапу-то вывихнуть?

«Да голод не тетка, тетушка: пошел я себе на обед ягненка из стада поймать, кажись чтож бы, их в стаде много, а и тут какой-то пастух-ахаверник, пожадничал, пустил в меня палкою.»

– Поди ты какое дело!.. Да и ты какой озарник, ты бы его честью попросил, а то словно на разбой кидаешься.

«Честью? у людей-то просить?.. Да у него посмотри-ко какие два пса здоровенные, подойди-ко поближе попросить смирно да честно, так не честью выпроводят.»

– Ну-им приискал бы какое местишко-должность и ел бы кусок без укора, без опаски.

Уська заюлил хвостом от радости.

«Да вот я, тетушка-медведушка, слышал, родимая, что таковое место в виду у нашего воеводы, да будет он сытен и долголетен, имеется… да где мне… я робок, не смел… Вот кабы ты, милостивая, ради меня бедного поговорила… он для тебя чего не сделает!»

– Хорошо, хорошо, сказала тетка-медведка, пожалуй, для меня это ничего не стоит; приди ко мне после завтра, я поговорю о тебе.

рассказала медведка своему зятю-воеводе Мишке мохноногому и попросила пристроить Уську серого. Приказал Мишка мохноногой по законному порядку доставить аттестаты, где прежде Усько находился, чем занимался, какого он поведения и также обращик его почерка.

Составила Лиса Бобровна челобитную от имени Уськи и прописала: что, по слабости здоровья, он, Усько, по сие время в службе нигде не числился, а потому у него аттестатов неимеется; что же касается до его почерка, то пишет он, Уська серый Волк, по-скорописному; и потому письмо свое не приставил, что, де-скать, мелкое письмо вредно для зрения, и боится он, чтобы не потерпели от того ясные очи воево* ды, которые нужны для блага всего общества звериного, видеть ему ясно и чинить праведный суд и расправу…

Воеводе мохноногому такая заботливость пришла по сердцу; а тетка медведка уладила остальное.

3. Уську в службу зачислили

Приняли нашего Уську серого; посадили в совет за концем стола, дали ему четырех писак под начало; работают они на него сердечные ночь и день, а он только сидит да подчеркивает: с подлинным верно; или: скрепил такой-то серый Волк Усько! И живет себе наш Волк во всяком продовольствии, не тужит, не горюет; отростил себе морду, больше чем брюхо у него прежде было, а брюху его теперь и меры нет.

Но не все коту масляница, не все для юрки жареные курки; придется же когда нибудь и корочку хлебца пожустрить за лакомство…

Как-то воевода Мишка мохноногий был на пиру у посадского, у Тура Пегого и покушал немного побольше обыкновенного; захворал наш воевода лихой болестью; назвал докторов, лекарей, подлекарей и разумных фершелов… а в те времена только назови этого народа, не дадут долго маяться, зараз выгонят всю болезнь и с духом из тела вон, ляжешь на покой в землянку. Наехали лекаря, дохтора, обдараторы… Крот прозорливый ничего и сквозь очков не видит порядочно, а говорит, что он славный обдиратор: где-то видишь бельмо что слюду с обоих глаз содрал, об чем и печатный лист крахмаленой бумаги показывал; другой козел – бодун, бородища, что помело, расталкивает рогами всех, кричит: «меня по старшинству должно почесть, пустите вперед, я помогу!»

Дали козлу-бодуну дорогу; пришел он, осмотрел больного и взбеленился:

«Кто без меня смел кровь пустить?.. Ах вы коновалы! что вы? уморить что ль хотите?.. сей-час перевязать лапу! Тут надо давать лекарства сильно-действующие и сильно противу-действующие!..» Закатил он больному огромный ковш слабительного, да такой же крепительного…. и на другой же день все, как рукой сняло: лежит, хоть сей-час на погост тащи, что жалостливые-сердобольные, поплакав горькими слезами и сделали. «Вот и сказал козел-бодун, «вот, я говорил ненадобно кровь метать!» Нет, кричал Крот прозорливый, не приняли моего предложения, от того больной и умер, ему бы должно непременно всю нечистоту из брюха вырезать: разве не видели, что у него желудок засорился!

Воеводу Мишку мохноногого похоронили порядком, как водится; а на его место поступил Мишка второй, Таптыга; и этот воевода Таптыга был иного характеру, не смотрел сквозь пальцев на своих подчиненных; а принялся посвойски кой за кого…

Первая Лиса Бобровна почуяла, что Мишка Таптыга второй, а не Мишка первый мохноногий… проведал воевода Таптига, что она мягко спит на перине из перьев куриных, на подушках из пуха гусиного; а кажется нигде не служит, жалованья не имеет, поместьев нет… приказано Лисе Бобровне явиться в суд и отлипортовать, но какому резонту она живет так роскошно?..

Вместо ответа, Лиса Бобровна поджала хвост, собрала что имела своего, да и задала тягу в соседний лес.

4. Уська за взятки в беду попал

Через несколько времени после того донесли недобрые на Уську серого, будто в его берлоге частенько слышно: то жалобно овца проблеет, то поросенок провизжит, то ржет жеребенок; а уж верно эти зверки ходят к нему не пир пировать…

– Приказал воевода Таптыга осмотреть тихонько ночью Уськино логовище.

Приказано, сделано. Многие грызли зубы на Уськино место, нагрянули в одну ночь врасплох; думают, он покоится, глядь, а он, сердечный, сидит-себе трудится: бараньи косточки обгладывает.

– Ах ты серый негодяй! закричали сыщики. Так то ты поживаешь?… ладно, любезный! пойдем-ко к воеводе!

Ухватили Уську два дюжие медведя, волокут… Взмолился серый: «голубчики-родные, невыдайте!.. что вам угодно, все берите, только не выдайте; не губите моей бедной головушки!»

– Ну, разбойник, показывай все, что у тебя есть, без утайки!

Повел Усько серый волк своих гостей незваных в клодовую; и надушено там у него десять овец, три козла, несколько поросят, зайцев и прочего мелкого зверья…

Посмотрели сыщики друг на друга… жалко им стало Уську серого: за что его совсем погубить, говорят они, если открыть всю правду, ведь его на первой осине повесят!.. Посоветовавшись между собой, они сказали серому; ну, мы как нибудь это дело поправим, только смотри, чтобы здесь к завтрому все было чисто: перетаскай хоть к нам твою улику, а сам подавай в отставку, чтобы еще плоше не вышло.

Сделал Волк серый по их совету и приказанию, перетаскал в эту ночь свою добычу к сыщикам-милостивцам; сам явился на другой день к воеводе с бумагами, просит его отставить от службы: Усько притворился, что будто обижен несправедливым подозрением! Воевода спрашивает, что оказалось при следствии?

Приходят сыщики, отвечают, что ничего де-скать такого особенного не заметили; а видели в его логовище лежат в одном углу рога да копыты, в другом шкура баранья; только-де и было всего поличного.

Собрал воевода совет, что он присудит сделать над серым Уською за его дела, про которые все рассказывают, и которые видны из найденного наличного, то есть шкуры бараньей и прочих звериных принадлежностей!.. Но, как судьи-советники, были теже разыщики, или их родственники, то и объявили они свое мнение воеводе Таптыге, с прежним схожее: «что, так как истцев живых с доносами на Полка не явилось, и никто не может сказать, чтобы он кого нибудь или притеснил, или содрал с кого шкуру последнюю; а что нашли у него Уськи рога да колыты, то он показывает на это достаточные причины, что он-де Усько серый Волк охотник до редкостей, и те рога и копыта были зверей неведомых-допотоппых, и шкура баранья из какого-то заморского города Колхиды, там она была под великим охранением, а он ее достал ради редкости и хотел набить чучелу и поднесть в дар воеводе. Итак его по виду хотя и можно почитать виноватым, а явных улик нет, то мы и находим достаточным: выключить его из службы без аттестата и оставить в сильном подозрении!..» Присуждено, исполнено и объявлено; и стал опять Усько серый волк ни-то-ни-се; а может еще хуже чем ни-то-ни-се стал он просто подьячий, из службы выгнанный.

5. Тяжелая жизнь в отставке Уськина

Побежал Усько с горя в лес, рыскает, а в лесу, вестимо, овец не водится, поросят тоже, – нападает на кабана, тот сам зубаст, а зайцев хитро ловить. Он же сердечный отвык было гоняться за съестным снадобьем и доставать себе хлеб пополам с бедой: к нему, бывало, придут истцы-челобитчики, а он их тут и цап-царап.

Долго слонялся по лесу серый Усько; куска перехватить негде сердечному; попьет водицы, поглодает корешков; набил оскомину; разве иной раз попадется на счастье падаль какая. Отощал наш серый Волк, стал такой худой, поджарый, словно три года в лихорадке был. Идет он раз этак по лесу и видит у куста сидит Лиса Бобровна, что-то возьмет из лапы, почавкает, оближет рыльце, там опять примется чавкать.

«Здравствуй, кумушка!» сказал Усько серый, подошедши к ней.

Лиса Бобровна вздрогнула; обернулась проворно…

– Ах, голубчик-куманек! сколько лет, сколько зим не кидались!.. какими судьбами ты здесь? какой ветер занес в нашу сторону?.. как ты похудел, мой батюшка! Что это с тобою приключилося? расскажи, любезный куманек, да смотри, ничего не утай… как я тебе рада!.. сядь вот здесь, к кусточку, ты устал верно; посиди, отдохни!

И пока это она говорила куманьку любезному, сама тихонько лапами закапывала позади себя, что ела.

«Что, кумушка, дело плохое,» сказал вздохнув Усько серый, «похудеешь: все, что я имел, у меня отняли и выгнали вон из службы; чем хочешь, тем и живи. Вот третий день голодаю, маковой росинки ворту не было.»

– Ах, ты мое сердечушко, поди-ко ты какая напасть!.. Да чего нынче ждать: весь свет такой, все стали злые-эхидные, умирай с голоду, никто куска хлеба не даст!.. как бы я желала помочь тебе, мой любезный куманек, да самой жить нечем, что станешь делать: бегаешь, бегаешь день-деньской высуня язык, дохлой вороны не достанешь!

«Я, кажется, тебе помешал обедать,» сказал Усько.

– И, батюшка-кумапек, чему мешать, какие обеды! Я давича с большим трудом добыла-поймала себе рыбок с пяток, хотела теперь с голодухи перекусить, да одной что-то и в душу нейдет; ты вот, куманек, попался, я тебя радехонька попотчивать… не обессудь, чем богата тем и рада. Разжала Лиса лапку и поднесла Уське серому четыре снятка.

– На вот, мой дорогой, покушай, выбери себе, которые покрупнее.

Слизнул Волк два снятка, пуще ему есть захотелось.

«Где ты, кумушка, достала рыбок таких?» спросил он у Лисы, «ведь там их чай можно много наловить?»

– Как же, конечно; кто горазд, тот наловит; да я еще как-то не умею.

«А где и как это ловится?»

– Я ловлю в нашей реке: привяжу кувшинчик к хвосту да и опущу в прорубь; что набежит, тем и довольна.

«Давай», говорит Усько серый волк, я попробую; авось буду счастлив, добуду себе столько, чтобы сыту быть. Поди, кумушка-голубушка, покажи мне как это делается!»

Прежде надобно кувшинчик добыть. Я тебе бы и своего дала, да не знаю, как-то намедни стукнула им об льдинку, и разбился… Такой грех!

Пошел Усько добывать кувшин. Чтобы тебе голову сломить! думает Лиса Бобровна только мне есть помешал, серый дурак!

Вырыла опять из земли сняточки, которых накрала из крестьянского амбара, съела их и пошла в свою нору.

6. Уська ради прокормления занялся рыбным промыслом

Пырь ей опять на встречу Усько; волочет кувшин.

«Ну, кумушка, насилу добыл: псы было заели проклятые; стоит у избы кувшин, сушится, я его знаешь и цап-царап, как напустится на меня стая собак деревенских невежливых; не бери, видишь, это хозяйское! кинулися за мной, насилу ноги унес! Поди, кумушка-голубушка, поучи рыбу ловить.»

Что делать; пошла Лиса Бобровна показать своему куму то, чего сама никогда не делывала.

Приходят к проруби, привязала Лиса крепко-накрепко кувшин к хвосту Уськи серого; опустил он хвост с кувшином в прорубь; сидит, поджидает – вот рыба набежит… А кума Лиса по берегу похаживает, глядит на небо, приговаривает:

– Выяснивайте, звездочки, выяснивайте! примерзай хвост у волка серого!

«Что ты, кумушка, говоришь?»

– Я, куманек, читаю заговор, чтобы рыба скорее ловилася.

Сидит серый Усько час-другой, спрашивает: «не будет ли, кумушка, не вынуть ли вон?»

– И, что ты, куманек, сиди не ворохнись; теперь наступает пора самая лучшая! А сама ходит по берегу, поджидает утра, чтобы отучить Волка рыбу ловить.

Примерз хвост Уськин, хоть топором руби.

«Эй, кумушка, пора вытащить,» говорит он.

– Погоди, погоди крошечку еще, экой нетерпеливый, самому будет любо.

Занимается заря утренняя, поют петухи в деревне; встают молодицы и красные девицы, берут ведерки дубовые, коромысла кленовые и идут к реке водицы набрать. Завидела их Лиса Бобровна еще издали и в лес скорей.

Пришли к реке молодицы и девицы красные, смотрят: сидит Волк у ихней проруби; опустил хвост в воду, не тронется с места долой. Гукнули они на него… света не взвидел серый Усько наш, он же был от природы великий трус, рвется-мечется около проруби, а хвоста никак не отдерет. Подошли поближе к нему девицы и молодицы и ну его незваного-непрошеного дубасить по бокам коромыслами… воет сердяга серый, а не оторвется прочь, как ни силится… Вот какая-то молодка догадливая стукнула его по хвосту, отшибла половину примороженую, а с другою Уська успел в лес живой убежать. Гонит серый, не оглянется: все ему кажется, что по бокам стучат коромыслами; добежал до своей норы, бухнулся и целых трое суток носа не показывал на белый свет.

7. Новая добыча Уськина неудачная

Мучает голод Уську серого, переодолел он страх свой, вышел из логовища и побрел тихонько проселочной дорогой на поле. Что станешь делать, надобно же есть что нибудь; пойду, думает, посмотрю; авось изловчусь хоть овцу словить, пусть поколотят; ведь с голоду не легче умирать.

Идет с горькой думою серый Волк повеся голову; видит: пасется на поле молодой вороной конь. Не раз случалось Уське серому и старых сильных одолевать; а этого, думает, долго ли осилить! Рад Усько находке, потекли у него слюнки, давно он не ел куска сытного. Но, как известно, Усько был приказная строка; не хорошо, говорит оп, нападать без причины вдруг, со стороны посмотрят, пожалуй денным разбоем сочтут, дай я лучше подойду к этому коню учтиво-вежливо и скажу, что я его съесть хочу; буде он мне затрубит на это, тут ему и карачун. Подходит Усько к вороному коню. «Эй, любезный, мне хочется тебя съесть!»

– Что ты это, отвечает конь, да за что это?

«За что, за то, что я голоден.»

– От этого тебе легче не будет: на мне мяса немного, и все оно Сухое, жилистое, не ужуешь, на один день досыта не наешься.

«Ужую ли, не ужую ли, это уж моя беда, только я тебя съем непременно.»

– Какой ты, чудак, да меня то есть запрещено: я имею от воеводы охранной лист. Ты горазд ли читать?

«Как же не горазд? я служил судьею пять лет.»

– Ну так прочти же, что написано.

«Покажико, посмотрим!» Пускай этот молокосос не смеется, что я прочесть не умею, думает Усько, посмотрю, скажу что фальшивый лист, а его таки съем. Ну, где он, показывай скорей!»

– Обойди, говорит конь, взгляни, он у меня сзади к хвосту пришит.

Зашел Усько сзади коня; оглядывает, где лист охранной; а вороной жеребец изловчился да как брыкнет задними ногами отставному судье по рылу, так того кубарем и отбросило; а сам убежал к своему табуну.

Пролежал Усько-бедняга целый день, насилу отдохнул; встал, потащился кои-как к речке разбитое рыло промыть; смотрит: двух зубов у него как не было! Пригорюнился серый, сел на бережку думает: «Дурак-я дурак, не разумный Волк!. Родился я неграмотным быть, а туда же вздумал перед другими себя показать!.. Вот и выучил меня этот разбойник знать и помнить, что никогда не надобно читать того, что не при нас писано!.. «Пошел Усько серый к своему логовищу, стыдно ему показаться в лес с разбитым рылом; но голод все донимает серого… «Пойду, говорит, пущусь на отчаянность: кто попадет, первого встречного-поперечного непременно съем; не стану читать никакого вида письменного, хоть будь он от его светлости Тигра Барсовича!»

8. Еще беда с Уською

Выходит Усько на большую дорогу, нажидает добычи. Идет из села деревенский кузнец Ермилка чернорылый; увидел ёго Волк, подбежал к нему: «и любезный» говорит «съем тебя!»

Посмотрел на него Ермилка, спрашивает:

– За что это, что я тебе сделал?

«Ничего не сделал, да я есть хочу.»

– А разве кроме меня съесть некого?.. приходи ко мне в деревню, я тебе любого барана на выбор дам.

«Слыхал я это,» говорит Усько «ты, при них пожалуй для меня и двух собак выбрать не постоишь; знаю я ваши обещания!.. нет, любезный, теперь меня но надуешь! я тебя сей-час съем.»

– Так неужели ты думаешь есть такого черного, как я теперь?.. Дай хоть вон к этому ручейку подойти умыться; видишь какое лице и руки у меня!

«Что ж, думает, Усько, ручей недалеко; пустить его в самом деле умыться, а то он пожалуй подумает, что я родом холоп какой – ем что попало со всякою дрянью!.. Ладно, говорит, поди к ручью, а я здесь подожду; да только смотри, не думай уйти; я как раз нагоню, и тогда беда тебе: по частим разорву!»

Пошел Ермилка чернорылый к ручью, вырезал там жимолостную палку потолще, спрятал под полу и воротился к Уське серому.

– Ну, говорит, теперь я совсем готов, только утереться не-обо-что; дай мне хоть твоего хвоста пушистого, я вытрусь до суха и тогда можешь скушать меня на здоровье!

«На-вот пожалуй,» сказал Усько, довольный тем, что Ермилка его оборванный хвост пушистым назвал, «утрись себе!»

Ухватился Ермилка чернорылый за остаток хвоста Уськина и ну Волка лупить жимолостью, приговаривая: вот тебе обед, вот тебе баран! вот тебе на здоровье, ешь себе!.. Вот тебе разбойнику серому: не смей на людей нападать, не смей охаверничать; вот тебе, вот!..

Струсил Усько серый, пуще чем от коромысельного подчиванья; ну, думает, верно он мне хочет всю шкуру от костей отбить!.. мечется так и сяк, обернуться не может, а Ермилка честит его жимолостью и дает полезные советы как на свете жить.

Собрал Усько последние силы, рванулся, оставил последнюю половине хвоста в руках Ермилки чернорылого и пустился в лес, как стрела из лука. Прибежал туда, отыскал своих прежних волков-товарищей, показал им свои зубы выбитые, свой хвост оторванный и жалуется, и говорит, что все это сделал над ним кузнец Ермилка: заманил будто-бы его обманом в кузницу, наругался над ним, повыдергал ему зубы клещами, отрубил хвост тупым косарем и грозился над всеми волками в лесу сделать то же самое!.. Послушались его волки серые, обиделись на такие слова Ермилкины и пустились за ним в погоню.

Ермилка чернорылый не дошел еще до деревни, слышит шум, оглянулся, видит, бежит за ним стая волков; уйти нельзя, спрятаться некуда, вскарабкался он на высокую ель.

Прибегают волки, видят Ермилку на дереве… как достать? Давай говорят прыгать друг на друга; а так, как мы Усько за тебя заступаемся, то ты под низ становись! Стал серый Усько под дерево; прыгают на него волки серые один на другого; видит Ермилка, остается одному вспрыгнуть, достинут его, закричал изовсей мочи: оборванного бей!.. бей бесхвостого-то, что внизу стоит!..» Дрогнул Усько, выскочил из-под-низу, волки все рухнулись в разные стороны, кто ногу свихнул, кто крестец отшиб-и с перепугу пустились кто куда.

Ермилка избавился от беды и пошел в свою деревню, радуясь, что но его смышлености все так хорошо с рук сошло.

А Усько серый ударил в лес опрометью да с той поры никогда и не показывался: боялся и волков сердитых на него, и лисиц лукавых, и людей догадливых.

9. Остальная жизнь и смерть Волка Уськи Серого

Через два года на третий видели его, что служит он, Уська серый Полк, у своего родни, Волка обиралы притворником. Хоть житье ему было и не такое, как когда он был сам судьей, а все получше прежнего, как болтался безовсякого дела: теперь, придет челобитчик к Обирале, постучится в дверь, серый Усько оскалит зубы, да и зарычит поволчьему, всякой и сунет ему кусок мясца; а не то недели две проходит не увидит в глаза Волка Обиралы, если Уське недаст ничего. Одно только случилось здесь с ним дело досадное: охотник был он Уська серый облизывать остатки лакомые после сытного стола своего барина, Волка Обиралы, да однажды и пролизал насквозь блюдо серебряное, так, что его вовсе не видать стало. Говорят будто он его на барана променял какому-то торгашу борову совестливому; но это только так догадывались. Откатал его за это палками судья Волк Обирала, а товарищи проходу не давали, до самой смерти дразнили его: «э, серый Волк, лакало, хамово отродье, тарелку языком продавил!..» что ему было крайне обидно.

Переставился наш Усько серый волк, в тысячу сто семидесятом году от потопа, при славном царе Горохе. Товарищи Уськи серого, зная и помня его жалкую участь, тужили по нем; похоронили на свой кошт и врыли на могиле пень великий с таковою надписью:

Под сим пнем

Лежит Усько серый Волк.

Который во всем ведал исправно толк.

Восплачем о нем;

Он был вельми корыстолюбив

И оным себя погубив.

Умер на сорок девятом году

От роду.

Надпись эту сочинил ихний волчий Дохтур литорики, бобер с проседью, и сочинивши, долго думал, чтобы еще приставить к ней, да наконец только и выдумал, что поставил под надписью большую точку, которую назвал полатынскому: пунктум.

Прибавка:

Когда дядя Пахом эту сказку покончил, то нашелся такой дурень, что принял ее на свой счет; надулся на дядю Пахома да и по сю пору еще на него сердится.

VIII. Сказка о Дурне Бабине, сыне Лукерьине

…..Катай с плеча! Будь присказка не толковига, да будь горяча; не ломит костей от пару, не боятся тепла, а берегутся угару; а где вишь тепленько да мокренько, там и сладко побыть; нам старикам в поминку, а молодым в диковинку.

То не наша поляница, то не нам испечь, не про нас тот говор, не про нас та речь!

Где то, видишь далеко, да и давно при том, у лукоморья вишь зеленого, да и царь-то Горох в то время, поразскажут, едва на четвереньках ходил; так тогда то и там то вишь Дурень жил. Отчества его не ведаю и племени тож, а был вишь тот Дурень во всем хорош, и статен, и виден, и ростом велик; не доставало ему малости, ума не ума, а смышлености!..

Искал, видишь он, смысла по крутым горам, а смысел на ту пору во рву отдыхал; искал он смысла в темном лесу, а смысел в ту пору по полю гулял; искал он смысла меж честных людей, а захватили смысел во пир пировать! бился наш Дурень, маялся, кричал-выкликал зычным голосом: «Скажите мне, люди добрые, бу де вы перевелись, хоть люди книжные, скажите, поведайте; помогите моей дури своим умом-разумом!.. Где найдти мне смысла, не холостого смысла буянливого, а женатого толанливого, женатого смысла на правде истинной?.. Или он смысел в воде потонул, или он в землю запрятался!.. Якорем, удой ли смысл мне достать, иль выкопать его скребком, аль лопатою?..

рассмеялись себе науме люди добрые, и завопили люди книжные: Экой ты Дурень недогадливый! где тебе Дурню смысла искать?.. Хочешь ты при нем правды да и приплода небойсь? нет, тебе век про него не доведаться: смысел дается смышленому, а правда дается правдивому!

«Да я тем же и прав, молвил Дурень, что дурак давно!»

– Ну, сказали люди книжные, стало тебе не надо и смыслу!.. А пожалуй, буде ты его крепко добиваешься, то покажем дорогу: летает вишь он смысел по поднебесью; летала, слышь ты, ворона да каркала, а собака на хвосте сидела да лаяла, видно тут и смысел был и видно они его завидели!

Нот как ходил искать Дурень смыселу, я нам поразскажу подробно про все; простите-не вините, люди добрые, что старье принес вашей милости: ведь мудренее-хитрее выдать старое за новое, чем из нового да обнову сшить! Да ведь это дело было заморское…

То не наша паляница (бублик), то не нам испечь, не про нас тот говор, не про нас та речь!

Случай 1-й

Был он Дурень-Бабин прозвищем, бабарихин муж, Лукерьин сын, а сестру звали Чернявою; только всей семьи и насчитывалось.

Да прошу честную компанию вот еще заприметить что: что Дурень ведь Дурню врозь идет: иному Дурню не смей пальцем погрозить, а иного по загорбку сколько хоть колоти, еще он же Дурень сдуру поклонится, таков и этот был Дурень-Бабин лукерьин сын.

Вздумал он Дурень на Руси гулять, людей увидать, себя показать, да у православного народа смысла доведаться; и идет он сутки, то есть ночь со днем: то-то толк дурий, видно смыселу нет!. К чему бы ему ночь в день оборачивать? Только днем дело делай, а ночью спи, так и будешь здоров и не падать созывать лекарей-докторов; а то день то проспишь ино место, а ночь всю глазеть готов!.. Ну хорошо ли это, Дурень, ладно ли? Нет, у нас на Руси так не водится!.. у нас ночь-то ночью, а день днем идет; так стало вы напрасно в Русь и пожаловали искать смысла вровень вашей глупости! Вот в заморской земле, на другом берегу, там день деньской спят, дрыхнут без просыпу, а по ночам в писаные ярлыки переметываются; мы люди крещеные, мы, бу де ино место лень не возьмет, любим и к завтрени встать; а ведь у нас не то, что за морем, около полудня то ударят, то нет; наш батюшка-отец велит часа в четыре дьяку благовестить!..

А Дурень Бабин и расхохотался на эту оказию!.. Да чтож ему и делать, коли выспался.

Вот идет Дурень, с ноги на ногу переступает, точно вчера хмелен был, точно понатянулся того вина заморского, которое вишь если выговорить захочешь, то язык свихнешь, а как польешь его не мимо горла, зашиворот, то уж так на одну сторону и потягивает!

Идет Дурень и видит; рядом две избы стоят, исписанные-неузорчатые и притулясь своими крышами к сырой земле. Дурень себе на уме и посмеивается: «видно, говорит, хозяин хорош, что об доме не заботится, да видно, еще молвил, и исправник не глуп, что позволяет донельзя стоять!» Ах ты Дурень, Дурень, еще умничаешь!.. Да ты свою избу построй, да и раздобарывай! Ну да пусто его Дурня, пес его возьми, посмотрим, что то вышло далее?.

Зашел он в избу, ан нет никого; «вот думает, глупый народ! смотри пожалуй, все наровят на добряка напасть: и двери настеж и окна без запора, и рот на распашку и язык на плечо, так вот и думает, что народ заморский глупее их; хорошо, что я не из этаких: я и при вас да к вам же в рот влезу хоть обувшися, если вы таковские!» Ведь экой хитрец, посмотришь, щуку нырять выучит!

Завидел Дурень свет под полом; поднял половицу, глядь: а там и сидит сила нечистая, не к ночи сказать, и занимается работою, хоть бы в нору заморскому боярину, потасовывает да подсовывает…. Два то чорта там были точно братья родимые похожи друг на друга, как две капли-вина не русские, и зовут друг друга одинаким имянем; инда Дурень подивился такому сходству, хоть бы ему Дурню дивиться и последовало. Один из них бумажки мечет на стол писаные, а другой заглянет к тому, что близко него сидит, да сзади побратиму чорту пальцами штуки и выкидывает.

Смотрел-смотрел Дурень и диву дался, чего они пострелы распотешились! Иной загнет угол у ярлыка крашеного да и бряк на стол, а тот, кто супротив стоит, покинет свои ярлыки на ту на другую сторону да и молвит: убито!.. и этот, что ярлык загибал, начнет драть сам себя за волосы… Уж лучше, думает Дурень, он бы знал загибал, а таскать-то себя другому-б велел, а то что одному и за тем и за этим маяться.

Заглянул Дурень подалее, видит дело не шутка, чуть ли и впрямь не караул кричать: понакидано у них, у силы нечистой, золото грудами и вот так по столу и похаживает, то тот, то этот к себе прогребет, пусто их знает, какой тут расчет!

Смотрел Дурень, выглядывал, да и молвил подурацки, посвоему: «люди добрые, молодцы скромные, успешной работки честным господам!»

Как воззрилась на него сила нечистая, да как увидала, что это не ихний приспел, кинулась к нему, ну комшить, ну жучить, но бокам отхватывать, ноги ломать да руки вывертывать, как у комедианта ученого… Дурень с испуга незнал что и делать, только начал метаться туда и сюда; насилу-насилу отделался, и то уж не сам, а какой-то петух добрый сжалился, да до поры до время кукореку пропел; все окаянные исчезнули, остался Дурень как перст один и поплелся во свояси.

Пришел домой плачет-рыдает, и себя ругает и чертям спуску не дает.

Спрашивает мать Лукерья, доведывается жена Бабариха, допытывается сестра Чернава: что Дурня разобидело, от чего он Бабин кручинен пришол?

Поразсказал Дурень что с ним приключилося, от чего беда и горе случилося, емуж стало хуже, напали на него, как воробьи на сову денной порой… Ругает вся семья, Лукерья ворчит,

Бабариха сторчит, а Чернава так и рассыпается…

«Да что ты, Дурень, с ума что ли сошел, или ты Бабин до ума не дошел; как ты не смекнул-незаметил, что то были черти, а не люди добрые?.. Тебе, на ту пору, то же бы слово да не так сказать; молвил бы ты необинуючи: будь проклят враг, исчезни, згинь!.. Да три раза бы прибавил: аминь, аминь!. Черти бы проналии-проналилися, а тебе бы Дурню их деньги пригодилися, на целый бы век стало и нам и тебе!»

Ну, сказал Дурень, ладно мать Лукерья, Баба-бабариха, и ты Чернава; я уже Дурень таков не буду, так и молвлю, буде не забуду!. Видно на Руси не вся рыба-караси, а попадаются и ершики!

Случай 2-й

Пошел Дурень на Русь гулять, пошел смысла искать-доведываться.

Идет он полем, бабы огород полют, капусту садят; а мужички на току цепами стучат, ячмень молотят. Подшел к ним Дурень, подбоченился Бабин, посмотрел, как барин, на все это… да вдруг, ни с того-ни с сего, как харкнет да плюнет, гаркнет да бухнет: «Будь проклят враг, исчезни, згинь! будь тебе карачун, аминь, аминь!»

Мужички на Руси христиане православные, с крестом и сеют и собирают, благословяся косят и жнут; хлеб Божиим даром зовут; так, как сказал Дурень такое слово про хлеб святой, мужички так и ахнули: что де это приплелся за неверный!.. Да молвивши речь в одно слово, ну его Дурня в один раз цепами дубасить. Видит Дурень, что плохо, давай Бог ноги!.. а все таки православные проводили до большой дороги: показали Дурню путь, заставили чай не раз себя вспомянуть.

Пришел домой Дурень, плачет, рыдает, на обе ноги едва ковыляет.

Напустилася дома вся семья: глупый ты Дурень, неразумный Бабин; это ты слово ведь некстати сказал: тебе бы поклониться добрым работникам, тут бы тебе и молвить: «Бог вам на помощь добрым людям! Дай Бог вам дела побольше, работать подольше; носить не переносить, возить не перевозить; по сту на день, но тысячу на неделю! «вот бы тебе, Дурню, спасибо и сказали; а может, глядишь бы и на дорогу дали, кой чего бы тебе досталось и про нас бы осталось.

Ну, молвил Дурень, пусто вас знает, может и я не так сказал, да полно и ваша речь совсем ли права; намедни я почти то-же молвил, а вовсем отвечает моя голова.

Случай 3-й.

Пошел Дурень на Русь гулять. «Не пойду, говорит, нолем, пойду городом: там народ учливый и вежливый, буде не так скажу что, то все-таки авось в обиду не даст.»

Идет по улице широкой, по дороге столбовой-большой; несут ему навстречу покойника; дьяки поют, а люди за ними без шапок идут.

Подшел Дурень гораздо близко, снял шапку, отвесил поклон и сказал погромче, чтобы дьяков перекричать; «Дай вам Бог дела побольше, работать подольше, носить – не переносить, возить-не перевозить, по сту на день, по тысяче на неделю!»

Накинулись на него люди добрые, давай тузить доброго молодца. Ах, ты болван неотесаный, что ты-дура с печи городишь? Али ты не Русской, аль в церкву не ходишь? Вишь нехристь какой, чем вздумал помянуть за упокой, чего вздумал пожелать, эка дурацка стать!

Пошел Дурень прочь, опять плачет, разливается; а одна старуха увидала, да другой и показывает: «Вишь, говорит, как знать бедняку-то покойника жалко!» А чего тебе, то сделала не жалость, а палка.

Думает Дурень: пошел бы домой, да опять, глядишь, мне же браненому быть; дай лучше у этой старушки спросить. Подшел и спрашивает: «А что, бабушка, коли кто умрет, то как тут сказать?»

А бабушка подумала, что он это с горя городит, да и молвила: Вестимо царства небесного пожелать; все под Богом ходим, все помрем; что но пусту плакать, да себя крушить.

Ладно, Дурень молвил; так тому и быть; старуха пожила таки на свете, уж видно так скажет, как надобно.

Случай 4-й

Пошел Дурень, пошел Бабин на Русь гулять; – по селу пошел; – далеко не отошел, попадается на встречу ватага веселая, свадебной поезд. Дружко с подружьем верьхом впереди, позади молодые-новобрачные, и сваха, и провожатые-поезжане, и много народу разного, и все, что при свадьбе требуется. Подошел Дурень Бабин как надо, поклоном молодых чествует; – уж дружко-было и сулейку вынул, хочет, по обычаю, встречного попотчивать, – а тут Дурень и молви, пусто его: – «Царство вам небесное, вечный упокой, место нетесное, отправляться домой!»

Дружно первый услыхал, а за ним и прочие… Ахти, – говорят, – никак то злодей-ворожей, хочет порчу навесть или молодых известь! Смышленый дружко как хватит его на отмашь кружкой, да и выговорил: «згинь нечистивый с своим дьявольским навождением! – Ребята! в кнутовищи его!» Повалили Дурня наземь, да и кафтаи, извините на этом слове, к верьху приподняли; да так отжарили, что небо Дурню с овчинку показалось, что будто он три дня сряду на полке в бане парился.

Идет Дурень домой, плачет-льется рекой, голосом воет-хлюпает, да нет-нет, то за спину, то за другое себя пощупает.

Мать Лукерья ему-ж пеняет, Бабабабариха его-ж ругает, сестра Чернава на него ж нападает…. «Глупый Дурень, неразумный Бабин, тоже бы ты слово да иначе молвил, не быть бы тебе биту, быть бы тебе сыту; глядишь вином бы напоили, пирогами б накормили, если бы ты молвил: «здравствуй князь со княгиней, с новобрачной женой!.. Дай вам Боже любовно век жить; детей понажить и внучат возрастить!»

– Ну, молвил Дурень, пес вас разберет какому слову какой дать черед; теперь я Дурень таков не буду: прежде посмотрю, о всем рассужу, прежде подумаю, а там и скажу!

Случай 5-й

Пошел Дурень на Русь гулять, смысла находить, по оврагам ходить. Ходит полдня, ходит более; дошло до вечера, а и сказать нечего – ничего не нашел.

Только подошел к самому оврагу глубокому, слышит шум-голоса, что тут деется? Дай посмотрю поближе да высмотрю получше, хорошенько погляжу, может и кстати слово скажу, может и найду чего искал!

Спустился в самый ров, а там и сидят станичники, делят между собой добычу вчерашнюю, голосят да пируют, о новой добыче толкуют.

Дурень близко подшел, стоит и смотрит, мерекает, что ему сказать при такой аказии. Вдруг завидел его один из станичников и гаркнул: «Ребята, подсматривают!» Кинулись на Дурня, давай теребить, давай посвойски допытываться, зачем его нелегкая принесла дознаваться чужого ремесла?

Дурень Бабин бает: «Я пришел посмотреть да увидеть, что сказать будет надобно..».

– А! завопили станичники, так ты хочешь быть донощиком!

Взяли его, связали и рот глиной замазали, уж теперь Дуршо и подавно ничего промолвить нельзя; потом выволокли его на большую дорогу, и задумали непутные накинуть ему на шею кушак да дать Дурню немного на осине провялиться. Глуп-глуп Дурень, а куда ему этого нехотелося: чует, что будет это потеха глупая и неловкая; да на счастье – а счастье ведь что лихорадка: на кого захочет на того и нападет, – на счастье Дурню, когда его при такой беде дрожь проняла, едут на ту пору чумаки с обозом, бросили Дурня станичники, а добрые чумаки подняли, да еще на воз посадили Дурня и руки развязали ему; вот только не на счастье рот ему опростали, глину повыковыряли, он бы, глядишь, Дурень счастливей был: знал ли бы что не знал ли, ни о чем бы не судил-не рядил, глупых бы слов по меньше шло; а то…

Идет домой Дурень, кручинится Бабин; еще неудача да еще погибельная, а видно далека удача прибыльная!

Узнали мать Лукерья, жена Бабариха и сестра Чернава, что приключилося; опять тазать, гонять, приговаривать, что не так мол-Дурнем сказано, как от них показано, а что надоб-дескать, буде видишь уж такову беду, что напался на разбойника, то и скажи ему мошеннику: «Помоги тебе нечистый людей дурить, в мутной воде рыбу ловить, хорошо воровать да концы хоронить!» Так вот, буде он ничего б не дал, то покрайности б не обиделся; а может ему бы это еще и понравилось.

– Ладно, ладно; теперь скажу складно; авось запомню, на слово нападу, авось хоть теперь не наживу беду!

Случай 6-й

Пошел Дурень, пошел Бабин людей видать и себя казать, на дурацку стать. Идет он, не то селом, не то городом, и видит Дурень: стоит изба большая, деревянная-брусеная, с некрашеной крышей, с высоким крыльцем, а при нем два столбушка; а то Дурню так показалось, что эта изба, а то была не изба, а Ратуша, или Волостное Правление чтоль; и стоит у одного столбушка сутяга подьячий, на нем тулуп заячий, шапка в три деньги и та набекрень; стоит подьячий и морщится, чего-то ему хочется….

Подшел Дурень к сутяге подьячему и кланяется, а тот вытянул руку, подставил ему и спрашивает:

– А ну, ну, говори, что хотел сказать?

Дурень и тяпнул, что ему сказано: «Помоги тебе нечистый людей дурить, в мутной воде рыбу ловить, хорошо воровать да концы хоронить!»

Как начал подьячий Дурня лупить…. да еще после говорит: Коль хочешь скорей мирись, а не то брат берегись: в сибирку спроважу и руки свяжу, а на суде докажу, что ругал ты меня порочил и на злые дела подговаривал!

И так и сяк Дурень, а поплатился, с подьячим помирился; рад не рад, а обнял сутягу как родимый брат, сладко поцеловал, и пополам с горем денег дал.

Идет домой Дурень, и голову повесил, очень Бабин невессл: и денег ему жаль и подьячего перетрусился.

Пуще на него дома напустилися, опять его олухом зовут, опять ему советы дают, как и что делать, чего захотеть и от чего бегать.

«Ты бы, дурак нетесаный, мужик нечесаный, говорят ему, ты бы тож слово да не так молвил, лучше бы ты то молвил судье правдивому; посмеялся бы он, или бы палкой тебя отвалял, и домой бы отпустил, а денег не взял; а то вот что ты понаделал своей глупостью!.. Разве ты не знаешь и не слыхивал, что подьячего бойся и лежачего; а если при тебе и сам встанет на ноги, так и за это с тебя же на водку возьмет!.. А тебе бы только мимо пройдти, бу де он что молвит, то в ответ тихомолком сказать, а не то бы только на уме подержать: «Чорт-мол тебя возьми и с делом твоим, что бы людям в порад на твою работу наклад да наклад, а тебе бы только хлеба сушеного!»

Ладно, молвил Дурень, не буду таков; пойду еще обдурю дураков; дурили же они меня умного, пусто их!

Случай 7-й

Пошел Дурень, пошел Бабин, пошел не спроста, не просто в село, а в Китай город. Только нос туда показал, глядь в сторону: сидит купец-продавец, ждет купца-покупателя….

Дурень заглянул к нему, а купец и спрашивает: чего? нужно крашенины чтоль, аль китайки? отличная есть!

Дурень пробормотал что-то сквозь зуб, а купец ухватил его за руку да и тащит в лавку: нет, скажи, что надобно?

Коли надо, молвил Дурень, то пожалуй скажу, и проговорил как пописанному: «Чорт тебя возьми и с делом твоим! чтобы людям в порад на работу твою наклад да наклад, а тебе бы только хлеба сушеного!»

– Так пождиж, сказал купец продавец, ногодиж, я тебе за это сукна отмеряю!

А Дурень Бабин и рад слову ласковому; подошел к лавке и стал на вытяжке; он видал как ученые портные сукно меряют. И начал купец Дурпю железным аршином сукно мерять… да все наровит по загорбку да по потылице! и нерад Дурень даровой обнове такой, дал стрекача домой.

рассказал, что с ним подеялось.

«Ах ты, говорят, голова безтолковая, что нам с тобой делать, как тебя учить уму-разуму, какими манерами!.. Ты ведь видел, что-то купец, он тебя о товаре спрашивал; а тебе, буде-б купить не на-что, так бы постарался добыть как нибудь…. ты бы сказал что-нибудь веселое, или бы песню спел удалую, похвалил бы удаль молодецкую, как любят и жалуют молодца девушки красные!»

– Ну, молвил Дурень, давно бы так; бу де песню нужно, спою как нибудь; бу де за слово колотят неразумное, авось ночествуют за песню смышленую!

Случай 8-й

Пошел Дурень, пошел Бабин на Русь гулять, себя показать; пошел он за город, на дорогу проезжую; встречу ему идет старец старехонький, волосами белехонький; идет-переступает. костылем подпирается….

Дурень подшел, поклонился, старец и сам кланяется; а Дурень Кабин состроил рожу, что смешно смотреть, да и запел-затянул песню, ровно выпивши…

Песня Дурня-Бабина

Ах ты Волга моя, Волга матушка,

Полно ширель ты Волга, чем Смородинка?

Что Смородинка река, Самородинка что ль!

Как на той ли реке, на крутом берегу.

Близко моста то было белокаменного…

Стоит молодец добор, ровно писаный!..

Уж ведь чудо молодчик какой щеголек;

На щеках по бородавке, на носу горбок!.

На другом берегу, сиречь супротив,

Близкоулицы Ленивки, там где мыльня стоит,

Как похаживает красна девица,

Что красна-пригожа ровно с вербочки.

Тут и вздумал молодчик, в уме подражал:

«Эх ты девушка что ли, аль Аннушка?

Знать не с кем еще девица и не венчана,

Так про диво те, девице, знать и нечего;

А уж я бы молодец, ровно писаный,

Загадал бы тебе я загадочку,

Распотешил бы девичье сердечушко!..

Вот, пропевши песню, подскочил Дурень к старцу и спрашивает: «что, дедушка, я на правду напал?… Кстати-ль молвил слово кудреватое?»

Плюнул старец да и вымолвил:

– Эх, ростом ты с дуру, умом с дурака; быть бы тебе биту, да жаль кулака!

Тут двое прохожих, песню Дурня выслушавши, видят, что он пристает чего-то к старцу, а тот сердится; подошли поближе, слушают….

А Дурень знай свое твердит, а Бабин, что клеит говорит, надокучает старцу Лукерьин сын: «Ведь это я хвалю, говорит, твою удаль молодецкую, как любят и жалуют тебя молодца девушки красные!»

– Что это он мелет? молвил прохожий один, одолжико мне твоего костыля дедушка, я его за пустые речи отпочиваю!

«Ну, пусто его» молвил старец, дуракам закон не писан, как сказано.»

– Нет, старинушка, дуракам и в церкви не спускают, идет пословица, постойко я его наставлю на путь истинный, чтобы он Дурень набирался ума, а не врал, чего не следует!

Да с сим словом хвать его Дурня позагорбку, да еще раз-два, да опрокинувши носом вниз еще с полдюжины!.. кой-как Дурень выбился и пустился прочь, только пятки постукивали…

Идет Дурень домой, опять плачет от побои; а мать Лукерья, жена Бабариха и сестра Черпака уже стоят рты поразинувши, уже готовы опять Дурня ругать, уже так и ждут, что напроказил-де видно что непутное; и разузнавши-разведавши, так в один голос и завопили; «глупый ты Дурень, неразумный Бабин, то же бы ты слово да не так бы молвил; видишь ты Дурень, что то честный старец, ты бы ему молвил: благослови старец на доброе дело, на путь на дорогу!..

– Ладно, мать Лукерья, Баба-бабариха, и ты Чернава! пошли бы вы сами; может быть, вышлоб лучше; иной не так смыслит, да кстати свиснет, а мед вот и сладок, а в жары киснет!

Да споровши такую безтолковщину, опять сказал Дурень, что таков не будет.

Случай 9-й

Пошел Дурень, пошел Бабин на Рус гулять, смысла искать, пошел он лесом; подшел он к лесу и видит, за сосной ломает медведь корову, коверкает, – смотрел-смотрел Дурень и подшел к нему, протянул руку и вымолвил: «благослови старец на доброе дело, на путь на дорогу!»

Медведь ухватил Дурня лапами, и давай его мять по своему, как у их медвежьей братьи в лесу обычай идет… Завопил Дурень не своим голосом, только еще он его прихватил немного, а как погнул к земле, то тут Дурень так бедняга и опустился весь, так вот и чует, что старец этот намерен ему совсем голову отъесть.

Да на ту пору пастухи прибежали, видно коровы искали, с своими собаками, и с дубьем и с прочим снадобьем, медведь выпустил Дурня и в лес удрал; а его сердягу насилу-насилу как надо расправили, насилу на ноги поставили…

Идет Дурень, больно ревет: отмял, говорит, старец и бока и живот!

А мать бранить, жена ценят, сестра туда же… ««Глупый ты Дурень, неразумный Бабин, какой в лесу старец, то медведь косматый!.. ты бы то же слово да не так бы молвил, ты бы хоть издали только бы завидел, то бы ты загайкал, ты бы зауськал, ты бы заулюкал; и сам бы цел остался и пастухи бы спасибо сказали.»

– Ну, сказал Дурень, давно бы мне это ведать, что не ко всякому близко подходить, а издали горланить… уже теперь, коли пойду, таков не буду.

Случай 10-й

Пошел Дурень, пошел Бабин по Руси гулять; кажись всего насмотрелся, не нашел только чего надобно, а все ж, говорит, доберусь как нибудь, найду смысел толковитый!.. Ведь не боги горшки обжигали, а глядишь люди же!

Пошел и выглядывает и высматривает; тишком, шажком, сторонкою, по-дороге проезжей идет, где торчат версты полосатые, разъезжают молодцы усатые…

Вдруг мчится, скачет, несется инда дорога трясется, и пыль столпом так и вьется кругом; едет с попойки на ухорской тройке… Разъезжий ли то был, или кто другой, кто разберет за версту вперед!.. а Дурень поджидает: подскачет-де ближе, авось узнаю!.. так и есть, это его честь… постой же не оплошаю!..

Только стала тройка равняться с Дурнем и он загайкал, и он зауськал, и он заулюкал… кони так было поперег дороги и бросились; а разъезжий глядь на Дурня… «Ах, ты бездельник, что ты это затеял за штуку шельмовскую!..» Гаркнул молодцам Козакам, что позадь верхом скакали с нагайками. «Поймать его!» козаки не расслушают, что командир кричит, а тройка знай сильнее мчит, а Дурень знай уськает да голосит а-ту-ево! И любо ему Дурню, что с конями-то не справятся…

Тут еще набеду близко боярин охотился с своими псами да с дворнею, да как услышал крик а-ту-ево, подумал, что зайца гонят по большой дороге, пустился с своею ватагою туда же навскачь; и разъезжий остановил тройку да к Дурню отправился, и боярин со псами тудаж прискакал… ан глядь, то не заяц, а его родня, отставной юнкер, подпрапорщик, что под Турку хотел идти да угодил в разъезжие; удивился боярин и спрашивает, с чего его за зайца приняли?.. или в самом деле косой пробежал?

Разъезжий со зла слова не выговорит, только ногами топает да на Дурня нагайкой показывает.

Дурень хохотал-покатывался, а как видит, что речь про него идет, драло-было… ан боярин велел его псами нагнать…

Дурень не бывал на охоте, не знал, что от собак надо вилять в сторону, напрямки побежал, а тут-то его беднягу и слапали… собаки-то собакими всего поизорвали, где и ненадобно, а ногайки-то-ногайками в руках добрых молодцев так отбутетенили, что он как сноп упал на сыру землю; хоть боярин его и громко на все корки и на всех языках ругал за свой перепуг, и пинками его Дурня усовещивал, а Дурень не слышит-не видит, чуть-чуть дышит, да охает.

Бросили его на большой дороге бояры и отправились; а Дурень Бабин лежал вплоть до ночи да к утру уже кое-как ко двору дополоз.

Увидала его мать Лукерья, сшибла руки, так и ахнула, жена Бабариха так и завопила, сестра Чернава так и взвыла голосом; вестимо: бабий обычай слезами беде помогать! Ревут да причитают:

«Что это с тобой, Дурень бабин, подеялось?… али ты на волков напался, али тебя сила нечистая так изуродовала?… Говорили мы тебе, толковали, приказывали, всему учили и наказывали; от зверя беги, от беса молитву твори, а людям добрым ласковое слово говори, так и будешь умным слыть, и не наживешь напрасной беды!»

Дурень едва-едва поднял голову, завидел жену да и вымолвил: «эх, ты, Баба-бабариха, эх ты волк-те зарежь! настряпала ты мне лиха, что втроем не съешь!.. не учила ты меня, а мучила, только с толку сбила, а на путь не наставила!.. От зверя я не убежал, от чертей не отошел молитвою, а от людей ни крестом-ни пестом не смог отделаться!.. жить бы мне просто, а не умничать, не искать бы смысла попусту, там где нет его!»

Сказал это Дурень и захрапел сердяга в последний раз.

Итак Дурень сколько ни жил, ни умничал, сколько умных ни выслушивал, все ему Дурню не в прок пошло!.. жил, маялся, бился и живота лишился, а до смыслу не добился.

«Да,» сказала старушка Захарьевна, ячменной кутьей Дурня поминаючи «да, до смыслу добиться мудрено порой и умному!»

Покончив эту сказку, дядя Пахом вот еще какую нам про другого Дурня рассказывал, – вы ее на следующей страничке увидите.

IX. Сказка о Дурне прозванном безродным Дурындою

Эх, братцы-товарищи, эх вы мои любезные! Да ну-теж, полноте ко мне приставать, каких вам еще сказок надобно?.. расскажешь сказку про Волка – подьячий зол, скажешь про Лису – старушка обидится… когож в сказке чествовать прикажете?

Вот вы и молвили: сказка-де не басня, говори чередом!

Вот в чем, братцы-товарищи, вот в чем, други любезные, я обмишулился: я ведь сказку-то почитай за басню принял, вздумал: со стару знать, с глупости, дай-де я сказку так поверну, что-де сказка та вышлаб и не хитрая и мудреная, чтоб дураку было б глубоко-попояс, а умному б не достало по щиколотки!

Эх, как вы меня озадачили, братцы-товарищи! вы в одну речь в одно слово молвили, молвили, что сказка-де есть старина стародавняя и еще прибавили, что буде-де сказку намерен сказать, то говори, как старики рассказывали, а дальше не умничай!

Подумал-было я стать в уровень слову вашему, старые сказки изо стара брать… да оно, не серчайте пожалуйста – оно похоже на то, что из посеву опять зерно выбирать да возить на мельницу, ей Богу так…

Эх вы-люди, братцы-товарищи!.. по-моему уму старому, а по старому ровно глупому, не присказка то ради сказки идет теперь, а идет уже сказка для присказки!.. Впрочем как себе знаете, так и смекаете.

Стать починать, стать сказывать; нам не переставать, вам не указывать.

В стороне, где земли засеять людей нет, лесу порубить не сыщется; а буде земля плод уродит, то и готовый собрать почитай некому. Не пестра та земля камнями самоцветными, не бела серебром, не красна золотом, да было к ней много нужного: ржи, как песку, а гречи, хоть на земь мечи; а что протчего-другого снадобья так бывало море запруживали: заморский народ ловит, ловит инда устанет, и раздобарывает: «экая-де штука с икрою щука! Да и икра больно спора, и так раскусишь и во щах сваришь!»

То-то была сторонка благодатная!

Вот там-то стояла изба, окол-близ двора; окнами на улицу, воротами на двор; на дворе навес, у ворот запор, или щеколда-что ли поихнему.

И жили в этой избе… как бы вам сказать по сказочному, два-то брата умных, а третий дурак; он дурак не дурак, а родом так; ростом он дородством, ну, может выйдет с польского пана шляхтича, а ума-разума в его голове ей Богу меньше, чем в кочне капусты зеленой; что ж делать, видно так Бог уродил. На беду еще, а может так надобно, дался ему такой талан, что он-то дурак будь в доме старше всех, ему приходилось всем в доме править, всему порядок давать, знать, где стол поставить, а где кровать. Он и стал все делать по своему уму, стал о всем мерекать по своей смышлености… Л сделал он, понаделал, все в доме управил, всему порядок дал, а, как я уж вам докладывал, какой порядок у несмышленого, ведь и пошло все на вон-тараты!

Вот люди умные-добрые сошлися, сказали слово разумное: что-де впору дураку уметь на печи лежать не обжигаться, а буде-де он домом ворочать начнет, то спалит-де и умных на залавочьи!

Дурак бы и не рад такой речи, да старшие присудили.

Дали дураку дело не мудрое: по двору ходи, да двор мети; захочешь пирога, так хлеба поешь, захочешь щей, похлебай водицы из колодезя, а творогу, аль вотрушки не спрашивай.

Ходит дурак (он и Дурень тож), похаживает, на других людей поглядывает: пусто-де их знает, от чего они не так живут.

Жил дурак долго так и дивовался на людей время не малое; да спохватившись себе-на уме и вымолвил: «постойте же, буду я себе сам хлеб добывать, своим горбом заработывать!» Вышел за ворота Дурень наш, глядь поглядь в ту, в другую сторону, идет староста Кузмичь, а за ним поодаль волов стадо гонят погонщики; кинулся Дурень прочь от ворот.

Умные люди подумали, что испугался-де Дурень старосты, ан у Дурня было не то на уме: затеял он дело непутное, а по его, по дурацки, смышленое: молвил Дурень себе на уме: постойте же люди разумные, обдурю я вас моих милостивцев, да так сделаю, что вам не в домек, а мне куда будет весело!

Взял Дурень сена в охапку и ну трясти по двору до самых ворот; там растворил ворота, сел под навес и поджидает; а чего, кто его знает, кроме матери Глупости!..

Чтож вышло, что случилось?.. почти ведь так и сталось, как Дурень смекнул: какой-то бык из стада, не то он был глупый, не то прожорливый, увидевши сено разметанное, вошел на двор и ну его подбирать-жевать; а Дурню только того и хотелося: вскочил он проворно, притворил ворота, засунул засов; хвать быка за рога и повел на задний двор; поставил за плетнем, задал сена животине: «поешь, говорит, ведь ты мною не украден, а так добыт; я слыхал от умных людей, что так бесспроса взять нужды нет, а воровать вишь так зазорно!»

Пастух прогнал стадо мимо и не заметил, что одной скотины нет; а Дурень наш пошел в избу, завалился на полати и поджидает вечера.

Братьев дома не было, оставалися только две невестки в избе; стало вечерять, Дурень слез с палатей, снаряжается; надевает свой армяк засаленой.

– Чтой-то, говорит одна из невесток, чтой-то, как будто у нас на дворе корова мычит?..

«Вот те, молвил Дурень, это у меня в животе бурчит, что-то нездоровится; а не то и впрямь пойти посмотреть, может не зашла ли и то какая коровишка ледащая?»

Пошел Дурень на двор и думает: ловки вы больно, скажитко вам, что я быка добыл, так может он бедный только б и жил: завтра, глядишь бы, братья убили-изжарили, а мне б и полакомиться не дали, сами ж всего б съели! нет, теперь вам не провесть меня!.. Возьму-ко я его сам поведу да продам пойду; а деньги припрячу подалее. Однако, ведь вот оно дело какое, ведь мне его нельзя на базар-то вести: староста Кузмичь-то видел быков, смекнет старый, догадается плут! как же бы мне сделать тут?.. Э! постой, пойду в лес, слыхал я от людей, что иной вишь человек все равно, что бревно, аль дерево, так стало и дерево за человека можно принять?. Быть так, пойду туда. Взял Дурень опять быка за рога, повел сердягу в лес. Становится пора поздняя, Дурня и страх не берет и нуждушки ему нет, что он в лес идет; ему все одно думается: как бы выгодней быка продать, и после как будет деньги счесть, что за быка возмет, и что на эти деньги купить придет, и куда припрятать купленое, и как есть лакомства, примерно баранки, али булку пшеничную, чтобы братья не заметили… и каков вкус будет во всем этом, что ему купить захочется… да и мало ли что Дурень не передумал себе на уме.

Оно правда и то сказать, что иной и умный если пораздумается, как и что будет ему, какой барышь, когда он то-то и это сделает… еще и дела в виду нет, в руках не имеется, а он уже его покончал себе на уме, уже и выдумал пожалуй палаты состроить, коль барышь велик; а глядь, придется на чужой койке в чужом доме спать.

Эх, видно людская натура такая и равна видно она и у глупого и у умного; а другая речь, и то сказать: чтож бы люди были, еслиб не думавши жили, ведь не скоты же они бессмысленные.

Так себе умом-разумом смекая-раскидывая, далеко в лес зашел Дурень наш; глядь, перед ним поляна небольшая, а посеред той поляны большой пень старого дерева уже высохшего.

Дурень снял шапку и кланяется; ну, кажется, нашел покупателя! «Ты, дядюшка, как видно постарше всех, а может еще и посмышленее: вот уж ты и рост перестал, и нет на тебе листа зеленого, а ты все стоишь не клонишься, да еще и на просторе стоишь, а за деревья не хоронишься: купи быка!»

Пень стоит и Дурень стоит перед ним ответа ждет.

«Что ж, дядюшка, молви словечко! кажется, я ничего не сказал во гнев твоей милости; а, понимаю чего тебе хочется: тебе видно прежде покупку осмотреть желается, ты-таки пожил на веку, знаешь, что надо товар лицем покупать; да вишь дело какое, пора поздняя, нельзя всего оглядеть как надобно; коль хочешь, я тебе пожалуй оставлю до завтрого, а завтра приду, осмотришь, сторгуемся; дорого не возьму, лишь деньги не задержинай; хоть дешево дай, да сейчас и отдай, а не сули: дам-мол вчетверо, да уплата после завтрого! это только так торговцы-горожане делают; а мы люди деревенские. Вот я тебе и товар доверяю, так уже сам честно поступи.»

Прикрутил Дурень кушаком своим быка рогами ко пню, что бы оставить до завтрого и пошел домой, в надежде на хорошую выручку, на верный платеж.

Приходит домой ополночь. – Где это тебя нелегкая носила?

«Чего носила!.. насилу домой дорогу нашел, доплелся налегке; шапку и кушак оставил-забыл у покупателя и товар ему ж отдал, да завтра опять пойду…»

– Какой это товар, у какого покупателя, что ты за пустошь несешь!..

Дурень и спохватился: эко-де, что я сгородил, чуть было на радостях всего не выболтал!.. «Да так, говорит, такое дело задалось причинное… Да ну, не спрашивайте, после все расскажу, буде только меня замать не будете.»

Что это с ним попритчилось, подумали братья; уж кто его на смех вином не напоил ли. Да нет, кажется, того незаметно, и он же, Дурень, отродясь в рот хмельного не брал!..

На утро братья давно повставали, оделись, убрались, на работу отправились; а дурак лежит на печи, дрыхнет без просыпу… вот пора уже и к завтраку…. как запахло кашей масленой, застучали по сковороде ложками, у Дурня и сон пропал, больно ему перекусить захотелося; встал он, ан вот-те Маша сковорода, а не каша, положи себе! встал Дурень, а каша приедена, лежит на столе черного черствого хлеба кусок, ешь не хочу!..

Дурень принялся за него-было, да и пообдумался: чтой-то, дескать, стану я черствый хлеб жевать!.. Дай пойду ж я лучше теперь к покупателю-приятелю, да возьму у него казну мою; так накуплю себе такого лакомого, что не только я, а и братья мои может во веки не отведывали!..»

Встал да пошел; дураку собираться долго не надобно.

Приходит Дурень в лес; ходит-плутает меж деревьев, а ни коровы не видит, ни пня того нет, которому корову продал. Ходивши так долго, однако нашел таки… «Ба! говорит, да вот он; здорово, дядюшка!»

А дядюшка стоит по вчерашнему не шелохнется; а быка и след простыл, только одни рога остались кушаком ко пню прикручены: видно волки над сердечным сжалились, что-де ему зябнуть ночь целую, и оплели-сожрали бедного так, что и косточек нет.

«Гдеж мой бык?» спрашивает Дурень.

А пень все молчит, знать не хочет быть на волков докащиком.

Дурень обошел вокруг, посмотрел хорошенько… «Ба, да вот мой кушак!.. вот… что это? рога одни!.. Ах ты, пень злодейской прожорливый, подико, в одну ночь целого быка съел!.. Ах ты, волк те сломай, экой здоровенной какой!.. кажись его вовсе не прибыло, а коровы как не было!.. что же, отдай деньги чтоль?..»

Пень все молчит.

«Не отдашь, плохо будет: с корнем тебя выворочу!»

Пень ни слова в ответ.

«Так-им ладно же, погодиж, я тебя друга любезного опробую!»

Пустился Дурень домой, взял лом да заступ и явился опять в лес к своему новому приятелю, упрямому пню покупателю. И давай его опять ругать и стращать, и лом с лопатой показывать. Говорит угрожаючи:

«Вот так тебя пня разом и выковыряю, как ученый фершел ковырял зуб у нашего барина, (а где б ему Дурню и видеть это, чай от людей слыхал!) слышишь, честью отдай!..»

Пень все молчит.

Вот Дурень наш, силка-то у него была-таки, давай землю рыть, под пень подкапываться; уж до корня дорылся, уж пень пошатывается… едва стоит… Вдруг почуял наш Дурень, что под заступом застучало что-то такое мудреное… Давай еще сильнее докапываться…

Что же бы вы думали?.. Видно счастье дуракам на роду написано: как откопал Дурень землю прочь, глядь… а там и стоит чугунный котел, крепко крышей прикрытый и глиной замазаный; взялся за него Дурень, вытащил, своротил крышу… ах ты, батюшки!.. все-то деньги понакладены разные… Дурень смеялся-смеялся, да инда чуть в присядку плясать не ударился. «Эко, говорит, грошей-то, грошей-то, и светлых и темных, и белых и желтых, и всякой масти, и больших и маленьких!»

А в самом деле было на что даже и умному порадоваться, не только дураку: были там и червонцы-арапчики, да все новые, не корноухие поджареные, что из жидовских рук идут, а словно только что с молоточка, ясненькие; были там и копеички и рубли серебряные, были и пятаки медные, видно так, для разности понакладеные…

– Что, – спросил дядя Пахом слушателей, – что если бы из вас кому такой котелок довелось найти, что бы вы сделали?

Я, – говорит один, – накупил бы себе всяких сластей, залег бы на печь, да все бы там и лакомился. Я, сказал второй, сшил бы себе новый кафтан, купил бы сапоги лаковые, шляпу дорогую и прочее, да все бы по деревне и похаживал, на диво всем. Л я, молвил третий, купил бы лукошко, натянул на него б пузырь, сидел бы себе да полем поколачивал. Я же, прибавил четвертый, просто ничего бы не делал, а так бы жил!

Ну, сказал дядя Пахом, мало же бы вы сделали хорошего; благодарите Бога, что вам до сих пор не прилучилось найти котла с деньгами.

Вот Дурень выкопавши котел, подхватил его и помчал домой; принес, положил под плетень и заметал хворостом. «Что, говорит, старый плут-лакомка, оплел быка и меня хотел оплесть, денег не хотел заплатить, так вот же я насильно взял!»

Проспал ночь Дурень, вскочил по утру, опять за работу принялся: стал обдумывать, куда деньги девать; как бы, говорит, братья не проведали, пойду, спрячу подалее; в землю зарою и никому не скажу-не покажу, один буду знать! Как видно ни глуп был, а поделиться охоты нет.

Ходил-ходил Дурень, носился-носился с своим котлом, и около речки, что позадь деревни текла, и около леску искал места укромного клад схоронить, а лучше не выдумал, как идти на гумно да пока в скирд припрятать. Пришел к скирду, давай подкапываться, да взглянул в сторону, а у другого скирда козел и стоит; так и ахнул Дурень: «ах злодей-бородачь, ведь это он подглядывает!.. ведь хочет видно моею казною воспользоваться!.. так нет же, шельмовский, не на дурака напал ты, постой-ко вот я тебя отпотчиваю!..» взял жердь, которая потолще была, подкрался сзади к козлу, да как вытянет его изо всей силы вдоль спины, так тут и растянулся бедный козел, не охнул-не вздохнул, ни ногой не дрлгнул, колода-колодой на земь бухнулся.

Дурень увидел это и струхнул не путем: ведь мне, думает, за это достанется; как быть? пойду спрячу козла, чтобы братья не заметили! Схватил козла и котел оставил не совсем прикрыт; побежал домой, волоча козла за собой; обежал позадь двора, перелез через плетень, бросил козла в погреб, а сам опять к котлу отправился; глядь: стоит котел на прежнем месте, а денег в нем нет.

(Братья подсмотрели, что Дурень целое утро с чем-то носится, пошли следом и нашли котел у скирда; вытряхнули скорей деньги все и пустились с ними домой, дивуяся, где это Дурень денег достал).

Так и ахнул Дурень, увидевши пустой котел… смотрит кругом и около, ни гроша невидать, а только поблизости сидят воробьи да голуби, клюют зерно, глядят на Дурня, да меж собою перекликаются, будто над ним подсмеиваясь. – Ах, лукавый вас съешь, говорит Дурень, ведь это знать вы все повытаскали? экая стая проклятая! видят не покрыто, так и надо таскать!.. и давай Дурень на птиц шукать, бросать в них, что в руки попадет, пока умаялся; и пошел домой, повеся голову.

Идет Дурень домой и видит толпа народу стоит около одной бабы, слушает ее, а баба голосит, воет, приговаривает: а не видали ли где, батюшки? скажите пожалуйста!.. вчера с вечера отлучился не надолго и нынче нет, боюсь не случилось ли с них чего недоброго!.. кто меня бедную будет поить-кормить, кто призрит наших малых детушек!..» Так плачет баба на все село.

(А плачет она, надо вам сказать, об муже, который ушел и не ворочается: видно рад, что от жены отделался; и плачет она не затем, что бы ей в правду было мужа жаль, а чтоб поморочить православный люд, показать, что она жена добрая, что муж ей на свете дороже всего… а приди он, так ну… порознь тошно, а вместе тесно; это хоть не всегда, а не редко однакож водится).

Дурень подшел и слушает, и втемяшилось ему, что это баба про козла говорит, его доискивается; отвел ее к стороне и начал уговаривать.

«Ну, тетка, делать нечего, не плачь, не круши себя! знать его участь такая, а твоя такая доля горькая, мертвого слезами не подымешь, что тосковать попусту.»

– Как мертвого? Да разве ты видел, что он умер?

«Не только видел, а уж и сволок куда надобно. Правда, он ведь сам виноват: я-б его не укокошил, еслиб он не подглядывал; корысть злая его убила, а не я причиною.»

– Кудаж ты его девал? скажи пожалуйста, дай мне над ним хоть наплакаться!.

(А баба не затем спрашивала, чтобы ей точно плакать хотелося, а затем, видите, что в то время был обычай такой, что за такие дела, денежная пеня была, так баба думала с мужа или с братьев за мужа содрать что нибудь).

«Коли хочешь, пойдем, покажу.»

Дурень пошел и баба с ним. Дурень дорогою и спрашивает: «да полно твои ли он, не чужой ли смотри?»

– А каков он собою, батюшка?

«Да такой гладкой, увесистый, я насилу доволок его.»

– Да, да, он покойник дороден был.

«Ну ведь и борода была у него?»

– Как же, батюшка, как надобно по христианскому обычаю.

«Еще он с черными пятнами?»

– Да, были два родимые пятнушка.

«Ну, он и есть; эко дело, славный живот, да жаль, что больно корыстлив был.»

Привел Дурень бабу к погребу, поставил ее у творила, а сам в яму полез вынимать покойника.

«Вить как лежит и ноги раскинул врозь, словно с дальней дороги отдыхать прилег!»

А баба, услышав это, ну громче выть.

«Эй, тетка!» кричит Дурень, подымая козла, «бери за рога! я один не вытащу!»

– Как за рога?

«Вестимо дело как: руками бери.»

– Еще он же смеется злодей! начала баба голосить-причитать, чтобы людей собрать, чтобы были свидетели. Да разве мой муж рогатой был?

«Какой муж? Вот баба помешалась с горести, козла мужем зовет!.. Да ну, тащи же чтоль!»

Но видит, что баба воет, а не помогает, понатужился и выкинул из ямы бородача рогатого.

Увидела баба и полно выть: да это козел! говорит она.

«Вестимо козел, о котором ты ревела на все село: вот он, целехонек, только не ворочается.»

– А муж мой гдеж?

«Ну, про это он сам ведает, где он теперь, а мне почему знать.»

Поднялась баба ругать Дурня, что он ее на смех поднял; сказал-де, что мужа убил, а козла показывает.

Дурень только дивится, чего баба сердится и приплетает своего мужа ни к селу ни к городу; слушал-слушал ее да и вымолвил: «так раздуй же тебя горой, пошла домой! коли этот козел не твой, другого у меня нет про тебя!» И пошел-себе на печь спать.

Братья Дурня меж тем между собою потолковали-померекали – откуда Дурень денег взял; спросить неловко: хоть глуп, а пожалуй догадается; но долго ждавши, видят, что и слуху нет, кто бы про деньги спрашивал, положили наверное, что они некраденые, и приступили к делу, носоветывались, как их в оборот пустить; прикупили лесу да хатку получше обстроили, прикупили земли да хлебом засеяли; да как осталось еще казны, то они понакупив нарядов и прочего, согласились пир задать, да соседей позвать, а то-де будут нашему богатству завидовать, а доброго слова не скажут про нас, а как угостим-употчиваем, то и будут нас благодарить, будут про нас ладно говорить.

Ну, как затеяли, так и сделали. Поехал старший брат в город, взял с собою Дурня, накупил что надобно и отправил с Дурнем.

(А накупил он ложек новых кленовых, чашек золоченых липовых и горшкое коломенских; купил стол с точеными ножками, хоть бы те у дворецкого такому быть; купил соли и солоду..)

Приехал Дурень домой, а ничего не привез. Второй брат спрашивает: что же вы ничего не купили в городе? Ведь брат за тем и отправился.

«Как ничего не купили, сказал Дурень, купили всего, и ложек, и чашек, и стол, и солоду, да все в дороге теперь.»

– Как в дороге? кто же везет? с кем отправили?

«Никто не везет, все там и осталося; а отправил все я, куда что надобно.»

– Как так?

«Да вот как…» и начал Дурень свои глупые похождения рассказывать, свой ум выказывать, как он в дороге сметлив был. «Еду я, говорит, и правлю лошадью, а стол мне мешает, торчит передо мной… я думал-думал как горю помочь, да и выдумал: ведь стол-мол на четырех ногах, тоже, как и лошадь моя, так отчегож ему самому не идти? снял я его да поставил на дорогу, пусть постоит, поленится, соскучится домой прибежит! Чашки да ложки я воронам расклал: такие эте вороны неучтивые, кажись живут близко города, а не знают, что горожане без ложек никогда не едят, клюют носами, а мне хотелось, чтобы они лучше ели ложками. Соль да солод я в реку высыпал; думал, уже лучше в дороге приготовить квас, блого река на пути, чем домой после воду таскать для этого! Да неудача сталась, хоть и хорошо я выдумал; мою стряпню всю водой снесло, я долго бежал по берегу вслед, хотел воротить, или речку запрудить, а чтобы рыба солод не порастаскала, все горшками ее пугал, пока все покидал… и так умаялся что насилу на телеге дух перевел. Так-вишь все было куплено, да вот какие случились приключения.»

Слушал его брат меньшой и речи не перебивал, только головою покачивал, а Дурню сдавалось, что он дивится его смышлености.

– Ну, сказал брат меньшой, если ты дураком родился, тут никто не виноват, а вот, что дурака за делом шлют, так уж в этом виноваты умные!

И пришлось умному дурака заменить, опять за тем же в город отправиться.

Ну, наконец накупили всего, начали к пиру готовиться, наварили пива бочку сороковедрую, настряпали съестного всякого, припасли вина и послали Дурня гостей сзывать, да толком сказали ему: поди-де вот прежде к старосте Ефрему, к сотскому Луке, к десятскому Федору; потом к Ивану Бичуге, к Илье Степняку и прочее, рассказали всех поименно и но порядку, как идти к кому.

Пошел Дурень, обошел всех, как ему сказано, и домой пришел.

Ждать-пождать нейдет никто.

– Да полно ты звал ли, голова безтолковая? спрашивают братья.

«Вот, как же не звать, мало звал, еще каждому кланялся.»

– Ну чтож, они сказали, что придут чтоль?

«Ничего не сказали, а только местах в трех в зашей выгнали!»

– Да за чтож это?.

«Кто их знает за что; не мужья правда гнали, а бабы что то на меня озартачились.»

– Да как ты их звал?

«Так, как вы сказывали: величал каждого по имяни и отечеству и приговаривал, что-де братья просят хлеба-соли откушать, так идитеж-мол, уж все приготовлено!.. Они и спрашивают: с женами придти, а я вымолвил: какой-де их чорт, ваших глупых баб, братья их не велели звать!»

– Ах, ты дурья порода, да разве так на пир зовут кого?

«Вот, дурья порода!.. я кажись с вами породы одной, чего ругаетеся… вольно же не сказать, что-мол всех надо звать!»

– Поди-им, дура голова, хоть сходи пока в погреб, пива нацеди, да смотри ведра два не более… а мы сами пойдем гостей созывать!

Пошли братья по избам, куда Дурень ходил; простите-де, не вините нас в тон, что дурак вам сказал; мы ему совсем не так приказывали, да что станешь делать, такая голова глупая!

Ну, ради пира да извинения, соседи не долго сердилися; собрались, отправились; пришли все вместе с братьями Дурня; а его, Дурня нет, как нет.

Посадили гостей, стали потчивать, да стали Дурня доискиваться, куда ушел, насилу-насилу вспомнили, что за пивом он послан был. Побежал старший брат в погреб, дверь приперта изнутри; стучит-кричит Дурню: эй! что ты там делаешь? Отпирай скорей!

«Постой, отвечает Дурень из за двери, дай подплыть!»

– Что ты там городишь, голова глупая!.. на чем это ты там плаваешь?

«Да на корыте, спасибо, что было тут, а не то бы беда, хоть захлебывайся!..

Отворил дверь Дурень, смотрит брат! вот штука!.. и впрямь, точно море разливанное: яма пивом полнехонька, а Дурень в корыте разъезжает по нем, да покатывается сосмеху.

– Ах, ты злодей бессовестный!.. что ты это наделал, для чего ты это пиво-то выпустил?..

«Рад бы не выпустить, да как же быть: собака проклятая, распрострели ее, виновата все: стала в твориле, застит мне, мешает пиво цедить, я отгонял-отгонял, слов не слушает, я и кинул затычкою, что в руках держал, заткнуть стало печем, а пиво течет… я метаться туда-сюда, а уж мне по ворот!.. увидал я корыто, вскочил в него…. да видя, что пиво в бочку не нальешь опять, припер дверь, да с горя и ну кататься по нем!.. Чтож делать, хоть и жалко да покрайности повеселить себя довелось!»

Уж не знаю, чем братья угощали гостей и как они разделались с Дурнем за пиво; а только, по этому случаю, с тех пор видите и повелась пословица, что с дураком пива не сваришь!

Долго ли нет ли, а только жил Дурень благополучно с своей глупостью, и может быть ему бы так век свековать; да случись к этому такое дело: напади на него блажь: по свету пуститься странствовать, людей повидать и себя показать. Он наслушался, что вишь это куда хорошо, кто обошел края небывалые, и хоть бы ума в нем не было, хотя бы воротился таким же олухом, как и отправился, а все ему люди дивоваться будут: в чужой-де земле побывал, разных-де див повидал; видел такую сторону иностранную, где всякий простой мужик умеет говорить на иностранный лад, еще иногда и лучше, чем иные бояра у нас! Вот таких-то речей, Дурень наслушавшись и сам вздумал идти странствовать по белу свету.

Не далеко же и ушел.

Блудил-блудил по полям и по лесу, дошел до города какого-то да как увидел его церкви каменные да домы высокие с тесовыми крышами, с трубами кирпичными, так и всплеснул Дурень руками от радости: ну, пришел-де в землю иностранную!..

Подшел к городу, стоит избушка писаная, полосатая; вышел из неё служивый и спрашивает: кто ты такой? откудова?

Дурень отвечает не смутившися: «По-моему я свой, а по-вашему иностранный человек.»

– А коль ты иностранный, то пойдем к начальнику, он в нашем городе только один и умеет с иностранными раздобарывать.

Пришли к начальнику.

– Какой ты иностранный, говорит начальник, ты просто мужик нечесаный!. Покажи, где твой вид?

«Да вот вид на мне, отвечал Дурень, я и в нашей стороне таков видом был, и к вам пришел вид не переменил.»

– Что с дураком толковать, сказал начальник, может он плут, бродяга какой; отведи его к судье, пусть тот его порядком допросится.

Дурень и к судье пошел; пришел, встал, оправился; судья давай его порядком допрашивать…

– Чей ты такой?

«Иностранный,» говорит.

– Какой иностранный, из какой стороны?

«Да из неблизкой: дней пять шел, стало из далека.»

Зачал судья спрашивать Дурня вид его, Дурень ничего не знает, не понимает; ладит одно, что он иностранный человек и только.

– Из какой же ты стороны пришел, где ты жил?

«Где, вестимо пришел из нашей деревни, так в своей семье проживал.

– Как велика ваша семья?

А Дурень не сумел трех перечесть и вымолвил: а нас всего семь братов, батюшка пятый да я четвертый!»

– Как тебя зовут?

«Матушка звала Демкой, а батюшка дураком называл, так уж не знаю заведомо, как лучше оно.»

Толковали с Дурнем, билися, допытывались, переспрашивали, Дурень стал на одном, хоть кол на голове теши, больше-де не умею сказать.

Посмотрел на него Судья, оглядел с нот до головы; видит что парень и взрачен и дурачен; Вынул судья из кармана тавлинку кованую, понюхал табаку из неё, взглянул еще раз на Демку упрямого да и вымолвил:

– Ну, что с ним толковать? записать его Дурня непомнящим родства, да назвать Дурындою!

Вот от чего он Демка и стал зваться безродным Дурнем Дурындою.

Говорят, что будто ему Дурню опять повезло, что вишь он портняжить стал: боярские кафтаны чужими руками выкраивать, не умея сам и зипуна состебать; и вывеску вишь повесил во всю улицу; да как это кажется не может быть, то уж нечего такие речи и пересказывать; а надо только рукой махнуть, да и сказать, что кончено.

Конец третьей части

Content

Иван Ваненко
Тысяча и одна минута. Том 3

V. Сказка про батрака Грицка Гарбузка и про его похождения, всему свету на удивление

Похождение первое

Похождение второе

Похождение третье

Похождение четвертое

Похождение пятое

Похождение шестое

Похождение седьмое

Похождение восьмое

Похождение девятое

Похождение десятое

Похождение одиннадцатое

Похождение двенадцатое

Похождение тринадцатое

Похождение четырнадцатое.

Похождение последнее

VI. Сказка о солдате Яшке, красной рубашке синия ластовицы

Проделка первая

Проделка вторая

Проделка третья

Проделка четвертая

Проделка пятая

Проделка шестая

Проделка седьмая

Проделка восьмая

VII. Сказка о Сером Волке и о печальных приключениях, случившихся с ним в его достопамятной жизни

1. Каков был Усько Серый Волк

2. Медведка, Уськина тетка

3. Уську в службу зачислили

4. Уська за взятки в беду попал

5. Тяжелая жизнь в отставке Уськина

6. Уська ради прокормления занялся рыбным промыслом

7. Новая добыча Уськина неудачная

8. Еще беда с Уською

9. Остальная жизнь и смерть Волка Уськи Серого

VIII. Сказка о Дурне Бабине, сыне Лукерьине

Случай 1-й

Случай 2-й

Случай 3-й.

Случай 4-й

Случай 5-й

Случай 6-й

Случай 7-й

Случай 8-й

Песня Дурня-Бабина

Случай 9-й

Случай 10-й

IX. Сказка о Дурне прозванном безродным Дурындою