Иван Ваненко

Тысяча и одна минута. Том 4

Не красна сказка былью, красна правдою.

X. Сказка о мужичке Фоме умной голове и о сыне его дурачке Иванушке

Ходит Глупость по белу свету, нечесаная, нестриженая, с глазами шальными, заспанными, в сером кафтане, в поношеных лаптях, в плисовой шапке с заломом, кушаком подпоясаная.

Ходит Глупость по белу свету, завитая, приглаженная, с очками зелеными, в черном фраке, в лаковых сапогах, в картузе с аршинным козырьком.

Сошлася Глупость в сером кафтане с Глупостью в зеленых очках; давай, говорят, друг с другом потягаемся, которая глупость глупее из нас!

– Я, говорит Глупость в сером кафтане, по большей части, в деревне живу; многого не знаю, про малое смекаю, умею коня в борону запречь; знаю, что коли три пальца да два пальца, будет три-да-два, а сколько это вместе, не ведаю!

Я, говорит Глупость в зеленых очках, живу чаще в городе; об малостях не думаю, а хитрое и мудреное как на ладони у меня: знаю я сколько звезд на небе, знаю из чего месяц вылит, из чего солнышко соткано и какие и от чего прорехи на нем!

Повесила голову Глупость в сером кафтане, призадумалась, размахнула руками и сказала Глупости в зеленых очках: «ну, будь же ты Глупость глупее меня!»

Это пока не сказка. а присказка; ведь присказка перед сказкой что верста торчит в дороге полосатая: без неё не узнаешь, далеколи ушел и длинен ли еще остается путь.

1. Кто такой был старик Фома, и какое он сделал завещание

Где-то давно и далеко, не на нашей стороне, не в нашей улице, жил был старичек Фома умная голова; у него были три сына, что три ясные сокола, один другого выше, один другого красивее. Но, знаете, люди добрые, на белом свете ничего не смекнешь по виду, хорошо ли оно, дурно ли: с виду и серый воробей такая же птица как соловей, и тоже на двух ногах, а великая разница: иного голосистого соловья и на двух воробьев не сменяют… Оно и между людьми случается: иной, издали глядишь, точно ясный сокол, а подойдешь поближе, глухой тетерев… Так вот и у старичка Фомы дна то сына были туда и сюда, умели и тын огородить и хлеб смолотить, и хоть не такие были мудрые-смышленые, как сам отец их Фома, а знали всякую работу деревенскую. Меньшой же сын, Иванушка-дурачек, уродился ни в отца ни в братьев, хомяк-хомяком, ничему не мастер, за то ничего на нем и не спрашивается: лежит-себе на печи, да потягивается, разве нет-нет да поохает… «Что ты, Ванюша, охаешь?» спросит старик Фома. Да так, батюшка, правый бок отлежал, так на левый ворочаюсь! Только и разговору. Однако, хоть был он дурак-дурак, а не околотень: отца любил и слушался: заставит тот бывало его сделать какое дело не-мудрое, пошлет его куда отнести что нибудь, хоть ночью, хоть в дождь, не откажется, оставит свою печь теплую и сделает все по отцеву приказанию; а иной порой и умных братьев не дошлешься; вестимо: умный делает всегда по своему уму, а дурак что приказывают.

Пожил наш старичек Фома умная голова с своими детьми и сбирается он умирать… Сколько, видно, на свете не живи, а умереть все надобно: так уж заведено из-покон веку; стало нам самим не выдумывать стать два века жить! Вот призывает он к себе детей своих и говорить им так:

«Дети мои любезные, орлы мои сизокрылые, наступает для меня час воли Божией, должен я с вами расстаться на веки вечные; но прежде нежели я умру, хочу, что бы вы меня всегда поминали, и приказываю вам жить между собою дружно, согласно, брата своего дурачка-Иванушку не обижать, бу де он вас в чем не послушает, побранить его да заставить то сделать ласкою. В этом сундуке, который я всегда при себе держал, найдете вы триста рублей; братнину долю возьмите себе, одевайте его и содержите этими деньгами… Вот вам теперь мое последнее благословение и вот вам еще последний приказ мой: когда вы меня схороните, то приходите ко мне на могилу, каждый из вас по одной ночи, стеречь мое тело и творить молитвы по моей грешной душе!..»

Поговорил еще с ними отец Фома и к вечеру его как не было.

Поплакали братья по покойнике, а Иванушка-дурачек так ревел, что насилу его палкой уняли; похоронили отца Фому, снесли его на кладбище, уложили в могилу темную, поставили белый камень и пошли домой наследство делить. Пришел и Иванушка-дурачек, залег на печь; братья считают деньги да на них радуются, а он ворочается да охает; грустно стало дурачку Иванушке: некому его спросить «что ты, Ванюша, охаешь?»

Темнеет на дворе, стали мужички в избах огонь зажигать; вспомнили братья отцево приказание. Не хочется большему к отцу на могилу идти; зачем, думает он, мертвому нужно, чтобы его могилу стерегли? лежи-себе, и так никто не вытащит, а молитву за упокой я и дома прочту!.. Однако, думает, зазорно не исполнить что отец перед смертью велел; посылает он брата среднего, тот говорит: тебе идти! Спорили они этак битый час; потом вспало им на разум дурака послать…

– Ступай, говорит большой брат Иванушке, к отцу на могилу.

«А ты что?.. чай твой черед!»

– Мне неколи: надо коровам да овцам сена задать.

«Ну, пусть средний брат идет.»

– Ему надо в лес по дрова ехать.

«А мне что за дело; я не пойду без очереди!»

– Прямой ты дурак: не хочешь исполнить батюшкина приказания!!. А я еще думал тебе красную шапку купить.

Захотелось дурачку-Иванушке красной шапки, да и то, думает, непригоже не сделать, что отец велел. Слез он с печи и пошел в огород, вырыл себе репы да моркови, любимого своего лакомства и побрел к отцу на могилу. Пришедши, прочел там молитву, какую умел, лег подле могилы и зачал морковку грызть.

2. Кто исполнил завещание старика Фомы

Наступила полночь, раздался гул в сырой земле, захрустели-затрещали кости покойников, поворотился белый камень на могиле Фомы и вышел он из под него точно-живой, только белый что снег, и спросил громким голосом: кто пришел ко мне на могилу?

«Я батюшка, твой сын, дурачек-Иванушка.»

– А для чего же старший твой брат не пришел?

«Ему, батюшка, неколи…»

– А, знаю я это неколи, молвил покойник Фома; сам будет виноват, если за свою леность и непослушание упустит счастье свое! Спасибо сын мой милый, Иванушка, что ты не поленился пришел; подарю я тебе за это подарочек, тебе на радость, а мне на помин души.

Стал старик Фома лицем на полдень и сказал тихим голосом, точно ручей прожурчал: «Уть, уть моя утушка!.. Где ты моя сизокрылая?.. Взвейся скорей поподнебесью, прилети ко мне ясным соколом!»

Потянул с юга тихий ветерок, зачернелось на небе темное пятнышко и спустилася серая утка перед стариком Фомой… Смотрит Иванушка-дурачек, не надивуется, что такая за утка чудная; не только у иного крестьянина, а даже и на барском дворе такой нет ни одной: крылушки у ней сизые, лазоревые, головка бисерная, вместо глаз два бриллиантика; пройдется по земле, остановится и выронит вместо яйца большой изумруд!..

– Вот, говорит старик Фома дурачку Иванушке, вот тебе, сын мой любезный, подарок мой; поминай меня им! Когда тебе будет нужда в чем, покличь к себе серую уточку, будет несть она тебе яйца, и за каждое её яйцо дадут тебе всего, что только тебе надобно. Ступай-же теперь домой, да смотри, ничего не говори братьям до-время.

Запел первый петух, опустился старик Фома опять в свою могилу, камень белый на место стал; вспорхнула-полетела сизая уточка на полдень. Остался один дурачек-Иванушка; подивился, покачал головой и побрал себе домой.

Подтрунивают над ним братья, подсмеиваются: «что, дурак, видел во сне хорошего? не унес ли кто батюшку из могилы?» ничего я не уял страшного, отвечает дурачек-Иванушка, а привиделось мне во сне, будто две совы смеялись над филином, что он днем плохо видит.

«Дураку дурацкие сны и грезятся, примолвили братья дурачка-Иванушки.

Наступает вторая ночь, посылает средний брат дурачка – Иванушку к отцу на могилу.

– А ты что ж нейдешь?

«Да я вчера дрова колол да ногу себе порубил, так мне теперь больно и ступить на нее.»

Стал Иванушка-дурачек отнекиваться; обещает средний брат ему за труды красный кушак7» купить. Согласился идти дурачек-Иванушка.

Пришел он опять на могилу к отцу и лег там попрежнему.

Настала полночь; загудело под землею, захрустели-затрещали кости покойников, повернулся белый камень, что перышко, встал старик Фома из могилы, спрашивает:

– Кто пришел ко мне на могилу?

«Я, батюшка, твой сын, дурачек Иванушка.»

– А где же средний мой сын?

«Он, батюшка, говорит, что ногу себе порубил, так не может сюда идти.»

– А, понимаю!.. Ну, делать нечего, сам виноват, когда от лености свое счастье упустил; будь же и его доля твоею, Иванушка!

Оборотился Фома на восход солнышка и заговорил, что ветер зашумел деревьями: «Чух, чух, моя свинушка! Где ты бродишь-гуляешь-нежишься?… Оставь свои болота мягкия, луга бархатные, беги ко мне скорей, что быстрый олень!»

Зашумел ветер с восточной стороны, зашуршали листья опавшие, прибежала свинка к старику Фоме. Смотрит Иванушка-дурачек, не надивуется: прыгает перед ним свинка, золотая щетинка, серебряный хвостик с жемчужной кисточкой; что не раз прыгнет, усыплет около себя жемчугом, а кисточка все не убавляется.

– Вот тебе, сын мой любезный, говорит Фома Иванушке, второй подарок мой; береги его, он тебе пригодится: за одно такое зернышко люди разумные рады между собою подраться иной порой, а красные девушки за него и дурака назовут умным добрым молодцем. Ступай же теперь домой, да братьям, что видел, до поры до время ничего не сказывай.

Запел петух, лег опять в могилу старик Фома, стал камень на место прежнее, убежала свинка на восточную сторону; а Иванушка-дурачек пошел себе домой, да и залег на печь.

Стали над ним братья подтрунивать: «что, дурак, тепло ли было на могиле спать? что видел во сне хорошего?» Отвечает дурачек-Иванушка: спать мне было холодней, чем на печи, а сон я видел небольно мудрый, это и наяву случается: будто два петуха добрые кукареку поют, а один петушишка неудалый зерно клюет; те оба дивуются, что кричат хорошо, а этот дивится, что вкусно зерно.

Настала и третья ночь, надо идти самому дурачку-Иванушке. Слезает он с печи, надевает свою шапку, кладет моркови да репы за пазуху и отправляется на кладбище. Братья над ним подсмеиваются: заставь, говорят, дурака Богу молиться, он рад лоб расшибить; таскается себе на кладбище, видно там ему лучше, чем на печи.

Приходит опять дурачек-Иванушка, снял шапку, распоясался, Богу помолился, на все четыре стороны поклонился и лег подле отцевой могилы.

Наступила полночь; зашумело-загудело под землею, захрустели-затрещали кости покойников, повернулся белый камень что перышко; выходит из могилы старик Оома, спрашивает:

– Кто пришел ко мне на могилу?

«Я, батюшка, твой сын, дурачек-Иванушка.»

– Все же ты, мой любезный сын? А братья твои не захотели-таки исполнить моего последнего завещания!.. Будь же ты, Иванушка. один и богат и счастлив, и умен и знатен!

Стал старик Фома лицом на полночь заговорил громким голосом, точно гром вдалеке прогремел: «гей сивка-бурка вешння ковурка! добрый мой конь, мчись сквозь огонь, плыви по водам, несись но нолям, стань передо мной, как лист перед травой!»

Копь бежит, земля дрожит, из ушей полымя пышет, из ноздрей дым столбом, из глаз искры сыплются. Прибежал к старику Фоме и стал перед ним точно вкопаный.

Смотрит Иванушка-дурачек, не надивуется, что это за чудный конь такой: бежит, ржет и пышет, земли под собой не слышит, а прибежал, стал что овечка смирная! седеличко на коне черкасское, уздечка шелку шамаханского, грива, что волна, подковы серебряные; на нравом боку висит мечь кладенец с заморскою рукояткою, с золотою насечкою; на седле лежит вся одежда богатырская: шлем стальной, латы вороненые, лук, колчан стрел каленых.

Говорит старик Фома дурачку-Иванушке: «вот, сын мои любезный, последнее мое сокровище; владей им, и будешь и силен и умен, и богат и знатен. Когда тебе он потребуется, только кликни его, он в минуту перед тобой; без нужды его не употребляй, не хвалися им: похвала молодцу пагуба! Прощай, мой милый Иванушка! не приходи более ко мне на могилу; я все покончил, что у меня лежало на сердце; теперь мы с тобой на век расстанемся.»

Обнял старик О она дурачка-Иванушку, поцеловал его в голову и велел идти домой, а братьям до поры до время ничего не сказывать.

Пропел петух; убрался старик Фома в могилу свою; стал белый камень на место прежнее; убежал на север сивка-бурка вещая ковурка.

Постоял еще на кладбище дурачек-Иванушка, почесал голову, позадумался, попомнил, что ему отец приказывал, потом поклонился в последний раз его могиле и побрел себе домой.

Проходит неделя, другая; вот и месяца в году нет, как живет без отца Иванушка-дурачек с своими братьями. Братья его запаслись всяким добром, нашили, накупили себе всяких нарядов и смекают жениться; а дурачек Иванушка лежит-себе на печи, ничего не просит, ни о чем не заботится, а думает только, как бы ему лучше потешиться отцовыми подарками.

3. Кто был царь Поликарп и какое приключение случилось с Иванушкою

Был в те поры в той стороне государем царь Поликарп; правил он честно своим народом и держал праведный суд и расправу; и были у того царя Поликарпа три дочери: одна дочь, что звезда утренняя; другая дочь, что звезда вечерняя; а третья дочь, что ясный месяц, и кажется во всем свете не было такой красавицы. Отдал царь Поликарп двух своим старших дочерей за царевичей, а младшую дочь свою, Розу царевну, не уговорит ни за кого выдти: все не но ней, ни один ей не нравится.

Говорит ей царь Поликарп: «Чего ради, дочь моя милая, Роза царевна, не хочешь выходить за муж?.. женихов ли нет в нашей стороне!.. посмотри сколько здесь разных стран царевичей и королевичей; всякий почтет себе за Великое благополучие назваться женихом твоим!»

Отвечает Роза царевна: «родимый мой батюшка, государь царь Поликарв!.. Что мне эти царевичи, королевичи?.. краса их незавидная, богаты и знатны отцы их, и нет из них ни одного умного доброго, ни одного мне по сердцу!.. к тому же я молода еще и могу подождать, житье девичье мне не прискучило.

Спрашивал этак царь Поликарп у своей дочери не один раз и получал в ответ все тоже. Объявил он всем своим подданным, что кто полюбится его дочери, за того он отдаст ее, кто бы он ни был: царевичь ли, торговый ли гость, или просто мужичек пахатный, дела нет, только бы приглянулся росе царевне.

Съезжаются царевичи, королевичи; бояре вдовцы и дети боярские, и гости торговые; делает для них царь Поликарп великий пир; собирается совет и выдумывают многие как бы отличиться перед Розой царевной. Выводят царевичи ретивых коней, проезжаются перед окнами Розы царевны; прохаживаются бояре и дети боярские в богатых платьях; выносят, раскладывают гости торговые дорогие товары свои, а никто из них, и ничего у них не нравится прекрасной росе царевне.

Наскучило царю Поликарпу дочернино непослушание, думает он: что на нее смотреть, давай выберу зятя по своему уму-разуму! и объявляет он царевичам, и боярским детям, и торговым гостям, и всему народу православному, что хочет сделать он царь Поликарв потехи богатырские и кто на тех потехах окажется всех сильнее и могучее, за того выдаст он дочь свою Розу царевну.

У слышав такую весть, готовятся все царевичи, королевичи и дети боярские, и гости торговые и все люди простые царства Поликарпа царя, кто смотреть те потехи, а кто тешиться; припасают себе добрых коней и всякого оружия.

Прошел этот слух по всем деревням и селам. Узнали это и двое старших сыновей старика Фомы покойника, и разговаривают между собой: хорошо-дескать пойти в город, посмотреть такого веселья. Слышит это и Иванушка-дурачек, просится у братьев: возьмите-де и меня с собой.

– Куда тебе дураку! закричали те на него, в пору нам, умным; ты там пожалуй, с дуру, наделаешь таких дел, что и нам достанется.

Эко дело, думает Иванушка-дурачек, не возьмете с собою, я и один пойду.

Настал день, назначенный для потех; тянется но всем дорогам в город народу видимо-не-видимо!.. Собираются туда же и два старшие сына Фомы. Слез с печи и дурачек-Иванушка; обувается в лапти и берет плетеный кузов и идет вон из избы.

– Ты куда? братья спрашивают.

«Да так… на печи лежать соскучилось, так пойти в лес грыбов побриться.»

– Счастливой путь, говорят братья, нашел время, когда грибов искать!

Пошли братья к городу; а Иванушка-дурачек пришел в лес, оборотился лицем на полночь и закричал во всю мочь, инда по лесу стон пошел, «гей сивка-бурка вешняя ковурка! стань передо-мной как лист перед травой!..»

Конь бежит, земля дрожит, из ушей пламя пышет, из ноздрей дым столбом, из глаз искры сыпятся…. прибежал и стал перед дурачком-Иванушкой.

Смотрит Иванушка-дурачек не налюбуется, что это за конь такой, всю деревню, говорит, исходи, ни один ему в подметки не годится! ласкает он коня своего, треплет его по крутой шее, гладит по гриве волнистой, по хребту, что бархат мягкому, что атлас лоснистому, и думает так сам про себя: не ладно мне такому чубарому, замараному надеть такие дорогие доспехи богатырские, сесть на такого коня прекрасного, пойду-ко я немного повымоюся! Берет он сивку-бурку за повод, приводит к реке, пустил его по зеленой траве гулять, сам разделся и бросился в реку выкупаться.

Увидала его Русалка завистливая, пришел ей понраву дурачек-Иванушка; как бы, думает она, и ему понравиться, как бы утащить доброго молодца на дно реки, в палаты хрустальные?

Должно быть эта Русалка была Днепровская и какая нибудь либо родня, либо знакомая той Лесты, русалки пригоженькой, ради которой съезжалася в старые годы вся знать московская смотреть какие проказы делала она над князем Индостаном и над его верным слугой Торопкою.

Думает себе Русалка завистлива», показаться доброму молодцу в таком виде, как всегда ходит она, совестно. Смела-смела лупоглазая, а тоже знает стыдливость девическую; дай, говорит, прикинусь сама добрым молодцем и ему не зазорно, и мне стыда нет! Вышла она из тростника, прилегла к земле, прошептала какие-то слова неведомые и встала молодым парнем, в сером армяке, в красном кушаке, ни дать ни взять детина, что ходит на Пресню под вечерок, и пошла к дурачку Иванушке.

Покуда выдумывала и творила это русалка завистливая, наш Иванушка дурачок давно из реки вылез и хочет одеваться в доспехи богатырские; взял шлем стальной, надел на голову, вздел на руки перчатки железные, а с прочим одеянием никак не справится; взял он латы вороненые, вертит их со всех сторон, выглядывает, подиты, пропасть какая!.. Дыр много, а никак не угодишь куда попасть: ногами влесть, ни ступить ни сесть, голову просунуть, руками поворохнуться нельзя… экое горе, думает он, не спросил я как это делается. Оглядывается кругом, видит идет к нему молодой парень.

– Бог на помочь добрый человек!.. что ты тут делаешь?

«Да вот, детинка, не поможешь ли ты с этой штукой управиться, как и куда она вздевается?»

– Изволь, добрый молодец, для-ча не мочь! – Дай, думает Русалка завистливая, услужу ему, авось и он мне услужить не откажется. Вестимо, как Русалке не знать, что и как у богатырей надевается, они в то время только с ними и водилися!

Взяла латы Русалка, показала дурачку Иванушке, куда руки просунуть, куда голову продеть, надела, затянула на нем и прочую одежду богатырскую, и стал Иванушка-дурачек такой молодец, что ни пером не написать, ни топором не отесать подобного. Любуется на него Русалка завистливая и замышляет свое дело лукавое. А Иванушка-дурачек обернулся, поклонился ей, молвил спасибо и садится на своего коня богатырского.

– Куда же ты, добрый молодец? погоди немножко, посиди, потолкуй со мной! – сказала Русалка завистливая, взявшись одной рукою за повод сивки-бурки.

«Сидеть мне теперь неколи: а если потолковать хочешь со мной, приходи в нашу избу; знаешь, в нашей деревне она вторая с краю стоит,»

– Да погоди немножко, куда спешишь?.. успеешь еще!

«Экой безотвязной! говорят дело надобное, пусти прочь: спасибо, что одеться помог, а на дороге без нужды не останавливай!»

– Чтож? только и есть, что спасибо? спросила Русалка завидливая.

«А чегож тебе еще?.. За спасибо мужичек у барина семь лет пашню пахал, а ты еще не велико дело сделал для меня.»

Видит Русалка, что не уговорит остаться дурачка Иванушку, вздумала его другим прельстить… Сбросила с себя шапку, распожалась, осталась в одном кафтане и раскрыла свою грудь белую…

– Посмотри, добрый молодец, я не детина молодой, как показалось тебе, а девица красная!..

«А коли ты девица красная, так не пригоже тебе якшаться с молодыми ребятами;» отвечал дурачек-Иванушка, и тронул повод своего коня.

– Я полюбила тебя, добрый молодец; казала несовестливая Русалка завистливая, все еще крепко держась за повод. – Погляди на меня! чем я не понраву тебе?

Взглянул на нее Иванушка-дурачек, позадумался… грудь у неё, что волна белая прибрежная, волосы светлые по снеговым плечам рассыпались, да не те волосы зеленые, про которые в сказках рассказывают, а волосы светлые русые, такие, что не то что дураку, а и умному в иной час приглянутся… Посмотрел он на нее да и плюнул в сторону. «Фу ты дрянь какая! Видно это дьявольское навождение!..»

– Нравлюсь ли я тебе? – спрашивает Русалка завистливая.

«Ну что в тебе хорошего?.. Вишь какие растрепаная!.. Да нашего старосты жена Матвевна, как в иной праздник подпрячет под кичку волосы, так и та не тебе чета!»

Досадно стало это Русалке завистливой; ухватила она крепко под устцы сивку-бурку и хочет его силою в реку вволочь.

«Провались ты, пропасная!» закричал дурачек-Иванушка и потянул поводья сивки-бурки… Разъярился конь, что лютый зверь, от земли отделяется, подымается ниже облака ходячего, выше воробья сидячего, и помчал Иванушку дурачка в поле чистое.

Посмотрела ему в след Русалка завистливая, разругала его словами, что дурно сказать, кинулась с досады на дно реки и долго после того добрым людям не показывалася, разве только но годовым праздникам.

4. Первая удаль Иванушкина

Вот наш дурачок Иванушка выехал в поле чистое, осмотрел себя, оправился, и, сидя на добром коне своем почувствовал такую в себе крепость и силу богатырскую, что кажется смог бы любую рослую ель вершиной к земле пригнуть.

Проезжает он поле чистое, въезжает в город; народу там тьма-тьмущая, ни проходу ни проезду нет; но увидено, храброго могучего богатыря на сильном коне, всякий сторонится, всякий дорогу дает. Так проезжает дурачек-Иванушка вплоть до самого дворца царя Поликарпа. Видит он царевичей, и королевичей, и бояр, и торговых гостей; проезжаются они под окнами Розы царевны на ретивых конях. А как пода, ехал он ближе, увидали его, так все и ахнули: нет между ними ни коня такого ни оружия, ни такого доброго молодца, каков Иванушка-дурачек и каков его сивка-бурка добрый конь. Оглянулся он вокруг, видит много народу и замечает своих братьев, но они его признать не могли.

Начинаются потехи воинские. Выходит на красное крыльце свое царь Поликарп с своею дочерью Розой царевной, и проезжают мимо их все, кто приехал на потехи богатырские; проезжает также и Иванушка дурачек. Увидал его царь, дивуется: что это за богатырь такой?.. кажись его при моем дворе не видать было! Высылает он своего боярина спросить: «кто этот добрый молодец?» Докладывают царю Поликарпу, что богатырь этот только что приехал, а имени своего объявить до время он не желает.

Стал царь Поликарп всех богатырей по обычаю приветствовать. Подъезжают все к нему и к росе царевне, кланяются; подъехал и дурачек Иванушка…

Как взглянул он на Розу царевну, на её личико беленькое, на её глазки голубенькие… ай, ай, ай!.. Вот тебе раз!.. что такая за притча?.. что делается с добрым молодцом?.. хлынула кровь к голове, что вода в котле закипела горячая, сердце забилось, завозилося, так и рвется и ворочается, просится из груди молодецкой на белый свет… и кажись, если бы его выпустить, так бы оно к росе царевне и кинулось, так бы к ней и прилипнуло… «Эка дрянь какая,» думает дурачек-Иванушка. «Видно меня обморочила энта давишняя растрепаная, провал бы ее взял!»

Все богатыри-воины от царских очей отъехали на приготовленное для них ровное место, а Иванушка-дурачек уставил свои глаза на Розу царевну и стоит как вкопанный… Да что-то, сдается, и Роза царевна глядит на него не как на других: не опустит глазок, не отворотится, а прямо смотрит в очи ясные.

Подошел боярин к дурачку Иванушке и говорит ему: – Богатырь честной, изволь посмотреть: все другие-прочие поехали на место приготовленное, почему также и тебя прошу туда отправиться по желанию царскому!»

расслышал ли, нет ли его дурачек Иванушка, а поворотил своего коня, поехал куда народ идет, а сам все назад озирается.

Приехал он, стал возле площади; На ней богатыри разъезжаются, между собою сражаются, и многие сильные перемогли друг друга; и дивится на них весь народ, на их силу, ловкость и сметливость. Иванушка дурачек сидит на своем коне не шелохнется, смотрит в оба глаза, а ничего не видит перед собою любопытного.

Вот уже и совсем почти покончились потехи богатырские и пересилил всех один богатырь, именем Буслай, родом Татарский князь; ездит он по площади, вызывает других с собою переведаться и похваляется своей силою.

Подошел один из царских бояр к дурачку-Иванушке и спрашивает:

– А разве ты, богатырь честной, не хочешь сражаться с богатырями нашими?

«А за что я буду сражаться?» отвечает дурачек-Иванушка; «я впервой их вижу и никогда с ними не ссорился.»

С виду парень красивый, а этакой трус! думает боярин, качая головой.

– Да как же не сражаться? – говорит он Иванушке, – ведь кто одолеет всех, тот возьмет себе в супруги государя царя Поликарпа дочь любезную Розу царевну!

Этими словами, что ножем, кольнул боярин Иванушку.

«Как возьмет?» закричал он, «кто возьмет?.. Ах, они разбойники!..» И не слушая больше боярина, взглянул он на площадь, увидал Буслая, который все ездил там, да хвастался, пустился на него, что сокол на ястреба… Увидал и его Буслай, приосанился, оправился и нажидает на себя, крича издали: «потише, потише! голову себе сломишь, добрый молодец!»

Подскакали друг к другу, ударился сивка-бурка головой своей об голову коня Буслаева, пал тот на колена, пошатнулся и сам Буслай, а Иванушка-дурачек схватил его в охапку, стащил с седла и помчался с ним на сивке-бурке ко крыльцу царскому… Прискакал, рухнул Буслая о землю и отдал поклон Поликарпу царю и прекрасной росе царевне его дочери.

«Зять мой любезный!» вскричал царь Поликарп. Роза царевна протянула свои ручки белые, а народ весь завопил на разные голоса: «исполать тебе, доброму молодцу!»

Как завидел Иванушка, что Роза царевна протянула к нему ручки свои и глядит на него своими очами ясными и шепчет что-то своими губками малиновыми, закипела, забила в нем кровь горячая, стало ему и жутко, и страшно, и совестно; пробежала по телу дрожь, как от лихорадки злой!.. Пустился он на сивке-бурке прочь от царских палат.

«Постой! погоди!.. Держите его!..» закричал царь Поликарп и все его подданные, куда тебе: Иванушка-дурачек с перепугу так скакал, что в пять минут был там, откуда поехал.

Слезает он со своего коня доброго; снял с себя одежду богатырскую, привязал к седлу, как прежде было, и пустил на волю своего сивку-бурку; сам отыскал у реки свой кафтанишко, вздел его и пошел-себе домой, залег там на печь и дожидается братьев с города.

Приходят они, рассказывают, дивуются, что там видели. Приехал, говорят, богатырь какой-то, удивил всех своею силою могучею: так перевернул Буслая, князя Татарского, что он, глядишь, и теперь не опомнится.

«Да уж не я ли это был?» молвил дурачек-Иванушка.

– Не мудрено тебе дураку, на печи лежучи; давай-ко грибы, которые набрал, чай обедать пора.

«Да, как не набрал! съел я гриб: я было в лес с кузовом, ан и вижу у речки семь волков, оба серые!.. пили, пили, да и пошли прочь; я, что бы не встретиться с такой бедой, ну-ко поскорей назад домой; насилу на печи отдохнул сострастей.»

Посмеялись над ним братья, сколько им хотелося, и принялись попрежнему за работу свою.

5. Вторая попытка удали Иванушкиной

Между тем царь Поликарп и прекрасная Роза царевна посылают своих верных слуг искать по всему своему владению: где и кто этот богатырь, который так храбро и так дивно победил князя Буслая; по никто не может того сказать: видели, что он поехал очень скоро вот в такую-то сторону, а где остановился – неизвестно.

Искали его долго, тужили, что не могут найти; а больше всех тужила Роза царевна: видно и у ней сердечко было не из меди вылито; видно и ей пришло время поплатиться за свою гордость девическую!

Делать нечего: невесте суженого не два века ждать; собирает царь Поликарп совет и выдумывает такое постановление: на большой площади, перед палатами царскими врыть столб вышиною в несколько сажень и положить на столбе том обручальное кольцо Розы царевны, и кто на коне доскакнет до этого столба и возьмет то кольцо, тот и будет женихом Розы царевны. Все бояре похвалили умную царскую выдумку.

Объявлено это всем в царстве царя Поликарпа. Узнали также и братья дурачка Иванушки, говорят об этом между собой и собираются опять в город смотреть такого дива. Слышит это дурачек Иванушка и просит братьев его с собою взять… Закричали те на него: – куда тебе дураку! знай себе, на печи лежи!

Наступил день избранный царем для такого дела; пустилося в город народу больше прежнего, пошли и братья дурачка Иванушки; а он лежит на печи и так думает: – нет, видно стара штука, что бы кто нибудь, кроме меня, достал кольцо, которое носила Роза царевна прекрасная на своих ручках белых, на своих пальчиках розовых!.. Только что же это за диво такое?.. – думает опять дурачек Иванушка;– смерть мне хочется видеть Розу царевну; так бы вот все и смотрел на нее, кажется не минуты бы прочь не шол; а как взглянет она на меня, так и берет какая-то оторопь: и тяжко дышать, и руки дрожат, и позакожью точно вода льется студеная!..

Размышляя так, слез он с печи, пришел в лес, кликнул сивку-бурку своего коня, нарядился опять попрежнему, сел на него и поехал в город, куда народу собралось великое множество.

Там на ровном месте, что на скатерти, врыт ровный высокий столб, и скачут мимо его царевичи и королевичи, и бояре и дети боярские, и гости торговые, скачут на ретивых конях мимо столба, от земли отделяются, высоко поднимаются, а ни кто из них не может доскакнуть до верьху.

расскакался Иванушка дурачек еще издали, поднялся сивка-бурка от земли, что могучий орел, и перескочил выше столба!.. от удивления у всех руки опустилися. Поворотил опять коня дурачек Иванушка, скакнул пониже, схватил кольцо обручальное, надел на руку и подъехал ко крыльцу, где стоял царь Поликарп с своей дочерью Розой царевною…

Царь Поликарп не молвит от изумления, что видит перед собою того же богатыря сильного; а Роза царевна от радости всплеснула своими руками белыми и промолвила сладким голосом: «жених мой милый!.. где ты был до этих пор?»

Хотел Иванушка постоять подольше, поглядеть на прекрасную Розу царевну… не вытерпел!.. пуще грому показались ему слова её тихия, так его сподымя и бьет!.. Взглянул он еще в очи её ясные, да как увидел, что они на него не смигнут-уставились, оборотил сивку-бурку и пустился прочь, словно от беды какой…

«Постой, погоди!» закричал царь Поликарп и все его подданные. «Ай, держите его!..» а Иванушка дурачек скачет, не оглянется.

Приходят домой братья дурачка Иванушки, а он давно уже на печи лежит.

– Экое чудо! – говорят они между собой, – для чего бы этому богатырю от своего счастья прятаться, или ему Роза царевна не нравится?

«Э, нет братья, она чудо как хороша!» сказал дурачек Иванушка.

– А ты почему это знаешь, что она хороша?

«Как любо лежать на ней, знай поваливайся!»

– Про что это ты там городишь?

«Я про печь говорю…»

– Да, сказал средний брат, не слушая Иванушки, ведь ее хочет царь за него замуж отдать.

«Не уж ли вправду?» вскрикнул дурачек-Иванушка.

– Да, ври там еще! – закричали братья; не с тобой разговаривают!

Так они между собою покалякали, а Иванушка-дурачек слушал их и все ему не верилось.

Стали опять искать по всему царству богатыря приезжого… нету, сгиб да пропал, инда осердился на него царь Поликарп:– ну, говорит, коли сам не хочет, не тужить по нем стать! И приказывает он своей дочери выбирать себе жениха из приехавших ко двору царевичей, королевичей, бояр и торговых гостей, или хоть из простых его подданных, только выбрать непременно и долее не откладывать.

Просит Роза царевна отца своего подождать еще немного, – потому, говорит, что – дескать ни где нет заведения выбирать мужьев на скорую руку; что муж-дескать не мочало, потрепишь им, да не бросишь, а еще того хуже слабый да хилый привяжется!.. Это Роза говорила для того, что думала, поджидала все того богатыря красивого. Но царь Поликарп был нрава крутого, чего захочет, на что рассердится, так уж ему вынь да положь. И теперь не слушает он больше своей любимой дочери, приказывает ей выбирать жениха по её уму-разуму, – а не то, говорит, а сам выберу по своему, так уж тогда не отказывайся.

Потужила-погоревала Роза царевна, а что с упрямым сделаешь?.. Видно соломиной не подопрешь хоромины, когда она на бок валится. Объявляет царевна, что кто ей даст ответ умный и верный на три вопроса, за того она выйдет замуж по желанию своего родителя царя Поликарпа.

Посылаются бояре и глашатые по всему владению, объявляют и приказывают от имени царского: кто есть во всем царстве молодые-холостые, изо всякого звания, что бы явились они непременно во дворец в день назначенный.

6. Попытка смышлености дурачка Иванушки

Услышали это и дети Фомы покойника; и когда настал этот день, идут старшие братья в город, просится с ними и дурачек Иванушка. Не хотели они его брать было, а после подумали: что за беда, возьмем и его, пускай себе дурень наш подивуется!

Обрадовался дурачек-Иванушка: смотреть на Розу царевну с братьями ему не так жутко кажется! Выпросил он у старшего брата его старый кафтан, у другого брата шляпенку изорванную, подпоясался плохим кушаком и пошел за братьями, а палец, на котором было надето кольцо Розы царевны, не забыл обвертеть мочалами.

Приходят они в город к царским палатам и видят там великое множество людей всякого звания. Прикручинился дурачек Иванушка, думает: ну если кто на беду сыщется такой разумный-таланливый, что отгадает, что царевна задаст, и если кто ей полюбится…. что будет делать ему горемычному?.

Впускают во дворец царевичей, королевичей, бояр и боярских детей, и торговых гостей, и простой народ, на ком синий армяк да красный кушак, да зеленые руковицы, да шапка новая поярковая с павлиным пером, а Иванушку дурачка, горемычную головушку, не пускают: у него таких нарядов не имеется.

Выходит Роза царевна, высматривает их всех, и не видит между ними того, которого ей видеть хочется, и говорит: – кто хочет быть ей женихом, пусть отвечает ей: вопервых – кто в свете умнее всех? вовторых – что в свете слаще всего? и в третьих – что в свете дороже всего?.. И давать на это ответы правдивые, толковые и вежливые.

Подступают царевичи, и королевичи, и отвечают на слова Розы царевны: «– прекрасная Роза царевна! умнее всех тот у нас, кто больше народу побил, больше городов побрал и заставил других бояться себя; слаще всего на свете слава громкая; а дороже всего честь от равных себе!»

Не поправились слова эти росе царевне; отворачивается она от царевичей и королевичей, с тем же вопросом к боярам и боярским детям, и отвечают бояре и дети боярские: «Умнее всех тот, кто умеет кстати кудреватое словцо сказать, заставить закусить губы доброго молодца, зардеться красную девицу; слаще всего скакать на ретивом коне по полю, иль сидеть в пиру с товарищами; а дороже всего лихой конь, да похвала красных девушек!»

Спрашивает Роза царевна торговых гостей, ответ держут гости торговые: умнее всех тот, кто дурной товар за хороший продаст; слаще всего покупка дешевая; а дороже всего большой барыш.

Обращается с теми же словами Роза царевна и к простым людям. Кланяются ей простые люди и просят ее не осудить их, если они не могут сказать ничего мудрого: «по нашему, говорят они, умнее всех тот, на ком шапка бобровая; слаще всего мед с сахаром; а дороже всего золотая казна!»

Оборачивается Роза царевна к верным слугам своим, спрашивает: – все ли, кто пришел, были ей представлены?

Отвечает ей один из бояр: «стоит там, у крыльца один человек; сюда мы его не пустили за тем, что на нем старый кафтан и шапка изорванная.»

– Вы только по платью встречаете! сказала с великим гневом Роза царевна. Поди позови его сюда! Все еще у ней есть на сердце: не отыщет ли она того, кого ей желается.

Приводят к при дурачка Иванушку, взглянула она на него, видит лицо знакомое, но совсем в таком наряде не могла признать.

Спрашивает Роза царевна: не скажешь ли ты мне, добрый молодец: кто на свете умнее всех? и что в свете слаще всего? и что на свете дороже всего?

Отвечает дурачек Иванушка: «Не могу я на это дать ответа хитрого, а по-моему уму – разуму умнее всех тот, кто Богу молится, с людьми не ссорится, Царю честь воздает; слаще всего твоя ласка, царевна прекрасная; а дороже всего любовь довеку!»

Несказанно полюбился ответ этот расе царевне; и чем больше она всматривается в дурачка Иванушку, тем более видит в нем сходства с богатырем, что зажег ей сердце девическое. Взглянула она на его руки и спросила: для чего у него палец завязан мочалою?

«Я» отвечает дурачек Иванушка, «в лесу лыки драл, так осмыгнул себе палец нечаянно.»

Приказывает она ему развязать и ей показать: может, говорит, чем нибудь полечить надобно…

А Иванушка дурачек отнекивается, говорит, что пуще развередит.

Лзяла его руку сама Роза царевна и стала лыко распутывать… Могучь, силен дурачек-Иванушка, а где девалась его мочь – сила молодецкая… делай царевна над ним что хочет, ни шевельнется он ни тронется, а рука его в её ручках белых что в огне горит.

Развязала Роза царевна лыко, сорвала долой… и вдруг блеснуло перед ней её кольцо обручальное! Выпучили глаза свои царевичи, и дети боярские, и гости торговые, глядят не верят, что перед ними делается.

– Где ты взял это кольцо? спросила поспешно Роза царевна у дурачка Иванушки.

«Пошел я намедни за грибами в лес да там и нашел его», отвечает дурачек-Иванушка.

Не поверила тому Роза царевна, берет дурачка Иванушку за руку и ведет к своему родителю, царю Поликарпу.

Вот, родитель мои, сказала она отцу своему, вот тот человек, которого я желаю мужем иметь!

Посмотрел царь Поликарп на дурачка Иванушку, покачал головой из стороны в сторону: что это, спрашивает #в, дочь моя любезная, вздумалось тебе идти за такого дурня неописаного?.. Экое ваше сердце девическое, неразумное упрямое, то вам нравится, на что другому смех посмотреть!.. Ну да и то сказать, не мне с ним жить: обещал я отдать тебя за того, кто тебе полюбится, так делать нечего.

7. Свадьба дурачка Иванушки

Повестил царь Поликарп своим подданным, что выдает он свою дочь за дурачка Иванушку, и велел все приготовить к пиру свадебному.

Пошли толки, пересуды между придворными, кто говорит, что царь рехнулся, кто что царевна с ума сошла; поровнять такого олуха с царевичами…. где это видано?.. Покорили, похаяли, по пришло делать, что царь приказал; не станешь к нему в советом соваться, в глаза бранить зятя выбранного…. махнули рукой да и молвили промеж себя: видно на всякого дурака своего ума не напасешься.

Зачали готовить великий пир.

Братья же дурачка Иванушки от такого удивления ходили с неделю как шальные, не знав, за что приняться. Поди-ти, думают, не родись умен и богат, а родись счастлив!.. Досталося и нашему теляти волка поимати.

Начались пиры брачные. Обвенчали дурачка Иванушку с Розой царевной и отпустили их на покой в особый покой; и царь Поликарп запер за ними дверь на крюк, а сам пошел приготовить побольше горшков да корчаг, что бы на другое утро всех их перебить в честь молодым. Не знаю для чего это делается, а только порядок такой ведется у добрых людей; из песни слова не выкинешь!

Между тем Роза царевна, оставшись наедине с дурачком Иванушкой, взяла его одной рукою белою за подбородок, а другую положила на плеча, сама глядит ему в очи ясные и говорит своим сладким голосом:

– Супруг мой милый, Иванушка! (экая проворная, успела проведать, как и мужа зовут!) скажи, открой мне: ты ли это был тем богатырем, который победил Буслая сильного и достал мое кольцо обручальное?..

Иванушка дурачек после отца ни разу не слыхивал, что б кто его называл так и говорил с ним так ласково, так слыша он от Розы царевны такую речь, насилу дух переводил от радости, хочет молвить, голосу нет, едва не задохнется…

Вот как немного поугомонился, взял он руку Розы царевны, положил на свою, гладит по ней другою, не налюбуется; и так ему стало весело, радостно, что он кажись готов был пуститься в присядку, или до упаду смеяться, хоть и сам не знает чему. Спрашивает его опять Роза царевна, и он, немножко поопомнившись, так отвечает ей: «Любезная моя супруга, неоцененная Роза царевна, ручки снеговые, речи медовые!.. Не чаял я, не ожидал, в мыслях не держал сидеть подле тебя, держать и целовать твои ручки белые, глядеть в твои очи ясные! будь же ты во веки вечные большой надо мной, моею царицею-повелительницею, а я буду твой покорный послушливый муж, Цван грешный!» (Говоря это Иванушка-дурачек беспрестанно подносил к губам руку Розы царевны и чмокал, словно чем сладким закусывал). «А что ты меня спрашиваешь, я ли достал кольцо твое, или я ли одолел Буслая на своем Сивке-бурке, того я тебе сказать не могу, потому, что когда мой батюшка отдавал мне коня богатырского и оружие, то накрепко приказывал про это никому не сказывать!»

– Ну им я не буду распрашивать, сказала Роза царевна и так при этом улыбнулася, что наш дурачек-Иванушка чуть не растаял, что воск в печи.

…………………………

Отошли пиры брачные; лапал Иванушка дурачек поживать, что сыр в масле кататься, и на печь не просится; любит его жена, Роза царевна, тесть царь Поликарп жалует; не жизнь, а раздолье.

Помогал и братьям своим дурачек Иванушка; не бойсь забыли дураком звать, а при нужде еще и поклонилися.

…………………………

Царевичи разных стран, и бояре, и прочие придворные Поликарпа царя, смеются заочно над Иванушкой и корят его, а в глаза он у них разумнее всех; соврет он что сдуру, а они покатываются со смеху… Экой, говорят, шутник, экой разумник!

Были еще два зятя у Поликарпа царя, мужья его старших дочерей, оба Григорьи царевичи, один назывался Григорий молодой, а другой Григорий с бородой. Не любили ойи дурачка Иванушку пуще всех; где бы ни пришлось, при ком бы ни случилось, подымают его на смех, а он-себе только отмалчивается: погодите, думает, будет ншено и в нашем закроме!

Но надоело наконец ему слушать их умничанье: досаднее же всего, что говорят они ему речи обидные при росе царевне, хоть та за него изо всех сил заступается, но против двоих где устоять.

8. Употребление первого подарка Фомы

Да чтож такое, в самом деле, думает Иванушка-дурачок, разве я никогда уже с вами не справлюся?.. Как раздосадывали они его раз, схватил он шапку свою и пошел в поле чистое; отошел в глухую сторону, за лес, оборотился лицем на полдень и проговорил тихим голосом; «Уть, уть моя утушка! где ты моя сизокрылая?.. Взвейся скорей поподнебесью, прилети ко мне ясным соколом!»

Подул тихий ветерок с южной стороны, зачернелось на небе темное пятнышко и спустилась перед дурачком Иванушкой серая уточка; прошлась перед ним и выронила два яйца изумрудные. Взял их Иванушка дурачек, отпустил утку опять на волю и пошел домой.

Принес он эти два изумруда: один для тестя своего Поликарпа царя, а другой для своей милой жены Розы царевны.

Дивится царь Поликарп на такую вещь редкую и спрашивает дурачка Иванушку, где это он достал ее?

Там, на поляне за лесом, отвечает дурачек-Иванушка, увидел я утку диковенную: крылья у ней сизые-лазоревые, шейка бисерная, вместо глаз два бриллиантика светятся… Захотелось мне поймать ее, – вот я и полез в тростник, поймать то ее не поймал, а гнездо отыскал; вот и взял оттуда эти два яичка её.

Мудрено это показалось Поликарпу царю, созвал он всех придворных своих, и объявил всем и каждому, что кто поймает эту утку ему, того он пожалует чином большим и всякою царскою милостью.

Узнав это, старшие дочери Поликарпа царя пересказали мужьям своим такую весть и упрашивали, что бы они утку добыли: дурак-дескать её яйца достал и царь Поликарп им очень доволен за это.

Вот Григорий молодой и Григорий с бородой сбираются на другое утро утку ловить.

Дурачек Иванушка встал еще раньше их, пришел в долину, кликнул сивку-бурку, нарядился сильным могучим богатырем, позвал свою уточку сизокрылую, пустил ее по лугу прохаживаться, а сам лег под дерево.

Приходят два его шурина, Григорья царевичи, видят, прохаживается утка диковенная!.. разгорелись у них зубы на чужбину, приглянулась-понравилась им уточка сизокрылая. Только видят: лежит богатырь под деревом, подле него щиплет траву ретивый конь.

– Смотрико, говорит один Григорий царевичь другому Григорью царевичу, это тот богатырь!..

«Да видно и утка его; подойдем к нему, узнаем.»

Подошли Григорьи царевичи к дурачку Иванушке, поклонилися, только его не могли признать.

– Не твоя ли это утка, богатырь честной? спрашивают они у него.

«Да, моя, доморощеная: отвечает дурачек Иванушка.

– Ах какая она чудная, красивая!..

«Напорядках; живет-себе.»

– Не продашь ли ты ее нам, богатырь честной?

«Она у меня не продажная.»

– Что ж так?

«Да так; она у меня заветная: могу я отдать ее, только не за серебро и не за золото…»

– Что же тебе надобно?

«Да вот, если бы вы, примером сказать, захотели ее у меня купить, взял бы я с вас по пальцу с одной ноги.

Посмотрели Григорьи царевичи друг на друга, посоветывались и согласились между собою.

– А неужто, спрашивают они Иванушку, неужто кроме ни за что не отдашь!

«Ни за что таки… Да разве это дорого? Иной молодец за такую редкость позволит себе и обе ноги отнять!»

– Быть так; сказали Григорий молодой и Григорий с бородой; мы у тебя ее покупаем.

Вынул свой мечь дурачек Иванушка, велел разуться и поставить ноги на пенек, сам отсек им по пальцу, положил в карман и отдал им свою уточку.

Пришли домой Григорьи царевичи, хвастаются… Достали мы, говорят, утку легохонько, а иной бы за нее голову положил: стерегли ее два богатыря могучие, да как мы припугнули их, так они и тягу задали!.. Вот тебе, батюшка, царь Поликарп, дарим ее!

Прыгает царь Поликарп от радости, обнимает зятьев… «Ах вы мой голубчики белые, чего вам за ваш труд хочется?.. Просите у меня, что только могу, все для вас сделаю.»

– Да мне, говорит Григорий с бородой, хотелось бы воеводою быть. А мне, молвил Григорий молодой, над войском быть набольшим.

Исполнил царь Поликарп их желание, и стал Григорий с бородой с воеводства добывать себе по яйцу изумрудному; а Григорий молодой патянул насебя платье военное, наторкал перьев на голову, и стал ни дать-ни взять селезень с крыльями сизыми, с шеей унизанной…. и сделались они с тех пор еще нахальнее прежнего: нет от них житья дурачку Иванушке… и ленив-то он, и глуп-то он, и нечего-то от него и ждать путного!..

– Погоди, думает дурачек Иванушка, и мы будем воеводами, и у нас будет на боку железка побрякивать.

9. Второй подарок Фомы покойника

Раздосадовал Иванушка еще раз на насмешников, пошел пройтися с горя по полю, и принес царю Поликарпу пригоршни отборного жемчугу.

– Где это ты достал? спрашивает удивленный царь Поликарп.

«Да пошел я прогуляться в лес на поле, вижу ходит там свинка, золотая щетинка, серебряный хвостик с жемчужной кисточкой; что не раз прыгнет, усыпит вокруг себя жемчугом, а кисточка все не убавляется… Я было за ней, чтобы поймать ее, а она в болото, вот только по её следу и набрал всего.

– Кто бы эту свинку мне поймал, для тогобы я сделал все, что только он ни вздумает, сказал царь Поликарп.

Узнали это Григорий молодой и Григорий с бородой, потолковали между собой, и сбираются свинку ловить. Встают они утром рано и идут на место сказанное; а Иванушка дурачек со своим сивкой-баркой уже там их дожидается…

Приходят Григорий молодой и Григорий с бородой с свинкою, золотой щетинкою к царю Поликарпу, поплатившись Иванушке еще двумя пальцами, и похваляются: отбили, видишь, они ее тоже у сильных могучих богатырей…

Дивятся им и прославляют их все придворные царя Поликарпа; а царь Поликарп награждает их чинами и почестями; одному Иванушке дурачку ничего нет, кроме насмешек да подтруниванья.

Любит его одна только Роза царевна прекрасная, а и она, глядя на других, не стерпела, молвила: «чтобы тебе, мой любезный Иванушка, тоже добыть что нибудь диковенное, и ты бы был в чести, и тебе бы люди дивилися!»

– Возлюбленная моя супруга, Роза царевна прекрасная, отвечает дурачек Иванушка; неужели ты, будучи такая разумная, думаешь, что тот только и славен и умен, кто утку поймал да свинку загнал?.. надобно при этом знать, как они я осталися…

Взяла его Роза царевна за ухо, подрала легонько, и промолвила слова разумные: «глупенький ты, глупенький!.. Еще ли ты до сих пор не догадаешься, что иным людям кажется и утку поймать не шутка, и свинку загнать не безделица!»

– Придет время, моя любезная Роза царевна, говорит дурачек Иванушка, покажу всем, что я и тетеревей горазд ловить!

10. Чем все повершилося

По случаю великой баталии, бывшей при царице Наталии, за несколько тысяч лет назад, царь Поликарп задает пир на весь мир, и бояр на том пиру тьма тьмущая.

Сидят гости за царским столом; ходит по них ковш круговой зелена вина. Бояре похваляются: тот то-то сделал, тот того-то убил, а пуще всех шумят про себя Григорий молодой и Григорий с бородой; один дурачек Иванушка сидит-себе тихо, ест, пьет молчит, ничего не говорит… Посмотрела на него Роза царевна, поглядел на нее Иванушка; больно стало его сердцу молодецкому, что она закручинилась, замышляет он выдумывает, как бы ему утешить себя, показать себя передо всеми.

Начались потехи после стола. Старики сидят, пьют, куликают, разговаривают про старые годы бывалые; а кто были на пиру молодые, плясать пошли, туда же пустились и Григорьи царевичи: нужды нет, что двух пальцев нет, на то есть мастера Немецкие, не только пальцы, и целую ногу приделают, не проведаешь, что она деревянная.

К слову сказать, и я знаю одну такую боярышню, у которой ножки такие маленькие хорошенькие, что ни за что не поверю, будто они настоящие, мне все сдается, что они сделаны из какого нибудь заморского мрамора.

После пляски и музыки, вышли гости пройтися по двору широкому; и зачали там молодые удаль свою показывать: ездить, перескакивать, через тын на борзых конях. Пуще всех отличились Григорий молодой и Григорий с бородой, подсмеиваются они над дурачком Иванушкой: «Оседлайко, говорят, царевичь Иван теленочка, прокатись на нем, покажи свою удаль молодецкую!»

Не отвечал ничего Иванушка; взглянул на свою Розу царевну, а у ней, моей голубушки, инда слезы на глазах навернулися… Взялся за ум дурачек Иванушка.

– На телятах я не езживал, отвечал он Григорьям царевичам, может вам это в привычку одним, а вот на таких конях катывался!..

Тут он подошел к коню князя Буслая, на которого, кроме самого Буслая, никто и сесть не смел; вспрыгнул на него, сел задом наперед и ударил по нем; вскакнул конь Буслаев и понес мчать Иванушку по двору; вскрикнула с испугу Роза царевна, а Григорьи царевичи покатились со смеху и кричат ему: эй, добрый молодец, свалишься, ухватись за хвост!.. но наш дурачек Иванушка охватил коня ногами, поджал руки, сидит не шелохнется, словно прирос к нему! скакал, бился конь, наконец умаялся, опустил голову, подошел к крыльцу; спрыгнул с него дурачек Иванушка.

– Ну, зять мой милый, сказал царь Поликарп, не чаял я в тебе такой удали!

«Да ты может быть и многого не чаешь, батюшка;» отвечал Иванушка дурачек; да как свистнул, гаркнул: гей сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо-мной, что лист перед травой!»

Загудел ветер, раздался топот по чисту полю, и ретивый конь как вихорь перелетел чрез стену дворца царскато и стал перед дурачком Иванушкой; вскочил тот на него и оборотился к Поликарпу царю: «Узнаешь ли теперь, батюшка, кто одолел Буслая сильного? кто достал кольцо твоей дочери, Розы царевны?..»

Вылупил очи царь Поликарп, не сморгнет-уставился; сдается ему, что все это во сне представляется. Прочие другие рты поразинули, ждут что еще будет.

«Узнай же еще» сказал дурачек Иванушка, «чьи это подарки, которыми тебя дарили зятья твои, Григорьи царевичи!» Проговорил он слова известные, прилетела к нему уточка сизокрылая, прибежала свинка золотая щетинка. «А вот и то, за что их купили Григорьи царевичи» примолвил Иванушка; вынул четыре пальца и кинул их перед тестем своим. «Прикажико разуться царевичам, сам увидишь, что я правду сказал.

Опомнился царь Поликарп, приказал разуться Григорием царевичам… Делать нечего, хоть не хочется, а пришло исполнять волю царскую, разулися… хорошо Немец пальцы приделал, а все отличишь живое от деревянного! Видит царь Поликарп правду Иванушкину, зло взяло его на царевичей… как? закричал он гневно, так вы меня обманывали?… Я же вас дам за это!..

И как спознали все, что царевичи Григорий молодой и Григорий с бородой подпали под опалу царскую, идут на них же с доносами: одни говорят, что Григорий с бородой на своем воеводстве так обирал, что хоть по миру пришло идти; а другие, люди военные, жалуются, что Григорий молодой не давал им покоя ни ночь ни день, пришло хоть живым в гроб ложиться… Вестимо дело: на кого уськнут, на того и собаки лаять поднимутся!

Не сказанно-не описанию рассердился-раздосадывал царь Поликарп на своих зятьев Григорьев царевичей, хочет их злой казни предать. Но дурачек Иванушка, и Роза царевна, и другие прочие бояре утишили-уговорили его переменить гнев на милость. Успокоился царь Поликарп и приказал объявить Григорьям царевичам, что он, ради своей милой дочери Розы царевны и своего любезного зятя Иванушки, прощает их; но только с тем, чтобы ни они, Григорьи царевичи, ни его дочери, жены их, которые их всему худо учили и наушничали, никогда ему на глаза не показывались.

Иванушка же дурачек сделан и воеводою и набольшим над всем войском Поликарпа царя. За разумною женой, Розой царевной, и он прослыл таким умником, что поискать еще!.. А Григорьи царевичи жили как ссыльные-опальные, за прежнее удальство и насмешки; в люди не показывались, и никто их, а по них и жен их, не звал к себе ни на пиры ни на праздники…

И пошла с тех пор ходить в народе пословица: «горе, горе, как муж Григорий, а лучше дурак да Иван!»

Ну, что, люди добрые! Приглянулась ли вам моя сказочка?

XI. Сказка о Иоське, хитром жидке, и о цыгане Урывае, по прозвищу не дай промаха

На пути, на дороге, на большой ли столбовой, или на проселочной, как знать; но только то ведомо, что дорога эта лежала одним концем к полудню, а другим ко полуночи. Так на этой дороге длинной-далекой, случилося сойтиться двум путникам: жидку Иоське хитрому, да цыгану Урываю, но прозвищу не-дай-промаха. Сошлись они вместе; прежде речь повели о погоде теплой, жаркой-сухой, потом о дальнем трудном пути, там о прочих разностях: о родных своих, о делах, за которыми пустились в путь, и так с полчаса покалякавши, стали добрыми приятелями, и согласились вместе идти не отставая друг от друга; каждый обещался все делить пополам с другом-товарищем, всякую нужду пополам нести; а каждый смекала, себе на уме, в дальной дороге надуть чем нибудь своего друга-товарища любезного: Иоська посвоему манеру жидовскому, а Урывай на свою цыганску стать.

«Вот» говорит цыган Урывай жидку Иоське хитрому ««вот, как же не лучше нам вместе идти, всякую трудность пополам делить: вот нам теперь идти до места двадцать две версты, а пойдем мы вместе, разложим пополам: выйдет на брата по одиннадцати!.

– Вестимо, вестимо, что и говорить, примолвил Еврей, и отец Соломон сказал, что с другом не бремя дорога дальняя.

«Да что, для друга и семь верст не крюк. А кто этот отец Соломон?»

– Кто его знает; я так от старших слыхал, только должен быть умный человек.

И думает жид про цыгана: хорош гусь, и про Соломона не слыхивал! И думает цыган про жида: погоди честный Евреи, я тебе покажу премудрость Соломонову!..

Так ведь идет и не на одном пути… да что растолковывать, сами, будьте здоровы, небойсь давно догадалися.

Шли-шли так наши путники, приустали, сели на пути и давай друг другу разные диковинки рассказывать.

– А что, пан Урывай, добрый человек, ты чай на пути кое-что видел, кое-чему поучился-таки?..

«Чему, учиться, сам других учил, даром что дурак-дураком родился. Попал я раз, скажу тебе, в такую сторону, где народ дурень на дурне сидит, дурнем погоняет еще; между них побывши и сам одурел-было; и действительно, может теперь с тобой в дороге идучи, мне прилунится сделать что не ловкое, так не взыщи на мне, а на мою участь пеняй, что к дурням было-завела меня. Ведь поверишь ли, что это за народ такой: и смешно, и досадно глядеть на них; иду, примерно, я раз ночной порой; ночь была светлая-месячная и вижу, что человек с пять бродят в пруду по пояс в воде, с решетами. Что мол-вы, ребятки, карасей ловите, что ль? «Нет» говорит, нам звезд набрать хочется…»

– Каких звезд?

«Да вон, что, видишь, в воде-то светятся…

– Да, дурни, то небесные звездочки, они только на воде кажутся, а ведь, видите, они все в небе вделаны.

Взглянули дурни к верьху «и то» говорят «смотри пожалуй, мы на небо-то посмотреть и не догадаемся!.. то-то ловим-ловим вот уже битых два часа, кажется и в решете видишь, а воду выпустишь – и нет ничего!»

Хоть глупый этот народ, да спасибо послушливый: когда я им растолковал все порядком, то сей-час же свою ловлю и бросили; но я таки спросило., полюбопытствовало.: а на что-мол вам звезды понадобились?.. чтобы вы со. ними сделали, буде добыли бы?

«Да хотели -было на кафтаны прицепить.»

– А это к чему?

«Да как же: тогда бы все нас стали звать высокопочитательными, стали бы передо, нами шапки снимать и нас чествовать..»

– Нет, други любезные, примолвил я, чтобы нацепить себе на кафтан звезду, да заставить других себя почитать, надо что нибудь побольше сделать, чем ходить с дырявым решетом, по пояс в тине, наровне со всякой гадиной.

Еще раз, иду я мимо одной избы в той стороне и вижу, что куча народу – корову на крышу тащат.

– Для чего это? спрашиваю.

«Да вон» отвечают мне, трава на крыше выросла, жалко так ее оставить, пропадет ни за что, так пусть корова съест, будет выгодней.»

– Да на что же вам тащить корову на крышу для этого, вы сорвите траву, да и отдайте ей.

«Эко дело, смотри пожалуйста, и то ведь так; ай прохожий, спасибо брат, ведь у нас на это простое дело и догадки не было!»

В третьей деревне тоже мне случилось этих дурней наставить на путь: пришел я на один постоялый двор и вижу православные завтракают; поставили горшок каши да из него и черпают…. да то диковинка, что каждый зачерпнет и опять уйдет… я спрашиваю: что-мол это они делают? «Да» говорит хозяйка «они кашу видите с молоком хлебают, ну, а крынка с молоком, вестимо на холодинке стоит, а горшек с кашею здесь, так они зачерпнут в горшке каши, да и идут себе ложку молока взять…

– Неужели ж у вас всегда так делается?

«Как же иначе?»

– Да они бы взяли да принесли сюда крынку с молоком, чем ходить туда с ложками.

Неразумная хозяйка инда руками всплеснула, мои слова выслушавши, как будто я сказал премудрость великую, так и вскрикнула: «ах ты, батюшка!.. смотрите пожалуйста, дело пустое, а нам не в домек!.. Не говори же, родимый, пожалуйста, что ты это выдумал, я тебе за это холст подарю, дай я их сама на путь-на ум наставлю! И пошла баба дурней мужичков учить, как хлебать молоко с кашею…

– Ведь вот, честный Еврей, прибавил Урывай Не-дай-прамаха, у бабы этой не достало ума самой простого дела выдумать, а чужим умом воспользоваться, небойсь, догадалася!..»

А между тем, рассказывая свои повести, цыган Урывай ощупывал, что в котомке походной у Иоськи хитрого было напрятано.

– Да, да; приговаривал жид, думая про себя: эка ты, дура голова, между такого народа глупого не мог поживиться ничем получше холста!.. меня бы пустить туда, я бы их поучил уму-разуму; и прибавил: а со мною так другая была оказия, совсем не этакая… не случилось мне напасть на людей глупых, на таких, про которых вот ты рассказывал; а с добрыми людьми довелось-было хлеб соль водить, да не надолго. Идем мы раз с товарищем Ицькою; в походных сумках у нас ничего не было, а перекусить больно хотелося… И видим мы, двое Русских мужичков сидят да обедать сбираются… разложили хлеб, лица, лук и прочее, хоть не лакомое да про голодного сытное. Мы знаем русский обычай: скажи им только: «хлеб да соль!» они сейчас ответят: «хлеба кушать!» стоит только присесть тогда, а уж Русский понотчивать не откажется. Мы, увидавши их, прямо к ним и пошли, а они увидавши нас и начали перешептываться: может быть, им и не хотелось нас угостить, да нельзя, обычай такой; а мы так и сделали; подошли…. хлеб да соль, люди добрые!» они: «хлеба кушать!» а мы: «покорно благодарствуем!» Да и подсели по одиначке, каждый к мужичку.

Они с нами заговорили словами ласковыми, откуда мы и куда идем и прочее…. мы отвечаем да на съестное посматриваем; и вот, один из мужичков уже и хлеб в руки взял, хочет отрезать да нас угостить, и просит у другого ножа: а Дядя Михей, дай нож, я хлеба отрежу гостю своему. А другой говорит: нет, дай мне хлеб, я прежде своему отрежу. Первый говорит, что не даст хлеба прежде» ибо-де он у него в руках, а другой говорит: а я не дам ножа, пока ты мне прежде отрезать не дашь!.. Да так слово за слово, перекоряючись, первый и говорит: «А если ты мне не дашь, то я твоего гостя прибью!» А ну-ко, ну-тко попробуй, говорит другой, только тронь, так я и твоему спуску не дам! Да так побранившись подолее, как кинутся Ицькин мужичек на меня, а мой на Ицьку… ну нас комшить; мы кое-как вырвалися да тягу скорей!..

Добрые люди, вишь, и подрались за нас, да больно безалаберны: ну не все ли было равно: кого бы прежде из нас не попотчивать?..

«Точно, промолвил серьезно цыган, народ добрый, что и говорить, и подумал про себя: тотчас угостят из двух поленцев лишенкой!

Поразсказавши друг другу такие любопытные истории, встали паши сопутники да и пошли опять. Было время уже поздное, а дорога до конца пути еще дальная. Иоська хитрый пристал, начал прихрамывать и спрашивает цыгана Не-дай промаха: а что, Урывай, сердце мое, ведь нам никак придется ночевать близь дороги, в кустарниках?

«Чтож за беда, хоть бы и так» отвечал Урывай «теперь тепло, можно и на дворе соснуть; зверей диких здесь не водится, воры нас не ограбят небойсь, да не знаю как у тебя, а у меня, признаться, и взять нечего; чорта я также не боюсь, хоть сам лесовик приди.

– Не говори этого, Урывай, душа моя, не говори; с шайтаном не с своим братом… его призывать не следует; злых людей я конечно тоже не боюсь: у меня вот уж недель пять гроша за душею не было.

«За душей точно небыло, да там никто и не станет искать, а вот если в сумке лежит, то опасливо…

– И в сумке ничего нет, Урывай жизнь моя, коли хочешь покажу и выворочу, нет; бедный Еврей, сан знаешь, где мне взять…

«Ну да и лучше, коли нетъ» отвечал Урывай «Я ведь это сказал не для чего другого, а ради предостережения»

Выбрали в кустах местечко укромное цыган с жидком и расположились на ночлег до утра.

«А что» сказал Урывай Не-дай-промаха «что, честный Еврей, я думаю, прежде чем мы набоковую отправимся, недурно бы перекусить что нибудь?.. Вот у меня кусок хлеба имеется, я по нашему обещанию разделю с тобой пополам; посмотри, нет ли у тебя в котомке чего, так и ты поделись…»

– Да чтож у меня такое?.. У меня Урывай, сердце мое, только и есть, что хлеба кусок, такой же как твой, все одно, делить, хоть нет.

«Ну полно притворяться, честный Еврей» прибавил цыган, который еще прежде нащупал куренка в жидовской суме «полно морочить, там что-то у тебя еще, кроме хлеба, лежит… я давно чую, что жареным попахивает, да только молчу: авось-де Иоська хитрый угостить не откажется…»

Делать нечего, полез Иоська в суму, запустил руку и разинул рот, как будто дивуючись: и то, что-то есть! смотри пожалуста, я как взял котомку в дорогу, так ее и не оглядывал… и вынул жид цыпленка жареного.

Цыган взглянул и видит, что птица небольно велика «эх, говорит он Иоське хитрому, ведь это, честный Еврей, по настоящему и одному мало съесть!»

– И вестимо мало, вскрикнул Еврей, не из чего и хлопотать за ним, вишь, какая дрянь…. харр-тьпфу… брошу ж я его в котомку опять, пусть он себе хоть пропадет там, не стоит и биться из этого, Урывай сердце мое!

«Э, нет, на чтож в сумку опять, это опасливо: оно, конечно… диких зверей тут почти не водится, ну а если на ту беду откуда нибудь теперь голодный волк сорвался… ведь он сейчас почует жареное… прибежит сюда вовремя нашего сна, да вместе с куренком пожалуй еще и тебя скомкает, почетши за барана сушеного; нет, честный Еврей, уж делать нечего, надо съесть; а если его мало двоим, то вот как мы сделаем: давай жеребей метать на счастливого, кому цыпленок достанется, тот пусть и съест один.»

– Пожалуй, Урывай, душа моя, пожалуй, я не прочь от этого, да как же, чем же, как мы будем метать жеребий?

«Да вот хоть на этой палке, аль на узел давай!» Ухватил цыган в обе руки полы у кафтана своего, свернул узелок на одной и говорит Иоське: «ну, тащи теперь!» Потянул Иоська и вытянул конец с узелком. «Ну вот,» говорит цыган а вот, чтож станешь делать, такая участь твоя: ты узелок выбрал, а я куренка возьму. Ну давай, делать нечего, хоть тебя б огорчить не хотелося, да знать судьба такая на этот раз!» И полез цыган за цыпленком в сумку жидовскую.

– Нет, Урывай, жизнь моя, закричал Иоська, ухватившися за жареное, по нашему он мой, коли мне узелок пришлося достать, я не раз метал жеребий и всегда уж порядок такой…

«Видишь ведь ты какой завистливый; и узелок тебе и цыпленок тебе!.. нет, брат, это разве у вас только так, а по нашему что нибудь одно выбирай.»

– Ну им ладно, Урывай жизнь моя, если ты не хочешь так, то давай иначе гадать, кому достанется.

«Пожалуй, я не в тебя, я уступчив, брат; ну давай, как же, на палке, что ль?»

– Нет, сказал Еврей, придумывая, давай не много соснем на скорую руку и кто лучше сон увидит, то тому и есть жареное.

«Пожалуй, пожалуй, молвил цыган, давай!.. Кладиж твою котомку в головы, что бы мне и тебе на нее прилечь, что бы обоим увидеть хороший сон.»

Положили котомку в головы, улеглися на ней и давай хитрый жид придумывать, какой лучше сон рассказать. Цыган Урывай ничего больше не придумывал, а запустил руку в котомку поверьх головы, вытащил ловко цыпленка жареного, съел его и с косточками, да потом уже и уснул, чтобы сон увидать.

Долго жид думал, ворочался, и перекусить то хочется, да и сон-то поди выдумай!.. наконец таки-выдумал; толкает цыгана хитрый жид… Урывай, Урывай сердце мое! вставай скорей, я расскажу сон, вставай скорей!

«Завтра расскажешь.» отвечал цыган.

– Какой завтра, мне теперь есть… то бишь-разсказать хочется.

«Ну так говори пожалуй, я слушаю.»

– Вот видишь ли… такой сон мне привидился, что никогда никому и наяву не видать. Только заснул я, и вижу будто в нашем кагале стою, и что нам наш Раввин читает слушаю, а потом будто мы, Евреи, начали все кричать молитвы… и закричал я громче всех… и вдруг растворилось небо и явился наш старый Раввин, что умер с год тому назад, явился, подошел ко мне и говорит…» Ну, честный Иоська!.. ты хорошо на свете жил, по субботам в руки ничего не брал, вина не пил и нечистого мяса (трефного) не ел, хорошо закон исполнял, – пойдем же, я тебя отнесу к отцу Соломону и к прочим, пойдем!.. «Взял меня старый Раввин легонько за песики, поднял и понес на небо… Все Евреи в кагале инда рты поразинули от изумления, потом попадали ничком и начали меня восхвалять!.. Вот Урывай, сердце мое, пот какой я видел дивный сон!. Ну а ты, что видел? говори скорей!

«Да что мне видеть?.. я, признаться, ничего не видал про себя… а вот, как тебя твой Раввин схватил за песики да понес на небо, то я только глядел в след тебе, да и подумал с глупу, что это в правду так, что ты больше не воротишься… я с тоски по тебе взял цыпленка жареного, да и съел его…»

– Как, это ты во сне-то видел, что цыпленка съел?

«Ну нет, во сне-то только ты мне грезился, а цыпленка то я наяву обгладал; вот и косточки, на, понюхай-себе!»

Хвать Иоська в сумку, ан цыпленка-то и след простыл, и напустился на цыгана и ну его усовещивать.

– Это тебе не грех, не совестно обмануть меня Еврея честного?.. а? Урывай, сердце мое, не чаял я от тебя такого дела обидного… а? ты вот как поступил со мной, Урывай душа моя!.. не хорошо, и здесь это грех, не хорошо, и на том свете будет не хорошо…

«Не знаю как на том будет, а на этом недурно голодному цыпленка съесть» подумал цыган и сказал жидку хитрому: «вольно же тебе видеть такой сон безолаберный: легко ли дело, на небо поднялся!.. ну, ты сам посуди, кто же бы на моем месте тебя дожидаться стал?

– Не хорошо, воля твоя, не хорошо, бормотал хитрый жид, желая еще больше цыгана усовестить; и долго бормотал он, думая, что тот его слушает, а цыган давно уже заснул под эту музыку.

Встали утром наши спутники и пустились в путь далее. Жид дорогою все придумывает, чем с цыгана за вчерашнего цыпленка выручить, а цыган придумывает, как бы жидка еще надуть на что нибудь.

– А что, Урывай, жизнь моя, сказал хитрый жид, нам ведь путь еще лежит порядочный; мы оба идем, оба и устанем и каждый из нас свои сапоги потрет… давай лучше так: пусть один идет, а другого на себе несет, так переменяться и станем, каждому и отдых будет и для обуви выгодней.

«Пожалуй, я не прочь, отвечал цыган, да как же мы будем, далеколь один другого нести?»

– Да мы так сделаем, Урывай, душа моя: пусть один несет, а другой ему для утехи пусть песню поет и как песню покончит, то уже он примется везть, а другой станет песню петь.

Выдумал хитро хитрый жид, он подумал себе: знаю де я песни три, а может и четыре, сложу их вместе и стану петь; цыган не поймет, подумает, что это все песни одна; а его песни коротенькие: я слышал, как он дорогой их напевал… так пусть-ко меня повезет подалее, я тем, покрайности, за своего цыпленка хоть на обуви выручу.

Цыган подумал не много, «давай» говорит «комуже вперед везти?»

– Тебе Урывай, сердце мое, тебе; ты всего цыпленка один съел, так уваж хоть за это.

«Ну, пожалуй, садись скорей.»

Взвалил цыган жидка на плеча и понес, а жид принялся свою песню петь…

Пел, пел, как ни длинны были песни жидовские, а допел до конца таки и замолчал, придумывая, не приберет ли еще песни какой… А Урывай того и ждал, только жид петь перестал, остановился, стряхнул жидка и говорит ему: «Ну, покончил песню, везишь теперь, дай же и мне проехаться.»

Делать нечего, подставил жид спину, думая себе на уме: авось длинней моей песни не выдумаешь! Засел цыган на жидка и ну распевать ти-ли-ли, ти-ли-ли!.. то протяжно, то скороговоркою.

Везет жид, надсажается, а цыган на нем тилиликает не умолкая, не останавливаясь. Долго везет Иоська хитрый жид цыгана Урывай не дай промаха, а конца песни цыганской еще не видится; ну, далека же песня, подумал жид и спрашивает: А что Урывай, душа моя, скоро твоя песня покончится?

«Ну нет; это еще только начало почти, а до середины нескоро дойдешь.»

– Вот тебе раз, думает жид, я и не ждал, чтобы у цыгана была такая песня длинная!.. Давай он Урывая уговаривать: Урывай, сердце мое, будет тебе петь, кончай скорей; я ведь не одного тебя везу, а и цыпленка моего, которого ты съел; так будет с меня и половину песни, Урывай душа моя.

«Ради этакой причины, я пожалуй тебе отдышку дам» отвечал цыган – «только после, как хочешь честный Еврей, вези опять: ты свою песню покончил и мне мою дай покончат.»

Слез цыган с жидка хитрого и стал тот его дорогой тем и этим заговаривать, что бы опять не везти; однако не много погодя цыган опять пристает: «Что же, честный Еврей, дай песню докончить, вези меня!»

– Урывай, душа моя, брось ее, песню твою; вон и село близко, не хорошо, Урывай, душа моя.

«Как хочешь, а песню докончить надобно; что за дело, что близко село: я в него так и въеду на тебе.»

– Ай Ваймир! думает жид, перепугавшися, ну как из нашей братьи увидит кто, что я цыгана везу, просвету не дадут!.. шейтан меня дернул такое дело глупое выдумать!.. И начал опять цыгана уговаривать, что это не хорошо.

«Положим, что не хорошо» отвечал цыган, должно же уговор выполнить!.. А если хочешь мировую сделку повести, то пожалуй: за твою неустойку угости меня в селе полдником, заплати в корчме за мой обед, так-поквитаемся.»

Жид туда и сюда, а цыган стал на своем: иль обед, иль вези!.. да еще, говорит, и в селе остановиться не дам, погоню далее, не слезу, пока песни не допою!»

Чуть не заплакал хитрый жид от беды такой, а принужден был сделаться полюбовно с цыганом Не-дай-промаха: обязался ему в селе выдать злот на угощение; а нето попробуй, думает, его потчивать, он на карбованец съест!

Пришли в село, стали на отдых; хитрый жид выдал цыгану по уговору злот и думает себе на уме, как бы от цыгана отделаться: на пути он не отстанет сам, а жид видит, что вместе идти с ним невыгодно… Смекнул жид, как делу помочь, вышел на двор в место укромное, снял сапог с себя, распутал ветошки на ноге и вытащил деньги туда заложенные: вынул три дуката, которые похуже и пошел с ними на село к жидку знакомому, сторговать у него пегую кляченку и вернулся опять в корчму.

– Ну, Урывай, сердце мое, прощай! говорит цыгану хитрый жид; не хотелось мне с тобой расстаться, да делать нечего: вон мне Мокша лошаденку свою дал, так я поеду на ней.

«Коли так, делать нечего, известно, конный пешему не товарищ, ступай себе. А где этот Мокша живет?»

– А вон там, на другой улице. Так прощай Урывай, душа моя!

«Прощай, прощай; веселого пути, гладкой дороги!» посломать-мол тебе ноги, подумал сам просебя.

Едет жид и думает: ну, отделался от товарища!.. Оно правда, не совсем бы мне эта кляченка надобна, да дома пригодится, а может еще можно будет и опять продать!..

Так размышляя и начал жид просебя попевать на своей лошаденке едучи; вдруг кто-то его стук по плечу…» Что ж ты, хитрый Иоська, поешь такие песни короткия?»

Глядь Иоська, ан опять перед ним цыган не дай-промаха… и не пеш, а тоже на лошаденке вороной тащится. Диву-дался жид и испугался не много, однако опомнился и спрашивает: Ба! Урывай душа моя!.. Где ты это коня достал?

«Вот!.. Да что за диковинка коня добыть, тож как и тебе знакомый дал.»

– А чудное дело: точно такая лошаденка у Мокши осталася… Не у него ли ты взял Урывай, жизнь моя?»

«Вот тебе раз, будто кроме твоего Мокши ни у кого и лошадей не водится.»

– Да больно похожа на Мокшину.

«И человек на человека походит, а скот на скота и подавно; вот и ты небойсь на твоего Мокшу похож!»

– А разве ты видел его?

«Где видеть, я только так думаю.»

Приехали попутчики опять на постой, в какую-то деревнишку о двух дворах. Ночь на дворе.

– Урывай, сердце мое, как же нам? надо лошадей стеречь идти: вишь здесь место какое и двора вовсе нет, уведут пожалуй.

«Что же, стереги, коли охота есть, а мне стеречь нечего: моя лошадь черная, ее вор и с фонарем не скоро увидит в потьмах; а вот твоя пегая, так нет дива, коли к утру хвост покажет тебе.»

Подумал-подумал жид: правда и есть, а жалко покупной кляченки, продежурил всю ночь.

На другой день, едучи путем, Иоська опять поднялся на хитрости.

– А что, Урывай, душа моя, ведь моя лошаденка лучше твоей?

«Может быть» отвечал цыган.

– Ведь, вишь, продолжал Иоська, если пристегнешь, то и побежит?.. И стегну-таки свою кляченку, та и подалась шага два вперед.

«Да, хороша» прибавил цыган «резвая…»

– А что, Урывай, душа моя, не хочешь ли меняться? я не много придачи возьму.

«Что мне меняться, у меня и своя не дурна»

– Ну гдеж ей, гдеж твоей… смотри!. и начал кляченку опять стегать, та замотала головой и начала взбрыкивать, а жид приговаривал: вишь, вишь какая озартная!

«Да, бойкая» сказал цыган, смеясь про себя.

– Так давай, поменяемся; мне на твоей поездить охота берет.

«Пожалуй, сменяемся: давай мне придачи дукат.»

– А! тебе же давай?.. да ведь ты сам говоришь, что моя лучше твоей?

«Для тебя лучше, а для меня моя лучше кажется.»

Жид замолчал.

– А что же, Урывай, сердце мое, не хочешь меняться?

«От чегож не хотеть.»

– Так как же, что же ты мне дашь?

«Да дукат с тебя хочу.»

Жид опять замолчал.

– Л что же, Урывай, душа моя, так и не поменяемся?

«От чегож не поменяться.»

– Ну, тьпьфу! что про деньги говорить, давай так поменяемся?

«Давай дукат.»

Жид опять замолчал. Хорошо бы, думает он, так сменяться: лошадь его лучше моей, Мокша точно такую мне и за четыре дуката не отдавал… да к тому же бы цыгану пришло и стеречь по ночам.

– Так, Урывай, душа моя, ты меня я не потешишь?

«От чего же не потешить.»

– Ну, уступи же коня своего мне, а моего себе возьми.

«Изволь; давай дукат.»

Так и этак бился с цыганом жид, наконец уладился, сменял лошадь и придал цыгану карбованец.

Приехали в деревню, чуть не хуже первой. Пришло ночевать.

– Ну, – говорит, улыбаясь, хитрый жид, – теперь, Урывай, сердце мое, тебе коней стеречь: мой черный, его вор не увидит, а твой пегий, так его сейчас схапает.

«Ну, этого я не думаю, отвечал цыган: мой пегий, так его вор побоится взять: из окон увидят, как его поведет; а вот твоего, коли глазом не увидит, то найдет ощупью, да и уведет так, что и собаке невзапримету, не только человеку увидать.»

– Э, Урывай, душа моя, поддел же ты меня, Еврея честного.

«Что ж делать, я тебе говорил, что мне меняться охоты нет, ты сам приставал…. теперь знаешь-понимаешь, так и смекай: коли в карты играешь, так масть замечай!»

И пришло жидку опять продежурить ночь.

Едут на третий день, путь лежит к городу. Цыган уже и сам задумал расстаться с жидком хитрым Иоською: завтра, думает, базарный день, может сюда за нами следом катит, своего верного коня отыскивать, пусть же он без моей помощи найдет его у своего друга любезного Иоськи хитрого; а мне за добра-ума убраться в другую сторону… Так размышляя, уже хочет проститься с жидком, как вдруг тот прыг с лошади, схватил что-то с земи да и на седло опять…

«Чур вместе!» закричал цыган; «что ты честный Еврей нашел?.. давай, поделимся.»

– Урывай, душа моя, я один нашел, мне одному и следует.

«Нет брат, это не ладно, мы вместе ехали, покажи, что такое?»

– Да ничего там, пустошь, право дрянь, Урывай, сердце мое, не стоит и говорить про это.

«А, зверье какое-то,» сказал цыган объехавши но другую сторону Иоськиной лошади. «Покажи-ко сюда! Ба! заяц да лисица, только застреленные, видно охотник обронил… Ну, как хочешь честный Иоська, давай делить: мне же надо теперь ехать в другую сторону; я хотел-было уже так проститься с тобой, без магарыча, ан вот Бог нам находку послал.»

– А разве ты хочешь ехать от меня? спросил хитрый жид обрадовавшись.

«Да, надо разъехаться, делать нечего: мой путь лежит в другую сторону.»

– Ну, коли так, уже на прощаньи зайца возьми, Бог с тобой.

«Да чтож это за половинный дележ? заяц не стоит лисицы, дело известное.»

– Да Урывай, душа моя, как же нам иначе разделить, рассуди ж: ведь тут видишь два зверя и нас двое, так как же иначе?

«Да что долго толковать, давай опять бросать жеребий, вот и кончено.»

– Ты опять обманешь меня, Урывай, душа моя, право лучше зайца возьми!

«Как обману?… я разве тебя когда обманывал?.. Да вот гляди: я напишу две записки, и положу в шапку, а ты вынимай, и что ты себе вынешь, то и будет твое, а что у меня оставишь, то мое…»

Подумал-подумал жид и согласился; что долго перекоряться, лишь бы поскорей от цыгана отделаться. – Ну, говорит, давай на счастье, видно делать нечего.

«Вот и ладно; вот две записка я и напишу: в одной – лисица мне, а заяц тебе, а в другой – заяц тебе, а лисица мне.… Ну, вынимай же, давай смотреть… что? вишь: лисица мне, а заяц тебе!.. Ну, скажешь и тут я обманываю?»

Взял, вздохнувши, зайца хитрый жид и махнул рукой. – Экой, думает себе, навязался непутный цыган; и продувной такой плут и счастливый, ни в чем ему неудачи нет!

После этой дележки и разъехались наши сопутники-товарищи. Если им придется опять когда съехаться, то и я опять еще что нибудь расскажу про них вам, люди добрые; а теперь пока довольно и этого.

«А к чему ты лам, дядя Пахом, рассказал это про жидка и цыгана? какой тут толк есть?» спросил, выслушавши сказку, молодой парень, который во всем до толку добирался.

– Да тут только в том и толк, – отвечал Пахом, – что если хочешь быть кому товарищем, то не ищи, что бы обмануть-провести его, не то навернется такой, что тебя самого обделает в четверо!

XII. Сказка о мужичке-простачке, что учил других смышлености

В некоем селе, али в деревне чтоль, вы чаи ее и видывали: в ней почти все избы крыты соломою, а заборы из плетня улажены; мужички ходят в лаптях с онучами, бабы носят кички с низаными подзатыльниками, а ребятишки и летом и в жары, и зимой и в мороз, ходят зачастую по улице в чем мать родила. Управитель там такой строгой, что без кнута в поле не выедет, а барин такой ласковый, что когда принесут ему оброк, то он не только без крику возьмет, а еще иногда и спасибо вымолвит.

Ну так в этой-то самой деревне жил мужичек Мирон, а кто говорит, что его Макаром звали, да для вас, я думаю, все равно, положим хоть он и Мирон был.

Был он не то, что бы глуп совсем, для деревенского обиходу туда и сюда, годился бы, да случись на беду, что пожил он года с два на барском дворе и нагляделся как бояра живут, как они по утрам в постеле еще, не умывшися-не помолившися, пьют воду теплую-сыченую, с молоком да с сухарями сдобными, видал, как обедают, не просто-де едят руками, аль только ложками, ан у них на это и другие разные инструменты есть, и железные и серебряные, и хлеб бояре не просто едят, все только себе в рот кладут, а наделают разных катышков, да собак, что около стола ходят, и потчивают, и прочее боярское житье-бытье повидал Мирон; так вот он, принявшись опять за соху, после житья в боярских палатах, стал себе думать-раздумывать: что это-дескать я в деревне живу, толкусь между олухами?.. Да дай же лучше я в город пойду; малой я смышленый и знающий, хоть давненько в боярских хоромах жил, а немногое позабыл, сумею еще и пол подмести и с тарелки слизнуть, буде лакомый кусок останется; а в городе, слыхал я, ловким-смышленым житье-раздолье, да в городе тоже и дурней много небойсь, так мне не будет накладно, я же их поучу уму-разуму, а ума у меня-таки, чтож, нечего сказать, не обидел Бог!..

Дядя Мирон видно не слыхивал, что вишь овсяная каша хвалилась, будто с коровьим маслом уродилась, да люди плохо этому веру имут.

Покалякавши так раз-другой, а может пятый-десятый и более, порешился Мирон в город идти, учить православный люд смышлености; и стал собираться в путь-дорогу, не помолясь порядком Богу, не попросивши советов у старых людей, не разведавши, как живут в городе. Да куда ему и разведывать: сам все знает, сам всему горазд… Эх, эх, не при нас-то сказано, часто так: иной что поросенок в мешке, света не видит, а визжит на всю улицу.

А ведь что в дяде Мироне было и смышлености?.. только то одно, что не хотел уступить ни кому, не хотел сознаться ни в чем, буде и сделает что глупое, так наровит уверить разными манерами, что он все-таки прав и что его дело хорошо сделано… IIосадил он раз картофелю четверик, да верно с толком умел посадить, что на другой год собрал его тоже четверик не более… «Ну что ты, глупая голова,» говорят ему, «что ты себе достал?..» – Как что? – отвечал Мирон, – достал новый наместо старого! – Вот поди и толкуй с ним, он и тут таки-нрав.

Так собрался наш Мирон в город идти. И пошел все готовить к пути.

«Куда ты?» спрашивают деревенские знакомцы его.

– В город иду.

«Зачем?»

– Вот, зачем?.. что мне в деревне жить; я там покрайности других поучу, чему сам горазд.

«Останься-ко лучше дома, изладь-ко свою борону, да плетень поправь; видишь развалился весь; а не неси свою бороду на посмешище городу… где тебе других учить!.. Скинь-ко свою шапку, да постучи-ко себя в голову, не пустаяль она?..»

Наш Мирон замахал и руками и ногами, не слушает. То-то обычай-то бычий, а ум телячий, ну да пусто его! сказали люди добрые, пусть идет глупая голова учить других премудрости, авось принесет и себе домой сколько нибудь ума-разума.

Наш Мирон, что бы показать людям что идет он в город не попусту, заложил в телегу клячу свою и взвалил туда четверти три овса, да и тут поумничал: каждую четверть в особый куль зашил, дескать горожане будут дивиться: экой-де смышленый мужик!

Идучи дорогой и вспомнил Мирон, что бара-де, иногда в пути, когда едут, то не все сидят, а встанут иногда да и пройдутся. Вот и наш Мирон, вышедши из телеги, заломил шапку, запрокинул голову, поднял нос к верьху и пошел с ноги на ногу покачиваясь, да думая, что вот только в город явится, то его там чуть не со звоном станут встречать. Идет он и думает, что бы ему такое увидать в городе неразумное да указать на это, или бы выдумать что нибудь, чего люди сделать не догадаются да поучить их тому…

Увидал Мирон на дороге ворону, которая сидела, клевала да каркала, и говорит: вот бы я эту ворону в цех записал: сидит-долбит, дело делает, а небось в ремесленную управу не платит, билета не имеет!.. А Мирон слыхал на барском дворе, что в городе всякий мастеровой должен непременно в цех записываться, так вспомнивши это и сказавши про ворону такое слово умное, инда усмехнулся Мирон: экой-де малый смышленый я! И еще больше вздернул голову, и начал еще больше раскачиваться.

Шедши так время немалое, поднялся он на горку и увидал город вдали (а надобно сказать, что он города никогда в глаза не видывал), выпучил очи наш Мирон, увидавши столько церквей и разного строения…

– Что это за город? – спрашивает он у одного прохожого.

«Разве не знаешь? Москва.»

– Гм! Москва!.. А что стоит Москва? сказал Мирон, ухватившись за пазуху, где у него лежал кошель с деньгами.

«Да ты спятил что ли с ума, али от роду помешанный?» спросил прохожий на Мирона уставившись.

– Чтож такое, – отвечал Мирон, – уж будто ей и цены нет?

«Может и есть, да не нам с тобой ее высчитывать,» прибавил прохожий смеючись.

– Гм! – бормотал Мирон, – так это Москва? – и хотевши похвастаться перед прохожим, что на свете видал-таки многое, сказал, с важностью глядя на город:– да, селенье порядочное!.. чуть не больше того, что от нашей деревни верстах в десяти стоит.

«А как то селенье прозывается?»

– Да кто его знает, позабыл; имя мудреное.

«Не село ль Повиранье, что на речке Вралихе стоит?.»

Как ни глуп был Мирон, а смекнул, что прохожий над ним подтрунивает, замолчал и пошел от него в сторону.

Чем ближе подходит Мирон к городу, тем большее его диво берет; а все-таки другим ему этого показать не хочется: он так и думает, что каждый прохожий и проезжий на него глядят: будет ли-де он дивиться, ай нет; и от этого он прямо и не глядит на город, а взглянет мельком да и отворотится.

А как вошел Мирон в город, да как разбежались у него глаза по обе стороны улицы, то он-было и лошаденку свою позабыл, так разинувши рот и идет посеред мостовой…

Вдруг его кто-то хвать палкой по спине… Мирон больше от испуга, чем от боли, так и вздрогнул весь; глядь, стоит перед ним (как сам Мирон после рассказывал), стоит барин, чуть ли не генерал: в сером мундире со светлыми пуговицами, с красной оторочкой но швам, с черным ремнем через плечо… стоит, кричит, ругает его словами домашними, какие Мирон зачастую в деревне слыхал, и спрашивает: «куда те чорт несет на середку?.. не видишь, что по стороне ехать надобно, чурбан осиновый!»

Схватил свою лошаденку Мирон, отвел к стороне и думает: ну, первая встреча плоха… спасибо правда добрый барин папался, собственноручно колотит, а не то, что бы велел на конюшню свесть!

Подвигаясь далее, увидел Мирон башню высокую, и не вынес искушения, нужды нет что люди смотрят, остановился-таки, дивуется… подшел поближе, постучал по ней… экая штука, видно глиняная, вишь как крепко стоит!.. И уставился смотреть на самый верьх: больше всего его диво берет, как это на самой верхушке железка воткнута, а на железке-то еще железка, да еще так устроена, что висит да от ветру повертывается то туда, то сюда. – Как это угораздило, думает Мирон, такую штуку воткнуть туда?.. ведь это не колдовством же сделали!.. э, э! смекнул-догадываюсь, видно нагнули да и воткнули, нельзя же иначе.

Когда он глядел на башню да мерекал себе на уме про железку, откуда ни возьмися, пырь солдат-Яшка, ловкий, оборотливый, толк Мирона по загорбку… «чего борода зеваешь? а?.. для чего смотришь на башню, говори скорей?..»

Мирон снял шапку, смотрит на солдата, не знает что и вымолвить, боится правду сказать, кто его знает, может-кавалер и осердится… а кавалер-таки допытывается:

«Что же не отвечаешь, а? чего смотрел?»

– Да я так, ничего; я считал сколько-мол ворон там сидит.

«Ну чтож, многоль начел?»

– Да штук с пяток.

«Давай же по гривне за штуку, да скорее, мне некогда: вон там еще народ стоит, надо и с тех собирать!»

Мирон проворно вынул кошель и отсчитал служивому полтину целую. Солдат взявши деньги пошел куда ему надобно; а Мирон улыбается и говорит про себя: экой я штука, и кавалера надул: ворон-то до сотни было, а я сказал, что-мол их пяток всего!

Потом отправился далее и уже не останавливался, не то, говорит, пожалуй опять придется платить; да нападется еще не такой простяк, как тот служивый, пожалуй и полтиной не отделаешься.

Ехал – ехал по городу и конца не видать… думает наш Мирон, что надо же ведь остановиться где нибудь; а гдеж остановиться, чай на базаре, как и у нас в соседнем селе… Осмелился и спросилт. одного прохожого: – что, господин честной, где тут базар?..

«Какой базар?»

– Ну где продают всякую всячину?

«Здесь где только лавка, то везде продают. Да ты привез что ли что?»

– Как же, я вот овес привез.

«Так тебе надо на болото ехать.»

– Как на болото? Спять вон из города?

«Нет, вон туда на болото, ступай теперь прямо, а там направо повернешь и спроси.»

– Эко дело, подумал Мартын: и в городе да болото есть? Ну, наши деревенские чаю про это не ведают.

Поехал далее, спросил опять, показали, ему и въехал Мирон на болото с овсом своим. Смотрит где болото, думает там тина и трясина есть; ничего не видать, опять спрашивает: а гдеж тут болото?

«Да ты теперь на болоте и стоишь, отвечают ему.

– Так это-то болото?.. да тут и воды вовсе нет… да, правда, я и забыл, ведь это болото городское, так конечно уж оно таково не может быть, каково бывает болото деревенское…

Увидали Мирона два молодца-проходца, которые по базарам ловят дичь необстреленную. Увидали и тотчас по виду смекнули, не спрашивая, что это Мирон припожаловал… Подошли к нему.

«С чем, молодец?»

– С возом, говорит Мирон.

«Экой ты шутник!» сказал один, кивнул товарищу и ухвативши Мирона за плечи, обернул его задом к лошади, а сам продолжал расспрашивать. «Да с чем же воз то у тебя?»

– С овсом.

«А, с овсом; а я думал с гречею?.. а многоль овса?»

– Три четверти.

«Ну вот; славный ты мужичек, делом занимаешься!.. а как тебя зовут?»

– Мироном зовут.

«Мироном? у славный ты мужичок» продолжал молодец-проходец, держа между тем Мирона за плечи и поглядывая как товарищ взял один куль с воза, взвалил себе на плечи и пошел, как будто свое понес.» Славный ты мужичек» прибавил молодец-проходец, увидевши, что его товарищ унес куль с овсом, «славный… только вот что: Мироном тебя назвать много, а Мирошкою мало… будь же ты Мирон без четверти!»

Мирон думает про себя: к чему это парень наговорил ему, что он славный и прочее, и что вишь Мироном его много назвать: разве в городе Мироны в почете что ли большом?.. Да как взглянул на воз, ан и смекнул, почему он стал Мирон без четверти!

Спохватился наш мужичок: этак де не ладно!.. да народ здесь хоть не больно умен да и не глуп совсем, а главное нравный такой, никак к нему не применишься: то палкой тебя наровит, то деньги возьмет за то, что поглазеешь лишний час, а то пожалуй, заговоривши словом ласковым, из под носу унесет последнее!.. Нет, будет, нагляделся, не останусь больше в городе; хорошо еще, что деревенские не знают, что со мною приключилося, станут подсмеиваться… нет; продам скорей овес да и домой, не то пожалуй и с лошаденкой расстанешься. Я и прежде слыхал, что в городах довольно ловких плутов водится, да думал, что все они в другом платье ходят, в куцом, вон как тот, что давича у красной церкви читал какую-то бумагу гербовую, а другой на него издали показывал да мошенником его называл, нет, видно и здесь ходят иные так же, как и мы деревенские.

Отыскал однако Мирон покупателя, продал свой овес поскорей и домой спирается. Только вздумалось ему: что ж дескать я так безо всего приеду домой? пожалуй и не поверят, что я был в городе, дай куплю что нибудь такое мудреное, что бы нашим дурням деревенским и не понять, на что и к чему оно!

Продавши овес, поехал опять по старой дороге и для того, чтобы не спиться с пути в городе, и для того, что видел, около башни, где он ворон считал, торговцы на столиках продавали что-то такое мудреное, что ему и самому не в-домек было, к чему такие штуки надобятся.

Приехал да и боится лошадь оставить, пожалуй уведут-дескать, вишь ведь здесь какой народ пронырливый…

Подшел один к нему, спрашивает: «Что ты мужичек посматриваешь, али ищешь кого?»

– Нет, я так смотрю, лошадь не разнуздалась ли, отвечал Мирон, а сам думает: ласков ты больно, мужичком зовешь, а наровишь оплесть небойсь, чаю к лошади подбираешься!

Другой подошел: «что дядя, аль в извоз нанимаешься?»

Мирон ничего не отвечал, а только в телеге начал солому перетряхивать. Вишь, говорит сам с собой, вишь как подъезжают: не в извоз ли нанимаешься?.. а что, кажись, за дело кому!

И пуще Мирону лошадь оставить боязко, а купить что нибудь хочется… отойдет– отойдет он от лошади да опять к телеге своей подойдет…

Увидал его ловкий парень один, видно по полету заметил сову, подошел к Мирону и закричал на него: «Что ты тут мнешься с твоею лошадью?… а ли ей места не найдешь, сычь этакой!.. Что дорогу загораживаешь?»

Мне бы, говорит Мирон, купить здесь кое чего хотелося… да боюсь лошадь оставить одну.

«Так чегож зеваешь по сторонам, подвинь ее к стене да и расхаживай, коли охота есть.»

– Вот, думает Мирон, этот окрик дал, видно таки – добрый человек, послушаюсь совета его.

Поставил лошадь с телегой к стене; там действительно никто ему и не мешает, никто с ним и не разговаривает; отошел от телеги, смотрит издали, никто нейдет к ней; подошел к продавцам Мирон.

Как взглянул Мирон на товар, так у него глаза и разбежалися: там и на столах и на золи поразложено таких вещей, что кажется год надобно, чтобы каждую пересмотреть из них… и картины и картинки, и книги и книжки, и камушки какие-то и стеклушки, и посуда битая, и железки разные от изломанного лома, до гвоздя, чем сапоги подколачивают; одним словом, такая смесь дребедени с добром, что словно, не к нам сказано, после пожарища какого осталося: и у всякого такого товару стоит по купцу-продавцу, а ино место и по двое; и перед всяким толпится народу всякого и бояр, и купцов, и простых людей; и покупают такие вещи, что и Мирон подумал, достанься-де мне даром они, то я их сей час же на улицу выброшу! А поди ты, видно много охотников до хламу такого: дают деньги да еще и небольно торгуются, а молодцы-продавцы стоят руки поджавши и никому не здравствуют, не то, что в красных рядах, где, как увидят покупателя еще издали, то так и залают со всех сторон, нет, здесь никому со своим товаром не набиваются, как будто что продают такое нужное, без чего, как без хлеба нельзя пробыть…

Был там правда один товар такой, над которым продавцы, как собачонки сердечные, кричат, рвутся, лезут из шкуры вон… «купите почтенной, купите! право довольны останетесь, большое удовольствие получите… а продам дешево, ей Богу за свою цену уступлю; ради почину в убыток отдам!..» Товар этот был книжки печатные, да видно мало надобился: немного находилось охотников их и в руки брать; и как ни кричали бедные торгаши, все у них не было такого сборища, как там, где торговали разными белендрясами… Уж начто наш Мирон, и тот, глядя на их неудачу, подумал себе на уме: чай-де эти продавцы, хваля вслух свой товар, как честят про себя и его и тех; кто его выдумывает! А и он тоже, глядя на других и не подошел к ним, а отправился туда, где народу больше толклось.

Подшел, видит, какие-то все железки лежат, а те, кто около стоит, берут в руки разные из них и осматривают… и Мирон к одной железке руку протянул… как зыкнет на него продавец: «тебе чего борода?.. что лапами-то хватаешься? али хочешь стащить что нибудь? Говори языком чего надобно… ну? чего тебе?»

– Да вот это, сказал оробевши Мирон, не зная что спросить поскорей, и показал на съемцы, которые в боярском доме видывал, и слыхал для чего идут они.

«Это, ай это?» спрашивал продавец, показывая на съемцы и на старую вилку, которая подле валялася.

– Да и это, сказал Мирон обрадовавшись, что увидал еще штуку знакомую.

«Давай рубль серебром» сказал продавец.

– Я думал, возьмешь три гривенника, примолвил тихонько Мирон, а на уме он держал, что такое старье и гривны не стоит, да нельзя же было ее посулить после рубля серебром; и так, думает себе, торговец непременно спятится.

«Ну вынимай деньги чтоль» – сказал продавец, и стал съемцы с вилкой в бумагу завертывать.

Что делать, дорога покупка пришлась, а нельзя спятитьсл… Вынул кошель Мирон, взял съемцы да вилку и отдал продавцу три гривенника.

Пустился поскорей к лошади…. ан она уже в пути-дороге давно: молодец-проходец тотчас спелеплял ее, как только Мирон ушел из виду. Хоть взвыть Мирону пришлось… кинется он туда и сюда, смотрит во все стороны: нет кляченки, точно и не было. Боится сказать-закричать, что лошадь увели; совался-совался, умаялся, махнул рукой и вымолвил: лихая вас возьми, коли так, и с лошадью, у меня дома еще дне есть, а вы хоть пропадайте здесь, теперь меня в город и калачем не заманите!

Жалко Мирона, а и то сказать: сам виноват, не умничай; на зеркало неча пенять, коли рожа крива.

Выплелся Мирон из города, пошел опустивши голову, с досадою, и назад не глядит; уже после, спустя несколько времени, когда вспомнил, как он будет в деревне дивить всех городскими рассказами, развеселился Мирон и опять приподнял голову; особенно ему большая радость своими покупками домашним задачу задать…

Идет Мирон с этими мыслями, и видит что-то на земли светится поднял: то был железный кочедык, чем лапти плетут, только старый-истертый, и светился точно вылощеный. Мирон в палатах боярских видал то, чего ему, мужичку, видеть пользы не было, а не видывал того, что в деревенском быту требуется… поднял кочедык Мирон, оглядел его кругом и рассмеялся-таки: ну, говорит, надула меня Москва, надул же и я ее: нашел ковыряльце чуть ли не серебряное!

Взял его бережно, завернул в бумажку, где съемцы с вилкой были завернуты и уложил за пазуху.

Пришел Мирон домой. А как он припожаловал поздо вечером, то и не заметили, что он прикатил на своем на двоем.

«Ну, что?» спрашивают домашние «видел город?.. что, каков показался тебе?»

– Каков?.. может вам в диковинку, а по мне так и говорит про него нечего.

«Да как же, говорят, город ведь вишь помещенье великое…»

– Экое диво, я и больше видал.

«А гдеж ты видал?»

– Вот, где видал!.. Да на картинах у барина такие ли города видывал?.. И с разными озерами, и со всякою животиною… а то ваш город эка невидаль!

«Однако же все подивился небойсь?..»

– Да чему дивиться там?.. Мне у барина показывали раз на стене такую штуку: бумага огромный лист, и на нем точно куры бродили – разные черточки… ан вишь на этом листе весь свет как на ладони стоит!.. Так уж после этого всякий город, какой он хочешь будь, дело не важное…

Домашние не стали перечить, знали что Мирона не переговоришь, если уже он уверяет в чем. Только вышел кто-то из избы, а после вернулся и спрашивает: «Мирон, гдеж лошадь-то? ее полно не украли ли?..»

– Конечно украли; да чтож за беда?

«Как, где украли?»

– В городе.

«Да как же украли, с ума чтоль ты сошел; ведь лошадь-то одна рублей тридцать стоила..»

– А хоть бы и сто, чтож делать, там на это не глядят, брат, там народ такой продувной, пожалуй шапку с тебя… да что шапку, голову сорвут, но спохватишься. Я однакож помучил воров не мало, чай у них рубаха вспотела у каждого, за мной ухаживавши.

«Как же это сталося, что лошадь-то украли у тебя?»

– Да так: стою я подле лошади, да поглядываю туда и сюда; вот пришел один мошенник… ходил-ходил около меня, так и сяк заговаривал, и мужичком называл… я думаю себе: нет, любезный, ты это воду мутишь, чтобы я дна не видал, подальше проваливай, не на дурака напал!.. Другой пришел то же с разговорами, точить мне балясы…. я и этого с тем же отпустил; насилу-насилу уж третий украл!..

Поругали домашние Мирона за его некошные хитрости, потужили о коне, да так и оставили: Мирон ладит, что не он виноват, вольно же на свете родиться мошенникам. Ну да, говорит, я не в большом накладе остался-таки.

Вынул Мирон находку и покупку свою, развернул, и прежде кочадык показывает…

– Это что?

«Кочадык» отвечают ему.

Мирон посмотрел еще немного – и впрямь кочедык; а он думал, что это и Бог весть что; думал, если его на тот базар отнесет, где съемцы купил, то ему за него бояра пригоршни денег дадут…. повертел – повертел Мирон его еще в руках и вымолвил: ну, качадык, это я знаю, что кочедык; я только вас хотел испытать, вы догадаетесь ли… Потом вынул вилку… А это что?

Видно и впрямь просты были домашние и вилки не видывали, посмотрели-посмотрели… «не знаем, говорят, «видно какое нибудь шило особенное…»

– Вот то-то, что не шило, сказал Мирон усмехался, а это вилкой зовут.

«Вилкой, а на что оно?..»

– На то, что вы глупы, не знаете!.. Вот на что: взял Мирон в руки вареную картофелину, насадил на вилку и в рот понес… Видите?.. Потом вынул съемцы: а это что?

Опять принялись домашние рассматривать…. «видно, говорят, на то, чтоб уголья брать…»

Мирон тешился-тешился над ними…. Эх, говорит, головы!.. это вот для чего… Дайте-ко огню; вот я для того добыл огарок, чтобы показать вам, на что эта железка устроена… смотрите сюда!..

Как разгорелся сальный огарок, Мирон снял с него светильню пальцами, вложил в съемцы и придавил рукой… это вот на что!.. ну, что теперь скажете? а?

«Да что сказать» молвил один смышленый парень: «если картофель можно руками есть, то, по-моему, его на железку насаживать не для чего, а кто не имеет свечей, а лучиной освещает избу, тому не надо таких снарядов иметь, какие при свечах требуются.»

Однако на Мирона эти слова не подействовали; до старости дожил, все умничал, хотя в город больше не ходил, однако как в городе жить, всегда людей учил.

XIII. Разная небывальщина

Жил-живал, топор на ногу надевал, топорищем подпоясывался, мешком подпирался, шел не спотыкался… Езжал на конях, по снегу в колымаге, по земле в санях; лавливал волков меж сизых облаков, шукивал журавлей по лесу… Видал зверин таких поганых, что гадко взглянуть: примерно, пасть волчья, а хвост как у лисы юлит: видал и таких, что и ноги имеют, и голова торчит посверх туловища, а не ходят как надо, чередом, все ужем вьются, или жабой ползают!.. Слыхивал, как лица учат курицу цыплят выводить, как волки сбираются дружно с овцами жить…

Я, признаться, я волкам веры не имел, а в частую их лавливал и шкурки снимал, да на базаре и морочил господ, продавал волчьи шкуры за соболиные; один такой барин, вот этот, что на запятках торчит позадь кузова, купил у меня их чуть не с полдюжины, да еще похваливал…

А как я ловко волков ловил, так надиковинку… попримеру: еду я раз в телеге, дождя не было, так я рогожей прикрылся, чтобы не замочило, когда пойдет; ехал я, да и вздумал со скуки заснуть; сплю, да и слышу, что телега стоит; взглянул, да и вижу, что волк молодой, ахаверник, всю мою кобылку съел дочиста, и только шею сквозь хомут догладать достает… Я не испугался, не обиделся, а так, ради смеха, хлыстнул серяка, он вскочил в хомут и помчал меня иноходью-рысцей-вприскачку!.. мне больно стало весело, я ну его жучить что мочи есть; а матка волчья, бежа сзади телеги, за такую потеху озартачилась, рычит на меня да дубами щелкает; выпучила глаза да языком дразнится. Я малой не промах, сейчас смекнул как поступить, чтобы было еще веселей, выгодней… как хвачу ее по морде кнутом, и потрафил в самый рот, а на кпуте-то узелок на ту пору был; так, как я задумал, так и случилося: завяз узелок у волчихи в зубах и стала она у меня ровно на привязи, хочет не хочет, а должна за телегой бежать. Итак я домой на одном волке приехал, а другого за собой привел!

Вы этому ничему пебойсь и не верите?… Да малоли какие дела случаются; если не на яву, то пригрезятся…

Раз случилось мне такой сон увидать, что даже и теперь не верится, видел ли я его подлинпо… Лег я спать, как надо по христианскому обычаю: разделся, разулся, место в избе отыскал, постелю постлал: подкинул под себя армяк, в головы шапку да кушак, а сверьху и так… изба теплая, есть в ней покрышка-потолок, так не одеяла же еще спрашивать! Лег-лежу, в оба глаза гляжу, а ничего не вижу; ночь темная, хоть фигу под нос поднеси, не рассмотришь. Проспал так до полночи, выпуча очи… вертелся-вертелся с боку на бок, а все сон не берет… я креститься, от чего не спится?.. ан вспомнил, что не ужинал!.. За то к утру соснул-таки, и видел такой сладкий сон, что и теперь, как вспомню, то слюнки текут.

Вижу я: стоит изба из пирогов складена, блинами покрыта, маслом обмазана, кишками увешана… не простыми кишками, а жареными, может и вареными, только помню, что кашей чинеными; сосиськой копченой та изба, вместо щеколды, замкнута, а калачом заперта… я щеколду-то сорвал, калачь перекусил, вошел в хату… Фу ты, как богато!.. Вместо хозяина, лежит баранина; вместо хозяйки, булки да сайки; вместо ребят, с пяток поросят… и все точно из печи сейчас, возьми только нож, отрежь да и ешь!..

Картины висят пряничные, свечи торчат морковные, а подсвечники из брюквы понаделаны… я вошел, по обычаю стал молиться… а ко мне так все в рот и валится… пять раз поклонился, чуть не подавился. Проснулся, подивился: как-мол много всего! пощупал во рту, ан нет ничего!

Это все я сам видал, а вот что от других слыхал, и то пожалуй вам перескажу, буде уже принялся рассказывать…. Ведь если баба прядет, да нитку порвет, то приставит к кудели, припрядет опять, и ничего не видать где оборвано; а если случится выпряденую пятку порвать, то надо узелком завязать; а это неладно: вон и швец-портной говорит, что на нитке узелку только в конце быть следует.

Так вот что один человек рассказывал…

Может статься, люди добрые, немудрено случиться, что пересказанного тут ничего на деле не было… да ведь не красна изба углами, красна пирогами, не красна сказка былью, а красна правдою… были тут не много, а правда тут есть.

Извольте прочесть!

I. Женись, да оглядывайся.

Был жил мужичок молодой; парень холостой. Работящ он был, да денег у него не слишком важивалось; и захотелось ему жениться, тоже как и богатому. Что делать: не одно пузище смышляет о пище – и поджарый живот без еды не живет!..

Вот он и выбрал себе девку по мысли: молодую, красивую, тихую, скромную, послушливую… кажется, чего бы еще?..

Мужичок запировал; три дня после сватьбы как сыр в масле катался, на жену не нарадуется… Ну и она, чтож… мужу радехонька, готова с ним целый день просидеть, проиграть, проболтать, пересыпать из пустого в порожнее…

А как пришло дело к работе… глядь наша девка… то бишь, баба уж теперь, ни ткать, ни прясть, ни початочки мотать!. Схватил мужичек себя за бороду, призадумался; видно вспомнил поговорку разумную: что всякую-де ягоду в руки берут, да не всякую в кузов кладут: иную просто тут же съедят, а иную и выбросят…

Как собирался женпиться наш мужичек, был такой веселый-радостный, и пел и плясал и подпрыгивал… а теперь, как женился да видит, что маха дал, что купил шапку, не примеривши…. сел на лавку, подпер голову руками и смотрит в земь…

Разыгрался его теленок по избе, распрыгался…. «Эх» говорит, вздохнувши мужичек «прыгун-пострел, раздуй-те горой!.. женил бы тебя, так небойсь перестал бы скакать попусту!»

Ну да что станешь делать?.. думай, не думай, а ешь, коль испек; жена не лапоть: развязавши онучки, не сбросишь с ноги.

Как с женою быть?.. начать ее учить? а как станешь учить: того не знает, другого не умеет, третьему не горазда, четвертого и в глаза не видывала…. только и горазда песни играть, да смеяться, да с мужем целоваться, да орешки грызть… Еще и то сказать надобно, одно из двух мужичку; коли жену учить, так работать некогда, а работать перестать, так и есть нечего!.. Оставил мужичок жену в покое, не она виновата, а он дурак: или не женись, когда не сможешь при жене еще пять баб держать, или бери жену, хоть не красну, да чтобы не все сидела руки подкладывая!

Принялся мужичек сам работать; ну, конечно, ради молодой жены он радел таки: всего у него довольно, и льну, и пеньки, и хлеба всякого, только спрясть да соткать, да сшить некому… даже из хлеба готового все пеклось и варилось пополам с грехом.

Работает-работает мужичек в поле, придет домой, жена сидит, да в окно глядит, руки сложивши, ножки вытянувши… Досада иногда его возьмет сильная…»Ты бы хоть что нибудь делала!..

«Да не умею.».

– Ток учись же, баба безтолковая!.. На вот тебе гребень, вот доице, вот веретенце покойницы матушки, вот и лен на, я приготовил совсем, и измял и расчесал его, на, садись и пряди!.

«Да я не умею.»

Обругал ее муж так с досады, что она отродясь не слыхивала и ушел в поле на работу опять.

Поплакала баба, а видит, муж прав: надо же ему делать помогу какую нибудь… Вот она навязала кудель и давай учиться прясть…

Пришел муж, видит, что жена за работою… хоть это его порадовало, что она послушалась, за дело принялась; хоть прядет нитку что твоя бичева, да покрайности делом занимается.

Похвалил он ее, приголубил и стал уговаривать: ну, скажи пожалуста, не веселее ли тебе самой, когда ты работаешь?… Ведь то ли дело, ведь ничего не делать, тоска возьмет?.».

Жена смирная, не перечит, соглашается, а все-таки от его слов не тоньше прядет; а муж все-таки продолжает ей советы давать…

«Ну, посуди сама, ну, если я умру, ведь меня и похоронить не в чем; ведь нет у нас холста, чтобы и прикрыть меня… Над тобою насмеются все… что ты тогда сделаешь?.»

– Да что же делать, отвечает жена, авось ты и не умрешь прежде, авось я как нибудь и выучусь…

А что, думает муж, ведь нужда, говорят, учит и калачи есть?.. вот жена теперь стала прясть, а случись с ней нужда большая, может быть и ткать примется?… Постой же, дай я испытаю ее, мертвым притворюсь, что она тогда сделает?..

Исполнил хитрый муж свой умысел, и в одно утро притворился мертвым, растянулся на лавке и лежит не дышет, слушает что жена делать начнет.

Баба любила-таки поспать-полежать, встала, думает муж ушел, глядь – а он на лавке лежит и не ворочается… она кликать, звать его, он не отвечает, умер да и только (так ловко прикинулся плут). Баба так и взвыла голосом. «Ах ты, касатик, ах ты, родной, видно не в добрый час слово вымолвил про смерть свою, вот и умер, мой ясный сокол!»

Поплакавши, она кинулась-было к соседям, да вспомнила, что муж говорил: что-де смеяться будут, когда нет холста, чтобы прикрыть его… давай холст отыскивать… ан действительно нет ни лоскута (может, что немного и было, то муж нарочно припрятал от ней); думала-думала баба, как горю помочь и догадалася: взяла свою пряжу и ну ею мужа упутывать… заденет ему за зуб да за палец у ноги, потом опять за зуб да опять-за палец, и продолжала так, пока все нитки извела…. Посмотрела на него и самой ей чуден показался такой наряд на покойнике. Однако она опять-таки выть принялась; плачет да приговаривает, как у всех баб водится:

«Какой ты был белый, румяный, радушный, ласковый, приветливый, теперь лежишь не вздохнешь, слова не вымолвишь, со мною сиротинкой не посоветуешь… Точно ты чужой, не родной!.. на кого-ти похож, мой батюшка?»

Муж лежал-лежал при этом и не вытерпел, сказал: на балалайку похож, матушка! Встал со скамьи и говорит жене, которая и испугалась и обрадовалась; тому ли обрадовалась, что муж ожил, или тому, что от хлопот избавилась, неведомо; говорит: «вот то-то жена, если бы ты была умная, да работящая, ты бы из меня, мужа, такого чучелы не сделала; я нарочно притворился, что бы показать тебе, каково тебе будет одной, когда некому будет посоветывать, да на ум наставить тебя.»

Пришел праздник какой-то, праздник в том селе, где жили отец и мать нашей бабы; присылают они, по обычаю, ее с мужем к себе звать, угоститься чем Бог послал… Мужа на эту пору дома не было; а она обещалась непременно с ним придти; праздники да пированья она таки любливала.

Приходит муж, у жены и работа припрятана, и в избе все убрано, точно гостей ждет.

«Что это? Кого дожидаешься, к челу все поприбрано?»

– Да нам с тобой надо на праздник идти: нас звали «просили к батюшке с матушкой.

«Да праздник еще после завтра.»

– Ну что же, все лучше убраться: после-завтра не за горами ведь.

Раненько же, баба, задумала, говорит муж себе на уме.

«А в чем же ты пойдешь?.. Ты бы лучше об этом позаботилась: посмотри-ка, у тебя всего рубаха одна и та черная, как ты на праздник покажешься?

Баба взглянула на себя и призадумалась… В самом деле показаться срам!. Села в угол и полно говорить о празднике.

Жалко стало мужу: все таки жена-то есть. Ну, говорит, я уже горю помогу как нибудь: завтра базарный день, пойду куплю тебе рубаху новую; только в другой раз уже этого не дожидайся от меня: сама учись и прясть тонко и ткать хорошо, и рубахи шить, чтобы в люди показаться было не совестно.

Пошел он по утру на базар, взял деньги последние, потешить жену желая, купить ей рубаху новую; а на ту пору нырь ему навстречу продавец, несет гуся живого на продажу. Мужичек приценился, так из любопытства, и показалась ему покупка очень дешевою, он же вспомнил, что у него дома гусыня есть: так куплю, говорит, гуся, вот и станут вестись у меня… Да то беда, подумал опять, если за гуся деньги отдать, то жене рубахи купить будет не на что?.. А там опять подумал: что рубаху-де можно купить, а гуся невсегда добудешь так дешево» Купил гуся мужичок.

Несет его домой, а жена в окно смотрит, дожидается… печку затопила, щи варит, а сама все о новой рубахе думает…

Видит наконец, идет муж и несет в руках что-то белое… обрадовалась; а он кричит издали: «ну жена, купил да гуська!»

– И, дела нет, что узка, давай скорей! Да долго не дожидаючись, схватила с себя черную рубаху да в печь скорей… а то-дескать пожалуй вымыть велит, так еще работы прибавится.

Вошел мужичек в избу, видит, стоит жена безовсякого наряда и новой рубахи ждет…

«Что ты это сделала?… Ведь я гуся, а не рубаху купил!.. Куда же ты девала старую?»»

Ахнула жена и мужу в печь показывает.

«Ну, говорит он, чтож мне с тобою делать? рубахи купить тебе не начто, в чем теперь хочешь, в том и ходи!»

Укуталась баба тем, что могла найти и начала плакать, приговаривать, укорять отца с матерью, для чего они ее ничему не выучили.

И муж подумал так: постой же в самом деле, надобно же и им показать, каково мне жить с их дочерью, пусть посмотрят да покаются, для чего глупую девку незнающую за муж выдали! и говорит жене: «поедем уже так как нибудь, может там, у матери, тебе какая рубаха и отыщется.»

Баба и этому рада, ей все равно, только бы на праздник попасть, да блого муж соглашается.

Взял ее муж, а как одеть было не вочто, то укутал соломою и повез к отцу с матерью.

Зима в эту пору была; да такая холодная, морозная, что даже и мужичка дрожь проняла, а баба просто окоченела от холода; а подъезжая ближе, чуть не замерзла совсем.

Как принесли ее в избу да стали распутывать, муж говорит отцу с матерью на жену показываючи:

Вот посмотрите, порадуйтесь на свое чадо милое!. Когда вы замуж ее готовили, то знали небойсь, что не мужу же про нее прясть и ткать и всяким бабьим делом заведывать?… Вот до чего ваша дочь дожила, что на ней самой рубахи нет, а уж про меня и говорить нечего!»

Старики, чуя вину свою, молчат да только головами покачивают; а баба наша, как пооттаяла так, что едва, едва могла голос подать, то и выговорила: «Матушка! подай веретенце!»

Вот так то, добрые молодцы, примолвил дядя Пахом, буде хочете жениться, то не спрашивайте большой красы, аль приданого, это дело не прочное, а спросите лучше ума-разума.

XIV. Бывалые чудесности

Не все нам дядя Пахом одни сказки рассказывал; сличалось, чта иногда и быль скажет какую нибудь, или страшную, или любопытную, какую от других слыхал, или сам видывал.

Когда же от его рассказов нам жутко становилось, он и подсмеивается бывало: – что, говорит, ребятки, видно совесть нечиста!.. – и прибавит, в утешение: – не бойтесь, не робейте: дьявол ничего не может сделать человеку, не может повредить, когда человек его чурается; большая часть зла на свете происходит от нас самих, а не от лукавого; если же кто сам живет, беспрестанно греша с умыслом, да творя дела нечестивые, то таковым может нечистый овладеть и сделать его своим клевретом ему в пагубу.

1. Клад в виде утки

Вот что рассказывал про себя мой дедушка; когда, видите он еще были, маленькими., таким маленьким, что, как говорится, хаживал пешком под стол; с ним тогда случилась эта история.

Были, он мальчик бойкий, развязный и, как сам говорил, плут большой руки: бывало не только у меньших, а и у старших братьев и сестер, что ни увидит лакомого, наровит непременно себе завладеть, если не достанет силою аль смышленостью, то криком возьмет; говорить еще не умел, а уж умел большим растолковать, чего ему хочется, такой продувной!

Так вот этот мой дедушка, бывши, как я вам говорил, еще маленьким, увидал однажды, что его мать принесла дойник, поставила на лавку и начала молоко сцеживать для творогу, аль сметаны, кто ее знает, дедушка увидел и ну кричать, выговорить-то не умел, мал был, так стучит только рученками по полу да кричит: мама тпрути! унимали-унимали, что станешь делать, орет!.. налили молока в чашку и поставили крикуну на пол. Схватил он ложку и ну хлебать, и кричать перестал. Случилось на ту нору, что все вышли из избы, кто за чем; остался мой дедушка один на полу и чашка с молоком перед ним и ложка у него в руках; вдруг… откуда ни возьмись, как выскочит из-под печи утка; дедушка говорит: хоть мал был, а помню: утка серенькая, как сей час вижу; выскочила из-под печи и ну ходить кругом дедушки, да покрякивать… Дедушка ничего, хлебает-себе молоко «да на нее посматривает, чего она снует около него; а утка все кругом похаживает… да изловчившись и хвать у дедушки из рук хлеба кусок, который ему дали с молоком есть. Досада взяла дедушку, даром что был маленький, а больно обиделся; хотел было закричать, да видит, что никого в избе нет, только подвинул к себе чашку и ухватился обеими руками за нее; а утка все ходит кругом, покрякивает; склевала хлеб шельмовская да в чашку глядит… и ходивши-ходивши еще около, как кинется к чашке, а дедушка продувной, даром что мал, этого видно и ждал, как стукнет ее но голове ложкою… глядь, из утки и стал вдруг кошелек с деньгами!

После уже растолковали, что эта утка видите клад был, да такой клад заколдованный, что не всякому и дастся.

Поди ты, иной-вишь ищет-ищет и заклинания всякие знает и травы разные носит с собой, а целую жизнь ничего не может отыскать; а вот несмышленому ребенку сам дался… Это дедушка сам рассказывал, хоть мал был, а вот, говорит, как сей час вижу!

2. Домовой и леший

А вот не слыхивали ли вы о Домовых? как, чай, не слыхивать, у нас в деревне и по сю пору ходят про них разные истории… Вот примерно:

Пошел раз мужичок на свой овин хлеб сушить; и пошел он туда с вечера: переночую дескать, да поутру только забрезжится, разложу огонь и стану сушить.

Вот пришел; подкинул себе, соломы и лег укрывшися кафтаном. Только ворочался-ворочался с боку на бок, не спится ему и только… что за причина?. Он и вспомнил, что умаявшись, лег не перекрестяся даже; думает: это ведь не хорошо!.. а встать лень, ночь была холодненька-таки, а уже он пригрелся под кафтаном, лежит и думает: встать, аль нет?..

Вдруг послышался шорох; мужичок выглянул из под кафтана и видит… как бы вам сказать… человечье подобие, только не совсем человек: весь косматый и огромного роста, подошел к овину и стоит над ямою; а потом постоявши несколько, влез туда и сел в углу… Мужичек ни жив ни мертв, лежит, не шелохнется; хочет молитву прочесть, так и молитвы-то ни одной не вспомнит, все перезабыл!.. А пришедший сидит-себе в углу, да только, нет-нет, привстанет и выглянет из ямы, как будто кого дожидается.

Чрез короткое время кто-то еще подошел, мужичок смотрит… ужас, да и только: кто-то тоже похожий на человека, только с рогами и с преужасными когтистыми лапами подшел к яме и смотрит… Темень страшная, однако мужичку из ямы можно было видеть: первый пришлец прижался плотно в угол, не дышит… а этот, что с рогами, посмотревши с верьху, спустился тоже в яму, нагнулся к подлазу (знаете, место в осине, где огонь кладут), надергал колосьев, уклала, их так что если зажечь, то весь осин должен сгореть, да вынувши из за пазухи дна камня, стукнул один о другой, солома затлелася, он и ну раздувать… Как первый, что в углу притаился, кинется на него и ну тузить!.. Мужичек сказывал после, точно обручья, говорит, наколачивал, вида отдавалось; возил-возил рогатого, приговаривая: «Делай что хочешь, проклятый, У себя в лесу, а моих обывателей не смей трогать!» Вытолкал вон рогатого, потушил огонь и ушел сам из ямы.

После уже знающие люди растолковали, что последний из этих посетителей был леший, или лесовик, то есть Дух, живущий в лесу, и который всячески старается вредить людям; а первый был Домовой, то есть домашний Дух, который хотя иногда и проказит над людьми, однако, порой, вступается за них и защищает их.

3. Домовой на фабрике

А то вот Домовой сделал раз какую штуку:

Когда у нас, Русских, только еще разводились суконные фабрики, тогда известно, не то, что нынче: машин почти никаких не было, все руками делали; и начесывали, и сглаживали, и стригли все руками; так народу на фабриках было втрое, чем теперь; за то и сукно было куда дорого: бывало на боярах только увидишь синее глянцовитое сукно, а нынче слава Тебе, Господи, иной и наш брат, мужичек, похаживает в синем кафтане, суконце загляденье; особенно если опояшется красным кушаком, так просто не налюбуешься!..

Так вот, в то первоначальное время, на одной фабрике случилась эта оказия.

Вы я думаю видывали, и теперь на фабрикам употребляются еще стригальные ножницы: это большие две железные острые полосы. На длинной подушке, то есть скамье, покрытой чем нибудь мягким, растянут сукно, вытянут, прикрепят его крючками, да и стригут с него ворс. Как это делается совершенно, я вам в подробности рассказать не умею; а буде вы не видывали, то подите на первую фабрику, вам покажут; тут скрытного ничего нет. Работники, которые стригут сукна, зовутся строгачами, а покой, где помещаются их принадлежности, называется стригальнею, или по-немецкому етрнаальному корпусом.

В одном таком стригальном корпусе повадился ходить по ночам Домовой и стричь сукно. Сукна то правда он не стригут, а только ножницами баловал: привяжут бывало ввечеру ножницы к краю подушки, к столбышку, глядь по утру, они отвязаны и лежат посредине подушки; а ножницы, надо вам сказать, тяжелые, только-только в подъем сильному человеку!.. Да это бы ничего, положим человек шалил; так нет же, слышат как они и стригут: чик, чик, чик!.. целую ночь.

Страх взял фабричных мужичков; видят, что тут не просто, что тут сам хозяин (известно, так зовут Домового) изволит тешиться… жутко им стало, никто и не хочет спать в этом покое, а в других тесно, там другие работники, не пускают. Вот, перекоряючись так, они и рассказали все своему главному мастеру, что-де Домовой не даст спать. Мастер были, немец: ну, известное дело, немцы ученый народ, не верят, что у чорта и хвост есть, по их, и чорта-то вовсе в живых не находится!.. Посмеялся мастера. и поругал-таки работников; «вы-де, говорит, дурачье: это кто нибудь из вас же тешится, пугает других, а вы не можете увидать!» Ему говорят, что смотрели-мол стерегли, да никого не видать, словно одни ножницы чикают!..» Так постой же, говорит немец, я доберусь, дам трезвон проказнику!» Велел всем ложиться спать в этом покое и обещался сама, на ночь придти.

Полеглись все; и страшно им и посмотреть хочется, как и что будет у немца с Домовым: немец ли струсит, аль Домовой испугается?..

Наступила ночь; мастер пришел, лег на сукне подле работников; час, другой прошел все тихо; а никто не спит, дожидается, что-то будет! И точно, часу в двенадцатом вдруг ножницы зачокали… ни дать ни взять су кно стригут!.. Мастер услыхал, поднял голову, смотрит на стригальные подушки; а надо вам заметить, подушки ставятся каждая противу окна; так оно, хоть и ночью, сей час видно, если кто подойдет к ним, и хотя не ясно, однако все можно рассмотреть человека. Только никого не видать, а ножницы чикают… Немец встал тихохонько и ну красться к самой той подушке, где слышно было чиканье; все работники выпучили глаза, смотрят не смигнут… видят, как немец все ближе, ближе., руки расставил, чтобы поймать… подошел к самой подушке… вот подле, вдруг, как юркнет немец, словно поклон отвесил кому, и ну качаться из стороны в сторону, и ну кричать: «ай, ай, ай!.. ай, ай, ай! Огонь давай, фейер, огонь скорей! ай, ай, ай!»

Кто позади из работников был, те скорее могли образумиться да огню достать; так уж несут и огонь, а немца все качает из стороны в сторону, все кричит бедняга: ай, ай, аи… Принесли огонь близко, и вдруг… засвистало как ветер, пронеслось между работников, дверь распахнулась настеж; на дворе что-то захлопало, точно в ладоши и захохотало так, что все стали точно окаменелые состраху.

А бедный Немец, как приподнялся на ноги, так страшно было взглянуть на него: волосы дыбом, так и видно как его кто-то трепал за них, весь красный, точно сейчас из бани и слезы из глаз так и каплют…

На другую и прочия ночи домового не являлось, и ножницы все оставались покойно на своих местах: а мастер-немец, после этого дня три был болен, и выздоровевши, тотчас перешел на другую фабрику.

4. Умирающий колдун

А вот знаете, если кто, оборони Господи, учинит такой грех, что соблазняся поддастся нечистому да захочет учиться всяким дьявольским на вождениям, закабалит свою душу сатане и сделается колдуном, то не только душе, а и телу-то такого греховодника нет покоя на земле: нечистая сила завладеет им, да и ходит по ночам пугать родственников покойника, или его знакомых, которые на этом свете ему чем нибудь не нравились.

А как умирают такие люди, так страшно и рассказывать: до тех пор, видите, не выйдет душа из тела, пока кто нибудь не захочет принять на себя проклятое колдовство; если же сыщется охотника. на это, то стоит только умирающему подать руку – и в ту же минуту из колдуна выйдет душа вон, а колдовская сила переселится в того, кто ее захотел принять.

Да, слава Тебе, Господи, мало найдется таких охотников, чтобы, смотря как мучается предавший себя нечистому, да пожелал взять на себя его окаянное учение. Ну, тогда надобно вложить колдуну в руку палку, али голик – и колдовство перейдет уже в них; а без того колдун не умрет.

Раз в одной деревне умирал такой грешник; три дня его мучило, страшно смотреть: коверкает его, ломает, а смерти нет, стонет колдун, протягивает руки ко всем и беспрестанно говорит: возьми! возьми! возьми! Долго не могли понять о чем он упрашивает, что такое у него взять… Нашелся смышленый человек: «э! говорит, это он передает свое проклятое колдовство!.. Дайте ему, говорит, голик в руки!»

Вот и дали; колдун застонал в последний раз и дух вон! А голик… страшно и чудно смостреть, что с ним стало делаться… как расходился голик по горнице… и кувыркается, и катается, и встанет стоймя, да точно пляшет на одном месте; все только смотрят да ахают; в руки боятся взять, или как нибудь дотронуться до него; а сам он плясать не унимается, из избы не выживешь, толчется посредине, да и все тут!

Спасибо тот же смышленый человек невзгоду отвел: взял освященной воды в рот, осенил себя крестным знамением да как вспрыснет посредине горницы… тогда, говорят, зашипел голик точно раскаленое железо, так его в одну минуту и раздергало по прутику, и тут же все в трубу повыкидало.

5. Черный петух

Иногда же бывает и так, что если кого подозревают в колдовстве, да такой человек умрет вдруг; то для того, чтобы он лежал покойно в могиле, и не приходил на белый свет тревожить добрых людей, кладут в гроб, под-мышку мертвецу, живого черного петуха, да так и зарывают в землю; что станется с этим петухом – неизвестно, а только покойник наверное не будет выходить из могилы, хоть будь какой хочешь взоправский колдун.

Однажды умер такой человек; родные, которые знали, что он мароковал-таки нечистою силою, не хотели этого пустить в огласку, а тихонько, сами от себя и запрятали к покойнику в гроб черного петуха, положивши его, как сказано, под мышку, и выпросили позволение у священника поставить покойника в церкви, оговариваясь, что в доме у лих тесно. По умершим, известно, читают псалтырь, а в церкви читать было холодно; то они оставили там покойника одного, а читальщика взяли на дом.

В это же утро пономарь пошел отпирать церковь во время завтрени, да пошел без свечи, а, может, и со свечей», да ее ветром задуло что ли, только он в церковь в потьмах вошел. И позабыл пономарь, что в церкви покойник стоит; вошел он и побежал к олтарю там из лампады огню достать, да наткнулся на гроб посредине церкви и опрокинул его вместе с покойником. Испугался пономарь; не того, что мертвец из гроба упал, а того, что за это достанется. Зажег поскорей свечу, поставил гроб на место и кое-как уложил покойника и покрыл его как надобно. Управивши все, осмотрел кругом не валяетсяль чего на полу, и увидел ходит по церкви черный петух… да такой зватный, бойкий… Пономарь видно не слыхивал, что иногда петуха кладут с покойником, дивится, отколе он взялся и думает, что непременно с надворья вошел в дверь, которая не плотно притворена была; а петух отличный, и вовсе незнакомый, во всем околотке такого петуха не было. Взял греха на душу пономарь: пожелал завладеть чужим добром, поймал петуха и припрятал его подалее; как-дескать кончится завтреня, то домой отнесть.

Так и сделал пономарь, принес домой петуха.

Прошло дня три, уже похоронили и покойника, петух все у пономаря живет; боялся он его выпустить, чтобы кто не признал, а дома надоело держать; он и вздумал снесть его в базарный день на ближнее село да продать охотнику, или на пару кур променять: петух знатный, дадут пожалуй и трех куриц.

Дождался наш пономарь базарного дня, пошел в ближнее село, и там-то с ним случилось такое странное дело, что, говорить, и образумиться не мог, не мог, говорит, понять, я ли с ума сошел, или на селе одурели все!.. Такое диво: носит он по базару петуха на руке и кто на него ни взглянет, рассмеется да и отворотится!.. странно ему показалось; осмотрелся кругом, кажется, ничего смешна то нет, а все над ним смеются, да еще издали пальцами на него показывают…

А тут пуще дался диву пономарь, когда с другими стал разговаривать: подошел к одному продавцу птицы и сказал ему, показывая на петуха: «не хочешь ли купить, али на кур сменятьcя!» Продавец на его речи так и покатился сосмеху, да насмеявшись вдоволь, на другого торгаша показывает: поди, говорит, к нему, он сменяется! а сам все знай хохочет; пономарь подошел и к другому с тем же вопросом, – и тот принялся хохотать пуще первого. Что такое?.. думает пономарь, видно сегодня все с ума спятили?… Чему они смеются!.. И досадно пономарю и сробел он немножко, не понимая, что с ним такое делается; хотел-было спросить уже у кого нибудь знакомого, так знакомых никого не видно, все чужие люди, а-кажись в этом селе он всех до одного знал, и старого и малого, а теперь словно они все повымерли; пономарь и думает: дай хоть у чужого спрошу, да как посмотрел кого бы спросить, то и видит, что чуть не весь базар на него уставился и пальцами показывают на него и смеются и шушукают…

Пришло пономарю в голову, что видно кто нибудь признал петуха, да рассказал всем, что чужой это, да может еще, думает, хотят и меня поймать, да представить с поличным?.. Пустился прочь с базара; а за ним следом ребятишки, кричат на него, укают и хохочут пострелы, точно над каким дураком…

Ушел-таки пономарь; идет домой и все ломает голову, что это с ним попритчилось?.. Уж не петух ли, думает, причиной?.. поймала, он ночью… в церкве… при покойнике…. кто его знает, уж полно петух ли это, не душа ли грешная?..

Посмотрел на петуха… и в самом деле странный петух; глаза у него так и сверкают, и смотрит он ими зорко, как будто хочет съесть, или покрайности выругать!.. Страх взял пономаря, шел он в эту пору по рощице, около пруда, один-одинехонек, так не думая долго как шваркнет петуха в воду!.. так и тут беда: не тонет, сатанинское семя, вынырнул на верьх да к берегу и карапкается…. пономаря в пот бросило, схватил с земли хворостину и ну пугать да хлестать по воде… так, говорит, бился-бился, насилу смог утопить, лезет на берег да и все тут!..

Пришел домой пономарь, состраху насилу оправился и не хотел никому рассказывать о таком удивительном случае…

Да раз приходит к нему в гости один знакомый зажиточный мужичек; вот поговоривши о том-о сем он и спрашивает пономаря: «скажи пожалуйста, Викул Макеичь, что это тебе намедни на базаре чудить вздумалось? Выпил ты что ли лишнее?..»

– Когда на базаре?

«Да намедни, в пятницу; в соседнем селе.»

– А что я там чудил?

«Как? неужели не помнишь?.. Да ты переморил сосмеха весь базар; да и себя, не обессудь, пострамил-таки порядочно!.. неужели ты ничего не помнишь?»

– Ничего! расскажи, что же я там делал?

«Да ты пришел больно не в трезвом виде, ходил как шальной по базару, пошатываясь из стороны в сторону и знакомых не узнавал; мимо меня раз пять прошел; я тебе кивал-кивал – уйди-мол домой! ты и не смотришь…. кафтанишка на тебе какой-то испачканой, да еще тьпфу! дурно сказать!.. положил ты себе на руку коровий помет и пристаешь ко всем, его показывая: «купи, иль давай на кур сменяемся!.. признаться, над тобою таки-потешились, и я хоть жалко тебя было, а согрешил, посмеялся-таки!»

Так и ахнул пономарь, выслушивши эту историю, и не потаил греха больше, все рассказал мужичку: как петуха добыл и что его он в то время по базару носил, а не другое что… и уже не придумает, от чего такая морока случилася.

Мужичок видно слыхал и припомнил, что действительно-де видно это от петуха сталося, и что видно он у покойника лежал под-мышкою.

– ну, сказал пономарь, правда, пожалел я его как утопил, а теперь вижу, что туда ему и дорога!

6. Призывание нечистого

Да малоли какие дела творит сила нечистая…

Раз, в святки, собрались девушки играть, играли, гадали про суженых, разным образом накликали лукавого; а около двенадцати – этак часов, одна и вздумала: «э, постойте, подружки!.. если хотите нечистый сам к нам явится – и все расскажет, что мы у него ни спросим; хотители?» которые боялись, отнекивались; а которые посмелее были, те просить начали: давай, сделаем!.. а после и все из любопытства пристали: давай сделаем!

На ту пору во всем доме были только девушки, да с ними старушка, бабушка; она сидела поодаль, пряла себе и не видела, что девушки творят, не то, может быть, запретила бы им такие шутки.

Вот девушки и принялись звать нечистого… а как они это сделали, я вам расскажу сей час: взяли они, но совету своей подружки, щетку, положили ее на порог и стали ее ругать и проклинать всяким манером… ругали такою Гранью, что неприлично сказать, и проклинали такими страшными проклятиями, что и самим становилось ужасно!.. Ругали-ругали так щетку несколько времени, потом выбросили ее за порог в сени, притворили дверь и начали ожидать, что будет из этого…

Немного погодя, начало что-то возиться в сенях, прежде тихо, потом все шибче и шибче, послышалось тяжелое сопенье, и что-то заворочалось, как будто лошадь поднималась на ноги так, что вида пол трясся… Девушки перепугались не на шутку; боятся взглянуть, что там такое; стали просить старушку:

– Бабушка!.. Что-то в сенях возится… нас страх берет; посмотри, поди, голубушка-бабушка!

«И! ну да чему там возиться?. отворите дверь да взгляните.»

– Боимся, бабушка, страшно.

«Чего страшно?… видно теленок забрел с надворья; кто нибудь хлев растворил.»

– Посмотри, бабушка-голубушка.

Летала бабушка с донца, пошла к двери, сотворила крестное знамение, старушка была набожная, без молитвы ни чего не делала; растворила дверь… как глянула в сенцы, так у ней ноги и подкосилися… насилу-насилу могла вымолвить: Господи помилуй! да захлопнуть дверь.

Увидев это, кинулись девушки к двери припереть, так и крюк не наложат, так за руки словно кто трясет…

Что же увидела бабушка?.. после рассказывала: представьте себе: черная свинья, ростом с большего жеребенка… щетина копром торчит во все стороны; а глаза, как огненные, так и горят!..

Как старушка поопомнилась и спрашивает шепотом у девушек: что вы это злодейки наделали?.. Видно призывали вражию силу?

«Виноваты, бабушка, согрешили…» едва-едва промолвили девушки бледные как полотно, уцепившись одна за другую и трясяся как в лихорадке.

Не успели они так перешепнуться между собою, как раздалось страшное хрюканье, от которого задрожал весь покои… Старушка перекрестила дверь, так не берет: хрюканье опять раздалось страшное и слышно, как дьявольский оборотень лезет в двери.

Перепугалась и старушка, а про девушек и говорить нечего: мертвецы-мертвецами, хоть в гроб клади!

А между тем все слышнее, как проклятое отродье приступает к двери.

Старушка перекрестилась, оплюнулась, еще перекрестилась, села на донце и у же сама принялась морочить силу нечистую. Вот как это было, слушайте:

«А что девушки» так начала старушка «вы меня просили рассказать как мы лен сеяли!.. послушайте!..»

Как старушка заговорит, хрюканье умолкнет, а как перестанет, то начнется опять и опять нечистый в образе страшной свиньи лезет к двери.

«Вот посеяли мы лен; уродился он; зазеленел, вырос и зреть начал.»

Остановилась старушка; свинья опять захрюкала; старушка опять начала:

«Пошли мы его собирать, собрали; стали в деревянных ступах толочь…

«Отолкли, разостлали по земле на несколько дней, потом взяли-просушили и мять его начали…

«Перемяли хорошехонько, сделали лен чистым что шелк; расчесали-разгладили; навязали в кудели и прясть принялись»

«Пряли долго, да пряли тонко… ниточки были длинные и крепкия; собирали мы их с веретен да в мотки сматывали…

«Стали мы те моточки еще белить: двенадцать зорь расстилали по зеленой траве, напитывали их росою, сушили солнышком…

«Собрали моточки, смотали клубочки, принесли ткацкий стан; основу заправили, уток намотали в челнок и начали ткать красна тонкие…»

Долго так рассказывала старушка: как они соткавши холст, опять белили его, как шили себе сорочки и красной бумагой выстрачивали; как девушка Maвруша сшила себе сорочку новую, как она ее разорвала, измарала, в хороводе с парнями играючи; как мать ее бранила и что говорила ей; как девушка Марфуша замуж пошла и совет матери выполнила, как народились дети у Марфуши и прочее… долго-долго тянула старушка свою историю.

А сила нечистая все слушала; перестанет говорить старушка, свинья к двери лезет; начнет говорить, свинья остановится.

Говорила-говорила старушка так, вдруг петух запел кукареку… грохнулась и провалилась сила нечистая!.. А старушка перекрестилась и стала молитву творить; она только петушиного пенья и дожидалася.

Потазала-таки старушка красных девушек за ихнюю шутку с нечистою силою.

Да девушки и сами, избавившись такой страшной беды, заклялись закаялись навсегда призывать силу нечистую. Дьявол шутить не любит, пожелай только с ним увидеться душа христианская, то от него и не отделаешься.

7. В добрый час молвить, в худой помолчать

Вот мы, часто случается, так приговариваем; и точно ведь, как уверяют люди знающие, есть часы и худые и добрые… начни например дело какое да не в добрый час, то будь оно не мудрое, а никак ты его не сделаешь, ладишь-ладишь, выходит дрянь такая, хоть брось!

Так люди знающие и делают: если у них что не ладится, то они оставят свою работу на несколько времени, это у них называется перечасовать, то есть переждать дурной час, в который дело начато. И действительно: переждавши этак, примутся за дело… те же руки, та же работа, а идет иначе!

Это еще ничего, коли дело не удается, а то бывает порой, что в такой недобрый час, да скажешь слово недоброе, так тогда и простись: лукавый тут же воспользуется этим и настряпает тебе, что после и раскаешься, что такое слово вымолвил, да уж не воротишь.

Вот, к примеру, было раз: мужичек смотрит в окно и видит, что его теленок вышел из ворот на улицу, а дождь шел и слякоть страшная, да и дело к вечеру; надо загнать животину, а выйти не хочется, грязно. Мужичок и кричал и махал руками на теленка, как только еще он показал из ворот голову, теленок не слушает, идет на улицу, и вышел-таки. Мужичек рассердившись и закричал из окна: «экой проклятый, волк те зарежь!» В одну минуту выскочил волк из избы и задавил теленка до смерти. А откуда волку зайти в село?.. Вестимо это нечистый явился, когда мужичек в недобрый час сказал такое слово не доброе не обмолвившись.

Так-то раз одна мать выбранила свое дитя, в такой злой час, да еще примолвила: возьми-дескать тебя нечистый! А ведь вы знаете, что слова матери для дитяти великое дело. Благословение матери дает дитяте счастье на целую жизнь, а если, оборони Господи, заслужит дитя от матери проклятие; то не жди оно счастья и радости ни в этой жизни ни в будущей. Бывают матери неразумные, которые за пустое дело часто бранят детей своих недобрыми словами… иной раз дитя раскричится, может оно болеет, чем бы пожалеть, а недобрая мать и выбранит, да иногда еще как, страшно и молвить, скажет: анафема, провались ты, возьми тебя нечистый, и прочее… конечно мать после одумается и раскается, а всеж на дитя, во вред ему, ложится такое злое слово!

Вот так-то одна мать раз… Устала она-что ли от трудов и ложится отдохнуть, а ребенок её расплакался на ту пору… Унимала-унимала она его, не перестает; она и выговорила в сердцах: «о непутный, возьми тебя нечистая сила!» Ребенок, как будто к слову, вдруг и затих; мать обрадовалась и легла уснуть, не сотворив над ним и молитвы после такого слова.

Л видно слово это было сказано не в добрый час, как сами увидите… отвечать бы ей Богу за такой великий грех, да видно по молитвам родителей Господь ее помиловал.

Только она легла и начала-было засыпать, да неловко что-то вдруг стало ей, словно тяжесть какая налегла на сердце. Не вставая с места, она обернулась от стены к колыбели, взглянула в полглаза на ребенка, что же она увидела?.. Пол расступился и из под него вышла огромная, бледная женщина, вся в белом, с распущенными волосами… вышла, остановилась неподалеку от колыбели и стала протягивать руки к ребенку, чтобы взять его…

Мать, увидя это, окаменела, хочет вскрикнуть, не может, а бледная женщина все ближе и ближе протягивает руки… уже достала до ребенка, хочет взять…

В это мгновение вспомнила мать свой великий грех и взвизгнула самым страшным, отчаянным голосом, так что рядом избах в двух ее слышали, как рассказывали после; привидение исчезло: мать вскочила к ребенку, начала крестить его, читать над ним молитву, и упав на колени перед образом, принесла со слезами раскаяние в своем грехе, и даже после не могла без слез вспомнить, как Бог наказал се за злое слово.

Осмотрелась, говорит, все было попрежнему: ребенок не тронут, пол не поврежден, такой же, как и был, а так, говорит, живо помню привидение, как будто и теперь еще его перед собою вижу.

8. Приключение со скрягою

Иногда не верят, что нечистый может примерно завести куда нибудь хмельного человека, или иную проказу сделать над ним, да что тут мудреного: не только пьянство, а и всякая другая грешная страсть предает человека в руки сатаны… Однажды и не с хмельным.

Жил-был один человек, уже пожилой, лет-этак пятидесяти. Был он прежде человек торговый, а как стал постарше, то сдал свою лавку и товар, собрал деньги и стал их отдавать под залог разным людям. Ну, уж известно, кто занимается таким делом, тот часто довольно таки берет греха на душу: если бедный человек не в силах заплатить, то и с залогом простись, ростовщик уже завладеет: ему что за дело, хоть пойди по миру; он говорит: «я не виноват, мое дело правое, вольно занимать, когда не знаешь наверное можешь ли отдать!» И сделавши раз-другой так, он уже привыкнет и станет после вовсе несправедливо оттягивать чужое, или, в крайности, рост брать такой, что иному и жиду было бы совестно… и этакой человек так прилепится к деньгам, что будут они ему на свете милее жизни, не только другого чего… рад сам три дня ничего не есть, лишь бы отложить себе в сундук лишний рубль.

Пот этот, про которого я вам начал говорить, и стал именно таков скряга-скрягою: в гостях ли он, дома ли, в церкве ли, у него только и на уме, что деньги, только и думает, как бы скопить еще побольше, а кому и копил? Один-одинешенек и душою и телом, да подиж ты, всегда так, уже кого осетит нечистый, тот потеряет всякое размышление.

Приехал раз к этому скряге его родной племянник; приехал он издалека по делу в город. Племянник была, тоже сам человек достаточный, так дядя конечно и принял его ласково. Погостил племянника, дня с три и понадобились ему деньги, рублей этак сот с пять… он и думает попросить взаем у дяди: дядюшка де богат, авось не откажет… и судит посебе: случись-дескать ему ко мне приехать да понуждаться в деньгах, я ни слова не скажу, тотчас дам. Он и попросил: «Дядюшка, одолжите мне пять сот рублей, денег у меня с собою нет а по-моему делу теперь понадобились; я как только возвращусь домой, тотчас вам пришлю с благодарностью.»

Дядя было сначала так и сяк: время плохое, денег нет, все в чужих руках… а после одумался, совестно: все знают, что видно де есть деньги, когда ссужает других, да при том же знает, что племянник и сам с состоянием, не обманет из таких пустяков, а при случае и сам еще пригодится, может быть… подумал-подумал старик, ну да хорошо, говорит, постараюсь, достану; только, пожалуйста, не задерживай, поскорее обратно пришли! «Этакой скряга», подумал племянник; а так-как деньги были очень нужны, то ни слова не сказал старику про его скупость, а поблагодарил его и обещался непременно доставить обратно очень в короткое время.

Взял деньги племянник, истратил их куда нужно, простился со стариком и уехал обещаясь, тотчас по проезде, прислать эти деньги обратно.

Но нередко случается, что и честный человек обещается, да не может исполнить во время, в особенности денежное дело; только отъявленный богачь может в назначенный срок вынуть, да и положить на стол сколько надобно, а у человека средней руки вдруг Бог знает откуда найдется тысяча разных мест, куда деньги деть и невольно принужден бывает просрочить, так и тут.

Старик, еще отдавая деньги, боялся расстаться с ними, но как пришло время, а племянник денег не шлет, то старик крепко задумался: уж получит ли их, верно не получит, может племянник обманул, или может умер на дороге: ему не жалко племянника, а пяти-то-сот жалко; пропали, думает, денежки!..

Прошло еще день, два, старик и от еды отстал, и сна ему нет, только и думает о пяти стах рублей.

Вот этак еще два дня прошло; тошно пришло старику, в постелю почти слег, лежит они раз так и все про деньги думает…. вдруг отворилась дверь… глядь старик, племянник стоит перед ним «Здравствуйте, дядюшка!» Ах, родной ты мой! Старик вскочил от радости, что это про тебя ни слуху ни духу?

«Извините, дядюшка; такое дрянное обстоятельство, извините, задержал я ваши деньги; вы, я думаю, гневаетеся?»

– И, ничего; свои люди, сочтемся… ну что, как ты: разжился ли теперь? понравился ли?

«Как же, дядюшка; я теперь пожалуй хоть вам взаем дам, если угодно.»

– Ну вот это ладно; очень рад, что твои делишки поправились… Что ж ты, один чтоли приехал?

«Один, дядюшка, и остановился, признаться, у своего знакомого, с которым имею дела… к вам теперь попал невзначай, мимо шел, и денег с собою не захватил; если вам угодно, то пожалуйте ко мне; недалеко от вас; я вам тотчас же и деньги отдам.»

– Пожалуй, пожалуй, почему не пойти: мне любопытно посмотреть, как ты живешь, у кого, хорошоль поместился!..

Стал старик собираться идти с племянником, и не то ему, что бы хотелось посмотреть, как он живет, а хотелось душу то свою отвести, деньги получить скорей.

Вот пошли; кажется точно не далеко, и дорога знакомая, а идут долго; старик приустал, а племянник подпускает дорогой разные истории, тешит дядю, рассказывает, как он деньги его употребил, какой барышь получил и прочее…

Пришли наконец. Видит старик огромный каменный дом, с крыльцом чугунным; вошли – полы лаковые, везде такое богатство… у дяди глаза разбежались. Ай племянник; славная квартира, ну с кем же ты тут живешь?

«Да со своим товарищем; он видно ушел куда-то; присядьте дядюшка!.. не прикажете ли вас чайком попотчивать?»

– Нет, покорно благодарю.

У старика не то на уме: ему как бы деньги-то поскорее… Оглядывает комнату, дивится богатству, а сам-таки спрашивает: что же ты мне, какими деньгами дашь, ассигнациями чтоль?

«Да какими вам будет угодно, дядюшка.»

– То-то, брат; пожалуйста не арабчиками, а если арабчиками, так разве с весу… Старик и тут думает, нельзя ли попользоваться чем.

«Как вам угодно, дядюшка. Вот и деньги!» И вытряхнул племянник на стол целый мешок червонцев… да все новенькие, ясненькие… у старика глаза глядя на них так и горят.

– Ай, ай, племянничек, да как ты разжился, ну, слава тебе, Господи! и перекрестился старик…

Вдруг трах-тарарах!.. ни племянника, ни денег, ни комнаты, все словно провалилося… Очутился старик в потьмах, сердце у него так и обмерло… слушает, щупает кругом… чует, что сидит на чем-то жестком, внизу вода журчит…

Старик давай молитву творить; оглядывает кругом; боится шевельнуться, ветер сквозной так его и продувает, а темно, ничего не рассмотришь; нащупал около себя бревна какие то, Господь знает куда попал!

Уж долго-долго спустя, когда глаза немного попригляделися и старик очувствовался хорошенько, смотрит… сидит он на свае, под деревянным мостом, а под каким Бог ведает.

Дрожь взяла старика; давай он кричать, что сил было; кричал-кричал, насилу-то услышали: часовой к счастью не вдалеке стоял. ну, пока собирали людей, фонарь принесли, покуда различили откуда человеческий голос идет, старик все сидел, дрог, да кричал.

Вытащили его из под моста, проводили домой… слег старик в постелю от настоящей болезни, раскаялся в своем скряжничестве и прочих грехах…. Племянник приехал к дяде с деньгами, а тот уже лежит на столе и все свое имущество отказал частью племяннику, частью просил перед смертью употребить на разные дела богоугодные…

Так вот нечистая сила какие иногда творит дела над тем, кто сильно прилепится к чему нибудь житейскому, да– забудет о спасении души своей.

9. Нечистый во время грозы

Страшно бывает для нас грешных, когда подымается гроза; молния начнет сверкать таким блеском, какого никаким человеческим искуством произвести нельзя… гром потрясает все небо перекатными звуками, или ударяет внезапно и раскатывается со страшным гулом…

Тут всякий невольно вспоминает свои прегрешения, всякий думает, что его может убить в одно мгновение.

Люди благочестивые, те молятся в это время, зажигают свечи пред иконами, или читают священные книги. Да и всякому православному христианину так следует: мы часто забываемся в своих суетах, так гром в эти минуты напоминает нам час смертный.

А если кто в такое страшное время не оставляет своих забот, или, что еще хуже, предается каким нибудь увеселениям, а пожалуй еще и чему ни будь развратному, то он-то именно и погибнет скорее всех.

Люди разумные рассказывают, что нечистый во время грозы бегает от небесных стрел и ищет места, гдебы укрыться… всего же больше старается он в это время приютиться к человеку, потому что знает: человек есть любимое Божие создание и что его скорее других пощадят громовые стрелы. Вот и бегает нечистый туда и сюда, во время грозы, а как люди, конечно, хоть грешны, но все же чувствуют страх Божий и раскаяние, крестятся и творят молитвы во время грома, так нечистому к ним прикоснуться нельзя, то он с большим старанием ищет, нет ли какого человека, который бы забыл о Боге в эту минуту, и если найдет, то сейчас скрывается в него, и стрелы небесные стремясь за нечистым убивают грешника.

Так раз в одно время поднялась сильная гроза… Все кто куда попрятались, кто был в покоях, те притворили окна и даже ставни, а кто случился на улице, те попрятались под навес, под крыши и куда пришлося, покуда гроза пройдет.

Вот только откуда ни возьмись бегает по улице мальчишка, да такой гадкой, черной, рябой… бегает но улице, а молния так за ним следом и расстилается, а гром так и ревет без умолку. Мальчишка подбежит то к одному, то к другому, наровит схорониться под платье и кричит: «спрячь, спрячь, дядюшка!» кто его прочь гонит, кто говорит ему: перекристись! перекрестись! Так не слушает скверный мальчишка, бегает взад да вперед то к одному, то к другому…. Все крестятся, молитвы творят… молния так беспрерывно и сверкает, а мальчишка все шныряет между народа, все кричит то к одному, то к другому подбегаючи: «спрячь, дядюшка, спрячь!» а сам негодный не крестится.

Идет на ту пору какой-то мужичек, мастеровой что ли, или так какой деревенский, да такой хмельной, не в осуждение сказать, что едва-едва на ногах стоит, и не думает сотворить крестного знамения, как будто не слышит, что гроза все сильнее и сильнее…

Мальчишка кинулся к нему, уцепился за его кафтан и давай кутаться и кричать: «спрячь, дядюшка, спрячь!»» Чем бы в эту минуту перекреститься, да и мальчишку-то бы перекрестить, а он отталкивая его еще выругал нечестивым словом… как вдруг сверкнет молния, грянет гром так сильно, что многие со страха попадали…

Взглянули после, лежит мужичек мертвый, а гадкий мальчишка исчез, точно его и не было! Тут конечно всякий догадался, что это был ни кто другой в образе мальчишки, как сам нечистый.

10. Книги духопризывательные

Бывает и так иногда, что иной и не отдавав души дьяволу может по своему произволению призвать его да пожалуй еще и заставить работать что нибудь…

Есть, как говорят, такие книги, оставшиеся от людей, которые, сдружившись с нечистым, разведали от него кое что, и все записывали, а сами после померли, так кому послучаю достанется такая книга, тот и может чрез нее делать разные штуки и смешные и страшные; кто не поймет, что в них написано и для чего, тот лучше и не берись, а не то может и сам погибнуть, употребляя не умеючи такую книгу.

Раз один человек зашел к своему приятелю в гости, а того дома нет; он и остался его подождать, пока придет. Увидел он, лежит на столе книга, он и взял ее почитать от скуки, а книга-то была именно из таких, про которые я вам рассказывал (Приятель-то этого человека видно знал в ней толк и должно быть иногда почитывал, да никому не казал, запирал, а на эту пору позабыл запереть). Раскрыл книгу гость, читает… и чудно ему стало: там на всех страницах, только одно написано: «в крым по капусту, в крым по капусту!» Что это, думает он, за безтолковщина, к чему это? вертел-вертел книгу в руках, да смеючись про себя и начал читать в слуха…. «в крым но капусту, в крым по капусту, прочел так несколько раз, взглянул – перед ним капуста!.. взглянул на другую сторону – и там капуста, на третью и там капуста… Куда ни обернется, кругом капуста… и все ее становится больше и больше, гость бы уйти, нельзя: невидать ни дверей ни окон, все только капуста, и все ее прибывает, все больше, и больше… уж тесно ему, повернуться негде… душит…

К счастью в это время вошел хозяин книги, как увидал ее в руках у приятеля и что тот стоит, как окаменелый, так и ахнул: что ты это делаешь?.. выхватил книгу, давай читать посвоему; кто его знает, как он там читал, теже слова да не так выговаривал и в миг капуста пропала, точно ее не было.

Гость образумившись, начал было-распрашивать, что это такое, как это так сделалось; но приятель спрятал книгу и говорит: «лучше, брат, не спрашивай: нельзя сказать; эта книга не при нас с тобой писана, если я и знаю что по ней, то порою и сам не рад этому!»

Был у меня знакомый Михей Ильич, он содержал постоялый двор; так вот ему довелось добыть такую книгу.

Остановился у него один проезжий; вдруг Бог знает с чего заболел и скончался в доме. Михей Ильич объявил как водится полиции; проезжого похоронили, имущество все взяли, описали и опечатали; только осталась после него одна книга, затем видно и не взята, что она с виду действительно никакого внимания не стоила, так, старая, истертая книжонка, больше ничего!.. И сам Михей Ильич, взял ее, да и бросил на полку, думая от скуки когда прочесть, да в хлопотах совеем про нее и забыл.

Был у Михея Ильича племянник, учился он в школе и страшный был охотник до книг; он увидал эту книгу и взял себе. Уж как он ее там читал, кто его знает, показал чтоли кто ему, сам ли дошел, только выучился по этой колдовской книге разным штукам… бывало, говорят, то и дело строит какие нибудь проказы: сидят все в горнице, он почитает что-то в своей книге… вдруг, откуда ни возьмется, вода разольется по полу и станет прибывать… больше-больше… все кто в горнице, лезут на лавки, на столы, подбирают платья… особенно, говорит, смешно было на баб смотреть, известно, народ трусливый, так умора, да и только.

Или: лежит, примерно, у порога соломенка, хочешь перешагнуть, вдруг она растет, растет, растет, а ты ногу поднимаешь выше, выше, выше… пока назад не опрокинешься, а взглянешь после, соломенка-как соломенка, ничего больше, перешагнешь или наступишь и ничего!

Иногда возмешь чашку, али стакан с чем нибудь, хочешь напиться, поднесть к губам… вот, между губ и стакана вдруг и очутится маленький баран… вот так и видишь, просто живой баран под носом!.. относишь руку со стаканом, он все становится больше и больше… как отнесешь от себя стакан так, что уж больше нельзя, баран и лопнет, точно мыльный пузырь, и увидишь, что все только морока, больше ничего.

Михей Ильичь говорит, что всему этому был сам свидетель, да на себе испытал.

Только, как он рассказывал, видно в этой книге, кроме сметного, было тоже что-нибудь и страшное: случилось однажды, что к племяннику приехал в его отсутствие брат из другого села; дожидаясь его, увидел он эту книгу на полке, снял се, нашел в ней, как сам после говорил, какие-то не Русские слова, и стал читать… так вот штука, что твоя капуста: что ни выговорит, видишь, слово – мышь и выскочит из под полу – и ну бегать кругом… он прежде смеялся этому да дивился только, а после видит, что мышей набралось десятка с три; он перестал читать и начал гнать их, только они как взвизжат, и ну метаться на него… перепугали, говорит, проклятые; он напечь, они за ним, по стене царапкаются… да спасибо брат скоро пришел, так опять всю эту дрянь по книге отчитал.

11. Проезжий на ночлеге

А то вот одно приключение; уж через книги оно сделано, или как, не знаю; а только больно чудное…

На одной из проезжих дорог… Давно это было, так тогда дороги и большие-то были не то что нынче, не обрыты рвом, не обсажены деревцами, чтобы не сбиться путнику, тогда бывало, коли видишь следя., то и значит, что дорога, а сбился за темнотою, или в зимнюю пору, то и плутай до тех пор, пока Бог пошлет доброго человека… Таковы были и большие дороги, а о проселочных и говорить нечего. Может быть, где вы теперь видите селы да деревни, были леса дремучие, или болота непроходимые.

Так на такой-то дороге, далеко от селения, стоял постоялый двор; дворник, который содержал этот двор, мужик рослый, здоровый, был прежде целовальником, у него были два сына – и они только трое жили в этом дворе. Шла про них слава очень худая, поговаривали в околодке, будто у них опасно останавливаться, и что будто-бы случалось, когда едет один или двое проезжих по этой дороге, да остановятся ночевать на этом дворе, то нередко случалось, что видят их приехавшими, а уж выезжающими обратно и невидлт, пропадут, точно в тучу канут, ни слуху! Так же, что дворник, живя с сыновьями, и не занимаясь ни чем, кроме содержания двора, богатеет год от году все более и более; а по тогдашнему времени, доходы на постоялых дворах были не больно велики!..

Ну да как это были одни только слухи, а доказать никто не мог дурного, то и говорили и переговаривали разное.

Случилось проезжать одному барину по этой дороге: ехал он из далека, только с одним своим кучером, на своих лошадях и остановился в полдень в селении кормить лошадей. Барин такой доброй, словоохотливый, толковал-толковал с хозяином о том-о сем, и спросил: «а что, где мне придется ночевать, если я выеду этак через час места?»

– Да верст за сорок, батюшка; в постоялом дворе; ближе здесь и места нет.

«А хорош двор? можно найти что для себя и для лошадей?»

– Не-што всего найдешь…. а только лучше бы тебе, кормилец, здесь переночевать…

«От чего же?»

Хозяин почесал затылок и говорит: да так… слухи нехороши про то место ходят… оно хоть не всякому слуху надо верить, да коли многие говорят, то не ладно!.

«Э, пустое» говорит боярин «я ничего не боюсь.»

– Дай Господь, примолвил хозяин, проехать тебе по добру по здорову.

Боярин через час собрался и выехал.

Так и сталося, как мужичек сказал: поздо вечером, часов около двенадцати, доехал проезжий до постоялого двора, про который я вам говорил.

Въехали во двор, встрели его тотчас хозяин и сыновья, ребяты расторопные, говорят все так ласково; а посмотреть им на рожи… ну, и днем страх возьмет, не только вечером: отец-старик седой, косматый, брови как щетины, а глаза серые из под них так и сверкают…. сыновья здоровые мужики с рыжими курчавыми бородами, и не смотря на то, что говорят ласково и вежливо, голоса их раздаются точно из бочки.

Проезжий взошел, взглянул на них, и как будто ничего не заметил; веселехонько-себе сел за стол и начал раздобарывать о разных разностях. Чрез несколько времени вошел его кучер обогреться; барин взглянул на него и заметил, что он чего-то перепугался, бледный, как полотно. Барин спрашивает: что? убрал лошадей?.. кучер едва-едва вымолвил: «убрал…» губы у него так и дрожат. В это время хозяин и сыновья его из избы вышли зачем-то; барин и спрашивает своего человека: чего он так перепугался?

– Батюшка-барин, погибли мы…

«От чего это?»

– Здесь разбойники: я видел кровь на дворе под-навесом и не одну кровь, а, кажись, и тело мертвое…

«Это тебе почудилось, ты наслушался глупых рассказов, там, где мы останавливались давича.»

– Какое почудилось, видел собственными глазами: лежит на дворе мертвый…. и кони так и храпят, если не я, то они наверное чуют что нибудь недоброе.

«Так молчи же, не говори ничего пока; Бог милостив!»

Только они этак перемолвилися со своим кучером, вошли двое сыновей хозяина, а немного погодя и сам старик.

Боярин, как будто ничего небыло, спрашивает: «нет ли хозяин перекусить чего?..

– Как не быть, родимый, все есть.

«Ну вот и ладно, коли есть; а у меня есть и фляжка походная.» Вынул проезжий сулейку из ларца, который захватил с собой из повозки, и говорит: «выпьем-ко старина, славный травник, ну-ко!» налил себе, перекрестился и выпил, поднес старику, тот не отказался, потом сыновьям его, не забыл и своего кучера; а после налил себе еще в стакан и говорит: «ну, выпью же я теперь последнюю, покаянную!..» Взял в руки чарку, оборотился к старику и спрашивает: «Л что, старик, давно ты этим промыслим занимаешься?»

– Каким?.. постоялый-то двор держу?»

«Нет, проезжих-то режешь?… Давно?.»

У старика глаза засверкали точно у кошки, когда она вдруг увидит перед собою вспрыгнувшую мышь; вскочил он с лавки, а сыновья его, услышавши речи боярина, вскрикнули в один голос: «Чегож больше ждать? у него оружия никакого нет!» В одну минуту схватили топоры – и взмахнули ими, один над боярином, другой над его кучером…. В это мгновение проезжий выплеснул на земь чарку вина и поставил ее на стол к верьху дном… Все трое: старика, и его оба сына точно окаменели, так и осталися: старик со сжатыми кулаками и с зубами стиснутыми, а оба сына его топорами замахнувшися…

«Ну» сказал тогда боярин своему Кучеру «сотвори молитву, поблагодари Бога, что мы от смерти избавились да поди запрягай лошадей, поедем да пришлем кого надо. Этих кукол спровадили куда следует.

И когда проезжий собрался совсем, чтобы выехать, то вошедши в избу сказал окоченевшим разбойникам: «дожидайтесь же суда царева и Божия! а ты, старик, возьми метлу да двор мети, поджидай гостей, которые к тебе прибудут в скором времени!»

Старик сошел с места, точно шальной, взял метлу и стал двор месть, как проезжий сказал.

И как проезжий приехал в другое село, и рассказал там о злодеях, и пока приехали посланные взять их, они все были в одном положении: двое молодых стояли замахнувшися топорами, а старик мел двор нарочно точно шальной.

Уж как это проезжий сделал такое дело, Господь его ведает, этого он никому не сказывал.

Конец

Вам чаю известно, люди добрые, что не все-то зовут концем, где нет ничего, а конец значит порою последов, или что нибудь этакое. Примерно у торговцев что, китайку, али другое что, спросите штуку целую; стало быть конец значит что нибудь.

По этому я мою речь последнюю и назвал концем. Угодно вам ее перемерять глазами со строки на строку, извольте, прочтите-себе; а не угодно как знаете; читайте пожалуй хоть до этого слова, где я конец вымолвил.

Будет други, братцы-товарищи, будет. Вот вам все мои сказки, сколько их только было у меня; теперь полно рассказывать, закаялся; доставалося мне на орехи от людей грамотных; будет и с них и с меня. Как-то вот еще теперь отделают.

Были, правда, люди добрые, которые мои книжки не через два в третий, а вполне прочитавши, те сказали таки слово доброе, спасибо им; а вот эти прочие захаяли: сказки-де харр-тьпфу!.. дурно вымолвить; что-де в них толку, к чему они?

С ученым людом, вышколенным по заморскому, не спорить стать, их не переговоришь: вишь у них на головах шляпы с лоском, на глазах стеклушки синие, на плечах кафтаны куцые, все не на Русскую стать; что ни скажи речью простою, все только у них мимо головы скользит, а внутрь не заронится; все в их глазах старым да мертвым кажется, а к ним и прицепиться не к чему, вертлявый народ!..

Да и то сказать, я ведь не про них мои сказки писал, а про людей, которым русское слово доступно уму, русская речь доходит до сердца.

И видел я сам, братцы-товарищи, видел я, и больно было мне любо, что нашлись и простые люди, которые книгу и в руки боятся взять, и такие читали мои рассказы немудрые и смеялись от души, и смекали про себя, доведывались, какой там и смысел был.

Раз такой молодец добыл себе мою книжку, да мне же ее и показывает: ты, говорит, охочь ли читать? Да как жемол случается… Так вот, говорит, у меня есть книжка, прочти-ко поди, так потешишься…

Я взял книгу, вижу, ба! знакомая… и ну ее позорить на чем свет стоит, как тот барин, что отделывала, ее по печатному: «да что в ней такое?.. сказки, ока невидаль! маленькие мы что ли сказки читать… да это знать и писал какой полуграмотной… и прочее, что на ум пришло.

Ан простой человек не податлив на такое хаянье; взял книгу из рук, покачал головой да и вымолвил: «эх вы, школяры немцы латынщики, заморские начетчики!.. ходите в школу до тех пор, пока борода обростет, а дельной грамоты не понимаете; не заглянув в книгу, ее хаете… Видно не про вашу честь кулебяку есть, а вам дай вотрушку заморскую хваленую, воздухом чиненую, что с виду в рот невлезет, а сомнешь ее, так в ней всего муки щепотки три. Тут не в том сила, что сказка написана, а в том, на какую стать, чего ради в ней что пересказано: тут вот видишь, примерно, сказка о Дурне идет, кажется, таких глупостей и свет не производил, какие он делывал, а посмотри хорошенько, подумайко сам про себя, так увидишь, что много твоих приятелей такие же почти штуки творят, только может на другой лад; да и про себя там отыщешь такое дело, что подумаешь, не про тебя ли оно и писано!.. Так-то, друг, тут речь Русская, попятная, а не то вон, что прочее такое, что читаешь покажется слово Русское, а смысл заморский; а здесь читай, да и смекай без учености, так и будет так!»

Признаться, братцы-товарищи, слаще пряника было это слово человека прямого Русского, который, сам того не зная, расхвалил меня так, что я никогда и не надеялся, хотя, признаться, от всей души желал. Да, слава тебе Господи, у Русского человека смышленость-таки сыщется, поведи только с ним речь порусски, по своему, а не почухонски, поиностранному.

Это я, братцы-товарищи, вестимо вам не ради похвальбы про себя рассказал, а рассказал дело истинное, как было оно: зачем правду таить, когда еще она такая веселая.

Итак я себе частенько думаю; прочитает такой человек Русской сказок книжку-другую, прочтет третью и четвертую, нечего ему читать, соскучится, попробует прочесть книжку пятую и десятую, доберется до книжек поумнее сказочной замысловатости… и тогда читать для него будет так же нужно, как нужен завтрак, али чай человеку Русскому. Эх! тогда-то бы я порадовался будь: правда не правда, а я бы все себя тем потешал, что кого нибудь книга читать мои простые сказки заохотили.

Вот уже тут самого конца

Конец

Content

Иван Ваненко
Тысяча и одна минута. Том 4

X. Сказка о мужичке Фоме умной голове и о сыне его дурачке Иванушке

1. Кто такой был старик Фома, и какое он сделал завещание

2. Кто исполнил завещание старика Фомы

3. Кто был царь Поликарп и какое приключение случилось с Иванушкою

4. Первая удаль Иванушкина

5. Вторая попытка удали Иванушкиной

6. Попытка смышлености дурачка Иванушки

7. Свадьба дурачка Иванушки

8. Употребление первого подарка Фомы

9. Второй подарок Фомы покойника

10. Чем все повершилося

XI. Сказка о Иоське, хитром жидке, и о цыгане Урывае, по прозвищу не дай промаха

XII. Сказка о мужичке-простачке, что учил других смышлености

XIII. Разная небывальщина

XIV. Бывалые чудесности

1. Клад в виде утки

2. Домовой и леший

3. Домовой на фабрике

4. Умирающий колдун

5. Черный петух

6. Призывание нечистого

7. В добрый час молвить, в худой помолчать

8. Приключение со скрягою

9. Нечистый во время грозы

10. Книги духопризывательные

11. Проезжий на ночлеге