Борис Воробьёв

Книга тайн

Глава I

Самозванцы, или «Всклепавшие себе имя»

Персидский самозванец Гаумата

Если судьба занесет вас в Ирак, посетите неприметное с виду селение Бехистун, что расположено в 300 км на северо-восток от Багдада.

Дорога пролегает по древнему караванному пути, некогда связывавшему одну из столиц древнеперсидского государства город Экбатаны (современный Хамадан) с известным всем Вавилоном, где в незапамятные времена цвели знаменитые висячие сады царицы Семирамиды (ныне восстановленные), где, согласно Библии, строилась не менее знаменитая Вавилонская башня, где умер величайший завоеватель древности Александр Македонский и где происходило еще много других немаловажных событий.

Но Вавилон от основания был городом чудес, чего не скажешь о крохотном Бехистуне, однако же и тот вошёл в анналы мировой истории. Почему? Да потому, что именно там находится один из выдающихся памятников мировой культуры — так называемая Бехистунская скала, на которой вот уже две с половиной тысячи лет существуют барельеф и клинописная надпись, вырубленные по приказанию персидского царя Дария I Гистаспа.

На барельефе запечатлена победа Дария, которую он одержал в 521 г. до н. э. над девятью претендентами на царский престол. Все они изображены на камне, и первый среди них — маг, или жрец, Гаумата. Он лежит перед Дарием на спине, его рот открыт в беззвучном крике, и царь попирает его ногой, демонстрируя тем самым свою силу, непобедимость и беспощадность к врагам.

Бехистунская надпись (под этим обычно понимают и сам клинописный текст, и барельеф) сделана на трех языках — древнеперсидском, вавилонском и эламском (языке эламитов, родственном дравидийским языкам): государство Дария было столь обширно (состояло из двадцати провинций — сатрапий, каждая из которых являлась, по сути, отдельным государством) и столь разноплеменно, что общение в нём на каком-либо одном языке было попросту невозможно. Историческая же ценность надписи заключается в том, что именно из нее мир узнал о событиях той далекой поры и о маге Гаумате — первом самозванце, о котором сохранились документальные свидетельства.

Проходили века, создавались и разрушались царства, нарождались и гибли народы, а Бехистунская скала, подобно египетским пирамидам, нерушимо стояла на своем месте. Ее видели римские легионы, когда шли под водительством Марка Красса (победителя знаменитого Спартака) на завоевание Парфии; в ее тени отдыхали воины македонских фаланг; мимо нее проносилась арабская конница пророка Мохаммеда и скакали всесокрушающие тумены Чингисхана. Сотни тысяч людей видели барельеф и надпись, но никто не мог сказать, о чем говорится в ней, — ведь никто в мире не знал мертвого языка клинописи.

Но всякое незнание рано или поздно кончается. История расшифровки клинописных табличек длинна и драматична; в ней были удачи и курьезы, но, в конце концов, нашелся человек, сумевший прочитать клинопись. Им был Георг Фридрих Гротефенд, 27-летний помощник учителя гимназии в немецком городе Геттингене.

В нашу задачу не входит рассказ о подробностях работы Гротефенда над расшифровкой; тех, кто хочет узнать об этом, мы отсылаем к книге К. Керама «Боги, гробницы, ученые».

К тому же не Гротефенд прочёл Бехистунскую надпись. Он лишь научил других разбирать клинопись; что же касается прочтения знаменитого текста, то это сделал спустя 44 года после Гротефенда англичанин Генри Кресвик Роулинсон. Полный перевод надписи ученый представил Лондонскому королевскому азиатскому обществу в 1846 г. Тогда-то и открылась вся история захвата персидского трона жрецом Гауматой и его последующего ниспровержения.

Но чтобы стали ясны внутренние связи событий, случившихся за пять веков до н. э., необходимо хотя бы вкратце рассказать о том, когда и как сложилась древнеперсидская держава, кто стоял у истоков ее создания и почему обстоятельства повернулись таким образом, что высшую власть в стране захватил не взбунтовавшийся военачальник, не оппозиционный представитель царствующей династии, как то нередко случалось в разных странах, а маг, жрец, которому царская корона как бы и не к лицу.

В ассирийских документах, дошедших до нас с IX в. до н. э., есть упоминание о племенах парсуа и созданном ими государстве Парсуаш. По мнению современных историков, парсуа и являются предками древних персов, населявших в те времена территорию нынешнего Ирана. Возглавляемые вождями из рода Ахеменидов, парсуа образовали многочисленный племенной союз, который со временем стал угрожать даже Ассирии — первой мировой империи древности. В ассирийских же документах есть упоминание и об одном из вождей парсуа, некоем Кире, который жил во времена ассирийского царя Ашшурбанипапа.

Историческая традиция числит этого Кира одним из основателей древнего Персидского царства и присваивает ему первый порядковый номер среди царей ахеменидской династии.

Но Кир I и его соплеменники при всем их могуществе все же были данниками Ассирии, чего уже не скажешь о Кире II, который, объединив в 558 г. до н. э. персидские племена, объявил себя царем Персии и основал столицу государства — город Пасаргады. Однако, освободившись от ассирийской зависимости, Кир II еще целых пять лет подчинялся мидийскому царю Астиагу, которому объявил войну лишь в 553 г. Для победы над мидянами хватило трех лет.

Персы взяли столицу Мидии город Экбатаны, Астиаг был пленен, и Кир II провозгласил себя царем не только Персии, но и Мидии.

Дальнейшие персидские завоевания поражают воображение. В 549–548 гг. до н. э. Кир II захватил Гирканию и Парфию, а через два года — Лидию. Выйдя, таким образом, к Эгейскому морю.

Затем настала очередь государств, расположенных на Иранском нагорье (нынешние Иран и Афганистан), после чего Кир II обрушился на Среднюю Азию, покорив к 539 г. Бактрию и Маргиану, Согдиану и Хорезм. Но эти завоевания были лишь прологом к войне с Вавилонией, о чем Кир II думал не переставая. И час настал — в августе 539 г. до н. э. персидские войска нанесли мощный удар по Вавилону и через месяц захватили его. Вавилонский царь Нибонид был низложен, а город стал одной из резиденций персидских царей.

Таким образом, всего за 14 лет Персидское государство превратилось в огромную державу, границы которой на востоке доходили до Индии, а на западе упирались в Эгейское море. На юго-западе соседом Персии стал Египет фараонов. Однако Кира II постоянно тяготила мысль, что в Средней Азии еще остались непокоренные племена массагетов. Они жили в междуречье Аму— и — Сыр-Дарьи, и в 530 г. до н. э. Кир II пошёл на них войной. Но здесь счастье изменило завоевателю: в одном из сражений он погиб.

На персидский трон взошёл его сын Камбиз. Он продолжил завоевательную политику отца, обратив свои взоры на Египет. В нескольких сражениях 525 г. до н. э. египтяне были разгромлены, и Египет стал персидской сатрапией. Затем Камбиз вторгся в Эфиопию и мечтал о завоевании Карфагена, но в марте 522 г. из Персии было получено сообщение, что власть там захватил маг Гаумата.

Итак, наш герой выходит на сцену. Обуреваемый всепоглощающей жаждой власти, он уже покинул святилище жрецов-магов и вступил в застоявшуюся тишину царских покоев, так опрометчиво покинутых своим хозяином. До трона — один шаг…

Но кто он, этот человек? От его имени, так отличного от имени коренного перса, веет тысячелетней тайной, причастностью к надмирным силам и сокровенным знаниям. Кто он?

Выше уже говорилось, что в начале своего становления персидское государство довольно долго находилось в вассальной зависимости от Мидии, одного из сильнейших государств того времени. Кир II покончил с этой зависимостью и даже подчинил себе Мидию, однако во всех структурах новой державы еще оставалось много мидян, занимавших высокие посты. Особенно сильное влияние они имели в жреческой среде, где их представители, так называемые маги, определяли и направляли религиозную политику страны.

Но почему именно мидяне, а не сами персы контролировали такую важную идеологическую составляющую, какой в любом государстве является религия? Дело в том, что к моменту присоединения Мидии к Персии население последней исповедовало самое натуральное язычество, то есть поклонялось силам природы. Персы почитали солнце и луну, ветер и воду, и главным божеством в их пантеоне был Митра, бог Солнца. Но он еще не достиг того положения, когда культ подобного божества затмевает все другие культы, и в Персии наравне с Митрой поклонялись, например, и Анахите, богине воды и плодородия, и другим, еще более мелким, божествам. А давно известно, что многобожие ослабляет религиозную, а стало быть, и государственную власть.

По-другому обстояло дело в Мидии. Там господствующей религией был так называемый зороастризм, представляющий собой учение, по которому все в мире определяется борьбой двух начал — добра и зла. Само название зороастризм получил от имени пророка и реформатора древнеиранской религии Заратустры (греческая форма имени — Зороастр), жившего предположительно в VII в. до н. э. Суть учения Заратустра изложил в «Авесте» — так называются книги, признанные у древних народов Средней Азии, Ирана, Азербайджана и Афганистана священными.

В разных местах «Авесты» та первичная субстанция, из которой возникло все сущее, называется по разному — Верховным Существом, Вечной Жизнью, Временем без границ. Наделенная свойствами, непостижимыми для человеческого разумения, она сначала воспроизвела свет, откуда возник бог добра Ахурамазда. Затем из этого же света был рожден Ангхро Манья, или Ариман, первоначально столь же чистый, как и Ахурамазда. Но Ариман был к тому же честолюбив и надменен, что сделало его завистливым. Видя это, Верховное Существо осудило Аримана двенадцать тысяч лет пребывать во мраке. За это время борьба между добром и злом должна была кончиться, но Ариман произвел себе в помощь огромное количество злых духов, которые наполнили жизнь страданиями, преступлениями, болезнями.

После трех тысяч лет своего царствования Ахурамазда создал воду, землю, растения, животных и человека. В этом процессе участвовал и Ариман, но его роль заключалась в развращении и уничтожении человека, а также в натравливании злых животных на добрых, то есть в распространении зла по всему лику земли.

Однако Ариман и его помощники рано или поздно должны быть побеждены повсеместно, и в этом исключительная заслуга, как предрекал Заратустра, будет принадлежать человеческому труду. Труд — истребитель зла, и по истечении двенадцати тысяч лет все люди, а также Ариман и его помощники, будут очищены в океане расплавленного металла, и на землю вернутся ее первозданная красота и утраченные добродетели.

Конечно, зороастризм, где не было места многобожию, обладал всеми преимуществами перед примитивными языческими культами, и это тотчас поняли отцы-основатели древнеперсидского государства. Особенно привлекателен был для них тезис Заратустры о роли труда, но в их собственном переложении. Правители и вельможи сами предпочитали праздность, но зато требовали неустанного труда от своих подданных, ссылаясь на то, что он — от бога. Демиургу же приписывалось и особое расположение к правителям, что давало возможность обосновать божественность царской власти. И в этом персидским венценосцам усердно помогали жрецы-маги, постоянно внушавшие своей пастве, что царь небесный есть покровитель царя земного.

Пару слов о происхождении слов «маг», «магизм». Они идут от индийской мифологии, в которой говорится о так называемом зеркале Маjа. В нём отражается все то, что проявляется внешним образом и существует отвлеченно всегда. Это отвлеченное не имеет определенной формы и не принимает никакого вида. Это — вечная жизнь, материя, а одно из ее свойств — огонь, чей культ являлся главным в зороастризме. Достаточно сказать, что маги из опасения осквернить огонь своим дыханием закрывали себе рты специальным покрывалом.

Маги составляли особую закрытую структуру в государственной иерархии, своего рода касту, власть которой поистине равнялась власти царей. Таким магом и был Гаумата. Постоянно находясь вблизи трона, он в подходящий момент без труда захватил его.

Известие об этом, как мы помним, царь Камбиз получил в марте 522 г до н. э. и, бросив все дела, поспешил в метрополию. Однако по дороге туда умер при невыясненных обстоятельствах (есть версия, что он стал жертвой покушения) и неизвестно даже, в каком месте (назывались два города с одинаковым названием — Экбатаны, но, судя по всему, это не соответствует действительности).

Таким образом, огромная империя осталась без правителя — вместо него на престоле сидел самозванец, но об этом пока еще никто не знал. Вернее, знал лишь один человек — брат Гауматы Патизиф, тоже маг, оставленный Камбизом при дворе как доверенное лицо царя и (если верить Геродоту, описавшему в своей «Истории» заговор Гауматы) ставший главным организатором захвата власти.

Как бы там ни было, но шел месяц за месяцем, минуло полгода после смерти Камбиза, а Гаумата спокойно сидел на троне, и никому не приходило в голову, что страной управляет лжецарь.

Спрашивается: как же получилось так, что все оказались слепы и глухи?

Недоумение разрешает тот же Геродот. Оказывается, у покойного Камбиза был родной брат Смердис (так его называет Геродот, хотя он более известен под другим именем — Бардия), на которого как две капли воды был похож Гаумата. Именно этим и воспользовался Патизиф, разославший после смерти Камбиза вестников по всей стране с объявлением о новом царе (что же касается истинного Смердиса, то его еще раньше умертвили по приказанию Камбиза, скрыв, однако, факт убийства, чем и воспользовался Патизиф).

Но все тайное рано или поздно становится явным. О том, что «в Багдаде не все спокойно», первым заподозрил Отан, один из персидских вельмож, чья дочь Федима была замужем за Камбизом. Следуя персидским обычаям, она после его смерти стала женой Гауматы— Смердиса. Отану показалось подозрительным, что новый царь нигде не показывается и ни с кем не общается. Это было не в традициях персидского царствующего дома, и Отан решил узнать, в чем же тут дело.

«Дочь, — спросил он у Федимы, встретившись с ней, — скажи мне, с кем делишь ты свое ложе»?

И услышал в ответ, что Федима и сама этого не знает, поскольку ее новый господин никогда не показывается ей при свете дня. Это еще более усилило тревогу Отана, и он придумал хитроумный, но опасный план, чтобы вывести нового обитателя царского дворца на чистую воду. Подозревая, что им может быть никто иной как маг Гаумата, он вспомнил, что в свое время Камбиз приказал отрезать Гаумате уши за какую-то провинность. Это была зацепка, и Отан, еще раз встретившись с дочерью, уговорил ее любым способом узнать, есть ли у того, с кем она делит ложе, уши.

Страшась в случае провала быть преданной мучительной казни, Федима, тем не менее, выполнила наказ отца и удостоверилась, что под видом царя во дворце уже восьмой месяц властвует самозванец. Убедившись в правильности своих подозрений, Отан тотчас начал действовать. Призвав на помощь шестерых знатных персов, он посвятил их в тайну Гауматы-Смердиса и предложил начать сбор сил для свержения самозванца. Но Отану возразил один из призванных, Дарий. Промедление смерти подобно, сказал он. Нельзя дожидаться, пока к нам прибудут сторонники, нужно действовать немедленно.

Все согласились с ним и дали клятву во что бы то ни стало покончить с узурпировавшим трон магом.

Операция была проведена быстро и дерзко. Несмотря на отчаянное сопротивление Патизифа и Гауматы-Смердиса, они были убиты и обезглавлены. Народу объяснили произошедшее, и он приветствовал Отана и его товарищей как героев.

Настало время восстановить в Персии законную власть и подумать о ее устройстве. И вот тут мнения разошлись. Трое из семерых произнесли речи, в которых высказали свое видение того, как надо управлять государствами; эти речи удивительны, и мы вкратце перескажем каждую из них.

Первым выступил Отан. Он сказал, что нельзя вновь передавать власть единоличному владыке. От них — и от Камбиза, и от мага — персы натерпелись достаточно, так зачем же повторять печальный опыт? Полномочия, которыми обладает самодержец, а также богатство и роскошь, его окружающие, развращают единоличного правителя, пагубно влияют на его характер и взгляды. Он становится груб и жесток, недоверчив и подозрителен. Он боится потерять свою власть и готов на любые преступления, чтобы как можно дольше удержать ее. Так не лучше ли передать управление страной в руки самого народа? Ведь народное собрание, которое станет верховным органом управления, никогда не допустит того попрания законов, которое является нормой для самодержца.

Но выступивший вторым Мегабиз не согласился с Отаном. Власть следует отдать олигархии, сказал он, и мнение Отана о народовластии — суждение вредное. Нет ничего хуже разнузданной стихии черни. Народ — это тёмная, неученая масса, поэтому надо отдать власть узкому кругу умных и богатых людей. Это лучшие люди государства, и они, вне всякого сомнения, будут принимать и лучшие решения.

Однако с Мегабизом не согласился взявший слово третьим Дарий (он и станет новым персидским царем). Полностью поддержав его мнение о народе, он в то же время самым негативным образом отозвался и об олигархии. Ее, сказал Дарий, составляют хотя и умные, но, как правило, безнравственные люди, которые к тому же не способны найти между собой согласие, и, стало быть, будут стараться проводить в жизнь только свои взгляды и решения.

В результате в обществе никогда не наступит стабильность. Таким образом, наилучший образ правления — единовластие; наихудший же тот, что предложил Отан, то есть власть народа, демократия. Она не может быть достигнута в силу множества причин, ее место всегда заступает псевдодемократия, когда под видом народовластия управляет кто угодно, но только не народ. Именно при демократии в общественные отношения проникает низость и подлость и возникает круговая порука среди представителей всех ветвей власти.

Сказано не в бровь, а в глаз, и нам остается лишь восхититься глубочайшим пониманием Дарием вопроса, который сегодня очевиден каждому…

Подведём некоторые итоги.

Согласно Бехистунской надписи, а также «Истории» Геродота, в марта 522 г. до н. э. в древнеперсидской державе произошел государственный переворот. В результате, как сейчас говорят, вакуума власти ее захватили два брата-жреца — Патизиф и Смердис-Гаумата, который, пользуясь своей похожестью на убитого царского брата, от его имени семь с лишним месяцев правил персидской империей. Разоблаченный, он был убит, и царем Персии сделался Дарий I Гистасп, который и увековечил вышеизложенные события в клинописной надписи, доныне сохранившейся на скале в 300 км от Багдада.

Ну а каковы на сей счет мнения ученых? Здесь дела обстоят не так гладко. С тех пор как появилась возможность сравнить Бехистунскую надпись с рассказом о заговоре Гауматы в геродотовой «Истории», историки обнаружили немало расхождений в обоих текстах. Например, неверно заявление Геродота о том, что царь Камбиз умер в сирийском городе Экбатаны. В Сирии такого города нет. Экбатаны находились в Мидии и являлись летней резиденцией персидских царей. Но мы уже говорили, что Камбиз умер по дороге в Персию, не добравшись до Экбатан, и, следовательно, его смерть «привязать» к ним невозможно, как впрочем, и к мифическим сирийским.

То же самое можно сказать и об убийстве Гауматы. Согласно Геродоту, оно произошло в Сузах, тогда как Бехистунская надпись указывает совершенно другое место — крепость Сикайавати, которая находилась, как и Экбатаны, на территории Мидии.

Откуда такое несогласие? По-видимому, правы те ученые, которые утверждают, что Геродот не знал о существовании Бехистунской надписи. Поверить в это трудно. Ведь когда Геродот начал свои знаменитые путешествия, прошло всего тридцать лет со дня смерти Дария I, и будущий историк шел, что называется, по горячим следам событий, однако с Бехистунской скалой он, похоже, разминулся. Иначе как объяснить тот факт, что о барельефе и надписи в «Истории» Геродота не сказано ни слова?

Путаница, по-видимому, произошла и с магом Патизифом. Несмотря на то, что в рассказе Геродота он является душой заговора по захвату власти, Бехистунская надпись обходит его полным молчанием. Как же так? Почему организатор переворота предан абсолютному забвению?

Возникает вопрос: а был ли Патизиф?

Об этом еще в середине 30-х гг. размышлял выдающийся знаток истории Древнего Востока Борис Александрович Тураев. Он предположил, что Патизиф — не имя, а титул. В древнеперсидском языке он звучал как «пати-кжаятия», что означало «регент» (вспомним, что Камбиз назначил Патизифа управителем своего дома, то есть регентом).

А теперь мы должны сказать о том, о чем не сказали раньше. Основным информатором Геродота по вопросу о заговоре Гауматы был перс Зопир, правнук одного из семерых вельмож, что свергли мага с престола, — Мегабиза.

Зопир жил в Афинах, где и повстречал его Геродот. Но будущий историк не знал персидского языка, они с Зопиром беседовали на древнегреческом, и когда собеседник Геродота вставил в разговор древнеперсидское слово, означающее титул, принял его за имя собственное. Так «родился» Патизиф.

Предположение академика Тураева, на взгляд автора этих строк, очень остроумно и убедительно. Иначе, как и в случае с Бехистунской надписью, не упомянутой в геродотовой «Истории», чем объяснить отсутствие в наскальной надписи имени Патизифа?

Противоречие некоторых утверждений Геродота тексту Бехистунской надписи видится и в том, что историк, по сути, отказывает Дарию в царском происхождении. В своем рассказе он нигде не обмолвился о том, что Дарий I — Ахеменид. Геродот называет его просто сыном Гистаспа, сатрапа одной из персидских провинций. Конечно, ими управляли высокопоставленные чиновники, вельможи, однако — не царского рода. Следовательно, и Дарий I, по Геродоту, всего-навсего сын сатрапа, но никак не Ахеменид.

Эту нелояльность «отца истории» по отношению к Дарию I академик Тураев вменял в вину все тому же Зопиру, который жил в Афинах не из охоты к перемене мест, а потому, что был перебежчиком. Именно недовольство Ахеменидами заставило его покинуть родину и обосноваться в Афинах, именно поэтому он постарался всячески очернить в глазах Геродота Дария I, человека, с которого, по мнению Зопира, начался деспотизм в Персидской державе и который был виновником его эмиграции.

Так Ахеменид ли Дарий I или, как склонен был считать Геродот, всего лишь сын наместника персидской провинции?

Большинство ученых разделяют первую точку зрения, но есть и несогласные, считающие, что Дарий I воссел на трон незаконно и что Бехистунская надпись — его придумка, в которой фальшиво все — и генеалогическое древо Дария, и вся история с заговором Гауматы, потребовавшиеся лишь для укрепления Дария I на троне.

Это, так сказать, мнение обвинителей. Ну а мнение защиты, есть ли оно?

Есть, и заключается в следующем.

Во-первых, говорят защитники Дария I, Бехистунская надпись выбита рядом с одной из оживлённых дорог древности, связывавшей Экбатаны с Вавилоном, и уже сам выбор места свидетельствует за то, что Дарий I, давая повеление сделать надпись, хотел, чтобы о ней узнало как можно больше людей.

Во-вторых, надпись составлена на трех языках — опять же с целью ее популяризации.

В третьих, текст повторен еще и на листах папируса, которые разослали по всем сатрапиям империи. В четвертых, защитники Дария I советуют нам присмотреться к его сподвижникам. К ним относятся и уже знакомый читателям Отан, и доселе не упомянутый Гобрий, сыгравший главную роль во время схватки с магами.

Оба эти человека были, без сомнения, людьми отважными и уж, конечно, не стерпели бы узурпации власти Дарием, а разоблачили бы его. Однако и Гобрий, и Отан без раздумий приняли сторону Дария. Да и сам он, если б являлся незаконно царствовавшим, разве мог, приступая к созданию Бехистунской надписи, так выпячивать ложь о себе? В таких случаях предпочитают скромно помалкивать.

Самое большое недоумение вызывает несовпадение имени брата Камбиза в Бехистунской надписи и в «Истории» Геродота. В первой он назван Бардией, во второй — Смердисом. В чем причина такой разноголосицы? Возможно, в том, что надпись Дария разделяют с «Историей» Геродота 70 лет, и ученый грек попросту не знал о существовании этой самой надписи, или произошла путаница при его объяснениях с информаторами, что мы видели на примере с Патизифом. Но дело не только в этом.

Наше недоумение в основном относится к тому, что появление загадочного Бардия-Смердиса никак не прокомментировано учеными! Единственное, что делали и делают историки — иногда обозначают самозванца как Лжесмердис или Лжебардия, а если называют просто Смердисом, то указывают в скобках, что так он, дескать, назван в рассказе Геродота. Но почему — об этом нигде ни слова.

Наш рассказ можно было бы на этом закончить, однако сегодняшние реалии таковы, что придётся огорошить читателей неожиданным финалом: не исключено, что мага Гауматы как исторической личности никогда не существовало! По последним данным, версия о нём — все-таки ложная, фактически же 2 апреля (а вовсе не в марте) 522 г. до н. э. власть в Персии захватил настоящий Бардия. То есть никто его не убивал, и никакой маг на троне не восседал. Произошла, как говорится, «разборка» внутри правящего семейства, когда одного его представителя сменил на царском столе другой. Мировая история полна подобных примеров.

Таким образом, в свете последнего сообщения, маг Гаумата — не только не самозванец, но просто-напросто фантом, призрак, игра воображения.

Так ли это, покажут дальнейшие исследования. …

Кем же был Лжедмитрий I?

Опросите любого жителя России, худо-бедно окончившего среднюю школу, кто такой был Лжедмитрий I, и вам ответят: самозванец, монах-расстрига Гришка Отрепьев, бежавший в Польшу и там объявивший себя царевичем Дмитрием, сыном Ивана Грозного. Такая точка зрения держится в нашей науке до сих пор. Но если дореволюционные историки (Карамзин, Соловьев, Ключевский) оказались жертвами гигантской фальсификации, инициированной Романовыми (подробнее о их воцарении см. «ТМ», № 8 за 1999 г.), то советским и постсоветским исследователям никто не мешал и не мешает восстановить историческую правду. Тем не менее они по-прежнему твердят: Лжедмитрий I есть Григорий Отрепьев.

В истинности этого утверждения начали сомневаться давно. Уже Карамзин намеревался высказаться по сему поводу в «Истории государства Российского», но под давлением правительственных кругов склонился к традиционной версии. А такие историки, как Костомаров, Иловайский, Платонов (крупнейший специалист по русской Смуте), никогда не отождествляли Лжедмитрия I с Отрепьевым.

Скажем, Костомаров в докторской диссертации, озаглавленной «Кто был Первый Лжедмитрий?», ясно показал, почему человек, 11 месяцев (1605–1606) занимавший московский престол, не мог быть Отрепьевым. Иловайский считал, что под именем «царя Дмитрия Ивановича» выступал некий ставленник польско-литовской аристократии, давно мечтавшей подчинить Москву своему влиянию.

Еще дальше зашёл граф С. Д. Шереметев, председатель российской Археографической комиссии: он был уверен, что тогда на Москве правил подлинный царевич Дмитрий. По этому вопросу Шереметев переписывался с профессором Петербургского университета К. Н. Бестужевым-Рюминым, и тот, будучи весьма осторожен в оценках, все же отвечал ему в одном из писем: «…теперь я вижу и считаю вероятным спасение Дмитрия…».

Подобное высказывание авторитетного историка многого стоит, и научная общественность страны ждала появления книги Шереметева. Но книга так и не вышла (по вине все тех же Романовых, 300 лет скрывавших свою причастность к самозванческой интриге!), а ее автора расстреляли в 1918 г.

В свете бытующих представлений о личности Лжедмитрия I версию графа Шереметева иначе как еретической не назовёшь. Поэтому уместно спросить: а есть ли под ней какие-либо основания?

Для начала надо поставить ряд вопросов, либо совсем не разъясненных историками, либо разрешенных тенденциозно, с поправкой на официальную версию событий.

1. Почему в следственном деле, составленном комиссией князя Василия Шуйского по факту гибели царевича Дмитрия, нет показаний Марии Нагой — бывшей царицы, матери убиенного? Почему нет свидетельства врачей? Почему, наконец, тело не осматривали, а сразу отнесли в церковь и выставили охрану?

2. Был ли царевич действительно болен эпилепсией?

3. Почему так подозрительно схожи показания свидетелей, в том числе тех, кто лично не видел, как погиб царевич?

4. Почему стремительно расправились с предполагаемыми убийцами, даже не допросив их?

5. Чем объяснить поведение царского окольничего Андрея Клешнина, когда он увидел в церкви тело царевича?

6. Почему три дня спустя после угличских событий в Ярославле объявился Афанасий Нагой, испрашивающий у Джерома Горсея, торгового агента английского подворья в Ярославле, лекарства для Марии Нагой?

7. С какими целями приплывала на стругах в Углич казацкая ватага донского атамана Корелы, покинувшая город в день убийства царевича?

8. При каких обстоятельствах Григорий Отрепьев получил (да и получал ли?) от инокини Марфы, в миру Марии Нагой, нательный крестик ее сына?

9. Кто был таинственный монах Леонид, спутник Отрепьева в его скитаниях по монастырям? О Леониде рассказывают письменные источники того времени, но ни словом не упоминают нынешние учебники истории.

10. Чем объясняется несоответствие в возрасте между тем, кого принято именовать Лжедмитрием I, и настоящим Григорием Отрепьевым?

Если ответить на эти вопросы, сообразуясь с. реалиями жизни, а не подгоняя ответы под официальную версию, сложится картина, совершенно не похожая на привычную, и мы заглянем в такое тёмное закулисье отечественной истории, о коем и не догадывались.

Убийство царевича Дмитрия в Угличе 15 мая 1591 г. послужило своего рода ключом, с помощью которого завели механизм русской Смуты XVII в. Едва о случившемся узнали в Москве, как в Углич отрядили правительственную комиссию во главе с князем Шуйским. Ему помогали митрополит Крутицкий Геласий, окольничий Андрей Клешнин и дьяк Елизар Вылузгин. Они учинили расследование и пришли к выводу, что царевич погиб от несчастного случая — сам накололся на нож во время эпилептического припадка.

Итоги работы комиссии отражены в следственном деле, озаглавленном «Обыск». Долгое время оно пылилось в архиве, но в конце концов попало на глаза исследователям. Тогда и выяснилось, что в нём не хватает весьма важных документов: показаний Марии Нагой, свидетельства о смерти царевича и протокола осмотра его тела. Почему?

Может быть, состояние юриспруденции и медицины в конце XVI в. было таково, что подобные формальности не требовались? Но множество судебных дел, сохранившихся с той эпохи, доказывают: и акт об осмотре тела, и медицинское свидетельство были обязательны. В «Обыске» это правило нарушено. С какой же целью?

Хотя бы ради сокрытия истинного положения вещей. По Угличу ходили упорные слухи, что царевич не зарезался, а зарезан. Что дал бы в таком случае осмотр тела? Вероятно, обнаружили бы множественные ранения (объявлено, что убийц четверо), а не одну рану, и подтвердилась бы версия о заказном убийстве. А поскольку в организации его подозревался правитель Борис Годунов (что, кстати, по сей день не доказано), пришлось спасать его репутацию. И следственное дело фальсифицировали — потому и не оказалось там ни медицинских заключений, ни показаний царицы-матери. Пока удовлетворимся таким ответом на первый вопрос.

Следующий — страдал ли царевич эпилепсией — на первый взгляд кажется неправомерным. Мыслимо ли сомневаться в столь хрестоматийном факте? Да, но нет НИ ОДНОГО документа, датированного ранее мая 1591 г., где упоминалось бы о болезни Дмитрия. Впервые о ней сказано именно в «Обыске», откуда эта информация затем перекочевала во все ученые (и учебные!) труды. Или «черный недуг» царевича тщательно скрывали? Не исключено.

Однако жизнь чаще всего подтверждает поговорку: шила в мешке не утаишь. Как бы строго ни блюли тайну о состоянии здоровья наследника трона, рано или поздно что-то вышло бы наружу. Но никаких «утечек» не зафиксировано.

Кроме того, если царевич болел падучей, кто же поверит, что мать запросто отпустила его во двор играть с ножом?! Ведь для семейства Нагих Дмитрий был не просто родным, а наследником престола — что, во-первых, гарантировало ссыльным Нагим личную безопасность, а во-вторых, давало им уверенность в будущем. Все знали: царь Федор немощен и вряд ли долго протянет, и тогда на трон взойдёт Дмитрий.

А коли так, ни о какой небрежности надзора за ним не могло идти речи. В подтверждение — два слова о том, как опекали царевича Алексея, больного гемофилией. С него буквально не спускали глаз, за ним ходил по пятам (и нередко носил его на руках) специально приставленный к нему дядька, матрос Деревенко, и, уж конечно, Алексею были запрещены все резвые игры, при которых он мог бы пораниться.

Тут же — поистине идиотский случай: ребёнку, подверженному эпилептическим припадкам, вручают нож и отпускают играть в «тычку» на задний двор! Где он и зарезался, согласно «Обыску», или где его убили, согласно слухам.

С болезнью Дмитрия напрямую связаны показания свидетелей, имеющиеся в «Обыске». Они любопытны тем, что повторяют одно и то же, будто разные люди зазубрили один и тот же текст, как азбуку.

Боярыня Волохова, царевичева мамка (по слухам, соучастница убийства): «Играл царевич ножиком, и тут пришла на царевича та же черная болезнь и бросила его о землю, и тут царевич сам себя ножиком поколол в горло…».

Ирина Тучкова, кормилица: «…как пришла на царевича болезнь черная, а у него в те поры был нож в руках, и он ножом покололся…».

Мария, постельничая: «…и пришла на него болезнь черный недуг, а у него был ножик в руках, и он тем ножиком сам покололся».

Пономарь Огурец: «…и пришла на него старая болезнь падучий недуг, и он ножом сам себя поколол».

Четверо детей, якобы игравших с царевичем в тычку: «…и пришла на него болезнь падучий недуг, и набрушился на нож…».

Завидное однообразие, не правда ли? Все пять свидетельств выглядят как пять унитарных патронов, которыми впору заряжать обойму. Две вещи сразу бросаются в глаза: согласное упоминание о «черной болезни» и согласное же Смерть царевича Дмитрия. утверждение, будто Дмитрий «сам покололся».

Легко поверить, что о падучей знали мамка, кормилица и постельничая, ежедневно общавшиеся с царевичем, но откуда знал пономарь Огурец, человек, далекий от семейства Нагих, и, уж конечно, не посвященный в их семейные тайны? Мало того, именно Огурец единственный подчеркнул, что болезнь — СТАРАЯ!

Тянем ниточку дальше. Истории известно, что 15 мая 1591 г. угличане по указке Нагих убили 12 человек, подозревавшихся в покушении на царевича. Имён восьмерых мы не знаем, четверо же — обвиненные в убийстве — фигурируют в следственном деле. Это отец и сын Битяговские, сын боярыни Волоховой и Никита Качалов. Как на убийц на них показали Нагие. Но разве в интересах последних столь скорая расправа? Ведь она лишала возможности узнать от убийц, кто их подослал!

Опять, как и в эпизоде с ножом, Нагие выглядят людьми исключительной глупости и выдающейся безответственности. Между тем, по крайней мере, глава клана — Афанасий Нагой — отличался умом дальним и острым. Недаром еще царь Иван поручал ему ответственные дипломатические дела! И такой-то человек допустил расправу над людьми, показания которых могли бы предоставить единственный шанс выйти на организаторов заговора против царевича?!Верится, мягко говоря, с трудом.

Но все встаёт на свои места, если предположить, что 15 мая 1591 г. в Угличе убили не царевича Дмитрия, а подставного мальчика. Невероятно? А иначе зачем так строго охранять тело убитого? Без медицинского освидетельствования, повторяю, его сразу отнесли в церковь СВ. Спаса и затем пускали туда только членов московской комиссии и ближайших родственников. Нагие всеми правдами, а пуще неправдами старались уверить общественное мнение, что царевич погиб, и потому сначала расправились с Битяговскими (чтобы некому было проболтаться о подмене), а затем до предела ограничили доступ к телу (чтобы никто этой подмены не заметил post factum). Объясняется и легкость, с какой Нагие отправили мальчика играть в тычку: мальчик-то «фальшивый»!

Следующая загадка — казус, случившийся с Клешниным, когда следственная комиссия вошла в церковь Св. Спаса. По словам летописи, окольничий остолбенел и потерял дар речи, едва взглянув на убитого. Что же так поразило его, единственного из членов комиссии, кто знал Дмитрия в лицо? В свое время смелое предположение на сей счет выдвинул писатель Федор Шахмагонов: «Он (Клешнин. — Б.В.) увидел тело убитого отрока, а не царевича…».

Можно только гадать, отчего Клешнин не разоблачил подмену сразу же, но нет сомнения, что по приезде в Москву он обо всем подробно доложил правителю. Более того, есть основания считать, что не только Борис Годунов, но и царь Федор ЗНАЛ о мистификации в Угличе и держал ее в тайне. Утечка информации взорвала бы хрупкое спокойствие государства, и Смута началась бы на девять лет раньше.

Объясняется и таинственное исчезновение Афанасия Нагого из Углича в день приезда следственной комиссии. Она, как известно, арестовала всех Нагих, кроме Афанасия, — его не могли нигде отыскать. Он объявился лишь через три дня — в Ярославле, у английского торгового агента Горсея. Нагой сообщил ему о смерти царевича, а также об отравлении царицы — будто бы у нее выпадают волосы и сходят ногти, и он, Афанасий, просит его, Горсея, Христа ради помочь лекарствами. Получив от английского купца нужный настой, Афанасий уехал в Углич, но туда не прибыл.

Очередная мистификация. Зачем она понадобилась? Разве в Угличе не имелось лекарств? Или Афанасий, зная о хороших отношениях между Горсеем и Годуновым, позаботился таким образом, чтобы правитель получил сведения о смерти царевича из «независимого источника»? И поверил сообщению — чего Нагой единственно и добивался. Годунова нужно было во что бы то ни стало убедить, что царевича больше нет, — только тогда удавалось выиграть время, чтобы надежно спрятать Дмитрия.

В тот же день, 15 мая 1591 г., произошло еще одно примечательное событие, отчего-то не привлекшее внимания историков: от угличского причала отошло несколько стругов, принадлежавших донским казакам во главе с атаманом Корелой. Когда они прибыли в город — не так уж важно. А вот зачем… Хотя и этим вопросом можно бы не мучиться, если бы не роль, которую сыграл Корела через 12 лет, став вернейшим соратником Лжедмитрия I. Случайность, конечно, не исключена, но такие случайности бывают только в плохих романах. Скорее всего, визит казаков в Углич — запланированное мероприятие, и, по мнению некоторых исследователей (например, Петра Васильева), струги не случайно отбыли из Углича в тот самый день. Ибо пассажиром одного из них был… живой и невредимый царевич.

Издавна интересовали историков отношения инокини Марфы и самозванца. Почему та отдала нательный крест сына какому-то безвестному бродяге, явившемуся к ней в монастырь одетым в рубище и в сопровождении такого же, как он, оборванца? Мнения специалистов сошлись на том, что Отрепьев получил крест либо с помощью какой-то дьявольской хитрости, либо запугав старицу, душевно ослабленную долгим заточением. Здесь мы подходим, пожалуй, к главному — к личности загадочного монаха Леонида, спутника Отрепьева.

О существовании Леонида никогда не слышали даже студенты первых курсов истфаков. А между тем его личность — ключевое звено самозванческой интриги.

Любой, кто знает — из учебников истории либо из пушкинского «Бориса Годунова» — обстоятельства побега Отрепьева из Чудова монастыря, запомнил и его товарищей Варлаама Яцкого и Мисаила Повадьина, бежавших вместе с ним, и считает, что беглецов было трое. Но исторические документы свидетельствуют о четверых! И первое свидетельство такого рода содержится в «Извете» самого Варлаама (т. е. его показаниях как сообщника Отрепьева по побегу, данных правительству Василия Шуйского, теперь уже царя, в 1606 г). Автор повествует, как он, не желая вместе с Отрепьевым покидать Киево-Печерскую лавру, просил настоятеля оставить его, на что тот ответил: «Четверо вас пришло, четверо и подите». Позже много спорили, кто же был четвертым; называли провожатых — монахов Ивашку Семенова и Пимена, но в конце концов дружно сошлись на Леониде. О нём упоминают многие источники того времени: «Иное сказание», «Повесть, како восхити царский престол Борис Годунов», «Сказание о царствовании царя Феодор Иоанновича», «Записки» капитана Маржерета, «Хроника» Буссова и т. д.

Но кто же такой Леонид?

Сенсационные сведения о нём отыскались в синодике Макарьевского монастыря на Нижегородчине. Та поминальная книга, начатая еще при Алексее Михайловиче, предназначалась для занесения в нее лишь имён русских царей, высших церковных иерархов и наиболее знатных бояр и дворян. И в их списке — сразу за митрополитами и архиепископами — указан… инок Леонид! А уж затем идут Мстиславские, Шуйские, Романовы. О чем это говорит? Не о том ли, что спутник Отрепьева, с которым тот посетил инокиню Марфу (Марию Нагую) в монастыре и которому она отдала нательный крест царевича Дмитрия, и был самим царевичем? Подчеркиваю — Марфа отдала крестик именно Леониду, а не Отрепьеву!

Такой вывод кажется шатким лишь на первый взгляд. О том, что Лжедмитрий I и Отрепьев — разные люди, говорили как их современники, так и ученые более поздних времён. Григорий Отрепьев — лицо, несомненно, историческое, но он старше Лжедмитрия I минимум на 10 лет. Последнему в описываемый период было года 23–24, чему есть документальные подтверждения (хотя бы письмо папского нунция в Кракове — Рангони), тогда Отрепьеву — не менее 36.

Позвольте, спросит читатель, разве можно рассуждать о возрасте Отрепьева, коль скоро точная дата его рождения неизвестна? По официальной версии, он появился на свет на рубеже 70-х — 80-х гг. XVI столетия… Оказалось, кое-какие сведения о его жизни сохранились в истории церкви. В частности, описываются торжества в Пскове и Новгороде в честь одного из святых в 1597 г.: на них присутствовал ни кто иной как дьякон Григорий Отрепьев! Представлял он там особу патриарха Иова, и тот даже поручил Отрепьеву составить канон в честь святого. Дьякон его составил и ПОДПИСАЛ ТЕКСТ! Следовательно, появилась возможность сравнить почерки Отрепьева и Лжедмитрия I. Так вот: анализ не выявил между ними никакого сходства!

Но вернемся к возрасту Отрепьева. Итак, в 1597 г. он служил дьяконом. По церковным правилам, этот чин давался человеку не моложе 29 (прописью — двадцати девяти) лет от роду!

Значит, в 1605 г. Григорию Отрепьеву было не менее 36 лет. Если на московский трон сел именно он, то как ему «удалось сбросить» как минимум 12 лет?

Зато стоит допустить, что на русском престоле тогда сидел не самозванец, а подлинный Дмитрий Иванович, как тотчас разъясняются все странности и нестыковки. Другое дело, что общественному мнению трудно отказаться от стереотипного взгляда на вещи. Слишком долго людям внушали, что «царь Дмитрий Иванович» есть Лжедмитрий I, а тот, в свою очередь, есть Григорий Отрепьев. Зачем внушали — тема особая.

Каков же общий вывод? Видимо, только один: обстоятельства гибели царевича Дмитрия в Угличе в том виде, как они изложены в «Обыске», в полной мере не отражают случившегося. Не исключено, что царевича спасли и что именно он царствовал на Москве в 1605–1606 гг. А что касается его «неправильного» поведения, отмеченного современниками… Да, царь Дмитрий нарушал русские обычаи и обряды, неверно прикладывался к иконам, говорил с заметным акцентом. Что ж удивительного — целых 12 лет, причем с раннего детства, Дмитрий жил среди «ляхов»! Он вполне мог не только основательно подзабыть уклад русской жизни, но и приобрести польский акцент, впоследствии так смущавший московитов.

«Княжна Тараканова»: реальности и мифы

Арест в Ливорно

С утра 21 февраля 1775 г. набережную небольшого итальянского города Ливорно заполнили толпы людей. Судя по оживленным разговорам, все ждали какого-то красочного представления. А оно и в самом деле готовилось: как стало известно, в этот день русскую эскадру, стоявшую на рейде Ливорно, должны были посетить великая русская княжна и ее жених, граф Алексей Орлов-Чесменский, командующий морскими силами России в Средиземном море. Приезд столь высоких гостей не мог не сопровождаться торжествами, и толпа на берегу с нетерпением ожидала прибытия принцессы и графа.

Наконец они появились, и великая княжна, бережно поддерживаемая под руку Орловым, пересела из кареты в шлюпку, доставившую ее к борту «Исидора», корабля, на котором держал свой флаг командир эскадры контр-адмирал Самуил Грейг. Великую княжну подняли на палубу, и над рейдом раздалась музыка корабельных оркестров; матросы, стоя на реях, украшенных флагами расцвечивания, кричали «ура!»

Встреченная Самуилом Грейгом, принцесса обошла корабль, приветствуя выстроившихся офицеров и матросов, после чего избранное общество направилось в адмиральскую каюту, где уже был накрыт роскошный стол. Последовали многочисленные тосты, кубки едва успевали наполнять. Затем все снова вышли на палубу, поскольку начались корабельные маневры.

Великая княжна была в восторге от зрелища. Захваченная им, она потеряла ощущение времени и очнулась лишь после того, как почувствовала какое-то движение у себя за спиной. Оглянулась и увидела караул с гвардейским капитаном во главе. Ни графа Орлова, ни адмирала Грейга, которые только что стояли рядом, нигде не было.

— Что сие означает? — спросила великая княжна.

Начальник караула положил руку на эфес шпаги:

— По именному повелению ее императорского величества вы арестованы!

Княжна не проявила ни малейших признаков страха.

— Немедленно позовите графа Орлова! — приказала она тоном, не допускающим возражения.

— Граф, как заговорщик, арестован по приказанию адмирала, — ответствовал начальник караула.

Это был заведомый обман, но женщина, называвшая себя великой русской княжной, не знала, что стала его жертвой, и по-прежнему настаивала на немедленном свидании с графом Орловым. Пришлось применить силу.

Под конвоем солдат ее отвели в каюту и заперли там вместе с камердинером и служанкой.

Особа, чей арест мы только что описали, считается одной из знаменитейших самозванок всех времён и народов, носившей множество имён: дочь гетмана Разумовского, принцесса Волдомир, внучка шаха Надира, персидская княжна Апи-Эмете, Азовская принцесса, фрау Шолль, г-жа Франк, мадам де Тремуйль, княжна Радзивилл, пани Зелинская, графиня Пинненберг, «последняя из дома Романовых княжна Елизавета». И хотя она никогда не называла себя княжной Таракановой, именно это имя навсегда пристало к ней и прославило ее в истории.

Выдавая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского, она так ловко распускала слухи о себе, что общественное мнение тех лет было уверено: княжна Тараканова — действительно царское дитя.

Об этом говорили и писали как ее современники, так и люди позднейшего времени, а известный русский художник, академик живописи К. Д. Флавицкий, создал знаменитую картину, изображающую гибель Таракановой в Петропавловской крепости. Событие случилось якобы в 1777 г. во время сильнейшего наводнения в Петербурге, когда княжну забыли (по другой версии, не захотели) вывести из камеры.

Но то — легенда. Самозванка (в официальных бумагах она проходит как «всклепавшая на себя имя») действительно содержалась в Петропавловской крепости, но не утонула во время наводнения, а умерла за полтора года до этого, в декабре 1775 г., от чахотки. Документы о ней (ее письма, переписка о ней между графом Орловым и Екатериной II, розыскное дело, которое вел фельдмаршал А. М. Голицин) позволяют достаточно подробно проследить путь самозванки (или настоящей принцессы?) и изумиться его извивам и той поистине нескончаемой череде превращений, через которые прошла женщина, в конце концов, назвавшая себя княжной Елизаветой Всероссийской.

От Парижа до берегов Адриатики

Документально подтверждено, что первое появление княжны Таракановой на политической сцене относится к весне 1772 г., когда она объявляется в Париже, именуя себя то княжной Волдомир, то персианкой Али-Эмете. Однако в книге французского автора де Кастеры, вышедшей в 90-Х гг. XVIII в., есть рассказ о том, что еще в 1767 г. известный польский вельможа Кароль Радзивилл, яростный противник России, взял на воспитание девочку, которую молва считала дочерью императрицы Елизаветы и которую позднее Радзивилл выпустил на подмостки истории в роли самозванки. Однако этот факт оспаривается целым рядом исследователей.

Как бы там ни было, но в 1772 г. наша героиня появляется, повторяем, в Париже. Выдавая себя за наследницу богатейшего состояния, которое должна вот-вот получить, она ведет роскошный образ жизни, напропалую занимая деньги у французских банкиров, очарованных прекрасной «персианкой». До тех пор, пока в начале 1773 г. кредиторы не подступили к ней вплотную. Тогда Али-Эмете, не долго думая, покидает Париж и оказывается в Германии, во Франкфурте-на-Майне.

Но деньги требуются и там, и княжна Волдомир находит человека, готового ради нее на любые траты. Это был некто князь Лимбургский, холостяк сорока двух лет. Он претендовал на герцогство Шлезвиг-Голштинское, имел свой двор, крохотное войско, право награждать орденами, а главное — свой бюджет. Это интересовало Али-Эмете в первую очередь, и она быстро прибрала князя Лимбурга к рукам. Очарованный ею, он совсем потерял голову и предложил прелестнице руку и сердце. Но она не торопилась с замужеством, вынашивая совершенно иные планы.

А тем временем в ее окружении появляются новые люди, и среди них шляхтич Михаил Доманский, эмигрант, мечтавший о воссоединении Польши (она была разделена летом 1772 г. между Россией, Австрией и Пруссией), отличавшийся большой храбростью и воинским мастерством. К тому же он был очень недурён собой, что тотчас отметила княжна Волдомир, которая вскоре сделала Доманского своим любовником.

Но ее альковные дела нас интересуют меньше всего; гораздо важнее другое: был ли Доманский тем человеком, который, как считают некоторые историки, заронил в ее сознание мысль назваться наследницей российского престола? Конечно, невозможно ответить на этот вопрос со стопроцентной гарантией, однако есть факты, наводящие на определенные размышления, и главный среди них — те изменения, которые произошли в поведении княжны после знакомства с Доманским. Если раньше она называла себя многими именами, но ни разу — дочерью императрицы Елизаветы, то именно в декабре 1773 г., когда в ее жизнь вошёл Доманский, княжна Волдомир впервые объявила о своем праве на российский престол.

Чем объяснить такой факт? Вероятно, лишь тем, что «дыма без огня не бывает», и Доманский действительно навел свою любовницу на мысль «всклепать на себя имя».

Но действовал ли он самостоятельно? Едва ли. Скорее всего, за развитием событий следили и направляли их некие силы, заинтересованные в возникновении очередной смуты в России.

Что же это были за силы? Здесь большинство историков вполне единодушны: всякая нестабильность внутри Российской империи была на руку так называемым Барским конфедератам (из числа шляхты), выступивших в свое время против политики Екатерины II в отношении Польши, а затем, после своего разгрома, эмигрировавших в страны Европы. Именно они спали и видели Польшу свободной и ее спасение связывали только с одним — с отстранением от власти Екатерины II, которая, по их мнению, породила все польские беды. Ведь это она сначала посадила на польский престол своего любовника Станислава Понятовского, а потом и вовсе поделила Польшу. (Справедливости ради укажем, что конфедераты были не совсем правы, ибо совершенно бешеная инициатива в вопросе о первом разделе Польши исходила от прусского короля Фридриха II, горевшего желанием расширить свои границы за счет ее земель.) Шляхтичи не отказались бы и от физического уничтожения ненавистной русской императрицы, но поскольку осуществить это было чрезвычайно трудно, почти невозможно, главным избрали вариант с самозванкой.

Имелись ли у них шансы на успех? Имелись — и довольно неплохие. Во-первых, конфедераты как нельзя лучше выбрали время для своих происков — в августе 1773 г. разразился пугачевский бунт, буквально потрясший империю, а во-вторых, у Екатерины, кроме преданных помощников, имелась и сильнейшая оппозиция, которая только и ждала подходящего момента, чтобы свергнуть ее с престола. Так что, окажись самозванка на российской территории да имей к тому же военную поддержку, неизвестно, чем бы закончилась столь грандиозная интрига. Кстати, соискательница престола очень хорошо понимала необходимость опоры на нечто реальное, но прежде чем рассказать о ее попытках в этом направлении, вернемся ненадолго к Пугачеву, что очень важно для нашего повествования.

До недавнего времени считалось, что Пугачев — это стихийный народный вожак, призвавший под свои знамёна всех обездоленных и угнетенных, и наивно, в меру своего понимания действительности, принявший имя «доброго» царя Петра III (тот, несмотря на свое недолгое царствование, пользовался народным признанием, поскольку одним из своих указов отобрал немалые земельные владения у церкви, чем и вызвал к себе симпатию масс). Однако исторические розыскания последних лет дают совершенно иную картину. Имеются неопровержимые доказательства, превращающие Пугачева из народного героя в национального изменника, ибо, как выясняется, он был ставленником не революционно настроенных казаков, а выдвиженцем мирового масонства, пешкой в руках тех сил, которые издавна стремились к дестабилизации, расчленению, а в идеале — к уничтожению России. Думается, недалек тот день, когда в этом вопросе будут поставлены последние точки.

И еще одно замечание. Пугачевское движение по размаху вполне сравнимо с восстанием Степана Разина. Но вот поразительное отличие: о Стеньке народ сложил немало песен, которые поются и по сей день, о Пугачеве же — ни одной! В чем же дело? Не в том ли, что камертон народной души давно уловил фальшь в звучании чужеземных пугачевских струн?

Итак, в конце 1773 г. наша героиня стала выступать уже как принцесса Елизавета. Тогда же произошло событие, которое рано или поздно должно было произойти, — она встретилась с Каролем Радзивиллом. О чем они беседовали на сей раз — неизвестно, зато в переписке, которая началась между ними после свидания, говорилось о многом. Например, планировалось поднять в поддержку Пугачеву восстание в Польше и в белорусских землях, а также посетить Стамбул и попросить у турецкого султана помощи против России (Османская и Российская империи находились в то время в состоянии войны). В этом Радзивилла и самозванку поддержал французский король Людовик XV, всячески стремившийся не допустить усиления России в Европе.

Поскольку в Польше и в Белоруссии дела с восстанием затягивались, решили сначала отправиться в Стамбул. Путь к нему лежал через Венецию, куда первым прибыл Радзивилл — в январе 1774 г. Самозванка, под именем графини Пинненберг, объявилась там в последних числах мая и остановилась в доме французского посольства. Но ненадолго — уже 16 июня, зафрахтовав корабль, Радзивилл с сообщницей отплыли в Стамбул. Однако противные ветры сбили судно с курса, и оно оказалось на рейде острова Корфу. Здесь наняли другое судно, но и вторая попытка добраться до турецкой столицы не увенчалась успехом. Достигли только Рагузы (ныне хорватский город Дубровник). Ее власти не питали симпатий к Екатерине II, а потому самозванка и Радзивилл были приняты радушно.

В Рагузе принцесса Елизавета развила кипучую деятельность. Она написала письма сразу в три адреса — турецкому султану Абдул-Гамид I, морякам русской эскадры, стоявшей в Ливорно, и графу Орлову. У султана она ищет покровительства, а моряков русской эскадры и графа Орлова призывает перейти на ее сторону, обещая за это награды и должности. В ожидании ответов самозванка ежедневно устраивала приемы в доме французского посольства, рассказывая всем про свою жизнь и убеждая гостей в том, что она — наследница русского престола, что в России ее поддерживает сильная партия и что Пугачев, победоносно воюющий против войск Екатерины II, — это ее родной брат, князь Разумовский.

Такие разговоры велись изо дня в день — до тех пор, пока не стало известно, что между Россией и Турцией подписан мир, а Пугачев разбит и захвачен генералами Екатерины. Самозванка объявила эти сообщения ложными, но скоро газеты подтвердили их правдивость. Вдобавок натянулись отношения с Радзивиллом. Она не знала, что князь с некоторых пор затеял двойную игру, что ее письма турецкому султану перехватывались агентами Радзивилла, поскольку тот, чуя неблагоприятную развязку интриги, не хотел усугублять свое и без того сложное положение и мечтал нарушить альянс.

И — как заключительный аккорд — начались нелады со здоровьем. Первые признаки чахотки появились у самозванки еще в Венеции, теперь же, когда вся обстановка не способствовала душевному спокойствию, ее самочувствие резко ухудшилось. Но она изо всех сил держалась и лихорадочно искала выход из положения (ведь ко всему прочему, кончились и деньги). И, наконец, как ей показалось, нашла — ее взор обратился к Ватикану.

Собравшись с силами и средствами, самозванка переплывает Адриатику, высаживается в Неаполе, а оттуда едет в Рим — с паспортом, который выхлопотал для нее английский посланник в Неаполе небезызвестный сэр Гамильтон. Она просила у него и 7000 цехинов, но не получила их. Деньги появляются лишь в Вечном городе, взятые взаимообразно (а на самом деле, как всегда, без отдачи) у очередного поклонника, что позволило ей устроиться в фешенебельном отеле на Марсовом поле и оттуда начать поиск путей для связи с папской курией.

Это оказалось весьма трудным делом: по случаю смерти папы Климента XIV, последовавшей еще в сентябре, кардинальский конклав, по обычаю, сидел взаперти, обсуждая кандидатуры на освободившийся трон святого Петра. Однако самозванке удалось связаться с кардиналом Альбани и попросить у него помощи в деле достижения русского престола. Взамен же обещала не только сама принять католичество, но и переменить веру во всей России. (Прием отнюдь не нов: в начале XVII в., готовясь, как и Тараканова, занять русский престол, Лжедмитрий I то же самое обещал польскому королю Сигизмунду III и папскому нунцию Рангони.)

Таким образом, складывался новый альянс, и кардинал Альбани, имевший большие шансы стать новым папой, делал в своей стратегической игре ставку и на самозванку, но в это время обстоятельства круто переменились.

В дело вмешалась Екатерина II.

«Царская охота»

Русская императрица, сама воссевшая на престол с помощью переворота, прекрасно знала его механику, а потому пристально следила за самозванкой, едва та появилась в поле ее зрения. Но сразу обезопасить себя от претендентки она не могла — все силы были брошены на подавление пугачевского бунта. Теперь он был ликвидирован, а Пугачев казнен, но еще до этого граф Орлов переправил Екатерине II послание самозванки, которое она написала ему из Рагузы. В ответ императрица приказала: «Сей твари, столь дерзко всклепавшей на себя имя и породу, употребить угрозы, а буде и наказание нужно, то бомбы в город Рагузу метать можно, а буде без шума достать ее способ есть, то я и на сие соглашаюсь…»

Как видим, Орлов получил карт-Бланш и мог действовать без опаски, если бы не одно обстоятельство: никто на русской эскадре не знал, где находится самозванка. Она так быстро меняла города своего пребывания, что за ней не успевали следить. Но если раньше Орлов относился к этому достаточно спокойно, то теперь, получив приказ императрицы, он взялся за дело со всей серьезностью. Во все концы были посланы разведчики, и среди них такие, как испанец де Рибас, будущий градоначальник Одессы, и серб Войнович, будущий русский контр-адмирал.

После трех месяцев усиленных розысков де Рибас обнаружил самозванку в Риме. Обнаружил — и тотчас пошёл на приступ, благо для того у него имелись деньги, выданные графом Орловым, и легенда, выдуманная сообща.

Согласно ей, де Рибас должен был убедить самозванку, что ее письмо, отправленное графу Орлову, возымело то действие, на которое она и рассчитывала. И граф готов оказать помощь принцессе Елизавете, поскольку его положение у трона Екатерины сильно пошатнулось, и он не ждет в дальнейшем от нее ничего, кроме опалы.

Надо сказать, что эта часть легенды опиралась на действительные слухи, ходившие тогда в Петербурге. Падения братьев Орловых желали многие, и один из них, Григорий, уже был отставлен из фаворитов (его место занял кавалергард Васильчиков), что, по мнению недругов Орловых, должно было настроить братьев против императрицы. Но злопыхатели просчитались. Орловы продолжали верно служить трону, Екатерина об этом знала, а потому и поручила Алексею такое ответственное дело, как устранение самозванки.

Де Рибас свиделся с принцессой Елизаветой; его красноречие и 2000 червонцев, переданные от имени графа Орлова, достигли желаемого — она поверила в то, что русская эскадра готова подчиниться ей. Оставалось лишь одно — встретиться с командующим, чтобы выработать план дальнейших действий.

15 февраля 1775 г. самозванка под именем графини Зелинской прибыла в Пизу, где в то время находилась главная штабквартира Орлова. Тот принял ее со всеми почестями, выделил в ее распоряжение роскошный дворец и целый штат прислуги. Это, конечно, сильно подействовало, но окончательно сразил принцессу Елизавету сам граф, сделавший вид, что безумно влюблён в нее, и, в конце концов, предложивший ей руку и сердце. Свою роль Орлов играл столь искусно, что женщина, на счету которой было бесчисленное множество любовных побед, не смогла раскусить тайные замыслы опытного сердцееда и полностью вверилась его воле.

Полдела было сделано, и теперь требовалось захватить самозванку, но в Пизе осуществить это было довольно трудно.

Во-первых, весь город каким-то образом прознал, что среди его гостей находится наследница русского престола, и ее арест повлек бы за собой непредсказуемые действия; во-вторых, с нее не спускали глаз представители Ватикана, а пуще всего — иезуиты. Решись Орлов на арест самозванки в Пизе, те и другие, несомненно, приняли бы ответные меры. И хотя в его кармане лежало приказание Екатерины II захватить «всклепавшую имя» каким угодно способом, Орлов не хотел раздувать международный скандал. Он придумал нечто иное.

В один из дней граф получил письмо из Ливорно от тамошнего английского консула сэра Джона Дика. Тот извещал, что в Ливорно произошли стычки между командами русских и английских кораблей, и графу следует прибыть на эскадру, чтобы разобраться в случившемся. Письмо это было фикцией, о нём Орлов предварительно договорился с Диком, но самозванка приняла все за чистую монету, и когда жених объявил ей, что ему нужно немедленно отправиться в Ливорно и навести там порядок, она без колебаний вызвалась его сопровождать. Только этого ему и хотелось, и 19 февраля он и принцесса с тремя слугами отбыли в Ливорно. Таким образом, самозванка совершенно добровольно вошла в расставленную для нее ловушку, и оставалось лишь захлопнуть дверцу. О том, как это было сделано, читатель уже знает.

Следствие и смерть

Хотя самозванка была захвачена, русская эскадра еще четыре дня простояла в Ливорно — разбирали изъятые у нее бумаги и грузили на корабли имущество Орлова-Чесменского, коего за семь лет пребывания графа в Средиземном море накопилось предостаточно.

Здесь были и картины, и статуи, и драгоценная мебель, так что погрузка окончилась лишь в ночь на 26 февраля, после чего эскадра вышла в море — пять линейных кораблей и фрегат.

В середине марта миновали Гибралтар, а еще через две недели на горизонте показались туманные берега Англии. В Лондоне пополнили запасы продовольствия и воды и намеревались некоторое время отдохнуть, но слухи о пленнице, содержавшейся на «Исидоре», дошли до лондонских жителей, и те толпами повалили на набережную и буквально осаждали корабль Грейга в надежде хоть одним глазом взглянуть на русскую принцессу. Это заставило адмирала Разумовский спешно покинуть английскую столицу, и 22 мая эскадра пришла в Кронштадт.

Следуя инструкции, полученной от Орлова и предписывающей передать самозванку лишь по именному повелению императрицы, Грейг стал дожидаться порученцев Екатерины II. Наконец рескрипт был получен:

«Господин контрадмирал Грейг, с благополучным вашим прибытием в наши порты, о чем я сего числа уведомилась, поздравляю, и весьма вестию сею обрадовалась. Что же касается до известной женщины и до ее свиты, то об них повеления от меня посланы г-ну фельдмаршалу князю Голицыну в С.-Петербург и он сих вояжиров у вас с рук снимет. Впрочем, будьте уверены, что службы ваши во всегдашней моей памяти и не оставлю вам дать знаки моего к вам доброжелательства.

Екатерина.

Мая 16 числа 1775 г.

Из села Коломенского, в семи верстах от Москвы».

Здесь необходимо внести точность в даты.

Как мы сказали, эскадра Грейга прибыла в Кронштадт 22 мая; письмо же написано за неделю до этого. Никакой мистики в сем факте нет, и императрица подтверждает это своей фразой: «о чем я сего числа уведомилась». Да, пока эскадра огибала Европу, к Екатерине по суху был отправлен специальный гонец, который и доставил весть о захвате самозванки.

Получив рескрипт, Грейг тайно, ночью, переправил принцессу в Петропавловскую крепость, где и передал ее петербургскому генерал-губернатору Голицыну, точнее — его представителю, капитану гвардии Александру Толстому. Но и Толстой был всего лишь посредником в цепи передач самозванки от одного должностного лица к другому. Постоянным же ее надзирателем стал комендант крепости Андрей Чернышев. Именно он затворил за пленницей двери мрачного Алексеевского равелина, из которого она уже не вышла…

26 мая состоялся первый допрос самозванки. По указанию Екатерины, Голицын требовал от узницы ответить на два вопроса: кто она такая на самом деле и по чьему наущению назвалась дочерью императрицы Елизаветы? За первым допросом последовали другие, но, несмотря на все старания и угрозы, предпринятые Голицыным, самозванка так ни в чем и не призналась и никого не выдала. Она заявила, что сама никогда не называла себя дочерью императрицы Елизаветы, что так ее назвали другие, а она лишь пользовалась этим именем (Елизаветы), не видя в том ничего дурного.

Пришлось с этим согласиться и составить родословную самозванки и маршрут ее передвижений по миру, сообразуясь с теми показаниями, которых удалось от нее добиться. Картина вырисовывалась следующая. Ее зовут Елизаветой, ей двадцать три года, она не знает, где родилась и кто были ее родители. Выросла в городе Киле, а когда исполнилось девять лет, ее увезли через Россию в Персию. Оттуда она попала в Багдад, где жила в доме богатого человека по имени Гамет. В этом же доме познакомилась с князем Гали, обладателем несметных сокровищ (вариант: Гали — дядя самозванки).

Князь увёз ее в Исфаган и там объявил ей, что она — дочь императрицы Елизаветы. В Исфагане она прожила до 1768 г., а затем вместе с Гали отправилась в Европу. Туда они попали через Ригу и Кенигсберг. Потом она некоторое время жила Берлине, полгода в Лондоне, а затем, в 1772 г., переехала в Париж.

В правдивость этого рассказа многие историки не верят до сих пор; не верила ему и Екатерина II, писавшая 7 июня князю Голицыну:

«Передайте пленнице, что она может облегчить свою участь одною лишь безусловной откровенностью и также совершенным отказом от разыгрываемой ею доселе безумной комедии… Примите в отношении к ней надлежащие строгости, чтобы наконец ее образумить…»

Меры были приняты, и результатом их стало письмо самозванки к Екатерине II, в котором она просила аудиенции. Но вот беда: просительница подписала письмо именем Елизаветы, что привело Екатерину в ярость. Она отказала самозванке во всех ее просьбах, строгости по отношению к ней продолжались, и это дало самые печальные последствия — чахотка, коей страдала узница, в условиях крепости обострилась до предела, так что Голицын, опасаясь за ее здоровье, на свой страх и риск смягчил режим содержания. Положение осложнялось еще и тем, что самозванка оказалась беременной. Кто отец будущего ребёнка, о том догадывались все — Орлов. В конце ноября самозванка родила мальчика, который был тотчас у нее отобран.

Согласно одной версии, этот мальчик получил имя Александра и под фамилией Чесменский служил впоследствии в конной гвардии. Согласно другой — рождение у самозванки сына есть ни что иное, как очередная легенда.

Роды окончательно подорвали здоровье заключенной, и 4 декабря 1775 г. она скончалась и была погребена в стенах своей тюрьмы, то есть в Алексеевском равелине. Сохранились известия, что в 1826 г. декабристы, сидевшие в той же камере, где за полвека до них содержалась княжна Тараканова, нашли на стекле надпись, сделанную каким-то острым предметом: «О diо!». Предполагают, что ее оставила узница в минуту душевного отчаяния.

Об императрице Елизавете

Личная жизнь двух российских императриц, Елизаветы и Екатерины II, окутана покрывалом всевозможных измышлений и слухов.

Известны их фавориты, но были ли замужем они — этот вопрос муссируется до сих пор. Хотя, казалось бы, есть неопровержимые свидетельства замужества как той, так и другой. Нас интересует Елизавета, и мы расскажем о том, какие версии на этот счет имеются в нынешнее время.

Первыми о замужестве Елизаветы заговорили иностранные писатели (Манштейн, де Кастера, Гельбиг); отечественным же пионером здесь был Бантыш-Каменский, который в своем «Словаре достопамятных людей русской земли» (1836) упомянул о браке императрицы Елизаветы с Алексеем Разумовским. Более подробно об этом поведал почти тридцать лет спустя граф С. С. Уваров, так что у исследователей имеется достаточно оснований для того, чтобы с большой долей вероятия утверждать: да, императрица Елизавета была замужем (пусть даже тайно) за Разумовским; да, у них были дети.

Алексей Григорьевич Разумовский (до женитьбы на Елизавете — Розум) происходил из простых казаков Черниговской губернии. В селе Лемеши, где он жил, Алексей пел в церковном хоре. Там его увидел чиновник императрицы Анны Ивановны, искавший в провинции певчих для придворной капеллы, и привёз юного казака в Москву. Парень был хоть куда — красавец, богатырского роста, поэтому немудрено, что как только его увидела цесаревна Елизавета, она воспылала к нему любовными чувствами и перевела певчего в свой штат. А когда стала императрицей, милости посыпались на Разумовского, как из рога изобилия. Он получил орден Андрея Первозванного, стал графом и, наконец, — генерал-фельдмаршалом, хотя за всю жизнь не участвовал ни в одном сражении.

Брак его с Елизаветой, как полагают, относится к июню 1744 г. Некоторые исследователи указывают даже точный день — 15 июня, когда Разумовский и Елизавета обвенчались в Москве, в церкви Воскресения, что в Барашах.

О том, сколько было детей у Елизаветы и Разумовского, мнения ученых расходятся. Некоторые считают, что трое, большинство же — что двое, сын и дочь. Само собой разумеется, что они, как потенциальные наследники престола, не могли оставаться в пространстве русской светской жизни, а потому были посвящены в духовные звания. Сын — в одном из монастырей Переславля-Залесского, дочь — в московском Ивановском монастыре, где и умерла в феврале 1810 г. в возрасте 64 лет. Таким образом, дочь Елизаветы (ее звали Августой, а в монашестве она приняла имя Досифеи), как полагает большинство исследователей, не была той женщиной, что содержалась и умерла в Алексеевском равелине.

Казалось бы, все просто и понятно, но это лишь на первый взгляд. При ближайшем рассмотрении вопроса выясняется столько необъяснимых деталей, что общепринятые версии начинают серьезно колебаться. И когда читаешь материалы, посвященные княжне Таракановой, невольно начинаешь спрашивать себя: если узницу Алексеевского равелина считали самозванкой, то почему Екатерина II во все время расследования этого дела так тревожилась и переживала, будто со дня на день ждала каких-то чрезвычайных событий? И почему российские императоры, начиная с Павла I и кончая Александром II, проявляли самое пристальное внимание к делу самозванки и даже пытались фальсифицировать его? (Во всяком случае, как показали позднейшие розыски, из дела бесследно исчезли многие важные документы, и оно оказалось, таким образом, сильно подчищено.) Не потому ли, в конце концов, и возник сакраментальный вопрос:

А если не самозванка?

И тут мы вступаем в такие хитросплетения русской политической истории, в какие не всякий поверит. И тем не менее они, эти хитросплетения, подтверждаются многими действительными фактами, от которых вся история с самозванкой оборачивается противоположной стороной.

Главное здесь — наличие целого ряда свидетельств того, что княжна Тараканова была и взаправду дочерью Елизаветы, но только не от Разумовского, а от графа Ивана Ивановича Шувалова. Последнего можно без всякой натяжки назвать личностью замечательной — основатель и первый куратор Московского университета, первый президент Академии художеств, друг и покровитель Ломоносова! Разве мало? Оказывается, мало, ибо Шувалов был, ко всему прочему, фаворитом Елизаветы, а самое главное — сыном императрицы Анны Ивановны!

Отсюда и начинаются все треволнения российских монархов: ведь если Шувалов действительно был царским отпрыском (а в архивах имеется так называемое «дело барона Аша», подтверждающее сей факт) и если княжна Тараканова действительно являлась его дочерью, то вопрос о престолонаследии складывался для Романовых просто катастрофически. Выходило, что княжна на ветвях генеалогического древа русской царствующей династии стояла выше Павла, который должен был наследовать Екатерине II. Не потому ли и тревожилась Екатерина во время следствия, что боялась выступления оппозиции, которая, пользуясь правом первородства узницы Алексеевского равелина, могла предпринять меры к устранению от трона не только наследника, но и самой Екатерины? Не потому ли она так стремилась услышать от самозванки признание в ее истинном происхождении? И не потому ли впоследствии русские самодержцы, зная, что занимают трон, по сути, незаконно, так ревниво оберегали от посторонних архив с делом княжны Таракановой и так старательно подчищали его?

К сожалению, за нехваткой места мы можем лишь продекларировать эти предположения, требующие для своего обоснования тщательного разбора многих имеющихся в наличии документов. Вообще же, стоит сказать, что Романовы, три столетия занимавшие российский престол, в своих корыстных целях основательно фальсифицировали нашу историю.

И думается, истоки этой фальсификации следует искать в смутном XVII в., во времена Лжедмитрия I. До сих пор неизвестно, кто же почти год занимал московский стол, прикрываясь именем сына Ивана Грозного. В XIX в. историк С. Д. Шереметев объявил о находке документов, позволяющих, наконец-то, раскрыть истинное лицо Лжедмитрия I. И что же?

Едва его заявление стало известно в широких кругах, как последовало высочайшее повеление задержать появление книги. Она так и не была издана, и мы до сих пор не знаем, что же хотел сообщить нам ученый.

Нечто подобное случилось и ранее, когда Н. М. Карамзин вознамерился в своей «Истории» реабилитировать Бориса Годунова, считавшегося организатором смерти царевича Дмитрия в Угличе. К тому времени исторической наукой были накоплены документальные факты, которые позволяли снять несправедливое обвинение. И что же? Император Александр I, узнав о намерении почетного академика, «посоветовал» ему оставить все как есть.

О чем говорят все эти якобы случайные или не случайные запреты? На мой взгляд, только об одном — о самом близком, если не главном, участии Романовых как в акции с царевичем Дмитрием, так и в появлении Лжедмитрия I. Романовы знали, кто есть кто! Им было что скрывать, и они скрывали исторические реалии, сделав дело сокрытия наследственным делом.

В свете сказанного совсем по-другому выглядит и версия княжны Таракановой, долгое время считавшаяся единственно правильной в нашей исторической литературе. Сегодня есть все основания подойти к ней критически.

Начнём с того, что историков всегда удивляла фамилия «Тараканова» — откуда она появилась, если среди ближайшего окружения императрицы Елизаветы не было человека, который носил бы ее? Но, оказывается, он был и, более того, пользовался расположением самого Разумовского. Человек этот звался Алексеем Ивановичем Таракановым, имел звание генерал-майора и в 1750-Х гг. командовал крупным войсковым соединением в персидском походе. С чем может ассоциироваться этот факт? Да с тем, что самозванка в своих рассказах не раз упоминала, что в Персии она была с дядей. Но кто такой этот дядя? Уж не Алексей ли Иванович, который, как полагает часть исследователей, стал официальным отцом дочери Елизаветы, поскольку императрица не могла по государственным соображениям признать ее своей?

Как видим, в «фантастической» версии жизни Таракановой, рассказанной ею самой, появляются кое-какие просветы. Дальше — больше. Помните, самозванка говорила, что некоторое время жила в Киле? А Киль — это Голштиния, наследственная вотчина Петра III, племянника Елизаветы. Туда, как полагают, и отправили дочь императрицы после ее смерти, чтобы девочка не стала разменной картой в борьбе, развернувшейся вокруг трона. Но вот на престол восходит Екатерина II. Ее муж, император Петр III, убит братьями Орловыми в Ропше, и Голштиния, таким образом, переходит в наследство Екатерине. Однако в 1767 г. она отказывается от права на нее в пользу Дании. Дочери Елизаветы приходится покинуть Киль и пуститься в странствование по Европе.

И это тоже похоже на правду — ведь именно в 1767 г., если верить де Кастере, в замке Кароля Радзивилла объявляется девушка, которую называют наследницей русского престола.

Еще один немаловажный факт: в переписке, которую вела самозванка, есть упоминание о ее русском опекуне, который жил в Спа. Но там жил не кто иной, как граф И. И. Шувалов! Совпадение? Однако позже, разбирая бумаги самозванки, граф Орлов обнаружил немало посланий, написанных, по его уверению, рукой Шувалова. Да и маршруты переездов последнего по Европе подозрительно совпадают с маршрутами самозванки.

Такова вкратце история «великой княжны Елизаветы». Пока это словосочетание берут в кавычки, но как знать, не придётся ли в недалеком будущем снять их. Многое располагает к тому, и в частности, то, что Екатерина II, не дождавшись от своей узницы признания в самозванстве, в дальнейшем запретила какие-либо дознания, могущие пролить свет на ее тайну. Создаётся впечатление: императрица хотела только одного — поскорее забыть обо всем.

В том, что княжна была не самозванка, убеждён автор ее жизнеописания — французский историк Шарль де Ларивьер; из отечественных исследователей это мнение в той или иной степени разделяет Нина Молева, писавшая о Таракановой еще в 80-Х гг.

Император Александр I и старец Федор Кузьмич

В полдень 4 сентября 1836 года к одной из деревенских кузнец в Красноуфимском уезде Пермской губернии подъехал верховой и попросил подковать его лошадь. Кузнец, по роду занятий неплохо разбиравшийся в лошадях, с одного взгляда определил, что конь под незнакомцем не просто хороший, а чистых кровей, и стоит больших денег. Такой конь мог принадлежать лишь какому-нибудь сиятельному лицу, тогда как его действительный хозяин, хотя и обладал представительной внешностью, но был одет бедно, по-крестьянски.

Пока кузнец прилаживал подкову, к кузне подошли ещё несколько деревенских и заинтересовались лошадью. А затем и её обладателем— крестьян очень удивил тот факт, что у бедного, судя по всему, человека такой прекрасный скакун. Стали спрашивать приезжего о том, о сём, тот отвечал как-то уклончиво, чем и возбудил подозрения. Словом, незнакомца задержали и препроводили в полицию.

В Красноуфимском земском суде задержанный назвался Федором Кузьмичом, сказал, что ему 70 лет, что он неграмотен, православный, но происхождения своего не помнит. Допросили еще раз и одновременно составили описание примет Федора Кузьмича, из коих следовало, что старец имел «рост— 2 аршина 6 1/2 вершков, волосы на голове и бороде — светло-русые с проседью, нос и рот посредственные, подбородок кругловатый, от роду имеет не более 65 лет, на спине есть знаки наказания кнутом или плетью».

Поскольку, по существу, Федор Кузьмич оказался бродягой без роду и племени (за бродяжничество в то время в России судили), Красноуфинский уездный суд приговорил его к наказанию плетьми и последующей ссылке в Сибирь на поселение. 12 октября Федор Кузьмич получил положенные ему двадцать ударов, а на другой день был этапирован в деревню Зерцалы Томской губернии, где ему отныне надлежало жить.

Но почему же этот человек, которого все вскоре стали называть «старцем», отождествлялся тогда и отождествляется многими ныне с личностью императора Александра I? Легенду об этом автор во всех подробностях разберет ниже, а пока лишь перечислит «доказательства», которые приводят в пользу «перевоплощения» императора сторонники этой версии:

1. Александр I был неузнаваем в гробу.

2. Наличие двух записок старца Федора Кузьмича, расшифровка которых якобы подтверждает его принадлежность к русской императорской фамилии.

3. Слухи о посещении могилы старца великими князьями Александром Николаевичем (будущим императором Александром II) и Николаем Александровичем(будущим императором Николаем II).

4. Слухи о том, что в кабинете императора Александра III якобы висел портрет Федора Кузьмича.

5. Факт вскрытия могилы Александра I в 80-х годах ХIХ столетия и в 1921году, причем было обнаружено, что могила пуста.

6. Портретное сходство императора и старца.

7. Записка Н. Н. Врангеля, озаглавленная «Правда о Федоре Кузьмиче».

8. Версия о бегстве Александра I из Таганрога на английском судне.

Об этих «доказательствах» будет также сказано, однако прежде необходимо проследить за тем, как возникла и развивалась во времени легенда об императоре Александре I и старце Федоре Кузьмиче. А для этого придется начать издалека.

О жизни Александра I, его государственной деятельности и о его человеческих свойствах написана не одна сотня книг. Их авторы, признавая за Александром большой ум, любознательность, доброту, личное обаяние в то же время говорили о слабой воле императора, о его скрытности и двоедушии, упрямстве и тщеславии, о его способности быстро загораться и столь же быстро остывать.

Таким образом, перед нами предстает фигура весьма противоречивая, способная на непредсказуемые поступки и принятие неожиданных решений, и в то же время постоянно колеблющаяся, как плохо уравновешенные весы. Этой двойственности должно быть объяснение, и оно, по мнению большинства исследователей, есть и заключается в тех условиях жизни и воспитания Александра, которые сопутствовали ему в детстве и в ранней юности, когда он одновременно находился под сильным влиянием своей бабки Екатерины II и отца Павла Петровича, ставшего впоследствии русским императором.

Как всем известно, законным мужем Екатерины (вначале великой княгини, а затем всероссийской императрицы) был внук Петра I великий князь Петр Федорович (впоследствии русский император Петр III). Известно и то, что их супружеская жизнь не заладилась с самого начала и что в этом виноваты оба супруга. И Петр, и Екатерина не любили друг друга, а потому супружеская измена была у них в семье в порядке вещей. Петр содержал любовницу открыто, Екатерина же хоть и старалась соблюдать какие-то правила приличия, но это ей плохо удавалось, и все при дворе были уверены, что сын Екатерины Павел родился вовсе не от Петра, а от одного из любовников великой княгини графа Салтыкова.

Совершив в июле 1762 года государственный переворот и став императрицей, Екатерина всеми силами старалась не приближать к трону нелюбимого Павла, держа его в отдалении, в Гатчине, и по-прежнему занимаясь любовными играми.

Павел платил матери той же монетой — не любовью, которую даже не скрывал. И жил лишь ожиданием, когда Екатерина либо состарится, либо умрет, чтобы самому сделаться императором. Конечно, Екатерина все это понимала, и ее выводила из себя мысль, что рано или поздно на российский престол вступит так нелюбимый ею Павел; поэтому когда у Павла родился первенец, названный в честь Александра Невского Александром, императрица тотчас отобрала внука у родителей и принялась за его воспитание — ей показалось, что со временем можно будет обойти в вопросе престолонаследия сына и сделать русским царем Александра.

Именно с этого момента и началась ожесточенная борьба между Екатериной и Павлом за душу Александра. Как и всякая борьба подобного рода, она не могла положительно повлиять на характер того, кто стал ее объектом. Раздираемый внутренними противоречиями, любивший и отца, и бабку, Александр, оказавшись как бы между молотом и наковальней, был вынужден потрафлять вкусам и требованиям обеих враждующих сторон. С тех пор, как считают историки, в его душе и появились признаки двоедушия, которые затем упрочились и стали едва ли не главной чертой Александровой натуры.

Очень хорошо об этом сказал Наполеон, неоднократно встречавшийся с русским императором и понявший его человеческую суть: «Александр умен, приятен, образован, но ему нельзя доверять; он неискренен: это истинный византиец — тонкий, притворный, хитрый».

Но чье же влияние — Екатерины или Павла — оказало большее воздействие на формирование характера Александра? Об этом спорят до сих пор, хотя пальму первенства нужно, конечно же отдать императрице.

Наша официальная история наделила Екатерину II всеми добродетелями, назвала ее «Великой» и тем самым как бы выдала ей надежную индульгенцию в деле искупления всех ее прегрешений. Но в материале о «Княжне Таракановой» я уже говорил о чудовищной мифологизации нашей истории; результатом этого, в частности, является искажение истинного облика Екатерины II в сторону безудержного восхваления ее достоинств и добродетелей. В действительности же он никоим образом не соответствует тем лаковым парсунам, по которым складывалось общественное мнение о «северной Семирамиде», как называли русскую императрицу льстецы всех мастей и оттенков.

Здесь нет нужды говорить о государственной политике Екатерины. Проживи императрица дольше, ее политика привела бы Россию к полному банкротству — это отдельная тема, мало согласующаяся с замыслом данного очерка; что же касается человеческих качеств Екатерины, то многие ее современники ставили на первое место как раз ее выдающееся лицемерие.

И вот внук Александр, названный за свою неискренность византийцем. Как говориться, природа отдыхает на детях (сын Екатерины Павел отличался как раз спартанским прямодушием), зато щедро передает внукам гены бабок и дедов.

Да, можно с полным правом заявить, что Александр пошел характером в бабку, был ее баловнем и относился к ней с искренней любовью, но столь же искренне он любил поначалу отца. Беда Павла, приведшая в конце концов к тому, что Александр сделался его врагом, заключалась в суровости и деспотичности, с которыми Павел относился к сыну.

И дело здесь вовсе не в психопатстве Павла, в чем его изначально обвиняло большинство историков, и что совершенно не соответствует действительности, и в желании вырастить из сына достойного человека и правителя — честного и благородного. Каким, кстати, был сам Павел, о чем, к сожалению, умалчивается и до сих пор. Павел рисуется только деспотом, без попыток объяснить причины этого самого «деспотизма».

Однако в случае с Александром вина Павла очевидна. В своем стремлении воспитать из сына рыцаря он, что называется, перегнул палку. Тонкий и чувствительный Александр не был создан для восприятия тех методов воспитания, к каким прибег отец. Окрики и постоянная суровость, переходящая иногда в насмешку над слабостями Александра, не могли достичь результатов, поскольку наследник был создан для умного разговора и деликатного обращения. Воспитательная метода Павла вполне бы подошла к третьему сыну императора, Николаю, который впоследствии будет править Россией; в применении же к Александру она привела к противоположным результатам — подавляемый отцом, Александр все больше и больше отдалялся от него, а затем просто возненавидел. Что и определило его участие в заговоре против Павла I — 11 марта 1801 года.

Но пока что на дворе лишь конец 1796-го. Недавно умерла Екатерина II, многие годы лелеявшая мысль передать престол внуку в обход родного сына. Эту идею императрица высказывала впервые ещё в 1787 году, то есть в то время, когда Александру было всего 10 лет. Он, кстати, был посвящен бабкой в этот план, но сам же и расстроил его, рассказав о замысле Екатерины отцу и поклявшись ему в том, что никогда не выступить против него.

Но вот Екатерина умерла и на престол вступил Павел. Вопреки распространенному мнению, он не был психически ненормальным человеком, доведшим Россию за четыре года правления чуть ли не до катастрофы. Все обстояло как раз наоборот, и Павлу пришлось расхлебывать результаты деятельности своей матери, Екатерины «Великой». А что касается его как человека, то он был умным, честным и благородным (правда чересчур эмоциональным), а потому не вписывался в систему координат тогдашней российской деятельности. Недоброжелатели называли Павла гатчинским капралом (двор Павла находился в Гатчине), а он был хорошо воспитанным и образованным человеком, проявившим большую склонность к занятиям математикой и к инженерным наукам и знавшим три языка — немецкий, французский и латынь.

Объективную оценку дал Павлу I в своих «Записках» генерал-майор Конной гвардии Николай Саблуков. «Это был человек в душе вполне доброжелательный, — писал конногвардеец, — великодушный, готовый прощать обиды и повиниться в своих ошибках. Он высоко ценил правду, ненавидел ложь и обман, заботился о правосудии и беспощадно преследовал всякие злоупотребления, в особенности же лихоимство и взяточничество. К несчастью, все эти похвальные добрые качества оставались совершенно бесполезными, благодаря его несдержанности и нетерпеливой требовательности беспрекословного повиновения».

Другими словами, суровые меры, принятые Павлом для наведения в стране порядка, встретили жесточайшее сопротивление дворянской оппозиции. Но разве нужны были эти суровые меры, это требование беспрекословного повиновения, о котором говорит Саблуков? Ведь Павел стал царствовать после «золотого» века Екатерины, когда по уверению нашей официальной историографии, Россия достигла пика своего могущества и когда, казалось бы, не пристало говорить ни о каких суровых мерах в деле наведения порядка в стране. Это — очередной миф нашей истории. Да, территориальные приобретения при Екатерине поражали воображение (именно тогда к России был присоединен Крым и основан Севастополь), но какой ценой были оплачены эти приобретения? Ценой жизни бессчетного числа русских солдат являвшихся до призыва на службу крепостными крестьянами, то есть основными работниками государства.

Рекрутские наборы, производимые по всей стране, собирали под знамена Румянцева, Суворова и Потемкина сотни тысяч людей, трупами которых устилали затем все поля победы. Но какое дело было русской императрице (русской, впрочем, лишь по стране проживания) до крепостных мужиков, которых именно она довела своими указами до рабского состояния? Ведь это при «великой» Екатерине крепостничество в России достигло своего апогея, когда крестьянам, например, было запрещено под страхом физических наказаний жаловаться на своих господ; когда их продавали наравне с тягловым скотом и секли за малейшую провинность. Ведь это при Екатерине помещица Дарья Салтыкова, вошедшая в историю под именем Салтычихи, замучила до смерти свыше 100 своих крепостных. Жалоба на нее дошла до императрицы лишь после десятого захода, когда отчаявшиеся мужики всеми правдами и неправдами прорвались к Екатерине. Им грозило битье кнутом на площади — не жалуйся! — или вырывание ноздрей, но они пренебрегли опасностью и донесли до государыни всю правду о своей жизни. Салтычиха была отдана под суд, и судьи, пораженные жестокостью помещицы, приговорили ее к смертной казни, хотя таковая в отношении дворян не применялась. Исправляя «ошибку» суда, Екатерина заменила смертную казнь заточением в монастырь, и Дарья Салтыкова остаток дней провела в одной из московских обителей.

Но это, как говорится, лирическое отступление; вернувшись же к основной теме стоит отметить один лишь факт и задать один лишь вопрос. Факт заключается в том, что Екатерина II царствовала 34 года, и все это время Россия находилась в состоянии войны, которая безостановочно пожирала свои жертвы — русских солдат, бывших крестьян, оторванных от хозяйства. А отсюда вытекает и вопрос: могло ли государство после стольких лет разорения находиться в состоянии благоденствия?

Каждый, кто находится в здравом смысле, ответит: конечно же, нет. И это будет той правдой, которую, оценивая царствование Екатерины, выскажет в суровых и нелицеприятных словах А. С. Пушкин: «Со временем история оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России».

Придя к власти, Павел I тотчас увидел катастрофичность положения. Россия находилась, образно говоря, у разбитого корыта. Хозяйство было разорено, в казне не оказалось денег (да и откуда они могли быть там, если только своим любовникам— стеснительные историки называют их благозвучным словом «фавориты» — Екатерина раздарила свыше 90 миллионов рублей и сотни тысяч крепостных душ— одним Орловым 50 тысяч), так что новому императору предстояло, по сути, спасать государство от банкротства.

И он попытался сделать это, по мере возможности наполняя расстроенную Екатериной казну и поведя энергичную борьбу против роскоши, расточительности, мздоимства и коррупции. И конечно же, встретил полное неприятие своих взглядов со стороны знати и чиновничества. Положение осложнялось еще и резким, вспыльчивым нравом императора, что привело сначала к возрастанию неприязни к нему, а затем — и к заговору.

В том, что он существует, Павел нисколько не сомневался, более того, он верно «вычислил» главных заговорщиков, начиная от госсекретаря Никиты Панина и петербургского губернатора графа Палена и кончая своим старшим сыном Александром.

Оценивая роль последнего в заговоре 1801 года, многие историки умаляли ее, утверждая, что Александр вошел в число заговорщиков чуть ли не под принуждением. Но факты говорят о обратном. Известно, что противники Павла не единожды предлагали наследнику силой свергнуть императора с престола и занять его место. Как в этом случае должен был поступить человек, лояльный к Павлу? Вероятно, предупредить его об опасности. Это можно было сделать безболезненно для тех, кто предлагал Александру сместить отца, не называя их имен, а лишь дав понять Павлу, что против него существует оппозиция.

Александр этого не сделал. Он выслушивал предложения, наматывал, как говориться, на ус и молчал. Не есть ли это доказательство того, что в голове наследника уже бродили кое-какие мысли относительно престола? Конечно, верховная власть в России рано или поздно должна была перейти в руки Александра, но ведь мы хорошо знаем, что в таких случаях претенденты на трон желают получить его как можно раньше. Мало ли что может случиться, пока ты будешь терпеливо дожидаться урочного срока!

События ускорили свой бег, когда в начале 1801 года Павел I арестовал несколько десятков человек, подозреваемых в заговоре. Знал ли он в то время о том, что и Александр определенным образом связан с заговорщиками?

По-видимому, догадывался, поскольку имеется известие, что император как-то сказал своему обергофмейстеру графу Кутайсову, что Александру уготовано место в Шлиссельбургской крепости. Само собой понятно, что такие заявления не могли не дойти до наследника, который стал всерьез опасаться за свою безопасность. Время колебаний близилось к концу, надо было определяться, на чью сторону вставать, и Александр определился. О том, как это произошло, рассказывал после переворота его главный вдохновитель граф Петр Пален. Считается, что его рассказ сильно приукрашен, но никто не сомневается в достоверности самого факта, и это главное.

А случилось следующее. Получив от кого-то предупреждение о заговоре (принято думать, что это сделал генерал-прокурор П. Х. Обольянинов), Павел призвал к себе Палена и поделился с ним своими планами в отношении заговорщиков, сказав в частности, что к заговору причастен и Александр, которого, видимо, придется арестовать.

Пален, не знавший в подробностях, что же известно Павлу о заговоре и заговорщиках, подумал, что, наверное, известно все, и его ждет плаха. Но граф был на редкость хладнокровным человеком, а потому, не моргнув глазом, признался Павлу в том, что заговор действительно существует и что он, Пален, состоит в нем.

Павел I был поражен этим заявлением, но Пален тут же успокоил императора, сказав, что он состоит в заговоре лишь с одной целью — чтобы узнать все его нити и имена злоумышленников. И он уже на пути к этому, так что императору не стоит волноваться: не сегодня— завтра он получит все необходимые сведения.

Павел был по натуре благородным человеком, а потому легковерным. Слова Палена он принял за чистую монету, тогда как граф, понимая, что земля горит у него под ногами, прямо от Павла направился к цесаревичу и передал ему весь разговор с его отцом. Перспектива оказаться в крепости ужаснула Александра, но Пален сказал, что выход есть— нужно сместить императора, и тогда все останутся целы. Перед Александром встал выбор: либо, по примеру императора Ивана Антоновича, оказаться заточенным до конца своих дней в крепость, либо согласиться на предложение графа. Поскольку о физическом устранении отца не было и речи, Александр выбрал второе.

Но дальнейшее предстало перед ним в страшном виде. Заговорщики, ворвавшись в ночь на 11 марта 1801 года в спальню Павла I, предъявили ему требование об отречении, однако император отказался подписать его, после чего и был убит. Бытует мнение, будто заговорщики решились на это под воздействием винных паров (они отправились к императору после ужина, сопровождаемого обильной выпивкой), но думается, что такие утверждения беспочвенны. Судьба Павла I была определена заранее. Он вызывал у заговорщиков слишком большую ненависть, чтобы надеяться на их великодушие.

Что же касается Александра, то весьма вероятно, что он и в самом деле был далек от мысли, что отца убьют. Тому же Палену было выгодно до последнего момента держать наследника в неизвестности, чтобы затем поставить его перед свершившимся фактом. Что и было сделано.

Убив Павла I, заговорщики тем самым кровью повязали с собой Александра, поэтому в дальнейшем все его уверения о том, что он не давал согласие на убийство отца, выглядели трусливым самооправданием и не встречали ни у кого сочувствия.

С этой незаживающей душевной раной и жил всю жизнь Александр. Она роковым образом подействовала на него, заставляя нового императора все время казниться ужасной мыслью отцеубийства и предаваться тяжелейшим укорам совести. С этим, в конце концов, связана и легенда об уходе Александра из мира и его объявление через двенадцать лет в Сибири в образе старца Федора Кузьмича.

Такова в самых общих чертах прелюдия легенды, и теперь остается проследить ее становление, задуматься над тем, действительно ли император Александр I воплотился в образе упомянутого старца, и рассмотреть имеющиеся на сегодняшний день варианты этого перевоплощения. А также — проанализировать те предположения относительно личности Федора Кузьмича, которые имеются на сегодняшний день.

Александр I родился в 1777 году, следовательно к моменту смерти, случившейся в Таганроге 19 ноября 1825 года, ему было всего 48 лет. Смерть в таком возрасте, который считается расцветом мужских сил, была удивительна еще и потому, что Александр от рождения был необыкновенно здоровым человеком, никогда ничем не болевший. И вот всего за две недели его свела в могилу якобы простудная лихорадка, настигшая императора во время поездки по Крыму.

Конечно, в жизни бывает всякое, но стоит согласиться и с тем, что такая скоротечная смерть в отношении Александра действительно выглядит подозрительно. Именно поэтому на другой же день после кончины императора поползли слухи, что с ней, с кончиной, дело обстоит странно.

Говоря об этом, автор должен отметить тот факт, что в исторической литературе версия смерти Александра I от простуды не оспорена и до сих пор. Лишь однажды автору пришлось столкнуться с утверждением, будто смерть Александра стала результатом отравления, но об этом говорилось в художественном произведении, так что нельзя отнестись к этому заявлению серьезно.

Но что понадобилось русскому императору, могущественнейшему монарху тогдашней Европы, победителю Наполеона, в заштатном городке Таганроге? Каким ветром его занесло туда?

Как ни странно, в источниках нет ответа на этот вопрос. Считается, что Александр I был большой любитель путешествовать, и это вполне подтверждается, стоит лишь изучить маршруты поездок императора по России— они очень впечатляют. Остается принять на веру, что и в Таганроге Александр I оказался только потому, что им в очередной раз овладела охота к перемене мест. Правда, в «Истории династии Романовых» Марии Евгеньевой (за этим псевдонимом скрывается неизвестный автор), изданной в предреволюционные годы, говориться о том, в Таганрог император поехал вслед за женой, которая якобы заболела и которой врачи предписали лечение на юге.

Так это или не так, не столь уж и важно, но уже осень 1825 года Александр I с женой, императрицей Елизаветой Алексеевной, объявился в Таганроге.

По внешнему виду сорока восьмилетний император не производил впечатления страдающего человека, однако годы жизни и царствования оставили в его душе глубокий и тяжелый след. Не исполнились мечты юности о введении в России конституции и о смягчении положения крестьянства, один за другим следовали потрясения в личной жизни — сначала, в 1818 году, умерла любимая сестра Александра Екатерина Павловна, а вскоре, в возрасте 16 лет, скончалась его любимая дочь Софья. О терзаниях в связи с убийством Павла I уже говорилось, так что можно представить себе душевный настрой императора, когда уже в Таганроге он в довершении ко всему получил от своих агентов сообщение о широком антиправительственном заговоре в армии (нарыв прорвется в декабре 1825 года на Сенатской площади в Петербурге). Как видим, спокойствия не было, о чём свидетельствуют и обращения Александра к религии, и попытка найти какое-то облегчение в мистицизме.

Когда заходит речь о том, что Александр I якобы инсценировал свою смерть, а на самом деле тайно удалился от престола и начал частную жизнь, приводят в пример его странное поведение в день отъезда в Таганрог. Свидетели рассказывали, что в этом поведении ясно звучала нотка прощания с петербургской жизнью. Александр посетил в Павловске мать, ночью побывал в Александровской лавре, где были похоронены его дочери, после чего сел в коляску и покинул Петербург. Но у заставы долго стоял, обернувшись лицом к городу, словно прощался с ним навсегда.

Загадочны некоторые высказывания Александра и после его приезда на юг. Так, в одном из разговоров с генерал-адъютантом князем П. М. Волконским император заявил о своём желании навсегда остаться в Крыму и жить там как частный человек. При этом он добавил, что честно отслужил государству и людям 25 лет, а после такого срока даже солдатам дают отставку.

Но здесь надо заметить, что в похожем духе Александр I высказывался и раньше, из чего некоторые исследователи делают вывод о том, что он будто бы тяготился короной и хотел передать её достойному претенденту ещё при своей жизни. В известной мере эти утверждения оправданы, поскольку за два года до смерти Александр официально объявил своим наследником брата Николая. При этом был составлен необходимый документ, который надлежало вскрыть не по кончине императора, а по его указанию, то есть в любой момент, как только это покажется нужным Александру. Что и дало основания говорить о его нежелании остаться царем до смерти, как это было принято во всех царствующих династиях.

Однако имеется немало фактов и противоположного свойства, говорящих о стремлении Александра сохранить корону за собой, так что в этом вопросе невозможно отдать предпочтение какой-либо из версий. Каковы были действительные планы Александра — об этом знал только он сам.

Смерть императора в Таганроге, как уже говорилось, была неожиданной для всех.

Роковым днем, приведшим к трагической развязке, считается 27 октября 1825 года, когда Александр ехал верхом из Балаклавы в Георгиевский монастырь. Дорога длилась четыре часа, дул сильный ветер, а император был одет в один лишь мундир. Нездоровье он ощутил уже в Бахчисарае, где у него поднялся жар, который он пробовал остудить барбарисовым соком. Но жар не спадал, и в Таганрог император вернулся уже совершенно больным. Врачи, находившиеся при Александре, определили болезнь как простудную лихорадку и стали соответственно с диагнозом лечить ее, но все их усилия оказались напрасны: ко всеобщему изумлению, император, проболев две недели, умер в таганрогской резиденции 19 ноября.

Растерянность была общая. Предстояло привести к присяге новому императору народ и армию, но никто не знал, кто будет этим новым самодержцем. Его имя было начертано на документе, хранившемся в Успенском соборе в Москве, но пока это имя выясняли, прошло несколько дней, в течение которых в России, по сути, было безвластие. Кроме того, умершего требовалось доставить в Петербург, чтобы похоронить в фамильной усыпальнице в Петропавловской крепости, а это означало, что мертвое тело необходимо перевезти через всю Россию. Железных дорог тогда не было, везти мертвеца предстояло в специальной повозке, и в этих условиях первоочередной задачей становилось сохранение тела Александра в нетленном виде. Забегая вперед, стоит отметить, что транспортировка тела заняла ровно два месяца— с 29 декабря 1825 года по 28 февраля 1826-го, так что уже из этого читатели уяснят себе те трудности, которые встали перед докторами. Им надлежало со всем тщанием забальзамировать тело покойного и тем самым обеспечить его сохранность на долгом пути.

Сделать это в полном объеме не удалось. В Таганроге не оказалось нужных для бальзамирования материалов (в частности, не хватало даже спирта, в котором тело покойного должно было содержаться несколько дней), и оно было произведено с нарушением общепринятой технологии, что не замедлило сказаться на результатах. Обработка тела еще продолжалась, а черты покойного уже стали неузнаваемо меняться, так что, когда бальзамирование закончили, никто не узнавал в покойном бывшего императора.

Это и породило слухи, первым из которых был: в гроб положили не императора Александра, а его фельдъегеря Маскова, трагически погибшего при дорожной аварии незадолго до смерти императора. Сам же Александр, утверждали слухи, не умер, а ушел странствовать по России.

Другой вариант — государя извели «придворные изверги», а чтобы покрыть свое злодеяние, подменили умершего.

29 декабря 1825 года гроб с телом императора провезли в Петербург. Туда он прибыл в последний день февраля следующего года. Прибыл не без приключений. Поскольку, по словам историка Г. Василича, «молва бежала впереди гроба Александра» а Туле народ, взбудораженный слухами, намеривался вскрыть гроб, чтобы удостовериться, действительно ли в нем везут императора. Пришлось вмешаться полиции, не допустившей проверки.

Чтобы исключить подобное в Москве, к Кремлю, где в Архангельском соборе поставили царский гроб, власти стянули войска, а у ворот выставили артиллерию.

Тело императора не было показано народу и в Петербурге. Гроб открыли ночью в Петропавловском соборе, в котором собрались лишь ближайшие родственники покойного, чтобы проститься с ним и предать земле (о загадке захоронения будет сказано ниже).

Таким образом, поводов для всевозможных пересудов и слухов было предостаточно. Однако со временем они затихли, и десять лет умершего императора вспоминали только в его семье. Впрочем, «семья» — это слишком сильно сказано, поскольку уже весной 1826 года, когда при возвращении из Таганрога в Белеве умерла жена Александра I императрица Елизавета Алексеевна (тоже странная смерть), семья, по сути, перестала существовать. И поминать покойного могли лишь братья — император Николай I и Константин.

Забвение продолжалось десять лет, как вдруг в далекой Сибири появился человек, всколыхнувший давно забытое и породивший массу новых слухов как об умершем императоре, так и о самом себе. Но прежде чем вплотную заняться рассмотрением фигуры этого человека, необходимо остановиться вкратце на тех подозрительных моментах, связанных с болезнью и смертью Александра I, которые в немалой степени дали волю всем тем слухам, о которых говорилось выше и которые в такой же степени способствовали возникновению легенды о «воскрешении» императора в образе старца Федора Кузьмича.

Почувствовав недомогание еще 27 октября, Александр I возвратился 5 ноября из поездки по Крыму в Таганрог и слег. И хотя никаких признаков смертельной болезни у императора не было, 5-го же ноября три самых близких к нему человека — императрица Елизавета Алексеевна, генерал— адъютант Волконский и лейб-медик Виллие — начали, независимо друг от друга (?), вести дневники о ходе болезни Александра. Волконский и Виллие закончили свои записи в день смерти Александра, 19 ноября, Елизавета Алексеевна — неделей раньше.

Исследователей до сих пор волнует вопрос: чем объясняется такое поразительное единодушие названных лиц, когда, повторяем, ничто не предвещало трагического исхода? По их мнению, оно или необъяснимо вообще или обусловлено сговором между авторами дневников, которые поставили целью создать единую картину развития болезни императора. Если допустить, что болезнь лишь симулировалась, а на самом деле готовилось исчезновение Александра, то версия о болезни, подтвержденная близкими к нему людьми, вполне объясняла и его смерть, на самом деле мнимую.

Немало удивлений вызывает и протокол вскрытия. Составленный врачами Стофрегеном (медиком императрицы), Тарасовым и все тем же Виллие, он являет собой «шедевр» эскулапова искусства, по которому невозможно понять не только ход болезни Александра, но и сказать с полной ответственностью, что в нем отражены моменты вскрытия именно императора, а не какого-то другого человека. То есть налицо та же запутанность, что и в случае с дневниками.

Следующий, не до конца выясненный, вопрос: кто же до самого последнего вздоха находился возле умирающего? Судя по дневникам — их авторы плюс доктор Тарасов. Однако советский историк профессор Андрей Сахаров, изучая документы, касающиеся таганрогских событий, обнаружил существенную «нестыковку» между дневниковыми записями и действительными фактами. Оказалось, что в последние дни жизни Александра возле него не раз и подолгу оставалась ОДНА императрица, и этот факт открывает широкий простор для всякого рода предположений.

С императрицей же связано и еще одно свидетельство, сделанное генерал— адъютантом Волконским. Он заявил, что 11 ноября (а это, как мы помним, день, когда Елизавета Алексеевна прекратила вести свой дневник) император позвал к себе жену, и она пробыла у него полдня. Почему так долго, и о чем говорили они? И тут нелишне повторить, что в этот же день Александр получил от своих агентов сведения о существовании антиправительственного заговора, так что разговор с императрицей мог касаться этого вопроса, после чего супруги могли принять какое-то решение. Какое?

Непонятны и другие обстоятельства, связанные уже со смертью Александра. Например, на панихиде в таганрогском соборе не присутствовала императрица; не было ее и в составе траурного кортежа, доставившего тело императора в Москве. Но если этот факт в какой-то мере можно оправдать болезнью императрицы, то не сопровождение покойного генерал— адъютантом Волконским просто необъяснимо. Он по своей должности обязан был безотлучно находиться при императоре — живом или мертвом, — однако почему-то не выполнил этой святой обязанности. Может быть, он был занят в эти дни какими-то секретными делами?

Словом, не делая никаких радикальных выводов, тем не менее можно отметить, что даже в том случае, если Александр I действительно умер в Таганроге, то его смерть почему-то сопровождалась массой таинственных обстоятельств, которые не объяснены вполне и по сегодняшний день. А когда существует поле для предположений и догадок, на нем всегда произрастают легенды.

В начале повествования уже упоминалось о первом явлении миру человека, вошедшего в историю под именем старца Федора Кузьмича; теперь есть все основания поговорить о нем подробно.

Сосланный, как помнят читатели, в деревню Зерцалы Томской губернии, Федор Кузьмич прожил там до 1859 года. Он с первых дней привлек к себе внимание окрестных жителей своей представительной внешностью и величественной осанкой, но более всего — своими знаниями русской истории, придворного этикета и владением иностранными языками. Общаясь со старцем, каждый видел, что перед ним человек непростой, однако на все вопросы о своем прошлом Федор Кузьмич отвечал уклончиво и двусмысленно. Например, он говорил: «Я родился в древах. Если б эти древа на меня посмотрели, то без ветру вершинами покачали бы». Ответ, как видим, действительно не понятный, и можно лишь представить, в какое смущение впадали простосердечные деревенские жители после таких эскапад старца. А он напускал еще больше тумана, намекая своим слушателям что, «может быть, им и самого царя придется увидеть и даже беседовать с ним».

В 1859 году Федор Кузьмич перебрался из Зерцал поближе к Томску, на заимку богатого купца Семена Хромова, который стал ревностным поклонником старца. В один из дней он не удержался и задал ему сакраментальный вопрос: кто он? Федор Кузьмич ответил: «Нет, это никогда не может быть открыто. Об этом меня спрашивали преосвященные Иннокентий Камчатский и Афанасий Томский и им не открыто».

Этой фразой старец в известной мере выдал себя. Дело в том, что одна из духовных особ названных им, а именно Иннокентий Камчатский, 17 лет — с 1823 по 1840 — был миссионером на Алеутских островах и на Аляске, которые в то время принадлежали России, а затем стал епископом Камчатский. На Камчатке, по-видимому, старец и познакомился с ним. Но в каком качестве? Без сомнения — в качестве арестанта. И здесь надо, во-первых, вспомнить, что при освидетельствовании старца в Красноуфимском суде на его спине были обнаружены следы от наказания кнутом, а во-вторых, сказать о том, что Камчатка долгое время была тем краем, куда отправляли на исправление разного рода преступников («сослать в Камчатку» — выражение именно тех лет).

Вероятно, таким преступником был и Федор Кузьмич. То, что он являлся дворянином — а это, вне всякого сомнения — еще не гарантировало его от битья кнутом в случае нарушения им закона. Да, при Екатерине II физические наказания дворян были отменены, но в царствование Павла I их ввели вновь, и, таким образом, Федор Кузьмич мог за какое-то преступление вполне попасть под кнут. А после этого в ссылку.

Правда, неизвестно, за какую провинность судили Федора Кузьмича, но его знакомство с епископом Иннокентием состоялось явно на Камчатке. Но каким образом старец оказался в Пермской губернии? Бежал из мест заключения? Этого никто не знает. Так же, как совершенно неизвестно, откуда у Федора Кузьмича оказался тот породистый конь, на котором он подъехал к кузнице в злополучный для него день 4 сентября 1836 года.

Вопросы, которые приходят на ум, конечно, интересны, но они все же не главные в таинственной биографии старца. Главное, что мучило и мучает историков до сего дня — это личность Федора Кузьмича. Кто он? Обыкновенный ли дворянин, проштрафившийся перед законом и угодивший под кнут и в ссылку, или высокопоставленная особа (а об этом говорили многие приметы), заброшенная волей ли рока, собственной ли прихотью в глухие сибирские края?

Попытки выяснить инкогнито старца предпринимались не один раз, и в разное время разными исследователями выдвинуты три фигуранта на роль человека, скрывавшегося под личиной старца Федора Кузьмича. Это, во-первых, император Александр I, во-вторых, герой кампании 1812 года кавалергард Федор Александрович Уваров и, в— третьих, некто Симеон Великий, внебрачный сын Павла I и Софьи Ушаковой, дочери новгородского и петербургского губернатора.

Но есть еще и, так сказать, безымянная версия, которая, не делая попыток отожествить старца с кем-либо конкретно, оперирует интереснейшими данными, которые, быть может, позволят будущим исследователям установить истинное лицо Федора Кузьмича.

Ради интересов дела — ведь автор пытается выяснить, возможна ли была инсценировка смерти Александра I и его позднейшее «воскресение» в образе старца — стоит опустить версии с Уваровым и Симеоном Великим, а сосредоточиться на главном. Тем более что именно на этом направлении достигнуты наиболее интересные результаты.

Выше приводились восемь «доказательств» «перевоплощения» императора, и теперь самое время разобрать каждое из них и установить, в какой мере они отвечают условиям решаемой задачи.

Те, кто считали и считают, что Александр I не умер в Таганроге, а всего лишь инсценировал смерть, приводят в доказательство тот факт, что император был неузнаваем в гробу. Что вместо Александра в него положили фельдъегеря Маскова, погибшего на глазах императора 3 ноября 1825 года (кстати, потомки Маскова были совершенно убеждены в этом). Но можно ли согласиться с этим? Не реальнее ли предположить, что изменения, происшедшие с обликом императора, есть результат неправильного бальзамирования, случившегося из-за нехватки необходимых медикаментов? Как свидетельствовал очевидец, «брак» был допущен уже в тот момент, когда бальзамировщики натянули кожу головы, в результате чего «немного изменилось выражение черт лица».

Но уже говорилось, что покойника везли до столицы ровно два месяца, теперь же следует добавить, что в день смерти Александра в Таганроге было плюс пятнадцать градусов, а это также не способствовало консервации тканей. Кроме того, в дороге гроб вскрывался пять раз для осмотра тела, что, несомненно, повлияло на его сохранность. Выходит, первое «доказательство» не представляется серьезным.

Интересен факт наличия двух записок, найденных среди вещей Фёдора Кузьмича после его смерти 20 января 1864 года (старец прожил 87 лет, и если эту цифру отнять от года смерти, получим дату 1777 — год рождения Александра I). Но дело в том, что записки зашифрованы, и хотя в свое время два человека независимо друг от друга расшифровали одну из них, оба текста настолько разнятся, что нет никакой уверенности в правильности их дешифровки.

Вот оба текста:

«Анна Васильевна, я видел дикое злосчастие в сыне нашем: граф Пален извещает о соучастии Александра в заговоре. Сегодня следует куда-нибудь скрыться.

С.П.Б. 23 марта 1801. Павел».

«Се Зевес Е. И. В. Николай Павлович без совести сославший Александра от него аз нынче так страдающ от чего аз брату вероломному вопию

Да возсия моя Держава

1837-го г. мар. 26-го».

Что тут можно сказать? Известно, что Павла I убили в ночь на 11 марта 1801 года, тогда как записка датирована 23-м числом. Выходит Павел не был убит? Но какова же, в таком случае, его дальнейшая судьба? И кто такая Анна Васильевна, к которой обращается Павел? В его окружении подобной женщины ее было.

Второй перевод еще более экзотичен. Если верить ему, что в несчастной судьбе Александра повинен не кто иной, как его брат Николай, «без совести сославший Александра». Могло ли быть такое?

Ничего конкретного по этому поводу сказать нельзя, и обусловлено это, в первую очередь, тем, что никто из исследователей до сих пор не задал такого вопроса: а какова роль в истории с таганрогскими событиями 1825 года Николая I? А тут, как кажется, автору, есть над чем поразмыслить, хотя, на первый взгляд, Николай вне всякого подозрения — ведь Александр I еще при своей жизни составил документ, по которому престол отдавался как раз Николаю. Ну а если предположить, что последний мог и не дождаться престола, поскольку Александр отличался отменным здоровьем и собирался жить долго? Не подвигла ли эта мысль Николая к устранению брата? И не осуществил ли он ее, прибегнув при этом к помощи англичан (кстати, в записке Н. Н. Врангеля говорится, что Николай был сыном не Павла Петровича, а лейб-медика императрицы Марии Федоровны англичанина Вильсона, но об этом чуть позже).

Может быть, свет какой-то истины откроется, если проверить это предположение? Пока же придется лишь повторить: никто не знает, насколько точны приведенные выше расшифровки, и ценность записок, таким образом, заключается лишь в том, что они оставлены Федором Кузьмичом. Какие результаты даст их последующее изучение — покажет время.

Эмигрантский историк Е. В. Ланге в работе «Александр I и Федор Кузьмич. Обзор мнений», изданной в Нью-Йорке в 1980 году, утверждал, что могилу старца на кладбище Томского Богородице — Алексеевского мужского монастыря посещали в свое время великие князья, будущие императоры Александр II и Николай II.

Интригующее сообщение о встрече старца с какой-то высокопоставленной особой имеется в справке российского историка, великого князя Николая Михайловича, составленной им по результатам поездки в Сибирь чиновника особых поручений Н. А. Лашкова. Последний дважды ездил в Томск по заданию великого князя, чтобы на месте проверить некоторые слухи о старце Федоре Кузьмиче.

Лашков встречался в Томске с одной из дочерей купца Хромова, Анной Семеновной Оконишниковой, которая рассказала чиновнику следующее: «Когда Федор Кузьмич, жил в селе Коробейникове, то мы с отцом (Хромовым) приехали к нему в гости. Старец вышел к нам на крыльцо и сказал: «Подождите меня здесь, у меня гости». Мы отошли немного в сторону от кельи и подождали у лесочка. Прошло около двух часов времени; наконец из кельи, в сопровождении Федора Кузьмича выходят молодая барыня и офицер в гусарской форме, высокого роста, очень красивый и похожий на покойного наследника Николая Александровича. Старец проводил их довольно далеко и когда они прощались, мне показалось, что гусар поцеловал ему руку, чего он никому не позволял… Проводивши гостей, Федор Кузьмич вернулся к нам с сияющим лицом и сказал моему отцу: «Деды-то как меня знали, отцы-то как меня знали, дети как знали, а внуки и правнуки вот каким видят».

Судя по всему, Анна Семеновна рассказывала о встрече старца с кем-то из Романовых. Но с кем? Кого она разумела под «гусаром», очень похожего на «покойного наследника Николая Александровича»?

Поскольку имеются сведения о посещении могилы Федора Кузьмича Александром II и Николаем II, то трудно понять, кого же встречал у себя в келье живой старец. Кто такой Николай Александрович, который якобы целовал у него руку? Имя и отчество этого человека соответствуют имени и отчеству императора Николая II, но он не мог встречаться с Федором Кузьмичом, поскольку родился спустя четыре года после смерти старца.

Неизвестным мог бы быть Александр II, но и тут ничего не сходится. Эпизод, рассказанный Анной Семеновной, не мог произойти ранее 1859 года, поскольку в то время Федор Кузьмич еще жил в Зерцалах, а Александр II уже был императором, в то время как в рассказе говориться о каком-то покойном наследнике Николае Александровиче. Может быть, в источнике, из которого позаимствована цитата (а это работа профессора Андрея Сахарова «Человек на троне»), присутствует элементарная опечатка и надо читать: Александр Николаевич? Но тогда почему Анна Семеновна назвала его наследником, ведь Александр II стал императором в 1855 году?

Относительно портрета Федора Кузьмича, якобы висевшего в кабинете Александра III. Об этом сообщал уже упомянутый Е. В. Ланге, но он же очень точно заметил, что этот факт (а скорее слух) говорит лишь «о значительности личности старца, но еще не доказывает его тождества с Александром I».

Гораздо труднее объяснить другое: почему при вскрытии могилы Александра I в Петропавловском соборе она оказалась пуста? Этим аргументом всякий раз пользуются сторонники версии о «перевоплощении» императора, доказывая, что в 1826 году покойного потому и не показали народу, что показывать было нечего — гроб был пуст. Александр не умер, а ушел в отшельники и позднее объявился под видом старца Федора Кузьмича.

Но у их противников есть на этот счет свое возражение. Они говорят, что пустая могила еще не доказывает, будто Александр I не умер в 1825 году и не предан земле. Близкие императора хорошо знали о его нежелании быть похороненным в Петропавловском соборе рядом с Павлом I, а потому его погребли в другом месте — либо в Александро-Невской лавре, либо в Чесменской церкви под Петербургом.

Предположение, надо признать, не из ряда фантастических, и вопрос, таким образом, может решиться лишь с помощью проверки. Надо исследовать захоронения в Александро-Невской лавре и в Чесме, что, кстати говоря, может окончательно закрыть проблему. Если в одном из указанных мест обнаружится прах Александра, то его тайна перестанет быть таковой и останется лишь загадка Федора Кузьмича. Но пока что никаких движений в этом направлении не наблюдается.

Поистине поразительный эффект вызывает сравнение портретов Александра I и старца Федора Кузьмича. Когда смотришь на них, невольно спрашиваешь себя: неужели столь явное сходство не убеждает скептиков в том, что перед ними один и тот же человек? Но те, кто подумают так, ошибутся. Дело в том, что портрет старца — портрет не прижизненный. Его писали уже после смерти Федора Кузьмича, когда легенда о нем и об императоре владела умами и когда для ее доказательства и был изготовлен портрет старца, который, если выразиться грубо, был «подогнан» под оригинал портрета Александра I. Но об этом мало кто знает, а те, кто знают, но используют это фиктивное сходство, действуют в своих интересах, потому что все эти люди являются приверженцами версии о «воскрешении» Александра I в образе Федора Кузьмича.

Но, пожалуй, самые интересные сведения, касающиеся тайны Александра I и Федора Кузьмича, содержатся в записке Н. Н. Врангеля, озаглавленной «Правда о Федоре Кузьмиче», и в статье А. Айвазовского «Тайна смерти императора Александра I (Новые данные)». Но о них со всеми подробностями.

Прежде всего, надо сказать о том, кто такой Н. Н. Врангель. Это — брат известного генерала П. Н. Врангеля, последнего командующего белыми силами во время гражданской войны в России. В отличие от него Н. Н. Врангель не стал военным, а выбрал своим жизненным занятием искусство. Он являлся известнейшим русским искусствоведом, но, как и брат, умер на середине жизни в 1917 году. Именно ему и принадлежит знаменитая записка, датированная 5 сентября 1912 года и сопровождённая надписью: «Разрешаю вскрыть после моей смерти». И хотя она случилась в 1917 году, конверт с запиской вскрыли только в 1935-м. Что же сообщал нам Н. Н. Врангель?

На нескольких листах писчей бумаги он передает рассказ своего знакомого полковника Игнатия Ивановича Балинского, который долгое время являлся управляющим конторой двора великого князя Николая Николаевича, дяди Николая II. Суть рассказа И. И. Балинского такова.

Однажды его отцу, известному психиатру, служившему в Петербургской Военно-хирургической академии, доставили письмо от министра двора графа Адлерберга, в котором он извещал, что по указанию императора Александра II в клинику профессора Балинского назначается швейцаром солдат Егор Лаврентьев, до того служивший в Петропавловской крепости.

Небольшое отступление: солдат, видимо, был не простой, поскольку в его устройстве принимали участие министр двора и сам император. Как показало дальнейшее, все так и было.

Егор Лаврентьев проработал в клинике Балинского до глубокой старости и, на пороге смерти, посвятил одного из сыновей Балинского, Андрея, в тайну, хранителем которой был в течение трех десятилетий. Оказывается, в 1864 году, когда Лаврентьев служил в Петропавловской крепости, ему приказали ночью явиться в царскую усыпальницу. Прибыв туда вместе с тремя своими сослуживцами, они увидели в соборе графа Адлерберга, а вскоре в склеп приехал и император Александр II. Еще через минуту прибыл траурный катафалк, который сопровождал Галкин— Врасский, будущий член Государственного совета России. Из катафалка вынули гроб, в котором покоился длиннобородый старик. По приказанию Адлерберга была вскрыта гробница Александра I, которая, к удивлению Лаврентьева, оказалась пустой. Туда, в эту пустоту, и поместили гроб с телом старца. Когда могилу закрыли, Адлерберг предупредил всех присутствующих в соборе солдат, что все происшедшее в нем, свидетелями коего они оказались, должно навсегда остаться тайной и что их наградят за сегодняшние ночные труды. Солдаты и в самом деле получили по изрядной сумме денег, после чего их всех назначили на службу по разным местам. Егор Лаврентьев попал швейцаром в клинику Белинского.

Но на этом рассказ И. И. Балинского не заканчивается. Далее Н. Н. Врангель записывает полученные от него поистине сенсационные сведения. Согласно им отцом императора Николая I был не Павел, а англичанин Вильсон, врач жены Павла I Марии Федоровны. Он-то и сыграл главную роль в деле исчезновения Александра I. Император, изобразив смертельную болезнь, на самом деле был переправлен в Индию, а вместо него в гроб положили тело фельдъегеря Маскова. Но по прибытии траурного кортежа в Петербург, его из гроба вынули, и захоронение, таким образом, оказалось пустым. Что же касается Вильсона, то он возвратился в Англию и оттуда пересылал Александру I деньги, которые секретным порядком переводились Вильсону из Петербурга. По утверждению Балинского, перевод денег закончился в год, когда в Сибири появился старец Федор Кузьмич, бывшей на самом деле императором Александром I. Поэтому, когда он умер, его останки и перевезли из Сибири в Петропавловский собор, где и похоронили в полной тайне от общественности.

Рассказ, как видим, очень красочный, но на поверку в нем обнаруживаются такие несоответствия реальным фактам, которые опять-таки делают его мифом. Например, историки не нашли никаких подтверждений тому, будто Вильсону переводились деньги на предмет их дальнейшей пересылки Александру I, скрывшемуся в Индии. Далее. Как соотнести рассказ И. И. Балинского о захоронении останков Александра I в Петропавловском соборе в 1864 году с тем фактом, что при вскрытии могилы в 1921 году она вновь оказалась пуста? Можно, конечно, поверить в то, что в 1826 году Маскова изъяли из гроба и похоронили в каком-то другом месте, но кто изъял похороненного (уже вместо Маскова) старца? Когда и зачем?

Это факты, так сказать, материального свойства. Но кроме них в системе доказательств есть несоответствия логические, а лучше сказать, психологические, к которым, в частности, относятся такие.

Становясь странником, Александр I не мог не сознавать, что в этом качестве ему придется столкнуться с массой трудностей. Ведь попади он на пути своего передвижения по стране в поле зрения властей, как его тут же обвинили бы в бродяжничестве (что и произошло, как мы видели, с Федором Кузьмичом в Красноуфимске). А оно в России преследовалось и наказывалось не просто арестом, но и физическим воздействием — плетками или кнутом. Мог ли бывшей царь, человек, по уверению его близких, не способный по своему характеру переносить испытания подобного рода, обречь себя такому униженному состоянию?

Но главное даже не в этом. Если бы Александр действительно захотел скрыться от людей, то что же мешало ему? Он мог это сделать совершенно открыто, не прибегая ни к каким мистификациям. Так, к примеру, поступил в ХУI веке император Священной Римской империи Карл У, отказавшийся от короны и ставший монахом. Вместо такого простого хода Александр разыгрывает грандиозный спектакль— зачем? И зачем после двенадцати лет пребывания в полной неизвестности вновь возвращаться в мир? Какова логика таких поступков?

И, наконец, версия о возможном бегстве Александра I из Таганрога на английском судне. О ней рассказал в 1956 году на страницах русской эмигрантской газеты «Возрождение» А. Айвазовский, чьи предки по материнской линии были шотландцами и носили фамилию Гревс. С этим именем и связана еще одна таинственная история, имеющая отношение к событиям 1825 года в Таганроге. Но обо всем по порядку.

Бабка А. Айвазовского со стороны матери была одной из трех дочерей шотландца Якова Гревса, приехавшего с семьей в Россию незадолго до смерти Александра I. Пароход прибыл в Одессу, откуда Гревс должен был ехать в Петербург, но в это время на юге России началась эпидемия холеры, а потому семейство Гревсов было вынуждено несколько месяцев пробыть в карантине. Именно в это время в Таганрог и прибыл русский император.

Когда Грейс — старший получил разрешение на выезд из Одессы, он вместо того чтобы поехать в Петербург неожиданно отправился в Таганрог. Там он каким-то образом сходится с Александром I, но в день его смерти, то есть 19 ноября 1825 года, таинственным образом исчезает из города, оставив в полном неведении о себе всю свою семью.

Далее происходят не менее загадочные вещи. Семью Гревс, которая по-прежнему живет в Таганроге, неожиданно берет под опеку граф Михаил Романович Воронцов, впоследствии ставший наместником Николая I на Кавказе и князем. Он перевозит Гревсов в Крым, в свое имение «Алупка», устраивает одного из сыновей Якова Гревса в университет в Одессе, а другому сыну поручает заведование своей личной библиотекой. Никто из Гревсов не знал, чем продиктована такая забота к ним со стороны Воронцова, но мать А. Айвазовского рассказывала ему, что в семье догадались, что граф действовал по чьему-то поручению.

Сам А. Айвазовский долгое время пытался встретиться с сыновьями другого Гревса, брата исчезнувшего Якова, и в 1917 году ему удалось это. От А. П. Гревса, командира 18-го драгунского полка, он узнал, что в имении этих Гревсов, расположенного в Киевской губернии, хранились конверты с надписью: «Вскрыть в 1925 году».

Как полагал А. Айвазовский, в этих конвертах, содержались какие-то сведения, касающиеся Александра I, поскольку на это указывала сделанная на них надпись: по российским законам все сведения, имеющие отношения к какому— либо царствующему лицу, могли доводиться до широкой публики лишь через сто лет.

Но, к сожалению, эти конверты пропали во время революции, поскольку Гревсам пришлось покидать свое имение в спешном порядке. Может быть, предполагал А. Айвазовский, они и до сих пор лежат где-то и ждут своего часа.

Какова, однако же связь между исчезнувшим Яковом Гревсом и то ли умершим, то ли исчезнувшим Александром I?

А. Айвазовский убежден: самая прямая. Он считает, что его прадед не случайно приехал в Россию, не случайно вместо Петербурга «завернул» в Таганрог и не случайно так быстро сошёлся там с императором — судя по всему, он был своего рода агентом, посланным теми силами (какими?), которые подготовили исчезновение Александра I. Вот как оно выглядело, по мнению А. Айвазовского.

19 ноября 1825 года в Таганроге отмечено тремя событиями: смертью Александра I, исчезновением Якова Гревса и уходом из Таганрогского порта яхты лорда Кеткарта, бывшего английского посла в России. Как считает А. Айвазовский, эти события связаны между собой прочнейшей внутренней связью. Поскольку исчезновение Александра было решено заранее, он имитировал собственную смерть, а сам тем временем тайно перебрался на яхту лорда Кеткарта, захватив с собой и Гревса. Последний должен был исчезнуть навсегда, чтобы ничем не навести любопытных на след тайны Александра.

Но куда же доставила яхта своих пассажиров? В Палестину, уверяет нас А. Айвазовский. Там Александр жил некоторое время, затем, когда его внешность достаточно изменилась, его высадили с английского же судна на северном побережье России, откуда он и начал своё продвижение в Сибирь. Что же касается Якова Гревса, то его следы утеряны безвозвратно.

В подтверждение своей версии А. Айвазовский приводит такие доказательства. Во-первых, лорд Кеткарт был не просто послом, но ещё и близким другом императора; во-вторых, когда известный российский историк, великий князь Николай Михайлович, написавший труд об Александре I, просил допустить его к бумагам из архива лорда Кеткарта, ему в этом было отказано; в-третьих, А. Айвазовский утверждает, что в архиве царской семьи имеется выписка из вахтенного журнала английского судна, ушедшего в день 19 ноября 1825 года из Таганрога, свидетельствующая о том, что лорд Кеткард приказал взять на борт какого-то пассажира, которого требовалось переправить в Палестину.

В заключении остаётся сказать лишь о том, что известно на сегодняшний день о личности старца Фёдора Кузьмича.

Сведений о его жизни очень мало, но всё-таки они есть. И кое-какие факты наталкивают историков на любопытные выводы. Многие из тех, кто знал Фёдора Кузьмича, отмечали, что в его речи не так уж редко встречались польско-малороссийские слова и выражения. Вряд ли ими мог пользоваться коренной россиянин, так что историки делают вывод: вероятно, Фёдор Кузьмич довольно долго жил на территории, где преобладало польское население. Впрочем, это не обязательно — польско-малороссийские вкрапления в речи старца могли быть обусловлены просто его частым общением с поляками. Но где было возможно такое общение?

В Киеве, отвечают историки, и при этом указывают на тот факт из биографии Федора Кузьмича, когда он, проживая под Томском, посылал в Киево-Печерскую лавру свою воспитанницу Александру Никифоровну. Посылал не просто так, не наобум, а к конкретным людям, отшельникам, живших в пещерах лавры, назвав воспитаннице их имена. Когда Александра Никифоровна прибыла по адресу, выяснялось, что старцы Киево-Печерской лавры хорошо знали Федора Кузьмича, и, таким образом, его связь с Киевом подтверждалась самым непосредственным образом.

На связь с Киевом же указывают и книги, обнаруженные в келье старца после его смерти, в частности, Киево-Печерский молитвенник.

Федор Кузьмич знал иностранные языки, и этот факт обычно приводят в пример, когда говорят о дворянском происхождении старца. Однако некоторые исследователи, например, кандидат исторических наук А. Серков, высказали противоположное мнение. На их взгляд, Федор Кузьмич мог и не происходить из дворян, выучившись иностранным языкам в Киевской Духовной Академии. Но пока это только предположение.

Ничто не мешает признать, что перечисленные факты в большой степени подтверждают существование у Федора Кузьмича давних связей с Киевом, однако тут возникает правомерный вопрос: если это так, то почему старец оказался в Сибири и почему никому не открыл свое подлинное имя?

Есть несколько догадок на этот счет, но, по мнению автора, самая правдоподобная из них та, которая предполагает в старце церковного еретика. Собственно, это даже и не догадка, поскольку многие современники Федора Кузьмича отмечали у него отклонения от православных догм. Он, например, нерегулярно ходил в церковь, отказывался от исповеди, а самое главное — признавал Богородицу в качестве четвертой божественной ипостаси, то есть почитал ее наравне с Богом Отцом, Богом Сыном и Святым Духом, что расценивалось как ересь.

В пользу такого поворота говорит и то обстоятельство, что в келье Федора Кузьмича обнаружили икону Почаевской Божьей Матери, долгое время являвшейся одной из главных ценностей униатских священнослужителей, то есть тех православных священников, которые вошли в унию с западной католической церковью. Икону вернули православию лишь после польского восстания 1830-31 годов, а до этого она находилась в Почаево — Успенском монастыре на Тернопольщине, принадлежавшему униатам с 1713 года.

Таким образом, есть основания предполагать, что, кроме Киево — Печерской лавры, Федор Кузьмич некоторое время обитал и в Почаево — Успенском монастыре. По каким причинам он оказался позднее в Киеве — неизвестно, но, видимо, именно там он проявился как еретик и был, по всей вероятности, изгнан из лавры. Так началась его странническая жизнь, кончившаяся высылкой старца в Сибирь.

Можно ли все-таки узнать, кто в действительности скрывался под именем Федора Кузьмича? Думается, что да, но для этого следует провести обширные архивные розыски и определить:

— имена тех, кто жил в Почаево-Успенском монастыре до 1831 г;

— кто из братии покинул его после возвращения монастыря в лоно православной церкви;

— кто из монахов монастыря участвовал в польском восстании 1830-1831годов;

— кто из них был наказан за это (либо ссылкой, либо кнутом — вспомним, что у Федора Кузьмича на спине имелись следы, очень схожие со следами ременной плети или кнута).

Выяснив все это, вероятно, можно будет приблизиться к разгадке тайны Федора Кузьмича.

Но, с другой стороны, имеются факты, связанные с пребыванием старца в Сибири и входящие в явное противоречие с тем, о чем мы только что поведали. Так, очевидцы, описывая жилище Федора Кузьмича в Зерцалах, свидетельствуют, что в нем рядом с иконами висел образок с портретом Александра Невского. Князь, как известно, давно причислен русской православной церковью к лику святых, и мы помним, что именно в его честь Александр I получил свое имя, так что образок, имевшийся у старца, наводит на определенные умозаключения.

Однако дело не ограничивалось одним образком. Оказывается, в день Александра Невского в келье Федора Кузьмича обязательно появлялись пироги и собирались гости, коим старец рассказывал о петербургской жизни, причем эти рассказы отличались достоверностью и наличием таких деталей, которые может привести или их очевидец или сопережеватель, или крайне умелый мистификатор.

Удивительны еще два обстоятельства, заставляющие нас снова и снова спрашивать самих себя: так кто же, в конце концов, скрывался под маской сибирского отшельника?

Первое такое обстоятельство — исключительно заботливое, можно сказать, нежнейшее отношение Федора Кузьмича к детям, и особенно к девочкам. Если вспомнить, что двух своих дочерей Александр I потерял, когда они были еще малолетними, то указанная черта характера старца странным образом роднит его с российским императором — известно, что Александр I так же нежно относился к детям.

Второе обстоятельство — фраза, сказанная однажды Федором Кузьмичом. Вспоминая как-то день, в который он расстался с обществом, старец заметил, что это случилось в хорошую солнечную погоду. Быть может это простое совпадение, однако день 19 ноября 1825 г (когда Александр I, как считается, «ушел из мира») был тоже теплым и солнечным. В дневнике императрицы Елизаветы Алексеевны отмечена даже температура дня — плюс 15 градусов по Цельсию.

Вот и все, что известно на сегодняшний день о таинственной связи между императором Александром I и старцем Федором Кузьмичом. И напоследок остается лишь добавить, что 10 июля 1903 г. состоялось вскрытие могилы старца. В присутствии свидетелей подняли крышку гроба и увидели в нем «остов старца, голова которого покоилась на истлевшей подушке. Волосы на голове и борода сохранились в целости, цвета они белого, т. е. седые. Борода волнистая — протянулась широко на правую сторону».

Но вскрытие могилы не пролило никакого света на выявление личности Федора Кузьмича. Кто он? — на этот счет по-прежнему можно строить какие угодно догадки.

Глава II

Капризы Клио

Пояс Дмитрия Донского

Едва ли найдется человек, который не слыхал бы о так называемой шапке Мономаха — оригинальном венце московских князей; ее возлагали на них, когда они занимали великокняжеский стол. Менее известна другая подобная реликвия — золотой пояс Дмитрия Донского. Вероятно, по той простой причине, что его нет ни среди экспонатов Исторического музея, ни среди собрания московского Кремля. Как нет его и вообще в России, из которой он исчез несколько веков назад.

Какие обстоятельства сопутствовали пропаже — об этом мы расскажем ниже; а пока лишь заметим: несмотря на то, что упомянутая шапка Мономаха не раз демонстрировалась на разных выставках, среди некоторых ученых бытует мнение, что знаменитый венец — всего-навсего копия. Впервые эту мысль высказал археолог Федор Солнцев (1801–1892), а его приверженцы пошли дальше, назвав время появления дубликата — 1613 г. Новую шапку, будто бы, изготовили ко дню коронации царя Михаила Романова; что же касается оригинала, то он, опять же по мнению последователей Солнцева, был подарен Лжедмитрием I в 1605 г. родственникам жены — польским магнатам Мнишкам.

С именем первого самозванца многие исследователи связывают и исчезновение пояса Дмитрия Донского — исчезновение, так сказать, окончательное, ибо история пропажи уникального творения древнерусских златокузнецов началась значительно раньше, в 60-Х гг. XIV в. Именно оттуда берет свое начало запутаннейший исторический детектив, разгадку которого не могут найти и по сей день.

18 января 1366 г. в Коломне, в Воскресенской церкви, состоялось венчание великого князя московского Дмитрия Ивановича (будущего героя Куликовской битвы) с дочерью Дмитрия нижегородского Евдокией.

Почему, спрашивается, столь важное событие происходило в Коломне, а не в Москве? По одной простой причине: на тот период времени Москвы как таковой не существовало. Она сгорела дотла до венчания в Коломне — летом 1365 г.

Из церкви молодые, как водится, отправились за свадебный стол, и там, за чередой хмельных кубков и всевозможных яств, новобрачным были показаны подарки от родных и близких. Все они произвели на гостей большое впечатление, но подлинное восхищение вызвал подарок тестя — золотой княжеский пояс. В те времена эта принадлежность одеяния знатных людей играла такую же важную роль, как ныне, скажем, смокинг для дипломата или фрак для дирижера, и изготавливалась с особым тщанием.

К сожалению, нам не известно имя мастера, сработавшего пояс; нет в летописи и описания изделия, однако на основании сведений, собранных в разного рода исторических документах, удалось воссоздать его «портрет». Подробный рассказ занял бы много места, поэтому остановимся лишь на главных деталях.

Пояс был четырехконцовый (изготавливались и трехконцовые) — два конца предназначались для застегивания, два — для подвешивания к ним меча и лука со стрелами. Обильно украшенный тончайшей золотой чеканкой и самоцветными камнями, он представлял собой настоящее произведение искусства. Работа златокузнеца была поистине филигранной, что особенно подчеркивал подбор самоцветов. Они украшали пояс не просто так, а в соответствии с символикой драгоценных камней, где каждый обозначал определенные качества и свойства. Так, агат символизировал здоровье и долголетие, карбункул — дар предвидения, яспис — мужество и скромность. Помимо золота и самоцветов, пояс украшало изображение популярного на Руси святого — Дмитрия Солунского, выполненное методом перегородчатой трехцветной эмали.

Словом, пояс был поистине княжеским, и когда гости насладились его видом, ключнику был дан приказ отнести дар в княжескую скарбницу, что и было сделано. А утром княжеские хоромы облетела невероятная весть: пояс пропал! Точнее — оказался подменённым. Вместо шедевра, которым еще вчера любовались пирующие, в скарбнице оказалось совсем другое.

Розыск ни к чему не привел, и мало-помалу Дмитрий Иванович и его близкие смирились с пропажей. Великий князь так никогда и не узнал, кто произвел подмену. Это выяснилось лишь после его смерти и произвело настоящее потрясение, поскольку подменщиком оказался главный распорядитель на свадьбе Дмитрия, его дядя и один из самых влиятельных людей в Москве, тысяцкий Василий Вельяминов!

Каким расчетом, какой корыстью он руководствовался — никто не ведает, зато доподлинно известно: Вельяминов подарил украденный пояс своему сыну Микуле (командовавшему в Куликовской битве коломенским полком и павшему на поле), который, в свою очередь, отдал его своему зятю, а тот — в приданое дочери. Истины ради поясним: никто из этих людей не знал, что пояс ворованный, и вся вина за содеянное лежит только на тысяцком Вельяминове.

Прошло 67 лет, и 8 февраля 1433 г. в Москве справляли другую свадьбу. Женился внук Дмитрия Донского князь Василий Васильевич, вошедший в историю под именем Тёмного. На торжество съехалось немало гостей, и среди них — его двоюродные братья Василий Косой и Дмитрий Шемяка.

Пир был в разгаре, когда произошла одна из тех роковых случайностей, которые изменяют ход не только каких-то частных, локальных событий, но и ход истории: 90-летний боярин, присутствовавший в свое время на свадьбе Дмитрия Донского, вдруг заявил: пояс, коим опоясан князь Василий Косой, не его, а тот самый, что пропал тогда!

Заявление было грому подобно и вызвало немедленную реакцию: мать жениха, великая княгиня Софья Витовтовна, женщина резкая и решительная, тут же, при всех, сорвала пояс с Василия Косого.

Оскорбленный Василий, а за ним и Дмитрий Шемяка, покинули свадьбу и уехали в свой удельный Галич (не путать с Галичем-Волынским! Город, о котором идет речь, входил в состав Ростово-Суздальской земли.). Никто и представить не мог, чем обернется инцидент. А обернулся он 20-летней жестокой распрей между московским князем и его двоюродными братьями. За эти годы враждующие стороны неоднократно разоряли земли друг друга (Москва несколько раз была взята противниками Василия Васильевича), грабили и убивали ни в чем не повинный народ. Жестоко поплатились и главные действующие лица междуусобного раздора: были сначала Василий Косой, а затем и захваченный в Троице-Сергиевой лавре великий князь Василий Васильевич (отсюда и прозвище — Тёмный). Итогом же бесславной войны стала смерть Дмитрия Шемяки от яда в Новгороде в 1453 г.

Итак, обоюдное разорение кончилось, и пояс вернулся к исконным владельцам, в скарбнице которых и сохранялся до начала XVII в., до времён общерусской Смуты. По прошествии лет вещи, собранные в скарбнице, стали называться «Большой казной». По сути, она представляла собой наследственные сокровища московских великих князей, и в распоряжении историков имеются их духовные грамоты, из коих видно, что «Большая казна» переходила без потерь от одного властителя к другому до 1605 г., то есть до занятия московского трона Лжедмитрием I.

Мы уже говорили, что у некоторых ученых есть подозрения относительно подлинности шапки Мономаха. Но если это мнение часть исследователей категорично отметает, то насчет пояса Дмитрия Донского все единодушны — самозванец подарил его кому-то из родственников своей жены, небезызвестной Марины Мнишек.

На этом, казалось бы, и должна закончиться история с поясом, но не тут-то было. В 1919 г. она получила неожиданное продолжение, когда в Харькове, занятом Добровольческой армией генерала Май-Маевского, объявилась пропажа трехвековой давности. Да, пояс Дмитрия Донского нашелся, но у кого бы вы думали? У начальника белой контрразведки полковника Друцкого.

Когда стали разматывать весь клубок загадки, высветился столь причудливый сюжет, что впору класть его в основу авантюрного романа.

Начнем с того, что с гибелью Лжедмитрия I в мае 1606 г. род Мнишков, лишенный поддержки самозванца, не только не захудал, но продолжал пышно куститься. Внук Юрия Мнишка, или, как его еще называют, Мнишка Старого, тестя Лжедмитрия, был волынским воеводой, а правнук — великим маршалом Литовским. В конце XVIII в. Мнишки стали графами Австрийской империи. Не порвали они и с Россией — их род был внесен в родословную книгу Волынской губернии.

Но это, так сказать, внешняя канва нашего расследования; главное же, что является ключом к решению задачи, — документы из архива Мнишков, хранящегося в Вене. Именно в них было найдено описание золотого княжеского пояса, присланного во время оно Лжедмитрием I Мнишку Старому в Краков. Туда его привёз находившийся на службе у самозванца боярин Афанасий Власьев. Он и сказал Мнишку, что когда-то пояс принадлежал московскому князю, победившему татарского темника Мамая.

Так русская национальная реликвия стала реликвией польского рода. По убеждению всех Мнишков, пояс приносил удачу в битвах.

Это обстоятельство и привело к очередному крутому повороту в его истории. Когда один из Мнишков, Адам, отправился в XVII в. на войну с Богданом Хмельницким, он взял пояс с собой.

Но в битве под Зборовом польские войска были разбиты, а сам Адам погиб. Его трупа не нашли, как не нашли и пояса. Однако, по слухам, последний видели позже у сына Хмельницкого, Юрия. Но кому пояс достался после — никто не знал, и он, таким образом, вновь таинственно исчез.

А затем — затем всплывает еще одно знаменитое имя — Мазепа. Жизнь этого человека-оборотня богата всевозможными приключениями, но большинству людей он известен лишь своим предательством по отношению к Петру I.

Обласканный русским царем (Мазепа, например, был одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного), гетман, как выяснилось слишком поздно, давно выбирал удобный момент, чтобы побольнее ударить своего покровителя. И можно понять гнев Петра, когда он узнал о предательстве. Мазепа был предан анафеме, а палач повесил чучело гетмана в его резиденции — Глухове. Имущество предателя конфисковали, но Петр подозревал, что наиболее ценные вещи Мазепа успел припрятать. И царь приказал произвести поиски, окончившиеся, впрочем, безрезультатно.

Изложенное нами о Мазепе — хрестоматийные сведения. А вот письмо некоего Кисленко, полтавского помещика, которое в начале 1917 г. объявилось в Москве, было известно немногим.

В основном — специалистам по древнерусскому искусству. Они-то и вычитали из него нечто важное, касающееся племянника Мазепы Андрея Войнаровского и спрятанных гетманом сокровищ.

Как все знают, Петру I так и не удалось наказать Мазепу, он умер своей смертью в 1709 г. и был похоронен неподалеку от Бендер, где строил козни против царя вместе со своим дружком шведским королем Карлом XII. Его же племяннику и сподвижнику по борьбе против России пришлось расплатиться за грехи сполна. После Полтавского поражения Войнаровский бежал в Германию, но в 1718 г. был выдан по требованию российских властей и отправлен в ссылку в Якутск, где и умер в 1740 г. На смертном одре он открыл исповедывавшему его священнику, что дядя зарыл свои сокровища у села Бодаквы в Полтавской губернии.

Тайна исповеди, как известно, священна, однако о мазепинском кладе вскоре стало известно, и малороссийское село Бодаква превратилось в Палестину искателей легкой наживы. В поисках клада принял участие даже президент Петербургской Академии наук Кирилл Разумовский. В 1746 г он организовал экспедицию в Бодакву, но ничего не нашел.

В письме Кисленко указывались фамилии и других людей, пытавшихся отыскать сокровища.

Больше других повезло студенту Дерптского университета Филиппу Луигеру. По утверждению Кисленко, ему удалось найти часть драгоценностей, среди которых был и пояс Дмитрия Донского.

И тут мы подошли к кульминации повествования, потому что всех уже мучает вопрос: каким же образом раритет оказался у контрразведчика Друцкого? Ответим на него чуточку позднее, а для начала ошеломим читателей весьма неожиданным признанием: ничего из того, о чем мы так увлеченно только что рассказывали, в действительности не было — ни документа из архива Мнишков, где описывался «злат пояс» московского князя, ни письма полтавского помещика, как, впрочем, и его самого, ни Филиппа Луигера, ни клада Мазепы. Все это — лишь хитроумная легенда, разработанная подпольным харьковским ревкомом. А понадобилась она для того, чтобы спасти из уз белой контрразведки двух провалившихся подпольщиков.

Их делом занимался непосредственно сам полковник Друцкий, ревкомовцам наверняка грозила мучительная смерть в застенках, если бы… Если бы руководителям операции по спасению товарищей не пришла в голову мысль о его подкупе. Было известно, что он давно интересуется произведениями ювелирного искусства Древней Руси, и пояс Дмитрия Донского мог удовлетворить его аппетит собирателя и коллекционера. К тому же учитывался и такой момент: войска белых со дня на день должны были оставить Харьков, и у офицеров Добрармии не было никакой перспективы, кроме реально маячившей эмиграции. А там, за кордоном, такая вещь, как золотой княжеский пояс, могла обеспечить безбедную жизнь до конца дней.

Но начальник контрразведки неплохо знал русскую историю, и в том числе, историю пояса Дмитрия Донского, которая обрывалась, как мы уже говорили, в начале XVII в., когда Лжедмитрий I презентовал его своему тестю. Чтобы подтвердить это, подпольщики, располагавшие неплохими возможностями изготавливать любые документы, сфабриковали описание, якобы хранившееся в архиве Мнишков, рисунки и фотографии пояса, а также письмо Кисленко о мазеповском кладе. Все это попало на стол Друцкого, который, ознакомившись с документами, свято уверовал в них. Когда это стало известно ревкомовцам, ему преподнесли и сам пояс.

Полковник, желая на все сто процентов убедиться в подлинности реликвии, пригласил экспертов. Но ревком и тут был начеку, и экспертизу проводили специалисты-подпольщики, в том числе Всеволод Михайлович Санаев, историк и археолог, искусствовед и реставратор, один из основателей Киевского археологического общества «Нестор-летописец». И лишь после этого Друцкий дал приказание освободить арестованных подпольщиков «за отсутствием улик».

Значит, пояс все-таки был? — спросят читатели. Был, ответим мы. Но… фальшивый! Его по фрагментам описаний, сохранившихся в разного рода документах, Санаев изготовил еще в 1914 г. для выставки украшений великокняжеских одежд Древней Руси, а потом он хранился в запасниках. Естественно, в процессе работы применялось лишь сусальное золото, а драгоценные камни заменили обыкновенным стеклом, однако подделка была сработана столь профессионально, что отличить ее от оригинала мог лишь опытный специалист.

Но где же, в таком случае, настоящий пояс? Здесь мнения ученых, как всегда, разделились.

Одни считают, что он был взят в качестве добычи ханом Тохтамышем при его набеге на Москву в августе 1382 г. Известно, что набег этот оказался для русских полной неожиданностью.

Чтобы организовать отпор хану, Дмитрий Донской уехал в свои северные вотчины для сбора войск, а москвичи тем временем, спалив деревянный Посад, сели в осаду в каменном Кремле.

Ордынцы овладели им с помощью хитрости и, ворвавшись внутрь, разграбили все до основания, в том числе и княжескую «Большую казну». Именно тогда, считают сторонники первой версии, и пропал пояс — раз и навсегда.

Но как же быть в таком случае с инцидентом, происшедшим в 1433 г. на свадьбе Василия московского, впоследствии Тёмного? А никак, отвечают те, кто связывает исчезновение пояса с именем Тохтамыша. Никакого инцидента не было, все это выдумки досужих людей. Такого мнения, в частности, придерживался академик Веселовский, называвший рассказ о свадьбе 1433 г. «басней». Заявление в некотором роде странное, поскольку «басня» вошла в летописи.

А кроме того, как в этом свете расценивать духовные грамоты московских великих князей, из которых видно, что «Большая казна» переходила «по эстафете» без всяких потерь вплоть до 1605 г.? Или, быть может, это тоже «басня»?

Вторая версия читателям уже известна — ее приверженцы уверены, что пояс попал к Лжедмитрию I, а от него — к Мнишкам, И нет ничего удивительного, если русская национальная реликвия и до сих пор хранится в каком-либо западно-европейском банке. Или в частной коллекции богатого любителя раритетов. Таких случаев в нашей истории — великое множество. Например, самые дорогие книги мира — Коран султана Омара, залитый его кровью, и «Кодекс Синайтинус», хранившиеся некогда в библиотеке Эрмитажа, давно ушли в чужие руки. Но если за «Кодекс» Британский музей заплатил нам 100 тыс. фунтов стерлингов, то Коран исчез бесследно. Правда, подозревают, что он оказался в собственности еврейского коллекционера Сола Барнато.

Столь же печальна и судьба бесценной коллекции марок, собранной последним российским императором. После расстрела Николая II коллекцию присвоил Троцкий, и она, по слухам, до сих пор пребывает в секретном сейфе одного из банков Нью-Йорка. В Америке же надо искать следы и лучшей в мире коллекции русских монет, принадлежавшей великому князю Георгию Михайловичу. В Штаты ее вывезли тайно и продали по частям богатым нумизматам.

Организаторы таких сделок осуществляли свои операции в глубокой секретности, однако все, в конце концов, стало достоянием гласности. Поэтому можно надеяться, что когда-нибудь станет известна и доподлинная история золотого пояса Дмитрия Донского.

Где она, Золотая Баба?

Прошло уже более тысячи лет с той поры, как в исторических документах появились свидетельства о так называемой Золотой Бабе, языческом идоле народов, населявших огромную территорию, границы которой начинались от Северной Двины, доходили до северо-западных склонов Уральских гор и которая в разные времена называлась по-разному — Биармией, Югорской землей. Великой Пермью. Упомянутые же документы — это исландские и скандинавские саги, повествующие о походах викингов, вознамерившихся захватить Золотую Бабу в 820, 918и 1023 гг. К тем далеким событиям мы и обратимся, но сначала введем читателей в курс дела.

Ипостаси

За 1000-летие Золотая Баба проделала причудливый путь от берегов Северной Двины до берегов Оби и на этом пути, словно мифический Протей, принимающий в момент опасности различные обличья, меняла и свой внешний вид, и имена. Юмала, Золотая Баба, Золотая Старуха, Калтась, Гуаньинь, Дьес Эмигет (Медная Статуя), Сорни Най (Золотая Владычица), Сорни Эква (Золотая Женщина), Злата Майя — вот сколько имен имел золотой идол, неизвестно откуда появившийся на капищах древней Биармии, Югры и Перми и неизвестно куда исчезнувший, как полагают, в конце XVI в. Даже всем известная по сказам Павла Бажова Хозяйка Медной горы имела, оказывается, и другое прозвание — Золотая Баба!

Как она выглядела

О ней написано немало статей и книг, а ученые-картографы средних веков имели обыкновение украшать изображением идола свои карты. И везде Золотая Баба рисовалась по-разному.

У польского ученого Матвея Меховского, написавшего в 1517 г. «Трактат о двух Сарматиях», она изображена в виде стоящей женской статуи; на карте А. Вида (1542) это — женщина с рогом изобилия, а у австрийца Зигмунда фон Герберштейна (1549) — Минерва с копьем в руках. На другой его карте, изданной в 1557 г., Золотая Баба напоминает сидящую Мадонну с ребенком на руках. Англичанин Дженкинсон (1542) также изображал Золотую Бабу в виде Мадонны, но уже с двумя детьми. Итальянские писатели (Юлий Помпоний Лет и Александр Гваньини), считавшие, что Золотая Баба попала в Югорскую землю из Италии, отождествляли ее с богиней Юноной, которая вместе с Юпитером и Минервой входила в так называемую капитолийскую триаду, то есть в тройку главных римских богов. Юпитер в ней был богом грома и молний, Минерва покровительствовала искусству и ремеслу, а Юнона являлась богиней брака, материнства и женской производительной силы, а кроме того, женой Юпитер.

Но были и другие представления о внешнем виде Золотой Бабы. Например, те исследователи, которые придерживались мнения, что Золотая Баба — это тибетская богиня бессмертия Гуаньинь, предпочитали ее изображение, где она выражает извечную суть бодхисатвы (буквально — «существо, стремящееся к просветлению») Авалокитешвары, одного из высших существ, достойных со временем достичь степени Будды.

Золотая Баба, хранившаяся в Белогорском мольбище на Иртыше, представляла собой нагую женщину с ребенком — «нага с сыном на стуле седящая», как повествует о том сибирская Кунгурская летопись.

Таким образом, Золотая Баба «пряталась» не только под разными именами, но и под различными обличиями.

Исторические свидетельства

Норманнские саги, с которых мы начали свой рассказ, представляли, как известно, героические сказания, не имевшие авторства. То был плод коллективного народного творчества, что сближает их с русскими былинами, а потому не все сведения саг (и былин тоже) нужно принимать на веру. Гораздо правдивее в этом смысле труды, которые подписаны.

Первым таким, где говорилось о Золотой Бабе, считается сочинение основателя Римской академии Юлия Помпония Лета (1428–1497) «Комментарии к Флору» (другое название — «Лекции по Флору»), написанное около 1480 г.

Лет был интереснейший человек, гуманист, знаток античных рукописей и к тому же большой оригинал. На одном из римских холмов, Квирннале, у него имелся небольшой домик, в котором он, с чалмой на голове и в старинных римских котурнах, изучал чужие труды и писал свои и из которого время от времени исчезал, чтобы объявиться то в устье древнего Танаиса (Дона), то на берегах Черного моря, где собирал сведения о жителях этих мест.

Настоящее имя Лета — Сабин, но во времена его жизни ученые, поэты и писатели, как правило, придумывали себе псевдонимы, и он последовал их примеру.

Так вот: рассуждая в своих «Комментариях» о взятии Рима в 410 г. вестготами во главе с Аларихом, Лет сообщает, что среди этого разноплеменного войска были угры (предки мадьяр, манси и хантов), которые жили в то время в Югорской земле. «Угры приходили вместе с готами в Рим, — пишет Лет, — и участвовали в разгроме его Аларихом… На обратном пути часть их осела в Паннонии (на приграничных территориях современных Венгрии, Югославии, Австрии. Б.В.) и образовала там могущественное государство, часть вернулась на родину, к Ледовитому океану, и до сих пор имеет какие-то медные статуи, принесенные из Рима, которым поклоняется как божествам».

Следующее сообщение о Золотой Бабе относится к 1517 г. и принадлежит польскому историку и географу Матвею Меховскому (1457–1523). Он происходил из города Мехова (отсюда и его фамилия), но большую часть жизни провел в Кракове, где в тиши своей огромной библиотеки изучал географию Московии. В 1517 г. краковский издатель Иоганн Галлер выпустил его труд «Трактат о двух Сарматиях», в котором есть такие слова: «За областью, называемой Вяткой, по дороге в Скифию стоит большой идол Золотая Баба… Соседние племена весьма чтут его и поклоняются ему»…

Резонен вопрос: где Меховский брал материалы для своей книги? Ведь он, в отличие от Юлия Лета, страстного путешественника, практически не покидал дома, являя собой классический тип кабинетного ученого.

Ларчик открывался просто: в то время, когда он писал свое сочинение, в Кракове, в польском плену, находились некоторые русские военачальники, такие, как Иван Пронский, Дмитрий Булгаков, Иван Челяднин. Незадолго до этого прошла русскопольская война, и хотя в ходе ее Москва присоединила к себе веком ранее потерянный Смоленск, в 1514 г. русская армия потерпела поражение под Оршей, тогда и были взяты в плен названные воеводы Василия III. И вот теперь они сидели в цепях в краковской тюрьме, и Матвей Меховский, являвшийся каноником церкви святого Флориана и членом городского совета, регулярно посещал их и слушал их воспоминания о Короле, Югре и Перми, в покорении которых они принимали самое деятельное участие.

В краковской же тюрьме начал свои поиски по истории Московии и еще один автор сообщения о Золотой Бабе — австрийский барон Зигмунд фон Герберштейн (1486–1566). В 1517 г. он прибыл в Москву в качестве посла, но перед этим добился свидания с Иваном Челядниным, рассказавшим ему, как отыскать на Москве Семена Курбского, который был в 1499–1501 гг. одним из предводителей московской рати, посланной на завоевание Югорской земли. Обосновавшись в Москве, Герберштейн, человек образованный и любознательный, занимался, как и все дипломаты всех времен и народов, не только своей непосредственной работой, но и собираниями сведений о стране пребывания. За время жизни в русской столице он изучил язык московитов, что позволило ему читать в подлиннике различные документы, в том числе и русские летописи. Тогда же, по-видимому, в его руки попал «Указатель пути в Печору, Югру и к реке Оби», составленный в промежутке между 1500 и 1517 гг. участниками похода Курбского.

Второй раз барон побывал в Москве в 1526 г. и снова в роли посла. Собранный им материал был настолько богат, что он приступил к написанию книги о Московии, которую и выпустил в 1549 г. Она называлась «Записки о московитских делах», и к ней прилагалась карта Московии, составленная также им и долгое время служившая верой и правдой всем, кто интересовался загадочной Великой Татарией, как называли в то время Московское государство в Западной Европе.

Среди прочих достопримечательностей карты была одна, тотчас привлекавшая внимание: неподалеку от того места, где река Обь впадала в Ледовитый океан (фламандский картограф Герард Меркатор называл его «Океан Семизвездья»), помещалось изображение женщины, сопровождаемое надписью латинскими буквами: SLATA ВАВА.

А в тексте самих «Записок» находились удивительные сведения: «За Обью, у Золотой Бабы, где Обь впадает в океан, текут реки Сосьва, Березва и Данадым, которые все берут начало из горы Камень Большого Пояса и соединенных с ней скал. Все народы, живущие от этих рек до Золотой Бабы, называются данниками князя Московского. Золотая Баба, то есть Золотая Старуха, есть идол у устьев Оби, в области Обдоре. Рассказывают, что этот идол Золотой Бабы есть статуя, представляющая старуху, которая держит сына в утробе, и что там уже снова виден другой ребенок, который, говорят, ее внук. (По типу матрешки).

Кроме того, уверяют, что там поставлены какие-то инструменты, которые издают постоянный звук вроде трубного. Если это так, то, по моему мнению, ветры сильно и постоянно дуют в эти инструменты».

Перечень свидетельств о Золотой Бабе можно продолжить, но мы ограничимся лишь одним, которое нельзя опустить из-за его важности, поскольку это свидетельство является первым, зафиксированным в русских летописях. Оно относится к 1398 г., содержится в новгородской Софийской летописи, где говорится о смерти епископа Стефана Пермского (ок. 1345–1396), первосвятителя языческих народов, населявших с незапамятных времен древнюю Биармию и позднейшую Великую Пермь. В средние века эти народы были известны под именами пермь, вогулы, югра, остяки.

Личность епископа слишком неординарна, чтобы умолчать о нем в нашем рассказе или ограничиться кратким упоминанием. Стефан родился в Великом Устюге и прозывался там Стефаном Храпом. Устюг в то время был крупным торговым городом и, занимая выгодное географическое положение у места впадения в реку Сухону ее притока Юга (откуда и пошло его название — Усть-Юг, то есть устье Юга), привлекал на свои торжища выходцев с Печоры и Вычегды, Ижмы и Верхней Мезени. Именно на этих торгах Стефан и встречался не раз с аборигенами Великой Перми, что, в конце концов, резко изменило всю его жизнь: ревностный христианин, он решил нести свет православия в земли северных язычников, а кроме того, обучить их грамоте. Поглощенный этой мыслью, Стефан потратил несколько лет на изобретение азбуки коми-зыряно-пермяцкого языка и, вооруженный ею, отправился на северовосточную окраину тогдашней Московии крестить и просвещать тамошние народы.

Дело это было поистине смертельное, поскольку язычники не хотели ни менять веру, ни учиться новой грамоте, обходясь по старинке системой бытовых меток и знаков и яростно сопротивляясь намерениям Стефана. Но его бесстрашие ломило горы и подчиняло ему самые непокорные сердца. Он вступал в диспуты с местными волхвами, вызывал их на Божий суд, когда истины ради приходилось испытывать себя огнем и водой, и повсюду сокрушал топором языческие деревянные кумиры. Последнее было особенно опасно, и, будь на месте Стефана другой человек, с ним бы давно расправились, но фанатичная уверенность в своей правоте и абсолютное бесстрашие помогли миссионеру преодолеть все преграды.

Стефан прожил среди пермяков 17 лет, что было настоящим подвигом, ибо, как писалось в летописи, он жил «посреди неверных человек, ни Бога знающих, ни закона водящих, молящеся идолам, огню, и воде, и камню, и Золотой Бабе, и волхвам, и древью». Как видим, в тексте упомянута Золотая Баба, и у нас возникает резонный вопрос: откуда летописец получил сведения о ней? Ответ здесь, вероятнее всего, будет таким: либо от самого Стефана, либо от людей, коим он рассказывал о кумире пермяков.

То и другое в одинаковой степени возможно, поскольку, несмотря на удаленность Перми от Московского княжества, миссионер-просветитель побывал в Москве в 1383 г. Здесь он был принят и обласкан Дмитрием Донским, и уж, конечно, в разговоре с ним и с его окружением не мог не рассказать о чудесах и дивностях Пермской земли, в том числе и о Золотой Бабе. Так что в данном случае у нас почти нет сомнений об источнике информации летописца; как, впрочем, нет их и тогда, когда заходит спор о том, видел ли Стефан Пермский самолично Золотую Бабу. Некоторые исследователи, опираясь на факт его беседы с великим князем московским и владимирским, склонны думать, что видел; нам же такое утверждение кажется весьма сомнительным. Конечно, он горел желанием добраться до главного кумира Пермской земли, но — говорим об этом со всей ответственностью — не преуспел в своем предприятии. Не менее горячо ему воспрепятствовали в том пермские волхвы, которые перепрятывали своего идола, едва лишь епископ оказывался в опасной близости от него.

Вот, пожалуй, главные источники, к которым обращаются все, кто по мере своих сил пытается разгадать тайны Золотой Бабы. А их-то, тайн, в 1000-летней истории идола более чем достаточно.

Ее приключения

Точно установлено, что в IX–XII вв. скандинавские викинги не только воевали с племенами страны, называемой ими Биармией, но и торговали с ними, попадая на тамошние торжища через Белое море и Северную Двину. И что они знали о существовании в биармийских лесах капища золотого истукана, которому поклонялись аборигены. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в головах многих викингов жила снедающая их мечта — отыскать и захватить Юмалу, как называют божество древненорвежские саги.

Об этом рассказывается, по крайней мере, в трех из них, но особенно подробно — в «Снорри», повествующей о том, как в 1023 г. норвежские викинги во главе с Ториром Собакой, личностью исторической, предприняли попытку похитить Юмалу. С превеликим трудом им удалось добраться до идола, на коленях у которого стояла золотая чаша, полная серебра, а на шее висела массивная золотая цепь. Торир Собака завладел чашей, а один из его воинов прельстился цепью. Чтобы снять ее, он ударил идола топором по шее, отрубив ему голову. Произведенный шум встревожил храмовую стражу, и викингам пришлось бежать. Они едва пробились к берегу, где стояли их суда, и Юмала, хотя и обезглавленная, осталась на своем исконном месте. И пребывала на нем до прихода в Пермскую землю святителя Стефана, после чего исчезла бесследно. Само имя Юмала ничего загадочного в себе не заключает. Это общее наименование божества, сверхъестественного существа в финно-угорской мифологии.

Попытку обнаружить Золотую Бабу предприняли в конце XV в. московские воеводы Семен Курбский и Петр Ушатый. К тому времени уже было известно, что идола перенесли на азиатскую часть континента, и поэтому, как только Курбский и Ушатый во главе четырехтысячной лыжной рати перевалили через Урал, они сразу стали искать его капище. Было захвачено много югорских населенных пунктов и обыскано немало потаенных мест, но ни идола, ни храмовых сокровищ найти не удалось.

Следующая глава в истории Золотой Бабы открывается почти через сто лет после похода Курбского и Ушатого — в 1582 г., в период покорения казачьим атаманом Ермаком Тимофеевичем Сибири. Глава, надо сказать, неожиданная, поскольку именно тогда отыскался след главного божества Пермяцко-Югорской земли.

Осенью указанного года казаки, штурмуя три дня без всякого успеха так называемый Демьянский городок в низовьях Иртыша, уже было хотели отложить приступ, но тут объявился некий перебежчик, поведавший о том, что в городке находится идол, сделанный из чистого золота.

Едва услышав это, предводитель казаков есаул Богдан Брязга приказал забыть о всяком отступлении и продолжить штурм. В конце концов, городок был взят, но желанного трофея в нем — увы! — не оказалось. И не потому, что перебежчик сообщил заведомую неправду, а по другой причине: как ни держали казаки осаду, служители кумира ухитрились неведомо каким путем выбраться из окружения и унести его с собой.

Брязга с отрядом бросился по следам исчезнувшего идола, и в мае 1583 г. они оказались на Оби, в местности, называемой Белогорьем, где находилось мольбище Золотой Бабы. Оно было священно для аборигенов — остяков, к тому же защищено своего рода заклятьем, согласно которому всякий, нарушивший покой великой богини, должен был умереть, но казаки презрели все запреты и обыскали мольбище до самого последнего закутка, однако Золотой Бабы так и не нашли. Она вновь исчезла каким-то таинственным образом. А когда казаки возвращались из похода, то попали в засаду и погибли все до единого. Уж не сбылось ли заклятье?.. Но через некоторое время пропавший из Белогорья идол объявился в бассейне реки Конды, левого притока Иртыша, и к его капищу вновь потянулись все окрестные племена, неся божеству богатые подношения в виде соболиных шкурок и заморскихтканей, приобретенных на торжищах обширной Пермяцко-Югорской земли. В начале XVIII в. еще один миссионер, Григорий Новицкий, пытался найти Золотую Бабу, но и его усилия ни к чему не привели. Однако он собрал интересные сведения о святилище, где тайно хранился кумир и куда имели право входить лишь вождь племени и шаман. Через сто лет следы Золотой Бабы вроде бы обнаружились на реке Северная Сосьва, впадающей в Обь с левой стороны; сейчас же, по прикидкам исследователей, местопребывание идола отодвинуто еще дальше — на Таймыр, в горы Путорана, которые и на исходе нашего века являются загадочным «белым пятном».

Происхождение

Итак, если проследить «миграцию» Золотой Бабы за тысячу лет, то окажется, что она проделала поистине фантастический маршрут от берегов Северной Двины до берегов Оби. Причины такого перемещения понятны, если принять распространенную точку зрения, что ее приходилось все время спасать либо от грабителейнорманнов, либо от воинствующих христианских проповедников, и все же напрашивается вопрос; а не о разных ли божествах идет речь и можно ли отождествить Юмалу XI в. и Золотую Бабу XIV–XVI вв.? Вспомним сообщение Лета — ведь он говорил о нескольких статуях, унесенных уграми из Рима. Мне лично ближе его предположение, хотя, если отказать Золотой Бабе в монополии на исключительность, романтическая, а местами и трагическая, ее история заметно потускнеет. Но даже и при таком варианте все равно остается неясным главное: что же это за идол и где его родина?

Все без исключения описания Золотой Бабы подводят нас лишь к одному выводу: кумир не является произведением мастеров древней Перми, поскольку, во-первых, по своему облику резко отличался от языческих божеств северных народов, к коим относились и югра, и вогулы, и остяки; а во-вторых, создание подобной металлической скульптуры было невозможно из-за отсутствия у югорских племен соответствующей технологии. Поговорим о том подробнее.

Почему, спрашивается, языческая Юмала, принесенная, согласно Лету, из Рима, так разительно была непохожа на языческих же истуканов северян? Ответим: все дело в канонах, и, говоря об этом, необходимо, прежде всего, отметить тот факт, что языческие идолы, будь то славянские, скандинавские или сибирские, отличались довольно примитивной формой и грубой отделкой. Даже кумиры, возведенные на киевских холмах князем Владимиром, еще язычником, изображавшие главных славянских богов — Перуна, Хорса, Даждьбога, Стрибога, Самаргла и Мокошь, были далеки, судя по описаниям, от эстетического совершенства. Что же говорить о «болванах» древних северных народов, если все они («болваны») делались, словно нарочно, уродливыми, со свирепым выражением лиц и страшным оскалом.

И в том, согласитесь, видится определенная тенденция, но чем она была вызвана? Ведь древние греки и римляне тоже исповедовали язычество и тоже ставили повсюду изображения своих богов, но какие! Скульптуры Поликлета и фидия, коими украшались храмы, до сих пор являются образцами для художников и ваятелей всего мира, тогда как истуканы славянязычников и северных племен никак не потворствуют художественному вкусу. Еще раз спросим: почему? Как ни странно, убедительного ответа на этот счет нет. Таковы были требования к изображению божества, говорят искусствоведы. Не исключено, что именно все так и обстояло, иначе придется признать отсутствие у наших пращуров вкуса и умения, чего, конечно же, сделать невозможно. Славянские мастера создали множество шедевров, среди которых, например, храм Световида, существовавший до 1168 г. на острове Рюген. В означенный год его сжег датский король Вольдемар 1, но еще раньше его посетил датский же хронист-летописец Саксон Грамматик (1140 — ок.1208), который был потрясен архитектурой и убранством храма, назвав его «опус эллегантиссимус».

Не менее восторженный отзыв о славянских языческих кумирнях оставил и писатель Х в. Аль-Масуди, но и его оценка и оценка Саксона Грамматика относились к облику лишь кумирен, но не стоявших в них кумиров, которые — хотим мы этого или нет — не вызывали прилива высоких чувств, чего, быть может, и добивались их создатели.

В свете сказанного Золотая Баба никак не подходит под категорию языческих идолов, хотя именно так и называет ее историческая традиция. Это, скорее всего, скульптурное изображение высокой художественной пробы, роднящей его с произведениями эпохи эллинизма. По крайней мере, ни в одном из описаний Золотой Бабы ни слова не говорится о ее уродстве; наоборот, все источники в один голос подчеркивают изящество и красоту кумира. Не подтверждает ли это взгляды тех исследователей, которые считают, что родиной Золотой Бабы является не земля древней Перми, а некая другая, где художественные каноны были прямо противоположны вкусам и представлениям югорских мастеров?

Но что в таком случае представляла из себя Золотая Баба? Судя по описаниям — металлическое (золотое? медное?) изваяние женщины, изготовленное, по-видимому, методом художественного литья. У племен, обитающих на территории Биармии, Перми и Югры, такой технологии не было, о чем мы уже говорили. А вот в языческих Греции и Риме литые изображения божеств являлись нормой жизни. И не только литые, но и так называемые хризоэлефантинные, то есть изготовленные из слоновой кости и покрытые золотыми пластинами. Такой, например, была статуя Зевса (ее основу, правда, наравне со слоновой костью, составляли и деревянные части), изготовленная Фидием и находившаяся в храме города Олимпии. Она являлась одним из семи чудес света и после разделения Римской империи на Западную и Восточную оказалась в Константинополе, где и сгорела во время пожара во дворце императора Феодосия II. Вряд ли Золотая Баба была хризозлефантинной, скорее всего, повторяем, литой, но уже одно это не позволяет считать ее делом рук югорских умельцев. Идол попал в Югру явно со стороны. Но вот откуда?

Одну точку зрения мы уже знаем — из Рима. Однако есть и другая гипотеза, согласно которой Золотая Баба имеет восточное происхождение. Впервые об этом сказано в книге английского историка Д. Бэддли «Россия, Монголия, Китай», изданной в Лондоне в 1919 г. Именно он впервые отождествил Золотую Бабу с тибетской богиней бессмертия Гуаньинь.

О том, что она есть лишь форма выражения извечной сути бодхисатвы Авапокитешвары, мы уже говорили, а теперь вспомним о любопытной детали в записках Герберштейна. Рассказывая о Золотой Бабе, он сообщал: «…этот идол есть статуя, представляющая старуху, которая держит сына в утробе, и что там уже снова виден другой ребенок, который, говорят, ее внук».

Деталь поистине замечательная, поскольку точно такую же мы находим в изваянии Авалокитешвары, находящемся в одном из храмов Лхасы. Его создание относится к 650 г. н. э., когда во внутрь этой бирюзовой скульптуры была вставлена сандаловая статуэтка того же божества. Но, как говорит предание, царю, по чьему приказу был выстроен храм, сделанного показалось мало, а потому он вместе с двумя любимыми женами проник внутрь изваяния Авалокитешвары и чудесным образом навеки слился с ним.

Интересно писал по этому поводу знаток наших древностей, поэт Сергей Марков: «Если Золотая Баба по своему происхождению как-то связана с Гуаньинь, то пребывание мнимого «ребенка» в ее утробе в особом объяснении не нуждается. Изучение буддийских статуй подтвердило, что изваяния зачастую содержали в себе идолов меньших размеров. Попади северный истукан под беспощадную секиру Стефана Пермского — и из недр Золотой Бабы, возможно, выпал бы ее двойник, малая Баба с крошечным ребенком на руках…» И еще одно совпадение, и снова связанное с текстом Герберштейна. Помните, он упоминал о каких-то инструментах, установленных то ли в самой Золотой Бабе, то ли рядом с ней и издающих трубные звуки? Оказывается, аналог этому имеется и в Тибете, и опять-таки в храме, где установлена статуя Гуаньинь. Когда перед ней происходило богослужение, обязательно трубили в трубу, сделанную из белой раковины, называемой дун-кар. Такие раковины тогда можно было перечесть по пальцам, ибо, в отличие от обыкновенных, они завиты по часовой стрелке. Это делает их чрезвычайно редкими и очень дорогими — тибетцы приравнивали дун-кары по стоимости к алмазам.

Как, каким путем буддийское божество (если поставить знак равенства между Золотой Бабой и Гуаньинь) могло проникнуть из Тибета в низовья Оби и даже на Ямал?

Сто с лишним лет назад знаток русского Севера М. К. Сидоров доказал, что такие пути имелись. Он лично обследовал некоторые из них и пришел к выводу: добраться из Тибета до устья Оби можно было по рекам, которые приводили к озеру Зайсан, где находилась караванная стоянка купцов из Восточного Туркестана и Китая. Именно по этому маршруту тибетская богиня Гуаньинь и могла попасть в земли нынешних хантов и манси, то есть к тем остякам и вогулам, которые так упорно скрывали Золотую Богиню от казаков Ермака.

P.S. Попытки разгадать тайны Золотой Бабы продолжаются и в наши дни. Одну из них предпринял житель г. Никель, что в Мурманской области, Николай Андреевич Зайцев. С его версией я познакомился когда работал в издательстве «Мысль» составителем ежегодника «На суше и на море». Зайцев был нашим постоянным автором и однажды прислал очень любопытный материал, касающийся Золотой Бабы. Очерк планировалось напечатать в 1993 г., но «перестройщики» развалили ежегодник (основанный, кстати, нашими выдающимися фантастами и учеными — Иваном Ефремовым и Александром Казанцевым), и его материалы остались невостребованными. И вот, пользуясь случаем, я хочу вкратце сказать об его гипотезе и надеюсь, что он не предъявит мне никаких претензий по этому поводу. Суть дела: изучая мифы якутского народа (олонхо), Николай Зайцев пришел к выводу, что одно из главных лиц якутского языческого пантеона, Дьес Эмигет, или Медная Идолица, поразительно напоминает нашу Золотую Бабу. Проследив путь, пройденный героем эпоса Нюргуном Боотуром, и «привязав» его к современной карте, он с удивлением обнаружил, что «резиденция» Дьес Эмигет находилась, оказывается, на Северном Урале, а если точнее — на западном берегу Обской губы! Два похожих идола в одном и том же краю? Так не бывает, и Николай Зайцев делает смелое предположение: Золотая Баба и Дьес Эмигет — это, скорее всего, одно и то же божество. А затем идет еще дальше, выдвигая совершенно оригинальную версию о внешнем облике Золотой Бабы. Он полагает, что она представляла из себя… колокол. К сожалению, из-за нехватки места мы не можем привести здесь все его выкладки и рассуждения, а потому просто знакомим читателей с еще одной точкой зрения о Золотой Бабе.

P.P.S. Последние сведения о Золотой Бабе получены летом 1990 г. Их доставила этнографическая экспедиция Института мировой литературы РАН, побывавшая в Ханты-Мансийском автономном округе. Там и по сию пору живет небольшое количество так называемых казымских (северных) хантов, и, по местным преданиям, именно их род отвечал за ее неприкосновенность. Но в 1933 г. до этих краев докатились волны раскулачивания, а поскольку казымские ханты считались зажиточными, да к тому же являлись хранителями идола, органы НКВД арестовали казымского шамана и выведали у него путь к святилищу. Однако ханты, защищая его, оказали работникам спецслужб вооруженное сопротивление. Погибло четверо чекистов. Репрессии последовали незамедлительно: практически все взрослые мужчины клана были уничтожены, а дети, старики и женщины вымерли за зиму, поскольку ходить на охоту и добывать пропитание было не с чем — ружья племени спецслужбы конфисковали. Оставшиеся в живых казымские ханты и до сих пор с неохотой рассказывают о событиях тех лет и просят не называть их фамилии. Что же касается Золотой Бабы, хранившейся в святилище, то она исчезла. Весьма вероятно (если она была золотой), что ее переплавили. Однако членов экспедиции удивила одна деталь: в краеведческом музее Ханты-Мансийска они увидели много прекрасно сохранившихся вещей, на которые не имелось паспорта. Выяснилось, что вещи поступили из хранилища местного управления КГБ. В связи с этим возникает последний вопрос: если Золотая Баба была не золотая, не пребывает ли она и ныне в каком-нибудь спецхране?..

Корона царя Сайтафарна

Подделывать исторические ценности в Западной Европе начали еще во времена Леонардо да Винчи и Бенвенуто Челлини. Подделывали все — золотые и серебряные монеты, расписные вазы и терракотовые статуэтки, изделия из мрамора и, конечно же, из драгоценных металлов, в первую очередь из золота. Эталоном исторической фальшивки по праву можно считать знаменитую корону скифского царя Сайтафарна, жившего в III в. до Р.Х.

В России ремесло имитации древних предметов культуры расцвело пышным цветом в середине XIX столетия, когда в Северном Причерноморье археологи раскопали скифские погребения в курганах Чертомлык, Солоха и Куль-Оба. Найденные там сокровища сразу прославились на весь мир, ибо по художественной ценности не уступали кладу царя Приама, найденному Шлиманом.

Но, как ни парадоксально, именно высокий художественный уровень обнаруженных изделий породил мошеннический промысел. Антиквары-аферисты создали целую индустрию, привлекли к работе выдающихся ювелиров, граверов, чеканщиков — разумеется, не посвящая их в цели и смысл своих заказов. И мастера создали немало подлинных шедевров. Дальнейшая судьба их обычно оказывалась такова: заказчик расплачивался с мастером как за обычное ювелирное изделие, а затем сбывал последнее как историческую ценность, получая баснословный барыш.

Автор этих строк впервые услышал о короне Сайтафарна летом 1960 г., когда работал в Нижне-Донской экспедиции Института археологии АН СССР. Раскопки велись в дельте Дона на Недвиговом городище — там, где более двух тысячелетий назад располагался греческий город-колония Танаис.

Днем стояла невыносимая жара, а вечерами нас поедом ели комары, но каждый день после работы мы собирались на одном из курганов, окружавших городище, разводили костер и, попивая купленный вскладчину портвейн «три семерки», вели неспешные беседы о чем попало. Внизу, огибая курган, тёк к Меотиде (Азовскому морю) древний Танаис (Дон), а на север и запад простирались ковыльные южнорусские степи, где на заре цивилизации обитали загадочные скифы.

В VI–V вв. до Р.Х. эти места привлекли греков, которые возвели несколько городов-колоний — Ольвию на берегу Днепро-Бугского лимана, Херсонес неподалеку от нынешнего Севастополя, Тиру в устье Днестра, Пантикапей на Керченском полуострове, Танаис в устье Дона.

Естественно, скифы не могли равнодушно взирать, как чужестранцы захватывают их земли, и вся дальнейшая история греко-скифских отношений свелась к военно-торговым контактам, когда соседи то ссорились, то мирились.

Нашей экспедицией руководил доктор исторических наук Дмитрий Шелов (позднее он выпустил монографию «Древний город Танаис»). Но сам он появлялся на раскопе нечасто, и текущими делами заправлял аспирант кафедры археологии истфака МГУ Игорь (фамилию его я, к сожалению, запамятовал). Вот он и рассказал нам о короне царя Сайтафарна.

Сам царь — лицо историческое, его имя упоминается в так называемом Протогеновом декрете. Согласно этому документу, однажды Сайтафарн прибыл с военной силой в город Ольвию, бывший в то время данником скифов, и потребовал даров от жителей, каковые дары и получил — в том числе золотую корону, или тиару.

Два с половиной тысячелетия спустя вокруг этой самой короны разгорелся скандал.

Начался он с того, что в марте 1896 г. в Вене объявился некий элегантный господин по фамилии Гохман, назвавшийся торговцем древностями, и предложил антикварам Императорского музея купить у него золотую корону древнего скифского царя. Специалисты изъявили желание поближе ознакомиться с предлагаемым шедевром, а когда узрели его, пришли в восторг. И было от чего: роскошная остроконечная золотая шапка высотой 18 см и весом почти в полкило, с великолепной резьбой и надписью на древнегреческом: «Царю великому и непобедимому Сайтафарну совет и народ ольвиополитов».

Надпись разделяла фризы с изумительно выполненными изображениями сцен из «Илиады» и из жизни скифов…

Но от покупки антиквары все же отказались — Гохман заломил неслыханную цену. Вскоре он уехал, поручив двум венским антикварам — Шиманскому и Фогелю — заняться продажей короны. Так и не сумев сбыть ее в Вене, они перебрались в Париж и там предложили корону Лувру. Несколько дней ее осматривали лучшие французские антиквары и эпиграфисты, но не нашли, к чему придраться. И корона Сайтафарна стала собственностью Франции за колоссальную сумму в 250 тысяч франков (90 тысяч рублей золотом — тогдашних, не нынешних!). Шедевр поместили в витрине Лувра, и парижане толпами повалили в музей полюбоваться на сокровище.

Вскоре, однако, появились тревожные вести Московская газета «Новое время» поместила статью известного русского археолога Н. И. Веселовского, подвергшего подлинность короны сомнению. Веселовского поддержали и другие ученые, в том числе немец Фуртвенглер. Он лично освидетельствовал корону в Лувре и нашел в ее дизайне несколько ошибок, которых никак не мог допустить древний мастер.

Заключение Фуртвенглера больно ударило по профессиональному самолюбию французских экспертов, и те дружно выступили с опровержениями. Особую активность проявили хранитель Лувра Эрон де Вильфос и братья Соломон и Теодор Рейнаки, проводившие экспертизу короны. Разгоравшийся скандал удалось потушить, но ненадолго.

Семь лет спустя, 18 марта 1903 г., в парижской газете «Матэн» появилось сенсационное интервью некоего Элина, художника, арестованного французской полицией за изготовление поддельных древностей. Он признался в авторстве короны Сайтафарна и показал, что сделал ее по заказу одного антиквара, получив за работу 4500 франков. Сотрудники Лувра тут же объявили признание Элина выдумкой… и на сей раз оказались правы. Как вскоре выяснилось, художник действительно посягнул — неизвестно зачем — на чужие лавры.

Итак, сомнения в подлинности короны Сайтафарна дважды возникли и дважды отпали. Но Бог, как известно, троицу любит. Вскоре та же «Матэн» опубликовала письмо некоего русского ювелира, проживавшего в Париже. Тот не только подтвердил, что корона фальшивая, но и назвал ее автора: Израиль Рухумовский из Одессы.

Немедля кинулись проверять. Рухумовский действительно нашелся и, допрошенный одесской полицией, подтвердил свое авторство, но отмёл предположения о своей причастности к продаже подделки. Да, он изготовил корону по заказу братьев Гохманов, но не знал и не догадывался, что они используют ее для мошенничества.

Что же имеем в «сухом остатке»? Уникальный предмет старины, приобретенный Лувром за бешеные деньги, оказался изделием современного одесского ювелира! Правда, изделием первоклассным, но — поддельным. Престиж французских ученых оказался под сомнением, и они не нашли ничего лучшего, как упрямо повторять, что все это вздорные слухи и корона — подлинник.

Внести окончательную ясность мог лишь сам Рухумовский — что он и сделал, прибыв в Париж в марте 1903-го по приглашению Лувра. В беседе с профессором Клермон-Ганно, уполномоченным провести расследование дела, одесский мастер предъявил собственноручные эскизы некоторых фрагментов короны, назвал срок, за который она была изготовлена, — 8 месяцев — и полученную им сумму вознаграждения — 1800 рублей.

Рухумовский указал также источники, использованные им в работе: «Русские древности в памятниках искусства» Толстого и Кондакова и «Атлас в картинках к всемирной истории» Вейсера. В обеих книгах имелись некоторые графические неточности — они автоматически перекочевали на фризы, украшавшие корону.

Окончательно доказала авторство Рухумовского экспертиза: ему предложили изготовить фрагмент короны, с чем он без труда справился.

Таким образом, всякие сомнения в авторстве Рухумовского исчезли даже у сотрудников Лувра. Оставалось решить лишь один вопрос: что делать с короной.

Решением комиссии во главе с Клермон Ганно ее оставили в Лувре, но уже в фонде подделок — где она хранится и поныне.

Напоследок несколько слов о мастере Израиле Рухумовском. Родом он из белорусского города Мозыря. Родители мечтали видеть его раввином. Вместо этого он поступил учиться в киевские граверные мастерские. Но его талант от природы оказался столь велик, что наставников ему не нашлось. Всю жизнь Рухумовский прожил художником-самородком — ювелиром, гравером и чеканщиком в одном лице. «Корона Сайтафарна» — несомненно, одно из лучших его творений (недаром французские эксперты не смогли обнаружить подделку!), но сам Рухумовский шедевром ее не считал. Его гордостью был «Саркофаг со скелетом», над которым мастер трудился целых 9 лет. В золотом миниатюрном саркофаге, украшенном сценками, символизирующими разные этапы человеческой жизни, помещался скелет длиной около 10 см, состоявший из 167 золотых костей, в точности имитирующих натуральный человеческий скелет! Эта работа Рухумовского удостоилась золотой медали на выставке Салона французских художников.

Израиль Рухумовский так и остался жить в Париже. Талант не принёс ему богатства — он умер в бедности в 1936 г.

Суета вокруг Приама

15 апреля 1996 г. в Московском музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина автор данного очерка присутствовал на открытии выставки, где экспонировалась одна из замечательнейших мировых коллекций, известная под разными названиями — «сокровища Приама», «клад Приама», «золото Трои», «коллекция Шлимана». В ней были представлены 259 предметов, найденных знаменитым Генрихом Шлиманом при раскопках турецкого холма Гиссарлык, где, как полагают, находилась древняя Троя.

Факт знаменательнейший! В самом деле: вряд ли найдется хоть один образованный человек, который не слышал бы о знаменитом «золоте Трои» и его открывателе немецком археологе Генрихе Шлимане; но с такой же уверенностью можно сказать, что абсолютное большинство граждан России ничего не знали о местонахождении коллекции. Во всяком случае, никто не думал обнаружить ее в Москве! Но, как оказалось, именно первопрестольная и стала тем местом, где обрели свое пристанище (последнее ли?) золотые предметы трехтысячелетней давности, найденные Шлиманом при раскопках турецкого холма Гиссарык. Объявление об этом последовало, когда Б. Н. Ельцин официально признал, что «золото Трои» находится в запасниках Пушкинского музея. О том, какие неожиданности в этой связи нам, может быть, придется пережить в будущем, мы поговорим ниже, а пока, чтобы читателям стали ясны и понятны проблемы, связанные с «коллекцией Шлимана», расскажем вкратце о событиях ее истории.

Три имени тотчас всплывают в памяти, когда речь заходит об археологии и ее открытиях, — Гротефенд, Шамполион, Шлиман. Первый дешифровал глиняные клинописные таблички, найденные в междуречье Тигра и Евфрата, второй прочитал египетские иероглифы, а третий открыл миру гомеровскую Трою (так, во всяком случае, принято думать). Называя эти три имени, мы ни в коем случае не умаляем заслуги других выдающихся археологов, посвятивших любимому занятию всю свою жизнь и создавших капитальные научные труды, однако достижения Гротефенда, Шамполиона и Шлимана глобальны по своему значению. Расшифровав клинопись Двуречья, Гротефенд открыл человечеству неизвестный до того мир — великую цивилизацию Месопотамии, чья культура стала основой мировоззрения последующих поколений (доказано, например, что многие библейские мифы и предания есть поздний пересказ мифов Месопотамии); то же относится и к Шамполиону: «озвучив», казалось бы, мертвые иероглифы, он оживил картины загадочной жизни Древнего Египта — государства, где правили живые «боги» — фараоны, где занимались науками жрецы и где работали, не разгибая спины, сотни тысяч разноплеменных рабов; поверив письменному источнику — гомеровской «Илиаде» — Шлиман раскопал Трою, доказав многочисленным скептикам, что в основе событий, считающимися народными мифами и легендами, нередко лежат исторические факты.

Всему миру известен рассказ о том, как семилетний немецкий мальчик, сын деревенского пастора из земли Мекленбург, прочитав в книге Еррера «Всемирная история для детей» страницы, посвященные Троянской войне, воскликнул:

— Когда я вырасту, я раскопаю Трою!

Этим мальчиком был, как гласит традиция, Генрих Шлиман, который выполнил свое обещание, начав работу по поиску Трои в 1868 г. А через пять лет нашел в тайнике раскопанной стены золотой клад, названный им «кладом Приама». Известие об этом облетело весь земной шар и сделало имя Шлимана знаменитым.

А он, неустанно трудясь от зари до зари, продолжал раскопки уже непосредственно в самой Греции, где обнаружил царские погребения в Микенах, городе, который напрямую связан с Троей, — ведь царь Микен Агамемнон был предводителем греческого войска, десять лет штурмовавшего троянские стены и взявшего город лишь с помощью хитроумного Одиссея. За Микенами был раскопан Тиринф, родина Геракла, но осуществить свою очередную мечту — раскопать дворец кносских царей на Кипре Шлиман не успел: он умер в декабре 1890 г. от воспаления среднего уха.

Как видим, работа, проделанная им в Греции была в полном смысле слова грандиозной. И принесшей поистине сказочные ценности — в двух царских погребениях, раскопанных в Микенах, было найдено столько золота, что лишь клад, обнаруженный уже в XX в. в гробнице фараона Тутанхамона, превзошёл найденное в Микенах.

И все же не Микены и не Тиринф принесли Шлиману мировую славу. Троя, ее разрушенные и сгоревшие стены, ее воистину циклопические ворота, через которые выбрался из горящего города Эней, наконец, «клад Приама» — вот что навсегда вошло в человеческую память и сделало Шлимана героем своего времени. Недаром на его могиле в Афинах начертано:»Герою Шлиману».

Он стал знаменит в 51 год, а до этого мало кто знал коммерсанта Шлимана, сколотившего огромное состояние на торговле, — разве что такие же купцы, каким был он сам. Поэтому понятен интерес к его личности, возникший сразу же после раскопок на Гиссарлыкском холме и поразившего всех объявлением: найдена Гомеровская Троя! Кинулись искать сведения о Шлимане и выяснили, что бывший купец проявил себя не только в археологии, но и написал две книги — «Современные Китай и Япония» и «Итака, Пелопоннес и Троя»! (А узкому кругу людей было известно и другое: приступая к раскопкам, Шлиман самостоятельно выучил несколько иностранных языков, в том числе и древнегреческий, и прослушал университетский курс в Сорбонне.)

В дальнейшем Шлиман написал и издал еще семь книг, последняя же, десятая, «Отчет о раскопках в Трое в 1890 году», вышла после его смерти.

Еще больше написано о самом Шлимане, но — на Западе. У нас же в 60-Х гг. переведена лишь работа Генриха Штоля «Шлиман. Мечта о Трое» да кое-что можно прочитать в книге другого немецкого популяризатора Курта Керама «Боги, гробницы, ученые». Материалом для них, без сомнения, послужила автобиография Шлимана, написанная им в 1881 г. и помещенная в его пятой книге — «Илион».

Казалось бы: что может быть ценнее для биографа, чем собственноручные записки о себе его героя? Оказывается, это мнение не всегда подтверждается жизнью, что и произошло в случае со Шлиманом.

Исследователи с нетерпением ждали допуска к архивным материалам Шлимана, и когда в 50-Е гг. нашего столетия были изданы его письма в 2 томах, а затем открыт и весь архив, они с жадностью накинулись на то и другое. Еще бы — первоисточники!

Началась скрупулезная работа — сличение писем с дневниковыми записями, сопоставление событий, штудирование самых незначительных, казалось бы, бумаг и газетных хроник. И по мере того, как шло это сличение, научный мир сначала охватило удивление, потом недоумение и, наконец, явное недоверие. И было отчего, поскольку выяснилось: многочисленные факты его автобиографии, мягко говоря, романтизированы, а выражаясь точнее — подтасованы.

Так, в автобиографии Шлиман красочно живописует кораблекрушение в Атлантике в 1850 г., когда он плыл на пароходе в Америку. Оказалось, ничего подобного не было.

Не менее красочно описан прием американским президентом М. Филмором, который не только снизошел до скромного российского коммерсанта (Шлиман был в то время подданным Российской империи), но даже познакомил его со своей женой и дочерью. И этого не было.

Не выступал Шлиман и в американском конгрессе, не видел и пожара Сан-Франциско.

Но такие факты — личного свойства и могут быть объяснены молодостью Шлимана, его сильно развитой фантазией или даже впечатлительностью, которая нередко приводит к преувеличениям; гораздо серьезнее выглядят обвинения в том, что не было никакого «клада Приама»! Всю сцену его обнаружения он выдумал!

В изложении Шлимана это выглядело следующим образом. При раскопках 14 июня 1873 г. вдруг обвалилась часть крепостной стены, открыв нишу, в которой что-то блеснуло. Выяснилось — золотые предметы. Под благовидным предлогом отослав из раскопа рабочих, он при помощи жены извлекает сокровища, и та уносит их в своей шали в укромное место.

Снова подтасовка. Сличение различных документов из архива Шлимана неоспоримо доказывает: 14 июня его жены Софьи на месте работ не было, она находилась в Греции.

Маленькая ложь приводит к большой: со временем выяснилось, что так называемый «клад Приама» — сфабрикованный, представляющий из себя разрозненные предметы, обнаруженные в разных слоях!

По мнению большинства ученых, Троянская война происходила в 13 в. до н. э. и, следовательно, находки должны датироваться именно этим периодом. Увы — еще при жизни Шлимана выяснилось: «клад Приама» на целую тысячу лет древнее Троянской войны!

Подтасовывал Шлиман и другие факты, в частности при раскопках Микен, но для нас это уже не столь важно; гораздо важнее другой вопрос: зачем он такое делал?

И тут никакие догадки не помогут, тут надо обращаться к природным свойствам человека, к особенностям его характера.

Каковы же они у Шлимана? Можно говорить о многих, но мы отметим лишь две — желание во всем считаться лишь с собственными интересами и редкое умение рекламировать себя и свои достижения, даже если они и не соответствовали этой рекламе. Более того: ради своих честолюбивых, а можно сказать, тщеславных замыслов Шлиман мог поступиться и большим — моральными и нравственными заповедями. Да он и не скрывал этого, называя себя в одном из писем человеком с «жестоким сердцем».

И вот такой человек, захваченный идеей раскопать Трою (кстати, никому не ведомо, когда она пришла Шлиману в голову), бросает занятие торговлей и приезжает к подножию Гиссарлыкского холма. Никакого упорядоченного, четко продуманного плана работ у него нет, зато есть твёрдое убеждение — Троя лежит на самом «дне» Гиссарлыка. И он начинает раскопки, отринув предостережения опытных археологов не копать напропалую, поскольку это сопряжено с опасностью разрушения других «культурных» слоев.

Именно такое и происходит. Ложная мысль о том, что Троя лежит в самом низу раскопа, совершенно ослепляет Шлимана, и он, обращая в пыль пласт за пластом и нанося тем самым непоправимый урон археологической науке, добирается летом 1873 г до второго от низа слоя. И здесь обнаруживает следы разрушенного пожаром города. Даже не попытавшись как-то идентифицировать его, Шлиман объявляет: он оказался прав, и древний Илион найден!

Впрочем, здесь мы несколько поспешили, поскольку до столь торжественного момента ему пришлось пережить, что называется, мильон терзаний. И было отчего. Все глубже и глубже уходя под землю, он, в конце концов, дошёл до пепелища.

Раскопаны стены, ворота в них, но никаких признаков того, что это Троя: монет или надписей — нет. Шлиман в отчаяньи. Оно охватывало его и раньше, о чем говорит запись в его дневнике от 1 ноября 1870 г.: «Я уже больше не верю, что когда-либо найду здесь Трою», но, как известно, надежда умирает последней, и поскольку до низа еще было далеко, Шлиман рассчитывал, что находки будут. И попутно собирал все, что попадалось на пути, — отдельные украшения, чаши, кубки.

Но вот холм пройден почти насквозь, вот стены, покрытые копотью древнего пожара, а доказательств того, что это Троя, — никаких. Поражение? Ни за что!

Выход есть и поистине гениальный — выдать за клад, обнаруженный якобы в только что раскопанной стене, предметы, собранные в других слоях. Вряд ли кто станет, оглушённый открытием, проверять достоверность находки. Это могут сделать лишь в будущем, но смешно заглядывать далеко вперед, когда все определяет текущий момент!

Так появился на свет «клад Приама», а мировой общественности с вершины Гиссарлыка протрубили: Гомеровская Троя найдена!

Поспешность заявления стала очевидна еще при жизни Шлимана, позднее же было доказано, что Гомеровская Троя находится гораздо выше — в VII слое по нынешней классификации. Шлиман дошёл до слоя номер два, и здесь уместен вопрос: что же, в таком случае, он обнаружил? Ответа нет до сих пор; определенно можно сказать лишь одно: с помощью современных методов датировки установлено, что Троя II, то есть город, раскопанный Шлиманом, пала около 2200 г. до н. э. — приблизительно на тысячу лет раньше того времени, каким традиционно датируется Троянская война.

Мы уже отмечали, что Гомеровская Троя лежит в VII слое Гиссарлыка, однако и здесь далеко не все так ясно, как кажется.

Дело в том, что в «Илиаде» Троя называется то своим собственным именем, то Илионом. Довольно долго эти названия отождествляли, но дальнейшее изучение источников повлекло за собой весьма аргументированные сомнения. Стали поговаривать, ссылаясь на текст «Илиады», где Троя и Илион описаны совершенно разными эпитетами, что это — разные города и что раскопан, скорее всего, Илион, а не Троя.

Вывод неожиданный, но получивший подтверждение в исторических документах, конкретно — в хеттских, где упомянуты Илион и Троя (Вилуса и Труя), причем как разные города!

Таким образом, вопрос о Трое по-прежнему остается открытым, и наш комментарий мы хотим закончить словами известного советского археолога Л. Клейна: «…вполне вероятно, что в «Илиаде» слились разные сказания о взятии города — в одном шла речь об Илионе, в другом — о Трое. Илион найден и раскопан, о Трое нам доступны лишь догадки».

И напоследок — о тех осложнениях, которые, как нам кажется, рано или поздно возникнут в связи с признанием того, что «сокровища Трои» находятся в России.

В их возвращении, пусть пока подспудно, заинтересованы две страны — Германия и Турция. Первая потому, что сокровища раскопал и передал в дар Берлину немец Генрих Шлиман; вторая — потому, что они найдены на турецкой земле. И хотя существуют законы, учитывающие такие случаи, все в мире изменчиво, и, следовательно, надо быть готовым к разного рода притязаниям. Они могут быть выдвинуты в любое время. И тогда вопрос о «сокровищах Трои» обретет новую остроту.

Большая афера с «Большой Землей»

Сколько стоит Русь, Россия, столько же продолжается и движение ее народа на восток, «встречь солнца».

К Уралу-Камню, воюя Пермь и Югру, вышли еще в XI в. новгородские ушкуйники под водительством Гюряты Роговича. Вышли и даже «заглянули» за этот самый Камень, но осваивать богатейшие просторы новых земель не стали, передоверив столь грандиозное предприятие своим потомкам.

Пятьсот лет торили русские люди дорогу к Тихому океану, и в 1648 г. уроженец Великого Устюга, казак Семен Дежнёв, обогнув на своем коче Большой Каменный Нос (ныне мыс Дежнева), прошёл из Северного Ледовитого океана в Тихий, доказав, что Азия отделена от американского континента морским проливом.

Но что за ним? Этот вопрос не давал спать любителям дальних дорог и приключений, тем более что местные эскимосы рассказывали, будто за проливом лежит «Большая Земля», где текут большие же реки и растут большие деревья. Последнее подтверждалось тем, что после штормов на берегу часто находили выброшенные волнами огромные стволы, явно принесённые откуда-то издалека.

Находились смельчаки, пытавшиеся добраться до «Большой Земли», но их имена не сохранились даже в устных преданиях.

Правда, по рукам гуляли так называемые чертежи, то есть карты, якобы составленные теми, кто побывал на «Большой Земле», но на них, как правило, изображались три острова: два — обычных размеров, а третий — большой. Это, как полагали, и была terra incognita (неизвестная земля) здешних мест.

История ее поисков во многом драматична. Ее не могли отыскать во времена Первой Камчатской экспедиции Беринг с Чириковым, и только в 1732 г., при императрице Анне Иоанновне, «Большой Земли» достигли геодезист Михаил Гвоздев и подштурман Иван Федоров на боте «Святой Гавриил» (в состав команды входили шкипер Кондратий Мошков, переводчик, четверо матросов и 32 солдата). Эскимосы именовали эту землю «Аль-ак-шак», русские же переиначили непривычное для слуха название в «Аляску».

Колонизация вновь открытых североамериканских земель продолжалась не одно десятилетие, но их обустройство и превращение во всем известную Русскую Америку началось, безусловно, с организации в 1781 г. «Американской Северо-Восточной, Северной и Курильской Компании», отцами-основателями которой стали рыльский купец Григорий Иванович Шелихов (бытует и другое написание фамилии — Шелехов) и предприниматель из Курска Иван Ларионович Голиков.

Задумывая план создания Компании, Шелихов ездил в Москву и Санкт-Петербург за денежной помощью. Ее оказали Никита Демидов (потомок известного тульского кузнеца) и племянник Ивана Голикова Михаил Голиков. Первый пожертвовал на нужды Компании 50 тыс. рублей, Голиков младший — 20 тыс. Сам же Иван Ларионович вложил 35 тыс.

Два года ушло на разного рода подготовительные работы, и только в 1783 г. компаньоны начали претворять в жизнь свои замыслы об устроении Русской Америки.

В названном году в Охотске была заложена корабельная верфь, со стапелей которой в скором времени сошли галиоты «Святой Михаил», «Три Святителя», «Симеон Богоприимец» и «Анна Пророчица». 16 августа 1783 г. галиоты вышли из Охотска и взяли курс на первый Курильский пролив, которым предстояло выйти из Охотского моря в Берингово. Заметим, что вместе с Шелиховым в дальний поход отправилась и его семья — жена Наталья Алексеевна и двое детей.

Можно лишь поразиться их мужеству (автор данных строк, сам служивший в 50-Х гг. на Охотском и Беринговым морях, в подробностях знает эти штормовые места).

Именно штормы и не пустили галиоты дальше Командорских островов, где пришлось зазимовать. Лишь летом 1784 г. плавание к американским берегам продолжилось, и скоро в тумане и дожде открылись угрюмые берега первого острова Алеутской гряды — Кадьяка.

Чаемая американская земля лежала в виду русских землепроходцев.

Следующие десятилетия были положены на освоение Алеут и побережья Аляски, постройку фортов средь лавровых рощ Калифорнии, достижение пределов Мексики и Сандвичевых островов. Огромные территории населенные редкими туземными племенами, приводились под руку Российской империи, причем делалось это без нарушений существовавшего тогда международного права, главным положением которого был параграф о том, что «открытые земли принадлежат тем народам, которые их открыли».

Но, хотим мы этого или нет, в мире, кроме права закона, существует и право сильнейшего. На тот период времени таким сильнейшим была Англия с ее могущественным флотом, корабли которого незамедлительно появлялись там, где, по мнению лордов английского Адмиралтейства, ущемлялись права «владычицы морей».

Поэтому нет ничего удивительного в том, что очередной напряженный политический узел завязался как раз в северной части Тихого океана, то есть возле северо-западных берегов Америки. Англия не желала мириться с усилением позиций России в указанном регионе, и появление там экспедиции Дж. Кука должно было напомнить царскому правительству о том, кто есть кто.

Ответом на такие эскапады было естественное стремление России каким-то образом усилиться на своем северо-востоке, чтобы удержать в составе российских владений те территории, которые были открыты и освоены русскими мореходами и промышленниками. Так сложились предпосылки к образованию Российско-Американской Компании.

Она была образована по указу императора Павла I в 1799 г. путем слияния частных тихоокеанских русских компаний в одно крупное предприятие контролируемое правительством. Правда, ее непосредственными руководителями оставались те же люди, каковые восемнадцатью годами раньше создали «Американскую Северо-Восточную, Северную и Курильскую Компанию», то есть Шелихов с компаньонами.

Правительственный же надзор осуществлял небезызвестный Николай Резанов, способный администратор, близкий к петербургским высшим кругам.

Не осталась в стороне и царская семья: император Александр I, принявший Компанию под свое «высокое покровительство» после убийства Павла I, и его ближайшие родственники стали ее пайщиками.

В разное время Совет Компании, учреждённый в 1804 г., возглавляли высшие царские сановники. Среди них были и выдающиеся российские деятели, такие, как Фердинанд Врангель, известный мореплаватель и полярный исследователь, что во многом определило направление деятельности Компании. А эта деятельность была впечатляющей.

Получив в монопольное владение огромную территорию, простирающуюся от 55° с. ш. до Берингова пролива, Компания развернула поистине кипучую деятельность.

Во-первых, началось исследование западного и северного побережья Аляски, что повлекло за собой составление многочисленных карт и лоций, а также организацию магнитной обсерватории и развертывание работ по изучению природных недр.

Во-вторых, русские поселенцы буквально преобразили допотопную схему производительных сил Аляски, малочисленное население которой жило, по сути, в каменном веке. С приходом туда русских коренные жители узнали, как плавить металл, как организовать земледелие, огородничество и скотоводство. Большого размаха достигло судостроение. На верфях Русской Америки сначала строили парусные корабли, а в 30-х гг. XIX в. в главном городе Русской Америки, Новоархангельске, были заложены пароходы — первые суда такого рода на западном побережье Америки.

В— третьих, русские принесли на Аляску культуру — во многих поселениях там были открыты школы и библиотеки.

Тучи над Аляской, говоря образно, начали сгущаться в первой трети XIX в. К этому времени на роль мировой державы стали претендовать и США, и под их давлением и при помощи Англии в 1819 г. Российско-Американская Компания заключила с американским китобоем Пиготом договор, который давал ему исключительное право бить китов, котиков и моржей в северных водах России в течение 10 лет.

А дальше — больше: иностранным концессионерам разрешили использовать русский флот. Прикрываясь им, американские браконьеры истребляли тысячи морских животных на их лежбищах, чем настраивали против россиян аляскинских аборигенов.

Продолжая усиливать свой агрессивный напор (он был обусловлен и тем обстоятельством, что на Аляске открыли месторождения золота), США и Англия в 1824 — 25 гг. вынудили правительство Николая I подписать две конвенции, дававшие английским и американским кораблям право на свободный доступ в русские территориальные воды на Тихом океане.

Спрашивается, кто потворствовал узаконению акций, которые шли вразрез с российскими национальными интересами?

Почему такой, в общем-то решительный, царь, как Николай I (достаточно вспомнить подавление им восстания декабристов на Сенатской площади или закрытие в России масонских лож), не воспрепятствовал подобной политике?

За ответом не надо ходить далеко: во все время существования Российско-Американской Компании (а это царствование трех императоров — Александра I, Николая I и Александра II) ключевые посты в правительствах России занимали люди, не только далекие от ее интересов, но даже враждебные ей. Это были либо иностранцы, либо так называемые реформаторы, которые постоянно терзались мыслью что-то (неважно что!) изменить в России, либо откровенные западники, которым весь уклад жизни в России был чужд и непонятен.

Как мог, например, Адам Черторыйский, один из членов александровского Кабинета, желать блага России, если он считал ее виновницей всех бед, которые случились с его родиной — Польшей (напомним, что Польша входила тогда в состав России)?

Если он спал и видел Польшу страной суверенной? Ему было глубоко безразлично, что Польша во времена наполеоновского вторжения выступала на стороне французов, он не мог примириться с тем, что потеря Польшей своей независимости — справедливое наказание за агрессию против восточного соседа.

А вот граф Кочубей, другой член того же Кабинета, рафинированный западник.

С утра до вечера толкующий о демократических свободах, но в упор не видящий, что миллионы российских крестьян стонут в ярме рабства, которого не знала даже Римская империя, — разве мог этот человек думать о благе «лапотной» России?

А дальше вырисовывается зловещая фигура еще одного графа — Карла Васильевича Нессельроде, министра иностранных дел при Николае I. Это при нём заключались конвенции, о которых говорилось выше; это он распорядился разжаловать в рядовые капитана II ранга Геннадия Невельского (будущего адмирала), человека, стараниями которого Россия стала обладать нынешним Приморским краем и всей Амурской областью, то есть территорией в 1 млн кв. км! И надо поклониться памяти губернатора Восточной Сибири Николая Николаевича Муравьева, недаром прозванного Амурским, который пошёл наперекор решению Нессельроде и отстоял перед Николаем I Невельского.

Как увидим ниже, и к продаже Аляски приложили руку люди определенной категории, которых принято называть «агентами влияния». Несть им числа, и вся история России от Рюрика до наших дней пестрит их именами…

Ответа на вопрос, кто и когда замыслил план продажи Аляски, на сегодняшний день нет. Правда, большинство исследователей датируют его 1857 г., но вряд ли это соответствует действительности. Да, письмо великого князя Константина Николаевича министру иностранных дел России Горчакову, инициирующее продажу, приходится на указанный год, но это ничего не доказывает. Письмо — конечный результат, видимо, долгих обсуждений проблемы целым рядом высокопоставленных лиц, каждое из которых имело личный интерес в предстоящей сделке.

Что же это за лица? Одного мы уже назвали — великий князь Константин Николаевич, младший брат императора Александра II. Далее идет барон Эдуард де Стекль, посланник России в Америке, по происхождению бельгиец. Третий — министр финансов граф Михаил Христофорович Рейтерн.

Ну а сам Александр II — был ли он в курсе дела до того, как прочитал письмо Константина, переданное ему Горчаковым? Вне всяких сомнений, о чем говорит та легкость, с какой он поставил на письме свою помету: «Эту мысль стоит сообразить». Такие дела, как продажа части собственной территории, с кондачка не решаются, поэтому виза Александра II говорит только об одном — он знал о готовящейся сделке.

Итак, в марте 1857 г. российский министр иностранных дел Горчаков получает письмо от великого князя Константина Николаевича с предложением о продаже Аляски Соединенным Штатам. Как уже сказано, Александр II не дрогнувшей рукой подтверждает свое согласие. Так просто? Вряд ли. Те, кому это было положено, знали, что великий князь еще в 1854 г. встречался с американским бизнесменом В. Сандерсом. Бизнесмен и великий князь — фигуры, в общем-то, несопоставимые. Однако что-то подвигло их к встрече.

Может, именно обоюдная заинтересованность судьбой Аляски? Не передавал ли Сандерс Константину Николаевичу каких-либо пожеланий?

Задуматься о неслучайности встречи великого князя и американского бизнесмена заставляют простые логические рассуждения. Аляску, как известно, продали в 1867 г., а за два года до этого в Штатах закончилась кровопролитная Гражданская война, потребовавшая от правительства президента Линкольна огромных затрат. Проще говоря, к моменту продажи Аляски США были некредитоспособны, так что закономерен вопрос: откуда взялись деньги для уплаты немалой суммы в 7 млн 200 тыс. золотых (!) долларов?

И тут в документах той поры появляется еще одно имя — Августа Бельмонта, управляющего Нью-Йоркским банком небезызвестных Ротшильдов. Мало того: «по совместительству» Бельмонт является советником президента США по вопросам экономики и кредитором правительства. Последнее очень важно, поскольку позволяет установить, согласно поговорке, откуда растут уши…

Таков круг лиц, принимавших участие в сделке по продаже Аляски. Схема проста.

Сначала — тайный сговор, обсуждение предложения, поиск нужных путей и т. д. и т. п. Затем — пробный шар, каким явилось письмо великого князя. Заложенной в нём идее воспротивился лишь Горчаков, но что он мог поделать против нажима самого императора и его энергичного братца? Третий ход — переговоры с правительством Соединенных Штатов.

Насколько был узок круг аферистов, говорит тот факт, что важнейший государственный вопрос обсуждался и решался без участия министра иностранных дел! Горчакова лишь для проформы ввели в курс дела, а постоянный контроль осуществляло лицо, по сути, второстепенное — посланник в Америке барон Э. А. Стекль.

Наконец, заключительный ход — шантаж правительства. Эту задачу выполнил министр финансов Рейтерн, который в один прекрасный день заявил Александру II и правительству о том, что пришёл срок уплаты финансовых долгов, а их накопилось ни много ни мало 45 млн, и выручить может лишь зарубежный кредит (как это похоже на сегодняшний день, не правда ли?).

Все перечисленные усилия не пропали даром: 16(28) декабря 1866 г. на секретном совещании в Министерстве иностранных дел было принято решение: Аляску продать. За 7 млн долларов, как предписал император.

А дальше возникает загадка: никто не знает, почему в договоре о продаже вдруг возникает цифра в 7 млн 200 тыс. На сей счет существует немало предположений, но им всем недостает доказательств, да нам сумма сделки не так уж и важна. Интереснее другое — как получали эти деньги и на что они пошли. Вот тут сплошные рекбусы-кроксворды, как говаривал незабвенный Аркадий Райкин.

В самом деле: уполномоченный получить 7 млн 200 тыс. золотых долларов барон де Стекль вместо этого получает лишь 5,4 млн! «Потеряно» 1,8 млн золотых долларов, но все молчат — и в США, и в России.

Однако всем в то же время ясно, что шила в мешке не утаишь, что заговор молчания вокруг пропавших денег рано или поздно приведет к неприятностям. Проблему «изящно» решает Стекль (конечно, с подачи верхов): 1 августа 1868 г. он пишет расписку казначейству США, в которой черным по белому обозначено: получено 7 млн 200 тыс. долларов. Таким образом, Россия фактически получила за Аляску сумму, указанную выше — 5,4 млн.

Но и это еще не все. Известно, что деньги семьи Романовых хранились в лондонском «Баринг бразерс банке», тогда как государственные — в «Банке Англии». Так вот, последняя пикантная подробность: сумма, полученная за продажу Аляски, была переведена именно в «Баринг бразерс банк», то есть на счет высочайшего семейства. НародРоссии, как всегда, не получил ничего.

«Отдайте всё…», или Завещание Петра I

Из школьного курса истории известно, что Петр I умер, не назначив после себя наследника. Заподозрив сына Алексея в противодействии своим реформам и умертвив его в тюрьме, царь издал новый указ о престолонаследии, по которому власть переходила к тому лицу, которое царь назвал в завещании. Но получилось так, что сам Петр именно этого и не сделал: обуреваемый всякого рода сомнениями, он до последней минуты не составил завещание, а когда эта минута настала, царь успел лишь слабеющей рукой написать: «Отдайте все …» А кому отдать, не сказал. И в результате с 1725-го по 1762 год на русском престоле перебывало семь монархов, пять из которых были женщины!

Начертанные умирающим царем слова до сих пор вызывают у историков массу вопросов, и среди них наиглавнейший: действительно ли Петр смог написать их своей рукой?

Казалось, сомнений здесь быть не могло — ведь их, так сказать, «освятил «такой авторитет, как Вольтер, приведя их в своей книге о жизни и деятельности русского императора. Пример француза оказался заразительным, с той поры почти все наши историки, как дореволюционные, так и советские, касаясь фактов петровской жизни, цитировали его предсмертные слова. Мы говорим: «почти все наши историки» потому, что стопроцентного единодушия всё-таки не было. Первым среди сомневающихся был историк Е. Ф. Шмурло. В 1913 году в статье «Кончина Петра Великого и вступление на престол Екатерины I» он писал, что проведенный им анализ дипломатической переписки, относящейся ко времени кончины Петра I, дал однозначный результат: ни один иностранный дипломат, аккредитованный при русском дворе, не упоминает о попытке умирающего императора сделать какие-то распоряжения относительно наследника престола. То же самое можно сказать и о петровских приближенных, свидетелях смерти императора. Что означает это единодушное молчание? По мнению Шмурло, только одно: никаких записей, никаких устных приказаний (есть версия, будто слова: «Отдайте все…» Петр не написал, а произнес вслух) умирающий не делал и не отдавал.

В доводах историка виделся большой резон, но тогда неминуемо вставал вопрос: откуда Вольтер мог узнать о предсмертных словах русского императора? Не мог же он сам придумать их! Стали искать и нашли. Оказалось: среди материалов, коими пользовался Вольтер при написании своей книги, была рукопись, озаглавленная «Пояснения многих событий, относящихся к царствованию Петра Великого, извлеченные в 1761 году по желанию одного ученого из бумаг покойного графа Геннинга Фридерика Бассевича, тайного советника их императорских величеств Римского и Российского, Андреевского кавалера».

Рукопись была анонимной, но вот фамилию хозяина бумаг, откуда аноним черпал необходимые сведения, знали все: Бассевич был голштинским посланником при дворе Петра I и правой рукой герцога голштинского Карла-Фридриха. В описываемое время герцог находился в Санкт— Петербурге в качестве жениха старшей дочери Петра I, принцессы Анны.

Раскрыв «Записки» Бассевича, на нужной странице читаем: «Очень скоро после праздника св. Крещения 1725 года император почувствовал припадки болезни, окончившейся его смертью… Страшный жар держал его в постоянном бреду. Наконец, в одну из тех минут, когда смерть перед окончательным ударом дает обыкновенно вздохнуть несколько своей жертве, император пришел в себя и выразил желание писать; но его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было разобрать, и после его смерти из написанного им удалось прочесть только первые слова «Отдайте все…» Он сам заметил, что пишет неясно, и потому закричал, чтобы позвали к нему принцессу Анну, которой хотел диктовать. За ней бегут, она спешит идти, но когда является к его постели, он лишился уже языка и сознания…».

Вот та картина смерти, которая стала хрестоматийной, но есть один существенный момент, заставляющий весьма критически оценить нарисованную Басевичем сцену: никто из присутствовавших на кончине императора не подтверждает, что он пожелал видеть принцессу Анну и что она действительно явилась к его постели.

Что же получается? Почему два факта, произошедшие 28 января 1725 года (попытка умирающего Петра написать завещание и его желание видеть подле себя старшую дочь), оказались вне поля зрения множества людей? Почему их подтверждает лишь один человек — Бассевич?

Все дело, как всегда, упирается в политику. Будучи голштинским посланником при русском дворе, Бассевич потратил массу усилий, чтобы добиться обручения герцога Карла-Фридриха с принцессой Анной. Оно состоялось 24 ноября 1724 года, при этом Петр I собственноручно утвердил договор, согласно которому Анна и ее потомство отказывались от всяких притязаний на русский престол, и вопрос, казалось бы, был закрыт.

Но время во все вносит свои коррективы. После смерти Петра I в России до 1727 года правила его жена Екатерина I. Она оставила трон Петру II Алексеевичу (сыну царевича Алексея), но тот в 1730 года умер от оспы. На царство была приглашена Анна Иоанновна, герцогиня Курляндская. В 1740 году она умерла, завещав престол сыну своей племянницы, грудному младенцу Ивану Антоновичу. Регентшей при нем была назначена его мать Анна Леопольдовна. Но в декабре 1741 года, совершив дворцовый переворот, престолом завладела младшая дочь Петра I Елизавета. Она была бездетна, а потому вопрос о наследнике стоял остро. Свергнутый Елизаветой Иван Антонович до 24 лет просидел в заточении в Шлиссельбургской крепости, где был убит уже в царствование Екатерины II. Однако в далеком Киле, столице герцогства Голштинского, подрастал сын старшей дочери Петра I Анны, принц Карл-Питер. Ему-то, по всем раскладам, и должен был достаться русский престол после смерти Елизаветы, но императрица не очень-то благоволила своему племяннику, и многие полагали: при определенных условиях она может передать трон кому-нибудь другому. Такой поворот, естественно, не устраивал Голштинию, и тогда на свет появились «Записки» Бассевича.

Они были написаны в год смерти императрицы Елизаветы, то есть через тридцать шесть лет после смерти Петра I. В них-то и рассказывалось о том, как умирающий император начертал слабеющей рукой сакраментальные слова: «Отдайте все…», и о том, как он, не в силах писать далее, велел позвать к себе старшую дочь, чтобы подиктовать ей свою волю. И хотя в договоре, подписанном самим Петром I, Анна и ее потомство не признавались претендентами на русский престол, Бассевич в своих «Записках» игнорирует этот факт и настойчиво проводит мысль: наследницей Петра I должна была стать именно Анна. Так-де желал сам император, не успевший, к несчастью, подтвердить свою волю документально.

Но Бассевич не останавливается на этом. Далее в «Записках» он утверждает, что, оказывается, Петр I сразу же после обручения Анны и герцога голштинского стал посвящать их в дела управления государством, намереваясь передать после себя кормило управления страной Анне и ее мужу. И хотя ни самой Анны, ни герцога Карла-Фридриха в описываемое время уже не было в живых, во главе голштинского двора стоял их сын Карл-Питер, которому уже исполнилось 33 года и который уже почти двадцать лет звался не на немецкий лад, а на русский — Петром Федоровичем. Его привезли в Санкт— Петербург по велению Елизаветы зимой 1742 года. Приезд был тайным и сопровождался чрезвычайными мерами предосторожности — императрица опасалась, что в дороге принца могут похитить спецслужбы Брауншвейгской фамилии, представителя которой, императора Ивана Антоновича, Елизавета свергла с престола и ныне держала в узилище.

Но все обошлось. Карл-Питер благополучно прибыл в российскую столицу, и Елизавета без промедления окрестила его: Карл-Питер был не только племянником Елизаветы, но и родственником шведского короля Карла II и мог, таким образом претендовать на корону Швеции! Елизавета справедливо полагала, что шведы в одно прекрасное время могут пригласить Карла-Питера в Стокгольм на шведский трон. Что тут же и случилось: только-только состоялось обращение юного голштинца в православие, как в Санкт-Петербург прибыло посольство из Швеции с известием, что Карл-Питер избран наследником шведского престола. Но, как говорится, поезд уже ушел, Карл-Питер уже был наследным принцем России Петром Федоровичем.

25 декабря 1761 года он под именем императора Петра III вступил на российский престол.

Но вернемся к Бассеевичу. Его «Записки», а точнее, извлечения из них анонимного автора использовал Вольтер, когда писал книгу о Петре I. И намерения императора относительно своего наследника были «озвучены» в Европе именно Вольтером: в период 1759–1763 годов его книга выдержала на Западе несколько изданий. Возникает вопрос: а была ли публикация его книги частным делом самого писателя, или он выполнял чей-то политический заказ? Вопрос далеко не праздный. Страсти, разгоравшиеся в разные времена вокруг так называемого «Завещания Петра I», наносили колоссальный урон международному авторитету России. И роль Вольтера как вероятного проводника западной идеологической экспансии никогда и никем не разбиралась.

Итак, какой же вывод можно сделать из всего сказанного? Очевидно, один единственный: никаких предсмертных распоряжений, никаких «Отдайте все…», равно как и страстного желания умирающего Петра видеть подле себя старшую дочь, — ничего этого не было. Была лишь умелая мистификация, созданная задним числом, которую использовали впоследствии не только многочисленные авантюристы и самозванцы, но и такие фигуранты мировой политсцены, как Наполеон и Гитлер.

Но неужели, спросит удивлённый читатель, не было никакого завещания Петра? Неужели правитель огромной империи за время своего царствования не озаботился наиглавнейшей государственной задачей — передачей власти в надёжные руки?

Официальная точка зрения выглядит так. В своё время Пётр составил завещание, где назначал своим преемником сына, царевича Алексея. Но вскоре отец заподозрил его в противодействии своим реформам и 14 июня 1718 года заточил в Петропавловскую крепость, где Алексея и умертвили — по приказанию Петра, хотя и с соблюдением формальностей: приговор царевичу сенат выносил, как теперь выражаются, поимённым голосованием. Расправившись с сыном, Пётр уничтожил и завещание, а затем решил и вовсе коренным образом изменить принцип престолонаследия. Был издан указ, согласно которому правитель отныне мог назначать наследником любого, на кого он указывал в завещании. Но с составлением такого документа Пётр промедлил до самой смерти. Что было дальше — об этом читатель уже знает.

Однако не все историки согласны с такой версией. Некоторые из них полагают: Пётр написал и второе завещание, но по неизвестным причинам так и не обнародовал его. А затем завещание пропало. И есть обстоятельства, которые подтверждают эту версию.

Вернёмся к старшей дочери Петра I, Принцессе Анне. Обручённая с голштинским герцогом Карлом — Фридрихом, она 25 мая 1725 года, уже в царствование своей матери Екатерины I, стала его законной женой. По брачному договору сенат должен был выплатить Анне в качестве приданного порядочную сумму, и в ожидании, когда дело уладится, молодые жили в одном из роскошных домов Санкт— Петербурга, заботливо опекаемые императрицей.

Но вот деньги получены, а ни Анна, ни её супруг не спешат с отъездом в столицу Голштинии. Что же задерживает их? Подозревают, что Анна втайне мечтала о русском престоле, более того — она будто бы имела на это определённые права, которые содержались в каких-то таинственных завещательных распоряжениях. Но кого? Екатерины I? Или самого Петра?

Как бы там ни было, а в 1739 году, уже после смерти и Анны, и Карла— Фридриха, в Киль внезапно прибыл сам кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны, граф Бестужев-Рюмин, и произвёл ревизию герцогских бумаг. При этом часть из них была изъята и под строжайшей охраной доставлена в Россию. Там они бесследно растворились среди других секретных бумаг, и никто из простых смертных так и не узнал их содержание. Косвенные подтверждения, что какие-то документы о престолонаследниках Петра действительно были, дают некоторые загадочные события екатерининского царствования. Именно тогда была захвачена таинственная женщина, известная в истории как «княжна Тараканова», которая называла себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны и претендовала на российский престол. Именно в её бумагах обнаружился документ, который носил название «Завещание Петра I». Правда, это была копия, но «княжна» утверждала, что есть и оригинал, который хранится в надёжном месте.

Специалисты давно определили, что названный документ— фальшивка, однако в этой истории есть один любопытный факт, который нельзя игнорировать: на следствии, которое проводил петербургский губернатор князь А. М. Голицын, «княжна» показала, что в раннем детстве была увезена из России в Киль, где прожила до девятилетнего возраста. Странно, не правда ли? Киль, столица Голштинии, куда в 1727 году уехали (по некоторым сведениям, очень спешно) принцесса Анна Петровна и её муж Карл-Фридрих; куда в 1739 году приезжал кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны с целью изъятия из архивов герцогства каких-то бумаг и где, оказывается, некоторое время жила «княжна Тараканова», у которой обнаруживают «Завещание Петра I», пусть и поддельное.

А что же в нем? А в нем в шести пунктах содержались распоряжения о наследниках. Петра должна была сменить на престоле его жена Екатерина, её преемником должен был быть сын царевича Алексея Пётр, а в случае его смерти без законного наследника престол передавался Анне Петровне, жене герцога Голштинского. В случае, если брак Анны с герцогом окажется бездетным, императорская корона переходила к Елизавете, младшей дочери Петра I.

«Завещание «, как уже было сказано, признано поддельным, но если посмотреть на него с точки зрения здравого смысла, то нельзя не признать: порядок наследования, изложенный в документе, выглядит вполне логичным и разумным, как будто его параграфы и впрямь вписаны туда рукой Петра.

Своё дальнейшее развитие интрига с «Завещанием «получила в девятнадцатом и двадцатом веках, когда Запад, всегда с жадностью смотрящий на богатства и пространства России, предпринял две масштабные попытки её завоевания. Мы имеем в виду вторжение Наполеона в 1812 году и Гитлера — в 1941-м.

Оба нападения были совершены внезапно, без объявления войны, и оба раза в странах-агрессорах, как прелюдии захвата, разгорались истеричные кампании, когда вдруг неизвестно откуда появлялись «Завещания Петра I», в которых обнародовались обширные программы завоевания Европы Россией, будто бы завещанные ей Петром I. На таком фоне походы и Наполеона, и Гитлера расценивались западной общественностью как превентивные удары, необходимые их организаторам для защиты собственных территорий.

Этот тезис, вброшенный в европейское общественное сознание почти два века назад, находит своих апологетов и в наши дни в лице таких авторов, как небезызвестный Резун— Суворов, Б. Соколов и др. «Записки» Бассевича и писания Резуна и Соколова — явления одного ряда. Эти сделанные под истину фальшивки преследуют одну цель — исказить нашу историю, смутить наши умы и сердца. А всякие смуты — начало распада. История не раз демонстрировала нам это, и пора бы научится использовать её неоценимый опыт.

Завещание Петра Великого

Мир впервые узнал об этом документе накануне вторжения Наполеона в Россию из книги французского историка Лезюра «Возрастание русского могущества с самого начала его и до XIX века». «Уверяют, — писал он, — что в домашнем архиве русских императоров хранятся секретные записки, писанные собственноручно Петром I, где откровенно изложены планы этого государя, которые он поручает вниманию своих преемников и которым многие из них действительно следовали с твёрдостью, можно сказать религиозно. Вот сущность этих планов…» И дальше следовали 14 пунктов, которыми будто бы должны были руководствоваться русские правители в своей внешней политике.

Что же это за пункты?

1. Держать русский народ в частых войнах, чтобы не усыплять его военных доблестей и чтобы каждый мир был подготовлением к новым подвигам.

2. Посылать учёных за границу, чтобы почерпать там все лучшее в науках, искусствах, военных изобретениях и применять все это в России.

3. Беспрестанно вмешиваться во все дела Европы, особенно Германии.

4. Разделить Польшу сначала с другими, с Германией и Австрией, отдавая им Троянского коня со славянскими воинами, чтобы взять под своё крыло потом всю.

5. Отнять Финляндию у Швеции, отделить Данию и поощрять норвежскую самостоятельность.

6. Брать невест для русских царей из принцесс Германии, чтобы упрочить там своё влияние; помочь Германии объединиться, чтобы, имея право на её благодарность, пользоваться её услугами.

7. Искать союза с Англией на морях и для торговых интересов.

8. Расширять свои владения в направлении наименьшего сопротивления на севере, востоке и юге.

9. Приближаться к Царьграду и к Индии, ибо только тот, кто ими владеет, может назваться истинным миродержцем; покровительствуя восточным христианам и поддерживая их восстания в Турции и Персии, овладев Черным морем и Балтийским, дойти до Персидского залива, пользуясь для этого иностранными капиталами, главным образом, золотом Англии.

10. Искать союза с Австрией, возбуждая ненависть её принцев против Германии.

11. Заинтересовать Австрию в изгнании турок из Европы, парализовать её вожделения на Царьград, возбуждая против неё войну западных и южных соседей и разделяя на время с ней добычу.

12. Объединить греков, сделавшись их опорой, и получить преобладающее влияние на Востоке созданием мелких королевств или церковных владычеств, которые тем паче будут друзьями, что у каждого из них будут свои враги.

13. Ослабив Швецию, победив Персию, подчинив Польшу, завоевав Турцию, собрать армию и флот и предложить западным дворам разделить мир.

14. Возбудить их зависть друг к другу, чтобы, воспользовавшись удобным случаем, двинуть армию на Германию, флот на Атлантический океан и на окончательной победе построить мировладычество.

Лезюр утверждал будто нашёл этот документ в бумагах кавалера д'Еона, агента французского двора, направленного в Петербург в 1735 году. Отправляя кавалера в Россию, Людовик ХV лично дал ему инструкцию: тайно собирать сведения о политическом, военном и финансовом состоянии России, её видах на Польшу, о её намерениях относительно Турции и Швеции, об отношении императрицы Елизаветы Петровны и её министров к Франции, Англии, германским государствам, о склонности русского правительства к войне или миру.

Петербург д'Еона очень понравился. Он сдружился с вице-канцлером Воронцовым, наговорил комплиментов своей императрице, стал вхож в придворные круги, чем возбудил к себе неприязнь французского посла. В 1757 году, когда между Россией и Францией был заключён союзный договор против Пруссии, посол спровадил надоевшего ему кавалера в Париж с известием о благополучном завершении переговоров. Д'Еона всполошился: ведь он ничего не сделал для исполнения королевской инструкции. И он решил сам сочинить «Завещание Петра Великого», документ, с которого он якобы «снял точную копию». О «точности» копии говорит тот факт, что «завещание» написано на французском языке, которого Петр I не знал… Кроме этого, в сочинении д'Еона было немало и других ляпсусов. Прочитав этот документ, министр иностранных дел Франции назвал его «химерой» и велел сдать в архив, где через полвека его обнаружил и пустил гулять по свету историк Лезюр.

25 ноября 1941 года «Завещание Петра» было зачитано на совещании у Гитлера, после чего фашистская пресса затрубила на весь мир об извечных «завоевательских традициях русских». И, думается, отголоски д'еоновских мотивов ещё не раз будут звучать в средствах массовой информации, когда надо будет оправдать какие-нибудь враждебные акции против России…

Три жизни Мартина Бормана

1 октября 1946 года Международный военный трибунал в Нюрнберге приговорил к смертной казни через повешение двенадцать главных военных преступников — Геринга, Риббентропа, Розенберга, Кейтеля, Йодля, Франка, Заукеля, Штрейхера, Фрика, Зейсс-Инкварта, Кальтенбруннера и Бормана.

Последнего — заочно, поскольку этот человек, являвшийся руководителем канцелярии нацистской партии, бесследно исчез из горящей рейхсканцелярии в ночь на 1 мая 1945 г. (эта ночь, называемая Вальпургиевой, считалась, по немецким народным поверьям, праздником ведьм — «великим шабашом»).

Говорили, что Мартин Борман пытался прорваться из Берлина на запад под прикрытием танков и при этом погиб, однако большее хождение получила версия о том, что ему все же удалось вырваться из окружённого города и затем бежать в Латинскую Америку, конкретно — в Парагвай, где он и прожил до самой смерти.

Однако южноамериканский след — не единственный в таинственном его исчезновении. Поскольку Борман был осуждён как военный преступник, совершенные им деяния не имеют срока давности, и он усиленно разыскивался как спецслужбами некоторых стран, так и отдельными людьми. И эти поиски дали определенные результаты — в разные годы данные об его пребывании обнаруживались не только в Южной Америке, а и в Испании, Швейцарии… Но в 1972 г. немецкая полиция сообщила, что в Западном Берлине при земляных работах найден скелет, который, судя по предварительному осмотру, мог бы принадлежать Борману. 4 месяца о находке подтвердили официально, и, казалось бы, многолетняя эпопея с розыском одного из главнейших военных преступников, наконец-то, закончилась.

Однако старший сын Бормана не согласился с выводами криминалистов. На ключице скелета, найденного в Берлине, нет признаков перелома, а ведь точно известно — рейхсляйтер сломал ее перед войной; это и не позволило Борману-младшему принять на веру мнение экспертов.

Словом, ясности в послевоенной судьбе Бормана по-прежнему нет, а потому рассмотрим три версии того, как сложилась его «жизнь после смерти», да и кем он был на самом деле.

Версия Кристофера Крейтона

В 1996 г. Крейтон, бывший английский разведчик, выпустил книгу «Загадка Бормана», где без всяких обиняков утверждает: Мартин Борман не погиб в осажденном Берлине, а был похищен английскими спецслужбами, в частности знаменитой МИ-6, и секретным порядком переправлен в Лондон.

Там ему сделали пластическую операцию, и в своем новом обличье он прожил в Англии до 1956 г. Но в апреле того года в Лондоне ожидали визита высоких советских гостей — 1-го секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева и председателя Совета министров СССР Н. А. Булганина. Опасаясь, что они каким-либо образом узнают о пребывании в Англии Бормана, хитроумные лорды решили сплавить его подальше с глаз долой — в Парагвай. Где Борман и скончался в 1959 г.

Однако на этом «сюрпризы от Крейтона» не кончаются. Если верить и ныне здравствующему ветерану английской разведки, то Борман, с помощью все той же МИ-6, присутствовал негласно на Нюрнбергском процессе и, таким образом, самолично выслушал вынесенный ему смертный приговор.

Конечно, невозможно на все сто процентов ни согласиться с Крейтоном, ни опровергнуть его; тем не менее, на ум тотчас приходят такие, например, вопросы: почему Уинстон Черчилль, бывший в 1945 г. английским премьером, пошёл на такой рискованный шаг, как похищение Бормана? Во имя чего, спрашивается, он решился и на другой, не менее рискованный, поступок — не выдал Бормана суду Нюрнбергского трибунала? Ведь об его действиях могла узнать вездесущая советская разведка, и тогда бы Черчилля ждал грандиозный скандал. Сталин, авторитет которого в мире был тогда непререкаем, не простил бы ему такого двурушничества (а по сути, предательства союзнических обязательств), и Черчилль прекрасно это сознавал. И все-таки пошёл на колоссальный риск? Почему?

Крейтон отвечает и на этот вопрос. Оказывается, Борман был сотрудником МИ-6!

А поскольку занимал второе место в партийной правящей верхушке, то нетрудно представить, какую информацию он поставлял англичанам. И те не могли бросить на произвол судьбы столь ценного агента.

Но это лишь одна сторона дела. Другая, не менее важная, а может, даже главная, состоит в том, что политические и финансовые круги тогдашней Англии возлагали на Бормана выполнение своих далеко идущих планов. А они заключались, во-первых, в том, чтобы при его помощи выявить нацистских преступников, скрывшихся в Латинской Америке, а во-вторых, чтобы пополнить британскую казну за счет средств этих самых преступников, ограбивших за время войны всю Западную Европу.

Обе задачи были успешно решены. Под опекой МИ-6 Борман совершил несколько вояжей в Бразилию, Аргентину и Парагвай, результатом которых стали не только аресты бывших нацистских бонз, повинных в массовом уничтожении людей, но и перевод огромных сумм (денег, золота, драгоценностей) из их фондов в банки лондонского Сити.

Как уже говорилось, по утверждению Крейтона, Борман умер в Парагвае в 1959 г, однако многие были убеждены, что он на самом деле туда никогда не уезжал, а спокойно жил в Англии аж до 1989 г. Сторонники этой версии утверждают: парагвайский сюжет — ловкая дезинформация, запущенная в обиход все той же МИ-6. Ей было необходимо во что бы то ни стало сохранить агента, а поскольку его продолжали разыскивать спецслужбы разных стран, допустим, Израиля, то МИ-6 и наводила их на ложные следы. Причем не ограничивалась этим — выпускала на сцену и двойников Бормана.

Например, точно известно, что в 50-Е гг они действовали в Германии, Италии, Швейцарии и других европейских странах.

Кстати, сам Крейтон не только подтверждает сказанное, но идет дальше: по его словам, все документы, имеющие хоть какое-то касательство к Борману, были фальсифицированы МИ-6, что окончательно сбило с толка его преследователей. Однако с 1989-м как годом смерти Бормана, да еще в Англии, он категорически не согласен. Наци № 2 умер в 1959 г. в Парагвае, настойчиво повторяет он.

С этим в определенной степени согласуется следующий факт. В 1998 г. одна из наших телепрограмм оповестила о сенсации: в Аргентине обнаружен паспорт Бормана. Информация и в самом деле интересная, правда, непонятно, почему ТВ передало ее со столь большим опозданием — ведь паспорт «всплыл» двумя годами раньше. В аргентинском городе Сан-Карлос-де-Барилоче. И хотя он оформлен на имя уругвайского крестьянина Рикардо Бауэра, в нём вклеено и удостоверено печатью фото Бормана. Так что криминалистам теперь предстоит сложная и кропотливая работа. Вероятно, она уже проводится, но сведений на этот счет пока нет.

Итак, мы убедились, что версия, выдвинутая Крейтоном, смела, неожиданна и достаточно доказательна. Если в скором времени прояснится история с паспортом, то очень может быть, что «белое пятно», именуемое «загадкой Бормана», будет стерто с мировой криминальной карты. Однако пусть это не слишком расхолаживает читателей. Им приготовлен еще более сногсшибательный сюрприз, поскольку поистине ошеломительна другая версия –

Версия Бориса Тартаковского.

Судьба свела этого человека с Маршалом Советского Союза А. И. Еременко, который перед смертью, в 1970 г., открыл ему тайну, можно сказать, государственного значения.

Она касалась Бормана — тот, по словам полководца, был никто иной, как особо законспирированный советский разведчик. Откуда Еременко знал об этом и почему открылся Тартаковскому, последний не уточняет, однако услышанное настолько его поразило, что он последующие двадцать лет посвятил архивным розыскам и собиранию сведений о Бормане. Результатом этой титанической работы стала его документальная повесть «Мартин Борман — агент советской разведки». В ней прослежен весь жизненный путь Бормана, кончая майскими событиями в Берлине в 45-м. Вот как это выглядит в очень сжатом пересказе.

В первой половине 20-х гг. в СССР в очередной раз приехал глава немецких коммунистов Эрнст Тельман (всего он, с 1921 г, побывал у нас более десяти раз). Посетив некоторые советские предприятия, он затем, сопровождаемый комкорами Я. К. Берзиным и А. Х. Артузовым, занимавших крупные должности в системе ГРУ РККА, приехал в расположение 2-й Червоноказачьей дивизии имени Немецкой Коммунистической партии. Именно там и произошел разговор Тельмана с Артузовым и Берзиным, в котором была высказана мысль о желательном внедрении коммунистического агента в ближайшее окружение Гитлера. Руководители СССР понимали, что рано или поздно нашей стране придётся столкнуться с Германией, а потому «свой человек» в ее потенциально властных эшелонах был просто необходим. Тельман ответил, что у него есть на примете подходящая кандидатура. Это проверенный парень, его хороший знакомый из «Союза Спартака» Мартин Борман, известный немецким коммунистам как «товарищ Карл».

Рекомендация Тельмана была порукой для Берзина и Артузова, и вскоре в Ленинград прибыл на пароходе «товарищ Карл».

На машине его привезли в Москву, где представили И. В. Сталину. «Товарищ Карл» уже был в курсе предстоящего разговора и по его окончании дал согласие на внедрение в Национал-социалистскую рабочую партию Германии. Так начался его путь к вершинам власти Третьего рейха. Этому, помимо ума и большой воли, какими отличался «товарищ Карл», способствовало и то обстоятельство, что он лично знал Адольфа Гитлера. Они познакомились на фронте во время Первой мировой войны, когда Гитлер еще был ефрейтором Шикльгрубером.

Используя все возможности, постоянно находясь на грани смертельного риска, «товарищ Карл» сумел войти в полное доверие к фюреру, став его ближайшим помощником и сосредоточив, таким образом, в своих руках громадную власть Его сотрудничество с нашей разведкой не прекращалось, и советское руководство регулярно получало донесения о всех планах Гитлера.

Именно «товарищ Карл» (Гитлеру и всем фашистским бонзам он был, конечно, известен как Мартин Борман), начиная с июля 1941 г., стенографировал застольные беседы Гитлера, которые ныне известны как «Завещание Гитлера» (впервые издано во Франции в 1959 г.). Именно его подпись, вместе с подписями Геббельса, Кребса и Бургдорфа, стоит под личным завещанием Гитлера; именно он (вместе с Геббельсом) стоял у покоев фюрера в рейхсканцелярии, дожидаясь самоубийства Гитлера и Евы Браун. Именно под его руководством состоялось сожжение их тел. Это произошло в 15 ч 30 мин. 30 апреля 1945 г., а в 5 ч утра 1 мая Борман передал по рации сообщение советскому командованию о месте своего нахождения. Дальнейшие события развивались так.

В 14 ч к зданию рейхсканцелярии подошли советские тяжёлые танки. На головном прибыл сам начальник военной разведки СССР генерал Иван Серов, на остальных — бойцы спецназа. Они были организованы в несколько групп; во главе группы захвата встал сам Серов. Спецназовцы скрылись в рейхсканцелярии и через некоторое время вышли оттуда, ведя под руки человека, на голову которого был надет мешок. Его подвели к стоявшей поодаль «тридцатьчетверке», подняли на броню и опустили в люк. Танк взял курс на аэродром.

Тартаковский ничего не сообщает о дальнейшей судьбе Бормана но точно указывает место, где погребен он, — Лефортово.

Именно на тамошнем кладбище, как уверяет Тартаковский, есть заброшенный памятник, на котором выбита надпись: «Мартин Борман, 1900–1973 гг.». (Кстати, обратите внимание на последнюю дату — случайно ли в том же году Бормана официально объявили в ФРГ умершим?)

Выше мы упоминали о том, что «товарищ Карл» был знаком с фюрером еще со времён Первой мировой войны, и это событие, если соотнести его с годом рождения Бормана, может вызвать явное недоверие: когда же он успел повоевать да еще и встретиться с Гитлером, если война началась в 14-м, а в 18-м уже закончилась?

Однако при сверке фактов оказывается, что ничего невозможного в том нет. Во-первых, война завершилась 3 марта 18-го лишь для России — по Брестскому миру. На Западном же фронте немцы продолжали воевать до 11 ноября. Во-вторых, согласно официальным биографиям, Борман был призван в армию летом 18-го и демобилизовался лишь в январе 19-го. Гитлер же в октябре 18-го был ранен, так что вполне допустимо, что пути этих людей могли пересечься в указанный период времени.

Но тогда ни 29-летний ефрейтор Шикльгрубер, ни 18-летний новобранец Борман и думать не думали о том, что через полтора десятилетия один из них станет рейхсканцлером, а другой — его ближайшим помощником. И это лишний раз подтверждает расхожее мнение, что реальная жизнь может быть фантастичнее любого романа.

В чем, кстати, мы еще убедимся.

И все же трудно вот так, сразу, принять версию Бориса Тартаковского. Мартин Борман — советский шпион?! Но что интересно: Тартаковский — не единственный, кто верит в это. «Пионером» здесь был небезызвестный немецкий генерал Гелен, возглавлявший в Третьем рейхе разведывательный отдел вермахта «Иностранные армии Востока», а после войны сотрудничавший с разведкой США. Так вот: Гелен еще в 40-х гг. был уверен, что Борман — советский шпион. Своим «открытием» он поделился с начальником «абвера» адмиралом Канарисом, однако оба они сошлись во мнении, что знакомить с этой информацией кого-либо из приближенных Гитлера опасно. Позиции Бормана были слишком сильны, и при малейшем просчете и Гелен, и Канарис могли запросто лишиться головы. Свое заявление относительно Бормана Гелен сделал лишь в 1968 г., но, как говорится, поезд уже ушёл.

Правда, в признаниях Гелена немало спорных моментов. Например, он утверждал, что Борман был завербован советской разведкой в 1921 г., когда состоял в так называемых фрейкопах — добровольческих корпусах, созданных в Германии в 1918 г. для борьбы с революционным движением.

Но эта дата не сходится с годом, указанным в официальной биографии Бормана. По ней, он был принят в один из добровольческих корпусов лишь в 1922 г.

В наши дни версию «Борман — советский агент» поддерживает и развивает соотечественник Крейтона — Колин Форбс, писатель и журналист. Но его трактовка событий сильно отличается от той, что дана в изложении Тартаковского. Во-первых, опираясь на показания майора Иоганна Тибуртиуса, которые были опубликованы 17 февраля 1953 г. берлинской газетой «Дер Бунд», Форбс рассказывает о попытке рейхсляйтера вырваться из горящего Берлина под прикрытием танка. Тибуртиус находился поблизости от Бормана, когда машина была подбита советской артиллерией. В дыму и в разрывах он потерял его из виду и, двинувшись дальше наугад, неожиданно вышел к отелю «Атлас», который каким-то чудом остался неразрушенным. Тибуртиус вошёл внутрь здания и там носом к носу столкнулся с Борманом, который уже успел переодеться в гражданскую одежду. Вместе с Тибуртиусом он вышел на улицу, но скоро майор снова потерял его из виду.

Во-вторых, в описании того, как советская разведка нашла в Берлине Бормана, у Форбса уже не фигурирует генерал Серов, а есть женщина, Ольга Ренская, командир особой группы, которую Сталин послал в Берлин специально для поиска и спасения суперагента. Воины спецназа встретили Бормана неподалеку от отеля «Атлас» и препроводили на аэродром. Самолетом доставили в Москву, где в кремлевском кабинете его ожидали И. В. Сталин и Л. П. Берия. О чем шел разговор, никто не знает, однако, по уверениям Форбса, после беседы Бормана отвезли во внутреннюю тюрьму на Лубянке, где и расстреляли.

А Ренская в 1965 г. опубликовала в ленинградском журнале «Звезда» статью под названием «Берлинские воспоминания». Впрочем, в ней рассказывалось лишь о последних часах Гитлера; о Бормане же, по причине секретности темы, не было ни слова.

Это, конечно, досадно, но в то же время отрадно сознавать, что она — персонаж не вымышленный, что действительно летала в Берлин со спецзаданием. Значит, в деле Бормана не все вымышлено и у нас остается надежда когда-нибудь узнать о нём сполна.

Версия № 3

«Мартин Борман — агент ЦРУ» — интересный вариант, но прежде чем прокомментировать его, сделаем одно существенное замечание. Все, кто числят Бормана сотрудником ЦРУ, «забывают» о том, что оно было создано лишь в 1947 г., и Борман, таким образом, не мог быть завербован представителями этого учреждения. В указанный год он находился в Англии (согласно версии Крейтона), МИ-6 не спускала с него глаз, так что предположить, будто Борман был завербован ЦРУ, — значит, полностью дискредитировать МИ-6 как разведку, чего она никак не заслуживает. Если Борман и впрямь продался американцам, то это произошло раньше 1947 г. и «соблазнен» он был так называемым «Управлением стратегических служб», которое тогда осуществляло всю разведывательную работу США. Ну а ЦРУ столь ценный агент, видимо, достался по наследству.

А теперь зададимся вопросом: могли Борман вообще быть завербованным американцами? И хотя сегодня никаких доказательств тому нет, тем не менее не будем спешить с окончательными выводами. И вот почему.

История Третьего рейха и Второй мировой войны хранит столько тайн, что их одновременное раскрытие вызвало бы самую настоящую катастрофу в умах и представлениях людей. Поэтому истина тщательно скрывается за семью замками.

Ее всячески замалчивают, причем сроки секретности устанавливаются попросту немыслимые — вплоть до 100 лет.

Однако, к счастью, это касается не всех бумаг. Например, весной прошлого года стало известно, что президент США Билл Клинтон распорядился рассекретить 44 млн. (!) документов периода Второй мировой войны. Как знать, не отыщутся ли там следы Мартина Бормана?

Разгадка впереди

Итак, версии высказаны и возникает резонный вопрос: а не фантастичны ли они?

Может ли вообще случиться подобное с человеком? На взгляд обывателя, то есть обыкновенного, нормального, добропорядочного гражданина, занятого повседневными делами и далекого от политических интриг и хитросплетений, конечно, не может. Однако жизнь убеждает нас в противоположном. У человечества от века существовали две истории — явная и тайная, и у меня есть все основания заявить: наша подлинная история — та, которую скрывают. Увы! — так было, есть и, видимо, будет.

К великому сожалению, политику делают не ученые, не мыслители, а люди совсем иного склада — сплошь и рядом невежественные и безнравственные, обуреваемые лишь одним — жаждой власти. (Конечно, нет правил без исключений — встречаются политики, искренне заботящиеся об укреплении государства, общественном благе, однако такие — весьма редки, как жемчужины среди кучи навоза.) Ради нее они идут на любые преступления, но всячески скрывают их, засекречивая или просто уничтожая массу документов. Именно поэтому историки уже полвека бьются над дилеммой: кем же был в действительности Борман — правоверным нацистом, справедливо приговоренным за свои преступления к смертной казни, или суперразведчиком, рисковавшим жизнью ради победы над этим бесчеловечным режимом?

Так возможна ли версия № 2? На мой взгляд — вполне. И тут необходимо обратиться еще к одному человеку, который, весьма вероятно, имеет самое прямое отношение к нашей теме. Человек этот — Сталин, одна из самых загадочных фигур XX в.

Когда он умер, он унёс с собой множество тайн, но не исключено, что некоторые из них станут со временем достоянием гласности.

Ведь до сих пор не найден сейф Сталина, за которым безуспешно охотился сам Берия. Можно лишь представить, документы какой важности хранились (хранятся?) в нём.

Вообще же, история сейфа просто поразительна. Его изготовил и подарил Сталину один инженер-умелец; он же научил генсека открывать и закрывать хитроумный замок. Зная обширные связи своего хозяина, Берия мечтал хоть одним глазком взглянуть на содержащиеся там бумаги. Но пока был жив Сталин, доступа к сейфу никому не было.

И вот 5 марта 1953 г., в день смерти генералиссимуса, Берии показалось, что у него появилась такая возможность. Не теряя ни секунды, он бросился из комнаты умершего с криком, который вошёл в историю: «Хрусталев, машину!». Тот был его шофером и телохранителем, и глава МВД призывал своего подчиненного немедленно подать машину, чтобы мчаться в Кремль и успеть захватить вожделенный сейф.

Но судьба и на этот раз жестоко посмеялась над Берией. Когда он, разгоряченный автомобильной гонкой, ворвался в кабинет Сталина, сейфа в нём уже не было! Кто-то (кто?) опередил всесильного министра, и с тех пор местонахождение сейфа неизвестно. Остается надеяться, что рано или поздно тайное станет явным, и документы сталинского сейфа лягут, наконец, на стол долготерпимого историка. И кто знает — не окажется ли среди них и кое-что о Бормане?

Ничего невероятного в таком предположении нет. Мало кому известно, что у Сталина было от 12 до 15 личных агентов, которые подчинялись только ему и о которых не знал никто, даже Берия. Об одном из них стало известно совсем недавно.

Многие, конечно, слышали о таком российском государственном деятеле, как А. И. Гучков. Он был военным и морским министром Временного правительства, после Октябрьской революции эмигрировал во Францию и патологически ненавидел Советскую власть. В 30-х Гучков сначала сотрудничал с немецкой военной разведкой, а затем перешёл на службу в гестапо. А теперь представьте: одним из личных агентов Сталина, о которых говорилось выше, была родная дочь Гучкова! Тайн Сталина, повторяем, не знал никто, и поэтому его причастность к «делу Бормана» может оказаться самой что ни на есть реальностью.

Информация к размышлению

Мартин БОРМАН (17 июня 1900 г., Халберштадт — май 1945 г., Берлин(?)), влиятельный партийный лидер нацистской Германии, один из тайных помощников Гитлера.

Наслушавшись в юности пангерманских идей, Борман участвовал в правом крыле Германского Корпуса Свободы, активизировавшегося после окончания Первой мировой войны. В 1924 г. Борман сидел в тюрьме за участие в политическом убийстве, а после освобождения присоединился к нацистской партии. В 1926 г. он возглавил партийную прессу Тюрингии, а после 1928 г. — «Фонд пособий», секретную кассу высшего руководства штурмовиков. В 1933 г. он стал начальником канцелярии заместителя Гитлера Рудольфа Гесса. 12 мая 1941 г. Гитлер назначил Бормана начальником партийной канцелярии. Борман возглавил административную машину нацистской партии, и посредством интриг и манипулирования слабостями Гитлера, оставаясь в тени, достиг высшей власти в «Третьем рейхе». Контролируя партийные кадры, он влиял на деятельность спецслужб. Регулируя распорядок дня Гитлера, Борман добился, чтобы никто не мог проникнуть к фюреру помимо него. Один из самых твёрдых нацистских ортодоксов, он был главным инициатором уничтожения евреев и славян, сыграл решающую роль в программе завоза в Германию славян-рабочих. Вскоре после смерти Гитлера Борман исчез, и Международным трибуналом в Нюрнберге 1 октября 1946 г. заочно приговорен к смертной казни.

В 60-е гг. считалось, что Борман скрылся в Южной Америке, возможно в Парагвае.

Однако в декабре 1972 г. в Западном Берлине были обнаружены два скелета, один из которых 11 апреля 1973 г. был признан принадлежащим Борману.

Энциклопедия «Britannica», т. 2, с. 390.

Разные судьбы

1. Роксолана

Летом 1998 года по телевидению демонстрировался украинский многосерийный фильм «Роксолана — пленница султана», рассказывающий об удивительной судьбе Анастасии Лисовской, дочери малороссийского священнослужителя Гаврилы Лисовского. Захваченная крымскими татарами во время набега на город Рогатин, она по милости судьбы не только не растворилась в неизвестности, но, наоборот, поднялась к вершинам славы и могущества, став любимой и единственной женой турецкого султана Сулеймана I Кануни, то есть Законодателя. В Европе он был известен как Сулейман Великолепный.

Роль Роксоланы в фильме сыграла актриса Ольга Сумская, создавшая привлекательнейший образ верной жены и любящей матери. Следя за перипетиями умело сработанного сюжета, многие женщины, без сомнения, были покорены героиней киноленты.

Увы, правда жизни всегда намного суровее наших представлений о ней. Реальная Роксолана по своей человеческой сути была мало похожа на свой кинообраз. Словесный портрет той Роксоланы, жившей пять столетий назад, укладывался всего в одну фразу: умна, прекрасна и… чрезвычайно жестока.

Попав в плен летом 1522 года, шестнадцатилетняя Анастасия Лисовская после долгих мытарств оказалась в Стамбуле на невольничьем рынке. И кто знает, как сложилась бы ее дальнейшая судьба, не окажись в тот день на продажах сам Рустем-паша, визирь повелителя всех правоверных Сулеймана I. Увидев Анастасию, он сразу понял, что нашел редкостную жемчужину. Ослепительная красота юной славянки буквально сразила визиря, и у него родился план — купить рабыню и преподнести ее в дар своему господину. Хозяин Анастасии отказался от денег. Он попросил визиря принять рабыню в дар, и это был неплохой ход со стороны торговца живым товаром, поскольку Крымское ханство уже находилось в вассальной зависимости от Порты, и красивый жест крымчанина мог принести ему определённые выгоды.

Так Анастасия Лисовская попала в Топкапы, или «Дом радости» — знаменитый дворец турецких султанов, где находился их гарем.

В разные времена в гареме Топкапы находилось от 300 до 900 женщин, и все они были созданиями редкостной красоты. Это качество было дано им от рождения; что же касается науки любви и приемов обхождения и обольщения, то их женщины гарема постигали в процессе тщательного обучения, не пройдя которого невозможно было попасть в гарем. Обязательным было и знание музыки и литературы, преподавание которых возлагалось на выдающихся поэтов и музыкантов.

Не сразу оказалось там и Анастасия. Рустем-паша долго готовил ее к предназначенной ей роли. Нет, визирь не помышлял о том, чтобы сделать красавицу славянку женой Сулеймана, он видел ее лишь в роли наложницы, но такой, какой у султана не было никогда. Судя по всему, именно тогда Анастасия получила новое имя — Роксолана. Тогда славян как в Западной Европе, так и в Азии называли скифами, а среди последних одним из сильнейших племен были роксоланы.

Новая наложница сразу и навсегда околдовала султана, и она, сознавая неотразимость своих чар, задумала осуществить дерзкий план — стать не просто одной из жен Сулеймана Великолепного, но непременно первой.

Для этого надо было сделать две вещи: во-первых, переменить веру; во— вторых, любым способом устранить первую жену султана, черкешенку Гюльбехар, что значит Весенняя Роза.

С переменой веры проблем не возникло — что значит для человека, рвущегося к власти, религиозная принадлежность? Без колебаний приняв ислам, Роксолана стала женой 25-летнего султана. Помогло Роксолане и то, что в свое время работорговец отказался взять у Рустем-паши деньги. Не будучи проданной, она осталась свободной женщиной, а по законам шариата рабыня не может стать женой падишаха.

Став женой Сулеймана, Роксолана со временем родила ему трех сыновей, и вот тут-то ее интересы схлестнулись с интересами Гюльбехар, Весенней Розы. У нее тоже было три сына, и старший, Мустафа, считался законным наследником Сулеймана. Этого Роксолана допустить не могла.

Наследником должен стать ее первенец златокудрый Селим, а иначе не стоит жить!

Но как подобраться к Мустафе и его матери? Шли годы, подрастала дочь Роксоланы, и, когда ей исполнилось 12 лет, у родительницы созрел план, которому позавидовали бы все известные злодеи. Жена султана решила погубить не только Гюльбехар и ее сыновей, но и Рустем— пашу, человека, который, что называется, дал Роксолане путевку в жизнь.

Мустафа, старший сын Гюльбахар и наследник престола, пользовался любовью и поддержкой Рустем-паши, и Роксолана положила для себя во что бы то ни стало разоблачить заговор, который якобы задумали наследник престола и визирь с целью свергнуть Сулеймана с трона.

Но чтобы кого-то разоблачить, нужно хотя бы приблизительно знать направление его мыслей, какие-то высказывания подозреваемого. С этой целью Роксолана выдает свою двенадцатилетнюю дочь за пятидесятидвухлетнего Рустем-пашу. Визирь, конечно, не предполагает никакого злодейства, и рад породниться с женой султана; дочь же с непосредственностью ребенка передает матери обо все, что говорится в доме мужа. Так, по крупицам Роксолана собирает необходимую ей информацию и в конце концов, как паук паутину, сплетает не существующий в действительности «заговор».

Сулейман безоговорочно поверил любимой жене. Рустем-паша был жестоко пытаем, а затем обезглавлен. Вслед за ним наступила очередь сыновей Гюльбехар. Их всех удавили шелковым шнуром. Гюльбехар ненадолго пережила своих сыновей.

Жестокость и несправедливость казней — а в заговор Рустем— паши не верили даже стамбульские простолюдины — поразили и видавшую виды Хамсе, мать Сулеймана, представительницу рода крымских Гиреев. Она пришла к сыну и высказала ему все, что она думает о его любимой жене. Хамсе прожила после этого всего месяц.

Роксолана стала главной женой, а ее первенец Селим — наследником престола. А чтобы уж никто не помешал ему стать падишахом, Роксолана приказала умертвить и двух его братьев, своих родных сыновей. Но эти смерти были не последние. По велению Роксоланы в гареме отыскали всех сыновей султана (а их от разных наложниц набралось несколько десятков) и тоже казнили, поскольку они могли теоретически претендовать на престол. Интересно, что властолюбие и жестокость не мешали Роксолане общаться с виднейшими писателями, поэтами, учеными и музыкантами мусульманского мира и слыть образованнейшей женщиной Османской империи.

Но за всем следует расплата. Настигла она и Роксолану. Нет, с ней ничего не случилось, она целых сорок лет провела возле трона и умерла естественной смертью (раньше Сулеймана I), но судьба наказала ее сыном — тем самым золотоволосым мальчиком, который стал султаном Cелимом II Сары, или Рыжим. Он пробыл на троне восемь лет — с 1566-го по 1574 год, «не бросивши векам ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда». Единственное, к чему он питал пристрастие, — это вино, и в народе его называли не иначе как Селим Пьяница. Он и умер пьяным — в бане. Не выдержало сердце.

2. Эмме де Ривери

Как и Роксолана, эта женщина стала жертвой нападения. Только захватили ее не степные конники, а алжирские пираты, взявшие на абордаж французский корабль, на котором среди прочих пассажиров находилась Эмме де Ривери, двадцатилетняя выпускница монастырского училища в Нанте. Случилось это осенью 1784 года, и с этого момента вся дальнейшая жизнь знатной француженки (Эмме де Ривери происходила из древнего рода нормандских рыцарей) оказалась связанной с жизнью султанского дворца Топкапы — с его радостями и трагедиями, изощренными интригами и мрачными тайнами.

Как и Роксолана, Эмме тоже не стала рабыней. Оказавшись в плену, она попалась на глаза наместнику Алжира Мухаммеду бен-Осману, и тот, пораженный красотой синеглазой и златокудрой пленницы, решил, как в свое время Рустем-паша, подарить Эме своему сюзерену, турецкому султану Абдул Хамиду I.

Судьба этого падишаха сложилась очень непросто. Он родился в 1729 году и до семилетнего возраста жил, как и полагается жить принцам крови, в роскоши, окруженный заботой и вниманием многочисленных придворных и слуг. Но в 1736 году на турецкий престол взошел старший брат Абдул Хамида Мустафа III. Следуя давним традициям, он устранил всех, кто мог бы претендовать на престол, но младшего брата оставил в живых, заточив его во внутреннюю тюрьму султанского дворца. В ней Абдул Хамид провел 38 лет. В декабре 1774 года Мустафа III умер, и сорокапятилетний узник оказался единственным, кто мог на законных основаниях воссесть на освободившийся трон.

К моменту, когда Эмме де Ривери попала в гарем Топкапы, Абдул Хамиду исполнилось уже 55 лет, и обстановка в его окружении была довольно сложной. Формально главную роль в делах играла первая жена султана Айше, или Черный Янтарь, происходившая из южного курдского рода, но фактически султан больше прислушивался к советам грузинки Михри-шах, Луноликой, вдове Мустафы III. По дворцовым законам после смерти падишаха все его близкие удалялись новым властителем от трона, но для Михри-шах было сделано исключение. Абдул Хамид высоко ценил ее ум.

Именно усилиями Михри-шах Эмме де Ривери оказалась пред очами уже уставшего от женских ласк пожилого султана.

Появление в гареме красавицы француженки произвело поразительный эффект. Словно опрысканный живой водой, пресыщенный гаремной жизнью султан вновь почувствовал вкус жизни и полностью отдался чарам новой наложницы. К тому же выяснилось, что она благородного происхождения, хорошо воспитана и добра. Сам Абдул Хамид также не отличался склонностью к жестокостям, был по убеждениям западником, и это еще более привязывало его к Эмме, хорошо знавшей европейскую литературу. Пройдет немного времени, и она, выучив турецкий, станет услаждать слух Абдул Хамида чтением восточных стихов и игрой на гитаре.

Интересно, что связи Эмме с Европой не прервались. Всю свою жизнь она поддерживала отношения со своей двоюродной сестрой Мари-Жозефиной Таше де ла Пажери, больше известной, как Жозефина Богарне. В описываемое время она была женой генерала Александра Богарне, но после его казни в 1794 году она останется вдовой. Правда, ненадолго — зимой 1796 года она встретится с Наполеоном Бонапартом, тогда еще первым консулом Французской Республики, а через три месяца они поженятся. Таким образом, Эмме де Ривери неожиданно для себя станет свояченицей будущего французского императора.

Сделавшись любимой наложницей султана, Эмме оказалась в той же ситуации, что и Роксолана когда-то, — на ее пути к высшей власти стояла Айше, у которой был сын Мустафа, наследник престола. Честолюбивые планы обуревали ее, но в отличие от Роксоланы она выбрала иной путь для их достижения. Она воздействовала на Абдул Хамида женскими чарами, уступчивостью, терпением и добротой. Это принесло результаты: в один прекрасный день вдруг выяснилось, что Айше потеряла всякое влияние на султана. А когда в июле 1785 года у Эмме родился сын, ничто не помешало Абдул Хамиду объявить ее своей первой женой.

Султанша Эме много времени отдавала воспитанию любимого сына Махмуда, но это не мешало ей заниматься и государственными делами. При ее покровительстве в Стамбуле строились школы и медресе, она содействовала развитию наук и промышленного производства. Не забывала султанша и монастырь в Нанте, где она когда-то училась, посылая туда ежегодно щедрые дары.

Абдул Хамид умер в 1789 году, но положение Эме при дворе не изменилось. Султаном стал сын грузинки Михри-шах Селим III. Он был бездетным, а потому привязался к сыну Эмме Махмуду, распространяя свое благорасположение и на его мать. Правда, после смерти Селима III в 1807 году турецкий трон непродолжительное время занимал жестокосердный сын Айше, но он не успел причинить какой-либо вред вдове Абдул Хамида.

А когда в следующем году на престол взошел сын Прекраснейшей, так называли Эмме де Ривери в Турции, положение его сорокапятилетней матери упрочилось навсегда.

Судя по всему, Эмме была вполне счастлива в старости, хотя ее и огорчала неудавшаяся семейная жизнь кузины Жозефины. Брак Жозефины и Наполеона распался в 1810 году. По этому поводу султанша отзывалась об императоре французов в самых нелестных выражениях. В 1815 году с ней виделась в Андрианополе Гортензия де Богарне, дочь Жозефины. Эме в то время было уже 52 года, но она выглядела по-прежнему прекрасной. Сыну Гортензии Луи, ставшему в 1852 году императором Наполеоном III, султанша подарила кинжал, отделанный драгоценными камнями.

Как и Роксолана, Эмме де Ривери похоронена в Стамбуле. Прожив счастливую жизнь, она была счастлива и в сыне. Пробыв на троне 31 год (1808–1839), султан Махмуд II остался в турецкой истории как преобразователь и вдохновитель реформ, освободивших страну от многих средневековых пережитков и направивших ее на путь экономического и культурного процветания.

Глава III

Хроники времён гражданской войны

Кто «заказал» «красных маршалов»

Термин «красные маршалы» заимствован у русского писателя — эмигранта Романа Гуля (1896–1986), который в 1931–1933 гг. выпустил в издательстве «Петрополис» (Берлин) книгу о советских военачальниках времён Гражданской войны — Ворошилове, Будённом, Блюхере, Котовском. Никто из названных, конечно, не был в годы Гражданской войны маршалом, но Гуль провидчески предопределил их судьбу: за исключением Котовского, павшего от руки наёмного убийцы ещё в 1925 году, Ворошилов, Будённый и Блюхер стали маршалами Красной Армии спустя десять лет.

«Красными маршалами», без сомнения, стали бы и такие военачальники, как Николай Щорс и Василий Чапаев, но оба они погибли в 1919 году. Как погибли — об этом рассказано ниже.

Несколько слов о самом Романе Гуле.

Сын пензенского помещика, он с начала 1918 года воевал против красных в Добровольческой Армии, которой командовал генерал Корнилов. Вместе с ним он проделал так называемый «Ледяной поход», когда в зимних условиях Добровольческая Армия, преследуемая красными частями, прошла с боями через донские и кубанские степи и, оторвавшись от преследователей, вышла к Екатеринодару (нынешний Краснодар). В честь этого похода белое командование выпустило специальный знак отличия, а участники похода почитались в армии как герои.

Но осенью 1918 года Гуль ушёл из Белой Армии, а 2 января 1919-го эмигрировал в Германию. Осенью 1933 года Гуль переехал жить во Францию, а в 1950 году перебрался в Соединённые Штаты Америки, где и прожил до самой смерти.

Роман Гуль оставил после себя не только книги, но и подробную биографию, в которой не только перечислил вехи своей долгой и многотрудной жизни, но и ответил на вопрос, почему он ушёл из Белой Армии. Его ответ чрезвычайно интересен в свете существующего ныне положения, когда идёт всяческое восхваление Белой Армии и её руководителей, предстающих перед нами едва ли не в ореоле святости. В нужном месте будут приведены слова Гуля на этот счёт.

А пока обратимся непосредственно к героям нашего очерка.

Николай Щорс

Вот уже почти два десятилетия в России продолжается целенаправленное оплёвывание советского периода нашей истории. Усилиями «демократических» писателей и журналистов ниспровергнуты и оболганы все — учёные и выдающиеся люди труда, литераторы и первопроходцы, руководители производства и военачальники. Оказывается, что атомную бомбу мы не создали вполне самостоятельно, а украли у американцев; что Шолохов был не великим писателем, а жалким плагиатором; что знаменитый шахтёр Алексей Стаханов — вовсе не зачинатель мощного рабочего движения, а своего рода штрейкбрехер; что эпопея челюскинцев — глупейшая затея, вызванная к жизни не энтузиазмом масс, а потребностями коммуно-тоталитарного государства. И т. д. И т. п.

Но особенно досталось армии. Все её победы объявлены мифическими, а полководцы— фигурами дутыми и даже …несуществующими.

Здесь нет никакого преувеличения. Именно «мёртвым душам» в Красной Армии была, например, посвящена в 1991 году статья безымянного автора в еженедельнике «Собеседник», озаглавленная «просто, но со вкусом»: «Щорса-то не было!». Её автор, побоявшийся даже подписать свой опус, категорически утверждал: Николая Щорса, прославленного начдива времён Гражданской войны, просто-напросто не существовало. Он — лишь фантом, порождение убогой коммунистической идеологии.

Ложь — самое действенное оружие «демократических» писателей и журналистов. Их ржавые перья способны воспроизвести любую клевету, любую подлость, любую фальсификацию. В 90-е годы в другой «демократической» газете «Московский комсомолец», специализирующейся на дешёвых скандалах и секс-рекламе, был злобно оболган ещё один военачальник Гражданской войны — Григорий Котовский. Автор публикации то ли в раже ненависти к Советской власти, то ли просто потому, что получил приличный куш, рассказал изумлённым читателям, как в 1920 году, в Одессе, комбриг Котовский перед каждым утренним чаепитием срубал для поднятия тонуса несколько белогвардейских голов. Благо их у него было предостаточно — взяв лихой кавалерийской атакой город, Котовский захватил в нем немереное количество пленных, которых ему и поставляли, что называется, к завтраку.

Ложь чудовищная, но на это и расчёт, поскольку обыватель «клюёт» именно на грандиозность, комичность лжи. А то, что в природе имеется документ, напрочь отвергающий россказни автора «МК», последнего нисколько не смутило. Он был, видимо, уверен, что этот документ никогда не попадёт в поле зрения его респондентов.

Документ, о котором идёт речь, — книга небезызвестного Василия Шульгина «Дни. 1920». Она — свидетельство очевидца, поскольку в 1920 Шульгин, депутат Государственной Думы, ярый приверженец монархии, попал в плен именно к Котовскому, о чём и написал в своей книге, ни на одной странице не упомянув о фактах жестокого обращения котовцев с пленными.

Но вернёмся к Щорсу. Аноним из «Собеседника» объявив его «мёртвой душой», по своему невежеству, конечно, не знал, что не является здесь пионером. Превратить Щорса в призрак пытались ещё в 1919 году, сразу после его смерти. И надо сказать — удачно, поскольку забвение длилось целых 16 лет, до 1935 г ода, когда о Щорсе вдруг вспомнили. И сделал это не кто другой, как Сталин. В означенном году в разговоре с кинорежиссёром Довженко он сказал, что неплохо бы создать фильм об «украинском Чапаеве» — Щорсе.

И Довженко снял такой фильм с известным артистом Евгением Самойловым в главной роли. Фильм имел большой успех, но ситуация вокруг его героя омрачалась тем, что никто в стране не знал в точности ни как погиб Щорс (киношная версия сразу же подверглась сомнению), ни где он похоронен. Впрочем, это не совсем точно. Существовал узкий круг людей, которым было известно о Щорсе всё, но эти люди помалкивали, поскольку являлись непосредственными устроителями заговора молчания вокруг Щорса. Чтобы понять тайные пружины этого заговора, надо вернуться к тем временам, когда Щорс ещё не был начдивом-44, проследить его путь от окопов Первой мировой войны до рокового дня 30 августа 1919 года.

Рекомендуя Довженко поставить фильм об «украинском Чапаеве», Сталин ошибался в определении национальных корней Щорса — он был белорусом. Но это стало известно лишь в наши дни, так что простим генсеку его неточность. Да, Щорса родила белорусская земля, а «украинцем» он стал лишь потому, что в своё время на Украину, в Черниговскую губернию, переселился из Минска его дед. На Черниговщине прошли молодые годы Щорса, а когда его призвали в армию, он проявил недюжинные военные способности и дослужился до чина штабс-капитана.

Во время Первой мировой войны, сидя в окопах Щорс, понял всю мерзость развязанной мировым капиталом бойни и всю пагубу для российского люда призывов к войне до победного конца. Несмотря на то, что к лету 1917 года Россия уже потеряла на фронте 5 млн человек, политики разных мастей и, в первую очередь, организаторы Февральской революции — все до одного масоны и ненавистники Российской империи— требовали продолжения преступной войны. Против этого были лишь большевики, поэтому Щорс с о первых дней октябрьских событий принял их сторону и с началом Гражданской войны (развязанной, кстати, не большевиками, как твердят иные, а белыми генералами и Западом) выдвинулся в ряды наиболее выдающихся командиров Красной Армии.

И тут необходимо сказать следующее: когда заходит речь о царских офицерах и генералах, перешедшим на сторону Советской власти, подразумевают небольшое их количество, сделавших такой шаг якобы из шкурных соображений.

Это — очередная ложь, внедрённая в наши умы. В действительности же, как показали последние изыскания, в частности, военного историка А. Кавтарадзе, в Красной Армии во время Гражданской войны служило сорок три процента царского офицерского корпуса, то есть около семидесяти пяти тысяч человек (против ста тысяч, оставшихся в Белой Армии). Разница, как видим, невелика, и уж никак нельзя сказать, что все семьдесят пять тысяч были презренными перебежчиками — шкурниками. Просто эти люди прекрасно понимали, что дело идёт к развалу России, что западноевропейские страны, в первую очередь Англия и Франция, денно и нощно мечтают о российских богатствах и территориях, а белые генералы готовы исполнить их мечту, дабы сохранить свои громадные латифундии и тот порядок в России, который существовал при Романовых и о котором Лев Толстой сказал ещё в 1895 году: «Существующий строй жизни подлежит разрушению».

О многом говорит и такой факт, неизвестный большинству нынешних россиян: в начале Гражданской войны патриарх Тихон отказался дать благословение Белой армии. Видимо, первосвященник хорошо понимал всю неправоту её дела. Дальнейшие события подтвердили опасения патриарха. Предводители Белого движения прославились такой жестокостью и такими бесчинствами, что народные массы напрочь отвернулись от них.

Несколько примеров. Ныне поют аллилуйя адмиралу Колчаку, действовавшему во время Гражданской войны на территории Урала и Сибири.

Но ведь доподлинно известно, что Колчак был ставленником запада, что он разбазарил треть золотого запаса России, что за время пребывания колчаковской армии на Урале и в Сибири там были перепороты, расстреляны и повешены десятки тысяч жителей (в одной только Екатеринбургской губернии число жертв превысило 20 тысяч человек), ответом на это явилось мощное партизанское движение, покончившее, по сути, с колчаковщиной.

А ангелоподобный Деникин? Разве не его казаки в лице конной дивизии Шкуро (настоящая фамилия — Шкура) ограбили все церкви центральной России, ободрав в них золото и серебро с иконостасов?

И тут будут к месту слова Романа Гуля. Объявляя свой уход из Белой Армии, Гуль сказал: «К тому времени (к лету 1918 года — Б.В.) Добровольческая Армия меня политически разочаровала…Демократический лозунг созыва Учредительного собрания стал фиктивным. Монархическая верхушка армии придала ему антидемократический, антинародный характер. В отношении крестьян применялись бессмысленные жестокости, бессудные расстрелы, чем Белая Армия отталкивала от себя основную массу населения России— крестьян. Я понимал, что такая армия осуждена на поражение…»

Комментарии, как говориться, излишни. Можно только добавить: конечно, в условиях Гражданской войны и в Красной Армии наблюдались случаи грабежей и мародёрства (например, при взятии Ростова-на-Дону Первой Конной армией Будённого), но такие действия пресекались красным командованием самым жесточайшим образом. Три человека в Красной Армии никогда не прощали жестокого обращения своих подчинённых в отношении мирного населения — Сталин, Троцкий, Ворошилов. Известен случай, когда последний приказал расстрелять свыше ста пятидесяти бойцов Первой Конной армии, «особо отличившихся» в грабежах. Белое командование таких мер не принимало, а потому дисциплина в той же Добровольческой Армии была намного ниже, чем, например, в Первой Конной Будённого, как бы ни сопротивлялись такому заявлению нынешние ангажированные историки и журналисты.

Стихию народного характера испытал на себе и Щорс, когда в начале лета 1919 года вступил в командование 44-й дивизией. Там имелось не мало горячих голов, созданных природой по образу и подобию удальцов из Запорожской Сечи, так красочно описанных Гоголем (чего стоил один Боженко, командир Таращанского полка), но Щорс умелым руководством и твёрдостью привёл всех к повиновению.

Можно только гадать, как сложилась бы дальнейшая судьба Щорса; вероятнее всего, он вошёл бы в элиту советских военачальников, но 30 августа 1919 года в бою под украинским городом Коростенем начдив-44 погиб. Официальная версия гибели — шальная пуля. Она (версия) нашла отражение и в фильме Довженко: в нём Щорс погибает от попадания пули в лоб. Но целая группа сослуживцев начдива-44 не согласилась с режиссёром и высказала свою, невероятную по тем временам догадку: начальник 44-й Киевской дивизии был убит в грохоте боя кем-то из своих.

Чтобы подтвердить или опровергнуть это заявление, требовалось произвести судебно-медицинскую экспертизу останков Щорса, а для этого сначала следовало найти его могилу. Такие попытки предприняли в 1936–1937 годах, но они оказались безрезультатными. Прошло ещё 10 лет и в 1947 году вышла книга бывшего бойца щорсовской дивизии Д. Петровского «Повесть о полках Богунском и Таращанском». В ней автор убедительно доказывал, что петлюровский пулемётчик, который якобы выпустил роковую очередь, не мог этого сделать, поскольку ещё раньше был уничтожен вместе со своим пулемётом четырьмя выстрелами из орудия, произведёнными канониром Хомиченко.

Этот факт вызвал такую волну слухов, что всем стало ясно: могилу Щорса нужно найти во что бы то ни стало. И её нашли, хотя для этого понадобилось ещё два года. Но где же обнаружилось захоронение? Может быть, под Коростенем, где погиб Щорс? Отнюдь нет. Могилу после трудных поисков нашли за тысячи километров от Коростеня — в Самаре, тогдашнем Куйбышеве. Произошло это в июле 1949 года и вызвало первый резонный вопрос: почему погибшего на Украине погребли в Самаре, к которой он не имел никакого отношения? Второй вопрос возник, когда раскопали могилу. Выяснилось, что Щорс был похоронен не в обычном деревянном гробу, а в цинковом, к тому же наглухо запаянном. С чего бы это?

Ответы напрашивались сами собой. Раз везли гроб аж с Украины, значит, у кого-то были веские причины скрыть тело. Это предположение подкреплял и цинковый гроб — по-видимому, организаторам сокрытия казалось, что такой способ захоронения навсегда погребёт тайну смерти Щорса.

Но все вышло наоборот. Именно герметичность гроба способствовала тому, что даже после тридцатилетнего пребывания в земле тело хорошо сохранилось, и это обстоятельство существенно облегчило проведение судебно— медицинской экспертизы. Согласно её акту, «… останки трупа, обнаруженные в могиле, действительно принадлежат тов. Щорсу Н. А.». А далее следует то, ради чего велись многолетние поиски: «Повреждения черепа нанесены пулей из огнестрельного нарезного оружия… Входным отверстием является отверстие в области затылка справа, а выходным — в области левой теменной кости… Следовательно, направление полёта пули — сзади наперёд и справа налево… Можно предположить, что пуля по своему диаметру была револьверной… Выстрел был произведён с близкого расстояния, предположительно с 5-10 шагов».

Таким образом, это свидетельство напрочь опровергло официальную версию. Подтверждалась догадка соратников Щорса о его убийстве. Но кто и зачем организовал покушение?

И тут надо отметить следующее: гибели Щорса предшествовала зловещая цепочка убийств высших командиров 44-й дивизии. По мнению руководителя киевской ЧК М. Я. Лациса, эта кровавая интрига исходила из штаба 12-й армии, в которой числилась дивизия Щорса.

Но если была интрига, значит кто-то её организовал! Имя организатора впервые назвал такой военный авторитет, как Ефим Щаденко, генерал-полковник, занимавший в годы Гражданской войны высокие должности (командовал Украинской армией, был членом реввоенсовета Украинского фронта). Именно он в 1958 году рассказал о неблаговидной роли в событиях, связанных с 44-й дивизией, члена реввоенсовета 12-й армии Семена Аралова, верного соратника Троцкого и его назначенца.

В 12-ю армию Аралов был назначен в июне 1919 года, когда вместе с Троцким прибыл в Киев. Положение Советской республики было в то время критическим, особенно на Южном Фронте. Поэтому приехав в Киев, Троцкий тотчас произвёл реорганизацию в войсках, объединив 1-ю и 3-ю украинские армии в одну, 12-ю, членом реввоенсовета которой и назначили Аралова.

Поскольку дивизия Щорса стала ядром вновь образованного соединения, Аралов не замедлил посетить её. Пробыв в дивизии всего три часа, член реввоенсовета обнаружил в ней такие недостатки, что впору было отдавать под трибунал её командира. По мнению Аралова, начальствующий состав дивизии — контрреволюционеры, в подразделениях процветает антисемитизм, а многие бойцы — откровенные бандиты.

Заметим, что эти выводы Аралов сделал после того, как дивизию Щорса инспектировали такие видные военачальники, как Антонов-Овсеенко, Подвойский и уже упомянутый Щаденко. Все они высоко отозвались о боеготовности 44-й дивизии и ни словом не укорили ее командиров.

Но у Аралова свои взгляды на этот счёт, и он, едва закончив инспектирование, посылает депешу Троцкому, в которой предлагает сменить начальника дивизии, поскольку тот держит себя «независимым царьком». Троцкий отвечает Аралову телеграммой, требующей провести чистку дивизии. И начать её он рекомендует с командования 44-й.

И начинаются странные и непонятные события: 27 июля 1919 года по приказу Троцкого был без суда и следствия расстрелян двадцатилетний комбриг 44-й дивизии Александр Богунский; через неделю эта же участь постигла комбрига Тимофея Черняка, а ещё через день был отравлен командир Таращанского полка Боженко. Перед этим убили его жену, и Боженко грозился в отместку идти походом на Киев (он считал, что жену уничтожила киевская ЧК). А затем наступила очередь самого Щорса.

Воспоминания участников трагического боя 30 августа 1919 года сильно разнятся между собой. Так, И. Дубовой, заместитель Щорса, принявший после его смерти дивизию, в своих показаниях утверждал, что в момент гибели начдива около него находился лишь он, Дубовой, и что Щорс погиб от пулемётной пули, попавшей ему в лоб.

Совсем другое говорил Казимир Квятык. В марте 1935 года, выступая с заметкой в газете «Коммунист», он заявил, что Щорс был убит в расположении его полка и что в это время около начдива был он, Квятык, Иван Дубовой, а также уполномоченный реввоенсовета 12-й армии Павел Самуилович Танхиль-Танхилевич.

И, наконец, заявление генерал-майора Советской Армии, в прошлом профессионального революционера С. И. Петриковского, командовавшего в 44-й дивизии отдельной кавбригадой. В 1962 году он заявил: во-первых, на передовую Щорса сопровождали не только те, кого назвал Катык, но также и он, Петриковский. А во-вторых, выстрел, ставший роковым для Щорса, прозвучал уже после того, как артиллеристы подавили петлюровский пулемёт, из которого, согласно официальной версии, был убит начдив.

Кто же прав в своих утверждениях — Дубовой, Квятык или Петриковский?

Ясно, что Дубовой лгал, рассказывая о гибели своего командира. Его показания расходятся с результатами судебно-медицинской экспертизы, согласно которой Щорс был убит выстрелом из револьвера в затылок.

Сам Дубовой слыл человеком, который умел устраиваться в жизни. У него были многочисленные связи в советских верхах, и, до того как стать заместителем Щорса, он успел покомандовать даже армией. Но командовал неудачно и в конце концов оказался на вторых ролях 44-й дивизии. Щорса он не любил и завидовал ему. Всё это дало основания некоторым исследователям подозревать в убийстве начдива-44 именно Дубового.

Но эта версия основана на голых предположениях и не выдерживает напора фактов. Убийцей Щорса был, вероятнее всего, был не кто иной, как политкомиссар 12-й армии Танхиль-Танхилевич, фигура крайне тёмная. Двадцатишестилетний уроженец Одессы, он летом 1919 он неизвестно как стал политкомиссаром реввоенсовета 12 армии. Такое назначение просто так не происходит, оно требует весьма компетентных гарантий, так что, скорее всего, Танхиль-Танхилевича кто-то продвигал по служебной лестнице. И, видимо, с определёнными целями. Кстати, после гибели Щорса Танхиль-Танхилевич поспешно покинул расположение 44-й дивизии и объявился уже на Южном фронте. Весьма подозрительные передвижения.

«Это был человек лет 25–30, — писал в 1962 году С. И. Петриковский. — По его рассказам, он родом из Одессы. Проходя по российским тюрьмам (напомним, что Петриковский был профессиональным революционером и не раз арестовывался — Б.В.), я насмотрелся на уголовников. Этот политкомиссар производил на меня впечатление бывшего «урки». Не было в нем ничего от обычного типа политработника. Приезжал он к нам (в 44-ю дивизию — Б.В.) дважды. Останавливался у Дубового…»

Высказывает своё мнение Петриковский и о Дубовом: «…Я все-таки думаю, что стрелял политинспектор, а не Дубовой. Но без содействия Дубового убийства не могло быть. Только опираясь на содействие власти в лице заместителя Щорса — Дубового, на поддержку РВС 12-й армии, уголовник совершил этот террористический акт… Я знал Дубового, и не только по Гражданской войне. Он мне казался человеком честным. Но он мне казался и слабовольным, без особых талантов. Вот почему я думаю, что его сделали соучастником…»

Вероятно, Петриковский был прав: именно по слабости характера Дубовой стал соучастником преступления, за которым стояли три человека — Троцкий, Аралов и Танхиль-Танхилевич. Первый был его вдохновителем, второй — верным проводником идей Льва Давидовича, а третий — исполнителем. Троцкий, как известно, тоже стал объектом заговора и погиб от руки наёмного убийцы в Мексике в 1940 году; судьба Танхиль-Танхилевича неизвестна; что же касается С. И. Аралова, то ему выпала долгая жизнь. Он умер на восемьдесят девятом году и до конца отстаивал точку зрения, что Щорс погиб от пули петлюровского пулемётчика. Абсурдность такого утверждения очевидна, ведь существует заключение экспертизы, однако бывший член реввоенсовета 12-й армии никакого наказания не понёс и тихо скончался в собственной постели.

Василий Чапаев

Едва лишь произносится имя Чапаева, как на память приходит знаменитый фильм братьев Васильевых с великолепным Борисом Бабочкиным в главной роли. Фильм стал классикой, хрестоматийным фактом, и многие поколения жителей России воспринимали его как альфу и омегу чапаевской биографии, не сомневаясь в правдивости воссозданных режиссёрами событий.

Слов нет: фильм братьев Васильевых настолько талантлив, что все его герои — и реально существовавшие, и вымышленные— воспринимаются такими, и только такими, какими они видятся на экране. И в этой связи мне вспоминается один интересный случай.

Когда я ещё учился в школе, к нам в посёлок приезжала и выступала в клубе М. А. Попова, выведенная в фильме под именем Анки-пулемётчицы. Она действительно служила дивизии Чапаева и принимала участие в боях, но посельчане, битком набившиеся в клуб, и мы мальчишки, никак не могли поверить в то, что женщина, рассказывающая с трибуны о боевых буднях 25-й дивизии, и есть та самая пулемётчица, которая из своего «максима» косила каппелевцев и дроздовцев. Нет, мы не могли принять этого. Для нас Анкой была и оставалась та, экранная, с ямочками на щеках и застенчивой улыбкой, настойчиво требующая у Петьки «учить её пулемёту».

Да, фильм поражал своей достоверностью, но тогда никто не знал (как, впрочем, не знают и сейчас) перипетий драмы под условным названием «Охота на Чапаева», которая завершилась осенью 1919 года трагедией в станице Лбищенской под Оренбургом.

В нашем очерке об этой охоте будет рассказано подробно, и, как в настоящей травле, здесь будут и свои заговорщики, и свои стрелки на номерах, и свой распорядитель действа. Но сначала — необходимое отступление.

В работе над очерком мне оказал неоценимую услугу мой безвременно ушедший из жизни друг, писатель Борис Зотов. Узнав, что я собираю материалы о Чапаеве, он передал в полное моё распоряжение свои наработки на эту тему. Оказывается, Борис Иванович ещё в 60-70-х годах прошедшего века интересовался легендарным начдивом и вёл архивные розыски на родине Чапаева в Чебоксарах, в Волгограде и в Центральном военном архиве в Подольске. А кроме того, встречался с соратниками Чапаева, в частности, с уже упомянутой нами М. А. Поповой, с командующим артиллерией 25-й дивизии Хлебниковым, с генералом армии И. Тюленевым, а также с сыном Чапаева и его внуком.

Но тогда Борису Зотову не удалось опубликовать результаты своих изысканий. Помехой был тот факт, что Чапаев состоял не в партии большевиков, а принадлежал к саратовской организации анархистов-коммунистов.

Летом 1998 года Борис передал мне имеющиеся у него материалы, а начале декабря 1999-го погиб в автомобильной катастрофе… Данный очерк, таким образом, — результат коллективных поисков — моих и моего погибшего друга. Без всякой похвальбы можно сказать: более полной картины боевой жизни Чапаева и его гибели на сегодняшний день не существует.

Итак, что же за человек был легендарный Чапаев?

Василий Иванович — уроженец Чебоксар. Свои храбрость и военное умение он проявил уже в Первой мировой войне, заслужив четыре Георгиевских креста и чин фельдфебеля. Как и Щорс, насмотревшись на ужасы войны, в которую Россия была втянута её правящей верхушкой, Чапаев сразу же примкнул к революции, а когда началась Гражданская война, сформировал собственную дивизию. Воевала она хорошо, но дело осложнялось постоянными трениями её командира с работниками вышестоящих штабов: человек дела, Чапаев не выносил пустопорожних разговоров, абстрактных умозаключений и «умных» разглагольствований. Он требовал, чтобы перед ним ставили ясные задачи и конкретные цели, а не заменяли их туманными, невозможными для исполнения директивами вроде: «… развить большую энергию при наступлении, крепко сжимая винтовки, беззаветно штурмовать город Уральск…»

Читая подобные «шедевры», Чапаев возмущался: «Разве это приказ? В приказе должны быть указаны задачи моей и соседних дивизий, разграничительные линии с ними, время, когда и кому выступать, какие рубежи занять. А мне велят «развить большую энергию!»

В связи с этим показателен случай, произошедший во время учёбы Чапаева на командирских курсах в Москве. Один из преподавателей как-то спросил Василия Ивановича: «Где находится река По?» На что Чапаев ответил: «А где, товарищ, находится река Солонка?» Этим он хотел подчеркнуть, что ему приходится воевать именно на Солонке, а не на какой-то По, о которой ему и знать не обязательно. Естественно, подобные выпады начальству не нравились, и со временем Чапаев приобрёл репутацию «партизана», человека, действующего только сообразно со своими представлениями, не желающего починяться приказам вышестоящих инстанций. В действительности этого не было: просто действия Чапаева в сложных ситуациях всегда вытекали из учёта реальной обстановки.

Однако кличка «партизан» пристала к Чапаеву, и о нём наконец узнал сам могущественный Председатель РВС Республики Троцкий, беспощадный борец с партизанщиной.

Отношения Чапаева с начальством к этому моменту испортились настолько, что, несмотря на успехи его дивизии, Василия Ивановича уже собирались отдать под суд всё за ту же «строптивость». И вдруг в расположение дивизии прибыл сам Троцкий. Вызвав Чапаева, он вместо «разноса» вручил начдиву золотые часы. Сказал: «За храбрость».

А на следующий день грянул гром: Чапаев получил приказ сдать свою дивизию и принять под командование новую. Такой приём был свойствен Троцкому. Чтобы не возбуждать лишних слухов, он сначала награждал человека и тут же наказывал, не давая никому опомниться.

Когда я читал описание этой сцены, мне тотчас вспомнился роман Виктора Гюго «93-й год». Там есть знаменательный эпизод, рисующий застигнутый штормом корабль роялистов. Он вёз подкрепление, а в его трюме находились артиллерийские орудия. И вот одно из них в результате удара волны сорвалось с креплений и стало как живое метаться по трюму, круша всё на своём пути.

Над кораблём нависла смертельная опасность. Пушка могла в любой момент пробить борт и погубить корабль, а все попытки закрепить пушку на старом месте кончались неудачей.

И тогда за дело взялся канонир, по вине которого сорвало орудие. Проявив чудеса героизма и сноровки, он «укротил» пушку и тем самым предотвратил катастрофу.

Что же делает в этой ситуации командир роялистов маркиз де Лантенак? Он выстраивает на палубе команду и солдат и, сняв с себя орден, вешает его на грудь герою-канониру. Раздаются восторженные крики, но их прерывает команда де Лантенака:

— А теперь расстрелять его!..

Не правда ли, действия де Лантенака и Троцкого из одного ряда?

Диктаторы и честолюбцы (а Троцкий, по отзывам всех, знавший его, был бешеный честолюбец) любят становиться в позу и произносить громкие слова; судьба же людей, по большому счёту, их не интересует.

Как ни жалко было Чапаеву расставаться с бойцами им же созданной дивизии, он подчинился приказу и отбыл к новому месту службы.

И там-то выяснилась коварная суть приказа Троцкого: дивизии, которой должен был командовать Чапаев, в природе не существовало. Её нужно было сначала сформировать, чем и должен был заняться Чапаев. Люди Троцкого, по-видимому, рассчитывали на то, что Чапаев начнёт возмущаться новым назначением, и это даст им повод обвинить его в новых прегрешениях против дисциплины, но Василий Иванович приказ выполнил. Он сформировал из рабочих прославившуюся впоследствии дивизию. Она насчитывала почти 14 тысяч человек — со своей артиллерией, школой красных командиров и аэропланами для дальней разведки.

Но ненавистники Чапаева из вышестоящих штабов вознамерились сместить его силой, опираясь на полученный от Троцкого приказ об аресте Чапаева. В расположение 25-й дивизии прибыла специальная группа в сопровождении броневиков, и её командир потребовал у Чапаева сдать дивизию и отправиться под арест.

Неизвестно, как поступил бы начдив-25, но его выручили бойцы: окружив прибывших, они пригрозили им физической расправой, если те не уберутся туда, откуда прибыли. Эмиссары Троцкого отступили.

Предполагают, что и отправка Чапаева на учёбу в Москву была замаскированной попыткой отрешить знаменитого начдива от командования. И Чапаев отбыл в столицу. Но, как уже было сказано, практику Чапаеву отвлечённость академических дисциплин пришлась не по нраву, и он добился, чтобы его снова отправили на фронт. Произошло это весной 1919 года, когда жить Василию Ивановичу оставалось около шести месяцев.

Окружение чапаевского штаба белыми было третьей, и удачной, попыткой убрать ненавистного военачальника.

К тому времени исход войны на Урале и в оренбургских степях склонялся в пользу Красной Армии. Белогвардейцы и казаки атамана Дутова откатывались к Каспийскому морю, к своему последнему оплоту — Гурьеву. Стремительное наступление 25-й дивизии привело к тому, что образовался разрыв между полками и штабом, который в 20-х числах августа расположился в станице Лбищенской. Этим и решили воспользоваться белые, чтобы разгромить штаб Чапаева, который, между прочим, насчитывал вместе с приданными ему подразделениями около полутора тысяч человек.

И вот тут начинаются загадки.

Первая — каким образом командование белых узнало об отставании штаба Чапаева от основных сил дивизии?

Вторая — как многочисленному казачьему формированию удалось пройти незамеченным по открытой степи, буквально на виду у красных войск?

Третья — по чьему приказу в ночь нападения белых на Лбищенскую были сняты дополнительные караульные посты вокруг станицы?

Точных ответов на эти вопросы нет, но косвенные обстоятельства свидетельствуют о предательстве и предателях. Рассказ о них — впереди, а пока посмотри, как проходила операция белых по окружению штаба Чапаева.

Для этой цели был создан специальный казачий корпус из 12 тысяч сабель, который две ночи шёл к Лбищенской, отстаиваясь днём в долинах рек, заросших камышами. Приблизившись к станице, казаки бесшумно сняли красные караулы и ударили по спящим чапаевцам. Здесь создатели фильма не погрешили против истины, воспроизведя яркую картину неравного ночного боя.

Мстя за все свои поражения, казаки не брали пленных, и утром, когда закончился бой, в ряд была положена тысяча зарубленных красноармейцев. Остальные или утонули в Урале, или переплыли через него, тем более что их не преследовали. Чапаева среди убитых не оказалось. И по сию пору неизвестно, утонул ли он, раненый, в Урале или в числе немногих перебрался на другой берег, а потом погиб в схватке с каким-нибудь белым разъездом. Но второе маловероятно: смерть такого человека, как Чапаев, вряд ли прошла бы незамеченной. Но эта загадка — вечная.

Теперь можно и привести доказательства того, что смерть Чапаева обусловлена заговором, который сложился между белыми и определёнными силами в Красной армии.

Есть все основания говорить о том, что белые получили сведения о дислокации чапаевского штаба в Лбищенской благодаря специально организованной утечки информации либо из самого этого штаба, либо из вышестоящего.

Далее. Трудно представить, как 12-тысячный конный корпус остался незамеченным в ровной степи. Что из того, что он продвигался по ночам, — авиационная разведка красных постоянно совершала облёты и, по некоторым сведениям, обнаружила скопление большой конной массы в камышах. Об этом было сообщено в штаб армии, но полученная информация так и не вышла за его стены. Это говорит о наличии в штабах изменников, которыми могли быть военспецы царской армии, привлечённые Лениным и Троцким к сотрудничеству, а также штабисты из сторонников Троцкого, которые уже давно решили избавиться от Чапаева.

И тут необходимо более обстоятельно поговорить о самом Председателе РВС Республики.

Споры о том, какова роль этого человека в Гражданской войне, ведутся до сих пор. Одни считают его едва ли не гениальным военным руководителем, чей вклад в победу Красной Армии огромен, другие числят его дилетантом в военном деле, умелым шарлатаном от военной науки и политическим мистификатором.

Автору этих строк ближе вторая точка зрения. Выше уже приводилась цитата из директивы РВС войскам. Но РВС надо читать как Троцкий, поскольку его Председатель был в нем фигурой номер один. И не по занимаемому положению, а по абсолютному неприятию любого чужого взгляда на тот или иной вопрос, любого совета. Слово Троцкого было истиной в последней инстанции и требовало безусловного выполнения.

А что касается директив, то Василий Иванович Чапаев был абсолютно прав в их оценке, ибо они на девяносто процентов состояли из революционной риторики и ничем не подкреплённых эмоций. Кто захочет почитать эти самые директивы, пусть отыщет в Исторической библиотеке двухтомник директив РВС времён Гражданской войны.

Но если бы дело ограничивалось только директивами. Ими Лев Давидович скорее развлекался; любимым же его занятием были поездки по фронтам. Вот здесь уж было не до смеха. Каждое посещение Председателем РВС какого-либо военного театра вызывало у его командования повальную панику. И было от чего. Свои приезды на фронт Троцкий обставлял с мастерством актёра-трагика. Все в его появлении должно было внушать страх и ужас. Бронепоезд Льва Давидовича, в котором имелось все — от бани до типографии, — тянули два мощных локомотива, а сам бронепоезд, одетый в специальные бронеплиты, поражал количеством установленных на нем орудий и пулемётов. Но главное было не это, главным был «спецназ» Троцкого — особая команда, одетая в чёрную кожу и вооружённая маузерами. Едва бронепоезд прибывал на место, как «спецназ» начинал наводить порядки, главным аргументом при этом был, конечно же, «товарищ маузер».

Жестокость проводимых экзекуций была беспримерной. Наверное, мало кто знает, что во время Гражданской войны Троцкий ввёл в войсках наказание, которое не применялось в армиях мира со времён Римской империи. Имеется в виду так называемая децимация, т. е. казнь каждого десятого в подразделении, обвинённом в трусости, в недисциплинированности, в пресловутой партизанщине. Обречённый батальон ли, полк выстраивали в длинные шеренги, после чего давалась команда: «на первый-десятый рассчитайсь!». Десятый подлежал расстрелу, независимо от того был ли он трусом или смельчаком — все решал слепой жребий.

Думается, сказанное в достаточной мере характеризует Троцкого и как человека, и как военного деятеля. У нас же остаётся невыясненным последний вопрос: кто же приказал снять дополнительные посты вокруг Лбищенской в ночь на 5 сентября 1919 года? Здесь двух мнений быть не может: это сделали люди из ближайшего окружения Чапаева. Но кто? В архивах сохранились документы, содержащие ответ на это вопрос.

Оказывается, военспецы работали и в штабе 25-й дивизии, а потому следовало ожидать, что они окажутся среди той тысячи чапаевцев, которую вырубили казаки в ночном бою. Однако там их не обнаружили: они отыскались месяц спустя, когда окончательно разгромленные белые лавиной покатились к Каспийскому морю, к Гурьеву, чтобы оттуда перебраться в Иран и Турцию. Именно в Гурьеве и были взяты в плен военспецы из штаба 25-й дивизии, уже обмундированные в белогвардейскую форму. На допросе они показали, что были на постоянной связи с белой контрразведкой и что именно от них исходил приказ караульным начальникам о снятии дополнительных постов.

Таким образом, можно с абсолютной гарантией заявить о существовании сговора между троцкистами в красных штабах и белым командованием, целью которого было уничтожение одного человека — Чапаева. Всего же за годы Гражданской войны от рук наёмных убийц погибло несколько десятков наиболее талантливых красных командиров. В их числе такие известные фигуры, как Анатолий Железняков, командовавший отрядом бронепоездов и убитый, как полагают, агентом ЧК Южного фронта; как командарм 2-й Конной Армии Филипп Миронов, застреленный во время прогулки в Бутырской тюрьме; как командарм Иван Сорокин, объявленный вне закона и убитый без суда и следствия; как комбриги Александр Богунский и Тимофей Черняк, о которых говорили выше; как командир 2-го Конного корпуса Григорий Котовский, убитый тремя выстрелами из маузера.

Всех этих военачальников убивали разные люди, но связанные, однако, странным образом с одним и тем же человеком — Троцким. Случайностью эту связь не объяснишь. Да и не надо объяснять, поскольку причина устранения названных выше командиров лежит в иной плоскости: если не все они, то подавляющее большинство не состояло в РКП(б). Железняков был анархистом, Чапаев — анархо-коммунистом, Котовский долгое время состоял в партии эсеров, примыкая к ее левому крылу, которое ратовало за террор; командарм Миронов был беспартийным, но представлял опасность для большевистского руководства, как ярый противник расказачивания, которое с необычайной жестокостью проводилось Свердловым и Троцким (конечно, при полном одобрении со стороны Ленина).

Но до определённого момента большевики терпели своих идейных оппонентов и широко использовали их таланты. Например, Нестор Махно, анархист, никогда не исповедовавший коммунистическую идеологию, одно время воевал в союзе с большевиками. И воевал так хорошо, что удостоился ордена Боевого Красного Знамени (высшей награды тех лет) за номером 2!

Однако 6 июля 1918 года произошло событие, заставившее Ленина и его окружение кардинальным образом изменить своё отношение к тем, кого они меж собой называли «попутчиками». В день 6 июля вспыхнул левоэсеровский мятеж. Начался он, конечно, в столице, но затем с быстротой лесного пожара распространился за пределы Москвы и достиг своего пика в Поволжье, где у левых эсеров обнаружились многочисленные сторонники. В самой же Москве случились вещи экстраординарные: во-первых, левый эсер Блюмкин в провокационных целях (чтобы осложнить отношения Советской Республики с Германией) убил немецкого посла Мирбаха, а во-вторых, эсеры захватили в плен не кого-нибудь, а самого Дзержинского!

Конечно, мятеж был подавлен, а Председатель ВЧК освобождён, но о былой дружбе с попутчиками не могло быть и речи. Ленин незамедлительно разослал по фронтам директиву, обязывающую очистить войска от представителей эсеров и анархистов. А вместе с ними в проскрипционные списки попали и те, кто был самостоятелен, кто имел свою точку зрения на происходящие события, заслужив тем самым прозвище «партизан».

Выполнять же ленинскую директиву принялся Председатель РВС Республики Лев Троцкий.

Григорий Котовский

Григорий Иванович Котовский, командир Второго Конного корпуса Красной Армии, бунтарь и правдоискатель, осуждённый царским правительством к смерти и помилованный февральской революцией, боевик, действовавший в 1918 году в оккупированной Одессе и годом позже освободивший её во главе своих конников, кавалер ордена Красного Знамени и Почётного революционного оружия, член Реввоенсовета СССР, был убит в ночь на 6 августа 1925 года тремя выстрелами из маузера. Стрелял в него человек, которому Котовский не мог не доверять…

В июле 1925 года Котовский с семьёй приехал отдыхать в закрытый санаторий совхоза «Чабанка». Именно здесь его застало известие о том, что наркомвоенмор СССР Михаил Васильевич Фрунзе собирается назначить его своим заместителем. Поэтому Григорий Иванович решил уехать из санатория на неделю раньше, чтобы подготовиться к сдаче дел по командованию корпусом. Отъезд в Умань, где находился штаб корпуса, был назначен на 6 августа, а 5-го ночью Котовский возвращался к семье на дачу из правления совхоза. Комкор уже подошёл к крыльцу, когда из кустов выскочил человек и трижды выстрелил в него из маузера. Котовский плашмя рухнул на землю.

На выстрелы из дома выбежала жена комкора Ольга Петровна, появились соседи по даче. Котовского внесли на веранду, и Ольга Петровна, сама врач, стала осматривать супруга, надеясь, что он жив.

Увы! Осмотр подтвердил худшие опасения. Одна из пуль попала в аорту, и комкор умер мгновенно.

Вскоре после того, как Котовского внесли в дом, на веранду в состоянии, близком к истерии, ворвался человек и, упав перед Ольгой Петровной на колени, объявил, что убийца её мужа — он. Признание поразило Ольгу Петровну, поскольку она прекрасно знала этого человека.

Имя убийцы Котовского и все подробности покушения оставались сверхтайной до конца 80-х годов. В официальных биографиях Котовского советские авторы вообще старались не касаться трагических событий 6 августа 1925 года. В 20-х годах эмигрантский писатель Роман Гуль в своей книге «Красные маршалы» сделал предположение, что Котовского устранило ГПУ, и даже назвал имя убийцы — Майоров, но со временем выяснилось, что это ошибка.

В действительности убийцей Котовского был некто Зайдер, возглавлявший охрану сахарного завода, входившего в состав корпуса, которым командовал Григорий Иванович. Ничего странного в таком симбиозе: кавкорпус-сахарный завод — по тем временам не было. После гражданской войны в стране царила разруха и, чтобы преодолеть её, был введён нэп. Котовский, будучи неплохим хозяйственником, взял под опеку завод, продукция которого пользовалась спросом у населения. Полученные доходы шли на благоустройство быта красноармейцев.

Котовского и Зайдера судьба свела в 1918 году в белогвардейской Одессе. Анархо-коммунист Котовский, ещё не окончательно примкнувший к большевикам, но уже во многом разделявший их взгляды, действовал с отрядом боевиков в одесском подполье, а Зайдер совершенно легально содержал публичный дом.

В заведение Зайдера Котовского привели именно обстоятельства нелегальной жизни. Преследуемый белогвардейской контрразведкой, он был вынужден искать убежища у Зайдера. Тот укрыл его на чердаке и снабдил новой одеждой. Перед уходом Котовский, всегда любивший эффектные театральные фразы, поблагодарил Зайдера за гостеприимство и пообещал при случае «вернуть долг».

В 1920 году советская власть закрыла бордель Зайдера, и он оказался безработным. Два года Зайдер перебивался с хлеба на квас, отираясь в очередях на бирже труда. Но в 1921 году Зайдер узнал, что кавалерийским корпусом, чей штаб размещён в Умани, командует ни кто иной, как его «должник» Котовский.

Котовский всегда был человеком слова, и, когда несчастный Зайдер предстал перед ним с просьбой о помощи, комкор великодушно оказал её бывшему содержателю публичного дома. Так Зайдер стал начальником охраны на сахарном заводе, а через четыре года — убийцей своего благодетеля.

Когда в августе 1926 года начался судебный процесс, Зайдер на вопрос прокурора о мотивах убийства заявил, что на это его подвигнуло невыполнение Котовским обещания о повышении его, Зайдера, по службе. Конечно, это заявление нельзя было рассматривать всерьёз. Однако суд удовлетворился им, что вызвало недоуменные вопросы у многих.

Весь судебный процесс проходил, мягко говоря, странно. Зайдера почти не спрашивали по существу дела, объявили, без всякого на то основания, агентом румынской разведки. Суд был закрытым, и пресса на него не допускалась. Но венцом всему был приговор: Зайдеру за убийство советского военачальника назначили десять лет тюремного заключения. А в это время в соседнем зале суда был приговорён к расстрелу бандит, ограбивший зубного техника.

Зайдер отбыл наказание в харьковском допре, но отсидел всего два года — в 1928 году он вышел на свободу и устроился работать сцепщиком вагонов на железную дорогу.

Осенью 1930 года Ольга Петровна Котовская была приглашена в Бердичев на юбилей 3-й Бессарабской кавалерийской дивизии. В один из вечеров к ней в гостиницу пришли трое котовцев и заявили, что Зайдер приговорён ими к смертной казни. Вдова Котовского попыталась отговорить бывших подчинённых своего мужа, доказывая им, что Зайдер — единственный свидетель убийства Котовского и что с его смертью оборвутся все нити, ведущие к тем, кто стоит за спиной Зайдера. А в тайных пружинах убийства мужа Ольга Петровна была уверена.

Но мстители не вняли призывам, и вскоре Зайдер был казнён. Его убили, а затем положили на рельсы, чтобы имитировать несчастный случай. Никто из участников казни Зайдера не был привлечён к ответственности за самосуд. Их даже не разыскивали, хотя правоохранительным органам были известны все фамилии. Кто-то был сильно заинтересован, чтобы истинные причины убийства Котовского не были раскрыты. Но кто? Кто мог так засекретить материалы судебного процесса, что к ним нет доступа и по сей день?

Сделать это могли только люди, обладавшие огромной, по существу, неограниченной властью.

Гибель Григория Ивановича Котовского потрясла Фрунзе. Судя по всему, он заподозрил что-то неладное и затребовал в Москву все документы по делу Зайдера. Кто знает, какие выводы сделал бы из всего этого наркомвоенмор, если бы ему удалось до конца изучить документы. Но через два месяца Фрунзе лёг с пустяковой операцией в больницу и …умер на операционном столе!

После смерти Фрунзе документы по делу Зайдера вернули в Одессу, следователи выстроили удобную версию гибели Котовского. Было объявлено, что убийство совершено на бытовой почве, чем и объясняется мягкость приговора. Но при этом не забыли, что, выйдя на свободу, Зайдер может выболтать правду. И с момента выхода из ворот тюрьмы он уже был обречён.

Скорее всего котовцев попросту спровоцировали на убийство Зайдера, и, как только дело было сделано, о них забыли и не стали разыскивать, чтобы не будоражить общественность новым скандальным процессом…

Когда речь заходит о том, кто убил Котовского, большинство исследователей отвечают: те, кто убил Фрунзе. В этом есть своя логика. Действительно, ненавидевшие Фрунзе ненавидели и Котовского, которого новый Председатель РВС СССР (Троцкий был освобождён от этого поста в январе 1925 года) всячески приближал к себе. Тут надо внимательно проанализировать отношения Фрунзе и его предшественника на посту Председателя РВС.

Троцкий всегда относился к Фрунзе неприязненно. Он чувствовал в молодом военачальнике мощного соперника. Когда во время гражданской войны Ленин предложил назначить Фрунзе командующим 4-й армией Восточного фронта, действующего против Колчака, Троцкий был категорически против. И тем не менее назначение состоялось.

Войска под командованием Фрунзе успешно действовали против Колчака, невзирая на препятствия, чинимые всемогущим Председателем РВС. В случае конфликтов, которые неоднократно возникали между ним и Троцким, Фрунзе напрямую обращался к Ленину и всегда получал поддержку. Простить этого самолюбивый и тщеславный Троцкий не мог и по-своему мстил Фрунзе.

Когда в 1920 году Фрунзе прибыл в Москву после разгрома белых в Средней Азии, его поезд был оцеплен частями ВЧК, и в вагонах был произведён обыск. Делалось это с санкции Троцкого, который заявил, что бойцы Фрунзе привезли с собой золото и драгоценности, награбленные в Бухаре. Фрунзе был страшно оскорблён и заявил протест, рассматривавшийся ЦК ВКП(б). Все обвинения с него были сняты.

Не секрет, что у Троцкого в армии и в ГПУ было огромное количество сторонников. И когда в январе 1925 года Фрунзе сменил Троцкого на посту Председателя Реввоенсовета СССР и начал военную реформу, она прежде всего задела людей Троцкого. Публицист Николай Зенькович пишет: «Став Председателем Реввоенсовета в январе 1925 года, Фрунзе приступил к военной реформе, первым шагом которой была реорганизация центрального военного аппарата, неимоверно разбухшего в годы гражданской войны в основном за счёт сторонников Троцкого…»

Этого троцкисты простить Фрунзе не могли. И не было ли убийство Григория Котовского, которого Фрунзе готовил к должности своего заместителя, предупреждением от тех, кто пострадал в результате проведённых реформ?

В последние годы некоторые историки упорно обвиняют в смерти Фрунзе Сталина. Их основной довод: Сталин-де хотел посадить на место смещённого Троцкого Ворошилова, но его планы спутал Зиновьев, предложив кандидатуру Фрунзе.

Этот довод нелеп. Ведь именно Сталин как раз и поддержал Зиновьева с его предложением, чего он никогда бы не сделал, если бы предполагал проталкивать на эту должность Ворошилова. И случись так, у Фрунзе не было бы никаких шансов стать Председателем РВС.

По моему мнению, Григорий Иванович Котовский должен занять место в скорбном списке таких талантливых красных командиров, как Чапаев, Киквидзе, Щорс, Боженко, Богунский, Черняк, Миронов. Все эти люди были любимцами солдат, военными самородками, способными со временем занять высшие ступени в военной иерархии советского государства. Гибель всех этих людей загадочна, но за ней чётко просматривается зловещая фигура Льва Давидовича Троцкого.

Диверсия или роковая случайность?

Было пять часов вечера 15 октября 1921 г. Среди множества судов, стоящих на стамбульском рейде, выделялись своими размерами итальянский броненосец «Дуильо» и английский крейсер «Кардифф», на фоне которых совершенно терялась небольшая яхта, чей флаг — синий косой крест на белом полотнище — был известен во всем мире как Андреевский. А это означало, что яхта принадлежит военному флоту России. Правда, ее название — «Лукулл» — ничего не говорило русскому слуху; древнеримское имя на корме российского корабля — это был явный нонсенс. Но, как говорится из песни слова не выкинешь — «Лукулл» действительно принадлежал России. Его сделал своей штаб— квартирой генерал-лейтенант Петр Николаевич Врангель, один из главных руководителей белого движения в Гражданскую войну, последний главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России, которые он переименовал в Русскую армию.

В описываемый нами день его на яхте не было, и это подарило ему еще шесть с половиной лет жизни…(Он умрет 25 апреля 1928 г. в Брюсселе от банального гриппа в сочетании с туберкулезом и нервным расстройством.)

К стенам древнего Царьграда, а в ту пору Константинополя (ныне Стамбул), барона Врангеля и его армию привело поражение в Гражданской войне. В ночь на 12 ноября 1920 г. Красная Армия под командованием Фрунзе взяла последние рубежи белой обороны в Крыму, после чего началась спешная эвакуация врангелевских войск с полуострова.

Свыше 145 тыс. человек погрузились на корабли и суда и взяли курс к берегам Турции, согласившейся принять изгнанников. Через три дня армада из 126 вымпелов прошла Босфор и встала на якорь на стамбульском рейде. Начались переговоры о размещении армии.

Нет необходимости говорить об этом подробно, отметим лишь, что в самом Константинополе расквартировался только штаб Врангеля — около тысячи офицеров, солдат и казаков. Однако к моменту, когда произошло событие, о котором пойдет речь, свиту главкома составляло лишь его ближайшее окружение, размещавшееся частью в русском посольстве Стамбула, частью — на яхте «Лукулл», ставшей, по сути, резиденцией Врангеля. Это судно было единственным осколком врангелевского флота (остальные корабли и суда ушли в уплату за содержание армии в турецких эмиграционных лагерях) и в первоначальном своем виде представляло шхуну. Ее построили в Англии в 1866 г., а в 1890-м она была куплена Россией и под названием «Колхида» включена в состав Черноморского флота. Через семнадцать лет шхуну переделали в яхту и передали в распоряжение российского посла в Константинополе. Переименованная в «Лукулл», она до осени 1920 г. выполняла задачи посыльного судна, а затем в составе врангелевской эскадры прибыла к берегам Босфора. Роскошно отделанная дорогими сортами дерева, с комфортабельными каютами и салонами, яхта не могла не привлечь внимание Врангеля, который и сделал ее своей штаб— квартирой.

Находясь в изгнание он не оставлял мысли о продолжении борьбы с большевиками, а потому дни напролет проводил на «Лукулле» всевозможные встречи, совещания, заседания, на которые прибывали не только командиры расквартированной в Турции белой армии, но и представители иностранных государств. Случалось, что Врангель неделями не покидал яхту. Именно это обстоятельство и побудило впоследствии некоторых исследователей (в основном из числа апологетов белого движения), говорить, что такое положение вещей открывало неограниченные возможности для организации покушения на Врангеля. Дескать, враги генерала, зная о его чуть ли не постоянном пребывании на яхте, не могли не воспользоваться этим. Но что же произошло?

Напомним, что был день 15 октября 1921 г.

К пяти часам пополудни на стамбульском рейде царило послеобеденное сонное спокойствие. Ничто окрест не предвещало беды, и когда в проливе Босфор показался идущий с северо-востока пароход, никто не обратил на него особого внимания. Лишь вахтенные на военных кораблях, соблюдая требования службы, отметили, что он назывался «Ария» и шел под итальянским флагом. Миновав контрольный пункт у так называемой Леандровой башни возле азиатского береге Босфора, пароход направился к причалам Галаты, торгового квартала на европейской стороне Стамбула, однако в четверть шестого внезапно изменил курс и, оставив на левом борту броненосец «Дуильо» и крейсер «Кардифф» устремился на большой скорости прямо на «Лукулл», стоявший а бочках в 3 кабельтовых к северо-западу.

Когда до яхты оставалось не больше 200 м, все поняли, что столкновения не избежать. Мичман Сапунов, вахтенный офицер «Лукулла», приказал выбрасывать за борт кранцы; на самой «Адрии» застопорили ход и отдали оба якоря, но это не спасло положения — так и не погасивший инерцию пароход ударил «Лукулл» в левый борт. Форштевень «итальянца» пробил его и застрял в корпусе яхты, но пароход тут же дал задний ход и освободил форштевень. В пробоину хлынула вода, и «Лукулл» ушел на дно буквально за несколько минут. Лишь благодаря слаженным действиям команды и подоспевшей помощи удалось избежать больших жертв — погибли всего три человека: мичман Сапунов, кок и один из матросов. По прихоти судьбы, ни Врангеля, ни его жены в этот день не было на яхте. Они находились на берегу, а потому остались целы и невредимы (так как удар форштевня «Адрии» пришелся точно по тому месту в борту «Лукулла», где располагалась каюта Врангеля, он и его супруга вполне могли погибнуть).

В ходе расследования никаких отягчающих обстоятельств, говорящих о вине капитана «Адрии», не обнаружилось (машина парохода, как мы помним, была застопорена, а якоря отданы), и дело признали бесперспективным, обусловленным стихийными факторами, в частности, наличием сильных течений (что тоже было правдой, в свое время доказанной будущим адмиралом С. О. Макаровым, занимавшимся гидрографией Босфорского пролива).

Таким образом, формальности были соблюдены, однако осталось, во-первых, немало невыясненных вопросов, а во-вторых, не меньшее количество фактов, позволяющих выявить две версии гибели «Лукулла»: 1) диверсия; 2) роковое стечение обстоятельств. Попробуем разобраться в том и в другом.

Итак, если диверсия, то кто организатор? Ответ дан давным-давно — все теми же апологетами белого движения: ну конечно, соответствующие службы ВЧК. Врангель, доказывали защитники белогвардейцев, представлял слишком большую опасность для большевиков, даже находясь в изгнании. А потому от него следовало избавиться как от знамени возможных антибольшевистских движений. Дескать, именно с этой целью власти Советской России подписали торговое соглашение с итальянской пароходной компанией «Ллойд Триестино» и зафрахтовали у нее несколько пароходов, в том числе и «Адрию», которые должны были ввозить в Турцию и в итальянские порты российские товары — зерно, шерсть, табак. Само собой разумеется, что в составе команд зафрахтованных судов было немало агентов ВЧК, которые и организовали, в конце концов, диверсию. И Врангель не погиб лишь по счастливой случайности. Есть ли заслуживающие внимания факты, подтверждающие эту версию? Есть, и довольно серьёзные.

Во-первых, повторим, форштевень «Адрии» угодил точно в то место в борту «Лукулла», где располагалась каюта Врангеля. Находись в ней генерал в минуту столкновения, его гибель была бы несомненна. Во-вторых, после того как произошло столкновение, экипаж «Адрии» не спустил на воду ни одной шлюпки и не бросил ни одного спасательного круга, хотя за бортом находились десятки человек из команды «Лукулла». Их спасли местные рыбаки и моряки с английского крейсера «Кардифф» и итальянского броненосца «Дуильо», стоявших не рейде. В-третьих, когда «Адрию» понесло на «Лукулл» и стало ясно, что удара не избежать, с парохода не было подано ни одного предупредительного сигнала — ни гудка, ни сирены. А это явно против морских правил. В-четвертых, вызывающий характер носило попустительство руководителей «Ллойд Триестино» по отношению к капитану и штурману «Адрии». Хотя их вина в столкновении была признана, они никак не были наказаны и продолжали свою службу в прежних должностях.

Ну а доводы противоположного свойства? Есть и они. Зачем, спрашивают их авторы, организовывать столь сложное покушение, каким был таран «Адрии», когда Врангеля мог убить обыкновенный террорист? Или группа террористов. Ведь результаты столкновения — гибель яхты и людей, а также потерю судового и личного имущества — должна была оплатить виновная сторона, а поскольку «Адрия» была зафрахтован Москвой, то на нее и ложилось бремя финансовых расчётов. А это вылетало в копеечку.

Автор согласен с данной аргументацией лишь в первой ее части, где речь идет о террористах; что же касается оплаты результатов диверсии, то, если она действительно имела место, ее организаторы вряд ли думали о значительности понесенных расходов. История сплошь и рядом подтверждает: когда кому-либо требуется удержать власть, он не считается ни с какими затратами. Вот один только пример. После смерти Я. М. Свердлова (он же Янкель Розенфельд) в 1918 году остался несгораемый шкаф, который открыли лишь 26 июля 1935 года. Там среди прочих вещей оказалось:

1) золотых монет царской чеканки на сумму 108 525 рублей;

2) золотых изделий, многие из которых с драгоценными камнями, — 705 предметов;

3) кредитных царских билетов на сумму 750 тыс. рублей.

Эти сведения изложены в записке наркома внутренних дел Генриха Ягоды И. В. Сталину от 27 июля 1935 года, и, если оценить стоимость 750 золотых предметов и приплюсовать полученную сумму к стоимости драгоценных камней, золотых монет и кредитных билетов, получится поистине астрономическая цифра. Только этих средств хватило бы на оплату гибели нескольких яхт типа «Лукулл». Вопрос в другом: была ли гибель яхты Врангеля результатом именно диверсии? Доказательных фактов на этот счет не имеется, есть лишь предположения, о которых говорилось выше.

Тогда что же — роковая случайность? Гири весов и здесь почти уравновешены. Некоторые доводы в пользу этой версии приведены выше, остается лишь добавить, что при смене курса на «Адрии», вероятно, слишком резко переложили руль, и курс парохода, таким образом, пересекся с точкой стояния «Лукулла». При определенных усилиях можно было еще круче переложить руль и разминуться с яхтой, но тогда возникала угроза столкновения «Адрии» с военными кораблями. А это грозило тяжелыми последствиями. Словом, у капитана парохода не было иного выбора, как только таранить «Лукулл». И с точки зрения безопасности этот выбор оказался правилен, так что вина за столкновение ложится не на капитана, а на механиков и на штурмана. Последний был признан вместе с капитаном виновником аварии, но остался служить в компании «Ллойд Триестино»; что же касается механика, то о его привлечении к ответственности сведений нет.

Загадка остается…

Охота за русским золотом

В одном из выпусков телепередачи «Пресс-клуб» известный российский историк Владлен Сироткин ошеломил новостью: оказывается, после Первой мировой и Гражданской войн в банках Лондона, Парижа и Токио осело громадное количество русского золота, стоимость которого равна 2,7 млрд золотых рублей! Если учесть, что по тогдашнему курсу за один золотой рубль давали 11,3 долл., то вырисовывается поразительная картина: в странах, у которых мы нынче одалживаемся, захоронено в тайниках наше золото, оцениваемое специалистами более чем в 300 млрд долл. — по тогдашнему, повторяем, курсу.

Ну а если перевести все на нынешние цены? Тут сумма будет значительно меньше, но все равно не малая — около 120 млрд долл. Во всяком случае, так считает председатель Российского союза промышленников и предпринимателей Аркадий Вольский.

Как нетрудно подсчитать, это составляет 3 триллиона 324 млрд сегодняшних рублей, что в 6 раз превышает бюджет России за 1999 год[1].

Автору этих строк неизвестно, какими путями наше золото попало в банки Лондона и Парижа; что же касается Токио, то здесь имеются многочисленные документальные свидетельства, которые с беспощадной ясностью вскрывают не только приемы и методы разграбления золотого запаса России в 1918–1925 годах, но и называют имена людей, кои, прикрываясь высокими лозунгами о благе и пользе Отечества, без зазрения совести запускали руку в его карманы.

Как же начиналась и проходила охота за русским золотом?

Для начала — некоторые сведения, едва ли известные большинству российских граждан и касающиеся японской интервенции на Дальнем Востоке.

Обычно ее окончание относят почему-то к 1923 году. На самом же деле вооруженный захват японцами Приморья, Приамурья, Забайкалья, Северного Сахалина и некоторых районов Восточной Сибири продолжался более семи лет — с апреля 1918 года по осень 1925-го.

С японской стороны в операциях участвовали свыше 70 тыс. человек (11 полноценных дивизий), которые своими действиями нанесли колоссальный урон не только экономике нашего Дальнего Востока, но и всей его инфраструктуре.

По самым скромным подсчетам, интервенты уничтожили почти 6 тыс. крестьянских хозяйств, вывезли в Японию более 650 тыс. кубометров леса, угнали на территорию Манчжурии (эта часть Китая была в то время захвачена Японией) две тысячи железнодорожных вагонов и 300 морских и речных судов. В Японию был вывезен и весь улов лососевых, что причинило Советской России ущерб в 4,5 млн золотых рублей. Общий же урон, нанесенный интервенцией, не подсчитан в точности и до сего дня.

А теперь непосредственно о золоте…

К началу Первой мировой войны Россия обладала одним из крупнейших в мире золотым запасом, который насчитывал почти 1400 т. И все бы ничего, но по необъяснимым причинам он хранился не в одном укрепленном и недоступном для врагов государства месте, как это принято в мировой практике, а в нескольких городах, в том числе в Варшаве и Киеве. Более того: в 1915 году, когда Россия терпела поражения на фронтах, большую часть золота, опасаясь его захвата немцами, эвакуировали в Нижний Новгород и Казань. Как оказалось, то было роковое решение.

Сегодня многие ангажированные историки и журналисты, говоря о Гражданской войне, называют ее зачинщиками большевиков. Это заведомая ложь, а правда состоит в том, что большевики как огня боялись начала Гражданской войны, поскольку у них не было ни сил, ни средств для ее ведения. Войну развязали белые генералы, которых сейчас выставляют в образе рыцарей без страха и упрека, — Корнилов на Дону и Каппель в Поволжье. Первый не имеет отношения к теме нашего разговора; второй, наоборот, прямо связан с нею.

Звезда полковника Владимира Оскаровича Каппеля взошла после октября 17-го. Тогда одним из оплотов сопротивления большевикам стало Поволжье, в столице которого, Самаре, Каппель объединил все белогвардейские силы. Но вести войну без денег невозможно, а потому предприимчивый полковник разрабатывает дерзкий план по их добыванию — 6 августа 1918 года он со своим отрядом врывается в Казань, захватывает хранилища Государственного казначейства и изымает оттуда половину (а по некоторым источникам, больше половины) золотого запаса тогдашней России!

Но одним только золотом белогвардейцы не ограничились, взяли еще пуды платины и серебра, бриллианты, иностранную валюту, а также кредитных билетов на 100 млн золотых рублей. Все это богатство, оцененное в 1 млрд 300 млн золотых рублей, погрузили в 25 железнодорожных вагонов.

В этой связи вспоминается похожая операция, проведенная большевистскими боевиками в марте 1906 года. Тогда у «Купеческого общества взаимного кредита» было экспроприировано 875 тыс. золотых рублей. Сумма, конечно, не малая, но все равно не сопоставимая с той, что взял Каппель в Казани. Кроме того, деньги принадлежали частной организации, но никак не государственной казне, однако монархисты и «демократическая общественность» царской России, объединившись на почве ненависти к большевикам, до конца своих дней клеймили последних прозвищем воров и грабителей, хотя сами большевики в 1907 году осудили «эксы», а затем и запретили их. Но никто никогда не клеймил налетчика Каппеля, главного виновника того, что часть похищенных им ценностей растранжирили на собственные нужды защитники белой идеи, а львиную долю передали без всякого на то права Японии, которая давным-давно истратила эти деньги на укрепление собственного благополучия.

Как же это происходило?

Узнав об инциденте в Казани, Ленин приказал преследовать каппелевцев и во что бы то ни стало отбить у них похищенное. Но сделать это не удалось. Каппель проявил необычайное проворство и переправил свою добычу сначала в Самару, а оттуда в Омск, где как раз в то время адмирал Александр Васильевич Колчак объявил себя «верховным правителем российского государства» и на таковом основании, что называется, оприходовал «золотой эшелон» Каппеля. С этой минуты судьба бывшего казенного золота была решена. Сначала Колчак стал оплачивать им свои военные заказы, на что ушло (в основном в Японию, являвшуюся главным подрядчиком «верховного правителя») почти 44 т драгоценного металла.

Затем возникли осложнения в отношениях Колчака с его сподвижниками, в частности — с забайкальским казачьим атаманом Григорием Семеновым, сгладить которые удалось опять же с помощью каппелевского золота.

Но что стало яблоком раздора? Оказывается, все то же золото! Летом 1919 года войска атамана Семенова контролировали Транссибирскую железную дорогу, без которой все, в том числе и Колчак, были как без рук. Но пока «верховный» не стал обладателем «золотого эшелона», никаких разногласий между ним и Семеновым не замечалось, зато после…

Как только атаман узнал о золоте, все разом переменилось. Семенов вдруг заговорил о трудностях, связанных с охраной железнодорожных коммуникаций, каковая обязанность целиком и полностью лежала на его казаках, и однажды недвусмысленно намекнул Колчаку, что неплохо бы их поощрить финансовыми вливаниями, в противном случае он не ручается за безопасность Транссиба.

Как видим, Семенов выступал в роли откровенного вымогателя (по-нынешнему, рэкетира), но у Колчака не было выхода, и в июне 1919 года он передал атаману два вагона с золотом — стоимостью в 43,5 млн золотых рублей.

И тут нелишне упомянуть еще об одном человеке — бароне Унгерне. В описываемое время Унгерн служил под началом Семенова, но затем порвал с ним и ушёл в Монголию. Ушёл не с пустыми руками — «позаимствовал» у атамана часть его казны, основу которой, как мы только что выяснили, составляло золото, полученное Семеновым от Колчака. Но о Семенове речь впереди; пока же посмотрим, как распоряжался золотом Колчак.

Поначалу — видимо, осознавая значительность своей роли «верховного правителя» — он выражал намерение сохранить оказавшиеся у него сокровища в целости, а затем, по восстановлении прежней власти, вернуть их в государственную казну (43 т золота, переданные Семенову, Колчак, похоже, считал «мелочью»)

Но, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад. Очень скоро стало ясно, что ради «интересов дела» необходимо пустить в оборот хотя бы часть золота. Оно требовалось на формирование армии, на ее вооружение и оснащение. Наибольшую помощь, по мнению Колчака, здесь могли бы оказать англичане, но до них было далеко, тогда как совсем близко находилась Япония, чьи экспедиционные войска уже вовсю грабили Приморье и Сибирь. К японцам и решил обратиться Колчак.

Сохранившиеся платежные ведомости и транспортные накладные свидетельствуют о том, что, авансируя будущие военные поставки, Колчак в 1919 году переправил в японские банки 2672 пуда золота, что в пересчете на современную меру веса составляет 43767 кг.

Каков же был результат этих действий, получил ли Колчак от японцев то, что сопровождалось, как выражаются ныне, предоплатой? Ничуть не бывало! Отдав токийским финансовым дельцам почти 44 т золота, «верховный правитель» не получил взамен даже ржавого гвоздя!

Ведь именно в это время Красная Армия совместно с партизанами (абсолютное большинство их составляли сибирские крестьяне, которых нещадно пороли шомполами каратели-белогвардейцы за отказ вступать в армию Колчака) нанесла «верховному правителю» ряд тяжёлых поражений. Которые сначала привели к отступлению, а затем и к паническому бегству белогвардейских отрядов. 4 января 1920 года Колчак сложил с себя полномочия «верховного правителя» и отдался под защиту белочехов. Видимо, адмирал рассчитывал, что соратники по идее спасут его, но уже 15 января он был выдан командованию Красной Армии. Суд, проходивший в Иркутске, приговорил Колчака к расстрелу, который привели в исполнение 7 февраля 1920 года.

Этим обстоятельством и воспользовались банкиры из «Иокогамского валютного банка» и отделения «Банка Японии» в Осаке, куда и переправлял золотые слитки Колчак. Поскольку их партнер ушёл, как говорится, в мир иной, банкиры посчитали, что возвращать золото России не стоит. Они попросту присвоили его, упрятав в тайные хранилища, где оно пребывает и поныне. Аркадий Вольский считает, что русского золота «осело» там… 150 т!

А теперь вернемся к атаману Семенову, поскольку его роль в расхищении госказны очень велика, и вкратце познакомим читателей с личностью этого человека — личностью настолько тёмной, что эшафот, которым завершился путь атамана, закономерно подвел итог всей его жизни (в августе победного 1945-го он был арестован советскими властями и год спустя, по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР, повешен).

Сын забайкальского казака и бурятки, Григорий Михайлович Семенов за годы Первой мировой войны дослужился до чина есаула (соответствовавшего чину ротмистра в кавалерии и капитана в других родах войск. — Ред.) и, скорее всего, этим бы и удовольствовался: не будучи дворянином, трудно было рассчитывать на более высокие звания. Но в послереволюционной смуте будущий атаман, как и многие люди подобного толка (например, генерал Шкуро, чья настоящая фамилия — Шкура) увидел неограниченные возможности для своего возвышения.

И со временем, подчинив себе все казачьи силы в Забайкалье, Семенов стал неограниченным властителем огромного края. Но приверженность белой идее не мешала ему ревностно заботиться о наполнении собственных карманов, не считаясь при этом ни с какими правилами.

Вот как характеризовал деятельность атамана его современник: «Отряды Семенова, составлявшиеся из самых случайных элементов, не признавали ни права собственности, ни закона, ни власти. Семенов производил выемки из любых железнодорожных складов (не забудем, что атаман был «хозяином» Транссиба. — Б.В.), задерживал и конфисковывал грузы, обыскивал поезда, ограбляя пассажиров…».

Можно только представить, какие ценности попадали при этом в руки атамана!

Но приведенное свидетельство характеризует Семенова лишь как уголовника.

Нет, он был преступником гораздо большего масштаба — он являлся той фигурой, на которую делало основную ставку командование японского экспедиционного корпуса, оккупировавшего Приморье, Сибирь и Забайкалье. Выполняя волю правительственных кругов Японии, оно проводило политику создания в оккупированных районах целого ряда сепаратных военных режимов, во главе которых стояли белогвардейские генералы, ставшие верными проводниками японской политики на русском Дальнем Востоке. Среди них, наряду с Семеновым, были Калмыков, Хорват и некоторые другие.

Но наиболее удобной фигурой для японцев оказался именно Семенов.

Он стал, по сути, японским наемником.

С ним военные круги Страны восходящего солнца осуществляли самые тесные контакты и оказывали ему самую активную закулисную поддержку. В штабе Семенова постоянно находилось несколько японских военных чинов, через которых поддерживалась связь с атаманом и передавались ему нужные инструкции.

Японский историк профессор Тахиро Хосоя пишет по этому поводу: «Одной из стратегических линий, проводившихся в жизнь японским императором, стал курс на создание контрреволюционных марионеточных режимов с тем, чтобы таким косвенным путем упрочивать свой контроль над территорией Сибири. В ходе осуществления этой цели первым кандидатом на роль марионетки стал Григорий Семенов… Надежды, возлагавшиеся при этом на Семенова, сводились к тому, чтобы, выдавая его за поборника «самостоятельности и независимости», осуществлять линию своего Генштаба на использование Семенова для закрепления своего господства над Забайкальем…».

И вот этот человек в начале 1920 года оказался «правопреемником» Колчака, а точнее, самозванцем, поскольку, не посчитавшись с волей адмирала, объявившего своим заместителем генерала Розанова, сам себя назначил на эту роль.

Первым действием «правопреемника» стал захват оставшегося от Колчака имущества, в том числе и золота. Оно было сосредоточено в Чите и насчитывало две тысячи пудов. Без труда подавив сопротивление деморализованных колчаковских генералов, Семенов захватил золотой эшелон. Под пушечную и винтовочную стрельбу золото перевезли из вагонов в хранилища банка и опечатали. Отныне его единовластным хозяином стал Семенов. Как же атаман распорядился «наследством»?

Уже весной 1920 года уполномоченный Семенова генерал Сыробоярский прибыл в Японию для переговоров с токийскими банкирами. Как и Колчаку, Семенову требовалось оружие и снаряжение, и он, что называется, не стоял за ценой.

В марте 1920-го в Осаку, в адрес «Банка Японии», из Читы через порт Дальний было отправлено 33 ящика с золотом.

Но это была лишь малая толика семеновского золота. Как выяснилось гораздо позже (а именно в 1977 году), в марте все того же 1920-го Семенов тайно переправил японцам еще 143 ящика с драгметаллом. Но уже не в счет оплаты военного имущества, а на хранение! 80 ящиков переправили в Чанчунь, а 63 — в Харбин, причем перевозка осуществлялась в строжайшем секрете.

Какова же оказалась судьба этого золота, чей вес достигал почти 9 т? С ведома военного министра Японии и начальника штаба Квантунской армии, расквартированной в Манчжурии, главным городом которой и являлся Харбин, его (золото) решено было использовать как хорошее подспорье для нужд японской армии. Таким образом, японцы сразу же бесцеремонно присвоили огромные ценности, им не принадлежавшие.

Заключительным актом этого откровенного воровства стал акт о передаче слитков в «Банк Японии». В дальнейшем русское золото использовалось японской военщиной для поддержания своей агрессии в Китае.

Что же касается Семенова, то им, как и любой марионеткой, манипулировали его хозяева, которые не считались ни с какими правами атамана. Вот что говорилось, к примеру, в одной из телеграмм заместителя военного министра Японии начальнику штаба Квантунской армии:

«Даже при отсутствии согласия Семенова изымайте эти деньги из банка и используйте их по своему усмотрению…».

Преступно растранжирив государственное золото, Семенов не забыл и себя: как вскрылось на процессе, где его судили вместе с японскими военными преступниками, у атамана в одном токийском банке был личный счет, на котором хранились 500 тыс. иен. А у его подельщика генерала Подтягина на депозитах лежала сумма в 6 млн иен — по одним источникам; другие же утверждают, что денег было значительно больше: по сегодняшнему курсу около 60 млрд долл.

В это можно поверить, ибо Подтягин распоряжался не только частью семеновского золота, но и ценностями, которые перечисляло ему еще царское правительство как своему официальному представителю в Японии.

Таким образом, в японских банках и посейчас хранятся огромные ценности, принадлежащие по праву России Их сумма с набежавшими за 80 лет процентами не поддаётся исчислению…

Глава IV

Очевидное — невероятное

Тайное открывается ночью

Но меркнет день — настала ночь;

Пришла — и, с мира рокового

Ткань благодатного покрова

Сорвав, отбрасывает прочь…

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами…

Федор Тютчев

1

Все-таки ночь — особое время человеческой жизни. Не надо даже привлекать статистику, чтобы убедиться: именно тогда чаще всего случается необычное. Ночью человек как бы прозревает, ему являются вещие видения, он нередко находит ответы на вопросы, которые терзали его многие годы. Поэтов озаряют бессмертные строфы, композиторов — гениальная музыка, ученых — величайшие открытия. Примеров тому множество, что позволяет говорить о ночи как о некоем временном канале, который можно назвать каналом чрезвычайных сообщений. Как к нему подключаются и почему для этого выбрана ночь — одна из загадок нашего бытия.

Я не берусь как-то объяснять ее — просто расскажу о трех случаях из своей жизни, которые подтверждают сказанное. А выводы пусть сделает сам читатель.

Литве, в 30 км от Каунаса, есть городок Ионава, уютный, красивый городок, в окрестностях которого в 1961 г. началось строительство огромного азотнотукового комбината. Я работал там на монтаже с двумя своими товарищами.

Мне пришлось много поколесить по стране и жить в разных общежитиях — как правило, неблагоустроенных, предназначенных лишь для временного обитания. В Ионаве же оно было хоть куда — с ваннами и туалетами, с газовыми кухнями на каждом этаже. Нам на троих отвели 20-метровую комнату, и мы зажили припеваючи. На стройку рабочих возили автобусами, дорога занимала не больше 20 мин, а поскольку трудовой день кончался в пять вечера, то уже самое большое через полчаса мы были дома. Мылись, ужинали, а потом занимались чем хотели — кто шел в местный ресторанчик, кто в кино, а кто — хороводить тамошних красавиц.

В тот день, о котором пойдёт речь, у нас не заладилось на работе, пришлось здорово попотеть, чтобы выполнить намеченное по графику, и мы изрядно устали. А потому, приехав в общежитие, после ужина решили немного вздремнуть. Но, видно с усталости, проспали до десяти часов. Вечер, таким образом, был потерян, и нам не оставалось ничего другого как, побродив по городу, вернуться восвояси и лечь досыпать.

Однако, как скоро выяснилось, внеурочно повалявшись, мы тем самым «перебили» сон, и теперь его не было, что называется, ни в одном глазу. Скрипя кроватными сетками, мы ворочались с боку на бок, замирали в надежде, что сон вот-вот нахлынет — увы, проходил час за часом, а ничего не менялось. Каждый чувствовал, что двое других бодрствуют, но из опасения, что вся ночь может пойти насмарку, никто не пытался начать разговор или хотя бы спросить о чем-либо. В полном молчании мы героически сражались с навалившейся бессоницей.

Справа, в простенке, оглушительно — словно они висели не в комнате, а над всем миром и отмеряли его время — тикали наши ходики, и, слушая это всезаглушающее тиканье, можно было сразу понять, что идет самый глухой час ночи (потом выяснилось, что было половина третьего).

И здесь надобно сказать еще кое о каких деталях.

Единственное, но зато широкое окно комнаты выходило на заросший кустами и деревьями берег реки Нерис, и с моей кровати была видна огромная зеленая Луна, висевшая над ними. Ее призрачный свет заливал окрестности и нашу комнату, придавая всему необычный, я бы сказал, нереальный вид.

Да не подумает читатель, что автор, дабы украсить авансцену, использует дешёвый словесный реквизит, как-то: «огромная зеленая Луна», «призрачный свет», «нереальный вид». Ничуть! Все именно так и было, и было, как полагаю, неслучайно.

К тому же мы подошли к такому месту повествования, когда как раз нужна статистика, — ведь если внимательно ознакомиться с описанием атмосферы непосредственно перед каким-нибудь исключительным природным явлением (скажем, землетрясением), то окажется, что его непременно предваряют некие «таинственные» признаки. Это могут быть необычная тишина и неподвижность воздуха, очень ощутимое чувство беспокойства или тревоги и даже… огромная зеленая Луна, поскольку катаклизмы чаще всего наблюдаются именно в полнолуние. Поэтому я не могу отбросить мысль, что состояние природы в ту ночь каким-то образом соотносилось с тем, что вскоре и произошло. Но обо всем по порядку.

Итак, мы по-прежнему лежали без сна, и напряжение обстановки достигло того предела, когда явственно ощущалось: если как-то не разрядить ее, то непременно что-то случится. Так оно, собственно, и вышло.

Только заскрипела кроватная сетка под моим другом, лежал у окна, и только он, сев, успел сказать: «Не могу больше! Надо что-то делать!», — как в комнате загорелся свет. Вспыхнула наша единственная лампочка, висящая над столом, хотя слово «вспыхнула» употреблено здесь не точно, — нет, она не вспыхнула, а медленно разгорелась, будто ее кто-то раздувал. От призрачного слабого мерцания до мощного зеленого (!) пламени. И так же медленно зеленая корона стала опадать, тухнуть и наконец померкла. Я почувствовал, как у меня зашевелились волосы на голове (сказано опять же не для красного словца, все так и было). Минуту в комнате царило молчание, потом мы разом встали, включили свет и посмотрели друг на друга. Никто не мог сказать ничего вразумительного. Мы знали лишь одно: то было посещение.

Для успокоения совести осмотрели лампочку, проводку, выключатель. Все оказалось исправным, но свет тем не менее загорался. Сам по себе, и это был факт, вещь, как мы знаем, упрямая.

Мои друзья, на глазах у которых случилось описанное, ныне живут в Москве. Это Владимир Дробышев и Анатолий Шавкута, люди довольно известные в столичных литературных кругах. Они могут подтвердить, что в моем рассказе нет ни слова выдумки.

2

К середине 60-х, после непрерывных 15-летних странствий по стране, я решил сменить свои многочисленные профессии и заняться исключительно литературной работой, к которой давно тянулся.

И вот в мае 1966 г. меня отправили в командировку от журнала «Вокруг света» — в город Выборг, где советские и финские строители совместно возводили мост. Как говорили тогда — мост дружбы. Но всем известно, что дорога на Выборг проходит через нынешний Санкт-Петербург, а там и до сих пор живут мои хорошие друзья, не навестить которых я не мог. Результат в таких случаях известен: я загостился в Ленинграде и лишь спустя неделю, 13 мая, приехал автобусом в Выборг.

Времени у меня оставалось в обрез, поэтому я, быстро устроившись в гостинице, поспешил на объект. Слава Богу, требовался лишь фотоочерк, но все равно пришлось провести на стройке целый день, облазить все ее участки.

В гостиницу я вернулся около 10 ч вечера, усталый донельзя. Думал только об одном: приду, чего-нибудь поем и тут же завалюсь спать. А утром с первым же автобусом уеду в Ленинград. Командировка заканчивалась, надо было возвращаться в Москву и отчитываться за поездку.

И вот я в постели. Чистые простыни приятно холодят тело. Закрываю глаза в полной уверенности, что моментально провалюсь в сон. Иначе и быть не может, веки просто слипаются от усталости.

Но проходит минута, другая, а я не могу уснуть. Поворачиваюсь на другой бок, потом на спину, прячу голову под подушку. Напрасно, спать не хочется. Делать нечего, встаю и выхожу в коридор покурить. Затем опять ложусь, и опять начинаются мучения. Хочу уснуть, всеми мыслями стремлюсь к этому, а получается все наоборот. Постоянно верчусь с боку на бок, все простыни сбиты, а подушка скомкана. Снова иду курить. Смотрю на часы над столиком дежурной. Второй час ночи. А я лег в начале одиннадцатого.

Описывать следующие два часа не стану. Скажу только, что еще несколько раз выходил курить, чем немало заинтриговал дежурную.

Около трех ночи я предпринял очередную попытку — вернувшись из коридора, лег и почувствовал, как мной, наконец, овладело состояние полусна-полуяви. Но весьма странное: вроде сплю, а вроде и нет. А главное — вдруг, ни с того, ни с сего, возникли мысли о матери. Выяснилось, что я забыл, с какого она года — то ли с 1906, то ли 1907-го.

Конечно, уже старая, думал я, но на здоровье пока не жалуется. Ждет меня из командировки, потому что обещал ей заехать на обратном пути. Надо в Ленинграде купить подходящий подарок.

Такие вот мысли крутились в голове, а затем наступило нечто совсем непонятное.

Находясь все в том же состоянии прострации, я внезапно услышал музыку. Траурную. А вслед за тем увидел похоронную процессию. Впереди нее несли гроб, и в нём я, к своему ужасу, увидел мать! Это меня настолько поразило, что я стряхнул с себя оцепенение и вскочил с кровати. Сунув в зубы сигарету, снова пошёл курить в коридор. Этот перекур был последним: в номер, я лег и уснул, как младенец. И все «заспал», не вспомнил утром ни о чем.

К обеду я уже был в Ленинграде и звонил в дверь к моим знакомым, у которых перед этим гостил целую неделю. И тут меня ждало первое удивление. Хозяйка квартиры, Елена Александровна (кстати, мать моего друга Димы Брускина, переводчика Ст. Лема), впустив меня, вдруг обняла и поцеловала. Обычно она этого не делала, просто говорила: «А-а, это ты. Ну проходи». А тут такие нежности.

— Что это с вами? — удивился я.

— Тебя Света встретила? — вопросом на вопрос ответила она. — Она поехала к тебе в Выборг.

Господи, с какой стати Диминой сестре ехать встречаться со мной в Выборг? Зачем?!

Об этом я и спросил у Елены Александровны.

— Мама попала под машину, — сказала она.

Я опять ничего не понимал.

— Какая мама?

— Какая, какая… Твоя!

И только тут я вспомнил полночное видение и все понял.

— Вчера нам принесли телеграмму из «Вокруг света». Откуда они узнали, что ты остановился у нас, — понятия не имею, — продолжала Елена Александровна.

— Я тоже, — недоумевал я. — Впрочем, какие пустяки. Что в телеграмме? Как она себя чувствует?

Несмотря на зловещие предзнаменования, я не допускал и мысли, что с матерью произошло нечто ужасное. Был уверен, что она в больнице и что как только увидит меня, дело пойдёт на поправку.

— Положение мамы тяжёлое, — ответила Елена Александровна, и голос ее звучал, как всегда, мягко и ровно, хотя, щадя меня, она скрыла правду, ибо знала, что матери уже нет в живых.

Вечером я сел в поезд и в пять утра 15 мая был в Калинине. Оттуда до моего дома было 30 км, и я доехал на такси за полчаса. Едва расплатился с шофером, как из подъезда вышел сосед, дядя Миша.

— Привет! — поздоровался я. — Как дела у матери?

Сосед посмотрел на меня с некоторым испугом.

— Какие могут быть дела, — промолвил он. — Умерла…

Я почувствовал, что ноги не держат меня…

А теперь расклад по времени.

Мать попала под машину около двух часов дня 13 мая. Травма была ужасная, и она умерла по дороге в больницу. «Сообщение» о смерти (а как еще назвать мое ночное видение?) я получил с опозданием более чем на 12 ч. Выходит, оно пришло уже от мертвой?..

3

Всякий, кому хоть раз снились кошмары, знает, что это такое. Испытываешь разные чувства, вплоть до смертельного ужаса, а просыпаясь, чувствуешь лишь одно — громадное облегчение. Слава Богу, это был только сон!

Мне, как и всякому нормальному человеку, кошмары тоже снятся. Но то, что я во сне увидел в году, наверное, 1982-м, не забылось и до сих пор.

А приснилось мне, что меня ужалила змея. И не куда-нибудь, не в ногу, не в руку, как могло бы случиться в действительности, а в щеку! Не помню сейчас, в какую, да это и не важно; важно другое — то омерзение, которое я ощущал, когда холодное змеиное тело прикасалось к моему лицу, те ужас и боль, какие я испытал, когда змея укусила меня. От боли я и проснулся. И ощутил прилив необычного счастья от сознания того, что происшедшее есть лишь порождение сна. Полежав некоторое время, я снова уснул, а утром не помнил ничего. С тем и уехал на работу. И вот сижу, делаю дело, и вдруг — звонок. Беру трубку. Звонит моя хорошая знакомая Светлана Москаленко, а в голосе — торопливость и тревога. Спрашивает, как я себя чувствую, не случилось ли чего. Спасибо за внимание, отвечаю, все в порядке. «Ну и слава Богу, — облегченно вздыхает она. — А то мне сегодня приснился жуткий сон. Будто тебя укусила змея».

Меня словно обожгло молнией, и я тотчас вспомнил свой ночной кошмар. Справившись с волнением, рассказал обо всем ей. А она поведала подробности своего сна. В нём было лишь одно отличие: «ее змея» кусала меня в ногу.

После работы я встретился со Светланой, и мы долго обсуждали, что же это было за знамение. Ни к чему определенному не пришли, но она, зная, что я по-ухарски отношусь к своему здоровью, посоветовала мне поостеречься.

Со здоровьем в ближайшее время никаких осложнений не произошло, но «укус» я все-таки получил. Поистине змеиный — мне «поставил подножку» в очень серьезном деле человек, которого я считал своим другом на протяжении 20 лет. Кстати, при встречах он любит лобызаться по русскому обычаю.

Последний штрих к портрету моей знакомой: годом раньше она, сама того не зная, безошибочно отыскала в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита» мои любимые строчки…

Судеб таинственная связь

В июне 1957 года в военно-морскую базу Байково, расположенную на курильском острове Шумшу, зашли за пресной водой три рыболовных сейнера. К этому времени я служил здесь уже третий год из семи и хорошо знал все местные обычаи и порядки. А потому, едва сейнеры ошвартовались, достал из кладовки ящик с махоркой (нам ее выдавали по норме, но мы курили папиросы, а махорку держал и про запас), набил ею рюкзак и поспешил на пирс. Зачем? Да затем, что так называемый бартер, которым ныне прожужжали все уши, давно процветал у нас.

Схема этого бартера была такова: берешь махорку, спирт или еще что-то, пригодное для обмена (конъюнктуру мы знали как таблицу умножения), и предлагаешь рыбакам или краболовам, которые постоянно заходили по разным надобностям в нашу базу. Те и другие, мотающиеся в море месяцами и частенько сидящие, что называется, на голодном пайке, с руками отрывали и махорку, и тем более спирт. Взамен же — бери не хочу — разнообразные морепродукты: селедка всевозможных сортов, крабы, осьминоги, просто свежая рыба. Нам, сидевшим в основном на сухом и консервированном, эти вещи были как манна небесная.

Отягощенный рюкзаком, я подошёл к пирсу и возле него носом к носу столкнулся с молодым парнем (да и мне тогда шел всего двадцать пятый), внешний вид которого не оставил меня равнодушным. Помните сцену из «Тараса Бульбы», когда Тарас с сыновьями приезжает в Сечь и натыкается на спящего посередине дороги казака? «Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура!» — сказал Бульба.

Примерно такие же чувства испытал и я, потому что встречный был колоритен, как персонаж приключенческого романа: в громадных рыбацких сапогах, в телогрейке, надетой на голое тело, с рыжим чубом, он напоминал пирата, а не рыбака. Ко всему прочему парень держал в руках оцинкованный банный таз, и эта принадлежность его экипировки возбудила во мне сильнейшее любопытство. Куда он — с тазом-то?

Выдвинуть какое-либо предположение на этот счет я не успел. Мы поравнялись, и парень озабоченно спросил:

— Слышь, друг, где тут у вас магазин?

Я объяснил где и, не удержавшись, поинтересовался:

— А чего это ты в магазин с тазом-то?

— Да за спиртом! Под руку ничего не попало, вот и схватил таз.

— А-а… — протянул я изумленно, ибо впервые в жизни видел человека, идущего за горячительным с тазом. (Спирт в магазине продавали в розлив, из бочки).

— Ты с сейнеров? — спросил я.

— Ну?

— А я к вам, хочу вот шило на мыло обменять — махорку на селедку.

— Махорку? — оживился парень. — Махорка нам нужна. Ты вот что: подождать можешь? Я только до магазина и обратно. Вернусь, мы тебе этой селедки хоть тонну отвалим!

— Добро, — сказал я, — Иди, а я пока посижу вон на том кнехте.

Минут через двадцать парень вернулся, неся перед собой на вытянутых руках наполненный таз. Сколько спирта туда влезло — не знаю, а стоил он сто девять рублей с копейками за литр (я в то время получал около пяти тысяч в месяц, а рыбаки — десятки тысяч за замет).

А еще через несколько минут мы произвели обмен, устроивший обе договаривающиеся стороны, и присели на пирсе покурить.

Парня звали Юрием, а фамилия у него была странная — Юша. Оказалось, что он — бывший подводник и уже второй год работает боцманом на сейнере. Базируются они в Корсакове на Сахалине, а рыбу ловят в основном в Охотском море, потому как там ее — непочатый край.

Мы знали, что встреча наша — случайна и мимолетна. Сейчас сейнеры кончат брать воду и опять уйдут в море. Может быть, навечно. Может, роковой девятый вал подстережёт их возле бурного мыса Лопатка или в коварном Татарском проливе и накроет своим многотонным драконьим гребнем. А я останусь в своей базе и буду вскакивать по ночам по тревоге — то по боевой, то по предупреждению цунами; буду пулей вылетать на улицу, когда остров вдруг затрясёт подземная огненная сила (пятьсот с лишним толчков в год, правда, в основном слабых), и ждать месяцами самолета с материка, который доставит письма и газеты.

— Ну, бывай, — сказал Юрий, когда раздалась команда сниматься со швартовых.

— Бывай, — ответил я.

Мы пожали друг другу руки и пошли каждый в свою сторону — он в душное чрево родного сейнера, а я в свой дивизион.

Демобилизовавшись в 1958-м, я наследующий год решил поступать в МГУ.

И вот август 59-го, толпы абитуриентов на Стромынке, 32, где находилось общежитие гуманитарных факультетов, и на Моховой, где сдавались вступительные экзамены. Жара немилосердная, зубрежка с утра до ночи, набеги на буфет и на близлежащий магазин за кефиром и семикопеечными булочками. В один из таких набегов и произошла неожиданная встреча. Я увидел Юрия, едва вошёл в буфет. Он стоял в очереди — в кремовой рубашке с короткими рукавами (их тогда называли «бобочками»), во флотских клешах, подпоясанных ремнем от офицерского кортика. Татуировка на предплечье левой руки — парусник.

Все это я обозрел в одну секунду. И не поверил своим глазам: Юша?! Как он попал сюда? Зачем? Именно этот глупый вопрос я и задал ему, даже не поздоровавшись.

— А ты зачем? — не меньше меня изумился Юрий.

— Поступаю.

— И я поступаю.

— На какой?

— На журналистику. А ты?

— На истфак.

Вот теперь все выяснилось, и мы, обрадованные встречей, отстояли очередь в буфете и отоварились. А потом пошли ко мне в комнату и вдоволь наговорились.

После нашей встречи на Курилах Юрий еще больше года ловил рыбу, а потом уволился и поехал в Москву. И теперь жил на том же этаже, что и я, только в другом коридоре. Стромынка, кто знает, это бывшие петровские казармы, и коридоры в них длиннющие и к тому же с поворотами — кривоколенные, как говорили студенты.

Экзамены мы сдали и стали заниматься каждый на своем факультете. За учебными заботами пролетел почти весь сентябрь и наступило 27-Е число, день моего рождения. Как встречать, где, с кем? Сижу я на своей койке за шкафом, строю разные планы и вижу: открывается дверь и входит Юрий.

— Чего сидишь? — спрашивает.

— Да вот думу думаю. Сегодня день рождения, а где и как встречать — не знаю.

— День рождения? — удивился Юрий, — У тебя?

— У меня, у кого же еще!

— Ну ты даёшь, Боб! Ведь у меня сегодня тоже день рождения! Специально пришёл к тебе, чтобы пригласить на рюмашку.

Вот так и выяснилось, что мы с Юрой оказались рождены в один год, месяц и день — 27 сентября 1932 года.

— Предлагаю такой план, — сказал Юрий. — У меня есть знакомая деваха в Останкине, сейчас звоню ей, она приглашает подругу, и мы едем к ним. Согласен?

— Конечно!

— Тогда пойдём купим что-нибудь выпить.

В Останкино тогда нужно было ехать на 5-м трамвае. За час мы добрались туда и славно провели вечер.

Через год я ушёл на заочное отделение, потом уехал на целину. Стипендии мне, привычному на Дальнем Востоке к большим деньгам, хватало всего на неделю, мать при своей нищенской зарплате в двести с лишним целковых помогать мне не могла, и я был вынужден отправиться на заработки. После целины были другие места, но связь с университетом я не терял и при каждом удобном случае заезжал туда — сначала на Стромынку, а потом на Ленгоры, куда с третьего курса перевели общежитие гуманитарных факультетов. И конечно, каждый раз встречался с Юрием.

В последний раз такая встреча произошла весной 1964 года, когда Юрий готовился к защите диплома. При разговоре он сказал, что у него есть возможность распределиться в Одессу, и я порадовался за него — Одесса есть Одесса.

На том мы и расстались и на три года потеряли друг друга из вида. За это время я побывал в разных местах Советского Союза и, уверенный, что Юрий — в Одессе, не терял надежды — вот как-нибудь соберусь и нагряну к нему.

Но судьба рассудила по-своему. Осенью 1967 года (я уже профессионально занимался журналистикой) издательство «Молодая гвардия» направило меня в Архангельск. Там в то время ждали возвращения помора Дмитрия Андреевича Буторина, который на карбасе «Щелья» прошёл так называемым Мангазейским морским ходом от Архангельска до Обской губы — до того места, где раньше стоял город Мангазея, пушная столица Русского государства начала XVII века. Мне надо было написать о Буторине очерк (впоследствии я посвятил ему целую книгу) и вместе с ним перегнать «Щелью» с острова Диксон в Архангельск.

Словом, я жил в Архангельске, ждал прибытия героя и изредка наведывался в областную газету «Правда Севера», где добывал нужную мне информацию. И как-то раз в коридоре услышал знакомую фамилию — Юша. Если б это был Петров или Сидоров, а то Юша, фамилия, согласитесь, редкая. Я поинтересовался, кто такой этот Юша? Оказалось, сотрудник газеты. А как звать? Юрий Александрович? Ну что тут сказать? В масть, да и только! И все же я не мог поверить, что покамест не увиденный мной Ю. А. Юша и есть мой давний знакомый и друг. Оставалось одно — дождаться, когда он прибудет из отпуска.

Не буду затягивать рассказ — Юша оказался подлинный. Как выяснилось, вариант с Одессой провалился и Юрий уже третий год ходил по деревянным тротуарам Архангельска и наслаждался видом полярного сияния. За это время он успел жениться, родить сына и получить однокомнатную квартиру. В ней мы и отпраздновали нашу очередную нежданную встречу. Просидели до ночи, потом я остался у Юрия и Тамары ночевать, а утром разыгралась «сцена у фонтана»: Юрий заявил жене, что ни дня больше не останется в Архангельске, что лесосплав и полярные сияния ему обрыдли, и он уезжает в Москву.

— А как же мы с Мариком? — спросила жена.

— Ждите вызова. Устроюсь — приедете.

— Одумайся: у тебя же ни прописки, ни работы! Кому ты нужен в Москве?

Но Юрию уже, как говорится, шлея попала под хвост.

— Ждите! — сказал он, как отрезал.

Конечно, это была авантюра, но нам было по тридцать пять лет, и мы уже кое-что повидали в жизни. И никакие трудности нас не пугали. Поэтому я поддержал Юрия в его решении, и через несколько дней мы одним самолетом отбыли в Москву. (Там-то я и встретился с Буториным. Мы вместе вылетели на Диксон и за месяц перегнали «Щелью» в Архангельск).

В заключение скажу: в столице Юрию пришлось хлебнуть лиха. Нет прописки — нет работы. Нет работы — нет денег. А жить надо. Юрий работал в Твери (тогда город назывался Калинином), ездил туда каждый день, три часа в один конец, три — в другой; потом перебрался в Красногорск под Москвой, в многотиражку. Зарабатывал право на московскую прописку. Жену с сыном он перевёз в столицу, и они снимали комнату в деревенском доме в Иванькове, что на берегу канала Москва — Волга. Я приезжал к ним каждую неделю, и мы строили планы на будущее. А потом открылась вакансия в «Технике — молодежи», и я привел туда Юрия. Там тоже были свои сложности, но все, слава Богу, обошлось, и Василий Дмитриевич Захарченко, тогдашний главный редактор журнала, сказал мне при встрече:

— Спасибо, Борька! Хорошего парня привел!

Юрий Юша проработал в «ТМ» девять лет, а потом в нём взыграл старый морской дух, и он снова ушёл в моря — на судах Сахалинской научной экспедиции. Плавал на «Каллисто», посетил многие южные архипелаги, был на могиле Стивенсона…

Увы, этого здоровяка подстерегало несчастье — из-за гангрены ему ампутировали обе ноги ниже колен. Юрий уехал под Пятигорск, где от деда, прожившего 103 года, ему остался домик. Передвигается на костылях, возделывает сад, не унывает, и я надеюсь в скором времени выпить виноградного вина, которое Юрий нацедит из собственного чура.

Постскриптум.

О фамилии Юша. Мне удалось докопаться до ее корней. Юрий родился в Сибири, на Енисее, а в тех краях, в междуречье Енисея и Иртыша, испокон жили охотничьи роды, каждый из которых охотился на всех животных, кроме одного, которое почиталось как тотем рода. Так вот, «юша» — это олень. И род Юрия назывался юша-тухум, род оленя. Нужно ли добавлять, что когда я работал на Крайнем Севере погонщиком собак, то имел самое прямое отношение к оленьим стадам?

О других загадочных совпадениях.

О том, что мы с Юрием родились в один год, месяц и день, я уже говорил. Но цепочка тянется дальше. В один день и месяц— 19 февраля — родились наши жены, в один день и месяц — 20 сентября — появились на свет наши сыновья.

Так кто же мы с Юшой — чужие люди, случайно повстречавшиеся в бесконечном потоке времени, или родные души, чьи судьбы подвластны непостижимой магии цифр и звезд?

Роковое гадание

Всякий, кто так или иначе интересовался историей гражданской войны в России, наверняка помнит это имя: барон Унгерн. Одиознейшая фигура того времени. Выходец из рыцарского рода, он отличался редким бесстрашием и столь же редкой жестокостью как к врагам, так и к солдатам и офицерам своей Азиатской Конной дивизии. Буддист, мистик и ярый почитатель восточных традиций, Унгерн мечтал о крестовом походе на Европу во главе азиатских полчищ. Его замыслам не суждено было сбыться, а сам барон кончил свои дни у расстрельной стены в подвалах Новосибирской ЧК. У него была возможность побега, но Унгерн не воспользовался ею, поскольку эта смерть была предсказана ему ламой одного из тибетских монастырей. И барон, фаталист по натуре, не счёл нужным идти наперекор судьбе.

Итак…

Август 1944 года. Войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Рокосовского вступили на территорию Польши и ведут бои в 100 километрах восточнее и северо-восточнее Варшавы. Сил для овладения городом у фронта недостаточно, однако варшавяне, введенные в заблуждение польскими националистами, действовавшими по указке эмигрантского правительства из Лондона, начинают восстание, чем провоцируют немцев на репрессии против населения и на тотальное разрушение города. (Впоследствии эти же польские националисты обвинили И. В. Сталина в том, что тот, являясь злодеем по природе, специально приказал Рокоссовскому не оказывать помощь Варшаве, дабы строптивые поляки впредь были бы посговорчивее. Лживость этих обвинений давно доказана; правда же состоит в том, что те, кто выступал с подобными нападками, были всего-навсего марионетками, которыми управляли кукловоды из английских и американских спецслужб: небезызвестной МИ-6 и Управления стратегических служб. ЦРУ тогда ещё не существовало. Именно они — разумеется по указке своих правительств — разрабатывали всевозможные планы, направленные на ослабление Советского Союза.)

Начались массовые репрессии и разрушение Варшавы. Ища спасения, тысячи поляков устремляются вон из столицы.

Среди пестрого потока беженцев был и 66-летний горный инженер, профессор Антонин Фердинанд Оссендовский. Бросив в Варшаве прекрасную квартиру и уникальную библиотеку, он с сонмом домочадцев искал убежища в провинции. И, казалось, нашел его, обосновавшись, в конце концов, в небольшом городке Подкове Лясной, что неподалеку от Варшавы. Гул канонады доносился и сюда, но Оссендовский надеялся, что рано или поздно все кончится и он вернется в родной дом, к своим любимым книгам.

Увы! — мечтам профессора не суждено было сбыться. Однажды, в начале 1945 года в дверь его нового жилища постучали, и по требовательности, с какой это сделали, Оссендовский понял: так могут стучать лишь посланцы судьбы. Он открыл дверь и увидел за ней немецкого офицера в форме СД. Профессор не понимал, почему им заинтересовалась нацистская служба безопасности, и вопросительно смотрел на офицера. А тот, бесцеремонно выпроводив из дома всех его обитателей, уединился с хозяином в его кабинете. Тайная беседа продолжалась несколько часов, после чего офицер ушел. А наутро Оссендовского нашли мертвым.

К тайне его смерти мы вернемся позже, а пока поговорим о нем как о личности. И тут есть чему поудивляться.

В юности он учился в Сорбонне, где изучал геологию и горное дело, но во времена русско-японской войны уезжает на фронт уже в качестве корреспондента нескольких петербургских газет. Присутствует на церемонии подписания мирного договора в Портсмуте. А затем отправляется путешествовать в Азию. Больше всего Оссендовского интересует Монголия и Тибет, и он, добившись от китайского правительства открытого пропуска (Монголия тогда принадлежала Китаю), едет в верховья рек Онона и Керулена на поиски могилы Чингисхана, а затем странствует по тибетским монастырям, где изучает древние манускрипты и знакомится с ламами. Время от времени пишет статьи, которые с превеликой охотой публикуют английские, французские и американские газеты.

Революция и Гражданская война застают его в Сибири, где вскоре образуется мощный очаг сопротивления большевикам в лице белой армии адмирала Колчака. Конечно, Оссендовский принимает сторону последнего. Он объявляется в его штабе в Иркутске и становится — кем бы вы думали? — министром финансов в колчаковском правительстве!

Но вот адмирал разбит, а затем и расстрелян — вместе со своими ближайшими помощниками. Оссендовского в их числе не оказалось. Смельчак, с авантюрным и рисковым характером, он тем не менее своевременно почуял опасность и сумел скрыться от сибирских чекистов.

Куда же теперь? Оставаться в Советской России — значит, рано или поздно угодить «к стенке», и Оссендовский принимает отчаянное (в духе своей натуры), но единственно верное решение. С несколькими преданными ему людьми переходит границу с Монголией и устремляется в глубь ее безлюдных пространств, рассчитывая затем попасть в Китай, а оттуда — за океан. Вскользь заметим: задуманное удастся, хотя на пути к спасению Оссендовскому придется пережить столько смертельных опасностей, что их описание могло бы составить целый приключенческий роман.

Кстати, в какой-то степени он это и сделал, издав в 1922 г. в Лондоне мемуары «И звери, и люди, и боги» (другое название — «Через страну богов, людей и зверей»). Книга, естественно, вышла на английском языке, но уже спустя три года в Риге появился ее русский перевод. Само собой понятно, что в СССР она не публиковалась, и возможность прочесть ее появилась у нас лишь в 1994 г.

О чем же сочинение? Коротко — о сокровенных знаниях, о гипотетической стране Шамбале (она же Агартха, Беловодье, «царство пресвитера Иоанна»), где живут махатмы, учителя человечества, которые в назначенный день и час выйдут из своих тайных убежищ и наделят его высшими знаниями.

Для поклонников и последователей Блаватской и Рериха книга Оссендовского, конечно, как елей на сердце, поскольку автор рассказывает в ней о вещах запредельных, которые, по его словам, происходили у него на глазах.

Очень впечатляюще в этом отношении воспоминание о встрече возле монгольского города Кобдо с Тушегун-ламой. Личность историческая, он был не только искуснейшим врачом, но и владел многими приемами тибетских махатм. Один из них лама и продемонстрировал Оссендовскому и его спутникам. В их присутствии рассек кинжалом грудь пастуха, и все увидели его легкие и сердце. Лама коснулся их рукой, и они перестали кровоточить, причем подопытный напоминал не только что убитого, а спокойно спящего. Кончилось тем, что Тушегун-лама прикосновением же «закрыл» вспоротую грудь пастуха, на которой не осталось даже следов ужасной операции.

Но говорить о содержании книги — не наша задача; мы взялись проследить судьбу Фердинанда Оссендовского, а для этого необходимо познакомить читателей с еще одним человеком, чью связь с героем нашего рассказа иначе как мистической не назовешь. Мы имеем в виду одиознейшую фигуру барона Романа Федоровича Унгерна фон Штернберга, начальника так называемой Азиатской конной дивизии, буддиста, мечтавшего во главе азиатских народов покорить весь мир.

«Советский Энциклопедический Словарь» информирует об Унгерне так: «один из главарей контрреволюции в Забайкалье и Монголии, генерал-лейтенант (1919). В 1917–1919 гг. подручный атамана Семенова. В 1921 г. фактический диктатор Монголии, его отряды вторглись на территорию Дальневосточной республики и были разгромлены».

Как видно, справка о деятельности Унгерна начинается с 1917 г., но первые известия о нем относятся еще к 1910–1911 г., когда он служил в чине есаула на Амуре, охраняя с тремя сотнями казаков российско-китайскую границу. Собственно, охраняют ее нижние чины, а что касается офицеров, то они по вечерам пьют горькую, играют в карты и стреляют по мишеням, коими служат картины на стенах или статуэтки на полках (вспомним чеховского «Медведя»), а также червонные и бубновые тузы, пришпиленные к стенной обивке.

Но иногда такая «преснота» надоедает, и тогда Унгерн и сотоварищи развлекаются в «кукушку». Хохма состоит в том, что проигравший в карты залезает на крышу какого-нибудь сарая и начинает оттуда «куковать», тогда как остальные стреляют в него «на голос». Бывало, попадали — и убитого списывали в числе жертв вражеских нападений.

В 1911 г. Монголия попыталась освободиться от китайского владычества, и Унгерн отправился туда добровольцем. Именно в то время он познал и полюбил нравы и обычаи местного населения, поскольку пробыл в этой стране до 1914 г.

С началом Первой мировой войны Унгерн снова на фронте. За храбрость получает Георгиевский крест, однако среди сослуживцев известен и тем, что может в любое время затеять скандал, а то и драку. Непосредственный начальник Унгерна, тоже барон, Петр Врангель, будущий последний главком белыми войсками в Гражданской войне, так характеризовал своего подчиненного: «Превосходный офицер, не теряется ни при каких ситуациях. Склонен к пьянству. Способен на поступки, недостойные офицерского мундира».

Восток притягивал Унгерна, как магнитом, и он оказывается в Забайкалье, у атамана Григория Семенова, полновластного хозяина Сибирского казачьего войска. Но характер не позволяет Унгерну находиться в зависимости от кого бы то ни было. Ему трудно найти общий язык с Семеновым, и он выжидает момента порвать с ним, одновременно зорко следя за тем, что происходит в соседней Монголии. А там китайцы объявляют о разоружении и роспуске монгольской армии и отстраняют от власти правителя страны — богдохана, отправляя его под арест в правительственную резиденцию — Зеленый дворец.

Унгерн понимает: пора. Пора осуществить давно лелеянную мечту — встать во главе желтого воинства и объявить крестовый поход против Европы. Под его командой 10 тыс. казаков, мобильный, хорошо вооруженный корпус, и 2 октября 1920 г. он переходит российско-монгольскую границу. Его цель восстановление независимого монгольского государства во главе с богдоханом. Об этом барон и оповестил пленника Зеленого дворца.

19 октября корпус Унгерна подошел к Урге (так до 1924 г. назывался нынешний Улан-Батор) — попытка овладеть ею с хода не удалась. Но барон не привык отступать от задуманного. Сформировав особый отряд, своего рода спецназ, Унгерн прорвался к Зеленому дворцу и освободил богдохана, которого затем укрыл в одном из монастырей. В благодарность тот присвоил своему освободителю титул князя.

Пользуясь благоприятным моментом, Унгерн обратился с призывом к монгольскому населению вступать в его армию и освободить Монголию от ига китайцев. Призыв нашел широкий отклик; армия Унгерна росла не по дням, а по часам, и с ней барон нанес китайским войскам решительное поражение. 15 февраля 1921 г. богдохан вновь встал во главе государства.

Однако, как показало ближайшее будущее, это были эфемерные успехи. Большевики в Советской России и революционеры внутри Монголии (Сухэ-Батор, Бодо, Данзан) не хотели создания унгеровской деспотии (перед этим барон объявил, что восстановит в Монголии именно такую форму правления) и объединили свои силы в борьбе против Унгерна. К границам Монголии в спешном порядке двинулась 5-я Красная армия под командованием Василия Блюхера.

Верно оценив ситуацию, Унгерн попытался нанести упреждающий удар, начав в мае 1921 г. наступление на Дальневосточную республику.

Впрочем, мы несколько опередили события. Вернемся к началу 1920 г., то есть к тем дням, когда Фердинант Оссендовский и его спутники, перейдя границу, оказались в Монголии. Придерживаясь за ранее намеченного маршрута, они попытались через Тибет пройти к Индийскому океану, но из-за трудностей разного свойства (чрезвычайно тяжелые природные условия, постоянные стычки с хунхузами) поход не удался. Пришлось возвращаться в Монголию, где ранней весной 1921 г. и пересеклись пути наших героев — Унгерна и Оссендовского.

Произошло это в урочище Ван-Куре, и поначалу Оссендовский не ждал от встречи ничего хорошего. Он уже был достаточно наслышан об импульсивном характере барона и о его жестокости. Тот мог по мельчайшему подозрению застрелить или зарубить кого угодно (что неоднократно и делал), так что экс-министр, дожидаясь рандеву, был готов к самому худшему.

Однако опасения Оссендовского не оправдались. Унгерн с одного взгляда определил его суть (воистину: ворон ворону глаза не выклюет!) и понял, что перед ним не шпион, не провокатор и не наемный убийца, которых время от времени подсылали явные и тайные враги, а близкий ему по духу человек.

Выслушав поляка, барон пообещал помочь ему как только разделается с текущими делами, а до того зачислил его в свою свиту, и скоро между ними завязалась своего рода дружба, какая связывает совершенно непохожих внешне, но родственных по натуре людей. По-видимому, Унгерну очень импонировали интерес Оссендовского к Востоку и его обширные знания в ориенталистике; последний же увидел в бароне личность настолько своеобразную, что простил ему и его жестокость, и мгновенные перепады настроения и не редкую грубость. Они стали постоянными собеседниками, и в один из вечеров Унгерн, одетый в шелковый желтый халат, погоны которого украшал знак свастики (древний буддийский символ — см. «ТМ», № 11/12 за 1998 г.), поведал Оссендовскому свою родословную. И здесь мы дословно передадим его рассказ так, как он изложен в книге Оссендовского.

«Я происхожу из древнего рода Унгерн фон Штернбергов, в нем смешались германская и венгерская — от гуннов Аттилы кровь. Мои воинственные предки сражались во всех крупных европейских битвах. Принимали участие в крестовых походах, один из Унгернов пал у стен Иерусалима под знаменем Ричарда Львиное Сердце. В трагически закончившемся походе детей погиб 11-летний Ральф Унгерн. Когда храбрейших воинов Германской империи призвали в XII в. на охрану от славян ее восточных границ, среди них был и мой предок — барон Халза Унгерн фон Штернберг. Там они основали Тевтонский орден, насаждая огнем и мечом христианство среди язычников — литовцев, эстонцев, латышей и славян. С тех самых пор среди членов Ордена всегда присутствовали представители моего рода. В битве при Грюнвальде, положившей конец существованию Ордена, пали смертью храбрых два барона Унгерн фон Штернберга. Наш род, в котором всегда преобладали военные, имел склонность к мистике и аскетизму.

В XVI–XVII вв. несколько поколений баронов фон Унгерн владели замками на землях Латвии и Эстонии. Легенды о них живут до сих пор. Генрих Унгерн фон Штернберг, по прозвищу «Топор», был странствующим рыцарем. Его прекрасно знали на турнирах Франции, Англии, Испании и Италии. Он пал при Кадисе. А барон Ральф Унгерн был рыцарем-разбойником, наводившим ужас на территории между Ригой и Ревелем. Барон же Петер Унгерн обосновался в замке на острове Даго в Балтийском море, где пиратствовал, держа под контролем морскую торговлю. В начале XVIII в. жил хорошо известный в свое время барон Вильгельм Унгерн, которого за его занятия алхимией называли не иначе как «брат Сатаны». Мой дед каперствовал в Индийском океане, взимая дань с английских торговых судов. Дед приобщился в Индии к буддизму, мы с отцом тоже признали эту религию, и я исповедую ее…»

Из других откровений Унгерна Оссендовский запомнил характеристику российских интеллигентов: — Они живут в мире иллюзий, оторваны от жизни. Их сильная сторона критика, но они только на нее и годятся, в них отсутствует созидательное начало. Они безвольны и способны только на болтовню… Все их чувства, в том числе и любовь, надуманны; мысли и переживания проносятся бесследно, как пустые слова…

Но не только тяга к Востоку и дух авантюризма сближают Унгерна и Оссендовского. В характере того и другого была еще одна черта, которая делала их едва ли не кровниками (это слово употреблено здесь не в связи с обычаями кровной мести, а в смысле кровник как побратим), — оба они являлись убежденными мистиками. Именно это и заставило их однажды попытаться узнать свое будущее с помощью древнего тибетского гадания — на бараньей лопатке. Суть его, на первый взгляд, проста. Нужно обжечь на огне баранью лопатку, а затем по трещинам на ее поверхности предсказать будущее. Но в том-то и вся соль: понять тайный смысл трещин, составленного из них вещего рисунка, может далеко не каждый. В тибетских монастырях этому учатся годами, да и то лишь единицы. Вот к такому уникальному специалисту и обратились они.

Дело происходило в мае 1921 г. в одном из монгольских монастырей. Лама-гадатель долго рассматривал вынутую из огня кость, а затем сказал Унгерну: — Тебе осталось жить 130 дней. А ты, — повернулся он к Оссендовскому, умрешь в тот день, когда за тобой придет генерал («генералом» в монгольских степях звали Унгерна).

Неизвестно, как отнесся к предсказанию поляк, но барон поверил в него со всей страстью прирожденного мистика. По словам Оссендовского, которые он приводит в своей книге, Унгерн считал оставшиеся ему дни и сожалел о том, что не сможет в отпущенный срок завершить задуманное дело — повести за собой азиатские полчища на Европу.

То, что произошло в последующем, каждый может называть как хочет — или мистикой, или простым стечением обстоятельств.

Предсказание ламы сбылось в точности. В том же мае Унгерн начал наступление на Дальневосточную республику. Сперва он имел успех и захватил несколько населенных пунктов, но затем был разгромлен Красной Армией и отступил в Монголию. Его преследовали войска Блюхера и революционные отряды Сухэ-Батора. 6 июля 1921 г. они взяли Ургу, столицу Монголии. После этого начался развал армии Унгерна. Сам он с немногими преданными ему людьми попытался уйти в безлюдные степи Западной Монголии, однако 29 августа его настигли конники красного комэска Константина Рокоссовского (кстати, именно он командовал в августе 1944 г. войсками 1-го Белорусского фронта, когда из осажденной Варшавы бежал Оссендовский!). В последнем скоротечном и отчаянном бою барон был взят в плен и отправлен на суд в Новосибирск (тогдашний Новониколаевск).

Главным обвинителем на суде был небезызвестный Емельян Ярославский (Миней Губельман). Он действовал в соответствии с полученной телефонограммой от Ленина, в которой, в частности, говорилось: «…добиться проверки солидности обвинения и в случае, если доказанность полнейшая, в чем, по-видимому, нельзя сомневаться, то устроить публичный суд, провести его с максимальной скоростью и расстрелять».

После такого «напутствия» Унгерну, с его кровавым прошлым, конечно, не оставалось ни одного шанса. Суд приговорил его к расстрелу, что и было исполнено незамедлительно. Ровно на 130-й день после гадания на бараньей лопатке!

«Ну а профессор Оссендовский? — спросит читатель. — Разве его смерть имеет какое-нибудь касательство к предсказанию ламы?» Оказывается — самое прямое.

Впоследствии, когда обстоятельствами смерти Оссендовского занялись компетентные люди, выяснилась фамилия офицера СД, который явился к нему в Подкове Лясной. Это был лейтенант Доллерт, проходивший по спискам международного суда как военный преступник. Мы почему-то привыкли думать, что военные преступники — те, кто был осужден на Нюрнбергском процессе, а это далеко не так. Точнее — совсем не так. В Нюрнберге на скамье подсудимых сидела лишь преступная военная головка, всего несколько десятков человек, тогда как военных преступников насчитывается сотни, если не тысячи. Их и по сей день разыскивают по всем континентам, поскольку их злодеяния не имеют срока давности.

Лейтенант Доллерт, повторяем, тоже был военным преступником, но его фамилия ни о чем не говорит, если бы не одно обстоятельство, до которого «докопались» следователи международного суда. Когда они стали проверять родовые корни Доллерта, обнаружилась сенсационная подробность — Доллерт был ни кем иным как бароном Унгерном и приходился Роману Федоровичу родным племянником! Так что, хотим мы этого или нет, но «генерал» пришел-таки за Оссендовским, как и предрек монгольский лама.

Остается добавить, зачем Доллерт разыскивал Оссендовского. Одно слово объяснит здесь все — золото. По уверению мудрецов, миром правят голод и любовь, но столь же справедливо и другое утверждение: власть над людьми принадлежит золотому тельцу. Еще Колумб подчеркивал, что золото — это такой металл, который откроет дорогу даже в рай. Вот и Роман Федорович Унгерн, несмотря на владевшие им мировые идеи (мы имеем в виду его мечту о крестовом походе на Европу), не забывая и о дне насущном, готовясь к обеспеченной старости. А иначе зачем он на протяжении многих лет собирал сокровища?

Выше говорилось, что Унгерн в свое время служил под началом атамана Семенова. Этот человек после установления на Дальнем Востоке Советской власти бежал в Маньчжурию, а затем — в Порт-Артур, где его в 1945 г. захватила наша контрразведка. Судили Семенова в Хабаровске, и перед казнью он дал показания о большом количестве ценностей, награбленных его армией за время Гражданской войны. Так вот: когда в 1920 г. Унгерн порвал с Семеновым, он захватил с собой в Монголию и часть семеновской казны, в которой были золотые царские десятки, золотые же монеты достоинством в 15 руб. (так называемые империалы) и, наконец, просто золотые пудовые слитки. В Монголии барон еще больше пополнил свои накопления, а когда его положение стало угрожающим, зарыл сокровища в безлюдных монгольских степях.

И тут просто нельзя не остановиться на достопримечательном факте. Читатели помнят, что в роду Унгерна были не только крестоносцы, но и пираты, и, как оказалось, Роман Федорович унаследовал некоторые пиратские качества. Стивенсон в романе «Остров сокровищ» описал, как капитан Флинт прятал свои сокровища — закапывал при помощи матросов сундук в каком-нибудь тайном месте, а затем убивал их, чтобы никто никогда не проговорился о кладе. Флинт — вымышленное лицо; однако в пиратской истории такие люди действительно были— например, Эдвард Тич, или Черная Борода.

Как выяснилось при допросах унгеровских соратников в 1921 г., Роман Федорович был достойным продолжателем этих традиций: он собственноручно расстреливал тех, кто помогал ему зарывать сокровища.

Однако вернемся к лейтенанту Доллерту. Его визит к Оссендовскому был связан с тем, что в книге последнего имелась схема того места, где Унгерн спрятал свои клады, и лейтенант потребовал у профессора ее экземпляр. Поскольку вся библиотека того осталась в Варшаве, раздобыть книгу удалось лишь у одного из знакомых Оссендовского. Получив желаемое, Доллерт скрылся, а Оссендовский, как уже сказано, был наутро найден мертвым. Причина его смерти неизвестна.

Последний вопрос: каким образом лейтенант узнал о сокровищах дяди? На этот счет никаких прямых свидетельств не имеется и можно лишь предположить, что в свое время Унгерн сообщил о кладе своей немецкой родне, что и заставило племянника спустя четверть века заняться их розыском. Чем он закончился, мы не знаем, зато доподлинно известно, что еще в 1927 г. клады Унгерна пыталось разыскать ГПУ. В операции были задействованы такие колоритные личности, как Яков Блюмкин (бывший эсер-террорист, убивший в июле 1918 г немецкого посла Мирбаха, а в 1927-м являвшийся резидентом ОГПУ в Монголии) и Михаил Супарыкин, вестовой Унгерна, но это уже другая история…

Непридуманные истории

Три встречи

В ноябре 1954 года я добирался к месту своей военной службы — на Камчатскую военную флотилию. Прибыв поездом во Владивосток, я устроился в гостинице и поехал в морской порт узнавать, когда будет рейсовый пароход до Петропавловска-Камчатского. Выяснилось, ближайший рейс выпадает на 2 декабря. Таким образом, у меня в запасе была целая неделя, и я посвятил ее изучению города.

И вот в один из дней я шел по проспекту Ленина и решил, что неплохо бы пообедать. И тут как по заказу — столовая. Но, войдя в помещение, понял: поесть вряд ли придется — и в кассу, и в зал были длинные очереди, а я всю жизнь не могу их терпеть.

«Поем в гостиничном буфете», — решил я и уже направился к выходу, как из обеденного зала вышел моряк в звании капитан-лейтенанта. Он осмотрел толпящийся у кассы народ и неожиданно поманил меня пальцем.

— Обедать?

— Пообедаешь тут, — ответил я, показывая на очередь.

— Считай, что тебе повезло. Мы, понимаешь, заказали на четверых, а наш четвертый где-то застрял. Все стынет. Так что давай раздевайся — и к столу.

В компании я оказался самым младшим как по возрасту — двадцать два года, так и по званию — лейтенант. А потому мои случайные знакомые во все время обеда опекали меня — предлагали попробовать то и это, подавали мне салфетки и время от времени справлялись, не желаю ли я добавки. А узнав, что я еду по назначению на Камчатскую флотилию, пожелали мне счастливой дороги, то есть семь футов под килем, выражаясь по-флотски.

После обеда мы постояли на улице, покурили, а потом распрощались, как мне казалось, навсегда.

2 декабря я прибыл на пароход, предъявил пограничникам у трапа билет и необходимые документы и отправился разыскивать свою каюту № 34.

Пароход назывался «Азия», был таким же, как материк, громадным, и мне пришлось не раз и не два спускаться и подниматься по внутренним трапам, прежде чем найти каюту. Она была двухместной, и когда я вошел, то увидел, что мой будущий спутник сидит за столом спиной к двери. В открытый иллюминатор доносился плеск зимней воды бухты Золотой Рог.

На стук двери мой попутчик обернулся, и я с изумлением узнал в нем того самого капитан-лейтенанта, с которым мы недавно обедали в городской столовой. Он сам был удивлен не меньше меня.

— От тебя никуда не скроешься, парень! Это надо же — в одну каюту попали!

Оказывается, капитан-лейтенант направлялся в командировку в Петропавловск-Камчатский и билет на пароход брал в тот же день, что и я. И господин случай из множества кают указал ему на каюту № 34.

Поговорив о непредсказуемости судьбы, играющей человеком, мы пошли на верхнюю палубу, где уже царила предотходная суета. Примерно через час «Азия» вышла из бухты, и на шестые сутки мы пришли в Петропавловск. За воротами порта наши дороги разошлись. Мы пожали друг другу руки и расстались, как нам думалось, навсегда.

Прошло полтора года. В июне 1956-го я возвращался из отпуска в родную базу. Поскольку добираться до нее из-за погодных условий было сложно, у нас действовало официальное правило: отпускник за три дня до окончания отпуска должен был прибыть во Владивосток и отметиться в комендатуре. После этого любая просрочка, любая задержка в пути не ставилась отпускникам в вину. Бывали случаи, что зимой невозможно было добраться до базы за месяц сверх положенного срока.

2 июня я прилетел во Владивосток, устроился в гостинице и на следующий день собрался в комендатуру. Но задержался: в эти дни в городе демонстрировался только что вышедший на экраны страны фильм «Убийство на улице Данте», владивостокская публика толпами валила в кинотеатры, и я поддался магнетизму толпы.

Решил: схожу на дневной сеанс, а потом уже поеду в комендатуру. Так и сделал, а после фильма все на том же проспекте Ленина принялся ловить такси. Но машины проносились мимо меня без всякого желания остановиться, и я в конце концов пожалел, что пренебрег трамваем. Сейчас бы уже подъезжал к месту назначения!

Я был близок к отчаянию. И в этот самый миг мимо меня пронеслось очередное такси, но вдруг резко затормозило, а затем задним ходом подъехало ко мне. Распахнулась дверца, и из машины выглянул мой старый знакомый капитан-лейтенант.

— Тебе куда? — спросил он, будто мы только что расстались.

— На 2-ю Речку.

— Садись, я туда же…

К сожалению, мы оба восприняли наши три встречи как ни к чему не обязывающие. Наверное, это была ошибка. Просто так это не бывает. Но мы проигнорировали знаки свыше и, может быть, многое потеряли. Что? Об этом известно лишь небесам…

Колесо

В середине 60-х годов прошлого века я работал на турбазе «Верхневолжская» в Тверской области. Турбаза расположена на берегу Волги, а рядом проходит шоссе Москва-Санкт-Петербург. Странно писать это название, поскольку тракт и до сих пор официально именуется Ленинградское шоссе. Так вот, по этому самому шоссе я частенько ездил в Москву за 130 километров. Автобусы тогда ходили регулярно, но среди местных жителей большой популярностью пользовались попутки, или автостоп, как говорят теперь. Тогда остановить попутную машину не составляло труда. Никаких бандитов, никаких грабежей на дорогах не было и в помине, и шоферы не боялись брать попутчиков даже ночью. Цены же на попутках были смешные — до Москвы от турбазы платили 50 копеек, то есть всего на две кружки пива. Но рвачей среди шоферов не замечалось (я, во всяком случае, за долгие годы езды на попутках не встречал ни одного), и водители искренне благодарили нас за те деньги, которые мы им давали.

Но это присказка, а сказка впереди.

Однажды мне понадобилось поехать в столицу. Как правило, ездил я без ночевки, то есть оборачивался туда и обратно за день. Так было и в этот раз. Я припозднился с выездом из Москвы, а когда поймал машину, выяснилось: она идет только до села Завидова, от коего до турбазы еще двадцать километров. Но мне не хотелось стоять на обочине в ожидании подходящей оказии. «Бог с ним, — подумал я, — Доеду до Завидова, а там видно будет».

Около часу ночи шофер высадил меня неподалеку от сельского магазина и свернул на проселок, а я остался на шоссе поджидать очередной попутки. Напротив меня на другой стороне дороги стоял столб с фонарем, так что все вокруг в пределах нескольких десятков метров просматривалось отлично; сам же я находился в конце длинного пологого спуска, за которым шоссе поворачивало влево; здесь же в этой дорожной излуке, покоился обсаженный ветлами небольшой пруд.

Время шло, никаких машин не было, и я пробавлялся тем, что курил одну сигарету за другой.

Представьте себе: ночь, безлюдное шоссе, спящее село и одинокий человек в свете фонаря, ожидающий попутного транспорта. И вдруг на дороге появляется КОЛЕСО! Я смотрю на него в полной прострации и ничего не могу понять. Почему колесо? Откуда? А оно катится прямым курсом на Ленинград и вот уже миновало меня и приближается к повороту. Повернет или нет? Если бы колесо повернуло, я бы точно подумал, что столкнулся с какой-то одушевленной силой. Но чуда не случилось. Продолжая катиться по прямой, колесо съехало с асфальта и, оставляя след на влажной от ночной росы траве, благополучно докатилось до пруда и с громким плеском бултыхнулось в воду…

Представление было окончено, и теперь надо было дожидаться кукловода. И он не замедлил объявиться в обличье мужичка средних лет. Он показался на вершине спуска и пошел вниз, поглядывая по сторонам. Поравнявшись со мной, буднично спросил:

— Слышь, парень, ты колесо случайно не видел?

— Вот там твое колесо, — показал я на пруд.

Минут десять мужичок пытался вытащить колесо, пока я не помог ему.

«Что же случилось? — спросит читатель. — Откуда взялось колесо и кем был человек, искавший пропажу?» Отвечу. В те времена по тракту несколько раз в сутки ходили автобусы-экспрессы «Москва-Новгород» и «Москва-Псков». И вот у одного из них на ходу отскочило колесо. Шофер почувствовал неполадку и затормозил, а колесо тем временем покатилось своим ходом вниз по спуску, шокировав меня своим внезапным появлением. Что ни говори, а само по себе катящееся колесо встретишь не каждый день.

«Двойники»

Однажды я собирался в гости к друзьям, жившим в Барашевском переулке неподалеку от станции метро «Курская». Именно возле нее я должен был по ходу действия встретиться с известной киноактрисой Инной Гулая и вместе с ней отправиться в Бараши.

И все бы ничего, кроме одной закавырки: мы с Инной никогда раньше не встречались. Я-то ее знал по фильму, а вот она меня — нет. Поэтому, договариваясь по телефону о встрече, я описал свою внешность: высокий, худой, в кожаном пальто и в кожаной же фуражке-таксистке.

Договорились, и я собирался выходить из дому, меня остановил телефонный звонок. Звонил мой хороший знакомый, писатель Борис Рахманин.

— Ты что делаешь? — спрашивает Борис.

— Собираюсь в гости.

— Слушай, старик, а можно я с тобой? А то сижу дома, тоска обуяла.

— Какие проблемы, Боря? Через час встречаемся у метро «Курская». На выходе.

Если бы я приехал, как обещал, через час, никакой истории не случилось бы, но я опоздал, и события пошли по незапланированному сценарию.

Когда я добрался до «Курской» и вышел наружу, то увидел такую картину: стоит совершенно растерянный Боря Рахманин и что-то горячо говорит Инне, которая, судя по всему не верит его речам. Увидев меня, Боря облегченно вздохнул:

— Ну наконец-то!

Я подошел к Инне, представился и сказал, что произошла путаница, что Боря хотя и Боря, но не тот. А тот — это я.

Инна смотрела недоверчиво, видимо, думая, что происходит какой-то дурацкий розыгрыш, и я понимал ее, поскольку представлял, как все произошло.

Итак, я договорился с Инной и Борисом встретиться у «Курской». Борис приезжает первым и ждет меня, не зная о моей договоренности с Инной. Вскоре она появляется и тотчас замечает высокого, худого (мы с Борисом одного роста и одинаковой конституции) мужчину, одетого в черное кожаное пальто, и на голове у которого кожаная фуражка.

Да, независимо друг от друга мы с Рахманином одевались одинаково и носили одинаковые имена!

Увидев того, кто соответствовал «ориентировке», Инна без всякого смущения подошла к Рахманину:

— Боря?

— Да, — ответил слегка озадаченный Рахманин.

— А я — Инна.

— Очень приятно, — галантно поклонился Боря, хотя и не понимал, чего от него хотят. Надо сказать, что погода в тот день выдалась по-осеннему слякотна, с ветерком, и стоять на улице было не очень-то комфортно. Это, наверное, и подтолкнуло Инну к действиям.

— Так мы идем? — спросила она, беря Борю под руку.

— Куда? — вопросом на вопрос ответил Боря, пытаясь дистанцироваться от не знакомой ему женщины.

— Как куда? В гости! Вы же приглашали!

— Извините, — сказал Боря, — но как я мог куда-то вас приглашать, если мы никогда не были знакомы?

— Но вы же Борис?

— Борис.

— Тогда я не понимаю вашего поведения.

— А я вашего.

Неизвестно, чем бы закончилась эта полемика, не появись я. Когда ситуация выяснилась и стало понятно, кто есть кто, мы посмеялись над происшествием и направились к старинному московскому переулку, где в одном из домов нас поджидали хорошие люди, интересные разговоры и, конечно же, веселящее душу вино.

Не желай зла ближнему

Когда летом 1991 года многие москвичи, поддавшись соблазну стать собственниками и обогатиться, кинулись регистрировать всевозможные ТОО и ООО, мы с моим другом Юрием Масловым решили не отставать от людей.

«Создадим свое издательство и будем сеять разумное, доброе, вечное», — сказали мы и принялись за дело. Но вот беда: для того чтобы что-то основать, требовалось составить массу всевозможных документов, для чего нужно было знать юриспруденцию, бухгалтерское дело и т. д., в чем мы, разумеется, ничего не смыслили.

— Не дрейфь, Боб, — успокоил меня Юра. — У меня есть нужный человек, который нам все сделает. А мы его оформим к себе главбухом.

На том и порешили. Согласно нашей раскладке, Юра становился директором будущего издательства, я — главным редактором, а Юрин знакомый, как уже говорилось, — главным бухгалтером.

В один из дней мы встретились на квартире у Юры и полдня корпели над составлением необходимых документов. Наконец составили, отметили окончание дела, я уехал домой, а потенциальные директор и главбух остались сидеть за рюмками и разговором.

А потом начались ежедневные поездки в Красногвардейский райисполком и стояние в бесконечных очередях перед каждой чиновничьей дверью. Народ просто ломился в них, еще не зная, что становится жертвой очередного грандиозного обмана, что из сотен тысяч зарегистрированных ТОО и ООО вскоре пойдет в распыл 90 процентов. А ведь за каждый документ, за каждую представленную бумажку нужно было платить. Помножьте эти бумажки на сотни тысяч тех, кто их представлял, и вы получите оглушительную сумму. Где она? Ответ знает ветер…

Мы с Юрой тоже, разумеется, ездили каждый день к открытию райисполкома и тоже простаивали в очередях, пока мне однажды не пришло в голову спросить у друга: а где же наш третий, наш главный бухгалтер, которому, как мне думается, самое место у этих вот дверей?

Ответ, который я услышал, не поразил меня только потому, что я подумал: Юра шутит. Я просто не мог поверить, что мой друг сказал мне правду. А сказал он вот что: — Да умер он, наш главбух.

Когда я понял, что все так и есть, я спросил, как же это случилось. Ведь неделю назад человек был жив, мы сидели за документами, потом выпили, и вдруг — умер.

— Да как случилось, — ответил Юра. — Скоропостижно.

— А чего ты мне ничего не сказал?

Тут Юра вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой и поведал мне историю в духе Эдгара По.

Оказывается, в тот день, когда после работы над документами я уехал домой, главбух спросил у Юры:

— Ты этого мужика давно знаешь?

— Двадцать с лишним лет. А что?

— Уж больно он доходяга, как бы дуба не врезал.

Что ответить на такие слова? Юра объяснил главбуху, что худоба еще не о чем не говорит, что даже по статистике худые живут дольше полных.

— И представляешь, Боб, через день звоню, а мне отвечают: умер…

P.S. Добро и зло в природе и в человеке испокон веку ведут борьбу друг против друга — так устроен этот мир. Зло по своему рождению активно и потому кажется, что оно побеждает. Но добро, скажем так, долгосрочнее. Оно терпеливее и побеждает зло своей стойкостью и нежеланием зла. И давно подмечено: проклятие в адрес кого-либо, всякое пожелание ближнему зла вскоре оборачивается своей противоположностью для того, кто проклинает. И надо помнить об этом каждый раз, когда с твоего языка готово сорваться злое слово.

«Хозяин»

В июле 1966 года судьба забросила меня на озеро Великое, что затеряно в массиве так называемых Оршино-Петровских болот в Тверской области.

Стоял жаркий и душный день, собиралась гроза, под которую я в конце концов и попал, промокнув до нитки.

Великое, по местным масштабам, довольно большое озеро. Его длина достигает двенадцати километров, ширина— шести; в южной оконечности лежит остров, на котором издавна существует деревня. До нее меня и подвез на лодке рыболов— любитель, ловивший неподалеку красноперых окуней.

На берегу, где он меня высадил, стоял геодезический знак, и возле него я раскинул палатку. А затем пошел в деревню поискать какого-нибудь спиртного— после грозового душа мне требовалось согревающее.

Оказалось, что в деревне есть магазин. Я отыскал его, но на дверях висел замок. Однако бабки, сидевшие на завалинке возле дома напротив, объяснили, где найти продавца.

Подойдя к его дому, я услышал, что там поют. Видно, попал к застолью, подумал я, но все равно постучал. Ко мне вышел мужик лет сорока с небольшим, лысоватый и довольно под хмельком. Я объяснил, что попал под дождь, и попросил его открыть магазин и продать мне водки. Мужик без всяких уговоров согласился.

Взяв водку, я решил заодно купить пряников и конфет. Мне предстояло еще несколько дней колесить по здешним лесам и болотам, так что и пряники, и конфеты были хорошим подспорьем к вечерним чаям.

Мужик принялся отвешивать товар и вдруг ни с того ни с сего сказал:

— Вот, пью!

Я пожал плечами, что должно было означать: кто ж не без греха?

— Э-э, нет, — сказал мужик, — у меня особый случай! Давай-ка тяпнем, я тебе такое расскажу!

Я не стал отнекиваться, и мужик тут же откупорил бутылку и достал из-под прилавка стаканы. Мы выпили, закусили конфеткой, и мужик стал рассказывать.

Оказалось, что против всех правил тогдашнего экономического устройства в деревне никогда не было колхоза, а была рыбацкая артель. Да и то: чем прикажете заниматься населению, если оно живет посреди воды? Мужик, естественно тоже состоял в артели, и было у него два закадычных дружка, с которыми он и промышлял все годы. И вот несколько лет назад к ним в невод попался сом. Их в озере водилось вдосталь, но подобного чудища никто из деревенских в жизни не видел. Сом был таких размеров и столь тяжел, что трое мужиков не могли вытащить его из воды, так и оставили, спеленутого неводом, возле берега. И тут же наладили одного из рыбаков в деревню — за топором, поскольку добычу требовалось поделить на части.

Само собой понятно, что в деревне мужик стал рассказывать всем встречным и поперечным о том, какое страшилище они поймали. Деревенские хотя и видали виды, однако потянулись к берегу посмотреть на сома. А он действительно оказался настоящим монстром, и все ахали, охали и удивлялись на разные лады. И лишь одна старуха, увидев сома, испуганно закрестилась и замахала руками:

— Окаянные! — напустилась она на мужиков.

— Отпустите его, окаянные! Хозяин это! Он вас всех на дно утянет!

«Хозяином» в здешних лесных и болотистых местах народная молва называла и домового, и лешего, и водяного — в зависимости от того, где эта таинственная сила объявлялась. В нашем случае это был водяной, «хозяин» Великого, принявший облик гигантского сома. И старуха предупреждала рыбаков: не отпустите, он с вами со всеми разделается.

Мужики, конечно, посмеялись над выжившей из ума старухой, разрубили сома на три части и отправились по домам. И все бы ничего, если б события не приняли вскоре пугающий оборот.

Прошло некоторое время, и предсказание старухи начало сбываться — сначала утонул один рыбак, принимавший участие в поимке «хозяина», за ним другой. Когда жизнь человека постоянно связана с водой, смерть в ней воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Где чаще всего умирают моряки, собиратели губок и жемчуга и те же самые рыбаки? В море, в реке, в озере, то есть в воде. Тонули и деревенские, но из этого никогда не делали трагедии. Кого удавалось достать из воды, тех хоронили на кладбище, кого нет— по тем справляли поминки, и жизнь шла своим чередом.

Но тут было сказано слово! Все слышали предупреждение бабки, и смерть двоих рыбаков уже вышла из общего ряда явлений и фактов и стала предопределением, роком, судьбой. Наказанием. Поэтому на последнего участника той злополучной рыбалки, который пока что остался живой, смотрели как на обреченного. Его смерть, по общему мнению, была делом ближайшего времени. Да и он сам свято уверовал в это и дожидался назначенного часа едва ли не со спокойным сердцем.

Как было сказано, я оказался на Великом в июле; в мае же в деревне был так называемый престольный праздник, который отмечали несколько дней. Развлекались как могли, и главным развлечением было катание всей семьей на моторных лодках. Они, в основном дюралевые «казанки», имелись в каждом доме. С мотором «Москва» лодки развивали порядочную скорость, и катание доставляло немалое удовольствие.

Решил покататься и мой мужик. Посадил в лодку жену с семилетней дочкой, сел сам и запустил мотор. Эх, прокачу! Но тот, кто имел дело с «казанкой», знает: лодка очень неустойчива на воде, особенно при волнении, и требует аккуратного управления. Но наш мужик, бывший по случаю праздника навеселе, забыл о правилах, заложил крутой вираж. Лодка на скорости резко вильнула, накренилась, и на глазах у отца с матерью дочка буквально вылетела за борт.

Озеро — не шоссейная дорога, на нем сразу не остановишься. По инерции «казанка» проскочила не один десяток метров, и только тут мужик опомнился, сбросил газ и повернул назад. Увы — дочки на поверхности уже не было, и о трагедии напоминали лишь расходившиеся по воде круги…

Вот такую историю рассказал мне продавец сельского магазина, закончив свой рассказ убежденными словами:

— Теперь моя очередь!..

Я пробормотал что-то насчет суеверий, но мужик не стал и слушать моих рассуждений. Да я и сам понимал, что говорю для проформы, а не по существу. Мы допили водку и разошлись по сторонам — я в свою палатку, а мужик домой.

Ровно через год, в июле 1967 года, я снова побывал на Великом. Зашел по старой памяти в магазин. Там за прилавком стоял незнакомый мне человек. Это кое о чем говорило, но я все равно поинтересовался:

— А где ж старый-то продавец?

— Нету, — ответили мне. — Весной Богу душу отдал.

— Это как же?

— Поехал невод проверять, да и утонул…

Вместо послесловия

Я много думал над изложенными фактами, консультировался по этому поводу у специалистов — биологов, этнографов, медиков. В случае с «хозяином» большинство сходилось на том, что это — дремучее суеверие и что гибель троих рыбаков объясняется простой статистикой — стоит лишь подсчитать, сколько рыбаков тонет ежегодно или хотя бы ежемесячно, и можно предсказать число будущих жертв. А то, что все трое участвовали в поимке «хозяина», — чисто совпадение. Хотя, возможно, сом и замешан в этом деле, особенно, если отведал человечины. Как, допустим, акула— людоед… И тем самым подкорректировал статистику. Но я должен возразить: сом — не акула. Он, конечно, поедает утопленников, на которых натыкается на дне, но отнюдь не тех которых якобы утаскивает под воду. Это приписываемое сому людоедство — вздор, вымысел. Так что сравнение в данном случае вряд ли поможет. А кроме того, как объяснить гибель дочки рыбака при злополучной прогулке на лодке? Здесь скорее усматривается результат некоего рокового заклятия, которое проявляется при стечении каких-то необходимых условий. Роль «спускового крючка» могли сыграть незначительные на первый взгляд обстоятельства. Например— брошенное вслух слово. Ведь слово, мысль, по мнению многих ученых, субстанция материальная и иногда служит как бы искрой, воспламеняющей порох ружья, называемого причинно-следственной связью. Что и произошло в нашей истории— вспомните слова, сказанные старухой на берегу.

«Вавилонский дракон»

Так этот неведомый зверь назван в Библии. А его изображение нашел при раскопках древнего Вавилона немецкий археолог Роберт Кольдевей, подтвердив тем самым жившую в веках славу Вавилона как города чудес, божественных откровений и темных пророчеств волхвов. Недаром он был основан, как говорит предание, халдеями — народом чародеев, предсказателей и звездочетов. Заложив его во времена, когда еще не было египетской цивилизации, они назвали его «Bab-ily», что означает «Врата бога». Это название отражено в клинописных текстах, найденных на месте, где когда-то стоял Вавилон.

Геродот, посетивший в V веке до н. э. руины Вавилона, сообщает, что в древности город занимал огромную территорию, площадь которой была никак не меньше четырехсот квадратных километров. И это позволяет историкам утверждать: Вавилон был крупнейшим городом своего времени, настоящим мегаполисом. А мегаполисы, независимо от исторических времен, всегда становятся средоточием самых знаменательных событий.

Так было и с Вавилоном. Ведь это там случилось знаменитое Вавилонское столпотворение; это там были построены не менее знаменитые висячие сады царицы Семирамиды, ставшие одним из семи чудес света; это на пиру у вавилонского царя Валтасара незримая рука начертала на стенах пиршественного зала пророческие слова «мене, текел, упарсин»(«взвешено, измерено, определено»). Наконец, в Вавилоне умер величайший завоеватель Александр Македонский, мечтавший сделать ее столицей своей огромной империи.

А какие тайны были погребены под развалинами города! Археологи всего мира стремились в Вавилон, как паломники в Мекку, но повезло лишь одному, немцу Роберту Кольдевею, начавшему раскопки древнего Вавилона в марте 1899 года. Они принесли ему мировую славу, поскольку именно им были открыты и сады Семирамиды, и руины Вавилонской башни. Эти находки доказали всем: то, о чем было известно по библейским текстам, не считалось легендарным, существовало в действительности.

И все же главное открытие ждало Кольдевея впереди. «Ворота богини Иштар» — вот это стало венцом его изыскательных работ в Вавилоне. Эти работы начались 26 марта 1899 года и длились почти 15 лет. Начавшаяся мировая война прервала их, однако в первые три года были раскопаны и сады Семирамиды, и вавилонская башня, и «Ворота богини Иштар» (1902 г.). Впрочем, это название не совсем верно, поскольку экспедиция обнаружила не одни только ворота, но целую дорогу, которая получила название «Дорога процессий». Протяженностью в 200 м и шириной в 16 м, она приводила к «Воротам богини Иштар», являющимися, по сути, входом в Вавилон.

Дорога с обеих сторон была отгорожена от внешнего мира семиметровыми стенами из глазированного кирпича, украшенного голубыми керамическими плитками с изображением львов. Покрытием дороги служили огромные известняковые плиты, на каждой из которых была высечена надпись: «Я — Навуходоносор, царь Вавилона, сын Набопаласара, царя Вавилона. Вавилонскую улицу замостил я для процессии великого господина Мардука каменными плитами из Шаду. Мардук, господин, даруй нам вечную жизнь».

Но подлинным чудом были сами «Ворота богини Иштар», царицы неба, матери всех людей, олицетворением которой являлась Венера, утренняя и вечерняя звезда нашего небосклона. Вместе с верховным богом древних вавилонян Мардуком и богом производительных сил природы Таммузом Иштар входила в триаду главных богов Вавилона. Кроме того, она являлась женой бога Таммуза. Поэтому нет ничего удивительного в том, что именно в честь Иштар были построены знаменитые ворота, раскопанные через две с лишним тысячи лет Робертом Кольдевеем.

Судьба этих ворот, можно сказать, уникальна. Мысль об их восстановлении захватила немецких археологов с самого начала, а потому экспедиция стала собирать кирпичи, из которых были когда-то сложены «Ворота». Не пропускали не только целого кирпича — осколка, и к концу сезона была собрана огромная гора почти из 100 000 кирпичей. Их все упаковали в ящики и с превеликими трудностями переправили в Берлин, где началась одна из самых замечательных реставрационных работ. Все сто тысяч кирпичей сначала промыли в проточной воде. Операция заняла несколько недель, зато было остановлено разрушительное действие селитры, буквально разъедавшей кирпич. Затем кирпичи столь же долго сушили, а после этого покрыли парафином.

Но привезенной из Двуречья груды было недостаточно для того, чтобы воссоздать «Ворота» в их первоначальном виде. Не забудем, что далеко не все кирпичи были целыми, а потому перед реставраторами встала труднейшая задача — наладить изготовление кирпича, который два тысячелетия назад производили в древнем Вавилоне. В ход пошла местная, бранденбургская глина, в которую при обжиге подмешивали различные краски — желтую, белую, голубую, чтобы достичь наиболее полного сходства с цветом вавилонских кирпичей. В конце концов такое сходство было достигнуто, и немецкие каменщики, искусно вставляя в кладку привезенные с места раскопок кирпичи, воссоздали «Ворота богини Иштар» в том виде, в каком они представали перед взглядами жителей и гостей древнего Вавилона. Ныне эти ворота можно видеть в Берлинском национальном музее, где для них был сооружен специальный зал.

Но все сказанное — лишь прелюдия к теме нашего очерка, ибо речь в нем пойдет не о самих воротах, а о странном изображении некоего существа, коим они украшены.

Основной облицовочный материал ворот — глазированные изразцы. Выложенные в определенном порядке, они воспроизводили изображения животных, в основном львов и быков. Но среди 575 звериных фигур встречается одна, не поддающаяся идентификации. Эта фигура так называемого «сирруша» (иногда используется и другое написание — «сиррух»), животного поистине фантастического, поскольку у него передние ноги напоминают ноги льва, задние — какой-то огромной хищной птицы, а голова подлинно змеиная, о чем свидетельствует высунутый изо рта змеиный раздвоенный язык. Тело существа покрыто чешуей, а лоб венчает острый рог.

Рядом с изображением выбита клинописная надпись царя Навуходоносора II: «Я поместил ужасных рими и страшных сиррухов на стенах портика и оставляю эти ворота во всем их блеске человечеству, чтобы оно взирало на них с удивлением».

С рими зоологи разобрались давно — под этим названием подразумеваются дикие быки— туры, но «страшный сиррух» поставил ученых в тупик. Таких животных в видовой классификации, начиная с Карла Линнея и Кювье и кончая Дарвиным, не обнаруживалось, откуда возникал резонный вопрос: что за существо послужило «моделью» для сирруха? Долгие дебаты ни к чему определенному не привели, но многие сошлись на том, если бы на свете существовали драконы, то сиррух мог бы считаться их ближайшим родственником. Тем более, что и само слово «сиррух» в переводе с вавилонского означает «блестящая змея». Но поскольку, повторяем, драконов в природе не существует, высокий ученый консилиум решил: сиррух— порождение богатого воображения древневавилонских художников.

Но время шло, менялись научные взгляды и концепции, тут и там обнаружились «следы невиданных зверей», что и дало в конце концов повод американскому натуралисту Вили Лею заявил: «вавилонский дракон» — не плод фантазии, а скорее всего, «портрет» настоящего существа. Может быть— ископаемого ящера, потомки которого могли сохраниться где-нибудь на Земле. Например, в непроходимых джунглях и болотах Центральной Африки, являющих собой классический тип «затерянного мира», изображенного Конан— Дойлем в его знаменитом романе. Однако, продолжает Лей, «портрет» сирруха сделан явно не с натуры, а вероятно, со слов тех, кто — не исключено — своими глазами видел загадочное животное.

Дополняя Лея, заметил: согласно сообщениям, обнаруженным на клинописных дощечках, древние вавилоняне проникали в Африку, так что вполне реально, что именно оттуда они привезли на родину сведения о сиррухе.

Таким образом, в заявлении Лея не было ничего невозможного. К тому времени накопилось немало сообщений из разных мест планеты о существовании там доисторических чудовищ. Они фигурировали под разными названиями— яго-нини, лук-вата, мокеле-мбембе, чипекве, но все представлялись в образе гигантских рептилий, живущих в неисследованных водоемах Конго, Камеруна, Родезии, Судана. Во всех рассказах о них говорилось, что чудовища настолько огромны и сильны, что охотятся на бегемотов, носорогов и даже слонов.

Последнее в известной степени подтверждается рассказом известного путешественника Ганса Шомбургка, который в 1907 году побывал на одном из озер в Северной Родезии. Оно было огромно, а заболоченные берега, густо поросшие камышом, представляли идеальное место для выпаса бегемотов, однако ни одного животного Шомбургк так и не встретил. На его вопрос, куда же исчезли гиппопотамы, аборигены ответили, что их съел чипекве. Оказывается, так назывался неведомый зверь, живший в глубинах озера. Такую же историю путешественник услышал и в Анголе, где побывал с экспедицией в 1932 году.

В Конго и Камеруне чудовищных обитателей местных озер называли мокеле-мбембе, а рыбаки Виктории и Ньясы-лау. По их словам, это были создания с массивным телом и длинной шеей, которую венчала змеиная голова. Длина лау варьировалась от 12 до 30 метров. О весе таких гигантов ничего не говорится, но в 1932 году известный южноафриканский охотник Гроблер сделал в Кейтауне официальное заявление представителям прессы. Сообщив, что только что вернулся из пятилетнего путешествия по джунглям Африки, он рассказал об огромной игуане, весящей более четырех тонн, которая обитает в непроходимых болотах Конго и Анголы.

Конечно, слова Гроблера можно подвергнуть сомнению, ведь он был не ученым, а простым охотником, которые, как известно, склонны преувеличивать виденное и слышанное, однако его сообщение подтвердил уже упомянутый нами Ганс Шомбургк, который в кругах ученых— натуралистов считался очень добросовестным исследователем.

А чуть позже сообщения о гигантской игуане поступили сразу от двух экспедиций— английской и швейцарской.

Удивительную историю рассказал в одной из своих книг американский зоолог и писатель Айвен Сандерсон. В 1932–1933 гг. он, тогда сотрудник Британского музея, с экспедицией исследовал внутренние районы Камеруна. И вот в один прекрасный день на Сандерсона напал никто— нибудь, а самый настоящий птеродактиль! Случилось это во время охоты, когда Сандерсон, подстрелив большую летучую мышь, пытался достать ее из реки, в которую она упала. В это время и произошло нападение. От увечий зоолога спас его спутник по имени Жорж, который выстрелил в птеродактиля из ружья.

В тот же день, а точнее, вечер нападение повторилось. На этот раз его жертвой стал Жорж. Спасаясь от огромного клюва, усаженного острыми зубами, он упал ничком и закрыл голову руками. Едва не задев Жоржа, птеродактиль резко взмыл в воздух и исчез в наступающих сумерках. Оба эти случая содержатся в одном из писем Сандерсона к шведскому натуралисту Бернару Эйвельмансу, известному собирателю сведений о редких животных.

Рассказ о птеродактиле имеется и еще у одного писателя— англичанина Фрэнка Меллэнда. Путешествуя в свое время по Африке, он наслышался разговоров о летающей ящерице по имени конгамато. Было это, правда, не в Камеруне, а в Северной Родезии, но описания животных, которые давали аборигены, совпадали до мелочей. Не зная, что подумать, Меллэнд однажды показал местным охотникам альбом, где находились рисунки птеродактилей. Увидев их, охотники тотчас признали в «портрете» одного из птеродактилей летающую ящерицу конгамото.

И еще один пример.

В 1942 году английский охотник К. Питмэн сообщал: «В Северной Родезии я слышал рассказы о мифическом существе, которое меня очень заинтересовало… Самое поразительное, что большинство признаков этого таинственного животного сближают его с гигантским птеродактилем.

Если конгамото не существует, то откуда взяли примитивные охотники, незнакомые с палеонтологией, свои довольно точные описания доисторического птеродактиля?»

Как видим, все перечисленные случаи произошли в одном месте нашей планеты — в Африке, и это не случайно. Именно в Африке в силу многих причин глобального характера сложились благоприятные условия для выживания там доисторических животных. Африканский континент — единственный, большая часть которого не подвергалась затоплению морем на протяжении последних 500 миллионов лет. Не претерпел существенных изменений и африканский рельеф, тогда как 50 миллионов лет назад остальная суша Земли подверглась сильнейшим геологическим катаклизмам. Не было в Африке и оледенения, которое случилось 100 тысяч лет назад, и когда в результате наступивших холодов погибла вся теплолюбивая фауна в Европе, Сибири и Северной Америке. Эти три фактора позволили африканскому климату сохраниться почти без изменений на протяжении миллионов лет.

Столь же длительно на огромных пространствах Африки произрастают тропические влажные леса, 90 % которых и до сего времени остаются «белым пятном». Что за жизнь царит в глубинах этих лесов — не знает никто. А ведь непознанного на Земле— непочатый край. Человек побывал на Луне, теперь, тратя колоссальные средства, стремится на Марс, но не знает того, что делается у него под ногами. Не изучен океан. Нет целостной картины того, как устроена Земля. Непонятны причины множества явлений, происходящих как вовне, так и внутри нас. Мы даже не знаем, как и когда появился человек разумный, то есть мы с вами, дорогой читатель.

Все это позволяет говорить о возможности существования в наши дни животных отдаленных эпох, хотя официальная наука по— прежнему с зубовным скрежетом встречает любое заявление о том, что не укладывается в привычные рамки. К счастью, число не тривиально мыслящих людей неуклонно возрастает, и это вселяет оптимизм. Но давайте снова вернемся к «вавилонскому дракону». Точнее— поговорим о драконах вообще.

Сейчас на Земле живет множество народов, различных едва ли не во всем — в менталитете, в путях развития своей истории, в верованиях, в обычаях и многом другом. Но есть один определяющий признак принадлежность того или иного народа к земной цивилизации — в его культурном наследии обязательно есть так называемый эпос творения, то есть космогоническое(устное или письменное) сочинение о происхождении мира.

Такие сочинения очень разнообразны, но все без исключения содержат рассказы о ключевых моментах планетарной истории. В качестве примера можно привести свидетельства о мировом потопе, содержащиеся в эпосе всех ныне существующих народов. И это всеобщее знание какого-то ключевого события автоматически исключает его из разряда мифов и легенд, делая объективной реальность.

По необъяснимым причинам нечто подобное произошло и с возникновением в мировой космогонии культа дракона. Загадка состоит в том, что вначале его не было вообще, а был представленный во всех мифологиях символ змея. Олицетворяя землю и воду, а также женскую производительную силу, этот змей, чьи изображения относятся к концу палеолита, по своему внешнему виду напоминал обычных змей, отличаясь от них лишь большими размерами.

А дальше произошла странная метаморфоза: в промежутке между 10-ю и 3-мя тысячами лет до н. э., то есть в мезолите и неолите, ОДНОВРЕМЕННО У ВСЕХ НАРОДОВ изображение змея сменяется образом крылатого летучего существа с головой и туловищем пресмыкающегося и крыльями птицы. Письменные и устные источники государств того времени (Шумера, Египта, Индии, Китая, Японии, Мексики) содержат разнообразные сведения об этих существах, которые получили названия драконов.

Чем же обусловлена такая неожиданная смена культа?

Наука объясняет все это мифотворчеством. Дескать, не в силах понять многие природные явления, народы Земли относили их к разряду чудес, сказок, причудливых легенд. Так стало складываться народное творчество, цель которого не объяснение того или иного феномена, а сведение его к чуду, к чему-то ирреальному, а иногда — к абсурду.

Допустим, что так оно и было, что, повинуясь какому-то странному внутреннему побуждению, народные мудрецы (сказатели, барды, ашуги) стали слагать мифы о драконах. Но почему сразу по всей Земле? Почему у атцеков появился культ дракона Кецалькоатля (правда, мифологические словари называют его не драконом, а пернатым змеем?) Откуда прилетел китайский дракон Луи? А как быть с драконом скандинавов Ермунгандом? С нашим Змеем Горынычем?

Не могут учёные внятно объяснить и общность сюжетов о драконах у разных народов. Основной сюжет — это принесение в жертву драконам красивых девушек, которых спасает главный герой. Этиль у шумеров, Персей у древних греков, Сусаноо у японцев, Святой Георгий у индоевропейских народов, исповедующих христианство.

На мифотворчество древних жрецов это явление не похоже. Вероятно, оно отражает некий реальный факт глобального характера, который современная историческая наука объяснить не может.

* * *

При раскопках древнего Вавилона были найдены священные печати с изображением верховного бога Мардука, облаченного в парадные одежды. Длинное одеяние бога украшено звездами, а шею и голову отягощают драгоценные ожерелье и корона. Бог стоит по колена в бушующем океане, а рядом с ним застыл, блистая мокрой чешуей, не кто иной, как сам таинственный сиррух, «дракон Вавилона»! Что олицетворяет эта грозная пара, знает лишь тот, кто водил рукой резчика, вырезавшего печать…

Осада Сиракуз, или сжигал ли Архимед римские корабли?

Имя гениального математика и механика древности Архимеда (287–212 гг. до н. э.) известно всем. Специалистам — по его трудам, остальным — по ставшим крылатыми выражениями, таких как: «Дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар» или по знаменитому восклицанию «Эврика!», что в переводе с древнегреческого означает «Я нашел!» Легенда гласит, что с этим криком Архимед бежал голым по улицам Сиракуз из бани, где его осенила мысль, как можно рассчитать вес тела, погруженного в жидкость. Даже перед смертью, когда римский солдат занес над ним меч, Архимед успел выкрикнуть фразу, которая тоже вошла в историю — «Не трогай моих чертежей!»

Математики и механики до сих пор штудируют дошедшие до нас работы Архимеда, историки труды своих коллег, как современников ученого, так и живших позже, отыскивая в них все, что так или иначе относится к Архимеду, что может стать бесценным при воссоздании его, пока что крайне скудной, биографии. Эти поиски приводят иногда к сенсационным открытиям, которые буквально ставят в тупик современных исследователей.

Так произошло, например, в случае, когда они прочитали в сочинение древнегреческого ученого Антемия «О парадоксах механики» рассказ о том, как при осаде римлянами 214 году до н. э. родного города Архимеда, последний при помощи изобретенной им системы зеркал якобы сжег флот нападавших.

Этот рассказ уже две тысячи лет не дает покоя историкам и ученым, и чтобы попробовать разобраться в нем, необходимо поговорить обо всем подробно.

Архимед родился в 287 году до. н. э. в городе Сиракузы, расположенном на восточном побережье острова Сицилия. К этому моменту уже несколько поколений его предков жили здесь, ибо Сиракузы, как и другие греческие города, расположенные в Сицилии, были типичными городами — государствами, основанными в свое время греческими колонистами (К месту будет сказано, что такие же греческие колонии были основаны во времена античности и на территории бывшего СССР — Танаис в устье Дона, Ольвия — на побережье Днепро— Бугского лимана, Херсон и Пантикапей — в Крыму).

Отец Архимеда, математик и астроном Фидий, был как полагают, не очень обеспеченным человеком. Те, кто так считают, основывают свои рассуждения на том факте, что Архимед никогда в своей жизни не занимался философией и литературой, что было нонсенсом, если б он принадлежал к кругам аристократии. У неё занятия философией и литературой считалось как раз приоритетными, тогда как точные науки изучались постольку— поскольку.

Думается, такая аргументация лишена реального смысла. Гораздо разумнее предположить, что Архимед предпочел точные науки философии и литературе не по причине отсутствия у него материальных средств, а в силу того, что он был гением, складу характера которого соответствовала именно «узкая специализация», то есть всепоглощающая страсть к точным наукам.

Есть еще одно обстоятельство, позволяющее думать, что наше предположение ближе к истине: семья Архимеда была в родстве с тогдашним правителем Сиракуз Гиероном, который отнюдь не был бедняком и наверняка смог бы помочь одаренному родственнику, если б в том возникла нужда. Впрочем, так, вероятно, и было — ведь когда подошел срок продолжить образование, Архимед отправился не куда-нибудь, а в Александрию, считавшейся главным центром античного мира в деле познания математики, астрономии и механики. Такая поездка была очень дорога, но Архимед не отказался от нее, так что разумно предположить, что у него нашлись необходимые средства для этого— выделенные, быть может, именно Гиероном.

Александрия того времени была поистине мировым центром учености. С ней могли спорить лишь Афины, но они были средоточием знаний по философии и изящной литературе, тогда как в Александрии, повторяем, на первое место ставилось изучение точных наук. Кроме того, там имелась единственная в своем роде библиотека, являвшаяся интеллектуальной сокровищницей тогдашнего мира. (Судьба ее трагична. Просуществовав тысячу лет, она была уничтожена в VII веке н. э. во времена арабских завоеваний. Когда войска халифа Омара захватили Александрию, встал вопрос: что делать с библиотекой. Калиф принял «мудрое» решение. «Если в этих книгах, — сказал он, — написано то же самое, что и в Коране, то они лишние, а если противное Корану, то они вредны». И приказал сжечь библиотеку. Насмешка богов: арабы, вклад которых в развитие мировой науки огромен, сами же и уничтожили ее главное сокровище!)

Итак, Архимед оказался в Александрии. Что же он там увидел? Удивительнейшую картину творческого единения ученых, среди которых были выдающиеся (например, Эратосфер, первым измеривший радиус Земли, или Конон, крупнейший астроном и математик того времени). Центром этого единения был так называемый Александрийский Музей, ученое сообщество, организованное еще Птолемеем I Сотером, сподвижником Александра Македонского и основателем знаменитой династии. (Одним из ее представителей была небезызвестная царица Клеопатра). Принцип, которым руководствовался Птолемей I при этом, можно без всяких натяжек назвать гениальным: впервые в мировой научной практике создавался своего рода «академический городок», где ученым, освобожденным от всяких житейских забот, т. е. живших на полном иждивении государства, предоставлялась уникальная возможность заниматься наукой без всякого давления со стороны властей. Каждый ученый занимался тем, чем он хотел, власти при этом щедро финансировали любые научные изыскания. Поэтому не случайно, что именно в Александрийском Музее были сделаны многие эпохальные открытия в области математики, астрономии, механики.

Совершенно очевидно, что атмосфера, царившая в Музее, действовала на Архимеда самым благотворным образом, поскольку весь период его пребывания в Александрии отмечен высокой научной активностью. Беседы и диспуты с выдающимися учеными, а также практические занятия и опыты обогатили Архимеда как знаниями вообще, так и методами их применения, и когда по окончании положенного срока он вернулся в родные Сиракузы, то был уже вполне сложившимся ученым, которого, помимо солидного теоретического багажа, отличали оригинальность и творчество в решении научных задач.

В Сиракузах Архимед прожил всю последующую жизнь, занимаясь самыми разнообразными проблемами математики и механики, и, видимо, не думая, что когда— нибудь ему придется применить свои знания на практике. Однако такой момент настал. В 218 году до н. э., когда Архимеду было уже 69 лет, началась так называемая 2-я Пуническая война между Карфагеном и Римом. Эти два средиземноморских государства давно спорили между собой о праве быть первым в регионе, но если с Карфагеном у Сиракуз складывались вполне нормальные отношения, то с агрессивным Римом они оставляли желать лучшего. В начавшейся войне Сиракузы поддержали Карфаген, и Рим не замедлил послать под стены строптивого города свой флот. Началась долгая осада Сиракуз. Ее жители проявили героизм и чудеса изобретательности при отражении неприятельских атак, каждый раз противопоставляя им несокрушимость хорошо налаженной обороны. И главным ее организатором был Архимед. Для поражения римских кораблей он придумал множество хитроумных устройств и механизмов, с помощью которых срывал все попытки римлян захватить город. Именно тогда, как утверждает легенда и некоторые письменные источники, и был сожжен флот нападавших.

Об осаде Сиракуз писали многие древние авторы— Полибий, Лукиан, Плутарх, Гален, Тит Ливий. Ближе всех к событиям осады стоит Полибий, родившийся через двенадцать лет после смерти Архимеда, за ним следует Тит Ливий (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.), остальные жили уже в новом тысячелетии. Но ни у кого из указанных историков, начиная от Полибия, встретившего окончании 2-й Пунической войны двенадцатилетним подростком, и кончая Галеном, жившим в III веке н. э. — ни у кого из них нет никакого упоминания о том, что под Сиракузами Архимед сжег римский флот энергией солнечных лучей, сфокусированных изобретенной им системой зеркал. Такое сообщение есть лишь у Антемия (встречается и другое написание имени — Анфемий), который жил в VI веке нашей эры.

Как расценивать такое сообщение? Как выдумку Антемея? Но зачем она потребовалась ему? Он не был ни писателем, ни историком, которые либо по конъюнктурным соображениям, либо в полемическом запале нередко прибегают к фальсификациям, а был ученым. И ему вовсе не нужно было выдумывать об Архимеде всякие небылицы. Так, может быть, Антемий пользовался каким-то источником, который ускользнул от внимания других? И может быть, в этом источнике имелись сведения, характеризующие Архимеда с совершенно неожиданной стороны? Ведь до нас дошла лишь часть работ ученого, и мы даже не можем с большой долей вероятности утверждать: вот этими дисциплинами Архимед увлекался, а этими — нет.

Например в сохранившихся трудах Архимеда нет и намека на то, что он занимался оптикой, хотя из сообщений позднейших ученых, в частности римского архитектора Витрувия, известно, что как раз оптике Архимед посвятил свой обширный труд под названием «Катоптрика», который, к сожалению, не дошел до нас. По словам того же Витрувия, в «Катоптрике» Архимед разбирал такие, к примеру, вопросы:

— почему в плоских зеркалах предметы сохраняют свою натуральную величину, в выпуклых — уменьшаются, а в вогнутых — увеличиваются;

— почему левые части предметов видны справа и наоборот;

— когда изображение в зеркале исчезает и когда появляется;

— почему вогнутые зеркала, будучи поставлены против Солнца, зажигают поднесенный к ним трут.

Еще конкретнее об опытах Архимеда с зажигательными зеркалами говорит в своих «Парадоксах механики» Антемий. Он считает, что Архимед и в самом деле достиг зажигательного эффекта с помощью зеркал, но не вогнутых, а плоских, 24 единицы которых он соединил в определенной комбинации.

Может быть, Антемий каким-то образом был знаком с «Катоптрикой»?

Споры о его сообщении не утихали ни в средние века, ни в новое время. Когда в 1548 году в Европе появился латинский перевод с арабского перевода работы неизвестного античного автора под заглавием «О зажигательном зеркале в форме вогнутой параболы», многие ученые признали в нем утраченную «Катоптрику». И хотя никаких строгих доказательств тому не было, некоторые крупные математики Средневековья (француз Оронт Финэ, итальянец Кавальери) написали по этому поводу специальные исследования. Финэ полностью разделил выводы Антемия, Кавальери был в своих утверждениях половинчат.

В 1630 году свою точку зрения на вопрос высказал французский философ и математик Рене Декарт. Он не верил в факт сожжения римского флота, мотивируя это тем, что для этого пришлось бы изготовить гигантское сферическое зеркало, чего не могли сделать ни Архимед, ни его помощники. Однако Галилей придерживался противоположного, считая, что Архимед добился зажигательного эффекта с помощью особой системы группировки зеркал, то есть согласился с выводом Антемия. В 1747 году английский естествоиспытатель Баффон проводит интересный опыт: он складывает в одно большое зеркало 168 маленьких зеркал и с помощью этой конструкции воспламеняет кусок сухого дерева!

Не иссяк интерес к легенде об Архимеде и в минувшем ХХ веке. И как всегда, исследователи разделились на две группы, выдвигающие свои аргументы «за» и «против».

Наиболее видной фигурой противников легенды является англичанин Д. Симмс. В 80-х годах прошедшего века он опубликовал статью, в которой выдвинул три довода в обоснование невозможности сожжения Архимедом римских кораблей. Во— первых, говорит Симмс, источники, откуда почерпнуты сведения об этом, не заслуживают доверия. Во— вторых, Архимед не имел ни достаточных познаний, ни технических средств для того, чтобы создать оружие, о котором говориться в легенде. В-третьих, если бы Архимед и смастерил зеркала, они не достигли бы нужного эффекта, поскольку были сделаны из полированной бронзы и не обладали нужной способность концентрировать солнечные лучи.

По первому пункту мы уже говорили. Да, никто из историков, писавших об осаде Сиракуз, ни словом не обмолвился о зеркалах. Они рассказывали о пожарах на римских кораблях, но эти пожары были вызваны так называемым «греческим огнем», специальной зажигательной смесью, которую метали в глиняных горшках с помощью катапульт. Один лишь Антемий говорит об уничтожении флота римлян с помощью зеркал. Откуда он извлек эти сведения — тайна.

Не слишком убедителен и второй аргумент Симмса. Хотя нам и неизвестно истинное содержание утраченной «Катоптрики», зато ни у кого нет сомнений в гениальности Архимеда. В этом убеждают его изобретения и труды, дошедшие до нас, и, стало быть, технических познаний учёному хватало, так же, как и технических средств, для того, чтобы отполировать бронзовое зеркало. А отсюда следует плавный переход к критике третьего возражения Симмса — о невозможности зажечь корабль пучком солнечных лучей, сфокусированных системой зеркал. И лучшим контрдоводом здесь является опыт, проведённый в 80-х годах минувшего столетия греческим инженером И. Саккасом. Решив проверить возможности оружия, какое, по легенде, применил Архимед, он изготовил 70 бронзовых щитов, подобных тем, что применялись во времена 2-й Пунической войны. Высота каждого зеркала ровнялась 1,7 м., ширина — 0,7 м.

В назначенный день на рейд вывели специально построенное деревянное судно, копирующие формы и размеры древнеримской триеры. По команде Саккаса 70 щитов — зеркал были направлены на корабль. Стоял погожий солнечный день, и через две минуты, как трут под зажигательным стеклом, корабль вспыхнул! Очень впечатляющее подтверждение того, что легенда о сожжении римского флота — возможно, и не легенда. Остаётся только надеяться, что рано или поздно отыщутся неопровержимые свидетельства этому, пока что легендарному, факту.

Похожий эксперимент провели уже в наши дни итальянские учёные. Они установили в пустыне холщовый парус и направили на него 450 зеркал общей площадью в 20 квадратных метров. Каждое такое зеркало своим теплом поднимало температуру паруса на полтора градуса, отчего парус, в конце концов, загорелся.

Но достигнутый результат не удовлетворил придирчивых итальянцев. Зеркала, по их мнению, не очень-то годились на роль «лазерного оружия» — для того, чтобы поджечь парус, требовалось определённое время. В условиях боевых действий, когда всё вокруг находится в движении и, стало быть, не представляет из себя неподвижную мишень, зажечь маневрирующий корабль практически невозможно.

Придя к такому выводу, итальянские экспериментаторы выдвинули оригинальную версию: бронзовые зеркала, с помощью которых Архимед якобы поджигал вражеские корабли, были на самом деле не примитивными лазерами, а своеобразными лазерными прицелами! С их помощью наводились на цель зажигательные снаряды (глиняные горшки, о которых говорилось выше), начинённые смесью из смолы, серы и селитры.

Но как же производилась такая наводка? Очень просто, отвечают итальянские инженеры. Чтобы без промаха поразить цель, Архимеду нужно было знать всего две вещи: дальность полёта зажигательного снаряда — горшка и расстояние по вертикали между солнечным «зайчиком» от зеркала и точкой, куда попадёт зажигательный снаряд, летящий по баллистической траектории. Проведя серию экспериментов, Архимед установил, что если наводить «зайчик» на парус вражеского корабля, то снаряд обязательно упадет на палубу. И он сконструировал такую катапульту, которая выстреливала тотчас, едва лишь солнечный «зайчик» показывал на матерчатый движитель римской триеры. Результатом таких действий было стопроцентные попадания.

Сноски

1

Данный очерк был опубликован в указанный год.

Content

Борис Воробьёв
Книга тайн

Глава I Самозванцы, или «Всклепавшие себе имя»

Персидский самозванец Гаумата

Кем же был Лжедмитрий I?

«Княжна Тараканова»: реальности и мифы

А если не самозванка?

Император Александр I и старец Федор Кузьмич

Глава II Капризы Клио

Пояс Дмитрия Донского

Где она, Золотая Баба?

Корона царя Сайтафарна

Суета вокруг Приама

Большая афера с «Большой Землей»

«Отдайте всё…», или Завещание Петра I

Три жизни Мартина Бормана

Разные судьбы

Глава III Хроники времён гражданской войны

Кто «заказал» «красных маршалов»

Диверсия или роковая случайность?

Охота за русским золотом

Глава IV Очевидное — невероятное

Тайное открывается ночью

Судеб таинственная связь

Роковое гадание

Непридуманные истории

«Хозяин»

Вместо послесловия

«Вавилонский дракон»

Осада Сиракуз, или сжигал ли Архимед римские корабли?

Сноски