Тара Сивик

Прыг-скок-кувырок, или Мысли о свадьбе

Tara Sivec

Futures and Frosting: a Sugarcoated Happily Ever After

Copyright © September 2012 Tara Sivec

Перевод с английского В. Мисюченко

Художественное оформление П. Петрова

Разрешительное уведомление

Разрешение на получение удовольствия дается только вам лично. Эту книгу нельзя перепродавать или передавать другим людям. Если есть желание поделиться с кем-то этой книгой, то, пожалуйста, купите еще по экземпляру на каждого. Благодарю вас за уважение к тяжкому труду автора этого романа.

Отказ от ответственности

Это произведение взрослой художественной литературы. Автор не рекомендует хоть в чем-то вести себя так, как описано на этих страницах, и не потворствует такому поведению. Сюжет не предназначен для малолеток. Прошу обратить внимание, что в романе содержатся откровенные описания сексуального характера, его персонажи сквернословят и употребляют спиртные напитки.

Моему мужу. Спасибо, что всегда читаешь то, что я пишу, и что устраиваешь мне головомойку, когда я требую, чтоб ты признался, дерьмо это или нет. Спасибо, что не признаешь хоть что-то из того, что я заставляю тебя читать, дерьмом. Спасибо, что честно делишься со мной своим мнением о кандидозе и молочнице безо всяких позывов к рвоте в мою сторону.

Баффи, моей сестре по духу и, видит бог, родственной душе. «Сучка, тебе и впрямь хотелось упомянуть Баффи?» Придет день, и мы будем жить с тобой в одном штате – и мир разлетится в куски от благоговейного потрясения. Факт.

Моей семье. Все вы несносные безумцы, но ни на что другое я не согласилась бы. Спасибо вам за урочное время, бейсбол с потолочным вентилятором и «вы чуете этот запах?». Без вас моя жизнь была бы невыносимо скучной.

Выражение признательности

Число изумительных людей, которым мне необходимо выразить признательность, столь велико, что, наверное, одними их именами я могла бы заполнить всю книгу.

Перво‑наперво – моему изумительному редактору Максу. Ты словно ветер у меня под юбкой, и я тебя люблю! Спасибо тебе за всю твою помощь и поддержку. До конца дней, пока мы будем пребывать вместе в одной комнате, буду песиком гонять шкурку о твою ногу.

Колин Гувер. Мне никогда полностью не отблагодарить тебя за оказанную мне поддержку. Ты всегда, не колеблясь, отвечала на несметное количество моих вопросов и вселяла в меня надежду, что когда-нибудь и я стану такой же потрясающей, как и ты! Я так радуюсь тебе и всем твоим успехам!

Сара Хансен, ты – мой близнец, о существовании которого я и знать не знала. Спасибо тебе за всегдашнюю твою поддержку, за умение рассмешить меня и за то, что выкладываешь посты моего мужа в «Фейсбуке». Джейсон Вурхиз[1] – кролик рядом с тобой.

Молли Харпер, я тебя обожаю! И не только за песню «Шлеп-шлеп ваг» или за поразительное движение «Плата вперед». Ладно, врать не стану, может, это и главные причины. Ты изумительна и мила и постоянно вызываешь на моем лице улыбку.

Моим клакерам-почитателям. В этом безумном предприятии вы первыми поддержали меня и сделались моими первыми фанатами, и я вечно буду признательна за то, что встретилась со всеми вами.

Всем завлекалам «Анонимных книгоголиков» и «Простикнижниц» – я люблю вас. Каждую и любую из вас. Я так рада, что «познакомилась» с вами. Вы изумительные, и ваша поддержка нескончаема. Огромное вам спасибо за все «Платы вперед», за сводничество и просто за то, что вы все потрясные.

Всем другим авторам студии «Инди» – я горжусь, что вхожу в один круг с вами, перед кем смиренно склоняю голову. Надеюсь, каждый осознает, как упорен и тяжек ваш ежедневный труд, позволяющий вашим мечтам сделаться явью.

И наконец, но не в последнюю очередь, шлю свою ТАКУЮ большую благодарность нижеперечисленным блогам, которые на своих страницах дали отзывы или представили мою(-и) книгу(-и). Если я кого упустила, – извините. Во всем виноват «Гугл».

Благодарю Aestas Book Blog, Annа’s Attiс, Ashlеу’s Book Nook, Book Liaison, Book-Snobs, Coffee, Books and Lipgloss, Confessiotrs of Novel Junkits, Сursеd Pyrarnids, Fiction Vixen, Globug & Hootie Need а Book, Hot Coffee Bocks and Chocobar, Lisa’s Bооk Review, Lisa’s Reads, Lоvе Аffair With An E‑Rеadеr, Madison sауs, Mama Laughlin, Maryse’s Book Blog, Moma’s Books, Natasha is а Book Jrmkie, Rotnance Book Review Blog, Rornantic Book Affаirs, Rоmаntiс Reading Еsсаpеs, Scanrialicious Book Review Blog, Selena-Lost-in-Thought, She Can’t Shut Up, Sim-Sational-Books, Talk Suре, Таrа’s Reads, Теahоnеу’s Bооk Café, The Autumn Review, The Book List Reviews, The Indie Bookshelf, The Romance Reviews, Totally Booked, Тоugh Critiс Book Rеviews, Undег the Соvеrs, Unraveling Aira, Up all Night Rеviеws, What to Read After Fifty (50), Shades оf Grеу Fасeboоk page.

Тара Сивик

1. Зеленое желе и кусающиеся черепашки

И снится мне сон.

А в этом сне я лежу в постели под одеялом, в каких-то ничтожных дюймах от тела Картера. Пристально вглядываюсь в это распростертое тело, зеленовато-голубого свечения будильника на тумбочке у кровати едва хватает, чтобы видеть, как мерно поднимается и опускается у него грудь. Простыня едва прикрывает бедра мирно спящему, одной рукой прикрывающему глаза, а другую покоящему на подтянутом обнаженном животе. Медленно-медленно подвигаюсь по постели, стараясь не потревожить, пока не сближаюсь настолько, что чувствую, как жар его кожи обдает меня с головы до ног. Выпрастываю руки из-под одеяла и тянусь к нему ладонями. Касаюсь его гладкой мускулистой груди, скольжу пальцами вверх по его телу и… душу его так, чтоб не продохнуть было.

Ладно-ладно, это даже не сон. Скорее, если хотите, желание, нечто, что я воображаю, когда в кондитерской мало дел, когда стою в очереди в бакалейной лавке или, считай, всякий раз, когда каждый божий день, проснувшись, зеваю и меня всю ломит от недосыпа. Только я вовсе не собираюсь дать воображению увлечь себя. Я люблю Картера. Всамделе. Только иногда хоть монетку бросай: больше или нет я люблю спать.

Несколько месяцев назад я и не подозревала о существовании Картера. Ладно-ладно, я знала, что он существовал… где-то там, за радугой, в далекой-далекой земле жил себе да поживал. И в миллион лет не поверила бы, что мы когда-нибудь пересечемся, а проведенная с ним в колледже ночка-на-раз породит во мне сомнение. Оказалось, я ошибалась в обоих случаях. Далекая-далекая земля оказалась всего в нескольких милях от места, где жила я, а то самое, как я полагала, сомнение – оно что, хоть как-то его трогало? Так вот, к немалому моему волнению, и он, используя клише какого-нибудь шутовского любовного романа, многие годы тосковал обо мне и по всему свету разыскивал «ту, которая ушла прочь».

Это, между прочим, про меня, на тот случай, если вы не обратили внимания.

Вот она я, двадцатичетырехлетняя одинокая мать Гэвина (чудесный прощальный дар, какой я получила в признательность за свое сумасшедшее умение отделываться от девственности, йо!), и вдруг парень, которому я стихийным порядком отдала упомянутую девственность после очень заводной игры в пиво‑понг[2] на вечеринке в общаге, объявляется в моем родном городе, чтоб и меня с панталыку сбить, и востребовать сына, о существовании которого он не ведал. В реальной жизни такого не бывает. Нечто столь же идеальное случается только в книгах да в фильмах Джона Хьюза[3].

А Картер, значит, никогда не стоял под моим окном, держа над головой радиоприемник, никогда не бежал навстречу по улице, чтобы подхватить меня в объятья для дух захватывающего поцелуя и вручить пару бриллиантовых сережек, какие всего минуту назад дарил какой-нибудь другой страхолюдине. Нашей истории не обязательно походить на какой-то киноучебник восьмидесятых. Бывало, и страх нападал, были и тусовки балдежные, пьяные сборища, непотребная ругань, непонимания, споры, угрозы двумя пальцами растопыркой, глазированный шоколадом секс в общественном месте, оказавшийся всего на волосок с комариного муде от показа по городской телевизионной сети. Впрочем, через все это нам с Картером удалось проскочить, одолев наши трудности, с точностью тридцатиминутной комедии положений в прайм-тайм на телевидении. Это не «Нечто замечательное»[4], но что-то чертовски к нему близкое. Я все еще в ожидании своего поцелуя на улице и бриллиантовых сережек, между прочим.

Посреди всей этой неразберихи я еще к тому же деятельно следовала своей мечте открыть собственную кондитерскую и готовить всякие конфетки и печенюшки. Я верно соображаю? Почему бы не добавить себе еще одной заботы до их растущей кучи? Не без причины же на моем холодильнике висит магнит со словами: «Сможешь отоспаться, когда загнешься».

Мы с моей лучшей подругой Лиз вечно толковали про то, как в один прекрасный день будем владеть совместным бизнесом. И, пока я тащила на себе весь воз радостей матери-одиночки, закинув куда подальше свои стремления, Лиз заканчивала колледж и добивалась того, чтобы ее мечта добралась до осуществления. Я, поверьте, мало ведала про то, что она к тому же вынашивала планы, как не дать сгинуть моим надеждам вместе с умением чихать, не писаясь.

Я всегда была личностью изрядно независимой, а потому потребовалось время, чтобы привыкнуть к тому, что кто-то дарит мне мою же мечту в миленькой упаковке с бантиком сверху. Лиз получила приличный куш в наследство от дедушки, почившего за несколько лет до того, и ни о чем другом не думала, как только вложить деньги в покупку здания, где мы могли бы бок о бок вести каждая свое дело. Мне понадобилось несколько дней, чтоб перестать мудить белым светом и понять, что сделала она это вовсе не из жалости. Лиз сделала это потому, что любит меня, и воплощение ее собственной мечты едва ли значило бы для нее столько же, если бы моя при этом никак не осуществлялась.

Так что, в итоге я ВЫМОТАЛАСЬ. И, полагаю, это возвращает нас к моим фантазиям об удушении. К жизни с другим человеческим существом надо немного привыкнуть. Пока друг в друге мы обнаруживаем лишь мизер раздражающих черт и привычек и, одолевая эти помехи, лишь крепче привязываемся друг к другу. Я люблю Картера сильнее, чем когда бы то ни было считала возможным, а он оказался самым лучшим отцом, о каком женщина могла только мечтать для своего сына. Но – клянусь Богом, Иисусом, Девой Марией, Иосифом и другом детства Христа, Биффом![5] – если он не перестанет будить меня без двух минут пять каждое, едрена-печь, утро своим ноющим, как мотопила, храпом, то я отделаю ему задницу не хуже Дэвида Кэррадайна[6].

О да, миленький кузнечик, ничто не спасет тебя от погибели: я удушу тебя во сне.

С другой стороны, если получше подумать, Дэвид Кэррадайн самого себя задушил по ходу какой-то запутанной истории с сексом, ведь так? Не думаю, что сумела бы убедить Картера удушить самого себя, какой бы обнаженной пред ним ни предстала.

Я все перепробовала, чтоб мой ночной сон раздражал меня поменьше. Я легонько толкала его под локоток, потому как, если верить «Гуглу», простая смена положения тела положит конец храпению. Вранье. И перестаньте орать: в «Гугле» все правда! Иначе как бы я узнала, что самой старой из живущих в мире золотых рыбок сорок один год от роду и зовут ее Фред?[7] Или что, когда вы впечатываете в поиск «Гугла» слово «косо», вся страница слегка кособочится по часовой стрелке?[8] Народ, это же факты!

Мой отец посоветовал мне купить для Картера коробку носовых накладок и закреплять их на переносице каждый раз перед сном.

Не вышло. На следующее утро я проснулась вся в носовых накладках, прилепившихся к местам, куда лепить их ни в коем случае не следует. Все это забавно и игриво до тех пор, пока не приходится запираться в туалете со щипчиками, зеркальцем и фонариком.

Я от расстройства не раз взбрыкивала ногами и шмякала ладонями по матрасу, вопия шепотом про членососов‑храпунов и отсутствие у них уважения к людям, спящим тихо-тихо. Еще я срывала с него одеяло, била по лицу его же собственной подушкой, которую вырывала у него из-под головы, стараясь зажать ему нос.

Эй, не судите меня! Я не пустяк какой теряю, а сон.

Да и нос ему зажимала только до тех пор, пока он не начинал задыхаться от собственной мокрóты. Едва же обретя способность речи, он рассказывал мне про сон, в котором ему казалось, будто он задыхается, а он, умирая во сне, сознавал, что перед тем, как отправиться на боковую, забыл сказать, что любит меня. Ну да, я чувствовала себя виноватой. Да, это я ему подстроила, в пять часов утра предаваясь любви с ним, и нет, я никогда не признавалась, что как раз я‑то всамделе и пыталась укокошить его во сне.

Порой живущим вместе нужна парочка-другая секретов.

Картер находит мое раздражение его храпом премиленьким. Конечно, ему-то что. Не у него же уши кровоточат посреди ночи, и не он молит бога, чтоб делящая с ним ложе задохлась во сне. О нет, он уходит в страну снов, гадая по пути, отчего это на звуковой дорожке его поистине прекрасных сексуальных видений неожиданно возникают вжикающие ритмы затачиваемых ножей.

Прошлой ночью один из моих хорошо пристрелянных пинков (простите, я хотела сказать: нежных ударов пальчиками) возымел, наконец, действие: Картер умолк, перевалившись на другой бок. Какая ж то была красота! Расцветшее в спальне тихое, умиротворяющее спокойствие едва не заставило меня зарыдать от радости. Увы, стоило мне задремать и начать радостно проказничать в стране собственных снов, как Картер уже тряс меня за плечо и спрашивал, что я такое сказала. Потому как, по его словам, он спал, как каменный, но все равно мог бы поклясться, что слышал, как я спрашивала его, подойдет ли зеленое желе для чемодана с кусающимися черепашками.

Служба коммунальных услуг оповещает мужчин: «Если видите, что существо, к которому вы неравнодушны, крепко спит и ваш вопрос, поначалу заданный шепотом, не удостоен ответа, не удивляйтесь, если мы примемся изрыгать зеленую мерзость изо ртов наших быстро мотающихся голов, когда вы затрясете нас, чтобы, разбудив, задать свой дурацкий вопрос голосом пятьюдесятью децибелами громче, чем поначалу».

И вот так, народ, у меня всякий раз: пять утра, сна ни в одном глазу, одариваю в темноте любовь моей жизни отталкивающим взглядом и раздумываю, сумею ли сохранить невозмутимый вид, глядя ему в глаза, если решусь-таки заказать ту хитрую штуковину из ремешков, которые намертво крепят подбородок; я ее на прошлой неделе видела на канале «Домашние покупки». Уставившись в потолок и раздумывая, отчего это устройство по предотвращению храпа должно так сильно походить на ременный тормоз для лица, я вдруг вспоминаю кое-что другое, вычитанное не так давно в «Гугле», к чему я еще не прибегала (Фред, сорокаоднолетняя золотая рыбка, ФРЕД-ТО РЕАЛЕН, черт побери!). В статье утверждалось, что коротенький громкий выкрик наугад взятого односложного слова способен пробиться в сознание храпящего вполне ощутимо, чтобы прервать храпение, не выводя при этом храпящего из сна.

Я повернула голову набок и уставилась на профиль Картера. Глядеть на него, крепко спящего, мне, в данный момент пребывающей в стране бессонницы (прямой результат его искривленной перегородки), было как ножом по сердцу. Поскольку не могу излить свой гнев на его перегородку, не вызвав кровотечения из носа, то решаю, что вполне могу испытать и еще одно средство. Тем более что покупка ременного тормоза для подбородка потребует, чтоб с тех пор я стала звать Картера Членомордым. Что, полагаю, вызвало бы его неодобрение.

Сделав глубокий вдох, выпалила свое односложное слово: «БЛИ-И‑И‑И‑И‑ИН!»

Глазом не успела моргнуть, как Картер взвился на постели, пробудившись, махая руками-ногами и дрыгаясь, пока не оказался на самом краю кровати и не бухнулся с громким стуком на пол.

– Сучья сыть! Что это, к черту, было? – бормотал он, ворочаясь по полу.

– Думаю, это зеленое желе в чемодане с кусающимися черепашками, – возгласила я перед тем, как повернуться на другой бок и шмыгнуть под одеяло.

2. Пса моего голод одолел

– Клэр, я вовсе не считаю эту идею хорошей.

Я закатила на Папаню глаза и чуточку злее, чем требовалось, шваркнула поднос свежих «хрустящих масленых палочек» в витрину-холодильник под главной стойкой. Из-за моей злости несколько палочек повскакивали со своих мест на подносе, и, пока я, потянувшись, принялась укладывать их на место, приходилось сдерживаться, чтобы не умять хотя бы одну. При всем при том, что я люблю готовить сладости, обычно помногу я их не ем. Мне больше по вкусу, похоже, всякие подсоленные штучки. Признаться, сама не понимаю, что со мной такое творится в последнее время. Если я так и дальше буду пробовать свои изделия, то моя задница отрастит себе еще одну щеку, чтоб было место, куда весь жир складывать.

– По правде говоря, не считаю, что ты это до конца продумала, – продолжил Папаня, опершись бедром о стойку и сложив руки на груди.

Беру свои слова обратно. Я в точности знаю, отчего так обжираюсь шоколадом и сластями.

Я запустила руку под стеклянный колпак витрины, схватила первый попавшийся хрустящий масленый пальчик и тут же целиком отправила его в рот. Посмаковав вкус коричневого сахара, ванили и кусочков ириса, позволила этой рожденной сахаром сладости сделать обычный ее фокус: снять с меня хоть сколько-то напряга. Поскольку я физически не смогу выставить за дверь стоящую в кондитерской причину этого напряга ростом в шесть футов два дюйма, не нажив себе при этом грыжу, сойдет и это. Я проглотила полный рот сладкого пальчика и постаралась не представлять себе, как он, отрастив маленькие ножки, рванул прямо к моей заднице, оставляя по пути кусочки масла на моих бедрах. Делаю глубокий вдох и, укрепив тем свой дух, обретаю возможность заняться отцом.

– Пап, мы с Картером живем вместе уже два месяца. Малость поздновато теперь для твоих речений, ты не находишь?

Папаня ни разу ни единым словом не высказывался против того, как мы с Картером решили вопрос совместного проживания, с тех самых пор, когда мы о том объявили в день грандиозного открытия «Соблазна и сладостей».

Тогда он, глухо рыкнув, глянул на Картера и ушел прочь. Лично для меня это значило одно: согласился. Теперь же, когда прошло два месяца и я не передумала, на что он, похоже, рассчитывал, у него ни с того ни с сего вдруг сложилось мнение.

– Всякий скажет: «Зачем покупать бар, если себе же не нальешь бесплатно пива».

Моя рука, потянувшаяся к тряпке, чтобы протереть стойку, застывает в воздухе.

– Пап, такого никто не скажет.

– Всякий так скажет, – талдычит он в ответ и, оттолкнувшись от стойки, подбоченивается.

Вздеваю очи горе и принимаюсь счищать крошки с покрытия витрины.

– Неужто? Кто? – спрашиваю с вызовом, уже слыша, как звякает входной колокольчик, извещая о приходе покупателя.

– Люди, – стоит на своем отец.

Вздохнув, отворачиваюсь от Папани и улыбкой приветствую покупательницу, направившуюся в отдел белого шоколада на противоположном от нас конце витрины. Убедившись, что та пока ни о чем спрашивать не собирается, снова поворачиваюсь к отцу:

– Пап, сейчас две тысячи двенадцатый, двадцать первый век, а не пятидесятые прошлого века. Люди обычно живут вместе, прежде чем обречь себя на любое серьезное решение. Да нам просто нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу, научиться жить одной семьей, не поубивав друг друга. В этом нет ничего особенного.

Папаня пыхтит, настает его черед раздраженно уставиться на меня.

– По правде, Клэр, скажи, когда это я хоть чем-то давал тебе повод считать меня старомодным? Просто я не хочу, чтобы этот дикарь по недомыслию решил, будто стоит ему перевезти вас с Гэвином к себе, как все – нечего больше и стараться это оформить, как положено. По крайности, если б он женился на тебе, я бы не тревожился, что твоя ноющая задница появится на пороге моего дома, а ты запросишь обратно свою старую комнату.

Вот интересно, сколько хрустящих масленых пальчиков я смогу запихать себе в рот зараз?

– Ты всамделе только что назвал Картера дикарем? Не лучше ли нам присесть на диван да обсудить этого разгильдяйчика, а заодно и то, насколько ты ничуточки не старомоден? – съязвила я.

– Мне надо было продать тебя в бродячий цирк, когда тебе четыре годика было. Сидел бы сейчас на озере, рыбку ловил бы вместо того, чтоб вести с тобой этот разговор, – пробурчал отец.

До женитьбы на моей матери Папаня был женат дважды, имя своей первой жены, Линды, он вытатуировал на руке. Когда я была помладше, то пыталась заменить «Линда» на имя моей мамули – Рэйчел: пустила в ход заостренный фломастер, когда отец спал. Жаль, проснулся он раньше того, как я успела закончить. Слово «Ринда» он выводил с руки целых три дня. Когда я рассказала эту историю Картеру, тот запел на манер китайцев из «Рождественской истории»[9]: «Зар украшен острористом, фа-ра-ра-ра-ра, ра-ра-ра-ра!» Однажды он попытался пошутить по этому поводу, заявив Папане: «А вы на дере рюбири Ринду». Отцу показалось, что его выставляют каким-то Скуби-Ду[10], и он не нашел в этом ничего забавного. Возможно, как раз поэтому его и не устраивало на все сто наше совместное проживание. А все в целом – важнейшая иллюстрация к тому, отчего я до сих пор не последовала повальной моде идти под венец. Папаня трижды наступал на эти грабли, мамуля – два раза, пока наконец-то не решила, что брак – это не для нее (мне тогда двенадцать лет было), и, упаковав вещички, не подалась в большой город, где купила квартиру в жилтовариществе.

Так что, правду говоря, не было в моей жизни блистательных примеров счастливого житья-бытья после свадьбы.

Как бы то ни было, суть в том, что каждый в собственной жизни сам принимает решения: какие-то из них хороши, какие-то плохи. Все они по-своему учат нас тому, что мы за люди, и всякой такой хрени. Какого бы мнения ни держался мой отец, мне необходимо уяснить, выдержит ли наше сожительство храп Картера (плюс его неспособность насадить новый рулон туалетной бумаги на держатель) еще до того, как мы совершим нечто официальное, от чего уже не будет возврата.

Пока (закроем глаза на глупые привычки) мы вполне ладим, сожительствуя вместе. Гэвин славно приспособился к отцу, да и я не придушила Картера во сне. Полная победа налицо.

В конце концов по выражению моего лица Папаня понял: разговор окончен, никакие дальнейшие доводы не обсуждаются – и забросил куда подальше свои аналогии с пивом, сексом и, едрена-печь, с чем угодно еще. Сграбастав со стойки газету, которую положил туда, войдя в кондитерскую, он сует ее под мышку и шагает к одному из столиков у витринного окна выпить кофе. Невзирая на паршивое настроение, какое на меня нагнал отец, вид этих четырех черных круглых столиков перед витриной венецианского стекла у входа в кондитерскую вызывает у меня улыбку. Их доставили меньше недели назад, и я всякий раз воспаряла на головокружительную высоту, когда видела, что кто-то за эти столики садился, пусть даже это и мой отец. Это моя кондитерская и это мои столики – и ничто не в силах замарать воодушевления, каким они меня наделяют.

Снова звякнул колокольчик у входа, глянув на дверь, вижу, как в нее буквально ломится моя подруга Дженни, лицо которой сердито насуплено. Я бы и в миллион лет не смогла представить себе, что у меня в подругах окажется кто-то вроде нее. Красивая, как модель на подиуме, со слетавшими у нее с языка словечками, в которых редко имелся смысл, она за несколько месяцев нашего знакомства доказала, что способна быть хорошим другом, помочь всякому в чем ни попроси – и безо всякой задней мысли. Ко всеобщему удивлению, Дженни удалось заарканить лучшего друга Картера, Дрю, и обернуть его колечком вокруг своего мизинчика. Дрю – самый большой бабник, каких только свет видывал, и все ж по какой-то причине Дженни ухитрилась приручить его. В какой-то мере.

– Эй, это еще что такое? – спрашиваю я Дженни, выходя из-за стойки ей навстречу. Взгляд на часы: всего одиннадцать утра. – Ты почему не на работе?

Дженни работает в той же самой компании компьютерного дизайна, в которую пришла еще студенткой-первокурсницей. Начала стажером и быстро продвинулась по службе, став одним из самых талантливых дизайнеров‑графиков, работавших в этой компании. В трудную минуту, когда я открывала кондитерскую, она помогла мне и в свое свободное время сделала все рекламки, брошюрки и визитки, причем наотрез отказалась от оплаты. Вот вам и одна из главных причин, почему я решила, что она мне нравится.

Лично я любого, кто не берет с меня денег за оказанные услуги, заношу в книгу хороших людей.

Услышав мой вопрос про работу, Дженни истерично хохочет и складывает руки на груди:

– Важный вопрос, Клэр. А ответ на него: а меня уволили, – успевает выговорить она, прежде чем удариться в слезы, обхватить меня руками и зарыться лицом мне в плечо.

О, Господи Иисусе, только не это!

Неловко изогнув локоть, похлопываю ее ладонью чуть пониже спины. Руки Дженни по-прежнему стискивают меня в обхват, причем на такой высоте, что я едва достать могу. Сунув другую руку в задний карман джинсов, я тащу оттуда мобильник и отправляю быстрое сообщение находящейся за дверью Лиз: «Боже, пожалуйста, помоги мне».

Дженни продолжает плакать, хлюпать носом и через каждые несколько минут подвывать. Незаметно отплевываюсь от ее набившихся мне в рот волос и, пока она все глубже зарывается мне в шею и плечо, тревожно поглядываю на свой мобильник, гадая про себя, долго ли мне еще понадобится делать вид, будто мне по нраву утешать людей во время нервных срывов, прежде чем Лиз оторвет задницу и заявится сюда мне на выручку. Наверное, не очень по-дружески будет с моей стороны, если я стану беситься из-за того, что кто-то другой мог бы размазывать сейчас сопли по плечу моей тишотки. Телефон жужжит у меня в руке, и я, вытянув шею и перегнувшись через плечо Дженни, читаю сообщение:

Я занята с покупателями. Тебе придется СТАТЬ МОЛОДЦОМ и самой утешить ее. Начни действовать так, словно у тебя, хрен тебя задери, есть влагалище, и приголубь ее.

Целую – Лиз

Я скрежещу зубами, уяснив, что в адские подземелья утешения мне предстоит сойти одной.

– Ну, хватит, хватит, – причитаю я, вновь похлопывая Дженни по спинке. Всамделе-то, думаю, мне следовало бы родиться парнем. Я знаю немногих женщин, у кого проявление чувств вызывает отвращение. Я же, как вижу плачущую женщину, так обычно бегу в другую сторону. Я совсем не из тех, кто заботливо обнимет бедняжку и пустится уверять ее, что все образуется… Наверное, потому что не образуется. И скорее всего, приголублю я ее или нет, ей будет без разницы дерьмово, а потому, наверное, для всех причастных будет лучше, если я попросту постою в сторонке, а в нежности пусть кто-нибудь другой пускается. Я себя куда увереннее чувствую, вздымаясь на волнах гнева и по-тихому закипая из-за чего-то, пока башка не лопается. Это естественно. А вот обниматься, плакаться и сопливить кого ни попадя с головы до ног – нет.

– Может, ты просто повышение получила? С какого такого рожна им тебя увольнять? – спросила я, ужом выползая из объятий Дженни и стараясь половчее отодвинуться от нее.

Не смотри на сопли у себя на плече, не смотри на сопли у себя на плече. Понимаю, что ты их чувствуешь, но, бога ради, НЕ СМОТРИ НА НИХ!

Наконец Дженни отпускает меня и принимается кулачками вытирать следы слез на лице. Эх, если б она то же самое сделала со своими соплями вместо того, чтобы утирать их о мое плечо!

– Я на самом деле понятия не имею, почему меня уволили. Мне подстроили какую-то песню с ужином про позитивное отношение, – с кислой миной выговаривает она.

– Ты имеешь в виду танцы? – задаю я вопрос, совсем перестав соображать, что к чему.

– Клэр, вникни! Меня уволили! – взвизги-вает Дженни. – Сейчас не время говорить о танцах.

Я дышу поглубже, успокаиваясь, и хватаюсь за бока, чтобы не дать волю рукам и не задушить ее.

– Ладно, так тебя, значит, уволили из-за того, что начальству не нравилось твое отношение? – повторяю я.

Дженни недоверчиво глядит на меня:

– А я знаю? Я им заявила, что я и есть самая позитивная в этом гадюшнике.

– Дословно? – уточняю я.

– Никуда я их не посылала. Ты это про что? Ты хоть слушаешь меня? Ты что, выпила?

Последний вопрос задается театральным шепотом, с оглядкой на покупательницу, еще раньше зашедшую в кондитерскую. Я щиплю себя за переносицу, стараясь не затопать ногами и не впасть в приступ гнева, как это делает Гэвин, когда я заявляю, что он отлучен от игровой приставки.

– Что мне теперь с работой делать? – нюнит Дженни, вышагивая туда-сюда передо мной. – У нас с Дрю трехмесячная годовщина, и я собиралась купить ему кое-что и впрямь стоящее, а теперь не смогу себе этого позволить.

Схватив ее за локоть, я останавливаю эти метания и тащу Дженни за прилавок, увидев, что покупательница уже выбрала, что ей надо, и готова совершить покупку.

– Уверена, Дрю поймет, – говорю я Дженни и принимаюсь укладывать в коробку фунт крендельков в белом шоколаде, запрошенных женщиной.

– Не поймет. Он расстроится. Я уже рассказала ему, что собираюсь купить, и он ждет не дождется, когда получит свою губку в форме влагалища, – уныло замечает Дженни.

Я роняю металлические щипцы для сладостей на пол и обращаю взгляд на жалобно вздыхающую подругу.

Пока подбираю с пола щипцы, пока бросаю их в мойку и беру чистые, я прокручиваю в мозгу целый ворох картинок (чего делать не должна бы, когда меня покупательница дожидается): вроде шахны, прикрытой зеленой вуалью, и сырных головок в форме влагалища, танцующих в глубине моего холодильника вокруг пластиковой тары, в которой лежат спагетти двухмесячной давности.

Дженни смотрит на меня, замечает ужас на моем лице (а он вызван моими потугами вытравить из сознания образ сырных влагалищ, распевающих у меня в башке «Лепись, лепись, детка» голосом рекламного Ванильного Мороженого).

– Клэр, ты что, не видела новый товар, который Лиз получила на прошлой неделе? Это такая губка, которой можно придать форму своего влагалища. Так, чтоб твой парень мог… ты ж понимаешь…

Дженни прибегает к извечному жесту: палец-пенис одной руки входит во влагалище из сомкнутых в кольцо указательного и большого пальцев другой руки, и заставляет палец несколько раз дергаться рывками.

– Фу-у‑у‑у, гадость какая! – шиплю я, шлепая ее по рукам, чтобы прекратить непристойные дерганья в то время, когда я отпускаю покупательнице шоколад.

– Никакая не гадость, – возражает Дженни. – Это романтично. Дрю хочет копию моего… – она косит глазом на покупательницу и понижает голос: – … любовного туннеля, чтоб он был как бы со мной, когда мы в разлуке.

Я отхожу от нее, чтобы рассчитаться с покупательницей, и стараюсь не рисовать в воображении Дрю, держащего какую-то гибкую, силиконовую, похожую на влагалище гадость и говорящего с нею детским голоском, похожим на тот, каким говорила Дженни: «У‑уу-уу, абажаю мою куошку Дженни-влагалище! Да еще как!»

– Не легче было бы просто достать ему надувную куклу да приклеить ей куда надо твое лицо? – спросила я, смотря вслед уходящей с покупкой женщине и надеясь, что та не все расслышала в нашем разговоре, а потому не даст зарок не переступать больше порога моей кондитерской.

Дженни, явно жалея меня, качает головой:

– В тебе абсолютно нет чувства романтического, Клэр.

В ответ я лишь негодующе фыркаю, поскольку занята: укладываю в коробку покрытые шоколадом клубничины для заказа, который должны забрать после обеда. Романтического во мне навалом.

Вот сегодня утром я оставила возле подушки спавшего Картера коробочку его любимых конфеток, «капелек» – залитых белым шоколадом комочков толченых чипсов с крендельками, спрыснутых карамелью. По моему расчету, это смягчит его, когда он будет читать прислоненную к коробочке записку, в которой я уведомляю его, что если он еще раз оставит стульчак в туалете поднятым и моя задница в шесть часов утра примет вовсе не желательную ванну, я, когда он будет спать, вымажу ему суперклеем всю головку пениса. Я даже подписала записку парочкой сердечек.

Кто говорит, что романтика умерла?

Закрываю коробку клубники, обвязываю ее розовой ленточкой с моей росписью, закрепляю наклейкой с названием и адресом кондитерской. Отложив коробку в сторону, поворачиваюсь лицом к Дженни, а та уминает целый поддон арахисового печенья в белом шоколаде, которое я в то утро стряпала на пробу.

– Дженни, оставь шоколад в покое и отойди от поддона – медленно, – говорю я ей, как можно лучше стараясь подражать голосу киношного психолога-переговорщика. – Я хотела попросить, может, поможешь мне кое в чем, но знала, как ты занята на работе, – объясняла я, обходя ее вокруг, забирая у нее из рук поддон, пока она не натворила бед себе или другим своим обжорством на почве безработицы.

– Работа! – всхлипывает тут же Дженни, и губы у нее начинают трястись. Она тянется сразу двумя руками и опять хватается за поддон с еще не заполненными шоколадками.

– Иисусе, да дай мне хотя бы до конца доделать! – сердито бросаю я и шлепаю ее по рукам.

Она вздыхает и в конце концов отпускает поддон с шоколадками и успевает усыпать крошками арахисового печенья изо рта все оставшееся лакомство, прежде чем повернуться ко мне.

Я убираю поддон подальше от нее да и от своего прожорливого взгляда тоже, пока меня саму не начинает подташнивать.

– Как я уже сказала, здесь есть куча дел, которые ты могла бы для меня сделать. Мне нужен интернет-сайт, созданный и поддерживаемый, нужно, чтоб кто-то занялся рекламой и всем, что связано с маркетингом этого заведения, в чем я не разбираюсь вовсе. На днях мне позвонили из одного журнала, хотели условиться об интервью, а я понятия не имею, что тут к чему. Понимаю, для тебя это не идеальная работа и, наверное, я не смогу даже близко платить столько же, сколько ты заколачивала раньше, но ты не согласишься поработать у меня, временно, пока не подыщешь себе что-то другое?

Визг, что вырывается у Дженни, преодолевает звуковой барьер и заставляет мелких собачек по всей стране заскулить от ужаса. Она обхватывает меня руками и принимается скакать вверх-вниз, вновь вызвав во мне тягостные ощущения при проявлениях восторженной любви, которые люди считают нужным выказать.

– Клэр, огромнейшее тебе спасибо! Обещаю, больше я не буду кукситься. Я такую работу покажу, что тебе захочется отодрать меня за милую душу!

Подняв взгляд, вижу стоящего за спиной Дженни Папаню. Вид у него такой, будто он предпочитает, чтоб его стошнило арахисовым печеньем в белом шоколаде, чем услышать ненароком наш разговор.

– Я просто… мне надо… пса моего голод одолел, – бормочет он, поворачивается и шагает прочь.

Дженни меня отпускает и смотрит, как мой отец быстро выходит из магазина.

– У твоего отца есть собака?

Я повела головой из стороны в сторону и глубоко вздохнула:

– Боже упаси.

3. Он в «Джаред»[11] покупал

– Слышь, Картер, когда я тебе вчера по пьяни звонил, я, случаем, не сболтнул, куда свои ключи подевал? – спросил Дрю, когда я зашел в гостиную.

Он рылся в диванных подушках, кляня все на свете и извлекая рассыпавшиеся монетки, мелкие игрушки-сюрпризики и прочие вещицы, которые находил по щелям и расщелинам. Я подхватил с придиванного столика бейсболку, натянул ее на голову и только потом повернулся посмотреть, чем он занимается. Мы с Дрю уже несколько месяцев не жили под одной крышей, и все ж как-то так получалось, что даже сейчас, когда мы с Клэр жили вместе, мне все равно случалось то и дело натыкаться на него, лежавшего в отключке на моем диване.

– Как же ты домой-то вчера попал, если у тебя ключей не было? Надеюсь, ты сечешь, что понятие «домой» я употребляю в широком смысле. Мне, положим, приятна твоя компания и приятно смотреть, как ты шатаешься пьяным вокруг моего дома в четыре утра, когда Дженни не открывает дверь, потому как принимает тебя за убийцу с топором, только все же живешь-то ты не здесь. Даже если ты так и считаешь, раз уж я всегда открываю тебе и впускаю в дом.

Из дивана, пока Дрю в поисках ключей без устали докапывается до самого Китая, выплывает мобильный телефон. Подхожу, подхватываю его и сую в задний карман. Теперь я вспомнил, почему впустил Дрю. Он не боится соваться рукой во все щели дивана до самого донышка. Я отлично знал, где посеял свой мобильник, только попросту боялся пускаться на его поиски. Под всеми этими диванными подушками притаились вещицы жуткие, просто жуткие. В этом-то я быстро убедился: как же иначе, когда живешь в одном доме с ребенком.

– Я, наверно, такси брал. Или пехом пер. Не помню: вечерок как-то смазался после того, как я у себя на члене товарные наклейки обнаружил, когда писать пошел, – на полном серьезе произнес он в ответ, вставая с колен и поворачиваясь ко мне лицом. Помятая, вся в пятнах тишотка с надписью «Спроси меня про мой громадный член» и одним оторванным рукавом свидетельствовала: ночка была бурной.

Я даже не берусь убеждать его, что, раз уж он оказался без ключей, когда уносил ноги из клуба или еще откуда, куда прошлой ночью забрел, это вовсе не значит, будто они вырыли себе норку в моем диване. Да и мысли у меня в тот момент были другим заняты. Оставляю Дрю и ухожу на кухню, направляясь к пиджаку, висящему на одном из стульев. Лезу в карман, достаю маленькую черную бархатную коробочку, открываю крышечку, чтобы полюбоваться на содержимое – в десятитысячный раз, с тех пор как купил на прошлой неделе.

Вид полуторакаратного платинового бриллиантового кольца, угнездившегося на белой атласной подушечке, заставляет мое сердце учащенно биться. И, не собираюсь врать, от него же к горлу словно тошнота подступает. Совсем чуть-чуть. Глаз не свожу с драгоценности, на выбор которой понадобилось восемь дней и шесть поездок в ювелирный. Основной бриллиант огранки «Принцесса»[12] в обрамлении двенадцати классических круглых бриллиантов в три четверти карата. Само кольцо тоже снабжено цепочкой небольших круглых бриллиантов. Элегантно и красиво.

Да, понимаю, я болтаю, будто ходячая реклама ювелирного магазина, и мужики повсюду уже мурлычут сигнал «Отбой!» и вопят про себя «МУЖИК, ЗАГЛОХНИ!», только меня слегка колбасит оттого, что Клэр сможет глянуть эдак свысока на всех своих подружек и со значением бросить: «Он в «Джаред» покупал!»

Если она скажет «да». А она точняк скажет, ха-ха! И вовсе я не нервничаю. И чесотка меня не одолевает, и яйца не потеют при мысли о том, чтоб предложение сделать, а в ответ, возможно, услышать, как она смеется и уверяет, что я малость свихнулся. Кто женится, пожив вместе всего несколько месяцев? А кто после ночки-на-раз в колледже пятью годами позже узнает, что в результате ребенок получился? Кто все эти годы проводит, обратившись в пресмыкающееся, которое ползало по всем парфюмерным лавкам всякий раз, когда туда завозили какую-нибудь новую линию лосьонов с шоколадным запахом, и у кого столбом вставал, когда на работе какой-нибудь малый, только-только родивший дочку, раздавал шоколадки в сделанной по случаю обертке с надписью: «АВОТОНА!» Малый-то этот рядом стоит. Даже не спрашивайте, как я выпутывался, объясняя и то, отчего у меня штаны спереди торчком, и то, что я НЕ растлитель малолеток, что это совершенно естественно, когда у тебя встает, если товарищ по работе заводит речь о младенце.

В голове у меня эта фраза складывалась гораздо лучше, так что давайте-ка сделаем вид, будто я ее вовсе не произносил, и пойдем дальше.

Факт, что я несколько лет провел, желая снова увидеть свою единождынощную и выяснить, была ли она на самом деле, а также в надеждах в один прекрасный день опять встретить ее и убедиться, что она все еще способна рассмешить меня и вогнать в возбуждение одним прикосновением руки или запахом кожи.

Я пытался заполнить пустоту бабой, в чьем ротике яиц уместилось бы больше, чем в пасти самого гигантского бегемота, но однажды застал ее за игрой «спрячь колбаску» с нашим соседом, что навело меня на две мысли. Первая: мне никогда не следовало пытаться вымарать память о девушке своей мечты любой другой. А под «любой другой» я имею в виду потаскуху. И вторая: у нашего соседа слоновье заболевание яйца, так или иначе требующее самого серьезного медицинского обследования. Нет-нет, я ничуть не ошибся. Речь и впрямь велась о яйце, существительном в единственном числе. У того гада было всего одно яйцо, зато размером с кокосовый орех.

Серьезно. Найдите в «Гугле» картинку кокосового ореха. Я подожду. Потому как вам и впрямь надо получить полное представление, насколько я был ошарашен, увидев то, что у него болталось. Секунд двадцать понадобилось мне, чтобы избавиться от этого мудежа в башке и накинуться с руганью на них обоих.

Все это, вызывавшее ночные кошмары, убеждает меня, что, когда я нашел Клэр, я знал: все на свете сделаю, чтобы никогда больше не потерять ее.

Может, мы и сделали все через задницу, только я бы не стал ничего менять. Весь мир для меня в Клэр и Гэвине, и я хочу оформить это официально. Хочу, чтоб она знала: ничто не в силах оторвать меня от них, и я с ними до последнего. А нервы оставим в стороне. Я улыбаюсь, любуясь на свое будущее и приличный кусок сбережений, уместившихся в маленькую бархатную коробочку. Закрываю крышку со щелчком как раз в тот миг, когда порог кухни переступает Дрю, позвякивая связкой ключей, которую он нанизал на указательный палец и старается держать как можно дальше от себя.

– Значит, ты и впрямь собираешься это сделать, а? Лучше поостеречься, чем обжечься.

Гэвину тоже приспичило именно в этот момент вбежать в комнату, и я подхватил его на руки, не успев выяснить у Дрю, чего это он уже второй раз за месяц теряет ключи в моем туалете.

– А почему дядя Дрю посуду моет? – спрашивает Гэвин, обхватывая меня руками за шею.

– Я не посуду мою. Я мою свои ключи, – объясняет Дрю, стоя к нам спиной и пытаясь выловить в воде связку. Выхватывает, наконец, ключи и поворачивается к нам, обдавая нас с Гэвином брызгами.

– Ключи не моют. Это глупо, – серьезно отзывается Гэвин.

– Ась, приветик? И ты ключи станешь мыть. Особенно если на них твои какашки, поскольку они побывали у тебя в уборной, – произносит в ответ Дрю, стряхивая капли с кольца связки.

– Я на ключи не какаю! – сердито вопит Гэвин. – Это ТЫ на ключи какаешь. Я тебя головой в туалет засуну.

Тут бы мне, наверное, стоило вмешаться, но порой такое для меня – радость бренного дня. Размыкаю руки Гэвина на шее и опускаю его на пол.

– Лады, хватит. Гэвин, иди к себе и возьми бейсболку. Уже почти пора заехать за мамочкой и идти смотреть игру.

Гэвин уносится, но прежде успевает бросить сердитый взгляд на Дрю.

– Чел, у этого ребенка проблемы с сердитками. Надеюсь, ночью ты спишь вполглаза, – бормочет Дрю, глядя вслед убегающему Гэвину. Он вновь поворачивается ко мне и складывает руки на груди. – Ты, значит, последовал моему совету и решил сделать предложение на бейсболе? Мило. Хорошее дело.

– Как ни больно мне в том признаваться, но идея и впрямь была хорошей. Один малый на работе принес кучу бесплатных билетов на сегодняшнюю игру «Индейцев», потому как его дочка работает билетершей в «Прогрессив филд»[13]. Малый говорит, что больше не разрешается просто заплатить – и любуйся себе на табло с сообщением о твоей помолвке. Он дал мне рабочий телефон своей дочери, и та рассказала мне про весь их пакет услуг для делающих предложение. Так что за три сотни я теперь имею честь быть обладателем полного пакета «Кливлендского индейца», – горделиво разъясняю я.

– Эти три сотни долларов дадут гарантию, что в этом году они хоть одну игру выиграют? – вопрошает Дрю.

Отрицательно трясу головой:

– Наверное, нет. Зато они дадут нам места в ВИП-ложе после того, как я сделаю предложение, глянцевое фото тринадцать на восемнадцать момента предложения, каким его покажут на табло, дюжину алых роз и подарочный сертификат в ресторане клуба «Терраса», он тут же в парке находится, где мы можем устроить праздничный ужин, – говорю с улыбкой и беру свои не загаженные в туалете ключи от машины вместе с бумажником.

– Если она скажет «да», ты хочешь сказать. Иначе это будет самое гнетущее фото, когда-либо висевшее у тебя на стене, а уж ужин выйдет воистину неуклюжим, – выдает Дрю, печально покачивая головой.

– Спасибо тебе большое за этот вотум доверия, – невозмутимо говорю я.

И тут опять начинаю нервничать. Но нервам я одолеть себя не дам. Я неделями голову ломал, стараясь придумать, как неподражаемо, по-особому сделать Клэр предложение, и, когда она как-то обмолвилась, что никогда не водила Гэвина на игру «Индейцев», я понял: вот она, идеальная обстановка. На глазах тысяч людей и в присутствии нашего сына. Что может быть лучше этого? И, правду говоря, какой женщине такое не понравится?

Все это пошло прахом во время шестой подачи. А до этого, если не считать, что из-за Дрюшкиных подначек у меня слегка подводило живот, в первые пять подач все шло прекрасно. Гэвин балдел от стадиона, а «Индейцы» вели в семь очков. Коленки дрыгались от разбиравшей их дрожи, и я подавлял в себе желание усобачить еще один хот-дог, чтоб найти себе какое-то занятие, потому как на стадионе я после восьми хот-догов подвожу черту. Еще я гнал от себя мысль, что так и не попросил у отца Клэр руки его дочери, а ведь и нынче люди порой все еще так делают, верно? Не разозлится Джордж на меня за то, что мы формально не обсуждали с ним детали предстоящего бракосочетания и я не испрашивал его согласия? И вот, стоило мне мысленно произнести «формально», как я тут же представил себе Джорджа в темной тройке и широкополой шляпе, сидящим напротив над наполовину опустошенной тарелкой итальянской лапши: вот он подпирает пальцами подбородок, вот извиняется, вот встает и идет в туалет, чтобы взять припрятанный там пистолет и выстрелить мне в голову.

«Оставьте в покое пистолет. Ешьте лапшу!»

Несколько человек, сидящих на ряд ниже, оглядываются и недоуменно смотрят на меня – я только плечами пожимаю. Они меня не осуждали бы, если б знали, что мой будущий тесть – чудовище, жаждущее моей смерти, поскольку я не так, как заведено, женился на его одной-единственной дочери.

Клэр слишком увлеклась спором с Гэвином о том, что три порции сладкой ваты на деле не придадут ему способностей супермена, что бы он ни видел по телевизору, а потому она даже не замечала, что меня пробирает мелкий страх. Да и в любом случае делиться этим я с нею не стал бы. Предполагалось, что будет сюрприз – обалденный, меняющий жизнь сюрприз, способный создать или поломать наше будущее. Или мои коленные чашечки, если Джордж решит, что и вправду ненавидит меня.

Я все еще не могу унять дрожи в коленях, пока Хосе Кабрера[14] добирается до базы, и мысленно произношу слова, с которыми собираюсь обратиться к Клэр.

Никогда не помышлял, что вновь отыщу тебя… ты – мое сердце и моя душа, смысл моей жизни… каждое мгновение, проведенное с тобой, подобно…

Смех Клэр вывел меня из остолбенения. Перевожу на нее взгляд и вижу, что она тычет пальцем куда-то в поле и тихо ржет вместе с несколькими соседями по трибуне, восклицая:

– О, бог мой, нет, вы только гляньте на это!

Смотрю за третью базу и вижу то, что вызвало ее интерес. Когда я вижу, к чему прикованы взгляды всех вокруг, то чую, как желудок стремглав падает аж до подошв, а восемь съеденных хот-догов того и гляди вновь заявятся на белый свет в совершенно непотребном виде, что будет вовсе не так забавно, как пляшущее мясо, распевающее рекламную песенку оскар-мейеровской сосиски[15].

Там, в районе первой базы, телетранслируемый на большое табло, видное всему «Прогрессив филд», стоял, преклонив одно колено, парень и протягивал в руках коробочку с кольцом истерически рыдающей женщине, от потрясения прикрывающей ладошками рот. И во все табло чуть пониже картинки замерцали красные буквы: «Кристал, выйдешь ли ты за меня замуж? С любовью, Роб!»

Клэр фыркала и трясла головой:

– Ну и дубина же этот парень! Это ж каким убогим надо быть! Делать предложение на бейсбольном матче перед десятками тысяч незнакомцев да еще и на табло это транслировать? Более избитого способа трудно придумать.

Когда же на табло-экране женщина склонила голову в знак согласия и парочка обнялась, Клэр завопила, перекрывая хлопки и одобрительные выкрики зрителей:

– ЭЙ, ТЫ, БОЛВАН, КАК ОРИГИНАЛЬНО!

Ой, Иисусе милостивый. Матерь, бенать, милостивая, распробенать твою мать.

Меня ж сейчас удостоят премии «Болван года», если на этом экране через пяток минут, как запланировано, появится мое предложение руки и сердца. Понятия не имею, есть ли вообще такая премия – «Болван года». Должна быть. Наверное, в виде громадного золотого пениса с нацеленной в него стрелой, на которой надпись: «Это ты! Елдак-гигант! Поздравляем!» Наверное, есть даже книга лауреатов премии «Болван года», которую печатают ежегодно, вроде книги лауреатов «Премии Дарвина», которая никак не связана с присуждением почетной награды, зато полностью связана с тем, что народ тычет в тебя пальцем и смеется, потому как ты умер, пытаясь приохотить к медленному танцу страуса, который скорее глаза тебе выклюет, чем выучится «ча-ча-ча».

Клэр враз мне глаза выклюет, если я сделаю ей предложение прямо сейчас!

– Картер, с тобой все в порядке? У тебя такой вид, будто тебя вот-вот вырвет. Говорила же тебе, никак нельзя запихивать в себя больше шести хот-догов. Это ж все равно что напрашиваться на болезнь свинячьего рыла или еще там какой дряни, из которой они сосиски делают, – отчитывала, озабоченно оглядывая меня, Клэр.

– А я ел свинячье рыло?! – взбодрился Гэвин. – Что такое свинячье рыло?

Клэр поворачивается к нему лицом и пытается объяснить сыну, что вообще-то хот-доги делаются из собак, и я, улучив момент, вскакиваю со своего места, бормочу что-то такое про тошноту и мчусь по лестнице к проходной, чтобы отменить свой полный пакет услуг «Кливлендского индейца» прежде, чем умру медленной, мучительной смертью, когда мне глаза выклюют.

4. Любит – не любит

– По-моему, он собирается порвать со мной.

Вздох Лиз в телефоне был громким и отчетливым. Понимаю: она на меня злится. Я сама на себя злюсь. Доходит до того, что мне невыносим звук собственного голоса, и все ж я не могу не говорить об этом.

– Все время после того, как на прошлой неделе мы сходили на игру «Индейцев», он и впрямь ведет себя странно, – пояснила я, останавливая машину на дорожке возле дома и оставляя двигатель работать вхолостую.

– Картер не собирается порывать с тобой. Может, уже заткнешься об этом? Может, у него просто на работе какой напряг или переживает, что родители его наконец-то в гости собрались. Ты испробовала на нем то, о чем я тебе на днях говорила? Ну, когда ты берешь свои пальцы и засовываешь их ему в…

– ЛЯ-ля-ля, Я НЕ СЛУШАЮ ТЕБЯ! – завопила я, заглушая ее голос и стараясь не слышать таких слов, как «простата» и «мягкий массаж».

– Прекрасно, – говорит она как бы между прочим. – Только, уверяю тебя, это даст ему совершенный расслабон.

Я выключаю зажигание и упираюсь лбом в руль.

– Ты хотя бы попыталась… э‑э, не знаю… ну, спросить его, что стряслось? – продолжает Лиз.

– Ты ведь сейчас на меня глазки закатываешь, так? – отвечаю я. – Нет, я его не спрашивала. Я сделала то, что всякая женщина делает при новой связи, когда ее дружок весь из себя дергается и нервничает. Я совершенно не обращаю на это внимания и делаю вид, будто ничего особенного не происходит, и при этом составляю перечень возможных колких отпоров и возражений, какие могу пустить в ход, когда ему в конце концов придет охота дать мне отставку. Я НЕ собираюсь становиться одной из тех, у кого язык немеет, когда он твердит: «Дело не в тебе, а во мне», а через шесть часов, сидя в одиночестве и темноте с бутылкой водки, вопит: «А‑а, ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ И ТВОЕЙ МАЛЕНЬКОЙ ПИПИРКИ!» Я намерена держать в боевой готовности отпоры на все случаи жизни, чтоб не прибегать к ним слишком поздно, когда я пьяная или одна, и они никому не принесут никакой пользы.

Откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на входную дверь дома, в котором теперь живу с Картером. Белое, на три спальни, одноэтажное ранчо с черными ставнями угнездилось в гуще роскошных сосен. Я люблю этот дом. Но куда важнее, что я люблю двух мужичков в нем. У меня буквально сердце колет при мысли о жизни без Картера.

– Между прочим, у Картера пипирка совсем не маленькая, – говорю я, нарушая молчание.

– Об этом ты мне уже говорила. Несколько раз, – невозмутимо бросает Лиз.

– Извини, что загружаю тебя всем этим.

– Не извиняйся. На то я у тебя и есть. Просто поговори с ним об этом. Можешь отблагодарить меня за мудрый совет тем, что вспомнишь, что ты, как главная невестина подружка, должна держать меня как можно дальше от устройства и проведения всякого девичника в эти выходные, – напоминает мне Лиз.

Время свадьбы Лиз и Джима накатывает быстро. Стараясь как можно меньше походить на обычную невесту, Лиз наложила вето на традиционный холостой девичник, а вместо этого решила собрать на вечерку обоеполую компашку в какой-нибудь забегаловке. Может, именно это и нужно нам с Картером: вечер с друзьями без заботы или родительских обязанностей. Еще раз благодарю Лиз и быстро отключаю телефон, чтоб поскорее пойти в дом и поприветствовать моих мужичков.

– Я дома! – кричу я, закрыв за собой входную дверь и водрузив на столик рядом с нею свою сумку.

Цветной луч метнулся в прихожую и нацелился в меня.

– Мамочка дома! – радостно вопит Гэвин, а я подхватываю его на руки и несу в комнату.

– А где папочка? – спрашиваю я, а сама глажу спинку прильнувшего ко мне сына.

– Он на работу собирается.

Вхожу в спальню и усаживаю Гэвина на кровать, плюхаясь на матрац с ним рядом. Гэвин встает и принимается скакать вверх-вниз, распевая:

– «С утря проснулся, хвать за пистолет!»

Не успела я его остановить, как из ванной выходит Картер, просовывая голову в ворот тишотки, а затем натягивая ее поверх живота.

– Привет, малютка, – с улыбкой обращается он ко мне, подходит к кровати и, наклонившись, целует. Совсем не спешит отрывать губы, трется ими о мои, прежде чем отстраниться и посмотреть мне в лицо.

– Ты сегодня опять позволил нашему сыну смотреть «Клан Сопрано»?[16] – спрашиваю я, вскидывая брови.

Картер, нервно хохотнув, отрекается:

– Нет, с чегой-то ты взяла?

Гэвин перестает скакать и смотрит на Картера:

– Нет, ты разрешил, папочка. Разве не помнишь? Большой Пусси плакал, а ты назвал его хилым педиком, – честно признается он.

Я пристально смотрю на Картера:

– А еще утешь меня признанием, что ты никуда не водил его сегодня в этой тишотке.

Мы оба переводим взгляд на тишотку Гэвина, на которой бесстыдно признавалось: «Меня трясут, как грушу».

– Эти слухи я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, – говорит Картер и садится на постель рядом со мной надевать ботинки. – Скажем только, что мы пообедали с дядей Дрю, и если бы я не одел Гэвина в эту новую тишотку, которую тот ему купил, то произошла бы неприятная сцена.

– Вполне уверена, что Гэвин прекрасно себя чувствовал бы, если б ты воздержался от облачения его в эту тишотку, – говорю я.

– А я не о Гэвине говорю. Ты, надеюсь, знакома с Дрю?

Гэвин скачком спрыгивает с кровати и бежит из комнаты. Я мигом жмусь потеснее к Картеру и кладу голову ему на плечо. Подняв руку, он обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Похоже, сейчас с ним все в порядке, а потому я решаю, что ни к чему все портить и выпытывать, что с ним стряслось в последние дни и любит ли он меня по-прежнему.

– Иногда мне всамделе ненавистна твоя работа по ночам, – нежно произношу я, охватывая его руками за пояс.

Он поворачивается и целует меня, заваливает нас обоих обратно на постель, и мы лежим в сплетенье рук и ног.

– Тебе незачем врать. Я знаю, что тебе по нраву покой и тишина среди недели, нравится держать пульт в своих руках, – говорит он с улыбкой, смахивая прядку волос с моих глаз.

– Твоя правда, нравится, – киваю я и поясняю: – Только это вовсе не значит, что я тебя не люблю. Это просто означает, что смотреть «Настоящих домохозяек округа Ориндж»[17] можно без закатывания глаз и язвительных замечаний. Если кому и взбредет в голову осуждать Гретхен со Слэйдом за их скудный жизненный выбор, так это мне.

– Кстати, напомнила. У меня для тебя кое-что есть, – говорит он, высвободив из-под меня руки, перекатывается на спину и роется в кармане джинсов.

– Не хочешь ли сказать, что подарок для меня у тебя в штанах? Потому как должна тебе признаться, что кучу раз бывала на оргиях этих порток. В последний раз едва сотрясение не получила.

Картер лезет еще глубже в карман и хмыкает:

– Не моя вина, что я оказался не готов к оральному сексу за рулем. Мне показалось, что ты себя неважно чувствуешь и просто собралась положить голову мне на колени. Когда у мужика, правящего машиной в субботний вечер, вдруг член наружу выскакивает, у него бедра ВСЕНЕПРЕМЕННО ДЕРГАЮТСЯ сами собой.

Он наконец-то вытаскивает руку из кармана, протягивает ее ко мне ладонью вверх и говорит:

– Вот тебе подарок.

Заглядываю в ладонь и вижу два похожих на колокольчики небольших оранжевых комочка пены внутри крохотного пластикового пакетика. С недоумением разглядываю их, стараясь сообразить, как правильно следует отнестись к подарку той, кто получает нечто похожее на платьица для куколок-малюток.

– Э‑э, может, не стоило?

Картер смеется моему явному замешательству.

– О, стоило! Особенно если мне хочется остаться в живых после очередной ночи в постели рядом с тобой. Это, дорогая моя, самые лучшие беруши на свете. У нас на работе их тьма-тьмущая.

Он принес мне затычки для ушей. Он ВСАМДЕЛЕ любит меня.

Беру пакетик с его ладони, рву пластик зубами, достаю сплющенные оранжевые затычки и рассматриваю их со всех сторон. Указательным и большим пальцами скатываю одну из них в трубочку и сую в ухо. То же проделываю и со второй и лежу спокойно, пока пена медленно расправляется и до моего слуха уже не долетает ни единый звук, слышу только посвист своего дыхания.

– СПАСИБО ТЕБЕ ОГРОМНОЕ, ОНИ СУПЕР! – говорю я Картеру.

Во всяком случае, полагаю, что сказала именно это. Прозвучало же это для меня каким-то эхом из мультика.

Картер улыбается, я вижу, как шевелятся его губы.

– ЧТО?

Губы опять шевелятся.

Он что, не понимает, в чем суть берушей? Из самого названия совершенно ясно. Ухо. Заглушка. В переводе с латыни: «Не слышу ни единой хреновины, слетающей с твоих уст».

Сую палец в ухо и вытаскиваю одну заглушку.

– Вот я и говорю: пользуйся на здоровье. Мне уже пора на работу идти. Гарантирует ли это, что отныне я могу спать, будучи уверен, что, когда проснусь, все мои причиндалы будут при мне?

Картер рывком встает с постели, я вытаскиваю берушу из другого уха, бросаю их обе на тумбочку у кровати и иду проводить его.

– Торжественно клянусь не отлоренабоббить[18] твой член, – обещаю я, пока мы шагаем по коридору по пути в гостиную.

Картер на ходу бросает «пока» Гэвину, который, сидя на диване, смотрит мультики, потом, уже в прихожей, подхватывает с полу свою сумку, с какой ходит на работу. Целуя его в щеку, напоминаю:

– Не забудь, что в эти выходные предсвадебная вечеринка Лиз и Джима, которую мы ни в коем случае не должны называть холостяцким мальчишником-девичником.

– Помню. Дрю с обеда уже три сообщения прислал, требуя от меня признания, будто я шутил, когда говорил ему, что никаких стриптизерш не будет. Пробовал связаться с ним, но он телефон не берет. По-моему, молча льет слезы где-нибудь на заднем дворике.

Картер открывает дверь и, прежде чем выйти, оборачивается ко мне:

– А‑а, и ты не забудь, что в выходные из Коламбуса прибывают мои родители. Не дождусь дня, когда ты наконец-то познакомишься с ними!

Закрываю за ним дверь и приваливаюсь к ней спиной.

– Ура. Знакомство с родней мужа, – подбадриваю я себя совершенно безо всякой бодрости.

5. «Бакс плати и соси»[19]

Наконец-то наступает вечер пятницы, рабочая неделя окончена. Ну, сказать правду, мне в этом смысле жаловаться не на что. У меня свой собственный бизнес (кто-нибудь, ущипните меня!), и каждая минута, которую я провожу в кондитерской, делает меня счастливой. Только, даже когда вы любите то, чем занимаетесь, все равно приятно часиков на несколько забыть про это.

Мелкие страхи по поводу Картера уже загнаны в самый глухой уголок сознания, потому как в последнюю пару дней меж нами все шло идеально. Он больше не вскакивал, когда я входила в комнату, не шептал в телефон, когда я выходила из душа. Нормальная женщина, наверное, заподозрила бы обман, но только не я. Я уже несколько раз выслеживала его и проверяла полученные им сообщения.

Серьезно. Не судите меня.

Гэвин ночует в доме моего отца, так что, как только я добираюсь домой с работы, сразу пакую его вещи для ночевки, а потом готовлюсь к вечеринке. Я все еще не переставала благодарить Лиз после того, как она уведомила, что ей не нужен традиционный девичник, когда толпа девчушек забирается в лимузин и катит в какой-нибудь стриптиз-клуб.

Слава богу.

Не поймите меня неверно. Я всей душой за то, чтоб напиться и отправиться к стриптизершам, но в мужской клуб? Это слишком. Вы раньше бывали в чисто мужском стриптиз-клубе? Эти намасленные, длинноволосые, накачанные на стероидах мужики выходят, гарцуя, в облегающих плавках, тычут своими бедрами прямо тебе в лицо и елозят пахом по твоей ноге. Во мерзóта! Вам когда-нибудь потный мужик, совсем-совсем незнакомый, терся своим членом о коленку? У меня тошнота к горлу подступает при одной только мысли об этом. И будем честны: пенис – не самое красивое на свете, на что можно полюбоваться. Нет, только представьте: малый, который зовет себя Итальянским Жеребцом и одет в плавки с итальянским флагом, вытанцовывает под мелодию киношного шлягера, при этом кладет ногу вам на колено и трясет своим болтающимся… Ладно, на том я и покончу с этим, прежде чем Картер обнаружит, что я лежу в уголке, свернувшись калачиком, и бормочу что-то про итальянскую пису, а ему слышится, будто я произношу «пиццу», и он никак не поймет, почему это лепешка со всякой всячиной меня доводит до слез.

Как я и говорила, Лиз ничего этого не желает. А желает она нанять миленький лимузин-автобусик и объехать сколько-нибудь местных виноделен. Вполне уверена, что в этот вечерок все равно от непристойного поведения никуда не деться, только, по крайности, оно не будет сопровождаться угрызением мужского достоинства посредством тыканья пальцем и высмеивания его мудей. Если только, конечно, Дрю по какой-то причине не решится раздеться догола. Лично я в таком разе за себя не отвечаю, и не моя будет вина, коли он заорет от боли.

Как только мы с Картером оделись, то устроили Гэвина в машине и повезли его к Папане в дом.

Когда мы встаем на перекрестке на красный, Картер снимает с руля одну руку и кладет ее мне на голую ногу сильно повыше колена.

– Ты ведь коротенькую юбочку надела, только чтоб меня помучить, верно? – тихо, так, чтоб Гэвин на заднем сиденье не услышал, спрашивает Картер.

– Ума не приложу, о чем ты болтаешь, – говорю я с усмешкой и скрещиваю ноги, отчего его теплая рука ползет еще выше по ноге, а пальцы касаются лохмушек джинсовой ткани по краю юбки.

Я не обманываю, когда говорю, что на свой лад радуюсь тому факту, что мы с Картером работаем в разные смены. Мне нравятся покой и тишина на неделе, нравится одной проводить время с Гэвином. Это позволяет не так сурово переносить переход от существования матери-одиночки к совместной жизни с отцом моего ребенка. Я столько лет провела сама по себе, когда сын целиком принадлежал мне одной, что было приятно, что мы сразу не бросились в нечто такое, что оказалось бы полной одной восьмой того, чем некогда мы были. Но и при этом моя тоска по Картеру в течение недели не становилась меньше.

Или, говоря предметнее, моя тоска по сексу с Картером в будние дни.

Когда ты, разок переспав с мужчиной, беременеешь, а потом проходят годы, пока это повторяется, и когда это и вправду повторяется, то секс предстает чем-то потрясающим и восхитительным, чем-то получше найденного горшка с золотом, единорога или эльфа, серущего бриллиантами на конце радуги. Ожидание же в течение всей недели этого чудесного секса становится пыткой. Ведь вот Картер просто положил руку на мою ногу, а у меня в голове уже закружился вихрь нечестивых мыслей, таких мыслей, каким там нечего делать, когда наш сын расположился на заднем сиденье.

– Полагаю, нам с тобой сегодня вечером просто необходимо сделать важный телефонный звонок, – говорит Картер, поиграв бровями.

Я рассмеялась, вспомнив, как мы в первый раз опять спали вместе после той ночи на студенческой пирушке, когда он лишил меня невинности. Тогда Гэвин постучал в дверь спальни в самый конечный момент нашего нового обретения друг друга (смысловое ударение на «обретение»), а после спросил, чем это мы занимались, и я, перепугавшись, впопыхах сказала ему, что мы звонили по телефону. Тогда мне показалось, что мы здорово выкрутились.

Ладонью прикрываю руку Картера и подтягиваю ее чуток подальше под край юбки.

– Ты на этой неделе пропустил много телефонных разговоров, – говорю я. – Пока на работе был. Пришлось мне самой о них заботиться. У моего телефона аж батарейки совсем сели, – поддразниваю я его.

– А ты эти телефонные разговоры записала? Я бы их с удовольствием послушал, – говорит он и подмигивает, но тут же устремляет взгляд на дорогу: зажегся зеленый.

– Извини, – шучу я. – Но и у автоответчика батарейки тоже сели.

– А это, наверное, потому, – ехидно лыбится в ответ Картер, – что ты изо всех бытовых приборов в радиусе пяти миль батарейки повынимала, чтобы в свой телефон их вставить.

– Не надо ревновать из-за того, что телефон по будням проводит со мной больше времени, чем ты, – успокаивающе похлопала я его по руке.

– А я и не ревную. Просто пользуюсь своим Рукотворным ЛЭС[20].

Я вытаращила на него глаза и, запинаясь, выговорила:

– Твой ЛЭС-рукосуй не сравнится с моим… Беспроводным ВТеком[21].

О чем мы вообще болтаем сейчас, не умолкая? Есть ли предел, перевалив за который тихие порочные намеки будят лихо?

– А я знаю, что вы оба делаете, когда говорите по телефону, – бесстрастно возвещает с заднего сиденья Гэвин.

Ну, вы знаете: стоит вам соврать, а кому-то поймать вас на вранье, как все лицо обдает жаром и желудок подводит. Так вдесятеро хуже, когда твой же собственный, едрена-печь, малец обращается к тебе и при этом взглядом словно говорит: «И такой пшенкой вы меня провести хотите?»

– Эй, эй, ты это о чем, браток? – спрашивает Картер, нервно посмеиваясь.

Он смотрит на меня, а я – на него, и оба мы глядим на сидящего сзади Гэвина. Слава богу, останавливаемся на следующем красном светофоре. Не думаю, что в такой момент Картеру можно доверять вести машину. Говоря откровенно, не думаю, что и мне можно доверять в такой момент: вдруг возьму, открою дверцу да выпрыгну вон. ПРЫГ-СКОК-КУВЫРОК!

Сейчас мне придется в машине, по пути к дому своего отца рассказывать собственному сыну про птичек и пчелок. Я даже смысла не вижу в этом выражении – «про птичек и пчелок». Как оно поможет дать сыну верное понятие, что есть секс? Никто ж никогда не видел, чтоб голубь елозил по голубке или шмель вставлял пчеле. Всамделе-то говорить следовало бы «про коровок и лошадок». Вот только на днях мы проезжали мимо фермы, там одна корова залезла на другую, и Гэвин сказал: «О‑о‑о, смотри, мамочка! Та корова другую обнимает!» В таком случае мне объяснять было бы легко. Я могла бы использовать точную терминологию: «половой член», «сперма», «осеменение». На то она и ферма, едрена-печь. Эту самую бодягу видно куда ни глянь среди коз с козлами, свиней с боровами, петухов с курочками. Я могла бы кучу примеров сыну привести. С другой стороны, пришлось бы отвечать на извечный вопрос о том, что появилось прежде, курица или яйцо, а вопрос этот до сей поры у МЕНЯ в мозгу занозой сидит. Теперь мне придется придумать какую-нибудь аналогию, хоть как-то связанную с телефонами. «Сначала ты достаешь антенну, чтоб она стала подходящей и длинной, потом нажимаешь на нужные кнопки, чтобы другой телефон настроился на разговор…»

Этого я не могу. Я к такому не готова. Он еще слишком мал, чтобы знать про долгие междугородние звонки и во что обходится инициация отдаленного абонента.

– М‑а‑а‑а‑а‑м! Ты меня слышишь? Я сказал, что знаю, чем вы оба занимаетесь, когда звоните по телефону, – повторяет Гэвин.

Как же, давай-давай, повторяй. Ясно же: тебе сил нет как нужно убедиться, что мы вполне перепугались. В ДЕТЯХ СИДИТ ДЬЯВОЛ.

Может, если я просто не буду обращать внимание на происходящее, Гэвин и забудет об этом. Включив радио, я лихорадочно начинаю искать какую-нибудь знакомую песенку, слова которой сын мог бы поучить.

Ну почему в пять вечера на радио столько, едрена-печь, словесной болтовни?

– О‑о‑о‑о! Вот хорошая песня, Гэвин! Ты знаешь эту песню? – слишком уж восторженно спрашиваю я.

Начальные такты Кенни Джи[22] заполнили салон, Картер глядит на меня, будто я тронулась.

Мать твою, Кенни Джи! Не мог, что ли, хоть ОДНУ песню записать со словами? Майкл Болтон ничему тебя не научил[23]. Грандиозный пробел, Кенни. Грандиозный провал.

– Вы, ребят, – говорит Гэвин, – всегда дверь запираете, когда говорите по телефону.

Сукин ты сын, Кенни Джи! Всех усыпил – кроме моего сына. Всего-то на ОДНО ты только и годился, а теперь и это полетело к чертям.

– Вы, ребят, там целуетесь, угадал? – спрашивает Гэвин.

Я перестаю отбивать такт вслед за Кенни Джи и выключаю радио на своем мобильнике, заметив, что Картер по-прежнему смотрит на меня как-то странно. Будто в первый раз видит. А я пытаюсь отвлечь мысли Гэвина от осеменения и пчелок с, едрена-печь, голубями!

– ДА! – орет Картер. – Именно этим мы и занимаемся. Целуемся. И больше ничего. Только целуемся. Иногда мамочке с папочкой нужно запереть дверь, чтоб можно было целоваться. И… только целоваться. А что еще нам там делать, как не целоваться? Ха-ха! Мамочка с папочкой на дереве сидят, Ц‑Е‑Л‑У‑Ю‑Т…

Я хватаю его за руку и сжимаю ее, чтоб прекратил болтать, мы уже подъехали к дому отца. Гэвин отстегивает ремень у себя на сиденье, выкатывается из машины и стремглав летит к Папане: его внимание уже отвлечено. Отец подхватывает его на руки и приветствует нас возле машины, с заднего сиденья которой Картер достает пожитки сына, а я стою у открытой дверцы и вздыхаю с облегчением: половое просвещение нашего четырехлетка наконец-то закончилось.

– Слышь, Папаня! Мамочка с папочкой запирают свою дверь, чтоб целоваться можно было! – возбужденно сообщает Гэвин моему отцу.

Тот, по виду, слегка ошарашен и быстро меняет тему, уведомляя Гэвина:

– Мы с тобой будем сегодня вечером кино смотреть. «Гномео и Джульетта»[24].

Печально, но отвлечь Гэвина не в силах даже садовые гномы, которые покушаются на жизнь и задницы сладко спящего небольшого племени себе подобных. Уверена, что ничего похожего в детском фильме всамделе нет, но мне представляется, что есть. Садовые гномы, они такой страх наводят – до мурашек. Твердо убеждена, что они оживают после того, как ты ложишься в постель, и выползают, чтоб надругаться над тобой.

– Мамочка с папочкой громко возятся, когда целуются. Мамочка часто бога поминает. Я тоже раз бога помянул. Попросил его дать мне щеночка и громадину-грузовик. Только я вежливо просил, а не вопил на него, как мамочка. Все равно он мне до сих пор щенка не достал.

И на этой вот ноте мы чмокнули Гэвина на прощанье, скакнули в машину и были таковы. Мой отец может выкручиваться с птичками, пчелками, коровками, курочками и целующимися лошадями, пока в его сознании будут плясать видения его дочери, воплями призывающей Иисуса.

Пятнадцать минут спустя мы добрались до дома Лиз и Джима и припарковались на улице за лимузином, громадней которого я не видела. Лиз сказала мне, что заказала нечто маленькое и скромненькое для того, чтобы возить нас повсюду и чтобы мы не терзались, что губим ночное веселье кого-то из нас, принудив принять назначение нашим шофером. Ее представление о маленьком и скромненьком явно здорово расходится с моим. Эта колымага могла бы вместить всю футбольную команду, и еще бы место осталось.

– Вы, мерзавчики, почти вовремя добрались! – завопил Дрю, встречая нас у самого дома и перебрасывая по воздуху банку пива Картеру. В честь сегодняшнего винного разъезда Дрю натянул тишотку, на груди которой был нарисован штопор с надписью: «Тащу(сь)». Мы по ступенькам поднялись в автобус, присоединяясь ко всем остальным, замечая, что народ уже поднабрался основательно, все, кроме Лиз. Та в одиночестве сидела на самом заднем сиденье, сложив руки и насупив брови.

Мне одного взгляда хватило, чтоб метнуться к ней – и вовремя.

Как вообще такое могло случиться? И почему никто не поспешил на помощь моей бедной подружке?

Оставив Картера с Дрю, Джимом и Дженни у передней двери автобуса, я быстренько иду по проходу и усаживаюсь рядом с Лиз.

– Кто тебя обидел? – спрашиваю я в сердцах, обнимая ее рукой за плечи.

Она смотрит на меня, и я, клянусь, вижу, как у нее дрожат губы.

– Успокойся. Мне можешь сказать. Мы это уладим, – ободряю я ее, успокаивающе рисуя круги на ее спине.

Вижу проблески надежды в ее глазах и понимаю: с ней все будет отлично. Я во что бы то ни стало устрою ей это, пусть оно и станет последним, что я совершу.

– Моя мама! Это она. Это из-за нее все! – с горечью причитает Лиз.

Бросаю быстрый взгляд в начало автобуса и боюсь, как бы сама мысль о миссис Гэйтс вдруг не побудила ее к появлению. Забудем о капризуле-невесте! Миссис Гэйтс – это невесты-капризули мать. Она – свадебная Наци Номер Раз. Все свадебные традиции до единой, все бабушкины сказки, церемонии и обычаи, в какие верит Мэри Гэйтс, она блюдет и всех вокруг принуждает в том участвовать.

Вот и сейчас моя бедненькая лучшая подруга облачена в диадему из искусственных бриллиантов с прикрепленной к ней фатой, ленту через плечо, на которой оттиснуто: «Невеста», а под этой лентой – в тишотку с индивидуально подобранными сосунчиками, стратегически закрепленными аккурат поверх ее титек. Ярко-розовой переливающейся краской выведено: «Бакс плати и соси».

– Я угодила в ад девичника! – верещит Лиз.

Я тяну руку и начинаю срывать сосунчики с ее титек.

– Успокойся, – утешаю я. – Скоро я тебя из него вытащу.

– Клэр Донна Морган! Надеюсь, вы заплатите моей дочери по доллару за каждую из этих конфеток, которые вы убираете с ее одежды!

Ну, прямо как в кино. Музыка, лившаяся из динамиков лимузина, замирает на пронзительной ноте, а веселый смех друзей сразу обрывается.

– Беги! Спасайся! – громко шепчет Лиз, пытаясь оттеснить меня от матери.

Я медленно встаю, придаю лицу бравое выражение, давая друзьям понять, что готова одна пострадать за всю компанию. Я встану между Поборницей Свадебных Традиций и грозящим скоропостижной смертью девичником. Поворачиваюсь я вовремя: меня едва не потащили за шиворот по проходу.

– Нет, ты можешь поверить, что моя девочка выходит замуж?! – визжит миссис Гэйтс и (я глазом моргнуть не успеваю!) накидывает мне через плечо ленту с надписью «Подруга невесты». Потом стискивает в объятиях и принимается качать меня вверх-вниз так, что ноги от пола отрываются, будто мы – давно потерявшие друг друга подружки студенческих лет, при этом я погружаюсь в пахучее облако каких-то противных духов, грозящее вызвать у меня слезы на глазах.

Если мое семейство ведет себя больше на манер семьи Коннор из сериала «Розанна»[25], то семейство Алисы берет себе в пример «Семейку Брэди»[26].

Шибанутые.

Или, может, ширянутые.

Кому там из них пушистые зайки чудятся, распевающие про леденцы на палочках, котяток да щеночков, резвящихся на радуге?

– Клэр, хочется верить, что ты целиком понимаешь, как важно моей девочке сегодня вечером грандиозно провести время, – строго говорит миссис Гэйтс, отступая от меня и суя мне в руку какой-то листок бумаги. – Для Лиз это «охота за сокровищами»[27]. И ты обязана проследить, чтобы она еще до окончания ночи выполнила все до единого условия из этого списка. Меня уверили, что это вас, молодых, воодушевляет.

Не смотри на список, не смотри на список.

– Да не стой же ты попусту, Клэр! Посмотри на список, – требует явно воодушевленная миссис Гэйтс.

– «Отыщи незнакомца, который отдаст тебе свои трусы», – бормочу я, читая первую строку.

Миссис Гэйтс визжит, как маленькая девочка:

– Во смеху-то будет! Читай дальше!

Делаю глубокий вдох, дабы не дать подступившей к горлу блевотине вырваться наружу, прямо на листок, который я держу в руке.

Впрочем, если подумать… ни один список не сравнить ни с какой «охотой за мусором»[28].

– И не волнуйся: копий я наделала достаточно, хватит всем! – радостно сообщает мама Лиз, достает из своего ридикюля пачку листов и принимается раздавать их всем вокруг.

Просматривая список, прикрываю рот ладошкой. Рвота сейчас совсем ни к чему. Мне нипочем не удастся направить струю блевотины так далеко, чтоб она разом покрыла все листы.

«Найди парня, говорящего с акцентом».

«Познакомься с парнем, который тезка твоему жениху, и сфоткайся с ним».

«Склони на секс одну из подружек невесты».

Сказать по правде, не думаю, что могу читать такое в трезвом виде.

– Миссис Гэйтс, вы сегодня вечером вся прямо светитесь! Я вам этого еще не говорил? – сладкоречиво журчит Джим, подходя сзади и обнимая свою будущую тещу за плечи.

– Вот что, не пытайся отвлечь меня, Джеймс. Для тебя у меня тоже кое-что есть, – говорит она, расправляет бейсболку с надписью «Жених» и водружает ее ему на голову.

В дверь автобуса просовывается голова водителя лимузина:

– Люди, если все в сборе, то прошу вас всех сесть по местам, чтоб мы могли отправиться.

– Что ж, похоже, мне предлагается удалиться, – говорит стоящая в проходе миссис Гэйтс, не делая никакой попытки сдвинуться с места. Она с надеждой оглядывает всех вокруг, ожидая, что кто-нибудь станет умолять ее остаться с нами.

Никто ни звука.

Или шевеления какого. Может, кто и закашлялся неловко, но, думаю, это водитель кашлял.

– Ладно… что ж… теперь, ребятки, повеселитесь! – произносит она наконец и идет к выходу из автобуса. – Ой, силы небесные, я ж едва про самое важное не забыла! – Она поворачивается и бросается по проходу к Лиз. У всех вырывается тихий стон.

Миссис Гэйтс останавливается перед дочерью, лезет в свой необъятный ридикюль, который сама зовет сумочкой, и достает оттуда мужской половой член. Или, точнее, «изделия в виде мужского полового члена». Великое множество членоизделий, вещиц, о каких я и не подозревала, что их делают в форме пениса, а теперь глазам своим не верю и никак не могу представить, как мама Лиз заходит в магазин и скупает такие товары, как, к примеру, ожерелье из леденцов сплошь из пенисов из жженого сахара, бутылка для воды в форме пениса, пустышка в виде пениса, которую, ей показалось, непременно надо повязать мне на шею.

Да уж, сегодня вечерком я совершенно очевидно буду держать высокий класс.

Только она еще не успокоилась, о, нет! Следом из ее куля чудес появляются макаронные рожки в виде члеников. Нет, серьезно? На кой ляд, едрена-печь, нам в автобусе-лимузине нужен пакет пипирочных макарон? Мы ж не собираемся наполнять кастрюлю водой из крошечного туалета позади салона и кипятить ее на горячем двигателе, чтобы приготовить пипиркони с сыром.

Миссис Гэйтс вручает Дженни коробку жевательных мармеладок-пенисов, которую Дрю просит открыть немедленно, потому как ему не терпится услышать, как девушка скажет: «Этот пенис такой вкусный!» Напоследок мама Лиз с важным видом вручает каждому разного цвета резиновый пенис-колпачок на ручку. Потому как, вы ж понимаете, вдруг ночью у кого-то появится срочная необходимость написать записку – и только ручкой с пенисом-кол-пачком.

Стоило бы проверить насчет «охоты за мусором». Она тоже могла бы быть в списке.

Миссис Гэйтс, достающая из своего коврового ридикюля все новые и новые членоизделия, похожа на ставшую извращенкой Мэри Поппинс. Я уже жду, когда она вытащит лампу в форме пениса или членообразную вешалку для верхней одежды. Когда она до дна опустошает свой ридикюль от фаллических штуковин, то наконец выходит из автобуса – и мы все вздыхаем с облегчением. А потом срываем с себя все до единой ленты, шапки, фату и все причиндалы для «бакс плати и соси».

Дрю наливает всем розовой текилы в рюмки, имеющие, само собой, форму пениса, и раздает их каждому.

– Это что за кошачье дерьмо? – спрашивает Джим, принюхиваясь к густой розовой жидкости в своей рюмке.

– Пахнет, как клубничное молоко, – говорю я, содрогаясь от отвращения. Не знаю, как другим, а мне смесь молока со спиртным представляется не имеющей права на существование.

– И по вкусу на клубничное молоко похоже. И это отличная штука. Я ведь думал, что нас сегодня для начала девчоночьим представлением побалуют, вот и выбрал питье, от которого точно в течение часа какая-нибудь в туалет помчится, – поясняет Дрю.

Все мы понимающе киваем. Никто не желает быть первым, кого затошнит.

На заднем полукруглом кожаном диване автобуса мы уселись вшестером. Поднимаем рюмки и сдвигаем их, пока они не сходятся со звоном где-то в воздухе.

– Хотелось бы предложить тост, – произносит Дрю. – Выпьем за вас, выпьем за меня – дрючу я вас, выпьем за меня!

Мы все опрокинули рюмки. Автобус зарычал мотором и тронулся от бровки.

6. С заднего хода

О. Боже. Мой. Что там за звон? ЧТО ТАМ ЗА ЗВОН?

Ощущение, будто кто на ухо в мегафон орет. Издаю стон, перекатываюсь на спину и натягиваю одеяло на голову в попытке помешать ей разваливаться на куски.

Иисусе милостивый, что ж такое я ночью творила?

– КЛЭР! Твою мать, заткни свой гребаный будильник!

От крика Лиз с той стороны двери меня пробирает дрожь. Стягиваю одеяло ровно настолько, чтоб скосить глаз на будильник. Ясно как день: звуки, от которых у меня уши вот-вот закровянят, издает эта гадина на туалетном столике в другом конце спальни.

Непрерывное мигание цифр, обозначающих время, их яркий красный цвет, отрывистое звяканье гадины наводит на мысль, что она осуждает меня. Так и слышу в ее трелях: текила, рюмки, водка, караоке, ты – идиотка.

– Картер, – лепечу я. Иисусе, голос звучит, будто я целое ведро гравия заглотила. Да и состояние под стать. Снова издаю стон: – Картер. Выключи будильник.

Скосив глаз, как можно медленнее поворачиваю голову и вижу, что место рядом со мной на постели пустует.

– Черт.

Выпрастываю из своего кокона руку, хватаю первое, что под нее попадается на тумбочке: попадается вибратор на поводке. День сегодня настолько никуда, что даже это мне не досаждает. Пуляю зажатое в пальцах через всю комнату и смотрю, как огромный розовый резиновый пенис с усыпанным бриллиантами поводком врезается в будильник и тот наглухо умолкает.

Мелкие вспышки памяти о прошлой ночи бросают свет на мои сбившиеся в мутный ком мозги, вызывая жуткое желание вскрыть череп и препарировать их.

Неужто я в какой-то винодельне пела «Чиста я как бы и невинна»? И почему на мне вообще нет никакого нижнего белья?

Плотно сжав веки, защищая глаза от бьющих в окно ярких лучей солнца, выкарабкиваюсь из постели и натягиваю трико для йоги, валявшееся на полу. Медленно выбираюсь из спальни в гостиную.

– Йо! Медведица Клара! Ты жива! – орет Дрю со своего пятачка на диване, пока я разлепляю глаза. Тут же выставляю ему палец[29]: слишком уж он оживлен и явно не страдает от похмелья.

Это как же такое возможно? Он же пил больше меня. По-моему. И почему он в нашей гостиной? Скоро я с этого засранца квартплату стану брать.

Пристально разглядываю раздражающую улыбочку на лице Дрю, и, пока я шлепаю на кухню и тащу стул из-за стола, на меня набрасывается еще одно воспоминание о минувшей ночи.

– Это почему я помню, что ты где-то в этом доме писал? – спрашиваю я голосом, похожим на сухой стук перекатывающегося гравия (надеюсь, что от крика и пения, а не от безудержной рвоты, не могу вспомнить где). – Ты на этот стул писал? – сердито спрашиваю я, когда моя задница нависает над мягким сиденьем.

– Да, он ссал на этот стул, – ответила Лиз, появляясь из смежной с кухней комнатки для постирушек.

– Едрена-печь, у нас в доме будто щенок завелся, – бормочу я, перебираясь на высокую табуретку у стойки бара и всячески стараясь выказать свое недовольство, упорно глядя на тот самый стул.

– Не так уж много я на него и пописал, – возражает Дрю, входя на кухню и делая вид, будто пристально рассматривает тот же самый стул.

– Дрю, на стул нельзя пописать НЕМНОЖКО! – ору я, беря стакан воды и аспирин, принесенные для меня Лиз. Кидаю таблетки в рот и залпом выпиваю весь стакан целиком.

Слышу, как откуда-то доносятся приглушенные звуки музыки, и понимаю, что это моя сумочка выводит мелодию киношлягера. Пока тянусь по стойке за сумочкой, Лиз с Дрю у меня за спиной начинают складываться пополам, и по их сдерживаемому хихиканью я понимаю: кто-то из них, должно быть, сменил мне звучание сигнала в мобильнике.

Роюсь в сумочке, силясь отыскать этот чертов телефон прежде, чем гадкий шлягер втемяшится мне в башку на целый день.

«…дорóгой, снова пройденной из конца в конец. Ты мне друг и наперсник – слышу я в стуке наших сердец…»

Охальный телефон наконец-то попадается в руку, и я, даже не вытащив мобильник из сумки, быстро жму кнопку, прерывая песнопение.

– Алло? – оборачиваюсь и, отвечая на звонок, молча, одними губами обращаюсь к Лиз и Дрю: «Какого хрена?» От этого мерзавцы ржут еще хлеще.

– Ого, я думал, что ты еще от прошлой ночи не отошла.

Уже одного голоса Картера мне хватает, чтобы забыть, что мои так называемые друзья захерачили мне в мобильник какую-то идиотскую песенку и теперь я точно буду мурлыкать ее без передыху.

– Слушай, мы с тобой прошлой ночью трахались? – спрашиваю я, не испытывая никакого стыда от того, что сама не помню. Вообще-то хочется выяснить, почему я проснулась без пижамных порток или трусов. Бзик у меня такой маленький.

– Ты имеешь в виду, до или после того, как мы добрались домой? – уточняет Картер.

– Э‑э, и до и после.

Картер вздыхает.

– По-моему, ты еще не проснулась и не протрезвела как следует, чтоб мы могли обсуждать, что за секс был до того, как мы вернулись домой. А после… скажем так, секс имелся в виду, пока я не стянул с тебя штаны, а ты не обрыгала меня.

– О‑о‑о‑ой, прости за такое, – заискивающе блею я.

– Я сам виноват. Ни за что не надо было знакомить тебя с Дрю, – шутит он в ответ.

– Он на наш стул написал, – жалуюсь я, салютуя Дрю жестом двумя пальцами растопыркой.

– Ты обрыгала мой елдак, – невозмутимо сообщает Картер.

– Чудесно, ты победил, – вздыхаю я. – Так, и где ты сейчас?

– ЧЕЛ! ПОЗВОЛЬ, Я РАССКАЖУ ЕЙ ПРО СЦЕНКУ «С ЗАДНЕГО ХОДА» В АВТОБУСЕ! – вопит Дрю в телефон, стоя рядом со мной.

Я поворачиваюсь к нему с выражением ужаса на лице. Спрашиваю:

– Ты это про что? Картер, про что, едрена-печь, этот сукин сын толкует? – хриплю я в телефон. – О, Иисусе. Неужто я дала тебе… неужто мы… О, БОГ МОЙ, МЫ ПРОДЕЛАЛИ ЭТО В АВТОБУСЕ НА ГЛАЗАХ У НАШИХ ДРУЗЕЙ?

Смех летит отовсюду. Лиз до того заходится в истерике, что валится на пол. Дрю, привалившись к стойке, отирает слезы с глаз. Картер хрюкает на другом конце телефонной линии. Потом доносится его крик:

– Нет! Нет, это не то, о чем ты думаешь. Хоть ты и умоляла меня без умолку: «Давай, вхерачь мне в зад!», я сообразил-таки, что такое решение не было тобой обдумано на все сто. Скажи хоть, что ты помнишь, как была со мной в туалете, – умоляет он.

Ставлю локти на стойку, подпираю ладонью голову, закрываю глаза, силясь вызвать в памяти видение рандеву в туалете, о каком говорит Картер.

После третьей винодельни все кучей грузятся обратно в автобус: народ стал намного пьянее и говорит чуток громче. Картер плюхается на обитое кожей сиденье и тянет меня усесться с ним рядом, пока я практически не наваливаюсь на него, упершись грудью ему в грудь. Он держит мое лицо в ладонях и, как только автобус трогается, а наши друзья принимаются вопить и дурачиться на передних сиденьях, он наклоняется и целует меня. Язык его неспешно протискивается меж моих губ, отчего меня до самого нутра пробирает дрожь и меж ног разливается тепло. Несколько минут спустя он отстраняет свои губы от моих, и я издаю стон жалости об утрате.

– Хочешь в туалет пойти? – спрашивает Картер, поигрывая бровями.

– Нет. Я сейчас писать не хочу, – говорю я и склоняюсь к нему, чтоб можно было опять целоваться.

– А я и не говорю про пойти в туалет, чтоб СХОДИТЬ в туалет. Я говорю про пойти в туалет, чтоб я мог тебе впендюрить, – говорит он, смеясь и фыркая.

– Какой же ты романтичный! Скажи это еще раз, – прошу я, навострив на него ресницы.

Картер бросает взгляд мне за спину, потом снова переводит его на меня:

– Серьезно. Никто не смотрит. Можем улизнуть в туалет – никто и не заметит. Я все по-быстрому сделаю.

– Да ну, всамделе, давай, не останавливайся. Меня это так заводит, – тяну я ему на одной ноте.

Картер снова притягивает мое лицо к себе, и наши губы впиваются друг в друга. Язык его скользит за моей нижней губой, потом вновь уходит в глубь моего рта. Поцелуй будоражит все сильнее, боль недельных воздержаний, пока мы работаем в разные смены, делается вопиюще острой, и я, считай, совсем забираюсь к нему на колени.

Ладонь Картера скользит вниз по моему телу, проходится по одной груди, огибает бедро, обхватывает меня за попу и еще плотнее прижимает к себе. Оторвавшись от моих губ, он переносит свои теплые, влажные полураскрытые губы на мою шею, прокладывая ими дорожку до самых ключиц, а меня охватывает такое чувство, будто я растекаюсь липкой лужицей по полу автобуса. Картер нежно покусывает мне шею и скользит языком по заветному местечку. Тут у меня дыхание делается учащенным, как у собаки, и я чую: дольше не продержусь. Если так и дальше пойдет, то я точно разложу его на сиденье и отдрючу на глазах у всех.

– Лады, отлично. Победил. В туалет. Пулей, – бормочу я в пьяной, похотью навеянной горячке. Мы встаем и направляемся к крошечному туалету, расположенному прямо напротив нас. Смутно слышу крик кого-то из девчонок: «НЕТ, стойте! Мне поссать надо!», но мы уже захлопываем дверь и возимся с задвижкой. Туалет размером, как в самолетах, так что маневренность нулевая. Картер всем телом вжимается мне в спину и принимается целовать меня, оставляя засосы на шее, а я безуспешно пытаюсь закрыть замок на задвижку.

– От, едрена-печь, никак дверь запереть не могу! – доносится моя жалоба сквозь стоны удовольствия: его руки оплетают мне талию, потом скользят вверх по телу, пока обе его ладони не накрывают мои груди.

– Плюнь. По-моему, она все равно закроется автоматически. Эта самая задвижка просто передвигает снаружи указатель на «занято» или еще какую хрень. Все равно все уже знают, что мы тут, – выговаривает Картер, массируя мне груди. Мы как единое целое делаем поворот кругом, я уже могу упереться руками в край рукомойника, а Картер – задрать мне юбку. Автобус резко тормозит, я лечу вперед и врезаюсь плечом в стенку над рукомойником.

– Сукин сын! – вскрикиваю я. – Так и до беды недалеко.

Хихикаю, когда Картер, проводя руками по моим бокам, задевает особо чувствительные для щекотки места.

– Тут смеяться нечему. Тут должно быть балдежно и круто, – говорит он, скользя руками вниз по моим бедрам, а потом тут же и обратно, по пути задирая мне юбку по самый пупок.

– От, уж поверь, круто до невозможности, – говорю я и опять хихикаю: автобус трогается, и мы валимся назад. Картер падает на верхушку унитаза, а я с возгласом «уоо-п‑п‑а» приземляюсь ему на колени.

– Ладно, может, эта наша затея – не из лучших, – говорю я, смеясь, и пытаюсь встать, но тут автобус, кренясь, вписывается в поворот, и мы оба бухаемся плечами в стенку слева прямо под небольшим окошечком туалета.

– Черт побери! – ярится Картер. – Мы ВСЕ РАВНО займемся сексом в этом гадюшнике, даже если это грозит нам гибелью. – Стряхивает меня с колен и вновь поднимается на ноги у меня за спиной.

– Картер, а по-моему, эта штука ВСАМДЕЛЕ собралась нас укокошить. Папане придется сообщить своим друзьям, что его дочь умерла в туалете лимузина-автобуса с юбкой, задранной по пупок. Так не годится!

Автобус выравнивается и ровно держится на неопасной скорости, а быстрый взгляд в окошко убеждает, что мы на протяженном ровном отрезке шоссе.

– Ты уверен, что нас здесь никому не видно? – спрашиваю я со страхом, когда Картер, скользнув ладонями по бедрам, спускает на мне трусики на несколько дюймов ниже.

Слышу, как вжикнула у него молния и зашуршала ткань, и, не успела я подумать про иные причины, почему эта затея не из лучших, как его ладонь, огладив мой лобок, втиснулась мне меж ног, а пальцы утонули в липкой трясине. Еще с той минуты, когда он в машине положил ладонь на мое голое бедро, я томилась по нему желанием. Стоило ему тронуть меня таким манером (в первый раз на неделе!), как весь мой здравый смысл в окошко ветром сдуло – раз уж я вполне уверилась, что никто нас не видит.

– Никто нас не видит, – шепчет он мне в шею и, будто всамделе читая мои мысли, проникает двумя пальцами в меня, а своим гладким и крепким проводит у меня меж ягодиц. – Тут в окошко особое стекло вставлено. Когда дверь закрываешь, она защелкивает рычажок, чтоб мы видели, что снаружи делается, а что внутри, никому видно бы не было. Мне Джим про это еще раньше говорил.

Картер продолжает работать пальцами, водя ими вперед и назад медленно и до того мучительно, будто только что и не вел речи про средства интимной безопасности в автобусе.

– Едрена-печь, – рвется из меня стон, когда два его пальца затеяли хоровод вокруг клитора.

По-моему, я слышу сигналы клаксонов и доносящиеся снаружи крики, но в данный момент мне на все плевать – да хоть бы остановились на площадке для отдыха, и народ, жуя попкорн, глазел бы в наше окошко.

– Черт, я хочу тебя, – говорю я, снимаю одну руку с рукомойника, отвожу назад и, ухватив Картера за бок, прижимаю к себе еще крепче. И пьяно лепечу: – Ты КАК ПИТЬ ДАТЬ должен заделать мне еще ребеночка.

Картер, посмеиваясь, достает из заднего кармана джинсов презерватив и зубами рвет обертку.

– Вполне уверен, что ты это не всерьез, – говорит он, а я чувствую, как касаются моей попки его руки, пока он возится, натягивая эту штуку.

– А кому какое дело, если и всерьез?! Моим языком водят вино и водка. А они ВСЕГДА выдают, что всерьез у пьяненькой на уме. Дай мне се-е‑е‑е‑е‑емя свое.

Фыркаю и несколько раз моргаю глазами, чтоб все вокруг перестало ходить кругами. Картер кладет обе руки мне на бедра, и я чую, как кончик его члена подбирается к цели. Не выдерживая, начинаю громко стонать, а он тут же склоняется и со смехом зажимает мне рот рукой.

– Не так громко, малютка. Тебя все услышат.

Не сразу, но все же отнимаю его руку ото рта и успеваю наболтать еще больше чуши, пока он неспешно проникает в меня.

– Ты должен всадить мне в зад.

– И не собираюсь всаживать тебе в зад, – со сдавленным стоном выговаривает Картер, проникая чуть глубже.

– Перестань, сам же знаешь, что хочешь всадить мне в зад, – громко подгоняю его я.

Его ладонь вновь зажимает мне рот, и мой смех превращается в исполненный наслаждения скулеж, пока он, спокойно стоя, входит в меня до конца.

– Тебе следовало бы знать, что я как парень заранее запрограммирован всю дорогу хотеть всадить тебе в зад. Надеюсь, завтра ты сумеешь отдать должное моему самообузданию, – поясняет Картер и начинает неспешно двигаться во мне.

– Если ты сейчас постучишься ко мне с заднего хода, я тебя как пить дать впущу, – хихикаю я.

Картер вновь замирает и, успокаиваясь, пару раз глубоко вздыхает.

– Эй, наверху, поосторожней, тут ступенька расшаталась. Не оступись и не соскользни в задний проход.

Картер старательно сдерживает смех, поддавая жару, от его толчков я бьюсь ляжками о край рукомойника. Все мои мыслишки о сперме и о крылечке у заднего хода – из головы вон.

– Бенать, ну зачем ты завела речь про всадить тебе в зад? Теперь я уже долго не продержусь, – жалуется он, силясь сбавить прыть.

– Заткнись-ка да жми без остановки. Я слишком пьяная, чтоб чего-то беречься, а ты должен за всю эту хрень мне спасибо сказать! – воплю я сквозь его ладонь, все еще зажимающую мне рот. Неясные звуки вовсю бибикающих машин все еще лезут мне в башку, пока Картер, сыпля проклятьями, убыстряет ход, и оргазм накатывает на него, как тяжелогруженый поезд.

Ладонь его спадает с моего рта, руки упираются в край рукомойника по обе стороны от моих, всем лицом он зарывается мне сзади в шею. Кончает он со сдавленным криком, и я крепче хватаюсь за рукомойник, чтоб мы оба не свалились.

Некоторое время мы стоим молча, тяжело дыша, потом он отстраняется от меня, и мы оправляем одежду. Картер быстренько чмокает меня и обещает отплатить пятью моими сугубо собственными оргазмами. Потом мы открываем дверь и выходим в проход между кресел автобуса.

Все наши друзья столпились там, приветственно гикая и хлопая в ладоши, и только тогда мы замечаем, что автобус остановился, а позади радостной толпы стоит, скрестив руки на груди, офицер полиции.

– Ой, бог мой, нас арестовали? – спрашиваю я Картера.

Почему ж, едрена-печь, я не помню, как нас в кутузку упекли? Я теперь что, чьей-то сукой стала?

– Нет, – смеется он. – Нам просто штраф впаяли за появление в непотребном виде. Оказывается, Джим не все так четко разъяснил про дверь в туалете. Тот рычажок, что ты пыталась сдвинуть, помнишь? Вот ОН-ТО и затемняет окна, чтобы никто не видел, что внутри делается. Ооп-с.

Дрю хохочет и, замечаю, понемногу подбирается поближе ко мне, его ухо оказывается рядом с моим, и он слышит фразу, которую произносит Картер. Я отталкиваю его прочь, когда понимаю, чем он занимается.

– Ха-ха, поняла, Клэр? – ржет Дрю. – Про сценку «с заднего хода»? Я про туалетную дверь толковал. Или толковал про то, как ты то и дело в крик просила Картера отдрючить тебя в зад? Хм-м, сам не пойму. И о том, и о другом одинаково забавно поразмыслить.

О, Бог мой. Этот день больше уже ничем не испортить.

– Лады, замнем, я позвонил, чтоб убедиться, что ты жива. Как видишь, кончилось тем, что все вломились к нам в дом, потому как возле него первого остановился автобус. Нынче утром Джим отвез Дженни домой помыться, а Лиз и Дрю оставил у нас проследить, чтоб ты не захлебнулась в собственной блевотине или еще что. Я сейчас еду забрать Гэвина у твоего отца, потом мы встречаемся за завтраком с моими родителями. Тут планы слегка изменились. Они не к нам домой приедут, а сняли банкетный кабинетик в гостинице, где сами остановились, «Оберлин-Инн». Они пригласили твоего отца, Дрю, Дженни, Лиз с Джимом, а нас стеснять они не хотят.

Я быстренько сказала Картеру «пока», вытолкала Лиз с Дрю из дома, чтоб можно было душ принять и начать чувствовать себя малость побольше человеком.

Надеюсь, это положит предел моему постыдному поведению с прошлой ночи.

7. Лярва-оторва

Принимаю душ, одеваюсь и иду по коридору «Оберлин-Инн» – все в рекордное время. От меня больше не несет перегаром, но, сомнений нет, выгляжу я не лучше помятой задницы. Взгляд на отражение в зеркале позади стойки администратора подтверждает мои опасения.

– Мамочка, ты сегодня старая, – говорит Гэвин, когда мы, держась за руки, поворачиваем за угол и идем по коридору. – Как «Старая леди»[30] в рекламе с выпученными глазами.

– Вот спасибочки! Я тебя тоже люблю, – бормочу я.

Картера вызвали на работу заполнить какой-то бланк, по которому Гэвин учитывается в льготах по охране здоровья, так что он, забрав Гэвина у моего отца и подкинув его мне, помчался туда, сказав, что встретит нас в гостинице.

Ага, именно этого мне и хотелось. В одиночку войти в логово льва.

Я быстренько созвонилась с Дрю и Дженни, спросила, не могу ли подобрать их по пути – для моральной поддержки. С тех пор как мы съехались, с родителями Картера я несколько раз говорила по телефону, однако воочию им предстояло меня увидеть впервые, как и познакомиться с Гэвином. От желания произвести хорошее впечатление я нервничаю выше крыши. Его родители – полная противоположность тому, к чему я привыкла. Они никогда не сквернословят, пьют только по особым случаям и поводам и, уж будьте покойны, никогда не блюют никому на колени, всю ночь проскакав по барам. Расчет мой на то, что, коль скоро мистер и миссис Эллис, знавшие Дрю, все еще не запретили Картеру вожжаться с ним, так и со мной все будет ладненько.

– Все еще поверить не могу, что ты не помнишь, как орала на ту старушенцию на стоянке. Такому цены нет! – шепчет у меня за спиной Дрю, когда мы заходим в банкетный кабинет, где Картер с родителями о чем-то говорят с официантом.

– Я так рада, что сразу после этого скачала ей в мобильник тот шлягер, – говорит Дженни Дрю. А он ей в ответ:

– Гениальный ход, слов нет.

Закатываю глаза и пытаюсь не брать в голову события прошлой ночи, которыми Дрю с Дженни потчуют меня всю дорогу. Кое-что лучше оставить забытым навсегда – или затерять в пьяном тумане, о котором ни одна живая душа больше говорить не должна.

Мы заходим в кабинет, Картер оборачивается, и наши взгляды встречаются. И у меня вдруг пропадает желание прибить идущую за мной парочку. Все мгновенно забывается, когда я смотрю на него.

У меня получится. Родители меня любят.

Извинившись, он оставляет говорящих и спешит к нам, подхватывает Гэвина на руки и осыпает его лицо поцелуями. Потянувшись, хватает меня за руку, притягивает к себе и мягко целует в губы.

– М‑м‑м‑м‑м. Больше совсем нет привкуса рвоты и безумства, – шепчет он с ухмылкой, отводя лицо от моего.

– Напомни мне никогда больше не звонить тебе в пьяном виде и не напрашиваться на интим, – отвечаю с наигранным раздражением.

– Будь спок, – говорит он, поворачиваясь и подталкивая меня к родителям. – Если ты так представляешь себе напрашивание на интим, то я больше никогда не стану отвечать на твой звонок в два ночи из кухни, когда ты идешь оттуда по коридору в спальню. Мой член больше не перенесет такого отторжения. Или, лучше сказать, протяжения?

Позади нас захихикали Дрю и Дженни.

– Ладно, а теперь вы оба выкиньте все это из головы. Мы больше никогда, повторяю, никогда не говорим о том, что случилось прошлой ночью. Нам всем надо сделать вид, будто ничего этого не происходило, – настоятельно выговариваю я, а Картер обвивает меня рукой за талию и подкидывает сидящего на другой руке Гэвина повыше.

– Ага, кстати, – мямлит Дрю. – Может, захочешь «Фейсбук» проверить, когда улучишь свободную минутку?

У меня челюсть отпала, я стояла и пошевелиться не могла, только тупо смотрела в спину Дрю, который, оттолкнув нас, тащил за собой Дженни приветствовать Мэйдлин и Чарльза и лез обниматься с ними. С трудом уделяю внимание тому, как Дрю знакомит их с Дженни. Не успеваю опомниться, как взгляды всех устремляются на нас с Гэвином.

– Поздоровайся с дедушкой и бабушкой, Гэвин, – подсказывает сыну Картер.

– Привет. Я – Гэвин. Когда мне будет десять лет, я смогу пить пиво и косить газон, – извещает тот с улыбкой.

Ничего похожего на маленького избавителя от неловкости.

– Ну, разве это не мило, – произносит Мэйдлин голосом, ясно утверждающим все, что угодно, кроме этого.

– Приятно наконец-то свидеться с вами, Кларисса, – рассеянно произносит Чарльз, не сводя глаз с задницы Дженни, наклонившейся подобрать выпавший из рук тюбик губной помады.

– Пап, это Клэр, – негромко напоминает ему Картер, бросая на меня извиняющийся взгляд.

Нас с Гэвином вовлекают в неучтивые объятия и чмокания в воздухе, а потому я только на то и способна, чтобы припоминать, что я могла выложить, а может, и не выложить в «Фейсбуке». Тот факт, что я вполне убедилась: мать Картера возненавидела меня, едва увидев, а его отец слишком увлекся вожделенным оглядыванием прелестей моей подруги, чтобы запомнить мое имя, даже не затронул ни единого моего нерва. Если я и выложила в «Фейсбуке» фото своих сисей, то все равно сброшусь с моста, а потому их суждения на сей счет значения иметь не будут.

В нормальных обстоятельствах я признаю, кто я такая. Мне нравится шалить и безумствовать время от времени, и когда такое случается, то обычно связано со спиртным. Я не сажусь пьяной за руль, не трачу деньги на выпивку и наркотики. Не транжирю полученную зарплату на то, чтобы забить всю тележку в супермаркете бутылками виски, как Николас Кейдж в «Покидая Лас-Вегас»[31], и иногда о моих шалостях «Фейсбук» извещают либо моя же собственная глупость, либо глупость моих друзей. Как правило, стыдного в том бывает лишь чуть-чуть, и мы потешаемся еще не один месяц. Зато вот несколько дней назад в припадке безумия я решила направить предложение задружиться в «Фейсбуке» матери Картера и еще нескольким членам его семейства. Сказать правду, как только я приближаюсь к социальной сети, всякий раз кто-то должен надзирать за мной, то есть некий вполне реальный человек, чьей единственной заботой будет сидеть рядом со мной и приговаривать что-то вроде: «НЕ НАДО выкладывать этого», «Вам надо серьезно отнестись к тому, чтобы снять свой ярлык с той фотографии», «Нет, «елда» не рифмуется с «вкуснота», а вы, когда пьяны, не так-то сильны в поэзии, сколько бы вас ни уверяли в обратном», «В голове у вас этот коммент сложился куда лучше, чем он будет восприниматься под ее фото. И уж, во всяком случае, «блять хуесосусчая» пишется совсем не так».

Несколько минут шел разговор ни о чем, по завершении которого Мэйдлин с Чарльзом заманили к себе Гэвина и принялись портить его, позволяя заказывать все, что он ни пожелает из меню, даже если это пять разных десертов. Картер встал у меня за спиной и обхватил руками за талию. Я обратила взгляд на Дрю и только что не завизжала на него:

– За каким чертом мне надо проверять «Фейсбук»?! Что ты мне позволил натворить?!

– Ну, прошлой ночью в нескольких постах могло быть пущено в ход слово «влагалище», – с серьезным видом сообщил мне Дрю. – А также еще кое-какие слова, каких даже я прежде не слыхивал.

Грудь Картера вжимается мне в спину, и я чую, как в ней громыхает смех.

Трясу головой, отрицая сказанное, а у самой душа напрочь в пятки ушла, когда поняла, что прошлой ночью я фейсбучила пьяной в хлам.

Как он может оставаться спокойным? Один бог знает, что я отчубучила и что его мать, может, уже видела.

– Чего ж удивляться, что я твоей маме не очень-то глянулась, – делаю вывод я.

– Не-а, не принимай это близко к сердцу, – утешает меня Дрю. – Мэйдлин Эллис родилась с занозой в заднице.

– Это правда, что было, то было, – согласился Картер. – И мои любят тебя, так что перестань.

Несколько минут спустя приехали Лиз, Джим и мой Папаня, познакомившись с родителями Картера, они направились прямо к нашей маленькой компании.

– Так, поскольку ты все еще жива, могу предположить, что либо мама Картера еще не читала свою страничку в «Фейсбуке», либо у нее и вправду отличное чувство юмора, – со смехом говорит Лиз.

От, боже ж мой. Опять! Нет, рассылаю приглашения новым друзьям.

– Меня в таком состоянии даже и не очень-то близко нельзя подпускать к «Фейсбуку». Народ, что с вами стряслось? – воплю я громким шепотом, чтоб мой истеричный вопль не долетел до слуха родителей Картера, сидящих за столом возле кухни и в данный момент разъясняющих Гэвину, для чего нужен каждый столовый прибор и как укладывать салфетку на колено.

О, Иисусе. Какие у них манеры! Они умеют себя вести, и они все такие правильные, и знают, какой вилкой следует пользоваться, а я вчера ночью вывалила на их страничку в «Фейсбуке» кучу ругани.

– Ребят, вы, когда вчера в загул отправились, ее к интернету близко подпускали? Джим-то должен был получше знать. Сколько раз она таскала твой мобильник и влезала на твою страницу в «Фейсбуке», чтобы поведать всем, как тебе нравится объедать пьяненьких шлюх? – спрашивает, посмеиваясь, Папаня.

– Джордж, я бы на вашем месте не смеялся. Помнится мне, она как-то сменила ваш статус, написав: «Может мне кто-нибудь сказать, что означает синеватое выделение из члена с запахом яичного салата?» – напоминает ему Джим.

– Так кто эту гадину подпустил к телефону? – задает вопрос мой отец.

Чувствуете, какая любовь? Чувствуете? Ощущение почти такое, будто у меня ногти на пальцах ног вырывают.

– Ну, поначалу-то мы соображали, что надо забрать у нее смартфон для ее же собственной безопасности и безопасности окружающих. Но, когда она лепила трафарет «Плеваки – те же макаки»[32] на фотки всех до единого родичей Картера в своем фотоальбоме, тут уж стало слишком забавно, чтоб на том останавливаться, – смеется Дрю.

От, едрена-печь.

Смутно припоминаю: пока в четвертой забегаловке Картер покупал в баре бутылку вина, я рассказала всем историю, как его кузина Кэти сделала одному парню в колледже минет и захлебнулась его молофьей. Эту самую историю она сама мне поведала несколько дней назад, приняв мое приглашение задружиться в Сети, и взяла с меня слово хранить это в тайне. Да, понимаю: сведения очень личного характера, чтоб делиться ими с человеком едва знакомым, но мы ж в «Фейсбуке» очень быстро сходимся, и что я могла сказать? Могла бы предложить: если я раскрою кому бы то ни было ее глубокую, темную тайну, то пусть она мне голову обреет наголо.

Дважды едрена-печь.

– Мне, надеюсь, не придется слушать связанную с этим историю про мою кузину, или как? – спрашивает Картер, а я по-журавлиному кручу шеей, чтобы увидеть, что за гримаса у него на лице.

– Наверное, нет, – лепечу я и вновь перевожу взгляд на Лиз: – Отдай мой телефон. Ну! – требую я, протягивая к ней руку.

Ну конечно же, именно сегодня сдох аккумулятор моего мобильника, а зарядку, мать ее, я оставила дома.

Лиз вынимает из сумочки свой айфон и шлепает его в мою раскрытую ладонь. Я ввожу его в дело быстрее, чем жирдяй-карапуз расправляется с куском торта, быстренько щелкаю по иконке «Фейсбука» и вхожу в свой аккаунт.

– Мать твою, едрена-печь, – шепчу я, когда символ-глобусик вверху экрана уведомляет, что у меня шестьдесят пять новых сообщений.

Лиз становится рядом и заглядывает мне через плечо.

– А‑а, не дрейфь. Большая часть – это попросту твои ответы на собственные посты с моего аккаунта. Вчера ночью, что и говорить, ты себя здорово нахваливала.

Это никак не улучшает моего самочувствия. Перехожу на страничку Кэти и щелкаю на один из двух ее фотоальбомов. Быстренько проглядываю картинки и не нахожу ни одной обидной подписи. Может, я уже удалила их.

Как же. А еще эльфы, может быть, засрут денежками газон у моего дома.

– Не тот фотоальбом, – замечает Дрю, который тоже обходит меня сзади, чтоб можно было заглядывать через другое мое плечо. – Фотоальбом, что тебе нужен, называется «Миссионерская поездка в Иерусалим». Да-да, совершенно точно: я только что произнес «миссионерская» безо всяких смехуечков.

Я проваливаюсь прямо в ад.

В этот момент Картер склоняет голову набок, прямо вплотную к моей, чтобы и он тоже мог видеть экран мобильника.

Открываю тот самый альбом – и, будьте покойны, под каждым без исключения фото, рассказывающим о поездке Кэти в Иерусалим с людьми из ее ЦЕРКОВНОЙ ОБЩИНЫ, я прилепила эти самые слова: «Плеваки – те же макаки».

– О‑о‑ой-е-о‑о‑ой, погоди! Это мое самое любимое место, – захлебываясь от восторга, восклицает Дрю, выхватывает у меня из рук мобильник и отыскивает последнее в альбоме фото. Находит, что искал, и громко в голос ржет, возвращая мне телефон. Я вырываю его у него и испепеляю взглядом, в котором легко читается: что ж ты, гад, радуешься, что я так капитально лажанулась! Под последним фото в альбоме не только стоит подпись: «Плеваки – те же макаки», но еще пониже этого звездецового употребления английского речения я приписала: «Иисус – мой кореш».

– Твоя кузина ни за что не простит меня, – выговариваю я со вздохом.

– И‑и, все равно она сука. Кто-то должен был поставить ее на место, – смеется Картер, крепче прижимая меня к себе.

Протягиваю руку, возвращая Лиз ее мобильник, и замечаю на ее лице какое-то странное выражение.

– Что еще? – спрашиваю я с дрожью: моя рука попросту повисает в воздухе, потому как Лиз не тянет свою, чтобы забрать у меня телефон. – Едрена-печь, еще-то что? – спрашиваю, а сама вся обмякаю.

– Возможно, тебе захочется взглянуть на диалог, что мы с тобой вели на странице мамы Картера, – отвечает моя лучшая подруга, больше даже не утруждая себя тем, чтобы скрывать разбирающий ее смех.

Уверена, у меня зенки со столовую тарелку делаются, стою столбом и глазею на нее.

– О, бог мой! А я‑то об этом и позабыл! Сегодня утром снова перечитал и сам едва не уссался! – ржет Дрю. – Ни один из предметов мебели не пострадал, – добавляет он на полнейшем серьезе.

С сожалением вновь склоняюсь над экраном и вызываю страничку Мэйдлин Эллис в «Фейсбуке».

Ровно в 12.28 пополудни я выложила на странице Мэйдлин следующее:

«Ты – исполинская, зловонная, мандасрачная, сикелявистая, лесбушистая лярва-оторва».

Через три минуты Лиз отвечает: «Чува, ты это мне? Ты только что выложила это на странице матери Картера. Ха! Жопа с ручкой!»

Я пялилась на продолжение нашего диалога НА СТРАНИЦЕ МАМЫ КАРТЕРА и меня тянуло блевать. На странице его МАМЫ, народ! Думаю, вы даже не представляете, как крепко лажанулась я на этот раз.

Клэр Морган: Ты – замшелая мошонка на громадной елде моей жизни.

Элизабет Гэйтс: А ты тако[33] для моего атеросклеротического сердца.

Клэр Морган: Куда подевалось твое тугоухое влагалище? Я отсюда слышу, как оно крылышками хлопает. Силишься опять ко мне прилететь?

Элизабет Гэйтс: Мое влагалище куда лучше всего, что есть у тебя, ссущееся растолстевшее чудище морское.

Клэр Морган: Твое влагалище вроде горящего клоунского фургона… такое объятое пламенем зловонное тако, из которого сотни людей силятся вырваться, едрена-печь, наружу.

Элизабет Гэйтс: Потаскуха ты гребаная после этого.

Клэр Морган: А ты – бурьян мудовый.

К тому времени, когда я дошла до завершения этой перепалки, Картер отошел от меня и только что в конвульсиях не бился от хохота.

И именно этот миг выбирают его родители, чтобы вместе с Гэвином вновь присоединиться к нам, я молю Бога, Аллаха, Будду и Райана Сикреста[34], пусть она сегодня еще не заходила в свой аккаунт на «Фейсбуке», чтобы я могла залезть туда первой и все удалить.

Дрю с Джимом жмутся у меня за спиной, громким шепотом напропалую цитируя друг другу наши высказывания, и ржут, как гиены.

– Клэр, вы воспитали весьма очаровательного молодого человека, – говорит Мэйдлин, тепло улыбаясь. – Гэвин прямо-таки драгоценность какая-то, и мы с отцом Картера просто хотим поблагодарить вас за то, что вы так хорошо заботитесь о нашем внуке.

Блин, с чего б это ей быть такой ласковой? Она похожа на милую диснеевскую принцессу, а я как бы из «Сумасбродок»[35], сбрендивших на дури.

– Правда, Чарльз?

Когда муж сразу же не отвечает, она толкает его локтем в бок, тот дергается и возвращает голову в исходное положение (и сомневаться нечего: официанток высматривал).

– О да. Верх совершенства, Кэнди. Превосходная работа.

Теперь еще и Кэнди? Я что, всамделе похожа на какую-то, едрена-печь, стриптизершу?

– Спасибо вам, – отвечаю я маме Картера с запоздалой улыбкой. – Для меня это много значит.

– Вы сегодня выглядите несколько усталой, Клэр. Мой сын не давал вам спать минувшей ночью? – спрашивает она.

Картер у меня за спиной старательно прикрывает ухмылку, и мой локоть впивается ему в живот: почти так же, как локоть его матери только что преподал урок его отцу.

Вполне уверена, его мама не желает выслушивать мой рассказ о прошлой ночи с сексом у всех на глазах, мольбами войти с заднего хода, требованием спермы, с винным кутежом. Хотя, так уж мне везет, где-то в «Фейсбуке» про все это сказано, и она вскоре это найдет. Кто-то окликнул Мэйдлин, и, пока она смотрела в другую сторону, я вытащила телефон Лиз из-за спины, стала лихорадочно вновь вызывать «Фейсбук», чтобы приняться за удаление. Я еще и до странички Мэйдлин не добралась, как телефон у меня отобрали.

– Ай-яй-яй! Здесь для мобильных телефонов запретная зона! А у нас для вас обоих есть сюрприз, – воскликнула Мэйдлин, широко улыбаясь и опуская мобильник Лиз в карман своего брючного костюма. Я постаралась не расхныкаться. – Я сейчас вернусь с вашим сюрпризом.

Быстро поворачивается и уходит, стуча каблуками по деревянному полу на выходе из кабинета.

– Наверное, – шепчет мне отец, – она пошла за оружием. По крайности, она предоставляет тебе преимущество.

Отец Картера остается с нашей компанией и пытается завязать разговор с Папаней, а я старательно соображаю, как запустить руку в карман Мэйдлин, когда она вернется, и при этом не вызвать у той подозрений, будто я намереваюсь добраться до второй базы[36].

Мой отец безучастно внимал Чарльзу, который мямлил что-то такое про фондовый рынок и их недавний семейный отдых во Франции. Когда Чарльз в первый раз хлопнул отца по плечу, пытаясь быть с ним совсем-совсем по-свойски, я испугалась за его жизнь. Мой отец опускает взгляд, разглядывая место, на которое пришелся хлопок, осаживает назад, а потом уходит прочь, не обронив ни единого слова. На Чарльза это, похоже, не произвело никакого впечатления, поскольку как раз тогда Лиз перегнулась через стол, укладывая на него сумочку, и ему было чем занять свои мозги.

Дрю с Джимом увлеченно обсуждают возможность еще одной холостяцкой пирушки (на этот раз со стриптизершами), как вдруг Лиз до боли вцепляется мне в руку и тащит к себе.

– О, боже мой! – шепчет она в ужасе. – А это кто? – Мы с Картером оборачиваемся посмотреть, на кого она указывает.

– Это моя бабушка, – отвечает Картер и расплывается в улыбке от уха до уха, видя, как его мама препровождает в кабинет более пожилую копию самое себя. – Должно быть, она и есть наш сюрприз. Я понятия не имел, что она окажется в городе.

В этот момент Дрю оборачивается и брызжет наружу полный рот воды, которую собрался выпить. Что-то в этой старушке мне слегка знакомо, только с бабушкой Картера я никогда не встречалась. Он рассказывает о ней все время, и мне известно, что мать Картера делает все, что та ни попросит. Слава Богу, бабуля «Фейсбуком» не балуется: по крайности, хотя бы об этом мне нечего беспокоиться. Она бы потребовала от Мэйдлин задать мне жару.

Тут Дрю складывается пополам, упершись руками в коленки, откашливаясь от воды, которую успел-таки проглотить, а я понять не могу, какая, едрена-печь, муха его укусила. Дженни хлопает его по спине и при этом подает мне какие-то странные знаки, кивая на бабушку Картера, словно шея в каком-то тике зашлась.

Да что, черт побери, с ними со всеми происходит?

Не скрывая раздражения, я смотрю на Дженни и вскидываю руки, будто говоря: «Какого еще?..» Та открывает рот, но не успевает хоть что-то произнести, как Лиз хватает меня за обе руки и силится утащить ото всех подальше. При этом она то похихикивает, то безостановочно шепчет: «О, Иисус милостивый». Мне начинает приходить в голову, а не поехала ли у всех вокруг крыша?

Вырываю руку из Лизкиных тисков и оборачиваюсь. Оказываюсь лицом к лицу с бабушкой Картера. Пошире раздвигаю рот в улыбке и начинаю представляться, как вдруг она обрывает меня, произнеся всего одно слово:

– Ты.

И оглядывает с головы до ног.

Выражение ее глаз, легкий наклон головы, пока она меня изучает, неожиданно заставляют меня извлечь из глубин подсознания на поверхность память о минувшей ночи.

– Она наше такси забирает. Опять ваши смехуечки? – негодующе вопит Дрю. – Я тут, может, три года стоял, пытаясь такси словить, а эта страхолюдина чешет себе в темпе вальса и занимает тачку, которая для нас остановилась.

– Чел, мы в лимузине-автобусе приехали. Он вон там припаркован, – убеждает его Джим.

– А мне плевать, хоть бы мы сюда и на волшебном ковре-самолете прибыли. То была НАША тачка! – возмущенно закипаю я. Шатаясь, добредаю до все еще распахнутой задней дверцы такси, вижу, как внутри рассаживается старушка, и сую внутрь голову:

– Ты, елда, иди, едрена-печь, впендюрь себе в морду, – пьяно ору прежде, чем друзья утаскивают меня обратно, чтоб мне башку закрывающейся дверцей не защемило.

– Чува, ты ж выпалила такое семидесятилетней женщине! – вопит наш Сводник, похлопывая меня по спинке.

И вот она стоит, эта семидесятилетняя женщина, и хитрюще улыбается, когда замечает, что я, связав в уме дважды два, поняла, кто она такая.

Все вокруг погружено в молчание, все ждут, чем кончится наш поединок. У меня вид обалдевшей от страха, а у бабушки Картера вид такой, будто она вот-вот замолотит сухонькими кулачками по воздуху и надает мне по заднице.

Никогда-никогда во всей моей жизни не будет мгновения более постыдного, чем вот это самое. Помяните мое слово.

Мэйдлин прерывает осмотр, устроенный мне Бабушкой, и я вдруг хочу, чтоб в полу образовалась дыра и поглотила бы меня с головой: в ее руке я вижу мобильник Лиз. Доносится вопрос:

– Что это означает: «исполинская, зловонная, мандасрачная, сикелявистая, лесбушистая лярва-оторва»?

8. Охренеть, как член морщится

– Нет, Дрю, от поездки в стриптиз-клуб ничем лучше не станет, – говорю я уже в третий раз. – После того позднего завтрака в прошлый выходной Клэр совершенно подавлена и считает, что мои ее ненавидят. Она и на меня кипятком брызжет, по ее, видишь ли, понятиям, правило номер один для меня как для ее хахаля состоит в том, чтобы не давать ей совершать хоть что-то, отдаленно напоминающее глупость, когда она напивается.

Я вздохнул на полную и расставил руки в виде буквы «Т», чтоб портной смог замерить объем моей груди. Пока девчонки занимаются с Лиз, приводя в полный порядок свои наряды, я встречаю ребят в торговом центре через дорогу, и мы, прихватив Гэвина, отправляемся снимать мерку для смокингов. Может, кого-то это вгонит в шок, но до этого я никогда не был на примерке смокинга или костюма. Если я скажу, что не знавал более неловкой ситуации, общаясь с незнакомым мужчиной, то ничуть не совру. Один к одному с обследованием простаты.

Какой-то незнакомец по имени Стив, который едва слышно буркнул нечто похожее на приветствие, когда мы вошли, сразу же пихает меня в пространство, окруженное с трех сторон зеркалами, потом становится на колени и тянет руки в направлении к моим яйцам.

Скажите на милость, куда прикажете глядеть, когда у вас меж ног сидит какой-то мужик и лапает вашу мошонку, причем, заметьте, он не врач, просящий вас нагнуться и кашлянуть? Ему в макушку? В глубину зрачков, когда он поднимает взгляд, чтобы прикрикнуть на вас за ерзанье? Простите, но не могу я стоять спокойно, когда совершается это непрошеное хватание за яйца!

Я, честно, не понимаю, по какой надобности нужно снимать четыре мерки с той части тела, что простирается от места, где висят мои яйца, до коленок. Шарики мои не перекатывались, так что всякий раз так и эдак одно число получится, ну и запиши это, бенать, число да двигай дальше – предпочтительно куда подальше от моих сокровищ.

А этот самый портной, он, вообще-то, в этой хрени копенгаген? Нужно ли что-то вроде диплома или еще чего получить, прежде чем начать орудовать сантиметром и тыкать в людей булавками?

Я бросил взгляд на Дрю: тот посматривал в потолок да посвистывал, ничего, мол, особенного, словно его незнакомые люди постоянно лапают, стоя перед ним так, что их взгляды ему в муде упираются. Погодите, я‑то нашел, о ком говорить! Да, с ним такое, верно, только что случилось на заправке за полчаса до того, как мы сюда приехали.

– Клэр надо поостыть. Уж если твои родители до сей поры меня не возненавидели, то ее они не ненавидят. Я столько лет им подлянки похуже устраивал, – признается Дрю. – Уж поверь мне.

– Ну да. Я знаю. Мама до сих пор вспоминает, что ты натворил с ее попугайчиком, когда мы еще в школе учились.

Дрю закатывает глаза:

– А то даже не моя вина была.

– Угу, ты открыл клетку, птичка с лету врезалась в застекленную дверь и умерла, – напоминаю я ему.

– Моя разве вина, что эту живность глупость одолела? – возражает Дрю. – Я думал, пичуга полетает себе по комнате, может, на ковер нагадит. Откуда мне было знать, что она была готова к самоубийству? Если честно, то это твоя мама виновата. Она должна была бы знать, что ее птица впала в депрессию. И, если откровенно, с ее азиатским скворцом я еще хуже учудил.

Стив несколько минут скрепляет на мне булавками брючины, оставив на время лапанье моих яиц.

– Этот говорун, – поведал я ему, – до сих пор говорит: «Где моя блядь, суки?», стоит только отцу засвистеть. Мама не смогла заставить птицу замолчать, а потому наложила запрет на свист в доме.

– Я‑то, честно говоря, думал, что она больше разозлится из-за фразы «Иисус меня любит». Скучно же было всякий раз слушать, как твоя мать произносит ее, а скворец отвечает: «Это я знаю». «Иисус любит меня, бля буду» – куда как занимательнее, – поясняет Дрю.

Тот, кто с него снимает мерку, просит повернуться, так что теперь Дрю стоит ко мне спиной.

– Впрочем, вернемся к теме стриптизерш, – кричит он через плечо. – Ты решительно недооцениваешь силу обнаженных женщин, танцующих на шесте. Эта офигень могла бы рак излечить или же положить конец войне, если б люди раскрыли глаза. Дайте шанс танцовщицам-шестовичкам! – орет Дрю, вздымая над головой кулак.

– Думаю, ты хочешь сказать: «Дайте шанс мирной жизни». А смотреть, как шебутные бабы в спираль свиваются на сцене… от этого Клэр не станет меньше злиться на меня. Вполне уверен, что это точное определение чего-то, что с гарантией заставит твою подружку писать кипятком от радости, – говорю я ему, вздрагивая, когда сантиметр опоясывает мне задницу, а потом портновские руки оглаживают мне ноги то вверх, то вниз.

У меня член морщится. МОЙ ЧЛЕН МОРЩИТСЯ!

– Сильвия, иди сюда и не забудь захватить с собой все необходимое, – кричит портной куда-то в сторону кладовки. При этих словах он встает, вытирает руки о перед брюк, словно бы нахождение в такой близости с моим мужским достоинством породило в нем ощущение скверны. Часом, не наоборот должно бы быть? Это я ощущаю себя оскверненным. ТУТ Я – ЖЕРТВА. Я просто хочу смокинг, а не добираться до второй базы со Стивом, рукастым мужиком, который шьет.

– Полагаю, у меня есть то, что ей необходимо, – с заговорщицким шепотом влезает Дрю. Я поднимаю взгляд и вижу шагающую ко мне белокурую амазонку, с шеи которой свисает сантиметр. Вы, наверное, думаете: «Лады, теперь ему жаловаться не на что. Сейчас крутая телка встанет на четвереньки и примется его трогать!»

Ошибочка.

Сильвия-швея горделиво приближается ко мне, и неожиданно до меня доходит, как много в этом ателье народу, которому нечем больше заняться, кроме как глазеть на меня в ожидании своей очереди. От светящих сверху ламп мне уже жарко, и теперь-то, когда я знаю, что все вокруг глазеют на меня, у меня яйца начинают потеть. Хочется стянуть с себя костюмные брюки вместе с трусами, но приходится лишь стоять, как идиоту, с растопыренными руками, потому как Сильвия уже передо мной… на колени встала… к члену тянется.

Знаю, на самом деле она не к моему члену тянется, только вот мой член этого не знает. Он – существо простое и только то знает, что вот крутая телка принимает позу и тянется к нему.

Понимаю, дружок, как трудно тебе будет это осознать, только это вовсе не значит, что ей хочется заняться с нами сексом. Понимаю, что это безумие. Понимаю, что это не имеет смысла, но так оно и есть. Крепись, маленький брат, крепись.

Кончайте осуждать меня. Все мужики со своими членами разговаривают.

Погодите! А почему множественное число? Разве у одного их может быть несколько? У меня пять членов. Нет, бред какой-то. Член – это пенис. Пенис – это латынь, penis. А как будет в латыни множественное число? Вроде бы peni: «В этом порно много peni». Многочленистое порно…

– Не могли бы вы постоять спокойно? – раздраженно бросает Сильвия.

Если б у нее вспотели яйца и член почти встал бы, она б не судила так строго. Я прав, или прав ли я?

– Гэвин, ты уже оделся? – кричу я в примерочную, забыв на время об уроках грамматики для своего члена и осознавая, что мой сын зашел туда уже десять минут назад, заявив, что он большой мальчик и в примерке смокинга ничья помощь ему не нужна. Я начинаю сомневаться в разумности такого решения, когда не слышу никакого ответа. Где-то в тайниках моего существа дремлет надежда, что парень поджег там у них что-нибудь, и мы сможем положить конец этому измывательству. По крайности, это заставит Сильвию закончить свою чертовщину и перейти к следующей жертве, а значит, и я смогу перестать вести ободряющие разговоры со своим членом.

– Гэвин, у тебя там все по ладам? – кричу я и делаю несколько шагов к примерочной. Гэвин выходит оттуда в новехоньком, с иголочки, детском смокинге. Счастливец-малыш! Ему нечего тревожиться о Сильвии или о Стиве-рукосуе. Костюмчик сидит на нем, как влитой, и, должен сказать, мальчишка он прехорошенький.

– Вот это да, Гэв! На тебе это и впрямь отлично смотрится, – говорю, присаживаясь перед сыном на корточки и поправляя не так застегнутые им пуговицы.

– Знаю. Я, старик, мужик-крутяк, – отвечает тот, отворачивается от меня и любуется на себя в зеркало. Заводит пальцы за лацканы пиджака, будто он Джеймс Бонд малышовых лет, и крутится вправо‑влево, чтоб рассмотреть себя получше.

– Гэвин, так говорить нехорошо, – делаю я замечание.

– Отличный костюмчик, старичок, – говорит Дрю, подходя к Гэвину сзади и ероша ему волосы. – Хотя мой смотрится получше.

Гэвин оборачивается и вперяет в Дрю полный злости взгляд:

– Да я твой писун попкорном посыплю и горячим соусом полью, а после по башке тебя им трахну. Прямо по морде трахну твоим обделанным писуном.

– Чел, а ты сердитенький человечек, – укоряет его Дрю, качая головой.

– А ты – задавака сволочной! – вопит Гэвин.

– Ладно, кончили. Вы оба. Гэвин, пойди переоденься в свою прежнюю одежду.

Гэвин показывает Дрю язык, поворачивается и бежит обратно в примерочную. Я стою и, сложив руки на груди, смотрю на Дрю.

– А что? – вскидывается тот. – Он моему писуну грозил. Пусть радуется, что я с ним на кулачки драться не пустился. И только потому, что он вопил «задавака сволочной», мы разве оба не понимаем, что он имел в виду на самом деле?! Этот малыш есть зло, злой гений, и я ни за что не хотел бы остаться с ним один на один. Так, стрип-клуб – да или нет?

– Это должно быть томно и романтично… томромтично… романтомно… чел, все должно купаться в любви… и прочая херня, – вещает Джим, направляясь ко мне, чтобы усесться рядом на диване, проскакивает на ладонь мимо сиденья и плюхается задницей на пол.

Покончив с приготовлениями, девчонки забирают Гэвина с собой в кондитерскую, решив помочь Клэр со срочными заказами, а Дрю с Джимом решили проторчать у нас дома, пока все не будет сделано. Невесть почему зашел разговор о моем предложении Клэр руки и сердца, вновь обсудив провал во время матча «Индейцев», мы все поняли: нужно хорошенько выпить, иначе не разобраться.

Поскольку идея Дрю сделать предложение во время игры в мяч была спущена прямо в унитаз, Джим решает, что теперь его черед попытаться придумать нечто такое, чтоб дело выгорело.

– КОЙ ФИГ У МЕНЯ В МОБИЛЬНИКЕ СРЕДИ КОНТАКТОВ ЗНАЧИТСЯ ДОКТОР СЬЮЗ?[37] – орет со своего места Дрю, сидящий, скрестив по-индийски ноги, посредине нашего кухонного стола.

– Тебе нужны свечи, тебе нужна скрипка, тебе нужны сияющие блеском туфли плюс малый в смокинге с белой салфеткой через руку и… У‑У‑У‑У‑У‑У‑У! Тебе нужно фоно. Девчушки млеют от парня, который играет на фоно. Картер, ты умеешь играть на фоно? – спрашивает Джим, забравшийся таки опять на диван и растянувшийся на нем во весь рост, то и дело при этом пиная меня ногами.

– Да! – кричу я. – Я умею играть на фоно!

А чего это я кричу?

– Я толкую не про твой малютку-синтезатор, – говорит Джим, закатывая глаза, – на котором тебе только и надо, что ткнуть в клавишу «демозапись», а потом притворяться, будто ты и в самом деле звездецовый пианист.

– Козел, да хоть что. Я тебе на нем ТАК «Лелейте любовь» под «Кул-энд-гэнг»[38] сбацаю, что ты даже и не заметишь. ТЫ. ДАЖЕ. НЕ ЗАМЕТИШЬ.

Откидываюсь головой на диванную спинку, пытаясь сообразить, с чегой-то потолок кружится.

Потолки же не должны двигаться, так? Если бы потолки двигались, то и полы задвигались бы. Тогда б уж нам никогда не понежиться в покое, как брокколи[39]. Мы б всю дорогу двигались, как в комнате смеха с ходящими ходуном полами. Комнаты смеха – такая мерзость. В комнатах смеха есть клоуны. Клоуны всю дорогу двигаются, потому как им надо добраться до тебя и слопать твое лицо, пока ты спишь. Вот интересно, смог бы движущийся потолок прибить клоуна, а?

– ДА МНЕ ДАЖЕ ЭТА ОФИГЕНЬ, «ЗЕЛЕНЫЕ ЯЙЦА», НЕ НРАВИТСЯ! – орет из кухни Дрю, все еще сердито глазеющий на свой мобильник.

– На своем синтезаторе я когда-то наигрывал «Падает, падает Лондонский мост» и «Китайское рагу».

От, е-мое. Сказал: «Китайское рагу», когда обирался: «Китайские палочки».

– Кита-а‑а‑а‑айское рагу, кита-а‑а‑а‑айское рагу, – затянул я.

– «Лондонский мост» – МИЛАЯ песенка! Погодь, я знаю! Ты должен увезти ее в Париж и сделать предложение. Ведь Лондонский мост как раз там, верно? – спрашивает Джим, хватая со столика бутылку текилы и делая приличный глоток.

– Я не знаю. Кармела каталась в Париж, и все там было погано и хреново. Не хочу, чтоб Клэр было погано, когда я буду предложение делать.

Джим тупо уставился на меня.

– Кто такая эта самая Кармела, мать ее так? Ты что, Клэр обманываешь? Да я ТЕБЕ ПАСТЬ ПОРВУ! – вопит Джим.

– Козел, остынь. Кармела Сопрано, из кино. Помнишь? Тони отправил ее в Париж вместе с ее подружкой Ро, чтоб она смогла «найти себя». С его стороны, это и впрямь было красивым жестом, потому как он уже начал подбивать клинья под ту русскую телку, – напомнил я.

– Слышь, морда драная. Тебе известно, что эти людишки живут только у тебя в телевизоре, а? ИХ. В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ. НЕТ, – убеждал Джим.

– Возьми свои слова обратно, – угрожающе зашипел я. – Сейчас же возьми их обратно.

– БЕНОМАТЬ, СЭМ-Я! – визжал Дрю в мобильник, держа его перед собой.

– И в любом случае, по-моему, Лондонский мост перенесли. Он теперь в Аризоне или в какой-то такой же хрени, – разъясняю я, отбираю у Джима бутылку и ставлю ее себе на бедро.

– ЧТО, БЛИН, ЗА ХЕРНЮ ТЫ НЕСЕШЬ? – орет Джим прямо мне в ухо. – Лондонский мост в Аризоне? Когда ж такое, блин, случилось? А Лондон об этом знает? Королева, должно, разозлилась.

– Это же в «Настоящих домохозяйках» показывали, так что тебе известно, что это правда, – заявляю я.

– Округ Ориндж или Атланта? – вопрошает Джим.

– Округ Ориндж, да что, бенать, на тебя нашло? Кто, скажи, ваще смотрит Атланту? – убеждаю я.

– А ПОШЕЛ ТЫ ВМЕСТЕ СО СВОЕЙ ШЛЯПОЙ В КРАСНО-БЕЛУЮ ПОЛОСКУ! ОФИГЕННЫЕ КОТЫ ШЛЯП НЕ НОСЯТ! – в расстройстве верещит Дрю, потом швыряет мобильник в стену.

Что за чертовщину мы вообще несем? Чую, меня вот-вот блевать потянет. А с чегой-то Дрю, бенать, мяучит на кухне? У нас разве кот есть? От, бенать, я что, кота забыл покормить? Клэр меня прибьет, если я ее кота погублю.

Последнее, что я помню, прежде чем отключиться, это как Джим в припадке пьяного прозрения уверяет меня, что Клэр выйдет за меня, если я скормлю ей омара, а еще уговаривает позвонить королеве и спросить ее, не сторгует ли она нам французской горчицы в обмен на мост, который она, того не ведая, потеряла.

9. До обеда никаких ударов по яйцам

Приглушенная вибрация мобильного телефона под подушкой заставляет продрать глаза. Моргаю, сгоняя с них сон, вытаскиваю по берушу из каждого уха и сую руку под подушку, чтоб ответить на вызов.

– Господи, Клэр. Что это у тебя там за рев, черт побери? Будто чудище какое рычит. У тебя в доме чудище живет?

От вопроса Дженни хмыкаю и переворачиваюсь на спину взглянуть на спящего рядом Картера.

– Нет, чудищ в моем доме не водится, – шепчу я в телефон. – А рев и рычанье, что ты слышишь, так это Картер храпит.

В который раз благодарю Господа за ниспосланную мне благодать в виде лучших на свете берушей. Обыкновенно благодарят не за такое, только я вполне уверена: бог бывает польщен, потому как поминают его только по-крупному. Твердо верю, что мне в раю уготовано особое место, потому как я не забываю поблагодарить Его за то, что надоумил купить хорошие сливки к кофе или отличный гель для бритья.

– Ничего себе! Ему действительно надо провериться, – уведомляет меня Дженни. – Знаешь, я тут читала недавно кое о чем, может, ему стоит попробовать. Там говорилось, что есть такие расслабительные фиговинки, которые за несколько дней весь твой организм оздоровят. Может, они наведут порядок в его пазухах.

– Ты сказала – «расслабительные»? Дженни, что это за чертовщина – расслабительное?

Скидываю с себя одеяло и сажусь на кровати, чтоб еще немного отрешиться от сна и обрести способность поговорить с подругой на ясную голову. Сомневаюсь, что это поможет, но будем надеяться.

– Ну, знаешь, – фыркает она и произносит: – РАС-СЛА-БИ-ТЕЛЬ-НОЕ.

То, что Дженни представляется нужным произнести слово вразбивку, словно это у меня не все дома и моя неспособность понять общеизвестное ее раздражает, вызывает желание лягнуть ее хорошенько.

– Слово я расслышала. Просто не пойму, о чем ты, черт побери, толкуешь, – разъяснила я, вставая с кровати и потягиваясь, прежде чем выйти в коридор.

– Ну, знаешь, такие таблетки, какие принимают, чтобы всю гадость из организма вымыть. Расслабительные.

Я отворила дверь в спальню Гэвина по ту сторону коридора и заглянула. Сын все еще спал, лежа плашмя на спине поперек постели так, что голова его свешивалась с края. Поза никак не удобная, но я даже не собиралась перекладывать его обратно на подушку: велик риск разбудить еще до того, как я выпью кофе. Тихонько прикрыв дверь, направляюсь на кухню, возвращаясь меж тем к разговору с Дженни.

– По-моему, ты имеешь в виду слабительное, – говорю я, вздыхая. – И оно всамделе не предназначено для промывки всего организма. В каких, черт побери, статьях ты только вычитала такое про храп?

– В «Гугле», – отвечает она. – Значит, тебе известно, что это правда. Уговори Картера испробовать это и можешь отблагодарить меня шоколадом, когда все сработает.

Я замираю на пороге кухни от того, что встает перед моими глазами, не в силах даже сложить из слов ответ на ее вопрос, что Картер, хоть все мозги из него напрочь вытряси, скорее всего, храпеть не перестанет.

– Так я позвонила спросить, у вас ли еще Дрю. Вчера вечером, когда из кондитерской уходила, я получила от него сообщение, что Кот-в‑Шляпе велел ему провести ночь у вас. Понятия не имею, что это значит, но, коль скоро мне одной вся постель доставалась, то я и без забот была.

Вчера после того, как девчонки помогли мне справиться с громадным заказом на шоколад и печенье для сегодняшней свадьбы, все мы разошлись по домам. Гэвин уснул прямо в машине, так что, добравшись домой, я пошла по коридору прямо к его спальне, минуя кухню, а потом сама улеглась в постель рядом с храпящим Картером.

Не знаю, радоваться мне или нет, что этой картины я не увидела вчера вечером: на спине, разбросав руки-ноги в стороны, лежит Дрю. Спящий. НА МОЕМ КУХОННОМ СТОЛЕ. Задница его покоится как раз на том месте, куда я ставлю солонку с перечницей.

– Да, он все еще тут. Я сейчас прервусь, чтоб наподдать ему по заднице, – говорю я Дженни, подходя к столу и держа телефон зажатым между щекой и плечом, а потом обеими руками со всей силы толкаю спящего. Его расслабленное тело легко скользит по столу и грохается на пол с другой стороны.

– Не бей моего медвежоночка! – заходится в телефоне голос Дженни.

Обхожу стол и останавливаюсь у головы Дрю. Смотрю на него, начинающего стонами подавать признаки жизни.

– Е-мое, я что, всю ночь на полу проспал? – вопрошает Дрю, открывая глаза и обращая взгляд с пола вверх, на меня. – Могли бы и сообразить, ковер на кухне постелить вместо деревяшек. На этих досках спать совсем неудобно.

Дрю со стонами перекатывается на четвереньки и медленно встает, крутясь и потягиваясь на ходу, ощупывая и выгибая спину.

– Пошел. Вон. Из. Моего дома, – как можно спокойнее, без крика отчеканиваю я, чтобы не разбудить Картера с Гэвином.

– Скажи ему, что я его люблю и что мое влагалище по нему скучает! – неистово орет в телефон Дженни.

– Дженни просит передать, что тебе надо УНОСИТЬ СВОЮ ЖАЛКУЮ ЗАДНИЦУ ИЗ МОЕГО ДОМА!

– Э‑э‑э‑э‑э‑эй, это не то, что я сказала, – ворчит Дженни.

– Дженни, я тебе перезвоню.

Отключаю телефон и уже открываю рот, чтобы еще раз потребовать от Дрю убраться из моего дома (на тот случай, если в первые два раза он меня не расслышал), как вдруг на кухню вбегает Гэвин, все еще в пижаме.

– Привет, дядя Дрю! – восторженно кричит он и бежит к Дрю. Только-только Дрю стал наклоняться, чтобы поздороваться с Гэвином, как тот отводит локоть назад и вмазывает своим кулачком прямо Дрю между ног.

Дрю, охнув, падает на колени, а я смеюсь. Знаю, не полагается смеяться, когда твой ребенок делает то, чего делать нельзя, но всей душой чувствую, что Дрю получил по заслугам. Только что я нашла его спящим без задних ног посреди стола, за которым мы едим. Ему еще повезло, что я не остановила Гэвина и не дала ему бейсбольную биту.

– Гэвин, братан, у нас же правило есть!

При звуках голоса Картера я поворачиваюсь и вижу, как он входит на кухню, потирая со сна один глаз. Чмокает меня в щеку и, обойдя, приседает, чтоб быть лицом к лицу с Гэвином.

– Гэвин, какое у нас было правило? – спрашивает Картер, в то время как Дрю, вцепившись обеими руками в пах, то ли в кашле заходится, то ли подвывает как-то чудно. Мне это напоминает звук, который издает воздушный шарик, если защипнуть и растягивать его отверстие, медленно выпуская воздух.

– До обеда никаких ударов по яйцам, – отчеканивает Гэвин.

– Правильно, до обеда никаких ударов по яйцам. А ты знаешь, сколько сейчас времени? – спрашивает Картер.

– Я время узнавать не умею, – заявляет Гэвин.

– Но ты уже пообедал? – спрашивает Картер.

– Нет.

– Значит, сейчас до обеда. Извинись перед дядей Дрю.

Гэвин вздыхает и поворачивается лицом к Дрю, уже наконец-то переставшему стонать и занятого подъемом на ноги.

– Извини, что я до обеда ударил тебя по яйцам, – бормочет Гэвин. Потом отводит взгляд от Дрю и обращает его ко мне: – Теперь мне можно хлопьев?

– Разумеется, малыш, – говорю я ему с улыбкой, беру за руку и веду к кухонному стулу. Один взгляд на стол, и я меняю курс, подводя сына к табуретке у островка-стойки. Придется теперь Дрюшкину задницу со стола вытравливать, прежде чем мы вновь сядем есть за ним.

– У меня в данный момент яички прямо в желудке сидят. Как ты способен даже думать о хлопьях? – изумляется Дрю и, прихрамывая, идет к стойке, забирает ключи.

– Твои яички тупые, а я есть хочу, – отвечает Гэвин, набивая рот овсяными хлопьями, пока я наливаю молока ему в миску.

– Как скажешь, малыш. Спасибо, что дали очухаться, ребят. Остается только принять позу зародыша и выйти наружу.

Я облегченно вздохнула, когда за Дрю закрылась дверь. И пообещала Картеру:

– В следующий раз, когда обнаружу его спящим на любом предмете мебели в этом доме, я этот предмет на тебя вышвырну.

Он подходит ко мне сзади, обнимает руками за талию и целует в шею.

– Договорились, – говорит он и упирается подбородком мне в плечо.

– Ты сознаешь, что создал со своим сыном правило, которое дает ему позволение молотить людей по яйцам после обеда, а?

– Ага. Когда я устанавливал правило, оно звучало разумно. Он тогда во второй раз дал мне почувствовать силу своего удара, и я корчился от боли на земле в парке, так что, вполне может быть, мозги у меня и не особо соображали.

Несколько минут я стояла, не шевелясь, наслаждаясь ощущением объятия Картера, и мы оба смотрели, как наш сын уплетал завтрак.

– Хочу пригласить твоих к нам на ужин, – сказала я, повернувшись в его руках и положив ладони ему на грудь. – Хочу приготовить что-нибудь всамделе вкусненькое, попотчевать их спиртным и шоколадом и заставить их полюбить меня. Или, по крайности, напоить так, чтоб они забыли, почему меня не любят.

Картер хмыкнул и покрепче сжал руки, обнимавшие меня.

– Дитятко, ты им нравишься. Клянусь. Бабушка даже сказала, что в тебе есть пыл.

– Старушка говорит так потому, что сама будь здоров трехнутая, боюсь, я с катушек скачусь, просто оказавшись с ней в одном месте, когда задницу ей стану драть. Мне нужен шанс, чтоб первое впечатление от меня было получше, – поясняю я.

– ПЕРВОЕ, первое впечатление от тебя было преотличным. Ты забываешь, каков из себя мой лучший друг. В первый раз мои познакомились с Дрю, когда он однажды вломился к нам в дом, мы тогда еще в школе учились. Мама наткнулась на него, когда он посреди ночи бродил во сне. Она вошла в гостиную, а он писал на диван. Поверь мне, они все это повидали, – уверяет меня Картер.

– Дрю – болван. Его нельзя выводить на люди без ошейника и поводка. А я – мать их внука. Мне непотребно болтать о китовом влагалище на их страницах в «Фейсбуке». Мне полагается выкладывать фотографии, на которых их внук рассматривает в музее произведения Микеланджело, да отчитываться за свою филантропическую деятельность, сообщая, как я младенцев в сиротских приютах на руках нянчила, как с бомжами обнималась.

Некоторое время Картер разглядывал меня с легким недоумением.

– Может, скажешь что-нибудь? – потребовала я.

– Прости, но я просто пытаюсь сообразить, ты это всерьез или нет?

– Это почему же, черт побери, мне не быть серьезной? – возмущаюсь я, складывая руки на груди. – Может, я именно такая и есть. Может, я как раз такая и есть, а ты этого даже не замечаешь.

– Э‑э, нет, уверяю тебя: я сразу замечу, если ты вдруг совершенно другой сделаешься, – со смехом уверяет он меня.

– Не хочешь ли ты сказать, что я недобродетельна? Что мне не дано убаюкать чужого младенца или приласкать бездомного бродягу? Так я такой на все сто могу быть. Может, я уже все это проделывала тайком от тебя? Может, вместо того, чтобы на днях пойти к зубному, я отправилась на митинг ЛЭОЖ[40] и швыряла поддельную кровь в богатых, одетых в меха? Может, Гэвин по ночам, пока ты на работе, французским языком занимается?

Извернувши шею, смотрю на Гэвина и прошу:

– Эй, скажи-ка что-нибудь по-французски.

– Мне нравится французская картошка фри, – произносит тот, оторвавшись от миски с хлопьями, которые уминает так, что весь подбородок в молоке.

– Видал? – говорю я и снова поворачиваю лицо к Картеру. – Он уже может использовать слово в предложении.

– Лады, стоп. Сделай глубокий вдох. Конечно же, я считаю тебя добропорядочной. По мне, ты – потрясающая. Только, по-моему, всем нам известно, что ты никакая не степфордская жена-хозяюшка[41], а Гэвин не зубрит французские глаголы, слушая Моцарта.

– У МЕНЯ ПИСУН РАЗДУЛСЯ!

Картер сбрасывает руки с моей талии, я прыжком разворачиваюсь в ужасе от вопля Гэвина.

– Ничего страшного. Я только пролил на него молоко. Теперь у меня молочный писун.

Покачав головой, я снова повернулась лицом к Картеру.

– Изложение моей версии дела закончено, ваша честь, – смеется он.

Я хмурюсь и стараюсь казаться возмущенной, только Картер отлично понимает, что в голове у меня закрутились шестеренки, а потому рубит концы:

– Я вас обоих люблю именно такими, какие вы есть. Я люблю то, что у тебя нет никаких сдержек, и я обожаю, что Гэвин способен довести до слез взрослого мужика. Нет ничегошеньки, что я изменил бы в любом из вас, и если кому-то это не нравится – целуйте меня в зад. Вы, ребят, теперь моя жизнь и моя семья. Все остальное не важно.

Картер наклоняется, нежно касается губами моих губ и крепче прижимает к себе. Его слова уносят прочь страхи (не все), вызываемые во мне его семьей, но это никак не меняет того, что мне все еще хочется попытаться наладить с ними отношения. Я намерена прожить с этим человеком очень долгое время. Я пока еще не свыклась с мыслью о полном замужестве, но все еще хочу, чтоб он был в моей жизни, что означает: так или иначе, мне необходимо найти способ показать себя его родителям с хорошей стороны. Если для этого мне придется упоить их вусмерть, то так тому и быть.

– Спасибо. Только мне все равно хочется, чтоб твои отужинали с нами. Хочу, по крайности, убедить их, что способна вести себя как взрослая.

10. Бейсбол с потолочным вентилятором

– Боже ж мой! Ребят, вы все делаете не так! Нам явно надо еще разок пройтись по всем правилам. Хлебную булочку в потолочный вентилятор следует бросать из-под ладони. Это единственный способ попасть в нужную лопасть. Мы не гонимся за скоростью, люди. Мы стремимся к точности. Кто-нибудь возьмет да и запулит в духовку, так что мы сможем с третьей подачи начать, едрена-вошь!

Завершив свои объяснения, моя мамуля вскидывает деревянную разделочную доску, изготовившись к подаче.

– Картер, если ты еще раз вот так же наклонишься передо мной, то я возьму и ухвачу тебя за миленькую попочку, и маму твою позову, чтобы поблагодарить ее.

За это я предложу выпить.

Вздымаю свой бокал с вином, чтобы произнести тост, пока Дрю делает пару пристрелочных бросков.

– Мам, я тебя поняла. Дорогая миссис Эллис, спасибо вам за то, что вытолкнули Картера из своего влагалища, и за ваши гены, которые так великолепны, что он наделен задницей, краше которой я не видывала.

– Гм, спасибо?

У меня глаза шире блюдец, и я, как была с поднятым над головой бокалом, медленно оборачиваюсь и вижу стоящих в дверях столовой родителей Картера, которые оглядывают открывшееся их взору, потрясенные и напуганные… но больше потрясенные.

Задним умом понимаю: мне следовало бы получше знать свою мать и поменьше слушать, что бы она ни предлагала. Родители Картера в последнюю минуту отказались приехать на ужин, потому как его отец неважно себя чувствовал из-за погоды. Откуда, скажите на милость, мне было знать, что папа и мама заявятся через час после ужина – и как раз в тот момент, когда меня понесет заговорить про ее влагалище, когда ее сын сидит голым по пояс, обмотав лоб рубашкой, когда мой отец развалился в дальнем углу комнаты с миской картофельного пюре на коленях, Дрю красуется в кухонном фартуке с такой вот надписью: «Рук своих я не мыл перед тем, как ласкать твое мясо», а Лиз и Дженни ползают на четвереньках вокруг кухонного стола, уминая куски обеденных булочек прямо с пола и при этом хихикая.

Отныне, когда мамуля скажет: «Как ни бей дохлую лошадь лбом об стену после дождичка в четверг, ничего этим не добьешься», я просто заткну уши и уйду прочь.

Двумя часами ранее

– Разве я становлюсь хуже, если мне всамделе плохо оттого, что твой отец чувствует себя нехорошо, но мне еще хуже от жалости к самой себе: я эвон сколько трудов положила, а твои ничего этого не увидят?

Картер смеется и откупоривает бутылку вина:

– Все никак не могу поверить, что ты посчитала, будто годовщина моих родителей – идеальный день для приглашения их на ужин.

Он наливает мне бокал вина, пока я, напялив кухонные прихватки, вынимаю из духовки жаркое.

– Папочка, я хочу помогать готовить еду. Что мне делать? – спрашивает Гэвин, объявляясь в границах кухни.

– Знаешь, по-моему, мамочка уже почти все сделала. А давай-ка, ты будешь принимать пальто у гостей, когда они к нам придут?

Звенит входной звонок, и Гэвин, радуясь только что полученному заданию, неторопливо идет глянуть, кто пришел.

– Знаю. Умом нужно тронуться, чтобы устроить это на их тридцатую годовщину, но мне просто хотелось, чтоб они приехали сюда, приятно, по-семейному поужинали и убедились, что я могу быть нормальным, уравновешенным взрослым человеком. Какой же день лучше подходит для этого, как не день, в который все радуются их любви, в который самому духу их супружества противилось бы произносить вслух такие слова, как «шлюха», «влагалище» или «пенис»?

Я ставлю противень из-под жаркого на духовку, бросаю прихватки на стойку. Голос Гэвина, открывающего гостям дверь, кладет конец нашему разговору:

– Привет, дядя Джим. Дай мне доллар, и я тебя зарежу.

Картер подает мне бокал шардоне и вздыхает:

– И как это он дошел от «Не позволите ли принять ваше пальто?» до «Я тебя зарежу, чтоб в дверь не звонил»?

Я пожимаю плечами и отпиваю охлажденного вина. Потом с улыбкой отвечаю:

– Может, нас осенила незримая благодать, что твои родители не смогли приехать? По мне, так нам сначала нужна репетиция, чтоб по-хорошему утрясти это обыкновенное событие.

– Не собираюсь утверждать, что я тебе об этом говорил, – напоминает Картер и целует меня в щеку.

– Вот и хорошо. Потому как, если бы собрался, я послала бы Гэвина принять у тебя пальто и пырнуть ножом в спину.

Когда снова звонит входной звонок, Картер выходит из комнаты убедиться, что Гэвин не спешит исполнить свои кровожадные угрозы.

Держа в одной руке бокал вина, начинаю раскладывать ложки на все блюда с закусками, потом достаю большой тесак, чтоб Картер нарезал жаркое. За работой прислушиваюсь к лопотанию комментатора футбольного матча, доносящемуся из телевизора в гостиной, где собираются члены моей семьи и наши друзья, рассаживаясь и потихоньку переговариваясь. Пусть родители Картера и не выберутся, я знаю: день все равно будет добрым, а ужин – грандиозным.

– Медведица Клэр! Кто этот сексапильный звереныш, который теперь встречает твоих гостей?

Поперхнувшись заполнившим рот вином, оборачиваюсь и вижу, как в кухню входит моя мамуля, крендельком просунув руку под руку Картера.

– Картер, ты качался, что ли? – спрашивает она, ощупывая сверху донизу его бицепс.

– Мам? А ты что тут делаешь? Я полагала… ты разве не отправилась на открытие какой-то художественной галереи?

Она отпускает руку Картера и практически в один прыжок порхает через кухню ко мне, обвивает меня руками и визжит от восторга.

– Чепуха! Когда ты на днях позвонила и призналась, что нервничаешь, стараясь произвести хорошее впечатление на зануд-родителей Картера, я поняла, что мне необходимо быть здесь ради моей самой лучшей девочки, – поясняет мамуля, отступая назад и принимаясь играть с прядкой волос, выбившейся из моего конского хвостика.

– О, боже мой, мам! Я никогда не говорила, что его родители – зануды! – оправдываюсь я, отталкивая ее руку от моих волос. Моя мать – при самых добрых намерениях – ведет себя со мной скорее как с закадычной подружкой, нежели как с дочерью, к тому же у нее путь «что на уме, то и на языке» еще короче и свободнее, чем у меня.

Бросаю на Картера смущенный взгляд и глазами молю его не верить ни единому сказанному ею слову. Мамуля же продолжает лопотать, будто меня тут и нет вовсе.

– Знаешь, Картер, выглядишь ты положительно нямнямкой и совершенно не усталым. Разве бессонные ночи с моей дочерью не должны были измотать тебя? Клэр, ты почему не держишь этого мужчину по ночам до первых петухов? Побольше секса!

– Иисусе, мам! Ты не можешь говорить чуть потише? – молю я.

Картер познакомился с моей матерью в день, когда мы перебрались в этот дом: она прилетела помочь разобрать вещи, и с тех пор несколько раз оставалась у нас ужинать. Он вполне осведомлен обо всех мамулиных повадках, однако это не означает, что я не могу пресечь зло в корне, пока мамуля вовсе от рук не отобьется.

– Что? Или мать не может беспокоиться о дочери? Я только хотела убедиться, что твое влагалище совсем паутиной не заросло, как раньше. Там все вполне переносит трамбовку, так что не бойся что-нибудь повредить. Я однажды мышцу потянула во влагалище. Я тебе когда-нибудь рассказывала об этом?

Вот тебе и день без разговоров о влагалище!

Залпом осушив остаток вина в бокале, беру со стойки бутылку, вновь наполняю бокал и тут же делаю добрый глоток прямо из бутылки, прежде чем поставить ее на место.

– Мам, я тебе говорила, что отец приедет сегодня со Сью? Ну, знаешь, с женщиной, с которой он встречается? Она, правду сказать, очень милая. И никогда-никогда не заговаривает про трамбовку влагалища. Никогда.

Думаю, может, если заставить мамулю малость поревновать, то это отвлечет ее от всего неподобающего? Печально, но я ошибаюсь. Я порой все еще забываю, каким сердечным был развод моих родителей.

– У‑у‑у‑у‑у, нанака! – визжит она и хлопает в ладоши, как двухлетняя девочка. – Мне хотелось с нею познакомиться с тех самых пор, как твой отец впервые рассказал мне о ней. Нам есть о чем поболтать. Мне вот интересно, он к ней тоже с акцентом под Шона Коннери[42] подкатывал, и испытывал ли он на ней тот же трюк, когда ставит ногу на спинку кровати, а потом трамбует…

– СТОП! Иисусе Христе, перестань, пожалуйста, – взмолилась я перед тем, как снова хорошенько глотнуть винца. – Картер, скажи всем, что ужин готов и у нас будет самообслуживание. Все могут идти сюда и набирать себе все, что по вкусу, потом садиться за стол. Если я понадоблюсь, то буду тут, засунув голову в духовку.

Спустя час гости все еще набирали себе еды, приходя и за вторым, и за третьим. Мамуля сидела рядом со Сью, и обе они весь ужин шептались и хихикали, как школьницы, то и дело останавливаясь, чтобы глянуть на моего отца, а потом снова и снова зайтись в приступе истерии.

– Слышь, Клэр, ты яблочный пирог на яйцах делала? Я яйца не люблю, – заявляет Дрю.

– А я люблю яйца. Они вкусные, – встревает Гэвин, в доказательство откусывая большой кусок пирога.

– Ну а мне яйца не нравятся, – стоит на своем Дрю.

– Ребят, хватит о яйцах болтать, – урезонивает их Лиз, наливая себе еще бокал вина из бутылки в центре стола.

– ДА Я НА ВСЕХ НА ВАС ЯЙЦА ПОЛОЖУ! – вылетает вопль из набитого рта Гэвина.

Картер закрывает ему рот ладонью, потом склоняется к сыну и тихонько говорит ему, что вопить за столом невежливо.

– Итак, мама Клэр, – вопрошает Дрю, – нет ли у вас в загашнике каких-нибудь веселеньких историй про вашу малышку-булочку в оборочках, когда она подрастала, как на дрожжах? Какие-нибудь дремотные оргии со сражениями подушками или опыты с лесбосом? Расскажите нам.

– Кто такой лес-босс? Такой же, как босс мафии? Босс мафии – это такая скука! Я ни за что НЕ СТАНУ водиться с лес-боссом, – заявляет Гэвин.

– Э‑э, придет день, и ты изменишь свое мнение, – убеждает его Дрю, подмигивая.

– Гэвин, а давай-ка ты пойдешь, выберешь себе кино, а я поставлю его тебе на видик в гостиной, а? – предлагает Картер. Ему явно не хочется, чтобы наш сын так рано начал постигать таинства вылизывания волосатой шахны.

Гэвин бросает вилку на тарелку, вскакивает со стула и несется к полке с дисками в гостиной.

– Извини, Дрю, мое детство небогато событиями, – говорю я, возвращая разговор к прежней теме. – Ничего мало-мальски интересненького. – И протягиваю через стол свой бокал к Лиз: мол, освежи питье.

Мамуля согласно кивает и кидает на Дрю печальный взор:

– К сожалению, она права. Клэр была очень занудным ребенком. Любила читать и поспать. Бывало, приходилось что-то выдумывать, чтобы просто выбить ее из колеи, попробовать расшевелить хоть немножко. Слишком уж она была вся цельная, как колобок, без углов и выступов. Это беспокоило. Джордж, помнишь, ты как-то позвал к нам домой своего друга Тима, ей тогда восемь было, и она тебя не слушалась? Помнится, он Санта-Клаусом прикинулся, да?

Мой отец откинулся на спинку стула и в блаженстве после сытного ужина уж совсем было сунул ладонь за пояс брюк, но тут же сообразил, что он не у себя дома в одиночестве сидит. Быстро сменив направление руки, положил ее на спинку стула Сью.

– Ну да, она слишком языкастой сделалась, вот я и пригласил Тима, чтоб он на нее как Санта-Клаус страху нагнал, – с ухмылкой сообщает Папаня.

– Слушайте, тут нет ничего забавного. Он наговорил мне, что я очень плохая маленькая девочка и как он следил за мной. Сказал, что живет в подвале и ночью поднимается, чтоб смотреть, как я сплю. Это из-за него я до сих пор, поднимаясь по подвальным лестницам, скачу через две ступеньки зараз, из-за этого в девять лет звонила в «Розыск опаснейших преступников Америки»[43], где мирных граждан предупреждали, что по подвалам прячется беглый убийца, – рассказываю я. – Я сообщила, что убийца этот – Санта, что он наведывался ко мне год назад, и что он, наверное, все еще сидит в нашем подвале.

– Я помню тот день. Полицейские явились где-то после полудня и два часа нас допрашивали, чтобы убедиться, что мы не прячем никакого преступника, – добавила мамуля. – Такой был длинный и нудный день!

– Вовсе нет, за меня не волнуйся: мне было хорошо на все сто, – невозмутимо отрезала я.

– Ой, да брось ты плакаться. Не так уж и плохо было. Ты ж осталась жива, разве нет? – встревает мой отец. – И не надо лгать, Рэйчел. Допрос велся всего секунд тридцать. Потом ты их спросила, не желают ли они покурить косячок, и все было забыто. В те годы иметь дело с копами было куда веселее, – говорит он всем собравшимся за столом.

Оборачиваюсь к Картеру и шепчу:

– Не вздумай больше никогда меня спрашивать, отчего я такая, какая есть. НИКОГДА. БОЛЬШЕ.

– Раз я застала ее, – вновь принимается за рассказ мамуля, – за игрой в Барби, она всех их раздела, уложила и поочередно терла одной по другой. Какой-то жуткий секс-круг получился, в центре которого сидел полностью одетый Кен и безучастно взирал на это. Мне захотелось немножко расшевелить и подбодрить ее, но тут я заметила, что она сунула в этот секс-круг лошадку, и очень от этого расстроилась. Никогда не знала, что Барби склонна к скотоложству.

Я склонилась над столом и стала тихонько биться об него головой.

– Блеск! – вскинулся Дрю. – Извращаться с куклами Барби – мне это нравится.

– По-моему, Рэйчел, пора почтить наш семейный ужин воспоминанием о самой замечательной части наших домашних застолий, – произносит мой отец, и глаза его загораются огнем. – Бейсбол с потолочным вентилятором.

Мои родители разражаются смехом, припоминая застолья прошлого, а я колочу башкой об стол уже сильнее.

А ведь думалось, что это будет милый, мирный ужин.

– О, бог мой, – восторгается Лиз. – Да я со школы помню бейсбол с вентилятором! Только, разве мы несколько раз не играли в него с маленькими картошками?

– Верно, – подтверждает мамуля. – О таких заменах нам известно.

– Лады, так что же такое бейсбол с потолочным вентилятором? Это не то, о чем я думаю, а? – спрашивает Дрю, быстро переводя взгляд с одного из моих родителей на другого. Те выжидающе смотрят на меня. Лиз от возбуждения просто-таки подпрыгивает на стуле.

А‑а, вот чертовщина!

Я закатываю глаза и единым духом выпиваю вино из бокала, с легким «блямс!» шмякая его обратно на стол.

– Ладно, отлично. Картер, хватай деревянную разделочную доску с ручкой. Лиз, складывай в корзину все оставшиеся в духовке булочки. Джим, пускай вентилятор на малый ход и вместе с Дрю отодвигайте стол в сторону.

Все вытаращиваются на меня, раскрыв рты ровно на три секунды, а потом лихо принимаются действовать и запасаться инвентарем.

– Я еще выпивки принесу! – радостно возвещает Дженни.

– А у меня картофельное пюре, – сообщает мой отец.

– А картофельное пюре-то нам зачем? – спрашивает Картер, возвращаясь в гостиную с разделочной доской, известной так же как «бейсбольная бита».

– Клэр, этот мужчина, возможно, горяч яйцами, но вроде как туп умом, – верещит мамуля, восторженно трепля Картера за щеку. – Картофельное пюре – это перчатка-ловушка принимающего. А то!

11. Мама моя!

По-моему, даже гадать не надо: моим родителям никогда не понять этот буйный вихрь, каким является Клэр и ее семейство. Не вижу в том ничего особенного. В общем-то, нельзя сказать, чтоб с предками я был так уж близок. Их манера родительства всегда включала в себя чуточку больше отстраненности, чем у большинства. Думаю, это одна из главных причин, что я осознал, как мне необходимо верно поступать по отношению к Клэр и Гэвину. Я вовсе не хочу, чтобы у моего сына возникло ощущение, будто для меня что-то хоть мало-мальски важнее, чем он. Не поймите меня превратно. Мои родители – хорошие люди. Они любят меня и делали все, как надо, поднимая меня на ноги. Они отдавали меня в лучшие школы и сильно верили в мое будущее. Когда я бросил колледж, который наводил на меня охренеть какую скуку, они не очень радостно восприняли это. Им ведь хотелось, чтоб я стал врачом или адвокатом, чтоб разделил с ними членство в окружном клубе. Им нравится все то, что негромко, опрятно, аккуратно и не без выпендрежа. Тут и думать нечего: они совсем не из тех, кто играет в бейсбол с потолочным вентилятором, и никогда такими не станут. Немало потребовалось времени, чтобы они перестали пытаться втиснуть меня в заранее выбранную форму и поняли, что им нужно просто дать мне возможность выбирать самому и самому жить своей жизнью. Их на самом деле приятно возбудила новость о том, что они стали бабушкой и дедушкой, и я знаю, что тут с ними все будет в порядке. Тут и свое преимущество имеется: по крайности, у Гэвина в жизни будет хоть кто-то, кто способен научить его, как вести себя за столом в компании, жаловаться на непомерные налоги и делиться опытом укрывания денег от властей. Поскольку его уже окружают люди, демонстрирующие, как надо ругаться, словно водила грузовика, и швыряться едой в потолочный вентилятор за ужином, все это, мне как-то здорово верится, поможет ему стать самым всесторонне образованным человеком на планете.

Надобно море объяснений и еще больше вина, чтобы наставить Клэр на ход моих мыслей. Ей хочется, чтобы все и вся ее любили, она считает себя неудачницей из-за того, что мои родители увидели ее только с худшей стороны. Когда я объясняю ей, что даже мне после двадцати пяти лет все еще есть чем поразить своих родителей, а потому ей нет резона вешать на себя собак, она наконец-то уступает и расстается с мыслью шоколадом выписать свои извинения на газоне перед домом моих родителей.

После того как моя мама приносит извинения за нежданный приезд, а Дрю делает жуткую подачу в вентилятор, которая заканчивается тем, что обеденная булочка попадает прямо маме в шею, мои родители осознают, как важно уведомлять о своем появлении заранее. Они изо всех сил сдерживаются, чтобы не делать брезгливых мин, пока на цыпочках обходят куски хлеба, которыми завален весь пол гостиной, и находят себе свободное местечко. Мой папа объясняет: ему показалось, что у него начинается простуда, но после короткого сна он почувствовал себя гораздо лучше, вот они и решили заехать к десерту. Клэр из кожи вон лезет, придерживаясь первоначального плана угостить моих всяческими напитками и сладостями, чтоб подмазаться к ним, но после того, как Рэйчел тридцать минут вынимала из моей мамы душу, требуя признаний, как в один прекрасный день та была бы не прочь попробовать секс втроем, а моего отца подстрекала признаться, что тот в шестидесятые употреблял ЛСД, мои решили, что им давно уже пора ложиться спать.

После их отъезда все помогают навести порядок, прежде чем самим разъехаться по домам. Когда последнее блюдо уложено на место и последний кусочек хлеба выметен с пола, мы наконец-то остаемся одни дома, в тиши которого слышно только тиканье часов в гостиной.

Уложив Гэвина, я иду на кухню, где застаю стоящую у раковины Клэр, которая вперив взгляд в окно, целиком ушла в какие-то свои мысли. Не хочу, чтоб ее мучило чувство вины перед моими. Я им не дам внушить ей, будто она хоть в чем-то мельче той потрясающей женщины, какой знаю ее я.

Подхожу к ней сзади, скольжу руками по ее талии и замыкаю их поверх живота. Тычусь подбородком ей в плечо, ожидая, когда она заговорит.

– Вот так. Забавный выдался денек, – язвительно подытоживает она, укладывая свои руки поверх моих.

Повернув голову, целую ее в изгиб шеи и вдыхаю легкий аромат шоколада, которым всегда отдает ее кожа.

– Вообще-то день выдался очень забавный. Понятия не имел, что ты когда-то звонила в «Розыск опаснейших преступников Америки», – говорю ей с улыбкой. – И что Барби нравится конский член. Кто б мог подумать?

Ее тело сотрясается от смеха.

– Слышь, ты меня не суди. Трусы у Кена такие, что не снимешь. Что остается делать в такой ситуации девочке? – спрашивает она, в объятиях поворачивается ко мне, опоясывает меня руками и льнет щекой к груди. – Я ж была единственным ребенком у двух трехнутых родителей. Если, конечно, мне не хотелось торчать с матерью в подвале и накуриваться травкой, то чем еще можно было заняться, как не устраивать оргии с Барбями?

Я засмеялся в тон ей и принялся медленными кругами оглаживать руками ее спину.

– Знаешь, можешь когти рвать. Хоть сломя голову, как в мультиках, чтоб от тебя только контур в двери остался. Винить не стану. – Поднимает на меня взгляд и улыбается. Только я догоняю: она это типа серьезно.

– Послушай меня. Ничто не имеет значения, кроме тебя, меня и Гэвина. Нет абсолютно ничего, чем кто угодно из наших с тобой родных в силах порушить это.

«Проси ее выйти за тебя замуж. Прямо сейчас!»

– Клэр…

– Не говори этого, – предостерегает она.

«Что еще за бенать? Она мысли мои читает, что ли? Клэр, кивни разок, если слышишь меня».

– Не уверяй меня, что это пустяки и тебе по фигу, что думают твои родители.

«Уф, слава богу».

– Отлично. Этого я не скажу. Просто я так думаю.

«Ты выйдешь за меня? Выйдешь за меня замуж? Ну почему, бенать, это так трудно выговорить? Сейчас ведь нет ничего более важного, чем задать этот, блин, вопрос!»

Вдруг брови у нее заходили, и она говорит:

– Пришла отличная мысль. А давай ты напрочь разгонишь все мои думы тем, что нежно отдрючишь меня прямо на кухонной стойке.

Лады, может, это и закончится предложением.

Не успел я ее удержать… а‑а, кому я лапшу на уши вешаю? Будто я и вправду удержу ее от того, чтобы трахнуться со мной на кухне. Она приподнимается на цыпочки и прижимается губами к моим. Поцелуй распаляет быстро, и ее язычок пошел гулять у меня во рту, ну и у меня тут же – столбом. Я оторвался от ее губ ровно настолько, чтобы подсадить ее на стойку рядом с раковиной. Ее ноги обхватывают меня по поясу, а руки возятся, расстегивая мои джинсы. Я и дух перевести не успеваю, как рука ее оказывается у меня в трусах, ладонью облегая напрягшийся член.

– Бенать, – бормочу, сходясь с нею лоб в лоб, пока она мучительно медленно оглаживает маленькой своей ручкой от самого основания до кончика. От движения ее руки у меня бедра заходятся, скольжу ладонями по ее голым ногам, пальцы неспешно пробираются ей под юбку, пока я не хватаюсь на ее бедрах за тесемки, которые называют трусиками.

Клэр разводит ноги, снимая их с моего пояса, дразняще болтает ими на краю стойки так, чтоб я сумел стащить с нее черный кружавчатый лоскут ткани и швырнуть его на пол.

Мой взгляд скользит по ее длинным, гладким ногам, юбка задирается выше бедер. Позволяю рукам следовать за взглядом, касаясь каждого дюйма кожи, до которого добираются глаза. Руки мои, расставаясь с ее ногами, скользнули за бедра и улеглись ладонями на попке, подтягивая все тело ближе к краю стойки.

Ее руки перешли на резинку моих боксерок, и я едва не завыл, перестав ощущать поглаживания ее теплых ладоней и пальцев, ввергавших меня в забытье. Обеими руками она стянула с меня боксерки так, что член, почуявший свободу, рванул ввысь.

Я еще больше придвигался, стоя у нее меж ног, пока мой наконечник не ткнулся в исходившую влагой цель. Скрежеща зубами от жуткого желания оказаться внутри ее, я просунул самый кончик в пышущее жаром жерло и стал кругами водить им вокруг клитора. Ее ноги вновь скользнули мне на бедра, она сцепила их ступнями у меня за спиной, а коленями уперлась мне в зад, все крепче и крепче прижимая к себе, и я неспешно, по чуть-чуть, вошел в нее целиком.

– Ба-а‑а‑ажественно, – прошептал я ей прямо в губы, упираясь своими бедрами в нее.

– Это лучший изо всех наших «телефонных звонков», – сказала она со смехом, обнимая меня руками за плечи.

– Мне еще ни разу не доводилось «звонить по телефону» на кухне. Всякий раз это представлялось какой-то антисанитарией, – признался я, дав Клэр приподнять бедра, чтобы еще теснее сходиться при моих толчках.

– Уж пожалуйста, не заставляй меня думать про то, что ты на этой стойке только-только нарезал жаркое, – выговорила она слова вперемешку со стонами.

– По крайности, мы занимаемся этим уже после того, как я резал мясо. А то бы мы угостили своих родных и друзей обжаренной попой под соусом из секс-секреций.

Пальцы Клэр скользнули мне на загривок и так крепко вцепились в волосы, что я вздрогнул и даже сбавил темп.

– Ты в уме? Хочешь, чтоб меня стошнило на тебя, когда мы этим занимаемся? Никогда, слышь, больше никогда-никогда не произноси такого.

Хмыкнув, прижимаю ее тело еще крепче к себе, обхватив ее руками. Пытаюсь, как могу, помедлить со своими движениями, только, бенать, как же оно приятно-то! Прокладываю поцелуями дорожку на ее шее и начинаю водить бедрами вкруговую. Ногти Клэр впиваются мне в лопатки, я чувствую, как содрогается все ее тело.

– О, боже мой, – стонет она. – Еще, еще, не замирай.

«Вот сейчас и надо просить ее выйти за меня замуж. Если я попрошу, когда она кончать будет, наверное, у нее не получится ответить «нет». Такое просто физически невозможно. Типа как траханьем беса изгонять. ВЛАСТЬ ОРГАЗМА ПОКОРЯЕТ ТЕБЯ!»

– О‑о‑о‑о‑ах! – едва не кричит она, вжимаясь в меня и откидываясь головой на полку у себя за спиной, пока в ней нарастает истомная волна.

«Выходи за меня, замуж за меня, милая, за меня».

– Да! О, боже мой, да!

«Балдежно, если б я смог сделать вид, будто наш разговор только что состоялся вне моей головы, и убедить ее в этом. Прямо сразу стал бы сообщать всем вокруг, что она сказала «да». «Да, бабуль, мы женимся! Что говоришь? Как это меня угораздило? О, я трахал ее на кухонной стойке, ну, знаешь, где люди еду готовят, и оно как-то выскользнуло! Да нет, не член. Вопрос».

Я уперся рукой в стойку рядом с ней, чтоб потверже стоять на ногах, все быстрее качаясь вперед-назад и глубже пробиваясь в нее, гоня от себя всяческие мысли про разговор с бабушкой о выскальзывающих пенисах.

Благо, что с Клэр каждый раз – как впервые. Просто безо всей той пьяни, кражи девственности и незнания имен друг друга. Я как никогда ясно понимаю, что она – именно та, с кем я хочу провести остаток всей моей жизни. Снимаю одну руку с ее попы и скольжу пальцами вниз, туда, где мы сочленены. Клэр делает судорожный вздох, когда кончики моих пальцев ласкают ее, подгоняя приход истомного забытья. Она кончает быстро, со стонами произнося мое имя, жаркое дыхание пышет мне в ухо. На свете нет ничего более распаляющего, и мое собственное забытье с дрожью прокладывает себе путь и буйно исторгается из меня. Я зарываюсь лицом в излучину ее шеи и кричу слова, которые не давали мне покоя несколько недель. Ну, не ору на самом-то деле, зато сдавленно (губы ведь мои впиваются ей в кожу!), но вполне громко произношу их.

Несколько минут мы нерасторжимо слиты в объятиях, тяжело дышим и не произносим ни слова.

Черт! Наверное, она обиделась, что я предложил ей выйти за меня, когда сам кончал, и считает это всего лишь благостной блажью после оргазма и чем-то в том же, бенать, духе. Поэтому и не говорит ничего.

Я оторвал голову от излучины ее шеи, искоса глянул на нее. Клэр смотрит на меня как-то странно, едва ли не так, словно от одного моего вида у нее начинаются нелады с желудком.

А вот это уже супер! Мысль выйти за меня замуж вызывает у нее позыв к рвоте.

– Хм, Картер…

– Да лады, лады. Тебе не надо ничего говорить, – быстро говорю ей.

По мне, вполне похоже, что уровень моего унижения в этот момент – выше не бывает. Мой член все еще сидит в ней. Ей что, ХОЧЕТСЯ, чтоб он вовсе увял и скончался от такого объяснения?

– Нет, я всамделе считаю, что нам нужно поговорить об этом, – настаивает она, и взгляд у нее делается каким-то обеспокоенным.

Я неловко смеюсь:

– Да нет, незачем. Давай просто сделаем вид, что этого не было. Я уже позабыл.

Она упирается руками мне в плечи, отстраняется и грозно бросает:

– Картер!

– Извини, ты что-то сказала?

Она фыркает и закатывает глаза. Ее явно раздражает мое нежелание вести милый дружеский разговорчик про то, что она скорее станет сосать волосатые яйца, чем будет моей женой.

– Да перестань! Тут дело серьезное.

Вроде сердечного приступа. Или члена, умирающего во влагалище от разрыва сердца.

– Я вполне уверена, что нам нужно поговорить о том, что ты вопил «МАМА МОЯ!», когда кончал, – сердито шипит Клэр.

– Ну, это уж извращением пахнет, Картер! Кто знал, что в тебе сидит такое?

Клэр удивленно взвизгивает, а у меня голова рывком оборачивается на голос Рэйчел в нашей кухне.

– МАМ! – вопит Клэр, сжимая ноги вокруг меня в попытке быть ко мне поближе и скрыть тот факт, что мы все еще пребываем в интимном сочленении.

– Тц-тц. Это так-то Картер орал? – смеется Рэйчел. – Извините, что прерываю кухонный секс. Отличная идея, между прочим. Я вам когда-нибудь рассказывала о том времени, когда занималась сексом на кухне какого-то «Макдоналдса»?

Клэр рычит, ее прищуренный взгляд, обращенный на мать, мечет молнии.

– Может, как-нибудь в другой раз! Просто заехала кошелек свой взять, который у вас оставила, – говорит та, делает несколько шагов к кухонному столу и берет со стула кошелек. – Вам, детки, приятной ночи. И уж позвольте мне добавить: у тебя очень миленькая попка, Картер. Клэр, не забудь про упражнения для мышц влагалища.

И с этими словами она поворачивается и выпархивает из кухни, мы слышим, как открывается и захлопывается входная дверь.

– Так что ты там такое говорил про то, что никто-никто из наших с тобой родных не в силах ничего порушить? – язвительно вопрошает Клэр.

12. Протокол кишки на кишку и дважды печенная картошка

– Чел, так она подумала, что ты орал: «Мама моя!»? Иисусе милостивый, никогда не слышал ничего лучше этого! Серьезно. Ты меня на всю неделю зарядил. – Дрю ржет и похлопывает меня по спине.

– Всегда испытываю удовольствие, когда тебя забавляет мое унижение.

Дрю ржет себе и головой трясет, работая над панелью стоящей перед ним машины. У нас есть три минуты, чтобы сделать с машиной то, что нам положено, прежде чем лента конвейера перенесет ее дальше, к следующей паре рабочих.

– Как ты выкрутился из этой ситуации? Вот что хотелось бы знать! – Джим подходит ко мне сзади, берет со столика наряд и что-то туда вписывает, терпеливо дожидаясь моего ответа.

– Ну, помогло, что мамуля ее зашла. Клэр все внимание переключила на ее замечание о моей заднице, а о том, мог или не мог я орать во время секса нечто совсем неподходящее, уже почти не думала. Плохо ли, что я так и оставил ее с мыслью, будто и впрямь назвал ее «мама моя», вместо того чтобы просто признаться, что на самом деле я произнес «выходи за меня»? – спрашиваю я.

– Я как-то с девчушкой встречался, – начал рассказывать Дрю, – которой нравилось звать меня в койке «папочка». Это даже как-то распаляло – до тех пор, пока я воочию не увидел ее папочку. Видок у него был, как у Дэнни Де Вито[44], только еще короче и волос поменьше. От него всегда несло так, будто он набздел или сыра швейцарского наелся, а еще ему нравилось лаять на крутых телок, когда те в людном месте проходили мимо него.

– От этого я отрекаюсь, – брезгливо замечаю я. – Клэр, поди, было бы проще считать, что я ей делал предложение, чем выслушивать эту историю.

– Ну, так и что же теперь в плане? Варианты с бейсбольным матчем и послесовокупительный у тебя не сработали. Есть еще какие трюки в рукаве? – шутит Джим.

– Подумывал о том, чтобы сделать это за ужином. В каком-нибудь по-настоящему романтичном месте. Ведь, кажется, ты как-то советовал мне так и поступить, ну, в тот вечер, после того, как мы смокинги примеряли, а?

Джим смущенно глядит на меня:

– Я? Не припоминаю. Хотя, учитывая, что тогда я проснулся в три часа утра в вашей ванне и без штанов, вполне возможно, что у меня появились по-настоящему хорошие идеи. – Потом оживляется и восклицает, с маху шмякая наряд на столик: – О‑о‑о‑о‑о! Верный вариант на все сто: ты должен сделать предложение во время банкета накануне нашего сочетания, в следующие выходные.

– Да ты что? Ну, не знаю. Это как бы наезд на вас с Лиз. Это же ваш особенный день.

– Притормози, Дѐвица-с‑манерами. Я ж не прошу тебя устраивать двойную свадьбу. Просто подбрось за ужином вопросик. Боже, молю, пошли мне сейчас мысли о чем-то еще, а не о бегающих по проходу в церкви, бутоньерках да обо всем особенном – тканях, нарядах, аксессуарах!.. – взмолился Джим.

– Может, на вашу свадьбу и часы на руках должны быть какие-нибудь особенные? Швейцарские, например? – вопрошает Дрю, изображая руками букву «Х» и выговаривая слова с особым шиком.

– Смешно. Только дождись, когда Дженни подцепит тебя на свои крючки, и тебе придется иметь дело с ее психичкой мамашей. Всякий раз, когда миссис Грэйтс заходит в комнату и сует мне на показ образчик какой-нибудь ленты, меня так и тянет сказать: «Нет, вы видели? Да оно мне на хер не нужно. Вот туда б оно и пошло». Еще один особенный оттенок для скатерти, чтоб стол покрыть, и я уговорю всех и каждого прихватить с собой закуски и складные садовые стульчики да завалиться к нам на задний двор, где Дрю примет по Интернету посвящение в духовный сан и совершит обряд, – горюет Джим. – На днях Лиз спросила, что я думаю насчет дважды печенной картошки. Откуда, на хер, мне знать? Я что, должен все это время думать насчет дважды печенной картошки? В этом я, стало быть, не прав? Это что, так положено, чтобы взрослые люди имели мнение насчет дважды печенной картошки?

Вид у Джима был такой, словно у него голова вот-вот лопнет. Стоит, руки протянутые, будто о понимании молит или о каком-то особом мужском объятии. Поскольку мы с Дрю до мужских объятий не охотники, Джим в конце концов опускает руки и продолжает свою бурную тираду:

– А мои родители! Эти добрые христиане уверены, что по бутылке вина на каждый стол – вполне достаточная выпивка. Вот собственные слова моей матушки: «Если не хватит, так не хватит. Людям придется довольствоваться водой».

У Дрю отпадает челюсть, и в этот миг машина, с которой мы закончили, движется дальше по линии, а на ее месте появляется новая.

– Водой? На свадьбе? Не понимаю, – потерянно восклицает он. – Ты Иисуса пригласил? Это единственный способ, что такое будет приемлемо.

– Прошу тебя, из любви к Господу, сделай предложение Клэр на банкете, чтобы хоть один вечер моя будущая теща визжала в чье-то еще ухо. Я тебя умоляю, – просит меня Джим.

Думаю над предложением Джима, пока работаю над очередной машиной. Ресторан, где состоится предсвадебный банкет, место и вправду красивое. И все наши друзья станут там очевидцами события, а это, уверен, Клэр еще как понравится. Чем больше крутил я эту мысль в голове, тем больше укреплялся духом.

Остаток вечера на работе пролетает незаметно: Дрю с Джимом помогают мне составить идеальный план того, как предложить Клэр стать моей женой.

Вечером следующей пятницы Клэр, Гэвин и я паркуемся на стоянке «Пирса W», великолепного кливлендского ресторана, служащего береговым опознавательным знаком и сооруженного в виде корпуса роскошного океанского лайнера. Из него, вознесенного на самую вершину скалы над озером Эри, открывается дух захватывающий вид, что наделяет меня стопроцентной уверенностью в выборе наилучшего места для предложения руки и сердца.

После короткого договора по всему обряду венчания в церкви, где на следующий день состоится свадьба, каждый предвкушает душевный вечер с хорошей едой и выпивкой. В церкви Джим с Дрю всю дорогу то и дело тайком поглядывают на меня, подмигивают, при каждом удобном случае локтем подталкивают. Я до того дошел, что готов был врезать Дрю в живот прямо под статуей Девы Марии.

«Слышь, Картер, могу я вопросик тебе подбросить?»

Это уже в четвертый раз Дрю упомянул про «вопросик подбросить» – хватит с меня. Друзья жениха стоят по прямой сбоку от алтаря, пока в центре прохода священник что-то тихо обсуждает с Лиз и Джимом.

– Да заткнешься ты, бенать, наконец? Из-за тебя, раздолбая, Клэр заподозрит что-нибудь! – сердито шепчу я Дрю.

– Вот те на, чел, умерька пыл. Ты только что грязно выразился пред самой Святой Девой. Выкажи хоть сколько-то почтения, – выговаривает мне Дрю.

– Что еще за дева? – тут же спрашивает стоящий рядом со мной Гэвин, крутя над головой на манер лассо подушечку для колец.

– Э‑э, цыплен… это цыпа такая, – заикаюсь я. – Очень редкая. Никто о ней не говорит.

Я не в силах совладать с нервами, когда подаю Клэр руку и помогаю ей выйти из машины. Ладонь потеет, надеюсь, она не заметит, что я уже минуту стою столбом, не сводя с нее глаз, пока она помогает Гэвину выбраться из детского сиденья.

Какая же, бенать, она красивая! Просто плакать хочется, как младенцу.

Клэр закрывает дверцу машины и замечает, как я пялюсь на нее.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она, оглядывая меня. – Похоже, малость не совсем.

Черт, у меня лоб в поту? Смотрит на меня сейчас типа так, будто гадает, отчего я похож на круглолицего мужика-сердечника, наевшего себе морду и лишний жир на куриных крылышках и готовых салатах в буфете? Совсем нехорошо иметь такую наружность, когда тебе хочется, чтобы любимая тобой женщина, глядя в глаза, поклялась в неумирающей любви, сказав «да» на твое предложение выйти за тебя замуж.

– Мам, у меня кишка на кишку протокол пишет, – заявляет Гэвин, помешав поту радоваться и дав мне время утереть лоб.

– Хм, и что это значит? – спрашивает его Клэр.

– Это значит, ДАВАЙ ДВИГАТЬ ДАЛЬШЕ! Я индейки хочу поесть!

Мы втроем поворачиваемся и направляемся по дорожке к лестнице, которая приводит нас на вершину скалы, где располагается ресторан. Метрдотель проводил нас через зал к длинному столу у витринных стекол, за которыми открывается вид на озеро. Мы прибываем последними, что отвечает задумке Дрю и Джима. Последние три свободных места стратегически помещаются в конце стола: идеальное место для того, чтобы каждый видел предстоящее событие.

Когда мы подошли, все наши друзья были вовлечены в разговоры между собой, но примолкли ровно настолько, чтобы поприветствовать нас, а Джим еще и убедиться, чтоб мы не вздумали заказывать ничего спиртного, поскольку всем будет подано шампанское. Упоминание о шампанском излишне заметно подчеркивается подмигиванием за спиной Клэр, когда та отвлекается, чтобы помочь усесться Гэвину.

Поскольку разговор перешел на предстоявшую на следующий день свадьбу, я старался прислушиваться, повторяя про себя то, что мне предстояло сказать. Почему-то казалось неприличным использовать ту же речь, какую я приготовил к предложению во время матча «Индейцев», поскольку она содержала выражения вроде «силен ударчик» и «сменить подающего».

Послушайте, я ж никогда не утверждал, что речь была лучше некуда.

Поскольку тот план гикнулся, начинать нужно с нуля. И вот всю неделю на работе во время обеда Дрю с Джимом помогали мне отыскать самые лучшие слова, с какими обратиться к Клэр. Лады, это Джим помогал мне писать лучшие слова. Дрю уговаривал меня просто зафигачить Клэр в лицо шариком от пинг-понга и тем как бы напомнить о днях ее барменства у Фостеров, где она изобрела игру П. О.Р. Н. О. Дрю это мыслилось так: я попадаю шариком ей прямо в подбородок и говорю: «Не только этот шарик свалит с твоего подбородка, если ты скажешь «да»!»

После трех черновых набросков предложения и нескольких обращений к тезаурусу в Интернете мы с Джимом отлудили текст предложения, лучше которого и быть не может. В такой вечер не должно быть никаких сучков, никаких задоринок. Клэр потратит бесчисленные часы, до конца жизни пересказывая всем знакомым (и даже некоторым незнакомцам) историю о том, как я делал ей предложение. Она заслуживает того, чтобы эта история была романтичнее некуда.

Через несколько минут появилась официантка, чтобы принять у всех заказы.

– Ну-с, маленький мужчина, что тебе принести? – сильно наклоняясь, спросила она Гэвина.

– Я хочу деву, – заявляет тот.

Клэр поперхнулась водой, и Лиз, потянувшись, похлопала ее по спине.

– Извини, что заказать-то хочешь? – растерянно спрашивает официантка.

– Деву. Хочу заказать цыпу, – повторяет малый, глядя на девушку как на слабоумную.

– Этого, сынок, мы все хотим. Все хотим, – бормочет сидящий через несколько стульев от нас отец Джима, получая от жены удар локтем.

– По-моему, он имеет в виду цыпленка, – робко поясняю я.

– Ну-да, потому как это имеет полный смысл, – вполголоса произносит Клэр, беря стакан с водой и пробуя сделать еще один глоток.

Приняв у нас заказ, официантка удалилась, а разговор возобновился.

– Джим, я все собиралась спросить, не сможешь ли ты закончить горячую клейку таких кристалликов на все ленты для церемоний в церкви? – спрашивает миссис Гэйтс. – И еще, не забудь завтра утром смазать у себя под глазами кремом, ну тем, лекарственным.

Дрю принимается ржать, и Дженни пинает его под столом.

– Завтра я точно весь день зову его Головой-с‑геморроем, – наклоняясь, шепчет мне Дрю. – Понимаю, что он не в себе от свадьбы, но не думал, что из-за этого у него ослиная чесотка под глазами объявится.

Мамаша Джима слышит Дрю и наделяет его таким суровым взглядом, что у малого сразу слетает улыбка с лица.

– Эндрю, – важно заявляет она, – документально засвидетельствовано, что этот крем способен уменьшать мешки под глазами. Очень действенно, если кому-то предстоит фотографироваться.

– А еще смешно будет, когда глаза возьмут да и потекут, как унитаз, – произносит вполголоса Дрю.

– Джим, – не унимается мать Лиз, – сегодня не уходи, пока не напомнишь мне показать тебе журнальные фото двух разных цветочных арок. Тебе останется всего лишь сообщить цветочнице, какую из них устанавливать завтра на приеме, когда она привезет бутоньерки.

Джим прав. Эта женщина – ходячий и говорящий свадебный робот.

– Иисусе Христе, – молит Джим едва слышным шепотом, – сотвори это еще до того, как она примется говорить о белых розетках в петлице и я обаблюсь в лоскуты.

Я киваю ему, давая знак, что готов. По лицу Джима расплывается широкая улыбка, и он, уже не обращая внимания на Свадьборобота‑2000, делает знак официантке. Клэр в это время занята разъяснением Гэвину разницы между хорошими и плохими словами.

Днем раньше мы с Джимом встретились с директором ресторана и нашей официанткой и обговорили, как будем действовать. Как только официантке будет дан сигнал, она принесет для всех за столом поднос с шампанским. На дне бокала Клэр будет лежать обручальное кольцо, которое я бросил туда сегодня днем, когда ездил забирать смокинги для нас с Гэвином.

Поверить не могу, что вот наконец-то для этого пришло время. Совсем скоро я сделаю предложение женщине моих мечтаний, той, которую и не мыслил больше увидеть после нашей единственной ночи в колледже.

Официантка возвращается, она уже обнесла шампанским почти половину стола. Соображаю: сейчас или никогда.

Дотягиваюсь до руки Клэр, лежащей у меня на колене, сжимаю ее и подношу к губам, стараясь успокоить бешеное биение сердца.

Почувствовав мои губы на своей руке, она оборачивается и смотрит на меня.

– Клэр, я тебя так люблю, – нежно выговариваю я, замечая уголком глаза, что официантка подходит все ближе и ближе.

– И я люблю тебя, Картер, – с улыбкой отвечает Клэр.

Официантке остается обслужить всего двоих до того, как она подойдет к нам. Понимаю: надо чуток прибавить скорости, если я хочу уложиться по времени тик в тик.

– Едрена-печь, подожди-ка, послушай, что мне тут Дженни сказала. И как это меня угораздило забыть рассказать тебе! – говорит Клэр, склоняясь ко мне поближе, и смотрит мне через плечо, чтоб убедиться, что Дженни не услышит.

Я тоже оглядываюсь и вижу, что официантка обходит стол, направляясь прямо к нам. Когда она поставит бокал перед Клэр, мне полагается стоять, преклонив колено.

Черт!

– Клэр, не забудь, о чем хотела рассказать. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Она же, напрочь пропуская мои слова мимо ушей, поворачивается боком на стуле, чтоб быть ко мне поближе и смотреть прямо в лицо.

– Да, подожди, это всамделе здорово! Тебе это очень понравится, – возбужденно уговаривает она, а у меня аж нога бешено начинает выбивать по полу чечетку, когда я вижу, что официантка встала прямо за Клэр и что-то говорит Гэвину. – Ну так вот, Дрю, говорит Дженни, в последнее время вел себя как-то странно. Все про свадьбы да обручения талдычил и донимал ее всякими вопросами типа: «Если б я тебе предложение делал, что бы хотела, чтоб я сказал?» Дрю есть Дрю, его, блин, насквозь видно.

Я опять повернулся к Клэр, едва понимая, о чем она говорит, и соображая, будет ли дурным тоном предложить ей заткнуться ко всем чертям прямо перед тем, как я попрошу ее выйти за меня замуж.

– А? Что ты сказала? – спрашиваю я, поскольку она свою речь продолжает, а я несколько последних фраз упустил.

– Сказала, что Дженни думает, будто Дрю сегодня вечером собирается сделать ей предложение. Можешь поверить в такую дичь?

Я в шоке: голова медленно поворачивается так, что мы оказываемся лицом к лицу, челюсть отпадает, официантка с шампанским забыты напрочь.

– Дрю? Предложение? Сейчас?

Чертегобенатьблин!

– Вот и я про то же! Прежде всего так уж давно они вместе, и, во‑вторых, кто, к чертям собачьим, делает предложение на предсвадебном банкете у других?! Если меня спросить, так это просто дурной вкус. Перехватывать всеобщее внимание от готовой под венец пары и направлять его на себя. Да это им прямо оплеуха. Типа: «Эй, все! Поглядите на меня! Я – полный засранец и хочу, чтоб все глазели на меня, а не на тех двоих, как полагалось бы! Ха-ха, такой вот я засранец, есть у кого камера запечатлеть мое засранство на веки вечные?» – со смехом говорит Клэр и качает головой, мысленно представляя себе такого засранца.

Только ведь я и есть этот засранец! Этот засранец, мать твою бенать, я!

Рука просовывается между нами, и сквозь туман своей жалкой участи засранца я различаю бокал шампанского, который она держит. Чую, как мозги мои буквально отключаются. Слышу какой-то компьютерный голос, ведущий обратный отсчет от пяти, и ощущаю себя киношным сапером, не знающим, какой проводок перекусывать – красный или синий.

Красный или синий? КРАСНЫЙ ИЛИ, МАТЬ ТВОЮ БЕНАТЬ, СИНИЙ?!

Клэр тянется к своему бокалу с шампанским.

Ну, вы знаете, всегда болтают про то, что в момент, когда теряешь голову, представляется, будто видишь сон, как в замедленной съемке? Я прежде такого никогда не испытывал, всегда считал это полнейшей чушью, которую выдумывают, чтобы приукрасить свой рассказ.

Ну, так я прав.

Эта хреновина не движется замедленно, она движется быстрее скорости света, и я перекусываю не тот проводок… взрыв – и я уже не я, а полный осел-придурок.

Моя рука, словно бы совершенно отделенная от остального тела, взлетает со своего места на столе, сшибая по пути горящую свечу, солонку и мой собственный бокал шампанского, а заодно и два наполненных водой стакана, пальцами вцепляется в ножку бокала Клэр, когда та уже подносит его к губам.

Вырываю бокал из ее руки, расплескивая вокруг дорогущее шампанское. Где-то в самой глубине сознания слышу чей-то вопль: «Не-е‑е‑е‑ет!» – и совершенно не замечаю, что наглухо чокнувшийся осел, вопящий посреди «Пирса W», это я.

Не раздумывая ни секунды о том, что делаю, или о том, что все вокруг смотрят на меня с ужасом, мигом подношу бокал к губам, запрокидываю голову и вливаю все его содержимое себе в глотку. В том числе и кольцо.

Когда же я со звоном блямкаю пустым бокалом об стол, Дрю склоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Чел, меняешь план? Я к тому, что, если по новому плану ты постараешься высрать это кольцо, то, должен тебе сказать, это очень не романтично.

13. Урочный Час

Я сейчас заплачу.

Я сейчас заплачу, как, прости господи, дитя, – и ничего не могу с собой поделать. Все труднее глотать, потому как здорово давит горло, и, чую, начинает с ума сводить бесконечное мерцание света из-за того, что приходится часто-часто моргать, удерживая слезы подальше от глаз.

Сучья порода, да я сейчас просто тупо разревусь. Есть женщины, которым по силам сдерживать плач без того, чтоб их макияж слинял или жидкость потекла изо всех дырок на лице, – я не из их числа. На мне роскошный наряд, волосы мои мастерски уложены, мой макияж безукоризнен, и сейчас в три секунды я все это порушу, на все сто перестав владеть мышцами лица. Сейчас я всамделе изо всех сил стараюсь держаться тихо, только все мои старания – псу под хвост, из-за них я издаю звуки, какие можно услышать только в передачах канала «Дискавери», когда уже далеко за полночь. Когда сил больше не останется, глазки у меня сделаются красненькими, будто мне по физии Майк Тайсон[45] съездил.

И во всем этом виновата Лиз. Зачем ей нужно быть сейчас такой прекрасной?

Мы стоим в нише в глубине церкви, считаные секунды отделяют нас от прохода к алтарю. Остальные подружки невесты уже отправились туда, присоединившись к шаферам жениха, двери, ведущие в церковь, затворились за ними, до последней минуты скрывая от собравшихся гостей тайну первого появления невесты.

Миссис Гэйтс хлопотливо порхает вокруг Лиз, в последний момент что-то поправляя в ее наряде и напоминает: не забывай улыбаться, но не особенно усердствуй, иначе в углах глаз морщинки появятся, и их будет видно на фото. То стоя во весь рост, то присаживаясь на корточки, она круг за кругом обходит Лиз, и я хихикающе подхлюпываю от наворачивающихся на глаза слез, до того она напоминает мне карусельную лошадку. Вдруг пробивает желание спросить Лиз, нет ли у нее какого кнутика взаймы, чтоб я смогла подстегивать ее мамашу, заставляя ее двигаться побыстрее.

– Никак не могу поверить, что ты выходишь замуж, – шепчу я своей лучшей подруге, и обе мы пропускаем мимо ушей напоминание мамаши Лиз, чтоб дочь потуже подбирала ягодицы, идя по проходу.

– Я тоже, – произносит с улыбкой Лиз – и тоже со стоящими в глазах слезами.

– Я люблю Джима и знаю, что вы будете счастливы, – уверяю я ее. – Но на правах твоей лучшей подруги считаю своим долгом сообщить, что, если понадобится, моя машина стоит на улице с полным баком горючего, ключами в замке зажигания и чемоданом с водкой в багажнике. А еще я здорово накачала свою сводническую руку на тот случай, если Джим захочет выпасть в осадок и ему понадобится легкая оплеуха.

Лиз смеется, и я слегка обнимаю ее – осторожненько, чтоб, упаси бог, фату не стянуть или еще что в ее наряде не подпортить. Мне совсем ни к чему, чтобы гнев Мэри Грэйтс обрушился на меня.

– Спасибо, ЛДН[46]. Я тебя люблю.

Нашу сцену, достойную холмарковской открытки[47], прерывают звуки сдавленных всхлипов и глухих ударов. Обернувшись, видим, как кузина Джима, малышка Мелисса, в платье девочки, несущей цветы невесты, оседлала лежащего на полу Гэвина и силится придушить его. Гэвин извивается и бьется под нею, пытаясь избавиться от ладошек, сдавивших ему горло.

– А ну! – грозно шепчу я. Оба тут же застывают и обращают взгляды на меня. – Вы что делаете?!

Гэвин изо всей силы толкается, и Мелисса сваливается с него. Малый с трудом поднимается, хватая свою упавшую подушечку для колец и прижимая ее к груди.

– Эта долбаная чертовка взяла мою подушечку! Паршивка! – во весь голос сообщает Гэвин.

– А он ногой пнул меня туда, куда никому-никому нельзя притрагиваться, – жалуется Мелисса, топая ножкой.

– Ну вот, – бормочет миссис Грэйтс.

– Иди, грязи наешься! – оборачиваясь, вопит Мелиссе Гэвин.

– И не подумаю грязь есть! – вопит в ответ та.

– ЖРИ ЕЕ СВОЕЙ КУРИНОЙ МОРДОЙ!

Детячья анархия – целиком и полностью! Прежде чем я успеваю решить, на кого из деток зарычать, мелодия звучащего органа меняется, раздаются звуки, под которые мне надлежит ступить в проход в сопровождении Гэвина и Мелиссы.

Быстро склоняюсь к обоим, смотрю на них в упор – сурово и решительно, как только могу.

– Послушайте вы, два маленьких чудовища. Как только ступите ногой за эти двери, будет лучше, если вы повесите себе на мордочки улыбки, а все, что издает звуки в вашем теле, законопатите. Только попробуйте заговорить, пихнуться, толкнуться, ругнуться, заспорить, а то и просто косо глянуть друг на друга, я как пить дать вытолкаю вас под зад коленом из этой церкви и запру в подвале со страшными клоунами.

Я шиплю, подчеркивая, что вовсе не шучу, и распрямляюсь, подтягивая перед своего длинного платья без бретелек.

– Если я клоуна увижу, я ему как дам по яйцам!

– Гэвин Аллен! – рыкаю я.

– Что? Мы же еще не переступили за эти двери, – твердит он, тыча пальцем в закрытый проход.

– Малец где-то прав, – шепчет Лиз.

– Не балуй, – цежу я сквозь стиснутые зубы, при этом поворачиваюсь и киваю двум церковным служкам, давая знак, что они могут распахивать обе створки дверей для моего выхода. Когда я делаю первый шаг по проходу, слышу, как Гэвин шепчет Мелиссе:

– Моя мама не побоится стукнуть маленького.

Спасибо еще, моя угроза действует, и оба ребенка следуют по церкви до самого конца, не поубивав друг друга. Церемония прекрасна, единственная заминка происходит во время причастия.

Лиз – католичка, а потому настояла на полном обряде, принятом в римско-католической церкви. Картер «своего рода» католик, то есть в детстве был крещен, принял первое причастие и исполнял все другое, что требовалось, но в церковь он ходит только по большим праздникам, на свадьбы и похороны. Тем не менее, когда доходит черед до причастия, он встает в очередь и берет с собой Гэвина, поскольку по ходу церемонии сын оказался с ним в одной стороне церкви.

Я‑то всамделе ни в какую религию не верю, но у меня хватает ума время от времени посещать службы – на тот случай, если кто-то это отмечает. Сейчас сижу себе, как и положено, в первом ряду, рядом с другой подружкой невесты (не католичкой), и мы наблюдаем за процессией, улыбаясь проходящим мимо. Вытянув шею, радостно смотрю, как Картер, держа Гэвина за руку, становится перед священником и получает маленькую облатку тела Христова. И тут в тихой строгости происходящего, когда тишину нарушают только чарующие звуки органа, сквозь умиротворенность прорывается голос Гэвина:

– Что тебе в рот сунули?

Прикусываю губу и ежусь оттого, с какой легкостью разносится голос Гэвина по всей церкви. Картер наклоняется и что-то шепчет Гэвину, когда они поворачиваются и направляются на свои места в первом ряду на противоположной от меня стороне церкви.

– ДАЙ МНЕ ТО, ЧТО У ТЕБЯ ВО РТУ!

Прикрываю глаза рукой, но все ж успеваю заметить, как Гэвин своей ручкой лезет Картеру в рот. Картер отмахивается от его руки и, когда они усаживаются, достает из кармана брюк свой сотовый телефон и вручает его Гэвину. У того аж лицо счастьем светится, когда он выхватывает мобильник из руки отца, потом Гэвин тихонько сидит рядом. Картер явно быстро усваивает родительскую истину: ничто не срабатывает так здорово, как подкуп. Несколько секунд – и первые такты шлягера «Сердитые птички» пробиваются сквозь мягкий гуд органной музыки. Картер тут же отбирает у Гэвина телефон, чтобы отключить мелодию, а тот вопит, возражая: «Э‑э‑э‑эй! Я же слушал это!»

Наконец церемония завершается, и следующую пару часов мы проводим, позируя фотографу. Я оглянуться не успела, как праздничный обед подошел к концу. Сидим, ожидаем, когда уберут со стола. Всякий раз забавно сидеть лицом к лицу с толпой из двухсот незнакомцев, давая им возможность поглазеть на то, как ты ешь.

Картер, по-быстрому сбегав в туалет, садится рядом со мной, и я замечаю, что он потирает плечо от боли.

– Что стряслось?

– На обратном пути из туалета встретил Дженни и Дрю. Ей захотелось узнать, в восторге ли я от набальзамированной курицы, которую нам подавали за обедом, – пояснил Картер, подняв одну бровь.

– Как я понимаю, ты сказал ей, что блюдо называется «цыпленок под бальзамическим соусом»?

– Нет. Я спросил ее, не новое ли это блюдо придумали в «Макдоналдсе», чтоб подавать вместе с макрибом?[48] Дрю и саданул меня.

Я оглядываюсь и натыкаюсь взглядом на отца, который подымается из-за стола. Он сообщает, что отваливает пораньше, и предлагает взять Гэвина к себе домой. Бросаю взгляд на стул рядом с собой, на котором в данный момент спит Гэвин – лежа на животе и свесив голову и руки-ноги до пола.

– Нет-нет, я не била его дубинкой, как тюленят на охоте, – успокаиваю я отца, когда тот, упершись руками в стол, склоняется, чтобы рассмотреть внука.

– Твоя мать начинает нахваливать народу Урочный Час. Думаю, это сигнал для меня убираться подобру-поздорову, – говорит мне отец. Я встаю, Картер берет Гэвина со стула на руки и передает его Папане.

– Что еще за Урочный Час? – спрашивает Картер, пока мы провожаем взглядами Гэвина, который, вздохнув, зарывается лицом деду в плечо, бормоча что-то про моргающий свет и ослиные лягания.

Мой отец зло щерится на Картера, потом смотрит на меня:

– Я вас оставляю. Обсудите вдвоем традицию Урочного Часа, введенную Рэйчел Морган.

Мы прощаемся с Папаней, и, когда дверь зала закрывается за ним и Гэвином, раздается голос моей мамули, усиленный микрофоном:

– УРОЧНЫЙ ЧАС! НАСТАЛ УРОЧНЫЙ ЧАС! Через пять минут все встречаемся у бара.

Закрываю глаза и вздыхаю, услышав, как Джим издает возбужденный вопль и вскакивает со своего места.

Когда я открываю глаза, Картер провожает взглядом толпу человек в двадцать, которые под предводительством Джима шагают к бару.

– Что происходит?

– Картер! Теперь, когда ты стал членом семьи, пора узнать про грандиозную традицию, какой является Урочный Час, – восклицает моя мать, прокладывая себе путь меж нами, подхватывая нас обоих под руки и увлекая за собой к бару. – Это вековой ритуал, которого моя семья придерживается на каждой свадьбе, ратуя за долгую счастливую совместную жизнь новобрачных и за то, чтобы все их взлеты и падения происходили только в спальне.

Джим становится возле бара, от волнения пританцовывая на мысочках, пока мы идем к нему.

– Миссис Морган! – восклицает он с широкой улыбкой. – Каков первый пункт повестки дня на этом сборище Урочного Часа?

– Я так просто уверена, что сегодня вечером первое в повестке дня – виски, мой красавец-мужчина, – отвечает мамуля, шлепая Джима по заднице, и тут же призывно машет рукой кому-то за другим столиком.

– Постойте, хоть секундочку подождите, – орет мать Лиз, бегом догоняя нас. – Надо торт разрезать, и вы еще первый танец не станцевали, и фотографу еще нужно…

Моя мамуля заступает Мэри дорогу и взмахивает рукой, не давая приблизиться к Джиму:

– Мэри, милочка, вы, похоже, в большом напряге. Вы когда в последний раз пользовались пулей, которую я вам в прошлом году на день рождения подарила, вы испытали хорошенький, полный оргазм?

Мамуля, достаточно много лет имея дело с Мэри Гэйтс, в точности знает, как отвлечь ее внимание на что-то другое. Это как раз тот случай, когда приятно наблюдать, как она берет на мушку половую жизнь кого-то другого. Мэри фырчит, брызжет слюной, не находя слов, а мамуле только того и надо: сверка соответствия хода свадьбы предначертанному порядку забыта.

– Должен признаться, меня малость удивляет то, что ты была девственницей в ночь, когда мы встретились. Как такое возможно, чтоб твоя мама ни разу не преподнесла тебе мужика-целколома в подарок ко дню рождения? – спрашивает Картер.

Джим издает радостный вопль, видя, как его теща, почитай, бегом бежит от бара и орет бармену, чтоб налил двадцать порций виски для всех.

– По правде, Урочный Час – это всего лишь лишний повод надраться в хлам на свадьбе? – спросил Картер.

– Верное понимание, – отвечаю я, принимая стаканчик, наполненный янтарной жидкостью, который передают мне. – Назвать это Часом Глупостей было бы слишком явно.

– Полагаю, поскольку ты пьешь, значит, этот роскошный жеребец все еще не обрюхатил тебя еще раз, – делится своими мыслями мамуля, сама припадая к стопке.

– МАМ! – вспыхиваю я.

– А что? Ты можешь укорить меня в желании иметь еще одного внука или внучку? У вас двоих получаются дивные крошки. У этого мужчины определенно суперская сперма. И, как показывают твои ночные свидания на кухне, он все еще знает, куда ее внедрять.

Смирение, пиршество на одного, столик для тебя уже накрыт.

– Я когда-нибудь рассказывала про своего хахаля в колледже, который думал, что оральный секс способен привести к беременности? Это позор, если честно. Я могу теннисный мячик втянуть через бредовую соломинку, а вот он промахнулся.

Ну, разве не должно быть что-то типа закона насчет того, что люди узнают о своей родительнице ТАКОЕ?

Наконец мамуля умолкает: Джим собрал вокруг себя толпу и предложил тост, который заключается в том, что все поднимают свои стопки и скандируют: «У‑роч-ный Час, У‑роч-ный Час, У‑роч-ный Час!» – перед тем как выпить виски.

Картер быстро постигает тонкости Урочного Часа. Обыкновенно ответственное лицо (моя мамуля) забирает у диджея микрофон и объявляет Урочный Час. Поначалу это делается каждые двадцать минут. После нескольких первых возлияний все быстро забывают, какой промежуток времени должен разделять Урочный Час. В конце концов доходит до каждых десяти, потом – каждых пяти минут, а потом находится кто-то, кого тошнит прямо посреди танцпола, и бармен выбывает из строя, потому как число участников Урочного Часа быстро подскакивает с двадцати до семидесяти восьми и всех их валом несет на бар, чтоб им поскорее налили.

На всех до единой свадьбах, на которых я побывала с трехлетнего возраста, был Урочный Час. И откровенно: даже некоторые похороны переняли ту же самую традицию, поскольку почтить усопшего можно было не иначе, как усесться всем взрослым кружком у гроба и, плохо сдерживая смех, громко рассуждать, мол, им только что показалось, что они увидели, как пошевелилось тело.

Спустя два часа после первого Урочного Часа я плюхнулась задницей на стул за одним из столиков, стащила с себя туфли на шпильках и положила ноги на стул, чтоб можно было любоваться попытками Картера, Джима и Дрю изобразить брейк-данс под какую-то залихватскую песенку. Дрю давным-давно скинул смокинг и белую парадную сорочку, всамделе-то не беря в голову, кто увидит надетую под ней тишотку с надписью: «Я не жених, но дам тебе надеть колечко», – под которой изображен окольцованный член. Любуюсь тем, как Картер силится выдать нечто в стиле «вдоль по улице бегом», и никак не могу согнать с лица расплывающуюся до ушей улыбку.

– Это хорошо, что я застала тебя в хорошем настроении, – заявляет невесть откуда взявшаяся у моего стула Лиз, хватает меня за руку и тащит со стула. – Отрывай задницу. Пора букет бросать.

Вырываю свою руку и еще удобнее устраиваюсь на стуле.

– Удачного броска, – хмыкаю я.

Лиз, подбоченясь, становится прямо передо мной и буравит меня взглядом.

– Не смотри на меня так, – грожу я ей. – Я не стану торчать посреди танцпола, делая вид, будто мне до крысиной задницы, поймаю я или не поймаю твой дурацкий букет.

Вокруг нас одинокие женщины, расталкивая людей, толпой ринулись к танцполу в надежде оказаться той единственной, избранной, вполне стоящей и вполне любимой, кому суждено следующей пройтись по церковному проходу. И не имеет значения, есть у тебя сейчас парень или нет. Если этот букет, преисполненный удачей только что вышедшей замуж женщины, дугой пролетит в воздухе в твою сторону, то в глазах всех и каждого вокруг ты ничуть не хуже новобрачной.

Пусть я всамделе и не верю во всю эту хрень, мол, если ты поймаешь букет, то будешь следующей, кто выйдет замуж, все равно испытывать судьбу не желаю. Я рано познала, что, по-видимому, не являюсь хорошей кандидатурой для супружества. И нет у меня блестящих примеров успеха на этом поприще. У моих родителей пять браков на двоих. Во мне те же гены, что и у людей, которых в браке удерживало то, что медицинская страховка дешевле. А еще то, что однажды (восемь лет назад), когда родители решились обратиться к адвокату, у мамули по дороге туда прокололось колесо. Она до сих пор утверждает, что то был знак, данный свыше: не сметь разводиться. Что-то такое типа: «Если любишь что-то, то не пускай это на волю, не то все кончится для тебя медными гвоздями в колесе».

Никому не признаюсь, что тайком гадала, каково‑то оно будет – выйти за Картера. Откровенно: мне и думать о том не стоило, не то молния ударила бы и все порушила. Наша жизнь, такая, какая она есть, – лучше некуда. Малость шальных мыслей про то, каково бы оно было подписываться именем миссис Клэр Эллис, ничего не значит. Значит просто, что время от времени я способна вести себя как обычная девчонка. От этого я не горю желанием облачиться в белое платье и гордо прошествовать мимо сотен людей, которых в тот момент будет сверлить всего одна мысль: подобает мне или не подобает быть одетой в белое.

А кроме того, мужики вскачь бегут в горы, стоит им почуять в бабах малейший намек на желание в один прекрасный день обженить их. Стоит тебе в магазине всего лишь взгляд бросить в ту сторону, где находится стойка с брачными журналами, как они тут же принимаются учащенно дышать и воображать себе цепи с ядрами, на веки вечные сомкнутые у них на ногах. Если всамделе, то я для Картера стараюсь. Спасаю его от разрыва сердца или еще какой страшной болезни, которую порождают раздумья о браке. Кажется, где-то я читала, что стоит мужику просто услышать произнесенное слово «супружество», как у него яйца сводит. В «Гугле», должно быть, выискала.

Не успела я сообразить, что происходит, как Дженни с Лиз вытащили меня на танцевальный пятачок, где орды бабья исходили так, что пена изо ртов выступала, и они только что не ногами пинали вон малолеток, которые сбежали от своих родителей, чтобы поучаствовать в игре «поймай букет».

Как только меня сунули в гущу пустоголовых, раздражающих особей женского пола, Лиз повернулась и упрыгала прочь.

– О, черт, черт, черт! Надеюсь, цветы поймаю я! Что, если я поймаю цветы? Представляешь?! Нам надо подвинуться вперед. Или назад отойти. Лиз далеко бросает? Надеюсь, ни в какой люстре цветы не застрянут.

Я скрестила руки на груди в знак протеста и закатила глаза от звона в ушах: бесконечные причитания Дженни отдавались в них надоедливым звяканьем коровьего ботала.

– Надо, чтоб явились сюда эти родители и забрали своих детишек. Что будет, если кто-то из них поймает букет? Кто-нибудь велит им вернуть его обратно? Это типа реально важно. Никто не мешает им убраться отсюда.

Вздохнув, я стала обшаривать взглядом толпу, выискивая Картера, надеясь получить от него улыбку поддержки, чтобы выстоять в этой буре. Он почувствовал бы мою боль, понял бы, как муторно мне сейчас в окружении безумных.

Взгляд мой скользил по морю людей, собравшихся вокруг и внимательно смотревших. Лиз дали микрофон, и она, повернувшись спиной к женщинам-одиночкам, начала обратный отсчет:

– 5, 4, 3, 2, 1!

Наконец мой взгляд отыскал Картера, стоявшего неподалеку от Лиз. Уголки моих губ стали изгибаться кверху, как вдруг бешеная возня вокруг сбила меня с фокуса. Полетели туфли, взметнулись яркие ткани, и женщины попадали, как костяшки домино. Я высвободила руки, чтоб поскорей вырваться из этого хаоса, и тут букет, брошенный Лиз, упал мне прямо в руки, словно дар с небес.

Всякое движение на полу вокруг меня замерло, куча пихающихся женщин уставилась на меня с таким почтением, словно я у себя в ладонях держала Святой Грааль. На какой-то миг я ощутила сильнейший позыв швырнуть букет наземь и зафутболить его куда подальше.

Не знаю, что напугало меня больше. То, что порыв избавиться от букета испарился так же быстро, как появился, и я поняла, что держу в руках цветы, как младенца, в страхе, что кто-то может попытаться отнять их у меня? Или выражение невыразимого ужаса на лице Картера, которое я увидела, когда наши взгляды снова встретились?

14. Порно и шнобрикосы[49]

Моя лучшая подруга уехала на неделю проводить медовый месяц, и я чувствую себя брошенной. Мне нужно, чтоб было с кем по душам поговорить. Уверена, случись что из ряда вон, я могла бы позвать ее, только пытаться втолковывать ей, что я думаю, что Картер думает, что я хочу выйти замуж, а я думаю, что это страшит его до жути, в то время как она лежит себе на гавайском пляже на Мауи, было бы, наверное, неправильно.

«Эй, Лиз! Как медовый месяц? О, это чудесно! Кстати, о чудесном, я думаю, Картер боится, что я хочу замуж выйти, так что я все пытаюсь дать ему понять, что всамделе я замуж не хочу, зато тайком я только о том и думаю, и от этого мне делается страшно, блин, до едреной печки».

Ну да, как нельзя более здраво.

В последние несколько дней я способна думать только об одном – о том выражении на лице Картера, что появилось на нем, когда я поймала букет. Вид у него был такой же, как и в день, когда он познакомился с Гэвином и получил от сына удар в пах. Да и кто знает, что со мной-то происходит. Вдруг могу расплакаться, смотря какой-то сериал, где свадьбу показывают, или подумать, смотря другой, что невеста права, перезакладывая свой дом, чтобы заплатить за свое третье свадебное платье, расшитое стразами от Сваровски.

На днях проснулась в четыре утра, потому как не хотела, чтобы Картер узнал, что я настраиваю видик на запись киношки о свадебных нарядах и приключениях одной девицы из Нью-Джерси. Картер пришел домой на несколько минут раньше, и я вскочила с дивана как угорелая, спеша поскорее выключить телевизор.

– Ну, и чем ты тут занимаешься? – спросил Картер. Поставил свой рабочий рюкзак на пол и прошел до середины гостиной подобрать одеяло, которое я, торопясь выключить телик, смахнула на пол.

– Э‑э… уу… ничего. Я ничего не смотрела, – выговорила я, запинаясь и нервно переводя взгляд с телевизора на Картера.

Он глянул на меня, выгнув бровь, потом перевел взгляд вниз, на пульт в моей руке, палец которой все еще жал на кнопку «вкл/выкл».

Потом он неспешно вновь повел глазами на мое лицо, которое успело покрыться тонким слоем пота: нервы расходились, как сумасшедшие. Чуяла, что щеки у меня горели, и понимала, что он, должно быть, голову ломает, с чего это они у меня заалели, если мне нечего скрывать.

Еще немного, и Картер проведал бы, что я записываю всякую телемуть про шмотки, в том числе и свадебные: жадность гложет.

Он еще раз обернулся на телевизор, потом посмотрел на меня, и вдруг у него глаза на лоб полезли:

– Е-мое. Клэр, уж не смотрела ли ты…

– Нет! – выпалила я, не дав ему договорить. – Я ничего не смотрела.

Нервно хохотнула и уперлась глазами в пульт, зажатый в руке, и мигом отшвырнула его на диван, можно было подумать, будто он мне ладонь жег.

– Черти зеленые… ты смотрела, – сказал он, с обалделым восторгом уставившись на меня.

Я понять не могла, что происходит, но, если уж он так радуется, что застукал меня за просмотром передач свадебного канала, так, может, не все с ним так плохо, как мне думалось?

– Это нормально. Тебе нечего стесняться. На самом деле это типа горячит.

Я глянула на Картера так, словно он умом тронулся. Может, и тронулся. Может, эта вечная работа по ночам его наконец-то доконала. Так я и стояла перед ним полусонная, в трениках в обтяжку и маечке, волосы сбились набекрень, лицо пылающее и смущенное, а он разглядывал меня сверху донизу, как будто проглотить собирался. Я стала расспрашивать его, о чем это он говорит и почему смотрит на меня так, как вдруг до меня дошло. Четыре часа утра, а я сижу в гостиной под одеялом, одна-одинешенька, и вид у меня такой, будто я только что с большим удовольствием на сене кувыркалась… сама с собой.

– О, БОЖЕ МОЙ! Ты думаешь, что я смотрела…

– Милая, да будет тебе, это ж прекрасно! И тебе нечего бояться. Время от времени все понемногу смотрят порно. Просто жаль, что ты меня не дождалась, – плотоядно сощурился он.

Вот как, значит. Мой сожитель считает, что я втихомолку смотрю порно, что сижу в одиночку в темноте, пока он на работе, и каждую ночь смотрю ночной канал «для взрослых», и сама себя дрючу. Что-то со мной не так, если он считает, что я подсела на порно, а не испытываю глубокую потребность выяснить, способен ли кто из режиссеров превратить свадьбу в киношедевр.

Надо было попробовать отвлечь его от моей ложной беспробудной привязанности к порно (в одиночестве, на диване, в темноте) и попытаться стереть из своей памяти то выражение полнейшего ужаса, которое я заметила на его лице на свадьбе Лиз и Джима, когда поймала букет, для чего, решила я, лучше всего пойти по пути обратной психологии. Это хорошо срабатывает с детьми. А мужчины очень во многом просто здоровенные дети, во всяком случае, большую часть времени, вот я и предвидела для себя победную возможность вернуть к норме отношения между нами. С самой свадьбы он снова сделался взвинченным и пугливо терся вокруг меня. По-моему, его страх берет, что в одно прекрасное утро он проснется уже одетым в смокинг и привязанным к кровати, а я буду стоять над ним в свадебном платье и размахивать над головой кувалдой, грозя размозжить ему коленные чашечки, если он не женится на мне.

Ему бы уж больше беспокоиться, как бы Папаня этого не сделал, если откровенно.

Начала я не спеша, сказав ему, что совершенно не верю во всю эту суеверную хрень, будто поймавшая невестин букет выходит замуж следующей. Не исключаю, что могла в том разговоре употребить такие слова, как «помои» и «трепалище», чтоб получше донести свою мысль. Но Картеру слышится, будто я произнесла «трахалище», и вот весь день он повторяет: «Трахалище, говоришь? Что-то я эти глупости на слух не беру. Может, дашь, я пальчиком пощупаю?» А я‑то, только чтоб показать ему, насколько до лампочки мне этот обычай, беру и швыряю букет прочь. Великолепный букет из гербер, орхидей и лилий, который так сногсшибательно выглядел у меня в руках.

Заткнись. Все же свадебный канал тебя кое-чему научил.

– Клэр, да что, черт возьми, с тобой стряслось? Ты целый день ходишь сама не своя, – говорит Дженни, выходя из конторки нашей кондитерской с бумагами, которые мне следовало подписать.

Я подскочила при звуке ее голоса и поняла, что вот уже двадцать минут макаю в шоколад один и тот же крендель.

Может, Лиз рядом и нет, зато, по крайности, у меня есть хоть с кем-то мыслями перекинуться. И я выпаливаю:

– Картер считает, что я подсела на порно.

– О‑о‑о‑о‑о, я тоже! – ликует в ответ Дженни.

У меня челюсть отваливается, я ошарашенно гляжу на свою помощницу.

– Ой, нет! Я не в том смысле, будто думаю, что ты на порно подсела. Ну, я про то не знаю. Я в том смысле, что Дрю считает, будто я тоже порноманка. Мы как близняшечки!

Ну да, я так не считаю.

– Я состою в клубе «Порно месяца». Типа клуба «Желе месяца», только желе не дают. Матери об этом я не могу рассказывать. Не о желе, а о порно. Желе ей нравится, поэтому о нем я ей могла рассказывать. Я только что получила фильмы про анальный секс, про всякие шалости и в лесу, и в постели, – сообщает Дженни, изо всех сил подражая голосу Форреста Гампа[50]. – Вот бы супер нам хоть один посмотреть вместе!

Такому не бывать.

– А‑а‑а‑а, ты по Лиз скучаешь, да? Я знаю, что тебя развеселит. Я сейчас позвоню Дрю, попрошу его приехать сюда и помочь тебе заморозить все эти вкусняшки, что ты наготовила для завтрашнего детского праздника. Он сегодня отпросился с ночной, но мы еще никаких планов не строили. Я тебе говорила, что его мать печет дивное печенье? Такие чудо-пышки, она их для больного дяди Дрю готовит, так тот просто без ума от них, только знай просит еще и еще. Я попрошу Дрю принести тебе несколько штучек, чтоб ты попробовала. Может быть, они хоть малюсенькую, а высекут искорку из твоего соображалистого таланта? Ты сможешь впрячь нас в работу, расслабиться и хоть разок полакомиться печеньем, которое испек кто-то другой, – болтала Дженни, выуживая из кармана мобильник и принимаясь набирать номер. – И не забудь, тебе еще интервью давать журналу «Лучшая выпечка», мы могли бы заранее обговорить кое-что по нему.

Пусть теперь я посвящена в интимную жизнь Дженни и Дрю куда больше, чем когда-либо желала, пусть звук ее жужжащего голоса вызывает у меня головную боль, только вынуждена признать: решение нанять ее помочь разобраться со всем своим подсобным хозяйством было проблеском гениальности. Она закрепила за мной собственное доменное имя вместо интернет-сайта, в адресе которого значились слова «бесплатно_каждому», и как только я запретила Дрю запихивать изображения его члена с ноготь большого пальца в раздел «обо мне», сайт воистину стал выглядеть очень профессионально. Покупатели могут делать прямые заказы и даже печатать купоны – благодаря Дженни. Она так организовала мой распорядок, что я могла работать в те три дня на неделе, когда Гэвин не ходил в сад, и каждый день видеть Картера перед тем, как он уходил на работу, еще она пробила для меня интервью в студии на местной новостной телепрограмме, договорилась с тремя местными журналами, имеющими дело с выпечкой, о публикации интервью со мной (первое из них и было назначено на завтра).

Еще несколько дней, и моя лучшая подруга, вернувшись из своего медового месяца, будет дома, и тогда я смогу посоветоваться с ней насчет Картера. Я настолько боялась сказать или сделать что-то, что отпугнуло бы его, что, может, и перегнула палку. Когда сегодня утром он спросил меня, не хочу ли я побольше сливок в кофе, я ответила: «Кстати о сливках. Почему это женщины одеваются в белое на своих свадьбах? Свадьбы – это глупо. Вступившие в брак люди – глупо. Кажется, я большой палец сломала».

Нет, не знаю я, с какой хрени я сказала ему, что сломала большой палец. В панику ударилась. И теперь, я вполне уверена, он считает, что мой кажись-сломанный-большой-палец – это результат привычки смотреть по ночам порнографию, порожденный либо чересчур быстрым нажатием кнопок воспроизведения и обратной перемотки, либо чересчур быстрым нажатием МОИХ кнопок. Не хочется, чтоб он всякий раз, едва глянув в мою сторону, забивал голову любым из этих вариантов.

Остаток дня я провела, стараясь придумать способ убедить Картера, что я не собираюсь принуждать его к женитьбе на мне, и в то же время быть уверенной, что не выгляжу при этом так, будто мне необходим тридцатидневный курс в клинике Бетти Форд[51]. Еще я старалась придумать что-нибудь новенькое для продуктов, которые могла бы выставлять в кондитерской глазированными в шоколаде. Покрытые шоколадом картофельные чипсы и дробленые крендельки, смешанные вместе, пошли на ура, стали в последнее время одной из главных завлекашек. Мне нужно нечто забавное и новое, чтоб было про что говорить завтра утром в интервью для журнала, так что я отмела в сторонку все думы о роковой судьбе и сосредоточилась на том, что умела лучше всего. Ради такого мне уже и визит Дрю нипочем. При его-то аппетите, уверена, мы можем сварганить что-нибудь захватывающее.

– Эти шнобрикосы на вкус сущие ШНОБРИКОСЫ! – воплю я.

Где-то на далеких задворках моего разума зашевелилась мысль. Лизнула-то я всего этикетку (из тех, что «поскреби и понюхай») глазированной шоколадом клубники, которую Дженни прилепила на мою тишотку, только мне было все равно.

У нее запах, как у вкусного запаха. Как у шнобрикосов на горе липучего клея. Почему это люди не едят клей? Он – вкуснятина. Шнобрикосы должны стать нашим национальным фруктом.

– Я должна покрывать эти наклейки шоколадом и продавать их, – бормочу я, продолжая водить языком по засунутой в рот нижней кромке своей тишотки.

Дрю смеется, я перестаю маниакально вылизывать липучку и перевожу взгляд на него. Моргаю всамделе здорово и стараюсь, чтоб он виделся в фокусе, но ничего не получается. Похоже, я типа смотрю на него в перевернутый бинокль. Он всамделе маленький и всамделе, всамделе очень далеко. Чую, голову мою раскачивает из стороны в сторону, а я то и дело с усилием раскрываю глаза всамделе широко, чтоб видеть почетче. Не получается. Поднимите руку, сложите пальцы в кулак и поднесите к глазу. Раскройте кулак чуток, чтоб сквозь него свет проходил… вот именно это я сейчас и вижу.

Может, в том-то все и дело. Вокруг меня кто-то все время ходит кругами, и все подносят к моему глазу кулаки.

Принимаюсь молотить руками вокруг головы, отбиваясь от невидимых кулаков, пока не начинаю натыкаться на всякую всячину и сметать со стоек всякую хрень. Я на семьдесят четыре процента уверена, что учиняемый мной при этом грохот пугает этих засранцев, и они проваливают вместе со своими подлыми кулаками.

– Этот шоколад жжет мне руку! Е-МОЕ, ОН ЖЖЕТСЯ! ЗАЧЕМ ОН ЖЖЕТСЯ?

Если прищуриться, то можно различить Дрю: он отвел руку в сторону, а с руки стекает горячий растопленный шоколад.

– Рука у тебя вкусненько смотрится, – сообщаю я ему, опять рассеянно тащу в рот тишотку и принимаюсь ее жевать.

– Это САМАЯ лучшая идея, – заявляет Дженни, помогая Дрю донести его руку до раковины и держать над ней, чтобы не капало на пол. – Все с ума посходят от вымазанного в шоколаде Дрю. Не забудь во время интервью сказать, что это была моя идея. Хочу, чтобы меня стали за нее уважать.

Чую, как моя головка согласно кивает вверх-вниз, вижу все вокруг то в фокусе, то совсем размыто и никак не могу въехать, отчего это вдруг стены на меня надвигаются. Смотрю вниз, а ноги мои не двигаются. Оглядываюсь и вскрикиваю: стена уперлась мне прямо в нос.

КАК ЭТО, ЕДРЕНА-ПЕЧЬ, СТЕНА ДОБРАЛАСЬ ДО МОЕГО НОСА?!

– Клэр, – кричит мне Дженни, – кончай стенку обнюхивать. Там уже никакого вкуса не осталось.

Глупая стена. Слишком уж быстро она вкус теряет.

Делаю шаг от стены и поднимаю глаза к потолку. У меня весь потолок в маршмэллоу[52].

Смешное слово – маршмэллоу.

– Ммммммааааааррррршшшшммммээээллллооооооууууу. Кто придумал это слово? Потрясное слово. Вот интересно, а раньше его как-нибудь по-другому называли? Типа шмашмусы. Только народ не мог выговорить «шмашмус», и детки плакали, потому как им всамделе хотелось шмашмусов, но произнести его они не могли, вот их мамаши и совали им всякие печенья, когда деткам всамделе и хотелось-то только шмашмусов. Детки плакали, родители плакали, улицы были забиты народом, которому только и хотелось что шмашмусов. Полная анархия, братцы. Спорить готова: вот она, подлинная причина второй мировой войны. Один большой шмашмушный заговор, о котором правительство не желает, чтоб мы знали.

– Клэр, – на полном серьезе обращается ко мне Дженни, – ну ты и голова!

– Я знаю, а что?

Я должна зажечь огонь и наделать Ш’мусов.

– Быстро, кто-нибудь, дайте мне зажигалку, МИГОМ! – ору я.

Дрю спрыгивает со стойки, действуя одной рукой, достает из кармана свой мобильник и начинает тыкать в кнопки, держа свою ошоколаденную руку подальше от тела.

– Ты что, копов вызываешь? От, блин! ДЖЕННИ, БЕГИ! ЛЕГАВЫЕ! – воплю я, бегая кругами вокруг кухонного островка.

Слышу, как где-то в отдалении плачет Дженни. По крайности, я думаю, что плачет Дженни. А может, это и я.

Я плачу? Лицо у меня всамделе какое-то гадкое и мокрое. Типа мокрой рыбы.

– Дайте мне вон ту ры-ы‑ы‑ыбу. Дайте мне вот ту ры-ы‑ы‑ыбу из рыбного филе, о‑о‑о‑ой!

Жаль, из «Макдоналдса» нет доставки. Хочется немного кетчупа.

Дрю попадается мне на дороге, и я врезаюсь в него. Он сует свой мобильник мне в руку и улыбается:

– Рад приветствовать. А теперь ступай на кухню и напеки мне Ш’мусов, подруга!

Прижимаю мобильник к груди и благодарно поднимаю взгляд на его хозяина. Но того наверху больше нет, он внизу. Все ниже, ниже, ниже, типа крошечный карлик. Сощуриваюсь и нагибаюсь, чтобы видеть его получше. А он прыг-скок, прыг-скок, и я точно чую, что он старается меня за коленки укусить. Он похож на покрытого шоколадом жевуна[53] из Страны Оз, и он сердится.

Почему жевуны всю дорогу такие сердитые? Они состоят в клубе «Гильдия лилипутов». Мать ее так! – «Гильдия лилипутов»! Всю дорогу – одни лилипуты. Жевуны – неблагодарные мелкие мерзавчики. Те лилипуты умерли, так что можете радоваться. ПОЧТЕНИЕ К ЛИЛИПУТАМ!

– Это что, мать вашу, тут творится? – вопрошает Картер, появляясь на кухне кондитерской.

– От, фигня, конец забаве! ПРЯЧЬТЕ ПЕЧЕНЬЕ! – орет Дрю, плюхаясь животом на пол, и по-пластунски ползет прочь с быстротой, на какую только способен.

15. Попросту скажи некрофилии «нет»

Когда бригадир сказал, что я могу взять отгул, я аж дыхание затаил, никому ни слова не сказал. Бугор еще фразу не окончил, а уж рабочий рюкзак болтается у меня на плече, а сам я на всех парах несусь по заводу к проходной. У нас двоих недостает: Джим все еще медовый месяц справляет, а Дрю отгул взял, – так что редкостная штука, что людей все равно хватает и можно кого-то отпустить домой. Ни за что не собираюсь дать хоть кому-то шанс передумать. Все мысли только о том, что скоро увижу Клэр.

За неделю куча всяких мыслей прокрутилась в голове, и сейчас хочется просто обнять ее и как-то увериться, что между нами все как надо. С самой свадьбы Лиз и Джима она и вправду говорила странные вещи – о них-то я и думал не переставая.

Неужели она всерьез считает брак глупостью? Может, в ее представление о счастье не вписывается, что надо с кем-то быть вместе до конца жизни? Никак не скажешь, что ее родители подали ей хоть сколько-нибудь хорошие примеры, как отыскать суженого или суженую по гроб жизни и жить с ним или с ней в вечной любви. Они супругов поменяли больше, чем Дрю – подштанников. Только я ведь вижу, как у нее не раз глаза оказывались на мокром месте, когда она по телевизору смотрела про какую-нибудь свадьбу или про то, как предложение делают, думая, что я не вижу, так что, по-моему, полностью такую возможность она не отвергает.

Черт, может, отвергает она как раз меня? Может, она не хочет выходить замуж как раз за меня? От такой мысли у меня живот сводит. Все в ней наполняет меня таким счастьем, какого я в жизни не испытывал. У меня сто лет не возникало желания стать в одночасье отцом, зато теперь я знаю: без этого мне уже жизни нет. С самой этой свадьбы в прошлые выходные я только о том и думаю, какой вид был у Клэр, когда она стояла посреди танцпола, держа в руках только что пойманный букет цветов.

У нее сияли глаза, а улыбка на ее лице освещала весь зал. От этого мне стало жаль, что мы не на нашей свадьбе присутствуем, что это торжество не нашей любви. Я даже в карман полез, чтоб вынуть кольцо, которое всегда носил с собой, и перепугался, когда не почувствовал под пальцами коробочку. Мне понадобилась минута, чтобы сообразить, что в то утро перед самым выходом я решил оставить его дома. Я навидался достаточно свадеб, где был Дрю, чтобы догадаться: будут и танцульки брейка, и смокинги пойдут по кругу, а потому кольцо терять не хотелось. После же того КАК она среагировала всего лишь на предположение, что Дрю с Дженни способны обручиться на предсвадебном банкете, мне оставалось только радоваться, что я кольцо дома оставил. Стоял там, смотрел во все глаза на нее со свадебным букетом в руках и едва не заставил себя свершить нечто, для Клэр ненавистное: будь кольцо у меня в кармане, я б себя нипочем не сдержал.

Клэр, похоже, по-настоящему радовалась, если не считать последних нескольких дней да ее странных, от фонаря, замечаний по поводу брака. Могло так случиться, что, получив наглядное представление о том, как поженились ее самые близкие друзья, она вдруг решила, что у нее такого никогда не будет? Она в одиночку посреди ночи, пока я на работе, смотрит по телику порно. Такое – либо знак гибели мира, либо я попросту не даю ей всего. Иисусе, может быть, мне нужно поддать жару? Клэр порно в одиночку не смотрела бы, если б ей хватало меня.

Ей меня недостает? ПОЧЕМУ ЕЙ МЕНЯ НЕДОСТАЕТ? Почему она не может испытывать удовольствие со мной, вместо того чтобы исходить желанием по какому-то актеру в телевизоре? Почему, боже, почему? Ведь эти мужики по-любому не похожи на настоящих. В них все фальшивое, в том числе и их накачанные прессы с лошадиными елдаками. И, всерьез, кому нужен такой елдак-дубина? Может, она и смотрит на этих мужиков, желая, чтоб я научился кое-каким их фокусам. Но постойте, дайте и мне шанс. Никто не может быть таким гибким или настолько выносливым. Для того и существует в кино монтаж. Наверное, она не считает это жульничаньем только потому, что сама всего лишь смотрит их по телевизору, только – вот ведь проклятье! – она жульничает со своим РАЗУМОМ.

О, Иисусе мой! Кажется, я совсем обабился.

Приходится надеяться, что, будь Клэр и вправду так несчастна со мной или не удовлетворена моей доблестью в сексе, она высказалась бы. Девчушки же любят все время твердить тебе, что ты делаешь не так, верно? С чегой-то Клэр вести себя по-другому? Я во всем этом – тише воды, ниже травы. У нас все прекрасно, она прекрасна, я люблю ее больше всего на свете и, ТОЧНО ГОВОРЮ, сделаю ей предложение. Ладно, хватит бабской трепотни.

По пути с работы я попробовал позвонить Клэр и узнать, не в кондитерской ли она все еще, но ее телефон сразу переадресовывал на голосовую почту. Проезжая по городу, я увидел, что ее машина все еще припаркована у входа в магазин, а потому развернулся и подкатил к задней двери, что вела на кухню.

От открывшейся передо мной картины я онемел и ошалел. Правду говорю, даже не знал, куда прежде глянуть. Все вокруг было заляпано шоколадом, стоило мне сделать шаг через порог, как с потолка прямо передо мной, едва не под ноги что-то, покрытое шоколадом, как – шлеп!

На кухне стояла мертвая тишина, и это первое, что подсказало мне: что-то неладно. Клэр всегда музыку включает, когда на кухне работает.

Вообще-то первой наталкивает меня на мысль, что что-то не совсем так, Дженни, которую я вижу сидящей в раковине – она сидит и плачет. С нее мой взгляд перескакивает на Дрю: тот лежит на пузе на полу и языком лакает из шоколадной лужицы, как собачонка. Такое я и раньше видывал, к сожалению.

Поскольку Дженни ко мне ближе всех, начинаю с нее:

– Слышь, что происходит? Ты чего ревешь? И, что важнее, чего в раковину-то забралась и ревешь? – спрашиваю я ее и потихоньку вытаскиваю из громадной хозяйственной раковины из нержавейки, держа, как ребенка, на руках. Ставлю на пол – и еще несколько минут уходит на то, чтоб она прочно держалась на ногах. Вцепилась мне в плечи и пялится на меня, не мигая.

– По-моему, Дрю слопал Клэр, – шепчет Дженни. – Она еще минуту назад вот тут сидела, а потом Дрю сказал, что ему голодно, а теперь она пропала. Он слопал четыре порции шоколадных чипсов и одну порцию Клэр.

Господи Иисусе, да что ж тут творится-то?

Мягко отталкиваю от себя Дженни, пока та спиной не упирается в стойку, теперь я уверен, что она не упадет. Оборачиваюсь и смотрю на беспорядок, превративший сиявшую чистотой кухню в какой-то шоколадный кошмар.

Вот эти «твинкиз»[54], покрытые шоколадом, они в стену влипли?

Раздраженно обходя лужицы растопленного шоколада на полу, стараясь не поскользнуться и не упасть, прокладываю путь к Дрю, который перестал слизывать шоколад с пола и теперь спит, свернувшись в клубочек.

– Эй, ЗАСРАНЕЦ! – ору я. – Проснись! – Мыском ботинка пинаю его в живот, пока Дрю не переваливается на спину и лениво не открывает глаза, чтобы глянуть на меня.

– Че-е‑е‑е‑ел, – тянет Дрю на выдохе, пока дыхалки хватает.

– Ты мне не челкай. Что, бенать, тут произошло? Клэр несколько часов назад мне сообщение прислала, что ты собираешься помочь ей заморозить сладости. Почему тут вид такой, будто бомба жахнула?

Дрю несколько раз моргает и трясет головой, чтоб стряхнуть паутину или что там в данный момент налипло ему на мозги, лишив их способности действовать.

– Помоги мне встать, чтоб я мог мыслить, – говорит Дрю, протягивая мне руку.

Раздраженно тряхнув головой, хватаю его руку и рывком поднимаю парня с пола.

– У тебя руки такие мягкие. Увлажняющим кремом пользуешься? – спрашивает Дрю, оглаживая кисть моей руки, как котенка.

Я вырываю свою руку из его пальцев и шлепаю его по маковке.

– Членосос! Очнись!

Дрю трет затылок и пялится на меня.

– Не очень-то из порток выпрыгивай. Клэр у себя в конторе. С ней все хорошо. Там с нею ее отец.

Лады, стало быть, не все так плохо, если Джордж здесь.

Оставляю Дрю с Дженни, отправляюсь на поиски Клэр. Дженни реветь не перестанет, пока не увидит Клэр собственными глазами и не поймет, что ее никто не лопал.

Только в МОЕЙ жизни эти слова исполнены смысла.

У Клэр с Лиз общая контора, расположенная прямо посредине их сообщающихся магазинов. У каждой есть своя дверь в контору, которая, сказать правду, не больше иного чулана. Умещаются в ней компьютерный стол, диванчик на двоих и два металлических шкафчика для папок. Подхожу к закрытой двери и прикладываю к ней ухо, пытаясь выяснить, не затеяли ли Клэр с отцом какой-нибудь жаркий спор, пока на ее кухне происходило адское столпотворение. Я вполне уверен, что ее Папаня до сих пор тайком соображает, как позабавней и поувлекательней прикончить меня, а коли так, то я совсем не желаю встревать в их споры. Ничего не слышно, и я потихоньку поворачиваю ручку и медленно открываю дверь.

Приходится взглянуть дважды, чтобы поверить своим глазам: Джордж свернулся в клубочек на диванчике. Как он ухитрился втиснуть все свои шесть футов роста между ручками этой мебельной крохотули, я не узнаю никогда. Решаю покуда оставить спящих собак в покое и делаю полный круг, пока, наконец, мой взгляд не падает на Клэр.

Она сидит за дверью на полу, подтянув коленки к груди. В одной руке, отведенной подальше от тела, держит лопаточку, с которой сочится шоколадная глазурь, а другой рукой прижимает к стене нечто похожее на Дрюшкин айфон. Глаза ее остекленели и пусты, поскольку устремила она их куда-то в пространство и ни разочка не моргнула, пока я шел к ней и усаживался на корточки.

Не знаю, с чем приходится иметь дело, а потому начинаю мягко и успокаивающе:

– Эй, Клэр, послушай. Как ты себя чувствуешь, милая?

В ответ она стонет, но все равно не моргает.

Оглядываюсь, вижу, что Джордж все еще крепко спит. Явно, мне он тут совсем не помощник.

– Можешь мне сказать, что тут у вас вечером случилось?

Еще один стон вкупе с легким подвыванием. По-прежнему никакого моргания.

Как долго может человек обойтись без моргания, прежде чем ослепнет?

Ощущение такое, будто я влез в фильм ужасов и наткнулся на единственную уцелевшую от буйства серийного убийцы. Боюсь ляпнуть что-нибудь непотребное из опасения спугнуть ее да так никогда и не узнать всей правды до донышка.

– Я печенье ела, – наконец-то выдавливает из себя Клэр.

– Ого, так это ж здорово, милая, – ласково говорю я ей.

По правде сказать, я не знаю, здорово это или нет, но, по крайности, она проглотила какую-то хрень, которая впрыснула какую-то там еще хрень, которая обратила этих чудиков в покрытых шоколадом зомби.

– Не хочу больше чувствовать себя так, – жалостливо произносит Клэр. – Сделай, чтоб перестало.

Может, стоит попытаться вызвать у нее рвоту? Надо, что ли, пальцы ей в горло засунуть? Я такого никогда не делал. Даже самому себе. Разве что, бывало, пытался заставить блевнуть Дрю, да и то обычно просто заводил с ним разговор про то, как его бабушка занимается сексом.

Потянувшись, беру капающую лопаточку у нее из руки и кладу на пол. То же проделываю с Дрюшкиным мобильником, сначала быстренько перевернув его и заметив, что на экране выставлена картинка зажигалки, пламя которой мечется из стороны в сторону.

– Лапушка, ты зачем Дрюшкин телефон к стене прижимаешь?

– Хотела сделать горячо. Глупое гламя не полит. Жигалка не зажигивается. Огонь не огнит. Огонь. Огонь, огонь, огонь, огонь…

Иисусе милостивый.

Просунув руку между стеной и спиной Клэр, наклоняю ее вперед так, чтоб голова свешивалась с колен. Надеясь, что она не разозлится на меня и не укусит, проталкиваю палец сквозь губы, стараясь попасть им в рот. Тут она моргает и поднимает взгляд, силясь навести фокус на мое лицо. Мой палец у нее во рту, но губ она не разжимает, они попросту продолжают охватывать мой палец, пока Клэр щурится и силится рассмотреть меня получше.

Кручу рукой и стараюсь пропихнуть палец глубже. Где-то там у нее должна быть глотка. Если я заберусь пальцем достаточно глубоко, то, уверен, ее вырвет.

– Ну же, Клэр. Открой пошире. Никак не могу просунуть.

Рычу от двойного усилия: и Клэр прямо держать, и костяшки указательного пальца сквозь зубы просунуть.

– Не кусайся. Тебе намного лучше станет, когда все будет сделано, обещаю. Я такое невесть сколько раз проделывал, просто дай мне пролезть.

Она либо не слышит, либо ей все равно. Я двигаю руку по всему ее рту, под любым углом пытаюсь, но она никак не хочет дать мне добраться до глотки.

– Клэр, – слышу я собственный стон, – не упорствуй. Мне нужно забраться поглубже.

Клэр кусает меня за палец и в то же время я чувствую, как кто-то хлопает меня рукой по плечу. Вырываю палец у Клэр изо рта и резко кручу головой: надо мной возвышается Джордж, уперев кулаки в бока, и прямо-таки прожигает меня взглядом.

– Картер! – приветствует Джордж.

– Привет, мистер Морган, – произношу я как можно радостней, это при том, что он смотрит на меня как на букашку, которую готов под башмаком раздавить.

– Ты мой револьвер видел? – спрашивает он.

Я громко сглатываю слюну и пытаюсь припомнить все-все, отчего было бы неловко прямо тут налить в штаны. В нормальных условиях я уже привык к грозящим смертью огненным взглядам и молчаливым угрозам отца Клэр, но на этот раз что-то уж немного слишком. Я ведь стараюсь спасти жизнь его дочери. И как он только может сердиться на меня из-за этого? Еще две секунды назад спал себе на диванчике. Должно быть, открыл глаза и увидел, как я…

«Тебе намного лучше станет, когда все будет сделано. Не упорствуй, мне нужно забраться поглубже. Просто дай мне пролезть…»

О, Иисусе милостивый! Наверное, он глянул через всю комнату, увидел меня только со спины, решил, будто я собираюсь впихнуть что-то в рот его дочери.

Ну почему, черт возьми, сегодня здесь не Рэйчел? Она б меня растормошила, подбодрила бы, наверное, даже свое «фе» высказала бы, выяснив, что я всего лишь пытаюсь вызвать у ее дочери рвоту, а не засунуть ей в рот свой член.

– Я НЕ предаюсь некрофилии, – твердо заявляю я Джорджу.

– Что-то с тобой не так, – бормочет он.

– Просто хотел, чтоб ее вырвало, – оправдываюсь я.

– Я на самом деле не желаю знать о том мерзком, извращенном дерьме, какому ты предаешься.

– Йо, мистер Морган, вы проснулись! – восклицает Дрю, появляясь в дверях. – Да, Картер, чел, это называется окочурофилия[55]. Ты только что сказал отцу Клэр, что не предаешься траханью с мертвяками. Что само по себе хорошо, но это, видимо, не то, чем ты занимался. Окочурофилия – это когда человек испытывает удовольствие от половых сношений с теми, кто находится в отключке.

Дрю – это ходячий и говорящий <Городской_словарь точка ком>.

– Я вовсе НЕ пытался иметь половые сношения с этой женщиной! – ору я.

– Попридержи-ка бочку, Клинтон, – говорит Дрю, окончательно заходя в контору и присаживаясь на корточки рядом со мной.

– КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ, КЛЭР? – вопит Дрю, произнося слова раздельно и громко, словно та не понимает родного языка. – ТЫ УЗНАЕШЬ, КТО Я ТАКОЙ?

Он несколько раз щелкает пальцами у Клэр перед лицом. Наконец она моргает и поднимает взгляд на меня:

– Сделай, чтоб перестало, – нюнит она.

Не уверен, что она имеет в виду: Дрю или что-то такое в своем организме. Я решил ошибиться в сторону предосторожности и пхнул Дрю в плечо:

– Что за дрянь ты ей скормил?

– Несколько печенюшек всего-навсего. Моя мама все время делает их для дяди, и тот их обожает, – сообщает мне Дрю.

– У вас, ребят, пищевое отравление или еще что? Какого черта на кухне такой бардак, а Клэр, считай, в коме находится?

Я было подумал, не стоит ли снова попытаться вызвать у нее рвоту, только немного боялся, что у Джорджа и вправду есть револьвер, спрятанный где-нибудь в этой комнате.

– Клэр нужна была помощь в придумке новых идей по части того, что можно покрывать шоколадом. Это был процесс. Творческий процесс. Тебе не понять. Это штука артистическая, – толкует Дрю. – Глазированные шоколадом морковки были провалом, но могло б что-нибудь получиться с покрытыми шоколадом мишками-гамми[56].

В этом тоже толку мало. Я наверняка что-то упускаю.

– Так, значит, вы, ребят, съели несколько печений, и у вас мозги скисли? Что же это за печенья вы ели? Может, недопеченные?

Может, у Клэр отравление сальмонеллой? Это заразно? Может, ей нужно прививку сделать или желудок промыть? У меня такое чувство, будто мне следовало знать ответ на это еще с мальчишеских лет. Что, если Гэвин съест сырой курятины, а я не буду знать, то ли искусственное дыхание рот в рот ему делать, то ли лекарственный сироп от несварения желудка давать? А ему вообще-то можно сироп от несварения давать? И как, бенать, к нему попадет сырая курятина?

– Чел, что я тебе, Бетти, мать ее, Крокер[57], что ли, какая? Я и не знал, что там в этом печенье. Там были орешки, кофе мокко с чем-то еще. Подожди, так, может, это орехи?! У Клэр есть аллергия на орехи? Может, она в анальнофаллический шок впала? – заметно нервничая, говорит Дрю.

Боже мой. Похоже, у них с Дженни одни мозги на двоих.

– Во‑первых, анафилактический шок, болван, а во‑вторых, нет, у Клэр нет аллергии на орехи, – говорю я, закатывая глаза.

– Дядя умоляет мою мать испечь ему это печенье. Серьезно. Оно действительно НЕ ДАЕТ ему заболеть, так что тут полная бессмыслица. Мать печет их ему каждую пару недель перед тем, как ему на химиотерапию отправиться.

Тупо уставившись на Дрю, я мысленно повторил слова, только что слетевшие у него с языка, просто чтобы убедиться, что у меня не галлюцинация.

– Иисусе, вашу мать, Христе! Вы дали ей ПЕЧЕНЬЕ С МАРИХУАНОЙ???

Я резко обернулся и, отказываясь верить, уставился на Джорджа. Потом так же недоверчиво спросил:

– ВЫ ели печенье с травкой?

– Я во Вьетнаме был, – фыркнул тот, будто этого вполне достаточно, чтобы дело считать нормальным. – Где мой внук?

Несколько минут я пялился на него, раскрывши рот, понимая (не в первый раз), что отец Клэр – это миниатюрное воплощение поговорки: «Человек, миф, легенда». В то время как все остальные были в одном шаге от безумия, наглотавшись наркотиков, Джордж улегся в клубочек на диванчике и во сне испытал свой улет от печенья с травкой.

– Гэвин сегодня у моих ночует. Они приехали в город на свадьбу и оставляют его у себя в гостинице, чтоб он мог в бассейне поплавать, – объясняю я, хватаю Клэр покрепче и помогаю ей встать на ноги.

– Я есть хочу, – заявляет Клэр, ни к кому особо не обращаясь. К ней как-то вдруг возвращаются все способности владеть собой, и она отталкивается от меня. Глаза у нее ясны и чисты, когда она выходит из конторы, протиснувшись мимо Дрю, словно ничего плохого не случилось.

Дрю горделиво возглашает:

– Что ж, похоже, проблема решена, благодаря мне. У Клэр есть теперь новое изделие, которым можно дополнить меню и которое может вызвать восторг во время ее завтрашнего интервью журналу.

– В свое меню она печенье с марихуаной не включит, – говорю я ему, покачивая головой, когда мы выкатываемся из конторы. – Это противозаконно.

– Ну, ты точно любой кайф убить способен, ты знаешь об этом? – недовольно ворчит Дрю.

16. Пропойной рожи порожденье

– Я кушаю свои какашки.

– Дрю, богом клянусь, если не перестанешь играться с этим долбаным компьютером, я тебе его прямо в задницу заткну, – грожу я, заканчивая соскабливать последний шмот шоколада со стен кухни в кондитерской.

Дрю с недавних пор научился обращаться с программой перевода текстовых сообщений в речь. Все, что он впечатывает в окошко на экране, возвращается к нему произносимое «компьютерным» голосом. Утром он первым делом примчался ко мне в кондитерскую под предлогом готовности помочь убраться, но вместо этого почти все время просидел за компьютером, заставляя того произносить всякие нелепицы и глупости.

– Я люблю трогать сиси, – монотонно вещает компьютерный голос. – Сиси, сиси, сиськи, сиси. Я люблю сиськи.

Несколькими секундами позже голова Дрю высовывается из моей конторы и лыбится:

– Клэр Медведица, у тебя головка бо-бо с марихуанного перепоя?

Я рычу, швыряя грязную тряпку в раковину, открываю кран, чтоб смыть с рук липкое месиво, которое покрыло их, едва я принялась расчищать весь бардак, учиненный нами в прошлый вечер на кухне.

– После того что ты мне сделал, считай, тебе повезло, что я тебе лопаточкой в глаз не ткнула.

Выключаю воду, вытираю руки висящим возле раковины полотенцем. Когда оглядываюсь через плечо, чтоб бросить еще один уничижительный взгляд на Дрю, его уже и след простыл.

– У Клэр сердитое влагалище.

Закатываю глаза и напоследок окидываю взглядом кухню, убеждаясь, что не пропустила ни пятнышка. Задним умом понимаю: должна бы сообразить и не есть ничего, что предлагает Дрю. Впрочем, у него всегда виноватый вид, и несет он всякую хрень, а потому, когда он дает мне печенюшку, приговаривая: «Ты ее всю съешь или вообще не трогай», – я как-то не успеваю дважды подумать. Мне ведь только того и хотелось, что тихим вечером занять чем-нибудь мозги, напрочь отрешившись ото всего, что имеет отношение к свадьбам и выходу замуж за мужчину моих мечтаний.

Берегись того, чего желаешь.

Этим утром проснулась с ощущением, сидящим где-то в глуби желудка, что я сотворила какую-то глупость. Перевернувшись, увидела, что Картер сидит на краю кровати и пристально смотрит на меня.

– Я уж собирался зеркальце тебе к носу поднести, чтоб убедиться, что ты еще дышишь, – со смехом произнес Картер, встал с кровати и прошел к комоду, надел часы, сунул бумажник в задний карман.

– Что такого, едрена-печь, я наделала вчера вечером? – простонала я хрипловатым, еще не пробудившимся голосом.

– Ты какое конкретно время имеешь в виду? Лопанье целого печенья с марихуаной или смену оформления кондитерской раскраской стен шоколадом?

– Ладно, прежде всего я не ЗНАЛА, что это печенье с травкой, пока первый кусочек не проглотила, а во‑вторых… Я не знаю. Остальному у меня оправдания нет, – сказала я и умолкла.

– Если ты поняла после первого кусочка, что печенье с травкой, то за каким чертом ела его и дальше? – хмыкнул Картер, пока я, уползая подальше по постели, не села, опершись спиной об изголовье.

– А почему бы мне и не съесть его? Навредить-то уже навредила. А потом, печенье было – вкуснотища.

Картер взглянул на меня, покачал головой и вздохнул:

– Клэр, можно съесть всего лишь кусочек печенья с травкой и никогда нельзя есть его целиком.

При этом он смотрел на меня как на идиотку, не знающую того, что всем остальным прекрасно ведомо.

– Откуда, едрена-печь, мне знать хоть что-то такое? – рассердилась я. – У меня что, вид человека того сорта, который только и знай всю дорогу печенье с травкой лопает?

– Это каждый знает. Я вообще никогда не ел печенье с наркотиками, тем не менее правила мне известны.

– Правила? Может, есть целый курс «Нарковыпечка 101», который я пропустила, или еще что? Эта долбаная штука прибыла без руководства для пользователя. Мне дали печенье, и я ела печенье. Кто, находясь в здравом уме, откусит кусочек печенюшки, а остальное отложит на потом? – наседала я.

– Тот, кто ест печенье с наркотиком, – невозмутимо парировал Картер.

Приняв душ и одевшись, я уехала из дому и, конечно же, в заднице у меня свербело.

А сейчас вот через час у меня интервью в журнале, а в голове роятся какие-то дурные, галлюциногенные идеи: покрытые шоколадом мишки-гамми, соленья, лунный пирог и всякая иная мелкая печеная дребедень, какую только вообразить можно, – от «твинкиз» до швейцарских рулетиков, плюс отпечатанное на компьютере изображение Дрюшкиной руки в шоколаде. Целые подносы всякой хрени в шоколаде захламили стойки, а я на чем свет стоит поносила себя за те потраченные часы, которые НЕ родили ни одной хорошей идеи. По крайности, Дрю сумел заморозить все две сотни сладостей по заказу, за которыми придут сегодня. Это чуточку поубавило во мне ненависти к нему.

– Арахисовое масло на твоем члене очень вкусное.

– ДРЮ! – снова с угрозой ору я.

– Извини! – кричит он в ответ, подавляя смешки.

– Петушатина, членятина, другое белое мясо.

Я уже рот открываю, чтоб запулить в Дрю очередной угрозой, на сей раз его мужскому достоинству, как вдруг меня озаряет идея.

Бросаю взгляд на часы и быстро обегаю кухню, хватая все необходимое. В ожидании, пока растопится шоколад, достаю из-под стойки маленькую белую упаковочную коробочку. Готовлю ее, выложив донышко развернутой розовой салфеткой и прикрепив снаружи ярлычок кондитерской «Соблазн и сладости». Краем глаза слежу за часами, приступая к делу, сложив крестом пальцы на руках, на ногах и даже сами ноги – только б эта идея сработала.

Тридцать минут спустя заканчиваю укладывать последнюю из новых конфеток в коробочку, запечатываю крышку, перевязываю все аккуратной розово‑белой ленточкой с бантиком и тащу из-под стойки свою сумочку.

– Дрю, я уезжаю. Не забудь подойти к другой двери и дождаться, пока Лиз доставят посылку, распишись за нее, – кричу я ему, направляясь к входной двери, чтобы убедиться, что табличка «закрыто» на месте. У меня еще около двадцати минут, чтобы заехать домой, забрать Гэвина и отправиться к месту встречи. Журнал рьяно настаивал, чтобы я взяла Гэвина с собой. Этот журнал берет интервью у тех, кого рекомендуют покупатели. Покупатели пишут в редакцию и предлагают предприятие, которое, с их точки зрения, по той или иной причине достойно прославления.

Журнал кое-что разузнал, кое с кем переговорил и по какой бы то ни было причине решил, что о «Соблазне и сладостях» надо написать. Когда из журнала позвонили договориться об интервью, то предупредили Дженни, что покупатели жаждут знать не только о сладостях, которые мы продаем, но еще и о языкастом маленьком сыне хозяйки, который носится по кондитерской, вызывая у всех смех. Я как-то упустила из виду разобраться: то ли мне ужасаться этому, то ли радоваться, что наконец-то любовь Гэвина к ругательным словам и беспрестанная болтовня про свой писун приносит хоть какую-то пользу.

Мне все еще трудно вместить в голове тот факт, что наши с Лиз предприятия так скоро раскрутились. Никогда нельзя недооценивать спрос на сахар и секс в небольших американских городках. Обведя напоследок взглядом покоящуюся во тьме кондитерскую, я вышла из здания, сопровождаемая приглушенным вещанием компьютерного голоса, который исполняет последнюю заданную Дрю команду:

– Ты, шлюха, пропойной рожи порожденье. Потрогай мою болячку и пощекочи мне яйца.

На игровую площадку «Макдоналдса» я вступаю с замиранием сердца, накрепко обхватив пальцами руку Гэвина.

Даже не знаю, с чего я так нервничаю. С тех пор, как мы открылись, я давала несколько интервью по телефону – они прошли сладостно и беззаботно. Может, дело в том, что я никогда ими не занималась, когда рядом находился сын, мой любимый сын, которому нравится рассказывать случайным прохожим про свои какашки.

Все будет прекрасно. Делов‑то! Всего какая-нибудь пара вопросов. Легко и просто.

– Помни: вести себя как можно лучше, – напоминаю я Гэвину, когда мы проходим по заполненному народом залу ресторана к укромному столику в конце. Я уже вижу сидящую за ним интервьюершу с открытым ноутбуком перед собой. Мы встречаемся взглядами, и девушка машет нам рукой.

– Я хочу на площадке поиграть, – нюнит Гэвин.

– Поиграешь, как только закончится интервью.

– Это тупо, – бурчит он.

– Очень плохо. Веди себя хорошо и получишь «порцию радости»[58].

– А можно еще и попкорна? – спрашивает он.

Я примолкаю, обдумывая его просьбу. Быть родителем тяжело, особенно когда дело доходит до переговоров. Вам совсем не нужно, чтоб ваши дети думали, будто получат все, что ни попросят, но вам к тому же совсем не нужно, чтоб они рассказали интервьюеру из журнала, который читают по всей стране, что их яички воняют сыром, а все потому, что она такая уродина. Народ, выбирайте, на каком поле вам сражаться.

– Хорошо, ты получишь попкорн. Если будешь вести себя хорошо.

Мы добираемся до столика, знакомимся. Я вначале усаживаю Гэвина так, чтоб он мог смотреть в окошко, потом и сама присаживаюсь рядом.

– Привет, Гэвин. Меня зовут Лайза. Мне очень нравится твоя футболка, – говорит, улыбаясь, интервьюер из журнала «Лучшая выпечка».

Гэвин опускает взгляд на тишотку, купленную ему Дрю несколько недель назад, черную с надписью белыми буквами: «Совет родительский даем: "Держите дочек под замком"». Потом в ответ попросту пожимает плечами, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не глянуть на него укоризненно и не напомнить, что надо вести себя хорошо.

– На этот раз наше интервью будет совершенно неформальным, – разъясняет Лайза. – Просто хочу задать вам несколько вопросов и поболтать о всякой всячине. Просто сделаем вид, будто я одна из ваших подружек. – Все ее лицо расплывается в улыбке, словно я на все сто понимаю, что она имеет в виду. Мои подружки ей явно никогда не попадались на глаза. Мы не рассиживаем в платьях, элегантно потягивая шампанское и вежливо обмениваясь мнениями о политике. Мы глушим пиво, опрокидываем по рюмочке и зовем друг друга сучками проклятыми.

Я подвигаю к ней по столу белую коробочку, полагая, что вполне могу начать сражение со взятки.

У Лайзы загораются глаза, когда она видит белую коробочку, перевязанную фирменной розовой ленточкой, и она восклицает:

– Какая прелесть, вы мне шоколад принесли!

– Это новинка, которую я пробую, – говорю я ей. – Я растерла хрустящий бекон и смешала его с белым шоколадом. Клубочки спрыснуты карамелью и ирисками. Называются они «беколадные грозди».

Лайза, сорвав ленточку, лезет в коробку и надкусывает один из клубочков. Она охает, стонет и вздыхает так долго, что делается малость неловко. Я оказываюсь посвящена в то, какие звуки исторгает Лайза, когда занимается сексом. Жуть. Но, по крайности, ей понравились сладости, изобретенные мною по минутному вдохновению.

– Итак, Гэвин, как у тебя сегодня дела? – спрашивает Лайза, покончив с шоколадом и наконец-то переходя к делу.

– Я играть хочу, тут у вас скучища, – жалуется он, завистливо глядя на детишек, которые с криками носятся по игровой площадке.

– Гэвин, веди себя вежливо, – вполголоса предупреждаю я его сквозь стиснутые зубы, улыбаясь при этом Лайзе.

– О, все отлично! – весело щебечет та. – Мне тоже хотелось бы поиграть в эти игрушки, – говорит она, обращаясь к Гэвину.

– Ты слишком старая, чтоб с горки кататься. Ты застрянешь, как бочка, такая ты старая.

Бросаю на сына дотла испепеляющий недобрый взгляд и тихонько говорю:

– Если не будешь следить за своим языком, то отправишься домой на дневной сон.

– А пусть сон пососет, – шепчет Гэвин, бухает локтями о стол и сердито упирается подбородком в ладони.

Он явно забыл уже про обещанные ему «порцию радости» и попкорн. «Господи, если Ты слышишь меня, просто не дай мне убить его. По крайности, пока домой не вернемся».

– Итак, Клэр, как идет бизнес в кондитерской?

Я перестаю буравить Гэвина взглядом и надеюсь, что благодаря какой-нибудь сверхматеринской способности он и дальше будет ощущать, как его обволакивает мой гнев, и станет держать рот на замке.

– Бизнес идет очень хорошо. Мне до сих пор приходится каждое утро щипать себя, когда я иду на работу. Я совершенно потрясена тем, что люди и в самом деле хотят покупать то, что я готовлю, – со смехом рассказываю я журналистке.

Не могу поверить, что кто-то берет у меня интервью для журнала. Я ж никто. Как такое возможно?

– Вам трудно и с бизнесом управляться, и находить время для семьи? – спрашивает Лайза, стуча по клавишам ноутбука.

– Иметь свой бизнес – это прелесть. В принципе, я могу делать, что хочу.

Лайза смеется и продолжает стучать по клавишам.

Вот это уже ТОЧНО похоже на разговор с одной из моих подружек. Лиз никогда не обращает внимания ни на какие мои слова и всегда занимается какой-нибудь другой хренью, когда я изливаю ей душу.

– Не могли бы вы рассказать об этом чуточку подробнее? – просит журналистка.

– Ну, вот если мне хочется, чтобы Гэвин весь день провел со мной, то это возможно, было б у него желание, – объясняю я. – Мне не нужно искать днем няньку или отправлять его еще куда-нибудь, когда у него в детском садике нет занятий. И, если мне нужно закрыться пораньше, чтоб отвезти его к врачу, или в садик к нему на собрание, или на праздник съездить, я делаю это легко, мне не нужно ни у кого спрашивать разрешения или расплачиваться за пропущенное время частью жалованья.

– Мой врач дает мне сладкое и наклейки. А у его злой медсестры лицо, как писун, и она мне уколы колет, – добавляет Гэвин.

Лайза хмыкает, ее глаза неотрывно глядят на экран, а пальцы бешено колотят по клавишам.

«О, мой боже, прошу, скажи мне, что она только что не вклепала слова «лицо, как писун» в мое интервью».

– Прошло всего три коротких месяца, как вы открылись, а «Соблазн и сладости» уже приносит прибыль. Такое почти неслыханно для нового малого бизнеса. Что, на ваш взгляд, является ключом к успеху?

Я что, похожа на Дональда Трампа?[59]

Я ни о чем таком знать ничего не знаю. Я покрываю всякую всячину шоколадом и пеку печенье. Ключ к успеху в том, чтобы сделать вид, будто всамделе этого не происходит, и тогда не будет охватывать страх до самых потрохов от одной лишь мысли об этом.

Я постаралась ответить на вопрос журналистки как можно лучше и не выглядеть при этом несведущей идиоткой. Все дело, сказала я ей, в удаче. И честно призналась, что понятия не имею, как все это случилось со мной.

Лайза наконец перестала колотить по клавишам и взглянула на меня:

– При этом еще и не вредит иметь такого известного сына, верно?! Все, с кем я говорила о «Соблазне и сладостях», убеждали, что я попросту ДОЛЖНА познакомиться с сыном владелицы кондитерской.

О, боже драгоценный! Начинается…

– Я почти боюсь спрашивать, что еще говорили о нем. Его счастье, что он прелесть, иначе я выставила бы его на тротуар вместе с мусорными мешками еще несколько лет назад, – сообщила я Лайзе, и мы вместе залились смехом.

– Ты пасть заткни, когда со мной разговариваешь! – кричит Гэвин.

Я быстренько зажимаю ему рот ладонью.

Следовало бы прихватить с собой клейкую ленту и электрошокер.

– Вы уж поверьте, – рассказываю я, – на самом деле несколько покупателей меня спрашивали, нельзя ли позвать его к себе домой. Тут как-то по пути на службу зашел к нам сержант морской пехоты и сказал, шутя, что взял бы с собой Гэвина обучать новобранцев. Ему показалось, что Гэвин сумеет довести их до слез быстрее, чем это когда-либо удавалось ему самому.

Лайза стучит себе по клавишам с легкой улыбочкой на лице, а я про себя гадаю, станет ли это первым и последним моим журнальным интервью в жизни.

– Как вам известно, мы проводим небольшое исследование о людях, которых собираемся интервьюировать. Вы живете в маленьком городке, и тут не секрет, что вы забеременели и вынуждены были бросить колледж. Быть матерью-одиночкой – это непрестанная и жуткая борьба. Какой совет вы дали бы другим женщинам, кому, быть может, уготовано пройти через такое же? – спрашивает Лайза и, склонив головку, вновь принимается клацать по клавиатуре.

Миленько. Я трахнулась с парнем на студенческой вечеринке, залетела и была вынуждена работать в баре, чтоб свести концы с концами. В то время единственным для меня «другим вариантом» был стриптиз беременной. Это всамделе то, что хотят знать читатели «Лучшей выпечки»? Они, казалось бы, народ консервативный, привыкли чаще говорить про птифуры да целительное размельчение, чем про пиво‑понг и толчение влагалища.

– Хм, ну да. Я совершенно точно не лучшая советчица в этой области, – честно признаюсь я журналистке. – Я все делала не так. По счастью, отец Гэвина – потрясающий мужчина, и мы сумели найти обратный путь друг к другу. Я не представляю своей жизни без него.

Блин! Могу я забрать это высказывание обратно?! Это звучит слишком похоже на признание, будто я хочу провести с ним остаток моей жизни. Чего я и хочу. Только ему не надо этого знать. Его это отпугнет, как и всякого парня. А он парень. Стоит ему прочесть это, как его мысли тут же повернут на женитьбу, и он, наверное, визжать примется. «СМЕНИ ТЕМУ, КЛЭР!»

– А еще мне нравится смотреть порно.

НЕТ, НЕТ, НЕТ! ПРО НАЗНАЧЕНИЕ! О чем это, едрена-мать, мне говорить полагается? Ах да. Совет.

– Не смотрите дареному коню в зубы, не то он укусит руку, кормящую вас.

О, Иисусе милостивый, я становлюсь моей мамулей.

В Лайзе ничто не выдает, будто она считает, что говорит с помешанной. Знай себе по клавишам стучит. Это начинает меня пугать.

Неужто она всерьез, слово в слово печатает все, что я болтаю? У меня вдруг появляется зуд взять да и завопить: «ЖОПЫ С РУЧКАМИ», просто чтобы посмотреть, продолжит ли она долбить, глазом не моргнув.

Хочется спросить, расслышала ли она мое признание о пристрастии к порно. Может, гам играющих вокруг нас детишек или громкое сопение и вздохи Гэвина помешали ей расслышать сказанное мной? Понятно, мне нельзя вновь заговаривать об этом и выяснять, расслышала ли она меня, потому как если не расслышала, то захочет, чтоб я повторила. А я ведь (я ж себя знаю) обязательно повторю, из вежливости, а тогда, едрена-мать, уж вовсю охватит страх, какой и так уже по мне пополз.

Все, с этого момента слово «порно» исключается из моего словаря. Слишком уж у меня из-за него много бед.

Лайза перестает печатать и вскидывает указательный палец: всем известный жест – просьба минуточку подождать, пока она ответит на звонок своего мобильника.

– Сучья порода, – ворчу я.

Гэвин тут же извещает меня:

– Ты сказала плохое слово.

– Мне разрешается. Я уже большая выросла.

– Я тоже хочу быть большим выродком! – отчаянно вопит сын.

Несколько минут спустя Лайза заканчивает говорить по телефону и обращает свое внимание на Гэвина:

– Ты не против, если я задам тебе сейчас несколько вопросов? Как, поладим?

– Конечно, – отвечает он, пожимая плечами.

– Тебя зовут еще как-нибудь? Можно, я буду звать тебя Гэв? – спрашивает Лайза.

– Можно, я тебя за лицо ущипну? – спрашивает он.

– Гэвин! – прикрикиваю я.

– Какой твой любимый цвет? – спрашивает Лайза Гэвина, и они оба не обращают на меня никакого внимания.

– Мне нравится зеленый. Зеленый – он зеленый. Я пукаю зеленым.

От, чудненько. Звездецовое интервью получается.

– Что ты больше всего любишь кушать?

– Скабетти[60] и мясные шарики. Шарики – это вкуснота! – восклицает Гэвин.

На последней фразе мы с Лайзой обе разом хихикнули.

– Если Финес, Ферб и Спанчбоб[61] затеют драку, кто победит? – задает вопрос Лайза.

Гэвин с минуту думает, прежде чем ответить.

– Спанчбоб, потому он здоровый, крутой мужик. Финес с Фербом – жижа его мочи.

Я закатываю глаза и качаю головой. Интервью по всем правилам спущено в унитаз.

– Какой у тебя любимый праздник?

– Бздех.

– Гэвин, – предупреждаю я.

– Какое у тебя любимое животное?

– Овцы, потому что они глупые, – со смехом отвечает Гэвин.

– Какой у тебя любимый запах?

О, это супер! Задать такой вопрос четырехлетнему мальчику, который только что признался, что для него любимый праздник – газы испустить.

– Кошка-вонючка. И еще ноги, – хихикает Гэвин.

– А какая у тебя любимая песня? – не унимается Лайза.

«Ну, прошу, только не говори, что «99 закавык, но эта сучка в них не значится», не то я задушу Картера во сне за то, что он ее закачал себе в айфон».

– «ДРАНЫЙ КОТ, ДРАНЫЙ КОТ, У ТЕБЯ ПУСТОЙ ЖИВОТ!»[62] – во все горло поет Гэвин.

– Откуда ты вообще знаешь про эту песню? – спрашиваю я его.

Гэвин отвечает пожатием плеч.

– Тебе нравится произносить слова взрослых людей. Откуда это?

– Потому что мне это нравится. Потому что я мужчина.

– Тебе, я слышала, нравится много говорить о своем писуне. Зачем тебе это?

– Потому что это глупо. Я себе штаны обосрал.

Гэвин заливисто смеется над собой.

– Простите? Ты же знаешь, что тебе не положено произносить такое слово, – делаю я замечание.

– Мне еще нельзя и слово га-м‑но говорить. Какого же черта мне положено говорить? – спрашивает Гэвин, закатывая глаза.

Вот с чем мне приходится иметь дело. Должна ли я поправлять его, если он «говно» произносит, пусть и по буквам, как «гамно»? Ну почему, едрена-мать, никто до сих пор не выпустил родительский справочник?

– Какое у тебя любимое занятие?

– Бздеть всем в лицо, – выговаривает Гэвин вперемешку с хихиканьем. – БЗДЕХ!

– Тебе прямо очень нравится то и дело говорить «бздех», – смеется Лайза.

– Потому что мне нравится говорить его всегда-всегда, гнилуха.

Я поставила локоть на стол и положила голову на ладонь. Нечего даже пытаться остановить крушение поезда.

– Что тебе нравится больше, сладости или девочки? – задает вопрос Лайза.

– Моя мамочка делает вкуснющие сладости. Девчонки глупые. Кроме мамочки, потому что у нее есть сиси, – серьезно и честно отвечает Гэвин.

– Ничего себе! Спасибо, миленький, – ворчу я, поднимая голову и глядя на Лайзу, чтобы убедиться, что она в таком же ужасе, как мне и чудится.

– Когда ты вырастешь, на ком захочешь жениться?

Совершенно очевидно: тот факт, что любой шанс получить за это интервью Пулитцеровскую премию давно утрачен, ни на йоту не имеет значения.

Гэвин забирается с коленками на диванное сиденье и громко, смачно чмокает меня в щеку.

– Я хочу на мамочке жениться. Мы будем целоваться, и мы поженимся, и я ее буду на свидания водить, и мы будем лучшими друзьями навеки, и будем делать друг с другом много-много телефонных звонков.

Нет, нет, нет, нет. Просто… нет.

– Телефонных звонков? Ты хочешь сказать, что будешь часто звонить своей мамочке, когда станешь старше? – задает вопрос Лайза.

«Не смей. Ради любви Господа, не смей этого».

– Нет, мы будем делать телефонные звонки, – отвечает Гэвин, – как делают мамочка с папочкой, когда идут к себе в спальню и запирают дверь, а потом выкрикивают и шумят как-то по-чуднóму.

17. Балаган лилипутов и ослов

– «На вопрос, нравится ли ему в детском саду, этот не по годам развитый четырехлеток ответил вопросом, не из полиции ли я. Когда я ответила: нет, я не из полиции, он заявил, что мне следует отправиться в тюрьму, и назвал меня „ослюхой-гнилухой“».

Картер смеется, читая журнальное интервью вслух. Лайза уже присылала мне по электронной почте текст интервью на просмотр, как только закончила его, но увидеть это в отпечатанном виде в одном из самых моих любимых журналов, который я столько лет читала от корки до корки и лишь мечтала о том дне, когда в нем напишут обо мне, – этого хватило, чтоб у меня слегка подвело живот.

– Как ты можешь смеяться над этим? Это совсем не смешно.

– «Гэвин, совершенно очевидно, обожает обоих своих родителей. На вопрос, что ему больше всего нравится в отце, он ответил: «Ночью он укладывает меня в постель и говорит, что, если я буду есть зеленый горошек, мой писун вырастет большим и крепким – совсем как у него», – со смехом читает Картер. – Все, покупаю малому «порше». Он только что поведал всей Америке, что у меня большой и крепкий член.

Укоризненно качая головой на его слова, встаю, чтобы выплеснуть остатки уже остывшего кофе в раковину и сполоснуть чашку. Утренний кофе, обычно едва не доводивший меня до оргазма и дававший сил продержаться весь день, теперь вызывает у меня тошноту. Всего два глоточка заставила себя выпить. Есть основание полагать, что вид моего имени, оттиснутого на бумаге в моем любимейшем журнале о еде, и ощущение, что Картер своим чтением вслух вновь ввергает меня в неловкость, испытанную тогда, три недели назад, тоже сказались на моем расстроенном желудке.

– Клэр, этому интервью цены нет. Журналистка аж захлебывается от восторга, сообщая, какая ты потрясающая, что дала своей мечте сбыться, и какая вкуснотища все, что ты делаешь. Да от этого твой бизнес в кондитерской вознесется, как на дрожжах. Ты гордиться должна, – убеждает меня Картер. – Хотя, по правде, по-моему, нам надо сесть и поговорить про сказанное о порно. Мне нравится смотреть порно. Особенно нравится смотреть его с тобой, – говорит он, откладывая журнал на кухонный стол, встает и направляется ко мне.

Упирается руками в стойку, обхватив меня с обоих боков. Всем телом прижимается к моей спине и целует в плечо. У меня вырывается вздох, сознание мутится от воспоминаний о том, как мы вот так же стояли здесь, на кухне. Даже то, что нас мамуля тогда застукала, не умаляет пылкости того кухонного секса.

– Так что, скажи по правде, творится в твоей головушке? – спрашивает Картер, упираясь подбородком мне в плечо, и оба мы пристально смотрим в окошечко над раковиной. Я смотрю, как Гэвин, сидя прямо на дорожке возле крыльца дома, рисует мелом. – Я чувствую, что что-то тебе мозги морщит, признавайся – что?

«Возьми и расскажи ему. Признайся, что вдруг ни с того ни с сего после свадьбы Лиз и Джима ты ни о чем другом и думать не можешь, кроме как о том, чтобы облачиться в длинное белое платье и на глазах у всех своих знакомых дать клятву прожить весь остаток жизни с этим мужчиной».

– С самой свадьбы ты на взводе. Не дрейфь, у меня нет никакого намерения тащить тебя к алтарю, если тебя гложет это, – смеясь, произносит Картер.

Закрываю глаза и позволяю голове бессильно свеситься ниже плеч. Ну, кто меня все эти месяцы за язык тянул то и дело расписываться в собственной неуверенности насчет замужества? Откуда, скажите, черт побери, мне было знать, что я передумаю?

– Да ерунда все это, всамделе, – убеждаю я его, разворачиваясь в его руках и пряча лицо за радостью, которой не чувствую в душе. Беру его щеки в ладони, притягиваю к себе и целую со всей любовью, которая, чую, все еще пузырится во мне. Картер тихонько стонет, обвивает меня руками и крепко жмет к себе.

Открывается и закрывается входная дверь, и мы прерываем поцелуй, который наверняка распалил бы, если б мы не остановились. Не важно, что творится в наших мозгах, не важно, через что нам приходится пробиваться, – ничему не погасить искры, пробивающей меж нами, или хоть сколько-то умалить нашу потребность и жажду друг в друге. Это одно, в чем я уверена целиком и полностью. А прямо сейчас – это единственное, в чем я уверена.

– Я люблю тебя, – говорю я ему, не отрывая взгляда от его великолепных голубых глаз и стараясь заткнуть куда подальше в сознании все свои тревоги. – Просто я из колеи выбилась. Лиз всю дорогу дико занята после возвращения из медового месяца. У нас и времени-то толком не было поговорить, вот я и скучаю по ней. К тому же мне попросту нездоровится.

Картер пробует ладонью мой лоб, и в этот момент в кухню вбегает Гэвин.

– У тебя и вправду легкий жар. Уж не заболеваешь ли? – беспокоится Картер, прижимая тыльную сторону ладони к моей щеке.

– Да ерунда, я уверена. Просто испереживалась, – убеждаю я его.

– Слышь, пап, угадай, какое у меня любимое слово? – спрашивает Гэвин, становясь с нами рядом и прыгая с ноги на ногу, не в силах унять волнения.

– Сдаюсь, не знаю. А какое у тебя любимое слово? – спрашивает Картер, разомкнув наши объятья. Я возвращаюсь к мытью кофейной чашки и еще пары тарелок в раковине.

– Долбанутый. Мое любимое слово – долбанутый.

– А как же, кто б сомневался, – со вздохом кивает Картер, подхватывает Гэвина на руки и принимается расхаживать по кухне, без сомнения, в очередной раз объясняя сыну разницу между словами маленьких и словами больших. Я понимаю: неправильно вбивать что угодно в чью-то голову, – только еще пара секунд, и я, выписав это правило на клочке бумаги, присобачу его Гэвину к голове черным степлером, что стоит у нас на компьютерном столике. И так же быстро это желание сменяется желанием расплакаться оттого, что я хотя бы подумать такое могла про нашего сына. У меня явно шарики за ролики забегают.

– Я позвоню Джиму, выясню, какие у них планы на вечер, – говорит мне Картер, вынося Гэвина из кухни, щекоча его и шутливо трепля губами за щеку.

Наверное, он прав. Мне просто необходим вечер с друзьями, особенно с лучшей моей подругой. Мы с Лиз с глазу на глаз не виделись с тех пор, как она вернулась домой. Сколько раз она мне говорила: одно мое слово, и она бросит все, только чтоб мы могли посидеть и поболтать, – только мне невмоготу валить свои беды на нее. Не хочу сбивать ее с панталыку своими опасениями. Только вот если я не поговорю с кем-нибудь, то точно взорвусь. Я это чую.

Или, может, сблевану. Я вдруг реально вообразила себе человека, буквально разорванного на кусочки… кровь, слизь, частички тела по всей стене. Зажав рукой рот, метнулась в туалет и вытошнила ту малость кофе, которую проглотила.

– Нет, Клэр, серьезно? Как же это, мы уж вон сколько месяцев в подружках ходим, а я и не знала, что ты еще ни в одном не была? – спрашивает Дженни, и лицо ее выражает удивление на грани потрясения.

– Что обсуждаем, дамы? Ослиный балаган? Балаган лилипутов и ослов? Влагалища, стреляющие пинг-понговыми шариками в мексиканском городе Тихуана? – интересуется Дрю, вернувшись из туалета и занимая свое место за столом.

Днем Картер обзвонил всех и потребовал освободить вечер для выезда в город. Уговорить ребят на это было всамделе нетрудно, но я все равно признательна ему за то, что он организовал это для меня, за то, что понимает, насколько это мне необходимо. Мы как раз заканчиваем ужинать в нашей любимой пиццерии «У Лоренцо», которая известна не только отменной едой, но и дешевым бочковым пивом. Мой желудок с утра все еще не оправился на все сто, так что, пока все вокруг пивком балуются, я вынуждена прихлебывать шипучку в надежде, что все образуется.

– Клэр никогда не была в секс-шопе, – сообщает Дженни.

– Погоди, я что-то не врубаюсь, – говорит ей Дрю. – Лиз – владелица секс-шопа, который дверь в дверь с кондитерской Клэр. – Тут он обращается уже ко мне: – Чува, ты ни разу не зашла в магазин, который за стенкой от тебя? Странновато как-то.

– Конечно же, я была в магазине у Лиз. Просто я ни разу не была ни в каком другом. И вообще, на мой взгляд, ее магазин не считается: по его виду не скажешь, что он полон секс-игрушек, – объясняю я.

– Верно. Мой магазин похож на прическу «рыбий хвост»: спереди и с боков пусто, а позади густо, – подтверждает Лиз.

– Или похож на задний проход, – ржет Дрю.

Все смотрят на него.

– Вы что? На все сто на задний проход похож. Спереди все пусто, а сзади густо. Здрасте вам! Почему это не смешно?

Дженни гладит его по руке, утешая, а мы возвращаемся к общему разговору.

– Если вы, ребят, помните у меня никогда не было вибратора, пока Лиз обманом не втянула меня в проведение одного из ее бабешников, – напомнила я.

– А‑а‑а‑ах да, печально знаменитый ужин, за которым мы весь вечер обсуждали твое влагалище и секс-игрушки, – смеясь, кивает Джим.

Тот вечер все еще входит в историю как один из самых унизительных для меня в жизни. То был вечер сразу после того, как я впервые вновь увидела Картера после нашей ночки-на-раз. Я влетела в дом к Лиз и Джиму, болтая какую-то чепуху про свое влагалище, про то, что ни разу не испытывала оргазма с другим человеческим существом, а когда повернулась, то увидела Картера и Дрю, сидевших на диване и слышавших каждое мое слово. В тот день Джим познакомился с ними на работе и, не ставя в известность ни Лиз, ни меня, пригласил их поужинать. Остаток вечера был проведен за обсуждением того, сколько секс-игрушек я получила на бабешнике, а еще того, что я вступала в интимные отношения полтора раза в жизни.

– В любом разе, – говорю я, пригвоздив Джима взглядом и возвращая разговор в прежнее русло, – нет, ребят, я ни разу не была внутри настоящего, живого секс-шопа.

Дрю отталкивает свой стул и встает, подбоченясь.

– Народ, хватай ключи. Мы сейчас же в кровь раздавим секс-шопью девственность Клэр!

Все расплачиваются по счетам, и Лиз объявляет парням, что девочкам надо побыть наедине. Ребята упихиваются в машину Дрю, а мы с Дженни усаживаемся в машину к Лиз, чтобы отправиться во «Взрослый Маг» в нескольких городках по шоссе.

– Ладно, колись, сучка. Что с тобой творится? – спрашивает Лиз, выводя машину со стоянки и направляясь вслед за машиной Дрю.

И этого хватает, чтобы плотину прорвало. Я тут же расплакалась.

Черт побери, да, едрена-мать, что за хрень со мной такая?

Дженни наклоняется с заднего сиденья и сует мне салфетку. Беру, сморкаюсь, глубоко дышу, чтоб успокоиться.

– Мне кажется, Картер не хочет жениться на мне.

– Опля, погодь-ка минуточку. Он тебе это сам сказал? Да я ему пенделей по его долбаной заднице надаю, – грозится Лиз, включая поворотник и съезжая на трассу.

– Нет! – вскинулась я. – Нет, таких в точности слов он не произносил. Все дело в мелочах, которых за несколько недель набралось порядком.

– Так, что за мелочи? И почему для меня новость, что ты вообще каким-то боком думала про то, чтобы выйти замуж? Всю дорогу из-за своих родителей ты была рьяной сторонницей жизни во грехе. Отчего столь неожиданная перемена в душе?

Вот тут я почувствовала себя глупой. Да, разве не глупо, что перемену в душе породила зависть к ней и Джиму? Что, видя, как они счастливы, клянясь в любви друг к другу, я уже не могла скрывать от самой себя, что хочу того же?

– Я знаю, что я всегда так говорила, и, полагаю, какая-то часть меня всамделе этому верила. Я хочу сказать, вон, посмотрите, у моих родителей репутация в этом деле была не из лучших. И с чего это я должна думать, что мне в том же самом будет хоть как-то здорово? – спрашиваю я.

– Радость моя, никому не дано знать, будет ли здорово в таком деле. Это тебе не то, чтоб вы оба с генами супружества уродились. Все зависит от того, что за человек с тобой рядом. Если смотришь на такого человека и, не колеблясь, знаешь, что хочешь всю оставшуюся жизнь целовать его, желая спокойной ночи, и утром, проснувшись рядом с ним, тогда замужество для тебя, – внушает мне Лиз.

Я опять принимаюсь плакать, уткнувшись головой в ладони.

– Когда я на твоей свадьбе поймала букет, ты бы посмотрела, каким ужасом перекосило лицо Картера. На полном серьезе, вид у него был такой, будто он остолбенел, поверив, что бабушкина сказка станет явью, – объяснила я, отирая слезы с щек и делая глубокий вдох.

Лиз уставилась на меня и не сводила глаз все время, пока мы стояли на красном светофоре.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты хочешь сказать, все дело в этом? Это отсюда все твои сомнения и печали? Он чуточку странно посмотрел на тебя, когда ты поймала какой-то букет на какой-то свадьбе? Из этого как-то никак не вытекает «мне ненавистен брак», знаешь ли. Он мог быть слегка удивлен. Он тебе открыто сказал, что в штаны наклал, когда ты букет поймала?

Я фыркнула, и печаль мою разом сменило раздражение.

– Нет, – говорю, – так прямо он не подошел и не сказал, но я и без того видела. И… не знаю, еще куча мелочей была… там, сям… Он до жути странно вел себя на вашем предсвадебном банкете… шампанское у меня из рук вырвал… еще все время твердил, что не потащит меня к алтарю, да как он рад, что ему не приведется нервы трепать из-за того, чтобы у моего отца позволения испрашивать, потому как Папаня до сих пор наводит на него дикий страх.

– Хм, не хочу свою задницу не в свое дело совать, но… А ты не думаешь, что, может, он несет всю эту ахинею потому, что знает, как ты в целом относишься к браку? Может, на самом деле он хочет жениться на тебе, но не желает на тебя всем этим страх нагонять, поскольку ты четко заявила, что твои родители навеки отбили у тебя охоту к такому делу, – произносит с заднего сиденья Дженни. Ее прозорливость поражает.

– Я балдею, но я с Дженни согласна. До тех пор пока ты не сядешь и не поговоришь с ним об этом, ты просто так и будешь делать поспешные выводы да себе же на голову несчастья устраивать. Я тебя люблю, Клэр, но ты ведешь себя как сущая засранка, – выговаривает Лиз, заезжая на автостоянку «Взрослого Мага». – Ты ж знаешь, что случается, когда начинаешь не видеть и понимать, а гадать да представлять.

Я громко вздохнула:

– Ты ставишь в глупое положение и себя и меня.

Лиз точнехонько вписала машину в свободное место рядом с ребятами, выключила двигатель, но даже не шевельнулась, чтобы выйти из машины.

– Нет, это ты ставишь в глупое положение себя. Я что, мне до такой самодрочки воображения никогда не взлететь, – отвечает она. А после наставительно убеждает: – Ты любишь Картера, и совершенно очевидно, как сильно он обожает тебя. Перестань мудить белым светом, наберись мужества и поговори с ним. Сядь рядом, расскажи ему, что на самом деле у тебя нет никакого полуночного пристрастия к порно, зато ты тайком смотрела по телику передачи про свадьбы и в холодном поту и домашних тапочках, нацепив темные очки и накинув шинель, рыскала по журнальным полкам в бакалейной лавке, просматривая брачные журналы, словно какая-то забитая домохозяйка, желающая почувствовать себя «Игривой девчушкой»[63].

– О‑о‑о‑о‑о, я люблю «Игривую девчушку»! – восклицает Дженни. – Мне его прописали. По нему я месяц назад выучилась брать глубоко в горло, свешиваясь головой с края кровати. Ну, знаете, как в кино типа «Сорокалетний девственник», где этот актер выкрикивает имя той девчушки, когда его разбирать начинает? Дрю имя какой-то кинозвезды выкрикивал, когда кончал. Это было так улетно.

– Ой, бога ради, Дженни. Слишком много сведений, – говорю я ей, морщась и прикрывая рот рукой, силясь проглотить комочек рвоты, застрявшей у горла, когда я представила себе этот момент в спальне Дженни и Дрю.

– Слушай, ты вполне здорова? Аж позеленела вся, – говорит Лиз, открывая дверцу и выбираясь на свежий ночной воздух.

Я делаю глубокие вдохи-выдохи, веля желудку успокоиться, а не выталкивать обратно из себя ужин.

– Кстати, а что еще за чертовщина с питьем шипучки «У Лоренцо»? Это уж типа богохульства, – говорит мне Лиз, нажимая кнопку автоблокировки дверей на ключах от машины, на что та подает в ответ один гудок. – Ты ж не забеременела, нет?!

Они с Дженни принялись гоготать, направляясь впереди меня навстречу ребятам, стоявшим у входа и уже державшим для нас открытыми двери магазина.

Я шла позади, немного отставая, и улыбка понемногу таяла у меня на губах, пока я мысленно производила подсчет. В нескольких шагах от входа я встала как вкопанная и с ужасом воззрилась на Картера.

Он одарил меня улыбкой, от которой сердце всегда замирало, я же, вскинув руку ко рту, метнулась в кусты по краям дорожки, изрыгнув из себя прямо на газон два куска пиццы, два стакана шипучки и собственное достоинство.

18. Бенджаминовы шары

Пока мы ходим-бродим меж прилавков и стеллажей «Взрослого Мага», внимательно приглядываю за Клэр. После того как ее вырвало, выглядит она получше, но мне все равно не по себе. Раньше я ее никогда немощной не видел, если не считать похмелий, и оттого чувствую себя как на иголках. Меня выводит из себя, что ее какая-то болячка одолевает, а я ничего не могу сделать, чтоб ей стало получше.

– Да тут кругом про погоревшую мошонку прописано, – орет с другого конца прохода между полками Дрю, вертя в руках свечку, которая, плавясь, обращается в массажный крем. Его крик обрывает нить моих мыслей.

Беру Клэр за руку и пожимаю ее, пока мы проходим мимо ряда полок, рассматривая по пути то, что на них выложено. Краем глаза внимательно слежу за ней, стараясь не пропустить на ее лице предостерегающих признаков на тот случай, если понадобится быстренько вывести ее из магазина в ближайшие кустики.

– Я отлично себя чувствую, перестань на меня пялиться, – произносит Клэр, не глядя на меня.

– Извини, просто хочу убедиться, что тебя не стошнит на ковер. Тут пол заляпан всяким испражниловом, но только не тошниловом, мне кажется.

– Ах, как это отвратительно, – смеется в ответ она.

Видя, как она улыбается, я малость успокаиваюсь. Если она способна улыбаться, значит, не умирает от какой-нибудь ужасной безымянной болезни.

Внезапно Клэр останавливается и, храня серьезное выражение на лице, оборачивается ко мне.

– Видишь? – заговорщицки шепчет она. – Вот почему ноги моей никогда не было ни в каком таком месте. – Она смотрит через плечо, потом вновь переводит взгляд на меня. – Взгляни на того противного старикашку, вон там, перед контейнером с дисками, где написано: «Купи один и получи второй бесплатно». Ему только крема «Райян» для бритья интимных мест недостает, чтобы прямо посреди магазина выпростать из штанов свой елдак и начать брызгать в нас своей слякотью, ну, как в «Молчании ягнят»[64].

Клэр бросает через плечо еще один быстрый и нервный взгляд, отпускает мою руку и переходит к другому ряду полок, ей явно нужно быть подальше от этого старикашки, который держит руки в карманах мешковатых штанов и дергает ими со скоростью, от которой становится не по себе. Старик явно не прочел висящее над коробками с фильмами предупреждение: «Просьба не дрочить в нашем магазине. Благодарим вас!» На предупреждении еще и лыбящаяся рожица нарисована. Она странным образом одновременно и раздражает, и внушает успокоение.

Поворачиваю, чтобы следовать за Клэр, наобум останавливаюсь у какой-то полки, хватаю первый бросившийся в глаза пузырек и читаю на обороте, для чего это снадобье. Всего несколько слов прочел, как долетевший шепот Клэр заставил поднять голову. Вижу, как в нескольких шагах от меня они живенько обсуждают что-то с Дженни, скорее всего, Клэр делится впечатлениями о разделе видеодисков и его обитателях. Стою несколько минут, просто гляжу на нее, как вдруг она запрокидывает голову и хохочет. Глубокий такой, совсем нутряной смех, который невозможно сдержать, и от звука которого я весь мурашками исхожу. Такое ощущение, будто меня кто-то в живот ударил, и сердце забухало чаще.

Как же, бенать, сильно я ее люблю.

Это не откровение, только вдруг посреди «Взрослого Мага» я чую, словно ничто больше не имеет значения, кроме того, что я люблю Клэр. Она – моя мечта, ставшая явью, моя жизнь и мое все. Разве, говоря по правде, имеет значение мое намерение сделать самое лучшее в мире признание, имеют значение недели, потраченные на поиски всего лишь правильных слов? Она же не из тех девчонок, кого заботит подобная чепуха, и я знаю это. Мне хочется, чтоб все было выше крыши, потому что мне кажется, будто именно этого и ждут, а не потому, что я считаю: именно так для нее будет лучше всего. Просить ее стать моей женой и жить со мной до старости – вот что имеет значение, а не сумма денег, которые я трачу, арендуя громадный плазмотрон, или встречи с директором ресторана, или глупая речь на трех страницах, которую я заучиваю наизусть. Просыпаться каждое утро рядом с этой женщиной и каждый вечер укладывать в постель моего сына – вот все, что меня заботит. Клэр и Гэвин – это для меня весь мир, и я не желаю ни секунды больше ждать, чтобы просить ее формально признать это в глазах Господа и всех, кого мы знаем.

Не раздумывая, по мгновенному наитию – разве не таков способ, каким вообще полагалось бы устраивать такие дела?

Я глотаю образовавшийся в горле комок, неожиданно нервничая оттого, что момент настал. Тот самый, который я столько готовил и репетировал – вот он, бенать, прямо сейчас настал.

Отрываю на мгновение взгляд от Клэр и оглядываюсь. Порно, елдаки всех форм, размеров и цветов, да полки, забитые анальной мазью.

Господи, неужто здесь написано «анальная мазь с ароматом корицы»? Даже думать не хочется о том, в каком случае может понадобиться ароматизированная анальная мазь. Я, должно, умом тронулся, если на самом деле собрался делать предложение прямо сейчас.

Стою на месте, руки потные, сердце колотится, а к груди прижат пузырек какого-то возбуждающего крема.

Мать его.

Делаю глубокий вдох – решение принято. Решительно направляюсь туда, где Клэр все еще судачит с Дженни. Едва я подхожу, она оборачивается ко мне, берет у меня из руки зажатый в ней пузырек, читает, что в нем содержится. И говорит со смехом:

– Возбуждающий крем? Вот уж точно уверена, что тебе это не понадобится.

Она отворачивается, чтобы поставить пузырек обратно на полку, и я, собравшись с духом, лезу в карман и сжимаю в пальцах бархатную коробочку, которую все еще на всякий случай ношу с собой. Клэр стоит спиной ко мне, вытаскиваю коробочку и начинаю опускаться на одно колено.

– Ни хера себе!

Восклицание прерывает мое опускание на пол, я замираю, слегка подогнув обе коленки, вид получается такой, будто я застыл на старте, готовый броситься в гонку. Клэр оборачивается как раз в тот миг, когда чья-то рука хватает меня за бицепс и оттаскивает назад. Клэр кричит:

– Лиз, ты что делаешь?

– Просто надо с Картером секундочку поговорить. Нужно мнение парня по поводу порно, не волнуйся!

Я оступаюсь, сую коробочку с кольцом обратно в карман и пытаюсь развернуться, чтобы поспеть за Лиз. Невзирая на мои протесты, она по-прежнему крепко держит меня за руку и прибавляет шагу.

– Лиз! Какого рожна?! Я ж серьезное дело затеял, – возмущаюсь я, покуда мы еще дальше уходим от Клэр, которая недоуменно смотрит нам вслед.

– О‑о, уж мне-то известно, что за гребаное серьезное дело ты затеял, тупица! – громко шепчет Лиз.

Она наконец останавливается, когда мы оказываемся в противоположном от Клэр конце магазина, и поворачивается ко мне. На ее лице помесь трепета и гнева, подбоченясь, она спрашивает:

– Предложение Клэр делаешь?

– Скажем так, пытался, пока меня грубо не прервали, – говорю ей и тоже подбочениваюсь, глядя на Лиз сверху вниз. Птичка-невеличка, пусть и задиристая, зато на моей стороне петухи. Я могу спустить на нее сотню их, а когда она соберется напасть, то все они разлетятся в разные стороны.

– Ты делаешь предложение Клэр.

На этот раз прозвучал не вопрос, скорее, утверждение.

– Хм, по-моему, мы уже об этом поговорили. Позволь, я угадаю: ты считаешь, что это слишком быстро. Или боишься, что я причиню ей боль. Давай-давай, выкладывай. Стой, блин! Она сказала тебе что-то про то, что не хочет за меня замуж? Бенать! С твоей свадьбы она ведет себя странно, и, я знаю, уже с три короба наговорила про то, что не желает замуж, только, сдается мне, это лишь одни разговоры. Какая девчонка не хочет выйти замуж? От, бенать, ведь Клэр как раз из тех, кто замужества не хочет. О, боже мой, она не хочет выходить за меня, – бормочу я, мечась взад-вперед перед полкой с шоколадной краской для тела.

– Да успокойся же ты, твою мать, Нэнси. Клянусь, вы двое – самые глупые из людей, какие мне только попадались. Живете вместе и никогда не удосуживаетесь поговорить. Как такое, гребаная шелуха, только возможно? – раздраженно вопрошает Лиз.

– Ты это о чем?

Лиз вздыхает:

– ВЫ. ОБА. ГЛУПЦЫ, – повторяет она, подчеркивая каждое слово каким-нибудь жестом рук, так что кажется, будто она говорит на пальцах. Если не считать того, что я вполне в курсе: «глупец» вовсе не обозначается выставленным средним пальцем.

– Не следовало бы говорить тебе этого, потому как Клэр – моя лучшая подруга, а такое нарушает девчачий кодекс чести лучших подруг, но так уж, блин, все сложилось. Я готова перенести из-за тебя удар по влагалищу, когда она прознает об этом, так что уж, будь добр, прочисти свои гребаные уши и слушай! – говорит она, тыкая мне в грудь пальцем. – Клэр в последнее время сама не своя от страха, что ты не желаешь брать ее в жены, потому как вбила себе в башку, что ты такой же парень, как и все, и сама мысль о браке вызывает у тебя тошноту, чем можно объяснить тот урон, какой она нанесла наружному ландшафту. У нее нет мании к порнографии. Просто она не хотела, чтоб ты знал, как с самой моей свадьбы она только то и делала, что думала про то, как выйти за тебя замуж, и до смерти боялась, что ты со страху задашь деру.

Я, раскрывши рот, пялюсь на нее, не совсем понимая, что огорчает меня больше: то, что Клэр думает, будто я не хочу на ней жениться, или то, что, по правде, Клэр не подсела на порно. Впрочем, эту загадку, уверен, нам по силам решить вместе, без слез и тошниловки… если только не именно такого рода порно она и увлеклась, только, вполне уверен, и это тоже нам по силам преодолеть вместе. Может быть. Только, полагаю, вопрос этот сейчас не ко времени.

– Ладно, тогда с чегой-то ты, бенать, меня остановила? Секунда-другая – и я унял бы все ее страхи, – недовольно замечаю я.

– Э‑э, погодь минуточку и оглянись вокруг, Ромео. Ты всерьез намылился сделать предложение Клэр на этой выставке петушиных колечек?

Я оглядываюсь, вникаю хорошенько в то, что меня окружает, и задумываюсь над тем, что делаю.

– Пройдут годы, и, когда она станет пересказывать эту историю вашим внукам, ты что, всерьез хочешь, чтобы она говорила: «Так вот, детки, ваш дедушка разродился предложением прямо рядом с анальными бусами и прочими шариками на шнурках»? – выговаривает Лиз бабушкиным голосом.

– Прошу прощения. Я не врубаюсь, в чем загвоздка, – говорит Дрю, неожиданно возникая рядом с Лиз и облизывая леденец в форме пары сисек.

– Катись отсюда, это секрет, – машет ему Лиз.

– Отличный ударчик, писька-вафелька. Большую часть того, что тут говорилось, я слышал. И мне типа хочется взять этого самого Картера за задние ноги и вытереть об его голову яйца за то, что он не поделился со мной планом сделать Клэр предложение в этом счастливейшем месте на земле, – заявляет Дрю, наделяя меня злодейским взглядом. В общем, злодейским настолько, насколько ему позволяет леденец из сисек с палочкой, свисающей у него изо рта.

– Разве не Диснейленд – счастливейшее место на земле? – спрашивает Лиз.

– Это типа ты даже не знаешь меня, – отвечает ей Дрю.

– Послушайте, это было решение, принятое в последнюю минуту. Я вовсе не планировал преклонять колено в таком месте.

Отворачиваюсь от них, чтобы еще раз оглядеться вокруг.

Чегой-то, бенать, я решил, что это здравая мысль? Клэр меня убила бы, причем зверски, на том же самом месте. В моем некрологе говорилось бы: «Окончил жизнь под грудой розовых и пурпурных резиновых пенисов и двойных пальчиковых батареек».

– Просто попал под власть момента… ну, и понесло, – мямлю я.

Дрю хлопает меня по спине и спрашивает, смеясь:

– Ого-о‑о, ты в порношопе сделался сентиментален. Может, ты передумаешь и женишься на мне?

Я заставляю его заткнуться, пихнув в грудь.

– Погоди, если ты этого не планировал, то зачем носишь в кармане кольцо? – подозрительно спрашивает Лиз.

– Э‑э… я… м‑м… типа повсюду ношу его с собой, – говорю я ей и чувствую себя куда как неловко, признаваясь в этом вслух. – В последние недели мне пришлось переварить несколько вариантов предложения. Я мозги себе сломал, пытаясь выработать идеальный план, и всякий раз что-то шло враздрай. Я типа держу кольцо в кармане, чтобы всегда можно было дотянуться и погладить коробочку. Это придает мне решимости искать и пробовать дальше.

У Лиз начинает дрожать нижняя губа, а Дрю тупо смотрит на меня.

– Чел, ты всю дорогу оглаживал пальчиком эту коробочку у себя в кармане? А я‑то думал, уж не вши ли у тебя завелись или еще что. Собирался тебе свой крем одолжить, – говорит Дрю, печально поводя головой. – Это умиляет. Формально ты утратил карточку, удостоверяющую твою принадлежность к мужскому племени. Если ты сейчас же заберешь всю эту чушь обратно и признаешься, что у тебя в кармане дыра и ты через нее просто играл в карманный бильярд, как тот псих у двенадцатой стойки, я тебя прощу.

Лиз ущипнула его за руку пониже локтя, и Дрю взвыл, потирая быстро краснеющее место щипка.

– Заткнись, гномик гребаный. Ничего более романтического я в жизни своей не слышала, – говорит Лиз, хлюпая носом. – Дай мне на кольцо взглянуть.

Оглянувшись назад и видя, что Клэр роется в дисках, пользуясь тем, что мужик, игравший в карманный бильярд, уже ушел, я вынул из кармана коробочку с кольцом и быстро открыл ее перед Лиз.

– Ничего себе, да ты же в «Джаред» покупал! – благоговейно шепчет та.

– ДА! Ха-ха, я отмщен! – кричу я, взметая над головой сжатый кулак и тут же опуская его обратно.

Лиз с Дрю шипят на меня, и все мы крутимся по сторонам, выглядывая, не услышала ли шума Клэр. Я быстренько захлопываю коробочку и сую ее обратно в карман, чтоб убедиться, что мой вопль ею не замечен и она по-прежнему с головой в контейнере с порнухой.

До чего ж оно припекает, а?..

Даже если бы сейчас вошла моя бабушка, и то, думаю, я не смог бы избавиться от одолевавшего меня возбуждения.

«Прости, бабуля, моя подружка сейчас старается подыскать в секс-шопе отличную порнуху, чтоб мы ее позже вместе посмотрели. Картер-младший покуда никуда с места не сдвинется. Ну, пожалуйста, выбери, чтоб девочка на девочке, прошу тебя, выбери, чтоб девочка на девочке».

– Ой, ради бога, Картер, закрой рот, не то муха влетит, – журит меня Лиз, возвращая к происходящему. – И ты, Дрю, перестань пялиться на попку Дженни. Позже у тебя на это будет бездна времени.

– Вообще-то мы уже трижды проделывали это сегодня. Я типа выдохся, – отвечает Дрю, в очередной раз облизывая леденец.

– Прежде всего это отвратительно, и мне сегодня куда лучше спалось бы ночью, если бы ты со мной не делился, а во‑вторых, когда, к черту, ты время-то нашел три раза трахнуться? Ты весь день пробыл у меня в магазине, помогая грузить товары. Ты и Дженни-то не видел, пока мы в ресторан не пришли, – допытывалась Лиз.

– Прежде всего, – отвечает Дрю, передразнивая Лиз. – Вы произнесли «грузить», и мы вынуждены признать это. Эй-эй, грузи! А во‑вторых, если уж вы желаете технической точности, то это произошло, скорее, одна целая и две десятых раза. Я дважды трахался с точной копией любовного тоннеля Дженни в туалете твоего магазина, а потом уже с самой Дженни в туалете ресторана.

Тут и конец всякому во мне возбуждению.

– В твоих словах столько всего гадкого, что, думаю, у меня мозги лопнут. Чтоб завтра же вычистил мой туалет, засранец, – сердито выговаривает Лиз.

– Эй, ребятки, о чем это вы тут болтаете? – спрашивает Клэр, подходя к нам.

– Болтаем мы про то, сколько раз я сегодня спустил в Дженни, – гордо сообщает Дрю.

– Жалею, что спросила, – отвечает Клэр, тут же разворачивается и шагает прочь.

– Никогда, никогда больше не произноси этого слова. Никогда, – втолковывает Лиз Дрю, когда Клэр отходит достаточно далеко, чтобы не услышать. – Лады, Картер, я уяснила, куда тебя несло нынче «по мгновенному наитию», и… это отличный проход. Только тебе нужен план.

– Слушай, Кристофер сделал предложение Адриане безо всякого плана. Просто заявился в дом ее матери и вручил ей кольцо. Может, он правильно все это себе представлял? – возмущенно бросаю я ей.

– Кто эти чертовы Кристофер с Адрианой? – спрашивает она.

– Как же! – отвечает Дрю. – Из «Клана Сопрано».

– Хотя, если вдуматься, добром это, говоря по правде, не кончилось. Он ни одной юбки не пропускал, кокс нюхал, героином кололся, из-за него ее и убили. Плюс он и предложение-то сделал потому, что едва душу из нее не вытряс, – рассуждаю я.

– Ни фига себе, просто потрясно: у тебя хватило ума докумекать, что копировать предложение о браке с какого-то бандитского телесериала – не самая лучшая из идей, – говорит Лиз, закатывая глаза.

– Слушай, поскольку Клэр не собиралась идти в ФБР сдавать нас, все могло бы сработать на все сто, – заявляет Дрю. И добавляет, подкрепляя слова разными жестами из кино про бандитов: – Тут один здравый смысл как есть. Сучонки – они стукачки.

– Очевидно, придется мне взяться за это, – убеждает меня Лиз. – Дай мне несколько недель, и я устрою так, что твоя закавыка будет улажена.

Не так-то я уж и уверен, что это здорово, если кто-то другой станет соображать, как мне сделать Клэр предложение, но Лиз и вправду ее самая близкая подруга. Кто лучше поможет мне выпутаться? Плюс это хоть как-то облегчит напряг, который давит на меня.

Мы втроем возвращаемся обратно в ту часть магазина, где стоят Клэр с Джимом и, разинув рты, пялятся на Дженни.

– А что мне было делать? – нюнит та, когда мы подходим всей толпой. – Он говорит мне испробовать их – я и испробовала. Откуда мне было знать, как далеко их засовывать?

– Что случилось? Что происходит? – спрашиваю я, ни к кому особо не обращаясь.

Замечаю, что Клэр опять слегка позеленела, обнимаю ее за талию и привлекаю к себе.

– Я купила этих самых Бенджаминовых шаров, а я знаю, что полагается испробовать товар еще до того, как выйдешь из магазина, чтоб убедиться, что все получается. Теперь не могу их обратно вытащить, – жалуется Дженни.

И только теперь я замечаю, что стоит она, слегка расставив ноги, словно готовится облегчиться на пол.

– Она только что произнесла «Бенджаминовы шары», да? – шепчу я стоящему рядом Джиму. – Серьезно? Из-за этого у вас тут сыр-бор?

– Она эти штуки себе во влагалище засунула, поносить, что ли, до выхода из магазина, – шепотом, в котором явно слышится ужас, сообщает мне Джим. – Я бы вообще здесь ни к чему не прикасался.

Дженни раскачивается, переступая с ноги на ногу, и бедрами подергивает, пытаясь, как мне думается, вытряхнуть из себя эти самые шары.

– Этот самый малый, Бенджамин, мог бы придумать что-то, как их получше извлекать, – злится Дженни.

– Господи Иисусе, да перестанешь ты, наконец, называть их так?! – кричит Лиз. – Они называются ШАРИКИ БЕН-ВА[65]. И товары не полагается «испробовать» В САМОМ магазине. Это касается только игрушек на батарейках, причем сам продавец вставит батарейки и убедится, что товар действует.

– Откуда, к чертям, мне про все про это знать? Я думала, что их так зовут, по краткому имени, Бен, чтоб название на упаковке уместилось. Я же использовала полное имя, Бенджамин, как положено, – объясняет Дженни и при этом продолжает вращать бедрами по гигантскому кругу, будто старается обруч хулахуп удержать на медленном движении.

Мы же все стоим вокруг и зырим на нее, пока она совершает свой странный совокупительный ритуал, чтобы выпихнуть Бенджаминовы шары. Это похоже на крушение поезда, от которого не оторвать глаз.

– Я никому и ни в коем разе не позволяю пользоваться туалетом в своем магазине. Никогда, – задыхаясь, выговаривает Лиз.

– О‑о‑о‑ой, по-моему, один выходит! – вскрикивает Дженни.

– Вот сейчас я тебя люблю на все сто! – говорит ей Дрю.

– По-моему, меня сейчас стошнит, – произносит Клэр и, быстро прикрывая ладонью рот, бегом устремляется к выходу.

19. Оп-па, опять я!

После того как я неделю чувствовала себя то скверно, то не очень, Картер заставил меня наведаться к врачу. Если не считать, что несколько раз меня тошнило, чувствовала я себя прекрасно. Понимаю: Картер делает много шуму из ничего. Однако безотносительно к этому, у своего врача, не считая ежегодных мазков Папаниколау, я не была с самого рождения Гэвина. По специальности он терапевт, а потому заодно еще и врач Гэвина. При том количестве времени, что я убила в его кабинете с сыном при всех его осмотрах, простудах, уколах, температурах, сыпях и всего остального на свете, у меня не было никакого желания являться туда без крайней необходимости. Я из тех людей, которые не ходят по врачам, если только кровь из глаз не пойдет или из задницы мартышки не полетят. Я так прикидываю, мое здоровье и благосостояние будут в полнейшем порядке, если я буду впитывать их в себя, заходя раз в пару месяцев в докторский кабинет вместе с сыном.

Когда я позвонила своему врачу и пожаловалась, что мой сожитель меня изводит, заставляя пройти осмотр, то вот дословно что он сказал: «Клэр, вам же известно, что вы – это не только ваше влагалище. Я записываю вас на завтра».

Как угодно. А что, если мое влагалище и есть лучшее во мне? Что вы на это скажете, доктор Елдак?

Признаюсь, всамделе я нашего доктора люблю. Никогда не видела его одетым ни во что иное, как в джинсы с тишоткой. Он ходит по земле и прост до крайности, и Гэвин любит его. Плюс: уж если и позволять какому-то мужику лапать себя раз в год за шахну, то пусть уж мне при этом будет спокойно, что он прежде не угощает меня ужином.

В данный момент я сижу на смотровой кушетке в премиленьком наряде из бумажной рубахи с открытым передом и бумажного одеяльца размером с газету, которое, как считается, вполне прикрывает мою задницу. В кабинете поддерживается целительная температура градусов в двенадцать, а я жду уже минут сорок пять. Нечего и говорить, в каком суперском настроении я пребываю, когда наконец-то показывается доктор Уильямс.

– Клэр, как вы себя чувствуете? – спрашивает он, заходя в комнату вместе со следующей за ним медсестрой.

– О, просто суперски! Вы что-то новое придумали с этими нарядами? Похоже, они теперь куда больше прикрывают, – говорю я язвительно.

– Ах, Клэр, вы всегда говорите сплошные приятности, – смеется врач, усаживаясь на свой небольшой стульчик на колесиках и просматривая мою историю болезни.

Сестра подходит ко мне, измеряет давление, проверяет пульс, сообщая данные доктору Уильямсу, чтоб тот их записал.

– Что ж, давление у вас хорошее, и жара у вас нет. Когда у вас была последняя менструация?

Я в уме отсчитываю недели назад, останавливаюсь, потом снова считаю.

– Как сказать… она была… помнится, был вторник, потому как в тот день мне товар доставили, и я уже за белый шоколад расписывалась, как вдруг судороги почувствовала, – бормочу я, стараясь не впадать в панику.

Одна, две, три, четыре, семь сносим, множим на восемь… ТВОЮ МАТЬ!

Бросаю взгляд на висящий на стене календарь. На этом месяце изображен черно-белый кот с глазами-блюдцами, который обеими лапками прикрывает рот, словно бы говоря: «Оп-па!»

От, чтоб тебя, глупый котяра! Ты так вылупился на меня, что я со счету сбиваюсь. Если б коты всамделе могли говорить: «Оп-па!», то делали б это, когда гадили ВОЗЛЕ своего лотка, а не в него.

Я таращилась на квадратики чисел на календаре, пока они не стали сливаться, то ли от рези в глазах, то ли от слез, поди знай.

– Во‑первых, давайте-ка вы сползете к краю кушетки, и мы вас осмотрим. Вам все равно в следующем месяце ежегодный осмотр проходить, так что мы могли бы и об этом позаботиться, – говорит доктор Уильямс, подкатывая в своем кресле ко мне поближе, в то время как сестра выдвигает из кушетки опоры и возится с хомутиками, чтоб пристегнуть к ним мои лодыжки.

Я ложусь на спину, поднимаю ноги вверх, а сестра тем временем подкатывает столик со всеми причиндалами для мазка Папаниколау, уже разложенными сверху.

Вот сейчас я была бы не против малости Дрюшкиного юмора, чтоб отвлечь свои мысли от происходящего. Что-нибудь вроде: «Как зачистка пиписки протекает?»

Крепко жмурю глаза, когда врач принимается за дело, залезая своими руками туда, куда до него добирался всего один мужчина.

– Нуте-с, вы новую «Холостячку»[66] смотрите? Там девица – вагон с рельсов! – смеясь, говорит доктор Уильямс.

– Э‑э…

– Видели, как она весь трейлерный парк на того парня накатила? Помахивая пальчиком и покачивая головкой? Из трейлерного парка можно девицу выбрать… – Доктор Уильямс вновь разражается смехом и умолкает, я слышу металлическое звяканье расширителя.

– Моей дочке нравится смотреть это глупое шоу, просто чтобы полюбоваться на прелестные платья, которые ей предстоит носить, – сообщает врач, продолжая заниматься своим делом у меня между ног.

Нет, всамделе, совершенно клево поговорить о телевизионном шоу и ВАШЕМ РЕБЕНКЕ, когда все ваши пальцы по уши увязли в моих делах. Как это получается, когда он дома? Неужто, когда сидит за обеденным столом, все в точности наоборот? «Так я рассказывал тебе про эту женщину сегодня? Она свои срамные заросли уж много дней не брила. Вот вагон с рельсов! Не передашь картошечку? Я ее пользую только потому, что у нее миленькая матка. Как у тебя с грамматикой, Синди Лу?»

Доктор Уильямс заканчивает докапываться до Китая, отъезжает на своем стульчике и, вставая, стягивает с рук резиновые перчатки.

Сестра берет меня за руку и помогает сесть. Я пытаюсь использовать бумажку-рубашку и бумажку-вместо-юбки, чтоб опять прикрыться, но, похоже, эти, едрена-печь, бумажки усохли. Плюю на них и просто изо всех сил стараюсь держать ноги вместе. Наверное, не подобает сверкать своими сокровищами перед доктором, когда осмотр уже закончен. Это все равно что отловить в бакалейной лавке своего дантиста и выставить ему напоказ свои зубы. Всему свое время и место.

– Ну и? Все в порядке? Что дальше? – спрашиваю я, надеясь (поскольку во время осмотра сказано было мало, помимо телевизионных сплетен), что все хорошо и я волнуюсь попусту.

– Что ж, мы предпишем кое-какие исследования крови и вновь увидимся с вами здесь же через четыре недели, – сообщил мне с улыбкой врач и что-то такое записал в мою карточку. – Поздравляю, вы беременны!

Вы знаете, что в магазине «Все за доллар» продаются пробники на беременность? Это правда. И даже, несмотря на то что всем этим дурацким магазинам, где «все по одной цене», следовало бы поменять название на: «Долларовый магазин – на самом деле все не по доллару. Нам просто нравится вас охмурять», – пробники на беременность входят в число немногих товаров, которые и впрямь продаются там по доллару. Факт. Это дает мне право спросить кассиршу, с чего это она так зло воззрилась на меня, когда я попросила пробить тридцать семь пробников. Что, никогда прежде такого не бывало? Народ, эти пробники на беременность – по ОДНОМУ ДОЛЛАРУ. Гэвин, выполняя мелкую хозяйственную работу по дому, время от времени получает по доллару. Даже ОН может позволить себе купить пробник на беременность. Зачем мальцу в четыре с половиной года покупать пробник на беременность, мне понять не дано, но таковы факты.

Переругавшись с кассиршей и пожелав ей защемить свои баснословные титьки ящичком для денег, я, возможно, вела себя не самым лучшим образом, зато это отвлекало мои мысли от того факта, что я, возможно, беременна.

Да, я сказала «возможно». Только что я кончила пи€сать на двадцать третий пробник, да и доктор Уильямс, прощупав мою матку, сказал, что я беременна, но он мог и ошибиться. Врачи всю дорогу ошибаются. Удаляют почку, когда хотели удалить желчный пузырь, забывают извлечь зажимы и всякую хрень, прежде чем зашить пациента. И этот вполне мог ошибиться по поводу моей матки. Сколько маток ему приходится прощупывать каждый день? Может, он просто хватку утратил? Может, он даже и не касался моей матки, а рукой своей мне селезенку оглаживал? Только, получается, он для этого руку мне во влагалище по локоть засунул. Положим, было малость неудобно, но уж не настолько неудобно, чтоб по локоть.

Стою в ванной около унитаза, не свожу глаз с пробника, который держу в руке, и жду, когда пройдут пять минут, когда я смогу сызнова вытаращить глаза, сызнова увидев положительный результат. Когда таймер на моем мобильнике завел новую мелодию («МИЛОСТИВАЯ МАТЕРЬ РАЗДОЛБАЯ ИИСУСА, ВРЕМЯ ПРИШЛО!»), которую я закачала специально на этот случай, я опустила взгляд и попробовала не расплакаться.

Часом позже возвращаются из магазина домой Картер с Гэвином и находят меня свернувшейся клубочком на полу ванной комнаты в окружении использованных пробников на беременность, инструкций и вскрытых коробочек.

– Мамочка, откуда у тебя все эти волшебные палочки? – взволнованно спрашивает Гэвин, вбегая в ванную.

Он поднимает один из пробников и, вообразив себя Гарри Поттером, нацеливает его на все подряд в маленькой ванной, вопя: «Заклинаю тебя своей волшебной палочкой, гнилуха туалетная бумага!»

Я даже головы не отрываю от прохладных плиток: так приятно касаться их своей заплаканной щекой, что нет желания двигаться. Слежу глазами за сыном и гадаю накоротке, не плохая ли я мать, коли позволяю ему играть тем, на что пѝсала. Это вызывает очередной приступ рыданий, когда до меня доходит, что теперь я буду плохой матерью для двоих детей. Возникает картинка из будущего: оба ребенка сидят в ванне по горло в моче, а я без сознания лежу на полу.

В дверь входит Картер, бросает взгляд на меня и на весь сор на полу и тут же принимается за дело.

– Слушай, Гэвин, а может, ты положишь эту палочку и пойдешь, возьмешь шарики, которые мы с тобой купили. Я даже разрешу тебе надувать их у себя в комнате.

– Блеск! Все равно эта палочка как-то чудно воняет, и у меня от нее вся рука мокрая, – заявляет Гэвин, швыряет пробник на пол и бежит из ванной.

– Тебе, наверное, стоило ему сказать, чтоб руки помыл, – бормочу я с пола.

– И‑и, он собирается с шариками играть, которые лучше всякого мыла, так что, считай, то ж на то ж и придется, – отвечает Картер, заходя в ванную и усаживаясь на пол рядом со мной.

Я сажусь, расчистив себе место от пробников и коробочек, чтоб можно было сесть по-индийски, поджав под себя скрещенные ноги. Мы сидим друг против друга, касаясь коленями.

– Ну, и как прошел день? – ласково спрашивает Картер и, наклонившись, смахивает упавшие мне на глаза волосы.

Хлюпаю носом и обвожу взглядом окружающий беспорядок.

– Знаешь, как обычно. Работала, дала несколько распоряжений, один малый с руками забрался мне в чумичангу, похвалил мою матку, и еще я вступила в бой с кассиршей из магазина «Все за доллар».

– Это из-за того, что в этом магазине практически ничего не купишь за доллар? – спрашивает он.

– Ой, боже мой, ведь правда? Как, едрена-печь, можно так передергивать? Я не пойду в магазин с названием «Все за доллар» покупать игрушку за пятерку. Кто-то должен научить этих людей пристойной рекламе.

Молчание растянулось на несколько секунд, и я поняла, что Картер ждет, чтоб я упомянула о заполонившем всю ванную громадине-слоне по имени «Я беременна». Етит твою мать, слонятина! Тебе что, сиди себе в уголке, хрумкай арахисовые орешки и сри на плиточный пол, да еще брезгливо на меня поглядывай.

«Это ведь ты пол засираешь, слонятина, не смотри на меня так».

Картер расставляет ноги, положив их по обе стороны от меня, подается вперед и, ухватив меня за обе коленки, разводит мои ноги, подтягивая меня по полу к себе. Он вновь сводит мои колени вместе у себя за спиной, берет в ладони мое лицо, принуждая меня смотреть ему прямо в глаза.

– Скажи это, – шепчет он. – В первый раз я это прозевал. Хочу услышать, как ты говоришь это.

Мне горло сводит так, что я уверена, что даже вздохнуть не смогу, а он хочет, чтоб я заговорила?

– Прошу тебя, а? – тихо молит он.

Улыбается мне, и я вижу, как у него на глаза наворачиваются слезы. Хочется так много сказать ему, но я слишком переполнена чувством и, говоря откровенно, малость тошнотой. Два слова – это все, что удается выдавить из себя.

– Я беременна, – шепчу я, всхлипывая.

– Ты беременна? – переспрашивает он, и его лицо расплывается в улыбке.

«А то! Из-за чего же, как ты ДУМАЕШЬ, вся эта хрень? О, бог мой, что это со мной? Прости! Я люблю тебя!»

– Ты разве не рада, что забеременела? – спрашивает он, впервые выказывая беспокойство после того, как вошел в ванную.

– Мне представлялось, что ТЫ рад не будешь. Ты теперь по рукам и ногам связан. Если решишь, что я тебе не нравлюсь, то я тебя буду восемнадцать лет держать при себе. Я дважды мама твоего ребенка. Вот такие шуточки, е-е.

Картер смеется, обвивает руками мою талию, чтобы покрепче притянуть к себе.

– Перестань за Канье повторять. Ты не золотомойка, и нет вопроса, от кого эти детки, – говорит он, прикрывает мне щеку своей ладонью и нежно поглаживает ее большим пальцем.

– Это ты так считаешь. Сперма с пола в секс-шопе могла подпрыгнуть с ковра и угодить мне прямо во влагалище. От кого этот – сразу не скажешь.

Он несколько минут пристально смотрит на меня, прежде чем поцеловать в кончик носа.

– Я понимаю, тебя до жути разбирает страх. Все путем. Просто говори со мной. Что бы ты ни чувствовала. Мне нужно знать. А по мне, это совершенно прекрасно. По сути, я В ВОСТОРГЕ от этого. Нет абсолютно ничего, способного лишить меня хорошего настроения от такой новости, – твердо заявляет он.

На всем белом свете нет мужчины совершеннее, чем он. Факт.

– Всамделе? Потому как я вполне уверена, что зачали мы это дитя в ночь, когда я наелась печенья с марихуаной. Восемьдесят четыре процента за то, что наш ребенок родится наркошей и явится в мир с дредами на головке и одетым в ползунки Боба Марли[67]. И первым его словом будет, наверное: «Нушшштоооооещщщщеооо». И никогда ему сна по ночам не будет, потому как он вечно будет искать, чем бы закусить.

Картер посмеивается и крепко прижимает меня к себе. Я обвиваю руками его шею и укладываюсь подбородком ему на плечо.

– Если так и случится, то придется нам иметь под рукой в детской побольше чипсов, да еще чтоб музыка «Признательных мертвяков»[68] играла, – говорит Картер.

Вздыхаю и поворачиваю голову, чтоб можно было щекой на его плече улечься и зарыться в основание шеи.

– Будет превосходно. Обещаю тебе. Я люблю тебя и никуда не собираюсь. Это самая лучшая новость, которую ты только могла мне сообщить. Сейчас ничто не смогло бы сделать меня счастливее.

Тут неожиданно в дверь вихрем ворвался Гэвин.

– Пап, – захлебываясь от волнения, говорит он, – с утра глаза пводуал, а «достань мне пистолет» уже идет! И писун у меня опять стванный становится. Он никак не перестает в вышину лезть.

– От, боже ж мой. Беру свои слова обратно. ВОТ ОН, счастливейший миг в моей жизни. У моего сына стояком встал на «Клан Сопрано», – шепчет Картер.

– Каков отец, таков и сын, – невозмутимо замечаю я.

Картер поднимает меня с пола ванной, велит не обращать внимания на царящий там беспорядок, говорит, что попозже уберет все сам. Говорит, что мне до конца дня ничего больше делать не разрешается, кроме как лежать на диване да дожидаться его. А я, идиотка, расстраиваюсь, что он сразу же не попросил меня выйти за него. Он любит меня, и он счастлив, что у нас будет ребенок. И все ж я не могу не думать, не гадать, почему он не сделал предложение. Он явно не впал в такой же шок, как я, значит, должна быть другая причина. Свернувшись калачиком на диване и положив голову Картеру на колени, я пытаюсь не обращать внимания на боль, что гложет мне сердце при мысли, что, возможно, он не считает меня слепленной из того теста, что годится для супружества…

20. До конца не отшлифовано

Три месяца спустя

– Итак, из твоего рассказа ясно, что ты хотела, чтоб он бухнулся на одно колено и попросил тебя стать его женой прямо в ванной, так? – вопрошает моя мамуля.

Я закатываю глаза и беру следующий шарик, чтоб надуть его. Моя мать предложила мне свою помощь, чтобы назавтра отпраздновать пятый день рождения Гэвина. Празднуем мы в кондитерской после окончания работы. Я разрешила Гэвину пригласить нескольких друзей из детского садика, и, по-моему, праздник в магазине сладостей будет для них веселым. Едва мамуля переступает порог кондитерской, как понимает, что я не в себе. Вину за перепады своего настроения и приступы плаксивости в последние месяцы я возлагаю на гормоны беременности, но мамуле известно больше. Когда мы с ней несколько раз говорили по телефону, мне удавалось скрыть, в чем корень зла. Теперь, когда она видит меня воочию, скрыть от нее что-либо я не способна.

– Ты мне глаза не закатывай, птичка-синичка. Просто я пытаюсь убедиться, что поняла все правильно, – говорит она, прикрепляя к стене надпись «С днем рождения». – По-твоему, было бы романтично и красиво, если бы, едва узнав про твою беременность, он тут же сделал бы предложение. Стало быть, ты хотела, чтобы его предложение исходило из чувства вины и обязательства после того, как он тебя обрюхатил, а не из чувства любви.

«Знаешь, если к делу подойти таким образом…»

– Нет! То есть… я не знаю. Просто мне понравилось бы, если б было предпринято усилие. Может, даже просто словечко о том, как мы поженимся или обручимся тогда-то и тогда-то в будущем. А от того, что за эти три месяца он об этом ни словечка не сказал, просто противно делается, – признаюсь я матери. – Я каждый день все жду и жду, что он заговорит, и с каждым прошедшим днем расстраиваюсь все больше. Что, если он считает, что я не гожусь в хорошие жены? Он меня любит, знаю, но, может, он в меня не ВЛЮБЛЕН? Не влюблен так, что любовь подвигает человека желать сделать все, что в его силах, чтобы непременно провести остаток жизни с кем-то одним-единственным. Может быть, я для него не такая одна-единственная?

Иисусе. Какие уж тут разговоры о расстройствах. И как только кто-то выносит просто находиться рядом со мной в последнее время? Я – отвратительная, чувствительная, убогая телка. Что ж удивляться, что Картеру я не нужна.

– В этом есть смысл, полагаю. Вспомни все те годы, что я провела, ненавидя само представление о браке. Я считала его никчемным, способным кончиться только бедствием. Карма меня за задницу кусала.

Моя мать подходит ко мне, притягивает к себе в объятия, мой растущий живот служит естественной преградой, мешающей нам сойтись слишком близко.

– Деточка, любая дура способна понять, что Картер в тебя ВЛЮБЛЕН. Ты когда-нибудь обращала внимание, как ведет себя этот малый, когда ты заходишь в комнату? Все его лицо начинает сиять. Он постоянно так или иначе находит повод дотронуться до тебя. То ладонью по щеке слегка проведет, то руками твою талию обовьет, то в плечо поцелует… он изо всех сил старается быть как можно ближе к тебе и касаться тебя, – говорит она, отклоняясь, чтобы смотреть мне прямо в глаза. – И не парь мне мозги этой дерьмовой выдумкой про то, как ненавистно тебе само представление о браке.

Я пристально взглянула на нее и рассмеялась. Потом заметила:

– Опять ха-ха? Вы с отцом на пару пять раз сочетались. ПЯТЬ РАЗ! Когда знаешь, что твои родители столько раз терпели крах и обжигались, то типа убеждаешься, что и тебе светит то же счастье.

– Э‑э, милочка, да ты тупой осел. Я тебя люблю, но ты еще глупее одноногой утки в соревнованиях по пинкам под зад, когда свинки по небу летят.

– Может, просветишь меня, что, едрена-печь, это означает? Ты или сообщила мне, что это невозможно, или назвала меня свиньей.

Моя мать протягивает руку и смахивает с моей щеки слезу, о которой я и ведать не ведаю.

– Брак всегда был не для меня. Поняла я это рано, но предпочла наплевать на это. Никогда не мечтала обзавестись семьей или домом с белым заборчиком из штакетника и стать мамашей-наседкой, опекающей своих «ангелочков», не давая им самим и шагу ступить. Но потом у меня появилась ты, и я поняла, что надо попробовать. У меня это просто не получилось. А вот твой отец? Он совершенно определенно слеплен из семейного теста, и он – чудесный муж. Загвоздка всегда была не в нем. Она была в бестолковках, на которых он женился, – говорит, улыбаясь, мать. – Возможно, ты всегда боялась сделать попытку, попробовать, памятуя, как ты росла и во что верила, только это вовсе не значит, что ты такая и есть. В тебе куда больше от твоего отца, чем ты себе представляешь. Ты уже как мать лучше, чем когда-либо была я, и, гарантирую, когда Картер таки сделает предложение, ты станешь потрясающей женой.

Впервые за мои двадцать пять лет моя мамуля говорит нечто действительно разумное и заставляет меня призадуматься. И призадуматься вовсе не о том, мол, что за хрень, едрена-мать, она порет?

Всю жизнь, защищаясь, я возводила стену вокруг себя. Словно, если я притворюсь, будто мне всамделе не нужна американская мечта о муже и ребятишках, то потом, когда я в конце концов уверую в нее, никто не сможет причинить мне боль. До свадьбы Лиз и Джима я как-то не осознавала, до чего же хочу, чтоб стена моя треснула. А теперь, когда это произошло, я вдруг оказалась там, где быть никогда не желала, – испуганная, сбитая с толку и расстроенная. Я понимала: надо совладать с чувствами и перестать вести себя как умом тронутая. Мне надо было набраться мужества и поговорить с Картером. Чувствовала, мы с каждым днем отходим друг от друга все дальше и дальше, но я продолжала врать ему, сваливая и свою отстраненность, и пошатнувшиеся чувства на одну только беременность. Вела себя все эти месяцы как большое дитя, когда все можно было бы наладить одним разговорчиком.

После дня рождения Гэвина уж я все сделаю, чтоб мы сели и поговорили.

– А как семья Картера? Его родители все еще приходят в себя после бейсбола с вентилятором? – смеясь, спрашивает мамуля, переводя разговор на менее гнетущую тему.

– С ними все в порядке. Его мать даже прислала мне большую коробку новенькой детской одежды и несколько одеялец. А его бабушка так вообще меня больше всего поразила. По-настоящему, ей бы убить меня, а она мне тоже кое-что прислала, убедив, что у нее и всамделе есть чувство юмора.

– О‑о? И что же это? – спрашивает мамуля.

– Ползунки с надписью: «Такой чрезмерной прелести не стоило бы касаться твоей мерзкой попки, малышка».

* * *

– Какого черта вон те сучки так набычились на меня? – спрашивает Лиз, разглядывая внизу пятерых мамаш, приехавших со своими сыновьями на праздник к Гэвину.

– Я так полагаю, это оттого, что женщина, прихватившая с собой мужа, только заметила, как он пялится на твои вываливающиеся наружу титьки, – сообщаю я ей, заканчивая резать торт и раскладывать его на бумажные тарелочки.

– Ах, оставь меня в покое. Стоит взглянуть на этого малого и сразу ясно, что он завелся под завязку, и вздумай я послать ему воздушный поцелуй, так у него, наверное, яйцо лопнет. Непохоже, чтоб хоть кто-то из этих баб занимался сексом ради чего-то иного, чем производство потомства, – недовольно бурчит Лиз.

– Они, видно, исполняют это только в предписанной позиции при выключенном свете, – прибавляю я.

– Зуб даю, они думают, что стиль «по-собачьи» это что-то, связанное с танцами в хороводе, – смеется Лиз и посылает тому мужику воздушный поцелуй.

Я бью ее по руке и недобро смотрю исподлобья.

– Перестань, а? Мне с этими мамашами всю дорогу общаться приходится у Гэвина в садике. Веди себя приветливо, – предостерегаю я ее.

– Смотри! – восторгается Лиз. – Тот бедолага только что трахало себе подправил. Даю все сто, он себе в штаны спустил.

Пока праздник шел удачно. Ребятня с воплями носилась по всей кондитерской, взбодрившись на сладком. Я‑то думала, что для них развлечением будет украсить сахарной пудрой или глазурью каждому свои сладости, но они, скоро забыв про сладости, принялись горстями запихивать себе во рты и глазурь, и пудру. Дрю сварганил целый мешок сладких карамельных палочек и бидончик на пинту[69] «горной росы»[70] в подарок Гэвину, что тоже мало помогло. Я оглянуться не успела, как феерически расписанный мешок был порван в клочья, а половины конфет с «горной росой» как не бывало. К тому времени, когда мне удалось отловить сына, у него был вид пьяницы, нанюхавшегося кокса: глаза жутко налиты кровью, волосы всклокочены, весь рот обсыпан белой пудрой. Когда я вижу, что Дрю нашептывает сыну на ухо прямо перед тем, как тот бросается ко мне бегом с воплем: «В моих жилах течет тигриная кровь!», то понимаю: пора убирать от него этот детский возбудитель.

И уж конечно, ничего, кроме набыченных взглядов, я не получаю от самых идеальных на свете мамаш. Эти не могут просто привезти детей, а потом вернуться за ними, как нормальные родители, у которых аж пена изо рта идет, когда они узнают, что у них будет несколько часов покоя и тишины, и которые едва ли не гонят своих чад на бровку тротуара из еще продолжающих катиться машин, прежде чем рвануть на массаж или в бар. О, нет, этим нужно стоять в уголке своей малочисленной идеальной шайкой, сплошь в вязаных свитерах пастельных тонов, полотняных брюках и нитках жемчуга, и судачить обо мне. Дрю уже успел сказать одной из них, что у него есть жемчужное ожерелье куда получше и он готов подарить его ей попозже ночью, отчего и сбилась совещаться эта кучка в уголке. По-моему, они всамделе решили, что он вот-вот выпростает свой член посреди детского праздника и примется дрочить его о шею кого-то из них. Вообще-то это я ведь о Дрю речь веду. С него вполне может статься и такое.

Весь день убивают они на то, чтобы делать вид, будто они в стороне, будто здесь они – вне игры. Они морщат носики на мои купленные в магазине украшения, а одна так вообще говорит: «Ой, так вы не устраиваете чего-то эдакого по центру и рассадку за столиками? И я слышала, вы сказали, что обслуживания тут не будет? Это просто стыд». Хм, поправьте меня, если я ошибаюсь, только это праздник для ТЕХ, КОМУ ПЯТЬ ЛЕТ. Не для, едрена-мать, бар-мицва[71]. Я не занимаюсь украшательством чего бы то ни было с применением пистолета для жидких гвоздей, не возвожу скульптуры изо льда и уж до чертиков точно не подаю на стол лобстеров или филе. Детишек я кормлю пиццей и хот-догами, а мешочки с сокровищами заполняю наборами пластилина и шариками. Там, откуда я родом, именно так празднуют день рождения малыша. Впрочем, я не даю воли языку, потому как не хочу стать «той женщиной», что ввязалась в кошачью свару на праздновании дня рождения своего сына.

Что есть, то есть: я вымотана, раздражена и едва сдерживаюсь, потому что до сих пор не поговорила с Картером. Прошлую ночь он работал, и на праздник мы отправились раздельно: надо было дать ему поспать. Если еще кто-то из этих надменных сучек скажет мне что-нибудь, я за свои действия не отвечаю.

Лиз хватает две тарелочки торта и торопится разнести их по одной Джиму и тому единственному отцу из враждебного лагеря, чья жена, видимо, пригрозила лишить его мужского достоинства, если он не отправится с ней на праздник.

Она, наверное, пригрозила, мол, не видать ему в этом году полагающегося секса в день рождения, когда он мог бы секунд тридцать поелозить на ней, полностью одетой. Бедный малый.

– Привет, как настроение? – спрашивает Картер, появляясь рядом со мной и принимаясь помогать раскладывать вилочки на все тарелки с кусками торта. За все время, что он находится тут, мы едва успели на ходу переброситься с ним несколькими словами. Оба мы бегаем, как заведенные, удостоверяясь, что всем радостно и праздник удается. Поначалу Картера, до того никогда не бывавшего на дне рождения маленького мальчика, немного брала оторопь, но он быстренько освоился, схватил какую-то водометную игрушку и с криками принялся носиться повсюду вместе с мальчишками.

– Я в порядке, – говорю я. – Только устала.

Хочется закинуть ему руки за шею и попросить прощения за то, что все это время была такой сучарой, но я понимаю: тут же ударюсь в слезы, а делать этого на глазах у всех этих людей я вовсе не собираюсь. Ему, похоже, не по себе стоять тут со мной, и мне грустно, что я довела его до этого. Вместо того чтобы обхватить меня руками и пошутить, как сделал бы в нормальном состоянии, он держится поодаль, видно, боится, что я напущусь на него или ударюсь в слезы, как обыкновенно делала все эти три месяца.

Я – самая большая сука на всем белом свете.

Только я поворачиваюсь к нему, понимая, что нужно сказать что-то, чтоб расчистить воздух, даже если просто сказать ему: «я люблю тебя», как подваливает одна из этих волчиц и перебивает нас.

– Прошу прощения, но, полагаю, вам следует знать, что ваш сын только что произнес дурное слово, – надменно извещает она, положив ладони на бедра.

Сучье отродье. Вот этого-то мне сейчас совсем не нужно.

– Сожалею. А что он сказал? – спрашиваю я.

Мне интересно, так ли уж сильно ей претит произнести вслух какое бы то ни было словцо. Наверное, она собирается сообщить мне его по буквам – и тогда у меня не останется другого выхода, как расхохотаться, указывая на нее пальцем. Ч‑Е‑Р‑Т, Ж‑О‑П‑А, Г‑О‑В‑Н‑О… что это будет? Будем надеяться, она знает, какие буквы составляют дурные слова, не то удовольствие будет еще более потрясающим.

К нам подходит Дрю, и женщина впивается взглядом в его тишотку, на которой написано: «А вы видели, сколь совершенно мое мужопство?», и раздраженно фыркает.

– Об чем толчок, ребятки? – спрашивает Дрю, откусывая кусок печенья и выбрасывая изо рта слова вместе с крошками.

– Я только что сообщила Клэр, что Гэвин произнес дурное слово в присутствии моего сына, – снова разъясняет волчица.

– Нам и в самом деле очень жаль, – повторяет Картер.

– Так, и что он сказал? Яйцеглотка? – на полном серьезе выпытывает Дрю.

В обычной обстановке я бы его, скорее всего, за такое по руке саданула, однако шок, от которого перекосилось все лицо этой стоящей напротив меня «матери Терезы», приносит достаточно удовлетворения. Прикрываю рот ладошкой, скрывая хихиканье.

Несколько раз схватив ртом воздух, женщина, наконец, сердито отвечает:

– К вашему сведению, он произнес слово х‑р‑е‑нь.

Мы все трое стоим и с недоуменным любопытством смотрим на нее.

– Так что? Намерены вы что-то предпринять по этому поводу? – спрашивает она, видя, что никто ничего не говорит и не делает.

– Простите, вы только что по буквам произнесли слово «хрень»? – спрашивает сбитый с толку Дрю.

– Да, именно это слово произнес Гэвин, – кивает она в ответ.

Дрю начинает хохотать. Громко. От души.

– О, боже мой! Из-за вас мне на все сто необходимо на минутку сбегать кое-куда, – выговаривает в промежутках между приступами хохота Дрю. – Не то, думаю, мой тайный агент попадет в беду.

Остальные мамаши, должно быть, слышали перепалку и присоединились к нашей небольшой компании.

– Мне следовало бы знать, что вы ничего не предпримете. В том смысле, что совершенно очевидно: вам даже азы не известны в том, что значит быть хорошим родителем. Те родительские навыки, что вы продемонстрировали, ужасающи. Позволять своему ребенку носиться сломя голову, разговаривать, как видавший виды шофер или матрос! Настоящие люди так между собой не говорят. От числа раз, когда я слышала одно только слово в‑л‑а‑г‑а‑л‑и‑щ‑е, просто делается не по себе. Если бы все ваше представление было повествованием, то, читая его, я постоянно испытывала бы разочарование оттого, что оно, на мой вкус, «до конца не отшлифовано».

О, вот уж это она ЗРЯ!

Некоторое время я стояла, разинув рот от потрясения, в то время как остальные степфордские мамаши уселись на одного любимого конька («вы – дерьмовая родительница») и согласно кивали. Эти бабы всамделе были те еще штучки. Их просто так не проймешь. В том смысле, что сколько угодно можно судачить про кого-то у нее или у него за спиной, но я никогда не повела б себя как злюка и сучара, говоря с человеком лицом к лицу, никогда не сказала бы ничего, что могло бы задеть его или ее чувства.

До сих пор.

«Вы, сучки, не на ту беременную напали».

– Ах, извините. Я и не сообразила, что вы монополисты на рынке идеального родительства. Это не ваш сынок сидит там на полу, выковыривает из носа козявки и ест их, возвещая о каждом своем пуканье? Вот уж воистину гения взрастили вы своими руками. А вы, – говорю, обращаясь к другой волчице. – Ваш малыш сказал мне, приехав сюда, что ему не позволяют есть сладкое, торты, красную пищевую краску номер пять, а еще смотреть по телевизору «Спанчбоб», потому что он слишком буйный. Это не он сидит вон там на стуле возле двери, качаясь взад-вперед и приговаривая без конца: «Я ненавижу человеков»? Мой ребенок, возможно, и языкаст, и он может время от времени говорить что-то непотребное, но я чертовски хорошая мать. Вот только сегодня я узнала, что в детском саду при тестировании мой сын набрал баллов больше, чем все ваши трехомудики, вместе взятые. Мой сын может смотреть «Спанчбоб», может есть сахар, может подхватывать и повторять фразы, которые произносят окружающие его взрослые, но даю гарантию, что, когда он вырастет, вы не наткнетесь в его холодильнике на отрезанную человеческую голову, не то что у малыша Джонни, вон того, который уже целый час колотится головкой о стекло, потому как впал в шок, впервые в своей жизни съев кусок торта. И, к вашему сведению, настоящие люди в реальной жизни действительно так говорят. Настоящие крутые люди, у кого есть потрясные друзья, которые не разглядывают соломинок в чужих задницах, и у кого из собственных задниц бревна не торчат, как, по всему видно, у вас.

Картер склоняется поближе к моему уху:

– Гэвин в тестировании по правде так преуспел?

– Понимаю, сама от этого в полном шоке. Он, по всему видно, свои мозги не от нас с тобой получил, – шепчу ему в ответ.

Оборачиваюсь и вижу, что все мамаши разлетелись кто куда подальше от нашего увлекательного обмена мнениями, подхватили своих чад и стремглав понеслись к дверям, не проронив больше ни словечка.

– Ой, и, кстати, нам, наверное, следует подыскивать новый детский садик.

21. Я монетку проглотил!

– Что значит, ты не собираешься этого делать? – визжит Лиз. – Картер, мы ж недели убили, решая, что и как. Ты ОБЯЗАН это сделать.

Мы с Лиз моем посуду на кухне кондитерской, пока Клэр со всеми остальными снимает украшения по всему помещению.

Я понимаю, что у Лиз самые добрые намерения, но я просто не смогу сделать того, что она от меня хочет.

– Лиз, – говорю, – я чую, что так не надо. Идея была прекрасной до того, как она забеременела, а сейчас я просто не смогу этого сделать. Клэр, обнаружив, что беременна, сама не своя стала. И не имеет значения, сколько раз я пытался и внушал ей, что все пойдет прекрасно, не думаю, что она мне верит. Если бы ты не рассказала мне о том, что она боится, что я не желаю жениться на ней, я бы подумал, что она меня за нос водила.

– От осел. В ней же твоя сперма сидит. Это было бы круто. А коли ты так волновался, чего ж до сих пор предложение не сделал? – спрашивает Лиз.

– Потому, что ты обещала мне елдак отрезать, если я сделаю! – напоминаю я.

– Ладно, тут я, наверное, слегка перегнула палку. Только я понимала, что она станет думать, будто ты не делаешь его только потому, что она беременна. Я прикинула: тебе стоит немножко подождать, а мне – продолжать капать ей на мозги, какая она идиотка, и все выйдет замечательно, и ты сможешь сделать предложение, не ввергая ее в дурные раздумья.

Я вздохнул и скрестил руки на груди, говоря:

– Лиз, я не могу больше ждать. Знаю, мы хотели, чтоб я все сделал на годовщину нашей первой встречи, только я не могу больше откладывать ни на один день. Между нами сейчас такой клин вбит, и у меня такое чувство, что все из-за этого. Мне б, дураку, хоть что-то ей сказать месяцы и месяцы назад. К чертям все эти сюрпризы.

– Отлично. Делай, как знаешь. Только, – предупреждает она, – богом клянусь, если ты просто подойдешь к ней и просто-напросто вручишь кольцо, я тебе член не отрежу, я отрежу только одно яичко. И ты навсегда станешь прозываться Однояйцовым Картером.

Некоторое время мы пристально смотрим в глаза друг другу, и с каждой секундой ее глаза щурятся все больше и больше.

– Ты ничего не придумал? Или придумал? – наконец спрашивает Лиз.

Надо бы посоветовать ей держаться подальше от ножей.

– Хм, не совсем. То есть я понимаю, что ты хочешь сказать. Просто я еще не все продумал до конца, – признаюсь я.

– Что ж, я б тебе помогла, только мне типа хочется тебе прямо по физии кулаком врезать. Исполняй задуманное сам – и как хочешь, – говорит она и швыряет на стойку полотенце, которым вытирала тарелки. – Я сейчас же извещу остальных, что план отвергнут. А ведь это был бы единственный раз, когда б я с удовольствием пощеголяла в тишотке по выбору Дрю.

Меня стыд разбирает оттого, что Лиз такую пропасть времени потратила, помогая мне придумать для Клэр нечто потрясающее. Мы же тогда оба пришли к согласию: будет потрясно, если все наши друзья увидят, как делается предложение, и Дрю, разумеется, хотелось, чтоб все оделись в одинаковые тишотки, которые Клэр увидела бы сразу после того, как я попросил ее стать моей женой. Тишотки, по правде, были суперские, они – то единственное, о чем я буду сожалеть, только все равно я знаю, мое решение верное.

– Так, значит, и Гэвина тоже не будет? – спрашивает Лиз, привалившись бедром к стойке.

– Нет, Гэвина не будет. Как ни миленько было бы для него оказаться тем, кто даст Клэр кольцо, мне нужно сделать это самому, – объясняю я. – В день, когда я ее встретил, нас было только двое, и я хочу, чтоб мы были только вдвоем, когда я попрошу ее прожить со мной всю оставшуюся жизнь.

Лиз делает долгий-долгий выдох и наконец соглашается:

– Хорошо, я усекла. Твое яйцо спасено от моего гнева. Только, чтоб ты знал, я тебе это припомню, – обещает она, хлопая меня по спине.

– На меньшее я и не рассчитывал. Только мне от тебя еще одно небольшое одолжение нужно.

– Что на сей раз? Моего первенца, пинту крови, одну из конечностей? Ведь я уже стольким пожертвовала! – восклицает она в притворном ужасе.

– А‑а, кончай из себя театральную королеву корчить. Я тебе уже говорил, как ценю твою помощь, так что, давай без пыли. Мне только нужно, чтоб ты на часок увела Клэр из кондитерской. Сможешь?

– Без проблем. Меня сейчас как раз кандидоз сильно мучает… это от слишком бурного секса в горячей ванне. Я спрошу Клэр, не проедется ли она со мной до аптеки, чтоб помочь выбрать правильную мазь от МОЛОЧНИЦЫ ВЛАГАЛИЩА, – говорит она, напирая на словосочетание, от которого у меня мороз по коже.

– Лиз, слишком много сведений, – морщусь я.

– Так это на самом деле смахивает на молочные пенки. Я на этой херне могу тесто для буханки хлеба замесить.

– ФУ, БОЖЕ МОЙ! Кончай. Меня сейчас стошнит.

Лиз смеется, обходя стойку и направляясь переговорить с Клэр. На ходу оборачивается и кричит мне:

– Расплата – это гадость. А КАНДИДОЗА зуд на самом деле в сладость. – И опять хохочет.

Я стараюсь выбросить из головы последние минуты разговора и приняться за работу, чтоб получилось так, как мне хочется. Немного позже Клэр просовывает голову в дверь кухни, чтоб сказать мне, что сбегает с Лиз в магазинчик. Не могу удержаться, чтоб слегка не рассмеяться, когда она шепчет: «У нее выделения. Требуется моя помощь. Это… выделения. Я скоро вернусь».

Как только она исчезает из виду, просовывает голову Лиз, чтоб бабахнуть по мне на прощание:

– Скажи: «бактериальный вагиноз – это вкуснотища». СКАЖИ ЭТО!

* * *

Честно говоря, не припомню, чтоб я когда так волновался. Я б улучил минутку да сбегал в туалет вытошнить содержимое желудка, но как раз услышал звон колокольчика над дверью и понял, что Клэр вернулась.

Занимаю свое место у кухонного островка и жду.

Через несколько мгновений Клэр входит в дверь и замирает в замешательстве перед открывшейся ей картиной.

– Э‑э, зачем это по всей стойке расставлены красные стаканчики? – спрашивает она.

– Я подумал, мы могли бы пройтись по дорожке памяти и немного поиграть в пиво‑понг, – говорю я ей, ухмыляясь.

Клэр идет от двери дальше на кухню.

– Прелестное воспоминание и все такое, только я не хочу, чтоб наш ребенок родился наркоманом да еще и пьяницей.

Я смеюсь и показываю ей пустой пакет из-под молока.

– Если быть предельно точным, речь идет о млеко-понге.

Клэр смеется, когда добирается до противоположного края островка и заглядывает в стаканчик, который стоит ближе всего.

– Ага-а‑а, попался! Если я правильно помню, в последний раз, когда мы играли, я надрала тебе задницу, – улыбается она.

– Э, не думаю. Я как-то уверен, что надиранием задницы как раз занимался я. Ты профукала в пиво‑понг.

– Вранье! Мы с Лиз были чемпионками нашей общаги не только по танцам на коленях[72], но и чемпионками по пиво‑понгу, – с довольной ухмылкой сообщает Клэр.

– Погоди, что ты сказала?

Она опять смеется и качает головой:

– Я знаю, что рассказывала тебе эту историю.

– Нет уж, смею тебя уверить, про тебя и танцы на коленях я бы запомнил во всех деталях.

– Мы с Лиз когда-то за бесплатное пиво устраивали в студенческих барах танцы на коленях друг у друга. Я тогда была малость погибче, так что, как правило, исполняла танец сверху, – беспечно признается Клэр.

Гибкая Клэр, девичьи танцы на коленях… да у меня член взорвался. Просто взял и… БА-БАХ.

– Обещай, что в очень недалеком будущем я увижу это.

– Ага, ладно, – кивает она, хмыкая. – Потому как танец беременной девчушки на коленях чересчур возбуждает.

– По-моему, ты не очень понимаешь, насколько я сейчас серьезен, Клэр. Это ж сравнимо только со встречей с Господом или с выигрышем в лотерею.

Видя ее радостной и улыбающейся, я укрепляюсь в своем решении завершить все прямо сейчас и именно так. Если б только у меня хватало сил избавить воображение от картинки: Клэр трется в танце о другую женщину…

«Черт тебя побери, пенис, не ты сегодня правишь бал! Передохни, иди обратно спать, тут смотреть не на что».

– Как ни больно мне говорить такое, но танцы на коленях подождут, зато тебе придется доказать мне прямо сейчас, что ты до сих пор сильна в пиво‑понге. Шарики справа от тебя. Бери шарик себе в ротик.

Она смотрит на меня, насмешливо выгнув бровь.

– Хм-м‑м, тогда не получилось, как надо. Но мне типа нравится, – говорю я ей, пожимая плечами.

Клэр берет шарик и прицеливается. Шарик отскакивает от кромки первого стаканчика и шлепается в стоящий следом.

– Ага, я так и думала, – язвит она, следя, как я вынимаю шарик из стаканчика и выпиваю молоко.

Отставляю пустой стаканчик в сторонку, выбираю себе шарик и целюсь, стараясь, чтоб рука не задрожала. Понимаю, понадобится сделать столько бросков, сколько смогу, чтоб получилось так, как мне нужно. Бросаю шарик, и он плюхается точно в ближайший к Клэр стаканчик.

– Удачный бросок, – поздравляет меня Клэр, прежде чем до дна выпить молоко.

– Я люблю тебя больше, чем всегда считал, – говорю я ей, когда она ставит стаканчик. Она склоняет голову набок и улыбается.

Беру еще шарик и быстро бросаю его, не давая ей слова сказать мне в ответ. Тот точно попадает в другой стоящий прямо перед Клэр стаканчик. Пока она берет его и пьет, я опять говорю:

– Я люблю тебя за то, что ты умеешь вызывать во мне смех и пробуждать желание стать лучше, чем я есть.

Я уже держу следующий шарик в руке и бросаю его еще даже до того, как она допивает молоко из предыдущего стаканчика. Она круглыми глазами смотрит на меня, потому как плюх! – и шарик оказывается в следующем по очереди стаканчике. Поколебавшись, она вынимает шарик. Я жду, когда стаканчик окажется у ее губ, прежде чем продолжить игру.

– Я люблю тебя, потому что ты каждый день изумляешь меня.

Одинокая слезинка катится у нее из глаз, когда я бросаю очередной шарик прямо в стаканчик. Так здорово я не играл никогда в жизни. Так оно, полагаю, и должно быть, поскольку только в этот единственный раз игра идет ради моей жизни.

– Я люблю тебя, потому что ты лучшая мать в целом свете.

Остался один шарик. Именно этот один и идет в зачет. Я прицеливаюсь и слежу, как шарик описывает дугу и летит к последнему стаканчику на стороне стойки Клэр. Затаиваю дыхание, пока он не падает как раз туда, куда и нужно. Обхожу стойку, пока не оказываюсь рядом с Клэр, и жду, когда она допьет последний стаканчик молока.

Раздается удивленный вскрик, когда Клэр запрокидывает стаканчик и что-то припадает к ее губе. Пока она отводит стаканчик ото рта и рассматривает, что там такое, я опускаюсь на одно колено.

У Клэр дрожат руки, она запускает пальцы в стаканчик и достает из него бриллиантовое кольцо, которое я не один месяц таскал в кармане. Она поворачивается, чтобы взглянуть на меня, и вновь взволнованно вздыхает, когда видит, в каком я положении.

– В первый раз, когда мы делали это, всякий раз, когда кто-то из нас бросал удачно, мы рассказывали друг другу что-то о себе. Помню, ты поведала мне, что твой любимый цвет розовый, и что ты раз в год смотрела «Девчонки хотят повеселиться»[73], потому что комедия навевала воспоминания о временах, когда Сара Джессика Паркер еще не была похожа на ба-бу-ягу.

Клэр смеется сквозь слезы, которые катятся уже неудержимо.

– В этот раз мне нужно было, чтоб ты узнала обо всех причинах, почему я люблю тебя. Мне захотелось жениться на тебе с первого же дня, когда мы вновь встретились. Хотелось встать на колени и умолять тебя никогда не покидать меня. Так мне и следовало сделать. Ни в коем случае я не должен был ждать так долго. На этом свете нет никакой другой, с кем вместе я мог бы представить себе свою жизнь до самого конца. Я хочу вечно учить наших детей неподобающим вещам. Клэр Донна Морган, согласны ли вы оказать милость выйти за меня замуж и любить меня всю оставшуюся вам жизнь?

Она склоняется, обвивает меня руками и крепко сжимает в объятиях. Сквозь рыдания она произносит одно слово, которое я был готов ждать от нее веками:

– Да!

Я высвободился из объятий ровно настолько, чтобы взять из руки Клэр кольцо и надеть его ей на палец. Счастливый миг перебил ворвавшийся в кухню Гэвин.

– Мам, ты представляешь? Я монетку проглотил! – возвестил он.

Мы с Клэр отпрянули друг от друга и, оглянувшись, увидели, что все наши друзья вместе с отцом Клэр стоят у дверей, одетые в подобранные Дрю тишотки с надписью: «Я в пиво‑понг играла, наград же никаких: тишотка эта гнусная, брюхатость да жених».

– Извини, Картер, – улыбается Лиз, – перед тишотками не устояла. А ведь на деле они все равно подходящие, если учесть, каким манером ты сделал предложение.

– Погоди, прошу прощенья. Гэвин всамделе только что сказал, что он проглотил монету? – спрашивает Клэр, отирая слезы со щек.

– А‑а, да. Ну, нам кажется, он пенни проглотил. Особой уверенности, впрочем, нет, – поясняет Дрю. – Ему захотелось какую-то конфетку, так Лиз уронила на пол свой кошелек, потому как знала, что на дне его лежит кучка сосунчиков «тик-так». Малый принялся грести их лопатой прямо в рот прежде, чем мы углядели, что он делает. Если ему верить, то он одноцентовую монетку проглотил. Только дети врунишки.

Гэвин топнул ногой:

– ТЫ САМ ВРУН, ТЫ, ТОЛСТЫЙ ЖИРНЫЙ ИНДЮК!

– Я не жирный. Я мускулистый. Не перевирай факты, – вступает с ним в спор Дрю.

– Ладно, бога ради, так кто-нибудь скажет мне, проглотил ли всамделе мой ребенок монетку? – громко спрашивает Клэр, прерывая их спор.

– Что ж, – говорит Лиз, – я сделала в «Гугле» запрос «глотание медной мелочи маленькими детьми», и ты представить себе не можешь, сколько ответов я получила! В любом случае, если цент чеканили до 1982 года, то все у него будет отлично.

Мы с Клэр некоторое время тупо смотрим на нее, потом Клэр взрывается:

– Что за хрень, едрена-мать?!

– У‑у‑у‑у‑у, мам, – укоризненно тянет Гэвин, указывая на нее пальцем.

– Прошу прощения, что за х‑р‑е‑нь все э‑т‑о значит и ч‑т‑о мы с‑е‑й‑ч‑а‑с делаем?

Клэр просто на глазах по полной обратилась в одну из степфордских мамушек, выговаривая по буквам даже те слова, которые в том ничуть не нуждались, вот до чего перепугалась. Известие лишило ее всяческой радости.

– Клэр, все отлично, – успокаивает ее Джордж. – Я проверил внука металлоискателем и монетки не обнаружил.

– Все хиханьки, да? – напускается на отца Клэр. – А тебе известно, что есть такое хитрое заведение, именуемое больницей? Или нет?

– Я мальцом в его годы в гору туда и обратно в метель-пургу босиком ходил, чтоб только до школы добраться, и стружку металлическую ел для забавы, – отбивается Джордж. – Крохотный медяк ему не навредит.

– Если только это пенни не отчеканили после 1982 года, потому что тогда в нем вполне хватит цинка, чтобы растворить малому пищевод, – словно бы походя замечает Дрю. – Впрочем, более чем уверен, что по времени это бы уже случилось, так что с ним, по-видимому, все хорошо.

Клэр присаживается рядом с Гэвином, прижимает его к себе и заботливо спрашивает:

– Миленький, ты как себя чувствуешь? У тебя с животиком все в порядке?

– С животиком все хорошо, – отвечает Гэвин и возбужденно сообщает: – Папаня сказал, что мне надо какашками сходить и проверить их на деньги. Я могу деньгами какать!

– Жаль, что мне не дано какать денежками, – жалуется Дрю.

Я наклоняюсь к Клэр с Гэвином, сгребаю их обоих в объятия.

– Просто, чтоб ты знала: мы сбегаем на все сто, – говорю я ей.

– О, слава богу! – отвечает она.

22. Уакки, якки, факки

– Так тебе оно по правде нравится? – в сотый раз спрашивает Картер.

Мы наконец-то в постели, нежимся после долгого-долгого дня, и я глаз оторвать не могу от своего кольца.

– Думаю, мне оно нравится больше, чем тебе.

Картер смеется:

– Очень смешно.

– О, я на полном серьезе. Все это время я только и думала, что ты просто не хочешь жениться на мне, а ты, надо же, носил его повсюду с собой в кармане. Мне типа хочется выточить из зубной щетки ножик и воткнуть его тебе в глаз, – серьезно говорю ему я.

Он перекатывается на бок и кладет руку мне на живот.

– Не сердись. Мне надо было сделать это в тот день, когда я купил кольцо. Просто хотелось, чтоб мое предложение было самым лучшим, а потом мы узнали, что ты беременна, и я понял, что у тебя в голове делается. Ты бы ни за что на свете не поверила, что я делаю предложение из верных побуждений, если б я сделал его сразу, как только мы узнали, – говорит он, нежно поглаживая мой выпирающий животик.

– Понимаю, ты прав. Моя мать то же самое сказала, – говорю я, накрывая ладонью его руку и подталкивая ее вниз, туда, где я обычно чувствую, как пинается крошечная ножка. Для меня самой это ощущается, словно пузырики лопаются, и я вовсе не уверена, что и Картер сможет ощутить такие пиночки, но и от того, чтоб попробовать, вреда не будет.

– Рэйчел по правде сказала что-то осмысленное? – удивленно спрашивает он.

– Ага, я тоже от этого в шоке была, – признаюсь я, поворачивая голову на подушке, чтобы видеть его лицо. – Я должна была бы просто поговорить с тобой. Мне вообще противно всякое такое общение. Мне куда лучше, когда я страдаю втихомолку.

Картер жмется ближе, высвобождает руку из-под моей ладони и проводит ею вверх по всему моему телу, пока не касается щеки.

– Думаю, нам обоим еще долго шагать и шагать, обучаясь науке общения. Ничего, обучимся, – уверяет меня он.

– Я тебе говорила, что, когда все эти сомнения заползли мне в башку, я поделилась ими с Лиз и та посоветовала мне сделать тебе массаж простаты?

– О, боже мой, стоп! Ни слова больше. Джим рассказал мне про ночь, когда она ему такое сделала, и это было ужасно. Прошу тебя, ни слова больше, – предостерегает он.

– Ну, не знаю, – поддразниваю я, – может, тебе понравится.

– Слышь, да я ни одной морде не позволяю даже в ЛИЦО себе пальчиком тыкать, – с бруклинским акцентом выговаривает Картер.

– Серьезно? Опять цитата из «Сопрано»?

– М‑м, да. Из «Сопрано» найдется цитата на каждый случай. В том-то как раз и причина потрясности фильма. Имей почтение к «Клану Сопрано», – серьезно увещевает меня Картер.

Перекатываюсь на бок лицом к нему, повожу ногой, укладывая ее Картеру на бедро, пальцами рук ерошу ему волосы.

– По-моему, – говорит он с улыбкой, – мы должны отпраздновать столь памятное событие и воткнуть в тебя мой член.

– Твое счастье, что ты сегодня одарил меня драгоценностями, не то я б тебе врезала за это.

Картер прижимает меня к себе покрепче и губами прижимается к моим губам. Как и всегда, его поцелуи ввергают меня в полное беспамятство. Мягкость его губ, гладкое скольжение его языка по моему напоминают мне, как же давно не было у нас с ним близости. При наших сумасшедших распорядках да и проблемах моего положения – не было долгонько, я уж по нему больше чем изголодалась. Руки его охватывают меня, а ладони скользят вниз, к моей попе, обхватывая ее и подтягивая к тому, что давно уже навострилось в ожидании. Я, издавая стон, прижимаюсь к нему бедрами.

– Подожди, постой. Черт, – бормочет он, прерывая поцелуй.

Отвожу голову и бросаю на него вопрошающий взгляд:

– Что? Что стряслось?

Член у него сломался, что ли? О, боже драгоценный, прошу тебя: не дай ему сломаться. МНЕ БЕЗ НЕГО НЕ ЖИТЬ.

– Мне пописать надо. Не забудь, о чем думала, – говорит он, высвобождаясь из моих рук и выкарабкиваясь из кровати.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Проходит несколько минут, а я все еще не слышу шума спускаемой воды.

– Эй, у тебя все в порядке? – кричу я.

– ТССССССС! НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ! – долетает ответный крик.

Что еще за хрень?

– Что значит – никаких разговоров? Что происходит, черт возьми?

Слышу, как из ванной доносятся несколько неразборчивых фраз, приподнимаюсь на локте так, чтоб видна была закрытая дверь туалета.

– Не могу пописать! – кричит мне Картер.

– Что значит не можешь пописать?

Едрена-мать, он И ВПРЯМЬ сломался. Знала же, что должна была почаще им пользоваться в последние месяцы. Он ломается, если им не пользоваться.

– Я серьезно: ты должна перестать разговаривать. Ты только хуже делаешь.

– Что за чертовщину ты несешь? Как это я делаю только хуже?

Дверь туалета наконец-то открывается, Картер стоит, подбоченясь, а трусы его впереди натянулись, как палатка.

– Все потому, что твой голос меня возбуждает, и я никак не могу унять этот, бенать, столбняк! Будь все как обычно, я б тебе этого никогда бы не сказал, но тут случай экстренный. Так что заткнись, к чертям, на минутку, чтоб я пописать смог!

С этими словами он скрывается в туалете и с силой захлопывает за собой дверь.

Ну, по крайности, все по-прежнему работает.

* * *

– О, когда страхи Картера остались позади, все было потрясающе, – сообщаю я на следующий день Лиз по телефону. – Он был убежден, что ребенок увидит его член и либо позавидует, либо ему всю жизнь станут кошмары сниться про член-чудовище, пытавшийся слопать его личико. Потом он захотел попробовать и достал презерватив, потому как думал, что его сперма может утопить дитя. Мне всамделе пришлось притащить в постель ноутбук и показать ему, что у него член должен быть фута в два[74], чтобы хоть как-то добраться до ребенка.

Сегодня Картер работает в дневную смену, а я трачу послеобеденное время на то, что сдираю обои в комнате, которой суждено стать детской. На это ушло несколько часов, и я вымоталась. Устроила перерыв, чтобы позвонить Лиз и доложить ей о том, как прошел у нас остаток вчерашнего вечера. Коль скоро в последние месяцы она то и дело во все трубы трубила мне, как часто мы НЕ занимаемся сексом, я чувствовала: она достойна быть в курсе дела. Проболтав с ней несколько минут, решаю прогуляться к местному магазинчику на углу, чтобы утолить нынешнюю свою прихоть беременной – выпить черешневого сока с измельченным льдом. Я проделывала это каждый божий день, с тех самых пор, как отыскала этот напиток. Вкуснотища и освежает хорошо, а единственное место, где продается черешневый сок, недалеко от нашего дома, сразу за углом.

Прячу Гэвина в машине и еду по улице. Оказавшись внутри магазина, как пчела, освоенным путем, таща за собой Гэвина, добираюсь до самого дальнего угла, где стоит автомат для дробления льда. Подхожу к нему и застываю как вкопанная, разглядывая болтающуюся табличку.

– «Неисправен»? Что значит «неисправен»? – произношу я вслух.

– Это значит, что машина не работает, – говорит Гэвин.

– Я знаю значение этого выражения. Но это же автомат для дробления льда. Он обращает воду в лед и добавляет черешневый сироп. Неужели автомату так трудно это сделать?

Замечаю, что автомат все еще подключен к сети, а потому, отпустив руку Гэвина, хватаюсь за штепсель и принимаюсь трясти его взад-вперед.

Лампочка, сообщающая, что автомат включен, не загорается, а потому я принимаюсь раз за разом нажимать на все кнопки. Когда ничего не получается, начинаю шлепать ладонью по боку автомата.

– Мама, ты его разобьешь, – предупреждает Гэвин.

– Глупый кусок гнилой рухляди. От тебя только и требуется, что наготовить льда, ты, бестолковая куча конского навоза! – кричу я, совершенно не обращая внимания на Гэвина.

О, боже мой, мне нужен этот напиток. Он нужен мне, как нужен воздух для дыхания. Почему только, едрена-мать, эта штука не работает?!

В этот момент, я уверена, разум покидает мою голову. Я продолжаю совершать физическое насилие над автоматом, барабаня по нему кулаком и обкладывая его так, будто он способен мне дать сдачи или ответить.

– Нечего сказать в свое оправдание, засранец? Не можешь даже ПОПЫТАТЬСЯ поработать? Ленивый кусок дерьма! А ну, отрывай задницу и делай мне напиток!

Стали появляться зеваки. Чувствую их взгляды на себе, пока своими руками насилую эту машину для заморозки льда. Дергаю за провода, сую пальцы во все дырки, снимаю, наконец, целиком передний кожух, выставляя напоказ все внутренние устройства.

– Мэм, я попросил бы вас отойти от этого автомата, – обращается ко мне человек в форме охранника углового магазинчика.

– Какого черта ваш автомат не работает? Вам надо наладить его, – отвечаю ему я, стоя с кожухом в руках и прикрываясь им как щитом.

– Приносим извинения, но в нем отказала одна деталь. Пришлось заказать новый автомат, и его доставят не раньше следующей недели, – объясняет охранник, выворачивает у меня из рук кожух и ставит его в сторонку.

– На следующей неделе? НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ? И как, по-вашему, народу обходиться без напитков со льдом, если им придется ждать целую неделю? – спрашиваю я.

– Боженька не хочет, чтобы ты пила напиток со льдом, – говорит мне Гэвин.

Я опускаю на него вопросительный взгляд.

– Боженька – царь всего мира, и он говорит, что тебе не надо это пить. Можно мне мороженое? – просит сын.

– Бог не ведает. ОН НЕ ВЕДАЕТ, – жалуюсь я.

Я почти уверена, что испытываю некий исход из собственного тела. Вижу саму себя, действующую как полная стерва, и ничего не могу с этим поделать. Я, как наркоман, которому нужно уколоться: руки трясутся, голову ломит, кажется, еще две секунды, и я продам своего сына и туфли за очередную дозу черешневого напитка со льдом.

Беру Гэвина за руку, спокойно выхожу из магазина и еду домой.

Как только мы оказываемся дома, я хватаю телефон и звоню Картеру. Он берет трубку с первого же звонка, а меня только на то и хватает, чтобы истерически рыдать в нее.

– БОЖЕ МОЙ, КЛЭР?! Что происходит? Все в порядке? Что-то с малышкой? Гэвин ударился? – кричит Картер.

– Автомат для напитков со льдом сломался! – завываю я.

На другом конце – мертвая тишина.

– Прости, что? – спрашивает он.

– Я что, заикаюсь? Автомат для льда сломался. Я не смогла выпить черешневый напиток. Мне нужен этот напиток, едрена-мать! – ору я.

– Минуточку, все это из-за напитка? – спрашивает он.

О, бог мой, он всамделе ничего про меня не знает. Как мне выходить замуж за того, кто не понимает меня?

– Я думал, что-то серьезное случилось, – раздраженно ворчит он.

– Как раз это-то – серьезное. И случилось! Ты хоть слушаешь, чтó я говорю?

Картер вздыхает, а я стараюсь успокоить себя, чтобы НЕ думать про то, как сильно мне хочется черешневого напитка. Вместо этого я думаю про то, как мне хочется запихнуть Картеру в задницу кулак и сделать ему кулаком массаж простаты.

– Мне до конца работы осталось несколько минут. Мои родители приедут примерно через час.

От, блин. Будущие свекровь со свекром прибыли в город. Слава богу, меня не арестовали в угловом магазине. Было бы жутко неловко.

– По пути домой я прихвачу тебе напиток, – обещает Картер.

– Черешневый?

– Да, черешневый, – подтверждает он.

– Я люблю тебя! Скоро увидимся!

* * *

Родители Картера появляются точно в условленное время. По счастью, до этого я успела сделать добрый глоток напитка со льдом и теперь способна вести нормальный, не сумасбродный разговор. Мэйдлин проходит в дверь первой и просит нас всех пройти в гостиную и закрыть глаза, поскольку у нее для нас есть сюрприз. Спустя несколько секунд Чарльз произносит:

– О'кей, откройте глаза!

Гэвин с Картером издают восторженные вопли, а я – стон.

– Щенок! Щенок! Вы мне щенка купили! Я могу обнять его, могу его тискать, могу кататься на нем, как на велосипеде, могу ему прическу сделать! – восторгается сын, сползая на пол.

Щенок, если его можно так назвать, почти одних размеров с Гэвином и похож на белого медведя.

– Закон не возбраняет владеть таким мишкой? – спрашиваю я. Чем больше я смотрю на это животное, тем больше думаю: неужто нам всамделе только что привезли этого опасного зверя, который взрослым будет весить девятьсот фунтов?[75] Имеете представление, какую кучу способен навалить зверь в девятьсот фунтов весом?

– Это чистопородный большой пиренеец, – сообщает мне Мэйдлин, ожидая, что у меня дух захватит от потрясения.

Не захватывает.

– Ого, потрясающе, – обращается к родителям Картер. – Спасибо вам, дорогие, огромное. Вы же знаете, мне всегда хотелось такую.

Я потрясенно взираю на него. Ему всегда хотелось иметь домашним животным лошадь? Этот зверь вымахает больше нашей машины.

– Как восхитительно! Мы должны приучать не гадить дома и пса, и новую малышку. Можно ли их обоих научить справлять нужду на улице? Или нам нужно песику памперс надевать? Выбери кого-то одного, потому как двоих мы не потянем, – шепчу я Картеру, пока он гладит собаку, а его родители занимают место на диване.

– Не волнуйся. Все будет прекрасно, – шепчет Картер в ответ и встает, позволяя Гэвину побегать кругами по комнате вместе с собакой, которая, играя, догоняет его.

– Пусть только попробует нагадить мне в туфли, я тогда тебя туда носом ткну, – предупреждаю я.

– У меня с собой в машине все необходимые документы от Американского клуба собаководства, – сообщает Мэйдлин, – а также сертификат чистоты породы от заводчика.

Супер. Пес-то классом повыше нас будет.

– Как его зовут? – спрашивает Картер.

– Реджинальд Филлип Третий, – отвечает Чарльз.

– Ой, это нужно немедленно заменить, – бурчу я.

– Я хочу звать его Бад, – заявляет Гэвин, который вместе с собакой кругами носится по комнате.

– Это хорошее имя, – кивает ему Картер.

– Я знаю. Я его так называю в честь твоего, папочка, сока, который ты пьешь[76].

– А может, подождем немножко, прежде чем решим, какую кличку ему дать? – говорит сыну Картер.

– Реджинальд Филлип, сидеть! – дает команду Мэйдлин.

Мы оборачиваемся и видим, что пес забрался Гэвину на спину, положив лапы тому на плечи. Гэвин же продолжает бежать, заливаясь смехом. Все это напоминает какую-то жуткую разновидность танца паровозиком.

– Ха-ха, – заливается Гэвин. – Что он делает? Так смешно!

– О, бог мой, он случку устраивает с нашим малышом, – бурчу я, толкая Картера в плечо, чтоб он сделал что-нибудь.

Картер вскакивает и за ошейник стаскивает пса с Гэвина.

– Э‑э‑эй, ты зачем это сделал? Мы же играли, – недовольно тянет Гэвин.

– Ну-у, он пытался пописать на тебя, – говорит ему отец.

Я гляжу на него, будто он умом тронулся, но Картер только плечами пожимает и тихонько говорит:

– А что? Ну, запаниковал. Не могу же я ему растолковывать, что значит случку устраивать!

Гэвин издает очередной восторженный вопль, и мы снова видим, как пес обхватывает лапами его плечи и принимается дергать задницей.

– Уакки, якки, факки, сейчас я на тебя пописаю! Уакки, якки, факки! – скандирует Гэвин, пока эта парочка скачет по комнате, а Картер опять старается их разделить.

– Пожалуй, вам понадобится оскопить его как можно скорее, – заявляет Мэйдлин, храня на лице полную невозмутимость.

Ничего себе, вы понимаете? Пес пытается продолжить род с моим сыном.

– Все по вагонам, паровоз отправляется! Все по вагонам, поезд трогается! ТУ-У‑ТУ-У! – подает сигнал Гэвин, и пес с радостью играет роль последнего вагона.

– Картер, купи мне шланг.

23. «Тебе же говорили: не смотри!»

Спустя пять месяцев

– Последняя возможность передумать. Ты уверена, что так нужно? – спрашивает Картер, заводя машину и задом выезжая от дома на улицу.

– Богом клянусь, если ты еще раз задашь этот вопрос, то я тебе задницу оторву. Так и кажется, что тебе хочется раскурочить мне влагалище, – говорю я ему.

Сегодня большой день. Тот, которого я в равной мере страшилась до смерти и ждала: мое плановое кесарево сечение. Мы едем в больницу, куда меня помещают. Картер сомневался в моем решении делать повторное кесарево с того самого дня, когда шесть месяцев назад меня об этом спросил врач.

– Не в том дело, – объясняет Картер. – Просто я хочу быть уверен, что ты не пожалеешь, что так и не испытаешь естественного деторождения. Я слышал, некоторые женщины, делавшие кесарево, по-настоящему впадали в депрессию оттого, что им не привелось познать счастья исторгнуть из себя ребенка.

– Прости, это о каких женщинах ты говоришь? Ты что, недавно на экскурсию в психушку съездил? Какая женщина, будучи в здравом уме, пожалеет, что ее влагалище не превратилось в зияющую, кровавую, залитую всем, что есть жидкого в теле, рану, из которой ребеночек выкарабкивается наружу? Порой его разрывают настолько, что и влагалище, и задний проход становятся одним большим отвратительным провалом.

– Забудь, что я вообще что-то говорил. Просто я хочу, чтобы ты была счастлива, – дипломатично заявляет Картер.

– Некоторые женщины в родильном отделении кучу под себя наваливают, когда тужатся, выталкивая ребенка из себя. Ты всамделе думаешь, что именно это тебе хочется испытать? – спрашиваю я. – Я слышала, что сестры стараются все по-быстрому прибрать, прежде чем кто-то заметит, но ты заметишь. Уж поверь мне. Как можно НЕ заметить, что в операционной вдруг завоняло фекалиями?

– Кончай, прошу тебя, прекрати, – молит Картер.

– Меня мое решение радует. И ты должен радоваться, что, когда через шесть недель будешь дрючить меня, тебе не покажется, будто ты палкой в пещере машешь или макаешь свой пипирчик в Большой Каньон.

– Лады, я усек, – говорит Картер, выбирая место на больничной стоянке.

– Или карандашиком в камин тыкаешь… соломинку в амбарные ворота суешь, – не унимаюсь я.

– С чегой-то я вот сейчас возбуждаюсь? – вопрошает Картер, ставит машину на свободное место, и мы выходим из нее.

– Ты не в утробное ли порно играть вздумал? Ты ж не собираешься заставить меня, играя, взять да и покакать на тебя? Ты мне сейчас скажи, чтоб я смогла тебе это колечко назад отдать.

Картер машет на меня рукой, и мы идем к лифту, поднимаемся в родильное отделение. Только от меня не отмахнешься. О нет, от меня не отмахнешься!

– Порно в утробе… бе-бе… боп-тили-доп, йе-йе! – распеваю я, заходя к сестрам в предбанник и вручая им направление и прочие бумаги.

Сестра бросает на меня недоуменный взгляд, а потому я чувствую, что просто должна разъяснить ей, чем вызван выбор такой песни. И я говорю:

– Мой жених хочет, чтоб я на него покакала. Боп-тили-доп, йе-йе!

– От, Иисусе, извините. Даже не знаю, что это в нее с утра вселилось, – объясняет жених, сурово поглядывая на меня.

– Это еще цветочки, – смеется сестра. – Просто нервы. Поверьте, я и кое-что похуже слышала от других женщин при поступлении.

Какие нервы? Я не нервничаю. Я уже делала это раньше. Делов‑то.

– Мы вас поместим в операционную, поставим капельницу и попросим заполнить бланк регистрации. Придет доктор и поговорит с вами. И анестезиолог тоже. Я забегу попозже, дам вам лекарства выпить. Малюсенькая такая мензурочка жидкости, которая поможет вам, если вдруг во время операции тошнота появится. После этого – вперед! – деловито перечисляет сестра.

Что же я, едрена-мать, наделала? Поворачивай назад, ЖИВО!

– Я передумала. Может, я и впрямь хочу черную дыру на месте влагалища. Что в этом плохого? Больше не понадобится носить с собой сумочку. Смогу просто все к себе в шахну засовывать. «Ах, тебе ручка нужна? Погоди, у себя во влагалище посмотрю. Что говоришь? Есть ли у меня фонарик? Дай-ка я во влаг руку суну и выясню», – бормочу я Картеру. – Пойдем домой. Мы можем дома роды устроить, прямо в ванне. Может, оно и тесновато, но, могу спорить, мы оба в ней уместимся.

– Можно нам немножко морфия вколоть? – спрашиваю я сестру.

Та только хмыкает, провожает нас в операционную, тут же усаживается за компьютер и принимается деловито клацать по клавишам, а Картер, положив мне ладони на плечи, усаживает меня на кровать.

– Все получится прекрасно. Дыши глубже, – говорит он мне.

– Мне сейчас распластают живот и вытащат оттуда человеческое существо, Картер, – нюню я.

– Знаю, малышка. Я тоже нервничаю. Но ты же уже делала это и знаешь, чего ожидать. Ты знаешь, что тебе предстоит почувствовать, ты знаешь, сколько времени это займет, и ты знаешь, что в конце этого получится… мы наконец-то сможем увидеть наше дитя, – говорит он с улыбкой, наклоняется и целует меня в лоб. – По крайности, сможем выяснить, Кармела у нас или Тони.

– От уж чего не думаю. Мы уже обсуждали это с тобой, и мы НЕ назовем этого ребенка именами каких-то жополизов из «Клана Сопрано». Сейчас же выбрось эту мысль из головы, – велю ему я.

– Какая же ты губительница мечты! Тебе это известно? – недовольно вздыхает он.

* * *

– Только помните, Картер, – предупреждает врач, – когда ребенка извлекут, мы вас позовем подойти сюда, к концу операционного стола – снимайте, любуйтесь на свою кроху, смотрите, как ее чистят, измеряют и взвешивают. Но не забудьте: что бы вы ни делали, не смотрите на Клэр.

– О чем это он, черти его съешь? – шепчет мне в ухо Картер.

Я лежу на операционном столе, раскинув руки в стороны буквой «Т», и накрепко к нему припечатана. Громадная голубая занавеска, закрепленная на двух стойках для капельниц, стоящих по обе стороны стола, стратегически повешена так, что я ничего не вижу дальше своих сисей. Когда мне делали кесарево с Гэвином, я еще гадала, в чем великий смысл водружения этой самой занавеси. Может, мне хотелось поглядеть, что там творится, внизу, и убедиться, что врачи не напортачат. Потом, несколько месяцев спустя, я увидела по медицинскому телеканалу, как делают кесарево, и едва удержалась от рвоты. Совсем НЕ ТА КАРТИНКА, которую хоть когда-то захочется увидеть с собой в главной роли, помяните мои слова.

– Совершенно уверена, им просто не хочется, чтоб ты разглядывал меня со свисающими повсюду кишками и натерпелся страху, – говорю ему я.

– О'кей, Клэр, – говорит мне доктор, – сейчас вы вдоволь насладитесь ощущением, будто из вас вынимают душу, пока мы будем извлекать ребенка.

Эту часть операции я точно с прошлого раза помню. Не очень больно, но всамделе охренеть как жутко. Будто кто-то обеими руками ухватил тебя за кожу живота и рывками дергает ее повсюду. А болезненней всего то, что я знаю: куда-то туда, в нутро моего живота по плечи залез доктор.

Картер сидит на табуретке прямо возле моей головы, сразу за анестезиологом и то и дело смахивает с моих глаз случайно выбившиеся из-под больничной шапочки легкие прядки волос. Он неустанно спрашивает, как у меня дела, и каждые несколько секунд целует в лобик, говоря при этом, как он меня любит и как гордится мной. Он такой сильный, и это еще раз напоминает, как же мне повезло, что в моей жизни есть такой потрясающий мужчина.

– О'кей, Картер, готовьте фотоаппарат, – говорит доктор. – По моей команде можете встать и навести аппарат поверх занавески, чтобы сделать снимок.

– Постарайся, – замечаю Картеру я, – чтобы на снимок не попали мои внутренние органы. Они не очень хорошо получаются на фото.

Он возится с цифровым аппаратом и настраивает его. Я гляжу назад, на его склоненное лицо и вижу, как расползается по нему улыбка – от уха до уха. Все в этом году, от хорошего до плохого и ужасного, стоило ради вот этого самого момента. Картер упустил возможность увидеть рождение Гэвина, и это до сей поры огорчает меня. Зато сейчас он здесь и, надеюсь, посмотрев, как рождается его новый ребенок, утратит немного былой боли.

– Ребенок извлечен! Это девочка! – восклицает доктор. – Снимайте, папа!

Картер вскакивает, поднимает аппарат над головой, быстро щелкает, делая снимок, и тут же садится обратно, осыпая мне поцелуями все лицо, а я, не выдерживая, плачу.

– Девочка? Ты уверен? С ней все хорошо? – спрашиваю я сквозь слезы.

И следующее, что мы слышим, это вопль, исторгнутый здоровой парой младенческих легких.

Картер смеется сквозь собственные слезы и продолжает поцелуями осушать мои.

– О, малышка, ты сотворила это! Я так горжусь тобой. У нас девочка!

Анестезиолог что-то поправляет в моей капельнице после того, как новорожденная извлечена, и я тут же начинаю соображать, а не пора ли мне начать скандировать: «Морфию, морфию, морфию!» – всамделе громко.

– Папа, идите сюда и взгляните на вашу маленькую девочку, – говорит кто-то из сестер.

Картер еще раз целует меня в щеку, потом встает и начинает обходить стойку капельницы, чтобы добраться до конца операционного стола.

– Картер, не забудь: не смотри на мои…

– О, ИИСУСЕ ХРИСТЕ! ЭТО ЧТО, ЕЕ ВНУТРЕННОСТИ? ЭТО ЧТО Ж, БЕНАТЬ, ТАКОЕ? О, БОЖЕ МОЙ!

Слышу резкий звук взвизгнувших по полу подошв: скорее всего, сестры бросились к Картеру, чтобы увести его от ужасного зрелища.

– Уф, бенать, неужто я только что переступил через трубу, по которой кровь из нее течет в ведро? Это-то, бенать, зачем?

Когда вам делают кесарево, вы мало на что способны, только лежать да вслушиваться в происходящую вокруг вас возню. Ничего похожего на то, чтоб у вас получилось нечто вроде: «Послушайте, док, не отпустите меня на минутку? Мне нужно встать и посмотреть, как там мой жених, убедиться, что его не вырвет на нашу новорожденную». До начала кутерьмы мне сделали укол позвоночной анестезии, а это значит, что у меня все тело, от шеи и донизу, онемело. В данный момент пользы от меня никакой и никому.

– Тебе же говорили: не смотри! – кричу я Картеру.

– Это самое первое, чего никогда и никому не надо говорить. Как же иначе, если мне говорят: не смотри, – меня точно потянет посмотреть, – откликается Картер, голос которого звучит все ближе и ближе. – Боже мой, Клэр, мне кажется, я видел, как у тебя на груди лежала твоя же селезенка.

Следующее, что я осознаю, это стоящий рядом со мной Картер, держащий в руках крохотный, идеально стянутый сверток с дочкой. Туго завернутая в бело-розовое с голубым больничное одеяльце, с розовым чепчиком на головке, она похожа на маленький буррито, пирожок, из свернутой лепешки.

Картер подносит ее прямо ко мне и укладывает на подушку рядом с моей головой, чтоб я могла поцеловать ее в щечку.

– О, бог мой, она самая прекрасная, – вскрикиваю я, вглядываясь в спящее личико.

– Ну, типа прекрасная. Только, по-моему, у нее слоновья болезнь влагалища, – тихонечко говорит мне Картер.

Я смеюсь и протягиваю руку, чтобы погладить нежную, розовую щечку девочки.

– Это нормально, – говорит одна из сестер, проходя мимо нас, чтобы забрать что-то из шкафа у стены. – У всех детей непомерно большие половые органы, когда они рождаются.

– Ага, ты бы посмотрел, какой величины были яички у Гэвина, когда он родился, – говорю я. – Иисусе! Он в них мог бы небольшую страну упрятать.

– Слушай, может, именно таким он и должен был родиться. Знаешь, там, от отца набрался, и всякое такое, – замечает Картер, склоняясь, чтобы поцеловать малышку в щечку, а потом и меня.

– О'кей, папа, если желаете, то можете пройти с малышкой по коридору в детскую и помочь ей принять первую ванну, а также порадовать доброй вестью членов вашей семьи, – говорит доктор. – Мы поместим Клэр в послеродовую палату минут через сорок пять. Нам осталось всего лишь зашить ее.

Приходит сестра, забирает девочку и кладет ее в кроватку-каталку, на которой висит бирка: «София Элизабет Эллис, 7 фунтов 10 унций»[77].

Я отказалась от имени из «Клана Сопрано», но уступила, позволив Картеру выбрать итальянское имя.

– Я так люблю тебя, – произносит Картер, накрыв ладонью мою щеку и склоняясь ко мне из-за головы, чтобы поцеловать в губы.

Я поворачиваю голову набок и смотрю, как любовь всей моей жизни везет каталку с нашей новорожденной дочкой.

Когда они ушли, я закрываю глаза и стараюсь получить удовольствие от бегающего по жилам морфия, считая при этом все потрясающие блага, какими одарена. Жаль только, всю дорогу со счету сбиваюсь. Пока доктор меня зашивает, он и сестры вслух ведут счет, и это очень сбивает. Когда мне делали кесарево с Гэвином, я спросила, чем это, черт возьми, они занимаются, и получила ответ: медикам приходится считать все инструменты и тампоны-губки, чтобы быть в уверенности, что ничего не осталось в теле. Тогда я подумала, как было бы забавно начать произносить вслух числа наугад и посмотреть, не нарушит ли это их сосредоточенности. Два, семь, один, пятнадцать, тридцать пять. Но потом сообразила, что получится совсем не смешно, если они потеряют какую-нибудь хрень в моей утробе. Весело, когда это кто-то другой, и не очень, если мне придет нужда возвращаться в больницу месяцев шесть спустя, потому как пара ножниц присоседилась к моим почкам, или я шприцы вместо кала метать начала.

Отрешаюсь от непрестанного гула считающих голосов и думаю лишь о том, как прекрасна моя жизнь. Дождаться не могу, когда Гэвин познакомится со своей младшей сестричкой, и всамделе предвкушаю восторг, с каким буду показывать ее родителям Картера. Впрочем, еще вопрос, такая ли я счастливая или нет, потому как знаю: следующие четыре дня я проведу, исключительно дожидаясь, когда морфий и викодин взбодрят, если паче чаяния у меня появится желание вскрыть себе вены.

Мужчина, которого я люблю больше всего, хочет жениться на мне, у нас потрясающий мальчишка, который все время держит нас начеку, новорожденная здоровенькая девочка, самая лучшая родня и друзья лучше некуда. Ладно-ладно, может, и не лучшие. Приемлемые. Жизнь хороша. Ничто сейчас не способно прогнать от меня это ощущение, если только анестезиолог не перекроет мне краник капельницы с морфием. Я его попросту мужского достоинства лишу, если он пойдет на такое. Уверена, доктор сможет отыскать для меня лишний скальпель в моей утробе.

– Ого, вы только взгляните на это! – слышу я восклицание доктора.

– Вот это да, – произносит в ответ одна из сестер.

– Эй, что там такое? – спрашиваю я.

– Кто-нибудь сможет фотоаппарат принести?

Ладно, тому, у кого живот вспорот и кто к столу припечатан, тут ловить на слух нечего.

«Кто-нибудь, сдерните эту, мать ее, занавеску. Мне до крысиной задницы, если я сквозь собственное нутро и свое же влагалище увижу белый свет. Я даже помогу вам дерьмо обратно запихать».

Я слышу перешептывание, от которого мне становится малость не по себе. То есть, о чем бы это им шептаться? Неужто еще одного младенца углядели, о котором никто прежде и знать не знал? Или лишний желудок нашли? Может, мне полагалось быть близняшкой, а я ее слопала? Они что, отыскали мою сестру-двойняшку? Неужто она сейчас смотрит на них, типа сказать хочет: «Народ, какого рожна? Тащите меня, к чертям, отсюда. Мне двадцать пять, а я ростом с кулачок. Мне, по-вашему, что, типа уютно?»

Мне всегда хотелось иметь сестру. Могу носить ее в сумочке, как Пэрис Хилтон носит свою собачку. Могу устроить ее у себя на плече, и она будет типа моего доброго ангела, подсказывающего, какие решения мне принимать.

Впрочем, а вдруг она окажется злыдней? Двадцать пять лет – большой срок, чтобы просидеть в чужой утробе. Сам Иисус, наверное, сбросил бы несколько Е-бомб за такую ерунду. Она, может, сидела бы у меня на плече и поливала бы всех вокруг руганью.

«Ты устала? А мне плевать. Я двадцать пять на твоей матке, как на подушке, спала».

«Я кучи побольше твоего члена наваливала. И должна была делать это, когда на меня смотрело дитя».

«Ты такой урод, что я б тебе свою малюсенькую окаменелую писюльку трахнуть не дала».

М‑м‑м, этот морфий такая вкуснотища. На печенье с травкой или водку похож, только безо всех их побочных причуд, типа галлюцинаций и бредовых речей. Я обожаю морфий. Он такая прелесть.

– А‑а, никакого беспокойства, – спохватившись, отвечает доктор. – В данный момент ваша матка попросту имеет причудливую форму. У меня в кабинете – целая стена фотографий людских органов, и это по-своему напоминает чувство, когда мы поднимаем взгляды к небу и гадаем, на что похоже то или иное облако. Только мы делаем это у меня в кабинете со снимками последов и маток. Я сейчас только быстренько сделаю снимок «Поляроидом», а потом закончу вас зашивать.

«Вот и нет, ничего в этом причудливого нет. Док, вы не могли бы дать мне этого морфия по-больше?»

– Ну, и на что она похожа? – спрашиваю я.

Всамделе-то я ведь не хочу знать ответ на это? Наркотики говорят «да», но разум говорит «нет».

– В общем-то, она похожа на лицо. И оно нам улыбается.

«О, МОЙ БОГ, СЮСЮЛЕЧКА! Я иду к тебе, моя сюсюлечка!»

– ЕДРЕНА-ПЕЧЬ!

Эпилог

– По-моему, это будет первое за три года полное пены блаженство, которое я испытаю в одиночестве, – говорю я Картеру, когда он, поставив на край ванны бокал вина, склоняется поцеловать меня.

Мокрой рукой я обхватила его за шею и притянула его лицо к своему. Он прошелся языком у меня во рту, и я почувствовала вкус вина, отпитого им прежде, чем поставить бокал возле меня. Даже после всех этих лет я никак не могу насытиться поцелуями этого мужчины. Сегодня третья годовщина нашей свадьбы, и прошло несколько месяцев с третьего дня рождения Софии. В минувшие три года свои годовщины мы отмечали одинаково: дома, с детьми. И я бы не стала делать это как-то иначе. Нам не нужен затейливый ресторан или даже вечер с друзьями. Все, что нам нужно, есть прямо тут.

Свадьба наша ограничилась простой церемонией на пляже, в кругу семьи и друзей. После всех драматических попыток обручения оба мы поняли, что нам дела нет до всего остального, кроме того, чтоб стать мужем и женой. Не имело значения, где это происходит, коль скоро это всамделе происходит. В тот год в качестве свадебного подарка Картер преподнес мне диски всех четырех сезонов «Моей прекрасной свадьбы» и целую коробку порно. Он все еще пребывает в надежде, что мое пристрастие к порно обретет реальность.

Картер погружает руку в воду и скользит ладонью вокруг моего бедра. Поцелуй его становится все неистовее, а ладонь уходит все ниже и ниже. Я, не отрывая своих губ от его, издаю стон, чувствуя у себя меж ног легкое касание его пальцев, от которого у меня по коже бегут мурашки.

– С годовщиной, миссис Эллис, – шепчет Картер.

Влажные гладкие пальцы проникают мне в щель, я делаю рывок навстречу его руке, когда он неспешно погружает в меня один из пальцев все глубже и глубже.

За дверью ванной слышится какая-то возня, и мы замираем как есть – губы к губам, рука Картера между моих ног.

– Что там такое? – шепчу я.

– Ничего. Дети играют в комнате Гэвина. Я дал им свинку-копилку, полную медяков, чтоб подсчитали, сколько сбережений у них в банке, – уверяет меня Картер и принимается поцелуями прокладывать тропку на моей влажной шее и вновь двигать своим пальцем во мне вперед-назад.

– О‑о‑о‑о‑о, едрена-печь, – вырывается у меня стон, я откидываю голову, упираясь ею в стенную плитку. – Тебе, наверное, стоило бы посмотреть, как они там. Фокус с медяками удавался, когда Гэвину было четыре годика, не думаю, что он сработает и сейчас. Ему почти девять, уже Интернетом умеет пользоваться и достаточно вырос, чтобы дотянуться в по-стирушечной до спичек и жидкости для зажигалок.

Раздается грохот, в коридоре слышится вопль, я разом усаживаюсь, выплескивая воду через край ванны, отчего Картер с маху шлепается задницей на пол.

– Черт. Пойду посмотрю, – говорит он, вздыхая, встает и открывает дверь ванной. – Мы продолжим после того, как я примотаю их клейкой лентой к стене.

Он закрывает за собой дверь, а я опять погружаюсь в теплую, всю в мыльной пене воду, храня улыбку на лице.

Последние несколько лет прошли как в лихорадке, но я бы на целый свет их не променяла. Через год после рождения Софии мы переехали в новый дом. Наше маленькое ранчо было превосходным жилищем, пока нас было всего трое, но, как только появилась малютка, многое в нем пошло наперекосяк. Мы быстро выросли из того дома и перебрались в двухэтажный особнячок в колониальном стиле в нескольких улицах от дома Лиз и Джима.

Бизнес по-прежнему процветает. Я еще больше расширила свое меню, и теперь в кондитерской можно позавтракать или пообедать на скорую руку, еще я наняла себе дополнительно пять человек, так что у меня теперь есть свой штат. В прошлом месяце Лиз с Джимом родили себе вторую девочку, а Дженни с Дрю намерены провести через несколько месяцев свои свадебные выходные в Вегасе. Почти уверена, в их намерения входит, чтобы брачный обряд над ними совершил Элвис, а в отведенное время они захотят посетить побольше стриптиз-клубов. Дженни наконец-то нашла себе новую работу, маркетингом занимается, но по-прежнему внештатно работает и на меня. Она отказывается брать с меня хоть какие-то деньги, так что я плачу ей шоколадом. Дрю все так же уговаривает меня расплачиваться с ней сексуальными услугами и горько разочаровывается всякий раз, когда я отказываюсь.

Гэвину уже восемь с половиной, готовится к началу учебы в третьем классе, а наша малютка София на все сто растет не по дням, а по часам. В этом году она пойдет в детский садик, и мне всякий раз рыдать хочется, стоит только подумать об этом. Гэвин – потрясающий старший брат, последние три года он потратил на то, чтобы обучить свою маленькую сестричку всему, что сам постиг в искусстве мучить нас. На днях Софи заявилась в нашу спальню и объявила, что у нее есть песенка, которую она хочет нам спеть. Получилось малость похоже на нечто вроде: «Есть у меня влагалище, влагалище, влагалище. Я люблю влагалище, влагалище, влагалище свое». Пока мне удается убедить ее, что эту песенку ни в коем случае нельзя распевать во весь голос посреди секции каш и круп в бакалейном магазине.

Мой отец женился на своей давней подружке Сью, торжество состоялось несколько месяцев назад у него на заднем дворе. Гэвин, София и внучка Сью, Сара, составили свадебный кортеж. Сара и София – одногодки, и Гэвин сопровождал их обеих при движении по проходу. Говоря «сопровождал», я имею в виду, что он то и дело разнимал двух девчонок, поскольку те изо всех сил старались на ходу ударить друг друга букетиками, которые им были положены как девочкам с цветами. В конце концов они утянули Гэвина на землю, сложившись вместе с ним в большую кучу дрыгающихся рук и ног, вопящую и плачущую. Мы с Картером бросились по проходу и попытались прекратить свалку, но, Иисусе, сколько же у этих девчонок оказалось сил! Картеру саданули по яйцам, и он рухнул на колени, а мне все лицо расцарапали. Несмотря ни на что, торжество получилось прелестным, и моя мамуля, как водится, в обычном для себя стиле, взяла в свои руки проведение Урочного Часа во время небольшого банкета. Дженни едва не стала «той самой», кого стошнило на танцполе, однако кузина моего отца утащила ее в туалет и показала трюк, когда пьешь прямо из-под крана и трижды заставляешь себя срыгивать. Кончилось это тем, что Дженни слиплась с ней (в знак благодарности), а Дрю едва кондрашка не хватила, когда он их увидел.

Ухожу еще глубже под воду и делаю долгий-долгий выдох. Все мы прошли большой путь за те девять лет, что минули после памятной студенческой вечеринки. Впрочем, мы с Картером все еще играем разок-другой в пиво‑понг в годовщину того дня, когда он предложил мне выйти за него замуж. Существуют такие традиции, которым просто нельзя положить конец. Пиво‑понг – это то, с чего мы начали, и пиво‑понг – это то, чем мы кончим. Порой в воображении я вижу картинку: мы лежим на смертных одрах, меж которых установлен больничный столик со стаканчиками, и спорим, кто из нас больше раз облажался. А потом эту радостную картинку смазывает Дрю, который неспешно заходит, опираясь на ходунки, и кричит: «Дженни все еще может засосать шарик для гольфа через садовый шланг и с тех пор, как задевала куда-то свою вставную челюсть, мастерски давит мне елдак деснами!»

Жду не дождусь увидеть, что уготовило нам будущее. Были у нас свои взлеты и свои падения, за все эти годы досталось нам и борений полной мерой, только мы доказали: мы способны пройти через все. Наш зверский пес, весьма кстати названный Гигантором[78], недавно сам сделался старшим братом: родители Картера подбросили кошечку для Софии. Разумеется, животное было снабжено особыми футы-нуты кошачьими документами, из которых следовало, что кошечке положено ходить, задравши перед всеми хвост, и требовать, чтоб ее кормили на нашем лучшем фарфоре. Поскольку, когда мы выбирали имя для нашей дочери, я всю затею с «Кланом Сопрано» пресекла в самом зародыше, Картер на этот раз был непреклонен и настоял, чтобы кошечку мы назвали Мидоу, в честь дочери Тони Сопрано. Во всем остальном Картер тысячу раз доказал, какой он чудесный отец. Я поначалу малость нервничала, думая, каково ему будет справляться с уходом за маленькой девочкой, но он вел себя потрясающе и во всем защищал свою дочь. Настолько, что Папаня купил ему тишотку с надписью: «Можешь сколько хочешь ухаживать за моей дочерью. И безо всякой связи с этим: ты видел мой револьвер?»

Вот сейчас мой замечательный муж вышел позаботиться о детях, чтобы я могла понежиться в полной пены ванне в одиночестве, чтоб никто не зашел сюда пописать, почистить зубы или спросить, почему у обезьян есть соскѝ. Ничто не в силах нарушить ни этой идиллии, ни моего счастливого настроя в мыслях о будущем.

– Погоди секундочку, – слышу я тихий голос Гэвина за дверью. – Я должен это приладить в нужное место.

– Что это у вас там происходит? – кричу я ему. – Где папочка?

– Он какиит, мамочка! – вопит в ответ Софи.

Спасибо, что известили.

– Ребятки, ведите там себя хорошо, ладно? Мамочка через минутку будет готова, – кричу я им, беру с края ванны бокал вина и делаю щедрый глоток.

Смеживаю веки и расслабляюсь всем телом, пока через несколько минут не слышу слова, которые громким шепотом произносит Гэвин и какие вам нипочем не захочется услышать из-за закрытой двери, когда вы принимаете ванну.

– Лады, бельевая корзина в полной готовности на краю. Работают все системы. Софи, держи крепко. И не давай кошке вырваться.

Примечания

1

Вымышленный персонаж, главный герой фильмов серии «Пятница, 13‑е», маньяк-убийца, известный своими кровавыми способами расправ над жертвами. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Общие правила этой популярной среди студентов США игры просты: на противоположных концах стола выставляются частично наполненные пивом бокалы, и игроки поочередно пытаются забросить шарик для пинг-понга в один из бокалов соперника. В случае успеха соперник обязан выпить пиво. Понятно, что в каждом университете есть свои особые, порой очень заковыристые правила этой игры.

3

Американский кинорежиссер и сценарист (1950–2009), снявший среди прочих такие фильмы, как «Клуб „Завтрак“», «16 свечей», «Бетховен», «101 далматинец».

4

Один из самых успешных молодежных хитов 1980‑х годов, снятый режиссером Говардом Дойчем по сценарию Джона Хьюза.

5

Аллюзия на забавный роман Кристофера Мура «Овен. Евангелие от Биффа, друга детства Христа» (2002), где рассказ о годах жизни Иисуса, не описанных в библии, ведется от имени его детского приятеля «из рода Левия Алфеева, называемого Биффом».

6

Известный американский актер и мастер боевых искусств. В 2009 г. Дэвид Кэррадайн был найден мертвым с затянутыми вокруг шеи и пениса веревками в шкафу номера гостиницы. Экспертиза подтвердила, что он погиб в результате несчастного случая: задушил себя, когда мастурбировал.

7

Если верить «Яндексу», то старейшие золотые рыбки живут в Англии, их зовут Плюх и Плих, и им «перевалило за 30». Несколько лет назад скончалась самая старая золотая рыбка в мире, Голди, прожившая (тоже в Англии) 45 лет.

8

Проверьте, если есть желание. Слово для ввода: askew.

9

Американская святочная комедия (1983, режиссер Боб Кларк) на основе забавных историй накануне Рождества или в ходе самого праздника. В одной из них квартет китайцев исполняет начало традиционной рождественской песенки «Зал украшен остролистом…», меняя все звуки «л» на «р» (считается, что китайцы, как и японцы, не делают различия между этими звуками).

10

Персонаж серии популярных мультфильмов, говорящий немецкий дог.

11

Одна из крупнейших в Америке ювелирных фирм, особо славящаяся бриллиантовыми кольцами для помолвок и бракосочетаний.

12

Вид смешанной огранки бриллианта, ставшей в наше время настолько популярной, что уступает только классической круглой бриллиантовой огранке.

13

Спортивный комплекс в Кливленде (Огайо), где проводятся матчи по бейсболу высшей лиги. Базовый стадион профессионального бейсбольного клуба «Кливлендские индейцы».

14

Очень известный игрок высшей бейсбольной лиги, вообще-то выступающий за команду «Ланкастерских трюкачей».

15

«Оскар Мейер» – название мясной компании, некогда основного производителя сосисок для хот-догов.

16

Весьма популярный американский телесериал о вымышленном семействе итало-американской мафии на севере Нью-Джерси. Сериал предназначен для взрослой аудитории.

17

Идущее восьмой сезон (с 2006 г.) телевизионное реалити-шоу, персонажами которого становятся зажиточные домохозяйки калифорнийского округа Ориндж.

18

Лорена Боббит и ее муж Джон получили «звездную» известность после того, как в 1993 году Лорена в ответ на домашнее насилие со стороны Джона отрезала ему ножом половой член. Хирурги пришили пенис Боббита на место. И Джон, и Лорена предстали перед американским судом по обвинению в насилии друг против друга, но были оправданы.

19

Так называется одна из игр, в которую приучились играть (наверное, уже не только американцы) во время «прощальных» холостяцких вечеринок перед свадьбой, чтобы как-то развеять скуку. Затея американской остроты: невеста (реже – жених) надевает тишотку или еще что-то с нашитыми конфетками (естественно, создана целая индустрия специальных маек, футболок, лент через плечо, поясов, рубах, спецконфеток с дырочками, наклеивающихся сластей и пр.), и любой из гостей, заплатив доллар (если лакомство крепится в особо лакомое местечко, то три доллара), может пососать конфетку.

20

Личный электронный секретарь.

21

Крупнейший в мире производитель беспроводных телефонов и прочего электронного оборудования, основные производственные мощности и штаб-квартира которого находятся в Китае.

22

Кеннет Брюс Горелик – один из известнейших американских джазовых саксофонистов, лауреат множества музыкальных премий, включая «Грэмми» (1993).

23

Михаил Болотин – американский певец украинского происхождения, особенно популярный как исполнитель медленных любовных баллад. Лауреат нескольких премий «Грэмми».

24

Комедийная (компьютерная анимация) интерпретация пьесы Шекспира (режиссер Келли Эсбери, 2011), где противоборствуют семейства красных и синих садовых гномов, но все кончается хорошо. Композитор и исполнитель оригинальных песен в фильме – сэр Элтон Джон.

25

Американский комедийный телесериал (1988–1997) с Розанной Барр в главной роли, отмеченный многими наградами, в том числе премией «Золотой глобус» (1993) как «Лучший телевизионный сериал – комедия или мюзикл».

26

Американский комедийный телесериал (1969–1974, позже повторялся), в котором рассказывалось о многодетном овдовевшем отце, который женится на вдове с тремя детьми.

27

Игра (чаще для детей и подростков), в которой нужно отыскать клад, выполнив ряд условий или обнаружив указатели пути к нему.

28

Игра, участники которой должны найти и собрать за ограниченное количество времени определенные предметы.

29

Жест, вошедший в молодежный обиход как знак презрения или оскорбления («а иди ты на…»).

30

Линия косметических средств для пожилых.

31

Психологическая кинодрама об отношениях между алкоголиком и проституткой, поставленная (1995) Майком Фиггисом по сценарию, основанному на романе Джона О’Брайена. Главные роли исполнили Николас Кейдж и Элизабет Шу. Сцена, где герой Кейджа Бен идет по супермаркету с тележкой бутылок и свистит песенку, названа журналом «Empire» восьмой величайшей пьяной сценой в истории кино.

32

Оригинальное англоязычное выражение: Spitters are Quitters – допускает немало трактовок. Пользователям Facebook, например, успешно навязано мнение, будто оно относится к особям женского пола, которые выплевывают сперму после орального секса.

33

Мексиканский пирожок из кукурузной лепешки с начинкой из фарша, томатов, салатных листьев и сыра с острым соусом.

34

Популярный американский радио– и телеведущий, лауреат премии «Эмми». Среди прочих телепрограмм постоянно ведет шоу «Американский идол».

35

Название исполненной Мадонной песни Girl Gone Wild стало «брендом» внедренной (прежде всего в студенческую среду) субкультуры (GGW) со своей модой, своими звездами, своими магазинами, интернет-сайтами и пр.

36

Американские авторы в сексуальных сценах традиционно прибегают к лексике, заимствованной из бейсбола, где, чтобы заработать очко, нужно выбежать из «дома», добраться до трех баз и вернуться в «дом». Добраться до второй базы значит (примерно), запустив руку под подол, нащупать площадку для эротического «массажа».

37

Теодор Сьюз Гейзель (1904–1991) – американский детский писатель и мультипликатор, настоящая икона американской культуры.

38

Американская джаз-группа, основанная в 1964 году и удостоенная премии «Грэмми». «Лелейте любовь» – одна из известнейших ее песен.

39

Цитата из фильма «Красотка».

40

«Люди за этичное обращение с животными» – общественная организация, в основе деятельности членов которой лежит убеждение, что животные имеют права и заслуживают того, чтобы их основные интересы были учтены, независимо от того, приносят ли они пользу людям.

41

«Степфордские жены» – фантастическая повесть Айры Левина. Выражение «степфордская жена» стало нарицательным: так говорят о женщине – идеальной домохозяйке, которая, по сути, жертвует собой ради семьи.

42

Сэр Томас Шон Коннери – известный британский киноактер и продюсер шотландского происхождения. Снялся более чем в 70 фильмах, среди которых семь о похождениях Джеймса Бонда. За исполнение роли полицейского Джима Мэлоуна в гангстерской драме «Неприкасаемые» удостоен премий «Оскар» и «Золотой глобус».

43

Название телевизионного сериала, идущего (с 2011 г. по кабельной сети) почти четверть века.

44

Дэниел Майкл Де Вито-младший – известный американский характерный комедийный актер, телережиссер, продюсер.

45

Американский боксер-профессионал, абсолютный чемпион мира в тяжелой весовой категории на протяжении всех 1980‑х.

46

Лучший друг навеки.

47

«Холмарк» – товарный знак приветственных и поздравительных открыток.

48

Макриб оказался настолько непопулярен у клиентов ресторана, что его перестали включать в меню еще в самом начале XXI века.

49

Это слово (snozzberries) придумал (вообще-то детский) писатель Роальд Даль. Его герой Вилли Вонка из романа «Чарли и шоколадная фабрика» изобрел сладкие на вкус обои и, демонстрируя их, произнес: «Лизните апельсин. У него вкус апельсина. Лизните клубнику. У нее вкус клубники. Лизните шнобрикос. У него вкус шнобрикоса». Но в 1979 г. Даль написал «взрослый роман», где вновь употребил то же слово, причем в ситуации, не оставлявшей места для двояких толкований: под шнобрикосом имелся в виду мужской половой орган. В американской повседневности двойственность snozzberries сохраняется: в мороженом, муссах и прочих кондитерских изделиях шнобрикос – плод детских мечтаний, в завуалированной «половой органике» – взрослых.

50

Герой одноименного фильма режиссера Роберта Земекиса (1994), умственно отсталый парень, свидетель и участник важнейших событий американской истории второй половины XX века.

51

Довольно популярная в США клиника, где лечат женщин от алкоголизма.

52

Кондитерское изделие, изначально суфле (пастила, зефир) из корня алтея, лекарственной травы, сироп из которой используется так же как лекарство от кашля.

53

Так назвал А. М. Волков в своем пересказе сказки «Волшебник из Страны Оз» маленьких человечков, живших в Волшебной стране.

54

Так называется печенье с кремовой начинкой. Название стало нарицательным, в том числе и для обозначения обжорства.

55

Термин придуман самим Дрю.

56

В США так называют любимую детьми сладость, мишек (медведей) из мармелада.

57

«Бетти Крокер» – торговая марка фирмы General Mills, торгующей среди прочего и кондитерскими изделиями из муки. Придуманное женское имя в названии стало до того популярным в США, что в 1945 г. журнал Fortune назвал Бетти Крокер второй (после Элеонор Рузвельт) влиятельнейшей женщиной Америки.

58

В сетевых закусочных фастфуда так называют сопровождаемый игрушкой набор детской еды.

59

Американский бизнесмен-миллиардер, автор книг, в том числе «Формулы успеха» (2007), политик и кинодеятель. Своей популярности во многом обязан тем, что является излюбленным объектом всевозможных пародий и подражаний.

60

Известная фирма по производству изделий из стекла, фарфора и фаянса и других материалов для интерьера и домашних нужд.

61

Персонажи популярных американских мультсериалов и мультфильмов.

62

Популярная песня из культового американского телесериала «Друзья», где ее исполняет Фиби Буффе (в исполнении актрисы Лизы Кудроу).

63

Журнал Playgirl, выходящий и в России, где его изобильные фото мужского тела и рассказы о мужчинах-звездах особенно пришлись по вкусу мужчинам нетрадиционной сексуальной ориентации.

64

Американский триллер (1991) по мотивам одноименного романа Томаса Харриса.

65

Вагинальные шарики («Бен-Ва», «бирманские шарики», «шарики гейши» и т. д.) из металла, пластика, дерева, силикона или стекла, которые женщины (не все) используют для тренировки интимных мышц.

66

Американское телевизионное «реалити-шоу» (идущее в пару с шоу «Холостяк»). Мало чем отличается от российского «Давай поженимся!».

67

Роберт Неста (Боб) Марли (1945–1981) – известный ямайский музыкант, сценический образ включал в себя дреды (особым образом спутанные локоны нестриженых волос) и облегающую одежду.

68

Видное музыкальное явление американской контр-культуры, рок-группа Grateful Dead с уникальным эклектичным стилем песен, включающим в себя элементы рока, психоделической музыки, блюза, кантри, госпел.

69

0,473 литра.

70

Вообще-то американцы «горной росой» зовут самогон или, что то же самое, виски. Однако подарок пятилетнему ребенку лучше именовать в дословном пере-воде.

71

Совершеннолетний иудей.

72

То есть в танцах, исполняемых на коленях мужчин (или женщин) и сопровождаемых неспешным стрип-тизом.

73

Американская музыкальная комедия (1985), содержание которой вполне умещается в названии. Одну из главных ролей в ней играет Сара Джессика Паркер.

74

Без малого 61 см.

75

Чуть больше 408 кг.

76

Детская игра слов: Bud по-английски означает среди прочего и Дружок (собачья кличка), и «Бад» – популярное пиво в Америке (один из его рекламных символов, кстати, щенок).

77

3458,2 грамма.

78

Громадина-робот из популярного американского одноименного мультсериала, сюжет которого заимствован из японского рисованного сериала Tetsujin 28‑go начала 1960‑х годов.

Content

Тара Сивик
Прыг-скок-кувырок, или Мысли о свадьбе

Разрешительное уведомление

Отказ от ответственности

Выражение признательности

1. Зеленое желе и кусающиеся черепашки

2. Пса моего голод одолел

3. Он в «Джаред» покупал

4. Любит – не любит

5. «Бакс плати и соси»

6. С заднего хода

7. Лярва-оторва

8. Охренеть, как член морщится

9. До обеда никаких ударов по яйцам

10. Бейсбол с потолочным вентилятором

11. Мама моя!

12. Протокол кишки на кишку и дважды печенная картошка

13. Урочный Час

14. Порно и шнобрикосы

16. Пропойной рожи порожденье

17. Балаган лилипутов и ослов

18. Бенджаминовы шары

19. Оп-па, опять я!

20. До конца не отшлифовано

21. Я монетку проглотил!

22. Уакки, якки, факки

23. «Тебе же говорили: не смотри!»

Эпилог

Примечания