Александр Александров

Подлинная жизнь мадемуазель Башкирцевой

Глава первая

Мария Башкирцева

Сотворение мифа

Кто такая Мария Башкирцева? Многим это имя ни о чем не говорит, кто-то слышал про рано умершую русскую художницу, жившую в Париже, некоторые читали ее «Дневник», написанный по-французски, неоднократно издававшийся в России в конце XIX–начале XX века и недавно переизданный вновь в русском переводе.

Странно было бы писать биографию девушки, прожившей так недолго, вполне резонно предположить, что вся ее биография в ее дневнике, ведь она вела его довольно подробно в течение всех сознательных лет, но, к сожалению, дневник в традициях того времени издан без указания имен, при этом сильно сокращен, убраны подробности частной жизни ее семьи, как раз все то, что в наше время больше всего интересует читателя. Впрочем, это замечали и современники:

«В дневнике ее указания на личную интимную обстановку редки и кратки, и такие важные факты, как семейные отношения, оставлены, по видимому, с намерением в темноте; ни на один из них не пролито ни малейшего мерцания света», — писал в 1889 году Уильям Эварт Гладстон (1809–1898), известный политический деятель и писатель, бывший за свою долгую жизнь четыре (!) раза премьер-министром Англии. Уже сам факт, что такой известный человек отрецензировал появление ее дневника в переводе на английский язык, говорит о чрезвычайной популярности этой книги.

Жизнь Марии Башкирцевой старательно идеализирована публикаторами и семьей, создан миф, разрушать который мы совсем не собираемся, но кажется уже наступило время, когда можно рассказать о ее подлинной жизни, жизни русской мадемуазель, большую часть которой она прожила за границей, попытаться расшифровать, насколько это возможно, ее дневник, поразмышлять над его страницами, как напечатанными, так и сокрытыми, увидеть сокрытое в напечатанном, рассказать о быте того времени и вернуть имена когда-то известные, а теперь позабытые даже во Франции, а у нас и вовсе неведомые, одним словом, пользуясь выражением Гладстона, «пролить мерцание света» на интимную обстановку и семейные отношения.

Конечно, написать биографию женщины, не оставившей особенного следа в искусстве, в том смысле, в котором мы привыкли относиться к биографиям великих людей и знаменитостей, невозможно. Да и прожила она слишком мало, хотя и не двадцать три, как указано во всех посвященных ей энциклопедических статьях, а около двадцати шести. Но, безусловно, каждая человеческая жизнь ценна, и будет интересно ее проследить, тем более некоторые литературные и художественные способности у Марии Башкирцевой все-таки были, но только судьба не позволила им до конца развиться. Она так и осталась автором фальсифицированного дневника, который, впрочем, читает уже не одно поколение, и автором нескольких картин, вполне эпигонского толка, притом эпигонкой она была третьестепенных художников Салона, вроде ее учителя Родольфа Жулиана, его приятеля Тони Робера-Флери или Жюля Бастьен-Лепажа, с которым она пережила предсмертный платонический роман. Большинство ее картин не сохранилось, (всего было известно до ста пятидесяти картин и этюдов, картин, в основном, незавершенных), а те, что есть, пылятся в запасниках, не считая трех-четырех, находящихся в экспозициях известных музеев в Париже, Ницце, Чикаго и Петербурге.

Недавно во Франции повторили выставку картин, бывшую в 1900 году: большая часть известных в то время художников, попавших на эту престижную выставку, была никому теперь неизвестна. История искусства пошла другой дорогой, не будем здесь решать, правильной или неправильной, во всяком случае, не той, которой пыталась идти Мария Башкирцева; ее дорога, как и дорога ее учителей, была дорогой в тупик. Кем бы она стала, если бы не бросила живопись вообще, удачно выйдя замуж, к чему она всегда стремилась, ясно показывает судьба ее соперницы по Академии Жулиана, бывшей всего на два года ее старше, Луизы-Катрин Бреслау. Неоднократная участница Салона, получавшая там награды, она стала известной французской художницей академического направления и в XX веке, еще при своей жизни (она умерла в 1927 году), была благополучно забыта даже своими соотечественниками, хотя несколько ее картин хранятся в музеях мира. Такова бы была судьба и Марии Башкирцевой, проживи она дольше. Имя Марии Башкирцевой сохранил для нас ее дневник, иначе о ней сейчас бы никто и не вспомнил.

«Дневник» Марии Башкирцевой, которым зачитывались несколько поколений французов и русских, если точнее сказать, француженок и русских женщин и девушек, на первый взгляд, почти никаких реальных сведений о ее жизни не дает. Если основываться на ее дневнике, в том виде, в котором он издан, жизнь ее крайне бедна событиями, хотя и богата передвижениями в пространстве. Она сама писала в дневнике, в той его части, которая до сих пор неиздана: «Неужели я так и проведу свою жизнь в мечтах о чем-то необыкновенном? Я придумываю события!» (Неизданная запись от 28 июня 1883 года).

Придумывают события тогда, когда их нет в реальной жизни. Но все-таки с ее стороны эта фраза — рисовка, поза, кокетство; события были, жизнь ее полна ими, но когда дневник сокращали, убрали из него всю живую жизнь, зашифровали оставшихся действующих лиц, вот и стало казаться, что событий действительно нет.

Приступая к этой книге, я спрашиваю себя: «Зачем мне писать о Башкирцевой, если особенной любви к этой экзальтированной русской мадемуазель я не испытываю, если ее болезненное желание славы и только славы любым способом мне антипатично?»

«Слава, популярность, известность повсюду — вот мои грезы, мои мечты». (Запись 1873 года). С этого начинается и этим заканчивается ее дневник.

«Придет день, когда по всей земле мое имя прогремит подобно удару грома». (Запись от 23 января 1874 года).

«В двадцать два года я буду знаменитостью или умру». (Запись от 13 апреля 1878 года).

На следующий день:

«Если бы я взялась за рисование в пятнадцать лет, я была бы уже известна! Понимаете ли вы меня?»

«О, стать знаменитостью!

Когда я представляю себе в воображении, что я знаменита, — это точно какая-то молния, точно электрический ток; я невольно вскакиваю и принимаюсь ходить по комнате». (Запись от 8 ноября 1883 года).

«Уже два часа. Новый год уже наступил, и ровно в полночь, с часами в руках, я произношу свое пожелание, заключенное в одном-единственном слове — слове прекрасном, звучном, великолепном, опьянительном:

— Славы!» (Запись от 31 декабря 1883 года).

Цитировать можно до бесконечности, но становится скучно. Лейтмотив ее дневника: «Желаю славы! И только славы!» На первых страницах почти всех рукописных тетрадей ее дневника так и написано: «Желаю славы!» Желаю славы и все тут, а если слава не приходит, то наступает апатия, моменты неверия в себя, желание расстаться с жизнью.

А что делать с анонимками, которыми она забрасывала своих жертв, (а как еще можно назвать тех, которых она наметила себе в мужья или душеприказчики), и которые порой вызывают сомнения в ее чистоплотности? Особенно, если знать о нечистоплотности ее ближайших родственников.

А постоянная ложь с возрастом, отмеченная на страницах дневника и скрытая: годы она себе, как старая дева, скостила и ушла из жизни на два года моложе, чем была на самом деле?

Почему все же кривая судьбы выводит меня на эту книгу и я, повинуясь ей, не могу отказаться?

Есть простое, первое объяснение: когда-то мне заказали сценарий многосерийной кинокартины о Марии Башкирцевой и, изучив множество материалов, я его написал. Сценарий существует, он живет своей жизнью и, может быть, когда-нибудь произойдет второе его рождение — он станет кинокартиной.

Книгу мне заказал издатель И. В. Захаров, узнав про сценарий и правильно рассудив, что ежели кто и знает в этой стране хоть что-то про Марию Башкирцеву, так это я. Я опрометчиво согласился, но книга была нужна документальная, и это потребовало больших изысканий, чем кинематографическая версия ее жизни.

Одна моя знакомая, узнав, что я собираюсь писать о Марии Башкирцевой, с удивлением воскликнула:

— Зачем тебе эта графоманка?

И, действительно, зачем? И графоманка ли она, как многим кажется? На чем зиждется ее больное непомерное тщеславие, которое отмечали ее современники и которое выливается на вас буквально с каждой страницы ее тетрадей? Может ли одно тщеславие оставить след в душах и памяти потомков? В случае с Марией Башкирцевой, наверное, можно сказать, что это была правильно выстроенная судьба, она сама, ее родные, ее издатели, наконец, сам Господь Бог, как современные пиарщики, постарались, чтобы перед нами случилась законченная, наполненная чаяниями и страданиями, душевной и физической болью, человеческая жизнь, вызывающая предельное сочувствие в чувствительных душах и покуда такие не переведутся на земле, всегда будущая такое сочувствие вызывать.

Почему одним Башкирцева нравится, а другим — нет? Одни восторгаются ею, а другие также резко не принимают? Есть тут какая-то загадка.

В юности я бредил стихами Велимира Хлебникова; судьба оборванного нищего гения, носившего свои стихи и цифровые выкладки событий мировой истории в рваной наволочке, волновала юношеское сознание. Человек, пытавшийся изменить язык, изобрести совершенно новый, называвший себя Председателем Земшара и уж, конечно, считавший себя гением, чувствовал свою близость с Башкирцевой. Именно в его письме я впервые случайно наткнулся на имя Марии Башкирцевой, к тому времени совершенно забытой в нашей стране. В 1915 году он жил в родной Астрахани и, по словам очевидцев, работал над биографией Пушкина и «Дневником» Марии Башкирцевой. Он писал М. В. Матюшину «Изучаю еще «Дневник Марии Башкирцевой». Он дает ключи к пониманию снов».

Какие ключи, и каких снов, Хлебников не объяснил. Если исходить из того, что наша жизнь — это сон, и неизвестно еще чей, то интимные дневники — безусловно, ключи к пониманию снов. Теперь, найдя эти строки Хлебникова в книге, я почему-то вспомнил китайского философа Чжуан Чжоу, жившего более двух тысяч лет назад. «Однажды Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка, счастливая бабочка, которая радуется, что достигла исполнения желаний, и которая не знает, что она Чжуан Чжоу. Внезапно он проснулся и тогда с испугом увидел, что он Чжуан Чжоу. Неизвестно, Чжуан Чжоу снилось, что он бабочка, или же бабочке снилось, что она Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, существует различие. Это называется превращением вещей».

И вот тут в силу вступает второй фактор, вторая причина, почему я все-таки взялся написать эту книгу. Наверное, все в этой жизни предопределено. Может быть, еще в юности, когда я бредил Хлебниковым, мне приснилось, что я, как и он, работаю над биографией Пушкина и «Дневником» Башкирцевой. И вот в своей жизни, или во сне, кто знает, я дожил до начала того самого сна, приснившегося мне в юности и ставшего теперь реальностью. В самом конце того же века, что и Хлебников в начале, я работаю над биографией Пушкина и пишу книгу о Марии Башкирцевой. А ведь между мной и Хлебниковым, безусловно, существует различие, как между бабочкой и Чжуан Чжоу, но, видимо, это и называется превращением вещей. А может быть, друзья мои, это случайное совпадение? Или одна из математических выкладок сумасшедшего Велимира, которыми он объяснял ход мировой истории? Просто ход мировой истории, возвращение к одному и тому же сюжету, вечная спираль? Так или иначе, в этой перекличке что-то заложено, и мудрец должен следовать предначертанным путем.

Первое, что ясно как Божий день: если дневник никаких сведений о частной жизни почти не дает, то, во всяком случае, он что-то скрывает. Хлебникова волновала ее духовная жизнь, меня волнует частная. Чтобы знать о духовной — читайте дневник. С моей точки зрения, духовная жизнь — ложь. Зачастую осознанная, порой неосознанная. Во всяком случае, когда ее пытаются перевести в словесный ряд. Помните у поэта, «мысль изреченная есть ложь»? Но то, что она ложь, совсем не означает, что ее надо отбросить. Просто ее надо соотнести с частной жизнью, точно выверить это соотношение, тогда получится более или менее реальная картина. А чтобы узнать о частной жизни, надо этот дневник, эту песню сердца, расшифровать, подобрать к нему ключи. Тем более что родственники и публикаторы дневников сделали все, чтобы правду от нас скрыть.

Ее духовная жизнь мне ясна, она проста как табуретка, главное орудие в руках Марии Башкирцевой — восклицательный знак, она восторженна как институтка. Меня не приводит в волнение даже самая известная ее мысль, которую в начале XX века печатали на открытых письмах с ее портретом: «Искусство возвышает душу даже самых скромных из своих служителей, так что всякий имеет в себе нечто особенное сравнительно с людьми, не принадлежащими к этому высокому братству». Себя она скромным служителем не считала, хотя порой и сомневалась в своем таланте. Вероятно, меня просто перестало волновать все, что принадлежит к сфере юношеского сознания и к теме исключительности и избранности художника. Знаменитая, тысячу раз процитированная мысль А. С. Пушкина из письма к князю П. А. Вяземскому меня тоже не волнует: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что из подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе». Да не иначе, также, вот в чем дело. В частной жизни нет никакой особенной загадки художника, если дело не касается клинических проявлений душевных болезней, часто поражающих творческие натуры. Сам же Александр Сергеевич Пушкин писал:

— Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Хлебников писал в «Свояси»:

«Заклинаю художников будущего вести точные дневники своего духа: смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода и захода звезд своего духа. В этой области у человечества есть лишь дневник Марии Башкирцевой — и больше ничего. Эта духовная нищета знаний о небе внутреннем — самая яркая черная Фраунгоферова черта современного человечества».

Мысль безумного Велимира чрезмерно затемнена. Сознание юношеское зачастую склонно к шизофрении. Что это за черная Фраунгоферова черта современного человечества, точно не удается выяснить ни с одним словарем. Известно только, что Иосиф Фраунгофер — знаменитый оптик 19 столетия, которому был поставлен даже памятник в Мюнхене. Скорее всего, это Фраунгоферова линия, которая дает подробный рисунок солнечного спектра и указывает на пользование этими линиями при определении показателей преломления оптических средин. Значит, это просто красивый, как Велимиру кажется, поэтический образ!

Что же открывает нам дневник Марии Башкирцевой и что скрывает он от нас?

Хлебников был не одинок в своем восхищении ею. Марина Цветаева примерно в ту же пору, по воспоминаниям ее сестры, Анастасии Ивановны, боготворила Башкирцеву.

«В ту весну мы встретили в гостях художника Леви, и эта встреча нас взволновала: он знал — говорил с ней, в Париже — Марию Башкирцеву! Как мы расспрашивали его! Как жадно слушали его рассказ! (Заметьте, те же восклицательные знаки, что и у Башкирцевой, только теперь уже у Анастасии Ивановны, дамы преклонных лет. Впрочем, обе сестры Цветаевы были восторженны как институтки — авт.) Вот что я помню, кроме (кажется, иронического) упоминания о ее неудачной переписке с Гюи де Мопассаном: «Мария Башкирцева, несомненно, страдала слуховыми галлюцинациями. Помню такой случай: мы сидели, беседовали. Внезапно Мария настораживается, теряет нить беседы (прислушивается): звонок! Мы уверяем ее, что никакого звонка не было. Спорит, уверена в обратном. Так бывало не раз. Спала на очень узкой железной кровати в своей мастерской. Знала греческий. Читала в подлиннике Платона. Была очень красива».

Леви, уже пожилой, скорее полный, чем худой, русый, с небольшой остроконечной бородкой, казался нам почти дорог, отражая свет виденной им Башкирцевой. Мы уходили домой, будто рукой ее коснувшись, не сразу вошли в свою жизнь.

Сказала ли я, что Марина стала переписываться с матерью Марии, что та прислала Марине несколько фотографий дочери? От нее Марина узнала, что дневников Марии было много, но что напечатаны они будут через десять лет после ее, матери, смерти. Мешало изданию нежелание семьи вскрывать их семейные отношения. Об этих дневниках не слышно. Погибли они в огне войны? Как бесконечно жаль…»

Дневники не погибли. О них просто забыли. И все эти годы восемьдесят четыре тетради и записные книжки лежали в Национальной библиотеке Франции. Естественно, об этом ничего не знали в нашей стране. Но об этом позже.

Тогда же Марина Цветаева посвятила свою первую книгу стихов светлой памяти Марии Башкирцевой.

Дневники Башкирцевой были одной из первых ласточек в этом жанре и чтобы понять, чем они стали для своего времени, надо попытаться заглянуть в него. Шел 1887 год. Одновременно выходят первые публикации дневниковых записей Эдмона и Жюля Гонкуров.

В газете «Тан» от в 20 марта 1887 года Анатоль Франс пишет, воспользовавшись выходом гонкуровских дневников: «Людей, говорящих о себе, принято стыдить. Между тем никто лучше них об этом предмете не расскажет». Наряду с франсовским панегириком дневникам и автобиографии, Фердинан Брюнетьер, французский историк литературы, выступает со статьей «Литература самоизлияний». Для него автобиография — жанр плебса (как тут не вспомнить Пушкина с его знаменитым письмом Вяземскому), женщин, малолеток, недоносков, короче, низкий жанр. Он с презрением говорит о «захудалой» художнице Марии Башкирцевой. В его словах читается страх перед демократизацией, которая неизбежно наступает, прет и давит на эстетов.

Но страх вызывают и сами эстеты, каковы были братья Гонкуры. Эстеты вдруг оказываются тоже демократичны. С 1887 года, одновременно с дневником Башкирцевой, Эдмон Гонкур начинает публикацию своего дневника, поддавшись уговорам Альфонса Доде и его супруги. Эта публикация вызывает один скандал за другим. Многим было неприятно вспомнить, о чем они говорили и что делали много лет назад. Таково отношение к любым запискам до сих пор. Очень часто они вызывают скандалы, а теперь, и судебные процессы. Впрочем, во Франции судебные процессы не были редкостью уже в конце 19 века. Поэтому стоит заметить, что Эдмон Гонкур публиковал только избранные страницы своего дневника, завещая опубликовать дневник полностью только через двадцать лет после своей смерти.

Двадцать лет прошло к 1918 году, в это время шла мировая война. Было не до дневников, к ним вернулись лишь в 1923 году; специальная комиссии рассмотрела возможность напечатания и разрешила Национальной библиотеке… не передавать рукописи в печать. Только в 1956 году «Дневник» Гонкуров был полностью издан в княжестве Монако, а не во Франции, да и то некоторые имена в нем до сих заменены буквами, а ряд деталей опущен.

Дневник же Башкирцевой так и остался «слепым». Сплошь и рядом в так называемых комментариях издания «Молодой гвардии» 1990 года читаешь; «Неустановленное лицо». К слову сказать, что молодогвардейское издание подверглось по сравнению с дореволюционным таким сокращениям, которые делают образ Марии Башкирцевой еще более бесплотным, идеализированным до сахаристости. Но это к слову. Из всего свода имен, сокрытых в дневнике, для русского читателя фактически установлен только один человек, Пьетро Антонелли, да и то потому, что был племянником кардинала Антонелли, статс-секретаря Папы Пия IX, а фамилия самого кардинала незашифрованной нет-нет и проскакивает в напечатанном дневнике, так что догадаться не трудно. Да в захаровском издании есть сноска про герцога Гамильтона. Небогато для такого объемистого дневника и целой жизни!

Пришло время и для русского читателя кое-что рассказать из подлинной жизни мадемуазель Башкирцевой, тем более что мифы вокруг нее начинаются просто с даты ее рождения, ей списано два года. Во всех справочниках и энциклопедиях она с легкой руки ее матери пишется как рожденная в 1860 году, тогда как на самом деле она родилась в 1858 году. Почему ей убавили годы? Причин, на мой взгляд, несколько, но главная в том, что чем в более раннем возрасте она умерла, тем трагичней и поэтичней выглядит судьба этого чудо-ребенка, тем значительней кажется ее рано развившийся талант. Газеты того времени, с легкой подачи ее родственников, продолжали писать, что ей всего девятнадцать, когда ей уже было двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять… Вот такой несложный пиаровский ход!

Не думайте, что я тщу себя надеждой, что после моей книги у нас в стране, хотя бы дата рождения Марии Башкирцевой в энциклопедиях будет исправлена. Такой надежды у меня нет. Столетний миф невозможно победить. В правде никто никогда не был заинтересован. Кроме того, никому до Башкирцевой нет никакого дела. Для чего же я этим занимаюсь? А просто из любви к точности и правде, или, если хотите, это «прихоть библиофила», любителя рыться в книгах, выискивая в них до сих пор неведомое, и наслаждаться уже этим одним.

Глава вторая

Семья. Действующие лица

С даты рождения Марии начинается путаница или, вернее, сотворение мифа о юном гении.

Французская исследовательница Колетт Конье, единственная, у которой хватило простого любопытства взять в руки дневники Марии Башкирцевой в Национальной библиотеке, то есть обратиться к первоисточникам, а не к фальсифицированным изданиям дневника, утверждает, что она родилась не 11 ноября 1860 года, как пишут во всех изданиях «Дневника», а 12 ноября по старому стилю 1858-го года в селе Гавронцы под Полтавой или 24 ноября нового стиля, принятого в Европе. Кто дал в предисловии неверную дату рождения, сама Мария Башкирцева или ее мать с издателем, так и останется невыясненным. В предисловии к «Дневнику» сама Башкирцева якобы пишет: «Итак, предположите, что я знаменита, и начнем. Я родилась 11 ноября 1860 года». Мне, в общем, понятно, зачем надо было уменьшить ей два года, но не понятна разница в один день. Думаю, что это связано с тем, что в начале XX века разница между старым и новым стилем уже составляла не 12, а 13 дней, и ее день рождения исчислили, отняв 13 дней от 24 числа ноября месяца нового стиля. Такое не раз случалось и продолжает случаться в нашей историографии, не говоря уж о бытовом уровне. Перемещаясь из России за границу, даже в пределах одного века такие образованные люди, как Л. Н. Толстой или А. И. Герцен путались в датировке своих писем и дневников, а, перемещаясь из века в век, такой точный наблюдатель и классификатор времени, король примечаний и подсчетов, с легкостью исчислявший точную дату бала в Мэнсфилд-парке в одноименном романе Джейн Остин, как Владимир Набоков, в «Других берегах» путался в дате рождения своего отца, и даже ученый классик марксизма-ленинизма Фридрих Энгельс в одной из своих работ дату манифеста об освобождении крестьян, 19 февраля старого стиля, перенес на 15 марта нового стиля, дважды прибавив по 12 дней. В дальнейшем читатель убедится, что у публикаторов были сильные пробелы в образовании, ну не Львы они были Толстые, прямо скажем, и не Набоковы, когда принимались за свою фальсификацию. В неизданном отрывке дневника сама Мария пишет: «Я родилась 12 ноября, но должна была родиться только 12 января, поэтому мой возраст следует считать от 12 января по старому стилю».

(Неизданная запись от 12 января 1877 года. Здесь и далее цитаты из неизданной части дневника будут даваться из книги о Марии Башкирцевой Колетт Конье.).

Думаю, что свидетельство самого героя в данном случае точнее всех остальных. Кроме всего прочего, Мария Башкирцева по образованию была выше всего своего окружения, ей можно верить.

Долгое время сама Мария считала, что родилась недоношенной и лишь случайно узнала, что родилась через семь месяцев после свадьбы вполне доношенным ребенком, думается, это случилось в один из семейных скандалов, когда она узнала и про венерическую болезнь отца до свадьбы и про прочие «прелести» совместной жизни родителей. Чтобы скрыть факт ее преждевременного рождения, «официальный» день рождения праздновался всегда на два месяца позже фактического, как мы уже знаем, 12 января по старому стилю.

Когда же произошла подмена года рождения теперь определить трудно, но мне думается, это происходило постепенно. Стареющая дева Мария Башкирцева все время уменьшала себе возраст. Ведь по тем временам девушка в двадцать пять лет была уже старой девой, засидевшей в девках. Старались и ее друзья. Когда надо было приукрасить легенду о ней, создаваемую при жизни, они еще более приуменьшали ее возраст, о чем она неоднократно пишет.

Когда после ее смерти взялись за издание ее дневника, еще слишком была жива память всех ее окружающих, что она умерла в двадцать три года, немного не дожив до двадцати четырех. Эта цифра была у всех на слуху, о ней постоянно писали в журналах и газетах, поэтому нельзя было разрушать легенду. И ее мать, Мария Степановна Башкирцева, пошла на сознательную фальсификацию, ведь дневник вышел в свет всего через три года после ее смерти.

Кроме того, ее дневник теперь начинается якобы с двенадцатилетнего возраста (что особо подчеркивается издателями), сразу представляя нам вполне зрелого ребенка, и в то же время придавая непринужденно-детский характер ее первому роману с неким герцогом Г., как он обозначается во всех изданиях дневника. Впрочем, на западе этот Г. давно ни для кого не является секретом. Это герцог Гамильтон, родовитый богатый англичанин. Полностью его титул звучал: «герцог Гамильтон энд Брэндон». Не знаю, правда, точно, какой это был по счету герцог Гамильтон энд Брэндон, 11-й или 12-й, их там размножают под номерами. (Дорис Ленгли Мо написала роман «Мария и герцог Г.», выпущенный в Лондоне в 1966 году, но не переводившийся даже на французский язык. С ним автор не ознакомлен). С точки зрения приличий того времени, влюбленность в герцога двенадцати-тринадцатилетней девочки, носящей короткие юбочки и платья, одно дело, и совсем другое, если за герцогом, взрослым мужчиной, бегает четырнадцати-пятнадцатилетняя особа.

Конечно, если внимательно читать дневник и знать ее истинный год рождения, то торчащие хвосты произведенной операции все время вылезают. Например, Мария Башкирцева обижается на родных, которые дразнят ее, что ей уже двадцать пять. Глупо думать, что мать прибавляет ей возраст, просто она напоминает ей истинное положение вещей.

Что же касается места рождения, то во всех изданиях дневника и энциклопедиях называется село Гавронцы под Полтавой, а в последнем русском захаровском издании дневника, оно превратилось в село Гайворонцы. Судя по всему село, имело и то, и другое название, в первом случае от слова «гава», что по-украински значит ворона, а во втором «Гайворон», по-украински — ворон.

Первые годы своей жизни она и провела в этих Гавронцах под Полтавой, а еще можно сказать близ Диканьки, вспоминая Гоголя, ибо село находилось всего в восьми верстах от знаменитой Диканьки, имения богатого и знатного Кочубея.

Описание мест вокруг Диканьки оставил нам Николай Васильевич Гоголь:

«Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно-жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное, и голубой, неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над землею, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную в воздушных обьятиях своих! На нем ни облака. В поле ни речи. Всё как-будто умерло; вверху только, в небесной глубине дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздушным ступеням на влюбленную землю, да изредка крик чайки или звонкий голос перепела отдается в степи. Лениво и бездумно, будто гуляющие без цели, стоят подоблачные дубы, и ослепительные удары солнечных лучей зажигают целые живописные массы листьев, накидывая на другие темную, как ночь, тень, по которой только при сильном ветре прыщет золото. Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пестрыми огородами, осеняемыми статными подсолнечниками. Серые стога сена и золотые снопы хлеба станом располагаются в поле и кочуют по его неизмеримости. Нагнувшиеся от тяжести плодов широкие ветви черешен, слив, яблонь, груш; небо, его чистое зеркало — река в зеленых, гордо поднятых рамах… как полно сладострастия и неги малороссийское лето!»

Это те самые места, где провела первые двенадцать лет своей жизни Мария Башкирцева, не могли все эти картины навсегда не запечатлеться в ее сердце. Почти три года она жила в отцовском имении, в восьми верстах от Диканьки, остальное время в имении деда по материнской линии, Черняковке, как пишется в изданиях дневника, но, скорее всего в Черняховке, после того, как родители разъехались.

Отец Марии Башкирцевой, Константин Башкирцев, был сыном Павла Григорьевича Башкирцева, столбового дворянина, генерала Крымской войны, человека, как пишет сама Мария Башкирцева «храброго, сурового, жесткого и даже жестокого». Всего детей у него было пятеро, один сын и четверо сестер, теток Марии. С некоторыми из них, например, княгиней Эристовой, мы еще встретимся.

Мать ее, Мария Степановна, урожденная Бабанина, вышла замуж двадцати одного года по любви, отвергнув несколько выгодных партий. Впрочем, и Константин Башкирцев был хорошей партией.

Дед Башкирцевой со стороны матери похвалялся, что их род происходит от татар времен еще первого нашествия. Мария Башкирцева по недостатку образования иронизирует над этим, а напрасно, фамилия ее предков со стороны матери действительно татарского происхождения, происходит от тюркского слова baba «отец, дед» — уважительное обращение к почтенному человеку, к старику, встречающееся во многих тюркских языках. Он был современником Пушкина и Лермонтова, воевал на Кавказе, был поклонником Байрона, сам писал стихи. «Еще очень молодым, — пишет Башкирцева в предисловии, — он женился на m-lle Жюли Корнелиус, кроткой и хорошенькой девушке, пятнадцати лет. У них было девять человек детей». Так что Мария Башкирцева была на четверть француженкой и большую часть жизни провела, как можно сказать, на исторической родине.

Такое количество близких кровных родственников создаст клубок сложных, порой трагических взаимоотношений, которые никакого отражения в препарированном издании «Дневника» не найдут.

Братья госпожи Башкирцевой, матери Марии или Муси, как ее звали в детстве, сильно начудили в своей жизни. Например, Георгий Бабанин, дядя Жорж, в двадцать лет женился на тридцатишестилетней вдове Доминике, уже имевшей дочь, а десять лет спустя она же стала, вопреки русским законам, женой другого брата, Этьена (Степана — авт.). Этьен затеял процесс и добился аннулирования брака Георгия, хотя его брак был заключен значительно позже, в результате сын дяди Жоржа (мы не знаем его имени), остро переживая, что он стал внебрачным ребенком, покончил собой. Неудивительно, что эту семью всю жизнь сопровождали слухи и постоянные судебные разбирательства, остракизм со стороны света (в Ницце Башкирцевых не принимала даже родная сестра ее отца, госпожа Тютчева), что доставило много неприятных минут и самой Марии Башкирцевой.

Жорж Бабанин, любимец деда, был самой трагикомической фигурой в этом ансамбле. Постоянно попадающий в разнообразные скандалы, герой светской и скандальной хроники, интересовавшийся только женщинами, вином и картами, преследовавший семью и за границей, вечно клянчивший, а то и просто воровавший у родственников деньги, в конце жизни опустившийся почти до состояния клошара, он доводил их до кошмаров. Немудрено, что его похождения и вообще сведения о нем вычеркнуты из «Дневника». В наиболее полном, дореволюционном русском издании «Дневника» имя дяди Жоржа упоминается только один раз в предисловии, в связи с его дочерью Диной, кузиной Муси, которой посвящены многие страницы. Кстати, поначалу так и остается непонятным, была ли дочь дяди Жоржа, Дина, его дочерью или дочерью Доминики от предыдущего ее брака. Вообще, мы слишком мало знаем об этой семье, чтобы делать какие-либо однозначные выводы. Лишь скрупулезный анализ текста дневника дает нам право говорить о некоторых вещах с определенностью. Например, впоследствии, в Италии, в записях Башкирцевой упоминается Доминика, а поскольку в других случаях два раза говорится о матери Дины, становится ясно, что Доминика и мать Дины одно и то же лицо. Кроме того ясно, что Дина тоже была заинтересована в изъятии всяческих семейных сведений, компрометирующих ее, из «Дневника» Башкирцевой, потому что после смерти кузины вышла замуж за престарелого графа Тулуз-Лотрека и должна была выглядеть безупречной.

Вот что пишет о Жорже Бабанине сама Мария Башкирцева:

«Этот ужасный и несчастный человек уже с девятнадцати лет предавался всем возможным безумствам. Предмет восхищения и обожания родных, он перешагивал через всех, а начал с того, что попал в несколько скандальных историй; но при встрече с полицией испугался и спрятался за юбки матери, которую иногда бил. Он все также пьянствовал, но с некоторыми перерывами, и в эти моменты становился галантным, образованным, загадочным, соблазнительным, очень красивым, рисовал карикатуры, писал восхитительные шуточные стихи, а затем вновь — водка и связанные с ней ужасы». (Неизданное, предисловие).

Какие-то особые отношения связывали ее мать и дядю Жоржа, мать не раз выручала его из полицейских участков, принимала его дома с сомнительными девицами и опустившимися личностями. И, несмотря на все учиненные им скандалы не могла с ним окончательно порвать. Тот, вероятно, тоже любил сестру. Однако все, что касается взаимоотношений брата и сестры, вырвано из дневника матерью Марии, как предположила французская исследовательница К. Конье.

«Мне только что сказали, что мама очень больна, я совсем сонная спустилась в столовую и застала маму в ужасном состоянии, а вокруг всех наших — с перепуганными лицами. Я вижу, что ей действительно плохо. Она говорит, что хотела меня увидеть, прежде чем умереть. Это нервный припадок, но никогда он не был таким сильным. Все в отчаянии. У бедного Жоржа обезумевшие глаза, так он испуган.» (Запись от 25 октября 1873 года; этой записи нет ни в одном русском издании, а последняя строка, с упоминанием имени Жоржа отсутствует и во французском).

Но вернемся, однако, к самой Марии Башкирцевой. Муся росла любимцем всей семьи. Взрослые потакали всем ее желаниям. По обычаям дворянских семей того времени, у нее постоянно были две гувернантки, русская и француженка. Ее учили французскому, игре на рояле, рисованию. Сколько она себя помнила, все время рисовала. Любила рисовать на зеленом сукне ломберного столика, когда взрослые садились за карты. Муся рисовала и мечтала.

Вот как она сама описывает раннее детство, то, что прошло еще в России:

«Но если я ничто, если мне суждено быть нечем, почему эти мечты о славе с тех пор, как я сознаю себя? И что означают эти вдохновенные порывы к великому, к величию, представлявшемуся мне когда-то в форме богатств и титулов? Почему с тех пор, как я способна связать две мысли, с четырех лет, живет во мне эта потребность в чем-то великом, славном… смутном, но огромном?.. Чем я только не перебывала в моем детском воображении!.. Сначала я была танцовщицей — знаменитой танцовщицей Петипа, обожаемой Петербургом. Каждый вечер я надевала открытое платье, убирала цветами голову и с серьезнейшим видом танцевала в зале при стечении всей нашей семьи. Потом я была первой певицей в мире. Я пела, аккомпанируя себе на арфе, и меня уносили с триумфом… не знаю кто и куда. Потом я электризовала массы силой моего слова… Император женился на мне, чтобы удержаться на троне, я жила в непосредственном общении с моим народом, я произносила перед ним речи, разъясняя свою политику, и народ был тронут мною до слез… Словом, во всем — во всех направлениях, во всех чувствах и человеческих удовлетворениях — я искала чего-то неправдоподобно великого…» (Запись от 25 июня 1884 года, за несколько месяцев до смерти.)

«С тех пор как я сознаю себя — с трехлетнего возраста (меня не отнимали от груди до трех с половиною лет), — все мои мысли и стремления были направлены к какому-то величию. Мои куклы были всегда королями и королевами, все, о чем я сама думала, и все, что говорилось вокруг моей матери, — все это, казалось, имело какое-то отношение к этому величию, которое должно было неизбежно прийти» (Предисловие к «Дневнику».).

В ее словах, безусловно, есть преувеличение. Трудно себе представить человека, который помнил бы, как сосет грудь у матери. Но так у нее всегда, во всем преувеличение.

Константин Башкирцев очень переживал разрыв с женой. Однажды он решился на отчаянный поступок и выкрал из имения тестя свою семилетнюю дочь и ее брата погодка Поля. Но тесть с тещей и сыновьями нагрянули к нему и почти силой отбили детей. Думаю, в то время это событие сильно отразилось на психике детей, но всего этого нет в дневнике, изъято. Снова встретилась Мария с отцом только через десять лет, уже повзрослевшей.

Каждый вечер, ложась спать, маленькая девочка шептала слова молитвы:

— Господи! Сделай так, чтобы у меня никогда не было оспы, чтобы я была хорошенькая, чтобы у меня был прекрасный голос, чтобы я была счастлива в семейной жизни и чтобы мама жила как можно дольше!

Из публикации этой молитвы вычеркнута фраза: «… сделай так, чтобы у меня были кавалеры, которые ухаживали бы за мной…», как неприличная для девочки.

В дальнейшем подобные операции с «Дневником» я не буду, кроме крайних случаев, оговаривать, но сейчас мне просто хотелось показать читателю уровень того, что считалось приличным и неприличным.

Неизвестно, как бы сложилась судьба Марии Башкирцевой, если бы младшая сестра ее матери, Надин, не вышла замуж за богатого старика Фаддея Романова. С этого момента начинается поворот в ее судьбе.

Глава третья

Баден-Баден

Жизнь русских за границей

Сказочно богатый старый холостяк Фаддей Романов, появившись на горизонте, сначала ухлестывал за матерью Марии Башкирцевой, кажется, у него даже был с ней кратковременный роман (они вместе ездили в Краков), заглядывался он и на десятилетнюю Марию, но в итоге семья, не без помощи дяди Жоржа, окрутила его и женила на некрасивой Надин. Иногда на него находили приступы безумия, возможно, белой горячки, а через год после свадьбы он скоропостижно скончался, однако, успев оставить завещание на все свое огромное состояние в пользу молодой жены. Тут же поползли слухи об отравлении Романова, стали пересказывать историю его женитьбы: будто бы его опоили и обманом женили на младшей сестре; семья Романова (его сестра и другие родственники) через суд оспорила завещание, утверждая, что подпись его на завещании подделана. Начался процесс, который длился без малого десять лет, и отголоски которого мы находим даже в напечатанном тексте дневника.

Но еще прежде, при жизни Романова, на его деньги, вся семья отправилась за границу.

«В 1870 году, в мае месяце, мы отправились за границу. Мечта, так долго лелеемая матерью, исполнилась. Около месяца провели мы в Вене, упиваясь новостями, прекрасными магазинами и театрами. В июне мы приехали в Баден-Баден, в самый разгар сезона роскоши, светской жизни. Вот члены нашей семьи: дедушка, мама, муж и жена Р-вы (Романовы — авт.), Дина (моя двоюродная сестра), Поль и я; кроме того, с нами был милейший, несравненный доктор Валицкий. Он был по происхождению поляк, но без излишнего патриотизма, — прекрасная, но очень ленивая натура, не переносившая усидчивого труда…» (Предисловие к «Дневнику».)

Баден-Баден, куда после Вены прибыли путешественники, был моднейшим в Европе курортом. Этот Баден следует отличать от трех других, одного австрийского близ Вены и двух швейцарских. Маленький зеленый немецкий городок в великом герцогстве Баденском, расположенный в горах Шварцвальда, с населением в то время всего-то около десяти тысяч человек, принимал за летний сезон в несколько раз больше туристов. Еще со времен римлян это место славилось своими горячими ключами, римляне же первыми устроили здесь свои термы. Баденские воды употреблялись для купания, душа и питья. Горячие ключи брали начало в утесах дворцовой террасы, за приходской церковью и по трубам шли в городские купальни. Они пользовались известностью в лечении болезней брюшной полости, золотухи, расстройства почек, застарелых ревматизмов и подагры, этих «профессиональных» болезней аристократов.

Во времена французской революции аристократы бежали за границу и оседали в Баден-Бадене. Так было положено начало его славе. В течение всего девятнадцатого века слава Баден-Бадена только нарастала. Цены на жилье там взлетали не по дням, а по часам. К концу 60-х годов XIX столетия в Баден-Бадене было возведено уже двенадцать крупных отелей, самым великолепным из которых был знаменитый Кур де Бад.

В сезон, который начинался 1 мая и заканчивался в 1 октября, там собиралась аристократия со всей Европы: русские великие князья, шведские бароны, английские лорды и французские герцоги, светские дамы и дамы полусвета, разведенные жены состоятельных сановников, сами сановники с любовницами, свитская чернь многочисленных германских дворов, русская знать и придворные, все проводили лето на водах. Лучше всех описал баденскую публику князь П. А. Вяземский, который подолгу живал в Бадене. Хочется привести его стихотворение полностью.

Люблю вас, баденские тени,

Когда чуть явится весна,

И, мать сердечных снов и лени,

Еще в вас дремлет тишина;

Когда вы скромно и безлюдно

Своей красою хороши,

И жизнь лелеют обоюдно —

Природы мир и мир души.

Кругом благоухает радость,

И средь улыбчивых картин

Зеленых рощей блещет младость

В виду развалин и седин.

Теперь досужно и свободно

Прогулкам, чтенью и мечтам:

Иди — куда глазам угодно,

И делай, что захочешь сам.

Уму легко теперь и груди

Дышать просторно и свежо;

А все испортят эти люди,

Которые придут ужо.

Тогда Париж и Лондон рыжий,

Капернаум и Вавилон,

На Баден мой направив лыжи,

Стеснят его со всех сторон.

Тогда от Сены, Темзы, Тибра

Нахлынет стоком мутных вод

Разнонародного калибра

Праздношатающийся сброд:

Дюшессы, виконтессы, леди,

Гурт лордов тучных и сухих,

Маркиз Г***, принцесса В***, —

А лучше бы не ведать их;

И кавалеры-апокрифы

Собственноручных орденов,

И гоф-кикиморы и мифы

Мифологических дворов;

И рыцари слепой рулетки

За сбором золотых крупиц,

Сукна зеленого наседки,

В надежде золотых яиц;

Фортуны олухи и плуты,

Карикатур различных смесь:

Здесь — важностью пузырь надутый,

Там — накрахмаленная спесь.

Вот знатью так и пышет личность,

А если ближе разберешь:

Вся эта личность и наличность —

И медный лоб, и медный грош.

Вот разрумяненные львицы

И львы с козлиной бородой,

Вот доморощенные птицы

И клев орлиный наклейной;

Давно известные кокетки,

Здесь выставляющие вновь

Свои прорвавшиеся сетки

И допотопную любовь.

Всех бывших мятежей потомки,

Отцы всех мятежей других,

От разных баррикад обломки,

Булыжник с буйных мостовых.

Все залежавшиеся в лавке

Невесты, славы и умы,

Все знаменитости в отставке,

Все соискатели тюрьмы.

И Баден мой, где я, как инок,

Весь в созерцанье погружен,

Уж завтра будет — шумный рынок,

Дом сумасшедших и притон.

К стихотворению надобно сделать только одно примечание — строка: «Маркиз Г***, принцесса В***» читается, как «Маркиз Глаголь, принцесса Веди» по названию букв в старославянской азбуке.

Когда Мария с родственниками впервые попала в этот городок, там еще существовала рулетка, ее закрыли только через два года. Из-за этой рулетки в Баден ездили французские аристократы, Сен-Жерменское предместье, потому что во Франции все игорные дома правительство закрыло еще в 1837 году. Можно предположить, что именно там ее тетя, госпожа Надин Романова, пристрастилась к игре зеленом сукне. Впоследствии, когда они жили в Ницце, тетя часто ездила играть в Монте-Карло.

Баден-Баден странным образом многими нитями оказался связан с Россией, ее культурой. Баденские правители состояли в родственных связях с Российским императорским домом: принцесса Луиза-Мария-Августа Баденская, дочь маркграфа Баден-Дурлахского Карла-Людвига, стала женой Александра I, приняв православие под именем Елизаветы Алексеевны.

Кто здесь только ни бывал из российских писателей, сановников, государственных деятелей. Достаточно только перечислить тех, кто здесь умер, чтобы было понятно, как моден был Баден на протяжении всего 19 века. В Баден-Бадене после долгой болезни умер большой русский поэт Василий Андреевич Жуковский. Здесь умер князь Петр Андреевич Вяземский, друг Пушкина, известный поэт и сановник, обер-шенк двора его величества; за много лет до этого в Бадене умерла младшая дочь князя Надежда. Умер в Бадене и князь Козловский, известный дипломат первой трети 19 века и литератор, которого печатал в своем журнале «Современник» А. С. Пушкин. Провел здесь последние дни и тихо угас Государственный канцлер Российской империи светлейший князь Александр Михайлович Горчаков, однокашник Пушкина по Царскосельскому Лицею, за много лет до его смерти здесь умерла горячо любимая его жена Мария Александровна, урожденная княжна Урусова, в первом браке графиня Мусина-Пушкина.

Жорж Дантес, после дуэли с Пушкиным высланный из России, летом 1837 года лечился в Баден-Бадене. Здесь же находился в то время и брат царя, великий князь Михаил Павлович.

У многих русских в Бадене и его окрестностях были дачи. Например, князь Вяземский подолгу живал на киселевской даче, которая принадлежала Софье Станиславовне Киселевой, урожденной Потоцкой, дочери знаменитой красавицы-гречанки Софьи Константиновны Клавоне-Потоцкой. Софья Потоцкая, одна из первых красавиц Петербурга, за которой ухаживал Пушкин, вышла замуж за боевого генерала двенадцатого года Павла Дмитриевича Киселева, а впоследствии бросила его, переселившись за границу. Говорят, что в Бадене она даже прижила от любовника двоих детей. Про Софью Потоцкую (за границей она предпочитала свою девичью фамилию) говорили, что чертами лица она похожа на французскую актрису Рашель. Павел же Дмитриевич Киселев, ее муж, был долгое время министром государственных имуществ и в последние годы своей жизни (умер он в 1872 году) послом в Париже.

П. В. Анненков пишет о маленьких германских городах, называя их «столицами космополитизма», они «не принадлежат уж никому, принадлежа всем, как будто одобрительно помахивают головой сближению всех народов и будущему скорому уничтожению их родовых отличий».

«Сколько в них шума и сосредоточенной общественной жизни, — пишет он дальше в своих «Письмах из-за границы», — которая от этого приобретает немаловажное значение! Особенно важны они для нас в том отношении, что сделались живыми геральдическими книгами русского дворянства. Я видел в Бадене доктора, который знал почти все дворянские фамилии России, в том числе и мою…»

И далее:

«Не праздники, не балы, не фейерверки этих вод составляют их главную прелесть, а легкость, с какою приводят они человека в непосредственное соприкосновение с обществом Европы, со многими важными людьми ее и с бесчисленным количеством характеров: это их заслуга».

Один британский наблюдатель, посетивший Баден-Баден, также заметил, что «положение, формальности этикета и титулованная надменность в значительной степени отбрасываются во время непринужденного общения на водах».

Знаменитые воспоминания бывшей фрейлины А. О. Смирновой-Россет, дружившей с Пушкиным, Жуковским и Гоголем, в одной из своих редакций названы «Баденским романом».

У баденских сезонов были богатые традиции: с 30-х годов 19 века здесь собирались и другие парижские знаменитости русского происхождения: княгини Долгорукая и Голицына, до самой своей смерти ездила сюда княгиня Ливен, конфидент русского царя, в течение двадцати лет бывшая любовницей знаменитого французского политика Гизо и державшая в парижском особняке на улице Сен-Флорантен, который раньше принадлежал Талейрану, а после его смерти был куплен Джеймсом Ротшильдом, и где она много лет занимала антресоли, политический салон.

Свой дом был в Баден-Бадене у Ивана Сергеевича Тургенева. Долгое время он снимал квартиру неподалеку от собственной деревянной дачи знаменитой певицы Полины Виардо, пока не построил на Тиргантенштрассе, под № 3, настоящий каменный замок, где в домашнем театре разыгрывались пьески, написанные им вместе с Полиной Виардо. Эти представления посещал даже герцог Баденский с семьей.

Кроме Тургенева, в Баден-Баден наезжали и другие русские писатели: Достоевский, Гончаров. Достоевский проигрывался на рулетке в пух и прах, Гончаров играл осторожно и всего не проигрывал. Он корил Достоевского, зачем он проиграл все, а не половину.

Вот как происходила игра. Описание рулетки нам оставила в своем дневнике 1867 года Анна Григорьевна, жена Федора Михайловича Достоевского.

«…Мы отправились с ним в вокзал. Это довольно большое здание, с прекрасной большой залой посредине и с двумя боковыми залами. Этот вокзал называется «Conversation». Наконец-то я увижу рулетку, думала я, входя в залу. Но я, право, ее представляла себе гораздо великолепнее, чем я теперь увидела. За большим столом, посредине которого находится самая рулетка, сидят шесть крупье, по двое у каждой стороны стола, для раздачи денег, и по одному в концах стола».

Больше описывать нечего, довольно скучное на первый взгляд заведение, но страсти в нем кипят нешуточные:

«Вот уже два раза я вижу здесь одну русскую, которая играет всегда на золото и постоянно выигрывает. Она ставит большей частью на цифры, но также и на zero. Но вот что замечательно: я заметила, что она три раза поставила на zero и три раза выиграла. Это меня вводит в сомнение: справедливо ли она играет? Один из крупье, раздающих деньги, молодой черноволосый господин, постоянно к ней обращается, улыбается и переглядывается с нею и бесцеремонно говорит. Мне кажется, не может ли тут существовать каких-нибудь сношений между нею и им? Может быть, он, как крупье, знает по некоторым приметам, когда может выйти zero и не передает ли он ей как-нибудь это, потому что она безошибочно выигрывает на zero. Раз только она поставила и не выиграла. Вообще эта особа одевается очень великолепно, в бриллиантовых серьгах, в локонах, в светло-сиреневом платье, с белым шелковым лифом и лиловыми рукавами, отделанными белыми с черным кружевами… Мне бы очень хотелось узнать ее фамилию, тем более, что лицо ее мне очень знакомо, и лица спутников. Но Федя очень несчастливо играл, — он проиграл все пятнадцать талеров. Сзади меня стояла какая-то немка с мужем, который отмечал на бумажке выходившие номера. Она долго, долго держала в руках своих талер, который хотела тоже поставить на ставку, долго не решалась, наконец, поставила вместе с Федей и проиграла. Ведь эдакое несчастье. Пожалуй, у ней только и есть, что этот талер, и вдруг проиграть его, как это обидно. Была тут еще одна молодая девушка, которая тоже ставила талер, проиграла его и так потом не ставила, — может быть, тоже последний. Говорят, что здешние жители проигрывают в воскресенье, пытая счастье, все свои сбережения, сделанные за трудовую неделю. Как жаль! Какая-то старуха в желтой шляпе несколько раз ставила пятифранковики и каждый раз выигрывала, так что меня это даже поразило: куда ни поставит, непременно и выиграет. Она унесла, мне кажется, пятифранковиков штук 15, если не более. Потом подле меня стоял один какой-то, вероятно, благородный мужчина, очень жарко дышал, просто-напросто сопел. Он поставил несколько раз 5 франков, и каждый раз выигрывал… Потом он стал ставить на числа и три раза таким образом выиграл. Так что он унес. я думаю, непременно франков 100, если не больше. Потом подле меня стоял еще один человек, довольно красивый, который играл на золото. Он ставил большей частью rouge или noir и, по мере того, как у него накоплялось, он ставил a la masse 5 Louis, a la masse. Так что у него под конец накопилось a la masse до 15 луидоров. Потом он поставил 9 луидоров и проиграл. Он ужасно, как краснел. Мне кажется, ему было очень досадно так много проиграть. Проиграв все, мы с Федей вышли из зала и отправились домой».

Баденский игорный дом привлекал к себе огромное количество туристов. По контракту игорный дом платил городу аренду 500 000 флоринов в год и тратил такую же сумму на украшение «променады», на концерты и другие увеселения. На лугу Цихтенхайленале, где были лучшие променады, играли в лаунтеннис и крокет. Забавно были одеты мужчины, махавшие ракетками: в белые суконные панталоны и рубахи и такие же суконные колпаки.

Публика обыкновенно собиралась возле Конверсационсгауза, где находилось казино. Здание Конверсационсгауза было построено в 1824 году во вкусе ренессанса, с великолепными столовыми, концертными и бальными залами, окруженное аллеями и садами. Здесь, в читальне, которая охотно посещалась гостями, всегда можно было найти свежую газету. В Бадене был прекрасный театр, открытый в 1862 году. Неподалеку от города в местечке Иффецгейм, на специально выстроенном ипподроме, ежегодно в конце августа проходили трехдневные скачки, так что прибывшие в город аристократы могли не изменять своим привычкам.

Жизнь светского общества того времени строго регламентирована. Летом живут в Баден-Бадене: лаун-теннис с 4 до 5 пополудни на лугу Цихтенхайленале, там же лучшие променады, прогулки в каретах, посещение Старого замка Гогенбаден на высоте почти пятисот метров над уровнем моря, с развалин которого открывается великолепный вид на рейнскую долину до самого Страсбурга. Вечерами — концерты, которые дают лучшие музыканты Европы или театр, или танцевальные вечера. В течение 60-х годов множество концертов дал в Баден-Бадене композитор Берлиоз.

С осени никто не поедет в Баден-Баден, осень общество проводит в Париже, с декабря открывается в Париже сезон. Он делится на две части: до великого поста, начинающегося за сорок дней до Пасхи. До поста свет больше занят танцами: светские балы идут один за другим, уступая место маскарадам и балам благотворительным. За день бывает до трех балов, нескольких концертов и публичных чтений комедий и трагедий. Впрочем, некоторые проводят сезон не в Париже, а в Ницце, уезжая туда в декабре, потому что приехать в Ниццу в купальный сезон — это пошлость, которую не может себе позволить аристократ. Башкирцевы впоследствии жили в Ницце постоянно, и Муся жаловалась на страшную провинциальную скуку летнего сезона. В Ницце общество ждали скачки, любимая забава аристократов — стрельба по голубям, званые вечера на виллах, костюмированные балы…

Светские отношения вообще легче завязывались на водах.

«Вообразите большую залу с высокими сводами, а в ней — просторный бассейн, из которого торчит множество голов, принадлежащих существам обоего пола и самого разного возраста, иные из которых украшены весьма кокетливыми уборами, а иные — самым заурядным ночным колпаком. Я вошел в воду, приветствуя одного за другим всех присутствующих; можно было подумать, что я ступил на ковер, устилающий пол гостиной. В самом деле, по элегантности купальня ничуть не уступала салону. Здесь уже образовались свои кружки. Мужчины, разбившись на группы и погрузившись в воду по самый подбородок, степенно рассуждали о политике. Дамы щебетали; некоторые из них, расположившись перед маленькими плавучими столиками, занимались рукоделием, другие читали, устроив книгу на пробковом пюпитре. Картина, не лишенная известной живописности; портило ее лишь отвращение, внушаемое публичным купанием…» — так отзывался о водах один из французских журналистов того времени.

Маленькая тщеславная провинциальная девочка из-под Полтавы, Муся Башкирцева, впервые оказалась в близости от такого общества.

«В Бадене я впервые познала, что такое свет и манеры, и испытала все муки тщеславия. У казино собирались группы детей, державшихся отдельно. Я тотчас же отличила группу шикарных, и моей единственной мечтой стало — примкнуть к ним. Эти ребятишки, обезьянничавшие с взрослых, обратили на нас внимание, и одна маленькая девочка, по имени Берта, подошла и заговорила со мной. Я пришла в такой восторг, что замолола чепуху, и вся группа подняла меня на смех обиднейшим образом…» (Предисловие к «Дневнику».)

Вероятно, эта обида засела в ней на всю жизнь. Ни о чем она так не мечтала, как попасть в это общество, стать герцогиней, графиней, иметь свой салон, потому что быть светской дамой — это обязательно иметь свой салон, или даже выйти замуж (мечты ее простирались и так далеко) за наследного принца.

«Я предпочитаю быть великосветской женщиной, герцогиней в этом обществе, чем считаться первой среди мировых знаменитостей, потому что это — совсем другой мир». (Запись от 30 марта 1873 года.)

«Свет — это моя жизнь; он меня зовет, он меня манит, мне хочется бежать к нему. Я еще слишком молода для выездов, но я жду, не дождусь этого времени, только бы мама и тетя смогли стряхнуть свою лень…» (Летняя запись 1873 года.)

При этом хочет она царить в свете ни какой-нибудь Ниццы, а в свете только мировых столиц: Петербурга, Лондона, Парижа. Только там она сможет дышать свободно, несмотря на все стеснения светской жизни, ибо эти стеснения ей только приятны.

Глава четвертая

Герцог Гамильтон

Как денди лондонский

Напечатанный дневник Марии Башкирцевой начинается в 1873 году, когда ей было четырнадцать лет, хотя на самом деле она начала его писать еще в 1872 году в Ницце, куда Башкирцевы переехали только в 1871 году. Ни одна запись за 1872 год не напечатана.

Прожили они в Баден-Бадене, вероятно, чуть больше месяца; 13 июля 1870 года после ультиматума, который выставила Франция прусскому королю Вильгельму, началась франко-прусская война. Все великие державы заняли нейтралитет, предоставив этим двоим государствам возможность самим разобраться. Россия, правда, воспользовалась французскими неудачами на фронте, чтобы расторгнуть Парижский трактат 1856 года, подписанный после ее поражения в Крымской войне.

Великий князь Александр Александрович, будущий император Александр III, записывает в своем дневнике 3(15) марта 1871 года: «Сегодня пришло известие из Лондона об окончательном решении и подписании протокола об уничтожении Парижского трактата 1856 года. Итак, этот тяжелый камень, лежавший на России в протяжении почти 15 лет, свалился и главное — мы не были втянуты в войну и не было пролито ни капли крови из-за этого вопроса. Слава Богу».

Результатом этой короткой войны стало сокрушительное поражение Франции, взятие Парижа, потеря Францией Эльзаса и части Лотарингии, контрибуция в 4000 миллионов марок, которые должна была выплатить побежденная Франция Германии. Война ознаменовалась значительным событием для Европы. В Зеркальном зале Версальского дворца 18 января 1871 года в присутствии блестящего военного собрания была провозглашена Германская империя. После долго периода раздробленности немцы обрели сильное единое государство. Окончательный мир был подписан 10 мая 1871 года во Франкфурте-на-Майне.

Для Франции эта война обернулась Парижской коммуной и гражданской войной.

Во время этой войны во Франции впервые выдвинулся как политик Леон Гамбетта, с которым мы впоследствии еще встретимся на страницах дневника Марии Башкирцевой. По его предложению создано правительство национальной обороны, где Гамбетта занимает пост министра внутренних дел. Именно Гамбетта всходит на трибуну и обращается к растерявшемуся большинству законодательного корпуса со словами, которые знаменовали падение монархии: «Луи Наполеон Бонапарт и его династия навсегда перестали существовать во Франции». Час спустя, на площади городской ратуши была провозглашена республика. Но прежде чем новое правительство успело принять какие-либо меры, немцы окружили Париж и отрезали его от всей остальной страны. Во что пишет один из историков: «…Во Франции прилагались усилия для организации массового народного восстания. С это целью правительство национальной обороны отрядило в Тур из своей среды двух делегатов, наиболее энергичным из которых оказался тридцатидвухлетний адвокат Леон Гамбетта… Покинув Париж на воздушном шаре 7 октября, он применил весь свой революционный пыл на боевые приготовления, причем сам вредил делу своей дилетантской развязностью и безграничным неуважением к правде.» Последнее, по-моему, свойственно всем политикам на свете. Неуважение к правде у Гамбетты было настолько безграничным, что в итоге он смог стать, несмотря на свое еврейское происхождение, премьер-министром Франции.

Но пока Марии Башкирцевой еще нет и двенадцати лет, политикой она не интересуется, семья бежит от начавшейся войны в нейтральную Швейцарию и оседает на все ее время в Женеве. Однако в тот короткий отрезок времени, что они были в Баден-Бадене, Мария Башкирцева успела влюбиться и влюбиться надолго, так что воспоминания об этой любви бередили девичье сердце на протяжении многих лет.

Почти все начало ее изданного дневника посвящено некоему герцогу Г. Как давно выяснено, это был английский аристократ, герцог Гамильтон энд Брэндон, с которого начинается череда ее влюбленностей и ее охота за великосветскими женихами. Впервые Муся увидела его еще в Бадене в 1870 году, потом часто встречала на променаде в Ницце, куда они перебрались в 1871 году после окончания франко-прусской войны. Это был красивый, немного полноватый юноша с медными волосами и тонкими усиками, как ей кажется, похожий на Аполлона Бельведерского, капризный, фатоватый и жестокий, как Нерон. А попросту рыжий (Помните «И Лондон рыжий…» у князя Вяземского?), самоуверенный и нагловатый англосакс. «Его уверенность всегда имеет в себе нечто победоносное», — отмечает Мария Башкирцева.

«Господи! Дай мне герцога Г., я буду любить его и сделаю счастливым, и сама буду счастлива и буду помогать бедным!.. Я люблю герцога Г. Я не могу сказать ему, что я его люблю, да если бы и сказала, он не обратил бы никакого внимания. Боже мой, я молю тебя… Когда он был здесь, у меня была цель, чтобы выходить, наряжаться, а теперь!.. Я выходила на террасу в надежде увидеть его издали хоть на одну секунду. Господи, помоги мне в моем горе, я не могу просить большего, услышь же мою молитву. Твоя благость так бесконечна, Твое милосердие так велико, Ты так много сделал для меня!.. Мне тяжело не видеть его на прогулках. Его лицо так выделялось среди вульгарных лиц Ниццы». (Запись начала 1873 года).

Судя по всему, герцог Гамильтон был образцом английского денди, к которому слово «фат» применялось в то время и в положительном смысле, хотя оно и происходит от латинского слова «глупый» и к концу 19 века, как и в настоящее время, означало уже в русском языке самодовольного пошлого франта. Однако в 1861 году Жюль Барбе д’Оревильи, малоизвестный у нас автор книги «О дендизме и Джордже Браммелле», панегирике дендизму, пишет в предисловии к ее второму изданию: «Написано фатом о фате и для фатов». И когда Башкирцева отмечает в герцоге Гамильтоне его фатоватость, это, безусловно, положительная характеристика герцога. Фатовство это аристократический атавизм, оставшийся в наследство от Байрона и Джорджа Браммелла, самого известного денди и фата в истории.

Фаты, безусловно, привыкли всем нравиться и почитать себя неотразимыми, что для мужчин порой выглядит глупо, но на женщин неизменно производит неизгладимое впечатление. Фатовство вообще есть форма тщеславия человеческого, особенно оно присуще людям знатного происхождения, не обладающим какими-либо талантами, могущими возвысить их над толпой, но обладающими сверх меры манерами и вкусом, то есть тем, что совершенно необъяснимо и эфемерно, и не оставляет никаких следов в истории быта, а лишь воспоминания в душах потомков.

Будучи совсем девочкой, Башкирцева прекрасно понимает существо своего героя. Сравнивая его с Аполлоном Бельведерским, она пишет, что у герцога похоже выражение лица, когда на него смотрят, что у него та же манера держать голову. А ведь для денди скорее важно не как он одет, а как он держится.

«Самолюбие настоящего аристократа не удовлетворится блестящими, хорошо сшитыми сапогами и перчатками в обтяжку. Нет, одежда должна быть до известной степени небрежна… но между благородной небрежностью и небрежностью бедности такая большая разница». (Запись от 9 июня 1973 года.)

Денди свойственно презрение к толпе и к окружающему их высшему обществу. Презирая его, они одновременно задают этому обществу и нужный тон, и моду. Дендизм особенно присущ английскому духу, тщеславие в духе самой Англии, где оно гнездится в сердце даже последнего поваренка. Некоторые считают, что и во Франции были свои знаменитые денди, например, граф Альфред д’Орсе, долго царивший в Лондоне и оставшийся законодателем мод в Париже до самой своей смерти в 1852 году. Однако, знаток дендизма и сам денди, Барбе д’Оревильи отмечал, что графа д’Орсе ошибочно причисляют к денди: «То была натура бесконечно более сложная, широкая, человечная, чем это английское изобретение. Много раз уже говорилось, но приходится постоянно подчеркивать: лимфа, эта стоячая вода, пенящаяся лишь под хлыстом тщеславия, — физиологическая основа денди, а в жилах д’Орсе текла алая французская кровь. Это был нервный сангвиник с широкими плечами и необъятной грудью, как у Франциска I, привлекательной наружности. Его рука — чудо красоты, а не гордыни, а манера ее подавать завоевывала сердца. Не то, что высокомерный shake-hand (рукопожатие — анг.) денди… Д’Орсе был приветлив и благосклонен, словно король, а благосклонность — чувство, совершенно незнакомое денди».

Барбе д’Оревильи, умерший почти в нищете и неизвестности, в маленькой комнатке в рабочем районе Парижа, писал, что «во Франции оригинальность не имеет пристанища; ей отказано в крове и пище; ее ненавидят, как отличительную черту знати. Она побуждает людей заурядных набрасываться на тех, кто на них не похож; впрочем, их укусы не ранят, а только пачкают. «Будь как все» — для мужчин так же важно, как правило, которое внушают девушкам «Пусть мнение о тебе будет добрым — это необходимо» (Женитьба Фигаро)».

Впоследствии мы увидим, что эти слова в полной мере будут относиться и к самой Марии Башкирцевой. Своей оригинальностью она всегда будет выламываться из строя. Ее, безусловно, можно было бы назвать фатоватой, но, к сожалению, это слово нельзя применить к женщине.

Одним из последних денди, незадолго до того, как Мария Башкирцева появилась во Франции, был поэт Шарль Бодлер, написавший в 1863 году несколько страниц о дендизме в статье «Поэт современной жизни».

«Богатый, праздный человек, который, даже когда он пресыщен, не имеет иной цели, кроме погони за счастьем, человек, выросший в роскоши и с малых лет привыкший к услужливости окружающих, человек, чье единственное ремесло — быть элегантным, во все времена резко выделялся среди других людей. Дендизм — институт неопределенный, такой же странный, как дуэль…

Неразумно сводить дендизм к преувеличенному пристрастию к нарядам и внешней элегантности. Для истинного денди все эти материальные атрибуты — лишь символ аристократического превосходства его духа. Таким образом, в его глазах, ценящих, прежде всего изысканность, совершенство одежды заключается в идеальной простоте, которая и в самом деле есть наивысшая изысканность. Что же это за страсть, которая, став доктриной, снискала таких властных последователей, что это за неписаное установление, породившее столь надменную касту? Прежде всего, это непреодолимое тяготение к оригинальности, доводящее человека до крайнего предела принятых условностей. Это нечто вроде культа собственной личности, способного возобладать над стремлением обрести счастье в другом, например в женщине; возобладать даже над тем, что именуется иллюзией. Это горделивое удовольствие удивлять, никогда не выказывая удивления. Денди может быть пресыщен, может быть болен; но и в этом последнем случае он будет улыбаться, как улыбался маленький спартанец, в то время как лисенок грыз его внутренности».

Бодлер хорошо понимал сущность дендизма, потому что сам был денди. Кто-то из его друзей назвал молодого Бодлера «Байроном, одетым Браммеллом».

С ним связан и один забавный анекдот. Однажды Бодлер выкрасил свои волосы в зеленый цвет и пришел в гости, рассчитывая на эффект. Но за весь вечер мудрый хозяин, хорошо понимавший Бодлера, не задал ему ни одного вопроса по этому поводу. Под конец Бодлер не выдержал и спросил напрямую, неужели никто не заметил, что у него зеленые волосы.

— Что же в этом особенного, мой друг, — усмехнулся хозяин, — они у всех людей зеленые.

Не могу здесь не упомянуть и другой анекдот, связанный с именами Бодлера и Барбе д’Оревильи, которые были, не только знакомы, но и дружили до самой смерти Бодлера.

Однажды д’Оревильи напечатал рецензию на книгу стихов Бодлера «Цветы зла». Бодлер, явившись к нему, притворился, что он оскорблен его отзывом:

— Милостивый государь, в своей статье, вы осмелились коснуться интимных сторон моей личности, я поставил бы вас в довольно неловкое положение, если бы послал вам вызов, так как вы, будучи правоверным католиком, кажется, не признаете дуэли?

Д’Оревильи отвечал:

— Страсти мои я ставлю всегда выше моих убеждений. Я к вашим услугам, милостивый государь!

Герцог Гамильтон был тоже довольно эксцентричным молодым человеком. Эксцентричность необязательна для денди, но оттеняет его природу. Как-то на прогулке в Баден-Бадене огромные доги герцога Гамильтона напугали баденскую принцессу, и ему было запрещено гулять с собаками. Уже на следующий день герцог появился на променаде, ведя на поводке свинью. Вообще-то в подобном эпатаже он далеко опередил свое время, он делал то, что возмущало буржуа, такие вещи впоследствии усиленно стали практиковать футуристы в начале 20 века и сюрреалисты значительно позже. Сальватор Дали, например, прогуливался с дикобразом. А Висконти на премьере своего фильма «Леопард» появился с леопардом на поводке.

Герцог Гамильтон был настолько богат, что мог себе позволить снять на вечер баденский театр, чтобы насладиться «Прекрасной Еленой» в обществе нескольких своих друзей. К слову о его богатстве: он имел земельный доход 141 000 английских фунтов стерлингов в год и по доходам (в 1883 году) стоял на девятом месте среди высшей аристократии того времени в Великобритании, пропустив впереди себя герцога Вестминстерского, герцога Бэклюил Квинсбери, герцога Бедфордского, герцога Девонширского, герцога Нортумберлендского, графа Дерби, маркиза Бьюта и герцога Сазерлендского. Однако имена! Надо признать, что у Марии Башкирцевой губа была не дура.

Во Франции к этому времени дендизм как привнесенный извне институт уже практически умер, но в соседней Англии социальной устройство и конституция еще долго были и будут благодатной средой, как пишет Бодлер, «для достойных наследников Шеридана, Браммелла и Байрона».

Понятно, что привлекало людей в дендизме и что привлекало Марию Башкирцеву в герцоге Гамильтоне. Сущность этого хорошо определил все тот же Бодлер:

«И когда мы встречаемся с одним из тех избранных существ, так таинственно сочетающих в себе привлекательность и неприступность, то именно изящество его движений, манера носить одежду и ездить верхом, уверенность в себе, спокойная властность и хладнокровие, свидетельствующее о скрытой силе, заставляют нас думать: «Как видно, это человек со средствами, но, скорее всего, — Геракл, обреченный на бездействие».

Обаяние денди таится главным образом в невозмутимости, которая порождена твердой решимостью, не давать власти никаким чувствам; в них угадывается скрытый огонь, который мог бы, но не хочет излучать свет».

В изданным дневнике любовь Марии Башкирцевой представлена как детское увлечение, но если взять неопубликованные записи и принять во внимание ее возраст в 1873 году, почти пятнадцать лет, то становится понятным, что эта девочка, скорее уже девушка, многое понимала.

«Потом, когда я была в английском магазине, он был там и насмешливо смотрел на меня, как бы говоря: «Какая смешная девочка, что она о себе воображает?» Он был прав тогда, я действительно была очень смешной в моем коротеньком шелковом платьице, да, я была очень смешна! Я не смотрела на него. А после, каждый раз, когда я его встречала, мое сердце так сильно билось в груди, что мне было больно. Я не знаю, испытывал ли кто-нибудь такое, но я боялась, что мое сердце бьется так сильно, что это услышат другие». (Запись от 2 августа 1873 года. В русских изданиях эта запись не датирована.)

Муся носила в то баденское время короткие платья, как девочка, хотя уже в Ницце, продолжая носить короткие платья, она надевала дорогие украшения, словно взрослая женщина.

Она и была уже почти взрослой женщиной, а не чистой наивной девочкой, как пытались ее представить. Еще в ее раннем детстве дядя Жорж читал в ее присутствии ее гувернантке m-lle Брэн порнографические книги, вернее то, что подразумевалось тогда под порнографией.

«Этот монстр управлял и командовал всеми, а иногда забавлялся тем, что читал ужасные книги m-lle Брэн, моей французской учительнице. Я слушала и понимала…» (Неизданное, предисловие).

Она уже многое знает про мужчин и это тоже не без влияния беспутного дяди Жоржа. Она не только мечтает о возвышенном, что не отличает ее от других девушек своего времени, но понимает порок и внимает ему.

«Пьянство это тот порок, который я предпочитаю у мужчин. Я хотела бы, чтобы у моего мужа был именно этот порок, а не какой-нибудь другой. Пусть он напивается как свинья, лишь бы он любил меня и был мужчиной в тот момент, когда не пьян.» (Неизданное, 28 октября 1873 года).

Ей не нравятся наивные молодые люди, она ценит мужчин поживших, опытных.

«Я признаю любовь только таких мужчин, как Гамильтон, потому что они много знают и много видели. Мальчик двадцати двух лет любит, как женщина. Я была бы горда, если бы меня полюбил именно такой мужчина, который искусен в любви. А уж если он полюбит, то навсегда. Такие мужчины все испытали, через все прошли, и в конце концов ищут свою гавань. Я люблю Гамильтона и желаю его еще больше оттого, что он сумеет оценить мою любовь. Потому что он пожил». (Неизданное, 21 июля 1873 года.)

Думаете, что это пишет девочка двенадцати лет? Конечно, нет, ей уже четырнадцать и развита она не по годам. Кстати, когда редактора и родственники исправляли ее дневник, то в течение всего 1873 года все упоминания возраста они исправили на тринадцать лет, что выглядит довольно глупо, потому что даже по их версии тринадцать лет ей должно было исполниться только в ноябре.

«Если бы я была мужчиной, то провела бы жизнь в конюшне, на скачках, в тире, немного в салонах, под окнами возлюбленной и, наконец, у ее ног. Тысячи приключений, преград, невозможных вещей, схваток. Бог сделал меня женщиной, чтобы помешать мне делать те глупости, которые я хотела бы делать. Все женщины были бы влюблены в меня, а так как, в конце концов, я полюбила бы только одну, то я сделала бы несчастными очень многих». (Неизданное, 4 июля 1873 года.)

В какой-то момент она обнаруживает в себе возможность полюбить сразу двоих, и потрясена этим. Кроме постоянной влюбленности в герцога Гамильтона, появляется новая — ее внимание привлекает некий Альфред Бореель, в напечатанном тексте вообще не упоминающийся, пруссак или голландец, вечно пьяный прожигатель жизни, которого она увидела впервые на карнавале в костюме бандита и бросила ему цветы. Он курсирует между Ниццой и Монако в обществе кокоток, он зачаровывает на короткое время Марию, она представляет его Дон Жуаном. Но оказывается, Бореель не знаменит, она ошиблась, у него нет даже собственного выезда, и любовь к нему улетучивается как дым. Снова на первый план выходит герцог Гамильтон, известная и популярная личность в многонациональной Ницце, особенно после того, как молясь, она попросила у Бога дать знак, кого ей любить, Борееля или Гамильтона, и услышала голос: «Гамильтон!». Мы знаем, что всю жизнь она была подвержена галлюцинациям, что часто является одним симптомов шизофрении.

Герцог сказочно богат, он содержит шикарную любовницу, итальянку по имени Джойя, которая в дневнике Башкирцевой зашифрована под буквой Ж.

«На прогулке я несколько раз видела Ж. всю в черном.

Она очаровательна, впрочем, не столько она, сколько ее волосы; ее туалет безупречен, нет ничего, что нарушало бы впечатление. Все благородно, богато, великолепно. Право, ее можно принять за даму высшего круга. Вполне естественно, что все способствует ее красоте — ее дом с залами, маленькими уютными уголками, с мягким освещением, проходящим через драпировки и зеленую листву. И она сама, причесанная, одетая, убранная как нельзя лучше, сидящая — как царица — в прекрасном зале, где все приспособлено к тому, чтобы выставить ее в наилучшем свете. Вполне естественно, что она нравится, и что он любит ее. Если бы у меня была такая обстановка, я была бы еще лучше». (Запись от 14 марта 1873 года.)

В этот же день она читает газету и в списке путешественников от 10 марта находит обожаемого герцога Гамильтона в Неаполе. Он в Неаполе, хотя в Ницце еще не кончился сезон. Джойя царствует в Ницце одна. Муся не ревнует герцога к Джойе, прекрасно понимая, что такой мужчина должен иметь красивую содержанку. И, конечно же, она понимает, что на содержанках не женятся.

«Проезжая мимо виллы Ж., я взглянула на маленькую террасу направо. В прошлом году, отправляясь на скачки, я видела его сидящим там с ней. Он сидел в своей обычной благородной и непринужденной позе и ел пирожок. Я так хорошо помню все эти мелочи. Проезжая, мы смотрели на него, а он на нас. Он единственный, о ком мама говорит, что он ей нравится: я этому так рада. Она сказала: «Посмотри, Г. ест здесь пирожки, но и это у него вполне естественно, он точно у себя дома». (Запись 1873 года.)

Ее любовь к герцогу ни для кого не секрет у них дома. Доктор Люсьен Валицкий подтрунивает над ней, называя «герцогиней» и рисуя карикатуры на нее с герцогом. Она краснеет и теряется, когда заговаривают о герцоге или просто упоминают его, а мать с теткой мечтающие о хорошей для нее партии всячески поддерживают ее страсть, порой с уверенностью заявляя: «Когда ты будешь герцогиней…»

Герцог видится ей везде. Она показывает своей гувернантке m-lle Колиньон угольщика, утверждая, что он похож на герцога Гамильтона. Она видит в коляске похожего на герцога господина и оказывается, что это его брат. Герцог уезжает, и она день и ночь думает о нем, герцог возвращается и она ловит момент, чтобы увидеть его на променаде, на скачках, где угодно, лишь бы увидеть, или даже просто услышать от кого-нибудь его имя. Даже просто произносить его имя для нее огромное удовольствие. Впоследствии она признается, что любила несколько лет человека, видев его на улице не более десяти раз. Но сколько раз она думала о нем и говорила с ним в своих мечтах.

В это время она начинает серьезно заниматься рисованием. Первым ее учителем была гувернантка m-lle Брэн, умершая от чахотки в Крыму в 1868. Муся очень любила ее и, вероятно, от нее получила зачатки той смертельной болезни, которая и свела ее так рано в могилу. Впрочем, и другая ее гувернантка, m-lle Колиньон, тоже умерла в Париже от чахотки. Так что возможности заразиться туберкулезом у нее было достаточно.

Это не первая попытка начать учиться рисовать, в Женеве ей брали учителя, доброго старичка, который приносил ей модели для срисовывания хижинки, где окна были нарисованы в виде каких-то палочек. Теперь она уже знает, чего хочет.

«Сегодня у меня был большой спор с учителем рисования Бинза. Я ему сказала, что хочу учиться серьезно, начать с начала, что-то, что я делаю, ничему не научает, что это пустая трата времени, что с понедельника я хочу начать настоящее рисование. Впрочем, не его вина, что он учил не так, как следует. Он думал, что до него я уже брала уроки и уже рисовала глаза, рты и т. д., и не знал, что рисунок, ему показанный, был мой первый рисунок в жизни и притом сделанный мною самою». (Запись весной 1873 года.)

Она постоянно учится музыке, а во второй половине дня рисует. Срисовывая Аполлона Бельведерского, она находит, что у него выражение лица, та же манера держать голову и нос, что у герцога Гамильтона.

Летом — тоска смертная. Ницца летом — пустыня. Только с новой зимой появится общество, а вместе с ним Ницца превратится в маленький Париж. Как-то надо пережить эти шесть-семь месяцев. Они ей кажутся целым морем, которое надо переплыть.

«Я начала учиться рисовать. Я чувствую себя усталой, вялой, неспособной работать. Лето в Ницце меня убивает, никого нет, я готова плакать. Словом, я страдаю. Ведь живут только однажды. Провести лето в Ницце — значит потерять полжизни. Я плачу, одна слеза упала на бумагу. О, если бы мама и другие знали, чего мне стоит здесь оставаться, они не заставляли бы меня жить в этой ужасной пустыне. Я не имею о нем никаких известий, уже так давно я не слышу даже его имени. Мне кажется, что он умер. Я живу, как у тумане; прошедшее я едва помню, настоящее мне кажется отвратительным…» (Запись от 9 июня 1873 года.)

Под ее окном местные молодые люди устраивают серенады, играют скрипка, гитара и флейта: чудесное трио. Но это не светские молодые люди и хотя музыка нравится, в душе такие знаки внимания не оставляют следа.

Она плачет, страдает, прячется от взрослых, чтобы они не заметили этого, но взрослые, вероятно, все-таки замечают ее состояние и чтобы как-то ее развеять тетя Надин в июле 1873 года везет ее в Вену, якобы на выставку, а на самом деле, чтобы восстановить знакомство с одним юношей, Григорием Милорадовичем, которого Мария знала еще в детстве. Цель матери и тети выдать ее замуж за этого Милорадовича, но Муся не заинтересовалась этим богатым юношей, предпочитая свои грезы о принце реальному браку. И опять понятно, что разговор идет о почти пятнадцатилетней девушке, а не ребенке двенадцати лет, раз у родных уже возникают мысли о замужестве.

Сильное впечатление на Марию Башкирцеву производит Париж:

«Наконец я нашла то, что искала, сама того не сознавая: жизнь — это Париж, Париж — это жизнь!.. Я мучилась, так как не знала, чего хочу. Теперь я прозрела, я знаю, чего хочу! Переселиться из Ниццы в Париж, иметь помещение, обстановку, лошадей, как к Ницце, войти в общество через русского посланника; вот, вот чего я хочу!»

Она пока не понимает, насколько серьезен тот процесс, который ведут родственники Фаддея Романова против ее тети и сплетни вокруг него. Людям с такой, как у них, репутацией вход к посланнику закрыт.

Они заезжают к фотографу Валери, чтобы сделать несколько ее снимков. Муся очень любит сниматься и этому мы обязаны большим количеством ее фотографий. В мастерской фотографа она случайно видит портрет Джойи, любовницы герцога Гамильтона, и с радостью отмечает, что хотя та и красива, но через десять лет уже будет стара, а она станет взрослой и безусловно более красивой, чем Джойя. Она ценит свою внешность и верит, что ее оценят другие.

«Волосы мои, завязанные узлом на манер прически Психеи, рыжее, чем когда-либо. Платье шерстяное, особенного белого цвета, очень грациозного и идущего ко мне; на шее кружевная косынка. Я похожа на один из портретов Первой Империи; для дополнения картины нужно было бы только, чтобы я сидела под деревом с книгою в руках. Я люблю, уединившись перед зеркалом, любоваться своими руками, такими белыми, тонкими и только слегка розоватыми в середине». (Запись от 17 июля 1874 года.)

«В Венеции, в большом зале герцогского палаццо, живопись Веронезе на потолке изображает Венеру в образе высокой, свежей, белокурой женщины, я напоминаю ее. Мои фотографические портреты никогда не передадут меня, в них не достает красок, а моя свежесть, моя бесподобная белизна составляет мою главную красоту». (Запись от 18 августа 1874 года.)

Она думает не только о нарядах, как другие девушки, хотя испорченное платье все же может привести ее в негодование. Она одевается в платья от Корфа или Лаферрьера, лучших парижских портных, носит шляпы от Ребу, лучшего шляпника, но в то же время сама составляет себе программу, по которой собирается заниматься каждый день в течении 9 часов. Директор местного лицея в Ницце, прочитав программу, удивляется, что ее самостоятельно составила девушка в ее возрасте.

«Я решила пройти курс обучения лицея в Ницце. На всё мне потребуется девять с половиной часов в день. Я хочу работать, как вол. Я не хочу быть глупее своего мужа и своих детей. Женщина ДОЛЖНА получать такое же образование, как и мужчина». (Неизданное, 14 августа 1873 года.)

Но ей не чужды и простые радости: она гуляет на народных праздниках и карнавалах, ездит вместе с матерью и тетей в Монте-Карло, где посещает казино, что запрещено детям в ее возрасте, значит, она выглядит значительно старше своих пятнадцати лет, но, вернувшись, она снова и снова садится за учебу.

Семья живет праздно и не понимает ее стараний. Ее две мамы, так она называет мать и тетю, страдают, как она говорит, только от безделья. Ее брат Поль вообще отбился от рук и больше слушает дядю Жоржа с его «полезными» советами, чем мать. Поль забросил учебу, в четырнадцать лет уже гуляет с кокотками, играет в рулетку и возвращается домой только под утро.

«Мама бранит Поля; дедушка перебивает маму, он вмешивается не в свое дело и подрывает в Поле уважение к маме. Поль уходит, ворча, как лакей. Я выхожу в коридор и прошу дедушку не вмешиваться в дела «администрации» и предоставить маме поступать по своему усмотрению. Грешно восстанавливать детей против родителей, хотя бы по недостатку такта. Дедушка начинает кричать…» (Запись от 21 октября 1873 года.)

Вообще подобные сцены случаются в доме постоянно и по любому поводу. Муся визжит, оскорбляет мать и тетю, мать в ответ колотит об пол посуду, издевается над дочерью, ее манерами, взглядом, плечами, ногами, словом, над всем; дочь в долгу не остается. Но всего этого нет или почти нет в напечатанном дневнике.

Сцены скандала сменяются сценами трогательной заботы. Матери кажется, что Мария слишком много занимается, она заботится о ее здоровье. Муся же напротив все время говорит о том, что мало и что не хочет терять ни минуты. Опоздание гувернантки вызывает у нее приступ бешенства. «Она крадет мое время», — в раздражении записывает она в свой дневник. Несколько скандалов с m-lle Колиньон и той приходится покинуть дом.

Она читает Александра Дюма, Шекспира, Байрона на языке оригинала, она изучает греческий и штудирует Геродота, не оставляя занятий музыкой и рисованием. Приступив к изучению латыни, она в пять месяцев проходит курс, который в лицее проходят за три года.

«После целого дня беготни по магазинам, портным и модисткам, прогулок и кокетства, я надеваю пеньюар и читаю своего любезного друга Плутарха». (Запись от 2 августа 1874 года. На самом деле запись от 2 августа 1875 года, о чем читай ниже.)

В какой-то момент она забывает об отсутствии герцога Гамильтона и, вспомнив про него, снова усердно начинает молиться, чтобы Бог послал ей его в мужья.

Иногда появляется дядя Жорж и вместе с ним в их жизнь привносится скандал.

«Он приезжает на неделю, порочит нас, а потом куда-нибудь уезжает, где его не знают. А мы остаемся, и терпим все эти гнусности». (Неизданное, запись от 21 мая 1873 года.)

Он приводит обедать в дом проститутку, которая потом сбегает от него, украв паспорт. У него возникают неприятности с правосудием после того, как он дал пощечину графине Толстой, и Муся с матерью направляются на его квартиру, где он живет с очередной проституткой, чтобы уговорить его предстать перед судом.

Они не приняты в светском обществе Ниццы, их адреса нет в указателе барона Нерво «Зимой в Ницце».

«Понедельник: мадам виконтесса Вигье, мадам Спанг, будут танцы; концерт в замке Вальроз, мадам Клапка.

Вторник: мадам де По, а затем мадам Сабатье на вилле Эмилия, танцы.

Среда: мадам Говард, мадам Любовская, мадам Мэй, мадам Периго, мадам Хендерсон, Средиземноморский кружок.

Четверг: мадам графиня Монталиве, мадам графиня Моннье де ля Сизеранн, мадам Хюткинс, на вилле Мейнель, танцы, мадам Тютчева.

Пятница: мадам Греймс, концерт в замке Вальроз, мадам Сейгнетт.

Суббота: в русском консульстве утренник с танцами общества Массена.

Воскресенье: мадам Проджерс и другие у мадам графини де Сессоль.»

В этом списке не встретишь фамилию Башкирцевых или Романовой, в дневнике Марии тоже не встречаются фамилии из указателя барона Нерво, хотя мадам Тютчева — родная сестра Константина Башкирцева, но она никогда не принимает их и вообще никого из Бабаниных. Единственная, с кем Башкирцевы поддерживают отношения из этого списка — это мадам Говард и ее дочь Елена, устраивающие благотворительные продажи, в которых участвуют наши герои, но и эти отношения в скором времени прервутся.

В русское консульство поступают анонимные письма о процессе, связанном с делом Романовых, к консулу Паттону стекаются со всего побережья и жалобы на Жоржа Бабанина. Поэтому Башкирцевых и тем более Романову не принимает никто. Они никогда не получают приглашения на балы, если только это балы не платные, куда попасть может всякий. Мария Башкирцева и ее родственники ни разу не переступили порога знаменитого замка Вальроз, в котором самый богатый представитель русской колонии барон фон Дервис дает концерты, благотворительны балы. Самые замечательные приемы и балы бывают у барона фон Дервиса и на Рождество. Барон Нерво особенно отмечает, что Рождество у русских праздник еще более почитаемый, чем у французов.

А вот что пишет об этом Муся в своем дневнике:

«Как жаль, что у нас не соблюдаются никакие обычаи. Сегодня Пасха, а ничего не изменилось, ни подарков, ни развлечений, ничего. Это отдаляет от семьи, делает эгоистичным, злым. В других семьях устраивают друг другу сюрпризы, это поддерживает дружбу, умиляет, это так хорошо. У нас ничего этого нет. Нужно было бы пригласить людей, ну хотя бы детей, однако ничего не сделано. Живем, как собаки. Пьем, довольно плохо едим, спим, неизвестно, как … и играем в Монте-Карло…» (Неизданное, запись от 12 апреля 1874 года.)

Муся мучительно страдает оттого, что они нигде не приняты, все ее переживания по этому поводу старательно вымараны из текста изданного дневника.

«Господи, будь милостив к моим несчастьям, вызволи нас из этого положения. Сделай так, чтобы мы выиграли процесс! Дева Мария, я осмеливаюсь обратиться к Тебе. Молись за меня! Позволь нам наконец занять то положение, которое было у нас раньше, потому что раньше, когда еще очаровательные братцы моей матери не могли учинить такого разбоя, наша семья… Мы пользовались влиянием! Милосердный Бог, сделай так, чтобы мы снова заняли подобающее нам место! (Неизданное, 23 ноября 1873 года. Накануне своего пятнадцатилетия.)

А между тем русская диаспора в Ницце довольно большая. В 19 веке Ницца стала всемирно известным курортом. В зиму 1856/57 гг. сюда приехала вдовствующая императрица Александра Федоровна, вдова императора Николая I. Императрица открыла подписку на строительство православного храма, и благодаря ее стараниям сбор пожертвований пошел довольно быстро. Была куплена земля под храм, но одним из условий при покупке было не устраивать колокольню со звоном и кладбище. В 1858 году заложили храм во имя Святителя и Чудотворца Николая и святой мученицы царицы Александры. Уже в 1859 году церковь была освящена в присутствии дочери Николая I и Александры Федоровны, великой княгини Марии Николаевны, герцогини Лейхтенбергской.

В парке Бермонд находилась мемориальная часовня. Здесь, на вилле Бермонд, провел последние дни и умер 25 апреля 1865 года старший сын императора Александра II Наследник Цесаревич Николай Александрович. Вилла вместе с парком принадлежала его отцу. По распоряжению императора виллу снесли, а на ее месте построили часовню в византийском стиле. Алтарь ее помещен там, где находилось смертное ложе Цесаревича, полукруглые стены обложены мрамором, в обрамлениях помещены иконы. Широкую улицу, ведущую к часовне, городские власти назвали бульваром Цесаревича. Впоследствии, уже в начале 20 века в парке была построена еще одна русская церковь Святителя Николая Чудотворца.

Естественно, что место, где так часто пребывает царская семья, становилось модным у русских путешественников, о чем свидетельствует даже наличие русского консульства в Ницце.

В сезон Башкирцевы живут, как и все, развлекаясь. Муся посещает скачки, стрельбу по голубям, что почему-то раздражает ее дедушку, он считает это неприличным. Особым развлечением в те времена была так называемая Bataille de fleurs, битва цветов. В Россию эти праздники пришли только к началу следующего века, хотя в Ницце были модны с 60-х годов 19 века. Сохранились описания того, как это происходило в Москве.

Празднество начиналось на ипподроме проездом экипажей, украшенных цветами. Первым ехал экипаж московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, богато украшенный ландышами и белыми лилиями. Во втором находилась его супруга, великая княгиня Елизавета Федоровна. Он с редким изяществом был убран голубыми лентами, розами и незабудками, с козел поднимались чудные белые лилии. Следом за ними ехали другие экипажи, совершавшие по ипподрому по два-три круга. Например, в детском шарабанчике ехал маленький кадетик, управлявший парой маленьких пони, а маленькая девочка с корзиной цветов бросала букетики в публику. Некоторые экипажи были украшены только белыми ромашками, другие — желтыми цветами, третьи — фиалками. Многие экипажи были убраны сезонными цветами, ландышами и сиренью. Цветами украшали и самих лошадей. Лучшие экипажи получали премии из рук великой княгини Елизаветы Федоровны…

После первой части и премирования экипажей, трубачи давали сигнал к собственно битве цветов. В описанной ниже битве начало было положено экипажами офицеров-артиллеристов и Сумского драгунского полка. Вот как описывает эту битву корреспондент «Московских ведомостей» 24 мая 1902 года:

«Целый дождь букетиков полетел с их платформы в публику, стеснившуюся у барьера. Им отвечали. Мало-помалу все оживилось. Несколько удачно брошенных букетов вызвали соревнование, и цветы посыпались неудержимым потоком. Раздались веселые восклицания, смех. Продавцы не успевали подавать цветы. Многие из публики поднимались, ловили летящие букеты и в свою очередь кидали их. Это был целый круговорот цветов. С круга цветочный бой постепенно перешел и в ложи. Из лож полетели цветы в партер. Партер не остался в долгу, и скоро по всем трибунам грянул цветочный бой, далеко оставивший за собой баталию прошлого года. Пробило половина шестого. Трубач протрубил сигнал к окончанию цветочного боя, но сигнал этот прошел незамеченным, и баталии продолжались по всему фронту…»

«Надо думать, — отмечает в конце корреспондент, — что праздники цветов получат у нас право гражданства, и этому можно только порадоваться. Мы так редко веселимся от души, что каждое начинание, направленное к такому общему веселью, можно только приветствовать».

Надо подчеркнуть, что сбор от праздника цветов, обычно использовался на благотворительные цели.

В дневнике Башкирцевой не раз встречаются упоминания о том, как она бросала букеты цветов приглянувшимся ей мужчинам, кроме того, на этих празднествах, покупалось и конфетти, которое тоже рассыпалось в больших количествах, как-то за один раз Мария рассыпала около сорока килограммов конфетти.

Семья развлекается, как может, и основным развлечением остаются все-таки поездки в Монте-Карло, куда ее мать может отправиться вдвоем, едва познакомившись с мужчиной.

«Я злилась на маму, потому что она несколько раз спрашивала у крупье: «Сколько времени? Малышка боится, что мы опоздаем на поезд». Я неприятно чувствовала себя в зале, где были одни кокотки. Но нужно было ждать еще час, и я была вынуждена оставаться там… Каждый был со своей дамой. Это действительно было не очень прилично. Но что было самым скабрезным, так это их уход: эти дамы уводили этих господ с такими криками, с такими песнями!.. Поезд уже трогался, а их песни еще были слышны, и как мало эти песни гармонировали с красотой неба, луной и морем, выделяющемся на фоне гор. Дома эта очаровательная история продолжается и длится долго. У-бо-жество! Неужели все мужчины живут так же, как те, которых я видела сегодня вечером? Все это производит неприятное и грустное впечатление. Эти мужчины, эти женщины, которые… Каждая уводит свою добычу…» (Неизданное, запись от 30 марта 1874 года.)

Мыслями она все время возвращается к герцогу Гамильтону, вспоминая все малейшие подробности, касающиеся его, все слова, сказанные им и случайно ею услышанные.

Однажды утром, в понедельник, 13 октября 1873 года ее гувернантка, малютка англичанка Хедер, пока Муся отыскивала заданный урок, сообщает ей:

— Знаете, а герцог Гамильтон женится!

«Я приблизила книгу к лицу, почувствовав, что покраснела, как огонь. Я чувствовала, как будто острый нож вонзился мне в грудь. Я начала дрожать так сильно, что едва держала книгу. Я боялась потерять сознание, но книга спасла меня. Чтобы успокоиться, я несколько минут делала вид, что ищу…» (Запись от 13 октября 1873 года.)

Потом она ушла к роялю, пробовала играть, но пальцы были холодны и непослушны. Ее позвали играть в крокет, она с видимым удовольствием откликнулась и побежала одеваться. В зеленом платье, с золотистыми волосами, беленькая и розовая, — она казалась себе хорошенькой, как ангел, а сама все время думала: он женится! Возможно ли?

Вечером она плакала! Ее волновала, бесила и убивала гнетущая зависть к счастливой сопернице. Она была уже взрослой и понимала, что любовь проходит, она не вечна. Она понимала, что не умрет от любви. Но она не хотела, не хотела видеть его с ней! Она ненавидела герцога за предательство! Она в Бадене, ее соперница, в Бадене, который Муся так любила! Она в Бадене вместе с Гамильтоном!

«Сегодня я изменила в моей молитве все, что относилось к нему: я более не буду просить у Бога сделаться его женой!

Не молиться об этом кажется мне невозможным, смертельным! Я плачу как дура! Ну, ну, дитя мое, будем же более благоразумны!

Кончено! Ну и прекрасно — кончено! О, теперь я вижу, что не все делается, как хочется!» (Запись от 13 октября 1873 года.)

13 октября так для нее и останется роковым днем.

«Я чувствую ревность, любовь, зависть, обманутую надежду, оскорбленное самолюбие, все, что есть самого ужасного в этом мире!.. Но больше всего я чувствую утрату его! Я люблю его! Зачем я не могу выбросить из души моей все, что наполняет ее! Но я не понимаю, что в ней происходит, я знаю только, что очень мучаюсь, что что-то гложет, душит меня, и все, что я говорю, не высказывает сотой доли того, что я чувствую». (Запись от 29 ноября 1873 года.)

Глава пятая

Жизнь без прикрас, или галопом по Европам

«Мой дневник — самое полезное и самое поучительное из всего, что было, есть и будет написано! Тут вся женщина, со всеми своими мыслями и надеждами, разочарованиями, со всеми своими скверными и хорошими сторонами, с горестями и радостями. Я еще не вполне женщина, но я буду ею. Можно будет проследить за мной с детства до самой смерти. А жизнь человека, вся жизнь, как она есть, без всякой замаскировки и прикрас, — всегда великая и интересная вещь.» (Запись от 14 июля 1874 года. На самом деле, запись от 14 июля 1875 года.)

Если не считать гипертрофированного тщеславия первой фразы, все в этом отрывке рассудительно и правильно. Более того, все сбылось, дневник действительно велся от детства до самой смерти, но вот, что касается «замаскировки и прикрас», то они присутствуют в полной мере. Конечно, это не ее вина. Если взять начало дневника, годы 1873–75, то опубликованные записи в них кратки, по ним трудно определить даже, где в настоящий момент находится героиня, а надо сказать, что они в это время много путешествовали. Многое про жизнь Башкирцевой и ее окружения выяснила Колетт Конье, изучая подлинные тексты дневников, по ним она и составила маршруты их путешествий.

Здесь надо сделать маленькое отступление и рассказать, какие открытия можно сделать, читая фальсифицированный издателями текст дневника. Когда первый издатель переставлял внутри дневника тексты, ему и в голову не приходило, что кто-нибудь когда-нибудь станет с этим разбираться, поэтому числа в дневнике он оставлял те, которые ставила Мария Башкирцева и дни недели тоже оставлял, что дало мне возможность не только установить фальсификацию, не имея под рукой подлинников, но и доказать ее даже в тех случаях, когда на нее не обратила внимания Колетт Конье.

Записей за 1874–1875 года очень мало. Год 1874 заканчивается по напечатанному дневнику поездкой во Флоренцию на празднование четырехсотлетия великого флорентийца Микеланджело Буонарроти, куда они якобы прибывают 12 сентября 1874 года. По крайней мере, так можно было считать, если основывать свои выводы на напечатанном тексте дневника. Колетт Конье, имея перед собой подлинный дневник, относит эту поездку к сентябрю 1875 года, считая, что запись в дневнике перенесена на год раньше и аргументируя тем, что торжества по случаю четырехсотлетия со дня рождения Микеланджело Буонарроти должны были происходить в 1875 году, так как он родился в 1485 году. Но поскольку он родился 6 марта 1475 года, мне сначала показалось, что глупо думать, будто торжества начались с таким опозданием, скорее всего они и начались тогда, когда во Флоренции прибыла Мария Башкирцева, в сентябре 1874 года. Также посчитал и комментатор издания «Молодой гвардии», если вообще можно считать комментарием десяток сносок, в основном, такого содержания: «неустановленное лицо».

(Там же, где он лица «устанавливает» по каким-то, одному ему ведомым законам, он допускает чудовищные оплошности: например, записывая жену брата Поля, Нини, в кухарки к Башкирцевым.) Единственный пространный комментарий он дает к факту поездки во Флоренцию, посчитав, как и я в начале, что торжества начались заранее. Кроме того, я выяснил, что по старинному флорентийскому счислению Микеланджело родился все-таки в 1474 году. И вообще в этом вопросе у Конье было много путаницы: в ее книге пишется о праздновании трехсотлетия со дня рождения Микеланджело, хотя праздновалось четырехсотлетие. Но это, безусловно, была описка, не замеченная французским редактором книги. Когда я сам окончательно запутался и не знал, какую же мне принять версию, а быть точным мне всегда хотелось, я решил прибегнуть к последнему способу для проверки истинной даты ее пребывания во Флоренции и таким образом истинной даты празднования четырехсотлетия великого художника. По записям 1874 года Мария с тетей приехала во Флоренцию 12 сентября, в первый день этих торжеств. Для нас же главное, что этот день был воскресеньем, что отмечено в ее дневнике.

Все года делятся на семь типов и называются по дням недели: «Год понедельника», «Год вторника» и так далее. Название берется по первому дню марта каждого года, именно марта потому, что бывают високосные года, где первые два месяца отличаются от общепринятого не високосного порядка, а первый день марта всегда один и тот же.

Воскресенье 12 сентября оказывается было в следующем 1875 году, это был «год понедельника». Тогда мне пришло в голову проверить все записи 1874 года, и открылась удивительная вещь: оказывается, что к 1874 году в напечатанном дневнике относится только одна запись, от 9 января, все остальные сделаны в 1875 году и довольно подробно описывают этот год с 24 июня по 28 декабря. По какой-то неясной причине, Колетт Конье этого не заметила. (Кстати, проверяя и другие года, я пришел к выводу, что Башкирцева никогда не ошибалась в днях недели, никакой рассеянности в этом вопросе у нее не было.)

Кому-то, надо полагать ее матери, надо было выкинуть весь 1874 год, а чтобы пропуск не так бросался в глаза, его заполнили текстами 1875 года, благо, и в том году, и в другом были поездки в Париж.

Но вернемся к последовательному рассказу.

Конец 1873 года и первую половину 1874 года семья проводит в Ницце.

Мария сильно изменилась. Если в прошлом году она ходила в «допотопном платьице, в короткой юбочке и бархатном казаке», то теперь, то теперь она может надеть тетино платье, и оно ей впору. Времена коротких юбочек ушли безвозвратно. Перед нами взрослая женщина, пережившая свою первую несчастную любовь.

Она еще не знает на кого перейдет ее любовь, но уже знает, что перейдет. Она в поиске объекта.

«Ничто не пропадает в этом мире. Когда перестают любить одного, привязанность немедленно переносят на другого, даже не сознавая этого, а когда думают, что никого не любят, — это просто ошибка» (Запись от 6 июля 1874 года. На самом деле от 6 июля 1875 года.)

Она буквально заставляет своих родственников покинуть ненавистную ей летом Ниццу. Как мы уже знаем, летом Ницца — пустыня. Общества нет, а значит, и нет никаких объектов.

Сначала они едут в Париж и поселяются в отеле «Скриб». Посещение магазинов, модисток, примерка платьев, поездка в Версаль, театры… А по ночам русские дамы досаждают всему отелю шумом в номере. Муся по ночам садится за рояль и принимается петь. Их видят в открытом окне полураздетыми и принимают за кокоток или актрис, что в общем одно и то же, и это возмущает Марию. Отношения в отеле становятся натянутыми и в конце концов им приходится переехать в другой отель, «Британские острова».

«Шум Парижа, этот громадный, как город, отель, со всем этим людом, вечно ходящим, говорящим, читающим, курящим, глазеющим, — голова идет кругом!»

Хотя эта перенесенная в 1874 год запись относится в следующему году, но впечатление от Парижа думается и сейчас именно такое.

Они в поисках летнего пристанища, Виши не устраивает старшую Башкирцеву, Спа, куда предлагают поехать, кажется провинциальной дырой, что, собственно, и соответствует действительности. Кстати, отношение к Бельгии, как к провинции, существует и до сих пор. Одни мои знакомые, живущие в Париже, купили дом в Брюсселе, столице Бельгии, потому что там недвижимость дешевле, но, несмотря на все старания главы семьи, не смогли жить там; их дочери считали Брюссель провинциальной дырой после Парижа, в котором они родились и выросли.

Однако Башкирцевы все же едут в Спа, маленький городок в Бельгии, где насчитывается всего несколько тысяч жителей и где их ждет традиционный курортный набор из восьми минеральных источников, казино, отелей и многочисленных променадов. В свое время для русских путешественников открыл Спа еще Петр I, который лечился здесь от алкоголизма, вернее, от всех болезней, связанных с ним: почки, печень и пр. Вроде бы, в одном из источников сохранился даже стол, за которым Петр I сиживал, выпивая по двадцать стаканов воды. Теперь же в 19 веке считается, что лучшие показания к назначению вод целебных источников Спа — это малокровие и нервные болезни, судя по всему воды будут полезны этому клубку женщин-истеричек, который представляют из себя эти близкие родственницы. В Спа к ним присоединяется еще одна дама, княгиня Эристова, родная сестра Константина Башкирцева, которая как раз сейчас ведет дело о разводе с мужем, веселясь за границей напропалую.

Впрочем, веселиться начинает и мать Марии Башкирцевой, ее перья, кружева, бриллианты и черная испанская вуаль покоряют сердце бывшего торговца картинами. Госпожа Башкирцева начинает появляться в его обществе, а за ее дочерью приударяет молодой человек, барон Шарль Герик д’Эрвинен. Еще до знакомства с ним Мария от скуки ходила в тир, в казино и даже приняла приглашение непредставленного ей мужчины посетить бал, из чего заключила, что тот принимает ее за не слишком добродетельную девушку. Но, как говорится, наплевать, она предоставлена самой себе, сама за себя отвечает и сумеет за себя постоять. Она носит золотую повязку на волосах, и ее принимают за гречанку, мужчины вокруг ей льстят и, если бы она была глупее, то это вскружило бы ей голову. Ей такая жизнь нравится: во всяком случае, так она хотела бы жить.

Мать флиртует с бывшим торговцем картин, имени которого мы не знаем и которого за богатство считают «королем Спа», тетя день и ночь напролет проводит за зеленым сукном казино. Единственная, с кем можно поделиться, это маркиза Вивьяни, которая приглашает их на приемы.

«Меня забавляет общение с женщиной, которая обращается со мной, как с равной, говорит со мной о мужчинах, а любви, спрашивает мое мнение, высказывает свое». (Неизданное, 20 июня 1874 года.)

Кстати, по изданному тексту дневника, Башкирцева якобы находится в это время в Ницце, хотя на самом деле они живут в Бельгии.

Барон Герик на прогулках наглеет, видя, что мать Башкирцевой не обращает на них внимания, занятая только собой. Вальсируя на балах, он крепко обнимает ее за талию и нашептывает непристойности. Муся или делает вид, что не замечает их, или смеется в ответ. Надо сказать, что само понятие непристойности очень сильно отличается в то время, от того, что мы сейчас об этом думаем. Тогда даже намек на намек воспринимался, как непристойность.

«Он только и стремится, что коснуться ноги или сжать руку, даже поцеловать ее, посмотреть близко в глаза, и делает это профессионально! Он не испытывает никакого уважения к моим пятнадцати годам. К счастью, я испытываю к ним уважение». (Неизданное, 17 июля 1874 года.)

В отношении барона Герика нет и намека о влюбленности с ее стороны, она понимает, что это самый пошлый светский флирт, и даже очень хорошо понимает, чего Герик от нее добивается. Не зря она пишет, что он пытается поцеловать руку, современный читатель может не знать, что руки в 19 веке можно было целовать только замужним дамам, а поцелуй руки у девушки можно было расценить в некоторых случаях даже, как оскорбление. Тем не менее она посещает с ним балы в течении месяца, танцует там до упада, по нескольку раз в день падает в обмороки от усталости. Наконец у нее начинает болеть слева грудь, и мать впадает в истерику. Доктор Валицкий, наблюдающий ее, как домашний врач, Старается успокоить родственниц, говорит, что все это только болезнь нервов. Другой врач находит анемию. Про анемию, малокровие и бледную немочь обыкновенно говорят в те времена, чтобы не называть вслух по имени страшную болезнь, бич 19 века, — чахотку.

Но Мария ничего не желает слышать о своей болезни, и они покидают Спа, едут через всю Бельгию в порт Остенде, находящийся на берегу Ла-Манша. Проезжая через Брюссель, покупают туфельки и чулки достойные прелестных маленьких ножек Марии, которыми она так гордится. Из Остенде пароходы ходят до Дувра, порта на другом берегу Ла-Манша, в Англии. Мария стремится туда, она хочет увидеть Англию, как землю обетованную, Лондон притягивает ее именем герцога Гамильтона. Видимо, она еще не до конца смирилась с утратой своего возлюбленного, хотя смеется в своем дневнике над тем, что мать и тетя думают, будто она до сих пор влюблена в герцога. Но она грезит уже о других.

«У меня гигантское воображение; я мечтаю о романтических приключениях прошедших веков, не сомневаясь, притом, что я самая романтическая из женщин и что это очень вредно! Я очень легко прощаю себе мое обожание герцога, потому что нахожу его достойным меня во всех отношениях.» (Запись от 2 августа 1874 года. На самом деле, запись от 2 августа 1875 года.)

В Остенде ее брат Поль попадает, подобно дяде Жоржу, в какую-то скандальную историю, но мы никогда не узнаем, что произошло, потому что почти все страницы, посвященные пребыванию в этом портовом городе, вырваны из ее дневника. Зная, что собой представляет к этому времени четырнадцатилетний Поль, можно предположить, что скандал связан с портовыми шлюхами.

Семья садится на пароход и убывает в Дувр, через некоторое время они уже в Лондоне, где, по признанию Марии, она чувствует себя, как дома. Улицы великолепны, английских мужчин она находит очень красивыми. Но денег катастрофически не хватает, нельзя скупить, как они привыкли, все магазины, поэтому Мария ограничивается только несколькими шляпками, амазонкой и плащем-дождевиком.

Они наносят визит мадам Говард, знакомой по Ницце, с дочерью которой Еленой Муся переписывается. В Лондоне они проводят всего несколько дней и уже в сентябре возвращаются в Париж.

В Париже они, вероятно, получают деньги или кредиты. Для новой виллы, которые Надин Романова приобрела в Ницце, они закупают мебель. Мария сама обращается для консультации к парижским декораторам, но окончательные решения по отделке виллы принимает она одна, все делается по ее рисункам. Ее комната будет стоить пятьдесят тысяч франков, для любимой племянницы тетя готова на все: кровать для Муси сделана в виде перламутровой раковины, поставленной на четыре золоченых лапы. Вокруг кровати будут занавеси, прикрепленные к золоченым раковинам, украшенным перьями. Стоять кровать будет на постаменте, затянутом голубым велюром, комната будет обита голубым шелком, чередующимся с деревянными панелями, отлакированными белым лаком с золотыми прожилками. Кругом севрские вазы. Обстановка довольно пошлая, по вкусу напоминающая жилище высокооплачиваемой шлюхи.

Эдмон Гонкур описывает нечто подобное в своем дневнике и это жилище Ги де Мопассана, с которым через несколько лет Мария Башкирцева будет вести переписку.

«Неправдоподобная и странная меблировка! Черт возьми, меблировка прямо как у потаскухи! Я говорю о квартире Ги де Мопассана. Нет, нет, я еще ничего подобного не видел. Вообразите себе, у мужчины — деревянные панели, голубые, как небо, с каштановой каемкой; каминное зеркало, наполовину скрытое за плюшевой занавесью; прибор на камине из бирюзового севрского фарфора в медной оправе, какой можно увидеть в магазинах случайной мебели, а над дверями — раскрашенные деревянные головки ангелов из старинной церкви в Этрета, — крылатые головки, улетающие на волнах алжирских тканей! Право, со стороны Бога несправедливо наделять талантливого человека таким омерзительным вкусом!» (Запись от 14 декабря 1884 года.)

Башкирцева постоянно думает о свете, в котором видит свою жизнь и в который надеется триумфально вступить. Ей начинает казаться, что ее уже знают многие, что детские мечты начинают сбываться и скоро она будет знаменитой. Пока, правда неясно, в какой области, но это не важно, важно, что она хорошенькая, чего еще нужно! «Разве я не могу сделать все, обладая этим?»

Родные ей ни в чем не отказывают, так как она больна. Обмороки продолжаются. Муся начинает принимать по совету врачей железо. Они выезжают на прогулки в Булонский лес в карете, и там на нее вдруг находит тоска по Ницце.

«В Булонском лесу встречается столько жителей Ниццы, что на один момент мне показалось, что я Ницце. Ницца так прекрасна в сентябре… Я люблю Ниццу; Ницца — моя родина, в Ницце я выросла, Ницца дала мне здоровье, свежие краски. Там так хорошо! Просыпаешься с зарей и видишь, как восходит солнце, там, налево, из-за гор, которые резко выделяются на голубом серебристом небе, туманном и кротком, — и задыхаешься от радости! К полдню солнце против меня. Становится жарко, но воздух не раскален, тихий береговой ветерок всегда приносит прохладу. Все, кажется, заснуло. На бульваре ни души, разве какие-нибудь два-три жителя Ниццы, задремавшие на скамейке. Тогда я дышу свободно и наслаждаюсь. Вечером опять небо, море, горы. Но вечером все кажется черным или темно-синим. А когда светит луна, по морю бежит точно громадная дорога или рыба с алмазной чешуей; я остаюсь в своей комнате у окна, с зеркалом и двумя свечами, — спокойна, одна, ничего мне не нужно, я благодарю Бога!» (Запись от 5 сентября 1874 года.)

И хотя эта запись на самом деле относится к следующему году, мы можем предположить, что она и в этот раз затосковала по Ницце, ибо Ницца, несмотря на всю ее постылость, была для нее родным домом.

Глава шестая

Фру-фру, или опять постылая Ницца

Далее, как мы выяснили, за 1874 год опубликована только одна запись, за 9 января, а записи 1875 начинаются только с 24 июня. Полтора года, куда вошло их большое путешествие и почти год жизни в Ницце, безжалостны выкинуты. Вероятно, это было такое время, всякое упоминание о котором надо было изъять из дневника для соблюдения приличий, как будто этого времени и не было. А между тем, это был очень важный год в жизни Марии Башкирцевой, она чуть было не вышла замуж, и расстройство ее замужества расценивалось в ее семье, как тяжелое жизненное поражение.

Итак, в сентябре 1874 года они вернулись после путешествия по Европе в Ниццу, где их ждала купленная Романовой вилла, развороченная ремонтными работами, и прибывшая из Парижа не распакованная мебель, беспорядок, отсутствие денег, крики, гвалт, семейные ссоры, а также пьяный в дым дядя Жорж, который скрывается у них от своей любовницы, подавшей на него жалобу в полицию за избиение.

Когда распределяли комнаты виллы, то павильон, который Мария планировала для себя, отчего-то отдали дедушке, а столовую сделали в ее классной комнате. Она рыдает, но находит в себе силы, сама ищет и нанимает себе преподавателей, покупает нужные книги, разрабатывает план занятий.

Жорж постоянно торчит в доме, куролесит по ночам.

«Когда они ушли в театр, я нашла Жоржа совершенно пьяным после того, как он дал пощечину Проджерсу в Монте-Карло. Я одна умею себя вести с этим пьяницей, и со мной он спокоен и приличен. Мама и другие нашли нас сидящими друг против друга за сервированным столом и поющими, что их сильно позабавило. Вместо того, чтобы отчитывать его, я даю ему выпить и говорю с ним в зависимости от его состояния. Если не дать ему выпить, он становится жестоким, и это нисколько не способствует отрезвлению, потому что тогда он отправляется в кабаре и устраивает там дебош. В полночь мне удалось его уложить. Его невозможно выносить, ведь он совершенно никого не уважает. Приходить и напиваться здесь, вместо того, чтобы делать это там, где положено, у своей любовницы! Все это возмущает и огорчает меня, ведь я так люблю, чтобы все было хорошо и прилично, а этот человек устраивает из нашего дома кабаре!» (Неизданное, запись от 19 октября 1874 года).

Несмотря на то, что Муся ненавидит Жоржа, она проявляет чудеса терпения и доброжелательности, на которые не способны любящие его родственницы. Но иногда Муся срывается, был случай, когда она к ужасу матери и дочери дяди Жоржа, Дины, она применила к взрослому мужчине хлыст.

Атмосфера в доме накаляется. Павла выгнали из всех школ, куда его пробовали записать. Он уже гуляет с актрисами и кокотками. Ему еще далеко до дяди Жоржа, в отношении которого иностранная колония обратилась к префекту с просьбой о высылке, но он уже получил от того же префекта первое предупреждение. Он семимильными шагами идет по стопам своего дяди.

Мадам Говард вдруг прерывает всякие отношение с Башкирцевыми, узнав, что девушки из этой семьи посещают игорные заведения. Ее дочь, Елена Говард, отказывается на одном из благотворительных праздников играть с Марией в четыре руки на рояле, и свет закрывается для них окончательно.

Башкирцева понимает, что для нее единственный выход — это бежать из семьи, несущий позор, выгодно выйти замуж. Она готова даже продаться, пожертвовать всем, только бы вырваться. Она не собирается сидеть, сложа руки, как Дина, ожидая неизвестно чего от судьбы. Она собирается бороться, она ищет объект, жениха, который помог бы ей войти в общество.

«Я как Цезарь, который плакал, глядя на статую Александра, потому что в его возрасте тот уже был великим, а он им еще не был…

Я умру или достигну цели.

У меня красивое тело, приятное лицо и достаточно знаний, чтобы знать, что мне надо. Я вся соткана из честолюбия. Этого достаточно, чтобы скатиться в небытие и чтобы подняться к небесам. У меня не будет ни того, ни другого, меня ждет нечто посредственное. Я люблю свою мать и, как мне кажется, люблю мужчину. Но любовь для меня только дополнение, каприз, времяпрепровождение, и я пожертвую всем ради честолюбия.» (Неизданное, запись от 22 марта 1875 года.)

Тетя собирается подарить ей виллу на променад дез Англе, в которой они живут. Мария начинает подсчитывать, сколько у нее будет приданого. Она узнает, какие цены на землю в России и каков курс рубля. Но все-таки ей кажется, что финансовое положение ее недостаточно высокое: полтора миллиона франков приданого, вилла, столовое серебро и драгоценности, подаренные тетушкой, земли в России, принадлежащие матери. Вопрос в том, кому вручить свое приданое? Ясно только одно, что избранник должен быть богат и знатен, поскольку ее состояния не достаточно для той жизни, которую она намеревается вести, став замужней женщиной.

Она буквально вырывает для себя короткую поездку в Париж в январе 1875 года, чтобы пошить у парижских портных несколько новых длинных платьев, поскольку испытывает в них недостаток, а носить обноски с тетиного плеча ей претит, она уже взрослая девушка.

Когда она возвращается в Ниццу, на горизонте, наконец, появляется тот, кто ее привлекает ее внимание. Его зовут Эмиль д’Одиффре, его дядя разбогател на торговле драпом и Эмиль имеет возможность вести рассеянную жизнь богатого наследника. Он принадлежит к кружку золотой молодежи Ниццы, является членом комитета по организации карнавала, прекрасно танцует и совершает непредсказуемые поступки.

Она хочет влюбиться в Одиффре, своей эксцентричностью он напоминает ей герцога Гамильтона, хотя у него и нет безупречной репутации английского аристократа. Он поспорил на шесть тысяч франков, и об этом пишут местные газеты, что пробежит пятьдесят метров, посадив месье Проджерса на спину, за меньшее время, чем понадобится его другу Рози для того, чтобы преодолеть стометровку, но без ноши на спине. Он выигрывает пари с большим отрывом. Интересный человек, должно быть, этот Проджерс, то скачет верхом на Эмиле д’Одиффре, то получает пощечину от Жоржа Бабанина. Как-то он все время ухитряется быть в эпицентре скандала.

Одиффре дружит с прежним объектом ее воздыханий, Альфредом Бореелем, этим ловеласом и пьяницей, а в любовницах у него все та же прелестная итальянка Джойя, которая была на содержании у герцога Гамильтона, а теперь перешла ему по наследству. Почему бы в него не влюбиться! Общество одно и то же, только карты в нем тасуются: какая выпадет следующей? Может быть, мадемуазель Башкирцева?

Мария знакомится, вернее, возобновляет знакомство, начатое в Женеве, с новыми персонажами курортной жизни в Ницце, русской семьей Сапожниковых, состоящей из самого господина Сапожникова, его супруги Нины и Коко, любовника жены Николая Юркова. Сапожников чем-то болен, говорят, что буквально «гниет» (сифилис?) и, вероятно, по причине своей болезни или просто по складу характера совсем не против связи собственной жены с молодым любовником. Живут они втроем счастливо и вполне гармонично. Мать говорит своим двоим дочерям, Марии и Ольге: «Я никогда не любила вашего отца, а прожила свою жизнь счастливо», на что Мария отвечает ей весело: «Еще бы! Ведь у тебя под юбкой всегда копошился Коко!» К Сапожниковых захаживает семейный доктор Башкирцевых Люсьен Валицкий и Мария Башкирцева наблюдает, как они с Ниной в экстазе читают кулинарную книгу! Кажется, две дамы, Башкирцева и Романова, которых он, по всей видимости, пользовал не только, как доктор, ему порядком надоели, и он хочет освежить свои чувства.

Мария отдается шалостям с дочерьми Сапожниковых, они свободно говорят о любовниках и флирте, что в порядке вещей в этой семье, обсуждают приглянувшихся юношей. Мария, вероятно, делится с новыми подружками своей влюбленностью в Одиффре, потому что они вместе придумывают ему прозвище Жирофля. Непонятно, почему они так его называют, ведь Жирофле-Жирофля — это героиня оперетты Лекока, которую недавно показывали в Ницце. Тем не менее, кавалер получает имя девушки.

На пляже, когда Мария появляется из кабинки, на нее обращают внимание взрослые мужчины и здесь нет ничего удивительного, ей уже шестнадцать лет, а скоро, в январе, она справит и свое официальное шестнадцатилетие, которое, напоминаем, у них в доме справлялось на два месяца позже фактического дня рождения, чтобы скрыть факт падения ее матери до свадьбы.

У нее сформировавшаяся фигура. Она часами может стоять обнаженной и разглядывать себя в зеркало. Вот как она сама описывает «свое прекрасное тело»:

«…покрытое от затылка до того места, которое я не осмеливаюсь назвать, золотым пушком, который особенно заметен посреди спины, вдоль того углубления, которое так выражено у Венеры Милосской. У меня чрезвычайно высокая грудь, белоснежная, с голубыми прожилками, такая же белая, как плечи и руки, грудь у меня упругая и очень красивой формы, ослепительно белая и розовеющая там, где полагается. Место, которое я не осмеливаюсь назвать, такое пышное, что все думают, что я в турнюре». (Неизданное, запись от 6 мая 1875 года).

Надо сказать, что пышный зад у женщины был тогда в моде, ведь не зря и появились эти турнюры, оттопыривавшие зад, и широкие оборки из шелка сзади на платье, которые при ходьбе завораживающе шуршали, вызывая у мужчин острый приступ желания. В турнюр в нужных местах подкладывалась вата, чтобы придать женскому седалищу привлекательные по моде того времени формы. Это была самая последняя парижская мода. Оборку сзади на платье называли еще и «фру-фру». «Фру-фру» — это звукоподражание, так якобы шуршит шелк при ходьбе. Именно в таком платье популярная актриса Сара Бернар в октябре 1869 года появилась впервые на сцене парижского театра «Жимназ» пьесе Л. Галеви и А. Мельяка «Фру-фру», а после Сары Бернар такие платья стал носить весь Париж, а уж за Парижем и весь мир.

На протяжении 70-х и 80-х годов 19 века платья с турнюром были преобладающими в женской моде. В семье Льва Николаевича Толстого была лошадь по кличке Фру-фру. Эти именем писатель назвал и лошадь Вронского в романе «Анна Каренина», который начал печататься как раз в 1875 году, о котором мы сейчас ведем речь.

Мария с сестрами Сапожниками увлекается в это время различными мистификациями и переодеваниями. Зачастую они переодеваются в простонародную одежду и гуляют в таком виде по Ницце среди толп простого народа, заходят к гадалке и просят погадать на метрдотеля, представившись горничными из отеля, сгорающими от любви к нему.

Однажды они переодевают Дину в белое платье Муси и оправляют ее на пляж виллы Одиффре, чтобы Жирофля принял ее за кузину. Все ее кокетство, все старания приносят плоды: 25 мая 1875 года Эмиль д’Одиффре просит разрешения ей представиться. «Самая большая радость в моей жизни… самое большое удовольствие, которое я до сих пор испытывала, потому что это было в первый раз…» — записывает она в своем дневнике.

Ей снится, что Жирофля приглашает ее в дом из клубники. Наяву она вздрагивает от прикосновения его руки, когда он прощается, покидая их гостиную. Она танцует с ним и испытывает наслаждение, когда он обнимает ее за талию. Здесь настоящее ухаживание, не пошлый флирт, который был у нее в Спа, здесь может, да что там говорить, должно закончиться браком. Семья уже заранее согласна на него, на Мусю смотрят, как на невесту, поощряют к решительным действиям, она же краснеет и против воли ведет себя, как влюбленная девчонка. Она не влюблена, она все время анализирует свое чувство, но ей нравится сам ритуал ухаживаний.

«Мне было приятно, когда он сжал мою кисть в танце, а потом, когда мы шли — мою руку. Могу сказать, что мне даже очень понравилось. Но я не могу положить голову ему на плечо… Знаете, по секрету, только моему дневнику скажу: мне страшно хотелось это сделать. Ну и что? Я же обещала говорить все». (Неизданное, запись от 11 июля 1875 года.)

Но когда кавалер переходит в наступление, когда на празднике в городском саду, вальсируя, увлекает ее в дальний угол сада, подальше от людских взоров, где пожимает руку и намеками, загадками, движением губ дает понять, что любит ее, она внезапно становится холодна. Нет, она не пугается, она просто соблюдает дистанцию в чувстве, видимо, присущий ей анализ, в котором виноват ее дневник, не дает ей возможности отдаться этому чувству.

«Ничего серьезного, я для него то же, что и он для меня. Я немного обижена. Имею ли я право требовать от него больше, чем могу дать сама? В конце концов! Нам двадцать четыре и шестнадцать, мы красивы, нам весело. Чего же еще? Я подозреваю у этого существа дурные мысли, он хочет заставить меня сказать, что я люблю его, а затем отойти от меня. Я не доставлю ему этой радости.» (Неизданное, запись от 11 июля 1875 года.)

И в то же время постоянные мысли о мужчине, как о телесном, а не духовном объекте:

«Я хотела танцевать, чтобы… чтобы… очень трудно произнести, чтобы коснуться мужчины.» (Неизданное, запись от 29 октября 1875.)

И, наконец, у нее прорываются такие слова, что прозорливый читатель может догадаться, о чем она на самом деле думает:

«Если бы я была мужчиной, а он — женщиной, я бы избавилась от этого каприза, и я уверена, что очень скоро он бы мне надоел, но я — женщина, барышня. И не имея возможности поступить, как мужчина, я называю этот каприз словом, которое ему мало подходит, я называю его любовью. Каждый поступает, как может». (Неизданное, запись от 3 ноября 1875 года. Менее чем через месяц, ей исполнится семнадцать лет.)

А пока Одиффре, по ее мнению, обращается с женщинами так, как она хотела обращаться с мужчинами. Она думает о Джойе, и эта содержанка привлекает ее своими манерами и свободным обращением с мужчинами. Она хотела бы быть такою же свободной, ведь на ее глазах итальянка покорила двоих мужчин, герцога Гамильтона и Эмиля д’Одиффре, которые для нее оказались недоступны.

«Мужчина может себе позволить все, а потом он женится, и все считают это вполне естественным. Но если женщина осмеливается сделать какой-нибудь пустяк, я уж не говорю, чтобы всё, на нее начинают нападать. Но почему так? Потому что, скажут мне, ты еще ребенок и ничего не понимаешь, у мужчин это…, а у женщин это… совсем по-другому. Я это прекрасно понимаю, могут быть дети, но часто их и не бывает, есть только… Мужчина — эгоист, он разбрасывается во все стороны, а потом берет женщину целиком и хочет, что-бы она удовлетворилась его остатками, чтобы любила его изношенный остов, его испорченный характер, его усталое лицо!.. Я не осуждаю плотские удовольствия, но нужно, что-бы все было прилично, чтобы «ели только, когда голодны…» А они считают самок женщинами, говорят с ними, проводят время у них, а те обманывают их, издеваются над ними, жалкие мужчины… Как? Они не переносят, если у их жен появляются кавалеры, а сами совершенно спокойно говорят о любовниках своих любовниц!» (Неизданное, запись от 27 сентября 1875 года.)

Она, конечно, противоречит сама себе; еще совсем недавно она мечтала, чтобы именно поживший мужчина стал ее мужем и другого она себе не представляла, но сейчас она повзрослела, она уже думает о равноправии женщины, о равноправии полов, в чем значительно опережает свое время, она возмущается тем, что женщине не позволено все то, что позволено мужчине. Она вообще на протяжении всей своей короткой жизни будет много думать об этом, и добиваться этого равноправия в жизни, в искусстве.

Она прогуливается с Одиффре по набережным Ниццы и ей нравится, когда прохожие разглядывают их. Безусловно, в прогулках их сопровождают мать и тетя. В дневнике она называет его «Удивительным» и записывает их несколько абсурдистские диалоги:

«Удивительный, но глупый Эмиль д’Одиффре и белокурая или русая мадемуазель Башкирцева встретились на вилле «Ля Тур».

— Милый ангел, абрикосы зреют, — сказал Одиффре.

— Неужели ты думаешь, что забавляешь меня, — ответила ему мадемуазель Башкирцева.

После этого было пролито много слез, а свет сказал: какие глупцы!» (Неизданное, запись от 22 июня 1875 года.)

В это же время у Марии обостряется уже начавшая ее подтачивать болезнь, чахотка. Но пока ее так не называют. Башкирцева пока только боится ее, боится произнести имя этой болезни, хотя и харкает кровью. Она бледна и, чтобы улучшить цвет лица, пьет по рекомендации врачей фосфат железа и красное вино, ест мясо с кровью.

Зимой у нее пропадает ее чарующий голос. Врачи говорят, что виной тому ларингит. Всю зиму она не могла взять ни одной ноты, ей казалось, что она потеряла голос насовсем, но к лету он возвратился.

«Всю эту зиму я не могла взять ни одной ноты; я была в отчаянии, мне казалось, что я потеряла голос, и я молчала и краснела, когда мне говорили о нем; теперь он возвращается, мой голос, мое сокровище, мое богатство!.. Какое счастье!.. Какое удовольствие хорошо петь! Сознаешь себя всемогущей, сознаешь себя царицей! Чувствуешь себя счастливой благодаря своему собственному достоинству. Это не гордость, которую дает золото или титул. Становишься более чем женщиной, чувствуешь себя бессмертной. Отрываешься от земли и несешься на небо! И все эти люди, которые следят за движением ваших губ, которые слушают ваше пение, как божественный голос, которые наэлектризованы, взволнованы, восхищены!.. Вы владеете всеми ими! После настоящего царства — это первое, чего следует искать». (Запись от 24 июня 1874 года. На самом деле от 24 июня 1875 года.)

Вокруг их семейства снова разгорается скандал: Жорж Бабанин осужден на месяц тюрьмы за пьянку и избиение в поезде на Монте-Карло «дамы», с которой он жил, кроме того он должен заплатить этой даме штраф в сто франков. На суде Жорж предстал в компании с вором кормов и содержателем незаконного игорного дома, о чем писали местные газеты.

Надежды Муси и ее семьи не сбываются, знакомство с Одиффре не дает им доступа в общество Ниццы. На открытие своей новой виллы Эмиль приглашает Марию и ее родственников, но они не находят там никакого светского общества, ни мадам Говард, ни мадам Клапка, ни мадам Периго, ни графини Моннье де ля Сизеранн, никого из указателя барона Нерво; с ними веселятся лишь холостяки с вульгарными физиономиями и плоскими шутками, компания которых подошла бы скорее дяде Жоржу с его шлюхами.

У Марии появляется желание хоть чем-то отомстить Одиффре за то, что он не оправдал ее надежд. Она начинает писать ему анонимные письма, содержание которых мы не знаем, иногда она излагает их в стихах сомнительного вкуса, она пишет письма не только ему, но и его отцу. Дальше больше, она пишет послание Александру Дюма, рассказывая историю семьи Одиффре с просьбой, чтобы он написал о них роман. Разумеется, разоблачительный. Дюма, как и многие писатели впоследствии, которым она писала, ей не отвечает. Тогда она решает сама написать этот роман, лелея мечту, что он произведет шум в обществе, но другие дела и заботы отвлекают ее от этого замысла.

Семья Эмиля д’Одиффре, вероятно, догадывается, кто закидывает их анонимками, и сестра Эмиля в свою очередь распространяет слухи о процессе, который ведет госпожа Романова. Хочется бежать от этой жизни, надоело делать глупости, от которых самой становится стыдно. Она на грани нервного срыва и обращается к Богу с негодованием.

Чтобы хоть как-нибудь отвлечь ее, тетя закладывает свои бриллианты в Монте-Карло и едет с ней сначала в Париж, а потом во Флоренцию на празднование четырехсотлетия Микеланджело. Они прибывают туда в первый день торжеств, как отмечает сама Мария в дневнике. Башкирцева читает программу этих торжеств, предполагается много различных собраний, концертов, иллюминаций, бал в казино, прежнем дворце Боргезе, хочется посетить все.

Это первая, но далеко не последняя, ее поездка в Италию. В то время существует большая традиция посещения Италии, которой придерживаются и Башкирцевы. В Италии подолгу живали многие русские аристократы, художники и писатели. Достаточно вспомнить имена писателя Николая Васильевича Гоголя и художника Александра Андреевича Иванова. Художники, окончившие с золотой медалью Академию, награждались двухлетней поездкой в Италию и такой же в Париж. Такова традиция была и во всей Европе. Например, двадцатилетний Оскар Уайльд добился высшего академического успеха и получил стипендию в 95 фунтов в оксфордском колледже Магдалины. Во время первых же своих летних каникул он совершил путешествие по Италии. Было это в 1875 году, почти одновременно с Марией Башкирцевой.

На следующий день по прибытию Башкирцевы и Романова объезжают город в ландо, в полном туалете. Город с первого взгляда кажется Марии посредственным, он грязен, чуть ли не в лохмотьях. Надо сказать, что Башкирцева все, что видит нового в своих путешествиях, сначала воспринимает негативно. Первое, что она замечает: на всех углах продают арбузы целыми грудами, ее так и тянет отпробовать их холодную сочную мякоть.

А вот пример, как воспринял Флоренцию Василий Васильевич Розанов, человек оптимистичный, радужный, в 1902 году:

«Такое благополучие: едва приехал во Флоренцию, в пять часов утра, и, задыхаясь от усталости, счета денег и желания спать, все-таки выглянул на минуту в окно — как увидал чудеснейшую церковь (Знаменитый Флорентийский собор — авт.), какую никогда не видал, и, недоумевая, спрашивал себя: «Да что такое, не в Милан же я попал вместо Флоренции». У меня был адрес: «Piazza del Duomo» (Соборная площадь — итал.). Я не спросил себя, что такое «Duomo», ехал от вокзала недолго, был уверен, что останавливаюсь в окраинной части огромного города, и, увидав белое кружево мраморной церкви, положенное как бы на черное сукно, пришел в отличнейшее расположение духа. «Ну так и есть! цветущая, florens — Флоренция». И заснул в самых радужных снах.

Какая масса труда, заботливости, любви, терпения, чтобы камешек за камешком вытесать, вырезать, выгравировать такую картину, объемистую, огромную, узорную. В тысячный раз здесь, в Италии, я подумал, что нет искусства без ремесла и нет гения без прилежания. Чтобы построить «Duomo», нужно было начать трудиться не с мыслью: «нас посетит гений», а с мыслью, может быть, более гениальною и, во всяком случае, более нужною: «мы никогда не устанем трудиться — ни мы, ни наши дети, ни внуки». Нужна вера не в мой труд, но в наш национальный труд, вследствие чего я положил бы свой камень со спокойствием, что он не будет сброшен, забыт, презрен в следующем году. Это-то и образует «культуру», неуловимое и цельное явление связности и преемственности, без которой не началась история и продолжается только варварство».

Однако, рассмотрев город поближе, Башкирцева тоже влюбляется в его мрачные дома, в его массивную, величественную архитектуру! Архитекторы французские, русские, английские, должны, по ее мнению, провалиться от стыда под землю. «Никогда больше не достигнуть этого чудного великолепия итальянцев», — записывает она в своем дневнике.

Она посещает палаццо Питти, глядит во все глаза на его громадные камни, вспоминает Данте, Медичи, Савонаролу!

В галерее ее приводит в восторг «Магдалина» Тициана, очаровывают вещи Рубенса, Ван Дейка и Веронезе, но ей не нравится Рафаэль, которого она называет несчастным, и она не стыдится в этом признаться. Хотя оговаривается, что не хотела бы, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Надо было иметь характер, какую независимость суждения, чтобы пойти против общественного мнения: в то время Рафаэль буквально обожествлялся. Достаточно вспомнить, что в кабинетах двух русских великих писателей, Льва Толстого и Федора Достоевского, висела репродукция с «Сикстинской мадонны» Рафаэля.

«Ни одно путешествие еще не доставляло мне такого удовлетворения, как это, наконец-то я нахожу вещи, достойные осмотра. Я обожаю эти мрачные дворцы Строцци. Я обожаю эти громадные двери, эти великолепные дворы, галереи, колонны. Это величественно, мощно, прекрасно!.. Ах, мир вырождается; хотелось сравнять с землей современные постройки, когда сравниваешь их с этими гигантскими камнями, нагроможденными друг на друга и высящимися до небес. Приходится проходить под мостиками, соединяющими дворцы на страшной, невероятной высоте…

Ну, дитя мое, умерь свои выражения: что скажешь ты после этого о Риме?» (Запись в конце сентября 1874 года.)

Нет ни одной записи о том, чтобы они с кем-нибудь встречались во Флоренции, хотя в это время там жило много русских: например, на своей сказочной вилле «Маргерита» там проживала княгиня Мария Васильевна Воронцова, у которой, кроме этой виллы, само собой, разумеется, был дом в Петербурге на Крюковом канале, дом в Париже, дом на Женевском озере в Швейцарии, виллы в Ницце, в Сорренто, и, наконец, известная на весь мир волшебная Алупка, Воронцовский дворец, который, говорят, теперь, при украинской самостийности, неухожен и неудержимо сползает в море. В те времена еще был жив ее муж, единственный сын и наследник светлейшего князя Михаила Семеновича Воронцова, того самого, который «полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полу-невежда, полу-подлец, но есть надежда, что будет полным наконец». (А. С. Пушкин). Мария Васильевна и была женой наследника полу-милорда, благодаря ей он умер бездетным, и все его состояние досталось жене, как единственной наследнице. Однако у нее от первого брака со Столыпиным был сын по прозвищу Булька. Булька был известен по всей Европе, от Петербурга до Неаполя, от Лондона до Парижа. В невероятных костюмах, в драгоценных камнях, он ездил из города в город, таская повсюду за собой хор неаполитанских певцов; у него был размах барина восемнадцатого столетия. Он явно опоздал родиться. Когда ему надоедало путешествовать, он оседал у матери на вилле, где они целыми днями спорили, но любя друг друга безмерно. Когда им надоедало спорить, они слушали его неаполитанцев. Однако, и здесь они спорили, если ей хотелось послушать «Santa Lucia», он требовал «Addio, bella Napoli», и наоборот.

Когда мать умерла, Булька очень тосковал и, умирая, попросил похоронить его в халате матери. Детей у него не было, и колоссальное наследство растерзали по частям дальние родственники. Буквально растерзали. Рвали альбомы на две части.

Был во Флоренции гостеприимный дом старика генерала Краснокутского, женатого на урожденной княжне Голицыной, бывшего наказного атамана Войска Донского. Там давали великолепные балы. Были там и многие, многие другие дома; в Италии постоянно жили Бутурлины, Волконские, Голицыны, многие породнились с итальянской аристократией, но попасть в их общество Башкирцевы и мечтать не могли.

Мария возвращается Ниццу, не приобретя душевного покоя.

«Я спускаюсь в свою лабораторию и — о ужас! — все мои колбы, реторты, все мои соли, все мои кристаллы, все мои кислоты, все мои склянки откупорены и свалены в грязный ящик в ужаснейшем беспорядке. Я прихожу в такую ярость, что сажусь на пол и начинаю окончательно разбивать то, что испорчено. То, что уцелело, я не трогаю — я никогда не забываюсь.

— А! Вы думали, что Мари уехала, так уж она и умерла! Можно все перебить, все разбросать! — кричала я, разбивая склянки.

Тетя сначала молчала, потом сказала:

— Что это? Разве это барышня! Это какое-то страшилище, ужас что такое!» (Запись от 30 сентября 1875 года.)

Ницца начинает затягивать ее своей унылостью и, хотя уже наступает сезон, он для Башкирцевой в не радость, пойти некуда, по-прежнему никто не принимает, они — изгои. Но и в семье она — человек посторонний.

«Провести вечер в семье… для ума это то же самое, что лейка для огня! О чем они говорят? Или о неудачах в хозяйстве или, как правило, о Жирофле. История, искусство, этих слов даже не слышно. Я не делаю ничего. Я хочу поехать в Рим, я возобновлю свои занятия. Мне скучно. Я чувствую, как меня затягивает паутина, которая все покрывает здесь. Но я борюсь, я читаю.» (Неизданное, запись от 27 октября 1875 года.)

Она читает и, надо сказать, ум ее растет и развивается, совершенствуется и литературный талант. Под ее пером возникают строки, достойные сложившегося литератора, а ей всего семнадцать лет.

«Я глубоко презираю род людской — и по убеждению. Я не жду от него ничего хорошего. Я не нахожу того, чего ищу в нем, что надеюсь встретить — доброй, совершенной души. Добрые — глупы, умные — или хитры, или слишком заняты своим умом, чтобы быть добрыми. И потом — всякое создание, в сущности, эгоистично. А поищите-ка доброты у эгоиста. Выгода, хитрость, интрига, зависть!»

И дальше возникает любимая тема, о которой она с упоением говорит на протяжении всей своей короткой жизни:

«Блаженны те, у кого есть честолюбие, — это благородная страсть; из самолюбия и честолюбия стараешься быть добрым перед другими, хоть на минуту, и это все-таки лучше, чем не быть добрым никогда…

Не рассчитывать ни на дружбу, ни на благородство, ни на верность, ни на честность, смело подняться выше человеческого ничтожества и занять положение между людьми и Богом. Брать от жизни все, что можно, не делать зла своим ближним, не упускать ни одной минуты удовольствия, обставить свою жизнь удобно, блестяще и великолепно, — главное — подняться как можно выше над другими, быть могущественным! Да, могущественным! Могущественным! Во что бы то ни стало! Тогда тебя боятся и уважают. Тогда чувствуешь себя сильным, и это верх человеческого блаженства, потому что тогда люди обузданы или своей подлостью, или чем-то другим, и не кусают тебя». (Записи в октябре 1875 года.)

Но роман с Эмилем д’Одиффре не удался, он так и не сделал предложения, на которое рассчитывала семья. Положение в обществе не только не упрочилось, а стало много хуже. Муся кажется, что над ними уже открыто смеются, однако две ее мамы продолжают надеяться на чудо, им хочется верить, что Эмиль вернется, как уже бывало ни раз, и они во всем видят признаки его любви к Марии, но это всего лишь иллюзия, которой их дочь уже не питает.

Башкирцева впадает в жестокую депрессию. Временами она падает на пол и рыдает, временами замыкается в себе, и родные не могут добиться от нее ни одного слова, все свои переживания она доверяет только своему дневнику.

«Я отлично знаю, что это не достойно сильного ума — так предаваться мелочным огорчениям, грызть себе пальцы из-за пренебрежения такого города, как Ницца; но покачать головой, презрительно улыбнуться и больше не думать об этом — это было бы слишком. Плакать и беситься — доставляет мне большое удовольствие…

Только что я опять упала на колени, рыдая и умоляя Бога, — протянув руки и устремив глаза вперед, как будто бы Бог был здесь, в моей комнате.

По-видимому, Бог и не слышит меня, а между тем я кричу довольно громко. Кажется, я говорю дерзости Богу.

В эту минуту я в таком отчаянии, чувствую себя такой несчастной, что ничего не желаю! Если бы вся Ницца пришла и встала бы передо мной на колени, я бы не двинулась!

Да-да, я дала бы пинка им ногой! Потому что, в самом деле, что я им сделала?..

Что ужасно во мне, так это то, что пережитые унижения не скользят по моему сердцу, но оставляют в нем свой отвратительно глубокий след!

Никогда вы не поймете моего положения, никогда вы не составите понятия о моем существовании. Вы засмейтесь… смейтесь, смейтесь! Но, может быть, найдется хоть кто-нибудь, кто будет плакать. Боже мой, сжалься надо мной, услышь мой голос; клянусь Тебе, что я верую в Тебя.

Такая жизнь, как моя, с таким характером, как мой характер!!!»

Тремя восклицательными знаками кончаются записи за 1875 год. Конец декабря. На днях, начало нового года. Что-то надо делать, видимо, самое лучшее — уехать из постылой Ниццы… Возникают мысли об Италии, как о спасении, об Италии, где европейцы продолжают учение…

«…Утешительная, величественная мысль приходила к нему в душу, и чуял он другим высшим чутьем, что не умерла Италия, что слышится ее неотразимое вечное владычество над всем миром, что вечно веет над нею ее великий гений, уже в самом начале завязавший в груди ее судьбу Европы, внесший крест в европейские темные леса, захвативший гражданским багром на дальнем краю их дикообразного человека, закипевший здесь впервые всемирной торговлей, хитрой политикой и сложностью гражданских пружин, вознесшийся потом всем блеском ума, венчавший чело свое святым венцом поэзии и, когда уже политическое влияние Италии стало исчезать, развернувшийся над миром торжественными дивами — искусствами, подарившими человеку неведомые наслажденья и божественные чувства, которые дотоле не подымались из лона души его. Когда же и век искусства сокрылся, и к нему охладели погруженные в расчеты люди, он веет и разносится над миром в зазывающих воплях музыки, и на берегах Сены, Невы, Темзы, Москвы, Средиземного, Черного моря, в стенах Алжира, и на отдаленных, еще недавно диких, островах гремят восторженные плески звонким певцам. Наконец, самой ветхостью и разрушеньем своим он грозно владычествует ныне в мире: эти величавые архитектурные чуда остались, как призраки, чтобы попрекнуть Европу в ее китайской мелочной роскоши, в игрушечном раздроблении мысли. И самое это чудное собрание отживших миров, и прелесть соединенья их с вечно-цветущей природой — всё существует для того, чтобы будить мир, чтоб жителю севера, как сквозь сон, представлялся иногда этот юг, чтоб мечта он нем вырывала его из среды хладной жизни, преданной занятиям, очерствляющим душу, — вырывала бы его оттуда, блеснув ему нежданно уносящею в даль перспективой, колизейскою ночью при луне, прекрасно умирающей Венецией, невидимым небесным блеском и теплыми поцелуями чудесного воздуха, — чтобы хоть раз в жизни был он прекрасным человеком…»

Это уже Николай Васильевич Гоголь, великий малоросс. Она тоже из Малороссии, из тех же мест, она тоже житель севера, как и Гоголь, она заочно представляет себе Рим, как нечто грандиозное. Она еще не читала Гоголя, прочитает его описание Рима только в следующем году, когда будет гостить на родине в имении отца. Но вполне возможно она читала «Promenades dans Rome» Стендаля или его же «Рим, Неаполь, Флоренция», сочинения, из которых Гоголь кое-что позаимствовал в свою повесть «Рим». Еще во Флоренции она призывала себя умерить выражения восторга и оставить их для Рима. Под Новый 1876 год они отправляются в Рим, на этот раз расставшись с тетей.

Глава седьмая

Римские каникулы

Кардиналино Пьетро

Все рухнуло, не успев начаться. В первый же день. Неужели перед нею Рим, о котором столько мечтала. Этот вонючий грязный город.

«О Ницца, Ницца, есть ли в мире другой такой чудный город после Парижа? Париж и Ницца, Ницца и Париж! Франция, одна только Франция! Жить только во Франции…» (Запись от 1 января 1876 года.)

Она еще ничего не успела увидеть, а уже составила свое мнение. На самом деле это не мнение, это вопит ее переместившая в пространстве душа, вопит по-прежнему, не находя себе покоя. Едва она уехала из постылой обстановки, как ее тянет с необоримой силой обратно. Любимого моря здесь нет, дома грязны, народ беден. О Ницца, Ницца! Но все же ее можно понять, Рим в то время был ужасающей провинцией, жителей нем насчитывалось всего двести тысяч.

Но здесь есть надежды, тогда как в Ницце их нет. Одна из парижских приятельниц дала им рекомендательные письма к нескольким важным персонам, в том числе и к кардиналу Антонелли и барону Висконти.

Уже через несколько дней по приезде они отправились в Ватикан. Предчувствие подсказывало Мусе, что они что-то делают не так. Ведь они ехали к самому кардиналу Джиакомо Антонелли, статс-секретарю папы Пия IX. Стоит подробно остановиться на этой фигуре, поскольку она имеет значение в дальнейшем повествовании. Джиакомо Антонелли родился в старинной романской семье, из которой происходили многие образованные люди: ученые, юристы, историки, а также довольно известные разбойники. Считается, что его отец был простой пастух и дровосек, однако дом в деревушке близ неаполитанской границы, где он родился 6 апреля 1806 года, был впоследствии разрушен папскими жандармами, как разбойничий притон. Вероятно, происхождение его от пастуха и дровосека было ничем иным, как позднейшей легендой, а на самом деле он был сыном разбойника. После изгнания из родного дома маленький Джиакомо отправился в Рим и поступил в семинарию, где своими выдающимися способностями вскоре обратил на себя внимание папы Григория XVI, который после рукоположения Антонелли во священство, приблизил его к себе и дал возможность талантливому юноше начать политическую карьеру.

Рим в те времена был столицей Папской области, которая доживала свои последние годы. Папская область, — государство в средней Италии со столицей в Риме, которое образовалось в 756 году и просуществовало более тысячи лет. Это была избираемая в лице папы монархия. В последние годы существования папской монархии папа управлял своим государством через посредничество назначаемого и смещаемого им кардинала статс-секретаря, являвшегося для страны и для иностранных держав первым министром Папской области. Этот закон был проведен в жизнь, когда статс-секретарем уже был приближенный к папе Пию XI кардинал Антонелли, так сказать, написан под него. В последние годы монархия держалась только на штыках французского корпуса, который был выведен из Рима в 1870 году после начала франко-прусской войны. В Рим тут же вступили войска Итальянского королевства, в Папской области был проведен плебисцит, во время которого народ высказался за присоединение к королевству и Папская область, как самостоятельное государство, перестала существовать; папы навсегда утратили светскую власть. За ними остался только Ватикан, который и до сих пор существует как государство.

В те времена, когда в Рим попала Мария Башкирцева, ни сам папа Пий IX, ни его кардинал Джиакомо Антонелли уже не пользовались тем влиянием, которое у них было раньше. Кроме того, кардинал Антонелли уже утратил и свое влияние на самого папу и не был «пружиной, заставлявшей двигаться всю папскую машину», как считала Башкирцева. Тем не менее, отсвет той значительности, которая была у него в прежние годы, на Антонелли еще падал.

Они попали к кардиналу в неудачное время — его преосвященство обедал и не смог их принять. Их попросили оставить карточку и сказали, что, возможно, кардинал примет их завтра утром.

Наверное, он их и принял, и довольно любезно, потому что уже через несколько дней они удостоились аудиенции у самого папы Пия IX.

Ватикан потряс Марию, она записала в дневнике, «что не хотела бы уничтожения пап». Видимо, такие разговоры велись в обществе, как следствие ослабления папской власти. «Они велики уже тем, — писала Башкирцева, — что создали нечто столь величественное, и достойны уважения за то, что употребили свою жизнь, могущество и золото, чтобы оставить потомству такой могучий колосс, называемый Ватиканом». (Запись от 10 января 1876 года.)

В ватиканском дворце было много солдат и сторожей, одетых как карточные валеты. Слуга, одетый в красное, провел Башкирцеву, ее мать и Дину через длинную галерею, украшенную великолепной живописью, с бронзовыми медальонами и камеями по стенам. В комнате, где перед бюстом папы Пия IX стоял прекрасный золоченый трон, обитый красным бархатом, они более часа дожидались святого отца.

Наконец портьера отдернулась и, сопровождаемый несколькими телохранителями, офицерами в форме и окруженный несколькими кардиналами, появился сам папа, одетый в белое, в красной мантии, опиравшийся на посох с набалдашником из слоновой кости.

Дальше предоставим слово самой Марии Башкирцевой, очень хорош портрет папы Пия IX, набросанный несколькими словами:

«Я хорошо знала его по портретам, но в действительности он гораздо старше, так что нижняя губа у него висит, как у старой собаки.

Все стали на колени. Папа подошел прежде всего к нам и спросил, кто мы; один из кардиналов читал и докладывал ему имена допущенных к аудиенции.

— Русские? Значит, из Петербурга?

— Нет, святой отец, — сказала мама. — Из Малороссии.

— Это ваши барышни? — спросил он.

— Да, святой отец». (Запись от 22 января 1876 года.)

Святому отцу было в то время 84 года. Он происходил из рода графов Мастаи-Феретти, приходился родственником Пию VII. Пий IX известен тем, что проводил в своем государстве реформы в либеральном духе, что, впрочем, закончилось падением самого государства. В 1854 году фактически единолично, без участия собора, провозгласил новый догмат о беспорочном зачатии Девы Марии. В 1867 году он предложил на предварительное обсуждение кардиналов новое учение о папской непогрешимости. Несмотря на сильную оппозицию новому учению, ему удалось в 1869 году на ватиканском соборе возвести папскую, а значит и свою, непогрешимость в догмат. Пий IX протестовал против занятия войсками Итальянского королевства Рима, объявил себя «ватиканским узником», не принимал короля Виктора-Эммануила II, но, несмотря на некоторое сочувствие к папе, в основном Франции, где сильно было влияние клерикалов, никто в Европе не встал на его защиту. Папе было назначено ежегодное содержание, но он отказался от «иудиных» денег, святой отец еще долго ломался, то имитируя свою власть и значимость, то издавая жалобные стоны и называя себя «ватиканским узником»; свет в Риме разделился на «белый», аристократию, двор короля Виктора-Эммануила II, и «черный» свет, двор папы Пия IX. Французское военное судно постоянно крейсировало близ Рима, что помочь в случае чего папе бежать из его так называемого «плена». Король Виктор-Эммануил II поселился в Квиринальском дворце. За папой были сохранены только Ватикан, Латеран и вилла Кастель Гандольфо. С тех пор именами Квиринал и Ватикан обозначали правительство Италии и святой престол.

Папа сказал гостям маленькую речь на дурном французском языке, напомнил, что нужно ежедневно, не откладывая до последнего дня своей жизни, приобретать себе отечество, которое не Лондон, не Петербург, не Париж, а Царствие Небесное, дал свое благословение людям, четкам, образкам.

Кардиналы смотрели на Мусю так, как бывало при выходе из театра в Ницце, записано у нее в дневнике. Из этого сравнения вычеркнуто имя Жирофли, это он, Эмиль д’Одиффре, смотрел на нее так при выходе из Оперы в Ницце. Надо думать, кардиналам ничто человеческое не было чуждо. Как, впрочем, и самому папе с висячей собачьей губой. Из дневника вычеркнуто, что увидев Мусю, святой отец, указывая на нее тощим пальцем, первым делом спросил: «Кто эта американка?»

Муся совсем было зачахла от тоски, скучая по тете, которая осталась в Ницце, и даже по Люсьену Валицкому, тоже не поехавшему с ними, но тут судьба послала ей следующее приключение. Как-то, выходя из коляски у крыльца отеля, она заметила двух молодых римлян, смотревших на нее. Потом она заметила их на площади перед отелем — они явно следили за их окнами. Посланная для выяснения служанка Леони донесла, что это совершенно приличные молодые люди, а скоро, к безумной радости Муси, выяснилось, что один из них, который наиболее ей заинтересован, племянник самого кардинала Антонелли (В ее дневнике он обозначен буквой «А.»)

Муся торжествовала. Племянник кардинала! «Черт возьми, он и не мог быть никем другим. Теперь я узнаю себя».

Пьетро Антонелли был красив, напоминал неверного Одиффре. Матовый цвет лица, черные глаза, потом она уточняет, что карие, правильный римский нос, красивые уши, маленький рот, недурные зубы и усы двадцатитрехлетнего молодого человека — таков портрет следующего претендента на ее руку.

Как им сказали, он очень весел, остроумен и хорош собой, но несколько «passerello», что по-итальянски значит «разгильдяй». Но это только придавало в глазах Марии ему веса и пикантности. Ее же мать решила, что он похож на брата Марии, Поля.

Тут же заброшена учеба: она только начала занятия с поляком Каторбинским, брала у него уроки рисунка и живописи, посетила французских художников на вилле Медичи, серьезно хотела заняться пением с итальянцем Фачьотти, который нашел у нее голос, охватывающий три октавы без двух нот, теперь же все брошено все псу под хвост, она едет в маскарад, костюмированный бал в Капитолии, куда неприлично ездить семнадцатилетней девушке, даже, если ее и сопровождает взрослая особа. Это прибывшая в Рим мать Дины, бывшая жена дяди Жоржа, Доминика. Начинаются ее римские каникулы.

На Мусе черное шелковое платье с длинным шлейфом, узкий корсаж, черный газовый тюник, убранный серебряными кружевами, задрапированный спереди и подобранный сзади в виде грандиознейшего в мире капюшона, черная бархатная маска с черным кружевом, светлые перчатки, роза и ландыши на корсаже.

От смущения, что ее тут же окружили мужчины, она начинает громко говорить по-итальянски. Трое русских, голоса которых она услышала за своей спиной, решают, что она итальянка, тогда как по началу приняли ее отчего-то за русскую, и уходят разочарованные.

Мужчины принимают ее за даму в белом, то есть угадывают, кто она на самом деле. Белое платье на всю жизнь остается визитной карточкой Марии Башкирцевой. В белых платьях она постоянно ходит и в Риме. На улице ее белое платье теперь оттеняет маленький негритенок по прозвищу Шоколад, которого они наняли в услужение. Но сейчас, на маскараде, она сама в черном и скрывается под черной маской, негритенок оставлен дома. Белое-черное — это знак, она подсознательно хочет, чтобы ее узнали. Ей нужна публичность, она совсем не хочет оставаться в тени. Она ищет среди гостей Пьетро Антонелли и, найдя его, открыто признается, что его искала. В маскараде можно вести себя вольно, естественно, отбросив светские условности, можно взять предмет своей страсти за руку и увести в сторону, называя его фатом, притворщиком, беспутным, кокетничая и притворствуя, в маскараде все можно, ибо ты скрыта под маской и это не ты, даже, если все догадываются о твоем имени.

Пьетро понимает, кто перед ним. С места в карьер он признается, что любит до безумия даму в белом, и Мария в дневнике подробно расписывает их диалог, что сразу создает впечатление пробы пера начинающего литератора. Впоследствии диалоги становится слишком подробными, порой они топчутся на месте, как у неопытного драматурга, и, читая, никак не можешь отделаться от впечатления, что она не записывает непосредственно происходящее, а пишет в дневнике наброски будущего романа из своей жизни. Роман о семье Одиффре ей не удался, так, вероятно, в данной ситуации, она хочет использовать свой творческий шанс.

Пьетро, герой ее романа, признается ей, что в девятнадцать лет бежал из дома, окунулся по горло в жизнь и теперь ею пресыщен. Он пытается выяснить, сколько раз любили она. Муся врет, что только два раза, хотя на самом деле в неизданной части дневника есть подсчет ее влюбленностей к этому времени — их шесть.

Но она тут же оговаривается, что может быть и больше.

Далее идут вполне в духе современных дамских романов любезности и намеки на большое чувство. Но главное, он несколько раз за вечер целует ее руку и, как не пытается Доминика увести ее с маскарада, молодые никак не хотят расстаться. Когда Доминике все-таки удается это сделать, Пьетро крадет у Муси перчатку с левой руки, целуя на прощание обнаженную руку.

— Ты знаешь, — говорит он, — я не скажу, что всегда буду носить эту перчатку на сердце, — что было бы глупо, — но это будет приятное воспоминание.

Муся записывает в дневнике результат своих наблюдений на маскараде:

«Я видела мужчин только на бульваре, в театре и у нас. Боже, до чего они меняются на маскированном бале! Такие величественные и сдержанные в своих каретах, такие увивающиеся, плутовские и глупые здесь!» (Запись 18 февраля 1876 года.)

Она записывает в дневнике, но эта запись не опубликована:

«Антонелли мне совсем не нравится, но он разрушил во мне «Удивительного». (Неизданное, запись от 18 февраля 1876 года.)

Она с нетерпением ждет следующей пятницы, когда на бегах она снова увидит Пьетро. «Я в нетерпении, я чувствую, что меня влечет неизвестно к кому, неизвестно куда. Начинается та же лихорадка, как прошлой весной в Ницце». (Неизданное, запись от 20 февраля 1876 года.)

Как прошлой весной в Ницце, это, когда она была влюблена в Одиффре. Значит, сейчас то же самое, хотя она еще не хочет себе в этом признаться.

И вот они, наконец, эти бега. Но сначала проезды по ипподрому экипажей, украшенных цветами, в Мусю и Дину летят букеты с поля. Дина краснеет от стеснения. Идет «битва цветов» и они ее участники. Ударяет пушечный выстрел, извещающий о начале бегов, но Пьетро все еще нет, он держит паузу, как опытный актер, хотя она и считает его за неопытного мальчишку.

А пока на соседнем балконе в Корсо появляется «очень юный, очень светловолосый и очень толстый» молодой человек, с которым она уже второй день заговаривает. Это граф Виченцо Брюскетти, обозначенный в напечатанном дневнике буквой «Б.» Граф покорен ею, она бросает ему камелию, он дарит ей букет цветов, на следующий день бонбоньерку с цветами, а еще через день делает предложение руки и сердца, но Муся ему отказывает. По ее мнению, он глуп и безвкусен.

«У меня есть великолепная привычка смотреть на мужские манжеты и заглядывать за отворот рубашек, которые иногда раскрываются на груди, когда мужчина наклоняется. А у Брюскетти я видела — гром небесный! — белье в клетку!!!» (Неизданное, 2 марта 1876 года.)

Иное дело Пьетро Антонелли. Странная смесь томности и силы. Его акцент и томный вид раздражают ее, а сила покоряет. Вот он внизу, под их трибуной, Дина кидает ему букет цветов, несколько негодяев (как называет их Мария) пытаются перехватить букет, одному это удается. Но тут же Антонелли хватает его за горло своими нервными руками и душит. «Как он прекрасен в эти минуты!» — восклицает Башкирцева. Она в восторге и спускает ему вниз камелию на ниточке. Спрятав камелию в карман, он многозначительно исчезает. Ей ничего не остается, как перебрасываться фразами с Брускетти и думать о Пьетро, который стоит перед ее глазами похожий на льва, тигра, уверенный в своей силе, но в силе его нет брутальности, он сохраняет в силе томность и изящество.

— Не правда ли, он был очарователен, когда держал мертвой хваткой за горло этого бездельника? — говорят вокруг нее на балконе. Это тема для разговоров, может быть, и не на один день.

Через пару дней она снова на балконе на Корсо, но не видит его внизу. Она взволнована, однако тут же Пьетро появляется на их балконе. Отдав дань вежливости маме, он садится рядом с дочерью.

— Я каждый день ходил к Аполлону, но оставался там всего пять минут.

— Почему? — не понимает она. Может быть, она не знает, что это за Аполлон. Место у статуи Аполлона, это традиционное место свиданий влюбленных.

— Почему? Да потому, что я ходил туда ради вас, а вас там не было.

Он закатывает глаза, беснуется и тем забавляет Марию.

В самый неподходящий момент на соседнем балконе, рядом с которым они сидят, появляется Брускетти с корзиной цветов, предназначенных Мусе. Краснея и кусая губы, он подносит цветы Башкирцевой. Муся делает вид, что не понимает, что с ним, продолжая беседу с Антонелли.

Потом Дина, наблюдающая ее романы, советует ей помучить Антонелли, для чего надо быть повнимательней к Брускетти. Для Марии это вульгарно и низко, она хочет естественности в чувствах. Можно мучить невольно, но делать это нарочно, фи!

Кардиналино, так они называют Пьетро, то есть маленький кардинал, все больше и больше занимает ее мысли. Засыпая, она думает о том, что во сне быстрее пробежит время до завтра, когда они снова придут на балкон. Она думает о любви к Пьетро.

«У него чудные глаза, особенно когда он не слишком открывает их. Его веки, на четверть закрывающие зрачки, дают ему какое-то особенное выражение, которое ударяет мне в голову и заставляет биться сердце» (Запись от 28 февраля 1876 года.)

И через несколько дней она записывает, анализируя свое состояние:

«Мой возраст — это возраст любви, поэтому не удивляйтесь, что я все время говорю о ней, позже я буду говорить о другом; и если сейчас мне трудно избежать этого слова, то позже мне будет трудно найти его». (Неизданное, запись от 6 марта 1876 года.)

Она готова к любви, нужна только искра, чтобы запалить невиданный костер страсти, но карнавал завершен: что ждет их дальше?

Пьетро приглашает ее на конную прогулку. Она надевает амазонку от Лафферьера, садится с матерью и Диной в карету. За воротами Рима их ждет Антонелли с двумя лошадьми.

Приличия соблюдены: мать с Диной следуют за ними в экипаже на некотором расстоянии.

Всадники едут тихо и беседуют. Разговор, разумеется, идет о них самих, ибо влюбленным ничто на свете, кроме их самих, не интересно. Он признается в любви, она хочет поверить ему, но не позволяет себе так быстро увлечься. Любовная игра не допускает такой быстрой сдачи позиций. Он напирает, кусает губы, приходит в бешенство и вновь становится нежен и заботлив. Она кокетничает и издевается над ним. Идет обыкновенная игра влюбленных. Его восклицания типа: «У вас нет сердца!» «Вы — балованное дитя!», и ее ответы: «У меня прекрасное сердце!», «Я добра, только я вспыльчива».

Вся эта болтовня, любовный лепет мог бы бесконечно переливаться из пустого в порожнее, если бы не Его Величество Случай. То, что случается ними дальше, настолько напоминает романный штамп, что трудно поверить, что это действительно случилось в жизни, а не придумано для дневника, для будущего романа.

Ее лошадь понесла. Муся пустила лошадь рысью, а та вдруг перешла на галоп и понесла в карьер. Муся испугалась, шляпу с ее головы сорвало, волосы рассыпались по плечам, лошадь все несла и несла, всадница устала бороться, она слабела и думала, что вот-вот сорвется на землю.

Следом мчался Пьетро, но никак не мог догнать ее. Еще минута и она потеряла бы сознание, но ее спаситель подскакал совсем близко и ударил хлыстом по голове ее лошади. Лошадь присмирела и перешла на шаг, а девушка оперлась на руку своего бледного спасителя.

— Господи, — повторял он, — как вы испугали меня!

До ворот они едут шагом. И слово «любовь» уже не сходит с их уст.

— Вы не любите меня!

— Я так мало знаю вас…

— Но когда вы побольше узнаете меня…

— Может быть…

Она готова сдаться, ведь он ее спаситель, он вырвал ее из рук смерти.

И дома, раздевшись, в пеньюаре, она лежит на постели и восстанавливает в голове каждую минуту их разговора.

— Я вас люблю!

— Это неправда!

— Вы мне не верите?

И так бесконечно, по сто раз. Она записывает, что если бы полностью погрузилась в воспоминания этого дня, то никогда бы не кончила писать, так много было сказано!

«Господи! Я расцеловала бы в обе щеки того, кто сказал бы мне, что он тоже взволнован, лежит где-нибудь, как и я, на постели или на земле, и как и я, думает обо мне, и что он — я скажу сейчас «тоже» — любит меня.», — эти слова вычеркнуты из записи от 8 марта 1876 года. Странная все-таки редактура. Почему именно это вычеркивается? Вполне невинные мысли героини романа, который они решили в дневнике оставить.

Гораздо понятней, почему вылетает из дневника приятель Пьетро Антонелли герцог Клемен Торлония, персонаж из ряда герцога Гамильтона или Альфреда Борееля, племянник герцога Алессандро Торлония, князя Чивитта-Чези, герцога Чери, как всегда «фат, наглец, баловень, щеголь, настоящий парижанин и знатный господин», при этом еще и выпивоха, что в ее устах звучит как высшая похвала. Семья его из выскочек, но очень богата. Основатель династии был банкир Джованни Торлония (1754–1829), родом из Франции, в 1809 году он купил герцогство Браччано и получил герцогский титул. Его третий сын, Алессандро, взял в аренду сбор налогов на соль и табак в Риме и в Неаполитанском королевстве и на этом сказочно разбогател. Кстати, его единственная дочь вышла замуж за князя Джулио Боргезе, который принял имя Торлония. Богаты были и все остальные Торлония. Вот что писал о них в начале двадцатого века П. П. Муратов в своей замечательной книге «Образы Италии»: В Риме часто слышишь имя этой новой аристократической династии. В руки наследников финансового героя, служившего такой отличной мишенью для саркастических стрел Стендаля, успели попасть палаццо Жиро, вилла Альдобрандини, вилла Альбани и вилла Конти во Фраскати».

По сравнению с герцогом Торлония кардиналино Пьетро, конечно же, пресен. Пьетро глядит на нее как на божество, герцог Торлония оценивает ее как лошадь, при ней обсуждая ее тонкую талию, круп и корсет. Он обращается с ней, как пресыщенный прожигатель жизни. Кто она для него? Дама полусвета? Но уж во всяком случае, не девушка, на которой женятся. Приличная девушка не станет осушать в ресторане бокал вина за его здоровье. А кто сопровождает ее мать в поездке? Супруг, не супруг, любовник, не любовник, Общество гадает на этот счет. Это прибыл в Рим доктор Люсьен Валицкий, с которым начинается в Риме гульба, заканчивающаяся тем, что Люсьен падает пьяным в фонтан Треви на глазах у всей почтенной публики. Поэтому доктора Валицкого в опубликованном дневнике в Риме тоже нет, как нет и русских актеров, которых они встретили в траттории и пригласили к себе в номер; на сцене, по замыслу публикаторов, должны остаться только Мария и Пьетро, две бесплотные поэтические фигуры, не оттененные никакой плотью в виде подгулявшего доктора с разбитными актрисками или циничного герцога, любителя лошадей.

Все-таки жаль, что всяческая плоть изгоняется публикаторами из дневника, сколько интереснейших фигур осталось за его пределами, сколько дорогих черточек эпохи, сколько удивительных характеров было принесено в жертву ложно понятым, даже для того времени, приличиям. Сущность этого оскопления текста была в том, что мать ее была провинциалкой с дурным художественным вкусом, к тому же к старости, как многие погулявшие дамочки, превратившаяся в пресную и горделивую ханжу, превозносившую культ своей рано усопшей дочери, ангела во плоти, солнца, на котором не должно было быть никаких пятен.

«Единственное из всех наших произведений, которое имеет хоть какую-то надежду пережить нас, несомненно, то, которым мы дорожим меньше всего. И, тем не менее, все очень просто; наши стихи… есть не что иное, как мы сами; наши пересуды… это вы, ваша эпоха, такая великая, кто бы что ни говорил, такая необычная, такая чудесная, что самые ничтожные рассказы о ней, самые незначительные воспоминания приобретут в один прекрасный день огромный интерес, величайшую ценность», — это написала поэтесса Дельфина де Жирарден в 1853 году, публиковавшая под псевдонимом виконт де Лоне свою «Парижскую хронику» в течение многих лет в газете «Пресса» и издавшая ее потом в двух томах. Слова Дельфины де Жирарден верны для всякой эпохи; все эпохи, в которые нам доводится жить, носят на себе отпечаток величия, величия самой жизни.

Мария в отличие от Дельфины очень ценит свой дневник, видимо, предчувствуя, что именно он станет главным делом ее жизни, и тем более жаль, что всякие подробности частной жизни эпохи упорно изгоняются из него ее доброжелателями.

Тем более любой намек на плотское изгоняется из взаимоотношений наших героев.

«Я не могу сказать, что люблю его, но с уверенностью могу сказать, что желаю его. — Безумная и развратная, — скажите вы. — В твоем возрасте! — скажите вы также. Эх, что вы хотите, я просто поверяю это, и думайте, что хотите… Я хотела бы быть в объятьях Пьетро… с закрытыми глазами; я до такой степени поддаюсь иллюзии, что мне кажется, будто он здесь, а потом… потом… я злюсь». (Неизданное, 10 марта 1876 года.)

Это написано всего через два дня после прогулки на лошадях, когда он спас ее от падения или, как ей кажется, от неминуемой смерти. Она действительно предельно откровенна, так и видишь ее на кровати в сексуальной истоме, занимающейся мастурбацией, и можно только пожалеть, что ее действительный образ доходит до нас с таким опозданием, на сто с лишним лет. Она действительно, как и обещала, старается писать предельно откровенно, настолько откровенно это было возможно в те времена, и даже насколько невозможно.

Она пишет о том, как Пьетро поцеловал ее в щеку, и щека горела, а сама она покраснела от гнева. Как же, ведь она была осквернена, поскольку поцеловал ее не муж. Ведь вполне может быть, что они не поженятся, даже, скорее всего, а значит, поцеловал ее посторонний мужчина. Совсем недавно она с уверенностью писала в дневнике, что не даст поцелуя никому, кроме мужа, и вот, случилось, с ее точки зрения, падение. Она не рассказала о поцелуе в щеку матери и мать вычеркнула упоминание об этом из дневника, вписав фразу, что Мария рассказывает матери все. Искажая ее мысли, факты, меняя психологические акценты, мать опять думает только о себе и своем реноме. Дочь умерла, а ей жить с ее образом и вещать публике о своей значительной роли в воспитании гения.

Вычеркнута фраза о том, что Муся колеблется между двумя мужчинами. Надо думать, кроме Пьетро, она все же думает о распутном герцоге Клемене Торлония.

«Бедный Пьетро — не то чтоб я ничего не чувствовала к нему, напротив, но я не могу согласиться быть его женой.

Богатства, виллы, музеи всех этих Рисполи, Дориа, Торлония (Одно из двух упоминаний в напечатанном тексте дневника фамилии герцога — авт.), Боргезе, Чиара постоянно давили бы на меня. Я, прежде всего, честолюбива и тщеславна. Приходится сказать, что такое создание любят только потому, что хорошенько не знают его! Если бы его знали, это создание… О, полно! Его все-таки любили бы.

Честолюбие — благородная страсть.

И почему это именно А. вместо кого-нибудь другого?»

Это записано 16 марта 1876 года, после того, как Пьетро поцеловал ее, чего никто не заметил. Пьетро у них каждый день, но следующая запись оставлена за 18 марта, так как она начинается со слов: «Мне никогда не удается ни на минуту остаться наедине с А., и это меня сердит». Мол, мама следит за соблюдением приличий, дочь маме все рассказывает.

Поцелуй был, она его допустила и Пьетро настойчиво требует, чтобы она призналась в любви к нему. Сам он говорит о своей любви непрестанно. Когда же она говорит ему, что не будет любить его, он в гневе рвет салфетки и ломает щипцы для сахара. Муся издевается над ним и подзадоривает:

— Сделайте гримасу!

Ей нравится наблюдать, как сердится «сын священника».

А он изо дня в день талдычит:

— Значит, вы меня не любите?

— Нет.

— Я не должен надеяться?

И через неделю:

— Вы холодны, как снег, а я вас люблю.

— Вы меня любите?

Она дразнит его, что и к ней любовь может прийти. И называет примерную дату ее прихода: через шесть месяцев.

— Я вас люблю, я с ума схожу, а вы надо мной смеетесь.

— Вы удивительно догадливы.

Любовная игра продолжается, в итоге, запутавшись, она записывает в дневник, что совершенно ничего не понимает: «Я люблю — и не люблю».

Отношения топчутся на месте, чего-то не хватает для взрыва или для разрыва. И тот, и другой вариант вполне возможны. Она уже готова отказаться от мысли стать женой Пьетро Антонелли, но тут в их семье появляется барон Висконти и уединяется с ее матерью.

Потом мать пересказывает их разговор. Не секрет, что Висконти близок к семье Антонелли и выполняет их поручение. Вероятно, догадавшись, что сын серьезно влюблен, ведь он столько времени проводит у этих русских, родители решили прощупать обстановку, хотя сам Пьетро ничего родителям не говорил. Визит барона ни к чему не обязывает, разговоры его не носят конкретного характера, хотя обе стороны прекрасно понимают, о чем идет речь. Он выясняет, где мадам Башкирцева хочет выдать свою дочь замуж, здесь или в России. Мадам Башкирцева предпочитает выдать ее замуж за границей, поскольку Мария выросла и воспитана здесь, а значит и будет здесь счастливей.

Барон Висконти прямо говорит, что в таком случае, ее дочери придется принять католичество.

Ватикан строго следит, чтобы в случае смешанных браков, когда родители остаются каждый в своей вере, дети воспитывались только в католичестве, в противном случае, если это условие не соблюдено, папа мог даже не признать законность подобного брака. Впрочем, Петербург предусматривал и обратную меру, обязательное воспитание детей от такого брака в православии. Этот вопрос обсуждался даже на государственном уровне между министром иностранных дел России А. М. Горчаковым и статс-секретарем папы Джиакомо Антонелли в 1856 году. Поэтому-то, чтобы избежать этого противостояния, и требовался переход в другую веру.

Мать, разумеется, согласна на такой шаг, но тут же оговаривается, что не собирается пока выдавать замуж свою дочь. Она, безусловно, любит этого молодого человека, Пьетро Антонелли, но не как зятя.

Они расстаются, довольные друг другом, потому что барон Висконти хорошо знает, что кардинал Антонелли будет противиться этому браку, для «красного папы», так называют кардинала Антонелли за политический вес и красную кардинальскую мантию, брак с девушкой-иностранкой, родители которой к тому же разъехались и не живут в браке, наверняка невозможен ни при каких условиях. Он понимает, что ответ старшей Башкирцевой не более чем поза, что на самом деле она только и думает, как о браке своей дочери с Пьетро Антонелли. Но только эти экзальтированные бездумные провинциалки Башкирцевы могут надеяться на другой, положительный исход этого романа. Семья столь близкая к папскому престолу не может бросить на себя ни малейшей тени и браку этому не бывать никогда.

К тому же бедный кардиналино к своим двадцати трем годам уже весь в долгах (будучи солдатом, он наделал долгов на тридцать четыре тысячи франков) и без помощи семьи ему не выпутаться. Ему ставят условие, что он должен провести неделю в монастыре на покаянии, тогда его отец согласится его простить и оплатит его долги. Пьетро вынужден принять эти условия, и покидает Марию.

Она в бешенстве от всего случившегося. Теперь понятно, что и визит Висконти, и заключение Пьетро в монастырь — звенья одной цепочки, родственники хотят разлучить ее с Антонелли, и тут из чувства противоречия она решает окончательно и бесповоротно, что любит молодого человека. Вероятно, если бы наоборот, они получили согласие на брак, то любовь Марии улетучилась бы в одну секунду. Впрочем, чего гадать, что случилось, то случилось.

«Бедный Пьетро — в рясе, запертый в своей келье, четыре проповеди в день, обедня, всенощная, заутреня — просто не верится — так это странно». (Запись от 31 марта 1876 года.)

Она осталась в Риме одна, без ежедневных визитов своего ухажера. Рим для нее опустел, о любви говорить не с кем, а раз думать не о любви, тогда о чем, как ни о славе. «Желаю славы!» написано на каждой обложке тетрадей, в которых она вела свой дневник. Она возвращается к мысли, что, наконец, пора становиться певицей или художницей. В ее дневнике появляются восклицаниями:

«Тщеславие! Тщеславие! Тщеславие!

Начало и конец всего, вечная и единственная причина всего.

Что не произведено тщеславием, произведено страстями.

Страсти и тщеславие — вот единственные владыки мира!»

(Запись от 5 апреля 1876 года.)

Но слава славой, тщеславие тщеславием, однако гордость ее уязвлена совсем другим. Прошло восемь дней, но Пьетро не возвращается. Она в ужасе, кардинал отнял у нее Пьетро, неужели его власть так велика? И почему сам Пьетро не сопротивляется, почему не ломает все вокруг, почему не кричит, как кричит она, когда ей что-нибудь не нравится? «Неужели он ничего не делает, чтобы вернуться?»

В груди у нее стеснение и она начинает кашлять. Она думает, что благословение папы Пия IX и его портрет, который она держит у себя, принесли ей несчастье. Кто-то ей сказал об этом, и она суеверно поверила. У нее начинаются истерики, нервные припадки.

«Я не могу кричать, и мои зубы стучат, а челюсти судорожно сжимаются, вероятно, я отвратительна в таком виде, но какое это имеет значение! Я царапаю себе грудь и кусаю пальцы, а Бог видит это и не сжалится надо мной!» (Неизданное, 10 апреля 1876 года.)

Чтобы хоть как-то отвлечь ее, мать 12 апреля увозит Марию в Неаполь.

Уезжая из Рима, она записывает в дневнике:

«Я хотела бы жить, любить и умереть в Риме».

Помните, что она записала, приехав в Рим?

«О Ницца, Ницца!.. Жить только во Франции…»

Неаполь, разумеется, с первого взгляда ей тоже не нравится.

«В Риме дома черны и грязны, но зато это дворцы — по архитектуре и древности. В Неаполе — так же грязно, да к тому же все дома — точно из картона на французский лад». (Запись от 16 апреля 1876 года.)

Они посещают Помпею. Осматривая мертвый город, они по очереди отдыхают на стуле, который взяли напрокат вместе с носильщиком. Мусе нравится обслуживание туристов, она хвалит администрацию раскопок. Они осматривают остатки домов, стоят перед скелетами людей, застывших в душераздирающих позах, но думает Муся все время о своем.

«Женщина до замужества — это Помпея до извержения, а женщина после замужества — Помпея после извержения». (Запись от 18 апреля 1876 года.)

Красивые слова, претендующие на афористичность, а если вдуматься не более чем юношеская чушь, благоглупость. Она все время думает о Пьетро и примеряет на себя замужество, ей хочется уверить себя, что ей одежды брака совершенно не нужны.

В то же время она записывает в дневнике:

«У Пьетро и без меня есть кружок, свет, друзья, словом, — все, кроме меня, а у меня без Пьетро — ничего нет». (Запись от 19 апреля 1876 года).

Можно было бы поверить, если бы в неопубликованных записях дневника в это же самое время не возник некий граф Александр Лардерель. Сын француза и итальянки из семьи князей Сальвати, связанных родственными узами с Боргезе и Альдобрандини, звучными и известнейшими итальянскими фамилиями. Он близок к королевской семье, его сестра приходится невесткой морганатической супруге короля Виктора-Эммануила II. Не слишком высокий, сутуловатый, с кривыми ногами, он везде показывается со своей любовницей. Ему двадцать четыре года, он практически одного возраста с Пьетро, он постоянный герой светской хроники ведущих газет от Неаполя до Рима, он промотал состояние и семья недовольна им и, наконец, что самое главное, он напоминает ей герцога Гамильтона. Он полностью соответствует образу денди: ведь денди отличается тем, что у него громкое имя, блестящая жизнь, любовь к конному спорту и мотовство, как двигатель всей его жизни.

По приезде в Рим она тут же делится своим новым увлечением с Диной.

Дина поражается, как она может с таким постоянством влюбляться в подобных прожигателей жизни и распутников. Муся смеется:

«Что ты хочешь, я их обожаю, особенно Лардереля. Ах! Лардерель! Я опять в восторге от одного воспоминания об этом чудном развратнике. Пьетро — очевидное для меня существо, а тот — только тень, которая вдохновляет меня». (Неизданное, запись от 23 апреля 1876 года.)

Она ничего не скрывает от будущих читателей своего дневника, и это дает ей право записать:

«Все мемуары, все дневники, все опубликованные письма — только покрашенные измышления, предназначенные к тому, чтобы вводить в заблуждение публику. Мне же нет никакой выгоды лгать. Мне не надо ни прикрывать какого-нибудь политического акта, ни утаивать какого-нибудь преступного деяния. Никто не заботится о том, люблю ли я или не люблю, плачу или смеюсь. Моя величайшая забота состоит только в том, чтобы выражаться как можно точнее». (Запись от 19 апреля 1876 года.)

К сожалению, в контексте теперешнего текста дневника ее высказывание насквозь фальшиво, жеманно и неискренно, но ее вины, в который раз уж повторяю, в том нет. Однако если помнить, что наряду с графом Пьетро Антонелли, существует еще и развратник граф Александр Лардерель, которого она вожделеет, может быть, не меньше, если не больше, чем Пьетро, то этим словам веришь.

Но Лардереля нет рядом, а Пьетро появляется, как только они возвращаются в Рим. И тут случается то, о чем опять дневник не повествует.

«А теперь, я прошу вас, не читайте то, что я сейчас напишу. До сих пор я думала, что эта книга будет образцом морали и будет рекомендована для чтения в школах и пансионах. Послушайте, я советую вам не читать дальше, потому что вы разочаруетесь во мне, вот и всё!.. Он притянул меня к себе… не читайте, еще не поздно!.. он поцеловал меня в правую щеку… и вместо того, чтобы оттолкнуть его, я отдалась в его власть и обняла обеими руками за шею… Черт возьми!.. он положил мне голову на плечо, целуя мне шею слева и… какой ужас! Первый раз я была в объятиях мужчины. Я собрала все мои силы, а так как наши лица были чрезвычайно близки друг к другу, я приняла важное решение и поцеловала его в губы; я, которая до сих пор даже не коснулась его губами. И этот первый плечо». (Неизданное, запись от 25 апреля 1876 года.)

Всего несколько дней они пребывают в Риме и все эти дни, вечерами, рядом с ней стонет ослабевающий от страсти Пьетро: «Я вас люблю! Я вас люблю! Я вас люблю!!»

Мусе нужны веские доказательства его любви, она надеется, что он, наконец, представит ее семье, но этого не происходит. Как же так? Она-то была готова на все, она все поставила на карту, она не сделала только последнего шага, как она сама пишет в неизданном дневнике: «Я дошла только до того момента, до которого хотела дойти, и ни шагу больше».

Она зовет его в Ниццу, требует, чтобы он приехал, он клянется у ее ног.

На вокзале во время прощания она признается Пьетро, что любит его. Они расстаются, поезд трогается, бедный Пьетро остается на перроне. Уже в поезде, стоя у окна с Диной, она вдруг решает, что вернется в Рим с тетей через десять дней. А ее решения, как известно, не обсуждаются. Видимо, она чувствует, что никуда сам Пьетро не приедет, и она сама хочет его дожать.

В Ницце, когда она еще принадлежала Италии, был обычай встречать май, или поворачивать май. На улице жители вертели огромное сооружение из листьев и цветов, украшенное венецианскими фонариками. Муся сетует, что с тех пор, как город отошел к Франции, древний обычай забывается, во всем городе осталось три-четыре фонаря, под которыми танцуют жители.

Она занимается устройством праздника, ей с удовольствием помогает слуга дедушки Трифон. Ему поручено устроить фейерверк и зажигать бенгальские огни.

Играют арфистки, флейтисты и скрипачи, вино льется в изобилии. Местные жители со всего квартала собрались к их вилле. Муся с Диной и с сестрами Сапожниковыми, Марией и Ольгой, царят на празднике. Они участвуют в хороводах и поют вместе со всеми народную песню жителей Ниццы «Лети, соловей». Женщины стараются сказать мадемуазель Башкирцевой доброе слово, она популярна среди жителей и это, как подчеркивает Муся, нравится ее матери. Мать не знает, что в это время кошки скребут у нее на сердце. После праздника она записывает в дневнике:

«Если Пьетро забыл меня — это кровное оскорбление, и вот еще одно имя на моих табличках ненависти и мщения…» (Запись от 7 мая 1876 года.)

Она хочет немедленно выехать в Рим, но выезжают они только 10 мая, ровно через сутки они на месте. Она понимает, что ее поездка, не что иное, как ужасное доказательство любви, которое она дает Пьетро. Но это ее не смущает. Вещи их еще не пришли и прямо в дорожном костюме, вместе с тетей, она бросается искать по Риму своего возлюбленного. Она прекрасно осведомлена, в каких местах он может быть, и первым делом едет на Корсо, на бега, как будто бега — это первое, что должна увидеть ее тетя в Риме. Там его не оказывается и она несется в клуб, где ей, вероятно, сообщают, что он находится на вилле Боргезе, где проходит областная выставка земледелия. В те времена среди аристократов было модно интересоваться земледелием, в Париже сельскохозяйственное общество было также престижно, как Жокей-клуб.

Пьетро торчит на выставке со своими друзьями, золотой молодежью Рима, среди которых и герцог Торлония. Пьетро сияет от счастья, увидев ее снова в Риме так скоро. Он понимает, что означает ее приезд.

С этого дня каждый вечер Антонелли у них. Теперь нет матери, которая не спускает с нее глаз, громко читая газету в углу гостиной, нет доктора Валицкого, который тоже присматривал, а в первый приход Пьетро тетя вообще уехала осматривать Рим и они были одни. Мария зачитывала ему разные места из своего дневника, все больше, как она пишет, интрижные, на которые она постоянно натыкалась, листая тетради.

Влюбленные каждый день ссорятся и каждый день мирятся. Мария требует, чтобы он посвятил родителей в их отношения и через несколько дней Пьетро, наконец, говорит о ней своей матери, после чего, накануне их отъезда из Рима, делает Марии Башкирцевой предложение. Муся его принимает. Казалось бы все, молодые начинают обсуждать возникающие в связи с этим браком проблемы и, главную, это принадлежность к разным религиозным конфессиям. Они решают привлечь на свою сторону старого барона Висконти, чтобы он улаживал все вопросы с их родителями, потому что Мария подозревает, что и ее отец и дедушка будут против ее перехода в католичество.

Тети и, на сей раз, нет, но скоро она возвращается, осмотрев Пантеон. Тетя любезничает с Пьетро, а Муся размышляет о том, как бы ее поскорее спровадить и остаться с возлюбленным наедине. Она уж не так чиста в помыслах, раз ей это нужно. Каждый раз, когда они остаются наедине, они целуются и Пьетро даже раздвигает ей ноги, вставляя между них свою коленку опуская руку, о чем она с ужасом вспоминает каждый раз, и каждый раз снова позволяет ему это делать.

«…рот, потом нога… все происходит быстро, это правда, но я дохожу только до того предела, до которого хочу дойти». (Неизданное, запись от 14 мая 1876 года.)

«Я только хотела бы знать, что зашла так далеко действительно оттого, что люблю этого мужчину, или же любой дурак, клянущийся мне в любви, может добиться от меня того же. Я думаю, что последнее более вероятно». (Неизданное, запись от 18 мая 1876 года.)

Наконец в тот последний вечер в Риме ей удается выпроводить тетю, Марии удается даже запереть ее номере, под предлогом того, что тетя будет мешать ей писать. Пьетро ушел, распрощавшись с тетей и Марией, а на самом деле прячется внизу под лестницей. Во всем нижнем этаже, где находится их номера, никого больше нет и можно не опасаться свидетелей.

Молодые кидаются в объятья друг другу, Мария так страстна, что Пьетро приходит в голову, что ее детская, как она подчеркивает, влюбленность в герцога Гамильтона была не единственной. Он не далек от правды, хотя она и заверяет его в обратном, но все же целоваться она начала только с ним.

«— Ваши губы! — страстно шепчет он, — дайте мне ваши губы!

Мне даже в голову не пришло ослушаться, и я вытянула шею, чтобы встретиться с его губами. Да, правду говорят, что поцелуй в губы… Откинув голову, закрыв глаза, опустив руки, я не могла оторваться от него». (Неизданное, 19 мая 1876 года.)

Все как в настоящем романе, жизнь, похожая на роман, или записанная, как роман, какое это имеет значение. Через несколько лет она делает приписку к дневнику:

«Я никогда не любила его; все это только действие романтически настроенного воображения, ищущего романа».

Никогда не любила, а сколько переживаний, сколько нервов, бессонных ночей.

В тот последний вечер запертая тетя кричит ей, что уже четыре часа ночи. Муся подчеркивает, что только десять минут третьего.

— Это ужасно! Ты умрешь, если будешь сидеть так поздно! — кричит тетя из-за двери.

Муся освобождается из объятий Пьетро, целует его в губы в последний раз и убегает. В изданном дневнике даже эта сцена подкорректирована.

Но какой-то бес толкает Марию и она открывает дверь к тете, чтобы сообщить, что она не писала, а сидела внизу с Пьетро. Тетя близка к обмороку, она так и знала, только что во сне к ней явилась старшая Башкирцева и сказала: не оставляй Мари одну с Антонелли.

Теперь обе боятся, как бы не пустили печатной клеветы. Мария про себя сетует, что если бы не несколько слов барона Висконти в разговоре с ее матерью, она бы никогда не зашла так далеко. При этом она так и не решила для себя, любит она Антонелли или нет?

«У меня сложился такой взгляд на величие и богатство, что Пьетро кажется мне ничтожным человеком.

А если бы я подождала? Но чего ждать? Какого-нибудь миллионера-князя, какого-нибудь Г.? А если я ничего не дождусь?

Я стараюсь уверить себя, что А. очень шикарен, но когда я вижу его вблизи, он кажется мне еще менее значительным, чем он, быть может, есть на самом деле.» (Запись от 23 мая 1876 года.)

Это написано уже в Ницце, где она ждет известий от Пьетро, обещавшего приехать, но известий пока нет. Она много читает: латинских классиков в подлиннике с параллельным переводом на французский язык. На столе у нее постоянно Гораций и Тибулл; элегии последнего в основном о любви, что, по ее признанию, ей сейчас подходит. Но она читает и философов: Ларошфуко и Лабрюйера. Появляется у нее на столе и сочинение о Конфуции.

Кроме того, она снова занялась живописью, пишет портрет своей гувернантки мадемуазель Колиньон на фоне голубого занавеса.

Она очень довольна собой и своей моделью, потому что мадемуазель Колиньон хорошо позирует. Время сеанса они проводят в разговорах и спорах. Восторженная мадемуазель Колиньон считает, что Мария чересчур цинична для своего возраста и это результат чтения философов.

Философские книги действительно потрясают Марию Башкирцеву:

«Когда мною овладевает лихорадка чтения, я прихожу в какое-то бешенство, и мне кажется, что никогда не прочту я всего, что нужно; я бы хотела все знать, голова моя готова лопнуть, я снова словно окутываюсь плащом пепла и хаоса». (Запись от 8 июня 1876 года.)

У нее опять начинает идти горлом кровь.

Валицкий внушает ей:

— Если вы будете ложиться каждый день в три часа утра, у вас будут все болезни.

Но любой разговор, как и этот с Валицким, соскальзывает у нее на Пьетро Антонелли. Ясно, что его молчание, единственная вещь, которая по-настоящему ее сейчас волнует.

Хотя все ее приключение в Риме и напоминает ей сцены из романа, который она когда-то где-то читала, она не знает, каков будет финал. Она предвидит скандал как результат этого приключения.

А так хотелось выезжать в свет, блистать в нем, быть богатой, жить во дворце, где стены увешаны картинами, носить бриллианты, так хотелось быть центром какого-нибудь блестящего кружка, политического, литературного, благотворительного, фривольного. Мечты, мечты! На самом деле все это могло случиться, если бы на месте Пьетро Антонелли был герцог Гамильтон. Она снова думает о нем:

«Никогда я не увижу ничего подобного герцогу Г.; он высок, силен, с приятными рыжеватыми волосами, такими же усами, небольшими, проницательными, серыми глазами, с губами, точно скопированными с губ Аполлона Бельведерского.

И во всей его личности было столько величия, даже высокомерия, и так ему все были безразличны!..

Итак, я не люблю никого, кроме герцога! (Запись от 26 мая 1876 года.)

Она отсылает Пьетро подаренную им розу, но и на розу ответа нет.

Долгожданное письмо приходит только 24 июня, больше чем через месяц после того, как они расстались. И то, как выясняется, оно адресовано Люсьену Валицкому, как ответ на его послание. Доктор по собственной инициативе предпринял этот шаг, видя, как переживает Мария. Он послал Пьетро телеграмму из Монако, якобы ему нужен был его срочный совет, касающийся игры. Ответ пришел, но, как записывает Муся: «это не ответ на телеграмму его друга из Монако. Это ответ мне, это признание. И это мне! Мне, которая вознеслась на воображаемую высоту!.. Это мне он говорит все это!»

«Я употребил все это время, — писал он, — на то, чтобы упросить моих родителей отпустить меня сюда, но они положительно не хотят слышать об этом». Так что ему невозможно приехать и ничего не остается, кроме надежды в будущем…» (Запись от 24 июня 1876 года.)

Вслед за прочтением письма следует истерика Марии, она убегает в сад, кричит, чтобы все сдохли. Башкирцева хочет отдать ей все свое состояние, чтобы она жила, как хочет, тетя Надин собирается выделить три четверти своего, лишь бы дитя не плакало.

На следующий день приходит коротенькое письмо от Пьетро, адресованное уже самой Марии; его обнаружила Колетт Конье приколотым к тетрадке дневника:

«Я прибываю сейчас в одном из тех фатальных для меня периодов, когда не могу преодолеть самого себя, и вынужден сказать Вам: я люблю вас и мне необходимо хотя бы одно слово утешения от Вас, пусть на бумаге.

Пьетро.

Простите ли Вы мне такую вольность? Я надеюсь».

Таким образом, все кончено. Оказывается, это ему нужно утешение, а не ей. Неужели это мужчина?

— Хочешь ехать к сомнамбуле? — кричит ей мать из сада.

— Сию минуту.

«Сомнамбула оказалась уехавшей. Эта поездка по жаре не дала мне никакой пользы. Я взяла горсть папирос и мой дневник — с намерением отравить себе легкие и написать зажигательные страницы». (Запись от 24 июня 1876 года.)

Дневник — единственное, что ей остается. Римские каникулы бесславно закончились.

Глава восьмая

Париж. Первая встреча с Полем де Кассаньяком

Мария Башкирцева уехала из России, когда ей было всего одиннадцать лет, и не была там шесть лет. Теперь, когда на ее замужестве поставлен жирный крест, она поедет в Россию. Она едет одна, до границы ее провожает тетя, а мать остается в Ницце, не может же она поехать к отцу, с которым в разводе.

Мария записывает в дневник следующую логическую цепочку, доказывающую, почему ей необходимо ехать в Россию:

«Почему я не «урожденная…»? Безусловно, это не имеет значения, ведь истинный гений проявляется всегда и везде. Будь я личностью необыкновенной, я бы стала знаменитой, но благодаря чему? Пению и живописи! Ведь этого достаточно, не правда ли? Первое — это успех сегодня, второе — вечная слава. И для одного, и для другого нужно ехать в Рим учиться, а чтобы учиться, нужно иметь покой в сердце, а чтобы иметь покой в сердце, нужно жить более прилично, а чтобы жить более прилично, нужно ехать в Россию.

Тогда я еду в Россию, Господи!» (Неизданное, запись от 3 июля 1876 года.)

Понятно, почему выкинуты из дневника эти ее слова, семья не хочет, чтобы думали, будто они жили за границей неприлично, но ничего не попишешь — жили они именно так.

Марии приходится оставить за границей свой дневник, чтобы его не отобрали на границе с Россией при досмотре. Все говорят, что полиция в России строга. А она так привыкла его листать и перечитывать вечерами.

«Оставить здесь мой дневник, вот истинное горе! Этот бедный дневник, содержащий в себе все эти порывы к свету — порывы, к которым отнесутся с уважением, как к порывам гения, если конец будет увенчан успехом, и которые назовут тщеславным бредом заурядного существа, если я буду вечно коснеть.

Выйти замуж и иметь детей? Но это может сделать каждая прачка!

Но чего же я хочу? О! Вы отлично знаете. Я хочу славы!» (Запись от 3 июля 1876 года.)

Запись, как говорится, без комментариев. Все это мы уже знаем про нее, каждая новая подобная запись ничего не добавляет к образу.

Путь в Россию русского путешественника лежит, разумеется, через Париж.

«Вчера, в два часа я уехала из Ниццы с тетей и Амалией (моей горничной); Шоколада, у которого болят ноги, пришлют нам только через два дня.

Мама уже три дня оплакивает мое будущее отсутствие, поэтому я очень нежна и кротка с ней…

…Мать — единственное существо, которому можно довериться вполне, любовь которого бескорыстна, преданна и вечна. И как мне кажется смешна любовь к Г., Л. и А.! И как они все кажутся мне ничтожны!» (Запись от 5 июля 1876 года.)

Под буквами скрываются соответственно герцог Гамильтон, граф Лардерель и граф Пьетро Антонелли. Она еще не знает, что с одним из них, графом Александром Лардерелем ей еще предстоит встретиться и напрасно она так рано вычеркивает его из своей жизни.

В Париже они с тетей пробудут с 5 по 27 июля, почти все время проводя со старой приятельницей семьи графиней Музэй, скрывающейся в дневнике под литерой «М». Посещает их и беспутный Жорж Бабанин, не без надежды разжиться франками у сердобольной сестры.

С графиней Музэй Мария откровенна, она рассказывает ей о романе с Пьетро Антонелли, та приходит в полный восторг и предрекает девушке, что выйдя замуж, она сможет влиять на политику Ватикана. Мария и сама прежде об этом думала, но теперь она не заносится в мечтах так высоко. Она признается графине, что уже не любит Антонелли. Она хочет учиться пению, а для этого надо отвести ее к лучшему в Париже профессору. По ее плану, ее должны будут представить, как бедную итальянскую девушку, в судьбе которой графиня принимает участие.

На следующий день после разговора графиня и тетя едут с ней к первой парижской величине, профессору Вартелю. Мария надела старенькое платьице, подходящее к этому случаю. По стенам профессорской гостиной развешаны портреты известнейших артистов, с самыми сердечными посвящениями.

Старому профессору ее пение понравилось, он даже подпевал, когда она пела арию Миньоны. Хотя она считала, что у нее контральто, Вартель определил у нее меццо-сопрано, голос, который со временем будет увеличиваться. Под конец женщины признались, кто она есть на самом деле, и объяснили, что весь маскарад был нужен, чтобы узнать его откровенное мнение. Профессор на это только повторил то, что он уже сказал «бедной итальяночке»:

— Я уже сказал вам, сударыня! Голос есть; нужно только, чтобы был талант.

Муся довольна собой, а графиня Музэй не оставляет планов относительно ее замужества, она хочет представить ей тридцатидвухлетнего депутата Поля де Кассаньяка. Он бонапартист и Мария уже слышала о нем от дяди Жоржа. Он знает Поля де Кассаньяка, и тоже хотел представить его Марии.

Однако Марии хочется сначала доиграть историю с Пьетро, и она посещает известного сомнамбулиста Alexis. Сомнабулист подробно рассказывает ей о ее римских похождениях, о кардинале Антонелли, который против брака своего племянника с Марией, рассказывает столь подробно, что это можно посчитать за шарлатанство. «Но если это и шарлатанство, то оно дает удивительные результаты!» — записывает она в свою тетрадь. Кстати, сомнабулист сообщает ей, что кардинал очень болен и скоро умрет, что и случится в конце этого года.

Теперь после встречи с сомнабулистом, она окончательно решает, что не любит Пьетро. Теперь она внутренне свободна и может переключиться на другой объект. Она всегда мечтала о собственном политическом салоне, а быть бонапартистом, как Поль де Кассаньяк, о котором теперь только и ведутся разговоры в их доме, когда сейчас республика — это так поэтично, она уже согласна познакомиться с ним, более того, она мечтает об этом и строит планы на будущее, в которых Кассаньяк занимает далеко не последнее место:

«Я хочу познакомиться с ним, жить в Париже и собирать у нас бонапартистов. Нужно только сообщить о моей идее Кассаньяку. Я вся горю этой идеей, это моя жизнь! Я — легитимистка, я — за Генриха V, но у Генриха V нет наследников, значит, после него трон перейдет к Орлеанским, а они — это всё, что было и есть самого низкого во Франции после Гамбетты. Следовательно, для честных и разумных людей возможна только Империя». (Неизданное, запись от 21 июля 1876 года.)

Политические взгляды меняются сообразно моменту, подвернулся известный политик, возможно, будущий глава партии Императора, и она уже не легитимистка, а бонапартистка. Обратите внимание и на то, что Гамбетта — низок; пройдет время и она, бывшая легитимистка, потом бонапартистка, отвергнутая бонапартистом Кассаньяком, тут же станет республиканкой, и будет превозносить республиканца Леона Гамбетту.

Но вернемся к месье Кассаньяку. Вот что пишет о нем в своей книге Колетт Конье:

«Поль Гранье де Кассаньяк — заметная фигура своего времени. Он родился 2 декабря 1844 года, в годовщину Империи и победы под Аустерлицем, и был увенчан славой бонапартиста. Будучи депутатом от Жера с февраля 1876 года, он отличался ядовитостью своих выступлений по отношению к левым и неподчинением приказам президента национальной Ассамблеи. Его репутация дуэлянта заставляла противников выбирать слова. Развязанная и поддерживаемая им полемика в журнале «Лё Пэи», в котором он был сначала хроникером, потом главным редактором, а с 1872 года — директором, обеспечила ему большое количество противников и около пятнадцати дуэлей, одна из которых состоялась против Орельена Шолля, а другая — против Анри Рошфора из-за Жанны д’Арк. Неизменный сторонник Второй Империи, он в двадцать шесть лет получил орден Почетного легиона и поздравления императрицы, дрался под Седаном и попал в плен в Силезии».

Политической карьере Поля не мало способствовал и его известный отец, историк и журналист Адольф Гранье де Кассаньяк, бывший до сына главным редактором официозного при Империи журнала «Лё Пэи» («Родина»), а с 1852 до 1870 года также представителем Жерского департамента в законодательном корпусе. В 1876 году, вместе с сыном, он был снова избран депутатом от Жера. Так что и журнал, и политическую карьеру сын унаследовал от отца. Поль де Кассаньяк в какой-то степени был похож на нашего депутата Владимира Вольфовича Жириновского, он первым усвоил себе систему прерывания ораторов и оскорбительных личных нападок. Поль Гранье де Кассаньяк, как и его отец, не гнушался никакими средствами для достижения поставленной цели, благодаря чему приобрел популярность в самых низких слоях французского общества. Провозглашенный им девиз был: «Мы пройдем через сточные канавы, а ванну можно принять и потом».

Между 23 и 27 июля никаких записей в изданном дневнике нет, а между тем в это время состоялась завязка ее будущего романа с Полем.

24 июля графиня Музэй представляет Марии Башкирцевой известного депутата Поля де Кассаньяка (Полное его имя было Поль-Адольф-Мария-Проспер Гранье де Кассаньяк). Муся в восторге от «высокого, сильного, с вздернутым носом и закрученными кверху усами, очень черными и очень густыми волосами, со смуглой кожей, живым взглядом, истинного гасконца по жестам, акценту и храбрости», прозванного «д’Артаньяном пера».

Он также честолюбив, как и Мария, только он уже достиг высот, а у нее пока все впереди, в мечтах. Графиня Музэй говорит даже его другу Блану, постоянному секунданту на его дуэлях, что нет в мире двух людей более похожих, чем Мария и Поль. В первый же день Муся рассказывает Кассаньяку о своем дневнике. Он вспоминает, как в девятнадцать лет поклялся себе, что станет знаменитым и что при одном упоминании его имени люди будут приходить в неописуемое волнение.

Он в восторге от Марии, от ее ума.

«— Позвольте сказать, что вы очаровательны!

— Это меня очень удивляет, месье, потому что с новыми знакомыми я чувствую себя, как с новыми преподавателями пения. Я всегда боюсь, что они подумают, будто у меня нет голоса!» (Неизданное, запись от 24 июля 1876 года.)

На следующий день они вместе завтракают у графини Музэй. Мария, как всегда, вся в белом и в туфельках из красного шелка. Графиня Музэй намекает ей после завтрака, что Кассаньяк навряд ли полюбит Мусю, потому что он человек для всех, но флирт, отмечает графиня, флирт, скорее всего, будет.

Что можно успеть за два дня знакомства? Скоропостижному роману Марии Башкирцевой с Полем де Кассаньяком, на сей раз, помешал только их отъезд в Россию, куда они отбыли через Берлин 26 июля.

Глава девятая

Полтавские гиппопотамы

Гриц, бедный Паша и князь Эристов

В Берлине она ходит по музеям, таская за собой тетю, которой в музеях скучно. Она десятками покупает себе книги, а тетя в ужасе хватается за голову:

— Как! И здесь уже библиотека!

Куда бы она ни приехала, первым делом у нее в комнате образуется библиотека, без книг она просто не может. Чтение, пока она серьезно не предалась живописи, остается главным ее занятием.

Сам же Берлин, разумеется, ей не нравится;

«Ничего не может быть печальнее этого Берлина! Город носит печать простоты, но простоты безобразной, неуклюжей. Все эти бесчисленные памятники, загромождающие улицы, мосты и сады скверно расположены и имеют какой-то глупый вид». (Запись от 30 июля 1876 года.)

На границе с Россией они расстаются с тетей, обе плача навзрыд, тетя боится из-за процесса ехать на родину и остается на чужбине. На другой стороне ее встречает дядя Степан, брат ее матери и тети Надин. Опасения на счет таможни были напрасны, ее приняли как принцессу, даже не досматривали. Чиновники, вопреки ожиданию, изящны и замечательны вежливы. Как-то странно теперь об этом читать. «Здесь простой жандарм лучше офицера во Франции, — записывает она. — И потом, все так хорошо устроено, все так вежливы, в самой манере держать себя у каждого русского столько сердечности, доброты, искренности, что сердце радуется».

Останавливаются они в знаменитом отеле «Демут», где любил живать еще Пушкин. Здесь в Петербурге живут их знакомые по Ницце, Сапожниковы, и несколько дней она проведет с Ниной и ее двумя дочерьми, Ольгой и Марией. Разъезжая в карете, они поют, веселятся и представляют себе, что они в Ницце.

Увидев портрет великого князя Владимира, она вдруг понимает, что герцог Гамильтон это не предел мечтаний, есть красота более совершенная и приятная. И они с сестрами Сапожниковыми, восхищенные как институтки, по очереди целуют портрет великого князя в губы.

Но сам Петербург ей не очень нравится. «Петербург — гадость, мостовые — невозможные для столицы, трясет на них нестерпимо; Зимний дворец — казармы, Большой театр — тоже; соборы роскошны, но не складны и плохо передают мысль художника». (Запись от 6 августа 1876 года).

Впрочем, вспомним, нравился ли ей вообще поначалу хоть один город! Пробудь в Петербурге подольше, может быть, мы прочитали бы еще об одном ее романе и другие, поэтические строки о северной Пальмире.

Но Москва ей нравится с первого взгляда, потому что она не похожа ни на что, прежде виденное. «Москва — самый обширный город во всей Европе по занимаемому им пространству; это старинный город, вымощенный большими неправильными камнями, с неправильными улицам и: то понимаешься, то спускаешься, на каждом шагу повороты, а по бокам — высокие, хотя и одноэтажные дома, с широкими окнами. Избыток пространства здесь такая обыкновенная вещь, что на нее не обращают внимания и не знают, что такое нагромождение одного этажа на другой». (Запись от 12 августа 1876 года.)

В Москве подают телячью котлету таких размеров, что она будто целый цыпленок, а блюдце с икрой представляет всего полпорции, которой в Италии хватило бы на четверых. Дядя Степан ходит за ней по пятам и все время спрашивает, не хочет ли она поесть, что ее утомляет.

Наконец они приезжают на родину в Полтавскую губернию. Она попадает сразу же в совершенно другую атмосферу, все ее родственники и знакомые — люди уважаемые, богатые. Отец, Константин Башкирцев, — предводитель полтавского дворянства. На станцию приехал ее встречать брат Павел, который теперь живет с отцом, позже к ним присоединился дядя Александр Бабанин, последним ее встретил отец, примчавшийся на тройке князя Михаила Эристова, пасынка своей сестры княгини Эристовой; с ними прибыл и Паша Горпитченко, Мусин кузен.

«Э. совершенный фат, страшно забавный и смешной, низко кланяющийся, в панталонах, втрое шире обыкновенных, и в воротничке, доходящем до ушей. Другого называют Пашей; фамилия его слишком замысловатая (Горпитченко — авт.). Это сильный и здоровый малый, с каштановыми волосами, хорошо выбритый, с русской фигурой — широкоплечий, искренний, серьезный, симпатичный, но мрачный или очень занятой, я еще не знаю». (Запись от 20 августа 1876 года.)

Все это были довольно состоятельные наследники землевладельцев. В 1900 году все они еще были живы и в справочном суворинском издании «Вся Россия» на 1901 год указано количество земли, которой они владели. У князя Михаила Андреевича Эристова в Полтавской губернии был 1123 десятины земли, что в пересчете на гектары равняется 1225 гектарам. У Павла Аполлоновича Горпитченко в Харьковской губернии 1178 десятин, или 1285 гектар, не считая жениного приданного в Курской губернии в 838 десятин, или 913 гектар. И, наконец, беднее всех был брат Марии Башкирцевой, Павел Константинович, он имел в собственности в Полтавской губернии всего 518 десятин земли, или 564 гектара. Правда, примерно таким же количеством земли владела его мать, Мария Степановна Башкирцева. Это была та земля, которая перешла бы в собственность ее дочери, Марии Башкирцевой.

Отец гордится своей дочерью-красавицей, кавалеры наперебой ухаживают за ней, вскоре появляется и основной жених, ставку на которого делают мать и тетка, Григорий (Гриц) Львович Милорадович. С ним Муся была знакома еще в детстве, к нему ее возили на встречу в Вену в 1873 году, но поскольку из дневника эта поездка была выкинута, то здесь они встречаются как первый раз после детства.

«Шесть лет тому назад в Одессе maman часто виделась с m-me М. (Милорадович — авт.), и ее сын, Гриц, каждый день приходил играть с Полем и со мною, ухаживал за мной, приносил мне конфеты, цветы, фрукты. Над нами смеялись, и Гриц говорил, что он не женится ни на ком, кроме меня, на что один господин всякий раз отвечал: «О, о! какой мальчик! он хочет, чтобы у него жена была министр!» (Запись от 22 августа 1876 года.)

Тогда, прощаясь, они с разрешения родителей, поцеловались. Она нашла, что с тех пор Гриц не переменился, у него тот же тусклый взгляд, тот же маленький и слегка презрительный рот, легкая глуховатость, над которой подсмеиваются окружающие, однако он отлично одет и у него прекрасные манеры. В театральной ложе, куда она отправилась с отцом и с целым сонмом своих ухажеров, ей удается отправить князя Мишеля за стаканом воды, а самой перекинуться несколькими словами воспоминаний о детских годах с Грицем.

— Ах, вот что означал этот стакан воды! — возмущается князь, вернувшись. — Вы моя кузина, а говорите с ним.

— Он мне друг детства, — парирует Мария, — а вы — только мимолетный франт!

В театре собираются все родственники, напротив сидит с женой дядя Александр Бабанин.

После театра ужинают в отдельной зале ресторана: Башкирцевы, Константин, Поль и Мария, Александр Бабанин с женой Надин, кузены князь Мишель Эристов и Паша Горпитченко, а также Гриц Милорадович, не сводящий с нее восторженного взора. Мишель открывает одну за другой бутылки шампанского и неизменно наливает в бокал Марии последнюю каплю. Когда пили за здоровье Марии, руки тети Нади и дяди Александра, супругов, скрестились при чоканье с руками Грица и Муси, молодых людей, что по примете предвещало их скорую свадьбу.

Своими манерами, нарядами и веселым нравом Мария все больше и больше покоряет сердце своего отца. Она и не скрывает, что ей это необходимо, ведь в ее планах увести отца за границу, помирить с матерью, восстановить полноценную семью. Не зря же она привезла в эту глушь тридцать платьев от лучших парижских портных.

«Отца можно победить, действуя на его тщеславие». (Запись от 23 августа 1876 года.)

Она понимает, что в Полтаве ее отец — царь, но какое плачевное царство! В самой Полтаве безлюдно, как в Помпее. Отец оправдывается, что после ярмарки не встретишь в городе и собаки. Они заходят в магазин, где собираются все полтавские франты, но и там — никого. В городском саду тоже никого. А те, кто есть вокруг нее, кто составляет ее свиту — гиппопотамы, полтавские гиппопотамы.

Потихоньку она заводит с отцом разговоры о полтавском обществе:

— Проводить жизнь за картами… Разоряться в глуши провинции на шампанское в трактирах! Погрязнуть, заплесневеть!.. Что бы ни было, всегда следует быть в хорошем обществе.

Отец понимает, куда она клонит, и в свою очередь интересуется у нее, сколько может стоить дом в Ницце, где бы можно было устраивать празднества и балы. Он тоже понимает, что дочери на выданье нужна полноценная семья и прежде всего покровительство отца. Если бы он поехал туда, то их положение в корне изменилось бы.

Это именно то, что Муся хотела от него услышать. Она знает, что могла напеть отцу родная сестра, ее тетка, мадам Тютчева, которая тоже почти постоянно проживает в Ницце, но родственников принципиально не принимает.

Ее отцу сорок пять лет, он молодо выглядит и она, шутя, предлагает ему быть младшей сестрой и звать его Константином. Отцу это льстит, тем более что до сих пор он вращается в кругу полтавской золотой молодежи.

Муся гордится, что отец все делает ради нее:

«Для человека сорока пяти лет, имеющего такой характер, он сделал серьезный шаг, выставив любовницу, с которой жил три года, из-за девочки, которую почти не знал». (Неизданное, 9 сентября 1876 года.)

Постепенно между отцом и дочерью налаживаются доверительные отношения. Она счастлива, что у нее, наконец, есть «настоящий отец, как в книгах». Дочь хочет поехать навестить свою старую знакомую госпожу Милорадович, мать Грица, но отец противится этому, потому что m-me Милорадович может подумать, что Муся имеет виды на Грица. Мария соглашается с ним, что для нее вообще в редкость. Она успокаивает его, что не собирается замуж за Милорадовича, как бы этого ни хотела ее мать.

— Напрасно твоя maman считает его прекрасной партией, Милорадович — только животное, нагруженное деньгами.

Соглашаясь с ним относительно Милорадовича, она в свою очередь при каждом удобном случае оттачивает стрелы своего красноречия на родной тетке, его сестре, мадам Тютчевой, как на главном своем враге и враге всей ее семьи. Отец, в конце концов, принимает ее сторону, что для нее принципиально:

«Я не стеснялась относительно его сестры Т.; я даже сказала отцу, что он находится под ее влиянием, и что поэтому я не могу на него рассчитывать.

— Я! — вскричал он, — о нет! Я люблю ее меньше других сестер. Будь покойна, увидев тебя здесь, она будет льстить тебе, как собака, и ты увидишь ее у своих ног». (Запись от 2 сентября 1876 года.)

«Если я не одержала других побед, то одержала победу над отцом: он говорит, он ищет моего одобрения, слушает меня со вниманием, позволяет мне говорить все что угодно о своей сестре Т. и соглашается со мной». (Запись от 7 сентября 1876 года.)

Если ее побежден ее отец, известный ловелас и гуляка, то, что говорить о юнцах, окружающих Марию. Все просят у нее фотографии, кто хочет отдать за портрет два года своей жизни, кто обещает до гроба носить портрет в медальоне на груди. В общем, обыкновенный, можно сказать, дежурный, романтический лепет того времени.

Всех, однако, перещеголял князь Мишель Эристов, он готов вынести двенадцать ударов хлыстом за ее портрет в одежде капуцинов. Муся заставляет его вынести это испытание, обнадеженный Мишель просит у своей маман разрешения сделать предложение Марии Башкирцевой, ведь он ей по крови вовсе не двоюродный брат. А значит, и не должно быть запрещения от православной церкви. Княгиня Эристова, смеясь, рассказывает об этом Марии, Мишель — глуп и юн, ему всего восемнадцать лет. Замуж за него? Нет, ни за что! А вот заставить таскать себя в кресле по большой лестнице вверх и вниз, и снова вверх и вниз, это можно.

Князь Мишель Эристов выписывает для нее кегли, крокет и микроскоп с коллекцией блох. Наскучив блохами, она сажает перед собой на пол Гриц и, используя его, как мольберт в два счета рисует карикатуру на Мишеля.

Гриц и Мишель мечтают провести зиму в Петербурге, говорят они об этом с явным намерением завлечь ее туда. Она отделывается шуткой, которую хочется привести полностью, потому что вполне может быть, мой читатель не прочитает дневник, ограничившись этой книгой. Кроме того, этот большой отрывок свидетельствует о ее явном литературном даровании. Напомним, что ей всего семнадцать лет, восемнадцать исполнится только в ноябре.

«Воображаю, что вы там будете делать, — сказала я. — Хотите, я опишу вам вашу жизнь, а вы мне скажете, правда ли это?

— Да, да!

— Прежде всего, вы меблируете квартиру самой нелепой мебелью, купленной у ложных антиквариев, и украсите самыми обыкновенными картинами, выдаваемыми за оригиналы: ведь страсть к искусству и редкостям необходима. У вас будут лошади, кучер, который будет позволять себе шутить с вами, вы будете советоваться с ним, и он будет вмешиваться в ваши сердечные дела. Вы будете выходить с моноклем на Невский и подойдете к группе друзей, чтобы узнать новости дня. Вы будете до слез смеяться над остротами одного из этих друзей, ремесло, которого состоит в том, чтобы говорить остроумные вещи. Вы спросите, когда бенефис Жюдик и был ли кто-нибудь у m-lle Дамы. Вы посмеетесь над княжной Лизой, и будете восторгаться молодой графиней Софи. Вы зайдете к Борелю, где будет непременно знакомый вам Франсуа, Батист или Дезире, который подбежит к вам с поклонами и расскажет вам, какие ужины были, и каких не было; вы услышите от него о последнем скандале князя Пьера и о происшествии с Констанцией. Вы проглотите с ужасной гримасой рюмку чего-нибудь очень крепкого и спросите, лучше ли было приготовлено то, что подавалось на последнем ужине князя, чем ваш ужин. И Франсуа и Дезире ответят вам: «Князь, разве эти господа думают об этом?» Он скажет вам, что индейки выписаны из Японии, а трюфели — из Китая. Вы бросите ему два рубля, оглядываясь вокруг, и сядете в экипаж, чтобы следовать за женщинами, смело изгибаясь направо и налево и обмениваясь замечаниями с кучером, который толст, как слон, и известен вашим друзьям тем, что выпивает по три самовара чаю в день. Вы поедете в театр и, наступая на ноги тех, которые приехали раньше вас, и пожимая руки или, вернее, протягивая пальцы друзьям, которые говорят вам об успехах новой актрисы, вы будете лорнировать женщин с самым дерзким видом, надеясь произвести эффект.

И как вы ошибаетесь! Как женщины видят вас насквозь!

Вы готовы будете разориться, чтобы быть у ног парижской звезды, которая, погаснув там, приехала блистать у вас.

Вы ужинаете и засыпаете на ковре, но лакеи ресторана не оставляют вас в покое: вам подкладывают подушку под голову и покрывают вас одеялом сверх вашего фрака, облитого вином, и сверх вашего помятого воротничка.

Утром вы возвращаетесь домой, чтобы лечь спать, или, скорее, вас привозят домой. И какие вы тогда бледные, некрасивые, все в морщинах! И как вы жалки сами себе!

А там, там… около тридцати пяти или сорока лет вы кончите тем, что влюбитесь в танцовщицу и женитесь… Она будет вас бить, а вы будете играть самую жалкую роль за кулисами, пока она танцует.

Тут меня прервали, Гриц и Мишель падают на колени и просят позволения поцеловать мою руку, говоря, что это баснословно и что я говорю, как книга!

— Только последнее… — сказал Гриц. — Все верно, кроме танцовщицы. Я женюсь на светской женщине. У меня семейные наклонности: я буду счастлив, когда у меня будет свой дом, жена, толстые дети, которые кричат — я буду безумно любить их.» (Запись от 24 августа 1876 года.)

Так оно, впрочем, и случилось, как предполагал Гриц Милорадович. Каждому — свое.

Летняя жизнь барского дома неспешна. Мужчины ходят купаться на реку. Мария с княгиней сидят на большом балконе барского дома, изнемогая от безделья и нестерпимой жары, перемывая ушедшим косточки. Вид с балкона прелестный:

«Напротив — красный дом и разбросанные беседки, направо — гора со стоящей на ее склоне церковью, утонувшей в зелени, дальше — фамильный склеп. И подумать, что все принадлежит нам, что мы — полные хозяева всего этого, что все эти дома, церковь, двор, напоминающий маленький городок, все, все наше, и прислуга, почти шестьдесят человек, и все!» (Запись от 29 августа 1876 года.)

Гордость и тщеславие землевладельца, в мечты она по-прежнему заносится очень высоко, замуж — так за короля! Полтавские гиппопотамы, всякие там Горпитченко ее не устраивают. Ее заносчивость смешит достаточно трезвого отца. Уж он-то понимает разницу даже между землевладельцами. Скоро они поедут в гости к князю Сергею Кочубею, владельцу знаменитой Диканьки, где бывали и Пушкин, и Гоголь. Этот князь Сергей Викторович Кочубей был до него предводителем полтавского дворянства. Семья Кочубеев знаменита с Петровских времен. Василий Леонтьевич Кочубей был известным обличителем гетмана Мазепы, он писал Петру I доносы о его готовящемся предательстве (как близкий к Мазепе человек он оказался посвящен в планы последнего отложиться от России и передаться ее врагам), но Петр не поверил доносу и выдал Кочубея с соратником, полковником Искрой, самому Мазепе, который после тяжелых пыток их обезглавил.

Кстати, деревня Диканька вместе с другими деревнями была пожалована Василию Леонтьевичу гетманом Мазепой еще тогда, когда отношения их были безоблачны. Дочь Кочубея, Матрена Васильевна, была любовницей Мазепы, он хотел жениться на ней, разведясь с женой. В Пушкинской «Полтаве» Матрена выступает под именем Марии, видимо, Матрена для Пушкина была не так поэтична, хотя он сам в примечаниях называет ее подлинное имя. Пушкин в «Полтаве» предельно историчен, поэтому не следует пересказывать Пушкина, а лучше его прочитать. Приведу только начальные строки «Песни первой»:

Богат и славен Кочубей.

Его луга необозримы;

Там табуны его коней

Пасутся вольны, нехранимы.

Кругом Полтавы хутора

Окружены его садами,

И много у него добра,

Мехов, атласа, серебра

И на виду и под замками.

Но Кочубей богат и горд

Не долгогривыми конями,

Не златом, данью крымских орд,

Не родовыми хуторами,

Прекрасной дочерью своей

Гордится старый Кочубей.

Если взять потомство по прямой линии Василия Леонтьевича, то самым знаменитым его потомком был князь Виктор Павлович Кочубей, приходившийся ему правнуком и родившийся в 1768 году. При Павле I в 1798 году, то есть в тридцать лет, он был уже вице-канцлером, при Александре I первым министром иностранных дел, а при Николае I — Председателем Государственного совета и комитета министров; перед самой смертью, в 1834 году, он стал государственным канцлером. На протяжении четырех царств он занимал и многие другие важные посты. При Павле I он был возведен в графское достоинство, а в 1831 году Николай I возвел его с нисходящим потомством в княжеское достоинство Российской империи. Отличительными чертами князя были необыкновенный ум и малороссийская уклончивость. Его единственная дочь Наталия Викторовна (1800–1855), вышедшая замуж за графа А. Г. Строганова, по свидетельству барона М. А. Корфа, была первой лицейской любовью А. С. Пушкина.

Князь Сергей Викторович, к которому поехали с визитом Башкирцевы, был младшим сыном князя Виктора Павловича Кочубея. Кочубеи были по-прежнему сказочно богаты, хотя по русским нравственным традициям наследство делилось между сыновьями, а часто и дочерьми в равных долях, что способствовало распылению состояний. Надо отметить, что перед самой крестьянской реформой в 1859 года оба сына Виктора Павловича, Лев Викторович и Сергей Викторович, входили в список богатейших русских помещиков, занимая в них соответственно 45-у и 57-е место (6447 и 5548 крепостных душ), а их зять граф Александр Григорьевич Строганов занимал в этом списке 40-е место с 6879 крепостными душами.

Достаточно взять все тот же суворинский справочник, чтобы посмотреть, сколько было земель у наследника князя, его старшего сына Виктора Сергеевича Кочубея, чтобы почувствовать разницу в общественном положении между князьями Кочубеями и Башкирцевыми. Если у наследников Константина Башкирцева была едва тысяча десятин земли, то у наследника князя более 60 тысяч десятин в девяти имениях Полтавской, Черниговской, Екатеринославской и Нижегородской губерний, и он занимал среди крупных землевладельцев России 58-е место по количеству принадлежащей ему земли. При этом надо учитывать, что земли в Полтавской и Екатеринославской губерниях были одними из самых дорогих в России, соответственно 182, 91 рубля и 161, 32 рубля за десятину, а земля где-нибудь в Оренбургской губернии стоила 28,51 рубля за десятину. К тому же все самые крупные землевладельцы, возглавляющие список, имели поместья на Урале, где стоимость десятины земли была тоже сравнительно невысокой.

«Мы были у князя Сергея Кочубея.

Отец оделся отлично, даже надел светлые перчатки.

Я была в белом, как на скачках в Неаполе, только шляпа была в черных перьях и такого фасона, который в России признан образцом хорошего тона…

Имение князя в восьми верстах от Гавронцев — это знаменитая Диканька, воспетая Пушкиным вместе с любовью Мазепы и Марии Кочубей.

По красоте сада, парка, строений Диканька может соперничать с виллами Боргезе и Дория в Риме. Исключая неподражаемые и незаменимые развалины, Диканька, пожалуй, даже богаче, это почти городок. Я не считаю крестьянских изб, а говорю только о доме и службах. И это среди Малороссии! Как жаль, что даже не подозревают о существовании этого места. Там несколько дворов, конюшен, фабрик, машин, мастерских. У князя мания строить, фабриковать, отделывать. Но лишь войдешь в дом, всякое сходство с Италией исчезает. Передняя убрана бедно в сравнении с остальными комнатами, и вы входите в прекрасный барский дом; этого блеска, этого величия, этого божественного искусства, которое приводит вас в восторг в дворцах Италии, нет и следа.» (Запись от 1 октября 1876 года.)

Князь, типично русский вельможа старого времени, взяв ее под руку, ведет по дому и показывает свою картинную галерею, статуэтки, портрет князя Василия Леонтьевича, своего предка, которого пытал и обезглавил изменник Мазепа. Портрет этот висел на стенке шкафа, в котором хранилась в то время его окровавленная рубашка. Впоследствии эта рубашка хранилась в Покровской церкви села Жуки, соседнего полтавского имения князей Кочубеев. Может быть, князь Сергей Викторович показывал ей и свой герб, рассказав, что девиз этого герба: «Elevor ubi consumor!» — возвышаюсь, когда погиб! — дан Петром I, который возвратил Кочубеям конфискованные имения, а также пожаловал имения Искры, который не имел наследников.

Двоих сыновей князя, Виктора и Василия, в то время в имении не было, и Муся с ними не познакомилась, но, вероятно, она уже знала, что оба молодые князя пока еще не женаты. Вот какие женихи, очень богатые и очень знатные, должны были ее заинтересовать. Что впоследствии и подтвердится.

В Гавронцы доходят вести из Европы. Мария узнает, что кардинал Антонелли при смерти. Опять возникают мысли о Пьетро, которые она, впрочем, отметает. Ей нестерпимо скучно, неужели, думает она, ей предстоит до конца жизни смотреть, как мочатся коровы. Сколько можно играть на пианино для полтавских гиппопотамов!

Она едет в Черняковку, где провела все детство, чтобы разобраться с дядей Александром, который управляет не поделенным имением и выяснить все, что касается их доли, их денег. Ей кажется, что дядя обманывает ее и мать. Дядя, однако, легко выдает все документы и сверх того двадцать тысяч франков, чтобы она могла послать деньги в Ниццу. Естественно, после этого отзывы ее о дяде самые восторженные. Но дядя не так прост. Через несколько лет она напишет о нем: «продувная бестия».

Колетт Конье на основании нескольких маловразумительных записей делает заключение, что отец ее питает к Марии чувства совсем не отеческие, о чем ее осторожно пытается предупредить дядя Александр, но сама же не знает, как быть с явным противоречием в его словах, поскольку он же со своей супругой Надин уговаривают Марию, что-бы она сделала все и забрала с собой в Италию Константина Башкирцева.

Вот как об этом написано в неизданной части дневника:

«Он (дядя Александр — авт.) говорит мне, что я совершаю ошибку, оставаясь в Гавронцах, что мое пребывание здесь только обесчестит меня, что от сестер моего отца можно ожидать всего, что они способны даже подсыпать снотворного, как в романах месье Ксавье де Монтепена, и, наконец, что Паша распространяет слухи, будто я вела себя с ним многообещающе, и потом еще говорят, что отец ухаживает за мной, только он сказал это по-другому». (Неизданное, 23 октября 1876 года,).

По-другому, это как? Волочится? Мы не знаем. И делать умозаключения на основании ее записей, пусть и очень откровенных, мы не можем, потому что в основе всех ее чувств всегда лежит сильное преувеличение. Кроме того, я не располагаю полным текстом ее дневниковых записей, а делать на основании вырванных из контекста отрывков какие-либо умозаключения я не могу. Так что вопрос о том, переходил ли в своих ухаживаниях ее отец границы приличий и был ли у него к собственной дочери сексуальный интерес, оставим нерешенным. Вполне резонно предположить, что такой интерес мог быть и у самой Марии Башкирцевой к отцу: ведь не зря она предложила ему игру считать его старшим братом и называть Константином.

Так или иначе, они с отцом в один прекрасный день, когда в России уже наступила зима, выпал снег, и при выездах сменили кареты на сани, собрались, наконец, за границу.

Провожал их печальный Паша, не спуская с нее влюбленных глаз. Будучи центром внимания, она не удержалась, чтобы не сделать прилюдно выговор своей гувернантке Амалии. Все более и более распаляясь, она отчитывала ее на языке Данте. Паша стоял в стороне, и все смотрел на нее с печалью. Ей искренне было жаль этого милого и благородного человека. Они вошли в вагон, и Паша поднялся за ними. Вокруг нее толпились отец, дядя, брат. «Пустите меня, пустите проститься с ней», — умолял Паша — его пропустили. Поезд тронулся, а он никак не хотел сходить на перрон, целую ей руку. Впервые, по русскому обычаю, она даже поцеловала его в щеку. Наконец он спрыгнул и побежал рядом, как верная и преданная собака. Ей было жаль его бросать. Прямая душа, золотое сердце. Но что делать?! Такие, как он, таким, как она, никогда не были нужны.

Глава десятая

Полтава – Вена – Париж – Ницца – Сан-Ремо – Рим – Ницца

И вот, наконец, они в Париже с отцом. Муся волнуется, как пройдет его встреча с матерью. Останавливаются в гостинице «Grand-Hotel», находят там депешу от матери, а к вечеру появляется и она сама с Диной. «Произошло несколько неловкостей, — замечает Муся, — но ничего особенно тревожного». Так в напечатанном дневнике, на деле же она записывает:

«…распущенный, сухой, бесчувственный человек перед больной, возмущенной женщиной. Она не могла удержаться от упреков, а он видел в них только оскорбление. А я — между ними!» (Неизданное, 18 ноября 1876 года.)

Итак, встреча супругов через несколько лет начинается с упреков. По мнению матери, отец сорвал брак дочери с Грицем Милорадовичем. По мнению отца, это она сорвала брак более предпочтительный, с Пашей Горпитченко. Муся между двух огней, но все-таки пытается найти пути к примирению родителей. Начинаются совместные поездки в Оперу на «Прекрасную Елену» и «Поля и Виргинию», мучительные часы в дорогих, но маленьких и неудобных, ложах французских театров.

Их ждет завтрак у мадам Музэй с депутатом Полем Гранье де Кассаньяком. Поль предлагает им билеты на спектакль в la Chambre, так называют палату депутатов. Весь Париж бывает на этих «спектаклях».

Еще при парламентской монархии палата депутатов сделалась модным местом и таким являлась на протяжении всего девятнадцатого столетия. Зал в Бурбонском дворце Версаля, где помещались сами депутаты, был окружен трибунами, куда имели доступ при монархии принцы и принцессы крови, бывшие депутаты, члены дипломатического корпуса, члены палаты пэров, журналисты и остальная публика, в основном, приглашенная самими депутатами. При республике категории гостей не менялись, разве прибавилось буржуазии. Популярность этих зрелищ в Париже была так велика, что попасть туда мог далеко не каждый, даже из высшего общества. Депутат мог получить только один пригласительный билет в неделю. Однако он не мог вручить свой билет даме, поскольку дама не смогла бы присутствовать на заседании в одиночестве, так что депутаты делились друг с другом билетами, накапливая их, чтобы иметь возможность разом пригласить нужных людей. Дамы ездили в парламент целыми кружками, в какие-то судьбоносные моменты, случалось, что дамы вскакивали на скамейки и размахивали зонтиками, таким образом выражая свое возмущение или поддержку. А когда в зале появлялась какая-нибудь знаменитая актриса, то взоры отвращались от трибуны с оратором и обращались к ней. Естественно, как и в театре, в палате депутатов все пользовались биноклями.

Уже упоминавшаяся нами Дельфина де Жирарден, ехидничала, рассуждая о том, что же все-таки движет дамами света, когда они едут на заседание палаты депутатов. Интерес к политике? Желание поддержать друзей? Позлословить о врагах? Причины, как она считает, те же, что и для поездки в Оперу или Итальянский театр — других посмотреть и себя показать. Кстати, парламентские знаменитости были знамениты ничуть не меньше, чем театральные. Кроме литературных способностей, которыми они обладали, они воспитывали в себе и ораторские данные. Некоторые брали у известных актеров уроки актерского мастерства. Некоторые, напротив, достигали таких высот, что на них специально ездили смотреть популярные актеры. А уж принадлежность к литературе до сих пор считается обязательной чертой французского депутата. Депутат без написанного романа вроде, как и не депутат. Кто не имеет литературных талантов, тот нанимает себе литературного «негра» и непременно к выборам выпускает с его помощью небольшой исторический романчик.

Огюст Барбье вспоминал слова, которые он слышал как-то на обеде от известного политика Тьера. Тот говорил, что в начале своей карьеры допускал грубейшую ошибку и заучивал свои речи наизусть, но от любой неожиданности он сразу мог потерять нить своих рассуждений: «Однако стоило мне понять, что политическая речь — не что иное, как беседа на деловые темы, и что на парламентской трибуне нужно держаться точно так же, как и в салоне, как я начал выражать свои мысли удивительно свободно. Я по-прежнему обдумываю свои речи заранее, но уже не учу их наизусть и, главное, не ставлю перед собой цели быть красноречивым».

Вот как описывает один из журналистов выступление депутата:

«Делая тысячу цветистых отступлений, он ведет за собой очарованную аудиторию по тысяче окольных путей… Депутаты забывают о том, зачем, собственно, они собрались…, но внезапно оратор останавливается, прерывает начатую фразу, возвращается назад, словно осознав, что ради удовольствия изменил своему долгу, окликает министра, только что внимавшего ему с разинутым ртом, … и вот оратор уже набросился на добычу, впился в нее зубами и швыряет клочья депутатам, депутаты же, увлеченные силой красноречия оратора, покоренные его дерзостью, на время забывают о том, что они принадлежат к парламентскому большинству, что они — друзья министра, и рукоплещут этому неумолимому противнику…»

Нашим депутатам еще далеко до французских «соловьев» девятнадцатого века, но их можно извинить, они не изучали в советских школах риторику. А то, что сейчас называется в младших классах риторикой, имеет к настоящей очень отдаленное отношение.

В Версаль добираются поездом, в котором едут и сами депутаты. Поезд — это тот же салон. Мария знакомится в салоне на колесах с депутатом от бонапартистов месье Жанвье де ля Моттом, который ищет для своего двадцатисемилетнего сына, тоже депутата, невесту с приданым и с умом, которая бы могла держать у себя дома политический салон. Месье де ля Мотт делает Башкирцевой комплименты, касающиеся ее фигуры, породистости и даже национальности, ее выбирают «как кобылу для конского завода».

«Мне предлагают имя, положение и блестящие союзы с первыми семьями Франции, а кроме того и самую великолепную карьеру. В обмен у меня просят мой ум и деньги. Это коммерческая сделка, самое обычное дело, и если бы мужчина не был так отвратителен, я бы согласилась». (Неизданное, 27 ноября 1876 года.)

Отца, обещавшего ей всяческую помощь и поддержку, уже нет в Париже. Его не соблазнила даже поездка в парламент, вероятно, так невыносимы оказались первые дни общения с матерью. В день восемнадцатилетия дочери, 24 ноября, они вчетвером посетили русский ресторан, но разговоры между матерью и отцом были так уныло-тягостны, что девушки оставили взрослых одних.

В тот же вечер опять отец предлагал ей свое покровительство, обещал в будущем помощь, а через день уехал из Парижа.

Взбалмошные женщины посетили знаменитого врача, он велел им остаться в Париже и лечиться у него шесть недель, но через два дня они уже отправились в Ниццу.

В Ницце она царит среди своих:

«И я начала рассказывать. Когда узнали, что я видела la Chambre (палату депутатов — авт.), все попятились с большим уважением, потом столпились вокруг меня. Подбоченившись, я сказала речь, перемешанную местными поговорками и восклицаниями, в которых изобразила республиканцев как людей, запустивших руки в народное золото, как я в этот рис, — и с этими словами я погрузила мою руку в мешок с рисом…» (Запись от 2 декабря 1876 года.)

Среди тех немногих, с кем они общаются, есть семья тайного советника Николая Андриановича Аничкова, бывшего чрезвычайного посланника России при Персидском дворе, еще в 1863 году ушедшего по болезни в отставку, его жена и дочери. Связь с ними Мария Степановна Башкирцева сохранит на долгие годы, и после смерти своей дочери.

Но лучше всего Мария чувствует себя в окружении своих милых собак: Виктора, Багателя, Пинчио, белого, как снег, Пратера. Она окружает себя искусством, а значит, у нее и собаки должны напоминать об искусстве. Багателль — (правильнее писать бы вообще-то с двумя «л», потому что это французское слово «bagatelle», что означает «пустяк», «безделушка») — легкое, ни к чему не обязывающее произведение искусства. Багателлями назывались тогда шкатулки, табакерки, миниатюрные часы, бонбоньерки, медальоны, зачастую с фривольными изображениями. В Булонском лесу в Париже в конце восемнадцатого века архитектором Белланже был выстроен для графа д’Артуа, брата короля Людовика XVI, изящный павильон «Багателль». «Багателль» — это еще и оперетта Оффенбаха, мелодии из которой она любила играть на фортепьяно:

«Звук, запах, солнечный луч напоминают прошлое… При первых звуках «Багателли» я переношусь в Париж, в нашу маленькую гостиную в отеле «Британские острова», где после прогулки в Булонском лесу, хорошего ужина, когда мама, Дина и Павел уходят к себе, я оставалась одна, надевала свой пеньюар, тихонько закрывала ставни и через них смотрела на эту чудесную улицу де ля Пэ, на которой постепенно стихали все звуки, закрывались красочные витрины магазинов и оставались только люди, спешащие по домам. Тогда с партитурой это «Багателли» на пианино и «Дневником», раскрытым на периоде герцога, я провожу вечер в песнях, чтении, обдумывании того, что прочитала и мыслях, мыслях, возникших под влиянием этого нежного майского или июньского вечера, под влиянием роскошных экипажей и великолепных туалетов, под влиянием того мира, который я только что видела, того мира, к которому стремлюсь, к которому хочу принадлежать, без которого не могу жить, мыслях об одном и том же, об этом мире и о способе проникнуть в него». (Неизданное, запись от 21 февраля 1875 года.)

Думаю, что и почти через два года ее мысли не претерпели серьезного изменения. Она по-прежнему думает, как проникнуть в мир высшего общества.

Пинчио, другой ее пес, назван в честь Римского холма Пинчио, с которого открывается прекрасный вид на Рим и на который она не раз поднималась.

«О, Рим, Пинчио, возвышающийся как остров среди Кампаньи, пересекаемой водопроводами, ворота del Popolo, обелиск, церкви кардинала Гастоло по обе стороны Корсо, дворец венецианской республики, эти темные, узкие улицы, эти дворцы, почерневшие от времени, развалины небольшого храма Минервы и, наконец, Колизей!.. Мне кажется, что я вижу все это. Я закрываю глаза и мысленно проезжаю по городу, посещаю развалины, вижу…» — так вспоминает она о Риме еще в России, но с тех пор она еще так и не доехала туда.

В начале девятнадцатого века с площади дель Пополо на холм Пинчио был возведен монументальный подъем, а наверху разбит партерный сад, с тех пор ставший излюбленным местом прогулок римлян. С террасы Пинчио можно было любоваться графическим овалом площади дель Пополо с обелиском в центре, вдаль от площади уходила перспектива бульвара Савой, характерный римский пейзаж с силуэтом микеланджеловского купола над Ватиканом вдали.

Она терзает Пинчио, маленькую белую собачонку. Этот Пинчио, этот трогательный Пинчио, каждый раз напоминает ей Рим. Она записывает в дневник, что боится остаться в Ницце, что просто теряет здесь разум. «Я не могу!!! Я не создана для этой жизни, я не могу!» Манит ее Италия, вечный Рим, где он непременно появиться с отцом. При одном воспоминании о Риме она почти лишается чувств…

Тут как раз снова на побережье возникает отец и приглашает ее запиской в отель «Люксембург», где он остановился, вызвав к себе сестер, княгиню Эристову из Сан-Ремо и, надо полагать, мадам Тютчеву, которая живет в Ницце и с которой женская колония Башкирцевых и Романовой по-прежнему не общается. После некоторых сомнений Муся все же едет к ним одна. На несколько дней они перебираются в Сан-Ремо, Муся поселяется в Сан-Ремо с тетей, но госпожа Романова не хочет с родственниками общаться и остается в отеле, когда она уезжает к ним. Муся уговаривает отца съездить хотя бы на пару дней в Рим. Он соглашается, если с ними поедет мать. Муся с виллы княгини Эристовой телеграфирует матери, и та срочно прибывает в Сан-Ремо.

По тем отрывках дневника, что опубликованы, все это очень сложно понять, за их передвижениями трудно уследить, хотя напряженный ритм светской жизни, эти беспрерывные передвижения в пространстве очень хорошо характеризуют время. За отрывочными записями дневника не встает целостной картины, но она легко восстанавливается, если знать названия, упоминаемые в тексте. Они едут на поезде через Римскую Кампанию, Башкирцева занимается, по ее словам, узнаванием мест. Начало поезда уже въезжает под стеклянную крышу вокзала, а она все ищет глазами крышу базилики San Giovani de Laterano, одной из самых знаменитых в Риме.

В Риме она, наконец, узнает, что кардинал Антонелли в ноябре умер и оставил Пьетро в наследство серебряные ложки и вилки. Печальный финал ее мечты. Она вышла на лестницу в том же отеле, где происходили их последние объяснения, опирается на шар в углу перил, как опиралась в тот памятный вечер и с грустью думает о Пьетро.

Не думайте только, что кардиналу Антонелли нечего было оставить своим наследникам. Он оставил огромное состояние своим трем братьям, в том числе и отцу Пьетро. Завещание Джиакомо Антонелли вскоре, уже в 1877 году, было оспорено в суде. У него объявилась якобы дочь, графиня Ламбертини, претендовавшая на часть наследства. Процесс длился несколько лет и, наконец, ее иск был отклонен кассационным судом в Риме, так как ее происхождение от Антонелли осталось недоказанным. Не было тогда генетических экспертиз.

А Марии в Риме на сей раз больше нечего было делать и она возвращается в постылую Ниццу. Полтава – Вена – Париж – Ницца – Сан-Ремо – Рим – Ницца и все это меньше, чем за два месяца, в таком ритме они живут.

Глава одиннадцатая

Неаполь. Кокотка в белом и граф Лардерель

В Ницце на нее находит приступ отчаянья, она катается по полу, рыдает, потом вдруг хватает тяжелые бронзовые часы и бежит с ними к морю. Дина бежит за ней, опасаясь самоубийства, но Муся топит в море только часы. Часы были хорошие, с бронзовым Полем без Виргинии. Поль держал в руках удочку.

Через некоторое время они уже смеются, вспоминая о происшествии, и шутят, что Поль, верно, ловит теперь своей удочкой рыбу.

— Бедные часы! — восклицает Башкирцева.

Так жить больше не хочется, но тут прибывает заказанный ею у Биндера экипаж, которым она рассчитывает потрясти общество.

Две девушки в белом экипаже, запряженным двумя маленькими белыми пони, с верхом из имитации итальянской соломки выезжают, на Promenade des Anglais в Ницце. Их путь лежит на скачки, куда собирается все общество Ниццы. Муся с Диной думают, что они производят впечатление, однако реакция общества следует незамедлительно. В газете, в светском обзоре на следующий день, они читают, что их приняли за двух дам «из очень приятного мира», то есть за обыкновенных кокоток. «Они были одеты в белое, ну, прямо пирожное с кремом!». Их кареты, их одеяния слишком красивы, чтобы их можно было принять за честных девушек.

Муся в бешенстве, она нанимает адвоката, но тот советует молчать, обещая уладить дело. Журналист соглашается внести поправку, он ручается за честь девушек, но продолжает издеваться над экипажем. Традиционный стиль журналистики вплоть до нашего времени. Через несколько дней в Ницце появляется второй такой же экипаж, в котором действительно разъезжают кокотки. Вполне понятно, что Башкирцеву замечают, раз над ней издеваются.

Впору топить в море вторые часы. Или снова уехать в Рим, в Неаполь, куда угодно, лишь быть не торчать в постылой Ницце, где о ней все известно и, главное, не забыта ее история с Одиффре.

Они с матерью и кузиной покидают Ниццу. 8 февраля 1877 года останавливаются в Риме только для пересадки, а 9-го утром они уже в Неаполе, где их ждет карнавал. Но странная история, два месяца в дневнике, который обыкновенно ведется очень подробно, практически выпущены. Оставлены две-три малозначительные записи. Одна из них от 31 марта, как всегда о страдании: «Умереть… Боже мой! Умереть! Довольно с меня! Умереть тихой смертью с прекрасной арией Верди на устах…»

Два месяца в новом городе, несколько слов о нем. «Как я смела судить о Неаполе в прошлом году? Разве я его видела!» Два месяца с новыми людьми — о них ни слова. Два месяца почти полного пропуска в записях… и вдруг: умереть! Как раздражают ее частые возгласы, мольбы, заклинания, вопли! На самом же деле, их меньше, они так выпирают в теперешнем тексте, потому что сокращена, выброшена живая жизнь, в результате которой и раздаются эти восклицания. Публикаторы уверенно делают из даровитой юной писательницы завзятую графоманку, человека, начисто лишенного художественного чутья и живого ощущения жизни.

А она сомневается, мучается над своими ежедневными записями. Подчеркиваю, ежедневными.

«Если бы я писала с перерывами, может быть, я могла бы… но эти ежедневные заметки заинтересуют разве какого-нибудь мыслителя, какого-нибудь глубокого наблюдателя человеческой природы… Тот, у кого не хватит терпения прочесть все, не прочтет ничего и ничего не поймет. (Подчеркнуто мной — авт.)» (Запись от 16 мая 1877 года.)

А что же все-таки было в эти два месяца? Ответ прост — был граф Александр Лардерель. Помните, тот молодой распутник, уже встреченный ею однажды в Неаполе? Сын французского графа и итальянской княжны, родственник Боргезе и Альдобрандини, через свою сестру и свойственник короля Виктора-Эммануила II, постоянный герой светской хроники, развратник и пьяница. Куда же он делся? А туда же, куда и все остальные. Канул в Лету. Ее маме эта история, как и многие другие, не нравится. Сначала, понимаете ли, нравилась, когда хотела дочь выдать замуж, а потом, когда все закончилась фиаско, нравиться перестала. К тому же образ разрушает, ангела с пьедестала низводит.

Но странная штука история, извлекает многих из небытия, казалось бы навсегда похороненных.

На следующий день после приезда, мадам Башкирцева, ее дочь и Дина, облачившись в черные накидки с капюшонами, в черных масках, скрывающих лицо, отправляются на карнавал, ради которого они и прибыли в Неаполь. На каретах никуда не проехать, можно пройти только пешком. По улицам могут двигаться только украшенные колесницы. Крики, возгласы, вопли, переходящие в какой-то единообразный вой. От шума закладывает уши.

— Это что? — интересуется Мария у проводника, знакомого еще по прежнему приезду аристократа Альматуру.

— Да ничего, это неаполитанский народ.

— И всегда так бывает?

— Всегда.

В этот день бросают coriandoli. Это итальянское слово в дореволюционном издании ошибочно переведено, как конфекты с известью или с мукой. Конфектами назывались в то время конфеты. Хороши же конфеты с известью! На самом деле coriandoli — это конфетти, мелкие разноцветные шарики на муке или извести, которые бросают в толпу. «Кто не видел, тот не может себе представить эти тысячи протянутых рук, черных и худых, эти лохмотья, эти великолепные колесницы, эти движущиеся руки, эти пальцы, беглости которых позавидовал бы сам Лист». (Запись от 11 февраля 1877 года.)

На карнавалах и празднествах в те времена и до окончания 19 века происходили баталии конфетти и серпантина. Пришедшие из Италии и Испании, подобные праздники постепенно захватывают всю Европу. Вот как описывает русский художник Александр Бенуа Mardi Gras (масленичный карнавал — франц.) 1897 года в Париже в своей книге «Мои воспоминания»:

«Основой же программы фестиваля была баталия конфетти и серпантинов. То и другое с тех пор утратило всякую прелесть и превратилось в нечто избитое… но тогда это было ново, и самая эта новизна, отвечая расположению парижан всецело отдаваться всякой забаве, превращая толпу в массу каких-то одержимых и бесноватых. Описать все это трудно, но достаточно будет указать на то, что к четырем часам все бульвары, включая бульвар де Севастополь, были до того густо засыпаны пестрыми бумажками, что по ним ходили, как по сплошному мягкому, густому ковру. И ковер этот покрывал не только тротуары, но и срединное шоссе, по которому движение экипажей было на несколько часов прервано. В свою очередь и деревья были сплошь опутаны и оплетены бумажными лентами-змейками, местами перекинутыми с одной стороны улицы на другую, образуя своего рода сень, что одно придавало парижскому пейзажу какой-то ирреальный вид.

Я наслаждался чрезвычайно, но мое наслаждение было ничтожным в сравнении с тем боевым упоением, которое овладевало моей женой: я просто не узнавал ее, я никогда не предполагал, что в ней может проснуться такая якобы «вакхическая» ярость. Целыми фунтами покупали мы у разносчиков мешки с цветными конфетти, но не успевала моя Атя получить такой мешок на руки, как он уже оказывался пустым, и приходилось покупать новый. Есть что-то соблазнительное в том, чтобы сразиться с людьми, совершенно незнакомыми, и «влепить им в физиономию» целую охапку таких бумажек, да еще норовить, чтобы они попали им в рот».

На подобном, только неаполитанском карнавале, Мария флиртует с графом Лардерелем, которого она засекла еще утром в гостинице и чтобы проверить, он это или не он, якобы случайно ошиблась дверью, войдя к нему номер. Она старательно делает себе английский акцент в итальянской речи.

Сделаем здесь одно маленькое отступление, которое я давно хотел сделать. Напомним, что Муся хорошо знала разговорный русский, английский, итальянский языки, читала по латыни, а уж французский был просто ее родным языком, она на нем думала, говорила, писала; писала, правда, с ошибками. Русские вообще в те годы славились в Европе знанием иностранных языков. Это была самая образованная нация в мире. Нелишне процитировать здесь князя Сергея Волконского, писавшего в своих воспоминаниях примерно об этих годах:

«Его жена (живописца Марианечи — авт.) была черная, вострая тосканка, очень некрасивая и очень говорливая. Я ездил к ним в деревню, на виллу Муджелло. От нее в первый раз услышал я фразу, которая впоследствии мне уши прозвонила. Когда зашла речь о том, что русские хорошо говорят на иностранных языках, она сказала: «La loro lingua e tanto difficile, che poi tutte le altre lor sembrano fasili. Ecco…» (Их язык так труден, что после него все другие языки им кажутся легки). Это объяснение, которое каждый провозглашал как открытое им Колумбово яйцо, я слышал на протяжении всей моей жизни».

Вернемся же к графу Александру Лардерелю. По словам самой Башкирцевой, это прекрасный парень, неплохо сложенный, загадочный, воспитанный и вполне взрослый. Почему бы ни быть роману? Она опять безрассудна. Ее горничная Розали и его кучер Шарль уже положили начало этому роману своей связью. Розали передает Марии все, что граф Лардерель говорит о ней. Его слова для нее, безусловно, лестны.

Комнаты их находятся рядом по коридору, карнавал все идет, толкая участвующих в нем на безрассудства. Она начинает подглядывать за ним в замочную скважину. Не верите?

«Я как будто обезумела, я уже не властна над собой. Сегодня утром я сначала увидела нос Лардереля, а потом уже — его глаза. А вечером, я увидела это животное без рубашки и в кальсонах; сначала я думала, что он в корсете, а потом поняла, что это кальсоны, которые держатся на подтяжках, как у детей. Его голые плечи, белые и круглые, произвели на меня чрезвычайно странное впечатление. Я не привыкла видеть мужчин в подобном наряде.» (Неизданное, запись от 11 февраля 1877 года.)

Думаю, если бы она его увидела совсем без наряда, это произвело бы на нее еще более странное впечатление. Когда она ходила подглядывать, а это было не один раз, вероятно, она именно на это и рассчитывала. Ей хотелось увидеть его голым. Что бы тогда она сказала про это «животное»?

Она начинает охоту за молодым графом, преследуя его по пятам. Она решается даже на такой безрассудный шаг: узнав, что он уезжает из Неаполя, берет вместе с матерью билет на тот же поезд, но только на одну остановку, чтобы только поговорить с ним. Граф Лардерель замечает их на перроне, где они специально прохаживаются перед посадкой, и приглашает в свое купе. Неважно, поверил ли он ее объяснению, что ее тетушка из-за ошибки проводника застряла без багажа и денег на ближайшей к Неаполю станции, и они едут ее выручать. Важно, что она поговорила с ним и увидела у него в петлице бутоньерку с фиалками, которые она накануне послала ему в номер.

В его отсутствии она собирает о нем сведения и узнает, что он содержит во Флоренции миланскую певицу Риччи и что у нее от него есть маленькая дочь.

«Я принимала его за обычного шалопая, но когда я узнала, с каким размахом он распутничает, то стала уважать его». (Неизданное, запись от 14 февраля 1877 года.)

Что ж, ей всегда нравились распутники, и она не скрывала этого. Но рано или поздно, один из этих распутников сделает то, что не смогли, не захотели или не успели сделать другие. Это неизбежно!

Она начинает с ним фривольную переписку, но пишет печатными буквами и просит Лардереля отвечать ей до востребования. Она понимает, что нарушает все приличия для девушки ее круга. Как же она после этого может на что-то рассчитывать, непонятно. Он сообщает ей в ответном письме, что ранен на дуэли в правую руку.

Она отвечает ему письмом, полных намеков, которое даже трудно до конца осмысленно перевести:

«Я только что сделала открытие, потому-то и родились эти строки. Зачем вам писать левой рукой той, которую считают до такой степени легкомысленной, что даже говорят об этом с Вами. Тем хуже для Вашего самолюбия, если у Вас такой плохой вкус, и Вы верите, что она все так же легкомысленна, как и была прежде, с Вами и для Вас.

Обиженная, неоцененная и опечаленная фиалка». (Неизданное, 17 марта 1877 года.)

Если она пишет ему печатными буквами, то он, наверное, отметил, что ему вследствие ранения приходится писать левой рукой, так что ни ее, ни его почерк определить нельзя.

Он возвращается вскоре, молодой, красивый, привлекательный, с рукой на перевязи, о чем еще можно мечтать, но этот роман начинает ее пугать. Она испытывает те же ощущения, что и с Одиффре, только теперь пугается их. Она отстраняется от Лардереля, что, впрочем, первым делает он сам, очевидно, поняв, что имеет отношение не с будущей кокоткой, а с невинной, неопытной девицей. Вернувшись, он не поселяется в прежнем отеле «Европа», где живут они, а выбирает себе другое место жительства.

Однако в начале апреля на пикнике, который устраивают в Сорренто для трех иностранных дам три молодых кавалера: граф Лардерель, его друзья, итальянец Мелиссано и швейцарец Маркуар, происходит срыв. Начинается все поэтично: катание на осликах, обеды под мандолину и неаполитанские романсы, прогулки на лодках, восход солнца над морем, ночные бдения, сорванные с девичьих уст тайные поцелуи. Интересно, как участвует во всем этом старшая Башкирцева? Действительно, она ничего не видит и ничего не понимает, или у нее есть свои, бабские интересы. Может быть, кто-то из них ее любовник, а девушки лишь прикрытие для ее связи? Ведь были же шутки графа Лардереля о том, что его принимают за супруга мадам Башкирцевой и за отца двоих дочерей. Мы не можем поручиться, что граф не был любовником ее матери. Ведь был же ее любовником, судя по всему, домашний доктор Валицкий.

А за обедом друзья потешаются над Лардерелем, намеки их довольно прозрачны: оказывается, что Риччи никакая не певица, а довольно низкого пошиба танцовщица. Лардерель напивается и предлагает Марии руку, чтобы прогуляться по саду. Она принимает это приглашение, и мать ее не возражает, как будто хочет спихнуть дочь любым способом. А может, просто не беспокоится, числя Лардереля по своей епархии.

«Он был рядом со мной и говорил разные нежности, которые возмущали меня, потому что он думал совсем о другом и был пьян. Я несколько раз сказала ему об этом, осыпая его бранью, но он нисколько не отрезвел; для меня было просто наказанием, быть проникнутой счастьем, опираясь на его руку, и одновременно чувствовать себя в глупейшем положении, когда его рука ласкает мою руку». (Неизданное, запись от 3 апреля 1877 года.)

Что обыкновенно следует в таком случае, когда молодые одни и мужчина пьян настолько, чтобы забыть приличия. Он недвусмысленно предлагает ей переспать с ним, а потом… вместе умереть. Второе, разумеется, слова, романтический флер, десерт. Второе нужно для первого. Главное, первое. Попытка — не пытка, а вдруг — обломится? Она делает вид, что не поняла его.

Однако пьяные ласки становятся все настойчивей, тогда Мария удаляется, а потом, уединившись в комнате, слышит, как за стеной разговаривают Мелиссано и Лардерель. Мелиссано хочет подробностей. Лардерель честно признается, что целовал ей только руку. Мелиссано смеется и удивляется его нерасторопности. Ее принимают за кокотку.

Они возвращаются в Неаполь и недалекая ее мать всем рассказывает, как чудно они повеселились в Сорренто, давая еще один повод для сплетен. Слухи об их похождениях долетают даже до Ниццы, где мается в одиночестве госпожа Романова. Она шлет им взволнованное письмо, не стесняясь в выражениях:

«Уезжайте из Неаполя, лучше, чтобы она прекратила видеться с ним. Господи, какое несчастье! Конечно, всё кончается только страданием, когда, как вы, копаются в говне». (Запись от 19 апреля 1877 года.)

Последняя фраза при публикации естественно была исключена.

Но еще до ее письма случается знаменательное событие. В их гостинице остановился прусский принц и к нему прибывает с визитом король Италии Виктор-Эммануил II, мужик, с огромными усищами вздернутыми вверх, с гладко зачесанными назад темными волосами, с длинной бородой, даже не клинышком, а клином, и надутой нижней челюстью, как у бульдога. Муся караулит приехавшего короля на парадной лестнице в гостинице и, нарушая все церемонии, сама первой заговаривает с ним.

Бородатый бульдог милостиво выслушивает ее лепетание, обеими лапищами пожимает ей левую руку, и уходит, бормоча: «Bella ragazza! Красивая девушка!».

«Теперь я буду носить перчатки целую неделю. Я и пишу так оттого, что я в перчатках», — тут же записывает красивая девушка в свой интимный дневник, вероятно, не очень красивым почерком.

Наконец-то сбылось! Она говорила с королем, признаваясь ему, что будет всю жизнь гордиться тем, что с ней говорил лучший и любезнейший из королей, и польщенный, как ей сначала кажется, король присылает к ней адъютанта, узнав, что мать якобы наказала ее за несдержанность и нарушение приличий. На самом деле, король тоже воспринял ее обращение в определенном смысле и поэтому адъютант просил для короля визитную карточку матери лишь для того, чтобы он имел возможность посетить дочь, но которую Мария предусмотрительно не дала, о чем в напечатанном дневнике не упоминается. Видимо, и она, и позднее публикаторы, пытались скрыть двусмысленность ситуации. Известно, что присланный Виктором-Эммануилом II адъютант был секретарем, отвечающим за секретную переписку Его Величества. Как всяких мужчин, королей и императоров всегда влекло на невинных девушек. Почему бы и нет, если товар сам просится в руки и ни за что отвечать не надо. Особенно этим (снятием проб, проведением дефлорации) славился наш император Николай I, о чем не преминул написать диссидент граф Лев Николаевич Толстой в «Хаджи-Мурате».

Однако в знакомстве с королем был и положительный момент. Вскоре на одном обеде, где было 130 персон, король не раз во всеуслышание повторил про Марию, что она замечательно красива. В результате Башкирцевы стали чаще получать приглашения от местной аристократии на вечера, праздники и балы. Муся теперь постоянно окружена золотой молодежью Рима, которая наперебой ухаживает за ней. Мелисано, Мелито и Альматура крадут ландыши из ее веера на одном из праздников и вставляют цветы в свои бутоньерки. На вечере, который устроили сами Башкирцевы, все зажигательно пляшут тарантеллу.

Однако Лардерель после поездки в Сорренто ее остерегается. Он зашел только раз, чтобы объясниться. Он сказал, что не может ухаживать за ней, как за замужней женщиной, что за барышнями ухаживают только в благородных целях, а он связан уже обязательствами отцовства.

— Неужели я произвожу впечатление особы, которая изо всех сил старается выйти за вас замуж?!

Он приближается к ней, просит ее о милости — только поцеловать ее руку.

«…чтобы подойти к нему ближе, коснуться его рук, его груди, чтобы почувствовать его дыхание на моем лице, я сделала вид, что защищаюсь. Он поцеловал одну руку, потом другую. Я закрыла глаза от счастья и горя. Это был поцелуй утешения, и то мгновение, что он длился, показалось мне вечностью; я с восторгом ощущала быстрое, как молния, приближение его губ, а потом трепетала, предчувствуя столь же быстрое их отдаление. Два вежливых поцелуя, по одному на каждую руку.» (Неизданное, запись от 8 апреля 1877 года.)

После этого объяснения он уже в открытую на катке волочится за какой-то сорокалетней маркизой. Представляете себе, тогда были модны скеттинги, крытые катки, освещенные большими люстрами, на которых вечерами избранная публика в бальных платьях и фраках каталась на роликовых коньках. Видимо, катаясь неподалеку от вероломного графа, Муся, одетая как всегда в белое платье, приходила в отчаянье от его неверности, и грациозно заламывала красивые, чуть пухлые белые руки в белых перчатках.

Мать с Диной пытаются вечерами обсуждать с ней ее амурные дела, но она только рыдает, а рядом у постели в пандан рыдает ее неутешная мать, простирая к ней длани.

Ночью Башкирцева тайком выходит на балкон в открытом платье, надеясь смертельно простудиться, и стоит там, пока не начинает дрожать от холода. Но не простужается и не умирает.

По совету матери она старается выглядеть веселой, но не удерживается от мести и посылает, как ей кажется, мстительное и ядовитое, а на самом деле, глупейшее письмо графу Лардерелю:

«Чтобы убедить Вас в своих абсолютно чистых намерениях, Вам будет сказано, в чем обычно не признаются, а именно, что брак состоится только с человеком, имеющим известное имя, большое состояние, высокое положение и, главное, устойчивую репутацию, потому что мы честолюбивы и расчетливы, тем более, что большинство сходится во мнении, что мы не дурны собой, и все знают, что мы благородны и не бедны».

Для своих же родственников и служанки Розалии она пускает в ход версию, что якобы граф предлагал ей руку и сердце, если она согласится удочерить его дочку от танцовщицы.

Испробовав все способы вернуть к себе Лардереля и, ничего не добившись, она покидает Неаполь, уже успокоившаяся, казалось бы, даже мудрая, ведь это не первое поражение и не последнее в ее охоте за великосветскими женихами.

Она понимает, что на этом поприще ее преследуют неудачи и хочет, как теперь сказали бы, переключиться.

Дневник испещрен возгласами, что скоро ей восемнадцать лет. Публикаторы дневника такие путаники, что не выдерживают своего собственного летоисчисления. По их версии, ей скоро исполнится только семнадцать, а на самом деле скоро будет уже девятнадцать.

«Мои незрелые таланты, мои надежды, мои привычки, мои капризы сделаются смешными в девятнадцать лет. Начинать живопись в девятнадцать лет, стремясь все делать раньше и лучше других!

Некоторые обманывают других, я же обманула себя». (Запись от 29 августа 1877 года.)

И все же, несмотря на сомнения:

«Искусство? Если бы меня не манило издали это магическое слово, я бы умерла.

Но для этого нет надобности ни в ком, зависишь только от себя, а если не выдерживаешь, то, значит, ты ничто и не должен больше жить. Искусство! Я представляю его себе как громадный светоч там, очень далеко, и я забываю все остальное и пойду, устремив глаза на этот свет». (Запись от 23 августа 1877 года.)

Следует короткий бросок по городам: из Неаполя в Ниццу, из Ниццы в Париж, оттуда в Шлангебад и Висбаден на воды для короткого лечения, где их принимает родственник, кажется, дядя, точная степень его родства с Башкирцевыми не установлена, из русской ветви графов Тулуз-Лотрек, и снова возвращение в Париж, где они собираются осесть надолго, для чего подыскивается приличная квартира на Елисейских Полях.

Глава двенадцатая

Париж. Академия Жулиана

«Я решила остаться в Париже, где буду учиться и откуда летом для развлечения буду ездить на воды. Все мои фантазии иссякли: Россия обманула меня, и я исправилась. Я чувствую, что наступило, наконец, время остановиться. С моими способностями в два года я нагоню потерянное время… Это решение не мимолетное, как многие другие, но окончательное». (Запись от 6 сентября 1877 года.)

«Мне кажется, что год в мастерской Жулиана будет для меня хорошим основанием». (Запись от 22 сентября 1877 года.)

Так впервые в дневнике упоминается мастерская, а вернее, Академия Жулиана, в которой Марии Башкирцевой суждено было заниматься до самой смерти в 1884 году.

Почему именно Академия Жулиана и что это такое?

Франция была страной с большими художественными традициями, но несколько отсталая в общественном смысле. Профессия художника считалась мужской профессией и женщине, тем более, женщине ее круга, не пристало ею заниматься. Женщин в то время не принимали учиться в Школу изящных искусств, высшее учебное заведение при Академии художеств, где обучались будущие французские художники, а ведь эта Школа была необходимой ступенью для карьеры художника во Франции.

В этом смысле Америка и Россия в области образовании далеко опережали и Францию, и Германию, и Англию. Так что то, что нам рассказывали большевики про отсталость России, было наглой и неприкрытой ложью. Вот как описывает свое поступление в Академию художеств в 1875 году русский писатель, художник и искусствовед Павел Петрович Гнедич:

«Наступил момент, когда я с трепетом вступил в амфитеатр головного класса.

Тихо шурша, горел газ и освещал несуразную огромную голову Геры, оригинал которой за несколько лет перед тем был найден где-то в Малой Азии. Ее прямой нос без хрящей, с сухими крыльями так назойливо выдвигался вперед. «Волоокая» супруга Зевса смотрела тупо на молодежь, пришедшую сюда учиться, сюда, в храм Аполлона. А на скамьях амфитеатра сидели юноши и девушки.

Это была первая попытка допустить до совместной работы мужчин и женщин в стенах Академии. Слюноточивые старцы и диккенсовские пуритане приходили в ярость от такого опыта:

— Перед девушкой будет стоять голый натурщик? Что же из этого выйдет?

— Новая практика для акушерок! Расширение родительных приютов!

Но эти опасения оказались напрасны. Молодые люди совместно учились, даже иногда совместно ходили по улицам. Девицы иногда выходили замуж, и даже за людей почтенного возраста, но ни о каких флертах, выходивших за пределы товарищеских отношений, слышно не было… Даже на лекциях по анатомии, когда приходилось иногда скользить по рискованным темам (гораздо более рискованным, чем обнаженный натурщик), никогда не было грязненьких улыбочек, масляных взглядов и значительных покрякиваний, которых ожидали многие».

Ничего подобного не могло быть во Франции. Академия Жулиана была единственным местом, куда принимали учиться живописи девушек и то отдельно от мужчин, которые занимались этажом ниже. Несмотря на это в Академии Жулиана практически не было француженок, у него учились англичанки, швейцарки, норвежки, шведки, испанки, американки, и, как мы теперь знаем, русская девушка Мария Башкирцева.

Что представляла собой система обучения живописи тогда во Франции? Прежде всего, была Школа изящных искусств при Академии художеств, в которой преподавали такие мэтры как Бонна, Кабанель, Кутюр и Жером, и которая с тех времен просуществовала в неизменном виде до 1968 года, когда студенческая революция смела и переломала всю систему образования во Франции.

Вот портрет только одного из них, Леона-Жозефа-Флорентина Бонна, хорошо характеризующий и всех остальных. Бонна был увенчан всеми возможными наградами и стал символом Второй империи и Третьей республики. Современник рассказывал, что «почти каждый вечер вместе с муслиновым галстуком Бонна надевал шейную орденскую ленту, причем подбирал ее в зависимости от того, в какое посольство или министерство ему предстояло посетить, или от того, насколько она сочеталась по цвету с другими наградами, украшавшими его академический фрак. Говорил он высокопарным слогом, резко и отрывисто, лицо его было багровым, как после сытного обеда, и он имел привычку подниматься на цыпочки, выпячивая брюшко, увешанное целой гроздью медалей на муаровых лентах, а поступь его была необычайно величественна и напоминала походку индюка, дающего понять обитателям птичьего двора, что они должны почтительно уступать ему дорогу».

Когда-то он исполнил портрет самого Адольфа Тьера, политика сумевшего возглавить версальцев и с особой жестокостью подавить Парижскую Коммуну, бывшего в 1871–1873 годах президентом Франции. С тех пор все президенты и другие официальные лица Республики признавали Бонна за гения и заказывали свои портреты только у него. За портрет он брал астрономические по тем временам суммы — от 30 до 50 тысяч франков, и валял их пачками. Он писал портреты писателя Виктора Гюго, выставленный на Салоне 1879 года, графа Монталиве, актрисы Паска, кардинала Лавижери и многих других знаменитостей. Такой ценитель живописи, как Александр Николаевич Бенуа, писал в 1933 году, что достоинство его портретов не требует оговорок. Прожив почти до девяноста лет (Бонна умер в 1922 году), он в последние годы своей жизни был директором Школы изящных искусств.

В Школе изящных искусств царили бурсацкие нравы. Куда уж туда поступать девушкам! При поступлении в мастерские новичок подвергался унизительным и садистским обрядам, самым невинным из которых был обряд «поглаживания против шерсти». Жертву раздевали догола, ставили на стол и подробно разбирали ее анатомические особенности. Затем новичка «метили» как годного, покрывая ему яички киноварью или ультрамарином. Под конец новообращенный оплачивал общую выпивку. Изящно, не правда ли? Избежать этого обряда было невозможно, такому ученику пришлось бы вскоре покинуть учебное заведение, так как его бы затравили.

Однако, кроме этой школы, существовало множество частных мастерских, которые готовили к поступлению во всю ту же Школу изящных искусств. Мастерские для поддержания своего постоянного дохода содержали наиболее известные профессора Школы, такие как Бонна, Кутюр, Глейр, Жером.

Кроме этого существовали частные художественные академии, которые работали по своим программам, совершенно не считаясь с мнением профессоров из Школы изящных искусств. В них не было вступительных экзаменов, ученические работы почти не правились учителями, царила свобода. Это была Академия Сюиса и Академия Жулиана. В Академию Жулиана принимали учиться девушек.

Надо сказать, что за десять-пятнадцать лет до того, как Мария Башкирцева появилась в Париже, чуть ли не первым стал принимать девушек в свою мастерскую папаша Глейр, швейцарец родом, ставший французским художником, но у него занималось всего три девушки. Известна такая шутка, описанная современниками:

«Чтобы не отпугивать дам, папаша Глейр заставлял натурщиков надевать кальсоны. В классе занимались три девушки, одна из них была англичанка, миниатюрная веснушчатая толстушка. Каждый раз она настаивала, чтобы натурщик снял свои «трусики». Глейр, здоровенный швейцарец, бородатый женоненавистник, каждый раз ему это запрещал. Англичанка решила поговорить с Глейром с глазу на глаз. Остальные ученики твердили, что догадываются, о чем шел разговор и что именно сказала девица. Это выглядело примерно так: «Мистер Глейр, я уже разбираться в таких вещах, у меня есть лубофник». Ответ Глейра, говорившего с чудовищным акцентом, должно быть, звучал примерно так: «Я торожу сфоими клиентами из Сен-Жерменского претместья».

У Глейра учился Огюст Ренуар и это он рассказывал эту историю своему сыну Жану, впоследствии известному французскому кинорежиссеру.

Но Глейр уже в 1864 году закрыл свою мастерскую, и при всем желании Мария Башкирцева учиться там не могла. У нее просто не было выбора, только мастерская Жулиана.

В мастерской Родольфа Жулиана занимались с восьми часов утра до полудня, и после часового перерыва до пяти часов, всего получалось чистых восемь часов занятий в день.

Впервые Мария появляется там в сопровождении горничной Розалии и маленькой собачки Пинчио, укутанная в роскошные меха, произведя на всех впечатление богатой иностранки, которая собирается заняться живописью от нечего делать, что вызывает, разумеется, неодобрительные взгляды будущих товарок. Заметив это, в следующий раз, она уже одевается попроще, в рабочую одежду. Впрочем, такого рода подробности, как и штрихи, характеризующие шутливую атмосферу мастерской, старательно вымарывают публикаторы. Искусство, по их мнению, — дело святое, и заниматься им надо с серьезной миной на лице.

Мария же с первых дней довольна собой. Кажется, она нашла наконец-то то, к чему стремилась:

«Наконец я работаю с художниками, настоящими художниками, произведения которых выставляются в Салоне, которым платят за картины и портреты, которые даже дают уроки.

Жулиан доволен моим началом. «К концу зимы вы будете делать очень хорошие портреты», — сказал он мне.

Он говорит, что его ученицы иногда не слабее его учеников. Я бы стала работать с последними, но они курят, да к тому же нет никакой разницы. Разница еще была, когда женщины рисовали только одетых; но с тех пор, как рисуют с голой натуры, это все равно». (Запись от 4 октября 1877 года.)

Вместе с ней учатся Амелия Бори-Сорель, Луиза-Катрин Бреслау, Анна Нордгрен, Мари-Мадлен и Мари Реал дель Сарт, Софи Шёппи, Женни Зильхард, некоторые из них стали впоследствии известными художницами. Для этих девушек живопись не развлечение перед замужеством, а смысл и цель жизни. Л.-К. Бреслау, на которую Марии все время придется равняться, впоследствии получила не одну официальную награду и золотую медаль, ее работы хранятся в музеях Женевы, Лозанны, Берна, Цюриха, а также в Ницце. Она умерла в 1927 году и удостоилась посмертной ретроспективной выставки работ в Музее Изящных Искусств. А. Бори-Сорель в свое время тоже много выставлялась.

Мария Башкирцева с первых же дней попадает в атмосферу соревновательности.

«Бреслау работает уже два года в мастерской, и ей двадцать лет, а мне семнадцать (на самом деле Бреслау — двадцать один, она с 1856 года, а Марии — девятнадцать — авт.), но Бреслау много рисовала еще до поступления.

А я! Несчастная!

Я рисую только пятнадцать дней… Как хорошо рисует эта Бреслау!» (Запись от 16 октября 1877 года.)

В ее записях, конечно, много позы и рисовки. Брала она все-таки уроки живописи и раньше (у старичка художника в Женеве, в Ницце у Бенза, у Каторбинского в Риме), и лет ей поубавили, чтобы она выгодней смотрелась на фоне Бреслау.

Но все это, конечно, не значит, что она не талантлива, она, безусловно, одарена, что с первых шагов отмечают ее учителя. Кроме Родольфа Жулиана, в его Академии преподают Тони Робер-Флери, Гюстав Буланже, Вильям-Адольф Бугро и Жюль Лефевр, самый молодой из них, знаменитости в тогдашней художественной среде, представители академического направления в живописи. Они выставляются каждый год в Салоне, их картины приобретает государство, некоторые уже стали, другие будут впоследствии членами Академии художеств и станут играть ключевые роли в дирекции официального Салона, куда мечтает попасть каждый французский художник и скоро попадет со своими работами Мария Башкирцева.

По субботам приезжает смотреть работы Тони Робер-Флери, иногда он заезжает и в другие дни. Тони, который, как и Жулиан, станет впоследствии ее хорошим другом до самой смерти, уже очень известный художник. Совсем недавно его картина «Последний день Коринфа» куплена государством и помещена в Люксембургский музей, как его еще называют «прихожую Лувра», потому что отсюда некоторые картины, проверенные временем, переходят и в самый Лувр. Все эти бородатые мужики лет под пятьдесят с большим удовольствием разглядывают работы молоденьких учениц, все они раздают комплименты Марии Башкирцевой, предрекая ей, что вскоре она будет рисовать прекрасные портреты и в недалеком времени попадет и в Салон. То же самое Родольф Жулиан объясняет и матери Марии Башкирцевой, которая заезжает в мастерскую посмотреть, где проводит все дни напролет ее дочь.

Башкирцева же так увлечена учебой, что когда случайно встречает на Елисейских полях в фиакре герцога Гамильтона, то через полчаса уже, по ее словам, забывает и думать о нем. Герцог из красивого молодого человека с красноватыми волосами и красивыми усами обратился в толстого англичанина, занимающего весь фиакр, очень рыжего, с рыжими бакенбардами. «Sic transit gloria Ducis» (Так проходит герцогская слава), — записывает она в дневнике, перефразируя знаменитое латинское выражение: ««Sic transit gloria mundi», что в переводе означает: «Так проходит мирская слава». Это фраза, с которой обращаются к будущему римскому папе во время возведения его в этот сан, сжигая при этом перед ним кусок ткани в знак призрачности земного могущества. Использовалась она и при посвящении в масоны. Нелепый же «комментатор» молодогвардейского издания дневников к парафразе этого выражения, которую употребила Башкирцева, дает перевод: «Так проходит слава великих», видимо, не поняв слово «Ducis» — герцогская. Вообще, этот «комментатор» поражает своей неосведомленностью и безграмотностью, сплошь и рядом он пишет про людей, имена которых обозначены только буквой, «неустановленное лицо», как будто он действительно пытался установить и от того, что он этого не сделал, кому-то станет спокойней, или «комментирует» то, что и так понятно из текста, например, что Амелия — это горничная Марии Башкирцевой. Во многих случаях он просто тыкает пальцем наугад. Например, когда Башкирцева пишет, что они направились смотреть картины, выставленные на Римскую премию в Beaux-Arts, он дает сноску, что это один из парижских выставочных залов, хотя на самом деле картины выставлены в Школе изящных искусств (L’Ecole des Beaux-Arts) и конкурсанты — молодые художники из этой Школы, которые соревнуются за право поехать в Рим. Он мог бы об этом догадаться даже из последующих записей Башкирцевой, где она пишет о профессоре из Beaux-Arts, к которому ей составили протекцию, но он эту запись просто выкидывает из своей публикации. Зачем печатать то, что тебе непонятно, в словаре это найти нельзя, сам проверил, надо просто знать, что Beaux-Arts — это сокращенное название Школы изящных искусств. Ну да Бог с ним, много чести. Остановился на этом только затем, что было понятно, насколько неведомая земля для наших соотечественников — эти дневники, а вот, подишь ты, читают.

Мария все время просчитывает, как бы ей побольше работать. Восемь часов для нее очень мало, а именно столько получается, потому что все время надо возвращаться из мастерской, которая находится на улице Вивьен, домой, на Елисейские Поля, чтобы позавтракать или пообедать. Ей, по ее расчетам, надо работать девять, десять, двенадцать часов в день, что успеть в один год сделать работу трех лет.

«И так как я подвигаюсь очень быстро, эти три года, заключенные в один, составят собою по меньшей мере шесть лет для обыкновенных способностей.» (Запись от 16 октября 1877 года.)

Она постоянно проводит исчисления, сколько ей понадобится времени, чтобы стать знаменитостью. Ничто не может ее заставить пропустить занятие. Кроме…

Кроме палаты депутатов. Она получает билеты на заседание палаты депутатов от Поля де Кассаньяка. Его имя не упоминается в напечатанном дневнике, но хвосты от их общения все же остались:

«Только одно может оторвать меня от мастерской раньше срока и на все дообеденное время — это Версаль. Как только были получены билеты, ко мне направили Шоколада, и я заехала домой переменить платье.

На лестнице встречаю Жулиана, который поражен, что я уезжаю так рано, я объясняю ему, что ничто, кроме Версаля, не могло меня заставить покинуть мастерскую. Он говорит, что это тем более удивительно, что я легко могла бы веселиться…

Не надо часто ездить в палату — это могло бы отвлечь меня от мастерской; заинтересовываешься, ездишь, ездишь, каждый день новая страница одной и той же книги. Я могла бы пристраститься к политике до потери сна… но моя политика там, в улице Вивьен, там достигну я возможности иначе ездить в палату, чем теперь». (Запись от 8 ноября 1877 года.)

Она хочет ездить в палату депутатов, уже став знаменитостью, чтобы на нее тоже смотрели, а для этого надо работать и работать.

«Сделаться художником не так легко; кроме таланта и гения существует еще эта неутомимая механическая работа…» (Запись от 13 октября 1877 года.)

А пока она смеется и плачет от радости, если ее похвалят учителя, и, возвращаясь домой в карете, мечтает, что вскоре ей будут платить по пяти тысяч франков за портрет.

Глава тринадцатая

NN и М

Поль де Кассаньяк и Маркиз Мультедо

Поль де Кассаньяк, как только узнает, что они поселились в Париже, является к ним с визитом. Вскоре его визиты становятся постоянными, он вместе со своим другом Бланом, его вечным секундантом на дуэлях, часто обедает у Башкирцевых. Башкирцевы получают от него пригласительные билеты на заседания палаты депутатов в Версале.

Муся своими глазами видит, как велика его популярность. А как мы знаем, по-настоящему ее волнуют в людях три вещи: знатность, богатство и известность, и еще неизвестно, что больше. На заседаниях палаты Поль де Кассаньяк неизменно громит республику; он — признанный лидер бонапартистов, крайне правый депутат. Борьба с республикой идет не на жизнь, а на смерть: «Или она убьет меня, или я убью ее!» Но все это, разумеется, не более, чем риторика, красивая фраза: ни республика не собирается умирать, ни Поль де Кассаньяк.

Кассаньяк привлекает Марию и как мужчина, а не только как политическая звезда. Ему тридцать два года и он до сих пор не женат. Он страшно знаменит, у него куча поклонниц, как у знаменитых актеров, он в зените славы, у него постоянные дуэли. Впрочем, не волнуйтесь: дуэли во Франции, это вам не смертельные дуэли в России на шести шагах, где зачастую погибают оба дуэлянта. Там самое маленькое расстояние, которое возможно по правилам между дуэлянтами — это тридцать шагов, да и то, такое случается крайне редко. Зачем рисковать? Ведь дуэль во Франции — это нечто вроде реверанса, дань этикету, не более. Кончается она, как правило, царапиной, но шуму по этому поводу много, как никак свобода слова.

Башкирцева начинает думать о Кассаньяке, как о возможном кандидате на роль возлюбленного. Кто-то ведь должен занять пустующее место ее кумира. О браке она пока не помышляет, слишком увлечена живописью.

«Я думаю о Кассаньяке, как и обо всех героях моих романов. Я так привыкла, что около меня кто-то есть, что удивлена этой пустотой. Нужно найти по-настоящему великого мужчину… Но все они имеют слабости, и я уверена, что сразу же их обнаружу, а это разрушает уважение и страх, а ведь только эти две вещи могут сделать меня покорной». (Неизданное запись от 22 декабря 1877 года.)

Поль де Кассаньяк — старый и опытный соблазнитель, говорун и льстец; такие неизменно пользуются успехом у женщин. Он напевает ей прельстительные песни о вечной и святой дружбе, которая будет связывать их, как брата и сестру. Он находит в ней черты от девочки, от непорочной девушки, вместе с тем, он льстит ей, что в ее натуре много мужского. Он говорит ей только то, что она желала бы услышать. Ведь она сама считает, что в ней женского только и есть, что оболочка, правда, оболочка, чертовски женственная. Ведь она сама не раз говорила, что ей следовало родиться мужчиной, а ее брату Павлу — женщиной.

Дома у нее опять начинают сгущаться тучи, не одно, так другое: парализует ее деда Бабанина. Дни и ночи у его постели проводит ее кузина Дина, Муся же бежит в мастерскую и старается, как меньше бывать дома, куда опять стал захаживать пьяный дядя Жорж и устраивать у постели парализованного отца семейные сцены. Жорж требует своей доли наследства, потому что прослышал о завещании, составленном Бабаниным. Жоржа, вероятно, так много в эти дни, что случайно его запретное имя проскакивает и в напечатанном дневнике. Публикаторы не уследили.

Доктор Валицкий бегает, хлопочет, ухаживает за Бабаниным, утешает женщин, потом вдруг сам ложится с недомоганием в постель и неожиданно умирает.

«Есть что-то раздирательное в смерти существа, совершенно безобидного и доброго, точно добрая собака, никогда никому не делавшая зла». (Запись от 12 января 1878 года.)

Но уже на следующий день после смерти Люсьена Валицкого, которая ее потрясла, Муся записывает в дневник:

«Жизнь коротка, так коротка, что не имеет смысла хотя бы одно мгновение делать то, что не доставляет удовольствия». (Запись от 13 января 1878 года.)

А раз так, она едет в Версаль в поезде с Полем де Кассаньяком, шутит и веселится в дороге.

К ней приехала из Англии подруга Берта Бойд. Муся ведет ее в мастерскую, но та не собирается становиться художницей, она лишь балуется акварелями, как многие девушки того времени. Гораздо больше подругу заинтересовывает депутат Кассаньяк и она, вместе со своей сестрой, мадам Йорк, мадам Музэй, у которой они собираются, и Мусей начинают плести интригу вокруг депутата. За обедом депутат похвастался, что получает письма от дам. Женщины решают наказать его нескромность. Их интрига начинается с анонимного письма, которое они посылают холостяку и в котором они набиваются инкогнито к нему на чай. Они предупреждают его, что явятся на чай в масках, а о своем согласии их принять он должен оповестить через газету «Фигаро», подписав свое объявление «Пополь».

Депутат, видимо, получает не одно подобное письмо от несметного полчища своих поклонниц и поэтому это послание остается без ответа. Но женщины упрямы и настойчивы, они снова пишут ему анонимку. Любопытство пересиливает его осторожность и Кассаньяк соглашается их принять. В один из вечеров он распахивает перед ними двери своей холостяцкой квартиры.

Пять дам в белом и в белых масках являются к нему на чай. Не забудем, что быть в белом, фирменный знак Марии Башкирцевой.

Однако вскорости они сбрасывают маски, признавшись, что решили проучить его за нескромность. Он ведет дам по своим апартаментам, его квартира действует на Марию возбуждающе, в нее будто вселяется бес. Она впервые в холостяцкой квартире, месте, где все и происходит, что так влечет ее огненную натуру, она понимает, что здесь бывают женщины легкого поведения, а может быть, и светские дамы. Ей все здесь интересно и привлекательно, каждый предмет она хочет потрогать, каждым своим действием произвести впечатление. Она начинает прыгать по стульям и диванам, раскидывать по полу спички, фривольно шутить с Кассаньяком, задавая ему вопросы о его любовницах. Ее вопросы понуждают его к ответным действиям. Пока она прыгает по его кровати, Кассаньяк вытаскивает из комода женскую туфельку, одну из своей обширной коллекции, и предлагает Марии примерить ее. Мария понимает, что далеко зашла в своих играх, и отказывается.

«Я ненавижу его, потому что завидую его приключениям, его успехам, его глупостям. Я хотела бы быть мужчиной и поступать, как Кассаньяк, но все, что очаровывает в мужчине, не нравится в женщине. Представьте себе только, что будет, если женщина откроет ящик, вытащит из него подошву от ботинка и померит ее с ногой месье, который пришел к ней с визитом. Если у мужчины есть шкаф, забитый перчатками, платками, завитками волос, это похвально, но если женщина покажет вам какое-либо воспоминание о мужчине, которого любила, это будет считаться отвратительным и ее примут за нимфоманку». (Запись от 25 января 1878 года.)

Не ищите этих записей в напечатанном дневнике: там, в январе, только одно событие — смерть бедного Валицкого. Кое-какие неопубликованные отрывки из дневника, касающиеся взаимоотношений Марии Башкирцевой с депутатом Полем де Кассаньяком были изданы Пьером Борелем в 1925–1926 годах в «Интимных тетрадях» Марии Башкирцевой. И хотя многое и в этой книге подтасовано, но, по крайней мере, записи, касающиеся Кассаньяка, там имеются, фамилия его не скрывается, как в дневнике, под литерами «NN» и мы, специально не оговаривая, будем их тоже цитировать.

Придя вечером домой после посещения квартиры Поля де Кассаньяк, она испытывает страшные угрызения совести и пишет ему покаянное письмо.

«Я прошу у Вас прощения за то, что ввела Вас в заблуждение относительно себя своими неуместными и невежливыми выходками. Я знаю, что вела себя невоспитанно, как пятилетняя девочка, что в моем возрасте неприлично. Но я была бы огорчена, если бы Вы считали меня неумной и невоспитанной, хотя я все сделала для этого. До свидания и забудем старое! Не думайте плохо о своей сестре, которой стыдно за свое поведение, но и за Ваше тоже». (24 января 1878 года.)

Написав письмо, она, тем не менее, не исправляется, в голове ее рождается еще один безумный план. Она хочет посетить бал-маскарад, чтобы инкогнито понаблюдать за Кассаньяком. Она совершенно уверена, что этот ловелас будет там. Каждую зиму балы-маскарады устраиваются в Опере. Бал в Опере — это странное место, он существует, как промежуточная стадия между закрытым миром салонов для избранных, куда Марии попасть трудно, и открытым миром публичных балов. Бал в Опере, благодаря маскарадному костюму и маске, дает возможность полной анонимности для дам. В Опере и вполне благоразумные женщины могут совершать безрассудства. Из Оперы можно попасть даже в номера с незнакомым, или, наоборот, с очень хорошо знакомым, мужчиной, и все останется шито-крыто, уединившиеся в номер могут так никогда и не узнать настоящих имен своих партнеров.

Балы в Опере стали пользоваться особой популярностью, начиная с конца тридцатых годов 19 века. Балы были открыты для широкой публики, но все-таки эта открытость была ограничена ценой билета. Хотя за билет платили только мужчины, дамы проходили с ними бесплатно. На балах было много кокоток, лореток, дам полусвета и просто дорогих проституток, скрывшихся под домино. Париж как будто посходил с ума, Опера сделалась на долгие годы местом паломничества приезжавших в Париж иностранцев, ее любили посещать русские великие князья и арабские шейхи. Опера обыкновенно давала десять балов в сезон, по одному каждую субботу, начиная с конца декабря, на последней неделе карнавала давали три бала подряд. Начинались все балы ровно в полночь.

На балах много плясали, оркестр играл кадрили, переделанные из модных оперных арий, на балах интриговали и морочили кавалеров; светских дам и даже девушек из хороших семей привлекала туда анонимность и возможность познать те ощущения и ту свободу, которые были им недоступны в аристократических и буржуазных гостиных.

Муся, безусловно, читала об этих балах в парижской прессе. Итак, Муся решает поехать в Оперу и подговаривает Дину, чтобы та попросила Блана сопровождать ее, Дину, на бал. Облачившись в костюм, под маской, она садится в карету вместо Дины и молчит всю дорогу до Оперы, чтобы Блан не узнал ее по голосу.

До четырех часов утра она бродит по коридорам Оперы, следит за Кассаньяком, который находится там, убеждается, что дамы осаждают его, но сама она не завязывает в эту ночь ни одного знакомства.

Когда на следующий день мадам Йорк, сдержанная англичанка, рассказывает перед обедом, каким она пользовалась успехом на балу, как ее тискали, щипали и поглаживали. Слушая ее, Муся, возможно, с некоторым разочарованием думает, что с ней ничего подобного в Опере не произошло.

Кто уж подает эту мысль, неизвестно, но дамы снова направляются на чай к Кассаньяку, на сей раз нарядившись только в черное. Он принимает их, делая вид, что не узнает. Хотя чего уж тут скрывать, тогда было пять дам в белом, теперь пять дам в черном.

Депутат на коленях ползает перед дамами, сравнивает их ножки, которые они обнажили до лодыжек, и объявляет лучшей ногу Марии. Кассаньяк целует ее щиколотку множество раз, после чего он открыто предлагает Мусе вступить с ним в связь. Он так нагл, потому что дамы под масками и интригуют его, а значит, и ему все позволено. Он бахвалится своими победами над женщинами, и как пресыщенный любовник говорит о том, что нет ничего скучнее, чем просто добиться женщины. В своих рассуждениях он переходит все границы приличного и тогда Берта Бойд, Мусина подруга, срывает с себя маску. Анонимность нарушена. Делать нечего — маски снимают и все остальные дамы. Кассаньяк с извинениями целует руки налево и направо, просит всех остаться, но мадам Дайенс, вероятно, как самая старшая, заявляет ему, что им пора уходить. На протяжении всей обратной дороги Мария упрекает Берту в том, что она поломала так замечательно развивавшуюся интригу, что надо было продолжать играть по правилам, а по правилам в период балов многое допускается, только не надо было раскрывать инкогнито молодых девушек.

В принципе Мария не собирается замуж за Кассаньяка, а может быть, испуганная прежними неудачами, не признается себе в таком желании. Она скорее видит в Кассаньяке любовника.

«Если я перевела свои мысли с присущей мне резкостью, то они выглядели бы так: я хочу, как можно дольше не выходить замуж, что стать любовницей господина де Кассаньяка. Ужасно, не правда ли? Не настолько, на сколько кажется. С другим мужчиной это было бы стыдно, грязно и трагично. Но Кассаньяк так умен, это такой забавный, такой милый мужчина, с которым так легко, что это покажется… развлечением… достаточно естественным. Завтра, наверное, я буду стыдиться этих глупостей». (Неизданное, запись от 14 февраля 1878 года.)

Как мы видим, она не прочь завести себе любовника. Во всяком случае, не исключает этого. А между тем, в это время за ней ухаживает не один Кассаньяк. Целыми днями за ней бродит маркиз Мультедо, тоже, как и Кассаньяк, бонапартист, с которым она познакомилась у сестер Бойд. Он достаточно красив, элегантен и не глуп, однако, не достаточно богат, чтобы можно было его любить или помышлять выйти за него замуж. Его ухаживания оставили в дневнике, скрыв маркиза Мультедо под литерой «М».

«М. в сущности очень не глуп, особенно для такого светского молодого человека. но в сравнении с NN это тоже, что сравнивать салонную певицу с Патти…» (Запись от 23 апреля 1878 года.)

Маркиз не раз объясняется ей в любви, ей приятно слышать его объяснения, ей льстит его настойчивость, была бы она моложе, то может быть, и она бы решила, что влюблена.

«Подумать только, что М., по уходе от нас, будет предаваться мечтаниям обо мне, да еще, пожалуй, вообразит, что и я о нем думаю… А между тем — о молодость! — какие-нибудь два года тому назад я вообразила бы, что это любовь. Теперь я поумнела и понимаю, что это просто приятно, когда вы чувствуете, что заставляете любить себя, или, вернее, когда вам кажется, что в вас влюбляются. Любовь, которую внушаешь другому, это совсем особенное чувство, которое сам живо ощущаешь и которое я прежде смешивала с другим чувством». (Запись от 6 апреля 1878 года.)

Она продолжает посещать балы в Опере, где встречается с маркизом Мультедо и позволяет с ним некоторые вольности. Маркиз настойчиво вдет ее в ложу, чтобы уединиться и предаться, подобно другим, запретным ласкам.

«Мне приходилось каждую минуту вырываться и отстраняться, и несмотря на это, безумец пытался положить мне голову на колени, а рукой обнять за талию. Эти очаровательные, эти невинные сцены, происходили в глубине ложи Я не чувствую себя оскверненной. Я была укутана, а домино, подобно броне, ничего не пропускало». (Неизданное, запись от 28 марта 1878 года.)

Проведя бессонную ночь на балу, она, переодевшись, едет в мастерскую. Встретив маркиза Мультедо, она делает вид, что не понимает его намеков. Днем она — невинная девушка, а ночью шалит на балах.

На самом деле ее сейчас не волнуют любовные отношения, разве что привлекают плотские, она отдалась живописи, и как натура увлекающаяся, отдалась полностью.

«В двадцать два года я буду знаменитостью или умру». (Запись от 13 апреля 1878 года.)

Но планы ее обширны:

«Когда я достигну окончательных результатов в живописи, я буду учиться декламации: у меня голос и жесты драматической актрисы.

Если только Бог даст мне здоровья и времени, я буду заниматься всем; я и так уже много делаю, но это только начало». (Запись от 21 апреля 1878 года.)

Поэтому, какая уж тут любовь. Не до чувств. Даже известие о том, что Поль де Кассаньяк женится, не приводит ее в сильное смятение. Она встречает это известие невольным ропотом, что совершенно естественно, учитывая их взаимоотношения. Ее безусловно задевает, что сам он не говорит об этом. Однако ее мать не стесняется изливать жалобы по поводу брака Кассаньяка:

— Не могло быть в мире людей, более подходящих друг другу, чем Мари и Поль. А теперь эта черноволосая лицемерка будет наслаждаться счастьем!

Черноволосая лицемерка — это Джулия Акар, дочь графа Штефано Акар.

На русскую пасху, которая в этом году приходилась на 28 апреля, отстояв пасхальную заутреню в русской церкви, они идут на обед, который устроило русское посольство в доме священника. Это первое приглашение на таком уровне, которое получают Башкирцевы, ведь приглашения рассылал сам посол, князь Николай Алексеевич Орлов, пятидесятидевятилетний вдовец, что сразу же отмечает для себя Мария Башкирцева.

«Почему бы князю О., который, как известно, вдовец, не влюбиться в меня и не жениться на мне!.. Я была бы посланницей в Париже, чуть-чуть не императрицей! Ведь женился же А., бывший посланник в Тегеране, на молоденькой женщине — по любви, будучи уже пятидесятилетним человеком». (Запись от 27–28 апреля 1878 года.)

Здесь сразу надо оговорить неточности перевода, князь Орлов был в Париже в ранге посла, а не посланника. Посланник — это дипломатический ранг ниже посла. А вот Николай Андрианович Аничков, скрытый под литерой «А», был чрезвычайным посланником при Тегеранском дворе, о чем мы уже упоминали. Кстати, для пресловутого «комментатора» издания «Молодой гвардии» даже посол в Париже князь Орлов — неустановленное лицо. А уж понять, кто скрыт под буквой «О» большого ума не надо, достаточно взять список русских послов в Париже. За что ему платили деньги?

Князь Н. А. Орлов был сыном графа (впоследствии князя) Алексея Федоровича Орлова, того самого, кто первым из полковых командиров вывел вверенную ему часть на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года и с оружием в руках двинулся в атаку на мятежников, прозванных впоследствии декабристами. Кстати, отец его, граф Федор Григорьевич Орлов, графства своего ему не передал, так как сын его был одним из его «воспитанников». По указу Екатерины II он лишь получил с братьями дворянство и фамилию отца, однако сумел заслужить титул графа, а потом и князя. Сам Николай Алексеевич был храбрым военным, еще в 1854 году при штурме форта Араб-Табии, взятием которого он руководил, князь Орлов получил девять тяжелых ранений и лишился глаза. За это дело он получил Георгия 4 степени и золотое оружие с надписью «за храбрость».

Короче, замуж за такого знатного, богатого и знаменитого человека она с удовольствием вышла бы, да вот, к сожалению, не произвела на обеде должного эффекта, так как платье от лучшей портнихи мадам Лаферрьер опоздало. Не удалось стать почти императрицей!

Заметим, что дело было, конечно, не в этом. Князья на таких, как Башкирцева, не женятся. Разве что помутнение найдет. Или старческая похоть взыграет. Его покойная супруга, по одним сведениям была Мари Калержи, племянница канцлера Нессельроде, а по другим, урожденная княжна Трубецкая, одним словом, ровня.

За одним столом с Башкирцевыми сидел за этим пасхальным обедом «великий князь», как она пишет, можно его назвать и так, но все-таки традиционный титул у Николая Максимилиановича — герцог Лейхтенбергский. Он был на обеде с женой. Если бы Башкирцева знала историю его женитьбы, то вдохновилась бы без меры. Герцог был женат на Надежде Сергеевне, урожденной Анненковой, по первому браку Акинфьевой или Акинфовой. Надежда Сергеевна долгое время была одновременно любовницей князя Александра Михайловича Горчакова, государственного канцлера и министра иностранных дел, который был на сорок лет ее старше, и своего сверстника герцога Лейхтенбергского, пока окончательно не остановила свой выбор на герцоге. С мужем было оговорено, что при разводе он возьмет всю вину на себя. Сговорчивому мужу за это заплатили хорошие отступные, ведь по российским законам, будучи виновным, он больше не имел права вступать в брак, а еще раньше князь Горчаков «пробил» Акинфьеву, который приходился ему внучатым племянником, камер-юнкерство при дворе, что дало повод поэту Тютчеву пошутить, что князь Горчаков походит на древних жрецов, которые золотили рога своих жертв. Тем не менее бедным влюбленным приходилось жить за границей и рождавшихся сыновей записывать под вымышленными именами, потому что император Александр II тормозил развод Акинфьевых в течение шести лет, так как герцог принадлежал к российской императорской фамилии. Он был сыном великой княгини Марии Николаевны, любимой дочери Николая I, и приходился царю племянником, и царь мог решать его судьбу по своему усмотрению. Лишь за год до того, как они оказались за этим столом, развод совершился, и они соединили свои судьбы. А еще через год, 30 января 1879 года, царь дал Акинфьевой титул графини Богарне, тем самым, признав их брак, и позволил передать имя герцогов Лейхтенбергских его сыновьям с титулом высочество, но с совершенным отделением от императорской фамилии. После смерти герцога в 1890 году в Париже его младшие братья заявили свои права на майорат, которым владел герцог. Обыкновенно майорат составляли родовые имения, но этот майорат был единственным в своем роде в России, его составляли бриллианты императрицы Жозефины, жены Наполеона, правнуком которой он был, но им так и не удалось их получить от Надежды Сергеевны. Крепкая была баба.

Однако через два дня после этого обеда Муся вместе с Диной едет в гости к Кассаньяку, делая вид, что ничего не произошло. Ни слова не говоря про свою свадьбу, он наговаривает ей кучу комплиментов, называет своей младшей сестрой, лучшим другом, она расслабляется и, перекокетничав с ним, как кошка валяется по полу на ковре, позволяя ему прижать себя к полу и целовать в губы на глазах у изумленной кузины.

«Господи, я уже говорила вам, что этот человек может увести вас на край света, и вы ничего не заметите. Но только при этом я полностью доверяю ему, потому что не могу вообразить здесь дурных намерений, это было бы ужасно при тех прекрасных проявлениях благородных чувств, выраженных еще более благородными словами. Но правда и то, что он поцеловал меня в губы и сказал, что сделал это от того, что я слишком сопротивлялась, хотя поцелуй этот в подобных обстоятельствах был вполне естественным. Однако мне противно и стыдно перед Диной, которая больше не верит в мою безупречность. И это, как и все непоправимое, бесит меня, вызывает мой гнев, приводит меня в отчаянье. Ну, хватит! Дело сделано, и никогда не нужно сожалеть о содеянном, то есть нужно сожалеть об ушедших радостях, но раз я не могла не делать глупостей, то не будем и сожалеть об этом, потому что нет ничего более бесполезного и более глупого. Надо всегда об этом помнить. Я уже стараюсь изо всех сил так и делать, убеждая себя в невиновности этого господина…» (Неизданное, запись от 30 апреля 1878 года.)

Но ее хорошего отношения к Кассаньяку хватает не надолго. Как всегда, видимо, подсознательно, чтобы ускорить разрыв она начинает забрасывать Поля и его отца, Адольфа де Кассаньяка, анонимными письмами. Так она поступала с Одиффре, с графом Лардерелем, со всеми, кто ее отвергал. Мы не знаем, догадались они, кто им писал, или им вообще было не до этого, анонимными письма тогда были в моде, а два таких скандальных журналиста-депутата, как Поль и его отец, вероятно, получали их немало. Она собирает все порочные сведения про Кассаньяка и его будущую супругу и тоже заносит в дневник, может быть, кое-что из сплетен она и пересказывала в анонимных письмах.

27 июня 1878 года в Париже состоялось венчание Поля де Кассаньяка и Джулии Акар. Муся в день свадьбы записывает в дневник, что он еще пожалеет об этом, когда она станет знаменитой, а через два дня посылает ему записку, на сей раз от себя:

«Мы узнали об этом самом важном и, надеемся, самом счастливом событии Вашей жизни из газет. Кое-кто был бы разгневан таким невниманием и отомстил бы пренебрежением. Но я беру на себя труд сказать Вам, что Вам не хватает ума, раз Вы не поняли близких Вам людей, о чем Вы, разумеется, судите по-своему. Я беру на себя труд сказать, что Вы — плохой друг и фальшивый брат, чем мы сильно огорчены, особенно я, которая, приняв Вас всерьез, оказала Вам честь считаться Вашей сестрой». (Неизданное, 29 июня 1878 года.)

Она посвящает себя полностью мастерской, а чтобы не терять времени на разъезды, завтракает с рабочими в соседней сливочной, где пьет тот же шоколад, что и они, и платит за завтрак три су. Может быть, это к счастью, что ее роман с Кассаньяком не удался. Он отнял бы много сил и времени.

«Несомненно, я буду великой художницей! Как же иначе, если каждый раз, что я немного выйду из комнаты моих занятий, судьба снова загоняет меня в нее! Не мечтала ли я о политических салонах, о выездах в свет, потом о богатом браке, потом снова о политике?.. Но когда я мечтала обо всем этом, я думала, что есть возможность найти какой-нибудь женский, человеческий, обычный выход из всего этого. Нет, ничего подобного нет!

Но зато благодаря этому я приобрела большое хладнокровие, громадное презрение ко всему и всем, рассудительность, благоразумие — словом, бездну вещей, которые делают мой характер холодным, несколько высокомерным, нечувствительным и в то же время задевающим других, резким, энергичным…

А все мои нежные чувства, загнанные в самую глубину моей души, что говорят они при всей этой высокомерной вывеске, прикрывающей вход в мою душу?..» (Запись от 25 мая 1878 года.)

Но за ней буквально по пятам ходит маркиз Мультедо. Он сопровождает ее на выставки, в концерт русских цыган, в театр. Когда они возвращаются с концерта цыган, маркиз Мультедо держит ее под руку и говорит о своей любви, он даже плачет, что трогает Мусю:

«Теперь я знаю, что М. любит меня. Так не играют комедию. И потом — если бы он добивался моих денег, мое пренебрежение уж давно оттолкнуло бы его, и потом — есть Дина, которую считают такой же богатой, да и мало ли еще девушек… М. не какой-нибудь хлыщ, это настоящий джентльмен. Он мог бы найти, и он еще найдет кого-нибудь вместо меня». (Запись от 5 июля 1878 года.)

Его любовь достигла апогея, еще чуть-чуть и она обернется ненавистью. Муся подсовывает ему Дину, но он, естественно, расценивает это, как насмешку. Дина совсем не красива. Муся высокомерно подтрунивает над влюбленным маркизом. Она обращается с ним, по его словам, как с горбатым шутом. Мультедо просит ее позволения писать ей, Муся отвечает на это, что она как «Фигаро» принимает любые письма.

Принимает? Ну что ж, маркиз пишет ей нравоучительное письмо, после которого, мы уже не встречаем буквицу «М» в ее записях.

Приводим это письмо, опубликованное в книге Колетт Конье:

«Раз Вы хотите жить во Франции, то постарайтесь походить своим образом жизни на французских девушек, каким бы отвратительным сей образ жизни Вам не казался. Воздержитесь от того, чтобы превосходить их в обаянии, уме и красоте, которые свойственны Вам. Пока Вы жили во Флоренции, Ницце и в других провинциальных городках, Вы безнаказанно могли поступать так, как Вам заблагорассудится. Но в Париже никто не может обладать абсолютным превосходством. В желании превосходить поневоле выделяешься среди других. А молодой девушке не пристало выделяться; девушка, не обладающая скромностью, — чудовище. Воздержитесь от того, чтобы быть красивее и загадочнее остальных, это очень выгодно. Вы и так красивы, и нет никакой необходимости одеваться всегда в белое, в Париже это бросается в глаза, то есть не совсем «комильфо». Чтобы казаться загадочной, Вам нужно лишь слегка приоткрыть очарование Вашего ума, а не прибегать постоянно к парадоксам, резкостям и насмешкам. Нужно предпочитать золото естественных и правдивых слов мишуре изысканных и пышных фраз. Желая жить в Париже, Вы должны сделать выбор между Вашими белыми нарядами, Вашими прогулками в одиночестве, Вашей мастерской, Вашим черепом от скелета, с которым вы постоянно играете, хотя смерть заслуживает большего уважения, несколькими взрослыми дамами с их собаками, вроде двух-трех, которых я встречал у Вас, и которые показались мне довольно странными особами, несколькими молодыми людьми, которых Вы отпугиваете своими насмешками, едкими, как лимонные дольки, Вашими нескончаемыми записями, балами в Опере и менее броскими костюмами и менее оригинальными привычками, чем Ваши прогулки в одиночестве, большим вниманием к семье и меньшим — к мастерской, вы должны выбрать благородное французское общество, куда Вы легко можете попасть, чтобы занять там ведущее место. Постарайтесь выглядеть более скромно, проявляйте больше доброты к Вашим преданным друзьям, таким, как я, и больше нежности к тем, кто окружает Вас, например, к Вашей матушке». (Неизданное, 22 июля 1878 года. Это письмо было получено ею на водах и, вероятно, Муся переписала его в свой дневник.)

Надо признать. что ее собственная характеристика маркиза, как человека неглупого, вполне справедлива, как и то, что есть много справедливого в его словах. Шуты, как известно, во все времена умели говорить правду. Именно этого, суровой правды, вероятно, Муся не смогла перенести. Маркиз исчез из ее жизни. Мастерская, прогулки в одиночестве, что неприлично для девушки ее круга, вызывающие белые одежды и злой язык остались. У нее была своя правда, далекая от буржуазного понимания.

Глава четырнадцатая

Парад смертей

Смерть дедушки

Однако не надо забывать, что Мария Башкирцева больна. Болезнь то отступает, то возвращается с новой силой. Правда, французские врачи все время говорят о ларингите, фарингите и катаре. По их мнению, больше у нее нет ничего. Но это неправда, от немецкого врача в Содене, куда они приехали для лечения, она узнает, что сюда присылают лечиться, прежде всего, чахоточных. Значит, от нее скрывают всю серьезность ее болезни.

«Доктор Тилениус только что вышел от нас, он расспрашивал меня о моей болезни и не сказал, как французы: «Это ничего, в восемь дней мы вас вылечим». (Запись от 7 июля 1878 года.)

Она скучает в Содене, читает Тита Ливия и забрасывает его, учится вязать шерстяной чулок, да не может связать пятку, недовязанный чулок летит в тот же угол, что и не прочитанный Тит Ливий. Она пьет воду из целебного источника и пресыщается, носит какую-то диковинную шляпу, которая, по ее словам, занимает весь Соден, наряжается старой немкой и бродит по Курхаузу, вызывая подозрение у служителей. Чем еще заняться? Мертвая тишина царит в Содене, от этой тишины у нее голова идет кругом, как от слишком сильного шума. Она думает о Риме и о Париже, как об единственных городах в мире, в которых она хотела бы жить.

Когда они уезжали, дедушка был очень плох. Он уже почти год лежит разбитый параличом. Вскоре их вызывают в Париж депешей — дедушка при смерти; отдых был так короток, что она против обыкновения не успела закрутить даже маленького курортного романчика.

Дедушка болен: он нем и практически неподвижен. Она использует лежащего больного для своих набросков. Рисует его в подушках с полузакрытыми глазами, сетуя, что трудно рисовать все эти белые подушки, белую рубашку, белые волосы — белое на белом.

Как-то утром, когда она собирается в мастерскую, к ней присылают слугу сказать, что дедушке стало хуже. Женщины плачут, лишь у нее хватает сил хладнокровия, чтобы оставаться возле старика до самого конца.

«Я оставалась там до конца, стоя на коленях, то проводя рукой по его лбу, то щупая пульс. Я видела, как он умирал, бедный милый дедушка, после стольких страданий… Во время службы, происходившей у самой постели, мама упала мне на руки, ее должны были унести и уложить в постель. Его положили на постель, нескладно прибранную; эти слуги — ужасны, они делают все это с каким-то особенным рвением, при виде которого делается тяжело. Я сама уложила подушки, покрыв их батистом, окаймленные кружевом, и задрапировала шалью кровать, которую он любил — железную — и которая показалась бы бедной другим. Я убрала все кругом белой кисеей; эта белизна идет к честности души, только что отлетевшей, к чистоте сердца, которое перестало биться. Я дотронулась до его лба, когда он уже охладел, и не чувствовала при этом ни страха, ни отвращения…

Атмосфера представляет ужасную смесь цветов, ладана и трупа. На улице жара, и пришлось закрыть ставни.

В два часа дня я принялась писать портрет с покойного, но в четыре часа солнце перешло на сторону окон; нужно было прекратить работу, это будет только эскиз…» (Запись от 29 августа 1878 года.)

Картина, нарисованная ей в изданном дневнике достаточно эпична и элегична, все крайне трогательно и благопристойно; на самом деле вокруг покойника кипят нешуточные страсти. В воронку этих нешуточных страстей затянуты все домашние. Не зря ее мать с нервным припадком укладывают в постель.

Пьяный, как всегда, дядя Жорж дебоширит, наполняет дом площадной бранью, не забывая при этом щупать кухарку и выясняя у нее, сможет ли она сшить такие брюки, как у него. Он скандалит с братом Николаем, который приехал в Париж, чтобы проститься с умирающим отцом. Жорж не может взять в толк, как старик мог оставить его дочери Дине ренту в пятьдесят тысяч франков и при живом отце назначить опекуном дочери ее тетку, госпожу Башкирцеву. Дело доходит до рукоприкладства, когда его пытается утихомирить священник. Священник грозится придать его анафеме.

Когда отца отпевают в церкви, Жорж устраивает скандал и там. Через несколько дней он снова появляется в доме Башкирцевых, требуя нового дележа наследства в его пользу. Скандал кончается безобразной дракой, разорванным платьем госпожи Башкирцевой. Муся, видя, что мать ее выглядит тоже не лучшим образом, обзывает ее базарной торговкой и зовет на помощь слуг. Пьяного Жоржа выводят, а Мария собирается подать жалобу префекту полиции с просьбой об аресте и депортации из страны Жоржа Бабанина, но мать снова устраивает истерики, она не хочет выносить сора из избы.

А в дневнике от всего этого клубка недостойных приличных людей страстей остается лишь запись:

«Реальная жизнь есть гадкий и скучный сон…» (Запись от 30 августа 1878 года.)

Да с чего она страдает? Запись сама по себе, вырванная из контекста жизни, наводит на мысль о беспочвенно страдающей душе, о человеке, который больше выдумывает свои страдания, чем имеет их в реальности. Но как мы теперь знаем, это совсем не так.

Единственное, что ее радует, так это одобрение со стороны художников, которое она получает в мастерской. При этом она понимает, что Бреслау, с которой она постоянно себя сравнивает, опережает ее в мастерстве. Башкирцева хвалит соперницу, но не забывает похвалить и себя. Корит она себя лишь в том, что поздно поступила в мастерскую и отстает от Бреслау.

«Из Бреслау выйдет крупная художница, настоящая крупная художница, и если бы вы еще знали, как я взыскательна в своих суждениях и как я презираю всякие бабьи протекции и все их обожания к Р. потому только, что он, пожалуй, и действительно красив…» (Запись от 21 сентября 1878 года.)

Девушки в мастерской почти все поголовно влюблены в Тони Робера-Флери. (В изданном дневнике он возникает то под полной фамилией или именем, когда запись приятна для него, а то и под буквой «Р», когда запись сомнительна). Достаточно взглянуть на фотографию Тони, чтобы понять, что он действительно красив. Все влюблены в него, кроме тех, кто влюблен в самого Родольфа Жулиана. А это, прежде всего, Амелия Бори-Сорель, которая занимается у него несколько лет. У самой Марии Башкирцевой предмета воздыхания пока среди художников нет. Видимо, она еще не мыслит себе избранника из этой среды, в ней четко разделяются понятия брака и искусства, которым она занимается. Это разные социальные ступени.

Она рассуждает на тему брака и приходит к выводу, что «замужество — единственная дорога для женщины; если у мужчин есть тридцать шесть шансов, то у женщины только один, как «зеро» в банке. Но «зеро» иногда выигрывает…» (Запись от 30 сентября 1878 года. В русских изданиях переводчицей убрано сравнение с рулеткой, вероятно, как неприличное для девушки ее круга.)

Рассуждения ее чисто теоретические, она и не думает сейчас ни о романах, ни тем более о браке.

«Франция для молодых девушек страна скверная, и это не слишком сильно сказано. Нельзя вложить более холодного цинизма в союз двух существ, чем вкладывают здесь при соединении браком мужчины и женщины.

Торговля, промышленность, спекуляция — сами по себе слова в известном смысле почтенные, но в применении к браку они отвратительны, а между тем нет более подходящих понятий для определения французских браков». (Запись от 30 октября 1879 года.)

Башкирцева начинает понимать, что брак вообще не для нее, что она создана для другого:

«Будьте хорошей дочерью, хорошей матерью семейства! — скажете вы мне, — ограничьтесь этим. Какой идиотизм! Я — личность, а если нет, то это не моя вина, я стану ею, во что бы то ни стало, я не такая, как все, чтобы мне этого было достаточно…» (Неизданное, запись от 11 октября 1878 года.)

Она снова принимается за свое образование. Принимается увлеченно изучать римскую историю, покупая популярную историю Виктора Дюрюи, выходящую отдельными выпусками. Дюрюи в свое время был известнейшим французским историком, имени которого теперь не найти в современных энциклопедиях. Его «Римская история» в семи томах была написана кратко, прекрасным образным языком, и пользовалась большим успехом у французского читателя. Кстати, в бытность его министром просвещения при Наполеоне III, Дюрюи пытался ввести обязательное бесплатное начальное образование, но потерпел неудачу.

Кроме Виктора Дюрюи, она дочитывает Тита Ливия, собирается читать историю Франции современного историка Жюля Мишле. Уже прочитала, достаточно известных взыскательному образованному читателю, Аристофана, Плутарха, Геродота и Ксенофонта. Гомера, подчеркивает особо Мария Башкирцева, она знает отлично. Из современных писателей, с упоением читает Оноре де Бальзака. Его она считает величайшим гением в мире.

Башкирцева, в который уже раз вздыхает, что хотела стать мужчиной и что от женщины у нее только кожа. Посещая Академию художеств, она снова и снова сетует, что не может учиться там. Ее мечта создать школу живописи для женщин.

Однако не надо забывать, что в своих занятиях живописью Мария Башкирцева преуспевает на глазах. Ей позволяют перейти к краскам, и она начинает с натюрмортов. Не останавливаясь на них, уже через два месяца, она уполномочена своими учителями перейти к живописи с натуры. Точно также она пропустила гипсы, обязательный этап в обучении живописи. В своей учебе она прыгает через ступеньку. Робер-Флери и Жулиан заботятся о ней, как о лошади, которая может доставить им крупный приз. Они поставили на нее, и ждут результатов заезда. Ее успех — это успех мастерской Жулиана, а значит, новые ученики и новые доходы.

К тому же Жулиан расценивает ее, как ученицу из высшего общества, и думает о ней, как о хорошей рекламе в этом обществе. Впрочем, учеников у него и так достаточно: после успеха его учеников на конкурсе в Академии художеств, его мастерская переполнена, но денег никогда много не бывает.

В октябре ее рисунок Жулиан спускает вниз, к мужчинам. И она получает необыкновенно высокую оценку. Как высшую похвалу ей твердят о том, что у нее мужская рука. Вообще, о ней столько говорят преподаватели, что это вызывает в мастерской зависть и озлобление. При каждом ничтожном успехе на нее мечут яростные взгляды.

«Это глупо, но мне тяжело от зависти этих девушек. Это так мелко, так гадко, так низко! Я никогда не умела завидовать: я просто сожалею, что не могу быть на месте другого.

Я всегда преклоняюсь перед тем, что выше меня; мне досадно, но я преклоняюсь, тогда как эти твари… эти заранее приготовленные разговоры, эти улыбочки, когда заговорят о ком-нибудь, кем доволен профессор, эти словца по моему адресу в разговоре о ком-нибудь другом, которыми хотят показать, что успех в мастерской ровно ничего не означает». (Запись от 16 октября 1878 года.)

В конкурсах, которые постоянно проводятся в мастерской, она занимает раз от разу все более высокие места. К концу года своего обучения она уже идет второй после Бреслау. Но она понимает, что по сравнению с ней, ребенком в живописи, Бреслау — уже женщина. Цель у нее теперь одна — догнать свою соперницу. Кладет она на это шесть месяцев. А там — и перегнать! Потому что первое место есть первое место, а выше него существует еще и медаль. Тони Робер-Флери так и сказал, что в следующем году она обязательно получит медаль. Тони оказался пророком, уже в январе, сразу после русского Нового года, она получает на конкурсе в мастерской медаль, которую ей присуждает триумвират, состоящий из Лефевра, Буланже и Робера-Флери. Ее рисунок прикалывают к стене с надписью «Награда».

Тони вообще стал заходить гораздо чаще, прежде он бывал только по субботам, ему нравится бывать среди девушек. Тони часто посиживает, развалившись в кресле посреди мастерской, курит папироску и хвастается медалью, которую он получил на Всемирной выставке.

После того, как Мария получила медаль, Робер-Флери сказал Лефевру:

— Я тебе говорил, что у нас наверху есть мальчик.

Она довольна, впервые заслужила высшую отметку. Она успокаивает подругу, мадемуазель Вик, которая прежде была первой, а теперь восьмая:

— Александр Дюма говорит, что одна дурная пьеса не служит доказательством того, что таланта нет, между тем, как одна хорошая показывает, что он есть. Гений может сделать дурную вещь, но дурак никогда не сделает хорошей.

Ее снова окружают художники, хвалят, говорят о том, что награду она получила заслуженно за всю проделанную работу.

Это слышит заехавшая за ней тетя Надин и дрожит от восторга.

В начале 1879 года Мария Башкирцева записывает в свой дневник следующие строки:

«Если живопись не принесет мне довольно скоро славы, я убью себя и все тут. Это решено уже несколько месяцев… Еще в России я хотела убить себя, но побоялась ада. Я убью себя в тридцать лет, потому что до тридцати — человек еще молод и может еще надеяться на успех, или на счастье, или на славу, или на что угодно. Итак, это приведено в порядок, и, если я буду благоразумна, я не буду больше мучиться, не только сегодня вечером, но никогда».

Глава пятнадцатая

Париж. Мужчины в ее жизни

С еще большим воодушевлением Муся принимается за работу. Утром она пишет красками, по вечерам занята рисунком. По изданному дневнику можно подумать, что кроме мастерской, она нигде не бывает, но это не так. Ездят они и в театр, и на прогулки. На прогулках Мусю раздражает, что ее мать сначала всегда смотрит, есть ли на встречной карете герб, а уже потом — обратил ли сидящий в ней господин, внимание на ее дочь.

Часто посещает она и палату депутатов, где ее внимание привлекает секретарь Гамбетты Жозеф Арно де л’Арьежа. В семье новое увлечение, юноша «прекрасный, как флорентийская бронза», сразу начинает рассматриваться, как потенциальный супруг. Он красив, знатен и, безусловно, богат. Башкирцева называет его «этот молодой миллионер». Кандидатуры без состояния даже не принимаются в ее семье к рассмотрению. Хотя она уже начинает догадываться, что в Париже нечего рассчитывать на богатых мужей, что, если уж выходить за бедного, но очень знатного, то надо ехать в Италию. Там князей и графов знатных обедневших родов — пруд пруди. Впрочем, ей улыбается в этом смысле и Санкт-Петербург.

Пока же политические взгляды Марии Башкирцевой начинают претерпевать серьезные изменения. Из бонапартистки она на глазах превращается в ярую республиканку. Как в свое время, из легитимистки превратилась в бонапартистку. Она еще плачет об убитом принце империи, жалея безутешную императрицу, но она все больше присматривается к республиканцу Леону Гамбетте, которого прежде она считала самым низким и недостойным политиком. Помните, как-то она писала, что герцоги Орлеанские — «это всё, что было и есть самого низкого во Франции после Гамбетты». Недалеко то время, когда она будет лить слезы и у его гроба.

История Франции 19 века далека от нас, мы и свою-то плохо знаем, поэтому надо сказать хотя бы несколько поясняющих слов. Вот, например, Башкирцева пишет после посещения Версаля 5 февраля 1879 года:

«Мы были в Версале в первый день президентства Гамбетты. Речь, им прочитанная, была принята с энтузиазмом; и будь она еще хуже, она была принята так же. Гамбетта читал дурно и отвратительным голосом. Он совершенно не походит на президента, и кто видел Греви, спрашивает себя, что станет делать этот человек. Чтобы быть президентом, недостаточно иметь талант, надо еще иметь особый темперамент. Греви президентствовал с какой-то механической правильностью и точностью. Первое слово его фразы походило на последнее. У Гамбетты есть усиления и ослабления, удлинения и укорачивания; движения головой вверх и вниз… Словом, он или говорит несвязно, или он очень хитер».

В современных изданиях к этому абзацу дается две сноски:

1. Леон Гамбетта (1838–1882) — премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 гг.

2. Франсуа Поль Греви (1807–1891) — президент Франции в 1879–1887 гг.

Эти сноски мало чего объясняют. О каком президентстве Гамбетты идет речь в этой записи? Кто из них президент? Греви или Гамбетта? Ведь президент все-таки один. Или Мария Башкирцева ошибается? Выясняется, что нет. Она, как всегда, точна в своих записях. Только пишет порой все-таки для себя, не думая о будущем читателе.

Дело в том, что лидер республиканцев Леон Гамбетта в это время, как сказали бы сейчас, шел на президента страны после вынужденной отставки предыдущего президента, маршала Мак-Магона, героя Крыма, взявшего Малахов курган, и командующего правительственными войсками, подавившими Парижскую коммуну, но в политическом смысле Гамбетте было выгодней выставить другую, более умеренную кандидатуру от республиканцев, так как его самого не все любили, и он выдвинул вместо себя Греви, стал, как тогда говорили, его «великим избирателем». Кстати, Греви чаще всего звали Жюлем, его третьим именем. Сам же Гамбетта незначительным большинством голосов был избран президентом палаты депутатов, то есть, говоря теперешним языком, спикером палаты. При последующих правительствах, он играл роль теневого премьер-министра, что вызывало раздражение в стане его противников. Лишь в 1881 году Жюль Греви поручил ему возглавить кабинет министров, который продержался менее трех месяцев.

Башкирцевой нравится вертеться среди политиков, говорить о политике, думать о ней. И надо сказать, что в политике она уже начинает разбираться. Как-то в мастерской, когда не было натурщицы, Мусю усадили на стул посреди мастерской, и она позировала. В это время пришел Жулиан и с удовольствием беседовал с ней о политике. Муся записала после этого, что любит беседовать с этим тонким человеком. Тонкому человеку всегда приятно беседовать с тонким. Ее наблюдения за политиками тоже довольно тонки, и порою злы, не зря почти все они не напечатаны. Ведь эти политики в то время еще были живы.

Дома с ней скандалят по поводу ее новых увлечений. Их вполне устраивает знатный и богатый республиканец-аристократ, но никак не могут устроить идеи республиканцев. Она и сама не так давно пародировала их речи в палате.

«Моя семья кричит, что все республиканцы — крестьяне. Когда им говоришь «Республика», они отвечают, что это прежде всего грязное белье, черные ногти, еда без скатерти, сморкание без платка. А кроме того, дамам не положено спорить о политике; учитывая воспитание, которого они не получают, они совершенно невежественны; и это относится не только к моим домашним, но и к 9/10 всех женщин». (Неизданное, запись от 17 сентября 1879 года.)

Жозеф Арно де л’Арьежа, который вызывает ее особенный интерес, становится постоянным объектом ее наблюдения. Как мы уже говорили, он секретарь спикера палаты депутатов Леона Гамбетты, перед ним все заискивают, ищут его внимания, чтобы через него добраться до босса:

«Все стремятся ему угодить. Герцог де ля Рошфуко-Бисаччья забрался в президиум, чтобы поговорить с секретарем, как будто он не мог подождать, пока тот появится в проходе амфитеатра, по которому этот молодой миллионер без конца проходит туда и обратно, потому что я редко видела, чтобы кто-нибудь так много двигался: поднимался, спускался, приветствовал депутатов всех партий, особенно правых аристократов, открывал и закрывал ящики, перебирал бумаги». (Неизданное, 29 марта 1879 года.)

Мы удивляемся, когда в нашей Государственной Думе поп-расстрига Якунин дерется с клоуном Жириновским, а тот в свою очередь таскает за волосы депутатшу-эмансипэ, но почитайте, как Башкирцева описывает французскую палату депутатов, и вам станет понятно, что во все времена и во всех странах политики ведут себя схоже:

«Гамбетта очень взволнован, и с самого начала бьется за одно слово, которое в других обстоятельствах означало бы не больше, чем простое требование порядка. Поднимается такой шум, что зрители на трибунах встают, затаив дыхание; им представляется уникальный спектакль: депутаты устремляются вниз амфитеатра и от словесных оскорблений переходят к рукопашной; я своими глазами видела, как они толкались локтями, дрались кулаками, и, может быть, даже давали друг другу пощечины. Кто-то вмешался, увел наиболее разгоряченных, разнял дерущихся. Настоящая неразбериха. В это время Кассаньяк, бледный, неподвижный, наблюдал за битвой с высоты трибуны. Тогда поднялся Председатель, произнес несколько слов, которых не было слышно, пожестикулировал и надел шляпу. Я никогда не видела ничего более ужасного, чем этого человека в шляпе, которая была больше него. Я не знаю, отчего такое простое действие придает человеку такой ужасный, зловещий вид, но этой надетой шляпе придается большое значение и впечатление она производит сильное. Схватка продолжалась, и зрителей попросили очистить трибуны». (Неизданное, запись от 16 июня 1879 года.)

Кроме Жозефа Арно в ее жизни, вернее, в сфере ее чувственных интересов, появляется еще несколько мужчин.

Прежде всего, это два брата, Божидар и Алексей Карагеорговичи. Имя Божидара часто попадается в изданном дневнике, его даже «прокомментировали» в молодогвардейском издании, решив, что это, вероятно, один из ее полтавских знакомых. Откуда горе-комментатор взял, что в Полтаве встречаются имена, на самом деле, привычные у юго-западных славян, мне неизвестно. Карагеорговичи были потомками легендарного Георгия Черного, или Карагеоргия (кара — по-турецки «Черный»), который родился во второй половине 18 века, происходил из бедной семьи, воевал в гайдуках против турок-поработителей. В 1804 году возглавил Первое сербское восстание, в ходе которого стал Верховным вождем сербского народа, провозгласив свой титул наследственным. После поражения восстания в 1813 году Карагеоргий с семьей бежал в Австрию. Пришедшая ему на смену династия Обреновичей правила на протяжении почти всего 19 века, за исключением шестнадцати лет, когда князем Сербии был сын Карагеоргия Александр. Остальное время Карагеоргиевичи были в изгнании, жили в Швейцарии, Франции, Италии, породнились с русской царствующей фамилией, но было это все много позже, после того, как в 1903 году они вернули себе сербский престол в результате дворцового переворота. Королем Сербии тогда стал Петр I Карагеоргович. Мы не знаем степень родства с будущим королем Сербии братьев Божидара и Алексея Карагеоргиевичей, но они были из этого княжеского рода.

Божидар, как и Мария Башкирцева, был художником, личностью в Париже довольной известной, как среди богемы, так и в светских кругах. Он умер в 1908 году. Его портрет кисти Башкирцевой сохранился в Белграде.

Мария познакомилась с князьями Карагеорговичами на одном из курортов, знакомство продолжилось и в Париже. Божидар был на год, а Алексис на четыре года младше Марии. Она относилась к ним покровительственно-снисходительно, посещала с ними балы, гуляла в Латинском квартале, где ела жареные каштаны и пробовала вишни в водке у матушки Моро. И еще ездила с Алексисом на каток.

Кроме перечисленных персон, интересовал ее в это время и «архангел Габриэль», по-русски архангел Гавриил. Габриэль Жери служил атташе посольства в Брюсселе, познакомились они у парижских знакомым Башкирцевых, месье и мадам Гавини, которые не раз упоминаются в дневнике.

Вскоре, однако, Мария разочаровывается в Жозефе Арно. У него вид буржуа, говорит она, который все принимает всерьез. С таким скучно, с таким не проходят шутки, к которым она привыкла. С другими отношения ровные, с ангелом Габриэлем, она хотела бы дружить, будь сама мальчиком. Но архангел уезжает к месту службы в Брюссель, начавшемуся роману не суждено сбыться.

«Оставшись в комнате, я плакала, потому что Архангел уезжает. Ну что ж, тем лучше, все кончено. Ведь это могло плохо обернуться». (Неизданное, запись от 13 января 1880 года.)

В этом году она совершила короткое путешествие с братом Полем в Ниццу, их часто принимали за мужа и жену, и она кокетничает, что это ее сокрушало, на самом же деле это льстило ее самолюбию. Потом Поль вернулся в Россию и к концу года прислал матери письмо, прося ее благословения на брак. Он собирался жениться на девушке своего круга. И мать и сестра радуются этому браку. Но отец по каким-то причинам против него. Муся отмечает в своем дневнике, что «Поль никогда не будет ничем иным, как помещиком». В 1900 году мы находим его имя в списке землевладельцев, то есть помещиков. Башкирцева оказалась права на счет своего брата.

В марте следующего года, когда уже начиналось венчание Павла и его невесты, в церковь ворвался его отец, потрясая письмом от епископа и требуя отложить венчание. Молодые в отчаянье. Они вызывают в Россию мать, просят приехать Марию, надеясь, что она поможет уговорить отца. В опубликованном дневнике остается только слабый намек на это в записи от 12 марта 1880 года:

«И разве принесение в жертву моей живописи, моего честолюбия, разве это может утешить или спасти Поля и его невесту?»

Никто в Россию не едет. У каждого свой интерес: у Павла — невеста, любовь, немного земли и Полтава, он и так женится на своей невесте и станет, в конечном счете, помещиком; у его сестры — искусство, которое для нее лишь средство для достижения намеченной цели. Славы и только славы!

Глава шестнадцатая

Парижские салоны

Карьера художника во Франции

Как же достигалась слава в то время во Франции? Как она приходила к художникам? Случайно? Или была какая-то закономерность, путь, дорога, которой следовало идти, чтобы этой славы добиться?

Конечно, дорога была. Попробуем ее проследить. Искусство в то время представляло из себя почти официальную организацию, которая пользовалась покровительством государства и имела четкую иерархию. В искусстве надо было делать карьеру, как в любом социальном институте, подчиняясь тем правилам, которые были регламентированы задолго до тебя, здесь тоже надо было подниматься по служебной лестнице, получая чины, звания и награды. Без этих атрибутов художник был ничто. Для достижения заветной цели художник должен был всецело подчиниться священным принципам, которые исповедовали его предшественники.

Служебная лестница начиналась со Школы изящных искусств, дальше следовали конкурс на Римскую премию, которая присуждалась не только по части живописи, скульптуры и зодчества, но и музыкальной композиции, далее следовало обучение во французской Academie de Rome (Римской академии), поездка в Рим с обязательным посещением Виллы Медичи, принятие картин в Салон, получение в Салоне отзывов и медалей, а после — профессорская должность в Академии художеств, избрание в ее совет или даже, что, впрочем, бывало чрезвычайно редко, даже во Французскую Академию, и наконец, орден Почетного легиона, как окончательное признание твоих заслуг перед государством. Достигшие социальных вершин художники представляли из себя некое корпоративное братство, называя друг друга «дорогие мэтры». «Дорогие мэтры» на социальной лестнице достигали уровня высокопоставленных государственных чиновников. Не зря и сами высокопоставленные чиновники становились членами Французской Академии или Академии моральных и политических наук, тем самым социальный статус их становился одинаков, отныне и пожизненно они принадлежали к одному клану избранных, имя которому было Институт (Institut de France).

Институт, высшее официальное учреждение в Париже, созданное, выражаясь языком того времени, «для споспешествования» наукам и искусствам, в то время состоял из пяти Академий: Французской Академии, Академии надписей и изящной словесности, Академии наук, Академии художеств и Академии моральных и политических наук. Самой известной из них безусловно была Французская Академия, куда пожизненно избиралось сорок академиков (бессмертных). Вакансии в ней открывались только за смертью одного из «бессмертных» академиков. Французская Академия была и самой старейшей официальной академией в Европе. В течение девятнадцатого столетия она, наряду с Лоншанским гуляньем и кафе Тортони, была тем местом, которое непременно должны были посещать французские модники и великосветские туристы со всех концов света. В приемные дни Французской Академии, когда избирался новый бессмертный, перед ее дверьми выстраивались очереди, в которых приходилось стоять и знаменитостям. Так доктор Верон, (в те времена он был директором Оперы и человеком весьма состоятельным), рассказывал в своих воспоминаниях, что в день, когда во Французскую Академию принимали Тьера, ему пришлось стоять в очереди бок о бок с самим Шарлем Морисом Талейраном, князем Беневентским, и графом Матье-Луи Моле, известным государственным деятелем Франции, в 1836–1839 гг. занимавшим пост министра-президента и министра иностранных дел. И хотя доктор Верон описывает то, что происходило в 30-х годах, в последующие годы ничего не менялось, все также рвались модники и светские люди на эти церемонии. Вот как описывает свои наблюдения в 1875 году Эдмон де Гонкур, когда в Академию принимали Александра Дюма-сына:

«Эти праздники ума организованы достаточно плохо; и несмотря на изрядный холод, приходится долго стоять в очереди между рядами полицейских и пехтуры, удивленных этой толкотней, среди красивых дам, которые прикатили в экипажах, и мужчин с орденскими ленточками.

Наконец мы у дверей. Появляется распорядитель… Нет, это прославленный Пенгар, парижская знаменитость, — известностью он всецело обязан своей грубости; щеки как студень, весь в черном, зубы изогнуты наподобие бивней; он тихо рычит, как разъяренный бульдог. Пенгар впускает нас в вестибюль, украшенный статуями великих людей — в своем мраморном бессмертии они выглядят очень скучными. На миг он исчезает, потом появляется опять и грубо выговаривает принцессе, — он притворяется, будто не узнал ее, — за то, что она преступила какую-то черту на полу.

Наконец мы понимаемся по узкой винтовой лестнице, похожей на лестницу Вандомской колонны, и г-же Гальбуа едва не делается дурно. И вот мы оказываемся в каком-то закоулке — это нечто вроде ложи; коснувшись стен, мы выпачкались в белом, словно мельники; отсюда, как из окна, виден зал, и когда смотришь вниз, возникает легкое головокружение.

Роспись купола, серая, как литература, которую под ним поощряют, способна привести в отчаяние. На зеленовато-сером фоне полутраурной серой краской выписаны музы, орлы, лавровые гирлянды, — последним художнику почти удалось придать некоторую выпуклость. Все лепные украшения свода составляют несколько гипсовых портретов римских императриц на медальонах — всяких там Мессалин, и под одной из них, уж не знаю почему, написано: «Посвящается Добродетели»…

Зал совсем невелик, а парижский свет так жаждет этого зрелища, что не увидишь ни пяди потертой обивки кресел партера, ни дюйма деревянных скамей амфитеатра — до того жмутся и теснятся на них сановные, чиновные, ученые, денежные и доблестные зады. А сквозь дверную щель нашей ложи я вижу в коридоре изысканно элегантную женщину, которая сидит на ступеньке лестницы, — здесь она прослушает обе речи…

Входя, мы встретили маршала Канробера…

Люди, близкие к Академии, — несколько мужчин и жены академиков, — помещаются на круглой площадке, напоминающей арену маленького цирка и отделенной от остального зала балюстрадой. Справа и слева на двух больших многоярусных трибунах, рядами, чинно восседают члены Академии, облаченные в черное».

Как мы видим, первым Эдмону Гонкуру попадается навстречу маршал Канробер, о котором мы расскажем в соответствующем месте; Башкирцевы будут дружить с Канроберами, дочь которых будет учиться с Марией впоследствии в Академии Жулиана. А билеты на это заседание ему достала принцесса Матильда, двоюродная сестра последнего императора Франции Наполеона III.

В Академию художеств, как и во Французскую Академию, тоже избиралось сорок ординарных академиков, десять вольных академиков, 1 непременный секретарь и 61 член-корресподент. Разумеется, и это избрание проходило, как театральное представление. Членам одной академии не возбранялось быть избранными и в другую. У каждой академии был свой устав, свое независимое устройство, свое имущество, свой бюджет, но Институт объединял их: библиотека и коллекции Института, некоторое другое имущество были общими. Содержался Институт за счет государственного бюджета.

Завоевывая ступеньку за ступенькой на этой социальной лестнице, художник утверждался в обществе. В результате такой карьеры художник получал главное — крупные государственные заказы. Уже во времена Второй империи при императоре Наполеоне III этот поток был огромен, но он стал просто необъятен при Третьей республике, во времена которой Мария Башкирцева жила и училась в Париже. В этот период была предпринята колоссальная реконструкция и реставрация памятников, разрушенных коммунарами. Например, коммунары снесли Вандомскую колонну со статуей Наполеона I, которую восстановили при Третьей республике в 1874 году. Кстати, к этому акту вандализма был причастен живописец Курбе, которого при Республике суд приговорил к возмещению убытков государству.

Республика меценатствовала без всякой меры, понимая, что утвердить себя можно прежде всего через искусство. В Париже велось грандиозное строительство, архитектор Шарль Гарнье только что возвел здание «Гранд-Опера» (1860–1875 гг.), начатое еще при Наполеоне III, роскошный образец стиля Второй Ампир. В городе возводились здания городского муниципалитета, Дворца правосудия и Сорбонны, Французского театра и Счетной палаты. Все эти здания расписывались фресками и украшались по фронтонам скульптурой. Работу получали сотни скульпторов и живописцев. Так продолжалось многие годы едва ли не до конца столетия, ибо стиль не кончается вместе с эпохой, он зачастую переживает ее. Роскошнейший стиль Второй империи, с его мишурой, помпезностью, перегруженностью в деталях и театральной эффектностью, давший работу ни одному поколению художников, затянулся на протяжении всей Третьей Республики, хотя Империя давно уже канула в Лету.

Молодой человек, захотевший стать художником, прежде всего отправлялся в Париж, ибо только в Париже можно было получить это звание. Первоначально путь его лежал в Школу изящных искусств при Академии Художеств. Иногда до, иногда даже после Школы, художники занимались в многочисленных частных мастерских и академиях живописи, которые вели профессора Академии художеств и Школы. Зачастую эти занятия длились долгие годы. Например, Эдуард Мане в течение десяти лет занимался в мастерской известного художника Кутюра и не думая поступать в Школу изящных искусств. Эти же профессора, державшие частные мастерские, составляли протекцию своим ученикам для поступления в Школу, или для предоставления их картин на официальный Салон, поскольку многие из них были и членами жюри Салона. Член жюри, кроме негласного протежирования своего ученика, мог и вполне официально представить одного ученика в Салон без конкурса по своему усмотрению. Члены жюри пользовались этим правом по своему усмотрению, чаще всего этим они ублажали своих любовниц или высокопоставленных приятельниц, то есть протаскивали в Салон тех, за кого просили кокотки или принцессы из Сен-Жерменского предместья. Этот обычай носил название «благотворительности» или «милосердия»:

«Таков был обычай: члены жюри имели право на «благотворительность», — пишет Эмиль Золя в своем романе «Творчество», — каждый из них мог выбрать из общей кучи одну картину, хотя бы самую негодную, и ее принимали без всякого обсуждения. Обычно такую милость оказывали беднякам. Эти сорок картин (по числу членов жюри — авт.), выуженные в последнюю минуту, были теми голодными нищими, которые стоят, переминаясь у порога, пока им не разрешат примоститься в конце стола».

Так, например Поль Сезанн, которого жюри Салона отвергало на протяжении многих лет, кажется, в единственный раз сумел попасть на него только тогда, когда ему было уже сорок три года, и то, как ученик своего друга Антонена Гийме, члена жюри. Случилось это в 1882 году. Именно этот случай с Сезанном описывается в романе его многолетнего друга и однокашника по коллежу в Эмсе Эмиля Золя. Главный герой романа Клод Лантье, образ составленный как бы из черт реальных Клода Моне и Поля Сезанна, попадает в Салон, в результате «благотворительности» художника Фажероля. Мария Башкирцева, двадцати одного года, попала в Салон на два года раньше, чем Сезанн, в 1880 году, у нее были серьезные протеже, и живопись ее была вполне в русле академических тенденций, когда картину не обязательно надо было увидеть, а достаточно было пересказать, то есть сюжет значил больше, чем собственно живопись.

Салон проводился раз в год, примерно с 1 по 15 мая во Дворце промышленности на Елисейских Полях. Салоны начали устраиваться там после Всемирной выставки 1855 года, для которой и было выстроено это выставочное помещение. За день до открытия и день после закрытия, то есть 30 апреля и 16 мая, что, кстати, отмечено и в дневнике Башкирцевой, участники Салона могли попадать на него по специальным билетам. Раньше, в последний день перед открытием, на так называемом вернисаже, художники могли навести последний блеск на свои картины. «Вернисаж» (по-французски vernissage) — буквально «покрытие лаком». В течение девятнадцатого века у французских художников сложился обычай покрывать лаком картины, представленные в Салон, накануне его открытия. После покрытия лаком масляные краски картин становились ярче и сочнее. Делалось это обыкновенно в присутствии ограниченного кружка избранных лиц. Однако к концу века вернисажи стали модным развлечением, куда рвался весь элегантный Париж, число приглашенных выросло до нескольких тысяч, репортеры, естественно, попавшие в Салон в первых рядах, расписывали на следующий день в газетах не только и не столько картины, сколько публику, фланирующую в залах. После официального открытия Салона туда уже рвалась и обыкновенная публика, вплоть до солдат и городских нянюшек, среди зрителей встречались даже деревенские жители, специально приехавшие в Париж поглазеть на картины; в иные дни число посетителей доходило до пятидесяти тысяч в день.

К тому времени, когда Мария Башкирцева появилась в Париже и занялась живописью в академии Жулиана, история Салонов насчитывала уже более двухсот лет.

Салонами называли выставки картин, гравюр и скульптур, которые были основаны Королевской академией в Париже при Людовике XIV в 1667 году. Сначала они были не столь периодичны, потом установилась традиция устраивать их раз в два года, а впоследствии и ежегодно.

Первоначально они устраивались в Большой галерее Лувра, потом были перенесены в так называемый Квадратный салон, откуда произошло и само их название. В течении всего XVIII столетия число произведений, выставляемых в Салоне, постоянно росло и достигло 432 номеров, а уже к концу XIX века достигло десяти тысяч, при числе участников до трех тысяч. Когда Мария Башкирцева выставлялась первый раз, ее номер был 9091. И в то время число принятых картин ограничивалось цифрой 2500. Разумеется, отобрать среди такого количества картин наиболее достойные было невозможно. Обратимся снова к дотошному бытописателю Золя:

«Работа жюри была тяжкой повинностью… Каждый день сторожа ставили прямо на пол бесконечный ряд больших картин, прислоняли их к карнизу, заполняя ими залы второго этажа, вдоль всего здания, и ежедневно после обеда, с часа дня, сорок человек во главе с председателем, вооруженным колокольчиком, начинали одну и ту же прогулку, пока не исчерпывались все буквы алфавита. Решения принимались на ходу; чтобы ускорить процедуру, самые плохие полотна отвергались без голосования. Однако иной раз дебаты задерживали группу: после десятиминутных пререканий полотно, вызывавшее споры, оставляли до вечернего просмотра. Два служителя натягивали в четырех шагах от картин десятиметровую веревку, чтобы удержать на приличном расстоянии членов жюри, а те в пылу диспута не замечали веревки и лезли на нее своими животами. Позади жюри шествовали семьдесят сторожей в белых блузах; после решения, оглашенного секретарем, они по знаку своего бригадира производили отбор: отвергнутые картины отделялись от принятых и уносились в сторону, как трупы с поля битвы».

Потом, при последующем отборе, картинам присваивались номера. Номер первый давал право быть выставленным на «карниз», то есть для обозрения на уровне глаз. Номера второй и третий тоже имели преимущества в развеске. Остальные картины по алфавиту фамилий художников вешались куда угодно, хоть под потолок на высоту шести метров, в проеме между двумя дверями, в дальний угол, в темный коридор, где их нельзя было даже рассмотреть. Вопрос развески всегда больно ранил участников. Будет впоследствии волновать и Марию Башкирцеву. Мало было попасть в Салон, надо было висеть так, чтобы тебя там еще и увидели. В том самом Салоне 1880 года, где дебютировала Башкирцева, участвовали Ренуар и Моне, так вот они направили письмо министру изобразительных искусств (был и такой), протестуя против того, как их картины были повешены.

Салоны привлекали к себе самую разнообразную публику, от высшей аристократии и состоятельной буржуазии до самых демократических слоев.

«Позади Клода чей-то хриплый голос выдавливал жесткие отрывистые звуки: это англичанин в клетчатом пиджаке объяснял сюжет картины, изображавшей резню, желтолицей женщине, закутанной в дорожный плащ. У одних картин было совсем свободно, у других посетители собирались группками, рассеивались и вновь собирались поодаль. Все головы были подняты кверху, мужчины держали трости, на руке — пальто. Женщины шли медленно, останавливаясь перед картинами так, что были видны Клоду вполоборота. Его глаз художника особенно привлекали цветы на дамских шляпках очень ярких тонов среди темных волн атласных цилиндров. Клод заметил трех священников, двух солдат, попавших сюда неизвестно откуда, бесконечные вереницы мужчин в орденах, целые процессии девушек с маменьками, задерживающих движение. Многие были знакомы между собой: издали улыбались, кланялись друг другу, иногда на ходу обменивались рукопожатиями. Голоса заглушало непрестанное шарканье ног…

… затем после длительных поисков он в третий раз оказался в Почетном зале. Теперь здесь была настоящая давка. Знаменитости, богачи, баловни успеха, все, что вызывает в Париже шумные толки: таланты, миллионы, красота, популярные писатели, актеры, журналисты, завсегдатаи клубов, манежа, биржевики, женщины различного положения — кокотки, актрисы бок о бок со светскими дамами, — все сосредоточились здесь; и, раздраженный тщетными поисками, Клод удивлялся пошлости лиц, разношерстности туалетов, — немногих элегантных среди многих вульгарных…

Здесь дефилировал весь элегантный Париж, женщины показывали себя, явившись сюда в тщательно обдуманных туалетах, предназначенных для того, чтобы завтра о них говорили газеты. Публика пялила глаза на какую-то актрису, которая шествовала словно королева, опираясь на руку господина, манерами напоминавшего принца-супруга. У светских дам были повадки кокоток; все они пристально разглядывали друг друга, и их неторопливые раздевающие взгляды, блуждая от кончика ботинок до пера на шляпке, оценивали стоимость шелков, измеряли на глазок длину кружев…»

К открытию Салона, который во времена Башкирцевой шел две недели, дамы и молодые девушки на выданье шили новые платья, заказывали искусные шляпки. Кстати, по правилам приличия в XIX веке на вернисаже не только дамы были в шляпках, но и мужчины не снимали котелков и цилиндров, хотя, разумеется, все находились в помещении, во Дворце промышленности.

Почему художники так стремились попасть в Салон? Почему импрессионисты годами пытались попасть туда, пока не организовали свой «Салон отверженных»? И, несмотря на свои «Салоны отверженных», они продолжали свои неустанные попытки попасть в официальный Салон и годы спустя.

Главное для чего был нужен Салон — это создание репутации художника.

О Салоне писали все газеты, рецензентами Салона были известнейшие писатели и поэты. Достаточно вспомнить в этой связи имена Дени Дидро и Шарля Бодлера, которые каждый в свое время на протяжении многих лет посещали Салон и подробно писали о нем. Свою книжечку очерков «Мой Салон» выпустил и Эмиль Золя. Одного лишь упоминания о картине, представленной в Салоне, было достаточно, чтобы создать имя художнику-дебютанту. Как только он получал медаль, то тут же становился вне конкуренции. В Салон теперь его картины принимались без голосования, вне конкуренции. Карьера его была обеспечена: картину обыкновенно выкупало государство или какой-нибудь любитель живописи за бешеную цену. Заказы текли рекой. Он менял место жительство, переезжая в XVII округ Парижа, туда, где предпочитала селиться крупная буржуазия и где жили многие литературные и театральные знаменитости. До сих пор в этом округе можно встретить особняки современных мэтров-академиков. К примеру, такая судьба была у Антонена Гийме, живописца и пейзажиста, который был дружен с Писсаро, Сезанном и Золя, работал вместе с ними, но в решающий момент отказался от участия в выставке на бульваре Капуцинок, организованной будущими художниками-импрессионистами, его друзьями, выставился в Салоне 1874 года и получил на нем золотую медаль. Газеты писали о его «великом успехе». Впрочем, кто его теперь помнит, даже во Франции.

Чтобы представить себе, как относились в те времена к художнику во Франции, как высок был его статус, стоит привести один анекдот. Однажды Клод Моне решил написать вокзал Сен-Лазар. Он был нищ, неизвестен, но тем не менее оделся в свой лучший костюм и явился к суперинтенданту железных дорог, представившись художником. Чиновник решил, что перед ним один из тех мэтров, что заседают в Академии и выставляются в Салоне, и для него было сделано все: все поезда были остановлены, паровозы загружены углем, чтобы они могли непрестанно дымить и обеспечивать нужные художнику клубы дыма в течение всего дня.

Было в таком отношении к художнику что-то святое. Посещать Салон полагалось не раз, и не два, а много раз. Статьи критиков обсуждались в каждой аристократической и буржуазной семье за обедом. Царил культ Салона, пусть наивный, ребяческий, в какой-то степени глупый, но совершенно искренний. Если покупалась что-то в Салоне, то покупалась картина, которая понравилась, которая искренне пришлась по душе. В двадцатом веке стали покупать имена, пользуясь услугами маршанов.

Что такое был Салон для русского человека, поведал нам прекрасный художник и историк живописи Александр Николаевич Бенуа:

«Парижский Салон»! Сколько слилось в этом слове для сердца каждого россиянина былого времени. И без того он рвался всей душой вот сюда — на берега Сены, на родину всевозможных кумиров литературы, искусства, истории. Но это влечение становилось мучительным, когда наступала весна, когда у нас на берегах Невы (или Москвы-реки, или Волги) только-только появлялись почки, а здесь по газетным сведениям и по рассказам счастливцев, стояло тепло, цвели каштаны, а двери «Дворца индустрии» растворялись настежь, дабы дать многочисленной толпе радость любоваться новонапечатанным художественным творчеством. И как оттуда казалось это зрелище парижской выставки заманчивым! Каким блестящим и славным!..

И спустя дней пять после того, что придет известие о том, что Салон открылся, — в витринах наших петербургских магазинов, у Мелье (в доме Голландской церкви), у Вольфа (в Гостином дворе) и еще кое-где появлялся первый выпуск «Figaro Salon» с текстом Альбера Вольфа и номер «Illustration», посвященный все тому же Салону. А еще через день или два прибывали иллюстрированный каталог и всякие книжонки особого привкуса, вроде «Nu du Salon» («Обнаженная натура в Салоне» — фр.), в которых типично парижские борзописцы и магистры бульварных элегантностей излагали свой «взгляд и нечто» по поводу новых произведений искусства. Словом, открытие Салона было событием мирового значения…»

Аристократия, а впоследствии буржуазия и высшее чиновничество, сами достаточны безграмотные и неискушенные, но желающие приобщиться к великому и святому искусству, для того, чтобы приобретать картины должны были иметь на них некий штамп, печать, удостоверяющую ценность произведения искусства, эту печать и ставил Салон. Репутацию художника создавало мнение жюри, члены которого назначались Академией и которые в свое время сами прошли все эти ступени.

Правда, во времена Башкирцевой жюри стали избирать по спискам. Со следующего, 1881 года, организация Салонов перешла к Ассоциации художников и избирателями жюри стали сами художники, которые до того хотя бы раз уже выставлялись в Салоне. Это избранное жюри, как и прежнее академическое, почти всегда состояло из тех же самых влиятельных персон и всегда отстаивало интересы «своих». Шла открытая торговля голосами: ты проголосуй за моего, я отдам свой голос за твоего. Члены жюри ходили со специальными блокнотами, куда заносили свои заметки, чтобы ничего не запамятовать. При всем при этом, конечно же, происходила и путаница. Словом, конкурс в Салоне был таким же конкурсом, какими они являются и до сих пор, будь то конкурс художественный или кинофестиваль, то есть насквозь продажным, блатным и необъективным, где процветает кумовство, интриги и неискренность, Это в такой же мере относится к тем конкурсам или фестивалям, которые имеют долгую историю и мировой престиж, как и к мелким, где идет та же непримиримая грызня за известность в местном масштабе и за шматок сала.

Тем не менее результаты этих Салонов приносили дивиденды, ими тщеславные и неумные представители искусства чрезвычайно гордились, а мало разумеющая в сих обстоятельствах публика, кушала и кушает до сих пор, все, что им преподносится, как победа или открытие.

Известный собиратель Амбруаз Воллар, оставивший воспоминания о Поле Сезанне, вспоминает такой случай:

«Другое воспоминание, которое осталось у меня от выставки, — это моя ссора с художником З. Так как он с похвалой отозвался о даре цвета Сезанна, я, думая, что доставляю ему удовольствие, предложил обменять один маленький этюд Сезанна на что-либо из его собственных произведений. Он с удивлением взглянул на меня:

— Вы, очевидно, не знаете, что я был представлен в Салоне к третьей медали!

Я сомневаюсь, что, продав бы всю свою мастерскую по ценам, на которых застыли картины премированного художника, он смог теперь предложить эквивалент этой маленькой картины, к которой он некогда отнесся с таким презрением».

В начале 1880 года, после более двух лет занятий у Жулиана, Мария Башкирцева по его совету решается представить свою картину в Салон. Безусловно, имеет значение и то, что ее соперница Бреслау уже выставляла свою картину на предыдущем Салоне 1879 года, где Мария ее отметила для себя, как хорошую, наряду с портретом Виктора Гюго кисти Бонна. В основном же, она оценивает Салон, как жалкую мазню, на фоне которой начинаешь считать себя чем-то, когда еще ничего не достигнуто.

«Быть может, я скажу что-нибудь невозможное, но, знаете, у нас нет великих художников. Существует Бастьен-Лепаж… а другие?.. Это знание, привычка, условность, школа, много условности, огромная условность.

Ничего правдивого, ничего такого, что бы дышало, пело, хватало за душу, бросало в дрожь или заставляло плакать». (Запись от 12 мая 1879 года.)

Но таковы правила игры, других она не знает, — надо выставляться в Салоне и стараться получить медаль. Тем более, что там, в Салоне, есть великий Леон Бонна, есть Жюль Бастьен-Лепаж, сравнительно молодой, но уже очень известный живописец, которого она ценит и даже впоследствии будет называть гением. Эмиль-Огюст Каролюс-Дюран. Всех вышеперечисленных она называет «большими талантами». Есть, наконец, Жан-Луи-Эрнест Мейссонье, член Института, увенчанный всеми степенями ордена Почетного легиона, живописец, картины которого при жизни продавались за такую цену, которую не получал при жизни ни один живописец до него. Цены за его произведения остались легендарными. Например, картина «Наполеон III при Сольферино» была продана за 200 тысяч франков и перепродана вскоре ее первым владельцем за 850 тысяч. Перед самой смертью в 1890 году он продал свою картину «1814» за 850 тысяч франков, теперь она находится в Музее Орсэ в Париже. В это же самое время импрессионисты получали по сто-двести франков за полотно, которое им удавалось продать. Такая небывалая слава Мейссонье была не совсем заслуженна, как было незаслуженно и последовавшее за ней глубокое забвение. Перед крошечными, не больше почтовой открытки, картинками Мейссонье всегда толпились десятки зрителей, рассматривая в лорнеты и даже лупы, как выписана каждая деталь, каждая пуговичка, каждый камушек в украшении, надетом на персонаже. Он славился своей маниакальной дотошностью в изображении деталей. Кстати, Сальватор Дали обожал Мейссонье. И кричал, что будущее — за академизмом.

Кроме самого знаменитого Мейссонье, есть в Салоне еще Александр Кабанель, известный тем, что получил Римскую премию в 21 год и стал членом Института в 28, профессор Лефевр, преподававший у Жулиана в Академии, и многие другие, всех не перечислишь. Наконец, в Салон уже попала ее соперница Луиза-Катрин Бреслау! Правда, кто такие они теперь? Безусловно, специалистам их имена известны, но уже не в каждой энциклопедии эти имена найдешь. Импрессионисты, существовавшие на периферии официального искусства давно затмили академистов. В сознании публики существуют только они. Вот как об этом противостоянии написал Александр Бенуа, посетив в 1933 году в Париже выставку «Жизненное убранство во времена III Республики»:

«Тут воссоздание происходит под знаком культурно-исторической характеристики, и из всего этого, действительно, возникает le decor de la vie (жизненное убранство — фр.) во всей специфической своей бытовой курьезности. В другом же ряде произведений мы видим нечто совершенно иное, то, что почти всеми тогда отвергалось, что почиталось за безумие и уродство и, что, по иронии судьбы, доставляет сейчас наиболее сильные радости чисто художественного порядка…

Мой «упрек» устроителям в этом и заключается. За самый факт, что они украсили стены одного зала шедеврами Ренуара, Дега, Мане, Берты Моризо, Сислея, за это, разумеется, их попрекать нельзя. Но, с другой стороны, именно высокое и безусловное качество всех этих произведений нарушает историческое настроение и вредит целости «амбианса» (окружения, среды — фр.). Из всех этих картин глядят на нас тогдашние живые люди и самая жизнь. Это, вероятно, и шокировало в них современников, преданных царившей тогда системе условностей. И это сейчас вносит на выставку какой-то «вольный воздух» в атмосферу, сама затхлость которой является типичной и помогает воссозданию того времени… Подлинное «вечное» искусство оказывается несколько неуместным рядом со всем тем, что только выражает известную эпоху…

…Но лучше перейти к тем явлениям, что не столь бесспорны в чисто художественном смысле, но зато как-то особенно характерны для эпохи.

…совершенно не требует оговорок достоинство портретов Бугро (знаменитая г-жа Бусико — достойная представительница торговой аристократии), Бодри, Бонна, г-жи Аббета (Сара Бернар), Бастьен-Лепажа (особенно поражает мастерством «Гамбетта на смертном одре»), Шаплена, Делонэ, Жаке, Каролюс-Дюрана, Венкера (портрет г-жи Кокто — матери поэта), г-жи Бреслау, Бланша и, в особенности, Больдини».

Как мы видим, в первом списке представлены имена, которые теперь известны всему миру, а во втором списке — в основном те, на которые ориентировалась в своем творчестве Башкирцева. О Леоне Бонна она говорит в неизменно возвышенных тонах, Жюль Бастьен-Лепаж, впоследствии ее близкий друг, писавший картину «Гамбетта на смертном одре» в присутствии Марии Башкирцевой, а уж о Луизе Бреслау мы упоминали и упомянем еще не раз. Башкирцева осталась предана царившей системе условностей.

Буржуазия хотела узнавать себя в картинах, выставляемых в Салонах. Вот как Ж.-П. Креспель характеризует это время:

«В занимательной форме изображались ее (буржуазии — авт.) основные моральные, социальные и религиозные черты. Добрые чувства возводились до уровня догмы. Художники были призваны отображать патриотическое мужество, гражданскую добродетель, сыновнюю любовь, спасительную веру, добродетели труда, экономии … и обременительную бедность. Третья республика, пытавшаяся придумать себе исторические корни, акцентировала внимание на народных героях; именно в это время вытащили на свет божий и Жанну д’Арк… Важен только сюжет, качество живописи было случайным довеском…»

Для своего Салона Мария Башкирцева выбирает два сюжета, и оба «отец» Жулиан утверждает.

«Имела длинное совещание с отцом Жулианом по поводу Салона: я представила два проекта, которые он находит хорошими. Я нарисую оба, это возьмет три дня, и тогда мы выберем…

В этом году «изобретательница» придумала следующее: у стола сидит женщина, опершись подбородком на руки, а локтем на стол, и читает книгу, свет падает на ее прекрасные белокурые волосы. Название: «Вопрос о разводе» Дюма. Эта книга только появилась, и вопрос этот занимает всех.

Другое, просто Дина, в бедной юбке из crepe de Chine (крепдешина), сидящая в большом старинном кресле; руки свободно лежат, сложенные на коленях. Поза очень простая, но такая грациозная, что я поспешила набросать ее раз вечером, когда Дина случайно села так и я просила ее позировать. Немного похоже на Рекамье, а чтобы рубашка не была неприлична, я надену цветной кушак. Что меня притягивает в этом втором проекте — полная простота и прекрасные места для красок». (Запись от 10 февраля 1880 года.)

Как мы видим, Башкирцева хорошо понимает конъюнктуру. Берет модную книгу, модного автора, к тому же академика, «бессмертного». В прессе и в обществе как раз идет дискуссия о законе, который разрешил бы во Франции развод. Такой закон был принят уже через два года, в 1883 году. Идея картины абсолютно литературна, а не живописна. При более или менее сносной живописи ей обеспечены разговоры о картине, а может быть, и отзывы в печати, где критики обсудят ее скуловоротную мораль. Впоследствии мы увидим, как Башкирцева будет вращаться в круге тем, предусмотренных буржуазной моралью и вкусом. Особенно ей удавалась «обременительная бедность» («Жан и Жак», «Сходка»).

Жулиан в восторге от ее выбора:

— Я хочу, чтобы вы сразу выдвинулись из ряда.

Она работает над картиной, к ней ездят с советами Тони Робер-Флери, скульптор Сен-Марсо и сам Жулиан. Тони берет в руки кисть и помогает ей исправить руку, трогает волосы на модели.

Но она недовольна, все время называет свою живопись мазней. От того, что исправил Тони, она оставляет только муслиновый рукав, ибо тут, как пишет она в неизданном дневнике, «только чистая техника, а она меня не беспокоит». Она постоянно корит себя, почему она не начала работать над картиной раньше, времени закончить, как ей хочется, явно не хватает. Учителя советуют ей просить отсрочку. К этому делу подключается месье Дени Гавини де Кампиль, депутат-бонапартист, бывший префект Ниццы; он и его жена очень подружатся впоследствии с семьей Башкирцевых. Месье Гавини обращается к секретарю Школы изящных искусств и она получает отсрочку на шесть дней. Всего лишь дебютантка, когда тысячи художников годами стоят в очереди, чтобы туда попасть. По блату все возможно.

Она работает в бешеном темпе:

«Я бы хотела делать так, как сегодня: работать от восьми до полудня и от двух часов до пяти. В пять приносят лампу, и я рисую до половины восьмого. До восьми одеваюсь, в восемь обед, потом читаю и засыпаю в одиннадцать часов.

Но от двух до половины восьмого без отдыха немного утомительно». (Запись от 5 февраля 1880 года.)

Наконец она делает последние штрихи на своей картине. Больше там делать нечего, или же надо переписывать все заново.

К вечеру приезжают m-r и m-me Гавини, принимающие деятельное участие в ее дебюте.

— Мы подумали, что надо посмотреть картину Мари, прежде чем ее увезут, — сообщают они. — Ведь это отъезд первенца.

«Славные они люди. M-r Гавини в карете проводил меня во Дворец промышленности, и два человека понесли холст. Меня бросало то в жар, то в холод, и мне было страшно, словно на похоронах.

Потом эти большие залы, огромные залы со скульптурой, эти лестницы — все это заставляет биться сердце. Пока искали мою квитанцию и мой номер, принесли портрет Греви, сделанный Бонна, но его поставили около стены, так что свет мешал видеть его. Во всей зале только и были, что картина Бонна, моя и какой-то ужасный желтый фон. Бонна показался мне хорошо, а видеть здесь себя мне было страшно.

Это мой первый дебют, независимый, публичный поступок! Чувствуешь себя одинокой, словно на возвышении, окруженном водою… Наконец все сделано, мой номер 9091 «Mademoiselle Mari-Constantin Russ». Надеюсь, что примут. Послала Тони свой номер». (Запись от 25 марта 1880 года.)

Итак, подписавшись прозрачным псевдонимом, она оставляет свою картину для решения жюри. Показательна последняя фраза. Свой номер она тут же отсылает Тони, чтобы господа члены жюри занесли его в свои книжечки и учли при голосовании. Конечно, картину примут, в этом можно не сомневаться, тем более что Робер-Флери сообщил ей, что среди членов жюри у него трое близких друзей.

Успех богатой ученицы крайне необходим ее учителям. Ее успех несомненно привлечет новую клиентуру.

Глава семнадцатая

Овощной король, князь Казимир Сутцо

Прошло уже два года, как женился Поль де Кассаньяк, но Мария его до сих пор не забыла. Современные публикаторы, перепечатывая дневник с дореволюционного издания, обыкновенно выбрасывают запись от 14 июня 1880 года. Она им не понятна, а потому и неинтересна, а между тем, она о многом говорит.

«Я перечла прошлое, к которому отношусь с восторгом.

Я помню, что когда входил К., то на меня находило какое-то помрачение; я не могла бы определить ни его манеры держаться, ни моих впечатлений… Все мое существо стремилось к нему, когда я протягивала ему руку. И потом я чувствовала себя ушедшей, улетевшей, освободившейся от моей телесной оболочки. Я чувствовала у себя крылья и потом бесконечный ужас, что часы идут слишком быстро. И я ничего не понимала! Жаль, что характер этих записок не позволяет мне выделить наиболее замечательных фактов, все смешивается. И потом, правду говоря, я немного притворяюсь, занимаясь всем на свете, с целью показать, что существую и вне К. Но когда я хочу пережить вновь все те события, я всегда бываю неприятно поражена, находя их окруженными другим. Не так ли, не правда ли, бывает и в жизни?

Между тем есть вещи, события, люди, которых хотелось бы выделить и запереть в драгоценный ящичек золотым ключом.

— Когда вы почувствуете себя выше его, он не будет больше иметь над вами власти, — говорит Жулиан.

Да разве не желание сделать его портрет заставило меня работать?»

Под литерой «К» скрывается Поль де Кассаньяк, раньше он фигурировал под буквами «NN». Надо заметить, что вообще эти буквы ставились публикаторами дневника довольно произвольно, возможно, для того, чтобы запутать читателя, не дать ему напасть на след реального человека. Жулиан, о чем мы уже упоминали, был в этой любовной истории с Полем де Кассаньяком конфидентом Марии. Кажется, он даже думал, что Башкирцева, столь вольная в своем повседневном поведении, была любовницей Кассаньяка. Тема более, что некоторые ее соученицы имели адюльтер. Про историю с Кассаньяком знала и вся мастерская.

«Нужно стать знаменитой, чтобы он пожалел обо мне», — записала она в дневник в день его свадьбы с баронессой Джулией Акар.

Теперь же она не против сделать его портрет, думая, что он ей не откажет. Именно с портретом знаменитости советует ей Жулиан выступить на следующем Салоне. Она продолжает думать о Кассаньяке по мере того, как слава того растет, его имя постоянно встречается на неизданных страницах дневника. Как мы видим, она все больше понимает, что это был роман с человеком, который что-то значил и продолжает значить в глазах окружающих. А она отнеслась к нему крайне пренебрежительно. Может быть, она вспоминает и тот случай, когда он пришел рассказать ей о своей дуэли, а она резко отшила его, сказав, что больше бы жалела о своей собачке, чем о нем.

А между тем, кавалеры продолжают виться вокруг нее. Неожиданно в напечатанном дневнике возникает некий «идиот С.», который у нашего друга, «комментатора» издания «Молодой гвардии», проходит как неизменно «неустановленное лицо». На самом деле это князь Казимир Сутцо, потомок валахских господарей. Эта известная фамилия по-русски пишется в двух транскрипциях, как Суццо и как Сутцо. Как Суццо они встречаются в русской истории не раз и их имя связано с именем Александра Пушкина. Впрочем, что у нас только не связано с его именем.

Кто из Сутцо был предком того самого, кто ухаживал за Марией, мы установить не можем. Возможных претендентов было несколько, поскольку несколько Сутцо и их потомков жили подолгу в Париже.

Когда-то Пушкин в Кишиневе общался с бывшим молдавским господарем, князем Михаилом Георгиевичем Суццо, фанариотом, то есть греком, посаженном турками на молдавский престол, которому, естественно, после начала греческого восстания, пришлось бежать из Ясс в Кишинев под защиту русской короны. 9 мая 1821 года поэт записал в дневнике: «Вчера был у кн. Суццо». Князь Михаил Суццо был устроителем масонской ложи «Овидий», членом которой должен был стать и поэт. Однако именно в это время ложи были запрещены и масонство Пушкина не состоялось. Позднее, с декабря 1834, князь Михаил Суццо был полномочным греческим чрезвычайным посланником и полномочным министром при русском дворе и не раз встречался с поэтом. До 1833 года он был таким же полномочным посланником во Франции. Париж ему видно так полюбился, что в 1860-х годах он проживал там на покое.

С 1820 года жили в Париже еще два Сутцо, Александр и Панагиотис, два выдающихся новогреческих поэта. Впавши в меланхолию и мизантропию, в конце 60-х годов оба поэта умерли, последовав друг за другом. Потомки многих валахских князей Сутцо, проживали в Париже, и один из них долго и безуспешно ухаживал за Мусей.

«Он двадцать раз прощался, и двадцать раз я говорила ему «убирайтесь», и двадцать раз он просил позволения поцеловать руку, я смеялась и наконец сказала: «Да, хорошо, целуйте, это мне безразлично». Итак, он поцеловал мою руку, и с горестью я должна признаться, что мне это было приятно не из-за личности, но из-за тысячи вещей, — ведь все-таки я же женщина». (Запись от 7 мая 1880 года.)

Казимир Сутцо целыми днями торчал у них в доме, играл в карты, в «дурачка», любимую игру русских лакеев, с госпожой Романовой и госпожой Башкирцевой. Допоздна беседовал с Мусей в ее мастерской, из-за чего она поздно ложилась и не высыпалась. Вместе они разбирали латинские тексты, оказывается, Казимир был недурно образован. Он был красив, молод, но имел чудовищный, с ее точки зрения, недостаток, бедность. Князь носил пенсне, но когда признавался ей в любви, снимал его и взгляд его становился чарующ и беззащитен. В его движениях было что-то детское и милое. Он заместил собой архангела Габриэля, уехавшего в начале года к месту службы в Брюссель.

«Оставшись одна, я плакала, потому что Архангел уезжает. Ну что ж, тем лучше, всё кончено. Ведь это могло плохо обернуться». (Неизданное, 13 января 1880 года.)

Запись сделана в первый день Нового года по-русски, после любительского спектакля, который был сыгран в доме у Башкирцевых на Новый год. На приеме было шестьдесят человек гостей. Были супруги Гавини, маркиз де Терант, месье де Планси, братья Божидар и Алексей Карагеоргиевичи, князь Казимир Сутцо, Габриэль Жери.

— Выходите замуж за Казимира, — советовала мадам Гавини Марии, — вы станете княгиней и будете вольны делать все, что вам заблагорассудится. Не упустите случай!

А мать на одном светском рауте подпихивает к ней какого-то мексиканца, у которого 27 миллионов:

«У него зловещая гримаса, заставляющая его постоянно как-то зловеще смеяться, и при этом громадное расплывшееся лицо… Выйти за этого человека, это почти как за человека без носа; какой ужас! Я взяла бы некрасивого, старого, они все для меня безразличны, но чудовище — никогда!» (Запись от 26 апреля 1880 года.)

Князь Сутцо сделал предложение и она отказала ему. Он терпеливо ждал, чтобы сделать предложение вновь. Он был забавен. Каждый раз, приходя в дом к Башкирцевым, он дарил Мусе овощные и ягодные букеты. Это была то спаржа в цветах, то огурцы, уложенные в букет в деревянном ящике, то клубника с ягодами на стеблях, окруженная розами, камелиями и лилиями, то просто клубника и к ней маленькие горшочки со сливками. Вы любите клубнику со сливками? Башкирцева очень любила клубнику.

«Во всем виновата клубника и овощи. Если бы он не делал этого, я бы даже не презирала его; просто он был мне безразличен и противен». (Неизданное, запись от 16 апреля 1880 года.)

Он купил ее картину за триста франков на благотворительном балу, чтобы сделать ей приятное. Он трогал ее руки под предлогом узнать, нет ли у нее лихорадки и она позволяла ему это делать. Он танцевал с ней на балах и она испытывала чисто инстинктивное влечение к нему, просто как к мужчине:

«Добавьте к тому, что мне двадцать один год, и хотя у женщин животные инстинкты развиты в тысячу раз меньше, чем у мужчин, всё же они существуют, и признайте, что очень любопытно было бы знать, что означает быть любимой. Может быть, я говорю слишком резко, но не ищите грубости в этих словах. Я считаю, что должна была сказать это, потому что полагаю, что эти вещи играют какую-то роль в тех решениях, которые иногда принимают девушки». (Неизданное, запись от 15 мая 1880 года.)

Она не любит его, но тем не менее похолодела, когда он сказал ей, что сестры заставляют его жениться. Невеста много старше его и Муся советует ему подождать, он воспринимает этот совет, как надежду на ее согласие. Он буквально вымаливает у нее согласие, но Муся пытается ему объяснить, на каком они свете.

— Моего приданого хватит только на булавки, остальное должен обеспечить муж.

В его голове созревает безумный план. У него в банке есть деньги, их может хватить на два года хорошей жизни. Пусть она выйдет за него замуж, они поживут два года, а там можно и развестись.

«Между нами нет родства душ; это родство душ может быть связано с каким-то романом, с процитированным отрывком, а может быть, это выдумка, но всё же это самое важное на свете. Разве я могу разговаривать с этим юношей? Нет. Я могу шутить, спрашивать, что он делал и т. д. Мы даже можем вместе подшучивать над другими, если они глупы или если мы придумали какую-то шутку, но до действительного понимания очень далеко, увы!» (Неизданное, запись от 8 июня 1880 года.)

Когда ему приходится уехать по имущественным делам то ли в Бухарест, то ли в Лилль, она дарит ему на прощание медную свинку. По таким свинкам сходит с ума весь Париж, они делаются из золота, из эмали, из камней, из всего на свете, и служат талисманами. Она хотела подарить ему евангелие от Матфея, но ограничилась свинкой, потому что он не поймет Матфея.

Когда он возвращается, Мария встречает его крайне презрительно:

— Я не люблю вас. Станьте богатым, тогда посмотрим! Ограбьте банк, а если не можете, ступайте домой и размозжите себе голову о стену!

По-прежнему, рядом с ней и другие потомки других правителей, князья Карагеоргиевичи. Божидар тоже художник и радуется ее успехам. Он открыл ее фамилию, когда она представила свою картину в Салон, одному из своих друзей, а тот сообщил журналисту. В газете было написано, что «мадемуазель Мари Башкирцева отправила свою картину в Салон» и что ей всего девятнадцать лет, хотя на самом деле двадцать один. Вот они, те два потерянных года! Девятнадцать лет и она уже участница Салона! Впоследствии ей еще не раз будет «всего девятнадцать лет».

Салон не принес ей удовлетворения. Даже вернисаж ей испортила мать, которая ворчала всю дорогу, а увидев, что картина не покрыта лаком, решила, что кто-то специально посоветовал дочери не делать этого, чтобы картина выглядела хуже. В который раз уже Мария записывает в дневник, что выходы куда-нибудь с родными для нее просто мучение, но потом мать выкинет все эти записи из напечатанного текста.

Она начинает снова напряженно работать, начиная свой день с гармонических звуков арфы, как это делали жрецы Аполлона. Еще 31 марта она дала Жулиану следующую расписку:

«Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь каждую неделю делать голову или академический рисунок или же этюд в натуральную величину. Кроме того, я буду делать по три композиции в неделю, если же одну, то вполне отделанную. Если я нарушу вышесказанные условия, то я уполномочиваю г-на Родольфа Жулиана, художника, разглашать повсюду, что я не представляю из себя ничего интересного. Marie Russ».

Для нее согласилась позировать одна американочка из мастерской, Алиса Брайсбен, если Мария подарит ей портрет. Мария увлекается и собирается сделать картину. Американочка соглашается удовольствоваться маленьким портретом, оставив Марии большую картину. Она бы никогда не стала позировать, если бы картину Башкирцевой не приняли в Салон. Салон начинает приносить дивиденды.

Вспомним, что даже простого упоминания в прессе картины, представленной в Салоне, было достаточно для того, чтобы считалось — художник успешно начал свою карьеру. К слову, на некоторых западных кинофестивалях существует даже приз «Специальное упоминание». В Салоне этому соответствует «Почетный отзыв».

Глава восемнадцатая

«Все это кончится через несколько лет медленной и томительной смертью…»

Мать с Диной еще летом уехали в Россию поздравить с женитьбой брата Павла. Павел похитил свою невесту под носом у будущего тестя, пока того держали за руки друзья, и обвенчался. Надо было, чтобы родные собрались все вместе и своим присутствием освятили и узаконили сей брак. Мария осталась одна с тетей, которая обожала ее и боялась ездить в Россию, где тянулся нескончаемый процесс по поводу ее состояния. С начала года здоровье Марии начало ухудшаться. Появился кашель, который доктора считают нервическим, однако кашель продолжается всю зиму, беспокоит и слух, с марта она стала хуже слышать.

«Доктор предполагает, что мой кашель чисто нервный, может быть, потому что я не охрипла, у меня ни горло не болит, ни грудь. Я просто задыхаюсь, и у меня колотье в правом боку». (Запись от 17 января 1880 года.)

Надо ехать лечиться, для лечения выбран курорт Мон-Дор. Они живут в маленькой гостинице, куда за ней являются закрытые носилки. В плаще и костюме из белой фланели она едет принимать ванну, душ, пить воды, вдыхать пары. Она принялась за лечение, потому что боится оглохнуть, ведь свой чудный голос она уже потеряла.

Но дурная пища способствует дурному настроению. Она находит у себя седые волосы, что приводит ее в отчаянье. «Кто возвратит мне мою молодость, растраченную, разбитую, потерянную?»

«У меня так болит все внутри, от шеи к левому уху, что можно сойти с ума. Я не говорю об этом, а то тетя будет надоедать, но я знаю, что это связано с горлом. Вот уже двадцать четыре часа я испытываю такую боль, что хочется кричать, совершенно невозможно спать или что-нибудь делать. Мне приходится даже каждую минуту прерывать чтение. Я думаю, что из-за этой боли жизнь представляется мне в черном свете. Что за горе! Когда же оно кончится, и навсегда?» (Запись от 27 июля 1880 года. Этой записи нет в русских изданиях, а во французском исключена последняя фраза.)

Когда боль отпускает, она сразу принимается за работу, начинает писать портрет двоих деревенских детей, но, проработав две недели, бросает картину, так как погода испортилась. Как только она не поставлена в жесткие условия мастерской, как только над ней не довлеют обязательства перед учителями, упорство ее пропадает. Побеждает боль, приводящая к апатии. Не надо забывать, что чахотка, это еще и постоянная слабость и температура.

«У меня никогда не доставало настойчивости довести произведение до конца. Происходят события, у меня являются идеи, я набрасываю свои мысли, а на следующий день нахожу в журнале статью, похожую на мою и делающую мою ненужной; таким образом я никогда не кончаю, даже не привожу в должное состояние. Настойчивость в искусстве показывает мне, что нужно известное усилие, чтобы победить первые трудности; только первый шаг труден». (Запись от 17 августа 1880 года.)

Она не хочет признавать себя больной и постоянно борется с родными. Тете приходится прибегать к хитростям, чтобы усадить ее в поезде на места с той стороны, где окна не открываются. Но тогда Мария требует, чтобы не закрывали окна с другой стороны, однако стоит ей только задремать, как тетя велит закрыть и эти окна. Проснувшись, Мария приходит в неистовство и грозится вышибить стекла каблуками. Она, как подросток, воспринимает заботу родственников, как ущемление своих свобод.

Когда они возвращаются в Париж, то первым делом посещают доктора Фовеля, который обнадеживает Марию относительно ее здоровья, но уже через неделю, он, поначалу ничего не заметивший, вдруг находит, что у нее затронуты бронхи, и прописывает ей, как чахоточным, рыбий жир, смазывание груди йодом, теплое молоко, фланель и т. д., и т. п.

«Тетя в ужасе, я торжествую. Смерть меня не страшит; я не осмелилась бы убить себя, но я хотела бы покончить со всем этим… Знаете ли… я не надену фланели и не стану пачкать себя йодом. Я не стремлюсь выздороветь. И без того будет достаточно и жизни, и здоровья для того, что мне нужно сделать». (Запись от 10 сентября 1880 года.)

Вскоре юношеская бравада исчезает. Она стонет и катается от боли. Согнувшись и выпрямляясь, она чувствует жесточайшую боль. Доктор честно сказал ей, что она уже никогда не будет слышать по-прежнему. Она еще не глуха, но слышит все, как иногда видят — точно через вуаль. Настроение ее резко меняется — теперь она много плачет.

Хорошо думать о смерти в юности, когда она кажется не реальной, но когда вдруг ощущаешь ее близкое дыхание, все сразу меняется. Мария хотела бы изменить свою жизнь, убежать от близких, которые, как ей кажется, терроризируют ее своей заботой, может быть, вдалеке от них и болезнь, если о ней не напоминать ежечасно, ежесекундно, отступит. Она вымаливает у судьбы хотя бы годы, сколько не важно, но пожить еще, что-то еще сделать.

«Я в отчаянии.

Нет, ничего не поделаешь. Вот уже четыре года я лечусь у самых знаменитых докторов от воспаления гортани и мне все хуже и хуже.

Четыре дня уши были в порядке, я слышала хорошо; теперь все начинается сызнова.

И вот увидите я буду пророком.

Я умру, но не сейчас. Сейчас это положило бы конец всему, и это было бы слишком хорошо.

Я буду влачить свое существование с постоянными насморками, лихорадками и всем прочим…»

Она начинает вспоминать, про что ее спрашивал доктор, к которому она ходила всего шесть месяцев назад и находит, что теперь все эти симптомы появились. Значит, бронхи и легкие поражены.

«Три года назад в Германии один доктор на водах нашел у меня что-то в правом легком. Я очень смеялась. Потом еще в Ницце, пять лет тому назад, я чувствовала как будто боль в этом месте; я была убеждена, что это растет горб, потому что у меня были две горбатые тетки, сестры отца; и вот еще несколько месяцев назад, на вопрос, не чувствую ли я там какой-нибудь боли, я отвечала «нет». Теперь же, если я кашляю или только глубоко вздыхаю, я чувствую это место направо в спине. Все это заставляет меня думать, что может быть действительно там есть что-нибудь… Я чувствую какое-то самоудовлетворение в том, что не показываю и вида, что я больна, но все это мне совсем не нравится. Это гадкая смерть, очень медленная, четыре, пять, даже может быть десять лет». (Запись от 19 октября 1880 года.)

Она оказалась права, оставалось всего четыре года. Жизни осталось по минимуму: не пять, не десять, а только четыре года.

Три года она уже проработала в мастерской Жулиана, остается четыре. Опять наступает апатия, сомнение в своих силах. Тони Робер-Флери ее успокаивает. Он говорит, что наиболее одаренные достигали чего-нибудь только через двенадцать лет работы, что сам Бонна через семь лет работы был нечем, а он сам только на восьмом году выставился в Салоне, тогда как она уже на третий год. Но ей кажется, что Тони слишком доверяет ее силам.

«Живопись меня останавливала; пока дело шло о рисунке, я приводила профессоров в изумление; но вот два года, что я пишу: я выше среднего уровня, я это знаю, я даже выказываю удивительные способности, как говорит Тони, но мне нужно было другое. А этого нет. Я поражена этим, как сильным ударом по голове и не могу коснуться этого места даже кончиком мысли, не причиняя страшной боли. А слезы-то!

Вот что полезно для глаз! Я разбита, убита, я в странном бешенстве! Я сама раздираю себе сердце. О! Боже мой!..

Я с ума схожу, думая, что могу умереть в безвестности. Самая степень моего отчаяния показывает, что это должно случиться». (Запись от 23 декабря 1880 года.)

В это самое время, когда она чувствует в сердце такую опустошенность, она вдруг судорожно начинает искать себе применение в других сферах. Сейчас, во время отсутствия матери и Дины в Париже, ей легче сбежать из дома, куда она хочет. Ее внимание привлекают суфражистки, боровшиеся за избирательные права женщин. Суфражизм (от англ. suffrage — избирательное право, право голоса.) как движение возник в Великобритании, но ни в одной стране он не приобрел особого размаха. Каких-либо ощутимых подвижек в общественном сознании суфражистки стали добиваться лишь после первой мировой войны, да и то только в Великобритании и США. Но из суфражизма возник как явление феминизм, борьба женщин за свои права, которые рассматривались шире, чем просто избирательное право, и в таком виде феминизм существует и поныне. Так что современные феминистки могут со спокойной совестью причислить Марию Башкирцеву к лику своих первых святых.

Участницы феминистских движений происходили все сплошь из среднего класса буржуазии. Надо сказать, что другие общественные слои, не столь обеспеченные, не проявили никакого пыла по поводу женских прав: права голоса, доступа к высшему образованию, права на работу и на престижную профессию; для них существовали другие насущные проблемы, всецело поглощавшие их время, зачастую это была борьба просто за существование. Женщины же среднего класса, освобожденные служанками от домашних забот, и не столь, как аристократки, обремененные понятиями о приличиях, имели достаточно времени, чтобы заняться общественно-политической деятельностью. Но как раз француженки из либеральной буржуазии, не поспешили откликнуться на движение суфражисток и не оказали им массовой поддержки. Может быть, поэтому так жалко выглядит собрание французских суфражисток под руководством Юбертины Оклер.

В дневнике Марии Башкирцевой появляется запись, где она описывает свое посещение (и не первое) еженедельного собрания общества «Права женщин», которое организовала в Париже m-lle Оклерк, как пишется в русских изданиях дневника, на самом же деле Юбертина Оклер (Hubertine Auclert).

«Сегодня вечером мы присутствовали на еженедельных работах общества «Права женщин». Это происходит в маленькой зале m-lle Оклерк (Оклер — авт.)

Лампа на бюро налево; направо камин, на котором стоит бюст Республики, а посредине, спиной к окну, которое находится напротив двери, стол, покрытый связками бумаг и украшенный свечой, звонком и президентом, который имеет очень грязный и очень глупый вид. Налево от президента m-lle Оклерк, которая, принимаясь говорить, каждый раз опускает глаза и потирает руки. Штук двадцать старых женских типов и несколько мужчин, — все такая дрянь, какую только возможно себе представить. Это юноши с длинными волосами и невозможными прическами, которых никто не хочет слушать в кофейнях.

Мужчины кричали о пролетариате, коллективизме и измене наиболее выдающихся депутатов. M-lle Оклерк очень умна и понимает, что дело идет не о пролетариате и не о миллионерах, но о женщине вообще, которая требует подобающих ей прав. На этом бы и следовало удержать всех. Вместо этого они рассуждали о политических тонкостях». (Запись от 8 декабря 1880 года.)

В доступных мне энциклопедиях об Юбертине Оклер нет ничего, слишком мелкая фигура, поэтому воспользуемся сведениями, которые приводит в своей книге Колетт Конье:

«В 1876 году Юбертина Оклер основала общество «Права женщин». Сторонники общества распространяли петиции, устраивали уличные манифестации. В 1878 году Юбертина Оклер не была допущена на первый международный Конгресс женщин, так как подготовленная ею речь об избирательном праве показалась организаторам Конгресса слишком радикальной. В 1880 году она отказалась платить налоги, потому что ее не желали признать полноправной гражданкой общества: «У меня нет прав, а значит нет и обязанностей, я не голосую, я и не плачу». Пресса без конца иронизирует над ней. «Фигаро» задает вопрос: если избирательное право будет предоставлено женщинам, то не придется ли потом давать его и баранам. «Иллюстрасьон» замечает: «Юбертина Оклер молода и красива, и если личные разочарования толкнули ее на путь политической борьбы, она все же должна отдавать себе отчет в том, что сама физиология женщины навсегда закрывает ей путь в ту область действия, которая предоставлена исключительно мужчине».

Несмотря на то, что Башкирцева иронически описывает собрание общества, она вступает в него под именем Полины Орелль, представившись иностранкой, воспитанной во Франции. Она ходит в общество, всегда надевая каштановый парик, платит ежемесячный взнос в двадцать пять франков и дает свои карманные деньги Юбертине Оклер на издание женского журнала «Гражданка», в котором вскоре сама вскоре начнет публиковаться. Можно представить себе, как возмутились бы ее «мамы», узнав, что она субсидирует издание социалистического журнала, является его акционером, а не покупает на эти деньги шляпки от Уорфа.

«Подумайте только, что у Жулиана из пятнадцати женщин оказалась только одна, которая не смеялась и не крестилась при мысли об эмансипации женщин; одни это делали из невежества, другие — потому что это неприлично. Я уже была готова послать к черту этих бессмысленных существ, которые не хотят, чтобы их считали существами разумными. Они будут говорить: женщина должна думать о своей красоте и т. д. и т. п., или: кто будет воспитывать детей, если женщина займется политикой? Как будто все мужчины только и занимаются политикой! Никто не заставляет женщину идти в кафе и произносить там речи, мы хотим только, чтобы она была свободна в выборе своей карьеры, которую считает для себя наиболее подходящей. «Оставьте женщину на ее месте», — говорят они. А где ее место, скажите пожалуйста?.. Я в бешенстве от отчаянья, когда встречаю таких глупых существ. А нужно не впадать в гнев, а убеждать и наставлять. Лучше всего это делать с неграмотными женщинами или с республиканками из простого народа…» (Неизданное, 2 декабря 1880 года. На следующий день после первого посещения общества «Права женщин».)

Женщины из другого, более обеспеченного класса, боятся молвы, а девушки так и вовсе, боятся, что не выйдут замуж, будучи замечены в симпатии к эмансипации. Именно француженки, как мы уже отмечали, не поддерживали феминистское движение.

Впрочем, тут нет ничего удивительного, если учесть, что во Франции в 1880 году не было ни одного лицея для девочек, лишь к 1910 году их стало 138 и в них училось 33 000 девочек. Нелишне сказать, что, в так называемой, «отсталой» России уже в 1900 году в средней школе училось 250 000 девочек. И это данные западных историков.

«Что касается университетского образования для женщин, то оно было развито примерно одинаково во всех европейских странах, за исключением царской России, показавшей выдающийся пример развития: с 2000 девушек-студенток в 1905 году — до 9300 человек в 1911 г.; а в США в 1910 г. было 56 000 девушек-студенток (вдвое больше, чем в 1890 г.); так что США намного обогнали Европу по этому показателю. В 1914 году в Германии, Франции и Италии насчитывалось по 4500–5000 студенток университетов (в каждой из стран), а в Англии — 2700. Отметим также, что университетское образование для девочек было разрешено в России, США и в Швейцарии с 1860-х годов, а в Австрии — только с 1897 года; в Германии — с 1900–1908 годов (в Берлине)». (Из книги Эрика Хобсбаума. «Век империи. 1875–1914».)

Я привожу эти данные, чтобы были понятны записи Марии Башкирцевой, жившей во Франции, отчасти и для того, чтобы было понятно, как была извращена для нас идеологами коммунизма история собственной страны, которой мы обязаны были бы гордиться.

Башкирцева записывает в своем неизданном дневнике после посещения 20 декабря 1880 года конференции в зале Петрель в одном из пригородов Парижа, где собралось около пятидесяти человек и где она занимала место в президиуме, как одна из присутствующих женщин прервала оратора-мужчину:

— Вы не хотите, чтобы мы учились и эмансипировались, потому что боитесь, что мы покинем семейный очаг и перестанет штопать ваши носки. Успокойтесь! Мы будем варить суп и штопать носки, но, вернувшись домой, мужчина сможет увидеть женщину, способную понять его!

20 февраля 1881 года Полина Орелль публикует в журнале «Гражданка» полемическую статью о женщине-художнике:

«Я никого не удивлю, если скажу, что женщин не принимают в Школу изящных искусств, как впрочем, и в другие места.

Однако их принимают в Медицинскую Школу, тогда почему — не в Школу Изящных искусств? Загадка. Может быть, боятся скандала, который вызовет женский элемент в этой легендарной среде? Но ведь можно сделать, как в России или в Швеции, создать отдельные мастерские, где будут писать с натуры, и собирать всех участников только на лекции. (Здесь Башкирцева ошибается. В России рисование с натуры в Академии в то время уже было совместным — авт.) Может быть, в этом и есть решение? Но пока его нет, об этом никто и никогда не думал — вот и все.

А вы, высокомерно объявляющие себя более сильными, более умными, более способными, чем мы, вы присвоили себе одну из лучших школ в мире и получаете там все необходимые знания.

Женщины же, которых вы считаете хрупкими, слабыми, ограниченными, большинство из которых «неприлично» лишено даже элементарной свободы ходить, куда хотят, вы не оказываете ни содействия, ни защиты, а даже наоборот.

Это нелогично. Ведь мы не будем запирать женщину дома, не правда ли? Не все женщины становятся художниками, как не все мужчины хотят стать депутатами. Речь идет об очень немногих, а это ничего не отнимет у знаменитого домашнего очага, вы прекрасно знаете.

У нас есть городские школы рисунка, достаточные для тех, кто собирается идти в промышленность, но нет ни одной школы, где преподается настоящее искусство, не считая двух-трех мастерских, где богатые девушки развлекаются живописью.

А нам нужно иметь возможность работать, как работают мужчины, и не прибегать к силе, чтобы получить то, что мужчины получают так просто.

Нас спрашивают со снисходительной иронией, сколько было великих художников-женщин? Эх, господа! Они были, и это даже удивительно, учитывая те трудности, которые им приходилось преодолевать.

Скажите кому-нибудь, что им нужно отправить их дочь писать голое тело, без чего невозможно обучиться живописи! Да большинство из них истошно возопит, хотя они не стесняются водить тех же девушек на пляжи или на представления танцоров в костюме змеи.

Что касается бедных женщин, то у них нет средств на обучение, а государство им в этом отказывает.

Таким образом, женщинам не только препятствуют в их обучении старыми методами, их не только не принимают в государственные школы, но они даже не допускаются на лекции по анатомии, перспективе, эстетике и т. д., которые могут слушать мужчины, даже не принадлежащие к Школе и работающие в частных мастерских.

Но Школа готовит не только художников и скульпторов, и подозревая, что вызову улыбки, все-таки скажу, что женщины-архитекторы или граверы не хуже женщин-врачей или мужчин-портных. Каждый должен иметь свободу выбора профессии, которую считает подходящей для себя.

Притом, что есть не мало мужчин, занимающихся серьезным делом, которым было бы лучше отойти от этого подальше, <…> женщин не допускают до участия в конкурсе на Римскую премию. Как видите, им даже не дозволено показать их неспособность.

К счастью, проводятся ежегодные выставки, а последние Салоны доказали, что эти презренные женщины являются способными ученицами и высоко несут знамя свободной школы, т. е. мастерской Жулиана, которая открыла им свои двери».

В начале января Марии начинает казаться, что со здоровьем у нее поправляется:

«Я еще кашляю и дышу с трудом. Но видимых перемен нет — ни худобы, ни бледности. Потен больше не приходит, моя болезнь, по-видимому, требует только воздуха и солнца. Потен поступает честно и не хочет пичкать меня не нудными лекарствами. Я знаю, что поправилась бы, проведя зиму на юге, но… я знаю лучше других, что со мною. Горло мое всегда было подвержено болезням, и мне стало хуже от постоянных волнений. Словом, у меня только кашель и неладно с ушами, — как видите, это пустяки». (Запись от 13 января 1881 года. Русский Новый год.)

Она борется с близкими, пытаясь доказать, что со здоровьем не все потеряно. Как-то она находит у себя под кроватью горшок с дегтем. Служанка Розалия по совету гадалки поставила его туда. Якобы деготь может помочь от болезни. Семья умиляется на преданность служанки, но Мария приходит в бешенство и крушит все вокруг.

«Это напоминает мне несносное теплое платье! Моя семья воображает, что я усматриваю особую выгоду в том, чтобы мерзнуть; это меня раздражает до такой степени, что я не покрываюсь, чтобы доказать им бесполезность их приставаний! О, эти люди доводят меня до неистовства…» (Запись от 24 марта 1881 года.)

Почему она так болезненно относится к заботе близких? Потому что она хочет жить. Потому что ей надо много успеть. И наконец, потому, что она принимает желаемое за действительное. Ей хочется быть здоровой и она заставляет себя верить, что оно так и есть. Но почему же тогда не верят другие?

Все последнее время она напряженно ищет сюжет для картины, которую хочет представить в Салон, и вот в конце декабря ее вызывает в свою комнату Жулиан и предлагает сделку. Она отдаст ему свою вновь написанную картину за сюжет, который он ей предложит. Муся соглашается. Но этого ему кажется мало, он предлагает тот же сюжет Амелии Бори-Сорель, которая скрывается в дневнике Башкирцевой под литерой «А». Он хочет, чтобы его ученицы соревновались и в Салон попадет та, которая окажется достойней. Соглашается и Амелия. Тогда в присутствии свидетелей они подписывают соглашение с Жулианом, после чего тот рассказывает им сюжет. Он предлагает им сделать часть его мастерской с тремя фигурами на первом плане в натуральную величину, других же как аксессуары. «Этот сюжет, — утверждает он каждой, — сделает вас знаменитой».

Он довольно жесток и циничен, их учитель, особенно, если учитывать то, что Амелия влюблена в него уже целых шесть лет, и у девушек, к тому же, только-только наладились близкие дружеские отношения. Но ему нужно рекламировать свою мастерскую, пусть соревнуются — такая картина в Салоне послужит великолепной рекламой.

В субботу, 1 января Мария Башкирцева, придя в мастерскую, застала там только Амелию, которой она и подарила букетик принесенных фиалок. В ответ та ее поцеловала и девушки посекретничали, так как были одни, о любви Амелии к Жулиану.

«Она рассказала мне, что это тянется уже шесть лет без всякого изменения. Она узнает его шаги по лестнице, его манеру открывать дверь, и всякий раз она при этом волнуется, как в первые дни».

Можно представить, что значит для Амелии это соревнование, какие надежды она возлагала на свою живопись. Однако это соревнование раздражает Марию Башкирцеву. Еще не написанная картина уже ей надоела, о чем она неоднократно записывает в своем дневнике, но надо бороться, таковы условия игры. Видимо, она органически не может работать на чужой сюжет. Картина ей не нравится, это замученная живопись. Не зря она висит в Днепропетровске, а не в одном из французских музеев. Видимо, Жулиан не взял полотно, хотя оно ему и полагалось в собственность по договору.

Однако Мария упорно идет к цели. За свой счет она ломает перегородку в мастерской, чтобы ее расширить — так ей надо для композиции. Рисуя картину, она на ночь опутывает холст цепями и закрывает его на большой замок, чтобы Амелия не увидела ее композиции и не скопировала бы деталей.

К Салону картина закончена, но она не нравится учителям: Жулиан недоволен, что испортили его сюжет, Робер-Флери считает ее неудачей, несмотря на то, что хорошо сделаны, как он считает, отдельные части. Он даже берет кисть и пытается кое-что поправить, но Мария потом замазывает его поправки. Жулиан, хотя и не говорит прямо, но все же надеется, что она не решится выставить в Салоне посредственную вещь. Однако, несмотря на такое мнение учителей, она все же отправляет картину в Салон, подписанную псевдонимом «мадемуазель Андрей». Она не может себе представить, что кто-то подумает, будто ее картину отвергли профессора в Салоне, как слабую. Учителя не противятся ее тщеславному желанию. Башкирцеву обнадеживает то, что картину Амелии Бори-Сорель они сразу забраковали, значит, в ее случае есть какая-то надежда.

Жулиан сам приходит в ее новую мастерскую, чтобы поздравить ее с удачей. Ее картина принята. Явившийся позже Божидар Карагеоргович уверяет, что жюри дало ей № 2, то есть она будет иметь преимущество при развеске — ее повесят во втором ряду, не так высоко. Картина действительно была повешена во втором ряду, в первой зале, направо от Почетной залы.

Все складывается хорошо, кроме здоровья. Кажется, она уже начинает догадываться, что больна неизлечимо. Еще в январе мадам Музэй пишет ее матери в Россию, упрашивая поскорей приехать. Та отвечает истерически-нежными письмами, но не едет.

«27 января, Харьков.

Мой обожаемый ангел, дорогое дитя мое Муся, если бы ты знала, как я несчастна без тебя, как беспокоюсь за твое здоровье и как я хотела бы поскорей уехать!

Ты моя гордость, моя слава, мое счастье, моя радость!!! Если бы ты могла представить, как я страдаю без тебя! Твое письмо к m-me А. (Аничковой — авт.) в моих руках: как влюбленный, я все перечитываю его и орошаю слезами. Целую твои ручки и ножки и молю Бога, чтобы я имела возможность сделать это поскорее на самом деле.

Целую нежно нашу дорогую тетю.

М.Б.»

Есть неизданный ответ дочери на это письмо:

«Будучи вольной или невольной причиной всех моих несчастий, так как это из-за Вас я проводила и провожу мою молодость взаперти, не видя никого, кроме де Музэй или старых Гавини, и еще кого-то вроде них; так вот, будучи причиной моей моральной смерти, Вы могли бы не обрекать меня на смерть физическую… Раньше предлогом для драм был Жорж, теперь — я. Вместо того, чтобы говорить мне о Вашей любви, вспомните, что вы морально убили меня, Вы и Ваш Жорж. С меня достаточно трагедий, я повторяю Вам, что чувствую себя хорошо и сожалею об этом. Раз я не умираю от болезни, то определенно найду другой способ, когда окончательно потеряю надежду выбраться из этой ужасной, отвратительной жизни, которую Вы мне создаете». (Неизданное, запись от 10 февраля 1881 года.)

Кто из них вносит больше истерики в совместную жизнь, предоставим судить читателю. Одно можно сказать, что во всем, что касается упреков, бросаемых Марией Башкирцевой другой Марии Башкирцевой, старшей, которые можно было бы расценить, только как всплески эмоций избалованной истерички, ранняя смерть ее оправдала. Вероятно, в ней жило предчувствие скорого конца и почти с мазохистким наслаждением она в себе это предчувствие лелеяла, не давая забывать об этом и самым близким.

«Почему мама не возвращается? Они говорят, что это каприз с моей стороны, ну что ж, пусть будет так. Может быть, еще один год. 1882 год — очень важный год в моих детских мечтах. Именно 1882 год я наметила, как кульминационный, сама не знаю почему. Может быть, потому, что умру. Сегодня вечером скелет переодели в Луизу Мишель, с красным шарфом, сигаретой и резцом вместо кинжала. Во мне есть тоже скелет, все мы кончим этим! Страшное небытие!» (Запись от 9 января 1881 года. Эта запись есть только в более полном французском издании.)

Луиза Мишель, известная анархистка, участвовавшая в коммуне, была, после разгрома коммуны сослана в Новую Каледонию и в 1880 году по амнистии как раз вернулась в Париж. Возвращение Луизы Мишель — это была новость, которая безусловно будоражила общества — она обсуждалась везде. По убеждениям Луиза Мишель была эдаким князем Кропоткиным в юбке. Выступала за эмансипацию женщин, что, вероятно, было близко Башкирцевой. К тому же она была писательницей, и предавалась этому занятию, коротая жизнь в тюрьмах, а если не в тюрьмах, так в сумасшедших домах.

Наконец в Париж является мать Муси, а следом за ней — отец. Они приехали, чтобы увести Марию в Гавронцы, но дочь противится, надо дождаться открытия Салона, а потом и его закрытия. Где-то в глубине души у нее теплится надежда, что она может получить медаль. На вернисаж по ее билету они идут вчетвером: отец, мать, Алексей Карагеоргович и сама Муся. Потом Муся еще не раз посещает Салон, общается с художниками, ее хвалит сам Лефевр, находя в ее картине большие достоинства.

Но отец хочет уехать, как можно быстрей. Ему эта живопись вообще «до лампочки». Муся согласна ехать в Россию, если подождут еще неделю. Ей хочется дождаться вручения наград. Дождавшись, она расценивает это вручение, как большое горе для себя, о котором знает только Жулиан. Мы не знаем, что именно, какую награду получила на этом Салоне ее счастливая соперница, Луиза Бреслау, но она ее получила. Она несколько раз была награждена на Салонах. То, что награду получила Бреслау, не участвовавшая в пресловутом соревновании по заданию Жулиана, особенно задевает Марию; в дневнике, против своего обыкновения, она даже не отмечает, что это был за приз, а проверить у нас нет возможности, хотя, наверняка существует какой-то французский источник, где перечисляются все награды всех Салонов за время их существования.

Когда она записывает в свой дневник о своей болезни у нее вдруг неожиданно вырывается:

«…Но картина Бреслау! Это ужасно. Вот денек!..» (Запись от 20 мая 1881 года.)

Вероятно, она только что узнала о присуждении наград. Она ничего не получила в этот раз. Полугодовой марафон с участием в Салоне закончен. Париж подспудно угнетает, хотя она все еще хочет остаться и подговаривает доктора, чтобы тот убедил родителей не брать ее с собой для ее же пользы. Но на перроне, когда она провожает отца и мать, с ней вдруг случается истерика: она рыдает, мать рыдает, тетя рыдает, рыдает и Дина, а отец растерянно вопрошает: «Что же делать?» Проводники не пускают ее в вагон, так как для нее нет билета. Родители и Дина уезжают. В дверях отходящего поезда она видит мать, заламывающую руки.

«Я плакала о том, что нужно было ехать, плачу о том, что осталась. О Бреслау я почти забыла, но… я ничего не знаю, я думаю, что здесь я буду лучше лечиться и не буду терять времени». (Запись от 23 мая 1881 года.)

Не забыла она о Бреслау, это так, фигура речи. Занозой сидит в ее сердце успех соперницы.

На следующий день Башкирцева заезжает к Тони Роберу-Флери, который сильно болен, оставляя ему благодарственное письмо. Заезжает и к Жулиану, но его не застает. Для нее все решено — в этот же день она покидает Париж.

Ее статья, посвященная последнему Салону и подписанная Полиной Орелль, появляется в журнале «Гражданка» уже после ее отъезда. В ней она раздает всем по заслугам: Бугро, Бастьен-Лепажу, Каролюс-Дюрану, одним словом, всем знаменитостям, не забывает и Бреслау, с которой сводит счеты на журнальных страницах.

Через пару месяцев, вернувшись из России в Париж, она запишет в дневнике:

«Я пересмотрела свои картины, по ним можно проследить мои успехи шаг за шагом. Время от времени я говорила себе, что Бреслау уже писала прежде, чем я стала рисовать… Вы скажете, что в этой девушке заключен для меня весь мир. Не знаю, но только не мелкое чувство заставляет меня опасаться ее соперничества.

С первых же дней я угадала в ней талант. Один ее штрих на одном из моих рисунков кольнул меня в самое сердце — это потому, что я чувствую силу, перед которой я исчезаю. Она всегда сравнивала себя со мною. Представьте себе, что все ничтожества в мастерской говорили, что она никогда не будет писать, что у нее нет красок, а есть только рисунок. Это же самое говорят обо мне…» (Запись от 18 августа 1881 года.)

Пока же, задев соперницу Бреслау в своей статье, она пишет в том числе и о себе, как о посторонней, как о «мадемуазель Андрей». Но к себе она относится несколько снисходительней, критикует, как и всех, но отмечает, что художница — дебютантка, а значит у нее все впереди. Другие отзывы в журналах не так к ней снисходительны и больно ранят ее самолюбие.

Башкирцева и сама осознает, что слишком мечется, торопится, спешит выставляться, едва овладев азами живописи и композиции, но за этим стоит не только непомерное ее тщеславие, но уже укоренившееся в ней знание, что все это закончится через несколько лет медленной и томительной смертью… Поэтому хочется спешить. Чтобы увидеть. Чтобы насладиться. Чтобы почувствовать, чем пахнет слава. Не посмертная, а прижизненная.

Глава девятнадцатая

Россия. Богомолье. Лавра

В Россию она едет, как всегда, через Берлин. Там встречается с Габриэлем Жери, который теперь атташе во французском посольстве в Берлине. Она посещает его дома, что неприлично для девушки, путешествующей без родственников. В его жилище она находит свой портрет в серебряной рамочке, но намечавшаяся когда-то страсть уже быльем поросла. Она расстается с Архангелом Габриэлем без сожаления.

Россия опять встречает ее невыносимым запахом лука в супе, вероятно, во Франции лук не пахнет (Или как говорил один мой знакомый: «В Америке даже трава по-другому растет), приветливыми чиновниками и носильщиками («Боже, неужели так было?» — невольное вырвавшееся восклицание автора), а также лужами, грязью и сиренью в цвету, что вполне соответствует и теперешней действительности.

Едва приехав в Гавронцы, девушка садится за рояль и играет нечто похоронное. Ее собака Коко жалобно подвывает музыке — любимый концертный номер всех девушек всех времен. Вслед за ней, ее картонками, собачонками и тридцатью платьями, самостоятельно прибывают из Парижа письма и журналы. Жулиан пишет, что Тони Робер-Флери при смерти. Служанка Розалия плачет, жалея Тони. Она славная девушка. К счастью, почти тут же приходит депеша, где сообщается, что он выздоравливает. В журналах, присланных из Парижа, упоминается мадемуазель Андрей, все что пишется о ней, независимо от оценки, воспринимается полтавскими провинциалами, как нечто небывалое. А то как же! Ведь это ее имя напечатано в газете. Отец горд — вокруг нее светится ореол гения местного значения. У предводителя дворянства — дочь гениальна. Она записывает в свой дневник: «… из того, что там составляло мое отчаянье, здесь создается мне ореол».

О Мусе все заботятся, ее окружают молодые родственницы: жена Павла, Нини, ее сестра и Дина. Но купаться они ходят тайком, потому что боятся, что Муся увяжется за ними. А ей нельзя простужаться, всем известно, что у нее чахотка. Поэтому, когда она собирается писать с натуры, во дворе тут же строят беседку, а на ее деревянный пол постилают солому.

Праздники следуют в имении один за другим. Кавалеры окружают ее с утра до вечера. Но нет достойного. Правда, у соседа, несметно богатого Кочубея, два взрослых, неженатых сына, но как назло, их нет в родных пенатах. К Башкирцевым в имение собираются местные крестьянки, разглядывают ее, обнимают, желают хорошего мужа. В зале устраивают танцы, приглашая военную музыку, которая играет за обедом и вечером на балконе.

Но ее мало что радует, глухота усиливается, приметы предвещают скорую смерть: разбивается зеркало, зажигают одновременно по три свечи.

«Неужели я умру? Бывают минуты, когда я холодею при этой мысли. Но я верю в Бога, мне не так страшно, хотя… я очень хочу жить. Или я ослепну; это было бы то же самое, так как я лишила бы себя жизни… Но что же ожидает нас там? Не все ли равно? Избегаешь во всяком случае знакомых страданий. Или, может быть, я совершенно оглохну? Я пишу это с озлоблением… Боже мой, но я не могу даже молиться, как в былое время. Если это означает смерть кого-нибудь близкого… Отца! Но если мама? Я никогда не могла бы утешиться, что была резка с нею». (Запись от 27 июня 1881 года.)

Россия вообще ее не радует, она не находит здесь деликатности (Ишь, чего захотела!), нравственности и скромности. В России никто ничего не боится, даже духовника, что в провинциальной Франции невозможно было бы представить. Здесь не боятся ни старой бабушки, ни тетушки, никого… Женятся по любви и очень легко увозят невест, как это сделал ее родной брат.

Да и о какой нравственности можно говорить, если родственники, что Башкирцевы, что Бабанины, одна шатья-братья, за обедом обсуждают тянущееся более десяти лет дело ее матери и тетки, и сама Мария предлагает дать взятку в пятнадцать тысяч судье, который это дело ведет. Интересно, из чего она исчислила сумму взятки? Но дядя Александр, ловкач и хитрован, уже устроил все по-другому. Его слуга, втеревшись в доверие судьи и поставляя ему девочек (как тут не вспомнить генерального прокурора России Скуратова!), подпаивает судью и подсовывает ему на подпись компрометирующие письма. Далее следует элементарный шантаж и вещественные доказательства, какие, видимо, все-таки были, из дела судьей изымаются. Процесс прекращен. Цель оправдывает средства. Публика рукоплещет. Мария, разумеется, не ропщет, — она счастлива, ведь сама она плоть от плоти этого общества:

«Наконец, мама, обвиняемая в том, что воспользовалась доверием мужчины и почти силой заставила его жениться на своей сестре, мама — основная обвиняемая, выйдет чистой из «тюрьмы» через двенадцать лет. Дело называлось: «Попытка завладения обманным способом состоянием г-на Романова»… Через десять лет сплетен и клеветы, все наконец стали невиновными. Но кто возместит тот моральный ущерб, который причинило это ужасное дело?» (Неизданное, запись от 18 июля 1881 года.)

Теперь прочь отсюда, ничто больше не держит, тетино состояние сохранено, и так хочется обратно в Париж, на прогулки в Булонский лес, в мастерскую Жулиана, к своим. Но сперва надо посетить Лавру в Киеве, матери городов русских, куда стекаются паломники со всех концов России, помолиться. Может быть, Господь Бог вдохновит доктора, который поможет ей. Она мечтает хотя об этом.

Она пешком идет в Лавру вместе со всеми богомольцами. В руках у каждого свечка — в пещерах темно. Они тесны, низки и сыры. Вся семья горячо молится за нее: мать, отец и Дина. Монах показывает гробы с телами святых.

«Святой Иван был погребен заживо стоя, только голова и плечи его оставались наружу. Так он и умер, а потом его одели, как и всех остальных, а потом стали поклоняться. Это производит чрезвычайно устрашающее впечатление. В некоторых гробах монахи лежат по-двое. (Вероятно, при жизни были любовниками — авт.) Все они одеревенелые и прямые, у всех руки сложены на груди, только у одного согнута нога и поднято колено, это ужасно… У меня перевернулась душа, когда я увидела столько мертвецов, да еще в открытых гробах. Но я похолодела еще больше, когда увидела маленькие окошки, через которые время от времени подавали еду добровольно замуровавшим себя. Многие из них прожили так и двадцать, и тридцать лет». (Неизданное, запись от 21 июля 1881 года.)

Запись, описывающая посещение Киево-Печерской Лавры, сильно сокращена. Непонятно, почему это сделано. Ужасающе-протокольная запись. Здесь, в холодных пещерах, она почувствовала сильную боль в правом легком, сначала ей показалось, что это всего лишь от пронизывающего холода и сырости, но с тех пор боль стала повторяться всякий день и порой с такой силой, что становилось трудно дышать.

По приезде в Париж она узнает от доктора, что не только правое легкое повреждено, но и левое тронуто. Чахотка прогрессирует.

К тому же она посещает свою бывшую гувернантку мадемуазель Колиньон, которая при смерти. У нее, как и у другой ее гувернантки, мадемуазель Брэн, умершей в Крыму, все та же чахотка. Так что Марии было от кого заразиться.

Мусю поражает, как изменилась ее гувернантка, это сама смерть. В комнате крепкий запах бульона, который дают больным. Мусю потом преследует этот запах. Она, естественно, думает о себе:

«Представляете ли вы себе меня слабой, худой, бледной, умирающей, мертвой?

Не ужасно ли, что все это так? По крайней мере, умирая молодою, внушаешь сострадание всем другим. Я сама расстраиваюсь, думая о своей смерти. Нет, это кажется невозможным. Ницца, пятнадцать лет, три Грации, Одиффре, Рим, безумства в Неаполе, Лардерель, живопись, честолюбие, неслыханные надежды — и все для того, чтобы окончить гробом, не получив ничего, даже не испытав любви!» (Запись от 26 июля 1881 года.)

В опубликованной записи выкинуты имена Одиффре и Лардереля, как они выкинуты и из всего дневника, а между тем, они в перечислении объясняют, например, что за «безумства» были в Неаполе. Конкретные безумства, с графом Лардерелем, игра с репутацией, а не просто жеманные восклицания патетично-истеричной девы.

Она глохнет все больше и больше. Ее глухота причиняет ей постоянную пытку:

«В магазинах я дрожу каждую минуту; это еще, куда ни шло, но все те хитрости, которые я употребляю с друзьями, чтобы скрыть свой недостаток! Нет, нет, нет, это слишком жестоко, слишком ужасно, слишком нестерпимо! Я всегда не слышу, что говорят мне натурщики, и дрожу от страха при мысли, что они заговорят; и разве от этого не страдает работа? Когда Розалия тут, то она мне помогает; когда я одна, у меня голова идет кругом и язык отказывается сказать: «Говорите погромче, я плохо слышу!» Боже мой, сжалься надо мною! Если я перестану верить в Бога, лучше сейчас умереть от отчаяния. На легкое болезнь перешла с горла, от горла происходит и то, что делается с ушами. Вылечите-ка это!

Боже мой, неужели нужно быть разлученной с остальным миром таким ужасным образом? И это я, я, я! Есть же люди, для которых это не было бы таким страданием, но…» (Запись от четверга, 4 или 11 августа 1881 года. Во французских и дореволюционном издании запись неправильно датирована 9 августа. Следующая запись идет от субботы, 13 августа, а мы знаем, что дни недели Башкирцева ставила безошибочно, значит, запись сделана в четверг, который был в эти дни 1881 года, 4 или 11 августа. Неправильность датировки записи от 9 августа заметила только редактор захаровского издания. Но все это, как говорил Владимир Набоков по другому случаю, прихоть библиофила. Один день, другой, какая к черту разница, когда на карту уже поставлена жизнь).

После Парижа почти сразу они уезжают на некоторое время в Биарриц, курортный городок на юго-западе Франции, который стал знаменит благодаря частым посещениям его императором Наполеоном III, где тот построил свою виллу «Евгения», видевшую многих именитых гостей. По дороге в Биарриц, в Бордо, Мария с мамами смотрела «Даму с камелиями», в котрой блистала Сара Бернар. Как и положено, актриса ей понравилась. Собственно, Муся даже и не скрывает, что ее мнение зиждется в основном на мнении, которое уже давно сложилось в обществе — Сара очаровательна. Не исключено, что Сара Бернар действительно ей нравилась, актриса выглядела эталоном, к которому стремилась и сама Мария: она была не только актрисой, но и художницей, скульптором, писательницей. И главное, уже тогда в свои тридцать семь лет была невероятно знаменита. К концу жизни она приобрела даже собственный театр на площади Шатле в Париже, который носил ее имя. Там она осуществила то, что до нее не сделал никто из актрис, сыграла на сцене Гамлета в одноименной пьесе Шекспира. Впрочем, она играла и Джульетту лет до семидесяти. Говорят, неплохо.

Однако вернемся к нашей героине. Две недели в Биаррице вполне достаточно, чтобы понять, здесь делать нечего — ни знакомых, ни хорошего общества, ни даже приличных пляжей — все убого. Правда, Мария находит, что море здесь восхитительного цвета. Но что здесь делать? Принимать песочные ванны? Или теплые морские? В первое воскресенье сентября здесь проводится интереснейший праздник басков, но они опоздали, приехали почти на две недели позже. А совсем рядом — Испания, которая манит к себе и притягивает. Вместе со своими мамами Мария отправляется туда. Для богатых людей нет невозможного. Благо от Биаррица до границы с Испанией два шага.

Глава двадцатая

Живописное путешествие по Испании

Мадемуазель Андрей

Они выехали из Биаррица в четверг, 29 сентября, утром, и уже вечером приехали в Бургос, некогда столицу всей Старой Кастилии, а теперь столицу одноименной провинции Испанского королевства. Она записывает в дневник, что Пиренеи поразили ее своей величественной красотой, не то, что «картонные утесы Биаррица». Кстати, слово «Биарриц» с языка басков и переводится, как «две скалы, два утеса». Одна из купален, самая тихая, и располагается в Биаррице в бухточке между двух скал.

В Мадриде они сразу попадают на бой быков. Шум, дикие вопли, вырывающиеся из многих тысяч глоток, махание платками; идет отвратительная бойня лошадей и быков, правда, и людям иногда достается. Для нее все это не более, чем низкая игра:

«В обезумевшее животное, раздраженное многоцветными плащами, всаживают что-то вроде копий; кровь течет, и чем больше животное движется, чем больше оно прыгает, тем сильнее его ранят. Ему подводят несчастных лошадей с завязанными глазами, которым бык распарывает живот. Кишки вываливаются, но лошадь все-таки поднимается и повинуется до последнего вздоха человеку, который часто падает вместе с нею, но почти всегда остается невредимым». (Запись от 2 октября 1881 года.)

Как всегда она наблюдательна: король Испанский больше похож на англичанина из Парижа, королева, которая родом из Австрии, не находит в корриде никакого удовольствия, а вот младшая инфанта мила и похожа на Мусю, о чем ей сказала сама королева Изабелла, чем чрезвычайно польстила Башкирцевой. Вероятно, их представляли королевской семье. Странно, что об этом событии в дневнике всего одна строчка, эта краткость так не похожа на тщеславное самолюбование нашей Марии.

На второй день по приезде они идут в музей и Мария находит, что Лувр блекнет перед музеем Прадо. Основой музея Прадо послужила коллекция картин испанских королей, которую они собирали на протяжении трех столетий. В 19 веке для нее было построено здание в парке Прадо (prado — по исп. луг.), от которого музей и получил свое название. В музее собраны картины великих итальянских и нидерландских живописцев, среди которых есть Рафаэль, Тициан, Рогир ван дер Вейден, Х. Босх и другие. Но самой большой, естественно, является коллекция испанских живописцев: Эль Греко, Х. Рибера, Сурбаран, Мурильо, Гойя, но главное место безусловно отведено Диего Веласкесу; здесь, в королевской коллекции, собраны почти все его картины, во всяком случае, значительная их часть, потому что почти всю жизнь, с 24 лет, Веласкес был придворным художником испанского короля Филиппа IV.

Именно Веласкес произвел на Марию Башкирцеву наибольшее впечатление, хотя она отметила в своем дневнике и Рубенса, и Ван-Дейка, и Риберу.

«Ничего нельзя сравнить с Веласкесом, но я еще слишком поражена, чтобы высказывать свое мнение», — записывает она 2 октября, а 10 октября, уже посетив музей одна, без своих мам, пишет подробнее:

«Что же касается живописи, то я научаюсь многому; я вижу то, чего не видела прежде. Глаза мои открываются, я приподнимаюсь на цыпочки и едва дышу, боясь, что очарование разрушится. Это настоящее очарование; кажется, что, наконец, можешь уловить свои мечтания, думаешь, что знаешь, что нужно делать, все способности направлены к одной цели — к живописи, не ремесленной живописи, а к такой, которая вполне передавала бы настоящее, живое тело, если добиться этого и быть истинным художником, можно делать чудесные вещи. Потому что все, все — в исполнении. Что такое «Кузница Вулкана» или «Пряхи» Веласкеса? Отнимите у этих картин это чудное исполнение, и останется просто мужская фигура, ничего больше. Я знаю, что возмущу многих: прежде всего, глупцов, которые так много кричат о чувстве… Ведь чувство в живописи сводится к краскам, к поэзии исполнения, к очарованию кисти. Трудно отдать себе отчет, до какой степени это верно!»

Она заключает свое рассуждение о живописи словами: «Нужно, подобно Веласкесу, творить, как поэт, и мыслить, как мудрец».

Надо сказать, что как художественный критик, она значительно опережает в развитии себя же художника. Мысль о том, что в живописи главное — краски, а не чувство, и тем более не мысль, принадлежит уже будущему, а не прошлому, в котором она копается вместе со своими академическими учителями. Хотя картины Диего Веласкеса, на основании которых она приходит к этому заключению, картины художника его последнего периода, вполне академичны и укладываются в те схемы, которыми пользуется академизм Салона ее времени — это достаточно многофигурные и сложные композиции с вполне литературным сюжетом и простонародным бытовым оттенком.

В тот же день, когда она была в музее и делала копию с картины Веласкеса, произошло знаменательное событие; однако из-за ее небрежности или малоосведомленности оно не имело никаких последствий.

К ней подошли двое пожилых людей. Она была одета скромно, в черном и в мантилье, как все здешние женщины и видимо, поэтому, подошедшие господа засомневались.

— Вы ли m-lle Bashkirtseff? — поинтересовались они у художницы и, получив утвердительный ответ, представились. Один из них оказался богатым русским негоциантом Козьмой Терентьевичем Солдатёнковым, другой его секретарем и компаньоном по путешествию.

Козьма Терентьевич спросил Башкирцеву, продает ли она свои картины? Она имела глупость сказать, что нет.

Солдатёнков был крупнейшим русским книгоиздателем и владельцем картинной галереи, где были собраны картины русских художников, которые после его смерти в 1901 году по его завещанию были вместе с личной библиотекой переданы в Румянцевский музей. После революции его обширная коллекция русской живописи была распределена между Третьяковской галереей и Русским музеем, а также частично переданы и в другие музеи. В его коллекции были «Вирсавия» К. Брюллова, «Вдовушка» П. Федотова, «Проводы покойника» и «Чаепитие в Мытищах» В. Перова.

Вероятно, Башкирцева не знала, кто такой Солдатёнков, или просто растерялась, но так или иначе, ее работы не попали в его собрание. Однако, сам факт такого обращения известного мецената, собирателя русской живописи, свидетельствует о том, что долгожданная слава Марии Башкирцевой уже начиналась. В самом деле, слышать про юную художницу, случайно узнать, что она работает в музее и подойти с предложением купить работы — это ли не начало славы, которой она так вожделела?

Одно из писем своему другу, учителю и конфиденту Жулиану Башкирцева озаглавливает «Живописное путешествие по Испании мадемуазель Андрей». О если бы она путешествовала одна, а не с тетей и мамой, которым совершенно наплевать на музеи, на искусство, на великих художников, их заботит только ее здоровье, хотя и ее будущая слава тоже прельщает. Но сколь тернист и труден путь к этой славе они даже не представляют. Сама она уже хорошо это понимает. Впрочем, совместная поездка, едва начавшись, заканчивается: вскоре их догоняет депеша от отца и старшая Башкирцева их покидает, срочно выезжая в Россию, где возобновлен вялотекущий процесс о наследстве господина Романова; видно, что не все документы Бабанины выманили у судьи, что-то осталось. И претенденты на наследство, родственники Романова, делают свой ход.

С одной мамой, тетей Надин, Марии легче, чем с двумя. С тетей у них начинается настоящее путешествие по Испании. Хотя она предпочла бы путешествовать все-таки одна. Жить с семьей — это счастье: хорошо хворать в семье, лечиться, делать интимные и нужные вещи, на худой конец, делать покупки с семьей, ездить в театр, на прогулки, но путешествовать с семьей! От этого увольте! «Это так же приятно, как — вальсировать со своей теткой. Это смертельно скучно и даже несколько смешно». (Запись от 25 октября 1881 года.)

Однако ей все же приходится вальсировать по Испании в паре с собственной теткой. Из Мадрида они едут в Толедо, главный город одноименной испанской провинции. Муся, которая много про него наслышана и думавшая увидеть нечто из эпохи Возрождения, поражена его мавританским видом, «лабиринтом кривых узких переулков, куда не проникает солнце, где жители точно остановились только на время — так плохи все эти дома».

«Я сказала вам, что собор великолепен по роскоши, богатству и особенно по легкости; кажется, что эти колонки, резьба и своды не могут противостоять времени; боишься, что такие сокровища развалятся; это так красиво, что чувствуешь какое-то личное опасение; но вот уже пять веков, что стоит это чудо терпения, непоколебимое и прекрасное. Вот мысль, которую выносишь оттуда: лишь бы это сохранилось! Чувствуешь страх, что это будет испорчено, повреждено; я желала бы, чтобы никто не имел права тронуть пальцем этого создания; люди, которые ходят в нем, уже виновны, мне кажется, в том, что способствуют чрезвычайно медленному, но неизбежному разрушению этого здания. Я знаю, что пройдет еще много веков, но… При выходе оттуда — высокие зубчатые стены с арабскими окнами, выцветшими на солнце, мечети с грандиозными столбами, с арабскими украшениями. Но поезжайте в Рим и посмотрите, как садится солнце за купол, и все эти удивительные мелочи, все эти резные камни, готические и арабские двери, все эти мелкие и хрупкие чудеса с их надменным характером — все это спадет, как чешуя, и покажется вам детскими украшениями». (Запись от 14 октября 1881 года.)

Она, разумеется, немного ошибается, собору уже шесть с половиной веков, он заложен в 1227 году на месте мечети, хотя, как и все готические соборы, разрастался и достраивался в последующие века. Все это может по-настоящему нравиться, только если ты не видел Рима. После Рима ни что не может потрясти ее сердце.

Возвратившись в Мадрид, они наконец посещают близ города знаменитый Эскориал, как его называют, «восьмое чудо света». Сколько таких «чудес света» разбросано по всему миру! Построенный в шестнадцатом веке Хуаном де Эррера, дворец-монастырь короля Филиппа II, считается одним из высших достижений архитектуры классицизма. Однако архитектор учел и особенности испано-мавританской архитектуры, украсив дворец угловыми башнями и шпилями, неприступными стенами, характерными для крепостей-алькасаров, внутренними двориками с водоемами. Дворец Эскориал положил начало новому стилю архитектуры в Испании, названному по имени архитектора эрререско.

Нельзя удержаться, чтобы не привести описание этого дворца, оставленное нам Марией Башкирцевой, тем более, что эти страницы дневника в последнем по времени издании Захарова подверглись сокращению, как и описание собора в Толедо.

«Я провела день в Эскориале… Наконец я видела, как во сне эту огромную глыбу гранита, мрачную, печальную, величественную. Я нахожу это великолепным; эта величественная грусть очаровательна. Дворец напоминает по форме жаровню св. Лаврентия, что придает ему отчасти вид казарм, извините за выражение; но он стоит среди выжженной местности, мрачной, волнообразной и производит глубокое впечатление своими гранитными стенами, толщиной в парижский дом, своими монастырями, колоннами, галереями, террасами, дворами… Мы в королевских покоях, отделанных некрасивыми и слишком яркими обоями; впрочем, кабинет короля — прелесть; там есть двери с деревянными инкрустациями и с украшениями из полированного железа и чистого золота; одна гостиная, обитая парчой, тоже прелестна. Какой контраст с комнатой Филиппа II! Этот тиран жил в голой и бедной келье, выходящей в низкую мраморную часовню, которая, в свою очередь, сообщается с церковью. Ему виден был из постели алтарь, и он мог в постели слушать мессу. Я не могу припомнить все залы, лестницы, монастыри, по которым нас водили — так это огромно. А длинные галереи с огромными окнами, с закрытыми ставнями, с массивными и мало отделанными дверьми!

Неужели я могу предпочитать этому мрачному величию красивые безделушки! Какая своеобразность, простота — это далеко от нагроможденных друг на друга украшений в Толедо». (Запись от 15 октября 1881 года.)

Она продолжает бродить по Мадриду в сопровождении проводника Эскобара, вновь посещает бой быков и начинает входить во вкус этого представления. Она находит в нем прекрасную и величественную сторону, воспринимая бой быков, как видение из древности, которую она так любит. За обедом Мария разрезает дыню с таким чувством, как будто втыкает копье в быка.

Через несколько дней они с тетей уезжают в древние центры Андалусии: Кордову, Севилью и Гренаду.

В Кордове они будут всего два-три часа. По приезде тетя Надин немедленно начинает ныть, что смотреть в этом городишке нечего, что проводник нарочно водит их долго, чтобы они опоздали на поезд, что нельзя Мусе ходить пешком.

В десять минут, по словам Муси, она выводит ее из себя десять раз. Сама Муся осталась бы тут хоть на месяц. За три часа проведенных в Кордове город произвел на нее впечатление артистического города, в котором она бы работала с полным воодушевлением.

Потом они попадают в прославленную Севилью. И только в Севилье, она вдруг понимает, как прекрасен был Толедо и как несправедлива она была к этому городу. Вечная с ней история, сначала недовольство, потом восхищение и почти никогда наоборот. Всегда по первому впечатлению она отвергает посещаемые ею места, но со временем входит во вкус и начинает ценить. Она бежит из Севильи, с ее мещанским характером, которой она восторгается и одновременно поносит. Она видела севильский собор, по ее мнению, один из самых красивых в мире, посетила Альказар, с его чудными садами, баню султанш. Не надо забывать, что Севилья — это река Гвадалквивир, что Севилья — родина Дона Хуана, впервые появившегося в романе Тирсо де Молины «Севильский озорник, или Каменный гость» в 1616 году, а затем обошедшего весь мир. Вспомните нашего Пушкина: «Каменный гость», «Бежит, шумит Гвадалквивир». В конце концов есть и «Севильский цирюльник» Россини, все это подразумевается образованным человеком, когда он посещает Севилью. Наверное, вспоминала об этом и Мария Башкирцева, ничем, правда, не отметив в дневнике.

Гренада производит на нее впечатление артистического города, сюжетов — пропасть, не знаешь куда броситься. «Улицы, силуэты, виды. Становишься пейзажистом; но вдруг появляются эти странные и интересные типы, с их яркими и гармонически-теплыми красками» (Запись от 27 октября 1881 года.)

В Гренаде она посещает острог, где работают каторжники, как в Севилье она посетила фабрику сигар. Там ее заинтересовали женщины, здесь — мужчины.

— Какие головы! — восклицает она при виде каторжан и добивается разрешения поработать в остроге.

«Мой бедняга-каторжник отлично позировал целый день; но так как я сделала голову в натуральную величину и набросала руки в один день (великий гений!), я не передала так хорошо, как обыкновенно, удивительно плутоватый характер этого человека». (Запись от 28 октября 1881 года.)

«Великий гений!», «Не так хорошо, как обыкновенно…» — терминология воистину современная, и сто двадцать лет назад молодые люди самозабвенно величали самих себе «гениями». Такая самовлюбленность в сочетании с самоанализом могли принести в будущем неплохие плоды.

Жаль, что мы не можем проверить, насколько ее восторги соответствуют истинному положению вещей. «Голова каторжника» находилась в собрании Государственного Русского музея, откуда была передана вместе с другими картинами и погибла во время Великой отечественной войны.

Ее восторгает все: гитаны, типы цыган, их позы, движения и удивительная грация; глаза разбегаются во все стороны — везде картины.

Но она возвращается в Мадрид, чтобы поработать в Музее Прадо над эскизом Лоренцо, и приводит тетю в изумление, отказавшись перед отъездом посетить магазины, так увлечена она этой работой.

Возвратившись в Париж они узнают, получив депешу от матери, что процесс наконец выигран. «Это был счастливый день», — записывает Мария. Все современные издания выкидывают запись об этом от 6 ноября, поскольку никому непонятно, о каком процессе идет речь, но мы с вами об этом знаем достаточно. На первый взгляд непонятно только, зачем в дореволюционном издании оставлена запись об этом, но принимая во внимания теплые отношения переводчицы дневника Любови Яковлевны Гуревич и Марии Степановны Башкирцевой, о чем мы подробней расскажем позднее, можно предположить, что сама старшая Башкирцева попросила об этом, так как для многих в России (соседей по имению, знакомых, родственников) такое упоминание имело значение.

В Париже Мария серьезно и надолго заболевает. Она еле двигается: болит грудь, спина, горло, больно глотать, мучает кашель, и десять раз на дню бросает то в озноб, то в жар. Посылают за доктором Потеном, который уже спасал ее, но тот присылает вместо себя ассистента, а сам появляется только через несколько дней.

«Я могла бы двадцать раз умереть за это время!», — возмущается Мария.

«Я знала, что он опять пошлет меня на юг; я заранее уже стиснула зубы при этой мысли, руки у меня дрожали, и я с большим трудом удерживала слезы. Ехать на юг — это значит сдаться. Преследования моей семьи заставляют меня почитать за честь оставаться на ногах, несмотря ни на что. Уехать — это значит доставить торжество всей мелюзге мастерской». (Запись от 21 ноября 1881 года.)

Встревоженные, в Париж по очереди съезжаются родственники: мать и кузина Дина, потом отец, брат Павел с женой Нини. Мария окружена заботой, вниманием, которое кажется ей чрезмерным, но спокойствия в семье нет, она делает сцены помощнику доктора Потена, который посещает ее каждый день; самого знаменитого доктора можно беспокоить только два раза в неделю. Опять идут настойчивые разговоры о юге, Мария наотрез отказывается от этой поездки, а приехавший отец вдруг предлагает увести ее на Пасху в Россию; это предложение вызывает гнев Марии своей, как она выражается, «неделикатностью».

«При моем здоровье вести меня в Россию в феврале или марте!!! Я представляю вам оценить это. Я еще не говорю обо всем остальном!!! Нет! Я, которая отказывалась ехать на юг! Нет, нет, нет! Не будем больше говорить об этом». (запись от 15 декабря 1881 года.)

— Все кончено, все кончено, все кончено! — неоднократно восклицает Мария.

«Я думала, что Бог оставил мне живопись, и я заключилась в ней, как в священном убежище. И теперь она отнята у меня, и я могу портить себе глаза слезами». (Запись от 30 ноября 1881 года.)

Голос пропал, слух отнят, последняя надежда — это живопись. Ее поддерживает Жулиан, часто посещая дома, уговаривает хотя бы делать наброски. Но Жулиан уже не прежний, он неожиданно женился на своей ученице Амелии Бори-Сорель; шестилетнее ожидание Амелии увенчалось успехом. Муся рада за соученицу, но потеряла, как ей кажется, друга и конфидента.

Возле нее постоянно находится верный сербский князь, Божидар Карагеоргович, его можно было бы принять за ухажера, если бы не знать, что он совершенно другой ориентации и у него имеется интимный друг.

К тому же она понимает, что из-за болезни она отстала от других и ее картины в следующем году в Салоне не будет. Но ей снова хочется взять в руки кисти, как только она начинает потихоньку выкарабкиваться из болезни, но что писать, какие сюжеты можно найти вокруг себя, что может ее поразить в своем круге, когда ее все так угнетает. Она завидует Бреслау, которая живет в артистической среде, другим ученицам, которые живут в бедных, но, как ей кажется, живописных кварталах; ей не нравится собственный квартал, настолько все здесь ровно и однообразно. Она приходит даже к выводу, что «благосостояние мешает артистическому развитию», что, конечно, является полной глупостью, но простительно больному, раздраженному и юному существу.

Она принимается за портрет жены Поля, Нини, который теперь находится в музее Амстердама, и постепенно вкус к живописи возвращается.

«…Я все-таки хочу идти, с закрытыми глазами и протянутыми вперед руками, как человек, которого готовится поглотить бездна». (Запись от 21 декабря 1881 года.)

Возвращается и вкус к жизни: скоро Новый год, болезненно хочется праздника, настоящего, роскошного, тем более, что теперь можно тратить деньги, не считая, романовские капиталы сохранены и приумножены в банках, и никто из них не пойдет с сумой, разоренный процессом. А тетя Надин для любимой племянницы ничего не пожалеет.

Башкирцевы устраивают большой прием по случаю Нового года, на который приглашаются двести пятьдесят (!) гостей. В светских новостях влиятельная газета «Фигаро», рассыпаясь в любезностях, описывает роскошный прием, перечисляя всех знаменитостей и их наряды. Два знаменитых актера, братья Коклены, Бенуа-Констан и Эрнест, разыгрывают перед публикой два водевиля, «Капиталиста» и «Мы разводимся?», в три часа ночи всех ждет изысканный ужин. Выиграв процесс, Надин Романова и Башкирцевы выходят на совершенно иной уровень по тратам и на глазах превращаются в нуворишей, или проще сказать, новых русских. Можно представить себе, сколько стоит прием на двести пятьдесят человек или приглашение Кокленов, звезд французского театра, старший из которых уже с двадцати двух лет был пайщиком «Комеди Франсез». Это все равно, что купить сейчас себе на ночь Киркорова с Пугачевой. Кстати, уже через несколько лет Бенуа-Констан Коклен вышел из состава театрального товарищества, продав свой пай, и поехал гастролировать по всему миру, устроил, как говорят на театральном жаргоне, «чёс»; собирал он полные залы и в России. Но все это не попадает на страницы изданного дневника, хотя сама Мария подробно описывает прием, прибывших гостей и даже легкий флирт с прежним ухажером Габриэлем Жери, «Архангелом», который бродит с ней по залам, целуя руки. Она, конечно, комплексует, что публика у них не такая избранная, как ей хотелось бы, что не появился русский посол князь Николай Алексеевич Орлов, престарелый вдовец, на которого она имела виды, но все же есть княгиня Карагеоргович в рубиновом платье, мадам Гавини в белом муаре с испанской накидкой и многие другие дамы, сверкающие драгоценными камнями, сама мадемуазель Башкирцева порхает, как всегда в белом муслиновом платье, символе ее невинности и чистоты, украшенном бенгальскими розами.

Но не вписывается такая жизнь в концепцию, избранную публикаторами дневника, поэтому на его изданных страницах остается лишь аскетизм жизни художника, постоянные мысли об искусстве и только об искусстве, священный огонь которого горит в груди, возвышенное братство скромных служителей искусства, чудесные образы, роящие в голове и сводящие нашу героиню с ума, живопись, живопись, живопись, разговоры только о ней, что делает нашу героиню несколько маниакальной, зацикленной на одной мысли, несвободной и подавленной навязчивой идеей. Год 1881-й кончается записью о живописи и год 1882-й такой же записью и открывается, будто приема и не было, будто не было танцев, уединений при розовых свечах, сверкания бриллиантов и наконец мечты устроить собственный изысканный салон.

Глава двадцать первая

Настоящий, единственный и великий

Жюль Бастьен-Лепаж

Наступил 1882 год. Новый год приносит знакомство с Жюлем Бастьен-Лепажем, знаменитым художником, участником Салонов. Предоставим слово самой Марии Башкирцевой:

«М-me С. заехала за нами, чтобы вместе отправиться к Бастьен-Лепажу. Мы встретили там двух или трех американок и увидели маленького Бастьен-Лепажа, который очень мал ростом, белокур, причесан по-бретонски. У него вздернутый нос и юношеская бородка. Вид его обманул мои ожидания. Я страшно высоко ставлю его живопись, а между тем на него нельзя смотреть, как на учителя, с ним хочется обращаться как с товарищем, но картины его стоят тут же и наполняют зрителя изумлением, страхом и завистью. Их четыре или пять; все они в натуральную величину и написаны на открытом воздухе. Это чудные вещи». (Запись от 21 января 1882 года.)

Через несколько дней она встречает Бастьен-Лепажа на благотворительном бале в пользу бретонских спасателей на водах и приглашает к себе. На следующий день, 28 января, Жюль посещает ее в мастерской, очаровывая женщин. Он хвалит работы Марии, говорит о ее замечательном даровании и она готова броситься этому маленькому человечку на шею и расцеловать его. Иметь такой же талант, как у Бастьен-Лепажа, становится отныне ее целью. Выйти замуж за великого мира сего, богатого, известного, было бы отлично, но лучше талант, как у Бастьен-Лепажа, «благодаря которому головы всего Парижа оборачивались бы, когда проходишь мимо».

Она задумывает большую картину — сцену из карнавала, но для этого нужно ехать в Ниццу. Юг, от которого она упорно отказывалась, становится неизбежен и мил. 30 января она уже в Ницце и заносит в дневник свои впечатления от последней встречи с Бастьен-Лепажем, что напечатано в дневнике, а также свои ощущения от возвращения в Ниццу, что остается в рукописи:

«Здесь я схожу с ума. Я люблю этот край больше Италии, больше Рима, больше Испании. Здесь я выросла, это почти моя родина, а я цепляюсь за Париж, пытаясь создать себе положение, но годы, проведенные в Ницце, заставляют меня всегда возвращаться сюда». (Неизданное, 30 января 1882 года.)

Эти слова не напечатаны, ведь это так не патриотично любить чужую Ниццу, а не свою родину. Как мы потом увидим, после ее смерти, мать постоянно будет доказывать, что Мария мечтала только о России.

Вообще о поездке в Ниццу в русском издании дневника ни слова, потому что по замыслу издателей, а теперь уже и переводчицы, должна остаться одна, но пламенная страсть — живопись. Отдельные записи за время пребывания в Ницце есть, но они только о работе, всего остального как бы и не было, а поскольку нет упоминания Ниццы, то читателю приходится думать, что дело происходит в Париже, куда они вернутся только к открытию Салона, то есть к маю.

А между тем молодежь, как и положено молодежи, гуляет, ведь в Ницце зимний сезон, аристократии зимой положено съезжаться в Ниццу. В Ниццу, на виллу Мизе-Брон, принадлежащую Габриэлю Жери, которую он любезно предоставил, приезжает наша героиня, Мария Башкирцева, ее брат Поль с женой Нини, Дина; следом за ними устремляется и князь Божидар Карагеоргович.

В Ницце начинается карнавал, ради которого все и отправились в путешествие. Следом за молодыми в Ниццу прибывают и старшие. Для Башкирцевых все изменилось, у них теперь появился статус, их наконец принимает и русский консул Паттон, и сестра Константина Башкирцева, мадам Тютчева. Все они читали «Фигаро», главную газету великосветской хроники и светских сплетен, где описывался Новый год у Башкирцевых. Башкирцевых начинают принимать.

В первый день карнавала на набережную выезжает праздничный кортеж из украшенных цветами экипажей, в котором участвует и семья Башкирцевых. Описание одного из их экипажей попадает даже в «Светскую жизнь», издающую в Ницце. Экипаж и лошади украшены множеством разноцветных лент и букетами пармских фиалок, дамы одеты в костюмы в стиле Ватто из белой шерсти с фиолетовой гофрировкой, фиолетовым шелком экипаж обит внутри.

В Музее изящных искусств Жюля Шере в Ницце хранится вырезанный Марией Башкирцевой из китайской бумаги силуэт, на котором легко узнается князь Божидар Карагеоргович со своей острой бородкой, пляшущий канкан. Все так и было в действительности, Божидар своим неудержимым темпераментом заставил плясать канкан на вилле Мизе-Брон почти двести приглашенных гостей. Новые русские гуляют. Отплясавши, новые русские отправляются всей семьей просаживать деньги на зеленом сукне Монте-Карло. Из-за порочной страсти к игре, как подшучивает Мария, ее тетушка готова бросить все на свете, даже ее, свою любимицу.

Мария остается на пустынном пляже одна (одна — это не в нашем понимания, естественно, при ней всегда присутствуют слуги, все тот же Шоколад или одна из ее гувернанток). Ей нравится работать на пленэре, как учил ее Жюль Бастьен-Лепаж.

«Глаза открываются мало-помалу, прежде я видела только рисунок и сюжеты для картины, теперь… О! Теперь! если бы я писала так, как вижу, у меня был бы талант. Я вижу пейзаж, я вижу и люблю пейзаж, воду, воздух, краски — краски!» (Запись от 15 февраля 1882 года.)

В списке ее работ, находившихся в Русском музее, было несколько морских и городских пейзажей Ниццы, написанных в именно это время, ибо больше она в Ницце, как считает К. Кознье, не была.

Но 12 марта веселью и работе неожиданно приходит конец, приходит вместе с депешей о смерти Жоржа Бабанина. Дамы надевают семейный траур, сестры оплакивают брата, Дина — отца, а Мария — дядю, умершего в заброшенном углу, под чужим именем, нищим, преследуемым кредиторами. Находящийся в Ницце еще один брат, Этьен Бабанин, посылает в Париж сто франков, чтобы позаботились об останках Жоржа, а Константин Башкирцев телеграфирует Александру Бабанину, который распоряжается имениями, чтобы он оплатил похороны брата. На рядовой прием двухсот гостей деньги у новых русских есть, чтобы похоронить родного брата надо писать в Россию. Ничего не скажешь, хороша публика!

Но вскоре все оборачивается комедией — воскресший Жорж пьет со своим друзьями-клошарами «их здоровье». И право, радуешься за Жоржа, гуляй, бедолага, пропивай сто франков, и не испытываешь никакого сочувствия к его «родственничкам», которые проклинают забулдыгу. Этьен матерится — жалко сто франков, а Мария записывает в дневник:

«Ах, мы все виноваты! Итак, бедный мученик не захотел обременить нашу совесть и воскрес. Да, это, всеми преследуемое, несчастное, невинное существо находится в добром здравии и пропивает сейчас сто франков Этьена». (Неизданное, 13 марта 1882 года.)

Есть в ненапечатанной части дневника и история о том, как нашли в сосновой роще труп убитого рыбака, о которой Муся потом не раз вспоминала. Имея под руками список ее пропавших работ, мы находит там картон «Убитый» под номером 1161. Живо представляется девушка с мольбертом, которую сопровождают слуга и гувернантка, рисующая в роще труп рыбака. Думаю, такие выходки, если они становились известны, не могли нравиться обществу.

К открытию Салона, они возвращаются в Париж. Она показывает работы, сделанные в Ницце, своим учителям Тони Роберу-Флери и Родольфу Жулиану. Робер-Флери в присутствии всех дам бормочет что-то невразумительное — дамы, которые ждали от него восторгов, недовольны и после его ухода тетушка обзывает академика дураком.

Мария пишет портрет Дины Бабаниной пастелью. Жулиан находит, что он хорош. Она отказывается от замысла картины о карнавале и совершенно в духе того времени начинает грезить евангельским сюжетом большой картины.

«Это тот момент, когда Иосиф Аримафейский похоронил Христа и гроб завалили камнями; все ушли, наступает ночь, и Мария Магдалина и другая Мария одни сидят у гроба.

Это один из лучших моментов божественной драмы и один из наименее затронутых.

Тут есть величие и простота, что-то страшное, трогательное и человеческое… Какое-то ужасное спокойствие, эти две несчастные женщины, обессиленные горем… Остается еще изучить материальную сторону картины…» (Запись от 29 мая 1882 года.)

С этого времени и до конца жизни она довольно часто говорит об этой картине, она готовится к ней, она хочет ехать за экзотикой, необходимой ей, ну, хотя бы на Капри. Или все-таки в Алжир, или в Иерусалим, а почему и нет? Хотя Жулиан считает это сумасшествием. Однако ей кажется, «какой смысл будет иметь эта картина, если я напишу ее в Сен-Жермене с евреями из Батильона, в аранжированных костюмах?»

Только там, в Иерусалиме, она найдет настоящие, поношенные, потертые одежды, только там случайно подмеченные тона создадут нужный колорит ее живописи.

И опять она долго рассуждает о том, как она чувствует свою будущую живопись, пожалуй, слишком подробно и долго для настоящего художника. Ей кажется, что вполне достаточно одного того жгучего, безумного желания передать другим свое чувство, а технические трудности будут преодолены, уж коли эта вещь наполняет ее сердце, душу, ум.

Однако пока, ей по-прежнему не хватает свободы, вполне обыкновенной, бытовой, то есть свободы в повседневной жизни: пойти куда угодно, выходить, обедать у себя или в трактире, гулять пешком в Булонском лесу или сидеть в кафе — ей кажется, что такая свобода составляет половину таланта и три четверти обыкновенного счастья. Хотя она давно забросила свои занятия феминизмом, перестала писать в «Гражданку», тем не менее о своей нелегкой женской доле она постоянно вздыхает и по ее выражению, «оплакивает свой пол». И вырваться из круга условностей она не может, ибо это означает обречь себя на пересуды, и окончательно поставить крест на замужестве.

Единственного и великого Бастьен-Лепажа нет в Париже, он в Лондоне, но она имеет возможность посещать его мастерскую, смотреть его эскизы, которые им показывает его брат, Эмиль, известный архитектор. Эмиль даже соглашается позировать для Марии и она рисует его портрет красками и кистями самого великого Жюля Бастьен-Лепажа! Руки у нее дрожат. Великий и единственный Бастьен-Лепаж! Гений! В моих руках его палитра!

Глава двадцать вторая

Последняя попытка выгодного замужества

Молодые князья Кочубеи

Еще 29 августа она стояла на открытом воздухе и писала маленькую фигурку девочки, которая накинула на плечи свою черную юбку и держит раскрытый зонтик. Дождь шел почти каждый день. Сама запись об этом событии говорит о том, что Мария относилась к этой картине, как к пустяку, и мечтала о «мысли, выраженной в мраморе». А между тем, если ее и знают, как художницу, то по этой трогательной картине, ныне хранящейся в Русском музее. Однако ей ничего не стоит бросить все к чертям собачьим, как только перед ней встает призрак выгодного замужества.

«Сегодня утром я получила письмо от мамы, которая пишет, что молодые соседки приезжают гостить на два месяца со своими друзьями и что будут утроены большие охоты. Она собирается возвращаться назад, но я просила предупредить меня в случае, если… И вот она меня предупреждает. Это вызывает во мне целую бурю сомнений, неизвестности и замешательства. Если я поеду, моя выставка погибла… Если бы еще я проработала все лето, я имела бы предлог — желание отдохнуть; но этого не было. Согласитесь, что это было бы превосходно, но это слишком невероятно. Провести четверо суток в вагоне железной дороги и пожертвовать работой целого года, чтобы поехать туда, попытаться понравиться и выйти замуж за человека, которого никогда до тех пор не видела. Разум и его доводы не имеют в этом случае никакого значения… Раз я обсуждаю эту глупость, я способна сделать ее… Я не знаю, что делать… Я пойду к гадалке, к старухе Жакоб, которая предсказала мне, что я буду больна». (Запись от 1 сентября 1882 года.)

Запись очень многозначительная. Начнем с того, что приезжают не молодые соседки, а соседи. Соседки — это для запутывания следов. Соседи же — это молодые князья Кочубеи. Молодая хищница Башкирцева давно, с момента посещения Диканьки, нацелилась на богатых наследников, даже никогда их не видев. Да и какая разница, какие они из себя эти ребята, если они несметно богаты (раз в сто богаче Башкирцевых), молоды и не женаты. «Согласитесь, что это было бы превосходно», выйти замуж за одного из них, но это «слишком невероятно». Она прекрасно осознает разницу в социальном положении и все же, как говорят: попытка — не пытка! За двадцать франков гадалка расскажет и пообещает ей все, что она хочет, гадалка хорошо понимает, что каждая девушка хочет богатого жениха и не скупится для клиентки на посулы: счастье в замужестве, много денег и путешествия!

Она срывается и едет в Россию, за счастьем и большими деньгами, как гонялись всегда за деньгами ее мать и тетя. Тетя Надин, провожающая ее, похоже, уже никогда не ступит ногой на русскую землю, ее на всю жизнь напугали процессом, и потому остается на границе, встречает Марию брат Поль, раздобревший русский помещик. На станциях она делает эскизы, читает Теофиля Готье, уж не его ли книгу о России, смею предположить, потому что собственная страна для нее не более знакома, чем Испании или Италия, и ее приходится изучать по французским путеводителям. Эту книгу Теофиль Готье составил из собственных корреспонденций, посылавшихся в парижскую газету «Moniteur Universel» в 1858–1859, а также в 1861 году, и изданную книгой в 1867-м. Может быть, она читает в поезде о «Пятничных вечерах», которые устраивало в Петербурге общество художников. На один из таких вечеров Теофиля Готье пригласил директор Рисовальной школы г-н Львов.

«В Санкт-Петербурге есть нечто вроде клуба под названием «Пятничные вечера». Это общество состоит их художников, которые собираются по пятницам, о чем и говорит название. Клуб этот не имеет постоянного помещения, и каждый из его членов поочередно принимает своих собратьев у себя дома…

На длинном столе расставлены колпачки ламп, разложены веленевая бумага или торшон, картоны, карандаши, пастель, акварель, сепи, туши и, как сказал бы господин Скриб, все, что нужно для рисования. У каждого члена общества есть свое место за столом, и он должен за вечер сделать рисунок, набросок, сепию, эскиз и оставить свое произведение в собственность обществу. Продажей своих произведений или разыгрыванием их в лотерее собираются средства в помощь бедствующим художникам или тем из них, кто испытывает временные затруднения. Сигареты и папиросы (так называют сигареты в Санкт-Петербурге), словно стрелы из колчанов, торчат из расставленных между пюпитрами рожков резного дерева или глазурованной глины, и каждый художник, не прерывая работы, берет гаванскую сигару или папиросу, и клубы дыма тотчас обволакивают его пейзаж или фигуру. Ходят по рукам стаканы чаю с печеньем. Небольшими глотками отпивается чай, художники за беседой отдыхают. Те, кто не чувствует себя в ударе, ходят, рассматривая работы других, и часто возвращаются на свои места, под впечатлением увиденного как бы озаренные внезапным светом.

К часу ночи подается легкий ужин, царит самая искренняя сердечность, разговор оживляют споры об искусстве, рассказы о путешествиях, остроумные парадоксы, легкомысленные шутки, вызывающие всеобщий неудержимый смех, устные карикатуры, более удачные, нежели бывают в комедиях, тайну коих открывает художнику постоянное наблюдение природы. Затем все расходятся, создав каждый хорошее произведение, а иногда и шедевр и развлекшись от души, что тоже является редчайшим удовольствием. Я очень хотел бы увидеть подобное общество в Париже, где художники в основном видятся редко и знают друг о друге исключительно как о соперниках».

Я думаю, что Готье суров по отношению к собственным художникам, но не заметить насколько художественная жизнь богата в России он не мог. Тут стоит отметить, что в петербургской Рисовальной школе, в которой учились такие художники, как Крамской, Репин, уже с 1850-х годов было и женское отделение, там преподавали лучшие русские художники. Внутренний вид женского отделения в 1855 году нам оставила художница Е. Н. Хилкова (1827–1876). Знаете ли вы такую? Если сравнить «Мастерскую Жулиана» Башкирцевой и картину Хилковой, надо признать в Башкирцевой более сильное творческое начало. Живописно и композиционно ее картина решена лучше, но все-таки между ними есть временная разница в двадцать пять лет; живопись за это время сделала качественный скачок. Если картина Хилковой тяготеет к двадцатым-тридцатым годам 19 века, хотя и написана в 50-х, то в картине Башкирцевой чувствуется даже дыхание импрессионистов (раннего Мане), хотя она и не была в то время знакома с его живописью. Но на чисто бытовом уровне надо заметить, что условия для занятий живописью у петербургских дам были несравненно лучше, чем в Париже.

Но вернемся к нашей героине, ибо ее сейчас волнует не рисунок, не живопись, а вопросы матримониальные. Ее задача — «сорвать банк». Почти сразу после приезда Башкирцевой в Гавронцы, ее кузен, князь Мишка Эристов (в дневнике она так и пишет «Мишка»), привозит к завтраку двух молодых князей Кочубеев, Виктора и Василия. Сыновья у князя Сергея Викторовича носят родовые имена, старший — имя своего деда, Виктора Павловича Кочубея, крупного государственного деятеля при трех царях, другой — имя пращура Василия Леонтьевича, основателя династии, знаменитого обличителя предателя Мазепы.

«Старший, Виктор, стройный брюнет, с большим, немного толстым орлиным носом и довольно толстыми губами; у него аристократическая осанка, и он довольно симпатичен. Младший, Василий, такого же высокого роста, гораздо толще брата, очень белокурый, краснощекий и с плутоватыми глазами; он имеет вид человека живого, воинственного, сообщительного, грубого и… пошлого». (Запись от 19 октября 1882 года.)

Все было замечательно, на ней были детские башмаки из темно-красной кожи, белое, шерстяное, коротенькое и очень простенькое платье, но тут случилось происшествие, обыкновенное в России, но шокировавшее русскую мадемуазель. Княжеский кучер напился и Василий, младшенький Кочубей, избил его кулаками и сапогами со шпорами. Она тут же делает выбор в пользу старшего, но уже не питает особых надежд, оценивая себя, как светскую женщину, ничуть не привлекательнее многих женщин их круга. А может быть, она начинает догадываться, что «не по Сеньке шапка».

Уже через день, самые худшие ее предположения сбываются, князья прислали сказать, что не смогут принять участие в охоте на волков, так как отозваны в другое имение. «Папа позеленел, а мама покраснела».

Тем не менее охота состоялась: убили 15 волков и одну лисицу.

В России она пробыла месяц. С князьями общалась еще не раз, но уже как ровня, хотя они и не очень ей нравились. Однако, младший, все же нравился больше не смотря на, то что побил кучера. В конце концов это можно простить, ибо таковы здешние нравы. Она находит даже, что в князе Василии (который публикаторами зашифрован, как князь Р. Здесь сменена даже первая буква фамилии, чтобы не было даже намека, на кого она охотилась — авт.) подобная дикость даже прелестна! И вообще, он веселый, любезный и неглупый человек.

На матримониальных планах в России можно поставить крест. У папы с мамой больше никого нет, кто устроил бы Марию степенью знатности, титулованности и богатства. Так глупо она потеряла целый месяц жизни.

Но в России больше делать нечего, нечего делать в стране, где с женщиной говорят, только если в нее влюблены, нечего делать в стране, где предмет разговоров только самые плоские и вульгарные сплетни, нечего делать в стране, где перед аристократией так преклоняются и где лучшее развлечение для этой аристократии — гостиница в городке, в которой собираются окрестные помещики, пьют и играют в карты. Пора в Париж! Она уезжает из России, не зная, что никогда больше сюда не вернется, что никогда больше не увидит отца.

По приезде в Париж, Мария обращается к доктору, выбрав неизвестного и скромного, чтобы он не обманул ее. Тот и не обманывает, говорит, что она неизлечима, что слух никогда не вернется. Между ней и остальным миром всегда будет завеса:

«Шум ветра, плеск воды, дождь, ударяющий о стекла окон… слова, произносимые вполголоса… я не буду слышать ничего этого!

Я страдаю из-за того, что мне всего нужнее, всего дороже.

Только бы это не пошло дальше!» (Запись от 16 ноября 1882 года).

Она понимает, что жить ей теперь калекой, но она все-таки надеется жить: «Но, Боже мой, зачем это ужасное, возмутительное, страшное несчастье?»

Она понимает, что никогда не вылечится, но не знает, и не может знать, что жить ей осталось всего два года. Она знает только, что седых волос становится все больше и что «нет ни тени надежды, ни тени, ни тени!»

Через некоторое время ей еще раз подтверждают диагноз, что у нее чахотка, что затронуты оба легких. Она надеется, что у нее будет хотя бы десять лет, в которые она достигнет славы и любви, а тогда можно и умереть. Она испытывает даже определенное злорадство, что предвидела свою скорую смерть: «Я же говорила вам, что должна умереть». Она как ребенок, который говорит, что умрет назло папе и маме.

Тем не менее она с особым упорством начинает трудиться в Академии Жулиана; а ее матери, чтобы как-то порадовать ее, покупают на выставке драгоценных камней два понравившихся ей бриллианта.

«Это, кажется, был первый случай, когда я оценила драгоценные камни. И, представьте, вчера вечером мне принесли эти два бриллианта; оказалось, что мои матери купили их для меня, хотя я только намекнула о своем желании, без малейшей надежды иметь их: «Вот единственные камни, которые мне хотелось бы иметь». Они стоят двадцать пять тысяч. Камни желтоватые, иначе они стоили бы втрое дороже.

Я забавлялась ими весь вечер, пока лепила, Д. играл на рояле, а Божидар и другие разговаривали. Эти два камня ночью лежали около моей постели, и я не расставалась с ними даже во время сеанса.

Ах, если бы другие вещи, которые кажутся столь же невыполнимыми, могли так же случиться». (Запись от 3 декабря 1882 года.)

И вот возвращается из деревни Жюль Бастьен-Лепаж и занимает главное место в ее дневнике, ведь он так талантлив и так замечательно мил.

«Настоящий, единственный, великий Бастьен-Лепаж сегодня был у нас…»

«Этот великий художник очень добр…»

«Бастьен божествен…»

«Сегодня у нас обедали — великий, настоящий, единственный, несравненный Бастьен-Лепаж и его брат…

Никто не говорил Бастьену, что он «гений». Я также не говорю ему этого, но обращаюсь с ним как с гением и искусными ребячествами заставляю его выслушивать ужасные комплименты…

Он остался у нас до полуночи».

Еще бы не остаться, когда тебе растачают такие комплименты. Ее обожание Бастьен-Лепажа все более начинает напоминать влюбленность.

Смерть и любовь. Башкирцева и Бастьен-Лепаж. Теперь они вместе до самой смерти. Потому что смерть подстерегает и его, но он еще ничего об этом не знает. Начинается парад смертей, эпоха траурных кортежей, в которой они непосредственные участники. Впрочем, начался этот парад много раньше, когда от туберкулеза умирали ее гувернантки, мадемуазель Брэн, а потом и мадемуазель Колиньон.

«Однако меня занимает положение осужденной или почти осужденной. В этом положении заключается волнение, я заключаю в себе тайну, смерть коснулась меня своей рукою; в этом есть своего рода прелесть, и прежде всего это ново.

Говорить серьезно о моей смерти — очень интересно, и, повторяю, это меня занимает». (Запись от 28 декабря 1882 года.)

Жаль только, считает она, что правила приличия не позволяют говорить окружающим об этом, а значит нет возможности покрасоваться в новом обличии неизлечимо больной девушки.

Глава двадцать третья

Парад смертей

Смерть Гамбетты

1 января 1883 года по Парижу разносится весть — умер Гамбетта. То ли убит, то ли застрелился, то ли умер от раны, сам себя случайно ранив. Слухи ходили самые разные. Умер, несмотря на семь докторов, на все усилия спасти его, несмотря на незначительность полученной раны; он сам ранил себя в руку. А может, убили враги? Ведь он умер, едва начав подниматься из политического небытия, куда его ввергло падение его «великого министерства», просуществовавшего менее трех месяцев. Впрочем, падал он не раз, за несколько месяцев до того, как он стал, наконец, премьер-министром Франции, Эдмон Гонкур записал скептически: «Гамбетта — точно птица с подшибленным крылом; увы! утраченную популярность, как и утраченную девственность, не восстановишь». И через десять лет (как неотступна слава!) об этом случае будут продолжать говорить и никто не сможет ответить со всей определенностью, как же все произошло на самом деле.

Вот что записал в своем дневнике известный издатель и писатель А. С. Суворин в 1893 году, когда был в Париже:

«Ранк очень симпатичный человек. Я спросил его о смерти Гамбетты, говоря, что правда ли замешана женщина? Отрицал энергично. Гамбетта сам себя ранил. Виделся с генералом Тума, говорил с ним, потом хотел ехать и остался и увидел полузаряженный револьвер на столе, взял его и ранил себя в руку. Рана зажила, но сделалась другая болезнь от лежания, от которой он и умер».

Даже в этой записи много темного. Смею предположить, что выстрел в руку и был политическим ходом Гамбетты (вроде падения с Никологорского моста Б. Н. Ельцина) для восстановления девственной плевы популярности. Вероятно, он хотел, но так и не решился представить этот банальный «самострел», как покушение на трибуна, вождя, любимца народа. Возможно, ему помешали невольные свидетели выстрела. Провокация сорвалась. У Ельцина, кстати, его легендарное падение удалось, несмотря на то, что высота моста в этом месте 14 метров, а глубина реки — всего 1 м. 40 см. Но и идиотизм русского народа в его советской разновидности гораздо глубже, чем идиотизм народа французского в его республиканском изводе. А если бы провокация Гамбетты состоялась, то могла принести неплохие политические дивиденды. Не надо забывать, что в 1881 году был убит русский император Александр II, одно из покушений на которого состоялось именно в Париже — тогда в него стрелял поляк Березовский. Однако, результат этой политической провокации все-таки был максимальным, который сам Гамбетта, естественно, не рассчитал — смерть. И невероятный взлет посмертной славы.

Тем не менее, что случилось, то случилось. Что же это был за человек? Мы уже писали о нем выше, но вот характеристика, которую ему дал Эдмон Гонкур в 1877 году:

«Женщины буржуазного круга сейчас охотятся за Гамбеттой. Они жаждут зазвать его к себе в дом, чтобы «подавать» его своим подругам, показывать его, раскинувшегося в небрежной позе на шелковом диване, посетителям своего салона. Ныне этот грузный политический деятель стал любопытной игрушкой, которую салоны отбивают друг у друга. Вот уже две недели г-жа Шарпантье (Жена известного парижского издателя Жерве Шарпантье — авт.) засыпает его записками, дипломатическими посланиями с целью залучить на обед в одну из своих «пятниц»… В конце концов знаменитый человек дает согласие украсить своим присутствием званый обед, и вот сегодня чета Шарпантье в полном параде поджидает его: хозяйка дома вся взбудоражена и даже слегка вспотела, главным образом от тревоги — не забыл ли божок о приглашении, но также и от боязни — не подгорит ли жаркое.

Ровно в восемь появляется Гамбетта с чайной розой в петлице. Во время обеда я вижу его из-за фигуры г-жи Шарпантье, сидящей между нами: мне видна его рука, унизанная кольцами, рука сводницы: туго накрахмаленная сорочка выгибается дугой над тарелкой с жарким, начиненным трюфелями; мне видно повернутое в три четверти лицо, на котором мертвенно поблескивает пугающе-загадочный стеклянный глаз. Я слышу, как он разговаривает: голос его — отнюдь не высокий и звонкий голос француза-южанина, и не мелодичный голос истого итальянца, — нет, это густой бас, напоминающий мне голос повара-неаполитанца, служившего у моей бабушки.

Мне становится ясно, что у этого человека под его личиной доброго малого, под якобы вялой покладистостью таится пристальное, напряженное внимание ко всему окружающему, что он запоминает ваши слова и, глядя на людей, прикидывает — кто чего стоит».

Незадолго до своей смерти Гамбетте пришлось оставить пост премьер-министра, который он занимал весьма недолго, менее трех месяцев, с 14 ноября 1881 года по 26 января 1882 года. Башкирцева отметила факт его ухода из власти в своем дневнике уже на следующий день, что говорит о том, что она внимательно читала газеты:

«Гамбетта уже не министр, и, по-моему, это ничего. Но обратите внимание во всем этом на низость и недобросовестность людей! Те, которые преследуют Гамбетту, сами не верят глупым обвинениям в стремлении к диктатуре. Я всегда буду возмущаться низостями, которые совершаются ежедневно».

Гамбетту все время обвиняли в стремлении к диктатуре. Будучи президентом палаты депутатов, он пытался провести закон о выборах, заменяющий выборы по округам системой выборов по спискам. Тут же поднялась буря, враги его утверждали, что все это делается для того, чтобы он сам был выбран по тридцати округам и таким образом захватил бы всю власть. Они наводнили страну брошюрами, в которых писали, будто Гамбетта замышляет новую войну с Германией, увлекая страну к гибели. В итоге вся оппозиция соединила свои силы и свалила его министерство. Тем более, что и сам президент Франции Греви, так называемая «партия Елисейского дворца», был втайне против него, опасаясь его бешеной популярности и несравненного ораторского искусства. Впрочем, даже соратники называли Гамбетту оппортунистом, потому что он был сторонником постепенных политических реформ при поддержке большинства граждан.

Что же касается темы нашей книги, то тут надо отметить, что в его правительстве, портфель министра изящных искусств получил Антонен Пруст, который тут же представил к ордену Почетного легиона своего друга по коллежу Эдуарда Мане, с тем, чтобы тот получил награду к ближайшему Новому году. Это был первый случай, когда импрессионисты выходили на уровень официального, то есть государственного признания. Когда же документ о награждении был подан на подпись президенту Франции Жюлю Греви, тот поначалу отказался поставить свою подпись и Гамбетта якобы сказал ему:

— Господин президент, право раздавать награды и кресты принадлежит вашим министрам. Из почтения к вам мы просим вас подписать документ, но вы не имеете права оспаривать наш выбор.

Кстати, с Эдуардом Мане Гамбетта познакомился в том самом салоне г-жи Шарпантье, где его впервые видел и Эдмон Гонкур.

Когда-то Башкирцева, будучи монархистски настроенной, считала Гамбетту воплощением всех низостей, теперь, когда он умер, это само обаяние, очарование и могущество, это воплощение самой страны, ее знамя, это жизнь, это свет каждого вновь наступающего утра, душа республики, в которой отражается и слава, и падения, и торжества и даже смешные ее стороны. Возможно, думала она так уже задолго до его смерти, ведь ходили упорные слухи, что, потерпев крах в браке с Кассаньяком, она хотела назло ему, женить на себе Гамбетту. Об этом рассказала в «Le jour» от 30 октября 1934 года Мадлен Зильхард, возможно какая-то родственница Женни Зильхард, учившейся вместе с Марией.

Впрочем, не одна она так считала. Эдмон Гонкур записал в дневнике, узнав о смерти Гамбетты, что «будь еще в живых принц Бонапарт — через две недели с республикой было бы покончено». Выходит, что Гамбетта действительно был душой республики.

На Францию обрушился шквал материалов о Гамбетте. Все журналы были заполнены только одной темой: «Жизнь и смерть Леона Гамбетты». Повсюду продаются его портреты, памятные медали.

Башкирцева жалуется, что не может работать, хоть и пробовала, пыталась заставить себя. Она жалеет, что не бросила все и не отправилась в Вилль-д’Авре, чтобы осмотреть комнату, в которой он умер и сделать наброски. Впрочем, она это сделает позже. Обратим внимание, что Гамбетта совершенно посторонний для нее человек, политик чужой страны, она ведь, давайте не забывать, российская поданная. И такие переживания по поводу его смерти. Все дело в славе, ведь тот умер в ореоле славы. Переживать — значит, разделить эту славу, почувствовать ее горький привкус, насладиться приторным запахом смерти великого деятеля, быть скрипкой или арфой в оркестре, играющем похоронный марш. А вот через некоторое время умрет ее отец, человек никому неизвестный, и переживаний — ноль. И даже попрощаться ним перед смертью не поедет.

А пока тело Гамбетты перевозят в Париж и назначается день погребения.

6 января 1883 года вся семья встает у окон особняка их знакомых на улице Риволи.

«Колесница, предшествуемая военными горнистами на лошадях, музыкантами, играющими траурный марш, и тремя огромными повозками, переполненными венками, возбуждала чувство какого-то изумления. Сквозь слезы, вызванные этим грандиозным зрелищем, я различала братьев Бастьен-Лепажей, идущих почти около самой колесницы, сделанной по их проекту; архитектор, которому брат, не нуждающийся в отличиях для увеличения своей знаменитости, великодушно уступил первенство, шел, неся шнур от покрова. Колесница низкая, как бы придавленная печалью; покров, из черного бархата, переброшен поперек нее вместе с несколькими венками; креп; гроб, обернутый знаменами. Мне кажется, что можно было бы пожелать для колесницы больше величественности. Может быть, впрочем, это оттого, что я привыкла к пышности наших церковных обрядов. Но вообще они были совершенно правы, оставив в стороне обычный фасон погребальных дрог и воспроизводя нечто вроде античной колесницы, вызывающей в воображении мысль о перевозе тела Гектора в Трою».

Мария наверняка не может не удержаться и хотя бы мысленно не прорепетировать собственные похороны и обдумать «фасончик» своей погребальной колесницы. Позднее мы с вами это увидим.

Никогда до сих пор никто еще не видел такого количества цветов, траурных знамен и венков. Вот она истинная слава!

«Признаюсь без всякого стыда, что я была просто поражена всем этим великолепием. Это зрелище трогает, волнует, возбуждает — не хватает слов, чтобы выразить чувство, непрерывно возрастающее. Как, еще? Да еще, еще и еще — эти венки всевозможных величин, всех цветов, невиданные, огромные, баснословные, хоругви и ленты с патриотическими надписями, золотая бахрома, блестящая сквозь креп. Эти груды цветов — роз, фиалок и иммортелей, и потом снова отряд музыкантов, играющих в несколько ускоренном темпе погребальный марш, грустными нотами замирающий в отдалении, потом шум бесчисленных шагов по песку улицы, который можно сравнить с шумом дождя…»

О чем еще можно мечтать! Вот она слава в своем материальном воплощении! Вот какие должны быть похороны!

«Крыльцо палаты убрано венками и завешено, как вдова, гигантским черным крепом, спадающим с фронтона, окутывающим его своими прозрачными складками. Этот креповый вуаль — гениальное измышление, нельзя придумать более драматического символа. Эффект его потрясающий; сердце замирает, становится как-то жутко». (Запись от 6 января 1883 года.)

Она оценивает похороны с эстетической стороны, она испытывает эстетическое удовольствие от созерцания смерти. Если бы она добралась до гроба, то с удовольствием описывала бы нам покойника, как через несколько дней описывала его жилище.

17 января она попала в дом Гамбетты в Вилль д’Авре. Жюль Бастьен-Лепаж работает в доме над картиной «Гамбетта на смертном ложе». Все складки на кровати, увядшие цветы, вся обстановка остались нетронутыми. Прежде, пока лежало тело, он прописал только его. Можно понять, какова была популярность Бастьена, если именно ему заказали эту картину.

Они приехали туда с архитектором и Диной. Марию поражает скромность жилища известного политика, которого, кстати, многие обвиняли в любви к роскоши. Домик похож на сторожку садовника. Гамбетта умер в маленькой каморке с грошовыми обоями и дрянными занавесками, до потолка которой спокойно можно достать рукой. Всей мебели в комнатке: кровать, два бюро да треснувшее зеркало. На стене виден след пули, ранившей Гамбетту.

Слезы накатываются на глаза Марии, она подает руку работающему Бастьен-Лепажу, прежде, чем выйти из комнаты. Ей необходимо, чтобы он заметил ее слезы. Она постоянно думает о том эффекте, который хочет произвести. Уж коли слеза накатилась, надо, чтобы ее заметили. Глупо, конечно, сознается она в дневнике, но все-таки сознается.

Бастьен ей дорог, поэтому она постоянно и думает об эффекте, который производит на него. Имя Бастьен звучит для нее, как припев, когда она весела. Ее волнует, как она считает, уже не только личность, наружность, талант Жюля Бастьена, а просто его имя.

Она пишет своих мальчиков, Жана и Жака, а думает о Бастьене, как бы не подумали, что ее мальчики похожи на его детей, ведь за последнее время он столько написал их. За девятнадцать дней она заканчивает картину, которую сразу хвалит Тони Робер-Флери, особенно одну из головок.

— Вы никогда еще не делали ничего подобного!

Одним словом, славная вещица. Жулиан тоже находит, что картина хороша.

На Салон 1883 года она представляет сразу три вещи: две работы маслом, «Жана и Жака» и портрет натурщицы Ирмы, а также пастель «Портрет Дины».

В жюри на сей раз сам Робер-Флери, но все равно ж она волнуется. Однако, волнения напрасны: все три работы принимаются, о чем Тони уведомляет ее запиской прямо с заседания жюри. Правда, работа Бреслау, ее вечной соперницы, как бы случайно будет повешена лучше. Но ведь и написала она портрет дочери хозяина «Фигаро», одной из самых влиятельных газет Франции, а не какую-нибудь натурщицу. Проживи Мария Башкирцева подольше, и она бы научилась лести и дипломатии, столь необходимых для достижения столь вожделенной ею славы.

Приходит депеша из России, что очень болен отец, но Мария отказывается ехать, потому что есть вещи поважней, чем здоровье ближайших родственников: живопись, Салон, слава. По утрам она одевается в белое, играет на арфе или на рояле, потом, переодевшись в черную робу с белым жабо, работает до вечера. Пишет она свой портрет, который теперь находится в музее Жюля Шере в Ницце. Такая жизнь для нее — наслаждение. Жизнь слишком коротка и так не успеваешь ничего сделать. Разговора о России и быть не может. Туда уезжает ее мать.

А тут великий, единственный и неповторимый Бастьен-Лепаж, от которого она просто без ума:

«Гений — что может быть прекраснее! Этот невысокий, некрасивый человек кажется мне прекраснее и привлекательнее ангела. Кажется, всю жизнь готова была бы провести — слушая то, что он говорит, следя за его чудными работами. И с какой удивительной простотой он говорит!.. Я до сих пор нахожусь под влиянием какого-то невыразимого очарования… Я преувеличиваю, я чувствую, что преувеличиваю. Но право…»

Это запись от 30 апреля 1883 года, в этот день она говорила с Бастьен-Лепажем, который объяснял ей свою картину «Офелия». Дневник не объясняет нам, где это происходило, но мы уверены, что на открытии Салона, которое как раз и состоялось в этот год 30 апреля. Открытие, правда, было омрачено вестью о смерти Эдуарда Мане. Художники обсуждают эту страшную смерть от гангрены, которая в свою очередь была следствием застарелого сифилиса. Пытаясь спасти художника, врачи прямо на дому отрезали ему ногу. Тогда такие операции практиковались в домашних условиях. Видимо, не найдя куда пристроить обрубок, они засунули ногу в камин, где потом ее и нашли родственники.

Но жизнь идет, кто-то потрясен смертью Мане, а кто-то обсуждает свою Офелию с молодой девушкой, смиренно принимая от нее титул «гения».

Пока идет Салон, Бастьен-Лепаж почти ежедневно у Башкирцевых за обедом, заходит Робер-Флери и Жулиан. Мария постоянно советуется с друзьями по поводу своей будущей картины «Святые жены» или, как ее еще называют, «Жены-мироносицы». Небольшой этюд к этой картине сохранился в Саратовском музее, который основал художник Боголюбов, подолгу живший в Париже и встречавшийся с Башкирцевой в последний год ее жизни.

Робер-Флери предостерегает ученицу, что для картины такого рода нужно быть знакомым с очень многими сторонами техники, о которых она даже не подозревает. Она же считает, что все можно победить одним лишь порывом.

Главное же в ее личной жизни — это определиться, любит ли она Бастьена или только желает нравиться ему. Одно ей ясно, что ее приподнятое состояние красит ее: кожа сделалась бархатистой, свежей, глаза оживлены и блестят.

Все время она посвящает работе, снова принялась за своих мальчиков, только теперь делает их во весь рост, на большом холсте: именно этот холст теперь находится в Чикаго.

«Я живу вся в своем искусстве, спускаясь к другим только к обеду, и то ни с кем ни говоря. Это новый период в отношении моей работы. Мне кажется мелким и неинтересным все, исключая то, над чем работаешь». (Запись от 8 мая 1883 года.)

По вечерам в ее мастерской собираются друзья-художники. Она пикируется с Бастьен-Лепажем, заставляя его ревновать к скульптору Сен-Марсо, у которого она занимается скульптурой. Он ревниво кидает ей: «Да, я ревную, ведь я не высокий брюнет!»

Она снова и снова заполняет страницы своего дневника описаниями картины «Святые жены», и разговорами со своими учителями об этой картине.

22 мая она работает в своей мастерской и ждет известия о присуждении медалей Салона. Она признается себе, что ежели ничего не получит, то будет досадно. Она дрожит, вздрагивает при каждом звонке, но узнает о том, что получила награду только из утренних газет 24 мая. Ее оскорбляет, что «эти господа не потрудились уведомить ее ни одним словом». Она отправляется с Божидаром Карагеорговичем в Салон. Стоит полностью привести ее отзыв об этом посещении:

«В половине десятого мы отправляемся в Салон. Я прихожу в свою залу и вижу свою картину на новом месте, взгроможденной куда-то наверх, над большой картиной, изображающей тюльпаны самых ослепительных раскрасок и подписанной художником девятого класса. Так становится возможным предположение, что ярлык с надписью «Почетный отзыв» прикреплен к «Ирме». Бегу туда. Ничуть не бывало. Иду, наконец, к своей дурацкой пастели и нахожу его там. Я подбегаю к Жулиану и в течении целого получаса торчу подле него, едва шевеля губами. Просто хоть плачь! Он тоже, кажется, порядком-таки удивлен. С самого открытия Салона, с той минуты, как были замечены мои работы, о пастели и речи не было, а относительно картины он был уверен, что ее поместят где-нибудь в первом ряду.

Отзыв за пастель — это идиотство! Но это еще куда ни шло! Но взгромоздить на такое место мою картину! Эта мысль заставляет меня плакать, совершенно одной, в своей комнате и с пером в руке».

Начнем с того, что с самого начала был разговор только о пастели. Тони Робер-Флери в записке с заседания жюри еще 30 марта пишет ей, что «головка-пастель имела истинный успех», с чем ее и поздравляет. К тому же она сама пишет в дневнике, что всего две пастели были приняты с № 1, в том числе одна ее. Просто Мария тщеславна без меры, маленький успех ей не нужен, пастель она считает низшим жанром. Она думала получить медаль за живопись, а раз не получилось, значит, во всем виноваты учителя, которые не так, как нужно, ее поддерживают. «Я, конечно, — пишет она, — вполне допускаю, что истинный талант должен пробить себе дорогу совершенно самостоятельно… Но для начала нужно, чтобы человеку повезло, чтобы его не захлестнула встречная волна… Когда ученик что-нибудь обещает, учитель должен некоторое время подержать его голову над водой: если он удержится — он что-нибудь из себя представляет, если нет — ему же хуже».

Ведь Кабанель поддерживал своего ученика Бастьен-Лепажа, напоминает она. Вероятно, ей известно, что Александр Кабанель, к тому времени уже давно член Французского института, руководил одной из мастерских и очень поощрял в своих учениках самостоятельность и проблески таланта.

Она, разумеется, не справедлива. Ее поддерживают сверх меры, вспомним, как трудно было кого-нибудь пробить в Салон и что значило просто выставиться в нем. Не говоря уж о том, чтобы получить этот самый злополучный, как она считала, «Почетный отзыв», который мгновенно дал свои результаты: именно после этого отзыва ее заметили, о ней стали писать, она оказалась на пороге настоящей известности и славы, к ней пришел корреспондент самой большой русской газеты «Новое время».

Но ей мало, мало, мало! Другие могут удовольствоваться и простым упоминанием их имени в газете, а ей мало даже почетного отзыва. Нужна была медаль и только медаль! Она искренне уверена, что только она и была достойна медали. Она поносит в своем неизданном дневнике всех выставлявшихся в Салоне знаменитостей: Каролюс-Дюрана, Жервекса, Казена, Сен-Марсо, не избегает ее критики даже «гений» Бастьен-Лепаж, которому по ее мнению, так не хватает ее советов. Она пишет гневные письма Роберу-Флери, упрекая его в том, что он не поддержал ее на жюри. Робер-Флери говорит ей, что все посчитали ее богатой иностранкой, которую совершенно не обязательно поддерживать, ибо она и так все имеет. Кстати, того же мнения о жюри, придерживался и писатель Франсуа Коппе, написавший по просьбе матери Марии предисловие к каталогу картин ее посмертной выставки.

Табличку с отзывом, или, как, Башкирцева его называет, «разлюбезный ярлык», украл с выставки ее друг Божидар. Она же привязала ярлык к хвосту своей собаки Коко и, добро бы она это сделала, как говорится, для домашнего пользования, пошутили в семейном кругу и забыли, нет, она рассказывает об этом направо и налево, посвящает в эту историю своих товарок из мастерской, которые, уже со своими, не думаю, что для нее лестными, комментариями, разносят по Парижу.

Колетт Конье приводит слова Эдмона Гонкура, опубликованные только в полном Монакском издании его дневников, который описал этот случай со слов Клер Канробер:

«Сегодня вечером (дело происходит у принцессы Матильды — авт.) дочь Канробера рассказывала о Башкирцевой, которую знала по Академии Жулиана. Она представила ее как существо способное, но совершенно невыносимое из-за непомерного тщеславия, превосходящее все представимое. Она была свидетелем гнева Башкирцевой, когда та, ожидая получить на выставке медаль, получила только отзыв. Тогда она заставила своего дружка, потомка сербских королей, снять его и привязала к хвосту собаки».

Клер Канробер, — это та самая Клара, неоднократно упоминаемая в дневнике, дочь известного маршала Франсуа Канробера (1809–1895), бывшего одно время главным военачальником над французской армией под Севастополем в 1855 году и произведенного за это в маршалы. Кроме того, он с самого начала поддерживал принца Луи Наполеона, будучи с 1850 г. его адъютантом, и с тех пор, как тот был провозглашен императором французов под именем Наполеона III-го, Канробер был до конца Империи в исключительном фаворе. Впрочем, он не утратил своего веса и при Третьей Республике, оставался сенатором, главой партии бонапартистов.

Его дочь Клер Канробер, была соученицей Марии по мастерской Жулиана, дружила с Башкирцевой, если вообще кого-нибудь можно считать за подругу у такой эгоцентричной особы. Да и сама Клер Канробер считает, что у Марии не может быть подруги, потому что у нее нет маленьких тайн, которыми делятся с подругами.

— Вы слишком хорошая, — говорит она Башкирцевой. — Вам нечего скрывать…

Однако шутку с почетным отзывом она быстро пересказывает всему Парижу, что ждало бы и все «маленькие тайны» Марии. Эта шутка потом дорого обойдется Марии: на своем последнем Салоне в 1884 году она ничего не получит — академики не прощают обид. Сама Клер Канробер, кстати, впоследствии вышла замуж, став мадам де Навоселль, и занятия живописью, как баловство незамужней девушки, забросила.

Пресса, как во все времена, отличается непониманием. Журналист из «Либерте» по поводу «Жана и Жака» пишет слова, которые теперь, спустя век, продолжают удивлять своим идиотизмом:

«Жан и Жак» смогут удовлетворить самых требовательных реалистов. Вульгарные лица этих сыновей пьяницы не выражают даже той инстинктивной прелести, которая присуща всем детям. Спутанные волосы ужасны, даже у этих огромных ботинок какой-то ужасный вид…»

Такое впечатление, что пишет не прожженный журналист, продажная тварь, а невинная институтка, находящая в любой реальности неприличие. На современный взгляд мальчики вполне трогательны, если не сусальны, и уж во всяком случае никакой дебильности не просматривается. Ее детей можно спокойно отнести к очаровательным детям Бастьен-Лепажа, некоторые рецензенты видят в ее живописи его мужскую руку, что, разумеется, раздражает Марию.

Вслед за этим у нее берет интервью корреспондент «Нового времени», крупнейшей русской газеты, издававшейся А. С. Сувориным. Это было 18 июля по новому стилю. Изданный дневник не упоминает нам его имени, однако нам удалось восстановить, что это был Дарий Ромуальдович Багницкий, писавший свои корреспонденции под псевдонимом «Ричъ» или Р-ичъ», что является сокращением его отчества «Ромуальдович».

«Внимание! Дело идет об одном небольшом событии! Сегодня, в одиннадцать часов утра у меня назначена аудиенция корреспонденту «Нового времени» (из Петербурга), который письмом просил меня об этом. Это очень большая газета, и этот Б. (Багницкий — авт.) посылает туда, между прочим, этюды о наших парижских художниках, «а так как вы занимаете между ними видное место, надеюсь, вы мне позволите, и т. д.» (Запись от 18 июня 1882 года.)

Наконец случилось то, чего она ждала так долго, ради чего работала — приходит слава. Она констатирует, что это только начало, но в то же время — заслуженная награда.

Статья «Русские художники в Париже. М. К. Башкирцева», подписанная «Ричъ», появляется в «Новом времени» 18 июня 1883 года по старому стилю, то есть через двенадцать дней. Это была первая достаточна подробная публикация о Марии Башкирцевой в России. Она торжествует, понимая, что теперь о ней заговорят на родине. Конечно, несколько конфузит, что написали, будто ей девятнадцать лет, но ведь большую часть времени с Багницким говорили тетушка и Дина.

Главное, что «эффект в России будет велик».

На фоне этого эффекта почти незаметно проходит смерть отца, о которой она узнает 11 июня 1883 года.

Глава двадцать четвертая

Парад смертей

От смерти отца до смерти Тургенева

«Мой отец умер. Сегодня в десять часов пришла депеша. Тетя и Дина говорили там внизу, что мама должна возвратиться немедленно, не дожидаясь похорон. Я пришла к себе наверх очень взволнованная, но не плакала. Только когда Розалия пришла показать мне драпировку платья, я сказала ей: «Не стоит теперь… Барин умер…» — и вдруг неудержимо разрыдалась».

Не стоит думать, что она так бесчувственна, теперь она корит себя, что не поехала с матерью. Она записывает в дневник несколько добрых слов об отце, чтобы тут же забыть его в череде собственных успехов и жизненных впечатлений. Ведь ее жизнь подчинена теперь одной только цели и ради этой цели она готова забыть и наплевать на все: на человеческие чувства, на здоровье, на жизнь и на смерть. Так впоследствии она наплюет и на собственное здоровье, простудится и скоропостижно скончается.

Странно и довольно бесчувственно ведут себя тетя с Диной, обсуждающие, что матери лучше поскорее вернуться, не дожидаясь такой формальности, как похороны. Для чего ей вернуться? Естественно, чтобы присутствовать при триумфе и видеть собственными глазами, как дочь ее получает награду. Как отмечает Башкирцева, ее тетя никогда не жила для себя, кроме часов, проведенных за рулеткой в Бадене и Монако. Когда она пишет, что тетя всегда жертвовала собой для других, это надо понимать только как жертву в отношении самой Марии и больше никого. Мария для нее на первом месте, все остальное мало значит. Так же, как для себя Мария всегда на первом месте. Здесь они с тетей совпадают в своих предпочтениях. Не зря же Башкирцева называет тетю Надин своей второй матерью.

Смерть отца мгновенно отходит для Марии на второй, на третий план, а на первый выступает свалившаяся на нее известность. Она с мучительным нетерпением ждет статьи в «Новом времени», а вскоре наступает и день раздачи наград: ей присылают список с ее именем в разделе живописи.

На следующий день она идет, чтобы получить награду из рук министра. Ее сопровождают самые близкие, тетя Надин, Дина и Божидар. Мать по-прежнему в России, возможно, улаживает дела по наследству. В 1900 году она числится среди землевладельцев как наследница хутора Карамышкин, близ Кочубеевки. Вероятно, она наследница и той части имения, что осталась после ее дочери.

Мария после вручения делает в своей дневнике блестящие зарисовки взволнованных художников:

«Какой-то скульптор — видный детина, — взяв предназначенный ему маленький футляр, принялся тут же на месте открывать его, невольно улыбаясь счастливой детской улыбкой».

Но главный вывод ее неизменен:

«О! В будущем году — завоевать медаль!.. И тогда все пойдет как в каком-то сне!.. Быть предметом восторгов, торжествовать!»

Но она уже не такая восторженная, как в пятнадцать лет, опыт заставляет ее задуматься: получите вторую медаль, захотите большую; потом, разумеется, орден, ну, а потом? Что потом? И тут волей неволей ее мысль возвращается к замужеству. В конце концов надо-таки будет выйти замуж. Известность и замужество две вещи несовместные. «Знаменитые женщины пугают людей обыкновенных, а гении редки…»

Результат размышлений таков: стать известной и выйти замуж за гения. Тогда только можно успокоиться и попытаться быть счастливой. Вот уж действительно, с такими запросами никогда ей не видеть простого женского счастья.

Как она анализирует свою несозданную живопись, так она начинает и анализировать свою пока несостоявшуюся любовь.

«Романтична я в смешном смысле слова или действительно стою выше всего обыкновенного, потому что чувства мои совпадают только с тем, что есть самого возвышенного и чистого в литературе? Но в любви?.. Впрочем, я ведь никогда и не испытывала ее, потому что все преходящие тщеславные увлечения нечего и считать. Я предпочитала того или другого человека потому, что мне нужны были объекты для моих измышлений; они предпочиталась другим только потому, что это была потребность моей «великой души», а вовсе не потому, чтобы действительно производили на меня впечатление». (Запись от 13 июля 1883 года.)

Целые страницы посвящены анализу любовного чувства. А тем временем, семья не оставляет надежд выдать ее все-таки замуж, тем более теперь, когда она достигла успехов в живописи, удовлетворила свое самолюбие. В женихи ей намечают младшего Кара, Алексиса, но ей больше нравится Божидар, причудливый, беззаботный, преданный, как лучшая подруга, которой у нее нет. Когда она работала над портретом Ирмы, натурщицы из мастерской Жулиана, та посвящает ее в некоторые интимные подробности жизни старшего Кара. Оказывается, у Божидара есть любовник, писатель, зовут его Пьер Лоти. Для нашего читателя это имя мало о чем говорит, однако, для французов это известный писатель, член Французской академии, «бессмертный».

Пьер Лоти в жизни был Луи Мари Жюльеном Вио. Родился он в 1850 году и был на девять лет старше Божидара Карагеорговича. Морской офицер, он 40 лет провел на флоте, и главным источником его вдохновения была колониальная экзотика Востока, он писал о Китае, Индии, Марокко. Уже в то время он был известным писателем, опубликовавшим такие романы, как «Азиадэ», «Брак Лоти», «Роман одного спаги». Ни при советской власти, ни после Пьер Лоти в России не издавался, хотя перед революцией в России вышло сразу два его собрания сочинений.

Нам же интересно представить себе любовника Божидара и в этом нам поможет французский писатель Жюль Ренар, оставивший в своей дневнике его описание, правда постаревшего лет на десять:

«Перстни, слишком крупная булавка в галстуке, вся в золоте. Она похожа на королевскую корону. Вид у Лоти молодой, даже чересчур молодой, но чуть-чуть потрепанный».

К этому времени он уже академик, и в петлице у него орденская розетка. Он вежлив, изыскан. В усах у него несколько белых нитей. Шевелюра как у юноши. Уши большие, к сожалению, скорее старческие. С ушами человек ничего сделать не может и это верно замечает Ренар.

— Да он красится! — восклицает жена Ренара, когда они отходят от Лоти. — Ресницы начернены, глаза подмазаны, волосы в бриллиантине, а губы напомажены. Он боится закрыть рот. А белые нити в усах — это кокетство, чтобы люди думали, будто усы у него естественного черного цвета…

По описанию Пьер Лоти — это типичная «тетка» (активный педераст), которые снимали «тапеток» в дореволюционное время в Таврическом саду в Петербурге. Морские путешествия, мужская компания, Восток, Восток, утонченный разврат, процветающий в Париже, pays chauds (дословно — жаркие страны, теплые края — фр., в то же время жаргонное название бань, традиционное место встречи педерастов).

Возле Башкирцевой постоянно присутствует и некий писатель барон Сан-Аман, тоже претендент в мужья, следы которого в истории нам отыскать не удалось, а потому не будем на нем останавливаться. Скажем только, что у него что-то тоже было не совсем традиционно с сексуальной ориентацией, поскольку, обсуждая его кандидатуру, Мария шутит над тем, что неплохо при его жизни быть его вдовой.

Однако не только матримониальные отношения ее интересуют, не только любовь как чувство, но и обыкновенный секс не дает покоя. Думается, что и девственность ей уже в тягость.

«Если бы я была мужчиной, то стала бы откровенным гулякой, потому что мужчины не обязаны сопротивляться… тем глупостям, которые приходят им в голову. Каким? Которые исходят не от личности, ни от чувства человека, а связаны только с настроением, зависящим от множества моральных и физических причин. И потом, это так мимолетно, об этом не принято говорить, никто не признается в этом, потому что ощущения, длившиеся так недолго кажутся уже давно минувшими к тому моменту, когда соберешься об этом написать. Неужели действительно существуют такие твердокаменные люди, которые не испытывали бы подобных чувств? Я не верю в это. Я скажу сейчас ужасную вещь, но бывают моменты, когда любой… любой… короче, любое существо во фраке, сидящее перед вами на спектакле или стоящее перед вами в гостиной, может вызвать такие мысли, которые вряд ли можно считать пристойными». (Неизданное, 6 августа 1882 года.)

Ей давно приписывают разные приключения, любовников, но она пока не попробовала эту сторону жизни, «но бывают моменты, когда любой…» Как мало для этого надо при ее-то образе жизни, но пока этого «любого» в ее окружении не видно.

Болезнь тем временем усиливается, она соглашается даже ставить нарывные пластыри, которые портят кожу на груди и спине, а значит, исключают ношение декольтированных платьев. Иногда она сжигает себе кожу и приходится принимать морфий, чтобы утишить боль. Ей хочется жить, но появляется какое странное мелькание в воздухе. Две недели она на ногах переносит бронхит, который хоть кого свалил бы с ног, и который она старается не замечать. Ее мучит кашель и порой даже во время сеанса она впадает в какое-то полузабытье и начинает грезить наяву, представляя себя лежащей с большой восковой свечкой в изголовье.

Когда самой становится плохо и неотступно преследуют мысли о смерти, она начинает испытывать чувство вины перед умершим отцом. Однако, анализируя свои чувства, она как всегда старается оправдать свои поступки, но приходит к неутешительным для себя выводам:

«Если бы я тогда поехала… Это было бы только из приличия, потому что ведь побуждающего к этому чувства не было… Имело ли бы это все-таки какую-нибудь цену? Не думаю.

У меня не хватило на это чувства, и Бог накажет меня. Но моя ли это вина?.. И потом, зачтутся ли мне чувства, сегодня мною испытываемые?..

И что стоило мне поехать исполнить мой долг, потому что ведь это был мой долг — поехать к умирающему отцу. А я не поняла этого, и теперь чувствую себя далеко не безупречно». (Запись от 26 сентября 1883 года.)

С мыслью о собственной смерти 1 октября 1883 года она едет на Северный вокзал проводить тело умершего русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева, скончавшегося в Буживале еще 5 сентября. Парад смертей продолжается. Одним из последних русских, кто видел Тургенева и говорил с ним перед смертью, был художник Алексей Петрович Боголюбов, профессор Петербургской академии, постоянно живший в Париже. Тело Тургенева, по его завещанию, отправляют на родину, тогда как сама Башкирцева в это же время пишет, что желала бы лежать в какой-нибудь парижской часовне, окруженной цветами, стоящей на видном месте, чтобы в каждую годовщину ее смерти лучшими певцами Парижа там исполнялись бы мессы Верди и Перголезе.

«На вокзале — очень торжественные проводы. Говорили Ренан, Абу (французские писатели — авт.) и Вырубов (русский философ-позитивист, душеприказчик Герцена и его издатель — авт.), который прекрасной речью на французском языке тронул присутствующих более, чем другие. Абу говорил очень тихо, так что я плохо слышала, а Ренан был очень хорош, и на последнем прости у него дрогнул голос. Я очень горжусь при виде почестей, оказываемых русскому, этими ужасными гордецами французами».

Странно, почему она не упоминает всего одного из выступавших на вокзале, художника А. П. Боголюбова. Безусловно, здесь присутствует профессиональная обида, как теперь сказали бы, комплексы. Ведь Боголюбов с 1878 года создал в Париже «Кружок русских художников», к которому она пока не имеет никакого отношения, но про который наверняка знает, а значит, может и обижаться, что ее не замечают.

Впрочем, вскоре ее заметят: 19 марта следующего года пройдет ее баллотировка в этот «Кружок» и Башкирцева будет принята в него единогласно. Знакомство с Боголюбовым состоялось, вероятно, при посредничестве Дария Ромуальдовича Багницкого, того самого корреспондента «Нового времени», что брал у нее интервью, фамилия которого на сей раз упоминается в ее записях незашифрованной в связи с фамилией Боголюбова. (См. запись от 17 мая 1884 года.)

К осени на родине М. Башкирцеву ждет триумф: русский иллюстрированный журнал «Всемирная иллюстрация» помещает на обложке ее картину под своим названием, «Жан и Жак — дети приюта» (1883, № 774).

«Всемирная иллюстрация» (русская) напечатала на первой странице снимок с моей картины «Жан и Жак». Это самый большой из иллюстрированных русских журналов, и я в нем разместилась как дома!.. Но это вовсе не доставляет мне особенной радости. Почему? Мне это приятно, но радости не доставляет. Да почему же?

Потому что этого недостаточно для моего честолюбия. Вот если бы два года тому назад я получила почетный отзыв, я бы того и гляди упала в обморок! Если бы в прошлом году мне дали медаль, я разревелась бы, уткнувшись носом в жилетку Жулиана!.. Но теперь…» (Запись от 22 ноября 1883 года.)

Ею интересуется уже члены императорской фамилии, старшая Башкирцева лелеет планы, что ее дочь сделают фрейлиной, ведь сама мать знакома с неким камергером и его семьей малого двора великой княгини Екатерины Михайловны. Марию уже должны были представить великой княгине, но мать уехала, бросив все на произвол судьбы. Марии остается только сожалеть об этом.

Мария постоянно посещает художественные выставки. Летом, 12 июля 1883 года, в зале Пти, открылась одна из самых знаменитых, Выставка Ста шедевров. На этой выставке были представлены картины художников из частных коллекций, от эпохи Возрождения до современности. Все современные издания дневника выкидывают запись о том, что за обедом у них Канроберы, а потом они отправляются на выставку. А между тем сразу за этим следуют слова:

«Боже мой — мне нужно только одно: обладать талантом. Боже мой, мне кажется, что лучше этого ничего нет».

Ясно, что это впечатление от выставки шедевров. Она начинает понимать, что повторение пути Бастьен-Лепажа для нее — пагуба. «Потому что сравняться с тем, кому подражаешь невозможно. Великим может быть только тот, кто откроет свой новый путь, возможность передавать свои особенные впечатления, выразить свою индивидуальность.

Мое искусство еще не существует» — резюмирует она. Все, о чем она говорит, разумеется банальность, при том еще и банально выраженная, но само понимание того, что происходит с ней, показательно.

Она с новой силой начинает работать и пишет портрет Божидара Карагеорговича на балконе. Жулиан находит, что сходство велико, что это очень оригинально, очень ново, что в нем есть что-то… от Эдуарда Мане. Впрочем, крамольная фамилия последнего выкинута из текста, чтобы не шокировать добропорядочную публику. Хотя в это время уже и назревает некоторый пересмотр позиции официальной критики по отношению к Мане. Нас же интересует то, что она не просто декларирует о поиске новой дороги для себя, но и нащупывает ее и начинает по ней двигаться.

Она надевает на себя по два-три шерстяных трико для тепла и чтобы обезобразить талию, как шутит она, пальто за 27 франков и большой вязаный платок, чтобы слиться с толпой и, не привлекая излишнего внимания, заняться делом; она отправляется на натуру в парк, на аллею в золотистых тонах, в сопровождении своего верного друга Божидара.

«Было кажется время, когда чахотка была в моде, и всякий старался казаться чахоточным или действительно воображал себя больным. О, если бы это оказалось одним только воображением! Я ведь хочу жить во что бы то ни стало и не смотря ни на что; Я не страдаю от любви, у меня нет никакой мании, ничего такого. Я хотела бы быть знаменитой и пользоваться всем, что есть хорошего на земле… ведь это так просто».

И как не патетично это звучит, когда в дело вступает рок, начавшийся парад смертей уже не остановить, потому что траурный кортеж уже движется по вашей улице, но вы его еще не видите.

Глава двадцать пятая

Париж. Последний салон

Вот и наступает 1884 год, последний год жизни Марии Башкирцевой, принесший ей столько разочарований. 31 декабря года предпоследнего она записывает в дневник разговор с Клер Канробер, чье имя переводчица всех русских изданий переводит, как Клара, а незабвенный «комментатор» молодогвардейского издания (клянусь, это последнее его упоминание, смотрите его фамилию в «Библиографии») определяет, как принадлежащее Бреслау, которую все-таки, на минуточку, звали Луизой-Катрин, из которой Клары, ну никак не получается.

«Канроберы обедали у принцессы Матильды, и Клара рассказала мне, что Лефевр говорил ей, что он знаком с моим талантом, очень серьезным, что я — личность довольно необыкновенная, но что я выезжаю в свет по вечерам и что мной руководят (с лукавым видом) знаменитые художники. Клара, глядя ему прямо в глаза: «Какой знаменитый художник: Жулиан? Лефевр? (Напомним, что Лефевр преподавал в мужском отделении Академии Жулиана — авт.) — «Нет, Бастьен-Лепаж». Клара: «Нет, вы совершенно ошибаетесь: она выезжает очень редко и целыми днями работает. А что до Бастьен-Лепажа, то она видит его в салоне своей матери; и он даже никогда не бывает в мастерской».

Что за прелесть эта девушка! И она сказала чистую правду, потому что этот злодей Жюль (Бастьен-Лепаж — авт.) ни в чем не помогает мне. А Лефевр-то кажется серьезно думал это!

Уже два часа. Новый год уже наступил, и ровно в полночь, с часами в руках, я произношу свое пожелание, заключенное в одном-единственном слове — слове прекрасном, звучном, великолепном, опьянительном:

— Славы!»

Как говорится, с чего начали, к тому же и пришли. Славы!

Однако, слава уже есть, раз о ней заговорили в салоне принцессы Матильды (1820–1904), которая происходила из рода Бонапартов. Она была дочерью Жерома Бонапарта, короля Вестфальского, в 1841 г. вышла замуж, что для нас, русских, особенно интересно, за князя Анатолия Николаевича Демидова-Сан-Донато, богатейшего русского магната, купившего княжество Сан-Донато близ Флоренции, чтобы называться князем Сан-Донато, титул, кстати, непризнанный в России императором Николаем I, почему он и не был принят во дворце, в то время как принцессу Матильду там принимали. Через четыре года она с ним разъехалась. Причину можно кратко выразить в таком анекдоте: Монтрон, узнавши о свадьбе Демидова с дочерью бывшего короля Вестфальского, сказал: «Наверное, это ужасно, когда приходится е…ь уважительно». Впрочем, к тому времени, о котором мы ведем рассказ, Демидов уже умер.

Наполеон III был двоюродным братом принцессы Матильды, и во Второй империи, будучи членом императорского дома, она играла значительную роль в жизни Парижа. Ее литературный салон оставался центром культурной жизни Парижа и при Третьей Республике. Знаменитый салон посещали Флобер, братья Гонкуры, Теофиль Готье, оба Дюма, отец и сын, Сарду, но в семидесятые годы Гонкур уже жаловался, что уровень салона настолько снизился, людишки измельчали, что в него стали приглашать даже авторов водевилей, как, например, Лабиша, автора «Соломенной шляпки», знакомой еще советскому зрителю по одноименному телефильму, где играл любимец публики Андрей Миронов. Тем не менее, сам Эдмон Гонкур не переставал посещать обеды принцессы, сопровождал ее во Французский театр, посещал с ней заседание Французской академии, о чем мы уже писали, и даже правил на пару с Флобером ее повестушку, которую она написала на смерть своей любимой собачки Диди, вздыхая при этом, что от этого текста застонут печатные станки. Никуда не мог он деться от принцессы, потому что именно в ее салоне вершились многие судьбы и создавались литературные и художественные репутации. Понятно, почему там бывали и Канроберы, принадлежащие к светской верхушке Париже. Не надо забывать, что в 70-е годы сенатор Франсуа Канробер был лидером бонапартистов в палате депутатов. Впоследствии, уже после смерти Башкирцевой, салон принцессы Матильды посещал Мопассан, где у него впервые и проявились на людях признаки сумасшествия. Немаловажно для понимания салона принцесса было и то обстоятельство, что хотя она до конца жизни юридически оставалась Демидовой, княгиней Сан-Донато, однако состояла в гражданском браке с художником, носившем простонародную фамилию Попелен, что давало повод в обществе для злословия и откладывало определенный отпечаток на стиль ее салона.

Но вернемся к нашей героине и обратим внимание на ее доверчивость, на слепую веру в подругу, в то, что она стоит на страже ее интересов. Бастьен действительно не учит ее, но все-таки неоднократно бывал в ее мастерской и у них в гостиной, где все стены были завешаны работами Башкирцевой. Так что даже в этом пересказе есть и правда, и ложь, но очень хорошо понятно, что одна льстит, а другая лесть с удовольствием принимает. И неизвестно, какой разговор у принцессы Матильды состоялся на самом деле. А что уж Клер говорила про Марию Башкирцеву после смерти, мы уже знаем, почему бы ей ни злословить и при жизни. Вскоре, Мария, как особа достаточно проницательная, поняла это и не доверяла подруге свои девичьи тайны.

«Это грустно, но у меня нет подруги, я никого не люблю, и меня никто не любит». (Запись от 20 января 1884 года.)

Впрочем, Мария тут же начинает вести переговоры через брата Бастьен-Лепажа, архитектора Эмиля, чтобы и вправду стать ученицей художника. Она сравнивает картину, которую задумал Бастьен-Лепаж, «Вифлиемских пастухов» со своей картиной, «Святые жены», и сама поражается мысли, что осмеливается сравнивать себя с гением.

Но 5 января происходит одно событие, о котором нет ничего, в первом издании дневника, с которого сделан единственный русский перевод, этот эпизод появляется только в двухтомном парижском издании 1901 года. Башкирцева посещает посмертную выставку Эдуарда Мане. До этого она могла видеть в Салоне 1882 года только его картину «Пертюизе — охотник на львов», за которую он наконец был удостоен медали Салона.

«Вся выставка удивительна. Все непоследовательно, по-детски и в то же время грандиозно.

Есть немыслимые вещи, но есть и великолепные места. Еще немного, и он станет для тебя самым великим гением живописи. Это почти всегда уродливо, часто бесформенно, но всегда живо. Там есть великолепно схваченные выражения лиц. И даже в самых неприятных вещах есть что-то такое, что позволяет смотреть без отвращения и скуки. В нем есть поразительная самоуверенность в сочетании с таким же огромным невежеством, и несмотря на это, к нему испытываешь исключительное доверие. Это как детство гения. И почти полные заимствования у Тициана (лежащая женщина и негр), у Веласкеса, Курбе, Гойи. Но все художники крадут друг у друга. А Мольер! Он заимствовал целые страницы, слово в слово; я читала, я знаю». (Запись от 5 января 1884 года.)

Именно после этой выставки она начинает размышлять над живописью Бастьен-Лепажа, переосмыслять свое к ней отношение, которое не очень понятно, если не знать факта ее знакомства с живописью Мане. Однако, свою картину в Салон она готовит совершенно в русле, скажем так, фотографического романтизма Бастьен-Лепажа. Это «Сходка» или «Митинг», как ее по другому называют. Видимо, не просто сойти с наезженных рельс.

Дни напряженного ожидания и она получает первый удар — ее картина принята даже не с № 2, а с № 3, значит она будет повешена безобразно.

Напрасно Тони Робер-Флери пытается ее уверить, что картина была принята хорошо всеми членами жюри, что произошла какая-то неувязка и только благодаря «какому особому роду несчастья» она получила № 3. Между ними происходит следующий диалог:

«— Но какие недостатки они находят в картине?

— Никаких.

— Как никаких, значит, она недурна?

— Она хороша.

— Но в таком случае?

— В таком случае это несчастье, и все тут; в таком случае, если вы найдете какого-нибудь члена комиссии и попросите его, то вашу картину поместят на лучшем месте, так как она хороша.

— А вы?

— Я член, специально назначенный наблюдать, чтобы соблюдались номера, но, поверьте, если кто-нибудь из наших попросит, я ничего не скажу против этого».

То есть Робер-Флери как раз поставлен наблюдать за соблюдением правил, а значит, в первую очередь, не может да и не хочет их нарушать. Ее возмущает, что и он, и Жулиан говорят о том, что нравственно она достойна № 2, и ничего не хотят сделать. «Итак, я принята только с № 3!», — восклицает она.

«…среди тумана, меня окутывающего, я вижу действительность еще яснее… действительность такую жестокую, такую горькую, что, если стану писать про нее, то заплачу. Но я даже не смогла бы написать. И потом, к чему? К чему все? Провести шесть лет, работая ежедневно по десяти часов, чтобы достигнуть чего? Начала таланта и смертельной болезни».

Горькие и верные слова. Начало таланта, только самое его начало. Она даже не верит, что оно есть, на нее находит глубокое и безнадежное уныние, чтобы заснуть, она принимает бром. Именно в это время она затевает переписку с Ги де Мопассаном, которую мы выделили в отдельную главу.

Она записывает в дневник, что Бастьен-Лепаж очень болен, но то ли еще не поняла, что смертельно, то ли на фоне ее собственной приближающейся смерти, о которой она постоянно думает, чужая ей не кажется чем-то сногсшибательным.

У Бастьена открывается выставка на улице Сэз. Выставка блестяща, как считает Мария, но там все старые вещи. Ему тридцать пять лет, а Рафаэль умер тридцати шести, сделав больше, отмечает она. Правда, Рафаэль с двенадцати лет был обласкан герцогинями и кардиналами, работая у великого Перуджино, а пятнадцати лет уже сам был причислен к великим мастерам. А Бастьену приходилось первое время в Париже сортировать на почте письма от трех до семи утра. Она его понимает, у нее тоже много оправданий: малоартистическая среда, болезнь. Но она все сравнивает и сравнивает себя с Бастьеном, достигла ли она тех же результатов, что и Бастьен в свое время, и сама себе отвечает: даже вопрос неуместен. Конечно, достигла. Она ставит даже вопрос о превосходстве младшего, то есть себя.

Салон открывается, ее хвалят ценители, правда, многие оговариваются, что она похожа на Бастьен-Лепажа. Опять на того же Бастьена, которого она вскоре превзойдет. Она с гневом рассказывает Роберу-Флери, что ее обвиняют в том, что она не сама написала картину.

— Как можно волноваться из-за этого? Такую грязь нужно отшвыривать ногами, — успокаивает ее Тони.

Журналы наперебой просят разрешения воспроизвести картину, она всем дает согласие. Она подписывает и подписывает: воспроизводите!

«В общем, мне лестны все эти толки о моей картине. Мне завидуют, обо мне сплетничают, я что-то из себя представляю. Позвольте же мне порисоваться немножко, если мне этого хочется.

Но нет, говорю вам: разве это не ужасно, разве можно не огорчаться? Шесть лет, шесть лучших лет моей жизни я работаю, как каторжник; не вижу никого, ничем не пользуюсь в жизни! Через шесть лет я создаю хорошую вещь, и еще смеют говорить, что мне помогали! Награда за такие труды обращается в ужасную клевету!!!

Я говорю это, сидя на медвежьей шкуре, опустив руки, говорю искренно и в то же время рисуюсь…» (Запись от 17 мая 1884 года.)

Для нее все это, как, впрочем, и сама жизнь обращается в игру, она настолько заигралась, что уже и сама не понимает, что ее действительно трогает, а если бы мы знали, какую игру на самом деле она ведет в это время, то изумлению не было бы предела. В эту игру она никого не посвящает.

Умирает ее самая старая собака Пратер, она плачет, записывая об этом в дневник и тут же не может удержаться от мысли, что ее будущие читатели подумает при этом о доброте ее сердца.

Она думает о любви, как о единственной вещи, дающей счастье, забывающей забыть все горести.

«При родственных отношениях, в дружбе, в свете — везде проглядывает так или иначе какой-нибудь уголок, свойственной людям грязи: там промелькнет своекорыстнее, там глупость, там зависть, низость, несправедливость, подлость. Да и потом, лучший друг имеет свои, никому не доступные мысли, и, как говорит Мопассан, человек всегда один, потому что не может проникнуть в сокровенные мысли своего лучшего друга, стоящего прямо против него, глядящего ему в глаза и изливающего перед ним свою душу.

Ну а любовь совершает чудо слияния двух душ… Правда, любовь открывает простор иллюзиям, но что за беда? То, что представляется существующим, — существует! Это уж я вам говорю! Любовь дает возможность представить себе мир таким, каким он должен быть…»

Она записала эти слова 30 мая 1884 года, то ли проговорившись, то ли сознательно. Откуда у нее вдруг это знание любви? Почему она так уверена в своих словах? «Это я вам говорю!» Ведь еще совсем недавно она заполняла страницы стенаниями, что она ничего о любви не знает и никогда не любила? И откуда эта впервые возникшая на страницах русского издания дневника фамилия известного французского писателя Ги де Мопассана, большего любителя женщин и знатока адюльтера?

Глава двадцать шестая

Чем закончился эпистолярный роман?

Мария Башкирцева и Ги де Мопассан

«Милостивый государь!

Читая вас, я испытываю блаженство. Вы боготворите правду и находите в ней великую поэзию. Вы волнуете нас, рисуя столь тонкие и глубинные движения человеческой души, что мы невольно узнаем в них самих себя и начинаем любить вас чисто эгоистической любовью. Пустая фраза? Не будьте же строги! Она в основе глубоко искренна. Мне хотелось бы, конечно, сказать вам что-нибудь исключительное, захватывающее, но как это сделать? Это так трудно! Я тем более сожалею об этом, что вы достаточно выдающийся человек, чтобы внушить романтическую грезу стать доверенной вашей прекрасной души, — если только правда, что ваша душа прекрасна. Если она не прекрасна и подобные вещи вас не занимают, — то я прежде всего жалею о вас самом. Я назову вас литературным фабрикантом и пройду мимо…»

Так начинается первое письмо написанное Марией Башкирцевой Ги де Мопассану в Канны, где он живет в близлежащем старом поселке на улице Редан в последнее время, письмо, как она сама объясняет, написанное после того, как она узнала, что его забрасывают посланиями и другие дамы. Как мы знаем, это далеко не первый опыт ее анонимной переписки: писала она любовно-интригующие письма Одиффре и Пьетро Антонелли, вела фривольную переписку с графом Лардерелем, подписываясь фиалкой, забрасывала анонимками Поля де Кассаньяка — это ее стиль, вписывающийся в стиль эпохи, но именно ее стиля особенностями, так сказать, фирменным знаком, всегда была игра на грани скандала, переписка ее всегда носила ярко выраженный сексуальный характер, другое дело, что письма в большинстве своем до нас не дошли, а вот переписка с Ги де Мопассаном сохранилась полностью, да еще теперь и полностью напечатана, со всеми восстановленными купюрами, и с последним письмом, которое прежде было сокрыто и которое, вместе с купюрами, ввела в культурный оборот все та же Колетт Конье, хотя публикаторы его на русском языке в книге «Ги де Мопассан. Знакомый и незнакомый» (М., 1992) и попытались приписать первопроходство себе. Надо сказать, что у Марии Башкирцевой на сей раз оказался вполне достойный партнер, все-таки писатель, как его любят называть, французский Чехов, хотя и творил пораньше, чем его русский собрат.

Итак, обратимся вновь к переписке:

«Уже год, как я собираюсь написать вам, но… неоднократно мне приходила мысль, что я переоцениваю вас, а потому не стоит и браться за перо. Но вот, два дня назад я прочла в «Голуа», что некая дама удостоила вас изящной эпистолой и вы просите адрес этой прелестной особы, чтобы ответить ей. Я тотчас почувствовала ревность».

Она дала обратный адрес: «Госпоже Р.Ж.Д., до востребования, Почтовое бюро, улица Мадлен, Париж».

Незнакомка сразу предупреждает Мопассана, что они никогда не встретятся. Но тут же пишет, что она обворожительно хороша и эта приятная мысль должна побудить его ответить. Колетт Конье почему-то решила, что Мария Башкирцева не знала, сколь охоч до женского пола Ги де Мопассан, что об этом ей только потом рассказали друзья, и что главной ее целью на тот момент было пристроить свой дневник какому-нибудь литератору, чтобы после ее смерти он не пропал, но, на мой взгляд, это в корне неверно, что-то есть в этом предположении скованно-дамское, оправдательное, потому что с первых строк своей переписки Башкирцева начинает открытую опасную любовную игру и сразу создается впечатление, что эта игра и есть главная цель ее писем. А чтобы понять отношение «милого друга» к женщинам, не надо было знать его лично или что-то слышать от общих знакомых, для этого писателя надо просто читать, а читала она его, надо сказать, внимательно.

Мопассан, разумеется, как всякий ловелас, с радостью хватает голый крючок. Еще одна интрижка с дамой, вероятно, из высшего круга, ему не помешает, а что интрижка возможна, ему подсказывает и сам фривольный стиль, и полунамеки, которые он читает между строк.

Но сначала надо показаться немного холодным и утомленным многочисленными поклонницами (он даже цифру полученных писем от дам за последний год: пятьдесят или шестьдесят), чтобы еще больше распалить ревнивую особу:

«Милостивая государыня,

мое письмо, очевидно, не оправдает ваших ожиданий. Вы просите разрешения быть моей поверенной. Во имя чего? Я вас совершенно не знаю… Разве вся сладость чувств, связывающих мужчину и женщину (я говорю о целомудренных чувствах) (Так-так, побольше лжи — авт.), не зависит прежде всего от приятной возможности видеться, разговаривать, глядеть друг на друга и мысленно восстанавливать, когда пишешь женщине-другу, черты ее лица… (Атака началась — авт.) …к чему пренебрегать очаровательными подругами, которых знаешь, ради подруги, может быть, также очаровательной, но неизвестной, то есть такой, которая может показаться даже неприятной нашему взору или нашему уму?»

Он не боится показаться невежливым, чтобы раззадорить незнакомку, заставить ее открыться.

Но Мария ведет себя, как опытный игрок, увлекая его все дальше и дальше. Она не открывает сразу все карты, пусть погадает, пускай помучается. Однако, даже в те строки, что пишет ему в ответ, она каплями впрыскивает правду, но не всю, и приукрашенную.

«Неужели, сделав первый шаг, мы теперь остановимся? Мне тем более будет жаль, что у меня появляется желание доказать вам в один прекрасный день, что я заслуживаю большего, чем стать 61-м номером.

Однако если все же двух-трех легких намеков было бы достаточно, чтобы привлечь на свою сторону красоты вашей дряхлеющий души, уже лишенной чутья, то можно было бы, например, сказать: волосы — светло-русые, рост — средний, родилась между 1812 и 1863 годом…»

Она хорошо понимает, что из двух предложенных цифр, воображение мужчины выберет вторую, что Мопассан определит ее возраст, как возраст двадцатиоднолетней девушки, что на пять лет уменьшает ее истинный возраст и что это, безусловно, поманит опытного ловца женских душ и тел. Однако, и 1812 год здесь не случаен, он написан для того, чтобы потом, когда-то, открывшись, сказать ему: вот, видите, я вам намекала про Россию, а вы не поняли. Кстати сказать, она недавно прочитала «Войну и Мир» Л. Н. Толстого.

Она иронизирует над ним: вы получили только шестьдесят писем, я думала гораздо больше! И вы всем отвечали?!

И ту же получает ответ:

«Да, сударыня, второе письмо! Я удивлен. Я чуть ли не испытываю желание наговорить вам дерзостей (этого она и добивается, она хочет, чтобы он открылся до конца — авт.). Это ведь позволительно, раз я вас совершенно не знаю. И все же я пишу вам, так как мне нестерпимо скучно!»

Он понимает, что она, прежде, чем написать ему, узнала о нем все, тем более, что это совершенно несложно: у него обширный круг знакомств, и слухи о нем, могут доходить до нее, о нем пишут статьи в газетах, его физический и моральный облик перед ее глазами, то есть, он хочет думать, что ее привлекает мужчина Мопассан. А в каком он, черт возьми, положении, он может только гадать! Какая она? Может быть, молодая и очаровательная, и он будет счастлив целовать ей ручки? А может быть, старая консьержка, начитавшаяся романов Эжена Сю? А может быть, и образованная и перезрелая девица-компаньонка, тощая, как метла? Все может быть.

Он быстро переходит к делу:

«Во мне нет ни на грош поэзии. Я отношусь ко всему с одинаковым безразличием и две трети своего времени провожу, безмерно скучая. Последнюю треть я заполняю тем, что пишу строки, которые продаю как можно дороже, приходя в то же время в отчаяние от необходимости заниматься этим ужасным ремеслом, которое доставило мне честь заслужить ваше — моральное — расположение».

Он говорит о том, что щупает почву и задает ей сразу кучу вопросов, по которым собирается набросать ее портрет:

«Какие духи вы предпочитаете?

Вы гурманка?

Какой формы ваше ушко? (Он прекрасно понимает, что она молода. Какого черта спрашивать про ушко у старой грымзы-консьержки? — авт.)

Каков цвет ваших глаз?

Не музыкантша ли вы?

Не спрашиваю вас, замужем ли вы. Если да, вы ответите, что нет. Если нет, ответите да».

Забегая вперед скажем, что на последний вопрос она отвечает так, что ответ понятен ему: не замужем и очень распутна, хотя и говорит, что ее любимый аромат — аромат добродетели:

«Если бы я не была замужем, как я могла бы читать ваши ужасные книги?» Ответы на все другие вопросы просты и искренни. Гурманка, или скорее прихотлива в еде. Маленькие, немного неправильной формы, но красивые уши, серые глаза. Музыкантша, но не так, чтобы очень…

Оба играют, оба кокетничают, оба позируют. Ведь ловелас — это та же кокетка, только мужского рода. Похоже, что в данной дуэли Мопассан даже большая кокетка, чем Башкирцева.

«Вы смертельно скучаете! Ах, жестокий! Это вы говорите для того, чтобы не оставить мне никаких иллюзий на счет мотива, которому я обязана вашим посланием… Клянусь вам, я не знаю ни цвета ваших волос, ни вашего роста, и, как частного человека, я вижу вас только в строках, которыми вы меня удостаиваете, да сквозь обнаруживаемую вами немалую дозу злостности и позы».

Она добавляет, что плоский натурализм не мешает ему и что он неглуп, расценивая это, как комплимент со своей стороны. Она даже делает откровенное признание, что он ее интересует. Это признание было купированно во всех изданиях переписки, поскольку выдавало ее намерения.

Чтобы покорить его, она сыплет именами и цитатами: Монтескье, Жорж Санд, Флобер, Бальзак, еврей Баарон, Шпицбубе из Берлина, Библия.

А на счет продажи своих строк, она даже его утешает: никогда еще не было истинной славы без золота.

«Впрочем, все выигрывает в хорошей оправе — красота, гений и даже вера. Разве не явился Господь самолично, чтобы объяснить своему слуге Моисею орнаменты ковчега и приказать ему, чтобы херувимы, которые должны охранять ковчег по бокам, были сделаны из золота и отменной работы».

В свои двадцать пять лет она начала уже блестяще писать, сказывается ежедневная тренировка, и не раз, и не два переигрывает в этой переписке известного писателя. Пока она женщина. Но стоит ей намекнуть, что она может оказаться мужчиной, как Мопассан перехватывает инициативу, только она не сразу понимает, что развязала ему руки. 3 апреля 1884 года он отправляет ей из Канн письмо, в котором переходит в наступление:

«О! Теперь-то я вас знаю, прекрасная маска: вы преподаватель шестого класса лицея Людовика Великого. Признаюсь, я уже и раньше догадывался об этом, так как ваша бумага издает легкий запах нюхательного табака. Посему я перестаю быть галантным (да и был ли я таковым?) и начну обращаться с вами, как с ученым мужем, то есть как с врагом».

В своем письме Башкирцева нарисовала толстого мужчину, спящего в кресле под пальмой на берегу моря. Мопассан тоже любит рисовать на полях рукописей и писем, портрет ему понравился, но он указывает на некоторые погрешности «старому плуту, старой классной крысе, старому латинскому буквоеду», как он теперь называет своего корреспондента. Живот у него меньше, он не курит, не пьет вина, пива, и никаких других спиртных напитков, — ничего, кроме воды.

Дальше следует признание, рассчитанное уж не как на «старого латинского буквоеда», а явно подразумевающего все-таки симпатичную собеседницу, но доверительно, как своему парню. Это следующий шаг в его наступлении — сделать ее соучастницей.

«По правде говоря, я предпочитаю всем искусствам красивую женщину.

А хороший обед, настоящий обед, изысканный обед я ставлю почти на ту же ступень, что и красивую женщину».

Здесь нет никакой позы, рисовки, это совершенная правда, но смотрится, как изысканная поза. Ведь не может же человек, тонкий писатель быть столь циничным. Может. И призывает свою корреспондентку быть такой же раскрепощенной. Раскройтесь, милая, я жду! Раскройтесь и перейдем к делу. Ведь вы же этого хотите?!

Есть сведения, что он именно так и думал. Арман Лану в своей книге о Мопассане приводит свидетельство одного, как он говорит, достойного доверия свидетеля, Бода де Морселе, секретаря редакции одной из газет, в которой сотрудничал Мопассан.

«Однажды, — рассказывал Бод, — выходя из почтового бюро, я встретил Мопассана.

— Я страшно зол, — сказал Ги. — Мадемуазель Башкирцева пишет мне письмо за письмом «до востребования» и заставляет ходить за ними на почту. Но с меня хватит. Я с ней незнаком. Чего она от меня хочет? Может быть, она мечтает о любовной встрече? Так пусть изволит сказать об этом!»

Лану считал, что незнакомка недолго оставалась незнакомкой. Значит, Мопассан просто поддерживал игру, завлекая рыбку в свои сети.

В дневнике, изданном у нас, нет никаких упоминаний про переписку с писателем. Однако во французском издании 1901 года они есть.

«Осталась дома, чтобы ответить незнакомцу. (Хорошенькое дело, она или публикаторы называют Ги де Мопассана незнакомцем — авт.) Собственно говоря, я для него незнакомка. Он мне уже трижды ответил. Он не Бальзак, которого боготворишь за все. Теперь я сожалею, что обратилась не к Золя, а к его адъютанту, талантливому и даже очень. Среди молодых он мне понравился больше всех. Однажды я проснулась, ощущая потребность, чтобы какой-нибудь знаток оценил по достоинству, как красиво я умею писать: я подумала и выбрала его». (Запись от 15 апреля 1884 года.)

Со своего четвертого письма Мария Башкирцева перевоплощается в Савантена Жозефа. Несмотря на то, что она оскорблена письмом Мопассана, она все-таки решается ему отвечать. Только теперь на ней две маски, незнакомки и старого латинского буквоеда, что позволяет ей начать говорить вещи, совершенно неприличные для девушки того времени. Она высоко держит планку пошлости, поднятую Мопассаном и сдаваться не собирается.

Обозвав его в первых строках письма «несчастным золяистом», то есть последователем Золя, она приступает к делу и обещает больше его не мистифицировать и ничего от него не скрывать. Ниже следует цитата из ее четвертого письма от имени Савантена Жозефа, выделенные курсивом слова которой ранее в течении многих лет не печатались и, как я уже говорил, были восстановлены по подлинникам писем Колетт Конье:

«Я воспользовался, милостивый государь, досугом страстной недели, чтобы вновь перечитать полное собрание ваших сочинений… Вы, конечно, большой весельчак. Я никогда не читал вас целиком и подряд, впечатление поэтому, можно сказать, свежее, и оно таково, что вы чересчур злоупотребляете описанием этих… этого… этого акта, благодаря которому еще существует мир. Не знаю, какому богу я поклоняюсь, но вы безусловно поклоняетесь тому… тому странному символу, который чтили в древнем Египте».(Фаллосу, для недогадливых — авт.)

Ничего себе девственница, или как писали о ней, «взволнованная девственница, уснувшая вечным сном». Взволнованная, но чем?

«Что касается меня, а я вовсе не отличаюсь стыдливостью, и читал самые предосудительные сочинения, меня смущает, да, сударь, смущает ваше тяготение к этому грубому акту, которое г. Александр Дюма-сын называет любовью».

«Вы переходите на вольности, — запоздало восклицает она, сама с легкостью вступив на этот путь, — а мое звание классного наставника запрещает мне следовать за вами по этому опасному пути».

Поздно, слишком много она себе позволила, теперь и у него руки развязаны. Напрасно она пытается взять спокойный тон разговора, советует ему посмотреть выставку Бастьен-Лепажа на улице Сэз, под конец своего столь откровенного письма она вновь не удерживается и желает ему «развивать мышцы, о которых не принято писать, и верблюжью подушку». Верблюжья подушка требует пояснения: считалось, что верблюжья шерсть повышает потенцию, а подушки подкладывались женщинами по различные части тела (например, под бедра), чтобы принимать удобные и соблазнительные позы при соитии. Это обсуждалось в книгах, из которых парижанки черпали практические советы. Видимо, Башкирцева не раз пролистывала «Жизнь парижанок» или другую подобную литературу, не зря разговор ее так фриволен и вертится вокруг фаллоса Ги де Мопассана. Что ж, собеседника она выбрала достойного. Ни что так не заботило его, как собственный фаллос:

«…он возбуждался по собственному желанию, — писал Эдмон де Гонкур, — он заключал пари, что за несколько мгновений, стоя лицом к стене, он повернется с возбужденным членом, и выигрывал это пари».

Он на глазах у знакомых до десяти раз овладевал проститутками, переходя от одной к другой. Не зря он был похож на быка, на быка, покрывающего целое стадо коров. Теперь он чувствует, что перед ним телка, и он жаждет покрыть ее, он раздувает ноздри и топорщит нафабренный ус, переходя к решительной атаке. Мышцы, о которых не принято писать, ему развивать не нужно, они в постоянной готовности. Достаточно нескольких мгновений, чтобы они вступили в дело.

Он выбрал самый рискованный способ достижения своей цели, он решил оскорбить ее, привести в смятение и, таким образом, или разом покончить с вялотекущим процессом соблазнения, или перевести его в острую стадию. Для начала он переходит на «ты», отбросив все условности.

«Знаешь ли, для школьного учителя, которому доверено воспитание невинных душ, ты говоришь мне не особенно скромные вещи! Как? Ты ни чуточки не стыдлив? Ни в выборе книг для чтения, ни в своих словах, ни в своих поступках, да? — восклицает он с надеждой. — Я это предчувствовал».

Далее следует кусок полностью исключенный из всех прежних публикаций писем Мопассана:

«Тогда, если хочешь, порекомендую тебе несколько славных местечек.

На улице Жубер, 4, есть редчайший экземпляр, очаровательное чудовище, которое я открыл прошлым летом в Клермон-Ферране.

Ты можешь пойти также на улицу Кольбер: там просто и хорошо. На улице Мулен: дорого и посредственно. Улица Тэбу: даже не заслуживает упоминания. Улица Фейдо: заурядная добропорядочность. Улица д’Амбуаз: дом … в упадке. Не ищи чего-либо оригинального. Ничего особенного тут сейчас нет. Говорю тебе, как знаток, ибо вчера вернулся из Канн, где вечером, перед отъездом, обошел все эти уголки».

Пресыщенный, скучающий, по его словам, без передышки, без отдыха и без надежды, потому что давно ничего не хочет и не ждет от жизни, он готов прервать переписку, потому что и она ему начинает надоедать, ибо перестала забавлять и не обещает ничего приятного в будущем.

Он принимает позу гордого одиночества и удаляется из Парижа, куда он приезжал не без надежды на встречу с ней. На всякий случай, он сообщает ей свой точный возраст, чтобы она могла примерить его к своему: «Я родился 5 августа 1850 года, то есть мне нет еще 34 лет». Как ей нет еще и 26-ти. Восемь лет разницы — пустяк. Однако, какой возможен роман между известным писателем и известной художницей. Знает ли он все-таки ее имя?

Надушив конверт и письмо, Мопассан отправляет его Марии. Когда он в Париже, переписка ведется с большой скоростью: удар, еще удар!

15 апреля было от него третье письмо, а 18 апреля уже четвертое.

«Как я и предвидела, все кончено между моим писателем и мною. Его четвертое письмо грубое и глупое», — записывает она в свой дневник 18 апреля 1884 года.

Цель достигнута — она оскорблена, она раскрывается, она вспоминает, что она все-таки женщина:

«Так вот что вы нашли ответить женщине виноватой только в том, что она проявила неосторожность?»

Ничего себе неосторожность. Она тоже собирается прервать переписку. Но тогда непонятно, зачем стала отвечать после такого оскорбления, рассказа о публичных девках. Наверное, хочется оставить последнее слово за собой, а может быть, все-таки хочется увидеть и покорить этого усатого быка. Не верю, что она не видела даже его фотографической карточки. Ведь он так же усат, как и ее Поль де Кассаньяк, такой же гордец на карточке.

Мелкие уколы, которые она ему посылает в начале письма, свидетельствуют только о ее растерянности, — вы могли бы унизить с большим остроумием, могли бы быть полюбезней, — в чем она в конце концов и признается, сложив оружие.

«Мы дошли до такой точки — употребляю ваше выражение, — когда я готова признаться, что ваше гнусное письмо заставило меня провести очень скверный день.

Я так смята, точно мне нанесли физическое оскорбление».

Он уже морально ее дефлорировал. В ответ — полный разрыв. Она требует, что бы он вернул ей письма. И тут же иронизирует, оставляя место для маневра, что его автографы продала в Америку за бешеные деньги.

Мопассан в восторге от своей победы. Он задел корреспондентку за живое. Теперь он готов предстать перед ней романтичным, тонкий, чутким. Он просит прощения: на самом деле он не так груб, не так скептичен, не так непристоен, каким предстал перед нею. Ему пришлось надеть маску, ибо он сам имел дело с замаскированным человеком. На войне это допускается. Зато благодаря этой хитрости ему раскрылся один из уголков ее души.

Он объясняет ей, что на балах в Опере, когда тебя интригуют под маской, есть очень хороший способ определить светскую женщину — маску надо пощекотать. Проститутки привыкли к этому и устало отмахиваются, женщины светские сердятся. «Вы рассердились», — констатирует он.

Он еще раз просит прощения, но добавляет, что письма вернет только в собственные ее руки. Значит, свидание неизбежно. И что ради этого он готов вернуться в Париж.

«Розали принесла мне с почты письмо от Ги де Мопассана: пятое и самое лучшее письмо. Итак, мы опять в мире. И затем в «Голуа» напечатана его великолепная статья. Я чувствую. что смягчилась. Удивительно! Человек, с которым я незнакома, занимает все мои мысли. Думает ли он обо мне? Почему пишет мне?» (Запись от 23 апреля 1884 года.)

Итак, они в мире. Они ведь очень похожи. Помните, я рассказывал о их спальнях: и та, и другая напоминали будуары дорогой потаскухи. Эдмон де Гонкур именно так отозвался об убранстве дома Ги де Мопассана. Они очень похожи, а потому могут сразиться, как достойные соперники. И неужели этот эпистолярный роман ничем не кончится? Ради чего же он затевался? Как вы помните, просто так она не отпустила ни одного своего кавалера, с каждым она доводила до финальной точки, то есть до того момента, когда он начинал от нее бегать. И сбегал, кто под венец, как Одиффре или де Кассаньяк, кто просто с глаз долой — из сердца вон, как граф Лардерель, некоторых, кто беден или не знатен, она ставила на место сама: князь Казимир Сутцо или «полтавский гиппопотам» Паша Горпитченко были одинаково отвергнуты. Когда же сбежит Ги де Мопассан? Ведь под венец он явно не собирается. Однако он уже попробовал сбежать, но она его тотчас вернула. Что дальше?

«Тем, что я снова пишу вам, я навсегда роняю себе в ваших глазах. Но я к этому глубоко равнодушна, а затем мне хочется вам отомстить. О, я только расскажу вам про эффект, произведенный вашей лукавой попыткой заглянуть в мою душу.

Я страшилась посылать на почту за вашим письмом, воображая себе фантастические вещи.

Этот человек должен завершить переписку… не скажу чем, чтобы пощадить вашу скромность. И, вскрывая письмо, я готовилась ко всему, чтобы не быть внезапно пораженной. Я была все-таки поражена, но приятно».

Он оказался у ее ног, умоляя о пощаде. Он нежен, доверчив, чуток. Что с ним теперь делать? Неужели встретиться? Но он опасен, он совсем не такой, как другие. Она хорошо это понимает по его произведениям, да и по состоявшейся переписке, с ней еще никто так не разговаривал. Что же с ним делать?

Она нездорова, она пишет ему об этом, не поясняя, что больна чахоткой, она говорит, что нежно настроена по отношению ко всему миру и даже к нему, нашедшему способ быть ей столь глубоко неприятным. Но бесполезно клясться, что мы созданы, чтобы понимать друг друга, оговаривается она, к сожалению, он ее не стоит. Об этом она, конечно, зря заикнулась. Проклятое самохвальство и самомнение. И Мария спохватывается, приписывая в конце письма, написанного, как прощальное:

«Я, кажется, готова забыть, что между нами все кончено».

«Птичка в клетке», хладнокровно решает Ги де Мопассан. Надо только устроить, как и где встретиться, а дальше дело техники, хотя в этом смысле, ему больше нравится иметь дело с проститутками, они намного честнее светских дам. Он писал ей в третьем письме, что выигрывает состязания в качестве «гребца, пловца и ходока». Его лодка называется «Розовый лепесток», на ней он курсирует по Сене, проделывая в день по двадцать миль и останавливаясь в маленьких борделях, которые располагаются прямо на пристанях. В Париже он порой берет девок прямо на вокзале Сен-Лазар, он любит и прачек, и гризеток, не гнушается и светскими дамами, но сколько с ними возни. Здесь он ведет три-четыре интрижки одновременно. Как говорят на Бульварах, «седлает четверку». Он тоже болен, но резкое ухудшение здоровья наступит уже после смерти Марии Башкирцевой, в следующем году. Сифилис — болезнь, протяженная во времени, годами она гложет человека, а он, увы, болен сифилисом. Он тоже умрет, но через десять лет после Башкирцевой, несколько раз попытавшись покончить жизнь самоубийством, умрет в сумасшедшем доме доктора Бланша, окончательно лишившись рассудка. Они и в этом похожи, их обоих ждет довольно ранняя смерть. Две знаковых болезни эпохи подтачивают их молодые и красивые тела. Палочка Коха и бледная спирохета делают свое дело.

Но пока еще есть силы, хочется разрешить эту ситуацию, чтобы она не зашла в тупик. Хотя он и считает, что все в жизни более или менее ему безразлично: мужчины, женщины и события. «Вот мое истинное кредо, и прибавлю, хотя вы и усомнитесь в этом, что я дорожу собой не больше, чем другими. Все в мире — скука, шутовство и ничтожество».

Прочитав его письмо, она запишет под его впечатлением в свой дневник 30 апреля 1884 года:

«Я тоже печальна, и мне кажется, что, несмотря на мою живопись, мою скульптуру, мою музыку, мою литературу, я скучаю».

Вывод напрашивается сам собой: давайте скучать вместе. Он настойчиво ищет встречи:

«В каких кругах вы бываете — орлеанистских, бонапартистских или республиканских?

Я знаюсь со всеми тремя».

Они и в этом похожи, она сначала была легитимисткой, потом, когда увлеклась Полем де Кассаньяком, переродилась бонапартистку, потом, разочаровавшись в нем и присмотревшись к Гамбетте, стала республиканкой. По большому счету, ей все равно, как и ему; образно говоря, она бывает во всех трех кругах.

«Хотите я буду ждать вас в музее (Ха! Это первое место встречи, которое он предлагает, вот и скажи, после этого, что он не знает, с кем переписывается — авт.), в церкви и на улице?

В этом случае я поставил бы только одно условие: не ждать напрасно женщину, которая не явится на свидание. Что вы сказали бы о встрече в театре без знакомства со мной?

Я сообщил бы вам номер своей ложи и пошел бы с друзьями. Номера вашей вы не скажете. А на следующий день вы могли бы написать мне: «Прощайте, сударь»…

Целую ваши ручки, сударыня.

Ги де Мопассан».

Это последнее его письмо, и долгое время она считалось последним письмом в переписке. Все думали, что Мария переписку прервала. Но были и такие, кто считал — переписка прервалась, начались встречи. В 30-е годы, на волне интереса к Башкирцевой, вызванной 50-летием со дня ее кончины, в Австрии был снят художественный фильм о романе мадемуазель Башкирцевой и Ги де Мопассана, вызвавший бурные протесты со стороны ближайших родственников Башкирцевой, господина и госпожи Немировских. Они наняли адвоката, который пытался запретить в судебном порядке показ фильма в Париже, где его в марте 1936 года в «Гран синема» квартала Этуаль представлял Марсель Прево, член Французской академии.

— Я только что посмотрел фильм о моей кузине, Марии Башкирцевой, — сказал месье Немировский корреспонденту газеты. — Я был ужасно огорчен. Порой я не верил своим глазам. Мария Башкирцева, которая в памяти нашей семьи сохранилась, как образец чистоты и целомудрия, как святая, представлена в фильме любовницей Ги де Мопассана. Я должен положить конец демонстрации фильма, который вместо того, чтобы продлить память о чистоте, дает такое вульгарное представление о ней.

К слову сказать, запретить фильм месье Немировскому не удалось. Мы не знаем, в какой степени родства он был с Марией, знаем только, что у Немировских были землевладения в Полтавской губернии, неподалеку от Башкирцевых, а корреспонденту, пришедшему к ним в дом в XV квартале Париже на улице Грамм, супруги показывали некоторые реликвии, оставшиеся от Муси: пару туфель из розового атласа, браслет, брошь, кольца и рамку для фотографий. Кроме этого, был у них и неоконченный портрет графини Тулуз-Лотрек (урожд. Дины Бабаниной), а также рисунок девочки Бастьен-Лепажа.

Но вернемся к нашим дуэлянтам. Не могла Мария прервать переписку просто так. Ведь говорил же Ги де Мопассан через несколько лет после ее смерти, что мать Марии предлагала ему передать какие-то неотправленные письма Марии, но он не стал встречаться с этой назойливой особой.

Итак, последнее письмо Марии, напечатанное у Колетт Конье, потом в сборнике «Ги де Мопассан. Знакомый и незнакомый» на русском языке, с некоторыми поправками и уточнениями перевода, которые необходимо сделать:

«Думая, что вы обманываетесь. И я настолько добра, что говорю вам об этом, хотя после этого вовсе перестану быть для вас интересной, если и была когда-либо таковой. Я ставлю себя на ваше место. На горизонте возникает незнакомка. Если приключение удается, она мне быстро опротивеет, а если — нет, какой смысл тратить на нее время.

Занять третье положение, к несчастью, мне не удалось, в чем я признаюсь вам со всей искренностью, поскольку мы заключили мир.

Самое забавное, что я вам говорю только правду, а вы воображаете, что я мистифицирую вас.

Я не бываю в кругах республиканцев, хотя сама — и красная республиканка.

Нет, я не хочу вас видеть.

А вы, неужели вы не хотите позволить себе хоть немного фантазии, вместо своих парижских гнусностей? Немного ненавязчивой дружбы?

Я не отказываюсь видеть вас и устрою это, не уведомляя вас о встрече. Если вы будете знать, что вас намеренно разглядывают, у вас будет глупый вид. Нужно избежать этого.

Ваша земная оболочка мне безразлична, а моя для вас? Допустим, у вас плохой вкус и я не покажусь вам обворожительной, неужели вы полагаете, я останусь этим довольна, как бы ни были чисты мои намерения?

В один прекрасный день, не знаю в какой, я даже надеюсь удивить вас. В ожидании этого дня, если наша переписка утомляет вас, давайте прекратим ее. Однако я оставляя за собой право написать вам, если мне голову придут какие-нибудь сумасбродные мысли.

Вы не доверяете мне, это вполне естественно. Что ж, порекомендую вам испытанное средство консьержек, чтобы удостовериться, что я не из их числа (Хотя много раз пользовалась этим средством консьержек — авт.). Подите к гадалке и дайте понюхать мое письмо — она скажет вам мой возраст, цвет волос, из какого я круга и т. д. И вы напишете мне, что она порассказала вам.

Скука, жалкое шутовство! Ах, сударь, и я страдаю от того же, но оттого, что я… я мечтаю достичь чего-то грандиозного, что мне еще не … удается. Должно быть, и у вас та же причина.

Мне не достает прямодушия, чтобы спросить о вашей тайной мечте…»

Она признается, что трудно решится на встречу после такой переписки, вот так, просто придти и сказать: это я! Однако, она надеется все-таки удивить его в один прекрасный день. Не надо забывать, что хотя ее картину поначалу повесили плохо, потом ей все-таки удалось с помощью друзей ее перевесить и она надеется на медаль, а значит, и на славу. Салон открывается, а потому переписку она может временно прекратить, она вернется, но на белом коне: вот будет удивление!

Есть и еще одна причина, прочему она не может встретиться ним сейчас. Со здоровьем действительно крах. Она понимает, что заражена безвозвратно. Она прижгла себе грудь с обеих сторон, и ей нельзя будет декольтироваться в продолжении четырех месяцев. О каком романе теперь может идти речь, даже если бы очень и хотелось, как можно в первый раз появиться перед мужчиной с испорченной грудью. И самое главное, что время от времени придется повторять эти прижигания. Надо начинать серьезное лечение, она готова на все:

«Кроме мушек есть столько разных разностей. Я все исполню. Тресковый жир, мышьяк, козье молоко. Мне купили козу». (Запись от 5 мая 1884 года.)

Последнее письмо от Ги де Мопассана она получила в самом конце апреля, 30 апреля открылся Салон и с момента открытия Салона нет ни одной газеты, которая бы не писала о ее картине. Есть некоторый наив в ее вере, в глубине души она не может не знать, не догадываться, что хотя бы часть этих отзывов куплена, ее учителями, родственниками, друзьями. Хотите пример? Пожалуйста:

«Сегодня утром Etincelle пишет статейку «Светские женщины-живописцы». Я следую тотчас же за Кларой, и обо мне столько же строк, как и о ней! Я Грёз, я блондинка с решительным лбом, у меня глубокие глаза! Я очень элегантна, у меня талант, и я хороший реалист, вроде Бастьен-Лепажа. Так! Это еще не все — у меня притягательная улыбка и грация ребенка!!!»

Далее следует ее кокетство:

«И я не в восторге? Ну, так знайте же: нисколько!» (Запись от 7 мая 1884 года.)

Нисколько, после шести восклицательных знаков. После подсчета строк, о Кларе и о себе. Да, впрочем, о ком эта заметка? О живописцах? Помилуйте. Нет, конечно. О светских девушках и дамах. И о ней пишут, как о светской девушке, подруге Клары, Клер Канробер, дочери маршала Франции, который вхож в салон принцессы Матильды. Заметка явно заказная, чтобы пропеть осанну светским баловницам, взявшим кисть в нежные ручки. Но она не понимает, или делает вид, что не понимает. Тем более, что есть и другие, вполне искренние восторги: из Дюссельдорфа поступает просьба отгравировать картину, а также и другие картины, если она найдет это удобным.

Короче, Салон отодвинул Мопассана на задний план, потому что на переднем всегда была только одна фигура — она сама. Чтобы подкрепить себя в своем решении, она заказывает в магазине всего Золя и начинает запоем его читать. «Это гигант!» — следует вывод. А когда есть на свете «гиганты», зачем другие? Мопассан, конечно не Паша Горпитченко, но ведь и не Золя.

«Что я скажу ему? (Мопассану — авт.) Если бы это был Золя, я нашла бы что сказать, но им я не восхищаюсь, он талантлив, но не настолько, чтобы я обожала его». (Неизданное, 14 мая 1884 года.)

Вопрос с Мопассаном закрыт навечно. «Говорят, вы предпочитаете крупных брюнеток», — презрительно бросает она ему напоследок блондинка. Русская и русая мадемуазель «продинамила» бедного Ги, поматросила гребца и пловца, поматросила и бросила.

Глава двадцать седьмая

Парад смертей

Мария Башкирцева и Жюль Бастьен-Лепаж

Наступает последняя глава ее жизни. Начинается она с полного краха в Салоне:

«Конечно, я ничего не получила. Но это ужасно, досадно: я надеялась до сегодняшнего утра. Если бы вы знали, за какие вещи назначены медали!!!

Как же случилось, что картина не получила награды? Я не хочу прикидываться благородной наивностью, которая не подозревает, что существуют интриги; но мне кажется, что за хорошую вещь…» (Запись от 27 мая 1884 года.)

Ну почему же, интриги есть интриги, хорошая вещь или плохая, не имеет серьезного значения, когда интриги. Просто на сей раз у тебя не хватило связей, влияния и многого другого. Она набрала восемь голосов в жюри, а ученик Жулиана, Морен («Ничтожный Морен», по определению Башкирцевой), — на двадцать больше. Известно, что Морен прямо сказал одному академику: «Сделайте так, чтобы я получил медаль и моя картина — ваша!» Академик тоже не дурак, сделал: картина, получившая медаль, будет стоить дорого. Сплошь и рядом и по сю пору жюри покупали и будут покупать.

К тому же, Башкирцева совершенно не умеет быть дипломатичной: она сама называла прошлогоднее жюри идиотским, о чем ей прямо теперь и напоминают. От идиотов и получите, мадемуазель, сполна, тем более, что состав жюри год от года не претерпевает кардинальных изменений, состоит из тех же идиотов. В следующий раз будете умнее и не будете на каждом углу рассказывать, как вы поступили с «Почетным отзывом».

«Для меня все кончено. Я неполноценное, униженное, конченое существо». (Неизданное, запись от 29 мая 1884 года.)

Она не находит ничего умнее, как направить Жулиану разгневанное письмо и получает в ответ, что «ее детское, болезненное тщеславие не обеспечивает ни таланта, ни симпатии».

Единственная радость — ее наконец пригласили в русское посольство, от имени посла князя Николая Алексеевича Орлова Башкирцевы получают приглашение на раут. Теперь те, кто раньше с ней не кланялся, раскланиваются вполне любезно. Она, как всегда, в платье из белого муслина, идет под руку с месье Гавини, а вокруг министры, художники, князь Шереметев, Леман, «пожилой человек, очень симпатичный, значительный талант» (?). Но против ожидания, после раута, посол не передал свою карточку мадам Башкирцевой. Личного приглашения не последовало. Триумф оказался смазанным.

Тогда Мария со свойственным ей неистовством погружается в работу:

«Боже мой, до чего это все интересно — улица! Все эти человеческие физиономии, все эти индивидуальные особенности, эти незнакомые души, в которые мысленно погружаешься.

Вызвать к жизни всех их или, вернее, схватить жизнь каждого из них. Делают же художники какой-нибудь «бой римских гладиаторов», которых и в глаза не видали, — с парижскими натурщиками. Почему бы ни написать «борцов Парижа» с парижской чернью. Через пять, шесть веков это сделается «античным», и глупцы того времени воздадут такому произведению должное почтение». (Запись от 10 июня 1884 года.)

«Общественная скамья на Boulevard des Botignoles или даже на avenue Wagram — всматривались ли вы в нее, с окружающим ее пейзажем и проходящими мимо людьми? Чего только не заключает в себе эта скамья — какого романа, какой драмы!.. Неудачник, одной рукой облокотившийся на спинку скамьи, другую — опустивший на колени, со взглядом, бесцельно скользящим по поверхности предметов. Женщина и ребенок у нее на коленях. На первом плане женщина из простонародья. Приказчик из бакалейной лавки, присевший, чтобы прочесть грошовую газетку. Задремавший рабочий. Философ или разочарованный, задумчиво курящий папироску… Быть может, я вижу слишком уж много; однако всмотритесь хорошенько около пяти или шести часов вечера…» (Запись от 14 июля 1884 года.)

«Я гуляла более четырех часов, отыскивая уголок, который мог бы послужить фоном для моей картины. Это улица или даже один из внешних бульваров; надо еще выбрать… Очевидно, что общественная скамья внешнего бульвара носит совершенно другой характер, чем скамья на Елисейских полях, где садятся только консьержки, грумы, кормилицы с детьми, да еще какие-нибудь хлыщи. Скамья внешнего бульвара представляет больше драматизма для изучения: там больше души, больше драматизма! И какая поэзия в одном этом неудачнике, присевшем на краю скамейки: в нем действительно видишь человека… Это достойно Шекспира». (Запись от 21 июля 1884 года.)

Она стала лучше наблюдать, лучше писать, ее дневник это уже настоящая литература, вполне возможно, проживи она дольше, французы через несколько лет получили бы крупного писателя, а уж журналиста во всяком случае. На русском, фактически бытовом для нее языке, она вряд ли бы писала. Она сомневается в своем таланте художника, но не сомневается в литературном даре. Ящики ее стола завалены планами рассказов, романов и пьес. Ведь и последняя фраза ее последнего письма к Мопассану о том же: «Так дайте же мне возможность очаровать вас своими сочинениями, как вы меня очаровали своими».

И все же за это время она написала несколько картин, одна из которых, довольно большого размера, примерно 2 на 2 метра, холст «Весна (апрель)», была куплена для коллекции великого князя Константина Константиновича, а теперь хранится в Русском музее, а другая — пастель «Портрет Армандины» («Армандина — вот идеальная глупость!») приобретена государством для Люксембургского музея с посмертной выставки.

Но здоровье ухудшается, смертельная тоска гложет ее, ничто не идет на лад.

У Бастьен-Лепажа рак желудка, что уже совершенно точно. Она с матерью навещает его в мастерской, где вокруг больного художника разыгрывается домашняя идиллия: его мать в восторге, похлопывает Марию по плечу, хвалит ее волосы и называет ее: «Моя малышка Мари!»: старшая Башкирцева стрижет Жюля, как в детстве стригла своего сына Поля.

Его мать издает радостные крики:

— Я вижу его, моего мальчика, мое милое дитя!

Славные люди. Все друг друга обожают. Бастьен плачет от умиления и шепчет Марии: «Если мне не суждено выздороветь, так по крайней мере, я не должен терпеть такие страдания!» Она гладит его руку и успокаивает, как может и на сколько хватает душевных сил, ведь она и сама больна смертельно, и понимает это. Она смотрит в его серые глаза, чарующая красота которых недоступна, разумеется, для обыкновенных людей. Боль его утихает и он успокаивается, глаза проясняются.

«Я не хотела бы идти к друзьям. Я хотела бы оставаться там часами, целыми днями плакать вместе с ним, спокойно созерцать, как течет время, и вместе с тем, развлекать и отвлекать его. Да, это моя мечта». (Неизданное, запись от 26 июля 1884 года.)

После несостоявшегося романа с Мопассаном она начинает искать, кому бы передать свой дневник. Кандидатуры отпадают одна за другой (Золя, Сюлли Прюдом), еще год назад она написала письмо Александру Дюма-сыну и пыталась назначить ему свидание на балу в Опере, ответ его был оскорбительным, да и каким он еще мог быть, если тот, как Мопассан, не собирался завести интрижку.

Наконец ее выбор останавливается на Эдмоне де Гонкуре, который только что опубликовал роман «Шери» о молодой девушке и который Мария читала. Она пишет ему о себе, начиная самого детства, но он принимает чуть косноязычный лепет и лесть за обыкновенный восторг очередной поклонницы и оставляет ее письмо без внимания.

«Вы как-то сказали, что интересуетесь подлинными записями. Так вот! Та, которая пока никто, но которая считает себя способной понять чувства великих людей, мыслит так же, как и Вы, и, рискуя показаться ненормальной или шутницей, предлагает Вам свои записи. Но поймите меня правильно, месье, я прошу сохранить полнейшую тайну. Девушка живет в Париже, бывает в свете, а люди, которых она называет, ничего не подозревают. Это письмо обращено к великому писателю, художнику, ученому, и мое желание кажется вполне естественным. Но большинство людей, окружающих меня, посчитают меня глупой и осудят, если узнают, что я написала Вам».

Но она ему неинтересна, роман про современную молодую девушку он уже написал и, как все писатели, безусловно считает, что сказал в нем все, что можно и нужно знать про таковую, то есть последнюю и окончательную правду. Тем более, что Эдмон де Гонкур во всем считал себя первооткрывателем, а всех остальных, Золя, например, лишь более или менее талантливыми разработчиками его тем и найденных им характеров. Что ему какая-то незнакомая девушка!

Она принимает приглашение Канроберов посетить их имение и в конце июля уезжает туда на несколько дней, в их комфортабельный дом в английском стиле. Этой истории нет в дневнике. Когда он печатался впервые, все Канроберы были еще живы и, как мы знаем, имели достаточное влияние в обществе. Близится осенняя выставка, в которой она тоже хотела бы принять участие, но Клер Канробер пишет свою картину. Пригласив Марию, Канроберы надеются, что она поможет их дочери. Чтобы упростить себе задачу, Мария пишет картину на тот же сюжет и предлагает замену. Канроберы ей нужны позарез. Она научилась играть в их игры, она понимает, что надо идти на ложь, обман, подкуп, на что угодно, для того, чтобы достигнуть славы, которая столь желанна; одного таланта, труда, умения мало. Талант — это ложь для непосвященных.

Вернувшись в Париж, она снова пытается работать. Встает в пять утра, но утренний Париж не тих, а шумен, зеваки окружают ее на улице и она бешенстве возвращается домой. Сама себе она признается, что никогда еще не была так больна, даже выйти в гостиную к гостям для нее мука. Она позволяет себе это только в редкие минуты.

«Вообще-то, друзья мои, все это означает, что я больна. Я сдерживаюсь и борюсь; но сегодня утром, мне казалось, я было на миг от того, чтобы сложить руки, лечь и ни за что больше не приниматься… но тут почувствовала, что силы понемногу возвращаются, и пошла отыскивать аксессуары для своей картины. Моя слабость и мои постоянные занятия как бы удаляют меня от реального мира; но никогда еще я не понимала его с такой ясностью, с какой-то особенной отчетливостью, невозможной при обыкновенных условиях.

Все представляется так подробно, все кажется так прозрачно, что сердце почему-то сжимается грустью…

И я, круглая невежда и, в сущности, слишком еще молодая, разбираю нескладные фразы величайших писателей и глупые измышления знаменитейших поэтов… А что касается газет и журналов — я просто не могу прочесть трех строк, не возмущаясь до глубины души. И не только из-за этого кухонного языка, но из-за идей их… ни слова правды! Все по сговору или оплачено!» (Запись от 12 августа 1884 года.)

Приговор. Стоящая перед бездной небытия выносит справедливый приговор окружающему ее миру. Глаза бы ее не глядели на эту комедию лжи и вздора, которая разыгрывается вокруг.

Бастьен приговорен к смерти, а его дворник будет жить. Почему-то она вечно ополчается против дворников и консьержек. Она, все понимающая, тоже приговорена: здоровье катастрофически ухудшается. Она часами спит средь бела дня. Наступает сентябрь и любая простуда может свалить ее с ног, а там какой-нибудь плеврит в шесть недель покончит с ней. Она записывает об этом в дневник, она как будто знает, что произойдет через два месяца, даже к гадалке ходить не надо. Очи отверзлись и у самой.

Двумя экипажами они с Жюлем Бастьен-Лепажем ездят греться на осеннем солнышке в Булонский лес. Им подносят горячий шоколад, суют грелки под ноги. Они полулежат рядом, укрытые пледами. Она берет его руку, прижимается к ладони щекой, он гладит ее по волосам. На обратном пути часто садятся в один экипаж. Болтают.

— Вы должны считать себя счастливой, — говорит он.

— Почему?

— Ни одна женщина не имела такого успеха, да еще в такое короткое время.

Она отмахивается — успех, разве это успех!

— Вас знают. Так и говорят: m-lle Башкирцева — и все знают вас. Настоящий успех! Да ведь вот — этого мало: подавай вам два Салона в год. Достигнуть, достигнуть, как можно скорее… Впрочем, это естественно — при таком честолюбии. Я сам прошел через это…

Через некоторое время он добавляет:

— Нас видят в одном экипаже. Славу Богу, я болен, а то бы сказали, что я пишу за вас картины.

— Уже говорили! — добавляет его брат, который не расстается с ним ни на минуту и сопровождает его повсюду.

— Но не в печати, по крайней мере…

— Это еще не доставало!

Что еще она записывает в дневник после последней поездки в Булонский лес, мы никогда не узнаем, несколько страниц из дневника вырваны, о чем она поведала перед смертью, пока еще могла писать, в чем призналась, навсегда останется для нас тайной.

Бастьен-Лепажу становится день ото дня — все хуже. Он уходит от них и очень страдает. Она не понимает, любит ли его, скорее просто сочувствует, как такая же обреченная. Но боль своя притупляет и сочувствие к чужой боли, она вдруг понимает, что он умирает, а ей все равно. Все кончено.

«Все кончено. В 1885 году меня похоронят». (Запись от 1 октября 1884 года.)

На самом деле жить ей осталось жить всего месяц.

У нее все время лихорадка. Истощающие ежедневные лихорадки. Слабость. Она уже не может выходить, не может работать. Она сидит в зале, то в кресле, то на диване. Дина читает ей романы.

Эмиль Бастьен-Лепаж на руках приносит в их гостиную брата Жюля. Тот сидит в кресле напротив нее: она укутана массой кружев, плюша. Все белое, только разных оттенков.

У Бастьен-Лепажа глаза расширяются от удовольствия.

— О, если бы я мог писать!

Потом ему становится дурно. Мария не может помочь, она не в силах встать. Заботится о нем Дина и она часто видит, как Дина гладит волосы Жюля.

20 октября 1884 года она в последний раз делает запись в своем дневнике о Жюле:

«Какое несчастье! А ведь сколько консьержек чувствуют себя прекрасно! Эмиль — превосходный брат…»

Наша прогрессивная переводчица не может естественно перевести дословно слова Башкирцевой, политкорректность, как мы видим, началась не сегодня; такое отношение к рабочему люду не красит Башкирцеву и его надо подкорректировать. Даже перед лицом смерти идут социально-политические игры:

«Один раз в кресле ему сделалось дурно… А разные бездельники преспокойно здравствуют… Эмиль — превосходный брат. Он сносит и втаскивает Жюля на своих плечах на их третий этаж. Дина оказывает мне такую же преданность. Вот уже два дня, как постель моя в большой гостиной, но она разгорожена ширмами, табуретами, роялем, так что совсем незаметно… Мне слишком трудно подниматься по лестнице…»

Это конец. Последняя запись дневника: «Мне трудно подниматься по лестнице». Лестница не в подъезде, а внутри квартиры: ее комната и мастерская находились во втором этаже.

Начинаются кровотечения. Но когда становится полегче, она еще пытается лепить. Напрасно, ничего не получается, нет сил. Слезы почти безостановочно катятся по ее щекам. Она плачет о том, что ничего не успела.

За пять дней до смерти она вспоминает о Мопассане. Просит принести его книги. Не зря она думает о нем, вероятно, мысль о нем — это часть тех планов, что не свершились.

Еще она просит принести книги д’Оревильи, того самого, что написал о Джордже Браммелле и о дендизме. Что именно из его повестей она захотела перечитать: «Прекрасную любовь Дон-Жуана», «Обед безбожников» или «Месть женщины»? Во всяком случае, и Мопассан, и денди д’Оревильи — фигуры знаковые, с последним начиналась череда влюбленностей, мы вспоминали этого писателя и денди в связи с именем герцога Гамильтона, с первым, Ги де Мопассаном, эта эпоха закончилась. Жюль Бастьен-Лепаж как бы не в счет, он свой, он почти уже умер, с ним не надо прощаться, с ним скорая встреча на небесах.

Говорят, что за два дня до кончины к ней вернулся ангельский голос и она что-то смогла пропеть.

30 октября к ней в последний раз приходят оставшиеся верными друзьями до конца Родольф Жулиан и Божидар Карагеоргович, который потом в 1904 году расскажет об этом в газете «Ревю».

В четыре часа утра 31 октября начал рычать ее верный Коко, родные собрались у ее постели, она вздохнула просыпаясь, приподнялась и по ее щекам пробежали две крупные слезы, после чего она бездыханно упала на подушку.

Ее хоронят на кладбище в Пасси. Траурный белоснежный кортеж двигается по улице Дарю к русской церкви, где ее будут отпевать. Белые лошади, белые попоны на лошадях, белые ливреи на слугах, белый гроб, обитый белым бархатом и усыпанный белыми цветами. Она не изменила своему стилю, возможно, сама дала последние распоряжения. Хоронят ребенка, светскую девушку, молодую художницу, чтобы тотчас же воскресить ее в легенде. В легенде все приблизительно, что-то правда, а что-то нет. На следующий день после смерти о ней пишет «Фигаро» — газета светских сплетен, начиная эту легенду создавать:

«Сообщаем о смерти мадемуазель Башкирцевой, девушки, которая подавала надежды в живописи. Еще на последнем Салоне она выставляла картину «Сходка», которая привлекла большое внимание. У мадемуазель Башкирцевой было не менее двухсот тысяч франков годового дохода. Она должна была выйти замуж, но жених перестал бывать у них. (Речь идет о Поле де Кассаньяке — авт.) Именно, после отступления жениха, раненная в самое сердце, она решила стать известной, благодаря своему таланту. Однажды утром, рисуя на улице, она простудилась. И через две недели умерла. Она издала последний вздох тогда, когда ее тетушка превратила в наличные два миллиона франков, чтобы построить для племянницы великолепный отель-мастерскую. Следует опасаться, что мать потеряет рассудок от горя».

Вся жизнь в нескольких строках некролога. Чувствуется, что эти сведения поставил газетчикам кто-то из близких, знавших ее сердечные тайны. Вероятно, это был Жулиан, долгие годы остававшийся ее главным конфидентом.

Но вернемся к траурному кортежу, который еще не доехал до кладбища. Смертельной больной Жюль Бастьен-Лепаж наблюдает процессию из окна своей мастерской, он уже не может выйти из дому. Он плачет, провожая ее взглядом белоснежную колесницу. Ходит легенда, что он написал картину «Похороны молодой художницы», но это не более, чем легенда. Мы знаем, что он не только работать, он двигаться в это время уже не мог. Рак желудка, жестокие изнурительные боли, такие больные держатся только на морфии.

Через пять недель он тоже умер.

На могиле Марии Башкирцевой воздвигли аляповатую часовню в псевдовизантийском стиле. Там висела ее незаконченная картина «Святые жены», постоянно освещенная светом свечей. Там стояли мольберт и палитра, и висели русские иконы.

Говорят, на кладбище приходил Ги де Мопассан. Долго стоял со своей спутницей, смотрел сквозь решетку на часовню и наконец произнес:

— Ее надо было засыпать розами. О, эти буржуа! Какой они развели балаган!

Легенда, конечно, но сказано правильно. Даже Мопассан с его дурным вкусом понял всю пошлость этого надгробия.

Глава двадцать восьмая

Смерть — хорошая раскрутка

Башкирцева в России

Оставим теперь Париж и перенесемся в Россию, хотя и здесь нам без Парижа никак не обойтись.

Молодая девушка, Любовь Гуревич, в 1887 году после окончания второго курса историко-филологического отделения Высших женских (Бестужевских) курсов едет лечиться во Францию, где покупает только вышедшей из печати «Дневник» Марии Башкирцевой. Она знакомится с Марией Степановной Башкирцевой, а также с картинами ее дочери и архивом. Мать, как и всем остальным, показывает будущей переводчице семейные реликвии: арфу, мандолину, розовые бальные туфли для маленькой ножки несчастной Мари, и, разумеется, бесчисленные фотографии, которые мать сотнями раздаривает поклонникам и поклонницам. С этого года начинается их переписка, длившаяся до 1909 года.

Вернувшись из Парижа, Любовь Гуревич летом 1887 года пишет о Марии Башкирцевой статью и переводит отрывки из «Дневника». Статья о М. Башкирцевой, напечатанная в «Русском богатстве» (1888, №2), после того как была отвергнута М. М. Стасюлевичем, редактором «Вестника Европы», становится ее литературным дебютом.

Любовь Яковлевна Гуревич родилась в 1866 году в семье известного педагога, основателя знаменитой гимназии, впоследствии носившей его имя, и реального училища, бессменного редактора журнала «Русская школа», Якова Григорьевича Гуревича. Ее мать была урожденная Ильина, дочь начальника Кремлевского дворца И. И. Ильина. Сестра ее матери, популярная в то время писательница Е. И. Жуковская. Как мы видим, она происходила из семьи потомственных интеллигентов, и начала писать рано, уже лет в тринадцать. Она окончила (включая 8-й дополнительный класс на звание «домашней наставницы») петербургскую гимназию кн. А. Л. Оболенской в 1884 году, после чего последовали Бестужевские курсы, которые она окончила в 1888 году.

Как мы уже сказали, свой очерк «М. К. Башкирцева. Биографически-психологический этюд» она опубликовала в «Русском богатстве», а еще 11 июня 1887 года в «Новом времени» появилась ее статья «Памяти М. Башкирцевой». С того времени М. Башкирцева стала для нее на долгие годы путеводной звездой.

Небезынтересно, как реагировали современники на появление первых отрывков из «Дневника» М. Башкирцевой. Вот что пишет известный адвокат и писатель А. Ф. Кони отцу Любови Яковлевны 1 августа 1887 года:

«…я читал отрывки из дневника Башкирцевой и жалею, что Любочка (которой я очень симпатизирую) переводит это больное, гнилое, страдающее преждевременным истощением произведение раздутой знаменитости. Наша литература ничего бы не проиграла от отсутствия этого перевода. Видите — я говорю не стесняясь, как подобает по дружбе».

Тон статей появлявшихся в печати был отнюдь не восторженный. Чего стоят такие названия: «Ярмарка женского тщеславия», «Жертва самообожания и культ Марии Башкирцевой».

Любовь Гуревич работает над переводом «Дневника», пользуясь советами Марии Степановны. Как мы уже говорили, мать Марии Башкирцевой корректирует с нужной точки зрения и то, что нужно или не нужно знать русскому читателю. Таким образом, «Дневник» проходит горнило родственной, французской и русской цензуры. Напомним, что впоследствии к этим цензурам была добавлена еще цензура пресловутого «комментатора» издательства «Молодая гвардия». Однако, издатели не спешат печатать и это кастрированное произведение в России.

Столкнувшись с этой проблемой, Л. Гуревич решает взять дело в свои руки и совершает многоходовую комбинацию. В мае 1890 года, популярный, а к тому времени почти разорившийся журнал «Северный вестник», был куплен группой пайщиков, среди которых была и Л. Я. Гуревич. Свой пай в пять тысяч рублей она приобрела на деньги отца. Но дела у журнала по-прежнему шли плохо и весной 1891 года, Любовь Гуревич, взяв у своего дяди по матери еще 15 тысяч рублей, становится владелицей и издательницей журнала. Не будем здесь распространяться о ее деятельности на журналисткой ниве, отметим только, что журнал тяготел к такому роду литературы, который теперь определяется как жанр non-fiction и что вновь возросшей популярности журнала немало способствовала публикация «Дневника» М. Башкирцевой в переводе Л. Я. Гуревич на протяжении всех двенадцати номеров 1892 года, после чего он уже в книжном варианте выдержал несколько переизданий.

«Дневник» имел оглушительный успех и оказал влияние на многих молодых писателей того времени. Им зачитывались В. Брюсов, М. Цветаева, В. Хлебников и другие.

Переписка благодарной Марии Степановны Башкирцевой с переводчицей Л. Я. Гуревич длилась долгие годы. Мать всячески пропагандировала наследие своей дочери на родине, напирала на ее патриотизм, а потому непрестанно повторяла в письмах, что Мария хотела вернуться в Россию.

«Мария Башкирцева уехала из России, когда ей было десять лет (мы знаем, что в двенадцать — авт.), и вернулась туда в первый раз на 16<-м> году своей жизни; училась, выросла она и работала всегда за границей, преимущественно во Франции, в Париже. Самое сильное желание ее было — усовершенствоваться, развить свой талант, написать историческую картину и ехать на родину. Еще год жизни и она была бы на родине и работала бы там».

«Нечего и говорить о том, что она была русская, что любила свою родину, что все ее устремления были сосредоточены на том, чтоб ехать домой и показать на родине, что может сделать женщина». (Оба письма за 1891 год).

Но это неправда, даже в ее дневнике, в напечатанных его страницах, есть прямые слова, что никуда она ехать не собирается, и не потому ли квасной патриотизм «комментатора» современного издания (прости, читатель) заставляет его выкинуть эти места, а они ведь очень примечательны, тем более, что написаны за несколько месяцев до смерти и являются как бы последним ее волеизъявлением. Приведем это место полностью:

«Я когда-нибудь умру от негодования перед бесконечностью человеческой глупости», как говорит Флобер. Ведь вот уже тридцать лет, что в России пишут дивные вещи. Читая «Войну и мир» Толстого, я была до того поражена, что воскликнула: да ведь это второй Золя! (Это высказывание, безусловно, может вызвать раздражение патриота: Как? Великий Толстой! И на первом месте какой-то Золя! Но именно через это сравнение можно понять, что для нее было первично, а что вторично — авт.) Теперь, правда, они посвящают наконец нашему Толстому очерк в Revue des deux mondes, и мое русское сердце прыгает от радости. Это этюд принадлежит Вогюэ, который был секретарем при русскому посольстве и, изучив литературу и нравы, посвятил уже несколько этюдов моей великой прекрасной родине. А ты, негодная! Ты живешь во Франции и предпочитаешь быть иностранкой! Если ты так любишь свою прекрасную, великую, чудесную Россию, поезжай туда и работай там. Но я тоже работаю во славу моей родины…»

Не могу удержаться, что не привести фразу, которая следует дальше и которую выкидывают все редакторы:

«… Если у меня со временем разовьется такой талант, как у Толстого».

Это надо понимать так, что тогда она с триумфом, на белом коне, и посетит, возможно, свою прекрасную, великую и чудесную родину. А пока…

«Если бы у меня не было моей живописи, я бы поехала! Честное слово, я бы поехала. Но моя работа поглощает все мои способности, и все остальное является только интермедией, только забавой».

Как мы видим, никуда она ехать не собиралась. Художник, по ее убеждения, должен жить во Франции. И она была права: на том историческом отрезке, как мы знаем, Париж был единственной мировой столицей живописи, законодателем мод. Она предпочитает любить свою великую и прекрасную родину издалека.

Культ Марии Башкирцевой быстро распространился по всему миру. Смерть — хорошая раскрутка. Ее склеп с часовней на время превратились в литературный салон. Предисловие к каталогу картин Марии Башкирцевой в 1885 году написал по просьбе матери (и наверняка небескорыстно, Башкирцева была в состоянии хорошо оплатить его труды) Франсуа Коппе, известный поэт и прозаик, в ту пору свежеиспеченный «бессмертный» (он получил звание академика Французской академии в 1884 году). В теперешнее время поэзия Франсуа Коппе и Сюлли Прюдома, к которому обращалась Мария Башкирцева, считается во Франции весьма банальной. Я думаю, такой банальной она была уже и тогда.

Марии Степановна Башкирцева, умершая только в 1920 году и пережившая свою дочь на 36 лет, много сделала для увековечивания ее имени.

В 1900-х годах она решает передать коллекцию произведений своей дочери в дар Русскому музею, два года она ведет по этому поводу переписку, и наконец музей соглашается принять эти работы. Впрочем, большинство из этих работ, как художественно-незначительные, были переданы в провинцию на Украину, а в Великую Отечественную войну и вовсе утеряны.

Из года в год Мария Степановна не уставала напоминать, как французской, так и русской общественности, о своей дочери. Каждый год в день ее смерти, 31 октября, она устраивала в Париже панихиду, о чем неизменно извещала все газеты Петербурга, Москвы и Парижа. А когда в последние годы своей жизни она безвыездно жила в Ницце, то панихиды она проводила там, также рассылала приглашения во все газеты.

В самом же Париже в первые годы после издания дневника Башкирцевой началась настоящая «Башкиромания». Издания дневника следуют одно за другим. Издаются ее письма с предисловием все того же Франсуа Коппе. Они адресованы родным, а также Эдмону де Гонкуру, Эмилю Золя, поэту Сюлли Прюдому и к месье М., в котором все узнавали Ги де Мопассана. В 1901 году выходит дополненное двухтомное издание дневников.

По примеру Башкирцевой, французские девушки и девушки в других странах пишут свои дневники.

Но было и много трезвых голосов, кто-то, как А. Франс, называл ее «синим чулком», кто-то обвинял в снобизме (вспомните, постоянные уничижения дворников и консьержек), кто-то обозвал даже «Мария-много-шума-из-ничего». Но это отнюдь не вредило посмертной славе, а только утверждало ее.

Божидар Карагеоргович безрезультатно воззвал, чтобы кто-нибудь «смыл с ее памяти тот вульгарный грим, которым ее покрыли». Напрасно, это был глас вопиющего в пустыне. Божидар умер в 1908 году. Миф продолжал твориться на глазах еще живых ее друзей и они этому, за редким исключением, не противились.

Никакая правда, кроме той, что санкционировали родственники, не была нужна. Ее кузина Дина, постоянная спутница ее жизни, после смерти Марии, вышла замуж за своего дальнего родственника графа Тулуз-Лотрека, который был старше ее на тридцать пять лет. Она в первую очередь не была заинтересована ни в какой правде. Похождения Марии могли бросить тень и на ее репутацию.

Новый взрыв интереса к личности Марии Башкирцевой произошел в 30-е годы XX века, когда отмечалось пятидесятилетие со дня смерти Башкирцевой. Писались пьесы, выпускались ее якобы «Интимные тетради», сочинялись романы и даже, как мы уже говорили, выпустили фильм о ее любовной истории с Ги де Мопассаном. И очень сильно дискутировался в прессе вопрос, что делать с ее могилой, так как пятидесятилетний срок, на который была оплачена земля в Пасси, истек. В конце концов государство взяло заботу на себя.

Потом наступил спад. «Дневник» иногда издается во Франции. К столетию со дня смерти Колетт Конье выпустила свою книгу «Мария Башкирцева. Портрет без ретуши», к которой мы не раз обращались, за что ей отдельное спасибо. Примечательно, что французы оживляются именно к годовщинам смерти, потому что она умерла и похоронена в Париже, годовщины со дня рождения их совершенно не волнуют, что, возможно, и правильно, тем более, как мы знаем, их две, этих даты: 12 ноября 1858 года и 11 ноября 1860 года по старому стилю, а уж дата смерти точно одна — 31 октября 1884 года по новому стилю.

Мадемуазель Bashkirtseff жила во Франции, писала по-французски, была на четверть француженкой по крови, считала Ниццу своей родиной, похоронена в Париже, но отчего-то нам хочется считать ее русской. Пусть так и будет.

Content

Александр Александров
Подлинная жизнь мадемуазель Башкирцевой

Глава первая Мария Башкирцева Сотворение мифа

Глава вторая Семья. Действующие лица

Глава третья Баден-Баден Жизнь русских за границей

Глава четвертая Герцог Гамильтон Как денди лондонский

Глава пятая Жизнь без прикрас, или галопом по Европам

Глава шестая Фру-фру, или опять постылая Ницца

Глава седьмая Римские каникулы Кардиналино Пьетро

Глава восьмая Париж. Первая встреча с Полем де Кассаньяком

Глава девятая Полтавские гиппопотамы Гриц, бедный Паша и князь Эристов

Глава десятая Полтава – Вена – Париж – Ницца – Сан-Ремо – Рим – Ницца

Глава одиннадцатая Неаполь. Кокотка в белом и граф Лардерель

Глава двенадцатая Париж. Академия Жулиана

Глава тринадцатая NN и М Поль де Кассаньяк и Маркиз Мультедо

Глава четырнадцатая Парад смертей Смерть дедушки

Глава пятнадцатая Париж. Мужчины в ее жизни

Глава шестнадцатая Парижские салоны Карьера художника во Франции

Глава семнадцатая Овощной король, князь Казимир Сутцо

Глава восемнадцатая «Все это кончится через несколько лет медленной и томительной смертью…»

Глава девятнадцатая Россия. Богомолье. Лавра

Глава двадцатая Живописное путешествие по Испании Мадемуазель Андрей

Глава двадцать первая Настоящий, единственный и великий Жюль Бастьен-Лепаж

Глава двадцать вторая Последняя попытка выгодного замужества Молодые князья Кочубеи

Глава двадцать третья Парад смертей Смерть Гамбетты

Глава двадцать четвертая Парад смертей От смерти отца до смерти Тургенева

Глава двадцать пятая Париж. Последний салон

Глава двадцать шестая Чем закончился эпистолярный роман? Мария Башкирцева и Ги де Мопассан

Глава двадцать седьмая Парад смертей Мария Башкирцева и Жюль Бастьен-Лепаж

Глава двадцать восьмая Смерть — хорошая раскрутка Башкирцева в России