Анатолий Бергер

Подсудимые песни (стихи)

Жене и матери

Посвящаю эту книгу.

Подсудимое слово

Книга стихов ленинградца Анатолия Бергера называется «ПОДСУДИМЫЕ ПЕСНИ». Вот что пишет он о себе:

«Арестован 15 апреля 1969 года. Статья 70, часть I УК РСФСР… Прокурор Катукова и судья Исакова, которые и сейчас на своих местах, старались вовсю. А до них трудился в поте лица следователь А. И. Лесников, которого потом перевели в Москву… Стихи мои в ходе следствия и в приговоре именовались «пасквилями», обвинения звучали страшно. Я обвинялся в «призывах к свержению Советской власти, в злобных выпадах в адрес советского народа»… Это было бессовестной ложью — суд и следствие расписывались, тем самым, в откровенном сталинизме»…

Итак, с 69 по 73 год — мордовские лагеря; с 73 по 75 — Красноярский край, Курагинский район, работа грузчиком.

Раскулачили страну — хоть в кулак свисти,

И на ком искать вину, Господи, прости!

Ленинградский суд высоко оценил стихи Бергера — 6 лет! Теперь черёд неравнодушному читателю — оценить их прозорливость и обязательность. Не называемый тогда предмет «стихотворных пасквилей» стал предметом кипучей общественной ревности и серьёзного исторического изучения…

Стихи Бергера разнообразны и по «состоянию минуты», и по тематике. Нет болезненного сосредоточения души на обиде — чувства поэта на воле. Об этом говорят многочисленные пейзажи, видения прошлых веков, лирические моменты. Постоянна — молитва о России, стране тиранов и мучеников, стране векового «гордого терпения» и мужественного противления временщикам. 6 лет неволи — утрат и сожалений не перечесть. Но благо тому, кто собственным страданием причастился Страданию Родины.

Самоцензура — самоубиенье.

Дрожит перо, боится вдохновенье,

Строка юлит, душа хрипит в петле —

Одним поэтом меньше на земле.

Это написано на пятом году неволи (заметно по фактуре, не правда ли?) и говорит о выборе пути. Выбрана — свобода, о чём и свидетельствуют стихи.

Владимир Леонович.

Март 1989.

И, может, Родина нам ближе бедами,

Которых век не занимать ей — стать

Россия

В полевых да охотничьих

Ты названиях-прозвищах,

То по-птичьи бормочущих,

То по волчьему воющих,

То пахнёт в них пожарищем,

То военную смутою,

То народным мытарищем,

Властью деспота лютою,

То печалью церковною,

Когда медленный звон плывёт,

То долиною ровною —

Посреди неё дуб цветёт.

1987 г.

Монолог летописца

За Русь — родную мати,

За кровь, разор, тугу

Отмсти, отмсти, Евпатий,

Проклятому врагу.

Пришли невесть откуда,

Темны, раскосы — страх,

И русскому-то люду

Не снились в чёрных снах.

Казнят младых и старых

И гонят, знай, в полон,

И гибнет Русь в пожарах,

Повсюду плачь и стон!

За что напасть такая?

И вот пошла молва —

Жива ли Русь святая?

То, может, татарва

И нынче Русью правит,

Карает слепо, лжёт

И злое иго славит,

Поклонствуя, народ.

Забыл он Божье слово,

От храма чур да чур,

Чтит идола дурного

Раскосый тот прищур.

И где же Русь, ты, мати,

Чей свет я берегу?

Так мсти же, мсти, Евпатий,

Проклятому врагу!

1968 г.

Протопопу Аввакуму

Заветное рождая слово,

О красноречьи не брегу,

Величье языка родного,

Как душу живу, берегу.

И голос твой святой и ярый

И звяканье цепей твоих,

Сухарь с водой, гнилые нары —

Судьбой врываются в мой стих.

Уж не с того ль, помилуй Боже,

Век древний тот как бы вчера,

Темно в глазах, мороз по коже

От жара твоего костра…

1971 г.

«Кнут солёный, жаровня, дыба …»

Кнут солёный, жаровня, дыба,

Да скрежещет перо дьяка,

И за то, знать, Руси спасибо,

Что стоит на этом века.

Что её — волчий взгляд Малюты,

Беспощадная длань Петра,

И гражданские злые смуты,

И недавних казней пора.

Что сынов её — пуля-слава,

Вышка лагерная — судьба,

И приветствовала расправы

Раболепная голытьба.

Но сынам ли считать ушибы,

Им ли слёзы лить на Руси?

Ох, спасибо же ей, спасибо,

Спаси Бог её, Бог спаси.

1968 г.

«Усобица князей. Коварный …»

Усобица князей. Коварный

Поход на половцев. Бой. Плен.

И снится князю дым пожарный

И грозной треуголки крен.

О, злая гарь, проклятый пепел,

О, безысходная страна!

Опять идти походом в степи

Иль на поле Бородина?

Вельможу ли библиофила

Спросить? Но он хитёр и лжив,

Недаром знаменье сулило,

В ночи недаром кликал Див.

Ещё Господь немало судит

Беды и страха на века,

Но тайной навсегда пребудет

Песнь о погибели полка…

1980 г.

Декабрист

Отчизны милой Божья суть,

Я за тебя один ответчик,

Легко ли мне себя распнуть

Той, царской площадной картечью?

Легко ли на помосте том

С петлёю скользкою на шее

Ловить предсмертный воздух ртом,

От безысходности шалея?

Легко ль в сибирских тех снегах,

В непроходимых буреломах

Знать, что затерянный мой прах

Не вспомнит, не найдёт потомок?

Легко ль провидеть, что пройдут

Года, пребудут дни лихие,

Нас вызовут на страшный суд

Дел, судеб и мытарств России,

И нашим именем трубя,

На праведном ловя нас слове,

Отчизна милая, тебя

Затопят всю морями крови.

Свободу порубив сплеча, —

Безвинных истребят без счёта,

И снова юность сгоряча

Возжаждает переворота.

Легко ль нам знать из нашей тьмы,

Когда падёт топор с размаху,

Что ей пример и вера мы,

И мы же ладили ей плаху.

1966 г.

«Солдатских писем ворох …»

Солдатских писем ворох,

Осиливший фронтов

Сыпняк, окопы, порох,

И нравы унтеров.

Уже почти истлели,

Строку поймёшь едва,

Как бы сквозь вой шрапнели

Доносятся слова.

«Портянкам нету сносу,

Четвёртый год тяну,

Кончайте, кровь из носу,

Тыловики войну!

Измаялись проклятой,

А бабы вести шлют —

Ведь дети — не щеняты,

Все с голодухи мрут».

Трепал тогда державу

Лихой озноб разрух,

Упал орёл двуглавый,

Носились перья, пух.

В глухой неразберихе

Тех толп, очередей,

В партийной той шумихе

Плакатов и вождей,

Сквозь вопли нутряные

Солдат, сквозь плач села —

Маячили России грядущие дела.

1968 г.

«Народное»

Раскулачили страну —

Хоть в кулак свисти,

И на ком искать вину,

Господи, прости!

Нависали над страной

Грузные усы,

Стал грузин всему виной,

Господи, спаси!

Русь в бараний рог согнул,

Страхи да суды,

Дым заводов, грохот, гул

Стройки и страды.

Всё на жилах кровяных,

На седьмом поту,

Сухарях да щах пустых,

Аж невмоготу.

Коли слово поперёк —

Умолкай в земле,

Властью был отвергнут Бог,

Идол жил в Кремле.

Ох, Россия, край-беда,

Смутен путь и крут,

И тридцатые года

За спиной встают.

1966 г.

«Кто не брал на пушку …»

Известно, что Сталин курил трубку…

Кто не брал на пушку,

Не вгонял в тоску?

Нынче за осьмушку

Гибнешь табаку.

Трубки-душегубки,

Тяжкий дым разъел

Речи и поступки,

Мешанину дел.

Дым доносит, судит,

Дым ведёт в тюрьму,

Что там дальше будет —

Всё в дыму, дыму…

Русскому народу

С маятной судьбой

Дымную ту одурь

Чуять невпервой.

И цари и тати,

И любая власть

Русь — родную мати

Задымили всласть.

1967 г.

Памяти Клюева

Страну лихорадило в гуле

Страды и слепой похвальбы,

Доносы, и пытки, и пули

Чернели изнанкой судьбы.

Дымились от лести доклады,

Колхозника голод крутил,

Стучали охраны приклады,

И тесно земле от могил.

И нити вели кровяные

В Москву и терялись в Кремле,

И не было больше России

На сталинской русской земле.

И Клюев, пропавший во мраке

Советских тридцатых годов,

На станции умер в бараке

И сгинули свитки стихов.

Навек азиатские щёлки

Зажмурил, бородку задрав,

И канул в глухом кривотолке,

Преданием призрачным став.

1967 г.

«Телефон годов тридцатых …»

Телефон годов тридцатых,

Потрясённый абонент,

И жестоких губ усатых

Южный медленный акцент.

Пережив момент испуга,

Чуя слова грозный вес,

Слышит он: «А я за друга,

Я бы на стену полез».

«Он не друг. Не в этом дело,

Мастер он иль нет.

Вся суть —

Жизнь и смерть, душа и тело,

Ибо века не минуть…»

Так в московской коммунальной,

Так рассудку вопреки

Голос тот внезапный, дальний.

Всё. Короткие гудки.

Надо всей страной огромной,

Над притихшею Москвой

Этот отзвук костоломный,

Этот роковой отбой.

Что поэт с его судьбою,

Если дальний тот отбой

Надо всей звучит страною,

Надо всей её судьбой…

1981 г.

«Смерть Сталина»

Как вкопанные, кто в слезах,

Кто в землю невидяще глядя,

На улицах и площадях

Стояли тогда в Ленинграде.

И диктора голос с утра

Над толпами гулко качался,

Стихая печально: «Вчера

Скончался… скончался… скончался…»

Темнели газеты со стен

И флаги мрачнели, маяча,

И глухо вздымался Шопен

Среди всенародного плача.

И в зимнем пока столбняке

Стыл город и ветры блуждали,

На Севере, там, вдалеке,

В бараках за проволокой — ждали.

1967 г.

«Господи, помоги России …»

Господи, помоги России,

Господи, помоги!

Прегрешенья её прости ей

За века мытарств и туги.

Дай ей правду Твою, Божью,

Многих правд кровавых взамен,

Ибо кровь обернётся ложью,

Безвременщиной перемен.

Дай любовь ей ту, что прощает,

Что не хочет слушать навет,

Что и блудного привечает,

Укрывает сирых от бед.

И подай ей веру святую,

Но не ту, что чужих губя,

Но не ту, что громко и всуе,

Господи, верни ей себя.

1979 г.

«Приснился вождь былых времён …»

Приснился вождь былых времён,

Таинственно и странно было,

Я точно знал, что умер он

И помнил, где его могила.

— Вы живы? Что произошло?

В газете я читал заметку…

— Газета, знаете ль, трепло, —

Ответил он с усмешкой едкой.

— Но памятник могильный, но

Тот скульптор, с ним едва не драка…

Он удивился: — Вот смешно.

Тот самый! Надо же, однако…

И вдруг растаял, вдруг исчез,

Как будто и в помине не был,

Как призрак, или, может, бес,

России роковая небыль.

А я остался наяву

Читать в газетах некрологи,

На ус наматывать молву

И сны разгадывать в итоге.

1978 г.

«Бессребреник-трудяга …»

Бессребреник-трудяга

В полинявшем пиджаке

И без курева — ни шагу

Ты со мной накоротке.

И с глубокою затяжкой

Весь в мутнеющем дыму

О былой године тяжкой

Говоришь мне потому,

Что кровавой круговертью

Был закручен и кругом

Видел страх, аресты, смерти,

Ложь на истине верхом.

И усатого владыки

Костоломный стук подков,

И как все его языки

Славили на сто ладов

Слышал. И руками машешь,

С криком дёргаешь плечом,

Весь в дыму и пепле пляшешь,

Что-мол сам был не при чём,

Что пора минула злая,

И враги клевещут, лгут,

Что нельзя судить, не зная,

Есть на то партийный суд,

Что вернуться к прошлым вехам

Не придётся. Стон умолк,

Но сломать хребтину чехам,

Как сломали венграм — долг,

Что глупа к свободе тяга.

Вновь рассыпался в руке

В прах окурок. Эх, трудяга

В полинявшем пиджаке.

1968 г.

«Маятный запах бензина …»

Маятный запах бензина,

Окрик вороний скрипуч,

В снежных заплатах равнина

Никнет под тяжестью туч.

Бродят столбы, как слепые,

Крепко держа провода,

Глушь деревенской России

Будто в былые года,

Даже трусит, знай, лошадка,

Машет возница кнутом,

Пляшут избушки вприсядку,

Тесно толпятся гуртом.

Словно бы и не бывало

Бурь, разметавших страну,

И не она погибала,

Перемогая войну.

В том-то, видать, вековая

Правда, судьбы её суть —

Не погибать, погибая,

С давних путей не свернуть.

Только столбов вереница,

Запах бензина вокруг —

Нынешних дней небылица,

Нового времени дух…

1978 г.

«Сквозь веток перепутанную зыблемость …»

Сквозь веток перепутанную зыблемость

Ещё видны кресты и купола,

Но дело их печальное и гиблое,

Как многие старинные дела.

И мост пугает деревянной ветхостью,

Темна вода, похожая на нефть,

Порою древность дышит светом, вечностью, —

Тут запустенье, а величья нет.

Но разве любим по-сыновьи преданно

Лишь то, чему в довольстве процветать,

И, может, Родина нам ближе бедами,

Которых век не занимать ей — стать.

1965 г.

«Далёкие тасую страны …»

Далёкие тасую страны,

Как фокусник колоду карт,

Смешав британские туманы

И монтекарловский азарт.

И перекинув мост Риальто

В Канберру или Веллингтон,

Я этим небывалым сальто

Ничуть в душе не удивлён.

Качусь, как перекати-поле —

Кто подберёт, куда прибьёт…

Резон ли перекатной голи

Загадывать что наперёд?

Чужая речь, чужие лица,

Чужой истории черты,

Былое чудится и снится,

Строкой ложится на листы.

Зато строке препоны нету,

И нет над нею топора,

Она летит по белу свету,

Куда несут её ветра.

И уши слушают чужие,

Как в горести глухонемой

Безумно сетует Россия,

Тоскуя по себе самой.

1978 г.

«Услышишь русское словцо …»

Услышишь русское словцо

Былой ещё закваски,

И словно бы пахнёт в лицо

Дыханьем давней сказки.

Там лес дремучий до небес,

Изба на курьих лапах,

И вой: «Кого попутал бес.

Людской я слышу запах!»

Но воин славное копьё

Вознёс над силой адской:

«Молчи, проклятый! Не твоё!

Зазря зубами клацкай.

Над вашей злобой верх возьму,

Осилю все зароки,

Не век, видать, вам править тьму,

Уже подходят сроки».

А злоба тоже не слаба,

Палит огнём и ядом,

И смотрит страшная изба

Кровавым мутным взглядом.

Но не сдаётся богатырь,

Сражается отважно,

За ним России даль и ширь,

А с ней ему не страшно.

1976 г.

«Знаю, дней твоих, Россия …»

Знаю, дней твоих, Россия,

Нелегка стезя,

Но и в эти дни крутые

Без тебя нельзя.

Ну, а мне готова плаха

Да глухой погост

Во все дни — от Мономаха

И до красных звёзд.

И судьбины злой иль милой

Мне не выбирать,

И за то, что подарила —

В землю, исполать.

Кто за проволкою ржавой,

Кто в петлю кадык —

Вот моей предтечи славы

И моих вериг.

Не искали вскользь обхода,

Шли, как Бог велел,

И в преданиях народа

Высота их дел.

Погибая в дни лихие,

Оттого в чести,

Что не кинули, Россия,

Твоего пути.

1967 г.

…И лагерные звёзды светят ярко,

обламываясь о зубцы забора

Суд

I

Лети былое прахом,

Казнить тебя пора

Руки единым взмахом

И росчерком пера!

Чтоб насмерть — не воскресло,

Не вырвалось из мглы.

О, как жестоки кресла,

Пронзительны столы!

Глядят глаза лихие

И в голосах тех — яд,

От имени России

Навытяжку стоят.

И не спастись, не скрыться,

Не пошатнуть стены.

Вдали родимых лица

Печальны и верны.

… И этот страх барьера

И эта вот скамья —

Моей судьбины мера,

Отныне суть моя?

Встать, сесть имею право,

Отсчитаны шаги.

Налево и направо

Погоны, сапоги.

1970 г.

II

И чем душа кипела,

Чем был годами жив,

Теперь подшито к делу

И брошено в архив.

Родимые тетради,

Знакомых рифм гурьба,

Дрожь сердца в звонком ладе,

Что ни строка — судьба.

Как трепетно порою

Листал, то тешась вновь

Созвучною игрою,

То правил, черкал в кровь!

Сквозь точки, запятые

Мелькали тем видней

Судьбы перипетии,

Со бытья прошлых дней.

И всё, как взрывом — смаху,

Бей штемпель тот, кости!

Грядущее, ты к праху,

А нынче — Бог прости!..

В лихие те картоны,

В железо скрепок тех

Моленья, зовы, стоны,

И праведность, и грех.

1970 г.

«…»

А когда вспоминается детство,

Под Уфою бараки в снегу —

Никуда от печали не деться,

И хотел бы — вовек не смогу.

Завывала пурга-завируха,

В репродуктор ревела война,

И преследовала голодуха

Год за годом с утра дотемна.

И ни сказки забавной и звонкой,

Ни игрушек — весёлой гурьбой —

Жизнь пугала чужой похоронкой,

Заводской задыхалась трубой.

Пахло холодом и керосинкой,

Уходил коридор в никуда,

И в усталой руке материнской

Всё тепло умещалось тогда.

1977 г.

«Эвакуация. Бараки жёсткие …»

Эвакуация. Бараки жёсткие.

Эвакуация. Закаты жёлтые.

Сугробы тёмной чужой зимы.

Эвакуация. Бараки. Мы.

Зима холодная, зима голодная.

Беда большая, общенародная.

А я, знай, бегаю, в снежки играю.

Нету войне ни конца, ни краю.

1975 г.

«Что случилось, что же случилось …»

Что случилось, что же случилось —

С телом впрямь душа разлучилась

В ту проклятую ночь, когда

Била в колокола беда,

И железно койка скрипела,

И краснела лампа, дрожа,

А душа покинула тело —

Не увидели сторожа.

И ключи в замках громыхали

И гудели шаги вокруг,

Чьи-то шёпоты то вздыхали,

То опять пропадали вдруг…

1974 г.

«В проходе тёмном лампочка сочится …»

В проходе тёмном лампочка сочится,

И койки двухэтажные торчат.

Усталого дыханья смутный чад,

Солдатские замаянные лица.

То вздох, то храп, то стон, то тишина.

Вдруг скрежет двери — входит старшина.

«Дивизион — подъём!» И в миг с размаху

Слетают в сапоги. Ремни скрипят,

Но двое-трое трёхгодичных спят,

А молодёжь старается со страху.

«Бегом!» Глухое утро. Неба дрожь.

О, время, ну когда же ты пройдёшь!

И словно мановеньем чародея

Прошло.

Решётка, нары и в углу

Параша. Снова лампочка сквозь мглу,

А за оконцем — вышки. Боже, где я:

Заборы, лай, тулупы да штыки.

Шлифуй футляры, умирай с тоски…

Кругом разноязыкая неволя.

Я на семнадцатом, на третьем — Коля.

А ты, Россия, ты-то на каком?

А, может, ты на вышке со штыком?

Когда ж домой?

Спаси, помилуй, Боже!

Вернулся. Долгожданная пора.

Но не могу сегодня от вчера

Я отличить никак. Одно и то же.

1986 г.

«Как ты снишься отчаянно, Стрельна…»

Как ты снишься отчаянно, Стрельна!

Точно ранишь меня огнестрельно —

То шумящим с разбега заливом,

Плачем чайки и ветра порывом,

То кабиной на пляже безлюдном,

То вдруг псом вороватым, приблудным,

То простором и шорохом парка,

Маятою вороньего карка,

Одиноким вдали пешеходом,

Торопящим строку небосводом…

1971 г.

«До чего же здесь ночи темны …»

До чего же здесь ночи темны!

Небо словно в пожарища дыме,

Город мой вдруг врывается в сны,

Будто бомбою взорванный ими.

Милых улиц узнать не могу.

Эти здания, эти соборы,

Что когда-то не сдались врагу,

Повалились вповалку, как горы.

Всё в снегах, непролазных снегах.

Вьюга рыщет и нет мне дороги.

Боже праведный! В бедственных снах

Ты судьбы ли подводишь итоги?

Эти набережные, мосты,

Эти всадники, эти колонны —

Жизнь моя — это ведаешь Ты.

И во сне мои страхи бездонны.

И наутро — о, как же понять —

То был сон или в пропастях ада

Ночью грозной блуждал я опять

Видя гибель любимого града?

Лене

Вышла замуж за тюрьму,

Да за лагерные вышки —

Будешь знать непонаслышке —

Что, и как, и почему.

И в бессоннице глухой,

В одинокой злой постели

Ты представишь и метели,

И бараки, и конвой.

Век двадцатый — на мороз

Марш с киркой, поэт гонимый!

Годы «строгого режима»:

Слово против — дуло в нос.

Но не бойся — то и честь,

И положено поэту

Вынести судьбину эту,

Коль в строке бессмертье есть.

Только жаль мне слёз твоих

И невыносимой боли

От разлучной той недоли,

От того, что жребий лих.

1970 г.

«То украинскую мову …»

То украинскую мову,

То прибалтов слышу речь, —

Тайную ищу основу,

Смысл пытаюсь подстеречь,

Слов не ведая, внимаю,

Лишь догадкой вслед бегу

(Как бы музыка немая,

Что постигнуть не могу).

Но гляжу на эти лица,

Ярых рук ловлю разлёт,

В складке губ судьба таится

И прищур рассказ ведёт.

От осколка шрам на шее

И в глазнице голой — тьма:

Эту речь я разумею,

Здесь творила жизнь сама.

День за днём сильнее чую

Суть её, крутой исток —

Азбуку её лихую

Нынче знаю назубок…

1970 г.

«В умывальной враз на бетон …»

В умывальной враз на бетон

Тяжко рухнул и умер он —

В сырость, грязь, окурки, плевки,

Ржавой лампы ржавая дрожь

Мрачно замершие зрачки

Осветила — страх, невтерпёж…

Как бы в них отразились вдруг

Дестилетья — за годом год

Те ж заборы, вышки вокруг,

Лай собачий ночь напролёт.

То в столовку с ложкой в руке,

То обратно шагал в барак,

И дымил махрой в уголке —

Что ни день — вот так, только так.

О свободе грезил сквозь сон,

Да подсчитывал, знай, годки —

В умывальной враз на бетон

Тяжко рухнул — в сырость, в плевки.

Лгали сны — пропал ни за грош,

Кончить срок в земле суждено,

Ржавой лампы ржавая дрожь,

В неподвижных зрачках темно.

1971 г.

«Завздыхалось, загрустилось …»

Завздыхалось, загрустилось,

Видно, в сердце что сместилось,

Видно, в сердце что смешалось,

Оттого и завздыхалось;

Ахи, охи, тяжки вздохи,

Дней да строк минувших крохи,

Были строки — стали вздохи,

Были дни, а нынче — сроки;

Злая память не оставит,

И замучит и ославит.

1971 г.

«Не расплескать бы лагерную кружку …»

Не расплескать бы лагерную кружку,

Передавая другу по несчастью,

Пока на вышке нас берут на мушку,

Собачий клык готов порвать на части.

Дымится чай, или, верней, заварка;

До воли далеко, проверка скоро,

И лагерные звёзды светят ярко,

Обламываясь о зубцы забора.

1989 г.

«Осень тёмная. Утро ночное …»

Осень тёмная. Утро ночное.

Ярый ветер и дрожь фонарей.

Злые сны обернулись судьбою —

Что отчаянней их и верней!

Затеряться бы, спрятаться снова

В этих снах, с головой в них пропасть,

Чтоб ни слова из них, ни полслова

Не сбылось. Никакая напасть.

1970 г.

«Чудится, чудится …»

Чудится, чудится,

Чудится сквозь сон —

Сбудется, сбудется

Питерский перрон.

Дрожь семафора,

Отстуки колёс,

Скоро уж, скоро,

Хватило бы слёз…

«Припоминай, припоминай …»

Припоминай, припоминай,

Покуда память в душу бьёт,

Пока хватает через край

И дни и ночи напролёт.

Припоминай заборы те,

Надрывный тот собачий лай,

Прожекторов дрожь в темноте

Припоминай, припоминай!

И вдалеке родных тоску,

Вечерний одинокий чай,

Их писем грустную строку

Припоминай, припоминай…

Припоминай друзей, друзей,

На очных ставках невзначай

Тот взгляд — всей болью, мукой всей

Припоминай, припоминай!

И вновь припоминай свистки,

И нары и баланды пай,

И те допросные листки

Припоминай, припоминай!

Припоминай. Пусть память зла,

И страшен пусть вороний грай,

Покуда жизнь вся не прошла —

Припоминай, припоминай!

1975 г.

«Везите меня этапом опять …»

Везите меня этапом опять,

Везите меня в прошедшее, вспять,

Туда, где менты да вышки,

Где ржаво проволока дрожит,

Как будто и ею срок пережит

Взаправду, непонаслышке.

Где лай собачий всю ночь, как нож

Исполосует рвано и сплошь,

Где по баракам трое

Топочут, слепя в лицо фонарём,

А мы спросонья на них орём:

«Оставьте вы нас в покое!»

Где сто проверок и шмонов враз,

Насквозь всё видит надзорный глаз,

Столовка пахнет кирзухой,

Недели длятся, как месяца,

Разлуке нету, нету конца,

И сердце к надеждам глухо.

Ему не до скудных житейских свар

Среди заборов и грязных нар,

Ему не до жалкой спеси,

Ему бы добраться до тех вершин,

Где вечно сияет Господь один,

Ему бы взмыть в поднебесье!

1978 г.

«В тот первый час, в тот первый день …»

В тот первый час, в тот первый день

Металась улиц дребедень

И чудилось мне не на шутку,

Что снится вновь знакомый сон,

А вьявь — забор со всех сторон

И скоро прокричат побудку.

И не могу понять с тех пор —

То впрямь собор или забор?

То всадник ли, гремящий славой,

Иль тёмной вышки страх ночной?

То дрожь трамвая над Невой

Иль злая дрожь колючки ржавой?

1975 г.

«Уже давно свой отбыл срок …»

Уже давно свой отбыл срок,

Тюрьма и ссылка миновали,

А сон лишь ступит на порог,

И всё опять как бы вначале.

Взгляд следователя колюч

И тени на стене изломны,

В железо двери тяжко ключ

Опять вгрызается огромный.

Железно всё — и унитаз,

И две скрипучие кровати,

Окна в решётке мутный глаз,

Цвет неба хмурый, как проклятье.

Звучал железом приговор,

И по этапной той железке

Во снах и еду всё с тех пор

Под стук колёс и посвист резкий.

1986 г.

«Снова лагерный сон меня жжёт …»

Снова лагерный сон меня жжёт,

Мент на вышке меня стережёт,

И отчаянье душу корёжит,

Дни идут, месяца и года,

Не окончится срок никогда,

Этот лагерь меня уничтожит.

И проверка-то длится здесь век,

До чего же им страшен побег,

Хорошо хоть сегодня без шмона,

И в рабочую зону пора,

Хорошо, что уже не вчера,

Что для хода времён нет закона.

И не знаю, за что я попал —

Снова кто-то донос накропал,

Как троюродный Гошка Гуревич,

Или «Память» засела в Кремле

И нацизм на российской земле,

Новый правит страной Пуришкевич?

Всё равно — той же проволки ржавь,

Боже мой, это сон или явь?

Всё так чётко, ясней не бывает.

Ну а ежели всё-таки сон,

Почему не кончается он

И безжалостно так убивает?

1986 г.

«И снится вновь квадрат решётки …»

И снится вновь квадрат решётки,

Вновь следователь за столом,

Суд долгий, приговор короткий,

Судьбы кровавый перелом.

Который раз на осень глядя,

И перепутав явь и сны,

Одно прошу я, Бога ради,

У бедственной моей страны:

Ни воздаяния за годы

Пропащие, ни мести злу,

А чтобы первый луч свободы

Прорезал вековую мглу.

Но чтоб взаправду это было,

Не как сейчас — от сих до сих,

И встал бы над моей могилой

Мой репрессированный стих.

1988 г.

«Полжизни или, может быть, две трети …»

Полжизни или, может быть, две трети,

Или конец? Всё в Господа руке.

Мне столько суждено на белом свете,

Как муравью на сморщенном листке.

Но он-то делом занят, а не счётом.

Сознаньем смутным не обременён,

И не обязан никому отчётом,

А только Богу. В этом счастлив он.

А я всем недоволен, всем измаян,

Чего хочу и в слово не вложу,

Среди российских северных окраин

Сырой холодной осенью брожу.

А лужи всё темней, всё безнадежней

Взывает зябкий ветер на лету,

А муравей ползёт с отвагой прежней

По сморщенному жёлтому листу.

1984 г.

Памяти отца

В этом месяце скорбных дат

Я весёлой весне не рад.

А она, знай, поёт с утра

Голуба, зелена, пестра.

Приоделась верба пушком,

Две вороны пошли пешком,

Ковыляя, зорко кося,

Клин утиный ввысь поднялся.

Нет у них для скорби причин,

Никаких лихих годовщин,

Всё, как встарь и будет века,

Прогнала свои льды река,

Всё белей берёз тишина,

Ничего не помнит весна.

Воскресенье

Меж городом и пригородом маюсь,

Ещё позавчера Нева, вздымаясь,

Обрушивалась тяжко на гранит,

И сфинксы грозные друг другу в очи

Глядели в смуте дня и мраке ночи.

Собор был облаками полускрыт.

Сегодня ж — березняк пустой и голый,

Как бы не лес вокруг, а частоколы,

Повисшие кусты, всё развезло,

Болотца, лужи, резкий треск сороки —

Но здесь-то и отыскиваю строки,

Безвыходности суетной назло.

Но разве виноваты парапеты,

Что, службой измытарены, поэты

Спешат от них? Что здесь за скудный хлеб

Они гнут спину в скучных учрежденьях,

Изнемогая в древних сновиденьях,

Так грезит над Невой Аменхотеп

И двойнику в зрачки глядит упорно.

Жизнь коротка и гибели покорна,

Успеть бы слово верное сказать

Так звонко, чтоб услышали на свете

Не только голые берёзки эти,

Не только старый друг, жена и мать.

С годами

Теченье времени я чувствую, как пламя,

Сжигающее слепо день за днём.

Да что там я? Империи сгорали,

Лишь изредка увидим в дальней дали

Тот отсвет, бывший некогда огнём.

Но я ещё хожу под небосводом

И плоть ещё не сгинула пока,

А пламя всё жесточе с каждым годом

И бездна сумрачная так близка!

Когда сегодняшние Карфагены

Сгорят и Рим сегодняшний падёт —

В огне последнем огненной Геенны

Что уцелеет? Знать бы наперёд…

Строка стихов? Компьютера решенье?

Бухгалтерские пыльные счета?

Иль ничего… Молчанье и забвенье

Лишь тьма земли и неба пустота…

1984 г.

Родине

Но ты, чьё слово на устах,

Но ты, чья каждая берёзка

Меня берёт за душу так —

Не передать, ты, отголоска

Зовущая в моей строке,

Ты, ждущая, как мать в тоске,

Неужто не услышишь ты,

Неужто это безысходно,

До смертной мне идти черты,

Не чая памяти народной,

И знать всё это наперёд

И дни и ночи напролёт.

1980 г.

Душа сама себе пророчица…

«Мне девочка лет четырёх-пяти …»

Мне девочка лет четырёх-пяти

Вдруг протянула ласково ручонку

И говорит: «Пойдём». Нам по пути

И вправду было.

Руку дав ребёнку,

Подумал я — а шли мы вдоль ручья —

«Одни лишь дети малые на свете

Так руку подают, не зная чья

Протянется навстречу.

Только дети.»

Ручей меж тем бежал.

Синичья звень

То затухала, то вздымалась жадно.

Мне кажется, я чувствовал весь день

Тепло ладони детской

Безоглядной.

1978 г.

«Музыка грустная, как старые фотографии …»

Музыка грустная, как старые фотографии,

За душу хватающая чуть не до слёз,

Зимние окна, как эпитафии

Осени, которую ветер унёс.

Деревья, снежной белены объевшиеся,

Машины, скользящие туда-сюда,

Сами себя по кривой объехавшие,

Оставляя два долгих следа,

Будильник, сон берущий приступом,

Как танки врываются в мирные дома,

Всё это старой болезни приступы —

Поэзии, которая сводит с ума.

1962 г.

«Ещё пока опутанный снами …»

Ещё пока опутанный снами

Слышу неведомые голоса, —

Вдали летят, летят парусами

Деревья — гудят эти паруса.

Ещё пока мерещатся лица,

Событий призрачен поворот,

Свой звонкий день начинают птицы,

Светлеет, светится небосвод.

Ещё нечаянный, небывалый,

Забытый напрочь на все века —

Гляжу, как пенистые навалы

Бегут на отмель — ещё пока

Меж тьмой и светом, и сном и явью

В себя вхожу, прихожу едва —

Мне улыбается разнотравье

И хвоя шепчет свои слова.

1978 г.

«Душа сама себе пророчица …»

Душа сама себе пророчица

И страшно голос ей найти —

Поёт такое, что не хочется

И слышать, Господи прости

И упаси.

Зима готовится,

Похрустывают луж края,

Пустынней всё, темней становится,

И всё тревожней дрожь ручья.

Ворона с дерева срывается,

И машет крыльями, спеша,

В себя всё глубже зарывается,

Клубится небо.

А душа…

Что делать ей? Сосредоточиться

На чём? Себя не обмануть…

Она сама себе пророчица,

Призванье в том её и суть.

1982 г.

«Только видеть тебя …»

Только видеть тебя,

держать твою руку в своей,

И пусть носит метро,

пусть автобусы скачут,

И маячит прощальное золото

дальних церквей,

Дни и ночи маячит.

Только видеть тебя,

держать твою руку в руке,

И иссохшимся ртом

хватать воздух внезапный и шалый,

Это было и светит ещё на листке, —

Только видеть тебя —

о, Господи Боже, как мало…

1977 г.

«Я по следам любви …»

Я по следам любви

Ищу тебя упорно,

Ведут следы твои

Меня дорогой торной.

Меж ямин и канав

Измаян я ходьбою,

Кто прав, а кто не прав,

Судить не нам с тобою.

Не плачу и не мщу,

Не путаюсь в причинах,

В кафе тебя ищу,

Среди рядов Гостиных.

Не занят столик наш,

В толпе твой путь неведом,

Да и пустая блажь

Бежать вслепую следом.

Быть может, ты уже,

Верна своей природе,

На новом рубеже,

На новом переходе.

Чужую колею

Пронзаешь каблучками.

Забыла про мою,

Про всё, что было с нами.

Разлуки тёмной дрожь,

И в ней — по-рыбьи бьёшься…

Ты хоть во сне придёшь?

На старый след вернёшься?

1966 г.

«Моих любовных неудач …»

Моих любовных неудач

Смотри, строка, не обозначь,

Ты, интонация, не выдай,

Ты, рифма, не рифмуй с обидой —

Да сгинет скорбь моя во мне,

Как будто это всё во сне.

Поэзия — лихой помощник —

Ей только покажи подстрочник

Пустынной улицы ночной,

Где расставались мы с тобой,

Шум электрички подземельной —

И сумрачность тоски смертельной,

Когда в тоннеле скрылся стук

И я один остался вдруг.

1968 г.

«Без тебя легко, чаял, заживу …»

Без тебя легко, чаял, заживу,

И сорвал я в поле разрыв-траву,

Да вот с той поры, как ты прочь ушла,

Ею вся земля, словно, проросла,

И теперь во сне я и наяву

Ищу во поле только трын-траву.

1978 г.

«Забыть мучительство и страхи …»

Забыть мучительство и страхи

Последних дней, найти слова,

И голову поднять, как с плахи

Спасённый поднял бы едва,

Ещё полуживой, прощальный,

Как бы ушедший в смерть свою,

Поверивший лишь в отсвет дальний

Небес у леса на краю.

1978 г.

«Расстаться-разнести вконец …»

Расстаться-разнести вконец

Сплав изболевшихся сердец,

От неустройств, от неудач,

Обид, ревнивости — хоть плач.

Расстаться — это значит врозь

Всё то, что пережить пришлось.

Нет, не могу, хоть кровь из жил,

Я не был без тебя, не жил,

Не знал, не ведал, не умел, —

Единство душ, единство тел, —

От этого нельзя, невмочь

Уйти, сбежать ни в день, ни в ночь.

…Любимая, прости. Я вдруг

Представил — ты ушла из рук…

1966 г.

«Душа устала. Сникли строки …»

Душа устала. Сникли строки,

Тоска не сгинет ни на час,

И снова женские упрёки

Казнят — уже в который раз.

От их жестокости упрямой

Не уберечься всё равно,

Когда судьбой и кровью самой

Неотделимы мы давно.

И вновь глаза заглянут в очи,

И шёпот скажет обо всём,

И заблестят глухие ночи

Златым Зевесовым дождём.

1973 г.

Сон

Посвящается Лене

Море злое, белый прибой,

Ярый грохот, дальний раскат,

На песке мы одни с тобой,

Я во сне и тому-то рад.

Пена жадная с лёту бьёт,

Как пустынно, дико вокруг!

Хоть бы чайки плач и полёт,

Иль бездомного пса испуг…

Никого. Мы одни с тобой.

Мы прижались плечом к плечу.

Море злое, белый прибой…

Я иной судьбы не хочу.

1973 г.

Переговорный пункт

То Петропавловск на Камчатке,

То Брянск, то Киев, то Москва —

О, как пронзительны и кратки

Все торопливые слова!

Но в той кабине полутёмной,

К мембране жадно прислонясь,

Страны невиданно огромной

Невидимую чуешь связь.

Сквозь выкрики телефонистки,

Сквозь семафоры, шпалы, дым —

Родимый дальний голос близкий

Здесь, въявь, наедине с твоим!

1975 г.

«Сон мне снился нынче ночью …»

Сон мне снился нынче ночью,

Сын мой мне предстал воочью,

Мальчик лет пяти-шести,

Боже святый! Во плоти.

Долго мы блуждали где-то

В тесной смеси тьмы и света,

Я кормил его и звал —

Вдруг мгновенье, тьма, провал.

Где мой отпрыск нерождённый,

Из отцовских жил сплетённый?

Отчего не явь, а сон

Нить моя во тьме времён?

Никогда ему не сбыться,

Может, вновь во сне приснится.

Вечно скрыт он вечной тьмой,

Как отец покойный мой.

1988 г.

«Под дождём мотался и мыкался …»

Под дождём мотался и мыкался,

В лужи сам, как дождь, смаху тыкался,

О деревья лицом задевал,

Связи с твердью земной порывал,

Птицы криком кричали издали,

В пояс кланялась ветру трава.

Дождь пропал вдруг — только и видели,

Замирали о нём слова…

1978 г.

«В этом веке я так же случаен …»

В этом веке я так же случаен,

Как в египетских «тёмных веках»,

Бедный житель стандартных окраин —

Вся судьба на тетрадных листках.

А кругом — злая схватка империй,

Подавленье души и ума,

И народ, потерявший критерий,

Позабывший, где свет и где тьма.

Ну, да что ж?

Тёмный ельник разлапист,

Сыпет осень свою желтизну,

Как тропинка, уводит анапест

В даль, таинственность и глубину.

1979 г.

«Ночью было так ознобно …»

Ночью было так ознобно,

Что Господь не приведи,

И стучало сердце дробно

В полыхающей груди.

И в тяжёлое мгновенье,

Как бы падая в провал,

К Богу я вознёс моленье,

Из глубин души воззвал.

И в дыханьи ночи звёздной,

Породнённый с вечной тьмой,

Замирающий и слёзный

Был услышан голос мой.

Ослабела жара сила

И озноб сошёл на нет,

Долгожданный, легкокрылый

Сон понёс меня в рассвет.

1982 г.

«Говорят обо мне по латыни …»

Говорят обо мне по латыни,

Точно холод вдруг душу кольнул.

О, лекарственный дух поликлиник!

Не триклиния праздничный гул.

Напряжённость, боязнь, унынье,

И, быть может, судьбы перелом…

Говорят обо мне по латыни…

Шепчет мёртвый язык о живом.

1964 г.

«Циферблат мне приснился, а это …»

Циферблат мне приснился, а это,

Говорят, к переменам. И вот

Страх берёт меня. Смута рассвета

Дрожью утреннею обдаёт.

Разбегаются стрелки изломно,

В лупу смотрит судьба-часовщик,

И мучительно-беспрекословно

Раздаётся тик-так-тик-тик-тик…

1988 г.

«Лес, испещрённый яркой белизной …»

Лес, испещрённый яркой белизной,

Сверкает и мерещится и чудится

Старинною игрушкою резной —

Поверь ему, и всё, как в сказке, сбудется —

Свою сослужит службу серый волк,

Кащей Бессмертный сгинет в одночасье,

Герой найдёт потерянное счастье,

Из бестолочи жизни выйдет толк.

1985 г.

«В сырую непогодь такую …»

В сырую непогодь такую

Уже не хочешь ничего,

На жизнь свою, как на чужую,

Глядишь, теряя с ней родство,

А смутный дождь напропалую

Косит своё, да всё впустую.

И тротуар промок насквозь,

В нём облака плывут и листья,

У деревца все ветки врозь

И оттого черней и мглистей

Оно и дрожь его берёт.

И дни и ночи напролёт.

А я — прохожий на земле,

С дождём и деревом и тучей,

Пока брожу в осенней мгле —

Всё сумрачней, всё неминучей,

Всё глубже ощущаю связь,

Как будто кровно породнясь.

То, может, мать-земля сыра

Меня зовёт, иль от людского

Душа устала и пора

Пришла — чему — не знаю слова,

Так дождь, и ветка, и трава

Не знают про себя слова.

1980 г.

«Отталкивая пятками медуз …»

Отталкивая пятками медуз,

И на волне вздымаясь то и дело,

Вверяю морю ощутимый груз

Земного человеческого тела.

А над собою вижу небосвод

И в этот миг ему вверяю душу,

И медленный прилив меня несёт

Туда, откуда я пришёл — на сушу.

На призрачную твердь земной коры,

Где каждый шаг весомей с каждым годом,

Где все живём, не ведая поры

Разлуки с морем и с небесным сводом.

1975 г.

«На полустанке, что за Мгой …»

На полустанке, что за Мгой,

Где пустыри, деревья, снег,

В глубокой полночи глухой

Попал под поезд человек.

Тот поезд шёл во весь опор,

Попробуй-ка, останови,

Светил пустынно светофор,

И мёртвый он лежал в крови.

И в тот же час, и в тот же миг,

В иных краях, на всех парах

Шли поезда, и тот же крик,

И та же кровь, и тот же страх!

Статистика внезапных бед,

Проклятие из рода в род,

Нам от неё спасенья нет —

Кто обречён, того убьёт.

Кто и не ведает о том,

И знать не знает ничего,

Что под слепящим фонарём

На рельсах тех найдут его…

1969 г.

«Страшен в дни переучёта …»

Страшен в дни переучёта

Похоронный магазин,

Словно ждут гробы чего-то,

Отдыхая от кончин.

Словно сгинул в преисподней

Всадник с древнею косой

И не слышится сегодня

Стон погибели людской,

Ни икоты той последней,

Нет ни крепа на венках,

Плача в комнате соседней,

Простыней на зеркалах.

Ни затепленной иконы,

Старца бородой в псалтырь,

Только в суете казённой

Планы, сметы да цифирь.

Да пощёлкивают счёты:

Три, четыре, два, один…

Страшен в дни переучёта

Похоронный магазин.

1968 г.

«Времени песок шершавый …»

Времени песок шершавый

Засыпает без конца

И великие державы,

И на кладбище отца.

Но живущий забывает,

Что туда же канет он,

И в руках пересыпает

Дней минувших Вавилон.

1982 г.

«Раскричались чайки и вороны …»

Раскричались чайки и вороны

Сквозь дождя шумящий перекос.

… Словно бы бежал и вдруг с разгону

Стал, как вкопанный, как в землю врос.

И увидел, как черны осины,

Ветви разметавшие вразлёт,

Как залива зыбкая равнина

В даль свою пустынную плывёт.

Как кустарник водит хороводы,

Как темны и одиноки пни,

Как внезапны в смуте небосвода

Самолёта краткие огни.

И изведал, каково деревьям,

Птицам, и заливу, и траве,

Ощутив с печалью и доверьем

Назначенье с ними быть в родстве.

1977 г.

Сибирь припоминается без меры,

Сибирь, к которой был приговорён

«В Сибири татарским прозваньем …»

В Сибири татарским прозваньем

То речка звенит, то сельцо,

Раскосым лихим завываньем

Пахнёт, как пожаром в лицо.

Ударит о берег Тубою,

Тобратом на горы взбежит,

Тайгою, как древней ордою,

В ночи загудит-задрожит.

1974 г.

«Река встаёт и громоздится …»

Река встаёт и громоздится,

Белея медленно кругом,

И лишь у берега дымится

Вода и лезет напролом.

К ней по истоптанному спуску

Идут, сбегают второпях,

И веет стариною русской

От коромысла на плечах.

Виденье призрачной эпохи,

Что разве в сердце и жива,

И вёдра тихие, как вздохи,

Качаются едва-едва…

1973 г.

Деревеньки мои, деревушки…

Деревеньки мои, деревушки —

Коромысла весёлого дужки,

А уж вёдрам и шатко и зыбко,

В каждом солнце играет, как рыбка,

Деревушки мои, деревеньки,

На завалинке старушки-стареньки,

А над рекой то березняк, то ельник,

А на плоту Иван Гладких да брательник…

1975 г.

«Сибирь, о тебе затоскую …»

Сибирь, о тебе затоскую,

Когда окажусь вдалеке;

Припомню деревню лесную,

Большие плоты на реке,

Припомню в избушке крестовой

Мерцанье иконы в углу,

Телёнка протяжные зовы

На рваной кошме на полу;

Горшки, чугунки, занавески,

Хозяина речи о том,

Как в тёмном густом перелеске

Сохатый стоял над ручьём,

Как с первого выстрела ранил,

И зверь, убегая в тайгу,

Деревья крушил и таранил

И тяжко ревел на бегу…

1974 г.

«Задравши хвост, телёнок скачет …»

Задравши хвост, телёнок скачет,

Трава на солнце вновь блестит,

И с курами петух толмачит,

И лёд по речке шелестит.

И лодку сталкивая в воду,

Свой наготове шест держа,

Рыбак кричит мне про погоду,

Про льдины, что плывут, кружа…

1974 г.

«Дрожью бьющие туманы …»

Дрожью бьющие туманы,

Шатких листьев вороха,

И хозяйка утром рано

Зарубила петуха.

После куры кровь клевали,

Клочья пуха и пера,

Осень отливала сталью

Брошенного топора.

1974 г.

«Сегодня утром лист пошёл …»

Сегодня утром лист пошёл —

По всей тайге, куда ни глянешь,

Слетает осени в подол

Медь, золото, багрец, багрянец.

И речка ловит на ходу

И гонит вдаль напропалую

Свою добычу золотую

У всех деревьев на виду.

И под ногами впрямь горит

Земля медлительно и пышно,

И каждый шелест говорит

Так явственно, что всюду слышно.

1974 г.

«Перестал ходить паром …»

Перестал ходить паром,

Обивает снег пороги,

Бабка тыкву на пороге

Рубит длинным топором.

Сыплет семечки на печь,

Разгораются уголья,

Пересыпанная солью

Русская играет речь.

А за окнами бело,

В белом крыши и заборы

И далёкие просторы,

Где вчера ещё мело.

1973 г.

«По Тубе пошла шуга …»

По Тубе пошла шуга,

По судьбе пошла туга,

И парому не пройти,

И до дому нет пути,

Уплывает хмурый лёд,

Убывает птичий лёт,

И снега кругом, снега,

По Тубе пошла шуга…

1974 г.

«Сибирь припоминается без меры …»

Сибирь припоминается без меры,

Сибирь, к которой был приговорён, —

А всё-таки вошла в мои размеры,

Моей строки разбег, и гул, и звон,

А всё-таки не зря в той коренастой

Избушке

Богоматерь за стеклом

Светила мне,

как некий свет прекрасный,

Что чудился в далёких снах, в былом.

А кот мурлыкал, бормотали куры,

Позвякивало на цепи ведро,

Подсолнухи качалися понуро,

Зелёный лук гнал вверх своё перо,

Хозяйка, притулившись на крылечке,

Картошку обстригала аж под ноль,

Шёл зыбкий пар из чугунка на печке,

А на столе стояли хлеб да соль.

И духовитая дымилась банька,

Снег покрывал всю землю на Покров,

Который век уж,

Впрямь, как Ванька-встанька,

Вставала Русь гнать во поле коров,

И на Тубе трещали льдины грузно,

И по тайге летели листья вширь,

И я не думал, не гадал, что грустно

Ты будешь вспоминаться мне, Сибирь.

1975 г.

В Летний сад хочу, в Летний сад…

«Нынче утром город в дожде …»

Нынче утром город в дожде.

Шорох, шлёпанье, шум везде,

Брызги из-под колёс — волчком,

Лужи ширятся на глазах,

Только листья летят молчком

На свой риск, видать, на свой страх…

1975 г.

«Осень мелькнула в Летнем саду …»

Осень мелькнула в Летнем саду,

Качнуло автобус на полном ходу,

Заполыхала вода канала,

Птица спикировала вниз шало,

Снова по городу разнеслась

Весть, что у ветра жёлтая масть,

Снова из уст в уста побежало:

Это не листья во все концы,

Враз разлетятся вдруг, а дворцы,

Всадники, набережные, ростралы,

И не во сне, а, впрямь, наяву

Рухнут в Фонтанку, в Мойку, в Неву,

И всему этому я виною

Ибо тогда началось со мною…

1978 г.

«Куда Фонтанка заведёт …»

Куда Фонтанка заведёт,

Темнея сумерками арок?

Её неторопливый ход

Сродни поэме без помарок,

Колеблются в ней деревца,

Дрожат, мерещатся фасады,

И превращеньям нет конца

Старинной, призрачной ограды.

И если с берега клонясь,

В своё глядеться отраженье,

С самим собой теряешь связь

И погружаешься в движенье

Воды, забыв на берегу

Дома, деревья, крик ребячий

И самого себя в придачу…

1967 г.

Петербург

На всём видна рука Петра

И росчерком его пера

Мне город иногда мерещится;

Тот почерк был недаром крут,

Без завитушек и причуд,

И в лёте строк Россия мечется.

Тот почерк возносил мосты,

И зданий стройные черты,

И тёмные рождал граниты,

И пламя золотой иглы

Как бы выхватывал из мглы,

Ветрам размашистым открытой.

Тот небывалый карандаш —

Царёва мощь, царёва блажь…

«Мой город осени сродни …»

Мой город осени сродни:

Все эти шпили, купола

И листьев жёлтые огни —

Их не одна ль рука зажгла?

И не один ли гул стоит

Среди соборных тех колонн,

Над крутизной кариатид,

В сплетениях древесных крон?

1976 г.

«Пронзают сны в ночах глухих …»

Пронзают сны в ночах глухих:

Родимый город вновь мелькает —

Как бы мой позабытый стих

Всё говорит, не умолкает,

Звенит о нём… И в строчках тех

То фонари мне смутно светят,

То огоньки такси приветят,

Но мчатся мимо,

как на грех…

1971 г.

«Звёзд бессонница …»

Звёзд бессонница,

Ночь вчерне.

Город клонится

К тишине.

Не тревожь его,

Не задень, —

В шуме прожит им

Целый день.

1962 г.

«От Невской бестолковой бучи …»

От Невской бестолковой бучи,

Где шум, огни и толчея,

К великолепному созвучью

Колонн и неба вышел я.

Там, под квадригой театральной

При свете призрачных лампад,

Там по-осеннему опально

Шуршит и облетает сад.

1964 г.

«В Летний сад хочу, в Летний сад …»

В Летний сад хочу, в Летний сад,

В опадание листьев длинное;

Лики мраморные сквозят,

Тишина здесь и то старинная.

Не захаживал тыщу лет,

А деревья всё в небо тянутся,

А Нева всё бьёт в парапет,

Ничего-то с ними не станется.

Если станется, так со мной,

А покуда листвою палою,

Да простором, да тишиной

Ненароком душу побалую.

«Увижу собор — и душа дотла …»

Увижу собор — и душа дотла,

Сверкают золотом купола,

Вздыхают древние завитки,

Кругом шаги, голоса, гудки,

Копыта грозные на скале,

Вода темнеющая внизу,

Город единственный на земле,

Боль по тебе и во снах несу,

Во снах, чья горечь не убыла —

О, как пылают вновь купола!

1973 г.

«Вечерний город полутёмный …»

Вечерний город полутёмный

Осенний, ветреный, огромный,

Мелькают фонари, дрожа,

Вдоль набережной.

Смутны воды

И хмуры улиц переходы,

Трамвай метнулся, дребезжа,

Кидая тень на повороте

Внезапную в своём полёте.

«Рассвета слышу леденящий голос …»

Рассвета слышу леденящий голос,

И ветра дикий, ведьминский полёт;

Я вспоминаю смутный, спящий город,

В котором молодость моя живёт.

Его мосты над тёмною водою

И улицы при свете фонарей,

Старинных зданий колдовство ночное,

И звёзды, как дыхание детей.

Влюблённые, бродяги и поэты

Одни его внимают бытию,

Даря ему шаги и силуэты,

А он им — душу зыбкую свою.

И в тишине таинственной, как небо,

В преддверьи наступающего дня,

Как чудная и призрачная небыль,

Спит город мой, в котором нет меня.

1962 г.

«Фонтаны замерли до лета …»

Фонтаны замерли до лета

В холодной глубине земли,

И как старинная монета

Сверкают статуи вдали.

Без плеска струй осиротела

Их бронза в зябкой тишине,

И грозное Самсона тело

И злобный лев — всё как во сне.

Зато пугливо белка скачет,

Свистят синицы на лету,

Берёза лист последний прячет,

А он всем виден за версту.

1978 г.

«Чёрный всадник на белом коне …»

Чёрный всадник на белом коне

Грозно скачет навстречу волне,

Лупоглазые прожектора,

Тёмных веток глухая игра,

Дивный храм на колоннах своих

Держит древний божественный стих,

Купола отражённо горят

И фигуры святых говорят.

Всадник скачет отчаянно прочь

От молитв и от мрамора — в ночь,

А куда — не узнаешь вовек,

Только ночь, только небо и снег…

Чёрный всадник на белом коне

По ночной тяжко скачет стране.

1985 г.

«Город слышен после дождя …»

Город слышен после дождя

Весь до камушка, как на духу:

Где-то, в громкий азарт войдя,

Воробьи галдят наверху,

Где-то там, где дома снесли,

Ворон, знай, корит белый снег,

И от неба и до земли

Слышно то, чему имени нет.

1975 г.

«Нева под аркою моста …»

Нева под аркою моста

Темна, прозрачна и чиста,

А весь былой разбег могучий

Белеет густо тяжким льдом,

И даже взгляд скользит с трудом,

В торосы тыкаясь и кручи.

Но там, где всадник вздёрнул ввысь

Коня, где в небо вознеслись,

Сверкая, купола — там снова

Играет царственно вода

И нипочём ей холода

И все декабрьские ковы.

«Я по мосткам обледенелым …»

Я по мосткам обледенелым,

Дома оставив за спиной,

Спешу к полям пустынно белым

И к лесу, вставшему стеной.

Здесь вороньё на холст небесный

То круг наносит, то черту,

Снежинки падают отвесно,

Подрагивая на лету.

В снегу избушки, как подушки

Заборами обнесены

И у калитки две старушки

Стоять готовы до весны.

Собака лает с подвываньем,

Цепь звякает и дребезжит,

И зимним медленным дыханьем

Огромный белый день дрожит.

И больше ничего не надо,

Но вдалеке, как перст судьбы,

Неотвратимая ограда

Кирпично-блочной городьбы.

1988 г.

Окраины моей углы и повороты,

Квадратные дома, горбатые столбы;

Уехать бы куда, да, словно, жаль чего-то —

Забора, деревца, лихой своей судьбы?

Отсюда увезли на легковой сначала,

А после «воронки», «столыпинский вагон»,

Но снились мне мосты, соборы и ростралы,

Окраин корпуса в мой не врывались сон.

Лишь только иногда во мгле передрассветной

Вдруг электричек стук маячил в тёмном сне,

Далёкий и глухой, прощальный, безответный,

Дома и пустыри мелькали, как в окне.

1988 г.

В самые опасные места —

Жребий твой, поэзия, от века

«Как хороши и как добры …»

Как хороши и как добры

Слова прощанья и привета!

Дороги осени пестры

В косых лучах дневного света.

«Ну, будь здоров! День добрый вам!

А, здравствуйте! До новой встречи!»

Как ласковы слова к словам,

Приветливы друг к другу речи!

Так солнце ласково с травой,

Роса с листком и с веткой птица,

Так небо тёплой синевой

На землю зябкую струится.

Была природа бы жива,

Не убыло б ветров дыханье,

И только б не забыть слова,

Слова привета и прощанья…

1987 г.

«Мне бы каплю росы с листочка …»

Соловей начинает петь, когда напьётся росы с берёзового листка.

(народное поверье).

Мне бы каплю росы с листочка

Той берёзы, что на юру,

И родится, верую, строчка,

Будто чую её игру.

Мне бы капельку — шаткой ранью,

Когда птицы поют едва,

И деревьев слышно дыханье,

И последние звёзд слова.

Мне бы только успеть — покуда

Белый день её не спугнул,

И людского не ведать гуда,

Только неба дальнего гул.

Мне бы только строку — всего-то

Строчку — каплю росы с листка.

А потом тоска да забота,

Онемевших минут века…

1974 г.

«И есть приметы, как просветы …»

И есть приметы, как просветы

Сквозь жизни сумрачный навес,

О том, что лучшие поэты

Нисходят на землю с небес.

Их странности, поступков небыль

И звёзды жаркие в руках

Откроют вдруг: они же с неба,

Они витают в облаках!

И как бы ни вздыхали жёны,

И ни судачили друзья, —

Там, в дальней дали небосклона

Их роковая колея!

1973 г.

«Друг друга узнают поэты …»

Друг друга узнают поэты

В коловороте городском,

Как будто вправду есть приметы

И нимб старинный над челом.

Идёшь… Размокла мостовая

И снег слинял и чёрен лёд,

Сосульки с желобов свисая,

Сорвутся на землю вот-вот.

Шныряет ветер. Никнут крыши

И прослезились провода,

И в пятнах водяных афиши,

И с окон зимняя слюда

Сошла.

Деревья ветви тянут,

И вдруг, посереди дорог

Глаза в глаза внезапно глянут,

Как бы столкнутся гулы строк,

Подспудных замыслов размахи,

И сгинула вся смута дел,

Сквозь лермонтовский амфибрахий

Поющий ангел пролетел,

Свечи заколебался пламень,

Над Русью коршун кружит вновь,

Воспетый и оживший камень

За праведную вопит кровь.

1967 г.

«То окружают знатоки …»

То окружают знатоки,

Говоруны и острословы:

Им препарировать с руки

Летящее, как ангел, слово.

То стихотворцы с мастерком

В самовлюблении глухие:

Им с окровавленным виском

Не падать на снега России.

То женщина от слёз темна

Бросает жёсткие упрёки,

Что жизнью жертвует она,

Которой не окупят строки.

То близким уж невмоготу

И тяготит их беспокойство

За будущую нищету

И нынешние неустройства.

Кому — игра, кому — исток

Крутой печали и тревоги,

И праведный потомок строг,

Скупые подводя итоги.

1967 г.

«Времён крутая соль …»

Времён крутая соль

На вкус мной ощутима,

Вхожу в чужую роль,

Не надобно мне грима,

Я глыбы на плечах

Под властью фараона

За голод и за страх

Таскал во время оно.

Я в готике и мгле,

Страшась видений ада,

Уже почти в петле

Твердил свои баллады.

Я у горы Машук

Знал в удали гусарской,

Что грудь пробьёт мне друг

Свинцом опалы царской.

Я в камерах глухих,

За проволокой колючей

Выращивал свой стих,

Быть может, самый лучший.

А нынче в шуме дня,

В насущном хлебе, в поте,

Не знают про меня

В людском водовороте.

Да мне о том ли речь

В страде моих событий?

Среди моих предтеч,

Когда умру, ищите.

1966 г.

«Подскажи мне, осень, строки …»

Подскажи мне, осень, строки —

Полетит листва —

Выучу твои уроки,

Запишу слова.

Впрямь бы рифму золотую

Взять хоть у берёз,

А у журавлей — крутую

Высоту — до слёз…

1974 г.

«Самоцензура — самоубиенье …»

Самоцензура — самоубиенье,

Дрожит перо, боится вдохновенье,

Строка юлит, душа хрипит в петле —

Одним поэтом меньше на земле.

1973 г.

«В самые опасные места …»

«Посылать в самые опасные места».

(Предписание Николая I начальству Лермонтова на Кавказе. 1840 г.).

В самые опасные места —

Жребий твой, поэзия, от века,

Там, где выживет один из ста,

Да и то останется калекой.

В свару императоров и пап,

Воровских притонов мир мытарский,

В когти инквизиторовых лап,

В сумасшествие тюрьмы Феррарской.

И на якобинский эшафот,

И на снег кровавый злости светской,

И в тридцать седьмой тот лобный год —

В лагеря «законности советской».

В самую горячку, в самый страх,

В самую лихую передрягу,

Что горит потом огнём в стихах,

Чуть не прожигая вдрызг бумагу.

И из этого исхода нет,

Всё предрешено, как в царской фразе:

«До свиданья, господин поэт,

Доброго пути Вам на Кавказе».

1967 г.

«Когда находит на меня невзгода …»

Когда находит на меня невзгода

И уступаю ей и не пою,

Я Петроград семнадцатого года

Воображением воссоздаю.

Те вьюги ледяные, те сугробы,

Стрельбу, декреты, грабежи, пайки —

Среди безумств, мытарств, тоски и злобы

Поэтам русским было ль до строки?

Но в те-то дни взаправду роковые,

В голодные, кровавые те дни

Рождались песни лучшие России —

Её судьбе, её страстям сродни.

«И что нам Блок, когда б не строки …»

И что нам Блок, когда б не строки?

Шут, неврастеник, манекен,

Семейные дурные склоки,

Слепая жажда перемен,

И этот голос монотонный,

И безысходные глаза,

Когда бы на страну с разгону

Вдруг не обрушилась гроза,

Когда бы не сбылись все сроки

Его пророчеств на Руси —

На что нам Блок? И что нам в Блоке?

От бед своих Господь спаси…

1978 г.

Марине Цветаевой

Покамест день не встал

С его страстями стравленными

Из сырости и шпал

Россию восстанавливаю.

Марина Цветаева («Рассвет на рельсах», 1922 г.)

Сквозь грохот городской,

В глухое небо вплавленный,

Цветаевской строкой

Россию восстанавливаю.

Колокола гудят

На всю Москву престольную,

И нет пути назад,

И нет пути окольного,

А только напрямик

В нужду, в беду, изгнанницей,

И в тот последний миг,

Когда петля затянется.

И в творчества разлёт,

Полёт над всеми высями,

И в гордый, горький пот

За тем столом, за письменным,

В крутую правоту,

В изгойство, в одиночество,

В свою свободу — ту,

Другому не захочется,

В заклятый непокой

Сквозь жизни гул растравленный

Слезою и строкой

Марину восстанавливаю.

1965 г.

«Два дерева цветаевских стоят …»

Два дерева цветаевских стоят,

Они ещё с двадцатых уцелели,

С тех дней, когда рубили всё подряд:

Людей, деревья, строки, птичьи трели.

Деревья помнят — ветви и кора,

И корни под землёй и сердцевина,

Как выходила с самого утра —

Нет, не поэт в тот миг, а мать, Марина.

Опять на рынок что-то продавать,

Чтоб голод не убил, да не успела.

Строку и дочь выхаживала мать.

Не нам её судить.

И в том ли дело?

Деревьям не забыть.

Она сродни

Была им на земле. Сестрой, быть может.

И повторяют медленно они

Её стихи.

Никто им так не сложит.

1987 г.

Овидий

Все униженья выпиты до донышка,

Бушуй, ополоумев, Понт Эвксинский,

Прочь уноси несчастное судёнышко

От роскоши, красы и славы римской!

Прочь уноси мой голос опозоренный,

Солёную латынь поэм гонимых, —

Сияет в ней зовущий и лазоревый

Взор молодости, взор подруг любимых.

И в миг один всё стало дальним, прожитым,

Пугающим, из памяти ней лущим,

О, моря гром — с моим ты слился ропотом,

Как прошлое моё с моим грядущим!

О, грохочи, не умолкай — мне чудится —

Всё повторяешь тех поэм раскаты,

И значит, ничего не позабудется

В игре времён — ни строки, ни утраты…

1974 г.

«И опять желтизна захлестнула …»

И опять желтизна захлестнула

Сумрачные извивы оград,

Перепады широкого гула,

Словно память о прошлом, звучат.

Сотни осеней, вечное злато,

Нескончаемый шорох вокруг,

Все поэты, что пели когда-то,

Повторяют стихи свои вслух…

1977 г.

«Лежу больной в постели …»

Лежу больной в постели,

Грипп отпустил едва,

И вдруг как бы запели

Внезапные слова.

Какой-то силой жадной

Влечёт друг к другу их,

Нелепый и нескладный,

А всё ж родился стих.

О чём? Листки пропали.

Но чудится душе —

Все страсти и печали

Звучали в нём уже.

И прозревались годы,

Жестокий отблеск бед…

О первые те роды,

Новорожденный свет!

1975 г.

«И ни слова мне и ни отзыва …»

И ни слова мне и ни отзыва…

Что со мной?

Хмур, невнятен шелест берёзовый,

Гул речной.

Где мой голос? Сны мои звонкие,

Дрожь души?

Торопливые мои ломкие

Карандаши…

1974 г.

«Собираю по слову от звёзд, от реки …»

Собираю по слову от звёзд, от реки,

От берёзы прозрачной и тонкой,

Тут и травы вздохнут, на помине легки,

И послышится голос ребёнка.

Вдруг возникнет раскатистый берег морской,

Шаткий шорох волны одинокий,

И глядишь — наконец совладал со строкой, —

Но причём здесь слова или строки?

«Всё уйдёт во мгновение ока …»

Всё уйдёт во мгновение ока,

Но, быть может, в последний тот миг

Промелькнёт над водою осока

И сияющий солнечный блик.

И останутся без воплощенья

Среди мрака и вечной тоски

Эти отблески, эти виденья,

Эти первые звуки строки.

«Про зиму: «Вновь снегами дарит»…»

Про зиму: «Вновь снегами дарит»,

Про осень: «Рыжая лиса

Метёт хвостом, ушами шарит,

С того и шелестят леса».

Как небо, поле, время года,

Бурлящей речки быстрота,

Так сокровенна и чиста

Родная речь в устах народа.

1974 г.

«Нынче видел я воочью …»

Нынче видел я воочью,

Трудно обходясь без сна —

Медленною звёздной ночью

Пробиралась тишина.

За деревьями во мраке

Тайна длилась и ждала,

Звёзды делали ей знаки,

Полыхая без числа.

Петушиный клик звенящий

Звал в дорогу утра свет,

До поры себя таящий

Тот молчал ему в ответ,

И текла из дали дальней

Семизвёздного ковша

Всё прозрачней, всё хрустальней

Ночь живая, как душа.

1982 г.

«Роковое семизвездье …»

Роковое семизвездье,

Отчего ты зверь лесной,

И о чём ты тайной вестью

В тёмной глубине ночной?

Чудо ль давнее глаголет

Древний твой полуустав,

Или Господа он молит,

К небу спящему припав?

Иль ты зверь и впрямь, шаманом

Околдованный, в ночах

По небесным тем полянам

Бродишь и наводишь страх:

«Рявкну, мол, да ошарашу

Лапой, злобы не тая,

И смахну, знай, землю вашу

В страшный мрак небытия…»

1973 г.

И тайна жизни навсегда ясна

Навек для нас неведомой природе

«Всё разрослось на родине моей …»

Всё разрослось на родине моей, —

И полнозвучно лес шумит высокий,

Ручей бежит, вода в нём зеленей

От спелых трав, и тины, и осоки.

И всё белей круглеют облака,

И всё синей и круче свод небесный,

Я месяц не был здесь.

Прошли века

Иль миг один всего лишь?

Неизвестно.

По — своему считают времена

Леса, ручьи, звезда на небосводе,

И тайна жизни навсегда ясна

Навек для нас неведомой природе.

1984 г.

«Над хмурою леса окраиной …»

Над хмурою леса окраиной

Глухая воронка небес,

Прощально в душе и отчаянно,

Огромен и сумрачен лес.

Во мгле тишина вереницею

Иссохшихся листьев кружит,

Сверкнёт и погаснет синицею

И смутно опять ворожит.

Над бедностью пней, над канавою,

Корягой, упавшею вкось,

Кустов набежавших оравою

И вставших кому как пришлось…

И пахнет глухою сторонкою,

Дремучей тоскою до дна,

И тёмной своею воронкою

Засасывает вышина.

1981 г.

«Опять Медведица горит …»

Опять Медведица горит,

Полнеба закогтив огнисто,

И сонной тишины гранит

Стоит кругом темно и чисто.

Как одинок он — звёздный зверь

В своей пунктирности подробной!

Попробуй, душу разуверь,

Что избежишь судьбы подобной.

Среди вселенской немоты

В ночи недвижной и огромной

Гореть вот так же будешь ты —

Неугасимо и бездомно.

«Звезда одна единственная в небе …»

Звезда одна единственная в небе

Мерцает, раздвигая облака.

Как холодно ей там!

Как древний ребе,

Она пророчит, словно на века.

И в сны мои врывается без спросу,

И вижу я пожары и мечи,

Среди руин пророк длинноволосый

Взывает и слова, как звёзд лучи.

Он одинок в глухом ряду столетий,

Зол Вавилон и пал Иерусалим,

Но он — звезда ночная на рассвете,

И я во сне рыдаю вместе с ним.

1987 г.

«Иеремия к пораженью звал …»

Иеремия к пораженью звал,

Но речь его была словами Бога,

Накатывался вавилонян вал

Всё яростней и всё не шла подмога.

«Он притупляет воинов мечи!

Военачальники слабеют духом

А чьи его слова, ты знаешь — чьи?

Народ же тёмен, верит всяким слухам», —

Князья царю кричали.

И во прах

Пал город, золотой Иерушалаим.

Пожар и разрушенье, смерть и страх,

Изгнание — мы помним всё и знаем.

Господь нещаден в правоте своей,

Иеремия был его устами,

Но если вновь под стенами халдей —

Кто прав — боец с мечом, пророк ли в яме?

1988 г.

Монолог византийского иконописца Лазаря

Ладони выжжены. Нет сил

И ложку поднести к губам —

Ты это ведал, Феофил,

Когда приказывал рабам!

О, раскалённость тех пластин,

О, смерти запах, тьма в глазах!

И слышу шёпот свой: «Един

Ты на земле и в небесах…»

Молитва ли меня спасла,

Иль вопияла к небу плоть

Сквозь жар желез, что жгли дотла —

Про это знает лишь Господь.

И вновь сияет белый свет,

И колокольный звон вокруг,

И только рук как будто нет,

Как будто раны вместо рук…

Но я поклоном и мольбой,

И незажившей болью ран,

Своею собственной судьбой

Твой лик пишу, о, Иоанн!

И да пронзит той краски дрожь,

Как бы ожогами крича,

Лихих времён слепой правёж,

И власть, и злобу палача!

1973 г.

«О, Боже, Господи святой …»

О, Боже, Господи святой,

К Тебе душой взываю всею,

Твой клич с горы Синайской той

Звучал глаголом Моисея.

Морские волны бросил вспять,

И в голод пищей спас небесной,

И вёл весь путь за пядью пядь,

И Сына предал муке крестной.

Но, Боже, Боже, чья вина,

Что Сына именем и славой

Творили зло и даль темна,

И нет конца судьбе кровавой.

Дай сил созданью Твоему

Понять Твои предначертанья,

Столетий ведая страданья

И роковых вопросов тьму…

1974 г.

«Расплавленно и тяжело …»

Расплавленно и тяжело

Над лесом жёстким и корявым

Пятно холодное взошло,

Пугая отсветом кровавым.

Над белой тишиной земли,

Над вспышками аэродрома,

Над хмурым городом вдали,

Над крышею родного дома,

Над жизнью и судьбой моей,

Над мира суетою вязкой,

Над вросшей в землю с давних дней

Заржавленной солдатской каской.

Как я рад, что жива, уцелела

Эта звонкая песня земли!

«После тяжких морозов синица …»

После тяжких морозов синица

Снова скачет, тревожа кусты,

Снег застылый на солнце искрится,

И лесные дороги чисты.

Как я рад, что жива, уцелела

Эта звонкая песня земли!

Что безмолвный комок охладелый

Не схоронен в метельной пыли.

Люди прятались в хмурые зданья,

Город, как в лихорадке трясло,

Как же певчее это созданье

Без пристанища выжить смогло?

Это тельце в цветном оперенье —

Сколько жара в нём, сколько огня,

Сколько непобедимого пенья!

Вот навечный пример для меня.

«Как жил ты без меня, ручей …»

Как жил ты без меня, ручей?

Я рад — ты никуда не делся,

Хоть обмелел ещё сильней,

Зелёной ряскою оделся.

Но вижу — люди городят

Запруды, берега лопатят,

Таскают камни, тачки катят,

Упорно трактора гудят.

А это значит — сочтены

Твои деньки и никогда ты

Не отразишь голубизны,

Игры ветвей замысловатой,

И ласточки не напоишь,

Не встретишь путника приветом,

И над тобой ночная тишь

Не озарится лунным светом.

1980 г.

«На пёстром и тяжёлом драндулете …»

На пёстром и тяжёлом драндулете

По тротуару дерево везли,

И ветви то хлестали, будто плети,

То, как метла, медлительно мели.

Зелёное, всё сваленное в кучу,

Оно уже не помнило о том,

Как зыбким верхом задевало тучу,

Как на ветру ходило ходуном.

Как перед снегом на ветвях вороны

Мостились, только изредка крича,

Кусты взбирались тяжело по склону,

Дожди, бывало, лили в три ручья.

И корни убегали в глубь земную,

И листья улыбались в день весны,

А осенью, шумя напропалую,

Валились ворохами желтизны.

… А нынче шутовского катафалка

Крутые вздроги, детский визг вокруг,

Прохожего с возницей перепалка,

По тротуару шорох, щёлк и стук.

1976 г.

«Деревянные качели …»

Деревянные качели

Раскачались и запели —

В песне скрежет, дрожь,

Дребезжание тугое,

А ещё поддашь ногою —

В небо попадёшь.

В этой песне плач древесный —

Слышен он в ночи безвестной,

В перезвоне дня,

Слышен птице он и зверю,

Если ж я в него поверю,

Страх берёт меня.

Потому что плачет древо,

Но не слышно в плаче гнева,

Слёзы лишь слышны

От слепого, рокового,

Ярого и векового —

От людской вины.

1977 г.

«Берёзовый теплей и мягче ствол …»

Берёзовый теплей и мягче ствол,

Я по нему чуть пальцами провёл,

И странное возникло ощущенье —

Как будто был я в чём-то виноват,

А в чём — и невдомёк и невдогад,

И вдруг послышались слова прощенья

Неслышные и тайные, но мне

Понятные в прозрачной тишине.

И стало в этот миг неодиноко

Брести тропой пустынной в даль полей,

Что всё необозримей и белей,

Размашистей, насколько видит око.

«Налетела зима на землю …»

Налетела зима на землю,

Все дорожки-тропы облазила,

На пруды настелила простыни,

Чёрный лес машет ветками острыми,

Полынья дрожит-ворожит,

Небо всё тяжелее клонится,

И огромная — не опомниться —

Тишина весь мир сторожит.

«Смешался снег со льдом …»

Смешался снег со льдом,

И смутен каждый дом,

И мокрой ветки жест,

И хмуро всё окрест.

Ни осень, ни весна,

Сместились времена,

Смесились месяца,

Нет этому конца…

1980 г.

«Я отлучён от леса, от ручья …»

Я отлучён от леса, от ручья

Размокшим январём, февральской стужей,

Брожу по тротуарам, сгоряча

Мечтая о метельной жёсткой стуже.

Но понапрасну, видно.

Всё течёт,

Земля чернит последние ледышки,

Сосульки две иль три наперечёт

У оттепели просят передышки.

И тяжело дыхание строки.

Ей непривычно здесь. Она не в силе

Превозмогать здесь будничность тоски.

Торчат дома. Бегут автомобили.

Народ у магазина мельтешит.

С набитою кошёлкою старуха

По улице так медленно спешит.

А о стихах ни слуху и ни духу.

Лишь вдалеке, где тёмный окоём,

Маячит лес и словно бы маячит

Какой-то звук.

Зачем он и о чём?

Пойму ли я сегодня, что он значит?

1989 г.

«Уже зимы подходит середина …»

Уже зимы подходит середина,

Деревья все успели облететь.

Ручей застыл — заснеженная льдина,

Лишь медленных следов вороньих сеть.

Но кое-где вода бежит, трепещет,

Туда-сюда гоняет облака,

Как будто бы бросает чёт и нечет

Таинственная тёмная рука.

Так и в судьбе, где страх жесток и тёмен,

Но вновь надежда светит и дрожит,

Как между льдистых, сумрачных разломин

Вода ещё живая ворожит,

Бурлит, шуршит, играет с небом в прятки,

По камням дна проносит синеву —

Всё вечно в ней — загадки и разгадки,

Надеюсь на неё, пока живу.

1982 г.

«Апрель, морозы взяв с разбега …»

Апрель, морозы взяв с разбега,

Теплом пробился с вышины,

И выступают из-под снега

Приметы северной весны.

Пучки травы, коричневатый

Унылый мох среди камней,

На них лишайника заплаты.

И самый первый воробей.

И моря синее открытье,

Ошеломляющее взгляд…

Весна на севере событье —

О ней всю зиму говорят.

1963 г.

«В небе птица плачет …»

В небе птица плачет,

И наискосок

Мечется, маячит,

Мчится за лесок.

Прилетает снова,

Всё внезапней лёт,

Всё печальней зовы,

День весь напролёт.

Помощи ли просит,

Ищет ли кого,

По ветру ль разносит

Горькое вдовство?

Мечется и плачет,

Вниз острит крыло…

Что же это значит,

Что произошло?

1980 г.

«В сыром малиннике с утра …»

В сыром малиннике с утра

Заря — подобие костра,

Крапива обожгла ладони,

И в птичьем голосистом звоне

Сошлось и совместилось вдруг

В краснеющем огне рассвета

Малина красная, как лето,

И лето красное вокруг.

«Туман над заливом …»

Туман над заливом.

Набрякли веки.

Чайки и лодки. Пляж. Деревца.

И всё бесконечно и всё навеки,

И ни начала, и ни конца.

Необратимость. Неразрешимость.

Спрятанность солнца.

Призрачность дня.

Вечность, как вечная необходимость,

Вечность, что в двух шагах от меня.

1978 г.

«Изнемогая от жары …»

Изнемогая от жары

И в ней барахтаясь, как в тине,

Провижу в луже я миры —

Как бы оазисы в пустыне.

Разбрызгивая небосвод

И зыбкую архитектуру,

Я чувствую стихов полёт,

Таинственную их фактуру.

Бальзамом ото всех скорбей

Переливается их гамма,

А рядом скачет воробей

И пьёт из лужи той же самой.

1965 г.

«Чайки кружатся, криком крича …»

Чайки кружатся, криком крича

Над коробками зданий, над шпалами,

Их движения чудятся шалыми,

Словно ссорятся, знай, сгоряча.

Будто не поделить им простора

Там, где звёзды и синева,

Ветер вздрагивает от ора

И дрожит внезапно трава.

С дальней бойни летят к заливу,

Крик всё злей, круче крыл размах,

Видно, даже там, в небесах

Позабыть не могут поживу.

1975 г.

«Какие звуки издаёт …»

Какие звуки издаёт

Залив? Быть может, он поёт?

Медлительной игрой шипящих

С шуршаньем шевеля песок…

Такой фонетики образчик

Какой лингвист понять бы смог?

Назад откатываясь снова,

Разбрасывая пены дрожь,

Вдруг из одних согласных слово

Рождая, голубое сплошь?

Иль вдалеке сперва неслышно

Волна волне вослед спеша,

Вся в ореоле пены пышной

Созвучьем гласных хороша.

Но как постигнуть это пенье,

Чья музыка душе близка?

Понять волны произношенье,

Спряженье пены и песка…

«Налетает на берег косая волна …»

Налетает на берег косая волна

И обрушивается бурливо,

В этот миг и хотела б настать тишина,

Но слышнее дыханье залива.

Убегающий вдаль голубой полукруг

И небесного тяжесть навеса,

И высокие сосны столпились вокруг —

Удивлённые жители леса.

1981 г.

Бабочка

Два драгоценные крыла

Она внезапно развернула,

Их темно-бархатная мгла,

На солнце вспыхнув, полыхнула.

И полетела косо прочь,

Как отступающая ночь…

1980 г.

«Дождь нескончаемый с утра …»

Дождь нескончаемый с утра,

Ручей уносит пятна тины —

Зелёных точек веера,

Как будто живопись Сера

Сошла сюда с его картины.

Всё ниже клонится трава

К земле и не ползёт едва.

Промокшие до нитки листья,

Знай, вздрагивают вразнобой,

Взлетают воробьи гурьбой,

Растерянность в их зябком свисте.

И капель шорох там и тут,

Соседский вечный пересуд

Старушек на скамейке словно,

Конца, начала не найдёшь,

Не отличишь от правды ложь,

Однообразный, смутно-ровный.

Но будто возроптав в ответ,

Забарабанил дождь: «Нет, нет!»

И всё протяжнее, всё шире,

Поит леса, поит поля,

И слухом полнится земля

Про летний дождь, шумящий в мире.

1986 г.

«Там, где нет водопровода …»

Там, где нет водопровода,

Где высок небес покой,

«Календарь овощевода»

Оказался под рукой.

В нём весь путь круглогодичный

От семян и до цветка

Колеёй течёт привычной,

Как в прошедшие века.

«Агротехника рассады»,

«Парниковые сорта»…

А душа чему-то рада,

Словно чем-то занята.

Мудрость древняя народа,

Быт старинный и уклад —

«Календарь овощевода» —

Я находке этой рад.

Не позабывать прополку,

Август-месяц на носу,

И поют, знай, безумолку

Птицы в утреннем лесу.

1988 г.

«Каким жестоким холодом подуло …»

Каким жестоким холодом подуло,

Какой покрылось небо пеленой!

Стемнело

и ни отсвета, ни гула,

Я знаю, знаю, кто тому виной,

Кто подстерёг, кто высмотрел умело,

Когда зелёный лист устал на миг,

И тотчас желтизна его одела

Под ветра посвист, под вороний крик,

Кто всё настойчивей, неотвратимей,

Как исподволь, но резче с каждым днём

Упорными поджогами своими

Всё обнимает золотым огнём.

1986 г.

«Я устал. Пощади меня, боль …»

Я устал.

Пощади меня, боль,

Пожалей меня, жалость земная,

Приюти меня, осень сырая,

В желтизне твоей скрыться позволь.

Ты единственная, как сестра,

Твоё злато не корысти ради,

Ты строку мне подскажешь с утра,

И другую шепнёшь на ночь глядя.

Сколько раз ты спасала меня,

Утешала светло и искусно,

Твоего дай мне снова огня,

Мне сегодня особенно грустно.

1974 г.

«А над Прибалтикой дожди …»

А над Прибалтикой дожди,

Теперь иного и не жди,

Теперь иного и не требуй,

Метеосводки хоть и врут,

Но попадая пальцем в небо,

В струю дождя и попадут.

И чайки улетают прочь

От берегов в пустые дали,

День смутен, всё темнее ночь,

И звёзды и луна пропали.

И лишь залив шумит, шумит,

То затихает, то штормит,

С дождём вдвоём и в одиночку,

То дополняя гул дождя,

То ритм вдруг новый находя,

Не зная, где поставить точку.

«Ну хоть один нашёлся б гриб …»

Ну хоть один нашёлся б гриб!

Я от ауканий охрип.

А под ногами в лёжку

Лист палый,

мокрый мох да прель,

Иголок ломких канитель

Застлала всю дорожку.

А станция за три версты,

И небо смотрит с высоты —

Подглядывает словно,

Как люди по лесу кружат,

Деревья на ветру дрожат

Протяжно-многословно.

Всё ниже папоротник.

Свист

Какой-то птицы.

Жёлтый лист

Качается в полёте.

И гул кругом и тишина.

В сыром лесу земля черна.

Конец грибной охоте.

1985 г.

«Сырая осень на дворе …»

Сырая осень на дворе,

И утки, оттопырив лапки,

Плывут в ручье, а дождь тире

И точки ставит на воде,

Не думая зачем и где,

Кустов разбросаны охапки,

Ерошит ветер их с утра,

Дорога вязкая пестра.

Сырая осень, туч ряды,

И ни начала, ни конца ей,

И оторвавшись от воды,

Прочь улетают утки стаей,

Их шеи вытянуты в нить

Сквозь дождь, уставший моросить.

1981 г.

«По следу шороха иду …»

По следу шороха иду

Сквозь дрожь травы простоволосой,

Из тины ветхой на пруду

Торчит осока криво-косо.

На чёрном пне присохший лист,

Сквозь мутность лужи неба клочья,

И одинокий птичий свист

Прощальный, словно многоточье.

1982 г.

«Унылая томительная сырость …»

Унылая томительная сырость,

Такой не помню осени давно,

Дождь день и ночь твердит, твердит одно,

А в лужи поглядишь — но где же дно?

Где было небо — всё темным-темно,

Куда ж оно и впрямь запропастилось?

Вповалку листья и трава, склонясь,

Над ними плачет, после битвы словно

На поле брани жёны плачут вдовно,

И всё равно теперь — дружинник, князь —

Век вековать одной… Осенней гнили

Меж тем не перейти. Брожу в дожде,

И сам уже не знаю — кто я, где,

То явь вокруг или былого были?

«В октябре расшумелись ветра …»

В октябре расшумелись ветра,

Расшатались древесные кроны,

Ветки чёрные тянут с утра

Свою дрожь к синеве небосклона.

Но не все ещё листья легли,

Среди трав и коряг замирая, —

Вот слетела и ищет земли,

Трепеща, золотистая стая.

А другие ещё наверху,

Но не в силах унять они дрожи.

На коротком их жадном веку

Этот час им всего и дороже.

1983 г.

«Выбирает ребёнок листья …»

Выбирает ребёнок листья

Из прощальных рук октября —

Что на свете их золотистей

Налетающих почём зря?

Кувыркаются, полыхают,

То зашепчутся, то молчком,

То печально так завздыхают,

Словно есть и вправду о ком.

В лужах мокнут, в траве вповалку,

В небе кружатся и парят,

От вороньего злого карку

Замирают вдруг все подряд…

1975 г.

«Я в осень углубляюсь, позабыв …»

Я в осень углубляюсь, позабыв

Про камень и асфальт.

Здесь под ногами

Лист хмурый весь свалялся, еле жив,

И где теперь его багрец и пламя?

Сама в себе запуталась трава

Вся мокрая, как листья, чуть жива.

Лес издали посмотришь — всё чернее

И сумрачней.

А ближе подойдёшь,

И голизны его почуешь дрожь

И сам вдруг содрогнёшься вместе с нею.

Болотца всё длинней.

Как бледный чай

Вода в них цветом.

И она внимает

Небесным каплям.

Видно понимает

О чём они ей шепчут невзначай.

Всё ниже небо и ещё немного

Опустится на землю

и тогда

Где окажусь?

Но это не беда,

Ведёт куда-то осени дорога…

Content

Анатолий Бергер
Подсудимые песни (стихи)

Подсудимое слово

И, может, Родина нам ближе бедами, Которых век не занимать ей — стать

Россия

Монолог летописца

Протопопу Аввакуму

«Кнут солёный, жаровня, дыба …»

«Усобица князей. Коварный …»

Декабрист

«Солдатских писем ворох …»

«Народное»

«Кто не брал на пушку …»

Памяти Клюева

«Телефон годов тридцатых …»

«Смерть Сталина»

«Господи, помоги России …»

«Приснился вождь былых времён …»

«Бессребреник-трудяга …»

«Маятный запах бензина …»

«Сквозь веток перепутанную зыблемость …»

«Далёкие тасую страны …»

«Услышишь русское словцо …»

«Знаю, дней твоих, Россия …»

…И лагерные звёзды светят ярко, обламываясь о зубцы забора

Суд

I

II

«…»

«Эвакуация. Бараки жёсткие …»

«Что случилось, что же случилось …»

«В проходе тёмном лампочка сочится …»

«Как ты снишься отчаянно, Стрельна…»

«До чего же здесь ночи темны …»

Лене

«То украинскую мову …»

«В умывальной враз на бетон …»

«Завздыхалось, загрустилось …»

«Не расплескать бы лагерную кружку …»

«Осень тёмная. Утро ночное …»

«Чудится, чудится …»

«Припоминай, припоминай …»

«Везите меня этапом опять …»

«В тот первый час, в тот первый день …»

«Уже давно свой отбыл срок …»

«Снова лагерный сон меня жжёт …»

«И снится вновь квадрат решётки …»

«Полжизни или, может быть, две трети …»

Памяти отца

Воскресенье

С годами

Родине

Душа сама себе пророчица…

«Мне девочка лет четырёх-пяти …»

«Музыка грустная, как старые фотографии …»

«Ещё пока опутанный снами …»

«Душа сама себе пророчица …»

«Только видеть тебя …»

«Я по следам любви …»

«Моих любовных неудач …»

«Без тебя легко, чаял, заживу …»

«Забыть мучительство и страхи …»

«Расстаться-разнести вконец …»

«Душа устала. Сникли строки …»

Сон

Переговорный пункт

«Сон мне снился нынче ночью …»

«Под дождём мотался и мыкался …»

«В этом веке я так же случаен …»

«Ночью было так ознобно …»

«Говорят обо мне по латыни …»

«Циферблат мне приснился, а это …»

«Лес, испещрённый яркой белизной …»

«В сырую непогодь такую …»

«Отталкивая пятками медуз …»

«На полустанке, что за Мгой …»

«Страшен в дни переучёта …»

«Времени песок шершавый …»

«Раскричались чайки и вороны …»

Сибирь припоминается без меры, Сибирь, к которой был приговорён

«В Сибири татарским прозваньем …»

«Река встаёт и громоздится …»

Деревеньки мои, деревушки…

«Сибирь, о тебе затоскую …»

«Задравши хвост, телёнок скачет …»

«Дрожью бьющие туманы …»

«Сегодня утром лист пошёл …»

«Перестал ходить паром …»

«По Тубе пошла шуга …»

«Сибирь припоминается без меры …»

В Летний сад хочу, в Летний сад…

«Нынче утром город в дожде …»

«Осень мелькнула в Летнем саду …»

«Куда Фонтанка заведёт …»

Петербург

«Мой город осени сродни …»

«Пронзают сны в ночах глухих …»

«Звёзд бессонница …»

«От Невской бестолковой бучи …»

«В Летний сад хочу, в Летний сад …»

«Увижу собор — и душа дотла …»

«Вечерний город полутёмный …»

«Рассвета слышу леденящий голос …»

«Фонтаны замерли до лета …»

«Чёрный всадник на белом коне …»

«Город слышен после дождя …»

«Нева под аркою моста …»

«Я по мосткам обледенелым …»

В самые опасные места — Жребий твой, поэзия, от века

«Как хороши и как добры …»

«Мне бы каплю росы с листочка …»

«И есть приметы, как просветы …»

«Друг друга узнают поэты …»

«То окружают знатоки …»

«Времён крутая соль …»

«Подскажи мне, осень, строки …»

«Самоцензура — самоубиенье …»

«В самые опасные места …»

«Когда находит на меня невзгода …»

«И что нам Блок, когда б не строки …»

Марине Цветаевой

«Два дерева цветаевских стоят …»

Овидий

«И опять желтизна захлестнула …»

«Лежу больной в постели …»

«И ни слова мне и ни отзыва …»

«Собираю по слову от звёзд, от реки …»

«Всё уйдёт во мгновение ока …»

«Про зиму: «Вновь снегами дарит»…»

«Нынче видел я воочью …»

«Роковое семизвездье …»

И тайна жизни навсегда ясна Навек для нас неведомой природе

«Всё разрослось на родине моей …»

«Над хмурою леса окраиной …»

«Опять Медведица горит …»

«Звезда одна единственная в небе …»

«Иеремия к пораженью звал …»

Монолог византийского иконописца Лазаря

«О, Боже, Господи святой …»

«Расплавленно и тяжело …»

Как я рад, что жива, уцелела Эта звонкая песня земли!

«После тяжких морозов синица …»

«Как жил ты без меня, ручей …»

«На пёстром и тяжёлом драндулете …»

«Деревянные качели …»

«Берёзовый теплей и мягче ствол …»

«Налетела зима на землю …»

«Смешался снег со льдом …»

«Я отлучён от леса, от ручья …»

«Уже зимы подходит середина …»

«Апрель, морозы взяв с разбега …»

«В небе птица плачет …»

«В сыром малиннике с утра …»

«Туман над заливом …»

«Изнемогая от жары …»

«Чайки кружатся, криком крича …»

«Какие звуки издаёт …»

«Налетает на берег косая волна …»

Бабочка

«Дождь нескончаемый с утра …»

«Там, где нет водопровода …»

«Каким жестоким холодом подуло …»

«Я устал. Пощади меня, боль …»

«А над Прибалтикой дожди …»

«Ну хоть один нашёлся б гриб …»

«Сырая осень на дворе …»

«По следу шороха иду …»

«Унылая томительная сырость …»

«В октябре расшумелись ветра …»

«Выбирает ребёнок листья …»

«Я в осень углубляюсь, позабыв …»