Ирина Коблова (Антон Орлов)

Без ёлки не возвращайтесь

(Из цикла «Сказки Долгой Земли»)

Ольге Исаевой a.k.a. Dalfa

– Я куды и зачем вас посылала? Эх, вы, обормоты, что один, что другая… Сама бы сходила, да я уж старая, теперь только помирать в Лес пойду, когда он мою душеньку к себе позовет. Зачем, спрашиваю, вы туда ходили по моему велению?

– За ёлкой! – сверкнув глазами из-под челки, ответила Ола. – Ёлку мы и принесли, как вы сказали. Уже шестую, между прочим!

Стоявший у нее за спиной Валеас ничего не сказал. Не в его привычках оправдываться.

– Отволоките ее на двор. Ох, не ученики мне достались, а сплошное наказание… Мало того, что люди на вас, оглоедов, жалуются, так еще и в важном деле соображения не проявляете. Ладно уж, сейчас передохните, а завтра спозаранку отправляйтесь в Лес и без ёлки не возвращайтесь!

Пререкаться не было смысла, да ученикам это и не положено. Отвергнутую старой ведьмой ёлочку Ола вынесла через заднюю дверь и воткнула в сугроб.

Бревенчатые сараи и добротный деревянный забор с калиткой держали в пригоршне белый дворик, истоптанный пересекающимися тропинками – словно в снегу отпечатался паутинный рисунок «ловца снов». Может, того самого, который в свое время заманил и поймал Олу. Она с первого раза пропала, увидев в сети сделанные туристами долгоземельские снимки, с головой пропала, и с тех пор ей стал сниться Лес Долгой Земли, а она снилась Лесу.

В сугробах виднелись ямки, вокруг темнели хвоинки. Прежние забракованные ёлки Текуса раздала знакомым старушкам, пристроит и эту. Уж не ради того ли она все это затеяла, чтобы порадовать своих приятельниц? Только в чем тогда провинились ученики? Валеас – ладно бы, его старая колдунья всегда ругала, а Ола до последнего времени ходила у нее в «хороших девочках». Не то чтобы она заслужила такую репутацию примерным поведением, но по сравнению с Валеасом она однозначно «хорошая», с этим никто не поспорит. По крайней мере, никто из тех, кому выпала невезуха столкнуться с Валеасом.

Из небесной перины сеялись редкие снежинки. Почти безветренно. Не холодно. В такую погоду провести бы вечер на катке – носиться по льду сначала в розоватой дымке сумерек, а потом при свете вычурных, под готику, фонарей. Там еще и заезжий оркестр из Дубавы играет – «Отпетые медузники», у музыкантов дреды и полосатые черно-белые шарфы с бахромой. А в буфете глинтвейн, мороженое, ликеры… И толпище народу.

Среди завсегдатаев «Ледяного рая» есть трое-четверо, с которыми можно не только лихо лавировать среди других визжащих парочек, но еще и поболтать о жизни. Ола любила рассказывать о себе: она не из местных, переселилась на Долгую Землю с Изначальной, подробности ее биографии никому не известны, так что можно плести что угодно, хоть трэшевую, хоть мелодраматическую, хоть успешно-карьерную версию – никто же не проверит! Правду о ней знали только свои, лесные, которые относились к этому по-разному: Валеас презрительно ухмылялся, не комментируя, Изабелла считала, что Ола напрасно растрачивает энергию на такую несусветную ерунду, а мудрая Текуса говорила, что «девка еще молода, вся жисть впереди, на второй сотне перебесится».

Сейчас бы накраситься, взять коньки и рвануть в «Ледяной рай». Как будто даже здесь временами слышны обрывки бравурного вальса… Хотя вряд ли, каток со всеми его соблазнами находится в другом конце города. И сбежать туда на полчасика – дохлый номер, потому что далеко, а ей надо выспаться перед завтрашним походом за ёлкой.

Ола постояла на крыльце, хмуро глядя на одинокое пушистое деревце, независимо шмыгнула носом и вернулась в натопленное нутро дома.

Без ужина Текуса их не оставила. Магаранский грибной суп, сырный рулет, гречневые блинчики с лалунцовой икрой и компот из черных зимних ягод с труднопроизносимым кесейским названием – «оглоеды» уплетали эту вкусноту наперегонки. И если б не чувство провала в душе, которое возникало у Олы почти каждый раз, когда они втроем садились за стол в этой комнате…

Все как раньше: лоснящийся рыжевато-коричневый бархат старых кресел, дубовая мебель с извилистой резьбой, громадный древесный корень в углу – словно живое существо, заглянувшее к колдунье на огонек, а под потолком сумасшедшая люстра из разноцветного стекла переливается янтарными, рубиновыми, изумрудными, сапфировыми, аметистовыми гранями. Олимпии с первого дня тут понравилось, и плевать, что не сложилось пойти на каток, что завтра их поднимут затемно и опять погонят в Лес за которой по счету ёлкой, что Текусе никак не угодишь – все это можно пережить. Но они ужинают втроем. Втроем, не вчетвером. А на комоде, украшенном резными волнами-завитками, среди давно обосновавшихся там безделушек стоит черно-белая фотография в рамке из колючей лианы харгу, которая у кесу считается траурным растением.

Что по этому поводу испытывал Валеас – черт его разберет, они об этом никогда не говорили. А ей Изабеллы сильно не хватало. Она не из тех, кто с головой уходит в переживания, особенно если потерю не вернуть, но иногда ее накрывало. Как сейчас. Это даже не боль – наверное, она слишком черствая для настоящей боли – скорее, ощущение жуткой неправильности того, что случилось.

– Дуреха… – глянув на нее остро, с непонятным выражением, проворчала Текуса. – Да и ты хорош. Эх, молодняк, вас и в магазин-то за хлебом посылать без толку, не то, что за ёлкой!

Когда вышли на улицу, начинало светать: синева прозрачного шлейфа уползающей ночи, истонченный белесый леденец луны над заснеженными крышами, сонные окошки с ватой и блестящей мишурой между рам. Хорошо тем, кого злая ведьма в этот ранний час не гонит из дому с поручением «принеси то, не знаю что». Ёлку, ага. Ясно же, что ей нужно что-то совсем другое.

Шагали молча. Ола тянула санки с припасами, снаряжением и палаткой – раз она младшая ученица, ей и таскать их, Валеас не снизойдет. Прохожие избегали глазеть на парочку молодых лесных магов. Весь городишко уже в курсе насчет их эпопеи с ёлками, и общественное мнение единодушно на стороне дряхлеющей колдуньи, похожей на Бабу Ягу: ее тут знают давно, побаиваются, но уважают, приходят за помощью и советом, а у Валеаса и Олы репутация – туши свет, бросай гранату. Если успеешь. Встречные наверняка думали, что поделом им, и про себя радовались тому, что старая Текуса пока еще держит этих двоих в ежовых рукавицах.

Опустевший к концу маршрута автобус довез их до конечной «Южные ворота». Двадцатиметровая стена из бетонных блоков, в языках наледи и застарелых чернильных пятнах «волчьего мха», а над ней, словно темные горы, вздымаются припорошенные снегом кроны елажника.

– За ёлкой, – неприветливо процедил Валеас в ответ на бюрократический вопрос, с какой целью они покидают территорию острова.

Молодого офицера береговой охраны недавно перевели сюда из Дубавы. Он еще не знал, с кем тут лучше не связываться, и соблюдал букву инструкции.

Через тамбур с кабелями под потолком и слякотью на полу их выпустили за периметр.

Лес клубился до небес хвойными тучами – колдовской, могучий, бескрайний, недаром первые переселенцы с Земли, которую здесь называют Землей Изначальной, сравнивали его с океаном. Территории, занятые людьми – и впрямь острова, потому и «береговая охрана», «береговые ворота», «береговая стена». Хотя, казалось бы, о каком береге речь, если по обе стороны суша?

Налево тянулась гусеничная колея, оставленная патрульным вездеходом. Они повернули направо. Лесные колдуны и военные не питали друг к другу симпатии: первые стремятся к тому, чтобы Лес и человек мирно уживались бок о бок, а вторые с Лесом воюют. Текуса Олу сразу предупредила: «Девка ты молодая, кровь горячая, с кем хошь крути, только не с армейскими». Валеас, случалось, жестоко дрался с пехотинцами. Это противостояние касалось только лесных, остальные маги в нем не участвовали.

Шагая в снегоступах по плотному насту, отводя тонкие ветки и подныривая под нависающие древесные лапы, Ола во все глаза смотрела по сторонам. Были здесь ёлочки – зеленые и серебристо-голубые, аккуратные, пушистые. Их завезли с Изначальной, и Лес принял их под свою сень, включил в свою экосистему, так что отыскать ёлку в окрестностях людского острова – дело нехитрое. Другой вопрос, этого ли ждет от них Текуса? Ола больше не спешила с предложениями: «Смотри, давай эту срубим!», «По-моему, вон та зачетная, берем!» Интересно, что Валеас, при всей его паскудной авторитарности, с самого начала оставил инициативу ей. Может, все дело в этом: ведьма-наставница хочет, чтобы ученики нашли ёлку вместе? Когда Ола об этом сказала, ее спутник пожал плечами: ерунда, мы и так вместе ищем.

День был пасмурный, из облаков сыпались редкие снежинки, но до земли ни одна не долетала – все оседало на громадных разлапистых ветвях елажника. Внизу тянулись цепочки звериных и птичьих следов, лежали хвоинки, веточки, запоздалые летучие семена, шишки разной величины – одни больше кулака, другие с наперсток. Порой мимо людей шнырял кто-нибудь мелкий, добавляя новую строчку в снежную книгу.

Однажды из-за кустов шумно вспорхнула крупная белая куропатка, потом Ола снова ее заметила: та сидела на торчащем суку на трехметровой высоте, но тут же снялась и улетела, как будто почувствовала, что на нее обратили внимание. Через некоторое время птица опять попалась на глаза – перелетела с места на место за стволами деревьев, потревожив зеленовато-седую лишайниковую бороду, свисающую почти до земли. Как будто следит за людьми… Может, и вправду следит, если у нее где-то здесь гнездо.

Местами попадались цветные поляны: розовые, болотно-зеленые, лиловые – словно сугробы облили разведенными акварельными красками. Это из-за микроскопических снежных водорослей, сейчас их сезон в разгаре. Когда ударят морозы, они вымерзнут, и наступит царство белизны, радужные размывы вновь появятся на снегу только в конце зимы.

Лес постепенно заполнял Олу изнутри, прорастая в ней своими ветвями и корешками, фестонами лишайников и ползучими лианами. Она ничего не утратила, оставалась собой, но ее прежняя жизнь и те байки о прежней жизни, которые она впаривала развесившим уши бойфрендам, ее планы, обиды, триумфы, интересы – все это, как обычно, отодвинулось на периферию, уступая главное место Лесу.

Говорят, когда кто-то из лесных колдунов умирает, у него есть выбор: снова родиться среди людей – или уйти в Лес, раствориться в нем, стать то ли лесным духом, то ли чем-то еще в этом роде. Изабелла однажды сказала, что предпочла бы второй вариант.

– Кажется, до меня дошло, чего хочет Текуса! – выпалила Ола, остановившись, и с темного хвойного навеса ей на голову посыпались снежинки. – Никакая не ёлка. Она послала нас, чтобы мы попробовали связаться с Изабеллой, и надо было, чтобы мы сами об этом догадались!

– Наконец-то поняла, – отозвался Валеас, не выказав удивления.

– Так ты, что ли, знал?.. Тебе она сказала?

– Нет, но до меня это дошло после первой ёлки. А до тебя – после шестой, тоже неплохо.

Хм, лучше считать, что это похвала, а не ирония.

– Ну и как, ты уже разговаривал с Изабеллой?

– Нет. Если она пойдет на контакт, то скорее с тобой, чем со мной.

– И что я должна для этого сделать?

– На твое усмотрение. Тут нет никакого рецепта.

– Тогда… – Ола умолкла, пытаясь нащупать, что «тогда», и после заминки продолжила: – Давай заночуем в Лесу. Может, ночью что-нибудь получится.

Наверное, это было правильное решение: в каждую вылазку «за ёлкой» они по требованию Текусы брали с собой палатку, спальные мешки и еды на два дня, хотя возвращались засветло, к последнему автобусу. Теперь ясно, что старая колдунья снаряжала их в расчете на ночевку.

– Идем, – предложила Ола. – По-моему, нам лучше идти, чем стоять на месте. Может, она тоже пойдет нам навстречу…

Дальше они не выбирали направления. Куда Лес подсказывал, туда и шли. Скрипел наст под полозьями санок. На зимних лианах, свисавших с ветвей заснеженными гирляндами, горели в пасмурном сумраке пурпурные бутоны-фонарики. Кое-где к стволам вековых деревьев прилепились то ли чьи-то гнезда одного цвета с корой, то ли наросты-паразиты, сгнившие изнутри и приспособленные лесной мелюзгой под жилье: в щелках настороженно поблескивали чьи-то глаза, провожая идущих своей дорогой колдунов. Неискушенный горожанин ничего бы не заметил, но Ола знала, на что обращать внимание.

Однажды в стороне мелькнула белым мазком перелетевшая с места на место куропатка – может, та самая? Может, это дух Изабеллы пытается привлечь их внимание?

Когда Ола сказала об этом, Валеас возразил, что птица обыкновенная. Он хорошо чувствует потустороннее, и раз определил, что ничего нет – значит, нет.

Вскоре она заметила небольшого зверька, целеустремленно шмыгнувшего в том же направлении, потом еще одного: похоже, за куропаткой увязались охотники. Жизнь в Лесу идет своим чередом, и кто-то кем-то обедает, от пищевых цепочек никуда не денешься.

Настроиться на Изабеллу, думать о ней, послать ей зов… Хотя вряд ли это поможет, Ола и раньше о ней думала.

В газетах писали, что Изабелла Мерсмон погибла из-за собственной неосторожности: изучала «язык и культуру» серого лесного зверья, хотя какая там культура, автохтоны – полуживотные, а она с ними, как с людьми, это и «привело к трагедии»… Гнилая версия, но понимали это только лесные маги да считанные единицы из тех, кто не принадлежал к их числу.

Кесу провожали Изабеллу, словно одну из своих княгинь-шаманок, устроили в ее честь тризну со всеми положенными обрядами и поединками до первой крови. Хотя поединки были не ритуальные: кесейская аристократия разбирались, кому достанутся коты Изабеллы, жившие вместе с ней в лесном домике. От местных напастей хозяйка защитила их чарами, иначе их бы в Лесу в два счета сожрали. Туземки восхищались кошками, которых люди завезли на Долгую Землю из своего родного измерения. Рыжика и Уголька – решено было не разлучать их – забрала Даньянса-кьян-Талендри, глава клана Трех Дождей.

Изабеллу убили люди. Текуса и Валеас как будто были в курсе, кто, но младшую ученицу в подробности не посвятили: меньше знаешь – меньше риска, что вляпаешься.

После похорон Ола несколько ночей подряд искала ее в Отхори. Она довольно быстро выучилась попадать туда, засыпая, и порой ей удавалось найти там нужного человека – или нужную кесу – но с Изабеллой ничего не вышло.

Узнав о ее попытках, Текуса сказала, что это пустое занятие, ведь Изабелла ушла не в Страну Мертвых, которая граничит со Страной Снов и Кошмаров, а в лесную явь. Так что встретиться с ней можно только наяву, но что для этого нужно сделать, и в каком виде она сейчас существует… Ола вглядывалась в переплетения припорошенных снегом ветвей, словно высматривала там знакомые черты лица, как на рисунке-головоломке.

Шли, пока облачное небо за кронами-тучами не начало лиловеть и меркнуть. Валеас кесейским заклинанием утрамбовал снег на выбранном для стоянки пятачке. У Олы это до сих пор не получалось: или развозило в слякоть, или снежный покров уплотнялся недостаточно – все равно провалишься по щиколотку, а то и по колено. Зато она неплохо выучилась пользоваться охранным колдовством и защитила рюкзак с продуктами от крысобелок, хорьцов и других любителей дармовщины.

Стояла тишина, лишь однажды нарушенная коротким птичьим криком, донесшимся из-за деревьев. Словно в ответ, по другую сторону от лагеря послышался хриплый мяв. На Долгой Земле обитали свои представители семейства кошачьих, но это не мешало кесу восхищаться «совершенной красотой и изысканным нравом» иноземных домашних кошек.

– Она тебе никаких знаков не подавала? – спросила Ола, грея пальцы о горячие бока эмалированной кружки.

– Нет, – с набитым ртом ответил Валеас. – Мы с матерью уже поговорили. Это тебе надо с ней связаться.

– Уже после поговорили?..

– До. Я не смог ее переубедить, – и, прожевав кусок мясного пирога, добавил со злостью и печалью: – Дура редкостная…

– Я?..

– И ты тоже, – буркнул старший ученик Текусы – еще бы он упустил такую возможность. – Но ты все-таки не настолько дура, как мать, хотя у нее было больше могущества. Потому и дура. Могла бы уйти в Лес и без следа исчезнуть. Таких, как мы, в Лесу не поймаешь, если мы сами этого не позволим.

– Да наверняка использовали шантаж, – угрюмо заметила Ола. – Ей сказали, что иначе кого-то убьют или типа того, она и осталась…

Доедали ужин в молчании. Из чащи доносились шорохи и дремотный скрип вековых деревьев, изредка покачивались лианы, потревоженные чьими-то легкими прыжками. Бортик санок вначале темнел узорами на фоне белого склона, но сумерки все красили в один цвет, и вскоре ажурный орнамент грубоватой ковки стал неразличим.

– Изабелла! – надсадно и отчаянно крикнула Ола перед тем, как устроиться на ночлег. – Изабелла!..

Ничего не произошло, никто не отозвался, только елажник тихо ронял на снег хвоинки.

Уже рассвело, когда Валеас бесцеремонно встряхнул ее, откинул клапан и вылез из палатки. Девушка снова закрыла глаза – хотя бы еще минутку-другую – и во второй раз ее разбудила ругань старшего ученика.

Выползая из спальника, она перебирала в уме подробности вчерашнего вечера: ну, что она опять сделала не так?! Вроде бы ничего…

Ругался Валеас по-кесейски. Ола знала далеко не все слова, но когда, жмурясь от утренней белизны, тоже выбралась наружу, он перешел на человеческую речь:

– Что жрать будем?

– Так у нас же еще много…

Она осеклась, увидев в нескольких метрах от санок растерзанную матерчатую сумку, исклеванные остатки пирогов и рваную обертку из-под копченой колбасы.

– Кто ставил защиту?

– Честно, не понимаю, в чем дело…

– В том, что дырявая у тебя защита. А поскольку ты в этом Лесу не самая умная, нашлись те, кто этим воспользовался.

– Здесь ведь нет обезьян… Ну, лесных крикунов, про которых кесу рассказывали. И если б были, все равно не могли же… С боков нет прорех, я защиту конусом поставила. Ой…

Конус у нее получился усеченный, с дырой вместо верхушки.

Снег вокруг истоптан, но Ола не смогла распознать, чьи лапы оставили следы, а у Валеаса лучше не спрашивать – нарвешься. Но даже если какой-то зверек сумел запрыгнуть в невидимый конус и утянуть из неплотно прикрытого рюкзака сумку, как он вместе с ней выбрался наружу?

Возле полозьев белое перо, а вот еще одно, сероватое в крапинку. Ага, сумку вытащила залетевшая сверху птица, но далеко не унесла, выронила, тут-то и набежали другие охотники до чужих припасов – распотрошили упакованную еду и устроили пиршество. Скорее всего, случилось это на рассвете или чуть позже, пока ученики Текусы гуляли среди зыбких ландшафтов Отхори – кесейской Страны Снов. Иначе не валялось бы столько неприбранных объедков, в зимнем Лесу еда в цене.

– Зато банка сгущенки осталась, – сообщила Ола виноватым голосом, проведя ревизию имущества. – И чайную заварку, гады, не тронули. Давай позавтракаем… в смысле, как-нибудь позавтракаем и пойдем по следу – вдруг это знак?

Валеас и впрямь позавтракал «как-нибудь» – ошметками недоеденных воришками пирогов. Ему можно, он умеет выжигать заразу. Ола ограничилась крепким чаем со сгущенкой, а потом они двинулись в погоню за мародерами.

Отпечатки лапок: то ли хорьцы, то ли луницы, то ли мелкие дикие коты. Это не стайные животные, а тут их определенно несколько, держатся вместе, удирают всей шайкой. Местами попадались еще и птичьи следы – похоже, куропатка. Вот номер, если та самая, вчерашняя, но это была бы совсем уж психоделика.

Ола расстегнула ворот меховой куртки: она и раньше не мерзла, а теперь от быстрой ходьбы ей стало вконец жарко.

Они настигли грабителей в чаще, где санки то и дело цеплялись за выпирающий корень, а серо-зеленые, розовато-бурые и сизые лишайники свисали мочалистыми драпировками, кое-где совсем перекрывая просветы меж деревьев. Наверху сплошной хвойный полог, неба не видно. Снегоступы здесь не нужны, но лучше не думать о том, что сугробы – у тебя над головой, и если могучие узловатые лапы елажника не выдержат их веса… Хотя быть того не может, выдержат.

Есть и другая опасность: в таких местах нередко селятся рогатые древесные каларны. Если знаешь, на что обращать внимание, можно заметить на коре засечки, оставленные кинжально острыми рогами – метки, обозначающие границы территории. В одиночку Ола ни за что бы сюда не сунулась, другое дело с Валеасом – он может приказывать даже крупным хищникам, и те его слушаются. Впрочем, с него станется отойти в сторонку: сама выкручивайся, иначе ничему не научишься. Поэтому Ола была начеку.

– Вот вы где!

Они забились под косматый вздыбленный корень. В сумраке дремучего Леса светлое оперение куропатки почти не выделялось на фоне белого покрова – некоторое количество снега все же просеялось сквозь хвойное сито. Распушившаяся, как шар, птица растопырила крыло, прикрывая остальных: из темноты на людей уставилось пять или шесть пар свирепых кошачьих глаз. Точь-в-точь уличная банда, укрывшаяся в чужом подъезде под лестницей на время шухера.

– Ничего себе… Вы, что ли, заодно?.. Ты когда-нибудь такое видел?

– В первый раз вижу, – Валеас от удивления расщедрился на ответную реплику, хотя перед этим игнорировал все, что она говорила.

– Ясно, это она сперла наши пироги и колбасу, вон какая крупная, и лапы сильные. Это ведь та разновидность, которая уносит целиком плоды турвилии, чтобы выклевывать семечки, там тоже вес полтора-два кило… Но как может быть, что она за компанию с этими котами, и те ее не съели, и они, суки, вместе продукты у людей воруют?..

Тут Ола заметила, что спутник ее не слушает – и не потому, что игнорирует. Он глядел на что-то вне ее поля зрения. Повернувшись, девушка увидела в десятке метров от себя каларну, вставшую на задние лапы. Массивное туловище редкого серебристо-бурого окраса, узкая вытянутая морда, на голове короной торчат рога цвета слоновой кости, острые, словно клинки – чем зверюга старше, тем их больше, у этой их семь или восемь. Гибкого мощного хвоста с гроздью таких же рогов-ножей на конце отсюда не видно, он позади, но ударить хвостом древесная каларна может почти из любой позиции.

Хозяйка чащи смотрела на людей, однако не нападала, не издавала ни звука, не шевелилась. И вовсе это был не зверь, а как будто женщина в серебристо-буром плаще до пят и белом костяном венце… Ола моргнула, ничего не изменилось. Какая она высокая, выше Валеаса, хотя при жизни была обычного роста.

– Изабелла?..

– Не обижайте их. Надо же им добывать пропитание.

– Они твои? – еле смогла выдавить Ола.

Ей хотелось спросить о другом. Обо всем сразу, но для этого и слов-то нет в человеческом языке. Страх, может, и был, но она его не чувствовала – только тянущее болезненное ощущение в животе и слабость в коленях. Наверное, так и уселась бы на снег, если бы Валеас не придержал ее за ворот куртки.

– Они сами по себе. Живут здесь. Куропатка потеряла свой выводок, а у котят погибла мать, вот она и стала о них заботиться. Выкармливала ягодами. Как ни странно, они на такой диете выжили, потом начали охотиться – только куропаток не трогают, это для них не добыча. И не разбегаются, так и держатся стаей, хотя для их вида это нетипично.

Голос Изабеллы. Ее интонации, ее манера говорить. Но бледное красивое лицо неподвижно, как маска.

– Почему… Почему ты позволила себя убить?

– Ты ведь и сама догадалась.

– Тебя больше нет, а они остались, – с досадой и неприязнью процедил Валеас. – Могла бы уйти в Лес…

– Кто с вами сейчас разговаривает, если меня нет? Я и так ушла в Лес, и можно сказать, что Лес получил в моем лице оператора, который будет работать над решением известной тебе проблемы. Если они выпустят из рук то, что однажды присвоили, я позабочусь о том, чтобы второго шанса у них не было. Так что они просчитались, но даже если они это поймут, ничего изменить уже не смогут.

– Разве не лучше было остаться с нами и дожить до конца свою человеческую жизнь? – спросила Ола, стараясь перебороть рвотные позывы.

Реакция организма на это, независимая от сознания, которое понимает, что Изабелла – даже в таком варианте – ничего плохого им не сделает. Интересно, Валеаса так же плющит или ему хоть бы что?

– Не ценой других человеческих жизней. И я по-прежнему с вами. Когда ты приходишь в Лес и раскрываешься для Леса, ты и со мной вступаешь в контакт. Я теперь его часть – лесной дух, сохранивший человеческую память. Я давно готовилась к такому существованию, а они об этом не знали.

– Кто – они?

Уж навести порчу на этих уродов она постарается, дело нехитрое…

– Валеас когда-нибудь тебе расскажет – когда будет уверен, что ты не наделаешь глупостей. Хорошо, Валеас?

Девушка его не видела, но, наверное, тот кивнул.

– Мне пора. Передайте Текусе, что я ее встречу, когда придет срок.

На глаза навернулись слезы, Ола рванулась вперед – обнять на прощание, но Валеас удержал ее за шиворот.

– Не подходи, – мягко сказала Изабелла. – Если повиснешь на шее у каларны, для нее это будет тот еще шок, люди до сих пор на нее не кидались.

– Причем тут каларна?

– Это она стоит перед вами на задних лапах, а ты сейчас видишь наведенный морок. Мы с этой каларной подружились, и она допускает меня в свое сознание, чтобы я могла смотреть ее глазами. Произвольно создать себе новый физический носитель я не могу, но с лесными обитателями всегда можно договориться.

Ага, потому и рост нечеловеческий, а венец с несимметричными зубьями цвета слоновой кости – это на самом деле рога, и за неподвижным лицом скрывается узкая костистая морда зверя… Это вовсе не Изабелла – и в то же время Изабелла здесь, перед ними. Олу снова начало мутить: слишком зыбок этот мир, хотя, пока находишься на островке обычной повседневной жизни, все кажется простым, раз и навсегда определенным.

Серебристо-бурая каларна тяжело опустилась на четыре лапы и, не взглянув на людей, нырнула за седой полог лишайника. Торчащие гроздью хвостовые рога зацепились за корень, длинный хвост недовольно вильнул и исчез. Словно ничего и не было, только свисающий до земли лишайник еще некоторое время колыхался.

– Пойдем, – бросил Валеас.

Они двинулись обратно. Шайки лесных воришек на прежнем месте уже не было, только пестровато-белое перо застряло в переплетении засохших корешков. Ола подобрала его и положила в карман.

Шли молча. Как будто уносишь с собой чашу студеной лесной воды, кристально чистой, с горьковатым хвойным привкусом, и важно не расплескать по дороге. О ёлке вспомнили под вечер, когда до береговой стены оставалось с полчаса ходу. Срубили первую попавшуюся.

До дома добрались уже в темноте, при свете фонарей, разрисовавших сугробы на улицах узорами черных теней. Текуса отворила им и проворчала, едва глянув на ёлку:

– Ну, наконец-то!

Content

Ирина Коблова (Антон Орлов)
Без ёлки не возвращайтесь
(Из цикла «Сказки Долгой Земли»)