С. И. Щепотьев

Диккенс и Теккерей

О вы, литературные гении прошлой эпохи, считавшиеся вечными! Сколько времени тому назад вы умерли? А между тем, кто сейчас сумеет даже сказать, где находятся ваши могилы?.. А бессмертные писатели нашего времени — скоро они будут похоронены и забыты, как вы думаете? Сколько из них переживёт своё время?

Уильям Мэйкпис Теккерей.

С. И. Щепотьев

Родился в 1947 г. в Одессе. Окончил филологический факультет Одесского университета и аспирантуру Ленинградского института театра, музыки и кинематографии по специальности киноведение. Член правления Союза писателей Ленинградской области и СПб. С 1970 г. публиковал материалы по вопросам кино и литературы в газетах, альманахах и сборниках Одессы, Киева, Перми, СПб. Участник международного симпозиума памяти Э. М. Ремарка в Оснабрюке (1997). Три эссе Щепотьева о творчестве Э. М. Ремарка напечатаны в 1995—1998 гг. в ежегодниках Ремарковского центра и университета г. Оснабрюк (Германия). С. Щепотьев — автор книги литературоведческих очерков «Краткий конспект истории английской литературы и литературы США» (СПб, 2003), о которой профессор Ричард А. Киппхорн-мл. (Ланкастер, шт. Пенсильвания, США) пишет: «Книга С. Щепотьева — значительный академический труд, это личное исследование британских и американских писателей, создавших блестящую и вдохновляющую литературу. Формат его исследования очень эффективен, язык прост и доходчив. Его личный отбор авторов, литературных жанров и теорий очевиден. Но, несмотря на свои пристрастия, Сергей предлагает читателю довольно большое количество других материалов. Хорошо отточены его лингвистические способности и чувство юмора. Бросается в глаза независимость взглядов и мнений Сергея. Он не задумываясь противопоставляет свою точку зрения известным критикам».

Сейчас многие молодые читатели, да и писатели начинают забывать о там, что литература — это не конвейерный ширпотреб, предназначенный для заполнения праздного досуга. Большая литература — это культура, это — вечные ценности, а для любого читателя — это возможность приобщиться к культуре, получить в дар вечные ценности.

Книги должны возвышать человека, делать чище, и не одной мудростью знания, а силой и высотой переживания, заключенными в них.

Именно такие книги писали классики английской литературы Диккенс и Теккерей, которым посвящено исследование Сергея Щепотьева.

Этот труд не только информативен, хотя углубленное описание биографий и тонкий, во многом непривычный анализ творчества обоих литераторов в нем, безусловно, есть.

Главное в другом. Сергей Щепотьев приближает английских писателей XIX века к нам, проводит параллели с сегодняшней действительностью.

«А я — для всякого столетья», — писала Цветаева.

Классики всегда современны.

Оказывается, что не только персонажи из книг Диккенса и Теккерея живы по сей день, но и жизни самих писателей так похожи на наши! О них можно написать роман, и он тоже будет современен.

Мы совсем не знаем литературы.

Диккенс для большинства из нас — сентиментальный лирик, а Теккерей — изощренный сатирик.

На самом деле, это только поверхностные определения. И, благодаря работе Щепотьева, каждый сможет лично убедиться в этом.

Максим Швец

У истоков английского реализма

Английский реализм XIX века впитал в себя достижения просветительского романа, романтизма и опыт исторического романа Вальтера Скотта.

Немаловажную роль для формирования реализма сыграл мыслитель, публицист и романист Уильям Годвин (1756—1836). Выдвинутой им в трактате «Исследование о политической справедливости» программой Годвин во многом способствовал появлению утопической теории социализма Р. Оуэна. В своём романе «Калеб Уильямс» он развил заключённые в теоретическом труде идеи и создал психологически интересные и социально правдивые характеры. Этот роман способствовал появлению социальных романов Э. Булвер-Литтона.

Лорд Эдуард Джордж Булвер-Литтон (1803—1873) — незаурядная личность в истории английской литературы. На его творчестве легко прослеживается эволюция английского романа той поры. Он писал светские («Пэлхем», 1828), исторические («Рьенци, последний трибун», 1832), уголовные («Юджин Арам», 1832) романы. В романах «Годолфин» (1833), «Лейла, или Осада Гранады» (1840), «Ночь и утро» (1841), «Дзанони» (1842) выражается захватившее Булвера стремление к таинственному. Но в романах о современности («Какстоны», 1850; «Мой роман», 1852; «Кенелм Чиллингли», 1873) всё более обнаруживалось социальное звучание. Булвер издавал и стихи. Он редактировал «New Monthly Magazine», написал ряд очень ценных критических статей в «Blackwood’s Magazine», издавал очерки национальной жизни «Англия и англичане» (1833), историческое исследование «Афины, их возвышение и падение» (1837) и ряд драм, среди которых — «Дама из Лиона» (1838) и «Ришельё» (1839), которые долгое время занимали почётное место в репертуаре английских театров. Такие его пьесы, как «Деньги» (1840) и «Капитан» (1869) не сходили со сцены до рубежа XIX-XX веков.

Великий английский трагик Уильям Макриди (1793—1873), в начале сороковых годов возглавлявший лондонский театр «Друри-лэйн», говорил: «Для меня Диккенс и Булвер — это неоспоримые образцы человеческого благородства». Шотландский журналист Джеймс Ханней (1827—1873) высоко ценил начитанность Булвера, его знание классических языков.

Дважды писатель избирался членом нижней палаты парламента, где проявил недюжинный ораторский талант. В 1858—1859 гг. был министром колоний.

Будучи избранным в верхнюю палату парламента, Булвер держался там независимо и голосовал за отмену законов, стеснявших литературу и книжную торговлю, поддерживал мероприятия по примирению с Ирландией.

Политиком был и Бенджамин Дизраэли (1804—1881), в творчестве которого смешались элементы романтического стиля с реалистическим описанием жизни аристократического общества.

Творчество Джейн Остен (1775—1817) долгое время было знакомо лишь членам семьи да немногим близким друзьям. По выражению Г. Честертона, она писала «между приготовлением пирогов и пудингов». Произведения, которые впоследствии стали считать шедеврами английской литературы, её ближайшим окружением расценивались как «безделицы Джейн» (Jane’s nonsense). Она зачитывалась готическими романами Анны Рэдклиф. Но в своих собственных сочинениях стремилась показать, с одной стороны, реальную жизнь, а с другой — обычную манеру отражения этой жизни в современной ей литературе. Это особенно заметно в её первом романе «Нортенгерское аббатство» (1794). Вершиной творчества Остен заслуженно считается «Гордость и предубеждение» (1813). Здесь на фоне реалистического изображения нравов привилегированной части общества действуют яркие реалистические характеры, способные сломать традиции окружающей их среды.

В то время как такие писатели, как Ф. Мариет (1792—1848) или исторический романист У. Эйнсуорт, продолжали традиции романтической прозы, в творчестве Ч. Ливера (1806—1872), П. Игана (1772—1849), Д. Джерролда (1803—1857) авантюрные мотивы и юмор сочетались с живыми бытовыми зарисовками.

Чарлз Ливер увлекательно писал о своей родной Ирландии, рисуя картины жизни военного и аристократического общества. А в романе «Баррингтон» изобразил быт средних слоев ирландской буржуазии.

Один из самых остроумных людей своего времени, журналист и сатирик Дуглас Джерролд, в очерках и комедиях высмеивал современную мораль.

Как видим, реалистическое направление в английской литературе достаточно многолико. Столпами же его по праву считаются великие писатели Чарлз Диккенс и Уильям Мэйкпис Теккерей.

Они были ровесниками, посещали один и тот же Гаррик-клуб[1], их дети дружили. Личные и творческие судьбы этих писателей тесно связаны, хотя периоды взаимной симпатии сменялись периодами охлаждения, а то и откровенной вражды. Их личности и творческую манеру расценивают по-разному, отмечая столь же схожести, сколь и различий.

Так, Т. Карлайл (Carlyle, неправильно — Карлейль, 1795—1881), друживший с обоими и высоко ценивший их талант, позволял себе, тем не менее, высказываться о них довольно резко, заявляя, что они не жрецы литературы, а канатные плясуны. А журналистка Элайза Линн Линтон (1822—1898) упоминала о том, что Диккенс, писавший с таким состраданием и сентиментальностью, отличался внутренней жёсткостью, а Теккерей, видевший все недостатки рода человеческого, был человеком добросердечным, и «оба они были способны на глубокую, страстную, безумную любовь». Пожалуй, характер любви у них был совершенно различный, как, впрочем, и воспитание, и склонности, и привычки, и даже рукопожатие: у Диккенса крепкое и энергичное, у Теккерея — вялое. Но безусловно одно: огромный вклад обоих в английскую и мировую литературу. Их современник Маккарти писал: «Молодёжь в эти годы говорила языком Диккенса, а думала на языке Теккерея».

Чарлз Диккенс, сентиментальный сатирик

Он родился в Лэндпорте, предместье Портсмута, в семье чиновника морского ведомства, в 1812 г. А когда ему было десять лет, семья переселилась в Лондон. Отец будущего писателя Джон Диккенс, мелкий клерк, любивший поразвлечься, не устоял перед соблазнами столицы и вскоре угодил в долговую тюрьму. Не имея средств, чтобы платить за жильё, мать Чарли поселилась в той же тюрьме, а сам мальчик жил неподалёку с сестрёнкой Фанни. Он был слаб здоровьем. Любимым его занятием в детстве было чтение. Он мечтал о карьере актёра. Но вынужден был поступить на фабрику ваксы «Уоррен» и зарабатывать на хлеб, получая 6-7 шиллингов в неделю. «Я так глубоко сберёг в своём сердце воспоминания о своей заброшенности, своём бессилии! — писал он много лет спустя об этом времени. — Всё существо моё было так переполнено сознанием обидных несправедливостей, жертвой которых я был в ту эпоху, что даже теперь ненавистный призрак позорного детства всё ещё посещает меня и повергает в трепет».

Когда дядя Чарлза получил после смерти матери небольшое наследство, он выкупил брата из тюрьмы. У Чарлза появилась возможность учиться. Но проучился он всего до четырнадцати лет. А потом сделался секретарём при адвокатуре, параллельно изучая литературу в Британском музее и обучаясь стенографии. Трудности обучения этой премудрости он после изобразил в романе «Дэвид Копперфилд».

Вскоре Чарлз стал репортёром при парламенте и с 1833 г. начал печатать свои материалы в газетах.

К этому времени он уже испытал первые сердечные муки. Семнадцатилетним юношей влюбился в восемнадцатилетнюю красавицу Мэри Биднелл, которая в течение четырёх лет довольно жестоко играла с ним, пока гордость не заставила Диккенса прекратить ухаживания. С тех пор он стал скрывать свои любовные чувства. Но не другие эмоции, в проявлении которых он был всегда до вульгарности непосредствен, оправдывая значение своей фамилии[2].

В 1834 г. он впервые подписался псевдонимом «Боз». Так в семье Диккенса в шутку звали, вслед за одним из маленьких персонажей «Векфильдского священника» О. Голдсмита, младшего брага Чарлза, Огастаса[3].

Под этим псевдонимом и были изданы впоследствии первые очерки писателя. Они представляют собою картину жизни большого города во всей её сложности. Вместе с автором читатель бродил по улицам Лондона, попадая то в больницу, то в магазины, то на рынки, то в суд или тюрьму. Перед ним проходили богатые денди и нищие бродяги, светские жеманницы и проститутки, торговцы и чиновники. Вскоре один из журналов пригласил Диккенса для написания подтекстовок к юмористическим картинкам художника Р. Сеймура о похождениях членов охотничьего клуба. Их совместная работа имела большой успех у читателей. Вскоре, однако, Диккенс стал выходить на первое место в авторстве. Или он сам так считал. Во всяком случае, известно, что между ними произошёл разговор, при котором, как полагает известный английский литературовед Хескет Пирсон (1878—1964), «тщеславие художника было уязвлено, его достоинство глубоко задето». Ведь идея «комикса» принадлежала ему! На следующий день Сеймур взялся было за работу. Но через какое-то время вдруг выбежал в сад и застрелился. Трудно сказать, испытывал ли Диккенс по этому поводу угрызения совести. Но проблема поиска нового иллюстратора встала со всей очевидностью. Тогда-то впервые судьба столкнула двух великих современников, Диккенса — и Теккерея, который в ту пору был мало известен своими литературными опытами, зато популярен как автор карикатур. Диккенс отверг эскизы Теккерея, отдав предпочтение молодому художнику Х. Н. Брауну, который и разделил с ним дальнейший успех.

Так родился первый роман Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837).

Главный герой романа — м-р Пиквик, добрый и наивный, доверчивый и жизнелюбивый, часто попадает в разнообразные комические ситуации. Но он честен и благороден. Обаятельны и его товарищи: сентиментальный Тапмен, влюбчивый поэт Снодграсс, трусоватый горе-спортсмен Уинкл. Резонёром, то и дело опускающим чудаковатых господ на реальную почву, выступает слуга Пиквика Сэм Уэллер, человек изворотливый, острый на язык и не унывающий в любых жизненных ситуациях.

Этим персонажам противостоят пройдоха Джингл, хитрая интриганка миссис Бардл, но ещё более — те, кто олицетворяет государственную систему: крючкотворы и взяточники Додсон и Фогг, стараниями которых Пиквик оказывается в долговой тюрьме. Так уже в этом первом произведении Диккенс набрасывает эскиз мрачной картины страшного заведения, знакомого ему по заключению в нём отца, — картины, во всей неприглядности обрисованной впоследствии в «Крошке Доррит». Осмеянию автора подвергается и система выборов, с которой он как журналист был хорошо знаком. «Да, есть в жизни тени, — сказал по этому поводу сам Диккенс, — но тем ярче свет». И действительно, преобладают в книге светлые тона и мягкий юмор. Персонажи её полюбились читателям. «Жирный парень» стал именем нарицательным и вошёл в словарь английского языка, а, кроме того, в медицине благодаря ему появилось понятие синдрома Пиквика для определения людей тучных и сонливых.

И всё-таки «Пиквик» был всего лишь пробой пера. Гораздо ярче контраст между добром и злом обозначился в «Оливере Твисте», начатом в том же 1837 г. Здесь встают перед нами ужасы существования бедноты в работных домах, грязь и нищета, уголовный мир столицы, которым противопоставлен Оливер — юная чистая душа, не утратившая своей добродетельности от соприкосновения со скверной.

Преступники, маньяки, палачи, пытки, всякого рода ужасы и кошмары всегда вызывали у Диккенса огромный интерес. Может быть, потому так парадоксально обаятелен содержатель воровского притона еврей Фейгин, образ которого некая мисс Элайза Дэвис сочла оскорблением нации, о чём и написала Диккенсу.

Парадоксально и то, что своё имя этот персонаж получил от милого парнишки, который был другом Диккенса на фабрике ваксы.

«Утончённый читатель всполошился, — отмечал Пирсон, — Певец „низкой“ жизни! Такой Диккенс их не устраивал». Теккерей счёл, что Диккенс не имел права «изображать этих типов интересными, привлекательными. Не следует потакать нездоровым прихотям читателя, давать волю собственному болезненному воображению и потчевать общество такой чудовищной стряпнёй». В отличие от Пирсона, нам эти нападки Теккерея не кажутся «поразительными»: несмотря на то, что со времени их знакомства между ними установились приятельские отношения, едва ли он забыл недавнюю обиду! С другой стороны, и Диккенс едва ли простил собрату по перу один из самых резких отзывов на своё новое произведение...

Так или иначе, уже в следующем, 1838-м, году Теккерей напечатал свою повесть «Кэтрин», героиня которой, выросшая в воровской среде, становится воровкой и убийцей: ни симпатичных персонажей вроде Фейгина, ни идеальных героев наподобие Оливера Теккерей не желал видеть в преступном мире...

Издатель Джордж Хогарт, напечатавший «Очерки Боза» в «Evening Chronicle», однажды пригласил их автора к себе домой. Диккенс быстро завоевал симпатии жены и дочерей Хогарта. И уже через год женился на его старшей дочери Кэт. Она была миловидна, не слишком умна. Но Диккенсу нужно было, чтобы его любили. И после размолвки с Мэри Биднелл особенно важно — чтобы его любили больше, чем любил он сам. Впрочем, Чарлз был ласков и внимателен к супруге. Но по-настоящему сердце его вспыхнуло вновь лишь осенью 1836 г., когда в их доме поселилась пятнадцатилетняя сестра Кэт, Мэри Хогарт. Диккенс боготворил её. Она бывала с ним в театре, на официальных приёмах, дружеских вечеринках. А в мае следующего года скоропостижно умерла.

Долгое время он был не в состоянии работать, тем более что из-за переживаний, связанных со смертью сестры, у Кэт произошёл выкидыш. Но вот до Диккенса доходят вести о том, что в йоркширских школах беспощадно истязают детей. Он отправляется в Йоркшир. Действительность превосходит все описания. Получены документы, доказывающие вопиющие порядки этих заведений. И в 1839 г. Диккенс потряс общество романом «Николас Никлби». Цель была достигнута: уже через год все «экономические» школы Йоркшира были закрыты то ли судом, то ли самими владельцами. А прототип изувера Сквирса — директор «Бауз Акэдэми» Шоу разорился и вскоре умер. Справедливости ради, отметим, что наряду с садистами-наставниками пострадали и ни в чём не повинные учителя, оказавшиеся на улице. Между тем, и мать Диккенса имела причину обидеться на сына, изобразившего её в образе миссис Никльби: видимо, Чарлз не смог простить, что она была против того, чтобы он оставил работу на фабрике ваксы, и только неожиданная твёрдость отца избавила его от этой унизительной службы. Но, к счастью, миссис Диккенс не узнала себя в этом шарже.

Герой романа — бедняк, человек молодой и неопытный — так же, как Оливер, не идёт на соглашение с носителями общественного зла. Сделке с грязным политиканом Грегсбери он предпочитает честную бедность.

Диккенс убеждён, что добро торжествует — по крайней мере, должно торжествовать — над злом. Этим можно объяснить, что Оливер Твист и Николас Никлби в конце концов находят влиятельных и благородных покровителей и устраивают свою судьбу.

О скитаниях обездоленной малышки Нелл, преследуемой гротескно очерченным карликом Куилпом, повествует «Лавка древностей» (1840). Добро приходит на помощь маленькой героине, но слишком поздно. Смерть Нелл, конечно, отразила тяжёлые душевные переживания автора: он был не в силах забыть утраты Мэри Хогарт. На протяжении двух изрядного объёма глав по-настоящему трогательно оплакивает героиню (а вернее — её прототип) Диккенс.

Внешность Куилпа подсказана случайно виденным на водах в Бате уродцем. Характер же его вольно или невольно отразил эксцентрическую сущность самого писателя, способного на самые неожиданные выходки.

А вскоре, отправившись в Америку с женой, которую с портретным сходством обрисовал в образе миссис Куилп, и страдая от морской болезни, он — совершенно в духе своего персонажа — испытывал «какое-то сонное удовлетворение — злобную радость — оттого, что жене совсем плохо» и она не может говорить с ним.

В Соединённых Штатах Диккенсу был оказан шумный и торжественный прием, в том числе — у президента Джона Тайлера. Но Америка не понравилась Диккенсу. И он сделал всё, чтобы описать её как можно более язвительно в «Американских заметках», а особенно — в романе «Мартин Чазлвит».

С другой стороны, и сам он в Америке понравился далеко не всем. Даже обладавший чувством юмора и склонный к мистификациям Вашингтон Ирвинг осудил и его вульгарное поведение, и вульгарную манеру одеваться, и более того: вульгарный склад ума...

«Американские заметки» хорошо продавались. Но, как справедливо заметил Х. Пирсон, «сегодня их помнят лишь потому, что на них стоит его имя. Если бы эта книга была написана кем-нибудь другим, она не пережила бы своей эпохи». Американцев более всего раздражало, что автор, по словам Пирсона, «занял позицию цивилизованного туриста, попавшего в страну варваров». Но и Теккерей отнёсся к поступку Диккенса неодобрительно. Сам он после поездки в США отказался написать о своих впечатлениях: «Только тот, кто прожил в стране не менее пяти лет и кто обладает необходимыми знаниями о её людях, может взяться за перо, — сказал он. — В противном случае его миссия не будет полезной».

«Мартин Чазлвит», герой которого возлагает большие и тщетные надежды на страну свободы, какой ему представляется Америка, вызвал в США уже шквал негодования. Диккенс получал тысячи писем с откровенными оскорблениями. Хотя и многие британцы были недовольны тем, с каким разнообразием воплотил писатель в пародийном образе Пекснифа национальное лицемерие и ханжество.

Крупнейшим произведением, созданным Диккенсом в сороковые годы, стал роман «Домби и сын», полное название которого — «Ведение дел с фирмой „Домби и сын. Оптовая, розничная торговля и экспорт“» (1848). Он писал его в Париже, где встречался с Александром Дюма и Виктором Гюго, Эженом Сю и Теофилем Готье, но тосковал по лондонским улицам и набережным.

Герой романа суров и черств. На окружающих он смотрит лишь с точки зрения их полезности для своего дела. Холод царит в душе Домби, холодно и в его мрачном доме. Дочери он просто не замечает, возлагая все надежды на маленького наследника — Поля. Дочь уходит из дому, бросает мужа и вторая жена — гордая аристократка Эдит. Холодность отца пагубно влияет на болезненного мальчика. Отданный отцом в пансион Поль умирает. Вслед за полным крахом в личной жизни приходит банкротство: Домби разорён ловким управляющим Каркером.

В этой книге уже нет оптимизма, который характерен дня первых романов Диккенса. Печаль и возмущение приходят на смену его озорному смеху. Озорство оборачивается здесь отвращением к негодяю Каркеру, с которым автор расправляется в жестокой до пошлости сцене: «Его сбило с ног, подхватило, затянуло под колёса, закрутило, искромсало, изрезало, и огненное чудовище, слизнув лужицу жизни, выплюнуло в воздух раздробленные черепки».

Есть, однако, в романе эпизоды невероятной силы. «Смерть маленького Поля, — пишет Пирсон, — потрясла английских читателей не меньше, чем в своё время кончина малютки Нелл, и навела американцев на мысль, что „Мартин Чазлвит“ был лишь временным помрачением рассудка».

Теккерей, прочитав пятый выпуск романа, прибежал в редакцию журнала «Punch» с криком: «Разве может что-либо в литературе сравниться с этим! Нечего и пытаться! Прочтите главу, где умирает маленький Поль: какой талант! Это потрясает до глубины души!..»

Он искренне полагал, что Диккенс сильнее его как писатель: «Мне его не опередить, мне его даже не догнать», — говорил он.

Диккенс был бы, вероятно, равнодушен к успехам автора «Ярмарки тщеславия», если бы не шумиха, которую поднимали вокруг их имён почитатели каждого.

«У обоих были последователи и поклонники, — писала Элайза Линтон, — которые по собственному почину противостояли друг другу, так что лишь горстка беспристрастных критиков с одинаковым пылом восхищалась обоими писателями».

X. Пирсон, безусловно, был прав: «Автор бестселлера всегда завидует престижу изысканного интеллигента, а последний — популярности бестселлера. Стоит ли удивляться, что Диккенс и Теккерей при встрече друг с другом не испытывали особенного восторга?» И, пожалуй, можно согласиться с английским литературоведом в его предположении, что «оба добросовестно старались полюбить друг друга», не больше...

Слава Диккенса действительно была огромна. Не только его книги вызывали восторги публики. Он не зря хотел стать актёром: современники свидетельствуют, что его комический дар был огромен. В своём любительском театре он ставил классику и пьесы современных авторов до того, как они попадали на профессиональную сцену. Диккенс блестяще исполнял роль судьи Шеллоу в шекспировских «Виндзорских проказницах». В своём собственном водевиле «Дневник мистера Найтингела» (1852) он сыграл шесть ролей! В театре «Сент-Джеймс» успешно шла сделанная им инсценировка одного из «Очерков Боза» — «Странный джентльмен». Писал Диккенс и фарсы, и мелодрамы в духе своего времени, когда на театре совершался переход от классицизма к современной драме, сложившейся позже в творчестве Дж. Б. Шоу и О. Уайлда.

В 1841 г., когда Кэт подарила мужу четвёртого ребёнка, в доме Диккенсов поселилась Джорджина, её младшая сестра, на долгие годы взявшая бразды правления хозяйством в свои руки. Диккенс любил своих детей, но увеличение семейства тяготило его (он не знал, что Кэт произведёт на свет ещё шестерых!). Диккенс обрадовался появлению свояченицы.

В 1845 г. он ставил в театре пьесу Бена Джонсона «Всяк молодец на свой образец». Много времени и сил уходило у него и на распри с издателями. К тому же, он затеял издавать ежедневную газету.

Авторитетный критик Джон Форстер (1812—1876) отговаривал друга, опасаясь, что журналистика отвлечёт его от творчества и пагубно скажется на слабом здоровье Диккенса. Да и не был Диккенс ни публицистом, ни политиком. «Газета, — провозглашал он, — будет свободна от всяких личных влияний и партийных пристрастий; она будет защищать все честные и разумные способы, которые смогут способствовать восстановлению справедливости, поддержке законных прав, развитию счастья и благосостояния общества».

Форстер был прав: Диккенс не справился с изданием газеты и через три недели отказался от должности редактора. Но его детище, «Daily News», обогатило историю английской прессы, став впоследствии влиятельным органом либеральной партии.

Однако мысль о периодическом издании не покидает писателя. «Тот, кто следует правилу Горация держать книгу девять лет в кабинете, — писал он в предисловии к „Николасу Никлби“, — должен отбросить множество идей, зародившихся у него в пылу сочинения, и заменять множество выражений, употреблённых в спешке. Но эссеист периодического издания доносит до читателей чувство дня в выражениях, подсказанных этим днём».

В 1850 г. он приступает к выпуску журнала «Домашнее чтение» («Household Words»).

В это же время Диккенс пишет в значительной степени автобиографический роман «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим»[4].

Диккенс воспроизвёл в романе и картины своего безрадостного детства, и свою работу репортёра, и кое-какие эпизоды семейной жизни. Перед читателями проходит длинная череда по-диккенсовски контрастных персонажей. Здесь и кроткая мать Дэвида, и его жестокий отчим Мардсток со своей не менее жестокой сестрой, и внешне карикатурный учитель Стронг, отличающийся от первого учителя Дэвида в Сэлем Хауз, Крикла, «как добро от зла», и добрая нянька, и напыщенные лакеи, и вороватые прислуги... Не обошлось, конечно, и без воспоминаний о любимых женщинах: насмешливая и очаровательно наивная Дора Спенлоу списана с Мэри Биднелл, а ангелоподобная Агнес Уикфилд — разумеется, Мэри Хогарт.

В этой книге впервые прозвучала тема самоуничижительной любви, получившая развитие в более поздних произведениях Диккенса. В добрачных отношениях Дэвида с Дорой понятия «я несчастен» и «я люблю» равноценны: «Я растворился в Доре», — с удовольствием констатирует молодой человек. Впрочем, это не мешает ему, став счастливым супругом, журить непрактичную «девочку-жену» за неразумные расходы и попустительство нерадивым кухаркам. Ранняя смерть Доры от анонимной болезни, с одной стороны, вероятно, призвана передать горе автора при кончине Мэри Хогарт, с другой — освобождает героя дня соединения с литературным воплощением юной свояченицы Диккенса, реализуя на страницах книги несбыточные мечты писателя о счастье.

Друзьями героя романа становятся простые люди: Пегготи, Хэм, Омер. Неудачник и растратчик Микобер безволен, но совестлив. И, как можно предположить, в его уста Диккенс вкладывает слова, услышанные им от отца: «Если человек зарабатывает в год двадцать фунтов и тратит девятнадцать фунтов, девятнадцать шиллингов, шесть пенсов, то он счастливец, а если тратит двадцать один фунт, то ему грозит беда».

Автор показал здесь и явных негодяев Стирфорта и Уриа Хиппа. Они весьма различны: как по внешности, так и по характеру. «Многоучёный» Стирфорт — соученик Дэвида по школе Сэлем Хауз. Он на шесть лет старше героя. Подхалим с наставниками, он тиранит соучеников. Тем не менее, Дэвид преклоняется перед ним: Стирфорт «умеет покрасоваться». Агнес Уикфилд предостерегает Дэвида от слепого преклонения перед импозантным бонвиваном. И компаньонка миссис Стирфорт, Роза Дартл, предупреждает Копперфилда, что его приятель — «лживое, порочное сердце, предатель». Однако даже после того, как Стирфорт соблазняет и увозит из дому честную простую девушку Эмили, Дэвид продолжает думать о нём с непонятным восхищением. И искренне оплакивает его гибель.

А мелкий клерк в адвокатской конторе Уикфилда, где обучается юный Копперфилд, Уриа Хипп, даже физически отвратителен Дэвиду. Герой-рассказчик постоянно сравнивает его внешность с внешностью мертвеца, то и дело упоминает о его холодных и липких руках, чудовищной привычке извиваться всем телом от притворного подобострастия. И Уриа, и его мать постоянно твердят о своей незначительности, вечно пресмыкаются. И в то же время они — назойливые собеседники, старательно выпытывающие у людей нужные им сведения. Уриа словно привораживает людей, он втирается в доверие к хозяину и, пользуясь тем, что внимание Уикфилда занято любимой дочерью, в младенчестве утратившей мать, вершит преступные темные делишки, Хипп и его мать принуждают мистера Уикфилда взять Уриа в компаньоны. Более того, Уриа настойчиво добивается руки прекрасной Агнес.

Усилиями Копперфилда и его школьного товарища, честного юриста Трэдлса, а также благородного Микобера Уриа разоблачен. Интриган сбрасывает маску льстивого подобострастия, обнаруживая всю свою подлую сущность. Он грозит расправой разоблачителям. Но справедливость восстановлена. Уикфилд избавлен от кабалы, в которой оказался стараниями Хиппа, и Агнес свободна от притязаний отвратительного шантажиста.

Однако овдовевший Дэвид ещё долго сомневается, страдает и колеблется, прежде чем сказать девушке слова, которых она явно ждёт, не решаясь тоже признаться своему многолетнему другу, что, умирая, несчастная Дора просила её занять опустевшее место жены Копперфилда.

Растянут, на наш взгляд, и рассказ о судьбах эмигрировавших в Австралию Пегготи, его несчастной приёмной дочери Эмили и семейства Микобер. Описание приезда Пегготи в Англию и его подробный отчёт о своём житье-бытье, как и об успехах Микобера, ставшего мировым судьёй, попросту утомительны. Мы верим словам рассказчика: «с трудом преодолеваю я желание продолжать». И через несколько строк с облегчением читаем слово «конец»...

В марте 1851 г. Диккенс репетировал пьесу своего друга Э. Булвер-Литтона «Не так плохи, как кажемся», параллельно работая над статьями для своего журнала. И вдруг случилось несчастье: скончался его шестидесятипятилетний отец. А через две недели умерла и пятимесячная дочь Дора. Несмотря на то, что премьеру спектакля ждали королева Виктория и принц Альберт, Диккенс отложил её. Слишком тяжелы были утраты.

Шум и суматоха вокруг Всемирной выставки в Гайд-парке раздражали его. За городом — мешали работать бродячие музыканты. Он отвлёкся устройством нового дома. Но каждую ночь ему снились рабочие, которые «строят рожи и ничего другого строить не желают». (Проблема взаимоотношений интеллигентного работодателя с представителями рабочего класса, право же, относится к разряду вечных!)

И, хотя в августе появился на свет десятый ребёнок, названный в честь друга Эдуардом Булвером Литтоном Диккенсом, тон следующего романа Диккенса — «Холодный дом» (1853) — мрачен. Здесь описана жизнь разных слоёв общества: и аристократические салоны, и лавка старьёвщика, и лондонские трущобы. Судьбы героев, принадлежащих к разным общественным кругам, неожиданно переплетаются в водовороте судебного процесса, в который оказываются вовлечёнными несколько поколений людей. Описание перипетий этого многолетнего, теряющего в конце концов всякий смысл, разбирательства может показаться утомительным, даже скучным. Но разве не кажется нам нескончаемым бредом всякое соприкосновение с бюрократической машиной, которая торжествует во все времена, во всех государствах и при любом строе?..

Интересно, что повествование в книге ведётся то от лица автора, то от лица героини Эстер. Несмотря на все невзгоды, автор увенчивает её жизнь, пусть не безоблачным, но счастьем, которое ей сулит брак с любимым человеком — Аленом Вудкортом. Характерно замечание автора в предисловии к роману: «Я намеренно стремился подчеркнуть романтичность будничной жизни».

В образе Гарольда Скимпола автор правдиво и не слишком лестно изобразил литератора Генри Ли Ханта (1784—1859). Попали в роман и другие знакомые Диккенса.

Обострение противоречий между английской буржуазией и пролетариатом, объединившимся в сороковые годы вокруг так называемого чартистского движения[5], Диккенс, не сочувствуя этому движению, тем не менее, отразил в романе «Тяжёлые времена» (1854): занятия благотворительностью дали ему возможность близко познакомиться с горестным положением рабочего класса.

Роман переносит читателя в город машин и высоких чадящих фабричных труб, город чёрных каналов, отравленных фабричными отходами. Шумный, грохочущий, тяжко дышащий поршнями паровых машин Кокстаун. Его улицы безлики и похожи друг на друга, как и люда, населяющие эти улицы.

Заправилы Кокстауна — человек с тёмным прошлым Баундерби и сухой прагматик Грэдграйнд — жестокие хищники-эксплуататоры. Грэдграйнд пытается воспитывать детей на цифрах и фактах, изгнав из их жизни все забавы, всё добро и тепло. В результате его умная и чуткая дочь несчастна в «выгодном» браке с Баундерби, а сын становится преступником, цинично заявляя отцу: «На великое множество порядочных людей всегда приходится определённое количество негодяев. Вы утешали этой статистикой других — теперь попробуйте утешиться сами».

Капиталистам противостоят рабочие. Чартист, руководитель забастовки Слэкбридж — демагог. Симпатии Диккенса на стороне рабочих, проповедующих христианское всепрощение. Таков Стивен Блекпул, призывающий хозяев к нравственному самоусовершенствованию.

Судьба Стивена трагична. Он любит хорошую девушку Рэйчел, но связан узами брака с алкоголичкой. Его обвиняют в грабеже банка, хотя виновник преступления — Том Грэдграйнд. Блекпула увольняют хозяева за то, что он не хочет доносить на товарищей, но сами товарищи по классу изгоняют из своей среды за то, что он не присоединяется к их забастовке. Конец страдальческому существованию Стивена кладёт несчастный случай: он падает в шахту, которая уже отняла жизнь у многих и многих рабочих.

Диккенс был твёрдо убеждён в необходимости реформ. Ему претил захлёстывавший официальные учреждения Англии бюрократизм. В романе «Крошка Доррит» (1857) он ядовито и подробно высмеивает бюрократов, изображая крючкотворство служащих «Министерства околичностей», чей девиз — «Тормозить всё и везде». Финансист Мёрдл — воплощение пагубной страсти стяжательства. С большой силой изображена писателем долговая тюрьма, где пребывает старик Доррит, в котором автор в тёплых тонах изобразил своего отца. Главная героиня романа — крошка Доррит — новое воплощение незабвенной Мэри Хогарт. Девушка так же неподвластна силам зла, как Оливер Твист и Николас Никльби.

Верный своему принципу, Диккенс в конце этого длинного романа вознаграждает добродетель: крошка Доррит выходит замуж за Артура Клэннема, интеллигента, выходца из среднего класса. Последние строки романа выражают характерный взгляд писателя на своих героев: «Они шли спокойно по шумным улицам, неразлучные и счастливые, в солнечном свете и в тени, меж тем как буйные и дерзкие, наглые и угрюмые, тщеславные, спесивые и злобные люди стремились мимо них вперед своим обычным путём».

В образе Флоры Финчинг Диккенс обрисовал Мэри Биднелл, какой она предстала перед ним лет за восемь перед тем уже как миссис Винтер — старая, беззубая и, увы, безнадёжно глупая: «Флора, некогда бывшая лилией, стала теперь пионом, но это бы ещё полбеды. Флора, в каждом слове и каждой мысли которой сквозило столько очарования, стала тупа и не в меру словоохотлива, что было значительно хуже. Флора, прежде избалованная, ребячливая, и теперь держалась ребячливой баловницей — это была уже катастрофа».

Теккерей называл «Крошку Доррит» книгой «непроходимо глупой», «идиотской дребеденью». Отчасти, вероятно, потому, что он разглядел в противоречивом — то циничном, то восторженном — Генри Гоуэне собственный портрет. Но и не только поэтому. Отношения этих великих людей складывались до обидного шероховато. И, как это всегда бывает, главным образом, портили всё, по сути, пустяки. Теккерей, например, предложил, что во время представления пьесы Б. Джонсона в театре «Сент-Джеймс» будет петь в антрактах. Диккенс отклонил это предложение, и Теккерей обиделся. А в 1855 г. Диккенс председательствовал на банкете в честь Теккерея, восхвалял его и благодарил за блестящий отзыв в одной из лекций, но через полгода высмеял в «Домашнем чтении» восторги коллеги по перу относительно благотворительной кампании в пользу пенсионеров.

Несколько разладились в это время у Диккенса и отношения с Форстером. Куда ближе ему были теперь младшие друзья — Йэйтс и Уилки Коллинз. Форстер так ревновал друга к новой компании, что в трёхтомной биографии Диккенса почти не упоминает о них[6].

А между тем Коллинз был тесно связан с Диккенсом творческими, а потом и родственными узами: брат Уилки, Чарлз Коллинз, женился на младшей дочери Диккенса. С Коллинзом их познакомил художник Огастас Эгг в 1851 г. на репетициях пьесы Булвер-Литтона. Уилки был интересным собеседником, непринуждённым, остроумным. Молодость он провёл бурно и на жизнь смотрел легко. Если Форстер представлял собой некий символ добропорядочности, то Коллинз был, скорее, символом бесшабашной свободы. Личная жизнь его была сплошным отступлением от общепринятых норм. Он жил то с одной дамой, то с другой и не думал о браке. Порядочные женщины считали его чуть ли не злодеем.

Вскоре Диккенс поставил пьесу Коллинза «Маяк», в которой оба они играли как актёры. И с тех пор стали неразлучны. Коллинз помогал старшему другу отвлекаться от забот, а сам заражался от него желанием работать. Один из первых своих романов, «Прятки», Коллинз посвятил Диккенсу. В дальнейшем они стали издавать журнал «Круглый год» («All the Year Round») и написали вместе несколько произведений («Праздное путешествие двух ленивых подмастерьев», «Д-р Дулькамара», «Проезд закрыт»), Диккенс помогал Коллинзу оттачивать мастерство, а сам учился у молодого друга умению искать оригинальные сюжетные ходы, необычно строить композицию.

В 1856 г. Диккенс готовил постановку пьесы Коллинза «Замёрзшая пучина». Главные женские роли в ней играли Джорджина Хогарт и две старшие дочери режиссёра. Диккенс играл роль незадачливого влюблённого, который, однако, вместо того чтобы убить соперника спасал его ради любимой женщины и вскоре умирал.

Вероятно, эта роль подсказала ему идею последнего крупного произведения пятидесятых годов — «Повести о двух городах», действие которой относится ко времени французской революции 1789—1794 гг. Сюжет её строится на поразительном внешнем сходстве аристократа Дарни д’Эвремонда и недоучившегося юриста Сидни Картона. Героиня книги Люси Манетт любит Дарни, испытывая к спивающемуся и запутавшемуся в случайных связях Картону разве только жалость. Однако именно Картон спасает жизнь Дарни во время суда по обвинению в шпионаже в Лондоне, а в дальнейшем, в Париже, принимает за него смерть на эшафоте.

Атмосфера книги буквально пропитана кровью, в ней постоянно ощущается дыхание смерти. На этом фоне самопожертвование Картона — проявление высшего гуманизма во имя любви, которая оказывается сильнее, чем жестокость и смерть.

Утраты и сильная любовь. Эти два фактора определяют жизнь Диккенса в последние десять-двенадцать лет его жизни. И, хотя советские литературоведы усиленно настаивали на том, что не личная жизнь определяла его творчество этого периода, их позиция совершенно очевидно несостоятельна. Всё говорит о том, что именно события личной жизни и связанные с ними переживания способствовали появлению «Повести о двух городах» и наиболее сильных, по нашему глубокому убеждению, романов писателя — «Больших надежд» и «Нашего общего друга», нашли отражение в их сюжетах и образах.

Ещё в мае 1857 г. Диккенс с восторгом ожидал приезда Ганса Христиана Андерсена, с которым познакомился за десять лет до того в имении своего издателя Бентли. «Поверьте, — писал он великому датскому сказочнику, — для того, чтобы описать, как я люблю и почитаю Вас, не хватило бы всей бумаги, которой можно устлать Ваш путь от Копенгагена до моего дома».[7]

Но в начале июня стало известно о смерти старого друга Диккенса, Дугласа Джерролда. Диккенс решил собрать средства для помощи его семье сборами от представления «Замёрзшей пучины» в Лондоне и Манчестере. Понимая, что в больших залах его свояченицу и дочерей никто не услышит, он пригласил на их роли профессиональных актрис: свою давнюю знакомую миссис Тёрнан с дочерьми Эллен и Марией.

Это решило его судьбу. Сорокапятилетний писатель влюбился в восемнадцатилетнюю Эллен Тёрнан, ровесницу своей старшей дочери.

Она родилась в 1839 г. Родители её были актёрами в труппе Чарлза Кина. Когда Эллен было семь лет, отец лишился рассудка и вскоре умер. Сёстры Фанни и Мэри детьми уже выступали на сцене. Портрет Эллен — описание внешности Люси Манетт из «Повести о двух городах»: «Маленькая, стройная, прелестная фигурка, увенчанная короной золотистых волос, голубые глаза, вопросительно глядевшие, гладкий, юный и удивительно подвижной лоб. Брови её то взлетали, то хмурились, придавая лицу какое-то сложное выражение: умное и внимательное, немного смущённое и непонимающее, немного тревожное».

Этой юной особе суждено было сыграть в жизни Диккенса такую же роль, какую в своё время сыграли Мэри Биднелл и Мэри Хогарт.

Учитывая, какие страдания доставила ему первая и как лелеял он в себе муку утраты второй[8], можно предположить, что этому человеку была присуща склонность к мазохизму, который, по определению З. Фрейда, состоит в удовлетворении эротического чувства посредством как физических, так и моральных мучений. Жена ему их не доставляла. И тяготила его. Он писал Коллинзу, что «несчастлив в семейной жизни уже много лет».

Муки, которые доставляла ему Эллен, были ему желанны. Она долго не уступала, возможно, лестному для неё чувству знаменитого писателя. Когда же она сдалась, прельщённая его славой и деньгами, Диккенс в глубине души сознавал, что Эллен, уже принадлежавшая ему и даже ожидавшая от него ребёнка, не любит его и мучается угрызениями совести. Но ему, романтическому влюблённому, писателю и актёру, легко было заставить себя принять желаемое за действительное. Он окружил её заботой и всячески охранял от досужих сплетен[9].

Форстер никогда особо не жаловал жену Диккенса. Но, обладая житейской мудростью, советовал ему действовать обдуманно и осторожно. Не того, однако, ждал потерявший голову влюблённый. Жизненная позиция авантюристически настроенного Коллинза была ему в этот момент куда более по сердцу.

«Со времени последнего представления „Замёрзшей пучины“ я не ведаю ни покоя, ни радости, — писал он Коллинзу в марте 1858 г. — Никто и никогда не был так истерзан, так одержим одним неотвязным видением».

Писать в таком состоянии было немыслимо. Но отвлечься было необходимо. Да и деньги были нужны.

В этом году он начинает выступать с чтением своих произведений. Многие биографы полагают, что это решение было для Диккенса роковым, что более четырёхсот семидесяти выступлений в Великобритании, Европе и США приблизили его кончину. Но за удовольствие его послушать платили бешеные деньги. Кроме того, эти выступления позволяли переменить обстановку, меньше бывать дома и меньше видеть Кэт.

Тем временем, его обращения за советами к друзьям неминуемо повлекли за собой светские сплетни. Кто-то в Гаррик-клубе упомянул, что Диккенс разошёлся с женой из-за романа со свояченицей. «Ничего подобного! — вмешался Теккерей. — Из-за актрисы!»

Разумеется, нашлись «доброжелатели», сообщившие об этом Диккенсу. Тот сразу же написал Теккерею возмущённое письмо, уверяя, что разрыв с Кэт произошёл из-за несходства характеров.

На самом деле всё началось с того, что Кэт некстати получила в подарок какую-то побрякушку, предназначавшуюся Эллен Тёрнан. Тут же муж почему-то потребовал, чтобы жена нанесла визит актрисе. А Кэт зачем-то поехала. После того, как отец семейства стал ещё и детям втолковывать невинность и возвышенность своих чувств к мисс Тёрнан, Хогарты-старшие, которых он все годы супружества опекал и поддерживал, пришли в ярость и увезли бедняжку Кэт из дому.

Далее Диккенс повёл себя так, что все решили, будто он помешался. Дважды подряд он выступил в печати с разъяснениями своих семейных обстоятельств читателям, большинство из которых и понятия не имели о том, что с ним происходит. Он стал нелюдим и замкнут. В старых друзьях, с которыми и в лучшие времена бывал раздражителен, стал видеть врагов.

Йэйтс и Коллинз помогли в устройстве бракоразводного процесса. Форстер улаживал формальности с Кэт. В конце мая 1858 г. Диккенс, символ семейного благополучия, получил долгожданную свободу...

Теккерей, смолоду страдавший из-за душевной болезни обожаемой жены, искренне и велеречиво сочувствовал Кэт. Стоит ли удивляться, что через месяц, в июне 1858 г., разразился один из самых шумных скандалов, вошедших в историю литературы и биографии обоих писателей под названием скандала в Гаррик-клубе!

Один из членов клуба, молодой тогда журналист, романист и актёр Эдмунд Йэйтс (1831—1894) опубликовал написанный на скорую руку довольно непочтительный очерк о Теккерее. Тот направил обидчику гневное письмо. Йэйтс спросил у своего наставника и друга Диккенса совета, как быть дальше. Назвав очерк своего протеже непростительной ошибкой, Диккенс, однако, выразил мнение, что после резкого письма Теккерея просить у него прощения невозможно. Инспирированный чертовским умом Диккенса ответ Йэйтса был совершенно очевидным новым оскорблением.

Всю эту переписку Теккерей отдал на рассмотрение правления, и Йэйтс был исключён из клуба. Диккенс попытался уладить дело и в письме к Теккерею признался в своём участии в нём. Как раз этим, последним, обстоятельством Теккерей возмутился более всего. Сидящий в Диккенсе бес не унимался: вскоре они с Йэйтсом напечатали шестнадцатистраничный памфлет «Мистер Теккерей, мистер Йэйтс и Гаррик-клуб»...

«В этой истории все вели себя достаточно глупо, — писал Пирсон. — Йэйтс совершил глупость, написав оскорбительную заметку о человеке, с которым часто и по-приятельски встречался в клубе[10]; Диккенс — посоветовав ему не отвечать Теккерею в примирительном духе; Теккерей совершил одну глупость, обратив внимание на эту заметку, и другую, передав её на рассмотрение клуба, руководство которого, в свою очередь, не проявило особенной мудрости, раздув это дело до немыслимых размеров. <...> Йэйтс был молод и горяч, Теккерей — болен, Диккенс переживал душевный кризис, а правление тоже страдало неизлечимым недугом: тем, что было правлением. <...> История с Йэйтсом положила конец так называемой дружбе Диккенса с Теккереем, и надо полагать, что оба облегчённо вздохнули».

Год, таким образом, был очень труден для Диккенса и, несомненно, вся цепь ударов, обрушившихся на писателя, обусловила мрачный тон опубликованной в следующем году «Повести о двух городах» и печальную интонацию «Больших надежд», выходивших в «Круглом годе» в 1860—1861 гг.

«Целью „Больших надежд“ — несомненно, в значительной степени бессознательной, ибо Диккенс был, прежде всего, гений интуиции, — было разрушить фальшивый подтекст декларативно автобиографического „Дэвида Копперфилда“, который, при всём своём великолепии, содержит временами сверхчистенькие, преждевременно самодовольные ноты», — писал современный английский романист и критик Энгас Уилсон.

Примечательно, что сам автор полагал (во всяком случае, объявил об этом Форстеру), будто пишет юмористическую историю о мальчике и сельском увальне-кузнеце. На деле же он создал грустный роман о жестокой любви и утраченных иллюзиях.

Книга, представляющая собою плод глубоких раздумий писателя о жизненных, моральных ценностях, населена привычными для нас у Диккенса персонажами: сирота Пип, жутковатая — полубезумная от пережитого предательства и мстительная — мисс Хэвишем, беглый каторжник Мэгвич, угрюмый адвокат Джеггерс... Но все они освещены неким новым светом, безусловно, проистекающим из конфликта, в котором находился в это время автор с обществом.

Начало «Больших надежд», кажется, возвращает нас к фольклорной фантастической образности и сентиментальной нравоучительности очаровательных «Рождественских рассказов», которые писал Диккенс в сороковые годы. Сочельник, мрачный погост, сирота на могиле родителей, беглый каторжник — всё это атрибуты созданного им как жанра «страшного» святочного рассказа...

Но далее автор словно пародирует и форму, и атмосферу, и сами идеи этих рассказов, вкладывая хрестоматийные истины и мораль в уста собравшихся в доме кузнеца пошлых обывателей и заставляя Пипа через силу выслушивать их наставления. Псаломщик Уосл, колесник Хабл и его жена, торговец зерном Памблчук — карикатурный коллективный портрет вопиющего, пошлого, морализирующего мещанства.

Холодная красавица Эстелла — образ для творчества Диккенса новый.

Встреча в доме мисс Хэвишем с её воспитанницей — «юной леди», как сказано у Диккенса (в отличие от перевода М. Лорие, которая заменила это определение совсем не адекватным «нарядная девочка»), заставляет мальчика сожалеть об условиях, в которых он вырос. Красота «юной леди» вызывает у него желание стать лучше, образованнее, утончённее. Но и тут звучит горькая нота: эта влекущая и, казалось бы, возвышающая Пипа красота — зла в своей сущности! И приносит своему обожателю боль.

Уже при первой встрече мальчик плачет оттого, что Эстелла обращается с ним, как с «провинившейся собачонкой». Но в то же время страдает и от мыслей о той несправедливости, которую ему приходилось выносить в течение всей жизни от «воспитавшей его собственноручно» сестры, традиционной для Диккенса гротескно изображённой мегеры, которая тиранит и брага, и мужа. Даже самая, казалось бы, положительная черта миссис Джо Гарджери показана автором как источник несчастий для членов её семейства: «Миссис Джо была очень чистоплотной хозяйкой. Но обладала исключительным искусством делать чистоплотность куда более неудобной и неприемлемой, чем сама грязь. Чистоплотность сродни набожности, и некоторые люди делают то же самое с религией», — добавляет ощетинившийся против общественных устоев автор.

Мысли Пипа об унижениях, которым он подвергается, — совершенно очевидные реминисценции тяжких личных детских воспоминаний Диккенса. А вся последующая история любви героя к Эстелле — это проекция любви писателя к Эллен Тёрнан.

Конечно, Эстелла — не буквальный портрет Эллен, а её отражение в зеркале мучительной любви Диккенса. Эстелла «горда, своенравна», она «держится неприступно». Ей по душе предложение покровительницы «разбить сердце» юного и робкого «мальчишки из кузницы».

Любовь как преклонение и мука, любовь как страдание — лейтмотив романа.

Недавнее общение Диккенса с Андерсеном, его любовь к творчеству великого датчанина, безусловно, сказались на сюжете «Больших надежд»: ситуация — взрослая женщина и мальчик, приглашённый играть у ее ног, — явная калька «Снежной Королевы», написанной, отметим, в период 1843—1846 гг., когда знаменитый сказочник был отчаянно и безнадёжно влюблён в «шведского соловья» — певицу Дженни Линд. Как всё заледенело в чертогах Снежной Королевы, так в роковой час замерла жизнь в доме мисс Хэвишем. Не намекает ли на это сам автор, когда хозяйка мёртвого дома говорит Пипу: «Ты целуешь мне руку, будто я королева»? И уже, по сути, прямая цитата из Андерсена — слова мисс Хэвишем о своей воспитаннице:

«Я вырвала у неё из груди сердце и вставила вместо него кусочек льда»...

Пип не плачет, когда Эстелла ни с того, ни с сего бьёт его по лицу: «Я никогда не стану больше плакать из-за вас», — говорит он ей.

Но не рассказывает домашним о жестокой красавице и её покровительнице, не желая выносить их на суд грубой и деспотичной сестры. Ибо уже пленён поцелуем Эстеллы, как андерсеновский Кай — холодным поцелуем Снежной Королевы. Пленён приоткрывшимся ему необыкновенным, таинственным миром странной, жестокой красоты — и тлена, где порой ему кажется, что сам он вот-вот обратится в прах...

Пусть и с немилосердным намерением, этот мир принимает его. Он влечёт Пипа даже тогда, когда срок пребывания в доме мисс Хэвишем окончился. Воспоминания об Эстелле и дозволенном ею поцелуе — который, впрочем, тоже напоминал подачку, если не оскорбление, — заставляют его стыдиться и своего ремесла, и окружающей его в кузнице обстановки, и даже любимого свояка, закадычного друга и защитника Джо. Пипа пугает мысль, что «юная леди» могла бы как-нибудь заглянуть в кузницу. Он хорошо запомнил, что при виде неловкого и застенчивого Джо у Эстеллы «в глазах была злая усмешка» («her eyes laughed mischievously», сказано у Диккенса: «озорная улыбка» в переводе М. Лорие значительно отклоняется от авторской интонации!).

Любовь-одержимость, любовь-недуг влечёт Пипа от естественной жизни и привычной для него обстановки в омут столичных искушений. Именно поэтому он радостно и нетерпеливо принимает предложение неизвестного благодетеля отправиться в Лондон, чтобы стать джентльменом. Хотя прекрасно понимает, что простая и сердечная Бидди права, когда уверяет его: «Если ты хочешь стать джентльменом, чтобы досадить ей, то лучше было бы просто не обращать внимания на её насмешки. А если для того, чтобы её завоевать, — думаю, она не стоит того». То же скажет ему в Лондоне Герберт Покет: «Подумай о том, как она воспитана, подумай о мисс Хэвишем, о том, что сама она собой представляет!» Но Пип безумен в своей любви — гораздо более, чем обезумевшая от разбитой любви мисс Хэвишем.

По сути, она-то как раз не так уж безумна. Она вполне трезво оценивает хищную стаю ждущих её смерти и наследства родственников. И в фарсовой сцене разговора с Джо Гарджери ведёт себя куда более адекватно, чем кузнец, от стеснения постоянно при ответах ей обращающийся к юному шурину. Наконец, уже взрослая Эстелла в какой-то момент скажет ей: «Мне ли называть вас безумной? Кто, как не я, знает, какие у вас ясные цели? Да знает ли кто другой лучше меня, какая у вас твёрдая память!»

Устами Герберта Покета, сверстника Пипа и родственника мисс Хэвишем, писатель рассказывает нам её историю. Дочь богатого и гордого пивовара, она тоже была гордячкой. Но однажды без памяти влюбилась в фата и проходимца Комписона, который, сговорившись с её сводным братом, использовал своё положение жениха, чтобы серьёзно поживиться за счёт унаследованного ею состояния.

Мэтью Покет, отец Гербета, «единственный независимый из всех родственников», предостерегал мисс Хэвишем от безрассудства. Но та была «слишком влюблена, чтобы слушать советы» (о, как прекрасно знал Диккенс по себе, каково это!). Мэтью было отказано от дома. А ведь он был прав, говоря, что «нельзя научиться джентльменским манерам, не будучи джентльменом в душе». И в день свадьбы Комписон письмом уведомил невесту, что разрывает помолвку. За этим последовала тяжёлая болезнь мисс Хэвишем, и её желание остановить время, чтобы всегда помнить о предательстве, и навязчивая идея мести всему роду мужскому, орудием которой она вздумала сделать Эстеллу.

Мисс Хэвишем вполне последовательна в воплощении этого жестокого плана. Она понимает, когда наступает пора пригласить к себе Пипа. Она по капле вливает яд в уши Эстеллы настойчивым рефреном: «Разбей ему сердце!». Она «со злым удовольствием» сообщает навестившему её Пипу, что девушка «за границей! Учится, чтобы стать леди! Недосягаема! Красивее, чем когда-либо, и все, кто видит её, восхищаются ею. Чувствуешь? Ты потерял её навсегда!»

Поскольку о воле своего таинственного благодетеля сделать из него джентльмена Пип узнаёт от Джеггерса, которого встречал в доме мисс Хэвишем, он полагает, что обязан своим счастьем именно ей. Но, не смея перечить неколебимому авторитету адвоката, не пытается выяснить правду и отдаётся воле тех, кто решил за него его судьбу. Хотя и не избегает при этом соблазнов и ошибок, несмотря на предупреждения своего опекуна Джеггерса и советы наставника Мэтью Покета.

Собственно говоря, Мэтью Покет — живой пример не сбывшихся надежд и неудовлетворённых амбиций: оказавшись когда-то в столице, он прошёл через многие испытания, не достиг желаемого и довольствуется скромной ролью репетитора.

Диккенс, мы знаем, хорошо знал, как опасны столичные соблазны: ведь именно они привели его отца в долговую тюрьму!

Пипу, сохранившему, по желанию загадочного покровителя, своё детское прозвище на всю жизнь, предстоит пройти тот же путь — разве что, благодаря Джо, не окончившийся долговой тюрьмой. Делая первые шаги в Лондоне, он ещё провинциально прижимист. Но вскоре начинает необдуманные траты: покупает мебель, лодку и другие «вовсе не необходимые и несуразные» вещи. Он попросту «прожигает жизнь», хотя рядом с ним столь же наивный в планах на будущее, но более рассудительный сверстник Герберт Покет работает в скромной должности.

Проблему службы и частной жизни Диккенс рассматривает в этом романе не только на примере этих плавных персонажей: наиболее интересно тему раскрывают, на наш взгляд, образы Уэммика и Джеггерса.

Сухой служака в адвокатской конторе Джеггерса, Уэммик (в прошлом, как сказано у Диккенса, винный маклер — wine-cooper, хотя в переводе М. Лорие он почему-то превратился в бочара, что соответствует, однако, английскому cooper), словно по волшебству, преображается, оказываясь в стенах своего дома, который, как будто материализуя английскую поговорку «Мой дом — моя крепость», имеет вид маленькой крепостцы, где даже палит в полдень маленькая пушка. Здесь Уэммик — любезный, радушный хозяин, приятный собеседник, «мастер на все руки» и любящий, заботливый сын комичного, но милого Престарелого Отца. Здесь и Пип чувствует себя отрезанным от окружающего мира.

Суровый Джеггерс не имеет понятия о «двойной жизни» своего служащего. Но, случайно узнав о ней от Пипа, заметно оживляется: не потому ли, что под маской строгого законника, которого одинаково побаиваются и подопечные, и представители противоположной стороны в судебных разбирательствах, и даже судьи, — под маской грозного юриста скрывается некто иной? Не зря ведь так настойчиво подчёркивает автор привычку Джеггерса мыть руки душистым мылом после каждой беседы с посетителями его конторы! Со своей стороны, и Уэммик радуется тому, что не зря считал своего шефа способным понимать простые человеческие чувства!

И в конце концов мы находим доказательство человечности Джеггерса: вопреки прямым уликам, вопреки истине, он своим талантом и авторитетом спасает от смертной казни женщину-убийцу — как после станет ясно, мать Эстеллы, а заодно, как выясняется ещё позже, и её маленькую дочь — от сиротского приюта или тюрьмы.

Человечное в этих двух представителях чиновничьего мира — явное свидетельство приоритета личной жизни над должностными обязанностями для самого Диккенса. Приоритета индивидуального над общественным. Потому что в период создания «Больших надежд» личные проблемы затмили для писателя вопросы социальные. Именно по этой причине «Большие надежды» — роман, в первую очередь, психологический, и этим новым в его творчестве качеством представляет огромный интерес.

Критик В. Захаров трактовал книгу как полемику Диккенса с философом Г. Спенсером, в 1858 г. в своем сочинении «Воспитание умственное, нравственное и физическое» ратовавшим за воспитание сильной и целеустремлённой личности.

«Правда книги, — справедливо писал, однако, Э. Уилсон, — состоит не в социальном реализме, а в притче, составляющей её подтекст, и здесь Эстелла и Пип разделяют одну и ту же судьбу. Её настоящий отец — это его истинный благодетель; её благодетельницу он считает своей благодетельницей. Каждый из них используется своими покровителями как некая вещь, инструмент, хотя преступление мисс Хэвишем более сознательно, её месть более жестока. Каждый из них уничтожен своим покровителем, во всяком случае — духовно».

Идти своим путём, не быть на поводу у тех, кто норовит решить за тебя твою судьбу — такова мораль этой притчи.

Проездом в Лондоне по дороге в Ричмонд, куда направила её благодетельница, Эстелла вручает Пипу кошелёк, чтобы он расплатился за её проезд, и, видя его смущение, говорит: «У нас с вами нет выбора, мы должны подчиняться инструкциям. Мы не вольны следовать своим намерениям».

И эта фраза, сказанная по сиюминутному, конкретному поводу, обретает символический для их судеб смысл.

Блистательная Эстелла призвана сделать несчастным Пипа, который волей случая стал объектом мести мисс Хэвишем. Но счастлива ли она сама — по крайней мере, в доме своей покровительницы? Нет, конечно. И сама говорит об этом Пипу: «Вы никогда не воспитывались в таком странном доме, как я, с младенчества. Ваш детский мозг никогда не коробило от интриг, которые под маской симпатии, и жалости, и сострадания, и ласки плетут против вас, подавленного и беззащитного, как это было со мной. Ваши детские глазки не открывались, как мои, всё шире и шире по мере того, как вам открывалось притворство женщины, которая, даже просыпаясь ночью, рассчитывает свои многочисленные добродетели».

Взрослая Эстелла «так сильно изменилась, стала ещё настолько красивее, женственнее, так далеко ушла в своём всепобеждающем превосходстве», что Пип, вроде бы тоже ставший уже другим, вновь ощущает себя «безнадёжно неотёсанным деревенским мальчишкой». Она и обращается с ним, «как с мальчиком», и «прельщает» его, но, «снисходя» до него, «как и подобает блестящей красавице», заявляет, что у неё «нет того, что люди называют сердцем».

Пип принимает предложенные условия. Ему достаточно понимать, «как счастлив был бы я, живя с нею и зная, что никогда не буду счастлив с нею, но всегда буду страдать». И ради этого сладкого страдания он готов забыть всё и всех.

Словно повторяя слова Мэтью Покета о «джентльменстве души», Бидди взывает к добрым чувствам Пипа: «Хоть вы теперь и джентльмен, но у вас всегда было доброе сердце». Однако в сердце своём Пип совершает предательство верных друзей: он тяготится обществом Джо, опасаясь насмешек такого же, как он, воспитанника Покета-старшего — титулованного хама Бентли Драммла с его, «пустоголовыми предками» (как известно, Диккенс презрительно относился ко всякого рода родословным).

«Так в течение жизни наши самые малодушные и низкие поступки мы совершаем ради тех, кого более всего презираем», — резюмирует рассказчик Пип.

Ещё более стыдится Пип своего родственника после встречи с повзрослевшей Эстеллой, потому что она «отнеслась бы к нему с презрением».

Но во время свидания с нею в доме мисс Хэвишем его тяготит и присутствие Джеггерса: «Несовместимость его холодности с моими чувствами к Эстелле мучила меня. И не только потому, что я никогда бы не смог заставить себя говорить с ним о ней. Не вынес, если бы он стал при ней скрипеть своими сапогами. Или принялся бы мыть руки после общения с нею. Я страдал оттого, что переживал свой восторг в двух шагах от него. Что свои чувства я должен был испытывать в его присутствии».

Любовь-наваждение никого не допускает в своё общество. Диккенсу это было до боли хорошо известно.

«Я любил её просто потому, что не любить было выше моих сил. Любил вопреки рассудку, вопреки собственной воле, надежде, счастью и покою, вопреки всевозможным препятствиям» — это слова рассказчика Пипа, но, безусловно, и признание самого автора.

«Я расскажу тебе, что такое настоящая любовь. Это слепая преданность, безусловное самоуничижение, полное подчинение, доверие и вера — вопреки самому себе, вопреки всему миру, когда всё сердце, всю душу отдаёшь предмету своей страсти — как это было со мной!» — говорит Пипу мисс Хэвишем, но нам слышится голос Диккенса: «И со мной!»

Ибо писатель, несомненно, создавал эту книгу, чтобы поведать «драгоценную заманчивую тайну, героем которой был я», как сказано в оригинале, а в переводе М. Лорие не только неоправданно, но и непростительно искажено: «разгадать которую суждено было мне». Ведь своей тайны Диккенс так и не разгадал!

Автор «Больших надежд» просто купается в мучительных восторгах любви, и не только к мисс Тернан, он явно предаётся также воспоминаниям о былом чувстве к Мэри Биднелл: «Мы были примерно одних лет, хотя, конечно, она казалась взрослее» — это ведь не о солидном писателе и юной Эллен!..

Когда Драммл начал ухаживать за Эстеллой, она «то поощряла его, то обескураживала, то почти льстила ему, то открыто презирала его, то обращалась с ним как с добрым знакомым, то будто едва вспоминала, кто он танов» — совершенно так, как юная Мэри Биднелл играла с юным Диккенсом.

Маленькая, казалось бы, незначительная, деталь говорит о том, что автор отождествлял себя со своим героем. Побывав с Гербертом на спектакле, где увлечённый театром псаломщик Уосл бездарно играл Гамлета, Пип видит сон: «я должен играть Гамлета, а мисс Хэвишем — Тень его отца, и на нас смотрят двадцать тысяч зрителей, а я не знаю и двадцати слов своей роли».

Вряд ли Пип увидел бы такой сон. Забытый текст роли — сновидение сугубо профессиональное. Более чем вероятно, что активно выступавший на сцене Диккенс видел его. Может быть, и неоднократно. И, не учтя, что автор и рассказчик — якобы не одно и то же лицо, приписал сон Пипу, тем самым выдав их полное соответствие.

Эстелла презирает вульгарных в своём беспокойстве о наследстве родственников мисс Хэвишем: «Какое удовольствие я получаю, смеясь над ними, когда они бывают смешны!»

Но и сама она вульгарна, как миссис Брэндли, которой поручено «выводить девушку в свет», вульгарны и её многочисленные поклонники, и «пикники, празднества, пьесы, оперы, концерты, вечеринки, всевозможные удовольствия», на которых Пипу приходится бывать вместе с ней. Вульгарен и сам Пип: и в своем тщеславии, и в предательстве по отношению к Бидди и Джо, и в брезгливости к каторжнику Мэгвичу, самим фактом своего покровительства разрушившему красивую сказку, которую молодой человек долгие годы сам себе рассказывал. Если мстительная мисс Хэвишем для Пипа, как мы сказали, кто-то, кем была для Кая Снежная Королева, если он принимает её «извращённое желание» помучить его перед тем, как отдать «желанную награду», то Мэгвича он называет про себя «моё жуткое бремя» («my dreadful burden», сказано у Диккенса, и гораздо менее эмоциональное слово «постоялец» в переводе М. Лорие никак нельзя счесть адекватным оригиналу). Пипу отвратителен весь вид Мэгвича, и при встрече с ним он ещё острее начинает чувствовать свою вину перед Джо.

Если для Мэгвича, как считает Э. Уилсон, Пип — инструмент мести, то лишь отчасти. Каторжник, под угрозой смерти вернувшийся из изгнания для встречи с Пипом, с искренним теплом относится к своему подопечному, пусть и делая на него ставку в своей мести обществу, законы которого обошлись с ним более сурово, чем с «джентльменом» Комписоном, вовлекшим его в свои тёмные махинации.

С другой стороны, и Пип написан в новой для автора сугубо реалистической манере, его образ неоднозначен. И потому, ещё не зная, что каторжник — отец Эстеллы, он озабочен тем, как бы оскорблённый его неблагодарностью Мэгвич не отдал себя в руки правосудия. Чувствуя ответственность за судьбу своего благодетеля, Пип преодолевает и разочарование перед открывшейся правдой, и неприязнь к Мэгвичу.

С помощью Герберта он прилагает все (увы, тщетные!) усилия, чтобы спасти его. Как, несмотря на обиду, пытается (опять-таки, тщетно) спасти и пострадавшую от пожара мисс Хэвишем.

Но и мисс Хэвишем — совсем не монохромный образ. К концу романа она осознаёт свой грех перед Эстеллой и Пипом («Что я наделала!») и по просьбе последнего совершает истинное благодеяние по отношению к Герберту Покету, обеспечив его будущность.

Таким образом, и в этом романе добродетель отчасти вознаграждена, но счастливыми героев не назовёшь, хотя в книге было два финала: первый не понравился Булвер-Литтону, и по его совету автор написал «премиленький новый кусок», который, в сущности, не изменил судеб Эстеллы и Пипа, разве что позволяет надеяться, что герой не останется горьким холостяком.

Оригинальный финал «Больших надежд» впервые был опубликован Форстером в биографии Ч. Диккенса. Позволю себе привести его здесь в своём собственном переводе[11]:

«Прошло два года, прежде чем я увидел её. Я слышал, что она ведёт крайне несчастливую жизнь, расставшись с мужем, который обращался с нею весьма жестоко и славился своей грубостью, равно как и чванством, и чёрствостью. Я слышал, что муж её умер в результате несчастного случая, причиной которого было грубое обращение этого человека с лошадью. Я слышал, что сама она вышла замуж вновь. Муж её, врач из Шропшира, вопреки собственным интересам, однажды повёл себя очень по-мужски, став свидетелем грубости м-ра Драммла со своей женой: это было как раз во время его профессионального визита к грубияну. Слышал я, что врач из Шропшира небогат и они живут на её личное состояние.

Я снова был в Англии, в Лондоне, и гулял с маленьким Пипом по Пикадилли, когда меня нагнал слуга и спросил, не сделаю ли я несколько шагов назад, чтобы поговорить с леди, сидевшей в коляске. Коляска была запряжена пони, которой правила сама леди. Мы с ней взглянули друг на друга довольно грустно.

— Я сильно изменилась, я знаю. Но подумала, что вы хотели бы обменяться рукопожатием с Эстеллой, Пип. Дайте-ка мне поцеловать это милое дитя.

(Полагаю, она решила, что это дитя — моё.)

Впоследствии я был очень рад этому разговору. Потому что её взгляд, и голос, и прикосновение внушили мне уверенность, что страдания были лучшим учителем, чем мисс Хэвишем, и наделили её способностью понять, чем некогда было моё сердце».

В шестидесятые годы на Диккенса обрушился целый град утрат. В 1863 г. умерла его мать, находившаяся в состоянии старческого маразма. Умер Теккерей, успев примириться с ним перед самой смертью. На его смерть Диккенс откликнулся серьёзной статьёй. Умерли братья, шурин, несколько старых друзей. Он спасается от тоски публичными чтениями, путешествиями, мучительной любовью к Эллен Тёрнан и, конечно, литературным трудом.

9 июня 1865 г. Диккенс и мисс Тёрнан оказались в поезде, потерпевшем катастрофу: восемь вагонов обрушились с моста в воду, а вагон, в котором находились Диккенс и его возлюбленная, повис в воздухе. Мисс Тёрнан и ещё одна их попутчица волновались за судьбу шляпных коробок. А Диккенс спасал портфель со страницами нового романа...

Эта рукопись была последним законченным романом Диккенса — «Наш общий друг» (1865). Действие его вращается вокруг мнимого убийства главного героя, и персонажам предоставлено распутывать сложнейший клубок тайн. Внешне, таким образом, в книге соблюдены атрибуты вошедшего к тому времени в моду «сенсационного» романа, великим мастером которого был Уилки Коллинз.

Советские литературоведы В. Ивашева, Н. Михальская, Т. Сильман единодушно рассуждали о спаде социального звучания последних романов Диккенса. Однако для подобных рассуждений нет никаких оснований. Даже в камерных, казалось бы, «Больших надеждах», где, как мы говорили, на первом плане — психология героев и их взаимоотношений, писатель дал довольно широкий спектр социальной жизни. Читатель встречает на страницах романа представителей различных слоев общества: и простых тружеников, и ремесленников, и чиновников, и великосветских фагов, и каторжников, и заключённых в тюрьме «Ньюгейт», которую Пип посещает с Уэммиком. Особняком в системе образов «Больших надежд» стоит Орлик, которому, по словам Энгаса Уилсона, «не сочувствует ни Пип, ни автор. „Старый Орлик“ не столько преступник, сколько, человек, ненавидящий подчинение, своё низкое положение в жизни, и дня его яростной озлобленности против хозяев у Диккенса не находится слов понимания». Да, Орлик — из тех, кому по душе «раздувать мировой пожар», что, как мы знаем, не могло вызывать сочувствия автора. И всё-таки Диккенс счёл нужным поместить такую фигуру в роман — несомненно, именно потому, что и эта камерная история разыгрывается на обычном и естественном для него разнообразном социальном фоне.

Это становится ещё более очевидным при детальном рассмотрении «Нашего общего друга». В этом романе перед нами раскрывается уже широчайшая панорама всех социальных слоев столицы. Здесь и великосветские снобы, и адвокаты, и крючкотворы-судейские, и обитатели социального дна. Опять является на сцену и бедный ангелочек (Лиззи Хексам). Как всегда, сочно прописаны в лучших традициях диккенсовского таланта прохвосты, среди которых ярчайший, безусловно, Сайлас Уэгг, и гротесковые фигуры вроде «кукольной швеи» Дженни Рен. «Каждый персонаж „Нашего общего друга“, как и все герои Диккенса, — сложный продукт художественного вымысла и жизненной правды, — писал Х. Пирсон. — Мистера Винуса, этого сборщика человеческих скелетов, он видел в соборе Сент-Джайлса, Чарли Хексама и его отца — в Чатеме, а Винирингов — на каждом шагу в светском обществе». Пирсон писал о том, как, работая над книгой, «в сопровождении нескольких полисменов Диккенс ходил по воровским притонам, курильням опиума, вертепам, где собирались преступники, кабачкам с сомнительной репутацией и получал массу удовольствия. Он был неравнодушен к обществу констеблей и полицейских инспекторов, обожал слушать их разговоры и наблюдать, с каким спокойствием они ведут себя в опасных районах, каждый обитатель которых с величайшим удовольствием прикончил бы их, если бы не боялся возмездия». И в то же время литературовед указывал на то, что воплощение чванства и надменного самодовольства Подснап — «не что иное, как портрет Джона Форстера, в меру завуалированный, чтобы сходство не бросилось Форстеру в глаза. Напыщенный, респектабельный, высокомерный, непоколебимо самонадеянный — вот он, Форстер!»

Диккенс задается в этом романе теми вопросами о жизненных приоритетах, которые поднимали в своих трудах Джон Раскин (1819—1900) и Мэтью Арнолд (1822—1888). Он рисует картину общества, охваченного страстью к быстрой наживе, к мишурному блеску собственничества и внешнего лоска. Нажитые покойным Хармоном капиталы, возможно, вложены в горы мусора символически. Но о подобном факте сообщал за несколько лет до создания романа журнал Диккенса «Домашнее чтение»: принадлежавший некоему Додду холм мусора в Холстоне был оценён в несколько десятков фунтов стерлингов! Поистине, материализация жаргонного значения английского слова «dust» (мусор, пыль) — «наличные деньги»! Богатство в отбросах, чудовищный промысел «Деда» Хексама — добывание утопленников со дна Темзы — и последующее применение его результатов сборщиком скелетов Винусом, или борьба за место в парламенте, — все для Диккенса окрашено одинаково мрачными тонами, всё носит черты апокалиптической фантасмагории, охватившей английское общество к середине шестидесятых годов XIX века.

И в то же время, описывая судьбу престарелой прачки Бетти Хигден, писатель возвращается к беспощадной критике работных домов — теме «Приключений Оливера Триста». С этим ранним романом перекликается и образ еврея Райи, которого Х. Пирсон назвал «попыткой Диккенса оправдаться за Фейгина». Действительно, Райа — полная противоположность содержателю воровского притона, носитель добра, утешитель Лиззи Хексам и Дженни Рен. Подлинной горечи исполнены его слова: «В христианских странах к евреям относятся совсем иначе, чем к другим народам. Люди говорят: „Это плохой грек, но есть хорошие греки. Это плохой турок, но есть хорошие турки.“ С евреями иначе. Довольно легко найти среди нас плохих людей. Среди кого их не найдёшь? Но худших из нас берут за образец, сопоставляют с лучшими из других народов и говорят: „Все евреи такие“.»[12]

Английский литературовед Дебора Уинн справедливо отмечала: «Для Диккенса путь избежать пучины алчности и эгоизма состоит в том, чтобы обрести детскую веру в силу сказок и способности их рассказывать. В самом деле, „Наш общий друг“ показывает, что сказки, ассоциирующиеся с радостями детства, воображением и способностью выйти за рамки своей сущности, спасают людей, сохраняя в них живое восприятие ценности любви и дружбы». Не зря ведь так восхищался Диккенс великим датским сказочником![13]

Исполнены светлой мечты о переменах к лучшему фантазии Лиззи Хексам. Сюрреалистически преломляется обыденность в игре воображения Фанни Кливер, «ребёнка по годам, женщины по независимости и опыту», живущей под вымышленным именем Дженни Рен в мире, где пьяница-отец трансформируется в «несносного ребёнка», а живые дамы становятся манекенами для кукольных платьев, которые эта больная девочка шьёт на продажу.

Главный герой романа Джон Хармон, собственно, тоже несет на себе печать сказочной; таинственности. Его появление на страницах книги овеяно мрачной загадкой. Именно оно раскручивает пружину интриги. Так появлялись Рудольф в «Парижских тайнах» Э. Сю, граф Монте-Кристо у А. Дюма, А если взглянуть шире — то и Чичиков, и Хлестаков у Н. Гоголя, и Верховенский-младший у Ф. Достоевского, и Воланд у М. Булгакова. И так же, как все перечисленные персонажи, Хармон начинает игру, а супруги Боффин подыгрывают ему — с большей или меньшей убедительностью и достоверностью.

Хармон — «человек ниоткуда». Он «никто», хоть и многолик: то предстаёт в образе Джулиуса Хэндфорда, то в роли Джона Роксмита. Превращения Хармона — часть сказки, которая противостоит бездушному миру стяжательства и спасает от его воздействия Беллу Уилфер.

Желание Беллы бежать от нужды можно понять. Печально, но сегодня, как никогда, и нашему читателю может показаться естественным её желание стать «товаром» на «рынке невест». Собственно говоря, изначально Белла становится таким товаром не по своей воле, но по завещанию сумасброда Хармона-старшего, предусматривавшего наследование Джоном Хармоном отцовского состояния только в случае женитьбы на Белле. Более того, не успев стать женой, она как бы становится вдовой Джона. И этим вызывает читательское сочувствие. Но тут же мы узнаем, что она страдает и оттого, что в предвкушении брака с Хармоном поспешила «отделаться» от Джорджа Сэмпсона, которого не любила, но который ее «обожал и терпел всё, что я с ним выделывала» (курсив мой — С.Щ.). Так становится ясно, что Белла, безусловно, представляет собою развитие литературного воплощения Эллен, начатого в образе Эстеллы. Об этом говорит даже сходство звучания этих трёх имён. Но Белла — не Эстелла, её образ куда более привлекателен. Диккенс, к тому времени уже получивший удовлетворение своей страсти к Эллен Тёрнан, стремится всячески подчеркнуть, что его новая героиня человечна, что ей свойственно добро. Подробно выписаны трогательные отношения Беллы с отцом. «Своенравная, игривая, доброжелательная по натуре, ветреная, покуда не обрела серьёзной опоры, капризная, поскольку всегда порхала среди пустяков, и всё же очаровательная» — так воспринимает Беллу дочь Хексама Лиззи: «Для Лиззи она была столь необыкновенной, столь приятной, столь женственной и по-детски наивной, что совершенно покорила её». Да и Хармон, размышляя о жестокой красавице, предназначенной ему в жёны и тайно изучаемой им, приходит к заключению: «Такая дерзкая, такая пошлая, такая капризная, такая расчётливая, такая беззаботная, такая неприступная, такая чёрствая... и всё же такая милая! Такая милая!»

Белла «вдвойне испорчена: поначалу нуждой, а затем богатством» Боффинов, пригласивших её к себе на жительство.

Она отметает чувства «секретаря Боффина» — Роксмита (он же Джон Хармон), подобно тому, как андерсеновская Принцесса отвергла любовь Свинопаса-Принца.

Боффины, по выражению Д. Уинн, «подобно двум феям-крёстным, при помощи доставшегося им в наследство мира мусора преображают жизнь Беллы, приводят главных героев к счастливому браку, но этот сказочный финал глубоко проблематичен, поскольку упрощает проблемы, перед лицом которых оказалась Белла».

И действительно, слишком уж просто меняется хладнокровная и жаждущая выгодного брака и богатства мисс Уилфер! Слишком горячо раскаивается в жестоком обращении с Роксмитом. Слишком быстро очертя голову бросается в волны семейного счастья с Джоном Хармоном, о богатстве которого ещё не знает.

Настолько, что автор не успевает излить в истории Хармона и Беллы своих собственных мук. И находит выход для этих излияний в мучительной любви других персонажей книги. Скромная, добродетельная Лиззи Хексам невольно заставляет страдать сразу двоих: адвоката Юджина Райбёрна и учителя Бредли Хэдстоуна.

«Вы моя погибель, погибель, погибель, — твердит учитель. — Я теряю силы, уверенность, самообладание, когда вы радом или даже просто в моих мыслях. А вы теперь всегда в моих мыслях. С того момента, как я впервые увидел вас, я не мог избавиться от мыслей о вас. О, это был для меня злополучный, злополучный, скорбный день!»

И его устами, несомненно, говорит Диккенс. Ибо отнюдь не скромному учителю принадлежат слова: «Есть множество людей, которые обо мне хорошего мнения. Есть и такие, которые высоко меня ценят. Я сам завоевал свое положение, которое считается достойным того, чтобы завоевать его... Поверьте, прошу вас, что, если бы мне пришлось предложить разделять со мной мой домашний очаг таким, каков он есть, мои чувства, какие они есть, самой уважаемой, самой образованной, самой утончённой молодой женщине из моего круга, любая, наверно, согласилась бы. Даже охотно согласилась бы».

Именно в любви Хэдстоуна раскрывается мазохистическая природа чувств автора: «Состояние этого человека было убийственным, и он знал это. Более того, он растравлял его с тем извращённым удовольствием (курсив мой — С.Щ.), с каким иной больной бередит рану на своем теле».

Омут мрачной страсти, губительные глубины любви-наваждения разверзаются в бесконечных монологах Хэдстоуна: «Меня влечет к вам. Если бы я оказался в тюрьме, за семью замками, вы и тогда бы влекли меня. И я стену бы проломил, чтобы прийти к вам.

Если бы я был прикован к постели, я восстал бы, чтобы приползти и припасть к вашим ногам... Я люблю вас... Это значит, что я нахожусь под воздействием какого-то ужасного влечения, которому я тщетно сопротивлялся, которое владычествует мною. Вы могли бы послать меня в огонь и в воду, на виселицу, на любую из смертей, на всё, чего я только ни старался избежать, на любой позор и бесчестье».

Хэдстоун действительно идёт на преступление ради того, чтобы обладать предметом своей страсти. Но и жертва его покушения, адвокат Райбёрн, испытывает к Лиззи чувства, пожалуй, не менее мучительные. «Вы не знаете, как преследует меня ваш образ, как он обескураживает меня, — говорит ей адвокат. — Не знаете, как бессильна тут проклятая беспечность, которая во всех других случаях жизни навязчиво приходит мне на помощь. Думаю, вы убили её. И порой мне хочется, чтобы вместе с ней вы сразили и меня».

Более того, отголоски сокрушительной любви звучат и в словах сборщика скелетов Винуса о Плезент Райдерхуд: «Я зашёл, чтобы получше познакомиться с ней, и с тех пор стал сам не свой. Даже кости у меня будто размякли от чувства, которое я питаю к ней. Принеси мне кто мои кости, чтобы собрать, я, наверно, не признал бы в них самого себя, до такой степени я раздавлен чувством».

Наконец, прямым текстом характеризует своё собственное состояние Диккенс в словах Райбёрна: «Совершенно невозможно жениться на ней. И столь же невозможно её бросить. Каков кризис!»

Воскрешение из мёртвых — таков выход из этого кризиса. Почти буквальный — для Райбёрна, ставшего жертвой покушения Хэдстоуна. Символический — для имитировавшего собственную гибель Джона Хармона. И, конечно, для самого Диккенса, начавшего — по крайней мере, так ему казалось — жизнь заново после развода с Кэт.

Как всегда, Диккенс вознаграждает добро и карает зло. Даже маленькая Дженни Рен обретает не вымышленного ею, но реального друга и спутника в лице Хлюпа, помощника прачки Бетти. А шантажист Сайлас Вегг — «этот шедевр, написанный в прежней манере и со всей былой мощью» (Х. Пирсон) — кончает свой романный путь в бочке с нечистотами. Но, переженив Хармона и Беллу, Лиззи и Райбёрна, писатель не успокаивается. Ему явно хочется расправиться со столь досаждавшим ему в этот период общественным мнением. Глава последняя так и называется: «Глас общества». Светская львица леди Типпинз затевает на приёме у Винирингов общественный суд над Райберном. «Свет» мусолит его «мезальянс», а Мортимер Лайтвуд, друг и компаньон Юджина, урезонивает сплетников: «Вопрос надо ставить так: хорошо или дурно поступил человек, женившись на бесстрашной девушке (о красоте которой говорить излишне), которая спасла ему жизнь, на девушке, ничем не запятнанной, обладающей редкими душевными качествами, которой он всегда восхищался и которая всем сердцем любила его?»

Спор длится до тех пор, пока завсегдатай светских раутов Твемлоу не подводит желанную автору черту: «Если благородные чувства побудили этого джентльмена жениться на этой леди, такой поступок облагораживает и самого джентльмена, и леди».

«Мортимер, — пишет Диккенс, — провожает Твемлоу до дому, на прощание сердечно жмёт ему руку и возвращается к себе в Темпл в самом лучшем расположении духа».

И читателю ясно, что автор вполне разделяет настроение этого персонажа, тем более, что ещё в начале главы последней позволил себе заглянуть в будущее и поведать нам, что «на следующей неделе Виниринг сложит с себя депутатские полномочия», поскольку «перебрал там, где ему, депутату, надлежало брать». Этот взгляд в будущее подводит черту под социальной темой романа, да и всего творчества писателя, ибо, как писал Х. Пирсон, «Виниринги — лучший образец социальной сатиры Диккенса, которая в наши дни звучит ещё более едко и зло: ведь за последние восемьдесят лет сфера влияния нуворишей непомерно разрослась».

Позволим себе добавить, что сегодня, спустя более сорока лет после написания этих слов английским литературоведом, они, как и едкая сатира на нуворишей в якобы асоциальном романе «Наш общий друг», как нельзя более злободневны и для нашего общества.

Но вернёмся к автору книги. «Воскресший» Диккенс, не обращая внимания на хроническое переутомление, неуёмно работал: писал, читал свои сочинения публике, издавал два журнала. Не оставлял занятий Гильдией литературы и искусства, организованной им с Булвер-Литтоном для поддержки неимущих писателей и художников. «Умереть лучше действуя», — говорил он. Так и случилось. Смерть застала его за работой над романом «Тайна Эдвина Друда», который так и остался незавершённым. Это произошло ровно через пять лет после вышеупомянутой железнодорожной катастрофы, 9 июня 1870 г., когда Диккенсу было всего 58 лет.

О нём много сказано, много написано. Его считают и гением, и наивным мечтателем, и реалистом, и сатириком, и одним из основателей детективного жанра литературы. Он жил страстями: любил и ненавидел, был добр и обличал зло. И писал, как жил, как чувствовал. Его книги учат искренности, честности, добру и вере в превосходство благородства над злобой и коварством, щедрости над жадностью и скупостью. И книги его вечны, как вечен спор добра со злом, любви с ненавистью, великодушия с низостью и гнусностью.

Уильям Мэйкпис Теккерей — создатель нового Экклезиаста

«Теккерей обладает двумя великими свойствами, которые бальзамируют репутацию — правдой и стилем», — писал один из самых уважаемых критиков — современников писателя Джордж Генри Льюис (1817—1878).

Будущий писатель родился в 1811 г. в Индии, в Калькутте, в семье чиновника Ост-Индской компании. Шести лет Уильям потерял отца и был отправлен в Англию, где жил то у бабушки, то у тётки, тоскуя по матери, с которой всю жизнь сохранял самые тёплые отношения. Поэтому нельзя сказать, что, в отличие от Диккенса, отрочество его было безоблачным. Правда, нужды молодой человек не знал. Он учился в школе, затем некоторое время в Кембридже; изучал живопись и путешествовал. В Германии Уильям был представлен великому Гёте. «Я в жизни своей не видел ничего светлее, величественнее и здоровее грандиозного старика Гете», — писал позже Теккерей.

В столице Франции он, продолжая обучаться живописи, стал писать и посылал в английские газеты и журналы статьи о французских художниках и писателях. В Париже Теккерей в 1836 г. женился на восемнадцатилетней Изабелле Шоу. Однако желанного семейного уюта не испытал. Ему не было тридцати, когда жена его на четвертом году супружества тяжко заболела, и он фактически овдовел: Изабелла на 31 год пережила мужа, окончив жизнь в пансионе для душевнобольных. Одной из причин её болезни была смерть в 1839 году восьмимесячной дочери Джейн. Вероятно, и семейному благополучию Диккенса Теккерей не без оснований завидовал — иначе как объяснить раздражение, с которым он писал 24 июля 1850 г. миссис Брукфилд: «Бегу сломя голову вдоль пирса, и вдруг мне навстречу великий Диккенс со своей женой, своими детьми, своей мисс Хогарт, и у всех до неприличия грубый, вульгарный и довольный вид»!..

Вернувшись с семьёй в Лондон, Теккерей поручает двух дочерей то родственницам, то гувернанткам, чтобы иметь возможность работать — в клубе или кафе. Клуб, однако, заменял ему и домашний уют. Он часами сидел не только в библиотеке, но и в баре или бильярдной. Вёл беседы о литературе и живописи («Гаррик-клуб» славился собранием картин на театральные сюжеты) или просто дремал над газетой. В газетах он помещал свои карикатуры. С 1842 г. началось сотрудничество Теккерея с появившимся на свет за год до того журналом «Punch», где печатались такие знаменитости, как Дуглас Джерролд и поэт Томас Гуд. С этим журналом он оставался связанным всю жизнь, публикуя там не только карикатуры, но и рецензии, и стихи, и пародии. Пародировал Дизраэли, Булвер-Литтона, Ливера, в доме которого написал, между прочим, свои «Ирландские очерки». От пародии на Диккенса его отговорили владельцы журнала. Думается, это было правильно, поскольку, как писал Х. Пирсон, все пародируемые им знаменитости «старались делать вид, что это очень забавно, но ни один из них никогда не простил Теккерея», а с Диккенсом, мы знаем; у него и без того отношения были не из простых.

Известный русский литературовед П. С. Коган (1872—1932) в «Очерках истории западноевропейской литературы» (т.2) писал: «Он достиг совершеннолетия и стал владельцем огромного отцовского состояния. Но прошло несколько лет, и от этого состояния не осталось и следа. Уверяют, что Теккерей играл в карты, что часть денег пропала в Индийском банке, где Теккерей хранил их. Однако безусловно, что главной причиной обнищания Теккерея были его издательские дела. Он покупает газету „The National Standard“. Он вкладывает в это дело не только деньги, но и силы. Неопытность в издательских делах, однако, не дала ему возможности крепко поставить газету, и дело гибнет, просуществовав очень недолго, поглотив уйму денег и сил и доведя бедного писателя до отчаяния. Тем не менее, он затевает новое газетное дело, но и его ожидала та же судьба, и непрактичный предприниматель окончательно нищает. Эти неудачи тяжко повлияли на него. Наверное, им Теккерей в известной степени обязан своим пессимистическим мировоззрением, своим разочарованием в людях. Он делает из своих издательских дел грустный вывод, что надо совершить ряд глупостей, чтобы стать умным человеком... Он жил в постоянной тревоге о завтрашнем дне. Его мучили бесконечные сомнения. Ему часто казалось, что литературная карьера — не его путь. Он сомневался в признании его дара публикой, сомневался в своей способности воспользоваться своим талантом, не верил в свои физические силы, в удачу и счастье».

Даже после успеха «Ярмарки тщеславия» писатель не верил в свою звезду, хлопотал о должности в почтовом ведомстве...

Из всех ранних литературных произведений Теккерея особо примечателен его первый большой роман «Карьера Барри Линдона» (1844). Автор подражает здесь подлинным документам XVIII века, выступая в скромной роли «издателя» записок обнищавшего ирландского помещика, циника и проходимца.

Замысел книги, продолжающей традиции пикарескного романа Дефо и сатиры Филдинга, возник у Теккерея в 1841 г., когда он вычитал в семейной хронике одного из своих друзей историю авантюриста Стоуни. Через два года «Карьеру» стал печатать в журнале издатель Уильям Фрэйзер (1826—1898).

Диккенс в это время был уже автором нескольких романов, завоевавших интерес и симпатию сотен тысяч читателей. Теккерей со своими первыми литературными опытами, опубликованными под псевдонимами Желтоплюш, Титмарш и др., был мало известен даже в кругах журналистов. И только после успеха «Ярмарки тщеславия» американец Эпплтон выпустил пиратское издание «Записок Барри Линдона» отдельной книгой, не выплатив, разумеется, автору гонорара. Тем не менее, именно в Соединённых Штатах началась настоящая популярность Теккерея-писателя.

Хотя для написания романа Теккерей пользовался, помимо мемуаров Стоуни, записками Казановы и другими источниками ушедшего столетия, хотя атмосфера минувшего века воссоздана в книге достаточно точно, совершенно ясно, что Теккерея уже в этом романе, как и в последующих крупных сочинениях, интересует человеческая натура и общественное устройство, которые не меняются в своей сути с течением времени. Поэтому нельзя, как это делают иные литературоведы, говорить, что, в отличие от погруженного в современность Диккенса, Теккерей «остался в прошлом веке». Он не только был современен, но и опередил своё время. Потому, как мы увидим из дальнейшего, он злободневен сегодня. И потому далеко не сразу нашёл своего читателя среди своих современников. А поклонников Теккерея и сегодня меньше, чем его «судей», — по причине той же его злободневности...

Известный советский литературовед А. Елистратова высказывала мнение, будто Теккерей ограничил себя, ведя в «Барри Линдоне» повествование от первого лица: многие серьёзные, трезвые и справедливые суждения о людях и обществе, мол, явно принадлежат не герою-рассказчику, но самому писателю. Однако отличительная черта почерка Теккерея, как мы знаем, состоит в том, что он рисовал не маски, а живых людей. Потому ничего нет удивительного, если «беспринципный авантюрист» справедливо клеймит пороки общества, законы которого упрятали его за решётку.

Герой романа Редмонд Барри как раз особо интересен своей противоречивостью. Он обладает, надо полагать, незаурядной внешностью, о которой то и дело без лишней скромности упоминает. Редмонд хвастает своей родословной (как видно, серьёзно им досочинённой), дуэлями, успехами в карточной игре. Но он владеет немалыми знаниями: свободно изъясняется по-французски и по-немецки, играет на гитаре, «мастерски вторит исполнителям французских романсов», разбирается в лошадях, фарфоре, кружевах, должно быть, неплохо владеет и оружием, «не знает себе равных в атлетических упражнениях». Если он и упоминает о своих приятельских отношениях со знаменитостями — Ричардом Шериданом или Хорэйсом Уолполом — ради хвастовства, то, по крайней мере, знает достоинство этих имён, равно как и Потёмкина, который ему якобы задолжал в карты. И он поэт карточной игры... и любви. «На урожай труднее положиться, чем на собственное умение, — рассуждает герой романа. — Он так же зависит от капризов счастья, как талия, промётанная искусным банкомётом. Может случиться засуха, или ударит мороз, или налетит гроза, и ваша карта бита. Но от этого ни сквайр, ни игрок не станут проходимцами». Или — предаваясь воспоминаниям о прекрасной половине рода человеческого: «Вы, нежные сердца, когда-то бившиеся для пылкого молодого ирландского дворянина, где вы теперь? Хоть кудри мои поседели, взор потускнел и сердце охладело с годами, изведав скуку, разочарование и измену друзей, достаточно мне откинуться в моём кресле и предаться воспоминаниям, как милые образы встают передо мной из дымки прошлого и манят своими нежными улыбками, ласковыми словами, лучистыми взорами!» Редмонд прибегает к шантажу ради устройства выгодного брака, а потом тиранит свою жену. Но он, пылкий любовник, обладает, наряду с внешними данными, блестящим даром красноречия, обеспечивающим ему победы над дамами. Он обаятелен и для джентльменов, и старый лорд Линдон, супруг его будущей жены, не зря говорит ему:

«Манеры у вас как у цирюльника, но есть в вас что-то самобытное, лихое, и вы мне нравитесь, сэр; похоже что вы решили отправиться к чертям собачьим своей собственной непроторенной дорогой». Редмонд не спесив: «У меня ни на волос нет ложной гордости, и если не подвернётся ничего лучшего, я буду выпивать с деревенским батраком или с простым солдатом так же охотно, как и с первым вельможею страны».

Да, подобно своему создателю, он не скуп: «Всякий вам скажет, что, покуда имелся у меня золотой, я тратил его с щедростью лорда». Наконец, так же, как и сам Теккерей, Барри по-человечески понятен каждому, кто способен провести «долгую ночь в разговорах о тысяче незначащих вещей, не интересных ни для кого из ныне живущих» — предаваясь воспоминаниям.[14]

Вполне естественно, что этот человек, пусть и пройдоха, пройдя через горнило войны, оказался способен на гневные суждения о её ужасах, которые разделяет автор. Этой теме в романе отведено немало страниц.

В дальнейшем она будет занимать в творчестве Теккерея весьма заметное место. И это тоже делает его книги насущными сегодня.

В 1846—1847 гг. Теккерей опубликовал «Книгу снобов, написанную одним из них». Сноб — неологизм Теккерея, придуманный им ещё в студенческие годы: тогда он издавал с друзьями рукописный журнал под этим названием. Этимология слова восходит к пометке «s.nob.», которую делали переписчики населения против фамилий неименитых граждан и которая значила по-латыни «sine nobilitate», т.е. «без дворянства», а точнее — «без благородства».

Полное название книги редко приводится, но оно очень важно: высмеивая снобизм, Теккерей смеётся и над самим собой. Г. К. Честертон заметил, что «Книгу снобов» мог бы написать и Диккенс, но только Теккерей мог сделать столь важную приписку к её заглавию.

Книга представляет собою серию эссе, высмеивающих людей, «смотрящих вверх с обожанием и вниз с презрением». Подобных людей, кичливых и лицемерных, Теккерей, разумеется, находит во всех слоях общества.

Эта книга подготовила появление самого популярного произведения Теккерея — «Ярмарки тщеславия» (1848). Название этого романа Теккерей заимствовал из популярной книги проведшего много лет в тюрьме проповедника-баптиста Джона Беньяна (1628—1688) «Путь паломника», где дан аллегорический образ базара житейской суеты.

Обычно говорят, что Теккерей назвал «Ярмарку тщеславия» романом без героя, подчеркивая, что на торжище мирской суеты все одинаково плохи в своем корыстолюбии и алчности: Надо, однако, отметить, что при этом все персонажи романа неповторимы в своей индивидуальности. Ведь ещё в XIX в. критик Элизабет Ригби (1809—1893) писала: «Каждый актер на многолюдной сцене „Ярмарки тщеславия“ являет собой тот или иной тип прихотливого смешения человеческих свойств, которые невозможно ни целиком оправдать, ни безоговорочно осудить». Поэтому совершенно права Е. Гениева, считая, что подзаголовок «Ярмарки», скорее, отстаивает право автора «изображать людей, а не героев».

Неторопливо прослеживает Теккерей хронику жизни выпускниц одного пансиона Бекки Шарп и Эмили Седли.

Дочь художника и балерины Бекки становится гувернанткой в доме аристократа, члена парламента сэра Питера Кроули. Бекки — авантюристка чуть ли не с детства, которое она провела в мастерской отца. Ей поведением правит только расчет. Руководствуясь им, она льстит и лжёт, суёт нос в чужие письма и лицемерит. Она стремится очаровать сына сэра Пита, Родона, потому что знает о завещанном ему теткой наследстве. С той же целью она очаровывает и самое тётушку Кроули. Но только потому, что не знает о том, что Кроули-старший сам сделает ей предложение руки и сердца. Картежника и повесу Родона она вовсе не любит. Она равнодушна даже к собственному сыну. Отсылая его в пансион, она промокает неискренние слезы. От души плачет Бекки только тогда, когда становится ясно, что она просчиталась в выборе мужа или в своём расчете на благосклонность распутного лорда Стайна.

И всё же Теккерей изобразил её по-настоящему обаятельной и признавался, что Бекки ему «очень нравится. Иной раз я думаю, что разделяю кое-какие её вкусы. Мне нравится то, что называют „богемой“, и все люди, ведущие такой образ жизни. Они более естественны, не связаны пустыми условностями. Вот и Бекки, по моему ощущению, предпочла их богемную жизнь высшему свету, в котором ей довелось вращаться. В конце книги она утрачивает своё положение в обществе и живёт в среде богемы, в среде людей, обитающих в мансардах. Мне нравится эта часть романа...»

Уильям Фрэйзер вспоминал: «В Париже Теккерей сказал мне, что слышал от лучших французских литературоведов, будто для Франции характер Бекки так обычен, что там не вызвал бы никакой сенсации».

Да и англичанка Э. Ригби восклицала: «Нет, Бекки, наши сердца не сострадают тебе и не вопиют против тебя. Ты поразительно умна, и талантлива, и находчива, а мастерские художников в Сохо — отнюдь не лучшие детские с точки зрения нравственного воспитания; и ты вышла замуж ещё в нежные годы за шалопая и игрока, и с тех пор должна была жить, полагаясь только на свою хитрость и изворотливость, что не слишком способствует нравственному развитию...»

Да что там! Если бы сегодня кому-нибудь у нас в России пришло в голову провести что-то вроде социологического опроса, много ли респондентов дали бы Бекки отрицательную оценку? Думается, её изобретательная изворотливость вызвала бы, скорее, восхищение подавляющей массы читателей. Хоть это и не может радовать...

Журналисты — современники Теккерея, между прочим, намекали на то, что Бекки Шарп — это Каррер Белл. Под этим мужским псевдонимом печаталась Шарлотта Бронте. Отношения Теккерея и Бронте, надо сказать, были довольно сложными. Шарлотта была без ума от автора «Ярмарки тщеславия». Но всё хотела видеть в нём моралиста и пламенного пророка, писателя-миссионера (a writer with a mission). А Теккерей был прост в общении, любил отпускать разные шуточки, в том числе — довольно циничные. Попытки Бронте «наставить его на путь истинный» раздражали Теккерея. Хотя тот факт, что второе издание «Джейн Эйр» было посвящено ему, в какой-то степени польстил «первому социальному преобразователю современности», как назвала Шарлотта своего кумира.

Эмили, дочь коммерсанта, в известном смысле противопоставлена Бекки, она «была тиха, добродушна и не слишком красива, а потому производила самое выгодное впечатление». Некоторые данные указывают на то, что в ней много от любимой жены писателя и Джейн Октавии Брукфилд (1821—1896), женщины, в которую он был пылко влюблён. Эмили добродетельна, но ограниченна и, к тому же, не менее эгоистична, чем все остальные персонажи романа.

Большинство современников увидели в авторе «Ярмарки» лишь циника. Форстер считал, что «книга перенасыщена миазмами людского безумия и зла», а Дж. Г. Льюис писал: «Сколь мало достойного любви в его лучшем произведении, „Ярмарке тщеславия“. Люди там мошенники, негодяи либо лицемеры. Отцовские чувства испытывают только болван и шулер Родон Кроули и старик Осборн. Сделано это чудесно, правдиво и взволнованно, но с какой иронией выбраны как единственные носители таких чувств грубый мужлан и этот злющий старый хрыч!.. Теккерей смеётся над всеми без разбора: в его беспристрастности есть что-то пугающее».

Между тем, в этой-то неоднозначности изображаемых писателем характеров и проявился их непривычный в начале викторианской эпохи реализм!

Наиболее благородная личность в романе — Уильям Доббин. Прототипом ему послужил ближайший друг Теккерея, поэт Эдуард Фицджералд (1809—1883). Доббин бескорыстно любит Эмили, он человечен. И лишь после долгих колебаний, и только желая хоть немного успокоить безутешную вдову Джорджа Осборна, рассказывает он ей, как тот на каком-то балу передал её подруге Бекки любовную записку.

С подлинно взволнованным сочувствием описывает Теккерей тревоги Эмили об ушедшем на войну супруге: «Сколько часов провела она в безмолвных молитвах и горьком унынии! Военные хроникёры, которые дают блестящие описания сражений и побед, едва ли расскажут нам об этом. Это слишком низменная сторона пышного зрелища, — и вы не услышите ни плача вдов, ни рыдания матерей среди криков и ликования громкого победного хора. А между тем, когда они не плакали — смиренные страдалицы с разбитым сердцем, чьи жалобы тонули в оглушительном громе победы?»

Как видим, мудрый философ-гуманист, Теккерей продолжает в этом романе начатую в «Барри Линдоне» антивоенную тему, поднимаясь до высот поистине патетических. Вот как комментирует он битву при Ватерлоо, принесшую победу англичанам, но отнявшую у Эмили ее мужа: «Все мы читали о том, что произошло за этот день. Рассказ этот постоянно на устах у каждого англичанина, и мы с вами, бывшие детьми во время знаменательной битвы, никогда не устаём слушать и повторять историю нашей славной победы. Память о ней до сих пор жжёт сердце миллионам соотечественников тех храбрецов, которые в тот день потерпели поражение. Они только и ждут, как бы отомстить за унижение своей родины. И если новая война окончится для них победой и они в свою очередь возликуют, а нам достанется проклятое наследие ненависти и злобы, то не будет конца тому, что зовётся славой и позором, не будет конца резне — удачной то для одной, то для другой стороны — между двумя отважными нациями. Пройдут столетия, а мы, французы и англичане, будем по-прежнему бахвалиться и убивать друг друга, следуя самим дьяволом написанному кодексу чести».

Право же, если изъять из этого пассажа слова «французы и англичане», высказывание Теккерея будет относиться ко всем войнам между любыми народами и во все времена!

Повествование в книге ведётся от имени кукольника, словно дёргающего нити марионеток-персонажей. Здесь много метких авторских наблюдений над природой человеческой. Судите сами:

«Когда один человек чрезвычайно обязан другому, а потом с ним ссорится, то обыкновенное чувство порядочности заставляет его больше враждовать со своим бывшим другом и благодетелем, чем если бы это было совершенно постороннее лицо» — не случалось ли с вами, читатель, такого?

«Если требуется очернить человека, то уж, будьте уверены, никто не сделает этого лучше его родственников» — не о вашей ли родне это сказано? Или в другом месте:

«Если бы мы знали, что думают о нас наши близкие друзья и дорогие родственники, жизнь потеряла бы всякое очарование и мы всё время пребывали бы в невыносимом унынии и страхе»...

«Вот перед нами человек едва грамотный и нисколько не интересующийся чтением, человек с привычками и хитрецой грубияна-деревенщины, чья жизненная цель заключается в мелком крючкотворстве, человек, никогда не знавший никаких желаний, волнений или радостей, кроме грязных и пошлых, — и тем не менее у него завидный сан, он пользуется почестями и властью. Он важное лицо в своей стране, опора государства» — не вчера ли, не сегодня ли писались эти строки? Или такие:

«Память о самых красивых платьях и блестящих победах в обществе очень мало способны утешить отцветшую красавицу. Быть может, и государственные деятели в известные периоды своей жизни не испытывают большого удовлетворения, вспоминая о самых замечательных своих триумфах. Успехи или радости вчерашнего дня представляют слабое утешение, когда впереди — хорошо известное (хотя и неведомое) завтра, над которым всем нам рано или поздно придется призадуматься»...

Зло. И — не станем отрицать — грустно. Однако справедливо.

Но, как и в «Книге снобов», Теккерей не противопоставляет себя своим персонажам: «Ах ты, Господи! — восклицает он. — Все мы большей частью порочные нечестивцы, да сделает нас Бог лучше и чище!»

Многие и поныне считают «Ярмарку» самым значительным произведением Теккерея. Блестящие характеристики негодяев всех мастей были, однако, лишь первым шагом в триумфальном шествии одной из ярчайших фигур английского реализма. Впереди были исполненная глубокого знания противоречий человеческой натуры «История Пенденниса», меланхолические размышления Генри Эсмонда о тщетности возвышенных устремлений, скептическое осмысление бурных социальных переворотов в «Виргинцах», проповедь терпимости и щемящая ностальгии по благоуханию весны жизни в «Ньюкомах»...

Опуская занавес в конце представления «Ярмарки тщеславия», автор-кукольник делал печальный вывод, цитируя Экклезиаст, приписываемую царю Соломону книгу сомнений; «Ах, vanitas vanitatum!.. Кто из нас счастлив в этом мире? — восклицает Теккерей. — Кто из нас получает то, что жаждет его сердце, а получив, не жаждет большего?..»

Тем не менее, уже в следующем романе «История Пенденниса» (1850) писатель показал героя, который, утратив юношеские надежды, в конце концов удовольствовался относительно скромным существованием, но, будучи в значительной мере слепком с натуры самого автора, скептически относится ко всему окружающему. Собственно, сам Теккерей в этой книге как бы раздваивался, спорил с самим собой.

Шотландец Дэвид Мэссон (1822—1907), профессор риторики и английской литературы Эдинбургского университета, в 1847—1865 гг. жил в Лондоне, где ему предложили кафедру в University-college, и в эти годы сблизился с Теккереем. В 1851 г. он писал: «...В споре между Пеном и Уоррингтоном можно, не погрешив против истины, видеть, как проявляются важнейшие черты мировоззрения Теккерея. Иначе говоря, мы полагаем, что многие страницы Теккерея написаны с позиции Пенденниса, но часто в его книгах царит и дух Уоррингтона».

Впрочем, спорят не только Пенденнис и его друг Уоррингтон. Как бы вмешиваясь в их спор, сам автор заявляет, обращаясь к своему герою: «Если ты, с фатальной ясностью видя и сознавая ложь всего мира, подчиняешься ей, не выражая своего протеста ничем, кроме смеха; если, погружённый в беспечную чувственность, ты спокойно глядишь, как весь этот злосчастный мир, стеная, проносится мимо тебя; если идёт битва за правду, и все люди чести с оружием в руках заняли свои места на поле боя с той или другой стороны, а ты один лежишь на балконе и куришь трубку вдали от шума и опасности, то лучше бы тебе умереть или вовсе не родиться, чем быть этаким сластолюбивым трусом».

Некоторые персонажи романа (Эллен Пенденнис, Лора, Бланш, эпизодические — Шендон или Бангэй) имели живые прототипы. Но главное — то, что «Пенденнис» — самый автобиографический из романов Теккерея. Годы обучения в школе и университете, его начальные шаги в журналистике и литературе, столичная литературная богема — всё это личные воспоминания автора.

Тем значительнее, что наряду с овеянными меланхолией отступлениями о наивных и прекрасных годах студенчества в книге есть строки, рисующие далеко не идеальный портрет юного героя. Молодой Пенденнис, окунувшийся в жизнь Лондона и старинного университета (название которого — Оксбридж — составлено Теккереем из названий двух знаменитых английских университетов, Оксфорда и Кембриджа), уже не тот мальчик, о котором вздыхают его мать и ее приёмная дочь Лора в провинциальном Фэйроуксе. Перед нами желторотый мот и сноб, запустивший учёбу, прожигающий жизнь на средства матери и жестокий во время своих редких и коротких визитов домой и с близкими людьми, и с любимой когда-то лошадью Ребеккой, которую по его распоряжению уводят со двора лишь потому, что она недостаточно сильна для его веса. И в то же время автор подчёркивает, что, «хоть он и стал любимцем и вожаком молодых людей, намного превосходивших его по богатству и положению в обществе, но был слишком благороден, чтобы пытаться заискивать у них каким-либо самоунижением и раболепием, и не пренебрёг бы самым скромным из своих знакомых, чтобы заслужить благосклонность богатейшего в университете вельможи».

Пен живёт на широкую ногу и делает долги, а в конце концов проваливается на выпускных экзаменах. Но он способен на раскаяние, а со временем и набирается мужества, чтобы (в отличие от самого Теккерея) вернуться в университет и повторно сдать экзамен. Он по-юношески заносчив и жесток, но признаёт ошибки и приносит извинения тем, кого обидел.

В критический момент жизни Пен ощущает себя «игроком, готовым пожертвовать верой и честью ради богатства и светской карьеры», понимает, «что его жизнь всего лишь позорный компромисс». Можно усматривать в этом стремление писателя обелить своего героя. Но в этом, скорее, проявляется объективность Теккерея-художника, стремившегося, в отличие от Диккенса, известного романтической контрастностью расстановки «хороших» и «плохих» персонажей, передать характеры во всей их реальной и сложной противоречивости.

Попытка Теккерея «соревноваться» с Диккенсом в искусстве интриги, пожалуй, безуспешна: «тайна» семьи Клеверингов и Бланш Амори гораздо меньше увлекает нас, чем мудрые выводы о человеческой натуре, к которым писатель приходит, прослеживая судьбу главного героя или наблюдая картины нравов своих современников. Реально существовавшие актёры, художники, политики, упомянутые в романе — это большей частью те, с кем он был лично знаком: дружил, сотрудничал в журналах либо просто встречался в обществе. Характеризуя этих людей, писатель далёк от комплиментарности.

С литераторского обеда «Пен и Уоррингтон вместе шли домой пешком в лунном свете.

— Ну, теперь, — сказал Уоррингтон, — когда ты повидал литераторов, скажи мне, так ли далёк я был от истины, говоря, что в этом городе есть тысячи людей, которые не пишут книг, но ничем не отличаются по уму и образованности от тех, кто их пишет?

Пен вынужден был признать, что люди из литературного мира, с которыми он познакомился, за весь истекший вечер не много сказали достойного того, чтобы это запомнить или цитировать. По сути, за весь вечер ни слова не было сказано о литературе. И мы можем по секрету сообщить тем непосвящённым, кто стремится узнать обычаи литераторов, что нет круга людей, где бы так мало говорили о книгах, а может быть — и читали так мало, как среди пишущей братии».

От себя добавим: не много изменилось в этом кругу за полтора столетия. И нравы российских писателей ничем не отличаются от нравов их британских собратьев...

Говоря так, мы подобно великому англичанину, рискуем навлечь на себя гнев «пишущей братии». Что ж, это было бы еще одним доказательством справедливости этой оценки. Хотя ещё Ф. Достоевский в письме к Н. Страхову передавал слова редактора «Отечественных записок» А. Краевского: «Диккенс убит... Теперь нам Теккерей явился, — убил наповал. Диккенса никто и не читает теперь».

А разве не напрашиваются вполне определённые ассоциации при чтении строк, описывающих поведение Пена, когда он решился занять место в парламенте? Разве полтора столетия спустя мы — не в Англии, а у себя в России — не видим, как кандидаты «смеются с каждым, кто желает посмеяться, пожимают руки направо и налево с великолепно разыгранной сердечностью» подобно так давно жившим английским джентльменам, которые хотели «втереться в доверие к избирателям»? Не потому ли так понятны нам слова русского литератора середины XIX в. Александра Дружинина, много сделавшего для популяризации Теккерея в России, который, сравнивая его талант с манерой Диккенса, заметил: «Он казался слишком резким, слишком охлаждённым, слишком придирчивым. Разница талантов повела к разнице воззрений. Читая записки Эстер в „Холодном доме“, читатель восклицал: „Нет, это слишком уж сладко“; задумываясь над страницами „Пенденниса“, тот же читатель произносил: „Нет, это уж слишком безжалостно!“».

О «безжалостности» этой книги Теккерея говорила и Маргарет Олифант (1828—1897), автор более ста романов, биографий, историко-философских сочинений:

«В „Пенденнисе“ <...> мы встречаем Уоррингтона <...> и милейшего Артура Пенденниса, с виду <...> похожего на ангела. Досадно, что такой достойный человек, как Уоррингтон, влачит убогое существование и <...> строчит в вечерние часы статейки, судьба которых ему совершенно безразлична. Никто лучше м-ра Теккерея не может описать бесцельность человеческого бытия и показать, как с каждым днем уходят без следа дарованные от природы редкостные силы. <...> И сам Артур Пенденнис, при всей своей пригожей внешности, успехах в свете, славе романиста — в конце концов, всего только пустейший малый <...> и там, где нам следовало бы восхищаться, мы, к сожалению, больше склонны презирать. <...> Нам не в пример приятней повстречаться с Гарри Фокером, создание которого — особая заслуга м-ра Теккерея. <...> Славный Гарри Фокер звёзд с неба не хватает, не отличается благовоспитанностью и слабоват в правописании, и все же это воплощение порядочности, непоказного, истинного мужества и неподдельной доброты. <...> И лишь в одном „Пенденнис“ хуже „Ярмарки тщеславия“: Бланш Амори намного омерзительнее Бекки, поскольку уступает ей в уме».

Но, как писала в 1976 г. в комментариях к своему переводу «Истории Пенденниса» Мария Лорие, «независимо от того, рассматривать ли „Пенденниса“ как шаг вперёд или назад по сравнению с „Ярмаркой“, это, несомненно, один из лучших английских романов XIX века — столько в нём мудрого милосердия, юмора и сдержанной иронии, такое знание жизни и человеческой природы, так интересны нарисованные в нем картины английской действительности».

Если эта оценка М. Лорие не вызывает возражений, то некоторые другие ее мысли можно бы оспорить: в этой книге, считает маститый переводчик, «не осталось сарказма <...> против купцов, лезущих в аристократы, и аристократов, воплощающих в себе все мыслимые пороки. Теперь Теккерей находит хорошие черты и в старой леди Рокминстер, и в забулдыге Шендоне, и в суетном снобе майоре Пенденнисе».

Как уже было сказано, и в предыдущих романах Теккерей изображал живые, а значит — противоречивые людские характеры. А прототипом «забулдыги» Шендона, между прочим, был издатель, поэт и эссеист Уильям Мэггин (1793—1842), главный редактор «Фрэйзерс Мэгэзин».

Но из чего же сделан вывод о «суетном снобизме» майора? Очевидно, в советских условиях было удобно (или необходимо) увидеть его, прежде всего, в борьбе аристократа с намечавшимся по юношеской пылкости Артура мезальянсом: юный Пен по уши влюбился в актрису Фодзерингэй, заученно и эффектно произносящую классические монологи со сцены, а в жизни — ограниченную и полуграмотную дочь пьяницы Костигана, мещаночку, на добрых десять лет старше своего вздыхателя. Старательно избегает переводчица передачи безграмотной речи этих персонажей (исключение, правда, составляет удачно переданное ею упоминание майором об орфографических ошибках, которые допускает эта девица в письме), резко контрастирующей с рафинированным языком Пенденниса-старшего, опуская (!) столь важный момент в диалоге, как непонимание Костиганом употребляемых майором французских выражений.

Мне могут возразить, что, называя майора суетным снобом, Лорие цитирует автора: «Сей мудрый и суетный человек», — читаем о нём в главе пятнадцатой. Увы! «Суетный человек» — натяжка переводчицы.

В оригинале в этом месте стоит: «This worthy and worldly philosopher», что вполне можно было бы перевести как «этот достойный и светский философ»! Точно так же в следующей главе Лорие переводит слова, относящиеся к этому персонажу — «in a manner so condescending» то есть, «столь снисходительно», как «кичливо», а это, смеем заметить, далеко не одно и то же. Таким образом, переводчица использует недопустимый приём: привносит в авторский текст своё собственное (или заданное?) отношение к персонажу.[15]

В дальнейшем Пенденнис увлекается дочерью привратника Фанни. Но наставления благородного музыканта Бауза, разделявшего, некогда его восторги перед актрисой, удерживают его от сближения с девушкой, Майор не видит в возможной «шалости» племянника ничего предосудительного, тогда как Эллен полагает, что в случае, если её сын соблазнил Фанни, он обязан на ней жениться. Кто прав в этом случае? Конечно легкомыслие Артура по отношению к невинной девушке могло бы стать причиной несчастья. С другой стороны, брак мог бы сделать несчастными обоих... Ведь Бауз справедлив, когда говорит, что «плутовка» Фанни «всех обхаживает», что у неё из ухажёров «уже составился целый салон, а если никого нет, пробует свои чары на немце пекаре в лавке или обвораживает чернокожего метельщика на перекрёстке». Едва ли поэтому справедлива Лорие, называя Фанни «образом романтизированным и не слишком достоверным». Неразборчивая в своих симпатиях Фанни никак не напоминает романтическую цельную натуру, но вполне достоверна в своей неразборчивости. Тем более, что, по словам той же М. Лорие, «...строгие ограничения на писателей середины XIX века накладывала викторианская мораль. <...> Конечно, в жизни всё было иначе, чем изобразил автор, и можно не сомневаться, что уже в то время читатели его круга — мужчины отлично это понимали, а женщины догадывались».

А что же майор? Он клянётся Эллен, что Артур «невиновен» и сам себе признаётся, что готов поклясться в чём угодно, лишь бы утешить «святую душу» невестки. Ложь во имя спасения — сколько раз человечество задавалось вопросом о её правомочности!.. К чести Артура, дяде не пришлось лгать его матери.

Но ведь и трезвый, благородный Уоррингтон полагает, что «когда грозит опасность — самое лучшее повернуться к ней спиной и бежать куца глаза глядят»! В то же время он признаётся: «Я не был бы тем, чем ты меня видишь, если бы сам поступал, как советую другим»... И в дальнейшем мы узнаём, что Уоррингтон имеет все основания давать другу советы, поскольку некогда тоже побывал в подобной ситуации, последствия которой, по сути, сломали его жизнь.

Однако Теккерей усматривает мезальянс не только в увлечениях своего героя женщинами более низкого круга. «Однажды созданные персонажи сами ведут меня, и я лишь следую их указке», — сознавался писатель. И мы замечаем, как он искренне радуется, когда Пен разочаровывается в Бланш Амори — блистательной светской барышне, очаровательной в своих песенках и стишках, но бездушной и расчетливой, капризной и эгоистичной.

«...Своим романом, — писала М. Лорие, — автор утверждает, что человеку грозит куда большая опасность, чем увлечение богатой и легкомысленной женщиной, а именно — разочарование в людях, душевное очерствение и цинизм, и от этой-то страшной, по мнению Теккерея (с которым трудно не согласиться — С.Щ.), участи он в конце концов спасает своего героя».

Артур Пенденнис находит спасение в доброй и любящей Лоре, в детях, которые, как и их мать, «не мешая ему замыкаться в себе во время приступов ипохондрии, <...> потом всегда готовы вновь окружить его лаской и доверием».

Мы готовы откликнуться на призыв автора принимать его героя таким, каков он есть — «просто человек, как вы и я». Но, пожалуй, едва ли не самым сильным впечатлением от романа остаются для нас именно рассуждения Теккерея о человеке и об изменениях, которые происходят с нами в течение жизни.

Зря всё-таки Теккерей сокрушался, полагая, будто ему «не догнать» Диккенса! «История Пенденниса» написана в один год с «Жизнью Дэвида Копперфилда». При сопоставлении этих двух автобиографических книг со всей очевидностью становится понятно, что роман Диккенса — сказка, увлекательная, сентиментальная — порой до слащавости, в чём-то по-настоящему трогательная, местами — назойливо нравоучительная. Наблюдательность же Теккерея, тонкость психологического анализа в «Пенденнисе» поразительны. Пространный пассаж из главы LIX, на наш взгляд, сделал бы честь любому автору психологического романа XX века, а потому позволим себе привести его здесь полностью:

«Мы очень мало меняемся. Когда мы говорим, что этот мужчина или та женщина не таковы, какими были на нашей памяти в юности, и отмечаем (конечно, с осуждением) изменения в наших друзьях, мы, возможно, не учитываем, что обстоятельства только выявляют скрытые дефекты или качества, а не создают их. Сегодняшние эгоистическая апатия и равнодушие — это следствие вчерашней эгоистической страсти и домогательств; презрительность и изнурённость, кричащие vanitas vanitatum, — всего лишь утомлённость нездорового аппетита, пресыщенного наслаждением; наглость преуспевшего parvenu — это лишь неизбежное продолжение карьеры алчного борца; изменения в нашем образе мыслей похожи на седину или морщины, это только завершение роста и увядания, предопределённых всему, что смертно: белоснежное ныне было некогда чёрным как смоль; нынешняя неповоротливая тучность была всего несколько лет назад пылким румяным здоровьем; эта спокойная усталость, терпимая, отрешённая и разочарованная, была ещё недавно неистовым и пламенным честолюбием и всего лишь преобразилась в покорное спокойствие после многих битв и поражений. Счастлив тот, кто способен с таким благородством вынести это банкротство и мужественно, скрепя сердце, отдать победительнице Судьбе свой сломанный меч! Разве не страшно тебе, друг-читатель, раскрывший эту книгу ради нескольких минут лёгкого чтения, но отложивший её для мрачных раздумий, не страшно разве тебе подумать, как ты, подытожив свои успехи или поражения, заняв достойное положение или безвестное и безнадёжное место в толпе, пройдя через такое количество боёв и поражений, успехов, преступлений и раскаяний, тебе лишь известных, ты, который так часто влюблялся и охладевал, плакал и снова смеялся, — подумать, что ты — тот самый Ты, кого помнишь ещё ребёнком, до того, как начался твой жизненный вояж? Он был успешным, и ты входишь в порт — капитан-победитель, кивающий у борта ликующим возгласам людей под пушечный салют, но под звездой на твоей груди никому не известная печаль. Или ты потерпел кораблекрушение и без всякой надежды привязал себя к мачте где-то в открытом море... Тот, кто тонет, так же, как тот, кто преуспел, совершенно одинаково думают о доме и вспоминают время, когда они были детьми: ты одинок на теряющемся из виду обломке мачты — одинок и посреди аплодирующей тебе толпы».

После завершения «Пенденниса» Теккерей серьёзно занимается изучением XVIII века. Перенеся в 1849 г. тяжёлую болезнь и опасаясь, что в случае его смерти дочери будут сильно нуждаться, Теккерей решил начать чтение лекций, чтобы поправить своё материальное положение.

Лекции Теккерея сочетали в себе литературные портреты, воссоздание характеров его любимых английских писателей XVIII в., общей атмосферы и литературного быта того времени, тонкий анализ произведений и отдельных персонажей. Он первый заговорил о литературе и писателях так свободно, с таким страстным желанием заглянуть в их внутренний мир, в их творчество. Говоря о роли и назначении литературы, Теккерей осмысливал и свои собственные творческие позиции.

Весной 1851 г. его лекции проходили в одном из самых фешенебельных залов Лондона. Не отличавшийся ни особо сильным голосом, ни ораторским мастерством, ни артистизмом Диккенса, он очень волновался и читал по рукописи, однако имел успех.

Специально приехавшая Шарлотта Бронте восхитилась содержанием лекций, но, видимо, памятуя о своей полной лишений юности, была шокирована «чрезмерной светскостью» Теккерея, тем, что его аудиторию составляли «сливки общества». Хотя, по словам Ивашёвой, «бывая в аристократических салонах, он держал себя с достоинством, которое воспринималось иными как высокомерие», и только «за бутылкой вина в литературных кабачках и клубах шутки его бывали по-раблезиански солоны, а часто беспощадны. Все виды ханжества были ему не только чужды, но и омерзительны».

Работая над лекциями об английских литераторах, писатель одновременно вынашивает планы нового романа. «История Генри Эсмонда» обнаруживает доскональное знание Теккереем описываемой эпохи, которая давно привлекала его. Язык книги стилизован под слог времени королевы Анны (1702—1714), здесь много моралистических отступлений, латинских цитат, параллелей с библейскими и мифологическими персонажами. Для создания иллюзии принадлежности романа к давней эпохе автор даже настоял, чтобы первое его издание набиралось старым шрифтом и печаталось на особой бумаге с соблюдением норм той поры. Однако совершенно очевидно, что естественное пользование стилем не исключает собственных авторских наблюдений, свойственного самому Теккерею юмора.

В отличие от предыдущих книг, «История Генри Эсмонда» представлялась автору настолько серьёзной, что он решил отказаться от публикации её отдельными выпусками. «Здесь самое лучшее, что я могу сделать, — сказал Теккерей в конце 1852 г., получив американское издание „Эсмонда“. — Я дорожу этой книгой и хотел бы оставлять её, уходя, как свою визитную карточку».

Роман написан в период с сентября 1851-го по май 1852 г. Внутренним толчком к его созданию послужило глубокое душевное потрясение — разрыв с Джейн Брукфилд, женой священника — кембриджского друга писателя, отношения с которой на протяжении нескольких лет заполняли его личную жизнь. По некоторым данным, в 1851 г. Джейн и Теккерей стали любовниками, и Уильям Брукфилд (1809—1874) вынужден был отказать другу от дома. Описывая в романе ревнивую привязанность Генри Эсмонда к леди Каслвуд, страдающей от бездушия супруга, Теккерей передавал собственные переживания.

«Я пишу книгу, полную душераздирающей меланхолии, которой отмечено моё нынешнее состояние», — писал он леди Стэнли[16] в октябре 1851 г.

«Любовь, — утверждает Теккерей от имени своего героя, — как бы ни освящала её церковь, как бы ни молились о ней священники, умирает. Я часто думал о том, что тут уместны были бы и посещения больной, и соборование, и отходная молитва, и abi in расе. Как и все смертное, она имеет, конечно, своё начало, развитие и конец. Она даёт бутоны, распускается под солнечным сиянием, увядает и сохнет... В домах, где на место сокровенной, священной любви приходит разлад, поселяется лицемерие, и каждый лжёт своему ближнему. Супруги фальшиво ухмыляются, встречая гостя, и надевают маску вежливости или миролюбия. Жена притворно улыбается сквозь слёзы своему повелителю, сколько бы колотушек от него ни получала, и лжёт, поучая маленького Джека почитать дорогого папеньку, лжёт дедушке, заверяя его, будто совершенно счастлива. Слуги, с непроницаемым видом стоящие за стулом хозяина, притворяются, что не ведают о домашних баталиях. И вся жизнь с утра до ночи проходит во лжи».

Как отмечал ещё в июне 1853 г. журнал «Хогс Инстрактор», в этой книге Теккерею удалось показать «воздействие обстоятельств на человеческий разум».

«В жизни человеческой, — рассуждает мемуарист, — не раз случаются штормовые ветры, сбивающие нас с курса и выбрасывающие на скалы. Тогда лучшее, что мы можем сделать, — это искать в этих скалах укрытия».

Судьба Генри Эсмонда печальна. Он объявлен незаконнорождённым, а доказать «законность» своего происхождения не хочет, чтобы не запятнать чести семьи своего кузена Франка Каслвуда, хотя этот последний сам признаёт себя недостойным занимать положение главы рода.

Эсмонд безнадёжно влюблен в эгоистичную красавицу Беатрис, сестру юного Каслвуда. Ради того, чтобы завоевать любовь девушки, он поступает на военную службу, поддерживает изгнанную династию Стюартов и даже лично готовит государственный переворот. Но, приняв участие в войне за испанское наследство, ближе познакомившись с политическими деятелями и подробностями их борьбы, Генри осуждает кровавую бойню, отвергает платформы борющихся партий и уходит на покой. Убедившись ещё и в том, что Беатрис не достойна ни любви, ни уважения, он соединяет свою судьбу с леди Каслвуд, матерью Фрэнка и Беатрис, и уезжает в Америку.

Эсмонд давно живёт, дышит обожанием леди Каслвуд, которая, будучи на восемь лет старше, несомненно, тоже испытывает к нему тайную пылкую страсть. Может быть, поэтому она то и дело старается убедить себя, Гарри и окружающих в том, что бедный малый становится причиной несчастий её семьи. Казалось бы, герой обретает желанное счастье, когда после смерти милорда Каслвуда «ссора была забыта... Его госпожа всегда была в его сердце... Его возлюбленная госпожа, которая была его сестрой, матерью, богиней в юные годы. Теперь она уже не была богиней, ибо он знал её слабости, а по образу мыслей, по количеству страданий и обретённому благодаря им опыту стал старше её. Но она более страстно любима им как женщина — возможно, более обожаемая, чем тогда, когда была его идолом. В чём секрет? Кто может отгадать, почему её маленькая ручка для него дороже всего? Вот она рядом, и сын её здесь, его дорогой мальчик. Вот она, плачет от счастья, сжимая обеими руками его руку. Это был восторг примирения».

Однако в то же время Эсмонд терзается необъяснимой мучительной страстью к расчётливой и чёрствой Беатрис. «В чём смысл преданности в любви и где её начало? — размышляет герой романа. — Помимо всех своих чар, возлюбленная Эсмонда имела тысячу недостатков. Она была надменна и легкомысленна, ветрена и лжива, не в её характере было чтить кого-либо. Во всём, даже в красоте, она была полной противоположностью матери, женщине абсолютно не эгоистичной и преданной. Беатрис была хороша собой, но люди не раз говорили у неё за спиной, что её мать куда красивее и выглядит моложе... И всё же быть подле нее, слушать её было для Эсмонда высшим наслаждением».

Фрэнк того же мнения о сестре и матери: Беатрис «думает только о себе, все остальные ей безразличны. Если она не затеет ссоры, то не ощущает радости жизни. А наша мать — наша мать ангел, Гарри».

В отличие от Бекки Шарп, Беатрис не лицемерит, не скрывает своих целей: «Да, я смиренно соглашаюсь, признаюсь, каюсь: мне нужен хороший муж. Что в этом плохого? Моя внешность — это моё богатство. Подходите, купите, купите! Я не умею ни шить, ни прясть. Зато знаю двадцать три карточные игры и новейшие танцы. Умею охотиться на оленя и полагаю, что смогу попасть в птицу влёт. Могу болтать сальности не хуже любой из своих сверстниц и знаю достаточно историй, чтобы развлекать самого надутого супруга не менее чем тысячу и одну ночь. У меня недурной вкус на одежду, драгоценности, азартные игры и старинный китайский фарфор. Я люблю чернослив в сахаре, кружева, оперу и всяческие дорогие пустяки. У меня есть обезьянка и негритёнок, попугай и спаниель. И мне нужен муж!»

Каков же этот «хороший муж»?

«Плохая жена выйдет из Беатрис Эсмонд, думал Генри, если только её муж будет рангом ниже принца. Она была рождена, чтобы блистать на пышных ассамблеях, украшать собою дворцы и королевскую свиту, чтобы повелевать и плести политические интриги, а не сидеть дома за починкой чулок для детей бедняка мужа!.. Она была принцесса, хоть и не имела за душой ни шиллинга».

Юная Беатрис, тем не менее, весьма неглупа и способна на меткие характеристики. Вот как она, став фрейлиной королевы Анны, толкует о докторе Свифте: «Ох, уж эти пасторы! Ненавижу их всех! Есть тут один ирландец, жалкое созданье! Ни одного воскресенья не пропустит, чтобы не побывать при дворе, где осыпает меня комплиментами. Жуткий тип! Если хотите знать, каковы они, пасторы, понаблюдайте за ним, послушайте его речи. Все они одинаковы, епископы, или бонзы, или индийские факиры. Все норовят повелевать, все стращают грядущим царствием Божьим и ждут, чтобы все мы валились на колени и просили у них благословения. А злословят, святоши, хуже всякого придворного, хуже любой зловредной старухи. Я слышала, как этот м-р Свифт на днях зубоскалил над мужеством милорда герцога Мальборо. Ха! Презренный дублинец! Только потому, что его светлость в немилости и эта дерзкая болтовня может дойти до слуха её величества и ласкать слух миссис Мэшем!»

Великий Джонатан Свифт показан в романе эпизодически, глазами Генри Эсмонда. «Он смотрел бы на меня с должным любопытством, будь я знатной титулованной особой со звездой на мундире. При дворе доктор обращал взгляд лишь на именитейших вельмож. Он писал для них сатиры, воевал с их врагами, бичевал и задирался ради служения им — надо сказать, довольно искусно... Теперь, говорят, он утратил былой интеллект, позабыл свои ошибки и свою ярость против человечества. Я всегда считал его и Мальборо величайшими личностями своего времени. Здесь, среди наших тихих лесов, я читал его книги (кто же их не читал?) и представлял себе этого гиганта, одинокого поверженного Прометея, вопиющего, покуда ястреб терзает его... Я не любил этого мистера Свифта и много слышал о его обращении с людьми. Он мог льстить знатным и задирать слабых, и мистер Эсмонд, более молодой и пылкий, нежели теперь, был исполнен решимости при встрече с этим драконом не бежать от его зубов и огнедышащей пасти». Эсмонд описывает две свои встречи с гениальным ирландцем. При первой сатирик, приняв его за мелкого клерка, ведёт себя с ним вызывающе пренебрежительно. Вторая встреча происходит в высшем свете. «Доктор нахмурился, покраснел и так сконфузился, что в течение всего обеда едва ли вымолвил хоть одно слово: этого Голиафа ума мог порой сразить и мелкий камешек».

Вполне вероятно, что эти сцены навеяны автору его рассуждениями в лекции о Свифте: «Хотелось бы нам встретиться с ним в жизни или нет? Я был бы счастлив чистить обувь Шекспира, только бы жить в его доме, иметь возможность преклоняться перед ним... Я был бы счастлив в молодости жить в Темпле рядом с Филдингом, слышать как он болтает, отпускает шутки за завтраком или за кружкой лёгкого пива... Но Свифт? Он оскорблял человека, делая ему одолжение, доводил женщин до слёз, ставил гостей в дурацкое положение, изводил своих несчастных друзей и бросал пожертвования в лицо беднякам. Нет, настоятель не был ирландцем — ирландцы всегда помогали людям с добрым словом на устах и с открытым сердцем».

Но в той же лекции Теккерей называет этого жёлчного сноба «величайшим гением». И герой-рассказчик, вслед за своим создателем, тоже по-своему справедлив к нему: «Свифт, глумившийся над всем человечеством, и над собою не в последнюю очередь, — пишет Эсмонд, — имел дар преданности своей партии и любил своих вождей, обращавшихся с ним хорошо, и после их падения».

В книге более или менее подробно прописаны многие реальные исторические лица: генералы Мальборо и Уэбб, политик и философ Болинброк, поэты Аддисон и Стил и др.

Если воины Мальборо и Уэбб обрисованы с большей или меньшей долей уважения[17], то никто из политиков этой чести автором не удостоен.

«Каждый политик, — пишет Теккерей, — как Локит и Пичем, ньюгэйтские главари из „Оперы нищих“, позже написанной м-ром Гэем, владеет некими документами и свидетельствами, способными отправить другого на виселицу, и не смеют пускать это своё оружие в ход лишь потому, что у их ближнего в кармане лежит подобное».

Претендент на престол, Джекоб Стюарт, на которого Эсмонд долгое время работает, оказывается волокитой, пьяницей и картёжником. «И за таких-то смертных нация готова страдать, партии ведут борьбу, а воины проливают кровь на поле битвы!» — горько восклицает автор мемуаров.

Разумеется, и сам писатель, и его современники не могли не задумываться о личностях своих лидеров.[18] Как и над такими вопросами: «Есть ли в Англии общественный деятель, безоговорочно верящий в свою партию? И есть ли такой сомневающийся, который бы не сражался за нее?» Есть тут о чём задуматься и нынешнему читателю.

Теккерей уже в этой книге снисходителен к человеческим порокам.

«Ах, никто не знает ни силы своей, ни слабости, — пишет его герой, — пока их не выявит случай. Если есть у человека причины стыдиться иных мыслей своих или деяний, то, безусловно, есть и такие, память о которых вселяет в него гордость: прощённые обиды, подавленные искушения и трудности, преодолённые терпением».

И мачеха Гарри, вдовствующая виконтесса Каслвуд, безусловно, высказывает точку зрения самого автора своим метким замечанием: «Многие святые обрели Рай после того, как у них появилось множество поводов для покаяния».

Кажется, со всеми недостатками людей способен смириться писатель и его герой. Может быть, только одной категории рода человеческого не в состоянии принять Теккерей: самодовольной посредственности. Не потому ли так язвительна его характеристика Тома Ташера, однокашника Гарри по колледжу, впоследствии ставшего викарием в Каслвуде! Поначалу кажется, что сравнение персонажей не в пользу главного героя: Гарри любит покутить в кабачках — Том не пропускает лекций; Эсмонд ищет истину, сомневается в выборе веры — Ташер «никогда не позволял своему рассудку свернуть с предначертанного университетом пути». Но вот Теккерей добавляет новые штрихи к портрету «пай-мальчика» и освещает его образ новым светом:

«Честный Том никогда не предавал товарища, если у того был влиятельный друг: он обладал естественной тягой к великим. Не лицемерие заставляло его льстить, а склад ума, всегда добродушного, услужливого и подобострастного».

«Гарри позволял себе увиваться за всеми девятью музами, потому не заслужил особой благосклонности ни одной из них, тогда как Том Ташер, который имел к поэзии склонности не больше, чем какой-нибудь пахарь, тем не менее, упрямым постоянством и раболепием перед Каллиопой добился премии и определённой репутации в университете и колледже в качестве награды за свою учёность», хотя «любил шутку, если, по счастью, понимал её, и охотно участвовал в попойке, особенно если за неё платил другой, а в компании был какой-нибудь молодой лорд».

Достойно внимания, что позже, в «Виргинцах», Теккерей сообщает читателю о браке Ташера и Беатрис Эсмонд и о получении этим пошлым карьеристом епископского сана...

Итак, писателя интересуют не столько исторические события, сколько мотивы человеческих поступков. Между тем, убеждая читателя не искать в его сочинении описания битв и других исторических событий, Эсмонд-Теккерей на деле столь ими увлечён, что к нему вполне можно отнести слова о Гомере, вложенные им в уста Джозефа Аддисона: «Перечисление кораблей у Гомера всегда были для меня утомительны; во что бы превратилась поэма, если бы писатель вздумал перечислять имена всех капитанов, лейтенантов и рядовых!»

В беседе Гарри с Аддисоном находит дальнейшее развитие антивоенная тема, звучавшая в «Барри Линдоне» и «Ярмарке тщеславия».

«Восхищаюсь вашим искусством, — говорит Эсмонд поэту. — Полная убийств кампания превращается в военную музыку, словно сражение в опере, а крики невинных жертв обретают гармонию, когда наши победоносные гренадеры входят в деревни. Да знаете ли вы, что это было за зрелище!.. Какой такой триумф вы торжествуете? Какие позорные и страшные сцены разыгрывались под начальством нашего командующего, спокойного, словно он не от мира сего! Уверен, что наш вождь не более обращал внимание на крики младенцев, чем на блеющие стада. А наши головорезы с одинаковым пылом проливали кровь тех и других. Мне стыдно было за своё ремесло, когда я смотрел на чинимые ими на глазах у всех ужасы. В ваших лощёных стихах вы создаёте величавый образ улыбающейся победы. Говорю вам, это дикий, искажённый, вульгарный идол! Варварский, кровавый, отвратительный. Вы, великие поэты, должны показывать войну, какой она есть: уродливой и жуткой, а не красивой и безмятежной. Сэр, прими вы участие в кампании, поверьте, вы никогда бы не стали её воспевать!»

А в другом месте автор мемуаров пишет о другой кампании: «Мы находили населённые пункты, гарнизон которых составляли инвалиды, женщины и дети. Они были бедны в результате этой бедственной войны, а нашей задачей было грабить этих голодающих несчастных, последнее выметать из их закромов и срывать с них последние лохмотья. Нас послали в экспедицию, целью которой были убийство и грабёж. Наши солдаты совершали деяния, о которых честному человеку стыдно вспомнить».

Мемуары Эсмонда — это рассказ умудрённого жизнью человека,осознавшего тщетность своих былых возвышенных и честолюбивых устремлений. Это взгляд на жизнь и самого Теккерея — мудреца, приемлющего этот свет таким, каков он есть (за исключением войны), иронически усмехающегося над людскими слабостями и над возможной бессмысленностью своего утверждения добра и благородства.

В 1852 г. Теккерей в сопровождении своего секретаря — художника Э. Кроу, английского поэта Артура Клафа и американского публициста Дж. Лоуэлла выехал с лекциями в Америку, и вскоре там возрос спрос на сочинения английских писателей XVIII века, о которых говорил лектор. После этой поездки он склонен был повсеместно расхваливать Америку, но второе путешествие за океан, которое он совершил через четыре года, вызвало у него, скорее, раздражение. Вот характерное для этой поездки воспоминание: «Одна дама голубых кровей сказала мне на званом обеде в Нью-Йорке: „Меня предупреждали, что вы мне не понравитесь, и вы мне не понравились.“ А я ответил: „Мне совершенно безразлично, понравился я вам или нет.“ Её это невероятно удивило»...

Между двумя поездками в США, то в Англии, то на континенте, Теккерей работал над романом «Ньюкомы» (1855).

Приступая к работе, Теккерей жаловался, что повторяется, завидовал неутомимому воображению Диккенса. Результат, однако, доказывает тщетность его тревог. Серьёзный американский теккереевед Гордон Рэй называет роман самой насыщенной книгой во всей викторианской эпохе. Современная английская писательница Маргарет Дреббл отмечала в таких романах «длинноты, но этих длиннот очень много и в самой жизни, и викторианцы привлекают именно сочетанием скуки и драматизма — тем самым, что составляет удел каждого обыкновенного человека».

Честертон расценивал «Ньюкомов» как «осеннее богатство» чувств автора, говорил о его восприятии жизни как «печального и священного воспоминания».

Повествование в романе ведётся от имени Артура Пенденниса. «То было в дни моей юности. Когда я вспоминаю их, расцветают опять розы, и соловьи запевают над тихим Бандемиром», — меланхолически начинает он свой рассказ аллюзией на строки из поэмы Т. Мура «Лалла-Рук» (1817).

Роман прослеживает родословную четырёх поколений Ньюкомов и их судьбы. Здесь великое множество второстепенных персонажей, среди которых — знакомые читателям Пенденнис, его жена Лора, его дядя, его друг Уоррингтон, и упоминаются Бланш Амори-Клеверинг, и даже сын Родона и Бекки Кроули, и лорд Стайн, и Доббин из «Ярмарки тщеславия».

Книга не просто изобилует меткими авторскими наблюдениями над естественными человеческими свойствами, наводнена глубокими рассуждениями об общественных нравах: она переполнена ими, способна ошеломить.

В «Увертюре» к роману автор беседует с многочисленными басенными персонажами, словно намекая на повторяемость человеческих типов с их пороками и достоинствами.

«Я никогда не видел тех, кого описываю, не слышал разговоров, которые они ведут между собой», — заверял Теккерей. Правда, порой утверждал совершенно обратное: «Мне часто говорят, что мой очередной герой надуман, но я-то знаю, что он такой и есть и взят из жизни».

В центре романа — полковник Томас Ньюком, в значительной степени списанный Теккереем с любимого отчима, майора Кармайкла-Смита. Этот добрый человек сродни своему кумиру Дон-Кихоту, непрактичный и осыпаемый насмешками. (Не зря, работая над этим романом, Теккерей перечитывал бессмертное творение Сервантеса! «Я не получаю удовольствия от чтения „Дон Кихота“, — говорил он. — У меня только становится грустно на душе».) И всё-таки это не маска наивного добряка на манер мистера Пиквика. Полковник способен гневно наброситься на перекочевавшего в этот роман из «Истории Пенденниса» пошляка Костигана за исполнение в клубе непристойной песни.[19]

Он сгоряча в самых резких выражениях отзывается о своём приятеле, «уважаемом офицере кавалерии» Томасе де Бутсе. И в то же время этот последний, пересыпающий речь отборной бранью, «рычит» на бездушного и циничного Барнса, племянника полковника: «Не худо бы вам, молодой человек, хоть немного походить на него. Его прозвали Дон-Кихотом... Но он один из храбрейших офицеров, один из добрейших людей и не корчит из себя чёрт-те что, хотя у него есть причины гордиться собой!»

Только что возвратившийся из Индии полковник глубоко оскорблён тем, что сводный браг Хобсон Ньюком приглашает его зайти в гости через несколько дней после встречи. Известен случай с самим Теккереем и его знакомым: «Когда он приехал в Англию, — вспоминал писатель, — я отправился его проведать и пригласил отобедать со мною ровно через три недели... Он не явился: „Если бы ты приехал в Индию, двери моего дома были бы открыты для тебя и для твоих друзей. Но вот я приезжаю в Англию, и ты меня зовёшь обедать через три недели!“ Пока все эти люди живут в Индии, они лелеют в сердце образ Англии, радушия родного дома, а когда приезжают, их ждёт разочарование».

Когда становится ясно, что заработанных им ранее денег недостаточно, чтобы обеспечить себе и сыну должный уровень жизни, полковник возвращается в Индию. Там он вступает в некий Бунделкундский банк и возвращается в Англию одним из членов совета его директоров. До поры он не знает, что «это было одно из многих надувательств, которые существуют за счёт простаков, гражданских и военных». В Лондоне полковник Ньюком снова живёт широко, вовлекая многих своих друзей в аферу, о которой сам понятия не имеет. Он приобретает определённую популярность, и его даже приглашают принять участие в выборах в парламент. Близкие пробуют отговорить полковника от этого предприятия. Но многие настаивают на его кандидатуре. Радикал Уоррингтон, например, считает, что полковник, хоть и не разбирается в политике, должен стать депутатом, поскольку он честный человек. И Томас Ньюком наивно верит, что этого достаточно для подобного шага...

Подумайте, как это точно подмечено! Вспомните, как много людей в начале 90-х годов минувшего века в нашей новой России шло в депутаты, чтобы в органах власти было больше честных людей! Как часто мы голосовали и продолжаем, хоть и не так уверенно, как тогда, голосовать за человека мало компетентного в политике и экономике, но честного — и против высококвалифицированного подлеца!..

Между прочим, в 1857 г. Теккерей и сам баллотировался на выборах в парламент от Оксфорда, но проиграл. Однажды он стал свидетелем схватки своих сторонников с приверженцами конкурента. Недолго думая, он бросился разнимать дерущихся: эта сцена была словно разыграна по сценарию, записанному Теккереем в 69-й главе «Ньюкомов»...

Пройти через горнило парламентской печи, сжигающей множество добрых начинаний, полковнику помешал крах Бунделкундского банка. Разорение, позор, нищета, попрёки матери его снохи — «таков итог его почти семидесятилетней свободной и блестящей жизни, доброй и честной; такова награда благородному сердцу, эпитафия доблестного воина, сражавшегося в двадцати битвах и пронесшего через всю жизнь милосердие, человека, имя которого произносили, благословляя его».

Жизнь Томаса Ньюкома заканчивается в богадельне школы Серых Монахов, где некогда он учился, — так здесь, как и в «Истории Пенденниса», называет писатель закрытую школу «Чартерхауз». Символическое возвращение героя на круги своя заставляет вспомнить слова, сказанные автором в начале книги: «Как бы много ни добился в жизни человек, как бы ни был он неудачлив, сколько бы лет он ни прожил среди недугов, тягот, славы или разочарований — рассвет жизни ярко сияет для него, ранние печали и радости остаются для него навсегда самыми дорогими». Потому жизнь в богадельне кажется этому человеку райским благоденствием. Потому на зов Всевышнего отвечает он, как отвечал на перекличке и в отрочестве, и вернувшись в стены школы жалким нахлебником.[20]

С поразительной силой достоверности передал Теккерей на примере своего героя все печальные этапы старения, старости, дряхлости человека, как и безжалостную мудрость его конца...

Полковнику Ньюкому присуща свойственная самому Теккерею естественная любовь ко всем детям. Он щедро платит добром за добро, которым одаряют люди его обожаемого сына Клайва.

История Клайва во многом автобиографична, хоть автор, опять-таки, не растворяется полностью в своём герое. Как и Теккерей, Клайв родился в Индии, а после был отправлен в Англию, где учился в школе Серых Монахов. Как и для Теккерея, для его героя «годы обучения живописи дома и за границей были лучшими во всей жизни». И так же, как у его создателя, школьные тетради Клайва испещрены карикатурами на учителей и соучеников.

Трудно согласиться с советским комментатором романа Г. Шейнманом, полагавшим, что автор исподволь даёт читателю убедиться в «незначительности, бесхарактерности, безликости» Клайва. Всё, что мы читаем о молодом герое, говорит об обратном.

А. Дружинин писал, что в Клайве «больше доброты, рыцарства», чем в героях Смоллетта, но, как и они, он смел и добр. Его друг Пенденнис сообщает читателю: «Клайв испытывал нежное восхищение перед добротой отца».

Когда Барнс позволяет себе наглые насмешки над полковником, юноша запускает кузену в голову стакан кларета, за что отец делает ему серьёзный выговор. А спустя годы, после ссоры отца с Барнсом, вызывает кичливого кузена на дуэль. И тогда полковник уже, наоборот, гордится сыном. Хотя не знает, что Клайв готов был подставить свою голову под пулю не только из желания защитить его честь, но и из-за несчастной любви...

Решив посвятить себя живописи, Клайв теряет уважение светского общества, его занятие считается недостойным джентльмена. Юноша отказывается порвать с искусством, старается освободиться от пут светских условностей. «Художник, — говорит он, — ничем не хуже адвоката, врача или даже солдата... Разве Рейнолдс не молодец? Разве не славный парень Рубенс? Ведь он был послом и кавалером ордена Бани! Так же, как Вандейк. А Тициан, Рафаэль, Веласкес! Укажите мне джентльменов лучше, чем они!»

Не только окружающие, но и отец не понимает его. Впрочем, много ли вы, читатель, знаете семейств, в которых родители поощряли бы стремление детей избрать творческую профессию? И всё же полковник Ньюком, ожидавший, что сын станет юристом, богословом или военным, не может запретить Клайву посещать студию Гэндиша и пирушки художников и даже «счастлив от мысли, что счастлив сын». Более того, Томас Ньюком говорит родне: «Он пойдёт своим собственным путём: коль скоро его призвание не бесчестно, оно достойно джентльмена. И если бы даже ему взбрело в голову пиликать на скрипке — в самом деле, на скрипке! — я не стал бы возражать».

Полковник, полагавший, что в обществе литераторов следует побольше говорить о литературе, на деле вести такой разговор не способен, тем более — с молодёжью, взгляды которой шокируют человека старых взглядов. Ещё менее он смыслит в живописи. А потому ощущает себя среди художников «как в потёмках». Новое окружение Клайва отдаляет его от отца: «он стремился присоединиться к их обществу, но компания стихала, как только он входил».

«Общество старых товарищей, — рассуждает автор, — будет весело смеяться в своём кругу, но появление одного-единственного юноши прервёт их беседу... Так и молодёжь имеет право молчать в присутствии старших».

Молоды вы, читатель, или вступили в солидный, а то и преклонный, возраст — вы, несомненно, оцените несколько печальную справедливость этих слов...

Иные литературоведы уверяют нас, будто в «Ньюкомах» нарисованы лишь представители аристократии и буржуазии. Но вот Джей Джей Ридли: он сын дворецкого и экономки, болезненный и горбатый юноша, которого в семье считают «почти идиотом». Родители отдают юношу в учение портному, а его, как и Клайва, влечёт живопись. Постоялица Ридли, бывшая гувернантка мисс Кэнн, доказывает родителям Джей Джея:

«Говорю вам, этот мальчик гений!». Джей Джей учится вместе с Клайвом в студии Гэндиша и в дальнейшем даже более прилежен, чем Клайв, его кумир. Он преуспевает в своём труде, тогда как разбогатевший на время за счёт процветания Бунделкундского банка Клайв работает всё меньше, хотя полагает, что даже славы Караваджо[21] ему было бы недостаточно.

Клайв в тесной дружбе с Джей Джеем: он свободно общается с интересными ему людьми из разных слоёв общества. Полковник же «говорит с сыном дворецкого, как с рядовым: добродушно, но не фамильярно». И не одобряет посещений Джей Джеем своего дома по приглашению Клайва. А Джей Джей покупает на выставке картины Клайва, чтобы поддержать друга после разорения его семьи, так же, как Пенденнис скупает кое-какие из идущих с молотка вещей полковника.

Мир искусства, влекущий Клайва и Джей Джея, доказывает Теккерей, куда ярче, глубже, насыщеннее, чем карусель аристократической и буржуазной «ярмарки тщеславия», где вращается пёстрая толпа банкиров и мотов, бретёров и сориентированных на мнение «миссис Гранди»[22] светских сплетниц, где царят лицемерие, зависть, корыстолюбие, где происходит циничное торжище невест.

Племянница полковника Этель — умная и гордая аристократка, стремящаяся блистать на всяческих приёмах и курортах и в то же время презирающая светское общество. Этель объясняет Клайву, что позволяет «устраивать» свою судьбу бабушке из уважения к ней и своим родителям. Но Пенденнис, «наблюдая за ней, как за красивой пантерой в зоологическом саду», позволяет себе усомниться в том, что ей самой не приятно красоваться на балах, привлекая мужчин и возмущая соперниц. Впрочем, и сама она раздражается на себя за желание перещеголять пустых светских львиц, то и дело заявляет, что не хочет быть товаром на рынке невест.

Этель защищает своего дядю Томаса от пересудов света, в том числе — и от злословия своего чванливого брата Барнса. Но с литератором Пенденнисом говорит сверху вниз и старается убедить полковника, что, если для Джей Джея карьера художника — это путь наверх, то для Клайва — наоборот.

Клайв влюблён в кузину: «так же, как он преклонялся перед шедеврами живописи, он восхищался красотой Этель», но «в большой свет он мог бы попасть лишь на кончике её шлейфа», считает Пенденнис.

Попытка его отца просватать племянницу за Клайва терпит неудачу. Майор Пенденнис говорит племяннику, что полковник с таким же успехом мог бы сватать принцессу крови: семейство готовит её брак со знатным кузеном лордом Кью. Клайв, прямодушный, как и его отец, называет своего соперника лучшим из людей.

Светские интриганки расстраивают брак Этель с лордом Кью. Скромная невеста в отместку отказавшемуся от неё жениху и злопыхателям становится ярчайшей фигурой высшего общества. Но скандал вокруг бракоразводного процесса Барнса становится причиной её разрыва с лордом Фаринтошем.

Теккерей считал Этель и Бекки Шарп двумя сторонами одной медали. Между тем, существует возможность в самом романе «Ньюкомы» проследить логику судьбы умной и яркой женщины, вращающейся в среде великосветских обывателей. Бабушка Этель, старая леди Кью, хорошо знающая цену мишурному блеску титулов и постов, не желает, тем не менее, позволить внучке выйти за пределы своего круга, как он ни порочен. Леди Кью, убеждённая в необходимости всецело принадлежать к хороводу одержимых жаждой сословных привилегий ничтожеств, вовлекает Этель в бесконечный и безрадостный праздник охоты за богатым и титулованным женихом. Судьба бабушки — «прожить восемьдесят лет, выплясывая среди праздных девиц, провести так почти столетие отведённого тебе срока, чтобы Господь под головокружительные звуки скрипки призвал тебя к себе» — вероятно, ждёт и внучку. В точности те же «восемьдесят лет одинокого тщеславия, где не было любви, после девичества без доброго родительского воспитания, после брака без страсти, после материнства без его драгоценных печалей и радостей»...

Тем не менее, полковник в восторге от Этель: «в дыму, распространявшемся от его сигары, он видел чудесный замок, в котором хозяином был Клайв, а хозяйкой — Этель.» Надо думать, Томас Ньюком разглядел в девушке прекрасные душевные качества и понимал, что с годами они потеснят её сословную спесь. Что ж, он был прав. Ведь и Лора Пенденнис, хоть и не сразу, проникается симпатией к Этель. Лору подкупает забота удалившейся от света девушки о детях её брата Барнса, ей непоказная благотворительность. «Её милосердие возрастало ежедневно по мере стремления узнать жизнь окружающих людей... Она была поражена зрелищем нищеты, повсеместно нас окружающей и принуждающей наши собственные эгоистические горести смолкнуть, обращая наши думы к благотворительности, смирению и набожности... Смерть, не знающая устали, вопиющий голод, дети, ежедневно рождающиеся для этих страданий, — наша юная леди, бежавшая от роскоши и безумств, среди которых протекала её жизнь, столкнулась со всем этим». А позже мы узнаём, что «заботы и думы укротили её гордыню, и она научилась смотреть на общество более снисходительно». Этель напоминает полковнику его первую любовь — Леонору из древнего аристократического рода де Блуа, в замужестве мадам де Флорак. Волею отца Леоноры брак её с Томасом Ньюкомом не состоялся, но эта женщина писала полковнику тёплые дружеские письма, с материнской нежностью относилась к его сыну, а в конце концов оказалась у его смертного одра. «Лучше нищета, Этель, — говорит Леонора, — лучше келья в монастыре, чем союз без любви». И в последних строках романа Теккерей намекает на то, что надежды полковника на брак сына и племянницы сбылись, хоть и поздно.

Художник сэр Эдуард Бёрн-Джонс (1833—1898) писал: «Эта книга, кажется, родилась на свет, чтобы вскрыть распространённую болезнь нашего общества — несчастливые браки, которые заключены отнюдь не на небесах».

Наиболее яркое подтверждение его слов — миссис и мистер Барнс Ньюком.

Барнс женится на «скомпрометированной» девушке Кларе Пуллейн. Он груб с женой, равнодушен к детям. В то же время в его прошлом тоже существует неприглядная история: соблазнив фабричную девушку, он бросил её с малыми детьми, Жертва вместе с обездоленными малютками является на бракосочетание Барнса, сделав его женитьбу ещё более непристойной. В довершение скандала «совратитель» Клары похищает страдалицу из дома супруга, и жена требует развода. Следует судебный процесс, на котором «свидетелей допрашивали учёные пэры, чьим долгом — да нет, скорее, удовольствием — было вникать в такого рода вопросы».

«Дурной, эгоистичный муж женился на женщине ради её титула; слабая, беззаботная девушка была продана мужчине ради денег, — резюмирует рассказчик, — и этот союз, который мог бы окончиться комфортабельным равнодушием, обернулся несчастьем и разрешился страданием, жестокостью, обоюдными неистовыми обвинениями, горькими слезами жены, уединившейся от проклятий и брани мужа, откровенными сценами гнева и насилия на глазах у прислуги, ставшими предметом насмешек света».

Исполнено иронии описание столовой Барнса Ньюкома, которую автор сравнивает с банкетным залом Георга Четвёртого: там, среди призрачных старых парадных портретов, и люди кажутся безжизненными тенями...

Уоррингтон называет Барнса «отвратительнейшим из подлецов, каких только носит земля. Добро, кажется, ему совершенно чуждо и недоступно... Этот человек питает естественную потребность творить злые, тёмные дела — так же, как клоп ползёт, кусает и воняет... Пока его не раздавит чей-нибудь каблук, Бог весть, как высоко может заползти этот честолюбивый червь. Я предвижу, что сэр Барнс Ньюком будет все более процветать. Не сомневаюсь, что он умрёт солидным капиталистом и знатным пэром нашего королевства. И над его могилой воздвигнут мраморный монумент, и прочитают патетическую проповедь».

Но и Клайв несчастен в своём браке с Рози Маккензи, заключённом после размолвки с Этель. Женившись на племяннице сослуживца полковника, Бинни, Клайв уступил воле отца, оскорблённого несогласием Барнса на брак сестры с Клайвом. «Мне кажется, роль заботливого и галантного мужчины в этом браке взял на себя полковник Ньюком», — говорит Лора. Недалёкая, всегда безвкусно разряженная Рози тоже пошла на это замужество, подчиняясь матери. Миссис Маккензи, которую Клайв, Пенденнис и Уоррингтон зовут между собой Солдафоном, груба и с прислугой, и с дочерью, высокомерна с друзьями Клайва, нечиста на руку и возмущена тем, что полковник, разорившись, расплатился с долгами. Её общество — «обанкротившиеся капитаны, их дамы, жёны беглых брокеров, и тёмные личности — завсегдатаи бильярдных, и те, кто каким-то образом избежал скамьи подсудимых».

С годами Клайв почти совсем забросил живопись и, опять-таки, уступая желанию полковника, становится «одним из самых бездарных директоров» Бунделкундского банка. «Между двумя предметами любви Клайва так или иначе вставал его отец, исполненный горьких и даже гневных протестов. Вместо искусства полковник предложил ему гроссбух, а вместо первой любви — Рози». И всё же после краха банка Клайв начинает все сначала, возвращается к своей заброшенной стезе и зарабатывает своим ремеслом, своим искусством.

Его несчастливый брак заканчивается трагически. Рози рождает мёртвого ребёнка и на другой день умирает сама.

Собственное семейное положение и отношения с семейством Брукфилдов навеяло Теккерею мысль рассказать впоследствии о дальнейшей судьбе Джей Джея: «Я собирался показать Джей Джея женатым, изобразить те тяготы, которыми обременяет нас супружество. Потом он должен был влюбиться в жену друга и превозмочь свою любовь привязанностью к собственным малюткам».

Оставаясь на протяжении длинного повествования «верным, злым, художественным, но не любезным», как полагал гениальный Л. Толстой, или, как скромно позволили бы мы себе уточнить сегодня, максимально достоверным художником, Теккерей в финале романа снимает маску Артура Пенденниса и рассуждает о возможных развязках различных его сюжетных линий, предлагая весьма узнаваемые по произведениям Диккенса варианты: «Всё, что вам угодно, возможно в мире сказок. Люди порочные умирают там вовремя, а те, что вызывают наше раздражение, уходят прочь с дороги. Бедняки вознаграждаются, а выскочки отправляются на своё достойное место... Поэт в этой сказочной стране награждает и наказывает самовластно, рассыпая из кошельков соверены, на которые ничего не купишь, сыплет на спины нечестивцев ужасные удары, от которых не больно, наделяет героинь сверхъестественной красотой и создаёт героев, пусть и непригожих, но обладающих тысячей прекрасных качеств. Обычно все они становятся в конце богатыми и счастливыми на долгие годы. Ах, счастливая, невинная сказочная страна, где такое возможно!»

Между тем, иные строки «Ньюкомов» заставляют читателя вспомнить манеру автора «Пиквикского клуба».

Достойна пера Диккенса карикатурность образа мачехи Томаса Ньюкома: «О знаменитой Софии Алетее Хобсон, позже Ньюком, можно было бы сказать то, что Фридрих Великий сказал о своей сестре: по полу — женщина, по уму — мужчина... У неё был очень глубокий и грубый голос, и в преклонном возрасте она обзавелась бородой, которой позавидовали бы многие молодые люди... Говорят, ей не хватало только трубки, чтобы напоминать покойного фельдмаршала принца Блюхера. Её похороны стали самым впечатляющим зрелищем в жизни Клэпхема. Такую толпу можно было вообразить только в день состязаний дерби». И в то же время именно воля этой комической старухи спасает Клайва от нищеты. Этель выплачивает ему сумму, указанную в случайно найденной записке Софии Алетеи, не успевшей составить завещание по всей форме.

Даже в изображении любимых им персонажей, не исключая полковника Ньюкома (в письмах Теккерей называл его пустомелей и радовался, что на время отослал его обратно в Индию), ощущается двойственное отношение к ним писателя, иронический подтекст.

Тётка Клайва, мисс Ханимен, говорят, имеет значительное сходство с тёткой Теккерея, у которой он жил мальчиком по возвращении из Индии. В её доме Клайва «баловали, ласкали, холили и нежили, как маленького герцога. Да он и был таковым для мисс Ханимен: ведь он был сыном полковника Ньюкома, кавалера ордена Бани, который слал ей шали, шахматы из слоновой кости, шкатулки из благовонного сандалового дерева и шарфы... Того самого полковника, который прислал ей чек на сто фунтов, когда, после всех своих несчастий, она решила купить дом в Брайтоне, а брату её, м-ру Ханимену, в пору его невзгод подарил гораздо большую сумму. Что вызывало в мисс Марте Ханимен столь сильную любовь к племяннику: благодарность за прошлые благодеяния? Или надежда на новые? Или родственное тщеславие? А может, любовь к покойной сестре и нежная привязанность к её отпрыску?.. Тётушка Ханимен была добрая душа. И таково было великолепие отца Клайва, его даров, его великодушия, воинских заслуг и ордена Бани, что юноша действительно казался ей маленьким герцогом». После катастрофы эта женщина приглашает полковника жить у себя, но не упускает случая упрекнуть родственника в утрате вложенных ею в Бунделкундский банк денег.

Автор предвидит нарекания в циничности: «Вы с презрением перевернёте страницу и скажете: „Неправда, человеческая натура не так плоха, как полагает этот циник“ Мол, вы-то не делаете разницы между богатым и бедным. Пускай. Вы не делаете. Но признайте, что для вашего ближайшего соседа эта разница существует. Да и не вам, дражайшая мадам, это адресовано! Нет-нет, мы не так грубы, чтобы судить вас прямо в лицо. Однако что станет с обществом, если из светской беседы исключить пересуды о только что покинувшей комнату леди?»

Как всегда, говоря о людских пороках, Теккерей не делает исключения и для себя: «Как много раз я гордился каким-нибудь своим поступком, полагая, то причиной его было нечто великое, вроде великодушия! Как тут из глубины моей души нахально вырывался насмешливый бдительный страж и дёргал меня за павлиний хвост абсурдного тщеславия: „Прочь хвастовство! Я причина твоей добродетели, приятель! Ты доволен, что вчера за обедом был сдержан в потреблении шампанского? Это я заставил тебя сдерживаться, и меня зовут Светское Благоразумие, а вовсе не Самоотречение. Доволен, что дал попрошайке гинею? Не Великодушие тебя подвигло на этот поступок, а Разгильдяйство. Устоял перед новым искушением, с чем себя и поздравляешь? Трус! Ведь ты просто не посмел рискнуть! Так что сбрось-ка свой павлиний хвост. Ходи в перьях, которыми тебя наделила природа. И благодари Небо, что не все они сплошь черны“»...

Те обвинения в бессердечии и цинизме, которые он предъявлял в своих лекциях Свифту, не раз предъявляла английская критика (как, впрочем, и Лев Толстой) его «Ньюкомам».

А. Дружинин, однако, отмечал: «Это книга, исполненная теплоты и мудрости; это широкий шаг от отрицания к созиданию».

Действительно, в романе, показывающем чуть ли не всеобщую испорченность, звучит мотив терпимости, и это дало повод видным советским критикам ставить в укор писателю отсутствие в книге «наступательного духа и беспощадной сатиры» (В. Ивашёва), «обличительного пафоса» (Н. Михальская).

Понятно, что нашему литературоведению ничего не оставалось, как следовать негативной оценке «Ньюкомов», данной Н. Чернышевским: ведь последнего высоко ценил В. Ленин! Хотя, если вчитаться в канонизированную статью саратовского эстета, мы найдём в ней лишь один тезис о «мелкотемье» этого романа Теккерея — тезис, вокруг которого наворочано несколько страниц пустейшей болтовни, парадоксально обвиняющей автора «Ньюкомов» именно в многословии.

Лишь в 1990 г. Е. Гениева попыталась объяснить позицию ратоборца утопического социализма тем, что тот, «поклонник „Ярмарки тщеславия“, вновь ожидал встречи с сатириком и был разочарован, если не раздосадован, когда столкнулся с психологическим романом». И осмелилась задаться вопросом: «Неужели он прав?»

Разумеется, нет, ответили бы мы, будь этот вопрос задан нам. Ибо и в «Ярмарке» Теккерей, прежде всего, — реалист, как и во всех остальных своих романах, в отличие от ранних произведений, подписанных именами Желтоплюша и Титмарша, или «Книги снобов». Кроме того, мелких тем не существует: существуют лишь мелкие писатели. Или авторы, которым недоступны вершины психологического романа. Такие-то литераторы непременно норовят доказать, что недостижимое для них — неинтересно и мелко.

Нам же, признаться, ближе точка зрения Дружинина, в своей статье о «Ньюкомах» восклицавшего: «Будем ли мы упрекать Теккерея в том, что мизантропическое настроение его таланта во многом изменилось в последние годы? <...> Разве честный боец перестаёт быть честным бойцом, слагая своё оружие и протягивая руку воину, с которым сейчас бился?»

Впрочем, и с ним мы не можем согласиться до конца: Теккерей никогда и не был мизантропом, а всего лишь объективен, повторяем, слишком объективен для своего времени, и только. И время доказало, что человеческие недостатки, как и отношения людей, неизменны, что писатель был прав в своих оценках, какими бы парадоксальными они ни казались:

«Злословие вполне допускается обществом. Оговори меня, а я оговорю тебя. Но будем друзьями при встрече».

«Наши друзья и враги наши рисуют нас по-разному, и я часто думаю, что оба портрета верны».

«Из того, что человек беден, вовсе не следует, что он честен. А знавал я кое-кого, кто был благороден и доброжелателен, несмотря на богатство».

«Что касается нравственности, то я пишу о тщете успеха, как и всего в жизни, кроме любви и добродетели, не таково ли и учение Господа нашего?» — писал автор о «Ньюкомах» другу. Надо, однако, признать, что и иную добродетель, как и любовь, он ставил в этом романе под сомнение: «Нечестивцы, без сомненья, нечестивы, и они идут своим неправедным путем, и падают, и воздаётся им за грехи их. Но кто сочтёт зло, совершаемое самыми добродетельными?»

Нельзя всё-таки забывать и того, что, пожалуй, за исключением «Ярмарки тщеславия», повествование в его романах ведётся от имени кого-нибудь из персонажей. Так, рассказчик в «Ньюкомах» — популярный, хоть и не очень богатый, писатель Артур Пенденнис, таким образом, в романе происходит некое развитие этого образа из более раннего произведения. Хотя... очень многое в нём, действительно, совпадает с его создателем. Да и оценки их творчества обществом схожи. Мы, например, узнаём, что и умная аристократка леди Кью, и ограниченная вдова простого офицера Маккензи полагают книгу Пенденниса чтением, непригодным для юных девиц. «В ней много горьких истин, но она мизантропична», — считает миссис Маккензи...

Ещё в 1856 г. Э. Бёрн-Джонс так высказался о «Ньюкомах» в «Оксфорд энд Кембридж Мэгэзин»: «Замечательно достоверная картина великосветского общества, каким оно предстаёт перед нами ежедневно, многосторонняя, крайне сложная — таков этот шедевр романа как жанра, в котором, хоть и не впервые, но в недостижимом дотоле объёме осуществлено то, что всегда рассматривалось как цель литературы». А Эдуард Фицджералд вскоре после смерти Теккерея писал: «Я перечитываю ночами „Ньюкомов“ и слышу, как много он в них сказал. И мне кажется, будто он поднимается ко мне по лестнице и вот-вот войдёт, напевая, как, бывало, входил в мою комнату на Чарлотт-стрит тридцать лет назад».

Но и спустя полтора века этот роман Теккерея заставляет читателя задуматься над жизнью, и вечными качествами человека, его чувствами, и проблемами людских взаимоотношений, и общественного устройства...

В 1855 г. «Блэквуд Мэгэзин» поместил ряд статей о Диккенсе, Теккерее и Булвер-Литтоне, после чего провёл нечто вроде опроса читательского мнения, чтобы вручить одному из них пальму первенства. В определённый момент перевес был на стороне Теккерея, но потом чаша весов склонилась в сторону Булвер-Литтона. Сам Теккерей считал, что наиболее талантлив из них Диккенс, но тому повредила слава, и критики решили не идти на поводу у массового читателя.

И всё же в 50-е годы слава самого Теккерея огромна. Влиятельный критик Мэтью Арнолд называет его «ведущей силой страны».

Интересно наблюдение В. Ивашёвой: «Если Диккенса <...> читали широчайшие круги английского общества (практически это означало различные круги „среднего класса“), то Теккерей постепенно становился ведущей литературной силой в представлении многих писателей, критиков, учёных, иными словами — в представлении интеллигенции».

«Восхитительно! — писал поэт А. Теннисон о „Пенденнисе“, „Ньюкомах“ и „Эсмонде“. — Они так зрелы! Но наши дни так полны фальшивой сентиментальности, что, как говорил Теккерей, невозможно обрисовать человека таким, каким он должен был бы быть».

Последнее законченное крупное произведение Теккерея — роман «Виргинцы» (1859) — своеобразное связующее звено между романами о современности и «Эсмондом», события которого отдалены от новой книги почти на полвека.

Роман вырос из датированного 1778 г. предисловия к «Эсмонду», написанного в 1852 г. от лица дочери полковника Эсмонда, Рэйчел, родившейся в Америке.

«Интересно, — писал Теккерей в 1853 г., — получится ли когда-нибудь из этого предисловия повесть?»

К написанию «Виргинцев» он приступил четыре года спустя. Это был нелёгкий труд. В это время писателя одолевала болезнь почек, и он часто работал в постели. Тем не менее, «Виргинцы», пожалуй, наиболее увлекательный из его романов. Здесь естественно сочетаются черты семейной хроники и авантюрный сюжет, подлинный, но не тяжеловесный, историзм и, конечно, авторские отступления о неизменности человеческой психологии и людских отношений, точные и изящные, без тени навязчивого морализаторства. Г. Шейнману «кажется, что автор и не озабочен тем, чтобы как-то привлечь и увлечь читателя. О чём бы он ни писал, он создавал прежде всего картины нравов, вновь и вновь размышляя над жизнью, над общественным бытом, над привычными чувствами людей, над властью среды и обстоятельств». Непонятно, почему Шейнман полагает, будто эти размышления не привлекательны для читателя. Эти-то строки не только обеспечивают хронологическую связь этой «Виргинцев» с «Пенденнисом» и «Ньюкомами», но создают органический сплав истории и современности — не только дня поколения Теккерея, но и для нынешнего читателя.

«Отступления, которых в „Виргинцах“ необыкновенно. много, — считала В. Ивашёва, — утомляют повторением мыслей, многократно встречавшихся в предыдущих книгах писателя».

Утомившие Ивашёву повторяющиеся размышления мудрого аналитика бытия свидетельствуют о том, что до конца своих дней этот глубокий мыслитель мучительно искал ответов на волновавшие его вопросы земного существования. Он не нашёл этих ответов. Ибо — как совершенно ясно сейчас, спустя полтора века — вопросы, над которыми Теккерей задумывался, неразрешимы. Но величайшая заслуга этого человека в том, что он своими раздумьями доказал непреходящую необходимость задаваться ими.

Как и «Эсмонд», «Виргинцы», прежде всего, семейная хроника. Герои романа Джордж и Генри — потомки Генри Эсмонда и одновременно предки Уоррингтона из «Пенденниса» и «Ньюкомов». Этот род ведёт начало от сына английского баронета, за которого вышла замуж Рэйчел.

Повествование разветвляется на две во многом самостоятельные истории. Два брата-близнеца на собственном опыте постигают законы и нравственные основы жизни.

Как и Диккенс, Теккерей не верил в смысл бурных социальных катаклизмов. «Я не вижу конца рассуждениям о собственности и труде, — писал он матери. — Я не верю ни в коммунизм, ни в социализм, ни в Луи Блана». И в другом письме к ней же: «Наши современные литераторы заняты, как бы повинуясь внутреннему импульсу, развинчиванием гаек, скрепляющих ветхое здание нашего общества, готовя его к Большому Расколу (for the Smash). Я получаю удовольствие, выполняя свою скромную роль в том же деле и произнося разрушительные истины весело и добродушно». (В. Ивашёва пыталась противопоставить эти высказывания друг другу, тогда как, на наш взгляд, они только дополняют друг друга.)

Для писателя частная жизнь важнее, чем все внешние по отношению к ней события, в которые человек бывает втянут обстоятельствами. Он уверен, что «бывают такие столкновения, которых не признаёт сердце», что герои «не поссорятся, несмотря на все эти смуты».

Потому братья и после войны остаются друзьями, и висящие крест-накрест шпаги на стене их дома символизируют неразделимую связь Джорджа, воевавшего на стороне британской короны, и Гарри, сражавшегося за независимость США. Более того, разбросав родных братьев Уоррингтон по разным лагерям, Теккерей подчеркнул братоубийственную природу войны. Близнецы, с их общеизвестной естественной взаимной любовью и привязанностью, символизируют нерасторжимое единство кровных связей, приоритет семейных уз над внешними событиями и политическими взглядами, вне зависимости от общественного мнения об одном или другом члене семьи.

Теккерей, как нам кажется, намеренно отодвигает войны в Европе и Америке на второй, третий план, подчёркивая, что они интересуют его лишь постольку, поскольку влияют на судьбы отдельных людей. «Я человек мирный и мало знаком с деталями военной практики, а потому думаю не столько о вступивших в бой отрядах, сколько об отдельных людях, из которых они состояли. Гвардеец Джек и пехотинец Ла-Тюлип встретились лицом к лицу и стараются размозжить друг другу головы. Отлично! Их заставляет так поступать если не Небо, то, во всяком случае, какая-то другая посторонняя сила. Но какое дело до этого девушке с Тауэр-Хилл, бросившейся на шею Джеку перед его отъездом, или девушке из Кемпе, подарившей французскому пехотинцу глиняную трубочку и табакерку перед тем, как он отправился в роковой поход? За какие грехи должны страдать бедные нежные сердечки? Я описываю не армию, а оставшихся на родине близких ей людей».

Друзья-канадцы пишут Гарри Уоррингтону, что франко-английская война не сможет помещать их дружбе. На этой войне Джорджа Уоррингтона спасает от занесшего над ним нож индейца-союзника француз де Флорак, с которым он в Квебеке дрался на дуэли.

Переводчик и комментатор «Виргинцев» Ст. Вольский сетовал на то, что в романе не переданы неповторимость исторического момента и своеобразие изображаемых им людей той эпохи. Но Теккерея не занимает особенность того или иного поворота истории. Он толкует о явлениях, казалось бы, заурядных, но из этих незначительных событий, повседневных радостей, печалей, треволнений объективно складывается человеческая жизнь. И для писателя, похоже, на этой будничности зиждились вопросы вечные, всечеловеческие: добра и зла, любви и ненависти, мировоззрения и морали.

«Америка взбунтовалась и победила метрополию». Весьма характерно, что эта фраза значительно предваряет рассказ о Войне за независимость. Она относится к разрешению вопроса семейной иерархии между вульгарной и наглой юной американкой — леди Лидией Каслвуд и авторитетной тётушкой её мужа — старой баронессой Бернштейн. Так зовут в «Виргинцах» Беатрис из «Эсмонда». Здесь это образ не менее живой: умная, язвительная, циничная и сентиментальная старуха, в которой мы узнаём прежнюю, молодую Беатрис. Угасая, восьмидесятилетняя баронесса в предсмертном бреду видит Генри Эсмонда и говорит с ним. Теккерей блестяще передаёт в её чувствах, поведении, речи диковинное, казалось бы, неумолимое воздействие времени, которое, однако, не в силах лишить нас нашей изначальной натуры.

Кто-то из текстологов подсчитал, что события, происходящие в Америке, занимают всего одну пятую часть романа. Мы довольно долго следим за пребыванием младшего из близнецов, Гарри, в Англии, куда его посылает мать после известия (как позже выясняется, ложного) о гибели Джорджа в битве с французами. Гарри знакомится с кузенами, живущими в родовом гнезде Эсмондов. У молодого человека открытая привлекательная внешность. Он ведёт себя непринуждённо. «Книги он читал кое-как, да и по поводу тех простых произведений, которые прочитал, не мог сделать ценных замечаний. Зато в отношении лошадей, собак и обыкновенных житейских дел он проявлял гораздо более тонкие критические способности и свободно беседовал о них с любым человеком».

Гарри, «рассудительный, верный друзьям, обладавший острой восприимчивостью, благородством и неустрашимым мужеством», вовлекается в водоворот жизни праздной столичной знати. Он играет в карты, заключает пари, выигрывает и бросает деньги на ветер: угощает собутыльников, дарит дорогие безделушки дамам, покупает себе шпаги и ленты.

«Я не склонен строго относиться к поведению и праздности Гарри, — пишет Теккерей. — Благословенная праздность!.. Нет в мире сотоварища лучше тебя!» (Как не вспомнить, что в Веймаре юный сноб Теккерей приобрёл шпагу Шиллера и блистал с ней на людях!..)

И всё-таки среди кутил встречаются полковник Вулф[23] и капеллан Эсмондов в Каслвуде Семпсон, которые внушают Гарри необходимость заниматься делом.

Благородная семья Ламбертов тоже печётся о том, чтобы наставить молодого повесу на путь истинный. Гарри отмахивается от всех этих наставлений. Но вот, выплатив долг Семпсона, он проигрывает кузену крупную сумму и сам оказывается в долговой тюрьме. Многочисленные приятели отказываются протянуть ему руку помощи. Все — кроме Ламберта и Вулфа. Однако их опережает появившийся, как «deus ex machine»[24], Джордж Уоррингтон.

Запутавшийся в отношениях со стареющей кузиной Марией и младшей дочерью Ламбертов, Хетти, Гарри отбывает с генералом Вулфом в Канаду. Впоследствии он становится одним из главных соратников Джорджа Вашингтона в Войне за независимость. К концу книги Гарри предстаёт благополучным американским помещиком, достаточно ограниченным, самодовольным и грубоватым, каким был всю жизнь. Его жена — дочь приживалки Рэйчел Эсмонд-Уоррингтон, Фанни. В прошлом тихая добрая девочка, миссис Гарри Уоррингтон — хитрая, грубая и деспотичная особа, с удовольствием противопоставляющая себя традициям и устоям взрастившей её семьи. Джордж и его жена Тео Ламберт с грустью отмечают, что супруга вполне устраивает Гарри. Впрочем, с не меньшей печалью несколько раз упоминает Джордж и о том, что его сын Майлз далёк от того, каким отец представлял себе своего отпрыска выросшим.

Джордж напоминает и Эсмонда, и Пенденниса, и Клайва — и, соответственно, самого автора. Джордж — интеллектуал, потому с юных лет склонен к сомнениям в разного рода постулатах, тем более — если они исходят от лиц с низким уровнем интеллекта. Эта склонность, как и литературный труд, и общение с деятелями театра, завоёвывают ему у светских обывателей репутацию человека опасных взглядов. Рассказ о первых шагах Джорджа на литературном поприще, о его сотрудничестве с театром — собственные жизненные впечатления писателя и его личное отношение к искусству. Здесь и дружное неодобрение «легкомысленного» рода занятий и неподобающей компании молодого литератора роднёй, и унижения его перед толстосумами издателями, которые зачастую столь далеки от искусства, что не в состоянии даже оценить по достоинству его сочинений. И нужда, порицаемая родственниками, с готовностью отдающими ежедневно деньги на благотворительность, но ничем не помогающими Джорджу и его семье, более того, отказывающими бедствующим Уоррингтонам от дома. В отношениях Джорджа с матерью нашли отражение осложнившиеся отношения Теккерея с миссис Кармайкл-Смит, пытавшейся навязывать сорокалетнему сыну свои взгляды.

Капеллан Семпсон и пивовар Фокер, гувернёром сына которого становится Джордж, помогают ему преодолевать жизненные невзгоды. Да ещё маленький кузен Майлз, трогательно принёсший младенцу-племяннику свою золотую монетку, а вскоре трагически погибший от случайного выстрела на охоте.

Через своих героев-близнецов Теккерей показывает два взгляда на Войну за независимость. Обе позиции мотивированы достаточно серьёзно, и потому способны «обидеть обе стороны», как говорит в романе об историческом труде Джорджа его тёзка Вашингтон.

Война представляется автору цепью эпизодов, в которых немаловажную роль играет случай. (И, если обратиться хотя бы к воспоминаниям ветеранов — наших современников, это в значительной степени — правда.)

Теккерей много работал над изучением истории Америки и её настоящего и добился, по свидетельству самих американцев, подлинной достоверности созданной им картины. Ст. Вольский, правда, считал, что «писатель был сознательно глух к тем стонам и воплям истязуемых негров, которые услышала Бичер-Стоу... Он, в сущности, согласен с мадам Эсмонд, утверждающей, что для лошадей и для негров необходимо одно и то же: хороший хлыст и мешок кукурузы». Однако Теккерей справедливо указывает на то, что, если бы миссис Уоррингтон сказали, будто сечь рабов нельзя, она бы просто не поняла этого: таков был обычай того времени. Из текста романа следует, что Рэйчел Эсмонд-Уоррингтон наказывает рабов, но лечит их. И в то же время, любя сыновей, сечёт их, как рабов. Такие нравы сохранялись и в более поздний период истории США, описанный в книге Маргарет Митчелл, знавшей ситуацию досконально. А уж если говорить о Бичер-Стоу, то она ведь своим знаменитым романом всего лишь без особого блеска выполняла, выражаясь современным языком, «социальный заказ» журнала аболиционистов...

Нарекания же американцев — современников Теккерея — вызывал только образ Джорджа Вашингтона, показанный в начальных главах при будничных обстоятельствах: многие его соотечественники считали недопустимым «низводить этот возвышенный характер до уровня бытовых сцен и низменных страстей». В этом нет ничего удивительного: хрестоматийным для американского читателя стал романтический образ Вашингтона, созданный лет за сорок до того Ф. Купером. Только в год окончания Теккереем «Виргинцев» умер другой великий романтик, Вашингтон Ирвинг. Американцы, воспитанные на идеальных, справедливых и чистых, как мечта, героях романтической литературы, вероятно, просто не могли тогда адекватно воспринимать ироничности заокеанского реалиста, не видевшего идеала среди себе подобных.

Как и в «Истории Генри Эсмонда», в «Виргинцах» действуют многие реальные исторические лица: писатели Ричардсон, Уолпол, Голдсмит и др.

Упоминается в романе и некий «молодой Грэбстрит, который корреспондирует в три копеечные газеты и описывает внешность и разговор джентльменов, с которыми он встречается в своих клубах», и, конечно, является едким и, в сущности, не слишком уместным выпадом против злополучного Э. Йэйтса...

«Виргинцы», по сути, подвели черту под творчеством Теккерея. Ни «Ловел-вдовец» — переделка его собственной пьесы «Волки и ягнёнок», ни «Приключения Филиппа», где ещё раз возникает образ состарившегося Джей Джея Ридли, ни несущий черты его неувядающего таланта, но неоконченный роман «Дени Дюваль» — ни одно из написанных в последние четыре года жизни произведений не возвысились до вершин его главных романов — этого мудрого и печального Экклезиаста нового времени...

Во время пребывания в Италии, где отчасти писались «Ньюкомы», Теккерей к Новому году написал для детей знакомой графини сказку «Кольцо и Роза», проиллюстрировав её самостоятельно, как и большинство своих произведений. Его иллюстрации вызывали восхищение, хотя сам Теккерей относился к ним как к дилетантским наброскам, ради отдыха от изнурительного писательского труда.

Отдыхал он, однако, не менее бурно, чем работал. Страстно любя дочерей, писатель уделял им много времени, однако вечерами частенько оставлял их у своей матери, в 1860 г. приехавшей из Парижа, а сам пускался в кутежи в разных артистических погребках, где предавался чревоугодию.

Трудно сказать, что больше подорвало силы Теккерея: работа в журналах, лекции, написание романов или количество выпитого и съеденного им за сравнительно недолгую жизнь. Надо полагать, всё понемножку. И ещё — печальная принадлежность к снобам, которую он сам не отрицал.

Его хватило на благородный и красивый поступок: после длившейся несколько лет ссоры с Диккенсом из-за Йэйтса Теккерей за неделю до своей смерти, поговорив с дочерью Диккенса, при встрече с ним протянул ему руку и сказал, что оба они наделали достаточно глупостей и пора положить конец вражде. Но, имея огромное количество поклонников, он всю жизнь не мог внутренне запретить себе наивного желания превзойти собрата по перу, которого сам так высоко ценил. Поистине суета сует. Что ж, ничто человеческое не было ему чуждо. И в то же время, когда с ним говорили о посмертной славе, этот мудрый человек смеялся и уверял, что не может взять в толк, зачем нужна слава, если ты сам уже мёртв...

Он умер накануне Рождества 1863 г. Узнав о кончине Теккерея, его сотрудники по журналу «Punch» почтили память писателя застольной песней, принадлежавшей перу этого великого эпикурейца.

На похоронах была двухтысячная толпа, так что даже близкие не могли свободно подойти к могиле. Диккенс смотрел на уже опущенный в могилу гроб через плечо какого-то мальчика и вспомнил, как любил Теккерей мальчишек, как удивлялся, что у Диккенса, как у него самого, не возникает тоже желания сделать что-нибудь хорошее для каждого попавшегося на глаза сорванца. Бог не дал ему сына. Две дочери обожали его, были верными помощницами в работе[25], и старшая Энн, в замужестве леди Ритчи (1837—1919), в дальнейшем пошла по стопам отца, став автором его биографии и нескольких романов, а Минни вышла замуж за видного историка литературы и философа Лесли Стивена[26].

В могилу третьей, умершей малюткой, и сошёл прах их великого отца.

Практически каждый из его романов считался хотя бы кем-то из критиков лучшим его произведением. Кто-то из них однажды верно заметил, что книги Теккерея можно с интересом читать, открыв их на любой странице. Объяснением этого феномена могут служить слова Честертона: «Теккерей — романист воспоминаний, не только своих, но и наших. Он — прошлое каждого из нас, молодость каждого из нас...»

Нужны ли равные?

Если бы вашего покорного слугу в молодые годы спросили, кому из двух великих писателей он отдаёт предпочтение, он без колебаний ответил бы: «Диккенсу». Если бы этот вопрос задали ему теперь, он столь же убеждённо ответил бы: «Теккерею». Не только потому, что великий эпикуреец и сноб ему ближе по натуре. Хотя и это — причина веская. Автор сих строк с младых ногтей не терпел эксцентричности в поведении и манере одеваться, нуждался не в массовом признании, а в понимании со стороны тех, кого сам способен уважать, предпочитал женское общество мужскому, а разговоры об искусстве — сплетням, и мало смыслил в делах. Так что лишь крепкое рукопожатие и стремление Диккенса к покою и уединению для работы ему импонирует больше, нежели вялая рука Теккерея и способность сочинять в общественных местах. Если же говорить об отличительных свойствах творчества каждого из тех, кому посвящена настоящая работа, то в юности её автора подкупали искромётный и доходчивый юмор Боза, он разделял и любовь своего кумира к великому датскому сказочнику (которую, впрочем, разделяет и теперь), и бесконечную веру мечтательного реалиста в победу добра над злом. На склоне лет стал понятнее скепсис Пена, его чувство неумолимого бега времени, которое беспощадно к нашим привязанностям, планам, надеждам... Да и юмор — куда более изысканный и изящный, чем у его великого собрата по перу.

Однако стоит ли говорить о соперничестве двух столпов английского реализма? И Диккенс и Теккерей неподражаемы в своей индивидуальности. Оба гениальны в своём понимании человеческих характеров, хотя по-разному относились к человеку. Диккенс более поэтичен и добр, но категоричен. Теккерей — рассудочен, язвителен, но более снисходителен к человеческим слабостям и не отрицает их у самого себя. Диккенс стремителен, склонен к гротеску, он увлекает нас в головокружительный вихрь романтических приключений и тайн. Теккерей нетороплив, прозаичен и мудр.

Е. Гениева верно характеризует разницу в манере Диккенса и Теккерея; «Каждый из писателей утверждал Правду — но свою. Диккенс создавал гротески добра (Пиквик) и зла (Уриа Хипп), его безудержное воображение вызвало к жизни дивные романтические сказки и монументальные социальные полотна. И из-под пера Теккерея выходили монументальные полотна, и его сатирический бич обличал несправедливость, его, как и Диккенса, влекло изображение добродетели, но... „Я могу изображать правду такой, какой я её вижу, и описывать лишь то, что наблюдаю“... А в психологизме позднего Диккенса ощутимы уроки Теккерея».

Как, должно быть, понятно из нашего анализа его произведений, Диккенс, и на наш взгляд, в последних своих книгах заметно приблизился к психологической глубине, характерной для его гениального «соперника». Эти-то романы мы и считаем лучшими в его наследии, наиболее глубокими, тонкими.

Явное различие индивидуальностей исключает соперничество. Два великих англичанина великолепно дополняют друг друга, их творчество стало почвой, на которой выросли многие поколения реалистов. Но главное — то, что и собственные их произведения поныне злободневны и на родине писателей, и для нас. Читая их, мы смеёмся, и плачем, и задумываемся об окружающей жизни, о людских взаимоотношениях и о себе самих. И понимаем, что нет им равных сегодня. Впрочем, нужны ли равные, если есть неподражаемые Диккенс и Теккерей?

2003-2005,

Санкт-Петербург, Павловск.

Примечания

1

Лондонский литературный и театральный клуб, названный в честь знаменитого актера Дэвида Гаррика (1717-1779).

2

Dickens — чёрт (англ.)

3

Боз — это сокращение от имени библейского Моисея, произносимое в нос.

4

Характерно, что инициалы автора и героя в английском написании практически совпадают: C.D. — Charles Dickens и D.C. — David Copperfieid. И так же, как его создатель, Дэвид питает страсть к жилетам (известно, что Теккерей часто насмехался над этой слабостью Диккенса и его дурным вкусом в одежде).

5

Предлагая парламенту принять хартию (chart) в защиту рабочих, его участники выдвигали требования равных избирательных прав, укороченного рабочего дня и т.д.

6

У. Коллинз в долгу не остался и назвал эту книгу «биографией Джона Форстера с отдельными эпизодами из жизни Чарлза Диккенса».

7

Правда, после пребывания Андерсена в его доме Диккенс поместил на двери его комнаты следующую памятную надпись: «В этой комнате Ганс Андерсен прожил однажды пять недель, которые всей семье показались вечностью».

8

До последних своих дней он носил на мизинце снятое с руки умершей Мэри Хогарт колечко.

9

Эллен Тёрнан первой упомянута в завещании Диккенса. В 1876 г. она вышла замуж за священника (которых так не любил Диккенс) Джорджа Робинсона. Умерла в 1914 г.

10

По словам Йэйтса, именно ему Теккерей сказал: «Между нами говоря, дорогой Йэйтс, в „Крошке Доррит“ много глупостей».

11

По изданию: «Great Expectations» by Charles Dickens. NY, «Signet Classic», 1963. Приводимый текст следовал после слов: «Но эта жалкая мечта, Бидди, развеялась навсегда».

12

Через одиннадцать лет Джордж Элиот напишет Гарриет Биччер-Стоу о своём романе «Даниэль Деронда»: «Именно потому, что отношение христиан к евреям так бессмысленно и так противоречит принципам нашей религии, я чувствовала потребность написать о евреях с той симпатией и тем пониманием, на какие я была способна» и назовёт антисемитизм национальным позором.

13

Впрочем, и С. Кьеркегор (1813—1855), великий соотечественник Г. Х. Андерсена и его антипод, сравнивал себя с Шехерезадой, спасавшей свою жизнь сказками.

14

Все эти качества героя нашли отражение в экранизации первого большого романа Теккерея, осуществлённой в Великобритании американцем Стенли Кубриком в 1975 г. Не зря пригласил режиссёр на главную роль Райана О’Нила — актёра сугубо привлекательной внешности, к тому же завоевавшего популярность исполнением главной роли в экранизации лиричной и грустной «Истории любви» Эрика Сигала. Серьёзный киновед В. Дмитриев писал: «Кубрик создал живописное и точное по ритмическому рисунку, но холодное и рассудочное зрелище, утверждавшее неминуемость победы времени и смерти над жизнью». Эти слова, сказанные, как будто, с оттенком укора, на деле свидетельствуют о точности избранной Кубриком интонации повествования. Ведь и Теккерея упрекали в излишней холодности и рассудочности! И печальная власть времени над человеком — пожалуй, главная тема всего творчества Теккерея!

15

Любопытно, что в романе «Ньюкомы» майор говорит племяннику перед смертью: «У меня были иные виды на твое будущее, мой мальчик, Когда-то я надеялся, что увижу тебя в этой жизни в более высоком положении. Но теперь, Артур, я начинаю думать, что был не прав». Право же, такие слова не мог произнести человек суетный и кичливый!

16

Леди Генриетта Стэнли (?—1895), жена лорда Э. Стэнли, влиятельная фигура в политической и культурной жизни того времени. Инициатор учреждения Либеральной женской ассоциации.

17

О Мальборо, впрочем, Теккерей как-то в частной беседе сказал: «отпетый негодяй». Уэббу в романе «повезло» больше — не потому ли, что этот генерал приходился Теккерею дальним родственником?

18

Результатом долгих раздумий писателя о судьбах своей страны стали спустя четыре года исторические очерки «Четыре Георга».

19

Так сам писатель негодовал на посетителей «Гаррик-клуба», позволявших себе сквернословить.

20

Эти мысли, как и сцены юбилея школы Серых Монахов, были навеяны Теккерею ежегодным банкетом в «Чартерхауз», на котором он присутствовал 12 декабря 1854 г. Покидая обеденный стол, он сказал соседу: «Я всё это вставлю в свою книгу». Банкет в школе Серых Монахов описан в главе 75.

21

Караваджо Микеланджело (1569—1609) — итальянский живописец, повлиявший на европейское искусство пристальным вниманием к натуре.

22

Некая миссис Гранди часто упоминается в одной из пьес английского драматурга Т. Мортона (1764—1838) как бдительный страж благопристойного поведения в светском обществе. Это имя стало в Англии нарицательным. А. Грибоедов трансформировал его как понятие в «княгиню Марью Алексевну».

23

Вулф Джеймс (1727—1759) — выдающийся английский военачальник.

24

«Бог из машины» — развязка вследствие неожиданного обстоятельства. В античной трагедии — финальное вмешательство в действие одного из богов, появлявшегося на сцене при помощи механического приспособления.

25

По свидетельству автора, «История Генри Эсмонда» и «История Пенденниса» были полностью продиктованы им дочерям.

26

Минни — Хэрриет Мэриэнн — умерла в 1875 г. в возрасте 35 лет, а сэр Лесли Стивен (1832—1904) во втором браке стал отцом будущей писательницы Вирджинии Вулф.

Content

С. И. Щепотьев
Диккенс и Теккерей

У истоков английского реализма

Чарлз Диккенс, сентиментальный сатирик

Уильям Мэйкпис Теккерей — создатель нового Экклезиаста

Нужны ли равные?

Примечания