Шеманаев Петр Иванович

Ай, да Пятёркин.

У окна

Три года я ходил в детский сад. Вернее сказать, меня туда водили. И вот, наконец, я иду в первый класс.

Мама хотела проводить меня, но я сказал ей:

— Нет! Буду ходить сам! Должна же быть какая-то разница между школой и детским садом?

— Должна быть! — поддержал меня папа. — Тем более, что школа в соседнем переулке. Не заблудишься!

Я ждал первое сентября с таким нетерпением, с каким не ждал даже хоккейных матчей и взрослых фильмов, которые показывают по телевизору.

Ещё до первого сентября я не раз бегал в соседний переулок, который раньше был для меня просто переулком, а теперь стал самым главным местом в жизни, куда меня прямо-таки тянуло с утра до вечера!

— Ничего, тебе ещё надоест этот переулок, — сказал сосед с верхнего этажа, который учился в девятом классе.

Но я ему не поверил!

Первого сентября я в школу не пошёл, а помчался. Когда я вылетел из парадного, меня остановил на минутку тихий, но какой-то такой голос, что его нельзя было не услышать: «Ты в школу?»

Я обернулся и увидел в окне первого этажа женщину. Она смотрела на дорогу. На ту самую, которая вела в школу. Будто ждала кого-то.

Не буду рассказывать, как нас всех собрали во дворе школы, разделили по классам и поздравляли, потому что я от волнения плохо это запомнил. А потом зазвенел звонок. Самый первый школьный звонок в моей жизни.

— Ничего, скоро будешь ждать звонков, которые объявляют переменки, а не уроки, — предсказал мне мой сосед — девятиклассник с верхнего этажа.

Но я и тут ему не поверил!

Первый раз мы вошли в школьный вестибюль. Поднялись по лестнице… И я увидел мраморную доску с золотыми буквами. Я тогда читал ещё не очень хорошо… Но слова «пали смертью храбрых» я прочитал сразу. И остановился.

— Это бывшие ученики нашей школы, которые сражались за Родину, — объяснила учительница, которая шла впереди.

На первой же переменке я снова вернулся на ту лестничную площадку, где была мраморная доска с золотыми буквами. И стал читать имена и фамилии, имена и фамилии…

Предпоследним на мраморной доске был Сергей Шмаков. Эта фамилия была мне знакома. «Но откуда?»— подумал я. Когда очень хочешь что-нибудь вспомнить, это обязательно не вспоминается. И я мучился весь следующий урок. А к концу вспомнил: «Это же на табличке квартиры у нас в доме, на первом этаже, написано: «Е. Шмаковой—3 звонка». Я люблю читать дощечки на квартирных дверях.

Когда я первый раз возвращался из школы, та пожилая женщина опять стояла у окна. И смотрела на дорогу, словно ждала кого-то. Она была очень седая. А на глазах у неё были очки.

— Вернулся из школы? — спросила она.

— Вернулся, — ответил я.

— Как тебя зовут? Не Серёжей?

— Нет… Вовой.

Больше она ничего не сказала.

Осень в том году была очень тёплая. Окно на первом этаже было открыто и на следующий день, и потом тоже. И всегда по утрам, когда я бежал на урок, в окне стояла та седая женщина и смотрела в сторону соседнего переулка. Иногда она стояла там и когда я возвращался из школы.

— А вас как зовут? — не выдержал я однажды.

— Еленой Степановной. Может быть, ты зайдёшь? Или домой торопишься, проголодался? А у меня ничего такого… особенного нету.

Я и правда хотел есть. Но зашёл.

Она жила в большой комнате. На стене не было ничего, кроме часов. А на столе, под стеклом, были три фотографии.

— Мне долго-то стоять трудно, — сказала она. — Я всё больше сижу. И тогда вижу…

Она погладила рукой стекло, а мне показалось мальчишку лет семи или восьми, который там, под стеклом, смеялся. Его сфотографировали, наверно, где-то на юге, потому что на голове у него была панама. И он щурился… От солнца, наверное.

— Его уже давно нет, — сказала она. — Очень давно. Он погиб.

— Смертью храбрых? — тихо спросил я.

Она ничего не ответила. Опустилась на стул и стала смотреть туда, под стекло.

— Он учился в твоей школе, — сказала она.

— Я знаю. Он и сейчас там, у нас… На мраморной доске.

С тех пор я часто подхожу к квартире на первом этаже и три раза нажимаю на кнопку.

Елена Степановна встречает меня. И спрашивает, что было в школе. Я рассказываю ей, даже если у нас в школе ничего особенного не произошло. Я всё равно рассказываю, потому что она хочет слышать про нашу школу.

А зимой окно на первом этаже покрывается разными белыми узорами. Но и тогда, утром, убегая в школу, я вижу лицо Елены Степановны. И когда я возвращаюсь домой, она тоже смотрит на дорогу…

Ай, да Пятеркин!.

Есть фамилии, которые никак не отражаются на судьбе людей, которые их носят. Ну, например, какая, в самом деле, разница — зовут человека Беляевым или Черняевым? А моя фамилия!.. Папа, мне кажется, чувствует себя виноватым за то, что преподнёс мне её на всю мою жизнь. Ума не приложу, откуда у нас в роду фамилия Двойкин? Какой-нибудь предок плохо учился?

Правда, двоек я не хватаю. Тогда вся школа веселилась бы: «Двойкин двойку получил!», «Какое удивительное единство формы и содержания!» Эту остроту я слышу, даже когда получаю тройку или четвёрку. А уж если бы двойку… Страшно даже подумать.

Но я в общем-то не об этом хотел рассказать!

Однажды нам задали сочинение на тему «Что такое настоящее счастье?» Мы должны были написать его летом, во время каникул.

Если бы меня спросили, что такое несчастье, я бы ответил: «Иметь такую фамилию, как у меня!» А что такое счастье? — Ответить на это труднее.

Можно было написать, что летние каникулы — это и есть настоящее счастье. Что попасть на футбольный матч, когда решается судьба кубка, или проскочить на фильм, на который люди моего возраста не допускаются, это и есть счастье. Написать так было бы честно. Но я понимал, что тогда отметка очень приблизилась бы к моей фамилии или даже совсем бы с ней совпала. «Разве это настоящее человеческое счастье?» — воскликнула бы учительница литературы.

Вот почему я не торопился отвечать на трудный вопрос. Я даже заглянул в Большую Советскую Энциклопедию, чтобы узнать, что же означает слово «счастье» с научной точки зрения. Но, наверное, и учёные не смогли ещё окончательно ответить на вопрос, который задала нам учительница литературы: этого слова в энциклопедии не было.

Не стану скрывать: «настоящее счастье» сделало мои летние каникулы менее счастливыми, чем они могли бы быть.

В пионерлагере я спрашивал у всех своих новых приятелей, что они считают настоящим счастьем. Конечно, спрашивал как бы в шутку… Л они отвечали мне абсолютно всерьёз: «Ты что… того?» И только одна девочка, которая случайно услышала мой вопрос, тихо и грустно сказала: «Разве об этом можно рассказать первому встречному?» И больше я ни у кого об этом не спрашивал.

Когда я вернулся в город, до конца каникул оставалось пятнадцать дней. Каждый из этих дней приближал меня… Но тут мама решила послать меня на две недели к своей маме. То есть к моей бабушке, которая жила в маленьком городе на берегу большой, знаменитой реки.

Мама и папа проводили меня на вокзал, а бабушка встретила; как сказал папа, «меня передали из рук в руки».

У бабушки руки были шершавые, но такие тёплые, что назвать их «грубыми» никак было нельзя. Мама рассказывала, что бабушка всю жизнь занималась физическим трудом, который вообще-то очень полезен…

И если бы её сын, то есть старший брат моей мамы, не погиб на фронте, сердце у бабушки было бы здоровым. Оно было больным и усталым от горя…

Но на станции я никакой усталости у бабушки не заметил. Она так крепко обнимала меня, так горячо прижимала к своей морщинистой, загорелой щеке, что мне в голову даже пришла неожиданная мысль: встречать такого внука, как я, — это и есть настоящее счастье! Можно было бы написать об этом в сочинении. Но я всё-таки удержался…

Бабушкина комната и веранда, казалось, были не просто вымыты, прямо-таки начищены до блеска. На столе стояла ваза с полевыми цветами: их, как я потом узнал, бабушка сама нарвала. На тарелке лежали яблоки, бабушка их тоже сама собрала. И обед, вкуснее которого я никогда не едал, тоже приготовила она сама.

«Она сделала всё, что ей категорически нельзя было делать!» — сказала мама, когда я потом, уже вернувшись домой, рассказал обо всём.

— Мне сегодня так хорошо… Так легко! — повторяла бабушка.

А ночью ей стало тяжело. И совсем плохо… Бабушка боялась меня напугать и поэтому всё время говорила, что с ней это бывает часто, что ничего страшного не происходит… Но мне было страшно.

— Бабушка, чем тебе помочь, а? Чем помочь? — спрашивал я.

— Ты только не волнуйся… Это мне и поможет. Я уже приняла лекарство. Ложись спать… И прости меня: ты устал с дороги, а тут…

— Что ты, бабушка! Что ты! — ответил я.

И сделал вид, что заснул крепким сном. На самом деле я следил за бабушкой.

Через минут пятнадцать она тихо позвала меня:

— Извини, пожалуйста… Ты устал, а я… Надо будет сбегать к Матвею Степановичу. Это доктор. Тебе придётся идти через овраг, — продолжала бабушка. — Ты не боишься?

— О чём ты говоришь, бабушка?! — воскликнул я. И почувствовал, что спина у меня стала холодной.

— Будь осторожен в темноте. Прошу тебя. В овраге никого нет…

— Ну, конечно…

Она объяснила мне, как надо идти и где на той стороне оврага стоит дом Матвея Степановича.

Я побежал… А ночь, как назло, была тёмная. Это я не сочиняю сейчас, а говорю чистую правду: луны совсем не было. Овраг зарос каким-то кустарником. Я два или три раза споткнулся, упал… Казалось, за каждым кустом меня кто-то подстерегает.

Всё-таки я выбрался на противоположную сторону оврага. И сразу увидел дом, над крыльцом которого навис деревянный чердак. Постучал в окно.

Матвея Степановича, наверно, часто будили, он сразу откликнулся:

— Кто там?

Я ему всё объяснил. Он мгновенно появился одетый, как будто на всякий случай так и спал в брюках и пиджаке.

Мы снова спустились в овраг. Но на этот раз мне уже не казалось, что за кустами кто-то притаился.

Матвей Степанович сделал бабушке укол и посидел возле неё. Она скоро заснула.

А я до утра не спал. Потому что вдруг понял, что тот, кто никого не спас, никому не помог, не знает, что такое счастье. А я теперь знаю!

Ну, а папа, узнав обо всём, воскликнул: «Ай, да Пятёркин!..»

____________________

Content

Шеманаев Петр Иванович Ай, да Пятёркин.

У окна

Ай, да Пятеркин!.