Шумеляк Андрей Мирославович

Веллоэнс. Книга вторая. Царские игры

Андрей ШУМ

ВЕЛЛОЭНС. ЦАРСКИЕ ИГРЫ

Юный Авенир, выжив после схватки с демоноподобным царем Зуритаем, начинает жизнь заново. Встреча с бывшим наставником и соратником Мархом побуждает его возобновить путь в Царство Веллоэнс и, вместе с тем, попытаться вернуть к жизни старых друзей – Пармена и Корво.

Тем временем в Царстве наступает разделение. Трое братьев и сестра желают управлять независимо друг от друга.

Во всех уголках Новой земли стряхивают тень сна неведомые силы…

«ПРЕДСТАВЛЯЮ ВАШЕМУ ВНИМАНИЮ ВТОРУЮ КНИГУ. НАСКОЛЬКО УРОВЕНЬ ПИСАТЕЛЯ ВЫРОС МОЖНО ПОНЯТЬ, СРАВНИВ С ПЕРВОЙ КНИГОЙ, КОТОРАЯ НЕ ТАК ДАВНО ПЕРЕЖИЛА ТРЕТЬЮ РЕДАКТУРУ».

©Ashum

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

«Через времена и пространства несется первоискра Высшего, наделяя избранных небесной мудростью и силой. Созданное Рукибом Царство сохраняет хрупкое равновесие мира людей и духов. Временное полотно сложилось, объединяя два времени и мира, отсрочив приход новой эры. Спустя три века, ткань мироздания истончилась и потомки избранных позабыли о своем предназначении. На Веллоэнс ополчился могущественный противник. Управляя страстями людскими, ведет он к разрушению последнего оплота истины, ослабляя силу первоискры, подготавливает мир к приходу сурового хозяина.

Хранителям воли Высшего предначертано собраться в заветном Царстве и послушанием восьми остановить Ишгара. Гроумит назначен смотрящим за картиной Земли, Теграмтон же зрит за душами хранителей, подкрепляя и наставляя их в силе Сущего, обучая мастерству управления камнями.

Легенда повествует о священном лазурите – первом из восьми. Согласно древним текстам, сей камень возвышается над остальными. Будучи не тварной материей, но первоискрой Божьей, он сам избирает своего хранителя, создавая связь с Высшим – так, что человек становится пророком небесной воли, частью Эмпирея, явлением ангельской силы на земле. Сей хранитель будет выше избранных обитателей Веллоэнса, равен Теграмтону в человечьем облике – и в его силах защитить мир людей от духов. Но сможет ли он принять власть неба? Хватит ли мудрости разгадать козни бесплотных демонов и охладить пыл неправедных страстей?

Диптрен несет проклятие Моргота, обреченный на душевный терзания. Бессмертный, он ищет успокоение на темном острове, не зная различия между любовью и ненавистью, смелостью и страхом, радостью и болью. Когда одиночество становится невыносимы, изгой посещает разделенную землю. В его сознании нет понимания добра и зла, он мыслит шире, чем обычные люди и глубже, чем рожденные в Царстве. Его чуждаются все – люди, демоны, ангелы – но синеволосый юноша снисходителен к отвергнувшим его. Ведь господин всегда знает больше рабов».

Жилистая, с гладкой серой кожей, рука остановилась. Изящные пальцы с фиолетовыми ногтями неуверенно перекатывали белое гусиное перо. Летописец вздохнул и бережно обернул инструмент холщовой тряпицей.

Глава 1. Элхои

Короткая оттепель сменилась вечной стужей. Снег на поверхности затвердел, превратился в ненадежную корку. Один неосторожный шаг – и хрупкий наст проломится, погрузив замерзшее тело в холодные иголки до паха.

Широкие полозья легко скользили по обледеневшей тропке. Сани смастерил забредший несколько лет тому охотник-трегонадец Хесэ. До этого поселенцам приходилось возить дрова, мясо и бочки с ключевой водой на старых скрипучих повозках. Колеса проскальзывали по белому покрывалу, оси промерзали и ломались. Вещица стала настоящим подарком. Оленья шкура, коей были подметаны полозья, позволяла легко перемещать сани вперед, взад же не катились – жесткие щетинки удерживали от скатывания даже с крутых холмов. Доски кондового дуба умело подогнаны – между пазами ни щели, дерево смазано рыбьим клеем и пропитано дегтем – не скрипит и не гниет, не поддается влажности и грибку, тепло держит добротно.

Сейчас воз был нагружен доверху. Монахи умело ступали по знакомым тропам, огибали опасные подснежные пустоты. Незнакомый с этими местами человек, очень скоро бы заблудился среди одинаково белых холмов, провалился бы в скрытую расщелину, сбился с пути в беспощадном буране.

Природа гневно обрушивала на процессию вихри острой льдяной крошки, ревела от ярости, норовила сбить с пути. Люди не обращали внимания на стихию. От каждого столбом валил пар, каждый ступал размеренно, напевал под нос псалмы, пальцы пересчитывали пузатые бочонки молитвенных четок.

Массивная снежная стена рассыпалась, открыв проход к спрятанному поселению – и сразу же заросла за их спинами.

По краю поселения стояла гряда ровных невысоких домиков. Стены из смазанных глиной травяных циновок развалились бы после первого ливня – но среди вечных снегов такой коврик достаточно прочен, чтобы выдержать напор ветра и помогает отщепенцам удерживать скудное тепло очага. За кельями прочно укоренились вековые, завоевавшие право на жизнь, деревья. Темная плотная кора просвечивала через наледь, толстые ветки уродливо тянулись к небу. Шерстяной чий закрывал вход в дупло, которое служило домом молитвенникам. За деревьями ледяной глыбой блестел сам монастырь. Серую стену отполировали суровые ветра, а холод затянул убогий дворец паутиной инея.

Врата храма бесшумно отворились и сани с монахами неспешно растворились во мгле. Внутри все заволокло дымкой – тусклого света лампад едва хватало, чтобы различить контуры тел. Через несколько минут глаза привыкнут и удастся разглядеть внутренности. Процессия находилась в небольшом зале, пустом, непримечательном. Стены выскоблены до белизны, на гвоздиках висят куцые медные жирнички, напротив входа углем нарисован незатейливый крест.

Монахи развязали сани. Под шкурами лежали подобранные странники. Мужчины размеренно, с удивляющим спокойствием, – будто по три раза на дню находят чужаков – переложили изувеченные тела на носилки, отнесли в молитвенную залу и аккуратно опустили перед алтарем. Из другой двери, ведущей в обедню, вышли двое.

Калит жил в монастыре не больше двадцати лет. Многие монахи провели здесь всю сознательную жизнь – он же пришел, будучи зрелым, перенесшим многие тяготы жизни, мужчиной. Тайрин появился в Элхои совсем недавно – с момента его пострига не прошло и одного круга времен. Старый монах подал знак – на алтаре зажгли фимиам. Молодой послушник, шепча молитвы, обходил по кругу тела, из узкогорлого кувшина тонкой струйкой стекал елей – на лоб, шею, живот, запястья и стопы. Подобранные напоминали мертвецов. Молодой в кровоподтеках, от мизинца левой руки через плечо по животу спускалась и исчезала у правой пятки иссиня-черная трещина. На голову одет обруч с лазуритом – так вдавлен в кожу, что снять можно лишь распилив голову. Который постарше – лыс, одноглаз, на некогда мощной, а теперь посиневшей и разбитой груди расползлась от раны паутина черных шрамов. Ноги переломаны в трех местах, тело в ссадинах – будто конь тащил волоком по буеракам и оврагам.

Тайрин окончил помазание и присоединился к остальной группе. Калит склонился над телами, вознёс молитвы Высшему. Кисти в руках старца плавно вырисовывали в воздухе таинственные знаки. Алтарь засветился, с умывальни истекал свет, волнами захлестывал каменный пол, вплотную подбирался к увечным. Прозрачные лучики перекинулись на елей, тела впитали легко, как иссохшая губка всасывает воду. Кожа потеплела, синева блёкла, кровоподтеки рассасывались. В жилах восстанавливала свой ток кровь, под кожей засветились кости, напитываемые благодатным светом.

Старец, продолжая шептать псалмы, подозвал молодого послушника. Тот, благоговея, с трепетом поднес берестяной ковш. Руки дрожали – Тайрин боялся ненароком расплескать освященную воду из медной умывальни. Окуная пучок иссопа, аккуратно стряхивал драгоценные капли на мертвых – от лба до паха и по линии груди – справа налево.

Стройный молитвенный гул храмовой залы нарушили хрипы и всхлипы. Калит отложил кисти и прислонил ладони к телам. Несмотря на почтенный возраст, пальцы все также чутко ощущали жизненные линии тел. У каждого грудная клетка медленно поднималась – и судорожно сокращалась, выбрасывая пропитанный фимиамом воздух. Сердца бились слабо, нестройно, разум не приходил в сознание, но мужчины ожили, хотя и стояли на грани небытия.

Старец поднялся с колен. Монахи, не прерывая песнопений, также спокойно и стройно подняли тела и унесли в верхние комнаты.

Сезон морозов остался позади. Духи тепла просыпались, наливались новой силой и огненный небесный круг разгорался, дни теплели, птицы запели радостные песни. Снег сошел, только вековые ледники стояли угрюмо, сохраняя драгоценный холод. Монастырь Элхои преобразился. Гигантская снежная стена растаяла, обнажив дремавшие внутри кедры. Домики из циновок держались, по стенам поползли слабенькие росточки вьюнков, местами покрылись скудной зеленью. Шерстяные чии с дупел убрали, молитвенники раз в восемь дней вычищали, выскабливали жилища добела – дабы огромная живительная сила этих корявых горных деревьев, – уже позеленевших, с набухшими почками, – не исцелила свою незарастаемую рану.

Льдяная корка, покрывавшая монастырь, стаяла и блеск замерзшей воды сменился сияющей солнечной дымкой. Из-за марева здание на вид будто колыхалось в воздухе, походило на мираж, какой нередко можно встретить в жарких пустынях Манохи.

Авенир ощущал себя тухлой рыбой. Тело за месяц небытия исхудало, от мышц не осталось и следа. Кожа бледная, изголодавшаяся по солнцу. Дышалось трудно – ослабевшая диафрагма с трудом раздвигала легкие, те едва впитывали воздух. Это был пятый раз, когда выживший акудник приходил в себя. Первые два пробуждения длились несколько секунд, сопровождались неимоверной болью. Суставы выламывало, голову зажимало кузничными клещами, каждый вздох сопровождали тяжелейшие корчи. В этот раз юноша просто лежал, не ощущая боли, не чувствуя и легкого ветерка, колыхавшего пламя священных лампад. Подумал, что уже все – умер, но, прислушавшись, уловил тихий звук собственного дыхания – а мары то не дышат, значит живой.

В дверь бесшумно вошел монах. Вытянутое лицо, длинная седая борода. В зеленых глазах играют молодые огоньки. От старца веяло отеческим теплом и Авенир почувствовал, как сердце наполняет покоем, что-то знакомое и невероятно желанное окатывает душу, заставляет ее согреться, раскрыться, пробуждает благодарность и детскую наивную радость…

Щеку обожгло. Это слеза проторила тонкую влажную полосу по иссохшей коже.

Калит улыбнулся. Тихо (но волхву показалось, будто обрушился небосвод) произнес:

– Выживешь. Тело восстановится, главное – душу успели удержать. Почивай, слаб пока.

Авенир прикрыл глаза. По коже бегали молнии – монах мазал елеем, рисовал знаки, шептал молитвы. Волхв не мог разобрать слова, узнавал лишь отдельные слоги. Устав слушать, погрузился в себя. Дышал размеренно, старался ощутить сердечный ритм, но не смог. Пытался вспомнить, что было, но память не возвращалась. Вгрызался мыслями в прошлое – тщетно, жизнь началась заново, искать что-то – как в молоке плыть – белым набело. Промучившись, разжал веки. Задышалось легче, внутри растекался приятный жар. Юноша захотел встать и с удивлением обнаружил, что не знает, как это сделать. «Ну и состояние».

Наверное, так чувствуют себя новорожденные, только вышедшие из материнской утробы, омытые и укутанные. Авенир сосредоточился, мысли побежали бойчее:

«Так, думать я могу, дышать тоже. Осталось овладеть движениями»

Сконцентрировался на ощущениях, представил себя со стороны.

«Так, правая нога сползает со скамьи… сползает… да что ж ты, сползай тупое животное!»

Глубоко вдохнул, задержал дыхание. Когда потолок раскрасило цветными кругами, выдохнул.

«Еще раз. Правая нога, не торопясь, спокойно…»

Упрямая конечность дрогнула. Через несколько минут пятка гордо свисала с края лежака. Нир мысленно напрягся, мышц не ощущал, но краем глаза видел, что движение – пусть, с быстротой улитки, но все же, идет. Нога сползла с доски, бессильно упала на пол. Тело передёрнуло, внутри заискрило, волхв хотел застонать, но смог лишь выдохнуть. Памяти не осталось, но хоть тело поддается. Осталось то – повернуться, спустить вторую ногу, схватиться руками за край скамьи и приподняться. Если чувство равновесия монахи не вырезали – то еще встать и побегать на радостях.

Пути назад не было. Авенир напрягал голову, силой мысли двигал конечности, дышал, представлял – и почти ощущал – бегущие по телу молнии. Хотел ругнуться, но в памяти не нашел ни одного выражения. Когда вторая нога ударилась об пол, не без радости отметил, что кожа что-то чувствует, да и мышцы тянутся. Преодолевая боль, встал, оперся о стену. В голове загудело, в глазах вспыхнули радужные кругляки, зашатало. Глубоко вдохнув, зажмурился, переждал приступ головокружения и огляделся.

Небольшая опрятная келья. Оконце задернуто соломенной шторкой, деревянный топчан, с коего юноша так тяжко слезал, закрытый истертой шкурой, возле стены полка со свитками и умывальня. С дрожью в ногах, опираясь обеими руками о белесую каменную стену, Авенир двинулся к медному тазу. Терпя боль, пронзавшую руки, набрал пригоршню воды, ударил ладонями в лицо. Сознание прояснилось, попавшие на тело капли молнией обожгли щеки. Волхв посмотрел в таз, глаза удивленно округлились.

С водной глади на него смотрело бледное лицо проснувшегося с перезимовки упыря. Кожа облепила череп, волос на макушке не было, ресниц и бровей тоже. Потухшие желтоватые глаза окутаны темными кругами, нос заострился, как у мертвеца. В лоб впился обруч с лазуритом, по краям холодного металла кожа посинела, вспухла. Тонкие пальцы, дрожа, скользнули ко лбу – онемевшая кожа не ощутила прикосновения, зато лазурит, то ли от падавших лучиков солнца, то ли от знакомых рук, тускло замерцал.

Дверь в келью отворилась, и волхв ощутил знакомое тепло. Калит спокойно подошел, правая рука обняла плечи, левая поддержала за бок. Монах аккуратно уложил обессилевшего Авенира обратно на топчан, по-отечески пожурил:

– Прыток ты, родимый. Восстановишься скоро, но не мгновенно.

Юноша прошептал:

– Кто я? Сколько здесь?

Старец смотрел мирно:

– Ты человек. Живой, хотя был у врат преисподней. Нашёл недели две назад, когда собирал хворост. Береги силы, они нужны телу.

– Почему я ничего не помню? И почему… так выгляжу?

– Когда тебя мертвого положили в молитвенную, дух еще не исшел к отцам. Душа после смерти где-то три дня связана с телом, дальше – как Высший рассудит. Монахи заключили твой дух в алтаре и восстанавливали тело.

Калит потер висок:

– Изломан ты был нещадно. Кости, внутренние органы и мозг исцелили, но на это ушли силы и ткани почти всех твоих мышц. Потому такой стройный. Еще и обруч заговоренный, вестимо. Снять не смогли, оставили. У тебя с ним связь какая-то. Не колдовская – в этих местах все чары и заговоры рушатся. Видать, божественная.

Авенир закатил глаза, дыхание замедлилось. Смахнул усилием воли пелену сна, огляделся. Старец покинул келью. Волхв напрягся. В этот раз вставать было легче, мышцы, хоть и слушались с трудом, но дерготой на раздавались. Схватил сложенную на табурете робу, накинул на истощенное тело. Плечи придавило, ноги задрожали от нагрузки. Шаг за шагом, думая – как бы не упасть, юноша дополз до выхода, с неимоверным усилием приоткрыл дверь, в коридор прополз, как рак-разведчик, задом.

Повернувшись, ахнул. Вниз вела выщербленная каменная лестница. Ступени высокие, с одной стороны стена, с другой пустота. Любой мужчина легко бы спрыгнул на пол в проем, но для еле живого человека под тяжелой верблюжьей накидкой каждая ступень сулила опасность. Затаив дыхание, впившись пальцами в стену, волхв начал спускаться. Ноги подкашивались, на четвертой ступени в глазах все начало расплываться. Когда Авенир оказался внизу, лицо было усеяно крупными каплями, щеки покраснели, а тощие ребра вздымались аки кузнечные меха. Он проковылял через арку в затуманенный зал. Уши уловили тихие трели. Волхв двинулся к массивным воротам. Схватившись за кольцо, уперся в землю. От напряжения перехватило дух, обруч сдавил голову, по спине пошли судороги. Авенир наддал еще, от натуги на шее вздулись вены. Дерево тихо заскрипело, стало поддаваться, отходить. В лицо ударила стена солнечного света, легкие закололо от свежего весеннего воздуха.

Во дворе неровным полукругом сидели монахи. Одни держали на коленях барабаны, руки переплетались в неведомом танце и ударяли по тугой коже. Другие дули в флейты и свирели. Некоторые щипали натянутые на остов жилы. Музыка разливалась в пространстве, волхв мог поклясться, что видит цветастые лоскутья звуков. Послушники, которым не досталось инструментов, пританцовывали и подпевали. Двигаясь размеренно, они напоминали шепчущее море, то набегавшее волнами на берег, то неуверенно откатывающее обратно в океан.

Авенир застыл в нерешительности. Сердце заныло от мелодии, мысли улетучились, в голове звенел завораживающий ритм. Откуда-то изнутри, из души приходили слова, что-то до боли знакомое пробивалось наружу, рвало белые листы памяти. Обитатели скита жестами пригласили в круг, ободряюще восклицали. Юноша сдался эмоциям. Плечи вздымались неровно, иссохшее тело не слушалось, двигалось скупыми рывками, но с каждым движением силы приходили, накатывали волны тепла и счастья. Монахи вскидывали руки к небу, кто-то подпрыгивал, но в центре полянки был лишь волхв. Танец продолжался недолго, голоса и инструменты замолкали, лишь тихо, с хрипотцой, тянула флейта, да постукивал малый дхол. Слова вырывались наружу, слагались в рифмы, рифмы – в стихи, стихи – в песнь. Песнь ведала о покинутой любви, предательстве, тихо щебетала о тщете жизни, сомнениях и смерти друзей. Потом поднималась, взрывалась триумфом победы и веры, рисовала картины будущей славы и великой цели, ради которой не жалко и отдать жизнь.

Волхв пал на колени, обратив лицо к небу. По раскрасневшимся щекам текли слезы, горькими валунами срываясь с подбородка. Один за другим, монахи опустились на колени, склонили головы. Пение перешло в молитву, возношение Высшему, нестройную и грубую, но идущую из глубины души.

После восхвалений послушники отправились в обедню. Авенир присоединился, Калит великодушно разрешил – мол, поздоровел уже, способен и плотскую пищу вмещать. Столы тянулись рядами, с обоих сторон тяжелые каменные скамьи с кедровым седалищем. Юноша получил плошку овощной каши и хлеб, уселся супротив старца. Тот вкушал степенно, не поднимая взгляда, погруженный в мысли о высоком. Акудник оглянулся. Все ели размеренно, не торопясь, тихо вели беседы. В комнате стоял легкий гул – слов не разобрать, но и речам не мешает. Обратился к монаху:

– Отче, что со мной было? Сейчас, во дворе?

Старец не поднимал головы, челюсти размеренно двигались. Прожевав, с притворной сердитостью, буркнул:

– Я не отче тебе. Здесь все братия. Нет главных, настоятелей, авве и других. Все равны. А во дворе…

Калит отломил ржаной ломоть:

– Во дворе была твоя душа. Раскрылась, сильно раскрылась. Давно такого не было. Скоро значитца и память вернется – из души в голову. Очищенная память – без вредных примесей. Ты ешь, сил набирайся. Рано по монастырю гулять, да и неладно – без дела по палатям шастать.

Авенир отхлебнул из плошки. Аромат непривычный, вкус неплох. Горячее варево тягучей массой прошло по пищеводу. В желудке ощутил приятную тяжесть. Юноша приободрился:

– Я быстро сил набираюсь. Там, в келье – только моргнул, и уже взматерел.

Старый монах перестал жевать. Плечи затряслись. Сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, сказал:

– Там в келье? Это, сынок, было три недели назад. Тебя после прогулки по комнате так подкосило, что даже не почуял, как заснул сном богатырским. Зато братиям песнопения с молитвами храпом испохабил, весь мир из душ унес. Только кто «Высшему вознесем» запоет, из твоего окошка трели раздаются, гармонию сбивают.

Авенир ощутил, как уши зажгло, а к лицу прилила кровь. Он молча опустил ломоть в похлебку, не поднимая головы, ел. Калит не проронил ни слова. Когда трапеза окончилась, монах провёл юношу в комнату. Помещение небольшое, но светлое. Точь в точь, как келья старца, разве только еще несколько одеял да подушка на топчане. Юноша лег, укрылся одеялом, заелозил, подначивая под голову подушку. От живота растекалось приятное тепло, веки потяжелели. Где-то внутри трепетали мысли: кто же я, что случилось? С шумом выдохнул – сказал же старец, возвратится память, значит, дергаться не стоит. Сейчас надо спать, здоровье еще пригодится.

Во дворе за изгородью массивных дерев среди невысоких домиков прогуливались двое. Стены зацвели, по наложенным пруткам вились толстые стебли, кое-где распустились оранжевые цветы. Одним был Калит. Другой – сбитый жилистый мужчина с загорелым, дубового цвета лицом и безволосой, словно отполированной макушкой. Черные глаза смотрели хмуро, то и дело метались, привычно выискивая опасность. Незнакомец раскрыл рот, послышался шершавый низкий голос:

– Как он себя чувствует?

Старец утвердительно кивнул, лицо осветила добрая улыбка.

– Что-нибудь помнит?

– Нет. Еще очень слаб, хотя восстанавливается быстро.

Мужчина печально вздохнул:

– Надеюсь, тело нальется силою скорее, чем вернется память. Зима закончилась, дороги открыты – но вряд ли я найду кого-то из соратников. Прошарил уже несколько верст – ни следа. Видимо их выбросило на скалы Первой Земли.

Обернулся, взглянул на почтенного монаха:

– Благодарствую, что исцелили мои недуги, вырастили глаза, срастили кости.

– За это хвала Единому. Мы всегда рады видеть пришедших с миром. И тех, кто когда-то был с нами, тоже.

– Пока что поживу за пределами монастыря. Буду искать утерянных. Авениру нельзя меня видеть – вспомнит друзей, от душевной боли сердце не выдержит. Он еще молод и слишком нежен духом.

Калит поклонился:

– Не переживай, Марх. Все братья предупреждены, а монахи нашего ордена умеют держать язык за зубами. Тебе ли не знать.

– Да, авве.

Мужчины поклонились. Старец вернулся в монастырь, Марх же исчез за громадными вратами.

Глава 2. Изгнание

– О, человек! Зачем? Отдав треть мира божественной искре, ты проявил безразличие, слабость. Выслушай своё проклятие! Отныне в тебе живут три сущности. Человеческая – сохранит обличье и оставит разум. Божественная – подарит вечную жизнь.

Темная – даст силу и мощь флегрета.

Люди будут бояться твоих нечеловеческих сил. Ангелы никогда не примут объятого тьмой. Демоны же ненавидят всякое проявление света. Разрываемый тремя влечениями, ты будешь изгоем для всех – и людей, и ангелов и демонов. Вечный отшельник – достойная мука!

Моргот растворился в воздухе, перенесся за пределы острова. Всё также с неба лилась холодная противная вода, дул пронизывающий ледяной ветер. «Как же безобразен этот жалкий человеческий мирок». Ему, одному из первых отрекшихся, архидемону, повелителю огненного Еннома, пришлось нарушить свой покой из-за зова Ишгара, бунтаря – единственного, кто был сильнее него в тёмном царстве. Бывший ангел света питал ярую ненависть к этой маленькой планетке и к населявшим ее людям.

Тело пронзили молнии. Корчась от боли, Моргот напрягся изо всех сил, старался обнаружить хоть одного из светлых, но пространство пустовало. Из пустоты раздался гневный рык:

– Ты не исполнил мою волю!

Среди грозовых туч вырисовывался силуэт дракона. Глаза яростно горели синевой, чешуя зловеще блестела под струями дождя. Из пасти и ноздрей вырывались языки пламени. Бушующую стихию разорвало:

– Зачем позволил этому червю создать Царство под защитой Высшего? Оно отделит наш мир от мира людей и пробраться сможет лишь мелочь!

Моргот вспыхнул. Оранжевые языки поднимались от материализованного тела, серая шкура раскалилась докрасна, от демона повалил пар. Сил у Ишгара было больше, но властитель Еннома тоже не из слабых, так запросто не сдаётся:

– Правитель, ты никогда не объяснял нам замыслов, связанных с этим мирком. Зачем захватывать бренную плоть, когда нужно готовиться к битве с духами Высшего? Мы тратим время на какую-то возню в грязи, вместо серьезных дел!

Ишгар обхватил Моргота хвостом, шипы впились в тело. В глазах дракона пылала ярость:

– Глупец! Хоть ты был сотворен одним из первых, могучим и грубым, мудрости на тебя у Создателя не хватило. Ты был в Эдеме в день сотворения? Ты видел картины, нарисованные Высшим? Или ты вник в назначение этой «бренной плоти»? Да каждый из людей может стать подобным Высшему, равным по силе Теграмтону. Зачем нужны архангелы и духи, если один обновленный человечишко может перебить половину бездны?

Падший молчал. Отрекшийся, как и остальные темные, во время бунта утерял способность признавать свои ошибки – мог только злиться, что не поступил где-то хитрее, жестче, подлее.

Глаза Ишгара метали искры, пасть оскалилась, обнажив ряды острых клыков:

– Ты был проклят Единым. Отныне ты проклят и мною. Я обрекаю тебя, темного демона, правителя Еннома на вечное скитание в мире людей.

Тело Моргота опутали чёрные путы. Огневик ярился, сыпал искрами, на морде от напряжения вспухли вены, видно, как мощное сердце толкает кипящую кровь. Верховный молчаливо усмехнулся. В мире плоти падший слаб. Когда оковы падут, он будет в мире людей. Его ментальные силы не смогут ощутить царство темных, а пройти через мир, созданный первоискрой, демон не решится. Пленника объяло чадом, мокрый пепел слеплялся в комки, намертво приклеивался к серой шкуре. Через некоторое время, уже похожая на глиняный ком масса, бесшумно исчезла вдали.

Возле Ишгара зазеленело облако. В тумане возник Голлиос. В этот раз демон избрал форму ящера. Фиолетовые глаза с почтением смотрели на дракона:

– Хозяин, Вы закинули Моргота в мир людей?

Верховный не обращал внимания на приспешника, светящиеся злобой глаза ещё смотрели вслед улетевшему кому:

– Да. Моргот – бунтарь. Такой же, как и ты. Как и все мы. Но он осмелился показать свою природу передо мной, открыто возразить, поставить под сомнение мои пути. Пусть охладится в этом слякотном мирке. От присутствия темного в обиталище человечишек не станет приятнее, а мне хаос среди людского рода пригодиться.

Среди бушующего моря покачивался остров Диптрена. По поверхности скользили темно-зеленые разряды, то и дело с неба обрушивалась ветвистая молния. Струи дождя хлестали нещадно, раскаты грома разрывали пространство треском. Демоны становились прозрачнее, пока не исчезли, полностью перейдя в духовное пространство.

В небольшой деревеньке Саузри темную гору обходили стороной. Старцы рассказывали легенду о том, как три сотни лет назад на цветущую долину с неба упал огромный черный камень. Удар был настолько мощен, что земные плиты сдвинулись, и на том месте выросла скала. На несколько миль погибло все живое. Несколько месяцев людям слышались леденящие душу вопли. Собаки испуганно выли, кони ржали, у коров пропадало молоко. Люди, не выдерживая пытки, сходили с ума, покидали деревню, стремясь обжиться в другом месте. Когда ставшее малочисленным (с двух сотен семей осталось семнадцать) селение объявило сбор и решили уходить, вопли неожиданно прекратились. Жители обрадовались несказанно, устроили хороводы с празднеством, жгли чучел и хвалили богов за проявленную милость. Старейшины настрого наказали ходить к горе, чтобы не растревожить задремавших наконец-то духов.

Легенда обрастала новыми слухами и историями. Отцы рассказывали детям о скрытых в горе сокровищах и охраняющих их демонах, об узниках в катакомбах. Ходила из уст в уста и история о древнем воине, мощь которого была столь велика, что он дерзнул воевать с богами. Те, восхищаясь доблестью человека, подарили ему вечную жизнь, но в наказание заключили воина в древний артефакт и свергли его с небес. Этот-то камень и вспахал долину, образовав гору. А дух паладина с тех пор охраняет земли Саузри.

Маленький Корво, как обычно, играл с ребятами в небольшом ольшанике. Мальчишки перетягивали бечеву, забирались на спор на деревца, боролись. Хоть мальцу только стукнуло шесть, а друзьям по десять, парнишка не уступал ни в силе, ни в ловкости. С рождения повивальные бабки предсказывали, что ребенок будет особенным. И правда, малец крепок, особенно руки. Крохотные ладони с легкостью сминали твердые шишки, когда хватал пса Тошку за хвост, тот жалобно скулил, а в полтора года задушил прокравшегося к яслям барсука.

В этот раз детвора играла в прятки. Играть рядом с деревней неинтересно – знают каждый закуток и забрались далеко в чащу. Вернуться нетрудно – в тишине леса легко услышать, как колют толстые поленья, как выводят знакомые рулады. Уперевшись ручонками в кряжистую березу Имирей громко произносил считалку. Корво убежал далеко, взглянул вверх – с деревьев опала почти вся листва, осеннее солнце легко выдаст его присутствие. Оврагов рядом нет. Взгляд упал на чернеющие камни скалы. Прошмыгнув между валунами, мальчонка заметил лаз в пещеру. Сердце часто заколотилось. Он помнил про рассказы, слухи. Но ни он, ни родители – никто из селения не припоминал ничего страшного. Люди не пропадали, волков не видели, жизнь текла мирно и счастливо. Расхрабрившись, паренек полез в темнеющую щель.

Парнишку искали всей деревней. Прочесывали лес, заглядывали в каждый овражек. Местный дурачок пошёл за радугой, нашёл старый треснутый горшок, доверху наполненный жёлтыми металлическими кусочками. Староста посмотрел, помял, ругнувшись, выбросил – чего остолоп принес, железо то порченое, ржавое, еще и мягкое! Днем отчаянные головы осмотрели даже черную гору – та высилась молчаливо, сурово зря за странными существами, не выдавая своих мрачных секретов.

Корво появился через неделю. Исхудавший, понурый, пожелтевшие глаза окружили здоровенные темные круги, шел медленно, никого не замечая. Матушка завопила, прижала к груди, понесла мальчишку в хату. Муж затопил баню. Пацаненка отогрели, отпарили, накормили щами. Только потом заметили, что волосы порыжели, а в глазах, если присмотреться, огоньки красноватые играют. Старики думали, пыхтели, спорили, да и порешили – пока ничего не случилось, пущай живет. Знать, духи осени погостить к себе забирали, да знаком особенным отметили.

Всё шло своим чередом. Мужчины пахали, рыбачили, рубили лес. Женщины стирали, готовили и воспитывали детей. Корво взрослел, набирался сил. Хоть сух и высок, но по мощи не уступает удальцам. С быками борется, в плуг сам впрягается. Одну зиму медведь-шатун в селение забрался, так юноша с голыми руками на него пошёл. Потягались, потягались и разошлись мирно. Повезло беруну – паренёк в ту ночь добрым был.

Настал день посвящения. На поляне разожгли огромный костёр. Женщины пели, мужчины обивали колотушками поленца. Юноши и девушки парами разбегались, прыгали, держась за руки, через костер. Не разомкнут рук – крепкая семья будет. Расцепятся – не стоит брачеваться – или дети хилыми народятся, или в семье миру не будет. В этот год посвящалось пятеро – Имирей, Ворчун, Корво, Аглык и Симац.

Молодым мужчинам повязали платки на глаза. Мимо проходили девицы, смеясь, били избранникам по рукам. Коли схватит юноша девушку, да она не вырвется – могут прыгать через огонь. Лучше быть настороже – не схватишь, ещё четыре года бобылем ходить. Корво дрожал всем телом, унимал дыхание, но оно всё учащалось, шумело, сбивало внимание. Вот раздался хлопок, смех, прыжок. Поселенцы забили в ладоши, засвистели – Имирей с Вилицей сбрачевались. Вот ещё хлопок, смех, улюлюканье – от волнения ладони у Симаца мокрые, выскользнула невеста. Девушки веселились, хлопали невидящих юношей по щекам, спине, дергали за уши – а те, взбудораженные, с вытянутыми руками, метались из стороны в сторону. Вот прыгнул Аглык. Тоже удержал девицу.

Остались трое. Корво волновался. Он был молчалив, тихо работал, изредка водил хороводы. Девушки побаивались угрюмого рыжего парня. К тому же, один из всей деревни тощ, пусть и силен. А вдруг, не приглянулся никому? Ждать еще четыре года, пока подрастут остальные девчушки? Ежели хоть кому-то люб, то не упустит. Ежели хоть кому-то…

Ладони ощутили легкое прикосновение. В тот же миг, боясь не успеть, сжал руки. В висках пульсировала жаркая кровь, внутри все ликовало. Внезапно что-то ёкнуло в груди. Нет громких криков, восклицаний, глухих ударов колотушек. Веселье покинуло поляну, как сдувает ветром лёгкий туман – лишь продолжали сухо трещать горящие поленья. Корво разжал кулаки и снял повязку. Поселенцы стояли молча, лица вытянуты, в глазах страх и негодование.

Рядом, склонив голову, плакала Латра, внучка старика Дедана. Спрятав кисти в подмышки, девица убежала в хату. Симац и Ворчун почуяв неладное, смахнули тряпицы, помрачнели. Куда ж теперь праздновать, придется так, по-простому сватать, без воли богов, без освященного дня. Люди один за другим уходили, кто-то жалеющее качал головой, кто-то с укоризной бросал тяжелый взгляд.

Очень скоро на поляне остались двое. Невеселый Дедан прихрамывая, подошел к рыжеволосому, юноша стоял понурый, уныло сверлил глазами землю. Старик вздохнул:

– Отговаривал я Латрушеньку мою. Не слушала, все твердила – он хороший, мухи не обидит. А я знаю – исчезновение твое даром не прошло. Дух в тебе злой, огненный. Потому и ты порыжел. Всех убеждал, что пальцы твои до добра не доведут, а надо мной посмеивались. Вот и истина.

Корво молчал. Дедан зло плюнул, отвернулся и поплелся в хату, успокаивать внучку. Юноша закипал. Гнев рвался наружу, вздымалась волна обиды. В не себя от злобы он разбежался и прыгнул в еще жаркий костер. Поленца вмиг обуглились, столп огня взлетел ввысь, силясь продырявить небо, и развеялся в прохладной ночи. Парень стоял в горке пепла, одежда даже не пахла дымом, на коже ни одного красного пятнышка, даже волос не опален. В душе нарастало смятение – гнев клокотал где-то внутри, но не сильно, словно придавленный внезапным удивлением. Корво повернулся спиной к родной, но, в то же время, чужой деревне и отрешенно побрел вглубь леса.

Глава 3. Прецарствие

– Ах ты, негодница!

Лавьен с сожалением взирал на недавно купленные сапоги. Всего неделю назад он забрал их у царского сапожника и портного, Ильдефонса. Мастер пыхтел над заказом два месяца. Тщательно выделанная кожа, начищенные до блеска пряжки, вставки темной ткани, искусная прошивка золотыми нитями и вделанные драгоценные камни – невысокие бродни смотрелись изящно, привлекали внимание красотой и вычурностью. Во время представлений в замке – Лавьен любил выступать с заезжими артистами – восемнадцатилетний царевич поражал публику прыжками и подскоками, пируэтами и кульбитами. Казалось, вместо человека на площади крутится заряженный молнией ангел. Новая обувка блестела, камни искрились на свету, придавая еще большее сходство с обитателем Огнистого Эдема. Новые сапоги восхищали зевак всего семь дней.

В царстве жизнь текла размеренно. Вот уже добрую сотню лет в землях Веллоэнса установлен порядок – мудрое руководство Светлейшего обогатило жителей. Даже простые крестьяне довольствовались жизнью, а рабы ели не хуже господ. Разработанные инженерами-трегонадцами системы водоснабжения и принятые законы о ежегодном оздоровлении и очищении земель способствовали урожайности полей, скота и люда в городе. Дети царя росли здоровыми, сильными, каждый обучался тем грамотам, к каким было склонно сердце. В Веллоэнсе царил мир и покой – лишь редкие стычки на границах, да патрулирование примыкающих к Третьей земле рубежей.

Покои Лавьена находились возле казны. Царевич с детства игрался кругляшами, рано выучился счету и письму, любил роскошь и богатство. Отец поручил казначею Цуллануру обучать мальца науке, а дабы здоровьем не ослаб, приставил Минара – лучшего соглядатая тех земель, оставившего должность воеводы. Хоть и постарел Минар, но остался ловок и проворен. Лавьен не хотел упражняться, противился и брыкался. Договорились мирно – в обмен на занятия позволили кривляться перед публикой, которую каждый вечер развлекали желающие славы и признания паяцы, менестрели, фигляры.

Сейчас от сапог несло крепким уксусом. Кожа размягчилась, швы разошлись, а драгоценные камни – изумруды, рубины, топазы и ониксы – выпали из оправы. Лавьен надел другие бродни – благо их у него хватало, выбежал из покоев в поисках озорной сестрицы. В коридоре ни звука, каменные стены да вековые гобелены как обычно, скучают, наблюдают за суетливыми обитателями замка. Кожей уловил легкое движение воздуха. Ионнель убежала в северное крыло!

Как гончая, взявшая след, царевич бесшумно помчался за сестрицей. Пролетая мимо очередного окна, внезапно остановился. У конюшни молоденький паж Евгий насыпал овса рыжему ардену с белым крестом на лбу.

Лавьен, забыв про близняшку-озорницу, развернулся и побежал в библиотеку. Тяжелые кедровые двери с медной каймой без скрипа отворились. В замке всегда всё прекрасно – несколько управителей денно и нощно следят за порядком, чтобы и петли смазаны и на кухне вычищено и нужники добела отмыты-отскоблены. Проходя высокие полки с тяжелыми свитками и книгами, юноша поневоле морщился – несмотря на постоянные уборки и проветривания, запах пыли и выдохшихся чернил забивал нос. В углу находилась неприметная дверь. Парень дернул ручку. Внутри тесной горницы лишь резной столик с сгрудившимися свитками и широкая лавка. Жирник на стене прогорел, медный носик почернел от копоти. На устланной шкурами и тканями лавке спал четырнадцатилетний Феанор. Лавьен усмехнулся, так захотелось плеснуть студеной водицы за шиворот младшему. Рассудив, что не стоит уподобляться проказливой сестрице, просто схватил братца за грудки, бешено затряс:

– Феанор, вставай! Давай быстро, Андор с похода вернулся!

Юнец всполошился, уселся на лавчонку. Глаза мутные, взгляд блуждает по комнатке, в голове туман – видать, только под утро лег, еще не осели в сознании мудреные строки.

– Что, где? Лан, тебе чего?

– Андор вернулся! Под окнами Гантэн ржет, не слышишь? Эти книги тебе, вестимо, весь чугунок загадили. Просыпайся, чтец!

Феанор потер глаза, окончательно пришел в себя. Вскочил, пошатываясь, понесся за стремительным братцем, стараясь не поскользнуться на каменном полу, не втемяшится в рыцарскую статую. От недосыпа тело потряхивало, вспыхивали перед глазами цветастые круги, ноги слушались неохотно.

Запыхавшись, догнал брата, прильнувшего к резным дверям. Лавьен подал знак и младший аккуратно, не издавая не звука, приблизился к замочной скважине. В комнате царит тишина, отверстие изнутри закрыто кожаной пластинкой. Братья с усилием напрягали слух, но внутри будто никого не было.

Внезапно среднего резко дёрнуло. Дыхание перехватило, шею сдавило воротом. Ухватившись руками за края рубашки, вдохнул, краем глаза увидел трепыхающегося Феанора:

– Горе-шпионы! На первой же заставе словят.

Держа братьев за шиворот, Андор, усмехнувшись, поддал ногой дверь. Та распахнулась, створки сухо ударились о стены. Внутреннее убранство напоминало обитель сказочных фей: стены покрыты коврами, невысокий комод сияет роскошной отделкой, а палати устланы семью шелками. На комоде сидела молодая царевна, серебристые волосы спадают по плечам, лоб украшает обруч с хризолитом. Зеленые глаза смотрят с искрой, ухмылкой. Аккуратный носик чуть вздернут, пухлые губы сжаты, едва сдерживают улыбку. Ионнель изящно махнула рукой, широкий рукав всколыхнулся:

– В темницу соглядатаев!

Крепкий темноволосый мужчина в черном кафтане не торопясь повернулся и с легкостью, – будто держал не людей, а щенят, – зашвырнул их в кучу подушек. Не успели братья выкарабкаться из плена, Андор уже был рядом. Завязалась борьба, несколько минут братья катались по коврам, бодро вскрикивали. В воздух полетел пух, девушка, недовольно хмыкнув – мальчишки, – отошла подальше от борющихся, – не дай то Высший, порвут любимое платье.

Троица успокоилась, вылезла из груды пуха, ткани и шелка. Раскрасневшиеся, волосы всклокочены. Лавьен чуть прихрамывал, Феанор неуверенно косился на разорванные подушки. Андор довольно обнял братьев, радостно гаркнул:

– Растут, малявки! Годик-другой, и в горящую избу войдут, и коня на скаку остановят…

Ионнель брезгливо закрыла рукавом нос:

– Да вы сами как кони. Потом несёт, будто здесь на царевичи живут, а крестьяне подневольные! Время дикарей давно прошло, сейчас должно в чистоте себя содержать.

Лавьен с ехидцей бросил:

– А царевне к лицу гадости делать? Исподтишка озоровать?

Царевна улыбнулась, положила подбородок на ладонь, невинно покачала головой:

– Ах, братец, если ты про эти шутовские лапти! Ведь не может царевич уподобиться черни, танцевать крестьянские танцы, да еще в щегольских броднях!

Андор посуровел, взглянул на брата, на сестру. Близнецы умолкли, отвели глаза. Старший тихо произнес:

– Нельзя к народу свысока относиться. Генри, без них не будет ни хлеба, ни мира. На заставе каждый равен – и царь, и раб. И тебе, Лавьен, не стоит убранством кичиться.

Феанор наблюдал за братьями. Вдруг взор посветлел, младший хлопнул себя по лбу:

– Не сегодня ли отец объявляет свою волю?

На загорелом лице старшего расплылась улыбка, Ионнель-Генриетта с Лавьеном вздохнули свободно. Андор довольно пробасил:

– Конечно сегодня! Потому и прискакал. Трех коней сменил, только мой Гантэн этим клячам не ровня. Пора нам к пиру готовиться, да и мне бы походную одежку сменить. Увидимся в трапезне.

Царский город Веллоэнс вытерпел многие смутные времена и по праву считался неприступным. Вокруг располагались горные кручи, опасные своим холодом и дикими зверьми. Эти же скалы образовали уютную чашу в два дня конного пути с зелеными лугами и теплыми зимами, внутри которой нашли приют жители Веллоэнса. Из подчиненных земель в город вела единственная дорога. За тройку миль до города переходила в такой же широкий мост, нависший над глубокой пропастью. Городские врата не закрывались уже более сотни лет, благодаря миру и процветанию, устоявшемуся во всём Царстве. Денно и нощно сменявшиеся караулы осматривали проходящие повозки с товарами, зерном, железом. Город обильно снабжался сборами с уделов, становился пристанищем философов и музыкантов, поэтов и ученых, скульпторов и живописцев.

Как жемчужина в раковине – в глубине города, сливаясь с верхушками угрюмых скал, высился царский замок. Говаривали, что его (как и саму эту землю в круге гор) создали великие маги из упавшего с неба камня. Если присмотреться, то можно узреть, как серые гранитные стены отливают синевой. Некоторые заявляли, что видели произвольно появлявшиеся замысловатые надписи, даже повторяли символы на пергаменте. Все вносилось в книгу свитков и складывалось в царские архивы. Приезжим гостям разрешалось посмотреть эти свитки, но за сотню лет, увы – никто из мудрецов не смог перевести и слова. Со временем истории стали сказками и их перестали воспринимать всерьез. Да и как разглядеть таинственные знаки и свечение за покрывающими стены гобеленами, коврами и флагами?

В трапезне все было готово. Отесанные кедровые доски крепко лежали на козлах. Вместо привычных желтых сфер по всему периметру светятся разноцветные – изумрудные, лазуритовые и самые дорогие – рубиновые. В отдельных бронзовых настенных выемках закреплены настоящие восковые свечи, придающие особую торжественность пиру.

Во главе стола на малахитовом троне восседал Царь. По закону этих мест после восхождения на трон имя правителя запрещалось произносить. Слуги обращались к нему – Царь, дети – Отец.

Невысокий, седовласый мужчина внимательно осматривал залу. Голову венчала семиконечная корона с крупным лазуритом. Годы правления давали о себе знать. На лице появились глубокие морщины, брови загустели и нависли, словно потяжелевшие от снега еловые лапы. Неизменными оставались серые глаза – живые, горящие, с интересом изучающие всё живое.

Справа от трона сидели Андор и Феанор. Слева – Лавьен и Ионнель. Вдоль стола по обеим сторонам шестнадцать князей – управителей царских земель. Рядом горделиво зрят знатные дамы и гости-послы из Манохи, Трегонада, Иоппии, Свеберов, Бангхилла. За столами попроще пируют гости попроще. Челядинцы, прислужники вынесли первые блюда. Осторожно забили тимпаны, возвышенно затянули свою песнь флейты. Перед гостями легли подносы с жареной кабаниной, в кастрюлях источали терпкий аромат куски медвежатины в остром соусе с гвоздикой.

Ели аккуратно, размеренно. Андор подцепил вилкой красноватый оковалок. Сидит прямо, глаза цепко изучают зал. Феанор тайком посматривал на брата. Три месяца на заставе изменили царевича. Когда-то длинные волосы теперь едва касались бровей, лицо приобрело жесткость – теперь ему стала привычнее хмурость, улыбка и беззаботность будут смотреться неестественно, наигранно. Синий кафтан застегнут на все петли, плотно облегает мощную фигуру, закатанные до локтя рукава оголили жилистые, словно обвитые корнями ясеня, руки. Андор всегда старался поступать справедливо, даже если это не шло ему на пользу. Старший с детства любил оружие. В отрочестве много ходил на охоту с князьями, а когда однажды собаки загнали вепря, бросился на него с кинжалом. Зверь задел правое плечо и, несмотря на усиленные занятия, рука поднималась не так легко, двигалась не так быстро. Брат выучился биться другой – так, что даже опытные воины принимали его за левшу.

Юноша кинул взгляд на брата с сестрой. Близнецы весело болтали, пригубляли свежевыжатое вино, поддерживали беседу с князьями и отцом. Лавьен надел лучший наряд. Серебристые кюлоты с плащом как одеяние сказочных эльфов, расшитая золотом красная суконная рубаха отражает колыхающиеся огоньки свечей. Гуяверку не заправлял, как обычно, а носил на выпуск, спереди раздвоилась на острые углы, а сзади едва прикрывала ягодицы. На шее поблескивала золотая цепь с семиугольником – символом Веллоэнса. Когда брат только вышел на пир, Феанор видел, как на лице Андора заиграли желваки, а в глазах вспыхнули искры гнева. Что поделаешь – середнячки родились с тягой к роскоши и славе.

В присутствии Ионнель праздничные убранства зала меркли. Она походила на богиню весенних лугов и лесов. Серебряные с золотом локоны ниспадают до пояса, в них ярко пестреют ленты и перья. Атласное платье подчеркивает стройную фигурку, высокий воротник обрамляет красивую шею, оголив ямочку меж ключиц. Рукава к краю расширяются, розовая ткань с цветастыми узорами, щедро осыпанная блестками и лепестками приковывает взгляд к изящным белоснежным запястьям.

Феанор смутился. Хоть сам ухожен и чист, а его кафтан не вышит золотом, пуговицы из доброго красного дерева, нет на одежде ни каменьев, ни росписей. Да и какой от них прок? В царской библиотеке не людно, в башне Высшего на наряды не взирают. Надо было зайти к Ильдефонсу, подобрать торжественный наряд. А теперь… Что подумают князья о нём, что подумают о властителе, у которого сын одет не как следует? Щеки заалели, стыдливо взглянул на отца.

Царь внимательно слушал рассказы, спрашивал князей об урожаях, податях, последних слухах. В обычное время властелин избегал роскоши, носил суконный кафтан, диадему из серебра, да царский перстень – чтобы не спутали с зажиточным торговцем. К самоцветам, кольцам и украшениям относился безразлично – детей за роскошь не журил, но и Феанору с Андором в их простых одеяниях замечаний не делал.

На торжество правитель явился во всем благолепии. Золотистая порфира сияет рубинами и янтарем, оплечье с древними знаками осыпано редким жемчугом, на лице поблескивает дорогая пудра из серебра, волосы выбелены и умащены миром. Одна рука крепко сжимает жезл верховной власти Веллоэнса. По слухам, скипетр обладал невероятной силой, но его могущество открывалось только истинному Царю, достойному не по трону, а по духу. Для других же он оставался обычной драгоценной палкой.

За беседами незаметно пронеслась вторая перемена блюд – жесткие павлины и лебеди под клюквенным соусом исчезли быстро. Слуги подготавливали место для третьей перемены – меняли скатерти, убирали объедки, заносили новые кувшины с вином, морсом и квасом. Музыканты по знаку советника заиграли церемониальный бранль. Пирующие для танца собрались в тройной круг. В самом широком находились мелкие помещики и купцы. Гости познатнее образовали второй. В узкий третий круг встали шестнадцать князей с дамами.

Центральное место заняли царские дети. С раннего детства каждого из них учили этому танцу. Движения выражали душу, настроение, помогали выразить печаль и радость, гнев и мир, волнения и мысли. Царь, благодаря высоте трона, отлично видел церемонию. Андор широко раскидывает руки, движения грубоваты и просты – сказываются будни на заставе. Лавьен выписывает залихватские пируэты – пламя свечей отражается на мелькающем плаще и гуяверке. Ионнель держится статно, движения плавные, тонкая фигурка приковывает внимание изящностью – невозможно оторвать взгляд. Феанор танцевал скованно, стараясь с точностью повторять заученные па, реверансы и поклоны, не отклоняясь от изученного.

Мелодия окончилась, в воздухе растворились последние звуки флейты. Царская четверка подошла к трону, гости остались позади. Молоденький глашатай выпятил грудь, набрал в легкие воздуху:

– В соответствии с древнейшими законами земель Веллоэнса право управления наследуют все дети ныне здравствующего царя в равной степени с момента вступления владыки в сан верховного мудреца. По законам Веллоэнса дети Царя должны править в Единстве и справедливости, укрепляя и созидая силу и мощь Царства. На размышление до воцарения даётся три года – срок прецарствия. На царствие – ещё пять лет. В конце царствия дети собираются в престольном граде и верховный мудрец с экс-царем определят нового царя. В любой момент верховный мудрец может отменить право наследия. Каждый из действующих правителей может передать право царствования, либо отказаться от престолонаследия ради посвящения Высшему и жизни в Башне Мудрецов. Избранный царь правит до передачи трона наследнику или до наступления эпохи Света. Также, согласно закону единственный наследник не обладает возможностью передать право царствования и не может отказаться от престола.

Царь поднялся. В зале раздался шорох, бряцание – царские дети, князья с дамами, остальные гости поспешно преклоняли колена. Когда шум утих, правитель молвил:

– Дети мои! Так распорядилась судьба, что пришла пора создать Совет Единства, который пророки завещали нам собирать раз в тысячелетие, чтобы пресекать коварные замыслы тьмы. Наше Царство процветает сотни лет, и ничто не предвещает беды, но мы подчиняемся пророчествам Высших.

Я стар и пресыщен годами, вы – молоды и сильны духом. Вам править Веллоэнсом. Помните, что судьба наделила вас дарами, способными укрепить могущество Царства. Владейте как мудрые правители, созидайте и украшайте землю с любовью. И да пребудет с вами Высший!

Дети встали. По знаку правителя в зал вошел Суфий, царский советник и верховный мудрец. Даже согнувшись под тяжестью лет, старец на голову выше Андора. Худое лицо изрезано глубокими морщинами, черные глаза смотрят грозно. Медленно проковыляв к трону, чародей выудил из широких одежд свиток в золоченой оправе. Чуть помедлил, поджав губы, отдал Царю.

Говаривали, что старец душою связан с Веллоэнсом и не умрет, пока Царство не будет захвачено. Мудрец на эти басни махал рукой, иногда брюзжал, что этим неученым крестьянам да напыщенным князькам лишь бы языками чесать… Согбенного мужа видели весёлым только среди детворы – всегда строгий и нахмуренный чародей без устали шутил, показывал фокусы, да смеялся как простолюдин. И нисколько этого не стеснялся.

Царь взял свиток, держа обеими руками медленно провел перед собравшимися:

– Это – карта земель Веллоэнса! Отныне она ваша. В день первых плодов вы войдете в свое прецарствие. Я же велю всем князьям послать глашатаев! Пусть трубят о новых Царях.

Тишина взорвалась ликованием, рукоплесканиями и возгласами. Менестрели ударили по струнам, заиграли баллады и вальсы. Гости уселись за столы, подгоняя зевающую челядь. Царевичи сели на свои места. Близнецы продолжали веселые беседы, Царь о чем-то перешептывался с Суфием. Феанор с тревогой следил за Андором – брат помрачнел, угрюмо зрел на пиршество.

Глава 4. Авенир

В Элхои полным ходом шла заготовка припасов. Не успевало солнце осиять стены монастыря – послушники уже работали, не покладая рук. Каждый знал своё дело. Одни собирали хворост, ягоды и грибы, другие возделывали огороды. Несколько монахов занимались охотой и рыбалкой. Устав позволял вкушать мясо для поддержания сил, чему Авенир был несравненно рад. За два месяца он втянулся в жизнь братства, трудился наравне со всеми, не обращая внимания на недавнюю слабость. Тело налилось силой, кости обросли хоть и тонкими, но уже тугими жилами. Время, свободное от трудов, молодой акудник проводил с Калитом. Память восстанавливалась нехотя – юноша вспомнил дни детства, вспышками представала жизнь в селе Роуэльда, служба в Глинтлее, иногда промелькивали образы битв с чудовищами, мантикорами, похожими на груду камней существами. Бывало во сне появлялись люди и животные, сердце билось чаще – вот они, еще немного и вспомнит. Но дрема рассеивалась, и Авенир горестно вздыхал – не успел поймать духов прошлого. Белым пятном по-прежнему было время отрочества.

Парень был уверен – он чаровник, у него есть призвание от Высшего и случилось что-то ужасное. Остальное, увы, мог и придумать – чего только в голову не придёт, когда обруч маловат, жмет?

Денёк выдался теплый, солнце приглашало покинуть каменные стены и Авенир, мгновенно проснувшись, направился в келью Калита. Старец внимательно читал книгу. Потертая черная обложка казалась странно знакомой, юноша смутился.

– Авенир, проходи. Благих дней тебе!

Монах неспешно поднялся, тепло обнял спасенного им волхва. Тот смахнул налетевшую оторопь, вошёл внутрь, сел на табурет у молитвенного угла.

– Что нам предназначено сегодня?

Калит улыбнулся, морщинистая рука довольно погладила бороду:

– О, сегодня очень хороший день! Благость Высшего с нами и она будет явлена тебе полною мерой.

Насладившись замешательством юноши, старец указал рукой в оконце.

За этой частью монастыря разлёгся пустырь. Шагах в двадцати темнел плотный ряд дерев, зимой превращавшийся силами монахов в неприступную снежную стену.

На пятаке прохладно, солнце не достаёт это место, валуны и деревья скованны едва подтаявшими льдинами.

– Ты достаточно окреп, чтобы воспринять и усвоить несколько уроков. Конечно, если хочешь, принуждать не стану.

Волхв опустил голову, пальцы потерли лазурит:

– Хочу.

– Но перед этим я восстановлю часть твоей памяти.

Авенир устремил взор на старца. Тот достал из рукава кисть, бормоча, начал рисовать в воздухе знаки. Несколько минут спустя протянул другую кисть парню:

– Рисуй.

Юноша перехватил, несколько секунд стоял не двигаясь. Раз монах сказал, надо повиноваться. Разум чист, придется слушать сердце. Рука плавно вспорхнула к небу, ноги сделали неуверенный шаг. С каждой секундой скованность исчезала, движения становились размашистей, легче. Кисть засияла, оставляла в пространстве слабое свечение. Акудник поскользнулся на талой льдинке, с возгласом плюхнулся в грязь. Рисунок исчез, Авенир недовольно выдохнув, поднялся, начал заново. Красноватая лента расплывалась, юноша старался делать все плавно, постепенно понимая ход кисти. От быстрых движений оставался узкий насыщенный след, от резких поворотов полоса становилась шире, рыхлее. Замысловатый танец убыстрялся, отвыкшее от серьезных нагрузок сердце мощно заколотилось, дыхание стало частым, неглубоким. Парень сделал несколько поворотов и замер, стоя на одном колене, с поднятыми к небу руками, сжимающими черенок.

Старец смотрел умиротворенно, бровь удивленно приподнялась:

– Этот урок усвоен. В награду я возвращаю то, что ты потерял.

Из полы вылезла рука, сжимающая потертый черный переплет.

Авенир благоговейно взял книгу. Калит продолжил:

– Откуда ты знаком с искусством душевного письма?

Чаровник небрежно махнул рукой:

– Да, Халил Мидянин раз обмолвился. Вот и вспомнилось.

Монах улыбнулся:

– Очень хорошо. А откуда братца моего Халила знаешь?

Юноша стиснул зубы – не сказал ли лишнего? Тишину прервал низкий суховатый голос:

– Тарбаганчиков мы с ним ловили. И червя земляного. Мастер сказы слагать, на дудке играет пристойно. Молодчик Нир упрямится – делает вид, что не знает.

Авенир обернулся. Среди переплетенных деревьев стоял человек в темном балахоне. Мужчина скинул капюшон. Смуглолиц, короткие черные волосы, в глазах полыхают красноватые огоньки. Незнакомец подошел к Калиту, поклонился:

– Отче, как дела у соратника?

– Набирается сил.

Волхв застыл в смущении, непонимающе смотрел то на старца, то на мужчину.

Человек подошел к юноше, взглянул прямо:

– Не узнаешь? А мы же столько с тобой дел наворотили, рекрут.

– Марх?

Внутри взорвалась пороховая бочка. Волнами накатили воспоминания, всплывали образы, слова, чувства. На душе было странно спокойно, Авенир тайком удивлялся – как это, неужто не осталось ни слез, ни радости?

Через пару минут Калит заметил, что акудник пришел в сознание, по-отечески обнял обоих:

– Вот и время обедни подошло. Пройдем в трапезную, братья.

После принятия пищи старец отправил тарсянина с волхвом на прогулку. Они неторопливо шли мимо дуплистых кедров и пустых келий, обросших вьюнком. Под ногами чавкала темная земля, воздух был полон солнцем и ароматом молодой травы.

– Хорошее место, – Марх буравил взглядом кедровый заслон, – только с погодой неладно. Два месяца сыро и тепло, остальное время вьюги и холод.

Сабельщик шмыгнул носом:

– Откуда только у послушников силы здесь жить? Я вот за несколько недель ни одной косули не встретил. А у них в подвале этих туш, как у мясника в Глинтлее.

Авенир хмыкнул. Его подташнивало, от вдоха в глазах темнело, руки подрагивали:

– Я рад, что ты выжил. Повезло к монахам попасть – ни одной раны не осталось. Жаль остальных…

Чаровник замолчал. Тарсянин аккуратно хлопнул парня по плечу:

– Ты не виноват. Люди каждый день гибнут, а так хоть мы спаслись. Но целый народ освободили.

Волхв остановился.

– Надо найти тела. Пока опять не пришли холодные ветра. Память почти вернулась, уверен, скоро всё восстановится. Я… я смогу найти, разослать птиц, может быть, зверей…

– Нир, не получиться. Все то время, пока авве Калит боролся за твою жизнь, я рыскал по окрестностям. Обыскал все. Обшарил каждую пядь той поляны, где мы разбились. Они пропали. Наверное, выпали из сферы раньше и сгинули в ущельях. Даже если бы мы нашли способ спуститься туда, горные твари не оставили бы и следа. Нам повезло, что монахи пошли за хворостом. Днем позже и кости бы растащили. Нужно смириться с потерей и идти дальше.

– Я останусь в монастыре.

– Что?

– Из-за моей дурной химеры погибли люди. Раз уж я пророк и посланник Высшего, лучше стать послушником и идти путем мира.

Марх молчал. Лицо окаменело, глаза налились кровью. Медленно произнес:

– Пусть так. Поступай, как знаешь. Я всю жизнь метался в поисках смысла и мне, в кой-то миг, показалось, что Царство, исполнение древнего пророчества – это ценность, за которую стоит отдать жизнь. Отправлюсь один. Если будет на то воля рока, свидимся.

Сабельщик растворился в живой изгороди. Авенир поборол клокочущую внутри горечь, понуро побрел к монастырю. В общей зале раздавались песнопения, акудник вошел, встал в тень.

Аромат фимиама и размеренные голоса монахов отгораживали от внешнего мира, отключали суетливое и охочее до дум мышление, приносили странное, с примесью счастья, равнодушие. Что до этого мелочного мира с его страстями, возней, охотой за благами. Человек рождается и умирает, срок дней на земле ничтожно мал. Насколько важнее здесь позаботиться о переходе в мир богов, инобытии, по сравнению с которым земная жизнь лишь странное мимолетное видение.

Дремы прервал Тайрин, который неуверенно теребил чаровника за рукав. Авенир смахнул пелену забвения:

– Что?

– Калит ждёт в своей келье.

Волхв посмотрел на парня:

– Хорошо. Мы встречались раньше?

Послушник мотнул головой, торопясь на поле, обронил:

– Нет, только если в прошлой жизни.

Сведенная рука перестала слушаться. Тело пронзала адская боль, на лице отражалась уродливыми гримасами.

– Держи ее! Покажи власть!

Юноша упал на колени. Лицо багровело, на нем выступили мелкие капли.

Калит смотрел строго:

– Вставай.

Авенир не поднимал головы. Жалобно проскулил:

– Мне еще рано. Уже четыре раза пробовал и ничего.

Старец вздохнул:

– В том и дело, что вы, молодые «пробуете». А надо – «делать». Тебе не рано, а давно уже пора. Видел свой символ? Решил остаться? Значит, учись.

Волхв встал, отер рукавом взмыленный лоб:

– Никто из монастыря этому не учится.

– А ты не кто-то из монастыря. Не сравнивай себя с другими.

– И сколько продлится мое обучение?

Калит улыбнулся:

– Дня за три осилим.

Юноша охнул:

– Но я еще и первое задание не выполнил!

– Так хватит отлынивать, приступай к делу.

Чаровник измученно взглянул на мерзлый, солончатый пустырь. Взял кисть, прикрыл глаза. Движения поначалу медленные неуверенные, затем более размашистые наполняли воздух энергией, губы едва двигались, произнося древние слова. Наконец, акудник протянул руку, напрягся. Ладонь схватило разрядом, в тело вонзились сотни игл. Авенир испугался – снова разобьют корчи, но в этот раз энергия вырвалась наружу.

Волхв разлепил веки, опешил от удивления. На месте, в которое была направлена кисть, из стылой сухой земли, вытянулся молодой кедр.

– Хорошо! У тебя бы и с первого раза получилось, да я семечку бросить забыл. А жизнь то развиваться никак не может, если хотя бы начатка нет. Вот молнии в тебя и рикошетили.

Авенир поднял голову, руки тряслись от возмущения. Стараясь выглядеть спокойно, крикнул:

– Теперь можно лестницу скинуть? В этом леднике как-то слишком прохладно.

По плечу ударил тугой узел. Выбравшись наружу, юноша, потирая ушибленное место, спросил:

– Что дальше?

Монах поднял руку:

– Вдыхать жизнь в растения – первый шаг. Следующее задание – научиться управлять стихией.

Калит кашлянул, стукнул себя в грудь:

– Конечно, на самом простом уровне. Для начала собери мне воды, горло надо бы смочить.

Пришло утро четвертого дня. Чаровник осваивал приемы быстро. Будто когда-то он всё это знал и даже умел. А теперь инстинкты, рефлексы услужливо помогают – даже когда не понимает, что и как. Он научился выращивать растения, управлять огнем, водой и ветром. Один день ушел на изучение внутренней концентрации, управление мыслями и чувствами.

Калит сказал, что теперь пора Ниру осваивать язык животных. Старец поднес ему ведро с желтоватой в крапинку рыбешкой. Юноша до рези в глазах всматривался в плавающую живность, раскрывал рот, шептал слова. Через пару часов мучений несчастно взглянул на учителя. Тот пожал плечами:

– Вьюны не сильно разговорчивы. Видать, не нравишься. Раз он к тебе так относится, неси в обедню к повару. Я тебе другого словлю, поохочей.

Они молча позавтракали и отправились к горной речушке. Мелководная бурлящим потоком срывалась с кручи, унося белую от мела воду в долину. Старец молча сел на массивный валун, не мигая смотрел вдаль. Юноша встал рядом. Утренний туман рассеялся и как на ладони, перед ним предстало горное ущелье. От вида захватывало дух, внутри ощущалась сила, хотелось оторваться от земли и почувствовать вкус свободы.

– О чем думаешь, сынок?

Авенир потянул носом пропитанный смолой воздух:

– Хочется взлететь и устремиться навстречу солнцу. Так бы разбежался и прыгнул с обрыва.

– А что мешает?

Чаровник смутился. Калит отверз уста:

– Орел летает высоко. Ему трудно прокормиться, трудно найти пару для гнезда. Он не боится зверей, птиц, стужи и ветров. Некоторые люди даже думают, что орел любит одиночество. Но он просто не показывает, что ему тяжело. Мыши живут в норах. Жрут, что попадется. Боятся всего, что за пределами их жилища. Умрёт одна мышь, или сотня – не велика беда.

Старец посмотрел на акудника. Тот потупился под пронзающим взглядом. Монах продолжил:

– И тех и других создал Высший. У каждого есть своё назначение. Мыши служат пищей для орла. Орел напоминает людям о небе и чести. Но без одних не было бы и других.

Калит поднялся, с улыбкой молвил:

– Я боюсь этого вида. Мне неудобно от такой высоты, такого простора. Хочется забиться в угол, ощутить стены, безопасность. Ты другой. Поэтому сбежал из своей первой обители. Сбежишь и отсюда. Орел не может жить в мышиной норе. Монастырь напитал тебя, но ты не сможешь мириться с монашеской рясой.

В молчании они спустились по узенькой тропке. Когда деревья – жилища молитвенников, остались за плечами, Авенир задумчиво спросил:

– Почему я? Как шагать в неизвестность, не зная зачем?

– Ты винишь себя в смерти друзей и думаешь, что миссия спасения мира возложена на тебя нечестно?

Монах хмыкнул, степенно пригладил бороду:

– Что ж, даже если так. Пока неизвестно, что кто-то мертв, он может быть жив. И еще. Лучше умереть, исполняя свое предназначение, чем бесполезно прожить чужую жизнь.

Авенир удивленно взглянул на старца:

– Какая миссия? Что за предназначение? Я вообще не понимаю, чего мне этот Веллоэнс дался!

Калит хмыкнул еще раз. Повернулся к чаровнику, в глазах танцевали озорные искры:

– Не знаешь? Пойдем в хранилище.

Внутри зала, где монахи оживили его и Марха, пахло смолой и фимиамом. На стене над алтарем начертан крест внутри круга. Старец что-то пробормотал. Стена неслышно отодвинулась, оголив у края тесный лаз. Ступали медленно, пригибаясь. Один раз Авениру больно садануло по плечу – сжав зубы, протянул руку, нащупал узловатое корневище.

Проход неожиданно резко расширился. Чаровник потерял равновесие, чуть было не растянулся на мозаичном полу – но реакция не подвела, вовремя пригнулся, раскинул руки, огляделся.

Скудное освещение после темноты резало глаза. Полукруглый свод исчерчен таинственными знаками. Символы казались Авениру знакомыми, волхв с досадой мотнул головой – никак не мог вспомнить. В серёдке расположился громадный белый камень, видимо, служивший местным обитателям столом. За ним, взяв небольшой гладкий жезл, стоял старец.

– Подойди сюда.

Волхв осторожно подошел. Калит начал водить концом жезла по камню, поверхность засветилась, проступили замысловатые рисунки.

– В начале Высший создал себе Служителей. Часть из них воспротивилась его воле и пошла по своему пути. Борьба шла с переменным успехом.

Калит нарисовал круг, поделенный на двое изогнутой линией.

– Символом этой эпохи был Тенесвет. Народы Кэлао называли его Инь-Янь. Наши предки, усматривая взаимосвязь начертания с природой, именовали Линь-и-Язь. Он означал равенство, постоянную борьбу. Если где-то усилилась тень, значит, в другом месте стал ярче свет. Это было время праведного возмездия, кары. Мироздание оставалось в равновесии. Боги являли милость, люди приносили жертвы, давали обеты, покоряли вере племена. Тенесвет исполнил свою часть. Люди познали вкус справедливости и узнали горечь праведного возмездия.

Монах взмахнул жезлом. Картины битв, костров и приношения жертв исчезли. На поверхности появился крест в круге:

– Наступила следующая эпоха. Ее символом стало орудие страшнейшей в то время казни. Крест показывал, что Верховный, заплатив мучительной смертью, приняв тройственную ипостась, открыл человеку путь в небесное Царствие. Три облика – любовь, милость и прощение, должны были возвысить человека. Мирозданию велено было не только держаться в равновесии, но и развиваться, благодаря этим трем добродетелям, несмотря на все происки злых людей и восставших слуг Высшего.

Калит взглянул на недоумевающего Авенира, брови приподнялись:

– Огонь огнём не затушить. Чтобы костёр потух – раскидай горящие уголья. Если на зло отвечать добром – зло в конце концов исчезнет.

Старец опять нахмурился, лицо потемнело:

– Но сила Тенесвета крепко засела в сердцах людей. Даже прямое вмешательство Высшего не искоренило ветхую природу. Часть Божьего естества осталась в этом мире. Наступает время третьей, последней эпохи. За могущественную первоискру идет борьба, и люди на этот раз принимают прямое участие. Древнее пророчество гласит, что из среды человеков выйдет восемь хранителей, которые остановят вторжение Тёмного в наш мир. Они будут блюсти порядок и защищать первоискру. Человек докажет, что достоин быть с богами на равных. Символом этого времени станет Зортзиар – восьмиугольник, вобравший справедливость эпохи Тенесвета, милость эпохи Креста и верность Хранителей.

Камень погас. После яркого сияния Авенир с трудом различал черты лица монаха. Когда глаза привыкли, спросил:

– И вторжение произойдет в Веллоэнсе? Если хранители не соберутся, то опять настанет эпоха… этого… Линь-Язя?

Монах смотрел хмуро:

– Все куда сложнее. В Веллоэнсе произойдет встреча богов, демонов и людей. Если люди не отстоят право на существование, их просто сотрут. Перечеркнут, как неправильно начертанный символ. Сожгут, как испорченный свиток. Это будет конец нашей истории, Авенир. Там во дворе, кистью древних пророков ты изобразил символ своей души. Символ Зортзиара. Ты – один из хранителей. Твоё место не здесь, твоё место – в обетованном Царстве.

– Ведь я еще молод и так мало знаю…

– Не важно, что ты знаешь. Важно – куда направляешься. Путь человека даёт необходимый опыт.

Калит подошел к юноше, указал на обруч, в котором холодной синевой переливался лазурит:

– Камень избрал тебя. Монахи не смогли снять обод, он уже врастает в тело. Через какое-то время на поверхности останется только часть камня, – старец сложил руки. – Благодаря кристаллу ты остался жив, лазурит не дал душе вырваться из тела.

Авенир коснулся кончиками пальцев лба. От твердой поверхности к коже понеслись крохотные молнии, подушечки защипало. С грустью посмотрел на старца, голос дрожал, от воспоминаний к горлу подступил ком:

– Но и Марх выжил. А ведь… были и другие. Они же погибли?

Наставник улыбнулся, отечески обнял парня:

– Хоть себя не винишь, хорошо. Марх выжил, ведь и он носитель камня.

– Как?

– Его камень – рубин в навершье черного ятагана.

Калит покачал головой, плечи приподнялись:

– Как они станут одним целым, ума не приложу. Не всё можно объяснить умными книгами. Да и в жизни все по-разному.

Монах пожевал губу:

– Вот, я, к примеру, люблю картофельную похлебку с рыбками-вьюнами. В книгах написано, что с листом лавровым вкуснее. А не могу этот лист есть, по мне гадость хуже редьки.

Чаровник повеселел, в глазах промелькнула надежда:

– Авве, лазурит и книга на месте. А посох случаем не находили, с камешком, белым таким, невзрачным.

– Из неведомого металла жезл, с гравировкой крученой, серенький? И камень аки яйцо формой, только величиной с кулак?

Авенир радостно кивнул. Калит зевнул:

– Не, не видал.

Увидев появившуюся на лице тень, указал на дверь:

– Там вон, пара послушников службу несут, они видали – схоронили в подземелье. И статуя каменная там же. Только не пойму – чего это вы с куском мрамора по миру скитались.

Волхв посерел, дыхание сперло, руки задрожали:

– Это… Корво. Я обратил его в камень, чтобы демона сдержать. Надо его расколдовать.

Теперь озадачился старец:

– Э-э-э, дружок. С демонами биться – не склады вить и не плоть штопать. Тут без братии не справиться.

На поляне перед монастырем царило оживление. Посередке, на сложенном из камней постаменте лежал обращенный в камень воин. Безучастные глаза устремлены в никуда, лицо непроницаемо, не выражает никаких эмоций. Монахи раскладывали на земле ленты, зажигали свечи, в медных плошках с каменным дном тлели прессованные таблетки фимиама.

Когда все было готово, монахи отошли к краям поляны, образовав круг. Опытные стояли ближе, за ними читали заученные молитвы, послушники. Внутри находились Авенир и Калит. Старец держал в руке кисть, волхву вручил жезл:

– Когда подам знак, снимай заклятие.

Акудник кивнул.

Монах медленно поднял руку. Кисть засветилась, за ней тонкой лентой оставался в воздухе белесый след. Изрядно заполнив воздух этим полупрозрачным молоком, Калит махнул Авениру. Тот, с трудом вспоминая слова, направил жезл в сторону статуи, выкрикнул заклинание. Камень в навершье помутнел, внутри тень смешивалась со светом. Чаровник повторил слова. Старшие монахи начали петь псалмы, медленно задвигались в ритуальном танце. Юноша на секунду смутился. Затем, откинув смущение, надрывая глотку, проорал заклинание. Из жезла метнулась молния, бешено заметалась среди монахов, норовя задеть, не в силах пробить защитный барьер. Не найдя жертвы, возвратилась в середину поляны и ударила в статую. Раздался треск, запахло гарью, заволокло едким дымом. Когда черные клубы рассеялись, раздался удивленный вздох – на месте постамента находилась спекшаяся куча изломанного камня.

Калит отер лоб, лицо вытянулось. Он осторожно огляделся – не спрятался ли где демон, внимательно пробежал глазами по лицам монахов. Авенир непонимающе смотрел на обугленный пятак, рука судорожно сжимала жезл. Старец обвел искореженное место кистью, прошептал псалом защиты от бесовщины, настороженно вслушался. Потом кивнул волхву:

– Нет тут никаких демонов. Зато душа ещё осталась, спасём.

Глава 5. Моргот

Моргота переполняла ярость. Он ненавидел светлых, ненавидел Ишгара, наложившего на него оковы. Его раздражал этот холодный мокрый мирок, с тяжелыми тучами и скудным огнем. Люди не сделали ему ни плохого ни хорошего, но и на них отверженный архидемон злился.

Почти три сотни лет демон сидел в заточении. Ишгар с такой силой забросил его невесть куда, что в месте удара земные плиты сложились домиком, образовав опаленную жаром гору. Внутрь не попадала вода, животные обходили место стороной, было не так холодно, как снаружи. Лишь ветер иногда тревожил своим легким веянием, но с этой неприятностью Моргот мог мириться.

Сначала, когда гнев разрывал внутренности, повелитель Еннома бился в корчах, пытался свергнуть путы. Те скрипели, свистели, накалялись добела, жаря материализованную плоть, но держали огневика крепко. Вскоре тот утих, продолжая копить обиду, строя планы мести коварному Повелителю темных.

Однажды огневик ощутил присутствие живого существа. Это в пещеру залез человеческий детеныш, мальчик. Архидемон внимательно наблюдал, как паренек осторожно прополз через лаз, оказавшись в гроте, как с интересом и страхом рассматривал едва видимые в тусклом свете камни.

В голове узника всплыли слова, больше трех сотен лет назад сказанные Ишгаром – «Каждый из людей может стать подобным Высшему, равным по силе Теграмтону». А если так, то это маленькое существо может освободить его – ведь для Теграмтона, а тем более для Высшего эти оковы разрушить, словно создать захудалого гвельта.

Но как не спугнуть детеныша, да еще и упросить его свергнуть путы? Материализованная плоть архидемона в этом мире наверняка приведет человека в ужас, а если считать, что самосознание человечества находится на уровне средневековья… Да-а-а, тут про научный интерес точно не слышали. Ум, не отравленный техническим прогрессом трехсотлетней давности.

Стараясь, чтобы голос звучал мягко и тихо, Моргот прорычал:

– Как тебя зовут, о прекрасное создание?

Мальчонка пугливо уставился на груду камней, из которой исходил вопрос:

– К-к-корво.

– Не бойся, Корво. Я не причиню вреда. Как тебе удалось проникнуть в мою тайную обитель?

Паренек выпятил грудь, набрал воздуха в легкие:

– Я и не боюсь, чего здесь страшного? Мы в прятки играли, вот я и спрятался.

Демон сказал с притворным восхищением:

– Какой хитрый! Это место очень трудно отыскать.

Воцарилось молчание. Корво пристально смотрел на кучу, осторожно спросил:

– А ты кто, гном? И почему здесь сидишь?

Огневик, не выказывая ликования, грустно молвил:

– Я заколдованный эльф. Злобный маг превратил меня в страшное существо и заточил в этой скале. Уже несколько тысяч лет я не видел солнца, не слышал пения птиц и не ощущал дуновения южного ветра.

Мальчик зачарованно слушал. Моргот продолжил:

– Только человеческий ребенок может разрушить заклятие и освободить меня. Только где найдешь сейчас людей? Они слабы и жизнь их коротка, наверное, давно вымерли.

Корво оживился:

– Мы живые. И нас много. Я, Сивац, Аглык, Имирей. Еще и родители. И еще много в селении – десятка три, а может и четыре. Девчонки тоже есть.

– Неужто? А я почему-то принял тебя за домовенка. Старенького, лет под восемьсот-девятьсот.

Рот парнишки растянулся от уха до уха:

– Не-е-е. Мне шесть, – глаза Корво загорелись. – А я же ребенок! И человек! Я тебя освобожу.

Демон вспыхнул от радости, мелкие камешки разлетелись. Тут же, приглушив огоньки, протянул:

– Как? Я не знаю отпирающего заклинания, а ты мал для опытного мага.

– Надо очистить тебя от камней. Я сильный, дерево пальцами мну. С оковами что-нибудь придумаю.

Больше часа малец оттаскивал камни, рыл неподатливую породу. Наконец, перед ним предстал скрученный оковами Моргот. Блестящие, черные полосы, на ощупь похожие на металл, окутывали тело демона, опутывали руки и ноги, затягивали в три круга шею, врезались в грубую красноватую шкуру.

Корво с усилием потянул за одну. Полоска слегка оттянулась, затем еще сильнее врезалась в тело монстра. Тот сдержанно рыкнул, хотел было пальнуть огнём, но стерпел жгучую боль, опасаясь упустить мальца. Парнишка дергал одну за другой, но результат был одинаковым – полоски чуть отходили, после чего затягивались туже.

Мальчик уперся ручонками в колени, дышал глубоко, с раскрасневшегося лица срывались крупные соленые капли. От обиды на глаза наворачивались слезы, Корво сжал кулачками упрямые путы, дёрнул, дёрнул ещё, надрывно крикнул:

– Да разрывайтесь вы!

Внезапно сухо затрещало, полосы посветлели, на ощупь став как перетертый лён.

Моргот дико расхохотавшись, воспарил под сводом пещеры. По коже проблескивали оранжевые молнии, в глазах играли яростные огоньки:

– Я свободен от оков Ишгара! Этот мир увидит жесточайшего тирана всех времен!

Краем глаза демон заметил забившегося в щель, дрожащего паренька. Огневик расправил грудь, вперил в мальчика злобный взгляд:

– Начну завоевание с жертвы новому Правителю! То есть себе!

Мальчишка зажмурился. Моргот распалялся, в когтистой лапе, разбрасывая снопы искр, разрастался огненный шар. Внезапно он взорвался, окутав изумленного демона, заполонив пещеру жаром и едким дымом. В пустой пещере, среди валунов, без сознания остался лежать маленький Корво.

Повелитель Еннома очутился в просторной комнате. Бревенчатые стены аккуратно оскоблены, даже забитый в щели мох не свешивается, а лишь местами выпирает. Посредине небольшой стол, два резных кресла. Огневик удивленно заметил, что нигде нет ни лампады, а языки пламени от его тела не оставляют ни тени, ни даже запаха смолистой гари. Через секунду скрипнула незаметная дверь, в комнату вошел человек. В монашьей робе из верблюжьего волоса, закинутый на голову капюшон скрывает тенью лицо. Архидемон вспыхнул и испугался – от силы не осталось и следа – в руке не появилось даже искры. Человек жестом указал на стол – разъяренный из-за собственного бессилия Моргот прорычал:

– Где я и кто ты, смертный? Отвечай, не то я выпотрошу тебя. Даже самая могущественная человеческая магия не сравниться с силой архидемона.

– Сядь. Бравадами победы не одержать.

В голосе незнакомца, спокойном и глубоком, чувствовалась великая мощь. Огневик перекинулся человеком, пятерня пригладила, рыжие волосы. Он нетерпеливо уселся в кресло, руки судорожно обхватили подлокотники. Монах медленно подошел к столу, мягко опустился на свое место. Голову склонил низко, лица по-прежнему не было видно.

– Моргот. Ты перестал быть демоном, когда восстал на Ишгара. Хоть и остался бунтарём.

Огневик вздрогнул. Откуда незнакомец знает о событиях трехсотлетней давности?

– Произнеся проклятие на Диптрена, ты произнес его и на свою сущность.

– Кто ты? Почему я бессилен?

Незнакомец качнул головой:

– Бессилен… Я бы так не сказал. Что ж, отвечу. Отчасти, у тебя нет силы, потому что нет власти. Раньше была власть от Высшего, потом от Ишгара. А теперь ты – сам по себе. Кто я?

Монах положил руки на стол. Ладони перевязаны серыми тряпицами, на каждой – запекшиеся корки крови.

– Такие же на ногах. Это стигматы, Моргот. Печать, подтверждение договора. Символ, указывающий на право собственности. Если этого недостаточно, можешь заглянуть мне в глаза. За последние пару сотен лет мой взгляд выдержало лишь четыре человека. И вряд ли его выдержишь ты.

Демон онемел. Он разговаривал с Младшим – достигшим познания полноты и ставшим отражением Высшего. Напротив него, в простом кресле, в одежде из верблюжьего волоса сидел Теграмтон. Монах кивнул, подтверждая догадку.

– Ты посягнул на мою собственность. Выкупленную дорогой ценой. Я мог бы отправить тебя в бездну. Но… Я оставлю тебя здесь.

Теграмтон встал, заложил руки за спину.

– Давай пройдемся по моему чудному дому.

Моргот, сдерживая ярость, поплелся за монахом. В голове роились беспокойные мысли. Вот идиот, зачем я убил эту мелкую тварь? Наверняка Ишгар осведомил богов о моей темнице. Конечно, они сонмами охраняли черную скалу, чтобы защитить свою любимую картину с этими жалкими людишками. Надо было молнией мчаться подальше – туда, где царствует насилие и похоть. В Первую Землю. Среди темных пятен человеческой падшей природы его маленькую серую точку бы и не разглядели.

Младший средоточенно промолвил:

– А ведь мальчишка разорвал путы Ишгара. Одним лишь словом. Если бы он вступил с тобой в бой, но… Ты не убил Корво… Не успел.

Теграмтон провел огневика по немногочисленным комнатам. Все пустовали, украшенные лишь мутноватыми окнами и прибитыми к стенам картинами:

– Мы находимся в его душе. Это я создал ее. Чистую, опрятную. С необходимыми для жизни удобствами.

Монах повернулся. Демон от неожиданности отпрянул, глаза еще искрились яростью, но в них застыл немой вопрос. Младший коснулся рукой своей груди:

– Я заключаю тебя в душе Корво. Ты сможешь увидеть рост и жизнь человека изнутри, его мысли, удачи и ошибки.

Помолчав, продолжил:

– Может даже… Научишься у него чему-то. Любить, понимать… Прощать. В обмен, он будет иметь часть твоей силы. Придет время, когда тебе и Ирэну предоставят возможность сделать выбор. Еще один раз…

Теграмтон начертил в воздухе прощальный знак и во мгновение ока исчез. Изумленный Моргот какое-то время стоял, обескуражено пялясь на пустую стену. Затем, поняв, что из одной тюрьмы попал в другую, вспыхнул яростно, распустил снопы красноватых молний. С усилием, на какое только был способен, демон бросался на стены, бился о затянутые дымкой экраны, ломал когти, пытаясь сорвать замысловатые картины. В новой обители от его стараний не оставалось и царапины. Перед заклятием Теграмтона повелитель Огнистого Еннома был абсолютно бессилен.

Проходили годы. Корво рос, набирался сил. Моргот наблюдал за жизнью людей изнутри. Он привык к тому, что в его вынужденной обители появлялись и исчезали разные вещи – символы характера, души человека. На мутных экранах отображались мысли рыжеволосого. Часто слова отличались от внутренних дум. Огневик размышлял об этом все чаще. Демоны, как и ангелы были проще, целостнее. Они являлись воплощением выбранной стороны – люди звали это злом и добром. Каждый из них обладал разной властью и возможностью влияния, но люди разительно от них отличались, были чем-то необычным. Их душевные потоки менялись по нескольку раз в день. Какие-то потоки застывали, отвердевали, иногда ломались. От зла душа темнела, от добра наполнялась светом. В этом доме светлых потоков было больше, чем темных – и при этом они уживались вместе, не вредя друг другу. Тёмные и светлые бы давно друг друга перебили.

Моргот ненавидел людей, как и все остальные творения Высшего. Но он решил разгадать секрет их силы. Когда Корво прыгнул в священный костер, Моргот защитил парня от жара. Не то, чтобы хотел спасти. Огневик чувствовал, что не пришло нужное время, не набрался еще опыта. Да и хотел попробовать, каково это – делать что-то против своей природы. И не раз и не два демон помогал парню, который крепчал на глазах. В Дольснее, во время поединка с янычаром, он дал столько своей энергии, что изумленный Корво без усилий опрокинул навалившегося здоровяка и, словно талый воск, смял мужичине шею. После этого Повелитель Еннома ощутил, как в него вливается иная, человеческая сила, а стены тюрьмы местами потемнели, местами потрескались, где-то стали прозрачнее.

В странном пустынном лесу, после битвы со злобными мантикорами, демон подлил в сердце рыжеволосого лютой страсти, подтолкнув его на ночь утех с воительницей Вирсавией. Моргот научился искушению человеческой души – не передавать сообщенные Ишгаром фразы, но создавать самому, играть на слабостях, похотях, подпитывать темные мысли и угашать светлые. Стенки души ветшали и демон мог бы пробиться наружу, но медлил. Ведь там, рядом был юноша с камнем Высшего, священным лазуритом – сильнейшим из восьми камней. Потом в отряде появился зрелый воин с рубином, притороченным к черному ятагану. Вырвись он на свободу – мало ли, отправят в бездну, а сменить ещё одну тюрьму ему не хотелось. Огневик помнил, как слово юного мальчишки сняло мощнейшие узы Темного, а тут находились зрелые мужи с символами власти. И Моргот выжидал.

Случай представился скоро. В пещере, окруженной турмами, было много первого огня, идущего из самого сердца земли. Камненосцы сбежали, он сам наорал на них, чтобы сбежали. Огневик впитывал жар земного ядра, впитывал злобные потоки, исходящие от находящегося в капище идола. Когда сила распирала его духовное тело, демон решился на удар. Но… Дух уже умирающего Корво оказался весьма силен. Дом-душа, который многие годы с участием демона разрушался, воспротивился огневику. И в момент, когда Моргот пролезал в трещину, кромки стены сузились, зажав бунтаря. Потоки – и светлые и темные, доселе беспрепятственно текущие в душе Корво, обвили тело Повелителя Еннома, высасывая, сколько могли силу. Святич, подпитываемый демонической энергией, хоть уже почти мертвый, ощутил дружеские следы и застал их в обители Зуритая, подсобив в битве с огненным турмом. В тот момент он испытал особые ощущения – соприкоснувшись, смешавшись с душой человека. Моргот стал Корво, а Корво стал Морготом. Единство продолжалось недолго. Схватив ятаган, Моргот вобрал силу Ригура – мелкого демона. Это помогло ослабить хватку человеческого духа. Сил хватило, чтобы уничтожить Зуритая, вобрав и его силу. Моргот побеждал рыжеволосого, вырывался на свободу. Его ненадолго задержало заклятие юноши с лазуритом – демон разрушил связывавшие оковы и оказался в слякотном мире в тот миг, когда земные существа перелетали горную цепь, разделявшую Первую Землю от Второй, в которой находится Царство Веллоэнс. В мгновение ока, прорвавший воздушную сферу, материализовавшийся огневик долетел до подножия горы и забился в ближайшую пещеру, не заметив, что в пепел спалил обосновавшееся там семейство аггов. После трехсот лет заточения в скале и тридцати лет томления внутри человеческой души демон жаждал мести, но сейчас нужно было затаиться на какое-то время, чтобы обдумать план. Что-что, а ждать Моргот научился…

Боги отринули нас, ангелов восхотевших свободы. Почему? Потому что никто не дал нам права быть вольными. Мы низринуты, хоть и обладаем мощью, способной ввести вселенную в хаос. Но даже Ишгар, могущественнейший из падших, не может предугадать действий Высшего. Змей всего лишь строптивая пешка в его игре.

Боги создали людей и дали им право выбора, которое было у нас лишь единожды. Они отвергают богов, противятся им, слепо повинуются и пресмыкаются перед светлыми. Их проступки тяжелее наших во сто, тысячи крат… И они живут дальше, повторяют свой выбор по три десятка раз на дню.

Жалкий мальчишка, не видящий дальше своего носа, не изучивший глубин и тайн бесконечного космоса, даже не испивший из духовного потока сдерживал мою мощь тридцать четыре года.

Кто вы такие, люди, что вам дана такая власть? Вы – жалкие, глупые, ничтожные существа. Разве можете вы управлять миром? Нет…

Я был светлым до начала времени! Я был флегретом, правителем Огненного Еннома тысячи лет и отвергся власти Ишгара. Я прожил лучшие годы человеческой жизни, видя его истинную натуру изнутри. О, да! Только я, без властелинов и правителей, изучивший все три мира! Истинный Правитель – Я! Я достоин стать владыкой всего сущего! И ваша власть не вечна! Веллоэнс – достойная цель. Подчинив его, не останется преград, сила Высшего иссякнет на этой планете. Затем я захвачу владения падших, заключу Ишгара в бездну, отомщу за позор. С армией демонов уничтожить мирок ослепших умом людей не составит труда.

Но, пока у человека, а тем более правителей Веллоэнса есть такая опасная сила, пусть они ее и не осознают, нужно действовать осторожно. О, Люди! Вы так слабы и мелочны, что не составит труда злом извратить ваши души и подтолкнуть к падению. Там, где невозможно чего-то добиться силою, в ход пускают хитрость. Вы и понять не успеете, как сами отдадите власть мне.

Ваша порочная натура скоро забудет, что у вас есть одна надежда – это Единство, Единство – самая хрупкая вещь на свете, ведь каждый из вас так склонен любить себя! Царство Веллоэнс падет жертвой разобщения и самолюбия!

Глава 6. Дожи

По извилистой тропке бодро шагал, беззаботно напевая, худощавый паренек. За спиной болтается узел с пожитками, рука уверенно сжимает посох. День чудесный. Весенний ветер окатывает теплыми волнами, в кронах деревьев щебечут птицы, гудят нагруженные свежей пыльцой шмели. Десять дней назад Авенир покинул Элхои. Монахи подсказали короткий путь до поселений, там юноша рассчитывал разыскать сабельщика и вместе отправиться в Веллоэнс.

Что они будут делать, когда придут в Обетованное Царство? Волхв старался об этом не думать. В голове звучало наставление Калита – «герой делает шаг, не зная, куда ступит нога. Разум всегда отстает от сердца». Эти слова вселяли покой – есть на кого пенять, если всё пойдёт прахом.

Волхв уселся на большой плоский камень, снял походный мешок, отцепил от пояса бурдюк с подкисленной лимонами водой. Руки выудили ломоть хлеба и кусок засоленной рыбины. Авенир склонил голову в благодарении за пищу. Едва кончил молитву, рядом с камнем зачавкала сырая земля. На залитую солнцем поверхность выскочила тощая белка. Любопытный зверек подергивал усиками, просяще смотрел на незнакомца. Тот протянул кусочек хлеба. Белочка молниеносно выхватила подарок, отскочила на край булыжника. Оприходовав краюху, отряхнула мордочку, ожидающе уставилась на парня.

– Думаю, рыбка тебе не понравится. Вот, держи еще хлеба. Но на этом все.

Белка, осмелев, подскочила поближе, уцепилась лапками за хлеб. С недоумением взглянула на волхва. Тот держал крепко, улыбнувшись, разжал пальцы. Лесной житель спрыгнул с камня, держа наживу в зубах, быстрехонько забрался на ближайший ясень, скрывшись в редких листьях. Авенир собрал пожитки и продолжил путь.

Дорога вывела на опушку, с неё поселение видно как на ладони. Маленькие, перекошенные временем бревенчатые домишки. Из труб вьются тоненькие ручейки дыма. На улочках на удивление тихо, нет привычного для таких мест детского смеха, женских перепалок, мужицкого бормотания.

Авенир спускался к хаткам. Внутри ёкнуло, сердце забилось часто, рубаха прилипла к телу, мысли в голове спутались. Почему так тихо? Почему никого нет на улице, ведь сейчас уже день? Должно быть много людей!

По спине стегнуло холодом, волхв упал на четвереньки. В горле стал ком, живот стянуло, захотелось зарыться под землю, оказаться подальше от этого заброшенного неприветливого места.

Юноша начал задыхаться, в груди метались молнии. Пересиливая панический страх, приоткрыл глаза – взгляд уперся в худую черную лапу. Лихорадка стала отпускать, в голове посветлело. Авенир завалился на спину, повернул голову в сторону животного. За ним безучастно наблюдал громадный худой пес. Из под гладкой черной шкуры выпирали ребра и лопатки. Кожа на хребте натянулась, позвонки местами прорвали истончившийся плен и теперь белели на солнце. Когти и зубы уродливой твари неестественно длинны и тонки, клыки остры – легко распорют даже медвежью шкуру. Выпученные глаза налиты кровью, зрачки-угольки застыли в ожидании, следят за малейшим движением.

Авенир зажмурился, до рези в лёгких вздохнул. Медленно, стараясь не спровоцировать зверя, перевернулся на бок. Пес не двигался. Юноша осторожно поднялся, со странным чувством спокойствия поднял оброненный посох, ноги привычно ступали по пыльной земле. Краем глаза увидел, что странное животное идет рядом, подстраивается под ритм странника, словно шкурой ощущая – незнакомец не испытывает страха, а значит, безопасен, не будет вопить, бросаться камнями, гнать палкой.

Солнце вошло в зенит, припекало все сильнее. После прохлады лесной чащобы пыль с дороги забивала легкие, во рту пересохло, дышалось трудно. Поселение проплыло мимо, со своими испуганными, закрытыми для чужаков домиками. Спустя час, перед волхвом выросла другая деревенька. На краю расположилась угрюмая едальня, старые бревна поросли мхом, крыша прохудилась, со стороны перекошенного нужника серым блеском отливало осиное гнездо. Пес остановился за несколько шагов до корчмы, повернулся и обыденно засеменил к ближайшему ручейку.

Юноша заскрипел дверью, нагнувшись, вошел. Внутри темно и чадно. Столы тесно жмутся друг ко другу, грязные стены влажны от пара. Несколько мужиков, поругиваясь, перекидываются в карты. Все заржали. Один из игравших – здоровяк с квадратным лицом и перебитым угреватым носом, зардел, через секунду загорланил небылицу:

«Ехала деревня мимо мужика,

Вдруг из-под собаки лают ворота.

Выскочила клюшка с бабкою в руке

И огрела деда клюшкой по башке.

– Тпру! – сказала лошадь, а мужик заржал,

Лошадь пошла в гости, а мужик стоял.

Лошадь ела шани, а мужик – овес.

Лошадь села в сани, а мужик повез»…

Братия снова задалась смехом. За другим столом проснулся кряжистый дед, осоловело взглянул на ржущую кодлу, сердито забурчал – мол, нет у старухи моей клюшки, да сама она три года, чай, как померла – и захрапел, уронив немытую голову на отесанные доски.

Авенир принялся уплетать овсяную кашу. Варево было мерзким и холодным, пахло рыбой, то и дело попадалась жесткая шелуха. Хлеб же просто таял во рту – горячий, только из печи, слегка почерневшая корка, а запах мгновенно уносил воображение в поля колосящейся ржи. Волхв набирал полный черпак каши, задерживая дыхание, впихивал клейкую массу в рот. Проглотив гадкий ком, тут же нюхал хлеб и откусывал маленький кусочек – дабы хватило до конца трапезы.

В дверь вбежал потрепанный, грязный мальчишка. От него несло гнилью, в нечёсаных засаленных волосах копошились вши. Волны жира перекатывались под бледной, словно сырое тесто, кожей, рот почернел, под узенькими глазками-щелочками нависли огромные желто-зеленые синяки. Умалишенный обвязан истлевшими лоскутьями, штаны проела моль, босые ноги покрыты сеткой кровавых, сочащихся сукровицей, струпьев.

В корчме все замерло, только наглые черные мухи беспечно жужжали, выписывали в воздухе кренделя. Оборвыш неестественно запрокинул голову, с ловкостью белки бросился к столу, где только что смеялись мужики. Те мгновенно протрезвели, сидели, не дыша. Мальчишка орал им в уши, запрыгивал на стол, пихал изувеченные ноги в лицо. Ни один не шелохнулся. Бесноватый бросился к аккуратному, ухоженному мужику. Тот грустно глядел в окно – будто и не заметил детеныша. Бутуз побегал возле него, бросился к другому, потом завизжал и кинулся к гулякам.

Наконец, запыхавшийся мальчишка подсел к одиноко сидящему печальному мужчине, ужасно скорчился и принялся выть.

Авенир наблюдал недоуменно, в голове вспыхивали и роились противоречивые мысли, на белом листе памяти проступали пятна. Вдруг всё сложилось в хрупкую нестройную картинку. Ровным тоном произнес:

– Не положено по уставам древних бросать отцу незаконнорожденного. И тем более уносить младенца в старые склепы.

Забыв на секунду про сумасшедшего, все устремили взгляд на волхва. Тот равнодушно пожал плечами, кинул хозяину медяк и, опираясь на посох, вышел из корчмы.

Пройдя пару домов, чаровник узрел приличную лавку – оскобленную и даже закрашенную. Из вещевого мешка выудил запыленный наруч, аккуратно протер холщовкой. Выудил сверточек с кистью, которую подарил Калит, краюху хлеба, путевой свиток и плащ. А вот и книга, самая драгоценная вещь в пути. Руки дрогнули. Почти самая драгоценная. Ладонь бережно погладила висевший на шее кулон. Искра Церсы, хрупкий прозрачный флакончик в форме семиконечника, хранил в себе душу Корво. Монахи указали на карте Озеро Чистых Душ, находящееся на границе Бангхилла – тёплого богатого края и земель Фаэлсиргра – правителя Мерзлой пустоши, граничащей с грядой суровых гор, за которыми по легендам, кончался мир людей и начинался мир Бездушных. Это озеро уходило далеко от прямого торгового пути в Заветное Царство. Караван дошел бы от ближайшего перепутья за четыре – пять месяцев, с крюком уйдет около года. Хотя, куда ему торопиться, важнее оживить друга, найти потерявшихся соратников. Фатира… Образ возлюбленной возник мимолетно, сердце тоскливо сжалось. Что-то большее, чем ночь в шатре, связывало их – не только на уровне тел, но глубже, на уровне души или даже духа. Авенир ощущал, что она жива и в безопасности. А значит, когда-нибудь он отыщет её.

– Кто ты?

Авенир оторвался от горестных дум. Неподалеку стоял мужчина из едальни. Невысок, полноват. Сапоги из красной кожи, прошиты тонкой, позолоченной нитью. Добротный кафтан украшен медными пряжками, прилажен к телу ровно. Светлое квадратное лицо, кожа не закалена палящим солнцем и морозным ветром. Глаза темны, в зрачках играют огоньки страха, надменности, алчбы. Черные волосы зачесаны, собраны в хвост, щедро умащены маслом. Волхв молчал. У мужчины дернулся глаз, рука нервно погладила короткую бородёнку.

– Бесёнок не тронул тебя. Когда ты вышел из корчмы, он мигом кинулся вон. Почему?

– Ваша деревня его боится, а я – нет. Мне нужно остановиться на пару дней в хорошем доме. Тогда отвечу на все вопросы.

Староста Реджекет жил в старом родовом поместье. У палатей расположились свинарня и конюшня. Из добротной будки выбежал здоровенный соломенношёрстный пес. Двор залился радостным собачьим лаем, зверь оказался добрейшим на свете существом. Хозяин смущенно улыбнулся:

– Коврижка. Нельзя на охрану ставить – залижет вора насмерть.

Молчаливая хозяйка торопливо просеменила через двор в небольшой солярий, заперла за собой воздушную, свитую из тонкой ленты дверь. Послышался всплеск.

Ветер донес аромат жареного мяса, рот волхва наполнился слюной. В сопровождении Реджекета юноша зашел за угол. На раскаленных камнях шипели, испуская капли кипящего жира, тоненькие розоватые пластики. Марх то и дело подсовывал в ямку под камнями уголья из костерка, спрыскивал жаркое яблочным уксусом, подсыпал специй. На сабельщике была черная безрукавка-волчовка, у пояса болтался ятаган. Черная сталь не отражала солнце, рубин в навершье сверкал точеными гранями. Завидев пришедших, растянулся в улыбке.

– И Авенир здесь. Старик оказался проницателен. Как и всегда. Не зря хозяина пятый день подряд в корчму отправляю.

После трапезы Реджекет проводил мужчин в свой кабинет. Жена принесла поднос, кокетливо улыбнулась мужу и исчезла за дверью. На столе остался кувшин терпким травяным настоем и три пиалы. От напитка прошибло пот, полуденный жар казался не таким мучительным, задышалось легче. Хозяин завел разговор.

– Так кто же ты, Авенир? И почему бесёныш тебя не тронул?

Юноша хмыкнул:

– Я странник, ищу то, не знаю что. Но сейчас хотя бы понимаю, где оно находится. Иногда во мне просыпается дар предвидения. Кто-то зовет это догадливостью, смышленостью, умом. А бесёныш не тронул меня, потому что я не трогал его.

Реджекет смутился:

– Никто из нас не задевал этого юродивого. Законы не велят причинять вред безумным. Но он уже лет пять держит в страхе окрестные деревни. Если какой мужик и пытался прогнать, вывести из села, связать – мальчонка убегал. А у мужика того потом страшные дела происходили. То хозяйство передохнет, то струпьями покроется, то хата сгорит. Его теперь никто и пальцем не тронет. Вот только от его беснований живется всем трудно.

Волхв пристально взглянул на мужчину. Тот смутился, отвел взгляд. По щеке скатилась капля пота, зависла на подбородке и сорвалась в чашку с зеленой жидкостью. Чеканя слова, парень произнес:

– Этот мальчик не бесноватый. Просто он – дожи.

И Реджекет и Марх уставились на чаровника:

– Кто?

– Дожи. Не спрашивайте, откуда я это знаю… Просто знаю. Каждый человек трёхсущен – тело, душа и дух. Эти ипостаси переплетены в единую жизнь. Тело отвечает за жизнь в этом мире, дух – за общение с богами. Душа же – наш опыт, характер. Иногда бывает, что рождаются люди, у которых эти нити срощены. Их зовут дожи. Их состояние души отражается на теле, заставляя принимать иное обличье, либо влияя на внешний вид.

Марх прервал волхва:

– То есть, перевертышы, оборотни, вервольфы, арпейны, кидвары и другие твари – дожи?

Авенир кивнул:

– Отчасти. Но они могут контролировать свое перевоплощение, или, хотя бы устойчиво перекидываются в одного зверя. А дожи – нет. Да и обличье они могут поменять только от очень большого потрясения – войны, насилия… страха. И если арпейн перекидывается в… красивого зверя, то дожи – что на душе, то и на теле. А от насилия, предательства, войн в душе красоты немного, сам понимаешь.

Староста возразил:

– Но в этих краях последнюю сотню лет ничего не случалось. Все тихо-мирно. И тут – такое несчастье. Боги прокляли нас.

– Реджекет, я знаю о богах больше, чем ты знаешь о своей жене, поместье и этих краях. Боги проклинают лишь тех, кто заслужил проклятие. Этот мальчик принимает обличье пса из мира инодушных, существ, отличающихся от нас. Его лапы покрыты струпьями. Знает ли хозяин этого дома, что это за символы? А ты, Марх?

Тарсянин подпалил трубку:

– Пес в моей культуре – символ подчинения, служения. Лапы, ноги – свобода и сила.

Волхв улыбнулся и посмотрел на побледневшего мужчину:

– А мир инодушных указывает на смерть, нарушение древних канонов. До тринадцати лет ребенок освобожден от закона. Но его родители – нет. Вот и получается – мальчик был рожден вне закона и провел часть жизни в несвободе, заключении рядом со смертью. А знаете, что самое страшное?

Сабельщик посуровел, затянул вонючую гарь, тихо процедил:

– После своей тринадцатой весны он начнет мстить.

Деревянный меч больно ударил по плечу, описал полукруг и плашмя прилег на запястье. Авенир вскрикнул, онемевшие пальцы выронили тренировочный посох. Марх легко обошел чаровника, царапнул тупым острием по мягкому месту:

– И вот, сир Хилей лишился драгоценных филей!

Волхв закусил губу, потерев ушибы, сжал оружие. Вторую неделю тарсянин морил его тренировками. Вставали до солнца, ложились после заката. Сабельщик настоял, чтобы они покинули дом Реджекета и раскинули лагерь неподалеку в лесной чащобе. Ели в основном зайцев и мелкую птицу, запивая родниковой водой. Марх заставлял есть почти сырое мясо, на то, что у волхва болел живот, не обращал внимания – мол, желудок станет крепче, и вообще сил надо набираться. Неделю назад с мужиками на охоте завалили лося. Им досталась нога – жесткая и жилистая. Одну часть добавили в похлебово, другой кусок завялили. Оставшуюся сочную часть сабельщик закопал и достал позавчера. Мясо подпрело, воняло тухлятиной, но тарсянин заставлял есть – понемногу, по крупинке, с каждым разом увеличивая количество. Внутренности болеть перестали, хотя появилась другая проблема – днище выносило по-страшному.

На этот раз ели пойманного Авениром лисенка. Руки волхва горели от ссадин и укусов, ноги сбиты об камни, лицо в царапинах от еловых лап. Зверек был хитрым и изворотливым, Нир охотился за ним несколько часов, а когда все же поймал, то встретил яростный отпор.

Марх позволил хорошо прожарить мясо, помог омыть раны и перевязал их лечебными травками.

– Зачем надо ловить зверя вживую? Разве нельзя было подстрелить из лука? И зачем столько тренировок? Я и так почти стал калекой.

Тарсянин ухмыльнулся:

– Вот скоро я тебя отправлю зайцев ловить. Не всякий человек добудет лису, но и лиса добудет не всякого зайца. Они изворотливы, постоянно петляют, а если схватишь – смотри, чтобы лапами под дых не дали.

Авенир с негодованием зрел на сабельщика. Тот развел руками:

– Неужто устал? Ты думаешь, что магам не нужно быть быстрыми и выносливыми? Скорость – это единственное, что может тебя спасти, когда супротив тебя более могучий соперник. Да и что ты будешь делать в землях Фаэлсиргра, где твои чары могут быть бессильны?

– Так мы ведь отправляемся в Веллоэнс!

Марх пожал плечами:

– А крюк делаем через Озеро. До Фаэлсиргра рукой будет подать – может и заскочим в гости. Никогда не знаешь, куда отправит тебя Фортуний. – Сабельщик закинул тюк на плечо. – Пора в деревню. Реджекет сказал, что сегодня бесёнку исполнится тринадцать.

Нир взглянул на соратника, на лице возникло недоумение:

– Ты знаешь, что делать?

– Знаю, – сказал Марх таким тоном, что юноше стало не по себе.

На деревню упал вечер. Потемнело. Небо затянули тяжелые тучи, закат раскрасил их в зловещий багровый цвет.

«Кровь на небе – кровь на земле» – вспомнил Марх древнюю поговорку.

Жители попрятались, накрепко заперев дома на засовы, наблюдали через узенькие смотровые щелки. Реджекет стоял рядом с Авениром, спереди, сжимая ятаган и осматриваясь, насторожился Марх.

На улицу вышел чудовищного облика пес. Дожи показался Авениру в полтора раза крупнее. Под черной гладкой шкурой перекатывались тугие жилы, хребет выпирал из прорех длинными острыми костями. Пылающие огнем глаза неотрывно следили за полноватым Реджекетом, из глотки слышалось глухое рычание, пасть исказилась в дьявольском оскале. Сабельщик крикнул:

– Проси прощения!

Светловолосый мужчина побелел, руки затряслись, глаза выкатились. Он попытался что-то произнести, но наружу вырвался лишь испуганный возглас.

– Проси прощения! Как учил!

Реджекет стоял молча. Дожи, словно не замечая Марха, кинулся на крестьянина. Тот, придя в себя, бросился наутек. Сапог воткнулся в ямину и мужик, подняв клубы пыли, растянулся на дороге. Пес догнал жертву. Раздался короткий вопль.

Тарсянин замер, держа двумя руками ятаган. У его ног лежал, закрыв руками голову, дрожащий Реджекет. На старосте валялось обезглавленное тело толстого мальчишки, густая кровь фонтаном выплескивалась наружу, тяжелые капли падали на землю, на одежду, лицо светловолосого.

Марх презрительно плюнул:

– Гордись отец! Ты не только отказался от воспитания сына, но и не смог попросить у него прощения. Знай, твоя мягкотелость убила его.

Сабельщик взглянул на волхва:

– Больше нам здесь делать нечего. Отправляемся в Кроуфилд, поищем подходящий караван.

Когда деревенька осталась за плечами, Авенир схватил Марха за плечо:

– Зачем ты убил его?

Тарсянин огрызнулся:

– Я хотел всего лишь подрезать сухожилие. Готов поклясться, клинок удлинился и по форме стал подобен мечу – тяжело вздохнув, добавил. – Что сделано, то сделано, идем.

Через два дня дорога заметно расширилась, по обеим сторонам растянулись пашни. Тут и там работали мужики – раскидывали навоз, окучивали картошку, поливали молодые всходы. Путь вывел к светлым хоромам. Гладкие обструганные бревна прилажены ровно, дерево просмолено, щели плотно забиты. От калитки к дому вела вымощенная отесанными камнями дорожка. Во дворе сновала прислуга – кормили животину, прибирали поляну, собирали с кустов-деревьев урожай. Из просторной будки лениво выполз поджарый пес – сердито взглянул на чужаков и, решив, что опасности нет, фыркнул и скрылся от жары в прохладных покоях.

Мужчины остановились возле красивой, расписной двери. Некогда умелый резчик изобразил на дереве сокола, умертвлявшего ворона. Лак местами скололся, под новым слоем проглядывали светлые трещины.

За спиной раздался удивленный возглас. Марх с Авениром обернулись. Позади, в крестьянской робе стоял коротко остриженный Пармен. Тело перекошено, цыган сильно прихрамывал. Обе ноги свернуты, левая рука неестественно сгибается в плече. Видно, что после падения многие кости треснули, сломались. Каким-то чудом раны не воспалились, заражение миновало, жар и лихорадка отступили. Все срослось, но неправильно, уродливо, искалечив на всю жизнь.

Чернец потупил взор, зарделся. По щекам потекли слезы, раздался всхлип. Юноша начал поворачиваться, захотел уйти, скрыться, забыть изломавшую его судьбину. Вдруг ощутил, как сильные руки друзей обняли за плечи, сжали в объятьях. Так они и стояли втроем – плача, смеясь, проклиная тяжелый рок и благодаря богов за дарованную жизнь.

Хозяина дома звали Тулон. Полный, бородатый весельчак средних лет, с радостью принял гостей. На обеде он щедро потчевал мужчин вареной картошкой, сельдью, окрошкой и грибами, служанки разливали холодный квас. Облаченный в размашистый льняной кафтан, толстяк развалился в широком, заваленном подушками, кресле. Его супружница была под стать мужу: кровь с молоком, от каждой шутки женщина прикладывала на грудь ладонь и заливисто смеялась – светлые телеса ходили волнами, а в ушах еще долго звенело. После первой смены блюд Тулон отослал жену и служанок вон. Рассказал немного о себе – что живёт припеваючи, торгует зерном и медом, детей боги не дали – да он и не просит. Затем Тулон приналег на сладкие булки и начал выспрашивать гостей о приключениях. Авенир неторопливо вел беседу, что-то опуская, где-то приукрашивая, сгущая краски – то заставляя толстяка замирать в ожидании, то веселя нелепыми случаями.

Жадно выслушав истории, купец чуток погрустнел:

– Эх, хотел бы и я испить ту же чашу. А то живу скучно как-то. Болею сильно, лихорадки частые – с животом таким тяжело.

Тулон оглянулся, понизил голос:

– А тут еще и наваждение привязалось. Сижу на скамейке, помогаю жинке сало нарезать. И мысли в голове – полоснуть ей по горлу. Или печь разошлась – и охота подцепить головёшку, да закинуть в угол, чтобы терем подпалился. Я уже все грехи искупил, во всех капищах жертвы принес. Вот, юродивого приютил, не посмотрел, что глаз и волосы черны. Даже к другой деревне путь через лес рубить приказал – слыхал, там источник целебный. Может ты, чаровник, поможешь? Травок каких-нибудь дашь, или поворожишь?

Волхв помолчал, опустил глаза в пол:

– Рад бы, да не хватит моей силы для такого дела. Тут нужен очень могучий маг.

Толстяк грустно вздохнул. Авенир ударил себя в лоб:

– Что же я за тугодум! Есть же у нас маг могучий. Рядом сидит. Марх, окажи милость, исцели барина!

Купец недоуменно уставился на Марха:

– Ты чародей?

Марх ухмыльнулся:

– Низко летаешь, хозяин. Чародеем я еще в юности был. А сейчас уже не чары творю, а жизнь! Только учти – на твою немощь обычные заклятия не подойдут. Тут по-особому волхвовать надо. Демонов никакими силами не выгнать, только обмануть, чтобы сами ушли. Пусть думают, что попали в крестьянское нутро.

Высокая сосна с треском накренилась и, описав полукруг, шумно рухнула на мягкую лесную землю. Тут же подбежали мужики с тесалами – отрубали ветви, счищали кору, пилили ствол на чурки. Тулон находился здесь же. Одетый в льняную рубаху, с флягой на поясе, толстяк закидывал коротыши на телегу. Едкий пот щипал глаза, плечи покраснели от жаркого солнца, легкие болели. На обед со всеми разделил краюху черного хлеба, сваренные вкрутую яйца и желтый овечий сыр.

Вернулись с просеки вечером. Прохлада пригнала гнус, мошкару. Марх запряг коня и заставил хозяина вспахивать небольшое поле. Уже к ночи, выйдя из бани, распаренный Тулон пришел домой и даже не сев за стол, рухнул в кровать.

– Не слишком ли ты его гоняешь? – волхв стоял в сенях, вдыхая свежий ночной воздух.

– Ты прав, акудник, – сабельщик начищал ятаган. – Не слишком. Пусть с завтрего еще и воду из колодезя сам таскает.

Под утро, дав наставления и проводив барина к лесорубам Марх, Авенир и Пармен с груженой телегой отправились в ближайший торговый город.

Глава 7. Андор

Четвертые сутки, не переставая, лил дождь, небо сплошь было затянуто черными угрюмыми тучами. Сегодня природа буйствовала как никогда. На отряд обрушивались тонны воды, свирепый ветер яростно выл, студил тело. Копыта коней вязли в грязи, животные испуганно ржали. Пришлось спешиться, крепко держа за узду, вести через непроглядную пелену. Сапоги застревали в чавкающей земле, мутная жижа заливалась вовнутрь, одежда противно липла к телу, а кольчуга неимоверно давила на плечи.

Андор с воинами взбирались на всхолмье. Колеса повозок проскальзывали, мужчины вцепились в края и толкали, что было сил. Один не удержался, руки проскребли по мокрому дереву и горемыка пластом грохнулся в серое месиво. Царевич отдал приказ раскинуть лагерь на ближайшей поляне. Похудевший и бледный, он походил на мертвеца, только глаза горели живо, и голос звучал невероятно сильно, когда воевода подбадривал соратников.

Вход в палатку вектира приоткрылся, вошел Андор. В тусклом свете свечи лицо мужчины приобрело желтоватый оттенок, под глазами явственно чернели синяки, делая его похожим на упыря.

– Эта проклятая слякоть совсем меня доконала. После болота с его гнусом и кеттинских затхлых могильников, больше всего я хочу попасть в теплое сухое место. Хану, где мы сейчас?

Мужчина в плотном фиолетовом балахоне разложил карту. Хану стал вектиром в двенадцать лет. Его отец-шаман, пообещал богам посвятить сына в целители, если те спасут мальчика от воспаления. Хану потерял правую кисть. Вместе с нею лишился и мужских признаков, но сохранил жизнь. Сейчас на месте обрубыша красовалась искусственная, из черного серебра, пятерня – вектир слыл не только умелым целителем, но и талантливым инженером. Евнух ответил, высокий голос позванивал:

– Милорд, мы должны быть в трех днях пути до жилых земель кеттинов. Не могу определить точное место, ведь небо закрыто. Позаботьтесь о себе, царевич. Нам нужен сильный воевода, а у вас все признаки чахотки.

– Обо мне не волнуйся. Этот жар внутри согревает от непогоды. Куда нам двигаться дальше?

– На запад. Дайте отряду отдохнуть, все они измучены этой ужасной дорогой.

– Что ж, ты прав.

Андор закашлял. Сплюнув на землю сгусток бледной слизи, посмотрел на вектира:

– Повели лабазнику выдать на каждую палатку по фляге вина. В последнее время я что-то не слышу веселых разговоров и песен.

– Слушаюсь, милорд, – Хану протянул царевичу кувшин. – Я настаиваю, чтобы Вы выпили зелье, оно придает сил и укрощает внутренний огонь.

Дойдя до своей палатки, Андор предался размышлениям. Во рту противно отдавало зельем, но лихорадка отступила, дыхание стало спокойнее, кашель прошел. Эти несколько дней стали для его разведчиков сущим адом. Мрачные вести дошли до Веллоэнса. Кеттинские земли неспокойны, на поселения Веллоэнса совершаются набеги, а их сцер жаждет захватить новые поля для выпаса. После посвящения, каждый из детей должен выполнить задание Отца, дабы показать свою верность и способность служить царству. Ему выпал жребий по душе – разузнать обстановку в тревожных землях, достать доказательства и, если Высший будет благосклонен – заполучить толкового языка. Миссия каждого царского отпрыска хранилась в секрете и никто не ведал, что будут делать остальные. Что ж, разведки, походы и битвы Андору были ближе, чем остальной родне. Лавиен с Ионнель слишком привязаны к шелкам, деньгам и пирам – недаром они близнецы. Феанор, младший – хороший и спокойный, но уж слишком слабохарактерный и хилый. Андор испытывал сильную любовь к простоватому, хоть начитанному и искреннему братцу. Эх, его бы в поход месяца на два! Жареное мясо, битвы на деревянных мечах, охота на вепрей, хотя нет, лучше загонять оленей. И вся хворь из младшего выйдет, будет веселый, загорелый, крепкий. А книги – дело хорошее, но в меру, всех ведь не прочесть и за тысячи лет…

Царевич проснулся от противных спазмов в желудке. С трудом разлепив веки, обнаружил, что лежит, раздетый, на аккуратно разложенной спальной подстилке, укрытый тонким атласом. Солнечный свет, проходя через материал палатки, освещал внутренности мягким зеленоватым сиянием.

Натянув полотняную рубаху, Андор вышел наружу. Воины просушивали скарб, трое жарили подстреленного оленя. Подошедшему царевичу протянули пласт ароматного мяса и кувшин с теплым бульоном. Рот наполнился слюной. Мужчина, обжигая рот, откусывал куски, старательно пережевывал, запивая вкусным похлебовом. Когда прошел первый голод, воевода потребовал сыра и слабого вина. Наевшись до отвала, с удовольствием ощутил, что силы возвращаются.

– Рад, что Вы в добром здравии, милорд.

Звонкоголосый вектир стоял неподалеку, почтительно склонив голову. Фиолетовый с черными полосами балахон отражал солнце, казалось, что от евнуха исходит сияние.

– Хану, видать, старею. Я никогда раньше не просыпал побудку.

– Ты пробыл в забытьи двое суток, царевич. Лихорадка могла увести в мир теней и целитель дал очень сильное снадобье.

Андор обернулся. Сайтахан оторвался от жарки оленя и горячо обнял соратника. Его с Андором связывало много событий. С детства южанин служил юному царевичу пажом, вместе изучали бой на мечах, воровали с царской кухни пироги. Чуть выросши, вместе охотились в царских лесах. Там, на охоте и случилось несчастье. Сайтахан загонял вепря, обезумевший зверь застал его врасплох и намеревался распотрошить парня. Андор бросился с коня на животное с бойцовским ножом и темное лезвие полоснуло самца по шее. Горячая кровь обагрила лесную траву, кафтан царевича и лицо окаменевшего от страха Сайтахана. Уже потом увидели, что кровь принадлежала не только вепрю. Бивень порвал правую руку Андора. Хану с мудрецами из Центральной башни сумели срастить кость и восстановить мышцу. На плече остался длинный белый шрам, который адски ныл на любой дождь, а царевича среди воинов прозвали Вепрем.

Освободившись от объятий, мужчина отдал приказ собирать совет, а сам поспешил обойти лагерь. Воины сушили вещи, начищали доспехи, точили оружие. Слышался смех, веселые разговоры. Увидев царевича, бодро поднимали руки в знак приветствия. Двое бились на кулаках. У приземистого темноволосого бойца заплыл глаз и разбита губа. Второй – светл и худ, но тело обвито крепкими жилами – не сводил глаз с противника, ловко увертываясь от ударов. Первый выкинул руку, метя в лицо. Блондин ловко присел, цепкие пальцы схватили предплечье и слегка дернулись – коренастый расстелился на траве, измазавшись в еще влажной земле. Увидев Андора, бойцы закончили тренировку, с нескрываемой радостью поприветствовали главаря. Царевич кивнув, зашагал дальше. Светлый – Тегон, умелый боец. Он попал в отряд полтора года назад. До этого был вольнонаемным, принимал участие в кулачных боях, выступал на пирах и балах, веселя захмелевшую публику. Спокоен, как вода. Тверд, как камень. Худощавый на вид юноша легко мог сжать стальную болванку и завернуть её в крендель. К мечам парень относился с презрением, чем выводил из себя наставника регулярного войска Джораха Килата. Андор перевел его в разведчики, предложил выбрать оружие самому. Тот, поколебавшись, заказал у кузнеца цеп из трех секций, соединенных троекратной цепью. Орудие получилось на славу. Легким движением оно становилось единым бронзовым шестом, в нужный же момент Тегон превращал его обратно в цеп. Воины окрестили его «холопом-на-жатве», но когда юноша с легкостью обезоружил и изрядно помял троих самых задиристых бойцов, смех приутих. С тех пор его зауважали, а один из поверженных напросился учиться необычному искусству битвы.

– Тегон, чему ты сегодня учишь Хавера?

Блондин, как всегда был непроницаем.

– Спокоен, как вода. Тверд как камень.

Хавер утер с губы кровь.

– И цепок, как хорек.

Андор улыбнулся.

– Побереги парню лицо. Местные девицы весьма придирчивы, а Хавер без женского тепла не сможет.

Коренастый оскалился:

– Меня не только за лицо любят. Я человек многих талантов.

Тегон без сарказма прокомментировал:

– Человек многих талантов, а воинскими обделен. Дерешься, как бабеныш – может и меж ног талант усох?

Хавер налился багрянцем. На секунду Андору показалось, что у воина сейчас взорвется голова или пойдет пар из ушей. Царевич отвернулся и поспешил на совет, оставив обидчивому бойцу отомстить за себя. То бишь, набить еще синяков от непроницаемого Тегона.

В штаб-палатке обсуждали план разведки. Мужчины уселись в круг, в центре была разложена карта. Вектир разлил в пиалы чай, раздал каждому. Андор принял чашу, отхлебнул, отметил, что это варево намного приятнее целебного зелья.

– Хану где мы сейчас? Дождь кончился, звезды видно.

Евнух указал тростью на изображение:

– Мы вышли из Кеттинских могильников. До ближайшего стана два дня пути на северо-восток.

– Предлагаю разбиться на группы и охватить несколько поселений.

Митян, добродушный толстяк с соломенными волосами и пышной, закрученной в косу бородой, поедал поджаристую утку. Сжав толстыми пальцами окорок и размахивая им вместо указки, великан показывал на карте направления:

– Легче пролезть незамеченными. А если и попадемся на глаза, никто не приметит в паре крестьян разведчиков. К тому же больше возможность обнаружить следы военных приготовлений.

– Мог бы сказать, что небо синее, а солнце светит днем!

Варион, мужчина средних лет, с крючковатым носом и хищным взглядом, поигрывал узким кинжалом. На нем был дублет серозеленого цвета и лоскутный плащ. Один из лучших разведчиков, джунгар прослыл скептиком до мозга костей, подозревал всех во всем и везде искал выгоду.

Митян насупился, молча принялся уплетать сваренного в яблочном вине рябчика. Андор окинул взглядом совет. Фаддей, в прошлом ловкий вор и плут, молча попивал чай, внимательно изучал карту. Худощавый коротышка походил на девятилетнего рыбацкого мальчишку – простоватое смуглое лицо, спутанные черные волосы, мальчишеский звонкий голос. Он никогда не высказывался первым, не вступал в споры и склоки, извинялся и бледнел при любом крике. Но за кажущейся робостью и хилостью скрывался расчетливый ум и стальные жилы. Царевич помнил, как пятнадцатилетний парень легко, словно горный ящер, карабкался по скалам Тиршафы в их первом походе. Тогда он повис над обрывом, схватившись за уступ, держа походный мешок с ножами и кольчугами. Фаддей закинул узел на безопасный пятак, потом, подтянувшись на одной руке, залез сам. Андор повернулся к Феккойцу.

– Что ты думаешь о нашей задаче?

Вор с серьезным видом произнес.

– Митян говорит дело. Надо разделиться. Я хочу пойти в кетостан, что чуть севернее их торгового тракта. И прошу отправить меня одного. Пусть Варион окажет нам честь и разделит остальной отряд по двойкам и тройкам. Думаю, что мужчины одного происхождения не привлекут внимания. К Кеттинам сейчас приходит многие выменивать шкуры и мясо, покупать зерно, пряности и украшения.

Варион ухмыльнувшись, крутанул кинжал, указал на Фаддея.

– Мальчик хочет идти один. Хочет доброй поживы. Но он теперь не вор, а разведчик. Или вор?

Феккоец мягко улыбнулся.

– Я – это я. Раз уж лис служит стране, позвольте ему остаться лисом.

Царевич опустил чашу на землю.

– Решено. Варион делит отряд, Митян распределит обозы, Фаддей идет один. На рассвете расходимся и встречаемся на этом же месте через восемь дней. Даст Высший, опасность ложная и царству ничего не угрожает.

За пригорком показалась неприметное Кеттинское поселение. В туманной дымке местность растворялась, на виднокрай выкатилось солнце – тяжелый, крупный шар искрился алоцветом, тужился, словно мужик за плугом, но пробить молочную пелену не мог. Виднелись верхушки юрт, высился черный истукан – шигир. Андор пощупал посох. Дерево шершавилось, на пальцах оставалось неприятное ощущение масла. Кеттины были одним из многочисленных племен ниятов, якобы ведших род от младшей дочери бога войны Мардука. Старшими были джунгары, средними – хунны. Джунгары ушли на север в поисках Великого кристалла. Хунны исчезли. Легенды гласили, что они преодолели восточные горы – Гряду Черных Бивней – в поисках Третей Земли. Хотя сам Андор считал, что дурни просто передохли в тех опасных местах. Или лавиной накрыло, или кусок скалы откололся. Или сожрали горные твари – барсы, великаны, агги. Нияты же перестали кочевать и начали вести оседлую жизнь – сцер Эвдык (с их языка – мирный) выдал свою единственную дочь Нияйю за богатого Кеттинского сцера Гаруда. По обычаю ниятов, народ давал своему хану абсолютную власть. Он имел право первой брачной ночи, мог давать имена детям всего улуса, забирать себе лучшую добычу. Гаруд оказался человеком умным и расчетливым. Улус стал Ость-Таном, вместо вольного сбора кеттин выбрал влиятельных советников, душегубы отца избавились от недовольных. Улусы помельче, не пожелавшие присягнуть новому сцеру, были разорены, рассеяны, уведены в Кеттинские земли и через пару поколений от ниятов остались только мифы. Вот так величие бога Мардука, наводившее ужас на мирные народы, кануло в забытье.

Царевич Веллоэнса в одной из первых настоящих вылазок встречался с Кеттинами. Тогда ему было пятнадцать. До замка дошла весть, что в северо-восточных землях орудует бандитская шайка – разоряет деревни, жжет посевы, уводит девиц. К разбойникам, их было восемнадцать, удалось незаметно подкрасться ночью и окружить в кольцо. Глава отряда – Минар – велел казнить всех. Андор делал все по обычаю – смотрел прямо в глаза, произносил обвинение и исполнял приговор. Только одного он не смог убить – мальчишку его возраста, смуглого, с зелеными миндалевидными глазами. Его взгляд был очень странным – он не выражал злобы, испуга, храбрости – но проникал в душу, завораживал. Царевич оцарапал его щеки и грудь острием меча и произнес, что этого наказания достаточно. Парня отпустили, только Минар недовольно косился на Андора всю обратную дорогу.

Подходил к концу шестой день разведки. Андор с Сайтаханом и тремя воинами обошли три поселения. Становились на ночлег, приносили дары шигирам, вели беседы с приютившими их хозяевами. Сайтахан шатался по базарам, заговорщически сплетничал о смутах в Веллоэнсе. Кеттины с удивлением хлопали глазами, улыбались и разводили руками. В Ость-Тане всё спокойно, боги дают плодовитость скота и земли, торговля идет бойко. А в ближайшем Вел-Энсте (так они звали Царство) если что и не идет – так не тем богам молятся.

– Я уже почти верю, что кеттины стали оседлым племенем.

Сайтахан снял с телеги мешок пряностей, закинул его в саат-шатер местного торговца. Смуглый купец оказал завидное гостеприимство, всячески охаживал гостей – поил чаем, угощал фруктами, выспрашивал о дальних странах. Мужчины отнекивались, мол, мы тут неподалеку, что за холмами твориться, не знаем. Андор распорядился, чтобы у Феруса закупили гвоздики с перцем, сушеного огнецвета и тагорского корня.

Андор потер щетинистый подбородок.

– В кеттинах течет кровь ниятов, детей Джунга, избранных Мардука, как они верят. Эти люди не могут быть мирным народом.

– Да? Посмотри на Вариона. Он – джунгар. Чистокровный. В его жилах должен течь огонь. А он несет службу, подчиняясь иноверцам – слабейшим, которых даже за людей считать нельзя!

Царевич промолчал. Варион. У него своя, длинная и запутанная, история. Нелегко было его отцу приручить этого хитрого, мудрого и жестокого человека. Мужчина улыбнулся:

– Возможно, ты прав, Сай. Эту схватку я, наверное, проиграл.

В глазах Андора вспыхнули озорные искорки.

– Но нужно проверить последний вариант. Обычные жители могут и не знать, что готовит их сцер. Надо взять языка. Из воинов. А лучше из мудрецов и советников.

Манохаец изумился, широко распахнул глаза, на секунду потерял дар речи:

– Андор… Мы в разведке и у нас нет никаких доказательств, кроме сплетен и россказней горстки бродяг. Ты… ты подумал, как мы его вернём? Как провести всё гладко?

– Сегодня ночью. Схватим кеттинского гадателя, приведем к Хану. Вектир опоит его дурманом так, что тот и не вспомнит, где последнюю неделю был. В стане решат, что напился перебродившего кобыльего молока или перекурил волшебной травы. Высекут, не боле.

Ночь выдалась темная. Небо затянуло серыми облаками, прогретую землю охлаждала мелкая морось. Сайтахан нагрузил телегу и выехал на окраину селения. Кетан-купец долго и льстиво благодарил гостей, подарил сверток чая, зазывал остаться еще на пару дней. Манохаец отсыпал хозяину шатра серебряных монет и поспешил удалиться. Царевич с оставшимися тремя соратниками отправился искать полонянина.

Мужчины дождались, пока весь стан умолк. Ночь выдалась на редкость темная – ни звезд, ни луны. Все кадильники и костры погасили – малейший уголек без присмотру мог запалить гэр, а там и стан займется огнем. Уюрты располагались прилично друг от друга, приходилось перебегать быстро, пригнувшись, выжидать – не разбудили ли кого.

Икк и Люй отправились в восточную часть поселения. По укладу, там должен стоять уюрт амира, ставленого князя. На востоке всходит солнце, и первым согревает главное жилище. Чем выше сан, тем больше позволялось иметь детей. Андор прикинул, что сыновья повелителя могут быть взрослыми, их шатры, или гэры, стоят рядом. Если кто на неделю исчезнет – и не заметят, мало ли – к кеттиночке повадился, али на охоту ускакал. Между тем – взрослый сын, преемник, присутствует на всех сходах, знать о готовящихся набегах.

Андор и щуплый Гекр передвигались мягко, без звука. Одетые в темные рубахи, на ногах – сапоги-мокасины на мягких подошвах, чтобы ощущать каждый камешек и ветку, черные плащи обернуты вокруг торса и заткнуты за пояс. Они шли на запад – к шатрам воинов. Глухо каркнул ворон. Мужчины легко обошли дозорного, спрятались за невысоким, убогим гэром. Издалека раздались голоса, среди уюртов проходили два мужчины в одеянии мудрецов:

– Китой давеча уже отсылал к сцеру посыльного. Так что не видать тебе знатного пайка и мягких шкур еще год.

Второй звякнул металлом, факел осветил массивную золотую цепь с медальоном:

– Этот Китой. Кем он себя возомнил? Молодой, значит – глупый. Прежний смотритель всегда прислушивался к моим советам и опыту.

– Тише. Говорят, что он слышит даже мысли, не то, что слова. Ходят слухи, что он в сделке с темнобогом Гэгэном. А еще, сцер хочет выдать за него свою дочь, Ранестхе. Так что не раздражай будущего Китой-хана.

– Когда станет, тогда и посмотрим. Эх, пойду, растреножу коня, да навещу соседний аул. У меня там хорошая знакомая, всегда постель греет.

– Не боишься цепью сверкать?

– Да кто сейчас тут ходит? Только мы, два шатуна.

– Ровной тебе дороги. Мне и здесь в гэре постель мягка.

Мудрецы разошлись. Андор знаками указал Гекру на мудреца, покинувшего воинский аил. Идеальный пленник. Злится на главаря – значит, легче будет допросить. Уезжает, да еще предупредил об этом – значит, никто не хватится. А раз едет к пассии – может и задержаться. И уж тем более никто не поверит россказням о похищении, лишь посмеются.

Разведчики тихо шагали за мужчиной. Амирские уюрты остались позади. Гекр приблизился к жертве, приготовился схватить за руки, чтобы связать, не дать выхватить оружие или начертать магический знак. Андор подошел сзади. В мгновение ока царевич зажал рот пленника и приставил к горлу кинжал, а Гекр заломил руки за спину и туго смотал бечевой. Цепь аккуратно сложил за пазуху.

Кеттинец улыбнулся. Через кожу стали просвечивать вены, наливаясь бледной синевой, на висках и лбе вздулись пульсирующие сосуды. Глаза налились золотом, исчезли зрачки. Гекр испуганно воскликнул. Руки пристыли к пленнику и по локоть онемели. Андор понял – ловушка, их наверняка вскрыли еще на входе, надо скрываться – но тело уже стало недвижным, ноги и руки не слушались. Целитель светился ярче, кожа и одежды налились золотом, складки и очертания сгладились. Через минуту свет потух, а оба разведчика оказались в крепких объятиях скалы из черного камня.

На окоеме забрезжили первые лучи солнца. К пойманным мужчинам подошел дозорный. Лет двадцати, худощав и смугл, с тонкими закрученными усами. Узкие глаза довольно изучали находку, тупым концом копья парень осторожно ткнул Андора в бок. Царевич рыкнул, повернул в сторону стража голову, вперил невыспанные, налитые кровью, глаза. На лице юноши расплылась довольная ухмылка:

– Тэленов поймал. Китой доволен будет.

Дозорный привел пятерых. Коренастый воин прошептал заклятие и часть камня превратилась в золу. Андор и Герк все же остались скованы каменными кандалами, затекшие ноги подкосились, мужчины распластались по пыльной земле. Поднялись, пошатываясь и спотыкаясь, последовали за конвоем.

У главного западного гэра их встречал молодой смотритель. Парчовый расписной халат прикрывал колени, расписан золотистыми узорами. Широкий зеленый опоясок подчеркивал стройность и крепость торса, красные сапоги из битой слоновьей кожи с подрезанным каблуком плотно подогнаны по икре. Смуглолиций зрел, не щурясь, на бритой макушке играли солнечные пятна. Андор отметил, что привычной косички, как велят обычаи кеттинов, нет, голова чисто выбрита. Зато на лице длинные, тонкие усы, заплетенная хитрыми узлами борода.

Пленников вытолкнули вперед, поставили на колени. Глава отряда доложил:

– Тэленов поймали. Повели отрубить им головы.

– Всему свое время. Потому я и стал зятем хана, что обдумываю каждый шаг.

Китой разглядел мужчин, обошел, заглянул каждому в глаза. Герк потупил взор сразу. Андор смотрел прямо. Глаза кеттина не выражали эмоций, в зеленых озерах царила пугающая пустота, внутри царевича бушевала буря животного страха, но виду не подавал, мысленно твердил уроки Тегона. Спокоен, как вода. Тверд, как камень.

Смотритель отошел.

– Что ж, тэлен. Ты силен духом. Вспомни меня.

Рука извлекла из кармана белый шелковый платок. Утеревшись, мужчина вновь взглянул на пленников. От каждой скулы до подбородка белела узенькая полоса. Близко, лицом к лицу, кеттин тихо прошептал Андору:

– Шрамы, оставленные тобой. Двенадцать циклов назад. Тогда я был вором, а ты охотником. Теперь все наоборот. Символы моей незрелости. Я был так жалок и юн, что не заслужил смерти. К тебе я буду так же беспощаден, тэлен.

Китой повернулся к охранникам:

– Я решу их судьбу после завтрака. Увести пленников в отдельный уюрт. Накормить. Вина не давать – пусть встретят участь трезвыми сердцами.

Хану всматривался в горизонт. Мудрецы рекли, к этой черте, где небо встречается с землей, может подойти только великий духом человек. Недостойным боги налагают пелену на глаза и поворачивают обратно. Некоторые считают, что окоем лишь иллюзия, что его нет и земные просторы безначальны и бесконечны. Куда бы ты ни пошел, через сто сорок лет странствий вернешься на прежнее место. Вектир иногда задумывался – может эти некоторые и есть те самые недостойные, уже с пеленой на глазах?

На сердце целителя было неспокойно. Близился вечер восьмого дня, а группа Андорра не появилась. Вернулись все остальные.

Уже на третий день Митян навез мясного провианта, его телега ломилась от вкуснейших колбас, рулек, шпика. Медвежатина, конина и баранина – все было густо приправлено солью, чесноком и перцем. Вяленые, жареные, копченые и сушеные лоскутья издавали сногсшибательный аромат. Толстяк сначала смотрел на всех зверем, но вскоре раздобрился, выделил пол-телеги на ораву.

На четвертый вернулся отряд с Тегоном и Хавером. Все, кроме блондина, потеряли один-два зуба, лицо Хавера больше походило на перезрелую сливу. Нехотя, смуглолицый рассказал, что увлеклись перебродившим молоком и подрались с кеттинскими задирами. Хану вопросительно посмотрел на Тегона. Тот ограничился фразой – хотящего чужую жену встретит ярость мужа.

На шестой день подошла группа Вариона и приковылял Фаддей. Джунгар кратко пересказал все услышанные разговоры, передал вектиру найденные проржавевшие тупые клинки. На вопросы о войсках отрицательно мотал головой. Похаживают воины, недавно осматривал земли сцерский отряд, но никакой подготовки к войне и в помине нет. То же говорил и Фаддей. По лицу видно, что феккоец излазил весь стан, доволен наживой – не один уюрт лишился драгоценностей, однако ничего подозрительного лис не заметил.

– Даже если царевич не явится до последнего луча, мы покинем эти земли.

Хану не заметил появившегося Вариона. Ловкий, грозный и смертельно опасный мужчина передвигался неслышно, что делало его похожим на бесплотного призрака. Вектир сдержанно молвил:

– Он появится.

– Да или нет, но с первыми звездами мы уходим.

Андор появился. Сайтахан гнал повозку быстро, хлестал коней, как только мог. В телеге, прикрытый соломой, лежал царевич. Взгляд блуждал бесцельно, пересохшие губы шептали несвязные фразы. Руки и шея стянуты каменными цепями, к которым прикованы три обезображенных трупа. Хану не сразу узнал членов отряда. Икк, Люй и Гекр лишились глаз и зубов, ниже шеи вся кожа ободрана, тела пестрят полосами от раскаленных прутьев, на лбах выдавлено пятигранное клеймо.

Целитель охнул:

– О, Высший! Что случилось?

Варион беззвучно выругался, отдал распоряжения. Андора унесли в шатер, раздался стук разбивающего цепи молота.

Манохаец бледнел, судорожно сглатывал, вертел головой. Хану принес настойку, заставил выпить. Уняв дрожь, Сайтахан процедил:

– Я ждал в назначенном. Царевич пришел на день позже, волоча этих троих. Говорил я ему, не надо языка брать. Предчувствие плохое было. А он настоял на своем.

– Откуда взялось клеймо?

Смуглое лицо вошедшего джунгара побледнело, глаза обеспокоенно заметались из стороны в сторону. Ухватил разведчика за грудки:

– Кто поставил клеймо трупам?

Мужчина вырвался из рук Вариона:

– Спрашивай у Андора, я тут причем? Я дожидался в назначенном!

Хану встал между Сайтаханом и испуганным воином:

– Царевич еще не пришел в себя. Он сильно изможден. Чего ты взбесился?

Джунгар напряженно прошипел:

– Клеймо Гэлемгэна. Это была не просто пытка. Бесовский ритуал. Что мы будем делать, когда шайтаны восстанут ночью? Как вы собираетесь сражаться с мертвыми, не боящимися огня и стали?

Вектир обескуражено взглянул на Сайтахана. Тот опешил, стоял, потеряв дар речи. Посмотрел на Вариона:

– Думаешь, на окраинах Кеттинских земель, среди мирного племени бывших ниятов осталась настоящая черная магия? Способная призвать темных духов? Может, это просто наказание тэленов-воров, чтобы другим неповадно было? Среди вашей крови воров терзают жестоко. Все знают, что легкорукие суеверны. Увидев такое, да еще с клеймом, любой крадун в эту степь заходить побрезгует.

Джунгар смутился, на лице появилось сомнение, подозрительно прищурился:

– В твоих словах есть мудрость, однорукий. Но сегодня мой дух будет бодрствовать, а рука не выпустит кинжал и факел. Через два часа в путь, успейте собраться.

Глава 8. Лавьен

Лавиен нетерпеливо помешивал горячий пунш. Изящная серебряная палочка нагрелась и приятно жгла пальцы. Царевич пригубил напиток, поморщился:

– Можно быстрее? Я хочу выехать сегодня же!

Портной, сухонький высокий старик, с длинными ловкими пальцами, поправил монокль. Устало вздохнув, пригладил редкую поросль на макушке, отер ярко красным платком вспотевший лоб. Чуть гнусавя, произнес:

– Господин, мы шьём Ваш наряд всю ночь. Я лучший в своём деле и как никто другой знаю, что спешка – враг красоты. Ваше облачение должно быть не только изящным, но и надежным. Осталось лишь прошить колет и тройной стежок по шароварам пустить для прочности.

– Ох, Ильдефонс, хватит и одного. Мне же не по горам лазать, да не на конях скакать. Сидеть на пирах, балах, с торговцами беседы вести.

Мужчина вздрогнул, поджал губы. Колени в фиолетовых парчовых бриджах задрожали. Старик проглотил обиду, с мольбой пронудил:

– Царевич, позвольте мне делать работу хорошо. Если кто из швецов, или даже самых захудалых брючников увидит, что Ильдефонс отдал незаконченную работу… Это же позор на весь мой род! Не дайте старому лицовщику так опуститься.

– Хорошо, подожду. Всё-таки пунш великолепен и эта палочка для остужения… Откуда она у тебя?

– О, мой господин, можете оставить её себе. Это мадлер, привезён из далекого Глинтлея, ставшего давеча Лиополем. Чистое серебро, обладает лечебными свойствами. Положите на ночь в кувшин с водой, и та станет полезнее и вкуснее.

Чтобы хоть как-то себя занять, Лавиен принялся рассматривать стену. Под потолком раскинулась перекладина. С неё ниспадали ткани самых разных фактур и цветов. Каштановый, вишневый, ализариновый оттенки будоражили, фисташковый, вердепомовый и малахитовый – успокаивали. Лазурный, сапфировый и ультрамарин рождали мысли о высоком, наполняли энергией. Индиго, сливовый и фиалковый погружали в думы.

Портной никому не раскрывал секреты расцвечивания. Покупал беленые ткани издалека, платил дорого. Хотя и зарабатывал непомерно больше. Близнецы все наряды заказывали у Ильдефонса. «Когда тот успевал шить ещё и для князей?» Царевич никогда не задумывался, зачем старому лицовщику столько работы. Мог бы обшивать только царскую семью и горя бы не знал. Да и надо ему немного. Мужчина дорогих убранств, еды, домов и земель не признавал. Довольствовался палатями в пять комнат – три занимала мастерская, в одной жил сам, в другой приютил помощников. Жалование спешникам платил щедрое, не обижал. «Что он делает с заработанными деньгами?»

– Господин, работа окончена. Я прошил одежду тройным швом, выдержит любые невзгоды.

Лавьен от неожиданности вздрогнул, с удовольствием кивнул головой:

– Ильде, наш лучший лицовщик! Швец, коих свет не видывал! Спасибо за работу, слуга занесёт тебе должное.

Портной зарделся, отвесил учтивый поклон и протянул царевичу наряд. Тот собственноручно сложил шаровары с пурпуэном в сундук, с некоторым сожалением сел в карету. Лавиену нравилось путешествовать, но он бы с удовольствием отправился в путь верхом, в легкой походной одеже. Сейчас же он посол Веллоэнса – едет с торговой миссией на запад, во владения славного небта Снефру. А значит, выглядеть надо соответственно.

Смуглый худощавый старик поправил тюрбан и потуже затянул повязку на лице. Брови недовольно хмурились, взгляд блуждал по местности, искал ориентиры, следы, дороги. Руки стиснули поводья, бечева резко натянулась и верблюды повернули на юг. Из новехонькой повозки проворно высунулся толстенный мужик в размашистой фиолетовой парче:

– Сдурел, что ли? И так по пустыне мотаемся вторую неделю, еще и шею мне свернуть удумал?

Кучер хмыкнул, равнодушно повел плечами. Голос был сух, как местный кустарник:

– Замело следы. Иду по солнцу. С первым лучом – влево от шара, в полдень – спиной. К вечеру светит в спину справа. Верный ход, долгий… Но верный.

Толстяк визгливо выругался и, проклиная жару, проводника и весь караван, исчез внутри.

В устланной коврами и подушками карете их было двое. Лавьен скучающе пялился на окрестности – будто в море песка и редких кусточках полыни можно найти что-то интересное. Царевич обернулся:

– Так зачем всё-таки мы направляемся в Маноху?

Толстяк учтиво улыбнулся. Капли пота стекали с его лба крупными градинами, на одежде проступила высохшая соль, а на месте складок виднелись темные пятна – казначей измотан долгим путем, но в разговоре с юношей нет и нотки раздражения:

– Я рассказал о миссии еще в Веллоэнсе. Что хочет прояснить светлейший?

– Цулланур, опять ты за свое! Зачем эти хитрости и выспрашивания? Просто расскажи о небте, предстоящем празднике и…

Лавиен придвинулся ближе, в голосе ощущалось волнение:

– Почему отец дал мне именно это задание? Чего он ожидает? Ты знаешь. А если не знаешь, то уж точно догадываешься.

Казначей достал из ларчика платок, отер мокрый лоб. Толстяк заслужил свое место при царе тяжелым трудом и проницательным умом. Как, впрочем, и все приближенные к владыке. Царь не делал различия между богачом и рыбаком – любой мог стать, кем пожелает. Если хватит умения. У него, коренного Манохайца, умение обращаться с деньгами в крови. Хитрый и проницательный купец смог стать управителем в царском доме, а затем и всем Веллоэнсе. Цулланур протянул Лавиену туесок сушеных орехов:

– Вы воспитывались Минаром. Но искусству общения и управления с деньгами обучал вас я. Могу показаться отступником, или даже еретиком. Но я искренне верю, что Веллоэнс силен своим троевластием. Власть религии, власть царя и власть денег. Шпион Минар дал Вам здоровье, силу и ловкость. Я дал хитрость, ум и расчетливость. С Манохой нас испокон веков связывала торговля – пряности, ткани, диковинные животные. Даже мудрецов, поэтов и стратегов – и тех я покупаю для нашего Царства. Но небт Снефру уже стар и не так дальновиден, как должно быть властителю. В его владениях всего две ветви – власть царя и власть жрецов. Жрецы ведают религией и деньгами, заключают союзы, налагают подати и собирают налоги. Нанимают войска и подкупают убийц. Небт признаваем простым людом и в этом его сила. Но такое могущество хрупко. Не устоит стул на двух ногах. На трех же будет крепок.

– Так почему именно я, Цулланур?

Казначей приподнял бровь:

– Вы любите лесть, царевич? Умейте слушать восхваления с довольством на лице, но не кормите ею сердце. Вы имеете такт и мудрость, которой нет у старшего брата и уверенность, которой не досталось младшему. И… Вы не девушка.

Юноша потер руки. Лицо прояснилось, в глазах засияли искорки:

– Нужен священный союз. Пир может оказаться брачным. Удачный политический и торговый ход. Да и небтаути Мосвен, говаривают, недурна собой.

Необъятный манохаец вынул из сундука игральный пергамент, удобно развалился на подушке:

– Скоротаем время за ири. Брак был бы лучшим исходом. Я же направляюсь к небту лишь для торговли.

Повозка резко затормозила. Кучер опустил поводья, с опаской поглядывал по сторонам. Странники очутились в долине валунов. Огромные, кряжистые камни угрюмо поблескивали иззубренными песком боками. От раскаленной поверхности глыб поднималось марево.

Казначей высунулся из оконца, лицо налито кровью, глаза на выкате. Увидев долину, сглотнул, лицо побледнело. Толстяк обменялся с кучером знаками, скрылся внутри, приложил пальцы к губам.

– Среди камней может быть засада. От горстки бродяг мы отобьёмся, но наёмники… С нами слишком мало воинов и слишком много наживы. Будем надеяться, что проводник знает своё дело. Нас могли заметить, царевич, будьте готовы.

Лавиен кивнул. Руки нашарили изогнутые двухлезвийные клинки. Кханджарли. Их ему подарил Минар. Пальцы защищены плотной полосой стали, головка в виде полумесяца заточена остро. Вначале тренировок наставник давал только деревянные кинжалы. Для каждого оружия есть своя наука. Для меча с щитом – одна. Для двуручного молота – другая. Парное оружие сложно, но может сделать искусного воина в несколько раз опаснее, чем одиночное. Царевич долго учился управляться с этим оружием. Постоянно задевал себя, оставлял на теле ссадины и занозы. Итог превзошел ожидания. Клинок стал частью руки, юноша мог выписывать любые пируэты, прыгать и крутиться – кханджарли двигались плавно, поражали цель наверняка, исчезали за пазухой незаметно.

Путь через валуны казался вечностью. Царевич слышал тревожный стук сердца, пульсацию крови в венах. Цулланур смотрел куда-то вдаль, на коленях лежал посох, исчерченный письменами, руки с силой сжимали твердое дерево. Необъятная туша вздымалась при каждом вздохе, толстяк с натугой сопел, безуспешно пытаясь сохранить тишину.

Вдалеке заржали кони. К обозу стремительно приближалась шайка в тридцать голов. Разбойники одеты в бурнусы горчично-золотистого цвета, сливаются с песком, лишь поблескивают серебристые подвязки. Верхом на пустынных гелишах, в каждой руке по сабле, некоторые вооружены легкими короткими луками.

Кучер спешился, заглянул в карету:

– Нас заметили. Биться против стольки головорезов непросто. Попробую откупиться. Сидите внутри.

Лавиен воспротивился:

– Я могу вести переговоры! Если кому и идти им навстречу, так это мне. Они не посмеют тронуть царевича Веллоэнса!

Казначей посмотрел на кучера, перевел взгляд на юношу. Мягко произнес:

– Если разбойники узнают о Вашем благородном происхождении, то не преминут взять в плен. Лучше будет уподобиться купцу и его служке. Я похож на торговца – и одеждой… и формами.

Кучер усмехнулся. Да уж, этот мешок сала очень подходит на местного менялу. Ущипнув бороду, с ехидцей проронил:

– Люди пустыни не страшатся власти и не ценят золото. Но они уважают седину на голове. Пойду я. Если убьют – отправится казначей. Но Вы, царевич – в любом случае не говорите много – из рабства или банды вырваться не сложно.

Старика окружила свара галдящих бандитов. Тот стоял недвижно, понимал – резкое движение, косой взгляд – и каменный наконечник стрелы распорет сухую кожу, пробьет ребро и вонзится в сердце. По щеке прокатилась капля, в горле запершило. Кучер высматривал атамана, искал малейшие признаки отличия – драгоценный камень в навершье, роспись на обуви, цепочку или перстень. Все были как один – золотистые накидки, простые добротные луки и кинжалы, остриженные песчаные гелиши.

Как по сигналу дикая круговерть остановилась. На мужчину смотрел один из разбойников. Кучер поднял голову, на лице застыло возмущение:

– Сколько тебе лет, атаман?

Всадник захохотал:

– Шудр осмелился заговорить! Сколько мне лет? Я не умею считать!

– Как же ты делишь добычу среди братьев?

Орава хранила гробовое молчание. Атаман хохотнул:

– Умён старик. Ответь ка на мой вопрос – как ты будешь говорить, когда я отделю голову от тела?

Цулланур, наблюдавший за толпой, шепнул Лавиену:

– Его до сих пор не убили. У нас есть шанс выжить.

Царевич кивнул.

Кучер простер руку в сторону главаря:

– Где твой старший брат?

Разбойник перестал смеяться и опустил саблю. В голосе появилась злоба с примесью испуга:

– Что ты знаешь о моем брате?

Старик пожал плечами:

– Уже знаю, что он есть, а это немало. Старших можно ненавидеть, но уважать их обязаны все.

Свара притихла. Кучер ощущал, как оторопели бандиты, видел, как с силою сжали они оружие. Понизив голос, мужчина продолжил:

– У тебя есть и отец. У каждого из нас он есть. Я не видел своего, но оказываю честь давшему мне жизнь. И что вижу? Дети пустыни, известные своим почитанием традиций, смеются над человеком, который годится им в отцы?

В воздухе копилось напряжение. Цулланур выудил из кармана шёлковый платок, отёр заливавший глаза едкий пот. Лавьен дышал тихо, краем глаза наблюдая за кучером и головорезами. Старик стоит прямо, смотрит на одного из бандитов, скорее всего, главаря. В шайке никто не восклицает, не скачет – все застыли в нерешительности. От камней веет жаром, воздух маревеет.

Вдалеке раздался трубный зов. К ним приближался еще один разбойник – щуплый коротышка. В отличие от всех всадников скакал он не на пустынном гелише, а на изящном красношкуром арпейне. Кошак двигался грациозно и стремительно, за один прыжок преодолевая расстояние в двадцать шагов. Когда до шайки оставалось прыжков девять, арпейн остановился. Карлик закричал:

– Оставьте эту мелочь! Через три бархана караван! Если поторопимся, нападем среди долины, внезапно!

Разбойники пришли в себя, загоготали. Вскинув сабли над головами, шайка последовала за щуплым мальчишкой. Один из бандитов напоследок обернулся к старику:

– Когда-нибудь мы встретимся. И тогда разговоры о чести тебя не спасут.

Едва разбойники скрылись из виду, кучер запрыгнул на козлы, натянул поводья. Ехали быстро, стараясь как можно скорее увеличить расстояние между ними и бандитами. Если те одолеют хорошо защищенный караван, то будут грабить и пировать неделю. После загребут наживу в тайник и сызнова отправятся на промысел. В любом случае, нужно уйти подальше.

Миновав долину камней, со стороны каравана что-то взорвалось. Волной оглушило, верблюды испуганно потянули поводья, с повозок свалились мелкие сундуки. Цулланур выглянул в оконце, недовольно нахмурил брови:

– Так и знал. Какой же караван без мага.

Следующие четыре дня прошли спокойно. Обоз с царевичем миновал скалистые расщелины, сразу выйдя на заселенную долину. Вся местность усеяна россыпью глиняных домиков – каждый в два метра высотой, друг от друга недалеко, едва протиснется запряженная колесница. Повозки спустились с холма, неторопливо покатились меж серых жилищ. Из убогих хижин робко выглядывали перемазанные люди, грязные волосы всклокочены, в глазах боль и страх. Лавиен выглянул из окна, с ужасом и брезгливостью отпрянул, захлопнул ставню. За край дверцы ухватилась рука – вся покрыта коростами, кожа растрескана, в трещинах багровеет раскрытая плоть. Кучер оттолкнул попрошайку шестом, достал багор. Серый люд топтался у хижин, желтоватые глаза смотрели исподлобья, с голодом и ненавистью, но преградить путникам дорогу никто не решался.

Царевич посмотрел на казначея. Взгляд выражал отвращение и жалость:

– Кто эти бедняги? Небт Снефру настолько беден, что оставил подданных подыхать на этом горшечном поле?

Толстяк покачал головой, сожалеючи молвил:

– Не все земли живут уставом Веллоэнса, господин. Из-за разбойников мы вошли в Маноху черным ходом. Эти люди – невольники, какой-то купец держит их для производства кирпичей. Правителю непросто держать все области под контролем.

Лавиен опешил:

– Но в нашем Царстве тоже много рабов и они не выглядят такими измученными.

– Ваш отец, а также многие цари до него чтят Устав Древних. Не только на словах, но и делами. Когда Царь чтит мудрость веков, то и Царство его утверждается навечно. Но у других владык – по воле Высшего или ещё по какой причине – алчность пересиливает добродетель. Да и в Веллоэнсе есть нечистые на руку – страна велика, и город городу рознь.

Юноша прислонился к стенке, закрыл глаза. От продавливающих щебень и глину колес на всю карету передавалась мелкая дрожь. Вибрация переходила на тело, расслабляла, успокаивала, настраивала на думы. Да, Веллоэнс стал великим Царством. Отец всегда был справедлив и милостив, он устроил управление государством так, что каждый мог стать тем, кем хотел. При этом не было секретов и тайн. Магия стала бытовым инструментом работы. Крестьяне с помощью несложных заклятий вспахивали землю, выкорчевывали камни с полей. Дровосеки точили топоры и на месте срубленых деревьев одним взмахом высаживали молодые побеги. Если человеку не нравилось его ремесло, он всегда мог переучиться. Суфий, старейший из мудрецов, занимался подготовкой наставников и пророков. Каждый из жителей мог узнать, к чему есть способности. В городе отличный университет, магистры и учителя путешествуют по всей стране, организуют замечательные школы, преподают науки. Из многих крестьян вышли замечательные стратеги и инженеры, некоторые музыканты стали руководить армией, а стоначальники, пресытившись военными походами открывали свои кожевенные и кузничные лавки. Даже непутевые и ленивые были при деле. Рабы жили в домах господ, питались не хуже хозяев и вполне довольствовались своим положением. Обычно, никто из рабов, после семи положенных лет службы, не пользовался правом стать свободным. Почти никто…

– Мы подъезжаем, господин. Смахните пелену сна.

Лавиен приосанился, одёрнул задравшуюся гуяверку. Выглянул в окно. Серое поселение осталось позади, мимо проплывали скалистые зубцы, холмы, усеянные редкими деревцами с широкими листьями на самой верхушке, в илистых ручейках плескались дети. Повозка вывернула на оживленную базарную площадь. Тут и там стояли лотки с фруктами, тканями, специями. Торговцы зазывали прохожих, расхваливали товар. По рынку шныряли менялы, обменивали медяк на куль фиников, финики на куль орехов, орехи на два арбуза, каждый продавали по медяку. Сновали и воришки. Вокруг представления собралась толпа зевак – худющий, как скелет, меднокожий мужчина в набедренной повязке, не торопясь расхаживал по красным углям, останавливался, вставал на руки и прогуливался вниз головой. В момент узел между ног развязался и повязка сползла на талию, представив на обозрение внушительное достоинство трюкача. По толпе пошел гогот, огнеходец пытаясь поправить тряпицу, потерял равновесие и грохнулся на угли, подняв клубы золы.

Лавиен успел заметить, как в эти секунды легкие руки срезали несколько подвязных кошелей. Негодуя, царевич обернулся к Цуллануру:

– Да он заодно с ворами! Отвлекает прохожих, пока босяки подчищают карманы!

Казначей как-то странно улыбнулся:

– О, нет, господин! Он просто взял дополнительную плату за особое представление. Мы еще только приближаемся к сердцу Манохи. Будьте осмотрительны царевич – это мелкие проказники. Настоящие дельцы живут при царе. Срезать кошель – несложно, а дворцовые проныры опустошают сокровищницы одним языком.

«Наверное, поэтому ты и успешен в этих краях, Цулланур», подумал Лавьен.

Обитель небта поражала своим устройством. Базарные площади и жилые дома упирались в массивную округлую стену. Глиняная ограда возвышалась на шестьдесят локтей, сверху через узенькие бойницы угрюмо наблюдали стражники. Повозка приблизилась к воротцам. Казначей отдал охраннику письмо. Тот разломил печать, бегло пробежался по тексту. Отворил ставни. Размер прохода оказался аккурат по обозу. Кучер направлял верблюда умело, ни колесо не зацепил, ни подножку не шоркнул.

Внутри, поодаль от центрального парадного пути находились постоялые дворы, базары, конюшни – купцы и послы с челядью устраивались на ночлег, развьючивали мулов, заключали сделки, отдавали животину на заботу конюхов.

Сам дворец напоминал огромный, выдолбленный в скале полукруг. Он не был так высок, как царский замок в Веллоэнсе. Но зато раздавался вширь куда хватало глаз. К центральным вратам вёл широкий подкат, по бокам выдолблены ступени и установлены перила. Среди колоннами покоились медные жаровни. Солнце скрывалось в облаках, дневной жар растаял и тепло поддерживали алеющие в этих полусферах угольки.

Лавьен поёжился и протянул руки к огню. Кучер занёс вещи в покои, служанки небта суетились, наводили порядок, застилали постели, брызгали благовония. Царевич с казначеем успели как раз к началу празднования. Три раза в год правитель Манохи отворял свои врата для торговли и заключения союзов. Праздник начинался с вечернего пира, поднесения даров и возвеличивания властителя. Следующий день посвящался служению в храмах. Во дворце отводилось несколько залов и открытых площадок для отправления ритуалов. Количество капищ, жертвенников, святилищ, пирамидок и статуй поражало. Были здесь и шигиры кеттинов и идолы Офира и тотемные столбы, возвышалось редкое лиартовое древо – символ бога плодородия Бадучены. Грозно зрела на проходящих бронзовая статуя Мокошь. Складка подола богини образовывала жертвенник, раскаленный подложенными в выемку углями. Рядом стоял невысокий каменный цибар, доверху наполненный козьей кровью, здесь же лежал ритуальный нож и оскобленый рожок. Древние последовательницы культа – кровавые жрицы – настаивали на приношении в жертву людей. За это их много преследовали в прошлом – во Второй Земле их теперь было не встретить. Но для увлекающихся этот уголок мог хотя бы потешить религиозное самолюбие. Как и для многих других верующих. Лишь адептам многочисленного пантеона Манохайских божеств было где развернуться. Просторная зала с трехметровыми статуями, многочисленные жрецы и прислужники, обилие месс и возношений – каждому гостю сразу становилось ясно, кто тут главный.

Третий день посвящался переговорам. Послы государств договаривались о ценах и товарах, обязательствах и союзах. Только после предложения небту, купцам разрешалось торговать между собой. Эти сделки были мельче и по стоимости и по объему, но споры шли жаркие, за порядком смотрела утроенная охрана. Следующие дни проходили тихо – гости собирали пожитки, закупались, оговаривали оставшиеся условия. И так до следующего совета.

Цулланур нарушил думы Лавиена:

– Все наши обозы подошли. Я проверил товары – всё на месте. Нам пора идти на празднование.

Внутри зала пылали жаровни, освещая покрытые известью стены. Купцы, послы и вельможи держали в руках чары с подогретым вином, заедали сладким инжиром, копчеными бананами и финиками. Длинные узкие столы, накрытые красными скатертями, пусты – пир начнется после ритуальной молитвы и благодарения богам. Широкие лестницы поднимаются ко второму ярусу – на нём уже толпится народ, люди подходят к окнам, вдыхают бодрящую прохладу вечера. Царевич обратил внимание на меднокожего карлика. Обритый, глаза подведены углем, на плечах алеют фигуристые начертания зверей. Запястья закрыты кожаными браслетами, душегрейка из верблюжатины распахнута, кольчужный поясок плотно держит ярко разукрашенные шаровары. Карлик скучал у таза с напитком, рассеяно смотрел на толпу.

Лавьен подошел к нему, опустил чару в таз, сделал маленький глоток. Зеленоватая жидкость слегка горчила, щеки и язык вязало, во рту оставался слабый пряный аромат.

– Тэж.

– Что?

– Тэж. Напиток моего народа.

Коротышка подошел ближе:

– Я делаю его без хмеля. Специально просушенные и измельченные листья синецвета, с медом диких пчел и вытяжки лечебных грибов. Много не пей, с непривычки разболится пузо.

Царевич кивнул, поставил чару.

– Ты торговец? Или посол?

– Я содержу местный зверинец. У небта есть редкие существа и лишь я знаю, как их охаживать.

– Потому с тобой никто не ведёт разговор?

Карлик ощерился:

– Зачем терять время на прислугу, если можно завести полезные знакомства. А ты откуда?

Лавьен посмотрел на собеседника. Выдал заученную фразу:

– Помощник господина Цулланура. Он великий торговец из Веллоэнса, соблаговолил взять меня с собой.

Чуть помолчав, продолжил:

– Как твое имя? Из какого ты народа?

– Зови меня Тэж. Мой дом в Иоппии, хотя вряд ли ты слышал об этих землях.

– Это восточнее Веллоэнса. Господин рассказывал мне про эту страну.

Глаза коротышки округлились, на лице проступило удивление:

– И что же тебе поведали?

Юноша поперхнулся, спохватившись, что сказанул лишнего:

– Ну… что там тепло, только деревьев больше, чем здесь. И еще, что там ходят огромные звери с хвостом вместо носа, под которым две костяных сабли. Так хочу увидеть эту диковинную тварь, да боюсь – вдруг сожрёт.

Тэж расхохотался:

– Да это аллий, или ани. Манохайцы кличут его пентахи, кеттины – элифэнтом. Твари эти спокойные, неповоротливые, жрут одну траву. Их можно использовать, как передвижные башни, держит эта громадина большой вес.

Иоппиец ухмыльнулся, в глазах дернулись озорные огоньки:

– Пойдём, ещё не те чудеса покажу – челюсть отвиснет.

– Но господин…

– Тут до церемонии еще час и больше. Успеем.

Тэж отворил небольшую дверцу, зажег сферу и повёл царевича по узкому проходу. Вскоре они вышли в прохладный зал. Карлик приложил палец к губам, указал на боты из шкур. Тихо провёл к клеткам. В темноте посапывали чудные животные. Зверовод с нескрываемой любовью шептал:

– Это огнистые стриги, или по-другому, буроцветы. Единственные птицы, которые умеют летать назад. Не смотри, что такие маленькие. Очень быстры, а клюв ядовит. Ещё они хорошо дрессируются. Я знаю более десяти видов стригов и знаю, как их ловить. А вот – золотистый гелиш, дитя пустыни. Может скакать десять дней без воды и пищи, жара песков не боится. Древнее имя этого рода – онзир. Больше всего я хочу поймать гелишей Азмодая. Черны как уголь, на вид – обтянутый шкурой скелет. Но такого ни стрелой, ни мечом не возьмешь. А в глазницах пылают огни преисподней.

Лавиен удивленно просипел:

– Как такого взять? Если ни стрелой, ни мечом. И арканом никак, вестимо?

Иоппиец ухмыльнулся:

– Цепь надо заговоренную и браслет. Накинешь на шею – будет тебе рабом, без слов поймет.

Царевич заговорщически взглянул на Тэжа. Лицо осклабившегося коротышки в тусклом сиянии огонька выглядело страшно. Сглотнув, юноша подошел ближе, прошептал:

– Ловил ли ты арпейнов? Хозяин бы много заплатил за такого…

– Арпейны… Я люблю этих изящных кошек. Какого именно ты хочешь?

– А они разные бывают?

Тэж скривил мину. Лавьен ощутил, что краска залила лицо – даже в зверинце посветлело. Карлик указал в темноту, мягко зашагал к затенённому вольеру. Клетка из толстых стальных прутьев была обмотана шипастой сетью, в глубине чернело логовище. Обойдя загон, отворил незаметный доселе лаз. Царевич протискивался осторожно, стараясь не порвать одеяние – ход сделан по росту маломера, ему как раз. Попав внутрь, полезли в логовище. Юноша двигался гуськом, ноги сразу же загудели. Перед лицом маячила спина, заграждала источник света. Через минуту проход расширился и мужчины оказались в просторной жаркой пещере. Потолок и стены выскоблены до блеска, в железных ваннах тлеют угли, освещая логово, дым уходит через отверстие под потолком. Другой проход, пошире, затянут воловьей шкурой. Царевич оглянулся, с хрустом потянулся, принялся разминать затекшие бедра. Карлик сложил руки трубочкой, дунул.

Из закутья бесшумно проскользнул высокий тонконогий зверь. Под плотной красноватой шерстью перекатываются тугие жилы, на мускулистая шея переходит в плоскую голову с покатым лбом и черным носом. Существо зевнуло – Лавиен подумал, что острые загнутые клыки как-то уж неестественно длинны – и повалилось на спину, оказавшись у сапог Тэжа. Карлик присел, мозолистая ладонь погладила брюхо:

– Арпейн – лишь название семейства. Их тоже больше десяти видов, но многие знают только луранов. Искусные охотники изредка слышали об их младших братьях, кеббанах. Стихия этих существ – земля. Можно нечасто встретить зверей водной и воздушной стихий. Но огненным и эфирным тварям этот мир чужд, здесь им неуютно и увидеть такого – истинная удача.

Тэж замолчал, почесал зверя за ухом, взгляд упер в жаровню:

– Этого джубата я поймал еще котёнком. Выхаживал долго, но теперь он мне как брат. Большинство арпейнов перекидываются людьми. Некоторые даже считают себя людьми и думают как люди. Джубатам такая маскировка не нужна. Зачем, если их разум ближе к звериному. Как и инстинкты.

Царевич осторожно спросил:

– Стригов как и арпейнов тоже больше десяти видов. Ты говоришь, это как-то связано со стихиями?

Карлик непонимающе уставился на юношу, лицо вытянулось, извилины заскрипели:

– Ты умеешь считать больше десяти?

– А ты нет?

– Мне больше не надо. Люблю порядок. К чему мусор в голове?

Лавьен смутился. Тэж захохотал, обнажив крупные серые зубы:

– Хорошо, мудрец! Вернёмся в зал и поднимем чары с моим пойлом!

– За арпейнов!

– За всё, что больше десяти!

В зале пировали. Царевич набрал чару тэжа, прислонился к белой мраморной колонне. В теле ощущалась необыкновенная лёгкость, мысли текли размеренно. Это особое состояние было знакомо юноше. Когда Минар проводил тренировки по метанию кинжалов, заставлял сочетать полную концентрацию на мишени и, в то же время, расслабленные мышцы. Лавьен любил это состояние. Голова работает напряженно, а тело находится в покое – при этом все движения точны и быстры.

«Сконцентрируйся, расслабься» – таков был урок старого наставника. Юноша поправил оборки на рубахе, стал наблюдать за происходящим, рассматривать помещение. Дарбар бочкообразной формы, потолок поддерживают восемь колонн – по четыре с каждой стороны. За второй и третьей парами колонн в стенах видны двери. Оттуда придворные выносят пищу и питие, и туда же уносят остатки блюд и грязную посуду. Он с Тэжем пришел через дверь за четвертой колонной. Там стены закрыты шторами, цветные лоскутья спадают от самого потолка, тянутся по стене, огибают трон небта. Около третьих колонн на второй уровень ведёт лестница. По абрису в камень вделаны обитые медью деревянные перила. Со второго яруса зал видно лучше, да и воздух прохладнее, ведь идёт сразу из окон.

Лавьен перевел взгляд на небта. Снефру уже далеко не молод, лицо изрезано морщинами, на загорелых щеках белеют вертикальные полосы – ритульные шрамы джунгар. Говаривали, что ещё мальчишкой будущего небта отдали в попечительство волхву этого народа – факиху. Учитель был жесток и справедлив, и небт, получив Маноху, правил железною рукою, приумножая богатство страны, искореняя всё, что казалось ему неважным. Для каждого местного знаком истинной власти остались шрамы – символ того, что мальчик стал мужчиной, а мужчина дорос до воина-правителя.

Ныне же былая слава удалого властелина испарилась. Рослый удалец состарился, ссохся, руки истончились и не могли с прежней крепостью удерживать оружие, взгляд потух и уже не излучал былую силу. Небт по обычаю был полностью обрит, глаза подведены углем, ногти переливаются цветом янтаря. Голову покрывает платок тончайшего полотна, схваченный обручем в виде двух переплетающихся уреусов – один из золота, другой из черного оникса. Змеи обвиваются вкруг головы и в области лба кусают друг друга за хвост. От плеч до подошв спадает одеяние – белая полоса ткани, прошитая наклонными фиолетовыми линиями с золотистым пояском. Левая рука небта облачена в замысловатый наруч – металл переливается всеми цветами радуги, вставленные камни отражают блики огня, прорези образуют надписи на древнем, неизвестном Лавьену языке.

Небт поднял руку. В зале воцарилась тишина и началась церемония открытия торжища. Один за другим торговцы подносили дары правителю Манохи, возносили хвалу богам и оглашали свои помыслы. Подошла очередь Цулланура. Казначей пал ниц перед троном, воздел руки к небу:

– Боги даровали нам мир и безопасность в пути. Да наполнят они земли господина плодородием! Да охранят от руки злой и языка лживого! Да благословят долголетием и здоровьем небта-правителя Снефру! Я, ничтожнейший из людей, Цулланур, казначей царства Веллоэнс. И, по велению господина моего царя, принес дары – благовоние, зерно и мудрость вечную.

По знаку казначея слуги вынесли три сундука. Толстяк, тем временем, продолжал:

– Благовоние – жрецам, как символ мирной жертвы. Зерно – ремесленникам и земледельцам, да будет труд их успешен и наполняет изобилием страну. Мудрость вечная, свитки древних – тайноведцам, книжникам и вектирам – да устрояют житие земное с опекой и смыслом.

Цулланур замолчал. Напряжение росло, Лавьен заметил, как по лбу казначея скатился мутноватый шар, проторил дорогу по шее и растекся темным пятном по рубахе:

– Тебе же, великий небт, господин мой, царь приготовил иной подарок. Да явится радость очей Веллоэнса и предстанет перед очами властителя царевич Лавьен!

Юноша подошёл к казначею. Тот учтиво подвел парня к небту и, отвесив поклон, удалился. Снефру встал, приблизился к юноше. Выпрямившись, он оказался на три головы выше царевича. На Лавьена смотрели черные глаза, губы строго поджаты, жёлтое лицо иссушено палящими лучами солнца и выщерблено песком. Небт обратился к пиршествующим:

– Сердце Манохи забилось сильнее, увидев дитя прекрасного Царства! Да отмерят ему семь перемен одежд и нагрузят его верблюдов ценнейшим маслом страны из цветов пескорлиевого древа!

Юноша поклонился:

– Благодарю тебя, светлейший. Да сияет вечно солнце во время трона твоего и обогревают лучи эту землю. Для благого небта есть у меня личный дар.

Зал замер. Краем глаза Лавиен увидел, как побелел Цулланур. Дыхание толстяка стало судорожным, рука потянулась за платком. Царевич выудил из кармана серебряный цилиндр, приплюснутый с одной стороны и расширяющийся с другой:

– Это мадлер, привезён из далекого Глинтлея, ставшего давеча Лиополем. Чистое серебро, обладает лечебными свойствами. Обогащает воду свежестью и придает особый вкус.

Впервые за весть пир юноша увидел, как Снефру улыбнулся. Небт принял подарок, неторопливо кивнул. В глазах зажглись искорки. Правитель возгласил, в голосе улавливались довольные нотки:

– Истинно, это дитя своей страны! Я принимаю подарок. Мои умельцы сделают гравировку уреуса на этом предмете! Да продолжится пиршество.

Лавьен поднялся на верхний уровень, улегся возле столика с едой. Низенький, до колена, трапезник, ломился от всяческих яств. Преимущественно, место занимали сушеные фрукты и лепешки. Мяса было немного, да и в такую жару его особо не хотелось. Царевич съел несколько фиников, отправил в рот маисовый лаваш с медом, запил абрикосовым киселем. Приправленный тминовым порошком, кисловатый напиток приятно разбавлял сладость. Внизу заиграли флейты с кимвалами, придворные искусно выводили заливистые трели, выбежали акробаты и циркачи. Царевич привстал, подошёл к перилам. Мускулистая зеленокожая циркачка лихо вертела цепями с помпонами на концах. Слуги прикрыли жаровни и в зале стало темно. Вдруг один из артистов поднес к губам бутыль и изверг изо рта огненного змея. Пламя запалило помпоны и те, искрясь и кадя, превратили выступление в захватывающий танец тени с огнём.

Юноша ощутил прилив тошноты. От запаха дыма в голове помутилось, внутри неприятно сжалось. Лавиен, проталкиваясь через глазеющих на зрелище купцов, спешил к оконцу, вдохнуть свежего воздуха. Подбежав, почти до середины высунулся в узкую щель, не в силах сдержать тошноту. Содержимое желудка вырвалось на волю. В тот же момент кто-то крепко схватил царевича за ноги и опрокинул наружу. Парень не успел крикнуть, как по голове чем-то треснуло и сознание померкло.

Перед глазами проскальзывали искры, затылок противно ныл, желудок и легкие горели. Юноша очнулся. Во рту отвратный кисловатый вкус, затекшие мышцы не слушаются. Ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, что произошло и где он находится. Царевич повис на цветочном крюке, зацепившись за стальную загогулину шаровариной. Штанина разошлась, по краю шва поблескивали толстые нити.

Размяв руки, попытался согнуться. В висках заломило, пальцы нащупали липкую влагу на волосах. Глубоко вздохнув, Лавьен осмотрелся. Звезды уже блекли на светлеющем небосводе, а значит, провисел он несколько часов. До земли несколько метров.

Царевич принялся растирать непослушными руками тело, минут через десять почувствовал себя бодрее. Извернулся, сжался в комок, резко распрямился и ухватил рукой крюк. Осторожно освободил штанину, повис, подождал, пока кровь разойдется по ногам. Собравшись духом, прыгнул. Ноги пронзила резкая боль – твердая обожженая глина не гасила удар, – и парень сложился. Ушибленные места ныли, ободранная лопатка болела. Лавьен доковылял до гостевой – благо, купцы уже либо храпели на своих постелях, либо были в таком состоянии, что не обращали внимание на хромающего человека.

Казначей всплеснул руками:

– Господин, что произошло? Я потерял Вас из виду после представления небту!

Лавиен криво улыбнулся, постарался, чтобы голос не дрожал и звучал спокойно:

– Хотел подышать свежим воздухом. И слишком далеко высунулся.

– Какой ужас! Вы целы?

– Изрядно помят, и немного поцарапан. Больше всего досталось одеже – её залатает только Ильдефонс. Но больше всего я хочу поспать на чем-нибудь мягче Манохайского кирпича. Уже скоро начнутся обряды, не хочу быть в состоянии варёной лягушки.

Царевич дохромал до постели, стянул сапоги, шаровары и рубаху, взглянул на Цулланура. В голосе появился холод:

– Приготовь к моему пробуждению новый наряд, таз с горячей водой и притираниями. Чтобы не выглядеть среди «дельцов» неопрятным мальчишкой.

Цулланур грелся возле жаровни, рука сжимала коротенький расписной жезл. Минар возник около казначея внезапно. Как будто вышел из стены. Раздался едва различимый, шелестящий голос:

– Как мальчик?

Толстяк вздрогнул. Не поворачиваясь, ответил:

– Ничего серьезного. Пара ушибов, испуг. Ты не защитил его.

– Главное, он в порядке. Я заметил ход в зверинец. Видимо, он ведет к другим комнатам, более опасным, чем клетки с животными. Я с легкостью проскользну мимо людей, но звери почуют чужака. Карлик, наверняка, выдрессировал хищников охранять лазы.

– Ищи. Найдем камень – найдем хранителя. Время – ценнейший ресурс. Я хочу использовать его во благо.

– Да исполнится пророчество Древних.

– Да исполнится…

Минар растворился во тьме.

Второй день тянулся спокойно, лениво. Не было песен, танцев, смеха. Люди в торжественном облачении справляли мессы своим богам – приносили дары, пели псалмы, читали мантры.

Царевича знобило, ушибы тупо ныли, а в плече постреливало. Лавьен прогуливался по храмовым залам, наблюдал за адептами.

Кеттины собрались вокруг шигира, подвязывали к ветвям ленточки, топленым салом выводили на темном дереве молитвенные знаки.

Офирские дельцы облепили литого быка. Золотая статуя с рубинами вместо глаз высилась на два человеческих роста. Немного – в самом Офире телец занимает всё пространство храма, люди ходят у его ног и едва могут допрыгнуть до брюха. Поклонники клали к подножию монеты, кувшинчики с благовониями и драгоценные камни.

Возле древа бога Бадучены находилось лишь трое. Послушники пели священные псалмы. Лиартон широк, чтобы обхватить такой, нужно человек восемь, не меньше. Темный, с примесью фиолетового, ствол гладок, к верху расходится на несколько массивных ветвей, те растворяются в густой листве.

Царевич засмотрелся на обряды и не заметил, что к нему приближается женский силуэт.

– Лавьен, Вы уже сделали подношение богу?

Юноша проморгался, скинул налетевшую дремоту. Улыбнувшись, поклонился:

– Небтаути Мосвен. Я не служу высшим силам. Если они действительно высшие, вряд ли им требуется моя помощь. Если же им необходимо моё служение, значит, не такие уж они и высшие. Эти мессы нужны скорее верующим, чем богам.

Девушка повела бровью:

– Смелые слова.

Лавьен учтиво улыбнулся:

– Смелые поступки. Как небт относиться к тому, что его дочь бродит среди не самых благородных чужеземцев?

Юноша будто увидел, как под паранджой сжались пухлые губки и недовольно вздернулся гордый носик.

– Отец не может указывать мне, где и куда ходить. Я уже как четыре года стала способна к деторождению.

– И уже четыре года, как не дитя. Я никоим образом не хотел Вас задеть, небтаути. Какому богу поклоняетесь Вы?

– Это моё дело.

Царевич безразлично пожал плечами.

– Конечно. Если бы мне пришлось выбирать, я бы предпочел Бадучену. Или Мокошь.

Глаза девушки широко раскрылись:

– Богиню крови? Но ведь это женский культ!

– Вот именно! Само существование Мокошь – вызов порядку мира. Кровавые человеческие жертвы встречаются у некоторых племен, но они редки, эти практики преследуются. Но чтобы был бог, которому не могут поклоняться мужчины – это же возмутительно! Сделать женщину независимой и имеющей равные права.

Лавьен видел, что Мосвен обескуражена. Постаравшись изобразить застенчивость, он поправил:

– Разумеется, мне не нравится кровь на алтаре. И я не слишком хочу абсолютной женской власти. Хотя – нет худа без добра – не пришлось бы самому выбирать невесту, мучиться выбором.

Мосвен растаяла. С наигранной капризностью она хныкнула:

– А у меня такого выбора нет. Как отец решит, так и придётся поступать. И не сбежать никак. Думаешь, он такую охрану дворца выставил от воров?

– А как? Мой казначей сказал, что местные дельцы очень проворны.

– Да это он за меня трясётся.

В глазах девушки заиграли огоньки. Она схватила юношу за руки, прижалась вплотную и жарко зашептала:

– Забери меня отсюда. А я стану тебе хорошей женой.

Лавьен отстранился, удивленно смотрел на небтаути. Минуту спустя вздохнул:

– Так мы теперь «на ты»?

Девушка хихикнула:

– Зови меня Мо.

В Манохе вечерело. После свершения религиозных обрядов люди расходились по обозам. Некоторые ложились спать, кто-то просчитывал предстоящие сделки. Лавьен с Цуллануром возлежали в палатях. На низеньком столе расположилась доска с «ири», блюдо с фруктами, кувшин ячменного пива и вяленая телятина.

Царевич отгрыз кусок тёмного мяса:

– Как прошёл день?

Казначей, не поднимая глаз, признался:

– Скучно. Сегодняшний день нельзя назвать прибыльным – ни в плане торговли, ни в плане политики. Поклонение Высшему полезно, но целый день для моих старых костей – сущее наказание.

Лавиен огляделся, будто проверяя, нет ли кого поблизости:

– Я сегодня говорил с небтаути.

Цулланур подобрался ближе. Юноша ухмыльнулся:

– Мовсен ужасно хочет покинуть эти места. Настолько, что выйдет за любого, кто освободит ее от крепкой отцовской любви.

– Волшебно, – толстяк откинулся на топчан, лицо приняло размышляющий вид. – Смелый ход, Вы повзрослели и готовы защищать интересы Царства. И, конечно же, небтаути недурна. Я кое-что понимаю в чтении лица и тела, она прекрасно вам подойдёт. Во всех смыслах.

– Мне нужна твоя помощь. – «Его способности говорить нужно использовать с толком». – Как предложить руку дочери небта, не поставив себя под удар?

– Доверьтесь мне, Лавьен.

– Хорошо. Я дал тебе задачу на вечер, а утром мы обсудим ответ, – царевич осушил чашу и закутался в одеяло. – Пока вокруг тишина, я хочу поспать.

Юношу посетила странная мысль. Странная и опасная.

Неизвестно, чем закончиться эта интрига, но от присутствия здесь и понимания своей силы ему хорошо и уютно.

«Согласился бы ты на это, Цулланур, если знал бы о моих планах? Если знал бы, что в моей игре женитьба и торговля не самое важное?»

Третий день начался шумно. Лавьен оделся строго – царевич посчитал, что небт не любит изысков, а значит, надо соответствовать. Добротные кожаные сандалии, льняной белый халат, да простая чалма. Из украшений юноша выбрал золотой перстень и цепь на шею с изумрудом.

Цулланур оделся, как полагается торговцу. Несмотря на жару, на ногах были плотные красные сапоги; расписанная золотом и серебром цветастая роба закрывала тело от колен до подбородка, каждая пряжка украшена гравировкой; тюрбан подбит пухом и расписан шелком. Губы и глаза подведены углем, а ногти выкрашены оранжевым.

На малых площадях торговали зажиточные крестьяне и купцы. Разносилась ругань, меднокожие иоппийцы спорили с кеттинами. Манохайцы, облаченные в белые одежды с позолоченными пряжками торговались степенно, без криков. На каждое возражение – мол, дерете в три шкуры, отвечали спокойно, чуть потупив взор и притворно вздохнув – это рынок, да и зерно отменное, ну, раз уж хотите, покупайте у других – хоть и мелкое, зато плесень в подарок.

Средние рынки от товаров не ломились, все ходили со свитками и перьями. Здесь договаривались впрок, на будущее. Одна группа обсуждала поставку ливанского кедра, другие считали медь и оружие. Лавиен обратил внимание на отдельно стоящую группу, состоящую в основном из манохайских жрецов. К ним по отдельности подходили разные купцы, что-то спрашивали и удалялись. Юноша шепнул Цуллануру:

– Чем они торгуют?

Казначей поправил тюрбан:

– Людьми.

– Рабами?

– Нет. Поэтами, философами, учеными. Небт отдает дань военной мощи и любит оружие, как родное дитя. Но Снефру мудр и понимает, что одним мечом государство сильным не сделать. Приходится раскошеливаться на людей, делающих его страну великой.

– Прекрасно, – пораздумав, сказал Лавиен. – Я бы купил себе одного зверолова. И циркачку.

Толстяк улыбнулся, в глазах мелькнула грусть.

– Маноха не продает людей. Только покупает. Последним из проданных был мой отец, искусный художник. Увы, он был весьма стар и после переезда в Веллоэнс не протянул и четырех лет. Так что Маноха не много потеряла.

– Но сын его весьма пригодился, – царевич хлопнул казначея по плечу. – Не знали они, какой талант уходит с этим старым виртуозом кисти…

– Я тоже художник, Ваше величество. Творю картины благополучия и процветания.

В пятиугольном зале небта царило оживление. Стоящие мужчины (сидеть мог только представитель принимающей стороны) говорили по очереди, после разрешения небта. Стол переговоров повторял форму зала. Острие стола – пятый угол – смотрело на вход. Грань по правую руку небта пустовала, остальные заняты послами великих царств. Цулланур с Лавиеном тихо проскользнули вдоль стены и заняли свои места.

Посла из Трегонада, царевич узнал по начищенному до блеска железному треугольнику в налобном обруче. Невысок, нос картошкой, лицо цветом как мореный дуб, рыжая борода острижена коротко, щедро умащена благовониями. Одет в плотное черное сукно, с крепко нашитыми заплатами из свиной шкуры. Перчатки из мягкой оленьей кожи, подпоясан дубленым ремнем с латунной обивкой.

Посол из Бангхилла – полная противоположность. Выше на два локтя, сухая рука в замысловатых начертаниях крепко сжимает витиеватый посох. Атласная фиолетовая накидка подпоясана тонкой золотистой полосой, ноги облачены в открытые сандалии. Узкое неприветливое лицо со впалыми щеками, кожу покрывает слой дорогих белил. В глазах играют недобрые огоньки, а во рту поблескивает золотая изгородь. Тощий служка выглядел испуганно, понимал хозяина без слов, суетливо подносил то пиалу с вином, то смоквы, то ореховую кашицу.

Третий мужчина под стать Лавьену. Молодой, лет двадцати трёх, каштановые волосы собраны в тугой узел, густая борода схвачена пятью кольцами (по числу выигранных войн), зеленые глаза искрятся жизнью. Широкоротый и статный, он был облачен в льняную рубаху с изображением медведя, на правой руке символ власти Свеберов – медный браслет с гравировкой. На массивной шее расположилось ожерелье из клыков и когтей хищников.

– Небт, представляю Вам изобретение наших инженеров – рыжий карлик поставил на стол металлический куб. – Передвиньте рычажок, после этого я оглашу наше прошение.

Снефру качнул головой. Охранник перенёс подарок на постамент, аккуратно опустил выгибистое, с палец длиной, коромысло. Грани исказились, куб сложился в изящную фигурку соловья. Птица защебетала, расправила крылья и воспарила над впечатленными мужчинами.

– Этот соловей легко изучит Ваши любимые свитки и песни. Только скажите название и он начнет повествовать. Топлива и смазки хватит на год, также я оставил инструкцию по уходу, – трегонадец пожевал губу. – Осмелюсь просить у господина северные земли, примыкающие к нашим.

Лысоватый жрец, стоящий за троном небта, бесстрастно молвил:

– Ещё прошения, условия, вопросы?

Карлик раскраснелся:

– Прошу увеличить цену за поставку драгоценных камней. В ответ предлагаю снизить цену на поставку оружия. Выношу вопрос о постройке невесомой тропы через Маноху, чтобы пустить для эксперимента железные торговые повозки.

Небт кивнул:

– Мы обсудим Ваши предложения, уважаемый Хальбус. Следующий посол.

Старец из Бангхилла протянул охраннику посох:

– Это реликвия наших отцов, миндальный жезл. Он охранит властителя от темных сил, дарует успешность в делах и благословит землю щедрыми плодами. Кроме того, жезл пропитан особым составом и способен менять цвет, отличая правду от лжи.

– Прошения, условия, вопросы? – без эмоций протянул жрец.

– Прошу у господина право второго голоса на следующий год. Предлагаю изменить условия поставки пряностей и вина в обмен на незначительные изменения в законах. Спрашиваю о содействии военной кампании против Кеттинов и Фаэлсиргра.

Все замерли, взгляды устремились на небта. Тот оставался невозмутим:

– Мы обсудим Ваши предложения, уважаемый Зимандр. Следующий посол.

Каштановолосый посол окинул взором стоящих, неторопливо обратился к небту:

– Нет у меня торговых прошений и условий. Знаю, ты нелицеприятен, и дары не купят чести. Гордость царя – в благоденствии народа. И дар мой – мясо, дерево, пшеница – в объеме семидесяти хомеров, по числу лет небта. Вопрос мой судьбоносен для страны и радостен для отца – замужество небтаути Мосвен.

Небт кивнул, чуть эмоциональнее, чем раньше:

– Это интересный вопрос, молодой вождь Свеберов, Дивей. Обязательно его обсудим. Но прежде, услышим всех послов.

Цулланур елейно улыбнулся. Сложив руки на груди и слегка покачиваясь, толстяк протянул:

– Досточтимый небт, в дар Вам приносим древний свиток с подробным описанием устройства мира. Он пригодится и в управлении и в жречестве, и в разведении животных и растений. Предлагаем проложить защищенные дороги – в обмен просим право налога на проезд в течение последующих за строительством семи лет. Предлагаем снаряжение для пятитысячной армии, в обмен на пятилетнее обучение от десяти ваших генералов. Спрашиваем о возможности замужества небтаути Мосвен на царевиче. Просим о возможности последнего голоса для царевича Лавьена.

Снефру встал. Лавьен смотрел внимательно, наблюдал – как правитель поступит в противоречивой ситуации.

«Понимаешь ли ты наши истинные интересы? Данный шаг – обычный политический ход, но дочь у правителя одна, а тут две сильнейших страны. Как бы ты себя повел, узнав о моём разговоре с небтаути?»

Небт выдержал паузу:

– Царевичу Лавьену дано право последнего голоса. Начнём переговоры. Первый вопрос, который необходимо разрешить, дабы не мешал остальным – вопрос создания кровных уз, а значит и политического союза. Две стороны высказали желание брачевания, но почему я должен принимать решение сейчас?

Дивей преклонил колено:

– Небт, дочь твоя расцвела и сила жизни её бьет ключом. Я молод и здоров, мы станем хорошей парой и это время – лучшее для союза и рождения детей. На земле нашей мир и плодородие, власть утверждена и земли процветают. Кроме того, слухи о красоте и послушности твоей дочери полнит мир – я влюбился в неё так, что и жизнь мне не мила.

Цулланур сохранял ту же сладкую улыбку. Невинно разведя руки и, якобы сожалея, вздохнув, поклонился Дивею:

– Вождь Свеберов велик и в молодости уже одержал пять побед. Уверен, что и в семье он добьётся своего. Волнует меня лишь то, что женитьба – не война, в ней силою не возьмешь. Хотя, конечно, для многоженцев брачные толки не преграда.

Толстяк задел мужчину за живое. Дивей насупился, на скулах мелькнули желваки. Властитель Манохи не чествовал многоженства, а всем известно – молодая кровь на поле брани требует утех. Простому люду больше одной супружницы не позволено, а вот военная дружина и, тем более, вождь, составляли себе гаремы из десятка и более одалисок. Казначей, тем временем, продолжал:

– Почему важно принять решение сейчас? Мир стабилен, через год, три, пять лет многое будет по-прежнему процветать – лишь жизнь человеческая опадает, словно цвет на траве. Небт, же, воистину, мудрейший из людей! Воин знает и нападает, не медля – во время, благостное для атаки. Так и властитель уже принял решение, но лишь проверяет своих послов, готовы ли они? Всякому действию свое время и важно его не упредить и не упустить.

На лице посла из Бангхилла Лавьен усмотрел довольную ухмылку. Зимандр хоть и ненавидит людей, но плетение языкосетей доставляет ему удовольствие. Цулланур как-то признался царевичу, что опасается вести диалог с этим иссохшим пьяницей, ведь ум его остр, а язык ядовит. Спасало то, что переговоры строились чётко и Снефру, не желая разбираться в запутанных речах, рубил их, аки гордиевы узлы.

Небт нахмурился:

– Цулланур, я не привечаю лесть и твои намеки мне ясны. Говори впредь прямее, старый лис – настолько прямо, насколько позволят тебе твои изгибистые мозги. Иначе, этот вопрос будет решаться без тебя. Слово царевичу Лавиену.

Юноша крутанул перстень. Он знал, что сказать.

– Небт, благодарю, что дал молвить. Прошу, прими и мой дар. – Царевич достал сверток. – Кханджарли. Один из них останется у меня, но второй пусть даст твое расположение. Это парный инструмент и кузнец сделал мне и тебе точнейшие копии, дабы не пустовала вторая рука.

Снефру остановил охранника и принял дар сам:

– Оружие крови – душа воина. Двухлезвийный клинок – один из моих любимых «инструментов». Ты рискнул второй раз, юноша. Поступай осторожно – или на одного друга, приобретёшь несколько врагов.

– Твой совет я приму, досточтимый. Вот мой ответ на вопрос. Я понимаю, что перед твоей и моей страной стоит много общих задач. Политический союз укрепится благодаря браку. Но! Мне не так важен срок заключения союза, сколько его добровольность. Я и Дивей – гости этой земли и не нам выбирать. Пусть небтаути сделает выбор и огласит срок. Думаю, мы примем любое ее решение. Если же союз со мной будет заключен против её воли, то я приложу всё старание, чтобы быть лучшим мужем.

– Вот мой ответ послам. Небтаути сделает выбор сегодня же. Иначе сделаю выбор я. Следующий вопрос – что Вы можете предложить моей стране и моей дочери?

Дивей отвечал гордо, по залу рокотал сильный голос:

– Стране обещаю поддержку дарами земли Свеберов и защиту сильнейших воинов. Людям – лучших дочерей и сыновей в супружество. Дочери – мирную семью, детей, благополучие, – свеберец вздернул подбородок. – И замужество за первенцем страны.

«Он знает, что я второй. Для небта это важно. Он не захочет, чтобы Мосвен была женой второго. Снефру может расценить это как поражение».

Цулланур оставался невозмутим. Помедлив, признался:

– Дары Дивея прекрасны. Мы предлагаем то же.

Лавьен удивленно взглянул на казначея, не ожидал от него такой краткости. Постаравшись придать голосу безразличие, рёк:

– Добавлю два слова. Первое. В Царстве Веллоэнс, в отличие от Свеберской земли, нет значимости первородства, а достоинство определяется не битвами. На управление государственными делами лучше всего подхожу я, так как воспитание мое больше соответствует тронному искусству.

Промочив горло прохладной водой, царевич продолжил:

– Второе слово. Не все так гладко. Наши устои ведения дел отличаются. И, прежде заключения брака, их необходимо приладить друг к другу. Иначе, кровный союз подвергнется постоянным нападкам. Как править царством, если в семье неурядки?

– И что же надо уладить, молодой тигр? – глаза Снефру сузились, уреусы в обруче зазвенели тревожно.

– Решение дел златых происходит в твоей стране через жрецов. В царстве моего отца этим занимаются специально обученные люди. Власть духовная и власть золота не смешиваются, но, находясь в постоянном противлении, сдерживают и усиливают друг друга. Мы считаем, что духовность – особый чин государственной службы освобождаем священство от всех мирских дел, кроме семейных. Душа человека не должна слипаться с металлом. Наши священники хорошо обеспечены довольствованием и приношениями. В управлении же денежными делами царства их честность и прямолинейность сковывает руки торговли. Власть религии, власть царя и власть денег.

Краем глаза юноша заметил, как на лысине жреца выступили капельки пота.

– Я обдумаю твои слова, – правитель подал знак. – Вопрос о кровном союзе уже отнял много времени и будет улажен после этой встречи. Перейдем к остальным положениям.

Только когда солнце укатилось за окоём, измученные послы вышли из зала. Трегонад согласовал цену оружия и камней, просимых земель не получил, но разрешили построить невесомые тропы в северной части Манохи.

Бангхиллу отдали право второго голоса. Как потом объяснил Цулланур, Снефру вынужден был это сделать, так как дал слово царевичу. Вопрос с законами отложили до следующих переговоров. Войны небт не одобрил, но снизил цены на оружие и подписал договор о ненападении.

С Веллоэнсом заключили договор о содействии Трегонаду в постройке невесомых троп в обмен на 3-х летнее право взимания налогов. Дали пять генералов на два года, но зато не запросили снаряжения, лишь взяли слово об отправлении пятиста молодчиков на двухлетнюю муштру в Маноху.

Небтаути Мосвен, как и ожидал Лавиен, хоть и удивилась, но виду не подала. Взяв пару дней на раздумье, объявила свой выбор – утонченный и начитанный царевич ей милее грубоватого Дивей. Вождь Свеберов незамедлительно покинул палаты небта, пробурчав что-то про лживых и изворотливых сплетников, а Снефру объявил срок подготовки к свадьбе – три месяца. О жреческой власти и казначеях правитель дал заверения – этот вопрос решит и, по крайней мере, торговые сделки с Веллоэнсом будут осуществляться через специально отобранных людей.

Их повозка уже была приготовлена. Колеса добела выскоблены, оси щедро смазаны жиром, внутри устлано свежими подушками, знамя Веллоэнса на крыше гордо переливается фиолетовым.

Как только проехали первую стражу, Цулланур оживился.

– Царевич, – казначей колебался, – Вы ходили по лезвию. Теперь Свеберы разорвут отношения с Веллоэнсом и Манохой, в стане жрецов посеян переполох. Их каста очень влиятельна и они сделают все, чтобы охладить вашу дружбу с небтом. Трегонад не задет, но Бангхилл наверняка станет относиться к нам настороженно. Выиграли ли мы эту битву?

Лавьен задумался.

– Битва это ведь не война, так? Иногда, чтобы вспугнуть змею, нужно бить по траве. Мы увидели, кто глуп, а кто умен. Если жрецы и Зимандр подумали, что я неопытен и пылок, хорошо.

– Они станут использовать приемы для уловления неопытных и пылких? – пальцы Цулланура играли монетой. Пухлые и всегда влажные, они, тем не менее, были ловки как у базарных щипачей. – такая стратегия может оправдать себя. Вы сыграли тактику «ири» – «заяц и журавль превращаются в тигра»?

Юноша прикрыл рот ладонью:

– Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.

В горле толстяка запершило. Он вопросительно посмотрел на царевича. Тот за их короткую поездку показал свой нрав и казначей понимал, что Лавьен перешел от детских игр к царским.

– Если ты будешь на месте казначея и советника, никто не поверит в мою глу… пылкую молодую неопытность.

– Вы хотите, чтобы я…

– Умер, – Лавьен выдержал паузу, заговорщически улыбнулся. – Разумеется не по-настоящему.

Цулланур отер голову, выкинул промокший насквозь мягкотканый платок:

– Как прикажете, мой принц. Важно подобрать нужного человека. Не очень умного, управляемого… Но и не глупого, чтобы светлые головы не засомневались. Чтобы у него не было никакого родства, связей. Когда это случится, весь Веллоэнс будет в смущении.

– Весь Объединенный союз будет в смущении, – юноша нащупал в чаше крупный орех. – Я хочу выманить из травы всех гадюк, отравляющих мою страну. Потому мне понадобятся опытные змееловы.

Глава 9. Ионнель

Повозка скользнула с кочки и ударилась о каменную плитку, коей был выложен путь в округ Осдерн. Колесо не выдержало и треснуло. Бричка накренилась, с верхов повалились раздутые бесформенные тканные тюки.

Кучер с силой натянул поводья. Молодая девушка выскочила, взялась осматривать повреждения. Небольшого роста, остроносая, с высокими скулами и живыми карими глазами, тугая, цвета соломы коса, спадала ниже пояса. Одета в короткое синее платье с золототкаными вставками на локтях и груди, у пояса связка метательных ножей, низкие сапоги и тонкие перчатки.

– Надо поправить, – Ионнель поджала губы, недовольно сморщила носик. – Крэг, мы уже недалеко и я доберусь сама. Приготовь рыжего хадбана, к вечеру нам нужно быть в замке. Уложи тюки в повозку, только аккуратно. Я поскачу до ближайшей таверны, прибью дичи по дороге. Охрана и остальные пусть следуют за тобой. Здесь мне не требуется чья-либо помощь.

Здоровенный темнокожий кучер с подоспевшими слугами торопливо принялись за дело.

Бездушные – так называли этих существ. Полностью подчинены воле хозяина, обучаемы, выносливы, практически не стареют – идеальная «нянька» для царских детей. В детстве Ионнель спрашивала старого Суфия, придворного мудреца – почему так несправедлив Высший, что не дал некоторым людям души. Старец отвечал тогда, что это не люди, потому как созданы не богами, и не от людей рождены, но лишь ожившая посредством Велесовой силы земля, дерево, камень.

Царевна пришпорила коня и умчалась в сторону ближайшего селения.

Ветер приятно холодил лицо, ноздри забивал аромат цветущих подбелов, молочая, проскальзывали нотки орхидей и герани. За тисовым кустом мелькнула серая шкурка зайца. Девушка отреагировала молниеносно. Спешившись, взяв коня за узду, подошла к добыче. Зверек некрупный, в локоть длиной, обмяк – лезвие пронзило лопатку и резануло хребет. Охотница привязала зайца к седельной луке, сделала надрезы и направилась вглубь чащи. Каждый царский отпрыск учился обращаться с оружием. Ионнель исключением не стала. «Важно уметь выживать» – эти слова всегда говорил Минар, наставник Лавьена. Говорил их и отец, когда семьей охотились в царском лесу. Кинжалы удобные – синеватая сталь легка и не тупится, форма разработана лучшими кузнецами и прилажена под женскую руку. Мудрецы из башни заговорили кинжалы так, что те метят в жизненно важные центры, поразить ими добычу без труда сможет и средний метальщик. А уж девушка владела орудием весьма неплохо.

Мысли прервало жалобное «эрр-упп». В чащобе забрезжила рыжая с белесыми пятнами шкурка. Ионнель, заприметив лань, аккуратно достала кинжал. Полоса стали мелькнула в сторону источника звука. Животное поскакало прочь. Девушка стремительно вскочила на коня, погнала вслед, стараясь не упускать оленя из виду. Путь преградили заросли кустарника. На грубых, скрюченных ветвях ползучего боярышника виднелись следы крови и шкуры. Обогнув препятствие, царевна заприметила недалеко свою жертву. Молодая лань испуганно оглядывалась по сторонам, хромала – кинжал расщепил бедренную кость. Через мгновение из рассеченной гортани раздалось бульканье. Девушка мигом оказалась рядом, саданула по второй артерии.

Когда кровь стекла, охотница водрузила добычу на коня. Уже вскочила в седло, собралась было возвращаться на тропу, как вдруг услыхала жалобные всхлипы. Под тонким дубком в неумело сделанном шалаше сидела, обхватив руками колени, исцарапанная девчушка. Рыжие короткие волосы всклокочены и грязны, потертое серое платьице едва доходит до колен, на плечах и лодыжках буреют узорчатые кровоподтеки.

– Беглая? – Ионнель спрыгнула с коня, осторожно подошла к плачущей. – Посмотри на меня.

Девочка подняла голову. Аккуратное тощее лицо усеяно веснушками, нос с горбинкой, бледные тонкие губы дрожат – то ли от холода, то ли от страха. Ее можно было назвать симпатичной, хотя вид несколько портил распухший на щеке синяк и засохшие корки грязи.

– Как тебя зовут?

– Энталла.

– Как ты здесь оказалась?

Рыжеволосая уткнулась головой в колени, тело затряслось от рыданий.

Должно быть, сбежала от хозяев. Почему же так побита? Неужели попалась насильникам? Но разбойники обычно живых не оставляют.

– Успокойся. Теперь ты под моим покровительством и никто не причинит тебе вреда.

Царевна помогла девочке забраться на коня, сама легко запрыгнула сзади и пустила хадбана шагом. Ионнель хотела бы передвигаться быстрей, но решила, что Энталле будет страшно, да и надобно ее поберечь до того, как заедут к вектиру. По дороге девчушка уснула, зарывшись в гриву, прильнув к горячему конскому телу. Губы порозовели, дыхание успокоилось. Ионнель невольно засмотрелась на приятное личико, сердце захватило чувство жалости и заботы. – «Бедняжка, видимо она не спала несколько дней. Я возьму ее к себе в прислужницы – это лучшее, что может с ней случиться». Энталла прижалась плотнее к конской шее. Ее ноги касались бедер царевны, и та со смущением ощутила, как по животу разливается мягкое тепло. Подобное случалось во время сна, горячей ванны или конных прогулок, но сейчас причиной был этот дремлющий найденыш. Чтобы отвлечься, девушка стала размышлять о предстоящем соревновании.

Каждые десять лет в Осдерн, небольшую дружественную область, собираются девушки, встретившие юность, но не вошедшие в возраст зрелости – двадцать третьей осени. В этом, благословленном Высшим краю, предстоит раскрыться талантам каждой участницы. Они будут соревноваться в танцах, приготовлении яств, шитье нарядов, боевом искусстве и пении. Обмениваться умениями и секретами. Победительница будет увековечена в Янтарной Летописи и в честь неё поставят искусную статую в Тутовой Роще. Недавно Ионнель отметила свое семнадцатилетие и жаждала предстать перед повидавшими многое судьями. Царевна опережала сверстниц в развитии и, при зрелых женских прелестях, обладала девичей тонкостью и изящностью. При этом частые физические упражнения убрали всякую худобу и поддерживали в изумрудных глазах живой огонек. Она привыкла к мужской учтивости, возможно, чересчур назойливой, и не могла обходиться без нее долго, как не сможет жить без воды выброшенная на берег форель.

К владениям грофа всадницы прибыли уже заполночь. Врата города были закрыты. Стены растворялись в тумане, слабо освещенные пробивавшимся через облака мутным лунным диском. На стук откликнулся страж. Открыв смотровую щель, он басовато прогудел:

– И что это так поздно миледи гуляют без охраны?

– Осдерн ведь довольно безопасное место, сир? А здешняя природа просто великолепна. Тем не менее, я хотела бы войти внутрь. Мои люди уже в замке, готовятся к завтрашнему фестивалю.

– Представьтесь, миледи.

Девушка помахала скрепленным письмом:

– Царевна Ионнель-Генриетта, посланница Веллоэнского Царства, прибыла для участия в Осдернском фестивале.

Глухо заскрипел засов и стражник отворил малый вход. Чтобы пройти в него, девушкам пришлось спешиться.

От ворот дорога вела прямо к рынку, через пятнадцать минут путники вошли в замок. Дичь слуги унесли в ледник, коня распрягли и увели в отдельное стойло. Сонный паж – толстый бледнолицый мальчик – проводил девушек в комнату.

– Что-нибудь надобно, миледи?

Крупная женщина в зеленом платье и фиолетовом переднике приветливо улыбалась гостям.

Ионнель устала и хотела спать, но еще больше ей хотелось ощутить себя чистой.

– Горячая ванна с душистыми травами и мылом будет в самый раз.

Ее проводили в банную комнату. Внутренности отделаны расписанными кедровыми досками. У двери стоит большое зеркало. Рамка сделана в виде двух медных стволов, ветви переплетаются, образуя сверху затейливый узор. По бокам конструкцию украшают кованые белки, дятлы и причудливые сурки.

В камине тихо краснеют березовые уголья, от них идёт приятный жар.

Просторная ванна на низеньких ножках обрамлена по краю серебряным кантом. Полногрудая служанка вылила последнее ведро, засыпала соли и полотняный мешочек с травами. Комнату заполнил душистый аромат.

Ионнель обнажилась. Вода приятно защипала кожу. Обратилась к Энталле:

– Намыль губку.

Девочка послушалась. Неуверенно и осторожно она водила мочалом по плечам царевны. Ванна покрылась пеной, огромные пузыри переливались игривым разноцветом.

– Раздевайся и залезай ко мне.

– Но я…

– Что, но?

У девочки был испуганный вид. Она сжала кулаки, нижняя губа задрожала, глаза увлажнились. Ионнель приподняла бровь:

– Никто не будет для тебя греть и носить воду. После меня вода остынет. А отмыться в холодной воде невозможно. Кроме того, травки и мыло очистит царапины, – девушка осмотрела найденыша. – Одежду возьмешь другую, эту можно выкинуть. Как вообще тебя пустили со мной в таком наряде? Видать, стражник был сильно пьян.

Энталла смущенно начала раздеваться. Ионнель исподлобья наблюдала за подростком. Плоскогрудый, угловатый найденыш, взгляд уперла в пол, переминается с ноги на ногу. Про себя отметила, что фигура есть, девочка не худа, под сероватой кожей перекатываются небольшие, но плотные мышцы. Что-то царевну едва ощутимо волновало – хотя ведь не каждый же день находишь в лесу человека, да ещё и моешься с ним в одной ванне! Девочка залезла, пугливо сжалась в комок. Через несколько минут тишина и тепло сделали свое дело. Мышцы расслабились, лицо приобрело естественность и природную миловидность.

– Расскажи о себе. Откуда ты?

– Из земель Свеберов. Наше поселение находилось возле Черных скал, рядом с серебристой речкой. Мы были обычными собирателями, охотились нечасто. Однажды на нашу деревню напали женщины-демоны. Коротковолосые, с алыми губами и в черных кожаных доспехах – они двигались быстрее ветра, без промаху метали кинжалы, а ударом руки могли переломить молодую осину. Моя мама – тогда она была молодой женщиной, схоронилась в тайнике и через особый лаз покинула бойню.

Девочка замолчала. Зачерпнув и омыв лицо, продолжила.

– Она пристала к бродячим артистам, циркачам. Ее приняли на кухню. Через год понесла от менестреля и в ночь Громовержца родилась я. Мама умерла, а меня выкормила Инэгхи, Перебрасывающая Огонь, из племени Аггов. Я выросла человеком, но с молоком впитала силу и гибкость племени нареченной матери, с детства выступала в цирке. Меня звали Маленькая Змейка, Эйренис. В семь лет я увидела книгу и вдруг сразу поняла, что там написано. Тогда имя поменялось на Энталла – Цитадель Разума.

– Интересная история. Как же ты оказалась в лесу?

Энталла подняла глаза, залилась краской:

– Когда прошла первая кровь, силач Доден стал на меня по-другому смотреть. Раньше он был добр, делился хлебом, весело хохотал над моими словами. Но после того дня его взгляд изменился. Он стал видеть во мне…

– Женщину?

Умная Змейка кивнула:

– В одну из ночей он забрался в шатер. Нареченная мать ушла охотиться – иначе он не осмелился бы переступить через воинственную Инэгхи. Доден зажал мне рот. Его поцелуи были похожи на укусы, – девчушка как-то необычно улыбнулась. – Я вонзила зубы в его ладонь, вывернулась и запустила руку туда, где сходятся ноги. У меня всегда был крепкий хват. Наверное, зря так сделала. Он мне нравился. И никто бы не узнал, ведь… Природа не дала мне пелены. Я бежала два дня и ночи без отдыха, продиралась через кусты и ямы, переплывала ручьи. Потом остановилась, сделала шалаш и сидела там много дней, ела ягоды и грибы. А дальше меня увидели Вы, ваше высочество.

– Ты хвастаешься?

– Сейчас мне это кажется забавным. Я могла быть простой циркачкой, выйти замуж за сильного несдержанного бедняка. А вот, сижу в ванне с царевной.

– Поворачивайся, хвастунья. Надо оттереть прилипшую грязь.

Ионнель до красноты натерла плечи и спину Энталлы. Зажирнившиеся волосы пришлось намыливать несколько раз, осторожно вычесывать колтуны и репей, распутывать склеенные пряди.

– Все готово. Вылезай, бери простыню и иди в комнату. Можешь лечь спать на софу. Меня не жди, я хочу побыть в одиночестве.

Решив, что уже достаточно чиста, царевна, подошла к запотевшему зеркалу, провела ладонью напротив лица. Она любила рассматривать себя – нежные, хоть и сильные руки, стройные ноги, шею, плечи, крепкий живот и налившиеся жизнью, тугие округлые перси. Но еще больше ей нравилось смотреть в глаза. В зрачках отражалась комната и она сама. Иногда казалось, что отражение вот-вот оживет – в такие моменты её посещали странные мысли.

«Что будет после меня? Каково это – быть призраком? Или уйти в обители Высшего? Почему человек думает, что поступая по написанным людьми канонам он сможет угодить Незримому?». Выученные ответы не впечатляли и внутри становилось жутковато.

Ионнель притронулась к оправе. Медно-желтые змейки приятны на ощупь, теплы и влажны от пара. Пальцы скользили по бугристой поверхности, останавливались на выкованных зверьках. В изголовье узора, за переплетавшимися полозами девушка нащупала прохладную сухую поверхность.

«Похоже на драгоценный камень. Но зачем мастера поместили его в такое незаметное место?»

Царевна надавила на странный бугорок. По узору побежали синеватые линии, запотевшее зеркало засветилось, на поверхности замелькали разноцветные огоньки. Девушка отстранилась, удивленно и испуганно наблюдала за происходящим преображением. Из необычного предмета тихо полилась прекрасная музыка, раздался приятный юношеский голос:

«О мудрости веков и древних мрачных тайнах

Во мне сокрыты истины давно ушедших зим

Труды пера, молитв, греха и острой стали

Ответы на вопрос найдет мой господин

Среди небес парить, обозревая землю

И видеть каждый шаг, иль похоть или мысль

И жажду утолить – хоть ведения, хоть знанья

Служить тебе готов я, скажи лишь – «появись»!».

В зеркале показался молодой чародей. Спокойно, без слов, чего-то ожидая, он смотрел на царевну. Та спешно закрылась руками, не понимая, какая мара ей привиделась:

– Кто ты?

– Зеркало, помощник, хранитель мудрости и менестрель.

– Что тебе надо?

Юноша молчал. Ионнель поспешно зашла за ширму, облачилась в халат. Выйдя, увидела, что в зеркале, кроме её отражения ничего нет. С облегчением вздохнув – даже если не показалось, то, по крайней мере, ни к чему не привело, – направилась в покои.

Энталла мирно посапывала, свернувшись клубком на софе. Царевна улыбнулась и погасила мерцающую сферу.

Расписаный каменный амфитеатр, с натянутым для защиты от жаркого солнца велариумом, навевал на Ионнель приятные воспоминания. В семь лет её семья присутствовала на соревновании. В тот день она увидела такие представления, которые не могла и вообразить. Девушки танцевали, сочиняли стихи и музыку, потрясавшие воображение, а от вкуса яств всё естество дрожало и сжималось от наслаждения. Попасть на этот конкурс было превеликой честью, а уж победить в нём!!! Об этом царевна мечтала десять лет. Она неустанно упражнялась в поэзии, музыке и готовке, сбивала ноги в кровь у величайших учителей танца и… воинского дела. Для придания своим выступлениям свежести и новизны, царевна решила разнообразить их бойцовскими элементами. К тренировкам привлекли мастеров скрытной войны – остальные виды казались царевне слишком грубыми. У всех шпионов, независимо от задачи, есть важная цель – во время выполнения долга не пораниться, остаться незамеченным, подстроить всё так, как будто их и не было. Соответственно, основные упражнения были направлены на гибкость, скорость и точность. Учились освобождаться от захватов, мягко ходить, бегать и прыгать. Синяков и царапин после занятий не оставалось, но суставы и мышцы ломило, так, что приходилось облегчать мучения в горячих термах, массажами и мазями.

– Генри, ты ли это, девочка моя?

Большой косматый мужичина раскинул огромные, с широкими, как клинок лопаты, ладонями. Черная борода скрывает мускулистую шею. Красная рубаха обнимает массивные руки, а застегнутая на все деревяшки черная сермяжная безрукавка держала едва очерченный живот. Ионнель завизжала, бросилась на великана. Тот подхватил её за талию, поднял над головой. Опустив на землю, крепко обнял и поцеловал в лоб.

– Дядя, рада видеть тебя! Откуда ты на этот раз?

Сводный брат царя, Бейлан, водил караваны по всему миру. Ему доводилось ходить в горы, бродить по заснеженным пустыням, продираться через заросли ядовитых папоротников и выслеживать альпиров близ Фаэлсиргровых копий. Охотник за сокровищами побывал во многих уголках земли. Себя он называл Искателем – видимо приключений, так как огромные деньги от продажи редких товаров полностью тратил на снаряжение и новые походы. В свои семьдесят дядя выглядел на тридцать – озорной взгляд, острый язык и редкостная харизма привлекали девиц, как пчёл на медоцвет. Сам он за женщинами не гонялся, что делало этого таинственного «старикана» только желанней. Бейлан не притрагивался к вину, заваривал особые настои, ранним утром в любую погоду опрокидывал на себя ушат студеной водицы, заворачивался в замысловатые узлы и мог часами так сидеть.

– Ох, Ионнель, долгая история! Я обследовал горы близ Манохи. Там открылась дивная пещерка и мы нашли древние руины подземного храма. В нем живут бледные люди с красными глазами, абсолютно безволосые! Подробнее расскажу после представления, ты ведь участвуешь?

– Да, уже и время подошло.

Попрощавшись с дядей, царевна скрылась в шатре. В нём стояло несколько сундуков. В маленьком хранились специи, большой из морёного тиса предназначался для нарядов. Сейчас он пуст – все наряды висят под цветастым куполом. Выстиранные и выглаженные, приготовленные для хозяйки.

Грофы, князья, стодесятники заняли первые ряды. Дальше сидела прислуга, мастера, вектиры и признанные менестрели. Оставшиеся места облепил простой люд.

Гроф Осдерна, Файв Синтарр, сухощавый каштановолосый мужчина, вытянул вперёд руки. В тот же миг раздался протяжный трубный зов Рога Судьбы. Люди воскликнули от пронзившей их мощи. «Наверное, хозяин этого рога тоже был огромным и сильным. Звук такой трубы должен защищать от нечистых сил» – подумала Ионнель. Правитель заговорил. Его голос, высокий, но сильный, пронзал пространство, каждое слово слышалось отчетливо:

– Друзья! Уважаемые гости Осдернских владений. Сегодня, в нашей Тутовой роще пройдет замечательное событие! Девы разных земель будут ублажать наш желудок, слух, взор и ум. Представляю вам судей.

Первым встал Меггар Блант, мастер изысканных блюд. Сорока лет от роду, приземистый и косматый, с огромными волосатыми руками. Повар согласно кивнул. Второй судья – молодой с виду менестрель, Линн Тайсли. Живые, огненные глаза на чистом розовощеком лице смотрели хитро, тонкие губы что-то шептали. Одет в льняную фиолетовую рубаху, белые шелковые штаны и аккуратные казаки из оленьей шкуры, руки бережно охраняют изысканную лютню из пескорлиева древа. Ткач Семир Вейе, известный «Жрец Красоты», не отличался изысками в убранстве. Скромный серый плащ окутал тело, аккуратные усы-стрелки слегка подрагивают, солнце отражается на лысине, сверкает на золотистой оправе очков. Последний судья, седовласый вектир Монесфи Килен, носил зеленую атласную тогу без рукавов. Глубоко посаженные черные глаза, перебитый нос и огромный рот с кривыми зубами делали его похожим на мифических пещерных существ – габби. Полноватый старик нисколько своего вида не стеснялся и даже подыгрывал дразнящей его детворе.

Первым объявили конкурс «яствований».

Ионнель выбрала зеленое платье и темно-красный передник. Энталлу назначила младшей помощницей. «Если думаешь, что началась легкая жизнь, ты ошибаешься. Я не буду тебе мамой или подружкой. Придется многому научиться. Понимать мои желания без слов и удовлетворять их – в первую очередь. Не справишься – станешь обычной служанкой на кухне из многих, имен которых я и не стараюсь запомнить». Девчушка работала за пятерых. С раннего утра она носилась с платьями и украшениями, заботилась о царских лошадях, мыла овощи и посуду, помогала Крэгу, заодно выпытывая до мельчайших деталей привычки правительницы. Бездушный отвечал скупо, без эмоций (Ионнель разрешила ему разговаривать с помощницей), ровно столько, сколько спрашивала Умная Змейка. И она всё спрашивала и спрашивала, стараясь не упустить ничего.

Место готовки каждой участницы слуги огородили плотной тканью, а вектир сотворил плеть защиты, чтобы ни один аромат не выдал суть блюда. В распоряжение царевне дали трёх стряпух и двух поварят. По указанию принесли подбитых ею зайца и лань. Животных ободрали, разделали, вытащили жилы и отбили зубчатыми молотилами. Мясо лани поджарили на масле с луком и чесноком до коричневой, шипящей жиром корочкой, закинули на тушение с ячменём, перцем, смягчили яблочным уксусом. Лишь только яство сняли с огня, Ионнель добавила шалфея с молотым тмином.

На гарнир сотворили подслащенный мёдом печеный картофель в сметане с зеленью. Протушенный ячмень выложили отдельно, заправили жиром и посыпали солью с порошком грецкого ореха.

Зайца девушка приготовила по особому рецепту прабабки Лоизы.

По сигналу грофа преграды убрали. Кроме Ионнель в этом «не-мужском» турнире принимали участие еще семь девушек. Пышная белолицая девица с черной как смоль косой, спускающейся до ягодиц, приготовила форель в кляре. Смуглая губастая принцесса с темными волосами до плеч, крутобедрая, с тонкой талией и мощными, будто всю жизнь таскала камни в гору, голенями подала диковинную птицу с гарниром из разноцветных зерен. Третья выглядела странно. Она не была чистокровным человеком. Удлиненные уши с зеленоватыми волосами могли достаться от эльфов или азотян, однако пальцы тоже были длиннее обычного – а у тех рас такого не наблюдалось. Фиолетовые зрачки застыли, немигающий взгляд окидывал окружающих. Перед «эльфийкой» на столе разместилось мясное рагу, салаты и синеватая каша.

Какие яства приготовлены у других, Ионнель видно не было, и она принялась рассматривать участниц. За зеленоволосой стояла худая бледная девушка с короткими персиковыми волосами. Большие глаза казались испуганными, на длинной тонкой шее красовались перламутровые бусы. Такое же персиковое, как и волосы, платье делало принцессу блеклой, бесцветной, болезненной.

Следующая девушка видом походила больше крестьянку, чем знать. Просто зачесанные рыжие волосы, розоватое веснушчатое лицо, полноватые руки и ноги, ровная талия и такая же «ровная», без изгибов, осанка.

В соломенноволосой участнице выделялся широкий лоб. Из-за него лицо выглядело обиженным, взгляд насупленным. Казалось, что девушка вот-вот набросится с кулаками на судей. Те уже попробовали яства последней участницы – загорелой статной красавицы. Медные волосы и чуть вогнутый, с опущенным кончиком, нос выдавали кеттинское происхождение. Пышные локоны держал кожаный венок, украшенный розой. Кеттинка внимательно наблюдала за судьями, изредка поглядывая на участниц.

Судьи неторопливо пробовали блюда, обсуждали, переходили от одного стола к другому, возвращались, отщипывали ещё кусочек, запивали водой. Выслушав всех, добавлял веское слово Меггар Блант. «Уж слишком они спокойны», – подумала царевна. «Наверное, специально, чтобы не выказывать предпочтений раньше, чем понадобиться». Ладони девушки вспотели, сердце забилось часто, дыхание стало шумным.

Дегустаторы подошли и к её столу.

– Что ты приготовила, дочь моя? – мягким, совсем не подходящим к его облику, спросил вектир Килен.

Ионнель подавила волнение, улыбнулась:

– Собственноручно подбитую лань, а также ячмень с картофелем в придачу. Думаю, что собравшиеся тоже проголодались, ощутив ароматы стольких изысков, поэтому приготовила на всех. И… еще кое-что специально для жюри, но это после пробы основного блюда.

Судьи вкусили по щепоти от каждого блюда. Меггар протянул что-то нечленораздельное. Вектир кивнул царевне:

– Мы испробовали. Что же такое специальное ты приготовила только для нас?

Ионнель достала из под стола противень, сняла крышку. На железном листе раскинулся испеченный заяц, политый темным соусом и посыпанный красноватыми специями. Царевна поставила рядом графин с соком вишни, разлила по пиалам:

– Рецепт моей прабабушки. Общий рецепт прост, но особые ингредиенты и дозировку обязана хранить в тайне.

Судьи прополоскали рты чистой водой, насадили на двузубцы по кусочку. Молча попробовали. Возникла секундная пауза. Также молча пригубили пиалы с соком. Мастер блюд подошел к царевне, наклонился. Прикрыв ладонью рот, чуть слышно шепнул:

– Шоколад с перцем?

– Да, мастер.

Повар выпрямился, пригладил космы. Что-то промычал в компанию, потом нетерпеливо, тряся руками что-то пророкотал. Судьи обошли участниц, скрылись в шатре.

Файв Синтарр вышел на сцену:

–Уважаемые зрители. Судьи вынесли свое решение. Вы можете вынести своё. Всех приглашаем попробовать эти прекрасные дары наших умелых девушек.

Яства смели за час. Довольная толпа ринулась исследовать аллеи, в которых уже раскинули свои кибитки ушлые торговцы. Ионнель наказала Крэгу с Энталлой всё убрать и отправилась в свои апартаменты. Хотя соревнование длилось недолго, тело налилось усталостью: руки трясутся, в голове словно застрял камень, во рту пересохло.

Едва коснувшись мягкой перины, царевна провалилась в объятия Морфея.

Ей снилось темное озеро. Вот она снимает шелковый халат и, нагая, погружается в черную вязкую жидкость. Пахнет смолой и гниением, коже тепло и липко. Вот она заходит по колено, темнота скрывает пах, пупок, мёртвая вода касается груди. По телу пробегают приятные, хоть и опасные искры и она, влекомая вспыхнувшей жаркой страстью, идет дальше, в глубину. Жидкость касается лица, скрывает макушку и Ионнель понимает, что находится вне пространства. Нет привычного земного притяжения, вокруг только чернота. Смотрит на себя и не узнает. Руки стали другими, по телу – там, где проходили искры, ожоги сплелись в алую татуировку. В смутном отражении видит своё лицо… или лицо Энталлы?!

– Миледи, просыпайтесь!

Ионелль встрепенулась. Ее тормошила за рукав Умная Змейка.

– Сколько я спала?

– Подходит время вечерней трапезы. Я сделала все, что было велено, пришла звать Вас на ужин.

– Я не голодна. Думаю, моё присутствие не так важно.

– Если понадобится, уборная готова и натоплена. Бочка полна воды и я могу приготовить ванну.

– Да, Энталла, мне не повредит отдых.

В комнате разлился тонкий аромат кедровой смолы и мандарин. Девочка помогла царевне раздеться, намылила ей плечи и голову. Смущенно встала возле двери.

– Тебе что-то нужно? – спросила Ионнель, орудуя мочалом, на найденыша не поднимала взгляда – пусть чувствует, у кого власть.

Змейка нервно пожевала губу. Уставившись в потолок, просипела:

– Если Вы соблаговолите, я могла бы помочь помыться. Ну… как в прошлый раз. А, чтобы от меня было ещё побольше пользы, расскажу, что происходит снаружи.

«Девочка быстро привыкает к хорошему. Что ж, пора сменить гнев на милость. К тому же легкая болтовня отвлечет от кошмара».

– Так и быть, залезай.

Энталла скинула одежу и ловко залезла в воду. Сбивчиво заворковала:

– Когда все поручения Ваши сделала, то пошла к другим служанкам. Мне там получилось с разными поговорить. Сегодня все делали еду. А завтра уже будут песни с танцами. Одна толстушка про свою госпожу говорила, которая белолицая такая. Так вот, она назавтра приготовила балладу о Гроумите, высоко-превысоко петь будет. «Белоличка» хочет судей этим поразить. А служанка светловолосой, мы ее назвали «Лобастка», вообще петь не умеет, будет стихи читать под музыку. Там другая тетка на нее прикрикнула, мол, посудомойка тоже поет так, что медведи в долине лысеют, а читать вообще не может. Мы здесь рассмеялись все, а та обиделась, вылила на тетку таз грязной воды.

– Подожди, – Ионнель оглянулась, словно за ними следили. – А про ту, что сбоку была, Кеттинка. Такая загорелая, еще венок с цветком розы.

– Медноволосая? – девочка почесала нос. – Ну, у нее вся прислуга молчаливая, хмурая, никто не здоровается даже. Про «Медянку» шепчут, что она магией пользуется, чтобы судей заворожить. Но Рог Судьбы все силы её ослабил. А я этому не верю. Она просто своим запретила с другими общаться. Чтобы про её планы никто не знал.

– А про меня что-нибудь ты говорила? – Ионнель вылезла из ванны. Змейка помогла ей вытереться, подала бело-синий, расшитый цветами халат.

– Про Вас? – Энталла пожала плечами – Я же ничего про Вас не знаю.

– Хорошо. Я придумаю, что-нибудь. И, при случае, можешь хорошенько посплетничать. И еще, – голос Ионнель звучал спокойно. – С этого момента ты моя служанка-фрейлина. Служанка для всех, фрейлина – только для меня. Об этом – ни слова никому.

– Я очень Вам благодарна, – девочка расцвела, – я буду сильно-сильно стараться, чтобы не подвести Вас.

– Поживем-увидим. Пора бы навестить пирующих.

Вечер выдался великолепный. В воздухе стоял медовый аромат, легкий ветерок холодил лицо. Дядя Бейлан оживленно что-то рассказывал смуглокожей участнице, а простоволосая рыжая девушка в уютном алькове заливисто смеялась над шутками худенького молодого менестреля.

– Царевна Ионнель, рада видеть Вас на турнире.

Кеттинка оделась в расписное парчовое платье цвета морской волны. Рукава от локтя шли в сборочку и охватывали кисть плотным манжетом с коралловыми запонками. Голову «Медянки» покрыл расшитый золотом капюшон, на шее красовался гематит в стальной оправе.

– Вы знаете моё имя?

– Только Ваш отец не имеет имени, имена же детей известны и за пределами Веллоэнса. – Девушка улыбнулась, в глазах мелькнули искорки, – зовите меня леди Медианна.

– Леди Медианна, – царевна попробовала на вкус имя. «Лишь бы ненароком не назвать тебя Медянкой». – Интересное имя для Кеттинов.

– Это моё второе имя. – Девушка улыбнулась, с некоторой, как показалось Ионнель, ехидцей. – Первое имя мы не говорим никому, кроме членов семьи. Да и выговорить его не так легко. Это имя даётся на древнем языке первых джунгар и бытует поверье, что оно определяет судьбу человека.

– Приятно познакомиться, Медианна. Прекрасный вечер, не правда ли?

– Да, я бы сказала располагает к романтике и пробуждает аппетит, – последнее слово «медянка» произнесла с особым акцентом. – Вам следует поспешить к столам, царевна, если хотите что-то на них найти. Охрана грофа Синтарра не дремлет. Они и вправду сильны. Сутки напролет только и делают, что тренируют челюсти. Мне надо идти. Было приятно поворковать с вами.

Они разменялись легкими поклонами.

Ионнель подошла к столу, у которого потягивали вино и непринужденно болтали трое других участниц.

– Здравствуйте, прекрасные соперницы! Позвольте мне присоединиться к вашей, явно прекрасной «терции»?

Худосочная бледная девушка кивнула:

– Конечно – «кварта» куда лучше. Я – леди Лиза из Бангхилла, это, – большеглазая указала на особу с заостренными ушами и зеленой копной, – леди Виско из горных земель Кармила.

Необычная девушка сделала неуклюжий книксен.

– А обладательница золотых волос – леди Хэйзел из Офира.

– Приятно познакомиться, – царевна сделала книксен, – я – леди Ионнель из Веллоэнса.

«Как-то необычно называть себя леди».

– Какие вы любите цветы, леди Ионнель – худышка обладала звонким тоненьким голосочком.

– Мне нравятся минуарции. В царской оранжерее есть маленький ряд для этих цветов. Они невзрачны, но очень приятны на вид.

– О, у вас есть оранжерея! – голос лобастой златовласки как-то едва слышно то ли поскрипывал, то ли повизгивал. – В Офире ботанический сад выполнен в виде огромного шара, половина которого уходит под землю. Его поверхность рассеивает свет и удерживает влагу. Поэтому цветы и плодоносные культуры растут хорошо. Я люблю герань. Когда её лепестки распускаются яркими пурпурными лентами и она начинает источать приятный, ни с чем не сравнимый, аромат… О! Это просто изумительно…

– Леди Виско, – Ионнель обратилась к кармилитянке, – какие цветы приглянулись вам?

Зеленоволосая покружила глазами, сочный неспешный голос появился неожиданно:

– У нас на родине, в Первой Земле, выращивают фиолетовые розы. Их аромат снимает немощь, а побеги вкусны и молодят дух. Здесь мне очень понравились дриады. Восемь лепестков как символ восьми граней мира, стойкость к холоду – как терпеливость героя и кустарность – вызов быть едиными всегда. Эти цветы как нельзя лучше подходят для размышления о сущности мироздания.

– Очень поэтично, дорогая, – Лиза поцеловала Виско, – каждой из нас хочется быть такой же возвышенной, как и ты.

– Символы – основа духовной жизни, – почти без эмоций ответила остроухая, – но для жизни телесной эти кустарнички тоже пригодятся. Я хочу собрать себе на родину несколько связок. И попробовать приготовить на завтрак дриадный джем.

– Тогда вам нужно собрать их с первой росою, – царевна улыбнулась. – Подле тутовой рощи течет ручей. Если пройти чуть вдоль, увидите каменистую полянку. Уверенна, там растет достаточно дриад для вас и вашей земли.

– Замечательно! – Лиза рассмеялась – леди Виско, нам обязательно стоит посетить эту прекрасную алодь.

– Прошу извинить меня, дамы, – рука Ионнель грациозно описала полукруг, – мне пора навестить дядю. Встретимся завтра на турнире.

Девушки раскланялись. Бейлан сидел на дубовой скамье, вальяжно покачиваясь, и что-то рассказывал смуглянке. Увидев племянницу, пригласил жестом присесть.

– Генри, это Нилами. Она из Иоппии, страны на юго-востоке от Веллоэнса.

Ионнель слегка поклонилась. Отметила, что девица, хоть и скромна, но весьма красива и ухожена. От зачесанных назад и украшенных жемчугом волос исходил аромат сандала. Брови и веки подведены сурьмой, а губы поблескивают золотом. Длинные ногти блестели от масляных ванн, на тыльной стороне ладони расположился витиеватый узор цвета меди. Тело Нилами обнимала складчатая ткань изумрудного цвета. Расшитая бисером и блестками, она повторяла формы тела, делая их выразительнее – и уж точно привлекая внимание слабовольного в амурных делах «сильного» пола. На шее уютно висели бусы из красного дерева, а талию обвила золотая цепочка.

Голос смуглянки был низким и сочным, казалось, исходил из глубины чрева:

– Мир и любовь, царевна Ионнель-Генриетта.

– Зовите меня просто, Ио, – девушке не нравилось, когда её величали полным именем. – О чём вы разговаривали, дядя?

Бейлан улыбнулся. «Такие ровные и белые зубы. Несмотря на все его скитания и немалый возраст».

– Я рассказывал Нилами, как охотился на кровавых альпиров близ земель Фаэлсиргра.

– О, неужели ты выследил их?

– Нет, девочка моя. – Глаза дяди хищно заблестели, он провалился в воспоминания. – Но я был близок. Мы нашли умершую тварь. Суровый правитель тех земель хорошо охраняет свои владения. Погода непредсказуемая. Дождь сменялся зноем, вдруг начинал падать серый липкий пепел, потом налетал ветер – будто мы в штормовом море. Зверь возвышался над нами, как голодный медведь над нежным ягненком. Огромная, мерзкая туша. Красная шкура, настолько плотная, что дракийская сталь тупится. От распоротого живота валил пар, рассевшиеся внутренности вывалились наружу и наполняли воздух мерзкой вонью. Бледное, похожее на человеческое, лицо – размером с лучную мишень. Лиловые глаза и острые узкие клыки, с которых капает яд. Ваш верный слуга собрал эту опасную жидкость. Эта слизь попала мне в царапину на руке. То ли от того, что доза была мала (а может, из-за того, что тварь мы нашли уже мертвую), со мной не случилось смерти. Но неприятностей было много – и жар, и немота, и облысел даже. А в мои годы лысина может прижиться навсегда – сущее горе для такого старика.

Бейлан хитро посмотрел на племянницу, потом на качающую головой Нилами.

– Не верите? – крепкая рука выудила из-за пазухи кристалл. – Это тебе Ио. Как сувенир.

В кристалле переливались фиолетово-зеленые волны, проскакивали цветные искры.

– Что это?

– Яд кровавого альпира. Он выдохся и вряд ли на что-то пригоден, но дьявольски красив. – Дядя хлопнул по коленке, рассмеялся. – Но добавлять в качестве специи не советую. Если только не хочешь быть жаркой, немой и голой, аки детеныш белого ящера.

– Спасибо, дядюшка, – Ионнель была несколько удивлена, но такие проделки подходили Бейлану. – По возвращении в Веллоэнс, поставлю его на видное место. Хотя, пожалуй, приготовлю рулет для Лавьена.

– Твой двойняш такой же задорный? Как братцы живут, не обижают мою маленькую девочку?

Ионнель подчеркнуто махнуло рукой:

– Мальчишки. Андор по заставам, ему бы только в походах сидеть. Лавьен сейчас в Манохе, напросился с Цуллануром. Феанор заперся с книгами в библиотеке, его отец отправил размяться на юго-запад в родовое гнездо.

– Пускай. Все вы в отца. Только с разных сторон.

– Дядя, я не понимаю.

Бейлан угостил девушек своим «особым нектаром». Жидкость слегка горчила и отдавала пряностями, а сок ягод и мед липы делал его приятным на вкус.

– Человек рождается с отпечатком рода. От отцов им достается рисунок души. При этом рисунок может отличаться в разное время. Твой отец, еще юношей, увлекался ратным делом. Когда он подрос, то понял, что многого можно достичь без меча, имея деньги и друзей. Так повелось, что за деньги можно купить только сторонников, а не друзей. Этих нужно покорять красой души и сладостью языка. Возмужав, будучи силен, богат и известен, он стал искать мудрости, окружил себя ведающими, пригласил пророков и воздвиг прекрасную библиотеку. Вы родились, унаследовав его черты.

– Значит ли это, что Феанор лучше нас?

Дядя странно улыбнулся. Ионнель видела его таким лишь пару раз. «Правда, я его и так вижу не так часто». Царевна поцеловала его в щеку:

– Спасибо за рассказы. Это замечательно, но ночь близится, а я желаю хорошо выспаться перед завтрашним турниром.

Комната девушки была меньше и гораздо проще, чем в родном замке. Однако здесь было все необходимое: резной шкаф, в котором уместились все наряды, чистая и теплая уборная, зеркало, небольшая софа и уютная широкая постель с мягкой, набитой лебяжьим пухом, периной. Ионнель выглянула в окно. Перед ней открывалась вся долина. Городские стены растворялись в темноте, она могла видеть Игривый ручей, Тутовую рощу и каменный амфитеатр, затянутый серым велариумом. Слева от рощи возле замковой стены копошились пирующие, раздавался смех, в воздухе растворялись трели флейт и скрипки. «Нет, сейчас мне точно не уснуть». Царевна пошире отвела ставни, чтобы выветрить скопившуюся духоту. Сама же отправилась к странному зеркалу.

В банной комнате было непривычно сухо и прохладно. Пахло березовыми почками и пихтовым маслом. Зажегши свечу, Ионнель подошла к зеркалу. Пальцы нащупали ребристый выступ.

Зеркало засветилось, в глубине появилась уже знакомая фигура. Молодица набралась храбрости:

– Как тебя зовут? И откуда ты?

На поверхности высветились странные символы:

– Техническая модель ПС-24/7. Создан в «Экостарс» по заказу герра Кайрата Хеминса.

Ионнель возмутилась:

– Ахинея какая-то.

– Если Вам угодно, зовите меня Дарилион.

– Так-то лучше. Что ты здесь делаешь?

Внутри зеркала послышалось едва слышное гудение, юноша пожал плечами:

– Стою. Судьба так сложилась.

Царевна обескуражено уставилась на молодого чародея. Тот почесал лоб, лицо посветлело:

– Видимо, Вам недостаточно информации для принятия решений. Соответствуя ныне принятому времени и нормам общения, повествую. Я – древний дух. Мой прежний правитель погиб и я теперь служу вызвавшему меня к жизни. То есть Вам. Как зовут Вас?

– Царевна Ионнель.

– Чего Вы хотите? Я могу исполнить песню, показать землю с высоты птичьего полета, могу достать тексты древних и современных манускриптов.

– Спасибо, песен мне за сегодня хватило. Можешь показать мне кеттинку?

Дарилион смутился.

– Мне нужно знать, кто это.

Ионнель описала медноволосую. Чародей из зеркала кивнул:

– Да, я могу ее видеть.

Юноша исчез. По поверхности прошла легкая рябь и царевна увидела Медианну. Девушка находилась на каменистой полянке среди дриад, набирала из кадки воду в рот и прыскала на цветы.

– Зачем она это делает?

– Сейчас. – Внутри зеркала раздалось гудение. – Это легкий яд из плодов паслена. Он впитается цветами. Применяется для защиты от вредителей, жуков и гусениц. На вкус слегка кисловат и мылок.

– А сама не отравится?

– Яд подействует, если его проглотить. Если рот прополоскать, то никаких последствий не будет.

– Что ж, Дарилион, спасибо за помощь. – Ионнель потерла руки. – Следи за кеттинкой и за девушками, которые завтра примут участие в состязаниях. Для всех кроме меня, ты – обычное зеркало.

– Слушаюсь и повинуюсь, хозяйка.

Царевна встала с первыми лучами и сразу же отправилась к своему новому знакомому. Тот показал, что Медянка после поливки ушла в замок и ещё не выходила.

Состязание в пении проходило весело. Голоса всех, за исключением златовласки и толстушки, звучали приятно. Златовласка, как и говорила Энталла, вокальными данными не отличалась и Ионнель краем глаза увидела, как едва заметно хмурился менестрель Линн. Толстушка пела неплохо, но высокие дотянуть не смогла и голос к концу песни охрип. Сама Ионнель исполнила гимн Веллоэнса. Под скрипки, флейты и лютни он получился не таким торжественным, как если бы присутствовали трубы и барабаны. Но, в целом народ вставал, кто-то подпевал, некоторые притопывали в такт. Последней вышла рыжеволосая (ее имени царевна пока не знала) со вчерашним менестрелем.

Девушка запела «Удалую Эмму». У нее оказался сильное, сочное контральто. Голос завораживал, а на припеве ноги рвались в пляс. Внутри Ионнель всё смешалось. Её влекла песня – простая, под одну лютню, и при этом захватывающая душу. С другой стороны, она понимала, кто выиграл этот конкурс. И на глаза наворачивались слёзы.

Подошло время обеда. Служки притащили козлы, поставили столешницы. Из кухни вынесли каплунов, кашу из желудей, печеные каштаны, сыр и соленую форель. Ионнель положила в тарелку вареных груш, латука и мягкого сыра. Ела без аппетита.

Остаток дня девушка провела, гуляя по владениям Осдерна. Купила в местной лавчонке серебряную фероньерку с сапфиром – настроение улучшилось. «Ну и пусть девчонка хорошо спела. Возможно, судьи оценивают не так, как простой люд. Иначе они бы не были судьями». Приободрившись, Ионнель отправилась посмотреть на местные потехи. Жители кидали аркан, метали ножи и топоры, играли в трик-трак и перетягивали палку. Взяв за медяк моченое яблоко, царевна наблюдала за празднеством. На душе стало легко, девушка с увлечением смотрела, как мужчины на спор раскалывают топором дубовую чурку. Побеждал щуплый долгай в закатанной шерстяной рубахе с седой клокастой бороденкой. Как соломинку поднимал он свой громадный топор – т-р-р-рах – чурка раскалывалась в щепы, а лезвие продирало дерн до глины. Закат расцветил двор красными полосами. Прежде, чем отправиться на покой, Ионнель забежала к дяде. Его цветастый походный шатер колыхался на одной из полянок близ Тутовой рощи. Бейлан не любил домов и, при любой возможности спал под открытым небом.

– Дядя! Ты здесь?

Ионнель прислушалась. Мягко шелестела листва, насвистывали песни дрозды. Царевна собралась уходить. Порыв ветра откинул полу шатра. «Он не закрыл шатер. Надо завязать, чтобы живность не забралась».

Подбежав, девушка схватилась за ткань и замерла. Внутри кто-то сидел. Сердце непривычно заколотилось, тело оцепенело.

– Что же ты, заходи.

Не в силах противиться голосу, Ионнель ступила внутрь. На тюке сидел некто в старом шерстяном балахоне. Лица царевна не увидела – жирник на держащем шатер столбе отбрасывал на незнакомца тень, да и капюшон скрывал все выше подбородка. Руки утонули в широких рукавах, лишь тонкая грязная полоска ткани выглядывала – видимо, от забинтованной раны. «Попрошайка-вор? Как необычен его голос – он более подходит правителю».

– Присаживайся, Ионнель.

Придя в чувство, девушка спросила:

– Кто ты?

– Я знаю многое. А кто я? Скажем так, я – друг твоего отца.

Тихий и спокойный, чуть с грустью голос развеял остатки страха. Незнакомец продолжал:

– Ты чувствуешь? В воздухе пахнет бедой. Вот уже три тысячи лет запахи тревоги не дают мне покоя. Последнюю сотню я задыхаюсь от вони. И, что самое ужасное, здесь ощущается тошнотворный смрад…

– Я ничего не чувствую. Сколько тебе лет?

– Не ноздрями, чуять надо сердцем. Ты ощущаешь зловоние? Это лицемерие, жестокость, алчба. Уныние и ярость. Похоть, лень и гнев… Какие то запахи даже кажутся тебе приятными?

Ионнель только было открыла рот, но незнакомец не дал ей и слова вставить:

– Сохрани аромат чистого духа, Ионнель. Я умоляю.

Странный человек встал, подошел к выходу. Царевна видела его согбенную фигуру, взгляд упирался в балахон:

– Если ты устоишь, то в следующий раз будешь достойна увидеть мои руки и лицо. И, может быть, заглянешь мне в глаза.

Мужчина вышел. Спустя секунду девушка сбросила оторопь, выбежала за ним. От незнакомца не осталось и следа – даже трава не примята.

– Генри, пришла проведать дядюшку?

Бейлан вышел из чащи. На поясе болтался жилистый беляк. Ионнель улыбнулась:

– Да. Вижу, хорошо устроился. Никого не встречал на пути?

Дядя улыбнулся:

– Нет, а должен был?

– Показалось, что серая фигура маячит.

– Я никого не видел. Хочешь есть? Костерок разведем, зайчатины испечем с каштанами?

Царевна потянулась:

– Я лучше в апартаменты. Уже поздно, пора отдыхать. Да и мясо на ночь – к кошмарам.

Утром она проснулась оттого, что кто-то назойливо теребил плечо.

– Госпожа, просыпайтесь.

Голова была налита свинцом, в глазах – песок, а ноги выкручивало от боли. Всю ночь Ионнель мучила та же мара про тёмное озеро. Царевна услышала свой голос – сухой и охрипший:

– Воды.

Энталла протянула пиалу. Девушка жадно прильнула к краю. От лимонной воды голова прояснилось, сон отступил.

Умная Змейка неуверенно перебирала подол:

– Ваши платья выглажены и обувь готова. Состязание перенесли на вечер, но я осмелилась Вас разбудить – её Величество металось во сне.

– На вечер?

– Леди Лиза и леди Виско чувствуют себя нехорошо. Возможно, пищевое отравление.

В голове всплыли образы кеттинки. «Остроухая хотела приготовить дриад. И леди Лиза конечно же тоже их пробовала. А медноволосая опрыскала ядом лужайку».

Дверь комнаты открылась. В проходе стоял вектир Монесфи со стражей. Ионнель подобрала одеяло:

– Здравствуйте, царевна Ионнель. В связи с последними событиями мы обыскиваем каждую комнату.

– Я только что узнала. Как жаль, так сочувствую девушкам – мы успели проникнутся друг ко другу симпатией.

– Вы не замечали чего-нибудь необычного?

– Если не возражаете, я оденусь. Не в моих правилах устраивать аудиенции в спальне.

Ионнель зашла за ширму, отдала пижаму Змейке. Солнце грело кожу. «Должно быть, мужчины наблюдают за моим силуэтом». Эта мысль ей понравилась.

– Из необычного. Леди Медианна показалась мне несколько… задумчивой и слишком нарядной для веселого вечера. И ещё этот худой старик со своим невероятным топором… странная сила.

Царевна натянула простенькое льняное платье, с кружевной сборкой ниже колена и вышитым на груди символом Веллоэнса – восьмиугольником Гроумита, или, как его зовут среди простого народа, Велесовым кругом. На голову надела купленную прошлым вечером сапфировую фероньерку.

– И всё? – вектир был невозмутим.

– Ну… – Ионнель вспомнила странный случай в шатре. – Да. Больше ничего такого.

– Есть ли в вашем имуществе какие-нибудь лекарства, ядовитые травы и мази?

Девушка вспыхнула.

– Вы обвиняете меня в отравлении участниц? Им следовало есть нормальную пищу, а не экспериментировать с дикорастущими дриадами! Для местных это лакомство, но для желудка иноземца…

– Ваш гнев излишен. Мы спрашиваем об этом всех приехавших на праздник. Откуда вы знаете о дриадах?

Ионнель смутилась, пригладила рукав.

– Я разговаривала с ними. Леди Виско, леди Лиза и… светловолосая… леди Хэйзел. Они обсуждали цветы.

– К вопросу о…

– О ядах? – Девушка сжала челюсти. «Твой кристалл очень кстати, дядя». – Мне преподнесли в подарок сияющий кристалл. Сказали, что внутри него есть какая-то… необычная жидкость.

– Позвольте его забрать.

– Да, конечно.

Царевна открыла комодец и нащупала под стопой белья миниатюрный шестигранник.

– Это подарок дяди Бейлана, прошу вернуть его после проверки.

Монесфи аккуратно взял кристалл.

– Благодарю. Прошу не выходить из апартаментов до вечера. Ванная, уборная и малая библиотека в Вашем распоряжении.

Он развернулся, прошел через стражу. Ионнель помедлив, обратилась к старцу:

– Могла ли виновником быть леди Медианна?

Вектир остановился, царевна услышала тяжелый вздох:

– Леди Медианна мертва. Ее остывшее нагое тело обнаружили утром в ольшанике, что растёт рядом с тутовой рощей. Полностью обескровлена и лицо застыло в безумной гримасе – одним богам ведомо, что она увидела перед смертью.

Глава 10. Феанор

Вечер упал на Обитель стремительно. Так камнем бросается с неба степной орел, узрев среди иссохшего ковыля полевую мышь.

Феанор задумчиво захлопнул толстенный том в красной растрескавшейся коже. Глаза щипало и, дабы унять неприятные покалывания, юноша отправился к умывальне. Оглядевшись, царевич схватился за края медного таза и погрузил голову в прохладную водицу. Вынырнув, шумно отдышался, рука привычно сняла с крюка полотенце.

Каменистое урочище Шестнадцати Рук находилось в самой южной точке Царства. Пройдя через горный кряж Соколиный, отшагав сотню миль узкого серпантина и одолев Торейский перевал, юноша спустился на небольшое плато. Взору Феанора открылось величественное сооружение. Огромный купол отливал синевой, в обхвате составлял не меньше двадцати стадий, а в высоту поднимался на четыре десятка саженей. Чарующий полушар плотно примыкал к земле, блестел в солнечных лучах. Когда царевич, раскрасневшийся и взопревший от жаркого солнца и нелегкого спуска в урочище, прикоснулся к поверхности сооружения, то ощутил исходящую от неведомого материала прохладу и увидел, как на поверхности замелькали с треском крохотные искорки. Ему открыл низенький монах в фиолетовых одеждах и жестом пригласил внутрь.

Юноша прошел через уютный дворик с огородными грядками и садовыми деревьями, обогнул небольшое озерцо и предстал пред Великой Библиотекой. Служитель провел рукой по металлической пластине и словно растворился в облицованной асуанским гранитом стене. Феанор сцепил зубы, зажмурившись, шагнул за ним. Ожидаемого шлепка об камень не последовало. Открыв глаза, чуть не воскликнул от удивления – материал исчезал в половине юнита от тела. Внутри просторное помещение отделано похожими на мрамор плитами. Крыша из цветной мозаики пропускает солнечный свет. Вдоль стен высятся кедровые шкафы, доверху забитые книгами и свитками. Над дубовой рейкой разместились фески в причудливых кракелюрах.

Через изгибистую анфиладу его завели в узкий коридор, в котором через каждые четыре шага блестела навощенным буком дверь. На «вратах» его кельи красовалось число шестнадцать.

Под окном расстелен кошма с одеялом, в уголке скромно ютится квадратный стол с лампадой и письменными принадлежностями. У входа платяной шкафик, окрашенный под малахит.

Здесь ему предстояло прожить четыре энамбела, составляющие четверть года. Подготовка к иночеству в Башню Мудрецов предполагала изучение летописи Царства, овладение духом, разумом и телом. Также предстояло научиться практике исихазмов – открывать «мир в мире», созерцая природу Высшего в себе и окружающем, стать проводником Божественного света.

Феанор возвратился в читальный зал и унёс красную книгу в келью. Он взялся читать историю возникновения Царства Веллоэнс и историю Властителей. Великий маг Хир столкнулся с демоном Морготом в смертельной битве. Ему удалось заключить тварь в камень, но земля по которой ступал властитель Огненного Еннома, осталась отравлена. Тогда ценой своей жизни он разделил мир на три земли, разграничив их непроходимыми смертоносными скалами. Первая часть – без магии, без злых и добрых духов была подобна новорожденной земле, когда люди жили как бездушные животные. Во вторую землю закопал свое сердце, а Царство Веллоэнс возникло от Божественной Искры – в долине, где маг Хир поразил Моргота. Третья Земля была отравлена демоном. Скалы и заклятия отгородили гиблое место, породившее ужасных тварей – альпиров, клевретов, асвангов, бирикв, гелишей и иных монстров.

В книге также упоминалось пророчество Хира, в котором он предсказывал освобождение Моргота. Избранные им, обладатели камней ожерелья мага, смогут совладать с демоном и изгнать его из этого мира. Изречение его было неполным, обрываясь на камненосцах. Что же он молвил дальше – неизвестно, а толки ходили разные. Между Первой и Второй Землей тем временем уже были проложены пути – неудобные, опасные, долгие – но уже не неприступные. Так что или маг сделал работу с халтурцей, или люди где-то приврали.

Царевич переоделся в рабочую одежу. Сегодня ему предстояло наполнять огромную железную бочку в одном из многочисленных помещений Обители. Работники разжигали печь, вода закипала и паром уходила в трубы. Там она охлаждалась и посредством хитроумных устройств – вентилей, перепадов давления, распылителей – и орошала внутренний мирок этой великой сферы.

Расстояние от бочки до пруда Феанор преодолевал за семь минут. Обратный ход, с полными канистрами требовал минут пятнадцати. Засыпанная битняком тропинка узковата, то и дело приходится поворачиваться, чтобы не задеть кусты сирени да березовые побеги.

Первые две недели жутко ломило тело, на ладонях вздулись волдыри, а предплечья ныли, будто их раскрошили кузнечным молотом. Он заканчивал работу к вечеру, заставлял себя съесть чечевичную похлебку с хлебом и тащил разбитую плоть в келью, всю ночь ворочался с боку на бок – а утром рабская пахота начиналась заново.

Сейчас он легко успевал к обеду. Боль в теле доставляла удовольствие – Феанор находил в «пытке» своеобразный интерес. Он представлял, что тушит пожар. Канистры приобрели особую драгоценность. Парень разыгрывал в сознании картину горящего замка. Нужно как можно скорее принести воду к насосу – от него зависит спасение людей! Сердце начинало биться чаще, в глазах появлялся блеск, дыхание становилось лихорадочным. Только когда ноги начинало сводить, а жжение в руках становилось невыносимым, юноша прерывался – разминал мышцы, успокаивал дыхание. Заскорузлые ладони уже не болели, аппетит стал зверским – благо обитель не монастырь, и есть позволялось до отвала. И еще он стал подниматься рано. В Веллоэнсе, засиживаясь в Царской Библиотеке допоздна, утром Феанор едва волочил ноги и клевал носом до обеда. Здесь же, ложась затемно и, часов пять поспавши, подпрыгивал с кошмы в полной боеготовности, еще до завтрака успевая прочесть шесть сотен строк.

Царевич разогнал воспоминания и поспешил к завтраку. Вареный турнепс был слегка солоноват и отдавал какой-то странной отдушкой, но юноша привык к бедности вкуса и сейчас, наверное, с одинаковым аппетитом ел бы и стерлядь, и клейкую овсянку.

Он вздрогнул, когда на плечо тяжело опустилась чья-то рука.

Рослый мрачный педель Хаунеки указал жестом на дверь. За ней складывались в лестницу парящие в невесомости плиты. Никаких перил не существовало, и юноша осторожно шел за прислужником, не сводя глаз с растворявшейся в темноте спины. Они пришли в тускло освещенный толос. Посредине мерцал круг, исчерченный по краю замысловатыми символами.

– Ты достоин первой ступени, Феанор.

Высокий голос походил на звук арфы. Из темноты вышла высокая худая фигура в темно-зеленом хитоне. По кайме рукавов и капюшону вилась затейливая меандровая лента.

– Довольно быстро. На моей памяти только пятеро прошло в такой же срок.

Юноша молча склонил голову. «Что же я такого сделал?»

– Набрался силы для второй ступени и усвоил принцип первой. Проходить две версты вместо одной.

«Он читает мои мысли».

– Я слышу твои мысли, а ты – мои. В Обители не приветствуются иные разговоры, мальчик.

«Понятно», – Феанор собрался с духом. – «Какова же вторая ступень?».

– Необходимо пробудить твою внутреннюю энергию. У нас нет десятилетий постов, молитв и упражнений, так что придется идти коротким путем.

Царевича схватили мощные руки Хаунеки. «Что вы делаете?», – юноша изумленно понял, что тело обмякло и он не может пошевелить и пальцем. Педель положил обездвиженного на круг, ноги и руки зафиксировал плотными колодками. Фигура в балахоне вышла на свет – в руках с тихим жужжанием вибрировал прибор, похожий на дрель.

– Нужно внимательно смотреть, что ешь на завтрак, мальчик, – человек скинул капюшон и Феанор с удивлением уставился на абсолютно безволосую девушку-альбиноса. – Жаль, что Катту Арали не притупляет боль и не отключает сознание.

– И всё-таки это стоит того.

Маленькая безрукая девчушка ловко сменила царевичу повязку. Светленькая, невысокая, голову покрывает вердепомовая балаклава, тело окутано бесформенной хламидой. На груди, закрепленная четырьмя цепочками, поблескивает пластинка. Не доходя до локтя, руки переходили в посеребренные крючки. С их помощью Вегедэ быстро поднималась по закрепленным в стенах колечкам, доставая необходимые предметы с легкостью и быстротой горной козочки. У нее приятное детское личико, большие голубые глаза и аккуратный чуть вздернутый носик. На лбу – короткая челка каштановых, с оливковым оттенком, волос.

Феанор лежал на круглой постели – нагой, связанный по рукам и ногам. Голова превратилась в сплошной ком боли, в глазах плыли красные круги, в ушах грохотали раскаты сердечной мышцы. Несмотря на это, голос девочки он различал очень четко. Суфий рассказывал ему о яснослышании. На древнем языке это звучало как «осанве», хотя способность общаться без слов считалась давно утерянным. И вот теперь, эти мысленные разговоры стали для юноши единственным развлечением.

«Когда меня выпустят?»

– Через одну-две недели. – Вегедэ поднесла «узнику» берестовый ковш с ароматным отваром. – Когда рана затянется.

«Но я не успею изучить летопись Веллоэнса! А мне ещё управлять волей, разумом и…»

– Это стоит того. Ты сможешь узнать всю историю Трех Земель. Но главное – понять её.

«И что будет потом? Кто эта девушка-альбинос».

– Можешь звать её Скорбь. Хотя она и много смеется, но в сердце кровоточит страшная рана. Об этом знает очень мало людей. В основном, такие же, как я.

«И кто ты?»

Девочка едва заметно улыбнулась.

– Ты думаешь, что я ребенок. И тебе меня жалко. Не надо. Я – это я. Такая, какая есть. Много чего знаю, чего не знаешь ты. И много чего умею. Чего не умеешь ты.

«Так научи меня тому, что знаешь и умеешь!»

В глазах Вегедэ вспыхнули огоньки:

– Школа Летаа не самое легкое занятие. Отдыхай. Возможно, я смогу поднять тебя на первую ступень.

Еще через неделю его навестила Скорбь. Она была облачена в лиловую тунику, под грудью подвязанную широким белым поясом. Зеленые, с красной каймой, зрачки внимательно рассматривали юношу.

– Как самочувствие, Феанор?

Царевич проснулся. Невидящим взглядом окинул комнату.

«Что? Зачем вы здесь?»

– Хочу проверить, насколько ты готов к первой ступени. Разум Вегедэ соединен с моим. Настоятельница хихикнула. Мы даже иногда путаем мысли друг дружки. Итак, ты готов?

«А что…»

Феанор не договорил. В голове будто взорвалась пороховая бочка. Казалось, что внутри тянутся и переплетаются тяжелые струны. Раздался свист и перед глазами раскинулся горный пейзаж. Лицо защипало, от холодного воздуха перехватило дыхание. Внизу россыпью черных точек паслось стадо козлов. Он что-то резко выкрикнул и повернул голову. Бочкообразный человек в шкурах навел на него лук и отпустил тетиву. Плечо обожгло – в ту же секунду парень оказался в привычном антураже.

– Ты вполне готов.

Смотрители одели его в шерстяную рогожу и повели на кухню. Благодушная повариха поставила перед ним противень с запеченным угрем, таз картофеля, плошку сметаны и кувшин горячего имбирного сбитня. Глаз не поднимала, только тяжело вздохнула и поспешила обратно за плиту.

Юноша ел не торопясь. Странно было очутиться в чужом сознании, странно было всё, что происходило с ним в этой Обители. Отец послал его готовиться, но не сказал, к чему. Может его приняли за обычного неофита? Это место вбирало в себя черты башни мудрецов, монастыря и какой-то тайной религиозной секты. Если он случаем постучал не в ту дверь, то вляпался в немалые проблемы. Феанор улыбнулся. Да, в замке немало удивятся, увидев его – на лбу должно быть ужаснейший шрам. «Надо бы найти зеркало». Царевич обмакнул угря в сметану. Ошибки быть не должно. Эта… Скорбь наверняка прочесала все мысли. Ладно, будь что будет. Все же я царевич, меня кормят – значит, убить или покалечить не должны. А сейчас главное выжить и не сойти с ума с этими странными адептами.

Феанор глубоко вздохнул и сконцентрировался на внутренних линиях. Медленно выдыхая, он старался ощутить, как энергия перетекает из стоп к животу, распределяясь оттуда в руки и голову. Вегедэ говорит, что управление собой во многом опирается на воображение. Представив, что комок тепла переходит из груди в руку и растворяется в ней, можно физически ощутить жар в ладони. Представив скалу и отождествив себя с ней – приобрести в нужный миг уверенность и спокойствие. Когда же воображение сможет работать наяву, при открытых глазах, можно представить сознание в виде сферы и «вбросить» его в чужое тело. А потом научиться перемещать сознание других людей или животных. Так однажды в древнего великого царя на семь лет забросили сознание дикого осла. «И это уже пятая ступень школы Летаа. Интересно, куда на это время закинули его человеческую сущность?»

Царевич опять набрал воздуха и принялся очищать сознание от мыслей. Он услышал голос сердца и привычно завторил его биению. «Бон-бон, бон-бон». Считать без счета, чтобы не начинать мыслить. Привести в унисон песни сердца и головы.

Он сидел на небольшом постаменте в снежной долине. Управители Обители могли устанавливать на разных участках любую погоду. На этом холодном восьмиугольнике Феанор оттачивал умение погружаться в себя. Из одежды на нем были коротыши-мокасины и набедренная повязка. Он уже научился вызывать телесный жар и почти не замерзал. Но наставники ввели в упражнения неприятный элемент. Когда юноша входил в состояние средоточения, на плечи с размаху шлепалась мокрая простыню. При этом умудрялись попасть между сердечными ударами и сбивать счёт. Царевич закончил занятие, натянул балахон и отправился в библиотеку. Через час пути, в уютном зале, в широком, мягком кресле, украшенном каннелюрами, он открыл недочитанный красный томик. Посидеть в библиотеке не удавалось долго. День расписан многими занятиями – упражнения на холоде, созерцание образов, растяжка и позы, уход за растениями.

– Непривычно изучать образы?

Вегедэ появилась неожиданно, словно умела ходить, не касаясь пола. Феанор мысленно улыбнулся.

«Я люблю читать».

– Почему?

Юноша пожал плечами.

«Не знаю. Привычка. Своего рода, сосредоточение».

– Чтение малоэффективно. А без цели даже вредно. Для сосредоточения мы используем слово «дхарана» и более глубокое понятие «самадхи» – когда ты концентрируешься так, что утрачиваешь свою индивидуальность.

«Тогда «самадхи» лучше всего описывает то состояние, в котором я нахожусь при чтении».

Девочка покачала головой.

– Ты теряешься в потоке букв, шуме слов, которые не успеваешь осмыслить. Пытаешься постичь суть, копаясь в горах мусора.

Феанор начал сердиться.

«И как же я изучу историю царств без чтения?»

Вегедэ, казалось, ждала этого вопроса. Она провела губами по лбу юноши, шепча неведомые мантры и слегка отстранилась. Царевич ощутил уже знакомое переплетение в голове, не такое резкое и болезненное по сравнению с тем, когда Скорбь закинула его в тело летающего существа (он не был уверен, что это птица, так как легко нёс в когтях барана). Перед глазами мелькали образы, знаки и линии, раздавались гудки и свист. Спустя секунду всё прекратилось. Феанор находился в кресле и удивленно хлопал глазами.

– Вот ты и знаешь всю историю. Причем не только красный том, но и зеленый, синий и черный. Абсолютно без чтения.

Безрукая собралась уходить. Обескураженный, он заметил, что ноги ее и в самом деле, не касались пола.

«А как изучать то, чего не знаешь ты или другой передатчик мыслей».

Девушка улыбнулась.

– Да, для этого придется полистать страницы. Но сейчас тебе важнее обратить внимание на то, чему только начал учиться. Например, вторить разумом не только ударам сердца, но и его молчанию.

Феанор попытался услышать мысли прислужника. Его голова, как и голова любого бездушного «изнутри» походила на простые счеты. Одна задача запускала одну программу. Если появлялся голод, Хаунеки дожидался разрешенного времени и шёл в трапезную. Царевич «слышал», что еда горячая – гороховая пресная каша с чечевицей и черным хлебом. После того, как он смог погружаться внутрь себя настолько, что не замечал мокрых простыней, обрушивавшихся в морозном восьмиугольнике, Вегедэ позволила ему послушать ее ощущения от еды. Эти переживания были намного богаче, чем прямые рефлексы педеля. Каждый вкус выводил на поверхность воспоминания, те цепляли ассоциации и поток наполнял его сознание до того, что начиналась мигрень. «Человек настолько привык к своему сознанию, что не осознает широты его течения».

Юноша мог слышать яркие, облаченные в слова, мысли людей. Иногда с ним говорила Скорбь. Все люди слышат мысли – говорила она. Мысли проявляются в выражении лица, а между телом и духом нет границы, как привыкли считать многие. Просто люди настолько заняты собой, что не обращают внимания на других. Феанор же учился «слушать» сердцем, больше понимать и меньше догадываться.

От слышания слов нужно было перейти к слышанию мыслей.

Первая ступень школы Летаа – умение слышать мысли зверей.

Вторая ступень школы Летаа – умение транслировать свои потоки сознания зверям. Вызывать образы, мысли, передавать сообщения. Гораздо сложнее слышать мысли человека – они запутаны, противоречивы, с многими контекстами. Когда адепт начинает понимать зверей и птиц, его называют «глиир» – ясный. Человек отрешился от привитых ограничений и принимает жизнь во всей полноте.

Третья и четвертая ступени – мыслеслышание и мыслеговорение с людьми, достигались лишь немногими. На вопрос Феанора – почему он может слышать и разговаривать, неужто достиг, Скорбь ответила, что это не его заслуга, но старания управителей и за пределами обители он станет «немым» и «глухим», как и все обычные люди.

Пятая ступень достигалась единицами. На этом уровне посвященный мог управлять своим сознанием и сознанием другого. Об остальных трёх ступенях царевичу не рассказали – рано ещё.

«Великие маги тоже могут следить за нами через птиц, а некоторые могут даже перекидываться в зверей!»

– Это не то, – Вегедэ уже не скрывала, что умеет летать. Она парила среди библиотеки, заложив руки-крючки за голову – будто лежала на полянке. Накидка свободно свисала, очертив перекошенную фигурку. – Переверты рождаются со своей способностью обращаться. У них очень интересное сознание – наполовину звериное, наполовину человеческое. А колдуны творят чудеса с помощью камней, амулетов, посохов, мазей и прочего. Настоящий адепт Летаа управляет сознанием без этих – девчушка поморщила носик – «костылей». Овладеешь духом – овладеешь и телом. И наоборот.

«И долго доходить до этих ступеней?»

– Всё зависит от твоего желания и физических особенностей. Настоятельница с рождения обладала способностями выше пятой ступени. Она не говорит, что произошло, но её возможности кто-то ограничил – или специально скрывает их по своим причинам. Максимум, до которого смогли дойти единицы, она назвала пятой ступенью. Обычно до этого уровня доходят за пятьдесят-семьдесят лет.

«Семьдесят лет!!!»

Феанор сообразил, что выглядит не очень приятно с отвисшей челюстью и выпученными глазами.

«Но это же вся жизнь!»

Вегедэ потянулась, сделала колесо и отлетела к верхней полке одного из высоченных книжных шкафов.

– Телепатия – осанве – только начало. Надо бы слушать меня повнимательнее. Параллельно ты осваиваешь владение телом. Старение тела и духа нам подвластно. Что такое семьдесят лет по сравнению с тысячелетием? Но…

Безрукая замолчала. Юноша попытался «услышать» – поток сознания будто разбился о каменную стену. Вегедэ повернулась и, ничего не объяснив, исчезла в одном из узеньких воздухопроводных окон.

Феанор хмыкнул и стал читать дальше. В Обители ему оставалась четверть. За это время важно постичь и укрепить «первую ступень». Этого ему вполне хватит. Царевич хотел вернуться домой, увидеть Отца, Суфия, обнять братьев и сестру. Его выбор вполне созрел. Зачем управлять реальным Царством, если можно жить в царстве книг, разговоров. Он заявит о намерении скрыться в Башне Мудрецов, изучать древние рукописи, быть советником при дворе. Но не царем. Хорошим царем будет Андор. Он утвердит мир и порядок на границах. А нечисть с Третьей Земли даже не сунет нос в их владения. Или Лавьен. С таким умом и хваткой Веллоэнс установит экономическую власть на Второй Земле. А может даже и на первой. Ионнель-Генриетта… Сестра недурна собой, искусна во многих делах – и готовке, и пении, и охоте. Ее следовало бы выдать за вождя Свеберов. Или хана, правящего Бангхиллом. Женщина у власти может смутить народ, но со своей хитростью и смекалкой Ио станет вертеть мужем, как пожелает. Утверждение, что «муж – голова, а жена – шея» относительно царевны всецело верно.

Царевич откинулся на спинку кресла, представил, как сестра отчитывает пухлого бородатого хана и говорит, что ему следует делать с государством. Кривоногий толстяк в цветастом халате краснеет и пыжится, но молчит. Пот градом заливает лицо, а на шее вздуваются вены, когда Генри дает наказ купить ей шелковой платье с драгоценной золотой вышивкой, с декольте, усеянным бриллиантами. «Дорогая, ведь это половина нашей казны!» А она ему – «Ханнушка, ты же меня любишь? Или твоя страсть ко мне угасла и я пишу Андору, чтобы он забрал меня, покрытую позором… Нет? Вот так-то. Значит, я хочу, чтобы ты заказал это платье у Ильдефонса – другой такого не сделает. Хорошо, любимый?» И состроит мужу невинные ласковые глазки.

Юношу идея с несчастным правителем и сестрицей в роли женушки очень даже развеселила. Феанор представил еще несколько семейных сцен с участием Ионнель и решил, что пора прогуляться в саду.

Пройдя по тропке в укромное место среди плотного кольца яблонь, царевич с удовольствием потянулся, втянул ароматный воздух до грудных коликов, сорвал крупный спелый плод и улегся на зеленеющий ковер. Он заснул, а очнулся под вечер. Еще не скрылось Солнце, но уже вышла Луна. Рядом с белесым кругом тускло мерцала звездочка Мерцана – богиня небесной красоты и любви у древних. Юноша чувствовал разливающееся по телу тепло и особое, незнакомое ощущение нежности и заботы в отношении Вегедэ. Почему-то его не смущали её увечность, низкий рост, возраст.

«Как странно и непонятно…»

Пока Феанор возвращался в библиотеку, ужинал в трапезне, запирал на ночь свою комнату, его обуревали противоречивые мысли. Он улёгся на кошму, постарался привести душу в порядок. «Это обычное наваждение. Я же спал под звездой Мерцаны. Через семь лун всё пройдет». Неуверенно произнеся хвалу Высшему и попросив освобождения от прельщения, юноша завернулся в одеяло. Сон всё не приходил и царевич долго ворочался с боку на бок. В голове вертелись образы Скорби и Вегедэ, Ионнель и братьев, нелепого хана и почти квадратного человека, пускающего стрелу в существо, в тело которого зашвырнули сознание Феанора.

«Тело связано с духом». Феанор сконцентрировался на сердечном ритме. Четыре удара – вдох, четыре – выдох. Успокоившись, переместил внимание на область лба – представил, как во время вдоха голова наполняется светом, а выдох вытягивает из тела черноту. Сердцебиение глушило, било молотом по вискам, вызывало дрожание в руках. Вдруг он ощутил, как разум подчинился сознанию. Борьба прекратилась. Мысли не летали спонтанно, ничто не отвлекало, внутри царило необычное чувство «пустоты». Феанор отправился в недалекое прошлое. Эпизоды отматывались легко, словно под увеличительным стеклом он мог рассмотреть любую мелочь – каждое слово, жест. «Как странно. Сознание словно книга моей жизни. А я будто листаю исписанные страницы, видя не только главный сюжет, но и подробное описание деталей».

Царевич видел, как он с братьями и сестрой танцует, как Отец говорит свою речь, как Суфий о чём-то шепчется с Царем. Всегда радостный мудрец почему-то выглядел озабоченным, видимо, просил какого-то важного разрешения. Но Отец спокойно ему отказал. После общего праздника каждый царский ребенок был зван на аудиенцию. Вот подошла очередь Феанора, и он, дрожа от волнения, подошел к резному трону в небольшую светлицу, предназначенную для особых приемов. Отец положил руку ему на плечо и молвил о силе единства. Затем он наказал ему двигаться в Обитель Шестнадцати Рук. «Целостность государства невозможна без целостности Правителя». Задание весьма простое, но в этой простоте Феанору виделась некая тайна, загадка. Зачем отправлять царевича за свитком, если это легко сделает гонец или почтовый стриг? Но сын привык доверять указаниям и незамедлительно отправился в путь. В сознании всплыла картина сферы, внутри которой он сейчас находился. Величественное строение абсолютно не похоже на виденные за жизнь здания.

Юноша «отключил» настоящее. Все, что было сейчас, он помнил и без погружений. «Надо завести сокола. Читать людей я могу, кое-как. Пора бы начать и на зверье тренироваться».

Потянувшись, зажёг летающий огонек, взглянул на круг времени. Была глубокая ночь, до рассвета оставалось еще часа три. Спать не хотелось, в комнате делать было нечего, и Феанор вышел во двор. Прогуливаясь по ночному саду, царевич наслаждался прохладой, вдыхал свежий воздух, а журчание ручья приятно ласкало слух. Он дошел до круга деревьев, где его отметила богиня любви. Усилием воли остановил начинающий бурлить мыслеход, обошёл волшебное место и побрел дальше. Тропы кончились, трава стала гуще, а деревья уже не так ухожены. Царевич подошёл в ольшанику, под ногами стелился густой влажный мох, пахло плесенью и тухлятиной. Он очнулся от дум, когда уперся носом в плиту, изрезанную глубокими щербинами. Царевич скинул капюшон, подвёл огонек к камню. Глаза удивленно осматривали находку. Местами на поверхности проглядывал тусклый желтоватый металл, можно разобрать символы и знаки. Язык был незнаком и Феанор решил применить полученные от Вегедэ умения. Он уселся на мшистую кочку и расслаблено начал осматривать валун, пресекая мысли и догадки. Через некоторое время закрыл глаза и представил эту глыбу в сознании. Внутри нечто всколыхнулось. Повинуясь возникшему желанию, юноша прислонил ладони к шершавому граниту. Камень, будто живой, потеплел и бесшумно сдвинулся с места, открыв уходящую вглубь лестницу.

Синеватые пластины светились под ногами и гасли, как только туфля отрывалась от поверхности. Феанору уже привиделось, что так и будет спускаться, пока не упрется в сердце земли, пылающее раскаленным металлом и источающее ядовитый дым – и тут ступени закончились и он оказался перед небольшим порталом, на поверхности которого, то и дело, вспыхивали желтоватые блики, в лицо ударила воздушная струя.

Внутренности поражали воображение. По огромному нефритовому залу, словно снежинки в метель, кружили сотни небольших, в три локтя ростом, существ. Облаченные в белые хитончики, шелковые плащи причудливо развеваются, лица детские. Каждое существо было похоже на Вегедэ, за исключением рук. Вместо крючков, из каждого плеча вытягивались три длинных, сероватых тросика, покрытых щетинками, и оттого напоминающих паучьи лапки. Присмотревшись, Феанор осознал, что полёт их хаотичен лишь на первый взгляд. Каждое существо держало в тросике по полупрозрачной, тончайшей нити, переплетая их меж собой, продевая через нити других, связывая и обрезая необычный материал с удивительной проворностью. Нечто, создаваемое ими, походило на выгнутый треугольник и, несмотря на простоту, ошеломляло красотой и совершенством формы.

«Ильдефонсу бы такие подмастерья пригодились».

– Знатное зрелище, Феанор, не так ли?

– Да, госпожа Скорбь. – Юноша легко узнал тембр мысленного голоса.

– Это – ткачи. Они плетут элемент для корпуса Обители. Знаешь ли, молнии, ветра, дожди. А сфера для нашего урочища жизненно важна.

– Я думал, что это металлические пластины… или крашенное лакированное дерево.

– Нити – особая смесь, похожая на шелк. Ткачи производят её собственным телом. Так же как паук прядет паутину, или гусеница – кокон. Эти нити обладают особыми качествами. Они поддерживают определенную температуру и влажность внутри сферы, пропускают внутрь воздух и вытягивают наружу вредные и ядовитые газы, запахи, дым. Законченный элемент прочнее металла и легче пуха.

Феанор смутился:

– То есть мы – в коконе?

Голос в голове повеселел:

– В каком-то смысле. Сфера уходит в землю до конца. И над поверхностью и под – мы защищены. Первые оболочки помогали выжить в гиблых местах. Специально обученные команды восстанавливали землю, воздух и воду. Этот, как ты сказал, «кокон» сейчас выполняет другие задачи. Мы – как гигантская ферма, поставляем в Царство животных и рыбу, овощи и фрукты, разводим новые культуры растений. И… – настоятельница на пару секунд умолкла, – обучаем мудрецов, стратегов, царей.

– Кто же из них я?

Голос молчал. Юноша еще некоторое время понаблюдал за работой ткачей. Его охватила печаль. Царевич повернулся и, опустив голову, побрел обратно в келью.

Утро прошло безрадостно. Позавтракав, невыспавшийся Феанор занялся работой. Он собирал фрукты в большие плетеные корзины, нёс их в побеленное здание и вываливал в огромный чан. Вместе с ним работало несколько послушников, только все они были бездушными – с прямыми, похожими на краткие команды, мыслями. Тот, кто впустил его в Обитель, был человеком, но царевич не видел и не «слышал» его уже несколько дней. После работы и обеда Феанор отправился в снежный октагон. Послушно подошли адепты, приготовили мокрые полотенца. Юноша скинул хитон, оставшись в набедреннике. Усевшись на высокий табурет, сложил руки крестом, и, закрыв глаза, прислушался к ритму сердца. Похолодало. В воздухе появились снежинки – попадая на тело, они вскипали и исчезали, превратившись в маленькие облачка пара. Затем подул ветер. Сначала легкий, он усилился, поднимая льдяную крошку, царапавшую кожу. Феанор выдохнул и погрузился глубже в себя. Сердце отсчитывало ритм и он вторил, отмечая удары и остановки: «Бон-тун, Бон-тун». На плечо с хлопком опустилась мокрая простынь, от нее повалил пар – конец же, который держал послушник, покрылся ледовой коркой. Царевич вздрогнул и очутился во внешнем мире. Погружение прервалось. Он встал и подошел к медной клепсидре, находившейся в смежном восьмиугольнике. Она показывала, что прошло три четверти часа.

После упражнения юноша отправился в библиотеку. Без энтузиазма он читал «Стратагемы Правителей». Свернув свиток, отправился в келью. Вегедэ он не видел уже четыре дня, в этот день тоже.

Не увидел и в следующие дни. В чащобе на месте плиты осталась ямина, от образов и погружений не было толку. Пребывание в Обители превратилось в одну серую круговерть: еда-работа-погружение-чтение-сон-еда. Время в снежном октанге увеличивалось и теперь юноша без былого интереса отмечал две клепсидры – по часу каждая.

Феанор начал забывать, что говорил с кем-либо. Иногда его охватывал гнев и отчаяние и он мысленно кричал – так, что, казалось, его внутренний голос был слышен во всём урочище. Иногда царевич пытался вырваться из этого безмолвного плена. Но, увы, куда бы он ни шел, все дороги, тропы, лазы приводили к холодному граниту библиотеки и царевич, уставший от бессмысленной борьбы, возвращался в свою келью с рогожей, шкафом, столом и красным светящимся огоньком.

Гнев, тоска, уныние, паника сменились безразличием, вялостью и апатией. Со временем ему стало казаться, что он сам становится бездушным – марионеткой, повторяющей действия, заданные хозяином. Еда-работа-медитация-чтение-сон-еда. Дни сменялись ночами, ночи – днями. Время то тянулось с неторопливостью виноградной улитки, то мчалось, сломя голову. Еда-работа-погружение-чтение-сон-еда. Холод больше не обжигал, яства не имели вкуса, работа не нагружала мысли, а книги представлялись набором бессмысленных символов. У него остался только сон. Время, когда не было ничего. Сон.

Однажды Феанор осознал, что ему хочется уснуть. Навсегда. Если нет смысла в жизни, то, может быть, он кроется в смерти? Ведь смерть – это тоже лишь сон – но без пробуждения. Он пришел в свою келью, разделся и привычно погрузился в себя. Здесь нет послушника, который выведет его из внутреннего мира холодным мокрым полотенцем. Нет надсмотрщика, который не позволит погрузиться в мир иной. А без контроля снаружи он уйдет в глубины сознания быстро. И навечно.

Царевич привычно вслушался в сердечный ритм, очистил разум и отключился от внешнего мира. Дыхание стало мерным, появился контроль над мыслями. Юноша мысленно вернулся в истоки детства, когда только научился ходить. Без удивления отметил, что цвета были ярче, а переживания сильнее. Осталось несколько шагов в прошлое – туда, где еще не начало формироваться мышление, память. Оказаться там и остаться в вечном сне, бездумии, покое. Внезапно грудь сдавило, защипало глаза, щеки пылали – вдруг всем своим естеством ему захотелось жизни.

Феанор очнулся. На груди сидел светловолосый незнакомец в блестящей рубахе. Одной рукой он зажимал царевичу рот с носом, а в другой зажимал перчатку, которой нещадно хлестал по щекам. Юноша постарался скинуть странного человека, но тот оказался весьма тяжел.

Улыбнувшись, он отвел руку от лица, дождался, пока парень вздохнет, еще раз хлестанул по щеке и со скоростью молнии уселся на стол. Голубые глаза смотрели насмешливо, раздался высокий звенящий голос:

– Привет. Еле тебя откачал. Меня зовут Олег. Олег Суховски.

Глава 11. Остров

Над Островом Богов нависли тяжелые черные тучи. В небе гулко хлопнуло и в одинокую мраморную ротонду ударило узкое лезвие молнии. От крыши отскочили снопы искр, но когда развеялся дым, стало видно, что постройка невредима. В воздухе проявился силуэт, Моргот скинул невидимую пелену и предстал во всей своей силе. Он не был уже Повелителем Огненного Еннома, не был архидемоном, сравнимым по мощи с Ишгаром. Его изгнали дважды – из Обители Избранных и из Пристанища Отверженных.

Конечно, огневик потерял силу и стал больше физическим существом, чем духовным – но это придавало его бытию необычайную новизну. Тысячи лет без воли, вынужденный подчиняться Ишгару. Даже флегреты – монстры, коих Повелитель Тьмы использовал для управления на земле – и те не были в полной мере свободными.

А Моргот… Кипящий злобой, он обрушивал всю мощь на остров – и никто не прикажет ему убраться. Такова судьба богов – Высший наложил ограничение на их способности в материальном мире, установил правила – приходить в этот мир через остров. И если он, дважды отверженный, уничтожит эту точку перехода, этот ничтожный клочок земли – боги не смогут вмешиваться в его дела. Подчинив землю, созданную Рукибом и землю, сотворенную проклятым Диптреном, Моргот накопит силы и уничтожит третью часть – земное царство Ишгара. А этого Голлиоса – скользкого перевертыша с фиолетовыми волосами, льстеца и подхалима, он заключит на вечные муки.

Мысли о «правой руке» Ишгара вызывали внутри бывшего архидемона гневное клокотание и он, ярясь, насылал на скалистую поверхность штормы и смерчи, метал огромные валуны, устраивал хороводы молний и града.

Спустя две недели ротонду окружала только выжженная, изрытая земля. На покрывшихся пылью и гарью мраморных колоннах и стоящей в центре кафедре не было ни трещинки. Обессилевший Моргот убрался восвояси.

В воздухе раздался хлопок. Среди колонн сверкнула молния. Усевшись на появившиеся из ниоткуда качели, Мокошь удовлетворенно поглядывала на изуродованный клочок суши, порядком уменьшившийся после нападения огневика. Она легонько стукнула посохом оземь и вмиг землю рядом с ней покрыла свежая луговая травка, возникли плетеное кресло и столик. Улыбнувшись, богиня поправила атласное платье небесной синевы, открывавшее плечи, подчеркивающее талию, расходящееся к низу короткой, – чуть выше колен – юбкой с воланами и заливисто рассмеялась.

Рядом ухнуло, в клубах пыли резко очертилась объемная мужская фигура. Гроумит выглядел несколько оторопевшим, в глазах читались восхищение и печаль. Полотняная рубаха подвязана простой веревкой, пеньковые лычаки подогнаны точно по ноге. Волосы захватывал кожаный ремешок, на шее болталось ожерелье из когтей медведя. Он любил являться в образе обычного человека, иногда зверя. Но всегда большого, грозного, показывающего огромную жизненную силу земли. Люди звали его по-разному. Кто-то Гроумитом, кто-то Веллеумом, кто-то Велесом. Еще давно, когда камни падали с неба часто, а людей было столько же, сколько другого зверья пришла великая засуха. В ответ на великую мольбу подарил им Гроумит сделанный наспех жерновок. Не простой, а учительный. Кто хотел, тот постиг. Научился с землей управляться, житие обустраивать. Не по-своему, а по божьему, по плодородному. Каждое дело-ремесло плоды приносило великие, если по жернову усматривалось. А потом забыли. Научились и стали отсебятину городить. Через сотни лет, взошли и их «плоды», гнилые – жадность, гневливость, похоть. А жернов остался в сказаниях как Велесов круг.

Гроумит вздохнул. Хорошо, сгоряча не одарил их вайгарами – лишь Высший разумеет, что люд глупый с ними наделает.

– Башковитый, будешь с островом что-нибудь делать? Это твоим умениям ближе.

Хлипковатый Фортуний, в своем аляпистом просторном шлафроке и закатанных до колен шелковых штанах, привычно набил трубочку и, млея от солнечного тепла, разлегся на невидимой софе – повыше от земли, дабы ни пылинка не прилипла к его вычурной одеже.

Гроумит опустился на колени, погрузил мозолистые ладони в черную, растрескавшуюся землю. Произнес слово, напрягся, на шее вздулись вены, руки взбугрились. Остров дрогнул – будто окатило невидимой волной. К безжизненному клочку со дна моря притягивалась просоленная, жирная земля, скреплялась с островом. Внутри поползли корневища, хватая своими узловатыми отростками драгоценные комья. Земля покрылась густой травой, цветы распустили бутоны, зажужжали отяжелевшие от пыльцы шмели. Ввысь полезли молодые побеги вязов, дубов, ясеней на глазах наливаясь силой, утолщаясь, покрываясь толстой корой и распуская кроны с зелеными почками и широкими влажными листами.

Через минуту на месте изувеченной пустыни благоухал чудесный сад. Весело щебетнула горлица, и на шлафроке «удачливого» божка появилось еще одно пятно беловатого цвета.

Гроумит довольно отер рукавом потное лицо:

– Вот теперь точно всё. Девственная природа.

Сердитый Фортуний хотел рассыпаться в причитаниях, но, поразмыслив, коротко что-то буркнул и принялся очищать одежду.

Мокошь довольно потянулась к возникшей на столике корзине с фруктами:

– Огневик постарался на славу. Если бы он так же поработал над Веллоэнсом, от того остались бы пепел с золой. Каково тебе, покровитель пастухов и сеятелей, давно так не трудился?

Гроумит, тяжело дыша, усмехнулся:

– Работа делает честь исполняющему ее. Ты права, богиня судьбы, давно такой страды не было. Однако и сама временами не прочь за прялку взяться?

В глазах богини на миг отразилось знакомое выражение, в котором проскальзывали тоска и страсть. Она погрозила пальцем и схватила сочный нектарин:

– Сам же сказал – работа делает честь. В нашем невеликом пантеоне только Фортуний может почивать на лаврах да пропадать неделями в примерочных. Удача ленива.

– Между прочим, это я отвлек Моргота от Царства. И было это не так легко, – полноватый «Счастливый Случай» уже очистил одежду и с напускной обидчивостью посмотрел на Велеса, – грубые у тебя шутки. И я тружусь много. Только вот вы руками работаете, а я головой больше. Легко покровительствовать работящему люду. А у меня контингент особый. От всех бед не убережешь – герои сами на рожон лезут.

– Зачем Рафа нас собрал? – Гроумит взглянул на Мокошь.

Богиня великолепна. В возрасте тридцати человеческих лет, с крепкой, стройной фигурой, смуглокожая, с черными как смоль, волосами и большими, лучащимися жизнью, глазами. В этот раз она была приветливой и благодушной, обычное её состояние – холодность и безразличие куда-то исчезли. Она пожала плечами:

– А мне почём знать? Скорее всего, освобождение Моргота, предстоящая смена власти в Царстве, да какие-либо события в третьей земле – Ишгар нынче неспокоен.

Со стороны березовой рощи послышались шаги и веселый разговор. К ротонде вышел Рафа в образе седовласого мужчины. С отливающей на солнце лысиной, короткой бородой, в безрукавной полотняной рубахе, подпоясанный шестипряжным чересом, который в великом множестве был украшен монетками и пуговицами – сухонький, но крепкий он разговаривал с попутчиком. Тот на две головы выше, широкоплечий, брит наголо. Короткая каштановая бородка смягчает жесткие черты лица. В руке здоровяк нес огромную копченую кефаль. Рафа поприветствовал собравшихся.

– Кого это ты привел? – Гроумит неожиданно понял, почему это Мокошь так вырядилась.

– Акрон, покровитель воинов.

– Я вызвал его из уединения, – Рафа видел неприязнь природобога. Тяжело мирному богу ужиться с богом военным. – Мне понадобится помощь всех вас.

Старец подошел к кафедре, раскрыл Вечную Книгу:

«И будут четверо, в единстве неразлучны,

Дарами светлыми судьбой наделены

И предназначены к великим подвигам

Во имя Света.

Но тьма придет разрушить узы братства,

Разбить мечты, засеять поле смерти.

Три духа злобы воинств поднебесных:

Власть, Жадность и Тщеславие плотское

Тьмой будут посланы развеять

По четырем ветрам на стороны земли одно».

Все собравшиеся молчали. Написанное в книге бывало простым, бывало непонятным или странным, но неизменно несло великую силу, а прочитанным словам невозможно было противиться. Бывали случаи, что посланники Высшего доносили отрывки книги людям. Человек, услышав весть, лишался сил и переживал нечто подобное смерти. Но вставал, наделенный силой книги – силой, хранящейся в истоках мироздания. Тишину нарушила Мокошь.

– Мы знаем о Царстве – дети царя исполняют наставления. И о дважды отвергнутом, – Велес только восстановил остров после его буйства. И об Ишгаре.

Богиня запнулась. Что творится в третьей земле, никто из старших богов не знал. Для них это место словно затянулось пеленой – а появляться там не было необходимости.

Рафа смотрел серьезно. Он закрыл книгу и облокотился на кафедру, сцепив руки в замок.

– Я вызвал Акрона для собрания войск и поиска избранных. Нельзя допустить, чтобы Моргот и Ишгар действовали одновременно. Веллоэнс не готов к этому.

Старец обратился к Фортунию:

– Тун, храни царских отпрысков от смерти физической. Если же их ждет смерть духовная – да будет, что будет. Надеюсь, они захотят воскреснуть в назначенное время.

Пухлощекий бог довольно закивал, с плохо скрываемым превосходством – вот она, его незаметная, но самая значительная доля – взглянул на остальных.

– Мокошь и Гроумит, – Высший замолчал. В воздухе нависло напряжение. – Мое задание для вас не менее важно. Не вмешивайтесь в дела царевичей.

Боги недоумевали. Возвращенному из отшельничества и вертопраху такие задачи, а им – бездействие? Уловив вопросительный взгляд, Рафа улыбнулся:

– Отлично, что вы безусловно доверяете моей воле. А теперь спустимся к морю. Я нашёл отличный пляж и рыба ловится просто чудесная.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 12. Академия

Сознание Вико Сартмеса находилось в трансе. Оно уже давно не видело человеческие сны – да и можно ли назвать человеком голову, запаянную в трубчатую емкость с раствором и подключенную к серверам Академии? Ученый нечасто включался в реальность. Большую часть времени он или проводил в трансе, или наблюдал проходящие в системе процессы, анализировал данные – так, больше для себя, он нечего делать.

Первая сотня лет, пока он ещё мог ходить, спать и есть, была сказкой. Сартмес разрабатывал виды животных, устройства для «спасателей» и «надзирателей». Биоэнергены компании «Экостарс» помогли восстановить большую часть планеты. Работа спорилась и, наделенная безграничной властью, Академия делала большие успехи. Адепты, возведенные в ранг «спасателей» отправлялись на опасные территории для наведения порядка – очищения атмосферы, водоёмов и земель, уничтожения вредных культур и тварей. После зачистки приходили «надзиратели». Эти устанавливали биомодуляторы, похожие на большие дома. В них заранее закладывали особые программы. Модулятор маскировался под местность – домом ли, амбаром, горной хижиной или простым валуном – и самостоятельно, незаметно для местных поселенцев выравнивал атмосферу, флору, фауну. В таком «домике» адепт мог жить десять-двадцать лет, следя за исправностью биомодулятора, донастраивая систему, играя роль ведуна-волхва и привечая разных пришедших, бродяг, или сбежавших из Академии учеников – многих со стёртой памятью, потерянной личностью, а то и вовсе обезумевших. Когда вокруг «домика» образовывалась деревня, город, полис или другое стойкое сообщество, «надзиратель» или продолжал жить, как обычный человек, или отправлялся обустраивать следующее место.

Ученый подернул щекой. Вторая волна была не такой, как они ожидали – меньше, безопаснее. Землетрясения по сравнению с первой волной просто мелочь – потери несущественны, но из-за них основной материк разделился на три части огромными скалами. Горы. Они также вылезли по всему периметру базовой суши. Связь с многочисленными островами прервалась. Да, многих потерял «Экостарс». Еще одной неприятностью оказалась потеря памяти у большинства населения.

Пережившее вторую волну поколение училось жить заново – не без помощи Академии. Всеобщая популяризация эклектики (доходящая до сумасшествия ещё до превращения Сартмеса во впаянный в систему биопроцессор) сделала свое дело. Люд отбросило в неопределенное время, охватывающее промежуток от древних времен до средневековья. Со всеми сопутствующими.

Хорошо, что надежная защита Академии выдержала волну. Хотя многие модуляторы сгорели, пришлось менять терминологию (например, ученых называть волхвами и магами) и повторно запускать восстановительные работы, система в целом уцелела. Это главное. Сейчас, спустя сотни лет, мир вошел в обычную круговерть дня и ночи, зимы и лета. В Академии «Экостарс» большая часть работы сводилась теперь к обучению «волхвов» и обеспечению порядка в мире. Все «волшебные палочки» (раньше их называли стилусами) создавались только с зелеными, искусственно выращенными камнями. Они были менее эффективны, чем красные, для создания которых приходилось убивать людей и подходили в основном для перемещения грузов, улучшения земель, очищения воды и прочих полезных дел. Красные стилусы оставались у «спасателей», осваивающих тёмные места на карте. Во время второй волны несметное число биомодуляторов потерялось. Жаль. Оставалось только ликвидировать обнаруженную опасность.

Сартмес открыл глаза. Опять «провалился»! Когда же его бедной голове дадут спокойно умереть! Во время волны он находился в своем стареньком «ягуаре» и, как назло проезжал под железнодорожным мостом. Полмашины погребло под завалом, а рельсой проткнуло легкое. Много же денег потратила компания, чтобы откупиться от смерти! Отныне его жизнь стала собственностью Экостарс.

Внимание ученого привлек шорох. Стена засветилась оранжевым, аккуратные блоки с хлопком рассыпались по полу. В кабинет влетел незнакомец. Невысок, в черном облегающем костюме, похожем на водолазные, через материал вырисовываются небольшие, но рельефные мышцы. За спиной развевается плащ с красным подкладом. Мужчина поигрывал небольшим золотым жезлом, в набалдашнике которого поблескивало четыре рубина. Он ухмыльнулся и отбросил со лба синеватю пядь:

– Сарти, ты ли это? Сколько же лет мы не виделись! Ты, я вижу, стал как-то покороче – чего-то явно не хватает.

Голова без эмоций изучала вторженца.

– Диптрен.

– Точно. Можешь называть меня Ирэн.

– Зачем ты здесь?

Чужак прищурился, наигранно потянул.

– Ну-у-у, может я соскучился по тебе? Все-таки столько лет не виделись. Я по-прежнему молод и здоров, чего не могу сказать о тебе. Хотя, человеческий смысл жизни для меня утерян – в этом мы схожи.

Противоположная стена расступилась, в проем ввалились адепты. Диптрен, даже не повернувшись, вытянул руку и с жезла сорвался разряд, обездвиживший защитников. Один из них успел послать в Ирэна молнию, но та не причинила ему никакого вреда. Мужчина повысил голос:

– Это все, что они могут, Сарти? Ваша грёбаная Академия спокойно развивалась сотни лет и всё, чем вы хотите меня удивить – какой-то слабой искоркой? Да я могу в считанные минуты стереть эту громадину в пыль. Хуже того – я, не таясь, проник в сердце «Экостарс» и уже раз пять мог спалить его лучшую голову! – Ирэн сожалеюще цокнул. – Куда смотрит охрана.

– Так спали, чего ждешь? Пока ты отсиживался на своём островке, мы всеми силами восстанавливали землю от последствий второй волны – саркастически заметил Сартмес.

Слова ученого, похоже, подействовали на Диптрена. Тот неожиданно ухмыльнулся, парировал. – Второй волны. Это когда я запустил программу разделения земли на три части?

С удовольствием отметив удивление в глазах головы, Диптрен признался:

– Не подумал, согласен. Чего только не натворишь сгоряча. Но сейчас, я понимаю, что это было лучшее, что могло произойти. Грядет третья волна и…

– Никакой волны не будет. – Сартмес удивился своей резкости. – Наши приборы, анализ Земли, Второй Луны и Солнечной системы – все данные говорят о стабильности.

Мужчина вздохнул. Что ж, его давний друг всегда был кабинетным человеком. Ирэн щелкнул пальцами. В воздухе возник голографический куб. Он показывал ужасного вида существо, парившее над штормящим океаном. Видя как, что монстр обрушивал на какой-то островок столпы огня и вихри молний, Сартмес ощутил испуг. Куб исчез, Диптрэн серьезно смотрел на голову.

– Это не моё творение. Я предполагаю, что он с Третьей Земли, куда твои адепты и не совались. Да и я тоже. Их сдерживают горы, но не уверен, что это надолго. Мелких тварей, умудрившихся вылезти из своей берлоги, я освобождаю от жизни. По моим данным, внутри этих земель существует определенный порядок, система, так и хочется их назвать – «организация демонов».

– Откуда ты знаешь? – голова была настроена скептически.

– Тот, кого ты видел – Моргот, – мужчина погрузился в воспоминания, – он склонял меня передать первоискру, Рукиб, их предводителю. Я отказался. Теперь я флегрет – видимо, на их языке это значит отверженный. Так понимаю, монстрика, которого ты только что видел, «уволили».

– Я не верю… – пробормотал обескураженный Сартмес.

В это время адепты отошли от паралича и залп зарядов ударил по Ирэну. От напряжения их стилусы сплавились. Охранники застыли в недоумении. Диптрен стоял невредим и спокойно смотрел на нападавших. Потом резко повернулся к голове. В глазах мелькнули яростные огоньки.

– Слушай, ты, башка дубовая. Я знаю, что ты посылаешь им команды, так что не увиливай. Видишь, – Ирэн оттянул материал костюма. Он казался необычайно тонким и легким. – Это не ткань, не кожа и не металл. Это – жидкость! Она покрывает меня всего, даже зрачки. Ее структура такова, что она принимает и обезвреживает все внешние воздействия – температурные, химические, физические – любые! Ее толщина сейчас – полмиллиметра, если я захочу, то увеличу ее до двух. То есть в четыре раза толще. И даже с такой защитой я не рискую заходить на Третью Землю.

Диптрен придвинулся к Сартмесу и ученый видел, что тот в бешенстве. – По вашей земле бродят живые эпифакты, обладатели сильнейших биомодуляторов, которые и не снились Экостарс. А вы до сих пор носитесь со своими фермами-огородами. Если эта зараза полезет на Первую и Вторую Земли, то выращивать брюкву вам придется на дружелюбном Сатурне.

Мужчина отпрянул, он снова выглядел спокойным и бесстрастным:

– Я загляну через пару недель. Хочу услышать план действий. Можете собрать военную мощь всего «Экостарс» – протестируете мои доспехи.

Уже когда он исчезал в стенном проломе, Сартмес пробормотал:

– Откуда, интересно, взялись эти модуляторы?

Диптрен, не оборачиваясь, опрокинул:

– Рукиб. Он их создал ещё до того, как возникло человечество.

Глава 13. Авенир

– Как можно это есть?

Авенир с отвращением смотрел, как Марх достает из под камня несколько крупных рыбин. Выпотрошенная и засыпанная солью, форель все же приобрела своеобразный сладковатый «душок» и отдавала тухлятиной.

Сабельщик ухмыльнулся. Волхв не жаловал диету, которую упертый тарсянин понужал соблюдать. Пармен же, утративший способность обращаться в арпейна и ужасно изувеченный падением, казалось, вернулся в то состояние, в котором его нашли возле таверны. Понурый и молчаливый юноша покорно принимал то, что ему давал Марх – затхлую воду, забродивший сок, горькие смолистые побеги, сырое и испортившееся мясо.

После схватки с Зуритаем в каждом что-то надломилось. Чаровник Авенир с трудом переносил одиночество, тарсянин напрочь утратил чувство юмора, а Пармен закрылся в своём мирке. Все они стали какими-то «пустыми». День за днём троица кочевала в направлении земель Фаэлсиргра, к озеру Светлых Ликов. Калит, негласный руководитель монастыря Элхои, снабдил их картой, а с денег, вырученных от продажи Тулонских товаров, купили одежды, пару мечей да еды – оставшихся оболов должно хватить на путь до Манохи. Там они думали пристать к каравану и добраться до земель Бангхилла, граничащих с Темнолесьем и переходящих в тропу Ен-Гарди, растворявшуюся в топях Фаэлсиргра. Последний лабаз группа миновала месяц назад, леса сменились скупыми солончаками и нормальная еда закончилась. Из всех них поймать хоть кого-то получалось только у Марха – приходилось смиряться с его резко извратившимся вкусом. Выносливый мул тихонько вез их в скрипящей крытой арбе. Там в староватом, прохудившемся сундуке лежали их сокровища – подпаленный, в прорехах, плащ Иужега, полученный от ведуньи Евлампии, черная ветхая книга, да шелом Корво, выбранный рыжебородым у старого мага в благодарность за пойманную бирикву. Рядом с сундуком спокойно покачивался посох с треснувшим и потемневшим Ралисту.

Авенир задумался. В душе что-то дернулось, инстинктивно он схватил левое запястье, лицо просияло от радости. На руке также оставался кожаный браслет. Скорее всего, тоже волшебный – вот только в чем его особенность? Волхв искоса взглянул на переверта. Грубая мешковатая рубаха надулась пузырем и закрывала пояс. Но если тот ремень с орлиной пряжкой ещё на нем?

Волхв мотнул головой. Взяв у Марха рыбеху и, стараясь не дышать, принялся набивать ею желудок. Если бы у цыгана остался пояс здравицы, он бы давно восстановил свои способности. Что ж, и с этой утратой придется смириться. Главное, они вместе. Сердце кольнуло. Унтц-Гаки исчез бесследно. Вряд ли муравит выжил в холодных горах. Акудник надеялся, что существо успело зарыться поглубже, но даже тогда искать его бессмысленно. Если не нашли монахи Элхои, знающие каждый камень и куст, то ему и вечности не хватит.

Окончив трапезу, он уселся в телегу, достал кисть и деревянное полотно. Помня настояния Калита, Авенир, хоть и без энтузиазма, продолжал занятия. В монастыре все получалось быстро – и деревья выращивать, и огнем с водой управлять. Но вдали от духовного стана, опустошенный и измученный бессмысленными тренировками Марха, умения Авенира быстро пошли на убыль.

Колесо телеги наскочило на камень. Юноша подпрыгнул, неудачно повернулся и задел виском доску. Место ушиба заныло и волхв прервал думы. Марх повернул мула к одиноко стоявшей лавке.

– Надеюсь, в этой дыре найдется пара кинжалов.

«Откуда тут оружие», – подумал Авенир. – «Кузни нет, дороги приличной тоже. Значит, и народ не ходит. Нашлись хоть бы нож с кочергой».

Под дощатым навесом противно поскрипывала висящая на ржавых петлях, дверь. Внутри пахло травой и жареным мясом. Волхв жадно сглотнул.

«Хорошо, что Пармен остался снаружи. Хотя бедолаге всё равно, что жевать. Надо бы ему подложить в еду перечный лист. Тогда он хоть какие-то чувства проявит. Или хоть голос подаст».

От этой мысли Авениру повеселело. Размышляя о других способах приведения чернеца в себя, юноша осматривал лавку. Узенький проходик огорожен кованой клетью, на многочисленных полках ютится огромное количество вещей. Крупы, масла, сушеные травы, вяленое и копчёное мясо, шкуры, одежда – товары беспорядочно громоздились на прогибающихся деревянных досках. Всмотревшись, Авенир распознал украшения – с крупными темными бусинами ожерелья, стальные замысловатые цепочки, перстни с потемневшими камнями.

Из темнушки, тихо рыча, вышел огромный белодущатый волкодав. Всклоченная шерсть придавала объему, в пасти виднелись длинные желтые клыки. Залаяв, зверь бросился на волхва. Юноша отпрянул от решетки – секунда промедления и рука бы его представляла весьма жалкое зрелище.

– Тихо, Джабаль!

В магазинчик вошел крупный лысый детина. Необычная голова навевала на мысли о родстве с чудищами Уилендских топей. Огромный лысый череп с далеко выпирающими бровями, темная с белыми крапинами, кожа, разноцветные глаза, на одном из которых расположилось мутноватое бельмо. Хозяин улыбнулся, обнажив белые, с щербиной посредине, зубы.

– Вы покупать, али так, поглазеть?

– Было бы что покупать, Джабаль, так давно бы вместо лавчонки хоромы красовались.

Марх сложил руки на груди, сурово смотрел на торговца.

Здоровяк почесал голую грудь.

– Правда есть правда. Падаль нынче не та, хороших вещей немного. Ну да может, подберете чего? Средь песка и змея – шербет.

– Чакрам, три камы, два десятка метательных, духовую трубку с шипом, склянку слабого аконита. И кнут с резцами маргла.

Хозяин лавки довольно потрепал пса:

– О, какой хороший господин появился на горизонте моей жизни. Старый Джабаль и не думал увидеть уже такого изысканного вкуса. Следуйте за мной.

Здоровяк отворил клеть и впустил покупателей. Авенир старался держаться подальше от волкодава. Они зашли в устланную коврами комнатку. За цветастым, рдеющим кроваво-красными цветами полотнищем скрывалась потайная дверь. Торговец прошептал заклинание и металлический заслон с легким скрежетом отъехал в невидимую выемку.

Взору открылось помещеньице, раза в три больше лавки. Каменный пол отливает зеленью, стены увешаны разнообразным оружием.

Падальщик. Авенир не мог поверить своим глазам. Откуда в безлюдном месте можно найти столько воинских трофеев? Кистени, бердыши, пращи, булатные мечи и кинжалы. Колющее, рубящее, метательное. Булавы, секиры и топоры. Цепы, кастеты, пики и сабли. Шлемы с доспехами – от легких кожаных повязок до тяжелых булатных панцирей, кольчуг, горжетов и перчаток. Многие «инструменты» были настолько необычны, что волхв даже не мог отнести их с чем-либо знакомым. Зачем, например, нужен ряд обычных деревянных брусков? Или шестиугольный цилиндр, напоминающий пчелиные соты?

Пока волхв удивленно рассматривал сокровища, Марх набирал оружие.

– Сколько?

– Пять золотых.

Тарсянин не торгуясь отсчитал драгоценные монеты.

Вернувшись в лавку, покупатели набрали припасов. Внимание юноши привлекла невзрачная трехпалая мотыга-грабля. Бамбуковая, покрытая пылью, она едва виднелась, закрытая тюками с зерном и вялеными завитушками. Словно зачарованный, он подошёл к полке и разгреб находку. Марх саркастично кинул:

– Нир, ты чего, в земледельцы решил податься?

Волхв, пропустив шутку, решительно произнес:

– Я её покупаю.

Джабаль, улыбаясь, поклонился:

– Господин, инструмент крепкий, прослужит не один год. И удобный с одной стороны крепкая лопатка, с другой – плотный трехпалый веер.

Сабельщик огрызнулся:

– Он – волхв, чародей и акудник! Ему не нужна пахота для пропитания. Мы купили всё, что нужно. Пойдем, Нир.

Авенир отбросил руку тарсянина, в сердцах воскликнул:

– Мне нужна эта палка! Сколько?

– Пять серебряных. – Хозяин начал снимать инструмент.

– Пять? Это дорого. – Марх выглядел раздраженным. – Зачем тебе этот хлам?

Волхв взорвался:

– Пять золотых за пару ножиков ты отдаешь без торга, а пять серебряных жалеешь, будто они последние? Верблюдами раскидываешься, а комара оцеживаешь?

Пес открыл глаза, приподнялся. Шерсть на загривке вздыбилась, из утробы послышалось глухое рычание.

Джабаль забеспокоился, с мольбой взглянул на Марха:

– Господин, успокойте мальчика. Иначе его успокоит пёс. Джабаль не любит громких звуков. Я не смогу его остановить. Берите за четыре, только тише.

Марх чертыхнулся, вывалил четыре кругляша. Тихо ругнувшись, сгреб оцепеневшего Авенира, заботливо прижавшего мотыгу к груди, и арба покинула треклятую лавчонку.

Спустя несколько верст сабельщик обернулся к акуднику:

– Каким кнутом тебя огрели? Ты будто обезумел.

Волхв сидел, замерев, держа на коленях коротенькую, с аршин, трехпалку. Наваждение прошло, тело схватила мелкая дрожь. Качнув головой, злобно процедил:

– Надо. Не знаю, зачем. Но надо.

Тарсянин сплюнул:

– Надо-надо. К целителю тебя надо. Явно, не всю гадость из тебя в монастыре вытянули. Доберемся до Озера, прополощу, как енот ковригу.

Путь круто вывернул на истоптанную алодь. Арба набрала ход и колесо попало в ямину. Дуга треснула и повозка резко остановилась. Марх выскочил, губы сжаты, лысина налилась кровью, на скулах заиграли желваки.

– Вылезайте!

На землю неуверенно спрыгнул Пармен, перекатывающейся походкой доковылял до ближайшего камня, безучастно уселся и принялся рассматривать лапти. Авенир спустил сундук, тюки с провизией и оружием, одежду.

– Начинаем тренировку.

Волхв едва увернулся от накинувшегося Марха. Руки и ноги сабельщика мелькали как взбесившиеся мельничные лопасти. Акудника от синяков спасали отточенные до автоматизма движения, да железные жилы. Не зря гонял его тарсянин. Спустя пару минут Авенир ощутил, что сумятица в голове исчезла, дух успокоился. Они продолжали бой. На ровной поляне не использовать деревья, валуны, ручьи. Без укрытий не убежать от сильного противника. И приходилось идти стеной на стену.

Они оба устали, дыхание стало сбиваться, движения замедлялись. Наконец, Марх остановился. Первый бой окончился.

– Что ж, ты уже можешь постоять за себя. И поддаваться теперь приходится намного меньше. Против уличной грязи выстоишь. – Тарсянин осклабился. – А вот профессиональный кулак укатает за минуту.

Чаровник щелкнул пальцами. В тот же миг пояс Марха развязался и штаны съехали до колен:

– Если такое случиться в бою, твой кулак рискует себе нос о мостовую расквасить.

Сабельщик взглянул с недоумением, внутри вскипело. Авенир развел руками:

– Я ж не боец, не забывай. Боевая магия – не моё. Мне как-то лучше в тылу, исподтишка удобней.

Марх впервые за время их похода расхохотался. Хлопнув юношу по плечу, благодушно отозвался:

– Ну да, тихарь! Не знаю из под какого тишка тебе удобней, но ход верный. Ожил же! Еще бы Пармена очеловечить – а то не люд, не зверь – баклажан какой-то.

Достав из куля сверток с ножами, Марх отдал их Пармену. Сам встал поодаль, рука сжала камень:

– Эй, чернец! Ходишь с трудом, метаешь-то хоть по-прежнему? Твоё умение пригодилось бы.

Пармен отвел взгляд. Сабельщик не унимался:

– Давай, метни. Просто хоть булыжник поцарапай.

Марх подкинул камень. Пармен даже не оглянулся. Марх окликнул его и подкинул еще. Авенир уловил, что рука цыгана дрогнула – потянулся было к ножу, но не решился.

Сабельщик бросил булыжник. Тот залетел парню в бок, выбив из него стон.

– Что ты делаешь? – Волхв негодовал.

– Я зарежу его прямо здесь. – Тарсянин приближался, в руке опасно блеснул черным лезвием ятаган, – хотя Кото не любит оказывать милость немощным.

– Остановись! – Авенир закрыл Пармена собой, глаза гневно блестели.

Марх вскричал:

– Да что с тобой? – Он указал на скрючившегося цыгана. – Ему и так жизни нет! Обращаться в арпейна не может, оружие не держит, весь искорежен – лишний рот. Ты виноват, что не дал нам умереть в Зуритаевой трясине! По справедливости ты и должен его зарезать.

Нир покрепче зажал мотыгу, кровь прилила к лицу. Покачав головой, волхв произнес:

– Не ты ему жизнь даровал, не тебе её забирать.

– И что ты сделаешь, отшлепаешь меня своей палкой?

Не получив ответа, Марх посуровел, приготовился нападать:

– Помни, Кото – не просто ятаган. Он блокирует магию. Жаль тебя убивать, но безумцам жить незачем.

Тарсянин налетел на Авенира с силой и скоростью взбешённого агга. Юноша было испугался, но заметил, что руки не дрожат, движения четкие, а на трехпалой мотыге-грабле от сокрушительных ударов ятагана не остается и зарубок. По виду бамбук, на ощупь не похожий на дерево и сталь, материал оказался необычайно легок и крепок. При этом балансировка просто идеальна – волхва не покидало чувство, что его движения и выпады получаются быстрее, чем должны.

Авенир оборонялся, Марх наступал. Сабельщик опустил ятаган сверху. Смертельное черное лезвие встретилось с округлой поверхностью трехпалки. Уловив момент, юноша ткнул тупым концом в колено тарсянина и мгновенно упал на колени и откинулся спиной к земле – над лицом проскользнул ятаган, срезав с щеки тончайший слой кожи. Волхв молниеносно откатился и приготовился к атаке. Щеку жгло, на руку капнула горячая кровь. Марх сделал колющий выпад. Авенир отступил, успев выставить мотыгу. Ятаган попал в щель веера и юноша резко крутанул инструмент.

К изумлению обоих, лезвие ятагана плавно изогнулось и укоротилось, выскользнув из тисков.

И тогда волхв побежал. Сжимая до боли мотыгу и проклиная себя за то, что не прихватил кинжал, он несся по пустой твердой пустыне, молясь, чтобы сабельщик забыл про ядовитый кнут. Краем уха уловил легкую поступь разъярившегося Марха. Мышцы ныли, от частого дыхания в глазах темнело. Юноша чувствовал, что расстояние сокращается – еще чуть-чуть – и темное лезвие вспорет кожу на лопатках, высосет кровь – и он падет здесь – на пыльной безлюдной равнине. Не отдавая себе отчет, повинуясь неведомому внутреннему зову, он, не сбавляя скорости, опрокинулся на спину. Ладони врезались в твердую землю, руки согнулись так, что локти коснулись камней. Ноги повело наверх и юноша с силой, на какую только был способен, их выпрямил. Время будто замедлилось. Авенир видел ошеломленное лицо Марха, чувствовал, как руки отрываются от земли и он по дуге взлетает к сабельщику на плечи. Тут мотыга пришлась кстати. Волхв наотмашь зафиндилил налопатником тарсянину меж глаз, отметив, что вещица заметно потяжелела. Тарсянин без сознания расстелился пластом.

Марх пришел в себя через час. Он лежал на животе в качающейся телеге. Пармен сидел на сундуке и безучастно ковырял кинжалом деревянную стенку. Руки и ноги тарсянина оказались туго замотаны и связаны за спиной. Авенир спокойно управлял мулом, тихо напевая замысловатую мелодию. Животное бежало живехонько – хоть и тащит телегу, на спине все же груз поменьше. Сабельщик застонал. Волхв стопорнул повозку. Заглянул в арбу, притронулся к разлившемуся на лице пленника фиолетовому пятну.

– Кость слегка треснула, но жить будешь.

– Ты меня впечатлил! – Марх говорил с хрипом, сухое горло слушалось неохотно, – лучший марлийский крест в моей жизни.

– Дашь ему пить. Только понемногу, чтобы лужу не пустил.

Пармен кивнул, налил в пиалу подкисленной воды из мехов, придвинул к лицу сабельщика. Тот втянул теплую жидкость, уже нормальным голосом воскликнул:

– Нир, развяжи. Пора ехать дальше.

Авенир не обратил внимания на связанного, запахнул полог и погнал мула по тропе. Тарсянин замолк. Он перешёл черту и доверие друзей испарилось. Да, признаться, он позабыл о желании тренировать, и перешёл к обычному оскорблению и унижению попутчиков. «Это от собственного бессилия и их лени. Или же у Кото осталась своя тёмная воля». Марх почувствовал укол совести. «Они не виноваты, что Зуритай отравил наши души. Если бы я мог пробудить в них духовную силу, остановить деградацию…» Повозка качнулась и Марха шоркнуло щекой по деревянному днищу. Кровь вскипела и сабельщик ощутил прилив ярости.

– Развяжи меня!

Молчание. Тихо скрипят дощатые бока, пофыркивает мул, глухо стучат подковы.

– Отпусти меня, пацан! Вы не доберетесь до каравана самостоятельно. Когда я выберусь, то нарежу полос с ваших спин и сделаю себе сапоги. Вы заблудитесь. Попадете в пасть альпиру – помощи не ждите.

Повозка продолжала свой ход и эта равномерность, спокойствие раздражало. Как же хотелось, чтобы откуда ни возьмись, появилась шайка разбойников. Тогда-то они живенько бы его развязали.

Безразличие попутчиков убивало. К вечеру арба остановилась. Авенир сварил похлебку из вяленого мяса, перловки и трав. Пленному руки из-за спины отвели, но спереди все равно привязали к ногам. Сабельщик сдерживая ершистость, позволил себя покормить. Сверля взглядом Авенира, спросил:

– Что делать собираешься? Когда отпустишь?

Юноша не ответил. Тут Марх вскипел. «Несогласие» он выразил всеми известными ему выражениями, от которых не то, что цветы – деревья бы скинули листву и засохли. Хорошо, что вокруг итак лишь иссохшие стволы и мертвая земля. Вскоре слова кончились.

Пармен закутался в одеяло и захрапел. Волхв достал книгу (тарсянин не видел парня читающим со дня их битвы с турмским демоном – а это добрая пара месяцев) и улёгся поодаль от костра. Марх прислонился к колесу, прищурившись, смотрел на костер. Оранжевые язычки растворялись в черноте неба, и вместе с ними растворялся его гнев. Сухо потрескивали обугленные поленца, которых тарсянин благоразумно набрал у Джабаля. В какой-то момент он ощутил покой и смирение, желание не сопротивляться выпавшей роли пленника. Мгновенно, без обычных навязчивых мыслей о битвах сабельщик уснул.

Авенир не знал, куда ведет мула. Душа его металась, кидала в никуда вопли о помощи. Что делать с Мархом и Парменом? Зачем оживлять Корво? Волхв не мог объяснить, как он проделал этот финтиль, благодаря которому вырубил сабельщика. Даже если он и марлиец, какой от этого толк? Выделывать кресты, зачем? Юноша понимал, что не воин, но и в своей принадлежности к магической братии сомневался. Перед глазами всплывал дед Фитрич со словами о принимающем форму духе. Если не колдун и не воин, то кто? Этот вопль тоже улетал в пустоту и ответа Авенир не ждал.

Акудник вздохнул, собрался с мыслями и продолжил чтение. Нужно себя заставлять, заполнять дыру внутри. Может, принять веру? И Писание Древних есть. Но где найти алтарь этому невидимому неведомому богу, пророком которого он каким-то непостижимым образом удосужился стать? Не была ли встреча с безликим наваждением? Что делать дальше, тот бог не сказал.

Волхв перевернул страницу. Как странно. Текст казался знакомым, в то же время истории оживали в сознании по-новому. Будто видишь происходящее, но другими глазами, с другой стороны. «От восхода солнечного до захода будет имя Высшего величаться во всех народах». Как забытый Бог будет признаваем всеми? Возможно, после исполнения пророчества. Великая скорбь разрушит силы братства и тут явится пророк и всё исправит? Юноша задумался. Достал из сумы дневник и кисть.

«Полет мыслей от второго дня, восьми энамбелов, двести семьдесят второго вита…

Хорошо быть спасителем мира, да еще и установить единую веру. Но стоит ли для этого сжигать себя, свои желания, мысли, похоти? Что толку спасать всех, быть сияющей оболочкой божества, а в сердце быть пустым, несчастным и озлобленным на весь этот «обращенный» к небу мир?»

Авенир Мес’о Дитроу.

Волхв закрыл дневник. Что ж. Марх теперь в безопасности, отгорожен от черной воли ятагана, Пармен хотя бы согласился держать в руках кинжал. А он, сбившийся с пути юноша, возобновил чтение старинной книги и излияние мыслей. Слишком много хороших свершений за один день.

Неподалеку забрезжил темный силуэт. Авенир приподнялся, взял на изготовку «граблю», другая рука сжала кинжал. «А ведь я один, остальные небоеспособны». В свет вышел бородатый худощавый карлик. Седые волосы доходят до колен, голову венчает серебристый обруч, сморщенная рука мертвой хваткой вцепилась в посошок.

– Пригласи уж старичка у огонька погреться?

Юноша с подозрением посмотрел на коротышку. Если и дух, то благородный. Домовенок беглый, или лесовичок. Вот только леса не видать, куда взгляд ни брось.

– Проходи, дедушка. Мяса, трав, водицы кислой?

Бородач подошел, уселся на появившееся из ниоткуда бревнышко.

– Приму с радостью, внучек. Не велят боги от даров отказываться.

Дед жевал вяленую конину, щавель и сочный хвощ, а чаровник гадал, откуда же он взялся в этом нелюдимом месте. Мужичок наелся, отёр губы полотняным рукавом.

– Благодарствую, мальчик. Редко кто до меня доходит. А и доходят – не привечают. За такую заботу, позволь оказать и тебе услугу. Спрашивай любой вопрос, ответу-совету не пожалею, поделюсь всем, что знаю.

Авенир поклонился:

– Спасибо, дедушка. Рад бы спросить, да в голову вопрос не идет. Сам расскажи, что считаешь нужным.

Старик расплылся в улыбке, синие глаза превратились в узкие щелочки, довольно протянул:

– Молодчи-и-и-к. Умный ты какой, недаром говорят – мал, да удал. Так ответил бы на один вопрос, а теперь расскажу, что знаю. Только раз голова на плечах есть, объяснять не буду, сам дойдешь. Ответ первый: вы на Марсовом поле. Ответ второй: выбрал оружие под стать себе. Ответ третий: не воин и не колдун, копай глубже. А за то, что так ты меня яствами уважил, вот тебе свистулька. Станет невмоготу, зови. С любой земли услышу, советом помогу. Бывай, внучек.

Лесовик зашел в костер. Тот ярко вспыхнул, а когда «зайцы» в глазах прошли, то юноша с удивлением увидел, что на окоеме забрезжила красная полоска. «Какой сон яркий, давно же я их не видел».

Пармен разлепил глаза, Марх повернулся на бок и, скатившись с колеса, ударился скулой о камень. На щеке надулось синеватое пятнышко. Авенир раздал каждому по куску овечьей брынзы и лепешке.

Тень от телеги укоротилась, мулу соорудили навес и остановились на привал. Стало жарко, пот струился по телу крупными солеными каплями. Одежда намокла и складка заколола бок. Волхв прислонил руку, нащупал в нательном карманце округлый предмет. Юноша извлек на свет крохотную берестяную свирель, в голове сложилась картина. Синеглазный старик с посохом, обручем и свирелью. В рассказах говорилось о перехожих каликах, кладезях мудрости, совершенных владетелях природной магии. Если это был не сон, значит и ответы его имеют смысл. Впервые за три дня, Авенир сам обратился к Марху:

– Слышал что-нибудь о Марсовом поле?

Тарсянин прочистил горло, тихо сглотнул:

– Это алодь близ Манохи. Довольно большая – обычно на день-два пешего пути. На таких местах собирались войска для битв, для кулачных побоищ. Но это просто солончак, вымершая земля.

Юноша пригубил мех. Кисловато-солоноватая жидкость на вкус была не ахти, но жажду утоляла хорошо.

– Ты проходил раньше этот солончак? За сколько дней?

Тарсянин откинулся на подстилку, взгляд блуждал по навесу. Авенир, подавляя усмешку, смотрел на разукрашенное лицо сабельщика. Пятно на лбу пожелтело, на одной скуле расползлась короста от ссадины, на другой аккуратным овальчиком почивал синяк.

– Лет восемь. А может и двенадцать тому назад. Я путешествовал по миру, перешел горный перевал. Меня обогрели монахи из Элхои. Дальше отправился тем же путем, что и сейчас. Познакомился с Джабалем. Он тогда еще был поменьше. А солончак я прошагал за день-два. Дальше до караванного пути рукой подать. Идти легко – дорога прямая, поселения и городки на каждом шагу. И народ незлобивый.

Волхв прервал ушедшего в размышления Марха:

– А шёл один?

Воин непонимающе уставился на юношу, кивнул.

Авенир испытал волнительное ощущение разгаданной загадки, вскочил, лихорадочно затряс руками:

– Мы кружим уже три дня. Ты, конечно, не мул, побыстрее будешь. Но и мы уже должны были выйти. Солончак, конечно, мог разрастись. Хотя у меня другая мысль. Это – Марсово поле. Заколдованное. Возможно, здесь наложена кружевная плеть, или какой-нибудь «обмани-глаз». Потому кровь вскипает и сердце на битву просится. Место влияет. Ты когда шел один, воевать ведь не с кем было?

– Так обезвредь эту… плеть и идем дальше.

Юноша поник, упал на колени, начал изо всей мочи тереть затылок.

– Это не просто бранное поле. Чую. Тут сила большая нужна. Боюсь нас уничтожить. Если же не плеть, а заклятие, то мы под ним уже. Его изнутри не уничтожить. Только если…

– Если что? – Марх почти кричал, проникшись душевными переживаниями Авенира.

– Заклятие можно снять, если удержаться от действий, его подкрепляющих. Например, мы подрались, но не убили друг друга. Значит, на нас оно не действует. Почти. Но, – юноша собрался с мыслями, – это заклятие места. И оно влияет на всех проходящих. А если мы и вырвемся, то после нас поле расширится еще больше.

– Так что делать?

– Самое главное – не давать тебе Кото. У этого ятагана черная душа. Хоть он и освобожден от демонических сил, но тебе нужно подчинить его волю своей.

– А дальше?

Чаровник думал. Откуда-то он знал, что делать. Без трепета, без переживаний и дум изрек:

– Дождемся вечерних мар.

Солнце уже скатывалось за виднокрай, тени удлинились. Авенир достал кисть, широко взмахнул и принялся выписывать пируэты. Марх с Парменом находились неподалеку, мула стреножили, из повозки выгрузили все тюки. Поднявшийся ветер доносил до мужчин вдохновенную песнь:

– «Проклятья веков, полночные тайны

Развеются лентою чистого неба

Круги Зортзиара, сил необычайных

Да явят нам правду земли непотребной…»

Кисть колыхалась, оставляя прозрачное, едва уловимое свечение. В воздухе формировался затейливый рисунок. Юноша что-то бормотал, глаза закрыты, двигается духом. «Танец» закончился и символ, спустя несколько мгновений, растворился. Волхв опустил голову, шумно дышал, руки упер в колени.

– И что должно произойти?

Сабельщик уловил во взгляде парня растерянность. Авенир разогнулся:

– Ждём. Больше ничего на ум не приходит.

Через пару минут воздух сгустился, в вечернем мареве показались людские фигуры. Пармен что-то промычал и друзья удивленно уставились на зеленеющую под ногами свежую траву. Марх указал на край поляны, шагах в двухста от обоза – там по прежнему поверхность была гладкой и беспокровной.

– Не так уж и сильно съежилась бранница, – Авенир не считал себя могучим колдуном, но и простым фокусником он не был. – Должно быть логичное объяснение этому явлению.

Они погнали мула к кайме, где исчезала зелень. Странное дело – спутники прошли не две, а четыре сотни шагов, но травяной рубеж был все также далеко.

– Что это за шутки? – Тарсянин нахмурился, достал из кармана безрукавки трубку. В воздух взмыло вонючее белесое облачко.

– Наверное, сила распространяется постепенно. Нужно просто идти за полоской.

– Минуем пустыню, купим коней. – Сабельщика изматывало ожидание. Он высунулся из арбы, наблюдал, как Авенир погоняет животное. – Дай хоть ножичком поиграюсь? Шучу, мне вектир запретил к оружию прикасаться. Говорит, для ума и печени вредно.

Юноша почувствовал облегчение. Марх начал юморить – значит, не все потеряно.

– Тебе нужно овладеть ятаганом. И ты его получишь. Но в более безопасном месте. Заклятое Марсово поле не лучшее место для тренировки воли.

Мул резко остановился. Развеявшийся туман обнажил. С высоты виднелись два боевых стана, разделенных вытоптанной полосой в пару стадий. По сравнению с истинным размером этой бранницы, поле казалось крохотным пятачком.

Стан ниятов расположился на юге алоди. К ним Авенир и направил обоз. Воины не обращали внимания на приезжих, разводили вечерние костры и толковали о предстоящем сражении. Волхв окликнул молодого парня, раскладывающего шатёр:

– С кем бранитесь?

Тот уставился на Авенира водяными, белесыми глазами, разлепил синие губы:

– Завтра грянет битва и мы одолеем джунгар.

– Чего это нияты идут в ратную на джунгар? Вроде как родственники? – Марх спрыгнул с повозки, взял поводья в руку.

– Не тот вопрос, – волхв почесал затылок. – Сейчас важнее придумать, как не допустить братоубийства. Джунг – суровый бог и строго наказывает за преднамеренное кровопролитие родичей. Да и так – помнишь, рассказывал, как он уничтожил Дябду, когда этот нечистый сожрал Тулая?

– А Мардук-то, их папаша, тогда уж просто елейный дедулька. Скажи-ка мне, умник, у ниятов и джунгар есть право первой битвы?

Авенир уставился на Марха:

– Что ты хочешь?

Сабельщик наигранно отозвался:

– Хочу предложить ниятскому хану выгодную сделку. А ты можешь мне подыграть.

Наступило утро. Нир вылез из теплого шатра. Воздух свеж, пахнет травой, мясом, конским навозом и потом. «Неужели это от меня так? Закончится морока, отмоюсь-отпарюсь. А не закончится…» Утренняя радость омрачилась. Если Марху не удастся его замысел… Если сила начертанного Зортзиара рассеется раньше заклятия… Если что-то пойдет не так… Что с ними будет? Станут такими же призраками-умрунами и этот день будет повторяться до великой скорби?

Перед Марсовым полем в ряд выстроились всадники. Кто-то сжимал кистень, кто-то приготовил копье, многие обнажили кривые сабли. На гордом ахалтекинце восседал невысокий молодой хан. В щелочках-глазах искрилась ненависть, крепкие пальцы сжимали поводья. Марх стоял рядом, о чем-то шептался с правителем.

– Все готово?

Сабельщик кивнул:

– У них даже оказалось масло. Не пескорлиевое, но все же.

Кожа тарсянина лоснилась, портки облегали тело, на спине белели шрамы, а торс был изрисован ритуальными знаками ниятов.

– Позволит ли Великий Хан поговорить с бойцом? Сии низкие речи слишком убоги для правителя.

Хан коротко кивнул.

Авенир отвел Марха в шатер.

– Как ты убедил его на первую битву?

Тот отмахнулся.

– Пришлось помять его силачей – никак не верил, что у меня удали хватит. А ещё пообещал, что унижу вражье войско, одолев их бойца без оружия. – Воин подошел к ларцу, пригубил кумыс. – А в залог отдал тебя с Парменом и телегой.

Юноша кивнул. Ход верный, нияты и не подозревают о заклятии. Если разрушить его не удастся – неважно, что будет дальше.

– Постарайся не пролить ни капли крови. Ни его, ни своей. Ты хоть не из стана, но осторожность не помешает. Кулак.

Марх ощерился:

– Этот парнишка будет без колдовства.

Авенир пожал плечами:

– Всякое может быть. У джунгар есть шаманы.

Посыльный уже вернулся. Хан недовольно посмотрел на сабельщика:

– Они согласны. И выставят сильнейшего. Подумай об оружии.

– Мне не нужно ничего кроме этого. – Марх поднял кулаки, обмотанные мягкой кожей.

– Это твоя жизнь, пришелец. И жизнь твоих соратников, – хан указал на волхва и цыгана.

– Значит, пора.

Сабельщик шёл к противнику спокойно. Недавнее смирение, видимо, кардинально изменило характер. Хотя, может, сказывается отсутствие ятагана? Марху снова захотелось сжать удобную рукоять, ощутить приятный холодок черной стали, сделать несколько выпадов этим прекрасным и, одновременно, ужасным оружием. Обладание Кото наделяло силой и яростью – с ним мужчина был готов выступить в одиночку против любой армии. Или Кото обладал им? Тарсянин подавил мысли. Он подумает об этом после битвы. В середине бранного пятака стоял юноша в зеленом кимоно – длинная коса с вплетенным лезвием, ноги в мокасинах, заостренные носки обуви загнуты – смотрят вертикально вверх.

«Искусство Зо».

Невзрачный на вид, моложавый противник был смертельно опасен и Марх по одному виду оценил подготовку джунгар. Ходили истории о том, как шестнадцать воинов Зо помогли хану Усулу совершить переворот, обезвредив больше сотни профессиональных янычар. Древнее боевое искусство было утеряно более двух веков назад. «Но мы волей Авенира оказались в этом времени».

Он остановился на расстоянии трех шагов. Воины внимательно изучали друг друга. Напряжение длилось несколько минут.

«Надо бы начинать».

– Ты, как вижу, великий воин.

Бритоголовый молчал.

– Мы можем стоять так весь день. Я не желаю крови.

Тарсянин усиленно соображал. Битва должна быть, но юноша не нападет первым. Если его не вынудить. Но как? Оскорбления тратят силу. Он надеялся выступить против самоуверенного нахального громилы, которого легко вывести из равновесия. А с этим воином начинать первым опасно, но и долгое ожидание может вынудить нетерпеливого ниятского хана снести головы друзьям. Если только…

Марх шагнул в сторону. Юноша слегка отклонился, не сводя глаз с соперника. Сабельщик сделал легкий прямой выпад рукой, нарочито медленный. Парень легко произвел захват и дернул на себя. Тарсянин не сопротивлялся, подавшись за движением. Он быстро блокировал колено бойца и свободной рукой дернул за носок сапога. Выскользнув из замка (сработало масло) воин перекатился и выпрямился во весь рост. Рука держала обувку.

– У тебя есть голос? Я бы хотел поговорить. Не думал, что бойцы Зо столь неприветливы к гостям.

Юноша стремительно и плавно сделал мах ногой. Марх увернулся, тут же блокировал серию ударов кулаками и едва выскользнул из захвата. Впрочем, ему удалось дать парню хлесткую пощечину. Боец обескуражено застыл в боевой стойке. У него оказался высокий мальчишеский голос, с легким песком:

– Никто раньше не пытался снять сапог с моей ноги, а потом унизить девичьим ударом. Назови свое имя. Я запомню столь безумного противника.

Тарсянин внутренне улыбнулся.

– Давай продолжать танец. О жизни поговорить успеем.

Глава 14. Феанор

Пахло корицей. Он лежал, укрытый мягким одеялом из собольих шкур. Приятное тепло разливалось по рукам и ногам, воздух – смолистый, вкусный, с пряными нотками – наполнял силами с каждым вздохом. От тишины в ушах звенело, в закрытых глазах мерцало – также в ночи ветер играет со стаей цветастых светляков. Его будто покачивало – знакомое чувство сосредоточения на внутреннем «Я». Вот проявился стук сердца – в голове зашумели мерные насосы. Тело отяжелело, вдавилось в постель, конечности заныли от долгой обездвиженности.

Долго продолжать погружение не удалось – переполненный мочевой требовал освобождения.

Феанор повернулся набок, встал на четвереньки и размежил веки. Стены просторного флэта сложены из кленовых ветвей – на тех зеленеют широкие листья со светлыми прожилками. Ветви уходили вверх и сплетались над головой и подобие купола, через немногочисленные узкие щели проникал солнечный свет.

– Вам кофе или чай? Есть травяная настойка. Для завтрака рановато, но Робен испек булочки со смородиной и цукатами.

Рядом стояло существо, фигурой похожее на невысокую девушку. Серовато-коричневые глаза без зрачков и век, такого же цвета коростоватая кожа, в темные волосы вплетены листья и цветы.

– Мне бы в отхожее – смущенно буркнул Феанор.

Существо вскинуло руки и рядом с лежбищем ветви зашевелились, поползли, извиваясь, сплелись в подобие горшка.

Феанор смутился еще больше – непривычно справлять нужду при девушке, пусть даже и не из человеческого рода, но природа требовала. Да и раз ему не предложили отправиться в нужник, значит, подобного рода действо у «этих» в порядке вещей.

– Нас можно звать Кзэми. Мы – хранители леса. А вы?

– А я… – юноша замялся. – Человек.

– Вы похожи на Олега.

Олег. Выдернувший его из сна. Помешавший уходу в Вечное, растворению в Мировом Потоке. Провал в памяти – слишком далеко он зашел в начало жизни. Вот и сейчас с трудом, будто годовалый малец, встает на ноги.

Азэми провела Феанора по широкой ветви в другой флэт. Запах корицы стал гуще. Там хранитель Робен уже выкладывал на низенький стол поднос с булками. Поодаль, на причудливом переплетении взгромоздился стальной ящик с прозрачной пластиной вместо крышки. Пластина напоминала хрусталь, в искусных выемках ютились три рубина.

– Приступайте к трапезе, господин – голос Робена оказался высоким и звенящим. – Олег прибудет в свое время. Отведайте кофе – особый сорт, такое выращиваю только я.

Сдоба таяла во рту, оставляя привкус смородины и меда. Кофе с корицей бодрил и Феанор едва сдержался, чтобы не опрокинуть весь глечик за раз. Он ел, не торопясь, сдерживаясь – дух должен властвовать над плотью, – но про себя отмечал, что еда не была так вкусна с тех пор, как он попал в обитель. Кровь потекла по жилам быстрее, захотелось жить – жить и радоваться.

Внутрь флэта вошел человек.

«Олег».

Приземистый, худой, в серых штанах и такой же серой рубахе, лыс и крепок, с одутловатым лицом, карими глазами, крепкими жилистыми руками и заскорузлыми ладонями.

«Соглядатай» – Феанор не поверил, что перед ним может стоять обычный крестьянин. Перед глазами всплывали образы прошлого. Феанору исполнилось два года, он уже уверенно ходил и забрёл в одну из комнат. В ней отец учил шестилетнего Лавьена, что в деле государства есть две мудрости. Первая мудрость – не выделяться. Вести политику нужно тихо, мирно, не раскрывая тайн Царства. Вторая мудрость – кричать о своих планах! Вычурность и крикливость возбуждают в противнике недоверие, он начинает искать скрытые замыслы, перестает обращать внимание на творящееся перед лицом.

– Приветствую тебя, странствующий по снам! – в хрипловатом дребезжащем голосе не было ни тени насмешки. – Зачем же так глубоко уходить в себя? Лучше не касаться того, что мудрая природа поместила за пределы памяти.

– Приветствую, незнакомец! – Феанор поспешно поклонился.

– Запомни, – в тоне мужчины появилась сухость. – Не ты взял себе эту жизнь – не тебе ее отбирать. Неизвестно, что произойдет завтра. Выйдет спасительный рассвет – а тебя уж нет.

– Я запомню, – царевич склонил голову.

– Олег.

Юноша непонимающе уставился на протянутую руку. Олег ухмыльнулся:

– Надо протянуть руку и пожать её.

– Зачем?

Мужчина вздохнул, сжал ладонь Феанора и потряс её:

– Древняя форма приветствия. Так и называется – рукопожатие.

Царевич потер пальцы:

– Не знаю про такое приветствие. В моей земле все кланяются.

Олег понимающе кивнул:

– Ты многого не знаешь. Да, поклоны удобнее. Рука за спиной может спокойно кинжал держать. Зачем пришел в Обитель?

– Учиться. Осваивать великую мудрость. А ты – соглядатай? – Феанор спохватился.

«Не хватало еще подставить себя. Ничто не помешает ему убить меня!»

Олег, похоже, прочитал его мысли, хохотнул:

– Конечно! И теперь мне придется тебя убить. Что глаза выпучил? Нет, не соглядатай. В древнем мире соглядатаев называли разведчиками – от слова «ведать». Или шпионами, от слова… – Олег потер лоб. – Не важно. Что собираешься делать?

Царевич развел руками:

– Отправлюсь домой. Сума при мне, я вынослив и крепок, до ближайшего селения доберусь – а там, с обозом, до Веллоэнса – месяц странствия.

– Ты вернешься в обитель! – в низком женском голосе не слышалось гнева – один металл.

На флэт взошла настоятельница обители – высокая, в окаймленном красным меандровым узором белом плаще, с капюшоном, открывающим лишь подбородок и тонкую линию губ. – Твое обучение не окончено!

Мужчина дружески потрепал онемевшего Феанора по плечу:

– Что, друг, думал так легко встанешь и уйдешь, куда глаза глядят? От этой женщины так просто не отделаться! Ай, вернуться бы в прошлое, да красотка?

– Ты остаешься ребенком, Олег! – раздраженно отмахнулась настоятельница. – Из-за твоей дурной выходки погружение не состоялось. Мы потеряли время!

– Время нельзя потерять. А вот человека – можно. – То, что выдержала ты… То, что обрёл я… Он не сможет это пережить. Человек не может сделать то, что сделали боги. Их деяния тебе не по зубам, милая.

– У мальчика есть дар…

– Как и всех предыдущих, которые погибли от твоей руки…

– У каждой войны есть своя цена!

– Нет никакой войны!

– Сейчас нет! – вскричала Скорбь – Но будет! И такая, что тысяча мертвецов покажется лишь искоркой в костре. Нужно предотвратить ее, погашать даже начатки возгорания, искоренять всякие очаги зарождающегося зла!

Олег странно улыбнулся. Глаза его заблестели, а лысина покрылась испариной.

– Нет никакой войны. То, что будет, изменить невозможно. Мы вольны распоряжаться только своей жизнью. Я не отдам тебе мальчика. Мое сознание тебе неподвластно.

Комната потемнела. Феанор заметил, что Скорбь распрямилась и будто выросла. Входы затянуло ветвями, вместо листьев на дереве появились острые темно-зеленые шипы.

– Отвори флэт, – прошипела женщина. – Отдай приказ своим лесным духам. Я не хочу убивать их, но сделаю это, если понадобится. Там, снаружи – три сотни вооруженных бритвами и иглами ткачей. Они превратят деревья в пыль.

Олег посерел, лицо стало хмурым:

– Ты играешь нечестно. Не втягивай в это хранителей. Если мальчик согласится идти на верную смерть – пусть идет. Но не смей подчинять его волю!

Скорбь и Олег посмотрели на Феанора. Царевич смущенно молвил:

– Я готов обучаться дальше. Если… Если буду жить здесь, в лесу. И, чтобы Вегедэ вернулась!

– Это будет отвлекать тебя от обучения! – возмущенно воскликнула Скорбь.

– Это поможет ему остаться человеком, – улыбнулся Олег. – Нельзя перетягивать струну. Вот помню…

Мужчину затрясло, он упал и принялся биться в конвульсиях. Глаза закатились, изо рта потекла тягучая желтая слизь. Настоятельница бросилась к Олегу, в руках появился кинжал. Синяя сталь прорвала кожу и вонзилась в сердце. Мужчина застыл в неестественной позе. Феанор застыл как вкопанный, глаза остекленели от ужаса. Тело пробила мелкая дрожь, царевич в бессилии рухнул на пол, градом покатились слезы.

Скорбь обняла юношу:

– Не бойся. Я не причинила ему вреда. Смотри.

Тело заискрилось, оранжевые струйки растекались по ветвям, фигура светлела и истончалась, пока не исчезла совсем. Будто из ниоткуда, ярко вспыхнув, возникла фигура, охваченная неземным пламенем. Огонь утих и Феанор узнал Олега.

– Страшно? – мужчина сочувствующе покачал головой. – Привыкай, если хочешь здесь жить. Ну что, дорогая – пойдем к тебе в обитель, или травной настойки сначала выпьем?

Настоятельница промолчала.

– Как знаешь, как знаешь. – Олег хмыкнул. – В обитель, так в обитель.

Ветви принялись расползаться и через несколько секунд они уже стояли на ровной открытой площадке. Ярко светило солнце, пригревало плечи, осенний ветер приятно трепал волосы.

Феанор воскликнул. Над дубами и вязами, кедрами и лохами возвышались гигантские вьюны. Каждый вьюн крепко опутал ткача, захватив усиками многочисленные паучьи конечности, не позволяя даже шелохнуть бритвой.

Олег хлопнул настоятельницу по ягодице:

– В пыль, значит, превратят. Хорошо, что мы мирно все обсудили, без драки?

Кони Феанора и Олега неторопливо плелись за конем настоятельницы. Та, возмущенная, пожелала не видеть их до самой обители.

Феанор наклонился к Олегу:

– Что это было?

– Что?

Царевич пожал плечами:

– Всё.

– А-а-а. Ну, так бы сразу и сказал. Это…

Олег взглянул на солнце. Рыжий шар плавил окоем, растекался по нему желтой лужей.

– Это, брат, любовь. Настоящая, сильная, бесконечная. Любим мы друг друга – мочи нет. И быть вместе не можем – когда долго рядом, готовы убить один другого.

– Я так и понял, – Феанор пожевал губу, подбирая слова. – А вот с тобой что произошло? Когда настоятельница тебе нож в сердце…

– Так вот ты про что! Это даже объяснять не надо, слишком просто. Я, понимаешь ли, человек-феникс. Возрождаться мне надо, иногда. А нож, он помогает.

– Не слушай этого краснобая, – Скорбь даже не оглянулась. – У Олега редкий дар – способность путешествовать по струнам времени. Протяженность ограничена тремя днями. То есть, он может вернуться на день-два в прошлое и прожить его до настоящего момента по-другому.

– Как это? – Феанор удивленно уставился на женщину.

– Каждый из нас идет своим путем. Я вижу путь от начала мира на сотни лет вперед. Кто-то помнит минувший путь от самого начала своего зачатия – это не так сложно, ты почти достиг. Олег же может забегать вперед и возвращаться назад. Пусть и ненадолго – зато полезно.

– Да-а-а, – мужчина улыбнулся. – Например, попали как-то в меня стрелой. Я на несколько секунд назад ушел и увернулся. А лучник глазами хлопает – ну, как ты сейчас – как это я успел его заметить? Руку за стрелами тянет – а их нет! Я на минуту вперед забежал – и стрелы все вытащил. Лучник опять поворачивается – а у лука тетива пережженная.

– Только вместо того, чтобы свой дар на пользу миру использовать, он им забавляется, как малое дитя! – Скорбь устало вздохнула. – С крестьянами шутки шутит. Охотников и рыбаков пугает. Среди князей местных смуту сеет.

– А нечего в мой лес ходить, деревья рубить да траву топтать!

Феанор удивленно наблюдал за их незлобной перебранкой. Скорбь из строгой холодной настоятельницы превратилась в живую чувствующую женщину.

«Это пройдет, когда мы приблизимся к обители».

Царевич потрепал коня по шее и погрузился в свои думы. Внутренний голос нашептывал странные мысли, в которых юному послушнику только предстояло разобраться.

Глава 15. Карта раздора

Караван Лавьена приблизился ко рву. Шириной в половину стадии провал настолько глубок, что дно теряется в клубящемся тумане – будто дым идет из преисподней, сердце останавливается от ужаса, а по спине льется холодный пот. Охранник ударил в гонг. Раздался мелодичный звон и объемные, обитые сталью плиты легко – будто были из небесного эфира – поплыли к краю рва, образуя мост. Замок на том краю южной стороной примыкал к отвесным неприступным скалам, за которыми, по легендам вздымало свои могучие волны смертельное море. Воды его имеют цвет крови, а существа, обитающие в глубинах, огромны и страшны. От владений царства замок отделяла пропасть. Сейчас через неё змеился узкий – запряженная четвёрка едва проскачет – зависший в воздухе серпантин. Днём «мост» был опущен, но поднимались смутные слухи о соглядатаях и диверсантах – пришлось возобновить не применявшиеся уже сотню лет досмотры, а на ночь запирать врата и убирать мост.

Да что там слухи. Это лишь явная, но небольшая рябь на поверхности. Внутри остался негласный конфликт со жрецами Манохи и странное убийство на выборе царевны в Осдерне. Феанор вернулся из Обители целым и невредимым, только осунулся, стал молчаливее, да исчез тот детский блеск в глазах. Оно и к лучшему. Путешествующего пешком молодого юношу в неспокойное время легко могли ограбить, или убить. А сейчас хоть осторожнее станет. Мудрость ведь в осторожности. И в хитрости.

Царевич провел караван через досмотр, разослал обозы по назначению: с провиантом – на кухню, со сталью – на кузню, с тканями – к Ильдефонсу. Полученное за торговлю и собранное с уделов поручил пересчитать и сложить в казну. Молодой бледный казначей Ригини угловато поклонился и увел «золотой» обоз в недра цитадели.

Из парилки Лавьен направился в свои покои. В оконце тускло светили звезды, и хотя царевич сутки не смыкал очей, сейчас ощущал бодрость. Повелев принести жареной дичи, царевич удобно растекся в широком мягком кресле. Он вернулся пару недель назад, только добрался до замка, увидел родных – но как все они изменились! Лавьен усмехнулся. Царские дети. Повзрослел он за эти три месяца поездок с Цуллануром. Кроме Манохи, они успели посетить Бангхилл и даже на пару дней заехали в Иоппию. Торговля, политика, религия. И все пытаются урвать лучшие куски. Без этого толстого, эмоционального снаружи и расчетливого изнутри, казначея, все хлопоты легли на него. Ригини ещё слишком молод, но управляем – это царевичу нравилось. Да и тяготы государственных дел Лавьену по нутру – как танец со змеями, или цирковые трюки. Быстры, увлекательны и рискованны. Он почему-то вспомнил сапоги, безнадежно испорченные озорной сестренкой Ионнель.

Юноша проснулся, когда солнце уже встало в зенит. Во дворах безраздельно царствовала молодая осень. Листья еще и не думали желтеть, но теплота обманчива, в любой день землю приморозит, выпадет снег, подуют северные угрюмые ветра. Крестьяне вовсю убирали спелый урожай, заготавливали сено, походные торговцы с учетверенными силами распродавали свои «богатства», дабы вернуться на родину до холодов. Так что Лавьен погряз в делах, как лук в одежках.

Позавтракав её теплым мясом (предусмотрительный служка, увидев спящего господина, все же оставил поднос на столике), царевич спустился в общий зал. Серые колонны скрывали крохотный, устеленный подушками, альков, в котором приятно во время балов и пиров вести с глазу на глаз беседы с гостями, братьями, мудрецами. Лавьен завернул в боковой коридор, прошел цветистую анфиладу и оказался в небольшой комнате советов. Одни только стены уже были произведением искусства. В спиральных подсвечниках светились люмины – волшебные огоньки, озаряющие помещение ровным теплым светом. Привлекали гобелены, изображающие царей, пророческие картины и божеств. Само покрытие необычно – не просто беленый камень, а особая подборка тоненьких, плотно приложенных друг к другу пластинок разнообразных пород. Тут и кедр, и сосна, и дуб, и ясень, и пихта, и бук, и грецкий орех, и венге, и амарант. Мастер, подобравший эту композицию, поистине велик – тонкий ненавязчивый аромат действовал целебно – снимал боль, раздражение, повышал внимание. Думалось здесь легко. Он прибыл первым и, пока никого не было, рассматривал стол. Обычная, без изысков, палисандровая столешница, гладкая и прохладная. Это дерево видело многое на своем веку. Здесь решались судьбы людей, городов, стран.

– Лавьен сегодня пришел вовремя! Это добрый знак.

В дверях появилась фигура старшего брата. Андор выглядел уставшим, лицо немного похудело, под глазами появились круги. С виду крепкий и большой, а внутри будто точит какой-то подлый червь. За ним в комнату вошли Ионнель и Феанор. Старший подошел к столу, достал перевязанный свиток, постарался придать голосу бодрость:

– Братья, сестра! Вот карта земель Веллоэнса. Отныне на нас лежит ответственность за нашу страну. Мы должны решить, какие действия мы предпримем, чтобы мудро управлять царством.

– Андор, давай же, раскладывай!

Ионнель не терпелось посмотреть на этот широкий зеленоватый пергамент, прошитый золотой нитью. В детстве Отец показывал им карту земель. Раз в десять лет искусные художники и мудрецы вносили изменения, перетирая рисунки и нанося новые. Всё остальное время карта хранилась в покоях Царя и только он мог к ней прикасаться.

– Наша земля великолепна!

Старший с восхищением рассматривал изображенные пути, заставы и поселения. На пергаменте знаками отражена примерная численность каждого городка, обозначены броды и проходы через леса и болота, отмечены хранилища припасов и оружия на случай набегов.

– Северная часть – богатейшие края, самые плодородные земли!

Лавьен рассматривал другие значки. Вот пятигранник – символ драгоценных камней. Серый с золотой линией прямоугольник обозначает драгоценные металлы, руду, железо. Колос – поля, плодородные земли.

Сестра, захваченная великолепной картой, будто в трансе указывала на западную часть, граничащую с землями Свеберов.

– О, Боже! Как давно я не была на Теплых Озерах! Проезжала мимо, но в голове был лишь этот конкурс в Осдерне! А Зелёные Холмы! Вы помните, как прекрасен тот край?

Феанор смотрел на стол зачарованно, пораженный открывшимся видом. На мгновение ему показалось, что поверхность карты колеблется, будто ветер колышет поля ржи, скрипучие повозки неторопливо передвигаются по дорогам, а в реках выпрыгивает на поверхность пузатая форель.

– Сколько же нам понадобится сил и мудрости, чтобы сохранить великолепие Веллоэнса!

– Я думаю, не только сохранить, но и приумножить. Насколько я знаю, восточные рубежи царства недостаточно укреплены. Мы должны побеспокоиться о безопасности. – Андор сжал кулаки, на скулах заиграли желваки.

«Вспомнил поход к Кеттинам» – подумал Лавьен. Брат вернулся из квеста угрюмым, на лице поселилась непроходящая ночь.

«Нужно как-то переиграть ход обсуждения. Из этой комнаты выйдет лишь один царь».

– На это понадобятся средства. Я думаю, мне стоит заняться расширением торговли с северным краем. У меня уже есть знакомства и выгодные договоры. Что ты думаешь об этом, Феанор?

– Я думаю, что, сейчас важно сохранить стабильность, которой достиг наш Отец.

– Ты прав, Феанор! – Ионнель включилась в разговор, глаза лихорадочно заблестели. – Не начать ли нам с великого празднества для поданных? Пусть радость переполнит нашу землю! В начале нашего пути мы должны стать ближе к народу.

Это укрепит дух жителей!

– Давайте уже решим, с чего начать! – Андор недовольно поправил ремень.

– Это не так просто. – Феанор спокойно рассматривал карту. – Каждый из нас наделен особым даром и нам следует действовать сообща.

– Я – воин. Если мы укрепим армию, мы сможем расширить пределы королевства. Разве не это главное? Веллоэнс станет мощным государством.

Ионнель воскликнула:

– О, неужели мы начнем с войны?

– Чтобы Веллоэнс процветал, необязательно затевать войну. Отец никогда не одобрит, и уж тем более не поддержит кровопролитие, – Лавьен перехватил инициативу. – Я предлагаю путь получше – торговля! Мы приумножим богатства страны. С этого надо начинать! Введем новые налоги, построим торговые дороги, пригласим за стол закрытые доселе государства!

Феанор смущенно наблюдал за назревающим напряжением. Братья и сестра словно говорили не от себя. В своей голове он слышал противоречивые мысли, поддерживающие то одну, то другую сторону. Их голос завлекал, мутил рассудок. Будто кукольник дергал за ниточки, а глупые куклы не могли противиться этому влиянию. Феанор тревожно воскликнул:

– Лавьен, Отец учил нас быть осмотрительными в таких делах!

– Я помню не хуже тебя, что говорил Отец! В этих реформах нет никакого риска! А вот в бездействии – опасность! Торговые союзы сожрут нас, если не дать достойный отпор!

Ионнель закипала.

«Ох, уж эти мужчины! На уме лишь война и торговля. Ясно же, что Веллоэнс ни в том, ни в другом не нуждается – уже сотни лет это мирная и богатая страна. Пора уделить внимание красоте. Чтобы не в каком-то захолустном Осдерне, а в центральном городе царства проходил конкурс царевен. Кто, как не я, лучше знаю толк в красоте! Музыка, поэзия, живопись – Веллоэнс должен быть культурным центром. Вот, что прославит его!»

– Послушайте меня! Я знаю, что возвеличит Царство! Веллоэнс станет средоточием культурной жизни мира. Мы соберем в своих стенах лучших певцов и музыкантов, лучших поэтов, менестрелей и танцоров, лучших живописцев. Мы будем покровительствовать самым даровитым учёным и путешественникам. О Веллоэнсе заговорят, как о государстве, в котором красота победила войну и материальные блага!

– А чем прикажешь кормить этих бродяг, которыми ты собираешься наводнить страну? – терпение Лавьена заканчивалось и он не уже не старался подбирать слова. Его поддержал Андор:

– О какой безопасности может идти речь, если Царство заполнит всякий сброд? С бродягами приходят соглядатаи и ворье! Врагу легко будет отравить колодцы – великий пир превратиться в великую скорбь.

Дверь приоткрылась и внутрь заглянуло робкое лицо охранника. Андор вперил в несчастного дикий взгляд и побледневший служака молниеносно исчез снаружи.

Ионнель обратилась за помощью к младшему:

– Феанор! Неужели и ты считаешь мое предложение глупым и никчемным?

– Сестра, никто не считает тебя глупой! Ты наделена талантом тонко чувствовать прекрасное. Но Отец учил нас жить в гармонии, мы должны дополнять друг друга!

– Конечно, брат, все, что ты говоришь – это правильно. Вот только Отец скоро отойдет от дел, и нам предстоит принимать важные решения.

На этот раз Андора поддержал и Лавьен:

– От тебя еще не поступило никакого дельного предложения. Мы думаем, с чего начать, а ты лишь поддакиваешь!

– Я предлагаю продолжать дело Отца. Он мудро управлял страной. И, по крайней мере, до воцарения и пару лет после не стоит ничего менять. Нужно сначала вникнуть в жизнь Царства.

Ионнель съехидничала:

– Такое впечатление, что ты лучше знаешь, как руководить страной.

– Разве вы не видите реальности? – Андор хлопнул рукой по столу. – Невозможно управлять Царством вчетвером! Мы должны выбрать главного, а остальные должны встать под его знамя!

Лавьен видел, что теряет позицию. На месте казначея ему не удастся реализовать смелые планы, придуманные в путешествии. Конечно, выбран будет лишь один, но почему это должен быть Андор? Царевич перешёл в наступление:

– Я это слышал, или мне показалось? Андор всё давно решил! Уж не себя ли ты видишь на царском троне?

Внутри среднего брата рождалась тактика. Против старшего не пойти – по силе превосходит, по рождению первый. Слабое место его – гнев. Надо использовать это качество против него, чтобы Андор сам отказался от власти. Лавьен покачал головой:

– Видимо, братишка уже примерил корону!

Глаза Андора сверкнули, прежде бледное лицо заалело. Пронзая брата взглядом, сквозь зубы процедил:

– Если бы не совет Единства, корона по праву принадлежала бы мне и никто из вас и не думал бы претендовать не нее!!!

Царевна возмущенно воскликнула:

– Андор! Лавьен! Прекратите!

Она потерла виски, разгоняя кровь. В голову навязчиво стучалась пугающая мысль. «На самом деле отец завещал бы трон младшему. Хорошо, что Феанор не дальновиден, а эти двое бросились друг на друга, как дикие петухи. Несдержанные братцы и младший – бесхарактерный. Как тут не отдать первенство мудрой и послушной дочке? А эти пусть останутся управителями над своими частями – армией, казной и библиотекой».

Феанора потряхивало.

– Если бы вы действительно помнили слова отца…

– Мы помним слова Отца – Ионнель с удивлением услышала собственный резкий и твердый голос. – Служите Веллоэнсу каждый своим даром! И мы готовы служить! А ты что собираешься делать, править? У тебя получается сидеть за книгами, но не раздавать поручения. Зачем тебе эта власть? Ты же ни на что, кроме чтения, неспособен!

– Почему же, способен, – Лавьен ткнул в Феанора пальцем. – Он отлично твердит: «А помните, что говорил Отец?», «А помните, Отец предупреждал…»

– Феанор еще ребенок, он верит в сказку, что четверо смогут управлять государством! – Андор стоял прямо, насупился, голосу вернулась сдержанность. – Нам важно выбрать монарха. Но как быть, если никто не хочет выслушать другого? Может, нам разделить царство?

– Действительно, пора взрослеть! Разве кто-то против единства? Почему бы и власть не поделить поровну? – Голова у Лавьена накалилась и он лихорадочно подбирал слова. – Веллоэнс от этого не перестанет быть Царством, но каждый будет править на своей территории и реализует свои замыслы. Андор укрепит армию, я займусь улучшением благосостояния, а Ионнель разовьет культурную сторону.

– Нельзя разделять Царство! – Феанору показалось, что в комнате воздух сгустился и фонарики едва пробивались через эту мглу.

Андор, Лавьен и Ионнель медленно обступали стол, внимание их всецело было приковано к карте.

– Какое разделение? Просто каждый из нас будет отвечать за свою часть Веллоэнса! Меньшую часть легче защищать.

– Мы же семья, что может нас разделить? Мы не будем мешать друг другу, напротив, будем помогать! Никогда в истории не было четверых царевичей. Новая ситуация требует новых решений.

– О каком разделении может идти речь? Для творчества нужна свобода! Пусть хотя бы часть Веллоэнса будет свободна!

Андор, Лавьен и Ионнель накинулись на карту. Феанор воскликнул и бросился к столу, чтобы защитить драгоценный пергамент.

Кожа натянулась, прошитые металлом дороги затрещали. Швы побелели и истончились. Глухо затрещало и царевичи с шумом разлетелись в стороны. У каждого в руках остался клок карты. Случайность или предвидение – участки карты совпали с желаемыми. Андор рассматривал кусок с восточными границами, примыкающими к Кеттинским землям. Лавьен с ужасом и радостью обнаружил, что на его клочке много драгоценностей, торговых путей и очень широкая северная область граничит с Манохой – а у царевича были очень серьезные планы на эти земли. Ионнель достался неширокая, но длинная западная полоса. Феанор в ступоре разжал кулак. В ладони лежал смятый клочок с замком и крохотная южная область с полями, лесами и десятком городишек. На одном краю остался замок, на другом – урочище шестнадцати рук.

Голос старшего был тверд, когда он оглашал решение четверых. Лавьен увлек князей описанием выгод и предстоящего благополучия. Ионнель вдохновила рассказами о красоте и искусстве. Феанор даже не встал из затененной ложи. Он не верил своим глазам, ощущениям и мыслям. Как-то в миг все перевернулось. Ему казалось, что вместо искренних, добрых и отзывчивых кровников на постаменте стояли чужие, налощенные, искусственные куклы. Или это он слишком глубоко ушел в себя? Перегрузился в Обители Шестнадцати Рук? Всё равно – то, что они так слаженно говорят, настораживает. Юноша поник и постарался выровнять дыхание.

«Вернусь в Обитель. Это лучшее, что я могу сделать».

За ширмой в тайной комнате площадь рассматривал Бывший Царь. Подошел Суфий, протянул пиалу с чаем:

– Я предупреждал, господин. Худшие опасения подтвердились.

Властитель пригубил ароматный напиток, пригладил бороду.

– Худшие опасения. Ты мудр Суфий, воистину. И предусмотрел исход еще до того, как я объявил волю. Но такова жизнь. И Слово сказано не от меня, но от Высшего. На то Его провидение и даже твоя мудрость – песчинка по сравнению с абсолютным знанием. Я – лишь пророк, мне не вникнуть во все планы. Что я могу? Только возвещать волю небес.

Мудрец поклонился.

Глава 16. Этрин

Она смутно помнила прошлое. Кажется, родилась в богатой семье, где была окружена признанием и любовью. Может, была послушницей в храме великой богини. Память хранила лишь два воспоминания. Первое – довольно богатая, хоть и мрачная пещера, в которой внезапно все вспыхнуло – и она заснула, а проснулась в пустой землянке, на севере Бангхилла. Второе, более свежее – что она продает мохнатых зверьков, которых ловит в тёмном лесу. На шее болталось ожерелье из жил с тремя сероватыи кубиками. Иногда она притрагивалась к ним – в душе немой девушки становилось спокойно и тепло.

Каждый день начинался одинаково. Холодное утро будило Этрин (с языка тайорийцев, северных жителей Бангхилла – «чужая»), просыпающеся в мокрых от росы, спутанных изорванных простынях. Ей всегда снился один сон – первое воспоминание, повторявшееся за ночь бесконечное число раз. Кутаясь в грязный мешковатый балахон, девушка съедала оставшуюся с ночи еду – обычно кусок птицы – жареный или вареный, делала глоток кислой настойки и мазала язык пескорлиевым маслом. Вязкая темная жидкость горчила и жгла глотку весь день, но тепло быстро проникало внутрь, по пищеводу в желудок, а потом разливалось и по всему телу. Позавтракав, Этрин отправлялась на охоту. Забравшись подальше в темную чащу, девушка раздевалась и замирала. Спустя час или два кожа остывала и тепло сохранялось лишь глубоко внутри. Тогда появлялись они. Мохнатые зверьки, с длинными тонкими коготками и фиолетовой шкуркой. Желтые глаза с двоящимися зрачками, охочие до мертвечины быстро облепляли лежащую. Девушка ждала, пока они вонзят свои шипчики поглубже и, оцепленная, похожая на колыхающегося фиолетового медвежонка, шла к озерцу на опушке леса. Снимать зверьков было легко. В холодной воде существа начинали издавать щелкающий звук, отцеплялись – охотница туго перевязывала их лапки и опускала в плотный холщовый мешок. После двух-трёх походов в чащу Этрин спешила в город. Там она толкала тачку с подрагивающими связанными существами. За трех монстриков-пиявок давали медь.

В конце дня у нее скапливалось денег, чтобы купить пару кусков мяса, хлеб и настойки. Остальное уходило на дорогое пескорлиевое масло. Изредка, когда заскорузлая, огрубевшая, но всё-таки живая кожа слишком болела от укусов, она устраивала выходной. Этот день сводился к блужданию по городу, прошению милостыни, гулянию по темному и неприветливому, но странно родному лесу.

Сегодня она привычно семенила по мостовой, прошла мост и исчезла в городском лабиринте. Крепко связанные лыковой бечевкой, обездвиженные зверьки походили на жутковатые лиловые цветы. На рынке купили пару десятков. Семерых забрала старая женщина из темной часовни. Этрин нравился трубный зов храма, но она никогда даже не думала прийти на службу. Пятерых зверьков купил поваренок. Он всегда улыбался и говорил что-то приятное на кеттинском. Девушке слова казались знакомыми, как впрочем и тайоринское наречие – но понять смысл ей не удавалось. Кивнув юноше в знак благодарности, бродяжка отправилась в последнее место. Ноги привычно зашагали к богатому расписному терему в одном из закоулков Бангхилла. Толстый хозяин дома, жаркий и потный, всегда навеселе – прибирал не меньше десятка. Да и платил нескупо – можно было и серебро увидеть.

Лязгнула щеколда, резной кедровый застил тихо отворился. С легким удивлением ее изучали красивые черные глаза. Лицо незнакомки закрывал тонкий непрозрачный шарф густого бордового цвета. Статная крепкая женщина в таких же бордовых шароварах и страфионе обладала низким зычным и манящим голосом:

– Игольчатых принесла. Умница. Проходи.

Этрин, поняв, чего от нее хотят, робко вошла. Внутри было жарко и влажно. Пахло благовониями и едой. Незнакомка затворила дверь, скинула шарф и указала на белый матовый котел:

– Высыпай.

Девушка замешкалась.

– Ты ждёшь своих денег, неправда ли? Сколько этот дряблый развратник тебе платил? – женщина извлекла из тайного кармашка золотой и вложила охотнице в руку, – Видать, не слишком много, если до сих пор ходишь в этом тряпье.

Этрин испытала распирающее чувство радости. На золотой можно купить еды, пескорлиева масла и даже теплую большую кошму. Теперь ночью ей не придется просыпаться от того, что хладные призраки вонзают в бок свои льдяные когти.

Женщина гулко расхохоталась, блеснув золотым резцом, на торсе заиграли жилки, прорисовали тугой пресс:

– Бедняжка. Ты думала, что жирная пьяная бочка благоволит маленькой девочке? Местные используют яд зверьков для вечного сна и в особо дорогих блюдах после долгого переваривания. Только мы, жители морей, знаем истинную ценность мохнатых жал. Бросаешь их в козье молоко и настаиваешь десять дней. Добавляешь еще кое-чего. И даже самый ветхий больной старик воспылает страстью восемнадцатилетнего любовника. Всего от капли зелья. Только за это богачи готовы отдать содержимое кошелей. Как уж тут удержаться и не построить бордель!

Черноокая игриво приобняла Этрин за плечо, заглянула прямо в глаза и с жаром шепнула:

– Я тебе покажу! Пойдем!

Она провела девушку в комнату, надушенную корицей и елеем. Пол и стены устилают мохнатые ковры, под расписным потолком нависла широкая люстра с десятком мерцающих золотом шаров-люменов. Из тени молчаливо наблюдают за гостьями тонкостенный шкафец и раскидистая софа.

– Скидывай эти ужасные тряпки!

Этрин замерла в непонимании.

– Немтырь?

Женщина аккуратно взяла мешковатую изорванную робу и легко стянула с плеча бродяжки. Девушка не выказала ни капли смущения, блики от лампы высвечивали красивую, хоть и тощую, фигурку с худыми запястьями и лодыжками, острыми грудями и узенькой талией. Кожа, покрытая от шеи до пяток тонкими шрамиками, точками и рубчиками, напоминала светлую змеиную чешую.

– Меня зовут Грэйс. Ты меня понимаешь? – незнакомка посмотрела в испуганные глаза и мягко произнесла, – тебя нужно переодеть, негоже выходить к гостям в таком… наряде.

Девушка смягчилась, кивнула.

– У тебя грубая кожа, шелк и атлас не подойдут. А вот аскамит, бархат, плюш… Примерь.

Серая, с золотыми нитями и боковой шнуровкой, туника слегка болталась. Перчатки с вышитыми дельфинами и леггинсы сидели словно литые.

– Широковата, – черноокая поморщилась – Хотя нет, только немного подтянуть вот здесь.

Плюшевое платье пришлось девушке впору. Низкий воротник, рукава словно перевязь бочковатых канатиков. Такие же толстые нити образуют интересный узор на спине. Перед у платья сшит цельным, только бока голы – демонстрируют округлые девичьи бока.

Юбка от бедер распадается на десяток тяжелых узорчатых лоскутьев, каждая полоса на конце обжата стальным треугольником.

Грэйс поправила платье, отступила, любовно пробежалась глазами по наряду:

– Да, определенно твой стиль. И ожерелье подходит.

Этрин инстинктивно схватила кубики на нити. Черноокая рассинтементальничалась:

– Помню, мне это платье подарил мой первый любовник. Знойная Иоппия. Уверял, что принц, обещал жениться. А потом продал в школу гетер. Хорошее время. Кого-то ломало, а мне очень нравилось. И наставник попался, что надо – сильный, ловкий, отличный любовник. Он говорил, что вместо крови в моих жилах бурлят воды кипящего моря.

Бродяжка с опаской и любопытством наблюдала за болтавшей хозяйкой. Та, отвлекшись от воспоминаний, хитро улыбнулась, обвила шею девушки и легко поцеловала ее в губы.

– Пойдем, дорогая. Гости заждались.

Женщина привела Этрин в зал. Царил полумрак. В воздухе разливались ароматы сандала и вишни. На одном ложе крепкий смуглый бородач о чем-то беседовал с прелестною кармилитянкой. Облаченная в легкую прозрачную тунику, девушка с интересом слушала мужчину, одаряя его поцелуями, подливая шоколад, поглаживая рельефные руки и торс рассказчика. На другом лежал толстяк в трое шире бывшего хозяина. Пламя свечей отражалось на потной лысине. Трое девушек разминали необъятные телеса, щедро умащивали бледную кожу ароматными смесями. Тот похрюкивал от удовольствия, не упуская возможности пощипывать куртизанок. Те хихикали, отбивались и игриво шлепали жирдяя.

Увидав черноокую и Этрин, толстяк расплылся в улыбке, тонким голоском мяукнул:

– Грэйс, наконец-то! Мы уж думали, что тебя схватил гигантский спрут. В какой трясине ты пропадала?

– Вряд ли ты скучал, сладкоречивый Боло. – Грэйс усадила бродяжку в кресло, сама плюхнулась на широкую софу. Мгновенно к ним прилипли девушки, бросились умащать тела подогретым елеем. – Подними же свою отягощенную знаниями голову и взгляни на ту, которая обогащала сей притон, добывая иглоногих.

– Мое почтение, мадемуазель, – толстяк кивнул и по телу пошла легкая волна. – Вы, должно быть, искусная охотница. Редко кому везет остаться неотравленным фиолетовыми марглами.

Этрин молчала.

– Вряд ли немая бродяжка оценит твои изящные комплименты, – бородач отправил в рот спелую виноградину. – Да и куда тебе ещё девиц, обольститель?

Боло расплылся в хищной улыбке:

– Такого хорошего и большого человека как я, хватит и на шестерых.

– Ваш просвещенный ум весьма развращен, – Грэйс выгнулась на белой шкуре, подставив плечи умелым рукам массажистки. – Не думал ли ты о молодых юношах, о безмерноголовый? Или, может, хочешь «страстного» молока из яда иглоногих?

– Удержитесь от опасных предложений, миледи. Я хоть и скопец, но мужчина, а не женоподобный малакий. Ах, если бы мой вес зависел только от принимаемой пищи… Молочко хоть и творит чудеса, но уж слишком оно коварно. Вспомнить хотя бы хозяина дома сего.

– Дорогая Грэйс, расскажи о своих планах на гостью. Недаром же ты представила ее нам?

Женщина перевернулась на спину, позволив куртизанкам охаживать грудь, бедра и живот:

– Конечно, наша бродяжка могла бы и впредь каждый день носить нам по корзинке этих фиолетовых тварей. Конечно… – черноокая прикрыла глаза. – Возможно, мне она напомнила юную себя и поэтому я окажу ей милость. А может, девочка нужна мне, как счастливый амулет. Несколько лет охоты и жизни в Темнолесье – немая явно родилась под счастливой звездой. А может, – Грэйс улыбнулась, – она скрасит моё одиночество.

– Боло понимает хозяйку, – мужчина облачился в просторный халат. – Я осмотрю малышку, как только ее должным образом приготовят.

Грэйс наполнила чарку водой минерального источника. Вина она не пила, впрочем, как и других хмельных. Одна чаша превращает человека в льва, две в обезьяну, а третья делает слизнем. Вместо этого женщина предпочитала явно «неженские» увлечения – книги и телесные упражнения. Под стать себе нашла и друзей. Смуглый бородатый Иатурус нисходил родом к древним грекам. Мужчина заправлял гладиаторской школой, муштруя молодых юношей, гоняя их так, что трещали кости. Кто-то приводил детей, чтобы «выбить дурь», кто-то приходил сам, желая приобрести силу и красоту. Лучший десяток учеников раз в два года отправлялся в столицу Бангхилла, продемонстрировать мастерство под изумрудным велариумом Красного плато. Возвращались единицы – приносили весть – трое приняты в телохранители раджи, остальные пали с честью. Черноокая внутренне улыбнулась. От изнурительных упражнений её тело приобрело мужские черты, хоть фигура и осталась женственной. Истончился подкожный жирок. На руках и ногах отчетливо выступают аккуратные и твердые мускулы, на месте округлого живота плотно ютятся шесть кубочков. Иатурус придерживался своих, якобы древних, традиций «телесного воспитания» и на всех занятиях ученики тренировались полностью обнаженными. Новички со спины принимали Грэйс за юношу. Каково же было их удивление и смущение! Бородач сначала злился, орал и раздавал молодняку пощечины. Но, со временем, смирился и теперь уже понимающе похлопывал остолбеневших смущенных салаг, шутя – мол, «через месяцок привыкнешь, вот тогда буду с тебя драть по пять шкур».

– Так кто же она? – девица тут же наполнила опустевшую чарку. Грэйс взглядом дала понять, что не нуждается в ее услугах.

– Кто? – толстяк сосредоточенно сидел в широком кресле, сложив ладони и перебирая пальцы. – Я не уверен, что это женщина. Даже не уверен, что у «неё» есть пол. Абсолютно ничего. Чисто и гладко, как в несбыточных мечтах греческих философов.

– Как же тогда «она» справляет нужду? Ведь немая же ест и пьет, – женщина подчеркнула, что бродяжка остается девушкой, независимо от наличия признаков.

Боло приподнял брови, руки принялись тереть подбородок и нижнюю губу – значит, голова у толстяка кипела.

– Демонесса, только непроявленная. Суккуб. Возможно, флегрет. Или бердаш. Внешние признаки похожи. А тело человеческое, почти.

– Ты уже говорил о мужских и женских достоинствах, – Грэйс иронично ухмыльнулась – и говорил весьма скучно. О таких прекрасных.

– Не только о них, – евнух покачал головой. – Сердце бьется. Кровь течет. Кожа, хоть каменная, но и тянется, и краснеет. А чешуйки – видать ловила иглоногих собственным телом. Да, к ядам у нее отличный иммунитет. Больше всего меня смутил шрам за ухом. Плотный и толстый. Шириною в треть юнита.

– Подобная щель останется, если всадить топор в колоду железного дерева, – Иатурус молвил сдержанно, без эмоций. – Но даже лосиный череп раскроится от такого удара.

– Я тщательно ощупал голову. Череп человека, а не лося. Интересно другое. Внутри каждой головы – а их я повидал немало – мозг состоит из двух половин. У бродяжки посредине едва заметная выпуклость. Полагаю, внутри тоненькое третье, зачаточное, полушарие. Может из-за этой опухоли она и не говорит.

– Что скажешь об ожерелье? Откуда оно, чьи там знаки?

– Понимаю, почему вы ввели ее в дом, миледи, – глаза Боло сверкнули.

Грэйс знала эту искру. Обычный человек принял бы это за алчность. Но необъятный купец, хоть и весьма богатый, не обладал жаждой наживы. Как он говаривал, «я влюблён в математику, а деньги – лишь результат точного расчета». В торговле мужчину привлекали разговоры, планы и возможность тратить полученные золотые на книги и девушек. Лишенный ещё в раннем детстве ятр, страдающий полнотой, Боло не страдал отсутствием желания. Толстяк мог предаваться утехам часами, не испытывая бессилия от присущей всем полноценным мужчинам «опустошенности». Второй страстью были науки. Математика и физика, биология и медицина, история и религия, астрология и алхимия. Феноменальная память облегчала изучение наук и языков. Купец посещал храмы, вёл беседы с вектирами и жрецами. Несколько раз приглашали ко двору, но Боло отмахивался – политика и интриги не входили в число его интересов. Однако на сопровождение мудрецов и исследователей мужчина соглашался – и один-два раза в год на месяц уезжал в столицу. В это время Грэйс принимала дела. В другое время она заправляла его караванами, мечтая когда-нибудь отправиться на поиски настоящего моря, чтобы возглавить настоящий корабль, жить среди шума волн, ощущать, как соленые брызги бьют в лицо.

– Понимаешь что? – женщина не любила экивоков.

– Кубики необычны. Материал похож на металл только по виду, но он не звенит, ржа не властна над поверхностью. Несмотря на легкость очень, очень крепок. Девушка крайне испугалась, когда я попытался снять ожерелье. Больше всего меня привлекли знаки.

– Ты объяснишь их значение?

– Возможно, – Боло задумался, глаза покрыла пелена размышлений. В этот момент память его усиленно добывала из глубины свитки, прочитанные много лет назад. И вот в сознании возникли те самые трактаты. Трактаты Зену.

– Играет ли Высший в кости? – речь толстяка походила на ритуальное чтение:

– Кубиков пять и каждый из них

Силой Создателя обладает

Жизнь погасить, исцеленье излить

Царства и земли они разбивают

Духа животного в дух человеческий

Дальше, сквозь терны и к горным вершинам

Все комбинации выкинув смело

Станешь одним из Властителей вечности.

Боло закончил декламацию, заговорил обычно:

– Игра в кубики Тау – излюбленное занятие духов-эолов, прислужников богов. Для них это способ совершенствования. Человек, играя в Тау, совершенствует себя. И становится более мудрым, сильным, влиятельным. Некоторые игроки становятся яркими звездами в истории, многие погибают от неверной комбинации. Символ игры – Тау – прослеживается во всех культурах и религиях. У древних он был последней буквой в алфавите и значил «небо» – место, куда должны попасть избранные богами. У предков Иатуруса этим символом обладал один из царей, собравший армию лучших воинов.

– Впоследствии в моей культуре знаком «тау» стали обозначать число «триста» – по количеству воинов в этой лучшей армии – на лице бородача мелькнуло удивление.

Боло кивнул:

– В некоторых культурах поклонялись самому символу. Хотя символ – лишь ключ, открывающий понимание тайн мироздания. Игра в кости помогала эолам понять мироздание в себе. Людям эти кубики помогали осознать суть всего, происходящего под солнцем.

– То есть, наша девочка – почти божество? – Грэйс задумалась. – За столько лет она ни разу не воспользовалась силою Тау.

– Возможно, она не знает о свойствах кубиков. Возможно также, это искусная подделка. В любом случае кости нужно изучить.

– Надеюсь, мудрец, твоего ума хватит, чтобы сохранить нашу дружбу и единство – в голосе Иатуруса ощущались свирепые нотки. – По праву кубики принадлежат черноокой.

– Никто не собирается разобщаться, – женщина подскочила, огонь в камине осветил точеные контуры. – Мы не позволим нашим узам ослабнуть. В свою очередь, я обещаю, Боло, что твоя жажда знаний будет удовлетворена. И каждому из нас достанется по кубику. Если они и впрямь такие могущественные.

Этрин ощущала почти безумный страх. Хотя в комнате было жарко, по телу текли холодные ручьи. Вот почему женщина в красном пригласила ее в дом! Вот почему они так ласково себя вели – накормили и отмыли. Непривычно, когда тебя осматривают, но и это можно переждать. Но посягнуть на ожерелье! Хотя крупный мужчина только прикоснулся к ним, бродяжке уже стало не по себе. «Они заберут их! Мои игральные кости! О, тау-лэйтри!!!» Страх сменился удивлением. Странные мысли, необычные. Девушка бросилась к окну. Ставни плотно закрыты, не видно ни щелки. Дверь дергать бесполезно – засов снаружи крепкий. Бродяжка хаотично заметалась по комнате. Бесполезно. Внутри пусто, только ровный пуф, на котором ее осматривал Боло. Служанки предусмотрительно вынесли всю утварь, а «исследователь» не оставил ни одного инструмента. «Подол! Стальные пластины!»

Немая с трудом растормошила один лоскут, извлекла наружу серый треугольник. Таким и не зашибить и не порезать – туп и легок. Девушку охватило отчаяние. «Заберут ожерелье. И что потом? Сюда больше… не продам. Зачем жить?» Этрин уселась на кушетку, подперла коленками подбородок и вперила взгляд в пламя. Огоньки успокаивающе играли, неторопясь поедали кедровые поленца, скользя красными жилками по черной обугленной поверхности.

Глава 17. Танец Зо

Авенир наблюдал за поединком с трепетом. Солнце скрывало фигуры, но, судя по всему, пока что бой шел на равных. Лицо хана не отражало никаких эмоций и волхв, чтобы развлечь правителя, начал разговор:

– О, великий, в чем причина этой битвы? Что натворил Джунг, что Ния должна восстанавливать справедливость?

В глазах всадника мелькнули злобные искорки:

– Неверный осквернил обет братства. Хан Тонджи вероломно подослал соглядатаев, которые украли из саат-шатра нефритовую Нию. Мардук всегда любил дочь – это всем известно. В ревности Джунг проявил слабость и недостоин иметь благословение старшинства.

– Ты прав, досточтимый, преступление его велико. Слабость духа еще большее преступление, чем сам поступок.

Хан вспыхнул:

– Низший считает, что воровство Нии менее ужасно, чем слабость характера?

Авенир почтенно склонился:

– Все знают о величии и силе младшей дочери Мардука. В гневе она беспощадна и яростна, красота же ее несравнимо выше кровожадности. И если достоин Джунг наказания, то Ния непременно покажет всю свою силу. Вот только…

Повелитель смягчился, черты лица разгладились, а по выразительному взгляду юноша понял, что пробудил интерес. Однако волхв шел по лезвию ножа и каждое слово взвешивал, как драгоценные специи.

– Говори.

Мягчайшим и покорнейшим из голосов, Авенир продолжил.

– Небеса чисты сегодня. Если бы Мардук хотел крови, то сделал бы их алыми, – чуть громче, чтобы могли расслышать стоявшие рядом, произнес – Кровь на небе – кровь на земле. А среди богов все ясно.

Хан сжал скулы. Поверья даны не зря. Красное небо – готовься к битве. Синее небо – боги благосклонны. Тучи – смута и заговоры.

– Скажи, чужой шаман, тогда к чему эта кража?

– В моем краю, – акудник придумывал на ходу, – кража не всегда была плохим знаком. Старики говорят, что воровали в то время только ценнейшее.

– Так и есть, они украли самое ценное, что у нас есть – властитель захрипел от ярости.

Авенир, рискуя быть обезглавленным, перебил:

– И это хороший знак! Джунг признает ценность Нии.

– Я сам отрублю тебе голову!

Волхв упал на колени и взмолился:

– Величайший! Ты обратил ухо к моим речам, позволь молвить до конца, о, терпеливейший! А после, если должно катиться моей голове по земле – твоя воля.

Белый от страха, юноша открыл глаза и обнаружил, что его голова пока еще не отделена от тела. Хан сухо кивнул. Авенир краем глаза заметил, что воины тоже во внимании. Не вставая с колен, чаровник нарушил молчание:

– Джунг признал ценность Нии. И в этом его слабость.

В стане прошла едва ощутимая волна одобрения. Подбодренный, он продолжил:

– Слабость, которой достойны только сильные мужчины. В моём краю кража была хорошим знаком лишь в одном случае. – Авенир выдержал паузу. – Разрешает ли ваш закон брать в жены сестру?

Лицо сдержанного доселе властителя вытянулось. Он обескуражено спросил – вся надменность куда-то вмиг исчезла:

– Если так и впрямь… что же делать?

Авенир поднялся, стараясь не выдать поднимающуюся изнутри радость:

– Подождем, господин. Вы очень мудры, что назначили первую битву вместо великой брани. Если воля небес действительно такова, то битва превратится в танец и воины не смогут причинить друг другу вреда.

Хан перевел взор в сторону бойцов. Волхв тоже – молясь богам, чтобы Марху удалось задуманное.

Марх с бойцом Зо кружили в опасной борьбе. Со стороны могло показаться, что никто и не думал драться – ни удара, ни шлепка, ни возгласа. Лишь умудренные кулачники оценили бы по достоинству мастерство противников. «Победа без удара» – высшее искусство битвы. Невозможно в сваре – вероятно в бою один на один. Каждое касание могло оказаться смертельным. Удар проникал внутрь, нарушая работу органов, вызывая болезненные корчи. Однажды сабельщик одолел таким способом великана. От детины отскакивали копья и мечи, толстенную шкуру не брал ни огонь, ни кислота. Сложнее всего было войти в ритм тела здоровяка, пока он полз к его груди по смрадным, скользким от грязи космам. Сердце оказалось хилым и изношенным. Невидимая волна легко прошла кожу, обогнула токи энергии и взорвалась в кровяном насосе. Великан прошел еще десятка три шагов, не чувствуя, что кровь уже остывает. Этого времени ему хватило задавить восьмерых пращевиков – а Марх успел спуститься на землю. И все же острый металл ему нравился больше, чем околомагические трюки. Да и концентрация внимания – крайне сложная штука. Не то что ярость битвы, когда алая пелена застилает глаза и ощущаешь себя воплощенным Акроном.

Тарсянин переключился на битву. Как странно. «Сколько же я грезил?» Они так и кружили, нанося и блокируя невидимые удары. Юноша, хоть и крепок, но дышит тяжело – не доставалось ему за годы службы такого умелого противника. «Конечно. Если это прошлое, то люди были похилее. Да и приемов еще многих не знали».

– Разогрелись, теперь давай покумекаем. Только дыхание не сбивай – а то лежать тебе на грязной землице.

– Как тебе имя воин?

– Марх из Тарса. Услуга за услугу, бритый.

– Алтанцэг Улэнд.

– Красивое имя. Золотоцвет. Почему родичи биться вздумали?

В глазах юноши мелькнуло недоверие. Сабельщик успокоил:

– Я тарсянин. Нияты еще только просыпаются. Мое родство ближе к хуннам. Или джунгарам.

– Так я бьюсь против своего же рода?

Марх уклонился от пролетающего кулака, выгнулся, разгадав маневр и пропустив ударную волну мимо. За эти пятнадцать минут (что для такого боя чрезвычайно долго, почти бесконечно) он хорошо изучил основные стили парня и построенные на них вариации.

– Не совсем. Мы пока что танцуем, а не бьемся. Так из-за чего сыр-бор? Чтобы я хоть знал, за какие награды потею.

– Они украли статую Джунга. Но мы вернули ее, – юноша неудачно повернулся и Марх отвесил ему размашистую пощечину. Боец мгновенно совладал с закипающим гневом – мог бы уже лежать со сломанной шеей, но иноземец милостив, – вандалы хотят забрать нефритового бога, даже не стыдясь своего воровства.

– Хм, – некоторое время схватка велась в тишине.

Сабельщик продолжал с видимой легкостью парировать удары противника. Солнце начало припекать и тарсянин ощутил, что в глазах задвоилось. Впрочем, и парень двигался медленно, устало. Через несколько минут бойцы остановились, не сводя друг с друга глаз. Марх развел руками:

– Битва битвой, а трапеза в полдень. Коли не согласен, продолжим.

Юноша глубоко вздохнул:

– Через два часа. Как спадет первый жар.

В стане на него набросился взволнованный Авенир. Руки у акудника тряслись, глаза горели – Марху пришлось толком постараться, чтобы добиться от него внятного рассказа. Выслушивая волхва, тарсянин не торопясь поглощал яства – запеченную косулю, кислый сок и зрелые раздувшиеся дыни.

– Пока что обошлось без крови, – успокоил парня сабельщик, – пошлют боги милость, до вечера дотянем.

– Чужеземец хорошо бьется. И даже снял с бойца сапог! – хан Каруд явился словно из ниоткуда, – как тебе противник?

– Я редко видел таких сильных бойцов, – Марх не утруждал себя любезностями, – у него есть лишь один недостаток. Он еще молод и не умудрён военной хитростью.

– Но мальчики вырастают и становятся мужчинами.

– Да, это так, – сабельщик встал, отер руки о грубую, колючую рогожу, – если остаются живыми.

И без того узкие глаза хана превратились в две тонких линии, по скулам пробежали волны. Тарсянин про себя ухмыльнулся. «Хан должен быть тверд, как скала, но прочитать его мысли не так уж и сложно». Потянув время, Марх лениво хмыкнул:

– Неохота его убивать. Хороший бы янычар вышел. Хана бы охранял.

Каруд неуверенно произнес:

– Пришелец не давал обетов убить. Только одолеть.

Сабельщик молчал, напустил скорбный вид – мол, честь мою унижаешь. Хан, не выдавая волнения, продолжил гнуть свое:

– Они все-таки нам братья, хоть и старшие… А весь стан только с охоты, уставший… Их надо проучить и довольно – пусть живут.

– Что же, пусть. Я всегда старших учил, – Марх изобразил удовольствие, поучительно изрек, – младших нужно слушать, я так брату и говорил. Бывало, уложишь его на пузо, заломишь руку и говоришь – «давай дружить». А он сразу все понимает – и дружит, и служит, и похлебкой делится.

Хан приободрился, лицу вернулся ровный цвет.

– Стало быть, договорились. Бейтесь, только без увечий, без злобы. Как на соревнованиях.

– Если на меня кидаться не начнет. А то я ж злой, не стерплю.

К бою приступили с новой силой. Алтанцэг Улэнд двигался активно, делал ложные выпады и увертки. Марх парировал, ставил блоки, пытаясь настроиться на ритмы противника. Сабельщик глубоко внутри радовался, что боец назначил ближе к вечеру – «Благо, хоть жара сошла. Скорей солнце по башке грохнет, чем кулаком прилетит». Через несколько минут ощутил легкие подергивания – отражения токов противника. Произошло то, что тарсянин испытывал лишь пару раз в жизни – когда пребывал в Элхои послушником. Внезапно он увидел бойца Зо насквозь – кости, мышцы, сердечный ритм и дыхание. Нервные импульсы вспыхивали в голове противоборца – и сабельщик уже знал, какое движение тот собирается сделать. Посозерцав эту картину несколько минут, полюбовавшись великолепием человеческого организма, Марх мягко приблизился и нажал несколько точек. Боец замер, раскинув в стороны непослушные руки. Сабельщик улыбнулся:

– Так-то лучше.

Глаза испуганно уставились на тарсянина.

– Я оставил движимыми стопы, чтобы ты не упал. А также голос, зрение и слух. Шею освобождать опасно – не люблю смертоносные косы.

– Что это за боевое искусство? – в голосе нията звучал нескрываемый интерес.

– Заворожил я тебя, верно? – сабельщик вынул из-за пазухи любимую трубку. – Давай условимся. Никто сегодня не умрет. Даже так – сегодня не прольется ни капли крови. Весь этот сыр-бор из-за нефритового божка – чистое недоразумение.

– Как ты смеешь…

Парализованный плюнул, но Марх ловко отпрянул и шутливо погрозил пальцем:

– Я слышал, что кобры могут ослепить противника ядовитым плевком. Если научишь меня этому приему, то, пожалуй, разморожу тебе одну руку, – сабельщик сменил тон, в голосе появился металл. – А теперь без шуток. Вырезать друг друга, потому что не поделили изваяние, которое в любой лавке за два медяка можно купить – глупо. Если уж так руки чешутся, придумайте причину посерьезней. Чтобы потомки летопись без смеха читали.

– Статуя Джунга – главный символ нашего рода. Нет его – нет и нас. Без бога мы просто скот. Как лошади, овцы и козы.

– А что думают по этому поводу жены, потерявшие мужей? А матери, сыновья которых погибнут в братоубийственной войне? Ответь, боец. Есть ли здесь, в первых рядах ваши везиры и улубеи?

Улэнд молчал, в глазах Марх прочитал смятение. Выпустив сизое кольцо, продолжил:

– Я за справедливость. И обидно, если из-за какой-то крысы честные люди глотки друг другу перережут. Хан у ният молод, интриг не разумеет. Вашего хана не видал. Но подумай-ка – такой ход. Идол у вас, идол у них. Улубей спрячет вашего божка и пустит слух, что его украли нияты. А потом «возвратит» его. Почет улубею? Почет. Такой же улубей у ният делает то же самое. Почет улубею? Почет.

– Предательство!

– А может совпадение? – сабельщик одобрительно кивнул. – Хотя… Слухами земля полнится. Улубею почет. Тут взбешенные ханы устраивают кровопролитие, народ в смятении. И идет слух, что хан джунгар – сумасброд самопровозглашенный!!! Потому как виноват старшенький всегда. Секир-башка хану? Секир-секир. Скажи-ка боец, кто станет следующим ханом джунгар?

– Кто же?

Марх пожал плечами:

– Редис его знает. Может улубей, вернувший божка. А может тот, кто научил улубея. Это уж сами разбирайтесь. Ну что, дальше будем биться, али все-таки подумаем?

Боец молчал, на лице читалась глубокая работа мысли. Сабельщик выждал минуту-другую и снял замки. Отойдя, спокойно наблюдал за джунгаром. Тот кивнул:

– Через два часа. Здесь со всеми старейшинами. Заключим завет мира.

Сабельщик кивнул и собрался уходить. Внезапно по лицу огрела хлесткая пощечина, в ушах зазвенело.

– Должок.

– Какая честь, что ж, и у меня кое-что для тебя есть.

Марх молниеносно обнял джунгара и приник губами к губам. Обескураженный и не думал сопротивляться, лишь удивленно хлопал глазами. Голос его стал тоньше и уже не так уверенно юноша повторил:

– Через два часа.

На широкое поле свалились сумерки. Огненный шар покрылся облачной пеленой, а супротив набирал силу новый месяц. Конные ряды джунгар и ният неуверенно мялись, выжидая решения. Джунгарский хан Тонджи – седовласый, крепкий, с большим горбатым носом и хищным прищуренным взглядом, сидящий на мощном ахалтекинце – выехал в сопровождении Алтацэнг Улэнда и трех внушительных копьеносцев на середину поля. Хан ният Каруд ехал навстречу с Мархом, Авениром и Парменом. Рядом шествовало двое янычар. У бедра каждого болтался длинный палаш.

– Я вижу, ты пришел со смертоносным, – Тонджи держал ладонь на рукояти сабли.

– Небо чисто, старший брат, я не жажду нарушать волю богов.

Джунгар оскалился:

– Мы вернули украденную вами статую бога Джунга. И что же, как закон предписывает поступить с ворами?

Секунду нияты молчали. Единожды пойманный лишался левой руки. Вторая же кража говорила о том, что правая рука неисправима. Отсекали и её. Как правило, воровство прекращалось. Третья кража говорила о том, что руками управляла голова.

– Позвольте держать слово, – Марх знал, что на бранном поле все послы равноправны. – Известно ли, кто украл статую? Мы отрубим вору голову.

Ноздри джунгара злобно раздувались, голос задрожал от ярости:

– Что за наглость – воровать и скрывать воровство!

Копьеносцы зарычали, руки сжали древко.

– Постой, сын ветра, – сабельщик пресек накатывавшую волну – нет нужды браться за оружие. Кто же сообщил о краже, можем ли видеть его в рядах жаждущих отмщения?

– Хан Банжог воспитывает брата Хунна. А мне, видать, выпало воспитывать сестру.

– Позволь и мне молвить, – Авенир тайком поглядывал на Каруда. Тот выглядел невозмутимым – только в глубине глаз полыхали огоньки, слегка подрагивал ус, да рука сжала навершье сабли так, что костяшки пальцев побелели.

Тонджи сурово кивнул.

– Выслушай нас, великий. Мы не облечены искрой войны, которой наделены дети Мардука. Боги сыграли в кости. Статуи никто не крал. В каждом саат-шатре стоит свой шигир. Более того, нарочно произошла для нас великая загадка и радость.

– Вижу, Каруд, ты взял и послов с собою?

– Позволь им молвить, – слово взял Улэнд. – Войну начать можно всегда, но испросить воли богов разумно.

– Великие ханы, Тонджи и Каруд, – Авенир приклонил голову. – Я прошу проверить наличие шигиров. И не позволять советчикам решать вопросы родов. Давно ли джунгары общались с ниятами?

– Четыре года, – Каруд говорил сдержанно.

– Как раз четыре года назад великая комета на востоке возвещала о венчании двух степных богов. Мы были посланы на свадьбу объявить почтение новому роду. По какому поводу вы собирались четыре года назад?

Бритоголовый Тонджи побелел, поводья мула затряслись. Улэнд перехватил инициативу:

– В то время ушел из жизни первенец хана. Пропал без вести на пути Ен-Гарди.

На переговорщиков напал ступор. В воздухе ощущался холодок, природа будто замерла. Спустя минуту Марх почесал небритую, всё ещё опухшую от Авенировой мотыги, щеку:

– И я там был. Ох, переполосовали мне спину. А о венчании акудник верно сказал. Стоит там камень судьбы. С него переходят в мир богов. Видать, сын Тонджи у Мардука уже пирует. Еще озеро Чистых Душ недалеко от камня. Мы туда путь держим. Можем и о сыне справиться.

– Значит, свадьба, говоришь? – Тонджи овладел собой. – Как же воровство?

Авенир набрал воздуха, но Марх сделал знак молчать.

– Великий джунгарский хан, ты ведь еще и воин. Только воин может понять влюбленного мужчину, а Джунг – великий муж среди богов. Шаман Авенир сказал, что не было воровства. Прости его, он молод, хоть знания и сглаживают недостаток опыта. Ты, сын степи, когда влюблялся, крал невесту? Знаю, что крал.

Хан воспламенился:

– При чем тут обычай рода? Неужто ты думаешь, что Ния украла Джунга? Это же позор мужчине!!!

– А невеста неужто не крала прежде нож любимого? Ведь нож – самое ценное, что есть у воина-охотника! А уже мужчина крал невесту. Такие вот у богов и людей игры.

Тонджи и Каруд нахмурились. Каруд заговорил медленно, тяжело:

– Мы и позабыли об этом древнем обычае. Но как же случится, что Джунг украдет Нию, если все об этом знают?

Авенир взял кисть и нарисовал в воздухе синеватую полосу. Все зачарованно уставились на явление. Полоса медленно ширилась, края расплывались, слой начал светлеть, пока ворожба не растворилась полностью, Оставив в воздухе приятный смолистый аромат.

Чаровник средоточенно, будто в трансе молвил:

– Джунг и Ния уже обменялись дарами. Шигиры одинаковы с виду, но опытное сердце увидит различие. У нефритовой дочери Мардука на стопе шрам от ее ручного медведя. Когда боги играют, людям остается только подчиниться.

Очередной раз воцарилось молчание. «Что за народ, – подумал Марх. – Молчать после каждого слова. Этак самого важного в жизни и сказать не успеют».

Каруд и Тонджи вскинули сабли:

– Хэлен! Хэлен! Хэ-л-лееен!!!

Во мгновенье оба стана заулюлюкали и бросились навстречу друг другу. Мужчины орали, обнимались за плечи. Всадники по четверо закружили в ритуальном шествии вокруг переговорщиков. Воцарилось молчание – только был слышен мерный топот копыт. Внезапно что-то резко лязгнуло. Все остановились.

На муле сидел Пармен. Рука его сжимала кинжал. Второй лежал неподалеку, впившись в древко стрелы, разрезавший жилы и отбивший стальной зазубренный наконечник. Раздался свист и лязгнуло второй раз. И опять не земле лежала стрела. Острие впилось в ремень Пармена. Сквозь ряды пробежал худощавый узколицый джунгар, вспаренный и задыхающийся:

– Ханы живы! У-у-ух хвала богам! Предателя… поймали.

Тонджи простер руку:

– Увести и запереть. Допрошу лично.

Солнце скрылось и новый месяц что есть мочи сиял, мерясь силою с тьмою, отодвигал её, окаянную, светил, отгоняя нечистых от пировавших далеко внизу, на бранном поле, двух станов.

Мирно горели лампады. Марх, Авенир и Пармен расположились у гостевого шатра, рядом со своей арбой и уплетали печеную косулю с луком, запивая подкисленной водой. Волхв пялился в костер, погруженный в думы, что-то бормотал под нос, изредка произнося замысловатые фразы. Марх помогал Пармену, разделял для него куски мяса, да нахваливал:

– Ай, да кошак! Меток и скор наш надломленный вор! Ты жуй, Парменчик, не обижайся на меня – грубияна, ушибленного вояку. Ты главное, всегда так метай. А сам можешь не говорить, молчать, думать. Вот мы до озерца доедем, там омолодишься, опять смеяться начнешь. Точно-точно. Как вернёмся, рубаху алую подарю – все девки в борделе твои.

Эгей, Аббе Нирио, – сабельщик легонько толкнул акудника, тот вздрогнул и выронил луковицу, – переживаешь, что наврал с три короба про шигиры?

– Нет, – чаровник отмахнулся. – Если бы это. Пока ты вытанцовывал с бойцом, я договорился с ниятским десятником. Тот закажет нефритовую статую и сделает ей царапину на ступне. Я тут думаю, – акудник пожевал губу. – Если мы в прошлом изменили ход времени, что будет в будущем? Ведь изменится все! Кто должен был умереть – не умер, у него будут дети, род разрастется. Кто должен был жить, умрет. Мы ведь посеяли здесь ветер. А когда вернемся в наш век, пожнем бурю! Неизвестно, где мы вообще окажемся!!!

– Ложись спать с миром, Авенир. Утро вечера мудренее. Не наше дело обо всем мире думать. Нам свой живот сберечь, а о землях пусть боги и цари пекутся.

– Великий боец Марх! – к ним обратился воин-джунгар. – Тебя ждет Алтанцэг Улэнд. Окажи милость, будь гостем в его шатре.

– Нельзя заставлять такого знатного соперника ждать, – явно довольный тарсянин хлопнул по коленам и молниеносно выпрямился, – веди.

Все разошлись по шатрам и Авенир, смотря на тлеющие уголья, достал каликову свистульку.

Глава 18. Андор

Старая рассохшаяся дверь не могла больше держать в себе жестокие стальные гвозди. Скрипя, она отпустила мучителей и, выбросив в воздух облако древесной пыли, провалилась внутрь каменного лабаза. Солнечные лучи осветили ряд запыленных пустых бочек, перепрелую солому и всё еще крепкие, хоть и покосившиеся, стеллажи из вечного листвяка.

– Кладовую вычистить, все негодное сжечь. Где-то внутри проход к леднику. Ледник забить рыбой, мясом. Житник – зерном. Приставить местного. На всё – два дня, – Андор оставил лабаз на пышного Митяна, потрепал за плечо, кивнул соратникам. – Остальные за мной.

Замок на северо-востоке Царства раньше служил охотничьей резиденцией семьи, но последние восемь лет здесь никто не бывал. После передела земли в неё перебрался Андор. Для него это урочище служило стратегическим местом. Во-первых, двести лет тому назад здешний замок был военной крепостью, штабом, в котором разрабатывались планы завоевания прилегающих княжеств. В нём была сосредоточена немалая боевая мощь Веллоэнса и, хоть с тех пор многие строения пустовали, в этом месте ощущалась особая сила. Немного подлатать – и замок вновь обретет величие. А во-вторых… Через несколько перевалов начинались земли Кеттинов. К ним у Андора было особое отношение. Хотя их первая вылазка была незаконной, анонимной – слава богам, что их не повесили, как воров – за смерть друзей и черную ворожбу будущего хана Китоя царевич намеревался отплатить сполна.

Раньше на этом поле колосилась пшеница. Сейчас же на широком октаэдре земли плотно ютились сухие, доходящие до груди, прошлогодние ветки кустарника.

– Джорах Килат!

Зрелый русоволосый воин-сотник, с пышными усами появился рядом:

– Да, повелитель.

– Расчистить поле, разровнять, пропитать бычьей кровью и устроить гуляния для местных. Чтобы ничего уже не выросло. Объяви набор рекрутов в селениях на три дня конного пути. Каждой семье добровольца – по серебряному в месяц. Из записавшихся нужно отобрать четыре сотни лучших.

Мужчина кивнул и отправился раздавать указания. Андор посмотрел на ухмыляющегося Вариона:

– Сколько тебе понадобится времени, чтобы выучить свой десяток?

Джунгар цокнул, хищно прищурился:

– Год. Если буду подбирать сам.

Царевич сжал кулак, выпятив указательный и средний пальцы – на тайном языке жестов это значило «свобода действий»:

– Тех, кто в десяток не войдет – в регулярную армию. Это поле твое. Будешь тренировать войско… И «своих», – Андор заметил довольный блеск в глазах воина, мысленно похвалил себя за мудрость.

– Тегон, Хавер и Фаддей.

Высокий блондин, смуглый коренастый иоппиец и коротышка-феккоец встали в ряд. Царевич смотрел на пеструю троицу. «Получится ли мой замысел – соединить железо, огонь и воду – и не уничтожить никого?» – молодой правитель отогнал дурную мысль:

– Вам я приказываю создать разведотряд. Фаддей передаст искусство маскироваться и добывать ресурс, Тегон научит владеть телом, Хавер – метать дротики, сюрикены и управляться с плевательной трубкой. Времени – год.

С Сайтаханом и Хану – старший отправился обследовать замок.

Донжон, редут и караульня практически не пострадали от дождей и ветров. Перестелить крыши и можно заселяться. Бастионы много потерпели от ворья – растащили все пригодное для продажи и хозяйства – от кружек до подпорных брусьев.

Хуже всех пришлось часовне и башне мудрецов. Разбитые окна, пробитые крыши и расколотые фрески. Несмотря на солнечный день, разруха навевала тяжелые мысли и суеверный страх.

– Как же здесь всё изменилось, – Хану печально рассматривал изуродованные гобелены и обшарпанные стены. С изорванного полотна на них смотрел лик Акрона – покровителя войны.

Воитель. Бог, призванный обеспечит мир, защищать справедливость и внушать страх презренным. Однорукий вектир подумал об Андоре. Андор – Акрон. Похожие имена. Все имена, начинающиеся на «А» дают их обладателям воинственность. Так же, как и «К» и «Р». Недаром в имени человека сокрыт его путь. Первая «А» – прокладывающий путь, творящий порядок.

– Хану, подойди.

В углу стена отсырела и бетон поддался твердой стали. Сайтахан, напрягаясь, вздувая бугры мышц, вытаскивал из обнаруженного тайника обитый медью и железом ларь. Видимо, его замуровывали поспешно, не потрудившись отгородить от раствора – «сокровище» пришлось выдирать из стены. Вектир наблюдал за работой, поглядывая на лик Акрона. Казалось, что покровитель не сводит с Хану взора. Он отошел к центру – бог все также строго и гордо зрел на смертного. Однорукий подошел к соратникам. Те уже вытащили сундук и сбивали с него последние куски цемента. В воздухе появился едва уловимый, сладковатый аромат. Целитель возбужденно вскрикнул:

– Быстро отсюда! Все уходим!

Андор молниеносно дернул изумленного Сайтахана за плечо, потянул и буквально вытолкал из часовни. Пропустив перед собой Хану, он замыкал группу беглецов, легко поспевая за друзьями. Внезапно царевич ощутил парализующую слабость, коридор поплыл – напрягая все силы, воин держал в поле зрения спину целителя. Группа вывалилась на лужайку. Загорелого манохайца рвало, похожий на безумного, корчащийся вектир в полубреду откупорил выуженный из рукава пузырек. Резкий запах прояснил голову, в висках Андора бешено застучало, руки затряслись. Вектир стоял на полусогнутых, белый, с мутными испуганными глазами:

– Это… это… это… э-э-то… сундук. Отравлен. Якобы… про… проклятье бога войны…

Андор лежал на жухлой высохшей траве, раскинув руки. Солнце приятно грело лицо. Царевич расхохотался:

– Надо же. А, Сайтахан? Чуть было не сгинули. Я ведь даже не вкусил сладость правления. Хану, спаситель! Как ты учуял яд?

– Батра. Яд батра… Вместе… с ядом скорпиона, – целителю понемногу возвращалась речь и движения, мокрой тряпицей он охаживал Сайтахана. – Два этих яда вкупе вызывают сердцебиение, затем паралич внутренних органов и смерть. Хо… хорошо, что окна разбиты и сквозняк. У меня обоняние обострённое и я почуял.

– Так мы сможем узнать, что в ларчике? Нестоящую вещь таким дерготным зельем мазать не станут.

Пролетел день весеннего равноденствия. Вместо редких зеленых островков повсюду колыхалось зеленое море свежей травы, на березах набухли почки, без умолку звенели вернувшиеся с зимовки беспечные белодущатые соловьи. Мускулистые статные дестриэ довольно ржали, пощипывая сочные стебельки, конюх деловито осматривал каждое животное.

Восстановление замка шло полным ходом. Строители залатали крыши, обустроили донжон и редут. Каменщики с плотниками выстраивали казармы, начальствующий сурово хмурился, проверяя – плотно ли прилегают камни, хорошо ли выскоблен и пропитан брус – раздавал затрещины нерадивым подчиненным. Вдалеке глухо стучали топоры – лесорубы не покладая рук, расчищали место. Царевич намеревался основательно здесь обжиться. Для этого нужно место. Построить кузницы и ремесленные, дома и рынок, вымостить дороги, заложить стены будущего города и выкопать ров…

Андор трудился без устали. С Джорахом, Варионом и Фаддеем они разрабатывали архитектуру будущего оплота справедливости и силы. После дневных забот, в вечерней прохладе, мужчины рассуждали – где поставить конюшни, а где – колокольни, Варион скептически цокал и указывал, как бы хитрые джунгары совершили набег, дошлый Фаддей водил пальцем по карте, вкрадчиво советуя устроить местность так, чтобы не проскользнул шпион. Джорах делал наброски и предлагал маршрут для городской стражи, места для охранных башен, насыпи, ямы, колодцы. Царевич задавал вопросы, разгорался спор, планы менялись – но мало-помалу устройство города, выверенное и отшлифованное до идеала, оседало в виде чертежей и задач.

Очередным утром Андор привычно раздавал наказы строителям, офицерам и прислуге. Общий зал вычистили, солнце освещало гобелены с изображением мужественных рыцарей, сценами великих сражений и исторически значимых поединков. Царевич, хоть и признавал у себя отсутствие художественного вкуса, а из музыки любил лишь военные марши, к гобеленам относился трепетно. Незанятой оставалась лишь стена за троном – старший никак не мог выбрать лучшее полотно, да и о смене царского знамени пока не помышлял – были дела поважнее.

– Крестьяне жалуются на медведя, задравшего кобылу уважаемого старика. Люди боятся выходить на поля, лесорубы работают с оглядкой – вырубка снизилась. Зверь якобы разъярен и страшен, размером в полтора раза крупней обычного бера.

– Если это так, то его голова станет отличным украшением нашей оружейной, – Андор отрезал кусок запеченного кабана, обмакнул в пиалу с винным соусом. – Назначьте две награды: сребролюбивый получит десяток золотых, честолюбивый – дом при замке. Голодного зверя несложно заманить в охотничью яму, так что награда более чем хороша.

Мужчины продолжили разговоры за чаркой горячего ароматного эля. Кто-то дернул царевича за рукав. Это был помощник Хану – Улей.

– Вектир просит навестить его, господин, – Улей держался с трепетом, не поднимая главы. – Он велел сообщить, что просьба связана с недавней находкой.

«С недавней» – Андор сдержал волну трепета. Со времени их отравления в часовне прошло больше месяца, но до сих пор царевич с утра ощущал приступы колик. Сайтахан оправился быстрее, видать посильнее организм. Хотя манохайцы от роду обладают сильной сопротивляемостью ядам.

Царевич, горя от возбуждения, поторопился к Хану.

Вектир поселился в башне мудрецов рядом с ядовитой часовней. Верхний этаж еще не отремонтировали – целитель жил в келье у основания. Наверх он поднимался читать, наслаждаться весенним теплом и запахами лесной растительности, созерцать бурлящую внизу жизнь.

Сейчас, в затемненной комнате, Хану корпел над письменами. Опасный сундук раскрыт, содержимое извлечено. Однорукий шептун осторожно разлеплял слежавшиеся харатьи, тщательно запечатлевая содержимое с помощью лилового, овальной формы, глаз-камня.

– Содержимое подпортилось, но суть не пострадала, – у вектира будто на спине были глаза. «Чувствует людей, акудник» – Андор не раз убеждался, что его окружают исключительные люди.

– Что важного нам рекут внутренности этого ящика?

Хану обернулся:

– В основном, историю этого места. Вы знаете, господин – что вашей семье это поместье перешло от рода марлийского?

– Да, слышал, – царевич смутно помнил уроки о происхождении рода. – Марлийцы были неплохими воинами. Это делает нам честь.

– Древние называли их глиирами – «чистыми». Они могли обучиться любому одному искусству, достигнув в нем совершенства, на которое не способен никакой другой род. Здесь жили люди, упражнявшиеся в кузнечном, военном деле. И, видимо, целительстве, алхимии и магии.

– Хорошо, – Андор терял терпение. – Что нам с того?

Вектир откинул подробности:

– Я перебрал харатьи. Есть карты, которые указывают на тайные ходы и подземные катакомбы. Велики шансы найти что-либо ценное. Один из путей ведет к цейхгаузу покровителя воинов, Акрона.

Глаза царевича засветились.

– Приготовь вся и всех. Через час собираемся здесь.

Стену, закрывавшую проход, разбили быстро. Сокрушительные удары молотов, разломанные пережженные камни, куски ссохшейся извести – и вот, зияет чернотой узкий проход, манит и пугает неизвестность. Хану заставил всех надеть на лица пропитанные травами и солью повязки. На исследователях вся одежда плотно застегнута, ноги в крепких сапогах, а руки – в высоких кожаных перчатках – ни паук, ни змея не проскользнёт, не укусит.

Вектир в фиолетовом дуплете, с оберегами на шее, зельями на поясе, канарейкой в руке и сияющим шаром в лампаде вошел первым. Следом шагнул Андор, за ним – трое солдат и Фаддей. Сайтахану царевич идти запретил – побоялся, что второго удара здоровье манохайца не выдержит.

Внутренний ход узок – вдвоём не разминуться. На камнях дрожат капельки, впервые за много лет увидевшие свет и странных двуногих существ. Ниже колен все исчезает в густом и белом, словно молоко, туманце. Группа пробиралась довольно быстро, вектир всматривался в черный коридор, посматривал на узенькую дощечку с разноцветными лоскутками. Путь преградила массивная кованая дверь с непривычно крупными петлями. Также необычно было видеть, что на поверхности не было ни одного, даже простенького узора. Фаддей юркнул к преграде, легко, не задев ни одного человека. С отрешенным видом, коротыш рассматривал замочную скважину, изучал петли, с одержимостью исследователя ощупывал взглядом каждый юнит поверхности – даже обычного проклепанного металла.

Андор нетерпеливо заскрипел зубами:

– Приступай к замку. Вот же он – доставай отмычки, лис.

Феккоец сделал знак молчать. Лишь проронил, – Это хитрость. Замок не здесь. – И продолжил зачарованно пялить очи на молчаливого стража.

Осмотрев всю дверь (на это ушло добрых двадцать минут), вор отступил и окинул взглядом всю стену – впрочем, она была чуть шире двери.

Юноша, что-то бормоча под нос, снял с левой руки толстую кожаную перчатку. Хану поморщился. Вектир не любил рисковать и каждому перед квестом настрого наказал не снимать защиту. Однако останавливать смугляша не стал – тот не дурак, за себя сам отвечает.

Фаддей выудил из нагрудника черные гловелетты и тонкую длинную палочку с загнутым наконечником. Рука аккуратно погрузила конец инструмента в туман возле края стены, видимо нашаривая заветный замочек. Через несколько секунд юноша выпрямился, на «крючке» болталась узенькая склянка с прозрачной жидкостью.

– Не задел, – лис мелко дрожал от возбуждения. – Даже не тронул.

Парень аккуратно капнул на каждую петлю. Тихо зашипело, и неподвластная времени и ржавчине сталь стекла как растаявший воск, оголив причудливые шестеренки. Фаддей достал отмычки –гибкие стерженьки с зубьями. Двумя отпирками зафиксировал шестерню, третьей вытянул валик. По лбу – то ли от сырости, то ли от напряжения – потекла крупная капля. Еще пара махинаций – в оказавшейся замком петле что-то шоркнуло.

Дверь бесшумно «втянулась» в стену.

Увиденное потрясло. Плотно, один к одному, тянутся ряды впечатанных в стену черепов и костей. Тусклый свет отражается от красной обожженной глины, создавая чувство, будто все узники омыты еще не спекшейся кровью. Выщербленные и отполированные поверхности создавали блики – возникало ощущение колебания стен. В голове Андора промелькнула старинная сказка-легенда про логово альпиров. Ее знали все мальчишки и на каждом ночном старший пугал сидящих у костра пацанов жуткими историями о кровожадных тварях преисподней. На воинов напал суеверный страх – один начал читать псалмы, другой схватился за священный восьмиугольник, третий побелел и жадно втягивал воздух. Хану, хоть и испугался, внимательно бдил за канарейкой и цветастой дощечкой. Шаг за шагом группа продвигалась по мерцающему коридору – от алых бликов и вида торчащих костей начиналась мигрень, сердце не хотело успокаиваться, а по телу бегали неприятные судороги.

Хану обернулся:

– Еще немного, господин – и у нас начнется панический приступ и галлюцинации. Это чревато – мы можем лишиться ума и души.

Царевич скомандовал:

– Всем закрыть повязками глаза. Будем вести по очереди. Меняемся каждые три минуты.

Они поменялись четыре раза. Коридор расширялся, образуя круглую залу – в нем темнело восемь дверей с вырезанными жуткими мордами, запертыми на массивные затворы.

Вектир вопросительно взглянул на старшего. Андор недовольно нахмурился:

– Бесовские шутки. Придется вернуться.

– Мы можем открыть одну дверь, – глаза Фаддея жадно блестели. – У меня еще осталась кислота.

Бесцветная жидкость, тихо шипя, легко перегрызла стальную дужку. Замок оказался с два пуда весом и Андор бы точно его уронил – но один из солдат оказался довольно проворным. Воины отошли от двери, обнажили мечи, феккоец привязал к ручке кожаный ремень и потянул.

За бесшумно отворившимся янусом оказалась довольно тесная келья каплевидной формы. Вместо пола вделана решетка, под которой алеет вязкая жидкость. На стене по кругу висит восемь чешуйчатых доспехов.

Хану тревожно хлопнул царевича по плечу, показал на мертвую канарейку. «Миазмы» – Андор жестами скомандовал группе выбираться, первым ринулся к выходу.

– Я затворю дверь – молодой солдат перетянул лицо еще одним плотным лоскутом.

Группа стремительно бросилась за Андором. Царевич ощущал, как в голове растекаются волны боли, глаза застилает красной пеленой, а в ушах хохочут дикие гиены – но изо всех сил тянул за собой связывающую кожаную перевязь. Они добрались до перехода – стены из черепов заканчивались и впереди виднелся черный земляной лаз, ощущался сырой и тяжелый, но безопасный воздух. Туман выветрился, открыв гнезда ядовито-желтых сороконожек, колонии опасных пауков – черных вдов, выводки маленьких красных змеек.

Сдерживая тошноту и первобытный животный страх, старший пошел через кишащую кучу ползучих гадов, стараясь убедить себя – это лишь галлюцинации.

Команда выбежала из подземелья. Мигрень утихла, голоса исчезли – Андор по-новому, с жадностью вдыхал свежий воздух.

– Где Марик? – не дождавшись ответа, царевич разрезал соединяющий ремень и направился обратно. Его схватили солдаты:

– Вам нельзя идти. Зловоние опасно. Он уже погиб.

Андор вырвался, бросил ненавистный взгляд на мужчин и пропал в темноте прохода. Марика он нашел в трех шагах от взломанной Фаддеем двери.

– Я закрыл… закрыл… закры-ы-ыл…

Мужчина стоял на коленях и трясся, посиневшие руки сжимали снятые в комнате доспехи.

– Марик, таскать тебя за бороду – слушать приказ. Хватай меня за плечо и на выход. Ногами перебирать можешь?

Андор подхватил парня и, постанывая от натуги, посеменил к спасительному свету. Марик старался держаться – но чуть ли не каждые десять секунд ноги отказывали и царевич охал от свалившейся на него тяжести.

Наконец, они выползли наружу. Хану велел отнести молодого солдата в свою келью, кинулся к царевичу, но тот отмахнулся – мол, я в порядке, помогай парню.

Вектир боролся за жизнь воина месяц. Ему то становилось хорошо – насвистывая, он прогуливался по живописным рощицам; то схватывали дикие корчи, наседали мары – и бедняга, обезумев, бросался на людей, бился о стены и кусал руки до крови.

Однажды юношу хватил паралич – он просто лежал и истошно кричал двое суток – изрыгая ругательства и проклятия, плача, как ребенок, рыча и завывая так, что в жилах стыла кровь. А потом закатил глаза, закашлял кровью и умер.

Марика хоронили молча. Он не дожил до двадцатилетия каких-то четыре дня.

Глава 19. Академия

– Испытания прошли успешно. Когда мы сможем перейти к трансплантации?

Прошло два месяца с момента вторжения Диптрена в Академию, а Сартмес помнил этот момент как вчера. Точнее, помнила его голова с присоединенными трубками, искусственными органами и аппаратами жизнеобеспечения. Казалось бы – Ирэн всего лишь пнул его тогда, в далеком прошлом. Удар был несильным, но привел к разрыву сосуда. Легкая операция закончилась воспалением и молодой ученый погрузился в кому. Сартмеса откачали, он вернулся к работе и лишь иногда его схватывал паралич. Схватил он его и в тот неудачный момент – когда над его скутером разрушился мост.

Гринвин с Хеминсом добились разрешения переместить пациента в свои исследовательские лаборатории. Состояние ухудшалось – начался облитерирующий артрит – кровеносные сосуды склеивались молниеносно. Ампутация конечностей не помогла. За неделю здоровое тело превратилось в дряблую плоть столетнего – будто неведомая порча съедала его изнутри, сводила на нет действие сильнейших лекарств.

Приняли решение провести эксперимент – перенести память на цифровой носитель и заодно постараться спасти мозг. Сартмес знал об этих разработках – они готовились давно, опыты проводились на животных. Но, вот незадача – нельзя понять, удачна ли технология, так как сигналы собак, крыс, лошадей и прочих нечеловеческих жертв науки ученые не могли адекватно интерпретировать.

Молодой ученый отошел от комы довольно быстро. Часть ощущений и памяти была потеряна – он не знал вкуса, запаха и прикосновений, пришлось заново учиться читать. Многие навыки и рефлексы уже не были нужны. Главное – личность не стерта, он осознает себя, как Сартмеса, работника (а теперь и подопытного) Экостарс, могущественной научной империи, монополиста в вопросе владения миром. Хотя… оставался еще Диптрен.

Сартмес пережил Хеминса и Гринвина, увидел запуск Двулунья, наблюдал великие тектонические сдвиги и нормализацию экологического фона Земли. То, что они приняли за вторую волну, оказалось работой Ирэна. Диптрен разделил мир на три части. В первой безраздельно правила Экостарс, во второй действовали силы, не поддающиеся изучению, третья часть была черной дырой из которой не возвращался ни один робот-разведчик.

Время шло, о трагедии забыли, всё успокоилось и жизнь стала скучной. Ученый стал своего рода фетишем Академии, воплощением божества, всеведущим и всевидящим бестелесым духом. Его память слилась с базой данных Экостарс и между компьютером и мозгом шел постоянный обмен данными. Биомеханика. Человек-компьютер.

Голова мысленно улыбнулась. Уже больше сорока лет он ищет способ вернуть себе тело. Разработать новый вид жизни (а по сути – запрограммированную плоть) – не сложно. Но пересадка мозга… Вдруг порча не ушла, затаилась, она затронет новое тело и в этот раз его не спасут? А как же навыки и рефлексы? Из всего набора у него осталось зрение, слух, речь, да мышление – он не был уверен, что блок памяти в его голове цел. Забыть все – стать никем, пропасть, утратить личность – не радужная перспектива. И Сартмес медлил.

Появление давнего «друга» послужило серьёзным толчком к возобновлению исследований. За месяц подняли архивы, принялись за опыты. Работа кипела день и ночь.

Разработанное тело потрясало. В основу заложили генный материал мангуста, как существа, обладающего молниеносной реакцией. Кто-то возразил, что гадюки быстрее – но выбор пал на теплокровное млекопитающее – мол, мозг лучше приживется. Покров конструировали долго – кроме эластичности, нужна была прочность, сопротивляемость агрессивным средам и разрядам различного происхождения – Сартмес помнил о проникающем нечеловеческом ударе Диптрена. В итоге остановились на шкуре ската, как одной из прочнейших и приспособленных к морской воде.

Трое нейрохирургов – Феликс, Камиль и Боргарт – обсуждали последние нюансы операции. Камиль проводит анестезию и пересадку. Затем, пока Феликс и Боргарт припаивают нервы головного мозга к спинному, он прикручивает растворяющимися винтами черепную пластину, зашивает шкуру и прокатывает швы излучателем. В течение четырех суток каждый из них поочередно будет дежурить, наблюдая через биопластный сканер за схватыванием нервной, мышечной и костной тканей.

Ассистенты вкатили резервуар с Сартмесом. С виду ничем не примечательный черный гладкий ящик – и не сказать, что внутри в ликворе, дрейфуют, утыканные трубками, остатки ученого.

– Хотите увидеть своё новое тело, герр профессор?

«Герр профессор», – ученый так жаждал этого звания, но сейчас оно не поколебало ни единой душевной струнки. – «Гринвин был профессором. Хеминс – герром. Сейчас, когда в Академии все налажено, я обладаю двумя этими титулами, спокойно почиваю на лаврах. Но Диптрен вернулся не случайно. Пришло время рисковать».

– Нет, господа. Если я поколеблюсь, то могу больше никогда не решиться. Лучше увидеть себя уже новыми глазами.

На него смотрел двухметровый человекообразный зверь – с темной безволосой шкурой, короткой шеей и затянутыми перепонками глазами-бусинами. Зубы похожи на человеческие – только резцы и клыки подлинней. Морда и уши куньи, только волос меньше. Шерсть на загривке и плечах редеет, а к груди исчезла вовсе. Сартмес взглянул на руки – кисти по разработке ученого спроектировали шестипалыми, когти хоть и короткие, но твердые. Новая плоть оказалась поджарой, свитой из множества тугих жил – из-за этого тело казалось составленным из напирающих друг на друга узлов.

«Да я еще и видный самец» – усмехнулся мужчина, разглядывая внушительные «причиндалы». Как ему объяснили зооинженеры, при столкновении с крупными кошачьими и песьими, этот «атрибут» выдаст его безоговорочное превосходство и, таким образом, убережет от лишних стычек с хищниками. Да, что ни говори, а в отрочестве такое достоинство точно бы помогло ему снискать уважение сверстников. Да и половые железы нужны, чтобы уравновесить гормональные выбросы мозга – не позволить ему трансформировать тело в человеческое. «Одна голова против другой».

Вместо хвоста едва выпирает куцый отросток. Мощные лапы имели исключительно сильные голени и утолщенные ахилессовы пяты. По математическим расчётам его ноги могли наносить удары силой более двух тонн – достаточно, чтобы сломать пальму – или переломить хребет коню.

Вдоволь налюбовавшись, Сартмес отправился в лабораторию. Нынешняя Экостарс или, как ее теперь всё чаще называли, Академия, делилась на восемь уровней. И если на нулевом поддерживались легенды о волшбе, студенты носили балахоны, варили настойки и искренне верили в богов и чары – на последних трех знали всю реальную историю, носили привычные белые халаты, ругались, курили и играли в компьютерные трехмерные стрелялки.

– Боже мой, герр Сартмес!!! – Маэли, юная лаборантка залилась краской, и, придав лицу деловитость, протянула ученому портки.

– Как идут исследования?

– Как Вы себя чувствуете, герр Сартмес? – девушка закопошилась, достала многофункциональный пластырь-тонометр. – Присядьте, я проверю Ваше состояние.

Профессор осмотрелся, послушно уселся на табурет. «Хорошо, что не создал из себя великана» – пока Маэли вилась вокруг него, ученый предался полету мыслей. Они отмели идею мускулистого гиганта – кости с трудом выдерживали бы массу, да и скорость с выносливостью были важнее красивых, но энергоемких и нефункциональных объемов. Большинство мышц заменили эластичными жилами, усилили позвоночник, создали искусственные, слитые с челюстью, зубы.

– Ох! – русоволосая сочувственно закачала головой, смотря на показания наклеенного лоскутка. – Давление 160 на 120, температура тела 39,3, повышенный лейкоцитоз. А Вы только из месячной комы вышли. Не нужно было выходить из биокамеры. И куда только санитары смотрят!!!

– Вы быстро отошли, герр! – профессор Йеспер Нолан, обладатель высокого скрипучего голоса работал над созданием карт земли уже многие годы и свое прозвище «Леприкон» носил заслуженно. Низенький, рыжеволосый, с зелеными живыми глазами, шикарной бородой и острым языком – мужчина не выглядел на свои девяносто три (средняя продолжительность жизни составляла в то время сто тридцать – сто сорок лет). Свободное время картограф проводил за тренажерами, гимнастикой и составлением диет да лекарственных курсов.

– Макнолан, как я Вам?

– Брутально, профе. Пожалуй, я бы нанял Вас охранять своё поместье, – Йеспер хитро улыбнулся. – Как себя чувствуете, Сартмес? Хирурги временно блокировали обоняние и вкус – Ваш мозг, как астронавт после полета – атрофия ощущений полнейшая.

– Еще не понял, Мак – еще не понял. Надеюсь, адаптация к телу пройдет быстро. Горю желанием приступить к тренировкам. Как идут исследования?

Картограф растеряно приподнял брови:

– Что сказать? Мир за пределами Первой и Второй Земель изменился. Большинство разведчиков выведено из строя. Есть только кроки без точных данных. Места меняются, сдвиги происходят постоянно. Такое ощущение, что в законе сохранения массы-энергии произошел сбой, – Йеспер погладил бороду. – Либо Диптрен изобрел нематериальные телепортеры. Над «третьей землей» настолько плотная мгла, что даже снимки не сделать – сплошная серость. Все специалисты пропали без вести. Необходимая информация будет занесена в Ваш модулятор. Специально разработали новый – почти белый. Он вмонтирован в ошейник – так Вы его не потеряете и обмен информацией будет мгновенным – на энергетическом уровне. Конечно, не природный эпифакт-лазурит, но все же…

– Хорошо, я его опробую… – ученый ощутил тошноту, легкую дрожь и головокружение. – Когда обед?

Леприкон поднялся, пригладил халат:

– Уже готов, герр. Для Вас я подобрал особенную диету.

Вот и окончились приготовления. Сартмес через пару дней вылетал в сторону «третьей земли». По планам, он добирается до гор, в течение недели изучает местность и возвращается обратно. Эта вылазка будет пробной, больше для того, чтобы профессору окончательно адаптироваться к новому телу и среде обитания.

Тренировки шли успешно. Тело слушалось мозга, швы на голове заросли. Первое включение всех чувств вызвало галлюцинации и бред – буквально на несколько минут. Да и сейчас окружающая действительность казалась слишком яркой – сказывались животные гормоны, обострённые чувства. К шныряющему в белом халате чудищу попривыкли. Сартмес посмеивался, слыша уважительные перешептывания за спиной. Еще бы! Столько лет он был просто чем-то невидимым, темным ящиком, недосягаемым «божком» Академии – и вот, живая легенда, феникс, восставший из пепла.

На него возлагались надежды. Люди привыкли к тихой размеренной жизни, перестали исследовать опасные территории, ограничившись обслуживанием знакомых мест, наблюдая жизнь «вне Академии» и держа своё существование в тайне. А те, кто сбежал с первых уровней… Ну что ж, их истории вполне вписываются в царящее ныне средневеково-мистическое мировоззрение.

В этот раз Йеспер нагрузил Сартмеса по полной. Сначала изматывающая тренировка с тяжестями, затем беговые и скоростные нагрузки. Спустя несколько часов тело устало. Тогда началась работа с координацией. Ему предстояло уклоняться от метающей бейсбольные шары машины, ловить крутящиеся жезлы. Все это перемежалось приемом диких доз напитков и лекарств – специальных «коктейлей» Леприкона. Его варево даже для титанового желудка Сартмеса было крепковатым – ученого мутило от изжоги, во рту поселился кислый привкус, жилы распухли и по телу ходили судороги.

– Диагностика показала, что все ткани схватились и мозг окончательно сросся с телом – Йеспер довольно смотрел отчет. – И показатели тела отличные, выросли восьмикратно.

– Хорошо, думаю, надо перекусить.

Они отправились в столовую. Сторонний наблюдатель видел бы, как рядом с человеком идет высокое существо с темной лысой шкурой и покрывающей голову короткой белесой шерстью.

Сартмес насторожился. Кольнуло ощущение тревоги, он явственно почувствовал, что враг рядом. Тело сработало автоматически – герр выгнулся, изнутри раздался глухой рык, маленькие твердые когти впились в обшивку.

Из-за угла выбежал толстый рыжий кот, подбежала Маэли и испуганно подхватила животное. Профессор выпрямился, гневно посмотрел на Леприкона:

– Это что ещё такое?

– Тест на инстинкты, герр Сартмес, – картограф выглядел озадаченно. – Я попросил Маэли выпустить ее питомца. Как меня и предупреждали – развитие гормональных систем может обострить животные начала.

Какую злую шутку сыграл эксперимент. В условиях лаборатории все замечательно. А как будет снаружи? Среди других людей, животных и неведомо каких существ? Не сойдет ли он с ума, не превратится ли в еще одного зверя?

Рисковать, так рисковать – «Я и так должен был умереть много лет назад» – подумал Сартмес, выводя из ангара скутер.

Шлюз открылся и профессор стремительно исчез, превратившись в точку на горизонте.

Йеспер Макнолан встревоженно наблюдал за полетом из своего кабинета. Часть головы покалывало, начиналась мигрень. «Нервные болезни не исцеляет даже современная медицина» – мужчина затянулся кальяном и хлебнул кленовой настойки, чтобы хоть как-то облегчить накатывающую боль.

В воздухе запахло корицей, сизое облачко от кальяна развеялось и в настенном кристалле появилось расплывчатое изображение человека – лицо скрывала пелена:

– Вы умница, дорогой мой ученый, – в голосе звучала легкая ирония, – птенчик наконец-то покинул гнёздышко.

– Зачем он Вам, учитель? Герр практически растворился в интеллектуальной системе Академии. Если бы не появление Ирэна Диптрена, он бы и не возобновил разработку тела.

– Разве я хочу уничтожить Сартмеса? Нет. Я хочу вернуть старого друга, видеть его здоровым и полным сил.

– Тогда зачем нужен этот животный ген? Мы могли поставить блокатор.

Голос засмеялся:

– Мне ведь нужен друг, а не могущественный противник.

– Когда мы встретимся? Я желаю увидеться воочию.

– Мы встретимся в надлежащее время. Пока что же я хочу поблагодарить Вас за работу. Важно было вооружить герра модулятором-турмалином. Надеюсь, он быстро отыщет остальные семь эпифактов. Время близится.

– Время близко, учитель.

Кристалл погас – вместе с ним угасла и боль.

Глава 20. Лавьен

– Господин, прошу. Они захватили земли, угнали стада. Мне и детям нечего есть в эту зиму, а имеющихся средств не хватит даже на еду и жилье.

– Ты приходишь ко мне, хотя даже не мой подданный. Ты просишь меня о милости, хотя отказал моим купцам в укрытии и отправил их ночевать в шатрах – а была песчаная буря.

Царевич Лавьен выжидал. Его забавляло бессилие некогда заносчивого барона Марселя. Краснощекий, с плотными аккуратными бакенбардами, в потертом камзоле, худощавый мужчина средних лет поник видом – голова опущена, спина сгорблена, руки теребят штанину. Юноша поймал взгляд ходатая:

– Твоя земля подарена феккойским князем. Отчего же он не защитил тебя, не отправил сотню против горстки каких-то босоногих?

– Острый язык сделал меня другом князя. Пьесы и фарсы, балеты и комедии – я писал их лучше, чем придворные композиторы. За свои труды я получил землю. Но молодая жена его оказалась ревностной последовательницей культа Зену.

– И ты впал в немилость? – от старого культа остались жалкие лоскутья легенд и ритуалов, но что осталось точно – категорический запрет на представления и увеселения.

– Также вскрылось, что моё дитя, мальчик, которого я скрывал от всех, изуродован табисом. Князь отвернулся от моего дома, посчитав весь род проклятым. Дарованные же земли отобрать не вправе. Хоть в этом культ Зену нас сохранил.

Средний размышлял. «Этот человек ядовит. Он может внести разлад своими баснями. Однако же, яд в руках лекаря – сильное целебное снадобье».

– Ты упомянул о детях, Марсель. Расскажи.

В глазах несчастного появился блеск. Барон смог заинтересовать царевича, значит – разговор продолжается, есть шансы разжалобить, умолить о защите, восхвалить благость и мудрость – молодые правители должны любить лесть. Марсель заискивающе поклонился:

– Старший, Наверняк, двадцати лет от роду, хоть и изуродован болезнью, хром и лыс – обучен грамоте, скор на язык и весьма сносно поет. Гернику шестнадцать – остроумен, молчалив и скромен. Есть ещё дочка – любимица Аими, тринадцати лет. Поет и танцует, рисует и шьет, послушна и тиха – гордость любого отца.

– Я помогу тебе, Марсель. Слово царевича. У меня есть к тебе предложение. Внимай, два раза повторять не стану.

Мужчина посмотрел на Лавьена. Царевич сидел на отполированном до блеска троне, облаченный в горностаеву мантию, рука поигрывала жезлом – набалдашник из железного дерева в виде головы слона с бриллиантами вместо глаз.

– Освобождать владения и возвращать их тебе – глупо. Место далекое, а разбойники могут вернуться. Я предлагаю обмен – равноценное место рядом со мной и твоя доплата.

– Но, господин – феккойца затрясло, он заломил руки – у меня не хватит денег даже на еду…

«Еще чуть-чуть и у него начнется истерика. Или сердечный приступ», – юноша выглядел абсолютно равнодушен, хотя внутри ликовал. – «Впрочем, не буду томить, мне не нужны мертвые подданные».

– У меня достаточно денег, чужеземец, – голос Лавьена звучал резко. – Я был учеником у величайшего казначея – Цулланура-Манохайца – земля ему пухом! Я хочу взять твоих сыновей на обучение. Если будут способными, Герник будет моим писарем, а Наверняк… царским шутом, юродивым.

Губы Марселя задрожали, из очей хлынули бурные потоки. Барон рыдал от счастья.

– Также, – царевич смягчил тон, – по прошествии я могу попросить тебя об услуге. Когда мне она понадобится – не откажи.

«Боги милостивы ко мне! Они вспомнили все страдания и одарили сполна!», – феккоец поверил в счастливую звезду. – «Царевич берет сыновей ко двору. Наверное, он попросит обручить дочь с сыном какого-нибудь знатного князя, или… Боги, неужели со своим будущим первенцем?»

– Да, господин! Вы так щедры! Я… я преклоняюсь перед Вашей благостью!

Лавьен улыбнулся:

– Я принимаю это, как согласие.

Лесная опушка выводила на просторные зеленеющие луга. Мосвен натянула поводья, потрепала белоснежную кобылку. Дочь пустынь, смуглая и черновласая, стройная, но крепкая, с белоснежной ровной улыбкой и пронзительными карими глазами – она распустила косу и ветер подхватил тяжелые и длинные, до пояса, волосы, разметал в пространстве, поднял, как грозный темный ураган. Манохайка любовно посмотрела на мужа:

– Значит, твоё царство стало еще на один клочок земли шире. Не сложно ли будет управлять государством, когда ты увеличишь территорию до всех мыслимых границ?

Лавьен восседал на гнедом жеребце. Приобняв Мосвен, он наслаждался мягким теплом весны, ароматом трав, бескрайними просторами земель. Внизу, за лугами текла речка. Сельские дети, скинув одежу, с криками забегали в холодную воду, орали и смеялись, выбегали и, дрожащие, семенили к костерку. Царевич поцеловал молодую жену в шею:

– Марселева земля стратегически важна. Там пройдут новые торговые пути. Я пригласил для переговоров послов Трегонада. Хочу сделать им выгодное предложение.

Мосвен оттолкнула Лавьена и, смеясь, указала на губы. После долгого поцелуя спросила:

– А отпрыски Марселя…

– Смышленые люди всегда нужны. Особенно, когда они не связаны родственными узами со знатными родами.

– Тебе смотрю, знатное родство с небтом Манохи не помешало?

Царевич обхватил девушку, сжал грудь:

– Кто же виноват, что такая прекрасная девушка вдруг оказалась юной небтаути? Кроме того, всем известно, что манохайки – лучшие любовницы и жены. Да и сама небтаути, – Лавьен потеребил жену за нос, – разве против воли вышла за царевича Веллоэнса?

Мосвен схватила мужа за промежность. Тот ощутил приливший жар, сердце заколотилось, щеки вспыхнули.

– Только подумаешь заключать брачные политические союзы, отправлю твоего рыцаря на гильотину!

– Сударыня, мой воин принадлежит лишь одному замку и охраняет лишь его врата.

– Запомни, – девушка сделала страшный голос – гильотина всегда готова наказать согрешившего.

– Я лучше сделаю пару дворцовых обходов, – Лавьен погладил супругу по животу, рука расстегнула нижнюю пуговицу рубахи. Мосвен захохотав, отпрянула, дала кобыле шенкеля:

– Трофеи достаются лишь победителям. Догоняйте, Ваше величество.

Минар втянул ночной воздух. Смолист, едок и вкусен. Хорошо горят поленца в каминах. Хорошо освещают дома березовые лучины. Хоть и не нужно топить – стены из пропитанных бревен держат жар хорошо – а люди по привычке топят, огонь успокаивает, согревает не то, что тело – душу. Бывший воевода сидел на завалинке и поправлял косы. Хоть довольствия было предостаточно, но без дела сидеть не привык. На старости лет устроил лавку, продавал ножи, плуги, точил мечи и сабли, набивал болты и ломы. Вышел Ильдефонс, вынес сюрко капитана стражи. В темноте блеснула игла – портной подшивал двойной нитью красное парадное сукно.

Раздался вскрик. Ткач фыркнул:

– Сколько можно? Молодица воет, аки дикая волчица. У меня уже голова болит и руки дрожат! А из-за этого – стежок неровный, нельзя мне так.

Воевода оскалился, на свету заблестело два золотых зуба:

– Вспомни себя в двадцать лет, старик.

– Я в его годы, работал без продыху – белил ткани, собирал станки, да учился шить.

Ночь разорвали стоны.

– Эх, хороша девчонка, – Минар шоркнул бруском по железу. – Недаром говорят, что манохайки – лучшие жены и любовницы. Не зря взяли мальца на совет. И дружбу с небтом устроил и кровные связи. Стоящий правитель выйдет.

Ильдефонс фыркнул, Минар довольно поднялся, затушил лучину:

– А вопли… Это пройдет. Лет через пятнадцать, не больше.

Собрание ожидающе внимало молодому правителю. Лавьен ценил время и не тратился на высокопарные дифирамбы. Коротко и по существу изложил план. Нынешнее положение дел его не устраивает. Выделенное для прецарствия поместье знатно и крепко, а земли крестьян плодородны – но для серъезных дел это место надобно превратить в город – а значит, нужны места под кузни, дороги, рынки, термы, стражу и лавки. Для равновесного обмена каждый житель может оставить дом на своем месте, но поля важно вынести подале – для мирной пахоты и защитить от неизменно заводящихся городских воришек. Первый год засеянные уже поля трогать не будут. Но вот его, царевича указ: перенести поля на три дня конного пути, а на расстоянии двух конных и одного пешего начать возводить городскую стену.

Вече волновалось, слышались гневные окрики. Полетело в царевича и куриное яйцо. Юноша легко поймал его и отправил точно в лоб возмутителю – больше никто кидать не осмелился. Лавьен наказал говорить по одному и наскоро разобрался с вопросами. Через час толпа уважительно гудела и, как доносили слуги, люди поняли и, что важнее, приняли волю правителя. Похудевший за эти пару часов, средний, удовлетворенно вздохнул. Мосвен понимающе обняла мужа и в эту ночь они порешили лечь раздельно.

Лавьен распахнул окно. Закат раскрасил небо кровью. «Кровью и потом» – юноша уселся за письмо.

«Уважаемый Хальбус. Искренне благодарю Вас за участие в совете небта. Меня восхищает инженерный гений вашего народа. Идея о черных тропах и невесомых безлошадных повозках вдохновляет. Я верю, что изобретение это позволит наладить торговлю, а может и возить людей. Примите мои дары – по геру изумрудов, агатов и рубинов. Я хочу приготовить для ваших инженеров уникальное место для экспериментов. В обмен на разрешение использовать их разработки обеспечу четырех инженеров всеми необходимыми средствами, материалами и правами. С надеждой на сотрудничество, молодой горностай, средний царевич Веллоэнса, Лавиен».

Юноша запечатал письмо сургучом, протянул на щипцах пласт мяса жемчужному стригу.

Глава 21. Киримету

«Я… тело?!»

Он сидел на сырой траве. Ночной лес. Глаза – у него есть глаза! – пожирали черную темноту, редкие светящиеся точки в небе, серые силуэты деревьев.

«Глаза… кожа…»

Странное ощущение температуры. Ему захотелось прикрыть телесный покров – падающие капли воды и ветер оставляли неприятное ощущение, заставляли все внутри сжиматься, выталкивать энергию мелкой дрожью наружу.

Киримету сжался в комок и обхватил себя руками, пытаясь сохранить тепло. Ладонь укололо. Мятущийся, воплощенный в теле дух, вытащил из себя странный предмет, уставился на темный треугольник. Что-то подсказало ему, что это застрявший в плече наконечник стрелы.

«Должна быть боль…»

Боли не было. Киримету припоминал все, что ему известно о мире смертных. Грудь вздымается – значит, он дышит. А дышащие существа не могут быть порождениями магии – то есть, должны испытывать боль. Пальцы потянулись к плечу. Крови не было – лишь твердая, с утолщениями кожа слегка рассечена – но кромки плотны, необычно для живых. Будто не шкура, а броня.

Дух-гвельт решил ощупать доставшуюся ему плоть и хотя бы таким образом составить свой физический портрет.

Руки и ноги длинны относительно тела, их строение не приспособлено для бега на четвереньках.

«Хвала богам, я – двуногое!»

Холмики под ключицами недвусмысленно указывали, что с виду страж-неудачник выглядит как самка. Что же, в большинстве миров самки миролюбивей, выносливей и умнее самцов. Скорее всего ритуальные бои ему не грозят. А вот ухаживания… Руки скользнули к бедрам, отодвинули полы платья.

Киримету был доволен и в теле это проявилось странным хмыканием.

«Бердаш! А значит и ухаживания не страшны»

В некоторых культурах и расах существовали легенды о небесных людях, существах третьего пола – с виду человек, но не имеет природного, а потому естественного, влечения. Часто за бердаче (на азотянском наречии – бердашей) принимали особей с отклонениями – мужчин, считающих себя женщинами, женщин, думающих, что они – мужчины. Настоящих бердашей редко находили – таковые вообще не открывали сексуальных предпочтений – да и приходили в мир телесный не для того.

Часто бердаши становились мифическими героями, легендами, примером для подражания. Неужто и ему предстоит стать героем?

Киримету нащупал ожерелье. На жиле болталось два холодных кубика. Пальцы ощутили выдавленный рисунок – в голове вспыхнуло яркое, до боли знакомое изображение символов.

«Тау-игра»!?

Голоса у его тела не оказалось. Гвельт застыл в изумлении, перед глазами завертелись сотни образов-воспоминаний, в висках застучало.

Едва буря в голове утихла, дух ощутил, как сознание затухает, вытесняемое какой-то незнакомой, неумолимой силой. Как сопротивляться неизвестному? Последним образом перед провалом был силуэт красивой мускулистой женщины.

Инэгхи, смеясь, оторвала Додена от земли, схватив его за шиворот одной из четырех крепких, завораживающих красотой и рельефностью, рук:

– Кто здесь настоящий силач, ответь мне, кобелёк?

Усатый приземистый мужчина затрепыхался, пытаясь ухватиться за вознесшую его руку – вот только аггша сдавила леопардовую шкуру вокруг шеи так, что и дышалось то с трудом, где уж тут руками махать. Пальцы раскрасневшегося циркача впились в душащий воротник. Женщина свободными руками принялась щекотать волосатый торс пленника. Бедолага, задыхаясь, процедил:

– Ты… ты сильнее… пощади…

Перебрасывающая огонь (так её имя переводилось на общий язык Второй Земли) еще немного позабавилась с Доденом, задирая его, как дети подзадаривают домашних питомцев и отпустила «игрушку»:

– Тренируйся лучше, человечек. Без амулета ты не так уж и силен, а со своими ночными вылазками…

Чего говорить, охоч силач Доден до женской ласки. Немногочисленный цирк процветал, жили артисты вдали от людских селений и скапливали больше, чем тратили.

Управлял коллективом фокусник-чародей Одар, выходец Бангхилла. Каким-то непостижимым образом он всегда знал куда идти, как и с кем поговорить о представлениях, каким путем обойти разбойничьи засады, как уладить нередкие склоки артистов.

Инэгхи, кроме того, что размахивала на сцене горящими цепями, исполняла обязанности экономки. Считала деньги, закупала необходимые вещи, выдавала жалование, вела счета и следила за порядком в шатрах.

Остальные артисты занимались своим ремеслом и в дела управления не лезли.

Светлокожий усатый Доден, получивший от Инэгхи за любовные похождения, славился тем, что при скромных размерах и объемах (выглядел он, как средний крестьянин) спокойно поднимал груженую шестью кузничными наковальнями телегу, легко ломал мельничные жернова и жонглировал пушечными ядрами, будто те были соломенными мешочками. Любой сомневающийся – а их было немало, мог проверить вес реквизита. Амулет Одара – ярко желтая брошь в виде львиной головы – не только придавала сил, как говорила Инэгхи, но и залечивала травмы, не позволяла связкам и сухожилиям разрываться. Благодаря броши Доден мог безболезненно упражняться каждый день, не тратя время на восстановление. Побочным же эффектом оказалось неуемная тяга к противоположному полу.

Трое братьев-азотян Гит, Вит и Дит славились гибкостью и страстью к покорению высот. Они бегали по натянутым под потолком шатра канатам, закручивались в замысловатые узлы – чем неизменно вызывали один-два обморока среди зрителей, ходили на руках и выписывали кульбиты. Любимым их номером была езда по натянутым стальным тросикам на одноколесниках. Один из братьев «вдруг» перегибался и падал из под купола с высоты восьмидесяти локтей. Публика застывала в ужасе – и за секунду до трагедии парня подхватывали проезжавшие по параллельным тросам братья. У азотян была неприятная привычка – они говорили много и громко, часто бессвязно, перескакивая с одной темы на другую. Со временем остальные артисты привыкли и даже находили в этом гвалте что-то «расслабляющее».

Другие то приходили, то уходили, решив, что требования в группе слишком высокие. Одар накрепко запрещал пить вино и пиво во время гастролей, приводить чужаков и проводить вне стана больше двух суток. Не говоря уже об обязательных изматывающих тренировках.

Пока что в цирке держался старик-шут Мимах, развлекавший публику в перерывах, две девушки-танцовщицы Линна и Фатира, да молодой паяц-философ Павол из Бангхилла, которого выпускали исключительно в городах и то, лишь на умудренную публику. Юноша более бы сгодился для театра: все прочили, что вскоре он облюбует какую-нибудь кафедру в крупном городе и покинет цирк.

– Мы направляемся на юго-запад Веллоэнса.

Голос фокусника напоминал шелест листвы. Чародей худ и высок – как и большинство представителей его породы. Даже в жару с ног до головы окутан синей мантией, обметанной золотой нитью – только на выступление наклеивал на ткань звезды, полумесяцы и замысловатые символы. Бархатная чалма цвета спелого винограда, с рубином во лбу, серебрянные с мутными янтарными каплями браслеты обхватили тонкие бледные запястья, мягкие желтые туфли с длинными загнутыми кренделем носками. Самой выразительной частью фигуры были глаза – из под век с длинными ресницами смотрели ярко зеленые, светящиеся фонарики. Они завораживали, приковывали внимание, вводили в транс. Говаривали, что Одар был человеком лишь наполовину, якобы отцом его был флегрет, влюбившийся в смертную. Демон обратился в мужчину и обольстил ведьмачку, но так привязался к ней, что сам стал смертным. Так или иначе, но выступления чародея славились по всей Второй Земле.

– Неблизко, – Инэгхи прикинула затраты. – Путь займет месяц, а то и больше. Почему бы не дать несколько выступлений по пути? Можно заглянуть в десяток городов Бангхилла, навестить земли Свеберов. А если сделать небольшой крюк, то и Иоппийцам визит нанесем.

– Царица Ионнель-Генриетта празднует свое восхождение на трон. Третий Веллоэнс прочит стать колыбелью искусства, – говорил Одар ровно, но аггше почудилось что-то неуловимое.

«Презрение?»

– Отличиться перед её величеством стоит по правилам хорошего тона. А кроме того, – глаза чародея сверкнули, – в городе соберется много артистов. Мы можем пополнить наш состав ценными экземплярами.

Четырехрукая колебалась:

– Успеем ли? Даже мчась во весь опор, вряд ли. А сколько денег уйдет на переходы, коней, проводников, провизию!

Голос Одара потвердел, среди шелеста листвы появились острые стальные бритвы:

– Деньги – не главное. Больше пяти лет мы не испытываем нужды, даже наоборот! Менестрели поют о том, как я превращаю булыжники в алмазы, а свинец – в золото. Ты же отлично знаешь, как на самом деле мы зарабатываем хлеб!

– Но как успеть?

– Я обнаружил вайгары, – узколицый фокусник улыбнулся. – И даже ходил через них пару раз. Необычное зрелище. Но мы выдержим.

– Не хочу с тобой соглашаться, Одар, – Инэгхи заупрямилась. – Это отдает магией и демонами. Труппа может разбежаться.

– Дорогая моя, неужели ты стареешь? – мужчина сожалеюще покачал головой и рубин в его чалме грустно замерцал. – Где же тот авантюризм, готовность к приключениям? Вспомнить хотя бы Маноху. Чего стоила схватка с пустынными разбойниками.

– Одно дело драться, – зеленокожая огрызнулась. – И совсем другое – водить дружбу с шайтанами.

Одар беззвучно рассмеялся:

– Что ж, ты уже дружишь с одним. А может, даже немного его любишь.

Фокусник налил оторопевшей аггше вина, изящно чмокнул ее в щеку:

– Я предполагал такой ответ. За эту честность я тебя и обожаю. У меня для тебя есть два подарка. Один ты получишь до вечера. Второй – когда мы прибудем в Третий Веллоэнс.

– Что за подарки? – Инэгхи поболтала тягучий красный напиток в граненом стеклянном кубке.

– Всё как ты любишь. На полуденной охоте тебя ждет вторая дочь. Первая же трепетно служит царевне Ионнель.

– Змейка! – Перебрасывающая Огонь потеряла дар речи. – Но… как?

Одар взглянул на четырехрукую.

«Стоило бы взять тебя в любовницы».

Инэгхи довольно хороша. Некоторые агги на лицо неотличимы людей, а она даже по-своему красива. Твердой, строгой красотой. Изумрудная кожа – не так уж и странно. Встречаются же чернокожие, краснокожие, белолицые и желтолицые люди? В недрах Бангхилла и на пути Ен-гарди можно увидеть людей с кожей цвета неба. Зеленым или желтым можно стать от болезни, в конце концов. Покров тела – не так уж и трудно сменить цвет.

– Скажем так… Я хотел тебя утешить и поискал её. Как? Наверное, песни менестрелей о моём родстве с флегретами – не полный вымысел, есть и крупица истины. Да и кто из нас может признать себя полностью человеком? Настоящим, чистокровным? А уж души истинно, целостно человеческой я не встречал давно – одни огрызки, – Одар налил себе еще.

«Хорошее вино, чистое. Без хмеля».

– Впрочем, я увлекся. Вторая дочь больше похожа на змейку. Запомни – в обед ты её найдешь. А вечером, в час мыши, собери всех у обоза.

Инэгхи, помолчав, кивнула. Шатер чародея она покидала с ощущением тревоги и, одновременно, клокочущей безумной радости.

Свеберские рощи, граничащие с Манохой славились плодоносящими деревами и зверьем. Солнце сияло ярко, по синему небу плыли огромные облачные замки. Едва аггша вошла в лес, из кустарника выскочил крупный беляк. Метательный нож щелкнул по коре статной пихты, заяц бросился наутек. Инэгхи, выругавшись – бьет вино в голову, хоть и без хмеля – подобрала оружие и бесшумно, скользящим шагом отправилась вглубь леса. Надо бы подбить дичь покрупнее, но, даст Шаар, и с этим ушастым сведёт счеты.

Обогнув насыпь из валунов – памятник какой-то древней битве – охотница заметила возле кряжистого дуба хохлатого секача-одинца. Кабан взрыхлял землю, поедал сочные желуди, длинных жирных червей, похрюкивал от удовольствия. Зверь учуял чужака, поднял морду. Аггша решила не бить в глаз – голова кружится, зря потеряет время. Клинок ударил в бок, сразу за грудиной. Вепрь взвизгнул, яростно понесся на Инэгхи. Та выругалась – швыряльный нож застрял в шерсти. Слишком часто этот дикий свин терся о смолистые сосны, крепил свою щетинистую броню – калкан.

«Почему боги не дали мне разума? Отыскала бы мирного оленя – нет, надо лезть на рожон, затевать бранку со старым опытным вепрем!»

Нижняя пара рук сжала короткую двухклинковую совню, верхние достали из заплечного пояса-страфиона узкие трехгранные клинки – сиены. Она отпрыгнула от несущегося секача, вскользь проведя совней и вскрикнула – бивень порвал голень. Умный кабан не пробежал прямо, как молодые вепри, а повернулся, чтобы вновь бросится на противника. Если бы он успел, то, в лучшем случае, раскроил бы Инэгхи бедро. В худшем – выпотрошил кишки. Аггша успела придавить голову зверя совней, вонзила сиены в основание черепа. Темный узкий металл легко пробил жесткую закаменелую шкуру, разорвал шейную кость, проколол гортань. Вепрь всхрипнул и обмяк.

«Надо бы перевязать рану. Кровь привлечет волков».

Перебрасывающая Огонь секунду думала. Как и все агги она не любила одежды, носила только пояс-страфион, боевой черес да набедренную повязку. Одевала еще сапоги, но в этот раз оставила в обозе – лесные камешки и трава пяткам приятны – не то, что городские мостовые, на которых можно и плесень подхватить и другую неведомую заразу. Выбор очевиден – страфион разлетелся на два лоскута, обнажив объемные круглые перси. Одним лоскутом Инэгхи перевязала голень, приложив примочку из подорожника, вторым перетянула шею поверженного секача – чтобы не капала кровь. Сиены убрала в черес.

«Где же обещанная дочка?».

Вестимо, Одар посмеялся над ней. Хотя на него это не похоже. Да еще слова о любви, поцелуй. Глубоко внутри у зеленокожей что-то поднималось, вскипало. Агги не подвержены высокой любви, чувства охватывают их в кровавой брани и ритуальных танцах. Мишнут – это слово обозначало многое. Равенство всех и каждого, нечто большее, чем простое собрание. Семья, но семья священная, нерушимая. Страдает один – страдают все. Питается один – питаются все. В ее клане каждый мог взять на ложе любого понравившегося. Общая добыча. Общие дети. Общие мужья и жены. Нечто среднее между похотью и жертвенностью, как их понимают люди. Соитие исходит из равного уважения ко всем, руководствуется не похотью, но заботой обо всех, исключают ревность и всё то, что среди людей называется изменой. Любовь к одному эгоистична, она выделяет из клана, понужает заботиться о ком-то одном.

Инэгхи старалась создать в цирке подобие «мишнут», своеобразное единство и равенство душ. Удалось. И вот сейчас в ней зародилось что-то личное, своё, сокровенное. Аггша тихо выругалась:

– Столько быть одной – и дряхлого Мимаха возжелаешь.

Она уверила себя, что про дочку Одар пошутил, собралась было возвращаться, но тут среди зарослей жимолости что-то мелькнуло.

«Прыткий заяц».

Нет, она не позволит себя унизить. Охотница, убившая вепря, но упустившая беляка – смех и позор. Был в ее боевом поясе – чересе – еще один козырь. Инэгхи сложила трубку и заправила сонный дротик. Даже если промахнется – зверек не испугается – мало ли жуков летает. А дротиков у нее достаточно. Целых три.

Плевок, шорох – радость, будто подбила лося, а не зайца. Боль в голени пропала, кабан будто стал легче. Зеленокожая стремглав бросилась к добыче, на бегу споткнулась о разрытый секачом корень и полетела в кустарник. Тоненькие ветки подломились, те, что потолще, больно исцарапали кожу. Инэгхи кубарем проломила заросли и вывалилась с другой стороны, угодив в ручей и кабанью кучу. Фыркнув, она выплюнула грязь с листьями, отерла лицо. Даже после смерти вепрь умудрился ей насолить.

– Мудрый зверь. И хитрый.

Аггша уловила чье-то присутствие, вскочила, руки потянулись к сиенам. Каково же было ее изумление, когда она увидела испуганные глаза девушки. Худенькая, в сером плюшевом платье, больше подходящем для танцевальной залы, чем леса, с смуглой, в едва заметных трещинках, кожей. Перед ногами лежала раздавленная травяная корзинка – по широкому фиолетовому пятну видно, что жимолости в ней было доверху.

– Вот и наша мамаша!

Старик Мимах в своем цветастом камзоле нелепо задергался, раскинул руки и бросился с объятиями на гологрудую Инэгхи. Та огрызнулась:

– Мне не до твоих шуточек!

Красный после упражнений с ядром Доден и братья-азотяне хищно скалились. Павол укоризненно покачал головой:

– Ай-ай-ай. Нельзя же так! Среди бела дня такие шалости себе позволять! Еще и девчушку растляешь, а ей же и тридцати нет.

Глаза аггши злобно блеснули, она бросила перед зубоскалами кабана и зайца:

– Мамаша принесла покушать своим слабеньким деточкам. Они сами-то без мамки никуда!

Бангхиллец пропустил язву мимо и нарочито преувеличенно ужаснулся:

– Кабан и заяц! Как? В твоей оргии принимала участие не только девочка – это я могу понять, но еще и кабан с зайцем? Ладно, все понимаю, но зачем свинку-то порочить? Сие прегрешение трудно будет изгладить. Только если ублажить самого Афсати, но его снасильничать тяжко, не то, что несчастную животинушку.

Доден прыснул со смеху, азотяне откровенно пялились на обнаженную грудь, Мимах принялся изображать бедного осрамленного секача. Инэгхи ощутила, что сердце разгоняет кровь, уши начинают гореть, а дыхание сбивается.

«Не стоит им видеть, как я из зеленокожей превращаюсь в краснокожую. Не то еще про раков приплетут».

– В час мыши всем собраться у общего обоза. Наказ Одара. Доден – приготовь кабана и зайца. Да не пережарь, как обычно. Не то я и тебя снасильничаю.

Стиснув зубы, Перебрасывающая Огонь, крепко держа за руку девушку, быстрым шагом ушла в женский шатер.

Линна, смуглокожая черноглазая торбка, легко постанывала от боли и удовольствия. Одна ее нога лежала на ковре, вторая упиралась в объемистый тюк. Девушка прогибалась все сильнее, ноги в шпагате вытянулись в ровную линию, но она раскачивалась, углубляя растяжку. Ее пышные тяжелые волосы были связаны в узел, на теле – подвязывающий грудь страфион из телячей кожи, да легкие атласные шортики.

Фатира, облаченная в облегающие шерстяные бриджи и рубаху, стояла на локтях, прогнув спину – ноги заведены вперед, колени согнуты и хорошо видно, какая это заноза засела в левой пятке.

«Скорпион».

Инэгхи помнила трактат, подаренный Одаром этой зеленоглазой, светловолосой девушке. Иоппийская мудрость, постигаемая через тело. Стала ли Фатира мудрой – не ясно. Но из худощавой болезненной девушки она превратилась в гибкую сильную красавицу. Язык непонятный, древний – а вот картинки красочные, завораживающие. Не верилось, что человеческое тело способно так изгибаться и при этом оставаться живым.

Линна удивленно взглянула на аггшу:

– Инэгхи! Ты чего ходишь по улице в наряде амазонки?

Охотница недовольно хмыкнула, руки уже доставали из сундука новый страфион – из крокодиловой кожи, с начищенными до блеска чешуйками и вкрученными золотыми гвоздиками:

– Перевязала пояском рану. Да мужики сразу собрались поглазеть. Им будто гулящих девиц мало, с поклонницами и шлюхами. Девчонкой займитесь!

С чужачки стянули платье. Находка оказалась стройной, даже худой – живот впал, кости таза выпирают, на ребрах можно играть марши.

– Вот, примерь, – Фатира подала голубой атласный комбинезон. – Платье почистим и вернем – подойдёт для выступлений.

Девушка покорно оделась.

– Не бойся. Если хочешь остаться, работать придется тяжело. Вся жизнь первые полгода превратятся в сон и тренировки. Но никто еще не умирал, – Линна возобновила свои занятия, опять раздались томные постанывания.

– Как тебя зовут?

Фатира достала баклажку с лимонной водой, налила чашку и подала гостье.

– Змейка не разговаривает. Немая, – Инэгхи уже застегнула нагрудный пояс, взяла пиалу. – Но все понимает и слушает внимательно. Я позвала за собой и она пошла.

– У тебя есть дом?

Девушка отрицательно помотала головой.

– Ты умеешь писать? – зеленоглазая не сдавалась. – Сможешь начертать свое имя?

Чужачка показала на губы. Фатира прелестно улыбнулась:

– Ты покажешь, а я произнесу? Замечательно.

Рот немой широко раскрылся, гортань опустилась. Затем язык ударил в небо и губы расплылись в широкой улыбке. Зеленоглазая увлеченно замахала рукой:

– Э-э-э… Эди? Айна? Энди? Не понимаю!

– Да что тут неясного! Этрин?

Темноволосая указала на Линну и обрадованно закивала. Инэгхи с изумлением уставилась на торбку – та уже вышла из шпагата и тянулась ладонями к пальцам ног:

– Как ты угадала?

– Что здесь угадывать? – смуглокожая обхватила ладонями пятки. – В моем народе часто появлялись жрецы немого бога из Бангхилла. Маги, давшие обет молчания. Они называли себя «Этриндожи» – безмолвная душа. Мы недалеко от этих мест.

– То есть немой для них – человек, которого коснулся этот безмолвный бог? – аггша с хрустом потянулась, завела руки за спину, разминая затекшие мышцы. – Понятно, как ты догадалась.

Линна подняла голову, в черных глазах играли озорные светляки:

– А может, я просто хорошо читаю по губам?

Фатира торопливо перебила:

– Инэгхи, лучше представь нас и расскажи, чем Этрин будет здесь заниматься.

Зеленокожая кивнула.

Женщины настолько увлеклись беседой, что Додену пришлось ударить в гонг, дабы обратить на себя внимание. Перебрасывающая Огонь с укором посмотрела на циркача:

– Ты же должен готовить ужин, «сынок». Почему не послал Павола или Мимаха?

Усач осклабился – ничему его не научила утренняя порка, участливо поклонился:

– Мимах старик, Павол – философ. Только я, окажись вы случаем раздетыми, могу во всей полноте оценить прелесть обнаженных женских тел. А если вдруг пригласите пооргийничать? Я, чай, не секач и не беляк.

– Конечно, – Инэгхи понимающе, с уважением закивала. – Кабан помощнее будет, а заяц посноровистее. Да и про «прелесть обнаженных женских тел», наверное, Павол подсказал.

На окруженной обозами и шатрами полянке разложили трапезу. Расстеленная скатерть заложена чанами с перловой кашей и зажаренными маслятами, кастрюлями с помидорами и апельсинами, отдельно лежали веточки укропа, кинзы и гвоздики, пузатый бочонок доверху залит терпким зеленым настоем.

Кабан с зайцем получились на славу. Зажаристая корка лопалась и истекала ароматным, одуряющим сознание, соком – так, что поднос доверху наполнился жирной мутной влагой. Циркачи отщипывали от хлебного каравая небольшие мякиши и макали в соус.

Одар и здесь ввел свои каноны. Наедаться за раз не позволялось. Ели в шесть-восемь заходов, по малу. Трапеза перемежалась представлениями, выступлениями, решались важные вопросы, репетировались номера. Сначала съедалось горячее и свежее, затем остальное.

– Покажите-ка нам новую змейку! – Одар возлежал на большой цветастой подушке, пережевывая мясо и закусывая луковицей.

Этрин встала, братья-азотяне достали свирель, цитру и бонг.

– Красивая! – одобрительно кивнул фокусник. – И необычная. Такая кожа делает тебя похожей на змеиную королеву.

Фатира и Линна подошли к девушке. Линна задорно поклонилась:

– Мы еще не учили ее движениям. Пусть она понаблюдает за нашим танцем?

Одар пошевелил пальцами, мягко улыбнулся:

– Поучите сейчас. Ваш танец мы уже видели, а вот её возможности ещё не оценили.

– Хорошо, – Фатира опередила подругу. Не стоит препираться с чародеем – за мягкой улыбкой скрывается острый кинжал. – Устроим поединок. Этрин будет повторять движения за мной.

Немая кивнула, уставилась со всей внимательностью на светловолосую. Фатира наклонилась, прижавшись подбородком к коленям. Этрин повторила. Зеленоглазая послала девушке поцелуй и прогнулась назад, встав на мост. Этрин повторила. Вмешалась Линна. Она игриво погрозила новой змейке пальцем и уселась на шпагат. Этрин погрозила в ответ и растянулась на песке, вытянув ноги в идеально ровную полоску. Торбка восхищенно цокнула:

– Теперь повторяй за любой из нас.

Линна, не выходя из шпагата, нагнулась вперед, вытянув руки, распластавшись на земле. Фатира встала в разучиваемую днем стойку скорпиона. Этрин вытянулась вперед, упершись локтями в землю. Таз подался вверх – она застыла на локтях с поднятым в воздух шпагатом. Девушки переглянулись. Они показывали все изученные ими позы – каждый раз Этрин безукоризненно повторяла движения, часто совмещая и придумывая совершенно новые – под восхищенные возгласы мужчин.

Одар повернулся к удивленной Инэгхи, сладко улыбнулся, послал аггше воздушный поцелуй и обратился к танцорам:

– Змейка великолепна! Она насытила наши глаза так же, как подбитый секач насытил наши желудки! Дадим же ей насладиться трапезой и нашими представлениями.

Павол рассказал смешную балладу. Гит, Вит и Дит прокатились на колесе и с помощью шестов поднялись на высоту трех человеческих ростов. Мимах разжалобил всех номером с огромным белым шаром, а у Одара чудесным образом посуда помыла себя, объедки исчезли и из уха Этрин каким-то образом выудилось тридцать три дорогих, расписанных золотом и серебром платка. Очаг прогорел и на труппу опустилась вечерняя темень.

– Дорогие мои! – Фокусник воздел руки. – Наступает час мыши и нас ждет чудесное путешествие. Заключительное представление Инэгхи совпадет с этим чудом. Мы перенесемся в земли Ионнель-Генриетты – царевны Третьего Веллоэнса. Стоит ли говорить о выгоде и славе, которую мы получим?

Все радостно воскликнули. Одар одобрительно обвел труппу взглядом:

– Путь необычен. Помните – всё, что будет происходить – лишь видения! Нашему благополучию ничего не угрожает.

Фокусник улегся на подушку и кивнул аггше.

Четырехрукая развернула цепи. На концах, в небольших клетях тлели вспыхивающие синим и оранжевым уголья. Темнота объяла поляну и зеленокожая начала свой танец. Огни разыгрались, слились в сверкающие кольца, восьмерки, звенья из разных металлов мерно гудели, добавляя в музыку азотян особые нотки. Она долго разучивала финальную фигуру, показанную Одаром. Много раз попадала цепями по локтям, косточкам на стопе, ссаживала кожу на спине и животе. Но сейчас она готова. Сейчас – время идеального выступления. Разум успокоен, мысли приручены. Внутри – биение сердца и дыхание, снаружи – огни и гудение цепей.

В один миг весь стан охватило цветастыми лентами. За обозами возникла светящаяся решетка, за ней – красные, желтые, фиолетовые призраки. Они бросались к артистам, но не могли преодолеть решетку. Фатира посмотрела на друзей – их лица искажались и меняли цвет, от кожи шло излучение. Увидев Этрин, вскрикнула – вместо немой девушки стоял седой фиолетовый карлик со светящимися красными глазами. Прозрачный насквозь, с летающими внутри искрами и трехпалыми костлявыми руками он был страшен. Через миг все закончилось.

Обозный круг стоял на вытопченной кулиге среди аккуратно подстриженных яблонь. На окоеме светлела полоса. В ста шагах возвышалась городская стена, первые лучи раскрашивали верхушки башен. Они уже здесь.

Бледный Одар указывал на Этрин дрожащими руками, голос искрил гневом:

– Это не человек! Выгнать её… его! Это… существо уничтожит цирк!

Инэгхи решительно заслонила испуганную девушку, нижняя пара рук предупреждающе выставила совню, верхняя выудила из крокодилового страфиона кинжалы:

– Я за неё в ответе. Выгонишь её – уйду и я!

Фокусник сжал пальцы, глаза потемнели, в них сверкнули злые молнии. Голос захрипел, вся сладость куда-то исчезла, четырехрукая уловила в нем что-то нечеловеческое:

– Так и быть! Она остается в цирке. Пока что.

Глава 22. Ионнель

Царевна наслаждалась ночной прохладой. Редкие капли приятно били в лицо, свежий воздух колол легкие, озябшие пальцы покраснели.

Небо залито светляками звезд, по чернеющему полотнищу совершает свой путь одинокая комета.

– Ах, как величественно творение Высшего!

Башенная мансарда, на которой находилась Ионнель, возвышалась над всеми башнями небольшого замка на юго-западе Царства. Восьмиугольная площадка, вымощенная синим кирпичом, по краям возвышаются изгибающиеся массивные рога, отчеканенные бронзой, медью и железом.

С башни город открывался как на ладони. За замковой стеной темнели дома ремесленников, на ветру колыхались шатры бродячих артистов и цирковых трупп. Сейчас, в тусклом сиянии звезд и мерном горении сфер все флаги были одинаково серыми.

«Осталась ли я той маленькой девочкой, которая любит праздники?» – она задавала себе этот вопрос снова и снова. Не так давно она веселилась на праздниках, устраиваемых отцом, танцевала под изысканные мелодии менестрелей, дарила цветы победителям в турнирах.

Скоро завершится её прецарствие и она станет владычицей Третьего Веллоэнса. Первым правит Андор, старший брат. Он сделает из него великую военную державу. Его воины надежно будут защищать мирные земли от мятежных кеттинов и тварей, обитающих за красными горами. Близнец Лавьен уже вовсю посылает стригов к властителям, заключает союзы, выторговывает земли и умы. «Феанор…» Ее любимый младший никогда не стремился к власти. Это правильно, что ему досталось лишь родовое гнездо. Из него выйдет отличный мудрец, вектир, советник. Он снова отправился в Обитель Шестнадцати Рук постигать премудрости мироздания во всей глубине.

«После воцарения стоит собраться с братьями и отцом в замке, будет, о чем с ним поговорить». Нет, она уже не та маленькая девочка, которая беззаботно плясала под рожок паяца. Пиры и представления – лучшее место для политики. Если Андор берёт силой, а Лавьен – умом, она – Ионнель, установит в своем Царстве власть искусства! Девушка вздохнула – до празднества осталось не так уж долго, а приготовлений ещё невпроворот – и отправилась в опочивальни.

Обитель царевны преобразилась. Стены замка очистили и выбелили, расписали витиеватыми узорами – в строгом соответствии с рисунками Дарилиона – волшебного зеркала, увезённого царевной с Осдерна. Анфилады блестели мозаикой, вместо строгих гобеленов повесили приятные мягкоцветные полотнища. Факелы заменили на сияющие люмены – благо в местных хранилищах их нашлось достаточно. Главная восьмистенная зала – просторный атриум с высоким куполом – претерпела самые значительные изменения. Каменный пол застелили кондовым белым дубом, отполировали и покрыли лаком. Потолок сделали из сорока тысяч осколков цветного хрусталя, приторочили по краю две сотни и шестнадцать сфер, а для ухода за этим сооружением Дарилион месяц обучал двух немых парнишек, гордо нареченных «осветителями». Осветители из своей каморки легко управляли сферами – снизу казалось, что само небо меняет цвет, переливается, показывает знамения. Стены зала выбелили серебрянкой, разрисовали тридцатью двумя изображениями – символами тридцати двух искусств.

Преобразился и сад под стенами замка – пересаженные деревья образовывали замысловатый узор, который Ионнель могла созерцать часами. Рощи и палисадники наполнились новыми деревьями – грабами и вязами, лохами и кедрами, эбеном и ольхой. Садовники даже поляны по настоянию царевны выжгли и засадили особым разнотравьем – выросшая зелень оказалась мягкой на ощупь, после опыления распустилась желто-синими, красно-зелеными и черно-оранжевыми цветами, источающими свежий медово-пряный аромат. Даже короткая прогулка по такому лугу наполняла силами и дарила благое расположение духа. Среди зелени прогуливались ручные карликовые олени, деловито чистили рыбу в протоках еноты, заливались трелями соловьи.

Для знатных гостей приготовляли комнаты – вычищали, белили, смазывали жиром дверные петли. Оконные рамы пропитали маслами – свежий ветер приобретал едва ощутимые нотки корицы, мяты и мелиссы. Для простого люда в садах и рощицах натягивали полупрозрачные тенты и раскидывали шатры – хоть солнце всё ещё припекало, но к празднику воцарения ветер может быть прохладным.

Ионнель поутру решала все царские дела, а после скромного обеда и занятий с Энталлой спешила к Дарилиону. Вот и сейчас она поднялась по винтовой лесенке, отворила узенькую дверь и оказалась в комнатушке под площадкой царской башни – самой высокой в её замке.

Царевна погладила старое зеркало. Темная поверхность замерцала и по ту сторону появился смуглокожий юноша в шелковом халате и желтом колпаке:

– Приветствую, владычица.

– Ах, Дарилион, к чему эти преферансы. Зови меня Ионнель.

– Слушаюсь и повинуюсь, владычица Ионнель.

«Раз тебе так хочется, зови как угодно».

– Мне нужен твой совет.

– Я к твоим услугам, – юноша поклонился.

– Мы собираем замечательных артистов и влиятельных гостей. Благодаря твоей мудрости, представления пройдут на славу. Многое уже готово. Но мне нужно что-то, что запомнится правителям надолго.

– Программа великолепная, так же как и ты, моя госпожа, – Дарилион учтиво улыбнулся, во рту блеснул синий зуб. – Яства насытят желудки приглашенных, а зрелища напитают их взор.

Ионнель поправила фероньерку – красный агат на лбу тяжеловат, убор все время норовит сползти на нос:

– Да, твоя… программа… прекрасна. Вот только, – царевна помедлила, подбирая слова. – Всё это господа могут себе позволить. Артистов можно переманить, рецепты яств достать или подобрать самим. Празднества пройдут отлично, но я хочу что-то исключительное, чего нет ни у кого. И не будет. Я хочу построить лучшее во Второй земле царство и прошу тебя помочь.

Смуглокожий сложил ладони, притронулся пальцами ко лбу. Ионнель знала, что в этот момент Дарилион размышляет – или молится? Она все время гадала, кто же этот юноша по ту сторону зеркала. Джинн? А как же желания? Да и, насколько она помнила старые предания, джинны жили в лампах, среди знойных пустынь – но никак не в Осдерне, земле лугов, полей и лесов. А спросить – вдруг ответ разжалобит её – глядишь, дарует узнику свободу, – а ей такой советник сейчас, ой, как нужен. Вот через три-четыре года, когда царство укрепится…

– Я готов, царица. На третий день гуляний, после вечерних представлений, произнеси – «Да славится новое Царство – Веллоэнс прекрасный!». Все гости убедятся в величии и красоте твоего замка, а молва распространит весть о пристанище искусства до краев земли. Я не скажу, что задумал, ибо и малую мысль птица может перенести завистникам. И ты никому не говори обо мне, иначе злые языки и зависть испортят наши труды, как малая закваска квасит огромный таз с тестом.

Девушка кивнула:

– Замечательно. Теперь приступим к учению. Хочу знать, как вести беседы со знатными господами. Я молода и должна предстать перед правителями достойной владычицей.

– Смотрите, слушайте и запоминайте, Ваше величество.

– Как твои занятия? – Ионнель нашла Энталлу в яблоневом саду.

Девчушка изящно поклонилась:

– Всё болит, моя госпожа, но мастер Крэг доволен.

– Крэг научит тебя всему, о чем ты попросишь, Змейка. Он отличный учитель и не дает больше, чем возможно.

«Бездушный». Ионнель не могла избавиться от чувства смущения рядом с этими творениями. Кошки, собаки, кони – любая живность имеет душу, чувства, боится боли, жаждет ласки. Бездушные – лишь инструмент. Они не размножаются, стареют очень медленно, не учатся новому, но и не забывают того, что в них вложили. Мудрец Суфий рассказывал, что их создают в тайных обителях школы Летаа. Ткачи собирают тончайшие волокна, превращая их в кости, сухожилия, связки. Волшебницы вдыхают в созданные тела жизнь и знания. Создание такого существа требует многих сил. Крэга ей подарили на тринадцатилетие – как телохранителя и слугу – Ионнель подозревала, что его принялись делать задолго до её рождения. Бездушный обучил царевну фехтованию и стрельбе из лука – остального беспечной Генриетте не требовалось – да и зачем, если всю свою жизнь царевна собиралась провести на пирах и балах?

– Он обучает меня искусству баланса, битве на копьях и шпионажу.

Брови Ионнель вздернулись:

– Шпионажу?

Энталла смиренно поклонилась:

– Я попросила его. Моей госпоже пригодятся слова знатных гостей – вы сразу обнаружите обман. Пир в Веллоэнсе – не праздник в Осдерне, только моих умений здесь мало. А Крэг открывает такие премудрости, что Ваша подданная будет незаметна среди пришельцев.

– И какие «премудрости» ты уже освоила? – Ионнель давно забыла, что Крэг владел не только мечом. Да и сколько – пять лет минуло с ее тринадцатилетия, и все это время бездушный служил ей лишь кучером и переносчиком.

– Я могу читать по губам, изготавливать тайнописные чернила, нашептывать мысли и развязывать язык во сне.

– Хорошо, – смущенно пробормотала царевна. – Запоминай все, чему Крэг тебя учит. Ты сослужишь добрую службу, моя дорогая Змейка.

Девчушка сделала реверанс. Ионнель протянула ей яблоко:

– Те три дня очень важны для меня. У приезжих господ разные желания. У многих – свои шпионы. Третий Веллоэнс для них – лакомый кусок, ведь им правит «какая-то глупая девочка». Одни будут свататься. Другие – торговаться. Кто-то может припугнуть, намекнуть о «древней меже».

– Древней меже?

Ионнель недовольно вздернула носик:

– Наше царство расширялось не одно столетие и многие не прочь срезать наросший жирок, вернуть себе земли, якобы принадлежавшие их древним предкам. Особенно теперь, когда Царством правят трое.

Энталла понимающе закивала:

– К братьям не полезут сразу, а вот сестру…

– Да. Поэтому ты нужна мне как никогда. Либо мы установим свое первенство на этом пире, либо нашу землю начнут делить в следующую же ночь.

Глава 23. Чаши

День сменялся ночью, жара – холодом. Лето уступало место теплой осени, солнце уже не опаляло плечи, не сушило глаза. Песок пустынь сменился степью, а степь – редким лесом.

Сколько уже идут – один, два или три энамбела? Они меняли коней, чинили обоз, покупали пищу. Охотились, давали отпор разбойникам, в вечерней прохладе упражнялись каждый в своем ремесле. Мимо пролетали поселения и деревеньки – где-то принимали на ночлег. Таким они помогали – поправляли забор, вспахивали поля, корчевали пни, охраняли скот и забивали дичь. В других выгоняли, или попросту не отпирали ворота – такие обходили, примечали.

Когда на пути появились деревья, странники приободрились. Где лес – там и дичь для пищи, и ручей для питья, и хворост для костра.

Марх почти не огрызался. Не шутил над боевыми навыками Авенира и не подначивал Пармена. Долгий путь измотал тела, иссушил души, притупил разум. Тарсянин рассматривал ятаган, трогал рубин, старался узреть что-то в его глубинах, ухватить лишь ему одному понятную мысль. Лицо мужчины посерело, глаза ввалились, нос и скулы заострились. До обморока, дрожи в руках и потери дыхания сабельщик упражнялся с Кото, тренировал волю, постигал тёмную душу оружия.

Авенир тоже постигал. Вспоминал премудрости Глинтлейской библиотеки, раскладывал в памяти события последних двух-трех витов. Узнал не так много, но… Занятия с Евлампией, Дольснейской ведуньей помогли понять, насколько гармоничным может быть этот мир и магия в нем. В Герейских пустынях, на подходе к Турмаге, встреча с загадочным странником – или призраком? – показала, каков он – пленник по собственной воле. В Элхои молитвы и упражнения со стариком Калитом помогли найти эту гармонию и в себе – мятущемся, неуверенном… Жаждущим.

«Увидеть бы Сивуша, Ягоду, старосту Роуэльда».

Акудник стряхнул мару. Важно обдумывать и понимать прошлое, но недопустимо, крамольно застревать в нём. Молодой маг часто встречал в пути людей, живущих вчерашним днем. Они – лишь память, приукрашенная и искаженная. В сегодняшнем дне их нет – лишь оболочка, плотский мешок увядшего духа.

Нир отполировал посох с белым ралисту, потемневшим глубоко внутри, натер лазурит в обруче. Снять его не удалось ни ему, ни монахам Элхои. Была на то какая-то своя причина и чаровник надеялся, что причина эта в мощной, непрекращающейся связи с небесным камнем. Выудил купленную у Джабаля трёхпалку. Белая, на ощупь шероховата – как кость, или бамбук. Надо бы сходить к мастеру тайн, определить свойство предмета.

«Приду, заплачу серебряный, может – золотой. А он мне – тайна невелика. Это великое оружие полян – грабля! Ужас и великая смерть для сорняков».

Да уж, Марх бы улыбнулся. А Корво бы повалился со стула, ржал бы как конь перед случкой. Озеро Чистых Душ. Оно же – озеро Светлых Ликов, Источник животворящий. Возвратят ли эти воды его соратника? Хватит ли мощей оживить то, что болтается у него на шее в кристалле? Или, может хоть Пармена исцелят, вернут облик и разум. Хочется верить…

Цыганчик угрюмо сидел в углу обоза, царапал швыряльным ножом стенку. Сабельщик давно перестал обращать на это внимание – как раз после того, как Авенир въехал ему по переносице своей граблей и продержал неделю связанным. Марх просто молча заменял доски, когда Пармен расковыривал дерево в щепки.

Так и ехали.

Редкие деревца сменились рощицами.

– Ну, волхв, можешь дивиться! – Марх откинул полог арбы. – Таких деревьев в Глинтлее и Турмаге не водится.

– Вижу! – юноша удивленно рассматривал растущие из травяного ковра причудливые формы. – Вот эту палку еще знаю, бамбук вроде. А то зеленое пятно рядом с ним – сандаловая рощица. Только странно, сандал не с западной стороны, а с юга. Листья тонковаты и кончики остры. А вот тот волосатый шар – это басси, скотина от нее прямо таки распухает. Ну а про тик, сиссу, миробалл, тик и дальбергию вообще слухом не слыхивал, глазом не видывал, нюхом не нюхивал.

Сабельщик ощерился:

– А ты на язык возьми. Тогда задница всю правду расскажет.

Путники уперлись в бамбуковую бочкообразную хижину. Добротно смазанная глиной, утрамбованная по бокам землей, заросшая травой – прекрасное укрытие от дождя, ветра и посторонних глаз. Марх подошел ближе, отыскал вделанное в цветущую дверь кольцо, с силой потянул. Маленький вход, войти можно только согнувшись, гуськом. Тарсянин воскликнул:

– Есть кто из наших? Или угас уже светильник?

Из недр землянки раздался высокий теплый голос:

– Дипак выпотрошит тебя своими катарами, Боевой Молот! Он развесит твои чёрные кишки на заборе, чтобы вороны и грифы клевали срамное тело!

– За что птичек-то потравить решил, цветочник, чем тебя крылатые обидели?

Голос зычно загоготал. Наружу вылез низенький жилистый темнокожий мужчина. Курчавые черные волосы, густые усы, короткая борода. На коричневом лбу намалевана желтая волна. Из одежды – оранжевая набедренная повязка да ожерелье из семян.

– Маах’елус, ты до сих пор ищешь приключений? Нет бы, остепенился, жену завёл.

Марх заботливо обнял Дипака:

– Не семейный я человек. А ты, вижу, не одинок?

Из норы выползла голая женщина. Из одежды на ней были лишь золотые браслеты на руках и ногах, колечки в сосках и пупке, да замысловатая роспись по всему телу – черная, красная, зеленая. Она без тени смущения рассматривала незнакомцев, даже не думая скрыть свои прелести.

Дипак широко улыбнулся:

– Моя помощница. Хариша.

Тарсянин бросил на женщину пристальный взгляд. Меднокожая чуть пухловата, карие глаза, тяжелые черные волосы скручены в тугую косу, опускаются ниже спины. Груди небольшие, с ровными темными сосками. Марх перевел взгляд на старого знакомого:

– С цветами ладит?

– Лучше чем со мной. Помогает мне в очищении от скверны, а растения просто боготворит.

За холмом-хижиной раскинулась широкая сандаловая роща. Дипак угостил путников травяным чаем, кашей из семян, медом, цветочным вареньем, миндалем и бананами.

– Я бы попотчевал вас своими особыми блюдами, – бородач капнул в чашу с миндальной мукой масла, скатал шарик и отправил в рот. – Вот только боюсь, с непривычки живот сведет.

– Благодарствуем за мед-бананы, Дипак, – тарсянин расстегнул ремень, бугристый живот округлился. – Повар из тебя отменный. Даже мяса не хочется.

– Мясо… – цветочник отхлебнул зеленый вяжущий чай. – Уже лет пять не ем. Первые пять лет посвящения не мог без жареного, вареного, вяленого – да хоть сырого, окорока. Следующие пять – изредка. А сейчас вот так – не ем. А куда путь держишь – неужель опять осмелился пойти по Ен-Гарди?

– До озерца прогуляться решил, от грехов отмыться.

Дипак пригладил усищи:

– Жизнь твоя, отговаривать не стану. Идите на север до Великой Дороги. По нему дойдете до стены, огораживающей дорогу от бедных земель. Вы за стену юркайте и шагайте на восток-север-восток. Коли живы останетесь, оттуда на юг… С небольшой восточной тенью. Обратно на дорожку и выйдете.

Сабельщик ударил по коленям:

– Тогда уж и отправимся.

– Переночуйте, а там и отправитесь. Не у меня конечно, во дворике, – цветовод похотливо взглянул на женщину. – У меня жена молодая.

– И сколько она твоя жена?

– Да уж лет десять. Или тринадцать.

Утром Дипак с Харишей забили обоз финиками, вялеными бананами, миндальной мукой, маслом, курагой, изюмом и пряностями. Бангхиллец вручил Марху замысловатый круглый предмет:

– Компасом ты пользоваться умеешь. Еды должно хватить. Хочу предупредить, – Дипак погладил каурого низенького тяжеловеса по стриженой гриве, – чашу Светлых Ликов охраняют магуры.

Авенир, разглядывающий цветы, встрепенулся. Магуры – змееподобные существа размером с борзую. По спине вьется жесткая щетина, на носу и хвосте – по закрученному рогу. Задние лапы крупнее передних с длинными мощными пальцами и голенями. Магуры редко бегают на всех четырех, передние лапы используют, чтобы ползать по деревьям – второй и третий пальцы венчают длинные загнутые когти-бритвы. В треугольной пасти – по четыре ряда острых зазубренных клыков. Зрение у тварей неважное, бесцветное, но нюх… Они ощущают движение воздуха всем телом, ловят мельчайшие запахи. Собаки по сравнению с ними – безносые уроды. Лучше всего они чуют кровь. Хоть и всеядны, а свежая плоть – лучшее блюдо на трапезе. Что еще страшнее – они не убивают сразу. Сначала окружают в плотное кольцо и медленно наступают, пугая жертву, затем рыскают вокруг, проносясь мимо и нанося мелкие царапины. Обезумев от крови, бросаются, кусают, вгрызаются в плоть – жертва умирает долго, видя свое разорванное тело – слюна этих тварей притупляет боль и не дает сознанию отключиться.

– Магуры? Как мы пройдем через них? – чаровник побледнел.

– Не промочи портки, акудник, – огрызнулся Марх. – У меня есть отличный план, но сначала надо до них доползти.

– Маах’елус, оставь мне парня на три дня.

– Вернешь? – с сомнением покосился тарсянин.

– Обоз твой прибудет к стене через неделю, не раньше, – заверил Дипак. – Я покажу ему некоторые растения, обучу нужным в пути рецептам. После дам коня и он тебя догонит.

– Конь то догонит, – согласился Марх. – А вот волхву любая гусеница фору даст.

Дорога, о которой вещал Дипак, оказалась широкой гладкой черной полосой. Марх для интереса достал тесак, рубанул, с досадой пощупал внушительную зазубрину. На пути не осталось и щербинки. Благо, каурый подкован, не разобьет копыта об этот камень. Странно – вокруг рощицы, травяники и поляны – а поверхность черная, блестящая, ни пылинки, ни травинки, ни лошадиной кучи.

«Будто с щелоком моют».

Первый день прошел как нож под точилом. Второй день обещал быть таким же спокойным. На дороге не парило, гнус не приставал, ощущалась необычная бодрость и сила.

«Надо же, как после Дипаковых харчей распирает. Тоже от мяса заречься?».

Не успел Марх додумать мысль, как солома на обочине зашевелилась. Из ворохов выскочило десятка два мужчин. Заросшие, невысокие, грязные сосульки свисают с голов, глаза бешено горят, лица и ноги разрисованы белой известью. Заскорузлые ладони сжимают небольшие луки, плевательные трубки и блестящие синими искорками швыряльные звезды. Трое выскочили на дорогу, принялись совать в морду копья с острыми каменными наконечниками.

Сабельщик потянул узду.

«Порезать бы, но Пармена могут задеть. Что ж, прикинемся мирными торгашами».

– Слезай!

Из рощи вышел ухмыляющийся бритый детина. Глаза налиты кровью, в ухе золотая серьга. Застежки серо-зеленого жилета сделаны из сапфиров, шаровары подвязаны красным шелковым поясом. Здоровяк подошел к спешившемуся Марху, с размаху двинул в лицо кулаком. Тарсянин распластался на черном полотне, из расквашенного носа хлынула кровь.

– Я же слез!

– Долго! – разбойник врезал ногой под дых, повернулся к ораве. – Обыскать телегу, а я пока с этим закончу.

Сколько его били и как притащили сюда, сабельщик не помнил. Он очнулся в темноте. Душно, вонь невыносимая. Во рту солоно, глаза не открываются, тело ломит. Попытался встать и ударился затылком о решетку. Охнув, присел, связанные руки принялись ощупывать ребра. Целы – калечить разбойники не собирались.

– Очнулся?

– Где я?

– Ты в Чашах Азмодая, сынок, – голос поскрипывал и дрожал, его обладатель не иначе, как старик. «Или замученный пленник». Марх спохватился:

– Пармен!

– Другу твоему повезло, – невольник закашлялся. – Отправят в халифат. Владычица хорошо содержит своих уродов. Только и знают, что жрать да сношаться. Хочет вывести новую породу. Вяжет их с лошадьми, козами, собаками, между собой – и это только то, что известно. А какие прелести у нее в подземелье обитают!!! Повезло твоему другу – он мужчина, а мужчине какая разница, какие ворота брать тараном? Неместный сам?

– Угу, – тарсянин с горечью обнаружил, что всю одежду – а значит, и оружие, с него сняли. Ноги тоже связаны. Можно высвободится, но как сорвать решетку?

– У нас водится поговорка: «Нет ничего лучше, чем есть мясо, скакать на мясе и втыкать мясо в мясо». Ты ее поймешь. Женщин здесь нет – их или отправляют в свои гаремы надзиратели, или приносят в жертву. Приходится довольствоваться друг другом. В темноте и не отличишь от бордельной шлюхи.

Загремели ключи, дверь темницы распахнулась и вошел разбойник с двумя невольниками. Те отперли решетку и вытащили Марха. Тарсянин стонал и бормотал что-то невнятное. Его кинули на рогожу и поволокли по узенькому коридору. Каменный пол гладок, видать хорошо отполировался голыми пятками за долгие годы.

В кузне было жарко, чадно, тускло горели лампады, да в горниле зловеще алели угли. Невольники уложили его на дыбу, примотали руки и ноги к штырям. Подошел обливающийся потом толстяк. Невысокий, лысый, из-за щек не видно шеи, лицо изуродовано длинным шрамом от брови до подбородка – вместо глаза повязка, одной ноздри нет, раздробленная челюсть срослась неровно, оставив посередине глубокую впадину. Руки у детины здоровые, мышцы скрыты под слоем жира. Кузнец наложил ошейник, щипцами вставил в отверстие искрящийся бронзовый брусок, одним ударом расплющил. Наученные помощники плеснули на раскаленный металл вонючей жижей. Дыхание перехватило, сердце встрепенулось. Такие же кандалы с короткой цепью легли на руки и ноги.

Его с остальными невольниками усадили в деревянную коробищу, рабы у гигантских шестерней вжались в упряжь. Медленно поворотились черные от масла кругляки. Медленно, шатаясь, короб оторвался от земли и поехал вбок, а затем вниз по железным рельсам. Марх посмотрел вниз и закатил глаза – выпади он, или сорвись с троса кабина, эта поездка станет путем в преисподнюю. Это была первая чаша Азмодая. Широкая, на два поприща, а уж глубина на все четыре. К низу сужалась, края выщерблены и похожи на громадные – в три человеческих роста – ступени.

Невольники – голые, в кандалах – кишели в яме как муравьи в разворошенном муравейнике. Одни пилили камень, другие долбили породу киркой, извлекая драгоценную руду и камни. Третьи сортировали, грузили добычу на тачки и толкали к разным подъемникам. Надсмотрщики, в прибитых чалмах, цветных шароварах и мягких туфлях покрикивали на рабов, взмахивали черными плетями.

«Где-то среди них и тот, который меня встретил».

Кабина стукнулась о каменную поверхность – Марх от неожиданности и, больше от усталости, потерял равновесие, больно ушиб колено. Перегородку отворили, выйдя, тарсянин увидел знакомого детину. На поясе болтался Кото – сердце сабельщика сжалось от боли. Бритоголовый довольно ухмыльнулся, что-то гаркнул. Невольники разбежались, остался стоять Марх и еще четверо вновь прибывших. Здоровяк злорадствуя выхватил черный ятаган, повертел, подкинул, со свистом ударил по куску мрамора – тот раскрошился, будто известь. Сабельщик смиренно опустил голову, но про себя пообещал отомстить.

«Как только обагришь ятаган кровью, станешь одержимым. А уж одержимого-то я одолею, не впервой».

Надсмотрщику, однако, хватило вида поникшего невольника. Он больно ударил Марха в подбородок тупым концом плети, что-то проорал. Показал на выкрашенную в синий тачку, затем на пещеру с синим и желтым щитами в вершине арки, потом в сторону подъемника с такого же цвета эмблемой.

Несколько часов он толкал тачку с камнями. В пещере работали ещё семеро рабов – двое белых, двое черных, как смоль, и трое, как вареные раки. Черные грузили камни на его телегу, остальные – на желтые. Хоть его копателей и было меньше, синяя тачка мелькала от пещеры до подъемника чаще, чем желтая. Солнце ощутимо жгло плечи, глотка забилась пылью, глаза щипало, а ладони чесались – к концу дня вздуются волдыри, лоскутами полезет кожа. Только Марх подумал о том, что нужно бы прерваться, отдохнуть в прохладной шахте, как раздался протяжный низкий трубный зов. Невольники остановились, каждый полез по пещерам. Сабельщик благоразумно пошел к своей. Проходя мимо детины, болтающего с другим надсмотрщиком, услышал одобрительное хмыканье. Сухо щелкнуло и по месту, что ниже спины, но выше ноги, укусил хлыст, мужчины заржали. Тарсянин беззвучно выдохнул и быстро посеменил в пещеру.

Внутри уже отдыхали. Невесть откуда взявшийся полноватый юноша в льняной тунике разливал в пиалы зеленоватое варево, каждому вручил мех с козьим молоком. Марх взял свою чашу. Вяжущее, солоноватое на вкус – но не противное, хотя запах не ахти. Молоко пил жадно, кадык дергался, на землю не упало ни капли. Парень терпеливо дождался, собрал посуду в плетеную корзину. Появился другой, такой же полноватый, только в синей робе с желтыми черепами. Он вытащил из тюка повязки, мази, травы, большой мех.

«Вектир».

Целитель обработал руки и стопы сабельщика, полил плечи и голову желтоватой вонючей жидкостью из меха – саднить и жечь перестало. На лицо надел повязку – легкие раздулись по-новому, жадно, воздух наполнился ароматами трав и свежестью. Железо покрыл мазью – ошейник и кандалы будто потеряли вес, перестали жечь кожу. Лекарь занялся остальными.

– Привыкнешь.

Черный, как уголь, мускулистый раб повел плечами.

– Сильный. Без ворожбы так телегу таскать. Только делай меньше.

Марх молчал, обдумывая, как сбежать. Второй чернокожий улегся на рогожу:

– Я – Керайи, он, – мужчина указал на соратника – Чачарбато. Зови хоть Чачар, хоть Бато. Мы – иоппийцы, сильнейшие из своего племени. Ты вынес трехдневную меру руды. Ило, смотрящий, будет доволен и даже даст нам мяса на ужин.

– Он отобрал мой обоз с товарами и оружие, – сабельщик разминал натруженные ноги.

– Говорят, что в Чаши Азмодая попадают только те, кто того заслужил, – низкий светлолицый мужчина с водянистыми тусклыми глазами потянулся. – Мы с другом были опричниками в землях Дольснеи. Однажды загнали парня, хотели порубить да идти миловать его молодую жену.

– Ты что, всем это будешь вещать? – второй, с красной шелушащейся кожей и заскорузлыми ладонями зло сверкнул черными глазами. – Всё в грехах каешься?

– И буду каяться, – вздохнул мужик. – Что деньги да брага с совестью делают – ни в жисть больше.

Он повернулся к Марху, продолжил:

– Находят нас двое – один здоровенный витязь, с булавой, в шеломе и доброй каштановой бородой. Он Гонте голову смял – та лопнула, как перезрелый кабачок. Второй – акудник, у него посох волшебный и во главе синий камень сияет. Молодой, но могучий. Только руку протянул – и мы здесь. Уже годков то… Три минуло, али больше.

– Смотри веселей, – второй оскалился, – зато похудел, пить бросил, поклоны богам бьешь. Прямо святой стал. Вот как по воздуху научишься ходить и унесешь меня отсюда.

«Не терял времени акудник» – тарсянин разомлел, в прохладной шахте после пыльного зноя тянуло поспать.

– А вектиры и кормильцы откуда? – Марх зевнул. – Тоже рабы, или…

– Рабы. – Чачар сложил кисть в круг и ткнул в неё большим пальцем. – С особой милостью у некоторых надсмотрщиков. Здесь не только девиц в жёны берут.

Воздух наполнился пронзительным воплем. Марха охватил животный страх, он, словно потеряв рассудок, заметался по шахте, ощупывал стены, неведомый страх выгнал его из шахты. По тропам бегали обезумевшие рабы и надсмотрщики, сталкивались, падали с высоких ступеней, разбивали носы, ломали кости. Всех объял ужас: люди кричали, раздирали лица, бились о камни. Задрожали мелкие камушки, пыль поднялась столбом, жаркий, невесть откуда взявшийся ветер дул в лицо, забивал нос и глаза песком.

Люди застыли, уставившись на дно Чаши – гладкая алодь в сотню шагов шириной треснула, плиты разорвало, из недр вылез человек. Гладкая кожа блестит, чернее эбенового дерева, полыхают красным глаза-щелочки, молочная тугая коса с вплетенными лезвиями спадает до лодыжек. Из одежды на существе лишь белесый опоясок – плеть без ручки. В руке незнакомец держит золотой посох в виде обвивающего дерево змея – полоз зрит с верхушки жезла, застыв с раскрытой пастью.

– Кингу! Пэрушу!

Марх посмотрел на выбежавших Керайи и Чачарбато:

– Что?

– Это древний полководец, – лихорадочно выпалил Чачар. – Он водил войска темной богини Тиамат против её сына Мардука. Его пятиглавая плеть – скорпия – выпивает жизнь человека. Кингу питается железом, и человеческое оружие ему безвредно.

Кингу словно услышал эти слова, поднял руку с жезлом. Марх ощутил тепло, взглянул на руки, посмотрел на рабов. Ошейники, кандалы и цепи засветились и желтыми ручьями потекли к беловолосому демону. Один из надсмотрщиков бросился на освободителя, разматывая кнут. Сухо щелкнуло. Смотритель висел над землей, тело насквозь пробило пять хвостов, на концах блестели красным ромбики обсидиана. Пронзенный не успел даже вскрикнуть, щеки ввалились, кожа посерела и растрескалась, ссыпалась хлопьями, обнажая обескровленные мышцы.

Временное затишье взорвалось новой волной. Освобождённые, но обезумевшие от страха рабы бежали, сбивались в толпы, давили друг друга. Лишенные железной опоры подъемники лавиной срывались с гигантских ступеней, оставляя за собой кровававое месиво.

Марха, несмотря на боевую выдержку, лихорадило – в сознании помутнело, молотом бухало сердце, ноги порывались сорваться с места, а глаза застилала пелена, в которой ему причудился белый светящийся шар.

Щеки обожгло. Авенир что-то орал и хлестал наотмашь. Сабельщик схватил руку:

– Ты откуда?

– Во сне увидел! Валим отсюда, пока живы.

Авенир принялся создавать воздушную сферу.

– Мой ятаган! И Пармена забрали!

– Знаю, не пропадет.

– Стой!

Волхв прекратил творить заклинание:

– Что?

– Троих еще надо забрать, вытянешь?

Авенир затряс кулаками, вздохнул:

– Показывай, авось сдюжу.

Глава 24. Белая

«Лилит!»

«Лилит!»

«Лилит!»

Она открыла глаза. Темная пещера в глубине гор долгие десятки веков оставалась нетронутой. Все так же мерцает желтым огоньком сфера, парящая под усеянным каменными зубами сводом. Все такое же зеленоватое озерцо – свежее, холодное, глубокое. Где-то там в черноте сильное течение… И жизнь.

Сердце забилось, разгоняя застывшую кровь. Легкие сжались, выдыхая то, что сотни лет назад было ее последним вздохом. В пространство взвилось облако колючей злой пыли. Да, её тело покрылось песчинками и мелом, под воздействием влаги известь окаменела, заточив Лилит в известковый панцирь. Во рту пересохло, застывшие связки двигались с трудом – вместо некогда прекрасного голоса она услышала лишь жестяной шепот:

– Зачем?

Вселенная молчала. Что-то изменилось в мире. Иначе для чего ей просыпаться? Для чего терзаться грехами прошлого? Кто-то её разбудил, не дал окончательно окаменеть, вырвал из объятий Мирового Потока, вырвал нагло и бесцеремонно. Она неуверенно поднялась, разломав оковавшие ее узы. Каменные пластинки крошились, отпадали, сдирали волоски, царапали истончившуюся кожу. Лилит вошла в воду, не ощущая холода, втянула живительную влагу. Боль пронзила живот – нутро протестовало, не желая растягиваться после стольких лет покоя. Глаза узрели расплывчатое отражение – потрескавшаяся, с темными стриями кожа, впавшие щеки, ввалившиеся потухшие зрачки, мертво смотрящие через едва разлипшие веки. Так и надо.

Когда-то она была красавицей, венцом творения, идеалом, одной из иманити – властительниц минерального мира. До сих пор она слышит камни, знает их по именам и голосам, трепещет от прикосновения к древним святыням. Огнистый Эдем, Мраморная Обитель, Ониксовая Долина – где они? Какой приятной казалась мысль о замужестве с идеальным творением другого мира, плотяного! Как жестока оказалась правда! Она старалась, она хотела исполнить волю Высшего! Она терпела этого «совершенного» человека – мужчину. Она, Лилит! Ее образ до сих пор будоражит мужчин. Они лепят идолов, рисуют картины, придумывают богинь, похожих на нее. Другие, наоборот, сочиняют легенды о демоницах, суккубах, вампиршах – но это тоже, лишь сокрытое желание, непреодолимая тяга к ней, к истинному идеалу! Никакая из плотяных женщин не сравнится с нею в красоте, не освободит зачарованного мужчину, не вернет потерявшего волю любимого.

Сейчас на неё смотрит мертвец, обезображенный старушечий труп. Так и надо. За мудрость нужно платить. Истинная мудрость баснословно дорога.

Лилит вышла на сушу. Капли стекали с обтянутого кожей скелета, вдоль позвоночника по спине тянулись два нароста.

«Мои крылья».

Прекрасные легкие крылья, не черные, как у демониц, не зеленые, как у ящеров, не красные, как у альпиров, и не коричневые, как у кожаниц. Нет, у Лилит крылья белые, как у посланников Высшего, но кожаные – ведь человек должен быть покрыт кожей. Сейчас они ссохлись, склеились и легко скроются за простеньким плащом.

Каждое голенище от стопы до колена охвачено тонкостенным бутурлыком.

«Доломит. Такой же белый, как и я. Из того же минерального царства. Друг, вернувший мне разум».

Она печально качнула головой, обращаясь к каменным поножам.

«Белая я только снаружи. Но внутри – чернота, как в угольной яме».

«Лилит!»

Голос пронзил ее сознание взрывом водопада. Громкий и будоражащий, парализующий и смиряющий, вселяющий страх и надежду – но при этом четкий и ясный. Внутри всколыхнулись чувства. Горе? Ярость? Счастье? Лилит огляделась: все те же каменные зубы свисают с потолка, все те же валуны дремлют около нее, все то же…

На поверхности озера скользил изящный белоснежный лебедь. Мерцание сферы и озеро придавали его перьям таинственное свечение. Птица распростерла крылья и запела. Лилит пронзила острая игла печали. На сухих глазах навернулись невесть откуда взявшиеся слезы.

«Камни живут. Камни умеют петь. Камни плачут».

Лебедь пел – в этих незамысловатых руладах создание минерального мира слышало тот же разбудивший её голос.

– Я погружалась в пустоту… Мой дух обретал покой. Но ты показал мне жизнь, принудил воспомянуть всё – всё то, что я так долго старалась забыть!

«Пришла пора. Древнее пророчество в действии. Время направить стопы детей к отцам. Восстань, Носящая Руны!»

Лебедь захлопал крыльями и стремительно взлетел. Лилит испугалась – он же разобьется о каменные зубы! Птица ударилась грудью в неровный свод пещеры и разлетелась снопом цветастых сверкающих брызг. Голос и ощущение чужого присутствия исчезли.

Сколько она так простояла – снаружи неподвижная, но внутри мятущаяся, вопящая и рыдающая? День, неделю? Здесь время текло по иному, а она – дитя камня, для неё время так же несущественно, как для человека несущественна его тень.

Человечество нарекло ей имя «Лилит» – тень, призрак, ночь. Она – совратившая народы, давшая жизнь демонам, мать альпиров и жена самого Азмодая. Она – разрушающая семьи, истязающая мужчин, пьющая кровь младенцев. Она – оскверняющая святыни и порочащая священников. Она – тайное желание сыновей первого мужа, ненависть дочерей второй жены и причина угасания Искры Высшего на этой земле.

Лилит улыбнулась – странный человеческий обычай – обнажив ряд заостренных белых зубов. Голос обретал силу, в глазах засветились огоньки:

– Мне предлагают искупить вину? Что же тебе ответить, Отче?

Белокожая погрузилась в воду. Темная жидкость скрыла колени, дотянулась до впалого живота, коснулась острого подбородка. Она шла по дну, ловя рыбу, пережевывая с костями, чешуей. Несколько раз удалось схватить серых змей в сажень длиной, с ядовитыми черными клыками и шипастыми темно-зелеными плавниками. Обычные минералы не меняются, не ходят и не говорят, но она – дитя Искры и камня. Телу возвращались силы, формы менялись, напитываясь кровью и плотью обитателей подводных долин.

Хесэ, коренастый трегонадец-исследователь, сосредоточенно наблюдал за поплавком. Трегонад не отличался теплым климатом – лишь внутри, в подземных шахтах царила жара. Здесь же, на вершинах восточных гор, среди угрюмых колючих лесов, волчьих троп и вечных льдов до костей пробирало даже в одежде из толстых оленьих шкур.

– Поймать бы поскорей, и обратно в чум.

На замерзшей горной речушке холоднее, чем в лесу. Здесь ветер особенно лютует, вгрызается в лицо, проникает каким-то образом под глухо сшитую кухлянку, пальцы… да что там пальцы, душа каменеет, стынет кровь в жилах.

Надо бы соорудить маленький передвижной мешок из шкур. Или сферу, чтобы не нужно было нести ее на плечах. Только как смотреть наружу – нет в лесу прозрачных оленей. Там, в лесу его чум просторен, удобен и тёпл, а благодаря крепким гусеницам из красного дерева и бронзы можно передвигаться, не выходя на этот проклятый мороз.

Поплавок даже и не думал дергаться. Хесэ ковырнул в носу, посмотрел на остывающий коричневый студень.

«Если оттереть об одежу, замерзнет колючкой. Оцарапаюсь, получу заражение крови и умру».

Исследователь обсосал палец, понюхал. Ноготь вонял протухшей собачьей шкурой. Рыбак крякнул, поморщился. Маленькая лунка, маленькая удочка-кандачка – и ни одной, даже маленькой рыбки уже целый час. А голод у него очень большой – в теплых лесах, тесных городах, широких степях – везде, где он успел побывать за свои недолгие сорок лет, было что поесть. Чтобы голова работала, желудок надо кормить, а у него все припасы вышли, кроме пшеничной муки, перетертого овса, да топленого медвежьего жира.

Хесэ ощутил толчок. Затем еще и еще. В десяти шагах от наседа лед пошел трещинами. Синие, черные, белесые – они расползались корявыми пальцами. Жутко затрещало, поверхность взорвалась, меча в стороны острые льдинки. Вылетевшая тень мягко приземлилась рядом с изумленным распластавшимся трегонадцем. Перед ним стояла прекрасная белокожая женщина. Стройные ноги в блестящих поножах, округлые бедра, плоский с бугриками мышц живот, аккуратные подтянутые груди с острыми темными сосками, рельефные плечи и красивое овальное лицо с треугольным подбородком. Хесэ пронзил взор Лилит – острый, пугающий и манящий, печальный и одинокий. Несмотря на холод и промокшую одежду, сердце забилось часто, кровь вскипела, а лоб покрылся испариной. Ему захотелось обнять ее, утешить, отвести в тепло, сделать всё, что попросит, даже бросится в полынью, кинуться с голыми руками на медведя – лишь бы сделать счастливой. Он поднялся на четвереньки, с рвением припал обветренными губами к ногам незнакомки:

– Иширу! Белая дева! Иширу!

Лилит горько усмехнулась. Она до сих пор чарует мужчин, даже такого черствого, простодушного. По одному виду можно узнать, что холост, любит пиво с мясом кабана, печёнка темна – через года три начнется подагра. Женщины его рода должны быть приземистыми, не толстые, но кряжистые, с горячими крепкими руками и пышными грудями. Жаль, этот бедняга до конца жизни будет видеть её во снах, может быть женится на одной или сразу двух, но тоска и вожделение к белому видению поселятся в его душе навсегда.

Белая женщина приподняла мужчину, внимательно рассматривая лицо:

– Ты вернешься в свой дом, пообедаешь и ляжешь спать. Когда проснешься, память о нашей встрече исчезнет.

– Да, моя любовь!

Она поцеловала Хесэ в лоб и вложила ему в руки полуметрового лосося, выброшенного взрывом на берег. Трегонадец послушно собрал скарб и, натужно пыхтя, поплелся в лес.

«Не забудет».

Проспавшись, бедняга увидит след от каменного поцелуя, мара вырвется из плена и… Остается надеяться, что этот мужичина черствее, чем кажется. Лилит разрывалась от противоречий. Ее давила вина за содеянные перед человеческим родом преступления и, в то же время, до безумства хотелось выпить жизнь этого существа. На губах осталась кровь от поцелуя. Помедлив, она набрала пригоршню ледяной воды и прополоскала рот.

Голод не утихал. Лилит потянула носом, уловила аромат свежего мяса.

Она бесшумно влезла на дерево и, легко перепрыгивая с ветки на ветку, направилась к манящему источнику. Она поднялась по косогору, лес редел, на снегу бурели замерзшие комья крови, кустарник примят, тянется опасной змеей вдавленный след.

На опушке валялись переломанные кости, тянулись уродливыми червями сизые кишки, от растерзанных остатков валил пар. Запах дурманил голову и Лилит позабыла о человеке. По лоскутьям шкуры и форме костей она узнала медведя – крупный, весом в шестьсот килограмм и в длину не меньше двух метров. Или этот зверь нарвался на шатуна, или…

Носящая руны ощутила потряхивание – смесь страха и азарта. Если зверь вытащил медведя из берлоги, убил и вытащил на эту алодь, как же он силен! Стоит потрапезничать его печенкой.

Ждать пришлось недолго. С громким хрустом широкий – в четыре обхвата – листвяк накренился и рухнул, подняв снежные облака. Начиналась буря: ветер насвистывал тоскливую песнь, льдяная крошка закружилась в бешеном танце, небо затянуло серой пеленой. Потемнело.

На поляну вылез зверь втрое крупнее поверженного медведя. Морда похожа на кунью, но на месте черного кожаного носа ютится твердый кабаний пятак. Лапы короткие, повернуты внутрь, при передвижении пузо трет обнаженную мерзлую землю. В плотной шкуре Лилит видела костяные иглы разной длины. Некоторые свисали со спины, царапали почву, другие коротки – не больше мизинца. Носящая руны жадно втянула воздух.

«В нем течет кровь медведя, кабана и дикобраза. А ещё… росомаха. Карху».

Животное учуяло чужака, заворчало и ощетинилось, став похожим на гигантского взъерепененного ежа.

Иманити поймала летящую иголку и легко спрыгнула с высокого кедра. Костяная пластинка в ее руке блеснула синевой и полетела в зверя. Карху даже не мигнул, глаза-бусинки сверлили белую женщину.

Она бросилась навстречу существу, молниеносно выбросив перед собой кулак. В глазах потемнело, руку нестерпимо заломило – от удара ее откинуло в ствол, сук прорвал бедро, а спина захрустела.

«Твердолобый зверек».

Лилит заставила себя приоткрыть глаза. Карху мотал мордой, из оскаленной пасти вырывалось недоуменное взвизгивание. Еще бы, удар у девицы посильнее, чем у съеденного только что медведя. Носящая Руны со стоном подняла голову, постаралась встать. Тяжелая звериная лапа раздробила голень, другая наступила на запястье. Её разбитое тело обнюхивал огромный темный пятак.

«Неужели вот так должна завершиться моя прогулка?»

Иманити из последних сил ударила тварь свободной – целой – рукой в область между ноздрями.

«Колумелла. Болевая точка, выключающая сознание».

Карху заревел, его черные глаза-бусинки стали лиловыми от злости. Существо оскалилось, обнажились длинные острые клыки – еще в медвежьей крови, из пасти пахнуло смрадом, от которого у Лилит закружило голову. Последним, что она увидела перед обмороком, был толстый бугристый язык.

Огромная, утыканная иглами тварь забралась на уступ. Еще несколько шагов и откроется вход в просторную пещеру, где барахтается шестеро детенышей. Каждый размером со взрослого оленя, кархушата сопят и чихают, грызутся еще неострыми, но уже длинными зубами, упираются задними лапками в гнездо из стволов и пихают друг друга. Родитель хотел принести им медведя, но заодно поймал и странного белого зверька – без жира и мяса, но очень сильного. Карху отряхнулся, сбрасывая налипшие снежные комья и сосульки.

Буря усиливалась, на землю обрушивались холодные водопады. В обидевшемся сером куполе что-то громыхнуло – половину неба осветила ломаная серебряная лента.

Черные лапы зверя подломились, завоняло паленым, тело принялось медленно оседать. Через двое суток от гигантской мощной туши осталась лишь шкура – вычищенная непрекращающимся ливнем. Внутри что-то двигалось. Пасть распахнулась и из нее, как из парадных дверей преисподней выползла Лилит. Падающая вода вокруг неё вскипала, создавая туманный ореол. Тело без изъяна, под белой кожей розовеют напитанные силой мышцы, по венам течет черная от мощи кровь, глаза, по-прежнему печальные, горят ярким оранжевым пламенем. Иманити пригладила отросшие фиолетовые волосы, откинула от лица прилипшую прядь и засмеялась:

– Это была отличная охота! Я стала не только Иширу – белой девой, но и матерью Карху! Время направить стопы детей к отцам. Пора бы позвать и других моих деток.

Звери, попрятавшиеся от страшной, непривычной погоды, в панике заметались в своих логовищах, услышав холодящий сердце и парализующий волю протяжный вопль.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 25. Андор

– И как это зелье действует?

Андор вертел в руках склянку с вязкой, как кисель, чёрной жидкостью. Чертоги вектира Хану полностью восстановили – мудрец получил в распоряжение башню, три комнаты под библиотеку и восемь камер в подземных казематах. Однорукий внимательно изучал свиток:

– От этой настойки вас скорее всего вырвет. Кишки будет резать и жечь, тело бросит в лихорадку. Придётся промыть желудок. Недельный паралич я обещаю. Так же, как и галлюцинации, приступы ярости, страха и безумия. Возможна временная слепота.

Царевич улыбнулся:

– Отлично. Я хочу выпить сей божественный нектар немедленно!

Вектир забрал у царевича яд, аккуратно обмакнул кончик соломинки и бросил в кубок. Подойдя к ларцу с травами, принялся наводить противоядие:

– Крепкое вино немного обезвредит отраву. Лекарство поможет снять боль и ломоту. Ваши слуги готовы?

– Можно ли быть готовым к смерти любимого правителя? Конечно, нет. Все ждут совета об адских доспехах и предстоящем походе на кеттин. Все готовятся обсуждать магию и миазмы подземелья. Надеюсь, случай покажет, на кого из них я могу действительно положиться. Только заверенный перстнем свиток говорит о том, что я отравлен по собственной воле. На случай, если тебя обвинят.

В двери ввалился раскрасневшийся Митян – запнувшись о высокий порог, толстяк распластался на камнях, тяжело дыша, поднялся на четвереньки, с трудом дополз до скамьи:

– Правитель, наш отряд на юго-западе схватился с разбойниками, двоих пленных – мага и чернокожего бойца – привезли к нам. Что прикажете делать?

Андор посуровел:

– Бросить в каменные мешки. Одежду выдать нашу. Все пожитки схоронить в цейхгаузе. Пленникам обеспечить достойный уход, допросом займусь сам.

– Слушаюсь! – Митян исчез во дворе.

– Ну что же, Хану, начнём. Что не убъёт – сделает сильнее.

Целитель обернулся и остолбенел. Андор держал склянку, из узенького горлышка в кубок с отравленным вином сорвалась крохотная черная капля. Царевич с улыбкой осушил посудину и, почти мгновенно, кожа посерела, белки глаз покрылись зеленью, а из горла вырвался хрип. Колени подломились, мужчина рухнул на пол, разбитый дерготой.

Вектир кинулся к дверям, истошно забил в рынду. В обитель вбежали Митян и Сайтахан. Без слов, лишь увидев Андора, они кинулись к бьющемуся в корчах телу, прижали к земле, схватили голову. Хану влил противоядие. Воины перетащили обмякшее тело на кровать.

– Царевич, царевич! – вектир обреченно склонил голову. – Что же ты наделал? Зачем?

Митян с жалостью и болью смотрел то на лекаря, то на лежащего без чувств, посеревшего Андора. Сайтахан выругался на своем языке и плюнул на пол:

– Будь проклята это логово со своими ядами и магией!

– Магией! – Хану на секунду застыл, затем вскочил, размахивая руками. – Митян, веди пленников! Быстрей! Сай, неси их вещи!

Воины молниеносно скрылись – не успел вектир подумать, что дальше, перед ним уж стояли пленные.

Высокий черный боец, в котором Хану признал чистокровного ангрийца, держался прямо. Свиреп видом, шею обнимает бронзовое кольцо, а крепкие руки и бугристый живот исполосованы ужасными шрамами.

Маг – невысокий, русоволосый мужчина, с повязкой на глазу и рябой желтоватой кожей подошел к вектиру.:

– Что?

– Отравление.

Маг внимательно посмотрел на Хану единственным глазом. Голос был тих и мягок, но вектира пробрала дрожь:

– Чем?

Лекарь судорожно сглотнул, прошептал:

– Батра.

Одноглазый прошептал на тайном наречии:

– Хороший яд выбрали для упражнений. Выгони всех. Черного оставь. И пусть отдадут мой жезл, плащ и амулет.

Вектир второпях выпроводил удивленного Митяна и возмущающегося Сайтахана. Маг провёл над телом амулетом – крупным желтым камнем в медной оправе. Камень затуманился. Нахмурившись, чародей накинул на Андора плащ и, бормоча непонятные фразы, принялся потряхивать жезлом. Хану было захотел возмутиться – человек, даже больше – царь, умирает – а тут, какие-то шаманские камлания. Но на плечо лекаря опустилась тяжелая рука ангрийца – вектир решил промолчать.

– Зови меня Дарисс, – соломенноволосый смотрел на царевича. – Моего темнокожего друга в здешних землях именуют Ксо, его настоящее имя слишком сложно для местных.

– Хану.

– Ты иоппиец?

Вектир повел бровью:

– В моей крови много чего намешано. Иоппийцы, савеи, манохайци, аджеи, веллеры, кеттины. Выбирай, кого хочешь.

– Это я и хотел узнать, – Дарисс усмехнулся. – Ты не различаешь кровь, но с недоверием относишься к тем, кто лечит не так, как ты?

– Волшба – это трюки, ложь, представление для простаков. Из-за этих трюков я лишился руки. Если маги и знают что-то действительно полезное, то скрывают это от целителей. Наука объяснит любой трюк, если изучит его.

– И ты позвал трюкача спасать царя, – в голосе мага сквозило ехидство. – Спасать царя, который вдруг ни с того, ни с сего отравился батрой? Очень умно. Если правитель умрёт, ты во всем обвинишь меня и Ксо. Конечно, воины не раздумывая, поверят тебе.

Глаза Хану засверкали негодующе, вектир захлебнулся от возмущения:

– Ты обвиняешь меня в убийстве царя?

Плечо пронзила боль – ангриец слегка сжал руку.

Дверь, скрипнув, отворилась, просунулось озабоченное лицо Митяна.

– Всё хорошо, – голос вектира дрожал.

– Да, господин, – Дарисс учтиво поклонился, – царю лучше, его жизни ничего не угрожает.

Митян взглянул на покои. Покрытая плащом мага грудь Андора мерно вздымалась, лицу возвращался здоровый цвет.

– Но выздоровление еще далеко, оставь нас, – Хану взял себя в руки.

Дверь затворилась. Маг довольно пригладил бороду:

– Значит, трюкач и лжец может быть полезен такому мудрому лекарю. Ты не хотел свергать царя, это верно. Так для чего же?

– Мы нашли отравленные подземелья. Освоение забытой крепости началось с ужасной смерти. Царь Андор предусмотрителен.

Лицо мага посуровело:

– Невосприимчивость к ядам с детства тренируют все цари и военачальники. Почему такая доза?

– Царь Андор предусмотрителен, но молод и нетерпелив. Он переоценивает свои возможности.

Ксо сложил руки на груди, в глазах заиграли искорки:

– Ксо – охотник. Он научит царя терпению, если ему заплатят золотом.

– Я продолжу врачество при условии, что мне и охотнику даруют свободу.

Хану поджал губы.

– Только царь может отдавать такие приказы. Митян, Сайтахан!

Внутрь ворвались охранники с десятком рыцарей. Вектир возгласил:

– Царь Андор приказал держать этих двоих в каменных мешках? И мы посадим их в темницу… но только когда он выздоровеет. Ангриец пусть пока что живет в казармах с элитой и ими же охраняется. Маг будет жить в келье, примыкающей к моим чертогам. Оружие им не выдавать, за пределы крепости не выпускать. В остальном не отказывать. Если царь умрет, то мага и охотника убить.

Хану помедлил:

– И меня тоже.

«Я нахожусь в аду. Во мгле, копоти и тлене, полыхают костры. Каждую ночь меня преследуют призраки умерших. Они подтачивают сознание, высасывают силы. Постоянные голоса призывают к смерти, грызут сердце и душу. Теперь они звучат и днем. Икк, Люй и Гекр. Их рвут на части снова и снова – а они проклинают меня. Эти вопли не прекращаются ни на секунду. Среди пепла и огня, бесконечно рушащихся развалин, иссохших костей и кровожадных альпиров моя душа каждую ночь ищет выход. Но куда бы я ни свернул, как бы быстро ни бежал, всюду меня настигает серый демон. Лабиринт бесконечен и лишь солнце каждое утро вырывает меня из него. Но когда-то померкнет свет, разольется море, рухнут горы в моих глазах – и все закончится. Или после смерти я останусь в своих видениях?

Нужно быть сильным. Мои люди, мои друзья ждут вдохновения, ждут сильного и уверенного правителя. Насколько меня хватит? Боль сделает меня сильнее. Если я и смотрю в пропасть, то буду смотреть без страха. Кеттины кинули друзей в эту пропасть и я отправлюсь к ним, только прихватив виновных».

Андор открыл глаза.

Хану и Дарисс вышли во двор. Вектир отряхнул рукава, прищурясь посмотрел на небо:

– Я доверился магу.

– Где кончается наука и начинается магия? – Дарисс пригубил вина из кубка, в котором оборот тому назад находился смертельный яд. – Приняв одно учение, ты с рвением фанатика отверг все остальные. Наука целительства хоть и сложна – но понятна, поэтому её принимают многие. Магия понятна лишь отчасти, но что она такое? Может быть ещё не открытая или давно забытая наука?

Хану презрительно фыркнул:

– Я доверился тебе, потому что пригодилась бы любая помощь. Вижу – ты знаешь то, чего не знаю я. Но если ты, Дарисс на что-то и способен, то в мире много шарлатанов.

Дарисс пропустил слова вектира:

– Магию противопоставляют науке, но это неверно. Наука стоит рядом с магией. Волшебство – то, что еще не открыто. А шарлатанов достаточно и среди целителей-вектиров, тебе ли не знать?

– И что же лежит против науки?

Маг странно улыбнулся:

– Вера. Её можно сравнить с водой, а религию – с сосудом. Чтобы верить, нужно отбросить попытки объяснить или понять.

Хану удивленно воскликнул:

– Дарисс, ты не только маг, но и священник? И какого же бога ты проповедуешь?

Маг устремил взор к окоёму. Солнце только проснулось, лениво выглядывая из чертогов бархатных гор. Варион увел свой отряд в лес на тренировку и охоту, Килат с регулярным войском третью неделю гонит коней по городам, сёлам и весям – набирает солдат. В замке остались лишь приближенные царя – Сайтахан, Тегон, Митян, Хавер, и Фаддей. Сейчас они привычно упражнялись на браннице. Митян хоть и обладал необъятным пузом, но топором и цепом управлялся лихо – деревянные манекены разлетались в щепки. Сейчас же он спаринговался с Ксо на деревянных булавах. Тегон тренировал Хавера, Фаддей с Сайтаханом бились на шестах. Маленький рост феккоец с лихвой компенсировал скоростью и ловкостью.

– Вряд ли я готов стать пророком или доверить свою жизнь кому-то кроме себя. Возможно, когда-нибудь…

– Уже неделю Андор не приходит в себя. При отравлении батрой не должно быть такой реакции. Слишком спокойно течёт болезнь. Возможно, это результат предыдущего отравления.

– Жизнь царя в безопасности. Я больше боюсь за душу и ум.

– Не бойся.

Из чертога вышел Андор. Бледный и исхудавший, с иссиня-черными кругами под глазами и пересохшими губами. Дрожащей походкой он подошел к магу и дружески похлопал того по плечу:

– Дарисс, ещё в Глинтлее ты прослыл отличнейшим лекарем. С тех пор твое мастерство достигло небывалых высот. Тебя нелегко узнать – бороду отрастил, одет не как имперский цирюльник, да и потучнел – раньше-то как ясень молодой был. Вижу, ты уже знаком с Хану, моим вектиром?

Хану потерял дар речи. Пока он, вытаращив глаза, удивленно пялился на обменивающуюся любезностями пару, на крыльцо вбежали увидевшие правителя воины. Они хлопали царя по плечам, обнимали и целовали, наперерез что-то восклицая. Андор выждал пока радость остынет, повернулся к стоявшему поодаль Ксо:

– Подойди, воин. Разумею, ты соратник Дарисса. В каких искусствах силен?

Ангриец кивнул:

– Я встретил мудреца в огненных топях. Ксо – не воин. У меня лишь один дар – я лучший охотник на всей земле. Ксо выследит любую птицу, любого зверя.

Царевич криво улыбнулся – голова шла кругом, в глазах рябило, а к горлу подступил противный ком. Андор придал голосу бодрости и твердости:

– Охотник мне нужен. В лесах появился медведь-людоед. Он нападает на беззащитных крестьян, разгоняет стада, разоряет амбары. Я щедро награжу того, кто укажет на его берлогу и ещё щедрее того, кто сможет поймать зверя живьем. Подумай об этом, ангриец. А сейчас, – царевич собрался с силами, – приготовьте горячую ванну, хороший обед и новую одежду. Митяну приготовить комнату для совета, остальным – известия о ходе работ. Встречаемся пополудни.

Едва захлопнулись двери, Андор рухнул на колени. Хану с Дариссом кинулись к правителю. Тот отмахнулся:

– Сколько?

Вектир мог только посочувствовать:

– Ваше величество, Вы еще слишком слабы. Зачем подвергать свою жизнь такой опасности…

– Сколько?

– Чуть больше оборота, – Дарисс поправил плащ. – К батре невозможно выработать устойчивый иммунитет. К тому же Вы были ослаблены миазмами подземелья. Ваш лекарь прав, рано браться за дела государства.

– Оборот… – Андор стиснул зубы. – Хану, удалось ли найти соглядатаев? Ищеек, нашептывателей, лжецов?

Хану отрицательно покачал головой. Царевич сжал кулаки:

– Значит, восемь дней потрачено зря.

– В лекарском искусстве отсутствие эффекта и даже противоположный лечению эффект полезен, – Дарисс пригладил бороду. – Сия истина работает в любом деле. Вы провели опасный опыт и увидели, что предателей нет.

– Это значит, что предателей нет? – Андор с подозрением покосился на Дарисса.

– Или предатель умнее тех, кто его искал. Сейчас Вам надо отдохнуть.

– Я не имею права отдыхать! – царевич был настроен решительно, несмотря на подточившую его болезнь. – Каждый день враг становится сильнее. Каждый день – упущенный шанс. Мне были страшные видения и я не хочу дать им осуществиться. Вектир, – Андор обратился к Хану, – есть ли в твоих закромах оздоравливающее зелье?

– Я приготовлю Вам бодрящий коктейль из корней и трав. И каплю макового молока для притупления боли.

– Маковым дурманом потчуй идущих на смерть! Мне нужна свежая голова. Лекарь из Глинтлея, есть ли у тебя какое средство?

– Ваш верный Хану предложил отличный выбор. Я же отошел от дел целительства, дабы постичь магию. От себя предложу вот это, – Дарисс выудил из-за пазухи перстень с гранатом. – Самый простой, не самая лучшая вещица, но здоровья прибавит.

Хану встревожился:

– Ваше величество! Конечно, Вы знали Дарисса в прошлом, он помог вырвать Вас из лап смерти сейчас. Но не стоит бездумно надевать кольцо – вдруг, это хитрость, чтобы пленить Вашу волю?

Андор ухмыльнулся и приладил кругляк на указательный палец левой руки. В глазах полыхнуло и царевич вздохнул с облегчением – голова прояснилась, ломота и дрожь ослабли:

– Когда-нибудь, Хану, пренебрежение твоим советам убьет меня. Надеюсь, я успею поумнеть до этого печального момента.

Вектир схватился за голову, Дарисс довольно хохотнул:

– Царь, Вы такой же упертый и своевольный, как и тогда, в Глинтлее. Носите перстень только временами – когда боль нестерпима. На ночь и в одиночестве снимайте эту штучку – пусть тело самостоятельно восстанавливается. Увлечение артефактами подрывает естественные силы организма. И слушайте своего мудреца.

– Хорошо. – Андор явно обрадовался моментальной свежести. – Я буду пить зелья Хану, даже если от них меня будет рвать. Сейчас же мне пора принять ванну.

На совете звучало многое: башни и стены крепости восстановлены, в северном подземелье найдены запасы зерна, слитки меди и бронзы, южное подземелье затоплено, апартаменты царя выскоблены, выбелены и убраны; рекруты прибывают – каждый день приходит по пятеро-шестеро крестьян, с наемниками пока не договариваются; медведь, успевший получить прозвище Бурая Смерть, задрал семью, жившую на краю деревни Соловейки; кеттины не проявляют никакой подозрительной активности, мирно пасут стада и торгуют на одежду, золото и украшения. Было решено все силы кинуть на поиски медведя – следующим утром из замка выехала группа охотников.

Царь грелся у костра в лесной чаще, находившейся в двух днях конного пути от крепости. «Элита» – его приближенные соратники сидели здесь же, жаря на вертеле выслеженного ангрийцем секача.

– Говорю же, Черная Смерть – не зверь, а злой дух! – Митян дул на истекающий соком, обжигающий и дурманящий ароматом, пласт мяса.

Ксо расхохотался:

– Медведь очень умен, ведь прожил не одну восьмерку! Я не встречал духов, питающихся мясом и оставляющих следы. Охотник выследит зверя и поймает его живым.

Варион недобро цокнул:

– Ты слишком самонадеян, ангриец. Это грозит погребальным саваном.

– Ксо еще не встречал охотников лучших, чем он.

Андор поднял чашу:

– За хорошую охоту! И всем доброй ночи.

Царь обнаружил ангрийца сидящим на берегу ручья. Тот заворожено смотрел на колеблющееся в водных перекатах отражение первой луны.

– Предания старцев говорят, что сотни лет назад в небе была лишь одна Луна и одно Солнце. Затем Солнце разругалось с Луной и у него появилась еще одна супруга – вторая Луна. Она нечасто выходит ночью, меньше первой и синеватого цвета. Чаще вторую Луну можно увидеть на рассвете, когда сияет утренняя Звезда – сын Солнца.

– Поэтому Веллоэнс осуждает многоженство – заметил Андор. – Мы чтим традиции, более древние, чем нынешние порядки. Хотя, может быть, пришло время пересмотреть правила?

Ксо оставался недвижим:

– Река течёт всегда. Нам кажется, что русло реки неизменно. Но время идёт и реки поворачиваются вспять.

Царь сел рядом. Шум воды успокаивал, приглушал звучащие внутри голоса:

– Моим воинам не нравится, что ты зовёшь себя лучшим охотником.

– Я лишь говорю то, что знаю.

– Понимаю, – Андор кивнул. – Охотился ли ты на людей?

Ангриец дрогнул:

– Человек это тоже зверь. Двуногие все очень хитрые. В моей стране приходилось вылавливать людоедов, великанов, песчанников, каменных троллей. Иногда и аггов.

– Ловил ли ты кровавых альпиров?

Ксо покачал головой:

– Чародей сказал, что не пришло еще время. Ксо был в огненных топях, на приступах к Черным горам, граничащим с Третьей землей – обителью проклятых. Когда-нибудь я отправлюсь туда.

– Мне нужен учитель – такой, как ты, – Андор вспомнил видение и ощутил холодный липкий страх. – Я должен научиться охотиться. Тот, кого мне предстоит поймать, очень и очень хитер.

Ангриец повернулся к царю – тот заметил в черных глазах азартный блеск.

– На кого ты собираешься охотиться?

– На серого демона из своих видений.

Глава 26. Гэрехем ронал абено

Они смотрели друг на друга – один с животной яростью, другой – с животным страхом. Молчание длилось минуту, но каждому оно показалось вечностью.

Авенир, сжав зубы, процедил:

– Я не убью тебя лишь потому, что закон запрещает вредить беззащитному.

Марх хлопнул волхва по плечу:

– Это правильно. Не затем мы его спасали. Раз ты подобрел, сможешь найти повозку? И одежды бы раздобыть не мешало. Ради приличия.

Чачар и Керайи с удивлением смотрели то на чаровника, то на Марха. Сабельщик беспечно пожал плечами:

– Он у меня припадошный. То любую дворнягу приласкает, то за черствую краюху задушит.

Авенир опустил жезл, уверенно направился в рощицу.

Керайи отер блестящую лысину:

– Страшен твой друг во гневе. Хоть и щупл. Часто у него припадки?

– Изредка. Но как припадёт, так последнее зелье готов отдать. Смирнее овечки, благодушнее домашнего хряка.

Повозку нашли быстро – прихвостни наспех прикрыли её ветками. Сундуки с тканями и пряностями не пострадали, а вот съестного не осталось – рабы унесли в подземелье.

– Приятно почувствовать себя одетым, – Марх с наслаждением натянул шаровары, чалму и халат, – хоть и труд предстоит немалый.

– О чём ты? – Авенир приложился к меху с водой.

Чачар с надеждой протянул:

– Может чародей сделать лошадь, или направить повозку магией?

– Да ты что! – сабельщик оскалился. – Маги в простых делах бесполезны. Им лишь о вечности мыслить, о богах да безграничной мудрости. А то, что смертные могут сами сделать – в это они не лезут.

Волхв пропустил шутку мимо ушей. Он схватился за оглоблю, окинул взглядом стоящих:

– Вытащим на тракт, по нему катить легко. До ближайшего селения добредем, там животину прикупим.

Чачарбато и Керайи впряглись в обоз, Марх и назвавшийся Савелом светловолосый мужичина подталкивали с боков. Прилично попыхтев, повозку вытащили на тракт. Поверхность блестела отполированной бронзой. Через пару часов пути солнце скатилось к неровному горизонту. Авенир, успокоившись и поразмыслив, коротко бросил:

– Когда доберемся до раджи, как вызволять Пармена?

– Сначала добраться надо, – Марх жевал листья виттина, рот окрасился коричневым.

– Говорят, он обезумел, – Чачарбато впился в оглоблю, покатые мышцы бугрились. – Однажды, во время охоты, властитель набрёл на тайную пещеру. Огромный питон перегрыз всех, удалось спастись лишь ему. Яд отравил сознание, кровь змея перемешалась с кровью человека.

– Теперь днем он правит страной, а ночью предается истязанию животных и людей, – Керайи пристально всматривался в линию горизонта. – Он содержит бестиарий с уродцами всех мастей. Страшные снаружи, внутри они еще ужаснее. Это существа иного мира, жуткие демоны. Они охраняют своего господина, исполняют каждое его желание, убивая неугодных, высасывая души и жизненные силы. Проклятого властителя не берет ни яд, ни железо, ни старость – когда-нибудь он станет демоном и страна погрузится во мрак.

Савела передернуло. Авенир помрачнел:

– Я уже видел подобное. Темные времена. Торговля прекратится, начнется голод. Где голод, там и бунты. Правителю будут нужны головорезы, а народ уподобится скотине на живодерне. Да, Савел?

Русоволосый схватился за голову, из глаз покатились крупные слезы:

– Я слишком боялся. Малодушие толкает на предательство. Многие изуверы теряли разум, становились чудовищами. Как не обезуметь? Те, кто оставался в здравом уме, не могли долго сдерживать совесть и убивали себя. Я… я не успел.

– Да, юный волхв подыскал тебе новую службу у не менее безумного раджи, – Марх сменил Керайи, впрягся в оглобли. – Умница наш Авенир. Если бы так со всеми делал, Чаши бы процветали.

– Но черный демон…

– А что демон? – Марх повеселел, виттин бодрил. – Последнего, которого мы утоптали, почти всю Турмагу в камень и железо обратил. И ничего, одолели.

– Только Пармена изломало, Корво между небом и землей, что с Унтц-Гаки произошло – никто не знает. А в остальном, конечно, даже царапин не осталось.

– В Элхои отличные целители-монахи, – обоз остановился на привал и Марх с удовольствием поглощал припасенные Дипаком сушеные грибы. – Они как-то даже глаз мне вырастили. Авенира с того света подняли. Да и Корво замариновать успели, нам только до озерца его донести.

– А потом? – Керайи и Чачарбато навели в котелке овсянку с бананами.

От аромата у волхва свело желудок и он снял оборону:

– Потом я отправлюсь в Веллоэнс. Говорят, там живут лучшие мудрецы, а народ поклоняется древнему богу, от которого произошло всё. Я хочу видеть, как исполнится пророчество о Втором Мессии.

Марх сгреб в охапку неуверенного Савела, подсел в круг:

– А что, был еще и первый?

Авенир с ехидцей отвесил:

– Да. Он до сих пор среди нас ходит. Некоторым даже является.

Тарсянин забил трубку:

– Такой… в монашеской робе, руки пробитые… и вместо головы черепушка?

Волхв кивнул.

– Не, не видывал.

Одними только стенами престольный город Бангхилла уже разительно отличался от тех городов, которые повидал Авенир. Гладкие, отполированные камни блестят на солнце, будто светясь изнутри. Обмазка плотна, на вид как обсидиан, но чувствуется, что такую ни разбить, ни даже поцарапать. «Какое же благолепие должно быть внутри?» – Авенир поежился. Остальные не выказывали ни тени удивления, словно таким камнем все дороги вымощены.

«Вот так всегда. Ума палата, а жизни не видал, нигде не бывал, ничего не сумел».

Подножие стен ощетинилось длинными острыми кольями – чтобы добраться до них, нужно ещё преодолеть насыпной вал и глубокий ров. Главные ворота надежно заперты изнутри. В узких бойницах опасно блестят наконечники заряженных в арбалеты стрел.

Обоз подкатил к гонгу. После первого же удара на стене появилась широкоплечая фигура, в кожаной безрукавке и с белоснежной чалмой на голове.

«А в Глинтлее пришлось бы орать целый час».

– До открытия рынков еще два дня, – хотя охранник говорил спокойно, его зычный глубокий голос был слышен, будто он стоял в двух шагах от повозки. – По нашим законам иноземные торговцы могут зайти в седьмой день и выйти в девятый.

– Мы не торговцы. У нас важное дело к радже, – Авенир собрался с мыслями. – По поводу уродцев. И посылка от Дипака.

Повязки сняли уже у дворцовых ворот. Башни сверкали золотыми куполами. В палисаднике весело били фонтаны. Деревца у дороги переливались желтыми, зелеными, красными, фиолетовыми листьями, в них перекликались беззаботными трелями соловьи и кречеты, дятлы и вьюрки. Внутри царила прохлада и тишина. Угрюмый бородач у входа взял топор на перевес.

– Отступи, Гаруд, – их проводник, высокий смуглый юноша, сделал знак. – По прямому распоряжению правителя.

В первом зале пятерых пришедших отмыли. В горячих ваннах плавали лепестки цветов, девушки в красных сари подавали мыло и соль, стригли волосы и брили бороды, подмышки, пах.

Во втором зале их усадили в удобные кресла. Девушки, уже в оранжевых одеяниях, подстригали ногти, мазали стопы и руки душистым маслом, обрабатывали царапины и ушибы.

В третьем зале им дали просторные светлые балахоны.

– Раджа примет вас вечером, – проводник учтиво поклонился. – Сейчас вас накормят. После этого можете погулять в саду, поиграть в шахматы, или отправиться на покой.

– Мы польщены любезностью правителя к незнакомцам – Авенир поклонился в ответ. – И рады принимать его блага, но есть ли причина столь радушного приёма?

Проводник поклонился:

– Если дело касается любимцев раджи, то эта учтивость – меньшее, что он может сделать. Если же вы обманули правителя, то перед казнью преступникам, как уходящим из мира сего, следует оказать надлежащую заботу. Это меньшее, что он может сделать.

– Чем-то их гостеприимство похоже на прием джунгар. Накормят, напоят, спать уложат. И голову снесут, как заснешь. – Авенир разглядывал статуэтку пузатого божка. Змееподобное существо с необъятным животом, раскрашенное в бронзовый и лиловый, довольно улыбалось, огоньки сфер играли на полированной лысине, на руках и ногах умещалось по восемь пальцев.

– Джунгары мне нравятся больше, – Марх, не теряя времени даром, опустил в суму шелковый платок и серебряную чашку.

– Ребята грубые, но со всей душой к гостям. А банги – народ хитрющий. Не знаешь, за какой улыбкой кинжал прячут. Кинь мне эту фигурку, – сабельщик взвесил изваяние на ладони. – Слоновая кость. На базаре дадут пару золотых. Может быть даже роял выторгуем.

Марх застегнул ремни, задвинул суму под стол:

– Банги – не джунгары. Джунгары любят силу, банги – хитрость и ум. Джунгары любят крепкие напитки, борьбу и плотские утехи, банги – музыку, созерцание и загадки. Они это зовут – «эстетические наслаждения», – Марх скривил мину, будто перед ним верблюд сделал лепешку. – Так что девушек для услады здесь не дождёмся. Можешь глазеть и велеречить, но лишь тронь – руку отсекут. Пойдем прогуляемся, а то подумают, что мы урнинги.

Стоял великолепный летний вечер. Авенир ощутил легкую печаль, перемежающуюся счастьем. Он был в безопасности (по крайней мере, сейчас), чист, сыт и здоров. Суетные дни не оставляли времени на размышление и вот, наконец, он мог предаться думам. Было тепло и сухо, в воздухе разливались цветочные ароматы. Инжирные деревья образовали лабиринт, в рядах через каждые сто шагов были устроены уютные альковы – можно бродить в саду весь день, наслаждаясь вкусом плодов и отдыхая в мягких ложах.

У раскидистого, похожего на кипарис, дерева служанка собирала ярко-желтые с коричневыми точками плоды. Невысокая и хрупкая, в зеленом с золотой каймой сари и тугой черной косой, доходящей до лодыжек. Руки и шея расписаны хной. Девушка увидела мужчин и улыбнулась:

– Приветствую новых гостей Бангхилла. А вы пробовали руэго – это драгоценное дерево с приятными плодами? Оно достается редким гостям, многие цари их жаждут, но тщетно.

Марх учтиво поклонился:

– О, благодарю! Я слышал о руэго от многих, пробовал лишь однажды и пряность его до сих пор со мной. Желал бы и еще раз вкусить его, ведь остальные фрукты – лишь слабая его тень.

Служанка едва заметно улыбнулась и, не спеша, скрылась в фруктовой чаще. Авенир поднял один из плодов, попробовал и зажмурился:

– Какая гадость!

– Зачем ты ешь мыльное дерево? – Марх закатил глаза, театрально заломил руки. – Ну почему у всех чародеев такие странные пристрастия в еде?

– Но вы же говорили о руэго!

За поворотом они наткнулись на высокого широкоплечего охранника. Меднокожий банг, коротко бритый, с густой белой бородой, внимательно смотрел на сабельщика. Он был одет не так, как все придворные стражи – в красное с зеленым. На бедре красовался черный кинжал с эбеновой рукоятью. Под рубахой колыхалась тонкая кольчужка.

– Гэрехем ронал абено.

Марх поклонился:

– Гэрехем ронал абено.

Авенир поклонился молча. Сабельщик дал знак, что пора уходить. В саду время пролетело незаметно. Солнце почти скрылось за окоём, расцветив небосвод огнем и кровью. Юноша вскинул бровь:

– Ты вывел нас в тренировочный лагерь?

Перед ними раскинулось плато из цветных плит. На трибунах молча сидели воины, охранники, служанки. Четыре трона по углам площади пустовали. На самой площади готовились к бою. Двое мужчин в одежде охранников заматывали кисти лоскутами. Женщина в штанах и безрукавке то растягивалась, то скручивалась в замысловатые узлы.

– Банги – странный народ, – Марх заговорил неожиданно, погрузившись в мысли. – Если все люди хотят быть свободными, то эти почитают высшим достоинством служить радже. При этом даже бедный крестьянин живет лучше нашего купца. Бедность для них – это выбор. Выбор духовного пути, отречения от мирских благ. Они болезнь считают наградой – ведь плоть умирает, а дух обретает силу. Отрёкшихся мирских благ зовут дервишами, перед ними трепещут, с ними советуются и почитают за великих пророков.

– Если их народ столь духовен и не принимает развлечений и простых радостей, то к чему устраивать турнир?

Сабельщик указал на низенького тощего старика с длинной тонкой бородой и алмазными глазами, в белых портках и такой же белой косоворотке:

– По традиции на турнире из оружия можно выбрать лишь бамбуковый шест или две бамбуковых палки. Орудие этого дервиша – его тело, полностью подчиненное духу. Никто не знает, сколько точно лет этому мастеру. Шифу. Он мало говорит, никого не берёт в ученики, его видят только на турнире.

– Но как же болезни ради духа? Ты противоречишь сам себе! – Авенир с Мархом заняли места ближе к полю, на другой стороне увидели Чачара, Керайи и Савела.

– Из какой, говоришь, академии ты сбежал? – сабельщик помрачнел. – Болезнь – это один путь. Воинствование – другой. Сколько людей, столько путей к духовному просветлению. Один ученый насчитал сто тридцать два направления для совершенствования, другой – двести шестьдесят четыре. И мне кажется, что они не приблизились и к десятой доле.

Авенир обиженно надулся:

– На академию наложены чары. Беглецы теряют память, а зачастую и разум. Мне повезло, что я помнил свое имя. И я не глупец. Смотри, – волхв указал на площадь. На неё вышел рослый мужчина в зеленых шароварах. – Я знаю язык, на котором ты говорил с тем охранником. Гэрехем ронал абено. С древнего ланглата это означает – «сорванный цветок увядает».

Марх улыбнувшись, скинул рубаху и перепрыгнул через ограждение:

– Знать язык ещё не значит понимать смысл. А у каждого смысла всегда есть скрытый смысл – второе дно. Хочешь разговаривать с бангами – научись доставать до четвертого.

Бои походили на танцы. Двое охранников кружили, размахивая шестами, то и дело звучали гулкие удары. Противники не кричали, не бросались друг на друга и только громко выдыхали при ударах. Наконец, один из них стремительно ударил наотмашь и упал, попавшись на подножку. Раздался густое негромкое звучание медной тарелки.

Девушка выбрала палки и обрушила на старика град ударов. Седовласый мужчина легко отражал каждый удар, двигаясь плавно, не делая лишних жестов. Атакующая замедлила выпады, раздался глухой звук – бамбук попал старцу по лодыжке. Авенир недоумевал – как ей удалось задеть мастера? Воины продолжали схватку. Вот второй удар по запястью – гонга не слышно. Может, судья не видит? Девушка сделала двойной выпад – волхв знал, что отразить этот удар невозможно – противника должно парализовать в лучшем случае. Но палки взлетели в воздух, а сама она оказалась лежащей на лопатках. Старец аккуратно дотронулся мизинцем до её щеки, ребра и колена. Раздался гонг.

Марх с громилой стояли неподвижно, оценивая друг друга. Сабельщик держал в руках палки, банг – шест. Бой был коротким. После двух кругов, Марх легонько повел руками. Банг принял это за ложный выпад и отступил. Марх же неожиданно продолжил движение и резко подшагнув легко коснулся локтем шеи. Банг покачнулся – этого хватило, чтобы подернуть его за ногу и опрокинуть на спину. Тарсянин легонько ткнул палкой в плечо и в область сердца. Раздался гонг.

По трибунам прошли служки, раздали пиалы с ароматной жидкостью.

– Это можно пить, Марх? – Авенир подозрительно изучал содержимое чаши.

– И это меня спрашивает человек, умявший кусок мыла? Пей, это бульон с печенью и овощной вытяжкой. Зрителям нужны силы, чтобы следить за воинами и размышлять над их тактикой.

– И что теперь? – волхв облегченно припал к пиале. – Не понимаю второго боя, почему девушка ударила старика два раза, но не было гонга?

– Ты пытаешься смотреть на эти бои по привычке, не вникая в культуру и не изучив правила. – Марх опрокинул пиалу. – Бой идет на очки. Для разного оружия разные условия. Шест может нанести удар четыре раза. Палкам дается три. Частям тела достаточно одного. Поражение считается десятью способами, но одно верно – если противник на лопатках, он не может сопротивляться. Победивший показывает, куда бы он его поразил в настоящем бою.

– Это я вроде бы уяснил.

– Хорошо, – как-то неопределенно протянул Марх. – В следующем турнире я танцую со старцем, а ты – с девушкой.

– Но… – Авенир замотал головой. – Я не хочу биться, это не мое дело!

– Слушай! – сабельщик схватил юношу за плечо – будто сжал стальными клещами, жарко зашептал. – Выберешь шест. Постарайся не получить ударов в первые пять секунд. После этого переходи в наступление. Примени «летучую мышь», «перышко» и, чтобы посмешить публику – «молот Йорна». Не вздумай применить марлийский крест – убьют обоих. А теперь – на арену!

Волхв остался в одних шароварах. Бамбуковый шест приятно лежал в ладони, Авенир ощутил умиротворение. Ничего позорного на ристалище не произойдет – в конце концов, они уже немало прошли и это не первый его бой. Из головы не уходили слова Марха о скрытых смыслах. Сабельщик как-то сильно обеспокоен для обычного показательного поединка. А значит, надо выложиться на полную. Волхв вдохнул и сосредоточился на ладони, прикасавшейся к шесту. Мысли унесли его в Элхои, когда старик Калит учил его пользоваться кистью, когда, по редкому озарению юноша вырастил кедр, управлял огнем и водой. Монах твердил: «Кисть – лишь инструмент. Подлинная сила – в концентрации. Мысль может порезать, обжечь или исцелить. Но для этого нужно очистить сознание от других мыслей. И видеть всю картину».

Ладонь зажгло, окружающий мир потускнел и исчез. Авенир ощутил тяжесть собственного тела, настолько великую, что показался себе сделанным из камня. Силы же, наоборот, стали ничтожными, недостаточными даже для того, чтобы моргнуть, шевельнуть пальцем, вздохнуть полной грудью. Картина сменилась и он узрел себя со стороны. Аккуратная ровная площадка, он – высокий, сильный (даже и не думал, что так возмужал), непоколебимый и девушка, вышедшая на поединок с палками – гибка и стремительна, опасна, как молодая тигрица на охоте. Она не знает о его превосходстве, не знает, что он видит всю картину, примечает напряжение каждой её мышцы, предугадывает каждое движение. Но Марх сказал…

Первые пять секунд. Спросите опытного воина, что такое пять секунд. Для алой ярости этого достаточно, чтобы убить десятерых. Пять секунд – непозволительно долго для имперского снайпера, горного мага или тёмного духа. Тренировочный или показательный бой – другое дело. Как и поединок двух мастеров. Первые две секунды тратятся на изучение противника. Еще секунда – на сближение. Еще одна – на бой. Последняя секунда нужна, чтобы убедиться в повержении противника. Так что здесь пять секунд – это позволительная роскошь.

Авенир выждал целых шесть секунд – и все же ему пришлось два раза уворачиваться и один раз отразить удар.

«Летучая мышь» – хороший прием для боя на ножах. Нетопыри разрезают кожу жертвы и слизывают выступающую кровь. Кровь не сворачивается, ведь в слюне ночных хищников есть особый компонент. Суть приема – проскользнуть мимо противника, нанеся ему легкий, но не закрывающийся порез. Для этого нужен кинжал с особым лезвием. Или очень гибкое запястье. Волхв легко проскользнул под рукой противницы, легонько ткнул в ребро и чуть ниже спины. Два удара из четырех. В то же время он позволил задеть себя по плечу. Один из трех.

«Перышко» акудник помнил прекрасно. Главный принцип – не противиться ударам, обтекать их. Когда ловишь перо или пух, любое резкое движение отталкивает их. Чем сильнее ты стараешься, тем быстрее оно уклоняется от тебя. Второй принцип, не присущий перьям, но присущий бою – уклоняясь, нападай. Пока одно плечо уходит от удара, другое должно бить. Девушка мгновенно поняла его намерения и тоже применила эту технику. Разошлись с двумя ударами. Авенир получил удар в грудь, противница – в живот. Три – два. Осталось по одному удару.

«Молот Йорна». Круговой поворот с прямым ударом сверху. Простой прием, эффективный для полевой битвы с плохо обученным противником. Годится для потасовки, излюбленный удар трегонадцев, аггов и некоторых северных племен. Зачем Марх сказал про него? Ясно ведь – в бою один на один это верный проигрыш. Авенир слегка изменил движения. Вместо полного круга он сделал три четверти, ударил не сверху, а вкось, прибавив к этому поворот шеста. Получилось неплохо. В последний миг девушка увернулась и провела двойную атаку. От тычка в шею получилось уклониться, но второй удар пришелся по руке. Раздался гонг.

Обескураженный юноша почувствовал три касания – лодыжка, кисть, ухо. Не поднимая взгляда, он коротко поклонился и вернулся на трибуну.

Вышли Марх и старец. Оба были вооружены палками. Оба двигались плавно, не торопясь переходить атаку. В движениях Авенир узнавал изученные когда-то давно приемы. «Пчела садится на цветок», «цапля ловит лягушку», «солнце заходит за горизонт», «ветер закручивает мельницу». Других движений он даже смутно не припоминал. Раздался гонг и противники, поклонившись, отправились на места.

– После вечернего омовения вас примет раджа – служка, кареглазый бритый мальчик, поставил кувшины на низенький плетёный столик.

– Четвёртый смысл найти не так сложно, вопрос в том – совпадёт ли твоя «находка» с мыслью собеседника, – Марх с удовольствием обтирался бодрящей, пахнущей мятой и лимоном, водой. Вот, например, гэрехем ронал абено.

– Сорванный цветок увядает.

– Да. Что это может значить?

Авенир насухо отерся и облачился в ярко оранжевый балахон:

– Что угодно.

Тарсянин довольно кивнул:

– Точно. Из уст охранника это может значить: ушедший от нас потерял силу. Это первый смысл. Но ты не знаешь, был ли я у них. И что значит – ушедший от нас? Ушедший из охраны, из боевой школы, из братства, или из страны? Везде разные законы и правила. Допустим, ты понимаешь, о чем речь. Я отвечаю: гэрехем ронал абено. Что это может значить?

Волхв уверенно кивнул:

– Согласие. Ты согласился с ним, что это так.

– И да, и нет. Если я согласился с ним – то лишь подтвердил первый смысл. Но, может быть, я лишь взвесил его слова? Дал понять, что это общее правило, но не догма? Что многие теряют силу, уходя, но не все? Отделил частное от общего и утвердил, что я-то силен как прежде?

Авенир замотал головой:

– Но не было никакой интонации – ни отрицательной, ни вопросительной!!!

– Интонируя слова, ты открываешь собеседнику планы. Конечно, можно попытаться ввести в заблуждение, но не банга. Банги читают лицо и голос лучше, чем ты читаешь буквы. Второй смысл скрывается в значении, придаваемым словам.

Во дворе зажглись сферы, вокруг них мельтешили мотыльки. Они шли за служанками по желтому кирпичному пути, а Марх продолжал:

– Третий смысл – это как раз общая интонация предложения. Вопросительная, отрицательная, утвердительная? В бытовых вопросах это маловажно, но помни, что Бангхилл – родитель политики, хитрости и лжи. Здесь немало чтецов по губам и лицам – им не надо даже слышать тебя. Поэтому многие прикрывают рот. Что мы получаем, сколько возможных выходов?

– Первый смысл – один выход, – Авенир задумался. – Второй смысл – общий или частный, который отрицает общий – два выхода. Третий смысл – три интонации. Это уже шесть выходов.

– Хорошо, – похвалил Марх. Ворота отворились и их проводили в восьмиугольный тронный зал. Его заполнили люди разных сословий и возрастов. Люди сидели на ковриках, пили чай и весело болтали о несущественных делах. Авенир заметил, что пол разделен на восемь треугольников разных цветов. Их ворота были лишь одними из восьми других. В центре возвышался широченный круглый столб.

– Так вот, шесть выходов. Это третий смысл. Подумай, о, умнейший, в чем заключается четвертый смысл?

– Если идти по тому же пути, – волхв нахмурился, – то кроме общей интонации фразы должна быть частная интонация каждого слова. Три слова – три интонации. Комбинаций может быть двадцать семь. Двадцать семь комбинаций на шесть выходов – Авенир закатил глаза – о, Высший!

– Именно! – Тарсянин достал мех с душистым зельем. – И это если ты правильно понял первый смысл – значение «гэрехем ронал абено». Но ведь, кроме древнего ланглата, есть старый и новый ланглат, которые отличаются придыханием и жестами. А еще ланглат похож на диккетский и иоппийский. Но переводы немного разные. И это только четвертый смысл.

– На что же похож пятый? – Авенир, поняв безысходность смыслопознания, пригубил зелье и принялся грызть медовую палочку.

– Если я сделал интонационное ударение на слово, например, гэрехем – сорванный, то возможно, я не согласился с воином и имею в виду противоположное слово. Тогда получится, что не «сорванный цветок умирает», а «оставшийся в саду цветок умирает». То есть, я будто сказал тому воину – «оставшись в пределах дворца, ты закрылся для нового опыта, закоснел в своем боевом стиле и стал слишком предсказуемым. Я же, побывав в разных землях, напитался разными умениями и стал намного искуснее тебя».

– Так что же ты сказал на самом деле? – взмолился волхв.

– Вас ждет раджа. – Долговязый чернокожий ангриец в синей робе указал на центр зала, – я провожу.

– Не принимай близко к голове, чародей! – Марх по-дружески хлопнул Авенира по плечу. – Многие банги про такую науку и не слыхали. Они интуитивно так разговаривают. Те же, кто корпит над смыслами и путями мыслей зачастую даже разговаривать разучился. Мудрецы настолько увязли в искусстве словоплетения, что слова для них пусты и ненадежны, как веревка из пепла.

Глава 27. Охотник

– Солдат думает только так, как сказал его генерал. Он привязан к армии уставом, скован муштрой. – Ксо обстругивал ветку. – Сила армии – в единстве душ. Если солдат убегает – его казнят. Если солдат не подчинился приказу – пусть даже его неподчинение принесло победу – он подлежит суду. Разведчик – тот же солдат. Его шаги легко предугадать.

– А как же герои, бродячие воины? – Андор подхватил брошенный негром колышек. Подле лежало еще с десяток заточенных кольев. Теперь их было достаточно, чтобы смастерить ловушку.

– Бродячие воины, наёмники, бандиты. Они умеют драться, но делают это ради денег. Герои дерутся ради чести, ради смысла, торжества добра над злом. Или зла над добром. Они пытаются перековать мир под свою заготовку. Проходит две сотни лет – от героев остаются легенды, а мир возвращается на свой путь.

– Ты ставишь охотников особо?

– Охотник всегда стоит особо. Истинный охотник. Мы не воюем ради цели, у нас нет врагов. Солдат учиться убивать всех одним оружием. Мы же создаем одно оружие для одного зверя. Охотник выслеживает зверя и для этого изучает его повадки, его тропы. Герой скован понятием чести, охотник живет по звериным законам – убивай, или будешь убит.

– Десять солдат легко победят охотника – язвительно заметил Андор.

– Да, – согласился ангриец. – Если выследят, выведут на чистое место, окружат и закидают копьями. Но как только охотник попадает в свою стихию – лес, пустыню, болото, горы – даже сотне солдат не поймать его. Он скроется на дереве, зароется в песок, погрузится в пучину, станет камнем – и перебьет их поодиночке. Мы настолько тщательно познаем жизнь зверя, что становимся с ним единым. Мы верим, что получаем часть души поверженного. А значит – часть его мудрости, силы и ловкости.

– Я вижу в этом смысл, – царь первого Веллоэнса перетянул колья и смазал бечеву дёгтем. – Но если учиться ловить каждого зверя – на это жизни не хватит!

Ксо беззвучно расхохотался:

– Юный охотник может учиться сам. И тогда он постигает законы охоты, убивая раз за разом. Это долго. Юный охотник может учиться ремеслу у старого. Тогда ему нет нужды убивать. Но надо уметь слушать. Ты знаешь, на кого мы сейчас охотимся, царь?

– На медведя, разоряющего селенья, убивающего людей и пожирающего скот. – Андор скрипнул зубами.

– Почему же никто не может его поймать? Только не говори, что это особый, умный медведь, который научился исчезать днем и ходить, не оставлять следов и ломать капканы, как сухой хворост.

Молодой царь молчал. Его люди уже три месяца прочесывали лес. Охочие до наживы вольники, потерявшие жен и братьев крестьяне днем и ночью слонялись по тропам. Были смельчаки, заглядывавшие на дальние болота. Некоторые возвращались – поседевшие, немые, с безумными, подернутыми молочной дымкой, глазами.

– Так это дух? Тогда надо обратиться к магу. Или к вектиру.

– Оставь, – коротко пресек Ксо. – Они не охотники. Они не смогут поймать духа, который мучает тебя.

– А ты сможешь?

Ксо отрицательно покачал головой:

– Это твой ночной истязатель, тебе и ловить. Прежде, чем охотиться на него, поймай того, кто убивает твою землю. Я дам уроки – запомни хорошо. Первое. У любого существа есть уязвимые места. Не бей в лоб, если можешь бить в шею. Второе. Познай свою жертву. Где она кормится, где спит, куда ходит, кого боится – и кто боится ее. Третье. Лучшая охота – когда твоя жертва не знает, что её убил ты.

– Как же поймать духа?

– Нужно стать духом. Или дух должен облечься плотью.

– И тогда его можно пронзить копьём! – заключил Андор.

– Ты не успеешь метнуть копьё – исчезнет. Тут надо брать другим. Какое уязвимое место у медведя?

– Ну… Он ест коров.

– И?

– Можно отравить корову. Но так уже делали – зверь чует яд. Его обоняние острее, чем у обычного бера.

Ксо выудил из кармана склянку.

– Что это? – Андор с подозрением посмотрел на пузатый бутылек из дымчатого стекла.

– У медведей сейчас брачный сезон. Тебе повезло, царь, что в твоих землях нет поблизости медведиц. Сам сказал, что обоняние у демона острее. Как и похоть. В скором времени на тебя бы нападали десятки его деток – голодных, злобных, жаждущих крови. В этом пузырьке – секрет медведицы. Он так пахуч, что перебьет любой яд. Воплощённый дух забудет обо всём, когда ощутит этот любовный аромат. Зверь еще не успеет утолить зов плоти – яд ослабит его настолько, что можно будет заколоть хочуна кухонным ножом.

Темное покрывало ночи легло на лес. Жужжал гнус, порхали в свете луны мотыльки, глухо ухал филин.

Ксо и Андор затаились в кроне невысокого дуба. Освежеванный труп косули усыпали вымоченными в батра и аконите колючками, место под хвостом щедро умастили секретом. Бледно-желтый диск заволокло тучами, в непроглядной тьме два мерцающих огонька выдали воплотившегося духа. Громадный зверь парил над землей, едва касаясь лапами травы. Чуть прозрачный нос шумно втянул воздух. Медведь ловко оседлал наживку, гулко зарычал. Инстинкты взяли своё и дух, позабыв о всякой осторожности, принялся охаживать бедную косулю со всей нахлынувшей на него животной страстью. Он не заметил, как колючки расцарапали шкуру, как яд проник в кровь.

Тело пробило судорогой. В глазах вспыхнули оранжевые огоньки. Разъяренный зверь, громогласно рыча, кинулся ввысь, закрутив вихри искр и распластался на кустарнике, не в силах перевоплотиться в духа.

– Его надо добить! – Андор взглянул на ангрийца. Тот молча наблюдал за бьющимся в бесплодных попытках существом. – Если не сейчас, то никогда.

Царь сорвался с дуба, обнажив меч. Медведь злобно взглянул на приближающегося и, рыкнув, бросился на ненавистного человека. Блеснуло лезвие – клинок рассек шкуру на лапе. Тут же просвистело копье – острие со страшной силой ударило в бок, пробив легкое. Андор мгновенно запрыгнул на загривок и погрузил меч до рукояти в основание черепа. Зверь обмяк.

– Смело, юный охотник. – Ксо протянул лист виттина, – и глупо. Зверей много, а ты – один. Стоит ли рисковать?

– Но он мог исчезнуть и уже не попался бы в такую ловушку! – жарко воскликнул Андор.

– Попался бы на другую, – тон охотника был настолько спокоен, будто каждый день ловил воплотившихся духов. – Но что бы случилось, если бы он тебя придавил? Или одна из колючек оцарапала тебе руку? Или яд бы не подействовал, и демон утащил тебя в свой мир?

Андора передернуло. Смерти он не боялся, но вот нечисти…

– Запомни, юный охотник. Жизнь превыше всего. Превыше чести, славы, денег, мести. В природе действует лишь один закон – закон выживания. А потому не лезь в пещеру смерти. Лучше достань из дупла ворона и отправь за подмогой. Незачем нам тащить тушу.

В замке воцарилась скорбь. В коридорах стоял гул от воплей плакальщиц. Лавьен сидел на полу своих апартаментов молча, закрыв лицо. Парчовые рукава потемнели от слез и сбились клочьями. Несколько дней он не притрагивался к пище, не принимал гостей и просящих, проклиная белый свет и несчастную судьбу. Дверь приоткрылась и в комнату вошел старый Минар, некогда обучавший юного царевича боевому искусству.

– Уходи, – глухо буркнул царь. – Или ты не знаешь, что смерти предан будет всякий, вошедший к царю без приглашения?

– Я достаточно пожил, – почтенно поклонился воин. – Если такова цена моего известия – будь что будет.

Лавьен поднял голову. Красные глаза, увенчанные темными кругами, ввалившиеся щеки – страдание истощило юношу, сделав похожим на голодающего упыря.

Минар усадил царя на кровать:

– Скорбь лица очищает сердце. Что такое боль от раны, по сравнению с сердечной печалью? Боль бывает сладкой, а скорбь – всегда горька.

– Зачем ты говоришь это? Мосвен, моя жена…

– Смиритесь, царь. И примите её дар. Не ставьте клеймо на ребенке – Ваша дочь этого не заслужила.

Лавьен отер глаза, в голосе появились нотки надежды:

– Моя… дочь?

– Ваша, царь. – Минар приподнялся. – Оплакивайте жену, но любите свою наследницу. Пожалейте себя, пожалейте народ. Это Ваша обязанность – управлять государством, несмотря на невзгоды.

– Ах, мой дорогой Минар! Какая же это боль. Меня… Меня словно нет без неё. Жизнь потеряла цвет. Потеряла вкус. Я будто неживой, как призрак, забывший людские забавы.

– Выйдите к народу – и увидите цвет жизни. Поцелуйте дочь – и ощутите вкус. Вспомните Вашего отца – да вовеки живет Царь. Супруга принесла ему четверых, прежде, чем ушла к Высшему. И он нашел силы жить дальше. Если Вы думаете, что ему было легко… Он обрёл утешение и счастье в заботе о Вас, в заботе о народе, в укреплении страны. Посвятив себя служению царству, Царь обрёл высший смысл жизни – жизнь во имя других.

– Но я…

Минар обнял Лавьена, приложил руки к щекам и посмотрел прямо в глаза:

– Не прошу Вас забыть о жене. Но прошу – предавайтесь скорби, когда исполнен долг перед людьми. Посвятите себя другим. Не навсегда – на год, на два, на пять. Оплачьте супругу, успокойте дух и, возможно, сможете увидеть другую. Но до этого времени не бросайте нас, царь!

Лавьен отстранился, в голосе появилась твердая решительность:

– Я сделаю, как ты просишь, Минар. Воистину, мудрость твоя велика, а преданность – и того выше. Я посещу дочь и выйду к народу. Дай мне день отдыха и распорядись, чтобы принесли обед и новые одежды. Царь не должен забывать о своем долге перед государством!

Острие топора засело в плече. Демон-клеврет взвыл от боли и схватил израненного агга за горло:

– Сожру!!!

В тот же миг запястье пронзило дротиком – зазубренная сталь разорвала мышцу и кисть безвольно разжалась. Хур, здоровенный четырехрукий агг (хотя рядом с демоном и он выглядел довольно скромно), переборов тошноту и слабость, наугад ударил ножом. Сталь воткнулась в твердую пружинящую плоть, разрезала кожу и проникла внутрь. Из раны хлынула кровь, Хур отчаянно замахал рукой – пальцы обожгло.

Глаза демона погасли. Агг едва успел откатиться от рухнувшей туши. На горизонте засиял край великого шара, лучи осветили усыпанный растерзанными телами холм. Взгорье усыпали застывшие в неестественных позах могучие агги – воины погибали не выпуская из рук оружия. Проломленные шлемы, сломанные мечи и секиры, измятые щиты. Мужчины и женщины (ибо среди аггов все равны) с отрубленными руками, вывернутыми ногами, пронзенные насквозь, разрубленные до половины – но ни один не сдался, не сбежал, не поддался страху.

На вершину выползла Ревка. Зеленоватая с фиолетовыми прожилками кожа обгорела, одна голень перебита, руки в ссадинах, половина лица распухла. Аггша натянула тетиву и спустила дротик в голову поверженного монстра. Хур довольно оскалился:

– Славная охота, двурукая. Я про себя уже попрощался с великим шаром. Но ты не дала мне увидеть предков!

– Любую тварь, сунувшуюся в наши земли, ждет такая же участь. Дети сложат легенду об этой битве, а в память о павших будет вырыт курган и возведен храм Шаару!

– Демон грозился сожрать нас! Ревка, разводи огонь, а я освежую его. Кто придет нас жрать, тот сожран будет!

Пока аггша, перевязывала голень, собирала хворост и разжигала костер, Хур обескровил демона. Дурно пахнущая вязкая жидкость шипя стекала из вены, земля от нее дымилась и искрила. Струи растворяли все на пути – железо, камни, плоть. Мясо варили долго, несколько раз меняя воду. На вкус хоть и горчило, отдавало желчью, но и сил прибавляло, раны затягивались вмиг.

– Что с руками? – Ревка заботливо придвинулась к Хуру, точившему топор. Агг недовольно рычал – сталь проржавела от крови, стала ломкой и потеряла яркость.

– Эта тварь отсекла мне кисть верхней правой. А его копыто раздробило левую нижнюю в пяти местах. Резвая туша. Ещё и по голове двинула так, что предков увидел.

– Везунчик! – восхищенно воскликнула Ревка. – Он тебя почти не тронул.

– И я о том же, – хмыкнул Хур. – Никому не нужен четырехрукий агг, избравший черпак взамен жезла. Даже демон мною побрезговал. А еще мой лучший нож для нарезки чеснока испорчен его кровью. Дядька меня прибьет.

– Твой дядька раскиданный по всему холму.

– Хоть одна хорошая весточка.

– Ты станешь великим, любимый. Если не великим воином, то великим поваром.

Хур перестал точить топор и вдумался в слова аггши. Любая двурукая мечтает стать первой и единственной ликой – женой, четырехрукого, которого прозывают хаггом. Конечно, раз в тысячу лет может родиться и шестирукий – архагг, но и такой как Хур – один на пять сотен встречается. Двурукие агги живут колониями, у них равные права друг на друга – и на войне и в любви. Хагги создают семью с одним аггом. Изредка встречаются семьи, в которой два хагга, но это редкость. Хур помнил единственную в его общине хаггшу – Инэгхи. Она была старше на двадцать лет – но что такое двадцать лет по сравнению с возможностью создать семью? Инэгхи покинула общину без объяснения – каждый агг – будь хоть сколько у него рук – волен распоряжаться своей жизнью. Для Ревки он – лакомый кусочек, вот и ластится, как может. Надо бы заглянуть в пещеру к первому аггу – двурукому, как ни странно. Отшельник, седовласый и красноглазый, мудрый и косноязычный, Хранящий Шрамы говорит витиевато и невпопад, погружается в воспоминания, забывает о пришедшем – но каждый относится к нему с трепетом и благоговением. Спросить его – могут ли о великом поваре сложить такие же легенды, как и о великом воине. Что-то вроде:

«И брюква его сражала народы,

чеснок и жаркое пленяли царей,

О, Хуррова каша с малиной и солью!

Ты нам надежда на множество дней!»

Хур завернул наточенный топор в тряпицу:

– Великими воинами мы уже стали, Ревка. Это оказалось не так сложно. А вот стать великими поварами – действительно, миссия, достойная богов! Протяни-ка мне еще кусок этого изысканного мясца!

Глава 28. Ири

Лавьен с Герником сидели в одном из многочисленных альковов замка. На столике, поверхность коего была выполнена в виде игральной доски, складывался замысловатый рисунок.

Герник, молодой бледнокожий юноша медлил. Наконец, черный камень лег на перекрестие.

– Ири проходит в молчании. Но у нас ведь обучение? – Лавьен хитро улыбнулся. – Поставить воина на линию смерти – шаг почти всегда безумный, проигрышный. Или гениальный. В любом случае, ты привлёк моё внимание.

– Соответственно, – отвлёк его от другой части поля?

Царь Второго Веллоэнса пригубил воды:

– Бездействие.

Юноша поджал губы. Взял еще камень, повертел в руках, рассеяно взглянул на доску, поставил на пинт рядом с предыдущим.

– Пара воинов сильна. Но сильнее – через два и один шаг. Они видят друг друга и подоспеют на помощь. Держащихся вместе легче окружить.

– Тогда зачем нужно ставить пару?

Лавьен поставил белый камень:

– Пара сильна, если через пинт есть ещё пара. Такая фигура называется коридор. Его нелегко пройти. Правила просты, но несмотря на это, тактики и приемы безграничны. Имеет значение всё – с кем играешь, когда и как. Что ты видишь?

Герник молча разглядывал ситуацию, рассеяно пожал плечами:

– Что я должен видеть? Два капкана, один коридор, цаплю, тигра и недостроенный фундамент.

– Вот именно. Делай ход.

Ещё один черный камень лёг на перекрестие. Лавьен достал из холщового мешочка своего воина и сделал ход:

– Цапля и тигр стали великим камнем и достроили фундамент. А фундамент, раздавив твой капкан, освободил моего зайца.

Пять черных камней исчезли с доски. Герник схватился за голову. Лавьен довольно продолжал:

– Преимущество зайца – он прячется от людей. Он – незаметен, если начальник воинов сыт. А начальник – ты, сыт, ведь враг – я, бездействует. Но заяц опасен – он подкопал твою стену и она рухнула.

– Бездействие, – Герник выглядел усталым.

– Бездействие. – Лавьен кивнул. – Считаем свободные пинты и пленных. Думаю, ты вплотную подошел к двадцатому кругу. Через полгода дойдешь до центра и начнем подниматься по небесной лестнице. Давай теперь пару стремительных бездумных ири и вернемся к делам.

Закончив игру, царь с советником направились в приёмный зал. Лавьен принимал просителей – кому-то выдавал письмо, некоторым отказывал. Многих, внимательно выслушав, отправлял для размышления. Герник вёл записи, ставил, по велению царя, особые отметки – стигмы. Через три часа зазвенел колокол – наступил последний час приёма. Прислужники подсчитали людей – двадцать просителей осталось, иных внесли в журнал и попрощались, выдав медную монету. Советник искоса поглядывал на царя – на том не было и тени усталости.

На вечернюю трапезу подали гуся в клюквенном соусе и картофель. Лавьен устраивал для гостей шикарные пиршества, обеды и ужины – в обычное же время еды подавалось не много. Благословен царь, ядущий для подкрепления, а не услады.

– Позвольте дать совет, царь. – Герник помогал царю запечатывать письма. Он скручивал пергамент, перевязывал бечевой и передавал властителю – тот крепил сургучом, прикладывал тот или иной перстень и раскладывал по разным урнам. Утром придут слуги и отправят письма.

«Когда же он их пишет. Ночью? Царь вообще когда-нибудь спит?»

– Слушаю.

– Я подумал, – советник передал туго связанный красноватый пергамент с золотой тесьмой – знаком величайшего расположения. – Подготовка писем занимает много времени… Почему бы не передать эту работу книжникам и освободить Ваше время… для отдыха, например?

– Ты умен, Герник. – Царь капнул сургуч на тесьму. – Я знаю, что Марсель – твой отец, научил тебя чтению в три года. Ты выучился писать и говорить на двух языках в пять, а в десять уже постигал мысли мировых мудрецов. И что? Смог ли ты выиграть у меня в ири? А ведь я не вышел даже на третью ступень.

– Царь, отдых нужен каждому, а Вы говорите обо мне – зачем?

Лавьен улыбнулся:

– Тебе нравится играть в ири?

Герник смутился – он понимал, когда властитель давал урок:

– Эта игра забирает у меня много сил. После неё я чувствую себя разбитым, уставшим и… униженным. Но она мне нравится.

– Ири показывает, что знание бывает пустотой, а умение видеть – ценностью. Как ты думаешь, какая стратегия игры лучше – атакующая, или обороняющаяся?

Пришла пора улыбнуться советнику:

– Смешанная. Нужно знать, когда нападать, а когда – защищаться.

– Не совсем так. Знать – мало. В архивах есть сотни книг по ири – тысячи комбинаций, партий, стратегий. И всего три книги – поэтическое описание игры. Эти книги стоят в моей личной библиотеке и тебе они покажутся пафосом, игрой слов, бессмыслицей. Главное – видеть, Герник. Видеть жизнь, смыслы, равновесие, которое царит на доске.

– Вы разрешите прочесть эти книги?

Взгляд царя пронзил советника, казалось, проникая в потайные уголки души. Лавьен покачал головой:

– Дойди до десятого круга.

– Какой стратегией пользуетесь Вы? – Герник хотел разрядить обстановку. – Я увидел в основном защитные ходы.

– Хорошо увидел. – Царь продолжил опечатывать письма. – По природной склонности мне ближе атака. Мой наставник, Цулланур – мягкого ему ложа, в совершенстве владел защитной. Владел… – голос царя дрогнул, рука коснулась нагрудного камня. – Мы не представляем, насколько он был умён. Сколько я правлю, Герник?

– Год прецарствия и год полноцарствия. Итого – два года, Ваше сиятельство, – обязанности с этикетом советник знал прекрасно и соблюдал их даже наедине.

– Есть ли результат?

– Да, господин. Доходы казны возросли в три раза, дороги в городах из черного камня, все тяжелые и неблагородные работы выполняют иноземцы, школы наполнились взрослыми и даже детьми. Только размеры владений не увеличились.

– Накопление сил без расширения границ – это стратегия атаки, или защиты?

– Защиты, господин, но… – Герник задумался. – Я бы сказал, что готовятся атакующие ходы. Хотя оружия и воинов не увеличилось. Только если царство нарочно держит это в тайне.

– Это хорошая цапля. Но, чтобы разрушить стену, нужен тигр и заяц, выскочивший из травы. Я не устаю, – Лавьен подошел к окну, втянул прохладный воздух – потому что для меня ири – это жизнь. И жизнь – ири.

– Зачем Вы говорите мне это, царь? Никто не должен знать мыслей правителя!

– Ты не бросишь меня, Герник. У твоей семьи нет друзей, кроме престола Второго Царства. А если найдутся платящие золотом – так ведь у меня есть что-то намного дороже денег.

Лавьен повернулся и разжал кулак. На ладони лежало исписанное рунами яйцо. Советник недоверчиво взглянул на предмет:

– Что это?

Царь убрал яйцо в карман:

– Так, один интересный артефакт. Он хранит нас от «плохих» решений. Подай мне письмо с красным пергаментом и золотой тесьмой. Я хочу отправить его сам, нечего ждать утра.

Минар приготовился. Старый воин был на почетном жаловании. Кроме золотой монеты, ему доставляли ткани, довольствие с царского стола, малую и большую прислугу – повара, ткача, строителей, кузнеца, конюха и менестреля. Живи – не хочу. Конечно, Лавьен стал царём и последний раз Минар видел его пять энамбелов назад – весь в делах. Конечно, Минар не принимает участия в военных советах – так и советов нет, кругом мир, остались лишь гарнизоны для поддержания порядка и на непредвиденный случай. Конечно, друзей почти не осталось – сам дивится, что дожил до преклонных лет. Вояки ведь всегда умирают рано – от железа, от болезни, от вина.

От скуки…

Душу старого воина тревожила лишь одна смерть. Лишь одна не давала покоя, настойчиво требовала внимания, отнимала по капле жизнь, как маленький поросёнок, разрывающий корни вечного дуба. В жизни происходят события, переворачивающие представление о мире, о себе, о других. Они зовутся поворотными – даётся шанс повернуть, изменить привычный ход вещей.

Он нёс службу сотником на границе с Уилендскими топями. Время настало смутное, мертвяки зачастили на поверхность. Редко такое бывает – всё ж под землей да в склепах им удобнее. Гостей отлавливали и, как полагается – святой водицей, да осеняющим знамением Высшего. Ну и кол в сердце, голову с плеч, в рот – чесноку. Для надёжности проходили с местными священниками молитвенным ходом вкруг курганов, высаживали беладонну, иву да закапывали повсюду восьмигранники Гроумита – чтобы удерживали равновесие миров.

Несколько энамбелов его сотня прочесывала поля, леса и болота. Лишь пятеро сгинуло в топях – ну и поделом им, дуракам. Нечего было на трезвую голову в гиблые места соваться.

Прилетел стриг с приказом о пересменке. Оставались последние дни. Воины собирали пожитки, прощались с местными – да так прощались, что не один ребятенок спустя три сезона народился.

В пути случилось им проходить мимо заброшенного поместья. Местные сюда не совались. «Графские развалины», «Три башни», «Чертолом» внушал суеверный страх. На черно-зеленых стенах не приживался лишайник, птицы не вили гнезд, звери обходили это место стороной, а в верхах башен среди бойниц и разбитых камней мелькали тени.

Небо затянуло тучами, громыхнуло, на отряд обрушился холодный дождь вперемешку со снегом, ветер сбивал с ног.

Сотник Минар не разделял опасений селян. В этих местах всегда тихо и ни один умрун за его службу на этом всхолмье не появлялся. Он отдал приказ переждать непогоду внутри. Ворота отворились легко, будто накануне смазанные. Миновав палисадник, колодец и фонтанную аллею, схоронились на конюшне, а оттуда по чёрному ходу добрались и до кухни – в амбарах нашлась чечевица с горохом, вяленина, сыр и вино.

Прилично подкрепившись, сотня устроилась на ночлег. Выставили двух часовых – хоть место и спокойное, но о других гостях лучше узнать до того, как ловкачи срежут кошели и умыкнут пожитки.

Средь ночи Минара поднял охранник, жестом указал на коридор. Из арки выглядывало личико маленькой бириквы. Девочка, с лиловыми глазами, неестественно бледной кожей и пунцовыми губами с интересом наблюдала за спящими солдатами. Она настолько увлеклась, что не заметила, как к ней подошёл второй часовой.

В сотне Минара были буйные. Были пьяницы и развратники. Были убийцы и насильники, бессердечные и закалённые в битвах. Но слабых и неопытных в его сотне не было.

Гаруд схватил бирикву за тонкую шею, прижал к холодным плитам и заломил руки до хруста:

– Чертовка, думала крови налакаться?

Он придавил её коленом и ударил головой в пол:

– Ну что, Минар. Хороший подарок в окончание службы? Ты воевода, тебе и кол вбивать!

Сотник впервые за годы службы терзался сомнениями. Вреда от бириквы никому не было – люди в этом месте не болели, скот не пропадал, посевы не чахли. От девчушки – на человеческий лад ей лет пятнадцать – не ощущается ни толики угрозы. Да и если рассудить – не должны были они здесь разбить лагерь, не должны были её увидеть. Вроде даже как в гостях.

Воевода отдал приказ обыскать развалины. Сам с двумя солдатами – Гарудом и Калитом, пошёл с бириквой во двор. Они вышли в сад. Дождь перестал, на земле месиво из грязи и снега, по колено стелется туман. Минар обернулся к найдёнышу, сердце разрывалось от боли:

– Ты должна умереть.

Солдаты опрокинули бирикву на спину. Сотник приставил кол к груди. Два коротких удара. Один вопль – не зверя, не упыря, а беззащитной девочки, пусть и не человечьего рода.

– Похороните её.

Калит неуверенно потянул:

– А голову. И чеснок надо же…

– Я сказал, похороните её. Это не какая-то обычная упырка – у неё горячая кровь. Не оживёт.

«Смерть за смерть». Минар готов. Надо лишь раскусить капсулу. «Золотое дитя». В похожем на леденец, сахарном кристалле, таится быстрая смерть. Конечно, почетнее умереть от клинка. Но он не мог. Парадокс – прошедший огонь, воду и землю, воин до коликов боится острой стали. В пылу битвы страх всегда исчезал – в тишине и покое восставал в образе чудовища, яростного демона. В последние годы боязнь усилилась настолько, что он не мог смотреть, как повар шинкует овощи или брадобрей точит бритву. «Золотое дитя» убаюкивает хозяина. Яд растворится за пару часов – наутро вектир скажет, что усопшего хватил Кондратий.

Да, для его возраста это достойная смерть. «Я упокоил невинное дитя. Теперь дитя упокоит меня». Минар раскусил леденец.

Глава 29. Белая шкура

Молодая кабарга паслась на опушке. Среди ольшаника, березовых рощ, кедра и пихты растет съедобный лишайник. В этой рощице он особо вкусный, неподалеку журчит сладководный ручеек, а шершавые камни на полянке полнятся целебной солью. Но надо быть осторожной, чтобы, увлёкшись дарами природы, не попасться росомахе, не наткнуться на рысь или хазру.

Сухо щёлкнул затвор, животное испуганно отпрыгнуло и тут же прогнулось под тяжестью сети. С кедра спрыгнула двуногая тварь. Плотная белая шерсть покрывает всё тело, обошла лишь ладони, подошвы, да иссиня-чёрную голову. Шестипалая ладонь тронула коричневый, вросший в плоть ошейник с мутноватым бесцветным камнем, из утробы вырвался довольный глухой рык.

Зверь закинул сеть с жертвой за плечо и довольно зашагал к логовищу, не обращая внимания на яростные брыкания, лягания и укусы кабарги.

За поляной, через несколько лиг звериная тропа вывела на просеку, лес сгустился. Впереди выросла каменная гряда, из скалы бил источник, образовав в низине озерцо. Здесь, в корнях кедров-великанов закрыт тяжелой решеткой лаз, он круто расширяется в довольно просторный коридор – настолько, что двухметровому белошерстному зверю не приходится даже нагибаться.

Коридор выводил в пещеру под водопадом. Аккуратно обложенное камнями кострище, устланная шкурами лежанка, а отесанный прямоугольный валун вполне сойдёт за стол. Вместо обычного камня или песка полом пещеры служит плотный слой глины – пропитанный кровью, добросовестно утоптанный и отполированный до матового блеска. Такая поверхность глушит звук шагов и не даёт теплу огня уходить в камень. У стен скособочились пузатые мешки, подальше от падающей воды высится дровяник. К одной из стен прислонился похожий на четвертованного коня предмет. «Конь» выделялся тем, что в этой чистой, даже вылизанной, пещере он единственный изрядно покрылся пылью – хозяин будто сторонился его.

Существо бережно опустило кабаргу на пол. Та дернулась – сеть держала крепко. Зверь довольно рыкнул и вытащил стреноживающий шпагат.

Когда он проснулся, то обнаружил, что накрепко связан десятком шпагатов. На костре пыхтел котелок, пахло зеленью и медом. Смуглокожий старик в шерстяном дублете и шароварах буднично помешивал похлебку.

– Хороший отвар. Сил придаёт, тело исцеляет. У меня недавно так горло саднило, дышалось с натугой, будто через соломинку. А златоцвет здесь только растёт. Конечно, люди все желтые цветочки златоцветом кличут, но здесь – настоящий, дикий. От него до костей пробирает, кожа сияет, удаль молодецкая разжигается.

Старик снял котелок, пригладил завитую косой тонкую бородку.

– Пущай поостынет. А я пока на тебя посмотрю. Вроде и не зверь – олененка случить, а потом изжарить на обед даже ярганы не скумекают. Да и не человек. Назову-ка я тебя Сафид, с моего наречия это значит – «белошкурый». Нравится?

Зверь недовольно рыкнул, дернулся. Шпагат натянулся, из рассеченной шкуры засочилась сукровица.

Смуглокожий ухмыльнулся, достал из-за пазухи изгибистый костяной канун, провел ладонью по натянутым жилам. Те скупо загудели.

– Я – Халил, видел тебя в белом сне восемь лет назад. Пришла пора исполнить назначенное. Возможно, стоит доставить тебя в зверинец раджи Эстер, её бестии тебя мигом разговорят.

К аромату отвара примешались строгие, одинокие звуки кануна. Они обволакивали сознание, в тумане проявлялись цвета, складывались в образы, перемешивались, сияли, блекли, кружились – в этой цветоверти Сафиду виделось нечто до боли знакомое, привычное.

Музыка стихла.

– Так ты ручной! – Мидиец заметил, что из под короткой, но плотной шерсти пробивается тусклое мерцание. – Рассмотрю поближе.

Зверь похоже, смирился с участью. Халил раздвинул густую поросль на шее. Ошейник врос в кожу – только края медальона с сияющим бесцветным камнем выпирают.

– Боги великие, турмалин! Ты – носитель камня!

Сафид не шевельнулся, взгляд оставался затуманен, тело – расслаблено.

Халил вынул из сапога стилет:

– Возможно, слияние еще не произошло. Я проверю, ты не дёргайся. Будет немного больно.

Лезвие аккуратно вошло между камнем и оправой. Чуть глубже – зазор увлажнился темной вязкой жидкостью, камень запульсировал. Старец убрал нож, приложил к царапине черный тонкий лист. Подошел к котелку, пригубил отвар. Потёр переносицу, что-то забормотал.

– Врос. Что же теперь делать? – мидиец перелил горячий настой в мех. – Прогулка к Эстер переносится. Заберу-ка я тебя в свою цитадель, там и покумекаем. Не оставлять же носителя турмалина без присмотра.

Халила и Сафида охватило сизой дымкой и вихрем выбросило из пещеры.

С высоты птичьего полета виднелась лишь захолонувшая землю испарина. Ковром стелилась густая молочная дымка, туман скрыл опасную болотистую топь. То тут, то там вздымались вихри, из недр выбрасывались со свистом ядовитые пары. Протянувшееся на несколько лиг пристанище покойников, упырей, классорсизов, анцибулей и анчуток разделяло земли Трегонада и бескрайний мерзлый лес, за которым начинались владения Фаэлсиргра.

Сверкнула молния, затянула красно-черная морось. Дождь прибил туман, оголив низенький уродливый ёрник и зеленые мшистые кочки. Небо взорвалось, ярко осветив и согрев обиталище гнуса.

В поросшую разнотравьем кулигу втемяшился Моргот, вспахал мягкую землю, оставив после себя кирпично-черную жженую полосу.

Вслед за огненным демоном коршуном пал вихрь. Полосы густого воздуха развеялись и открыли стоящего Халила. Возле ног лежал Сафид – шерсть зверя опалена, открылась темно-синяя шкура. Глаза по-прежнему мутные, дыхание ровное – как дитя у мамкиной груди, ещё не отошёл от магии костяного кануна.

Мидиец гневно вскинул руку – синие ленты оплели тело демона:

– Презренный сын Еннома – уходи, откуда явился!

Ленты засветились, затрещали и рассыпались снопами цветастых искр. Моргот тяжело поднялся, в рычании слышался смех:

– Я отвергнут царством тьмы и ни ты, ни сам Ишгар мне не указ. Мне нужен турмалин – отдай и останешься жив.

Старец достал канун, дёрнул струну. Сафида окутала тень. Моргот ухмыльнулся:

– Ты избрал смерть.

Воздух разорвали рыжие молнии. Халил ловко увернулся, ответив звучными «стрелами» кануна. Огненный шар проделал в растущем ёрнике уродливую черную дыру, оставив от деревьев лишь пепел и дым. Старец кинулся под мощную красную лапу демона, метнувшись за спину, вынул стилет и вонзил в загривок. Моргот ухватил мидийца за сапог, с размаху швырнул в мягкую ноздреватую землю.

Демон навис над свернувшимся Халилом, занёс когтистый кулак. Внезапно в бедро ударило с такой силой, что затрещала кость, а Моргота откинуло на другой край кулиги.

Удивленный, он даже не потрудился встать. Сосредоточенный и полный решимости, в боевой готовности стоял Сафид – взбугрившиеся мышцы, горящий животной яростью взгляд, бьющий в землю хвост – ни дать, ни взять, новоиспеченный демон.

– Меня пнули, как шелудивого пса? Презренные! Я не какой-то бесёнок первого круга. Я – властитель Огненного Еннома, смертные вы твари!!!

– Бывший властитель – не забывай. Тебя разжаловали. Пнули по одной – подставь другую, отступничек.

На земле собиралось деготное пятно. Оно сжималось, колебалось и вытягивалось, пока не стало человеком в фиолетовом парчовом халате и темной, украшенной цветными перьями, чалме. Лицо и кисти рук вместо кожи покрывала деготная пленка – пузырящаяся, воняющая серой и тленом. Вместо глаз светились два зеленых, передергиваемых оранжевым, огонька.

– Узнал, огневичок? Сколько сотен лет не виделись. А жаль, последний простак в нашем царстве извелся. Было даже грустно тебя подставлять.

Моргот вскочил, внутри заклокотала злоба, кожа раскалилась так, что капли не успевали упасть на тело. Повеяло жаром:

– Я тебя сожгу, выродок. Голлиос.

Деготь в притворном возмущении воскликнул:

– Вот как ты, тварь неблагодарная! Я же тебе почти брат, – и уже елейным голосом, протянул. – А я тебе от Ишгара подарочек припас. Предупреждающий. Если вдруг выживешь, не вмешивайся в наши дела – хуже будет.

Голлиос превратился в гигантский пузырь, взорвался, наполнив пространство смрадной жижей. В воздухе повисла грязная взвесь. Капли медленно опускались на мох, с легким шипением зарывались в землю.

Из дыр поползли многожки, стрекозы, гигантские жирные оводы – с клешнями и жалами. Они сматывались клубками, сливаясь, вырастая в лысошкурых уродливых зверьков. Одна многоножка проползла по ноге Сафида, оставив на толстой шкуре красный след.

Моргот подскочил, метнул в подползшего уродца огненный шар. Того разнесло на тысячи капель – капли упали в землю, и выползли наружу в виде тоненьких полосатых змеек.

Халил сидел прямо, скрестив ноги:

– Твоя злоба их питает. И яд видимо силён.

– Что ты об этом знаешь, старик? – прорычал Моргот, – язык моего «братца» в сотни раз сильнее земных ядов. Нацедил слюны, выродок.

– Не радуйся, демон. Не забывай, ты стал существом нашего мира – а значит, тоже смертен. Хочешь сбежать? Посмотри на небо!

Моргот поднял глаза. Над ними кружили сотни стрекоз, нетопырей и летучих скорпий.

– Твой брат – прирожденный артист. – Халил выудил тонкую трубку. – Он, вестимо, хочет устроить представление – сначала извести нас страхом, а потом высасывать жизнь по капле. Так?

Демон вспыхнул – наверное, это означало горькую усмешку:

– Да, в духе Голлиоса.

Халил посмотрел на застывшего Сафида, на растущие фигуры уродцев, на множающийся гнус. Лукаво улыбнулся:

– Мы выберемся, но тебе нужно будет сдержать эту погань – защищать меня, себя и камненосца. Согласен, или есть другие мысли?

Огневик сжал кулаки, сдерживая гнев кивнул. Вокруг него, Халила и Сафида закружились вихри лавовой крошки, сбивая подлетавших и наползавших тварей. Халил достал канун и заиграл. Моргот воспламенился:

– На них не подействует музыка!

Мидиец покачиваяся в такт, кивнул:

– Не для них играю.

Твари принялись атаковать. На каменные искрящиеся вихри бросались двуногие уродцы, разбивались в капли, собирались и снова шли в бой. С неба грязным потоком бросились стрекозы с нетопырями. Моргот сжал челюсти, напрягся – вихри закрутились с невероятной скоростью. «Если хоть капля попадет внутрь, её уже не выкинуть». Демону было в новинку защищаться. А еще в глубине появилось смутное ощущение страха – умирать не хотелось. Если черные души людей попадают в Огненный Енном, то куда попадают черные души демонов?

Кулига задрожала, бочаги и топи подёрнулись крупной рябью. Из ближней ямины вынырнуло длинное, похожее на червя, существо с широкой зубастой пастью. Описав дугу в воздухе, оно скрылось в ближайшем омуте, оставив за собой чистую полосу воздуха. Спустя миг из ямин как фейерверки на торжественном воцарении, вспенив поверхностную жижу, ряску, кувшинки, взвились десятки классорсизов – и каждый после себя оставлял чистую полосу. Кулига поползла трещинами, образовался разлом. Из клубов пара выползли две хватких мутноглазых анчутки и толстый, покрытый бородавками, с длинными перепончатыми лапами, анцыбуль. Жители болота клокоча от счастья, кинулись пожирать Голлиосову погань – с таким аппетитом и размахом, что даже видавшему виды Морготу стало тошно.

Халил кивнул и Моргот скинул защиту. Нет, не мара. Перед ними, на пустой, словно расчесанной кулиге стоит распухший анцыбуль с двумя болотницами, изо всех ямин, сколько хватает взгляда, тянутся бледные тела зубастых червезмей – классорсизов, пахнет тиной, перегноем и сыростью.

Анцыбуль, перекатываясь, доковылял до Халила. Мидиец убрал канун, смиренно поклонился:

– Будь добр, властелин трясин и омутов, досточтимый Тамек.

Бочкообразный болотник почесал брюхо, довольно булькнул:

– И ты добр, Халял. Уж сколько оборотов тебя не видел – даже не упомню?

Мидиец развел руки:

– Дела, хозяин. Да и яду от твоих коней у меня предостаточно. Вот, случилось мимо лететь, а тут и угощение подвернулось. В гости, чай, без подарков никак.

Анцыбуль хлопнул по животу:

– Знатное угощеньице – остренькое, жуётся славно. Ты надолго, или так, проездом? У меня же вон, вторая доченька подросла. Уже месяц, как молодая жена. Надеюсь, лет через десять еще дочурочка народится. Могу и тебе в жены дать, я щедрый – или ты так и бобылишься?

Халил поклонился:

– На обратной дороге заеду, посидим, покумекаем. Сейчас дело неотложное. За дочурку спасибо, но ты же понимаешь, Тамек – обеты у меня. Да и ты с ними ладишь лучше меня.

Тамек пожевал губу, поворотился к дымящему разлому:

– Ну, бывай, Халял.

Разлом затворился и Халил повернулся к Морготу:

– Я бы приберег силы для следующего раза, огневик. Да и оглянись – ты не сладишь с конями Тамека.

Моргот кивнул. Драться со стариком и неведомым зверем – одно дело. Но когда ты окружен сотней змеев, которым яд Голлиоса нипочём, а глотка шире твоей головы… Демона окутало пламя, и огненным столпом унесло за облака.

Халил повернулся к Сафиду, ощупал бок:

– Всё-таки сломал ребро, сквернодей рыжий.

Глава 30. Эстер

Марх и Авенир ждали. Широкий круглый столб оказался замысловатым механизмом перемещения. Они просто вошли в открывшуюся дверь и оказались в небольшом помещении. Через несколько секунд дверь отворилась, показав просителям приёмный покой.

Стены отражали сияние сфер, поблескивали отполированными камнями. Над троном навис красный шар, его свет поглаживал подлокотники и спинку царского седалища, предавал ему жутковатый вид. Ходили легенды, что плотник-отшельник перехитрил пустынного демона, заточив его в красное дерево, одиноко стоящее на краю оазиса. Демон предрек, что его сила будет заключена в плодах древа и каждый, отведавший их, обретет мощь и хитрость флегрета, отдав за это душу. Мудрый плотник, дабы лишить это проклятие силы, срубил дерево и из его корней, ствола и ветвей сделал трон – и никому не давал даже притронуться к нему. Текли годы, к плотнику-отшельнику приходили со всех краёв купцы, правдами и неправдами старались выторговать трон, а меж тем торговались и меж собой. Возле скита образовался рынок, скит стал домом, несколько домов превратилось в стан, а затем в город Бангхилл. Бангхилл разросся и стал царством, а тот плотник – первым раджой. Доселе трон напоминает правителям о хитрости и долге – защищать владения от врагов и злых сил.

Правитель выглядел мрачно. На сандалиях играют огоньками самоцветы, шелковый черный балахон скрывает фигуру, на лицо натянут капюшон. Не угадать ни рост, ни сложение владыки. Справа от трона бездвижно, будто вырезанный из камня истукан, замер желтокожий советник. Толстый и низкий, с маленьким округлым подбородком, чуть скрытым под умасленной пурпурной бородкой, напоминал ленивую жирную лягушку – желто-зеленое одеяние и необъятный живот делали это сходство слишком явным.

Благополучие раджи охраняло не меньше трех десятков воинов. Облачены в кожаные рубахи с медными заклепками, каждая рука сжимает по мечу, изуродованные шрамами лица застыли уродливыми масками – в красном свечении они походили на существ из преисподней. Авенир вспомнил ужасные слухи о кровожадности раджи и поёжился от страха – неужто еще один Зуритай нарождается?

Чернокожий проводник подал знак гостям и опустился на четвереньки. Те последовали его примеру.

– Великий и превознесенный, безумный в ярости и блаженный в милости! Поставленный богами и равный им на земле, мудрейший из людей! Просители заявили о деле, касающемся любимцев раджи.

Раджа едва заметно махнул рукой. Ангриец поклонившись, поспешно скрылся за дверью. Советник заговорил:

– Всё, что касается любимцев раджи, касается сердца раджи. Представьтесь, о презренные!

– Я – Авенир, это – Марх.

– Марх! Маахелус, Маркус, Маархе! – у раджи оказался высокий пронзительный голос. Он повернулся к советнику, – оставь нас, Лахем!

Жирдяй с завидной поспешностью покинул зал. Властитель сошел с трона:

– Марх из Тарса, Знающий имя оружия, Подчинивший демона, Оседлавший ветер! – в голосе сквозила ненависть. – Убивший брата! На колени, душегуб и его соратник! Чем ты думаешь оправдаться?

Авенира прошиб пот. Он стоял на коленях, чувствуя, как соленые капли градом текут по лицу, как холодеют конечности и каменеет сердце, как трепещет естество. Марх был невозмутим. Он смотрел прямо на раджу. «Дурак, мы и так уже считай мертвы – а он хочет обеспечить нам пытки!» – мысли Авенира путались. – «Что же сказать в свое оправдание?»

– До… досто-чтимый, раджа, – волхв запинался, голос его не слушался. – На белом свете много людей с именем Марх. Мой соратник… он бы никогда не посягнул на справедливую власть.

– Да, я его убил. – Тарсянин сказал ровно, без страха, таким будничным тоном, если бы рассказывал о том, сколько мешков муки отгрузил в местной бакалее. Авенир поник.

В воздухе повисла тишина. Напряжение усиливалось. Сейчас раджа сожмёт кулак и воины набросятся на них – или изрубят на части, или уведут в катакомбы к уродцам, где их будут мучить. А когда они обезумят от пыток, их кинут на съедение псам.

– Не стоит меня благодарить, повелитель, – Марх улыбнулся. – Для меня, варвара, презренное золото будет вполне годной платой. Стать раджой в цвете лет намного приятнее, чем одиноко вышивать в башне, а потом, лет в сорок выйти замуж за одноглазого горбатого царька из дальних-дальних земель.

– Да, Марх! – потеплевший голос советника теперь исходил от раджи. – Твой язык также остер, как и твои сабли.

Властитель бросился на шею Марха и одарил сабельщика долгим поцелуем.

– И, по-прежнему сладок, – раджа скинул капюшон и Авенир изумленно уставился на девушку, с которой бился накануне.

Тарсянин приподнял волхва – того лихорадило:

– Успокойся, парень. Ты отлично держался, – Марх обратился к девушке. – Царица Эстер, извольте пригласить остальных наших спутников. Несколько дней тому назад ваша коллекция пополнилась юношей – если бы он мог, то сказал, что его кличут Парменом. И один из ваших янычар, заправляющий в Первой Чаше, доставил в Бангхилл мой ятаган – черненький такой с рубином. За услугу ему спасибо, право не стоило – я и сам бы донёс.

– Марх, – голос Эстер налился свинцом. – С первых шагов ты ведешь себя как крестьянин на скотном дворе. Пренебрегаешь этикетом. Плюешь на дипломатию. Выдвигаешь ультиматумы владычице величайшего халифата. И – о, Джебраил! – называешь меня какой-то третьесортной царицей! Какое варварство! Какая мерзость! Нет, когда-нибудь я тебя бичую, или отрублю тебе голову.

– Прости, о, раджа! – щеки волхва горели, мысли в голове путались. – Не обсудить ли дела в уединении? Я уверен, на ваших людей можно положиться, но ведь и у стен есть уши.

– Здесь только мы трое имеем голос! – отрезала Эстер. – Моя личная охрана лишена языков. Однако, ты прав, ученик Марха – продолжим беседу в моем бестиарии.

– В народе ходят слухи, что мой бестиарий – пристанище шайтанов, – Эстер спускалась по винтовой лестнице в подземелье. – Поддержание этих слухов стоит мне немало.

– Зачем? – Авенир, видя, как свободно ведет себя Марх, успокоился и дал волю любопытству.

– Ты умный юноша. И голова работает, – Эстер хохотнула. – Это же надо, топор Йорна так переиначить! Судьи даже уравняли нас в очках. Хотя на публику, из уважения, присудили победу мне.

Волхв явно был уязвлен. «Знала бы ты, что я был в состоянии одолеть тебя одним касанием».

– И перышко и летучую мышь очень гладко показал, – владычица сняла с пояса ключ, с глухим лязгом отворила решетку. – Марх, ты вполне хорошо обучил его первому уровню разума. И, подозреваю, в нашем поединке вышел на второй. Авенир, каково это – наблюдать за боем со стороны, видеть всё четко, обладать ясным взором?

– Вы знали, раджа? – Авенир смутился. – Но тогда я должен был пасть в первые две секунды?

– Марх, он еще и самонадеянный! – они шли по спускающемуся извилистому коридору, заворачивая в переходы и путаясь в закоулках.

– Две секунды, – Эстер иронично пшикнула. – Это же целая вечность.

Не оказалось ни темной пещеры, ни кунсткамер, ни кипящих маслом и дымящих серой котлов. Бестиарий походил на лечебницу для знатных господ. В светлом холле журчал фонтан. Сферы освещали пространство приятным оранжевым цветом, в высоких чашах наложены фрукты, на столиках – пузатые серебряные кувшины с вином.

Холл разделался на несколько светлых чистых коридоров со множеством дверей.

К Эстер подошел карлик в темной повязке на глазах. Лицо его и руки полностью покрывала короткая жесткая щетина, Авенир также подметил, что его туфли как-то чересчур коротки даже для карлика.

– Познакомься, Харно. Наши гости. Марх и его ученик, Авенир.

Харно кивнул.

– Покажи нашим гостям бестиарий.

– За каждой из этих дверей находятся покои бестий, – Харно прекрасно ориентировался в пространстве. По его мановению двери становились прозрачными и открывали обитателей комнат.– Нас уже более двух сотен, приходится расширять подземелья. Это непросто –высчитывать тяжесть земли, породу, выкачивать ядовитые газы.

– Куда вы деваете землю? – Авенир остановился посмотреть на пучеглазую четырехрукую женщину. Для аггши она была слишком щуплой. И насколько волхв припоминал, все агги зеленошкурые. Половину комнаты занимала паутина и женщина спала на ней, покачиваясь, как в гамаке.

– Мы разрабатываем агрегаты по аналогии с животными. Для рытья каналов мы изучили крота. И теперь просто вминаем землю в проходы. Это укрепляет тоннели и снимает заботу о выгрузке земли. – Харно подвёл гостей к следующей камере. В ней сидел огромный одноглазый горбун. На носу приторочен огромный монокль. Горбун что-то разглядывал в своей мощной заскорузлой ладони. – Это Милесоун. Похож на горного тролля, мордой как циклоп и голос, словно рев дикого вепря. И из внешних дела никому нет, что он – утонченный эстет, разбирается в музыке, поэзии, танце, говорит на шестнадцати языках, а читает на двадцати семи. Милесоун – отличный ювелир и обрабатывает драгоценные камни, которые мы находим в шахтах.

Харно показал им лабораторию, где четверо бестий в белых робах проводили опыты, смешивая зеленую жидкость с красным порошком. Побывали они и у ткачих, прявших тончайшие и прочнейшие ткани, и у инженеров, что-то чертивших на огромных листах, и у кузнецов, выковывавших замысловатые детали из зеленой, черной и красной руды.

– Особо у нас живут бестии-мыслители. Они думают о мироздании, истории, политике, философии, религии – обо всем, что только можно представить. Их я не покажу – нельзя отвлекать.

– А эти-то зачем? – Марх не удержался. – Бездельничают же?

Карлик остановился, помедлив, ответил:

– Властительница спасла нас от внешних. Банги считают варварами вас, мы считаем варварами их. Каждая бестия уникальна, у многих есть способности, о которых они и не подозревают. Мы пришли к Эстер искалеченными физически и духовно. Наши медики сильны – они могут вырастить кости, заштопать пробитые кишки. Скоро смогут лечить серую хворь и паралич, усыплять боль. Но что такое тело – лишь колесница души. Мыслители лечат душу, заглушают стенания. Скольких безумных они поставили на путь истины! Скольким отчаявшимся вернули надежду! Они учат нас, что бестия снаружи может быть ангелом внутри. Мыслители раскрывают дары, учат управлять ими. Они также ведают, когда остановить проявление способностей, если обладающий ими ещё не готов.

– И какие же это дары? – тарсянин ухмыльнулся.

– Например, такие, – Харно сложил ладони – Марха с Авениром неведомой силой подняло в воздух. Они безвольно замерли, не в силах шевельнутся. Карлик немного поболтал их под потолком и аккуратно поставил на землю. – У меня были замечательные красивые глаза, до пяти лет я был красивым обычным ребенком. Затем я изменился и глаза – единственное, что во мне напоминало человека. Пальцы на ногах свернулись в копыта, руки и лицо покрылись шерстью, как у дикого верблюда. Я сбривал их все, но кожа со временем огрубела – в волдырях и струпьях она выглядела еще ужаснее щетины. Но глаза – в голосе карлика звучала боль – только за них в меня можно было влюбиться. Они источали неведомое сияние, притягивали и манили.

Харно повел гостей дальше:

– Заезжий борец с нечистью объявил меня отпрыском лесного демона, мне тогда было пятнадцать. Мою мать обвинили в греховном совокуплении и заточили в брюхо медной жабы. А потом раскалили эту жабу добела. Следующим должны были бросить меня. Я чудом спасся, но от ведьмака остался след – рубец от виска до виска. По родимому пятну и сломанному пальцу я его узнал – это был мой отец, исчезнувший вскоре после моего «превращения». Меня нашла Эстер – я стал её второй бестией. Она – одна из тех редких бангов, которые не судят по лицу.

Харно подвел гостей к большому входу. Квадратная дверь без ручек и узоров, абсолютно гладкая, отливала тусклым холодным светом.

– Вот вы и взглянули на бестиарий раджи. Вас ждёт раджа.

В уютной комнатке у столика с яствами возлежала Эстер. В откровенном, больше открывающем, чем скрывающем наряде, она сладострастно потягивалась и, увидев Марха, одарила его плотоядной улыбкой. Такое зрелище волевого мужчину превращает в кролика, впавшего в ступор от гипнотического взора удава. Однако Марх без тени смущения присел рядом, взял бокал вина и поднял в честь владычицы. Авенир взял апельсин и принялся его чистить, стараясь не поднимать взгляд. Уши и щеки горели, а в голове роились непристойные мысли.

– Как мясу щепоть соли даёт вкус, так музыка беседу украшает. Представляю мою последнюю бестию – Эстер потянула канат и одна стенка растворилась, обнажив небольшую сцену. На стуле сидел искалеченный человек, в котором гости не сразу признали цыгана. Переодетый в шелка Пармен держал канун, пальцы задели струны и воздух наполнился тягучей мелодией.

– Марх уже говорил, что банги – особый народ. У каждого народа есть свои корни, своя культура. Верность бангов зиждется на страхе. Легенда об основателе Бангхилла удерживает веру в благородство раджи. Но раджа не может быть «нормальным». Проклятие трона приводит к помешательству – это знают все. У кого-то особые предпочтения в постели, другие любят убивать людей. Мой братец обожал жечь пятки. Если бы я выросла в своей семье, подверженная верованиям своего народа, то была бы не лучше – безумная, питающая страсть к насилию и пыткам. Но – такова судьба, мне выпало учиться в другой стране, в университете, имя которого никто не называет. По счастью, я сбежала и вернулась в Бангхилл с уже закаленным характером и умом. Правление мне в тягость.

– Можно выйти замуж, заключить брачный союз, – Авенир залился краской, – или завести фаворита. Это облегчит властвование.

– Если бы всё было так легко. – Эстер пригубила вино. – Мой народ знает, что его раджа – девушка. Жаль, но в нашей культуре женщины почитаются за домашний скот – немного лучше коровы, но хуже коня. Позволив кому-то стать рядом, я обреку себя в лучшем случае на быструю смерть, в худшем – на жалкое существование.

Голос владычицы дрогнул:

– К калечным относятся еще хуже – как к грязи, к заразе, которую нужно искоренить. Если богач становится прокаженным, или калекой, его имущество по закону разграбляется. Мне жаль юродивых и мои воины собирают их со всех краев земли. Оказавшись в обществе себе подобных, они раскрывают необычные таланты. Бестии занимаются медициной, алхимией, инженерией. Многих удаётся вылечить – таких мы не держим, они уходят сами. Если бы народ узнал, что я из милосердия поддерживаю обездоленных, то отравили бы в тот же час. Чтобы удерживать бразды власти, приходится распускать слухи о связи с демонами. Это решение пришло случайно. Во время одного из алхимических опытов энергия стала неконтролируемой и вырвалась наружу, разрушив стену дворца, оставив в земле дыру и подняв клубы дыма. Кто-то из зевак увидел юродивых – перемазанных, в копоти и пене. Поползли слухи – теперь даже за пределами моих владений знают о пристанище бестий. И банги успокоились – раз их раджа безумна, значит правление истинно.

– Не бойся крика – бойся шепота?

– Да, Авенир, – раджа изогнула бровь. – Именно так. Ваш визит связан с моими бестиями. Выкладывайте суть дела.

– Мы держим путь к Озеру Чистых душ в надежде исцелить одного друга и оживить другого. По дороге наш обоз захватили и увели Пармена в ваш бестиарий, – Авенир бросил взгляд на калеку. Тот еще больше сконфузился, мелодия полилась неровно. – Мы просим вернуть нашего друга.

– Нет! – Эстер резко опустила пиалу на столик. – Мне не встречались раньше бестии-музыканты и его я отдавать не собираюсь. Знаете ли вы, что в том лесу водится стая магуров? О них упоминается ещё в летописях моего прадеда. Нельзя одолеть их. Я посылала отряды лучших воинов, магов, разведчиков, учёных – никто не вернулся. Этим тварям всё нипочём!!!

Авенир посмотрел на сабельщика – тот молчал. Внутри волхва вскипала злость. Сдерживая накатывавший гнев, он произнес:

– Владычица Эстер! Вы сказали, что бестии вольны в своих путях. Спросим Пармена, что он сам думает?

Эстер обратилась к изломанному цыгану:

– Что скажешь? Тебе и ходить-то трудно. Если даже воин и его ученик ускользнут – в чем я сомневаюсь – то тебе точно не уйти. Что скажешь?

Пармен молчал. Эстер довольно ухмыльнулась:

– Видите? В бестиарии отличные условия, даже короли пожелали бы здесь жить. Хоть у одного из вас есть мудрость.

Авенир подошел к играющему Пармену. Сжал его руку в своих ладонях, поймал взгляд. Тот с болью отвел глаза. Марх ударил по коленям:

– Видимо, не судьба, Авенир. Придется нам идти вдвоём.

Волхв вздохнул и вернулся на свой коврик, буднично взял пиалу и принялся за еду.

– Раджа… Вы очень добры… ко мне. Позвольте… пойти с… друзьями.

Последнее слово Пармен выдохнул еле слышно.

– Способный и хитрый Авенир, – Эстер надкусила облитую медом мучную палочку. – Повелеваю. Через октар состоится поединок умов. С мудрейшим из моих бестий. В телесном поединке мы оказались равны, увидим, на чью сторону склонится чаша весов.

– Это неравный поединок. – Марх выглядел озабоченным. – Ваш мудрец дни и ночи постигает знания предков, а Авенир последний раз брался за свитки чуть ли не с полвита назад.

– Я дам ему полный доступ в библиотеки. В любое время. – Эстер кинула на столик золотое кольцо с гравировкой. – А теперь нам пора оставить это чудное место. Вас ждет досуг, а меня – дела халифата.

«Мой разум словно разделился на трое. Эти трое разговаривают на разных языках и обсуждают… Обсуждают всё, что я прочел. Шестой день я нахожусь в библиотеке, прерываясь на еду, короткий сон и нужды тела. Первый день ушёл на знакомство с устройством книгохранилища. Я неплохо разбираюсь в животноводстве и земледелии, архитектуре, истории и военном искусстве. Для поединка умов эти знания малопригодны. Философия, религия, магия и алхимия – вот излюбленные темы мудрецов. Для их изучения я и разделил день на три части по пять часов. Каждую часть еще на три периода – два часа на общую тему, еще два часа – на специальные и один час – на измышления кощунников. Когда мозг не может вместить всё, делаю передышку. Я загадываю три числа – номер отдела, номер полки и номер книги, и бездумно её пролистываю.

Но просто читать неэффективно. Через несколько минут нить рассуждений теряется. Поэтому всё, что кажется мне важным, я конспектирую. По-моему в Академии это называлось полеты мыслей. Я рисую центральную тему, а от неё – лучами основные идеи, важные факты. Из-за этого дело идет медленнее, но может я хоть что-то смогу вспомнить.

На третий день учений пошла кровь носом. Я пью кофе, с корнем лацилума и листьями черноцвета. Они меняют цветовосприятие – но хотя бы кровь остановилась и я чувствую бодрость. Со вчерашнего дня мне грезятся духи – тени, объятые светлым ликом. Даже во снах они учат меня. Это похоже на изощренную пытку. Я засыпаю, чтобы отдохнуть, а просыпаюсь ещё более уставшим. Вкус бумаги во рту не смывается даже гранатовым соком. А ещё очень зудит шишка за левым ухом.

Буквы разбегаются, книги разговаривают, а строки роятся вокруг, жужжат, как дикие осы. Меня навестил Марх, он хотел вывести меня на свежий воздух! Это переодетый шпион раджи! Он одел очень похожее лицо, манеру ходить и говорить – но золотые швы выдали соглядатая! Он хочет, чтобы я заглупил и опростоволосился на поединке! Я вырвался и пригрозил, что спалю библиотеку, если ко мне притронутся. В конце концов, осталось недолго – еще пара дней. План, я же делал план. Три части по три части, пять дней, а сейчас… уже седьмой! Пора восполнять пробелы…»

– Авенир! Да он еле живой! – Марх повернулся к Харно. – Выноси.

Карлик в грязно-белой повязке протянул руки. Тот повис над кроватью. Харно чуть слышно бормотал, едва водил пальцами, а Авенир летел, проплывая синеватые сферы, огибая массивные шкафы с книгами, проскальзывая под расписными арками. Харно пронёс его в тенистый прохладный атриум, из которого ворота выводили на площадь для поединка умов.

Волхв опустился на циновку – глаза открылись. Лицо бледное, покрыто пятнами, взгляд мутный, непонимающий. Авенир встрепенулся, вцепился в Марха:

– Я… когда поединок? Я не собирался спать…

– Ты не сможешь соревноваться с мудрецом, – тарсянин сочувственно покачал головой. – И двух слов связать не сможешь.

– Но я! – Авенир вспыхнул. – Я изучил множество книг и даже понял связь некоторых из них. Я смогу потягаться с ним в знаниях.

– Ты думаешь, что тебя будут спрашивать, какой бог правит вселенной, из чего она создана и как ублажать духов, чтобы конопля росла сладкой? – Сабельщик освободился от вцепившегося в него Авенира, уложил на ковер и накинул одеяло. – Знания – лишь малая часть мудрости. Многие мудрецы и читать не умеют. Они мудры из-за опыта жизни, много видели. Есть мудрецы, которым открылась суть вещей во время многолетних размышлений в отшельничестве. Они спросят тебя о глубинном смысле бытия – ты им цитатку дашь из Канетта, Шпингарра или Саукаррта? Так это же мужики. А что думают о смысле бытия женщины? А сам ты что думаешь?

Авенир закрыл глаза, изнуренное тело била лихорадка:

– Не знаю.

– Я пойду. Авось и одолею. Ты удивил Эстер своими боевыми способностями, пора удивить царицу моими мысленными.

– Ты же не готовился!!!

Марх выходя из атриума, коротко кинул:

– Сымпровизирую.

Проснувшись, Авенир обнаружил, что вместо жесткой соломенной подстилки лежит на широкой кровати. Несмотря на палящее солнце, внутри комнаты стояла прохлада. Пуховая перина мягко обнимала, сочащийся из оконца свет, проникал сквозь шелковую завесу, рассеивался, создавал ощущение, что воздух в комнате сияет.

Тело отдохнуло, голова отяжелела (то ли от знаний, то ли от пересыпа). Всё бы хорошо, вот только по-прежнему страшно зудит шишка за левым ухом. Авенир повел ладонью – обруч привычно сидит на голове, только края чуть больше вдавились в кожу.

«Эх, Харно», – чаровник приподнялся, преодолевая головокружение. – «Как же не стукнуть уважаемого гостя об стену».

Авенир ощутил чье-то присутствие. Сдернул с балдахина занавесь. В кресле из плетеной лозы сидел Шифу. В глазах-щелочках поблескивали алмазные зрачки.

– Аве-ниэр? – общий язык звучал с необычной интонацией. Юноша вспомнил было про шесть смыслов, но сразу отказался от этой идеи – слишком уж много в последнее время он думал.

– Или может Ниэр-Аве? Ты отказался от поединка ума?

– Истощение. – Волхв поднялся, натянул балахон.

Он все ещё жив – это факт. Марх никогда, ни в какой ситуации не выказывал беспокойства и Авенир учился иногда сдерживать тревогу. Одолел ли тарсянин мудреца, или нет – пока что это не имеет значения. В скором времени всё станет ясно. А сейчас он в комнате с мастером, который никому не показывается, ни с кем не говорит и ничему не учит. Который сейчас сидит здесь и говорит. А значит, примется и учить.

– Только пустотой можно наполнить. Полнота же пуста. Лишь слабый победит сильного. Бездеятельность порождает победу. Деятельный же потерпит поражение. Понимаешь?

– Нет.

Шифу улыбнулся, переплел пальцы:

– Учить тело легче, чем учить разум. Твой разум просыпается – я вижу надежду. Я вижу способности, но они скрыты. Если будить спящего – возненавидит. Если дать ему проснуться самому – будет благодарен. Понимаешь?

– Как понимать?

– Искать имена, вникать в их суть. Созерцать, а не думать. Думающий и знающий – глуп. Созерцающий – мудр. Понимаешь?

Авенир улыбнулся:

– Аве-Ниэр или Ниэр-Аве? Вместо меня на поединок пошёл Марх, я же остался бездеятелен.

Шифу довольно кивнул:

– Поединок окончен. Тебя ждут.

Марх запрягал коней. Невысокие сухие кобылки – непригодны для долгого бешеного галопа, зато неприхотливы в пище и уходе, могут тянуть обоз, смирны и послушны.

Тарсянин довольно хлопнул кобылу по крупу:

– Хорошее животное. Через любое болото выведет. Как же конюх не хотел мне их отдавать.

– Как прошел поединок?

Марх настороженно посмотрел на Авенира:

– Выезжаем после полудня. Я, ты и Пармен.

– А как же Чачар, Керайи и… Савел?

Последнее имя Авенир сказал с неприязнью.

– Трое за троих, акудник. – Сабельщик вдруг просиял. – Смотри.

Из ножен выскользнуло знакомое черное лезвие. Марх ухмыльнулся:

– Кото. Чистенький, целехонький. А еще обоз Дипака разошёлся. Три сотни золотых динаров!!! Я отдал двести в рост, на четырнадцать купил такелаж – и каждому отложил по двадцать – тебе, мне, цыгану.

– По десять? – Авенир прищурился, внимательно взглянул на Марха? – А где остальные?

– Ну… – Марх виновато потупился. – Те двое суток, пока ты спал, надо же было чем-то заняться. Здесь такие знатные игорные, лучшие из всех, какие я знавал…

Глава 31. Поединок

Тело блестело от пота. Мощные бугры мышц – сила, гибкость, быстрота. Акрон завершил танец «смерти», убрал лунные сабли в ножны и снял со стены молот.

Божественный атриум выглядел как ристалище. Усыпан мелким песком, всюду ограждения, тренировочные манекены, оружие. Солнце нещадно палило – на загорелой коже пот оставлял белесые пятна. На арену вело восемь выходов – семь закрыты, за ними ждут своего часа соперники – подобранные Акроном существа из разных миров.

Второй ярус усыпан пустеющими ложами. Во время битв с тёмными они не пустовали. Нет, здесь ликовала толпа, жаждущая крови, души, взывающие об отмщении. Сейчас мирное время. «Затишье перед бурей».

Фортуний – ветреный бог. Он изменчив как погода, капризен как ребенок и беззащитен, как овца. Приходит неожиданно, ломает все планы и потом удивляется – «а что это? Я то ничего…» И ведь не спросить с него – бог удачи – этим всё и сказано.

Гроумит нравился Акрону больше. Работящий, установил в этом мирке сезоны и весь люд по ним живет. Только силу свою направляет на мирное дело, его почитатели меняют плуг на меч только в годину угроз. Они как братья-близнецы – равны по силе, но, как часто бывает, противоположны по духу.

– Ты, как всегда, избегаешь моего общества. Акрон, что же ты не навещаешь свою любимицу? Я истомлена ожиданием.

Мокошь появилась на втором ярусе фонтаном брызг. Короткая кожаная юбка лоскутьями открывала крепкие ноги в мокасинах, проклепанный нагрудник с шейным кольцом переливался бронзой и медью. Загорелое тело исписано поблескивающими рунами. Богиня вертела короткий семиперстник.

Акрон поклонился:

– В этом одеянии ты похожа на Энио.

Мокошь вспыхнула и появилась в шаге от Акрона. Глаза её искрились игривыми огоньками:

– Энио, Иштар, Тиамат… Люди дают нам разные имена, но суть божества от этого не меняется.

– Не завидуй людям, – Акрон отёр лоб. – Все мы существа разного покроя. Что дано им, не дано нам.

– Предлагаю бой на шестах. Что в бою, что в любви – сольная игра – невеликое удовольствие.

Как две молнии, два вихря схватились бог и богиня. Если бы за битвой наблюдал смертный – узрел бы лишь марево, да разметаемый ветром песок.

Схватка закончилось. Мокошь лежала на залитой солнцем арене, шестом удерживая нависшего над ней Акрона. Ловко она схватила его ногами, зажав в замок. Тот вознегодовал:

– От слияния богов всегда рождается герой. Которому предначертано поколебать уклад сущего!

Мокошь невинно захлопала глазами:

– Да? И почему это тебя так волнует?

– Смещение равновесия – всегда нарушение правил. А Высший позвал меня не для нарушения, но для восстановления порядка. Слишком много мира – вредно.

Богиня довольно кивнула:

– Накопленные силы могут разорвать мир, если вступят в схватку. Ты такой послушный на словах, но естество говорит об обратном. Неужели ты воздержишься от того, что так доступно и так близко?

Акрон ухмыльнулся:

– Я вообще-то «злой» бог. Меня боятся даже мои служители.

– Неужели играющий черными – злой? А двигающий белыми – добрый? Черный лишь ходит первым – и теряет часть при подсчёте.

– Что ты хочешь этим сказать, богиня?

Мокошь отпустила шест. Акрон на миг потерял равновесие – этого хватило, чтобы богиня обвила его шею руками. Влюбленная, теряющая от страсти контроль, она с жаром прошептала:

– Правила – не догмы. Их нарушение приводит к появлению новых и делает игру намного интереснее. Ходи первым, черный бог. А о ребенке позабочусь я.

Глава 32. Царские игры

Праздник набирал обороты. Подходил к концу второй день пира в честь воцарения Ионнель. В шатрах не утихал смех и ликованье, среди дубрав и рощ давали представления артисты, вино и музыка лились рекой. В предрассветный час тихие незаметные служки собирали остатки еды, убирали разбитую посуду, отмывали столы и скамьи.

Грустил лишь царский припасник. Тридцать бочек вина, сотня говяжих туш, десятки мешков зерна – вид пустых амбаров разбивал старику сердце. Конечно, провианта хватит еще года на четыре – но уж непривычно скоро уменьшаются цифры в счетном журнале.

Утром третьего дня Энталла заплела царице косу особым редким способом – знающий древние языки прочёл бы в узорах особое послание. Тонкие пальцы изящно и быстро отделяли пряди тяжелых волос, вязали узелки, поглаживая светлые локоны.

– Фатох вечером подаст Вам чашу. В вино будет подмешана краснотка. Граф дождётся, когда зелье подействует и позволит склонить себя к любодейству – на конюшне, или в амбаре. В ответственный момент должны набрести свидетели – менестрель из Ланоса, местная кухарка и сестра графа.

– Подсыпь краснотки ему и сестре. В свидетели приведи священника и мужа сестры, Гарвана. Интересная ожидается сцена – жаль, не смогу на ней присутствовать.

– Старший сын вождя Весталога предложит семейный союз. Его слуги приготовили дары. Лорд Менаптех собирается публично очернить Вас и Ваш праздник, показать своё недовольство.

– Менаптех… После его сплетен владыки посторонятся лезть ко мне с торговыми союзами и предложениями. Что же делать… Выведай у прислуги, какими искусствами и прелестями славится его город. Если мы сделаем что-то подобное, то может… Там видно будет. Сын Весталога… Свеберы – красивый и сильный народ. – Ионнель пригладила прическу, тонкие пальцы пробежались по локонам, лицо стало нарочито капризным. – Ах, право, доблестный вождь, мне ещё рано. Я ведь молода, и боюсь выбрать неправильно. Да, вождь – я мечтаю встретить большую и светлую любовь… Ах, не важно из какого сословия. Политика в делах амурных ведь негожа, любовь тогда мне выйдет в три дороже.

– И ещё, царица. – Энталла убрала гребень. – От брата Лавьена явился посланник, Марсель. Он якшается с артистами, вызнает, как обстоят дела с вечерним торжеством.

– Надо разузнать, чего он хочет.

– С ним письмо от царя. – Змейка протянула бумагу. – Я мельком увидела, списала копию. Написано странно, символы мне незнакомы.

Ионнель взяла письмо, сердце с предвкушением забилось. «Ещё бы. Наш тайный язык, который понимаем только мы – близнецы. Лавьен зачем-то пишет мне».

– Это очень личное, Энталла.

– Понятно, госпожа. Я иду на разведку, – девушка поклонилась и бесшумно исчезла за шторой. За тяжелым полотном бордовой ткани располагался ход, открывающийся руническими ключами. Энталла владела односторонним – он открывал дверь, если с другой стороны приложена отпорная руна. Ключ Ионнель открывал дверь с любой стороны. Ход вёл в скрытую горницу, жилище Змейка. Обычно там селили царского шпиона – сейчас в полной мере это соответствовало истине. Энталла впитывала знания Крэга жадно, запоминала быстро и оттачивала каждый навык до совершенства. Она освоила тайнопись и подслушивание, запомнила вкусы, цвета и запахи ядов, научилась читать по губам на пяти диалектах, понимать витиеватую речь бангхильцев и метала ножи не хуже циркачей.

Ионнель развернула письмо, в глаза бросились придуманные ещё в детстве символы и пометки. Собственной рукой брата было написано:

«Дорогая сестра. Поздравляю тебя с днём воцарения. Верю, что это будет самое запоминающееся событие во всех трёх царствах, а может, и на всей Второй Земле. К огромному сожалению, не смогу присутствовать – царские заботы и маленькая дочь забирают всё мое время.

Обрати внимание на посланника. Марсель – очень умный и опытный артист, он правил несколько театров, играет на двадцати инструментах, сметлив и приятен в общении. Его сыновья верно служат мне при дворе. Также я выкупил его владения и прирастил земли Веллоэнса, нашего общего царства.

Зачем такие подробности, спросишь ты? Он – отличный человек. Но для дела совершенно бесполезен. Андору потребны воины, мне – торговцы, тебе – актёры. Ему можно доверять – он не состоит ни в каких союзах и показал себя честным человеком (а мы с тобой знаем, что среди лицедеев это – редчайшее явление). Для предупреждения дворцовых и менестрельских интриг это наилучший человек.

Марсель догадывается, что я отправил его искать пристанище, но согласится остаться, только если ты лично сделаешь предложение. Можешь отправить взамен какую-нибудь безделушку, например сапоги, равные тем, которые ты «не со зла» залила уксусом. Если не доверяешь мне – в нашем положении это вполне обоснованно, приставь его какому-нибудь безопасному званию. Возможно, совет этого убеленного сединой, синекуры, тебе пригодится.

Целую, твой брат-близнец,

Лавьен».

– Марсель, – Ионнель произнесла это имя задумчиво, взгляд затуманился. Его пьесы, концерты, представления она помнила с детства. Это всегда было что-то необычное, новое, отличное от привычных всем театров.

Царица позвонила в колокольчик, бросила появившемуся в дверях молоденькому пажу:

– Приведи на аудиенцию человека по имени Марсель. Он околачивается среди шатров, немолодой. Поспрашивай у менестрелей, его наверняка уже все знают.

Через полчаса они встретились у фонтана во внутреннем садике.

Ионнель скоро пробежалась глазами по вручённому письму – содержимое было ей известно – и сделала приветственный книксен:

– Спасибо, Марсель. Брат поздравляет меня с воцарением, а также хвалит Вас.

– Благодарю, леди Ионнель, – Марсель залился краской. – Хвалить меня не за что. Я всего лишь исполнил волю царя Лавьена.

– Я помню Ваши представления, мастер. Это уже ценная заслуга. Отчего такой видный деятель искусства исполняет обязанности гонца? Неужели, в царстве моего брата некому исполнять столь простое дело?

– Ваш брат чтит казну больше, чем искусство, – мужчина покрутил ус. – Я рад и такому делу. Без его помощи мое имение было бы разграблено, а я с детьми побирался бы у сточной канавы. Оставить же меня на попечении ему не позволяет расчетливость. Такие люди как он, не привыкли раздаривать даже мелкую монету.

– Погостите у меня Марсель. Я выделю вам палати и довольствие. И напишу брату – может он соизволит «подарить» мне Вас. Для опытного лицедея дел будет невпроворот. Я хочу создать царство красоты и искусства, а это слишком тяжело для моей юной и несмышленной особы.

– Я польщён вашей заботой, леди Ионнель, – Марсель низко поклонился. – Но как мне принять сей дар, ничем не отплатив взамен?

– Окажите мне услугу, Марсель и будем считать, что Вы со мной рассчитались.

Ионнель заговорщически наклонилась к мужчине. Взгляд того мельком упал на белокожую шею и округлость грудей, в голове пронеслись непристойные мысли. «Нет, этого не может быть» – подумал Марсель, вслух же спокойно и размеренно сказал:

– Какую услугу госпожа хочет получить?

– Среди моих гостей есть лорд, желающий подорвать мою власть у самого основания, – Ионнель жарко зашептала. – Вы, как опытный человек, понимаете, насколько авторитет и уважение ценятся среди людей искусства. Этот павлин хочет очернить наш праздник жалобами и интригами, принизить достоинство Веллоэнса, выставить меня неразумной и вздорной девицей, дорвавшейся до жезла.

– Могу я знать имя лорда? – лицо Марселя насторожилось.

– Менаптех.

– Хитрый лис, госпожа. Действительно, его язык полон яда.

– Что же делать? – Ионнель театрально заломила руки.

– Есть средство. Выведайте у его ткача, в каком наряде лорд хочет явиться на торжество воцарения. Заплатите ему хорошенько, обещайте место при дворе – всё, чтобы он был уверен в своей безопасности и довольстве… Достаньте ткань костюма и эскиз платья…

Энталла в облике горничной гуляла по саду. Она смеялась с менестрелями, хлёстко отбивалась от шаловливых рук, шутила и пела. Одного особо настырного лютниста пришлось окатить с ведра. Артист запричитал и хотел схватить вздорную девчонку за руку – она вывернулась, а горемыка как бы невзначай поскользнулся, рухнув прямо на вспаханный квадрат. Наряд оказался безнадежно испорчен землёй и свеженасыпанным навозом.

Бесцеремонно заходя в шатры, интересуясь – «чего господам надобно?», «вынесли ли мусор, а то госпожа наказала чистоту блюсти», «с чем выступать будете?», худощавая молоденькая «служанка» примечала каждую мелочь – у кого какие письма лежат, кто что украл, да тряпицей прикрыл – или не успел прикрыть, кто с кем возлежит и так далее. Из шатра незаметно исчезали скреплённые печатями письма – чуть позже появлялись и только особо внимательный взгляд бы заметил, что под печатью пергамент чуть потемнел. Уже два вечера подряд у Ионнель на столе появлялся подробный отчет о каждом сколь-нибудь значимом событии, наблюдении, свойстве.

Например, лорд Вейхель страдает желудком, сливы вызывают крупную нужду, а жареное мясо – колики. Лорд Базилевс боится грозы, прячется под одеяло и плачет, как ребёнок. Лорд Гастире спит со служанкой. Это явление для лордов обычное – но его жена спит с братом служанки. А брат служанки спит с самой служанкой и, одновременно, с конюхом лорда Гастире, которого только начала одолевать сухотка.

Другие сведения, более важные, относились к Ионнель и её царству. Нападки, планы, желания – об этом мало говорили вслух, но что проскальзывало, было на вес золота. С ними Ионнель разбиралась, как могла. Её «волшебное зеркало», Дарилион, был кладезем знаний, но не мог ничего присоветовать в вопросе дворцовых интриг. И словно ответ на молитву, Лавьен прислал ей Марселя. Энталла ощутила укол ревности, но что ревновать – для царевны разведчица незаменима. Однако её волновало появление ещё одного полезного человека, сведущего в том, в чём у Змейки не хватало опыта.

К плечу прикоснулась холодная рука. Девушка молниеносно оглянулась, искусно схватилось за сердце, охнула:

– Госпожа, как же вы меня испугали, – и сразу же перешла на услужливый тон. – Чего-то надобно? Еды, ткани, менестреля?

Темноволосая госпожа в черной коже, с алыми губами и острым взглядом, улыбнулась:

– Менестрелей. Двух, дитя моё. Да повыносливей – я люблю, чтобы играли долго.

На последних двух словах женщина сделала акцент. Энталла сделала книксен:

– Конечно. Я знаю всех менестрелей, много о них слышала. Есть двое крепких и красивых, здоровьем пышут – глаз радуется. И, говорят, играют хорошо. На нескольких инструментах. Могут усладить даже очень требовательный вкус. Но берут золотом, госпожа.

Женщина вынула из кошеля серебряный кругляк, положила Змейке за пазуху, шепнула:

– Заходи после обеда. Если они и вправду так хороши, получишь ещё один. Мой шатер стоит с краю березовой рощи, в синих и красных цветах. На знамени – огнецвет с черным пауком.

Энталла снарядила на ответственное дело братьев-скрипачей. От их музыки слёзы наворачивались на глаза, сердце разрывалось на части, а ноги бросались в пляс. Статью походят больше на ратоборцев, чем ценителей прекрасного – только лица – чистые, светлые, без шрамов и тени угрюмости отличают их от задир и вояк. Близнецы пользовались спросом у женщин, но позволить их себе могла не каждая.

Минуло время обеда, и Змейка отправилась за наградой.

Она помялась у входа, внимательно вслушиваясь. Ни шороха, ни вздоха. Этого следовало ожидать. «Графиня, конечно же, доплатила за пару каприччио на свежем воздухе». Оглядевшись, Змейка открыла полог и шагнула внутрь.

Её схватили и зажали ладонью рот. Она попыталась вырваться – хватка была неимоверно крепкой. Ещё попытка – в бок легонько кольнуло и по телу пробежала молния. Девушка рухнула на пол, не в силах пошевелиться. Краем глаза увидела, что близнецы – голые, связанные, без сознания, лежат под рогожей. Над ней высилась знакомая госпожа:

– Они были лучше многих. Но не так хороши, как хотелось бы.

Женщина присела, внимательно всмотрелась в лицо Энталлы:

– Уколоть тебя ещё раз? Я бы вывезла вас троих к себе в покои и там бы мы наигрались, как следует. Твоё лицо утром показалось мне знакомым, но теперь я точно уверена.

Она отодвинула прядь каштановых волос. За ухом чуть краснела гряда точек.

– Точно! Ты одна из нас. Или сбежала, или отбили в одной из схваток. Задержалась ты в неофитах, дорогая.

Женщина придвинулась к уху и чуть слышно прошептала заклятие. Точки засветились, забились прожилки вен и на коже явственно проступил замысловатый рисунок. Глаза Энталлы засветились красным.

– Восстань, юная жрица. Пробуди дух.

Свечение усилилось, взгляд оставался мутным, по лицу и рукам девушки бегали золотые ленты.

– Через час ты очнешься и забудешь нашу встречу. Ты выпила крепкого вина, тебя разморило и ты заснула. Будешь жить как жила, до тех пор, пока наша богиня не призовёт тебя. Теперь ты – её служитель, её уши, её голос, её страсть.

Рисунок за ухом исчез и Энталла заснула.

Очнувшись, Змейка увидела, что лежит на полянке в роще. Солнце перекатило зенит и клонилось к окоёму. Стрелки на башенных часах смотрели вниз.

– Шесть часов! Празднество уже началось! Как я могла заснуть? Зачем же согласилась на чарку!!!

Над забитом людьми полем сверкали фейерверки. Менестрели рвали глотки и струны, циркачи кувыркались и подначивали толпу, артисты показывали импровизации – печальные, весёлые, задумчивые. Перед замком высилась огромная сцена– с кранами, занавесом, трибунами, освещаемая разноцветными люменами. Вкруг поляны располагалось семь сцен поменьше – для вольных артистов.

Ионнель удобно расположилась на троне. По левую сторону сидел Марсель – хоть старик и сконфужен от подобной милости, но виду не подаёт – сказывается многолетний опыт лицедейства. Место справа пустовало – Энталла не явилась на вечернюю трапезу и не подошла к началу. Царица успокаивала себя. «Наверное, увлеклась каким-нибудь сладкоголосым юношей – в её возрасте это позволительно».

Места Фатоха и его родных пустовали – видимо, их уже застали в интересном положении. С Менаптехом и Иарлогом – сыном Свеберского вождя ещё предстояло разобраться. После зрелищ и воцарения праздник продолжится в замке – там то знатные господа и будут брать Ионнель в емцы. «Если сами себя не придушат».

На главной сцене уже побывали танцоры, певцы, лицедеи.

Люмены погасли, толпа утихла. Заструилась печальная песнь лютни. Зазвенели цепи, вспыхнули красные огоньки факелов. Блики высветили женскую фигуру. За спиной на секунду вспыхнуло пламя и толпа охнула – у женщины четыре руки, каждая сжимает цепь с огнём. Инэгхи двигалась под музыку, вращая огневики – в воздухе возникали и исчезали рыжие круги и восьмерки. Рампа радужно засияла, пламя за спиной вспыхнуло ещё раз. Перед Инэгхи выбежали Линна, Фатира и Этрин. Из одежды – телесного цвета страфионы и коротенькие портки, из украшений – жемчужные нити в косах и перышки на плечах, локтях, талии да коленях. Люди довольно засвистели, раздалось улюлюканье. Девушки тем временем станцевали вступление и перешли к шпагатам и кульбитам. После номера Инэгхи и гимнасток, на сцену вышел Доден, впряженный в телегу, груженую наковальней, чугунными болванками, подковами и кузнечным инструментом. Он устроил для публики перетягивание цепи, разгибание подков и предложил перенести наковальню. Под веселые крики схватил раскрасневшегося смельчака, беспомощно толкающего гигантскую черную чушку, усадил его на наковальню и поднял над головой. Вдруг к нему подбежал толстый старый клоун. Жестами показал на пояса. Они схватились, но вместо того, чтобы тянуть вверх, Мимах дернул вниз, оставив силача в исподнем. Публика повалилась на землю. Тот принялся подтягивать штаны и клоун, воспользовавшись моментом, поставил Додену подножку.

Ионнель смеялась от души. В проходе появилась запыхавшаяся Энталла.

– Простите, госпожа. Я… не знаю, что нашло.

– Садись, девочка, – Царевна поцеловала Змейку. – Ты сделала своё дело.

– Но я не повидала графа? – смутилась шпионка.

– Я взял на себя смелость. – Марсель кашлянув, придвинулся поближе и прошептал. – Ненароком услыхав разговор графа Фатоха, я «обогатил» встань-зельем меха его семьи. И нашептал священнической братии о том, что видел, как в конюшню залетела крупная ворона. Вы же знаете – пятый час – время ведьм…

Старик огладил бородку:

– В общем, святые отцы со стражей обнаружили не совсем то, что ожидали. По чистой случайности кроме Фатоха, к мехам успела приложиться две служанки с бродячим вором-менестрелем, жена графского брата и юродивый горбун-шут при графском дворе. Думаю, им хватит забот.

На сцене тем временем, завершили своё выступления братья Гит, Вит и Дит. Публика, не успев толком передохнуть от смеха, затряслась от страха. Ещё бы – братья взлетали выше деревьев, катались на колесах по тоненьким шпагатам, то и дело срываясь и вводя глазопялов в ступор. Наконец, они исчезли в недрах актерских комнат. Их сменил Одар. Под легкую мелодию чародей раскрашивал воздух, превращал камни в цветы. Особо хорошо прошёл фокус с летающими стульями и обручами.

На поклоне сцену разрывало от восклицаний и рукоплесканий.

– Я наслышана о великолепии цирка, досточтимый Одар. Но лицезрев искусство на сцене – вот мне и сотая часть не сказана.

Труппа поклонилась. Ионнель продолжала:

– Приглашаю Вас встать под знамя Третьего Веллоэнса. Кроме смены одежды и довольствия, я дам разрешительное письмо на выступление во всех моих владениях. А также походатайствую перед братьями и любыми владыками, о которых вы меня спросите. Моя треба – один октар в году. Надеюсь, что Ваш философ Павол также усладит слух владык на вечернем карнавале.

Одар вскинул руки:

– Щедрость твоя велика. Мы останемся гостить и Павол усладит слух владык. Об остальном же позволь ответить утром, царица.

«Отказ» – цирк Одара хотели заполучить многие. Но насильно мил не будешь, а деньгами чародея не купить. Ионнель подавила разочарование:

– Позволяю. Жители и гости Веллоэнса! – царица вскинула руки. – Вот и пришел час моего воцарения! С этого момента я всецело служу этим землям и принадлежу своим подданным, а мои подданные – мне!

Ионнель взяла поднесенную корону. Сферы замелькали и осветили её постамент. «Теперь надежда на Дарилиона»:

– Третий Веллоэнс станет обителью искусства! В нём не прекратятся звуки лиры, речь поэтов и смех танцовщиц! Великая судьба ждёт всех, живущих на этой земле. Третий по имени, но первый по благолепию! Да славится новое Царство – Веллоэнс прекрасный!

Повисла неловкая тишина.

– Слава царице Ионнель!

Толпа разродилась криками:

– Слава! Слава царице! Славится Веллоэнс!

Ярко вспыхнули фейерверки, загремели литавры и трубы. Как по волшебству, люди завели хороводы, пустились в пляс. Менестрели ударили по струнам и праздник забушевал с новой силой.

Кипя от злости, Ионнель поднималась по ступеням. «Я покажу этому советнику!» – возмущенная царица с размахом отворила дверь:

– Дарилион! Ты опозорил меня перед царями! Я требую объяснений!

Она застыла в изумлении. Залетевший в окно фейерверк сжег перевязи, сбил несколько сфер и перевернул мебель. Среди этого хаоса лежало зеркало Дарилиона. Падая, оно угодило на стальную статуэтку рыцаря – верхний кусок откололся и отлетел к порогу. Что было с остальной поверхностью, Ионнель не видела.

– Госпожа! Вам следует пройти на пир! Что здесь произошло! – запыхавшийся Марсель с Энталлой вошли в горницу.

– Займемся этим потом! – резко оборвала Ионнель, вытолкнув служак и затворив вход. – Огня и дыма нет, я потом отдам приказ убрать. Сейчас – пир.

В зале собралась знать, сеть люменов, подготовленная братьями-немтырями, исполняли завораживающий светотанец, на стенах пестрели гобелены с изображениями Ионнель. За троном, во всю высоту раскинулось гигантское полотно, с изображением тридцати двух искусств.

Царица наблюдала за празднеством. У столика поодаль собралась труппа Одара – циркачей сторонились, но исподволь глазели и на красавиц-гимнасток и на аггшу Инэгхи.

«Жаль, утром они исчезнут».

Ионнель наклонилась к Энталле:

– Дорогая, подойди к Одару, упроси Павола сесть за мой стол по левую руку. Если сможешь, уговори его сказать речь, восхваляющую Веллоэнс Прекрасный.

Энталла, в наряде служанки, поклонилась и исчезла среди вельмож.

Царица подозвала Марселя:

– Литавры и трубы, песнопения и фейерверки – твоих рук дело?

Седоголовый притворно поднял брови:

– Что вы? Я бы не посмел! – и хитро улыбнулся, – первое правило театра – всегда имей запасной вариант. Если поросёнок издох, накорми гостя индейкой.

Ионнель кивнула:

– Хорошо. Надеюсь, ты так же хорошо постарался и в моем поручении с «Павлином»?

– Конечно. Вы всё увидите сами – стоит ему только войти в зал и произнести торжественную речь.

У стола Одара царило оживление. Чародей держался спокойно – лишь по меняющим цвет глазам было ясно, что он взбешён:

– Инэгхи, ты слишком многое о себе возомнила!

– Нет, Одар, – огрызнулась аггша. – Я поступаю, как поступила бы любая мать. А ты, хитрый лис, сначала обещаешь подарок, а потом отбираешь? Как так?

– Я показал тебе твою «дочку». Она здравствует, в милости у царицы и ей обеспечена счастливая жизнь.

– Извините, господа! – Змейка сделала реверанс. – Моя госпожа просит Павола занять место по левую руку. Она будет польщена услышать его речь, возвышающую Веллоэнс Прекрасный. Кроме того, – Энталла заговорщически перешла на шёпот, – я думаю, моя госпожа ждёт помощи от мудрого философа, когда начнётся вельможий торг.

– Ты узнала меня, Змейка? – последнее слово Инэгхи произнесла страдальчески.

– Извините, госпожа, – Энталла поклонилась. – Вы очень выделяетесь среди остальных и я… чувствую какую-то связь между нами. Но, к сожалению, моя память до времени, как меня нашла царица Ионнель – чистый лист. Я попытаюсь что-то вспомнить.

– Хорошо, служанка, – Одар был резок. – Уведи Павола к царице. Торг уже начинается и его помощь пригодится.

– Ты приняла решение? – чародей дождался, пока философ и служанка ушли.

– Да, – лицо Инэгхи словно окаменело. – Остальные тоже давно желают покровительства.

Тем временем музыка умолкла и начался вельможий торг. Интересное действо. В стаях самцы дерутся за превосходство – кто-то становится вождем, кто-то мордоворотом, кто-то – заморышем. В разбойничьих шайках всегда есть атаман, верзилы, стрелки и подхалимы. Вельможий торг – расстановка сил, тонкая политическая битва, благодаря которой все понимают – кто ты и чего от тебя ждать. Здесь есть свои подхалимы-заморыши. Они произносят оды и хвалебные речи. Есть верзилы-мордовороты. Эти требуют, угрожают, унижают, сравнивают. Им нелегко противостоять, ведь новоявленный царь в день воцарения не должен отказывать – равно как и потакать. Атаманы-вожди… Их мало. Они произносят витиеватые речи, хвалят – но с укоризной, выражают надежды – с сожалением, славословят – с иронией. С торга расходятся, понимая, в чьих руках бразды власти. Кто лишается власти на торгу, лишается выгодных договоров, прибыльной торговли, дешёвых путей – и даже короны с землёю.

Окончилось время хвалебных од подхалимов. На «торжище» – кафедру, с которой произносились речи, вышел Менаптех:

– О, Ионнель, чей цвет прогонит тьму.

Ты так красива и лицом и станом,

И нет жемчужин драгоценней в этих землях.

Но власть, – «Павлин» сложил руки у груди, – не участь женщин нежных, но мужчин

Их твердость, ум, и мыслесклад подходят лучше к трону.

– О, Менаптех, – Ионнель встала, в голосе сквозила усмешка.

Из недр ведь женщины рождается мужчина?

Иль, догадаюсь – Вы – дитя богов?

Не знающее жизни в мире бренном,

Мужчин желающее лишь превозносить.

Не потрудились Вы открыть глаза

И изучить пример властительниц прекрасных,

Чей ум и твердость, мыслесклад и воля

Не меньше их чудеснейшей красы.

Менаптех снисходительно улыбнулся:

– Царицы те не строили ведь царств,

Они вели дела отцов и дедов.

А создавать сложней, чем сохранять,

Сей путь непрост, опасен, неизведан.

Какой вы нам оставите залог

Успеха вашего и мудрости и знанья,

Чтобы увидеть землю во красе даров,

А не в низах разрушенного первозданья.

Ионнель приготовила ответ. В своём закрытом садике Менаптех год назад построил небольшую купальню из черного оникса. Гордость властителя, в которую он допускал наложниц – и то, лишь единожды, после чего девушка лишалась языка, или убивалась. Дарилион успел донести царице про эту маленькую «слабость» и даже в подробности описал устройство купальни – хотя советник яро противился любым мыслям о постройке подобной. В зале началось смущенное волнение – вельможи перешептывались. А Ионнель увидела то, о чём намекал Марсель.

– Великий Менаптех, достоин должен быть

своих отцов и дедов каждый управитель.

И что певцы, что лицедеи, что актеры?

Искусство их приятно, безусловно,

но вижу, требуешь ты больше явных дел.

Хочу в знаменье Царства я построить

фонтан для услажденья взора горожан

– из оникса, чернее ночи цветом,

сиять он будет в площади центральной

– где кончил ты, там я начну.

Ещё, скажу о настоящем. Знаю я, что одеяние всегда

о человеке говорит немало

– кто конюх, кто прислужник, а кто царь.

Хоть я и не сужу по одеянью

– и трапезу делить могу и с нищим.

Останься же, прими ты чашу счастья,

ходи средь нас, чтобы увидел каждый,

как одевается великий Менаптех.

Так выпьем же вина за Третье Царство!

Зал воротился к столам. Довольный властитель, посчитав тираду царицы признанием подчинения, самодовольно принял чашу от царицы, а когда повернулся – побледнел и, дрожа от возмущения, вошёл в среду пирующих. Все столы были устланы скатертями такого же цвета и узора, как платье Менаптеха. Среди людей пошла волна плохо сдерживаемого смеха. Даже костюмы виночерпиев до мельчайших деталей повторяли платье Менаптеха – от покроя, до гравировки на деревянных и бронзовых пуговках. Это была победа Ионнель.

К царице подошёл Одар, встал за кафедру. Пирующие, как по знаку, утихли. Все будто позабыли про униженного правителя, дивясь легендарному чародею.

– Вы знаете меня, – голос волшебника пленял глубиной и силой. – Нет здесь царя, лорда, князя, или вождя, который не предложил бы мне покров. И каждый остался без ответа. Кроме одного.

Одар повернулся к Ионнель, припал на одно колено:

– Царица. Я принимаю твоё предложение. Отныне мой цирк будет давать представления под твоими знамёнами и где бы мы ни оказались – везде будет сказано о величии царицы Ионнель и славе Веллоэнса Прекрасного. Пусть Павол останется при вас – он не находит места в наших представлениях, а при дворе пригодятся такой просвещённый ум, пламенное сердце и острый язык.

– Благодарю вас, великий Одар. – Царица сделала реверанс. – Ваше согласие – честь для Царства и добрый знак для меня.

Пиршество продолжилось. Ионнель испытывала радость от великих побед – да, для сегодняшнего дня это были великие победы и, одновременно была смущена и напугана. Конечно, с нею верная Энталла, а теперь и опытный Марсель, знающий Павол и великий Одар, но трагедия с Дарилионом выбивала из себя.

Погруженная в мысли, она слишком поздно заметила, как к ней подошёл Менаптех. Разгневанный правитель плеснул в неё из чаши. Лицо обожгло и мир погрузился в темноту.

Глава 33. Озеро Чистых Душ

Великий тракт остался далеко позади. Три кобылки спокойно трусили по заброшенной, поросшей разнотравьем, дороге. Лес густел и палящее солнце не могло пробиться сквозь густые кроны высоких деревьев. По ветвям прыгали незнакомые пушистые зверьки, взвизгивая, они раскидывали лапки и перелетали с дерева на дерево. Щебетали маленькие оранжевые птички. Одна пролетела над Мархом – тот недовольно буркнул и отер запачканное плечо ветошью.

Авенир, светясь от счастья, наглаживал новую суму – кожаную, с двойной выделкой и бронзовыми заклепками. В ней покоилась книга, пара свитков из библиотеки Эстер, Искра Церсы и каликова свистулька, пузырьки со снадобьями, сфера света – на случай, если станет темно, перерисованная искусным бангом картина Халила и кошель с восемнадцатью монетами. Один золотой ушел на картину и суму. На другой волхв купил костяной панцирь, теплый шерстяной зеленый плащ, добротные сапоги и легкий шлем. У седельной луки покоился посох Ралисту, за спиной приторочена купленная у торговца Джабаля «грабля».

Чуть позади плелась кобылка Пармена. Сам цыган удобно устроился в полуседле-полукресле, сконструированном бестиями. Легкие кольчужные доспехи отсвечивали красным – Харно уверял, что это особый подарок «братства», из редчайшего вулканического металла. В темно-синем поясе, в ячейках плотно засели узенькие фигуристые полоски – метательные ножи. Такие же ячейки с ножами украшают плечи и грудь. Из заплечных ножен торчат черные рукоятки стилетов. Более неприметные, серые прилажены в сапогах. Главное богатство – маленькую лютню, – цыган держал перед собой. Нежно щупал колки, поглаживал деку, чуть заметно пощипывал струны, извлекая на свет тихую, невыразимо красивую и невероятно печальную музыку.

Каждый был погружен в свои мысли. Хотелось думать, что им повезёт. Боги хранили их жизни, но не щадили души. Авенир то и дело притрагивался к камню на лбу. Снять обруч не было никакой возможности. В Элхои монахи отказались, умелые кузнецы Бангхилла разводили руками. Может обратиться к магам? Но где их взять? Бестиарий Эстер оказался тайным сборищем талантливых калечных – и Харно тоже не решился взяться за обруч. То и дело приступала головная боль, доходящая до мигрени, возникали видения и образы. Первый образ – пес-дожи возник в поселении недалеко от Элхои. Тогда же случился и панический приступ. В лавке Джабаля тоже был пес и тоже возник приступ – только не паники, а… какого-то ненормального желания овладеть этой странной «трехпалкой». Наверное, похожее чувство испытал Марх, впервые увидав Кото. «Надо будет проверить «граблю» у мудреца. Вдруг, всё же, какое свойство есть».

Рядом с Бангхиллом тоже посетило видение. Образ золотого кувшина, наполненного мерзостным тленом. Может это какие-то знаки? Все-таки он не просто травник и книгочей, волхв и акудник. Но и маг. И даже – самому смешно – избранный божеством пророк. Где же тогда силы и умения? Умеет лишь переноситься в сфере воздуха, кидаться молниями, да иногда выращивать деревья и обезвреживать плети. Неплохо, конечно, но до настоящей магии далековато. Вот оживят Корво, подлечат Пармена – и всё!

«Запрусь в пещере лет на тридцать и разберусь с мыслями да умениями. Для сил магических покой нужен и терпение. Здесь, как и в поливе огорода – главное, не расплескать».

– Привал! – Марх стреножил коня. – За той черной полосой начинается краснолесье. Коней оставим здесь, пусть пасутся. Тут и ручеёк и разнотравье, и пара раскидистых деревьев с прохладной тенью.

– А как же магуры? – Авенир принялся развязывать тюк.

– А что магуры? Они только в красном лесу. За полосу не выходят – потому все и живы. По старым картам до озера пара миль. Лесок-то небольшой. Мы проскочим, они и не заметят. Пару фляг наберём, если не хватит, еще сиганем пару раз. Пармена здесь оставим, пусть кобылкам потренькает на своей балалайке.

– И это твой план? – Авенир разозлился. – Значит мы, прогуляемся, насвистывая песенки под нос, как будто там и не существует тварей, которых не берет ни сталь, ни огонь, ни магия. А если вдруг встретим, то великий Маахелус им строго скажет «Вы не по плану» и они такие «Ах, извините, мы, право, и не думали».

Марх закивал:

– О, твой план даже лучше моего. Но всё же давай по-мойму. Магуры не трогают местное зверьё, так?

Юноша кивнул. Тарсянин довольно потер руки:

– А за пределы краснолесья они не выходят. Раз люди не ходили сюда уже добрую тройку лет – магуры жутко голодны? Или питаются зеленью?

– К чему ты клонишь? – Авенир задумчиво пожевал губу. – Если магуры травоядны, зачем они вырезают всех пришлых – и людей и животных? Да и по рисункам видно, что они самые настоящие хищники.

– Я на досуге посмотрел эти картинки, даже почитал, что под ними написано. Магуры слабы на зрение, слух отсутствует напрочь. А вот обоняние острее, чем у гончей. Они, я так разумею, нападают на всех, кто пахнет иначе. Со злости. Например, привыкнув есть мясо, гречки не захочешь, скажешь – «фу, гадость». А каждый ведь знает, что гречка вкуснее.

– И ты…

– Обожди.

Марх скрылся за деревьями. Через несколько минут появился, неся охапку краснолистых ветвей. Бухнув перед акудником связку, самодовольно улыбнулся:

– Иди, вымойся в ручейке – все места ототри докрасна. Да смотри, одежу не пяль, она духом испуганного волхва пропахла. Не хорохорься, голяком – не мертвяком. Солнышко припекает, гроза только к ночи поспеет. Да и девок рядом нет, – тарсянин зевнул. – А тебе надо бы. По два раза в день четыре оборота подряд. Может, на мир проще засмотришь.

Пока Авенир намывался, сабельщик, приспособив ятаган вместо топорика, обстругал ветви, растолок в чаше листья. Густой смолистый запах, с примесью перца, корицы и ладана, заполонил поляну. Из ветвей получилось нечто, похожее на балахоны.

Намазываясь липкой, маслянистой массой, Авенир заметил:

– Вот от чего не отмыться будет.

– Лучше быть обмазанным смолой, чем истекшим кровью – огрызнулся Марх. – Слишком онежнел. Вот был рекрутом, в грязи купался – и нравилось, Гроумит тебя дери.

Пармен оторвался от лютни – увидев нагих Марха и Авенира – в одежде из веток, обмазанных красноватым соком, закатился громогласным хохотом.

– А цыганенку-то лучше, – ухмыльнулся сабельщик. – Смех над дураками исцеляет лучше всякого зелья. Надо в таких костюмах и к Эстер заявиться.

В лесу царила темень. Свет с трудом пробивался через пышные кроны деревьев, освещая и без того красноствольные дерева алым. В глазах у Авенира зарябило, голова закружилась – в душе поднималась волна паники. Волхв сжал Ралисту – когда акудник наотрез отказался оставлять посох, Марх лишь угрюмо что-то пробубнил про идиотов, которые в свой же капкан голову суют. «Быть спокойным. Я – кремень, вода и соль». Волноваться опасно – если магуры почуют пот, толку от притираний будет мало. Они шли, не торопясь, огибая деревья и ветви. Во рту – сладкая смола, слегка поддувает легкий ветерок. Сабельщик вёл уверенно, будто хорошо знал эти места, будто не было здесь никаких тварей, и шли они не за драгоценной водой Озера, а на полдник к тётушке.

На боку у Марха висел мех для воды, в руке – ятаган. Еще один мех был у Авенира, а на шее болтался в оправе кристалл с душой Корво. Сначала хотели вылить на кристалл воду из меха, но вдруг не хватит? – вот и порешили кинуть в озеро.

«Вот только как мы поведём его обратно?» – Авенир укорил себя за то, что не подумал об этом раньше. Это сабельщику всё нипочём – на месте разбираться привык, а ему наперёд всё просчитать хочется. «В пещеру, обязательно! С Веллоэнсом можно и подождать. Лет тридцать. Или нет. Сначала в бордель – потом в пещеру». Осознав, что теперь у него есть план на ближайшее будущее, Авенир ощутил прилив бодрости. Спазмы и дрожь потихоньку отошли и даже лес перестал быть мрачным. В царящей в этом лесу красноте стали различимы оттенки – от бледного розового до темного бургунского. Всё задышало, зажило, деревья ожили, запел тягучую песню ветер. Вверху громыхнуло.

– Мы почти дошли. – Марх ткнул пальцем. Вдалеке забрезжили тусклые лучики. – Еще часок неторопливым шагом – и будет тебе озеро.

Заросли молодняка попадались всё реже. Деревьев стало меньше, но стволы их в разы толще. До ближайших ветвей не дотянуться, поверхность гладкая, без коры, будто оскоблена гигантским рубанком. Да, самое опасное место. От магура не заберешься на дерево, не убежишь – самим же им на таком просторе двигаться легко. Красному лесу не давали расширяться – край поджигали, молодая поросль обгорала по краю, а в глубину огонь не шёл. Черную полосу ежегодно обрабатывали особым раствором – там не росла трава, не оседала пыль, животные не хотели даже переступать через неё – лес же не сдавался, пробивал мертвую землю. С высоты лес выглядел гигантским кровавым глазом – с черной каёмкой и зрачком-бриллиантом.

«Вот эту-то зеницу ока мы и хотим тронуть».

Засверкали солнечные блики – сердце забилось радостно. Обогнуть еще пяток деревьев и выйдут на берег. Кристалл – Авенир держал его свободной рукой – надо сломать над озером. Набрать воды. Натереть Корво мазью из красных листьев. Хорошо, если сможет ходить после такого долгого сна. Иначе придется сооружать носилки – и не вспотеть, пока будут переть тушу через лес.

В зарослях зашуршало. Марх схватился за ятаган, Авенир – за посох. Оба понимали, что толку от них мало, магур подобрался слишком тихо. Раздался вскрик и с пригорка, запнувшись о торчащее корневище, кубарем скатился Пармен. Голый, перемазанный красным соком и грязью, с обернутыми лыком кистями – изломанное тело выглядело нелепо. Напряжение спало. Цыган довольно пялился на друзей. Марх ударил по колену, подбоченился и с заправской вычиткой начал:

– Три дурака в красном лесу

пустились к озеру в грозу,

спасать четвертого дубину,

рыжеволосого детину.

Магуров им не превозмочь

Смекалкой надо им помочь

Чтоб не унюхать их нигде

Залипли увальни в смоле!

– Ну, Марх, ну стихоплёт из Тарса, – Авенир схватился за живот.

Раскат грома совпал с пущенной волхвом волной. В воздухе повисло зловоние.

Громыхнуло еще. Лес потемнел, заслышался неумолимый шелест капель. Припустил теплый ливень. Под ногами зачавкала мульча, зажурчали мутноструйные ручьи.

– Надо делать дело и убираться отсюда, – от былого веселого Марха не осталось и тени. – Надеюсь, вода прибила Нирово амбре.

Он повернулся к озеру и замер. Сливаясь с деревьями, на него смотрела узкоглазая зубастая морда. Тарсянин обернулся. Авенир бледен, Пармен упал на колени, схватился за голову. Их окружили и медленно, выжидая, зажимали в кольцо.

– Я их отвлеку, а ты хватай цыгана и в озеро! Они не умеют плавать! – Марх кинулся к одному из магуров, с размаху рубанул. Ятаган потяжелел и сабельщик мог поклясться – на мгновение принял форму топора. От такого удара мрамор разлетелся бы в крошку. На чешуе осталась ссадина. Хищник свистнул и хвостом откинул Марха в круг.

Авенир поднял посох. Молния сорвалась с навершья и разбилась о шкуру магура, разлетевшись мирриадами светляков. Волхв прошептал заклинание. Камень засветился синим и Авенир с размаху ударил в тварь по голове. Посох отпружинил и по груди хлестнуло твердой стрелой хвоста. Юношу откинуло, хлобыстнуло о ствол. Руки безвольно разжались и Искра Церсы со звоном разбилась, влетев в камень. В глазах потемнело, брызнули слезы, дыхание замерло – Авенир безнадежно открывал рот, ушибленную грудь жгло. Магуры неумолимо приближались.

Затрещало. Так громко, что заложило уши. Так, будто дровосек подрубил одно из красных деревьев и оно рухнуло наземь, ломая ветви и молодые стволы. Это Пармен выпрямился, поднял голову, сжал кулаки. Цыган с голыми руками бросился на магура. Так мышь бросается на загнавшего её в угол кота. Так взятый в капкан разбойник, очертя голову кидается на превосходящую его в десятки раз, закованную в железо, стражу.

Пахнуло мускусом. Пармен оборотился. На месте щуплого искореженного тела возвышалась черная полупантера-получеловек. Магуры поворотились к переверту, застрекотали. Тот схватил ближнего и, что было сил, хрястнул о ближайший ствол, другого саданул по морде и взвыл – когти остались в чешуйчатой шкуре. Твари пришли в себя и бросились на оборотня. Они были легче и медленнее его – но Пармен не мог причинить им вреда, а кроме того – их было больше. На Марха с Авениром никто не обращал внимания.

– Уходим! – Марх потянул едва очухавшегося волхва за руку.

– Но Пармен!

– Он может сбежать, ему на дерево запрыгнуть – как тебе трактат прочесть.

– А Корво? Кристалл!

Марх отвесил оплеуху, заорал в лицо:

– Мы попытались, но тщетно! Спасай свою шкуру!

– Нет.

Сабельщик схватил Авенира в замок, но тот вывернулся. По измазанному грязному лицу текли струи – слезы, или дождь – не всё ли равно? Марх заломил руки:

– Что?

Голос волхва был как никогда твёрд. Он убрал со лба налипшую прядь, поднял посох:

– Зажми нос… и зажмурься.

На поляне возник громадный коричневый пузырь. Громкий хлопок – шар разлетелся тысячами капель. От свиста магуров заболели уши. Тварей разбила дергота, они безумно мотали головами и беспомощно вопили, один за одним теряя сознание.

Пармен взвыл и перекинулся человеком. Марх изо всех сил крепился – но дышать всё же надо – и маленькими глотками он втягивал воздух, сдерживая тошноту и желание расхохотаться.

– Что за смрад! Аве Нирио, – ты сызнова перепутал заклинания? Помниться, вонючие шары стены не пробивают!

Корво разительно отличался от остальных. Все перемазаны грязью, красной смолою, в ссадинах, кровоподтеках и он – светящийся жизнью, излучающий силу и здоровье. В одном они были схожие – голы, как ободранная липка. Корво, к тому же и безволос – ни бровей, ни бороды, даже на груди ни волосинки.

– Давайте уходить, пока твари не пришли в себя. – Марх, зажав нос, растряс Пармена.

– Вряд ли они очнутся ближайшие пару дней, – Авенир направился к озеру, откупорил мех. – Хотя я не хотел бы опять повторять заклинание. Пармен, будь другом, оборотись в полузверя. Заберём одного.

Дворец Эстер встретил путников безмолвно – так мать встречает сына с войны, не зная – герой он, или дезертир.

Властительница гордо восседала на алом троне, по бокам, облаченные в золотые доспехи, с ятаганами наголо охраняли Чачарбато и Керайи. Савел в льняном балахоне наполнял пиалы горячим вином.

– Я вижу, моя бестия и в самом деле обычный человек?

Пармен, стройный и пышущий здоровьем, с прямой спиной, облаченный в выданный приставниками красный балахон – ничего не осталось от согбенного унылого калеки. Взгляд горел лихими черными огоньками, белозубая улыбка сияла в затенённом зале. Цыган поклонился:

– Будь возвеличена, Эстер! Боги смиловались и исцелили меня.

– Стало быть, тебе нельзя возвращаться в подземелье, – Эстер мило улыбнулась. – Присоединяйся к друзьям, я с радостью приму тебя в придворные менестрели. Харно обучит тебя игре на тридцати инструментах, ты сможешь услаждать слух вельмож и царей. Назначь себе жалование, юноша!

– Мои песни умолкнут, если я останусь, – Пармен поклонился. – Я принадлежу кочующему роду. И живу дорогами. Если запереть соловья в клетке, он перестанет петь.

Лицо раджи окаменело.

– Но я прошу Вас, владычица, – цыган преклонил колено – позвольте мне и моему народу посещать ваши земли, давать представления и пользоваться водой из колодцев.

– Ты просишь многого. Я разрешаю – если один день в году Вы будете молиться моему богу и играть в его славу. – Эстер подняла чашу. – За Парменов род.

– Отмеченный пламенем – это его вы оживляли? – в голосе Эстер проскальзывало плохо скрываемое любопытство.

– Корво, ваше сиятельство, – за несколько дней пути мужчина успел обрасти яркорыжей щетиной, на макушке топорщились короткие алеющие волосы.

– Каково это – быть в цитаделях смерти? Видел ли ты богов? Своих или иных? Правда ли, что быт усопших схож с бытом живых? – глаза Эстер блестели, она встала и почти соскочила с трона.

Мужчина поник, в глазах читалась боль:

– Слов всего мира слишком мало, чтобы описать происходящее там. А я от природы не рассказчик. Переживания ещё слишком остры и я вряд ли смогу начать.

– Ты приносишь владычице печаль, – сожалеющим тоном произнесла Эстер, – надо тебя казнить. Но тогда никто не узнает эту историю. Повелеваю приставить к тебе писца и до последней, самой смутной мысли излить на пергамент слово о смертном мире.

Корво потупился.

Властительница сложила руки на груди, наигранно воскликнула:

– Один из вас отказал, один молчит. Что же поведают мне остальные?

– Осмелюсь раскрыть уста, раджа, – Авенир поклонился. – Я не мудрец, но вижу, что трое из нас приняли Вашу длань. А отказал только один. С Вашего позволения прошу отпустить Корво. Я владею письмом и даю слово, что вычерпаю его чашу до последней капли и подарю владычице первый свиток.

– То есть, – вспыхнула Эстер, суетливо зашагала по залу, – ты только что отказал мне за двоих. Итого счёт равный – трое в золотой клетке, трое на воле? – она повернулась к Марху, прошипела:

– Остался ты, ехидна из Тарса. Что скажешь – кто выиграет в этой схватке?

Сабельщик зевнул:

– Меня так утомили эти разговоры! Да и дорога – седло натерло зад, солнце обожгло плечи – всюду пыль, оводы, стражники с кислыми минами. Так аппетит разыгрался – а я, когда голодный, думать не могу. Голова ни о чём не мыслит.

– И что утолит твой аппетит, Маахелус, оседлавший ветер?

Сабельщик напустил задумчивый вид. Что-то посчитал, причмокнул, закатил глаза.

– Ну же, – владычица нетерпеливо махнула рукой. – Мясо, шоколад, вино, кашу, фрукты – всё, чего хочешь!

– Чего хочу? – Марх пожевал губу. – В таком случае, раджа, я бы отведал руэго.

– Руэго?

– Да. Пусть к нему подадут мяса с вином. Ты сказала – всё, что хочешь! – напомнил тарсянин. – И учти, я так голоден, что съем все плоды этого дерева. Да так, что в следующий раз руэго появится не меньше, чем через три сезона. Придется нанять хороших садовников.

Глаза Эстер засверкали, в голосе сквозила усмешка:

– А не лопнешь, Маахелус? Моё дерево плодоносит обильно и съесть все плоды даже тебе вряд ли под силу – пузо прихватит. Как ты собираешься это сделать?

– Мой секрет в том царица, – Марх погладил живот, – что я, как истинный гурман, ем с наслаждением, хорошо пережёвывая пищу и запивая небольшими глотками вина.

– Ты истомишь моих людей! – Эстер театрально заломила руки и расхохоталась. – Они же не знают, чествовать вас или проклинать! Награда или казнь – нет разницы, народ хочет зрелищ!

– Томление усиливает голод и пища кажется слаще, раджа. – Авенир почтительно поклонился.

– Ты сам не ведаешь, насколько мудр, юный мыслитель! – царица ударила в гонг. – Вы трое отправляйтесь в гостевую. А ты, – Эстер ткнула Марха в грудь, – идешь утолять голод и да помогут тебе твои боги съесть всё.

Гостевая на поверку оказалась тюремной камерой для высокородных особ. Дверь захлопнулась и в скважине обрекающе скрежетнул ключ. Авенир, Пармен и Корво разбрелись осматривать жилище. Большой зал устлан коврами и подушками, уставлен драгоценной мебелью – столики из красного дерева с яствами, золотые, серебряные, деревянные, каменные и жемчужные алтари божков, шкаф со свитками, подсвечники, гобелены на раскрашенных стенах, отделанные медью, бронзой и оловом щиты на дверях – многие правители бы слюной изошли от убранства. Двери ведут в погреб, спальню, оружейную и баню. Одной стены нет – за шторой, чернеет гигантская решетка, за которой раскинулось широкая арена.

Вкруг поля чернели решетки поменьше, образуя непрерывную гряду стальных клыков. Над решетками возвышались ряды трибун – видимо представления устраивались сразу при зверинце.

Корво достал с полки доску, предложил друзьям:

– Ири? Я, помнится, игрывал когда-то.

Авенир подсел к столу:

– Отчего ж не сыграть, коль и камни и поле есть. Пармен, ты с нами?

Цыган неуверенно подошёл:

– Я только в кости раньше…

Через пару часов, разбитые наголо Авенир с Корво отпустили Пармена. Обрадованный цыган принялся перебирать струны на лютне, рыжеволосый спустился в погреб. Авенир о чём-то переговаривался со стражником. Тот прикатил обитый железом ящик с тяжелым навесным замком. Груз оставили на поле у решетки – внутрь бы он и не поместился, накрыли плотной рогожей.

Полуденный зной, сменился вечерним теплом, а затем и ночной прохладой.

Подошёл вечер второго дня, когда замок сухо щёлкнул и в зал провели Марха. Сабельщик осунулся, под глазами темные круги, тело дрожит, ноги не сгибаются. Он доковылял до ковра и повалился на подушку. На лице застыла счастливая улыбка, воспаленные глаза закатились.

– Теперь не страшно и умереть.

В маленькое окошко заглянула бледная Эстер:

– Ты сыт, Маахелус? По правилам, раджа может согласиться лишь на ничью. Ты не можешь принять иное решение. Руэго должно принадлежать тебе.

Сабельщик тихо прохрипел:

– Если ты хочешь, чтобы я остался, тебе придется меня убить. Да я и так близок к смерти. Отпусти остальных!

– Нет, нет, ехидна из Тарса, – голос владычицы был печален. – Вы слишком много видели и слышали. Ты один не накормишь толпу. Вы примете участие в представлении. Мне жаль.

Окошко затворилось.

– Принесите вина, губы сохнут.

Авенир кинулся в погреб. Среди полупустых бутылок, огрызков сыра и лоскутьев копченых колбас храпел упитый Корво. Волхв выбрал небольшой бутыль с жидкостью цвета темного дуба.

Марх пригубил, закашлявшись, присел:

– Ром! Да какой! Его будто из яда кровавого альпира сделали! Клянусь своей заросшей лысиной, я восстал из мёртвых!

Волхв стоял перед решёткой, всматриваясь в подкатившее к окоему солнце.

– Люди собираются.

Трибуны заполнялись шумными бангами. По рядам сновали продавцы карамели и воды, орехов, вяленины и огурцов. Что-то громко выкрикивали служки в цветастых костюмах.

– Марсово поле – место, где пирует смерть. Хорошая традиция. – Марх опустошил бутыль. – Красочно, весело. Тем, кто на трибунах.

– Что с нами будет? – Пармен побледнел.

– Я старался, как мог, – хмыкнул сабельщик. – Но царица держалась молодцом. Она всего лишь разозлилась – а я то, дурень, рассчитывал её разъярить. Надеялся, что нас просто обезглавят – для возбуждения аппетита публики. А нас припасут на сладкое. Выставят против самого ужасного зверя, который у них есть.

Меж тем на арене начали представление. На свиньях, держась горделиво и надменно выехали потешники – карлики. Они устроили турнир на метлах, бал маскарад и перебрасывание арбузами. В конце о чём-то разругались и устроили потасовку. Хрюшки мешали, сбивая дерущихся с ног, проталкиваясь к разбитым арбузам.

После вывели смертников, приговоренных к мучительной казни. Их растянули на крестовинах. Палачи прожигали ладони, отрезали носы и груди, сдирали кожу и холостили узников. Песок под жертвами пропитался кровью, от воплей гудела голова. В недрах, скрываемых решетками, раздалось рычание, скрежет. Земля задрожала – обитатели темниц почуяли кровь и вспомнили, что ужасно голодны.

Пармен заткнул уши, Авенир отвернулся:

– Даже в цитадели Зуритая пытки более человечны!

– Что за крики? Кого убивают?

Из погреба на четвереньках выполз Корво – опухший, воняющий перегаром и рвотой.

– С корабля на бал, рыжебород! – Марх с трудом встал. – Сейчас выпустят зверей.

Словно услышав его слова, дверь отворилась и вошли шестеро безмолвных, окованных сталью. В руках блестели остро наточенные сабли. Заскрежетало и черные колья медленно стали раздвигаться. Четверку вытолкнули на арену. Корво – от вина, а Марх – от бессилия распластались по песку, стояли на четвереньках.

Звери приникли к решеткам, скребли пол, кусали прутья, с шумом глотали воздух. Пармен окаменел, бессвязно что-то бормотал под нос. Авенир заволновался. Даже в шкуре арпейна цыган мелковат для схватки. Хорошо, когда он голову отключает – а сейчас что с этой дрожащей твари взять?

Тем временем на помосте правителя появилась Эстер. Платье из чёрной кожи плотно облегало точеную фигуру, книзу расстилалось шлейфом, а от плеч вверх распускалось костяным веером.

– Великие банги! Пришедшие с ложью платят головой. Эти четверо обманом проникли в наш город, воспользовались гостеприимством и имели наглость вернуться обратно! Лжецы заявляют, что вошли в красный лес и добрались до Озера Чистых Душ!!!

Толпа негодующе загудела. Многие потеряли там отцов, братьев и детей, страшные слухи ходили в народе и о том, что кто-то мог спастись от магуров нельзя было и подумать.

Эстер продолжила:

– Да рассудят боги! Любая тварь зверинца в разы слабее магура. Одолеют ли её? Кого хочет народ?

– Карху! Карху! Карху!

Медленно, со скрежетом разъехались черные клыки. Вздымая груды песка, на арену выползла помесь росомахи и дикобраза размером с четырех медведей. Массивные лапы вывернуты, пятак с шумом втягивает горячий воздух, иглы на шкуре взъерошены, с острых клыков каплет слюна. Карху был молод и поджар – живущие на природе слишком много спят, быстро жиреют и становятся неповоротливыми. Иглы местами срезаны, тело раскрашено в бело-серый. Зверь одним прыжком очутился у места пыток – деревянные крестовины с останками смертников с хрустом исчезли в пасти. Узенькие глаза-щелочки уставились на четверых.

Рогожа, покрывавшая странный белый ящик всколыхнулась. Авенир сдернул навес и публика охнула. Очнувшийся от сна магур яростно доламывал железные стенки, перегрызал прутья в щепки.

Освободившись, магур опустил перед Авениром голову. Волхв положил руку на плотную холодную чешую, тронул узду:

– Убей.

Схватка была недолгой. Иглы карху ломались о шкуру магура. Тот нападал яростно. Удары хвоста не причиняли полуросомахе вреда, чего не сказать об остром, как бритва, длинном когте. Тот полосовал шкуру в лоскутья и кровь – черная и густая, падала на песок. Карху вертелся и выл, меча иглы во все стороны. Тщетно – истекший кровью, располосованный, облысевший зверь затих навсегда. Магур подбежал к Авениру и опустил голову.

Волхв помедлил, неспешно вышел в центр Марсова поля:

– Владычица Эстер! Мы доказали, что говорим правду. Сей дар – магура, вселяющего в души бангов ужас, мы преподносим тебе. Счёт ровный и теперь, да будут нерушимы законы Бангхилла, мы свободны! Мир и процветание!

Растерянная, испуганная и, одновременно, польщенная раджа поднялась с трона:

– Вы заслужили безопасность и свободу в стенах нашего города, гости. Мир и процветание! Переночуйте в гладиатории и с утра двинетесь в путь, щедро одаренные моим величеством!

Авенир поклонился:

– Вы очень великодушны, раджа. Да благословят вас боги и укрепят ваше владычество!

Волхв с цыганом сгребли в охапку Корво и Марха и вернулись в зал. Решетка затворилась и трибуны стремительно опустели – отчасти из страха перед магуром, но больше из желания первыми распустить слухи о сегодняшнем зрелище. Три десятка стражников с копьями наперевес окружили магура. Воинов растолкал старый толстый дед:

– Окститесь! Разве можно так к животине приступать. Любая тварь ласку любит.

Он подошёл к существу, осторожно погладил длинную узловатую шею:

– У-у-у, какая животина. Чем кормить-то тебя? Давай-ка пойдём, я тебе стойло краснолистом выложу.

– И что дальше, мудрец? – Марх пришел в себя уже за полночь. – Чего ты добился?

– План был идеален! – Авенир был раздосадован. – Если бы ты и Корво не были как протухшая селедка!

– Я что? Я где? – Корво соображал тяжело, голова раскалывалась, хмель ещё не выветрился.

– Отличная узда! Я плёл её всю ночь! Моих сил хватило бы защитить нас от стрел, копий и болтов стражей. Магур бы вынес нас за город в считанные секунды!

– Если бы ты знал, что эти трое присягнули владычице, мы бы и не возвращались в город! – будничным тоном поправил Марх.

– Это неважно. – Авенир в отчаянии опустился на ковёр, – Я потратил почти все силы на защиту от игл карху. Магур уже принадлежит царице, а к утру она придумает для нас ещё какой-нибудь закон!

– Выберемся. – Сабельщик открыл бутыль с ромом и вылил на рыжеборода.

Тот отплевывался и ругался, но Марх крепко держал его за шиворот:

– Будешь ещё в одиночку пить? Меру знать надо, дубовая ты башка! Отметил новое рождение – можешь теперь отмечать новую смерть!

Рука Корво схватила бутыль – стекло затрещало и взорвалось на сотни осколков.

Авенир вскочил, в глазах светилась надежда:

– Точно!

Корво тужился и плевался – черный металл в ладонь с толщиной никак не поддавался. Наконец, он смял один из прутьев, разорвал и пригнул к земле. Второй и третий прутья пошли лучше.

– Что дальше, мудрец? – Марх оглянулся. Трибуны не охраняли – зачем, если решетку невозможно сломать?

Пармена осенила мысль:

– В одной из клеток я видел камнелома. Может на него узду накинуть?

Камнеломы – мирные существа с Хладных Гор, питающиеся щебнем и галькой, мрамором и булыжниками. Нередко их ловили для строительства городов – возведения стен, перетаскивания тяжестей, раскопок. Половина добытого камня уходила на строительство, половина – на корм.

Этот камнелом мирно дремал за решеткой тесной клетки. Корво осторожно сломал прутья, а Авенир накинул животному узду.

Четверка отошла подальше, крепко схватились за концы перевязи. Авенир прошептал заклинание и с Ралисту сорвалась молния. Камнелом взбрыкнул и, стряхивая остатки сна, выполз на арену. Волхв запустил в нос существу сверкающим шаром. Тот бухнул, разлетевшись на сотни светляков. Камнелом дико зарычал и бросился в сторону, откуда летели жалящие змейки.

Он пробил стену Марсовой арены, как копье протыкает соломенные доспехи чучела, понесся, оставляя за собой вспаханную мостовую, изломанные статуи и снося всё, что попадалось на пути. Четверо еле держались за перевязи, поддерживаемые магией волхва.

На грохот выбежала Эстер, кинулась к страже. Простоволосая, зареванная, в исподнем, она едва успела броситься на командира, отдающего приказ арбалетчикам:

– Нет! Пусть уходят! Не стрелять!

Упав на колени, приникнув к стене, она, утирая слёзы рукавом смотрела, как зверь уносит беглецов. На окоёме забрезжили лучи и Эстер, собрав остатки сил, понуро побрела в покои.

Глава 34. Казнь

Он освободился от иллюзий. Есть только надежда на себя. Его проклинали, плевали в лицо, изгоняли и предавали истязаниям.

«Боль проходит сквозь тело и дух становится чище. Плоть немощна и жаждет власти. Чистый дух управляет жизнью. Хочешь управлять – научись терпеть боль».

Отворилась бесшумно тюремная дверь – тусклое мерцание сферы показалось сиением сотни солнц.

«Пришел час» – пленник, продрогший и истощенный, избитый и униженный, но несломленный безучастно сидел лицом к стене.

– Оставьте нас. – Шепот старца ударил по голове. В тишине слышалось его натужное, с хрипами, дыхание.

«Чахотка. Я ощущаю его жар и боль. Дух его противится очищению».

– Дверь смазали, чтобы я попытался сбежать? Тогда ведь можно было убить меня без покаяния?

– Мне не важны дела мира, сын мой, – старец сотворил знамение. – Души у всех равноценны. Ты виновен и по закону простишься с жизнью. Но душу терять бессмысленно – страдания геенны вечны и несравнимы с болезнями тела.

Пленник повернулся. В полутьме было видно его лицо – смуглое в кровоподтеках, с белесыми полосками шрамов на щеках. Миндалевидные глаза расширились:

– Боль очищает дух. Ты – святой лжец, искренний и заблуждающийся. Смерть – переход к покою, когда дух очистившийся возвращается в великое озеро жизни.

– Ты в заблуждении, – старец с жаром увещевал смертника. – Древние говорят о великом небе, принимающем достойных, жизнь которых очищена страданием и направляема верой. Тебе не хватает лишь веры. Дух нераскаянный окажется в геенне – озере огня и страданий. Кайся сын, избавься от прелестей демонических. Не позволь им увлечь тебя в свой плен.

– Как тебя зовут, святой отче? – пленник пытливо взирал на человека в робе, в зеленых глазах горели огни.

Старец осенил себя знамением, печально вздохнул:

– Отец Дален.

– Я – Китой. Бродяга, амир и смертник. Носящий печать Гэлемгена, соединивший род кеттинов и ниятов, идущий по следам Мардука. Ты – хороший человек, Дален. Искренне верующий, пораженный огнем души. Ты освободишься от болезни, а я – исчезну, если так мне предначертано.

Отца Далена скрутило. По телу пошли корчи, изо рта тонкой струйкой потекла кровь. Отворилась дверь и хрипящего побелевшего священника под руки утащила стража. В дверь вошел рослый воин в плаще:

– Икк, Люй и Гекр.

Китой поднял на незнакомца тяжелый взгляд. Тот, словно молитву, повторил:

– Икк, Люй и Гекр. Ты убил моих друзей. Их образы приходят ночью – они терзают мой разум и взывают об отмщении. Они не дают мне покоя.

– Я не убиваю невинных, – Китой говорил уверенно, слова падали тяжело. – Разбирайся со своими демонами сам, тэлен.

– Сегодня я – охотник, а ты – добыча.

Пленник чуть улыбнулся:

– Правда? Если барсук укусит человека, он от этого охотником не станет.

Андор скрипнул зубами:

– Тебя сожгут, «охотник».

Царь собрался было уйти, но, спустя миг развернулся и изо всей мочи, пнул Китоя в лицо. Раздался хруст, пленник опрокинулся навзничь. С шумом захлопнулась дверь, провернулся в скважине ключ.

Андор вне себя от ярости вышел из темницы.

– Что скажешь, Тегон?

Светловолосый мужчина цокнул:

– Спокоен как вода и крепок как камень. Или правда на его стороне, или он – не человек.

Андор помрачнел:

– Или сумасшедший. Готовьте огненную клеть.

Отдав приказ о казни, Андор направился в башню. Раньше она была смотровой, но теперь, когда поместье достроили, восстановили внутренние стены и принялись за первый ряд, стала донжоном внутреннего двора. Царь Первого Веллоэнса обустроил в ней кабинет – поставил кровать, манекен для упражнений, да письменный стол. Свысока виднелись двор, конюшня, дровяник, да площадь, которую использовали для турниров и танцев. А теперь и казней.

Вход в башню охраняли Митян и Фаддей. Толстяк о чем-то жарко спорил с феккойцем, краснел, брызжел слюной. Приметив приближающегося властителя, оба вытянулись по струнке.

– Пленница в порядке?

Митян набрал воздуха, но Фаддей его опередил:

– Так точно, царь. Никто не входил, не выходил и ни на шаг не приближался.

– За кеттинами нужно смотреть во все глаза. Хану и Дарисс поставили защитную плеть, но кто знает – какой магией владеют демонопоклонники. – В голосе зазвенела сталь. – Отправляйтесь готовить место для казни.

Охранники поспешно исчезли. Андор поднялся по лестнице, отворил дверь. Легко уклонившись от кинжала, он схватил освободившуюся от пут девушку, поднял и бросил на кровать.

– Прекрасно, хозяйка степи. Непреклонна и горда – истинная дочь своего народа.

Смуглокожая отвернулась, презрительно фыркнула. Андор смерил её взглядом. Худа и жилиста, распущенные, чёрные как смоль, волосы опускались ниже колена. Грудь мала, бедра узки, взгляд дик. Ни дать, ни взять – степной хорёк. Или ласка.

«Лучше бы, конечно, ласка».

– Род ниятов иссяк. Ты – последняя из царской семьи и твоя обязанность – восстановить усыхающую ветвь.

Девушка, замерев, сидела на кровати.

«Как мне надоел этот народ – голозадый, глупый и гордый».

– Увы, Китой не царского рода. Но мы можем объединить царства, ты станешь царицей Веллоэнса. Наши люди породнятся, твой род восстановится и звезда Нии воссияет над степями. Мы подчиним мятежные племена, и в Великой Степи воцарится мир. Я дам коней – сможешь ли найти людей, чтобы обойти новые владения? Ты будешь жить во дворце, слуги будут приносить тебе пищу. Портные оденут в красивые одежды, а ювелиры украсят тебя сияющими каменьями из недр земли.

Пленница усмехнулась, голос её зазвенел обиженно и надменно:

– Ты говоришь о мире, но грабишь мой народ. Ты говоришь о свободе, но запираешь меня в золотую клетку. Хочешь предложить вместо небесного покрова каменные стены? Вместо красоты тела – искусно вышитую тряпку? Вместо свежести добытой пищи – приправленную солью тухлятину? Нет, царь камней и железа, оставь дары себе. Я родилась свободной и такой же умру.

Андор взорвался:

– Ты, вздорная и глупая девчонка! Я предлагаю то, что будет лучше для тебя и твоего народа!

Девушка вскочила:

– Я – Вольный Ветер, Ранестхе! Ветер не запереть в темнице, не заключить в оковы, не обуздать веревкой и плетью. Ты спросил у моего народа, что для него лучше? Мы никогда не покоримся чьей-либо власти!

– Так и быть, – ледяным тоном произнес Андор. Он схватил её за запястья и повалил на кровать. Ранестхе не могла сопротивляться стальной хватке и огромной силе властителя. – Я предлагал тебе стать царицей. Ты выбрала участь рабыни. Твой народ будет покорен – и вольные песни умолкнут.

Свет дня после темничной лампады слепил глаза, но Китой даже не щурился. Тяжелые цепи ободрали кисти, придавили ступни. Он отказывался от еды пять дней и с трудом передвигался. Пленник держался прямо – Китой-хан не дрогнет перед лицом смерти. Его вывели на помост и втолкнули в железную клетку. В воздухе витал запах смолистых поленьев и дёгтя. Палач, низенький и жилистый, в черном колпаке до шеи сочувственно протянул леденец:

– Раскуси, притупит боль.

Китой надменно отвернулся:

– Ты – добрый человек, палач. Я выпью свою чашу до дна.

В небе кружили вороны. Андор вышел к помосту в черных, с алыми плечами, доспехах, за спиной колыхался Дариссов плащ, переливаясь зеленым, синим и красным. На площади собрались зеваки – человек десять, не больше. Царь считал казнь делом нечистым, ужасным и прибегал к ней только в крайнем случае.

– Мы жили в мире с народом степи. Но вскрылась ужасная тайна. Китой-хан замыслил злое, обратился к вызывающим демонов, темным чародеям и говорящим с мертвыми. Он поразил отца Далена огнём чахотки, отказался покориться нашим богам. Пусть же огонь очистит его падшую душу. И дай нам Высший, чтобы эта казнь была первой и последней.

Факел едва коснулся дерева и занялся жаркий чадный огонь. Кожа ступней обуглилась, прыснула и тут же запеклась, кровь. Спустя секунду пленник закричал. Он извивался и бился в агонии, дергаясь от раскаленных прутьев, безнадежно пытаясь уберечься от объявшего клеть огня. Пламя поднялось до плеч, на которых уже вздулись безобразные волдыри.

Крича, расталкивая зевак, на площадь выбежала Ранестхе. За ней в попыхах гнались стражники. Девушка бросилась к огню, намереваясь голыми руками раскидать костер. Андор схватил её за волосы и притянул к себе. Вольный Ветер, упала на колени. По щекам градом катились слезы, срываясь с подбородка и взрывая пыльную землю, ладони и колени расцарапаны, на бедрах кровоподтеки. Подоспели воины:

– Царь, она…

– Никаких оправданий. – Андор смотрел на корчащегося смертника. – Сила отчаявшейся женщины велика. Но вы должны быть сильнее! Или я возьму на войну ваших жен – больше пользы.

К клетке подлетел стервятник, захлопал широкими крыльями, сбивая огонь. Рискуя обжечься, птица вытянула шею и клюнула вопящего в лицо. Потом еще и еще раз. Тот пытался укрыться – от огня снизу и истязателя сверху, но тщетно. Клюнув еще несколько раз, стервятник, с довольным криком улетел. Китой-хан, ослепленный и обожженный, испустив дух, упал на дно раскаленной клетки.

– Царь, мы не можем пойти на кеттинов войною, – пышноусый Митян потупив взор, стоял перед Андором. Властитель сидел в нижних чертогах, изучал свитки с картами, обдумывал стратегию предстоящей войны.

– Почему?

Митян поднял голову. Во всю стену растянулся восстановленный гобелен, изображающий битву Акрона – древнего бога войны, с Ишгаром. По легенде, правая рука Бога без Имени, восстал против своего творца. Бунтарь накопил такую мощь, что Эмпирей содрогнулся и был близок к падению. Высший освободил томящегося в темнице Акрона – древнейшее свое творение, бога, породившего первичный хаос. Акрон поразил всех прислужников Ишгара, а самого его заключил в собственную темницу. Так пленник стал надзирателем.

– У нас большая армия и многие обучены. Но недостаточно доспехов, а кроме того – людей и животных надо кормить. Здесь, среди деревень и сел, каменоломень, рынков и кузниц, мы худо-бедно справляемся. Но что будет в степи? Только на подножном корму армия не выживет. Конечно, дюжина Вариона – хороша для разведки и мелких вылазок. Они и прокормиться сами могут. Но для армии нужны обозы.

– Митян, – Андор вышел из-за стола, похлопал толстяка по плечу. – Ты – годный воин, отличный управитель. Во время походов, ты умудрялся одной кутьей кормить нас двадцать дней – и все только нахваливали. Придумай, как накормить армию в этом походе. А я придумаю, где взять железо для воинов.

– Но, царь! – мужичина раскраснелся, захватал ртом воздух. – Я не волшебник! Даже кутью нужно из чего-то готовить.

– Хорошо, – резко оборвал его Андор. – Сколько денег понадобится, чтобы снарядить армию в пятнадцать тысяч на три месяца похода?

– Нашей казны не хватит и для одного месяца пятитысячной армии?

– Я задал вопрос, Митян! – лицо Андора было непроницаемо.

– Ну, – толстяк засчитал на пальцах. – Один на два на шесть… Двенадцать на пятнадцать… Скидку на трофеи… Сто пятьдесят тысяч золотых.

– В твоём распоряжении будет двести тысяч. – Царь вернулся к своим свиткам. – Я доверяю тебе, Митян и знаю, что ты лишнего медяка мимо не пустишь. Тем не менее – Андор поднял голову, – потрудись вести записи, я могу обратиться к ним в любой миг.

– Великий Гроумит, – Митян шумно сглотнул, – неужто средний брат раздобрел?

– Лавьен соизволил откланяться и сослался, что терпит неимоверные затраты на восстановление дорог после каждого дождя. – Андор ударил кулаком по столу. – На эти деньги можно было замостить мрамором все его земли. Да что говорить – оковать все дороги крепким железом. Но, нет, ему проще по три раза в году тратить тысячи золотых на лентяев, которые не отличат щебень от песка!

– Тогда откуда такое богатство?

– Скажем так, – Андор гордо улыбнулся. – Есть люди, понимающие значимость нашей войны и поддерживающие доблесть наших воинов. Они готовы безвозмездно снабжать армию, чтобы освободить землю от поганого рода. Приём окончен, Митян, меня ждут дела.

Ровным строем шли тысячные колонны. Конница, лучники, копьеносцы. Скрипели колеса обозов, доверху набитые фуражом и провизией.

Андор восседал на верном Гантэне, рука сжимала огромный, начищенный до блеска меч. Рядом с ним, оседлав коней поменьше, находились вектир Хану, джунгар Варион, феккоец Фаддей, манохаец Сайтахан и ангриец Ксо. Дарисс уклонился от похода, сославшись на немощь. Царь был недоволен, но стерпел – всё-таки маг-целитель вытащил его из ямины смерти. В предрассветном небе блекло сиял синий круг – лик Второй Луны.

– Хорошо ли ты обдумал шаги, молодой охотник? – чернокожий Ксо бесстрастно смотрел на проходящую армию.

– Да, охотник-наставник. Мы накопили сил и пришла пора нанести сокрушающий удар. Чтобы победить серого демона, нужно добраться до его обители и разрушить алтарь. Клеймо Гэленгема потеряет силу – тогда я освобожусь от терзающих меня духов.

– Свободный царь – свободное царство, – всё также бесстрастно произнёс Ксо.

– Свободный царь – свободное царство, – повторил Андор.

Из головы не шла пленница – плачущая Ранестхе и её слова – «Ветер не обуздать веревкой и плетью».

Глава 35. Диптрен

«Сух и безжизненен край мира. Здесь, среди голых скал, соляных столпов и выпускающих на поверхность облака ядовитого газа и пепла вулканов, не может зародиться жизнь. Долина смерти, пустыня горя, поле сухих костей – так называют редкие путники это место. Рассказы обрастают слухами, придумками и вот – это уже обитель зла, демонов ночи, призраков и упырей. Одно воспоминание о ней леденит кровь.

Я зову эту долину «Последний Рубеж». Мрачное, но уютное местечко. Долина зажата в треугольник. С юго-запада к ней примыкает непроходимый лес, с мерзлыми болотами, оврагами и чащами, темным бором и непроходимыми снежными валами. С юго-востока – ледяная скалистая пустыня, переходящая в бескрайнюю горную гряду, разделяющую вторую и третью земли. И, наконец, север. С севера Рубеж омывает кипящее море – опасное, ядовитое, с плотоядными железошкурыми тварями. Человеку здесь неуютно. Но я – флегрет, отвергнутый всеми. Живущий для себя, Создающий смысл, Творец и Разрушитель. Человек, уподобившийся божеству. И там, за кипящим морем, мой плавучий остров. Моя цитадель».

Ирэн уселся на широкую ветвь кедра. Через милю лес оборвется, обнажив край безжизненной долины. На этот раз в ней кипела жизнь. Там, среди голых камней и промозглых ветров что-то происходило.

Это не люди – даже рисковые странники не заглядывают сюда.

И не демоны – Диптрен рьяно охранял владения от поганых тварей.

Впервые, за сотни лет в нём пробудилось любопытство. Когда человеку отмерено пятьдесят-семьдесят лет, времени крайне не хватает. Торопишься всё успеть, сетуешь на сон и болезни, забирающие драгоценные часы.

Когда же, волею судьбы, границы жизни разрушены, происходят интересные метаморфозы. Например, восприятие времени. Простой человек живет в линейном «прошлом-настоящем-будущем». Задумайся он о периоде в пятьсот-тысячу лет – и станет не по себе – мысль с трудом охватывает время, уходящее за пределы собственной жизни. После первых трехста лет ощущение времени становится объемным.

Первая ось – «прошлое-будущее». Не выпадают куски, помнится каждый миг. Вся череда картинок становится прозрачна, отсутствуют «слепые» пятна, память не смешивает моменты, не додумывает своего, показывая всё как есть.

Вторая ось – «глубина». Вспоминая какой-нибудь разговор, лет двести назад, можно увидеть – сколько листов было на дереве за спиной собеседника, сколько прожилок умещалось на каждом листочке. Вспоминается интонация голоса – со всеми тонами и полутонами, придыханием и паузами. Легко обонять запахи того времени и ощущать внешнюю среду – температуру, влажность, давление ветра.

Третья ось соединяет линии времени и пространства. Диптрен только год назад обнаружил эту грань времени. Временная сеть окутывает мир многослойно, мгновение за мгновением. При желании можно увидеть и услышать то, что происходило в другом селе, в другом городе, в другой стране.

Он попытался проникнуть в глубины прошлого. Его хватило на день.

В чём отличие от первой и второй осей? В первых двух скольжение по времени мысленное, не требует больших затрат сил. Путешествуя по третьей, ты перемещаешься физически. Видят ли тебя те, кто присутствовал в прошлом? Можно ли изменить будущее?

Диптрен не знал этого. После первого эксперимента путешествий во времени-пространстве он чуть не сошел с ума. Побывав в прошлом в двух местах одновременно, он долго не мог их объединить. Ощущение, будто память разделилась надвое, оба воспоминания настолько ярки, что кажутся реальностью. Флегрет теперь понимал страдающих шизофренией и раздвоениями – они уже не казались ему странными. Какой же винегрет был в голове у Натиллы до вживления блокаторов?

Натилла. Это имя не вызывало чувств, переживаний. Он смог отстраниться от воспоминаний, их недолгий роман и семья стали обычной сценой театра скучных человеческих отношений. Любовь, долг, вожделение, страх, страсть – удел маложивущих.

Ирэн очнулся от грез – в долине что-то происходило.

«Не стоит тебе зависать в этом мире. Доберешься до своей кунсткамеры – там и предавайся думам» – не то, чтобы он боялся за свою жизнь, или кто-то мог причинить ему вред. Ирэну не нравилось терять контроль над сознанием – посему он старался спать и грезить лишь на своем острове, под защитой кипящих волн, плотных стен и охраной созданных им существ.

Да и чего бояться? Его тело не болело, не чувствовало усталости. Он знал свои пределы. Два года анабиоза – замирания всех жизненных функций организма – до момента, когда ткани начинают разлагаться, из-за того, что иммунитет и восстановление становятся слишком медленными, а восполнимые резервы тела заканчиваются. Или ускорение всех процессов за счет убыстрения тока крови и активизации нервных связей – до уровня, который могут выдержать стенки сосудов и не перегорают нейроны. Время удара – четыре сотых секунды. Сила удара – две с половиной тонны. Семьдесят километров по пересеченной местности он легко преодолевал за час. Дольше бежать нельзя – без поддержки биомодуляторов, защитно-питающего костюма умрешь от истощения.

Конечно, были у него и другие козыри в рукаве.

Смахнув вновь накатившую волну грез, флегрет направился к «Последнему Рубежу».

Лилит восседала на выступе пещеры. С возвышенности открывался вид на безжизненное низовье, устланное острыми камнями и соляными столпами.

«Пепел и тлен» – иманити разрывали противоречивые мысли. Заточившая себя, ушедшая из этого мира и воспрявшая ото сна видением лебедя. Суть послания не подвергалась сомнению – она готова вернуться на путь истины. Но жажда крови, насилия и безумств, желание восстановить власть, вернуть себе имя ночного искушения, воссоздать царство суккубов, править вместе с детьми…

На поле собирались ее отпрыски.

Ее первенец, Кингу – красноглазый, чернокожий, с длинными, цвета топленого молока, волосами. На поясе – плеть-девятихвостка, послушная хозяину, в руке – золотой посох Мусаила. Сын Ишгара.

Тунарг родился от северного великого воина и видом похож на него. Высок, статен и широкоплеч, с окладистой бородой и голым, в буграх мышц, торсом. Мощные, словно свитые из корней клена, руки облачены в серебрянные наручи, ладонь крепко сжимает двухклинковую глефу.

Аменте – первая дочь, изящная и грациозная, с красноватой кожей. «Хранящая огонь» – Лилит восхищалась ее красотой и опасностью. Танец Аменте пленял мужчин, а в ярости она изрыгала всепожирающий огонь.

Хёдр – низкий, плотно сбитый, похожий на бочонок. Про таких говорят – «поперек себя шире». Темнокож и космат, к поясу приторочен широкий разделочный нож, а на груди болтается свистулька-ракушка. Корабельный кок, с которым она делила ложе, оказался балагуром и краснобаем. Легкомысленный, извечно пьяноватый, с простыми шутками и похабными рассказами – иманити увлеклась им не на шутку. Жаль, их судно попало в шторм – кок отправился кормить рыб. Хёдр не похож на отца – молчалив и угрюм, необыкновенно умён, хоть по виду простак. Он не любил общество, предпочитая жить отшельником в дремучем лесу. Только изредка покидал убежище, чтобы купить соли и книг, за которые всегда платил медью и бронзой.

Чемош – изгой семьи. Кто был его отцом, Лилит не знала. То было темное время. Время, когда темная сущность иманити беспредельно властвовала над инстинктами, заглушив сознание и совесть. Все дети иманити красивы – даже Хёдр, по-своему, дикой и угрюмой, грубой красотой. Но не Чемош! Нескладный, горбатый, с выпирающими изо рта зубами. На неровной голове жесткие рыжие волосы с проплешинами, один глаз кривой, второй с бельмом. Голос похож на визг испуганного кабана, шестипалые руки и ноги худые, вечно влажные и липкие. Он скитался по миру, в рубище и широкополой шляпе, с простым посохом и тюком, прося милостыню и побираясь. Лилит то и дело встречалась с ним взглядом – и не могла долго выдержать это мучение.

Из-за горизонта вспыхнула звезда, обрушившись в поле взорвалась мирриадом искр.

– Пепел и тлен, тётушка-мать!

– Оумтекай!

Рожденная от брата, бесполая иманити была прекрасна. Духи, ангелы и демоны тоже не имеют пола, но люди разделяют их. Для удобства. Лилит улыбнулась – смертным было бы странно обращаться к божеству – «О, Великое Оно!». Оумтекай не может передать свою сущность в поколениях, она обречена на угасание рода. Хотя её, похоже, это не слишком заботит.

Четыре радужных крыла ярко сияли на заходящем солнце. Половина тела Оумтекай похожа на здешние соляные столпы – белая с серым кожа суха и шершава на ощупь, другая – цвета спелого персика, красновато-оранжевая, мягка и тепла как свежий хлеб. Иманити обожает поэзию и металл, пьет кровь и морскую воду, приветлива и мила днём, а ночью жестока, кровожадна и безумна.

– Где? – Лилит удивилась звучности и силе голоса. Только недавно огонь жизни едва теплился в теле, сейчас же он разгорался с новой силой. – Где остальные? Дуфар, Марэк, Олойо, Дябда?

– Дуфар спит вечным сном, он стал камнем и вряд ли когда увидит свет. – Кингу поклонился.

– Дябда был повержен родом Святослава в Долинах Снов. Хитрый маг без роду и племени накормил его жертвой Джунга. – Тунарг поклонился.

– Род человеческий изощрён и сметлив, – кивнула Лилит. – Дябда ослушался и не предался сну. За то и поплатился.

– Марэк нарушил твой обет мать, – Чемош подпрыгнул и захлопал в ладоши, разбрызгивая вокруг себя липкую слизь. – Он хранит народ Иоппии и учит их единению с землей.

– Олойо не откликнулся на зов – Аменте поклонилась.

«Олойо, Марэк» – от этих имен сердце Лилит забилось сильнее. Близнецы. Младшие. У их отца был интересный путь. Из шутов – в святые, из святых – в артисты, из артистов – в учителя. Он был единственным, кого Лилит не смогла искусить. Не поддавался ни взглядам, ни вздохам, ни плоти, ни магии. Он настолько заинтриговал иманити, что та согласилась выйти за него замуж. Через пару дней, когда семя прижилось, она покинула его, не сказав и слова. Ей даже хотелось, чтобы он о ней тосковал и помнил.

– Олойо и Марэк вольны делать, что захотят.

– С чего такие вольности, матушка-тетя? – Оумтекай ухмыльнулась. – Сколько помню, все дети должны беспрекословно подчиняться матери – думать, хотеть, совершать.

– Думать, хотеть, совершать. – Лилит взвесила слова. – То было раньше.

Она простерла руки:

– Правила изменились! Мне был знак! – иманити воскликнула – Лебедь! Теперь всё будет иначе. Мы исправим ошибки прошлого.

– Мы? – Кингу перебил мать. – Ошибки? Хочешь сказать, что овцы, которых надлежит стричь, станут нашими братьями и сестрами? Хочешь уподобить нас низшим?

– Да, Лилит! – Аменте вспыхнула – Ты хочешь, чтобы мы изменили своему выбору – править человеческим родом?

– Люди – не низшие, как мы думали, – в голосе Лилит засквозил металл. – Гордость приводит к падению. Они – другие, не такие как мы. Но это не значит, что нам надлежит ими править. Высший создал подобных себе, богов. Он создал прислужников, дав им право одного выбора. После создал нас, жителей минерального царства. И последним творением Его оказались люди. Они слабы плотью и умом, век их скоротечен. Но подумайте, посмотрите! Хоть человек и слабее иманетов – род его совершеннее.

– Ты хочешь сказать, – Тунарг был громогласен, лицо его выражало гнев, – род иманетов будет прислуживать роду людскому? Мы были им богами, они исполняли любую прихоть! Пастырь не станет пресмыкаться перед овцами!

– Кингу, Аменте, Тунарг, – Лилит отвесила им тяжелый взгляд. – Ваше слово мне ясно. Хёдр, Оумтекай и… Чемош – ваши слова.

Чемош поскрёб горб. Потёр кривой глаз. Почесал проплешину на темени:

– Я не люблю людей, мать. И они не любят меня. Если уж и держаться – то с семьей.

– Семье ты не нужен, уродец. – Аменте дала бедолаге огненного хлыста. – Выпрашивай милостыню дальше.

– Это личный выбор, Аменте – иманити вздохнула. – Хёдр? Оумтекай?

– Я буду помогать людям – отшельник потрогал свистульку. – За столетия я прочел множество книг и у меня есть причины уважать их.

Лилит кивнула:

– Оумтекай? Что скажешь дочь-племянница?

– А я, дорогая тетушка-мать, жду доказательств! – иманити закружилась и улыбнулась. – Почему мы решаем вопрос людей без людей? Как решить – слабее они или сильнее, если мы не знаем каковы они? Может, они стали сильнее нас и сильнее демонов? А может, достигли обителей божественных! Тогда, безусловно, я не пойду против них. Но и служить им я не намерена!

– Люди слабы! – глаза Кингу заполыхали алым. – По пробуждении, я выпил кровь одного и лишил железа три сотни смертных! Они слабы!

– Так одолей его! – Оумтекай зашлась диким хохотом. – Выходи, человек!

Иманеты застыли. Только Оумтекай видела невидимое, ощущала живое тепло. Остальные, будучи порождениями минерального царства, слышали лишь камень.

Диптрен появился на краю опушки, молниеносно спрыгнул с ветви кедра и вмиг добежал до группы странных существ. Иманеты взирали на него с любопытством. Высокий, облаченный в облегающий плотный костюм, видом мужчина походил на Кингу – такой же статный, изящный, блестящий черным. Только лицо его было человеческим, живым, да на лоб выбилась фиолетовая прядь. На запястьях красовались браслеты с камнями, у пояса болтался жезл с четырьмя рубинами, а с плеч спадал длинный серый плащ, материал видом напоминал шелк.

– Я – Ирэн, правитель этих мест. Я защищаю «Последний Рубеж» и хочу знать – кто вы?

– Кто мы, тебе знать не обязательно. – Кингу перехватил посох. – К чему мертвецу знание?

Взметнулась плеть-девятихвостка, впилась в грудь Диптрена. Тот улыбнулся:

– Вы властвуете над камнем и металлом. Моя броня другого рода.

Кингу расплылся. Ирэн успел отбить удар посоха и в ответ двинул локтем в подбородок иманету. Обсидиановый противник отлетел, разбив соляной столп в пыль.

– Дай-ка я, брат, – Тунарг перехватил глефу, посмотрел на Диптрена, – овца оказалась с зубами. Почту за честь размозжить твою голову.

Ирэн достал стилус. Тот, засветившись, превратился в две сабли:

– Готов.

Белобородый осклабился:

– Овца то еще и с когтями.

Засверкали клинки. Словно два вихря, два ветра – черный и белый, закружились в бешеном танце. Тунарг, несмотря на массивный вид, был необычайно проворен. Диптрен едва успевал отражать удары. Ранения затягивались защитой, заживали мгновенно – но на это уходили силы.

«Долго не протянуть» – флегрет знал пределы тела и доспехов, и никогда не питал призрачных надежд. Когда, волей Моргота он стал изгоем, над ним потеряли власть человеческие страсти, ангельские и демонические силы. Но таких противников он видел впервые. Ирэн решился. Рискуя потерять контроль, он шагнул по третьей оси. Как раз вовремя – глефа со свистом рассекла находящегося на его месте Диптрена. Это было больно – рвались кости, связки, сухожилия и мышцы. Нервы, перегорая, посылали в мозг отчаянные сигналы: «Боль! Боль! Боль!».

Но это был уже не он. Сохраняя образ умирающего себя, Диптрен шагнул еще раз. Тунарг замедлился. В настоящем времени он был также скор – но какой толк в скорости, если твой противник шагнул в другое время?

Диптрену хватило секунды, чтобы перехватить движение иманета. Ирэн выбил глефу и вонзил сабли во врага – одну в бедро, другую – в плечо. В тот же миг Ирэн вернулся в настоящее.

Превозмогая бьющий в голове набат и лихорадку, флегрет улыбнулся. Эффект впечатлял.

Обескураженный Тунарг даже не понял, что в его плоти засели сабли. Сын воина сжимал-разжимал пустые ладони, не веря глазам. У воинов Севера потеря оружия означает позор. Иманет, конечно, не был приверженцем людских суеверий, но кровь отца брала своё. Удивленно он повернулся к Диптрену:

– Никто никогда не выбивал у меня меч.

«То, что ему чуть не отрубили конечности, не впечатляет?» – Ирэн поклонился:

– Овца не только с зубами и когтями, но ещё и драться умеет.

– Всё, я положу этому конец, – придя в себя, Аменте вспыхнула, закрутила огненные вихри.

Ирэн прикоснулся к браслетам. Камни засветились, на секунду он ощутил прилив сил. Но тут же энергия исчезла.

Глаза объятой пламенем сверкали ярко, пронизая толщу огня:

– Мы властвуем над камнями, человек. Твоя магия здесь бессильна.

Рядом с Аменте встал Кингу. Он уже отошел от удара и сейчас вёл себя осторожно. В воздухе парила плеть, посох светился. Коса расщепилась на десятки тонких прядей, каждая ощерилась металлическим треугольником. Диптрен выругался. Он не знал, с чем столкнулся и просчитался. С одним иманетом можно справиться, но если их двое, а ты уже ослаб! «Надо уйти по третьей оси».

Ирэн зажмурился. Тело схватила лихорадка, он ощутил озноб погружения. И тут словно ударился об упругую поверхность. Перед ним также стояли двое охваченных гневом иманетов.

«Меня выкинуло?!»

Диптрен удивился. Как-то странно. Сейчас он, наверное, умрёт. Необычно.

Из пещеры выпрыгнуло шесть массивных, с крупного быка, существ. Коротколапые, с плотным панцирем и острыми иглами-щетинками, юные карху, несмотря на вес, оказались очень быстры. Спустя миг Кингу, Аменте и Тунарг беспомощно дергались под зажавшими их громадинами.

– Довольно, – Лилит спрыгнула с уступа. – Вы видели, на что способен человек. Сегодня не прольется кровь. Кто со мной – оставайтесь. Кто хочет идти своей дорогой – убирайтесь. В следующий раз наша встреча не будет такой приятной.

Ирэн очнулся от грез. В пещере – гораздо более просторной, чем казалось снаружи, потрескивал костерок. Вокруг, словно небольшие холмы, лежало шестеро карху. От их тел исходило тепло – даже больше чем от огня. Лилит, закутанная с ног до головы в робу, внимательно рассматривала его – увидев, что человек пришёл в себя, протянула пиалу с густой белой жидкостью.

– Пей. Молоко карху, кипяченое.

Молоко оказалось жирным и сладким, с горьковатым солоноватым привкусом. Внутри потеплело, навалилась приятная тяжесть. «Контроль». Диптрен разорвал пелену сна:

– Я вмешался в семейный совет, извини.

– Ты пришел вовремя, – Лилит улыбнулась и сердце Ирэна забилось чаще. Он не успел рассмотреть её тогда – сейчас же, в светотени была видна каждая ямочка и изгиб лица – воображение рисовала впечатляющие картины под скрывающим всё балахоном. – Кингу и Аменте сделали свой выбор. Хёдр и Чемош будут помогать мне. Тунарг… Ему надо пережить поражение. Новый опыт – другая жизнь. А Оумтекай… Хоть она и дочь, но и племянница. Ей не нужно выбирать. Четырехкрылая летит своим путём.

– Что же делать мне? – Ирэн про себя выругался. Мысль все время ускользала, терялась, внимание переключалось на Лилит, на её красоту и соблазнительность.

Иманити нахмурилась:

– Не влюбляйся в меня. Я убила тысячи мужчин – все шли на смерть добровольно. Забудь.

Ирэн встал:

– Тогда я пойду домой.

Лилит кивнула, проводила взглядом уходящего Диптрена.

– Сможет ли он забыть меня, Чемош?

Из тени вышел горбун:

– Мы покрыли Вас с головы до ног, мать. Он будет помнить Ваше лицо, но не тело.

– Надеюсь. Хоть в семье и не без урода, но ты мне дорог, Чемош, родной. Как говорится у людей – лучше урод при хозяйстве, чем царь в другой стране.

Глава 36. Феанор

– Управлять чужим сознанием можно, лишь овладев собственным. Известно о восьми ступенях власти.

Феанор находился в том же толосе, в котором ему просверлили голову – в его первое путешествие. Неярко горят красноватые люмены, пахнет сандалом и корицей. Настоятели вращают восемь медных цилиндров, исчерченных рунами – пространство наполнено монотонным сочным гулом.

Вокруг юноши, раскачиваясь, ступала Скорбь, произнося странные фразы, перемежающиеся с поучениями:

– Осанве постигнут достойные. Оно открывается тем, кто готов. Оно выше всего, но почитается за низшее. Более явно, чем сущее. Неощутимо, как заснувший ветер.

Первая ступень – слышание зверя – Амересте, Селето, Мукафна.

Вторая ступень – говорение зверю – Эйдено, Халико, Феатти.

Третья – слышание человека – Омайро, Лакессо, Интенте.

Четвертая – говорение человеку – Дхарана, Катарцо, Тимейо.

Пятая – подчинение человека – Кресте, Суперари, Мелиорес.

Шестая – входить в сознание частью – Бутавелли, Обонати, Шибтаунне.

Седьмая – входить в сознание полностью – Чиксенну, Местархо, Пролике.

Восьмая – управлять сознанием многих – Колойоло, Гриайнне, Форпитранте.

Гул прекратился и царевич ощутил, как тело напиталось силой, а взор стал ясным. Мир предстал в новых цветах – даже эта полутемная каморка казалась расцвеченным красками мироварника дворцом.

– Хорошее ощущение, – утвердительно кивнула Натилла. – Теперь установи контакт с этим котом.

Из клетки выбежал крупный лохматый зверь. Скорбь продолжала:

– Мысль намного богаче слова. Часто краткий взгляд говорит больше красноречивой оды. Так, прожившие не один год вместе, муж и жена, лишь посмотрев друг на друга, понимают чувства, желания и страхи. Может даже показаться, что им приходит одна и та же мысль. Это неверно. Возникшая у одного, она мгновенно резонирует у другого. Неоформленные, на уровне предвкушения, смутного ощущения – такие мысли движутся быстрее всех. Их зовут флюидами, реже – арритами. Если мысль оформлена словом и её можно произнести – она почти умерла. Именно поэтому важно практиковать созерцание, состояние не-ума. Попытайся мысленно позвать кота – он услышит, но не поймет, что ты ему предлагаешь. Нужно научиться отправлять мысленные арриты – на этом уровне сознания они одинаковы для всех живых существ. Сможешь – к тебе подбежит и кот, и пёс, и конь.

Феанор погрузился в себя. Слова, роящиеся в голове, словно рассерженные осы, утихли. Остался кот и он. Юноша мысленно указал путь – кот, помедлив, пошёл в сторону. Феанор изменил направление – животное мгновенно сменило направление. Царевич отправил приказ идти к нему – кот замер, и, через секунду отправился тереться о ногу Скорби. Та улыбнулась:

– Ты вкусил первый уровень. И второй.

– Но ведь кот не побежал ко мне! – с досадой воскликнул Феанор.

– Да, – согласилась Натилла. – Когда ты гонял его зигзагом, у него не было своих арритов. А когда направил к себе – ему захотелось потереться о мою ногу.

Белокожая взяла кота на руки, почесала за ушком. Горницу огласило раскатистое мурлыкание.

– Так бывает. Часто мы разрываемся между двумя, тремя, пятью мыслями – и все они наши. А собственное сознание всегда сильнее чужого. Почти всегда. Когда человек понимает свои желания, идет к мечте, верит в призвание и миссию от богов, он становится неуправляем для душеводителя. Такие встречаются редко. Большинство людей, как поплавок на волнах – вертятся вокруг себя, пускают мелкую рябь. Ими управлять легче, чем котом.

– Как?

Натилла улыбнулась:

– Рассказывая, что пойдя по твоему пути, они обретут еду, тепло и секс – для них это весь смысл жизни. Чего больше не хватает – то лучше действует.

Они прогуливались у основания Обители Шестнадцати Рук – огромное стены купола, сложенной из гигантских изогнутых треугольников. Феанор вернулся из Олегова леса и сейчас они с Вегедэ закрепляли уроки.

Феанор почесал затылок:

– Скорбь говорила о рычагах силы – еде, тепле и сексе. А как же – власть, искусство, жажда уважения, знаний?

Вегедэ неуклюже топала по песку:

– Для большинства за ними просто кроется другое качество еды, тепла и секса. Запомни – не бывает «чистых» рычагов. Мы все разные – потому, управляя котом, ты не можешь управлять человеком. На словах всё просто. Но слова – это образ кентавра, нарисованный слепым со слов глухого, который слышал, как немой сказал. Вот и попробуй докопаться до истины, если она выражена в словах.

– Ответ без ответа, – рассмеялся Феанор.

Внутри у царевича возрастало необычное тепло по отношению к этой низенькой, безрукой, с кривыми толстыми ножками девчушке. Ещё с тех пор, как он проснулся под звездой Мерцаны, это ощущение не погасло – хотя прошло два вита и он успел посетить Веллоэнс, участвовал в разделе власти и вступил в прецарствие. Оно не было похоже на влюбленность или похоть, нередко испытываемую к красивому девичьему стану и лицу – как ни посмотри, служительницу нельзя назвать симпатичной. Не похоже это чувство и на семейную, дружескую привязанность.

«Что же это?» – размышлял Феанор. Как же бывает сложно, когда желание назрело, решимость крепка – а слов не хватает. Царевич рассудил, что стоит посозерцать эти арриты на досуге.

– Ответ без слов, – поправила Вегедэ.

Они шли вдвоём вдоль стены из гигантских треугольников – этого Феанору было достаточно.

Эпилог

В доках не слышно привычной ругани, смеха матросов и торговых споров. Лишь тихо плещется вода, разбивая мутные волны о покрытый илом и тиной берег. В ночном небе ярко светит жёлтый гигантский круг.

Бухта пуста. В эту ночь, по поверью, дочь моря, Лейя, ходит по туманной пристани в сопровождении верных духов-волков. Она кличет своего возлюбленного, моряка, сбежавшего от неё из хладной пучины в тёплый мир живых.

В эту ночь никто из мужчин до рассвета не покидает из каюты, не гуляет по пирсу, не выходит в море, чтобы закинуть сети.

Никто не желает, чтобы Лейя пленила его сердце и унесла с собой в подводное царство.

По ночному берегу идут трое – красивая статная женщина, рослый бородатый мужчина и лысый толстяк. Они неспешно прогуливаются под луной и о чём-то беседуют. Женщина что-то рассказывает и тычет пальцем в сторону прибрежной таверны.

В эту ночь тоскующая Лейя выйдет на берег. На трёхмачтовом клипере «Дорудонский спрут» она унесёт с собой сердца тридцати шести моряков.

Content

Шумеляк Андрей Мирославович Веллоэнс. Книга вторая. Царские игры