Шумеляк Андрей Мирославович

Веллоэнс. Книга первая. Восхождение

Шумеляк А. М.

Ш 96 Веллоэнс. Восхождение: Фантастический роман

/ А.М. Шумеляк – М.:Книжный перекресток, 2016 (третья редакция) ISBN 978-5-499-00124-0

Юный волхв Авенир сбегает из Академии магии, подчинившись забытому всеми неведомому

божеству. Доверившийся внутреннему голосу, истязаемый сомнениями и страхами, юноша направляется в

Веллоэнс – легендарное Царство. Встретив единомышленников, он отправляется в далекий путь в

поисках своего предназначения. В дороге молодой волхв узнает, что является частью древнего

пророчества, рекущего о временах великой скорби для всего живущего.

«ПРЕДСТАВЛЯЮ ВАШЕМУ ВНИМАНИЮ ВТОРУЮ РЕДАКЦИЮ

ПЕРВОЙ КНИГИ. АВТОР СТАЛ НА НЕСКОЛЬКО ЛЕТ СТАРШЕ, НА

НЕСКОЛЬКО ТОЛСТЫХ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ КНИГ ОПЫТНЕЕ.

КОГДА ПРИСТУПИЛ К РЕДАКТИРОВАНИЮ, ТО ЭТОТ ПЕРВЫЙ ТОМ

СТАЛ ДЛЯ МЕНЯ ИСПЫТАНИЕМ, НЕРЕДАКТИРОВАННЫЙ ВКУС ЕГО СТАЛ

ОЩУЩАТЬСЯ С 16-Й ГЛАВЫ. ВСЕ СТРАНИЦЫ ДО ЭТОГО ПРИШЛОСЬ

ТЩАТЕЛЬНО ДОГОТАВЛИВАТЬ. ЭТО БЫЛО В 2014 ГОДУ.

ИТОГ 2016 ГОДА: ПЕРЕД ВАМИ ТРЕТЬЯ РЕДАКЦИЯ, ПОСЛЕ КОТОРОЙ Я

ПЕРЕСТАЛ МУЧИТЬ ПЕРВУЮ КНИГУ, ИБО ХВАТИТ. ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ».

Ashum (А.ШУМ, он же АНДРЕЙ ШУМЕЛЯК)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

Медные настенные жирники лениво мерцают, освещая стены угрюмой

неприветливой кельи. На буром кирпиче подрагивают тени, воздух холоден, пахнет

тиной и серой.

Теграмтон высыпал в огонь священный ладан, прошептал Слово. Взвилось

сизое облачко и затхлость помещения отступила – терпкий запах дыма отрезвлял

сознание, бодрил.

Возвышающиеся близ жертвенника полукруглые, обрамленные золотом врата

вайгара, блеснули молниями. Заскрежетало – створки медленно, словно нехотя, открыли проход в мир смертных.

Запертый в клетке дракон оживился. Черная шкура подернулась, пластины

затерлись друг о друга, издавая неприятный стрекот. Зверь вперил в служителя

горящий синевой взгляд:

– Зачем? Путь в обитель богов закроется для тебя навечно – тебе не суждено

воскреснуть еще раз.

Хранитель не отвечал. Монашья роба из верблюжьего волоса скрывала его с

головы до пят, виднелись только перевязанные кисти рук – трофей Теграмтона от

прошлой встречи с Ишгаром.

– Я решил.

– Роль в мире смертных обозначится картой. Зачем позволять случайности

определять свою судьбу?

Человек обернулся к дракону. Тот с ненавистью смотрел в лицо, хотя каждую

секунду испытывал обжигающую боль от того, что скрывалось под капюшоном.

– Тебе ли говорить про случайности, Клятвопреступник?

Хранитель наклонился к жертвеннику. Пламя сошло, на краснеющих углях

лежала небольшая пластина. Пальцы коснулись ничуть не нагревшейся, даже

холодящей руку, стали. На карте переливалось огненными резами изображение

пробитого черепа.

– Случайностей не бывает, Ишгар. Ты знаешь, что всем правит Древний, –

Теграмтона унесло в иссиня-черную мглу вайгара.

Глава 1. Пробуждение

В дальней комнате убогого домика на рассохшейся перекошенной кровати

лежал путник. С первого взгляда можно понять, что не отсюда. Сандалии, хоть и не

отличаются убранством и изящностью, но испещрены витиеватыми узорами, едва

пробивавшимися через налипшую толщу грязи. Особо привлекает внимание

накидка. Широкий капюшон открывает часть лица, светлого и худощавого, на

уровне плеч изящные завязки проходят через медные кольца ефода, сплетаются на

груди в затейливый узел. К низу накидка расширялась в теплый плащ,

переливающийся мягкой синевой – так выглядит небо в полдень, когда летний зной

еще не наступил, а прохладное утро уже унеслось прочь, по канве вьётся

меандровый узор из серебряных нитей.

Остальные вещи никак не указывали на принадлежность путника к знати.

Ноги обнимают кюлоты из тонкой шерсти. Потертый серозеленый ефод с

множеством карманов спускается почти до колен, подвязан светлым кожаным

ремнем.

На полу, подле топчана, скособочилась дорожная сумка. Из грубо выделанной

бычьей кожи, с блестящими медными кольцами и широким наплечным ремнем.

Такие сумки нравились торговцам и писцам – удобны для дневного запаса меди и

писчих принадлежностей – пера и папирусной бумаги. Внутри сумка выделана

нежнейшей телячьей кожей и прошита двойными жилами.

Солнечные лучи пробрались через оконце и ласкали уголок черной,

потрескавшейся от времени книги, безмятежно выглядывающей из своей

небольшой тюрьмы…

Странник зевнул, разлепил сонные веки. Взгляд его – мутный, неподвижный, устремленный вдаль, просветлел. Парень ощупал голову – за ухом вздулась шишка, ужасно зудела, а от лёгкого прикосновения перед глазами вспыхивали цветастые

круги:

– Я жив… Что же было? Погоня? Да, точно. – Юноша ухмыльнулся. – Чародеи

лишь приложили меня жезлом, неслабо вышло. Даже сознание потерял. Неужто

такая погоня из-за ветхой книжонки и пылящегося под колпаком лазурита?

Торопиться было некуда – опасность миновала и вдоволь выспавшийся

Авенир принялся восстанавливать в памяти прошлую жизнь. В Академии вставали

до рассвета, выполняли хозяйственную работу и отправлялись на учебные ветви.

Дисциплин – великое множество, в каждой школе – особые предметы. В сознании, ещё замутнённом, но вполне человеческом, проплывают образы прошлого, складываются в одну нестройную картину.

Когда Авениру исполнилось шесть, отец отдал – а может, продал? – его

забредшему в селение чародею. Была ли жива мать? Её он вспомнить не мог.

Чародей оказался одним из верховных ясновидцев Академии – таинственной

обители на краю Первой земли, за отрогами Железных Гор. Авенира определили в

ветвь Летаа – сложнейшее направление, преподаваемое в Великой Башне. И

скучнейшее. Остальные даги – так называется первая ступень посвящения -

осваивали магическую защиту, ставили гремучие, огненные и каменные плети, метали в чучела разноцветными шарами. Ну а воспитанники Башни под

неустанным бдением старцев вгрызались в горы пергамента и зубрили витиеватые

схемы. Отдыхали на софистике и ясновидении. Полеты мыслей, первопричины

решений осваивались в замудреных беседах, вопросах, ломающих логику, историях

со смыслом.

Первую ступень осваивали за семь-восемь лет, после экзамена ученик

становился вектиром. За стенами Академии тоже есть свои вектиры, но это лишь

название целителей и философов. Вектир Академии кроме истории и целительства

приступал к изучению алхимии, симпатии и инженерного дела. А также от

магической защиты, плетей и шаров переходил к углубленному изучению

атакующей магии.

Но не воспитанники Великой Башни. Эти оставались в дагах на десять-

двенадцать лет, зато осваивали вторую ступень за год, вместо привычных трёх, и

сразу получали браслет мейстера с изумрудом, вместо агатового кольца триноя.

Суть последних четырех ступеней хранилась в тайне и открывалась лишь особо

даровитым мейстерам.

Он задержался в дагах на девять лет. Ему предстоял экзамен – турнир на

Синем Плато, в котором из трехсот состязающихся всего сотня допускалась к

посвящению. Остальные весь следующий вит подсобничали – собирали травы, кристаллы, заготовляли материалы для магических приспособлений – волшебного

зелья, посохов, свитков – и прочей утвари. Они могли учиться дальше, но

чародействовать до сдачи экзамена настрого запрещалось. Авенир так

разволновался, что напрочь позабыл все заклинания, не сумев произнести перед

комиссией ничего удобовразумительного. Он стал подсобником и застрял в дагах

ещё на два года – пусть даже учителя и убеждали выйти на Плато. Новоиспеченный

волхв не тратил времени на разговоры, будучи погружен в мысли о родителях, судьбе, смысле бытия.

Он злился, что всё решили за него – частенько подумывал о побеге, но дальше

мечтаний дело не шло. По слухам не то, что проникнуть – даже найти Академию

сложно. Беглецы гибли в горах, теряли разум. Да и что там, в мире? Неизвестность

пугала.

Однажды чаровник увлекся этой ветхой книгой. Читать здесь не запрещали, даже наоборот – поощряли интерес к молчаливым мудрецам… Ветхий томик

скучал в библиотеке на полке доисторического письма – первых попыток человека

найти себе покровителя. В книге описываловь одно божество, Шаадай, в переводе

– Древний, Единый, Высший. Когда кто-нибудь хотел сказать о прописной истине

или бессмыслице, так и говорил «в уставе древнего писано». Высший не требовал

беспрекословного подчинения – а это ведь неотъемлемая часть каждого бога.

Странно, как мог человек придумать себе такого покровителя?

Каждый поклоняться своему богу. Воины – Акрону или Морриган, крестьяне

– Гроумиту, воры и торговцы – Форту (его еще кличут Тунием) и так далее. Даже

примитивные зеленокожие агги, хоть и чтили одного Шаара, но никогда не

приписывали ему слабостей. Бог должен явить свое могущество, призвать к

жертве, наделить силой… А этот человеческих жертв не требовал – значит, сильно

человека любил. Так ведь деревенскому пню понятно, что любовь – это слабость и

божество не может любить человека – только жалеть, как глупое и увечное

существо.

Это ладно, можно простить такие ошибки. Но книга оживала в его руках –

этим она отличалась от других. Страницы могли неожиданно опустеть, каждый раз

выдавали новые письмена и рисунки, часть листов пустовала. Авенир захотел

разобраться, но его всё время отвлекало подсобничество и учение. Однажды книга

показала ему заклинание воздушной сферы. Чародействование влекло наказание…

Полет мыслей нарушили крики с улицы. Он осторожно привстал с кровати и

выглянул в окно. В придорожной пыли катались, сцепившись, два деревенских

пацана.

– Бей! В нос! Давай! – дерущихся окружила толпа детей, раздавались звонкие

вопли, хлопки, крики.

Крупный мальчишка завалил тощего, уселся на грудь, придавил коленями.

Кулаки поднимались медленно, да и поверженный противник извивался как

скользкая серая гюрза. Авениру задела такая несправедливость. Он схватил сумку

и вышел из своего убежища.

– Эй, мелюзга, кончай представление. Толстый скоро помрёт с натуги – и так

воняет, аки хряк в свинарне.

Детвора удивленно разглядывала незнакомца. Путники в этом селении редки, да и выглядит не как привычные всадники из Глинтлея. Невысокий русый

парнишка принялся сбивчиво объяснять:

– Он сам виноват. Украл медяки из школьной шкатулки. А нас потом всех

застегают. Крот на смотре и узрел, как Тайрин крался сзаду дома с мешком. Подлец

его ударил.

Парень покраснел – видно удар пришелся по весьма чувствительному месту:

–Крот сказал всё нам. Мы его нашли. Он прятался на сеновале. Надо наказать, чтобы не лез больше.

– Вы его и так прилично наказали. Хватит.

Авенир потеснил толпу, помог тощему встать:

– Значит, школа. И учителей хватает?

– Остались только Старый Дон и Каст Генри. Еще староста учит.

– Ясно, тут и староста есть. Проводишь меня к нему. А вы верните деньги в

школу. Уразумели?

Детвора закивала. Авенир с вором-неудачником зашагали к старостату. Волхв

мельком присматривался. Многие дома покосились, заборов не было. У редкой

избы суетился пёс, люди оглядывались на чужака с опаской, женщины закрыв

лицо, скрывались в домах. Попытался подойти пьяный мужик, но запутался в

собственных ногах, плюхнулся в корыто помоев.

«Кого-то они напоминают» – парень напряг извилины. – «Дети одинаково

одеты, женщины прячутся. Хотя, как же ещё? Во всех поселениях традиции сходны

и чтутся веками».

Старостат – высокий и красивый дом в два яруса был, пожалуй, единственным

сооружением не из дерева. Стены выкрашены синим, в окнах переливается мутное

кварцевое стекло. Казалось, что когда разруха гуляла по деревне, то обошла здание

стороной. На заборе крепилась табличка с восьмиугольником – символом

Гроумита. Авенир с Тайрином с усилием отворили тугую крепко прилаженную к

забору калитку.

Староста Роуэльд плюхнулся в уютное широкое кресло и подумал о том, что

ему хотелось бы сейчас жареных грибов и свежего сливового соку. В дыхании

давно появился сладковато-кислый привкус – больной желудок вкупе с возрастом

заявляли о себе часто и громчо. В свои семьдесят два староста выглядел на все

девяносто – сказалось неспокойное прошлое. Да, почти никто из соратников не

дожил до этого времени – а как бы хотелось пропустить чарку-другую, вспомнить

удалые года, когда чувства были острее, а жизнь текла стремительно …

Дремы прервал решительный стук в дверь.

Старик вздрогнул.

«Эх, и кого принесло в такую рань? Неужто опять какого-то мужика, с вечера

напившегося льняного самогону, замучила совесть и он приполз жаловаться на

несчастное житие?»

Снова раздался стук.

Роуэльд кряхтя, переваливаясь с боку на бок, проковылял к двери, открыл

смотровое. На пороге стояли здешний постреленок и молодой незнакомец в

странном одеянии.

– Кто ж это пожаловал ко мне в гости?

– Впустите, голова. К вам тута человек пришел. Про школу спрашивал.

– Да вижу, что не зверь.

Щелкнул затвор и тяжелая исцарапанная дверь бесшумно отворилась.

– Входите. Есть хотите? Молодчатка ведь всегда голодна? За столом и беседа

лучше идёт.

Из глубины дома пахнуло теплом и уютом. Широкий вход ведёт в гостиную, на стенах спят картины, в подставках мирно горят свечи.

Роуэльд усадил гостей за стол. Глубокие уютные кресла меньше всего

походили на обеденные стулья. В Академии такой роскоши не было – все сидели на

твердых неудобных лавках, еда хоть и была вкусной, но казалась ненастоящей –

видать, маги-повара не сильно заботились о желудках дагов. Раздумья прервал

аромат, доносившийся с кухни. Запах густ – можно почерпнуть ложкой и запихать в

рот. В животе съежилось, Авенир ощутил неимоверный голод. На столе появились

жареные куропатки, котелок с галушками, ячменные лепешки и плошка сметано-

чесночной намазки.

– Налегайте от души. Я позавтракал уже. Разве что почаевничаю с вами.

Нечасто этот дом видел подобное чревоугодье. Первыми исчезли куропатки.

Хрустя зажаристой корочкой, обсасывая жирные пальцы и почерпывая лепешкой

намазку, гости приговорили птичек. На очереди стояли галушки. Их уплетали не

так бодро, но огонек в глазах ещё горел. Когда староста внёс чайник, гости

неторопливо макали лепешки в остатки намазки.

– Да уж, правду говорят, что еда это зло. Делает людей ленивыми. Делать

ничего не хотят, лишь бы поспать.

Тайрин расплылся в улыбке, глаза сыто блестели:

– А раз вы нас накормили, значитца, вы – главный злодей!

– Вот юнцы то пошли, остроязы – проскрипел Роуэльд и принялся разливать

дымящийся напиток.

«Незлобно проскрипел», – подумал Авенир. – «По-доброму так. Как любимый

томик по зверобытию».

– Про школу спрашивал. Стало быть, учить надумал? – уже за чаркой терпкого

напитка спросил староста, – а в каких сведущ науках? Молод ты для ученого ума. В

такую пору юноши мыслят о богатстве, славе да теплых объятиях заботливых

кармилитянок. Да и что знания? Опыт дороже.

– Ваша правда. Мыслить о девицах, тугих кошельках и почетном месте

приятно, – Авенир почесал щеку. – Да вот в желудке от этих дрем не прибавляется.

Наследства богатого мне Фортуний не принес, известности тоже – всё что имею, ношу с собой.

Юноша переборол накатывающую дрему:

– Я знаю зверовзросление, полевое хозяйство и сруб жилья.

Голос Авенира стал серьезным:

– Могу работать в поле и на стойлах.

– Ишь ты, бойкий какой!

Роуэльд крякнул от напористости парня:

– Нечасто я таких дошлых встречал. Добр будь, для начала хватит с тебя поля.

Как раз пахота подошла. Мы, потомки амишей, ко всем новым относимся

настороженно. Учить пока не позволю – и сам не серчай, коли привечать не будут.

Для житья выбирай любой дом. Стукнул в дверь – ежели не откликаются, заходи и

хозяйствуй. Четыре десятка назад джунгары набегали, Гроумит их дери, так почти

всю деревню вырезали. Животины у нас немного, управляемся. А вот на поля рук

не хватает. Школа… – старик потеребил широкий, изъетый угрями, нос. – Некого у

нас учить. Коли ученье полезное – применяй, если у люда интерес проснется, обучишь.

Разговор потек дальше. Так же, как и ароматный чай, кочевавший из чашек в

желудки, наполняя естество человеческое теплом и покоем.

Пахать в поле тяжело. Весенний снег сошел недавно, земля сырая, грузная.

Вздабривать такую – рабский труд. Вот только не убежать от него, не обойти, не

обогнуть никак. Для семени должно подготовить участок, чтобы приняла земля

маленьких гостей в недра, потчевала и нежила их своими благами. Нальются тогда

силой и соком посеянные малыши, дадут росток, затем колос, а в колосе полное

зерно, напитанное солнечным светом, небесной влагой и природной крепостью. И

будет человеку пища от даров земли. Не зря терпел он труды и муки, не зря отдавал

последнее с зимы пропитание. Да и земле придет облегчение от ноши своей.

Сможет она спокойно уходить на долгий сон в конце осени, собирать силы для

следующей вспашки.

«Летопись о сеянии и страде. Величаво», – Авенир поднял голову, щурясь от

яркого солнца, посмотрел на проплывавшие облака. Эх, до чего же хорошо. Он

обосновался в том самом доме, с которого начался его здешний путь. Местная

детвора растрезвонила о пришельце на всё поселение и местные – то ли желая

познакомиться поближе, то ли от доброты душевной – помогли восстановить и

убрать новые хоромы. Уже второй октар он жил в деревне, просыпаясь от каждого

шороха и звука, боясь преследователей – но о нём будто позабыли. Солнечные

лучи, яркие и теплые, назойливо отвлекали от работы. В прежней обители свет

больше напоминал лунную ночь. Когда не хватало, зажигали большие сферы.

Насколько бы не силилась луна, а до солнечного ей мощей никогда не хватит.

Мыслеход прервал бычок Доха, который, желая передохнуть, заупрямился и

стопорнул плуг.

– Эй, осел с рогами, чего встал?

Авенир ткнул животное рожном:

– Давай-давай, передвигай копытами. Тебе баланду тоже отрабатывать надо.

Жрать все любят.

Животное обидно промычало и поплелось дальше.

– Думаешь, незнакомцу можно доверять?

Худощавый, прямой, в черной рубахе и монокле, мужчина степенно поправил

редкую шевелюру, закрутил длинный седой ус.

Друзья чаёвничали на веранде старостата, стуча фигурками по потертой

игральной доске.

– Юноша умен и, возможно, очень хитр, – ответил Роуэльд, – он сильно

отличается от нас. Но я ему доверяю.

– Работать по двенадцать часов кряду без отдыха, да еще на палящем солнце –

даже бывалый пахарь не вытянет, – гнул свою линию Старый Дон. – Парень не

похож на сильного закаленного мужчину. Он появился неизвестно откуда, не похож

ни на одного из ближних мест. Ты не боишься, что он – бездушный, соглядатай?

– Ну, много работать – это не смертный грех. А выведывать у нас нечего, -

староста прихлебнул чаю. – Общине его труд на пользу. Спорить не стану – мы не

знаем, откуда он. Но помнишь, что написано в уставе древних? «Через

страннолюбие, не ведая того, приняли Посланников». Надлежит нам оказывать

расположение пришедшим путникам. Авенир не таков, как мы – но это ещё не

делает его опасным. К тому же, старостат надёжен, да и за звонницей ухаживают, как следут.

– Это меня успокаивает, – проворчал Дон, – вот только все равно надо держать

нос по ветру. Я буду присматривать за ним.

Старик протер монокль:

– Твой ход, художник. Из этой комбинации тебе не выбраться.

– Да тыж сама коварность, – с усмешкой скрипнул Роуэльд, – но ниче, я тебе

щас усы-то позакручу. И в моих амбарах солома еще имеется.

Глава 2. Время перемен

Кайрат Хеминс запер кабинет и подошел к столу. Резной дубовый гигант

итальянской «Медеи» видал на своем веку многое. Директор купил его семь лет

назад и привязался к молчаливому другу.

– Если выиграем дело, я заберу тебя в новый офис, – мужчина любовно провел

ладонью по поверхности, – если мы сможем… Ты представляешь?

Хеминс подошел к окну, оперся руками о подоконник и прислонился лбом к

биопласту. Ноги стали ватными, тело объяла мелкая неприятная дрожь. Дышал он

часто и неглубоко, шея покрылась испариной. Сознание никак не успокаивалось, кидалосьь от одного к другому, перебирало варианты, вспоминало факты, то

проваливалось в прошлое, то устремлялось в будущее. За свои тридцать четыре

года герр испытал многое: приобрел влиятельных друзей, поборол смертельную

болезнь, пережил предательство и развод, добился почетного поста в «Экостарс».

Настал переломный момент – компания могла выйти на мировой уровень влияния.

Нужно только выиграть дело. Получить одобрение на запуск «Двулунья». Тогда

будет шанс избежать второй волны катаклизм.

«А может, все зря? Если Первая Лига Островов отклонит заявку?»

Кайрат налил из хрустального графина стакан бодрящей настойки и залпом

осушил. Подумал и налил ещё. Ум прояснел, мысли пошли живее.

– Так, через два дня итоговое слушание. Я успею подсобрать сил, подопру

алчных чинуш к стенке и сорву банк. Соберись Кай, все играет тебе на руку.

Мужчина открыл дверцу стола и набрал код. Днище разошлось, рука извлекла

из тайника рубин в золотой оправе.

– Образец ПМ-2.0.4, – Директор устало улыбнулся и сжал медальон в ладони, -

ты-то мне и поможешь…

Выдался день, когда работы для Авенира не было (Роуэльд настоял на том, чтобы юноша устроил себе отдых и под страхом страшной, жестокой и

мучительной смерти запретил ему появляться на посевной). Летнее утро, солнце

нежно греет воздух, и белесая дымка тумана мягко тает, лениво открывая нежные

ростки молодой зелени.

В открытое окно пахнул аромат лесной травы и первоцвета. Вся природа

говорит, что сегодня стоит посетить озерцо…

Детвора Авенира полюбила. Недолгие свободные от работы и книг (потерял

память, а любовь к чтению не утратил) минуты он уделял ребятам. Рассказывал

истории, делился знаниями о травах и земле. Вот и сейчас, обсохнув и согревшись

после купания, юноша оказался в окружении горящих интересом глаз.

– Расскажи нам что-нибудь… Ну что– нибудь… Ну пожалстааа…

– Хоро-о-шо-о, – зевая, протянул юноша. Несколько месяцев тяжелой работы, свежего воздуха и хорошей еды, которой щедро делились местные, благотворно

сказались на его внешнем виде. Ноги наполнились крепостью, плечи походили на

мельничные крылья, а руки покрылись тугими жилами. Природная худоба

смягчала мужественный облик, придавала фигуре стройность и изящность.

– В этот раз расскажу притчу о братьях, которые могли изменить мир.

– А почему не изменили? – хором воскликнула детвора.

– А потому что это вы узнаете в конце истории, если будете внимательно

слушать…

« Их было четверо. Четверо братьев-марлийцев. Редко удается встретить

представителей их расы. Племя воинственно и многие из них пали в битвах. За

гордость, непреклонность и прямоту были они шилом в паху многим нечистым на

руку, за что их и в мирное время перебивали, травили и всячески притесняли.

Кроме того, исполняли марлийцы очень странный обет – одна женщина на всю

жизнь и только из своего рода. Видимо, еще и из-за этого они немногочисленны, а

впрочем…

Так вот. Четверо дружных мужчин жили в земле Уц. Просторная глиняная

хижина, удобные травяные циновки и маленькая кухня за домом. Старший брат, Эндиар, был пламенным, вздорным человеком. Только слово скажи – даст по думке, чем под руку попадется. Часто можно его видеть на кулачных боях, много дрался, много людей побил, много и сам получил по шее за недолгие двадцать шесть весен.

Средний, Кельмау, жесток и расчетлив. Воды в озере не допросишься.

Любимое дело – считать оболы в сундуках, да листать долговой пергамент. Ни на

день не продлит обязанное по долгу – сразу отправит в тюремный дом. Все делал

из личной выгоды, стремился получить для себя лучшее.

Младших же, Айя и Дита, отличало небывалое по их годам, остроумие и

интерес к жизни. Чурбаны тополиные были в сравнении с ними активными

дельцами. День и ночь слонялись они по базарной площади, ища, куда бы

приспособить удаль молодецкую. Эх, не одарил их Мардук светом в голове, гулял

там один лишь ветер.

Было ли в них что хорошее? Наверное, было. Только вот сказание об этом

умалчивает.

Напала как-то на братьев кручина угрюмая. Жизнь не сладкая. Да и как

можно радоваться, когда весь народ на тебя зуб точит? Горевали, горевали и

стали размышлять, как бы им любовь народа, да уважение заработать? Пошли к

мудрецу Талдузу, что жил на отшибе селения, в каменном гроте.

Изложили горе. Старец долго думал, смотрел на облака, чертил что-то на

песке и пыхтел под нос. Затем поднял голову и, неторопясь, рек:

– Трудна ваша нужда, не могу я вам помочь. Живет за иссоповой долиной

возле Синей горы мой учитель, великий маг. К нему обратитесь за помощью. Я же

поделюсь с вами лишь одним советом – река времени точит сердце.

Пошли ходатаи к великому магу. Кумран сидел у входа своей лачуги, перебирал

косточки на ожерелье и смотрел вдаль. Лицом жёлт, станом худ, в длинном

синем балахоне. Его брови были седы и тяжелы, братьям показалось, что если

тронуть их, то рассыплются от ветхости.

– Знаю, зачем пришли. Дал ли вам мой ученик совет?

– Дал, – ответили братья. – Вот только не хватает у нас мудрости понять

его. Да и не помог он этим, к тебе отправил.

– Стало быть, так. Помогу я в вашей нужде, если исполните моё желание. И

даже одарю особыми дарами. На вершине сей горы живет жемчужный грифон.

Должен он мне перо вдохновения, огненный волос и ледяную слезу. Достаньте, тогда помогу.

Каким образом? – история умалчивает, но достали братья уговоренное.

Руки-ноги поободрали, одежку поизорвали, а добрались до гнезда и с животинкой

мирно договорились.

Сотворил Кумран снадобье и раздал братьям. Эндиару досталось зелье из

слезы. Потушило оно пыл юноши и подарило силу управлять снегами.

Кельмау, получил ароматное масло из пера грифона. Натерся и ощутил в

теле и душе необычайную легкость. Нахлынули на него волнами чувства милости, нежности и заботы. Даром же его стало чудное пение и способность летать.

Как подумает о чем возвышенном, так и воспаряет ввысь.

Айю и Диту протянул Кумран порошок из волоса. Благо, волос толщиной с

мизинец, обоим хватило. Прилила к сердцам их кровь, вострепетал дух и загорелся

огонь жизни в глазах. Дана им сила управлять огнем и водой.

– Исполнил я свою часть уговора, – молвил старец, – но снадобьям разойтись

надо по телу. Потому даю наказ – прежде, чем слово произнесть, или дело

сделать, время выждите, поразмыслите, силу грифонову воле вашей подчините.

Иначе, еще худших дел, чем прежде, натворите. Помните совет Талдуза – река

времени точит сердце.

– Спасибо, мудрец. Обязательно твой наказ исполним, – ответили юноши.

Вернулись братья в селение. Через несколько дней Эндиар собрался в путь.

Захотел скрыться от людей, да обдумать свое бытие – что делать, как

использовать дар? Простился с братьями и ушел в пустыню Гершет – люди не

доберутся, никто не помешает, а прохладой дня он теперь не беден.

Кельмау, Ай и Дит остались втроем. Тянулись месяцы, а Эндиар не появлялся.

Заскучали братья. Кельмау тянул грустные рулады, посматривал в окно, слегка покачиваясь на невидимом воздушном гамаке… Ай от скуки игрался с огнем.

Язычок пламени случайно ухватил Дита за пятку. Тот обиделся на проказника и в

отместку пролил ему на макушку чашу воды. Вспыхнула искра раздора и

разожглась в пылкую ссору. Принялся было Кельмау их успокаивать, да поздно –

взяла воля грифонова верх над юношами. Обратился гнев братьев на среднего –

стали они его жечь огнем и топить водою. Улетел от них брат к Эндиару, но не

было сил преодолеть жестокие пустынные ветра… Говорят, что Ай, Дит и

Кельмау умерли, а Эндиар, узнав об их кончине, озлобился, впустил в душу демонов

и стал Повелителем льдов. Отныне жгучие пески Гершета сосуществуют с

льдами Эндиарского Царства – и человек обходит те места стороной.

Не нужно было им принимать дары от мудреца, поторопились. Хотели, чтобы снадобья изменили характер. Но лишь река времени точит сердце».

Ребятишки слушали, затаив дыхание. Как жалко Кельмау. Как глупы Ай и Дит.

Каким чуждым стал Эндиар…

Тишину прервал смущенный голос.

– У меня вопрос? – Тайрин уставился на Авенира. – А что такое оболы?

– Ну… это то же, за что Крот весной получил от маленького воришки по

развилке.

Урожай удался. Пшеничные и ячменные поля как жёлтое море, волнующееся

от порывов ветра. Картофель уродился крупный – с добрый мужицкий кулак, – и

таких кулаков с каждого куста по шесть штук. Скоро предстоит жатва и вся деревня

тщательно готовится к этому времени – точат косы, поправляют плуги, заделывают

прорехи в амбарах. Пора эта тяжелая, но радостная. И чем больше радости пришло

на поле, тем тяжелее работа…

Авенир постучал в массивную дверь. Как-то не по себе ему становится, когда

входит в старостат – жилье старого Роуэльда. Откуда в бедной деревушке такое

здание? Да и кому в голову пришло возводить его здесь?

– Ну что ж ты как не свой? – знакомый скрипучий голос рассеял мысленный

туман, – входи, уж не заперто.

Староста развалился в дубовом кресле и потягивал ароматный чай.

Неподалеку на табурете примостился Старый Дон.

Роуэльд отставил чашку, приосанился:

– Есть к тебе разговор. Да садись, мнешься как чужой, правда. Для начала хочу

поблагодарить за работу. Столько урожая наша деревня не видела уже давно.

Твои… эти, как их там… сдобры и рядосев – просто чудеса творят. Теперь и самим

запасов на год хватит, и для посевной прилично останется. Да и на ярмарке

продадим телеги три, не меньше. Много ты нам нового показал, где ж тебя только

учили? Ну ладно, не это самое важное. Так, вот, – староста подался вперед, –

сейчас набирают молодняк в имперскую стражу. Мы думаем, что тебе нужно туда

напросилться. Платят хорошо, казармы удобные, да и жизнь поинтереснее, чем в

наших развалинах. Старый Дон отправил прошение…

Староста ущипнул бороду.

– Теперича принесли разрешительное письмо. Так что, можешь собираться для

похода в Глинтлей, коли не противна тебе ратная служба. Там и жену хорошую

найдешь, здесь-то девок немного. И хоромы приличные после службы дадут.

Отправляться через две недели с нашими телегами.

Нир уставился на чашку с медом, рука заерзала на подлокотнике:

– Зачем мне туда идти? Что-то случилось?

– Ты молод и силен, – Старый Дон поправил пенсне, – кроме того, в твоих

глазах светится ум, явно превосходящий возраст. Ты можешь многого достичь… но

в ином месте. Деревня полюбила тебя, как одного из нас. Но канон…

Будет лучше, если ты сможешь стать кем-то, а не прожить всю жизнь на одном

месте, закопав свои умения. Пока нет возлюбленной и детей, можно увидеть мир, что-то сделать для него. Ты помог нам с урожаем – это уже многое. Но держать

тебя здесь ради нашей выгоды – значит, закопать твои таланты в крестьянской

судьбине, а это в высшей степени нечестно.

В комнате зависло напряжение. Роуэльд спокойно попивал чай, Авенир сидел, перекатывая по столу цветастый пряник.

Дон понимающе потрепал юношу по плечу:

– Можешь не отвечать сразу. Подумай. Решение придет изнутри и всякие

колебания исчезнут. Твой возраст – время окольничества по нашему канону. После

службы можешь вернуться.

Старик взял трость и неспешно поднялся:

– Как говорили древние: «назначь стезю ноге и путь твой да будет прямым».

До встречи, друзья мои.

Мужчина накинул плащ и, не оглядываясь, вышел из старостата.

Роуэльд с Авениром остались сидеть за столом, время от времени поднося ко

рту чашки с горячей ароматной жидкостью. Для юноши путешествие грозит чем-то

страшным, неизведанным. Только перестал просыпаться в холодном поту после

побега, только приспособился к деревенской жизни, только подправил дом, только, только, только… Не нравились ему эти «только». Будто кто-то настойчиво

подталкивает вперёд, не дает остановиться, передохнуть, понять – что, где и как.

Староста терпеливо ждал. Для Авенира это предложение непонятно, как

беспричинная пощечина от любимой – страсть это или ненависть, а жжёт

одинаково. Роуэльд на своем веку повидал многое и над подобным вопросом даже

не раздумывал бы. Юноша поднял глаза:

– А что вы мне посоветуете?

– Глинтлей – это место возможностей. И опасностей. – Старик пощипал

бороду. – Тебе придется использовать всю сноровку. Коли извернешься, займешь

достойное место. Советовать? Не мое это дело – брать на себя ответственность за

чужую судьбу. Если б у меня была возможность вернуть молодые годы, не

раздумывая, покинул деревню. У тебя есть выбор, в наше время такой радости

Фортуний не принес…

– Вы о чем? – Авенир приподнял бровь.

– Ты слыхивал, что Старый Дон зовет меня художником? Я в ответ звал его

корягой, но слишком уж ему досадно было, – Роуэльд ухмыльнулся, в голосе

мелькнула нотка грусти. – Когда я был твоего возраста – то бишь полста лет назад, вместо разбитой прогнившей деревни здесь стоял красивый городок, Лиополь. Я

тогда управлял знатной живописной. Раскрашивал по заказу комнаты, рисовал

картины, изготовлял краски и масла, обучал подмастерьев и знатный люд. Мне это

нравилось. Приступало время окольничества – каждый из общины его проходит.

Два года, чтобы мир посмотреть, себя показать и выбрать – вернутся в Лиополь, или выйти из общины в мир иноверцев. Я рвался отсюда – мнил лет эдак через пять

стать художником при Глинтлейском дворе. Но, увы, мечтам не суждено было

сбыться.

На город налетели джунгары – свирепые воины, полулюди-полузвери. Почто

они покинули степь? Никто не знает. В течение четырех лет они набегали на

Лиополь и соседние деревни, сжигали дома, убивали без разбору. Нужно было

предпринять что-то для спасения, и я возглавил горстку выживших. Старый Дон

был окольником, отслужил в Глинтлейской страже и мнил себя в будущем

стоначальником, храбрым воином и мудрым стратегом. Он обещал защитить

общину. После битвы его вытащили из руин кожевни в полумертвом состоянии – с

переломанной ногой и без двух пальцев на левой руке. Спрятались вот в этом

самом здании. Оно единственное уцелело после всех тех времен. Никто бы и не

подумал, что забытый всеми, залепленный грязью коровник – на самом деле

заколдованная крепость. Сколько свиномордые не пытались взять нас – таранами, поджогами, даже валунами закидывали – на доме лишь царапины. И, странное дело

– и те исчезали! Как будто дом этот, как живое существо, которое само себя лечит.

Осада прошла, мы же еще полтора месяца отсиживались – благо, погреб и нужник

здесь безмерны. Когда вышли на свет, увидели, что все уничтожено.

Роуэльд затих, провалился в воспоминания. Потом вдруг встрепенулся:

– Гроумит их дери! Ничего не осталось. Даже пласт земли будто срезан. С тех

пор худо-бедно отстроились, обжились. Я так и остался жить здесь, обустроил

хоромы. Запасы сделал всевозможные и убежище народу – мало ль чего. Только

земля стала поганая, порченая. Сколько золота истратил на лучших земличей!

Много старались – ничего не смогли. А ты смог. Дон тебя поначалу невзлюбил –

заподозрил, что магией балуешься – мы чародеев не жалуем. А потом попривык -

увидел, что выгоды для себя не ищешь. Он такой – ради принципа хоть на вертел.

Зрит в тебе свои несбывшиеся мечты. А, как и я, впрочем. Выбор за тобой, нашего

интересу тут нет – нам с корягой недолго на этой земле осталось… Можешь жить

здесь – и вся жизнь пройдет спокойно. Но кто знает, что с тобой будет, если

примешь вызов судьбы?

Глава 3. Служба

В исследовательском зале вовсю готовились к эксперименту. Олег Суховский, водопроводчик «Экостарс», выходец из бывшей Федерации, третий день был сам

не свой. На работе – ругань. Дома – скандалы. Начальство поставило задачу

провести охлаждение к найденному эпифакту в короткие сроки – нелегко это, вот и

сдают нервы. Два месяца высоколобые ученые бьются с находкой – все

подключили, настроили, проверили. А не работает. Не хватает чего-то. И на

совещании какой-то умник двигает гипотезу, что надо бы атомной энергией

попробовать. Вот и приходиться подключать трубы, чтобы теплоносители не

повзрывало.

Ночевали в лаборатории, трудились в три смены – и к сроку всё сделали, подогнули, заварили. Осталось только коллекторы настроить, да напор

подрегулировать. Олег сидел под потолком на трубе из биопласта, внизу

поблескивала находка. Изрезанный гранями куб, серого цвета с металлическим

отливом, размером с литейный котёл прошлых веков. Литейный котёл. Давно, ещё

в школе, учитель рассказывал, как раньше из-за этих устройств происходили

несчастные случаи. После смены уставший пьяный работяга мог залезть в чан

поспать, а с утра мужики, не проверив котел, пускали машину в дело. Бедняга даже

голоса подать не успевал – в мгновение ока заливало расплавленной сталью.

В зал вошли двое. Первый росл, статен, одет в дорогой деловой костюм.

Хеминс, глава компании. Второй – толстяк в синем рабочем халате, с большими

старомодными очками и визгливым истеричным голосом. Это Гринвин,

заведующий исследовательским отделом. Среди своих его иногда звали Гранитом, иногда Граненым. Одно прозвище за упертость, которая даже в мелочах

зашкаливала за все мыслимые пределы. А второе… Что ж, любил дядя заложить за

свой белый воротничок. Вот тебе и светило науки – с перегарищем, какое лишь у

праздных моряков бывает.

– Как проходит процесс раскодирования?

– Есть сложности. Мы добились от Рукиба отзывов на импульсы, но не можем

просчитать его реакции и ответы. Грани передвигаются, но не дают искры. После

запуска охлаждающей станции дадим сигнал сильнее.

– Когда запускают станцию? Я хочу присутствовать на пробуждении

артефакта.

– Так… по документам… – руки ученого стали лихорадочно листать папку со

схемами – по акту конец наладки и тестирования системы приходиться на двадцать

третье, ммм… апреля. Вот, подпись руководителя отдела.

– Сегодня уже двадцать пятое. Важно не допустить простоя – необходимо

успеть в срок. Включайте ваш агрегат.

Работники зала собрались возле тестовой камеры. Рукиб был загадкой,

ключом к качественно новому уровню компанию в производств биоэнергенов.

Эпифакт остался за защитными пластинами. После загрузки параметров,

настройки машины, Гринвин предложил Хеминсу щелкнуть переключатель

запуска.

Рука директора уверенно нажала на тумблер. Раздался звук шумящей по

трубам воды, и послышались глухие плевки низко-волновой пушки. Куб задрожал, темные полосы принялись переливаться тусклыми цветами. Вдруг, одна из граней

сместилась и зазор засиял. Цвета становились ярче и скользили по эпифакту, в

повторяющемся непонятном алгоритме. Из верхушки сверкнул луч. Часть

светового потока рассеялась, обжигая трубы с водой, остатки поглотил

биоэнергенный потолок. Одна из труб, не выдержав напора, треснула, с резким

свистом вырвалась белесая струя пара. Испытание остановили, кинулись устранять

повреждения. В пылу работы никто и не заметил исчезнувшего Суховского.

Последние дни золоторукий водопроводчик был в скверном настроении, ни с кем

не ладил – да еще аврал на работе. Кто знает, может дома сидит. Или напился с

горя, с кем не бывает…

Полет мыслей от второго дня, десяти энамбелов, двести шестьдесят

седьмого вита.

– В каждой истории заложен тайный смысл. Всё, что мы видим и

переживаем, послано богами. Если научиться узнавать знаки судьбы, чувствовать

их смысл и использовать правильно, можно стать вестником Великой воли.

– Чьей?

– Тех богов, чьи посылы мы вмещаем в сердце.

– А если нет богов?

– Возможно ли такое? Как иначе мог быть явлен столь прекрасный мир… и

ужасная дисгармония в нем? Ведь это боги враждуют один с другим, являя волю

через вестников и стараясь переломить ход земной истории в свою пользу. Сами

они… наверное, слишком ленивы или умны, чтобы выходить на открытую войну

друг с другом. Для каждого бога раздор мира – лишь игра в военные шашки. Мы

тоже ведь не задумываемся, что фигурки на игральной доске могут быть

живыми, все чувствовать и переживать. Считаем, что они – лишь выточенная

мастером мёртвая кость.

– А кто тогда мы? Зачем мы созданы – так гармонично начинаем и так

печально заканчиваем этот переход в иное царство?

Гармония и война внутри – это две части целого. Земная природа повторяет

эту круговерть всюду – день и ночь, рождение и смерть, холод и жара…

– Но есть ли что-то свыше этой непрестанной чехарды?

Авенир Мес’о Дитроу.

***

Второй год службы подошёл к концу. Юнцы превратились в неплохих воинов, сносно бились на мечах, изучили военную стратегию и по вечерам патрулировали

Глинтлей, следя за порядком. Муштроваться осталось три года – после этого они

смогут служить десяти и пятидесятиначальниками, стать помощниками имперских

телохранителей, сопровождать торговые караваны, ведать имперской стражей.

Рихон плеснул в лицо ледяной воды из нефритовой, с серебряными

пластинками, умывальни. До конца смены оставалось еще два часа и спать

хотелось ужасно.

Свет факелов обнажил разговаривающую троицу, расположившуюся у

главных ворот. На приблизивщихся патрульных никто не обращал внимания.

– Городская стража, – представился Авенир, – что вы здесь делаете? По уставу

Глинтлея ночью запрещено ходить под городскими стенами.

Один из мирян, грузный кеттин, в кожаных доспехах на голое тело, смерил их

недружелюбным взором, с презрением разлепил толстые коричневые губы:

– Слышь, Эгит – господа дорогие хотят знать, по какому делу ты здесь

околачиваешься? Не соблаговолишь ли дать ответ?

Второй – хлипкий смуглый азотянин – улыбнулся, обнажив щербину в верхнем

ряде крупных, похожих на жемчужины, зубов.

– Как скажешь, Кабул, – Эгит развернулся к стражникам, – понимаете ли,

кошка у нас живет дома, а так как мы не смогли ее накормить, ведь мяса не

осталось – вот и пошли мы, господа за мясом-то на рынок. А базарчик местный, ой

батюшки, закрыт, не работает теперича – час поздний. А стена, тут же голуби, птицы всякие и крысочки бегают. Вот и хотим живности прибить, чтобы и

зверушечку покормить – да и самим на супчик оставить. Крысочки – это ж

наивкуснейшее мясо, не то, что в тавернах. Ой, господа, никто ж не знает, какую

скотину ихние повара жарят – больную, старую, или не дай-то батюшка, мертвечинину ложать…

– Ерунду какую-то несут, – Рихон повернулся к Авениру, принялся

нашёптывать – надо их в темницу, да доспросить – кажется мне, что они

соглядатайствуют. Да и впрок им будет, чтобы Глинтлейский закон знали.

Обернулся к смуглому, грубо прикрикнул:

– Прекрати брехать. Все живо в советню, узнаем, за какими это вы крыска…

Парень зашатался и упал навзничь. Авенир обернулся, инстинктивно вжал

голову в плечи. Щеку обожгло. Нескольких секунд хватило, чтобы оценить

происходящее. Пока они слушали треплю азотянина, третий бродяга, хунн, незаметно обошел патрульных и вырубил Рихона. Трое окружили Авенира – явно

не уличные оборванцы.

– Ну что, господин хороший, – крупный злобно ухмылялся, – говорим же, за

крысами охотимся. Такими, как ты.

Молодой воин посмотрел на лежащего соратника. Кровь побежала по жилам, мышцы инстинктивно напряглись. В висках застучало, юноша ощутил, как гнев

затмевает разум, притупляет мысль. Как смели они напасть на имперский патруль?

Услышал воинственный клич и удивленно понял, что сам кричит.

Авенир уклонился от стремительно летящего пернача, мгновенно развернулся

и, что есть силы, саданул кулаком кеттину в ухо. Другой бродяга, хунн уже достал

оружие и в одной руке держал такой же небольшой пернач – другая сжимала

изогнутый черный клинок. Нир сделал ложный выпад мечом, захватил запястье

врага, резко вывернул, выбив клинок из руки. Хунн не растерялся и саданул

кулаком в лицо. Раздался хруст. Очухавшийся к этому времени кеттин схватил

юношу.

– Имперская крыса попалась в ловушку, – Кабул сплюнул, – ну что, урод, до сих

пор считаешь себя настоящим воином?

Пернач ударил под грудь. Дыхание сперло. Авенир, сжав зубы, дал каблуком

сапога по ноге Кабула. Толстяк охнул и ослабил хватку. Вырвав руку, юноша

послал ее в горло бродяге. Тот было отпрянул, но увернуться не успел – удар в

кадык парализовал. Парень, тихо рыча, двинулся на азотянина. Неожиданно в

глазах потемнело…

Стук сердца нещадно долбил по макушке. Юноша приоткрыл глаза и тусклое

мерцание свечи обнажило пустую комнатенку. На топчане рядом сопел Рихон с

перевязанной головой. В глазах все плыло, и сколько Авенир не напрягался, сосредоточиться не получалось.

Раздался низкий мужской голос:

– Очнулся? Хм, потерял столько крови и уже в себя пришел. Я думал, сутки

откачивать придется. Ты лежи, отдыхай. И глаза закрой, так болеть меньше будет.

– Г-г-де я?

– Не на том свете, это самое главное. Драться с головорезами Тамила – как

вообще прыти хватило? Даже бывалые воины этих отморозков опасаются.

– С-с-сами полезли.

– Хорошо я рядом был, успел. Надо будет в совете сказать, чтобы усилили

обходы. Отдыхай, рекрут. Друг твой тоже очнется. А тебе повезло, мог бы лежать

сейчас у стены с перерезанным горлом…

Авенир охнул от боли, сознание вновь провалилось во тьму.

***

– Тамильские тигры, значит, – лекарь скривился в ехидной улыбке, – встречался

я с ними. Тебя действительно Фортуний охраняет. Их банды в свое время держали

в страхе всю малую Верзелию. Кровожадные, подлые и хитрые твари. Они, знаешь

ли, считают себя избранными, а тех, кто не с ними – помоями. В деле завоевания

мира применяют все способы, даже самые низкие –тзачем к уродам, вроде нас, какое-то благородство проявлять. Да потерпи ты, воин все-таки.

Парень сидел, почти лежал, в цирюльничьем кресле. Рот распирали стальные

скобы, не дававшие челюстям закрыться. Дарисс, имперский лекарь – высокий, с

женскими чертами лица и тонким голосом – слыл мастером на все руки и сейчас

наплавлял сломанный в драке зуб. Несмотря на отвары и порошки, боль

ужаснейшая. Щеку зашили, для затягивания раны приходилось по несколько раз в

день полоскать глотку настойкой подорожника с шиповником и мазать швы маслом

оливы. Рана заживала скоро – благо, бывший воспитанник Академии увидал в

ближайшей рощице несколько знакомых травок. А вот зубы он лечить не умел –

пришлось моститься под канделлором – таинственным чудом кузнечного

мастерства древнего мира. Столб из неведомого камня с пятью гибкими, как змеи, стальными трубками. Наконечник каждой трубки увенчан особым инструментом, позволявшим делать свое чудо. Один прожигает в любом материале крохотные, размером с гречишное зерно, дырочки, легко оплавляет даже мрамор и сталь.

Второй склеивает человеческую плоть – хоть кожу, хоть мышцы, хоть кости.

Третий наплавляет неведомый нынешним кузнецам материал – цирюльник мог

нажатием на кристаллы канделлора выбрать также золото или сталь. Четвертый на

большом кристалле показывает внутренности, хоть и искаженно. Ну а пятый

должен снимать боль, вот только что-то он не сильно действует…

– Да что же ты стонешь, – Дарисс сделал грозное лицо, но у него это

получилось криво, даже смешно. Все в советне знали, что мягче и добрее человека

нет, – я уже закончил. Так, скобы в кипяток… Вот, закуси мякоть тагоры, поможет.

И не разжимай челюсти. Оплавка подстыть должна.

В углу цирюльни, на кожаной скамье покачивался Марх, лучший сабельщик

имперской рати, наставник разведывательного отряда. Невысокий, мускулистый и

смуглый тарсянин никакой власти над собой не признавал, бился как берсерк и

хитрил, аки змий. Это он в ту злополучную ночь пришел на подмогу стражам. По

воле Фортуния комната борделя как раз выходила окном на городскую стену.

Наскоро одолев троицу и связав их тугими жилами на десяток узлов, он утащил

молодых воинов к себе.

– Тамильцев – если это действительно они, увели в темнице, там из них

выбьют все секреты. Давно этих головорезах видно не было. Опять какую-то

гадость замышляют. Ты, рекрут, неплохо держался – видать есть у тебя природные

задатки. Хотя до стоящего воина далеко. Я поговорю с твоим стоначальником, будешь у меня муштроваться. А если бой выдастся, намотай на ус… Хотя и не

выросли у тебя усы ещё. Запомни, в общем. В настоящем бою первая задача –

убить противника быстро. Поэтому все, что забирает лишнее время – пируэты, показные выпады, даже крики – приближает тебя к смерти. Если просто дерешься, не на смерть – тогда, пожалуйста – благородничай, руки подавай, жди пока

противник встанет. А в серьезной битве эти выпендрежи лишни. Дал ногой в пах и

режь горло – нечего сентиментальничать. Убивать, не думая – лучшее подспорье в

бранке.

– Ну как, как так можно, – возмутился Дарисс, – это же просто скотство?

Каждому надо давать возможность сдаться. Даже у древних сказано – «если враг

твой голоден, накорми его».

– Да я же только «за». Так даже лучше, – согласился Марх. – Накормил, потом

зарезал. Только так со скотом и поступают – все согласно древним.

Глава 4. Время перемен

На часах пятнадцать двадцать. Конференция по экологической безопасности

планеты, в самом разгаре.

Подошёл черед Хеминса. Мужчина вышел на сцену, встал за кафедру и

включил презентацию:

– Господа, представляю вашему вниманию новый проект компании «Экостарс»

по обновлению планетарной экологии – «Двулунье». На данный момент мы уже

плотно используем биоэнергенные материалы в быту. Засчёт их уникальных

характеристик стало возможным возродить сорок шесть островов и обустроить

более семидесяти функциональных континентов (после первой волны катаклизм из

ста шестнадцати крупных островов их стало триста сорок девять). Нам необходимо

разрешение на запуск космической научной станции, которая станет проводником

энергии для подпитки композитов. Это позволит экономить земные ресурсы и

лучше использовать биоэнергены. В раздаточном материале представлены

основные положения проекта, сроки и результаты. Административный отдел нашей

компании разработал необходимый пакет документов и, для начала работы, осталось лишь подписание Первой Лигой конвенции о сотрудничестве. Этот

проект станет вторым шагом на пути детехнократизации планеты…

После доклада последовали вопросы.

Первым встал Ленг Риган, премьер острова Нейс-на-Риоха:

– Почему Ваш проект должен реализоваться именно на околоземной орбите?

Нельзя ли разместить станцию на острове, дне моря, в горах?

Хеминс невозмутимо ответил:

– Биоэнергены стали альтернативой нефти и природному газу. Для

производства качественного биопласта необходимо огромное количество энергии.

Если эта энергия будет вырабатываться засчет земных ресурсов, то катаклизмов

станет больше. Земля примется сама себя «поедать». Наступит коллапс. Да и что

толку тогда от запрета на использование природных ресурсов?

Зал молчал. Герр сменил слайд – на экране отобразилось звездное небо:

– Безграничный космос сможет обеспечить планету энергией. Всё

необходимое нам количество даже орбиту не поколеблет.

На кнопку связи нажал министр экономического совета Лиги, Видрин Кутор:

– Но тогда ваша компания станет монополистом в сфере энергетических

ресурсов планеты! В вашей власти окажется безграничная энергия. Этого нельзя

допускать! Кроме того нет гарантий, что такого рода инноватика сработает как

следует. Насколько мне известно, ваши опыты уже приводили к человеческим

жертвам. Спасибо за представление проекта, после конференции он будет

рассмотрен комиссией Лиги.

По залу прошла волна возмущения. Хеминс был близок к провалу. Эти алчные

чинуши во главе с Ленгом готовы загубить планету, лишь бы на своем веку

накатать жирное брюхо. Ну, ничего, и в его руках были козыри! Директор

«Экостарс» включил модулятор. По телу прошла мелкая дрожь, он ощутил

слабость, слегка подташнивало. Образец работает исправно, но стоит выждать

несколько минут, дать излучению пропитать зал. Герр Кайрат пригубил стакан с

водой, слегка кашлянул:

– Достопочтимый Ленг, я разъясню ситуацию. Слухи, ходящие об

исчезновении людей, ничем не обоснованы. Несмотря на то, что в мире очень

выражена нехватка кадров, – а на безрыбье, как говорится, кхм… Наша компания

всё равно проводит очень жесткий отбор. Даже профессионалы не всегда успешно

проходят аттестацию и повышение квалификации. Это, естественно, приводит к

текучке. – Дыхание перехватило, Хеминс облокотился на кафедру. – Уволенные

работники распространяют сомнительного рода толки. «Экостарс» ставит

безопасность превыше всего – иначе вместо разработки композитных

экологических биопластов мы занимались бы – ну, например, тайной добычей

остатков природных ресурсов со дна мирового океана. Это намного легче и

прибыльнее.

Это был ответный удар. Многие подозревают о темных делах Ригана, его

обходе Лиги. Некоторые осмеливались кормиться от чиновничьего стола, подписывать липовые ксивы и оформлять «пропавших без вести». Хеминс

выдержал паузу:

– Стоит заметить, что у Лиги на данное время нет альтернативного выхода из

сложившейся ситуации. Вторая волна катаклизм может подняться в любой момент

– и никто не знает, чего от нее ждать. Согласно исследованиям, последние три года

атмосферный фронт и изменение состава земной коры меняются в соответствии с

принципом резонанса. Следующая волна не за горами, и – поверьте слову эксперта,

– она будет намного сильнее первой.

Модулятор делал своё дело. В глазах мелькали красные волны. Зал всецело

был обращен к нему. Исчезли мнения, споры, сомнения. Каждый премьер внимал

словам герра с детским доверием. Директор поборол тошноту:

– «Двулунье» потребует немалых вложений, но результат сполна их окупит –

так же, как окупаются биопласты. Мы сможем восстановить экологию островов, уменьшить радиационный фон, восстановить озоновый слой Земли. Кроме того… -

мужчина замолчал, собрался с мыслями, – в перспективе проект позволит

соединять острова и остановить их дрейфование в мировом океане.

Продолжать было невозможно. В глазах темнело, судороги схватывали тело.

«Должно хватить» – подумал Хеминс и отключил образец. Посвежевшим взглядом

герр Кайрат довольно подмечал изменения в зале.

На лицах Представителей Лиги, в том числе, и алчного Ригана явственно

читалось очарование идеей восстановлении планеты и бывшего мирового

единства. Модулятор унес их мысли и души в докризисное прошлое, когда суша

являлась довлеющей сферой земли, материки были статичны, а друзья и близкие

оставались живы. Мечты о восстановлении экологии и мировой безопасности

вытеснили всякий страх нового и уничтожили страсть личной наживы. Кайрат

Хеминс, директор «Экостарс» стал спасителем – и они были готовы следовать за

ним даже в пучину кипящего океана.

***

Юноша схватывал ратное дело с первого раза. За год он изучил савейские и

корианские методы боя. Схватки с учителем были уже не так коротки, и два раза

ему даже удалось оставить на теле Марха царапины.

–Учитель, – Авенир сидел возле цейхгауза и поправлял цеп, – как отражать

марлийский крест? На каждый изучаемое нами движение есть противодействие –

блок, защита или отражение. Но этот удар вы показали мне два месяца назад, и до

сих пор к нему не возвращались.

– Этот прием очень древний, – Марх закурил трубку, – мастера говорят, что сам

Единый подарил его марлийцам. Я тебе показал лишь жалкое подобие креста, которое собрал из истлевших от времени трактатов. Истинный удар во всем его

великолепии и силе может провести только марлиец. А значит, и отразить его

может только марлиец. Как? Не знаю. Есть в жизни вещи, которые даны одним и

никогда не получатся у других.

Цейхгауз увешан необычной военной утварью, из-за чего больше походит на

музей. Чего тут только нет – кармилитские клинки, азотские наручи, щиты из

Офира. Коллекцию Марх собирал долгие годы, получал трофеи в битвах, покупал у

торговцев, выменивал у захожих героев. Тренировочный подиум окружает двойная

стена, в расщелье которой хранилище учебных мечей и доспехов. Сама арена

находится под открытым небом, поверхность усыпана мелкой галькой вперемешку

с песком и глиной. Сабельщик считал, что тренироваться в крытом зале бесполезно

– в боевых условиях комнатные навыки бесполезны. Упражнения проходили и в

дождь и в град – после таких уроков весь учебный полк походил на стадо

выгулянных свиней. Даже в ясную погоду биться трудно – равновесие на зыбкой

почве удерживали немногие. Авенир протёр цеп:

– Почему Вы служите обычным сабельщиком? С таким опытом можно легко

податься в наемники, стать странствующим воином или даже попытать судьбу на

рыцарском поприще.

Марх пустил клубок сизого дыма:

– Кем я только в жизни не был. Для начала давай-ка условимся – ежели мы не

при народе, обращайся на ты. Я терплю эти вежливости лишь из-за устава

Глинтлея и ради воинской муштры, а сейчас нужды в этом нет. Отвечаю на твой

вопрос. Я был странствующим воином и даже принял монашеский постриг в

Элхои в свое время… Что глаза вытаращил, не похож я на духовно-ищущего? Да

только не нашел я в тех делах покоя. Странствующие воины только с виду – герои.

А на деле – пьяницы, драчуны и такая же мразь, с которой они воюют. Просто

кулаки у них чешутся и меч в руке держать умеют – вот и бьются с кем могут.

Тарсянин извлек из кармана тряпицу, принялся вычищать трубку:

– Благородных путников войны я встречал крайне редко – умирают они быстро

от своего благородия. Достал меня до печенок сей грешный мир со всей его грязью

и я подался в орден, поискать чего-то подальше от земли, поближе к небу.

Подвизался служить Высшему, тогда это божество еще считалось Творцом всего –

земли, небес, и всякой твари – от червя до теревинфа. Искал с рвением, на которое

только был способен, упражнялся в каждении, постах, заутрени и вечери не

пропускал. Но со временем почувствовал, что становлюсь таким же, как устав

ордена – холодным и жестким. Ощутил гнёт аскетичной жизни, телесные похоти

меня влекли сильнее небесных благ. Покинув орден, со временем попал в

Глинтлей. Стал сабельщиком и знаешь – мне это ремесло пока что нравится больше

кровавой бойни и святых служб. Каждому своё.

– Вам приказано явиться в советню.

Десятника – молодого краснощекого юношу, видимо, не заботили воинские

каноны и уставы разговора. Марх плавно перетек в сторону легкомысленного

служаки и ударил. Дыхание сперло, глаза выпучились и парень сложился

напополам.

– Это тебе витязь, небольшой урок вежливости. Перед тем, как войти, нужно

постучать. И не забывай отдавать честь старшим по званию, не то сами отберут.

Сабельщик кивнул Ниру – мол, пойдем.

Глинтлейский воинский стан представлял закрытый городок подле имперского

дворца. В нем помещалось все необходимое для жизни новобранцев и служак –

казармы, тренировочная зала, баня, небольшой базарчик. Воинские обители

отделялись каменной стеной в два человеческих роста высотой. Однако же

бойницкие окна шли через каждый локоть – и обстановку видно и не ощущаешь

себя совсем уж взаперти. Учителя и зрелые воины жили за станом, в самом городе.

Приходили, чтобы провести занятия, выбрать наряд для караула и огласить

обязанности. Советня расположилась в подвале учебной гимназии. Светлые стены

завешаны картами, харатьями с нарисованными кроками да планами.

«Как знакомо», – подумал Авенир. В Академии тоже изучали схемы, только

касались они не битв, а мыслей и языка. Всплыли заклинания защиты, рецепты

снадобий. Одно дело – учить уже существующие наговоры, и совсем другое –

создавать с нуля, руководствуясь конкретной нуждой и обстановкой. Тут нужно

чувствовать невидимые токи в теле человека, в растениях; находить зарождение

боли, а не её проявление; как мозаику подбирать виды и порции растений. Как это

делать в жизни, а не на схемах? Это уже на других ступенях, а он не доучился. Да, попал из одной школы в другую. Ну да ничего, здесь повольготнее будет…

За столом обсуждали схваченных соглядатаев. Из всех Авенир знал только

Старого Дона и прежнего стоначальника. Увидев пришедших, убеленный сединами

воевода стукнул по столу, все умолкли.

– Приветствую вас. Марха знают все, а вот ты, юноша, представься.

Парень вытянулся стрункой, громко ударил каблуком в пол и звонко произнес:

– Авенир, рекрут восьмого стана, под руководством Караджа, перешёл

обучаться ратному искусству у сабельщика Марха. Служу Глинтлею.

Суровый воевода одобрительно кивнул:

– Уважаю ответ по уставу. Меня зовут Кид Тиннейри, я генерал армии

императора и наставник его телохранителей. Старого Дона и Караджа ты знаешь.

Это Прассиэдо Хеттеянин, наш лучший шпион.

– Чем обязаны такой чести, воевода? – Марх не выносил этой уставной

тактичности, – даже повеса забыл про правила приличия и ворвался ко мне как

голодный драный котище. Серьезные события грядут?

– Ты прав. Пойманные тамильцы развязали языки. Их каган собирается

покорить наши земли. Шайка собиралась отравить воду в Глинтлее. До

центрального источника им оставалось пройти лишь пару кварталов, но, к нашему

счастью, нарвались на караульных. Если бы их план удался, многие ремесленники

и торговцы умерли.

– Понял. И вы хотите от нас…

В разговор вступил Прассиэдо:

– Нужно отправить в каганат соглядатаев. В его стане крепкая защита и

суровые законы, шпиону под личиной свояка проникнуть невозможно – у каждого

из них знак. Либо на руке, либо на голове выжжено клеймо их легендарного хана

Джунга. Хотя я и схож с ними по цвету кожи, меня отличили, чудом спасся. Теперь

каждый из их племени жаждет награды за мою голову. Другой ход – иные, разительно отличные, с переговорным знаменем. Это сработает. Каган обязан

принимать путников.

– А я считаю, что мальчишке рано выходить в квест, – раздался неторопливый

песочный голос, – Он даже обучение не закончил, а вы даете задание, которое под

силу лишь бывалому лазутчику.

Старый Дон раскачивался на стоявшем в углу табурете. Старость и больная

нога позволяли ему нарушать воинский устав, по которому обсуждение в советне

проводилось только на ногах. Нельзя, чтобы в ответственные моменты воины и

стратеги расслабляли тело – ведь тогда и голова перестает работать.

– Все же прав Прассиэдо.

Тиннейри стоял задумчиво, поглаживая грубыми пальцами пышные седые

усы:

– Рекрут должен идти. Если Чыдах и его псы увидят зрелых воинов, убьют без

раздумий. Монаха с послушником никто не тронет. Может каган и чудовище, но он

чтит духовность своего рода превыше булата. Авенир – один из лучших учеников, да и смышленостью не обделен. Марх может поведать духовных истин, да и

начертание ордена будет в помощь. К тому же, он не слишком блюдет

Глинтлейский устав, значит, меньше вероятность, что его заподозрят из-за слишком

вышколенных привычек.

Воевода замолчал. Последнее слово было за избранными. Конечно, их протест

был бы весьма слабым аргументом, но ведь и последнее желание преступника если

и не исполняется, хотя бы может быть высказанным.

Авенир с Мархом переглянулись. Тарсянин с силой ударил по столу:

– Ладно, авось целы останемся. Служим Глинтлейскому императору.

Глава 5. Встреча

Их одели в балахоны из верблюжьего волоса. У каждого на левом запястье

переливался мутным серым блеском браслет, на голове зеленая холстяная повязка –

символ мира и плодородия. Теперь они – служители бога Бадучены, покровителя

травников и торбских воинов. В сумку Авенир положил тайную книгу, узелков с

травами и ведовский трактат. Лазурит заключил в простенькую медную оправку –

благо Дариссов канделлор мог не только зубы лечить – и повесил на шею, спрятав

под одежду. Наставник сжимал руками дорожный посох. Авенир ухмыльнулся – с

виду безобидная палка, а на самом деле резач – когда хозяину надо, он разделяется

на два меча, рукояти скреплены шипастой цепью – такой можно и удар отразить и

шею свернуть. У невысокого Марха под толстой робой перекатываются вздутые

мышцы, а с виду – так, веселый толстяк-служака, не отказывающий себе в еде и

питье, вот уж точно – посланник мира и плодородия. Интересно, сколько у него на

самом деле оружия? Парень смог заметить только два заплечных кинжала, да по

одному метательному ножу в сапоге. И, наверно, во внутреннем поясе отравленные

иглы и завернутый кругом булатный клинок. Сколько оружия у тарсянина, никто ни

разу точно не угадал. Даже после бани, будучи в чем мать родила, Марх все равно

мог невесть откуда вытащить замысловатое военное чудо. Что же, против

каганатской орды даже вооруженный до зубов, он как медведю пчела – разозлит и

не более.

***

Халил обмакнул кисть в пиалу с красилом. На холсте рождался силуэт

пятерых путников на фоне горного хребта.

– Им понадобится помощь.

Прозорливец закрыл глаза:

– Сила единения в действии… Вырисовывается пламя, пещера и горы…

На блестящей безволосой голове проступил пот:

– Свет и пламя… Надо бы проведать о них.

Слуга принес кувшин с отталеной водой. Смуглый старец нетоопливо повел

рукой в сторону степи:

– Горез, приготовь мне пятый набор и младший канун. Я отправляюсь

немедленно.

– Пожелает ли господин взять с собой слугу?

– Не в этот раз, друг. Ясности нет, и будет лучше тебе остаться в поместье.

Возможно, я нашел Царскую драгоценность. И, возможно, не одну.

Юноша помог хозяину умыться. Халила объяло фиолетовым вихрем и унесло

в северный край.

***

Спустя три недели пути густолесные чащобы поредели, а под копытами

навьюченных мулов заскрипел песок. Солнце жарило не по-осеннему, воздух стал

сух и безвкусен. До окоема простиралась великая хуннская степь, с редкими

кустами и мелководными речушками. По всей равнине волнами проходили скудные

травные всполохи – раскачивался на ветру ковыль, играл типчак, колыхался овсец.

Глаза страдали от такой свободы и пустоты, пытались ухватиться хоть за

какой-то островок, деревце, или холм – но эта их прихоть оставалась

неисполненной.

Когда близился вечер, путники треножили животных и раскидывали ночлег.

Марх доставал из узелка лепешки с сыром и лук, Авенир же раскидывал спальники

и вытаскивал мехи с водой и чаем. Вина странники не взяли – монахи Бадучены

воздерживались от хмельного, а исполнять торбские каноны новоявленные

соглядатаи начали уже в Глинтлее – тамильцы могли следить за ними от самих

имперских ворот.

Сабельщику не нравилось, что рекрут (хотя рекрутом он был раньше, теперь –

брат и напарник) собирает травы, читает какую-то книжонку и проводит время в

размышлениях, покручивая в руках бирюльку с лазуритом. Но здесь, в степи, он

ему не хозяин. Юноша рассказал, что сиротой попал в услужение к старой ведунье

– там и научился травам да простым заклинаниям, но потом сбежал и прибился к

амишам. Сам воин не доверял магии – считал ее, в лучшем случае, хитрыми

фокусами. А, хотя пусть ворожит, зла от этого никому пока не было, да может

Чыдаху чего покажет – не только же речами его умащать. Настоящих магов Марх

видел лишь два раза – и одного из них убил своими руками. Злобный Тандкрит

думал, что оскорбление сойдет ему с языка. Хм, тарсянина, конечно, сожгла бы та

огненная стена, да вот только не подрасчитал чародей, что метательный топорик

достанет его быстрее. А второй… Марх содрогнулся. Ледяной голем – не то

человек, не то асванг, обладающий огромной мощью. Лишь однажды ему

приходилось пройти путем Ен-Гарди – дорогой, лишь касавшейся заснеженных

обителей Фаэлсиргра, но никогда не забыть того леденящего душу ужаса – страха, который сковывает тело, парализует отвагу и ведет в погибель, словно

гипнотический взгляд василиска. А что же происходит там, в глубинах его земель?

Охота дрыхнуть пропала. Сабельщик выбрался из мешка и пошел в отхожее.

Окинул взглядом стоянку – мулы спали, Авенир уже закончил свои чтения с

молитвами и кутался в шерстяной плащ. Костер не разводили – в сухостое степь

вспыхнет, как промасленный пергамент, да привлекать внимание зверей и людей

лишний раз не стоит. Надо зайти подале, а то молодой еще проснется, испугается с

непривычки. Да, степь – такое место, слышно на расстоянии полета стрелы. Не то, что город – гвалт, ор, повозки скрипят – не угадаешь, что за углом творится.

В темноте ночи разливалась тихая мелодия. Она проявилась из ниоткуда, мягко обволакивая своим покоем и добром. Лидийские напевы говорили о

вечности, любви, радости и надежде. Текучие, медовые звуки проникали внутрь

чрева, обволакивали душу и растворялись сладкой истомой. Тарсянин медленно

спускался в низину, из которой доносилась чарующая музыка. Вокруг сабельщика

вырастали обшитые шелком стены, ноги утопали в мягчайших персидских коврах

и тигриных шкурах. Тихо журчала, переливаясь всеми цветами радуги, вода, струящаяся из стройных фонтанов. На палатях возлежали счастливые люди, которым девушки в полупрозрачных сари приносили еду и напитки. По дворцу

разносился аромат жареного мяса и благовоний…

Вдруг все вокруг стало дрожать, палати расплывались и таяли в воздухе.

– Марх, очнись!

Авенир тряс тарсянина, как если бы тот задолжал ему двадцать золотых:

– Давай, приходи в себя! Умрешь если, тащить обратно не буду.

Сабельщик в недоумении оглянулся. Дворец с фонтанами исчез, в глазах стоял

белесый туман, но уже понял, что произошло:

– Да все уже, я здесь. Сколько длилось наваждение?

– Около часа.

– Ну и сходил по нужде. Чуть душу не оставил.

– Так у тебя и душа есть? А я думал, ты ее на клинок променял.

– Завидуешь. Небось молишь своих богов, чтобы и тебя также одарили? Ладно, пора языки прикусить – кто больше молчит, тому жить дольше.

Марх осмотрелся, прислушался. Перед взором развернулась небольшая

поляна, тускло освещавшаяся лунным светом, да тремя маленькими медными

жирниками. На ней, в выложенном белыми камнями кругу, сидел смуглокожий

старец. Седые усы, скрученная косичкой бородка, абсолютно лысый череп. В ухе

поблескивает золотая серьга с камнем, а на правой стороне лба темной лужей

растеклось родимое пятно. На коленях чаровника лежит похожая на древлянские

гусли колода со струнами, по которым искусно бегают зажатые в пальцах костяные

наконечники.

Старик, продолжая играть, свободной рукой дал знак не двигаться.

– Даже не посмотрел, – прошептал Авенир.

– Этого волхва так легко не возьмешь. Подождем, вроде пока его чары на нас

не действуют.

– Чувствуешь, земля дрожит?

Ноги ощущали толчки, тряслись мелкие камешки, подрагивал ковыль. В

нескольких шагах от смуглокожего вырос холмик. Земля растрескалась, полетели

комья земли и, разорвав дерн, из недр поднялся огромный чешуйчатый змей.

«Похож на обычного червя, только в чешуе и с длинными изогнутыми

клыками на конце. Да поболе чуть-чуть» – подумал Авенир. Он читал про таких

тварей. Класорсизы пару раз в месяц они охотятся за пищей. Будь то человек, или

конь, или еще какая живность. Сожрут и дрыхнут дальше. Под землей глаза не

нужны – чешуя ощущает мельчайшее движение. Но вот что они еще и слышат – про

это нигде написано не было.

Старец, продолжая играть, достал из-за пазухи бутыль и протянул к пасти

змея. С клыков сочилась густая зеленовато-фиолетовая жидкость. Набрав почти

доверху, волхв скрыл склянку в лежащий неподалеку мешок. Музыка сменилась и

тварь медленно ушла под землю. Еще через несколько минут старец перестал

играть, обернулся к монахам:

– Добры будьте, юноши.

– И тебе хорошего вечера, мудрец, – выпрямился Марх, – ты зачем ужика

тиранишь? Еще и нас посередь ночи поднял. Ворожишь небось – отравить хочешь

кого?

– Зачем травить, если и так убить можно? – глаза мудреца полезли на лоб, – я

для лекарства собираю, ломоту в спине лечить. А то ноет, зараза, никакого покоя

нет.

– Разделишь ли с путниками их скромный ужин?

– Нет, ужинать я не хочу. А вот позавтракать как раз можно, самое время.

И правда, окоем уже просветлел, над равниной поднимался белый, как глаза

вареной рыбы, туман.

Старик оказался легок на подъем и не отставал от друзей. Пришли к стоянке.

Стреноженные мулы, подрагивая от холода и тумана, щипали скудную зелень.

Пока Авенир разводил огонь, Марх двинулся поохотиться. Через полчаса

воротился с двумя кроликами и куропаткой.

– Немного, но зато жиром не заплывем. Нам по кролику, а чародею птичку. Он

вроде как тоже высокого полета будет.

В белесой пелене проявился силуэт старика. Мужчина подошел, развязал узел.

На землю перед костром упало пятеро тарбаганов. Каждый размером с двух

кроликов, похож на обтянутую мехом подушку.

– Ух ты, про жир я поторопился. Где таких тюфячков нашел, мудрец?

– А я за холмик зашел, смотрю – лежат. Все пять в рядок. Мешок открыл, они

сами и залезли.

– Видно-видно. Знавал я одного старикана, точь-в-точь как ты обликом.

Говорил, что его брат сказочником работает. Не ты ли?

Двух тарбаганчиков старик оставил путникам на дорожку. Ему то что – и так

до дома недалеко, а им пригодится. Остальная живность исчезла в недрах троицы.

Волхв ел по-молодецки, не уступая Марху и Авениру. Много ли надо для счастья

мужикам? Мяса с луком, водицы студеной, да в бою остаться целым. А если и

умереть – то чтобы сразу, без мучений.

Халил довольно погладил лоснящуюся от жира бороду:

– Пожалуй, с вами пройдусь. Недалече деревенька одна есть. Вы там запасы

пополните, да в баню сходить можно. А я подлечу кого-нибудь, медью разживусь.

Там уж разойдемся. Вместе веселей.

Глава 6. Лекция

«…и только избранные Высшим cмогут использовать обереги.»

Седовласый мужчина удобно устроился в гамаке. Крепкий стан, мозолистые

грубые руки, чистый прямой взгляд. Местный голова наслаждался редкими

минутами отдыха. Недавно прошел дождь и в березовой роще, среди которой

разместился уютный просторный дом, пахло скошенной травой и медоцветом. По

небу плыли поодиночке крохотные застенчивые облака – солнце, наслаждаясь

предоставленной свободой, нежно грело землю. Время близилось к вечеру, полдничный жар уже прошел, но вновь браться за работу не хотелось. Вкруг

уселись ребятишки и мужчина с явным удовольствием рассказывал им народные

былины.

– Все, довольно с вас. Пора мне кровлю поправлять.

Среди детей раздался возмущенный вздох, но уже спустя минуту все

побежали играть в рюшки и тягать канат.

– Авве, а где сейчас находятся обереги?

Зеленоглазый паренек смотрел внимательно, брови нахмурились, а губы

твердо сжаты.

– Предание гласит, что древние маги самый могущественный спрятали в

великом окаменевшем древе, которое ветвями подпирает небо. В его кроне и

обитают хранители небесного лазурита. А где остальные семь оберегов (их еще

по старинке кличут эпифактами) – никто не знает, разбросаны по земле.

– А зачем его охранять, если только избранный может завладеть им?

– Свет мой, кривда всегда жаждет нарушить законы мироздания. Даже если

и не могут использовать его, то так или иначе захотят помешать благу. А

лишить добро силы – все равно, что уничтожить его. Добро не может быть

бездейственным, безвольным. Человек безвольный может стать на сторону

тьмы.

– А я буду делать добро?

– Будешь сынок, только подрасти немного.

В глазах паренька вспыхнули искорки, он схватил деревянный меч и побежал

на поляну к остальным ребятам.

Отец смотрел вслед убегающему пареньку. Если прав был ведун, то ждет их

скорое расставание. Ну… да хоть бы ошибся старик? А если и прав, то не

изменишь воли беспощадной Мокошь.

Мужчина вздохнул и пошел в сени за лестницей.

***

– Таким образом, создаваемые модуляторы трансформируют мысленные

формы – их еще называют мозговые эманации, – в энергетический поток.

Последние разработки позволили не только преобразовать и придать потокам

биосилы конкретную направленность, но и усиливать их. Каким образом, кто мне

ответит?

Профессор Гринвин строго всматривался в лица практикантов. За последние

несколько лет мужчина поставил алкокод, прошел курс лечения от зависимости и

стал завсегдатаем фитнес-центра «Вертус». Природная упертость помогла ему

вернуться к полноценной жизни и разорвать порочный круг – работа – получка –

пьянка. Пагубное пристрастие ставило под угрозу его работу в «Экостарс». Что ж, в свои пятьдесят четыре он смог стать победителем в этой битве. Но война будет

идти до конца жизни, так уж суждено.

– В последние модели встраивают драгоценные и полудрагоценные камни.

Голос звучал мягко, чуть насмешливо:

– Правильная кристаллическая структура под действием потока резонирует, а

полученные колебания воздействуют на поток. Из-за этих колебаний исходящий

биореос имеет большее квантовое число и объем. Вот только качество падает, заданная эманация упрощается.

– Прекрасный ответ, господин Сартмес. Вы не перестаете меня радовать. В

будущем из вас получится прекрасный проектный аналитик.

– Профе Гринвин, – молодой парень с проколотым ухом и синими волосами

нажал знак вопроса на сенсорной панели, – ведь эти «волшебные палочки» и

«амулеты» имеют и отрицательное воздействие?

– Мысли по существу, господин Диптрен. Когда компания создавала первые

образцы, они были весьма опасны для здоровья. После применения агрегатов, применивший их долгое время восстанавливался. Депрессия, лихорадка, простуда, облысение – это лишь средней тяжести последствия. Бывали и случаи безумия –

расщепление личности, синдромы Стендаля, синестезии и «Алисы в стране чудес»

– их можно считать не самыми ужасными. Некоторых вылечили, хотя пришлось

встраивать в руки и головной мозг сетку-блокатор, так как у пациентов развилась

зависимость от модулятора. Но это было четыре года назад. Сейчас применяются

более тонкие технологии – использование встречных токов, магнитный отвод.

Сильно помог такой простой прием как заземление. Да-да, не смейтесь, господа

студенты. Планета является сопроводником и предоставляет около трех четвертей

биоэнергии. Это все равно пока еще очень мало, но уже результат. Кроме того, в

этих, как вы сказали, «волшебных палочках» – определение «стилус» мне ближе -

установлены блокаторы, которые устанавливают лимит на воплощение эманаций.

Гринвин развел руки, на лице появилось мечтательное выражение:

– Что делать, мы – исследователи, первопроходцы. И риск – это обязательное

условие для таких дел. Поэтому каждый из вас и проходил ДНК-тестирование, определяющее эмоциональную устойчивость и способность к интеллектуальному

развитию. Как и сила – мы теряем время, приобретая здоровье. Наращиваем

мышечную массу, но увеличиваем нагрузку на сердце. Также и здесь – мы теряем

немного энергии, но получаем необходимые результаты. Ключ, господа

практиканты – в равновесии, балансе, экилибре! И в поиске средств, позволяющих

его удержать.

Дверь аудитории бесшумно распахнулась, в проеме появился подтянутый

бодрый мужчина. В бородке неравномерно проблескивала седина, на крупной

переносице сидели платиновые очки – искусная работа мастера, сделанная на

заказ. Хеминс в любой момент мог исправить дальнозоркость в клинике – стоило

это копейки – но категорически не желал этого делать. Очки были частью стиля, жизненного устоя, привычки. Не подкрашивал седину по этой же причине -

нарочито старался выглядеть чуть старше:

– Продолжайте урок, профессор, я обожду.

– Герр Кайрат, Вы как раз вовремя. Я только что закончил материал о

модуляторах и мы с практикантами немного подискутировали о принципе

равновесия энергии.

– Прекрасно. Тогда я займу оставшееся время.

Мужчина легкой поступью вошел на помост и занял кафедру. Взгляд скользнул

по ученикам.

– Ну что же, друзья. Вы здесь – значит, вы – избранные. Отбор на

специальность креаторов, или «создателей» – как вам удобнее, идет всегда самый

жесткий. И это лишь старт карьеры, базовая должность. То, что вы являетесь

обладателями элитной генетики, значит не так много. Обладать и управлять –

разные вещи. Вам предстоит много сделать для своей планеты, – Хеминс выдержал

паузу. – Нелегко проходить через насмешки и критику тех, кто не попал сюда.

Тяжело жертвовать единицами ради спасения сотен. Да, что говорить, подчас

просто невыносимо посвящать всего себя для помощи людям. Но вы справитесь.

Четыре года назад мы запустили проекты «Двулунье» и «Мировое Древо». Они

набирают разгон и уже достигнуты хорошие результаты. Также «Экостарс»

осуществляет косвенный проект – «Единая Земля».

Нам предстоит покорить невообразимые доселе вершины. Я не совру, если

заявлю, что мы берем на себя роль Творца. Основная задача – передислокация

плавучих островов и присоединение их к немногим статичным. И это только самое

скучное. Многие местности отравлены, разрушены и опустошены. Нужно будет

восстанавливать земли. Вы станете героями…

Мужчина смутился и медленно добавил:

– Хотя ваши имена узнают лишь через несколько лет после вашей смерти.

– Почему Вы считаете эту работу опасной, герр Кайрат?

Вопрос задал синеволосый юноша. Директор прищурился, губы растянулись в

улыбке:

– Ирэн Диптрен, не ошибаюсь?

По залу прошла волна удивления.

– Видимо, да. В самую точку, юноша. Казалось бы, что общего у опасности и

сельского хозяйства? Летай себе на биоплане, сшивай куски земли, да разводи

крупный рогатый скот. Ан, нет. Хотя второй волны мы пока избежали, земля все

еще несет последствия первой. Из трехста пятидесяти островов, мы имеем

достоверную информацию лишь о пятидесяти, догадки – о сотне с мелочью. На

остальных могут обитать различные формы жизни – от вирусов до млекопитающих

и еще неизвестных науке организмов.

Радиационный, геомагнитный и биоэнергенный фоны могут привести к

поломке оборудования, болезни и психическому коллапсу личности. Вы

представляете, что будет, если дать модулятор последней серии безумцу? Что он

может натворить? А мы снабдим команды еще более мощными инструментами.

Так что все те медиа-игрушки, которыми молодежь балуется сейчас: увлеченность

эклектикой, рыцари-варвары-тролли, «магия» – будут транслированы на уровне

реального мира…

Мужчина пожевал губу:

– С той лишь разницей, что это будет не миф, не картинка на мониторе, а

неотличимая от грез реальность. Поэтому каждый и проходит такой жесткий отбор.

Кроме интеллекта необходимо воспитывать характер – чтобы даже в

несознательном состоянии – обморок, кома, помрачнение сознание – быть

направленным только на позитивную деятельность. А Вы, Диптрен и Сартмес, до

сих пор соперничаете между собой за эфемерное лидерство в группе. Пора бы уже

перековать мечи на орала…

С урока все уходили воодушевленными.

Вико Сартмес подошел к своей комнате и положил ладонь на сенсорную

панель.

– Надо же, станем героями… Надо сотрудничать… Герр Кайрат чересчур

сильно любит свою работу. Для него и местная техничка – звезда вселенского

масштаба.

Глава 7. Цейрихенгль

В таверне стояла духота, пахло плесенью. По дощатой поверхности полз, быстро-быстро перебирая лапками, крупный черный таракан. Существо на секунду

застыло и тут же поплатилось за медлительность – на него опустилась пузатая

деревянная кружка, подначенная медными обручами. Лампады коптили потолок, тускло освещая посетителей. Грубые столы с лавками были такими же

неотесанными, как и лица подвыпивших завсегдатаев. В жаровне пеклась

баранина, разносился запах чеснока и пота, лились реки настоянной на репе

медовухи.

Трое путников уселись за стол в дальнем углу. Пухлая тетка с редкими, закрученными в жидкую косу, волосами и алеющими от прыщей щеками принесла

противень с печеным мясом и зеленью.

– Что пить будете?

– Давай кувшин легкого кваса, и водицы чистой.

– Если барышня будет любезна, то я козьего молока испью, – Халил любезно

наклонил голову.

Женщина раскраснелась и исчезла за дверью. Через несколько минут

появилась с подносом, на котором горделиво возвышались кувшины и пиалы.

– Вот, даже помыла. Отдыхайте, гости дорогие, если чего надо, я в пристанной

– вон за той дверью буду.

– Спасибо хозяюшка, благодарствуем.

«Смуглокожий мягок на язык. Да и весь он с виду мягок и добр». Если бы не

позавчерашняя встреча с земляным змеем, да золотая серьга в ухе, Марх бы

подумал, что это местный старикан, которому нож покажи – начнет ползать и

умолять о пощаде, предлагать в награду еду, кров, дочь и сдавать знакомых – у кого

что припасено.

– Да я не хозяйка, я так, посуду мою и еду ношу, – тетушка зарделась и, хихикая, как молодая пигалица, убежала обслуживать завсегдатаев.

Троица ужинала, беседуя о пройденной вместе дороге, дальних странах и воле

богов.

Халил провел пальцем по кромке чаши.

– За эти пару дней я неплохо провел время. У меня есть для вас послание от

моего бога. Его голос велит передать вам некую вещицу. Сам не до конца понимаю

смысл, да это и не так важно. Завтра мы разойдемся, может для вашего пути это

сыграет хорошую роль.

С этими словами старик достал мешок и развязал узел. Свиточек размером с

поллоктя, исписан неведомыми символами, начертаны демон, мужчина в странном

черном костюме и простоватый на вид мальчишка, однако в царском одеянии.

– Спасибо за картинку, мудрец, – тарсянин повел бровью, – найдем, как ее

приспособить. Авенир, ты же и искусство любишь, потащишь сам. Эй, хозяйка, есть ли здесь комната для уставших монахов?

– Да, имеется, – несмотря на пышные формы, женщина оказалась весьма

расторопной, – два медяка за ночь и еще за день одну монету.

– Ладно. Держи серебряк и побеспокойся, чтобы нас ждали три мягких

топчана, а на столе стоял кувшин ключевой воды.

– Ага, все сделаю.

«Девица» унеслась по скрипучим ступеням в верхнюю постройку. Донесся

грохот посуды, сухой шелест метлы и тяжелый стук ведер.

Мимо стола, пошатываясь, проковылял массивный зеленокожий наб. Словно

случайно, он задел пиалу. Та, соскользнув со стола, разбилась вдребезги, подняв в

воздух фонтан брызг. Верзила нагло уставился на путников, медленно открыл

огромный толстогубый рот:

– Жто это шакал-л-лье отродье ищет в н-н-наших краях?

Марх было поднялся успокоить эту волосатую полужабу, но Халил поднял

ладонь в знак приветствия. Сабельщик присел. Место и его обычаи мудрец знал

лучше, да и открывать свои умения не было особой надобности.

– Любезный, мы – трое путников, уставших с дороги. Прошу, не причиняйте

нам вреда. Да и стоит ли ради нас напрягать свою гортань, не приспособленную к

столь сухому воздуху. Проделав долгий путь, хотим лишь немного поесть, да

переночевать в этом чудном месте.

– Вы тут нав-в-всегда ос-с-станетесь! Мерт-т-выми. На корм с-свин-ньям.

«Чего же он придрался?» – Марх окинул таверну взглядом. Двое сидят справа, один возле медного горшка с водой делает вид, что ест свой ужин, еще и в окнах

промелькнуло три тени. Скорей всего в таверне драться не захотят, попытаются

вытащить на улицу. Там окружат и засекут плетьми. Если у них к тому времени

еще руки останутся. Халил расплылся в вежливой улыбке:

– Чем же мы тебя задели, о, изумрудный? Слагаются легенды о мудрости и

выдержке набов, видимо, страшен наш грех перед тобой.

– Из-з-здеваешься? Зареж-ж-жу!

Наб кинулся на Халила. Два других бросились на спутников смуглого. Старик

слегка наклонился, и чуть видимо повел рукой. Жабомордый отлетел в сторону, смяв под собой стол с накрытой на него трапезой, проехал головой по мокрому

полу и с хрустом втемяшился в каменную поварскую стойку. Марх достал из

сапога клинок, резко взмахнул рукой. Второй наб скорчился от боли – кисть слегка

подрагивая, плюхнулась на землю. Авенир соскочил со скамьи и противнем двинул

в шею третьему.

Сидевшие набы повскакивали с мест, в двери забежало еще трое.

Раздался треск. Слева полыхнуло синим – один из жабомордых упал. В

воздухе расплылась вонь жареной плоти.

– А ну пошли отсюда твари, а то всех на котлеты изжарю. Здесь вам не

бранница, а таверна. Тупые лягухи, сгиньте прочь.

С верхней горницы спускалась ветхая старуха. Седые волосы были уложены в

две тугих косы, глаза сияли цветом зеленого луга, завораживали и пронзали

насквозь. Лоб украшала навязь из кожи, испещеренная разноцветными нитями.

Несмотря на почтенный (Марх бы сказал, что даже клевреты столько не живут) возраст, держалась она прямо и походила больше на графиню, чем на хозяйку

таверны.

Зеленокожие поспешно попятились к выходу.

– Эй, Трын, убери эту тушу свиньям. Может, съедят, не побрезгуют.

Сонный мужичина, ворча, закинул обугленный труп за плечо и унес в сарай.

Старуха повернулась к Халилу, глаза лучились радостью:

– Так и знала, старый хрыч, что ты без драки сюда не сунешься. Обязательно

кого-нибудь хрюшкам на закуску притащишь.

– Такова судьба, леди Церихейнгль. А ты все так же молода и статна? В свои

двадцать тебе не дашь больше… четырнадцати.

Халил учтиво поклонился:

– Видел ли мою доченьку?

– Как не видеть, все также юна и стройна. Она с превеликой вежливостью

согласилась приготовить мне и моим друзьям палати.

Хозяйка обратилась к изумленным путникам:

– Проходите в свои покои, отдыхайте. Уж извиняйте за спектакль – у лягух

сейчас откладка икры, а самцы шатаются по поверхности, звереют от воздуха.

Позавтракаете утром со мной, а там уж в путь-дорогу отправитесь. Трын, убери

здесь все. Да стулья расставь. Честному народу отдыхать надо.

Из сеней раздалось бурчание и выглянула огромная квадратная голова:

– Ну чего еще? Сами уберут, чай не господа.

– Быстро, сказала. А то плетей дам, или к свиньям отправлю.

Халил и Марх исчезли в дверном проеме. Авенир посмотрел под ноги. На

полу валялся пузырек, внутри переливалось что-то зеленоватое. Он поднял склянку

и поспешил к товарищам.

По настоянию старухи, мужчины остались завтракать. Утром идти всегда

легче, чем днем, так уж повелось. Прохладно, свежий воздух, пыль прибита к

земле. В жаркий день идти трудно – а они уже ох, какие жаркие. Так и плывешь в

раскаленной воздушной каше. Иногда повеет прохладный ветерок, но как нечасты

такие мгновения. Вечером же становиться просто невыносимо. Гнус, мошкара –

все голодные, аки медведи после спячки. Еще после дня пути весь липкий от пота, грязный от пыли – так и хочется броситься в какую-нибудь лужу, отмыться. Но нет

– иди дальше и помалкивай, благодари богов за жизнь, за пищу.

Щедрые яства источали благой аромат. Место на квадратной тумбе занимали

зажареный кабанчик, кувшины с клюквенным морсом и айраном, отвареный

картофель с рыбой и укропом, сласти. Старуха произнесла молитву и трапеза

началась.

Цейрихенгль пристально вглядывалась в парня.

– Откуда у тебя камень, юноша?

Авенир оторвался от жареной ноги. Соврать он не решился.

– Остался, как память.

– Из Академии? Вижу, можешь не отвечать. Значит, беда близко.

Юноша изумился:

– А вы оттуда? Тоже сбежали? Но… как это возможно?

– Ходят разные легенды о создании этой курии. Одни говорят, что Гроумит

наказал Асмодая за злодейства и превратил его в древо. Другие говорят, что

Академия – это создание богов, в котором одаренные дети становятся чародеями и

носителями небесной воли.

Старуха наклонилась к Авениру.

– Я знаю наверняка только то, что сбежать оттуда не так уж и сложно – сам

видишь. А если сбежал, тебя уже не преследуют – сколько живу, ни разу с

чародеями теми не встречалась. Откуда, как и для чего она появилась? – ведает

только властитель Академии, но существует ли он на самом деле – не знают даже

верховные маги. Когда я появилась здесь, – это было, чай как полвеку назад, -

случилось нашествие джунгаров. Не знаю, кто их наслал на земли, а только

причинили они много боли народу.

Авенир с неловкостью спросил:

– У тебя был камень? И книга?

– Какая книга?

Парень достал из сумы потрескавшийся том. Кожаная обложка от времени

покрылась трещинами. Страницы засалены, кое-где разводы и пятна, но текст был

четок и хорошо виден. Цейрихенгль пролистала странички, осмотрела обложку. В

голове проносились мысли, наконец, цепкая память выудила воспоминания:

– Ах эта. Взял самую древнюю харатью, еще и по божествам. Бесполезное

занятие. Богов не существует. То есть, может и есть, но вряд ли они подойдут под

эти описания. Как можно полностью описать того, кто выше любого понимания?

Мы сами создаем свое бытие. Мир похож на мельницу – плотник ее создал,

запустил и отдал крестьянам. И она мелет себе потихоньку, ломается, чинится.

Мельник как может ее чинит, но все равно она сломается, придет в негодность, рассыпется в прах. И наш мир тоже умрет когда-нибудь. Я бы взяла магические

книги, от них хоть польза. Не раз умения мои таверну выручали. Набы это так, легкая разминка. А камень мой, изумруд, сгорел быстро. Потух, словно не для сего

мира предназначенный. Только перевязь на лбу осталась. Я кристалл тот перетерла, в эту тряпицу и повязала – от болезней вроде как помогает, да и чары посильнее

действуют.

Авенир жадно внимал. Не стоит повторять ошибок других, надо стремиться

достичь больше, использовать опыт. Ему вдруг стало понятно, чем он отличается

от старухи. Та всю жизнь на одном месте, в покое. Он постоянно куда-то бежит, стремится, хоть внутренне и жаждет покоя и мира. Представил себя стариком, хозяином таверны. Спокойная размеренная жизнь, прямо как в деревне амишей.

Стало тошно. Значит, правильно выбрал путь. После Глинтлея та жизнь уже

кажется пресной и сухой. Надо бы спросить старуху…

– Что мне делать со своим кристаллом?

– С камнем-то? Да, ерш его знает. Легенды гласят, что камненосцы соберутся в

Царстве Веллоэнс и восстановят нарушенное равновесие миров, установят порядок

в сонме богов и назначат новые заповеди мира. Царство это славится своими

богатствами и процветанием, а правят там мудрейшие из людей. Вход в царский

оплот открыт лишь избранным. Камень является одновременно компасом, ведущим

в Царство. Говорят, находиться оно за восточными землями. Путь проходит через

Турмагу – владения проклятого Зуритая. Кто знает – все может быть.

***

Полет мыслей от второго дня, двенадцати энамбелов, двести шестьдесят

восьмого вита…

– Кто творит судьбу – человек или божество?

– На этот вопрос может ответить только тот, кто создал человека и

божество.

– Я управляю собой – значит, я творю свою жизнь.

– А удача?

– Удачу человек видит как оправдание своих действий. Тот, кто верит в свою

умелость – удачлив. Тот, кто считает себя меньше, чем он есть – ищет и

надеется на удачу, не желая трудиться сам.

– Но если есть видимая помощь людей, может быть, существует и

невидимая помощь богов?

– Может, но тогда боги будут помогать тому, кто сам что-то делает.

Невозможно помочь в деле, которого нет. Если герой идет до конца, армия идет

за ним. Если герой желает, чтобы его несли, воины вознесут его… на копья.

Победитель идет по велению сердца, преодолевая невзгоды. Он лучше падет на

поле брани, чем откажется от мечты. Проигравший всегда согласится жить

хуже, чем может, лишь бы жить. Или предпочтет легко и быстро умереть. И

боги помогут ему в этом. К тебе приходит то, чего ты достоин – но у героя

достоинство и желание совпадают. Старуха сильна в мире, но слаба

достойностью. Потому-то она несчастна и отказывается от помощи богов –

чтобы утвердиться в собственной силе.

Голос внутри говорит – «Тот, кто напояет других, будет напоен сам и

Призвавший наградит призванного…»

Авенир Мес’о Дитроу.

Глава 8. Каган

Чыдах проснулся в преотвратном настроении. Шестой день больной зуб не

давал покоя. Одышка, ломота в коленях, ноющая поясница настроение не

улучшали. На месте, где раньше располагался плотный щит из мышц, теперь висел

большой уродливый ком жира. Да, он уже не тот тридцатилетний мужчина, который мог без сна и еды трое суток кряду рубить непокорные головы. Девять

городов исправно платят дань, в каждом месте свой преемник – обладатель

золотого ярлыка. Предатели верны – и потому что имеют богатство, и потому что

боятся мести народа. Чыдах затеребил косичку на подбородке – как же ноет зуб, отрубить бы голову кому – да надоело уже и легче не станет. Прошелся по

устланному коврами и шкурами шатру. Шестой день не рад он ни наложницам, ни

веселью, ни питию с едой. В стане тихо – никто не хочет попасть в немилость

кагана. Вмиг насторожился – спиной почуял, что перед входом кто-то ждет:

– Входи, Тулай, не бойся. Я зол, но сегодня голова твоя сохранена.

В шатер вполз худощавый юноша, припал лбом к львиной шкуре:

– О, великий хан, милость твоя превыше Кум-горы. Да живет вечно господин

мой и попирает прах врагов своих. В наш стан пришли незваные, с виду монахи

Бадучены.

– Гости? Как мило, бедные глупцы. Я приму их, так и быть, в третью стражу

солнца. А пока пусть будут в саат-шатре. Окажите им все приличие, но следите и

не выпускайте.

Слуга поклонился и исчез. Чыдах устало вздохнул. Его бы воля, лежал на

шкурах бы целый день – да надо орду держать в узде. Неспешно облачился в

шелковый расписной халат, вышел во двор. В медном умывальнике играла

солнечными лучиками вода, стоял рядом жирник с маслом. Да, расторопный Тулай

все делает для своего хана. Потому еще и носит голову на плечах. Умывшись и

позавтракав, каган призвал мудрецов, до обеда держал совет о дани, предстоящих

походах и набегах. Грабили небольшие деревеньки – и то так, по-доброму. Убьют

пару мужиков, дом сожгут, трех-четырех девиц уведут в полон – мелкое

хулиганство, не боле. Великая орда давно уже стала непоколебимой, могучей и

устрашающей все народы. Не то, что старшие братья – джунгары. Без конца

воевать – это их страсть. А хунны посмекалистей – подкупы, дань, вероломство –

хорошие средства для процветания. После обеда великий хан хотел было поспать, но вспомнил о скитальцах. «Ох, все дела, ну как так можно» – пробрюзжал внутри

себя Чыдах.

– Привести этих бедняг ко мне в опочивальню, буду с ними беседу держать.

Перед ним стояли двое монахов. Первый хоть и короток, но росл, лицом суров, нос как у ястреба, щеки в шрамах. Из под густых бровей глядят черные, как

Улиендские топи, глаза. Второй молод, стоит гордо и поглядывает по сторонам.

Этот был светловолос, взгляд чистый и пытливый. «Пытливому взгляду –

достойную пытку» – усмехнулся про себя хан. Острый подбородок и большие глаза

делали лицо похожим на девичье. Если бы не пробивавшаяся под носом куцая

поросль и монашечья роба, можно бы и впрямь принять за девицу.

– Каким путем вы смели явиться ко мне в стан, что за мысли в ваших головах?

Марх приветственно вытянул руку:

– Мы – странствующие монахи бога Бадучены и исполняем паломнический

обет. Путь наш проходит через Великую степь в город Дучебы, где великий храм. К

тебе же, великий каган нас привел обычай прихода. Говорят, Джунг и Хуней друзья

нашему властителю, так и нам стоит почтить их.

Чыдах снисходительно кивнул, простер тяжелую длань:

– Я чту богов и обеты. Тулай, кинь священный камень – узнаем, что скажут

боги.

Прислужник достал из кожаного, расшитого бисером и самоцветами мешка, небольшой булыжник. Он был гладок и бел, расписан черными значками. Юноша

зажмурилси, крутанул камень и кинул его в устланную золотом ложбинку. Чыдах

молчал, ноздри зло раздувались. Потом с ненавистью взглянул на странников –

голос тих и жесток:

– Можете остаться на вечернее поклонение. Батыр, проведи наших гостей в

шатер и повяжи им красные повязи. Сегодня они наши друзья.

На небе повисли тяжелые, жаждущие разрешиться от ноши тучи. Задорно

били барабаны, хуннские дудки тянули замысловатые пассажи. Где-то вдалеке выл

с голодухи серый степной шакал. Языки пламени взвивались вверх, стараясь

лизнуть далекое темное небо, пускали снопы искр и плескали в ночь драгоценное

тепло. Днями все еще стояла жара, но сезон жатвы уже приносил ночную прохладу.

Авенир и Марх переоделись в праздничные шелковые халаты. Охранник

провел их мимо плетеной изгороди, за которой понуро скрутился калачом

небольшой муравит.

Муравиты. Юноша немало знал об этих существах. Назвали их так за

некоторое сходство с маленькими трудягами. Округлая блестящая голова с

антеннками и опасными жвалами, три пары лап, поражающая воображение

выносливость и сила. Отличались размером – в «холке» отдельные особи могли

достигать полутора метров, более массивными, затянутыми плотной черной

шкурой, когтистыми лапами и менее объемным, но удлиненным и подвижным

брюшком. Жили муравиты подземными колониями и на поверхность обычно не

выходили. Этот же… Парень задумался, в сердце кольнуло острие жалости. Или

потерян, или изгнан. И то и другое для муравита равноценно смерти.

Каган сидел супротив костра на троне из саманного кирпича, обложенного

густыми и теплыми медвежьими шкурами. То и дело раздавались тосты – «за

Джунга, силой облекшего и Хунея, даровавшего хитрость», бились медные пиалы с

молочной водкой, раздавался гогот воинов.

Хан ударил в гонг и стан молниеносно затих. Впрочем, местные кузнечики не

проявили к великому кагану должного уважения и продолжали трещать любовные

рулады. Чыдах молвил:

– Великие боги избрали хуннов за их хитрость и силу. Сегодня наш стан

посетили служители Бадучены, торбского бога, который любит то же, что и Джунг, ненавидит то же, что и Хунней. Воля их непрекословна. Джунг берет, что хочет!

Стан радостно заулюлукал, гулко заклацали о щиты кривые сабли.

Марх напрягся, Авенира прошиб холодный пот. Не хотелось становиться

приятной жертвой для кровавого бога. Пусть даже и готовились к такому – если к

смерти конечно, можно быть готовым.

– Белый камень Ралисту, подарок нашего бога, изъявил свою волю. Эти люди –

его посланники. И один из них примет участие в ритуальной битве.

Раздались радостные вопли, гоготание, забились медные пиалы. Чыдах

возгласил:

– Молодой монах будет биться с Гарудом!

Из толпы вышел рослый, бритый мужик. Круглое лоснящееся лицо,

закрученные усы, каждый кулак размером с небольшой арбуз. У Нира пересохло в

горле.

Марх наклонился к юноше и с азартом прошептал:

– Это твоя первая настоящая битва! Легко завалишь этого жирного кабана, даю

ногу на отсечение. Ты – его худший кошмар.

Чыдах тем временем продолжал речь:

– По правилам ритуала воины бьются нагими. Бой идет до тех пор, пока один

не признает поражения. Проигравший идет в рабство, либо откупается.

Барабаны начали отбивать тревожный ритм. Веселая песнь сменилась

грозными восхвалениями бога степняков-кочевников. Хунн ждал. В висках

молодого волхва стучало не тише барабанов, дыхание не хотело поддаваться, колени бились друг об друга и как-то очень захотелось в отхожее. Пересилив страх

и стыд, Авенир скинул халат.

По толпе прошел одобрительный гул – парень явно тренирован, небольшие, но

точеные мышцы блестят от пота, каждая жилка напряжена. Противник оценил

вероятную угрозу и первым не нападал. Бойцы медленно ступали по кругу, свет

пламени освещал тела – будто два древних зверя готовились к последней схватке.

Не выдержав напряжения, они бросились друг на друга. Верзила схватил юношу в

каменные объятия, зажал. Раздался хруст костей, в глазах потемнело. Авенир

расслабился и выскользнул из тисков, ударил по лодыжкам, стараясь сбить с ног.

Гаруд устоял, стеганул в ответ ногой, но лишь взволновал воздух. Юноша уже был

сбоку и лупил по ребрам. Хунн схватил парня, что есть мочи, кинул в землю. В

глазах пошла радуга, песок забивал рот и глаза, боль пронзила плечо. Авенир

сплюнул кровь. Увидел, как с левого боку на него бежит грузный противник.

Перевел взгляд – Марх делал какие-то знаки руками. Мужик был уже близко.

Юноша резко повернулся и выпрямил ногу. Раздался стон – пятка попала толстяку

как раз в межножье, тот сложился пополам. Авенир поднялся, схватил крупного за

шею и запустил коленом под дых. И еще раз. И еще. Потом откинул хунна на песок

и несильно двинул в кадык ребром ладони – убивать юноша не собирался, да и

опасно это среди озверевших степняков. Толстяк захрипел и поднял руку – сдается.

Гул толпы стих. Тишину разорвал рев восхищенных голосов:

– Да Гаруда раньше… никто!

– Настоящий торб!

– Он достоин своего бога!

– Знатный кулачник вырастет!

Авенир, покачиваясь, доплелся до Марха и рухнул в свое лежбище.

Мальчишки – служки бросились омывали ушибы и ссадины, поить победителя

целебным айраном.

– Монах победил – возгласил Чыдах.

Толпа примолкла. Сотни глаз устремили свой взгляд на хана.

– По закону силы, теперь Гаруд будет рабом чужака. За тобой слово, юноша.

Парень собрался с силами и привстал. Хунн валялся на залитом кровью песке, жадно хватал губами воздух.

– Мне не нужен раб, великий каган. В твоем стане воин Гаруд пригодится

больше, чем в нашем паломничестве – да и не прокормить кочевника. Его страсть к

битвам и мирная жизнь в монастыре станет пыткой. Как выкуп, я заберу муравита, что сидит за плетней. Существо это сильное, в походе пригодиться, сможет и воду

и дерева таскать. А для вашего дела зверь уж больно вялый.

Хан перекинулся взглядом с мудрецами, усмехнулся:

– Да будет так, монах. Воистину, ты служитель своего бога Бадучены. Пусть

продолжиться празднование!

Тулай, словно тень, невесть откуда возник перед путниками, почтительно

шепнул:

– По указу хана, победители будут вознаграждены. Вас проводят в отдельные

шатры, где окажут наивысшие почести.

Скулы Марха дернулись, в голосе чувствовалась сталь:

– Если мы обрели у великого хана благоволение, то хотели бы не разлучаться.

– Воля хана неизменна. Отказ от дара оскорбит повелителя. Если желаете, в

шатры будут приведены юноши.

Тарсянин опешил, лицо посветлело и сжатые губы растянуло в едва заметной

улыбке:

– Нет, спасибо… Э-э-э, мы предпочитаем не отходить от законов Бадучены. Ну, там плодородие, разрешенный союз, э-э-э, юношей не надо. Подчиняемся воле

кагана и Хунея.

Слуга поклонился и исчез среди пировавших. Авенир придвинулся к

тарсянину:

– Чего ему надо?

– Хан оказывает милость. Будем сегодня в разных шатрах, со всеми почестями.

Ну, там – питие, еда, кальян, развлечения, девушки – сам слышал.

На лице юноши скользнула нервная улыбка:

– Так это же хорошо. А что ты так напрягся?

– Подобное дружелюбие может оказаться западней. Напоят, снасильничают и

убьют, пока дрыхнем – чтоб задаром воинов не терять. А ритуальная битва скорей

всего лишь проверка. Если ты силен, значит я – еще сильнее. Значит – Марх окинул

взглядом пиршество, – лучше нас убить быстро и без ущерба для стана. Или яд

подсыпят, или шатер подожгут. А могут и на копьях вознести. Вот тебе и дружеская

борьба между братишками.

Он откинулся на лежбище и осушил пиалу:

– Отдыхай, Нир. Это может быть наша последняя ночь. Бери от наложницы

все, что сможешь.

– Тебе хорошо, а у меня все кости переломаны, брать больно.

Юноша оставил Марха и молча потрусил в шатер. Проходя, кинул взгляд на

плетень. Муравит посапывал, три пары лап поджал под себя, глаза-бусины

подернулись полупрозрачной пленкой. «Ты уж извини, сделал, что мог» – Авениру

до боли было жалко существо. Себя тоже, а еще – страшно. Что там, после смерти?

Без роду, племени, к какому он пойдет богу? Но, может, пожалует Фортуний?

Пока следовал за проводником, руки неумело вправляли кости, внутри что-то

щелкало, юноша всхлипывал, но лечил. Если не убьют, все срастется быстро, по

правилам, ни одна кость не изогнется. Если б умел ладно знахарить, сейчас бы уже

ничего не болело. Тропка уткнулась в покрытый лисой шатер. Парень присвистнул.

Это сколько же понадобилось шкур? Богато, и впрямь как для гостя. В сердце

затеплилась надежда – может и не убьют?

Внутри тускло горели две плошки с жиром, почерневшая смола застыла на

деревянных шестах. Надушено корицей, алоем и смирною, ароматы забивают нос, глаза с непривычки слезятся. Проводник поклонился и исчез в темноте степи.

Авенир прохромал до подушек и свалился. Ребра болели, плечо опухло и горело, как слюна клеврета. Кожей ощутил волнение тягучего, аки мед, воздуха, но остался

неподвижен – что толку дергаться?

Из тени шатра появилась облаченная в алую накидку девушка.

– Отдыхай, мой господин. Я Фатира, подарок великого кагана. Любое твое

желание для меня закон.

Дыхание перехватило. С замиранием сердца парень разглядывал смуглокожую

молодицу. Высокая, ноги в кожаных сандалиях, овязывающих до колена. Пояс, увенчанный золотыми цепочками и монетками, округлая чаша живота с маленькой

ложбинкой над пупком. Небольшие, острые груди, стройные руки. Лицо

худощавое, овальный подбородок, пухленькие, поджатые губы. Пряди волос

спадали на лоб, а зеленые, глубокие как озеро глаза, то устремляли свой взор на

юношу, то стыдливо смотрели в земляной пол.

– Ты… ты очень красива, Фатира. Я еще не видел такой стройной и статной

девицы.

Наложница вспыхнула, на щеках заиграл румянец.

– Подай мне чашу с маисовым настоем. Растолки алоэ и добавь в пиалу. Нужно

наложить повязки со снадобьем на плечо и бок.

– Повинуюсь, господин. Я добавлю тагорский порошок и мумие, чтобы

приглушить боль.

Девушка приготовила мазь и натерла опухшие места.

– Через неделю о боли даже не вспомнишь.

– Откуда ты знаешь искусство целительства?

– Нас многому учат.

– Нас?

– Да. Каганат отбирает девушек из полона для заботы о раненых воинах, гостях, в качестве живого подарка князьям. Мы учимся всему – кухне, разговорам, музыке, целительству… любовному искусству.

– Но ты не похожа на хуннку, и я не встречал таких как ты в этих землях.

Фатира горделиво задрала носик:

– В ханском гареме есть девушки для гостей разных рас и культур. Меня

привели к тебе по цвету глаз. Боги соделали мир таким, что глаза выдают род, племя. Некоторые волхвы даже могут проречь о семье. Девушек своей культуры

хунны не отдают в гарем – они соблюдают чистоту рода, также как и знатные

мужчины во время набегов, и сам великий каган. А для гарема хватает «дани» с

поселений. Я – дочь Турманских земель.

– Спасибо за помощь, Фатира, уже почти не болит.

Девушка продолжала держать руку на животе гостя, второй поглаживала

мускулистый торс. Авенир ощутил прилив тепла в тазу, замялся:

– Я… уже чувствую себя лучше. Думаю, мне нужно отдохнуть.

На глазах наложницы навернулись слезы:

– Тебе не нравятся мои ласки? Я не так выгляжу?

Парень залился краской, в горле пересохло:

– Нет…

Девица вскипела:

– Все вы, вояки, думаете только о себе. Конечно! Что там какая-то

наложница… А зеленоглазый гость может еще через десяток лет только появится.

Что ж мне теперь, до старости в девках ходить, под поясом? Или отправят какому-

нибудь старому уродливому князю – еще хуже!

Нир сглотнул, затрес руками:

– Нет… Фатира… ты прекрасна, просто я это… ну, никогда…

В глазах наложницы вспыхнули озорные огоньки, уголки рта хищно

приподнялись:

– Не переживай, господин. Твоя служанка все сделает сама.

Алая накидка улетела на скучающую медвежью шкуру. Рука Фатиры погасила

светильник и обвила шею юноши…

Что-то твердое назойливо толкало Марха в бок. Тарсянин приподнялся,

побагровевшие глаза никак не хотели открываться. В ушах гудело, руки дрожали, во рту привкус тарбаганской паленой шкуры. Скорая смерть не пришла за ним -

может, побрезговала прикасаться к упитому в таз телу. Понемногу из пелены

появился силуэт молодого хунна, который тупым концом копья раздраженно будил

гостя. Юноша осклабился, от пронзительного высокого голоса хотелось зарыться в

землю:

– Жив, видать. Так вчера нахлебался, мог и к своему Бадучену отправиться.

Твой послушник уже проснулся, ждет на обрядовом привале.

– Молви ему, что я скоро приду.

– Сам скажешь, ты мне не господин.

Марх повернулся, пошатываясь, встал. Набат в голове стихал, тело еще

ломило, но дрожь прошла. Что же было?

Память постепенно возвращалась. После битвы паренек сразу потрусил в

гостевую почивальню. А сабельщик? До своего шатра тарсянин дошел не сразу.

Завернул в круг воинов, пивал с ними, боролся – кажись, даже кому-то ребро

сломал. Хотел посмотреть ханских коней, коими славится каганат, но стража

удержала… ага, что же потом? Так, вот он в шатре, темноглазая… как же ее…

Лин..на. Отпаивает какой-то горячей горькой дурью… Потом…

Белые пятна вчерашней ночи никак не хотели закрашиваться. «Раз не убили, значит, буду жить, это главное» – сделал вывод сабельщик. Осмотрелся, увидел

возле чаши с фруктами портки, оделся. Все-таки дошел до победного – представил

себе хунна, узревшего Марха, в чем мать родила, усмехнулся.

«Надо дойти до саат-шатра, облачиться в робу, да отрыть припрятанное

оружие».

Вышел во двор. Яркий свет острыми, как бритва лучами, резал глаза и мозги.

Солнце стояло в зените. Сабельщик нутром чуял что-то странное, вот только

понять не мог, что. Все тихо, воины после вчерашних ритуалов отходят, женщины

погнали на водопой скотину. Ладно, чугунок еще не варит, да что чугунок – весь он

себя чувствует, как сорвавшийся с горы свин – где тут чутью вернуться.

Дошел до шатра, облачился в робу, приладил клинки к спине. Посох в руку, на

ноги сандалии – готов!

Авенир с мулами и шестилапой тварью ждал у привала. Лицо было угрюмым,

руки теребили миртовый браслетик. Марх бодро кивнул:

– Почему нас не разбудили утром?

– Чыдаха свергли. Теперь у хуннов другой каган.

Мрак поморщился:

– Вот как. Значит, нас никто не держит, можем отправляться.

Несколько дней путь прерывали лишь для ночлега. Ели, сидя на мулах,

изредка останавливались сбегать в отхожее. Сабельщик понимал, что настроение

хуннов сродни изменчивому ветру – недаром они дети степи, и старался поскорее

отдалиться от стана. Попутчик был молчалив, отбивался короткими фразами и

жестами.

Земля стала мягкой. Копыта увязали в словно взрыхленной почве, мулы шли

медленнее, трава и деревья куда-то исчезли. На очередном вечернем привале

расположились у подножия огромного камня. Марх подсел поближе к юноше:

– Из-за женщины тоскуещь? Как звали-то наложницу?

Юноша вздрогнул. Поднял взгляд, узрел пекшего мясо тарсянина.

– Фатира.

– Красивое имя. И сама, наверное, прелестница? Видал я на своем веку разных

фей. Некоторые оборачивались драконессами, хм. Но первая, у меня на родине их

зовут «лика»… это след на всю жизнь.

Парень занялся румянцем:

– Расскажи про свою «лику»?

– Я молодым отроком был, может даже помладше тебя годков эдак на … -

сколько тебе, семнадцать? – на пару. Все время проводил или у отца в кузне, или на

бранном поле деревянным клинком махал. И влюбился… Глубже озер были очи

Вереи, руки мягче свежего хлеба. Но больше всего меня пленил смех. Задорный, как переливистый весенний ручей. Много было пастушек в нашей земле, а запала

она мне. На праздник солнцестояния ночью зажигали костры, купались в озерце, бились на кулаках – все как водится, по традициям предков. Пили вино. Не такое, как ныне – раньше оно как сок было, только голову кружило, а аспидом поганым не

жалило. Затащил я ее по нашей веселости в хлев. И все. Как крюком в сердце. Ни

есть, ни работать, ни спать не могу – Верея лишь перед глазами стоит.

Марх потер лоб, отхлебнул из мехов. Заговорил медленнее:

–Дарил я ей подарки, менестрелей с вагантами посылал, вот только как

подменили девку. Взгляд отводит, только меня видит – улыбка сникает. И молвить

не молвит – что случилось, не пойму. А потом встретилась мне и говорит: ты меня

прости, наваждение той ночью было. Есть у меня суженый, уж второй год меня

уваживает, замуж скоро.

Все бы пережил, да суженый этот другом моим оказался. А я ему душу

изливал – вот как, мол, она может? Я ей и то, и это, и люблю ее, и жить не могу, и

все заработанное на подарки трачу. А он – да ты что, это же пастушка. Да о ней по

всему селению слухи ходят, только уличить не получается. Он как ножом по сердцу

языком резал, а она будто в холодный омут с веревкой на шее.

С полчаса соратники молчали. Авенир кусок мяса бросил муравиту, тот

проглотил, не жуя.

– Так ты из-за нее в монастырь пошел?

Сабельщик подернул бровями:

– И да, и нет. После такого унижения надо было что-то делать. Случись это

сейчас, убил бы обоих. А тогда… Пошел наемником к азотянскому властителю –

биться с зеленокожими аггами. Это не рыхлые увальни-набы. Крепкие, яростные

орки. Еще и умные к тому же. После нескольких лет походов я был еще жив – не

нашел смерти. Тогда искать я стал истину. Захотел понять – как же так, что друзья

предать могут, обмануть – ни за что. У людей не нашел, отправился к святым.

Ходил от монастыря к монастырю. Святые снаружи стремились к истине, а в

душах творилось черное и злое. Встретилась мне в бесконечных горах Турмаги

обитель Элхои. Там все истинно, но это исключение. Люди по сущности – лгуны.

Да и сам я не лучше. Видать натура такая – хоть истина и одна для всех, а вот

только правда у каждого своя. То бишь, каждый себя оправдает.

– Я бы убил…

– Кого? Девку?

– Себя убил бы.

– Я хотел, да не смог. Решил не губить из-за падали великого человека. Да и

проще надо относиться…

Марх насторожился:

– Тише. Слышишь?

Авенир затаил дыхание и напряг слух. Вокруг шелестело – будто терли друг о

друга сухие ветки с листьями. Мулы почуяли неладное, озабоченно замычали, попятились к скале. На тускло освещенной земле то тут, то там вырастали бугорки.

Из ямок на поверхность выползали похожие на сороконожек существа. Их

привлекло тепло, исходящее от костра. Путникам грозила смертельная опасность –

мягкотелые твари питались падалью, но не прочь были отведать и свежей плоти.

Марх резанул и откинул нескольких. В темноте раздался чавкающий звук –

существа не брезговали никем, жрали своих же. Сабельщик протянул Авениру

клинок, сам раскрыл резач. Приготовились к бойне. Молодой акудник в поисках

спасительной тропки завертел головой. Они стояли под скалой на небольшом

каменном плато. Снизу к ним не подкопаются, но вот убежать – герои оказались

заложниками огромного пологого камня, защищавшего их от ветра, теперь же

ставшего холодным молчаливым тюремщиком. Марх отбросил кинувшуюся тварь, Авенир разрубил выползшую на поверхность. Существ становилось больше.

Похожая на волны, кишащая масса наползала. Путники рубили без устали, давили

сапогами, оружие и тела покрылись брызгами мутной зеленоватой слизи, мулы

забились в трещину. Рубище продолжалось больше часа. Руки прилипли к оружию, тела, лица – все покрылось липкой едкой массой.

Раздался протяжный писк. С камня в самую кучу тварей огромной черной

глыбой рухнул муравит. Как по приказу неведомого мага, вся чешуйчатая масса

остановилась и стала панически зарываться в землю. Нежданный спаситель

носился с радостным кличем, на полном ходу пожирая несчастных, тонкий

розовый язык – или хоботок – молниеносно выстреливал в сороконожек,

обхватывал, притягивал, жвалы легко растирали хининовую чешую. Хруст, визг, стрекот стояли такие, что – Авенир готов биться об заклад – на три версты все

живое проснулось и пугливо вжалось в свои лежбища. Кровавая жральня, если

конечно можно было назвать эту мутную слизь кровью, длилась недолго. Все твари

исчезли, на поверхности остались только скорлупки, да муравит, дрожа от

наслаждения, поедал остатки, всасывал желтоватую студенистую массу.

– Как он их, а, – тарсянин переводил дыхание. Чтобы разбить броню твари, приходилось бить наотмашь, и Марх немало притомился. Муравит же раскалывал

чешую, аки бабки лузгают семена тыквы.

Несмотря на ночь и дикую усталость, пошли к ближайшей речушке, отмыться

от «следов доблестной брани»…

Муравит сидел рядом. Узкий язык вылизывал пластинчатую шкуру, передние

трехпалые лапы скребли гравий. Радуется, наверное – подумал Авенир, взглянул на

одновременно счастливого и расстроенного Марха. Резач и клинки испещерены

зазубринами и теперь годятся разве что для шинки капусты.

– Ты бы, наверное, и нас сожрал?

Марх чистил сапог от слизи. Она уже подсохла и оставляла следы, не желая

счищаться даже песком. Авенир, несмотря на все предупреждения, отплыл от

берега.

– Не нравится мясо.

Голос был трескучим, с деревянным оттенком. Муравей-гигант спрятал

длиннющий язык и вытаращил черные бусины глаз на тарсянина. Сабельщик

кашлянул:

– Так ты еще и говоришь. А думать умеешь?

– Трудно понимать, говорить. Гаруд учил, бить много.

Из воды вышел Авенир, облачился в робу. Тарсянин непринужденно бросил:

– Ты знаешь, тут твой монстр после ужина разговорился. Надо было и нам тех

тлей пожрать, растаращило бы посильнее хуннской пыли.

Юноша пожал плечами:

– Ну, они вообще могут издавать звуки, но не думал, что наш молвит. Это

хорошо, учить будет проще.

– Ты ему скажи, чтобы держался от меня, а то я ж его с перепугу рубану.

– Жаль твой ножичек. У него шкура крепче самой лучшей стали.

Глава 9. Тангир

В экспериментальном блоке «Экостарс» разрабатывались новые генотипы.

Кайрат Хеминс бродил по узким свелым коридорам и изредка задавал вопросы

работавшим в лаборатории практикантам. Он остановился возле бассейна с

существом, внешне напоминащем крота, только размером с крупного дога.

– Что это за образец?

– Модель РЗ-03. Рыхлитель.

Молодой светловолосый парень поправил очки и подошел к стеклу:

– «Крот» предназначен для изменения верхнего земного пласта до глубины

порядка тридцати метров. Мы полагаем, что после сдвига литосферных плит на

многих островах образовалась вулканическая корка. Она очень плодородна, но

больше напоминает камень, нежели почву. РЗ имеет плотную шерсть и толстую

шкуру, защищающие его от травм.

Директор рассматривал существо:

– Эти… «пальцы» похожи на лопаты.

– Острые и плотные когти. Прямая форма нужна, чтобы не застревать в

глинистых слоях. Идут сразу из кисти, пальцы для жизни этой модели не нужны и

даже вредны – так называемая травмоопасность…

– Узких частей тела. Я понял.

– Сейчас идет разработка и настройка пищеварительной системы животного.

Свои сложности. Питаться корнями ему нежелательно, уничтожит полезные

культуры. В земле не так много живности, а охотиться на поверхности как хищник

он не сможет – неповоротлив и почти слеп.

Хеминс отошел от стекла.

– Вполне гуд, Сартмес. Работайте в этом направлении. Возможно, вам удастся

разработать экономную и эффективную систему питания. Это может стать

большим бонусом для работы всего отдела разработки существ. А также неплохим

шагом по карьерной лестнице.

– Вы все хорошо пояснили, герр Кайрат. Изучение идет полным ходом.

– Как идет работа у господина Диптрена? Насколько мне известно, вы с ним в

одном направлении работаете?

Светловолосый поправил очки, смахнул прилипшую ко лбу прядь.

– Нет. Диптрен перевелся в блок ландшафтного проектирования и

исторической синхронизации. Он разрабатывает составы почв, пригодных для

выращивания культур, произраставших в период до первой волны. И, в свободное

от работы время проектирует исторические зоны для Музея Прошлых Веков.

– Спасибо, Сартмес. Пожалуй, я отыщу время посетить Диптрена. Хорошего

дня.

***

Тангир радовался покупке. С трудом найденный седовласый трегонадский

кузнец свое дело знал прекрасно и ятаган, нареченный Кото, стоил уплаченных

золотых. Работа шла три месяца. Случайно обнаруженный караваном сплав –

черный металл, обработке никак не поддавался. Да и рубин (не простой –

заговоренный), украденный хитрым купцом, к навершью прилаживался неохотно.

Результат оправдал все усилия. Тангир пил с друзьями чай, показывал свой ятаган, а вечерами подолгу вертел его в руках и рубил тренировочные куклы.

Однажды в деревеньке умер младенец. Его нашли в опустевшем колодце, тело

было искромсано в мелкие куски. Обвинили мать – Верею. Та давно кормилась

подаянием, околачивалась по тавернам, жаловалась на тяжелое бытие и этого

тролля, который ей поломал жизнь, что б его лихорадка… На общем сходе решили, что в пьяном порыве, одержимая схватила тесак и…

Потом убили юродивого. Ироньги его звали. Об этом даже и сход не созывали.

Руки и лицо у него и так всегда были в шрамах. Как добирался до острого, обязательно себя резывал. Молвил, что это жертва для богов и его защита от духов.

Только в последний раз слишком глубоко кольнул он себя в бок. И по всей околице

тянулся несмываемый кровяной след.

Купцы с городовым соорудили на всяк случай тревожный колокол. Прочесали

дома. Пустили собак. Утопили двух ведьм да старого вора в темницу кинули. На

том и успокоились.

Оставалось несколько часов пути. Мулы бежали веселей, хватая на ходу

зеленеющую траву, муравит семенил за ними. Авенира оставила хандра и юноша

прикидывал, как приспособить седло с уздой на необычное для тех мест существо.

В зверобытной науке он читал и не про таких тварей – не думал, что когда-то их

увидит. Двенадцать лет в стенах Академии стерли в его сознании разницу между

обычными и чудными зверьми – все они были лишь картинками с описанием. Зато

Марх не переставал удивляться. Он осматривал муравита, со смущением

расспрашивал Авенира о звере. Тарсянин не привык выказывать незнание, но

интерес к странной твари пересиливал.

Вот и сейчас сабельщик не удержался и задал вопрос.

– При битве, когда мы тварей тех давили, твоя живность сказала, что не любит

мясо. А кем он питается?

Авенир посмотрел на соратника, ответил средоточенно, ровно:

– Муравиты живут колониями и выращивают слизней. Жрут их и их «молоко».

Они типа крестьян наших. Только подземные.

– Ну а этот почему один?

– Выгнали наверное. Может, выполз на поверхность ночью и ускакал на

сороконожек охотиться. Без разрешения. Когда под утро приковылял, не пустили.

Скитался, да видимо его классорсиз… земляной змей, вроде того, которого Халил

выдаивал. Принял за антилопу. Ясно, прокусить чешуйчатую шкуру не смог. Но

пожевать мог, да отравил сильно. М муравита Гаруд нашел, выходил, учить стал.

– Что ж не убежал, когда отбивались? Умный же?

– Дома у него нет, скитаться одному опасно. А с нами вроде как повольней. Да

и рабство их род принимает. Пока не отпущу с клятвой, никуда не пойдет.

– Вон как, значит еще и честный.

– Они такие. Делают, как положено, врать и юлить не умеют.

За холмом показалась башня Глинтлейского замка. На пике развевалось

имперское знамя, по черепице то и дело прогуливались залетные птицы. Через пару

часов подошли к городским воротам. Марх двинул в дверь дорожным молотом, в

ушах загудело. На стене замаячил остроконечный шлем. Хриплый голос часового

гаркнул:

– Чего надо?

– Мы – двое из квеста. Принадлежим имперской рати. Сообщи Тиннейри, а

пока открой дверь да предоставь казарму – отдохнуть бы надо. Посмотри в

постовых записях, там про нас должно быть. Марх и Авенир. Месячной давности.

Голова в шлеме исчезла. Прошел час, а врата так и не открывались. Марх

постучал. Потом еще. Никто и не думал показываться. Тарсянин побагровел и стал

колотить, что есть мочи. На стене засуетились, высунулась знакомая голова.

– Чего надо?

– Слушай, мы сказали ворота открыть, да главного позвать.

Рядом с копытом мула в землю впилась стрела. Из бойниц показались

арбалеты.

– Приказано гнать вон. Убирайтесь. Иначе прямо сейчас к богам отправлю.

Хватило же таким псам наглости в Глинтлей вернуться?

Авенир снял капюшон, поднял голову.

– Откуда такие вести? Мы были в соглядатайстве у хуннов, а нас к вероломам

причислили?

– Знаем мы такое соглядатайство. Пойманный убийца раскрыл планы кагана.

Вы его шпионы. Записки обнаружили. Тиннейри лично допрашивал. Приказал не

впускать и не убивать… без причины. Велел передать пожитки. А теперь

убирайтесь к своему хозяину. Хан всегда кинет кость своим шакалам.

Засвистело. С высоты камнем рухнул сверток. В нем было несколько одежд, пара клинков и небольшой сверток с медяками. В землю впилась еще одна стрела, предупреждая, что разговор окончен. Путникам не оставалось ничего другого, как

только собрать скарб и развернуться. Отойдя на несколько верст, разбили лагерь в

ближайшем леске.

Юноша задыхался от обиды. Костяшки пальцев побелели, кулаки сжаты, на

глазах навернулись слезы. Марх безразлично, будто того и ожидал, пожал плечами:

– Стоило предугадать такой ход. Я никогда особо не нравился Тиннейри, да и

воеводы не жаловали. Это еще милостиво. Или у кагана убьют, потеряв с десятка

три хуннов, или так по миру пустят. Жаль только оружейню, много там у меня

добра было. Видать и стражи в тюках порылись. Как еще медяки не нашли?

– А меня-то за что? – парень справился с накатившими чувствами.

– Вестимо, – тарсянин присел, аккуратно извлек из грунта стрелы, – если я

шакал, то ты мой щенок. Чего зыркаешь? Не зря же тебя столько муштровал.

Воин с силой потер переносицу – юноше показалось, что у того глаза

повлажнели. Взгромоздились на мулов. До Авенира донеслось тихое бормотание.

– Печально. Такая коллекция. Всю жизнь собирал.

Вечерело. Авенир в одиночку ушел на охоту, оставив сабельщика

присматривать за пожитками. Марх согласился без лишних споров – надо дать

парню развеяться. А то за один квест потерять и «любовь» и службу – это много.

Ему то что – цейхгауз, конечно, жалко, но на долю мужчины и не такое сваливалось

– не пропадет. Хочешь – молитвы читать может, а захочет – в наемники подастся.

Для такого только два пути – или грешить убийством, или грехи замаливать.

Парень вернулся, когда солнечный свет сменился загадочным сиянием лун.

Тащил, запыхавшись, косулю. Пот катился градом, весь перемазанный, аки боровой

лешак с бодуна. Марх помог разделать, насадил на вертел толстые куски. Через

час, уже позабыв про случившееся, мужчины вовсю уплетали ароматное мясо.

– Ты то, рекрут, чем займешься? Все, свободная жизнь пришла.

Авенир оторвался от жареной ноги, утер перемазанное жиром лицо. Вспомнил

разговор со старухой, таверну. Прожевал кусок:

– А, Бадучен его знает. Или кто бы там ни был. В деревню не пойду, спокойная

жизнь не по мне – это точно. Буду скитаться. Лекарем стану, волхвом, акудником.

Может чародейству какому обучусь, если наставника найду.

– Пойдем со мной. В одном селении жил колдун, старый, правда. Тебе для

начала сгодиться. Да и я друга повидаю.

На пепелище догорало последнее поленце. Марх затоптал огонь. Мулов и

муравита (юноша наспех соорудил перевязь) привязали к кольям и улеглись спать.

Разбудило сабельщика невнятное бурчание. Тарсянин, морщась от назойливых

солнечных лучей, обозрел местность. Чаровник сидел под деревцем, теребил

лазурит. Мулы паслись неподалеку, муравит нежился на солнышке, длиннющий

розовый язык метко хватал мух, шмелей, стрекоз. Марх разжег костер, достал

лепешки и мясо. Когда юноша подошел, завтрак был готов.

– Кому молился?

– Не знаю.

– Это как так?

Авенир взял жареный кусок, тронул бровь.

– У меня трактат древний, там про первого бога сказано. Вот ему и молюсь.

– Нирому что ли?

– Нет, Нирома признавали мидасы. А тот, который в трактате, он… до всего

был. Создал все вообще. И… отличается от всех богов, о которых я слышал. Там

говориться, что мы, ну… в общем, как дети его, а он – отец и учитель. Его народ

обладает силой повелевать природой, а природа даже магии поддается с трудом.

– А, ты о Высшем.

Авенир кинул взгляд на Марха. Надбровные дуги поднялись, дыхание стало

чаще.

– Да, наверное. А что ты знаешь об этом?

– Немногое. Высшего еще называют Творцом, он могущественен, но не

проявляет своих сил без особой причины. Может быть, в этом есть особая

мудрость, но популярности явно не прибавляет. Поэтому его забыли, обратившись

к… более «отзывчивым» богам. Этому же богу поклоняются в монастыре Элхои, в

горах над Турманским царством.

– Есть какой-то способ узнать его волю?

Воин молча дожевал пай, встал, гребанул сапогом землю на почти затухшие

угли:

– Пора отправляться, пока Тиннейри не сменил милость на гнев и не послал за

нами ловчих.

Солнце палило нещадно. Путники оголились до пояса, оставили лишь портки.

Юноша искоса рассматривал на спине Марха кривые белесые полосы. От плеча до

тыла проходили кривые дороги шрамов. Еще было много мелких и тонких, как

будто соломинок накидали. На лопатке черыми линиями располагался Велесов

круг – видимо, метка монастыря. Крупные соленые капли, стекая со лба, заливали

глаза, мешали зреть – приходилось смахивать их ладонью, и все равно терпеть

зудное щипание. Каждый порыв ветра обдавал жаром, как из печи кузнеца, дышали

медленно, через тряпицу, стараясь не обжечь легкие. Смочили в ближайшем

ручейке повязки, замотали головы. Через часа три пути за холмами показались

домики. Проплывали мимо поля ржи – спелые колосья набухли, согнулись под

тяжестью зерен. Еще неделя и начнется жатва. Было на удивление тихо – ни

крестьян в поле, ни девиц-хохотушек. Не было и детей. Даже собаки не выли. Куда

все исчезли, думал Авенир. Может на ярмарку подались? Али циркачи приехали. А

что, даже собаки на такое соберутся – где люд, там и еда.

В самом селении было поживей. Да уж и не селение, а почти городок

небольшой. Несколько домов стояло из камня, по дорогам проезжали повозки с

товарами, стояли лавки. Путники спешились.

В нос ударил резкий запах пряностей, рыбы, сластей. Шли по базарному ряду.

Он сильно отличался от тех рынков, что были в Глинтлее. Как-то тихо все, нет

гвалта, беготни. Потянулись лотки с кожей и оружием. Марх подошел к кузнецу, крупному нескладному детине с грубыми, черными от сажи руками, лысому и с

пышными рыжими усами:

– Как имя тебе, железняк?

Мужик исподлобья посмотрел на окликнувшего. Хотел было послать на корм

свиньям, но заприметив шрамы, решил не пытать судьбу.

– Кривдын меня кличут. Тебе чего – меч купить хочешь, али кинжал? Есть и

кольчужки-легковески с щитками.

– Отчего у вас, как в могиле, тихо? Баб что ли увели?

– Жреца три дня тому в храме убили. Зарезали. Он последний, кто проклятие

сдерживал, а теперь все. – Кривдын провел большим пальцем по шее. – Еще и обе

луны полными через два дня станут, точно все преставимся. Нечисть то в

полнолуние совсем безудержная. Купцы, да кто из помещиков позажиточней -

выехали все.

– А ты чего остался?

– А куда мне? Кузню не брошу, да и от Ригура не уйдешь. Этот одержимый

каждого рожденного в этом селе убивает. Ладамир – жрец держал проклятье

несколько лет, теперь эта тварь в ярости всех задерет.

Марх посуровел. Демон в человеческом теле, еще и в полнолунье… Обезумев

от крови, за ночь вырежет всю деревню, потом и до других доберется. Наклонился

к кузнецу поближе, с опаской – предосторожность будет не лишней.

– Где дом Тангира?

– А, купца. Вот – детина ткнул обрубком пальца – по дороге прямо идите и там, за площадью каменная хата в три роста. Шли бы вы отседова, головы не сносить.

– За два дня мы от демона далеко не сбежим. А без жреца вашего и ночи не

протянем. Читать умеешь?

Кривдын покраснел, презрительно пыхнул:

– Да я ж кузнец. Мне то и без грамоты! Я две зимы к лекарю ходил, склады

учил.

– Хорошо. Тогда вот тебе… берестка, на ней все, что нужно достать. Если

после полных лун живы будем, сам утром плату отдам.

Мужик пробежался глазами по загогулинам, лицо вытянулось. Изумленно

глянул на Марха, тарсянин был непроницаем.

– Непросто. Да ты же… Что удумал? Ну, ежели спасешь… Так я тебе все.

Достану, к завтрему достану, ей богу.

Палати купца светились вычурностью. К дверному входу поднималась резная

мраморная лестница, бока ее украшали перила с выточенными львами.

Четырехскатная крыша не деревянная, не жестяная, а из настоящей черепицы, на

венце крассуется кованый медный флюгерок-рысь.

– Эй, жив ли Тангир, мошенник? Должок за ним, голову сечь пришли.

За дверью послышались шаги. Раздался скрип засова, высокий хриплый голос

пригласил:

– Входите.

Путники прошли внутрь. Гостевая убрана богатыми коврами, с картин

улыбаются расписные красавицы, кедровые столы и кресла – работа искусного

мастера. Авенир услышал шорох, обернулся. Марх уже катался по ковру, сцепившись с рослым, смуглым мужчиной. Через десять минут сабельщик лежал

на лопатках, напавший придавил сверху – оба ржали во всю глотку. Приветствие

обошлось без жертв, если не считать пары разбитых стульев, да подбитого глаза.

– Рад видеть тебя, друг. Ты с повесой?

– Может, слезешь сперва? Явно не комарик, пузо отъел, как брюхатая

медведица.

– Конечно, конечно. Тебя ж комар и не заметит, отощал то совсем. Оставайтесь

на обед, а то денным ветром унесет.

– Хорошо. Только и животинку нашу приюти. Мулам овса, а неведомому зверю

– лягушек с пруда, иль капусты с хреном. В цирк изловили – для представлений.

Обедня получилась знатной. Бледный мальчик-слуга вынес жареного гуся, кашу, и странные, желтые фрукты – как сказал Тангир, апельсины.

Не успели обглодать птичку, поднесли новый жаровень.

– Это что? – осведомился Авенир.

– Попробуй, – прогремел Тангир – это зверь, что живет в дальней стране

Иоппии. Он огромен и зол, вместо носа у него растет длинный хвост, через

который он дышит, а изо рта выпирают две костяных сабли. Его очень трудно

поймать из-за чуткого слуха, ведь уши у этого чудозверя размером с этот стол

каждое.

Юноша обмакнул резаный пласт в намазку и опустил в рот. Что-то зажгло, защипало, по глотке в желудок спустился огненный комок. Прошибло слезу, во рту

бушевал горящий вихрь.

– Вот, вот, – купец загоготал, – мясо то как мясо, но приправа!

После отдыха Тангир повел их в арсенал. Авенир рассматривал ножи ручной

работы, кистени, палицы, сабли, щиты и копья. Марх тоже смотрел, иногда брал

вещицу, примерял к руке.

– Это еще что, – возбужденно, почти шепотом, выпалил хозяин – есть у меня

ятаганчик, мастера долго выделывали. Материал искал больше года, стран

поисколесил…

Тангир подвел гостей к комнатке, достал ключ, открыл потайной замок. Дверь, скрипнув, отворилась. На кедровой подставке красовался ятаган. Черное лезвие

переливалось на вечернем багряном солнце. На клинке поблескивала гравировка.

Рукоять обмотана телячьей кожей, в бронзовое навершье вставлен красный камень.

– Вот, эту сталь я нашел на драконьих островах, в дымящей горе. Путь к нему

мне указала падающая звезда. Кузнецы месяц приноравливались к металлу, ковали, закаляли, точили. А камень – это рубин, колдуну тому отдал несколько повозок

золота, разорился. Старик тот сказал, что булыжник обладает магической силой, но

он не смог ее раскрыть.

– Позволишь?

Марх смотрел не отрываясь, будто зачарованный изучал каждую деталь,

каждую ямочку и каннелюрку.

– Только для тебя.

Тарсянин взял, взвесил, пощупал лезвие большим пальцем. Медленно, нехотя, отдал купцу.

– Да, вещь дельная. Забери, а то приберу к рукам, не заметишь.

Тангир улыбнулся.

– Я бы на твоем месте тоже не отдал. Этот ятаганчик – как часть меня. Каждый

вечер деревяшки рублю, чтобы руки не отвыкали. Оставайтесь погостить недельку.

Простолюдины пускают слухи об одержимом, я им не сильно верю – но через день

полнолуние, лучше вам скрыться у меня. Мало ли, в пути какая тварь приметит, или навья пристанет. Моя крепость надежна, а стали – на всех перевертов хватит.

– Спасибо, друг. Остались бы, но долг зовет, с цирком уговор. До следующего

вечера погостим, а под полнолуние отправимся. По пути храм, там схоронимся – на

святую землю нечисть не позарится.

– Это да, конечно.

Голос купца звучал серьезно, немного отстраненно:

– Но, все ж, жрец не укрылся.

Паж провел гостей в просторную комнату. По углам стояли не топчаны -

кровати, устланы перинами с шелковыми, набитыми гусиным пухом, подушками.

Через разноцветную слюду солнце рисовало на стене сложный мозаичный узор.

Пахло выпечкой и корицей. На столе возвышался графин с чистой водой, поблескивали два хрустальных бокала.

– Дорвался Тангир до богатства, – проворчал тарсянин, – даже в Глинтлейском

дворце таких убранств нет.

Одеяла с подушками из уважения другу сложили в угол (так бы выкинули к

чертям – не привычны пуховые покои), разместились на оголенных дубовых

полках.

Утром Авенир долго приходил в себя – голова налита свинцом, в глазах песок, руки-ноги ватные. Всю ночь не мог уснуть – Марх ворочался и стонал, видать

снилась битва, или тварь, которая ему спину подрала в лохмотья. Ладно бы в

карауле стоять, дежурстве, или блиц-атаку отрабатывать – нормально, но вот когда

только и делаешь, что ничего не делаешь…

На улице тепло и светло – вот только тишина усилилась, какая-то необычная, мертвая. Животных оставили в хлеву, так сподручнее – на одну заботу меньше.

– Разделимся, – путники подошли к центральной площади и сабельщик

предложил погулять поодиночке – Встретимся вечером, пойдем на последний

ночлег. Ну, в смысле, в этом городе.

Марх направился в сторону оружейных лавок. Авенир, чуть помысля,

завернул в угол с книгами и травами. Прошелся несколько раз по опустелому

базару, осмотрел лоток травника. Так, ничего интересного – пряности, пара

лекарственных кусточков. Чем заняться до вечера? Марх, он может один нож

рассматривать да пробовать несколько часов, а я? Книжку за день не прочтешь, разве только трактатик, тонкий и бесполезный. Мысли прервал густой женский

голос:

– Молодого чародея не интересуют травы. Камешков хотим, свиточков?

Травницей оказалась средних лет женщина, мидийка. Смуглая кожа,

полноватая, но еще очень выразительная фигура. Глаза карие, смотрят прямо, прожигая насквозь. У них же по обычаю, женщины должны смотреть под ноги, да

и лицо открывать можно только по велению мужа – подумал Авенир. Так, не

хватало еще перед бабой струсить. Грудь колесом, спину не гнуть, смотреть прямо, нагло.

– Чем ты можешь заинтересовать меня, ведьма?

Едкая усмешка оголила золотой зуб:

– Прорицательный чародей. Я Хеттура, местная целительница. Ты знаешь о

проклятии Витрбаша, но смел и не отступишь. Твоему другу грозит опасность, только ты можешь ему помочь.

– Марх? Откуда ты… Чем можешь подсобить?

– Иди за мной, чародей…

Ведьма скользнула в закоулок. Авенир едва поспевал – перед его взором

маячил лишь цветастый плащ женщины. Они очутились в темной комнатушке. По

стенам развешаны свитки с письменами, на полках склянки, коробочки, черепа,

хвосты, перья животных.

– Сядь.

Хеттура выплыла, казалось, из голой стены. Юноша сел за стол, напротив, в

старом драном кресле, устроилась ведьма. Слетела кисея, прозрачный шар тускло

осветил хибару:

– Я расскажу, что надо делать, а чем ты заплатишь? Кровью?

Голову дурманил запах гнили и смерти. То и дело представали образы. В этом

месте чувствовалось течение духовных сил. «Близость полнолуния истончает

преграду между двумя мирами» – вспомнил уроки Авенир. Глубоко вдохнул, несколько раз сжал кулаки, протер глаза.

– Нет, ведьма. Не прислужник я злым силам. Но, – заметил ярость в глазах

гадалки – есть другой дар, не хуже.

Рука потянулась в сумку, нашарила склянку.

– Это – магическое зелье набов.

Ярость в глазах сменилась алчным блеском.

– О да, такая плата вполне подойдет.

Волшебное пойло жабосвинов усиливало человеческие способности.

Выпивший его мог не дышать больше недели, раны затягивались молниеносно, появлялась звериная сила и ловкость. Кроме того, на несколько дней зелье

повышало усвоение магических приемов и знаний – за это время можно стать

крайне могучим акудником. Вот только набы редко таскают бальзамчик с собой –

все хранят в глубине болот – человеку не достать.

– Вот, положи под язык огнецвет. Всю дурь разом снимает, да подлечить может

– пригодиться. А теперь обхвати руками камень.

Авенир сжевал цветок, прислонил ладони к мерцающему шару. Женщина

наложила руки поверх. Пальцы защипало, по кистям поползли разряды – вместо

крови по рукам потек палящий огонь. Юноша застонал и попытался оторваться от

шара, но руки ведьмы окаменели – не вырваться. Сознание погрузилось во тьму.

Огненные волны накатывали одна за другой, в висках громыхало, перед тем как

отключиться, увидел ветхого старикашку. В пигментных пятнах лицо, седая

бородища и острые огромные уши. Видение просверлило парня молящим взглядом

и Нир услышал трескучий протяжный голос: «лосиные жилы… жилы найди. В них

ваше спасение…»

Глава 10. Ригур

Марх наблюдал из-за угла, как Авенир скрылся в одной из тесных улочек

Витрбаша. Усмехнулся. Парень проведет день среди книг и травок. Пусть отдохнет, а ему делом заняться надо. За двадцать лет поселок превратился в городок. Хибары

сменились добротными домами, появились новые улицы, вместо пыльных дорог

сияли каменные мостовые – но, несмотря на это, тарсянин мог поклясться, что

ничего не изменилось. Вело чутье, которое бывает у каждого странника, пришедшего после многих лет скитаний в родную землю. Вроде бы все сменилось, людей уже тех нет, а сердце ведет по памятным местам. Вот ручеек, где плескались

с друзьями, вот стоит кедр, которую отец посадил на рождение сына – помнил ее

маленьким росточком, а сейчас уже рослое дерево.

Воин дошел до лавки кузнеца. Тот заговорщически поманил за собой, повел в

кузню. Марх следовал за детиной, не запоминая дорогу, зная, что сердце выведет, отыщет путь. Зашли в кузню. Помятый Кривдын достал сверток, развернул. В

ветоши лежало два меча, около десятка метательных ножей, наруч с когтями и

браслеты-запястья.

– Всю ночь ковал. Пришлось других кузнецов звать, сам бы не управился.

– Конечно.

Марх кинул взгляд на ютящиеся в углу пустые бутыли, в кузне витал перегар –

не то, что человека – быка с копыт свалит:

– Ты, видать, не знаешь, что винный дух сталь портит? А мне надо, чтобы

крепчайший металл был.

И без того красное лицо кузнеца зардело, глаза выкатились, стал захлебываясь, оправдываться:

– Так это ж не винный дух. От мамайского вина, ессно, не жди ничего ладного.

А у нас-то… первач… пшеничный. Он ведь стали силу придает… как это… гх, дракону хороший баран.

– Нескладно у тебя врать получается. Возьму, все равно по новой переделать

не успеем. – Тарсянин протянул мешочек с серебром. – Если задуманное удастся, оплачу все. А нет – сам по новой луне продашь.

– Хорошие клинки, все по старым схемам делал, только вот запястники

непросты, мудрили долго.

– Ну, не поминай лихом, Кривдын. Даст Высший, свидимся.

– Даст, как два пальца по наковальне. С таким оружием хоть на адовых псов…

Тарсянин покинул кузню и околицей прошел на площадь. До встречи с

юношей оставалась пара часов, и нужно было, до смерти нужно было успеть.

Площадь выложена все тем же зеленоватым, квадратным камнем. С юных лет

Марх дивился – как в их селении, где на домах крыши соломой крыли, площадка из

камня? Говаривали, что на том месте раньше приносили кровавые жертвы богине

Мокошь. Воин обошел площадь кругом, припоминая шаги и направления.

Осмотрелся – никого. Пригнулся, вставил нож между камнями. Аккуратно – не

обломать бы лезвие, – скрипя зубами, приподнял один из них. Под зеленым

стражем находился тайник – место, которое маленький Марх никому не показывал.

Он заложил в пустоту сверток, закрыл камнем, накидал землицы. Вдалеке

послышался стук каблуков. Авенир подошел, немного бледный, задумчивый.

– Ты что невесел, сокол? Книг умных начитался? Иль дурман-травы

перенюхал?

– Да я это… Ну да, перечитал. Так увлекся, что даже не поел. А еще в этих

лавках пыли… Надышался – не дурман-трава, но пробирает не хуже. Ты как?

– Я в оружейню ходил, да в кузню наведался. Прикупил у мастера ножичек –

ну так, рыбку, мяско, да головы тамильские резать. Пошли к Тангиру, может

больше поесть и не удастся.

За столом сидели молча, шутки не шли, изредка перекидывались словцом.

– Завтра полнолуние.

Тангир откинулся на кресло, ковырял в зубах. Сытый взгляд блуждал, иногда

останавливаясь на тарелке, пальцах, картинах; потом снова скользил по

поверхности стола, перебегал на лица гостей, спрыгивал на пол и никак не мог

найти себе пристанища.

– Точно пойдете?

– Да, есть уговор. Иначе хозяин цирка шкуру снимет, ему до смерти животина

нужна.

Марх жевал куропатку. Мелкие косточки не выплевывал, разгрызал и

проглатывал – зачем из-за такой мелочи прерывать удовольствие.

– Мой дом для вас открыт. Если надумаете, приходите до захода солнца –

схороню. После – никому не открою. Как сказано древними – не до жиру, быть бы

живу. Если что нужно в дорогу, просите, не обеднею. Ятаган не отдам, это для

меня, хм… святое.

– Спасибо, Тангир. Мы от тебя ничего не желаем – не то, чтобы не нужно, да в

дороге лишним грузом будет. Вот только…

Марх немного подумал. Посмотрел на Авенира. Тот поглощал кашу – без

аппетита, словно зачарованный – явно не расположен к разговору.

– Дай нам горшочек с редким маслом. Как его, которое из корня пескорлии

добывают. Очень уж вкусное, будем кролей им поливать.

Купец оскалился:

– Даже бровью не веди. Отолью по-дружески. Эй, Жмых – слышал про масло?

Вот и двигай. А юнец твой чего пожелает?

– Да не надо ему. Книжек начитался – теперь месяц, как лунь под укропом – ни

слова, ни взгляда. Ему и так весело.

Утром оседлали мулов. Через несколько верст свернули в рощицу, Марх

остановился.

Авенир удивленно посмотрел на друга:

– Ты чего?

– Нельзя нам уезжать. Должок не отдал.

– Так отдай, пока недалеко еще.

– Не сейчас. До вечера выждем. Как никого на улице не останется, вернемся.

– Почему это никого не останется?

Марх вспыхнул:

– Ты видать совсем своими молитвами и травами мозг в уборню спустил.

Осекся. С виноватой ноткой продолжил:

– Не принимай к сердцу, переживаю. Народ проклятья боится и не то, что к

полночи – к закату схоронится в домах. Давай, пока привалимся, скажу чего надо.

На землю спускалась ночь. Последние лучи раскрасили небосвод багровым, похолодело. Противно жужжал гнус, на пруду поквакивали жирные ленивые

лягухи. На небе высыпали звездочки, показалась луна.

Демон жаждал крови. Коснувшийся артефакта должен умереть. Посягнувший

на круг Мокошь сгинет. Двуногие твари не смеют осквернять храм войны.

Ветерок донес запах крови. Из гортани вырвался хрип. Хранящий был голоден

и зол. Жажда смерти влекла, аромат человеческой плоти дурманил сознание. Охота

началась.

Авенир после недолгих уговоров скрылся в пустовавшей неподалеку хибарке

и наблюдал оттуда. Марх был готов. По всей площади были разложены шипы. Тело

лоснится от масла, на поясе висят ножи, руки в браслетах, левая судорожно

сжимает меч. Из-за костяшек на правой руке выглядывают тонкие иглы – чуть

загнуты, чтобы ранить сильнее, но не настолько, чтобы застревать в плоти.

Подобные когти и запястники врага он оценил по достоинству, во время

путешествия по Желтому острову.

Заметил крадущуюся в темноте фигуру. Одержимый почуял тарсянина и тот, не в силах оттягивать схватку, вышел на Зеленое Плато. Оголенный торс сиял в

лунном свете, мышцы взбугрились, горящий взгляд и ритуальный окрас делали

воина похожим на пробудившегося бога войны.

– Выходи демон. Нам предстоит биться и проклятие Витрбаша будет снято. С

этого места из нас живым уйдет лишь один.

Из тени вышел титан. «Схватка будет знатной» – Марх по достоинству оценил

противника. На две головы выше, жесткая рыжая щетина покрывает узловатое

тело, на ногах, плечах и голове вздулись канаты вен, в руке сияет охваченный

пламенем черный клинок. Злобные щели глаз вцепились в Марха, из пасти

раздавался низкий рокот.

Тварь кинулась первой. Воин уклонился, оттолкнул оборотня, метнул вдогонку

кинжалы. Один из трех слегка задел чудовищную ногу, одержимый повернулся, загоготал.

– Ригур удивлен мастерством. Не встречал еще таких прытких. Будет приятно

убивать тебя.

Марх запустил припрятанные кинжалы и бросился в атаку. Огненный клинок

срезал саблю как ивовый прутик, но тарсянин – словно к этому и готовился –

зацепил обрезком руку и, что есть силы, толкнул плечом в дых. Монстр отступил и

взвыл – лапа попала на шипы, те вошли в злобную плоть на цельный юнит.

Воспользовавшись секундным ослаблением, сабельщик хватанул запястником

клинок, дернул со всей силы – ятаган отлетел – и стал что есть мочи лупцевать

тварь по бокам. По торсу чудовища потекли тонкие темные струйки – стальные

иглы обломились о гранитные ребра, но шкуру располосовали-таки в лохмотья.

Демон хватал Марха, но тот был скользок как угорь (пригодилось Тангирово

масло). Ригур набросился на воина, сумел придавить. Когтистые лапы мелькали

стремительно, градом обрушиваясь на сабельщика. Тарсянин сопротивлялся, глаза

засветились яростью, боль куда-то исчезла и он, даже не пытаясь защищаться от

ударов, просто бил не глядя. Схватился за шею твари. Глаза едва открывались, задыхаясь под навалившимся чудовищем, Марх нащупал что-то твердое. Чувствуя

прилив сил, сделал рывок и… опрокинул монстра наземь. Теперь он прижимал к

холодным камням врага, руки сжимали рукоять ятагана, черное лезвие лежало на

шее демона. Существо под ним взвыло. Воин чувствовал, как ярость заполняет

тело – пелена затуманивала взор, в навершье рукояти зловеще сиял рубин. Его сила

станет моей… Я стану величайшим воином мира… Демон будет служить мне…

Воин смотрел на слабо сопротивлявшегося бледного полного мужчину. Душу

рвало на части.

Навязчивый голос шептал: «Убей. Останови проклятье. Подчини демона своей

воле».

В воздухе просвистело. Авенир, выбежав из укрытия, накинул петлю на руки

тарсянина и пинком выбил ятаган. Сила сабельщика испарилась, тело задрожало.

Голос внутри шептал «убей… смертные не смеют… воспользуйся силой».

Марх мотнул головой, смахнул наваждение, посмотрел на поверженного врага.

Под ним дергался истерзанный Тангир, жалобно стонал. Сабельщик наотмашь

ударил связанными руками.

– Это тебе за Верею.

Юноша для сохранности, связал лосиными жилами обоих, всыпал в глотки

перетертый огнецвет. Пока раны затягивались, обвязал жилами и ручку ятагана.

Тарсянин гневно выругался:

– Отпусти меня. Я в здравом уме. Ты не говорил, что свяжешь меня.

– Ты тоже не говорил о Тангире. Заночуем в хибаре, а утром освобожу. Так

безопаснее для всех. На ятагане проклятие, пока не снимем, буду начеку.

Не обращая внимания на ругань Марха и стоны купца, Авенир затащил их в

полуразрушенный сенник. Ятаган обернул для верности в сукно, и схоронил в

тайничке. Присел, глотнул из фляги травного настоя. По лицу тек пот, дышалось

тяжело – весили мужчины немало, а тащить надо осторожно, мимо раскиданных

шипов, стараясь не поранить – все ж отпускать утром придется.

– Эх, ну и ночка. Лягу, пожалуй, у входа. Так вернее будет.

Утром, глазея на кровавые следы, к хибаре стеклась толпа. Перешептывались, спорили, выжидали. Вздрогнули от неожиданности – старые петли сарая не

выдержали удара – дверь с грохотом рухнула на камни. Вышли трое – один больше

другого. Первый невысокий, но крепко сбит, оголен до пояса, смуглый торс блестит

от пота. На теле виднеются свежие царапины, ссадины, лицо в синяках, глаза

мутные, как бывает от приправленного вина. Молодому досталось меньше всего –

ни царапины. Он бледен, пошатывается, глаза красные, невыспанные. Третьим был

местный купец, угрюм и молчалив. В портках, без сапогов, за поясок вывалилось

внушительное брюшко. Весь в мелких, как от сухого можжевельника, порезах, на

левом боку несколько шрамов и ссадины, и багровеет пятно в поллица.

Марх с ухмылкой глянул на площадь. Все плато покрыто черными сгустками

крови, валяются обломки сабли, разбросаны кинжалы. Заметил, что за ночь шипы и

клинки, ранящие одержимого, проржавели.

– Ей богу, порешил. Точно говорю…

Из толпы, с трудом перебирая ногами выпал Кривдын.

– Не иначе, сила богов с тобой. Ох, спас то нас…

– Сталь твоя никудышная.

Марх ухмыльнулся:

– Говорил ведь, не пей. Поглянь-ка на поляну. Я того демона едва твоими

сувенирами погладил – сразу истлели. Пришлось голыми руками за шкирку хватать

и аки пацана несмышленого ремнем по мягким местам охаживать. Благо, малец с

купцом на подмогу пришли.

Кузнец ошарашено пялился на троицу – то на купца, то на юношу, то на воина.

– Да я… да голову на отсечение даю… Пить – ни в жисть.

– Хватит с тебя два серебряка за усердие. Долг, все-таки.

Марх рявкнул на зевак, голос стал грубым, злым.

– А теперь – разошлись все. Собрались, аки суслики после зимы.

Толпа молниеносно поредела.

Сабельщик обернулся к Тангиру:

– Поведешь нас к колдуну, у которого камушек увел. Да не вздумай юлить, не

то все узнают, какой на самом деле из тебя благодетель общества.

Глава 11. Хижина

Узенькая тропка исчезала в глубине чащи. Вековые деревья упирались

верхушками в небо, солнечные лучи пробивались с трудом, оборванные и

побледневшие. Слева предупреждающе ухнул филин, суетливо просеменил

горностай. В глаза лезла листва, тонкие веточки царапали по щекам. Муравит то и

дело недовольно мотал желто-зеленой головой – смахивал налипшую паутину, слизывал длинным тонким языком-змейкой назойливых гусениц и жучков.

Темнота оборвалась внезапно. Путники вышли на залитый солнцем пустырь.

Животные и растения чуждались этого места. Всю поверхность кулиги устилали

белые, гладкие каменья.

– Прямо лысина Тиннейри, – горько усмехнулся Марх.

В центре пустыря скромно, пытаясь спрятаться, слиться с землей, ютилась

ветхая избенка. Бревна покосились, в соломенной крыше прорехи с кулак, от

крыльца осталась пара гнилых досок.

– Вот, здесь.

Тангир не подавал виду, что ему боязно – но ладони купца вспотели, голос

предательски подрагивал. Двое спешились, внимательно осматривали местность.

– Раньше здесь поле было, а теперь вот лес разросся. И это всего за двадцать

лет…

Авенир щурился. Солнце катилось к окоему, после лесных сумерек уходящие

лучи резали глаза. Когда очередное облако освобождало огненный шар, перед

взглядом на миг возникали красные всполохи. Юноша размышлял, что-то

неразборчиво бормоча. «Лес – это точно, вырос из-за колдуна. После смерти вся их

сила в землю уходит и та обращается в болото, иль в чащу».

– Надо в ските порыскать. Там книги остались, вещи.

– Место заклятое, не выйдем же.

Тарсянин наморщил лоб, скулы напряглись. Не нравилось ему связываться с

магией, а тут еще этот одержимый голос подает – будто и не пленник, а так, за

компанию.

– Можешь идти, Тангир. Свое дело сделал.

Купец развернул мула и торопливо исчез в трущобе. Спустя минуту тишину

разорвал пронзительный крик.

Юноша с укоризной глянул на Марха:

– Зачем отпустил? Простому смертному гремучую плеть в обратную сторону

не пересечь.

– Конечно, ты же хотел посмотреть, как у него здесь сердце от страха

разорвется? Или, того хуже, днище прорвет? Как колдун отнесется к тому, что его

белый мрамор загадили?

Мужчины вошли в покосившуюся холупку. Некоторое время стояли, мерно

вдыхая пыльный пахнущий углем воздух.

– Не стесняйтесь, гости дорогие. Нечасто ко мне люди забредают. Как-то

больше олени да горностайчики.

Раздался хлопок, в воздухе проявилась сияющая голова. Лысая макушка, борода длинная, нечесаная, строгие глаза, на крупном кривоватом носу

преспокойно улеглись внушительные окуляры. Призрачный дед улыбнулся:

– Да вы садитесь, осматривайтесь, а я пока чаю разолью.

Внутренности преобразились и грязные трухлявые развалины стали

просторными светлыми палатями. Путники нежились на кожаной софе, посреди

зала переливался цветами радуги игривый фонтан. Стены вытесаны из белого

мрамора и прекрастно обточенные колонны подпирают потолок, уходя ввысь на

четыре человеческих роста. Справа винтовая лестница вела, видимо, в башенку для

покоев. На столе возник легкий дымок – рассеявшись, обнажил пару фарфоровых

чашек. От каждой вилась тоненькая струйка, веяло хвоей и медом. Напротив софы

засветился силуэт человека. Авениру голос показался странно знакомым:

– Я колдун древнейшего рода, из племени Лиартового древа, хотя… какое

племя, это тогда были лишь кланы. Зовите меня Фитрич. Марх, ты ли это? Я твою

мать помню еще девочкой, кареглазая оторва была, в веснушках вся… Ой, а как

бывало, подбежит ко мне – дядько, дай медовый пряник. Гляжу, возмужал совсем.

Давненько тебя в селении не было. Ой, что это я, забрешился. Какое селение.

Витрбаш городом же стал. Ай-яй-яй…

Тарсянин слыхивал всякое, но подобного заявления не ожидал. Глаза заметно

округлились:

– Дед Фитрич, так ты взаправду колдун?

Старик улыбнулся:

– Нет, булки на углу пеку. Деткам на потеху.

– Как…

Колдун погрустнел, принялся гладить бородищу:

– Не все так легко в нашем мире. Подчас знания и умения оказываются никому

не нужным мусором. Время меняется, казалось бы, незаметно. И вдруг ты уже как

лапоть с прорехами, а вокруг все в сапогах из кожи бычьей вышагивают. Мед

невыгодно стало добывать еще в молодости, мороки много – собери, вывези. О

пчелах заботиться тяжко. Ну и стал я подучиваться. То тут, то там. На сходки

ведовские собирался. Я ж на отшибе живу, вот ко мне и захаживали ведьмаки, чародеи и остальные, коих честной люд чурается. А как я гостей принимаю, ты

знаешь – все секреты раскрывают. К тому ж у меня этот, дар чародейский

открылся…

Марх знал. Фитрич в свое время был зажиточным, деды его состояния копили, в еде да питие себе отказывали – но странников принимали, как царей, в роду у них

это. Мальчонку кормил до отвала – и медку и барашка не жалел. Еще и с собой даст

сотовый ломоть, да печенки в придачу.

– Зачем плеть гремучую поставил? Людей же губишь.

Авенир смотрел на призрачный образ пристально, опасаясь, что ненароком

обладатель знакомого голоса исчезнет. Фитрич по-видимому, никуда не собирался.

Он отпил из призрачной чашки, выпустил довольное «ух-х-х», да прищурился, разглядывая молодого волхва.

– Внучек, да тропиночка моя хорошему человеку ничего не сделает. От воров и

грабителей поставил. Да и любопытные чтоб не шастали. В наше-то время…

– Мы тут вещицу нашли, признаешь, чья? Нир, доставай.

Юноша выудил из мешка плотно оплетенный жилами сверток. Чародею не

нужно зреть, что под тряпками – от ятагана исходила сила, которую Авенир

чувствовал всем телом. Она будоражила и манила. Марх же или совершенно

невосприимчив к бесконтактной энергии, или только делает вид, но сидит в кресле

прямо, неподвижно – тараном каменным не сшибешь.

Старик подался вперед, присвистнул:

– Камушек мой нашли, рубинчик заговоренный! Не зря я про жилки

сообщеньице оставил. Сколько же годков назад-то его украли?

– Тангир, бывший наемник, булыжник этот нашел. И в ножик вставил. Да так

вставил лихо, что демоном домашним обзавелся.

– Вот, шельмец! Да если б он здесь был…

– Был. Плетенка твоя им поужинала.

– А, ну тогда хорошего ей сна и пищеварения. На ночь то кушать вредно.

Сидели молча, распивали чай. В чашках возникало питие, точно угадывая

вкусы гостя, на блюде без остатков исчезали объедки и возникали яства.

«Умеет дед пузо уважить» – думал Марх. Вчера сабельщик чуть было не

поддался демоническому наваждению ятагана. Убил бы беззащитного купца – впал

бы в рабство Ригура, стал бы таким же одержимым. А так, хотя лишь царапнул – но

и теперь к заклятому клинку месяц не прикасаться, волю потеряет. Спрашивать

соратника о жилах тогда он не стал, не до того было.

Вздохнул – эх, воротит парень с воинской стези, круто воротит. И все в

ворожбу свою, травничество да волхвование. Тарсянин не любил волшебство -

сталь против магии несильна. Можно конечно, на ошибке мага подловить, все

ошибаются. Вот только маги реже. Близко не подпустят, все норовят огнем пожечь, иль скотного ящера напустят – пока разберешься, ведьмак уж за пять верст улетел.

– Зря ты колдовство не привечаешь.

Дед Фитрич раскачивался в воздухе. Перед тарсянином возникла резная

трубка. Тот пожал плечами, закурил.

– За что вас привечать? Лекарей можно еще стерпеть, а вы?

– Мы все – части одного целого. Ты, например, воин – дитя огня. Твой дух

пламенеет и рвется в жажде битв. Я – колдун. Мой духовный прародитель – небо.

И я хочу все понять, обозреть, тянусь познать мир, в котором живу и создаю

ежечасно. Мир же, это как весы, в котором на одной чаше – зло, на другой – добро.

Как есть воины, стоящие на стороне Зла, так встречаются и добрые маги. Ну, и

бегают туда-сюда. Вот, – дед кивнул в сторону Авенира – как твой напарник. Его

дух еще не обрел точную форму, но уже видна сила небес.

Авенир воспламенился:

– Если у человека дух колдуна, а он хочет стать воином, тогда что?

Старик повел бровью:

– Каждый сам выбирает. Захочет – станет воином, даже хорошим воином. Но

лучшим – никогда. И станет на бранном поле, даже не замечая, магию применять.

Но неумеючи, то врага, то себя бивать будет. Дух у таких перебежчиков форму

долго обретает. Может и на смертном одре метаться – кто же я, да зачем. Я вот рано

свою стезю заметил, только решался долго.

– Как же дух-то понять, как он форму обретает?

Фитрич посмотрел удивленно, странно.

– Зацепист, внучек. У всех время приходит. И понимает каждый. Только

смелость нужна, чтобы на зов откликнуться. От многого отказаться надо, нажитого

честным трудом.

Светильники лениво мерцали, выпуская снопы искр. Маленькие фиолетовые

огоньки исчезали, не успев коснуться пола. Окон в зальце не было, на стенах

возникали яркие цветные образы, показывая гостям отрывки историй. То

появлялись поля древних битв – воины, размахивая топорами мчались друг на

друга, гудел рог, били в барабаны. Внезапно образ сменялся пирами и балами.

Придворные дамы с кавалерами неспешно наворачивали круги и выписывали

пассажи, господа сидели за шикарным столом и переговаривались. Вот возникает

сад. Среди невысоких зеленеющих деревьев уместился окруженный каменными

плитами родник. Невдалеке распустились бутоны огнецвета, стоит величаво, переливаясь на солнце, отделанная золотом и расписанная художниками арка.

– Следуйте в Веллоэнс.

Гости оторвали взгляд от стены, обратились к старому чародею.

– Куда?

– В Веллоэнс. Обетованное царство Второй Земли. Проход найдете в горах

Турмаги. А там на юго-восток – не пропустите.

– Что-то ты перегнул, дед. Отправляешь в несветлую даль. Гиблое это место, Турмага. По сравнению с их князем Зуритаем Ригур – невинный младенец. Да и

жители уже не люди, а каменные големы. Скажи, что надоели гости – сами уйдем.

– Не только каменные. Еще железные и огненные встречаются. Не големы, а

турмы. Големы на севере, в горах Трегонада, охраняют проход к кипящему морю.

Старик воспарил ввысь, раздулся, синеватый ореол светился ярче. От

добродушности не осталось и следа, в голосе чувствовалась сталь, глаза смотрели

строго, с холодным блеском.

– По воле Фортуния вы оба избраны камненосцами. Старая легенда оживает, пришло время перековать весы мироздания! Желаете того, или нет, но вы явитесь в

царство. С вами добровольный раб. Присоединятся еще двое – несчастный убийца

и страж отступника. Хотите, или нет, живыми, или мертвыми, но вы явитесь в

Веллоэнс. Волю небес не изменить!

Марх проглотил едкий дым, кашлянул, трубка отлетела в сторону и исчезла, не

коснувшись пола.

– Вот те раз! Как обухом в темя. Избрание, призвание и сырая печенка в

довесок. Это какой-такой Фортуний так щедро припечатал?

Фитрич съежился до обычных размеров, отрешенно повис в воздухе.

Прорицательский дух покинул колдуна и старик смотрел в пустоту, потерянно

изрек:

– Дар богов непреложен. По воле или против, живы или мертвы, рано или

поздно, носители восьми камней явятся на круг Нибулида. Рубин и лазурит уже в

действии.

– Хочешь, чтобы мы подвизались? Так и доставил бы сам, могучий маг. Это ж

твой булыжник, мы его тебе вернули.

Кресла, столы и стены стали исчезать. Факелы дрогнули и погасли. Фитрич

съеживался, свечение слабело – не замечая никого и ничего, дед лепетал:

– Животные приготовлены. Время близится. Отправляйтесь. Проклятие

ятагана снято, Марх, и не вернется, пока не будет пролита невинная кровь. Я

исполнил волю…

Путники очутились в старой, разрушенной хибаре. В верхнем углу беззаботно

выплетает покои толстый серый паук, пылью покрыт старый искореженный стол, от наваждения не осталось и намека.

На бывшем выжженном пустыре зеленела трава. Сколько времени они

пробыли в зачарованном доме, Авенир сказать не мог – с уверенностью можно

было лишь сказать, что настало утро. Весело щебетали птицы, солнце вылезало на

эмпирей, лениво выпуская из чрева первые лучики. Рядом с избою стоял

чистокровный бербериец – взбрыкивал, пускал из ноздрей горячие струи воздуха.

Конская грива развевалась на ветру, тело покрыто утренней росой, шкура горяча, как печь хлебороба, бока подрагивают. Муравит, скрутившись, лежал неподалеку.

На нем появилась кожаная оплеть с удилами, на спине красовалось необычной

формы, искусно подогнанное седло. Держал его широкий подпружный ремень, проходящий меж задней и средней парами лап.

– Вот тебе и добрый старичок, вычудил – присвистнул тарсянин.

– Мулов увел? Ничего, мы его жеребца оприходуем.

– Ты лучше тварь свою приходуй, а благородному животному нужен

благородный всадник.

Марх развязал гнедого, всунул сапог в стремя и подпрыгнул. Не закрепленное

седло провернулось и воин оказался на земле в позе битого пса. Приподнялся, дал

по нерадивому приспособлению ногой, сделал вид, что не замечает закатившегося

от хохота Авенира. Недовольно буркнул:

– Ну, Фитрич! Сколько лет, а шутки те же.

Вскочил на коня, ухватил правой за гриву:

– Ладно, по старинке надежней. Будешь зваться Горисветом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 12. Кузнец без кузни

Скутер рассекал воздух. Небо сияло пленительной чистотой, а солнце палило

изо всех сил, норовя прожечь костюмы скайеров. Да, есть в работе ученых и

приятная часть – не все же время сидеть в кабинетах, да разрабатывать теории.

Приходит время воплощать их на практике – проверять расчеты, исправлять

неполадки и внедрять задумки в эксплуатацию. Эта часть во всех проектах была

самой короткой, но вместе с тем – любимой. Два-три месяца на свободе, а потом

снова целый год – кабинеты, расчеты, опыты. «Экостарс» в полную силу исполнял

договор с лигой. Первая космическая база «Мирового Древа» уже запущена, получаемая энергия позволяет реструктурировать уцелевшие после катаклизм

острова. Восстановление экологии, растительности, фауны… Но это лишь первый

шаг. Дальше – новые станции для баз, освоение дальних затерянных островов, выравнивание геофона за счет запуска второго спутника Земли…

Диптрен дал газу. Руки заключены в браслеты с новыми модуляторами

движения. Стоит повести пальцем и движение скутера измениться, он снизит

скорость, спустится на несколько метров, подаст в дыхательную трубку больше

кислорода. На голове же плотно сидит биомодулятор иного рода. Выглядит как

бронзовый обруч, в середке мерцает зеленый камень. С помощью него в ответ на

мысленный запрос в сознании возникает картинка с нужной информацией от

находящейся за много километров базы.

Синеволосый юноша уже несколько лет по крупицам собирал исторические

архивы – от мифов и летописей, до современных документов.

Ирэн решил провести каникулы на экспериментальном островке – Хеминс

выделил ему личную площадку. Эти две недели он будет жить в созданной по его

личному плану лаборатории. Юноша знал многое, о чем другие ученые и не

подозревали. Знал, каким образом директор добился разрешения на запуск «Древа»

и «Двулунья», видал планы дальнейших разработок, побывал на закрытых встречах

и испытаниях черных кристаллов. Ему, автору первого модулятора силы, позволялось многое, но парень понимал – наверняка большая часть информации

проходит мимо. Пока что это не было важно.

Скутер нырнул, нарушив спокойную водную гладь. Соленые брызги приятно

хладили, переливались по серому металлу. Ближайшие две недели обещали

восхитительный отдых и приключения.

Внимание привлекли блики на поверхности моря, в солнечном свете едва

заметные – как фотография в куче журналов.

– Что за явление?

Диптрен подал вправо. Машина чуть слышно взвизгнула и послушно сменила

курс. В океанской глубине поблескивала плита, сквозь толщи воды пробивались

огромные темные пятна.

– Расстояние до поверхности составляет семьдесят четыре метра.

Юноша закатил глаза, откинулся на спинку кресла. По данным локатора под

ним находится огромный риф… Или миниатюрный остров.

Ветер стих, солнце приятно грело плечи. Мысли текли медленно, вязли в

томной дремоте. Сейчас бы включить автопилот и лететь к лаборатории. Если

поставить отметку на карте, а потом вернуться? Но если подводный остров не

статичен, уже через день плита уплывет за километры отсюда. Найти ее может

быть проблематично.

Диптрен вынул из-за пазухи модулятор энергии. Соорудил на досуге. Никто

бы не приметил в стилусе могущественного инструмента – фиолетовый

сужающийся цилиндр чуть короче предплечья и толщиной в палец. Новинка для

набора на светопанелях – используются во многих продвинутых островах и

популярны из-за удобства ношения. Для модулятора камень выбирал долго, остановился на малахите. Структурирование минерала далось нелегко, но

результат оправдан – емкость стилуса превышает известные разработки.

Взмах рукой – и морская гладь покрылась крупной рябью. Вот пошли волны, вода бурлит, от вспененной поверхности повалил пар. Туман рассеялся. Водоросли

и песок покрывают почти всю поверхность, местами обнажив каменные гряды

скал, из земли торчат искореженные металлические пластины, ручьями стекает

вода.

Скутер опустился. Диптрен вышел из агрегата, сердечный стук глушил, в

глазах рябило. Немало сил сожрала биоэнергенная палка. Еще взмах – закрутился

вихрь, из атомов и молекул возник навес с лежаком. Побледневший юноша

скривился в ухмылке.

– Пару суток точно продержится. Отдохну, а там и решу, как распорядиться

находкой.

***

Каждый порыв ветра ледяной крошкой царапал лицо, на глаза наворачивались

слезы. Каждый вдох обжигал легкие, пар валил столбом и сухой пылью оседал на

облачении скитальца. Привыкшему к теплым ночам и жарким дням мужчине в

этом месте все было непривычно. Под сапогами скрипит снег, наст с хрустом

подламывается и увлекает по пояс в мерзлую кашу. Человек бросил вызов природе

и, взвыв от подобной наглости, та обрушивает на него бури. Взгляд разбивается о

снежную стену, что в трех шагах, но скиталец упорно пробирается вдаль, отвоевывая у разбушевавшейся стихии землю, стремится к неведомым селениям.

Немногие решаются прямым путем двинуться в Дольснею. Земля свободная, много каменьев и железа, пушной зверь плодится щедро, орехов и меду по лесам

не счесть. Удальцы рискуют в поисках славы и богатств – многие погибают от

холода или голодного хищника, лишь единицы доползают до селений и там

остаются, не решаясь идти обратно. В обход же несколько лет идут караваны, по

проторенным стезям, подолгу пережидая бури в острогах.

Через щелки в обмотавшем голову обледенелом лоскуте зеленые глаза

цепляются за каждое деревце, проступившее из вьюги, камни указывают

направление, взгляд ищет невидимые ориентиры Пути.

Рядом застрекотало, щелкнуло, будто задвинули щеколду. Появилась темная

блестящая голова, вся закрытая кожаными пластинами. Тело муравита

приспособилось к холоду, покрылось плотным мехом. На конце брюшка выпирает

костяной шип, переднюю пару лап существо может использовать для атаки, рытья

туннелей, а благодаря более толстым остальным может передвигаться по

поверхности со скоростью, достойной благородного жеребца. Но не поскачешь

галопом по предательским сугробам, да и ветер сбивает с пути, студит жилы.

Из груди путника вырвался глухой рык. Голову посещали невеселые мысли.

Вот так и сгинет в ледяных пустынях Дольснеи, уподобится десяткам глупцов.

Скрипнув зубами, продолжает переставлять ноги, глаза ищут знаки, шаг за шагом, шаг за шагом. Снаружи одежда покрыта ледяной коркой, пальцы колет тысячами

игл. В висках стучат молоты, внутри полыхает, огонь разбивается о внешнюю

ледяную скорлупу и с каждым часом пламя угасает. В уставшем сознании засела

мысль – «вперед, только вперед. Жив, пока идешь». Накатывают волны усталости, хочется зарыться в сугроб, но сон в снегах – верная смерть. Перед глазами все

тускнеет… ветка хлестнула по лицу, появляется невидимая тропка, тускнеет

опять…

В лиловом тумане не видно даже пальцев вытянутой руки. Ноги вязнут в чем-

то склизком, противная вонь забивает нос. Нет ни деревца, ни кочки, в воздухе

слышно лишь хлюпанье сапог. Сколько уже он бредет в этой противной жиже, неизвестно куда и неясно зачем?

– Веллоэнс-с-с…

Вершина горы. Я повис над пропастью, пальцы впились в расщелину скалы, ободраны до мяса, земля жжет, а снизу течет красная река. Это расплавленный

металл, соседняя гора плавится под раскаленным солнцем. Меня накрывает тень, ястребом бросается тварь – размашистые кожаные крылья, искореженное

ужасным оскалом женское лицо и длинные, стального цвета когти. Его… ее…

кровожадный вопль этой твари глушит, кровь стынет, а сердце сжато ледяным

кулакам страха. Оно бросается и начинает рвать спину, вгрызается в плечо. Рука

разжимается и я лечу… Целую вечность… До реки еще далеко, но ощутим жар, он колет лицо, обжигает ноги, легкие вздуваются как мехи от недостатка

воздуха, гарь и боль, гарь и боль…

– Веллоэнс-с-с…

Тело сковано землей. По мертвому человеку ползут змеи, ведают чивую

добычу сороконожки. Они забираются в складки почти истлевшей одежды, ищут

проходы в сладкие внутренности. Это же я! Но я жив, жив, просто мое сознание

в стороне! Стремлюсь через пласты земли, выбиваюсь из сил, нет ни дыхания, ни

стука сердца. Я бесплотный дух, но вот оно – мое тело, беззащитно перед этими

ползунами. Приближаюсь слишком медленно, удесятеряю силы, но медленно.

Голова трупа поворачивается – голый череп! В пустых глазницах горят синие

огоньки, цепляют пронзительно, чувствую немой крик… Огонь охватил останки, тлеют лишь голые кости.

– Веллоэнс-с-с…

Горькая жидкость огнем окатила внутренности. Вонь ударила в нос, брызнули

слезы, комок застрял в горле. Путник разлепил опухшие веки. Уши горели, лицо

неимоверно чесалось. Руки ломило и скручивало, а пальцы ног чернели как

обугленные головешки. Он лежал совершенно нагой на лавке, полная женщина

лихо натирала кожу желтоватой кашей, от запаха мази воротило.

Раздался густой женский голос:

– Доча, влей еще настоя полыни с брусникой.

Зубы разжало тонкой полоской стали, рот обожгло варево. В голове

прояснилось, взор просветлел – вот только видно через щелки слипшихся век

плохо. Мужчина дернулся.

– Да лежи ты, герой. Чуть волкам на ужин не достался. Уж пятые сутки

выхаживаем.

– Моя одежда?

– Стесняешься что ли? Да и не таких молодцев видела, сынок. Сил набирайся, а скарб твой в порядке, в чулан муж схоронил.

Путник молча наблюдал за происходящим. Женщина закончила притирание, стала обертывать в козьи шкуры. Иногда покрикивала на старшую дочку, та

набирала черпаком горькое варево и поила скитальца. Глотку жгло уже не так

сильно, но слезы пробивало. С печи наблюдали три пары глаз. Тело его под

шкурами горело, чесалось, ныло – приходилось терпеть, строго-настрого хозяйка

наказала лежать недвижимо. По телу разливалось тепло, накатывали волны

запахов, виделись цветные круги и вспыхивало красным. Глаза закрылись и

мужчина погрузился в забытье.

В бане пахло кедровыми шишками и сосновой смолой. Русобородый

кряжистый мужичина ливанул в раскалившуюся угольницу квасу. Пошел

душистый аромат, густой – хоть ложкой черпай. Из кадки достал вересовый веник.

– Баба моя строго наказала, чтобы я тебя пропарил.

Второй лежал на полке, подмяв руки. Глаза закрыты, старается раствориться в

квасном духе. Под кожей твердые, плотные жилы, но видно – исхудал, как после

тяжкой болезни или от безответной любви. Все тело испещрено язвочками, маленькие ямки зудят, из некоторых сочится мутноватая розовая жидкость.

Веник погладил по спине и принялся охаживать облезшие плечи. Иголки

вереса врезались в кожу, пощипывали, по телу проходили молнии, все приятно

немело.

Здоровяк опрокинул еще ковш. Жар поднялся, обдал огнем – наверное, так от

огненных великанов за версту пышет, когда разозлишь.

Авенир укрыл лицо.

– Да куда еще, умру же.

– Дыши медленно, носом. Мы ж еще даже не нагрели, вон, вода в кадке льдом

кроется.

По месту, где кончается спина и начинается то, что у коня достоинство, а у

мужчин, последний путь из таверны, хлестануло.

Худой возмущенно вскрикнул:

– Покалечишь!

– Да я тебя только глажу, терпи, а то баба моя сама отходит. Она и не ведает, что такое милость. Афедронь твоя нисколько не пострадает.

Юноша стиснул зубы, приказал себе расслабиться. Тело слушалось, оседало, удары становятся сильнее, но боли нет, только по коже гуляют молнии. Позже, за

кружкой крепкого елового настоя с медом, Бакун рассказал о том, как по

неведомому желанию вышел за частокол и споткнулся о тушу. Решил, что олень

раненый пал, разгреб снежищу, а там тварь – головой муравей, а телом – медведь, объял путника. Хотел было за острогой бежать, добить, да зверюга тут человечьим

голосом завопил – помоги, друг мрет!

– И смотрю я, на небе зарево такое, ну как радуга, только блеклая и такое

видение рук. Ну, я понял, что спасать надо, баба то моя сразу тебя натирать, да

мазями, да кореньями.

Мужичина раскраснелся, глаза на выкате, руками крутит, каждая ладонь с

блинную кадушку.

– А ты, значит, лежишь, синюшный такой, стонешь, вроде «вилэнц, вилэнц», у

нас то и земель таких в Дольснеях нету. Ну, женщины мои, Евлампия с дочкой тебя

отходили, ночами глаз не смыкали. Они ведуньи, род у них от калика Вязецара

идет. Зверя мохнатого я, того… в коровник, овса дал – ни в какую, а помои ничо

так, жрет.

За стол прибежали три дитенка, чумазые, в льняных рубахах до колена. Бакун

всунул каждому по блину, поддал старшему:

– Ить, опять вымазались, чертята.

Все трое заржали, понеслись в сени, где их уже ждала сердитая мать. Каждого

стеганула веником – не больно, за шалости, и загнала в баню.

– Старшого Афон звать, а младших Габаш и Овсеп. Дочку Ягодой кличем.

Авенир уминал перловку с чесноком, внимательно слушал. Мужик плел о

древних родичах, земле, богах – гости здесь редки, вот и выплескивал

накопившееся. Бакун имени своему подходил, баил без умолку, рассказы у него

мешали правду с придумкой, но парень кивает, спрашивает – значит интересно, и

запаленный бородач ведал с тройной удалью.

Мороз крепчал. Вьюга выла, словно медведица, потерявшая детей. Льдяные

осколки метались, впивались в бревна, норовя оставить царапину. Небо затянуто

облаком, Авенир чувствовал сердцем, что там, наверху, оно на самом деле черно, как мысли демонов. Грозные силы природы бушевали – слышно как скрипит сруб, но бревна толстые, лежат прочно, прижимаясь к земле – не страшно в суровую

бурю в такой избе.

– А у тебя, вестимо, бревна штырями креплены?

Мужичина крякнул, настороженно уставился на парня. Тот продолжал:

– Да точно, штырями. Еще и железными, коваными.

Бакун засопел, глаза забегали.

– Так я энто же… На ярмарке купил, значит. Ага, у кузничных тамошних. По

весне то мы на ярмарку ходим.

– А не ты ль в этих кузничных именуешься Ковником? Из рода Ковичей, что с

железных гор повелись?

Евлампия вошла в обедню, села рядом. Дети уже спали, Ягода ушла мыться.

За столом воцарилось молчание. Баба обняла мужа за руку:

– Расскажи все. У парня душа чиста, не соглядатай, не из злого умысла

спрашивает.

Бородач почесал неровный квадратный затылок:

– Три года назад на Дольснейские земли джунгары набегали. То была страшная

пора для всех святичей. Вырезали всех, дома сжигали, женщин и скот увели в

ханство. Я тогда на руднике был, вернулся, а дому нет… и от кузни лишь

пепелище, дымок идет.

Лицо Бакуна вспыхнуло, кулаки зажаты, скулы напряжены.

– Всю кузню растащили. Даже наковальню, а она ж литая, пять тягловых

лошадей мне ее везли. И молот с мехами, а их еще прадеду моему гном подарил, за

то, что от змея спас.

На глазах здоровяка навернулись слезы, смахнул.

– А горше всего, что жены моей с детьми не сыскать было. Всех убитых

перевернул, кликал, искал. По милости Велеса Евлампия в лес поехала к мамке

своей, и детишек прихватила. Дала соседям наказ за скотиной присмотреть. Мамка

то у нее потомственная лесовичка, так и не смогла к людям привыкнуть, осталась в

трущобе жить – а туда только по заговоренной тропке пройти. Нашла она меня, собрали пожитки и ушли жить в лес. Тут безопасно, защита колдовская стоит.

– Тогда как я прошел?

Бакун с женой изумленно уставились на парня. Переглянулись. Евлампия

неуверенно молвила:

– Бывает, человек одарен богами силой, что неведома простым магам, которые

по усердию овладели чародейством. Встречаются герои, их сила превосходит

магию не только волхвов, чародеев, акудников, но даже асвангов – величайших

магов. Герои сами в себе имеют источники природной силы – маны, им не нужно ее

скапливать, хранить в кристаллах, жезлах, амулеты создавать. Это как с водой –

людям надо ее собирать в мехи, а дух воды ее отовсюду может призвать без меры.

– Я герой что-ли?

Женщина улыбнулась, сняла платок. Тяжелые мокрые волосы спадали на

плечи, даже в них Авениру мерещились искры природной колдовской силы.

– Не обязательно, – разомлевший после бани Бакун обмакнул свернутый блин в

мед. – Ты же почти мертв был. А преграда на животных – даже таких тварей, как

твоя, и трупов не действует. Проскочил. А то бы, молнией и… того, точно мертвяк.

Ночь прошла неспокойно. Авениру снилось, как его разрывают, жгут огнем, тело покрылось липким потом, сон прерывался, а ему еще долго мерещились

колдуны, снежная буря и вражьи набеги. Успокаивал, что это лишь последствия

лихорадки, но сердце ныло. Бакун вошел в комнату, протянул меховую одежу.

– Пойдем в лес, дерева рубить.

Голова болела, подташнивало. Юноша, стиснув зубы, встал. Во всем теле

ощущал дрожь и слабость, болезни не чувствовал, просто противное ощущение, что даже рук поднять не может. Здоровяк, присел, протянул лепешку с овечьим

сыром:

– Да, перемял я тебя вчера. Ну да, одевайся. Работа на свежем воздухе сил

придаст, а лежать – в могиле отлежишься.

– Скоро ли, в могилу?

Бакун удивленно хлопал глазами:

– Конечно, скоро. Такие, как ты, долго не живут. Или прибьет кто, или сами

себя… по неосторожности.

От бури не осталось и следа. Под ногами скрипело, заиндевевшие деревья

походили на замеревших белых великанов. Иногда задевал ветку, Авенира

окатывало снегом, он отряхивался и шел дальше. Глаза слепило ярким светом, с

каждым вдохом чувствовал, как свежесть наполняет, колет легкие, в отощавшее, но

жилистое и крепкое тело приходит жизнь. Внутри рождается радость, какой не

испытывал раньше и хочется взлететь навстречу солнцу, расправить крылья, освободиться от земных дел и тяжелого, до боли ненавистного прошлого.

Сознание провалилось в прошлое. Почти год назад Марх оставил его. На

цветущей поляне, оседлав Горисвета, сказал, что не желает слушать бредни

свихнувшегося колдуна и унесся в солнечную даль. Юноша до рези в глазах

всматривался вслед тарсянину, пока тот не превратился в черную точку, которая

бесследно исчезла в окоеме. Сутки сидел в оцепенении, потом на глаза навернулись

слезы, рыдал, уткнувшись носом в траву. Повторял, что нужно быть сильным, что

слезы – удел женщин, а он почти волхв… и снова безудержно рыдал.

Сабельщик был опорой, поводырем и вот… Без роду и племени, не зная

откуда, Авениру оставалось лишь искать Путь избрания. В сердце осталась

предательская рана, она понемногу подтачивает здоровье, убивает тело и разум.

Как вода, пробивающая камень за долгие годы.

– Твоя тв… животинка много дерев унесет?

Бакун нес топор, дышал тяжело, лицо алело, как роковой закат.

– Муравит силен. Ты и железку зря прихватил, можно было только жилы взять.

Авенир что-то нашептал черноголовому. Тот исчез в чаще. Раздался треск, как

будто камнем били о дерево – муравит передними лапами и жвалами терзал

вечный кедр. Вдали что-то надломилось. Послышался шелест – это ветки ломались

друг об друга. Шагах в двадцати оземь ударил ствол. Потом опять – треск, надлом, шелест, удар. И еще. Через полчаса Бакун с Авениром, пыхтя перевязывали деревья

жилами. Руки ободраны о заледеневшую кору, пальцы раскраснелись, горят, изо

рта и нагрудка валит белесый пар.

– Ничего этот твой короед… муравит то бишь, дает. Да столько на всю зиму

хватит. И на следующую тоже. Не думал, что он это… так.

– Я тоже не думал.

Авенир погладил муравита по шее.

– Он как огромный… – акудник замялся, – только телом на медведя

шестилапого похож. И под шкурой пластины костяные. До хаты поедем сверху.

Бакун вытаращил глаза.

– Как сверху? А бревна на чурки кто…

– Да он так во двор утащит. И нас тоже.

– Ну, я в этих магических штуках не смыслю…

– В каких магических? – удивленно переспросил Авенир.

– Ну в этих – чудозвери, защитные круги и такое прочее. Еще скажи, что ты не

маг и отношения к чародейству не имеешь.

– Не совсем так – молвил юноша. Он смотрел на подернутые пленкой глаза

муравита, тихонько сопел, Бакуну показалось даже, что парень заснул с открытыми

глазами.

– Я хорошо обучен, но…

– Но что? – перебил бородач.

– Не прошел воплощение. Понимаешь, там, откуда я, всех с детства учат

колдовству. И в пятнадцать-семнадцать лет основная часть проходит первую битву

магов. Так, между собой, ничего серьезного. Это позволяет наставникам увидеть

способности учеников и определить каждому свой путь.

– А другие, которые не основная часть?

– Особые? Я был в их числе. Такие как мы, бьются в восемнадцать-двадцать.

Три дополнительных года для освоения защиты, выработки силы. Ну, и чтобы дар

подоспел. Но… я сначала проиграл. А потом сбежал. Теперь у меня много знаний, сил защитных – я потому, наверное, и прошел через преграду твоей жены. А от

воплощения убежал и на что способен, не ведаю.

– То есть ты это, как кузнец без кузни?

– Истинно сказал. Все знаю, а молота в руках не держал.

В избе, больше похожей на небольшое становище, пахло мясом. Евлампия

ловко разделала оленя и укладывала сочные куски на сковороду. Жир шипел, дымился, куски покрывались твердой хрустящей коркой. Женщина ловко

перекидывала мясо, добавляла лук, редьку, заливала молоком и лихо замешивала

чеснок с медом.

– Быстро вы что-то. Ну да сейчас уж приготовится. Детки накормлены,

резвятся во дворике.

Авенир наблюдал за готовкой с нескрываемым восторгом. Видом деревенская, а готовит получше Глинтлейских поварих. Те все козырнуть норовят – а ведь нет

лучше для мужчин еды, чем простое мясо. Ну, разве что, мясо с чесноком.

Мужчины сели. Кедровая лавка после заледеневшей шкуры муравита казалась

государевой периной. Евлампия вывалила мясо в таз, брать руками – кому сколько

охота, не у знати, чай.

Юноша протянул руку. Корка хрустела, лопалась, по щекам тек ароматный

сок, запах бил в ноздри. Желудок благодарил хозяина за щедрость и перехватывал

еду еще у глотки, сжигал без устали. Рука ткнулась в пустой таз. На него удивленно

посматривали Бакун с женой.

– Да-а-а, худ как комар, а ешь как Аззар. Взбодрила тебя лесная погулка.

Ладно, закусили, пора серьезно поесть. Ягода, принеси нам еще яств.

Рыжеволосая вспыхнула, вздернула носик, но послушалась. Через минуту на

подносах выплыли жареный гусь, картошка в мундирах и гора салата. На столе

появились кувшины с морсом, развернулась облитая яблочным соком баранья нога.

Авенир не подал виду, что удивлен. Колдуны, чего сказать. С Бакуном

бросились уничтожать пищу. Здоровяк жевал, рвал на части, хлопал себя по пузу –

вкусны дочкины яства – не стрепня Евлампии конечно, но всем Дольснейским

поварихам фору даст.

Юноша отвалился на спинку, смотрел осоловелыми глазами. Это Марх мог

после пира сразу на коня, а ему продых нужен – поспать, поваляться. С усилием

приосанился. В голове мелькнула шальная мысль, нужно было высказать, пока

горяча:

– А скоро ли восстание? Может, помогу вашей земле освободиться от ига

джунгаров?

Бородач перестал жевать, изо рта вывалися пережеванный кусок. Евлампия

остановила кухонную суету, прислушалась.

– Как ты нам поможешь?

Бакун ковырял стол, задумался.

– Хотя сколько уже можно окольными… Хорониться от всех?

Авенир говорил обдуманно, руки сложил на стол, лоб нахмурен, брови, того

глядишь и столкнуться, как два тура по весне.

– Мне нужно знать, сколько людей способно встать на войну. Земли Дольснеи

обширны – дивлюсь, что ваш каган ничего не делает.

Кович заулыбался:

– Так это у джунгаров каган, а у нас сцер. Джунгары хватку потеряли за это

время, дань берут, в бороду не плюют. Наверное, и сабли держать разучились. Но, даже если нас будет тридцать тысяч супротив их пяти, железа то нет! Они все

забрали и данники у них сохи точат. Какое там оружие!

Сцер заперся в своей крепости, распустил опричников – в стольный град

лучше не соваться – хуже джунгар.

Что ты сможешь? Гиблое это дело…

Юноша улыбнулся, глянул исподлобья:

– Знание, как и железо, не должно ржаветь. Если жена твоя меня обучит, да

поможет чуток, крестьяне будут биться получше отборных янычар.

Глава 13. Тулай

Пришла весна. Из черной жирной земли пробивалась молодая зелень,

щебетали отогревшиеся птицы, с деревьев сползала ледяная перина. Струились, журчали ручьи, в воздухе пахло хвоей, солнцем и грязью.

Со всех земель сходились угнетенные. Евлампия провела чаровской круг -

теперь джунгарским шаманам и волхвам не увидеть, что твориться под сенью

вековых древ, как собираются и разбивают поселения люди. Худые, усталые, нет

сил терпеть иго кагана и сцера – таким уж и смерть в радость. Ведунья третий

месяц обучала юношу использовать дар, постигать глубины души. Вот и сейчас в

его руках горит, переливаясь голубыми звездами, шар ясного видения – водит

вправо, влево, подбрасывает и управляет.

– Магия, дорогой мой, приходится дочерью природным силам, – напевно

поучала Евлампия. – Истинная энергия заключена в созидании. Только кажется, что

природа сильна разрушать – на самом же деле, она своей силой уравновешивает

нашу неправду, наказывает, учит. Стихия – это самая грубая сила, намного тоньше

и разрушительнее энергия мысли, слова. И, чтобы магия была жива, нужно ее

постоянно внутри себя возгревать, поддерживать поток. Без течения река

превратиться в болото.

В сознание врезалась картинка, Авенир дрогнул. Шар вспыхнул, рассыпался

сотнями искр. Ладони горели, до плеч неистово кололо, с трудом мог управляться

руками.

– Пора объявлять сход. Спасибо тебе за посыльных.

Евлампия кивнула. Три месяца отправляла она в селения сов, наспех обучив

тех говору. Мужу в то время пришлось несладко – вместо рубки дров пришлось

скакать по кочкам, расставлять силки, ловить привередливых птиц.

На поляне собралось вече. Бакун тихонько показывал, кто явился по зову. Вот, среди мужиков Сивуш, великан в полтора человека ростом, грудь широка, сквозь

полотняную рубаху играют тугие мышцы, черная как смоль, борода закрывает

шею. Под дубком сидит рыжебородый Корво. Высок, светел, по виду и не скажешь, что богатырь, но крепок – прутки железные, как солому ломает, пальцами может

камни в песок стереть. А тот, что в носу ковыряет, кособокий с грустными темными

глазами Бидын, может сцерские хоромы выстроить так, что любой мудрец голову

сломает. Только с виду простак.

Юноша набрал побольше воздуха:

– Святичи. Все вы устали терпеть джунгар, что разоряют земли, убивают

людей, угоняют скот и жен. Сцер заперся в своем дворце, не думает о благе

селений. Пришло время встать на защиту Дольснеи, изгнать врагов. Если же и

смерть нам слаще рабской жизни, то чего боятся? Момент хорош. Мы готовимся к

бою – они же забыли о ратном деле! Мы выжили в разрухе, стали выносливы и

живучи – они заплыли жиром и неповоротливы, как свиньи! Мы бьемся за свой дом

– они же лишь падальщики, что жаждут легкой наживы. Пусть узнает джунгарское

рыло кулак честного крестьянина, ощутит силу, что придает нам родная земля!

Собрание заорало. Кто-то бил кулаком в грудь, другие топали и долбили

молодые дубки, так что кора вминалась до самой сердцевины. Авенир внутренне

улыбнулся. Святичи имеют общие корни со Свеберами – как он помнил, жителями

Второй земли, свободолюбивым лесным народом. По преданию раньше многие из

них легко оборачивались медведями, но потеряли эту способность. Дольснейские

мужики силу сохранили. Как и легкую внушаемость громким речам.

– Выступаем через неделю. Запомните, это война – дисциплина нужна пуще

воздуха. Увидите малодушие – секите розгой безжалостно.

Темной ночью никто в каганском стане не ждал нападения. Никто из

захватчиков не увидел, как с плотов в ближайшую чащу высадились ополченцы.

Никто не заметил, как из бревен соорудили осадные башенки и три гигантских

тарана.

Тишь лунной ночи разорвало треском. Гигантские бревна, разогнанные

волшбой Евлампии, Ягоды и Авенира, яростно пробивали хлипкие заборы.

Раздавались дикие крики, рычание, ужасающе выли трубы. Пьяный стражник

выглянув в бойницу, опорожнил кишечник и вмиг отрезвел – среди листвы

деревьев красным, оранжевым и синим горело множество глаз. С неба полетели

пучки запаленных прутков. Шатры вспыхивали, в стане началась паника, обезумевшие от страха воины рубили друг друга. Ворота отворялись, очертя голову

люди бежали, спотыкаясь о колючие изгороди, давя друг друга, поскальзываясь на

свежих трупах.

«Шайтаны! Шайтаны!»

В стан бросились толпы перемазанных сажей, с поставленными из волос

рожками и оголенным торсом крестьян. Каждый держал кнут и острогу – после

вымачивания в приготовленном молодым чаровником зелье прутки становились

крепче железа, отбивали любой меч. В сиянии звезд джунгары принимали их за

шайтанов, даже не пытались сопротивляться – как драться с духами? Шаманы

бормотали заклинания, но вместо огненных струй небо освещалось жиденькими

искрами.

Ополченцы уверенно приближались к каганскому шатру. Около входа Авенир

вскинул руку и сияющий столб взвился в небо:

– Стоять. Я пойду первым. Слово защиты обережет меня от шаманских

ловушек.

Отвел левой рукой барсову шкуру. В голове закружилось, перед глазами

потемнело, рот наполнился кровью. Толпа охнула от вспышки, отпрянула. Кто

поближе схватился за глаза, запахло паленой бородой. Молодой волхв удержал

удар, не позволил цепи молний пойти по людям, но зарево было как от пожара, внутренности жгло. Уняв боль, вошел за полог.

Изнутри разливалось мерцание. Глаза, ничего не видящие после вспышки, постепенно привыкли к полумраку. Шатер устлан медвежьими шкурами, лежат

расшитые золотом шелковые подушки, серебряные блюда, драгоценные камни.

Кагана нет. Раздалось мычание, Авенир подошел и ногой (в обугленном, почти

один пепел, сапоге) скинул парчовое покрывало. На него смотрели испуганные

карие глаза. Человек был худ, смугл, волосы от грязи скатались в уродливые космы, по связанному телу чернели кровоподтеки и ссадины. Лицо было знакомым, волхв

как мог, напряг взволнованную память.

– Тулай, мы бьемся на смерть, а ты отдыхаешь? Что за народ пошел ленивый.

Хунн жалобно смотрел на парня. Акудник и впрямь походил на демона. Черен, от истлевшей одежды вьются тоненькие струйки дыма, воняет гарью и запахом

жженой кожи, глаза от магии горят будто раскаленные угли.

– Ты? Монах Бадучены? Ты прошел огнеградь! Но, как? Она не убила тебя!

– И те, кто снаружи, целы-невредимы, лишь погрело чуток. Подумаешь, плеть

огня – слабоватая у твоих шаманов магия. Отходили ваших янычар, как шальных

детей плеткой. Где хан?

Тулай опустил голову. Дышал медленно, сил не было, видно долго лежал.

Авенир вздохнул – ленивые пошли люди – помог хунну освободиться. Тот долго

потом потягивался, оттирал посиневшие пальцы.

– В день, когда вы ушли, каганом стал Улан. Его поддержали многие знатные

воины. Чыдах сам виноват – он потерял молодую буйность, перестал вести войны.

А хунны не могут долго без войны, его все равно свергли бы. Некоторые

воспротивились и подняли бунт, взяли своих воинов и отделились от стана. Через

три десятка солнц Улан решил идти к джунгарам. – Тулай помедлил, принялся

объяснять. – По сказаниям, у Мардука было три ребенка. Старшего звали Джунг, среднего Хуней, а младшенькая дочка, кликалась Ния. От них пошли джунгары, хунны и нияты. Мы захотели примкнуть к старшим и начать войну за возвращение

мирового господства.

Но, – Тулай замялся, сглотнул – Улан повздорил с их каганом. Тот

распотрошил нашего хана, как курдючную овцу. Они, как обезумевшие волки, почуяв кровь, резали всех. Я же… принес ралисту, тот белый камень, который

бросали в полу. Их шаманы бились не одну луну, но так и не раскрыли свойств

этого булыжника. Мне подарили жизнь, но… оставили в рабстве.

– История интересная, но где главарь этих джунгарских шаек? И ралисту тоже

бы неплохо найти.

Освобожденный сжал челюсти, винил себя за длинный язык:

– Никто не знает. Все считают, что каганатом правит дух самого Джунга.

Послания являются шаманам во время камланий… Иногда огнем на небе пишет.

Бывает, что человека скрутит, а потом слова трупными пятнами проступают. Меня

через тридцать солнц в жертву принесут.

– Хотели принести.

Хунн замотал головой, обреченно поник:

– Принесут. Дух Джунга берет, что хочет. Сдерживает только время, лишь по

некоторым лунам он является. А камень-вестник у сцера Дольснейского в ларце

лежит. Предателя нашли – ненормальный хотел увековечить себя, до сих пор где-то

на колу сидит. Его имя шаманы наши приказали забыть, чтобы не досталось

желанной славы.

– И как имя этого предателя?

Тулай улыбнулся.

– Гизер. О нем каждый знает.

Глава 14. Нежданное повышение

Плита, найденная синеволосым юношей, оказалась настоящим богатством.

Остров – в два десятка километров площадью, после рентгенографического

анализа оказался цепью структурных биокристаллов. За время каникул Диптрен

превратил его в подземную лабораторию. Дабы сохранить в секрете находку, пришлось постелить сверху слой земли в четырнадцать метров, а входы-выходы

сделать подводными. Приехал в «Экостарс», сдал отчеты о практике, в резюме

сослался на хроническую депрессию (у многих, использующих модуляторы, подобный симптом – обыденность) и махнул в лабораторию, дорабатывающую

«Древо». Он мог бы заставить эскалатор перенести его на место в считанные

секунды, но сознательно тянул время. Тайные дела отнимали силы и, хотя рядом с

пластом неведомого металла, он восстанавливался невероятно быстро, давящая

усталость ощущалась постоянно.

Вот и барьер – по виду стена, тупик. Устройство сканирует сетчатку, делает

запись в базе. Занимает десятые доли секунды, человек и не заметит. Если допуска

нет, эскалатор остановится и сообщит о смене направления. Если же допуск есть, барьер исчезает атом за атомом – в юните от движущегося тела. Со стороны

выглядит так, будто человек врастает в стену.

Вот и он, зал совещаний. От лабораторий его отличает непривычная пустота и

скудость агрегатов. Электронная библиотека, несколько стульев (Хеминс не любил

новомодную роскошь, но от магнитных сидушек был в восторге – ножки не

царапали паркет, а на зависшем в пространстве кресле легко передвигаться), да

стол. Лакированный гигань на самом деле – мощнейший в новом, встающем с

колен мире, компьютер, поверхность его по желанию превращается хоть в

сенсорный дисплей, хоть в площадку для голографического проектирования.

Диптрен знал, что у директора был еще один стол – гигантский, из дуба, произведено в еще доколлапсной Италии. Он мирно жил в небольшом кабинете, за

ним герр Кайрат размышлял о работе, жизни, и доступ туда был закрыт всем.

В зале уже работали трое. Хеминс задумчиво рассматривал возникающие на

столе голограммки. Профессор Гринвин изучал последние результаты

исследований, руки бегали по панели, щипали лоб, протирали причудливые

окуляры – дань старому времени. Третьей была молодая девушка, она только

недавно перевелась в этот блок. Изредка он видел ее проходящей по коридору, кивал в знак приветствия. Сейчас на ней не было платка и было странно видеть

голый череп с едва видным шрамом с левой стороны макушки. Впрочем, она была

по-своему красива – тонкий нос, лисьи, всегда задорные красные глазки.

Подбородок маленький, острый – можно ухватить двумя пальцами, кожа

неестественно бела. Альбиносы среди людей – редкость, а чтобы еще и женщина –

только в фантастике. Хеминс небрежно помахал:

– Проходи, Дип. Как твой календарь, все бьешься в раздумьях?

– Герр Кайрат, летоисчисление – моя страсть. У каждого есть тайная мечта

изменить мир и только я так смел, что мечтаю наяву.

Юноша сел. Кресла послушно подвинулись, сохраняя равное расстояние

между участниками. Этот ход предложил Сартмес, дабы равноправие выражалось

даже в площади сенсорки у заседающих. Он всегда старался поступать правильно.

«Это в нем и плохо – невозможно достичь вершины горы, не спустив пару лавин и

десяток альпинистов».

– Ты каждый день именно этим и занимаешься. Я не зря спрашиваю о

календаре. Расскажи подробнее об успехах.

Диптрен заметил, как в глазах Наттилы (так звали белокожую) промелькнул

интерес.

– Отчего же не рассказать. Я лишь немного пощипал существующее

времяисчисление. Год делится на четыре сезона. Каждый сезон состоит не из трех

месяцев, а из четырех. Каждый месяц – из трех недель. Первые две недели по семь

дней (пять рабочих плюс два выходных), в третьей – восемь, то есть один

дополнительный выходной. Ну, понимаете, это последняя неделя, дополнительное

время отводится на планирование следующего месяца. Каждый четвертый месяц

идет как раз на смену сезона. Отличен тем, что в последней неделе уже

одиннадцать дней – три на планирование нового сезона, и стандартный день для

месяца. Таким образом, периоды в каждом сезоне стабильны. Есть лишь одна

загвоздка.

– В чем же она заключается?

Вопрос задал Гринвин. Он поправил очки, пронзал юношу острым, как

скальпель, взглядом.

– Лишний день с четвертью. Мой календарь состоит из трехсот шестидесяти

четырех дней. Так и должно быть изначально. Но вращение Земли замедлилось, календарь растянулся. Да и смысл менять систему?

Директор с профессором переглянулись. Хеминс улыбнулся, заложил руки за

голову и откинулся в летающем кресле. Магнитный стул описал поворот и

придвинулся к столу. Гринвин кивнул Натилле. Раздался звонкий тонкий голосок.

– Да, у юноши определенно есть пророческое чутье. И предпосылки к

шизофрении. Одно другому не мешает.

Обернулась к Диптрену.

– Вы считаете, что календарь – лишь хобби, но ваши расчеты имеют более

важное значение. Вы заново составили утерянную тетраграмму Набополассара –

ученые считают, что в то время планета была в идеальном состоянии.

Синеволосый внимательно слушал. Девушка продолжала.

– Во времена до разгерметизации аквасферы земли порядок смены сезонов

регулировался защитной оболочкой планеты, располагавшейся над ионосферой.

Представляла собой сетку, мы не знаем из чего – возможно, разновидность редких

металлов. Она регулировала вращение земли и преломляла излучение Солнца.

После разгерметизации – в истории Вы ее знаете как всемирный Ноев потоп, -

вращение планеты перестало регулироваться и началось угасание жизни. Сейчас

же поведение планеты похоже на поведение вращающегося волчка – явная

нестабильность. Первая волна была сбоем с оси.

– Я удовлетворен нашей беседой, Натилла, узнал много нового и, мне по душе

ваш… – Диптрен запнулся, – комплимент относительно пророческого чутья.

Юноша умолк, обратив внимание на выпавших из беседы мужчин. Те

наблюдали внимательно, параллельно размышляя о своих проектах. Парень ударил

по коленям, бодро воскликнул:

– Но мы же ученые! Согласен – для непосвященных наша наука и

использование модуляторов уже сильно смахивает на колдовство – а это только

начало… Хватит вступлений, говорите прямо.

– Посмотри.

Гринвин привстал, подошел ближе к сенсорам. На панели возник

голографический волчок, погруженный в прозрачную сферу. С голову человека, крутится ровно, иногда между ним и столом проскакивают желтые искорки.

Профессор сделал движение рукой. Юла сделала пару неуверенных оборотов, скользнула и кубарем поскакала в сторону Хеминса. Предмет исчез у края стола.

– Мы пережили один скошенный оборот. Еще две-три волны и планета ускачет

так же, как эта картинка. Атмосферу и верхний слой Земли сорвет также легко, как

вы, господин Диптрен, срываете обертку с зарплатного конверта.

– Каков выход?

Теперь заговорила Натилла:

– До «потопа» у планеты было два спутника – Луна и Иллидо. Во время потопа

один спутник сошел с орбиты и уплыл в сторону Сатурна. Вероятно, до сих пор

дрейфует в одном из колец…

– Откуда такие сведения? Все это больше похоже на мифологию и

псевдонаучные теории.

– Она – мутант.

Хеминс задумчиво смотрел мимо Диптрена. Локти на столе, руки сложены в

замок.

– Когда я, лет десять назад, боролся с лихорадкой, мне «повезло» пройти курс

лечения на военно-полевой базе. Натиллу содержали в одиночной палате, изучали

ее телекинетические способности. В ярости она могла сплющить двадцатитонный

танк, как бумажный домик и зашвырнуть им в пролетавшие рядом истребители.

Военные пытались распознать часть генетического кода, вызывающую такие

способности – герр ухмыльнулся, – понятно для чего. Кроме того, она не

ориентировалась во времени и пространстве – видения, картины, голоса не давали

покоя.

– Так вот почему вы столько благотворили в нейрохирургию? Может и мне

«шизу» поправите?

Директор кивнул.

– Позже. Благодаря воздействию модуляторов удалось взять под контроль

управление такими ценными способностями. Операция длилась трое суток. Мне

это вышло в немалую сумму. Хирурги встроили чипы управления, так что Натилла

может подобно сетевому экрану блокировать видения. Телекинез, к сожалению, почти полностью утрачен. Думаю, он был побочным действием видений. Все, что

она говорит – это обоснование земного и человеческого происхождения – в тысячи

раз согласованнее, чем теории взрыва, эволюции и других научно-популярных

сказок.

– Понятно. Давайте же перейдем к главной теме.

– Хорошо. Надеюсь, я развеял твои сомнения.

Панели помутнели. Возникла голограмма земли. Вокруг летало два спутника.

– Все наши проекты – «Древо», «Двулунье», объединение островов, создание

новых животных – это одна большая миссия. Ты знаешь, что многие наши ходы

шли не по инструкции, но эксперименты с людьми, испытания – все это ради блага

большинства. Мы предлагаем тебе возглавить проект «Двулуние», восстановить

равновесие планеты. Всю информацию тебе передаст Гринвин. «Древом» займется

Сартмес, на этом месте у него не будет поводов испытывать угрызений совести.

Тебя же мы хотим освободить от всех дел – я читал отчет по полевой практике, отдых не повредит. Ты получишь карт-бланш на исследования, свободное

перемещение по планете.

– Но работы здесь немало, как я справлюсь?

– Мы даем тебе еще неделю отпуска – поразмысли. База для создания второго

спутника значительная, надо лишь навести порядок. Твоим помощником, в

обязательном порядке, будет Натилла. Ее способности пригодятся.

Хеминс поднял руку, показывая, что совет окончен. Диптрен смахнул синюю

прядь.

– Почему выбрали меня? У меня не так много способностей и опыта.

Директор довольно потер подбородок. Глаза хитро прищурились, уголки рта

поднялись:

– Главное, в нашем деле – удача. Здесь собрана элита, которая обладают этим

даром. Остальные, как ни жаль это признавать – лишь плебеи.

Все разошлись. Диптрен вышел на посадочную, оседлал погрязший в лучах

заходящего солнца скутер, пальцы привычно щелкали по панели, задавая курс на

остров. Усмехнулся. Видимо и правда у него есть «чутье», о котором говорила

Натилла. Подать в отчете данные о депрессии, чтобы оправдать слабый результат, а

получить за это каникулы с повышением – достойно пророка.

Глава 15. Восстание

Земля дрожала – казалось, надвигается большое стадо. Потяжелевший за

сытую зиму волк, гревшийся на весеннем солнце, лениво поднял морду. Серые уши

давно не слышали подобного – мертвечины хватало и, перестав охотиться на

оленей, зверь потучнел, утратил дикий вид, походя на старого дворового пса.

Поразмыслив и решив, что не стоит сейчас ожидать приключений, поднялся.

Недовольно рыча, просеменил в чащу.

Авенир щурился, иногда бормотал ведомые лишь ему фразы. Одна рука

зажала узду, другая прижата ко лбу, но тень слаба, лучи выбивают слезы, жгут

незажившее лицо. За время похода плохонькое крестьянское ополчение удалось

подучить простейшей воинской муштре. По дороге прибивались беглые крестьяне, старые воины, и теперь уже по дороге идет пяток тысяч жаждущих справедливости

святичей. Осадные башенки Бидына и стальные пальцы Корво не раз

пригождались в битвах с джунгарскими станами. Зажигаемые Авениром огни

действовали на захватчиков как шипение гюрзы на зайца – воины страшились

всего магического, а перемазанные крестьяне в их сознании представали демонами

из поганой ямы. Шаманов тоже охватывал страх – силы природы, которые в

волхвовании использовал юноша, сводили на нет всю их магию.

– Впереди Карапух.

Справа приблизилась лошадиная морда. На громадном ахалтекинце

возвышался Сивуш – похож на могучую гору. Черная борода завязана в косу, через

кольчугу выпирает широкая грудь, на поясе палица. За время похода он

преобразился. На месте дремучего мужичины, загнанного и понурого, Авенир

видел настоящего богатыря с блестящими глазами и бурлящей в жилах кровью

героев. Тот пристально вглядывался вдаль, то и дело касался рукояти палицы, по

лицу пробегали желваки.

Лес кончился. Юноша резко остановил муравита, тот взвизгнул – узда задела

мягкую плоть пасти. Справа от пути шел пологий скос, в низине струилась вода.

Маленькую речушку останавливала груда тел. Полуистлевшие, распухшие, искалеченные трупы безобразно нагромождались друг на друга. Глазницы пустые, жирные вороны лениво переминаются с лапы на лапу, назойливо жужжат тучи

огромных черных мух. Даже свежесть зелени не могла забить смрад мертвой

дамбы.

Авенир издал протяжный стон, стараясь сдержать приступ тошноты, отвел

взгляд.

– Что за битва здесь была?

Сивуш помрачнел:

– Это не битва. Сцер устраивал чистки.

– За что?

– Везде изменников подозрит, обезумел. Считает, что из-за сельского люда

джунгары напали, мол, беглый донес. Его головорезы-опричники врываются в

дома, убивают, насилуют, звереют от крови и безнаказанности. А рабы потом тела

скидывают в проруби – чтоб чума не пошла. По весне мертвецы всплывают и

забивают собой речушки.

Выросли первые домики. Юноша велел становиться обозом, раскидывать

тенты. С телег поспрыгивали мужики – доставали топоры, разжигали костры.

Бакун уже поставил отвоеванную наковальню, соорудил горнило и долбит молотом

какую-то железку. Освобожденный Тулай помогает, как может – раздувает мехи, носит воду, суетится. За пару месяцев освободительного хода хунн стал своим, послушным, исполнительным, молчаливым. Авенир осмотрел лагерь, отдал приказ

накормить Унтц-Гаки и направился осматривать ближайшую деревню. Сивуша

взял с собой, за старшего остался Корво – беглый крестьянин за время похода

отличился решимостью.

Заморосил дождь, охладил растревоженную горячими лучами покрытую

коростами кожу. Молодой волхв задирал голову, подставлял ноющее лицо. Два раза

спотыкался и чуть не поклонился с целованием земле. Послышались шорохи, наглые выкрики, хохот. За домом четверо наемников сцера потешались над парнем

– гоняли саблями, кидали булыжниками. Парень отмахивался палкою – левый глаз

заплыл, ухо ободранно, по щеке течет алая струйка. Он падал от попадающих

камней, но отмахивался от нападавших, зло кричал простуженным голосом.

Удар булавы смял голову первого наемника в кашу. Красный колпак остался

нелепо выпирать из плеч. Грузное тело в черном бархатном кафтане осело, трое

остальных изуверов на секунду впали в оцепенение. Парень, не теряя времени, ткнул расщепленным концом палки и второй воин с криком схватился за ухо.

Молодой святич куницей подскочил к обидчику, выхватил у него из ножен саблю и

саданул по шее. Двое потянулись к оружию – и оцепенели, зависнув в воздухе, безвольно подергивая ногами. Авенир что-то прошептал и изуверы исчезли.

Сивуш плюнул через плечо:

– Что это ты?

– Отправил к джунгарам в стан. Или куда подальше.

– А не проще убить было?

– Мне нельзя прерывать жизнь. Так Евлампия сказала. Насколько могу, не

убиваю.

Парень стоял наготове, пальцы впились в трофейную саблю так, что побелели

костяшки. Губы разбиты, сам в разорванной льняной рубахе, на ногах лоскутья.

Сивуш подошел к юноше, двумя пальцами вырвал оружие.

– Я пока подержу, а то ты устал, порежешься ненароком. Как тебя звать, смельчак?

– Дрын.

– А что к тебе молодцы то пристали? Видать в кабачке в кости проигрался?

Дрын утер рукавом сопли и кровь, на глаза выступили слезы, голос захрипел:

– У меня дома жена молодая. Хотели взять… право первой брачной.

– Понятно. А как жить-то собираетесь? Неурожай нынче.

– Домов много пустых стоит. Хлева без хозяев с животиной, да поля

некошеные.

– Мародерничать, значит?

– А чо? Все так.

Авенир вмешался.

– Вот что, Дрын. Надумаешь, приходи в наш лагерь. К сцеру пойдем,

справедливости просить.

Парень попятился, глаза стали как чайные чаши.

– Да как же? Лучше схоронитесь где. Попадете к нему в лапы – со свету

сживет, душу в отстойник закинет. Он же с самим Ишгаром в совете.

Сивуш хлопнул юношу по плечу:

– Твое дело. Чую, дух в тебя геройский, а вот сердце заячье. Если сердце

посмелеет, будем рады тебя у костра с гори-травой привечать. За свободу и в

поганую яму можно.

Святич с волхвом покружили меж домиков и, не увидев никаких признаков

засады, воротились в стан. Палатки уже поставили, мужики жарят мясо, крики, смех. Кто-то борется, некоторые точат косы – переходить на джунгарские сабли и

кинжалы непривычно, но некоторые опробовали и их. Сегодня объявлен отдых, волшебная троица поставила защитные плети – изуверы сцера не пройдут.

Вечно уставший маг Гисс приподнял медное кольцо, два раза стукнул в

массивную дубовую дверь. По верованиям дуб охранял от злых чар и обезвреживал

любой яд, проносимый через его арку. Петли скрипнули, сквозь щель сочился

ядовитый красноватый свет. От двери вела ковровая дорожка, изрядно потертая: там и тут из нее вылезали вихрастые клочья, прорехи обнажали серые запыленные

камни. В центре зала возвышался огромный черный трон, на котором сидел не

менее огромный, похожий на ветхого медведя, сцер. Лицо изрезано морщинами, бегающий взгляд из-за опухших век казался диким, схожесть с загнанным зверем

поражала. Кожа без солнца стала серой, иногда правая щека подрагивала, губы то и

дело кривились, словно что-то терзало правителя изнутри. Из потолочной мозаики

струился, окрашиваясь в рубин, солнечный свет. Маг неуверенно приоткрыл дверь

– от господина в последнее время можно ожидать чего угодно.

– Кто? А, Гисс, входи. В этой мятежной земле уже никому нельзя доверять.

Лишь изуверы, да… ты. Зачем пришел?

– Сцер, на входе в город образовалось… магическое пятно. Никакими силами

не пробить, пустота и все. Возможно, боги хотят дать знак, но…

– Это все ложь. Предатели собрались, хотят свергнуть своего властителя.

Мятежный народ, мало им моей любви. Жалкие людишки, отныне буду с ними

жестче.

Маг поклонился и осторожно, с любезностью молвил:

– Достопочтимый Линтш, но ведь до конца не ясно, что это…

– Молчи, маг. Неужто и ты предал меня? – мужчина, оцепенел, едва сдерживая

дрожь. – Нет, на это у тебя не хватит духу. Ты слаб и не желаешь признавать это!

Из-за этого народца на Дольснейских землях орудуют джунгары, а лентяи даже не

хотят оказывать мелким воришкам сопротивление. Собирай моих изуверов, все

должны собраться и готовиться к осаде. Мы перебьем мятежников. А теперь вон

отсюда, не то мое копье выбьет твои трусливые мозги.

Гисс поспешно откланялся. Малое возражение почти обезумевшему сцеру

могло привести к кончине. Демон, которого маг поселил в господина, желая

управлять его решениями, вырос и противился власти чародея. «Сколько я еще

смогу сдерживать эту скорпию?» Кроме того, Линтш до этого был человеком

распутным и познал немало греховных страстей. Бес лишь усугубил грешность

своей плотской обители, приведя еще злейших духов и окончательно сломив волю

господина. Великана не брал ни яд, ни металл, ум презренного помутился и та

темная пора, что была в стране пять лет назад, теперь бы показалась ярче

солнечного света. Маг вздохнул и уединился в келье, творя заклинание призыва

изуверов.

Утро выдалось промозглым и холодным. Так и бывает – день-два жарит

немилосердно, только приготовился к лету и бах! – зима вернулась. По земле

стелился мутный туман, пахло сыростью и разложением. Карапух пропитан

кровью – земля не просыхает, там и тут красноватые лужицы. Авенир вышел из

шатра. Если тучи разойдутся, к полудню солнце подсушит почву, пар поднимется в

небо, как жертва кровавым богам сцера. Волхв огляделся, подрагивая от

прохладцы, шел по чавкающей земле. В стане было тихо – мужики не воины, тем

более не солдаты – в Глинтлее в это время уже идет муштра. Муравит давно

проснулся, немигающий взгляд устремлен в белесую даль. Юноша знал, что его

давно заметили, стоит подать знак – зверь примчится как верный ахалтекинец.

Гладкоголовый уже сносно говорит, не хватает лишь человеческого… Чего?

– Дурости ему не хватает.

За спиной словно тень выросла фигура Сивуша. Из густых, как ели, бровей, грустно поблескивали карие глаза, рука на палице, голову венчал расписанный

бронзовый шлем. Такого по околице не обойдешь – походит больше на горного

великана, чем крестьянина.

– Мысли читаешь?

– Да ты ходишь тут, бубнишь, спать невозможно.

– Отчего же моему коню дурости не хватает?

– Так потому что мудрецы всегда молчат. Мыслят о высоком. Вот и он –

мыслит. А когда дух высоко, бродит среди богов, на земную суету внимания не

обращаешь. Вот и он не обращает – не до дурости ему.

– Получается, муравит умнее нас?

Мужик нахмурился:

– Не умнее. У него просто дурости нет. А у каждого человека есть.

Авенир махнул рукой:

– Потом покумекаем. Буди святичей. Великая брань сегодня.

– Небо под вечер багровело. Кровь на небе – кровь на земле, – пробубнил

бородач.

Молодой волхв разбил ополченцев на три отряда. Группы выступали вместе, затем, на подходе к дворцу сцера, вытягивались в три последовательных линии.

Воеводой первого отряда назначил Сивуша. В него отобрали мужиков

покрепче, снарядили их лучшим оружием и защитой. Они должны будут разбить

войско Линтша и, расчистив путь к сцерским чертогам, охранять пути. Авенир шел

в этом же отряде. Крестьяне, вздыхая, облачались в кольчуги, примеряли подбитые

Бакуном мечи, острили шипы на палицах. Все понимали, что изуверы сцера – не

религиозные джунгары – этих огнем и воплями не испугать. Даже демонами не

испугать.

Над вторым отрядом главенство взял Корво. С ним были Ягода и Тулай.

Освобожденный часто помогал в набегах на вражеские станы, зная джунгарское

нутро. Девчонка-ведьмачка вместе с командой должны по расчищенной дороге

удерживать оборону, тушить магические щиты чертогов и неволить сцерских

колдунов. Этот отряд вооружен похуже, чем люди Сивуша – им сталь нужна не так

– лишь подбирать за основным клином.

Оставшимися людьми руководил Бидын – невзрачный, худой мужичок, с

пепельными волосами до плеч и редкой бородкой. В недавней стычке, бревно

осадной башни задело плечо. Авенир подлечил, как мог, но рука все еще не

двигалась. Ему помогали Бакун и Евлампия. Здесь собрались нератные –

боязливые, семейные, немощные. Эта группа возводила осадные орудия и

защитные укрепления на случай, если изуверы нападут с тыла. Если первые два

отряда будут разбиты, онагры Бидына закидают чертоги Линтша огненной смесью

– хоть Нир и сомневался, что это причинит какой-нибудь ущерб. Иногда среди

третьих мелькала Ягода.

Юноша не пустил рыжеволосую в отряд нападающих, ограничившись

магической когортой – не хотел подвергать явной опасности единственную девицу

ополчения. Та сильно дулась, ярилась, метала огненными дисками в облака, но

волхв был непреклонен. Парень подозревал, что запал ей здоровяк Сивуш – видный

мужик – вот только на бранном поле вместе их нельзя – любовь дурманит голову. В

голове мелькнул образ Фатиры. Юноша проглотил подступивший комок, раздал

последние наказы и отправился на первую линию.

Туман рассеялся. Далеко впереди черными кафтанами заблестело войско

изуверов. Жестокие, беспощадные, не знающие жалости и чести – обезумевшие от

вседозволенности воины явно походили на бесовское сборище. Глаза, мутные и

покрасневшие от нескончаемых попоек, нагло смотрели на нестройное

крестьянское войско.

Святичи остановились за двести шагов. Кони беспокойно топтались на месте, ржали, мужики спешились. Биться верхом из них никто не умел, да сырая земля

хлюпала и чавкала, хватаясь за копыта и ноги.

Сивуш спешился. Нахмурен, глаза налиты кровью, каждый мускул как

натянутая струна – того глядишь порвется. «Похож на озлобившегося, зажатого в

угол, барсука» – оценил товарища Авенир. К такому без сноровки подходить

нельзя, издерет в лоскутья.

Из стана головорезов отделилась черная точка и, приближаясь, превратилась в

худого, скособоченного мальчика. На парняге одет тот же черный кафтан с

золотыми пуговицами, огромная голова блестит лысиной, отражая теплое, уже

почти летнее солнце. Лицо серое, все в белых полосках от шрамов, бессмысленный

пустой взор уставлен на выехавшего вперед богатыря. Малец прогнусавил:

– Наш Гирмен вызывает богатыря. По обычаю святичей первый бой

сильнейших, потом брань.

Сивуш глянул с жалостью:

– Будет вам бой. Ты чего у изуверов делаешь, хлопец?

– Куда мне идти? Мамку зарезали, батя в болотах утоп. А тут все же

родственник, хоть и дальний, привечает. Бьет, правда, но это ничего, привык уже.

– А к мужикам чего не сбежал?

– Убьют головорезы ваших мужиков. И меня убьют. Жестоко, изощренно. А

мертвецов в подземную мельницу кинут. На корм свиньям.

Сивуш проводил взором уходящего посла. Бледный, и так как мертвец. Тихо

молвил в бороду:

– Будет вам бой. Ты уж останься в живых, заберу в хату.

Недалеко послышался шорох. К богатырю подошел жилистый Корво. Густые

волосы рыжели на подбородке и макушке, легкая ухмылка придавала облику

безумность, делала похожим на выбредшего из-за печи домового. «Домовые-то

давно уж сгинули», – подумал Сивуш. После такой бойни за хатами следить

незачем, осиротевшие существа уходят – кто в лес, кто в болота, прислуживают

разным бесовским тварям – русалкам да лешим.

– Чего ищешь? Ты за своим войском должен следить.

Долговязый пропустил мимо ушей, хищно глянул на изуверов.

– Малец на бой вызывал? Я, пожалуй, пойду.

Богатырь хмыкнул.

– Да Гирмен тебя в лепешку скатает. А вот я его одолею.

– Одолеешь. Кто же спорит? Вот только мужики наши побаиваются дворец

брать. А тебе, как воеводе, их в бой вести. Эка честь, если такое бычише, как ты, умнет второе такое же бычище?

– А если соколик вроде тебя его укатает – то и изуверам боязно и нам удали

добавит?

Корво кивнул.

– Я его лишь пощекочу. Вот так.

Святич поднял камень. Пальцы напряглись, вены на руке вздулись, зоркий

взгляд Сивуша уловил стекающую по щеке каплю. Через пару секунд сухо

треснуло. Из руки Корво брызнул песок, белую пыль подхватил ветер, унес вдаль.

– Добр будь, пощекоти. Только щекотку не сломай, другой не дам. Вместо тебя

пусть Тулай вторую линию ведет.

Рыжебородый ступал по сырой земле, лапти погружались в смрадную жижу, грязь заливала ноги, пачкала штаны. От изуверского войска выступил воин, быстро

приближался навстречу. Высок, громаден, как матерый тур. За время безудержного

пьянства и резни мощное тело заросло жирком, лицо оплыло, лоснилось. Впрочем, сало не грязь, греет во время холода – да и дубины отскакивают, как горох от

беленой стены. В кожаных сапогах, черных бриджах, нет привычного кафтана -

массивный торс наискось окутали плотные ремни.

Бойцы сошлись, без слов приступили к бою. Гирмен всхрипывал, рычал,

обрушивал на крестьянина кулачную лавину. Тот уворачивался, высматривал в

противнике слабинку. На скользкой почве глупо бросаться со всей силы –

оступишься, наешься грязи – и воины кружили, не решаясь возбуждать ярость.

Кулак Гирмена прилетел в плечо, внутри что-то хрустнуло. Корво охнул, сделал

шаг назад. В этот момент головорез выкинул руки вперед, схватил крестьянина за

грудки и оба повалились на землю. Со стороны изуверов послышался

одобрительный гул.

Гигант подмял ополченца. Кулаки взлетали вверх и обрушивались на голову, плечи, осыпали ударами. Сколько ударов попадало в цель, столько же и летело

мимо, втемяшивались в землю, вздымали брызги грязи и влаги. Массивный

противник давил Корво на грудь, дыхание перебивало, в глазах темнело, а удары

сердца оглушали не меньше кулаков Гирмена. Ополченец сумел высвободить руку

и наугад выкинул ее перед собой. Пальцы наткнулись на кадык, резко сжались.

Хрустнуло, изо рта великана потекла алая струйка. Тот схватился за горло, повалился на бок. Крестьянин здоровой рукой сдавил шейные позвонки, прерывая

муки изувера. Шатаясь, медленно приподнялся, заплетающие ноги несли его к

родному ополчению. Подойдя к Сивушу, остановился. На богатыря в седле

смотрели заплывшие глаза, с разорванными от давления капиллярами, волосы на

бороде склеились от крови, на одежде и лице комья вонючей грязи. Сивуш коротко

бросил:

– Пощекотал?

Корво кивнул.

– Иди теперь в свое войско. Удали бойцам прибавилось, а тебе отдохнуть надо

после забавы.

Битва была в разгаре. Сивуш крушил головы изуверов, словно глиняные

горшки на завалинке, оставлял за собой полосу трупов. Ярость, когда она истинная, придает сил, тело не чувствует боли и усталости. Глаза застилает кровавый туман, схватывается каждое движение – руки, словно по приказу свыше, делают выпады, рубят, колют, сжимают – быстрее, чем в голове возникает мысль. Сабли изуверов

остры, каждый удар смертелен, но косы и мечи ополченцев длиннее, достигают

цели раньше – да и нерасторопны сцерские пьяницы, больные головы легче

отделяются от тела. Святичей поглотила одна мысль – освободить Дольснею, выкинуть из дворца сцера. Троих за одного, троих за одного.

Вокруг крики, стоны раненых. Крестьяне – не воины, им не унизительно

бояться смерти, встречать безносую с ужасом в глазах. Настоящий воин держится

гордо, не показывая усталости, болезни или страха. Но здесь больше, чем воины.

Здесь святичи, которые скорее умрут за свободу, чем будут рабами. Люди, мирные

по натуре, но осмелившиеся взяться за ремесло наемников и солдат. Слишком

долго Линтш обирал народ, слишком разжирели его псы-изуверы. Плечо обожгло –

острие сабли рассекло плоть, через секунду палица размозжила череп врага. Сивуш

услышал рев – это он орал, что есть мочи, – перекинул оружие в левую, кинулся в

толпу. Силы покидали богатыря, раненое плечо тупо ныло, по телу проходили

корчи. Окинул взором поле брани – все смешалось в славной битве, крестьяне

брали числом и упорством, больше половины изуверов порублено. Вздохнул –

«осилим». В глазах потемнело, он проваливался в темноту – отступает боль, заботы, внутри только покой. Оказалось, что костлявая не так и страшна, и даже

весьма учтива. Бородач слабо улыбнулся. Он сделал свое дело, расчистил путь, остальные довершат начатое. Дольснея будет свободна…

Вторая линия подоспела к первой, кинулась брать стены сцерского

укрепления. Тараны выбивали камни, Авенир метал синеватые шары – те с треском

разбивали магические бойницы. Маги в Карапухе были напуганы вестью о

могучем чародее, поднявшем восстание. Страх забирал силы, парализовал волю -

сопротивляться натиску пробудившегося в юноше источника было невозможно.

Крестьяне оттеснили изуверов, расчищали путь к сцерским палатям. Корво

разламывал засовы, сминая твердый металл, как тоненькие деревца. Ягода в

кожаном облачении походит на обезумевшую ведьму – рыжие распущенные

волосы мелькают, тут и там рокочут всполохи энергии, взрываются чаровские

ловушки. Некоторые горячие головы, распалившись битвой, опережали Авенира –

то и дело вспыхивали попавшие в Палящую Плеть тела, раздавались вопли

обожженных.

Отряд Бидына вдалеке уже раскидывал осадные башенки, палатки. Его люди

подбирали раненых, собирали оружие, укрепляли на стенах защитные орудия.

Евлампия вытягивала святичей с того света, подлечивала, чтобы протянули до

конца битвы – каждого врачевать – ни сил, ни времени. Сам Бидын с перевязанным

плечом сидел на муле, посматривал свитки с расчетами, да отдавал приказы.

Онагры били точно – камнями, огнем, сетями. Кто бы мог подумать, что в глухой

деревне, где даже старики с трудом считают на пальцах, а мир заканчивается за

ближайшей речкой, вырастет парень, способный придумывать такие

приспособления?

Огненные всполохи кончались, тут и там вели колдунов, связанных

промоченными тагорой ремнями. След Палящей Плети исчезал в узком проходе, в

каменной стене капища. Авенир подал знак держаться подальше, позвал

поверенных. Вокруг него на расстоянии десяти шагов образовалось плотное кольцо

святичей.

– Если через час не явлюсь, пусть Бидын запускает онагр. Плеть надобно до

корня иссушить, не то снова отрастет.

Юноша исчез в расщелине. Несколько минут стояла тишина. Раздался глухой

хлопок, стены задрожали и превратились в пепел. Изумленные мужики

попятились. Облако рассеялось, обнажив огроменный пустырь. Авенир бел, словно

осыпали мелом, повязь с лазуритом пропитана потом, сползает на глаза от тяжести.

Лицо щипало, руки слушались с трудом, ноги едва передвигались. Несмотря на

усталость, молодой волхв держался прямо, при войске не показывал усталость.

– Тулай, Корво!

Из бубнящей толпы вырисовались два силуэта. Худой и невысокий хунн

выглядел изможденно, смуглая от природы кожа посерела, щеки впали. Корво в

битве не пострадал, спину держал прямо, только правый глаз подбит, да с лица не

сползает кривая ухмылка.

– Тулай, можешь ли сказать, куда делись сцерские хоромы?

Юноша, шатаясь, присел на пустырь. Земля выжжена, коробится

покрасневшая глина. Тонкие пальцы сжали горсть земли, потерли, подкинули

вверх. Авенир пристально наблюдал за Тулаем. Тот в последнее время отощал,

почти не разговаривал и не ел. Лишь в битвах с джунгарами, опричниками и

дорожными разбойниками он воспламенялся, наливался неведомой силой и

мощью, а потом опять походил на увядшую иву.

– Дворец здесь.

– Где, здесь? В Карапухе?

Тулай устало кивнул:

– На этом самом месте. Он перешел… в другую картину.

Увидев недоуменный взгляд Авенира, пояснил:

– Есть мир живых, есть мир мертвых. Есть мир магии. Есть еще много других

миров. Мы, хунны, верим, что это лишь картины. Высший увидел полотна, созданные Мардуком, забрал себе одно из них и создал человека, закрасив то, что

было. Вся наша жизнь – это нарисованная богами картина. Они вкладывают часть

себя – потому каждый из нас имеет высшую природу, душу. Мардук вложил многое

в первое творение, грубое, неоформленное. И хоть Высший перекрасил картину, первый слой остался. В нас – джунгарах, хуннах и ниятах живет желание убивать.

Других картин много. По сути, смерть – то, чего мы так боимся – лишь переход в

другую картину. Кто-то может переходить в них по желанию. Легенды говорят о

существовании переходов – вайгаров. Мы верим в то, что и время в разных

картинах нарисовано по-разному.

Авенир опешил:

– И много таких… картин?

Тулай пожал плечами:

– Боги знают. Некоторые рисуют своё, кто-то перекрашивает чужое. Все они

хотят внести что-то свое в первую картину… в наш мир. И люди вносят, все-таки

обитатели этого мира.

Хунн пожал плечами:

– Легенды, но хочется думать, что правдивая.

Волхв кинул взор на святичей. Кто-то шушукался, кто-то искал в ноздре

золотую монету, один остервенело чесал затылок . Самые деловитые разошлись

ставить палатки, да жарить припасенных коз. Не мужицкое это дело – в богах

разбираться. Надо конечно, знать пятерых, шестерых, которые для крестьянской

жизни важнее – и ладно.

– Как их в наш мир перетянуть? Обратно?

Тулай присел, взор затуманился. Пальцы чертили знакомые фигуры, в

Академии что-то подобное было. Когда-то давно, будто во сне. «Надо будет

покопаться в памяти, чай больше двух лет после побега прошло».

– Все, начертал. Знак для открытия перехода. Твоя сила вытянет их на этот

пустырь, заклинание подскажу.

– Под вечер вызовем.

Хунн удивленно посмотрел на юношу:

– Почему под вечер?

– Вечером природа отдыхает после дневных трудов, а значит можно больше

сил от нее приобресть. И еще Ягоду с Евлампией надобно кликнуть, их силы

пригодятся.

Глава 16. Жертва

Взошла луна, стрекотали кузнечики, изредка ухали совы. «Словно и не чуют

людских смертей». В Дольснее города перетекали в лес, крупных зданий было

немного, а если и встречались – стояли особо, угрюмые, кряжистые, свирепые. По

краю пустыря разожгли костры, Бидын подготовил онагр с пропитанным маслом

ядром – одна лучинка и огненный шар ударит в дворец. Авенир взял к пустырю

небольшой отряд, среди избранных были Корво и Ягода. Девице предстояло

обеспечивать тылы, следить, чтобы никакие чужие чары и волхвования не

отвлекали Нира от колдовства. Тулай шел с ними – сияние луны и уродливые

пляшущие тени костров делали и без того бледного хунна похожим на мертвеца.

Перевязанный с ног до головы Сивуш рвался идти с волхвом, но Авенир намертво

отсек – богатырь и без магии скоро в другой мир отправится.

Произнесли заклинание. Воздух над выжженной землей накалился, загустел.

Парень чувствовал, как греет лазурит в налобной повязке, свечение приятно

заливало глаза. В сумерках проявлялся силуэт здания, контуры становились четче.

Взору святичей предстало капище Линтша.

Авенир, не сводя глаз, спросил Тулая:

– Почему ритуал прошел так тихо?

– Дворец всегда здесь стоял, никуда переносить не надо было. Так, замазку с

картины отлупили. Настоящая магия всегда без шума, треска и выступлений.

Фиглярство – для начинающих.

Невысокое, в четыре людских роста, серое здание походило на скит великана.

Стены из камня грубой отделки, в рогах и трещинах, у входа присели две

массивные колонны, сдавленные огромной поперечиной. Внутри возвышалась

плотно сбитая дверь – красное дерево пропитанно вином и опаленно огнем, крепче

железа и долговечнее камня. По бокам дворца мерцали сферы, пламя в них

медленно перекатывалось, выплевывая в сгущавшиеся сумерки тусклые лучи

света. Юноше приметил узенькие черные окошки – бойницы.

– Тишина настораживает, – молвил Авенир.

Глаза изучали строение, искали ловушки, наконечники стрел, уши пытались

уловить хотя бы малейший звук по ту сторону ограды – все усилия тщетно

разбивались о безмолвную преграду.

– Им незачем стража.

Тулай иногда постанывал, придерживая бок рукой, прикладывался к меху с

настойкой. Акудник сбрасывал все на поганые ягоды, которыми хунн отравился в

походе.

– Никто в Дольснеях не мог противостать огнегради, да еще и иссушить ее до

самого корня. Земли крестьян окружены болотами и холодом, за сотни лет никто не

нападал – странно, что джунгары добрались. А уж вытянуть из небытия – как

помыслить – даже на ум никому не приходило.

– И вот пришло.

Волхв обернулся к святичам.

– Всем быть наготове. Костры разжечь, онагр зарядить. Тараны тоже

пригоните. Если что-то неладное приметите, уничтожьте дворец. Со мной пойдут

Тулай и Корво.

Кто-то из мужиков крикнул:

– Так зачем нас отбирал, раз теперь один идешь?

– Думал, воины будут. А там лишь пара захудалых магов. Незачем всем

помирать, если дворец рушить придется.

Авенир вскинул руку. Землю вспорол огненный змей, с визгом ударился в

дверь. Юноша вскинул левую. С пальцев сорвалась гряда синих игл, те с шипением

въедались в дерево, прожигая дыры, взрываясь и разлетаясь мелкими светящимися

брызгами. «Огонь, железо… А вот про килоту не подумали» – Нир похвалил себя за

находчивость и продолжил атаку. Наконец, среди трех каменных балок зияла

черная дыра. В воздухе стоял запах жженого красила.

В зале дворца – если можно было назвать дворцом капище – стояла такая же

мертвецкая тишина. Стены и потолок отделаны кедром и дубом, в округлой

комнате стоит ровное сияние. От уничтоженного входа по бокам вели лестницы, уводили наверх, к полкам с многочисленными фолиантами. На одной из полок

лежала покрытая пылью чаша с затейливой росписью, из которой испуганно

выглядывал крысеныш.

Ковер из телячьих шкур вел к небольшой дубовой двери.

– Туда.

Авенир шагнул и отчаянно замахал руками, восстанавливая равновесие. Под

ногами появилось тело старика. Морщинистое седое лицо, пустые глаза, когтистые

почерневшие пальцы сжаты в кулаки. Юноша отступил.

– Перстни, мантия. Да ведь это сцер! Я слышал, что он должен быть моложе.

Как такое возможно?

Корво положил руку на плечо юноши, указал на вход:

– Там спросим.

Стальные пальцы рыжеволосого раскрошили замок, как ворох годичной

соломы. Дверь без скрипа отворилась.

Троице открылся просторный, полумесяцем, зал. На стенах горели жирники, мирно коптя потолок. В единственной тени на дубовом, в форме медведя, троне, возвышалась массивная фигура. Человек встал, в темноте мерцали желтые щелки

глаз. Раздался насмешливый хриплый голос:

– Что путникам надобно в моей одинокой келье?

– Сцер Линтш?

– Ошиблись, доблестные святичи. Линтш был очень старым и больным домом, я оставил его встречать гостей. Неужели этот проказник опять заснул на посту?

Незнакомец рассмеялся шипящим хохотом. Сошел с трона, свет оголил

огромные сапоги, мощные бугристые икры и кожаные бриджи до колен. Волхву

показалось, что он стал еще массивнее и выше.

– Как же тебя зовут? И зачем ты уничтожаешь Дольснейские земли?

Желтые глаза прищурились, внимательно изучая каждого:

– В моей воле уничтожить эту страну. Одной больше, одной меньше – никто не

заметит. Ненавижу пакостных святичей. Повезло, что среди вас их нет. Мой новый

дом звали Гисс, когда-то этот маг вызвал меня из бездны. Это тело уютеней, я смог

его перестроить. Не то, что Линтш – пьяница и развратник. Жить в нем – как в

гнилом бревне ночевать.

Корво затрясся, пальцы вонзились в ладони с такой силой, что из под ногтей

закапала кровь.

– Ты… змей… Да мы сами тебя на куски порвем и свиньям кинем. Тварь

поганая.

Незнакомец ступил обратно в тень – только желтые глаза презрительно

наблюдали за разъярившимся крестьянином. Авенир крикнул:

– Как же твое имя?

Раздалось шипение, на свет выползла огромная, в колючках, тварь. Длинные

челюсти обнажали десятка четыре зубов, массивный лопатообразный хвост тяжело

хлестал по бокам. Перед броском из пасти чудища вырвался, теряющий

человеческие нотки, голос:

– Дябда.

Юношу спас Корво. С невероятной скоростью он перехватил морду твари, резко дернул вправо. Раздался хруст, существо замотало головой. Руки

рыжебородого были располосованы, он разжал кулаки, через черные сгустки

проглядывали жилы, на ладони лежал кусок шкуры и изогнутый, как сабля, клык.

Авенир запустил в чешуйчатого синеватый шар, одновременно посылая Корво

слово исцеления. Послышался треск, искрами обожгло кожу. Змеиное тело

взвилось над волхвом и замерло. Желтые глаза презрительно рассматривали людей.

Маг с камнем в лобной перевязи потратил много энергии на заклинание исцеления.

Рыжий крестьянин избавился от отравы, но видно – ослаб и руки безвольно

повисли. Третий, так ни разу и не напавший, пытался встать с телячьей шкуры, по

серой коже пробегали судороги, глаза закатывались, в дыхании пробивался

булькающий звук. Тварь загоготала:

– Люблю щекотку. Приготовьтесь умирать, клопы.

Дябда кинулся на стоявшего Авенира. Волхв не успел сообразить, что

произошло – ощутил острый толчок в плечо, услышал крик и через секунду

ударился о каменный пол, ободрав руки до локтей, ушибив висок. Это был Тулай.

Парень бросился на акудника, оберегая от когтей чудища. Хунн распластался на

плите, ноги придавила громадная лапа. Тварь подняла морду, челюсти

перемалывали кости, по сероватым чешуйкам текли алые струи. В голове Авенира

гудело, перед взором плыли цветные пятна – то ли от удара, то ли от душившего

отчаяния. Как же так – вся его сила, лишающая джунгарских шаманов мощи, раскидывающая изуверов, бессильна против ящера-переростка!

Над ним нависла чудовищная пасть. Пахло смрадом и кровью, от гнилостной

вони мутило. Краем глаза увидел прижатого гигантским хвостом Корво.

– Сначала сожру мага, а рыжую скотину на сладкое!

Авенир зажмурился, вскинул перед собой руки, напрягая все силы, пытаясь

вспомнить слово силы, а может и защитить себя от ужасных клыков. Прошла

секунда, другая. Волхв открыл глаза.

Дябда висел под потолком, безвольно дергая лапами. Корво вперил взгляд в

полумрак, пытаясь понять, что же происходит. Смотрел то на ящера, то на волхва.

– Это ты его так?

Юноша изумленно отвечал:

– Не знаю. Я ничего не сделал.

– А что тогда?

Тварь таяла на глазах. Мощные костяные пластины истончались, переходя из

серого в черный. Живот прилип к хребту, глаза побелели. Через несколько минут на

полу лежал скелет старика. Пустые глазницы отрешенно смотрели в потолок, пальцы скребли пол, кожа растрескалась, обнажив кости и иссохшие внутренности.

В зале становилось жарко, раздался удар, плиту расколола горящая поперечина.

Корво с Авениром бросились к выходу.

С неба сорвалась крупная капля. Тут и там падали прозрачные валуны,

каждый раз взрывая тяжелую землю. Влага переполняла ямки и сливались в

мутные ручейки, оставляя после себя извилистые канавки. У капища полыхали

костры. Языки пламени лизали стены, подбирались к крыше. Онагр закидывал

палати огненными комами, катапульты метали пропитанные смолой бревна, валуны. Из бушующего пламени вырвалось две фигуры, выбежали на поляну и

рухнули в пяти шагах от стен. Тут же шестеро святичей оттащило их в просторную

палатку.

Молодой чародей вышел на улицу, подставил лицо и плечи теплому солнцу. На

месте дворца дымилась пустошь, валялись обугленные доски, песок, чернели

осколки камней. Едва освободив Дольснею, святичи принялись восстанавливать

Карапух – стучали молоты, освобожденные гоготали, поправляли избы,

растаскивали по бревнышкам завалы, другие запрягали быков, готовились к пашне.

К юноше ссутулившись, с замотанными до локтей руками, подошел Корво:

– Пришел в себя? Двое суток проспал. Хорошо, что на нас отравленный воздух

не сильно действовал. Тулая жалко, испарений не перенес.

Сердце пронзила колющая боль. Авенир вдохнул, борясь с подступающим к

горлу комом:

– Тулай спас нас. Разъяренный змей бы вылез из логова и святичей передавил.

Хунн в ту ночь и так должен был к своему богу отправиться. Дябда его сожрал, сам

став жертвой бога джунгаров. Дух Джунга берет, что хочет. И никто еще его не

остановил. А супротив бога какой-то демон-изверг словно против меня полевой

тарбаган.

– Ну-ну. Тарбаган, чай, посильнее тебя будет.

Рядом выросла громадная тень. Перемотанный тряпицами Сивуш медленно

подходил, руки опирались на посох, лицо украсил уродливый шрам, голова

замотана, повязка закрывает левый глаз.

– Дал мне Гроумит еще пожить на этом свете. Ягода меня из кусков собрала, не

знаю, какими силами к жизни вернула. Сказала, с таким здоровьем через месяц уже

на коня можно.

Авенир просиял:

– Да ты же крепок, как бизон! От тебя копья отскакивают!

– Крепок, да не бог. Спасибо тебе волхв, освободил Дольснею от гнета

джунгар и изуверов.

Юноша потупил взор:

– Тулая благодари. Вы, святичи, сбросили иго сцера-демона. Теперь земли

возрождать надо.

Молчавший до этого Корво, молвил:

– Хватит, барыни, в любви признаваться. Пойдем в кузню, Бакуна проведаем.

Шли молча. Солнце играло в волосах, дорогу суетливо пробежал старый пес.

Мужчины шли мимо палаток и домов. Крестьяне останавливали работу, смотрели

вслед. Иногда можно было услышать обрывки разговоров – вон тот, ага, Сивуш.

Его колдунья оживила. Пронзили пятью копьями и изрубили в фарш.

– Ты стал героем!

Корво ухмыляясь, смотрел на ковылявшего великана. Тот смущенно отвел

глаза:

– Не привык я к славе. Мне за плугом стоять, да вечером на скамье сидеть, квас

потягивать.

– Желание славы не приводит к ней. Настоящая слава приходит только к тому, кто ее достоин.

Сивуш остановился, посмотрел в глаза долговязому:

– Спасибо, Корво. Победив Гирмена, ты вдохновил святичей биться за

Дольснею.

– Я знал, что тебе будет нелегко убить брата.

Святич вздрогнул. Посмотрел вдаль, словно стараясь обозреть окоем,

вздохнул:

– Гирмен перестал быть моим братом, перейдя под крыло сцера. Кто не любит

Дольснею, тот мне не брат.

Авенир молчал, погрузившись в раздумья. Слова крестьян долетали,

окутанные туманом, мутные и бесформенные. Мысль глушила, грызла сердце, то и

дело сменяясь образом той, единственной, покорившей волю и всколыхнувшей

чувства. Стук сердца заглушили раскатистые удары. Они зашли в кузню. За

несколько дней Бакун перетащил в нее все добытое и отвоеванное богатство.

Огромный молот бил по родной двурогой наковальне – та сияла, переливалась

радугой и звенела, пуская снопы искр. Раскрасневшийся кузнец сжал клещи и

опустил продолговатый предмет в воду. Раздалось шипение, треск стоял, словно

снимали шерстяную рубаху – так трещит, когда от ткани к телу вылетают

маленькие злые молнии.

Кузнец снял перчатки, квадратная ладонь откинула прилипшую прядь ото лба.

– А, пришли. Здравствуй Нир, давно тебя не видел. Здесь я буду жить. Детей

Евлампия скоро привезет, воз собрали, мчится на ветреных конях. Сивуш, а

мальчонка твой – способный парень. Если отпустишь его ко мне в наученье, яхонтовый кович выйдет.

Над мехами высунулась лысая белая голова, красные глаза окинули

пришедших, малец вспыхнул от гордости и исчез в недрах кузни. Довольный Бакун

кивнул:

– Так мехи раздувает, что железо хоть руками лепи. И с Ягодой подружился, где-то здесь девонька моя бегает. Да, пора бы уж ей из семьи, не всю же жизнь в

лесу. Вы не проспите, сокровище такое. Как для себя воспитывал.

После кузничного жара ветер на поляне освежал, придавал новых сил.

Несколько громадных ясеней полукругом росли на опушке. Один из них был

срублен, по краям широкого пня тянулись к весеннему солнцу молодые отростки.

Сивуш говорил, что именно здесь раньше проходили народные сборы. Вот и сейчас

крестьяне обсуждают предстоящую пахоту, посевы. Время первого семени уже

прошло, и откладывать нельзя – хоть какой-то урожай успеть собрать, впереди

лютая зима. Увидев проходящих героев, примолкали. Авенир подмечал в толпе

знакомые лица. За время битв с джунгарами и изуверами многих не стало, измученные крестьяне смотрели внимательно, выжидая.

Авенир переглянулся с Корво. Тот кивнул, мол, скажи что-нибудь. Волхв

обозрел народ, медленно вдохнул, собираясь с мыслями:

– Вы отвоевали свою землю. Будем же помнить героев, отдавших жизнь за

свободу Дольснеи. Особенно почтим Тулая. Он родился хунном, но умер святичем.

Не пожалел своей жизни для того, чтобы мы и наши дети могли легко дышать, не

боясь ига обезумевшего сцера. Предстоит много работы. Распахивать поля, ставить

срубы, очищать земли от погибших. Но мы справимся. Такова воля Высшего.

На поляне стояло гробовое молчание. Раздался взрыв голосов. Кто-то кричал, некоторые всхлипывали, пряча слезы.

– Что это они так? – спросил Авенир Корво, когда люди разошлись.

– Ты сказал слова, которые отозвались в их сердцах. Я – на что черствый

сухарь, пустил слезу.

Сивуш подытожил:

– Дар в тебе действует. Речь проста, а пробирает до печенок.

Герои молча прогуливались. Навязчивые мысли не давали юноше покоя.

Авенир остановился:

– Мужики, есть у меня для каждого слово, надобно высказать. Буравят меня

мысли, ежели не открою рот, изожжет глотку.

Товарищи недоуменно уставились на парня. Молодой чародей продолжил:

– Сивуш, бери правление Дольснеи. Ты для крестьян как воскресший герой, они будут тебя слушать. Пусть тебе Бидын помогает, у него котел варит. И Ягоду

бери в жены – девица и впрямь созрела, хоть и с характером, а тебя слушать будет, итак смотрит голодным волком. Да и никто другой ее не возьмет – смелости не

хватит колдунью приютить.

Богатырь смутился. Открыл рот, пытаясь сказать, но внутри все застыло.

Повздыхал. Выдавил:

– А ты? Ее тебе сулил Бакун.

Юноша усмехнулся.

– Ягода, она конечно, ягода. Но… другая мне сужена. Заключен завет и

нарушить его не посмею. Любится она тебе?

Сивуш раскраснелся. Авенир впервые видел, как взрослый воин зарделся –

больше похож на мальчишку, чем на воинственного великана.

– Вот и хорошо. Семья крепкая будет. И мальчонка ей по нраву. Обычная баба

твоего беляка красноглазого пужалась бы. Видно, нужная у меня мысль была.

В разговор вмешался Корво.

– А мне какая мысль?

– А тебе…

Волхв сверлил рыжебородого взглядом. Долговязый не смущался, держал

лицо, словно кремень.

– Идем со мной. Я ищу заветное царство, Веллоэнс. Ты не из рода святичей, это верно. Тебя не любят, чувствуют необъяснимую тревогу. В том царстве ты

сможешь найти свое место.

Мужчина не дрогнул.

– Пойдем, волхв. Оседлая жизнь не по мне. Надоели уже эти коровы, куры и

лопаты.

– Где муравит?

Ты про своего коня? – Сивуш усмехнулся. – У Бакуна за кузней. Ты пока

отлеживался, Бакун на нем бревна для избы тягал.

– Тогда я спокоен. Значит, мужики с голодухи не сожрали. Кстати, сейчас

жареного козленка с картошечкой бы умял.

– Пойдем обратно в кузню. Ягода, я слыхал, готовить умеет.

Авенир усмехнулся:

– Просто волшебно.

Дни летели быстро. Вышло жаркое солнце, разогнало утренний туман. Земля

просыхала от крови, тут и там из исцеленной почвы проклевывались зеленые

ростки. Акудник восстановил силы, собирал скарб в дорогу. Добротные сапоги, штаны прошиты жилами для крепости и тепла. Евлампия соткала Авениру

льняную рубаху с подпояском.

– Она теплее любой шерсти, а в жару дает прохладу. И раны лечит. Чтобы

самому силы зря не терять.

Плечи укрывал тяжелый чешуйчатый плащ, найденный в сцерских

сокровищницах. Святичи говаривали, что плащ сделан из шкуры змея, убитого

богатырем Иужегом много лет назад. Змей пришел с огненных островов, а потому

плащ из его шкуры защищал от любого жара.

На опушку вышли Бидын, да Сивуш с Ягодой. Подоспел всегда краснощекий

Бакун, Евлампия держалась рядом. Кузнец держал в руке сверток. Жена толкнула

его в бок и мужичина, кашлянув, ударил кулаком в грудь.

– Ну, это… Авенир. Мы тут подарок тебе сделали. Я все эти дни ковал, вот

жена тоже помогала. Ну, я ж в магии не силен, мне оружие да плуги, косы там.

Держи.

Юноша развернул сверток. В тряпице лежал обруч с вплавленным лазуритом.

По ободу шли выгравированные чародейством Евлампии письмена. На солнце

металл менял цвет от светло-серого к бурому и даже черному.

– Да, и вот это тоже возьми.

Бакун достал посох. В навершье переливался синеватыми полосами камень-

ралисту:

– Нелегко было вызвать в нем природную силу, – Евлампия скрестила руки, одной поддерживала загоревшую щеку. – До сих пор жизнь в этом камне течет

медленно. Но возможности таит несметные. Раскроешь его – откроешь источник, по истине бездонный. Царство находится за землями турмов, там, где солнце

встречается с землей. Пройдя Турмагу, и перебравшись через темные горы, окажетесь в Веллоэнсе. Добры будьте, герои.

Подскакал Корво на ахалтекинце Сивуша. Коню такому тяжело в мирной

жизни, он создан для битв, вот и отдал великан животину в хорошие руки.

Рыжебородый был облачен в легкую кольчугу, рукава рубахи идут до локтей, обнажая мощные, жилистые предплечья. Голова повязана тряпицей, у пояса

короткий широкий меч – фальчион.

– Ну что, волхв, впереди Турмага! Отправляемся?

– Навстречу смерти торопишься, Корво?

– Да хоть к Фаэлсиргру на ужин. Отведает стали ковича!

Напоследок дружно обнялись. Юноша вскочил на муравита – поскакали, не

оборачиваясь. Отныне они – герои, а героям негоже, уходя, проливать слезы.

Глава 17. Перегрев

Губы едва заметно двигались, повторяя заеденные до дыр формулы.

Воспаленные, в сетке капилляров, глаза следили за данными на кристаллической

доске, пальцы нервно били по сенсорным клавишам. В тишине он слышал стук

часов – тот сбивал с мысли, уводил в транс, своими мерными раскатами нудно

тянул в сон.

Прозрение приходило внезапно. Часами длились расчеты, строились теории, создавались биомодели, испытания оканчивались крахом. Потом – новая мысль, новые расчеты, теории, модели.

– Так, если учесть коэффициент Фликса, вращение… Да какой коэффициент в

космосе, там же нет трения… Хотя, планета создает поле притяжения… спутник

тоже…

– Много уже сделал?

Натилла приблизилась к столу – так, что он мог ощущать ее тепло.

– Прилично. Формула притяжения разработана. Осталось еще четыре

уравнения.

– А это что за базы? Я не видела их в центральном компьютере.

Девушка указала на небольшой значок в углу кристалла. Диптрен откинулся от

стола, фиолетовые с чернотой волосы прикоснулись к шелковому халату, макушка

уткнулась в живот.

– История. Описание веков, оружия, легенды и сказания. Под архивы видео

пришлось приобретать отдельный блок памяти.

Юноша повернулся. Рабочая комната в минималистком стиле, лампа

рассеянного света, выпирающий из биоэнергенной стены стол с компьютером, пара

стульев. В левом углу стоял старенький автомат с напитками. По заказу выдавал

кофе, чай, воду, сиропы. В этом высокотехнологичном, созданном по последним

разработкам, кабинете, машина выглядела хламом с давно заброшенных

нищенских гетто. Но Диптрену она нравилась, приносила уют – душа согревалась, мысли бежали резвее.

– Мое хобби. Разрабатываю парки древнего мира, мифических земель, иногда

Средневековья. Бывает, что проектирую военные действия поновее – с автоматами

и танками, – но это редкость, сейчас в моде природа.

– Тебе хотелось бы жить в том времени?

Натилла села на колени, левая рука легла на шею. Халат сполз, небрежно

оголив ключицу. «Когда они стали любовниками?» Красные глаза внимательно

изучали юношу.

– Знаешь, я иногда думаю… Здорово было в прошлом. Не напрягай голову, не

неси ответственность за жизнь планеты. Живи себе, ешь кабанину, пей воду с

медом, рубись на ристалище под грохот труб.

– Прошлого как такового, не существует. Есть лента времени, она может

перекрутиться и тогда наш век окажется прошлым древнего мира.

«Наше время в прошлом». Часто девушка говорила странные вещи, очень

странные. Диптрен запоминал, старался понять, но обычно откладывал

информацию до лучших времен, ожидая, когда сложится этот замысловатый пазл.

– Да, возможно. Время нами еще слабо изучено. Так вот. Я давно уже пришел к

выводу, что человек пошел не по тому пути. Мы научились создавать машины, совершающие грандиозные вычисления, жилье с лучшими условиями

существования, легко пересекаем океаны – морские и воздушные. Было бы время и

не грозила Земле опасность второй волны, уже осваивали бы космос… Но люди

стали весьма несчастны. Они заперты в стенах домов. Животные уничтожены. А

ведь даже самый крепкий корабль не сравниться с китами, которых единицы.

– Еще корабли не воспроизводят себе подобных.

Парень приосанился, обхватил подругу за талию.

– Да. Оптимальный выход – идти по пути симбиотических связей.

Сотрудничать с животными. Представь – ведь получилось бы дрессировать китов и

плавать через океан! Никаких строительных затрат, кроме кабины для пассажиров.

– Значит, мы пошли путем владычества, а не партнерства?

– И своим правлением уничтожили землю.

Натилла поднялась, пластиковый замок скользнул вниз, остановился у живота.

– Уже поздно, мой творец вселенных. Я буду ждать тебя в спальне.

Девушка повернулась, халат взметнулся, обнажив изящные бедра. Диптрена

всегда пугала неестественная белизна кожи, но страх придавал остроты чувствам.

Юноша запустил вычисления и отключил кристаллический монитор. По телу

разливался огонь, воспламенял внутренности, мысли затуманивались от страсти.

Закрывая дверь кабинета, усмехнулся:

– Творец. Как бы мужчина не старался подтвердить свою силу, женщина легко

берет власть в свои руки… И ноги.

***

Гринвин с Хеминсом нависли над покрытым сукном поверхностью. Сухо

щелкнул кий и шар с четверкой покатился в лузу. Бильярдная оформлена в стиле

шестидесятых, говорят, что именно в таких заведениях итальянские мафиозо

решали судьбы мирно спящих горожан.

– Я думаю, парень реализует проект.

Хеминс сосредоточился и кий отправил в угол шар под седьмым номером.

Поморщился:

– Дело серьезное. Думаешь, мы верно поступили, дав заведомо невыполнимые

схемы?

Профессор Гринвин обошел стол.

– Диптрен включит Рукиб. Он сам смог отыскал затонувший Нуару. Только

желание претворить «Двулунье» в жизнь поможет ему активировать куб.

– Лучшие ученые не смогли включить его за полтора десятка лет. А парень

сможет за пару месяцев?

Гринвин сделал удар. Три шара достигли цели.

– Он отдохнет, море и природа восстановят его силы. С ним Натилла – она

поможет развить надреальные способности. Парень справится. Его тесты при

поступлении в академию «Экостарс» дали посредственные результаты почти по

всем параметрам, кроме энерговыносливости и творческого мышления. А теперь

он один из лучших аналитиков-проектировщиков.

Хеминс взял чашку, отхлебнул шипящий тоник. На языке горчил лайм.

– Лишь бы не сгорел. Жаль терять парня, способный работник.

Глава 18. Потерян и найден

Киримету бросил кости. Сероватые кубики с замысловатыми узорами

отскочили от игральной доски, перекатились в левый верхний угол и показали

комбинацию тау-рипцо. Эту комбинацию он уже освоил. Страж щелкнул

пальцами и оказался на другой стороне седалища. Снова раздался глухой стук

брошенных фигурок.

– Ты мог бы стать одним из верховных.

Ишгар внимательно наблюдал за игрой гвельта. Эти странные существа

были сотворены Верховным Богом без малейшей любви к себе. Целью карликовых

духов было служение ангелам – богам, ставшим на защиту благой стороны

Высшего. Они не различали добра и зла, слепо исполняя приказы всех нимбоносцев.

Киримету приставили угашать силу изменника, когда той становилось

достаточно, чтобы сломать клетку. В этом мире время текло ввесьма условно

(даже боги в какой-то мере были подвластны законам Высшего) и за долгую

ленту времен Ишгар много раз пытался пленить гвельта, но, увы… У этого духа

не было и воли. А как захватить волю, если ее не существует?

Киримету повернулся к восставшему. Фиолетовая кожа, почти прозрачная, можно увидеть бегающие искорки энергии. Голубые глаза пусто смотрели на змея, лицо с узеньким подбородком не выражало никаких переживаний. Худенькая

фигурка с шестипалыми руками и тоненькими ножками. На поясе затянута

золотистая нить господина – знак значимости и принадлежности службе.

Ишгар продолжил:

– Да, ты бы мог стать верховным, я знаю путь, ведущий к дереву жизни.

– Зачем? Я служу Акрону, мне ничего не нужно.

Змей чернеющим шипом хвоста указал на игральную доску.

– Твоя игра довольно ветха. Став верховным, ты сможешь достать новую с

пятью костями.

Лицо гвельта оставалось беспристрастным, но искорки под кожей стали

сиять ярче, в синих глазах тумана приуменьшилось. Ишгар принялся умащивать

карликового духа:

– Там, на земном уровне, можно найти соперника в игре, а ты не зря столько

тренировался. Время там течет по-иному, ты сможешь вернуться, когда

пожелаешь – даже раньше, чем мы начнем беседу.

Киримету молчал. Многие столетия он играл лишь тремя кубиками. Без двух

оставшихся невозможно было выкинуть идеальные комбинации тау-кверто и

моун-тау. Для гвельта лишь игра имела какой-то смысл, вызывала интерес. Без

полного комплекта он не мог возрасти дальше, победить самого себя, открыть

запечатанные способности, оставить натуру гвельта и переродиться в ином

обличье.

В темной цитадели сияние размышлявшего стража заглушило тусклые огни

факелов. Исходивший свет подпитывал змея и тот, воспользовавшись минутной

прелестью фиолетового существа, разбил замок темницы.

***

Ветер бил в лицо, сбивал дыхание, норовил метнуть песком в глаза.

Странники мчались по жаркой Герее, каменистой пустыне, после которой

начинались земли Турмаги. Из растрескавшейся земли вылезли кусты турлука, на

пригорках грустно склонились ветки саксаула. Авенир прижался к спине муравита, укрыл рукавом лицо. Прищуренные глаза искали зацепку, след, пытались угадать

направление. Едва заметный шрам на щеке, память о встрече с соглядатаями в

Глинтлее, нитью белел на загоревшем обветренном лице. Справа раздался храп -

ахалкетинец Корво с пеной у рта упорно противостоял разбушевавшейся стихии.

Волхв махнул рукой, крикнул, следя, чтобы не глотнуть песка:

– Привал!

Под хлесткими ударами ветра путники разбили скит. Коня укрыли попоной, свалили на бок. Животное заржало, не желая мириться с унижением. Корво

хлопнул по мощному торсу:

– Вот как оно бывает. Животное, а держиться по сцерски.

Муравиту буря была нипочем, порыв ветра даже не шелохнул существо.

Подернутые пленкой глаза наблюдали за происходящим и, когда волхв с

рыжеволосым коренастым мужчиной устроились на привал, Унтц-гаки привычно

зарылся в песок, оставив на поверхности чувствительные антенки. Больше года он

жил среди верхнего мира, наблюдая и удивляясь этому странному творению. На его

родине, в Тиг-зенг-ирни мало кто возвращался с поверхности – их или убивали или

держали как безвольных выносливых ишаков. Здесь действовали другие законы. В

подземном царстве не ощущался закон гравитации – ты мог идти куда угодно –

вверх, вниз, при этом огибая дорожки других муравитов с помощью

чувствительных рецепторов, мог слышать вибрацию камней и глины, измерять

глубину по температуре. Наверху же существовал один уровень, по которому

ходили, бегали, прыгали и топали все подряд. Иногда из поверхности торчали

деревья, целые леса – но в них, увы, нельзя было свободно передвигаться –

гравитация верхнего мира неизбежно стягивала на землю. Исключение составляли

птицы и насекомые, которые легко летали по воздуху. Один раз Унтц-гаки издалека

видел водный уровень – тогда изучить его не удалось.

Муравит потерялся. Связь с колонией оборвалась и с того времени, он начал

учиться. Учился мыслить, думать, принимать решения. Наверное, поэтому многие

не возвращались с поверхности. Нет привычного голоса царицы, велящего что-то

делать. Без приказов его собратья умирали от голода и падальщиков, отчаянно

посылая сигналы опасности, но не получая приказа искать еду, защищаться или

атаковать. Он выжил и нашел братьев… Унтц дернул шипом на брюшке. Пусть

соратники принимают его за животное, с маленьким головным пузырем. Ему пока

есть чему учиться.

Буря не стихала. Авенир укрепил колья шатра, обошел привал и с шумом

ввалился обратно. Корво развязал заплечный мешок, протянул волхву вяленого

мяса, да лепешку с сыром. Коню дал морковь с хлебом. Животное аккуратно

приняло подарок и благодарно зашлепало губами.

Авенир откусил кусок. Челюсти старательно сжимались, перемалывая

вкусную, но твердую пищу, во рту теплыми струйками расходился аромат

козлятины. За шатром гудел ветер, в натянутую ткань бил песок и волхв ощущал

приятное умиротворение и безопасность.

– Почему бы тебе не усмирить бурю своей магией?

Корво уже умял паек и блуждал взором по рыжей ткани. Рыжеволосый за

время странствия раздобрел, мышцы налились силой, под кожей перекатывались

тугие трубки. Уже больше походит на богатыря, хоть в торсе и широко, но жирок

уберется. В этом бочонке пороха на армию.

– Против стихии нужно много сил. И то, не знаешь, каким боком вылезет.

Нельзя применять волшебство по пустякам.

– Как это? Я думал, чем чаще используешь силу, тем сильнее становишься?

Как на войне – в битвах закаляется характер и оттачивается мастерство. Так и маг –

чем чаще использует силу, тем могущественнее.

Авенир почесал затылок.

– Как бы проще объяснить, не знаю. У чародеев наоборот. Одни используют

силу стихий. Течет природная энергия, а они от этой реки ложбинку прокапывают

и вот – ручеек для себя. Но их сила невелика, хоть и постоянна. Это разные

ведьмаки, волхвы, прорицатели. Их мало. Других можно сравнить с озером –

скапливают силы и потом выплескивают. Хранят во всяких жезлах, амулетах, кольцах. Многие колдуны, акудники, чаровники укрываются в горах и сотни лет

набирают силы. Вот только часто забывают, зачем. Если такой колдун выходит в

земной мир – он поистине могущественен, пока не истратится. Если в горе

помирает, магическая энергия обращается в золотую или другую жилу – зависит от

магии. Только копать далеко. Есть еще способ – быть проводником, но это уже

другое…

Корво задумался. Акудник взглянул на бородача. Пальцы поглаживают рыжую

поросль на лице, нос морщится, иногда из скривившегося рта раздается глухое

бормотание.

– А вот еще… Чего ты в Веллоэнс собрался? Ладно я – без имени, без племени, без молодости. Зачем квест этот? Тебя принудил кто, или стяжание зовет? Опасное

путешествие ведь. Через Турмагу бы проскользнуть, а там – горы, за горами –

Вторая Земля – кто знает чего в ней?

Волхв вздохнул. Молча лежал на тюфяке, закинув руки за голову, глаза

смотрели в купол шатра. Ветер понемногу стихал, темнело. Опять раздался вздох.

В надвигающейся темноте Корво показалось, что по щеке Авенира скатилась слеза, оставила мокрую дорожку. Резко выдохнув, юноша поднялся.

– Пойду, осмотрюсь. Слышал, трава здесь редкая растет, ночью вылезает -

может, разживусь. Да и покумекать, куда утром идти, пока звезды видно.

От дневного жара не осталось и следа. Над головой черное угрюмое небо, пугливо мерцают звезды. Нир шел, не замечая ветра, предоставив ногам выбирать

путь. Иногда шумно вздыхал, мысли беспорядочно блуждали, хотелось зарыться в

песок и исчезнуть. Иногда нога спотыкалась о вылезшую из песка ветку, выводя

все тело из транса, заставляя судорожно восстанавливать равновесие, а потом опять

– шаги и вздохи.

Прошел час, другой. Юноше надоело идти, ноги гудели, не привычно после

твердых дорог брести по вязкому песку. Авенир согнул колени, откинулся на спину.

Перед глазами чернела пустота, холодная и неприветливая.

Упиваться ниоткуда взявшимся горем помешала травинка. Колеблемая ветром, она щекотала лицо волхва, мешала пребывать в забытии, обращала на себя

внимание и заставляла быть в этом непонятном мире. Душевная горечь сменилась

гневом.

– Да что же это? Даже в пустыне не останешься с собой наедине.

– Это плохо?

Нир резко вскочил, обернулся. В трех шагах от него на поваленном дереве

сидел некто в балахоне. Наклонившись, он что-то чертил тонкой золотой тростью

на песке. Запястья мужчины замотаны тряпицами. Юноша встал. В голосе

незнакомца чувствовалась власть и мир, на душе стало необычайно спокойно.

– Кто ты и откуда? Как твое имя?

Авенир отметил, что голос его стал тоньше, а слова будто вязли в

сгустившемся воздухе. Кроме этого юноша был уверен, что вокруг на пару верст

был лишь песок – ни травинки, ни бревна, ни души.

– Я отшельник, всеми пренебрегаемый. Я – забытый царь. Я – источник живой

воды, питающий вселенную. Меня не принимают, потому что мой лик отражает

внутренность смотрящего, обнажая его душу. Если хочешь, я – это истина, которую

ты ищешь и, в то же время, не хочешь обрести.

Незнакомец перестал чертить знаки и распрямился. Видом походит на могучее

дерево, измученное жаждой и дикими ветрами, но не сдавшееся, цепляющееся за

жизнь всеми силами. Капюшон скрывал лицо, в голосе человека волхв уловил

насмешку:

– Можешь и ты посмотреть мне в лицо, если осмелишься.

Авенир сглотнул. Отшельник излучал покой, но в сердце что-то екнуло. Он

пытался понять, что вызывает такие смешанные чувства.

– И… что будет, если я осмелюсь?

– Ты узнаешь истину о себе. Вряд ли она тебе понравиться, если вообще

сможешь понять, что увидел. Люди создают свою правду и влюбляются в нее, прирастают всей душой. Но их правда – лишь искаженная грань моей истины.

Юноша неуверенно приблизился. «Сбивчивое дыхание и дрожащие руки

наверняка выдают тревогу. А если этот пустынник поработит меня? Но, может

быть, безумец говорит что-то значащее?» – Нир скинул капюшон.

На месте головы вертелся темный сгусток, сквозь потоки черноты

проглядывал человеческий череп, от лба к виску пролегла широкая трещина. В

глазницах светились лиловые огоньки. Они увлекали Авенира, пленяли сознание и

вскоре юноша впал в забытие – исчезла пустыня, чернота и отшельник. Перед ним

седой старик нес огромный заплечный мешок. Тюк возвышался над беднягой на

метр, потертая ткань прорывалась, из нее свисали ветхие кости, обглоданные

головы, съеденные ржавчиной ножи. Глаза у старика белые, как у вареной рыбы, руки и рот связаны кожаными ремнями, утыканными короткими черными иглами.

Старец медленно передвигал ноги, не замечая, как кровь стекает с лица и запястий.

Неимоверная тяжесть давила на плечи и чем больше мужчина напрягался, тем

сильнее вздувались и пульсировали вены, кровь разбрызгивалась мелкими каплями

в воздух, пачкала одежду. Вместе с ней уходила и жизнь. Мужчина споткнулся и, шатаясь, упал. Видение расплылось, исчезало, превращаясь в утреннее марево.

Волхв очнулся. Незнакомец по-прежнему сидел на бревне, накидка закрывала

лицо, трость двигалась, рисуя замысловатые знаки. Юношу мутило, переборов

тошноту, он задумчиво взглянул на небосвод. Светало, на окоеме показались

первые лучи.

– Что значит это видение?

– Оно показывает, кто ты есть изнутри. Очень необычно для юноши. Ступай

туда, куда идешь. Призвание дано свыше, остается лишь принять его. В призвании

находится счастье, даже если придется за него умереть, не дойдя и до середины.

Сольешься с призывом Высшего – Он освободит тебя от острых уз, снимет тяжелое

гнилое ярмо и дарует свободу. Свободу, которой не понимают. Из-за которой гонят

и убивают. Ты из немногих смог принять видение, оно не сожгло тебя – для

немногих смельчаков же это было мучение, сравнимое с огнями Азмодайской

земли.

Отшельник усмехнулся:

– Да, ведь гордость коптит сильнее всего. Но ты увидел свою боль. Хватит ли

сил принять свободу от нее?

Юноша почувствовал, как кровь приливает к щекам. Его сжигал стыд и, в то

же время, желание получить обещанное незнакомцем.

– Я не понимаю. Как я могу ощутить призвание? Как узнать цель своего

путешествия? При чем тут старик?

– Захотеть. Искренне, сильно пожелай исполнить то, к чему призван. Не из-за

пустоты душевной – но оттого, что не можешь жить иначе. Царство, которое ты

ищешь, вернет любовь и покажет настоящую дружбу. Мы еще увидимся, старый

молодой волхв…

Скиталец восклонился. Солнце поглощало его, как поглощает месячный

поросенок сладкую опару.

Юноша увидел, что на горизонте забрезжили знакомые силуэты. По

песчаникам бодро гарцевал Корво на ахалкетинце, рядом, таща пожитки, резво

семенил муравит. Раздался знакомый грубоватый голос:

– Вот заспался, как не замерз-то? Давай, сигай на животину, по дороге

доспишь. Нужно успеть в харчевню до следующей бури.

Волхв на бегу запрыгнул на муравита, выудил из седельной сумы

затвердевший хлеб. Мысли о встрече назойливо лезли в голову, но юноше хотелось

есть и скакать, воздух стремительно нагревался и Авенир решил сполна

насладиться мимолетной свежестью. Такого хорошего настроения парень не

испытывал никогда. Он чувствовал, что знает, чего хочет и куда идет – остальное

было неважно.

***

Диптрен проводил у кристалла все больше времени. Спину тянет, задница в

пролежнях, а голова гудит от работы. Другой бы на его месте сдался, но юноша

непоколебимо верил, что сможет отыскать нужную формулу. Он изрядно похудел, под глазами обосновались внушительные синие мешки. Умственное напряжение

создавало в воздухе разряды, с треском мечущие бледные искры. Энергия

модуляторов помогала, но парень понимал – надо найти решение задачи до того, как его тело распадется на атомы от истощения, или программа в голове даст сбой.

Вот и сейчас он просчитывал возможные траектории спутника. Сложные

модули расчетов и коррективов дали полезные результаты, благодаря которым

«Экостарс» делал все новые и новые открытия. Острова успешно скреплялись и

заселялись. Мир, казалось, позабыл о недавней катастрофе. Повсюду стиралась

память о старой технологической жизни. Разработанные жучки-цементоеды

съедали старые многоэтажки – вместо них строили уютные дома из дерева и

кирпича, с техники переходили на выведенный животный транспорт. Благодаря

зеркалу-экрану Диптрен даже за сотни километров мог наблюдать, как тут и там

снуют люди в темно-синих робах – штатные единицы синдиката.

«Похожи на мифических чародеев» – усмехнулся юноша. По крайней мере, так

они могли бы выглядеть. Разросшийся «Экостарс» взял на себя много

ответственности – это потребовало много новых работников с множеством

различных функций. Часть из них следили за порядком, некоторые обрабатывали

непокоренные общей идее мозги – правда, использовать модуляторы для этих

целей приходилось все реже.

Но, если люди быстро позабыли о недавних катаклизмах, не значит, что их не

было. Синеволосый парень понимал – перед ним (и перед многими) поставлена

важная задача. Те земли, которые удалось собрать воедино (а также часть мирового

океана) ограждены защитной биоэнергенной стеной. За ней же мир непредсказуем, полон опасностей и приключений. Иногда ему хотелось создать исследовательскую

группу и махнуть за Предел – так звалась эта выращенная горная гряда. Он лелеял

мечту после осуществления проекта «Двулунье» обосноваться на острове с

Натиллой, полностью посвятив себя путешествиям в «запределье» и разработкой

мифических парков. С ними пришлось временно завязать, сосредоточив все

внимание на спутнике.

Юноша решил передохнуть. Он вышел из кабинета, поднял руки, изо всех сил

потянулся. В спине захрустело, кровь прилила к голове, в глазах замерцали

огоньки. Дождавшись, когда головокружение спадет, бегом бросился на опушку

рощицы, невдалеке от жилища. Он выбежал из дома, ноги пружинили – уставали с

непривычки – но покорялись хозяину. Солнце прошло зенит, дневной жар

понемногу спадал. Обогнув холм, оставив позади озерцо, юноша выбежал на

пятачок, залитый светом. Лицо раскраснелось. Легкие, словно кузнечные мехи, вкачивали воздух – в нём смешивались ароматы лесных трав, ягод и тонкие нотки

моря, находившегося в пяти километрах отсюда. Благодаря своему стилус-модулю

и развитым, – спасибо Натилле, – способностям, юноша мог создать на острове

любую среду.

– Любимый мой ученый, – раздался мелодичный низкий голос, – пора бы

подкрепиться. Ты сегодня очень продуктивно поработал.

Диптрен подошел, обхватил девушку за талию и со смехом повалил на траву.

Шла вторая неделя медового месяца и они, не раздумывая, решили провести

каникулы на острове, который для них за это время стал родным домом.

Натилла притворно отбивалась от юноши. Нацеловавшись вволю, молодые

принялись за еду.

– Как проходят исследования? – заботливо спросила девушка, протянув

бутерброд с кальмаром и сметанным соусом.

Юноша зевнул:

– Успешно для всех, кроме меня. Результаты полезны во многих отделах

«Эки», а вот моему спутнику от этого не намного легче.

– Гринвин с Хеминсом помогут любыми ресурсами. Ты должен понимать, что

они не будут давить.

– Да, знаю. Мне не они – подкорка давит.

Юноша показал на голову:

– Слишком много данных, даже модулями не вмещаются. Такое чувство, что

информации никогда не станет достаточно.

– Ты сможешь, это точно. Чутье не подводит. Может, попытаться посмотреть с

другого края, сфокусироваться на внешней оболочке?

– Вероятность мала… Хотя, почему бы и нет? Делу это не помешает.

– Обратись к архивам синдиката. В ранних разработках может быть что-нибудь

полезное. Ты помнишь, из истории компании – эпифакт Рукиб не инициировали?

Чувствую, он может быть полезен.

Диптрен потянулся к бутерброду. Взял, прилег на клетчатый плед. Громадный, исчерченный бороздами куб был выставлен в качестве экспоната в музее истории

компании. Ох, много было с ним неприятностей. Сколько энергии зря перевели, оборудования испортили немерено – и все бестолку. Каждый год находились (да и

сейчас находятся) амбициозные практиканты, желающие разгадать свойства

агрегата. Некоторых пришлось реанимировать от полученных травм, стрессов, эмоционального перенапряжения. Диптрен относился к этой штуке с иронией и

даже не приближался к Рукибу. Сейчас же, слова Натиллы вселили в него надежду.

Он уже научился «ловить» необычные ощущения и понимал, что сейчас

вдохновение идет от надматериального мира. Так учила белокожая красавица, заставляя прислушиваться к внутреннему «Я», постигать душой явления, чувствовать мир без включения разума и мысли. «Где кончается наука и начинается

магия?»

Юноша, дожевал очередного кальмара, отхлебнул из бутылки:

– Нати, отправь Хеминсу запрос о переводе эпифакта на остров. Попробуем

активировать.

Диптрен придвинулся и посмотрел девушке прямо в глаза:

– Только, пожалуйста, не давай ему гарантий и обещаний. Я потрачу на эту

глыбу неделю – максимум, две. Если ничего не добьюсь, отправлю булыжник

обратно.

Гринвин отреагировал на заявление о переводе артефакта спокойно.

Положение заместителя Хеминса давало ему право на подобные операции. Он

привычно протер очки, кинул их на переносицу, взглянул на экран исподлобья:

– Значит, хотите с этим кубиком поиграться? Ну, давайте, отправим.

Лицо Диптрена в кристалле подернулось – сказывается энергетическое поле

острова, юноша слегка кивнул:

– Благодарю, профе.

Гринвин уже давно оставил научные работы, сконцентрировавшись на

управлении компанией, но знакомые никак не могли привыкнуть к титулу второго

герра. Для них он так и остался профессором.

Юноша выдержал паузу:

– И еще одна просьба. Вышлите мне архив всех работ с Рукибом. Удачных и

провальных. Настоящих.

– Друг мой любезный – вы же понимаете, что эти данные засекречены, к ним

нет свободного доступа.

Мужчина провел пальцем по ободку стакана.

– Хотя… Знаете, я удовлетворю этот запрос. Дабы вы не повторяли ошибок

прошлого, а могли наделать своих. Может, эта информация окажется полезна. Но

учтите, – Гринвин поправил усы, губы беззвучно что-то произнесли, – у архива

будет защита, которая будет открывать доступ только вашей сетчатке. И только на

территории вашего «родового поместья».

Диптрен улыбнулся:

– Да, профе. Как обычно. И не забудьте стандартный двухнедельный срок

действия кода.

– Думаю, Вам надоест раньше.

Глава 19. Пармен

Полет мыслей от пятого дня, семи энамбелов, двести семьдесят первого

вита…

За последнее время я увидел и узнал очень многое. Видел, как простые

крестьяне, захваченные зовом сердца, разгромили обученную армию. Видел, как

человек ничего не значащий, предатель своего народа, стал героем для святичей.

Тулай позволил чудовищным клыкам разорвать свое тело, сделав демона-ящера

врагом бога джунгаров. Делал ли он это из ненависти к монстру или от любви к

принявшим его? За мною шли люди, веря и ожидая спасения от тирании

одержимого сцера, но я при этом не знал, куда и зачем направляюсь. Я просто

шел, не находя покоя душе, не зная, для чего жить.

Я прошел ложь и предательство человека, ставшего мне наставником и

другом. До сих пор не понимаю причин, по которым Марх оставил меня.

Возможно, он не стал исполнять наказы Фитрича из желания остаться

независимым? Может, решил начать все заново, сам пройдя через предательство

Глинтлейских начальств, вспомнив отвержение любимой и подлость друга?

Особенно меня поразила встреча с пустынным отшельником. Странные

слова, безумное видение. Но я понял.

Понял себя. Хватит нести груз прошлого – переживания, связывающие и

ранящие, не дающие действовать и говорить то, чего желает мое сердце. Авенир, перестань думать, начни действовать! Хватит смотреть в будущее и пытаться

предсказать каждый шаг. Это съедает изнутри, делает тебя немощным

стариком и лишает сил. Мне пора признать, что я тот, кто я есть сейчас –

странник, ищущий Веллоэнс – царство, в глубине которого сокрыт смысл моей

жизни, предназначение. Со мной мои друзья – Корво, который весел и груб, как

обычный крестьянин, но при этом ничего не говорит о себе и муравит, мой

верный… да, так уж складывается судьба – мой конь. Я чувствую, что он больше, чем животное, но не могу объяснить, чем отличается от других существ.

Видимо, не пришло время.

В моей суме старая книга, а на лбу – синий камень. Из-за них начались мои

приключения. Я охвачен учением Высшего, и лазурит все ярче горит во время

молитв. Я – странник, жаждущий прийти в Веллоэнс! Как странно думать, что

безвестный и молодой юноша может стать пророком Высшего! Вселяют

надежду слова безлицего о том, что в Царстве я найду любовь. Хочу верить, что

встречу в Веллоэнсе Фатиру…

Авенир Мес’о Дитроу.

***

Каменную пустыню объяло вечернее покрывало, солнце скрылось за

виднокраем, вечный нескончаемый ветер лихо закручивал песчаные карликовые

вихорьки. С чернеющего небосвода упала капля. Потом еще и еще. Спустя минуту

дождь прибил пыль, воздух похолодел, дышать стало легче. По земле потекли

ручейки, в образовавшихся лужах вскипели бурунчики, толкаясь и лопаясь.

Путники приближались к одинокой харчевне – пристанищу скитальцев.

Массивные столбы по углам широкого здания, стены из толстых длинных прутьев, завязанных в хитрый узор – сделаны добротно, никакой ветер не страшен. Сверху

грузно нависла крыша, опорные балки выпирают из плетеного настила, из прорех

опасливо выглядывает пустырник. Недалеко от входа, в грязной луже сидел

моложавый бродяга-цыган. Руки в ссадинах, пепельные от грязи волосы скатались

в уродливые сосульки, бледно-серая кожа покрыта гусаками, на плече разросся

черный синяк, грудь и живот в царапинах. Штаны – наверное, единственное, что

осталось у парня, – изодраны от лодыжки до колен, справа разорвано до пояса, там

жалкие лохмотья завязаны узлом.

Корво спешился рядом с нищим. Авенир сидел на муравите поодаль, что-то

бормотал под нос.

– Чего это ты такой нарядный?

Бедняга поднял глаза. Рыжеволосый смотрел по-доброму, без ехидства.

Цыганенок всхлипнул, утер кулаком расквашенный нос:

– Проиграл. Все проиграл. В кости… Думал, отобьюсь в ничью. Не смог. А я

говорю им – займите еще, а они – беги отсюда… а я…

Худые руки обхватили колени, голова безнадежно упала на грудь.

– А конюшня в этом притоне есть?

Юноша взглянул на стоящего перед ним мужчину. Почему странник

разговаривает с грязным побитым нищим? Путники, которых он видал, даже не

остановились бы – прошли, не заметив. Это был шанс. Бродяга поспешно встал, срывающимся голосом затараторил:

– Да, имеется. Я могу проводить, показать…

– Отведи туда наших… хм, коней. Отдай конюху медяк, пусть моему сыпанет

отборного овса, а муравиту вареной капусты и мясного бульона, можно помоев. Да

смотри, попробуешь увести, сожрет. Зверь голодный… и все понимает. Потом

заходи в харчевню – накормим… может быть.

Парень подскочил, схватил ахалкетинца за узду. Немного помедлил, боязливо

подошел к муравиту. Существо не подало виду, что заметило пришельца. Юноша

потянул за узду. Сначала тихо, потом с усилием. Набравшись смелости, дернул со

всех сил и, поскользнувшись, плюхнулся в лужу, подняв фонтан грязи.

Авенир улыбнулся:

– Унтц-Гаки, можно.

Муравит тряхнул антеннками и лениво поплелся за отряхивающимся

бродяжкой. Корво взглянул на друга.

–Что ты сказал?

– Унтц-Гаки. Это его имя.

За входной дверью широкие ступени вели вглубь на два, а то и три

человеческих роста. Изнутри веяло жаром, манили запахи щей и мяса. Взору

открылся округлый зал, в конце была огорожена кухня с рубленым ходом. Ход,

скорее всего, вел в кладовую, наверняка за дверью еще несколько отводов. Тут и

там стояли дощатые столы и стулья. Здесь, в каменистой пустыне, дерево, особенно

широкое, очень ценилось – харчевня считалась достойным заведением в этих

скудных Герейских краях. Завсегдатаев не так много, в основном проходящие

путники. Гости смеются, стучат наполненные пивом кубки, слышится бурчание

недовольных на жизнь пьянчуг и жалобные трели бардов.

Путники сели в тень, поближе к выходу. Юноша расстегнул поясной мешок, жезл прислонил к стене. К ним подоспел недовольный тучный мужчина, белая

лысина блестит от пота, маленькие глаза-бусинки, красные от жара и дыма, жадно

уставились на пришедших. Раздался низкий шепелявый голос:

– Чего нужно?

Авенир откинулся к стене:

– Не видишь, кто пришел? Мы тебе не благородные господа, но и за свиней не

считай.

– Деньгой то не пахнет, пусты небось, как моя башка?

Авенир пристально смотрел на толстяка. Тот не отворачивался, нагло буравил

взглядом. Волхв залез в поясной мешок, нащупал монету.

– Этого хватит? У нас еще третий подскачет.

Мужичина взял серебряк, покрутил, взял на зуб. Расплылся в улыбке, обнажив

гнилые корни.

– Ужрякаетесь, аж ремни лопнут. Редко в этом месте серебро ходит. Все медь

да железо.

Корчмарь посеменил в темную комнату, небрежно расталкивая посетителей. В

ожидании еды путники принялись изучать харчевню и ее обитателей.

С правой стороны раздавались веселые крики и возгласы. Там играют в кости, делают ставки. Есть свои хищники и жертвы. Видимо, бродяжка стал одним из

несчастных. Обыграли его просто так, для развлечения. Хорошо, что цыганенок

силой не блещет, а иначе бы в рабы продали – в Азоте крепких невольников ценят.

В дальней стороне кухня, слева – пара проходов в опочивальни. Со стороны

казалось, что двое скитальцев лениво пялятся на окружающих. На самом деле, от

их взгляда не утаивалась ни одна деталь. Странники оценивали каждого гостя, силу, оружие, количество.

– По манере жранья можно определить воинскую силу, – Корво повел глазами в

сторону краснокожего верзеллийца. – Вгрызается в баранью ногу и пропадает в

супе по уши, как голодный хряк – значит, драчун неважный. Настоящие воины едят

хоть и жадно, но с опаской, никогда глаза не опускают – следят за окружающими.

Умные садяться ближе к стене – чтобы со спины не напали.

Пока рыжеволосый рассказывал волхву о ратных премудростях, подоспел

бродяга. Замер у входа, несмело косясь на путников. Авенир указал тому на стул.

Появились хозяйские мальцы. На крепко сбитые доски опустился поднос с

жареной телятиной, залитой грибным соусом, приправленной хреном и зеленью.

Рядом приземлилась кастрюля с овсянкой, щедро сдобренной топленым барсучьим

жиром.

Бродяжка сначала ел осторожно, потом, позабыв про стыд, набивал чрево

всем, что попадется под руку. Не заметил, как с куском мяса отправил в рот

небольшой красный стручок. Через секунду внутренности обожгло, градом

покатились слезы, руки задрожали от раздирающей глотку боли. Корво прыснул со

смеху, не удержал равновесие и с грохотом свалился на пол. Авенир молча

протянул бедняге бутыль с льняным маслом. Тот приложился из горла, перевел

дух.

Крестьянен вылез на свет, ударил кулаком в грудь, восстанавливая дыхание.

– Ну, даешь! Целый перец сжевать. А ведь он еще и жгучий.

После жаркого подали холодец и вяленую конину, вынесли кувшины с

облепиховой выжимкой и морсом. Голод прошел и они ели уже не спеша, забивая

желудки про запас, ослабив ремни. Голова наливается приятной тяжестью, сердце с

усилием качает густую кровь. Внутри все плотно и тепло. Хочется улечься и

заснуть.

Волхв улыбнулся. Подумав, что простодушная улыбка привлечет лишнее

внимание, сменил на ухмылку. Корво сидел, как ни в чем не бывало, посасывал

вяленую козлятину. Ободранный юноша головы не поднимал, рассматривая

грязные ободранные пальцы.

– Как зовут?– бросил Авенир.

Бродяга оторвался от зрелища, обреченно шмыгнул:

– Не помню. Забыл. Меня слишком давно не именовали. Как хотите, так и

называйте. Хоть горшком, только бы не в печь.

– Будешь Парменом, тебе подходит.

Цыган равнодушно кивнул:

– Пусть так.

– Эка, кто пришел! Грязнец, давно в помоях не валялся? Я ж тебя только

отсюда выкинул!

К лавке приблизился рослый азотянин. Чисто выбритая голова раскрашена

синими, зелеными и черными чернилами, в носу блестит золотая косточка. На

ногах искусной выделки сапоги с косым каблуком, на широком ремне бряцают

пробитые монетки. Холщовая красная рубаха плотно обхватывает торс с

выпиравшим брюшком и закрывает высоким воротом шею, а на плечи накинут

дорогой кожаный плащ, прошитый по краю толстой червленой нитью. Франт нагло

смотрел на троицу, Авенир отметил за ним четверку воинов – наемники, либо

обученные рабы. Оборванец рванул было к выходу, но волхв с силой посадил

Пармена обратно на лавку. В харчевне попритихло, завсегдатаи приготовились к

знатному зрелищу.

Корво молча обернулся и, не поднимаясь, выпрямил руку. Стальные пальцы

ухватили наглеца за локоть, тот скривился от боли, рванул было свободную

пятерню к расписному кинжалу на бряцающем поясе. Замысел его не удался.

Рыжеволосый молниеносно перепрыгнул скамью, не разжимая кисть и, перехватив

запястье, сделал пируэт. Бородатый щеголь описал дугу в воздухе, с треском

грохнулся о табурет, кубарем покатился к стене.

Волхв тем временем вышел из-за стола, посох с белым камнем объяло

холодное синее пламя. Наемники принялась окружать троицу. Юноша невольно

залюбовался суровой красотой воинов. Крупные, подтянутые, ни капли жира, руки

держат кинжалы острием вниз. Марх говорил о профессиональных ножевиках.

Идеальные бойцы для тесного пространства. Мышцы перекатываются под

одеждой, глаза холодно блестят. Напомнив, что может от этой красоты через

секунду лежать с распоротым брюхом, предупредил:

– Не начинайте…

Договорить не успел. Все кинулись одновременно. Юноша пригнулся, подставив одному подножку и выставив посох в направлении второго. Раздался

глухой удар – посох попал в сплетение. Корво не ждал, бросившись на двух других.

Уклонившись от смертельных клинков, с силой дал одному по шее, второго задел

за пояс. Бродяжка забился под лавку, дыхание сперло, вцепился в стул так, что

побелели костяшки пальцев.

Авенир вскрикнул. На щеку капнуло что-то горячее, глаз залило. Наемник

легко разгадал намерения волхва, перескочил ногу и полоснул кинжалом вслепую.

Раздался треск, тупые быстрые удары. Оборванец разбил о голову воина стул и

теперь, не глядя, колошматил распластанную плоть. «Что ж, одной царапины с

меня хватит» – акудник произнес слово защиты. Ралисту засветился, осияв

харчевню. Нападавшие замерли. По телам скакали синие молнии, сковывали

движения, каждая попытка сопротивлятся вызывала болезненные корчи. Ужасен

был и вид молодого волхва. Залитое кровью лицо, дикий взгляд, от свечения посоха

и камня Нир казался мертвецки бледным. Посмотрел на напавших. Четверо, во

главе со скрючившимся предводителем, нелепо кривляющиеся от болезненных

судорог, выглядели жалко. Зря они думали, что Корво – с виду крестьянин и

мальчишка-клирик станут легкой добычей.

– Я буду милостив к вам, самодовольные петухи. И даже позволю уйти

живыми. Несите оружие и деньги.

Бандиты неуверенно, шаткой походкой (сказывалось сковывающее действие

ралисту) подошли к юноше.

– Пармен, забери у них кинжалы и золото. Положи в мешок.

Корво пришел в себя. Подошел к Авениру, что-то нашептал. Тот улыбнулся и

кивнул:

– Одежду.

На глазах грабителей появилось недоумение.

– Быстро. Нашему другу нужно одеться. Отобрали – возвращайте сторицей.

Лазурит Авенира загорелся ярче. Злые молнии-змейки пожелтели и

поверженные стали судорожно раздеваться. Вот уже последний снял портки, с

ненавистью глядя на троицу. Волхв что-то пробормотал. Разряды прекратились и

бывшие щеголи с визгом вылетели из харчевни, проклиная злосчастных путников.

Пармен облегченно вздохнул, герои уселись за лавку. Показался хозяин

таверны. Осторожно подошел к опасным гостям, теребя передник. Корво даже не

обернулся:

– Чего?

– Вы тут за дракой мебель сломали… И пол забрызгали… Надо бы возместить.

Авенир приподнялся, пронзил здоровяка взглядом:

– Псов на нас спускаешь, потом еще просишь блевотину за ними подтирать?

Может и тебя пощекотать?

Лысый сделал неуверенный шаг назад. По лбу катились крупные капли пота, руки сложил в замок, но не смог скрыть дрожь. Волхв присел, посмотрел на Корво, перевел взор на хозяина харчевни:

– Дам тебе медяк. Если дашь отменной еды на завтрак и приготовишь комнату

для нас. Троих. А это недоразумение мы забудем. Ты пошутил – мы пошутили.

Трактирщик сглотнул. Мгновение спустя исчез. Завсегдатаи возбужденно

обсуждали потасовку и сбежавших бандитов. Авенир смочил рукав захваченной

рубахи в чаше с водой, протер лицо. Рана оказалась неглубокой, – нож скользнул по

обручу, – затянется за ночь. У Корво после схватки появилось несколько порезов, от

предложения волхва полечиться отмахнулся – мол, кошки царапаются сильнее.

– Пармен, примерь обновки. Да не стесняйся, ты и так почти голый.

Пока бродяжка смущенно переодевался, рыжебородый наклонился к волхву:

– Не боишься, что эти прихвостни вернутся ночью?

Волхв отхлебнул из пиалы травяного отвара, мотнул головой:

– Я им перцу нашептал. Ну, туда где у твоего ахалкетинца хвост. Бежать до

самого Глинтлея будут. Еще и руки им обжег. Чтобы с месяц кулаки сжать не могли.

Авось, посмирнее станут.

Корво ухмыльнулся, загреб за пазуху вяленой конины:

– Наживешь себе врагов со своими благородными замашками. Люди уроков не

понимают. Когда враг мертв, то не сможет отомстить.

– Знаю, ученый. Только книга убивать разрешает только в крайних случаях.

Рыжебородый кивнул:

– Что-то в этой твоей книге есть такое… Особенное. Из-за нее нас когда-нибудь

утоптают. Ладно, чего зря глотки рвать, надо бы сил набраться. О, Пармен, прям на

тебя сшито!

Бродяжка смотрелся хорошо. Сапоги из бычьей кожи по щиколотку, темно-

коричневые суконные штаны на талии затянуты толстым ремнем с двумя рядами

дыр и монетками, только рубаха на месте живота топорщится. Застегнутое горло

заставило держать шею прямо, сзади опустился плотный кожаный плащ. Ноша

давила, заставляя юношу выпрямляться, придавала статность и горделивый вид.

Новоиспеченный щеголь сел за стол, зардевшись от счастья:

– Не привык я к такой одежке. Жарко, неудобно.

Корво протянул кусок телячьей печенки:

– Жар не холод, костей не ломит. Настоящему мужчине потеть не стыдно –

пусть знатные господа моются, а у нас всегда найдется друг, чтоб спину чесануть.

Ты горло расстегни, удобней станет.

Авенир накинул капюшон, подал знак. Мужчины придвинулись поближе.

Волхв жарко зашептал:

– Не оборачивайтесь. За нами наблюдают. Стол справа. В черной накидке. И

еще, цыган.

Чародей достал сверток, положил на стол. Немного распрямился, повысив

голос, обратился к Пармену:

– Раз ты с нами, получи, что надлежит.

Бродяжка развернул сверток. В сукне поблескивали два расписных кинжала.

Узкое вороненое лезвие – таким колоть надо, да еще метать можно – для рубящих

движений недостаточно тяжел, но прекрасно сбалансирован. Юноша расплылся в

широкой улыбке, глаза поблескивают, как у дикого кота:

– Когда?

– Тогда. Остальное растащили, успел только эти подобрать. Чтоб в зубах

ковыряться. Потом, даст Высший, взрослое оружие доверю.

Повернулся к Корво:

– Узрел? Кто она?

– Жрица богини Мокошь. Сурьезно. Для такой мы, как мыши супротив тигра.

Кх-м, тигрицы. Разве только магия твоя и обаяние ее успокоит.

Авенир перевел взгляд. На расстоянии двадцати шагов, за столом сидела

молодая красивая женщина. Короткие кудрявые волосы напомажены воском и

завиты вверх. Высокий лоб обхватил обруч с изумрудом. Бледное лицо с ярко-

красными губами, аккуратненьким носом и остреньким подбородком. Зеленые

глаза без тени смущения рассматривали троицу, пронзая взглядом то одного, то

другого. За плечи закинут дымчатый плащ, тело обвито черными ремнями, соединявшимися между собой бронзовыми колечками. Жрица стройна и красива, но любой покусившийся на кажущуюся хрупкой женщину, очень скоро пожалеет о

своём заблуждении.

Адептки богини Мокошь обладали огромной силой. Жрицы взглядом убивали

мелких грызунов, ударом руки глушили разъяренного быка. Если же в руки

попадал кнут, на расстоянии трех шагов смерть косила всех. Кроме того, женщины

обладали редким видом магии, заклинания которой другие волшебники боялись

применять. Говаривали, что поклонники темной богини отдавали душу, взамен

получая безумную страсть, становясь безудержными в ярости, уничтожающей все

живое вокруг. Те, кто знал о силе жриц, обходили их стороной. Те же, кто по

неведению или случаю сталкивался с ними, погибал в бою, либо сгнивал от

рабского труда в катакомбах.

Адептка подошла к сидящим за столом мужчинам. Высокий мягкий голос

приятно щекотал слух:

– Что такие отважные воины ищут в этой жалкой корчме?

Волхв, стараясь не поднимать капюшона, пригласил незнакомку к столу:

– Присядь, достопочтимая жрица. Мы путешествуем, ища обетованное

Царство. Я – Авенир, это Корво и наш новый спутник Пармен. Зашли поесть и

отдохнуть. Как же ты оказалась здесь, так далеко от своих земель?

Женщина загадочно улыбнулась:

– Мелисса. Исполняю волю повелительницы, разгласить которую не имею

права. Вы неплохо отделали моих рабов… Возможных рабов. Я весь вечер их

опутывала.

Корво повернулся к жрице. Авенир отметил, что бородач еле сдерживал страх, пытаясь держаться непринужденно:

– Мы защищались. Они хотели схватить друга. Видимо ты их хорошо

охмурила, что они решили показать удаль молодецкую.

– Я не против потасовки и не виню вас. Но мне нужно кое-что взамен, так

сказать, восполнение затрат. От тебя.

Мелисса завораживающе посмотрела на Авенира. В тело чародея впились

невидимые сладкие иглы – они заставляли сердце неистово колотиться, сознание

помрачилось, а в голове проносились манящие образы. Вторая голова не замедлила

и жар охватил тело. На лбу проступил пот, в висках застучало. Акудник, проклиная

свое нежелание поддаться соблазна, буркнул в рукав слово защиты. Сразу

задышалось легче, похоть отступила. Приподнял голову, вперил взгляд в жрицу.

– Польщен твоим вниманием. Обмен магическими силами приятен.

Плотскими – вдвойне, но – увы… Я заключил завет с девушкой из твоего рода. И не

буду его нарушать, дабы не прогневить Высшего.

Воительница ухмыльнулась:

– Ты служишь Высшему? Этому старому хрычу, безразличному к своим

творениям и замкнувшемуся в своей божественной келье?

– Он мудрее всех созданных им существ, коих по заблуждению люди назвали

богами. Я – его служитель и не преступлю. Даже перед такой прелестью.

В воздухе расплылось напряжение – того гляди заискрит. Они смотрели друг

на друга, лица застыли будто маски. «Никак, мысленно языки чешут» – Корво с

Парменом уставились на молчащих магов.

Авенир мягко произнес:

– Ты желанна, Мелисса. Любой свободный мужчина будет твоим от одного

взгляда. Но у меня есть суженая. Та, к которой обращены все устремления. Есть ли

в твоей душе такой человек? Или Мокошь считает любовь ненужной, заменяя ее

пылающей смертоносной страстью?

Жрица молчала. Чуть дрогнула скула. С ресницы на покрасневшую щеку

упала слеза, скользнула, проторила влажный след и повисла на подбородке.

Женщина смахнула слезу, повернулась, и потребовала у перепуганного

трактирщика эля. Корво с облегчением вздохнул. Об пол глухо ударилась смятая

жестяная кружка.

Воспользовавшись тем, что никто больше не питает к ним интереса, путники

ушли в приготовленную комнату. Закрыв на засов тяжелую дверь, осмотрелись.

Небольшая каморка. В выемке на стене тускло горит оранжевая сфера, на полу в

углу друг на друге лежат несколько соломенных тюфяков и потертых одеял из

овечьей шерсти – то, что нужно для усталых гостей. В стене прорублено окно с

локоть шириной. Корво деловито обошел комнату:

– Будем спать по очереди. Сначала ты, потом я. Пармен под утро будет

караулить.

– Нет нужды, – волхв устало зевнул, – Я положил на комнату защиту, никто не

сможет пройти незамеченным. Кроме нас, ессно.

– Тогда давайте укладываться.

Путники разложились. Корво отстегнул ремень, схватил тюфяк, закинул его

под окно – не могу, мол, без свежего воздуха. Авенир снял плащ, стянул сапоги, оставшись в рубахе, да штанах. Лег у двери, вместо возглавия положил сумку, в

руке сжал посох. Пармен повертелся, вздохнул, кинул постель посреди комнаты.

Наспех стянул одежу и зарылся в плед. Через пару минут уже посапывал, аки

довольный барсук.

Рыжебородый тихо спросил Авенира:

– Как это ты её утихомирил? Они ж, бабы, настырные.

Волхв почесал макушку:

– Я каким-то… У них, чтобы стать жрицей, надо убить мужчину из семьи –

отца, мужа, сына, или любимого. Она не убила – я нутром это почуял, не знаю, как.

Ну, и чтоб перед богиней оправдаться, искала кого-нибудь, чтобы снасильничать

и… отрезать в общем.

Корво оскалился:

– Штуку, которой детей делают?

– Ну. А я когда про любовь сказал, то она своего мужика вспомнила и… все. Да

девица молодая, себе еще найдет кого-нибудь, бессмысленно нас арканить – жрице

больше хлопот с нами биться.

– Эх, Авенир, сердцеед ты. То Ягоду охмурил, то эту бестию – красивая, за

ночь с такой и жизнь отдать можно… Бабы к тебе лезут, а ты ломаешься, как

нецелованная девица. Мне бы таких забот.

– Будут тебе заботы еще. А пока спать надо.

Авенир повернулся к стене, поплотнее закутался в одеяло. Перед взором

стояла Фатира из стана Чыдаха, в печальных зеленых глазах горела любовь. Волхв

сглотнул, набрал полную грудь воздуха, медленно выдохнул. Мысленно пообещал -

не знаю как, но я тебя отыщу, хоть в преисподней.

В глазах мелькнули белые зайцы, в голове ломило. Волхв скрипнул зубами и

повернулся к стене – поглубже в тень, туда, где свет не достанет. За плечо дернули, раздался добрый басоватый голос:

– Нир, просыпайся! Опять всю ночь молился небось. В путь пора.

С трудом разлепил веки. Голова гудит, во рту как будто помоев, хотя нет, помои – слишком… мягко, что ли. Как с десяток свиней наделали. Руки ломит. И

горло болит. Надо же, волхв, а простыл. Авенир присел, потихоньку разогнулся, ругнул сам себя:

– Ну и лекарь. Заболел же. Сейчас, приберу себя в кучу.

Пошарил в суме, достал серо-зеленый порошок, зажмурившись, проглотил.

Внутри что-то зашипело, на глазах выступили слезы. Сразу стало весело, бодро, тепло.

– Пойдем наружу. Пармен где?

– Вышел. Ты даже не проснулся, когда он тебе дверью в лоб въехал. Так, бормотнул что-то, и дальше задрых.

Прошли через пустующую корчму. Опухший хозяин устало мел пол, в углах и

за парой столиков храпели упитые гости, не нашедшие сил уйти на покой. В

воздухе повисла плотная завеса перегара и дыма – от вони резало глаза и

схватывало дыхание. Маленькая девчушка ловко залезла по стропам в самый верх

крыши и дернула щеколду. Завесь отъехала и в помещение ворвался еще

прохладный воздух. Корчмарь остановился, вдохнул:

– Умница, доча. Слезай, буди старшого. А я уж спать пойду.

Девчушка, махнув соломенными – почти желтыми, косами, исчезла за дальней

дверью. Авенир с Корво вышли на улицу. Солнце еще только выглянуло, но воздух

нагревается быстро, через пару часов станет жарко. Обошли корчму, приблизились

к конюшне. На завалинке лежали плащ, да рубаха со штанами. Подле них

горделиво красовались добротные кожаные сапоги и знатный опоясок.

Рыжебородый резво сунул ремень в мешок, довольно подмигнул Авениру. В

конюшне мирно посапывал ахалтекинец, увидев Корво, мотнул головой и фыркнул.

Помеченный огнем – во всех рыжих течет капля крови огненного бога, – ласково

погладил зверя по морде.

Раздался всплеск. Неподалеку от кормушки в бочке с водой отмывался

чернявый Пармен. Пучком сена стирал вьевшуюся грязь, руки натирали мылом

волосы, соскребали налипший жир. Увидев появившихся друзей замялся, видно

было, что стесняется. Корво махнул рукой, мол, чего на тебя смотреть, вылезай, не

пужайся. Парень просеменил к завалинке. Волхв отметил, что юноша хоть и худой, но жилы тугие, во время движения видно каждую. Через минуту бывший бродяга

появился, придерживая объемные штаны – предыдущий хозяин был помясистей, да

в боках поширше. Корво ухмыльнулся:

– А где ремень?

Пармен растерянно замотал вихрастой башкой:

– Да… был на завалинке. Я помню, что там снимал. Наверное, девчонка…

Авенир прервал его:

– Кинжалы куда затырил?

Юноша засуетился, побежал к бочке:

– Здесь, здесь…

Упал на четвереньки, порылся, в ворохе желтого сена блеснула узенькая

темная полоска:

– Вот, я тут рядом положил. А вы пришли, опасаться ж нечего, ну я их и

оставил.

– Собирайся. Трогаться пора.

Рядом с конюшней ждал муравит. Авенир подошел, протянул лепешку,

обмазанную жиром. Унтц-гаки осторожно щелкнул челюстями, ароматный паек

исчез в бездонной глотке.

Пармен вздохнул. Волхв обернулся:

– Ты чего?

– Эх, такой бы пастью, да винца бы хлебнуть.

Бородач уставился с сомнением на юнца:

– Да тебя от четверти уже положит. А в такую пасть не меньше двух ведер

надо.

Авенир огляделся, исчез в конюшне. Вывел гнедого жеребца, протянул

Пармену поводья:

– Старым хозяевам незачем, они и так где-то аки степные кони скачут. Будешь

на нем гарцевать. Как, не умеешь? Надо. Люди ж не свиньи, они верхом должны, а

не на лапах.

Глава 20. Проклятые

Неделя минула стремительно. Диптрен изучил всё, что предоставил ему герр.

Каких только опытов не ставили над Рукибом! В ход шли всевозможные вещества, различные виды воздействия. Эпифакт прогоняли через магнитно-импульсные

поля, били ударными и звуковыми волнами, заряжали энергией от портативных

атомных реакторов. Большинство экспериментов оканчивались неудачей –

громадина не подавала никаких сигналов. Интересным оказался опыт с

применением крови – на обработку уходило от пяти литров, после чего

поверхность Рукиба излучала особое поле, в котором создавались биоэнергенные

кристаллы. Ученые впоследствии смогли искусственно синтезировать этот

процесс, но биоэнергены выходили не такими мощными – все равно, что витамины

в капсулах супротив огородной бабушкиной редиски. От создания натуральных

кристаллов отказались – слишком уж привлекало внимание журналистов и службы

правопорядка. Самые сильные «бионы», – так их назвал Гринвин, – остались у

Хеминса, Натиллы и Диптрена. Профессор от волшебной палочки демонстративно

отказался, заявив, что работает исключительно с научными теориями и не желает

навлекать на себя порчу – мало ли что прилипнет от убитой души. Интересным

был и первый эксперимент, во время которого из Рукиба вырвался луч, расщепив

на атомы водопроводчика Суховского и оставив в здании лаборатории

внушительную дыру. Каким-то образом получилось активировать артефакт, но вот

каким? Этого ученые не отследили.

Диптрен раз за разом прочитывал документы, сопоставлял факты и

размышлял о возможностях находки. Натилла говорила, что эксперименты, опыты

и любые другие действия бесполезны, если не вникать в суть. Можно хоть сотни

раз бить молотком по гвоздю, но нужно понять, зачем. И тогда может прийти

мысль, что гвоздь можно вбить в стену. Вбить! А на этот гвоздь, например, повесить картину. А картина, в свою очередь, будет радовать глаз. Или закрывать

дыру в стене. Вот она, суть.

Юноша улыбнулся. Человечество, сначала недоверчиво, понемногу, а сейчас

уже сломя голову меняет курс с техногенного на биогенный. Весь мир погрузился, как говорит Хеминс, в продвинутое Средневековье. Улучшенные породы

животных, новые диковинные виды растений, одежда древнего покроя из

современных износостойких материалов – течение набирало глубину и силу. Мода

диктует свои каноны, а она же такая – дай палец, до шеи сгрызет. Стало популярно

выражаться, как простодушный крестьянин, словари с древними словечками

скупались бешеными партиями (благо, Диптрен имел несколько книжных

магазинчиков – неплохая прибавка к зарплате).

«Экостарс» вовремя подмял под себя несколько стратегически важных

компаний, став монополистом в производстве различных «магических» штучек. По

дорогам, вымощенным декоративным камнем, катились повозки высокой

комфортности, экологически безвредные. По желанию можно было запрячь в нее

настоящего живого коня, но это стоило дополнительных расходов. Дамы щеголяли

в кожаных, шелковых и суконных платьях, которые по прочности превосходили

двухмиллиметровую сталь.

Вкусив последствия экологической катастрофы, человечество обратилось

восстанавливать испорченное, словно извиняясь перед планетой за тысячелетнее

скотство. Обратились с пылом, без оглядки. Поверхность земли перекроена, острова сшиты в огромный материк – считай, новая планета, так почему бы и

жизнь не начать заново? Не везде конечно все идет гладко. В месте Килтейского

хребта повылезали вулканы, по периметру новой земли пришлось искусственно

нарастить скалы – мировой океан под воздействием Луны вел себя агрессивно, норовя затопить обжитые поверхности. Да и за скалами, за охраняемой

биокристаллами и сферическими аккумуляторами сушей, бушевал первородный

хаос.

Если он, Диптрен, реализует проект, запустит безвольно дрейфующий в

космосе второй спутник, все может выровняться. Землю перестанет постоянно

клонить в одну сторону. «Нужно активировать Рукиб», – напомнил он себе. С

помощью его энергии получится зарядить спутник надолго, на сотни, а может, и

тысячи лет. Космическая станция сможет сама корректировать все траектории, человеку даже влезать не надо – людофактор лишь все портит. Юноша опять

мысленно пробежался по удачным опытам. Озарение пришло как вспышка,

освежающий фонтан искр в иссушеном мозгу. Суховский! Точно!!!

Парень осторожно приблизился к артефакту. Тот угрюмо возвышался на

платформе, лунный свет отражался на изрезанных гранях, кидая причудливые

фигуристые блики. Юноша заметил, что его резиденция сияет с тех пор, как

привезли Рукиб. Сияние сверх видимого человеческим взглядом спектра – но он-

то, после Натилловой муштры, не простой человек. Наверное, наложение полей

действует. Между парнем и глыбой оставалось семь-восемь шагов. По привычке из

рукава выскользнул биостилус. Поразмыслив, – от чудодейственной палки могут

быть только проблемы, – откинул подальше. Набравшись смелости, подошел

вплотную, аккуратно прислонился к артефакту, раскинув руки. Закрыл глаза, постарался расслабиться. Если Натилла права, – а она еще пока не ошибалась ни

разу, – важна суть, а метод придет после. Нужно оставить логику и включить

воображение. Либо получится, либо… Незачем об этом думать.

Диптрен представил себя частью артефакта, представил, что растворяется в

этом куске неизученной материи. Мыслью объял Рукиб и иронично улыбнулся:

– Сим-сим, откройся!

В ладонях закололо. Тепло охватило тело, зажатые стрессом мышцы

расслабились, мучившая три года непрекращающаяся мигрень исчезла. Хотелось

открыть глаза, но решил не прерывать эксперимент, выйти из него плавно. Каким

образом?

– Понимаешь, Нати, это похоже на… На телепатию. Или кино. Слова – сухи, узки и несовершенны. Ими невозможно передать мысль. А эта штука работает на

уровне мысли, может даже выше. Живой обмен, полноценный, без потери качества.

Завтракали салатом из ананасов и курицы. Натилла слушала, опершись локтем

на обеденный столик. Глаза горят, рот приоткрыт в удивлении. Она понимала. Все

понимала. Как бывает трудно выразить чувства. Мозг напряжен до предела, но не

может ухватить велений сердца. Часто, в таком состоянии вместо слов исходит

вздох или возглас. Это может быть вздох радости или печали, может быть

ликование, или глубокая скорбь. Слово не сказано, а сердце понимает. А тут

эпифакт, – на котором даже алмазный отбойник не оставил царапины, – оказался

чувственным романтик, откликающийся на сердечные посылы. Мысль проникла в

мозг, выразилась в удивленной фразе:

– Значит, за несколько лет никто из работников не додумался, что нужно его

просто… «погладить»?

Диптрен немного смутился, взял жену за руку:

– С любовью. Погладить с любовью надо. По-научному – сообщить заряд

позитивной душевной энергии. Хотя наука пока и не признает существование

души. Только, может быть, в теории. Во время первого эксперимента в

исследовательской был человек. И эпифакт от «любви» его спалил. Перестарался с

чувствами.

Девушка налила сок, протянула мужу.

– И как нам об этом открытии доложить начальству?

Юноша задумался.

– Подумаю. Напрямую нельзя, сразу приберут Рукиб. Сказать, что ничего не

добился – тоже заберут, а я хочу оставить кубик на острове. Срок истекает через

пять дней, что-нибудь придумаю.

Хеминс сидел, почти лежал на неудобном твердом топчане. Неподалеку сидел

Гринвин, крутил на пальцах маленький стилус, заменявший ручку. Взгляд немного

удивлен, одна бровь приподнята, губы поджаты.

Диптрен неторопливо потягивал из фарфоровой чашечки ароматный светло-

зеленый матэ. Собеседников разделял грубой отделки стол из широких дубовых

досок. Мужчины обедали в «Сытом Витязе», – небольшом каменностенном

ресторанчике, в двух кварталах от «Экостарс». Юноша жестом позвал официантку.

Молодая пухленькая девушка в суконном платье болотного цвета, с кожаным

передником легко пропорхала в их сторону.

– Да, господин? Ваш заказ отдан, готовится.

Юноша кивком указал на стену.

– Скажите, а окошки из бычьего пузыря?

Официантка улыбнулась.

– Нет, мой доблестный рыцарь. Это биопласт. Настоящий пузырь слишком

дорог для заведения нашего уровня.

Диптрен улыбнулся:

– Хорошо. Попроси хозяина, пусть зажарит мне кроля – хорошего, дикого, подстреленного этим утром. С меня золотой.

– Слушаюсь, господин. Если пожелаете оплатить картой, заведение

предоставит скидку на следующее посещение. В следующий четверг вечером будет

миракль «о Берте» – у нас особое меню и подарки.

Девушка сделала книксен и убежала на кухню. Гринвин проводил её взглядом, хмыкнул. Повернулся к Диптрену:

– Взорвался! Вы – настоящий гений, Ирэн. Десятки ученых не царапины не

смогли оставить, а у Вас он за пару недель в прах превратился. Как это

получилось?

Юноша отхлебнул варево. Травный вяжущий вкус смягчал горло и грел

изнутри. Указал на кристалл:

– Профессор, Вы смотрели мой отчет?

Герр кинул, немного раздраженно:

– Да, и ничего нового и достаточного для понимания не увидел. Почему мы не

добились от Рукиба ни кванта, а Вы всего разнесли его вдребезги?

– Не кипятитесь, профе… Парень второй ударной волны не выдержит, –

Гринвин встал на защиту юноши. – Эта глыба лишь занимала в лаборатории место.

Рыженькая девушка опустила перед мужчинами противень. На аккуратно

уложенном слое картофеля возвышались тушки кроля и рябчика, трапеза для

удобства была разделена девятью кедровыми перегородками. Хеминсу поставила

пиалу с грибным супом.

– Да освятят боги вашу трапезу, господа. Приятного аппетита.

Директор втянул ароматный дымок. «Сытый Витязь» от подвала до флюгера

был проектом Диптрена. Когда он еще имел время на своё хобби – собирать

историю. Пока люди сходили с ума по экологии, натуральности и фэнтезийной

романтике, ловкие бизнесмены перестраивали свои рестораны, отталкивая в тень

небытия приевшийся всем хай-тек. Хорошо зарабатывал тот, кто создавал более

древнюю обстановку и при этом оставля высокий уровень комфорта.

Гринвин насадил поджаристое крыло на вилку, обмакнул в соус из

шампиньонов.

– Нет, ну как же так получилось, я не понимаю. Что говорят Ваши расчеты, исследования?

Юноша нашарил в столе слот, воткнул кристалл. В воздухе в паре сантиметров

над столом проявился экран, поплыли рябью волны.

– Я воспользовался вашей службой безопасности. Взял у них запись того

времени. Надеюсь, меня не арестуют.

Хеминс улыбнулся.

– Не переживай. Если потребуется, я тебя лично расщеплю на атомы.

Кристалл тем временем активировался, началась трансляция. Остров

Диптрена. Вот полевая лаборатория, стоит громадный камень облепленный

датчиками. В метрах десяти, за сцепленными по трое биопластинами стоит

синеволосый юноша в балахоне. Правая рука зажала стилус, выписывает пируэты, на груди модулятор в виде большого зеленого камня в серебряной оправе.

Гринвин наклонился к Диптрену:

– Почему не красный?

Тот шепнул:

– Рукибу не нравились… «душевные». Пришлось использовать флорический.

Несколько датчиков замигало красным. Через пару секунд звук исчез,

картинку затянуло фиолетовым туманом. Рассеевшийся дым обнажил оплавленный

кратер. По земле шли полосы, даже на золотистых пластинах шрамы, биопласт

уродливо перекорежен. Неподалеку обугленное тело, оставшиеся лохмотья тлеют, вместо ноги – рваная рана, видна вывороченная кость с куском сухожилия.

Модулятор раскрошен, потемневший стилус отбросило на другую сторону поля.

Вот прибежала Натилла, склонилась над мужем, что-то кричит, плачет…

Экран погас. Диптрен молча потягивал матэ. Гринвин задумался, стилус

выскользнул из руки, ударился о стол. Хеминс обмакнул ржаной ломоть в соусе, откусил. Соус был с горчицей и чесноком, от непривычной остроты дыхание

сперло, прошиб пот. Директор моргнул, перевел взгляд на синеволосого.

– Больно было?

Юноша мотнул головой.

– Сначала нет. Как однажды в детстве – битой по переносице – и спать. Нати

смогла чуть откачать, дальше сам. Благо, на острове модуляторы эффективнее

действуют. А вот пока заживали руки-ноги, на стены лез.

Диптрен открыл рюкзак, извлек контейнер. В прозрачной емкости лежал

остроконечный кристалл, цвета мокрого асфальта. По изрезанной бороздками

поверхности часто проскакивали зеленоватые разряды.

– Этим красавцем мне отмахнуло ногу. Всё, что смог найти от Рукиба. Было

сложно его нейтрализовать, пальцы жгло до слез.

Герр поправил очки, поднес контейнер поближе, внимательно осмотрел.

– Странно, почему зеленит? Аналитики прогнозировали литую структуру, очень похожую на гранит, только с особыми свойствами. Цвет должен быть серый, чернить, но зелень?

Хеминс погладил проседь на подбородке.

– Возможно, энергия взрыва сместила молекулярную сетку. Или создала

уплотнённый поверхностный слой… Хотя это – по сути одно и то же.

Повернулся к Диптрену. Тот доедал кроля, что-то бормотал сам в себе. Видно, что размышляет о прошедшем, пытается выстроить цепочку.

– Не возражаешь, если мы возьмем Рукиб… то, что от него осталось, на

исследование?

Юноша хмыкнул:

– Две недели прошли, возвращаю. Мне надо спутниками заниматься, и так

проект затянул. Пока отходил, возникла одна идея…

Гринвин усмехнулся:

– Не зря, значит, тебя гранитом хлобыстнуло. Умнеешь. А если бы по голове

скользнуло…

– Был бы вместе с Рукибом в обители богов.

В гостиницу парень вернулся поздно ночью. После встречи с директорами

зашел в кафе «Вороной Есаул», где сполна насладился ароматным кофе, забежал в

офис проектной фирмы, сдал очередную фэнтезийную темку про эльфов. Там

посмотрели, одобрили, долго говорили что-то приятное. Его это прилично

раздражало, но, что делать? – не стоять же с каменным лицом на деловой встрече.

Осмотрел комнату. Комфортабельная, просторная студия по сравнению с

островом выглядела клеткой. Диптрен усмехнулся – когда во время учебы жил в

общем корпусе, такая площадь казалась пределом мечтаний. Скниул пропитанную

потом одежду и плюхнулся в джакузи, стоящую в дальнем углу. Мягкая зелень

осветила перекатывающиеся пенные барашки, вода приятно пахла, пузырьки

воздуха щекотали и успокаивали занемевшие мышцы.

– Эх, совсем себя забросил. Квартальчик прошелся, а уже устал. Надо бы

собой заняться.

Юноша расслабился, закрыл глаза. Дыхание выравнивалось, грудь мерно

поднималась над играющей водой. Вспоминалась учеба, первые проекты,

восстановление земель, сбор исторических данных, разработка новых видов

существ… Внезапно возникла мысль, словно молния в ночи, разрезавшая темноту:

– А почему бы и не «да»?

На поверхности волн возник кристалл. Диптрен повел рукой, откидывая

лезшую в глаза намоченную фиолетовую прядь:

– Зачем возобновлять историю, если её можно творить самому?

Пальцы стремительно отстукивали коды. Кристаллы последней серии могли

без труда отображать на экране мысли, даже в графических образах, но Диптрену

лучше думалось, когда руки заняты работой. До отъезда на остров оставалось еще

три дня и за это время страсть как надо увидеть Сартмеса.

***

Огромный горячий диск из приветливо-оранжевого стал малиновым. Небосвод

словно залило кровью – словно боги устроили страшную битву, унесшую не одну

тысячу душ в царство Голлиоса. Песчанники остались позади, а вместо них под

ногами вот уже три дня скрипела до красноты обожженная жаркими лучами глина.

В горле пересохло, глаза слизились от злобного Герейского песка. На горизонте от

поднимавшегося к небу горячего воздуха плыли тени, принимая причудливые

формы.

По пустыне катился подгоняемый ветром засохший биюргун, местами

колыхалась редкая полынь. Пармен, до этого весело и без умолку болтавший обо

всем на свете, примолк – то ли горло за неделю пути пересохло, то ли замер от

ужасающего вида безводной местности.

– Слушай… а ты как сильным таким стал? Волхвы же тощие… что вся мощь в

заклятия уходит.

Авенир взглянул на смугляша. В глазах искренний интерес, ждет ответа.

Повернул голову, коротко буркнул:

– Полынь.

– Что?

– Трешь в порошок и каждое утро пригоршню впихиваешь в глотку. За пару

месяцев так бугры раздует – даже горные великаны позавидуют. Только каждый

день надо, а то пользы не будет.

Раздался хлопок, будто разорвались кузнечные мехи. Герои обернулись. Шагах

в трехста среди растресканной почвы зияла дыра, клубы ярой пыли поднимались

грозными барашами. Из логова выполз громадный питон, кинулся в сторону

путников, оставляя позади грязную полосу. Авенир, как зачарованный, следил за

тварью. Чешуйки, отполированные глинистыми черепками, переливались всеми

цветами радуги, в черных глазах отражается небо, крупные мускулы во время

движения перекатываются мощными полосами. В пасти легко бы уместилась

крупная псина, желтоватые клыки хищно блестели на солнце, мокрые от змеиного

яда.

Корво смотрел на подползавшего полоза, не замечая испуганного ржания

ахалтекинца.

Со свистом пронеслись два кинжала, блеснув вороненой сталью. Питон

зашипел и забился о землю, из пронзенных глаз хлынула зеленоватая кровь, густыми кисельными каплями питая иссохшую обожженую землю. Мужчины

очнулись, Корво со скоростью ошалевшего зайца ринулся к змею, толстые пальцы

сжались чуть пониже головы чешуйчатой твари. Существо набросило несколько

колец, намереваясь задушить жертву. Пальцы сжались сильнее, руки здоровяка

резко дернулись, под шкурой захрустели позвонки. Гигантское тело обмякло, завалив рыжеволосого своей тяжестью, дыхание сперло. Корво напрягся, пыхтя, освободился от мертвой туши. Лицо пылало и чесалось, мышцы закоченели. Герой

отдышался, с изумлением переводил взгляд то на застывшего Авенира, то на

Пармена. Вытащил из трупа кинжалы, отер о глину, протянул юноше.

– Жестоко ты червячка-то, смугляш? Где так метать научился?

Юноша смутился, нелепо подтянул плечи к лицу.

– Да не знаю, само… как-то. Увидел, ну и руки потянулись. Я ещё не жестоко, ты его вообще задушил.

Корво ухмыльнулся:

– Так я из жалости. Чтоб не мучился после твоей бесчеловечности.

Вмешался волхв:

– Мясники – паяцы, хватит склады вить. Цепляйте зверя к Унтц-Гаки. Как мы

жрем, так хоть на пару дней хватило бы.

Корво напрягался, пыхтел, даже пару раз освежил сухой пустынный воздух

нижними залпами, но не мог оттащить змея. Плюнул, и значительно произнеся –

«раз мясо не идет к бугаю, бугай идет к мясу», соорудил из подвернувшихся

молоденьких деревцев носилки, умело подсунув их под поверженного зверя.

Огненный шар застилал больше половины неба. Лучи жгли нещадно, плечи

рыжего растрескались, он то и дело сдирал белесые лоскутья, под которыми

пылала малиноцветом новая кожа. Ахалтекинец под ним отливал желтым -

отойдешь немного и кажется, что весь покрыт золотом. Так они и скакали –

красный на желтом.

Пармена солнце будто совершенно не трогало. Смугляш уже освоился на

широкой спине гнедого и внимательно рассматривал ногти на руках.

Авенир за дорогой не следил, муравит чует, куда ползти. Уткнулся в книгу, глаза внимательно бегали по замысловатым крючкам, из которых складывались

строки. Временами прерывался, хмурил брови, тер лоб и снова погружался в

древние странные сказания. К седельной луке муравита были прикреплены

носилки, сверху громоздилась смежеванная туша. Унтц-Гаки полз бодро, не

замечая веса, который могли сдвинуть лишь троица быков.

Пыльная дорога виляла по холмам, пробираясь по низинам, огибая

выпирающие из глины, словно серые зубы из челюсти старика, острые высокие

камни. Хоть и без продыху, но продвигались медленно, на такой жаре не

поскачешь. В дневной жар, когда идти было невыносимо, Корво с Парменом

собирали хворост, зажигали костер, жарили мясо питона. Ломти шипели, капли

жира падали на угольки и зеленым дымком взвивались в чернеющую даль.

Глубокой холодной ночью Авенир всех останавливал на привал, очерчивал

широкий круг, шептал молитвы и ставил защиту от зверья и духов. Квест проходил

спокойно, разве что Пармена однажды цапнула пустынная крыса – рану прижгли, но лодыжка опухла и чесалась.

На окоеме забрезжила полоска приземистых домиков. К полудню она

растянулась на весь горизонт, а вечеро путники вместо убогого селения с вышины

холма узрели развернувшийся во всю красу город. Стены из красного камня

упирались в небосвод, редкие окна больше похожи на бойницы – узкие щели

между массивными камнями. Ворот не было, проход широк так, что поперек

караван пройдет.

Корво хмыкнул.

– Ну, вот вроде и Турмага. А где двери то?

Волхв удивленно осмотрелся:

– Изветшали, наверное. Кто знает, сколько тысячелетий стоит. С пути сбились, чтоль? Селение должно быть. Или тот корчмарь продал неверную карту?

Пармен испуганно уставился на волхва:

– Такую… из пергамента? Со значками? Я для таверны их вместо картин

рисовал, чтоб стены украшали.

Еще полдня брели вдоль стены. Корво сказал, что рядом с городом всегда

живет какой-нибудь отшельник, даже если город вымер. И правда, под вечер

наткнулись на дом. Те же красные камни, высотой в три человеческих роста, вход

изнутри завален огромной черной скалой. Троица орала до хрипоты, стучала по

стенам, Авенир даже швырнул с помощью магии огромный булыжник в обелиск, отчего тот зазвучал низким гулом.

Унтц-Гаки подполз к входу, уперся в заграждение. Пластины хрустели, Корво

даже показалось, что он видит, как перекатываются жилы существа, муравит

головой и передней парой лап упирался в каменистую землю, та бугрилась, нежелая держать зверя, но, скрипя, повиновалась. Наконец, между красной стеной

и заграждением образовался проход, в который смогли протиснуться герои.

В темноте засиял свет, загремел хриплый песочный голос:

– Вот настырное людье! Только поспать лег, а уже в гости лезут. Ну, заходите, коли прощемились. Будем любить и жаловать. Даже жучка вашего попотчую, а то

хилый какой-то, заслонку еле сдвинул.

Промасленные тряпки в факеле, больше похожем на ствол долголетнего дуба, разгорелись, и из внутренней двери вышел хозяин. Мощный торс, широкие плечи и

огромные руки, словно сплетенные из корней старого дерева. Кожа такого же

красного цвета, как и стены, квадратное лицо и горящие желтым огнем глаза.

Великан строго смотрел на мужчин, Авенир едва достал бы ему колена, в душе

волхва пробежал холодок. Тот заметил, что путники оторопели, довольно

улыбнулся.

– А кого еще ожидали узреть в краю пустынников – прелестный кармилитянок

да карликов-лицедеев? Эй, Димехра, готовь стол! Для малюток! И озорника нашего

оберни, а то раздавит.

Пустынник прошептал заклинание, хлопнул в ладоши, вызвав ворох

трескучих искр. Когда рябь в глазах ушла, на месте гиганта стоял невысокий

сухонький мужчина в сером балахоне с красной бахромой по краю. Из капюшона

выглядывало светлое лицо с редкими седыми бровями, глаза озорливо подмигнули

Авениру. Чаровник поклонился, бархатно молвил:

– Зовите меня Фемист. Буду рад вечеровать с гостями. Извиняюсь за

представление, мало ль кто с дороги заходит.

Нир удивленно посмотрел на сухонькую фигуру, почтительно склонил голову:

– Я – Авенир, волхв и пророк Высшего! Хм, стараюсь быть, как могу. Это –

Корво, крестьянин, перекованый в воина. А вот этот смуглый – Пармен. С перепугу

может всяким хламом метко швыряться. Ну, там кинжалами, булыжниками, кувшинами. Специально же даже по носу себе пальцем не попадет.

Седовласый улыбнулся:

– Знаю, встречал и таких. Пожалуйте в трапезную.

Мужчины прошли, сели за стол. Вышла хозяйка – статная полная женщина в

такой же серой накидке с красной каймой, в руках пузатый чугунный котел, доверху набитый дымящимися жареными перепелами. Следом подоспели

кувшины с соком, зайчатина и пареные корни пустынного хвоща. Пока гости

налегали на яства, Фемист неторопливо потягивал сок. Синие глаза блуждали по

стенам дома, взгляд остановился в углу, где беззаботно плел паутину толстый паук.

– Как и всегда… как и всегда…

Пармен оторвался от зайчатины:

– Что за думы думаешь, хозяин?

Мужчина отмахнулся:

– О своем, о вечном. Жизнь такая разная, иногда замечаешь, чего видеть не

стоит.

Теперь уже Авенир заинтересовался, жевать стал медленнее, брови

нахмурились. Это Корво лишь бы набить желудок, даже став воином, крестьянские

замашки остались, а ему, волхву думать должно… и не только пузом.

– Фемист, поведай о сердечных тайнах. Мыслью не раздавишь, а тебе хоть

легче станет. Видно, гложет тебя что-то.

Светлолицый вздохнул. С визгом по каменному полу прополз ребенок, задел

плечом ножку стула, повалился, ударился носом в кирпич. Дом заполнился ревом.

Появилась Димехра, ухватила мальца, исчезла в боковой комнате за плотной

фиолетовой шторой.

– Ребенка кличем Юрием. Он из нас самый счастливый. Душа в человеке

появляется на третью весну, а когда проклятье настигло наш дом, в его жизни едва

минула первая.

Волхв придвинулся ближе, участливо кивнул. Фемист вздохнул.

– Я раньше был монахом Высшего, служил в Элхои. Это недалеко отсюда – за

Турмагой, среди черных гор. Приносил жертвы, совершал посты – это тоже

жертвы, только вместо коров и людей медленно убиваешь себя.

– Как так людей? Себя? Высший заповедал другое!

Мужчина улыбнулся, обнажив белые заостренные зубы.

– Тогда еще не знали, что можно, что нет. Каждый делал, что ему вздумается.

Это уже потом приходили слуги Единого в образе наставников, учили, ругали, опять учили. А тогда… Ну вот. И встретил я женщину, из-за которой оставил

духовные подвиги.

– Ради Димехры? Но она не такая уж и…

Пармен осекся, понял, что не к месту. Кто знает, сколько им лет. Фемист

выглядит молодо, хоть и седой. Но седой, это не старый, побелеть можно от чего

угодно.

– Когда долгие месяцы и годы не видишь женщины, забываешь, что такое

красота. Каждая тебе видится ангелом с небес. Невысокого духа братья даже на

мужчин и зверей поглядывать начинают. Я в то время находился в свеберских

землях паломником – холодный край, промозглый. День – дождь, два – ветер. Болот

немерено. Выпал мой черед идти на рынок, купить еды и целебных трав. А она как

раз на обочине стояла, продавала листья мяты, корицу. Разговорились.

Фемист сделал паузу. Ухмыльнулся.

– Через несколько лет странствий вернулись в эти земли. В город не селились, обернулись турмами, жили отшельниками. Дом наш сразу видно, путники находят

приют. Пришел однажды странник – лицом похож на вашего волхва, только волосы

как кора Иоппийского кедра – темно-фиолетовые. Отговаривал его идти в

проклятый город, не послушал. Через неделю воротился, пламенеющий от злости, в глазах недобрый свет. Оказался он великим магом и заклял нашу семью. С чего, не пойму.

Корво услышал о проклятии, изо рта выпал недожеванный перепел, руки

задрожали, лицо стало цвета мела. Хозяин небрежно отмахнулся.

– Да не бойтесь. Оно только на нас действует. Когда маг ушел, я закрыл вход

камнем – мало ли, турмы набегут. Проснулся, пошел на торжище, закупил телегу

всего, только под вечер вернулся. На следующий день смотрю, как были перепела с

зайцами, так и остались, будто и не ходил. И все. Каждый день одинаков.

Просыпаемся в одном и том же месте, с одним и тем же запасом еды. Не стареем, не умираем – ничего. И так уже добрую сотню лет. Чего только не делали. Я

заклятий снимать не умею. Сначала радовались – не надо еды покупать, можно

жить и наслаждаться. Через пару месяцев надоело, кидались стульями. Даже

убивали друг друга. Все одно. С первыми лучами просыпались в одной постели, в

одинаковой одежде. Ребенок одинаково плачет, одинаково ударяется о ножку стола.

В углу паук плетет паутину. Все в этом доме как заученная песня – каждый раз одно

и то же.

Авенир настороженно спросил:

– А как можно снять заклятие? Единый же сильнее магов.

Фемист печально вздохнул, взор потух.

– Я стыжусь просить Высшего. Он далеко от моей души, а идти в храм, место, где Его дух обитает непрестанно – далеко, за день не успеть. Да и как? Если

заклятие снять – превратимся в прах, новую жизнь вымаливать – недостойны мы

этого. Лучше уж так. Хватит о нас, – Фемист налил вина из Авенировых мехов. -

Вы-то с какими чаяниями пришли в Турмагу? Сюда не от хорошего бытия бегут.

Корво внимательно посмотрел на мужчину. «Скорбь очищает взгляд» -

вспомнил наставления отца бородач. Синие, как небо в жару, глаза смотрели с

интересом, светились добротой и мудростью. Так бывает, когда человек перенес

много незаслуженного страдания и боли – умеет понять чужое сердце.

– Мы ищем земли обетованного Веллоэнса. Говорят, там находят пристанище

неспокойные души, бедные становятся богатыми, увечные здоровыми. Авениру

повелел Высший, я хочу обрести новую родину…

Взглянул на смуглого юношу, пожал плечами:

– А Пармена просто взяли. Чтобы болтал. В пути болтун – предвестник удачи.

Фемист улыбнулся.

– Чтить законы предков – дело правильное. Заодно и съесть его можно, если

голодно будет. Съесть ведь – это не убить, а так – необходимость. Оставайтесь на

ночь… А по утренней прохладе отправитесь в город. Это древнее место было

когда-то более мирным селением. Добывали руду и камень. Отправляли всех

клятвопреступников и воров. После долгих лет работы в пещерах и правления

заклятого Зуритая, люди не заметили, как пропитались рудой, камнем и огнем, превратились в тех, кого сегодня кличут турмами. Турмага – столп огнистых

земель. Тур – шест, или столп. Когда же шахта уходила глубоко в недра, там

встречалась раскаленная река земли и металла – её назвали магой.

Авенир слушал, затаив дыхание. Он смутно помнил уроки Академии, которые

с каждым днем все больше и больше исчезали из памяти. Когда-то им рассказывали

и про турмов и про огнистую землю, а сейчас все кажется видением. С головой, как

с жезлом – не метнешь за день пару молний, камень в навершье начинает блекнуть, ралисту мутнеет. Приходится каждый день натирать до блеска, да поджаривать

перепелов и прочую живность. Корво виду не подает, но волхв то знает, что

рыжебородый побаивается всего запредельного. Даже жареного змея жрал с

опаской, хотя волхв натер травками, чтобы яда не было. Акудник усилием разорвал

закручивающийся мыслеход, спросил хозяина:

– Кто может поведать нам, где царство?

Мужчина задумался, взгляд покрыла пелена, волхв мог бы поклясться, что

слышит скрежет извилин.

– В Турмаге лишь один вход. С виду широкий и открытый, но это лишь

иллюзия безопасности. После черноволосого мага, и без того злобные жители

совсем обезумели. Говаривают, что у них и души окаменели. Жаждут жизни, и от

этого все живое раздирают, лишь бы смочить тела кровью. За первыми вратами

начинается внешний двор. Там живут каменные турмы, не утратившие

человеческую душу. Найдете рынок, кров. Не будете вмешиваться в их дела –

останетесь невредимы. За вторыми вратами – средний двор. Это обитель железных

турмов, злобных, бездушных тварей. Когда-то именно они подняли восстание, умертвляли ни в чем не повинных крестьян, насиловали женщин, поедали детей.

Сотни мародеров, воров, воинов зарились на сокровища тех мест, но никто не

возвратился в здравом уме. Сейчас ими правит проклятый король Зуритай –

заставил добывать железо и золото. За средним двором по преданиям идут врата

внутреннего двора. Ни маги, ни волхвы, ни герои не возвращались оттуда. Никакая

магическая сила не смогла пронзить облако тьмы, нависшее над той местностью.

Ходят слухи, что проклятый король копит силы, чтобы перевоплотиться в темного

бога. Каких стражей там он поставил, я не знаю. Возможно, его обитель охраняют

огнистые турмы – этих тварей уже лет двести, как никто не видел.

Пармен почесал затылок.

– А нам с твоих баек что? Где царство-то?

Волхв негодующе огрел парня взглядом. Тот пожал плечами – а чего баить то?

Фемист продолжил, не заметив укора:

– Есть легенда. Раньше жил маг-мудрец, под его дланью покоились эти земли.

Они были плодородны, люди веселы, а животные тучны. Послушать его речей, да

испросить совета стекались ото всех краев земли. Рек он мудро, каждый получал

свой ответ. Однажды испросили совета четыре брата… – хозяин осекся. – Долгая

это история, смотрю, крестьянин ваш уже коров во сне доит. В общем, совет

братьям не помог, они убили друг друга, и еще с три сотни человек положили. Маг

тот огорчился и в гневе создал кольцо, в которое вложил свою мудрость. Вот только

перестарался – вложил все без остатка. А обратно никак. И оборотился тот маг

духом, вся его жизнь в кольце, что храниться за дверью в Аваддон. Если до кольца

добраться, можно узнать все великие тайны. Это уже после на трон сел король, в

город стали свозить преступников и темная магия заполонила эти края.

Авенир терпеливо выслушал:

– Ну а…

– А Веллоэнс? За горами надо искать, в южных землях. Тропка от вторых врат

ведет, кроки у меня наметаны – срисуете.

В комнате воцарилась тишина, только за шторой хныкал ребенок. Низкий

голос Корво прервал молчание:

– Благодарствуем за ужин, хозяин. А дрыхнуть куды? Завтра же на смерть

идем, хоть выспаться последний раз.

Димехра проводила гостей в опочивальню. На каменных палатях уложены

ковры с подушками и одеялами. Корво улегся и через минуту по комнате

громыхнул раскатистый храп. Авенир сел под окно, длань исчезла в суме и

выудила кожаную книгу. Волхв листал страницы, морщился. Наконец,

пробормотал что-то, щелкнул пальцами – камень в обруче тускло засиял. Пармен

ушел в умывальню, прихватив кинжал и полотенце. Выползла ночь, зловеще

черная, ни луны, ни звезд. За окном слышалась возня, скрежет, раздавались тупые

удары – будто на каменья падала великанская дубина.

Бывший бродяжка осторожно шагал по ступеням. На лице нависали крупные

соленые капли, градом катились по щекам, щипали глаза. Придя в умывальню, припал к бочонку. Пил жадно, гулко глотая, кадык ходил мощно, словно норовил

сорваться с горла. Наконец, разогнулся, шумно выдохнул. Отер рукавом

посиневшие губы. Набрал пригоршню воды, плеснул в лицо, огляделся. Пол

выстлан прелым сеном, спят в просторных стойлах кони. Пармен присел, расстелил

холстяную рогожу. Холодное лезвие распороло кожу на руке легко – так лопается

перезрелая тагора, на ткань струйкой потекла кровь. Юноша морщился, повернул

кинжал, чтобы рана не закрывалась. Лицо бледнело, в глазах заиграла радуга.

Чернявый стремительно перетянул рану. Огляделся и… вздрогнул.

На него немигающим взглядом зрел муравит волхва. Авенир говорил, что это

существо думает и даже может говорить, но при людях Унтц-гаки никак не

проявлял себя. Жук как жук, только большой, лапы потолще, да покрыт короткой

плотной шерстью. Пармен поморщился:

– Чего надо? Брысь в стойло баланду жрать.

Муравит исчез в кедровой арке. Юноша поднялся, отыскал среди камней

небольшой пласт земли. Кинжал легко разодрал пересохшую почву, образовав

ямку. Пропитанная кровью ткань была погребена, холмик придавлен и присыпан

соломой. Поеживаясь от ночной прохлады, Пармен поднялся во внутреннее жилье.

Его шатало, желудок съежился и от слабости отказывался работать. «Сколько же я

слил – четверть, две?» Прошел в залу, достал из ящика кувшин с соком.

– Все цыгане закляты, я прав?

В двух шагах от стола возник Фемист. Он был неестественно сер, веяло

сыростью и тленом. На Пармена смотрели белые, как у вареной рыбы, глаза, Череп

туго обтянут кожей, того и гляди лопнет, костлявые пальцы перебирали ожерелье

из дубовых брусков. Юноша на секунду застыл в изумлении, но был слишком слаб, чтобы удивляться, махом осушил пиалу.

– Нет, хозяин. Только нарушившие завет матери и отца. Или такие, как я.

– Зато все воры, это уж точно?

– Мы считаем допустимым брать то, что охраняется недостойно своей

ценности. Это не воровство, а… плата. За обучение.

Фемист улыбнулся, Пармену показалось, что пораженные оскоминами зубы

вот-вот выпадут из челюсти.

– И больше всего ценятся кони?

Юноша устало произнес:

– Да. Кони лучшее, что есть на земле. За хорошего скакуна сцеры, каганы, ханы и цари – все! – отдавали своих жен, детей, казну – только бы животину

приобрести.

Постаревший мужчина медленно проплыл за соседнюю скамью. От запаха

гнили слезились глаза, парня вывернуло. На него смотрел разлагавшийся труп, в

коже появлялись болотно-зеленые струпья, через которые проползали лоснящиеся

от жира длинные черви. Пармен отвернулся.

– Что-то тебе недужится, хозяин?

Тело булькнуло, цыган принял это за усмешку. Где-то изнутри прорвался

тихий, похожий на шелест голос:

– Восходящая луна снимает почти все чары. В эти ночи я сполна ощущаю

тяжесть своих весен. Хуже всего, что при этом живу. И не могу умереть, сколько не

стараюсь. Тело – эта куча разложившейся плоти, горит огнем, бьется в неистовых

корчах, я задыхаюсь и чувствую, как по внутренностям разливается трупный яд. И

каждую полную луну муки все хуже. Но страдания души ужаснее в сотни раз. Как

мне смотреть на мою жену и ребенка? Как мне думать о том, что еще сотни лет нам

терпеть эти страдания? Ты понимаешь меня, заклятый?

Юноша тяжело дышал. Волны тошноты накатывали с большей силой, мысли

путались, сознание пропадало, потом резкой вспышкой возвращалось:

– Я испытываю другие муки. Мне лишь семнадцать весен. В шестнадцатую

было невыносимо.

Он пересилил себя, взглянул на Фемиста. В глазах стояли слезы.

– В день мего тринадцатилетия выпала полная луна. Обернувшись, в безумии

перерезал принявший меня, изгоя, табор. Убил названного брата, он только

научился ходить. Сознание вернулось, когда когти впились в его тело. Этот взгляд –

испуганный, беззлобный – преследует меня повсюду. Я слишком боюсь смерти, но

и жить – невыносимо. Не представляю, насколько хуже тебе.

– Умереть, чтобы жил другой – почетная гибель для заклятого. Если тебя

убьют турмы, испроси у Ангела смерти проходной для моей родни. Хватит отваги –

попроси и для меня.

Пармен кивнул. Внутри кучки останков проурчало. Юноша подумал, что это, должно быть, благодарность. Раздались похожие на бульканье, еле понятные слова.

– Вот и добро. Мучайся на здоровье. До утра никто не проснется, заклятие

действует. А встанут, им знать ничего не должно.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 21. Горшки и боги

Гроумит воспарил над мягкой, покрытой лебяжьим пухом, софой. На этот раз

он принял облик здоровенного русого мужика, с мозолистыми, широкими, как

лопата, ладонями. Вместо глаз полыхал яркий, с синеватым отливом, пламень. На

воплотившемся был надет простой матерчатый кафтан с расстегнутым воротом, и

штаны из льна. Массивные ступни скрылись в гигантских лыковых лаптях.

Пятерней прошелся по раскрасневшейся волосатой груди, вздохнул, подбирая

слова под стать образу:

– Неужто опять раньше всех? Вот так всегда, лентяи. Как пиры праздновать, все горазды, а как страды страдовать, так дрыхнут.

Сверкнула извилистая молния, раздался шлепок. Фортуний не вписался в

поворот, нелепо растекся по каменном полу. Нечто собралось, и из лужи поднялся

молодой юноша. Он весело глянул в сторону закатившегося богатырским хохотом

крестьянина, усмехнулся. Тоненькие усики дрогнули, изящная рука пригладила

козлиную бородку.

– Гроумит, ты как всегда, на сбор богов в нищенском отрепье?

Покровитель земледелия перестал хохотать, стер слезу:

– Я, выгляжу так, как должны выглядеть мои собратья. А ты вот

расфуфырился, кавалер! Ну-ну, вижу, как удачу создаешь. Прибыл вторым, еще и

вперюхался мимо лежбища. С твоими оборочками дел не сотворишь сурьезных.

Ха, не то, что я! Рукава закатаны, ладони в мозолях. А ты даже за плуг с какой

стороны браться, не разумеешь.

Фортуний, успевший принять облик мушкетера, покраснел. Снял шляпу,

пригладил поля:

– В отличие от грубых мужичин, я работаю головой. Это эффективнее.

– Ну-ну, ифективнее, – передразнил Гроумит, – вот посмотрю я, как ты башкой

своей целину вспашешь. После первой борозды голову менять придется.

Фортуний выпучил глаза, набрал воздуха для ответной тирады, возмущенно

затряс ручонками.

Мимо скользнул разряд, тонкой алой полосой разрезая воздух.

Из клубов дыма и языков пламени вышел женский силуэт. Это была Мокошь, покровительница женских начал. Как высшая богиня, она имела право не менять

небесный образ, и почти всегда представала в виде ослепительной красоты

женщины. Статная, худощавая и неимоверно опасная. Рыжие, под стать пламени, волосы завязаны в тугой узел, под веками сияют малахитовые звезды. Лицо узкое, вытянутое, белое, словно известь, из которой создавались колонны божественной

ротонды. Облачена в одеяния из черной кожи, в руке тонкая палочка с изумрудным

навершьем. Младшие притихли, с благоговением смотрели на богиню. Она

бросила холодный взгляд, раздался высокий, с примесью стали, голос:

– Все о полях да балах спорите? Пора бы уж дозреть до серьезных бесед. Кого

еще нет?

В божественной чаше прогремел голос. Он был похож на рев водопада, при

этом не внушал страха, лишь благоговейный трепет. Каждое слово ясно врезалось в

сознание, оставаясь там навсегда:

– Остальные не потребуются. Признателен, что явились.

На мраморном возвышении возник седовласый старец. Белые волосы, как

нежнейшая овечья шерсть, спадали до плеч, борода чуть прикрывала шею. Белый

балахон, укрыт шерстяным плащом, на котором вышит запутанный округлой

формы знак. У него, в отличие от остальных божеств, глаза переливались синевой

чистого неба. Не только покровителям, но и самой Мокошь было достаточно

встретиться взглядом с Высшим, чтобы сразу стало ясно, кто главный. Творец

сошел с постамента, оглянулся. На морщинистом лице мелькнула улыбка и он

беззаботно плюхнулся в широкое кресло. Жестом разрешил остальным свободно

передвигаться, широко зевнул, потянулся, поскреб вынырнувшую из тапка пятку.

– Прекрасная картина, не так ли?

– Досточтимый, ты призвал нас по делу? Изложи его суть. Зачем

Изначальному понадобилась помощь тварных?

Мокошь зрела в пол, стараясь не встречаться взглядом со старцем.

Тот вздохнул:

– Можете звать меня Рафа. Сегодня мне нравиться это имя.

Высший повел бровью. Покровители собрались за круглым лиственным

столом. Место встречи, божественную чашу, Рафа создал для решения дел по

недавно созданному миру, который признавал за лучшую из всех картин. Чаша

представляла собой удобный амфитеатр на горном хребте, выпиравшем из пучины

моря. В этом месте каждому духу приходилось облачаться в тленное тело, дабы

быть понятым другими. Так установил Высший и никто в Его присутствии не

решался ослушаться.

– Круг Велеса был восстановлен. Смертным. Слышишь, Гроумит – смертным?

А там и до Зортзиара недалеко.

Мужичина хмыкнул. Огромная ладонь схватила гроздь винограда, толстые

пальцы оторвали несколько ягод. Веки сомкнулись, на лице расплылась улыбка.

– Мое колесико. Давненько меня Велесом не кликали. И что? Люди ж и так в

пахоте да работе добились много. С чего им мой кругляк?

Рафа почесал щеку. Высший всегда вел себя непринужденно, понимал, что его

побаиваются, просто за то, кто он есть.

– Колесо. Да катись оно лесом. Не в этом дело. Люди рисуют картину. Сами. Я

предвидел это, но так быстро? Они сами нарисованы. Для каждого определено

время, варианты действий. В эту картину каждый из нас вложил часть себя. И я.

Послал в нужное время искру своего сердца в этот бренный мирок, дабы встали на

правильный путь. Своими ходами они почти довели историю до конца – я уж было

собирался перенести верных на новый холст, а использованный сжечь. Жаль, конечно, такую красоту – но как иначе?

Фортуний осторожно высказался:

– А они перерисовали все по-своему?

Высший воскликнул:

– Да! Начали и продолжают. Они используют души собратьев, чтобы создавать

искры и делают все! Даже не по-своему, а как получиться. Теграмтон отправился

исполнять мою волю, но это опасно – теперь может застрять в этой картине

навсегда. В прошлый раз, в том мрачном саду, он сдержался. – Рафа потеребил

губу. – Сейчас же слишком долго. Хуже того – Ишгар сбежал. Всегда был буен, переиграл в первое воплощение, в землях Неффалима. Но сейчас дракон слишком

своеволен и не пожелает мириться с моей волей.

Мокошь вспыхнула:

– И чего мы миримся с этим подколодным? Давно бы разорвали его на

мириады гвельтов! От них хоть польза какая-то.

Высший хитро взглянул на покровительницу, перевел взгляд на

непонимающего Гроумита, оценил задумчивого Фортуния.

– А еще один из людей вникает в мой план!

Гроумит воскликнул:

– Что? Да я не понимаю… Кхм, то есть не всегда понимаю твои сценарии, а

тут какое-то пятнышко на картине?

Творец строго взглянул на крестьянина, тот смутился.

– В каждом пятне, Гроумит, даже самом незаметном, сокрыта частица

художника. В твоих картинах – частица тебя. А моя искра в этом молодом юноше

горит, горит ярко и чадно, хотя он сам не осознает важности своей жизни.

Обратимся к Слову.

Воздух загустел, небо раскололи молнии, море у подножия утеса вскипело. На

поверхности стола появилась огромная книга. Рафа перекинул тяжелую страницу, прищурился. Ротонда звенела, покровители ощуща силу, заложенную в витающих

словах:

« Кто воздвиг от востока мужа правды, призвал его следовать за собою, предал ему народы и покорил царей? Он обратил их мечом его в прах, луком его в

солому, разносимую ветром. Он гонит их, идет спокойно дорогою, по которой

никогда не ходил ногами своими».

Все сидели в изумлении. Слова этого мира грубы и обычны, их не так много, но сила… Сила пронизывала воздух, потоки энергии парализовали и заряжали.

Строки, написанные в книге, являлись воплощением сердца Высшего – если можно

назвать сердцем то сокровеннейшее, что хранил старец, о чем он мыслил, в какие

бесконечные дали зрел. Даже блеклая картина, в которой они находились, вызывала

чувства, которых в небесном чертоге не было. Соленые брызги моря охлаждали

лица, солнечные зайчики играли на ладонях, плоды дерев были вкусны и приятны

на вид. Пребывание в нищенской плоти давало необычайные ощущения. Гроумит

давно задавался вопросом, почему их бытие в духовном мире не так приятно, как

здесь, на земле. Наверное, из-за того, отвечал сам себе, что во всех семи небесах

нет ограничений – лишь разные уровни блаженства. А тут, в бренной плоти, на

земле их сотни тысяч. «В узах вкус свободы слаще» – вспомнил он давние слова

Высшего.

Голос Творца прервал благоговейные размышления:

– Такова моя воля. Прошло время, когда я через Младшего искупил мир.

Людям этого стало недостаточно. По своей милости я даю им шанс искупить мир

через себя. И для явления славы я выбрал семерых, возглавляемых одним. Вы же

должны помогать им, в меру своего мастерства. К первому я отправил Теграмтона.

Пока что дам ему простенькое заданьице – пусть избавит людей пустыни от

бесеныша. Будущему мыслителю пора утвердиться в своей силе. И в моей тоже.

Рафа обозрел богов:

– Гроумит, зри за мальчишкой. И приведи к нему хранителя рубина. Фортуний, настанет момент, когда тебе нужно будет сохранить его от высоты и холода.

Мокошь…

Высший строго смотрел на покровительницу:

– Не мешай. Я не отдам тебе юношу. И тем более, картину.

Все встали.

Мокошь слегка наклонилась в знак почтения.

– Буду размышлять над твоей волей, Великий. Пора заняться работой.

Покровитель, духовно беднеющий, да будет растерзан на мириады гвельтов.

С этими словами она исчезла, рассыпавшись снопами багряных искр.

По установленному порядку Гроумит и Фортуний рассеялись после

разрешения Высшего.

Старец подошел к краю чаши, оперся о каменные перила. Глаза изучали

далекий эмпирей, за которым, в невидимой человеческому взору дали, начиналась

населенная людьми земля. За семь тысяч лет род людской довел картину до

ужасного состояния, упреждая самые пессимистичные виды Творца на пару тысяч

человеческих годков. И теперь, когда оставалась сотня лет до катарсиса, перерождения, появились искры, исцеляющие обезображенное полотно. Высший, несомненно, был рад тому, что часть Его сущности пробилась в этом захудалом

мире. Вот только смущали покровители. Слишком замысловатыми казались им

планы Творца. Если Гроумит и Фортуний слушались, ожидая, что когда-то

подрастут, поймут, впитают божественные искры, то Мокошь все чаще проявляла

своеволие. Ишгар вообще оказался неспособным к милосердию. Строптивые

подростки – так бы их назвали в человеческом мире.

– Да, – вздохнул старец, – придется им в этот раз играть роли намного ниже

своих способностей.

Верховный некоторое время прогуливался по саду, наслаждаясь апельсинами и

яблоками, приятным соленым воздухом, ароматом хвои и черемухи. Вдоволь

нагулявшись, назвавшийся Рафой хлопнул в старческие ладоши и яркой вспышкой

осветил озаряемый засыпающим солнцем небосвод.

***

Пустоту коридора заполнил мерный гул шагов. Каждый раз ступни врезались в

твердый металлический пол, создавая волну звука. Пространство сжималось и, отражаясь от полукруглого гофрированного свода, обрушивало на идущего

объемное эхо.

В дверь постучали. Молодой светловолосый мужчина отложил перо, поправил

очки. Полные пальцы дробью пробежались по прозрачной поверхности стола. Стук

повторился.

– Заходи, еще с входного блока услышал.

Из поверхности стены проявлялся силуэт человека, атомы металлической

преграды раздвигались и вот, перед Сартмесом стоял прилично исхудавший парень.

Глаза светились, на смуглом лице растянулась довольная улыбка. Он привычно

махнул головой, поправляя темно-фиолетовую, потяжелевшую от дождя шевелюру.

На пол полетели брызги, ученый неприятно поморщился, пальцы опять зажали

перо, начали малевать на поверхности кристалла замысловатые графики и

формулы.

– Опять ты со своими спортивными замашками. Между прочим, с такой

комплекцией, заболеть в две секунды.

Диптрен скинул плащ, одернул затопорщившуюся рубашку. На стеллаже

горделиво занимали свои постаменты образцы породы, фигурки экспериментально

выращенных животных, макеты аппаратов – прямо-таки коллекция увлеченного

подростка. Вико Сартмес стал великолепным кабинетным ученым, создавая теории

и проводя лабораторные опыты, при этом не вполне трезво осознавал реальность за

пределами научного комплекса. «Но ведь этого и не нужно» – напомнил себе Ирэн.

Мировое Древо создавалось как площадка для наращивания интеллектуальной и

экспериментальной базы, проведения опытов. Здесь разрабатывалось множество

видов модуляторов, источники и поглотители энергии, различные биопласты.

Ученым не нужна прибыль, их мысль устремляется дальше, вслед за неведомой

химерой, они томимы жаждой познания. Вот и сейчас располневший от

неподвижной жизни сокурсник содрогается от одной мысли о внешнем мире –

холодные капли воды вызывают у него дискомфорт. «Я же практик до мозга

костей» – Диптрен тоже по праву относился к научной элите, -«каждый шаг

направляю для изменения. Мира, себя, других. Зачем голая теория, она бесполезна.

Только мозг греет. Да чувство собственного достоинства».

– А-а-а, Вик.

Ученый вздрогнул, уже позабыл, что у него гости. Обернулся, тяжело вздохнул

– опять его тянут в этот тусклый мир.

– Да, я в твоём распоряжении.

– Над чем ты сейчас работаешь?

У мужчины просветлел взгляд, на лице скользнуло одобрение. Он указал на

кристалл.

– Смотри. Извини, присаживайся. Придвинься. Видишь вот этот блок? Долгое

время наша лаборатория работала над созданием искусственной биологической

массы – мышц, тканей, костей. Удалось создать животных, даже утерянных и

привить им необходимые для существования навыки.

Он поправил очки, указательный и большой пальцы левой руки отерли уголки

губ.

– Ваши практики их отправили восстанавливать квазиестественную среду

обитания на островах. Некоторые смогли размножаться, оказались способны

выживать.

Диптрен слушал внимательно, смахнул налипшую на лоб прядь:

– Но?

Сартмес виноватым тоном произнес:

– Приспособленность эта слишком мала. Ее можно сравнить с маятником – на

изменение погоды слегка редеет, или густеет шерстяной покров, к примеру. А в

остальном… Предок и потомок абсолютно идентичны. Как клоны. Они не умеют

приобретать новые навыки, микроэволюция внутри вида отсутствует.

– И вы сейчас разрабатываете блок искусственного интеллекта? Накопления

опыта предков, передающегося с генами?

У толстяка от возбуждения затряслись руки, лицо порозовело. Видимо,

автором идеи был он, и догадка Диптрена была лестным комплиментом:

– Правильно! Не совсем интеллект, до этого далеко, а вот блок переноса и

накопления опыта – поточнее. Модели сырые, весьма грубые, но мы находимся на

грани открытия. Ирэн! Возможно, через несколько лет мы сможем создать вид, по

качеству мозга не уступающий человеческому!

Черноволосый молчал. Потер ладони, пальцы правой руки задумчиво

затеребили ухо.

– Помоги мне в одной задумке. Вы предоставите место для испытания

разработок. А я создам формы и займусь огранкой некоторых ваших моделей –

опыт есть, не сомневайся.

Сартмес хмыкнул.

– К чему это тебе?

Парень улыбнулся, глаза светились:

– Хочу оживить людскую фантазию. Да, я стяжатель, мне развитие во имя

развития чуждо. Но зато блоки пройдут интенсивную проверку, у лаборатории

будет много полезных данных. Ваш отдел в этом скоро убедится.

Глава 22. Невинная

Оранжевые язычки неуверенно поднялись и лизнули нанизанного на вертел

кабана. Гуцуп стиснул неполнозубые челюсти, хворост с треском надломился и

бродяга подкинул веток занявшемуся огню. Пламя жадно объяло добычу. Запах

дыма заглушила сладкая вонь паленой щетины, смешиваясь с ароматом

жарящегося мяса. Капли жира, шипя стекали по туше и срывались на краснеющие

угли. Улейх достал небольшой цветастый туесок. Разбойник поморщился:

– Испортишь мясо своими травами, зарежу.

Второй посмотрел испуганно, убрал приправу в мешок. Стал оправдываться:

– Надо вонь от мочи перебить и хворь изгнать. Мало ли какая зараза.

Первый повернул вертел, улегся на тюфяк.

– Скотина то степная, чистая. Это от домашней свиньи можно занемочь. Да от

трав твоих скорей ноги протянешь. Рюмик-то, покойный, после твоих корешков

прямо в седле обделался. Да еще подле кагана. Обоих резать пришлось. Его то что

– таких, как он – сотни, а коня жалко. Посмотри, чего там еще есть?

Молодой степняк повернулся к лежащему на песчанике телу, стал рыскать в

кафтане. Из глазницы, руки и груди торчат неоперенные стрелы. Женщина

оказалась горда, не бежала, не молила – даже когда насиловали, не проронила ни

звука. Уже потом Гуцуп, издеваясь, стрелял. Почти в упор. Сначала в руку, потом в

грудь и, наконец, в голову. Улейх же ощущал себя побежденным, униженным, осмеянным. Одно дело, когда крестьянки орут, убегают, плачут, сопротивляются.

Испытываешь презрение к этим оседлым, похожим на человека, скотам. Таких и

взять не зазорно. Но когда молчат и тихо ненавидят… Мысли прервал грубый

окрик:

– Ну, слизень, чего там? Хватит у этой бабы в нутрях ковыряться. Потом еще

такую найдем.

– Нет ничего. Здесь люди нищие, турмы их не жалуют.

Гуцул огрызнулся, почесал толстое брюхо:

– Будто нас жалуют. Пока сами не оборотимся, мы для них как помои. Как

придем в пристань, надо Махора прирезать. В жертву Ваалу. Надоело уже

человеком быть, только и делаешь, что за стеной путников гра…

Череп Гуцупа пробил тяжелый тесак, на лицо худого брызнула кровь с

похожим на студень мозгом. Испуганный Улейх открыл было рот, пытаясь

закричать, но услышал лишь бульканье. Из горла торчало кривое черное лезвие.

Крови на металле не было.

Грозный мужчина соскочил с гнедого коня, встал над бьющимися в агонии

телами. Лысая голова блестит на солнце. Темная, из вареной кожи безрукавка с

медными застежками, по крепким рукам пробегают изогнутые шланги вен, шерстяные штаны плотно обхватили ноги, прорисовывая каждую жилку. Густые, черные как смоль, брови сдвинулись, один глаз закрыт повязкой. Человек протянул

руку и без усилия выдернул клинок из горла степняка. На лезвие проскакивали

красноватые жилки. Ухмыльнулся:

– Проклятие не вернется, пока не будет пролита невинная кровь. А эти уж

точно не ангелы. Хорошо, что обед приготовили.

***

От дома Фемиста герои пошли короткой тропкой, благо старый монах указал

направление. Невидимая дорожка петляла среди буераков и колдобин, после

путников над землей еще долго витала красноватая пыль.

Огненный шар поднялся высоко над горным хребтом, опалял кожу, слепил

глаза. Авенир с Парменом намотали, по совету Фемиста, тюрбаны, закрыли тканью

лица, оставив лишь узкие щелки для глаз. Корво махнул рукой, мол, ему солнце не

страшно, да и пустую голову напечь невозможно, сидел на коне прямо, смотрел, почти не щурясь. Рыжая поросль под лучами сияет как огненные языки, борода

спереди закрывает массивную шею, которая со спины кажется продолжением

головы. Под легкой кольчугой видны массивные плечи и торс с небольшими, уже

вытопленными спавшими боками.

За время путешествия бородач немало схуднул – долгие переходы, отсутствие

кабанины, схватки с мелкими шайками дали результат. В правой руке поводья, левая крепко зажимает фальчион. Здесь, среди каменистой пустыни, нужно всегда

быть начеку. Хоть до первых ворот турмов и идти еще пару дней, по местности

рыскают любители легкой наживы – одинокие разбойники, степняцкие шайки, да

искусные асассины.

Авенир погладил морду Унтц-Гаки. Муравиту было тяжело в жарком климате

– такие существа привыкли обитать под землей в темноте и прохладе, но животное

не показывало усталости, лишь по мелкому дрожанию волхв определял, что друг

изможден. Иногда останавливался, смачивал блестящую голову водой.

Смуглый был в этот раз немногословен. Конь послушно шел за героями,

Пармен же просто сидел, точил кинжалы, да напевал под нос заунывную мелодию.

Авенир подсовывал бодрящие травы, настои – но юноша отнекивался, молчал, отрешенно смотрел вдаль.

Ветер донес запах дыма. Кони всхрапнули, замотали мордами. Герои

настороженно вгляделись в даль. В мареве виднелась восходящая в небо, тоненькая

черная струйка. С места, от которого исходил дымок, что-то копошилось.

Подойдя, путники увидели двух марглов. Существа катались по земле,

поднимая столбы пыли, когтистые лапы бешено вращались, пытаясь выцарапать

врагу глаза. Зверьки тяжело сопели, бились уже долго, но никто и не собирался

уступать добычу. Добычей же были два обгорелых тела, положенных друг на друга.

Под ними еще оставался жар, лохмотья одежды тлели, дымились.

Корво мягко спрыгнул с коня и, с несвойственной такому бочонку легкостью, подобрался к марглам. Резкий выпад, и вот, в руке яростно трепыхается, дико

визжа, небольшое существо, размером с крупного кота. Второй пустился наутек.

Бородач расхохотался:

– Вот, драчуны то? А! Я, значит, противника убираю, даю животине пожрать, а

тот в кусты!

Авенир слез с муравита, прошелся. Внимательно осмотрел место, присел.

Пальцы коснулись земли, растерли красноватый комок. Лицо посуровело, губы

плотно сжаты. Еще раз огляделся, помотал головой. Тихо пробормотал защитное

заклинание. Подошел к биюргуну, отломал ветвь. Корво с интересом наблюдал за

действиями волхва, даже Пармен отвлекся от дум.

– Это ты что делаешь?

Авенир фыркнул, руки заняты работой, а тут отвлекают:

– Погребальный щит. Здесь зарыта невинная жертва.

Корво пожал плечами:

– Всех не погребешь. Жаль их, конечно.

Авенир мотнул головой:

– Это свежая. Если не приложить защиту, душа восстанет в образе навьи. Пока

дойдем до ворот, уж прилепится к кому-то из нас. Охота делить тело с упыркой?

Волхв молча доделал венок, раздвинул каменные пласты, аккуратно положил в

ямку оберег. Обряд прервался воплем. Маргл воспользовался тем, что бородач

отвлекся, и освободился из хвата, заодно прокусив запястье.

Пармен мгновенно выхватил кинжал. Бросок, свист – и в кустах раздался визг

животного, похожий на крик младенца.

Корво схватился за руку. Запястье распухло, потемнело, из язвы вытекала

желтая вязкая жидкость. Авенир подскочил, осмотрел рану. Брови сдвинулись, губы задрожали.

Пармен выпалил:

– Давай же, лечи скорей. Не видишь, воспаление распространяется.

Корво сидел, зажав руку, на лбу проступили крупные капли пота, зубы

стучали. Авенир встал, голова вертелась из стороны в сторону:

– По действию схоже с килейным ядом. У меня нет противоядия. Полынный

отвар бы мог помочь, да прошли мы те места. За час не успеем.

Рыжий великан прохрипел, сквозь зубы вырвалось судорожный глас.

– В моем тюке.

Волхв стремительно двинулся к заплечному мешку, махом открыл, рука

нашарила сверток. Развернул. Засыпав полынь в ступку, налил из мехов воды, кинул тертого имбиря, корня тагоры, сухого огнецвета. Густую зеленоватую массу

приложил к ране, туго замотал. Остаток развел водой, влил в глотку Корво – у того

так стучали зубы, что пришлось просунуть меж челюстей деревянную лопатку.

Гигант завалился наземь, корчи проходили. Вот уже отошел, сидит, зевает.

Отправились дальше. По дороге Пармен подскакал к рыжему, убедившись, что

волхв «утонул» в книге, шепнул:

– Ты зачем полыни набрал?

Бородач смутился, покраснел:

– Так это ж… Авенир говорил, что мясо нарастает.

Смуглый оскалился:

– Да у тебя и так этого мяса… Поделишься?

Глава 23. Игра на выбывание

Трехметровый огр, угрожающе рыча, замахнулся кряжистую дубину и

неуклюже кинулся на серебристого вервольфа. Тот был наготове, шерсть на

загривке дыбом, острые когти отливают медью, глаза-щелочки внимательно бдят за

противником. Зеленокожий монстр промахнулся и упал, влекомый тяжелым

оружием. С виду, похожее на волка – только в два раза выше и с более мощными

передними лапами, существо, полоснуло когтями, на плече гиганта проступили

пятна алой крови. Тот истошно завопил, перехватил дубину и очертя голову

понесся на противника. Вервольф выждал, пока между ними осталось пару метров, и кинулся огру под ноги. Послышался тупой удар, огромная зеленая туша, споткнувшись, кувыркнулась и растянулась на мягкой земле. Хищник запрыгнул на

спину, послышался треск раздираемой шкуры. Пахнуло мочой, в воздух полетели

лоскутья кожи, кровь щедро поила почву, закрашивала в багрянец траву и

булыжники.

Прозвучал гонг, вервольф спрыгнул и понуро побрел в свой загон. Огр

попытался подняться, но лапы отказали, тело содрогалось от судорог. На пятый раз

существу удалось с трудом приподняться, побежденный гигант поплелся в

оборудованную лечебным оборудованием камеру. Его сразу окружили работники

лаборатории – один дезинфицировал раны, другой проверял повреждения, третий –

осматривал пасть.

В наблюдательной кабине Диптрен и Сартмес наслаждались настоящим

зерновым кофе:

– Вервольф достиг внушительных результатов за короткое время.

Вико анализировал схватку:

– Да, если смотреть только на победу. Но огр научился пользоваться

предметом. Кроме того, мохнатый вырос намного меньше зеленого.

Диптрен что-то рисовал в кристалле. Стилус скользил по синеватой

поверхности, подтягивал линии, переключал слои.

– Огру мы загружали паттерны развития мышления. А вервольфу – животных

инстинктов. Думаю, зеленый – если, конечно, доживет – станет подобен человеку.

Так что отставание в развитии – временное. Интересно, когда у образцов

разовьется осознанная речь?

Ученый подошел к парню, взглянул на схему.

– Ты неплохо наживешься на продаже существ, вот только безопасно ли это?

Диптрен кивнул, не отрывая взгляда:

– У образцов нет свободоволия. Даже развиваются через пробы и ошибки, никакого творческого мышления. Их легко перепрограммировать модуляторами.

Они всего лишь компьютеры из мяса.

– В любом компьютере может быть сбой. Даже кристаллы последнего

поколения дают осечку – а казалось бы…

– Хватит о делах. Огр восстановится за неделю. Вервольф за это время еще

подрастет, закрепит повадки хищника. Дел на сегодня нет. Давай заглянем в

игротерру?

– Хорошо. А потом по кружке эля в «Витязе».

– Расчет картой или златом?

– Златом. Это сейчас модно.

«Идет игра с утра и до утра…

Не знает боли и прощальных горьких слов

Этот самый новый из миров!»

(Твой новый мир. Ария)

«Загрузка завершена. Захват чертога. Сложность легкая».

Всадник вскинул знамя. Пронзительно затрубили в рог. Диптрен, облаченный

в легкую кольчугу и шелом с гравировкой сокола, вместе с десятком ратников

кинулся осаждать крепость. Миновав острые колья засеки, он взбежал на насыпь.

За ней расположился бочажный ров, ограждавший стену из лиственных стволов –

очищенных и заостренных.

«Они не станут охранять эту стену. Основные силы обороняют врата».

Там, за оградой, находится Вико Сартмес, его противник. Полноватый и

неторопливый в жизни – здесь он может победить, если будет думать быстрее.

Настоящих игроков немного – человек пять, остальные – боты. Хорошие битвы

приходятся на вечера и выходные, хотя в клонах и заложено больше программ, в

людях есть непредсказуемость, ошибка, иногда оказывающаяся идеальным

решением.

Ирэн дал знак и его десяток принялся осыпать поверхность чужаков стрелами.

Одновременно Диптрен закинул кошку, взобрался по канату к верху стены.

«Живые бы уже пронзили мне лодыжку или плечо».

Перемахнув через ограду, парень спрыгнул с лестницы и огляделся. Крытые

избы, стойла, огороды. Услыхал шорох – «кто на этот раз?»

Засвистела тетива, юноша уклонился. Наконечник скользнул по колечкам, укрывавшим руку – Диптрен, не целясь, выдернул кинжал, метнул – в одном из

домиков раздался стон. Справа выбежало двое, невысокие, в тусклом свете блестят

голые тела, глаза горят огнем, копыта яростно стучат по обработанному камню.

Черти. Он и сам мог принять такой облик – сил больше, быстрее. Только из оружия

– две сабли и никакой защиты. Усмехнулся. «Поиграем». Он бросился им

навстречу, на бегу сняв со спины круглый щит, крутанув легкий клинок. Слабое

место чертей – голова. То есть, разрубить ее сложно – лобная кость тверда, стрела

не прошибет. А вот в плане хитростей – головой не думают, хоть и вертятся, аки

ошпаренные, но прут напролом.

Когда до встречи с вопящими тварями оставалсь шаг, Диптрен резко дал влево, и, падая, с силой выпрямил руку с мечом. Существо упало, на месте укола осталось

тонкое красное пятно. Покончив со вторым таким же образом, воин принялся за

обыск изб. Нужно заглянуть в каждый дом – победный артефакт может быть где

угодно.

Сартмес ожидал его на небольшой расчищенной кулиге. Ирэн предполагал, что соперник выберет мускулистое тело начальника стражи. Но тому больше

пришелся по вкусу тюремщик – здоровенный бородатый детина в рогатом шлеме, в

вареной коже, с внушительным топором. Подле лежали поверженные тела – с

десяток ботов и два-три человека.

– Встречай смерть, узкоглазый.

Великан оказался на удивление ловким. Диптрен с трудом отражал удары

стремительно вращающегося топора – все-таки силы захватчика-татарина меньше

скандинавского наемника-викинга. Ощутив усталость, заметив на теле порезы и

ссадины (Вико пару раз кинул в Ирэна табуретом), налетчик побежал.

«Не сила, так скорость».

Он вилял по узким улочкам, забегая в дома, заглядывая под скамьи и столы в

поисках артефакта. Поиски завели его в каземат. В каменном мешке, под

соломенной подстилкой, в куче навоза и мочи, он отыскал его. Артефакт – синее

яйцо, расписанное золотом и медью.

За спиной послышалось тяжелое сопение. Диптрен, лучезарно улыбаясь

повернулся. Тюремщик залился краской, на губах выступила пена, как у

юродивого, глаза закатывались. Юноша привычно тряхнул фиолетовой шевелюрой, приставил к яйцу кинжал:

– Учись, детка!

Изумленный татарин пялился то на разбитое яйцо, то на оскалившегося, заслонившего собой выход, скандинава. Вико занес топор:

– Учусь.

В ресторане пахло жареным мясом и свежими огурцами. Работники

«Экостарс», дабы не привлекать внимание (белые халаты остались классической

формой компании), облеклись в удобные одежды князей. Ноги приятно греют

шерстяные кюлоты, заправленные в сапоги из мягкой козьей шкуры. Плечи

Диптрена укрывал широкий темный плащ, Сартмес ограничился скромным

кафтаном.

– Неплохая игра.

– Новичкам везет. Придумка с фальшивкой – хороший ход. Надобно тебя взять

в игротерру военных действий – автоматы, танки, гранаты – блеск! И в

фэнтезийную – с магами и драконами.

Рыжая девчушка расторопно подбежала к завсегдатаям, на стол улеглись

пузатые кружки. От жидкости шел пар, ощущался аромат пряностей.

Темноволосый отхлебнул, поморщился:

– Почему ты меня пригласил?

Ученый покраснел, кивнул:

– Никогда не умел хитрить… да и не хочу. Я согласился внедрить твои

проекты, надеясь взамен получить помощь.

Диптрен наклонился к Сартмесу. Черные глаза внимательно смотрели на

мужчину. Тот продолжал:

– Проект «Мировое Древо» запущен, но ему… не хватает популярности.

Кадры не появляются, люди оставляют исследования, уходят в бизнес. Мы

наладили производство существующих биопластов, модуляторов, стилусов…

Деньги не проблема, но развитие замедлилось – катастрофически.

Парень шмыгнул, брови приподнялись:

– Чем я могу помочь?

– Дип, у тебя есть связи. В рекламе, маркетинге, привлечении внимания ты -

как рыба в воде. Подумай, как нам повысить рейтинг? Чтобы люди

заинтересовались? Я уже сказал, что вопрос финансирования решен – но кадров

заинтересованных нет.

Темноволосый нахмурился, взгляд отстраненный, пальцы нервно бегают.

Через минуту-две расплылся в улыбке, глаза заблестели:

– Не кручинься, княже Сарти! Я сделаю так, что к твоему проекту люди

потянутся, как мотыльки на огонь. Только условие – во всем доверять мне и до

окончания моей работы вопросов не задавать.

Светловолосый опрокинул кружку:

– Что же, темный лорд Дип, ударим по рукам! Так, и быть, сегодня я продам

свою душу за соевую похлебку.

***

Скала упиралась в небо, норовя разорвать звездный купол, желая выпрямиться

в полный рост. Массивные серые валуны покоились на песчаных склонах, под

крутыми отвесами легко устроиться на ночлег. Меж остроконечных, выпирающих

из земли, глыб тянулись витиеватые тропки, осыпанные почерневшим от солнца

гравием. Безмолвные великаны хмурились, наблюдая за рискованными путниками, норовили испугать, сбить с пути, сбросить назойливых лазутчиков с обрыва.

У подножия стояли четверо. Они оживленно переговаривались, невысокий, крепко сбитый мужчина в очках, возбужденно размахивал руками. Капли пота

соскальзывали с лысины и блестели среди коротко подстриженной седины. Второй

покрупнее, аккуратно причесанный, спокойно курил трубку, неторопливо подсыпал

табак. Двое молодых – светловолосый полный юноша и худощавый парень с черно-

синими волосами сидели на невидимых креслах, мерно покачиваясь под порывами

теплого ветра. Вечерело, в черноте неба мерцали синевой звёзды, установленные в

позолоченных торшерах, сферы тускло освещали алодь, придавали ей

таинственность.

– Поверить не могу, что вы сотворили из научного проекта балаган!!! Да как у

вас нейронов хватило в наше с герром отсутствие вытворить такое?

Раскрасневшийся профессор окончил тираду, перевел дыхание. Гринвин

всегда был консерватором до мозга костей. Даже дома вместо кристалла стоял

железный гудящий компьютер, зубы чистил обычной щеткой, а вместо мягких

кожаных сапог носил черные, зачищенные до блеска, туфли.

Облачко сизого дыма вылетело изо рта герра Кайрата и, подхваченное

ветерком, окутало голову директора. Тот положил резную, из слоновьей кости, трубку, потер глаза. На квадратном загорелом лице появилась снисходительная

улыбка, аккуратные брови слегка вздернулись, с отполированной бритой макушки

скатилась капля, оставляя влажный след.

– Друг мой, не надо взрываться. Диптрен, Сартмес – вы уже не студенты. И

даже не работники компании. Каждый из вас – руководитель отдельного

направления, коих в «Экостарс» четыре… подчеркиваю – всего четыре. Поэтому, господа, если ошибетесь, компания наполовину исчезнет. Я привык доверять

профессионалам, но все же, объясните необходимость настолько кардинальных

нововведений.

Синеволосый посмотрел на бледного Сартмеса. Ученый быстро и мелко

дышал, руки подрагивали. Ухмыльнулся, перевел взгляд на Хеминса с Гринвином.

Те ждали ответа, мельком оглядывались, понемногу свыкаясь с новым видом

«Мирового Древа». Диптрен привстал, потянулся. От чистого воздуха и жары

кружилась голова. Отхлебнул из мехов прохладного матэ, кашлянул:

– Стараемся идти в ногу со временем, герр Кайрат. Для исследований нужны

ученые, но все светлые головы сейчас, увы, увлечены фэнтезийной эклектикой.

Неподалеку раздался короткий писк, с обрыва упало тело. Девчушка

подскочила и, как ни в чем не бывало, принялась карабкаться обратно на уступ.

Юноша увидел изумленные взгляды, пояснил:

– Вся «гора» нашпигована регуляторами гравитации. При соударении

ощущение такое, будто бухнулся на водяной матрац. Это мелочи, давайте о сути.

«Действия бесполезны, если не вникать в суть».

Он заложил руки за спину, принялся расхаживать по равнине. Сияние

освещало серый в красную полоску халат, в нем Диптрен походил на сказочного

чародея. Остановился, почесал ухо:

– Людям нужна обертка. Им неинтересно быть обычными учеными. Хочется

чего-то таинственного. Хай-тек умер уже пару лет тому, нужно признать. Сапиенса

тянет на мистику. Если мы не дадим народу оболочку, то останемся без работников.

На лице Хеминса мелькнула тень прозрения.

– Ты хочешь сказать, что этот горный курорт…

– Всего лишь приманка. Подъём спроектирован так, что требует оптимального

сочетания мышления и сил. Кроме горных склонов, есть и другие испытания.

Сейчас уже поздний час, но аттракцион не пустует. Прошедшие все испытания

получат право учиться на «магов».

Гринвин торопливо вмешался:

– Для работы в проекте мало обладать выработанными способностями. А как

же генетическая предрасположенность?

Диптрен протянул:

– Ну… профессор, на безрыбье и рак – щука. Тем более, проект пока не

завершен. Можно, к примеру, делать тестирование в школах. Детей с хорошими

результатами брать на обучение – их формировать легче. Сейчас время массовой

фэнтезийной истерии – люди с радостью впишут своих отпрысков в ряды

компании. Кроме того, профессор – а как же я? Неблещущий генетикой и

способностями, тем не менее…

Опять раздался вопль. Альпинистка-дилетантка во второй раз пронеслась

мимо разговаривавших, бухнулась в песок. Через несколько минут приподнялась, с

подбородка текла красноватая струйка.

– Это перепад давления, из-за высоты – успокоил Диптрен – ничего страшного.

Ей просто нравится летать.

Гринвин заказал кофе. Хеминс снова набил трубку какой-то ароматной

травкой, в сгущающейся темноте поплыли причудливые белесые формы.

Сартмес ожил, поняв, что административных санкций не последует.

Пригладил белый халат, поправил прическу. Начал было говорить, но пересохшее

горло не слушалось. После глотка воды взбодрился:

– Этот «интерьер» поможет привлечь людей. Кроме этого, я и Диптрен

разработали решение другой задачи – новую схему создания и поглощения энергии

из космоса. С земли брать опасно, а существующая система малоэффективна.

Хеминс с интересом посмотрел на ученого. Тот продолжал:

– Проект Диптрена «Двулунье» предполагает вывод на орбиту спутника.

Аппарат будет взаимодействовать с Луной и выравнивать магнитную оболочку

Земли. Таким образом, мы сможем контролировать приливы и отливы, атмосферу, погоду. Хотя, придется переделать календарь, но это уже сущие пустяки.

– Продолжайте.

– Усовершенствование заключается в присоединении к спутнику подстанции, которая извлекала бы энергию из космоса и передавала её на «Мировое Древо».

Думаю, что передатчики мы спроектируем без особого труда.

Все четверо замолчали. Гринвин поглощал бифштекс, уткнувшись в поднос, что-то упрямо бурча и не желая никого замечать. Хеминс пускал облака дыма, раскачивался в невидимом кресле. Диптрен потягивал матэ. Сартмес – ну не умел

располневший товарищ думать в нерабочей обстановке – сидел и, как лесной лунь, выжидающе смотрел то на одного, то на другого. Герр Кайрат кашлянул, молниеносно встал:

– Заметано, братцы опоссумы. Даю вам карт-бланш на подобные причуды.

Только смените название проекта. Какое же это «Мировое Древо»? Название

устарело. Назовите… «Скала отваги», или «Академия магии», или… да сами

решите. Если эта мишура позволит привлечь свежие мозги, почему бы и нет?

Разговор окончен! Пойду, арендую альпеншток, что-то засвербело на скалу влезть.

***

Герои вторые сутки шли вдоль громадной каменной стены. Массивные плиты

наползали друг на друга, приплющивая одним видом. На стыках виднелась

выдавленная глина красновато-серого цвета, по стенам шли трещины, шириной в

ладонь, Пармен один раз засунул руку по плечо, долго потом вытаскивал, изорвал

рубаху, ошкурил локоть. Для стены такая трещина – как для Корво мелкая ссадина.

Авенир поглядывал на мужика, ухмылялся. Когда впервые с ним встретились в

Дольснеях, был тощ, как проспавший три зимы медведь. Сказалось сцерское иго.

Сейчас же, за время походов, сражений да опустошительных набегов на едальни

(волхв добавлял жгучие травки, вызывавшие зверющий аппетит), бородач раздался, кости обросли добротным мясом, лицо стало квадратным, а на шею вместо оберега

можно наковальню вешать. Знойное солнце окончательно вытопило остатки сала, под кожей прокатывались валики мускулов – когда великан снимал душегрейку, селяне охали от изрезывавших спину борозд и бугристого пресса. «Прямо второй

Сивуш». Подумывал заняться Парменом, в дороге меткий цыганенок пригодится, вот только подождать, пока мозги на место встанут. А то сила без ума – как медведь

без ошейника, загубит в первой стычке. Ему, волхву, форму тоже держать нужно, но не так. Чем больше мяса, тем меньше чаровства, а силы чародейские еще

пригодятся.

Думы развеял удивленный вздох цыганенка. Пармен пялил округленные глаза

– туда, где стена переходила во врата. Огроменные блестящие петли держали

створку, сколоченную из стволов вековых дерев. Гигантские стволы просмолены, плотно прилажены друг ко другу, обтесано так, что не зацепишься. Корво с силой

ударил по дереву фальчионом. Клинок отскочил, на лезвии появилась зазубрина.

Ствол все также блестел, абсолютно гладкий, без мельчайших царапин.

– Куда нас привел, кудесник?

Бородач потирал кисть, с нескрываемым восторгом обозревая

возвышающуюся преграду.

– Какие же великаны строили этот град? В прошлый раз – годков десять назад

– здесь был проходной двор, а теперь словно подменили.

Авенир щурился, силясь узреть щель. Пармен мог бы поклясться, что слышит

треск волшебных мозгов. Волхв ударил посохом оземь, угодил в глиняный черепок, раскрошив тот в пыль.

– Открываются наружу, или толкать внутрь нет смысла. Даже муравит не

сдюжит. И щели нет, прилажено плотно. Унтц-Гаки, попробуй вглубь прорыть.

Его развьючили и тот зарылся в землю. Каменная крошка и пыль вылетали из

образовавшейся ямы, забивали глаза. Троица поспешно отошла. Через несколько

минут скрип исчез.

Путники уже вовсю скучали, когда вдруг из норы появилась морда, вся в

красноватой грязи. Муравит выполз на поверхность, принялся тереться об сухую

траву, освобождаясь от глины, оставляя на земле остатки шкуры.

Там, где недавно росла шерсть, виднелись черные пластины, местами

сочилась сукровица, пахло паленым. Унтц-Гаки шелестнул жвалами:

– Стена вглубь. Ниже горячо. Не пролезть.

Пармен ругнулся, посмотрел на Корво:

– И чего делать? Все – домой пойдем – окончен квест, дверь не открыли?

Мужичина восхищенно бормотал:

– Ну, турмы, ну хитрецы. Закопать стены, чтобы не подрыли. Это ж еще под

ворота надо лаз прикрыть. Великий, должно быть, народ. Нир, может магией, а?

Волхв смутился.

– Что я сделать могу с этой стенкой? Тут наверняка маги помощнее меня

старались. Да и я пока что больше волхвованиями. Мое дело – травы собирать, зелья варить, погоду творить по надобности. А магия – это так, на черную нужду.

Корво улыбнулся:

– Вот и попрактикуешься. Чай, хуже не будет.

Авенир отогнал соратников подальше. Взмахнул жезлом – глаза прикрыты, уста бормочут неведомые слова. Жезл в руке волхва побелел, ралисту накалился, вспалил оранжевыми языками. Чародей выпрямил руку, из жезла вырвался

огромный коричневатый шар, с треском ударил о врата. Раздался всплеск, в ушах

зазвенело, муравит молниеносно зарылся в землю, кони жалобно заржали. Героев

накрыло волной мутной жижи, от тухлого запаха Пармена вывернуло, Авенир и

Корво держались, хоть и позеленели, став похожими на болотных набов.

Бородач сплюнул:

– В следующий раз будешь практиковаться в одиночку в своей черной нужде.

Вонючий едкий туман рассеялся. Врата стояли неподвижно, повреждений не

было. Авенир растеряно сказал:

– Надо другой шар попробовать. Огненный или каменный. В заклинании одно

слово поменять.

Пармен стоял на четвереньках, поднял голову и жалобно проблеял:

– Не надо ничего менять, а? От второго заклинания кишки вывернет. Наружу

вывернет, а не просто.

Унтц-Гаки вылез на поверхность. Антеннки подрагивали:

– Слышу треск. Идет большой.

Шаги загромыхали, словно с вершины горы на землю падали гигантские

каменья. Врата без скрипа приоткрылись, из щели показалось старческое лицо.

Морщины разрезали лоб и скулы, глаза светились оранжевыми огоньками. Ветхий

маг скривился в недовольной гримасе, уголки губ оголили острые желтые зубы.

– Чего надо?

Авенир выступил вперед:

– Досточтимый! Позволь путникам пройти в Турмагу.

– Идите вон отсюда, пока с грязью не смешал. Даже слышать не желаю о

мерзких турмах.

Корво подался поближе:

– Обижаешь, старче. Закон странноприимства нарушать не следует. Особенно

тебе, умудренному веками.

Врата закрылись, послышалась приглушенная ругань. Раздался щелчок, двери

распахнулись на всю ширину. Перед героями стоял гигант, облаченный в темную

робу, на голове уместилась широкополая шляпа. Маг недовольно пискнул:

– Заходите.

Пармен быстро растреножил коней. От мага на треснувших камнях оставались

светящиеся следы, от них веяло жаром и пылью. Герои мчали во весь опор, едва ли

не теряя хозяина из виду.

Наконец, ход вывел к необъятной пещере. Темень, с потолка капает вода, под

ногами скрипит песок. Чуть дальше показалась вогнанная в стену дверь. Маг

хлопнул в ладоши, по стенам загорелись факелы. Тусклый свет едва освещал

покои. Вокруг голый камень, посредине стоит постамент с рукописями и книгами.

В одном углу пепелище, да котел, в другом – ложе, устланное шкурами коз, коров, медведей и лосей. Старик со вздохом улегся.

– Откуда пришли?

Пармен раскрыл рот:

– По миру идем. Родства нигде нет, брошены на волю Фортуния, великий.

Старик зевнул:

– Я-то разве великий? Вот брат мой был, Маличбран, тот да, действительно.

Горами тряс, ниспровергал царства. Даже драконы его умять не могли. Погиб по

глупости. С голодухи натрескался ядовитого плюща. Так пронесло, половина

великого града Бангхилла задохнулась. Он еще не мог все уразуметь – вроде и от

яда умирать пора, а некогда. Нет, я не великий. Обучаюсь еще.

Корво почесал пятерней затылок:

– Может поесть чего? На пустой желудок как-то не говорится.

Маг махнул рукой. В воздухе возникла туша быка.

– Вот. На пепелище, за котлом лучинки лежат. Сготовьте, коли голодны. Я с

утра трапезничал.

Лучинки за котлом оказались массивными бревнами. Муравит, щелкая

блестящими жвалами, нацарапал чурок. Пока Авенир с Парменом устраивали очаг, Корво разделал тушу. В воздухе разнесся аромат жареного мяса, желудки героев

немедля затребовали еды. Кипящий жир стекал с мяса, падал на раскаленные угли, шипя, источал вкусный дымок. Волхв достал из котомки травы, плеснул в пиалу

воды, все тщательно замешал.

Жевали молча, наслаждаясь каждым куском. Требуху бросили Унтц-Гаки, тот

жадно смолол кишки, даже глаза-бусины, всегда черные, как-то необычно

засветились. Царапины и ожоги муравита затягивались быстро, на голой шкуре

прорастали плотными рядками твердые острые щетинки.

Взгляд подернулся мутной пеленой, захотелось поудобней устроиться на

топчане, но Авенир с усилием встал, скинув покрывало дремы. Пармен с Корво

похрапывали, подложив тюки под головы. Волхв подошел к читающему магу.

– Благодарствуем за приют. Как твое имя, хозяин?

Маг удивился, оторвался от книги. На кончике носа нависла прозрачная капля, сорвалась и плюхнулась рядом с юношей, окатив солоноватыми брызгами.

– Много веков прошло. Я уж и не помню, как меня кличут. Зачем тебе?

– Древние говорят, по имени можно определить личину, характер, судьбу.

Гигант улыбнулся.

– В таком случае у меня уже нет судьбы.

– Зачем же тогда изучать книги, манускрипты, письмена?

Старик озадаченно посмотрел на волхва. Брови сдвинулись, морщины стали

еще глубже.

– Чтобы знать. Чтобы осмыслить бытие мира. Мы очень малы, но каждый

может стать великим. Есть, например, легенда о последней битве, когда восемь

великих победят Змея. И начнется новый мир. А я думаю – зачем вообще начинать

что-то новое? Ведь это получается тогда не последняя битва, а так, мелкая стычка

людей и хранителя смерти. Я изучаю, чтобы понять всё это. И сам становлюсь

могущественнее. Спи, юноша. Люди не хотят разуметь волю Высшего, а которые

хотят, часто не знают, как к Нему подобраться.

Авенир проснулся от тупого раздражающего звука. Разлепил сонные глаза, промочил горло квасом. Возле котла ощущалось шевеление, раздавались глухие

удары. Корво придавил к полу тощую диваху и бил наотмашь. Волхв пригляделся.

Она была странно бледна, громадные лиловые глаза полны ярости, такие же

лиловые губы растянулись в злобной гримасе. Откинув бородача, кинулась было

наутек, но Корво схватил за ногу, подмял под себя шипящую вурдалачку, заломал

руки, накрепко связал ремнем. Поднялся, отер лоб, дал сапогом по голове. Тварь

смотрела дико. Злобно прошипела:

– Я натравлю сестер. Они разорвут тебя на части, выпьют до капли кровь… Но

сначала… Ты испытаешь такие муки, что будешь умолять о смерти.

Корво усмехнулся.

– И их в узел свяжем. Знай, как шалить. На турманском рынке за тебя много

дадут.

Волхв привстал:

– Что ты там возишься? Разжигай огонь, мясо жарить.

– Где мясо?

– А под тобой что? Самое оно будет.

– Нельзя. От такой и полынь не спасет. Даже свиньи потравятся.

– Ну, тогда Пармену дай, он сжует.

Корво несколько раз пнул упырку вбок, принялся будить цыганенка. Старый

маг тем временем всхрапнул, протер красные невыспанные глаза. С удивлением

уставился на связанную пленницу:

– Эка химера! Мне уж с три сотни лет кошмары снятся – а я всё на затхлый

воздух да переходный возраст бурчал. А тут все очень даже просто оказалось.

Жизнь потекла своим чередом. Пармен запалил лучину, развел костерок, обходил извивающуюся девушку за пять шагов, искоса смотрел на обвязанные

ремешком руки. Корво достал камень, пещеру огласил отвратительный скрежет –

бородач отглаживал свежую зазубрину. Авенир вполз на книжный постамент, о

чем-то говаривал с магом. Коней выпустили попастись – старик между делом

наколдовал зеленеющий сочной травой луг, да оградку.

После завтрака хозяин пещеры молвил:

– Ну, молодцы, благодарствую. Если б не вы, я так и ходил бы злой. Сосала бы

эта тварина мою силу и дальше. Да и жареного давненько не ел. Сырого закинешь

и за чтение.

Корво подернул плечом:

– Спасибо в котомку не закинешь. И в поперечине толще не станешь.

Маг ощерился:

– Знаю. Проверял. Раз духу перечить хватило, укажу выход в Турмагу. Сами то

будете по тропке заговоренной петлять, пока не усопнете.

Авенир кивнул:

– Признательны за помощь. Да и за урок ценный. Мы себе нетопыря изловили, на том спасибо. Будет, кого продать.

Старик зевнул. Тускло блеснули желтоватые зубы. Волхв заметил, что клыки

укоротились, черты лица утратили звероватость. Еще б сотня, другая лет и

превратился бы маг в вурдалака. Хозяин пещеры глотнул вина из деревянного

кубка, продолжил:

– Даю вам выбрать из моей кладовой по вещице. Они мне, один пень,

бесполезны. Активную магию давно забросил, все чтением занимаюсь.

Из стены, скрежеща, выползли каменные ставни, полетели комья грязи,

взорвались о пол, взыбили клубы пыли. Перед героями предстала комната, в

которой по полкам аккуратно были выложены всяческие артефакты.

Авенир долго рассматривал вещицы, вертел, нюхал, даже лизнул некоторые. С

сожалением вздохнул, отправил в карман кожаный браслет, украшенный мутными

пластинами. Корво думать не любил – выбрал легкий шелом, по краю которого шла

кольчужная бармица, укрывающая щеки и шею от ударов. Пармен схватил тонкий

ремень, на пряжке выгравирован орел, сразу же подпоясал штаны, веревку бережно

сунул в узел – еще пригодится в дороге.

Коней изловили, на муравита водрузили шипящую упырку, покрыли плащом, чтобы солнцем не пожгло. Старый маг охнул, размял кости и протянул руки. Из

кончиков пальцев вырвались синеватые лучи, ударились в стену. Посыпались

камни, песок, заскрежетало. Открылась неширокая трещина, Унтц-Гаки прополз, шоркая боками. Только герои вышли, стена плотно сомкнулась. В темном коридоре

пахло сеном и навозом, через щели струились лучи света. Деревянные ставни

распахнулись, странники вывалились на залитую светом площадь. В изумлении

оглянулись на стоящий позади одинокий, полуразвалившийся коровник.

Корво присвистнул:

– Ну и кудесник. Так могуч, что горами трясти умеет, а живет в сарае.

Ахалтекинец возмущенно заржал, морда потянулась в сторону базара. Там, под цветастыми накидками, на торговых лотках лежала свежая зелень. Кинза, чеснок, укроп, перец и горошек – травы и пряности забивали нос. Путники

приостановились. Авенир поворотил муравита в сторону торгашей, Корво

остановил:

– Смотри, коня твоего испужаются, тухлятиной закидают.

Волхв равнодушно пожал плечами:

– Здесь и не таких видали. Старик рассказал, что это обиталище каменных

турмов. Днем похожи на людей, а ночью перекидываются в разных тварей. С виду

плотяные, на самом деле – из камня. Легенды говорят, что слишком долго

проводили времени на каменоломнях, и стали превращаться в гранит. Кто-то

остолбенел, выжившие обернулись каменными големами. Да и власть Зуритая

способствовала превращению.

– А зачем камням базар? – вмешался Пармен.

Бородач улыбнулся:

– Торговать всем нужно. Турмы не камни, а так – полукаменные существа. Им

тоже и есть и… в отхожку надо.

Авенир пожал плечами:

– Прежде чем до вторых врат добираться, надо осмотреться. А на базаре, как в

корчме – самые последние вести, слухи, сплетни, байки.

Похлопал муравита по лежащему на спине плащу:

– Да и эту замуж выдать, а то в девках столько ходить опасно.

Путники свернули влево. По сторонам проходили ряды с пахучими травами, торговки приглашали отведать меду, рыбы, мяса. Бойкие на язык пацанята

зазывали купить виноград, помидоры, лимоны. Дальше потянулись оружейные

лавки. Латы, щиты, копья, луки. Послышался стук – сначала тихо, потом все

громче. Гулкими, как раскаты грома, ударами молот кузнеца обрушивался на

двурогую наковальню, бил по раскаленному железу, пуская снопы искр. Чад

исходил едкий, топили, чем придется – не только дровами, но и углем, драконьим

калом, заливали в печь и густую черную смолу.

Корво подошел к кузне на колесах, что-то спросил. Обернулся растерянный, побрел молча.

– Чего там? – удивленно молвил Пармен.

Бородач расстроено махнул рукой.

– Какая-то дивчина у них вместо кузнеца. Машет молотом, бает чего-то. Если

женщина стала ковичем, значит, ненормальная. У такой дорогу спрашивать дурно, в омут заведет. Ведьмачка, наверняка.

– Это плохо, – заметил Авенир, – ежели у них бабы молотами машут, то каковы

мужики? Небось, зубами коня пополам чикнут, не поперхнутся.

Корво вздохнул. Ухватил краснощекого пацана за шиворот, приподнял. Малец

завизжал, попытался вырваться, царапался и пинался, но рыжебородый держал

крепко.

– Постреленок, где торговая площадь? Правду скажешь, дам медяк. Солжешь –

получишь щелбана. Видишь мужика на твари – это волхв. Колдует так себе, молод

еще, но уже неправду за версту чует.

Пацан испуганно глянул на Авенира, махнул рукой вглубь рынка.

– Тама вот площадь. Круглая такая. Еще музыку услышите, праздник Ваала

намечается. Как небо зардеет, жертву приносить будут. Пока делать тама неча.

Корво достал медный кругляш, всунул карапузу в ладонь. Наклонился,

прошептал на ухо:

– А упыряку где обменять можно? На деньги, или полезное? Красивая, но

злобная… тварь. Шипеть умеет.

– А там же. Подле жертвенника алхимикова лавка. Дядька мой ею ведает. Всех

купит. Чем злобнее, тем дороже.

По извилистой мостовой дошли до площади. Пятерка рабов – потные, в одних

набедренных повязках, на лбу каждого расползлось бурое клеймо-пятисвечник, -

сооружали подле ветвистого кряжистого деревца каменный жертвенник. Темные

сухие тела, прокаленные палящим зноем, сами крепкие – каждая жила словно

выточена из камня, глаза нездорово блестят. Бедолаги водружали массивные

неотесанные валуны друг на друга. Один камень сорвался с верха, придавив раба.

Раздался вскрик, хрустнули кости, брызнула темно-вишневая жидкость. Из под

гранитной глыбы торчала вспоротая рука. Пармен отвернулся – не смог смотреть

на выпавшие сизые кишки и студенистый мозг. Рабы, вздохнув – теперь работы

больше, подняли камень обратно, выпнули останки дворовым псам и, без всяких

эмоций, продолжили свое занятие.

– Это непосвятившиеся, – с придыханием шепнул волхв. – Прошли обряд, но

не смогли перекинуться в каменюков. Их души забрало древо Ваала, и теперь они

служат жрецу. На праздник служат идолу, остальное время живут, как обычные

люди. Если выживут.

Пармен сжал кулаки, на глазах выступили слезы:

– А если семья? Как так можно? Ладно, с врагами, но с собственными людьми?

Корво пожал плечами, бесстрастно глядел на работающих:

– В каждом племени свой покон. Нарушил покон, стал покойн. Покойником, то

бишь.

Из цветастой лавчонки, что в десяти шагах от дерева, выбежал пузатый

приземистый мужичок. Через серую кожу пробивалась красные веточки

капилляров, под густыми бровями недовольно зыркали мелкие черные глазки, на

сомнительной чистоты халате умещались с два десятка надутых карманов. Он

сердито шмыгнул большим, похожим на картошку, носом, недовольно заверещал:

– Совсем очумели, турмаглыдьи? В другую сторону кишки свои бросайте!

Чтоб вас ночью марглы сожрали! И так покупателей нет, еще и грязь развели.

Рабы не обращали на махавшего ручонками толстяка никакого внимания. Тот

еще попричитал, широкой деревянной лопатой отогнал псов, откинул кровавую

кашу на другую сторону площади. Корво окликнул недовольного:

– Купче? Не подскажешь, где тут пристань алхимика? Привезли ему знатную

поживу.

– Вот он я и есть. Ступайте за мной, гои, чай сгодится ваш товар. Я – Нюкр, местный акудник.

В лавке, несмотря на жару пустыни, было сыро, дышать стало тяжело. Тускло

горел жирник, чадя густым дымом и разнося вонь, словно протухло не только яйцо, но и курица, и весь курятник. Мужичок указал на широкий, из остроганных

сосновых досок, стол, убрал утварь, кивнул:

– Вываливайте.

Корво затащил тюк. Пармен по сигналу бородача прикрыл вход, тот развязал

узел, стянул плащ. Под ним лежала повязанная семью ремнями тощая дева. Черные

всклокоченные волосы, бледное узкое лицо с большими лиловыми глазами и

пухлыми губами. Тонкая шея, маленькая острая грудь, живот словно примерз к

позвонкам. На руках и ногах вытянутые, в двое длиннее человеческих, пальцы с

острыми, загнутыми, как у стервятника, когтями. Вурдалачка тихо шипела, исподлобья оглядывая пленителей, оголяла тонкие острые зубы и раздвоенный, а

то и растроенный – Пармен не мог разглядеть в сумраке – язык.

Толстяк охнул, выудил из кармашка короткий с широким лезвием нож.

Подумал, убежал в комнатку, вернулся с десятком толстых, прошитых медью и

серебром ремней. Аккуратно, но плотно связал мертвячку – там, где серебро

соприкасалось с оскверненной плотью, вскипела бледная кожа. С усилием надавил.

Мизинец стукнулся об пол, хаотично задергался, норовя вонзить коготь в живое

тело. Нюкр метко подцепил палец клещами, внимательно рассмотрел. Расплылся в

довольной улыбке:

– Крови нет, точно мертвячка. Думаю, это бириква, другая порода даже под

плащом от нашего солнца сгорит. Ее надо в серебряные оковы, чесночные рядки да

сосновыми кандалами с ладанкой. Иначе не удержишь. Как от вас не сбежала?

Авенир ухмыльнулся:

– Наш гигант чесноку как нажрется, так за три версты упыри в гробах воют.

Девка от него всю дорогу в беспамятстве провела – верное дело, влюбилась.

Алхимик потер лоб:

– Гостями будьте, гои. Чайку травяного, да местных блюд отведайте. Заодно и

цену оговорим. Праздник Ваала три дня идет, схоронитесь в южной горнице. От

лавчонки до дому моего недалеко, пару верст по подземному ходу.

Глава 24. В гостях у турма

В небо взвилась мертвенно бледная луна. Дерево даже издалека выглядит

зловеще – всё обвязано оберегами, цветными лентами, у подножья громоздятся

приношения местных – сырая бычья печень для здоровья скота, пропитанный

кровью хлеб для урожая, золото для удачной торговли. Под черным небосводом, в

тусклом сиянии звезд и кривых уродливых тенях, отбрасываемых факелами, жертвенник похож на таинственный зиккурат – алтарь поклонников древних

Мардука и Сина и Ниргала.

На площади собралось множество народу, ночью турмы принимали истинное

обличье, ударялись оземь и поднимались уродливыми каменными изваяниями.

Пармен шарахнулся от одного, похожего на медведя – только без шеи, да вместо

шерсти тоненькие каменные пластины. Под бровями сверкнули гранитные, без

зрачков глаза. Парень охнул, подбежал к друзьям поближе. Троица аккуратно, стараясь никого не задевать, пробиралась на место предстоящего кровавого

священнодействия – хотели поближе рассмотреть обычаи этого странного народа.

Авенир толкнул Корво локтем:

– Я уж готовился с ними биться. Оказалось, мирные.

Бородач нахмурился:

– Рано еще судить. Мы для них сегодня люди, завтра – мясо. Может по

обычаям в праздник можно убивать гостей?

Вышли из толпы, до каменных палатей осталось десятка три шагов. Рядом

возник Нюкр, в истинном обличье походит на сову с жабьими лапами. Уставился

огромными и круглыми, как блюдца, глазами, волхв услышал похожий на уханье

голос:

– Соблаговолили поучаствовать в оргии? Побережетесь, останетесь живы.

Отсюда только по подземному идите, не то мародеры сожрут.

Корво поклонился:

– Не по нашей шкуре ваши оргии, так что в участии воздержимся. А

порадоваться за любезных – это да, честь.

Нюкр встрепенулся. «Видать, приятно» – подумал Пармен.

– Тогда будьте здравы. Скоро время жертвы.

У дерева встал невысокий кряжистый жрец. Облачен в багряницу, на, словно

вырезанном камнетесом, челе, намалеваны знаки, голову венчает обруч из оленьих

рогов. Глаза горят пурпуром, недобрые, Пармен бы сказал, злые даже. Воздел руки

– визжащая и суетившаяся турманская толпа как по приказу умолкла. На действо

уставились сотни серых безжизненных глаз.

Турм-жрец диковато осмотрелся, встрепенулся и грубым, будто точильня, голосом вскрикнул:

– Ведите предназначенное Повелителю!

На площадь вынесли два десятка нагих человек – юношей и девушек. Каждый

туго повязан по рукам и ногам, волосы обриты, на шее обруч с амулетом. Глаза, как

и у рабов, затуманены – видать, опоили дурманом. По всему телу идут розоватые

полосы от хлыста, ссадины и кровоподтеки. Кто-то стонал, вяло пытаясь

освободиться, многие же обмякли – лишь по вздымавшимся грудинам видно, что

еще живы. Несчастных возложили на жертвенник, заключив в железные путы.

– О, великий Ваале! – жрец медленно достал из балахона кривой кинжал. –

Мятущиеся души не становятся турмами. Ропотники всегда идут против

господина! Они могли стать достойнейшими детьми, но дух был слаб! Прими же

их!

Лезвие легко скользило по коже, та лопалась, обнажая кровящую плоть. Люди

постанывали, не в силах увернутся и не понимая, что происходит. Глаза жреца

светились ярче, он смотрел вдаль – за головы собравшихся, но Авенир каждой

клеточкой ощущал зловещее давление, хотелось спрятаться и стонать от боли.

Заставлял себя смотреть, впитывать знания. В мозгу проносились сотни мыслей, сопоставлялись действия. Волхв чуял что-то выбивающееся из этой зловещей

картины, но не мог уловить, что.

По знаку турма рабы запалили под жертвенником костер. Корво шепнул

дрожащему Пармену:

– У них алтарь особый. Тепло идет по пустотам меж камней. Сначала

накаляются оковы. Все рассчитано так, что жертва мучается до последней капли

жизни.

Цыганенок отвел взгляд, жалобно всхлипнул:

– Ужасный обычай! Пытать людей так жестоко ради какого-то Ва…

Бородач зажал рот, шикнул:

– Чавло прикрой. Не то тебя туда же следом унесут. В чужой дом со своим

поконом нейдут.

«Он тоже боится… И испытывает жажду крови» – Пармен не мог поверить

своей догадке.

Авенир отрешенно молвил:

– Душа очищается через страдание. Они готовят их к встрече с духами, считая

слабыми, недостойными своего бога. Стараются хоть чуточку окатарсить.

Корво пожал плечами, старался показать безразличие:

– А что в книге написано? Про эти обряды?

Волхв вздохнул:

– Это поклонение идолу Ваалу. Высший не терпит приношения чужим богам, тем более человеческих жертв. А это же не люди – турмы!

– Но они все были людьми. И все законы людей признали их недостойными.

Из-за проклятых цветущая земля стала пустыней!

– Значит, здесь нет Высшего, – отрезал Нир.

Раздался крик, завоняло горелым. В тусклом свете жирников раскалившееся

железо сияло багряницей. Молодой юноша старался вырваться из оков, но лишь

больше обжигался. От его крика очнулась девушка – брови подернулись от

удивления – увидела, что обнажена, лежит рядом с парнем. Разум приходил в

порядок. Недоумение сменилось ужасом – на теле розовые полосы, на щеке

запеклась кровь, ощутила жгучую боль, взвизгнула. По лицу побежали соленые

капли, оставляя мокрые дороги на щеках, пронзительный крик сменился хрипом

сорванного в истерике голоса. Один за другим жертвы приходили в себя, каждый

возглас дополнял общие стенания, через пару часов душераздирающие вопли

утихли. Герои ошарашено смотрели на действо. Огонь объял жертвенник, пламя

взвилось до неба и рассеялось в воздухе, оставив в идольских камнях тусклые

угольки. Жрец, собрав пепел в ритуальную урну, прошептал заклинание и скрыл

прах в корнях священного древа. Развернувшись, обратился к собранию:

– Да начнется торжество! Хвалите величайшего, чей дух покоится на древе!

Раздался гулкий бой барабанов. Пармен старался зажать уши, одновременно

утирая сопли и слезы:

– Как они могут? Таких красивых девушек и сильных юношей? В любой земле

за них бы горой. Даже если б дракон повелел… Сожрали бы.

Корво удивился:

– Избранных?

Парень зло посмотрел, огрызнулся:

– Дракона.

Бородач ухмыльнулся, приобнял друзей:

– Я бы тоже дракона зачванил. Вонючий правда, на лягуху похож, да чистить

от чешуи долго – но с голодухи и такого можно.

Подмигнул волхву:

– С твоими травками за кроля бы сошел. Пошоркали к Нюкру. Толпа

расходится по площадям – уж скоро, чай, свальная начнется. На кого лапа попадет, с тем и свалятся. А каждого из нас еще и сожрут после – на сладкое. До первого

солнца из опочивальни не высовываться.

Пармен всхлипнул:

– А почему не через ход? Мало ль чего? Как же разбойники и людоеды, про

которых Нюкр говорил? Боюсь.

Корво от удивления выпучил глаза:

– А чего нас бояться?

Лучик проник в щели ставен, неторопливо прогулялся по горнице и уселся на

лицо. Пармен чихнул, закрыл рукой горячий лоб. В глаза будто насыпали песку, открывать страшно. Вздохнул, повернулся на бок. В голове барабанами отбивало

сердце, слышал, как к мозгу волнами приливает кровь. Сквозь тугие объятия

Морфея услышал басоватый смешок. Сознание мгновенно прояснилось, тело

выпрямилось в струну, сонных божков разорвало в клочья. Встрепенулся, стал

недовольно протирать глаза, отряхиваться:

– Не дадут мирному человеку поспать спокойно.

Корво улыбался, с деревянной баклажки стекают холодные капли, стоит уже

препоясанный, только шелом на столе. Авенира в горнице нет – у Нюкра книги

листает, да коренья с оберегами зрит. Пармен непослушными затекшими руками

напялил рубаху, затянул ремень. Присел натянуть сапоги и вскочил, словно горные

муравьи укусили – бородач снова окатил парня ледяной водой. Юноша скривился, жег глазами улыбающегося гиганта:

– Ты что? Я ж встал.

– Долго обувался, подумал, что заснул.

Цыганенок ежась, простучал:

– Откеда такая холодная? Жара ведь, пустыня!

– У Нюкра особая приспособа. Из недр воду тянет. Еще и охлаждает. Насосом

зовется.

Спустились в комнату. На низеньком столике – энэ – ютились жареный

кабанчик и кастрюля перловой каши. Авенир застыл перед огромной книгой, по

краям и переплету закованной в бронзу. Пальцем водил по строкам, взгляд

затуманен, губы бормочут неведомые слова. Время от времени сверялся со своей

книгой – черная кожа потрескалась, но предметик еще очень добротный. Корво

махнул рукой – мол, акудник от книги в жизнь не оторвется, чего ждать – принялся

накладывать кашу. С Парменом жевали молча – слышно лишь хруст костей и

чавканье. Подошел Авенир, сел, бородач пододвинул тарелку. Акудник ел без

жажды, медленно, не замечая, что в ложке.

– Почто невесел, мудрейший?

Волхв отрешенно смотрел в никуда. Очнулся, посмотрел на друзей.

– Эта книга очень древняя. В Академии подобные фолианты разрешалось

читать лишь посвященным магам, перешедшим на высшие уровни.

Корво мотнул головой.

– И что же? Радоваться надо, что добрался. Теперь старших учить сможешь, тряхать аки поганых псов. Может, здешнего колдунищу наставишь. Чтобы молодых

уважал, не жег на камнях.

Авенир оперся на локоть, прикрыл уставшие воспаленные глаза:

– Не успею всю книгу счесть. Всю ночь зрел, мыслил, вычитывал – лишь

только начал.

Пармен проглотил жареный кусок, щетинка попала в горло, закашлялся.

Слезы проступили из глаз, в глотке першило. Схватил кувшин, жадно прилип

губами.

– Еще странных знаков много.

Цыганенок оторвался от пойла:

– Каких знаков? Я, к примеру, пальцами и глазами сигналы знаю.

Волхв огрызнулся:

– Вот и зри глазами на перед, а пальцы засунь в… другое место. Эта большая

книга похожа на мою, только там все подробнее расписано.

Бородач поморщился:

– Что, и рисунков много?

– Нет. Что у меня в два словца, здесь – в три главы. Плохо. И опасно.

– Чем же?

Авенир придвинулся к столу:

– Я, – так сталось, – забрал, видимо, главную книгу Академии. Стоило

додуматься, что лучшая охрана – безразличие. Никто же не станет брать безделицу, пустышку, старые сказки? А она на самом деле хранит тайны мироздания, загадки

всей земли, силу, с которой можно повелевать стихиями.

Лицо гиганта посерело. Улыбка исчезла, брови сдвинулись к переносице:

– То бишь?

– Нас рано или поздно найдут.

Авенир сжал кулаки, так что костяшки пальцев побелели, шумно выдохнул, ударил по столу:

– Да и ладно. Авось здравы будем. Куда податься-то, надоело пылью дышать!

Пармен выкатил глаза, сморщил нос.

– Где хозяин? Спросить, как к мудрецу попасть. В любом городе есть хоть один

мудрец, который знает ответы на все вопросы.

Корво расплылся в довольной улыбке:

– До вечера все турмы в подвалах. После ночи отходят. На улице лишь рабы да

бродяги. Из них никто про мудреца неимает.

Чернявый поднялся, зевнул:

– Все одно. Надобно на свет. Земли осмотреть надо. Может, что вкусное

найдем.

Растреножили коней, муравит выполз на голос. Жертвенник обгорел, от

несчастных не осталось и пепла. Идольское дерево за ночь подросло, распустило

алеющие цветки. «А какого еще могут быть цвета, если поливают кровью» – от

вчерашних воспоминаний Пармена замутило. Солнце стояло в зените, в городе

тихо, даже пташки умолкли, спрятались от дневного жара. В мареве расплывались

горы, Турмага крепко в них вросла. Корво говаривал, что местные навлекли на себя

проклятие, раскопав древний артефакт и попав в немилость демона-стража. Авенир

морщился – глаза слепило, пыль забивала ноздри, пробовал дышать ртом, долго

потом отхаркивался. Повязал на лицо тряпицу, стало легче.

Копыта мерно стучали по мостовой, скреблись лапки муравита. «Здесь все из

камня – дороги, дома, даже жители» –чаровник потер лазурит во лбу. Добрались до

невысокого здания – приземистый широкий ангар отливал синевой, – волхву оно

показалось странно знакомым – очень уж похоже на обиталище старосты Роуэльда.

Может и сейчас еще кряхтит, да чай распивает с другом, если кондратья не хватила.

Повеял ветерок, пахнуло потом – горьким, крепким, как самогон деревенского

старосты. Корво обернулся. К ним приближалось существо – полутурм-

получеловек. На две головы выше рыжебородого, под бровями в черных глазницах

вспыхивают злобные искры, под сероватой шкурой формируются каменные

пластины, кое-где уже протерли кожу. Голова переходит в плечи, огромный кривой

рот венчают толстые пунцовые губы. Монстр сжимал в руке плоский, похожий на

дубину, кусок скалы.

Бородач, не дожидаясь нападения, стремительно кинулся на врага. Переверт

оказался проворен, взмахнул глыбой, снеся воина.

Корво резко поднялся, с щеки содрана кожа, шелом слетел, со звоном

прокатившись по мостовой. Презрительно сплюнул:

– Продажные наемники. Душу отдадут за каменную шкуру.

Авенир подыскивал заклинание, руки дрожали. Когда бились со змеем,

отступать было некуда, да змей толковый оказался. А этот дурной, так пришибет,

без разбору – да и проймут ли такого огонь и молния? Пармен выхватил кинжалы, но тоже понял, что его сталь этому булыжнику не вредна, угрюмо вложил в ножны.

Мужичина подбежал, увернувшись от глыбы, дал плечом под дых. Великан

покачнулся, руки выронили оружие, тут же сцепились в замок. Хрустнули кости, Корво ощутил слабость, в глазах темнело, во рту появился соленый привкус. Вдруг

резко дернуло, брызнули слезы – грохнулся на камни подбитым боком. Сверху

навалился глухо рычащий переверт. Дыхание остановилось, каменную морду

противника окутал туман.

Щеки горели, голова налилась свинцом. Тело ломит, словно кубарем катился с

горы, а потом еще и горой сверху… Охнул – зубы разжали, влили что-то горькое.

Взор просветлел, Корво увидел друзей. Они находились в ангаре, прохлада приятно

остужала тело. Торс плотно перевязан тряпками, на плече какая-то пахучая

зеленоватая масса, клейкая – похожа толи на болотную жижу, то ли на сопли.

Опасливо огляделся – кольчуга с фальчионом, кушаком и одежей сложены

неподалеку, волхв рассматривает исписанные стены. Пармен пихает баклажку с

гадостным пойлом.

– Коровыч, ну надо. Пей, поправляйся.

С усилием сел, сделал глоток. К горлу подступило, заставил проглотить. Еле

сдержался, чтобы не скривиться – мужчине не подобает быть брезгливым. Тупым, смешным, суровым – да, но не брезгливым. Чернявец смотрел заботливо, боялся

потерять соратника.

– Ничо ты этого…

– Переверта? Ничего не помню.

– Ну этого… Да… Мы ему ноги бечевой… и свалили. И то, подвезло. А ты

голыми руками. Оказалось – есть шея.

Корво приподнялся, шатаясь, на четвереньках пополз к облачению. Пробурчал

– Пармену показалось, что с гордостью:

– Эти переверты… Поганый род. Не хотят быть людьми, все норовят в кого-

нить перекинуться. Особенно турмы-переверты. Песок жрут, пьют кровь с

жертвенника.

– А от нас чего надо было?

Авенир устало протянул:

– Чем больше убьет, тем чернее душа. Тем быстрее обернется.

Бородач кивнул:

– Ага. Только дуреют, изверги. От турма им пользы нет (да и не одолеть), вот

на людей и кидаются, бывает, друг друга заламывают. Из десятка желающих один

остается, другие каменеют. Турмы хоть и твари, но мирные – если к ним в город и

душу не лезть, даже торгуют с людьми, разговаривают. А этих никто не любит. Да

и кто перебежчиков уважать станет?

Волхв открыл котомку, достал книгу:

– В ангаре силы быстрее восстанавливаются. До вечера прождем, потом к

Нюкру.

– Добро. До Луны бы успеть. Сегодня ритуальная ночь пуще прежней –

полнолуние все-таки, ведьмины пляски.

Нюкр уже покрылся серой пеленой, глаза расширились. Увидев гостей,

бесстрастно произнес:

– Горница готова, отдыхайте. Я как раз ухожу.

Авенир огляделся:

– Хмуро тут. Горе какое, хозяин?

– Ритуальник идет – турмы в это время только ночь привечают, днем худо нам.

До темени бережемся в подвалах.

Троица прошла в просторную комнату. Палати устланы, чисто, прибрано –

хороший хозяин, этот Нюкр, заботливый. Корво сбросил сапоги, рывком снял

перетягивавшие тело бинты, стянул кольчугу. Торс изрисован полосками ссадин, левый бок от подмышки до пояса в желто-зеленых шишках. Потрогал ушиб, поморщился:

– Пару ребер всего. К завтрему уже почернеет, через неделю сойдет целиком.

Так, щекотнул малость, этот еще маленький попался.

Авенир усмехнулся:

– Ну да. Так испужался дядьку Коровыча, что пополам его сломал. Как кровью

плевался, уж и не помнишь?

Бородач насупился, хрюкнул в грудь:

– Старею, вестимо. Уж и память худа стала.

Пармен елозил на кровати. Лег. Повернулся на бок, на правый. Потом на

левый. Естество клокотало, бурлило, внутри распирала ярость, из сердца рвался

наружу нечеловеческий рык. Открыл глаза, взглядом щупал в сереющей горнице

потолок. Маленький муравей деловито пробежал по камням, исчез в трещине.

Цыган присел, направился к двери. Та открылась, не скрипя, шарниры лоснились

от жира, что расплылся по косяку, образовав на полу чернеющую лужицу.

Почувствовал, как ногу что-то держит, в темноте зацепил перевязь.

Постарался поднять и чуть не взвыл от резкой боли.

– Куда?

Корво зажал лодыжку. Держал двумя пальцами. Пармен махнул рукой.

Бородач ухмыльнулся, чуть сдавил. Цыган жалобно испустил воздух, на шее

вздулись вены – так вопить охота, а надо быть мужчиной. Процедил:

– Не спится. От твоего храпа на три версты все издохли. Да после ужина живот

пучит. И горло саднит – простыл видать.

– Так куда?

– Пойду воздухом подышать. Вам лучше, чтобы вышел.

– На праздник значит. Оргийничать захотелось, молодая кровь, горячая. Иди, коль шкуру не жалко. Скоро луна в полный круг войдет, на ритуальнике как раз

самое пекло.

Воин разжал ногу. Пармен, хромая проковылял до выхода, скрылся в черной

ночи.

Потирая опухшую лодыжку, добрался до площади, спрятался на чердаке

ближайшего домика. По кругу горели костры, во мгле сборище похоже на

бурлящую серую массу. Квадратные стражи бьют огромными кулаками по

натянутым на каркас шкурам, гул барабанов невидимой стеной давит на лицо. В

темноте копошащиеся турмы хватают друг друга, заваливают, скрежещут

гранитных пластин. Изможденный жрец лежит под жертвенником, на котором

извиваются, корчась от ужасных шипов, новые молодые юноши и девушки.

Открывают рты, но сорванные связки не издают звука. Сверху, из тонких отверстий

кувшинов на обнаженные истерзанные тела падают раскаленные капли, шипя,

застывая на коже черной коркой. Юноша закрыл глаза, отвернулся. Сердце

сжимало стальными иглами, от страха перехватывало дыхание, по щекам катились

крупные соленые валуны. Он сидел и смотрел. Боязнь сменилась ненавистью, в

животе пыхнуло жаром, от напряжения и злобы задрожали руки, а глаза налились

кровью. Внезапно накатила волна колючей, горячей боли, площадь и костры

размазало цветастым пятном, бой барабанов исчез. Пармен падал в темноту.

Глава 25. Кровь на небе

Авенир проснулся ближе к полудню. Корво сидел у окна, солнечные стрелы

высветляли покатые мышцы. «Ничего страшного, угрожающего в нем нет» -

подумал волхв – «похож на огромного деревенского буйвола. Терпеливый и

добрый, но уж если разозлить…»

Бородач угрюмо и ехидно шутил, пытался выглядеть воином, но Нир сердцем

чуял, что это показуха. Там, в Дольснеях, рыжий крестьянин пошел за ним, желая

заглушить боль духа. Из-за чего? Волхв не мог понять, зрел только, что не впервые

здоровяк в Турмаге. Да и Корво все меньше притворялся, показывая всем видом, что знает здесь каждый закуток.

– Ну, вот и проснулся. Цыган загулял, с ночи нету.

Авенир вскочил:

– Ты его отпустил?

– А что мальца томить?

Чаровник кивнул, налил в деревянную кружку облепихового морса:

– Чую, прибавит нам седины. Со вчерашнего будто подменили черняка.

Корво вытянулся, хрустнул суставами, резко опустил руки:

– Возле площади трется, если жив. К вечеру, как жара спадет пойдем искать. И

опять сюда. Пока ритуальник не закончится, у Нюкра отбываться надобно.

Сегодня-завтра – самые жуткие ночи.

Как и вчера, жизнь в городе застыла. Ветер выметал мостовые, на окоеме

колебалось марево – некому разгонять жаркий воздух, турмы после оргий к вечеру

едва успеют отойти. Цокот копыт и шелест щетинок муравита эхом прыгали по

стенам, исчезали в каменных трущобах. Авенир сидел на Унтц-гаки, листал книгу, полностью доверившись водительству Корво, – тот восседал на ахалтекинце, цыганского коня привязал поводьями к седельной луке. Обогнув десяток каменных

пещер, вывернули на площадь. Авенир воскликнул от изумления, Корво лишь

нахмурился.

На месте посвященного Ваалу дерева зияла огромная яма. Каменные плиты

раскурочены, земля, несмотря на дневной жар, сырая, веет гнилью, остатки корней

багровы от крови. Жертвенник разломан, черные обожженные кирпичи растасканы

по всему плато, рваные полосы копоти, сажи нарисовали на замощенной площади

замысловатый рисунок. За алтарем привиделось шевеление, из груды обугленных

досок, кусков извести и камней выполз бледный Пармен. Лицо в ссадинах, правый

глаз заплыл. Парень, хромая, подошел к друзьям. Вместо одежды рваные лохмотья, тело в черных синяках и запекшейся крови, на плече и животе уже зарубцевались

длинные багровые полосы с надутыми влагой волдырями – никак, хлестали

раскаленным прутом.

– Жуткие ночи, говоришь? Вижу…

Волхв снял меха, молча протянул цыгану. Тот аккуратно взял обожженными

руками, дрожал, хрипел, стараясь не трястись, запрокинул голову, стал кашлять –

жидкость горчила от целебных трав и смол. Настой тек по щекам, шее, груди, смывал сажу. Там, где жидкость касалась ран, шипело, пенилось красно-зелеными

пузырями.

Напившись, он наконец, оторвался, отер губы, громко дышал. Голову не

поднимал.

Корво спрыгнул с коня:

– Жив! После ритуальной ночи, да еще со всеми конечностями. Славно

погуляли?

Тот отмахнулся, безразлично прошептал:

– Я знаю, что это неправильно. Но… не мог. Нельзя так… с людьми. Особенно, с девами.

Бородач присвистнул, посмотрел на волхва:

– Чай, это наш малец пошалил. Деревце сжег, да алтарь разнес. И как разнес-

то, загляденье.

Пармен забрался на коня, прильнул к шее, пальцы сжали густую гриву:

– Сжег дерево… Пусть этот Ваал знает. Жреца тоже подстерег, но не одолел.

Гигант одобрительно мотнул головой:

– Совсем озверел. Просто бы убил, так нет же – вон, лишь руку оторвал. Пусть, служитель мучается.

Указал в сторону пепелища. На куче обломков лежала уродливая каменная

глыба, отдаленно напоминавшая ожиревшую жабью лапу.

Авенир сурово осмотрелся, брови сдвинуты, в глазах играют огоньки, лоб

нахмурен. Бородачу на секунду показалось, что тревожно замерцал лазурит в

обруче волхва.

– К Нюкру не возвращаемся. Уходим ко вторым вратам, надеюсь, успеем, пока

каменюки не пришли в себя.

Повернулся к юноше:

– Расскажешь при случае. И не вздумай лгать, учую. Не мог смертный вот так

мимоходом уничтожить капище Ваала.

Мчались во всю прыть, пока не загнали животных. Кони ржали, пускали

желтую пену, становились на дыбы, выбивая из камня искры. Муравит

немигающими окулярами рассматривал окрестности. Картины перед взором

мутны, Унтц-Гаки лучше видит в темноте, но даже подслеповатый – от коней не

отставал, перебирал лапами, перепрыгивал кустарники и деревца, цеплялся за

стены. Авенир держался крепко, за пожитки не волновался – надежно примотаны к

сбруе, не спадут.

Кровавый круг опускался за горы, уродливые кривые тени росли, вечерняя

жара сменилась духотой. По воздуху летала взвесь пыли и извести, небо затягивало

тучами.

«Кровь на небе – кровь на земле».

Рокочущими волнами пронесся гром, по каменным плитах забили редкие

капли, вскипели рьяно бурунчики.

Прохлада освежала, задышалось легче. Путники придержали животных.

Авенир устало промямлил:

– Вот уж не думал, что каменный пояс такой широкий. На площади было не

так много турмов.

– Вымерли. Город пустует, остались сильнейшие.

Корво потрепал ахалтекинца, сапоги шлепали по грязи, вздымая мутные

волны. Пармен, переодевшийся в простой серый кафтан, ступал молча,

погруженный в свои запутанные мысли.

Капли сменились струями, острые водяные иглы били в лицо, холодом

пронизывало до печенок. Пармен сжался, Авенир закутался в плащ, но челюсть

дрожала, ударяла о верхний ряд зубов, вызывая жалобное клацанье. Корво на

дождь внимания не обращал, шел бодро, прямо, на оголенных руках даже волосы

не вздыбились. Повернулся к друзьям, сделал знак рукой.

– Надо где-то остановиться, переждать ливень. Скакать нельзя, коней застудим, а пешком все одно далеко не утопать.

– Но ведь турмы очнуться! Жрец скажет им, кто срубил дерево.

Пармен был бледен, губы посинели, глаза красные, невыспанные.

Бородач ухмыльнулся:

– Покажем тебя, убьют жреца, не поверят. Это если он что-то помнит. После их

оргий можно и имя свое забыть.

Волхв перекинулся несколькими фразами муравитом. Тот легко вполз на

торчащую неподалеку скалу, вытянул антенки, слез, подбежал обратно. Авенир

протянул жезл:

– Туда надо. В амбаре и схоронимся.

Корво с уважением посмотрел на волхва. Молодой, а мудр, говорит по делу. Не

так давно по путь из Глинтлея в Дольснею чуть не откинулся, а до Турмаги

добрался – даже дыхание не сбилось. И виду не показывает, что удивлен или

испуган.

Амбар – пещера из отесанных, плотно прилаженных камней, одиноко скучал

на горшечном поле. Через покрывавшие копоть стены просвечивала синева. «Еще

такой же» – подумал волхв. В Турмаге он видел один, и вот еще. В самом первом

жил староста Роуэльд. Кем же построены эти загадочные, неуязвимые здания? А

главное, для чего?

Тонкая круглая дверь отворилась без скрипа. Для амбара проход оказался

узковат, кони по-одному едва втиснулись. Внутри просторно, пахнет сеном и

полевыми цветами – будто снаружи и нет каменной неприветливой пустыни.

Авенир копошился снаружи – наконец, забежал внутрь, захлопнул дверь, громко

стукнув засовом.

Корво запалил факелы, рассовал в настенные петли. Помещение озарилось

теплым светом, просмоленные тряпки потрескивали, грели охладевший к вечеру

воздух. Дождь отбивал по крыше, мерная дробь – как через камень доходит звук? -

вселяла покой. «Необычно чувствовать безопасность, когда тебя вот-вот найдет

толпа обуреваемых яростью каменных тварей» – Авенир пристально разглядывал

внутренности помещения.

Пармен слонялся без дела, рассматривал разукрашенные неведомыми резами

стены, смотрел на отливающий синевой потолок, попинывал ворохи сена. Кони

беззаботно жевали, муравит зарылся в стог в дальнем углу. Ахалтекинец Корво

подобрался к стогу, отщипывал губищами сухоцвет. Захватил чернеющие щетинки

Унтц-Гаки, потянул на себя. Из стога появились блестящие жвала муравита, шумно

щелкнули – конь, испуганно заржав, попятился от ожившего стога.

Корво уселся на ворох пшеницы, достал фальчион. Короткое лезвие, в ладонь

шириной – больше похож на длинный ножик, нежели на меч. Выудил из тюка

точило, потихоньку шоркал, присматривался, время от времени щупал большим

пальцем острую сталь.

Авенир, закончив обход, плюхнулся на мешки с зерном, руки заложил за

голову, вперил взгляд в потолок. Губы неразборчиво бормотали, иногда срывался

возмущенный возглас – волхв то ли путал слова, то ли сетовал на судьбину. Пармен

рухнул возле стены, руки положил на колени, виновато всхлипнул.

– И куда нам дальше?

Бородач сложил оружие, достал небольшой треугольный щит – все-таки

прикупился у кузничихи, принялся рассматривать, поглаживал каждую бороздку и

выемку.

Волхв сосредоточенно сказал:

– Пока сидим здесь. Турмы не пробьют амбар. Уж не знаю, из чего сложен, но

камень его не возьмет.

– А когда провиант съедим?

– Не придумал еще.

– А я знаю. Зажарим цыгана. Потом коня его. Черед дойдет до муравита -

сладкое ж на последок. Там и подраться не лень будет. Ты, конечно, суховат и мясо

у тебя, как у мага, кислое, тухлое – но с голодухи сойдет. А там и турмы отстанут.

Авенир зевнул.

– Своего то коня конечно, под нож не отдашь. Попробую один вариант. В книге

прочел. Пусть боги нам помогут.

Обернулся к юноше:

– Пармен, просыпайся. Глаголь, отчего невесел так.

Скрутившийся в калач цыганенок, закряхтел, утер ободранный нос.

Жутковатые, налившиеся кровью, глаза пусты, безразличны. Корво добродушно

улыбнулся:

– Если вдруг обидел, назвав оборотнем, прости. Не принято у меня умышленно

людей язвить. Рассказывай, какой ты породы.

Пармен вздохнул:

– Будете ли слушать? Хотя, спешить некуда.

« В той земле, откуда я родом, ребенку не принято давать имя. Для племени

имя – священная тайна, каждый сам выбирает свое наречие в день инициации.

Наша стая жила на просторной кулиге, неподалеку от чистой широкой реки.

Прекрасное место – с первыми лучами солнца просыпаются и тянут

незамысловатые рулады ветра, вода меняет цвет, а лес наполняется тысячами

звуков. Мы, кидвары, в близком родстве с волками, почитаем их за предков, разучившихся превращаться в людей. Издревле дружбу водим, помогаем, сами

зверьем перекидываемся.

Когда я родился, шла великая борьба между нами и племенем арпейнов.

Большие черные кошки, их изящество и смертоносность восхищала даже нас –

заклятых врагов. В лесу их не одолеть – не влезают, а взлетают на деревья.

Ловили их на полянах, метали кинжалы. Настал мой день инициации. Я тогда был

еще совсем юн, девять зим. Как я ждал этого времени! Девять зим – и стану

настоящим воином!

Все мужчины собрались у священного круга. Перевертышей было еще

мальчишек семь. Горели костры, били барабаны. Как и у турмов. Все перекинулись

волками. Я ударился оземь – ничего. Бился изо всех сил – только кожу разодрал.

От отчаяния хотел бежать – жалкий, ободранный, глаза заливает кровь, –

споткнулся – и мягко приземлился на все лапы.

Перекинулся арпейном. Барабаны утихли, маги застыли в смятении. Тишина

сменилась гневными криками. Меня выкинули из стаи. Я не обрел имени, а значит

и жизни. Скитался отшельником по горам и лесам, пока однажды не набрел на

цыганский табор. Так меня приняли в семью – да и куда деть девятилетнего

ребенка? Жил, как все, плясал, пел, а на полную луну укрывался в кибитке или

уходил в лес.

Тринадцатый день рождения совпал с полнолунием. Я не мог уйти или

скрыться, в середине празднования обезумел. Перерезал весь табор. Одним из

убитых был мой сводный пятилетний брат. Я убежал из леса – чтобы забыть об

унижении, о звериных корнях, о братоубийстве. С тех пор скитался, просил

подаяния. Узнал, что если семь полных лун не перекидываться, останусь человеком

навсегда.

Вчера была четвертая луна. Но турманские жертвы, пытки молодых людей

и красивых девушек… Среди кидвар всегда было почтение к молодой силе. Нас

берегли, заботились, уважали. За убиение молодого охотника наказывали строго.

Даже меня не растерзали, а лишь изгнали, хоть и просил смерти. Кидвары не

терпят кошек, – я грезил охотой на врагов – каково мне было перекинуться в

такое? Во время полнолуния я могу впасть в беспамятство, потеряться в

пространстве и времени, напасть на тех, кто мне дорог. Держался до этого, не

оборачивался – спускал кровь, чтобы не было сил перекинуться.

Я желал слить ненавистную мне природу, наипаче – способность менять

личину. От арпейнов унаследовал меткость и скорость, потому так умело

обращаюсь с кинжалами, хотя сроду в руках не держал. Вы – первые, кто не

прошли мимо попрошайки, но дали имя – а значит, приняли в стаю, подарили

судьбу. Не говорил, кто такой от страха – знаю, как с перевертами обращаются».

Корво шмыгнул носом:

– Говоришь, дикий зверь. Ну-ну. Дело полезное, в квесте пригодится. Будешь

на обед белок с горностаями таскать.

За амбаром громыхнуло. В запертые врата тяжело ударило. «Словно голову

каменного великана швырнули» – несмотря на надежные стены у Авенира

пересохло в горле. Удары нарастали, грохот становился сильнее. Кони испуганно

заржали, встали на дыбы. Унтц-Гаки высунулся из стога, внимательно наблюдал за

друзьями.

Пересиливая гул, Корво крикнул:

– О, проснулись наконец-то. Я думал – мимо пройдут, не заметят. Не пачкайте

портки, друзи. Крепость даже не шелохнулась, авось, схоронимся в этом сарае.

Трясло все сильнее. Волхв поднялся, с трудом удерживаясь, поплелся к

лежащему в углу вороху соломы.

Бородач одобрительно кивнул:

– Мудрец. Не хочет, чтобы куча загорелась, а то спалимся вмиг. Турмы больше

сырое мясо любят, съедят быстрее.

Пармен лежал ничком, простонал:

– Я бы и сырого сейчас поел. Или вяленого, оно вкуснее жареного даже.

Авенир дошел до стены, произнес несколько фраз, поводил рукой по гладким

кирпичам. Поверхность разрезали фиолетовые волны, поплыли желтые светлячки.

Линии слились в единую картину.

Рыжебородый гигант удивился:

– Эва как, наш акудник еще и художничает! Стену разузорил, чаровник. Ни

один нормальный конь возле этих каракулей спать не будет.

Стена вспыхнула, от картины во все стороны разошлась мелкая рябь. Кирпичи

истончались, светлели, пропуская мертвенно-холодный лунный свет. Показались

кряжистые силуэты столпившихся турмов. Волхв удивленно огляделся. Амбар

изнутри стал полностью прозрачным – исчезло сено, крыша, факелы. Герои стояли

на гладкой овальной поляне из мерцающего камня. Толпа каменюк не реагировала

– стояли, не приближаясь, в метре от амбара. Пармен посмотрел в сторону врат, в

страхе отпрянул. За ним следили глаза цвета кипящего железа. Жрец искорежен, по, прежде гладкому, каменному лицу шли выщербленные канавы, на месте, где

раньше росла рука, из плеча сыпалась галька, уродливо торчала раскуроченная

кость, сочилась мутными ручьями сукровица. Тело было испещерено бороздами –

будто привязали к коню и долго волокли по буеракам.

Корво хлопнул новоявленного арпейна по плечу:

– Знатно ты его погладил. Со всей нежностью.

Пармен судорожно сглотнул:

– Я только руку… И по лицу. Разок. А тело кажется не трогал.

Один из каменных перерослей двинулся на амбар. Герои увидели, как по телу

существа скользнула молния, с негромким хлопком дымящийся турм отлетел, оставив на земле чернеющую звезду сажи и грязи.

Авенир прошептал:

– Вот она какая, плеть защиты. Так припечатало, аж вода потекла. Из камня.

В земле, на месте взрыва, появилась трещина, углубилась, края обсыпались, почернели. Из ямы со свистом вырывался белесый дым, свернувшиеся плитки

грязи задрожали. Сильно тряхнуло, каменюки повалились, но быстро встали. Жрец

разъярился, по морде пробежали красноватые жилки, в глазах взорвались

оранжевые вулканы.

Волхв краем глаза усмотрел Пармена. Цыган сжался в комок, по телу шли

корчи. Корво похлопал побледневшего юношу по спине.

– Ты чего?

– Полнолуние… Самая сильная пора. Пусти кровь.

Корво вопрошающе посмотрел на волхва. Бледный акудник отрицательно

покачал головой, неожиданно твердо произнес:

– Свяжи пока. Лить кровь в крайнем случае. Он и так поистрепался – комару не

хватит. Я с турмами погутарю, посмотрим, что у них в головах. Да и прыгать они

не умеют.

Авенир подошел к месту, где был рисунок. Тот заискрился, краски стали

насыщеннее. Нажал на зеленоватый квадрат – в потолке выдавилось отверстие.

Волхв исчез и появился уже на крыше.

Бородач проводил волхва взглядом, со вздохом прижал Пармена к земле. Тот

дергался сильнее, из глотки вырывался хрипящий рык, на посиневших губах

выступила пышная пена. Корво ласково пожалел:

– Нир поможет, он умен. И даже более того – мудр.

Молодой волхв стоял на крыше загадочного амбара. Сухой горячий воздух

неприятно ударил в лицо, под ногами скрипели деревянные полуистлевшие доски и

присыпанные соломой глиняные черепки. «Помоги мне Высший» – акудник

подошел к коньку. Первым его заметил жрец, миг спустя, как один, обернулись все

турмы. Их было несметная тьма – толпились в проходах между домами, запрудили

все улицы. На площади у Ваалова древа были только избранные, остальные

собирались в других местах – по подвалам, пещерам, кельям.

«Не такая уж Турмага опустошенная».

Выждав, чаровник вытянул руку, медленно и грозно молвил:

– За что вы ополчились на нас, каменные люди?

Жрец не сводил с юноши горящих недобрым огнем глаз, процедил трескучим

голосом:

– Уничтоживший древо и жертвенник поплатится. Его друзья будут преданы

огню. Господин Ваал не простит такой дерзости.

Авенир ощутил необыкновенный прилив сил, почувствовал, как камень в

обруче нагревается, источая мягкое сияние. Сознание разрезала мысль – четкая, ясная и безумнейшая из всех, когда-либо посещавших мозг. Он подбоченился, выпятил нижнюю челюсть, нагло сплюнул:

– А кто такой ваш Ваал? Или Набал, как там этого духа звать? Не знаю такого.

По толпе прошел возмущенный шелест. Один турм бросился на амбар. Тонкая

молния поразила в грудь, разнеся посягнувшего в мелкий щебень. Жрец от злобы

раскалился, каменные плиты на груди крошились, изо рта вырывался раскаленный

пар:

– Ваал – высший бог турмов!!! Он создал все живое и неживое! Ты не смеешь

говорить о нем в таком тоне, слабейший из существ.

Волхв плюнул еще – целился в глаз магу, попал в плечо. Зашипело, капля

тонкой струйкой пара взвилась к небу:

– Ваш бог – карлик юродивый по сравнению с Высшим. Деревце ему поливай, молодых юношей с девушками подноси – жить он без них не может, дитятко

избалованное. Вот лентяй. Дерево ему раскурочили – не то, чтобы отомстить – даже

выглянуть из своей норы боится. Неудивительно, что вы такие бедные – позабыл о

вас, спит видать.

Турмы молча переглядывались, стоял тихий шелест. Маг заскрипел, лапа с

силой сжалась, в треснутом камне Нир заприметил светящийся металл. Задыхаясь

от злости, жрец протрещал:

– Ты умрешь мучительно. Тебя будут убивать долго, сдирая кожу, отрезая по

пальцу, заставляя жрать свою поганую плоть. Из кожи наделаю ремней, рот зашью

раскаленными нитями. Заставлю умолять о скорой смерти, презренный.

Авенир вальяжно почесал грудь, крякнул:

– Давай, ржавая железка, начинай прямо сейчас. Был бы Ваал богом, а не

слизняком, поставил бы в жрецы корову – та хоть поумней будет.

Хранитель Ваалова древа ярился, исходил дымом. Авенир заприметил, что

каменные плитки ссыпаются, а в толпе нарастает шуршащий рокот – каменные

турмы железных собратьев не привечали. Жрецу хватало ума не бросаться сломя

голову на амбар, волхв ощущал, как у того вскипает злоба.

«Догадка верна – осталось еще подраззадорить жреца».

На лицо выползла ухмылка – идея довольно хороша:

– Я, Авенир Месс О’Дитроу – глашатай Высшего. Назови свое имя, и прими

вызов волхва.

Противник пыхнул жаром, расхохотался:

– Крижаль Малут, жрец Ваала. Принимаю вызов. Отныне между нами вражда.

От седьмого неба до глубин земли, в этом и иных мирах моя кровь супротив твоей.

Спускайся и сразись, пацан. Ты умен, выменял себе скорую смерть.

Авенир зажал посох, спрыгнул. Приземлился перед вратами мягко,

стремительно поднялся. Капюшон надвинут на лоб, на лице играют желваки, ралисту в навершье посоха переливается белыми волнами. Жрец дал знак – турмы

попятились, сомкнули ряды, устроив из своих тел стену бойцового круга.

Кудесники выжидали. Волхв примерялся для удара, в лапе жреца светился, набирая мощь, вишнево-красный шар.

Белая корявая нить света столкнулась с магическим сгустком. Громыхнуло, во

все стороны сыпало искрами, слепя глаза и обжигая кожу. Авенир перекатился

влево, метнул еще одну молнию в сторону, где был жрец. Та задела бедро, тонкими

полосами растворилась в темноте. Крижаль произнес заклинание огненной плети.

Перед ним образовался вихрь игл, охваченных пламенем. Смертельная круговерть, покачиваясь, метнулась в сторону волхва. Он с усилием отпрыгнул, выкрикивая

слово защиты и кутаясь в чешуйчатый плащ. Смерч задел ногу, штаны с сапогами

истлели в миг, мизинец почернели. Дышал перерывами, больше хрипел от боли. По

губе текла горячая соленая жидкость, прочерчивала алую линию на подбородке.

Глаза щипало, в горле стоял ком. Волны боли глушили, каждый удар сердца

молотом бил по ушам. Гигантская лапа схватила за ворот, жрец сверлил волхва

взглядом:

– Ты посмел восстать на меня, людское отродье? Пацан, что ты знаешь о

магии? Ваал – это и есть Высший! И он даровал мне победу. Пора принести ему

извинительную жертву.

Маг презрительно кинул парня в середину круга. Авенир услышал, как

хрустят кости. Неведомой силой прижало к земле, тело пронзали сотни корчей, не

давая возможности шевельнуться. В глазах мутнело, в алом тумане светились

бурлящие огнем глаза.

С лязгом распахнулись врата. На мага прыгнула огромная пантера – зверь

сбил, подмял под себя, пахнуло паленой шерстью. Острые когти полосовали грудь

и лицо, метили в глаза, арпейн яростно рычал, обнажая длинные клыки. Вслед за

ним выскочил Унтц-Гаки, с сидящим на спине широкоплечим мужчиной. Сильная

рука подхватила распластанного волхва. Авенира вырвало – судорожно вздохнул, закашлял, но жезл не выпустил. Муравит мотал головой, подпрыгивал,

стремительно обрушиваясь на каменных существ пузом и раскидывая турмов

передними, щетинистыми лапами.

Корво помогал, хватая наседавших тварей и оттталкивая обратно в серую

движущую массу. Авенир, силясь, поднял голову, посмотрел в сторону жреца. Друг

на друга громоздились турмы, сваливались в кучу. Из груды тел выполз арпейн -

ободранный, уши разорваны, глаза залиты кровью. Запрыгнул на амбар, хромая, подполз к краю. Тело сжалось как пружина, под кожей перекатывались бугры мяса.

Пармен взлетел на крышу соседнего дома, проелозил пузом по камням. Метнулся

на другой дом. Турмы – все, как один, – спохватились догонять убегающего зверя.

Волхв обернулся к Корво, сдерживая слезы, прокричал, что было сил:

– Цыган уводит их от нас. Обессилен, погибнет же.

Бородач, расталкивая мешающих тварей, натужно прохрипел:

– Мы ему не поможем. Авось, протянет. Я весь твой отвар ему залил, на всякий

случай. Нужно добраться до железных врат, там каменюки не пройдут.

Авенир посмотрел вслед Пармену. Черная кошка превращалась в прыгающую

точку, внезапно, в очередной прыжок, сорвалась с крыши. Вмиг на том месте

наросла каменная гора. Волхв уткнулся в походный тюк. Вдали растянулась узкая

оранжевая полоска, вставало солнце. Муравит оставил позади город каменных

монстров и стремительно двигался в сторону бесконечных гор. Корво сидел

впереди, стараясь не оборачиваться. На душе было скверно, потерял Пармена и

ахалтекинца. Цыган то может еще выживет – говорят, у кошек девять жизней, а вот

верного коня цвета золота, эти твари скорее всего уже доели. Воин вздохнул. Да, Авенир удалец – магии с две капли, а на жреца попер, не побоялся. Надо бы возле

Вторых врат найти корчму, подлатать раны. Парень даже не догадывался, что их

ждет впереди. А Корво знал и каждый раз мысли о предстоящем сжимали сердце

стальными тисками.

Глава 26. Роковые женщины

Сухо щелкнуло. Диптрен поморщился, часто заморгал. От улыбки болели

скулы, глаза от вспышек слезились. «Да сколько же можно» – Ирэн сделал

«правильное» лицо. Многочисленные конференции, форумы и выступления

утомляют. Стоять около модели спутника, скалиться и жать руку Хеминсу

согласился только из-за привлечения средств на развитие «Экостарс». Не денег –

этого добра у «правителей вселенной» – такое прозвище закрепилось в СМИ – хоть

отбавляй. Где власть, там и грязь, коей недоброжелатели старательно поливают

компанию. Средства – хорошие отношения, полезные связи, влияние, свои люди во

власти. Такое деньгами приобретешь не всегда.

Несколько недель шло обсуждение спутника. О «Второй Луне» спорили,

агитировали, голосовали. В теории проект шел «на ура» – все любят выгоду.

Значительная часть немногочисленного человечества плотно подсело на

биоэнергенную иглу и дозу нужно увеличивать – да ресурсы не позволяют. А тут –

неограниченная халява. Когда дело дошло до практики – собрали модуля спутника, экспериментально подтвердили стратегию набора массы из космоса, доказали

теории функционирования осколка Рукиба – люди испугались. Одно дело – спасать

и восстанавливать планету, другое – творить новую. Пусть даже маленькую.

– Стадное мышление, Дип. Толпа боится нового, неизведанного.

Герр вошел в парилку. Годы и тяжелая работа давали знать – несмотря на

точеные мышцы, кожа постарела. По животу ползли шрамики, на руках и груди

висели складки. Хеминс следил за собой, хоть принципиально не пользовался

хирургией. На лице появились глубокие морщины, на подбородке и ушах вылезли

темные точки. Неизменными остались глаза – еще со времен учебы юноша помнил

этот взгляд – живой, острый, полный оптимизма и решимости.

– Подливай еще… Замерзнуть можно.

Диптрен ухватил ковш, плеснул на раскаленные камни. По комнатке разлился

жаркий густой дух – юношу охватил озноб, дышалось тяжело, в груди тяжелым

молотом бухало сердце. Пересел на ступень пониже, опустил голову. Хеминс, наоборот, взвился под потолок, охал, кряхтел, мычал, забыв о статусе и

интеллигентности. Любимая поговорка герра – «Все мужчины равны в двух

случаях – на дороге и в бане». «Будто остались те старые дороги с бензиновыми

автомобилями и заторами» – парень терпел злой жар, не желая ударить в грязь

лицом перед директором.

– Как Натилла поживает?

– А? А-а-а, да хорошо все. Срок еще небольшой, два месяца, вполне прилично

себя чувствует. Мучились с токсикозом – но так, больше для виду.

– Заботься о ней. Помню, только пришла в компанию… Бедная девочка.

Запуганная, худая, не знающая, как использовать способности. Ее долго не

принимали у нас.

Горячие капли жгли глаза. Диптрен отер лоб:

– Почему?

Хеминс перевернулся на живот, предоставив жару обрушится на покрытую

поседевшими волосами спину:

– Я долго и тяжело, с пеной у рта бился с прежним руководством, чтобы ввести

терпимое отношение к внешнему виду сотрудников. Оставили только предписание

одевать халаты. Всегда знал, что творчество и острый ум часто выражается через

внешность. А им лишь бы всех под одну гребенку.

Директор вздохнул, ковырнул ногтем доску:

– А Натиллу даже молодежь боялась. Белая, красноглазая, безволосая – похожа

на привидение, вампира или монстра. А если привыкали, то потом все равно

ссорились. Ее этот…

– Дар?

– Ну, можно и так сказать. Вроде говорит невпопад. А по правде – бьет в

самую точку, видит всю душевную наготу. А людям… Понимаешь, стыдно быть

голыми. Тем более – изнутри. Там мы гаже и чернее. Это здесь – сходил в душ, натерся маслом и блестишь, а сердце так не очистишь.

– Мне она ничего такого не говорила.

Мужчина поморщился. Диптрен плеснул на угли еще ковш, пошла вторая

волна жара – такая же густая, но уже терпимая.

– Поумнела. Чего ей стоило научиться молчать, выбирать слова, добавлять в

речь меду! За что-то она тебя полюбила. Натилле сложно приблизиться к людям, все мы для нее – душевные уроды, – более или менее. Да и ладно, доставай веник.

Согрелись уже.

Хеминс зажмурился, протянул руки вдоль тела. На спине заплясала свой танец

перевязь можжевеловых кустов. Иголочки приятно ложились на тело, оставляя на

коже красные отпечатки.

– Когда запуск спутника?

Диптрен опустил веник в шайку:

– Через неделю. Все было готово уже месяц назад, так, доводили мелочи, да

рекламировали.

– И как великосветские плебеи будут величать это чудо света? Как назвал?

Юноша улыбнулся. Герр кивнул:

– Так и думал. Натилла – прекрасное имя. Многозначное.

Запуск «Натиллы» прошел безупречно. Вначале организовали небольшое

пиршество на окутанном туманом космодроме. На пресс-конференции Диптрен с

Хеминсом дали интервью, обратились с воодушевляющей речью к толпе. Парень

упомянул и «Мировое Древо», переименованное в «Академию Современной

Магии» – хотел поддержать Сартмеса – «Где кончается наука и начинается магия?»

Тысяча барабанщики яростно выбивали дробь, под выкрики толпы,

аплодисменты и вой сирен дали старт. Восьмидесятитонный спутник, – огромный, идеальной формы октаэдр, – бесшумно оторвался от поверхности базы и, переливаясь красноватыми волнами, стремительно исчез в небесной глади. Через

несколько секунд в небе с хлопками разорвались тысячи фейерверков – Диптрен

настоял на том, что важно приправить историческую значимость момента

запоминающимся зрелищем.

Ликующая толпа разошлась. Ирэн накинул теплый кожаный плащ и внес в

скутер координаты острова. Мелкий дождь неприятно бил по лицу, но юноша не

ставил защитный экран. Он наслаждался этой настоящей слякотью. Пальцы

мерзли, нос покраснел, глаза слезились от ветра, а парень смеялся. Так надоела

искусственность – даже жареные кабаны, коих приготовляли в современных

харчевнях и корчмах, казались ненастоящими – хотя и повторяли точь-в-точь

клеточную структуру природных. Вздохнул – за пару месяцев спутник наберет

достаточную массу и энергию, тогда и погода перестанет быть настоящей. Его

Величество Человек приложит руку и к земной стихии. А дальше? Создаст

искусственное Солнце или улетит жить на искусственную Землю?

– Как он?

Гринвин смотрел поверх очков. Герр Хеминс задумчиво наблюдал, как в

бокале переливалось светлыми лучиками вино.

– Диптрен на грани. Работа с модуляторами истощила его эмоционально. Пока

просто хандрит, возможно – легкая депрессия. Но что там внутри, под

эмоциональной коркой?

– Ему следует сделать перерыв в работе. Я не хочу терять такого ценного

человека.

Хеминс приподнялся, в голосе и взгляде чувствовалась сталь:

– Профессор, не забывайтесь. Изначально парень должен был разгадать

функционирование Рукиба. Теперь же его знает весь мир. Это не простак Сартмес

– тот даже в кресле моего заместителя останется в неизвестности. Диптрен

раскручен, большинство крупных компаний дают заказы на его разработки. На его, а не на «Экостарс». Если юноша обособится, мы потеряем власть.

– Но, герр…

– Гринвин! Я отдал всю жизнь развитию компании и восстановлению планеты.

Раздробленность приведет к уничтожению. Времена феодалов прошли. Мне, черт

побери, жалко парня, но если выбирать между человеком и миром, я выберу мир.

Надеюсь, и Вы тоже.

Профессор вздохнул:

– И я.

– Тогда не надо вмешиваться. Он протянет несколько месяцев. Этого хватит

для развития «Двулуния». Представим всё, как нервный срыв с психическим

помешательством.

– Как быть с Натиллой? Насколько мне известно, барышня в положении…

Хеминс осушил бокал, со стуком опустил на стол:

– Пожизненное финансирование от компании… Плюс переезд в теплую

безопасную страну, дабы ничто не напоминало о муже. Думаю, этого более чем

достаточно.

***

Вирсавия сидела на ветви старого дуба. Солнце выкатывалось из своей

опочивальни, расцвечивая небо рваными полосами багрового. Девушка

прилаживала свежую тетиву – прежняя лопнула, не выдержав натуги. Лук вырезал

из железного дерева покойный дядюшка, знавший эльфийские секреты. Оружие

крепче стали, при этом гибкое, не ломается, в огне не горит – просто заглядение

для любого мастера брани. А еще, из этого оружия может стрелять только она. В

чужих руках стрела обойдет цель.

Тонкие губы напряглись, на смуглом личике промелькнула тень недовольства.

Брови изогнулись, в карих, с черными точками, глазах блеснули искорки. Охотница

наступила на плечо лука, подогнула упрямое оружие, ловкими пальцами правой

закрепила жилу. Поправила сползшую на ухо остроконечную фетровую шапку, улеглась на ветвь. Та была шириной в три ладони, поверхность гладко выровнена, оскоблена, по краям выпирают тонкие гвоздики. В кроне безопасно – никто, даже

эльф со своим острым зрением не увидит – дерево надежно скрывает своих

обитателей. Ей же, наоборот, открыта местность на три версты. Наметанный глаз

видел грызунов, копошившихся в норках, осторожных кошек, выискивающих

добычу, больших цветастых ящериц, лениво дремавших на теплых валунах.

На горизонте появилась точка, быстро превратилась в диковинное существо, на спине которого восседали двое мужчин. Вирсавия свесилась с ветки, внимательно пригляделась. Протянула руку. Из кроны вылетел жаворонок, зацепился за кисть, уставился глазками-пуговками на девицу.

– Трайви, присмотри за путниками, пока я не решу, что с ними делать.

Корво с Авениром мчались без продыху вторые сутки. На спине муравита

было уютнее, чем на конском хребте, но долгая тряска томила. Миновав каменные

джунгли турмов, путники пересекали мрачную долину с редкими деревьями, массивные голые стволы которых уходили в небо. Запасы еды и воды истощились, в животе волхва жалобно урчало, но Корво и слышать не желал о привале, отмахивался – мол, остановившись на обед, рискуем сами стать обедом. Унтц-Гаки

не сбавлял хода – казалось, что, похожий на лохматого жука, гигант не ощущает

усталости.

По бурой земле веяло жаром, от темных булькающих луж воняло, словно где-

то на дне протухла сотня-другая яиц. Муравит несся, ловко огибая мутные болотца.

Волхва трясло, он разлегся на широкой спине, дышал неглубоко и быстро, стараясь

побороть накатывавшую тошноту. Корво клевал носом, веки наливались свинцом.

Внезапно Авенира резко дернуло. Он кувыркнулся через голову, щекой

вспахал иссушенную почву. Глаза, нос и рот забила горькая пыль, рука онемела.

Постарался привстать, но навалившаяся тяжесть не давала пошевелиться.

Отплевываясь от песка, фыркнул:

– Корво, просыпайся. Разлегся, как на перине.

– То-то я лежу, чувствую, мягко. Скотинка твоя, видать, лапку подвернула.

Мужчины внимательно огляделись. До окоема тянулись пласты бурого цвета, в

них бурлили и дымились лужи. Обожженные стволы деревьев придавали

местности еще большую безжизненность. Унтц-Гаки неподвижно стоял, лишь

щетинки тревожно подергивались. Средняя лапа на последнем членике

обрывалась, из раны выступили густые лиловые капли.

Откуда-то сверху насмешливо прозвенел высокий мелодичный голосок:

– Загнали муравита, наездники. Мозгов у вас меньше, чем у местных камней.

Корво с Авениром задрали головы. В кроне дерева на качеле из толстых лиан

сидела девушка. Одета в зеленого цвета штаны и рубаху, поверху тоненькая

кожаная жилетка, ноги обуты в чешуйчатые сапожки, руки в черных, до локтя, перчатках. Голову венчала остроконечная шапочка с вороньим пером.

– Воинам мозг ни к чему, девица! Меньше думаешь – дольше живешь. Тебе бы

тоже к лицу дурь пошла.

Рядом с Корво просвистело. Стрела срезала перевязь, фальчион с ножнами

сухо ударил оземь.

– У тебя, мужичина, точно ума полпалаты. Только полоумные могут переть

через Долину Вихрей. Еще на поляну Древних загляните, коли полные дурни. Куда

и зачем идете?

Авенир скинул капюшон, прищурился, стараясь получше расмотреть

незнакомку. Набрал воздуху, что есть силы, крикнул:

– Желаем добраться до колдуна, коего обитель за третьими вратами. Узнать

путь-дорожку до заветного Веллоэнса.

Девушка – то ли древесная навья, то ли богиня этих мест, – камнем сорвалась с

качели, описала полукруг и мягко приземлилась в десятке шагов от путников.

Стремительно выпрямилась. Загорелое с краснотой лицо, по щекам крупные

веснушки, тонкие губы с ехидцей скривились, зеленые глаза с овальными

вертикально вытянутыми зрачками смотрели пристально, не упуская ни одного

движения:

– Пялься сколько влезет. – Повернулась к бородачу. – Сами вы не пройдете

Долину. Шел кочевой отряд, меткие лучники, отважные воины. Наутро от них

остались только шлемы да кольчуги. Проносились всадники на белых конях, что

быстрее ветра. До времени, как солнце закатилось за горы, все, что напоминало о

них – запах паленой конины. Великие маги преодолевали Долину, но там, дальше –

Вторые врата. И от магов остались лишь жезлы и амулеты. А вы – кто?

Корво, пристегивая срезанную перевязь, буркнул:

– А мы помельче будем, авось прошмыгнем. Льва убивают подле замка, а паук

спокойно пролезет в царскую опочивальню.

Девушка смутилась:

– Странная мудрость, невиданная.

– Народная. А значит, самая верная. Воинов то – раз, два, ну и я. А народу –

сколько ни убивай, ни притесняй, ни мори голодом и оброком – плодится и

поживает, добра наживает.

– Кроликов тоже плодят. На суп. Я – Вирсавия, владычица здешних мест.

Авенир удивленно глазел по сторонам:

– Чем здесь владеть? Ни души.

Вирсавия бесшумно расхохоталась, обнажив ряд белых, чуть острых зубов:

– Потому и владычица, раз больше никто не желает.

Просмеялась, сплюнула, зеленый рукав отер губы:

– Не люблю живых умников. Из-за дум лихо случается. Животные думать не

умеют, их жалую. Ненавижу альпиров. Пакостные создания.

Корво вырос рядом с волхвом. Солнце било в спину, вытягивая тень в

длинную уродливую фигуру. Бородач насмешливо произнес:

– Альпиры? Это же сказка. Чтобы дети слушались мамок и в лес не убегала.

На скулах конопатой заиграли желваки, из груди вырвалось возмущенное «пф-

ф-ф»:

– Да ты… Сказка? То есть, я лгунья?

– Я этого не говорил. Ты же здесь одна. А девушки… Они любят помечтать.

Вирсавия прищурилась, злобно сверкнула глазами. Потом расплылась в

сладкой улыбочке:

– Поговорим после обеда.

Корво почесал затылок:

– Ты, красавица, дело говоришь. Вот только харчи кончились.

Охотница взмыла в небо, сверху донесся ласковый голос:

– С запада кролики идут, набьете сколько нужно.

Авенир обернулся, губы задрожали, лицо побелело.

– Т-т-ам…

Бородач отвернулся от места, где секунду назад стояла девушка:

– Чего там?

Рука инстинктивно выхватила фальчион, тело напряглось, грея кровь перед

битвой. Навстречу путникам стремглав прилижались четверо монстров.

Квадратные, похожие на человеческое лицо, раскрасневшиеся морды, в темных

глазах без зрачков полыхает кровожадный блеск. На львиных телах развевалась

бурая, с алым оттенком шерсть. Спина оканчивалась изогнутым хвостом – шерсть

переходила в чешую, на конце болталась шишка с кривой иглой.

Волхв собрался с силами:

– Мантикоры.

Корво сплюнул:

– Ничего, ухомячим. Нас двое, а они одни.

Существа приближались. Герои приготовились к битве. Бородач краем глаза

поглядывал на волхва. Парень сжал посох, губы бессвязно что-то бормотали –

побелел как коровье молоко, но испуга не выдает. Корво про себя похвалил парня –

молод и неопытен, а держится. Муравит был наготове. Антеннки залезли внутрь, под пластины, острые жесткие щетинки растопырились. Рана перестала кровить, затянулась плотной пленкой. Через неделю-другую лапа отрастет, как будто и не

наступал в клейкую лужу. Гигант поправил шишак и покрепче сжал фальчион. Его

пальцы, конечно, сдавят что угодно, но лезвием можно вспороть смертоносную

плоть, выпустить кровь, а значит – и жизнь.

Монстры хищно скалясь, окружали путников, изготовились к атаке. Одна из

тварей стояла супротив Авенира. Волхв нахмурился – в открытой пасти сверкает

трехрядье длинных, острых как бритва, зубов. Такими руку отгрызть – три

секунды. Когти загнуты, как у кошки, из объятий мантикоры целым не вырваться.

Хвост похож на скорпионову колючку, яд смертелен, хотя и не намного сильнее, чем у мелких, кроликоподобных марглов.

– Треугольник не разрывать.

Юноша с удивлением услышал свой голос – твердый и громкий. Страх исчез, голова работала напряженно, просчитывая варианты битв. В памяти проносились

боевые занятия в Глинтлее:

– Если нас рассеют, то убьют в миг. Нужно двигаться по кругу, делать лишь

выпады.

Авенир перехватил посох, ралисту накалился, лазурит мерцал:

– Одного прикончим, тогда можно и разойтись.

Мантикоры не торопились нападать, выискивали слабое место. Плавно

переступали, делали пробные броски жалом. Один монстр вильнул влево, ядовитая

колючка метнулась в грудь бородачу. Тот даже не моргнул, перехватил шишку

рукой и, саданул фальчионом по хвосту. Чешуя скрипнула, оголилось вишневое, дурно пахнущее мясо. Корво дернул на себя, пластинки треснули, беловатая жила

растянулась и порвалась. Униженная тварь взвизгнула, глаза налились кровью, вот-

вот лопнут. Из пасти выплеснулось яростное рычание. Разъяренный зверь, забыв

про осторожность, бросился на гиганта. Корво выпустил из рук меч с колючкой, схватил мантикора за космы, резко повернулся, выпрямил руки. Существо

перелетело через волхва, сбив второго зверя. Авенир взмахнул рукой в сторону

живой кучи. С жезла сорвался огненный шар, пламя отшвырнуло тварей на пару

метров, через секунду они уже стояли на лапах, изготовившись к прыжку.

– Ты их водой лучше окати. После жара пустыни твое пламя им как щекотка.

Корво вспотел, раскраснелся, от напряжения на лице вздулись вены. Унтц-

Гаки бросился на зверя слева, гигант кинулся на того, что справа – чего томить, бить надо. Мантикор увернулся от острых клыков, муравит резко боднул – твердое

жвало распотрошило врагу челюсть. Тот по инерции несколько раз быстро ударил

иглой. Не обращая внимания на острую шишку, Унтц-Гаки схватил за шею, сдавил

до хруста.

Авенир, увидев, что оборона распалась, бросился на опаленных тварей. Из

посоха вылетела молния, разнесла лишенного жала монстра на окровавленные

клочки. Боковым зрением увидел, как Корво лежит под мантикором, уворачиваясь

от смертоносного жала, а муравит держит за шею вторую тварь, не обращая

внимания на удары лапами и хвостом. Краем глаза увидел бросившуюся тварь, инстинктивно увернулся от колючки, выставив вперед жезл. Бронзовая палка

ударила по голове, в глазах все расплылось. В сердце укололо холодом, ноги

подкосились. Падая, увидел, как над ним пролетела огромная тень – мантикор

прыгнул к бородачу. В темноте, теряя сознание услышал свист.

– Вставай, умникум! Неслабо по башке шарахнуло, да? Всю магию, чай

порастерял.

Сквозь туман вырисовалась местность: смертельная долина, с ее вонючими

клейкими лужами, обожженными деревьями, чудовищными монстрами. Затем нос

учуял запах жареного. Авенир приподнялся, повернулся, застонал от боли – от

солнечных лучей резало в голове, в боку, словно обухом топора, било сердце.

Прислонил руку – голова обмотана тряпицей, нажал на место удара – под пальцами

хрустнуло. Дрожащим голосом обреченно пролепетал:

– Череп. Пробило.

Корво поперхнулся, выплюнул кусок, расхохотался:

– Ну-ну. Да у тебя думалка, как наковальня, хоть молотом, хоть киркой. Такую

же башку только у одного дурня из деревни видел. Ему хоть с разбегу в дуб, хоть с

бараном в драку. Странный ты, волхв. Как биться – храбр, как шишки считать – в

обморок. Верно заприметили древние – руки чешутся перед дракой, шея – после.

– Под повязкой лук. Чтобы ссадина не загноилось.

Вирсавия сидела у костра, поворачивала вертел с куском мяса. От него несло

кисловатой вонью, темные капли падали в огонь, вспыхивали белесыми облачками.

Девушка продолжила:

– Их было четверо, а вас трое. Так нечестно. Были б немощной плотью, как

кочевники или маги, умерли. Но вы похожи на воинов. Толстяк с волосатым жуком

не слишком, ты с волшебной дубинкой поболе. Воинам надо помогать. Вот и

уравняла.

Боль утихала. Волхв осмотрелся. На месте битвы остались пятна крови, блестящая чешуя, рытвины и ямы. Неподалеку лежали четыре туши. Одна

освежевана, другие три друг на друге, крупные вены и жилы подрезаны, кровь

медленно стекает с тел, впитывается в иссохшую землю. В одном торчит четыре

стрелы – в глазах, шее и возле спины.

– Он уколол в сердце. Как я выжил?

Юноша вынул из-за пазухи книгу. Спереди кожаная обложка пробита, но на

середине книги страницы уже целые.

Вирсавия показала обрубок хвоста. Шип бел, как обглоданная шакалом кость, шишка – мешочек яда, – сморщилась и походила на старую высушенную фигу.

– Твой фолиант неплохо пьет яд. И по твердости превосходит медь.

Корво протянул парню кусок, хохотнул:

– Ешь свою победу. Они вроде телятины. Только с привкусом гнили.

После привала не отдыхали. Поспешно набили котомки, Авенир сшил из

шкуры мантикора походный мешок, сложил в него жала, чешую.

– Я проведу вас ко вторым вратам.

Рыжий мужичина, присвистнув, взглянул на Вирсавию:

– С чего такая милость?

Та потупила взор, зарделась, словно молоденькая девица.

– Я так чувствую. К тому же скучно – давно с дерева никуда не слезала. Не

сезон сейчас на альпиров идти – вот и томлюсь без дела.

Бородач добродушно улыбнулся:

– Ну, это можно. Чем больше людей, тем веселее.

– На муравита не садитесь, пока не отдохнет. Сдохнет. И не отставайте.

Сдохнете.

Охотница живо бежала по невидимым тропкам, обходя мазутные лужи и

трясины. Корво с Авениром бежали, задыхаясь, оба покраснели, как вареные раки, еле поспевали за прыткой Вирсавией. Та не сбавляла шаг, но краем глаза следила, чтобы путники не теряли ее из виду. Муравит семенил споро, оставляя полосу в

виде зигзагов, перескакивал холмики, буераки и сухие, колючие кусты, держался за

мужчинами.

Волхв глотал горячий воздух, в горле пересохло, по лицу кипящими струями

стекал горький пот. Легкие болели от нагрузки, голова кружилась, ноги деревенели

– в голенях затвердела плоть, болела, будто прицепили крючья со свинцовыми

шариками. Авенир не мог думать, смотреть по сторонам, чувствовал себя

отупевшим лосем, которого гонят по степи охотники. Корво бежал рядом – похож

на гигантский помидор, на виске пульсирует в толстой вене кровь. Гигант

ворочался как бочка, ножны лупцевали бедро при каждом прыжке, глаза

закатывались – но бородач дыхание не сбивал, раздувался размеренно, аки

кузнечные меха Бакуна.

Остановились на привал у черного высокого дерева, в четыре обхвата

шириной. Вирсавия взмыла наверх, Авенир ходил вокруг, восстанавливал дыхание.

Корво завалился на четвереньки, руки тряслись, непереваренные остатки

мантикоры вернулись во внешний мир. Волхв непринужденно спросил:

– Тебе же полегче бежать было?

Корво злобно выдавил:

– Перед бабой слабину показать? Да лучше сдохнуть.

Авенир хлопнул соратника по плечу:

– Зато лишки вышли. А то б осели салом в поперечине. Не жалеешь, что со

мной поперся на край света? Сгинем же. Если даже какая-то девица нас при

желании уделает в секунду, то за вторыми вратами чего ждать?

Корво из позы гордого пса вышел, отсел, скрестил ноги. Голос был серьезный, печальный:

– А что мне в деревне? Я ж там умру.

– Ты и здесь умрешь.

Мужчина кивнул:

– И здесь. Но хотя бы как воин, в силе, отстаивая свою правду. А не как

жирная, безмозглая свинья, которой только жрать, да с женой и козами любиться. И

работать от нужды, а не по радости. А я, может, хочу, чтобы песню обо мне

написали – и пели ее тысячи лет. А может быть – бородач закатил глаза, – в книгу о

моих подвигах напишут. Стану героем из легенд. А ты – в деревню, э-э-х.

В воздухе просвистело, на землю камнем упала Вирсавия, гордо

распрямилась, кинула каждому серенький холщовый мешочек:

– Особые листья, во время бега жевать и после, чтобы отдышаться быстрее.

Почему еда не готова? Вам, мужикам, лишь бы трепаться. Перекусим и в путь.

Бежали несколько часов, пока на небосводе не зажглись холодные звезды.

Авенир жевал черный листок, плотный, с сочной толстой мякотью. Кисловатый

сок освежал, даже воздух казался холодней, а легкие, словно новые мехи, раздувались плавно и широко. На ночлег остановились у такого же черного столба, как и днем, Корво засомневался – не по кругу ли их гонят? Муравит не стал

зарываться в землю, улегся спать на поверхности.

Тихо потрескивали ветки в костре. Авенир отключился, едва устроившись –

вымотался за день. Корво сидел на котомке, смотрел на извивающиеся язычки

пламени, выправлял зазубрины на фальчионе, оттачивал лезвие. В ночи было

непривычно тихо – кроме треска костра, скрипа точила и посапывания Авенира в

мире словно прекратилась жизнь. Бородач тихо вздохнул, прошептал:

– Ты как здесь очутилась?

Вирсавия ухмыльнулась:

– Заметил все-таки. А я уж думала – слепой и глухой. Столько шума сделала, перед глазами почти плясала – никакой реакции. Ты мне не духовник, чтобы

истории слушать.

Корво пожал плечами, уставился в огонь. На плечо крепко легла рука.

Охотница жарко шепнула:

– Ты мне никто, я тебе тоже. Завтра вы умрете, а жаль. Я уже очень долго одна.

Бородач удивленно выкатил глаза. Девушка без тени смущения продолжила:

– Утром приведу ко вторым вратам. Вы обязаны за мантикора. Я выбрала тебя

отдать священный воинский долг.

Глава 27. Ишгар

Ранним утром путники встали, и, наскоро перекусив холодным мясом с

лепешками, пустились в путь. Бежали медленней, после вчерашней гонки Авениру

казалось, что прогуливаются, – хотя ноги ныли, а горло саднило, будто наелся

чертополоха. Впереди, на расстоянии десятков трех метров, маячила тоненькая

спина Вирсавии. Через пару верст разогрелся, даже перекидывались с Корво

короткими фразами.

– Как спалось?

Корво делал длинные прыжки, мерно взмахивал руками:

– А что?

– Глаза красные.

– Дым на меня шел.

– А-а-а.

Впереди забрезжила узкая алая лента. Когда солнечный круг повис на

небосводе, герои с вершины холма узрели светящуюся стену. «Похожа на

гигантскую подкову» – Авенир выудил мех с зельем. Вирсавия остановилась. Волхв

робко сказал:

– Выглядит, как подкова.

Девушка фыркнула:

– Это и есть подкова. Легенды гласят, что здесь разбил копыто конь Гроумита, когда верховный бог нес от Высшего жезл мира смертным. Животное не смогло

скакать дальше и всаднику пришлось повернуть назад, оставив земной люд на их

же произвол. Подкова вдавилась в землю до половины, от удара вылезли скалы, а

сама она до сих пор остывает от столкновения. Треснула посередке.

Корво улыбнулся:

– Видать там, в обители богов, кузнецы худые. Не то, что у нас, в Дольснеях.

Вирсавия сделала жест:

– Я вас проводила, дальше по этой тропинке. Через пару часов будете у врат.

Хохотнула:

– Может пройдете, дурням часто везет. И муравита берегите. Из вас он –

самый рассудительный.

Врата поднимались на четыре человеческих роста. Сама подкова выпирала из

земли аж на пятьдесят. От металла веяло жаром, резким, неприветливым, опасным.

Авенир присвистнул:

– Это она не до конца раскололась. А еще вглубь столько же. Внутри ходов

может быть – целое подземное царство.

Бородач огляделся:

– И чего это Вирсавия с нами прощалась? Все же спокойно.

– А ты попробуй, пройди. Враз морду опалишь. Она только снаружи

подостыла.

Земля взбугрилась, из раскопанного туннеля высунулся длинный нос. Затем

показались черные глаза на стебельках, и из норы вылез грунтовый дракончик.

Худая шея изогнулась, из пасти высунулся бледный раздвоенный язык.

– Не вы первые, не вы последние. Умрете. Особенно такие тупые. Там же не

врат, а врата!!! Их двое, дурни безмозглые.

Путники пригляделись, увидели очертания двух небольших дверей – по одной

на каждой створке. Дракончик облизнулся:

– Турмы выстроили эту скульптуру… фигуристую штуковину, чтобы люди

боялись. А проходить надо во врата. Небольшие такие. За одной – путь в царство

железных и огнистых турмов, за другой – смерть. Хоть быстрая, но мучительная и

– зверек облизнул хвост – страшная.

Корво наклонился:

– Но ты знаешь, в какую идти?

Существо задумалось:

– Каждый час двери меняются. Непонятно. Никто не проходил. И вы не

пройдете, уродливые твари. Этот черный ваш, еще ничего, а вы… Кто таких

выродил? Мать – ехидна, отец – гиена?

Авенир схватил дракончика за гриву, решительно понес к двери. Нахальный

зверь заверещал:

– Ты чего? Куда?

– Сейчас узнаем, в какую дверь…

Волхв подошел, схватил за ручку, потянул, зажмурившись от слепящих искр.

Не глядя, закинул тварь в проход, отбежал. Из темноты послышался вой, раздался

рык, взрыв, из щели повалили клубы смолистого черного дыма.

Авенир протянул жезл:

– Нам в другую.

Корво присвистнул:

–Я бы и не подумал. Ловко ты его.

Юноша съязвил:

– А ты её. Развратной голове думать тяжело, святич. Всю ночь мне спать

мешали.

***

Ишгар хлопнул в ладоши и в зале загорелись галогенные факелы. В

помещении просторно – большой переливающийся яркими линиями стол,

несколько магнитных кресел, парящих над полом. Черные глаза внимательно

осмотрели зеленоватые стены, взгляд скользнул по окнам, больше похожим на

зеркала из дымчатого стекла.

– Моргот, Голлиос – явитесь по зову хозяина!

Рядом с мужчиной задымилось два облака. Из серого прорезался силуэт

темного демона. Зеленое растворилось в воздухе, оставив бесформенное существо.

Монстры увидели повелителя и преобразились. Вместо демона появился

широкоплечий смуглый мужина с волнистой пламенеющей шевелюрой и

красными, хищно мерцающими глазами. Второй обрел вид стройного юноши, фиолетовые глаза смотрели с хитрецой, на бледном лице тонкие, болотного окраса

губы расплылись в самодовольной ухмылке. Рыжеволосый хрипло выдавил:

– Зачем призвал? В этом мире слякоть и холод – не то, что в Енноме.

Голлиос шутливо развел руками:

– У огневичка хвостик примерз? Обратно к своим сковородкам да вертелам

охота?

Моргот огрызнулся:

– В отличие от хамелегнома, я знаю, что мне нужно и зачем. Не то, что ты – со

времени сотворения не можешь форму подобрать.

Бледнолиций нервозно заверещал:

– Я – творческая личность. Это ты – обрубок. Над тобой Высший не старался –

взмахнул пару раз топором. А меня творил тщательно, дал возможность

изменяться.

– Ну да. Как примитивные гвельты – занимаются самораздуванием. Я

подозревал, что ты из низших, только прикрылся получше.

Ишгару надоело любоваться своими ногтями. Он пригладил черные, как смоль

волосы, поправил галстук:

– Господа! Я привел вас в прошлое не случайно. Станьте невидимыми на

время разговора людей.

Посмотрел исподлобья на раздраженного Голлиоса:

– И неслышимыми.

Через стену в зал прошли двое – староватый мужчина в очках и белокожая, красноглазая, абсолютно безволосая девушка. Дверь соседнего кабинета открыл

высокий плечистый мужчина, с проседью на висках. Они собрались вокруг стола, оседлали магнитные сиденья, начали разговор. Через полчаса в помещение вошел

молодой юноша. Синие ногти, фиолетовые с черными прядями волосы, в ухе

поблескивает серебряное кольцо. Ишгар указал на него. Донеслись голоса:

«Проходи, Дип. Как твой календарь, все бьешься в раздумьях?

– Герр Кайрат, это моя страсть. У каждого есть тайная мечта изменить весь мир

и только я так смел, что мечтаю наяву…»

Люди разговаривали около часа, постепенно разошлись. Демоны вновь

проявились в материи.

Моргот прохрипел:

– Этот сопляк хочет восстановить Велесов круг! Сегодня же его душа будет в

моей власти!

Ишгар улыбнулся:

– Умерь пыл, лорд Еннома. Я собрал вас не для того, чтобы разрушать картину

Высшего. Любое сильное изменение привлечет внимание и Он перепишет историю

на новый лад.

Голлиос учтиво поклонился:

– Я не понимаю твоей цели, Хозяин.

Мужчина поднял указательный палец с черным ногтем:

– Тут нужно действовать тонко. Позволим парню запустить Велесов круг.

Находясь в заточении, я смог украсть эликсир времени, который позволяет

проникать в прошлое и будущее. Чтобы взять вас, моих слуг, пришлось уменьшить

длину исторического полотна. В прошлое проникать легче. С будущим тяжело.

Этот юноша может изменить всю историю и тогда Высший допишет свою лучшую

картину.

Моргот нахмурился, из глаз вырывались языки пламени:

– Тогда люди станут подобны нам!

– Не подобны, – в голосе Ишгара слышалась злоба, – сильнее. Они станут

подобны Высшему. Но сейчас есть возможность. Нужно откинуть картины к

временному нулю. Дабы вплести новые нити и совлечь вторую треть служебных.

Тогда исход будет таким, которого желаю я.

Голлиос облизнулся:

– Что же повелишь делать нам?

Хозяин ухмыльнулся, повел рукой. Троица очутилась на крыше небоскреба.

Шел мелкий дождь. Моргот молчал, но глаза накалились, по фигуре скользили

оранжевые полосы. Капли вскипали, не дотрагиваясь до полыхающего демона.

Ишгар указал вниз. По дороге семенил юноша, которого видели в зале.

– Ирэн Диптрен. Гений, богач, мечтатель. На самом деле, господа, уже прошло

несколько недель. Он живет на осколке огнистого Эдема и уже перевез туда

инструмент Высшего. Местные называют его Рукиб.

Худой удивленно открыл рот, фиолетовые зрачки расширились:

– Первоискра? Которой Творец создал материю? Но… что такое огнистый

Эдем?

Моргот мрачно усмехнулся:

– Когда Высший творил Архангелов и ангелов, Он определил им обитель.

После восстания Творец лишил их этого места и, чтобы бунтари не имели

пристанища, воплотил его в материальный остров на дне океана, названный

огнистым Эдемом. Ты был создан позже, потому не знаешь.

Ишгар перебил:

– Сейчас мы в настоящем. Лучшего времени для внесения своей воли, не будет.

Голлиос – ты займешься оставшимися тремя. Направь их против мальчишки.

Моргот – ты приставлен к парню. Вплетай в его сознание тленные страсти, посылай во снах ужасы, приведи его к безумию. Исполняйте, мои верные слуги.

Падшие ушли обратно в духовный мир, где им было привычнее и легче.

Юноша на миг остановился, посмотрел туда, где секунду назад стояла троица.

Щипнул переносицу, устало вздохнул:

– Привидется же. Мог бы поклясться, что на вершине здания что-то

вспыхнуло.

Красные глаза без жалости пронзали юношу взглядом. Кружка не задев

головы, разбилась о стену, разлетелась градом форфоровых осколков. Парень не

успел увернутся от летевшей скалки – та задела скулу, ожгла пальцы.

– Сколько можно? – в надрывном голосе Натиллы выплескивались волны

обиды, – Ты вечно работаешь. Даже дома.

По щекам потекли слезы, белые кулачки были сжаты так, что ногти впивались

в ладони, оставляя розовые ямки на нежной коже.

– Мне нужен муж, а не компьютерный сервер компании.

Диптрен смущенно стоял поодаль. В душе вскипала злоба – он устал и

подавлен, на концерт со спецэффектами сил не осталось. Постарался смотреть

спокойно, тихо произнес:

– Нати, не надо. У меня сегодня трудный день.

– У тебя? А у меня сколько этих дней? Я так не могу жить.

– Подожди, скоро все изменится.

Девушка разрыдалась:

– Когда? Всегда так будет, всегда.

– Но я же…

– Стараешься для семьи? Двести раз уже говорил. Не хочу я таких стараний, пусть нас оставят в покое.

Юноша покраснел. Зубы сжались, на скулах заиграли мускулы. Он засопел, наклонил голову:

– Я занимаюсь важными делами. От моей работы зависит жизнь на всей

планете. Думаешь, легко создавать что-то новое? Да за такие труды Нобелевская

премия – ерундовая награда. Все вокруг это понимают! Меня уважают везде, кроме

собственного дома!

Натилла сквозь слезы выкрикнула:

– Не нужны мне твои награды. Руководство тебя использует, даже «спасибо»

не говорят. Могли бы и отпустить на пару месяцев, ничего бы не случилось.

Уважали бы – дали бы отпуск.

Диптрен ударил по столу кулаком, проорал:

– Хватит. Ты вообще ничего не знаешь о моем руководстве, моей работе и том, чего это стоит. Не хочешь – не надо. Посиди здесь и подумай. Нашла себе

карманного зверька – только свистни – и он рядом.

Парень схватил плащ, хлопнув дверью, выбежал во двор. Вскочил на скутер, задал координаты мегаполиса. Искоса глянул на остров, прошипел сквозь зубы:

– Используют, вечно на работе. Ты бы побатрачила с моё. Я ей и собственный

дом, и собственный остров, покупаю все, что захочет. Где ко мне уважение? Вот, что ей еще надо? Конечно, легко – сидеть и жаловаться. Зажралась.

Набрал на панели номер, после пары гудков из динамика раздался знакомое

«алле»:

– Сарти, это я, Дип. Давай через часик в «Сытом Витязе»? Угощаю. Да не

ломайся – ты холостой, всегда свободен. А, придешь? Благодарю, сир, жду за

нашим столиком.

В ресторанчике царило оживление. За несколько месяцев бизнес поднялся, ролевые вечера, танцы и бесподобные шуты собирали в это место толпы клиентов.

Тут и там сновали разряженные официантки, звучала электронно-классическая

музыка – дикие ритмы разбавлялись пением дев и заунывными трелями скрипок. В

воздухе пахло мясом, потом и чесноком, от дыма щипало глаза, искусственные псы

лаяли, дерясь за кость, брошенную раздобревшим клиентом.

Сартмес увидел друга. Тот сидел, ссутулившись, локтями облокотился на стол.

Вместо его любимого матэ в руке была чарка с элем, рядом стояла почти пустая

бутыль. Диптрен поднял голову, хмыкнул:

– Садись.

Светловолосый сел, заказал рулет, фаршированный яйцами и зеленью. На

круглом лице выражалось недоумение.

– Отмечаешь запуск спутника?

Парень фыркнул:

– Можно и так сказать. Запустил бы еще одну «Натиллу», да подальше.

– Что, повздорили?

Диптрен закатил глаза:

– Достала она меня. Сколько можно? Я и так пашу, как тягловая лошадина, а

что взамен? Чувствую себя в древнем Ленинграде во время блокады.

– Может, нужно выслушать ее? Уделить время, поехать куда-нибудь?

– Я и хотел. Пришел же домой, заказал же билеты, хотел обрадовать. Так с

порога началось.

Махнул рукой:

– Да и гори оно. Поехали вместе, а? Диваху тебе найдем. Мне и так делать

нечего.

Сартмес удивился:

– А спутник? Только вывели?

– Да и герр с ним, с этим спутником. Даже студенты смогут отслеживать его

траекторию и контролировать прирост массы.

Он взглянул на ученого, у того пошел холод по коже – глаза Диптрена

потухшие, обреченные, голос мертвый:

– Пустота в душе. Новых проектов не придумал. Семья приелась – какое-то

поле битвы. Только хобби и осталось. И то – хочу придумать что-то хорошее, а в

голову лезет всякая белиберда. Хотя ее хорошо разбирают – народ любит нервишки

пощекотать.

Указал на псов:

– Это последнее, что я придумал из полезного. Полгода назад. Бездонный

желудок, способны переварить любые отходы. И любят всех. Из пасти не воняет, блохи не водятся, шерсть приятная, не линяют, легко обучаются командам. И все!

Полгода ступор. Одни упыри и гоблины на уме, даже видятся уже.

Сартмес положил руку на плечо, глаза смотрели встревоженно:

– Может обратиться к целителю? Тьфу, психологу. Понимаешь, что это

ненормально? Не перегори.

Диптрен вскочил, выставил перед собой руки, разразился гневной тирадой:

– А может я уже перегорел? Перегорел? Конечно, я ведь лишь болтик в

компании! Так, предохранитель. «Сделано в Экостарс». Кому нужен? Использовали

и в утиль! Другого вставят, немудрено им людей выкидывать.

Ученый встал, пытался утихомирить друга:

– Дип, ты перебрал. Тебя уважают. Запуск спутника – это важно для всей

планеты.

– Важно? Ты так говоришь, потому что я твой блок вывел на уровень! А сам

думаешь, что я – никчемный тупица? Крыса кабинетная.

Кулак врезался в нос, из которого сразу потекла тонкая алая струйка. Сартмес

охнул, свалился на пол и зажал расквашенное место рукой. Диптрен махнул ногой, промахнулся и, не удержав равновесия, рухнул на стол. Шатаясь, поднялся, ударил

еще два раза – в живот и лицо:

– Я вашу шайку насквозь вижу. Еще раз попадешься, убью.

Люди окружили Сартмеса. Кто-то помогал подняться, пара человек поднимала

разлетевшиеся приборы, псы проворно сновали в толпе, поедая упавшие продукты.

Официантка подбежала к ученому, приложила салфетку и пакет со льдом.

Обескураженный мужчина не сводил взгляда с уходившего Диптрена. Вокруг

подвыпившего парня сиял красноватый ореол.

Глава 28. Размолвка

В голове гудит набат, в глотке пересохло, конечности дрожат и знобит, словно

только выбрался из проруби. Диптрен с трудом поднялся, включил свет. Мозг

пронзило спицами лучей, тело не слушалось, на сердце было пакостно и глухо.

Неуверенно осмотрелся – комната напоминала руины после бомбежки. Кристалл

лежал за столом, по краю пошла радужная трещина. Немногочисленная мебель

перевернута, стул сломан, одежда разбросана по полу. Нос почуял кислый запах –

Диптрен с отвращением увидел, что на кофте засохло полупереваренное

содержимое вчерашнего ужина. Долго снимал одежду – замок заело, а тут, как

назло, руки не слушаются, сил нет сжать пальцы. Наконец, оголился, маленькими

шагами просеменил через зал в ванную, забрался в джакузи. Вода била тонкими

горячими струями. Лежал, запрокинув голову, собираясь с мыслями и

восстанавливая в памяти вчерашний кошмар. Память просыпалась долго,

всплывали фрагменты, как в немом кино показывая картины недавних событий.

Утро на работе не задалось. Позвонили с нескольких компаний, разорвали

контракты на разработку существ. Нигде не объясняли, что произошло, просто

отказывались от услуг. Лишь в одной фирме девушка дала понять – его считают

дилетантом, вором, укравшим идеи и разработки других, нарушителем авторского

права. Это было серъезное обвинение. Кто выступил обвинителем, откуда пришла

такая информация – Диптрен узнать не смог. Хуже того, к обеду по всем

информационным каналам лилась грязь на его дела, подвергалась сомнению

репутация, наиболее беспардонные журналисты намекали на то, что все его

заслуги – улыбка и самовосхваление, а где-то за кулисами батрачит забытый гений.

Без признания, на нищенских дивидендах. Парень решил не принимать это близко

к сердцу – мало ли, что говорят – посмотрим, как через месяцок-другой приползут

молить о прощении, лишь бы начал работать.

Память, память… Что же было дальше?

Вчера по дороге он потерял стилус и промочил ноги, да леденцы (брал от

тошноты, постоянно подкатывавшей в полетах на скутере) расклеились в кармане, пришлось идти с липкими руками. И как же эти мелочи могут нагреть человека!

Домой приехал пораньше, надеясь обрадовать жену своим ранним появлением

и вестью о том, что теперь будет больше времени проводить дома. Натилла же

устроила разбор полетов с битьем посуды и истерикой. И все бы хорошо – Ирэн

считал себя уравновешенным человеком, он бы выслушал, понял, поговорил, успокоил, но его задели за живое. Мало того, что партнеры по бизнесу и клиенты

поставили под сомнение его профессионализм и добропорядочность. Жена, самый

дорогой, наверное, единственный человек, которого он ценил и любил – обвиняет

его в бесполезности и жестокосердии. Он сорвался, наорал, в ярости ушел, хлопнув

дверью. Чувство вины накатило тут же, но Диптрен заглушил жалкую эмоцию

обидой, что почти физически жгла нутро.

Остальное помнил кусками – как куда-то шел, звонил. Помнил, как говорил о

псах – с кем? – и ухмылялся – настоящие звери грызутся из-за кусков еды среди

суетящейся кучи людей, либо боязливо жмутся по углам. После ресторана где-то

блуждал пол-ночи, смутно вспоминал, что разговаривал со странной троицей –

элегантные мужчины злились, а он ради забавы строил из себя дурачка, специально

не соглашаясь на какое-то «заманчивое» предложение. Как пить дать – сетевики.

Или фанатики религиозные.

Как добрался до скутера, прилетел домой и дополз до комнаты – эту

информации стерло без восстановления.

Воспоминания прервал плеск переливающейся через край воды. Диптрен

опомнился и опустил ручку, расслабился. Озноб прошел, головная боль подутихла.

Просидел в джакузи, наверное, часа два, вылезать не хотелось – мир снаружи в

мгновение ока стал злобным и нелюдимым. Все-таки мокнуть надоело, мужчина

облачился в теплый махровый халат и нажал спуск воды. На сердце скребли кошки.

Достал треснувший кристалл, включил, удрученно отметил, что четверть

информации погибла. Мелькнула мысль – вдруг в зале на кристалле осталась

резервная копия? Судорожно подключил технику, нажал «пуск». Монитор

засветился, в уголке всплыли «непросмотренные обращения».

«От кого это может быть?» – почта Диптрена была известна единицам. Ирэн

ходил возле монитора, мысли путались – просмотреть обращения хотелось и, одновременно, было боязно – мало ли что? Бросил в стакан шарик мороженого, залил апельсиновым соком. Устроился на диване.

По экрану пробежала рябь. Возникла Натилла, в углу высветилась вчерашняя

дата. Девушка нервничала, закусывала губы, под глазами расползлись темные

круги.

« Ирэн… Я… Я люблю, но… Ты стал другим, твое отношение изменилось. И

мысли. Прости, мы не можем быть вместе… Понимаю, что это из-за моей

чувствительности, ты не виноват – другие даже не заметили бы, что с тобой

происходит. Не надо было нам начинать… Забудь, не вини себя. Ты сделал очень

много. Прости и прощай, я никогда не буду тебе досаждать».

Парень вздохнул. Сел, уперев локти в колени, уткнулся лицом в ладони. Плечи

тряслись, тишину разгоняли всхлипы. Наконец, Диптрен молча откинулся на

спинку дивана. Глаза смотрели вдаль, по щекам бежали капельки соленой влаги. В

дыхании пробивался хрип. Раздался сигнал видеовызова. Это был профессор

Гринвин. Он смотрел строго, пальцы нервно отстукивали ритм. Начал без

приветствия.

– Дип, коллапс тебя дери, что происходит? Успех голову вскружил? Ты смотрел

новости? «Звездный мальчик показал коллеге иной мир», «Топ-менеджер

всемирной компании – алкоголик», «Популярность против учености»! Как это

понимать?

– Профессор, что случилось?

Мужчина вспыхнул, глаза налились кровью, задыхаясь от возмущения,

прокричал:

– Что случилось? Ты вчера нализался и избил Сартмеса! Девять свидетелей!

Внутреннее кровотечение, разорванная селезенка! Лучший ученый компании в

реанимации.

Диптрен опешил:

– Как? Да не мог же я его так? Я не хотел!

– Не хотел. А что теперь ответить СМИ? Они в один голос твердят, что ты из

зависти его избил! Что все разработки – Двулунье, биороботы, Мировое Древо –

украл, а он по доброте душевной прощал, мол – работаю на результат, а не для

показухи.

– Но, профессор! Вы же знаете, что я…

Гринвин вздохнул:

– Знаю. Но это не выход. С сегодняшнего дня ты не работаешь в компании.

Официально. Уйди на дно. Исчезни. У тебя хватит средств, чтобы жить безбедно с

десяток лет. Там будет видно.

– Я не заслужил такого обращения.

– Прости, Дип. Чем выше в гору, тем ветреннее. Ты оступился. И, чтобы не

разбиться, мой совет – исчезни. Это лучше, чем попасть в тюрьму. Или… В общем, исчезни.

Монитор погас.

Парень убито рухнул на диван, закрыл глаза рукой. С работы выгнали, как

поганого пса, жена ушла. К тому же, авторство его творений – мир фэнтези, спутник, огромные базы истории и разработок – поставлены под сомнение. Теперь

нет славы, признания, уважения. Он был творцом нового мира – новый мир его

отверг.

В сердце вскипала ярость. Что же теперь – использовали и выбросили?

Почитали царем, а теперь бросили в сточную канаву? Да кому нужны эти деньги, медяки, золотые – он их придумал, он! На его наработках выстроили новую

финансовую систему мира!

Диптрен стремительно вскочил. Глаза горели, дышал глубоко, с нахрапом. Из

глотки вырывалось глухое рычание. Мир можно сотворить заново! Он выбежал из

дома, и направился к небольшой горе, в паре километров. Открыл потайную дверь, спустился в оснащенную лабораторию-бункер. Парень поступал хитро – созданные

им технологии передавал в упрощенном виде. Некоторые же из них «Экостарс»

даже представить не могла. Каждое изобретение он прилаживал к Рукибу.

Огромный потемневший куб с небольшим сколом возвышался на постаменте в

отдельном зале. От постамента вились толстые кабели, заныривавшие в пол, ведущие к другии помещениям и подключенными к разнообразным устройствам.

Диптрен мог управлять всем этим со своего кристалла, никуда не выходя из

подземного дома. Утонул в высоком кожаном кресле, погладил стол – копию того, что находился в личном кабинете Хеминса. Злобно улыбнулся:

– Герр Хеминс, буду рад вам представить всемогущего властителя! Приказали

мне сидеть безвылазно десять лет? Пяти хватит, чтобы создать на земле новый, подходящий мне мир. Но для начала – отплывем подальше отсюда. И поработаем

над моей обителью!

***

Моргот мрачно обозревал качающийся на волнах остров. По скалам

проносились сгустки энергии, оставляя после себя черные полосы, тускло

отражавшие холодный свет луны. Серый демон вышел во внешний мир для

встречи с Ишгаром. Он подозревал, что Хозяин рядом, наблюдает за своим слугой

и выжидает момент для эффектного выхода.

Грянули раскаты грома. Черное небо словно рушилось под непомерной

тяжестью космоса и звук ломающегося небосвода осенял землю, заставляя

трепетать все дышащее. Горизонт осветился грядой молний – ярких, ветвистых, разбрасывающих снопы искр. Когда сияние исчезло, рядом с демоном застыл в

воздухе огромный дракон. Черные блестящие глаза изучали каждый сантимер этого

мира. Острая хищная морда с клыками-иглами переходила в длинную мускулистую

шею. Спину и хвост увенчивал волнистый гребень, в области лопаток чешуя шла

мелкая, на переходе в размашистые крылья совсем исчезала, оголяя грубую кожу.

– Эффектное появление, Енном бы пополнился смертными, будь они здесь.

Дракон пыхнул огнем, с долей сожаления произнес:

– Я же был сыном зари! Ниспал, как молния!

– Высший отверг тебя. И всю нашу треть – Пламенеющую Треть!

Ишгар прорычал:

– Это мы отвергли Высшего! Война за независимость и свободу – священна.

Моргот поклонился:

– Я с тобой Хозяин. И всегда буду верен твоей длани.

– Это так. Ведь только со мной ты сможешь обрести желаемую власть и

достойную славу. Перейдем же к насущным вопросам.

Демон расправил крылья, вытянул когтистые лапы, в которых держал

мерцающий шар.

– Он в моей власти. Третий месяц в нити истории вплетаются черные истины.

В Первоискре скапливается мощь огнистого Эдема.

Черные глаза прищурились, внимательно разглядывая слугу. Моргот дрогнул, ощутив леденящий взгляд, тихо произнес:

– Позволь вопрос, Хозяин.

– Молви.

– Ты взял нас в прошлое. Но никогда не показывал будущее. Почему?

Ишгар растворился во тьме. Стихия успокоилось, показалось звездное небо.

Из тишины донесся голос повелителя:

– Эликсира очень мало. Я не использую его для праздного любопытства.

Демон поклонился и направился вглубь острова – в комнату, где крепко спал

молодой бледный мужчина с фиолетовыми волосами.

Глава 29. Встреча

На песчаники с неба плавно опускались серые слипшиеся хлопья. Около

стены земля отливала красным, через пару шагов превращаясь в ровную грязную

поверхность. Со стороны ограждения затрещало, из стены с грохотом вылетели

корявые металлические пластины. Сыпя искрами, стальные куски с шипением

проторили в мутной жиже ровные, кирпичного оттенка, борозды. Из разрыва

вывалились два человека с мощной волосатой тварью. Мужчина, что покрупнее, внимательно оглядывал местность, иногда недоумевающее что-то говорил второму, помельче. Тот был похож на мага, одной рукой деловито счищал с плаща черные

капли, другой крепко сжимал бронзовый посох с белым камнем в навершье.

– Не понимаю, – Корво сплюнул накопившуюся во рту кровь, – при чем здесь

Вирсавия? Эта странная баба сама на меня накинулась. Кодекс чести воина велит

отдавать долг.

Авенир продолжал чистить плащ.

«Легендарный плащ Иужега».

Кожа прогорела, ссыпалась золой, чешуйки отвалились. «Никакой жар не

берет… Ну-ну» – Волхв скинул испортившуюся вещь, вздохнул. Брови нахмурены, губы поджаты. Ядовито глянул на соратника:

– Да? Так это ты только из-за долга, а я уж заволновался! Не велит книга

страстям предаваться! Защита Высшего отходит. Не мог где-то в безопасном месте

любиться? Так нет же, надо перед самой гееной благодать сбивать.

Бородач поправил шишак, почесал бочину:

– Ну, то ж твои боги! Ты и держись. Какие-то они неправильные. Убивать, значит можно, а с девицей возлечь никак? Даже если сама возжелала, без насилия?

Несправедливо. За убиение должно быть большее наказание.

Волхв поправил обруч, отер листом мяты щеки:

– Блудник грешит против своего тела. Убьешь себя. Ты же святич? Высший – и

твой бог, хоть и забытый.

Авенир вздохнул, с отвращением выплюнул темный сгусток:

– У меня ощущение, что забытый Высший – бог всех. А остальные боги, так –

на подпрыжках, да подможках.

– Всяк кулик свое болото хвалит. У каждого свой бог – самый самый.

Корво указал на остывшие под пепельным дождем куски металла. Громадины

успели покрыться слоем серой породы, уподобившись большим древним валунам, что сотни лет здесь лежали, и будут лежать еще столько же – если кто по удали

молодецкой не сдвинет.

– В следующий раз будешь стену долбить – предупреди, спрячусь. В глазах

мельтешит после огнегради.

Чаровник хмыкнул:

– Говорю же, защита отходит. Меня тоже задело. Хоть всех железных крыс

поплавило. Плащ жалко, поизорвали. А Евлампия говорила – неопаляемый, крепкий. Истлел все-таки.

Бородач потянулся, смачно хрустнул пальцами.

– Куда нам теперь?

– До первой живой души.

Брели молча. Ноги увязали в серой вязкой грязи, та крепко липла к сапогам, из-за чего те ощутимо тяжелели, серые хлопья лезли в глаза, рот, нос.

Подвернувшуюся под руку рубаху порвали на тряпки, обвязали лица, оставив узкие

щели для глаз и рта. Через пару часов небо очистилось, выглянули багровые жилки

рассвета. Солнце только-только выплывало из горной гряды, а в этой земле уже

стало жарко. По дороге начали встречаться приземистые глинянные лачуги, шалаши, даже полуразрушенные деревянные сараи. Путники вышли на твердую

поверхность, сняли с распаренных лиц повязки. Корво облизнул распухшие губы:

– Таверну бы надо. Корчму, скрыню, питейку. Что угодно – не могу эту

мантикорятину больше жрать – воротит.

Волхв огрызнулся:

– Ищи. Где драку увидишь, там и корчма. Только под утро вряд ли что найдем.

Можешь до вечера ремни жевать, если мясо немило.

Бородач вздохнул. Сараи сменились домами, твердая дорога стала виться

кирпичами – разбитыми, неухоженными. Послышались шлепающие звуки, крики и

довольные возгласы. За углом на небольшом пятаке возле широкой избы толпа

человекоподобных мелкорослых существ завалила кого-то крупного. С виду, как

люди, только ростом со среднего мальчугана, кости проглядывают через кожу цвета

грязи. Волосы на голове всклокочены, скатаны в громоздкие сосульки. Маленькие

воспаленные глазки живо бегают на уродливых лицах с широкими ртами, из

которых наружу торчат длинные полусгнившие клыки. Было тварей около

двадцати, они напрыгивали на жертву, царапая плоскими когтями.

– Таверна!

Корво оживился, глаза заблестели. Не обращая внимания на волхва, бородач

понесся в сторону толпы. Существа заметили его, только когда облаченное в

кольчугу богатырское тело тараном примяло пяток животных к стене дома.

Отскочив, словно мяч, от таверны, гигант бросился на оставшихся уродов. От

ударов тонкие кости хрустели, те, кого воин зажимал стальной хваткой, умирали

беззвучно. Через пару секунд бойня окончилась, оставшиеся покалеченые твари в

панике убежали прочь.

Корво подошел к лежащему, повернул лицом. Расплылся в улыбке, подхватил

под руки, начал, что есть силы трясти.

– Кошак мой миленький! Парменчик! Жив-здоров! А рожу расцарапали -

зарастет, бабы сильнее будут любить.

К радостному бородачу подбежал Авенир. Оттолкнул рыжего, помог парню

присесть. Тот что-то бормотал, глаза закрыты, одежда изорвана в клочья, тело

усеяно ссадинами и ожогами. Волхв достал нож, разжал Пармену зубы, всыпал

порошка. Юноша поморщился, начал отмахиваться, вскрикивать.

Акудник вздохнул.

– Бредит. У парня жар, возможно отравление. Отнесем его в таверну – на

сегодня путешествие окончено, заночуем здесь.

Хмурый хозяин, серый и тощий, как медведь после зимы, проводил в

крохотную комнатенку. Корво выкинул из окна все содержимое, оставив лишь

кровать для друга. Пока Авенир занимался Парменом, бородач устроил в конюшню

муравита, раздобыл жареного гуся, да кувшин студеной воды. Пармена кормили

долго, мясо тонкими ломтиками пропихивали в рот, чтобы мог глотать, не жуя, вливали струйкой воду. Сами доели холодные остатки мантикор. Достали из

мешков сухие лепешки, затвердевший сыр, съели и их. Когда у Пармена спал жар, Авенир кивнул – мол, теперь можно и поспать.

Ночь выдалась на редкость холодной. Цыгана нещадно трясло – его укутали

одеялами и плащами, Корво сторожил первым. Авенир ворочался с боку на бок, недовольно бормоча, сменил рыжего – здоровяку холод нипочем, а волхв не

привык мерзнуть, даже за время путешествия в Дольснейских землях. Сел в углу

комнатушки, зажег тусклый огонек. Руки погладили кожаную, прошитую двойной

нитью и жилами, сумку, извлекли из недр черную, потрескавшуюся от времени

книгу. Обложка почти затянулась, от мантикоровой иглы остался лишь волдырь.

Глаза внимательно пробегали по строчкам, закрепляя в памяти истины древнего

мира.

Многое запутано, часто встречались незнакомые слова, смысла которых

Авенир не знал. От чтения приходил покой, исчезали колебания. Вот он, сбежавший ученик Академии, дошел до турмских земель. Увидел жизнь простого

народа – людей, что жили по своим, намного более мягким законам. Даже в

Глинтлейской армии, во время первой битвы, во время Дольснейского восстания,

во время битвы с каменными турмами и мантикорами волхв не переживал такого

страха и волнения, как сейчас. Впереди был… конец его путешествия. Или новое

начало? Дойдут ли они до цели? Скажет ли древний маг, где искать царство? В

книге написано, что все пути – в руке Высшего, но на сей раз этих слов Авениру

было недостаточно. Он искал подтверждения, пытаясь заглянуть в будущее. На миг

даже показалось, что ему это удалось, что он пробивается через эту материальную

оболочку и становится вне времени и пространства… Вот, они разбивают

железных турмов, Корво сминает их головы… Вот он пробирается через старую

темницу, где пытают узников… Огромный воздушный пузырь захватывает

Пармена…

– Авенир, просыпайся!

Волхву будто песка в глаза насыпали. Он зачерпнул из баклажки, умылся.

Бородач уже наготове, посреди комнаты в чугунке лежит запеченная с картошкой

баранья нога. Пармен тоже проснулся – бледный, темные круги под глазами, впавшие скулы, губы отливают синевой. Корво слегка потрепал цыгана за плечо:

– Ну вот, ты снова с нами, котище! Теперича лишь восемь жизней осталось.

Жуем быстрее, в дорогу пора. Не терпиться схлестнуться с железяками.

Волхв с укором взглянул на здоровяка:

– Пармен еще слишком слаб, ему нужно набраться сил.

– Так и надо на улицу! Воздух, солнце, потасовка – лучшие снадобья!

К полудню прошли селение. Выжженая местность с редкими деревцами и

огромными валунами сплошь покрыта серой коркой. Пармен восстанавливал силы, лежал на спине муравита, волхв и богатырь шли неподалеку.

– Как здесь все мертво! – Авенир осматривался по сторонам, удивленно хлопал

глазами. – Будто разозлившийся маг наложил на землю заклятие и все превратил в

глину. Вся Турмага похожа на обугленные черепки. Я думал, в этих землях много

богатств, а значит и народу!

– Так и было, пока старый король не увлекся темной магией. В замке, куда

сейчас идем, ночи напролет мучил своих жертв – слуг, молодых девиц. Призывал

демонов, творил кровавые ритуалы.

Волхв смущенно взглянул в сторону гор. Скалистые громадины зловеще

чернели, выпячивая бивни, словно бросая вызов бесшабашным смельчакам.

– А сейчас?

Корво погладил бороду:

– Не знаю. Может и жив. Пока не встречал того, кто вернулся бы в добром

здравии. А наведывавалось туда немало, род людской жаден до легкой добычи. И

колдуны шли, и воины. Целые армии пропадали. Один маг, перед гибелью, наслал

на эту землю порчу. Жители Турмаги попали под проклятие. Приближенные короля

стали огнистыми турмами, горожане – железными, а люди в деревнях, да селениях

покрылись каменной коркой.

Пармен приподнялся на лежанке, окрепший, но еще бледный:

– То-то я, когда каменных турмов разносил, чуял свежую кровь. Да и для

цельных булыжников легковаты были.

Гигант усмехнулся:

– Каменюк когтями и булатом не возьмешь. Супротив них топор или молот

годен. Железных турмов тяжелее бить, не всякий меч стальную шкуру продырявит.

Авенир потрогал щеку. Царапины зажили и на коже лезли жесткие волоски.

– Небось и огнистых бивал, а? Где это в Дольснеях такие чуды водятся?

Бородач дрогнул, лицо залило краснотой:

– Я не только в Дольснеях крестьянством занимался. Огнистые турмы ужасны.

Говорят, они водят родство с древними подземными демонами. Внутри них пламя, снаружи – застывшая корка лавы. Против них бездейственно простое оружие.

Цыган ехидно процедил:

– И как же мы их одолеем? Нир грязью окатит?

– Будем надеяться, что не встретим. Эти твари очень злобные, может, уже

перебили друг друга за сотню лет. На худой конец скормим им Пармена.

– Я против, – Авенир негодующе потряс жезлом, – Пармена нельзя отдавать

этим тварям. Лучше мы его оставим на харчи для одержимого Зуритая. Авось и

подавится.

Заночевали на поле. Пока Корво раскидывал шатер, Авенир окружал стоянку

защитными кольцами. Он ходил по кругу, бормоча вызнанные у Евлампии

бережники. Там, в северных землях воздух был чист и свеж, втянешь полной

грудью – будто ягод с медом горсть почерпнул. В Турмаге же волхву дышалось

трудно, невкусно – на языке оставался привкус золы с кирпичной крошкой. Около

шатра заполыхал, зарезвился веселыми лентами костерок, бородач уже поджарил

похожее на птицу создание.

– Пармен подбил, – рыжий одобрительно кивнул, – хорошо кошаку, ночью

словно днем видит.

– За круг не выходить, – волхв был настороже, всматривался в небо, зыркал по

сторонам, – тут наверняка нечисти тьма и тьмушка. Ежели какая навья привяжется, загонит в лес или озеро, там и до смерти недалеко.

– Да мы и так к смерти на обед идем, – Пармен отер подбородок, смахивая

крошки, – уж лучше на неделю раньше.

– Нелепая смерть – удел глупцов, но смерть в бою добывает славу героям. А

лесов и озер здесь с роду не видали. Добры молодцы, пустите погреться.

Из темноты к путникам вышел невысокий плотно сбитый мужчина. На

загорелой коже волнами кочевали блики пламени, лысая голова блестела от пота.

На одной глазнице черным пятном расплылась кожаная лента, лицо усеяно белыми

полосками шрамов. Торс в безрукавке, та плотно стянута широким поясом с двумя

рядами дыр. Точеные рельефные плечи переходили в массивные руки, под плотной

шкурой перекатывались бугры мышц и нити жил. На левой руке не хватало

мизинца, на правой кисти кожа коробилась, облезала неровными лоскутьями. Из

поясных ножен выглядывает изогнутая ручка. Штанины заправлены в высокие

сапоги с заостренными носками и подпиленным каблуком.

Волхв пристально рассматривал человека. Мысли в голове путались, сердце

застучало мощнее, накачивая кровь, разогревая мышцы.

– Садись, воин. Ужин скудный, но чем богаты…

– Не беда. Боги были милостивы ко мне в этом краю.

Лысый присел, достал из походного мешка освежеванную тушу козленка.

Корво разрезал мясо, принялся насаживать на вертел. Ароматный сок капал на

тлеющие угли, шипел, взвивался тонкими струйками ввысь. Пармен оживился, учуяв запах жареного, подполз ближе к костру. Искоса поглядывал на странника.

Волхв перевел взгляд на огонь, пламя грело лицо, успокаивало, наводило какую-то

приятную истому. Будто спишь, только наяву – мысли текут по своему, неведомому

человеку руслу, перепрыгивают с одного на другое, внезапно появляются и так же

исчезают из головы. Авениру нравилось отдаваться этому бесконтрольному полету, вот только получалось это очень редко.

Бородач пихнул чаровника в бок, протянул зажаренный кусок с лепешкой.

Незнакомец ел аккуратно, челюсти мололи быстро и пока волхв, дуя на пальцы, ел

свой ломоть, тот уже прилег, подпихнув под голову мешок. Единственным глазом

воин пристально смотрел на костер, но Авенир ощущал, что мужчина всех держит

в поле зрения. Лысый зевнул:

– Куда путь держите, мужи?

Корво дожевал свой паек, хмыкнул:

– К смерти в дом, слышал ведь. Только ползать научились и сразу в гору прем.

– С турманским одержимым биться подвизались? Сумасбродное дело! Да и

бойцы из вас никудышные – видно, что самоучки.

Пармен надменно выпятил грудь:

– Побъем! Каменных же побили! Да и у тебя, что ли учиться?

Волхв с бородачом усмехнулись. Путник, пропустив ехидцу мимо ушей,

продолжил:

– Хотя, дурням-то везет. Может и одолеете. Только оборотня в узде держите. За

поганый язык быстро шею ломают.

Цыган умолк. Авенир улыбнулся – опасается парень лезть на путника, и не

зря. Снял обруч, достал из кармана тряпицу. Рука неторопливо натирала лазурит.

Корво подбросил в костер последние ветки, в ночи тихо затрещала сгораемая кора.

Несколько минут все молчали, уставившись в огонь. Волхв поднял голову:

– А какова химера нашего сотрапезника? Да и пеший почему?

Путник встрепенулся, приосанился. Рука ощупала подбородок, словно

проверяя, на месте ли голова. Незнакомец ударил ладонями по коленям, глухо

расхохотался:

– Ну, рекрут, ну удалец! Признал все-таки. А ведь сколько? Два года прошло.

Или три? Я уж счет потерял – каждый день, словно новая жизнь.

Авенир был серьезен:

– Ты не ответил на вопрос, Марх.

Тарсянин достал трубку, забил чашку, примял табак пальцем и закурил.

Синеватый дым щипал глаза, от сладковатой вони хотелось чихать. Воин, щурясь, молвил:

– Хорошая штука. Из настоящего бриара. Отбивались от шайки разбойников, прижал одного сарацина, тот за жизнь отдал эту штуковину. А на вопрос утром

отвечу, может быть, коли не прогоните.

Корво с Парменом переглянулись, посмотрели на волхва. Тот кивнул:

– Будь спокоен. Устав древних велит быть странноприимным. Хоть и не схож

ты с Посланником Высшего.

Глава 30. Марх

Корво со всей силы рубанул в сторону Марха. С удивлением увидел, что

тарсянин увернулся и, улыбаясь, поигрывает кинжалами Пармена. Бородач

рассвирепел и бросился на сабельщика, но бывалый воин, оттолкнувшись от

валуна, перепрыгнул через здоровяка, острием задев кожу на лице. Сапог пнул

мужичину в шею, тот упал на четыре кости, задыхаясь от ярости и устали.

– Я тебя размажу, как таракана! – рыжеволосый раскраснелся, по щеке бежала

темная струйка, густые капли падали на покрытую спекшимся пеплом землю.

Марх рявкнул:

– Увалень! Еще час и будешь стоять на коленях, глотая пыль моих сапог. Ты

называешь себя воином, но не способен умотать старого одноглазого калеку! Как

ты хочешь биться с турмами? Вставай, крестьянин, бери плуг и на поле!

Неподалеку сидели Авенир с Парменом. Унтц-Гаки отправился на охоту – до

полудня его ждать не стоило. Соратники развели огонь и готовили заколотое

цыганом существо. Оно было похоже на крупного ящера, только лап шесть и

хвоста нет. Разделать эту тварь было делом нелегким – приходилось срезать

твердую, с железными прожилками, шкуру. Мясные куски медленно

поджаривались, издавая запах паленой плоти с уксусом. Пармен выздоровел, остался только крупный шрам на шее, да похудел сильно.

– Зачем его так?

Авенир вздохнул:

– Мы – дурни, Марх – умелец. Он очень могучий воин. Может, против обычной

шайки, или бойцов регулярной армии мы и выстоим, но тарсянин знает, что

наемники сметут нас, даже не моргнув. Сначала тебя, потом Корво.

Пармен ухмыльнулся:

– А тебя?

Волхв снял вертел, поставил на огонь свежие куски.

– Потом и меня. Я один из лучших учеников Марха, но слишком неопытен.

Был случай, отправили нас как-то в хуннскую орду…

Корво сжал клинок. Едкий пот заливал глаза, сердце рвалось из груди. Он

пытался восстановить дыхание, но тело требовало воздуха и мужик глотал его, как

дикий пустынный осел. Марх сурово смотрел на гиганта. Сабельщик даже не

вспотел, казался свежим и бодрым, будто только искупался в прохладной реке.

– Сила не в мышцах, толстяк. Чем ты больше, тем легче в тебя попасть. Тебе

надо быть проворнее, намного проворнее, чем мне. Нападай, увалень, сбереги свою

честь!

Великан ощутил взрыв ярости. В голове загудели трубы, руки задрожали от

напряжения. Как обезумевший буйвол, гигант бросился на Марха. Сабельщик

ожидал атаки, и резко уклонился от бородача. Тот пролетел мимо него, тарсянин

успел ударить тупой стороной кинжала в бок и спину.

– Все, тебе хватит.

Но Корво словно не слышал. Глаза застилала пелена, все казалось

окрашенным в розовое. Святич моментально повернулся, задев Марха за руку. Тот

присел и ударил меж ног. Раздался дикий вой, мужчина рухнул, как огромная

глиняная статуя, сжался в ком. Марх возвышался над несчастным, лицо было

каменным.

– Если я говорю, нужно слушать. Потеряешь голову в бою, останешься без нее

навсегда. Пока отдыхай.

Сабельщик поднял руку, помахал соратникам.

– Пармен, твой черед.

Цыган поднялся, сочувствующе взглянул на проползающего в шатер Корво.

Бородач выглядел жалко: лицо и руки в мелких порезах, весь в мыле, идет аки

брюхатая корова, согбен и жалок. Оборотеть тихо взмолился небу – остаться бы с

честью и здоровьем.

Марх сидел на валуне, курил трубку. При виде Пармена и бровью не повел.

Парень смущенно стоял, поддевал сапогом липкую грязь. Наконец, сабельщик

вытряхнул пепел.

– Вчера ты птичку подбил?

Пармен смутился от нелогичного вопроса:

– Э-э-э… Да. Кинжалом.

– Как? Стриги летают бесшумно, высоко и резво. Днем бывалому лучнику

трудно попасть. А ты – ночью и кинжалом. В сердце.

Цыган заволновался, не хотелось выдавать происхождение первому

встречному, пусть даже волхв доверяет этому одноглазому в безрукавке.

– Повезло.

– Повезло?

– Да. Дуракам же везет. Вот и я. Дай, думаю, кинжал метну. В звезду целил, а

тут птичка.

Тарсянин встал. У Пармена от страха свело внутренности, ноги задрожали, а в

горле стало сухо, словно песком проскребло. Сабельщик вперил в парня взгляд, минуту давил взором, резко отвернулся. Голос был груб:

– Иди.

Пармен недоуменно воскликнул:

– Это все?

– Я тренирую тела, а не души. Арпейн с сердцем зайца – это диво. Идешь на

смерть – храбрись, а ты трясешься, словно баба под венцом. Ты сильнее нас, но за

такую душу Морриган не дала бы и треснутого медяка. Врачевательством духа я не

занимаюсь. С дурного Корво больше проку.

Авенир подошел уверенно. В глазах играли огоньки, рука привычно сжимала

посох. Марх злобно осклабился:

– Ну что, рекрут! Твой черед. Небось, с волхвованиями всю муштру позабыл?

Чаровник скинул плащ, отложил жезл. Остался в обычной рубахе, штанах, да

сапогах. Будут биться до первой крови, лучшего времени поговорить не найдется.

– Так ты напомни. Зачем побратанцев моих обижаешь?

Сабельщик развязал ремни, откинул кинжалы. Суровое лицо постарело,

добавилось морщин и шрамов. Во взгляде Авенир чувствовал горечь и злость, сухую упертость и ненависть ко всему миру. Зачем Марх нашел его? В случайность

встречи волхв не верил.

Оба воина двигались по кругу, не торопясь сблизиться. Тарсянин сжал кулаки:

– Вы не пройдете в капище Зуритая. С такими силами пришибут у вторых врат.

– Мы прошли достаточно и всюду выходили целыми.

Марх ухмыльнулся:

– Сильна шайка, нечего сказать. Вспыльчивый увалень и трусливый переверт!

Может, хоть ты чего-то стоишь?

Одноглазый сделал молниеносный выпад. Авенир увернулся, махнул ногой.

Резко прогнулся, уклоняясь от летящего кулака, что было сил, врезал в плечо.

Разошлись, наблюдали друг за другом внимательно.

– Так иди с нами, Марх. Не зря же нас выследил, волчий сын?

Сабельщик задумался. В ту же секунду раздался шлепок, словно молотом в

сырое тесто, воин пошатнулся, злобно сплюнул на землю кровь с разбитой губы.

– Опять на том же самом. Я уж забыл, что ты еще и головой работаешь.

Авенир потирал ушибленную обездвиженную ногу.

– Ты тоже форму держишь. Чем ударил, даже не заметил. Пойдем к своим, завтрак стынет.

***

Полет мыслей от шестого дня, трех энамбелов, двести семьдесят второго

вита…

Мы подходим к земле железных турмов. Впереди – встреча с проклятым

королем. Познакомившись с его прихвостнями у первых врат, сомневаюсь, что нам

легко укажут проход к обетованному Царству во вторых. Даст Высший –

выберемся из пещер живыми. Совпадение это, или провидение – но Марх с нами.

Тарсянин не подает виду, но чувствую, что дух его сломился. Куда делся его конь, где он потерял глаз – не так важно. Главное – что теперь с нами сильный воин.

Я верю, что каждое событие дано нам свыше. Как же трудно пойти вслед за

чутьем, делать то, что не объяснить разумом! Какова природа интуиции?

Является ли она голосом богов, а иногда и прямым их вмешательством? Или, может, это крупицы магии, потоки духа и силы природы иной раз возмущаются в

нас столь сильно, что тело наперекор разуму производит движения и

чувствования?А может быть и то и другое – когда воля богов налагается на наш

дух?

Размышляя о пройденном, таком небольшом, но насыщенном пути, понимаю

– трудности не были такими уж непреодолимыми. Мы живы, целы и намного

сильнее, чем ощущаем себя. Дух подсказывает, что впереди ждет испытание

огнем. Через пламя нельзя пройти, не обжегшись.

Так, или иначе, мы движемся навстречу предназначению. Надеюсь, права

была старуха Цейрихенгль, говоря, что Зуритай хоть и опасен, но уязвим. Даст

Единый освободить земли турмов от проклятия – и курносая с косой будет не так

ужасна. Но верю, что благостью Высшего мои ноги пройдут по земле

обетованного Царства. Это часть картины жизни – наше восхождение.

Восхождение в Веллоэнс.

Голос внутри говорит – «Я дам Ему часть между великими, за то, что

предал душу Свою на смерть… Ибо, как смерть через человека, так через человека

и воскресение мертвых».

Авенир Мес’о Дитроу.

Глава 31. Буденгай

На пятый день путешествия по коричневым землям железных турмов путники

набрели на едальню. Невысокая, покрытая бурой черепицей, темные

растрескавшиеся камни стен погрязли в ржавой почве. Авенир по-хозяйски завел

муравита в конюшню, поспешил к остальным. Марх, Корво и Пармен облюбовали

столик рядом с кухней, расторопный юноша принес кувшин, на дубовую

поверхность легли четыре пузатых деревянных кружки. Тарсянин разлил

сероватую, с комками, жидкость.

– Первая за нас. Вы терпите мои издевательства без дня неделю и до сих пор

живы! Пусть и дальше обучение проходит успешно!

Мужчины осушили кружки, вздохнули. Пармен, поморщившись, спросил:

– Что это за пойло?

Корво потер заросшую щеку.

– Чавьян, традиционный напиток железных турмов. Значит, близко уже.

– Из чего делают эту отраву?

Сабельщик оскалился:

– Вытяжка из змеиной крови, ослиная моча и чуток настойки из козьего

дерьма.

Авенир побледнел, лицо сморщилось в недовольную мину:

– Это правда?

Корво одобрительно кивнул:

– Ага. Бывает человечьего добавляют, тогда вкус поярче. Да только редко

людей здесь встретишь. Потому и приспособили к местным нужникам трубы, чтоб

драгоценный продукт не терялся.

Волхв скрепился, налил еще:

– И что, еда здесь тоже из…

– Не, мясо нормальное. А вот свиньи, козы и прочие питаемы тем самым.

Вмешался Пармен:

– А где они скотину держат? И пасут? По всей земле ничего съедобного не

видно.

– Не сезон сейчас. Зима еще, но кончится скоро. Хлопья с неба лучше любого

навоза. Как дожди пойдут – за неделю трава до колена вырастает. А хранят

животину в подвалах. За год пепла наметает под локоть, так они и настраивают

дома. Тут под землей комнат, как во дворце будет.

– И чего это люди здесь живут? Опасно среди турмов.

Марх пожал плечами:

– Опасно, а что делать? Идти некуда. Привыкают.

Ведь правда, подумал Авенир. Человек – такая тварь, ко всему привыкает. И к

жаре и к холоду, и к сырости. И у богов живет, и у демонов. На земле крутится как-

то, воюет за место под солнцем. Подозвал снующего отрока, показал медяк.

– Где палати Зуритая?

Юноша с интересом взглянул на волхва. Опять смельчаки пожаловали. Гонцов

за удачей становилось все меньше, но иногда встречались.

– Я не знаю. Есть, кто знает, а я нет.

– Так скажи, кому известно?

– А деньгу дадите?

Волхв всунул монету в руку:

– Но уж если обманешь, отыщу и печенку вырежу. Для зелья.

Пацан загреб медяк, попробовал на зуб. Радостно отправил кругляк в карман:

– От таверны тропка идет. Сразу за помойкой. Пяток верст и за холмом дом

Буденгая. Его прадед еще ребенком с маленьким принцем рыбу ловил. Буденгай, он

знает.

– Добро. Схозяйничай нам еды поскорей, а то повар что-то нетороплив.

Отрок исчез из виду. Через несколько минут на стол легла сковорода с

кругляшами, тарелка с фаршированными перцами и кастрюля вареной картошки.

Авенир удивленно смотрел на кругляши. Рыжебородый одобрительно

хмыкнул:

– Это котлеты. Мясо с луком и гречкой.

Корво схватил одну, откусил. Пальцы вытянули изо рта волос.

Пармен взялся за перец, Марх неторопливо очищал картошку от шкуры. Волхв

хмыкнул:

– А с чего они эти… котлеты делают? Видать, мяса не хватает, вот и мешают с

гречкой?

Сабельщик с иронией произнес:

– Это гречка неуродилась. Вот и мешают с мясом.

Корво жевал котлету, волосы встречались все чаше. Поймал за шиворот

служку, грозно прорычал:

– Почему котлеты с волосами?

Юноша, не моргнув глазом, стрельнул:

– Повару руку на брани отрезали. Так он теперь котлеты на груди скатывает.

Марх осклабился:

– Настоящий воин. Еще и готовит отменно!

Повернулся к Пармену, уплетавшему за обе щеки уже третий красноватый

овощ:

– А как ты думаешь, чем он перец фарширует?

Через час пути перед путниками показалось поместье. За высоким, в четыре

сажени, частоколом слышалась брань, крики, в воздухе расплылся кислый запах

щей, помоев и коровьего навоза. Авенир заметил, что от забора к центру тянулись

длинные прямые шесты. Оттуда же поднималась тоненькая струйка дыма.

Волхв постучал. Двинул посильнее. Не дождавшись ответа, стал, что есть

мочи, бить ногой по дощатым вратам. Крики поутихли, раздалась тяжелая поступь.

Зычный голос недовольно гаркнул:

– Какого лешего в такую рань принесло?

Марх крикнул:

– Лешие к такой хибаре и за версту не подойдут, побрезгуют. Разве что

пустынник одичалый решится. Прими гостей, перлый!

– Так вас там целая свара! Старуха, готовь котел, завтракать пора.

Скрипнула щеколда, заскрежетал засов, щелкнул замок. Створки

распахнулись. На путников смотрел здоровяк, в две сажени ростом, да и в плечах

такой же. Красное лицо блестело, по нему текли желтоватые капли, глубоко

посаженные глаза насмешливо смотрели на гостей. Крупный нос испещерен

мелкими черными точками.

От мужика веяло жаром и потом. Волчовка стара, шерсть поистерлась, вся в

прорехах. Руки мощные, слово деревья, но мышц не видно – затекли жиром от

оседлой жизни. В хозяине промелькивала былая мощь славного витязя, что мог

разом вскочить на коня, а по нужде и взвалить того же коня на плечи. Буденгай

отошел, поклонился:

– Здравы будьте. Проходите, извольте кушать.

Мужчины вошли. Муравита волхв держал за узду. Буденгай слегка хлопнул

существо по спине, то прогнулось, чуть не завалившись на бок. Расхохотался:

– Знатный конь. Был у меня такой. Хороша животина, умная. Только хиловата, не чета моим лошадкам.

Двор был пышущим жизнью оазисом среди выжженной турманской пустыни.

Вдоль дорожки, ведущей в дом, колебалась высокая сочная трава. На огороде

разрастались гигантские тыквы, кабачки, картофель, из стайки доносились

хрюкающие и булькающие звуки, блеяние баранов и коз, кудахтание кур. Слева от

дома, в небольшом саду, на деревцах наливались соком здоровенные сливы, яблоки, груши. Волхв рассмотрел сооружение. Увиденные им снаружи шесты от

забора тянулись к центру терема, соединяясь в один хвост на коньке. Между собой

перетянуты широкими прозрачными лентами – то ли шелк, то ли тончайшая сеть.

Солнечные лучи, проходя через этот решетчатый щит, рассеивались и сбавляли

жар.

Уселись за уличный стол. На нем уже стояли пироги с капустой, яблоки, зажаренный барашек, умещались кувшины с квасом и морсом.

Корво охнул. Знал бы, что так будут потчевать, прошел бы мимо скудной

таверны с ее волосатым одноруким поваром.

Все уселись. Как и полагается, хозяин дома устроился во главе. По правую

руку сел Авенир, по левую – Марх. Перед Буденгаем стояла огромная кастрюля, в

ней еще кипела похлебка. От варева шел странный запах. Мужик подмигнул:

– Это Миланья для меня приготовила, потому никому не отдам. А вы

угощайтесь, чем душа возжелает.

Аппетит разрастался. Желудок на радостях запел, раздулся, забыв прошлые

подвиги и отталкивая тавернские харчи вниз, поближе к земле. Гости бросились на

снедь, уминая пироги с бараниной, запивая морсом. На месте съедаемой пищи

возникала новая, щекоча ноздри и дурманя разум.

На удивленные взгляды Буденгай махнул рукой:

– Самобранка. У колдуна одного в кости выиграл. Надоело уже, какое то все

ненастоящее. То ли моя готовит! Вот и сейчас, необычный супчик, с пряностями

вестимо.

Волхв откинулся на спинку стула, развязал пояс.

– Зачем прутки сверху висят? Солнце ведь закрывают.

Хозяин довольно заурчал:

– Это и надо. Зато у меня тут не жарко. И дождь когда идет, распыляется

туманом, дышать легче становится. А всякие хлопья, комья и пепел скатываются за

ограду. Сгребать, конечно, трудно, – зато эти осадки лучше любого навозу.

Авенир удивленно посмотрел на Буденгая:

– Зачем удобрения, если самобранка есть? Поесть-то всегда готово?

Мужик поперхнулся, непонимающе уставился на волхва:

– Ты что? Это первые пару недель вкусно. А потом… Э-э-х. Саморощенное

завсегда лучше колдовского.

Из сеней вышла Миланья, высокая полная женщина. Черные как смоль

волосы, повязаны в узел, глубокие горящие глаза цвета дубовой коры, загорелая

кожа и пухлые поджатые губы. Увидела Буденгая, всплеснула руками:

– Ты что же это наделал, хрыч старый? Ты почто все помои сожрал? Свиней-то

теперь кормить нечем, ленивый обжора!

Миланья, сыпя ругательствами, как бывалый наемник в разгар битвы, исчезла

в стайке. Буденгай нисколько не смутившись, кивнул гостям:

– Пожалуйте в умывальню, мужи. А то прет так, что и у хрюшек хвосты колом

становятся. У меня здесь чистота. Зверушку оставьте в стойле, накормим.

Вошли в терем. Изнутри он казался еще больше. Стены, пол, потолок покрыты

просмоленным красным деревом, возле печи в ониксовой подставке горит лучина.

В помещении пусто – крепенький стол, три табурета, да скамья возле стены.

Справа и слева прилажены двери. Хозяин повел в левую. Та открылась без скрипа, железные петли смазаны жиром до черноты. За дверью оказалась треугольная

темная комнатушка с витой лестницей, ведущей вниз. В каменном подвале жарко, стоят кадки, черпаки, в углу на жаровне краснеют гладкие булыжники. Рядом, в

бочонке с водой отмачивается березовый веник.

Буденгай парил знатно, изо всех сил. Сначала подлил ковша три, из жаровни с

треском повалил пар. Авенир сжал зубы, горячая волна охватила, щипая тело.

Пармен, охнув, лег, прижался к камням на полу – хоть и теплые, но остужают.

Марх улыбался, Корво раскраснелся, как малина в цвету. Пышный хозяин достал с

полки короб, в руке белела горсть грубой соли:

– Ну-ка молодцы! Каждому по горсти и втирайте, только с глазами

осторожней. Соль с Великой Горы, укрепляет дух и наполняет мощью. Да заодно

грязь разъедает.

Волхв не удержался, лизнул ладонь. Во рту защипало, едкие огоньки обожгли

глотку, нос засвербило, прошибло слезы.

«Надо бы с собой прихватить. С ней даже мантикорятина за говядину сойдет».

После соли Буденгай заставил каждого окатиться студеной водой и уложил

всех по лавкам. Вода из подземного источника обожгла, на миг стало легче, но жар

нахлынул снова, и сердце задолбило по-прежнему – громко, часто, гулко. Веник

хлестал гостей без жалости, оставляя на спине, ногах, шее красные полосы. Старая

кожа слезала уродливыми серыми лоскутьями, под нею проглядывала новая –

пышущая огнем, крепкая и толстая. Соль, окатывание и веник сменялись еще пяток

раз, после чего седой хозяин с прытью горного тура погнал путников наверх в

опочивальню. В светлой комнате стояли восемь топчанов – простых широких

скамеек, на каждой из которых накрыт плед и удобная взбитая подушка. Герои, едва успев возлечь, погрузились в крепкий богатырский сон.

Разбудил мужчин аромат яств. Четверка вышла во двор. На столе пыхали

жаром свиные биточки, на овальных тарелках лежала соленая рыба, отварная

картошка, покрытый инеем холодец переливался на утреннем солнце.

– Жалуйте к трапезе, мужи. Продрыхли почти сутки.

Буденгай ждал, пока ложки не начали подниматься медленнее, внимательно

рассматривал мужчин. Когда герои наелись, раздвинул в улыбке маслянистые губы:

– С какого перепою решились идти на проклятого короля?

Марх опустил ложку с похлебкой:

– Чего ты решил, что мы в капище подались?

Мужик хохотнул:

– А что, заблудились? Или на природу вышли свежей золой подышать? –

помолчал, уже серьезно добавил, – Не вы первые. Каждые пятнадцать-тридцать

дней кто-нибудь да проходит. Одних привечаю, других прогоняю. Но пока еще

никто не воротился.

Авенир хмыкнул. Пармен толкнул волхва в бок:

– Ты чего?

– Представил, сколько мальчонка из таверны получает, ежели с каждой

компании по монете. Это же озолотиться можно.

Нир перевел внимание на Буденгая:

– Говоришь, сложим там головы?

Здоровяк отер платком губы, натужно вздохнул:

– Я ничего не рек о смерти. Худая с косой – да разве ее кто-то боиться? Она

лишь поводырь в неземное царство – достойным указывает путь в Пиреи, нечестивцев бросает к Азмодаю на пир. Проклятым стать намного хуже. Жизнь не

заканчивается в положенный срок и душа стенает, не получив должного воздаяния.

Пармен вздрогнул, вспомнив о семье Фемиста. Каждое полнолуние к ним

возвращается плоть, уже сгнившая за долгие годы. А тлеть еще до конца мира!

Марх обгладывал жареного цыпленка – с усилием проглотил большой кусок, ободрав горло, кашлянул:

– До Белого суда, чай, немного осталось. Дотерпим, коли проклятый в рабство

возьмет. Авось, еще и его погоняем. Мы молодые, надобно кровь горячить.

Мужик улыбнулся:

– Пусть Фортуний вам споспешествует. Если не побоится в такое болото идти.

Был бы помоложе, ринулся с вами. А так, отвоевал я свое, состарился, костью

измельчал.

Измельчал уж, подумал Авенир. Да в тебе сил, как в муравите, только щетинок

маловато. Волхв опрокинул пиалу с чаем:

– Состарился, а детишек не наплодил. Заслужился королю?

Буденгай посерел, взгляд заблуждал где-то вдалеке. Тихо молвил:

– Есть у меня дочь. Статная, красивая. Вот только умом не вышла, странная

очень. Говорят, что духа лесного прогневила, вот он разум и забрал. Живет где-то

неподалеку, раз в год навещает, только тяжко мне с нею. Был сынишка еще

приемный…

Гигант сглотнул, залпом осушил кубок с медовухой:

– Убёг из дому в отрочестве. Крепкий был, веселый. Да вот беда – руки как

стальные. Не здесь это было, далеко в деревеньке Саузри. Шел день посвящения.

Дети прыгали через костер, становились взрослыми, выбирали жен. А он девицу

так схватил, что сломал ей рученьки. И убежал. Я думал, что попал он к жрицам

богини Мокошь. Они тогда детей десятками крали. Снарядил отборных воинов и

следопытов. Набрели на их лагерь. Я по случайности опоздал, конь подо мной пал, заставил себя не ждать. Догнал своих к утру. Но демоны настигли жриц раньше

нас, а потом бросились на отряд. Выжило лишь несколько человек, и то остались

калеками и безумными.

Марх сожалеюще кивнул:

– Добил? Это по-чести.

– С тех пор прошло много лет. После смерти жены – рано она ушла – скитался, потом служил королю, но подал на покой, заметив, что тот перегибает с магией. В

то время Зуритай уже брал девиц для жертв. Мы думали, что для утех – это дело

дозволенное, но когда услыхали вопли убиенных, да ночами призраков стали

зреть… Многие ратники ушли, некоторые, особо дурные, остались. А я вот, живу

мирно, хозяйничаю. Хватит мне боевых будней.

Тарсянин уперся взглядом в скатерть:

– Да, ты прав. Это нам, молодым, все по кочкам скакать, да злодеев бивать.

Авенир подавил смешок. Марху уже под сорок, в это время удачливые

воеводы в дворцах за скамьями сидят, да усы в меду мочат, а он еще молодым себя

зрит. Тот продолжал:

– Мудрость, она же с годами приходит. Мы-то безмозглые! Куда прем? В

гиблое место с проклятыми ругаться. Мстить за тех, которые погибли в бою с

демонами! Честь отстаивать, эка бравость.

Буденгай побледнел, губы поджал, волхв заметил, как у здоровяка руки мелко

дрожат. Вмешался:

– Марх, да чего ты? Басни слагаешь. Честь воинскую никто ныне не бдит, лишь о наживе все думают. Были когда-то люди, которые в эти сказы верили. А что

такое честь? Жив не будешь, серебра в кармане не прибавиться. Прав Буденгай.

Человек должен себе место огородить, о своем животе беспокоиться. А иные пусть

думают, что хотят, лишь бы крыша над головой, да брюхо набито.

Хозяин дома хлопнул широкой ладонью по столу, с плохо скрываемой злобой

прорычал:

– Довольно речи вести, притомился я что-то. Прогуляйтесь пока по саду. А

после обеда в путь соберетесь.

Глава 32. Крижаль Малут

Авенир сидел на зеленой траве, очень странной для этой пустыни. Береза

удобно подпирала спину, от дерева шел едва уловимый аромат, частичка леса.

Волхву это место казалось знакомым, как будто он когда-то был в подобных

местах. В Дольснеях березовых рощ полно, но тогда не было времени любоваться

природой, все силы уходили на восстание, освобождение от хуннов да изуверов. В

один миг разум словно застлала пелена. Привиделась мелководная речушка, дом

среди леса, седовласый мужчина и играющий с подковами мальчик. Видение было

столь четким, что молодой чародей забыл, где находится. Ему хотелось подойти

поближе, рассмотреть дом, людей, вот сделал шаг, два… Образ растаял, Авенир

обнаружил, что идет с друзьями за Буденгаем. Хозяный привел воинов к тыльной

стороне терема, скинул бронзовые засовы. Те глухо упали, вырвав траву и раскинув

комья густой, живой землицы. Услышал низкий, пряный голос:

– Надобно для вашего дела снарядится, как следует. В капище от магии может

мало проку быть, Зуритай все на себя тянет.

Перед героями открылась ратница. Марх присвистнул от удивления и счастья.

На вбитых крючьях висят скорпионы, чакрамы, палицы. В пологах стоят мечи, палаши, топоры – все из закаленной стали, вороненые ножи и булавы, копья и

луки. Стена слева увешана кольчугами, шлемами и поясами. Шишаки, латы, сапоги

и доспехи – все сверкает, переливается цветом. Щиты всех форм и размеров.

Буденгай деловито засновал среди воинского благообразия:

– Корво! Тебе меч ни к лицу, ни к поясу. Жаль твою силу понапрасну тратить.

С мечами ведь ловкость нужна. Примерь ка эту вещицу.

В руках блестнула крупная секира. Рукоять из стали с кожаной оплетью,

ближе к топорищу расширяется. Из обуха выпирают два синеватых лезвия – каждое

в форме полумесяца. Бородач медленно взял оружие, примерил в ладони, залился

краской от смущения:

– Но я не умею с таким управляться.

Марх хохотнул:

– Да ты ни с чем управляться не умеешь, какая разница? Бери, пока дают.

Буденгай кивнул:

– Тарсянин наберет сам, чего изволит. Только не жадничай, а то другим не

останется.

Пармен заткнул за пояс несколько метательных ножей, сбоку прицепил

кинжал. Хозяин снисходительно посмотрел на цыгана, протянул кожаную оплеть:

– Одевай. Да не так. Вот, голову сюда. И руки. Да ты ж не конь, наоборот. Вот

другое дело. А кинжалы в эти гнезда засовывай. Теперь и рукам ближе и на поясе

посвободней.

Авенир оружие выбирать не стал, взял плащ, взамен старой изорванной и

протертой мантии. По краям серой ткани витиевато плыли золотые нити, низ

оклепан тонкой бронзой с маленькими острыми шипчиками.

Буденгай довольно хмыкнул:

– Хороша штука, трофейная. Я её с сарацина одного снял, воеводы. Они

напали на караван, я тогда пятидесятиначальником был, в квесте. Их было человек

семь, но дрались словно демоны. Убили многих, чудом этих тварей одолели. В ней

устали не чуешь, легка, словно стрекозьино крылышко. И, ежели надо, подолом

махнешь – враг изрезан в куски.

Марх смотрел на Буденгая если не с почтением, то с братским уважением:

– Повидал ты дива, старик. А марлийцев знавал?

Толстяк закатил глаза, пожал плечами:

– Не доводилось. У странствующих воинов спроси, те много чего видали.

Тарсянин довольно приосанился:

– Марлийцы не то, что плащиком, ложкой дубовой могут армию перебить.

Авенир вмешался:

– Спасибо, хозяин. Дадим проклятому знатный бой.

– Дадим.

Буденгай исчез в неприметной дверце. Оттуда послышалось пыхтение,

бряцание, возмущенная ругань. Через несколько минут перед ними стоял

облаченный в кованые доспехи, воин. Металл отливал синевой, волхв приметил, что от лат не отсвечивает солнце – бликов нет, да и отражений никаких. Мужчина

пригладил усы, поправил шлем:

– Я иду с вами.

Пармен съязвил:

– Чего это? Жить спокойно надоело?

Здоровяк вздохнул:

– Долг превыше жизни. Не могу я так, состариться в этой неге, забыв о народе.

– А как же Миланья?

На лице Буденгая появилась мрачная усмешка:

– Вторая моя жена, Миланья, усопла три года тому. Я с горести взял да и

наколдовал себе жену из березы. Как уйдем, снова березой станет, не буду

неволить. Ну да, чего о мякине бакунить. Пойдем в конюшню.

В комнате (только с дверями на улицу) было на удивление тихо. Здесь не

жужжали мухи, не трещал кузнечик, не ржали от желания поскакать на свободе

кони. Чистый пол, стены, аккуратные стойла. Марх насторожился. Даже пахло не

навозом, не скотиной и не зерном, а чистотой и яблоками. Как-то все здесь не по

настоящему, подумал Авенир. Вылизано, ни соринки. И так во всем доме Буденгая, будто не в помещичьих угодьях, а в тронном зале живет.

За изгородью стояли кони. Тощие, высушенные. От черных копыт шли

жилистые конечности, похожие на обтянутые кожей кости, в боках выпирали

ребра, шеи тонкие и изогнутые, позвонки вот-вот прорвут шкуру, вылезут острыми

костями. «Еще крылья и станут драконами» – подумал волхв. Пармен с интересом

осматривал животных, попытался посмотреть зубы. Конь повернул голову и на

цыгана уставились два раскаленных уголька. Конюх-никчема с испугом отпрянул, недовольно чихнул:

– Вот на этих скелетах скакать? Да они же рассыпятся! Ну, может не подо

мной, но Корво…

Буденгай ухмыльнулся. Неторопливо взял сосновый брусок в кулак толщиной, замахнулся и, что есть мочи, ударил. Раздался треск, словно разломали кадушку, конь недовольно фыркнул. На бедре, чуть выше колена осталось несколько щепок.

– Когда еще не было людей и Велес по наказу Высшего произращал тварей, создал он прекрасную кобылицу. И так ему полюбилась, что не мог очей сомкнуть.

Ежели боги спят, конечно. И конем перекидывался, и другим зверем – как только

он лошадку не охаживал, а та не проявляла внимания.

– Снасильничал? – Пармен смотрел заворожено, с изумлением. Буденгай

кивнул:

– Ага. Обуяла им великая страсть. Семя бога не человечье, пустым не бывает.

Прошел срок и кобылица понесла. Причем несла каждый год в течение семи лет.

Каких только существ не нарожала. Ведуны говорят, что все твари с копытами – ее

дети. Большинство было простыми животными, из волшебных, то бишь,

пошедших в батю, остались кентавры, пегасы, да гелиши. Черных гелишей еще

называют «кони Азмодая». Они повинуются лишь тому, кто имеет браслет с

гравировкой имени коня.

«У какого же сарацина ты их нашел?» – Авенир заприметил, что на шее

каждого существа тянется тоненькая цепь из прозрачных звеньев, будто влитая в

шкуру, не оторвать. Буденгай раздал браслеты, подошел к волхву:

– Муравиту подковки одеть надобно. Где-то у меня завалялись. Мифриловые, форму копыта принимают – сил придают, да и лапки не стопчет. Остались от моей

животинки.

Дом покидали молча. Миланья крепилась, сдерживала слезы – негоже

мужчине за бабскую юбку держаться. Особенно, если баба эта – дерево.

Проскакали несколько верст. Авенир поравнялся с Буденгаем:

– Не жалко жену?

Воин смотрел вперед, словно застыл. Черты лица изменились, стали суровее, исчезла беззаботность. Буркнул в ответ:

– Жену жалко. А то ж – береза. И то, на сердце погано, словно дитя невинное

обидел.

– То недалеко от правды. Природа – она как дитя, грехов не постигло. Раскрой

тайну – кто надоумил отстроить Велесов очаг?

Старик вскинул голову, глаза подернулись туманом. Через минуту взор

просветлел, полился тихий грубый голос:

– Я не всегда был воином. В отрочестве довелось служить у колдуна. Чаял он

во мне замену, книги мудрые читать заставлял. Ну и конечно – полы мыть, талисманы с оберегами протирать – как без этого. Волшебные вещи чистоту любят, чаруют лучше. Особенно если не водой чистить, а самогоном. Если будут грязные, могут разобидеться, стать проклятыми. Это с виду только – камни, железки. А все

они внутри живые, каждая вещица со своим характером.

Авенир мельком взглянул на жезл. Ралисту потускнел, покрылся за время

странствий слоем липкой пыли. Да и лазурит надобно протереть, подумал волхв. А

то пыль, да грязь вокруг.

– И что?

– И что… Не вышел из меня маг. Ну, то бишь, чего-то я, конечно, умею. Вот

только маг, чтобы войти в полную силу, должен от страстей мирских отвлечься.

Марх, услышав краем уха, гоготнул:

– Да ну? А как же Вальпургиева ночь? Или ночь на Ивана Купалу? Белтэйн?

Ведьмаки такое вытворяют, распутная кармилитянка аки дитятко невинное по

сравнению с шабашниками.

Буденгай смутился, побагровел:

– Есть такое время – чтобы жар в костях выплеснуть, плоть баловнуть. И всей

чародейской братии быть нужно очень, чтобы другие не заподозрили – вдруг, в

неположенное время похотям предается.

Здоровяк кашлянул, обернулся к волхву:

– После одного такого шабаша отправил меня старик за похмельным

барматуем. А я молод был, кровь играла. Еще и книг умных начитался. Увидел

бедняков сельских, сердце от боли сжалось. Я то же думал, что во всем мире

цветущий сад, да медовые соты, а тут… И девчушка приглянулась, Даверой звали.

Вернулся в башню, а сердце горит. Перед глазами она, чары путаю, зелья не те

подношу, колдуна того не слышу. Терпел старик полгода, да и отпустил меня на

волю. В подарок скатерть-самобранку оставил. У него сестра дальняя их рулонами

шьёт.

Пармен перестал ковырять в носу, удивился:

– Так чего ж весь мир не накормить? С одной скатерти целая деревня жрать

может.

Буденгай хмыкнул:

– Не положено. Скатерть заслужить надо, чтобы ценилась, чтобы мощь

волшебная не исчезала. Потому их и прячут – на дне озера, в пещере, под пузом

дракона. Ну, так вот. Пришел я в то село, Саузри. А что делать, если не охота мне

по-крестьянски жить? К тому-ж, приемыш убежал. С женой подался в эти края.

Воров и убийц тогда в Турмагу много ссылали, сейчас только вольники прут.

Подался в королевскую армию, дорос до воеводы. Не буду врать, ведовская

силушка пригодилась. Бдил за порядком, наказывал виновных. Пытался крестьянам

помочь, им тяжелей, чем торгашам живется. Как-то среди этих дел еще и дочурку

зачать умудрился, вот только Давера при родах преставилась.

Авенир слушал, открыв рот. Умеет дядька сказы ложить, а может, просто

изголодался по речам? Старик продолжал:

– Не слушали. Мол, какой-то воин пытается их хозяйству учить. Когда король с

ума сошел, подал в отставку – и Миланье добро, и для себя хоть пожить – а то все

для других. Построил Велесово колесо, как начала погода портиться – дожди из

пепла, земля в камень превратилась, жара – стали за едой приходить. У меня-то

небесный оазис остался. Я людям за бесценок отдаю, жалко их. Велесов круг – это

наказ от Высшего, над ним природа не властна.

– Как того колдуна звали, что под крылышком пригрел? – Марх припал к коню, осматривал шею, пальцами щупал прозрачный ремень.

– По-разному. В народе то Феликом кличут, заумные Фаэлсиргром зовут. Он

жив еще, только не знаю, где обитает.

Марх настороженно покосился на воеводу. Тот продолжал:

– Я его звал по-простому, Фитричем. Великий он маг, может даже сильнее

всех, живущих на земле.

Сабельщик скакал молча, извилины скрипели. Казалось, по лысине стреляют

искры, вены то ли от жары, то ли от дум, вздулись, пересекли голову, словно

хищные удавы. Через пару верст тарсянин мощно сплюнул, подняв облачко пыли:

– Тезка, наверное.

Маленький красный ящер спал на угловатом черном камне. Турманское

солнце припекало не по-осеннему, под палящими лучами зеленый лист желтел, сухие дровяники вспыхивали, исторгая снопы искр.

От лап к тельцу передавалась от булыжника мелкая дрожь, вокруг камешки и

пылинки затрепетали в испуганном танце.

Веки лениво поднялись, длинный раздвоенный язык облизнул глаза.

На краю дороги показалась пятерка путников. Четверо погоняли тощих, словно обугленных коней, пятого несло на себе шестилапое существо, отдаленно

напоминавшее муравья, только огромного, покрытого шерстью, с крепкими

толстыми лапами.

Всадники пронеслись мимо, скрывшись в направлении блистающего в скале

каменного прохода.

Варан недовольно спрыгнул с камня и, неторопливо покачиваясь, пополз в

норку.

Буденгай стопорнул коня. Два огромных бивня возвышались над головами, норовя проткнуть небо. От вида стен по спине шел холодок. Иссиня-черные плиты

блестели, проскакивали зеленые прожилки. Сверху сыпалась пыль, то и дело серую

землю взрывала сорвавшаяся с верхушки глыба руды, разбивала глиняные черепки

в крошку. За плитами разрастались суровые горы, вдалеке виднелись белые шапки.

– Шахты Зуритая. Ну что, Марх, удивлен?

Тарсянин выудил трубку:

– Да, подросли горы. Лет десять назад тут только холмики были, с разбегу

перескочить. Далековато теперь до Элхои.

– Проклятье действует. Однажды горы продырявят небеса и вселенский хаос

проникнет на землю.

Авенир робко оглядывал зловещие кряжи:

– Недолго нам осталось. Вот-вот проткнут.

Пармен с благовейным трепетом пялился на гигантские скалы, представляя –

какие же за ними горы. Корво храбрился, старался выглядеть безразличным. Марх

был невозмутим, хоть и не ожидал, что ущелье так поднимется. Сабельщик втянул

едкий дым, медленно выдохнул:

– Поскачем мирно, без шума, может, не заметят. Железные турмы – лучшие из

всех жителей этой земли. Заняты работой так, что жену в доме не замечают. Иногда

только дивятся – откуда в хате пятеро детей егозят?

За вратами стены скалы походили на оживленные пчелиные соты. Тут и там, через каждые пять-десять шагов вырыты пещеры-дома. Прямо от них вглубь идут

шахты, спускающиеся до недр земли, может даже до царства Азмодая. Из пещер

вылетали облака дыма, огненные струи. По каменным мостикам и лесам сновали

турмы. Черные от сажи и копоти, с огромными мощными руками, шахтеры несли

спеченные куски руды. Изредко бросали недовольный взгляд на путников, мол –

кто пожаловал, что за лентяи – не то, что работать, ходить сами не желают. Один

выбежал перед Авениром, чуть не сбив волхва с муравита. Уставился мутными, словно плавленое стекло, глазами, отливающая бронзой квадратная морда

недовольно перекосилась:

– Смотри куда прешь, сачкарь, – громадина стремительно пронеслась мимо, исчезнув в туннеле.

Юноша с облегчением вздохнул, Марх оскалился:

– Это простой рабочий, ему дела до тебя нет. Посмотрим, как нас примут вон

те…

Волхв обмер. С высоты скалы к незваным гостям приближались два

надсмотрщика. Они лихо спрыгивали с уступа на уступ, используя для опоры

стальные посохи. Железки в руках изгибались и меняли длину, ничуть не

прогибаясь от веса стражей.

Один походил на Буденгая – тоже крупный и блестящий сталью, но синеватые

пластины вросли в кожу. Второй турм, помельче, отсвечивал медью, в узких

щелках недобро краснели глаза. Свободной от жезла рукой он сжимал багор.

Из земли внезапно выросли стальные копья, окружили ошарашенных

путников. Медный турм безразлично повел плечом. Из черного, с зелеными

пятнами ржавчины вылетели, похожие на сухой треск, слова:

– Куда их? Сразу к Малуту, или в катакомбы?

Белый сдвинул брови:

– К Малуту. Он как раз обряд проводит. Вестимо, бойцы знатные, жрец

обрадуется.

– Правильно. После того, как у каменюк зад надрали, обозлился, аки черт. Руку

еле приладил и то не слушается. Оружие забирать будем?

– Тебе охота лишнюю работу делать? Крижаль их и так задерет, с мечами, кинжалами и топорами.

Тюремщики шли спереди. Железная решетка двигалась мерно, ощущая ход

пленных, не гоня и не давая остановиться. Они свернули в один из туннелей, концы

столбов растворились в стенках. Лаз вел и петлял, то спускаясь, то уходя вверх, резко вилял в стороны, извивался, пересекался с другими туннелями. Часто

слышался гул ударов, вспыхивала руда, сминаясь меж гигантским молотом и

наковальней. Стены облекались в причудливые формы, в полутьме проступали

застывшие в диком страхе лица, оскаленные морды зверей и неведомых чудищ, картины сражений. Иногда лики оживали, норовя ранить, задеть, хотя бы испугать.

Волхв зачарованно рассматривал проходы, жаждя объять неизведанное, понять, как

устроен этот великий дом. Пармен побледнел, прижался к коню – природа арпейна

жаждала раздолья, а тут клетка, темень и пропитанный серой спертый вонючий

воздух. Марх вначале зыркал по сторонам, запоминал проходы, но после

пятнадцатого-двадцатого поворота оставил надежду на возвращение. Буденгай был

спокоен, на мрачном лице воеводы проглядывала уверенность. Корво старался

подражать старому воину, поравнялся с ним, ступали, словно две горы, которым

хоть и тесно, а разбежаться некуда.

Надсмотрщики привели их в темную цитадель. В углу капища, спиной ко

входу стоял жрец. Он был обращен к идолу, руки подняты, кольчужная мантия

цвета крови спадала от плеч до пола, при каждом движении покрывалась

багровыми волнами. Недалеко от алтаря высился жертвенник. Авенира посетила

смутная догадка, он уже видел что-то подобное, то ли в древних книгах, то ли

мимо такого же проходили. Извилины напрягались, но какой-то детали не хватало, она увиливала, не давая мыслям уцепить воспоминание.

Жрец тем временем окончил ритуал, не обращая внимания на пленников,

подошел к квадратнаму сундуку с золотой обивкой. Авенир уставился на алтарь, привыкшие к мраку глаза жадно изучали каждую деталь. Перед идолом

возвышалась сложенная из медных кирпичиков умывальня, из трещины в скале

бесшумно стекала светлая вязкая жидкость, перемещалась по желобу в чашу. Над

чашей стояло латунное изваяние, похожее на ветвистый пучок иссопа. Волхв

заприметил, что у сопровождавших турмов на плече, через слой угольной пыли и

медной крошки проглядывает изображение истукана.

Колдун обернулся. Под капюшоном злобно горели два уголька глаз, дубоватые

руки обнажили лысую голову, на лице от уха к носу расплылся шрам.

– Пришло время завершить поединок, молодой маг.

По движению руки, часть столбов бесшумно втянулась в землю, одновременно

вылезли новые. Авенир оказался на свободе, если можно назвать свободой тесную

затхлую нору. Волхв неуверенно ступил вперед, камень в посохе засветился.

– Ты навел на жителей Турмаги заклятие!

Жрец кивнул. В покрытой сталью ладони появился украшенный каменьями

жезл.

– Я служу Зуритаю. Обезумевший король сидит в своей яме, копя силы, забыв

о поверхности. Истинным правителем уже давно стал я!

Авенир едва уклонился от метнувшегося из пола стержня. Прут приколол

плащ волхва, тот с силой дернул, разорвав ткань.

– Но ты отдаешь ему часть сил! Значит, ты не правитель, а лишь слуга.

Колдун хитро улыбнулся.

– Да. Пока что. Демон внутри него мечтает стать богом, но уже забыл для чего.

Он накопит мощи и заснет, застыв на тысячи лет глубоко под землей. Мои слуги не

раз находили подобных демонов.

– А тех, кто сильнее заклятия, приносишь в жертву, дабы не покусились на

власть? Убиваешь ни в чем неповинных людей!

Жрец метнул в волхва сгусток. Авенир выставил посох, вскрикнул от боли.

Ралисту вспыхнул, поглотив темное облако, но на руке и лице появились красные

пятна, кожа на тех местах сползла, запахло кислой вонью.

– Я годами создавал древо Ваала, напитывал мощью, подчинял волю людей и

запечатывал их тела и разум в камень. Если бы вы не уничтожили его, не стал бы

руки марать. Но ты осмелился еще и бросить вызов! Маг не может отказаться от

дуэли.

Жезл заискрил, наливаясь силой.

Авенир чувствовал, что друзья наблюдают, сделал едва видимый жест. Марх

должен догадаться, предупредить остальных.

Битва магов была в разгаре. Летали желтые молнии, разбиваясь искрами о

стены, огненные шары плавили руду, чадя едким дымом. Темные сгустки Крижаля

поглощали пространство, взрываясь яркими фонтанами, расширяя пещеру. Орудия

накалились, камни источали свет. Противники осторожно ступали по кругу. Жрец

был сильнее, но Авенир ловок, успевал уклоняться от смертельных выпадов. Оба

натужно дышали, тело волхва покрылось ожогами и царапинами, грязь пристала к

сапогам, затрудняя ход, мокрая от пота рубаха противно липла к спине. Волхв

остановился, резко взмахнул посохом.

Жрец запустил сгусток и в то же мгновение гримаса исказила его лицо.

Волхв не собирался поражать противника, вместо этого лишь уклонился от

удара колдуна, с посоха сорвались два разряда. Темное облачко, стремительно

понеслось в сторону идола, подгоняемое молнией акудника. Раздался грохот, латунь разлетелась клочками, обнажив нефритовое изваяние. Истукан покрылся

трещинами, загудел, разорвался на сотни клочков. Поток энергии прожег дыру в

потолке, запустив воздух. Авенир ощутил, как радостно вздулись легкие. Вторая

молния попала в жезл. Жрец вскрикнул от боли, оплавленная рука выпустила

испорченное оружие.

Стены, пол, узы героев утратили стальной блеск, побурели. В тот же момент, яростно ревя, Корво взмахнул секирой. Потерявшие магическую силу, ставшие

глиняными, столбы лопнули от удара. Бородач огрел обухом медного турма, Марх и

Пармен бросились на стального. Буденгай с Унтц-Гаки осторожно двинулись на

жреца.

Малут стонал от злобы. Здоровая рука сжала амулет, кулак засиял.

Рядом со входои открылось еще два туннеля, в ставшее просторным, капище

хлынули турмы. Потускневшая и скоробившаяся, их кожа даже без магии была

крепка. Героев оттеснили к стене. Марх перепрыгнул жертвенник, пнул. Тот с

грохотом рухнул, прокатился, скребя бронзовыми ободками пол, отгораживая

турмов от воинов.

– Уничтожить осквернителей! Смерть покусившимся на… А-а-а.

Тонкий клинок гадюкой впился в плечо. Пармен удивленно посмотрел на пояс, резво выхватил другой нож, метнул в турма. Оружие проскользнуло мимо головы, оцарапав ухо.

– Рой проход, Унтц-Гаки, – Марх истошно орал, не глядя, метал ножи. Муравит

обогнул бьющихся, стал отчаянно скрести плиту мифриловыми подковками.

Буденгай бросился в атаку, возвышаясь над турмами на голову. Бил, что есть мочи, стальная шкура сминалась под его мечом, из трещин сочилась кровь. Подчиненные

воле Крижаля Малута, турмы напирали, словно морские волны на одинокий риф -

воевода не поддавался, оружие сверкало, как молния, закованные в броню сапоги

отпихивали падавших.

– Занять оборону! В клин, дружина! Добивайте тех, кто проскользнет!

Гигант вопил, снимая головы с плеч. Занимал треть капища, с боков пытались

пробится враги, некоторым удавалось остаться целыми. Мертвые тела с тихим

шипением, будто кусок масла на раскаленной сковороде, растворялись в земле.

– Держим, – Марх оборотился к остальным:

– В клин, глухари. Воеводу слушать.

Пробравшихся через Буденгая сабельщик бил без промаха. Черная сталь

ятагана сопротивлялась, но резала тела турмов. Глаза застилала пелена, от пота все

чесалось, дышать было трудно. Через бухающий сердечный молот слышал, как

бьются стоящие чуть поодаль соратники. Пармен, преодолевал страх, визжал, уворачивался от ударов и вгонял кинжалы в бока, разрезая легкие и пронзая сердца.

Авенир пользовался жезлом, аки палицей. Ралисту горел синим, плавя стальную

шкуру, обжигая вражескую плоть. Корво стоял с другой стороны от Марха, раскраснелся, сабельщик чувствовал жар мужичины. Бородач просто махал

секирой, срубая по троих за раз, отпихивая напиравших врагов. Места пораженных

тут же занимали свежие бойцы.

«Вот им и практика», – улыбнулся сабельщик. Жаль, увлекся Буденгай,

маловато живых пропускает. Когда клинок раскаляется добела от вражьих

доспехов, это да, славная битва. Марх охранял новобранцев, больше трех турмов на

одного не пускал, и то заморились. Сам сдерживал пятерых.

Он резал и колол, толкал и пинал. Мышцы ноют от нудной битвы, кожа

исполосована в ленты, руки поднимаются все медленнее, а в сапогах мокро и

скользко.

Плечо обожгло, вражеский дротик пробил насквозь, раздробив кость и порвав

сухожилие. Марх повалился на землю, в глазах потемнело. Буденгай стоял, окруженный турмами, учуял, что произошло, кинулся молотить с утроенной силой.

Обескураженные напором воеводы, турмы отступили на несколько шагов. Корво

смёл еще пятерых, его резко повело в сторону. Ощутил особенную легкость, глянул

на оружие. Топорище разломилось и слетело с древка. Бородач огляделся, узрел

рухнувшего Марха. Не понимая, что делает, подлетел к сабельщику, схватил

ятаган:

– Уводите тарсянина, мы задержим! Живо!

Авенир с Парменом переглянулись, подхватили раненого под руки, потащили

в прорытый Унтц-Гаки туннель. Корво отбивался от врагов, кричал убегавшим:

– Засыпайте вход!

«Не засыпят». Бородач подскочил к жертвеннику, пальцы вонзились в

железные кольца. Что есть силы, швырнул, попал над тоннелем. Потолок дрогнул, обрушился, перед выходом вылезла земляная гора, отрезав Буденгаю и Корво путь

к отступлению. Скрипя зубами, подобрал ятаган, ощутил, как в сердце

просыпается позабытое, заглушенное еще в детстве, сладкое и острое чувство

одержимости, уже теряя контроль, крикнул Буденгаю:

– Дай жару отец! Отомстим за попранную честь!

Глава 33. Офелия

Муравит вминал землю, укреплял проход. Унтц-Гаки, как и все его сородичи

отменно чувствовал землю. Мифриловые подковки прекрасно разбивали

булыжники. Авенир с Парменом волочили тарсянина, спотыкаясь в кромешной

тьме о комья и выемки. Все трое были изранены в бою. На голову, в глаза, на раны

сыпалась земля, куски глины липли к одежде, заставляли удесятерять силы. Ноги и

руки не слушались, пальцы онемели от напряжения. Посох Авенира болтался за

спиной, цеплялся то за пол, то за потолок, несколько раз больно ударил по голове.

Марх стонал, бредя в горячке, лоб покрылся мутными каплями. Воздуха не

хватало, легкие пили ничто. Сабельщик дергался, пытаясь освободиться, но друзья

тащили, орали, били по щекам – лишь бы не умолкал, не терял сознание.

В туннель ворвался холодный кисловато-затхлый воздух. Голова закружилась, сердце забилось чаще. Волхв с цыганом воспрянули, потащили быстрее. Внезано

опора под ногами исчезла. Мир перевернулся, посох вдавился в спину так, что

Авенир взвыл от боли. Дыхание сперло, волхв даже испугался, что умирает. Потом

все же пробилось, легкие с хрипом принялись хватать воздух, из глаз крупными

каплями побежали слезы. Чаровник приподнялся, увидел неподалеку Пармена. Тот

уже вытащил из норы Марха, укладывал, подпихивал куски дерна под голову и

спину, чтобы лежалось удобнее. Цыган обернулся, прошептал:

– Нир, Буденгай с Корво не вернутся. Турмы разрыли проход, уже идут за

нами, чую, как дрожит земля. Унтц-Гаки уводит их в сторону, потом засыплет

туннель и вернется.

Волхв осмотрелся. Они оказались в просторной подземной пещере, на

узенькой полоске суши. За ними отвесная стена переходила в блестящий от влаги

потолок, с которого свисали гигантские каменные сосульки. Перед ними

плескалась мутная вода, от которой исходило мягкое зеленоватое свечение.

Подземное озерце исчезало в плотном тумане. Берег на несколько шагов

погружался в воду, потом поверхность резко чернела – начиналась глубина.

– Что засмотрелись, обалдуи?

– Марх!

Тарсянин пробовал повернуться, но пробитое плечо раздалось дикими

судорогами, сабельщик едва удержался, чтобы не взвыть от боли. Выдавил кривую

улыбку:

– Может, рекрут использует свои фокусы, чтобы спасти жизнь соратнику? А то

воспалится еще.

Авенир, спохватившись, кинулся к Марху. Тронул пояс – в закутье лежали

целебные травы и мази. Всыпал порцию, сабельщик поморщился – уж больно

горькие. Когда смазывал раны, тарсянин костерил всех предков, богов и демонов.

Мазь с шипением впитывалась, шарики пены катались по коже, оставляя липкие

желтые коврики. Спустя час раны покрылись корками. Тарсянин отправил Пармена

за хворостом, сам пошел искать живность, годную для пищи. Авениру наказал

стеречь скарб, дабы не растащили – воры даже в огненном Енноме найдутся.

Вернулся, волоча по песку змею. Удав крупный, тело в коричневатых

волнистых линиях и зеленых пятнах. Другой рукой тащил корягу. На пятаке уже

трещал и дымно смолил костерок, жарились нанизанные на прутья пауки, волхв

выудил уродливую белую рыбину. Цыган присматривал за ужином, или может

обедом – здесь не было ясно, Авенир крутил в руках свиток. Сабельщик молча

кинул полоза Пармену, сел на мокрый песок и безразлично уставился в туманную

даль.

Змея получилась вкусной. Жареное мясо лоснилось от жира, таяло во рту с

легкой горчинкой. Пауков Марх не захотел, мол – ядовиты. Пармен успокаивал, такие крупные жрут яйца и падаль, а ядовитые только мелкие и то – не тронут, если

не тревожить, но сабельщик был непреклонен. Остатки змеи и рыбу аккуратно

собрали, упаковали в котомки.

Пармен с печалью произнес:

– Буденгай и Корво погибли.

Тарсянин кивнул:

– Да, знатная была битва. О них будут слагать песни, матери станут называть

детей их именами, ибо эти герои освободили турмов от проклятия. Нам-то осталась

самая мелочь – укатать Зуритая. Тогда проклятие не вернется.

Авенир задумчиво прорек:

–Нам еще разговорить его предстоит, выведать про Царство. Это потяжелее, чем укатать. Слава Высшему, мы живы и почти целы.

Пламя костра успокаивало, где-то вдалеке капало, после тяжелой битвы и

сытной пищи оставалось делать только одно.

Когда проснулись, от костра осталась лишь зола. Муравит лежал, зарывшись в

песок, вытащив на поверхность лишь голову. Унтц-Гаки смотрел черными

блестящими глазами на исчезавшую в тумане водную гладь, щетинки на морде

подрагивали – то ли от прохлады, то ли от страха. Авенир, поеживаясь, занялся

разведением огня. Выудил из кармана огниво, положил трут, но искры высечь не

удалось. Вздохнув, взял посох, слегка щелкнул пальцами. На хворосте затанцевали

оранжевые, синие, зеленые язычки. Ветки недовольно затрещали, разгоняя

скопившуюся сырость. Волхв достал рыбу, насадил на вертел.

Цыган с сабельщиком, учуяв пусть и болотистый, но все же мясной аромат, открыли глаза. Марх осторожно приподнялся, осмотревшись, встал. Ухомячив свой

кусок рыбины, тарсянин довольно улегся, начал точить кинжал:

– Куда теперь, соратники? Вплавь ринемся, али как?

Волхв запротестовал:

– Марх, тебе оправиться надо после битвы. Плечо пробито, изрезан от пяток до

макушки – куда тебе идти?

Сабельщик огрызнулся:

– Я тебя в мамки не нанимал. Подлечил – спасибо, а вот когда мне отдыхать, сам решу. Главное – не гниют болячки и ладно. Воздух здесь целебный, хоть и

вонючий. Лучше думать давай, как на другую сторону перебраться. Если она здесь

есть.

Воцарилось молчание. Пармен дожевывал рыбу, Марх медленно возил

точилом по кинжалу. Авенир долго сосредоточенно смотрел в воду, потом

задумчиво вздохнул:

– Нужно попасть на дно озера. Там должен быть проход. Где-то в середке.

–Ты серьезно? И как же мы туда доберемся?

– М-м-м… Я могу попробовать создать воздушную защитную сферу, ну, вроде

пузыря. И мы проберемся к проходу.

– А не завязнет?

Цыган смотрел озабоченно, глаза воспалены, капилляры на желтоватых белках

вздулись:

– Я наблюдал ночью… ну, пока вы спали, за… водой. Она какая-то странная.

Бывает, что туман исчезнет и смотришься, как в мутное стекло. Потом все

покрывают трещинки, сколы, из разрезов идет пар, поднимается туман, воды уже

не видно, но она… мокрая.

Пармен замолк, пытаясь понять, что он сказал. Акудник хлопнул себя по

колену:

– Вот почему я костер зажечь не мог! Воздух стал слишком влажный. А когда

мы только сюда вылезли, он был сух, как солома в летнюю жару. И у рыбины

шкура была толстая, пришлось Марховым кинжалом пилить.

Сабельщик зло посмотрел на Авенира:

– Так вот чего он весь в зазубринах.

Внезапно волхв похмурел:

– Значит сфера не выход. Сначала завязнет, потом кристаллы пробьют

оболочку и воздух уйдет. А когда лед… растает, мы утопнем.

– Утопнете, рыбачки. И станете моими мужьями.

Из болота выглянула девичья голова. В копне темно-красных волос запутались

веточки хвоща, на затылке вместо гребня умостилась зеленая жирянка – на ее

листья налипли мушки, долгоносики, умирали разлагающиеся мальки. На

изумленных героев смотрели большие, почти рыбьи, черные глаза, без век и

ресниц. Лицо овальное, с узким подбородком, высокими скулами, покрыто

студенистой слизью. Вместо ушей по бокам темнели аккуратные дырочки, подернутые пленкой. Синеватые губы игриво сложились бабочкой, бледная

перепончатая рука послала Пармену воздушный поцелуй:

– Всю ночь за тобой наблюдала. Я умолю сестер, отдадут тебя мне в женихи. А

то у них уже по три десятка, а у меня ни одного. Говорят, молода еще.

Аккуратный носик недовольно вздернулся, на лбу появились складки:

– Да, я молодая, всего полтора ста. И что с того? Зачем мне по старости жених?

Цыган побледнел, даже природная смуглость не прятала страха. Утопленница

улыбнулась, обнажив длинные острые зубы:

– До мерцающего тумана, сладенький. Повезло тебе с такой красавицей, как я.

Девица на миг исчезла и выпрыгнула из тумана, плавно кувыркнулась в

воздухе и бесшумно, почти без брызг, ушла под воду. Марх цокнул:

– А ведь правда, Пармен! Грудь остренькая, животик круглый, спинка

стройная, даже ножки остались, а не хвост. Что ниже спины, худовато, но ничего!

Откормишь. Ей пауки твои зажаренные, ой как понравятся. Резвится, аки карась, скучать не даст. Облюбуете трясиночку, будете жить-поживать, да мальков

наживать.

У юноши перехватило дыхание, озноб уступил место жару. Щеки

зарумянились от стыда. Авенир тоже покраснел, но взгляд остался серьезным:

– Марх, это болотница. Анчутка, берегиня, бродница, лобаста, лоскотуха.

Безверная утопленница, но добрая. Еще и молодая.

Сабельщик огрызнулся:

– И что мне с того? Все одно сгинем.

– А сестры её значит, кикиморы. Пострашнее и характером скверные. Кто

станет их «свежими» мужьями, как зришь?

Лицо тарсянина вытянулось:

– Так давай же выбираться! Я слыхивал у этих тварей кривые двухпалые лапы

и хвост с начищенной чешуей. Да и рожи словно щучьи, а я с детства щук не

люблю.

Волхв качнул головой в сторону Пармена:

– Есть у меня мысль одна, – поманил цыгана, – врешь хорошо? Надобно

научиться.

– Не кручинься, сладенький! Я буду доброй женою.

Пармен оторвал голову от колен. В серебристом тумане алела голова, большие

глаза пристально смотрели на юношу.

– Почему мой теплокровный повесил голову? Неужели не хочет жениться?

Или у тебя есть семья?

Цыган с дрожью в голосе, ответил:

– Страшно. Я не хочу умирать.

Утопленница подплыла ближе, демонстративно пригладила волосы,

приподняв из воды небольшие холмики. Затем облокотилась на берег, уперевшись

подбородком в ладошки, игриво смотрела на юношу. Пармен старался не смотреть

на берегиню, вперился вдаль, но глаза так и норовили упасть на грудь, то и дело

заглядывался на болотницу. Та сочувствующим тоном сказала:

– Не бойся. Это не больно. Ты потом даже сможешь чувствовать и думать. Я не

помню, как умерла. Помню только, что играла с подругами в прятки, заплутала и

попала в болото.

Парень удивился, даже забыл, что страшно:

– Так ты не родилась здесь? Я думал, болото… или озеро. В общем, что оно

отделено от мира. А как ты?

– Также. Играла с берегинями… Течением унесло. Я пыталась вернуться, но

проход исчез. Видать болотник наш зарыл. Познакомилась с Тинаки и Лоамми, они

здешние – даже не утопленницы, а потомственные кикиморы, донницы.

Цыган улыбнулся.

– Меня Парменом кличут.

Берегиня кивнула, довольно пригладила волосы:

– Офелия. Перестал бояться, милый? Я не дождусь, когда смогу, наконец, о

тебе позаботиться. Жаль, сестры еще не приплыли, они обрушат эту преграду, называемую землей. В мире должно быть лишь дно, никаких берегов и уж точно, никакой суши.

Пармен дрогнул:

– Ты тоже станешь кикиморой? Соратники сказали, что они страшные… И

толстые, и злые. Друзья, они…

– Ищут выход и поесть чего, я знаю. Лаза отсюда нет. Не переживай,

прозрачный мой. Сестры – кикиморы, потому что их матери, которые здесь утопли, были распутницами и чтили демониц. Да и сами они не старались жить верно.

Если считать людской склад верным. Мои родители праведными были, богов

чтили, закон соблюдали.

Офелия вздохнула, на миг умолкла, печально улыбнулась:

– Во всем я папеньку слушалась. Даже с мальчишками на сеновал не бегала, а

ведь, ой как хотелось. Только над богами посмеивалась, есть такой грех. Потому

видать, когда утопла и не взяли в Пиреи. Буду всегда такой, но и никогда

кикиморой не стану.

Пармен смутился. Молчал, внутри что-то кипело, стреляло. Берегиня по-

особенному, красива своеобразной, холодной красотой. Если еще волосы помыть, расчесать. Выбрать омут почище. Считай, водяница будет, хоть и в болоте. Он

кашлянул:

– Офелия. Не по нутру мне болото будет. А рек и водицы чистой здесь нет.

– Ах, пусть тебя это не смущает. Я знаю места на дне, где хорошее течение, там нет тины и ряски, видно на четырнадцать рыбьих гребков. Сестрам не

нравится сквозняк. Но, когда мы сочетаемся, они нам не указ, будем жить, где

хотим.

В тишине пещеры послышались глухие шаги. Марх нес на плече какую-то

живность, Авенир тащил хворост. Затрещало, ветки нехотя загорались, плевались

искрами. Тарсянин протянул освежеванную тушу волхву, глянул на парочку:

– Чего, голубки, то есть… э-э-э, карасики? Вижу, счастливая жизнь будет.

Получше, чем у нас с кикиморами. Пармен, твоя анчутка мясо жареное любит?

– Офелия? – цыган пришел в себя, покраснел.

– У нас в омутах костра не развести, – весело прощебетала берегиня, – рыбу

кушаем, раков, донную зелень. Сестры из мужей кровицу попивают.

Волхв сурово взглянул на утопленницу:

– Нельзя ему тебя в жены брать. Нельзя!

Та удивленно зыркнула на акудника:

– Почему так?

Авенир с гневом пробормотал:

– Я не Марх, ему только бы баб зреть. Вон, даже к кикиморам готов. Я наперед

думаю. Ты утопла безбожная, но праведная? Вот. И он утопнет праведный, но

чтящий богов. Сочетаетесь если не по обычаю, то его боги накажут за нарушение

завета предков. Станет хуже твоих сестер, страшнее и злее. А ты праведность свою

потеряешь. И станешь уже не берегиней, а демоницей. Какая у вас семья будет?

Все болото разворошите.

Офелия смутилась, представляя, что может быть. Она видела жизнь сестер, их

склоки, присмирение мужей иногда доставалось немалой кровью. После ссор

болото ходило ходуном, испуганные рыбы переставали нереститься, еды

становилось мало. Станет такой же и все трое умрут с голоду. Она тихо, уже без

иронии и смеха, спросила:

– Каковы твои обычаи?

Пармен с волнением произнес:

– Нужно подарить суженой ценный камень, янтарь. Мой табор знал пещеру, в

ней все женихи камни ковыряли. Плохому человеку янтарь не дастся. А есть он в

любой пещере.

– Так найди здесь!

Цыган покачал головой:

– Наш бог не любит болота. Озера, речки, пруды. Только в сухих можно найти.

Да если бы и была такая пещера, посмотри.

Он показал руки:

– Не то, что шкура у ваших рыб. Хоть в кровь сотри, копать ими никак. А

нужно, чтобы камень побывал только в руках жениха и невесты, иначе брака

крепкого не будет. Да и где янтарь искать, ума не приложу.

Марх усмехнулся:

– Надо же. Пармен – ни рук, ни ума. Ни в воины, ни в волхвы. Только жениться

и осталось.

Болотница призадумалась. Брови приподнялись, губы растянулись в

надменной улыбке:

– Вот беда то. Сухопутным что шаг, то огорчение. Постараюсь, так и быть, для

своего же блага. Прыгайте в воду.

– Зачем?

Офелия удивилась:

– В пещеру поплывем. Как, не дышите под водой? Это не страшно, прыгайте

молодцы. Можете даже со своим жучком. Пока вы со мной, ни одна рыба не тронет.

Герои переглянулись. Авенир посмотрел на муравита, поманил к себе.

Собрали пожитки, подошли к краю. Туман подсвечивался зеленоватым, воздух

становился тяжелее, стены блестели от капель. Сразу за берегом, в прорехах ряски

и тины чернела глубина. Волхв зажмурился, сделал шаг. На миг ощутил, как

падает, обдало холодом. С изумлением открыл глаза. Он находился в небольшом

пузыре, пахло сыростью. Вода отодвинулась от тела, словно боясь этого

чужеродного, незнакомого. Увидел, как в других пузырях стоят Марх и Пармен.

Унтц-Гаки испуганно перебирал лапами, выгибался. Они погружались.

Здесь, без тумана и ряски было отчетливо видно снующих змей, рыбин,

странных существ с множеством конечностей, о которых Авенир и не читывал в

своих книгах. Глянул вниз, голова закружилась от волнения. Под ними зияла

бездна, глубоко внизу шевелилось что-то огромное. Проплыл гигантский змей, волнистый гребень колыхался из второны в сторону. Существо повернуло шею, на

людей уставился выпученный глаз с раздвоенным зрачком. Животное издало звук, похожий на рев трубы, поплыло дальше, не желая останавливаться из-за подобной

мелочи.

Офелия ловко сновала между пузырями, то подгоняя, то уводя в сторону.

Пармен украдкой подглядывал за болотницей, явно оценивая не только умение

плавать и ворожить. Она со смехом резвилась на глубине, проплывая рядом, мельком демонстрируя все свои прелести, иногда кокетливо пощипывала цыгана.

Пузыри задуло в грот, потянуло вверх. С плеском выбросило на берег.

Мужчины кубарем прокатились по твердому, ободрали ладони и колени. Вскочили, Авенир потянулся за посохом. Ралисту вспыхнул, освещая пещеру. Болотница

смотрела испытывающе, красные волосы гладко уложились и не блестели.

Волхв огляделся, красноватые стены были изрезаны письменами, кое-где

вдавлены изображения, на мраморном полу сгрудились разломанные статуи.

– Что это за место?

Болотница пожала плечами:

– Пещера. Здесь должны быть камни. Раньше я их видела.

Марх вмешался:

– Ну, чего застыли? Пойдем. А то парню жениться не терпиться. Волхв, где тут

этот янтарь? Я уже кирку себе отыскал.

Авенир помолчал, мотнул посохом. Ралисту засиял ярко, Офелия прикрыла

огромные глаза. В воздухе остался искрящий круг со знаками, линиями, резами.

Чаровник повел рукой:

– Туда.

Воины исчезли в темноте. Муравит неуверенно семенил по мраморному полу

– непривычно ощущать под лапами скользкую землю, да еще после необычного

подводного путешествия. Пармен ступал взволнованный, нервно поправлял рукава.

Марх похвалил:

– Справно выдумал, Нир. Чуть цыгана на кикиморе не женили.

Авенир ступал молча, насупился. Пармен мотнул головой:

– Нехорошо это. Не по чести.

Тарсянин возмутился:

– Какая честь? Ты утопнуть хотел? Анцыбулом перекинуться?

Пармен закусил губу:

– Нет. Но так неправильно. Чистую душу обманули. Подло.

– И чего ты хочешь?

Цыган в нерешительности остановился. Руки дрожали, на глазах проступила

влага:

– Я вернусь.

Марх удивленно воскликнул:

– Что?

– Да. Объясню, извинюсь. Не могу я так… С девицей.

Сабельщик гаркнул на волхва, схватил Нира за грудки, сильно затряс:

– Чего молчишь, рекрут! Снимай наваждение. Не видишь, околдован.

Авенир вздохнул:

– Это не чары. Это глубже.

Поворотился к юноше, положил руку на плечо:

– Иди, цыган. Даст Высший, свидемся.

Пармен мигом скрылся в коридоре. Марх спросил:

– Зачем отпустил?

Волхв прищурился, вглядываясь вдаль коридора:

– Офелия привела нас к цитадели Зуритая, сама не ведая. Видать этот зал был

для мытья, соприкасался с подземными водами. Низ размыло и стена обвалилась.

Про комнату забыли, мыться – не жрать, можно и без этого прожить. А дверь в

конце коридора завалили. Мы в логове проклятого.

Сабельщик возмутился:

– Отпустил зачем?

Авенир снисходительно посмотрел на Марха:

– Пусть идет, влюбленные в бою негодны. А вместо жертвы огнистым турмам

тебя скормим.

Уперлись в крохотную кедровую дверцу. По косякам вырезаны узоры,

изображены столы, яства, нарисованы захмелевшие пирующие.

Марх осторожно надавил. Дверь не шевельнулась. Сабельщик навалился всем

телом. Потом, забыв об осторожности, разбежался, наддал плечом и скорчился на

полу. Корка, покрывавшая рану, лопнула, по плечу потекла алая струйка, срываясь

частыми каплями с локтя, те падали и взрывались о холодный мрамор.

Авенир направил посох в сторону безмолвного стража. Сорвавшаяся молния с

треском прожгла дерево, громыхнула, разбив завал.

В зале тускло мерцали светильники, запах гнили и отходов забивал нос, душил. Роями носились жирные зеленые мухи, облепляли мертвые тела, лизали

разложившуюся плоть, в которой копошились толстые белые черви. Волхв

осторожно шагнул. В тишине слышались стоны, пустые глаза страдальцев

безучастно следили за новенькими. Авенир почувствовал, как его тронули за сапог, вздрогнул. В каше из тел на парня смотрела обезображенная девочка, на

измазанном лице искаженная улыбка, глаза мутные, с зеленоватыми белками. Она

едва открывала рот, просила еды. Волхв начал было снимать котомку, чтобы

достать кусок рыбы, но тарсянин перехватил руку:

– Ты что, не видишь? Ей незачем есть.

Авенир с отвращением и ужасом увидел белеющий позвоночник. Он

оканчивался под грудиной, из рваной дыры тянулись лохмотья кишок, сосудов, свисали обрывки желудка. Сдерживая подкативший к горлу ком, акудник

прошептал:

– Почему она еще жива?

Комната заполнилась шепотом, тела что-то говорили, булькали, стонали.

– Это проклятое место, – хрипнуло скорчившееся на столе тело, – Здесь всегда

мрут, но никогда не умирают. Демонам нужна сила, они питаются нашими

страданиями, не давая душе освободиться. Заставляют гнить в этих никчемных

телах.

Труп повернулся и, не удержавшись, плюхнулся на пол. Уже не обращая

внимания на странников, лежал, упиваясь болью. Путники принялись искать

выход. Идти приходилось по трупам, ноги проваливались в грудные клетки, разбивая тухлые кости, вонючая жижа поднималась до колена, заливалась в сапоги.

Тела обреченно вздыхали, бессильно проклинали странников, проклинали Зуритая, проклинали день своего рождения, просили у богов смерти.

– Странно, – шептал про себя Авенир, – быть мертвым, и в то же время, живым.

– А что, – ухмыльнулся Марх, – ведь и в царстве живых есть мертвые. Или, если точнее – полуживые. Прокаженные, например. Им что здесь, что на белом

свете. Я думаю, что есть третье царство. Ну, есть царство живых, есть царство

мертвых. А есть значит и пограничное.

– В каком же лучше? – Волхв смотрел серьезно, задумавшись.

Тарсянин нахмурился:

– Лучше быть живым, либо мертвым. Так все ясно. А этих, э-э-э, полумертвых-

полуживых, нигде не любят. Они, как дезертиры, неясно куда сиганут – туда, или

сюда. Например, наши упыри.

– Что это у тебя? – волхв указал на плечо.

От раны расползалась сеть мелких черных полосок. Линии, вторя сердечным

ритмам, вздрагивали, с каждым ударом становились чуть толще, чуть длиннее.

Авенир пригляделся. Края царапин и порезов раскраснелись, на крупных ранах из

под коросты выделялся гной, текла сукровица. Назойливые мухи, заметив свежую

кровь, припадали к ранам, сабельщик отгонял, но насекомые не обращали

внимания на его усилия.

Акудник протянул посох, стал бормотать заклинания. Ралисту светился

лениво, слабый луч еле скользил по телу, заживляя маленькие царапины и стягивая

крупные.

– Надо искать выход, надолго тебя не хватит.

Тарсянин обреченно вздохнул:

– Видно, нам пришел конец. Мы в поганой яме, сюда есть только вход, но нет

выхода.

Марх злобно сплюнул, повысил голос:

– Не так я желал умереть. В бою, в семье, на переправе – где угодно, но только

не в навозной куче.

Авенир попытался, чтобы его слова звучали бодро, хотя голова закружилась, во рту ощутил кислую горечь:

– Давай искать. Раз есть вход, значит и выход будет.

Тарсянин горько усмехнулся:

– Ты не заметил? Мы никуда не идем, стоим на месте. Только кажется, что все

двигается. Вон тот стол, вон та девочка. Это магический капкан, мертвая плеть.

Отсюда не выбирались даже великие маги, не то, что мы.

Волхв умолк, с рвением метнулся в сторону. Он шел и бежал, перелезал через

кучи тел, весь покрылся слизью и мертвечиной. В лиловом тумане видно было не

дальше вытянутой руки. Когда остановился, запыхавшись, услышал голос:

– Ну что, нашел что-нибудь? А я даже с места не двинулся.

Марх сидел на каменном столе, где раньше лежал разговорчивый мертвяк.

– Чур, это мое место будет. Не желаю с вами в куче червей гнить. Меня будут

поедать самые достойные… э-э-э, мухи. Ты бедро поранил.

Авенир посмотрел на ногу. Кожа надрезана, краешки разошлись, алеет мышца.

Присыпал зельем, ощутил жжение. Края ранки расширились, надрез пошел в

стороны. Один край достал до пятки, второй, пройдя кривой линией по торсу, вывернул на шею, скользнул за ухом и исчез под обручем. Полоска почернела, от

нее по телу расползались гнутые чернявки – такие же, как на плече Марха.

Чаровник ощутил, как силы его оставляют, внутри все болело, спина покрылась

липким холодным потом.

Откуда ни возьмись, появился Пармен. Глаза светятся радостью, лицо

зарделось – похож на факел в темной пещере. На шее, на веревке из болотной

травы болталась ракушка. Увидел Авенира с Мархом, стоявшего рядом со столом

Унтц-Гаки:

– Отпустила!

Заметив печаль друзей, остановился:

– Офелия сказала, что могу идти, приду, когда найду камень, а ей другого не

надо, будет ждать. Говорит, благо, могу и двести лет в девках. А вы что сникли?

Волхв дрогнул:

– Мы в поганой яме. Ловушка древних магов. Выхода нет. Скоро ты начнешь

разлагаться, раны покроются черной плесенью, кости станут хрупкими и

сломаются от собственного веса. Будешь лежать и гнить вечно.

Пармен осмотрелся. От вида стало тошно, его вывернуло, когда

приподнимался, сапог попал на чью-то руку, каблук перекатился по сгнившим

пальцам и цыган грохнулся в едкую сопливую жижу, подняв фонтан клейких брызг.

Барахтаясь, поднялся, желудок старался выскочить наружу, внутри болело.

Поспешно отерся, брезгливо смахнул остатки чьих-то кишок.

Волхв покрылся пятнами, сжал посох. Ралисту едва мерцал, истончающаяся

струйка света перетекала по ранам, но сил не хватало затянуть даже мелкие

царапины. Он обреченно покачал головой:

– Буденгай предупреждал, что магия здесь не имеет влияния. Вся наша сила

уходит вглубь, питает проклятого короля. Корво – счастливчик, умер в бою.

Наверное, сейчас уже в Пиреях с толстяком квас распивают. А мы здесь будем

очень долго.

Марх мрачно качнул головой, голос был тяжелым, хриплым:

– Корво еще в пути. Если у нас в Глинтлей… когда он был, попасть трудно, то

в Пиреи вообще невозможно. Да и похоронен не по обычаю, тело сжигать надобно, а не закапывать.

Пармен удивленно смотрел, то на одного, то на другого, иногда взирал на

приникшего муравита:

– Вы что такие мрачные? Выход искали?

Тарсянин лежал на каменном пьедестале, закрыв глаза, кивнул на волхва:

– Вот. Искал, бегал. Только разлагаться начал. Глянь на свои раны, тоже небось

трупачами покрылся. Он просто поцарапался, а ты уже искупаться успел.

Цыган осмотрел руки, заглянул под рубаху:

– Все чисто. А выход я найду.

Авенир заметил, что, и вправду, Пармен не гниет, не покрывается пятнами, даже ранки чистые, подернулись корками, а мелкие и вовсе затянулись.

Превозмогая боль и тошноту, спросил:

– Как ты найдешь выход?

Пармен оживился:

– Я знаю, надо увидеть то, что непохоже на все остальное. Освободите столик.

Он осмотрел каменное изваяние. Руки ощупывали каждую закорючку,

загогулину, пальцы скользили по изображениям. Марх с иронией смотрел на

цыгана, хмыкнул, когда тот, зажмурившись, погрузил пятерню в жижу. Наконец, нащупал выступ, потянул. Внизу что-то щелкнуло.

Пармен встал, оттряхнул ладони.

– Вот, теперь надо толкать.

Все четверо уперлись в глыбу. Было тяжело, ослабевшие суставы хрустели, потом пошло по слизи, камень понемногу сдвигался. После изнурительного

толкания раздался щелчок. В полу на месте, где раньше стоял камень, появилось

отверстие. С краев начала заливаться слизь, проваливаться гнилые кости.

Марх оживился, с запалом, но еще тихо крикнул:

– Эй, надо спускаться! Я не хочу ползти по тухляку!

Пармен подался было к яме, но на плечо легла серая высохшая рука. Авенир

покрылся пятнами, глаза потускнели и ввалились, лицо осунулось и похудело. Едва

шелестящим голосом произнес:

– Не смейте… Туда… Умрем.

– Но как?

Волхв, шатаясь, схватил одной рукой Пармена, другой тарсянина, с нажимом

сказал:

– Держитесь. Лезть… нельзя.

Сабельщик с цыганом переглянулись, акудник не зря чего-то опасается.

Затащили его на камень, сами сели сверху, муравит жвалами осторожно держал

хозяина, не давая обмякшему телу выскользнуть. Течение усиливалось, пол

прогнулся в воронку. Полуживая масса из плоти, гнили и слизи с шумом скользила

по мрамору, с бульканьем проваливаясь в слив. Авенира с муравитом захлестнуло

до подбородка, Пармен и Марх изо всех сил держали парня, Унтц-Гаки вцепился в

камень, неподвижно застыл, держа голову над вонючим потоком.

Руки слабели, дрожа от напряжения. Марх едва удерживал волхва, в голове

бил гонг, удары сердца глушили, дышать невозможно. Склизское обмякшее тело

держать тяжело, а тут еще вонь разложений душит и щиплет глаза.

Наконец, поток иссяк. Мраморные плиты сдвинулись, пол выровнялся. Герои в

бессилии упали на холодный мрамор. В выпиравших из стен чашках горели

жирники, в зале посветлело. Пармена снова вывернуло. Марх спиной прислонился

к каменному столу, хрипло дышал, зажимал больное плечо. Волхв лежал ничком, раскинув руки, не двигался. Вся одежда пропитана тухлятиной – от запаха бы

удавились без задних мыслей, но за все время привыкли. Так что, когда масса

пошла, а вся гниль вскрылась и выплескивалась в воздух, было уже терпимо. Через

минуту волхв очнулся, к горлу подкатил горький комок. Полоскало долго и

нещадно, парень всхлипывал от боли, с непереваренными кусками рыбы выходила

и кровь. Поднялся зеленый, сероватые пятна уже сходили, взгляд был хмурым, измученным, но здоровым. Подошел к Марху, протянул посох. Тот вспыхнул, огненные струи полосонули по ране, но не жег, а лишь иссушил гниль, очистил от

черных тонких змей. Сам ощупал пояс, достал траву, та осталась нетронутой.

Поморщившись сунул в рот, принялся жевать сухую горькую массу. Небольшое

брение приложил к раненому плечу, остальное проглотил:

– Бегом отсюда. Не знаю, насколько открыта ловушка и не желаю здесь

оставаться.

Странники встали, побрели по залу. Авенир ухватился за слипшуюся шерсть, опирался на Унтц-Гаки. Исконный зал раньше, по-видимому, был кухней. Стояли

жаровни, печи, пустели шкафы и заимки. Марх глянул на цыгана:

– Пармену-то меньше всех досталось. И шуриков крутанул с берегиней, и

мертвечины не хлебнул. А вот мы с рекрутом наелись… До зимы хватит.

Авенир пробурчал хрипло:

– У него пояс здравицы. Сам выбрал в пещере у мага-затворника.

Пармен удивленно покосился на ремень. Обычная полоса выделанной кожи, конечно явно благородное изделие, но чтобы еще и с волшбой! Хотя орлиная

пряжка может что-то вмещать…

Марх скрипнул:

– То-то я зрю, что царапины быстро затягиваются. Даже у перевертня так не

бывает.

Цыган удивился:

– Нир, а у тебя же наруч! Что он делает?

Волхв перебирал ногами, упорно молча. От травы во рту все жгло, горечь

невыносимая, но телу стало легче. Ноги переступали уверенно, а сердце бухало

чаще. Пармен повторил вопрос. Авенир огрызнулся:

– Не знаю. Но Корво шелом не помог. Идем, богиня Мокошь заждалась мести.

Позади булькнуло. Марх обернулся. Из щелей плит просачивался мутный

кисель. Сабельщик гаркнул:

– Быстрей, улитки. Мертвяки возвращаются.

Герои ускорили шаг. Авенир смотрел вглубь зала. В тени дорогим деревом

краснела дверь. Внутри что-то смутилось, рвалось в сторону от выхода, хотя разум

твердил – беги, дурень. Волхв остановился, на душе был сумбур. Друзья

остановились. Марх тряхнул акудника. Видение рассеялось, Авенир прошептал:

– Туда… нельзя. Капкан, сгинем.

Тарсянин заорал, краем глаза видел, как из дыры толчками выплескиваются

трупные куски:

– Куда?

Волхв помотал головой.

Пармен ткнул пальцем:

– Вон в ту стену. За мной.

В три прыжка он приблизился к каменной преграде, с разбегу влепился в

стену и исчез. Сабельщик удивленно мотнул головой, ноги уже несли в

спасительную гавань. Напоследок втемяшились Авенир с Унтц-Гаки.

Глава 34. Буря

Глаза слепило, герои плюхнулись в кучу песка и покатились к низине холма.

Пармен, кувыркаясь, втемяшился в разрушенную колонну, расквасил нос. Марх, хоть и был слаб, с головокружением справился, налетел на сухой куст. Чуть погодя

появился волхв, прокатился на брюхе, содрав ладони и продрав штаны. Унтц-Гаки

только коснувшись песка, ушел под землю, вылез уже возле соратников, пережевывая пойманную в грунте живность.

Над ними высоко-высоко зловеще алел темный купол. То здесь, то там земля

прорывалась, из глубины с треском вылетали огненные фонтаны. В воздухе

взрывались снопы искр, колонны грохотали, разбивались на крупные осколки.

– Где мы?

Пармен глубоко дышал, рот был открыт, по лицу текли струи, срывались

крупными каплями в песок. Сам раскраснелся, рубаха прилипла к телу. Слизь на

сапогах высохла и цыган счищал ее прутком.

Марх приподнялся, от сухого жара ему стало лучше – вся зараза уйдет через

пот, а раны скорее покроются защитными корками. Сабельщик хищно озирался, за

каждой кучей виделся враг:

– Постарался проклятый! Сколько сил потратил, чтобы воссоздать царство

Азмодая.

– Мы в Тартаре? Енноме? – Авенир через силу сдерживал дрожь.

– Это лишь часть, попытка Зуритая создать что-то похожее. Молодец он, хоть и

демонутый. Такие западни придумал, и все в одной цитадели.

Пармен насторожился, сделал знак рукой. Все сразу же притихли. Марх

двинулся к одной из колонн, остальные пошли шаг в шаг. Муравит врылся в землю, там было прохладнее и знакомее. В глубине он ощущал лучше, чем на

поверхности, чувствовал мягкую поступь сабельщика, осторожные шаги волхва, дрожащие, почти невесомые стопы цыгана-оборотня.

Герои укрылись в руинах. Сабельщик выбрал отличное место для засады. Со

спины прикрывала массивная стенка, верхушка словно сбита гигантом. С боков

возвышались колонны с кустарниками, закрывая бойцов от ветра и солнца. Марх

прошептал:

– Держитесь спиной к свету.

Раздался шелест, на этот раз услышали все. Припекало все сильнее, от жара

болела голова. Авенир сжал посох, тихо произнес молитву. Шум усиливался, не

было понятно откуда. Внезапно всех оглушил чудовищный рев. Верх стены с

треском обломился, упал в шаге от волхва, поднял волну пыли. Акудник зачихался, стал тереть глаза. Мутно видел, как над остатками прибежища пылает громадная

фигура. Внезапно почувствовал, как его схватили за руки, потащили. Не понимая, что и где, вырвался, выкрикнул заклинание. Появилась молния, ударила великана в

грудь. Тот отпрянул, раскалились злобные угли глаз, по мощному телу потекли

огненные струи. Запахло гарью и жженым железом. Волхв пришел в себя, скрылся

за колонной – благо их в этом мирке, как травы на летнем лугу.

На соседний холм выбежал сабельщик, что-то заорал. Великан яростно метнул

огненный шар, но Марха уже не было, он уже бежал к огнистому турму. Монстр

пальнул еще шар, тарсянин сделал зигзаг, на месте взрыва песок сплавился в

стекло. Воин пронесся рядом с турмом, со всей дури саданул мечом по голени.

Гигант взревел от злобы, из раны брызнули искры, сабельщику обожгло руку и

спину, сразу заболело, вздулись волдыри. С другой стороны из-за колонны выбежал

Пармен, бледнел, но махал руками и орал, кидал камни. Огневик поворотился, ступил навстречу оборотню. Тот сиганул к ближайшему оврагу, едва успел

запрыгнуть – горящий булыжник пронесся перед лицом, опалил брови и ресницы.

Авенир высунулся из убежища, прицельно метнул сизый сгусток. Тот

прилетел в спину, разорвался, вырвав куски лавы и железа. Турм остановился, обдало жаркой волной – видно, что разъярился. Герои находились в трех сторонах –

а ведь известно, что за двумя лосями погонишься, только ноги в бору сломишь.

Пармен, поняв, что гигант мешкает, выполз из оврага, одной рукой держа цепь, второй помогая себе выкарабкаться. Вмиг выудил кинжал, не целясь, метнул.

Пространство содрогнулось от рева. Вороненая сталь, хоть и сплавилась, но

долетела до зрачка. От крика заболели уши, в глазах потемнело. Цыган рысью

пролетел мимо гиганта, знаками указывал сабельщику на цепь. Турм в ярости

бросился на волхва, лиц не разбирал, все людишки – враги. Волхв стоял в ступоре, смотрел на бегущего великана, краем глаза видел Марха с Парменом, все будто

застыло. До акудника оставалось семь великанских прыжков, когда земля с шумом

разверзлась и Унтц-Гаки стремительно налетел на гиганта, сбил того с ног. Огневик

схватил муравита, с силой придавил к себе. Схватил за лапу, несколько раз двинул

огромным и тяжелым, будто наковальня, кулаком, презрительно откинул. Запахло

горелым мясом и шерстью, существо бессильно пропахало землю, ударилось об

колонну.

– Унтц-Гаки, друг…

Авенир сжал кулак, ногти впились в ладонь до крови, костяшки побелели.

Волхв протянул посох, губы с ненавистью шептали заклятие, Ралисту загорелся

недоброй зеленью. Турм опомнился, бросился на чаровника. Внезапно из песка

взметнулась цепь, великан запнулся и грохнулся оземь перед волхвом, подняв

столбы пыли. Нир промолвил последние слова, полоснуло зеленой лентой, огневик

погрузился в прозрачный кисель, мгновенно застыл, превратившись в темно-

зеленый нефрит. Подбежали Марх с Парменом, руки разодраны, у цыгана вместо

рубахи висят лоскутья, на груди алеют полосы – когда турм дернул, оборотня

проволочило по острым кустам.

– Ты как?

Волхва трясло, на глаза навернулись слезы, обрывисто кинул:

– Сломал… Муравита.

Марх молча обнял соратника, сжал зубы от боли. Тело болело от ссадин и

ожогов, пробитое плечо ныло, но что это по сравнению с душевной раной?

Нефрит засветился, начал трескаться. Обессиленные друзья с ужасом

смотрели, как камень раскалывается, из щелей вырывается со свистом пламя.

Осколки разлетались, царапая кожу, огневик зрел с ненавистью, единственный

уцелевший глаз сверкал, аки молния. Трещины побежали дальше и вот уже

освободились плечи, камень раскололся почти до ладоней великана.

– Держись, друзи!

С воплем на спину турму запрыгнул массивный человек. Под шеломом

бесстрастное серое лицо, огромная рука сжимала кривой черный ятаган, двигалась

быстро, раздавались тупые удары. При каждом ударе ятаган расцвечивало алыми

линиями, тело же огневика темнело. В пять взмахов здоровяк отсек голову жуткого

турма, чуть отступил, стал рубить плечи:

– Откидывайте и под землю их.

Изумленные герои очнулись, схватили лежавшие неподалеку цепи с

крючьями, оттащили голову. Пока зарывали, незнакомец расчленил турма на части.

Потом еще час растаскивали и погребали.

Запыхавшись, уселись на толстое обугленное бревно. Пот лился крупными

градинами, во рту пересохло. Все трое были истрепаны и побиты. К ним медленно

подполз муравит, задняя лапа бессильно волочилась, оставляя неглубокую канавку.

Волхв обнял Унтц-Гаки за шею, сожалеючи оглядел. Шерсть стерта, спалена.

Местами шкура порвалась, выглядывали остроконечные чешуйки – под ударами

огневика подкожные пластины лопнули, перекорежились. Авенир напрягся, но

камень на посохе оставался мертвым булыжником – все силы истратил на

запечатывание турма. Отерев черную сталь, к сидящим приблизился незнакомец. В

тени можно было различить серое лицо – в шрамах, губы сжаты, глаза цвета стали

зрят сурово и безжалостно. Он произнес, шелестя тихим, как утренний ветер, голосом:

– Вот мы и свиделись, друзи. Не узнали? Да, Корво стал иным.

Пармен сидел, открыв рот, глаза выпучились от изумления. Марх улыбнулся, кивнул. Авенир, гладя муравита, удивленно выпалил:

– Но как? Что с тобой случилось?

Бородач смотрел, не мигая. Он исхудал, осунулся, из тела ушла жизнь – как

могучее древнее дерево, высушенное пустыней. Разлепил потрескавшиеся губы:

– Когда вы ушли, Корво и Буденгай дрались отважно. Но врагов было много.

Корво пробили грудь дротиком, отца подняли на копья. Шишак помог. Его мощь не

дает покинуть царство живых. Корво был в подземельях Азмодая, но вышел.

Добыл латы. Ятаган добавил силы и мощи. Оружие учуяло мощь Ралисту, и Корво

поспешил к соратникам. Он почти мертв, с этим миром связывает месть и сила, заключенная в шишаке.

Марх задрожал, узрев, что его ятаган в руках воина, но поздно – похороненное

оружие считается вещью усопшего. Сглотнув, спросил:

– А потом? Когда месть свершится?

Суровый воин пожал плечами:

– Я не полностью Корво. Муж сильный погиб, оставив тело и жажду мести.

Часть его души в этом теле, но почти все принадлежит царству Азмодая, или

Темного Ваала. Когда природа царства возьмет верх, остаток его души уйдет из

мира живых. Идет борьба.

Пармен привстал. Сердце кипело, из всех он самый целехонький, а боится.

Вон, даже Корво вернулся из сумерек, пора и ему что-то сделать. Рука легла на

рукоять кинжала:

– Знаешь, где логово Зуритая? Пока лясы точим, люди гибнут, проклятый

набирает мощь.

Воин кивнул:

– Идем. Не доверяйте своим глазам и чувствам. Цитадель Зуритая создана по

видениям безумных, отдаленно похожа на земли Темного. Это страх и муки, вы

узрите кошмары, каких не бывало в царстве живых.

***

На море разыгрался шторм. Волны поднимались высоко, бились о скалы,

норовили зацепить крохотный биоплан, стремительно подлетавший к острову.

Затянутое тучами небо ярилось, метало молнии, громогласно устрашая незваных

гостей. Пилот четвертый раз посылал запрос на посадку, но, так и не дождавшись

ответа, рискнул направить аппарат к старому входу. В пассажирском отсеке стояла

тишина и уют, амортизационные бионы работают слаженно, гасят любые

колебания. Поседевший Гринвин нервничал, вертел бокал красного, то и дело

поправлял старомодные очки. Хеминс разлегся на диване, на голове появились

первые залысины – кожа не принимала искусственную шевелюру, да и ухаживать

за ними хлопотнее, чем за родным волосом. С момента изгнания Диптрена

директор потолстел, сердце побаливало все чаще, да и не мог уже, как прежде, без

одышки бегать по все удлиняющимся коридорам «Экостарс».

За последние годы мегакорпорация полностью соединила основные материки, обнесла их грядами высоких скал, отделив от опасного кипящего океана. Были

тщательно охраняемые ходы – их использовали специальные службы по особым

пропускам, но для обычного человека определить месторасположение лазов

невозможно. Да и зачем? Только сумасшедший по своей воле покинет безопасные

земли, и попадет в вечно бушующую стихию, в глубинах которой обитают

скрещенные эксперименты и генетически измененные твари.

– Почему вы уверены, что Диптрен еще жив?

Гринвин пригубил вино, потянулся к нарезанному рыбному филе, челюсти

двигались судорожно, взгляд уперт в одну точку. Хеминс выдержал время, не

показывая раздражение, произнес:

– Этот чертов лис оказался дальновиднее нас, профессор. Пока мы развивали

множество проектов, вкладывали свое время в политическую борьбу и устраняли

неугодных, парень выстроил себе лабораторию и оприходовал крупнейший

биомодулятор – размером с остров!

Перевел дыхание, уже спокойнее, продолжил:

– Он так просто не сгинет. Аналитики в один голос твердят, что часть энергии

Мирового Древа, то есть, Академии, получаемая со спутника, утекает в его

сторону. Не удивлюсь, если этот прохвост активировал Рукиб.

Профессор сдержал возглас, кашлянув в кулак, уточнил:

– Но ведь Рукиб взорвался. Мы сами видели осколок. Да и Диптрен… есть все

данные, что он пострадал от взрыва, наши специалисты исследовали изменение

состава крови, кожи, выбросы гормонов…

Герр махнул рукой, поправил зеленоватую куфию, потуже затянул обручем:

– Хитрец мог все продумать заранее. Парень никогда не пекся о своем здоровье

– для дела готов хоть ногу, хоть голову отрубить. К тому же знал, что от такой

аварии его вырубит сразу – боли не почувствует. Увольнение он наверняка

расценил как личное оскорбление – хоть и шесть лет прошло, но обиды просто так

не проходят.

Синеватый огонек, располагавшийся в лампадке на стене, переменил цвет на

малиновый. Хеминс уселся, уперевшись руками в колени:

– Радар обнаружил вход. Пойдемте, Гринвин.

Когда профессор исчез в проходе, герр вздохнул:

– Жаль парня. Жестоко мы с ним обошлись тогда…

Старая дверь открылась с трудом – стенки отползали неохотно,

нерасщепленные на атомы куски застывали в воздухе. Осветители не работали, Хеминс взмахнул стилусом с янтарным модулятором и над ними вспыхнул огонек.

Троица подошла к массивной стальной двери (такие уже не выпускались несколько

лет), герр уверенно нажал на кнопку звонка. Минут десять никто не открывал, потом дверь скрежетнула и отворилась. Хеминс, Гринвин и пилот вошли в темный

холл. Тускло мерцали под потолком зеленоватые искры, на резном дубовом столе

стояла чаша с яблоками, стены покрыты тяжелыми волнистыми шторами цвета

вишни, в углах ютятся резные стулья. Мужчины прошли, уселись за стол.

– Приветствую соглядатаев корпорации!

В воздухе возник светящийся экран. На гостей суровыми льдинками глаз

взирал молодой мужчина. Прямые фиолетовые волосы с черными прядами спадают

до плеч, бледные губы плотно сжаты. Темные кожаные доспехи облегают

тренированную фигуру, от плеч опускается вишневый плащ.

Гринвин воскликнул:

– Дип, как ты изменился! Синяки под глазами, бледный, словно мел!

– Не стоит, профессор. Вы уже обо мне как-то раз позаботились. С тех пор я

слежу за собой сам. Бледный? Да, солнца в моем подземелье не хватает.

В разговор вмешался Хеминс:

– Дип, мы не испытываем желания долго здесь находиться. Ты тоже не очень

рад нас видеть. Давай поговорим по существу.

– Здравствуйте, герр Кайрат. Вы обнадеживаете своим настроем. Не думаю, что меня заинтересует Ваше предложение, но попробуйте.

Директор улыбнулся:

– Попробую. Наши аналитики сообщают, что энергию Академии уносит в

твою сторону. Не знаешь, каким ветерком?

Диптрен ухмыльнулся:

– Я знаю, что космическая энергия не принадлежит Академии. Да и само

Мировое Древо без моего участия осталось бы захудалым проигрышным отделом

корпорации. Даже ваши балахоны – часть моего проекта. А то, что компании не

хватает силенок и она уже расщепляется на отдельные фирмы – пардон, не моя

головная боль. Надо было оставить меня в совете директоров.

– Эти утечки ставят под вопрос единство «Экостарс», ты прав. Но зачем тебе

столько энергии?

– С готовностью расскажу. Мне опротивел этот заляпанный современный мир, с его политикой и гнилью. Я создам новую реальность, чистую, со своими

законами и правилами. К тому же все жители вашей цивилизации готовы к

биоэнергенному скачку. Насколько я знаю, техники в ее старом понимании не

осталось? Лишь искусственно выращенные животные, разведенные оставшиеся

виды. А инструменты – только простейшие докризисные и «волшебные палочки» -

стилусы?

Гринвин вцепился в кресло, раскраснелся, с лысины покатились крупные

соленые капли:

– Если компания разрушится, в мире начнется хаос! Мы сдерживаем эту бомбу, а ты игрульками увлекся! Если наши щиты исчезнут, могут погибнуть сотни тысяч

людей!

Диптрен смотрел невозмутимо, голос не дрогнул:

– Люди, это кто? Те, что оболгали меня, распускали сплетни на каждом углу, разжигали страсти, удовлетворяя собственную неполноценность? Зачем мне эти

сотни тысяч? Я могу создать новых, достойных людей. Которые станут героями и

богатырями, не то, что ваши серые обезличенные массы. Мне удалось добится

свободной генной модификации и я силен создать, что захочу. А те, о которых вы

печетесь остануться плебейской толпой – крестьянами и рабами. Если, конечно, переживут скачок.

Гринвин поник. Долгое время компания добивалась универсального

скрещивания видов. Существа, выращиваемые из пробирки, были нестабильны, не

могли размножаться, не имели собственного генного кода. Диптрен был вовлечен в

этот проект с самого начала и добился многих успехов – смог создать различных

существ, запросто выдавал форму тела, носа, глаз, закладывал особенности

поведения, агрессию. Но все те животные были стерильны, либо у них рождались

детеныши-клоны с исходной, немутированной ДНК. Парня тогда перевели

заниматься вторым спутником Земли, чтобы уравновесить мировой климат. Когда

же Ирэна отстранили, «Двулунье» дало трещину. Погода изменилась, все

проявления усилились в разы. Пришлось выращивать скалы. Парадокс – упертый, далеко не гениальный Диптрен оказался успешен во всем, за что брался. А

расположенные к творчеству, с задатками гениальности, ученые топтались на

одном месте.

Профессор поднял голову:

– Как?

Мужчина довольно ухмыльнулся:

– С помощью Рукиба. Я смог вычленить в хромосомах элементы, отвечающие

за сохранность комбинаций. В результате спаривания не происходит ни одной

блокировки, стопроцентный контакт. Ну и детки рождаются, вы бы видели!

Хеминс молчал, потом тяжело произнес:

– Диптрен, ты – умный парень. Я знаю тебя с того времени, как вы с

Сартмесом учились в компании. Без тебя заморозились проекты, никто не может

работать с «Двулуньем» также эффективно, как ты. Вот наше предложение. Мы

создаем независимый проект по управлению спутником, восстанавливаем

репутацию и возвращаем авторство. Ты будешь директором этой компании, ничем

не обязанный «Экостарс». Кроме того, мы приложим все усилия, чтобы

восстановить ваши отношения с Натиллой.

На лице Ирэна показалась легкая тень смятения. Через секунду черты стали

жестче, в глазах сверкнула ярость:

– Мне не нужны ваши мелочные предложения. Зачем Творцу связываться с

творением? Вы лживы и расчетливы, как и всегда. Но теперь я не попадусь на эти

уловки. Оцените-ка красоту и силу моей зверушки!

С легким щелчком открылся незаметный доселе проход. Из него, тихо рыча,

выходило похожее на льва существо. Хищник пристально следил за незнакомцами, пасть оскалилась, сверкнули ряды треугольных, словно у пираньи зубов. За спиной

поднялся хвост с колючкой, ороговевшие пластинки терлись друг о друга, издавая

тихий стрекот. Зверь стремительно прыгнул, когтистая лапа обрушилась на пилота, разорвав в лоскутья защитный костюм, вспоров грудную клетку и пронзив сердце.

Тварь повернулась к оставшимся. Гринвин с Хеминсом уже приготовились, достали биоэнергенные стилусы, в оправах засветились модуляторы. С концов

«волшебных палочек» сорвались молнии, ударили в животное. Дым рассеялся. В

круге пепла стоял невредимый мантикор – лишь шерсть на загривке опалилась.

Хищник бросился на обескураженных мужчин, ударом лапы свернул одному шею, во второго вонзилась ядовитая колючка хвоста.

Диптрен безразлично смотрел на изуродованные трупы. Зверь, недовольно

рыкнув, исчез в проходе. За спиной сверкнуло, но мужчина даже не взглянул на

возникшего за спиной демона. Хрипло произнес:

– Это ты, Моргот? Я знал… Чувствовал, что все эти сны… и желания… не

могут быть только моими.

Демон ответил:

– В твоей душе не возникало сопротивления. Чудный людской род! Вам

несвойственна темная натура, как нам, воспротивившимся. Но как же легко вы

впадаете в страсти, сотворяя такие дела, о коих даже самые гнусные наши твари и

не думали.

Мужчина презрительно фыркнул:

– Я знаю, что мои дела злы! Ты здесь зачем? Почему тревожишь меня?

– Зло придумали люди, чтобы оправдать свои слабости и утешить совесть.

Есть только тьма и свет. Сильные люди могут выбрать свою сторону, слабаки же

мечутся, ища себе покоя. Я здесь, чтобы ты сделал последний шаг.

Рука потянулась к крышке. Та бесшумно сдвинулась, обнажив небольшой

рычаг. Диптрен смотрел зачарованно, размышлял. За эти годы он объединил все

базы данных, заложил искры душ в свои создания, спроектировал иную, новую

реальность. Мужчина решил не заселять землю снова. Он разделит этот мир на три

части. В одной оставит людей и животных, только вернет их во времена

дотехнической сферы – пусть остаются на случай переделки мира. Другую создаст

заново по своей воле. А третью… с ней он еще не определился, тянуть с проектом

было уже неохота. Чего хотел демон – чтобы он отдал им всё? Нет уж, пусть живут

в его, Диптрена части, сред прочих его творений.

Мужчина сдвинул рычаг:

– Кристалл! Первую и третью части – по проекту. Для создания Второй Земли

сообщить Рукибу нейтральную энергию и задать собственный выбор. В конце

концов, для этой штуковины даже души – лишь элемент программы.

С ухмылкой Диптрен повернулся к Морготу:

– Ну что ж, я сделал свой выбор!

Демон покачал головой, огненные искры рассыпались по телу:

– О, человек! Зачем? Отдав треть мира божественной искре, ты проявил

безразличие, слабость. Вот твое проклятие! Отныне в тебе живут три сущности.

Человеческая сохранит твое обличье и оставит разум. Божественная искра подарит

силу Первого Адама, обрекая до Белого Суда скитаться по земле. Темная же даст

силу и мощь флегрета. Люди будут бояться твоих нечеловеческих сил. Ангелы

никогда не примут обьятого тьмой. Демоны же ненавидят всякое проявление света.

Разрываемый тремя влечениями, ты будешь изгоем для всех – и людей, и ангелов и

демонов. Вечный отшельник – достойная мука!

Демон вспыхнул, оставив после себя лишь облако смолистого дыма и серы.

Глава 35. Мары

Узкий проход вывел на край огроменной круглой площади. Из прорытых в

стенах нор хищно выглядывали маленькие красные глазки кожанов. Герои

остановились, внутри разливалось щемящее чувство пустоты. Корво прошелестел:

– Идем в центр. Что бы ни случилось, только вперед. Чем ужаснее видение, тем ближе к безопасному кругу.

Пармен зачарованно смотрел на мерцающие огоньки, шагал медленно.

Мыслями устремился в то время, когда еще жил в племени кидваров. По вечерам, когда солнце плавило край земли, в небе оставалась только зияющая черная

пустота. Сверху за жителями Великой Плиты наблюдали могущественные Таури

–светлые боги ночи, Авенир называл их звездами. Падшие дети богов, светляки, огромными светящимися лентами исчерчивали небо, передавая отцам мольбы. Вот

и сейчас, будто идет по своей родине, арпейн по личине, кидвар по нутру. Ногу

обдало холодом. Цыган очнулся от грез, посмотрел вниз. Он стоял по щиколотку в

воде, в тиши стрекотали цикады, шумел ветер. Судорожно сглотнул. Арпейны, как

и большинство кошек не умели плавать, боялись рек и озер. Кроме того, в

открытых водоемах жили опасные рыбы, змеи, похожие на драконов, существа.

Напомнив себе, что это лишь чары, с усилием сделал шаг. И еще. Брел медленно, вода поднялась по колено, сапоги погружались в илистое дно, с трудом

выдергивались из клейкой массы. По голени что-то скользнуло, в глазах потемнело

от страха, едва удержался, чтобы не взвизгнуть, не кинуться обратно. Хотя уже и

обратного пути нет, уже наверняка исчез. «Надо ступать вперед». Вода поднялась

до пояса, течением сносило, оборотень с усилием шел вперед. Уши уловили

бурление, в тусклом свете звезд узрел, как в прозрачной воде стаями кружат

угловатые крупные рыбины. Одна подплыла ближе, нижняя челюсть с

треугольными зубами выпячилась, оцарапала бедро. Пармен закрыл лицо руками, глубоко вдохнул. Это лишь его страх, пираньи не причинят вред, пока он не

поддастся испугу. Внутри похолодело, тело отказывалось слушаться. Шаг за шагом, не обращая внимания на блестящие косяки хищников и порезы от задевающих его

рыб, парень двигался вперед.

Через два десятка шагов вода достигла груди. Течение усилилось, закручивало

вихри, бурлило, мутные потоки разбивались о торчащие камни. Захотелось

приникнуть к одному, найти опору от сбивающих струй. Остановил себя – вдруг

ловушка? Но дальше идти невозможно, его собъет с ног, закружит в смертельном

водовороте. Не понимая, что делает, шагнул вперед. Волна захлестнула, покрыла с

головой. Он вынурнул, отплевываясь от грязной воды, в носу свербело, глаза

щипало от песка. Захлебываясь, стал изо всех сил грести руками и ногами, вспоминая, как плавали деревенские мальчишки в селениях.

Он прилагал все больше усилий, превозмогая течение, но двигался очень

медленно, казалось, застыл на месте. Силы кончались, тело наливалось свинцом.

Ощутил, как в шею врезалась веревка, в грудь больно ударило. Подарок Офелии, свистулька из раковины! Цыган почувствовал воодушевление, внутри начал

разбирать смех! Надо же – кот, выросший среди собак, влюбился в рыбу! Как им

жить вместе? А кого народят? Он вот, уже осваивает водную стихию, а как анчутке

вылезти на берег? Плыть стало легче, ноги задели за дно. Вот и руки касаются ила.

Пармен попытался встать, но измученные ноги не держали, выполз на коленях и

локтях. Бухнулся на песок, грудь вздымалась, аки кузнечный мех, лицо побелело, тело дрожит от холода. Отдышался, поднял голову. Под ним был холодный

каменный пол, исчерченный какими-то символами. От страхов его отделял

широкий бледный круг, за черту которого он переполз. Пармен присел, поежился от

холода. С него текло ручьями, зубы стучали громко, за кругом неприветливо

чернела пустота. Цыган сжался в комок, обхватил колени руками, стараясь

согреться. Ракушка терлась о грудь и на душе становилось спокойнее.

Марха ослепило. Без раздумий он выхватил метательный кинжал,

прислушался. За долгие годы сабельщик научился доверять ощущениям. Когда

подводят глаза, нужно полагаться на слух. Если отказывает слух, погружайся в мир

запахов и осязания. Даже вкус ветра может поведать многое. Тарсянина не раз

спасало иное чувство – когда интуитивно знаешь, откуда придет беда, где мелькнет

стрела или кинжал, в каком месте скрылась смертельная ловушка. Эта способность

проявлялась неожиданно, всего несколько раз, но после того злополучного

расставания с волхвом жизнь дала трещину. Горисвета, подаренного дедом

Фитричем коня, выкрал отряд наемников, когда Марх напился в корчме. Гнался за

ними, выслеживал три месяца – будто исчезли с бела света. Однажды он набрел на

их стан. Сверкали мечи, падали срезанные наконечники стрел и копий, но их было

много. Атаманом был ни кто иной, как Лиисар Мониус – первый учитель и первый

заклятый враг. За свободу потерял глаз, подвергся пыткам.

Он сохранил волю – тело лишь прах, сколько его не мучь, лишь бы дух

оставался цел. Вольные разбойники решили, что одноглазый евнух не опасен, продали в услужение старому магу, жившему неподалеку от турмов. Служить

чаровнику, из оружия державшему лишь церемониальный кинжал унизительно, но

Марх получил главное – время. Сабельщик поправился, набрался сил. Когда

прогремел взрыв, люди собрались стремительно, но облысевший тарсянин уже

прокрался за стены становища, поклявшись отомстить. Каково же было его

удивление, когда встретил на поляне бывшего ученика, направлявшегося в логово

проклятого…

Марх смахнул воспоминания. Глаз приноровился к яркому солнцу, от песка

веяло жаром, в небе появлялись причудливые знаки. Через десяток шагов

сабельщик подошел к великому камню. Кирпичного цвета поверхность усеяна

длинными выщербленами – песок, носимый ветром, изрезал камень сотнями

полос.

– Ну что, вперед, то бишь, наверх?

Тарсянин убрал кинжал, стал взбираться. В сухом жаре долины пот испарялся

мгновенно, на теле оставались белые пятна соли, а горло чесалось от недостатка

влаги. Обожженные места болели, подниматься было тяжело. Один раз камень под

пальцами выкрошились и сабельщик повис, уцепившись больной рукой за уступ.

Раскаты боли проходили через пробитое плечо, судорога схватила пальцы, но

Марху удалось подтянуться и залезть на верхушку скалы. Спускаться было сложно, пологий склон, очень маленькие уступы, да и солнце раскалило камень так, что

пальцы обжигались. В трех шагах от земли, руки соскользнули и сабельщик, чертыхаясь, кубарем скатился в кусты полыни. Волдыри на спине стерло, от пыли

и травы раны зажгло невыносимо.

Марх сжал зубы, медленно достал кинжал. Прямо перед ним на замысловатом

плетеном орнаменте сидел паук. Крупный, с кулак, мохнатые лапки широко

разведены, куча глаз сверлят неведомого врага. В мгновение сабельщик выставил

кинжал, паук сложился, попав на острое лезвие. С клыков капал яд, через

хитиновые пластины текла густая паучья кровь. Тарсянин ощутил, как по спине

льются холодные потоки, сердце забилось, словно у загнанной лошади. Он резко

встал, смахнул с кинжала застывший страх, судорожно растоптал. Поднял взгляд и

ощутил, что деревенеет. Взору открылась долина – живая, пульсирующая и

шуршащая. Меж кустарников и редких валунов кишели сотни многолапых тварей.

Чернели спинки пауков, желтели жала скорпионов, огромными фасеточными

глазами смотрели похожие на стрекоз жуки, извивались ядовитые красноватые

сороконожки. Масса кипела, существа яростно бились друг с другом, пожирали

себе подобных, самки поедали самцов, таскали на себе прозрачные мешочки яиц.

Тарсянин почувствовал, что теряет сознание, с усилием вздохнул, сжал нож.

– Только вперед. Ну, Зуритай, ну овечий сын. Как это он видит наши страхи?

Была бы здесь армия, даже мускул не дрогнул бы. А тут эти.

Марх устремил взгляд на конец долины, наметил точку. Пошел размеренно, отсчитывая удары сердца. Вот он уже приблизился к этому морю ползучих тварей.

Губы медленно задвигались, произнося давно забытые молитвы, тихо распевая

псалмы богам и взывая о спасении. Глаза стали бесстрастные, отрешенные.

Тарсянин ступал по долине, ощущал, как на него забираются десятки тонких

колючих лап, слышал, как угрожающе трещат чешуйками скорпионы, чувствовал

скользкие хоботки жуков и сороконожек. По животу поползли, щекоча, цепкие

жуки, от них шел стойкий квашеный запах. Марх медленно и глубоко вздохнул, давя смех, тут же в носу засвербело. Поднять руки сабельщик боялся – не напугать

бы тварей, пришлось сделать унизительное для воина действо. Облизав языком

верхнюю губу, дотянулся ею до носа, увлажняя волосатые пещеры. Полегчало. К

середине пути первый паук уже добрался до шеи, стал заползать на голову, занимая

лысую вершину. Он сорвался, зацепил скорпиона, умостившегося на поясе, они

сцепились в ожесточенной схватке, кубарем скатились по ноге, увязав в драку еще

нескольких тварей. Бьющийся комок барахтался на песчанике, тарсянин мысленно

поблагодарил богов и продолжил ход. Через некоторое время он был полностью

облеплен ядовитыми существами, щурил глаза, чтобы никакая мохнатая лапа не

задела зрачок. Чуть позже уже переступал вперед, закрыв глаза и плотно зажав рот.

Вдруг ощутил прохладу, осторожно открыл глаза и увидел, что находится в тускло

освещенной комнате за чертой спасительного круга. Неподалеку сидел дрожащий

от холода Пармен, обхватил колени руками, чернявую голову уронил на грудь, согревая дыханием посиневшую кожу.

Авенир брел по подземелью. Прямо в стенах были вырыты норы, вместо

дверей узкие дыры с решетками. Из недр истошно вопили, сорванные голоса

хрипели, сипели, отказываясь повиноваться своим хозяевам. Где-то рядом плакал

ребенок, верещал так, что по телу шла дрожь. Волхв оставил позади арку, вышел в

широкую комнату. Освещали пыточную факелы – масло коптило, гарь хоть и

уходила в отводы, но лицо и руки все равно быстро покрылись сажей. По обеим

сторонам находились орудия истязания.

На изогнутом посередке столе лежала женщина, в рот впихнута трубка.

Истязатели заливали в жертву мерзкую, отвратительно пахнущую жидкость. Глаза

мученицы вытаращены, голова и конечности зажаты тисками. Живот раздуло, как у

беременной, сил дергаться не было. Рядом на дыбе пытали подростка – мучители

закручивали валики, веревки до синевы затянуты на лодыжках и запястьях. Шипы

вонзались в плоть, от растяжения разрывало кожу. Супротив стонала, привязанная

к колесу жертва. Круг медленно вращался, попеременно – то ноги, то голова

погружались в вонючее варево. Изверги касались тела человека тонким лезвием, из

едва заметных ран мелкими каплями вытекала густая кровь. Раскаленным прутом

они прижигали рану, зубчатым молотом дробили пальцы на руках и ногах, кололи

бока длинными черными иглами. Неподалеку бредил прикованный к стене

мужчина, ниже колен вместо ног болтались рваные лохмотья плоти, от ран по

бедрам расползалось воспаление.

Авенир замер. В глазах вспыхнули искры негодования, лазурит в обруче

засветился синевой. Тихо спросил истязателя:

– За что они страдают?

Крупный мужчина в блестящей маске с клювом захохотал:

– Они? Это отвергшие жизнь в любом ее проявлении, недостойные звания

человека. Женщина убила свое дитя, решив, что ей важнее сохранить

независимость и красоту, услаждаясь ласками любовников. Парень на дыбе когда-

то дергал собак за хвосты, да издевался над животными. Вон тот в колесе истязал

людей оброком и обманывал крестьян. Безногий бегал к чужой жене,

прелюбодейка мучится в одной из камер.

Голос волхва дрогнул:

– И им предстоит вечно испытывать страдания?

Изверг оскалился:

– Царство Азмодая – царство справедливости. Вечной справедливости.

Каждый человек достоин пытки, лишь немногие удостаиваются смерти или казни.

Наказание предлежит за все – поступки, слова, даже мысли. И никто не избежит

кары. Иди, чужак, мне надобно работать, а то сам попаду на дыбу.

Волхв миновал камеру. В душе сумбур, мысли разбегаются в разные стороны.

В Академии они изучали божественные кары, проклятия и порчи. Изучали и

трактаты Зену – о бытии царства мертвых. Праведники, не удостоенные

божественной милости живут в шеоле – тихое место. Не Пирейский сад конечно, но все же. Те же, кто прогневил богов, попадают на разные ступени Азмодайского

царства – смотря, как и что совершил. Существуют разные наказания – за

прелюбодеяние, измену, убийство – даже обжорство и лень. Волхв никак не мог

понять – почему одни боги осуждают убийство, насилие и похоть, а другие, наоборот, поощряют. Согласно Книге, Высший действия и даже помыслы осуждал.

А если вылетит случаем? Мыслишка, словцо крепкое? Да и убивать приходится, нехотя, но все же. Акудник коснулся лазурита – надо будет потом помыслить, раз

боги между собой разобраться не могут, чего уж нам, людям.

Мимо мелькали насаженные на кол, где-то бедных разрывали на куски зверье, перемазанные одичалые люди дрались друг с другом, кусались и вопили. Волхв

заметил, что под ногами вместо багряной земли лежат штабелями иссохшие трупы.

Тропинка – ее Авенир видел постоянно, – уперлась в каменный дом, дверей не

было, простой открытый вход. Волхв вошел. Изнутри все выглядело как хуннский

саат-шатер, странно знакомые шкуры, расписанные красилом. Возле стены

раскинулось роскошное лежбище, устланное шелками, от тканей шел освежающий

аромат. Ужасные видения сразу утихли, стерлись, исчезли из памяти. На подушках

спала молодая девушка, алая туника лентами спадала с шеи до колен, волосы

собраны в хвост, на лбу обруч с рубинами. Легкие наполнились свежестью, тело -

силою. Акудник присмотрелся и обомлел – на ложе находилась избранница, с

которой он провел лишь одну короткую ночь и теперь его сердце навсегда

принадлежало ей.

– Фатира?!

Смуглолицая вздрогнула. Зеленые глаза с интересом изучали волхва, тонкие

брови удивленно изогнулись. Красавица улыбнулась и протянула руку:

– Мой господин проснулся после тяжелой ночи?

– Ты помнишь меня?

Девушка изумилась. Нахмурилась, внимательно осмотрела парня:

– Господин сильно устал после боя с Гарудом. Твои раны перевязаны и

умащены. Я не знаю твоей жизни до этого шатра. Одно я знаю точно – ты мужчина.

А я – женщина, мне нужно заботиться о тебе. Приляг, отдыхай. Я принесу мяса и

вина.

Авенир отстранился, взгляд стал строже, серьезней:

– Ты моя суженая.

Фатира кокетливо подмигнула, протянула руки:

– Вот и хорошо. Я давно тебя жду, дорогой мой. Приступим к любовному

танцу.

Волхв, едва сдерживаясь, тяжело вздохнул, молвил:

– Я не могу тебя касаться. Ты – суккуб, всего лишь демон, плод моих желаний.

Прощай. Если же ты Фатира, знай – моя любовь к тебе вечна и я всегда буду тебя

желать.

Скрепив сердце, Авенир прошел мимо обескураженной и обозленной

девушки. На глаза навернулись слезы, проторили мокрые дороги по щекам, сорвались крупными бриллиантами с подбородка. Снаружи все плыло в тумане, волхв шел прямо, не оборачиваясь, не обращая внимания на пытки и страдания

людей. В голове раздавались сотни голосов, хотелось вернуться, забыть обо всем и

остаться с любимой – пусть это даже лишь фантом, призрак, который выпьет до

капли жизнь. Зачем нужна жизнь, если нет той, что важнее всего мира? Что еще

остается ценного?

Белесая дымка рассеялась, волхв вышел в круг, не обращая внимания на

Марха с Парменом, рухнул на колени, со злостью ударил кулаком в пол. Всхлипнул

от боли, на тело накатил жар, в голове зазвенело, уже не сдерживаясь, зарыдал.

Друзья ждали, из темноты вышли бесстрастные Корво с Унтц-Гаки. Наконец, слезы

кончились, раскрасневшийся Авенир отер лицо, вздохнул:

– Давно здесь?

Марх хмыкнул:

– Да с час уж сидим. Каждый свое переживает. За тобой только мертвяк с

шестилапым.

Корво размеренно произнес:

– Я и муравит не знаем, что такое человеческий страх, страсть, боль. Мы всего

лишь прошли по плитам в центр зала. Держались за вами, наблюдали, как вы

медленно ступаете, дрыгаетесь, поете псалмы.

Марх улыбнулся:

– Добро. Мы дошли до места, чего сейчас делать? Где этот проклятый,

скрывается, аки лань дрожащая.

Круг наполнился звуками, раздался высокий мужской голос, на удивление

мягкий и теплый:

– Вот и вы! Не думал, что увижу в своей обители кого-то из живых. Огневичок

мой даже редкостных героев убивал. А тут какие-то оборванцы.

Послышалась усмешка:

– Воин-калека, чаровник-неуч, оборотень-трус, безликое существо и живой

мертвец. Такого даже сказочнику на ум не приходило, а я живьем вижу. Вы даже

плеть душевных оков преодолели, прямо богатыри.

Марх со злостью крикнул:

– Долго лясы точить будешь? Выходи и сразись в честном бою, неча за

волшбой прятаться.

Раздался мощный рев, послышался ехидный рокот:

– А что вы можете, недомерки? Мне до вас дела нет. Располагайтесь со всеми

удобствами. А когда сожрете друг друга или сдохнете от голода ваши души

напитают мою силу.

Голос исчез. Марх сыпал проклятиями, Пармен сжался, пытаясь согреться.

Корво с муравитом замерли неподвижно. Авенир тяжело ступал, погруженный в

думы. Круг просторен – размером с крестьянскую кулигу, и волхв шел по

начертанию, огибая линию за линией.

Прошло несколько часов. Все кроме волхва уселись, Марх освободил котомки, разложил еду. Тюки поджег, недолгого костра хватило, чтобы разогреть остатки

рыбы и змеи. Муравит отдыхал, тарсянин силой впихнул в него кусок. Корво

отказался – мертвые не едят, а то, что еще пока жив – это так, недоразумение.

Авенир подошел, сосредоточенно жевал свою часть, взгляд и мысли устремлены

куда-то далеко, за пределы капища, может даже за Турмагу или Черные горы. Тихо

произнес:

– Доедайте и готовьтесь к битве.

Пармен с волнением спросил:

– С кем? Зуритай нам даже не показался.

– Покажется. Против воли воплотится. Биться будете без меня. За круг лучше

не выходить, плеть душевных оков еще сильна.

Герои поели. Авенир уселся в центр, посох положил подле, из сумки достал

темную книгу в потресканном переплете. Негромко начал произносить слова, нараспев читать строки. Воздух потеплел, лазурит и Ралисту засветились – сначала

тускло, потом сильнее. Вся площадка залилась мягким светом. Чаровник исчез в

сиянии, лишь слышались незнакомые слова.

– Как вы смели потревожить меня?!

За кругом возник Зуритай. Облик его был страшен. В полтора человеческих

роста, мускулистые мохнатые ноги переходили в мощные копыта, жилистый торс

вздымался, руки словно из темного дуба с вырезанными вздутыми венами. На

каждой кисти размещалось по шесть пальцев с острыми, словно сабля, когтями.

Толстая шея переходила в морщинистое квадратное лицо. Проклятый оскалился, обнажив длинные клыки, глаза хищно горели. По бокам выпирали короткие

массивные рога. Спина усеяна твердыми наростами, со временем они соберутся в

горб, из которого, как бабочка из кокона, вылезут демонята. Лоскутья заживут, перерастут в размашистые крылья и проклятый станет флегретом, приближенным

слугой Асмодая. Хлеща по плечам длинным шипастым хвостом, демон надвигался

на героев.

– Воплотился!

Марх с Корво кинулись к Зуритаю. Пармен ударился оземь, тело изогнулось, покрылось шерстью, под кожей вздулись мощные бугры, из пасти вырвалось тихое

рокотание. Цыган не стал полностью оборачиваться арпейном, дабы животное

начало не подавило человеческое, и в пылу битвы не порвал своих. Даже в этом

обличье он едва бы достал Зуритаю до груди. С облегчением заметил, что страх –

свойство человеческой натуры – исчез, и внутри возгоралось сладкое ощущение

ярости. Перед тем, как кинуться в битву, рыкнул муравиту:

– Храни мага.

Проклятый атаковал стремительно. Марх сделал выпад, черный клинок

резанул воздух, сам едва успел подставить руку под удар когтистой лапы.

Сабельщика откинуло, на ладони появились темные полосы. Корво уже лежал

сбитый мощным хвостом, но подпрыгнул быстро – почти мертвый боли не

чувствовал. Пармен напрыгнул, в глазах-щелочках сияла дикая злоба, сцепился с

быкоподобным демоном, тот боднул в живот. Оборотня откинуло, но кот есть кот –

упал на все четыре, бросился на Зуритая, вцепился задними в живот, передние

лапы и пасть обрушились на голову проклятого, полосовали толстую шкуру, когти

метили выцарапать глаза. Тварь повалила цыгана на каменный пол, закрученные

рога прижали к плитам. Корво с Мархом подбежали с боков. Сабельщик метнул

кинжал, тот прилетел в спину, отскочил, будто от гранита, выбив зеленоватую

чешуйку. Корво целился в бок, но хвост принял удар. Лезвие застряло, проклятый

откинул ятаган, его лапы гигантскими молотами падали на прижатого оборотня.

Тот извивался, шерсть в местах слиплась от крови, наконец, выскользнул из

убийственного захвата. Зуритай обернулся к сабельщику – глаз потух, морда

исполосована в клочья, – но раны затягивались, оставляя после себя длинные гряды

засохшей крови.

– Юнцы! Вы смели прервать мое погружение в мир духов! Вызвали в этот мир, разорвав мост, который я так долго строил. Я сгною вас в катакомбах!

Тарсянин пересилил боль, изрезанными руками сжал меч. Зуритай двинулся

на сабельщика, внезапно остановился, вены на шее вздулись, из глотки вырвался

дикий вопль. Корво крепко ухватил хвост, сжал, что было сил, скрутил. Темная

кровь прыснула из раны фонтаном. Воин сурово, со льдом в глазах, перехватывал

дальше, двигаясь к корню. Под стальными ладонями чешуя с треском ломалась, прорывая шкуру – та лопалась, как пережаренный на огне окорок. Марх резко

выпрямился, развернулся в прыжке и саданул в живот проклятому. Под грудью

прошла прямая линия, мышца свернулась, из дыры высунулась срезанная кишка.

Зуритай не обращая внимания на рану, махнул лапой, сабельщик отлетел к волхву,

с хрустом рухнул на плиты. Демон обернулся, ухватил Корво за кольчугу, когти

разорвали броню, зацепили кожу. На воина злобно уставился целый глаз:

– Душитель? Ты такой же проклятый, как и я. Дурень! Зачем ты вступился за

смертных?

Корво без страха смотрел на Зуритая, ровным голосом ответил:

– Они были моими друзьями при жизни. Я не уйду, не возместив долга.

Проклятый расхохотался:

– Да посмотри на… друзей! Какие долги у нас со смертными? Они лишь прах, пища для нашей силы.

Воин взглянул на поле битвы. Марх и Пармен лежали на камнях. У оборотня

пробит бок, из шкуры торчит сломанное ребро. Грудь вздымается тяжело, с

усилием. Сабельщик лежал ниц, плечи подрагивали, тело в черных подтеках, изо

рта течет тонкая струйка. Внутри забурлило, вскипело чувство ярости. Значит, не

совсем еще мертв, есть какая-то связь с живыми. Как же одолеть это чудище?

Взглянул на волхва. Тот сидел, еле живой, свечение постепенно слабело, на лице

Авенира появились морщины, нос заострился, вокруг глаз появились черные

круги. Муравит поддерживал чаровника, не давал завалиться на спину, но долго

волхв не протянет, плеть защиты падет и демон вновь напитается силой мучеников.

Выбора не оставалось. Корво достал ятаган, провел по пальцу. Лезвие

мгновенно впитывало густую кровь, рубин наливался краснотой, из зачарованного

камня полилось сияние. Тело разразилось корчами, в пальцы вливалась недобрая

мощь разбуженного демона. Лицо удлинилось, глаза засияли, с каждой судорогой

воин чувствовал приходящую силу, в голове разливалась алая морось, вены

подрагивали от ожившей нечеловечьей крови. Во рту стало солоно, ощутил, как

удлиняются, выпирают острые клыки.

Зуритай откинул одержимого, с силой накинулся, намереваясь раздавить, проткнуть рогами, изничтожить до того, как перевоплотится. Корво молниеносно

вывернулся, откинул великана, зажав стальной хваткой рог. Кость хрустнула, обломившись у основания, обнажила зеленоватую внутренность. Проклятый взвыл

от боли и ярости – демон внутри Корво знал слабости темных существ. Это у

барана если рог отсечь – хоть бы что, а Зуритая сразу лишил половины мощи.

Одержимый стоял, чего-то выжидая, изменяющееся тело подергивалось, мышцы на

почерневшем лице дергались, строя уродливые гримасы. Рубин в навершье

вспыхнул и затух, передав силу хозяину. Корво поднял голову – глаза сияли. Правая

ладонь сжимала обломок рога, в левой покоилась рукоять ятагана. Будто рокот

грома, из чрева раздался незнакомый голос:

– Зуритай! Плесень камня, попираемого моими стопами.

Проклятый зарычал, вокруг заплясали синие огоньки.

– Как ты смеешь, Ригур, так обращаться ко мне? Я придавлю тебя, словно

блоху!

– Ригур?

Преображенный Корво оскалился, глаза сверкнули. Он протянул руку, ладонь

сжала оторванный рог. Кость почернела и золой осыпалась на пол.

– Ригур лишь один из мелких прислужников. В моем распоряжении легион, ибо их много. И только что они напитались твоей силой. Нет, я не Ригур, жалкий

ты человечишка!

Раздался шлепок. Это волхв, не в силах удерживать плеть, повалился на

камни. Легкая дымка развеялась, свет померк. Синеватый купол, до этого

окружавший залу, стягивался, исчезал, словно смываемая с сапог грязь. В воздухе

пахнуло могильным холодом, по невидимым стенам поползли белесые струи. Они

вились меж камней, направляясь к Зуритаю, вонзались иглами в тело, напитывали

мощью. Проклятый подрос, кожа покрылась чешуей кирпичного цвета.

Оставшийся рог осыпался, на голове проросли новые – прямые, черные, с острыми

концами. Из окалившегося рта вырывались огненные языки.

– Кем бы ты ни был, хоть легионом, хоть флегретом, я раздавлю тебя! Во мне

мощь тысяч жертв, сотен страдающих душ! Я буду безжалостен, ибо по твоей вине

мое вобожествление отложено!

Корво усмехнулся:

– Проклятым был, им и остался. Не смеши меня, скоморох! Трусливая

демоноподобная тварь. В Енноме заставлю камни тесать.

Одержимый молниеносно бросился на Зуритая. Авенир приоткрыл глаза.

Существа двигались быстро, волхв видел лишь перемежающиеся полосы

кирпичного и серого цвета. Схватка длилась несколько секунд. Вдруг все

остановилось. На полу лежал изрезанный в лохмотья Зуритай. Рога отломаны, все

тело в глубоких ямах, конечности вывернуты и перекручены, на белеющих костях

глубокие черные зазубрины. Под одержимым растекалась кипящая лужа,

выглядывали распотрошенные кишки. Пока еще живая куча плоти с бульканьем

вздымалась, какие-то части подергивались.

Рядом с этим холмом стоял Корво. Телу возвратилась привычная форма,

только глаза по-прежнему недобро светились. Он смотрел на поверженного врага, тихо сказал:

– Теперь ты, как человек, умрешь своей смертью. Даже самые великие маги, умирая по-человечески, проходят врата суда. За твое зло я встречу тебя в своем

Царстве. Запомни – Моргот никогда ничего не прощает.

Уже не обращая внимания на умирающего, подошел к волхву. Возле Авенира

собрались все. Муравит настороженно сидел, будучи готов по первому же знаку

помочь истощенному, израненному хозяину. Марх лежал на спине, впитывая холод

от плит. Обе руки почернели, на груди и ногах волдыри полопались, обнажив мясо.

Бока Пармена медленно вздымались, иногда раздавались всхлипы – сломанные

кости царапали внутренности. Где-то вверху трещало, серыми хлопьями осыпалась

штукатурка.

Корво безразлично смотрел на героев, наконец, произнес:

– Я исполнил свой долг.

Марх ухмыльнулся, с болью процедил:

– Да уж. В узел завязал и в фарш его порубил. Только дотянул до последнего.

– В моем теле очень много зла. Моргот, повелитель Еннома был заперт в моей

душе, но часть оков снята.

Воин повернулся к Авениру:

– Надо было слушаться твоего веления. Я нарушал заповеди Высшего и дух

Моргота стал высвобождаться. Сейчас он ломает оковы. Нам стоит умереть до

того, как он освободится.

Волхв воспрянул:

– Я могу справиться с демонами. Я знаю, как изгнать их в бездну.

Корво не обращал внимания:

– Моргот не демон. Он один из отрекшихся, подобных Высшему. Используя

его мощь, я заставил Зуритая собрать всю недобрую силу. Теперь с Турмаги снято

проклятие. Это зачтется нам во вратах суда. Зал рушится, скоро мы покинем

царство живых. Вам придется убить меня, чтобы остановить Моргота.

Загрохотало, пол пошел трещинами. С невидимого потолка начали падать

глиняные градины. Авенир с трудом поднялся, опираясь на посох и муравита, едва

удерживался на ногах – земля содрогалась в корчах, готовилась поглотить цитадель

проклятого короля. Волхв посмотрел на Корво. Тот изменялся в лице, видно, что

борется с овладевающими его демонами. По телу скользнули алые разряды, сияние

в глазах усиливалось. Моргот рвался наружу – лишь бы успеть воплотиться, а там –

прокопает выход на белый свет, поработит этот холодный тусклый мир, зажжет

свой факел славы и станет новым божеством в Царстве Живых! Тогда вспыхнут

костры правосудия, вопли еретиков разорвут небеса, восторжествует новая Истина

и его месть Высшему свершится!

Авенир сосредоточился. Его тошнило от слабости, акудник почти терял

сознание, но посох поднял. Ралисту и лазурит тускло засветились. Волхв глубоко

вдохнул, голова закружилась, в глазах проплывали пестрые пятна. Корво стоял

отрешенно, не двигаясь и чаровник, вздохнув, произнес Слово. С посоха сорвался

луч и мертвый воин превратился в ониксовую статую.

Не прерывая молитвы, кивнул Унтц-Гаки. Тот оставил хозяина и с той

осторожностью, на какую был способен, стал подталкивать к волхву друзей. Когда

все были вместе, Нир, превозмогая тошноту и боль, вытянул руки в стороны, широко расставил ноги. Вокруг замелькали светящиеся полосы.

С потолка падали крупные, с кулак, каменья, сыпалась руда. Неподалеку

рухнул пласт земли, обнажив струящийся поток лавы. В нем били снопы искр, пахло горелым железом. Чад заполонил залу, дышалось все тяжелее. Кружащих

полос становилось больше, они бешено вертелись вокруг кучки живых, свистя и

кроша в песок падающие булыжники. В ушах хлопнуло, волхв почувствовал, как

его крутит и ломает, бросает из стороны в сторону. Руки наливались свинцом, корчи били тело, но терпел, стараясь выпрямиться еще больше, не обращая

внимания на тошноту и рези, молясь – только бы не отключится на полпути, лишь

бы не потерять в полете друзей.

Внезапно Авенира ослепило, желудок дернулся в сторону, холодная стена

больно ударила в лицо. Тело обожгло ветром, волхв подскочил, но тут же был сбит

ледяным дыханием гор. Легкие вгрызались в свежий воздух, голову от холода

заломило так, что зажимал изо всех сил, боясь, что взорвется от напора крови.

Среди заунывного пения кружащихся в танце ветров слышался треск – видимо, все

же кто-то долетел с ним, не выбился из сферы.

Понемногу глаза привыкли. Судя по всему, их забросило на вершину черной

горы, самой низкой из всей гряды. В слепящей белизне увидел израненное тело, признал Марха. Не обращая внимания на пронзающую от стужи боль, подполз к

сабельщику. Тот лежал, едва дыша, нога вывернута неестественно, будто у

тряпичной куклы. Тарсянин закашлялся и Авенир ужаснулся – комочки крови

обагрили рот, шею, тянулись скользкими нитями и тут же застывали на холодной

коже. Побледневший и изуродованный, сабельщик все же нашел силы улыбнутся:

– Ну что, рекрут? Заварили кашу? Освободить… народ… Это честь. Не этого

хотелось, ну и…

Волхв, стер замерзшие слезы, вздохнул. Ног и рук уже не чувствовал, внутри

все стыло и он, как мог в этой ледяной гробнице, наслаждался свежестью и

чистотой:

– Это еще не все, Марх. Мы сделали, что могли. Пусть даже кто-то другой

дойдет до обетованного Царства. Главное, что шли в своем предназначении, очистили путь. Даст Высший, выкарабкаемся. Ты только держись, еще не…

Последние слова чаровника потонули в ревущем снежном вихре.

Эпилог

Калит поморщился. Через решетку в его келью скользнул первый солнечный

луч, назойливо будя пожилого монаха. Старец степенно встал, скрутил спальную

рогожу. Неторопливо подошел к медному тазу, почерпнул холодной воды и с

удовольствием разбил это небольшое озерцо в ладонях о морщинистое лицо.

Фыркнул, – к Высшему стоит умытым приходить, подготовленным. Тут же

горестно вздохнул – спросонья преступил заповедь радоваться солнцу.

«Да буде милостив ко мне, грешному».

Опустившись на молельный коврик, вознес склады – сначала о пробуждении, потом хвалебные, дошел до плотяных. Накинул на робу куцый полушубок и

отправился во двор намазывать сани. Заглянул по дороге в келью послушника.

Молодой монах спал, сжавшись в комок на драной подстилке, дрожал от холода.

Старец вздохнул – самому-то далеко до освящения, а малец еще только начал

подвизаться. Напустил на себя грозный вид, толкнул клюкой в бок:

– Пока ты плоть питаешь и греешь, братия уже псалмы поют, душу Высшему

изливают. Ох, Тайрин, дух бодр, плоть же немощна. Вставай, грешник окаянный!

Худощавый парень лет семнадцати, как ужаленный подскочил с подстилки.

Красные глаза непонимающе уставились на духовника. Калит пригрозил:

– В пост тебе надобно, на недельку. Ты пока умойся, да склады прореки, а

потом догоняй меня. Дрова сами не приследуют.

Сдобренные жиром полозья легко поскрипывали на морозе. Послушник едва

успевал за старцем. Тот раскраснелся – борода, брови и клобук покрылись инеем.

Монах не шел – летел, огибая сугробы, подбирая и закидывая на сани обломанные

за ночь ветки, иногда находя поваленные то-ли ветром, то ли зверьем, деревца.

Пройдя несколько верст, старец остановился, прислушался. Через несколько

минут его догнал послушник. Дышал тяжело, пар валил столбом, а глаза

выкатились, помутнели, словно у вареной рыбы. Калит сделал знак молчать, прошептал:

– В воздухе витает что-то новое.

Монах поднялся на холм, через несколько минут вернулся. Печально вздохнул, полные боли глаза буравили послушника:

– Беги в монастырь, зови десяток братьев с санями. Быстро.

Юноша испуганно поворотился, побежал и вскоре исчез среди сугробов.

Пожилой монах расстелил коврик, встал на колени. Старец молился, по

сморщенным щекам текли слезы. Неизвестно откуда на сердце возникло давно

позабытое щемящее чувство тоски. На поляне за холмом под коркой снега лежало

три замерзших тела.

Авенир вздохнул. Тела не ощущал, словно уже прибыл в Пиреи. Дышит -

значит еще на земле, значит жив. Попытался открыть глаза – веки не слушались.

Услышал теплый, по-отечески родной голос:

– Отдыхай, сынок. Ты достаточно потрудился. Первое поприще пройдено.

Впереди еще многие победы и поражения, радости и несчастья, великий призыв и

сила. Но это потом. А сейчас Идущему по Пути пора спать.

Document Outline

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

Глава 1. Пробуждение

Глава 2. Время перемен

Глава 3. Служба

Глава 4. Время перемен

Content

Шумеляк Андрей Мирославович Веллоэнс. Книга первая. Восхождение