Олег Рой

Писатель и балерина

© Резепкин О., 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Памяти моего сына Женечки посвящается

Потрясающей в своем таланте и женской красоте балерине Ольге Марченковой посвящается

Увертюра

Пролог

– Ксюш, помоги! Опять у меня все куда-то девается!

Выйдя из кабинета, Марк длинно, до хруста потянулся, хотел было крикнуть еще раз, но дочь уже появилась в дверях своей комнаты – как в раме. Тонкая, легкая, высокая – он с высоты своих «джентльменских» шести футов, не нагибаясь, целовал ее в самый верх лба, откуда росла смешная пушистая челка. Такая же, как у матери. И голову набок она склоняла точно как мать – чуть усмехаясь краешком безупречно очерченного рта.

– Что, шеф? Все пропало, гипс снимают, клиент уезжает? Высокие технологии атакуют из‑за каждого угла?

Неистребимая ироничность – это тоже было от матери. Умение быть на «ты» с любой техникой – неизвестно откуда, видимо, от времени. Дитя двадцать первого века. Собственно, родилась-то Ксения еще в двадцатом, но уж больно хорошо это звучало – дитя двадцать первого века – вольно так, свободно и немного таинственно, очень похоже на всю эту – чтоб ее! – технику. Компьютеры, телефоны, смартфоны, вакомы, айпады, стилусы какие-то и черт знает что еще.

Для самого Марка компьютер был шайтан-машиной – абсолютно необходимой, но загадочной и не слишком дружелюбной. Ноутбук сам, по каким-то своим соображениям, рассовывал рабочие (а то еще и – о ужас! – готовые!) файлы неизвестно куда, терял почту или решал вдруг, что открытый файл – read only[1] и работать с ним – нельзя-нельзя-нельзя! Здрасьте, пожалуйста! А вчера можно было?! Шайтан-машина, вот как есть шайтан!

То ли дело – как в ненаглядном девятнадцатом веке, гусиным перышком по желтоватой (цвет старого кружева, экрю называется, очень вкусное слово, редкое, не затертое) шершавой бумаге. Медленно, сосредоточенно. Лист, другой, десятый. Перышко скрип-скрип, цепляется, тормозит, чернила брызгают, украшая мелкой черной сыпью и бумаги на столе, и сам стол, и нос пишущего. Свечной огонек потрескивает, дрожит и вдруг перепрыгивает на изукрашенные узорными строчками листы, радостно вспухает, взметывается, пляшет…

Ладно, бог с ними, с гусиными (или там – лебедиными, а то еще – павлиньими) перьями. А заодно и с паркерами и прочими «биками». От ручной писанины ныли предплечье и почему-то шея. Если приглядеться, то ничегошеньки романтического в «ручном» письме нет. Равно как и в печатных машинках.

На нижней полке кабинетного стеллажа в окружении Розенталя, полудюжины исторических справочников и растрепанного учебника по судебной медицине царил древний, с ятями и фитами, ундервуд. Угловатый, громоздкий, массивный настолько, что, казалось, двухдюймовая полка кряхтит и постанывает под его тяжестью. Пытаясь проникнуться «духом времени» (нельзя же писать о том, чего не чувствуешь, то есть, может, кто-то так и умеет, но у него никогда не получалось, чтобы «чисто из головы»), Марк иногда подтаскивал к стеллажу стоявший в углу кабинета круглый «рояльный» табурет (переставить железного монстра на стол не было никакой возможности) и старательно печатал несколько строчек. Каретка при переводе строки издавала оглушительный треск, завершавшийся «трамвайным» звонком, круглые клавиши на лязгающих рычагах требовали таких усилий, что через полчаса «работы» запястья и плечи начинали нестерпимо ныть, словно он мешки грузил. Машинистка, говорят, была преимущественно дамской профессией. Ну-ну.

Впрочем, дело было, конечно, не в том, что работать на компьютере физически легче. Подумаешь, плечи ноют! Небось у каких-нибудь скульпторов еще и не так ноют. Беда была в другом: от руки или на машинке тексты выходили… хуже. Да, по правде сказать, вообще не выходили. Черт его знает почему. Стивен Кинг когда-то придумал форнита[2] – маленького эльфа, что живет в пишущей машинке и без которого сочинительство – ничто, пустой перевод бумаги. Его, Марка, форнит, чем бы и кем бы это мифическое существо ни было, селиться в пишущих машинках или авторучках отказывался наотрез, признавая, судя по всему, только компьютеры. Хотя управляться с шайтан-машиной не помогал.

Вот и приходилось звать на помощь дочь. У этих, нынешних, у нового поколения, умение справляться со всяческой электроникой, кажется, врожденное. А уж его Ксения обращается с искусственным разумом и вовсе виртуозно.

– Сейчас-сейчас, – бормотала она, сосредоточенно глядя в монитор ноутбука. – Не можешь – научим, не хочешь – заставим. И провериться никогда не вредно, полчища злобных вирусов бродят вокруг, мало ли… Нападут на нового Вяземского – и поминай как звали. Кстати, когда уже? – Она взглянула на отца через плечо, вопросительно вскинув брови.

Вяземским звался главный герой марковских книжек. Ксении он очень нравился. А еще больше ей нравилось быть первым читателем. И не просто читателем – тестировщиком.

– Да я ж тебе в процессе все читал, – улыбнулся Марк. Этот диалог с теми или иными вариациями повторялся вполне регулярно. Но повторяемость отнюдь не раздражала, напротив – умиротворяла и даже умиляла.

– Ну, в процессе… – показательно нахмурясь, протянула дочь. – По кусочку, по эпизоду. К тому же вслух. Хочется все целиком – и собственными глазами. Наверняка же я на слух что-то упустила. – Она заговорщицки подмигнула.

– Неужто не надоело? – Марк с удовольствием «подал реплику», зная, что сейчас услышит приятное.

– Да ты что, пап?! – Ксения аж пальцем у виска покрутила. – Сам же говоришь, что я самый глазастый читатель. И вообще, сам знаешь, как мне все это нравится. На комплимент, что ли, нарываешься?

Ну да, вопрос был не без кокетства. Да, Марк знал, что она ответит, но знать и слышать собственными ушами – очень, знаете ли, разные ощущения. Потому и спрашивал каждый раз – чтоб внутреннее «знание», напитавшись звучанием «чужих» слов, ожило, окрепло, расцвело и зарумянилось радостно. Материализовалось. После оно вновь спрячется, растает тенью, зарастет сомнениями – но можно будет снова «нарваться на комплимент», задабривая живущего в глубинах сознания сурового судью сторонней похвалой. От того, что «сам знаешь» все и про себя, и про то, что сейчас скажут, менее приятным услышанное не становится. Люди любят, когда им говорят приятные вещи.

Разве что Татьяна к комплиментам кажется равнодушной, ну так Татьяна – вообще терра инкогнита, кантовская вещь в себе и все такое. А большинство людей на «какой ты молодец» реагирует одинаково положительно. Ксюха вон тоже отлично знает, что он считает ее лучшим тест-читателем из всех возможных, но каждый раз чуть не жмурится от удовольствия.

– А сама-то? – усмехнулся Марк, легонько щелкнув дочь по изощренно выстриженным «лохмам». – Но ты, разумеется, лучший тестер из всех возможных. И это чистая правда. Не говоря уж о том, что твоя способность приводить этот агрегат в чувство лично меня приводит в состояние некоторого изумленного остолбенения. Все боюсь, что как-нибудь придут и скажут, что у меня тут проживает суперхакер, взломавший всю систему компьютерной безопасности Пентагона.

– Да прям! Какой я хакер, ладно тебе.

– Ну если бы ты соответствующий вуз выбрала, может быть… тебе же нравятся все эти… компьютерные штучки.

– Ой, вот только опять не начинай! – Ксения смешно наморщила нос и фыркнула. Как кошка, нюхнувшая невкусное. – Мне вон с ногтями нравится экспериментировать. – Она покрутила перед ним растопыренными пальцами: каждый ноготок был разрисован чем-то вроде стилизованных подводных пейзажей – от темно-синего, «глубинного», до нежно-бирюзового с золотыми искрами, словно проблескивающее сквозь воду солнце. Общее впечатление, впрочем, было вполне симпатичным. – И что теперь, в маникюрши идти? Или в саксофонистки?

Саксофон был одним из прошлых увлечений – таким же недолгим, как и многие другие: керамика, японский язык, ролики, филателия. Дочь рассказывала ему о каждой новой «страсти на всю жизнь». Почему-то именно ему, с матерью она делилась куда реже. Марк же получал полный отчет. Дольше всех, помнится, продержался театр: Ксюша часами экспериментировала с гримом, с костюмами, изображала перед зеркалом «чувства», декламировала стихи и монологи, отыгрывала бог знает где добытые «этюды», изображая то дырявый чайник, то жадную торговку семечками. Прибегала: пап, погляди, догадайся, что я показываю. Получалось у нее, кстати, вполне убедительно. Может, зря он так возражал против поступления в театральный? Способности-то у девчонки явно есть. А вот призвание… Так, чтоб не кем иным, кроме как певцом или там автослесарем, себя не мыслил… Впрочем, ровно то же Ксения демонстрировала во всех своих «страстях». Талантливый человек, говорят, талантлив во всем. А что призвание – чтоб с головой захватило, заслонив все прочие «страсти», – пока не обнаружилось, так кто его знает, когда оно обнаружится.

– Ну, по-моему, мозги у тебя больше технические, чем гуманитарные, – заметил Марк, сам, впрочем, не слишком веривший в существование убедительной разницы между «физиками» и «лириками». – А этот твой филфак…

– Да ой! – выпустив мышку, Ксения всплеснула руками. – Переводчик – самая девичья профессия. В технический вуз я реально не хочу. В экономисты – тем более. Ну и куда девушке податься? Ты же не пустил меня ни в ГИТИС, ни в Щепкинское, никуда.

– Угу, вот прямо не пустил, – хмыкнул Марк. – Наручниками к батарее приковал. Не преувеличивай. Ксюш, мы уже говорили об этом не один раз. В искусство можно идти, только если никаких других вариантов для тебя не существует. Знаешь поговорку: можешь не писать – не пиши? Другое дело, если бы ты дневала и ночевала в школьной студии…

Девушка брезгливо скривилась:

– Фу, любительщина…

– Ну да, не без, – согласился он. – Но если бы для тебя на сцене свет клином сошелся, ты хваталась бы за любую возможность туда попасть. А для тебя это вариант привлекательный, но далеко не единственный. И значит, лучше выбрать что-то другое. Искусство – слишком жестокая профессия, чтоб лезть в него вот так вот, из чистого «нравится». Самая, пожалуй, жестокая.

– Это ты про как у Маяковского? – не отрываясь от монитора, поинтересовалась Ксения. – «В грамм добыча, в год труды: изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды». Типа один процент таланта, девяносто девять – пролитого пота? – Она немного понажимала клавиши и вновь схватилась за мышку. – Или про конкуренцию? Типа все рвутся на Олимп, и пока пробьешься, весь в синяках будешь, так что ли?

Марк покачал головой:

– Это все в любой профессии так. И девяносто девять процентов пота – и крови, душа моя, и крови – и конкуренция, и синяки. Путь к Олимпу нигде коврами не устлан.

– Ну и чего тогда? – Она выпрямилась, откинулась в кресле и недовольно взглянула на отца.

– Ну и того, – передразнил он. – В других сферах этот самый Олимп не всегда планируется. Даже почти и никогда. Идет человек, скажем, на юрфак. И кем он себя мыслит? Ну есть у нас, конечно, известные адвокаты – но они же известны не делами своими, а тем, что в телевизоре помелькали. И абитуриент юрфака явно не мечтает о мировой славе. Мечтает, может, стать лучшим из лучших следователей и вообще возглавить наш Следственный комитет – вот ты, кстати, в курсе, кто в России глава Следственного комитета? А какой-нибудь аргентинский или египетский инженер не знает даже, что в России есть Следственный комитет. Зачем ему? Или возьмем вместо юриспруденции физику. Или историю. Или биологию. Посмотри на самых-самых – ну хоть бы на Нобелевских лауреатов.

– По истории не бывает Нобелевской премии, – буркнула Ксения, уже догадываясь, куда клонит отец.

– А что бывает? – подхватил Марк. – Как историков отмечают? Не слыхала? Ай-яй-яй. Ладно, кто в этом году получил Нобелевку по химии? Не помнишь? Ах, вообще не обратила внимания. Вот то-то и оно. А это ведь самые-самые. Про остальных и говорить нечего. И выбирая физику, историю или юриспруденцию, человек никогда, понимаешь, никогда не ожидает, что станет так велик, что весь мир вокруг него ахать будет. Потому что не будет. Даже если этот самый человек и впрямь станет кем-нибудь вроде Эйнштейна или Флеминга.

– Это который Джеймса Бонда придумал, что ли? – съязвила Ксения.

– Нет, это который открыл пенициллин, – сухо уточнил Марк.

– Пап, да я знаю, я просто… – Она вздохнула.

Он улыбнулся:

– Нет, почему же, это очень показательно. Это как раз о том, что искусство – жестокая профессия.

– При чем тут искусство? – Она нахмурилась.

До этой стадии их споры «о профессии» еще не доходили. Но когда-то ведь все равно пришлось бы, подумал он, значит, нечего тянуть.

– Путь к Олимпу – это путь к профессиональному признанию. Профессиональному, заметь. А писать, рисовать, танцевать человек пытается, как правило, вовсе не за тем. Человек – животное социальное, и один из основополагающих его мотивов – ну или стимулов – потребность в стороннем внимании. Холодно человеку одному, вот он и кидается туда, откуда, как ему чудится, теплом веет, вот и вопит в белый свет, как в копеечку, – любите меня, ведь я такой прекрасный! Любите меня, ведь я лучше всех! Я лучше всех танцую! Пою, пишу, комедию ломаю на сцене, картинки рисую, нужное подчеркнуть.

– Ну так если ты действительно лучше всех…

Кажется, она действительно не понимает…

– Не лучше всех, – пояснил Марк неохотно – говорить об этом было не слишком приятно. – А лучше всех танцую. Или картинки рисую. Или книжки пишу. А это – совсем другое дело. Об этом еще Цветаева писала. Точную цитату не помню, но что-то вроде: «Почему, почему меня каждый раз приравнивают к моим стихам? Почему со мной говорят только о них? Я – не стихи, это лишь часть меня, и не самая значимая». Зритель, читатель, слушатель восхищается результатом работы актера, писателя, музыканта – ровно как в любой другой профессии. Но художнику-то мечталось о восхищении им самим. И вот он вроде бы уже лучше всех, и поклонников толпа, автографы, букеты и прочие проявления всенародной любви… а ничего в его жизни – там, внутри, в глубине – ничего эта чертова всенародная любовь не изменила. Не к нему эта любовь – к той кажимости, что он производит. И аплодисменты – не ему, а тому, что нарисовано, сыграно, спето или написано. Ну, может, премию какую-нибудь дадут, да толку с них, с премий… Кроме денег, конечно. – Он хмыкнул. – На Олимпе раздают совсем не те плюшки, которые виделись снизу, о которых там, снизу, мечталось. Вот поэтому искусство – жестокая, быть может, самая жестокая из профессий. Добирается наш художник до Олимпа весь ободранный – конкуренция же! – промерзший, ну вот, думает, сейчас в волнах всенародной любви согреюсь. И обнаруживает, что всенародная любовь сконцентрирована на картинках, им нарисованных, а сам художник никому не нужен и не интересен. Всем наплевать, что у него бессонница или плечо от махания кисточкой болит – рисуй давай! И тянет художника махнуть головой вниз с этого самого Олимпа и вообще отовсюду, из жестокого, равнодушного мира. Но головой вниз все-таки страшно, а на Олимпе хоть вкусно кормят. А жестокий и равнодушный мир – ну, то есть жестокую равнодушную публику – оттуда очень удобно ненавидеть. В отместку за равнодушие к его, художника, бессонницам и болям в плече.

Ксения поглядела на него с нескрываемым любопытством:

– И ты тоже всех ненавидишь?

Марк усмехнулся:

– А я, Ксения Марковна, персонаж совсем другой истории. И об Олимпе я не так чтобы мечтал, и уж о всенародной любви – тем паче. Я бумагу марать люблю, мне без этого жизни нет. Вон как тот Флеминг с его пенициллином. Радовался он Нобелевке? Да уж наверняка. Порадовался и дальше работать пошел. Тем более что это ж сколько на Нобелевку новых чашек Петри[3] можно накупить! Ну или там центрифуг каких-нибудь. Потому что не за Нобелевкой он в биологию поперся, а ради возни с пробирками и прочими микроскопами.

– Поручик, вы любите детей?.. Не особенно, но сам процесс, – процитировала вдруг Ксения и смешалась, точно вспомнив вдруг, что разговаривает все-таки не с приятелем‑сверстником. – Ой, извини, пап!

– Да не за что, – усмехнулся Марк. Вот за это он и любил разговоры с дочерью – за ощущение равенства. – Анекдот циничный, даже грубый, но очень точный. Все примерно так и есть.

– Поня-атно, – протянула она, поколдовала еще немного над клавиатурой, потыкала мышью…

– Все, готово, можешь дальше бумагу марать. А вообще-то закрывай уже все. На часы глядел? Мать там уже пятое платье примеряет и глаза третий раз перекрашивает. И шипит, что опоздаете. Из‑за тебя.

– Ты так и не надумала с нами пойти? – без особой надежды спросил Марк.

– Да вот еще! – отмахнулась дочь. – Было бы на что глядеть.

– Во-от! – Он воздел указательный палец. – И это говорит человек, мечтавший – по крайней мере уверявший меня, что мечтает, – служить в театре.

– Ну так в театре же, не в балете. Бр-р-р. – Она дернула плечом. – И потом… Выходить на сцену, а не пялиться на нее из зрительного зала.

– Не просто из зала, а из вип-ложи, – ехидно уточнил Марк. – Рядом с директорской. Точно не желаешь? Премьера, весь бомонд…

– Издеваешься?

Выскальзывая из кабинета, Ксения обернулась и показала ему язык. Ну да, последнее слово должно в любом случае оставаться за ней. Марк улыбнулся: может, высунутый язык – и не последнее слово. С Ксении станется: разодевшись в пух и прах и прихватив в качестве сопровождающего кого-нибудь пофактурнее из приятелей, заявиться на премьеру – как бы самой по себе. Чтоб «случайно» столкнуться в буфете или там в фойе: ах, как мило вас видеть, как вам постановка? И удалиться с самым независимым видом. Она любила устраивать такие внезапности. Марка это забавляло и даже почему-то умиляло.

Действие первое

Часть 1

Пигмалион

Это была она!

Точнее, даже так: это была Она!

Вообще-то Марк Вайнштейн, известный всему миру как творец жутковатых интеллектуальных детективов Аристарх Азотов, не терпел столь вульгарного использования прописных букв. Подчеркивать таким образом свою мысль – значит, признаваться, что ты не способен выстроить нужные слова в нужном порядке, заставляя эту самую мысль засверкать с бриллиантовой яркостью. Выделять смысл с помощью заглавных букв – все равно что привлекать внимание не содержанием своих слов, а их громкостью. Криком. Безвкусица, пошлость, непрофессионализм.

Но сейчас «о» внутри взбудораженного мозга своевольно и упрямо превратилась в прописную, разрослась, засветилась, заиграла солнечными искрами, как драгоценная рама старинного портрета, как сияющий ореол вокруг той, на кого он глядел, не в силах не то что отвести глаза, а хотя бы сморгнуть.

Собственно, он всегда смотрел балет очень внимательно. Неприлично внимательно, шутила жена. Татьяна вообще часто над ним подтрунивала, особенно в последнее время.

Кажется, в давние юные времена этого не было. Или было?

Когда они расходились – беспощадно молодые, двадцатилетние, наивные, – лицо Татьяны еще сохраняло по-детски размытую мягкость линий. Но решения принимать она умела уже тогда.

Марк отчетливо, вплоть до ледяных иголочек в затылке, помнил, в какую панику его повергло известие о Татьяниной беременности. Мозг затапливала темная неконтролируемая жуть, из дальних углов подсознания полезли надежно, казалось, запертые монстры. Скалились, тянули щупальца, обдавали дымным смрадом. Ночами он метался в кошмарах. Грядущий младенец ужасал, как инопланетные чудовища из «Чужого».

Впрочем, «Чужого» он, кажется, посмотрел позже. Да, позже. Но ужас – ужас был тот же. Иррациональный и до сих пор не слишком понятный. Ну что такого кошмарного, если подумать, в беременности? Населяющие собственное подсознание монстры куда страшнее. Должно быть, думал сегодняшний, повзрослевший и, хотелось думать, поумневший, обретший подобие хладнокровия Марк, должно быть, это что-то вроде инстинкта самосохранения, попытка хоть от чего-нибудь защититься. Если уж невозможно, не получается защититься от чудовищ, населяющих собственный мозг, – или хоть как-то их контролировать, отгородиться, заморозить, – ну тогда необходимо хотя бы над внешними обстоятельствами контроль сохранить. Или хоть иллюзию контроля. Видимо, и сегодняшний страх перед компьютером – устройством полезным, очень удобным, но оттого не менее пугающим – того же плана, что и тогдашняя его паника.

В конце концов Татьяна, насмотревшись на его терзания, однажды сухо заявила, что не собирается гробить здоровье, прерывая первую беременность. Так что Марк пусть себе как хочет, но аборт она делать не станет.

Бледный зимний рассвет лился в подмороженное стекло, и теплый, надежный, привычный до последней царапинки кухонный интерьер тоже бледнел, как будто выцветал. Словно кто-то поворачивал ручку яркости, превращая реальность в блеклый эскиз, размытый, полустертый, почти прозрачный.

Слово «аборт» повергло Марка в еще большую (уж будто такое возможно!) панику. Нет-нет-нет, он и помыслить о подобном кошмаре не мог. Не мог! И не хотел! Чувства тоже блекли, бледнели, теряли яркость. Никаких чувств, никаких желаний. Хотелось только… спрятаться. И пусть оно как-нибудь там… само. Само рассосется.

Татьяна подождала, поглядела, хмыкнула и начала деловито и сноровисто собирать вещи. Вещей было немного. Впрочем, их тогда и у самого Марка было не изобилие. Бродя по опустевшей после Татьяниного отъезда квартире, он размышлял: как странно, прожил в этих стенах почти всю свою жизнь – ну или по крайней мере всю сознательную, – старательно вытесняя на задворки воспоминания о «до», – но, если бы пришлось вот так же собираться, хватило бы, пожалуй, двух чемоданов. Все остальное было бабушкино. И не важно, что ее уже нет. Все равно диваны, шкатулки, стеллажи, скатерти, вазочки, картины – все это было бабушкино. А он, Марк, просто жил среди всего этого. Как будто в музейной экспозиции жил, честное слово.

Через полгода или около того Татьяна позвонила, сообщив все тем же бесстрастным тоном, что родила дочь, назвала Ксенией, фамилию дала свою, а отчество – уж извини! – записала Марковна. От растерянности он ляпнул что-то вполне бессмысленное насчет «законного брака», но Татьяна только фыркнула в трубку. Спасибо, ничего не нужно, у них все есть.

Это было вполне похоже на правду. Отец Татьяны Александр Витальевич Иволгин, в советские времена – директор небольшой типографии, в наступивших вдруг капиталистических порядках не потерялся, не пропал, оперативно «перестроившись», начал сперва печатать рекламные листовки, потом затеял развлекательную газетку, добавил к ней приложения – «Дачный рай», «Максимум здоровья», «Ты прекрасна» и тому подобную макулатуру. Макулатура, однако, приносила вполне неплохие доходы. Татьяна же (хотя об этом Марк узнал значительно позже), вернувшись к родным пенатам, вместо того, чтоб наслаждаться достатком и комфортом, тут же впряглась в рабочую лямку. Корпела над отцовской бухгалтерией, расписывала бизнес-планы, оценивала риски и занималась всеми этими очень нужными, но совершенно непонятными делами очень успешно, меньше чем за год превратившись из временного бухгалтера в правую руку директора свежеобразованного издательства.

Так что от Марка никакой помощи не требовалось. Да и чем он, сперва полунищий студент, а потом и вовсе неизвестно кто, помог бы? Только и мог, что штамп в паспорте предложить. А зачем бы Татьяне становиться Вайнштейн? У нее и своя фамилия не хуже – Иволгина. Может, еще и лучше, очень ей подходит, такая же резкая, яркая – как вспышка. Как сама Татьяна.

И кому нужен штамп в паспорте, если муж не в состоянии «обеспечить семью»?

Оставшиеся от бабки сбережения стремительно растворились в неудержимом инфляционном водовороте (да и сколько там было тех сбережений!), Марк питался дошираком и маялся от собственной никчемности. Переводил инструкции для обильно ввозимых в страну пылесосов, холодильников, блендеров и утюгов, перепечатывал чьи-то курсовые и дипломные – с надбавкой «за коррекцию орфографии и пунктуации», подрабатывал в предвыборных штабах, раздавая у метро какие-то дурацкие листовки, писал не менее дурацкие тексты для тех же листовок или обращений к «электорату» и сценарии для предвыборных или просто рекламных роликов.

И просто писал.

Впрочем, писал Марк всегда, сколько себя помнил.

Потому что всегда боялся темноты. Нет, его не пугал мрачный, без единого фонаря двор, не пугал соседний пустырь, где в брошенных обломках исполинских бетонных труб прятались бродячие собаки, а окрестные пацаны играли в «войнушку». Играли до позднего вечера, когда провалы служивших блиндажами и засадами труб наливались чернильным мраком, – и это было совсем не страшно. Расходились по домам, потому что за слишком позднее возвращение грозил изрядный «втык». А так-то, конечно, играли бы, может, и ночь напролет – в темноте-то еще и интереснее.

Но когда гасили свет и пора было ложиться спать – вот тут подступал настоящий ужас. Закрыть глаза? Перестать быть? Навсегда раствориться в темноте, которая только и ждет, когда ей поддашься… Марк изо всех сил таращил глаза, цепляясь взглядом за едва различимый оконный проем, за тонкую световую полоску под дверью, за белые, точно светящиеся, лилии на столе. Но это была борьба с заранее известным результатом. Моргнув, он пугался и начинал таращиться еще сильнее, даже пальцами веки придерживал – но, разумеется, тьма побеждала.

Утром он долго прислушивался к себе – кто это? кто проснулся в его теле? и чье это тело… теперь? Запирался в ванной и вглядывался в зеркало – кто там? Зеркало послушно отражало высокий лоб под шапкой темно-русых, почти каштановых волос, прямые брови над глубоко посаженными глазами, резко выступающие скулы – обычное лицо, которое, пожалуй, можно было бы даже назвать красивым, если бы не мрачная настороженность в глазах. Кто ты? Кто я? Узкие, как будто не мальчишеские ладони с длинными пальцами, на правом мизинце – вчерашний заусенец. Все привычно, все обыкновенно. Марк вглядывался в свое отражение, пока бабушкин голос из‑за двери не напоминал довольно раздраженно, что завтрак стынет, а ей пора на работу – бабушка работала всегда, до самой смерти.

Марк встряхивался и начинал яростно драить зубы – быстрее, быстрее, нельзя заставлять себя ждать.

Вечером все повторялось.

Вот тогда Марк и научился писать. Не в смысле – соединять палочки и крючки в буквы и слова, это умение он приобрел гораздо раньше, еще до школы, в незапамятные практически времена. Не сочинять «Как мы ходили в цирк» по заданию учительницы – вот уж мука мученическая. Но записывать на бумаге, что в голову взбредет, все подряд (стул, если на нем висит бабушкин капот, похож на рыцарский замок, в подвале которого живет дракон, а рыцарь и не знает ничего; или на острую высоченную гору, на которую карабкается маленький отважный охотник, а в пещерах стучат молоточками старательные гномы, или еще на что-нибудь, такое же интересное и бесконечное) – это было настоящее открытие.

Белые листы оказались спасением от наползающей изнутри (а как будто – снаружи!) вязкой душной тьмы неотвратимого небытия. Марк неутомимо заполнял бумагу бесчисленными черными строчками – как выстраивал решетку на пути ползущих из подсознания монстров. Отсекая от них хищные щупальца – и переплавляя, перековывая их липкую призрачную плоть в заслон от них же. Чем правильнее, чем точнее, чем чеканнее будут слова на белом листе – тем несокрушимее будет заслон.

Слово «отчество» – после Татьяниного звонка Марк исписал им в разных вариациях несколько листов – не годилось совершенно. Оно шипело и походило на толстую косматую гусеницу. Или на колонию плесени, вроде тех, что разрастались на забытых по углам и в раковине тарелках. Какая уж там решетка!

Но мало было отчеканить правильные слова, нужно было еще сковать их в правильную конструкцию. Нет, не в предложения – с этим у Марка никогда проблем не было. Но готовые фразы, вместо того чтобы объединиться в нечто стройно-бесспорное (вроде истории о рыцаре и драконе в подвале замка – одной из немногих, которые удалось худо-бедно закончить), цеплялись хвостами и серединами, клубились бессмысленной кашей, ехидно подмигивая особо удачными метафорами, рвались, рассыпались, растворялись – и из бурлящего варева опять тянулись чудовищные щупальца.

При попытке пропустить «кашу» через бабкин ундервуд становилось только хуже: самые лучшие, самые удачные, самые живые фразы, оставшись в одиночестве пустой строки, засыхали, корежились, ломались. Марк отчетливо слышал эти мертвые звуки, они гремели в ушах громче, чем трещала (сколько ее ни смазывали, она все равно трещала) тяжелая каретка с нелепо торчащим хромированным рычагом.

Как ни странно, что-то стало получаться, когда Марк попробовал писать на компьютере. Он тогда заночевал в очередном предвыборном штабе. Ехать домой после сочинения – срочно-срочно-срочно! – пачки хвалебных од и пышных обещаний было бессмысленно, все равно с утра сюда же возвращаться, проще на диванчике прикорнуть. Спать, однако, не хотелось. Не моглось. За окном что-то скреблось и шаркало, в углах густо клубились неровные тени. Он понажимал на выключатели, но стало только хуже: из белых потолочных трубок лился, кажется, не только свет, но и почему-то холод. Заварил, чтоб согреться и хоть чем-то заняться, кофе – прямо в кружке, едва не облившись кипятком из расцвеченного желтыми потеками когда-то белого электрического чайника. Походил из угла в угол, с опаской косясь на компьютер, в недрах которого покоились свежесочиненные «оды», переложил на секретарский стол еще теплые после принтера листы с распечатанными текстами. Еще походил. Создал новый файл…

…и очнулся только тогда, когда в коридоре загремела ведрами приходящая к семи утра уборщица.

Управляться с текстом в компьютере оказалось куда проще, чем на безжалостных белых листах. Может, в железных недрах и впрямь жил помощник-форнит?

Ни про шипящее «отчество», ни про то, откуда оно явилось, Марк больше не вспоминал. Долго не вспоминал. Чуть не десять лет, если считать с того Татьяниного звонка. Безнадежные девяностые сменились размеренными нулевыми, редкие, почти случайные заказы постепенно переросли в что-то более-менее регулярное, скудно капающие заработки превратились в непересыхающие финансовые ручейки, которые постепенно становились все обильнее. Они бы уже стали полноводным потоком, но Марк с необъяснимым упрямством продолжал писать «для себя». Ну или, как это обычно называется, «в стол». Научился выстраивать сюжет (даже там, где казалось, что сюжет отсутствует в принципе), написал с десяток вполне приличных рассказов и начал штурмовать «крупную форму». Первый роман он, после миллиона попыток «довести до ума», безжалостно стер: сшитые так и эдак «лоскутья» не желали оживать, больше напоминая творение Франкенштейна, нежели живой организм.

Ну и к черту!

Зато второй роман получался… получался! Даже, пожалуй, почти получился. Да, Марк видел в ткани повествования и дыры, и заплатки, и торчащие там и сям нитки – но там не было ничего непоправимого. В конце концов, когда строители завершают новое здание, там тоже видок тот еще: неразобранные строительные леса, раскиданный там и сям мусор, не окончательно подогнанные кое-где рамы и лестницы, торчащие из потолков электрические «хвосты» и прочее в этом духе. Но это ж не значит, что дом лучше снести, – его нужно просто доделать. Вывезти мусор, заделать щели, повесить люстры, полы помыть, в конце концов, – и дом задышит, улыбнется, оживет. И роману, второму, но по сути первому, чтобы ожить, оставалось совсем немного. Марк отчетливо это видел.

С Татьяной он столкнулся случайно, на какой-то издательской презентации. Или на конференции, что ли. Или вовсе на каком-то сложносочиненном форуме – международном, разумеется. Почему-то все эти бессмысленные выставки, форумы, симпозиумы и конференции бывают непременно «международные». И столь же непременно обещают «обширную деловую программу». Все всегда одинаково. Какие-то там докладчики освещают с трибуны какие-то там животрепещущие вопросы, но никто, разумеется, не слушает, потому что все животрепещущие вопросы решаются как бы походя, возле фуршетных столов, в гуще броуновского движения «многоуважаемых гостей и участников», главной заботой которых кажется выпить-закусить-поглазеть. Марку каждый раз чудилось, что он угодил в стайку аквариумных рыбок: ярких, медлительных, с бессмысленно выпученными глазами.

Татьяну он тогда даже узнал не сразу. Мягкая округлость щек сменилась скульптурной лепкой высоких скул, нежно-персиковая кожа стала смугловато гладкой, узкий, как резцом очерченный, подбородок словно приподнялся, гордо демонстрируя чеканные линии стройной – что там ваша Нефертити! – шеи, завораживающе стекающие к безукоризненному декольте. Вместо легкого облака золотисто-белокурых волос – насыщенно каштановая, просверкивающая бронзой копна нарочито небрежной стрижки «вот такой я сорванец!».

Только глаза остались прежние – золотисто-карие, то и дело вспыхивающие веселыми искрами. Во время их недолгого, так ужасно оборвавшегося романа Марк говорил, что у нее в глазах живут солнечные зайчики.

Солнечные зайчики остались.

Да еще жест тонкой руки, нетерпеливо и словно с досадой взъерошивающей волосы на стриженом затылке. Сперва Марк заметил именно жест. Нахмурился – надо же, какие кульбиты память выделывает. И тут кто-то окликнул:

– Татьяна Александровна! Эй, Танюша, не убегай!

На таких каблучищах, пожалуй, убежишь!

Бейджик сообщал, что Татьяна – коммерческий директор издательства, именовавшегося, разумеется, «Иволга». Впрочем, зря он так, хорошее название. Красивое. Вполне под стать самой Татьяне.

В тот момент издательство «Иволга» занималось еще только рекламой да периодикой, но Александр Витальевич начал уже подумывать, не втиснуться ли еще и на книжный рынок. Подумывал, примеривался, прикидывал. Собрав материалы своих огородно-астрологических еженедельничков, выпустил две-три книжки «полезных советов». Сборники продавались столь же успешно, что и сами еженедельники. Но это было… не то. Хотелось «настоящих» книжек. Художественных. Правда, рынок к тому времени был уже вполне поделен, «денежные» авторы распределились между полудюжиной крупных издательств, печатать без соответствующего высочайшего соизволения доходных «мертвецов» тоже стало чревато, не то что в девяностые, летевшие под лозунгом «кто смел, тот и съел». В общем, иволгинская «книжная» идея выглядела не слишком перспективно, и Татьяна глядела на нее довольно скептически. Однако, пролистав черновики Марка, она одобрительно хмыкнула:

– Знаешь, а очень может быть. Да-да. Точно. Очень даже ничего себе. С этим можно работать.

Первый роман – тот, про черновики которого Татьяна сказала «очень может быть», – оказался вполне, как это говорится в определенных кругах, востребованным. Не сказать чтобы Марк вдруг «проснулся знаменитым» – чего не было, того не было, – но читатели восприняли новое имя (первые книги, пока слабость российской публики к «иностранным» псевдонимам не иссякла, он выпустил как Аркадий Вайн) благожелательно, и поклонники образовались. Может, и не миллионные толпы, но продажи, как подытоживала Татьяна, выглядели «вполне, вполне достойно». Почти так же достойно выглядели и продажи появившихся чуть позже «коллег».

Татьяна, у которой и впрямь наличествовал некий «нюх» на перспективные тексты, на просторах самиздата отыскала еще несколько «юных» (самому молодому было двадцать девять) талантов. Может, не столь впечатляющих, как Вайнштейн, но вполне удовлетворительных: и писали «находки» прилично, и гонором чрезмерно не размахивали, в «суперзвезды» себя зачислять не рвались. В общем, на издательский портфель хватало, и будущее рисовалось в красках не то чтобы блестящих, но вполне, вполне светлых.

В иволгинском особнячке Марку приходилось бывать нередко, и мелькавшая время от времени на заднем плане десятилетняя Ксения привела его в полный восторг. Какие там иррациональные ужасы, какие там монстры, что вы! Это был чудный, чудный маленький человечек – очень красивый и неожиданно умный. Марк поглядывал искоса, восхищался, искал черты сходства (и находил, разумеется!), но расспрашивать Татьяну о дочери – не расспрашивал. Стеснялся.

А почти сразу после выхода первой книги они расписались. Тихо и без всякой помпы. Даже в некотором смысле случайно. Под давлением, как пошутила Татьяна, превосходящих сил противника, то есть обстоятельств.

Не только Марк искоса подсматривал за дочерью. Интерес оказался более чем взаимным. Ксюша – юная Ксения Марковна, о боже! – понаблюдав за его частыми визитами в особнячок, как-то раз поинтересовалась – деловито и почти безразлично:

– Ты теперь будешь мой папа?

Марк опешил, но – один раз козе смерть! – ответил честно:

– Почему – буду? Я всегда был твой папа.

Девочка нахмурилась и спросила уже строже:

– А где же ты тогда был? Ну раньше, не сейчас.

Окончательно растерявшись, он ляпнул первое, что пришло в голову:

– Учился писать. Ну книжки то есть. Если бы я плохо писал, мама не стала бы их печатать, ведь правда?

– Точно… – Ксения покачала головой. – Мама не стала бы. Но ведь сейчас, – она кивнула на новенький глянцевый томик, – ты уже выучился?

– Более-менее, – признал он, отметая сомнения.

– Тогда почему ты здесь не живешь? – с присущей ей дотошностью выясняла Ксения. – У всех папы живут дома… Только моряки… Но ты ведь не моряк?

– Не моряк, – согласился Марк и облегченно вздохнул, когда девочка, сообщив, что ей пора «на секцию», вежливо распрощалась.

Вечером он пересказал разговор Татьяне. И на следующий день они тихо и быстро расписались. Без всяких, разумеется, «сроков на размышление». Заведующую ЗАГСом даже уговаривать особо не пришлось: общей дочери десять лет, какие тут «размышления»? Она только покрутила головой да похмыкала, поджав губы: ну, мужчины! Смахнула в ящик стола шоколадку (из обертки выглядывали несколько симпатичных купюр) и моментально оформила все документы.

Татьяна взирала на происходящее с бесстрастием египетского сфинкса. Лишь уголок безупречного рта чуть изогнулся намеком на усмешку: ну раз так, значит, пусть будет муж. Да и для дела польза.

Брак, впрочем, оказался совсем даже не формальным. Супружеский долг в просторной темноте спальни, где пахло полынью и лимоном, Марк «исполнял» истово, почти с остервенением. Сам от себя не ожидал, честное слово. Словно старался разбить эту безукоризненно прекрасную хрустальную скорлупу, разломать ее на мельчайшие кусочки, выпустить ту девочку, что когда-то глядела на него так нежно и преданно и смеялась от счастья. Чтоб затуманился прозрачный золотисто-карий взгляд, чтоб легкое, размеренное дыхание сбилось, чтоб полуоткрытые губы потемнели и пересохли от желания, чтоб на скульптурной шее забилась живая синяя жилка…

И взгляд туманился, и губы темнели, и жилка билась – а «та девочка» не возвращалась.

Нет, ну вот как так? И задыхалась, и стонала от страсти, и тигрицей рычала, вжимаясь в него до синяков… а после – ясные глаза с искорками, улыбочка – «Вайнштейн, тебе кофе в постель или лучше в чашечку?». Временами Марку хотелось придушить ее за это безразличное тепло, за неистребимые шуточки, даже за терпеливое понимание и ненавязчивую заботливость…

Эта, сегодняшняя Татьяна была невероятно, фантастически притягательна в своей веселой недосягаемости, в своем дружелюбном равнодушии, в своей нежной снисходительности. Вот ее он хотел. До умопомрачения. Потом как-то успокоился, само собой. Но в первые годы официального брака – ох как Марк ее хотел!

Правда, любить – все-таки нет, не любил. Впрочем – Марк старался не врать хотя бы самому себе, – он ведь и «ту девочку» не любил. Только надеялся, что веселые искры в нежных глазах помогут прогнать его вечных «монстров». Как за спасательный круг хватался. А потом вдруг оказалось, что «спасательный круг»… живой. С собственными мыслями, чувствами, стремлениями. Это было чуть ли не страшнее «монстров»: кто его знает, этот «круг», что у него на уме, может, спасет, а может, утопит.

Собственно, «союз взрослых родителей взрослой дочери» тоже был, по сути, спасательным кругом. Правда, уже не в битве с «монстрами», а в океане вполне житейских проблем. Да и сил на борьбу с пугающей тьмой подсознания стало уходить как-то меньше. Подрастающая Ксения оказалась неплохим лекарством от безнадежности. Но, главное, Марк вдруг почувствовал, что его бумагомарание – это не только битва с внутренними чудовищами, с вечным страхом не справиться, не выплыть, раствориться, перестать быть. Не только его личное дело. Вот в чем штука. Оказалось, все это нужно не только ему.

Оказалось, что это… профессия? Дикая, выворачивающая наизнанку мозг и эмоции, бросающая от восторга «получается!» в безнадежность «я тупица», не позволяющая отдохнуть, не оставляющая ни на секунду – какой нормальный человек на такое согласится? И тем не менее. Спортсмены вон тоже подвергают себя немыслимым, с точки зрения «нормального» человека, перегрузкам, выламывают суставы, скрипят зубами от боли в перетруженных мышцах – ради чего? Ради олимпийских медалей? Да ладно вам! Ни одна медаль не стоит таких мук. Единственное, ради чего имеет смысл их терпеть, – пьянящий восторг «я могу! у меня получается!». Нечасто, ох, нечасто он снисходит – но именно он искупает все терзания, все бессонные ночи, все ледяные страхи и прожигающие насквозь сомнения.

Всю таящуюся внутри тьму.

Оказалось, что монстры подсознания – неплохая, в сущности, штука. Не слишком, о да, приятная, но безусловно полезная. Вроде как абсолютный слух у музыканта. Это ж, наверное, мука мученическая – непрерывно слышать, как все и всё вокруг фальшивят. Но именно из этой мучительности и вырастает хрустальная чистота музыки, разве нет?

Татьяна никогда не говорила, что он раздувает трагедии из пустяков, не вздергивала пренебрежительно бровь, не намекала, что, мол, Марк «с жиру бесится», не пыталась строить логические аргументы там, где властвовали эмоции. И вообще, кажется, понимала. Чувствовала настроения, поддерживала, когда темнота сомнений неумолимо затягивала в болото безнадежной неуверенности. Чуткость, бережность, спокойная ненавязчивая забота. Но Марк, привычно раскапывая плохое даже в самом хорошем, думал: может, это потому что ей… все равно? Она и с приблудной собакой была бы столь же чутка и бережна.

– Какого еще рожна тебе надо? – спрашивала давным‑давно бабушка, когда он выходил к завтраку иззелена бледный после очередной бессонной ночи. – Молод, здоров, крыша над головой, соображаешь лучше многих, не бедствуешь, так чего маешься? Не гневи судьбу, радуйся тому, что есть.

Марк не то чтобы маялся. И «тому что есть», в общем, радовался. Но радовался как-то не слишком пылко. Их с Татьяной брак – очень удачный, очень комфортный, очень спокойный и надежный – казался ему чем-то как будто искусственным. Точно это не живая жизнь – как там у Чехова? «Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни», – а спектакль. Закроется занавес, актеры смоют грим, переоденутся и отправятся по домам.

Тогда, в юности, подарившей им Ксюху, все было как будто иначе, как будто живее. Они с Татьяной тогда не играли в «отношения», они в них жили. Они были вместе. Или… не были? Марк понимал, что скорее всего идеализирует те давние события. Обычное дело: в молодости и небо выше, и трава зеленее, и – да, и любовь жарче. Сейчас он понимал, что вряд ли тогда между ними было какое-то особенное единение. Слишком уж двадцатилетний Марк был занят борьбой со своими кошмарами, чтобы задумываться – похожа ли на него Татьяна, в его ли тональности звучат ее мысли и чувства. Она была живая и теплая – и этого было достаточно. Это помогало немного разогнать клубящуюся тьму страха перед проигрышем, перед небытием, а большего ему тогда и не требовалось.

Он никогда не молил, как один из поэтов-шестидесятников: «Пошли мне, Господь, второго – чтоб не был так одинок!»[4] Марк всегда совершенно определенно знал: со своими страхами и метаниями он может справиться только сам. Потому что в чужую душу не влезешь, потому что «каждый умирает в одиночку»[5].

Неужели тебе нужно, спрашивал он сам себя, чтоб не в книжках, не на экране, а в твоей собственной жизни бурлил водоворот страстей? И сам же пугался – да ни в коем случае!.. Ну… вот только если бы немножко… щепотку перца в пресные будни? А то они какие-то… словно бы не совсем настоящие.

Их брак не вырастал живым стеблем – складывался из кусочков, как мозаика. Или, успокаивающе говорил сам себе Марк, как строится дом. Из блоков, из кирпичиков.

Тяга чисто телесная – им действительно было очень хорошо в темноте супружеской спальни – один «кусочек». Да какой там кусочек – кусище. Союз родителей взрослой дочери – еще один. Ну и «союз меча и орала», как сам Марк следом за Татьяной называл их деловое сотрудничество. Самому ему, правда, больше нравилось слово «команда». Крепкая рабочая команда.

Писатель без издателя – пустое место. Ноль без палочки. Но и издатель без автора ни за каким чертом никому не сдался. Симбиоз, однако, усмехалась Татьяна.

Но – пара?

– Пара, – назидательно объясняла когда-то сухая и безапелляционная, как орфографический словарь, Эльвира Афанасьевна, – это два сходных объекта общего назначения. Пара перчаток, пара гнедых. – Узкие губы искривлялись тенью усмешки. – Вспомните несколько устаревшее «пара брюк». Применительно к людям термин «пара» начал использоваться в пандан устойчивому выражению «они не пара». Обратите, однако, внимание, что это словоупотребление фактически разрушает исходный смысл выражения. Люди, даже объединенные общей задачей или целями, все-таки не столь однотипны, как перчатки. Хотя в жизни бывает всякое. Но, будьте добры, употребляя слова, задумывайтесь об их смысле. Хоть немного, хоть на минуту.

На двенадцатилетнего Марка рассуждения старой «русички» производили впечатление неизгладимое. Точность выбора слов стала для него чуть ли не манией.

Так что парой, печально констатировал он, – общностью, соединением двух «половинок», двумя «перчатками» на руках бога любви, – нет, парой они с Татьяной, безусловно, не были.

Были – супругами. Су-пругами. Упряжкой.

Отличной, надо сказать, упряжкой.

А потом он придумал Вяземского.

Ну как – придумал? Не совсем. И не совсем он. У Марка никогда и мысли такой не появлялось – взяться за детектив. Но Татьяна, налюбовавшись на внезапную и непрерывно растущую популярность акунинского Фандорина, как-то предложила: ты же историк, почему бы не попробовать, публике – кто бы мог подумать! – интересны «костюмы и интерьеры» столетней давности, а уж нанизанные на детективную интригу – и вовсе. Предложила вскользь, почти в шутку. Марк сперва брезгливо поморщился: мысль следовать по чьим-то стопам показалась, мягко сказать, неаппетитной. Но девятнадцатый век – точнее, стык девятнадцатого и двадцатого – он всегда любил. Это время манило его неудержимо, подмигивало газовыми фонарями, затягивало мрачноватыми ущельями плохо освещенных, не слишком чистых улиц и клоаками ночлежек, грохотало пролетками по булыжным мостовым, благоухало бензином и кожаными подушками первых автомобилей, шелестело шелком дамских турнюров и тренов, забавляло декадентскими кружками и цирковыми афишами.

Едва задумавшись над предложенной идеей, Марк уже не смог остановиться. Сперва увлекла задача – сделать «вопреки Фандорину» (в конце концов, почему бы нет, – сам-то Эраст Петрович явно создавался «вопреки Холмсу»), но вскоре персонаж задышал, поднялся, зажил собственной жизнью. Детали и обстоятельства придумывались точно сами собой.

Его Императорского Величества Тайной канцелярии чиновник для особых поручений Мстислав Алексеевич Вяземский влез в его мысли и расположился там так комфортно и уверенно, словно был всегда. Это согревало и успокаивало. Как возвращение старого друга, только еще сильнее. Придумывая невероятные (но исторически весьма правдоподобные) приключения, Марк словно переодевался в шкуру императорского агента, словно становился им – циничным, но благородным, саркастическим, но сентиментальным, безжалостным и снисходительным. Махровым индивидуалистом, до кончиков ногтей преданным своей стране. Вяземский спасал мир (или хотя бы Россию) в каждом романе. Когда – силой изощренного интеллекта, а когда – и грубым физическим действием. Эдакий «русский агент 007», точнее, гибрид Холмса и «причесанного» в духе времени Джеймса Бонда. Если Его Величество Закон оказывался бессилен против очередного ужасающего злодея, Вяземский не гнушался и прямой ликвидацией, если того требовало благо России. Впрочем, без интеллектуальной мощи не обходилось, и тут Вяземский был мастером «несчастных случаев» и «простых» убийств, за которыми никто и никогда не увидел бы политической подоплеки.

Первые романы Марк писал, что называется, одним духом. Да, приходилось изрядно погружаться в исторические документы, ломать голову над сложной, всегда многослойной интригой – и все-то ему казалось «не слишком ли просто выходит».

Но в этом была… свобода! Вяземский был кем-то другим. И Марк, превращаясь в своего героя, чувствовал себя почти всемогущим. А может быть, и не «почти».

И псевдоним сочинили – в стиле «тех» времен: Аристарх Азотов. Марку, всегда предпочитавшему строгую изысканность классицизма кучерявой пышности барокко, псевдоним казался слишком вычурным, даже выпендрежным, почти вульгарным. Но нельзя было не согласиться: псевдоним звучал вполне в духе соответствующего исторического периода, даже, пожалуй, на тот взгляд мог показаться более чем скромным.

Татьяна придумала название серии – «Исторический детектив». Скромно, сдержанно, ни в коем случае не претенциозно, но – с неким дополнительным (и очень лестным) смыслом. Ведь «исторический» – это не только отсылка к времени действия, это еще и намек на значительность, на избранность, ведь «войти в историю» может только по-настоящему достойная вещь. Историческое здание – это ведь не просто здание старое, это значит, что оно прошло некий «отбор» временем, ведь так?

Марка Татьянина придумка восхищала. Его нередко восхищала точность ее формулировок, он даже удивлялся иногда – почему она сама ничего не пишет? Наверняка у нее здорово бы получилось. Но Татьяну, кажется, куда больше плетения изящных словес привлекали хитросплетения юридические и вообще деловые.

С той случайной – ну разумеется, случайной, ничего другого и быть не может! – встречи на презентации-форуме-конференции прошло почти десять лет. Марк чувствовал, что как-то начал уставать от Вяземского. Не то чтобы он разлюбил своего героя – о нет! Но от непрерывно повторяющегося «покопаться в документах, придумать идею, разработать интригу, запаниковать, что ничего не получается, усадить себя за клавиатуру – и методично, постепенно, по абзацу, по странице – дойти наконец до очередного триумфального финала» – от этой однообразной схемы начинало веять чем-то вроде скуки. Вроде и все хорошо, а словно бы то ли в плечах жмет, то ли от сюртука нафталином попахивает.

Хотелось чего-то… большего? И пусть даже это «большее» будет не столь роскошно оплачиваться. Вяземский и так принес (и продолжал приносить – дополнительные тиражи, переиздания, переводы, экранизации) Марку очень, очень неплохие дивиденды. Можно бы уже и «похоронить» его, попробовать себя в чем-то по-настоящему значимом. Можно-то можно – да нельзя. Если Конан-Дойлю, «убив» надоевшего Холмса, пришлось под общим давлением срочно его «воскрешать», то Марк даже и «убить» Вяземского не мог.

По крайней мере, в обозримом будущем.

После второго романа серии на «Азотова» обратили свое благосклонное, но несколько пугающее внимание «большие» издательства. Намекали на «большому кораблю – большую гавань», сулили золотые горы и океан возможностей. Ясно было, что упирайся не упирайся, а противостоять «флагманам» у крошечной, в сущности, «Иволги» силенок не хватит. Слизнут одним движением, как гигантский варан (Марку именно так это и представлялось) сглатывает случайного комара: чтоб заполучить «перспективного автора», все средства хороши, ничего личного, просто бизнес. Дожидаться, пока предложения перерастут в откровенный шантаж, Татьяна не стала – в чем в чем, а в «просто бизнес» она видела все на восемь шагов вперед. Не пожалев денег на консультации аж с четырьмя независимыми адвокатами и вдобавок перелопатив эвересты юридической литературы самостоятельно, она подготовила для Марка контракт.

Вяземский, Азотов и прочие «связанные» бренды – мыслимые и немыслимые – были аккуратно зарегистрированы. Причем не на «Иволгу», а лично на ее владельцев. Так что «ликвидация по рецептам девяностых» ничего не решала: зарегистрированные бренды в случае смерти правообладателей «выводились из оборота» на ближайшие полсотни лет – в полном соответствии с мировым законодательством по авторскому праву.

Разорвать контракт или просто уничтожить «Иволгу» (разорить, закрыть, поглотить и так далее) было невозможно. И к тому же – немыслимо дорого. Да-да, не «или», а именно «к тому же. Продолжать серию на «позаимствованных» (читай – присвоенных) брендах – себе дороже. Даже если ты один из «флагманов рынка». Ну а штрафы за прерывание серии, в том числе «по независящим от сторон обстоятельствам», предусматривались астрономические (ко всякому, казалось бы, привычные нотариусы аж крякали, взглянув на суммы неустоек).

– А если мне завтра кирпич на голову упадет? Или Альцгеймер обнимет? – забеспокоился Марк, вникнув во все юридические закавыки.

Татьяна сунула ему одно из приложений, где подробнейшим образом были расписаны все «медицинские» (и около того) варианты «освобождения от обязательств». И пояснила:

– Ну, а убить всех, чтоб тебя посадить писать что-то новенькое, – вовсе сомнительный вариант. С непрогнозируемыми перспективами. Неизвестно же, как публика воспримет не-Вяземского. Ты у нас, дорогой мой, к счастью, не Стивен Кинг. – Она улыбнулась. – Не, я не утверждаю, что ты пишешь хуже Кинга. Черт его знает, может, и лучше. Но читатель, судя по всему, любит не столько, ну или не только твой неподражаемый стиль, но в первую очередь – персонажа. Так что, если кому-то вздумается что-то каким-то способом отжать, пусть посчитает потенциальные доходы и неизбежные расходы и уяснит, что овчинка выделки не стоит. Афишировать мы все это особо не станем, но кому надо до сведения доведем. Пусть других гениев ищут, а к нам не лезут. Ибо невыгодно.

И действительно, больше не лезли.

Роялти, впрочем, контракт предполагал немыслимые, каких в издательском бизнесе не бывает, – чуть не пятьдесят процентов «авторских». Причем со всех мыслимых «продаж»: тиражи, переводы, экранизации, использование в рекламе и прочая, и прочая, и прочая.

Марку думалось иногда, что журналисты, восторженно пересчитывающие эти самые проценты, – идиоты. Все поголовно. Почему-то никому из «акул пера» не приходило в голову, что если издательство принадлежит его жене и тестю, то пресловутая фантастическая щедрость – не более чем перекладывание денег из одного кармана семейного пиджака в другой.

Конечно, это была клетка. Но безусловно, золотая и к тому же весьма, весьма просторная.

– Пока ты аккуратно выдаешь очередного Вяземского, все прочее – на твое усмотрение, – безмятежно улыбалась Татьяна. – Возможные интрижки, если что, меня не интересуют. Даже если скандальчик какой нарисуется – ничего страшного. Даже напротив. Романтический скандальчик время от времени – это неплохо. Вполне в духе творческой личности. Так что вдохновляйся где пожелаешь.

Очень щедро.

Но Марк, вот беда, за все эти годы даже налево ни разу не сходил. Ему не хотелось. Может, если бы Татьяне было не все равно, тогда… А так, «с высочайшего соизволения»… неинтересно.

Так что они и на светские мероприятия отправлялись вместе.

Татьяна, хоть и подтрунивала над пристальным интересом мужа к «танцоркам», на балетные премьеры и тому подобные «знаковые» постановки сопровождала Марка весьма охотно. Скука там, по ее мнению, стояла смертная, однако ж покрутиться среди «бомонда», поблистать, почувствовать на себе обжигающе завистливые взгляды (еще бы! талия до сих пор тонка, как у девочки, шея стройна и гладка, кожа нежна и благоуханна) – согласитесь, очень, очень приятно. Ну и пиар, не без этого. Модный писатель на модной премьере – уж конечно, журналисты такого информационного повода не пропустят. Балет – это вам не какая-нибудь рыбалка (даже среди австралийских рифов и акул). Балет – это стильно, изысканно, аристократично. В общем, для утонченно-интеллектуального автора, как позиционировался Аристарх Азотов, точнее, для его имиджа подчеркнуть страсть к столь высокому искусству, как балет, – самое оно.

При том что балет Марк на самом-то деле вовсе не любил.

Вот жить без него не мог – это да. Как алкоголик без бутылки – возникшая вдруг мысль заставила поморщиться от банальности сравнения. А впрочем, мелькнуло контрапунктом, не так уж оно и банально, если продлить логику этого самого сравнения. Жить не мог без – и одновременно ненавидел. Точнее, боялся. Потому что каждый алкоголик – ну кроме вовсе уж пропащих, – даже не признаваясь себе, помнит: в бутылке – его смерть. А смерть – это страшно, хотя и притягательно.

Вот и в сияющей чистой красоте балета было что-то пугающе темное, жуткое. Ну как… скажем, как бездонная тьма омута под прозрачным сверканием узких ледяных граней. Или как темное жерло старой чугунной печки, в недрах которой пляшут языки пламени…

Точно он был все тот же шестилетний мальчик, который, прижавшись к пыльной кулисе, все глядел и глядел, не отрываясь, как в бездонной пустоте сцены металась безумная Жар-Птица.

Мальчик был крошечный. А кулисы, падуги, балки, колосники, штанкеты, рычаги, противовесы и прочие сценические механизмы – большие. Неправдоподобно большие. Гигантский конструктор. Словно бы неведомый великан, наскучив игрой, ссыпал небрежно угловатые детали в пыльную коробку театрального здания.

Во всех углах «коробки» таилась темнота. Самая жуткая обосновалась в темной бездне зрительного зала. Она напоминала огромный жадный рот. Беззубый, но оттого еще более чудовищный. Когда люстры наливались теплым желтым светом, тьма уползала под кресла, пряталась за карнизами, выжидала. Зал заполнялся людьми, люстры гасли, и вязкая тьма вновь заполняла красно-золотое пространство. Теперь она была еще страшнее, потому что теперь она была живая. Она дышала, шевелилась, тянула щупальца – растворить, всосать, поглотить…

Того мальчика давным‑давно уже нет. Есть взрослый, очень успешный Марк Вайнштейн.

Вот только страх никуда не делся. Страх пополам с неодолимой тягой. Словно стоишь на крыше небоскреба, и бесконечный простор вокруг, сливаясь с бездной под ногами, и пугает, и манит – ну шагни, шагни, это же так просто, так сладко, так остро. Что? Камни внизу, ощерившиеся фонарными столбами, пиками чугунных оград, прихотливо изломанными, угловатыми рекламными конструкциями, кажется, только и ждут – впиться в мягкое теплое человеческое тело.

Но, быть может, когда ты шагнешь, твое тело перестанет быть – человеческим? Откуда ты знаешь? Попробуй! Всего один шаг…

Зеркало сцены казалось такой же пугающей – и такой же манящей! – бездной. Правда, сейчас-то он понимал: смертоносная бездна была не там – за линией занавеса, она была внутри. Даже странно – как она там помещалась, ведь голова такая маленькая…

Он был писатель и думал не так, как большинство людей. Вглядывался, раскладывал на детали, крутил так и эдак, опять собирал.

Но, что бы там ни утверждали многочисленные спецы от психологии, умение разобрать эмоцию – хоть тягу, хоть бы даже и страх – ничуть не помогало от этой эмоции избавиться. Впрочем, он, должно быть, на самом деле вовсе не желал от этих «внутренних чудищ» избавляться. Они были свои. Без них он был бы уже не Марк Вайнштейн и уж тем паче – не очень и очень неплохой (да что там, попросту хороший!) писатель Аристарх Азотов. Без «чудищ» он был бы кем-то совсем другим. Может, более спокойным, более умиротворенным, более… поверхностным, черт побери! И жить этому «другому» было бы, наверное, легче и веселее. Но это был бы не он. Нет уж.

Не хотел он превращаться в жизнерадостного пофигиста «без комплексов». Как там говорится? Наши недостатки – продолжение наших достоинств? Ну так и достоинства наши суть продолжение наших недостатков. Только, пожалуй (он привычно придирчиво уточнил формулировку), речь не о достоинствах и недостатках, а о сильных и слабых сторонах. Наши слабости есть продолжение наших сильных качеств, но, значит, и наша сила суть продолжение наших слабостей. Да, вот так, правильно.

Но сейчас все это не имело значения… сейчас он, наверное, не разжал бы побелевших от напряжения пальцев, стискивавших черно-матовые округлые бока старинного бинокля, не отвел бы взгляд от сцены даже под угрозой смерти.

Там была – Она!

Нет, не прима, царившая посреди модернистски изломанных декораций. На приму Марк не смотрел – на что там смотреть? Многажды виденная, безусловно, прекрасная, но… Но. Нет.

Нет. Не прима. Вон та – когда Марк ее заметил, она была второй справа – одна из негустой «подтанцовки». Так некорректно, почти вульгарно он называл всех, кто не на первых ролях, до сих пор так толком и не научившись разбираться в балетной иерархии – кто там первые солисты, кто вторые, кто корифеи, кто кордебалет. Ах да, еще, если заглянуть в программку, есть какой-то миманс и вспомогательный состав (не путать со вторым!). Еще он помнил красивое слово этуаль – звезда – так у французов[6] называются «наши» примы. Но французы там или не французы, а он, хоть и вырос за кулисами и в репетиционно-учебных залах, хоть и не первый год уже был завсегдатаем, опознавал в балете только прим с премьерами – и всех остальных. Ведущих – и «подтанцовку». Удивительно даже.

Марк напряженно сдвинул брови, стараясь не выпустить из ограниченного биноклем поля зрения ту, что была так похожа… Да что там «похожа», это и была, как ему сразу и подумалось, – Она!

Татьяна бросила в сторону мужа быстрый взгляд: чуть вскинулась идеальная бровь, чуть дрогнул в намеке на усмешку уголок безупречных губ.

Оркестр выплеснул в бело-багряно-золотую раковину зрительного зала звонко гремящую волну коды.

* * *

– Татьяна Александровна, вы становитесь все ослепительнее! – Директор Николаевского театра Евгений Геннадьевич Корш, среди своих именуемый просто Ген-Ген, демонстративно зажмурился и даже ладошки к глазам прижал – чтобы, дескать, не ослепнуть от такой красоты.

Все как всегда, усмехнулся Марк, которого шутовские расшаркивания старого приятеля забавляли. Приятельствовали они еще со студенческих времен. Тогда Женька, превратившийся нынче в Ген-Гена, был еще никакой не Корш, а Летяйкин, и все, конечно, звали его Лентяйкиным. Но он не обижался, Женька вообще никогда ни на кого не обижался. Оскорбление, говорил он, как водка: действует, только когда принято… И добавлял, посмеиваясь: только от водки похмелье быстрее проходит. Легкий, контактный, он умел найти общий язык с кем угодно – от гопников из подворотни до профессорши по источниковедению, которую побаивались даже коллеги. А Женька улыбался, дарил незнамо где добытые статейки из европейских журналов, интересовался здоровьем и всячески за «мымрой» ухаживал, против чего она, как ни странно, ничуть не возражала. За сверстницами Лентяйкин, впрочем, тоже ухаживал. За всеми подряд. Да и не подряд тоже: если в компании оказывалось несколько девушек сразу, каждая получала свою порцию комплиментов и прочих галантностей.

Ну и за Татьяной приударял – с тех пор и по сей день. Говорили даже, что, когда Татьяна осталась одна, вроде бы предложение ей делал. Но, скорее всего, врали. Марк у нее как-то спросил – правда, что ли, тебя Лентяйкин замуж звал? Татьяна по своему обыкновению только фыркнула: мол, не смеши, милый, до того ли мне тогда было.

Да, по правде сказать, и самому Ген-Гену было вряд ли «до того». За двадцать лет он успел не только переименоваться в Корша (кажется, это была фамилия его не то двоюродной бабки, не то троюродной тетки) и сделать весьма впечатляющую карьеру, но и сменить трех или четырех жен.

Сейчас он в очередной раз наслаждался прелестями холостяцкой жизни – как обычно, до появления на горизонте очередной «единственной и неповторимой». Хотя сам, тряся толстеньким пальцем, заявлял: нет уж, больше – ни-ни.

– Я уж лучше так, вприглядку. А то вот так покатаешься-покатаешься: я от Машеньки ушел, я от Дашеньки ушел, а после встретится какая-нибудь «бедная Лиза» – лиса, ам – и нету Колобка!

Он и в самом деле походил на Колобка: небольшого росточка, кругленький, сильно лысеющий и словно бы легкомысленный. Лишь неожиданно острый взгляд блестящих темно-карих глазок говорил – тем, кто способен был не только смотреть, но и видеть, – не прост, ох не прост Евгений Геннадьевич, вечно улыбающийся сибарит и любитель приволокнуться за хорошенькими актрисами, журналистками и прочими «творческими девами». Девочки девочками, смешочки смешочками, но легкомысленные «колобки» не делают таких карьер.

Конечно, Николаевский – это вам не Большой или там Мариинка, но все же театр далеко не из последних. Тем более что худруком в Николаевском служил старый зубр Хрусталев, которому на все было плевать. Почивая на давным‑давно засохших лаврах, он много лет сам ничего уже не ставил и только снисходительно отмахивался от «сиюминутного», передоверяя приглашенным постановщикам и отбор солистов, и сценографию, и прочие «элементы высокого искусства». Ну а заглядывать в оркестровую яму он и раньше, в менее почтенных летах, полагал ниже своего достоинства.

Вот и вышло, как вышло. Обычно-то директор – должность сугубо административная: наполняемость зала, ремонты, гастроли, реклама и тому подобные технические вопросы. А вопросы, так сказать творческие, всегда находятся в ведении художественного руководителя. На то он и художественный. Но старый зубр Хрусталев был… как говорил сам Ген-Ген, лучше б его вовсе не было, тогда хоть конкурс на замещение вакантной должности можно было объявить. А так – какой уж там конкурс. Даже на пенсию этого, с позволения сказать, худрука не уйдешь, слишком титулованный.

Вот и тянул Ген-Ген обе лямки. Но, впрочем, не жаловался. Улыбался, ручки целовал, шутки шутил:

– Что, Марк Константиныч, не боишься, что я у тебя жену-раскрасавицу уведу?

– Не тарахти, Жень, а? – Татьяна никогда не звала его ни Ген-Геном, ни Лентяйкиным, только по имени. – Что-то голова у меня сегодня… Давление, что ли, меняется.

– Может, шампанского тебе в ложу подослать? Или коньячку? Сосуды расширить? – Ген-Ген изобразил полнейшую готовность не то что бежать – лететь «за персиками» (как это у них когда-то называлось по рассказу О. Генри) для прекрасной дамы. – Так я мигом распоряжусь, сейчас все будет.

– Нет-нет, не суетись, – слабо улыбнулась Татьяна. – Лучше моего раскрасавца уведи уже на ваш традиционный променад за кулисами. Ты ж за этим зашел?

– Танечка! – Корш картинно прижал руки к груди и зажмурился, мотая лысеющей головой. – Как ты могла подумать? Токмо ради счастья лицезреть твою прелесть небесную…

– Точно-точно, – улыбнулась Татьяна. – Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены. Идите уже… балетоманы.

На «променад» Корш действительно водил Марка каждый раз. Так уж повелось. Премьера там или не премьера, но каждое посещение Николаевского театра включало «визит» за кулисы. Нет, не приме к ручке приложиться, не с премьером парой слов перемолвиться, не затем даже, чтоб в директорском кабинете «преломить по рюмашке». Нет. Просто пройтись за кулисами. Подышать пылью декораций, споткнуться о бутафорскую скамейку, прошествовать с деловитым видом меж разминающейся в коридорах и холлах «подтанцовки»…

Справа распахнулась одна из многочисленных дверей, кто-то сильно врезался Марку в бок.

– А, чтоб тебе! Шляются, как у себя дома! – рыкнул голос, даже в столь разъяренном регистре явно женский. Девичий.

Сначала ему бросились в глаза неправдоподобно разные ноги – одна ступня была, казалось, чуть не в полтора раза длиннее другой. Через секунду он сообразил: пуанты. Одна нога уже обута, второй «лапоть» (это только на сцене, в танце они так сказочно прекрасно выглядят, а вблизи, при стойке на полную ступню… почти гусиные лапы, только узкие) торчит из кулака, как олимпийский факел.

– Евгений Геннадьевич, ну что же это такое? – Девушка помахала (довольно яростно) «лаптем» перед Ген-Геном. Тот только вздохнул:

– Что там? Лезвие или стекло?

– Стекло. – Она сделала длинный, очень длинный, почти бесконечный вдох, точно сдерживая слезы. Кончики тонких пальцев – указательного, среднего и безымянного – были испачканы чем-то красным.

Кровь, сообразил Марк. Возвышенные закулисные нравы. Он шагнул чуть в сторону и наконец увидел ее лицо… То самое, от которого он не мог отвести взгляда полчаса назад.

Ген-Ген опять вздохнул. Терпеливо, устало:

– Как тебя… Ижорская, да? Ну что мне с тобой, Ижорская, делать? Где я тебе сейчас замену найду? Второй состав, небось, уже по домам разбежался – до конца антракта сколько там осталось?

– Нет-нет, я могу! – точно испугавшись, воскликнула девушка. – У меня… я не очень поранилась, только руку, ну, палец… немножко… я проверяла на всякий случай… Ноги в порядке, честное слово! Я могу танцевать!

– В этом? – Ген-Ген ткнул пальцем в проступающее на персиковом атласе балетной туфли пятнышко. – Думаешь, не видно будет?

Девушка замотала головой:

– Нет! То есть, я не думаю… я… у меня запасные есть… конечно, есть! Я быстро переобуюсь! Не надо меня заменять… я просто…

– Ладно, ступай. Ишь ты – просто… Ладно, говорю, иди, иди, я разберусь.

– Видал? – обернулся он к Марку, когда девушка скрылась. – И вот так постоянно. Костюмы друг дружке уродуют, в грим клея наливают, в пуанты стекло сыплют. А уж слабительного в чай закадычной сопернице – это, считай, вообще ничего не произошло. Ах, танцовщицы, ах, небесные создания! Имена себе придумывают – с ума сойти, какая красотища! Вот почему Лопаткина не стала псевдоним поизящнее придумывать? И посмотри на нее! Гордость российского балета, и на фамилию всем наплевать. А то, извольте радоваться, Полина Ижорская! Это вот эта, что пуантами со стеклом у меня перед носом трясла. Подъезжая под Ижоры, я взглянул на небеса![7] А впрочем, – он задумчиво хмыкнул, – хорошая девочка. Старательная. Может, что из нее и выйдет. Надо присмотреться. Не зря ж ей стекла в пуанты насыпали – была бы неперспективная, никто бы ничего не делал. Они ж, сильфиды эти нежные, только с конкурентками воюют. Мне-то из своего кабинета не всегда понятно, а внутри-то змеюшника все друг друга до косточек насквозь видят, до миллиграмма – кто чего стоит. Со всеми вытекающими последствиями. Скорпионы – и те дружелюбнее. Хотя, что я тебе говорю, ты и сам знаешь. У тебя ведь еще бабка тут танцевала? Или преподавала, что ли.

В Николаевском когда-то танцевала мама. Тогда он, разумеется, был вовсе не Николаевский. «Театр оперы и балета имени…», так было отчеканено на тяжелой бронзовой табличке возле парадного входа. Странно, удивлялся маленький Марк, ведь «табличка» должна быть маленькая, а тут здоровенная, со стол размером, доска. Фамилию, красовавшуюся на «доске», он теперь уже позабыл, конечно. Ясно, что какой-то «видный государственный деятель Советского Союза». Еще более ясно, что никакого отношения к балету увековеченная в бронзе фамилия не имела: будь там, к примеру, Горский или хотя бы Лопухов, никто бы и не подумал менять именование. Но совпартфункционеры почему-то очень уважали балет. Может, это помогало им чувствовать себя «благородными»?

Маме прочили большое будущее, но танцевала она недолго. Лет восемь, кажется. Пока перед очередной премьерой… пока не случилось то, что случилось. А бабушка – бабушка да, она тут была всю жизнь: сперва на сцене, потом в репетиционных залах. Ан, де, труа, гран батман выше, я говорю «плие», а не бабу мне тут на чайник, легче, легче, спину держать, хвост собери, что за павлин, ну-ка подобраться, и колени, колени убрать, совсем убрать, сказала, вот так, а верхнюю ногу длиннее, длиннее, в бесконечность, вот умничка, ну же, еще раз, ан, де, труа… Марк много еще помнил такого вот – смешного, вроде «запасных» и «лишних» ног, грубого, даже страшноватого, вроде «оторви ногу от бедра». Разного. Зачем память все это хранит?

– Марк Кстинч!

Он вздрогнул.

– Марк Кстинч. – Вынырнувшая откуда-то сбоку журналисточка подсунула микрофон чуть не к самому носу, привычно комкая отчество.

Почему-то простое, в сущности, отчество Константинович на журналистских языках застревало, запутывалось непроизносимыми узлами и в итоге урезалось до невнятного «Кстинч». Марк иногда думал, что это похоже на сербскую фамилию, а что, пусть в следующем романе о Вяземском будет некто Кстинч, сербский шпион или, наоборот, пламенный революционер. Или не серб, а, к примеру, черногорец – впрочем, разницы между разнообразными балканцами он до сих пор толком не понимал: язык практически один и тот же, а национальности разные, парадокс.

– Марк Кстинч, – с тем же придыханием повторила девица с микрофоном. – Мира Мирская, еженедельник «Центр культуры». Умоляю, буквально два слова для нашего еженедельника. – Марк хмыкнул: название журнала девица произнесла вполне внятно, да еще и дважды повторила, видимо, чтоб в памяти присутствующих получше отложилось. Хотя названьице, честно говоря, так себе, пошловатенькое и с претензиями до небес. – Вы на премьере – это так… так… – Девица тараторила и словно бы задыхалась от собственной скорости, задыхалась и тараторила, тараторила и задыхалась.

И, собственно, что уж такого необыкновенного в его появлении на премьере, думал Марк, он вроде бы театр посещает вполне регулярно, а премьер и вовсе старается не пропускать. Странная девица. Впрочем, все эти борзописцы «от искусства» странные. Те, что вокруг политиков крутятся, как-то поприличнее бывают, иногда даже с мозгами. Чего бы ей быстренько сказать, чтоб отвязалась?

– Как вам премьера? – Девица наконец выдала хоть что-то похожее на вопрос.

Ну спасибо, родная. Долго думала? Вопрос-то – из чемпионата на самую бессмысленную фразу. Как вам, извольте радоваться, премьера? Ах, ох, восхитительно (а что, кто-нибудь скажет «ужасно»?), блестяще, великолепно, изумительно – мозг автоматически начал выдавать ряд подходящих синонимов. Вот еще чудесное есть словечко – «шедеврально». И все, счастливые, расходятся. И зачем спрашивала? Впрочем, он выдал пару-тройку дежурных фраз про «шедеврально» и «новое прочтение классики».

Девица, однако, не унималась:

– Марк Кстинч, скажите… Вам никогда не хотелось написать роман о балете? Вот именно вам. Настоящий большой роман. Нет, я не хочу сказать, что… – Она немного смешалась, догадавшись, что ляпнула почти грубость, словно намекала, что детективы на «настоящий роман» не тянут, но вдохнула поглубже и опять затараторила: – Мы все очень, очень все любим Вяземского, это романы, поднимающие жанр детектива до высот настоящей литературы. Но ведь все знают, какой вы поклонник балета, а тут такие драмы, такие коллизии закулисные, столкновения характеров, страсти, даже трагедии. Может быть, есть надежда, что вы – большой писатель и знаток этого искусства – создадите новый шедевр, ну, что-нибудь вроде… «Мир на острие пуантов»?

Марк вздрогнул – теперь уже не столько от неожиданного появления репортерши, сколько от неожиданного «попадания».

Роман – его «балетный роман» – должен был называться «Баланс».

Она вздергивала хрупкий подбородок, разворачивала плечи и начинала кружиться. Как будто летела. Мама говорила – нельзя так, голова закружится. Ха! Глупости! Алинка могла кружиться бесконечно. Кружиться, выгибать спину в «ласточке», двигать, пристально глядя в зеркало, руками – так, чтобы от плеча до кончиков пальцев проходила волна. Как делала маленькая белая фигурка на экране старенького телевизора. Это называлось – балет. Иногда фигурок было много, и тогда они сливались в одну массу – не разглядеть! Алина терпеливо дожидалась очередного соло – и вглядывалась, запоминала, пыталась тут же повторить. Фигурка в телевизоре поднималась на самые кончики пальцев – и кружилась, и прыгала, и летала над сценой. Алина же не то что летать или кружиться – подняться на эти самые «кончики» не могла. Разве что встать на цыпочки – но это было совсем не то.

– Мало тут, видно, таланта, – пел репродуктор мягким, точно бархатным голосом, вокруг которого, дробно звеня, рассыпались хрустальные гитарные переборы.

Мало тут, видно, таланта –

Нужно, мол, ей еще пуанты.

Чтобы на носочки встать,

Книгу с верхней полки достать.

В этой книге тысячи лиц –

Весь театр, вся жизнь «закулис»,

Ни строки про счастье там нет –

Только про балет, про балет![8]

Что такое «пуанты», Алина не знала. В словаре было написано, что это балетные тапочки. Но разве в тапочках можно встать на пальцы? И если они тапочки, почему они – пуанты? Словарь объяснял, что название произошло от французского слова «острие», и от этого все становилось еще непонятнее.

В словаре были и другие «балетные» слова: пируэт, арабеск, антраша, фуэте. Алина повторяла их, как волшебное заклинание.

Вообще-то она была Ангелина, мама, грустно улыбаясь, называла ее «мой ангел». Но все остальные звали Алиной. Ей самой, по правде сказать, было все равно: Алина так Алина, Ангелина так Ангелина. Не Фрося, и ладно.

Отца она не помнила. Как будто его и не было никогда.

Но он, разумеется, был – когда-то и где-то. Нет, не потому что в появлении ребенка участвуют двое, в детскую голову такие мысли не приходят. В детстве легко верить и в аиста, и в «ветром надуло», и в «само получилось». Но невозможно, невозможно поверить, чтоб ее мама – невзрачная, блеклая, не толстая, но какая-то вся бесформенная, как мешок с картошкой, с ее маленькими, глубоко посаженными, невнятного серо-коричневого цвета глазками, вокруг которых как попало лепились неопределенные, точно смазанные, черты лица, – и чтоб у нее «само получилось» что-то вроде Алины? Да быть такого не может! Наверное, ее подбросили. Или перепутали. Или украли. А что? И очень запросто, вон и в книжках, и в кино так всегда бывает: поменяли младенцев, и принцесса оказывается в избушке бедного пастуха или водовоза, а потом вырастает, и все видят, что она – настоящая принцесса.

Алинка додумалась до этого рано, лет, должно быть, в шесть, а то и в пять, вглядываясь в туманную глубину темноватого от старости трюмо, из которой, как в сказке про волшебное зеркало, выступали чеканно очерченные, чуть поднятые к вискам брови над темно-голубыми, с просверком «ледяных» искорок глазами. Не глазами – глазищами. «Чо зенки вылупила?» – шипел соседский Витька. На Витьку Алине было наплевать.

Она плотно закрывала дверь и опять начинала кружиться…

Комната была довольно большая, но какой-то дикой формы: длинная, как коридор. Выглядело это ужасно. Зато удобно. Можно кружиться, можно даже прыгнуть – раз, два, три, точно над сценой взлететь.

Балетный класс, куда после бесконечных уговоров отвела ее мама (сомневаясь, охая, страшно удивляясь, что приняли – вот чудеса-то!), показался Алине огромным. Тут поместилось бы, наверное, десять таких комнат, как та, в которой они жили. Одна стена класса была зеркальная, вдоль нее тянулась длинная палка. Это называлось «станок». Ан, де, труа, первая позиция, вторая позиция, малый батман, гран батман, батман девелопэ, плие, теперь отошли, повторяем на полу, тянуть, тянуть ногу…

Это было – счастье!

Подумаешь – больно! Мышцы ныли, не давая заснуть, но что с того? Они ныли – и с каждым днем наливались силой, ноги, поначалу точно чугунные, теперь взметывались вверх, словно без усилий, словно их тянули протянутые сверху невидимые струны, тело становилось как будто легче, оно точно само тянулось в полет, в полет, в полет!

Алина занималась упрямо и бестрепетно. В репетиционном зале – пока не выгонит гремящая ведром уборщица – и дома, в длинной, похожей на коридор комнате. Тут не было ни станка, ни тем более зеркала во всю стену. Но разве это так уж необходимо? Роль станка успешно исполнял тяжелый дубовый комод – прабабушкин. А трюмо – тоже прабабушкино – хоть и не простиралось на всю стену, вполне исправно отражало все экзерсисы. Ан, де, труа, батман, гран батман, плие, батман девелопэ…

Другие девочки, отрабатывая фуэте, рисовали мелом на полу репетиционного зала круг – чтобы «не потерять точку вращения»[9]. Алине хватало комнаты: посередине места было ровно на вращение, чуть сдвинешься или пошатнешься – привет, угол!

Иногда, не рассчитав, она все же цеплялась за стол, диван или тот же самый комод – и рушилась на жесткий щербатый пол. Как подбитая птица. Локоть, колено или бедро простреливало болью. Но она поднималась, закусывала губу, вскидывала подбородок – ну-ка, улыбку, улыбку, – что за кислая физиономия, – подсказывало жестокое зеркало, и, вдохнув, повторяла упрямое па. Разминка, экзерсисы, прыжки, баланс, опять экзерсисы… Ан, де, труа… Истово, как кто-то, должно быть, молится…

– Как вы думаете? О балете ведь может потрясающий роман получиться, ведь правда? – повторила настырная журналистка.

Может, и не вовсе она безмозглая, идейки изобретает, слово «коллизии» выучила. Правда, название «Мир на острие пуантов» мало того, что безобразно, еще и бессмысленно – «пуант» и означает острие. Тем более что их два, и значит, должно быть «на остриях». Тьфу. Нет уж, ну ее, эту девицу, с ее идеями, микрофоном в центре культуры и… ах да, коллизиями.

Марк буркнул что-то невпопад – про то, что балет нам подарили небеса, что ему все нравится, что постановка прекрасная, музыка волшебная, декорации сказочные – ну, всякие бессодержательные комплименты, которые привыкаешь говорить на автопилоте, не вдумываясь, практически, как пошучивал тот же Ген-Ген, не приходя в сознание.

Вопрос о «балетном романе» он оставил без ответа.

Не только из‑за «острия пуантов». Из‑за самого вопроса. Неприятный был вопрос, что и говорить. Потому что все, что так удачно начиналось, все у него сейчас вдруг застопорилось. Марк писал свой «балетный роман» уже не один месяц, а придумывать начал и вовсе сто лет назад. Ну, сто не сто, а года два точно, когда Вяземский превратился в интересную, но текучку. Серия, она и есть серия. «Баланс» же должен был стать настоящей Книгой. Быть может, главной книгой в его писательской жизни – Марк чувствовал это так же явственно, как знал, что у него две руки и две ноги, а голова, наоборот, одна. Но сейчас в этой самой голове происходило что-то не то. Точнее сказать, вообще ничего не происходило. Как будто он не писатель, а привязанная к колышку коза: ходит-ходит, а все на одном месте. Вот и роман не двигался. Хоть плачь.

Он придумал анонимного поклонника, присылавшего Ей белые лилии – почти как в «Призраке Оперы». Марк не знал еще – кто этот Он, где живет, как выглядит. Может быть, и никак. Может быть, аллитерация с «Призраком Оперы» должна быть центром? нитью, связующей времена и выплетающей вечный сюжет? Может, Он – с белыми лилиями – тоже таится в лабиринтах театральных подвалов, и ждет, и крадется темными переходами, чтобы взглянуть на Ее танец, и подстерегает, и оберегает… Ведь Она такая сильная – и такая хрупкая! Столько опасностей вокруг, только миг – и нежный, летящий над сценой цветок будет безжалостно и безнадежно изломан… Кто-то должен Ее защитить. Защищать!

Марк придумывал события, детали, эмоции… Но дальше белых лилий (вот они были действительно живые!) не шло. Все остальное – диалоги, описания, сюжетные повороты – все было каким-то картонным. Пыльным и дряблым, как старая декорация.

Наверное, потому что он так и не сумел толком Ее разглядеть. Ее, Алину-Ангелину.

Он видел, как клубящиеся небесной синевой глаза темнели от непролитых слез – когда перетруженные связки отзывались на каждое движение пронзительной болью, но – арабеск должен быть воздушно невесом, но – прыжок должен быть стремительным и летящим. Или когда подруги (подруги – в балете не бывает никаких подруг!) шипели за спиной обидное. Или когда Директор (кругленький, лысоватый, похожий на Ген-Гена, впрочем, с него Марк и писал) оставлял Ее не то что во втором – в третьем составе.

Слезы, разумеется, не проливались никогда. Его Алина была сильна, как бывают сильны только ангелы или святые. Она всходила на алтарь искусства и знала, знала, знала, что это – алтарь. Но что с того? Боль, сжигающая тело, не имеет значения. Значение имеет только полет. Никакая цена за него не может быть слишком высокой. Искусство само знает, сколько взять с каждого. Снова и снова она бестрепетно шла в этот огонь – и улыбалась. И вновь репетировала – до изнеможения, до обмороков, до кровавых мозолей.

Марк явственно видел каждую ссадину на узких ступнях, он изучил каждую их косточку так, что мог бы, наверное, нарисовать – если бы умел рисовать.

Но лицо – лицо ускользало.

И вот теперь Марк наконец его увидел: нежный очерк еще по-детски пухлых губ, хрупкий подбородок, брови «чайкой» над чуть косо поставленными глазами – длинными, глубокими, как горные озера, где поверх воды тянется голубоватый туман, в глубине которого просверкивают острые льдистые искры.

* * *

Ноябрь с первых дней решил напомнить, что в российских широтах он – месяц зимний: сыпал острой ледяной крупой на мерзлые земляные комья, щетинящиеся космами мертвой коричневой травы с проседью инея, раскатывал на бледном асфальте темные дорожки застывших луж, крутил, как плетью, жестким сухим ветром, прохватывая его ударами до самых костей…

В это время Марку особенно сильно казалось, что «сквер» и «скверный» – слова однокоренные. Он знал, разумеется, что общего между ними не больше, чем между «пирогом» и «пирогой», но некоторые скверы буквально вопияли, что совпадение не случайное. Особенно один.

Летом тут было еще ничего. Небо, как и полагается, синело вполне оптимистически, чахлые тополя хоть и заносили окрестность белесой пуховой дымкой, но их жестяная полудохлая листва все-таки хранила воспоминание о зеленом, а среди пересохшего пырея и мятлика там и сям радостно пробивались солнечно желтые улыбки неистребимых одуванчиков. Кажется, именно мятлик называют «петух-курица», зачем-то старательно вспоминал Марк.

Сейчас, однако, никаких «петух-куриц», разумеется, не было видно. Ноябрь стер все цвета, превратив пейзаж в черно-белую фотографию: старую, бледную, исцарапанную почти до неразличимости. Да и сам райончик был какой-то невнятный: еще не окраинная промзона с проплешинами пустырей и редкими оазисами чудом сохранившихся частных подворий, но уже и не сияющий разноцветьем вывесок центр. Череда монотонных панельных пятиэтажек (взрослые, вспомнилось ему, называли их странным шипящим словом «хрущовки») упиралась в серый бетонный тыл какого-то торгового комплекса – бывшего советского универсама – и именовалась почему-то проездом какой-то там пятилетки. Почему – проезд, если тупик, вот уже больше тридцати лет недоумевал Марк. С одной стороны «проезда» разлегся пустырь, где маленький Марк когда-то играл с соседскими пацанами в «войнушку», дальше поднимались такие же хрущовки и несколько точечных высоток. Почти напротив пустыря от «проезда» ответвлялся кривой переулок, вдоль которого торчали дряхлые, похоже, послевоенные двухэтажки, редко поставленные и почти черные – как гнилые зубы.

В и без того редком ряду «зубов» зияла дыра – скверик, возле которого, поеживаясь от налетающего сразу со всех сторон ветра, Марк остановился. Неровный квадрат с чахлыми деревцами и разросшимся с одного боку кустарником, что делало «квадрат» совсем уж перекошенным, выглядел так же скудно и убого, как и его окружение. Так же скудно и убого, как домишко, когда-то стоявший на этом месте.

Потом – уже давным‑давно, больше тридцати лет назад – на месте домишки образовался горелый пустырь. Небольшой, но страшный: черный, скалящийся мертвыми обожженными обломками. Впрочем, это Марк придумал. Бабушка, забравшая его к себе, его сюда не пускала. Да он и не рвался. Вспоминать… вспоминать не хотелось.

Впервые – впервые после – Марк забрел сюда уже лет, кажется, в пятнадцать. И даже не сразу узнал место. Вообще все стало каким-то другим: дома были ниже, переулок – уже. Черная проплешина, которой Марк не видел, но придумал так явственно, что как будто своими глазами смотрел, заросла бурьяном и какими-то кустами.

Потом здесь собрались строить не то кинотеатр, не то баню, и вокруг поднялся забор – хлипкий, щелястый, шаткий. Линялый щит на хлябающих воротах сообщал, что строительство ведет какое-то там СУ. Кажется, это означало «строительное управление». За забором, однако, царила мертвая неподвижность. Ну, если не считать шныряющих по бурьяну собак и галдящих на кустах воробьев.

Потом настала перестройка, и про баню-кинотеатр забыли. Забор развалился, доски растащили частью местные жители для каких-то неведомых хозяйственных нужд, частью мальчишки на костры, частью появившиеся неизвестно откуда бомжи.

А потом вдруг кому-то приспичило провести «благоустройство». Бурьян ликвидировали, к проросшим там и сям тополям добавили кусты боярышника и шиповника, заасфальтировали три с половиной причудливо изогнутые дорожки – получился скверик.

Очень скверный скверик, привычно подумал Марк.

Чего он вообще опять сюда приперся?

Похоже, настырная журналистка произвела на него более глубокое впечатление, чем показалось в тот момент.

Марк смотрел, как скудный фонарный свет, просачиваясь сквозь путаницу мерзлых сучьев, рисует на побелевшей от первых морозов дорожке кружевную сетку теней: каждый порыв ветра смещал ее, двигал, шевелил, так что мертвый асфальт казался диковинным живым ковриком – пожалуй, ничего живого тут больше не было. Смотрел на пляску теней, а видел пляску огненных лоскутьев – рыжих, алых, ослепительно золотых.

Снег тогда был совсем не похож на снег, он тоже стал рыжим, багровым, желтым – только бледнее, чем пламя. Выше висело холодное черное небо. Такое холодное, что взметывающиеся в вышину стаи искр не могли его согреть, застывали, становились из золотых голубовато-ледяными, такими же, как рассыпанные по черноте острые зимние звезды. Может быть, звезды так и получаются – из замерзших искр?..

Домишко был двухэтажный, дряхлый, на четыре квартиры: две на одном этаже, две на другом.

Бабушка уговаривала маму переехать к себе: что, говорила, места не хватает разве, квартира вон какая просторная, сколько можно в бараке ютиться. По сравнению с бабушкиной квартирой их дом и впрямь мог показаться бараком. Но мама переезжать почему-то отказывалась. Марк не понимал, почему. Бабушка хотела забрать к себе хотя бы его, но тогда он и сам начинал отказываться – как же он будет без мамы? Без его прекрасной, волшебной, самой красивой и самой непонятной в мире мамы? В конце концов, не так уж все плохо было в их «бараке». Даже и совсем не плохо.

Местная легенда гласила, что дома эти строили пленные немцы. Марк не знал, правда это или нет, но дома и впрямь были немного странные. Под слоем штукатурки, если расковырять, обнаруживались не кирпичи или бревна, а косые деревянные планочки, образующие решетку. В ее ячейках проглядывали щепки, обломки цемента, какие-то непонятные, похожие на вату из старого пальто клочья – как будто в стены набили всякого мусора. В квартире напротив, где жила толстая Люба с сестрой и вредной дочерью-восьмиклассницей, одна из стен треснула, посыпалась, и было видно, что все так и устроено: две деревянные решетки, а между ними – какая-то дребедень. Дыру сперва пытались заделать, потом толстая тетя Люба ходила куда-то «хлопотать», и вскоре дырявая квартира опустела – соседей переселили куда-то, где, как думал маленький Марк, в стенах не было дырок. Ведь нельзя же, в самом деле, жить в комнате с половиной стены? Летом-то, пожалуй, даже интересно: воробьи и синицы могли бы залетать прямо в комнату. А зимой? Сразу снегу наметет, на полу будет сугроб. С одной стороны, это тоже весело – можно лепить снеговика прямо в комнате. Но зато пришлось бы все время ходить в пальто, варежках и валенках – и спать в них, и обедать. А если книжку почитать захочется? Как в варежках страницы перелистывать? Нет, неудобно жить в квартире с дыркой.

В квартире под ними все стены были целые, но кто там жил, Марк не знал, потому что никого там никогда не было. Наверное, у этих жильцов тоже есть какая-нибудь бабушка, и они переехали к ней, думал он тогда.

А Марк с мамой почему-то так и не переехали. Остались в «мусорном» доме. Они да вечно нетрезвый сосед дядя Ваня с первого этажа.

Бабушка, конечно, преувеличивала. Дом, хоть и построенный из мусора, был гораздо лучше барака. Где вы видели барак с центральным отоплением, газовой колонкой и всякими другими нужными удобствами? Правда, ванна почему-то стояла в кухне, но маленькому Марку, который отдельную ванную комнату видел только у бабушки, казалось, что так и надо. Не зря же кухня такая огромная.

Комнат в их квартире было две. Одна крошечная, немногим больше туалета – бабушка называла ее «детская» и сердито качала головой – считалось, что тут живет Марк. Но он все время норовил проскользнуть в соседнюю комнату – огромную, еще больше кухни, и почти пустую. В углу у окна стоял гардероб, дальше протянулся вдоль стены узенький диванчик, который смешно назывался «канапе». Комод, на котором громоздился радиоприемник с проигрывателем, стоял почти возле двери, у другой стены, посередине которой царило громадное тяжелое трюмо.

Мама сидела перед ним часами. Это называлось «готовиться к роли». Вглядывалась в стеклянную глубину, хмурилась, улыбалась, поднимала подбородок, поводила плечами. Как будто разговаривала с той, что смотрела из зеркальных глубин. Марк немного боялся: вдруг мама и та, из зеркала, поменяются местами? На вид они одинаковые, а не на вид? Страшновато. Потом мама вдруг вспархивала с круглого «рояльного» табурета – и кружилась, и летала по комнате, и замирала посередине – только ноги двигались мелко-мелко и руки летали, летали, летали…

Марк следил за ней как завороженный.

– Не смей подглядывать! – шипела она, яростно сверкая глазами. – Вон из комнаты, и чтоб духу твоего здесь не было, когда я репетирую!

Но он все равно потом опять прокрадывался в комнату, прятался в уголке – и смотрел. Невозможно было не смотреть.

Ну как же можно было уехать к бабушке?! А вдруг мама, посидев возле зеркала, вспорхнет, закружится – и улетит туда, в стеклянную бесконечность? Или еще страшнее: она будет сидеть, вглядываясь в двойника, и будет становиться все бледнее, все прозрачнее – пока не останется только та, в зеркале. И пустой черный табурет перед тяжелым трюмо… Даже подумать жутко.

Зеркала Марк недолюбливал до сих пор.

Маму – там, в забытом уже детстве – обожал.

Не в смысле очень любил, это, конечно, да, а буквально – обожал. Считал богиней.

Когда мама возила его к бабушке (это называлось «нанести родственный визит»), он, сидя на черном кожаном диване с высоченной спинкой, к верхушке которой была приделана как бы полочка со всякими красивыми штучками, листал толстую блестящую книгу, на которой золотом было вытиснено «Легенды и мифы Древней Греции». И Марк с первого раза понял: мама – это Артемида-охотница. Прекрасная, стремительная и безжалостно суровая. Актеон, которого растерзали собственные собаки, сам был виноват – он же знал, что подглядывать за богиней нельзя, и подглядывал. Конечно, Артемида рассердилась и наказала его.

Мама была такая же. Но, конечно, она не могла бы превратить Марка в оленя, мало ли что там в книжке написано, мифы – это ведь сказки? Да и собак у них никаких не было. Поэтому он все-таки подглядывал. Забивался в угол за комодом, где возле двери, под вешалкой, оставалось свободное пространство. Взрослому человеку туда, пожалуй, было бы не втиснуться. Но Марк был маленький, и места ему хватало.

Если, забившись за комод, задрать голову, можно было увидеть стоящую на краю шкатулочку. Крошечную, меньше спичечного коробка, и круглую. Точнее, самой шкатулочки снизу было не видно, но на ее крышке стояла маленькая стеклянная балерина, похожая на маму. Только мама была, конечно, гораздо красивее. И танцевала так, как эта стеклянная фигурка никогда бы не смогла. Все, что умела маленькая танцовщица, – это кружиться. Надо было нажать маленький завиток, внутри шкатулочки начинали как будто переливаться колокольчики, а балерина кружилась.

Трогать шкатулочку тоже запрещалось. Ну и ладно, вздыхал Марк. Все равно мама даже кружилась лучше, чем ее стеклянная копия.

В театр они ездили почти каждый день. Изредка вечером, но обычно – с утра. Потому что репетиции бывают чаще спектаклей. Так говорили и мама, и бабушка. Театра Марк побаивался – очень уж там все было большое. Но зато там никто не запрещал смотреть, как мама кружится и летает. И он, пристроившись за роялем в уголочке репетиционного зала, где вместо одной стены было зеркало, или прижавшись к жесткой кулисе, смотрел. И никто, никто его не прогонял!

Всем было не до него. Особенно когда готовились к премьере. Марк знал: премьера – это значит, что спектакля не было, не было, а потом его придумали, отрепетировали, и он раз – и есть.

Последняя премьера, к которой мама готовилась, была «Коппелия». Марк запомнил: мама часто повторяла это слово. Оно было похоже на «капель». Но это, наверное, ничего не значило, потому что капель – это вода, правильно? А у них теперь все время горел огонь.

Ну не все время, конечно.

Но, когда они возвращались из театра, где незнакомый дядька говорил всякие непонятные слова и указывал, где стоять и куда прыгать (как будто мама сама не знала!), на комоде, на подоконнике, на столике, из которого «вырастало» зеркало трюмо, зажигались свечи – много. И мама сидела перед зеркалом, а вокруг шевелились легкие золотые лепестки. И в зеркале тоже были огоньки – еще больше, чем в комнате. Мама в этом сиянии становилась смуглой, точно загорелой. И ее зеркальный двойник – тоже.

Потом из верхнего ящика комода появлялись шарфы – оранжевые, желтые, алые – легкие, как лепестки свечного пламени, совсем прозрачные. Один или два шарфа мама набрасывала на себя, как платье или плащ, другие начинали вдруг виться и летать вокруг нее. Она даже распускала вечный «балетный» пучок, и каштановые волосы тоже вились, кружились, просверкивали золотыми искрами. И язычки над свечами колебались и дрожали, повторяя мамины движения. Точно они были кордебалетом вокруг порхающей посреди них примы. А если смотреть сквозь полусомкнутые ресницы, лепестки пламени разрастались, сливались – и казалось, что мама танцует внутри гигантского костра. Или камина. Как саламандра. Это было очень красиво. В жизни так не бывает. Только в сказке.

Мама репетировала эту премьеру так увлеченно, что даже как будто забывала про Марка. Не запрещала смотреть, не гнала из комнаты. Глаза, даже обратившись в его сторону, словно бы не замечали столь ненавистного ей «постороннего свидетеля», не видели ничего, кроме плещущегося в них пламени.

Забившись за комод, Марк глядел на разворачивающееся перед ним волшебство так пристально, что уставали глаза. Он прикрывал их – там, в красноватой полутьме, на изнанке век продолжали мерцать и клубиться все те же алые блики. Убаюканный их неуловимой и непостижимой пляской, он погружался в зыбкую дремоту, потом открывал глаза – и видел тот же танец въяве, – и веки опять потихоньку смыкались.

Так бывало почти каждый вечер.

Кроме одного.

Последнего.

До премьеры оставалось всего несколько дней…

Марк помнил, что проснулся – или показалось, что проснулся – оттого, что кто-то его душил. Как будто в рот и нос запихали колючее шерстяное одеяло. Злое, царапучее, так что вместо вдоха получался только кашель. Наверное, ему все-таки показалось, что он проснулся. Потому что глаза не открывались, как будто их тоже замотали тем же кусачим одеялом. И когда их все-таки удалось разлепить, он ничего не увидел.

Комнаты не было. Вместо нее вокруг колыхался душный серый войлок, в котором метались рыжие и алые сполохи, очень похожие на язычки свечей, только гораздо больше. Не язычки, а целые язычищи. Марку стало страшно, что язычищи, которые вдобавок еще и трещали и даже свистели, сейчас его слизнут, он попытался сжаться в самый-самый маленький комочек, чтоб стать совсем незаметным… и обо что-то стукнулся локтем. «Что-то» оказалось боковой стенкой комода. Стенка была темная, тяжелая, привычная, даже царапины были все те же. Хотя разглядеть их было трудно, глаза щипало невыносимо. Стенка уходила вверх, и там, где она заканчивалась, начинался душный серый войлок. И еще там стояла стеклянная балерина. Почему-то она светилась и сверкала, как золотая.

Марк приподнялся, закашлялся, схватил теплую сверкающую фигурку, стиснул в кулачке, прижал к груди… почему-то вокруг стало темнее, оранжевые сполохи казались теперь темно-багровыми, а серый войлок и вовсе сделался почти черным. «Одеяло» закрыло теперь и уши. Это было неприятно, зато не стало слышно, как в серой мгле и сполохах что-то трещит.

Он дотянулся до двери, подцепил ногтями толстый занозистый край, потянул… еще раз… дернул – стало совсем темно… почти совсем… Дверь приоткрылась. Цепляясь за стену, за косяк, еще за что-то, Марк вывалился в коридор. Точнее, за дверь, потому что и коридора тоже не было – так же как за спиной не осталось комнаты. Вместо коридора висел такой же серый, почти черный войлок, и такое же кусачее одеяло лезло в рот и в нос, закладывало уши, царапало глаза.

Привалившись лопатками к стене, Марк сполз на пол. Стало чуть-чуть полегче. Как будто можно было уже не пытаться вдохнуть через колючее одеяло, и глаза щипало вроде бы меньше – если не стараться что-то разглядеть. Зачем стараться? Все равно же ничего не видно. В голове что-то тонко, тихо зазвенело, это было гораздо лучше, чем треск и шипение. И совсем не страшно. Почти совсем. Сейчас он немножечко отдохнет и попробует вылезти из этого серого и кусачего. Вот посидит и попробует. Совсем немножечко посидит…

Из войлочных клубов вдруг вылезло что-то большое, бесформенное – вроде чудища в «Аленьком цветочке». Только в сказке чудище потом превратилось в принца, но в жизни ведь так не бывает. По крайней мере так всегда говорила мама: никаких принцев, одни сплошные чудища, зазеваешься, утащат и сожрут со всеми косточками. Марк прижался к стене – может, не заметит, не утащит, не съест?

Но совсем не дышать еще не получалось, а колючее «одеяло» забилось уже в самое горло, и никак, никак невозможно было не кашлять. Ну что тут делать?!

Чудище зарычало, протянуло к Марку лапы – здоровенные, как у хоккейного вратаря (он видел по телевизору) – заухало, подхватило его на руки…

Да, наверное, ему все-таки только показалось, что он проснулся. Наверное, и войлок, и чудище с лапами ему просто приснились.

Ведь только во сне может быть, что ты зимой на улице без пальто, без шапки, без валенок. Но тебе совсем не холодно, потому что вместо пальто и шапки ты замотан в одеяло, и это гораздо лучше, гораздо теплее, чем пальто. Конечно, это был сон. Наверняка. Наяву никто не сидит на снегу, завернувшись в одеяло.

Этот новый сон был гораздо лучше, чем предыдущий, про серый клубящийся войлок и оранжевые трескучие сполохи. И одеяло было совсем не колючее, оно не царапалось, не лезло в нос и в горло, в нем было мягко, тепло и спокойно. В горле еще першило, но кашель как будто утих. В ушах все еще немного звенело, и перед глазами плавали кривые желтые круги и полосы – как обрывки ниток.

В большую белую машину засовывали длинные носилки, накрытые белым, из-под которого высовывалось что-то черное. Вокруг носилок суетились какие-то люди в синем и в зеленом.

– Да где там! – сказал кто-то рядом. – Ладно, хоть малец в коридор выползти успел. Дыму наглотался, конечно, но вроде в порядке.

– И куда его теперь?

– Да у него бабка! – завопил еще один голос, вроде бы знакомый. Марк скосил глаза и увидел соседа дядю Ваню, на которого тоже было напялено что-то вроде одеяла. – Знаете, какая! Я скажу, я… у ней телефон есть! У меня записан… – Дядя Ваня вдруг замолчал. – Там… в коридоре… на стенке записан… Но вы ж найдете? Такая бабка, что ух!

Нос и лоб пощипывало морозом, а спине было тепло. Надо же, какое мощное одеяло, подумал маленький Марк и завозился, поворачиваясь, чтоб посмотреть, что там, за спиной…

В черное небо поднимался гигантский огненный цветок: алый, оранжевый, золотой. Очень красивый. Марк вдруг вспомнил про стеклянную балерину, шевельнул пальцами – фигурка была на месте, в прижатом к груди кулачке. Он вытащил ее на минуточку, взглянул – теперь балерина уже не светилась золотом, стала такая же, как была всегда. Марк вздохнул и снова стал смотреть на взметывающийся к небесам цветок.

Куда потом подевалась та музыкальная шкатулочка? Должно быть, прячется в одном из уголков бабушкиной квартиры – в секретере, в гардеробе, в книжном шкафу или на антресолях. Марк даже не пытался ее отыскать. Почему-то она потеряла свою прежнюю притягательность, перестала быть волшебной, забылась.

Как и мама.

Марк до сих пор не понимал, как так вышло, что он, маленьким так страстно маму любивший, потом почти ее не вспоминал. Почему-то вспоминать было тяжело и неприятно, как будто опять кто-то начинал его душить. И глаза щипало нестерпимо, и кашель начинался невыносимый и неудержимый. Лучше было не вспоминать. Как будто мама осталась там, в серых войлочных клубах, в огненном цветке, пылающем на месте их дома. Осталась – и все. А теперь – другая жизнь. Не хуже, не лучше, просто другая.

Квартира была (впрочем, почему – была? она и до сих пор такая) просторная, солидная, внушительная. Такая же, как список бабушкиных регалий – заслуженная, народная, и еще такая, и еще эдакая. И пусть большинство титулов было заработано в период уже преподавательской, не танцевальной деятельности, не важно, звания есть звания. Не за красивые глаза те звания давались – за упорную, бесконечную и почти беспрерывную работу. Ну и квартира тоже.

Кроме тяжелых глянцевых «Легенд и мифов Древней Греции» с тонкими, словно летящими рисунками, тут было еще много – много-много, очень много! – книг. Громоздкий мрачноватый шкаф, дверцы которого искрились гранеными стеклами в латунных переплетах, был забит плотно, так что книги приходилось доставать с немалым усилием. Да еще нужно было точно запомнить, откуда вытащил – ряд моментально смыкался, а нарушений установленного порядка бабушка не терпела, утверждая, что все беды – от расхлябанности. Тома в шкафу стояли ровным строем, ни на миллиметр вперед или назад – увесистые, внушительные, многие с ятями и ерами, оставшиеся от каких-то неведомых прошлых бабушек и дедушек.

Книжки попроще «жили» на стеллаже в коридоре – высоком, под самый потолок. Чтобы добраться до верхней полки, приходилось залезать на стремянку. Можно было усесться на верхней ступеньке и вытаскивать одну книжку, другую, третью, листать, возвращать на место – пока не попадалась какая-нибудь, от которой невозможно было оторваться…

Может быть, думал иногда Марк, он и маму не вспоминал из‑за того, что, поселившись у бабушки, с головой ушел в чтение? Там был не просто другой мир – там было множество других миров. И каждый звал своим особенным голосом, манил собственными, непохожими на других красками и ароматами.

И вот еще странность какая. Почему-то свои «писания», свои бесконечные строчки на бесконечных белых листах он никогда не связывал с разноцветной чередой корешков на книжных полках. Даже когда начал – это уже лет в двадцать пять, наверное? – писать что-то более-менее связное, даже тогда ему ни разу не мнился, не мечтался, не снился томик с собственным именем на обложке. И Татьяне он свою рукопись вручил вовсе не потому, что она была издатель, и в мыслях не было. И когда она сказала «очень даже ничего», он – вот уж действительно аберрация сознания, – задыхаясь от нестерпимого, незнакомого счастья, тем не менее не осознал, что «с этим можно работать» означает «в печать». Вот просто в голову не приходило, и все тут. Книжные полки не имели, не могли иметь никакого отношения к его «бумагомаранию».

Интересно, а что сказала бы бабушка, увидев на полке – на своей книжной полке – его романы? Марк до сих пор не привез в это логово, в этот «музей» ни одного своего томика – ему все казалось, что она бы подобного «беспорядка» не одобрила.

Каждые две недели, по воскресеньям, если не было срочных репетиций, повторялся один и тот же ритуал. Бабушка тщательнее обычного одевалась (не столь парадно, как, скажем, на премьеру, но туфли или сапоги – смотря по сезону – начищались до витринного блеска, а стрелкой костюмных брюк – юбок бабушка почти не носила – можно было резать хлеб), причесывалась (волосок к волоску!), пристраивала сверху шляпку с вуалеткой. Шляпка напоминала тюбетейку, только без узоров и с плоским донцем, и называлась почему-то «ток». Марк как-то раз даже забеспокоился, разве можно «ток» носить на голове, ведь розетки трогать запрещено строго-настрого, ток может убить. Бабушка объяснила, что между шляпой и электричеством нет ничего общего, это просто совпадение французского слова и русского, но Марк все равно немного боялся.

Довершали наряд шелковые, бронзово поблескивающие митенки – черные митенки бабушка считала вопиющей, непозволительной банальностью – или лайковые перчатки. С улицы доносился короткий гудок клаксона – весть о поданном такси…

Возвращалась бабушка к вечеру. Не особенно поздно – зимой, правда, было уже совсем темно, а летом обычно еще и сумерки не начинались, – но очень усталая, словно постаревшая и даже как будто сгорбленная. Хотя этого, разумеется, быть не могло: чтобы бабушка сгорбилась – это немыслимо, так не бывает, как не бывает, к примеру, не текущих ручьев. Если ручей перестал течь, то это уже не ручей, а лужа или болото.

Бабушка снимала шляпку с электрическим названием, стаскивала митенки или перчатки, переодевалась в громадный шелковый халат с синими и зелеными драконами.

Доставала из буфета пузатую бутылку, наливала в широкий, похожий на бочонок бокал – довольно много, до середины – и долго, долго сидела на кухне, время от времени покачивая бокал перед собой и пристально вглядываясь в округлые бока, за которыми переливалось жидкое золотое пламя.

– Мама умерла? – спросил как-то Марк.

Бабушка помолчала, покачала головой, вздохнула:

– Лучше бы умерла. Чем так…

Она никогда его не обманывала. Вообще презирала ложь. Умолчать о чем-то – да, это допустимо, умалчивать в этой жизни приходится о многом, хотя бы из вежливости. Но солгать?! Все равно что из помойного ведра пообедать. Так она говорила. И губы поджимала брезгливо.

Однажды бабушка взяла Марка с собой.

Они довольно долго сидели на неудобных стульях в скучной квадратной комнате. От стен, выкрашенных болотно-зеленой краской – до высоты роста, дальше шла отделенная коричневой чертой побелка, – от желто-серого линолеума, от вделанных в потолок унылых белых плафонов почему-то хотелось зевать. В стене напротив была дверь – филенчатая, белая, не очень аккуратно покрашенная – на железной ручке виднелись белые капли и потеки.

Потом дверь открылась: санитар в синей робе, больше похожий на плотника или водопроводчика, чем на медицинского работника, привел странное маленькое существо. Халат свисал вокруг хрупкого тела, как пустая тряпка, как будто внутри вовсе ничего не было. Но снизу из-под серой тряпки высовывались ноги в коричневых шлепанцах, значит, тело все-таки было. Сверху халат увенчивала крошечная головка, туго повязанная серым в крапинку платочком. Все вместе было похоже на гигантскую ночную бабочку.

– Зачем?! – зашипела «бабочка» страшным свистящим и одновременно хриплым голосом. – Зачем ты его притащила?! Он мне все испортил… он меня… меня нет… нет… нет меня!!! Полюбоваться привела?! Ненавижу!

Посреди свистящего шепота «ж» прозвучало звонко, пронзительно, страшно – как хищный вой бормашины: она еще не впилась, и рот еще можно закрыть, но нельзя, нельзя, и острое блестящее сверло жужжит уверенно и неотвратимо, придвигаясь все ближе, ближе и ближе…

Она… или оно?.. существо повернулось к Марку, под низко надвинутым платочком распахнулись, сверкнули глаза – и личико преобразилось, разгладилось, засветилось. А глаза… глаза горели жарким, обжигающим, нестерпимо живым огнем.

– Мама? – прошептал Марк. – Нет…

Из серых тряпичных «крыльев» высунулась скрюченная коричневая лапка – тоже как у бабочки – и она (мама?!! нет!!!) шагнула к Марку, попыталась замахнуться…

Он не мог двинуться с места.

Синий санитар в один шаг оказался рядом, крепко взял за «крыло», под которым скорее угадывался, чем был виден, острый локоть, остановил движение, потянул назад, покачал головой:

– Вам лучше уйти.

Всю дорогу до дома бабушка молчала. И Марк молчал. Не было слов, чтобы сказать, спросить, не было на свете слов, которые годились, чтоб хотя бы назвать то, что осталось там, среди болотно-зеленых стен, под круглыми белыми плафонами, за белой филенчатой дверью. Осталось там – и в то же время осталось и с ним, то начиная саднить чуть ниже горла, то шелестя, шипя, скрежеща в ушах, то царапаясь за глазными яблоками, сколько ни сжимай лоб, не помогает.

И после они тоже никогда об этом не говорили. И водить Марка в интернат бабушка больше не пробовала. До самой своей смерти.

Она умерла… черт, какой же это был год?.. кажется, Татьяна как раз сообщила, что беременна… или нет, конечно же, нет, Татьяна появилась в его жизни позже. Да, точно – позже. Они ведь вместе жили в бабкиной квартире – ну сколько-то там – и никого, кроме них, там не было.

Впрочем, и это тоже не важно.

Когда бабушка умерла – вот просто не вернулась с очередной репетиции, упала прямо там, в зале с зеркальной стеной, роялем в углу и длинными палками вдоль стен, – Марк, отстояв все полагающиеся похоронные ритуалы, выслушав тысячи хвалебных слов в ее адрес и столько же соболезнующих в свой, почувствовал…

Странное облегчение он почувствовал, чего перед собой-то притворяться. Пустая – без никого! понимаете, без никого! никто не скажет, что чашка стоит не на месте, – квартира была как берлога. Укрытие.

Хотя бабушку было все-таки жаль.

Один из кустов – на самой границе фонарного света и окружающей тени – зашевелился, точно в нем, меж мерзлых прутьев, у самой земли что-то ворочалось. Марк поежился – не то от очередного порыва ветра, не то от непонятной тревоги. Да ладно, что там может быть внутри куста?

Ветки задергались, в световом круге появилась кошка. Довольно тощая, недовольно дергающая плечом и брезгливо поджимающая лапы. Трехцветная, с неожиданным удовольствием отметил Марк. Это к удаче.

Символ удачи, даже не взглянув в его сторону, гордо прошествовал к соседнему со сквериком дому. Даже спина символа выражала независимость и презрение ко всему окружающему, тем более к торчащему столбом возле замерзшего сквера человеку. Ты кто? Прохожий? Вот и проходил бы. А я тут живу, тут все мое, а ты мне без надобности и вообще неинтересен. Вот если бы у тебя в кармане была, к примеру, сосиска…

Марк улыбнулся собственным мыслям. И вовсе не такой уж этот скверик унылый. Просто сезон не самый симпатичный. Вот скоро снегу насыплет, будет красота…

Старуха появилась перед ним внезапно – жуткая, вся в каких-то клочьях, больше похожая на куль тряпья, чем на живого человека. Торчащие из-под намотанного на голове платка седые космы взметывались от порывов мозглого ветра, как змеи на голове Медузы Горгоны. Марк подумал, что мешает «Медузе» пройти, отшагнул в сторону – каблук поехал на подвернувшейся ледышке, – но старуха, даже не пытаясь его обойти, встала чуть не вплотную, точно в землю вросла, забормотала что-то невнятное и, должно быть, оттого жуткое. Точно одна из макбетовских ведьм: «Шерсть кожана, зуб собачий, все в котел лети скорей!»

Он даже обернулся невольно – не видать ли еще двоих, таких же. Хотя и одной-то, если честно, было многовато.

Никого, впрочем, не было. Ни в скверике, ни в кривящемся промороженном переулке, ни в провалах между редкими домишками.

Сгорбленная, с криво втянутой в перекошенные плечи головой, старуха не доставала ему даже до плеча. Но казалось, что глаза – острые, пронзительные – смотрят из-под надвинутого на самые брови драного платка прямо в упор. Или даже свысока.

Кого-то она Марку напоминала. Вот только – кого?

Наверное, Азучену из «Трубадура». Он не слишком жаловал оперу, но наиболее значительные шедевры, разумеется, знал – писатель все-таки, а трагедия есть трагедия, даже когда в ней зачем-то поют. Ему, кстати, всегда казалось странным, что Азучену гримируют старухой. Если в начале событий она юная мать, а к финалу ее сыну должно быть лет двадцать, значит, самой ей никак не больше сорока – крепкая, почти молодая женщина. Но во всех постановках Азучена – непременно жуткая древняя старуха, вроде макбетовских ведьм. Может, потому что клокочущая в ней ярость выглядит тем страшнее, чем дряхлее оболочка?

В безумных глазах подступившей к нему старухи жарко горела такая же ярость, что и у оперной мстительницы.

Или не ярость? Веселье?

Он тряхнул головой, отбрасывая наваждение, неуверенно двинул рукой – коснуться: полно, да настоящая ли она? Может, морок?

Старуха не то рыкнула, не то взвизгнула – точно он не кончиками пальцев ее коснулся, а раскаленным железом, – протянула на мгновение руку, точно собираясь схватить, отдернула, метнулась в сторону, назад, в пляшущие над сквером жидкие вихри ледяной крупы.

Марк кинулся следом, опять поскользнулся, споткнулся, едва не рухнув на хлипкое ограждение, выровнялся, зашагал осторожнее.

Старуха исчезла. Как и не бывало. Хотя деться ей было вроде бы некуда. Она же старуха! И он, здоровый, молодой еще мужик, не сумел догнать? На метле, что ли, улетела?

Или померещилась?

* * *

Марку казалось, что внутри него все смерзлось в единый монолит. Как будто – вот руки и ноги вроде бы наличествуют, все-таки хоть как-то он двигается, а посередине – сплошной лед, одним куском: сердце, легкие, что там еще есть. Кажется, уже ничего и нет, одна сплошная сосулька. Разве может человек жить, если у него вместо сердца – сосулька?

Очень хотелось выпить чего-нибудь горячего. Чаю, кофе, да хоть компоту – лишь бы горячего. Или даже просто – выпить. Чтоб почувствовать, как внутрь льется жидкий огонь, как растапливается, тает смерзшийся комок, как расправляются застывшие легкие, как горячая волна обжигает, омывает, оживляет упертую в ребра неудобную ледяную глыбу, превращая ее если не в пламенный, то хотя бы просто в мотор. В живое сердце. Вздрагивающее от предчувствий и замирающее от страха – но живое.

В трех кварталах от скверика обнаружилось кафе – маленькое, дружелюбно подмигивающее тремя теплыми красноватыми окнами-витринами. На среднем подоконнике – там, в уютном тепле, в обрамлении первых морозных узоров и кирпичного цвета штор спала кошка. Очень похожая на ту, трехцветную, что напугала, а после обрадовала его в скверике. Ну надо же! Прямо какой-то день счастливых примет. Ну или что-то в этом роде.

Что-то в этом роде трехцветной кошкой не исчерпалось. Размышляя, что лучше взять: горячего кофе и коньяку или чаю (непременно с лимоном!) и рому… или все-таки коньяку? – Марк обнаружил в карте предлагаемых «кошачьим» кафе напитков глинтвейн. Что может быть лучше? Жизнь явственно и неуклонно начинала налаживаться.

Грея руки о горячую глиняную кружку, из которой умопомрачительно пахло лимоном, вишней и какими-то степными травами – как в летний полдень на сенокосе, честное слово! – он оглядел небольшой зал.

Сердце – да, вместо сосульки за ребрами обнаружилось нормальное живое сердце, и оно – екнуло. Провалилось куда-то, вернулось и стремительно взмыло ввысь, затрепетало где-то в горле.

За угловым столиком сидела невысокая тоненькая девушка в бирюзовом свитерке. Ох. Не может быть!

В театре она выглядела по-другому: резкий, сценический, грим, затянутые в традиционный балетный узел волосы делали ее строже и даже вроде бы старше. Сейчас светлые волосы, лишь слегка прихваченные двумя заколками, свободно вились на висках и над чистым лбом. Как нимб. И лицо, освобожденное от грима, казалось совсем юным. Но не узнать ее было невозможно. И тем более невозможно было сделать вид, что ничего не случилось.

Поколебавшись с минуту, Марк подошел к угловому столику:

– Добрый вечер. Вас ведь Полина зовут? Простите мою бесцеремонность. Вы меня не помните, наверное. Я был с Евгением Геннадьевичем на премьере, когда вам стекло в пуанты…

В стеклянной чашке золотился зеленый чай, на блюдечке лежали два сухих крекера и половинка третьего. Натюрморт показался Марку ужасно трогательным.

– Ой! – румянец залил нежное лицо так стремительно, точно где-то внутри зажгли красную лампочку. – Я… я помню. Простите. Я вам нагрубила, да? Простите.

– За что же? – Марк улыбнулся, понимая, что продолжения «шляются тут всякие» не будет. – Это же ваш театр. И, должно быть, посторонние за кулисами изрядно надоедают. Я гулял неподалеку, замерз ужасно, вот зашел погреться. Никак не ожидал вас тут встретить. Вы тоже гуляли?

– Я… я здесь живу. – Она наконец посмотрела прямо на него, не утыкаясь взглядом в стол, не пряча глаз.

Марку показалось, что его озарило голубым сиянием – как будто в распахнутых глазах девушки были спрятаны светильники.

– Прямо в кафе? – неловко пошутил он.

– Что вы! – Она улыбнулась слабо, но почти нежно. – Тут рядом что-то вроде общежития. Раньше, говорят, студенческое было, института культуры, кажется. А потом как-то все поменялось. Тут и из оркестра живут, и наших много.

– Но это же очень далеко от театра.

– Да нет, ничего. – Теперь улыбка была смущенной. – Не близко, конечно, чуть не час на дорогу, а бывает и больше, когда пробки. Особенно зимой. Некоторые девочки вскладчину квартиры поближе к театру снимают. Но даже вскладчину – все равно дорого, это только кому родители или еще кто-нибудь помогает. И… нужно ведь заниматься каждый день, понимаете? Ну, классы, разминку то есть, можно и в комнате делать, для экзерсисов много места не нужно, а по-настоящему репетировать… Только если в театре, но там вечно все занято. А в общежитии свой зал есть. Правда, там совсем холодно и паркет ужасный, но все-таки лучше, чем ничего. Только его на ночь закрывают зачем-то. Одна вахтерша добрая, она разрешает, только, говорит, чтоб ни-ни, никому. А другие три – ни за что не пустят, ночью, говорят, спать надо, а не прыгать, как козы.

И Марк отважился:

– Полина, мне вас небеса послали! Не смейтесь, я сейчас объясню. Я ведь писатель. И сейчас пишу роман как раз о балете. Конечно, я в этом не совсем профан, но все мои знания, если можно так сказать, с другой стороны оркестровой ямы. Но этого же совершенно недостаточно! – Он говорил торопливо, словно опасаясь, что его остановят, прервут, что невероятное сегодняшнее везение упорхнет, как не бывало. – Мне так не хватает… ну… взгляда изнутри балетной труппы, что ли? Вот даже то, что вы сейчас про общежитие сказали. Мне про репетиционный зал, наверное, и в голову бы не пришло! – Марк лукавил, конечно, ему ли, даже если он плохо помнил мамины времена, но все-таки выросшему практически на руках балетного педагога, ему ли не догадаться о необходимости места для ежедневных упражнений. Но вот про взгляд изнутри труппы он не преувеличивал ни на грамм. Ну и лицо, конечно. Да, его Алина-Ангелина должна выглядеть именно так. И если есть хоть малейшая возможность видеть свою героиню въяве, со всеми улыбками и гримасками, со всеми жестами и поворотами, ни в коем случае нельзя такую возможность упустить. – Может быть, вы не откажетесь уделить мне некоторое количество своего времени? Хотя бы сейчас. Ну и, может быть, как-нибудь еще потом. Не отказывайтесь! Пожалуйста! Это очень, очень важно! Правда… какие-то мои вопросы могут показаться… ну… слишком личными. Или даже неприличными. Это не потому, что у меня нездоровые фантазии, честное слово! – Он постарался вложить в улыбку всю доступную ему умильность. – Не сердитесь, ладно? Ну как, вы не откажетесь со мной поговорить более-менее откровенно?

– Ну… я не знаю… – Полина чуть сдвинула брови, провела пальцем по краю стола: в одну сторону, потом в другую. – Я, конечно, с радостью помогу, если это нужно. Но… мне совсем не хотелось бы сплетничать, понимаете?

За окном, за темным незамерзшим овалом, окаймленным нежно-лохматыми веточками морозных узоров, застыла какая-то тень, как будто кто-то снаружи наблюдал за тем, что происходит внутри. Пристально, недобро. Марк даже поежился. Тьфу, пропасть! Что это я сегодня, точно нервная барышня, вздрагиваю? О том ли мне сейчас беспокоиться нужно? Мне бы девушку не спугнуть.

– Ну почему же сплетничать? – проникновенно, почти просительно проговорил он. – Мне ведь не нужно знать, кто конкретно что говорит и делает. Меня интересует… атмосфера, если можно так сказать. Настроение. Даже вот это самое стекло в пуантах. Вы-то наверняка ведь догадываетесь, кто это сделал, правда?

Полина опустила глаза и с некоторой заминкой кивнула.

– Я так и думал. Но я же при этом не прошу назвать фамилию. Хотя… если это важно… я могу поговорить с Ген-Геном. Ну с Коршем.

– Нет-нет, что вы! – Она словно испугалась. – Не нужно. Я сама…

Это «я сама» показалось Марку тоже очень трогательным. И очень похожим на его Алину.

– Ну не нужно так не нужно, – примирительно улыбнулся он. – Это я к тому, что мало ли какая помощь может понадобиться. Ведь я-то вас именно помочь прошу. Ну и, конечно, это не имеет никакого отношения к сплетням. В конце концов, я ж не собираюсь спрашивать пофамильно, кто с кем, простите, спит или еще что-нибудь такое. Хотя, знаете, что было бы действительно интересно? – Марку подумалось, что сейчас – отличный случай вызвать девушку на откровенность, он ведь только что предупредил о «неприличных» вопросах, и она не слишком этого испугалась. Значит, надо ковать железо, пока горячо, вдруг в следующий раз она начнет смущаться. Да и будет ли еще этот следующий раз? Надо пользоваться случаем, пока он есть, потому что, кажется, эту девушку ему и впрямь «боги послали», не просто же так у нее даже имя почти такое же: в романе Алина, тут Полина. Если он сейчас ее упустит, никогда себе этого не простит. – Ни для кого не секрет, – он вздохнул, точно собственные слова его огорчали, – что вокруг балета… ну, скажем, в разговорах о балете упоминается немало грязи. Не возражайте, я не пытаюсь принизить искусство. Я сказал «вокруг». Вокруг любого публичного искусства всегда было и будет много… всякого. А в балете столько красивых девушек и юношей, одно это создает питательную почву для всевозможных злоупотреблений. Тем более там, где конкуренция высока. Наверняка ведь вам известны случаи, когда танцовщики ради карьеры пользуются в том числе и не самыми приличными способами. Кого-то вынуждают, кто-то и по собственной инициативе себе дорожку простынями выстилает, ну это, насколько мне известно. Во всяком случае многие годы было вообще традиционным, не знаю, как сейчас, хотя есть несколько известных фамилий… впрочем, это не важно. Мне интересно, насколько подобная практика… обыкновенна. Сексуальное сопровождение – это непременный атрибут балета? На это смотрят – ну я имею в виду ваших коллег – как на неизбежность? Вот вы сами что по этому поводу думаете?

– Пробиваться на сцену через чью-то постель – ну так бывает, конечно, но это… – Полина опустила глаза и покраснела.

Она очень хорошо умела краснеть. А что вы хотите? Нередко это единственный способ смягчить, а то и вовсе свести на нет неприятную ситуацию. Хорошо тем, кого в жизни балуют и защищают. А если заботиться о себе приходится исключительно самой – потому что кому ты вообще нужна? – тогда поневоле выучишься всяким… штукам. Балеринам, конечно, преподают основы актерского мастерства – все-таки сцена, не хухры-мухры, – но именно что «основы». Так, по верхам. А краснеть по заказу не так-то просто. Но Полина умела. Даже немного гордилась этим – в глубине души. Во-первых, потому что глупо подобное умение рекламировать, о таком никто знать не должен. Во-вторых, никто не должен знать, откуда оно взялось. Унизительно. Гадко. Именно ощущение полной беспомощности перед унижением и вызывало краску на ее щеках: не стыд – скорее гнев. Даже бешенство.

Полина была тогда совсем маленькая – лет пяти, кажется. В детский сад ходила. И мегера-воспитательница застала ее как-то раз в углу детсадовской площадки – с мальчиком. Полина до сих пор помнила, как он, смущаясь и опуская глаза, протянул ей помятую в кармане шортиков конфету. Мальчик был очень красивый: с разными глазами, правый карий, левый зеленый, и волосы у него выгорели странными пестрыми прядками – как перья! А еще у него была дырка на месте одного из передних зубов, и он в эту дырку свистел так, что на другом конце улицы можно было услышать! Необыкновенный мальчик! И Полина, тоже смущаясь, конфету взяла. Но тут налетела эта… Почти волоком потащила Полину на детсадовскую террасу, собрала всех вокруг нее и чуть не час читала мораль. Да что там – мораль! Мерзкий, отвратительный монолог, посвященный тому, кем и чем станет Полина в будущем, поскольку «приличные девочки на мальчиков не вешаются». Разве она вешалась? «Позорище» и «бесстыжая» были самыми безобидными словами из вылитого на нее ушата грязи. Полина стояла перед рассаженной по кругу группой и слушала. Ей было невыносимо стыдно и мерзко. Вообще невыносимо. Впервые она тогда почувствовала вкус настоящей ненависти. Если бы только она была не такая маленькая – она бы убила эту отвратительную злющую тетку! Да и мальчику бы не поздоровилось – ему-то воспиталка почему-то только и сказала: «Доступные девочки – не самая подходящая компания. Запомни это!» И все.

Полина не знала, что там запомнил тот мальчик, но она сама – она запомнила эту историю крепко-накрепко. А мальчик, кстати, ни слова не сказал ни в свою защиту, ни тем более в защиту Полины. Ну и, значит, что толку от них, от мальчиков? Цветочки подарить – это они могут. Слова красивые сказать – тоже. Некоторые из них, по крайней мере. Но ждать от них хоть какой-то поддержки в действительно серьезных случаях – глупо и бессмысленно. Вот использовать их, как научил последующий опыт, вполне можно: «мальчики» – существа до идиотизма однообразные и потому предсказуемые. Но рассчитывать – да ни в коем случае! Ну ничего! Она и сама отлично справится. И мерзкой мегере отплатит за все. Надо только стать знаменитой и богатой. Правда, к тому моменту, как Полина станет знаменитой и богатой, мегера, вероятно, успеет превратиться в старую толстую жабу. Но это еще и лучше – сама-то она будет молода и прекрасна, одно это уже можно считать достойной местью. А можно и вовсе наплевать – просто съездить полюбоваться, какой развалиной стала та, что была когда-то полной хозяйкой положения, и тихо порадоваться.

До сих пор, вспоминая тот «круг позора», Полина чувствовала, как бешено начинают гореть щеки. Даже слезы, если дать воспоминанию волю, не замедлят.

Но сейчас заблестевшие от слез глаза, пожалуй, – лишнее. Довольно краски смущения.

Полина вздохнула, точно справляясь с волнением:

– Не подумайте, я никого не осуждаю. Просто это не для меня. Унизительно как-то. Перед собственным зеркалом стыдно. Неужели я сама ничего не стою?

Она подняла глаза и улыбнулась Марку.

Это была улыбка чистой искренней девочки, всем сердцем отдающейся избранному Служению. Или избранной для Служения? Впрочем, какая разница.

Внутри заворочалась ледяная иголочка. Все-таки врать Полина не любила. Но не откровенничать же! Да и вопрос дурацкий. Этот писатель что, с Луны свалился? Неужели правда верит, что были бы талант и упорство, а прочее приложится? Как же! Вылезешь из кордебалета без протекции, ага! Двадцать восемь раз! Да хоть ноги до колен в репетиционном зале сотри, а без протекции даже в приличный театр не попадешь. Пристегнут после училища в какую-нибудь музкомедию, так и будешь там всю жизнь – а балетный век короток, ох как короток! – пляски поселянок да бальную массовку изображать… А то и вовсе до ночных клубов докатишься.

Так что покровитель у Полины, конечно, был. Куда денешься. Балет – жестокая игра, и правила ее написаны давным‑давно. Ой, вот только не надо про Плисецкую или еще кого-нибудь в этом роде! Если бы не «собственный» композитор, Великая Майя так и крутилась бы «у воды». Наверняка. Уж в этом-то Полина была точно уверена.

Впрочем, покровитель – это громко сказано. Ее Венечка – Вениамин Борисович со смешной фамилией Мельничук – занимал средней руки должность в одном из культурных департаментов, законную супругу и двоих, как это именовалось в русских романах, прелестных малюток считал своей незыблемой опорой, а Полину «держал» (ну да, как рыбок и попугайчиков в доме держат), что называется, для красоты. Венечка был, в общем-то, не жаден, подарки дарил, даже шубку купил, на курорт иногда вывозил. Но даже квартиры не снял! Свидания устраивал в каких-то частных гостиницах, вызванивая Полину «под настроение» – обыкновенно после приятельских вечеринок. Пытался, было дело, и в сами вечеринки (даже банные!) ее затаскивать, но тут она провела решительную черту: для походов в баню и тому подобных мальчишников существуют девочки по вызову, а ей, Полине, со своей репутацией еще жить и жить. О нет, она вовсе не выставляла Венечке ультиматумов – небезопасно это – «черту провела» исключительно традиционными женскими способами: вздыхала, всхлипывала «я так не могу», глядела глазами раненого олененка. Кому такая на мальчишнике нужна? Время от времени он еще пытался куда-нибудь ее «вытащить», но не особенно настойчиво. Венечка был, в общем, человеком довольно мирным, не то что некоторые. Вон девчонки иногда такое рассказывают, жуть берет. А Мельничук – ничего, к извращениям всяким не склонен и вообще довольно безобидный.

Связь их началась практически случайно. Ну вот само собой как-то получилось. И так же само собой тянулось. Помогать с карьерой Венечка, разумеется, вовсе не собирался. Не столько потому, что не хотел, сколько попросту не мог ничем помочь. Невелика сошка.

Но вот испортить Полине жизнь – это он вполне мог. Достаточно ведь два-три словечка директору шепнуть. Ген-Ген, конечно, сила, его так просто не нагнешь. Но ссориться с любым из «культурных» чиновников из‑за двадцать восьмой виллисы (да-да-да, однажды Полина танцевала «Жизель», сказочно повезло) – да что вы! Задвинет в третий состав, и что дальше? Хоть до посинения репетируй, никто твоих стараний не оценит. Полина готова была до бесконечности отрабатывать любое движение, от элементарного малого батмана до двойных фуэте (честно говоря, для двойных ей катастрофически не хватало темпа, но она непременно справится, непременно), отрабатывать до абсолютной идеальности. Но что толку в безукоризненной технике, если этого никто не увидит? На одном упорстве и трудолюбии далеко не уедешь. Надо, чтоб заметили. Постановщики, балетные критики, зрители. А чтоб заметили, надобно оказаться на виду.

Тогда, за кулисами, стискивая в руках злополучные пуанты (эх, вот бы ткнуть ими в щекастую директорскую физиономию, чтоб понял, чтоб оценил наконец!) – Полина взглянула на Вайнштейна лишь мельком. Да и не знала она тогда, что он – Вайнштейн. Так, отметила про себя: ага, раз Ген-Ген его за кулисы привел, значит, не самая мелкая сошка, надо выяснить, кто таков. Ну и внешне очень ничего себе – высокий, худощавый, глаза горят. Приятный. И явно не из «простых».

Но в тот момент ее целью был только Корш. Стекло в пуант она, разумеется, насыпала сама. И палец поранить не пожалела: кровь сама за себя говорит, и объяснять ничего не нужно. Безымянный палец, на руке – что она, идиотка, на ногах травмы устраивать? И уж конечно, она в пуанты ногу без проверки никогда не совала, а то ведь довольно крошечного пореза или укола – и поди-ка, встань «на пальцы», да еще и с небесной легкостью. Ссадины и потертости – тоже больно, но это дело привычное, а порезы – совсем другое. Нет-нет, сперва рукой надо пощупать. Однажды, кстати, стекло и в самом деле было. Небось Анька-змея постаралась! Они были с Полиной из одного выпуска, но Аньку всегда хвалили чуть больше. Павленко – то, Павленко – се! Подумаешь, Анна Павлова!

И Ген-Ген ее больше отличает, того и гляди, сольные эпизоды начнет давать. В январе, в школьные каникулы, еще одна премьера будет – «Коппелия». Нет, ясное дело, так с ходу в главную партию не вскочишь, но в «Коппелии» столько характерных танцев – чуть не на целый акт. Репетировать-то все репетируют, но одно дело – репетировать, другое – чтоб тебя хоть ненадолго из «толпы» вывели, и уж совсем третье – чтоб в первый состав поставили. Вот и приходится привлекать внимание любыми способами.

Так что там, за кулисами, Полина думала только о том, чтобы все вышло «натурально», чтоб Ген-Ген заметил и запомнил. Но и директорского спутника краем сознания отметила. И не только потому, что налетела на него со всего маху.

Потом репортерша эта откуда ни возьмись выскочила, ясно стало, что мужик совсем даже не простой. И девчонки в гримерке пошептали: Ген-Ген, мол, этого перца регулярно за кулисы водит, старые приятели, а сам приятель книжки пишет, и в телевизоре его показывают, и вообще ого-го. Но – женат. И супруга – красотка. Хоть и старуха – небось сороковник уже стукнул, мужнина ровесница. А значит, будь она хоть трижды раскрасавица, против молодости – какие могут быть аргументы?

Интересная петрушка получается, быстро-быстро думала Полина, помощь моя, значит, понадобилась – как балетного эксперта. Забавно. С такими обоснованиями никто еще не подкатывался. На самом-то деле везде одни сплошные Венечки, всех интересует одно и то же, но напрямик же неприлично, вот и выстраивают вокруг своих желаний декорации, у кого на что фантазии хватит. Консультант для работы над романом о балете, – ох ты ж боже мой как мило. Впрочем, для начала неплохо. Да и вообще неплохо. Ясно дело, лучше бы, если б он был не писатель, а глава какого-нибудь холдинга – не обязательно нефтяного, на мебели или там на аптеках тоже вполне солидные мальчики произрастают. Но и знаменитый писатель – это тоже вполне ничего себе. А что женат, так где ж неженатых-то взять. Все по-настоящему солидные «мальчики» давным‑давно разобраны, повязаны и окольцованы. Ну, или почти все. И не доберешься до них. А если он давний приятель Ген-Гена, это еще и лучше, чем директор какого-нибудь холдинга. Тогда точно можно будет от Венечки избавиться.

По правде сказать, Полина своего «спонсора» немного побаивалась. Безобидный-то он безобидный, но возражать ему Полина опасалась. Когда она – осторожно-осторожно, издалека – пыталась намекнуть на «не на всю ведь жизнь», Венечка тут же становился приторно нежным, называл ее «моя маленькая драгоценность», вздыхал… и не только вздыхал… А в глубине глаз мелькало что-то… что-то непонятное. И это непонятное очень, очень Полине не нравилось. Даже пугало.

Вряд ли, конечно, от «культурного» чиновника можно ждать чего-то серьезного. Некоторым девочкам с любовниками везло куда меньше – и придурки попадались, и извращенцы, и даже вовсе бандиты. Нет-нет, Венечка безобидный, уговаривала себя Полина. Да что – уговаривала, это ж правда. Ну какая там от Венечки может быть опасность? Разве что до рукоприкладства может, пожалуй, дойти – но она ж не кисейная барышня. Балерины только на вид бесплотные создания, а силой с любой легкоатлеткой посоперничают. Нет, попыток рукоприкладства Полина не боялась. Вот наговорить что-нибудь «сопернику»… это да, это может сильно навредить. Ну да ладно, там видно будет, как оно дальше сложится.

Она согнала с лица краску и улыбнулась – как будто робко и немного смущенно:

– По-моему, все эти разговоры про покровителей – больше преувеличение. Всякое, конечно, бывает, и без протекции дело не обходится, но это… это все не то. Не о том. Люди болтают, потому что просто не понимают: хоть бы тебе сам министр культуры протежировал, что толку, если ты танцуешь нога за ногу. Конечно, вокруг балета… ну и внутри труппы, конечно, много всякого. И нехорошего тоже. Ну… вы ведь сами видели. Но какое это имеет отношение к самому балету?

В общем, проговорили они часа полтора. И телефонный номер Полина ему сказала, и пообещала, что если репетиции будут не сплошняком, то – да, можно будет еще встретиться.

Марк хотел проводить девушку до общежития, но она даже руками замахала:

– Ой, нет, не нужно, что вы! Тут совсем рядом, я дойду, не надо провожать, а то разговоров потом не оберешься.

Он глядел вслед, пока тоненькая фигурка не скрылась за поворотом.

Так… Что будет быстрее: вызвать такси или дойти до ближайшего проспекта, где эти самые такси стадами ездят?

И тут – минуты не прошло – из‑за угла вывернула темная сгорбленная фигура. Старуха!

Что ты, Вайнштейн, выдумываешь, одернул он сам себя. Та старуха давным‑давно дома сидит, чай пьет. С вишневым вареньем. А ты сказки страшные сочиняешь.

Но сердце опять начало стыть, и ледяные языки расползались шире и шире. И ноги точно примерзли к асфальту – невозможно сдвинуться… А она все ближе…

Когда расстояние сократилось до квартала, «старуха» оказалась коренастым мужичком в куртке с низко надвинутым капюшоном.

Тьфу, морок!

Временами собственная фантазия его бесила. Старуха, видите ли! Как в рекламе, которую крутят под каждый Новый год – скоро, должно быть, уже опять начнут, – они настоящие! Вспомнив Деда Мороза – ой, пардон, Санта-Клауса – валящегося при виде живых конфет в обморок, Марк опять развеселился.

Старуха-то попалась колоритная, пожалуй, ее и в роман можно вставить. Как чью-нибудь тетку или бабку. Или пусть будет просто старая театралка? Или бывшая капельдинерша? Немного не в себе от старости. Цепляется ко всем, ужасы всякие бормочет. Вроде настоящая, а вроде и морок. Символ. Да, хорошая мысль.

Только не стоит эту мысль думать посреди промороженной улицы. Домой. К теплу, к мохнатым тапкам с львиными мордами, к горячему чаю. С вишневым вареньем.

В такси было тепло, из динамиков вместо традиционных шлягеров про «уси-пуси» и тому подобных «зайчиков» тихонько мурлыкала какая-то умиротворяющая англоязычная классика. Марк полез в карман за телефоном – позвонить Татьяне, сказать, что он уже погулял и скоро будет, и хорошо бы чаю к его приходу, а то мороз прямо ужас – и не окончил движения. Пальцы наткнулись на…

Что за черт? Марк совершенно точно знал: в правом кармане пальто лежит телефон. Ничего больше. А тут пальцы ткнулись во что-то мягкое, а под рыхлой тряпочностью прощупывается еще и что-то твердое. Он приподнял глаза – из‑за подголовника водительского сиденья виднелся висок таксиста: седоватый, коротко стриженный. И ухо. Такое обыкновенное, такое… успокаивающее.

Он вытянул из кармана сверточек. Маленький, в пол-ладони. Да, внутри что-то твердое, небрежно замотанное в мохнатую, вроде фланели, темную тряпицу. Кажется, синюю. Свет в салоне не горел, а мелькающие в окнах фонари скорее мешали, чем помогали что-то разглядеть.

Осторожно, очень осторожно, кончиками пальцев Марк раздвинул мягкие складки.

Сердце как будто остановилось, а потом сразу заколотилось бешено, лихорадочно. Воздух сгустился до кисельной вязкости, до снежной сухости – не вдохнуть.

Не может быть.

На ладони лежала… стеклянная балерина.

Про телефон он, конечно, тут же забыл. Вообще не очень помнил, как доехал до дома, как расплачивался с таксистом – в этот момент мелькнула мысль, что надо было в бабкину квартиру ехать, а не в особняк, ну да что уж теперь.

На автопилоте сделал себе чаю, потянулся было за коньяком, но передумал – и так окружающее казалось каким-то зыбким, точно нереальным.

– Ой, пап, ты уже дома? – Ксения появилась рядом, точно чертик из табакерки: только что не было, и вдруг вот она. – Как здорово! Я хотела…

– Ксюш, давай потом? – почти жалобно попросил Марк.

– Ну па-ап! – протянула она голосом маленькой девочки, балованной отцовской любимицы. – Я тебя ждала-ждала…

Марк виновато улыбнулся:

– Завтра, ладно? Мне… мне подумать нужно.

Скорчив недовольную гримаску, дочь дернула плечом – как рассерженная кошка – и удалилась – тоже «кошачьей», предельно независимой походкой.

Марк прихватил кружку с чаем, вытащил, воровато оглянувшись, из пальто тряпочку со статуэткой и быстро, точно догонял его кто-то, скрылся в свой кабинет. Чур-чур, я в домике!

Балерина была та самая. Она все так же – как в немыслимо давние, незапамятные времена – стояла на украшенной завитками крошечной шкатулке и загадочно улыбалась.

Та самая.

Ну или – вступил в диалог здравый смысл – точно такая же. Все-таки больше тридцати лет прошло, вряд ли «та» статуэтка так уж отчетливо сохранилась в памяти. Ну, пожалуй, согласился Марк. Но какая, в сущности, разница? В некотором метафизическом смысле она все равно та же самая. Потому что при одном взгляде на нее в груди – да-да, внутри, за ребрами и ключицами, – вспыхивают наперебой острые золотые искры, множатся, кружатся, вздымаются легкой веселой пеной – и плевать, что говорит по этому поводу классическая анатомия! Только тогда, давным‑давно, он чувствовал волшебство – как реальность. Скучные умные дяди и тети, собаку… тысячу собак съевшие на психологии восприятия, утверждают, что «магическое» восприятие мира доступно только детям. Что они понимают! Волшебство – рядом! Это ведь так просто, всего-то и нужно – ему открыться. Просто согласиться, что оно существует!

И какая разница, откуда взялась та старуха – Марк понимал, что балерину в его карман могла сунуть только она, – все это не имеет значения. Должно быть, это была какая-то бабушкина подруга.

Или… нет, не может быть… Она в пансионате – очень дорогом, очень правильном: первое, что Марк сделал, когда у него появились наконец деньги, это перевел ее из нищей государственной лечебницы в «приличное» место. За ней очень хорошо ухаживают… не может быть.

Просто не может быть. Конечно, у скверика к нему подошла какая-то бабушкина знакомая. Или – почему бы нет? – уборщица. Татьяна время от времени нанимала кого-то, чтобы «почистить» бабушкину квартиру, иначе, как она говорила, там пылью все до потолка зарастет. Да, точно. Так, вероятно, и было. Одна из уборщиц наткнулась на статуэтку – и стащила. Вещица красивая и не слишком дорогая, если что, в суд не потащат из‑за такой ерунды. Или даже не так. Марк поймал себя на том, что выстраивает схему возможных событий, как будто работает с сюжетом. Собственно, почему нет? Жизнь состоит из миллиона сюжетов, она сама – один сплошной сюжет. Уборщица пришла с ребенком. А что? Очень возможно. И пока мать наводила чистоту, отпрыск стащил статуэтку. Ну красивая же! А мать обнаружила. Да, вот так. Мать обнаружила, но вернуть открыто побоялась или устыдилась. Вот и изобразила «сцену у фонтана». Правда, фонтана в скверике не было, но какая разница!

И тем более – какая разница, как все вышло?

Даже думать нельзя о «как» и «почему»! Нельзя лезть в сказку толстыми взрослыми пальцами! Сломается, замрет, осыпая золотую пыльцу с убитых слишком пристальным разглядыванием крыльев. Умрет.

Стеклянная балерина в круге настольной лампы сияла теплым, мягким золотистым светом. Инкрустированные на крышке шкатулочки под ее ногами узоры напоминали… Марк чуть отодвинулся, посмотрел искоса… да, очень похоже на циферблат.

Вот оно!

Обрамление для романа! Стеклянная хрупкость и негасимый беспощадный свет. Баланс времени и небытия. И стрелки – неутомимые стрелки, так напоминающие ноги в балетных туфлях…

Ну вот, а ты не верил, улыбнулся он сам себе.

Так ведь бывало. С каждой новой книжкой бывало. Поначалу все рассыпается, крошится, как пересохшая от времени бумага, и персонажи все на одно лицо, и события разбегаются, как ручейки из разбитой чашки: этот тянется к дивану, другой к ножке стола, третий останавливается на полдороге, точно осознав вдруг собственные бессмысленность и бессилие. И реальные исторические фигуры решительно отказываются участвовать в придуманном сюжете, и поводов не подберешь, хоть с головой в архивах закопайся – все не то и не так.

А потом вдруг что-то щелкает в механизме мироздания… И мемуары открываются на нужных страницах – смотри, именно этот исторический эпизод тебе требовался. И персонажи обретают собственные лица: вон тот похож на мужика, который вчера на светофоре бросил внедорожник поперек дороги и побежал в аптеку, а эта – в точности как позавчерашняя девица в салоне связи. И не имеет значения, что книжка про сто лет назад, когда не было ни светофоров, ни внедорожников, ни салонов связи. Люди-то остались прежними! И сюжет перестает быть придуманным, ему уже не нужны авторские указания, он сам отлично знает, куда двигаться.

Так бывало с каждой новой книжкой. Но чтобы мироздание так явно, так недвусмысленно подталкивало его к действиям, к выдуманному, вымечтанному, но никак не оживавшему сюжету – такое с ним, пожалуй, впервые.

Все получится, все будет просто великолепно. И не только потому, что он увидел наконец свою героиню въяве. А прочие знаки? Не просто же так они. Не просто так ему трехцветная кошка повстречалась, да еще и в двух экземплярах! Это уже не просто обещание удачи, а прямо-таки ее гарантия! И вообще все одно к одному складывается: и журналистка эта со своим дурацким вопросом, и неожиданно обретенная стеклянная танцовщица – настоящее чудо!

И в довершение череды добрых предзнаменований… эта неожиданная, невероятная, невозможная встреча в случайном кафе… эта девочка – с тем самым лицом, которое он так долго никак не мог увидеть.

Полина…

Марк улыбнулся.

Следующей премьерой у Женьки тоже будет «Коппелия». Через два месяца – в январе, в дни школьных каникул – не все же «Щелкунчика» ставить.

Вряд ли в Николаевском готовят что-то столь же неординарное, как та давняя постановка, от одной мысли о которой перед глазами начинают мелькать алые и золотые сполохи, а горло забивает душный серый войлок. Вряд ли еще одному постановщику придет в голову «сжечь» мастерскую старого Коппелиуса. Но балет сам по себе, даже без всяких режиссерских эксцентричностей интересный, и возможностей предоставляет массу. Любая премьера, тем более такая, – долгожданный и неподдельный шанс перейти на следующую ступеньку сценической иерархии. Из вспомогательного состава – в кордебалет, из кордебалета – в какие-нибудь вторые солисты, или как они там называются. Никогда он этого не помнил. Да и не важно. Наверное, все девочки из «подтанцовки» сейчас яростно готовятся к… нет, не заменить ведущих солисток, танцующих Сванильду или Коппелию, там свои дублерши есть, из второго состава. Но вдруг повезет, вдруг удастся войти в группу характерных танцев. В самом начале «Коппелии» вроде бы, как ему помнилось, какие-то национальные танцы присутствовали – венгерский и прочее в этом роде. А ближе к финалу – несколько сольных танцев, складывающихся в историю, в символическую картину дня. Утро, как и полагается, начинается с молитвы, потом работа и так далее. Наверное, подумалось Марку, и Полина сейчас готовит потихоньку «Молитву», танец начала дня, и мечтает, чтоб небеса повернулись наконец в ее сторону, чтоб попасть в первый состав, не в дублеры, чтоб… ох, чтоб танцевать – соло! первое в жизни соло! – на премьере.

Он так живо это представил, что руки сами потянулись к клавиатуре – немедленно, немедленно все записать, пока свежи, пока дышат и двигаются мысли и эмоции. Господи, какое счастье!

Чай в небрежно отодвинутой в сторону кружке так и остыл нетронутый.

* * *

Полина замерла на пороге, точно следующий шаг должен был привести в чужой, неизвестный мир – быть может, лучший, чем сейчас, но неизвестный и потому пугающий – а вовсе не в обычную квартиру.

Обычная, как же!

Где вы видели квартиру с репетиционным залом?

Небольшим, не больше тридцати метров, но все, как положено, – и зеркало во всю стену, и станок вдоль него, и пол отличного паркета. В сказку вела дверь, распахнутая прямо напротив входной – потому Полина и застыла соляным столпом. Не может быть! Не бывает такого! Все это сон! Но какой… потрясающий… Только бы не проснуться!

За безбрежным паркетным морем в простой белой раме висело окаймленное понизу неровной чертой темных крыш бледное, тоже почти белое небо. По нему змеились тонкие темные трещины – пересекались, переплетались кружевной сеткой, стекались к белому, испещренному черными метками, точно испачканному стволу чуть справа от середины рамы. К одной из «трещин» прилепилось красное – светлее, чем кровь, – круглое пятнышко.

Только латунной таблички снизу не хватало: «И. И. Иванов. Декабрь (холст, масло)». Ну или не Иванов, а Сидоров, и не масло, а акварель.

Полина не сразу поняла, что это не картина, а настоящее окно. И за ним настоящее декабрьское небо, настоящая береза и настоящий снегирь на ветке.

Марк, довольно улыбаясь – он стоял сзади, но Полина все равно «видела» его улыбку и точно знала, что улыбка именно довольная, – легонько, самыми кончиками пальцев подтолкнул ее в спину.

Прикусив губу, почти не чуя от волнения ног, она сбросила сапожки, робко сделала шаг, другой… и закружилась, впитывая взглядом каждую деталь внезапного счастья.

По обе стороны распахнутой двери вытянулись два узких высоких стеллажа. Слева – музыкальный центр, еще какая-то техника… Полина потянула дверцу правого шкафчика. На верхних полочках расположились канифоль, тальк, рулончики лент и эластичных бинтов, вкладыши, ножницы, лак, клей, еще какие-то балетные причиндалы. Ниже… Гетры, трико, тюль, бахилы, чешки… Господи! Пуанты! Новые, блестящие, еще не обмятые. Их было очень много – пар, наверное, десять, а может, и сто…

Картинка перед глазами начала вдруг расплываться… Нет! Только не проснуться! Как можно просыпаться, если тебе дали шагнуть… в сказку! В счастье!

Она сморгнула. Вздохнула поглубже. Картинка обрела прежнюю четкость.

Над дверью и по стенам – несколько видеокамер, на стене напротив зеркала – плоский экран.

– Можно не только в зеркале себя контролировать, но и записывать, а потом смотреть, – пояснил из коридора голос Марка. – Ну или просматривать выступления корифеев сцены.

– Премьеров, – автоматически поправила Полина. – Корифеи – это…

– Да не важно. – Марк засмеялся. – Ты же поняла, о чем я. – На «ты» они перешли уже во вторую, кажется, встречу, она сейчас уже и не помнила, когда это было. Впрочем, сейчас ей вообще трудно было о чем-то думать. – Ну как, годится?

Прикусив губу, Полина замотала головой сразу во все стороны: и вверх-вниз – да-да-да, и вправо-влево – не могу поверить, этого не может быть!

Марк улыбался, чувствуя себя почти всемогущим.

Теперь только бы не расплескать, не растерять, сохранить это драгоценное ощущение! «Баланс»! В этом сугубо предварительном названии проявился вдруг еще один, незамеченный доселе смысл. Чтобы пройти над пропастью, канатоходец должен быть превосходным мастером, для свершения ему потребуются все силы, все его навыки. Но если он не будет уверен, что пройдет, ему не помогут никакие навыки, никакой опыт. Малейшая неуверенность подкосит, как подвернувшаяся нога, скользящий по канату акробат зашатается и рухнет в пропасть небытия.

И ему, Марку, тоже придется ни больше ни меньше как пройти над пропастью по тонкой позванивающей от натяжения струне – практически по лунному лучу. И без уверенности в собственном могуществе лучше и не пытаться…

Но он все-таки рискнет – и сможет. Сейчас Марк видел это так же ясно и отчетливо, как простершиеся перед ним ровные дощечки паркета, как легкий, похожий на дымную струйку завиток на виске Полины, как алого снегиря на березовой ветке.

Полина вдруг замерла, сделала шаг назад, еще один, еще… Остановилась на границе золотого паркетного моря, прикусила губу, сморщилась и опять помотала головой – тихонько-тихонько – нет, нет. Забормотала бессвязно, еле слышно:

– Не надо… с какой стати… нельзя… почему… я не могу… нельзя…

– Да ладно! – Марк улыбался. Растерянность Полины его, кажется, забавляла. – Почему вдруг «нельзя»? Гляди!

Еще одна дверь – в углу прихожей – вела в комнатку, раньше, должно быть, служившую кладовкой. В ее крошечной коробке только-только помещались кресло, узкая кушетка да крошечный комодик между ее изголовьем и стеной. От широкого подоконника откидывалась доска – стол.

– Видишь? Это же гораздо удобнее, чем каждый раз в каких-то кафе встречаться. Одного времени какая экономия! И тебе можно репетировать, сколько захочется. И я могу сразу садиться писать.

Поначалу так и было.

Потом Марк однажды задержался за полночь… и заночевал.

Потом еще раз. И еще.

Разумеется, он каждый раз, как было заведено, отзванивался Татьяне – не беспокойся, я в порядке, к ужину не жди. Это была такая привычная формула – «к ужину не жди». Так у них было заведено. Она, даже не пытаясь что-нибудь уточнить, отвечала что-то вроде «ага, хорошо». Хотя что ж тут хорошего? Марк старался не задумываться: что, если бы Татьяна вдруг спросила: «В логове ночуешь?» Что тогда? Врать открытым текстом, что, мол, да, в бабушкиной квартире? От одного предположения во рту становилось горько и противно, словно отравился чем-то. Марк отодвигал эту мысль в самый дальний угол сознания: когда спросит, тогда он и решит.

Ну и, в конце концов, почему бы и не сказать про Полину? Так, вскользь, с улыбочкой: знаешь, я тут немножечко влюбился (хотя влюбился ли? – тоже вопрос открытый).

Но Татьяна не спрашивала. Как будто ей было… все равно. Все равно?!

Потихоньку привычный вежливый ритуал начинал Марка раздражать: что такое, в самом-то деле? Он что, малолетний несмышленыш или преступник на условно-досрочном? Почему он должен «отмечаться»?

Друг Женька в стародавние времена, помнится, говорил про какую-то навязчивую девицу: «Они, Маркушка, из всей мировой литературы выучили одну фразу про «мы в ответе за тех, кого приручили» и приручаться так и спешат, прямо со всех ног». Правда, Татьяна вовсе не «спешила приручаться со всех ног». Скорее наоборот. Держала марку, дистанцию и что там еще полагается держать.

Да, быть может, дело было еще и в этом. Рядом с Татьяной Марк чувствовал себя не то чтобы ее «творением», но все-таки не совсем «своим собственным». Десять лет назад, в момент той судьбоносной встречи посреди издательской конференции (или презентации, черт их разберет), он был… никем. Когда, незнамо как отважившись, он ухитрился сунуть ей свою рукопись, и мучился, и готовил себя к вежливому «небезынтересно», и, услышав сухо-деловое «хм, очень даже ничего, с этим можно работать, давай попробуем», шатался по городу такой счастливый, словно ему дали Нобелевку… И до сих пор, если честно, он писал – ну… отчасти – ради этого «очень даже ничего».

Конечно, не Татьяна сделала его знаменитым. Текст, в отличие от колбасы или, к примеру, телевизоров, «продает» себя сам. По большей части. Можно миллионы вбухать в рекламу, но если человека не тронуло, как пишет условный Вася Пупкин, больше одной Васиной книжки (приобретенной благодаря тем самым рекламным миллионам) этот условный читатель не купит.

Но, с другой стороны, кем бы он, Марк Вайнштейн, был без Татьяны? Скорее всего – со всеми своими талантами и умением писать – оставался бы все тем же прекрасным «никем». И кроме того, если честно, заканчивая очередной роман, он каждый раз слегка подрагивал… Потом с равнодушной улыбкой выслушивал очередное «очень даже ничего» – и успокаивался. И «очень даже ничего» давно вошло у них в традицию, и улыбался Марк вполне безразлично, но, с какой стороны ни посмотри, он от Татьяны зависел. И вчера, и сегодня, и, вероятно, так будет и завтра.

С Полиной все было ровно наоборот. При всех «доказательствах» – робость, перерастающая в страсть, и все такое – Марк не слишком верил, что юная девочка может вдруг «по уши» влюбиться в сорокалетнего, совсем не блестящего, как бы это помягче, кавалера. Будь девочка «книжной», оно бы еще ладно. Но Полина за всю свою жизнь прочитала, кажется, две с половиной книжки, ибо интересовал ее только балет, от «умных» разговоров она мгновенно начинала скучать и даже не всегда понимала, о чем, собственно, идет речь. Ну какая тут, право, coup de foudre?[10] Откуда бы? Но почему непременно должна быть любовь с первого взгляда, неудержимая и всепоглощающая? Любовь куда как разнообразна. Ведь и чувство признательности просто так с весов не скинешь. Марк был нужен, очень нужен этой никому не известной танцовщице, которой для счастья довольно было «сколько хочешь бери пуантов». Сейчас он очень хорошо понимал разнообразных эстрадных мэтров, подбиравших на обширных просторах страны нищих, никому не известных девчонок и делавших из них звезд. И, что удивительно и тем не менее очевидно, – девочки своих мэтров… любили. Да, потом, сколько-то лет звездности спустя, они нередко с заведенных орбит соскальзывали: ибо в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань. Но это – потом, после. И, язвительно размышлял Марк, неизвестно, кто к моменту «побега» тяготился этой самой «любовью» больше: вытащенная из грязи в князи девочка или благодетельный мэтр.

Да и какая разница – что там будет через сколько-то там лет? Сейчас-то Полина ему необходима ничуть не меньше, чем он ей! Сейчас-то он наслаждается обретенным вдруг чувством всемогущества! И не все, ох, не все облагодетельствованные девочки ускользали от своих покровителей. Как знать, ведь взаимная необходимость может и сохраниться, может еще и усилиться. Так ведь тоже бывает. «Помедли, помедли, осенний день! Продлись, продлись, очарованье!» Марк никогда – или ему казалось, что никогда – не чувствовал себя настолько сильным, как сейчас. Здесь и сейчас. Рядом с этой хрупкой девочкой, которой он – совершенно очевидно – необходим.

По сути, он играл рядом с Полиной ту же роль, что когда-то сыграла рядом с ним Татьяна.

Когда-то? Или играет по сей день?

Да нет, глупости. Ну да, он зависит от Татьяны – но ведь и она от него зависит, разве нет?

И вообще все это – пустяки. Он всего-навсего ведет себя по-человечески. «Заставлять других о себе беспокоиться – недостойно», – звучало в голове бабушкиным голосом. И не над чем тут размышлять! Но Марк… размышлял.

В почти ежедневном телефонном «к ужину не жди – ага, хорошо» не было ведь ни капли вранья. Но… как будто… было.

Наверное, надо сказать – вот просто взять и сказать, – в конце концов, Татьяна же сама говорила про «вдохновляйся где хочешь». Но как это – ни с того ни с сего? Усесться на кухне с серьезным лицом – нет, дома как-то нехорошо, где-нибудь в кафе – и заявить трагическим или, наоборот, веселым голосом: нам нужно поговорить. Фу, как глупо! Как будто в сериале каком-нибудь, который крутят по телевизору в прайм-тайм: дорогая, нам надо поговорить. Разве – надо? Ничего же не происходит. Ну… серьезного. Такого, чтоб оправдывало эту бессмысленную торжественность. Или, как формулировали лет сто назад, «нам нужно объясниться». Чего объясняться-то?

Хотя… «объясняться» – это же от «ясность». Прояснить ситуацию. А то в самом деле неловко: вроде и неправды не сказано, а во рту противно, как будто наврал с три короба. Марк очень остро чувствовал эту неловкость. Не зря же он был писатель, и – десять миллионов поклонников, усмехнулся он, не могут ошибаться – писатель даже вроде бы хороший. Еще бы ему не чувствовать «движений души». Но и заявлять вдруг: знаешь, я тут, кажется, влюбился – казалось очень глупым. Вот если бы Татьяна спросила: где ночуешь? – он бы и сказал. А так, ни с того ни с сего… И Новый год скоро уже, меньше месяца осталось. Вот, может быть, после…

И Марк старательно отодвигал тягучие, упрямые, неотвязные мысли. Вот если бы Татьяна закатила скандал, сыпала гневными, обидными словами, обвиняла, чего-нибудь требовала. Вот тогда он перестал бы бесконечно перемалывать нудные самооправдания, пропала бы царапающая, как сломанный ноготь – пустяк, не стоящий внимания, но жить мешает невыносимо, – неловкость, испарилось бы неуютное ощущение фальши. Все стало бы правильно. Она нападает – я защищаюсь.

Да хотя бы осведомилась, недовольно поджимая губы, – где это Марк столь систематически пропадает. Хоть так.

Но Татьяна ни о чем не спрашивала.

* * *

Отвечая на нажатие кнопки, автомобиль подмигнул фарами: я, мол, закрылся, никто в меня не заберется, иди спокойно по своим делам.

– Это ваша машина?

Татьяна вздрогнула и резко обернулась.

Подошедший сзади сержант сиял молодостью – даже юностью – и буйным румянцем: морозы в последнюю неделю установились вполне декабрьские, к вечеру даже снег начинал поскрипывать, а вокруг фонарей расплывалась голубоватая туманная дымка. Прямо рождественская открытка, а не городской пейзаж. И парень – со своими сверкающими глазищами в чуть заиндевевших ресницах, с веселым улыбчивым ртом, с неправдоподобно розовыми щеками – казался не совсем настоящим. Эдакий лубочный персонаж. Деревенский парубок. Впрочем, нет. Парубок – в этом есть некая лихость, а сержант глядел вполне почтительно. Не парубок – отрок. В другой момент Татьяна отроку наверняка улыбнулась бы – он был очень… мил. Даже забавен. Герой мультфильма посреди городской улицы.

Но улыбаться сейчас совсем не хотелось.

– А в чем, собственно, дело? – бросила она, едва сдерживая раздражение.

Сержантик молча показал взглядом: в двух метрах от бампера высился столбик с красно-синим кругом – «остановка запрещена».

– Права ваши, будьте любезны?

Она вытащила из бумажника водительское удостоверение.

– Нехорошо, Татьяна Александровна. – Розовощекий юнец улыбался так дружелюбно, словно встреча с ней была лучшим событием сегодняшнего вечера. – Права не вчера получили, со зрением проблем нет.

– Я… я только на секунду… на минуту, – забормотала она, казня себя за глупую оплошность. И, заметив неподалеку сияющий зеленым и белым крест, торопливо пояснила: – Мне только в аптеку. Мне нужно…

– Ну так и доехали бы до аптеки, там рядышком вполне можно встать.

– Да-да, конечно, я… простите… я не сообразила.

Она действительно выскочила из машины, не очень-то соображая – зачем.

– Вам помощь не нужна? – обеспокоенно поинтересовался розовощекий лубочный персонаж. – Вы нормально себя чувствуете?

Чувствовала Татьяна себя далеко не нормально, но чем бы ей помог этот… отрок?

– Да-да, все в порядке, извините. – Она опять ткнула кнопку, фары мигнули словно бы недовольно: чего туда-сюда тыкаешь, то стой, то открывайся – надоело.

Сержант вернул ей права:

– Повнимательнее, пожалуйста, Татьяна Александровна.

Она проехала чуть дальше аптеки – ага, вот удобный «карманчик». Огляделась – да нет, вроде ничего запрещающего. Но вылезать из машины на этот раз не стала. Вытащила из бардачка припасенный на всякий случай бинокль. Недлинная улочка просматривалась отсюда целиком, только знай крути окулярами влево-вправо.

Когда Женька доложил ей – о, исключительно по-дружески, да-да-да! – о том, что у Марка появилась «балетная пассия», Татьяна расхохоталась:

– Ну наконец-то! Я ж ему сто раз говорила – сбегай налево, развейся. Развлечешься не развлечешься, но небольшая интрижка писательский имидж весьма оживляет. А то что это такое: выставки, презентации, встречи с читателями. Нужны ж какие-то не столь скучные информационные поводы. Девица-то хоть ничего, приличная? – поинтересовалась она как бы вскользь. Нет, ну в самом деле, она же издатель, она же должна контролировать прессу и вообще быть в курсе. Ничего личного, просто бизнес.

Рассмеялась она очень, очень искренне.

В первый момент – потому что просто не поверила. Марк только что закончил очередного Вяземского, а в такие времена он обыкновенно бывал не в духе, молчал целыми днями и целыми же днями мог сидеть угрюмый, как сыч, и пялиться в камин. Шутка про «пример Гоголя» вертелась на языке, но Татьяна, разумеется, никогда вслух подобного не произносила. Юмор – дело хорошее, но больные мозоли трогать нельзя. Нехорошо это. Недостойно. В доме повешенного не говорят о веревке. Вот, кстати, похоже. Завершенная книга и впрямь словно бы выжимала из Вайнштейна жизнь. Точно как петля висельника. Вместо логичного и естественного – если глядеть со стороны – триумфального восторга «я сделал это!», Марк впадал в какое-то «триумфальное уныние» или, как Татьяна это называла по аналогии с седьмым днем творения, «воскресную депрессию». Если удавалось оторвать его от дивана и камина, чтобы вышел, поглядел на белый свет, развеялся, отвлекся, мог и дома по несколько дней не ночевать. Скорее всего, прятался в бабушкиной квартире. Как зверь в берлоге: тихо, темно и никто не трогает.

В этот раз, что правда, то правда, триумфальное уныние изрядно затянулось. Уж и времени довольно прошло, и традиционное «очень даже ничего» было сказано – совершенно искренне. Но Марк все хмурился, уходил в себя, супился мрачно. Когда вообще появлялся дома. А появлялся редко.

Похоже, сразу впрягся в новый текст. Это тоже был нелегкий период – начало. Когда кажется, что пласт – неподъемный, что ничего не выйдет, потому что непонятно даже, с какого боку браться. Это Татьяна понимала даже лучше, чем триумфальное уныние. Потому что сама пробовала писать – и довольно быстро бросила. Со стилем у нее все было в порядке, и фантазией бог не обидел, но вот однако же. Сперва-то казалось, что это даже весело – придумывать персонажей и их поступки, дергать за ниточки, двигать сюжет туда или сюда. А потом вдруг оказалось, что ни о каком придумывании и помину нет, что сюжет двигается не по ее желанию, а по своему собственному, что поступки не придумываются, а случаются как будто сами. Знаменитое пушкинское «Представь, какую штуку удрала со мной моя Татьяна! Она замуж вышла!»[11] оказалось не поэтическим кокетством, а чистой правдой. Неприятной правдой. Тяжелой. Практически невыносимой. Вот она и «не вынесла». Издательство – нелегкая работа, но писательство… Нет уж, это не для нее.

Так что, если Вайнштейн действительно начал работать над новой книгой, и хмурость, и молчаливость, и «сегодня к ужину не жди» – все это было очень объяснимо. Изначально у Татьяны была с ним договоренность: предупреждать, чтоб она не волновалась. Ну так он и предупреждал.

Так что про «пассию» – это было в самом деле смешно.

Но главное – даже если все-таки не «смешно», а правда – что ж, плакать, что ли? На круглом плече легкомысленного Летяйкина, который давным‑давно превратился в солидного, уважаемого в театральных кругах Корша, – но ничего ведь, ничегошеньки это не изменило. Как глядел на нее собачьими глазами двадцать лет назад, так и сегодня глядит все так же жалобно – не бросят ли «косточку». А уж возможность поутешать расстроенную Татьяну – это не просто «косточка», это прям целый шмат парного мяса.

Нет уж, не дождетесь! Последний раз Татьяна плакала… ох, вот уж и не вспомнить когда. Во время беременности – да, помнится, бывало. Гормональные бури, перепады настроения, перестройка организма и все такое. А с тех пор, может, ни разу и не плакала. Вот еще!

– Жень, – проникновенно проговорила она, чуть отодвигая от уха как-то сразу нагревшуюся, даже повлажневшую трубку, – Вайнштейн только что пятого Вяземского закончил, чего ж ему не развлечься? А если он сейчас новую книжку задумал, так тем более. Кольцо у него на пальце, а не в носу, ты же меня знаешь.

– Ой, Танечка, тебя никто не знает! Ты у нас – вещь в себе, – привычно пошутил Женька. – А новая книжка – про балет, что ли?

Она слегка удивилась:

– Почему про балет? В смысле, с чего ты так решил?

– Да так, подумалось. Тогда, на премьере, с месяц назад, помнишь? Мы за кулисами когда гуляли, на него журналисточка наскочила. Почему бы вам, говорит, не написать роман о балете. И Вайнштейн, ну мне показалось, как-то вдруг выпал из реальности: молчит, и глаза отсутствующие, никакие. Потом – раз, и включился. Но, видать, зацепил его вопросик-то.

– О балете, – задумчиво повторила Татьяна. – Знаешь, что-то вроде бы такое мелькало… не помню. А что, может быть. Кому ж и писать о балете, как не ему. Но тогда уж сам бог велел с балетной девочкой погулять, а, Жень? Вайнштейн, конечно, из балетной семьи, но это ведь совсем другое дело. Это ж источник живой информации.

– Ценный, видать, источник, – хмыкнули в трубке. – Квартиру ей купил. А может, снял, разное говорят. В трех кварталах от тетра, на Вознесенской.

Татьяна не сразу сообразила, что Вознесенская – это бывшая улица Калинина, которой вернули еще более «бывшее» название. Волна переименований до сих пор заставляла людей изрядно путаться, так что на многих табличках значилось по два названия: возврат к истокам – дело почтенное, однако ж водители, к примеру, «Скорых» не слишком довольны.

– С репетиций ее встречает. Ну… частенько, – продолжал бубнить в телефоне Лентяйкин, ах да, простите, Корш. – А уж после спектакля – как штык. Когда она там занята, конечно. Да сама можешь убедиться, она сегодня пляшет. Ну и твой, кстати, уже здесь.

– В чем убедиться, Женечка? – очень, очень сладким голосом осведомилась Татьяна, начиная понемногу раздражаться. – В том, что мой муж получает удовольствие от жизни и, весьма вероятно, материал для будущей книги? И как добрая супруга, и как издатель я могу этому только порадоваться. А свечку над вайнштейновскими забавами держать мне, извини, недосуг. Я тебе, друг дорогой, и на слово верю. К чему вот это твое «сама убедись»? Тебе мало драм во вверенном коллективе и на сцене, захотелось на реальный скандальчик поглядеть? Ну так ты меня не первый день знаешь, скандальчики – не мой жанр. Или у тебя еще какие-то мысли? Помочь вайнштейновские тапки из дому выкинуть? Ну так мы с тобой этот вопрос сто лет назад обсудили и закрыли. – Она знала, что обижает верного Женьку, что ему сейчас больно, но на войне как на войне, а лучшая защита – нападение. – Извини, Жень, – добавила она, смягчая предыдущую резкость. – Я не хотела тебя обидеть. Спасибо, что доложил, – она слегка улыбнулась, зная, что по голосу это будет слышно, – я, ты знаешь, люблю быть в курсе.

Женька вроде бы поверил. Должен был поверить. Что-что, а быть убедительной Татьяна умела.

Возле Николаевского театра – поодаль, с отличным видом и на главный, и на служебный вход – она простояла минут сорок. Посмеиваясь про себя: почему «простояла», если я сижу? Хорошо сижу, комфортно, даже уютно: в машине тепло, в термосе кофе, из динамиков Элла Фицджеральд вполголоса мурлычет.

На парадном крыльце заклубилась наконец толпа балетоманов и просто «сочувствующих», тех, кто посещал балетные спектакли из статусных соображений. «Сочувствующие» составляли, разумеется, большинство. Ну вот если честно, сколько у нас истинных, искренних любителей балета? А тут – действительно толпа. Заклубилась, растеклась ручейками к припаркованным вокруг машинам, к остановкам городского транспорта, к череде ожидавших такси. Ручейки поредели, превратились в капли, в капельки…

Болтун Женька, болтун и балабол. Балабол, и ничего больше.

И тут она их увидела.

Девушка даже в шубке выглядела тоненькой. Впрочем, шубка была приталенная. Не то чтобы неприлично дорогая, но и не из дешевых, наметанным взглядом определила Татьяна. Окантовка из серебристого песца придавала хозяйке шубки некий, гм, неземной вид. Интересно, это уже Марк подарки преподносит или от прежнего спонсора «гонорар»? Не на зарплату же третьеразрядной плясуньи это «неземное» великолепие куплено.

А девочка-то… не бог весть что. Ну глазки большие, это да. Личико в серебристой рамке капюшона нежненькое – насколько можно через улицу разглядеть, – но, в общем, ничего особенного. Преснятина. Девочка-принцесса. Маленький эльф.

Марк, нежно поддерживающий принцессу-эльфа под локоток, казался рядом с ней странно долговязым.

М‑да. И что дальше? Ползти на машине за пешей парочкой – верх идиотизма. Даже самый сосредоточенный на предмете обожания влюбленный заподозрит неладное. И уж тем более Марк не может не заметить ее, знакомую ему до последнего молдинга машину.

Пока Татьяна размышляла, парочка нырнула в уже обведенную разноцветной новогодней гирляндой дверь небольшого кафе. Ну да, конечно, девочка же устала, ее же покормить нужно. Заботливый ты наш, тьфу.

В памяти начали всплывать ситуации разной степени паршивости. Или хотя бы трудности. Не те, из юности, когда Татьяна, насмерть перепуганная внезапно свалившейся на нее беременностью, до слез стискивая зубы, ждала хоть какой-нибудь поддержки. Ну хоть не поддержки – ободрения. Да хоть просто понимания! Тогда молодой Вайнштейн так терзался собственными страхами и переживаниями, что – ладно, проехали. Но ведь и в последние десять лет, когда они вроде бы вместе, а терзания уже более-менее поутихли, и сейчас – все ровно то же самое.

Придет ли она вымотанная тяжелыми переговорами или просто бесконечным рабочим днем, ломает ли себе голову, как минимизировать последствия очередной глупости, сотворенной в типографии, или… Да мало ли в жизни «ситуаций»?

И что?

И ничего.

Ладно, он «не понимает в бизнесе», пусть. Но ей ведь не советы нужны – просчитать и спланировать она вполне в состоянии. Но – обнять, утешить, сказать, что нечего мучить себя из‑за всяких дураков, что все наладится… Да хоть бы чаю налил! Ага, как же! И в голову не придет. Сильная женщина всегда сама о себе позаботится. Да, да, да, она сама так все устроила: сильная женщина, которая справится с чем угодно. И ее такое положение дел более чем устраивает. Разве что иногда хочется расколошматить это самое установившееся положение дел – вдребезги! Стать нежным созданием, которое холят и лелеют, ибо наша земля для воздушных созданий слишком сурова, они же привыкли ступать исключительно по облакам. В крайнем случае – по венчикам цветов. Татьяна представила себя скачущей по облакам и венчикам гигантских ромашек и несколько развеселилась.

Интересно, чем соглашаются питаться такие вот эльфы? Среди бесконечных слащаво-изысканных «обед балерины – капелька росы на лепестке розы» только великая Плисецкая могла себе позволить гомерическое «сижу не жрамши». А это голубоглазое нечто в неземной шубке, небось, по крошечке клюет. Татьяна вспомнила про клюющую по зернышку курочку[12] и даже расхохоталась.

От смеха запершило в горле, защипало в глазах… да что ж это такое? Какие слезы, откуда? Вот еще! Думать надо, а не слезами умываться!

Легко сказать – думать. В голове было больно – то ли от мыслей, то ли от старательно загнанных внутрь слез, то ли от мороза. В машине было тепло, но ее почему-то познабливало.

После трапезы, соображала Татьяна, морщась и подтягивая потуже полы наброшенной на плечи дубленки, парочка, вероятно, направится в «гнездышко». Она стиснула зубы, подышала открытым ртом, как вытащенная из воды рыба. За глазными яблоками что-то саднило, давило, казалось, что глаза сами собой выпучиваются – тоже как у рыбы. Она глянула в зеркало над лобовым стеклом – да нет, вроде не выпучиваются, глаза как глаза. Даже не покраснели.

Дожидаться возле кафе глупо, лучше двигаться прямо на Вознесенскую.

Улочка была, к счастью, недлинная, просматриваемая насквозь, вот Татьяна и встала посередине. И надо ж так угодить – прямо под «остановка запрещена». А ведь там, кажется, еще и камеры наблюдения неподалеку были? Как будто ослепла, честное слово! И что ты собиралась дальше делать? Кинуться к парочке, расцарапать обе лучащиеся счастьем физиономии? Или прокрасться следом, в «гнездышко»? Зачем? Скандал устроить? Или уж сразу поубивать всех? Угу. Очень умно. С машиной, брошенной впритык к запрещающему знаку под бдительным оком камер наблюдения? Ай, молодца!

Тебе мозг, что ли, отшибло, обругала Татьяна сама себя. Обругала – и как будто стало легче.

Хорошо, что этот сержант к ней подошел, а то ведь в таком состоянии черт знает еще каких глупостей могла бы наделать.

Да, сперва она действительно не поверила Женькиному сообщению. Долго не верила. Минуту. Или даже две. Женькин голос еще бубнил в трубке про «сама можешь убедиться», а Татьяна уже все просчитала, прикинула детали и обстоятельства, сравнила прошлые с нынешними – и поверила. Точнее, признала, что услышанное, вероятнее всего, правда. Так что разговор пришлось заканчивать, что называется, «на зубах».

В школьные времена Татьяна бегала на лыжах, поэтому очень хорошо знала, что такое – заканчивать дистанцию «на зубах». Старт и первые километры – чистый восторг: стремительное скольжение, почти полет, ветер в лицо, радостные вопли болельщиков, высоченное синее небо, сверкающий снег. Потом перестаешь видеть и небо, и снег, и даже лица по сторонам трассы сливаются в однообразную, тошнотворно пеструю массу, которую тоже, в общем, не видишь. Остаются только ноги и руки. И стиснутые зубы. И лыжня перед глазами. Правой, левой, правой, левой, правой, левой…

Ни Кулаковой, ни Вяльбе из нее, к счастью, не вышло. Да и что это за профессия – на лыжах бегать? Но, когда по телевизору показывали лыжные гонки, Татьяна очень хорошо понимала, почему, перетащив себя за финишную черту, спортсмены падают на снег, убитый десятками ног до асфальтовой твердости. Падают, потому что нет сил даже отстегнуть лыжи, только – чтобы втягивать сквозь зубы колючий неподдающийся воздух, еле-еле проталкивая его в пересохшее горло. Это и называется добежать «на зубах».

Может, если бы Женька рассказывал не по телефону, ей и не удалось бы столь успешно изобразить веселое равнодушие. Скрыть навалившееся пыльной сухой тяжестью отчаяние. И ненависть. Испепеляющую неудержимую ненависть. За каким чертом он вообще позвонил?!

О да, да, конечно, не убивай вестника, он просто вестник, он ни при чем.

Вот только этот «вестник» был очень даже «при чем». Может, Женька даже и сам искренне полагал, что рассказывает ей о вайнштейновских «шалостях» по-дружески, из хорошего отношения, он же верный рыцарь, они старые друзья, как же иначе! Но в самой глубине сознания, где гнездятся самые тайные – самые истинные! – побуждения, наверняка, наверняка копошилась-таки мыслишка – а вдруг? Это и дураку ясно. А дурой Татьяна не была. Никогда. И ей совсем не стыдно было колоть верного Женьку в стародавнее, тайное больное место. Сам виноват.

Разумеется, она сыграла все безукоризненно. Веселое недоумение, самая капелька брезгливости, ленивое равнодушие – все натурально и абсолютно убедительно. Да и инерцию мышления никто не отменял. За прошедшие двадцать лет все – и Женька в первую очередь – твердо уяснили: она, Татьяна Иволгина, ни в ком не нуждается. Если «нуждаться» означает – чувствовать необходимость. «Как пища в голод, мыслям ты необходим»[13] – о нет, нет. Ничего подобного!

Никто ей не «необходим», в том числе и Вайнштейн. За десять лет после рождения дочери она совершенно точно убедилась: без «него» жить не только можно, но и очень даже распрекрасно. Может быть, даже еще и лучше, чем с ним. Во всяком случае, легче, это точно. Свободнее, веселее, безмятежнее. «С ним» было тяжело. С ним и сейчас тяжело. Творческая личность, чтоб его черти взяли со всеми его страхами, сомнениями и сосредоточенностью исключительно на собственных мыслях.

Так почему же сейчас?.. Зачем ей Вайнштейн?

А вот затем. Потому что она сама так выбрала. Не потому что не могла «без него», а потому что предпочла «с ним».

Чай и сам по себе хорош. Но чай с лимоном – вкуснее.

Когда-то давно, в «прошлой» жизни, Татьяна называла его и Марком, и Морковкой, и даже Ваней – потому что Вайнштейн – да как только не называла! В нынешней, сегодняшней действительности – по крайней мере вслух, кроме разве что спальни – только Вайнштейном. В этом была некая отстраненность, некая холодноватая ироничность. Мы же взрослые люди, какие-такие нежности?

Но жить она выбрала – с ним. Потому что чай с лимоном – вкуснее. Душистее. Более чайный, что ли.

Очень вкусно было сидеть неподалеку, смотреть и ждать, когда он улыбнется. Улыбка преображала Марка совершенно. Длинное хмурое – почти унылое – лицо становилось вдруг открытым, радостным и немного удивленным. Как у мальчишки, который уверен, что мир состоит из миллиона интереснейших вещей, и страшно хочет каждую из них заполучить, разобрать, а потом собрать, и готов принять в это увлекательное дело любого, ведь вместе гораздо веселее! Правда, улыбался он редко. Но вкусно было даже просто глядеть и знать: там, в этой вот до сих пор лохматой голове, под кожей, за тонкой костью – сколько там того черепа? несколько миллиметров? – там бродят странные, непредставимые, непостижимые мысли. Конечно, бродят. Откуда бы иначе брались книжки?

Столкнувшись тогда с Марком на издательской конференции (или презентации, что ли?), Татьяна сперва почувствовала изрядную неловкость. Дружелюбно улыбалась, с хорошо сыгранным интересом расспрашивала о делах, изображала радость встречи – а сама только и думала, как бы свести эту самую встречу к нулю. Мало ли что там было десять лет назад! Что было – все отгорело, и пепелище быльем поросло.

Неинтересно. Не нужно. Смотреть нужно только вперед – какие бы радости и вкусности ни оставались там, в прошлом. Если оглядываться – непременно споткнешься и упадешь. Только вперед.

Как это он ухитрился всучить ей свою рукопись?

Какое там – оглядываться! Это было такое «вперед», что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Впрочем, почему – было? Татьяна чувствовала это стремительное, неудержимое, увлекающее и увлекательное движение каждый раз, когда погружалась в новую рукопись.

Писал он хорошо.

Да что там – просто здорово писал. А кроме того…

Было в этом что-то непередаваемо интимное – первой читать готовый роман. Хотя первой – еще в процессе – читала (слушала!) Ксюха, но это не важно. Все равно.

Почему-то сознание этого «здорово пишет» и этой «первозванности» и ее, Татьянину, жизнь делало как будто глубже, значительнее, содержательнее. Причем, как ни странно, это не имело никакого отношения к фотожанру «я и Эйфелева башня», столь любимому многочисленными туристами: как будто снявшийся рядом с какой-нибудь достопримечательностью или знаменитостью человек сам делается отчасти достопримечательностью. Смешно, право.

Да и какая там из Вайнштейна башня! Успех его первых романов был достаточно скромен. А триумф Вяземского – и это Татьяна понимала совершенно отчетливо – был в изрядной степени «сделанным». Они просто удачно «оседлали волну». Так что нет. Не от того она чувствовала себя значительнее, что стояла возле «Эйфелевой башни». Но… рядом с Марком всегда было о чем подумать. Любой пустяк мог потащить за собой такой клубок мыслей и ощущений, что она начинала удивляться самой себе: неужели все это во мне есть? Неужели я тоже… высока, как Эйфелева башня, глубока, как озеро Байкал, и загадочна, как Стоунхендж?

Приятели и знакомые считали их с Марком идеальной парой. Что б они понимали? Вайнштейн, равнодушный ко всему, кроме собственных мыслей, погруженный в себя до полного безразличия к окружающим и окружающему, почти до невменяемости, Вайнштейн – и вдруг пара, не смешите. Но на сторонний взгляд они, должно быть, и впрямь… выглядели.

Может, она зря себя накручивает? Может, со стороны-то – виднее?

Когда Татьяну – в шутку, разумеется, в шутку – называли Софьей Андреевной[14], она только усмехалась: ах, вы нам (нам!) льстите. Хотя лично для себя ничего особенно лестного в этом сравнении не видела. Ну какая ж из нее, право, Софья Андреевна? Вот если б Еленой Сергеевной[15] назвали… Она и сама по себе кое-что значит, отнюдь не только в сиянии великого мужа. Михаилу-то ведь Афанасьевичу какая-нибудь там подай-принеси Софья Андреевна ни за каким чертом не сдалась. Но на подобные комплименты у окружающих, вероятно, не хватало образования. Впрочем, зерно истины в сравнении было: сработались они с Вайнштейном не то что хорошо – идеально.

Сработались. Да уж. Они с Марком так за все эти годы, за все события и не-события друг в друга проросли, что не разделить, не расплести, не распутать… Только разорвать. С кровью. С мясом. С горячими дымящимися ошметками вчера еще живого тела.

Все-таки Женька – скотина. Гад и сволочь. Не без задней мысли – ох, не без задней! – он влез со своим дружеским участием, со свой рыцарской, черт бы его побрал, заботой.

А, ладно. И черт с ним. Вестников не убивают. Даже если они «при чем». Пусть пока живет.

Еще больше хотелось убить – ну, фигурально выражаясь, убить – новоявленную вайнштейновскую «пассию». Ту, что и в глаза-то не видела.

Ну вот, увидела. Даже, можно сказать, полюбовалась.

Татьяна очень любила моэмовский «Театр» (и совсем не любила советскую экранизацию, превратившую обворожительно живую героиню в раскрашенную куклу, непристойно молодящийся памятник самой себе) и очень хорошо понимала, почему «великую актрису мисс Ламберт» так взбесила измена Тома. Нет, не потому что Джулия жить без него не могла или что-то в этом роде, нет. Но – кого он выбрал?! Ничтожество, которое «даже на сцене держаться толком не умеет». Никто. Преснятина. Хористочка.

Ну или, с поправкой на сегодняшнюю ситуацию, кордебалет.

Татьяна вдруг поймала себя на странной мысли: если бы Марк закрутил любовь с примой – как бишь ее? Михайлова? Свешнева? впрочем, не важно, – все было бы нормально. Вот честное слово! Ну или с какой-нибудь приличной писательницей. Да хоть с докторшей каких-нибудь непонятных наук! И дело было вовсе не в снобизме, не в статусе знаменитости, не в «звезды не ездят в метро». Ну пусть бы Вайнштейн закрутил с влюбленной в свое дело директрисой детского дома, к примеру. С не попавшей в «струю» и потому никому не известной художницей. Тогда было бы равенство, и ничего унизительного. Чеховская «душечка» никогда не вызывала в Татьяне ничего, кроме брезгливого презрения. Кстати, Софья-то Андреевна была все ж таки не совсем «душечка». Или даже совсем не «душечка». При всей растворенности в делах Льва Николаевича она была еще и сама по себе: и мать, и хозяйка, и мысли собственные у нее имелись, мужнину вегетарианству она, к примеру, не следовала, даже совсем наоборот.

Эх, ну что б Вайнштейну с примой не закрутить? Татьяна вздохнула.

Ситуативно это было бы гораздо хуже, чем сейчас. Пришлось бы разводиться. То есть вот именно что пришлось бы, никуда не денешься. Ибо там, «среди равных», терпеть стороннюю связь – значит, терять лицо. А интрижка с непонятно кем, с пустым, по сути, местом – на это можно просто не обращать внимания. И не только можно, но и должно. Не на что обращать. Пусть погуляет.

Но внутри…

Внутри это цепляло гораздо, гораздо сильнее. О да, Татьяна отлично понимала Джулию Ламберт.

И убить эту маленькую никчемную дрянь хотелось на самом деле, а отнюдь не фигурально выражаясь. Ведь действительно пустое место. Нежная повилика в поисках – вокруг кого бы обвиться. За душой у этой танцорки – ноль целых, ноль десятых. Она никто и, судя по Женькиному отзыву, так никем и останется. Ах да, она ж балерина. Вроде того. Танцевать выучилась. Ну так и медведя можно выучить – и плясать, и на велосипеде кататься. Балерина, как же! Татьяна, выбирая для издательства авторов, видела таких: все гладко, правильно, словари и справочники за ровненькими строчками так и просвечивают, все слова на своих местах, все предложения закончены, все сюжетные линии… Впрочем, до сюжетных линий дело обычно не доходит: к середине третьей страницы челюсть едва от зевоты не вывихивается, к середине десятой – спишь мертвым сном. Бесперспективняк. Это словечко они когда-то давно, в студенческие времена, использовали как скороговорку. Словечко Татьяне нравилось: колючее, корявое и даже по звучанию точно подходящее к смыслу. Выбранная Марком девица была типичный бесперспективняк. Если ее не станет, человечество и не заметит. Даже еще и чище будет.

Дождаться, пока Вайнштейн от нее уйдет – еще неизвестно, буркнул голос здравого смысла, сколько ждать придется, может, до завтра – и…

И что дальше? Отыскивать девицу по всему дому? А потом?

Да еще сержант этот… Наверняка он Татьяну запомнил.

Впрочем, это действительно – к лучшему. Какой смысл убивать эту никчемную девицу? Да никакого. Она никто, пешка, обстоятельство времени и образа действия. Реквизит, не более чем. Дело-то вообще не в ней.

Дело в том, что ей, Татьяне… больно.

Больно было слышать Женькину воркотню. Больно смотреть, как Вайнштейн с девицей – шерочка с машерочкой – улыбаясь и болтая, идут заснеженной улицей – точно в кадре романтической мелодрамы, – как входят в подъезд…

Самого Марка?

Вот уж глупость-то! Просто несусветная, прямо скажем, глупость. Что толку убивать Вайнштейна? Бессмысленно. Если он умрет, для него все сразу закончится – все. Да, тем, кто «предал доверившихся», уготован девятый, последний, самый страшный круг дантовской преисподней. Но кто сказал, что преисподняя существует? Когда человек умирает, его ничто «здешнее» уже не беспокоит. Не ноет сломанная в детстве нога, не стыдно за выношенный костюм, не саднят невыплаченные долги. Потому что «там» (что бы это «там» ни означало) нет ни переломов, ни качества костюма, ни долгов. Все терзания, весь стыд, вся боль остаются здесь, среди живых.

Ну и какой тогда смысл в убийстве?

Вот если бы можно было – не убить, нет – заставить его почувствовать эту боль. Эту унизительную беспомощность. Бессилие. Нет ничего до такой степени невыносимого, как бессилие.

Однажды, двадцать лет назад, Татьяна уже чувствовала такую же беспомощность. Как будто стоишь на краю пропасти, а на тебя надвигается темная, безжалостная туча. А за спиной – бездна. И безжалостное бессмысленное нечто – ничто? – сейчас сметет тебя в эту бездну. И не уцепишься за край, ломая ногти, срывая горло в крике «помогите!» – какое там! Не за что цепляться и некого звать на помощь. Падай, ты никому здесь не нужна.

Тогда, двадцать лет назад, сглатывая упорно подступающую к горлу токсикозную тошноту, она не стала покорно дожидаться, когда темная жуть непонимания и отчуждения сметет ее в пропасть еще более беспросветной неизвестности. Не молила о пощаде – что толку? – не рыдала, не цеплялась за черную глыбу льда, совсем недавно бывшую живым близким (разве близким?) человеком. Отчаяние? Страх? Паника? Да. Но есть кое-что посильнее страха – гнев. Покорно позволить разнести себя на молекулы? Не дамся! И она повернулась к ледяной равнодушной тьме спиной – и шагнула в гостеприимно скалящуюся пропасть одиночества и неизвестности. Сама.

Улыбнулась снисходительно – не пугайся, любимый, это не твои проблемы – и стала спокойно и аккуратно собирать небогатые свои пожитки. А бездна… что – бездна? Не было там никакой бездны. Неизвестность – была. Трудно – о да, трудно – было. Но жить вообще трудно. И это была – жизнь. Жизнь, а вовсе не бездонная пропасть.

Тогда Марк ни о чем, ни о каком ее отчаянии, ни о какой ее панике не догадался. Не удосужился догадаться. Он весь был в каких-то своих непонятных, диких, непостижимых страхах. Так что ему было не до Татьяны.

И вот сейчас на нее хлынуло то же отчаяние, та же беспомощность, тот же ужас собственного бессилия.

Один из «иволгинских» авторов второго эшелона (первым, разумеется, всегда был Вайнштейн, издательство делало на нем половину доходов) строчил дамские романы – умопомрачительно банальные и, должно быть, оттого вполне популярные. Сладкое однообразие «страстных» сюжетов наполовину состояло из судьбоносных встреч и не менее судьбоносных расставаний. Героини, узнав о недостойном (в большей или меньшей степени) поведении возлюбленного, непременно чувствовали, как у них «останавливается сердце и земля уходит из-под ног»: как будто, как будто… жизнь в это мгновение кончилась. Все кончилось. Примерно так.

Татьяна усмехнулась.

Вот уж нет.

Самое страшное было двадцать лет назад. И… ничего. Было и прошло. И Ксения уже вполне взрослая девочка, со своей, не всегда понятной жизнью, и отношения Татьяны и Марка ее, в общем, не особенно интересуют. Так что о ней можно не беспокоиться. Ну а если вдруг ей и понадобятся объяснения – все вопросы к папочке. Пусть Вайнштейн сам выпутывается.

Так что теперь если что-то и угрожает, то разве только душевному спокойствию самой Татьяны. А это, знаете ли, даже весело. Какое там – кончилось. Нет, нет и нет. Это не финал, не эпилог. Это только первые страницы. Все только начинается.

* * *

– Привет, Вайнштейн! – небрежно, через плечо, поздоровалась она, когда дня два спустя Марк соблаговолил наконец появиться дома.

Очень удачно, надо сказать, соблаговолил, как будто ворожил кто. Небрежность вышла очень натуральная: Татьяна как раз не уследила за кофе и скакала вокруг плиты, ликвидируя последствия катастрофы и шипя, как разъяренная кошка:

– Черт, черт, черт! Вот хоть асбестовые рукавицы заводи! Вайншейн, у тебя нет лишних асбестовых рукавиц? Опять палец обожгла, балда стоеросовая! Задумалась, видите ли! – Ругаться на саму себя было удивительно приятно. Еще приятнее было смотреть – ну так, одним глазком, через плечо поглядывать – на несколько опрокинутую физиономию Марка.

Да-да, вот так, милый. Ты полагал, что я тут вся в слезах и соплях от тоски? А у меня все обыкновенно. Ну то есть совершенно. Кофе варю, плиту вытираю. Мирный быт и никаких терзаний. Впрочем, подумала она так же мельком, как и подглядывала, вряд ли дорогой супруг что-то такое себе воображал. Не до того ему. У него романтика в крови бурлит. Хотя физиономия и впрямь несколько обалделая – не такой встречи, похоже, ожидал.

– Кофе будешь? – невнятно проговорила она, плюхаясь в любимое плетеное кресло и облизывая обожженный палец. Вообще-то на табуретке или на кухонном диванчике было бы удобнее и, так сказать, традиционнее, но кресло – отличный сигнал на тему «кто хозяин территории». Кошки очень хорошо такие вещи понимают, понаблюдайте.

Татьяна почувствовала, как внутри что-то закипает – легкое, веселое, искрящееся, как пузырьки шампанского. И кофе в две чашки налила, даже не дожидаясь ответа. И мысленно сама себя похвалила: ай, молодец, Танечка, высший пилотаж.

Марк не то что нутром, всеми нервными окончаниями ощущал, что надо что-то сказать, что с каждой секундой он проигрывает то, что шахматисты называют «темп», но обыденность сцены и впрямь несколько выбила его из колеи. Бросить в ответ на «лишние асбестовые рукавицы» что-то столь же шутливое? Увы, шутка была бы хороша минуту назад, сейчас поздно. Да и в голове что-то ничего похожего на юмор не обнаруживается. Сказать что-то серьезное? Вот прям с места в карьер? Как идиот? И он хмыкнул нейтрально:

– Давно бы на кофемашину перешла…

Татьяна, покосившись на сверкавшую черным стеклом и хромированными панелями кофемашину – прямо пульт космического корабля, а не кухонная техника! – недовольно сморщилась:

– Ну знаешь ведь, не люблю я их. Вроде и изысков из нее больше можно получить, и кофеин она лучше экстрагирует, а что-то не то. В джезве как-то вкуснее, что ли, получается. Или нет, это я вру. Не вкуснее, а… живее, вот. Уютнее, что ли. – Мысленно она поставила себе еще один плюсик, за изобретательность: дело было, конечно, не в различиях кофейных технологий, а всевозможные подтексты, аллюзии, вторые и третьи смыслы Марк всегда улавливал с полунамека. – У джезвы по сравнению с кофемашиной только один минус – за ней глаз да глаз нужен. Чуть задумаешься – п-ш-ш! А в результате – вот! – Она помахала обожженным о конфорку пальцем и нарочито шмыгнула носом.

Пас! Мяч на вашей территории! Ну?

– А по очереди никак? Сперва кофе сварить, а после подумать? – Марк и сам понимал, что реплика… слабовата, но ничего другого опять в голове не обнаружилось. Как будто мысли заморозились.

Гипнотизирует она его, что ли? Как удав – кролика. Такой Татьяны он боялся. Боялся? Да, боялся. Непонятно, как с ней себя вести, и, главное, непонятно, как она себя будет вести. Неизвестность пугает, и ничего тут не поделаешь.

Вот с Полиной все по-другому, там он знает, куда будет развиваться очередная ситуация, и понимает, почему именно так. А здесь он ничего, ничегошеньки контролировать не в состоянии. Разве можно контролировать черный ящик? Не тот, что на самом деле оранжевый – который ищут на месте какой-нибудь катастрофы. А тот, с которым бихевиористы человека сравнивали: ты ему – воздействие, он тебе – реакцию, а что внутри – неведомо.

«Черный ящик», скорчив гримасу печального Пьеро, пожал плечами. Интересно, подумал Марк, как будет женский род от слова «ящик»? Ящка? Или ящька – с мягким знаком? Или даже «ящь»? Жуткое слово получилось. «Черная ящь». А как еще? Вряд ли бихевиористы имели в виду только особей мужского пола. Но нельзя же сказать «черный ящик», если он – она? Черный ящик по имени Татьяна.

– Как – по очереди? Эта машинка, черный ящик, – Татьяна постучала пальцем себя по лбу, – не выключается. Никак. У нас, простых людей, конечно, не такие глобальные мысли, как у вас, великих писателей, – она вдруг подмигнула, – но издательство само собой работать не умеет, им как-то управлять приходится. Что, когда, сколько, почем и все такое. Год-то заканчивается, план следующего надо дочистить, а то как пойдет все шататься… У-у-у! Кстати, об издательских планах… – Она вздохнула, установила на край стола локти, пристроила на сомкнутые кулачки подбородок и уставилась на Марка: – Ты к шестому Вяземскому уже начал подступать? Не, ты не думай, что я на поторопиться намекаю, ни боже мой! Ты пятого только что завершил. Ну… почти только что. Вполне еще можно отдыхать и отдыхать, пусть оно само в голове пока, как ты выражаешься, варится. Я ж не надсмотрщик с кнутом на хлопковой плантации. Просто мне надо же иметь представление, какие галочки в какие графы ставить. Издательство, сам знаешь, тот же колбасный цех: если не знать, когда и сколько привезут говядины, свинины или там индейки, так и окажешься либо с простоем оборудования, либо с перегрузом. А там еще склады, магазины, контракты, договоры и прочие скучные вещи. Рекламные сопровождения тоже не за один день делаются, их тоже планировать надобно. Так что ты отдыхай себе спокойненько, но меня все-таки в курсе держи, ага?

Марк подумал, что про надсмотрщика с кнутом – это было хорошо сказано. При всей своей, как бы это помягче, отрешенности от реальной жизни, в юридических документах он был совсем не дурак. Хотя бы потому, что читать умел. Не в смысле – буквы в слова складывать, а в смысле – понимать написанное, независимо от стиля изложения. Ну и сочинял – детективы, а не психоделическую прозу. И отлично помнил, какие неприятности могут ему грозить в случае нарушения взятых на себя обязательств.

Неприятности! Марк мысленно хмыкнул: преуменьшение было на грани возможного, отнести предусмотренные контрактом кары к неприятностям было все равно, что назвать ураган Катрина дуновением ветра. И почему, в самом-то деле, столь убийственные явления природы именуют исключительно женскими именами?

Но, конечно, конечно, фраза эта не была, никак не могла быть угрозой! Разумеется, Татьяна не собиралась ни на что намекать! Или… собиралась?

– Тань, – довольно виновато проговорил Марк. – Ты… извини. Я, кажется… У меня вместо Вяземского другая книжка пока что получается…

– Про балет? – не столько спросила, сколько констатировала она.

Марк кивнул.

– Значит, не сочинил Женька, – задумчиво проговорила Татьяна. Хмурясь, но все еще не убирая подбородок с подставленных кулачков и не отводя взгляда. – Вайнштейн, мне это не нравится.

– Да я постараюсь, чтобы не слишком опоздать…

Она откинулась в кресле, помотала головой и нахмурилась еще сильнее:

– Ты не понял. Мне не то не нравится, что ты вместо серии за другое взялся. Это ерунда. Не совсем, конечно, удобно, но ничего страшного. Ты писатель, тебе виднее, к чему сейчас твоя гениальная голова более склонна. Мне не нравится, что мне приходится об этом узнавать черт знает от кого. Получается, что от меня закрыты самые главные вещи. Это ужасно. – Она опять наклонилась к столу, пристроив подбородок уже не на кулачки, а на ладошки. Как в раскрытый тюльпан.

– Почему – закрыты? Ты не спрашивала… – пробормотал Марк, понимая, насколько глупо это звучит.

– О чем? – Ее глаза распахнулись, словно в изумлении.

Вопрос был наивный. И очень точный. Почти риторический, и в то же время – из тех, что называют «главными». Из тех, ответить на которые совершенно необходимо, и при том – почти невозможно.

Молчание клубилось вокруг с каждой секундой все более плотное, почти видимое. Марк в самом деле как будто видел это молчание. Два молчания.

Одно – теплое, золотистое, пахнущее свежим хлебом и сухими травами. Татьяна не признавала пакетиков с красивыми надписями «для плова», «для курицы» или «для рыбы», специи покупала только развесные – на рынке, у темнокожих гортанных продавцов, готовых часами рассказывать о пажитнике или зире и не забывающих одарить «правильного» покупателя «подарочным» пакетиком «на пробу, это вам должно понравиться», – и смеси готовила сама. Но чаще сыпала «по наитию»: немножко того, немножко этого, щепотку вон того, потемнее. В теплом золотистом аромате, подчеркивая и завершая его, чуть ощущалась горькая нотка – сбежавший кофе.

Второе молчание – бело-серое, облачное, снежное – давило, закручивалось вихрями, взвивалось и опадало, как крутится, взвивается и опадает вьюга. Или буран. Да, снежная буря, холодная, неостановимая и беспощадная. Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя… Только эта буря была беззвучной, и оттого куда более страшной, чем пушкинская. Какие там воющие на могилах вурдалаки! Ледяное безмолвие – вот где подлинный ужас.

Оба молчания висели вплотную друг к другу и все-таки не смешивались. Даже не соприкасались, точно между ними была стена – тонкая, невидимая, однако совершенно непреодолимая. Вроде гигантского витринного стекла, отделявшего кухню от занесенной снегом террасы. Летом солнце так нагревало каменные плиты, что ходить по террасе можно было только вприпрыжку. Сильнее всех нагревались коричневые, на белые можно было наступать почти без опаски. Но сейчас не видно было ни коричневых плит, ни розовых, ни белых, ни серых – сразу за стеклом начинался один сплошной сугроб. Где терраса заканчивается, можно было понять лишь по тому, что там торчали две пихты – пушистые и корявые. Марку всегда очень нравилась эта корявость, это было гораздо лучше всяких «зимой и летом стройных» елочек.

– Ну… – Он не знал, что сказать, но думать про два молчания стало уже совершенно невыносимо, вот он и брякнул это дурацкое «ну».

– Ну хорошо, – как будто обрадовалась Татьяна, – спрашиваю. Ты в Тибет не собрался?

– Почему – в Тибет? – переспросил он, заранее, впрочем, понимая, что именно сейчас услышит.

– Ну или в Антарктиду. – Она пожала плечом. – Вдруг у тебя родился замысел романа о тайных тропах тибетских монахов. Откуда мне знать? Ты сообщаешь, что жив-здоров, все в порядке, к ужину не ждите, а я в ответ стану спрашивать про Тибет и Антарктиду? Я что, похожа на идиотку?

– Тань, не наезжай, – попросил Марк, который уже сам чувствовал себя… не очень умно.

Вот если бы Татьяна действительно «наезжала», ну там претензии предъявляла: ты муж или не муж, не пора ли про семью вспомнить или что-нибудь в этом роде потребовала – все было бы нормально. Он бы хмыкнул, даже, может, буркнул бы что-нибудь про орлов, которые в неволе не размножаются… нет, это чересчур. Но, во всяком случае, ему не пришлось бы оправдываться. А сейчас почему-то выходит, что он оправдывается. Говорит невнятным виноватым голосом, и кофе в чашке тоже какой-то невнятный. Горький и тягучий. Как адская смола.

При чем тут адская смола? Разве Татьяна винит его в каких-то грехах? Какое там! Татьяна безмятежна и… недоступна. Как абонент вне зоны действия сети. Его, Марка, сети. Смешно. Разве она хоть когда-нибудь была в его «сети»?

А что, мелькнула шальная мысль, если ее сейчас – в спальню?

Нет, вспомнил он о Полине, нехорошо как-то. Да и вряд ли Татьяна охотно отзовется на его… приглашение, в какой бы форме оно ни было сделано. Не силой же ее тащить… И даже если получится… Разве она станет от того «доступнее»? Разве перестанет глядеть безмятежно равнодушными глазами? Как будто не на Марка смотрит, а… А черт ее знает, на что она смотрит. Его, Марка, тут словно бы и нету. Смотрит – и не видит. Как говорили в детстве, я тебя в упор не вижу.

Наверное, если бы Татьяне пришлось кого-то убить, она смотрела бы точно так же – бестрепетно и безмятежно. Интересно, а если бы ее саму убивали? Или если Марк кого-нибудь убьет – не в книге, а по-настоящему, – в ее глазах хоть какое-то подобие интереса появится?

Ему часто приходили в голову всякие эдакие мысли. Не из‑за того, разумеется, что ему действительно хотелось кого-нибудь убить. Но – он же писатель, разве нет? Мысли – его работа. Его хлеб и мясо. Хлеб и вино, вспомнилось вдруг, во время таинства евхаристии[16] пресуществляются в плоть и кровь Господнюю. Пожалуй, и с книгами так: черные слова на белом листе – ни съесть, ни выпить, ни поцеловать[17] – превращаются в живую плоть и кровь. Надо бы это записать, хорошая мысль. Вот, кстати, как забавно: в мыслях может целая жизнь пройти – а то и не одна, – а тут, «снаружи», и секунды не пролетит. Кажется, он только что попросил ее «не наезжать»…

– Это я?! Я – наезжаю? – Татьяна даже в кресле выпрямилась. Вот как удивилась. – Впрочем… – Она осеклась, вздохнула, – извини, если что-то такое получилось. Я, – ее голос звучал огорченно, почти виновато, – я не хотела. Честное слово. Просто… ладно, может, ты и прав. Может, я и впрямь каких-то нужных вопросов не задаю. Ну… как будто меня не интересуют твои замыслы и все такое. Интересуют, очень интересуют, ты же знаешь! – Татьяна говорила быстро, с чувством, проникновенно, даже кулачки стиснутые к груди прижала и брови нахмурила, точно стараясь поймать ускользающую мысль. – Но глупо же, в самом деле, про Тибет или Антарктиду спрашивать. А уж по телефону задушевные разговоры вести и вовсе как-то… А если не по телефону – когда? Ты у этой твоей, как там ее, Прасковьи… – Она, разумеется, отлично помнила названное Ген-Геном имя, но словно за язык кто-то тянул – съязвить. Может, Пушкин, наше все, Александр Сергеевич с его «звала Полиною Прасковью»? – Ты у нее практически поселился. Времени там куда больше, чем дома, проводишь…

– Ну ты же сама говорила, – воспрял Марк: все-таки разговор, кажется, выруливал в нужном, в правильном направлении. – Мол, вдохновляйся, где хочешь.

Любопытно, подумала Татьяна. Он даже не спросил, откуда ты знаешь, да еще в деталях? Про «Прасковью» и вообще. Ах, ну да, если друг Женька доложил про замысел романа о балете, то уж про роман, так сказать, в реальной жизни, наверняка во всех подробностях расписал, об этом Марк должен был в полсекунды догадаться.

Наверху, на втором этаже, что-то стукнуло. Ксения подслушивает? Вот еще не хватало! Конечно, ничего особенно секретного Татьяна Вайнштейну не говорит, ну и он ей соответственно. Но все-таки не для детских это ушей, пусть даже Ксения давно уже не ребенок. Некстати это. Или показалось?

Она пожала плечами.

– Да я, собственно, и сейчас не возражаю, вдохновляйся. Просто ужасно неприятно, когда посторонние про твои замыслы знают больше, чем я. Выходит, как будто я скотина равнодушная, как будто мне на тебя наплевать. Как будто все твое, все, что для тебя важно, мне… как Ксюха говорит, фиолетово. Но ты ведь не думаешь, что мне безразлично?

– Да ну нет, конечно, что ты! – горячо заверил ее Марк, сам себе удивляясь. Зачем он сказал «нет, конечно», если хотел сказать прямо противоположное, что ему давно кажется, что ей наплевать. Вот правда-правда хотел!

– Забавно, – усмехнулась Татьяна, – как язык меняется. Говорят, портится, а мне кажется, что ничего подобного. Помнишь, мы говорили «до лампочки»? А Ксюха говорит «фиолетово». В «до лампочки» хоть какая-то логика присутствует, а «фиолетово» настолько бессмысленно, что гораздо лучше выходит. Правда?

Марк хотел что-то ответить, но она уже говорила дальше:

– Кстати. Ты уж сам с ней поговори, ладно?

– С Ксюхой? О чем? – Марк не то чтоб не понял, но…

– Ой, ну не пугайся. Я ж не говорю, что тебе нужно ей исповедаться. Не по носу табак, молода она еще, чтоб перед ней распинаться. Просто пообщайся, вы же сейчас редко видитесь. Ну и если вдруг вопросы станет задавать, ты сам – ну так, слегка – все объясни, успокой…

– Ты полагаешь, ей нужны объяснения?

– Без понятия. – Очень искренне сообщила Татьяна, даже плечами пожала, для убедительности. – Вот честно. Может, и нет. Ксюха, слава богу, все-таки большая уже девочка. У нее какая-то своя интересная жизнь, а мы с тобой – скучные старперы, наше дело – двадцать пятое. Но черт ее знает. А то я что-то начинаю себя чувствовать юной мамочкой, которая вся такая в трепете ждет, как ее малыш спросит, откуда дети берутся. И паникует заранее, и придумывает, как и что говорить, хотя, может, достаточно будет сказать, что вот захотели – и оп-ля, монтаж, как в «Человеке с бульвара Капуцинов». Но само ожидание детских вопросов – это ужас, конечно. И уж тем более мне не хочется в испорченный телефон играть. Совсем не мой жанр. Всегда лучше напрямик.

Марк повздыхал, подергал плечом – объясняться с дочерью ему явно не хотелось, он вообще не терпел «объяснений», – но все-таки пошел. Татьяна вдруг почувствовала, как горло сжимает колючее душное кольцо, и во рту горько, и подвздошье заливает ледяная волна паники – как на экзамене. Что за чушь?! Никогда она не паниковала на экзаменах – ни в сессию, ни на дипломе. А уж сейчас-то с чего? Ничего же ужасного не происходит. Вообще ничего не происходит, если подумать.

Пустяки.

Пока что у нее все отлично получается, этот раунд она провела виртуозно, с блеском, ни единой фальшивой ноты, умница. И про Ксению очень к месту удалось напомнить. Грешно, конечно, детьми как оружием пользоваться, но тут уж, знаете ли, не до жиру, быть бы живу. Если любящая доченька Вайнштейну скандал закатит – и прекрасно. Это Татьяне ни намека на какие-нибудь личные чувства или обязательства допускать нельзя. Любая попытка давить – признание своего поражения. Дочь – дело другое. Ей не скажешь, что я, мол, свободный человек и кольцо у меня на пальце, а не в носу. Она имеет право обвинять. Хотя вряд ли станет. Ей все это по большому счету… да-да, фиолетово. Но вот носик сморщить неодобрительно – это она может. И такое вот легкое, почти равнодушное неодобрение – это будет еще лучше: когда тебя кто-то обвиняет, ты – особенно если обвинения справедливы – автоматически защищаешься, а когда все мило улыбаются и кивают «все в порядке, милый», начинаешь сам себя грызть. Ну если, конечно, ты склонен к самокопаниям. А уж Вайнштейн к ним не просто склонен, он себя насмерть загрызть может, если никто не остановит.

Татьяна улыбнулась, представив, как Вайнштейн пытается укусить себя за живот. Так-то лучше. И нечего вздрагивать и холодеть. Сегодня все отлично получилось. И дальше все получится. Нет ничего такого, с чем она не могла бы справиться.

Она сумела тогда, двадцать лет назад, тем более сможет и сейчас. Она не позволит втоптать себя в грязь. Ничего. Мы еще поглядим, на чьей стороне боги мирового порядка и вселенской справедливости.

* * *

– Я ведь на самом деле его люблю! Честное слово! А получается, что…

Когда за Ксенией закрылась дверь, Эдик улыбнулся. Смачно так, предвкушающе, уверенно, с удовольствием – как заметивший подраненную птичку кот.

Вот уж подвалило так подвалило!

Такой пациент, как Азотов, который на самом деле Вайнштейн, – боже ж мой! Да это ж сразу выведет его, Эдика, на орбиты запредельные, поистине космические. Да попросту звездные открываются орбиты, чего уж там. А уж с учетом всех привходящих обстоятельств… Пикантных, надо сказать, обстоятельств…

Невероятное, сказочное везение! Он верил, нет, он всегда знал, что когда-то что-то подобное случится! Должно было случиться! Потому что он – не какой-нибудь там менеджер третьего звена, у которого предел мечтаний – докарабкаться до поста вице-президента хоть чего-нибудь, отдыхать не в Средиземноморье, а на Мальдивах и менять машину каждые два года. Ах да, еще двадцать восьмой айфон, разумеется. Ну или еще какой-нибудь, в общем, самый последний. Как там было писано в советской книжке? Что такое счастье, каждый понимал по-своему. Эдик не помнил, как там дальше, но насчет индивидуальности представлений о счастье – это советский писатель правильно подметил. Ему ли, Эдику, не знать. Собственно, кому и знать, если не ему. Психолог он или так, непонятно кто.

Непонятно кем быть решительно не хотелось. Он и не будет, вот еще.

Ах, какие наконец-то открываются возможности!

В каком-то английском или американском детективе он читал про частную лечебницу, где доживали свои дни VIP-пациенты, чьи близкие готовы были оплачивать «профессиональную» заботу о чем-то неудобных родственниках. Мнение этих самых родственников в расчет, разумеется, не принималось. В детективе владельца лечебницы разоблачили и покарали – превышал, дескать, полномочия и вообще злодей. Ну так он был идиот! Да и Россия – не Грейт Бритн и не Штаты, частная психиатрия тут, мягко говоря, не в почете. Да и муторное это дело – психиатрия. И слово уж больно пугающее. Это в Штатах каждому личный психиатр положен, без него как-то вроде и неприлично. Деньги у этих самых личных психиатров, конечно, неплохие, и живут они как у Христа за пазухой, но… Ответственность, проверяльщики, еще чего-нибудь – сплошная морока. И зачем?

Пусть это называется… ну, скажем, клиника душевного здоровья – куда как красиво и внушительно. И боже упаси от шизофрений или каких-нибудь психозов. Этим пусть государственные лечебные учреждения занимаются, им положено. Зато «помощь в решении психологических проблем» – и ответственности никакой, и клиентура обеспечена. Приличная клиентура. Почему-то эти самые «проблемы», как грибы, вырастают у тех, кто в состоянии заплатить за помощь в их «решении». То есть, может, у всех остальных они тоже наличествуют, но только обеспеченный человек пойдет их решать к специалисту. Решать – Эдик хихикнул – это ведь не значит «решить», «решать» можно бесконечно. Ну или регулярно.

Вот, к примеру, нервный срыв – ведь чудо какой распрекрасный диагноз! Главное – абсолютно бессмысленный. Вроде знаменитого целлюлита или вошедшего недавно в моду дисбактериоза. И ничего, что их ни в одном медицинском классификаторе не найти. Зато у каждого второго клиента, ох, простите, пациента – пожалуйста.

Идея так с тех пор и застряла в голове.

Пусть не сразу, сразу такие дела не делаются. И деньги нужны сумасшедшие. И связи, и клиентура, и вообще…

Денег – настоящих, больших – Эдику хотелось до звона в ушах. Не ради личного самолета или там яхты и виллы на Багамах. Он никогда не мечтал ни о чем таком. Не из‑за того, что боялся высоты (хотя действительно боялся), страдал морской болезнью (его укачивало даже на речном трамвайчике, какая яхта, что вы) или не любил моря. Или что там, на Багамах, океан? И море, и океан Эдик как раз любил, но не до такой же степени, чтоб сидеть на этих Багамах, млея от счастья при виде зеленого прибоя. А если не сидеть, то зачем? Нельзя, что ли, буде возникнет желание поплескаться в океане, найти отель с персональными бунгало? Ах да, собственная вилла – это же так круто…

Ну круто, спору нет. Однако не настолько, чтоб о ней мечтать. Это ж все… цацки. Фантики. Все-таки он был психолог, в потребных для счастья ценностях кое-что понимал. Конфета или вкусная или нет, в какой фантик ее ни замотай, хоть из платиновой фольги с бриллиантовыми инкрустациями. Часы «Полет» показывают время ничуть не хуже какого-нибудь навороченного «Лонжина». Ну ладно, ладно, чуть хуже. Возможно. И даже скорее всего. «Лонжин», предположим, отстает на секунду за двадцать лет, да хоть бы и за сто, а «Полет», предположим, на ту же секунду – за день. И что? Секунда в день – это минута за два месяца. Здравомыслящего человека может это напрячь? Зачем обычному человеку точность «секундное отставание за столетие»? И вообще: зачем часы, если время показывает любой телефон? «Полет» выйдет из строя через десять лет, а «Лонжин» будет работать вечно? Но он-то, Эдик, не вечен, он даже проверить не сможет – вправду ли часы «вечные» или это так, рекламное преувеличение. Просто не доживет. А насчет «Эти часы послужат вашим внукам»… А если внуков не будет? Или они захотят другие часы?

В общем, глупость это.

Сами по себе личный самолет, яхта или вилла – это, конечно, очень здорово и приятно. И обладание цацками от модных – и от того сверхдорогих – брендов тоже греет самолюбие. Вот только если у человека, кроме этих милых фантиков, ничего больше нет (к примеру, наследство получил или банк ограбил и шикует) – он никому не интересен. Он – никто.

А хотелось быть… кем-то. Да, например, владельцем клиники душевного здоровья, где «отдыхают» разные важные персоны. Вот это – действительно что-то. И все тебя знают и ахают восхищенно – ибо есть чем. Точнее – кем. И журналисты-идиоты с плохо скрываемой завистью спрашивают: вы ведь с нуля начинали? Поделитесь секретами успеха? И в телешоу, где по сюжету эксперт-психолог требуется, наперебой зовут. Шоу-то, ясный свет, глупее некуда, там любая тетя Клава за эксперта сойдет – если честно. Однако тетю Клаву в эксперты что-то не зовут. В телевизор-то еще могут позвать – если, к примеру, тетя Клава двадцать лет назад младенчика своего новорожденного в роддоме оставила, а теперь у нее материнский инстинкт взыграл, – но ведь не в эксперты зовут, а в… как бы это поточнее, но помягче, в экспонаты. Не потому что знаний у тети Клавы для экспертирования не хватает, а потому что не по чину. Статус, матушка, не тот.

Так что деньги – не цель. Деньги – средство. Впрочем, когда цель реализуется, она сама по себе начинает приносить деньги. И еще какие.

И ничего невозможного нет в подобном замысле! Все доступно. Все посильно. И даже – легко! Как любит говорить девочка Ксения. Глупенькая Ксения даже не поняла, что, какой роскошный шанс она Эдику подарила. Он все еще не раз обдумает и рассчитает, перед тем как начать «дергать за ниточки», но уже сейчас ясно: вот он – долгожданный Его Величество Шанс!

Ибо кроме глупенькой самоуверенной Ксении есть еще и Полина. Еще один элемент конструкции. Пусть знакомство их почти шапочное, но подходов искать уже не придется, а самое главное – Эдик отлично представляет, что она такое. Полина, с ее немереными амбициями, с ее ма-аленьким, как у цыпленка, мозгом. Непонятно пока, как ее амбиции развернуть в свою пользу, но он придумает. Чтоб он – да не придумал? Если Ксюшин папаша, писатель этот…

Вот чего, спрашивается, все вокруг него так носятся? Эдик полистал – ничего ж особенного. Когда он был на третьем курсе, занятия по общей психиатрии (кажется, это именно так называлось, сейчас уже и не вспомнить) проходили на базе соответствующей лечебницы. И тамошние пациенты такие «романы» заворачивали – уж ничуть не хуже, чем этот писатель. Ну, может, с грамотностью у тех психов похуже было. Так ведь за писателем-то, небось, десять корректоров ошибки исправляют. А в остальном – никакой разницы. Ну и с чего такие восторги? Ах да ах, возрождение русской литературы! Да Эдик сам бы ничуть не хуже написал бы. Только ведь не о чем. Ну ничего же в жизни не происходит!

Зато теперь… Если этот… Ксюшин папаша так на Полинку запал… очень, очень интересно может выйти, очень перспективно. Юная и прелестная (хоть и безмозглая, впрочем, может, потому и прелестная) девица из мужика в кризисе среднего возраста (или в каком он там сейчас кризисе) веревки сможет вить. При соответствующем руководстве и правильных советах. А уж это он обеспечит. Ну и все остальное – тоже.

И ни одна зараза не осмелится обратиться к нему иначе, чем по имени-отчеству!

Звали его очень красиво – Эдуард Львович Введенский. Когда спрашивали, не родня ли он знаменитому советскому психологу, Эдик лишь скромно опускал глаза, неопределенно поводя плечом: «Ну… так». Дескать, воспитание не позволяет к славе родственника примазываться. Хотя никакой он, конечно, был не родственник. Введенских в России, может, и не столько, сколько Ивановых с Кузнецовыми, но – немало. И ведь не пытался он соврать про родство. Если бы говорил напрямик – да, мол, внучатый племянник, – вполне могли бы и усомниться. А неопределенное «ну… так», ничего не подтверждая, оставляло впечатление. А впечатление – это, господа, ого-го! Это куда сильнее конкретной «информации». Хотя и там, и там – слова, и больше ничего.

Манипулятором Эдик был первоклассным. Не потому, что «на психолога» учился, а так, от природы. Единственное, чего он со всеми своими врожденными талантами и благоприобретенными знаниями не сумел добиться, – это сменить легковесное «Эдик» на уважительное «Эдуард Львович». Все, все подряд называли его Эдик. Просто ужас. Ну и карьеры пока не сделал. Но, разумно утешал он себя, и «Эдуард Львович», и карьера – вопрос времени, не более того. В конце концов, жизнь-то только началась, все впереди.

Получив невнятный диплом невнятного Международного гуманитарного университета – МГУ, а как же! – только имени не Ломоносова, а тоже кого-то невнятного, Эдик приступил к строительству карьеры. Благо при всей невнятности «МГУ непонятно чьего имени» имел все надобные государственные сертификаты, так что его диплом давал право работать психологом или психотерапевтом.

Правда, толпы работодателей, жаждущих заполучить ценного молодого специалиста, в обозримом пространстве не наблюдалось. Честно говоря, на психологов и вообще-то спрос не слишком велик, а уж на свежеиспеченных – тем более. К этому Эдик был готов и без особого огорчения начал с должности школьного психолога – на такие зарплаты охотников не толпы, так что был бы диплом должного образца, а уж какой ты там специалист, особо не вникают.

Школа была, конечно, очень так себе – типовая районная «с бору по сосенке». Но надо же с чего-то начинать. Эдик на не слишком привлекательную ученическую массу свысока не глядел, аристократа в ночлежке из себя не корчил, излишнего служебного рвения не демонстрировал (таких нигде не любят!), но и не лодырничал. С заинтересованным видом проводил тестирования, рисовал схемы социальных взаимодействий в микрогруппах, ну и всякое прочее изображал – лишь бы выглядело убедительно.

Через год, покрутившись на районных, городских и областных педагогических конференциях и заведя кое-какие полезные знакомства, перебрался в школу поприличнее. Потом в следующую, еще приличнее.

В хореографическом училище, к величайшему его сожалению, удалось продержаться всего полгода. Директриса, циничная въедливая старуха, видела всех насквозь и, немного понаблюдав за «молодым специалистом», высокомерно сообщила, что лучше уж она отдаст эту ставку в медкабинет, хоть какая-то девочкам-воспитанницам польза будет.

Эдик вспоминал старуху как страшный сон – вот еще, герцогиня нашлась, то ей не так и это не эдак!

Но строчка «хореографическое училище» выглядела в резюме весьма неплохо.

Сейчас он числился «корпоративным консультантом» довольно крупной компании – тоже ради строчки в резюме. Ну и ради пресловутого «свободного договора», позволявшего помимо работы на компанию, «гулять» на вольных хлебах.

У него теперь даже собственный кабинет был – благодаря компании-работодателю. В том же офисном центре, где располагалось правление. Очень удобно. И престижно, и экономно – офисный центр был не из последних, и аренда тут Эдику была бы точно не по карману. Кабинет, правда, «консультанту» выделили невеликий. И располагался он в полуподвальном этаже, в конце коридора, возле, пардон, сортира. Но само здание было весьма, весьма солидным. Не одно из этих, натыканных везде стеклянных «близнецов». Нет, отлично отремонтированный старинный особняк. Ну то есть не особняк, конечно, это уж целый дворец должен был быть, дом-то огромный. Может, до революции тут присутственное место было или какой-нибудь институт благородных девиц. Или, может, отель. Вроде «Метрополя» или «Англетера». Или Дворянское собрание. В романах девятнадцатого века то и дело упоминаются балы в Дворянском собрании. Значит, это были какие-то специальные здания? Или нет?

Историю Эдик, несмотря на гуманитарный диплом, знал так себе.

Вон писатель этот, небось, всю историю назубок помнит, не зря же детективы пишет исторические, и вроде бы даже специалисты-историки вполне одобрительно их оценивают.

Интересно, вот чего этому Вайнштейну не хватало? Гонорары, журналисты вокруг стаями вьются, дифирамбы поют, слава на всю страну – даже на весь мир, если на тиражи переводов посмотреть. Дом – полная чаша, жена – Эдик аж прижмурился от зависти – красавица. Да не просто красавица, а такая, такая… Прямо герцогиня, не меньше! А он, видите ли, от герцогини – к певичке из дешевого бара переметнулся. Ну ладно, не к певичке – к балерине. И не из бара, а из вполне приличного театра. Но балеринка-то – тьфу! Ладно бы с примой интрижку закрутил. Соответственно статусу. Так ведь нет, выбрал дурочку из кордебалета. Еще как и различил-то, они ж там, эти «маленькие лебеди», все на одно лицо. Массовка – она и в балете массовка.

Или просто схватил, что попроще? За примой-то наверняка ухаживать всячески пришлось бы, а эти, из массовки, небось, перед каждым, кто побогаче да повлиятельнее, расстелиться готовы. По крайней мере в модельном бизнесе все так и есть, Эдик точно знал. И полагал, что в балете – те же пляски.

Или это у писателя детские комплексы разыгрались?

Интернет про вайнштейновскую жизнь сообщал до обидного мало: бабушка, оттанцевав положенное, стала балетным педагогом, довольно известным, заслуженная, народная и все такое, мать – тоже балерина, но о ней, кроме недлинного списка постановок с ее участием, вообще никакой информации не нашлось. Сам господин писатель окончил исторический факультет, выпустил два или три довольно успешных романа в жанре «мистика и психология» и на сегодня является автором серии «Исторический детектив» и одним из лидеров российского книжного рынка.

Зато Ксения… Ксения, конечно, рассказала побольше.

Эдик повертел в пальцах сувенирную ручку с какой-то околонаучной конференции. Писала ручка скверно, но вид имела весьма, весьма представительный.

Да уж, не все просто в писательском детстве. И комплексов там должно быть – воз и маленькая тележка. Да и наследственность опять же. Матушка вайнштейновская, судя по всему, изначально со сдвигом была, а не то чтобы в одночасье вдруг разума лишилась. И сам писатель – странный, очень странный дядечка. И если правильно тянуть за правильные ниточки, можно очень, очень интересную комбинацию выстроить.

Главное – не торопиться, делать все аккуратно и продуманно. Грамотное планирование – залог любой успешной реализации.

Значит, так. Пункт первый – прочитать вайнштейновские романы. Не те, что «исторический детектив», а ранние. Внимательно прочитать, с карандашиком в руках – наверняка там, в «мистике и психологии», немало можно почерпнуть интересного про содержимое писательского сознания – а главное, подсознания. Когда человек сочиняет – он вкладывает в рукопись все свои страхи, все желания, все стремления. Даже те, в которых и сам себе, может, и не признается. Но в текстах все это все равно останется. К счастью, мистико-психологических романов у господина Вайнштейна всего два или три, много времени их проработка не займет.

Пункт два. Найти Полину и наладить с ней хоть какие-нибудь отношения. Приятельские, сексуальные – как получится. Девочка она была, как Эдик помнил по недолгой своей работе в хореографическом училище, не слишком далекая, так что запудрить ей мозги труда не составит. Кстати, надо постараться выяснить, кто ее спонсор – ну то есть кто был до Вайнштейна. Не может быть, чтоб никого не было. С какой стороны у бутерброда масло, эта балеринка всегда точно знала, и глазками еще в училище стреляла во все стороны. И не просто стреляла, а с соответствующим прицелом. Эдик, к примеру, ее как объект не интересовал. Он, конечно, и сам не стал бы связываться – еще не хватало шашней с малолетками, тем более на рабочем месте, потом не отмоешься, – но ведь и возможности не было. Полина смотрела на штатного психолога… ну как на библиотечный шкаф. Или умывальник. Вроде и не пустое место, но никаких эмоций не вызывает. А ведь Эдик был очень, очень симпатичный.

Да он и сейчас симпатичный, еще и лучше, чем тогда.

Эдик распахнул прикрывавшую половину офисного шкафа створку – на внутренней стороне располагалось большое, в рост, зеркало, – внимательно себя оглядел. Строен, подтянут, кожа гладкая, глаза ясные. Встрепал волосы, улыбнулся – открыто, озорно, по-мальчишески, – потом сделал серьезное лицо, пригладил прическу… Ну хорош, что и говорить. До модели разве что роста не хватает. Но как говорят, велика Федора, да дура. Эта обаятельная улыбка все недостающие до классических шести футов полтора дюйма[18] восполняет. Главное ведь – к себе расположить, остальное уже проще. Люди ведь, в сущности, довольно примитивные создания, и тот, кто понимает, как у них в голове колесики крутятся, вполне может заставить эти самые колесики крутиться в нужном направлении.

Самым сложным в предстоящей комбинации будет навести мосты к «герцогине» – к госпоже Иволгиной. Вряд ли Татьяна Александровна помнит школьного психолога своей дочери, но включить в схему писательскую супругу было бы очень, очень полезно. Она, конечно, акула еще та – судя по тому, что издательство «Иволга» до сих пор никто не сожрал, – но ведь и на акулу можно управу найти. Только просчитать и отмерить все придется не семь раз, а все двадцать, не дай бог ошибиться. Эта дамочка может стать для него серьезным препятствием. Серьезным и опасным.

С самим-то писателем управиться будет гораздо проще. Судя по рассказам Ксении, а главное – по его книжкам, тараканы в писательской голове просто стадами бродят. А уж направить их маршировать в нужную сторону Эдик наверняка сумеет.

* * *

Получается! Марк улыбался собственным мыслям – пьянящему чувству собственного могущества. Получается!

Нет, он, разумеется, не строчил с утра до ночи, заполняя белые страницы ровными очередями букв.

Он гулял, невзирая на мороз, с Полиной по городу, выбирал ей подарки – смешные или полезные, смотря по настроению, – глядел, как она репетирует, как летает над светлым паркетом, кружится, замирает, задумчиво склонив набок гладко причесанную головку. Наблюдал, изучал – узнавал.

Особенно – ночью. Как она дышит, как разгораются румянцем нежные щеки, как жадно беспомощны тонкие руки, как неожиданно податливо, послушно, покорно тонкое тело, как пьяняще пахнет гладкая кожа…

Но все это было не главное, конечно. Это был – окружающий пейзаж. Интерьер. Реквизит даже. Не имеет никакого значения, настоящие ли цветы в руках Офелии, главное – как она говорит, как дышит, как взглядывает коротко и недоверчиво, и зритель, какие бы там ни были цветы, видит – она сумасшедшая. Цветов может и вовсе не быть, может, их видит только сама Офелия, так сумасшествие еще очевиднее. И уж тем более никого не интересует, с кого из своих знакомых Шекспир писал и эту несчастную девочку, и хитрого ее отца, и не властную над обстоятельствами королеву. Все они давным‑давно умерли и только в «Гамлете» – живут. Потому что сама пьеса – живая.

Вот и его Роман ожил, зашевелился, задвигался. Он ворочался в черепной коробке, как медведь в берлоге.

Нет. Не то. Как бабочка в коконе. Или как птенец в своей скорлупе – пытаясь расправить слипшиеся крылышки, попискивая недовольно оттого, что тесно, постукивая клювом там и там, стремясь выбраться.

Это было привычно, но оттого не менее приятно. Марк любил этот этап работы, пожалуй, острее и сильнее, чем все остальные процессы писательства. Этот первый всплеск уверенности – да, все получится, вот же оно, только услышать, разглядеть, уловить и перенести на бумагу. Ну ладно, не на бумагу, в компьютер, какая разница!

Должно быть, так женщины чувствуют первое биение новой жизни в своем чреве. Банальность сравнения почему-то не раздражала – наверное, потому, что это была правда.

Ну только не в чреве, а в голове. Как Зевс, перед тем как «родить» Афину[19]. Марк действительно чувствовал – так было с каждым романом, только сейчас это ощущалось сильнее, – что в голове, как в беременном животе, что-то… или кто-то? Дышит, двигается – живет!

Задышал, задвигался, стал почти настоящим и страшный безликий Он, таинственный поклонник главной героини. Марк и сам не знал, что это или кто – то ли и впрямь прозрачная аллюзия на «Призрак Оперы», своего рода реминисценция, то ли он сам, ну то есть то, что принято называть темной стороной личности, живое воплощение мрачных безжалостных кошмаров. Потому что его загадочный Он не только боготворил Алину – Он все записывал! Выходило что-то вроде романа в романе. События отражались в Его рукописи и в то же время отражали написанное, так что трудно было различить, что первично: текст или жизнь. Так множатся отражения в поставленных друг против друга зеркалах, образуя коридор, ведущий… куда? К свету? Во тьму? Пока не пройдешь – не узнаешь.

Марк и радовался, что наконец все получается, и отчего-то боялся. Боялся собственного текста.

Вообще с этим романом что-то было немного не так. Не так, как всегда. Сильнее, острее… страшнее.

Он как будто опрокинулся в прошлое, в давние тревоги, в наползающую из углов подсознания тьму, единственная защита от которой – черная решетка строк на белом экране.

Перечитывая, недоумевал: это – я сделал? Чтобы вспомнить, требовалось усилие. Роман вообще требовал от него все больше и больше усилий – больше мыслей, больше крови, больше… требовал его всего, поглощал, втягивал внутрь, не желал оставаться под серой крышкой ноутбука…

Марк даже спать стал хуже.

Поднимаясь утром, пугался – как когда-то, в детстве и юности, – кто это там, в зеркале? На голове спросонья образовывалось клочкастое нечто, глаза обводило темными кругами, пересохшие губы покрывала белесая, словно пепельная, пленка – не человек, а персонаж сериала про вампиров. Или про зомби.

Иногда в зеркале не было даже зомби – только серая клубящаяся мгла. Какое жуткое слово – мгла. Буря мглою небо кроет… Зеркальное стекло казалось опасно тонким – разве такое может защитить? Вот сейчас из мглистого квадрата потянутся, поползут, потекут серые щупальца – равнодушные, страшные. Заполнят ванную, затопят квартиру, подъезд, улицу – весь мир.

Он тер глаза, смаргивал – в зеркале появлялся изжелта бледный зомби, после серой мглы казавшийся почти симпатичным.

И, всматриваясь в клубящуюся мглу или в зеркального двойника, Марк нелогично, иррационально ожидал, что сейчас из‑за двери ванной раздастся бабушкин поторапливающий его голос.

Но этого, разумеется, не случалось. За дверью был только голос Полины.

И не только за дверью. И не только голос.

Полина за неправдоподобно короткое время заняла в его жизни – в его пространстве, чувствах, мыслях – невероятно много места. Ее присутствие успокаивало – она была теплая, живая, понятная.

Она была – везде. И в жизни, и в мыслях, и – в романе, конечно.

Каждый день Марк читал ей уже написанное. Отчасти по привычке – как читал Ксении, – но больше ради того, чтобы видеть, какое впечатление текст производит на «балетного» человека.

Полина оказалась чудесным слушателем – чутким и отзывчивым. Кивала, улыбалась робко, качала головой, хмурилась, вздрагивала, стискивала кулачки – сопереживала. И глаза у нее становились – точно у олененка Бемби. Так когда-то говорили про Одри Хепберн. И пусть у Одри глаза были карие, а у Полины – сияли серебристой голубизной, – все равно было очень похоже.

– Это ужасно, ужасно! – Полина закусывала губу и быстро-быстро кивала, подтверждая – да, все как на самом деле.

Неохотно, только после настойчивых уговоров Марка, Полина рассказывала о себе. Не столько пересказывая события – да ну, о чем там говорить, смеялась она, все как у всех, – а раскрывая свою настоящую жизнь. Свою душу. И там был – балет. Только балет. Всегда только балет. Еще более жестокий, чем писал он в своем Романе. И Роман впитывал эту жесткость, эту суровую, далеко не всегда приглядную правду.

Ладошки у Петеньки были всегда влажные. И дряблые. Как старые перчатки. К таким ладошкам полагалось бы классическое «кабинетное» пузико, вялые жирноватые плечи, бледные, как проросшая картошка, ляжки. Но нет. Петенька себя очень любил и старался «держаться в тонусе»: личный тренер в частном, закрытом, исключительно для «своих», спортзале, массаж, поездки к морю – регулярные, почти как у других на дачу. В крайнем случае – солярий. Ну и все прочее. Так что телом Петенька был подтянут, спортивен, крепок. Никакого пузика, никакой вялости, никакой дряблости. Вот только ладошки…

Когда после… после «всего», тьфу ты, Петенька, устроившись в широком кресле, притягивал Алину к себе и поглаживал, и за ухом почесывал – точно она кошка! его собственная кошка! – ей хотелось… убить.

Вывернуться из-под накачанного в «исключительном» спортзале плеча, из-под влажной ладошки, схватить с прикроватной тумбочки изящную, очень романтическую лампу – да хоть не лампу, а картину со стены, столь же романтическую, в тяжелой раме с золочеными завитками – и лупить, лупить по круглой красивой голове! По самому темечку, где элегантно подстриженные волосы закручивались как будто в две воронки. Петенька почему-то страшно гордился, что у него две макушки, как будто это бог весть какое достижение. Говорил, что это означает, что их обладателю всегда сопутствует удача. Во всем – тут он привлекал Алину поближе и проводил пальцем по ее шее. Намекал, что Алина – одна из его «удач».

Вот и лупить бы чем попало по этим «удачным» завиткам – лупить, пока череп не расколется пополам!

Алина потягивалась, прижималась, прикрывала глаза – не дай бог, догадается, что за мысли бродят в ее голове.

Ах, как жаль, что нельзя его просто убить!

Вот бы появился поклонник, который…

Никакого толку от этих поклонников! Только и могут, что букеты на сцену бросать. Они думают, от этих веников нам тут радость великая. Хотя иногда…

Вот интересно, кто после каждого спектакля присылает те белые лилии? Не какие-то банальные розы, не, боже упаси – гвоздики с герберами, – лилии. Стройные, изысканные, совершенные. И без этого пошлого целлофана, из‑за которого любой букет кажется искусственным. Правда, присылаемые неизвестным почитателем лилии настолько безукоризненны, что выглядят почти неживыми. Восковыми. Кладбищенскими… Фу, какая гадость в голову лезет! Нет-нет. Чудесные лилии, чудесные. Эх, вот эти бы лилии – да Петеньке на катафалк…

Белые лилии были своеобразным его подарком бабушке. И отчасти – себе.

Лилии в бабушкиной квартире были всегда. Они стояли – обычно по три цветка в узких высоких вазах – в каждой комнате и еще в кухне, на широком подоконнике, крашенном белой эмалью. Подоконник был такой чистый, что лилии отражались в нем, как в зеркале, ну, может, немного не так отчетливо, но все-таки отражались.

Под Новый год – вместо елки, – кроме обычных трехцветковых ваз, появлялся еще один букет, совершенно огромный. Марку никогда не удавалось пересчитать, сколько там лилий. Он всегда сбивался. Потому что лилий в букете было много, несколько десятков, и стояли они не охапкой, не веником, а как будто ярусами – повыше и пониже. Когда Марк начинал их пересчитывать, казалось, что цветы не остаются на своих местах, а как будто перемещаются внутри вазы, то прячась друг за другом, то выглядывая – покрасоваться. Как тут посчитать? К тому же новогодний букет – даже странно было называть его таким скучным словом – бывал всегда обильно осыпан серебряной канителью. Как будто это была елка. Никаких игрушек на новогодние лилии бабушка, конечно, не вешала, а вот канители – елочного «дождя» – не жалела. В воду она что-то добавляла, и стояли цветы долго, очень долго, не меньше недели, а то и целых две. Действительно, как новогодняя елка.

Наверное, у бабушки что-то было с этими лилиями связано – Марк никогда больше не видел, чтобы вместо елки кто-нибудь ставил цветы, пусть даже не лилии. Но почему-то и не спрашивал никогда, как будто знал: ничего объяснять бабушка не станет, это ее собственная, самая тайная тайна. А теперь уж и не спросишь. Он только и запомнил это щекочущее чувство близкого волшебства, невероятной, сказочной безопасности и вообще праздника.

Самого лучшего в мире праздника – Нового года. Не из‑за подарков, вот еще! Подумаешь, подарки! Подарки могут быть когда угодно. Но в новогоднюю ночь никто не отправлял его спать! Можно было читать, грызть что-нибудь вкусное или просто сидеть и рассматривать сложное переплетение узких листьев и фарфорово-белых лепестков, опутанных тонкой серебряной канителью, – сколько хочешь можно было сидеть, хоть до самого утра! Не идти в кровать, не таращиться в темноту, не ждать, когда ее порождения, дождавшись, чтобы ты заснул, дотянутся, задушат, проглотят… В новогоднюю ночь Марк так и не отправлялся в постель, засыпал обычно на диванчике или в кресле, засыпал, просто потому что сморило, без всяких страхов. Большего счастья ведь и придумать нельзя!

Обычно люди любят Новый год как раз за возможность чудесных превращений: из лягушки – в царевну, из чудовища – в принца, из овечки – в хищно клацающего челюстями волка. Марк обожал этот праздник за противоположное – за гарантированную возможность остаться самим собой. Просто остаться собой, не размышляя и не прикладывая к тому никаких усилий.

И лилии так на всю жизнь и остались символом покоя: если лилии, если их много – значит, можно не бояться, тьма не посмеет и носа высунуть из своих углов, ничего не случится, просто потому что не может случиться.

Символ покоя, да.

Бабушкин гроб был весь засыпан лилиями, так что почти не видно было ни тяжелых полотен по сторонам постамента, ни обтянутых бордовым муаром стенок. Только ее лицо – узкое, странно молодое, без морщин. Как бутон лилии – длинный, плотный, желтоватый. Такого цвета часто бывает атлас балетных пуантов.

Лилии сопровождали бабушку всю жизнь, до самой смерти. А жизнью этой был – балет.

Именно потому – но этого, кажется, никто не знает, подумал Марк, и пусть не знает, пусть критики сколько угодно ломают свои литературоведческие головы, это будет его собственная тайна – в «Балансе» неизвестный поклонник присылает Алине именно лилии.

Ему приятно было об этом писать. Сейчас лилии внутри романа к тому же совпали с настоящим Новым годом. И от этого совпадения – потому что уж вот здесь-то было чистое совпадение – внутри как будто что-то звенело. Как будто он находился внутри той музыкальной шкатулки с фигуркой балерины наверху. Ну или шкатулочка каким-то волшебным образом оказалась внутри его головы – и звенела там своими колокольчиками. Наверное, если бы цветки лилий могли издавать звуки, это был бы именно такой звон – тихий, удивительно мелодичный, волшебный, умиротворяющий…

Но вот кладбищенская ассоциация… нет, это было не его. Марк знал, конечно, что в европейской традиции лилии считаются цветами смерти. Но к нему это никогда не имело никакого отношения. И не собирался он про это говорить в романе, совсем не собирался! Но…

Это уже была сама Алина. Да, у нее откуда-то появились собственные мысли, так, думал Марк, и до «самостоятельности» пушкинской Татьяны недалеко. Этот этап – когда персонажи, обретая плоть, кровь и разум, начинают «вести себя» – всегда немного удивлял его и даже ввергал в какую-то странную робость. Как это? Ведь я же их придумал? А они… Значит, у меня – получилось?!

Это было, быть может, самое прекрасное из всех возникающих в писательстве чувств. Когда видишь, слышишь – чувствуешь и знаешь! – получается!

Если бы только не эти странные ассоциации с кладбищем. Да и не только они.

Марка, по правде говоря, начинала время от времени пугать жестокость… нет, не жестокость – безжалостность Алины. Дико, правда? Ведь он же сам ее придумал. Или нет? Или она уже – была? А он только записывал диктуемое незнамо кем?

Кажется, Алина была та самая La Belle Dame sans Merci[20], чей образ так любили прерафаэлиты. Не та, первая, из Шартье, – безусловно, жестокая, но вполне понятная: ну умер влюбленный юноша, не добившись взаимности, что такого? Таких персонажей и таких сюжетов – миллион. Ничего особенного. Но вот та, о которой писал Китс, ее же человеку понять в принципе невозможно. Она ведь вовсе не жестока, она любит рыцаря, да еще как, а кем – чем? – в итоге становится этот рыцарь? Живым мертвецом? Или вовсе – это уж как прочесть балладу – призраком? И ведь героиня Китса наверняка заранее знает, что ее любовь рыцаря погубит. Наверняка. Это не жестокость, в La Belle Dame sans Merci нет зла, это именно – безжалостность.

Его (да полно, его ли?) Алина была такая же. Не ведающая жалости. Ни к себе, ни к кому другому.

Прекрасная безжалостная дама.

Ничто не имеет значения – только Его Величество Балет. Любое препятствие на его пути должно быть беспощадно уничтожено – будь то собственные слабости или чьи-нибудь там чувства и желания.

Ничего сложного не было в том, чтобы выманить Петеньку в нужное место. Глупый тюфяк ничего не заподозрил.

Да, это была красивая аллюзия – ночь, улица, фонарь, аптека…

Ну не то чтобы совсем ночь, но ведь в декабре ночь – это практически все, что не полдень. Аптека и фонарь наличествовали. Аптека виднелась в отдалении, на перекрестке, за которым сновали машины, переливались разноцветными трубками рекламные вывески, пробегали прохожие. Городской центр жил своей сумбурной, пестро сверкающей жизнью, которая, как поглядишь, и не жизнь вовсе. Ну огоньки бегают, красиво. Но что с тех огоньков? Холодные и равнодушные. И глаза рябит от мелькания.

А здесь, всего метрах в ста, редкие фонари скупо цедят свой неяркий желтовато-розовый свет, не слишком успешно справляясь с синими сумерками. Не улица, так, переулочек. Ни машин, ни вывесок, ни свидетелей. Впрочем, даже если случайные прохожие тут вдруг и объявились бы, никто бы все равно ничего не понял, даже и внимания бы не обратил, даже не подумал бы, что что-то случилось.

Нож – оружие бесшумное и незаметное.

Пришлось заранее потренироваться на кое-как сляпанной из подручных материалов кукле с намеченными портновским мелом «проекциями жизненно важных органов».

Лезвие вошло тихо, практически беззвучно. Только слабый хруст послышался – видимо, нож задел ребро. Но удар – помогли тренировки – прошел точно. Петенька – тьфу, разве можно взрослого дядьку так по-дурацки называть? – даже испугаться не успел. Только удивился: зрачки, ясно видимые в желтом свете ближайшего фонаря, расширились, губы сложились в детски обиженную гримаску.

Говорят, что при ранении в сердце – даже смертельном – человек может еще двигаться, может еще десять, а то и двадцать шагов пройти. Интересно, правда ли?

Вот Полина – другая, отстраненно размышлял Марк, закрывая крышку ноутбука. Про нее никак не скажешь, что ей неведома жалость. Ведома, еще как ведома. И жалость, и нежность, и… благодарность. Он улыбнулся, вспоминая, какой детской радостью загораются прозрачные глаза при виде самого крошечного, самого бессмысленного подарка. Да за это детское умение радоваться даже пустякам ее мало с ног до головы подарками осыпать! А главное – что было бы с его Романом, если бы он не встретил Полину? Даже подумать страшно…

* * *

Мысли были острые, едкие, обжигающие. Как хорошая мексиканская кухня. Некоторые вон вообще не понимают в такой кулинарии. Мол, какой может быть вкус у еды, если в нее полтора кило перца всыпали. Идиоты! Очень даже вкусный вкус.

Думать про убийство – готовиться, просчитывать, представлять, как это будет, – было так же вкусно, как вдыхать запахи разных видов перца, как чувствовать сладкий ожог на кончике языка. Потом пламя распространяется шире, глубже – и вот уже пылают и десны, и горло, и все тело. Все тело превращается в один пылающий – но живой! невероятно, неправдоподобно живой! – факел. Ничего приятнее и быть не может.

Жаль только, что эти мысли, воплощенные в стремительные, как бросок кобры, такие же обжигающе ядовитые и завораживающе прекрасные слова, пропадут. Как пропадает аромат, когда обед съеден. Вот если бы их записать – жгучие, яростные, ослепительные…

Но записывать ничего нельзя. Глупее и быть не может – оставлять какие-то записи. Слишком опасно. Как ни прячь, непременно обнаружат. Будь то бумажный блокнот или засекреченные, запароленные, зашифрованные файлы в недрах компьютера или на просторах мировой паутины. Особенно в этом случае. Бумажный блокнот можно еще, пожалуй, сжечь. А вот уничтожить электронные заметки практически невозможно. Как ни удаляй, как ни стирай, следы остаются. И нет таких паролей и шифров, которые нельзя было бы взломать. И нет таких секретов, которые нельзя было бы вскрыть. Только те, что хранятся в голове, под тонкими костями черепа. Вот его никому не вскрыть. Не узнать – никому, никому! – что там скрывается, таится, растет…

Но и забывается.

Ох, как жаль, что забывается, что нельзя сберечь, записать клубящиеся в мозгу слова!

Но, быть может, что-то все же сохранится? Ведь они, слова эти, настолько остры и обжигающи, что должны же в мозгу остаться следы! И можно будет восстановить, вспомнить, записать.

Потом.

После. После всего. Когда все уже будет сделано, закончено, завершено.

И можно – даже, наверное, нужно – будет думать о том, как жить дальше. Трудно представить жизнь без этих ослепительных, обжигающих, упоительных мыслей…

Да, наверное – наверняка! – можно будет их вспомнить и записать. Сохранить.

А может быть, за ними явятся и другие – такие же обжигающе сладкие…

Потом.

Стерве Павленко пришлось, конечно, заплатить. Аппетит у этой дряни – вот еще, Анна Павлова нашлась! – оказался отменный. А обрадовалась дурочка, как будто ей пожизненный контракт в Большом театре подарили. Смешно было смотреть. Смешно и противно. Дрянь безмозглая. Ну да, еще бы ей не радоваться: и денежки немалые, и собственные перспективы радужно румяно вырисовываются…

Перспективы, да. Жалко, что «балетный роман» начинается с убийства любовника героини, Петеньки этого. Ужасно жалко. Лучше бы… Ох, насколько это было бы лучше!

Но Петенька – тоже ничего себе.

И смерть его совсем даже не бесполезна, а вовсе наоборот. В ней очень, очень много пользы. И очевидной, и… другой, которой и не ждешь, но она вдруг пробивается, прорастает, проявляется… Как молодая трава: таилась, невидимая, в темной земляной толще, потом выстрелила первыми, тонкими, почти невидимыми бледно-зелеными иголочками, и вот уже – пожалуйста! Нарисовалась, фиг сотрешь – зеленая, буйная, вездесущая… неотвратимая и неизбежная. И беспощадно, безжалостно веселая.

Да, если сделать все по-умному, если все аккуратно рассчитать, может очень, очень весело получиться.

Очень весело.

Кажется, мисс Марпл в одном из романов говорила, что убийство – это глупость, что умный человек может достичь своих целей, не прибегая к столь недостойным методам. Старая дура! Что б она, вместе со своей Агатой Кристи, понимала!

Это же невыразимое, самое острое в жизни наслаждение – управлять ситуацией. Как шахматист: пешку туда, ладью сюда. Впрочем, нет. Перед шахматистом сидит другой игрок, у которого свои фигурки под пальцами. Именно против него идет игра – против того, кто с другой стороны доски. А на самом деле с другой стороны доски – никого нет! Есть только один – тот, кто двигает смешные безмозглые фигурки. Нет, не шахматист – кукловод.

Глупые марионетки думают, что они что-то решают, на что-то влияют, с умным видом рассуждают о свободе воли и предопределении. Глупые, глупые марионетки! Нет ни свободы воли, ни предопределения, есть только желания кукловода. И ниточки, на которых висят безмозглые куклы. Дерг за ниточку, дерг! А потом… потом – самое сладкое: дерг – и оборвать! И сломанная кукла летит… нет, не в рай или в ад, нет никаких таких рая и ада. Летит в пыльный угол со всяким мусором. Потому что марионетка, сорванная со своей ниточки, – уже мусор. И можно только вспоминать, замирая от наслаждения, как послушно, как прекрасно плясала она на своей ниточке. Больше не запляшет. Вместо нее будут – так же послушно и прекрасно – плясать другие куклы.

Пока не придет и их час, их время, их черед, и тонкие ниточки с еле слышным звуком лопнут – и следующие куклы, завершив свою роль, полетят в пыль, в мусор, в небытие…

* * *

Черт, черт, черт! Марк готов был бегать по стенам и по потолку – если бы умел.

Ведь все же получалось! И из‑за какой-то крошечной, не больше песчинки, неувязки – и прекрасный, продуманный, стройный сюжет застрял. Из‑за пустяка, из‑за песчинки! Гигантское сюжетное колесо заскрипело, заскрежетало – и замерло.

Он-то рассчитывал, даже уверен был, что, когда дойдет до этого этапа, что-нибудь придумается. Ан нет. Уж и так, и эдак вертел – не придумывается.

Почему, ну почему Алина не танцует премьеру?!

В жизни, как и когда-то в «Призраке Оперы», все вышло очень просто – только наоборот. Призрак из‑за вожделенной роли угрожал директору театра, Марк самолично попросил Ген-Гена, чтоб Полине дали на премьере сольный танец – Утро, разумеется. Ну в смысле Молитву. Ген-Ген слегка поморщился, но согласился: ладно, пусть попробует.

А в романе повлиять на события вокруг Алины может только загадочный Он, неизвестный поклонник с белыми лилиями. Разве может он угрожать директору? Чай, не в девятнадцатом веке действие происходит. И попросить о чем-то директора театра Он тоже никак не может. Он же неизвестный.

Да и, самое главное, зачем? Ведь все действительно ровно наоборот. Нет никакой необходимости ни просить, ни как-то еще добиваться, чтобы Алине-Ангелине дали танцевать премьеру. Она и так ее танцует, потому что – а кому ж еще? Она хоть и не признанная прима, но очевидно же – лучшая. Разумеется, премьеру должна танцевать она.

Но она не должна!

Потому что на этом конфликте половина сюжета подвешена. А то и весь. И таинственный Он тут совершенно ни при чем. Вот уничтожить встающие на ее пути препятствия – это Он мог бы. Но вставать ей поперек дороги Он же не станет – да и как Он мог бы это проделать? Вот ликвидировать Петеньку Он может. Хотя, возможно, Петеньку убила сама Алина – это так и останется неизвестным до самого финала, Марк и сам еще не решил, как оно там на самом деле.

Но как, как сделать так, чтобы Алину не допустили до премьерного спектакля? Как?! А еще говорят, что писатель может как угодно свои сюжеты и своих персонажей поворачивать. Что б они понимали! Тут ерундовое обоснование придумать не можешь, потому что все придуманное – не то и не так.

Непонятные закорючки покрывали уже третий лист блокнота – так Марк обдумывал варианты, помечая их, чтобы можно было потом вспомнить. Он еще раз просмотрел все, что успел насочинять.

Ногу случайно растянула? Банально очень. И вообще – тьфу. Или не случайно? Кто-то из конкуренток подтолкнул, она упала неудачно… Нет, не годится. Его Алина – умница, невозможно, чтобы она под ноги не смотрела. Да и падать балерины умеют, а ноги пуще всего берегут – даже в падении. Или Петенька что-нибудь гадкое господину директору нашептал? Зачем бы? Хотя не исключено… Например, Алина его наконец турнула, и он решил нагадить… Да… может и так быть. Только как-то… Вязко это все как-то, думал Марк. К тому же Петеньку убивают еще до премьеры – собственно, так оно уже и написано. И с какой стати тогда у Алины роль забирать? Разве станет директор театра после Петенькиной смерти соблюдать данное покойнику обещание? Какой смысл? Нет, Петенькино вмешательство тоже ничего в сюжете не решает. Может, еще какой-нибудь большой босс от искусства начал кого-то другого из труппы продвигать? Или официальная прима чувствует, что юная соперница уже на пятки наступает, и начинает интриговать? Почему перед самой премьерой, а не тогда, когда Алину только-только в первый состав поставили? Конфликт в том и должен состоять, что сперва ей дали возможность танцевать премьеру, а после почему-то эту возможность отобрали.

Почему?!! Почему, черт побери?!!

Марк со всей силы шарахнул кулаком по собственному колену. Запястье прострелило острой болью, а колено… Колену – хоть бы хны.

Открыл чистый лист, порисовал еще немного закорючек. Нет, все это решительно никуда не годится.

Господи, кто там еще звонит? Что им всем от меня надо?

Трубку Марк, однако, взял. В ответ на его угрюмое «ну?» из динамика донесся веселый говорок Ген-Гена:

– Слушай, Марк Кстиныч, друг разлюбезный, ну ты там как-нибудь уже определись, а?

– Что такое? – все так же угрюмо осведомился Марк.

– Да насчет «Коппелии» и твоей протеже. Не, я понимаю, тонкая нервная организация, все дела. Хотя, между нами мальчиками, я тебе скажу: все эти утонченные сильфиды вообще-то – здоровые кобылы. Ну, при таких-то нагрузках – еще бы.

– Ты мне позвонил, чтобы про кобыл рассказать?

– А, не! Чего про них рассказывать, и так все на виду. – Он довольно хохотнул. – Короче, я в твои дела не лезу, хотя много чего мог бы сказать. Но ведь дичь какая-то получается. Вы там придите к какому-нибудь консенсусу, у меня и без тебя, если что, забот хватает, до премьеры всего ж ничего остается. До Нового года меньше двух недель, а в январе уже, в первой декаде…

– Да в чем дело-то? – Марк начал злиться.

– В чем, в чем, в сильфиде твоей, – до Женьки, похоже, дошло, что Марк ничего не понимает и вообще, вероятно, не в курсе, – в Ижорской. Пошел я тебе навстречу, поставил ее в первый состав, ну, чтоб на премьере она плясала. А она, вишь, является ко мне давеча – очи долу, ножки крестиком: «Ах, я не могу, я не готова, я не справлюсь, пусть Павленко премьеру танцует». Ну, между нами мальчиками, Павленко, не в обиду тебе будь сказано, помузыкальнее твоей сильфиды будет, во второй состав я ее прям со скрежетом зубовным переводил. Так что я только за обратную рокировку. Но я не понял, что это за испанские танцы были. Хочу премьеру – не хочу премьеру. В следующий раз, когда за сильфиду свою просить станешь, сперва с ней разберись, чтоб без таких вот… выкрутасов.

Но Марк уже почти не слушал:

– А, ладно, ладно. Ты извини, Ген-Ген, я работаю. Я понял, да, я разберусь.

Отключившись, он застрочил со скоростью пулемета. Вот оно! Не важно, что там за тайны мадридского двора на самом деле, это он потом Полину спросит. А сейчас – в роман, в роман! Звонок Ген-Гена – это ж изумительно драматичный поворот! То, что надо! Павленко, говорите? Она ж вроде еще и Аня. Практически Анна Павлова. Ну, значит, будет у Алины подружка-соперница… то есть подружка-соперница уже в романе упоминалась, но вскользь, безымянно. А теперь будет… Алла Павлищева. Да, Алла Павлищева – хорошо.

Все равно после убийства Петеньки должно последовать убийство кого-то непосредственно балетного, в идеале – девочки из труппы. Марк подумывал «убить» кого-то из оркестра – к примеру девушку-флейтистку, Алинину подружку, или гримершу на худой конец, – но коллега непосредственно из труппы подходит лучше. Гораздо лучше. Отлично! Просто отлично теперь все складывается!

Марк потянулся, хрустнув всеми косточками – от затекшего в пояснице позвоночника до обращенных ладонями к потолку сцепленных в замок пальцев. Хорошо!

«Баланс» задумывался как роман отнюдь не только о балете. И «Призрак Оперы» был, ей-богу, ни при чем. Ну… почти ни при чем, уж больно образ таинственного поклонника (он же, по сути, покровитель) привлекателен, грех не использовать. Но в основном это была игра с самим собой. «Баланс» весь строился на зыбком равновесии между жизнью и смертью, на неразличимой подчас границе света и тьмы. Тьмы зловещей, ужасающей, хищной, только подступи – и пропадешь.

Поэтому убийств в романе предполагалось немало. Точнее – четыре. И каждое – как комплимент самому себе, почему бы и нет? – повторяло убийство из «Исторических детективов». В первом мелкий чиновник гибнет от ножа якобы уличного грабителя. Смерть Петеньки с его потными ладошками была практически калькой с этого эпизода. Во втором романе цикла сюжетная пружина закручивалась вокруг зверского убийства певички из мелкого лондонского ресторанчика, по сути – проститутки. Все думают, что это действует Джек Потрошитель, но Вяземский, разумеется, догадывается, что все не так просто. В самом начале третьего романа падает с Эйфелевой башни владелец третьеразрядного парижского кабаре. Вот тут Марк сомневался. С одной стороны, этот эпизод, безусловно, должен был превратиться в убийство не очень порядочного директора театра, где танцует Алина-Ангелина, и проще всего было списать жертву с Ген-Гена. Но, честно говоря, Лентяйкина было жалко. Но, в конце концов, можно ведь изобразить непорядочного директора и другим? Да, и даже скорее всего так выйдет лучше: не добродушный, все понимающий Ген-Ген, а суровый скучный бюрократ с маслеными, впрочем, глазками, которого заботит лишь содержимое собственного кармана. Ну и власть. Да, пожалуй. Пока что персонаж оставался безликим, как голый манекен. Впрочем, до третьего убийства было еще не близко. А уж до четвертого – тем более.

Четвертый роман о Вяземском строился вокруг загадочного отравления известного психиатра. В «Балансе» же, ближе к финалу, Алину, с ее фанатичной преданностью балету и обмолвками о таинственном поклоннике, вынуждают обратиться к психоаналитику, который вроде бы приходит к выводу, что она сумасшедшая, после чего психоаналитика, разумеется, убивают. Но этот персонаж оставался пока не то что безликим – вообще никаким. Марк даже не мог представить, каким тот будет: знаменитым пожилым профессором или, так сказать, восходящей звездой. Носит он строгий деловой костюм или джинсы и толстый джемпер, из-под которого выглядывает дорогущая льняная рубашка – стиль фьюжн, кажется? Предпочитает благородный токай или вовсе водку? Хороший ли он профессионал – может, сделать его специалистом по судебной психиатрии? – или, наоборот, скорее шарлатан. И даже, мелькнула шальная мысль, может быть, никто его не убивает… Ну, то есть… Что, если этот, условно говоря, психиатр – и есть тот самый мистический Он? Боготворит Алину-Ангелину и одновременно пишет о ней роман. И тогда Его смерть – самоубийство? Нет. Марк поморщился. Банально и психологически неоправданно. Пусть это будет двойник. Ну… более-менее. Психоаналитик (ну или кто там в итоге получится) убивает кого-то на себя похожего, чтобы наконец открыться своей обожаемой Алине и увезти ее… Ну, насчет «увезти» в романе точно ничего не будет, но мысль о подмене, безусловно, очень, очень интересная. Марк быстро-быстро записал в блокноте: «Пси – мистификация, притворяется Он», поставил три вопросительных знака и добавил еще несколько понятных только ему самому закорючек. Да, отличный поворот сюжета получится.

Впрочем, там видно будет.

В пятом, пока последнем «историческом детективе» убивали индийскую гадалку-медиума. Ну, то есть на самом деле она, конечно, никакая не индийская и даже не то чтобы гадалка, но в конце девятнадцатого века медиумы и тому подобные экзотические персонажи очень недурно зарабатывали на доверчивости наивных обывателей. Как, впрочем, и сегодня. Жаль, что в «Баланс» никакая гадалка не вписывается, персонаж был очень, очень колоритный.

Но – увы. Отравленный психиатр (ну или кто-то в этом роде) и – финал. Кода.

Интересно, заметят «совпадения» преданные читатели? Или критики? И что скажут? Впрочем, с этими все предсказуемо. Кто-то, естественно, тявкнет, что Азотов исписался, повторяется, сам у себя ворует, но большинство – и это еще более естественно – назовут все эти самозаимствования новым словом в детективной литературе. Хотя какой там «Баланс» – детектив? Вовсе это не детектив. Подумаешь, «убийства», не в них дело.

С критиками и читателями все очевидно, а вот что по поводу таких литературных игр скажет Татьяна, даже и предположить нельзя. Заметить-то заметит, еще бы! Но вот одобрит ли?

Впрочем, пустое. Работать надо, пока мысль свежа.

Молодец Ген-Ген, что позвонил, теперь с сюжетом все прозрачно и очевидно, осталось только написать. Марк усмехнулся.

Значит, так.

Павлищева знает про Петеньку и, когда того убивают, шантажирует Алину, чтобы получить роль в премьерном спектакле, – сцену в пустой гримерке напишу вечером. Алина отказывается от роли – а что поделать! – в пользу Аллочки, та танцует премьерный спектакль, а после этого ее убивают. Причем в таком, «маньяческом» духе убивают. Ну… скажем… забивают до смерти куском водопроводной трубы. Ломают ноги – вроде как гипотетический «маньяк» ненавидит балет, – возможно, уродуют лицо.

Бр-р-р. Марк поежился. Ну ничего. Нечего морщиться, работа у тебя такая.

* * *

– Значит, вы просто шли, а на вас свалился труп, так?

Полина стиснула пальцами колено – под столом, незаметно. Господи, когда же это кончится?! Я же ему все уже рассказала, он четвертый раз одно и то же спрашивает. В голове что-то тихонько звенело – надо было все-таки перекусить после репетиции, но она торопилась, и вот теперь совсем ничего невозможно сообразить, в голове совсем пусто, только нудный комариный звон, – но Полина, тихонько вздохнув, терпеливо повторила:

– Я пошла домой после репетиции, завернула за угол, и тут он на меня налетел. Ну то есть это я подумала – налетел. Даже как-то обозвала его, ну, мысленно, конечно. А он валиться начал. И руками за меня цеплялся. Я, правда, сперва думала, что он просто поскользнулся. А потом увидела… кровь… – У Полины задрожали губы. На самом деле задрожали, она не притворялась: ее чудесная шубка была в ужасных пятнах, вряд ли удастся отчистить. Еще и забрали в качестве вещественного доказательства. Обещали, правда, вернуть, но ведь тогда пятна уже заскорузнут, ни одна химчистка не возьмет. Шубку было очень жалко.

– Вот ведь странная штука выходит. – Следователь смотрел на нее вроде и по-доброму, но не совсем. – Я чуть не двадцать лет убийствами занимаюсь, но на меня ни разу труп из‑за угла не падал. Странно это, Полина Степановна. Может, все совсем не так было? Может, вы с ним встретились – и раз? – Он резко двинул рукой, показывая это самое «раз».

Отчество свое – Степановна, ну что это такое, как бабка рыночная, – Полина терпеть не могла, поэтому рассердилась. Очень кстати вышло. На такой вопрос нормальный человек и должен рассердиться:

– Что за чушь?! Зачем бы мне было убивать незнакомого человека?

– Так-таки и незнакомого? – усомнился следователь.

– Да абсолютно! – взгляд распахнутых глаз был прозрачен, как у изумленного ребенка.

– Неужели? – Он усмехнулся. – В театре-то вашем Мельничук бывал частенько, и наверняка не только в директорском кабинете. А?

– А-а… – Она чуть нахмурилась. – Вот вы о чем. Ну да, в этом смысле – конечно. Его все знали. За кулисами шатался, в гримерки заходил без стука. За попы щипал.

– Вас, пожалуй, ущипнешь. – Следователь покачал головой.

– Что вы имеете в виду? – Полина гневно сверкнула глазами.

Под строгим взглядом этой хрупкой девочки (ну вот так на улице встретишь – ведь не старше пятнадцати лет, ей-богу!) он почему-то устыдился, замялся:

– Ну я это к тому, что… не в том смысле «вас», что вас лично, а вообще – вас, балерин… мышцы же…

Она едва заметно улыбнулась, как бы прощая бестактность.

– У вас рост какой? – сухо спросил он, пряча сурово-официальным тоном неловкость.

– Сто пятьдесят восемь сантиметров. Сорок три килограмма, – заученно отрапортовала она.

Слишком быстро ответила, подумал он. Впрочем, да, это ж у балерин, так сказать, часть этих, как их там, рабочих показателей: рост, вес, сколько фуэте крутит. Глупое слово – фуэте. Как «фу-ты, ну-ты, ножки гнуты». Забавно. Ножки-то во время фуэте и впрямь «гнуты». Одна во всяком случае. Что за чушь в голову лезет?

Девочка эта, конечно, ни при чем. Долбил ее, долбил, и так и эдак – а она хоть бы хны, хоть бы глазом моргнула. Не напугали ее вопросы. Сперва, когда ее только привезли – шутка ли, чуть не в обнимку с трупом стояла, если не убийца, так первый свидетель, – тряслась, как овечий хвост, клацала зубами по стакану, воду чуть на себя не вылила. Поуспокоилась, правда, быстро – ну да у этих театральных должен иметься навык мгновенно собираться, что бы там перед выходом на сцену ни случилось, а show must go on – рассказала все аккуратно, без истерик и обмороков.

Специально для повторного опроса – как важного свидетеля, имею право! – задержал, пока работал с теми, кто с ней после репетиции вышел, – убили-то Мельничука в двух шагах от театра, мало ли, может, кто что видел или знает. Сидела – он посмотрел – в коридоре тихо, спокойно: спинка пряменькая, ножки вместе, подбородочек вверх. М‑да. И на повторном опросе все то же самое твердит: шел, споткнулся, упал, закрытый перелом, очнулся – гипс. Даже если она что-то скрывает – а она совершенно точно что-то скрывает, – к убийству, по всей видимости, непричастна. Слишком спокойна. И рост маловат, пожалуй. И ударить точно в сердце – тут навык нужен. Да и мотива у нее особо не просматривается. Чиновника этого в театре знают, но чтоб он именно с этой балеринкой шуры-муры крутил, никто пока не заикнулся. Но даже если и крутил, зачем убивать-то? Тем более так… изощренно.

Скорее всего, это убийство к театру вообще отношения не имеет, надо служебные связи покойника копать. Чиновничьи разборки, бизнес всякий – какой-нибудь бизнес наверняка ведь с управлением культуры дела имеет: гастроли всяко-разные или народные гулянья. Ну и бюджетные деньги, соответственно. Способ, правда, не совсем подходящий: в бизнес-разборках все больше из пистолетов пуляют, ну, или машины взрывают. Да и имел ли покойник доступ к бюджетным потокам? Это надо у коллег по экономическим делам уточнить. Но все-таки ножиком – это больше на личную неприязнь и тому подобные штуки похоже. Девочки, ревность и всякое такое.

Ну да, ясно, что тот, кто первым оказался возле свежего покойника (в смысле: когда труп действительно свежий, только-только убитый), тот, безусловно, должен рассматриваться как один из первых подозреваемых. Очень потому что удобно: убить и сразу «обнаружить». Оправдывает и собственное присутствие возле тела, и возможные следы.

Но, похоже, не в этом случае. Простовата девочка, чтоб такую хитрую конструкцию выстроить – зарезать надоевшего любовника и тут же завопить на весь район. И это еще в том случае, если ее и впрямь с Мельничуком что-то связывало и никаким другим способом она от него не могла избавиться. Что, согласитесь, больше похоже на притянутый за уши бред, чем на версию. Угрожать он ей вряд ли чем-то мог. Даже если любовник, на что, опять же, никаких указаний.

Тьфу, Федор Иваныч, ты что-то совсем зарапортовался, скомандовал он сам себе. По третьему кругу пошел.

Может, там все-таки шантаж какой? Тоже как-то… хлипко. Вот если бы девочку убили – тогда шантаж в основных версиях был бы. А так… Нет, ни при чем девочка. Следователь по особо важным делам Федор Иванович Добрин огорченно вздохнул, подписывая госпоже Ижорской пропуск на выход:

– Из города попрошу не выезжать. Если вы еще понадобитесь, мы вас вызовем.

Полина держалась из последних сил.

Когда она появилась на крыльце мрачного серого здания, Марк сперва отстраненно подумал: у живых людей не бывает таких белых лиц… И только через секунду бросился подхватить, поддержать, ругательски себя при этом ругая: ты, писатель чертов, отложил бы свои мысли, девочка же сейчас в обморок грохнется, если не что-нибудь похуже.

Ведь ей, бедной, пришлось весь этот ужас в одиночку пройти! Когда, всполошенный Полининым звонком, он примчался на место убийства, ее уже куда-то увезли. Марк долго не мог выяснить куда, тыкался с вопросами к одинаковым людям в одинаковых формах – или ему казалось, что они одинаковые? – сходил с ума от беспокойства. Потом, выяснив наконец, куда ехать, бесконечно долго сидел в такси возле угрюмого серого здания, ждал, думал, терзался. А когда увидел наконец ее фигурку – нате вам, в голове вдруг проснулся писатель, чтоб его!

Всхлипывать Полина начала уже в такси, по дороге домой. Марк, набросив на узкие плечи собственное пальто, нежно прижимал девушку к себе и думал почему-то не про нее и даже не про роман, а про эту самую «дорогу домой». Искал синонимы – выражение казалось затертым, неточным, искусственным, царапало, как какое-нибудь «волнительное кино» или «девственные меры». Но ведь, в самом деле, по-другому и не скажешь. Это их первый общий дом – в трех кварталах от театра, с крошечным «писательским» кабинетом и настоящим репетиционным залом, к которому примыкала светлая, просторная, очень уютная Полинина спальня – теперь уже их общая! Квартира, на пороге которой Полина совсем, кажется, недавно стояла, застыв и почти не дыша, точно не веря своему счастью.

Сейчас, когда Марк помогал ей подниматься по кривоватой, с вытертыми ступенями лестнице, когда бережно стаскивал с узких ступней сапожки – Полина только подчинялась. Безвольно, безжизненно – как тряпичная кукла. Только всхлипывать продолжала. Тихонько, как скулит новорожденный щенок, не громче. Или как журчит, подмывая плотину, тоненький, едва заметный ручеек.

Когда он, завернув девушку в толстенный плед и усадив на кухонный диван, поставил перед ней кружку с огненным чаем, плотину наконец прорвало.

– Ну что ты, ну все уже, все, ну что ты убиваешься, – пытался успокоить ее Марк.

Но все его усилия были тщетны.

– П-потому что… п-потому что… я же его… я его зна-а-ала! Я тебе говори-и-ила! – Полина рыдала, как рыдают только дети, истово и самозабвенно, не думая о том, что покраснеет нос или опухнут глаза.

Детям наплевать, как они выглядят для стороннего наблюдателя, они отдаются плачу – как, собственно, любому делу – всем своим существом. Впрочем, некстати подумал Марк, опять стыдя себя за неуместные внутренние комментарии, Полине можно было не беспокоиться о взглядах стороннего наблюдателя: ни нос, ни глаза у нее не краснели и не опухали. Слезы – крупные, «больше глаз», так, кажется, Цветаева писала – девушку только красили. Губы потемнели, набухли, а глаза… ох, какие у нее стали глаза! Звезды просто!

Ну да, вспомнил он. Про Мельничука Полина действительно говорила – очень скупо и коротко. Марк как раз прочитал ей про Петеньку с его влажными ладошками, и она вдруг расплакалась – так же красиво, как и сейчас. Всхлипывала:

– Откуда ты… откуда ты знаешь? Я… я не…

– Ну я же писатель! Инженер человеческих душ, – попытался пошутить Марк.

Но Полина шутки не приняла. Губы у нее дрожали, а из-под ресниц катились – нет, не катились – выпрыгивали очень крупные и очень яркие слезы. И глаза стали сразу очень яркими, прямо-таки сверкающими.

Марк тогда не сразу понял, из‑за чего весь сыр-бор. Дошло, только когда Полина пробормотала что-то вроде:

– Ты теперь меня не простишь… для мужчины важно…

– Господи, девочка моя! – Он и вправду был потрясен. – Да кто тебе сказал такую глупость! Какое там простишь? За что? О чем ты? Неужели ты могла подумать, что я могу тебя обвинять? И что там за чушь насчет «для мужчины важно»? Важно – что? Важно быть первым? Чушь какая! Это какие-то дикие неудачники придумали. Для мужчины, если он не полный идиот, важно быть последним. Потому что если он последний – значит, выбрали именно его, а не того, кто был первым, вторым или каким-нибудь там еще. И значит, именно он – победитель. Ферштейен?

Она еще немного пошмыгала некраснеющим носом – трогательно, как маленькая девочка, – и кивнула.

– Ну вот, – улыбнулся Марк. – А то еще не хватало плакать из‑за всякой ерунды. Было бы из‑за чего! Подумаешь, Петенька! Ну или как его там.

– В-венечка. – Она судорожно вздохнула. – Он… я его боюсь. От него всяких гадостей можно ожидать.

– Ну, знаешь, я тоже не бомж из подворотни, меня голыми руками не возьмешь. Не бойся! И вообще забудь. Был Петенька – и нету.

– В-венечка, – еле слышно уточнила Полина.

По правде сказать, Марку было все равно – Венечка там или Петенька, Мельничук он или, к примеру, Джонсон и кто он, как говорят, по жизни, чиновник или автослесарь. Петенька в романе был чиновник в управлении культуры, и совпадение с реальными обстоятельствами Полининой жизни Марка скорее обрадовало. Все-таки неплохой я писатель, мысленно хвалил он сам себя, пять баллов за точное попадание в реальность. Порадовался – и выбросил из головы.

И теперь этого Петеньку-Венечку убили. Закололи ударом в сердце – точно как у него в романе. Черт! Черт, черт, черт!

Ладно, об этом можно подумать позже, сейчас главное – Полину успокоить:

– Ну все, все, маленькая моя! Наплевать и забыть. К тебе все это не имеет никакого отношения.

– Ужас, ужас, – всхлипывала Полина. – И кровь эта… и следователь… а вдруг он узнает, что Венечка… что Мельничук… что я… что я с ним…

– Ну откуда же? – резонно заметил Марк. Все-таки он детективы писал, а не какие-нибудь там рыцарские романы. – Ну мне ты рассказала, а больше никто ведь не знает. Да?

– Н-н-никто, – запинаясь, кивнула она.

– Жена разве что, – задумчиво предположил Марк. – Но жена вряд ли скажет… Если только…

– Ты думаешь, это она его? – Полина даже всхлипывать перестала. – Но она с детьми где-то в Европе. И не знает она ничего.

– Ну, значит, никто и не знает. Ну будет, будет. Не плачь, не стоит он того.

Марк утешал Полину, баюкал ее, шептал на ухо что-то милое, бессмысленное, успокаивающее и чувствовал, как внутри, где-то возле сердца, наливается ледяной ком страха.

Дикое, немыслимое совпадение.

Конечно, совпадение. Ничего другого и быть не может.

Действие второе

Часть 2

Желтый дом

* * *

Дом и в самом деле был желтый. Отвратительно желтый. Как жидкий чай или подтаявшее сливочное масло. В девятнадцатом веке это был, вероятно, какой-нибудь особняк, а может, и официальное учреждение – черт его знает, тогда все похоже строили, как и сегодня. Только общий стиль сменился. Впрочем, какая разница, что тут было сто с лишним лет назад? Сейчас дом, отлично отремонтированный – по крайней мере снаружи, – весело улыбался белыми наличниками, пилястрами и колоннами, сиял чистыми, грамотно вписанными в старую архитектуру стеклопакетами и… желтыми стенами, тьфу! Собственно, никакого «тьфу», желтый с белым – традиционное для русского классицизма сочетание. Или это называется русский модерн? Марк не помнил. Пусть его детективы и были историческими, архитектурными тонкостями он никогда не заморачивался. Вот интерьеры – дело другое. Ну или фонари, конки и прочие театральные тумбы – это он представлял вполне ясно. Ну а если уж и требовалось описать какое-нибудь здание, хватало деталей внешнего вида – тяжелые дубовые двери, до блеска начищенные латунные ручки, угрюмые или весело распахнутые, смотря по тому, какое настроение нужно было создать, окна. Зачем при этом упоминать какой-то конкретный архитектурный стиль? Читатель в большинстве своем их не различает, видит только нарисованную словами картинку, ну и к чему лишние определения? Про традиционное сочетание желтого с белым он сам не то читал где-то, не то просто запомнил то, что приходилось видеть: чего-чего, а зданий девятнадцатого и даже восемнадцатого века сохранилось достаточно, не все в советское время посносили.

И все-таки, при всей вероятной архитектурной характерности, желтый – это уже совсем из другой оперы. Точнее, из литературы. Из намертво вбитой в голову классической русской литературы, от которой никуда не деться. Традиции там или не традиции, а грибоедовское «схватили, в желтый дом, и на цепь посадили» каждый помнит со школы. Так же как «карету мне, карету» или «дистанции огромного размера». Да уж. Марк поморщился. Действительно, горе от ума: не помнил бы Грибоедова, так и никаких волнений по поводу цвета дома не испытывал бы.

Или дело не в Грибоедове? Точнее, не столько в Грибоедове. Ну, подумаешь, желтый дом! Скорее весело, чем неприятно. Сколько шуток на эту тему перешучено в институтские времена. Тогда им всем почему-то нравилось выглядеть немного «психами». Еще и бравировали разнообразными странностями и чудачествами, прямо-таки гордились: да, я не такой, как все. И Марк шутил не хуже других. И почему-то шутки про «экие мы психи, пора смирительные рубашки надевать» ни разу не вызвали в памяти тот интернат, где возле тяжелой входной двери было написано длинное слово «психоневрологический» и где… Нет, не нужно, нельзя этого вспоминать. В голове сразу начинает клубиться что-то темное, гадкое…

Сейчас – совсем не так, как во времена бесшабашных шуток о желтых домах и смирительных рубашках – мысль о собственной ненормальности никакого довольства не вызывала. Может, потому что сумасшествие подобралось куда ближе, чем тогда? Потому и «желтый дом» вызывает не ироническую усмешку, а какой-то неприятный холодок?

Хотя чего бояться-то? Не психиатрическая лечебница, не – он вздохнул, помотал головой, отгоняя гадкие мысли, – не психоневрологический интернат.

Подумаешь, дом – желтый. Разве это основание отказываться от решенного?

Решение, правда, было принято не совсем самостоятельно, ну и что с того? Что вообще такого ужасного в визите к психотерапевту? Ведь он действительно в последнее время чувствовал себя не совсем в своей тарелке. То ли усталость начала брать свое, то ли этот роман забирал больше сил, чем предыдущие?

Значит, все правильно. Надо походить на консультации, вреда не будет, а польза – не исключено. Может, этот самый специалист по человеческим мозгам чего-нибудь выпишет? Может, Марк не с ума начал сходить, а просто витаминов не хватает – почти середина зимы, самое время от авитаминоза страдать. А может, этот специалист просто вопросы нужные задаст – и в голове прояснится?

Марк не слишком верил в такую возможность, но, с другой стороны, а вдруг?

И то: вон в Америке у каждого персональный психоаналитик. И ничего ужасного они там в этом не видят, наоборот. Да и у нас, может, пока и не в таких количествах, но наблюдается что-то в этом роде. Если миллионы людей посещают психотерапевтов – значит, им помогает?

Почему не попробовать? Роман должен быть закончен – это не обсуждается. Если для этого придется посещать психолога, невропатолога, эндокринолога – да хоть водопроводчика! хоть черта с рогами! – значит, нужно посещать. Точка.

Татьяна, когда Марк перед Новым годом появился дома, внимательно его оглядела – на висках тени, бледный, глаза блестят как-то лихорадочно – и посоветовала «специалиста по мозгам»:

– Ну, помнишь, в Ксюшином лицее психологом был, она тогда классе в восьмом, что ли, училась. Молодой, конечно, чуть не только после диплома, но вроде ничего так. И перспективный. В школе не засиделся. Ксюха недавно рассказывала, что он у них в академии… смешно, ей-богу, ни одного нормального института не осталось, сплошь университеты да академии… В общем, он там какой-то консультативный семинар проводил, «Основы психического равновесия в высокотехнологическом обществе» или что-то в этом роде. Ну я и подумала… Поговорила с ним, конечно. Вроде и правду толковый. Или, если к этому не хочешь, можно с кем-нибудь из известных специалистов договориться, с именем, с репутацией. Постарше, посолиднее.

– Не надо посолиднее, – почему-то испугался Марк. И согласился на этого. Как его, Эдуарда Львовича.

Полина, когда он сбивчиво, точно смущаясь, сказал, что вот, мол, настоятельно советуют с психологом пообщаться, неожиданно рассудительно заявила:

– И очень хорошо. Я же вижу, как ты мучаешься – после того как Венечку убили. Ты же писатель, для тебя все, что происходит в романе, происходит на самом деле. И конечно, страшно, когда такие совпадения.

– Ты думаешь, это совпадение, что… что все точно так же? – с надеждой спросил Марк.

– Ну конечно же! – уверенно ответила она. – А что же еще? Правда… – Она вдруг нахмурилась. – Ты ведь гений… А я когда-то читала… или по телевизору была передача… Ну там какой-то писатель написал книгу, и все начало сбываться, как написано. Ты, наверное, не знаешь…

Но Марк помнил. То есть очень может быть, что Полина говорила о чем-то и о ком-то другом. Но он помнил маленькую повесть какого-то питерского фантаста – вот только фамилию забыл, – там созданный текст оказывается настолько реальным, что оживает. И герой постоянно в него как будто проваливается. В умном послесловии какого-то литературоведа это называлось «абсолютный текст». Но мало ли что литературоведы понапишут. Все-таки сам он написал полдесятка отличных детективов, так что со здравым смыслом у него все в порядке. Написанное слово – даже если это слово «убийство» – не может, не умеет, не способно стать реальностью. Текст – это текст, а жизнь – это жизнь. Запад есть запад, восток есть восток, и вместе им не сойтись.

Правда… была еще одна книжка. И тоже автора не вспомнить. Что-то английское. Маленький детективный рассказ, в котором герой описывал настоящие убийства. Убьет – и напишет, убьет – и напишет. Такой у него был модус вивенди, образ действия. И все его книжками зачитывались, потому что очень натурально у него выходило – мороз по коже. И никто не догадывался, никому и в голову не приходило, что знаменитый автор знаменитых детективов – на самом деле убийца.

Но Полина права. Она, конечно, сама не поняла, что именно сказала. Где уж ей понять, добродушно подумал Марк. Она просто не знает, о чем это – «все происходит на самом деле».

Когда он писал, он погружался в текст абсолютно, растворялся в нем, пропадал, превращался в своих персонажей. Ну, в первую очередь в Вяземского, конечно. Это было привычно – такая работа. Но сейчас, во время работы над «Балансом», погружение забирало куда сильнее – потому что роман был гораздо более мощным, глубоким, чувственным, чем «исторические детективы». Гораздо более… личным.

Становиться кем-то другим внутри текста, в отличие от давних детских кошмаров, было совсем не страшно. Ведь не во сне, а наяву, когда полностью контролируешь ситуацию. Такое превращение даже становилось дополнительной защитой от подстерегающей тьмы: ведь если ты стал кем-то другим, она тебя не узнает! А если «другой» и подвергнется ее разрушительному воздействию, ты-то останешься невредим, ведь это «другого» тьма поглотила, не тебя.

Или…

Или между сном и явью разница вовсе не столь велика? И «контроль над ситуацией» иллюзорен? И «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» – больше чем художественный вымысел?

Но это же бред. Бред. Что, он, Марк, не помня себя, кого-то убил, а потом записал? Или – записал, а потом убил?

– И ты думаешь, – торопливо, чтоб отогнать бредовые мысли, проговорил он, – действительно думаешь, что такое возможно? Что роман, который я пишу, сбывается?

– Ой, ну… Я не знаю… – Полина пожала узкими плечиками. – Я просто вспомнила. И… – Она зачем-то посмотрела вверх, словно там, на белом потолке, было что-то нарисовано или написано. – Это же круто, если… – Пошевелив пальцами – как будто ловила ускользающие слова, – она вздохнула, помотала головой, опустила глаза. – Но ведь так не бывает, правда?.. Конечно, нет. Конечно, это просто совпадение. Ну ужасное, конечно, но ведь бывают же совпадения?

Да, думал Марк, совпадения – бывают. Но он, автор очень, по общему признанию, неплохих детективов, точно знал: совпадения – это подозрительно. Очень подозрительно. Это либо свидетельство непрофессионализма сочинителя, либо… либо за случайными, казалось бы, событиями стоят другие, которые автор до поры до времени от читателя скрыл. Хотя, вероятно, и в настоящих преступлениях дело обстоит точно так же.

Впрочем, в жизни совпадения все-таки случаются. Если искать во всем тайные смыслы, действительно можно с ума сойти. Но не рассказывать же психологу обо всех своих… как бы это помягче назвать… размышлениях.

Психолог ему, кстати, не понравился. Амбициозный сопляк, и ничего больше. Не то чтобы Марк не верил в «молодых» специалистов. Да и чужие амбиции были ему скорее симпатичны. Но, знаете ли, под амбициями хоть какой-то фундамент должен быть. Эдик – Эдуард Львович, конечно, конечно! – с важным видом подсовывал Марку какие-то длиннющие опросники, пачки невнятных картинок, заставлял что-то рисовать и, внушительно насупившись, разглядывал результаты.

Все это было так глупо, что, когда доходило до прямых разговоров – вопрос-ответ, как пинг-понг, – Марк готов был уже лезть на стенку от бешенства. Вопросы, впрочем, Эдик задавал небезынтересные. Ну, или они могли показаться небезынтересными, даже, быть может, опасными, если бы не привычка к общению с назойливыми журналистами. Марк очень хорошо умел отвечать – не отвечая. Что вы чувствуете, когда описываете убийство? Да боже ж мой! Примерно то же, что и когда пишу любой другой эпизод: злюсь, когда нужное слово не находится или абзац получается корявым, радуюсь, когда все выпукло и живо.

Он отвечал на бесконечные «психологические» вопросы, а сам думал о романе. Эдик отлично годился на роль четвертой жертвы. Ну, не обязательно жертвы, Марк еще не решил, убьют психиатра тире психолога или он окажется закулисным кукловодом, неизвестным поклонником Алины, который ко всему прочему пишет мистический роман о великой любви и великом искусстве, а перед финалом вполне может инсценировать собственное убийство, чтобы… Что именно «чтобы», было еще не очень ясно. Вообще-то Марк точно знал: загадочный Он – это его собственное alter ego, но таинственность таинственностью, а должен же этот Он хоть кем-то быть, что называется, на самом деле. Знаменитым писателем Он быть не может: роман, посвященный обожаемой Алине, – его первое крупное произведение или даже вообще первый литературный опыт. Но на что-то же он покупает для Алины лилии! Значит, какая-то реальная ипостась у него иметься должна. Водопроводчик, гример или хотя бы генерал в отставке. Впрочем, нет. С генералом – это, пожалуй, перебор. По возрасту не подходит – Он должен быть моложе, пенсионер не годится. Или, может, директор театра – на самом деле Алинин отец?

Окстись, Марк, одергивал он сам себя. Какой еще отец? Директора должны убить после той балерины, Аллочки Павлищевой, которая шантажировала Алину ради роли в премьерном спектакле. Вариантов сюжетных узлов может быть, разумеется, множество, но не стоит слишком уж уклоняться от изначально намеченного.

Вот идея насчет того, что психиатр тире психолог (после разберемся) и есть таинственный поклонник и к тому же никому не известный, но очень талантливый писатель – это да, это надо. Правда, совмещать – хотя бы мысленно, за кадром – собственную ипостась и этого вот… Эдика было не особенно приятно. Но, с другой стороны, глубина и неординарность итогового персонажа того, вероятно, стоили.

Марк решил, что окончательно выбрать, кому быть Им, а кому в результате жертвой последнего убийства, можно и некоторое время спустя, когда роман уже подойдет вплотную к финалу. А сейчас, как бы там ни было, надо просто потерпеть гонор «молодого специалиста», а самому меж тем наблюдать и запоминать. Интонации, жесты, привычки – все пойдет в дело, независимо от того, чьим прототипом Эдик станет.

Жаль, конечно, что с разгулявшимися нервами придется самостоятельно справляться, но уж как-нибудь. Он справится и закончит роман, несмотря на кошмары, дурные мысли и тому подобное. Не впервой.

В конце концов, он ведь изрядно беспокоился по поводу приближающейся премьеры «Коппелии», места себе не находил – а все обошлось. Полина твердо заявила, что ей в этот вечер в театре делать нечего, она побудет дома. Почитает, порепетирует или просто отдохнет. Марк боялся, что Полина обидится, когда услышит, что он-то в театр все-таки пойдет. Как он может не пойти? За последние лет пять или больше он не пропустил ни одной премьеры. Да он попросту обязан там быть, как иначе?

Как ни странно, Полину его решение быть в театре, несмотря ни на что, даже вроде бы обрадовало. Ну или она очень хорошо скрывала свое огорчение. Хотя, казалось бы, должна была огорчаться, что Марк оставляет ее одну. Тем более когда премьеру она не танцует – а ведь так мечтала…

Марк же так и не спросил, что там за тайны мадридского двора, почему она роль собственноручно отдала. Несколько раз собирался – и не спросил. Почему-то ему казалось, что Полине это будет ужасно неприятно. Наверное, то, что он придумал для романа – шантаж соперницы, – не так уж далеко от истины. Угадал же он Петеньку. Или как там его – Венечку. Может, эта Павленко была в курсе и пригрозила Полине, что расскажет кому-нибудь. Ну хоть ему, Марку. Ну и ладно. Вникать он не стал. Не хотелось. Не расстраивается – и отлично.

Если бы она возражала, это было бы ужасно неудобно. Пришлось бы что-то придумывать, приводить какие-то аргументы. Какие, интересно? Нельзя же сказать, что ему позарез нужно там присутствовать, потому что потому? Потому что он должен. Потому что это не он решил, а… кто? Это было довольно жутко, но Марк действительно так и чувствовал: не пойти – невозможно. Как собака не может стоять на месте, когда хозяин тянет за поводок. Вот и его точно тянул кто-то.

Но придумывать ничего не пришлось, никаких аргументов, никаких правдоподобных обоснований. Полина просто кивнула – да-да, конечно, иди. Получается, все страхи были напрасны? Так, может, и с прочими страхами в итоге случится то же самое?

* * *

Следователь звался Федором Ивановичем. Как старый добрый Анискин. Но ничто, кроме уютного, даже добродушного имени, ничто в нем не напоминало киношного участкового.

Этот был сухопарый и весь какой-то серый, как будто не живой человек, а суконная кукла. Или обрубок саксаула. Он постоянно, покачивая головой и поджимая тонкие бесцветные губы, повторял «так-так» и еще «ну да, ну да». Это звучало как: «Ну-ну, мели, Емеля, твоя неделя».

В невзрачном, как две капли воды похожем на миллион других таких же присутственных мест кабинете висел плотный запах остывшего табачного дыма – почему-то старый дым, даже если курили какой-нибудь благородный трубочный темный кавендиш, все равно воняет кислятиной, как самая едкая махорка, – и от этого казалось холодно.

За мутноватым, не слишком чистым окном что-то погромыхивало – как в театре, когда за кулисами стучат по листу жести, изображая грозу. Только в театре стучат непрерывно, а тут громыхало время от времени: грохнет – и тишина, грохнет – и тишина. Уж лучше бы непрерывно, в самом деле! А то сидишь и ждешь – ну громыхни уже! Марк подумал, что это неровное, сухое, неприятное громыхание хорошо подойдет для описания какой-нибудь унылой ночи, когда персонаж никак не может заснуть, только крутит и крутит в голове бесконечные, однообразные мысли, все глубже погружаясь в пучину безнадежности. А за окном сухо погромыхивает жестяной наружный подоконник – как будто кто-то спускается по расшатанной железной лестнице все вниз и вниз. И ночь кажется бесконечной, как будто она – навсегда, а рассвета никогда не будет…

Не будет никогда никакого рассвета! Только холод, страх и безнадежность.

Фамилия «саксаула» была Добрин. Скептически относившийся к всевозможным «ирониям судьбы», эту Марк, однако, отметил: Добрин, надо же! Ему бы Кобриным зваться… Кстати, надо будет запомнить: Кобрин – хорошая фамилия, говорящая, может, для романа очередного пригодится? Или даже для «Баланса»? Директор там у меня какой-то… все еще не очень внятный. Может, его Кобриным обозначить? Чтоб не так жалко было. Хоть и гадкий персонаж, а все-таки человек…

Черт! Марк резко, как будто ледяной водой окатили, вспомнил, почему он здесь.

Ему почти совсем не жалко было убивать – в романе, в романе! – Аллу Павлищеву – шантажистку и вообще особу неприятную. Аллой – Аллочкой – звали заносчивую девицу в одном из предвыборных штабов, где он когда-то подрабатывал. Девица мечтала прыгнуть в постель продвигаемого кандидата, а в ожидании этого прекрасного будущего ковала карьеру доступными средствами: наушничала всем на всех, умело разжигая многочисленные конфликты и под их дымовой завесой карабкаясь повыше. Времени с тех пор утекло изрядно, но имя «Алла» до сих пор попахивало для Марка чем-то гадким. Он и фамилию «Аллочке» специально такую придумал – шипящую. Чтоб не жалеть. Забить до смерти – это, конечно, ужасно. Хотя и вполне по-библейски, где побивание камнями – традиционная казнь для всяческих гадин.

Но прототип гадкой интриганки – хотя какой там прототип, просто слова Ген-Гена подсказали Марку сюжетный поворот – посторонняя, по сути, девушка… вчера еще живая… Черт, черт, черт!

Бедная Анечка Павленко – она же ни в чем не виновата!

Марк ничего не понимал. И ему было страшно. Опять какое-то дикое совпадение. Так не бывает. То, что написанный текст может… ожить – это, разумеется, бред. Полный и абсолютный.

Стоило ему написать про убийство – ножом, точно в сердце – покровителя Алины, и тут же – точно так же! – убивают Полининого бывшего, как его, Венечку. Стоило написать про убийство злодейки Павлищевой, и – точно так же, после премьеры, от такого же жестокого избиения – погибает Анечка Павленко… Но ведь не мистический Он, сойдя со страниц рукописи, вонзал нож в Венечкино сердце, не мистический Он наносил бесконечные удары по хрупкому телу Анечки – это делал кто-то реальный! Сделать сказку былью может только реальный человек из плоти и крови. Но – сделать все точно так же?!

Это же совершенно немыслимо! Невозможно!

Хотя…

Только он, Марк, видит в этих смертях в первую очередь совпадения с «Балансом» – но ведь в романе-то повторяются убийства из серии о Вяземском! Напечатанной, доступной и весьма популярной серии. Кто угодно может купить и прочитать. И один из миллионов читателей вполне может оказаться психом, решившим воплощать написанное в жизнь.

Наверное, надо срочно обсудить это с Татьяной. Ведь это же кошмар – если где-то бродит маньяк, реализующий «исторические детективы». И в то же время… Если заводить разговор с Татьяной, слишком много всего придется обсуждать. Может, со следователем своими соображениями поделиться? Угу, и тут же стать главным подозреваемым. Раз вы, Марк Константинович, все это написали, значит, вы и убили-с! Пожалте-с за решеточку! Экая душевная перспектива! Посидеть в камере, пока какого-нибудь директора театра или продюсера не убьют – вот уж будет идеальное алиби!

– Что, простите? – Он тряхнул головой. – Я… задумался, не расслышал. Извините.

– Вы ведь были на премьере? – терпеливо повторил не похожий на свое имя следователь.

– Как и на паре десятков предыдущих. Я всегда…

– Так-так. – Следователь отстучал что-то на клавиатуре – то ли протокол беседы сразу на компьютере составлял, то ли для себя какие-то заметки делал. – Вот и отлично. А после спектакля?

– После спектакля я гулял, – с некоторым даже вызовом заявил Марк.

– Вот просто по улицам гуляли? – несколько недоуменно (или – недоверчиво?) уточнил следователь.

– Просто по улицам гулял, – усмехаясь, подтвердил Марк. – Ну, может, в кафе заходил. Не помню. Так что, если вы про алиби, то его у меня нет.

– Да что ж вы сразу… – всполошился Добрин. – Ах да, – он как будто что-то вспомнил, – вы же детективы пишете, там это первое дело. Бросьте. Зачем мне ваше алиби? В смысле, если оно у вас есть, то давайте, а если нет, то и ну его, не о том речь. Я, собственно, имел в виду, что вы в театре, ну то есть – в Николаевском театре, не новичок. Даже, можно сказать, свой человек. И если бы были какие-то необычные детали, вы бы, наверное, обратили внимание? Особенно, как вы сами понимаете, после спектакля. Может, видели что-то или кого-то или слышали…

Ничего «такого» Марк не видел и не слышал – ну как минимум не помнил, – но старательно и подробно пересказал все, что хоть слегка привлекло его внимание.

Беседа заняла часа полтора. Марку было неловко, неудобно, он ерзал на неудобном конторском стуле, но Добрин – Кобрин! – кажется, не обращал на это никакого внимания.

Марку даже показалось, что беседует Федор Иванович исключительно по долгу службы, а на самом деле никакой Вайнштейн его совершенно не интересует.

Так или не так? Он размышлял об этом всю дорогу. Если бы дело происходило в его собственном детективе, безразличие следователя было бы, разумеется, мнимым. Искусная игра, затеянная для заманивания подозреваемого в ловушку.

Он, Марк, – подозреваемый?

Нет, не нужно, невозможно об этом думать. Нельзя же, ей-богу, всерьез предполагать, что он имеет какое-то отношение к смерти – даже мысленно он не мог сказать «к убийству» – этой маленькой балерины Анечки Павленко. Да он даже не помнит, как она выглядела!

Не о том надо думать, а о том, что роман требует завершения!

Но даже дома – хотя, называя эту квартиру домом, Марк до сих пор внутренне морщился – усадить себя, как он говорил, в текст (выражение «за работу над текстом» бесило его до ломоты в скулах) никак не получалось. Он долго и тщательно мыл руки, все-то казалось, что от них несет вонью остывшего табачного дыма, точно пропитались в следовательском кабинете. Вдумчиво варил кофе, потом зачем-то навел порядок в кухонном шкафчике.

Откинул служившую столом доску, попробовал – не шатается ли. Импровизированный стол не шатался еще ни разу, но Марк все равно подергал. Раздумчиво отхлебнул кофе. Открыл ноутбук, проверил прогноз погоды – обещали мороз, а потом потепление до минус трех. Или, может, сперва потепление, а потом мороз – он так и не понял. Пролистал новостную ленту – что делал очень редко. Где-то на шарике стреляли, где-то ходили демонстрациями, какие-то большие шишки делали свои судьбоносные заявления, кто-то призывал яростней бороться с коррупцией, кто-то обвинял призывающего в воровстве. Все как всегда. Чистый Экклезиаст, в общем: и если скажут тебе – вот новое, знай – и это уже было.

Поискал архивы журнальчика, как его бишь там, «Столица культуры» вроде бы – что там понаписала та давняя, сто лет, кажется, прошло, журналисточка, поймавшая Марка за кулисами Николаевского. Лучше бы не искал. От слащавого примитива и почти неприкрытой безграмотности едва не стошнило.

Только глоток кофе спасет умирающего кота![21]

Ну вот, так-то лучше.

Ах да, можно же еще почту проверить!

В недлинном перечне свежих писем взгляд зацепился за один из адресов – марк собака лдпр регион… Что за черт?! Это ж его собственный адрес! Двенадцати-, если не пятнадцатилетней давности. Заведенный во время одной из предвыборных кампаний на сервере продвигающей тогдашнего кандидата партии. Забавно. Они что, хотят ему предложить на них поработать? Вот сегодня, когда у него все в шоколаде? Впрочем, слыхать о подобных штучках приходилось: именно так некоторых известных деятелей культуры – музыкантов, писателей, актеров – привлекали для поддержки какой-нибудь политической акции. Писали, звонили, платили деньги – несравнимые, разумеется, с теми, что ему когда-то платили в предвыборных штабах. Да, забавно. Неужели кто-то может думать, что я полезу в… в это? И главное – почему с моего собственного адреса? Чтоб не удалил как спам?

Ну те-с, поглядим, чему равны тридцать сребренников по нынешнему курсу? Почем бессмертная писательская душа? Сколько за нее предлагают?

Никаких «предложений» в письме, однако, не было. Только несколько вложенных файлов – фотографии.

Марк не сразу понял, что изображено на снимках – что-то дикое, без смысла и формы, черное, белое, коричневое, багровое. Нестерпимо отвратительное, но при этом властно приковывающее взгляд – так что не отвести…

Ему показалось, что желудок сейчас вылезет наружу, вывернется наизнанку…

Не может быть!

В мозгу прошла какая-то тень.

Медленно, очень медленно он двинул курсор к папке «Баланс». Двойной клик. Еще один двойной клик… Все так же медленно – нет, еще медленнее – начал листать…

Вот здесь.

Убийство Павлищевой. Вот закончился спектакль, вот опустело крыльцо главного входа, потекли из служебного танцовщики, оркестранты, гримеры… Алла задержалась – да, так. Вот… он прокрутил страницу… что это?

Алина глядела в монитор и не верила своим глазам. Невозможно было поверить, что подобное возможно в реальности. Но вот же – фотография, дата и время в уголке, характерный рисунок решетки – театральной ограды – смутный очерк стилизованного под старину фонаря… И на первом плане, в льющейся из фонаря лужице света…

Неловко вывернутые, как у сломанной куклы, широко разведенные ноги казались особенно белыми на фоне черно-багрового провала между ними. И оттуда, из кроваво-коричневого месива, торчало что-то светлое, шелковисто отблескивающее…

Господи!

Алина обеими руками зажала рот. Но невозможно, невозможно было отвести глаза от этого нежного, светлого шелковистого блеска.

Пуанты!

Не может быть. Кто мог это… кто мог этот ужас фотографировать…

В теме письма стояло одно слово: «Нравится?»

Марк резко, точно испугавшись, захлопнул ноутбук. Впрочем, он действительно испугался.

Я этого не писал, тупо повторял он, всматриваясь в собственные руки – как будто впервые видел. Я этого не писал!

Нельзя же написать кусок текста – и какой кусок! – и забыть? Или… можно?

Вообще-то он знал, что можно. Когда он погружался в очередной текст, что называется, с головой, бывало и такое: батюшки, неужели это я вчера (ну или позавчера) наваял? И радовался как дурак – надо же, как здорово получилось! Сейчас радоваться было нечему.

Если он написал вот это – и забыл… Что еще он мог забыть?

И – самое главное – эти снимки и этот текст означают, что Вяземский тут совершенно ни при чем. Это – Роман. Оживший, развернувшийся далеко за пределы печатных страниц, властно перекраивающий действительность – под себя. Зеркало. Роман – зеркало? Или, наоборот, действительность – отражение созданного им текста?

Нет, это все бред. К черту, к черту!

Вытащив из комодика бутылку виски, Марк хлебнул прямо из горла. Этот, ставший в последнее время ежевечерним ритуал пугал его своей привычностью, но иначе уже не получалось. Марк понимал, что, как страус, прячет голову в песок, что само ничего не рассосется, но продолжал ежевечерне оглушать себя некоторой дозой виски – небольшой, что вы, он же не алкоголик какой-нибудь, ему просто роман нужно закончить, а посторонние мысли отвлекают – и даже подумывал, не выдавить ли из Эдика рецепт на какие-нибудь транквилизаторы. Но эта идея, при всей своей привлекательности, казалась несколько сомнительной, черт его знает, как на транквилизаторы отреагирует мозг, а ему действительно нужно закончить роман. Вот виски – другое дело, все проверено. Да и не так уж много он, в самом-то деле, употребляет. Ну да, каждый вечер, но ничего страшного, закончит роман и на просторе со всеми проблемами разберется, тогда и виски не понадобится. Сейчас, правда, день только-только перевалил за середину, ну и ладно. Денек-то выдался… тот еще. Сперва следователь этот, вопросы – а главное – мысли! – про несчастную Анечку Павленко, потом снимки эти жуткие… откуда?.. И – собственный текст. Текст, который он забыл. Нет уж, тут и трезвеннику глоток понадобится.

От пролившейся внутрь горячей волны стало вроде бы легче. В голове прояснилось, и ужас – неконтролируемый, отшибающий способность мыслить – отступил.

Теперь это был просто страх. Обычный страх перед чем-то непонятным.

Марк отвинтил пробку и сделал еще один глоток…

* * *

– Привет, папуль! – Ксения наскочила на него так внезапно, что он едва устоял на ногах. – Ты чего тут делаешь?

После очередной «консультации» у Эдика Марк собирался заехать к Ген-Гену, но говорить дочери про визиты к психотерапевту было как-то неловко, как будто в неприличной болезни признаваться. Да и про Ген-Гена рассказывать тоже не хотелось. Сразу вопросы начнутся – зачем да почему? Разговор с другом Женькой предстоял о Полине, вот уж этого Марк с дочерью обсуждать не собирался. А может, и не начнутся вопросы – Татьяна правильно сказала: у Ксении давно уже своя собственная жизнь, лишь более-менее формально объединенная с родительской. Кормят, поят, одевают, крышу над головой обеспечивают, на карманные расходы подбрасывают – и ладушки. А вникать в скучные родительские дела – извините, своих навалом. В тот раз, когда Татьяна чуть не силой заставила его с Ксенией «пообщаться», та никаких ведь эдаких вопросов не задавала. Только про следующего Вяземского спросила, а когда Марк сказал, что еще не принимался, только угукнула – ладно, мол, потом так потом, тем более сессия скоро, не до того будет. Кстати, о сессии… Татьяна ведь что-то говорила…

– Да так, само забрелось, – усмехнулся Марк и подхватил Ксению под локоток. Все-таки скользко было изрядно, сколько бы песку дворники ни сыпали. Да, кстати, и где тот песок? На тротуарах можно соревнования конькобежцев устраивать. – Сама-то какими судьбами?

– А! – Ксения неопределенно махнула рукой куда-то в пространство. – Надо было занести… Ой, как же здорово, что я не передумала. Не хотела ведь, думаю, дай поленюсь, можно и потом… Но решила: раньше сядешь, раньше выйдешь, ну и потащилась… А тут – ты. Прям чудесная встреча! – Она выдернула руку и закрутилась вокруг Марка веселым щенком, изображая, насколько рада этой чудесной встрече. – А то я тебя уж сколько не видела! Не, я помню, ты говорил, у тебя типа творческие искания, но все-таки…

– Положим, тебя тоже дома не застать, – хмыкнул Марк.

– Ну, папуль, у меня же сессия была! То одно, то другое, то коллективный мозговой штурм устраиваем, то сдаем, то мало ли.

Ну да, теперь он вспомнил точно: Татьяна говорила, что дочь «отстрелялась», как водится, блестяще. Но все-таки спросил – чтоб обозначить интерес:

– И как?

– Ой, не ври, что не знаешь! – Она повертела перед ним обеими растопыренными ладошками – мол, все «отлично».

– Ты круче Джеймса Бонда и Билла Гейтса, вместе взятых! – совершенно искренне порадовался Марк. – Ну что, умница-разумница, чего бы тебе хотелось в честь выдающихся успехов в учебе? Телефон какой-нибудь навороченный, дубленку с кружевами, неделю на Мальдивах?

– Да сдались кому эти Мальдивы! Скукотень! И все удовольствие проблемами акклиматизации ликвидируется. Вон Глашка слетала с бойфрендом своим, уж как понты кидала, ах, ох, меня мой Никки теплым морем побаловать решил. Ну и? Погрелась, теперь из соплей не вылезает. Так что ну их, эти курорты. Шмотки всякие или гаджеты – туда же. Ибо зачем барахло копить? Если вдруг, то мамуле только намекни, все будет. Ну или, если чего придумается эдакое, могу тебе позвонить. Но как-то…

– Может, бриллиантик? – предложил Марк, уже откровенно подшучивая.

– Фу-у-у-у! – Ксения аж сморщилась. – Я что, похожа на блондинку, у которой все мечты – о норковых шубках, бриллиантиках и «Мазератти»? Хотя вот от «Мазератти» я бы не отказалась… Не, ну не именно «Мазератти»… А?

– Ксения Марковна! – Он изобразил строгое лицо. – Кажется, вопрос о машине уже поднимался, обсуждался и был благополучно закрыт. Пока – нет. Нам с твоей мамой свое душевное спокойствие дороже. Уж больно статистика удручающая. Тебе что, на такси денег не хватает? У такси почему-то аварийность куда ниже…

Она потянула носом, подвигала губами, плечом:

– Да хватает, конечно. Это я так, пробный выстрел. По правде сказать, на такси даже удобнее кататься. И аварийность, это да, ниже. И вообще… Мало ли…

Марк погрозил пальцем:

– Что еще за «мало ли? Я не сторонник пуританской морали и не противник коктейлей, к примеру. Но меру все-таки знать нужно. Мне хочется надеяться, что у тебя на плечах голова, а не…

– Да ой, папуль, не начинай! Не напиваюсь, не колюсь, не нюхаю, по подворотням с кем попало не валяюсь. И не с кем попало тоже. Не занудствуй.

– Да я тоже так, пробный выстрел, – примирительно улыбнулся Марк. – Но все-таки. Надо же твою сессию как-то отметить. Отец я или не отец? – Он опять сурово сдвинул брови.

Ксения расхохоталась:

– Вот таким я тебя обожаю! А… Слушай, а чего далеко ходить? Пошли в кафешке какой-нибудь посидим? Вот и отметим. Или у тебя какие-то дела важные. – По ее лицу пробежала легкая, но заметная тень.

– Ну что ты! – Он даже руками замахал. – Строгих начальников у меня нет. Ну кроме твоей мамы. В офисе, как в кандалах, меня сидеть не заставляют. Какие у меня могут быть важные дела, когда единственная дочь приглашает меня в кафе? Да еще и по такому суперскому поводу! Или «суперский» теперь не говорят? Как еще можно сказать?

– Да говорят… – пожав плечом, задумчиво протянула Ксения, привыкшая к отцовским лингвистическим «изысканиям» и всегда готовая принять в них посильное участие. – Ну… какой еще может быть повод? Классный, обалденный, крутой, зачетный, клевый…

– Клевый?! – изумился Марк.

– А что такое? Чем тебе слово не нравится?

– Наоборот! Ты будешь смеяться, но так еще в мои студенческие годы говорили. И даже, насколько мне известно, раньше – в шестидесятые. Ничего не меняется на этом шарике…

– Ну история же по спирали развивается… О! Гляди, какое милое заведение! Будем дальше искать или пойдем тут водку пьянствовать и безобразия нарушать? – Ксения озорно стрельнула глазами.

Про «водку пьянствовать» – это, конечно, была фигура речи. Смешная такая фигура, добродушная и непритязательная. Когда они чокнулись традиционным шампанским и принялись за маленькие вкуснючие роллы, стараясь угадать, какой с чем, Ксения вдруг невнятно, продолжая жевать, спросила:

– Пап, а ты в курсе, что Ген-Ген за мамой ухлестывает?

Марк фыркнул:

– Да он всю жизнь за ней ухлестывает. Он вообще всю жизнь за всеми ухлестывает. А маму знает давно, вот и продолжает по инерции.

Ксения скептически хмыкнула:

– Как-то он, по-моему, очень всерьез… продолжает.

– Слушай, ребенок…

– Я не ребенок! – Она возмущенно сверкнула глазами.

– Ну ладно, ладно, слушай, не ребенок. Какая разница: ухлестывает не ухлестывает, всерьез не всерьез. Важно ведь только – нужно ли это маме.

Девушка нахмурилась, помотала головой, шмыгнула носом – очень по-детски – и упрямо добавила:

– Но как он… он же не… на двух стульях хочет усидеть… или специально… или… И еще смеет на что-то рассчитывать?

– Ох ты, боженьки ж мои, как все серьезно… «Специально», «он же не», «он же как», – передразнил Марк. – Не-не-не, я ничего, ты не ребенок, я уяснил. Вспомни поговорку: и кошка имеет право смотреть на короля. Ну и, в конце концов, что я-то в этой ситуации должен сделать? На дуэль вызвать? Как ты себе это представляешь? Тем более двадцать лет он за ней… ухлестывал, а теперь я вдруг должен всполошиться? Да мало ли что он там себе думает. Если мама за двадцать лет не удосужилась ответить ему взаимностью, вряд ли сейчас ей вздумается кидаться в Женькины объятия. Ну и, наконец, тебе не кажется, что обсуждать людей у них за спиной как-то… нехорошо? Спроси сама у матери, что она думает по поводу этих, как ты выражаешься, ухлестываний.

Когда такси, куда он усадил Ксению, подмигнув прощально габаритами, скрылось за поворотом, Марк облегченно вздохнул. Господи, ну сколько ж можно? Нет, он всех, конечно, любит – и Ксюшу, и Татьяну, и Полину, и даже Ген-Гена, – но почему всем от него что-то нужно?! Почему никто не поинтересуется – а тебе-то самому что нужно?

Ему самому нужно было только одно – чтоб не мешали писать.

Марк погладил сумку, где покоился любимый ноутбук, а в нем – все его богатство: тексты, заметки, наброски. Ксения, помнится, когда-то пыталась приучить его к… как же это называется? кажется, резервное сохранение. Или копирование. Что-то вроде этого. Ругалась: как ты можешь так беспечно к этому относиться, ведь это же, считай, все твое имущество, на все прочее тебе наплевать, сам говорил, а компьютеры – дело такое, мало ли что, неужели не боишься, что пропадет? Ну или вдруг просто сумку с ноутбуком украдут?

Марк только вздыхал. О да, он боялся. Еще как боялся. Но при том – продолжал забывать об этом самом, как его, резервировании. Какая-то странная аберрация иерархической системы восприятия.

Наконец Ксения, буркнув что-то вроде «это не баг, а фича»[22], заявила, что отцовское легкомыслие (ну или аберрация) неистребимо и чтоб хоть как-то обезопасить себя, пусть резерв сохраняется автоматически.

– Тогда, даже если что-то и случится, потеряешь максимум результаты одного-двух дней. Ну, в зависимости от того, с какой частотой будешь в сеть выходить. А так, смотри: как только подключился, сразу пошло копирование. Вот сюда и сюда, слава облачным технологиям. Ой, ладно, я тебе напишу, где это лежит.

– А если украдут? – наивно поинтересовался Марк.

– Ой, я тебя умоляю! Очень кому-то надо! Твой стиль настолько узнаваем, что все сразу очевидно будет. А если переделывать напрочь, фигня получится. Да и пишешь ты – сразу в печать. Где тут гипотетическому плагиатору вклиниться? К тому же… Я тебе честно скажу: слямзить что-то из облачного хранилища не так-то просто. Непосредственно из компьютера гораздо, гораздо проще. Но до сих пор же не украли, значит, сейчас тем более можно не дергаться. У таких известных авторов не воруют. Это ж все равно что «Мону Лизу» стырить – никому даже не похвастаешься. Так что главное – сохранение резервных копий. На всякий случай. Чтоб не рвать потом волосы. Ну, если что.

Никаких «если что» пока, слава богу, не случалось, но мысль о том, что даже в случае безнадежной пропажи обожаемого ноутбука он не лишится драгоценного компьютерного содержимого, Марка успокаивала. А то раньше, бывало, ему даже кошмары снились. Драгоценный ноутбук то падал за борт роскошного круизного лайнера, то погибал под колесами тяжелого черного бронепоезда, то «умирал» после «просвечивания» в аэропорту (вообще-то Ксения говорила, что это невозможно, но во сне еще и не такое бывает), то вдруг сам по себе вспыхивал оранжевым факелом.

Пожар вообще был «любимым» кошмаром Марка. Наверное, поэтому он никогда, ни в одном романе не предавал своих персонажей огню.

* * *

Кабинет Ген-Гена директорским был только по названию. Никаким статусом, никакой полагающейся к должности роскошью тут и не пахло. Марк иногда даже подзуживал старого приятеля: сидишь, как в какой-нибудь занюханной бухгалтерии, давно бы ремонт забабахал, блеску навел, мебель сменил. Подзуживал, впрочем, не всерьез, ему и самому на шик-блеск и прочие статусные штучки было наплевать, если бы Татьяна не настаивала, он так и ходил бы в одних и тех же джинсах и свитере. Ну или в костюме, смотря по ситуации. Но – подзуживал. Уж больно симпатично Женька отмахивался: какой такой шик-блеск, тут ат-мос-фе-ра, ты принюхайся, принюхайся! – смешно округлял глаза и угрожающе махал коротеньким пальцем. Марк послушно водил носом – принюхивался. В Женькином кабинете пахло гримом, паркетной мастикой, бумагой и почему-то канифолью. Как будто не в театре, а в радиомастерской. И еще – совсем чуть-чуть – духами. Не какими-то конкретными, а сложной, но вполне приятной смесью многочисленных парфюмерных композиций.

Но основной тон задавал, разумеется, запах бумаги. Царство бумаги, смеялся Марк. Стены были сплошь увешаны разнообразными афишами – от древних, чуть не дореволюционных, до сегодняшних, многие, и древние и нынешние, были с автографами знаменитых солистов. Остальное пространство кабинета занимали кучи – вороха, груды, горы – многочисленных документов, рисунков, фотографий и совсем уж непонятных чертежей, громоздящиеся по всем углам, вываливающиеся из шкафов и сыплющиеся с подоконника. Чтобы присесть, приходилось снимать с какого-нибудь стула разваливающуюся в руках стопку и озираться – куда бы ее пристроить.

Женькин стол возвышался посреди всего этого великолепия бумажным Эверестом, только намечающаяся на круглой макушке лысина задорно поблескивала из‑за своего «бруствера».

– Здорово, творец! – Возле лысинки воздвиглась в приветствии розовая ладошка. – Погоди две секунды… так… нет, это не пойдет… это, это и это в бухгалтерию… это… ага! Ну здрасти вам еще раз! Я в твоем распоряжении. Что будешь? Чай, кофе, коньяк, текилу, ракетное топливо? Впрочем, ракетное, кажется, кончилось! Вчера приперлась делегация из центрального управления и все подчистую вылакали! – Он радостно хихикнул.

Интересно, подумал вдруг Марк, а все-таки – сколько правды в околобалетных слухах? Ну вот конкретно Ген-Ген, директор Николаевского театра, поставляет девушек большим начальникам? Из, как его, центрального управления или еще откуда-нибудь. Или бизнесменам? И как это увязывается с явно искренней любовью к самому Николаевскому театру? Или сплетники просто языки чешут? Но… Венечка, однако ж, был как раз из «управления»…

Впрочем, пустое.

Почтенная Серафима Викентьевна, пересидевшая за секретарским столом уже трех директоров и имеющая все шансы дождаться пятого – если Ген-Ген освободит свое кресло, – внесла поднос с кофейником и прочими «гостевыми» причиндалами.

Рюмки и графинчик Корш держал в нижнем отделении шкафа, прямо под полкой, на которой красовался макет зрительного зала вверенного его попечению театра.

– Ну, за встречу? – Ген-Ген, переместившийся из своего бумажного «окопа» на потертый диванчик возле низкого, «гостевого» столика, махнул рюмку, подышал, зажевал крошечной печенюшкой. – Ты чего прискакал-то? Так, повидаться, или опять за сильфиду свою просить? Если просить, не обессудь. Премьер у меня сейчас не предвидится, это, думаю, до следующего сезона, я и «Коппелию» – то пока с репертуара снял. А чтоб в какую другую постановку… Извини, друг ситный, ломать ради твоих придурей установленный порядок… – Он покачал головой. – Кто что в каком составе танцует, так и будет. Не время сейчас что-то менять. И так в труппе разброд и шатания.

Запинаясь, точно стыдясь чего-то, и с трудом подбирая слова – это он-то! – Марк объяснил, что хочет поставить что-нибудь специально для Полины. Не в Николаевском театре, а зал… можно ведь, наверное, зал где-нибудь арендовать? И не так чтобы что-то шикарное, но… небольшой спектакль, ну вроде антрепризных постановок. Бывают же балетные антрепризы? А, господин директор, что посоветуешь?

Господин директор задумчиво махнул еще одну рюмку…

– Ну и чего это тебе в голову взбрело? – Это прозвучало, как ни странно, не удивленно, не возмущенно, а словно бы механически, без эмоций. Никак.

Да и выглядел Ген-Ген не слишком бодро: под глазами залегли желтоватые тени, лицо обрюзгло, посерело… Или это освещение такое? Марк чуть не впервые подумал, что должность директора театра – совсем не синекура.

– Ну я же не прошу тебя в Николаевском ставить. Просто посоветуй, к кому обратиться. Ты ж все ходы и выходы знаешь.

– Ты что? – Ген-Ген покрутил пальцем у виска. – Как в поговорке? Седина в голову, бес в ребро? Так у тебя ж пока и седины не так чтобы… – Он подергал плечами, лицо обрело живой цвет, глаза заблестели. – Нет, ну, Марк, я понимаю… Но ты ж не первый день балетом любуешься, неужели не видишь, что Полина твоя… Да и вообще… Может, пора уже мозг включить? И не только мозг. Тебе судьба такую женщину подарила… Неужели ты не понимаешь, что этот твой… романчик… неужели до тебя не доходит, насколько это для нее оскорбительно?

– В смысле? – изумился Марк, не ожидавший такой бурной атаки. Да, собственно, вообще никакой не ожидавший. – Я ж не могу вот прямо сейчас на ней жениться.

– О господи! – Женька со всего маху схватился руками за голову, вышло довольно звонко, как по волейбольному мячу стукнул. – Ты о чем думаешь? И, прости, чем?! Для Татьяны оскорбительно! Полиночка твоя и не такое переживет. Ты думаешь, она тургеневская девушка, что ли? Да ни разу! Нигде и никак. Такая же пиявочка, как и все эти танцорки. Ну… ладно, ладно… пусть не все. Но она ж все-таки не Лопаткина и не Вишнева, тем более не Плисецкая. А ты ей – персональную антрепризу.

Марку вдруг нестерпимо захотелось выплеснуть на дурака Лентяйкина содержимое графинчика. Вот прямо на блестящую розовую лысинку! И печенюшку сверху пристроить! Но он сдержался:

– Ген, но я ведь вижу, сколько это для нее значит. Ты просто насмотрелся, глаз замылен. А она на многое способна. Ей просто нужна возможность.

– Ну что она на многое способна, тут я ни разу не сомневаюсь. Н-да. Возможность, говоришь? А все остальные вокруг – так, топливо? Расходный материал? Эпизодические персонажи? Думаешь, у Татьяны терпение бесконечное?

Марк чувствовал, что закипает, что сдерживаться все труднее: как чайнику на конфорке невозможно удержать подпрыгивающую крышку. Впрочем, пока что «крышка» еще не прыгала. Еще не перегрелась…

– При чем тут терпение? – почти спокойно и очень холодно осведомился он. – И вообще – при чем тут Татьяна? Она давно сказала, что… Да Татьяне, если хочешь знать, все равно. Наплевать ей, даже если я себе целый гарем заведу.

– Ну-ну, – хмыкнул Ген-Ген. – По-моему, ты идиот.

– Может быть, – согласился Марк. – Но может быть, и нет. В конце концов, кому все это лучше знать? Ты хоть и старый друг, но…

– Ладно, – вздохнул старый друг. – Ты мальчик взрослый, я тебя не переделаю. Телефон приличного постановщика дам и сам позвоню, предупрежу. Сценографа сами найдете, постановщики это не хуже меня знают. Какая-никакая труппа понадобится – ну не сольник же она у тебя плясать будет – ну… тоже найдете. Хоть вот прямо тут набирайте. Увольнять никого, и сильфиду твою в том числе, за участие в левой постановке не стану. В смысле контракт расторгать. Если ты этого боишься. Пусть пляшут, где хотят, лишь бы наш репертуарный план не страдал. Все, вали отсюда, пока я в тебя графином не кинул. Тоже мне, выискался Дон Жуан недоделанный!

– Жень, ты чего сегодня, в самом деле?

– Ничего! Вали, говорю, у меня дел по горло!

Ну и черт с тобой! Марк подумал, не хлопнуть ли на прощание дверью, и все-таки не стал, прикрыл осторожно. Хлопать дверью – такая безвкусица и пошлость! Да и было бы с чего! Он к Ген-Гену по делу пришел? По делу. Что хотел, получил? Получил. А что Женька нос морщит – не одобряет, видите ли! – ну так не больно-то и надо его одобрение!

* * *

Из такси Марк позвонил по криво нацарапанному на измятом в кармане зеленом листочке номеру, подумав мельком, что Женька-то, кажется, всерьез за Татьяну переживает, вот новости, ей-богу! Телефон постановщика выдал, но поссориться решил, кажется, на полную катушку. Ну и черт с ним! Невелика потеря! Постановщик, хотя и пытался изобразить вселенскую занятость, звонку явно обрадовался, вопросы задавал разумные, примерную сумму расходов обозначил немаленькую, но не сказать, чтоб уж вовсе неподъемную, и обещал позвонить, когда подготовит возможные варианты будущего представления. Фантастическая поначалу идея – устроить для Полины персональное шоу – начинала выглядеть вполне реалистически.

В квартире пахло апельсинами и перегретой пылью. Топили тут от души, до батарей страшно было дотронуться. Полина выкручивала вентиль в «балетной» комнате «на ноль», но все равно после каждого занятия говорила, что с нее льет, как с негра на хлопковых плантациях, и подолгу плескалась в ванной.

Вот и сейчас за белой дверью гулко шумела вода.

– Ой, Марик, ты уже дома? – донесся сквозь плеск возглас Полины. – Я сейчас, сейчас.

Ох. Все бы ничего, но зачем она называет его этой глупой собачьей кличкой? Марк поморщился, отгоняя тень раздражения. Давно мог бы ей сказать, что «Марик» тебе не нравится. Не сказал ведь? Не сказал. Побоялся обидеть. Вот и терпи. Привыкай. Она ведь это от ласковости. Нежность проявляет. И вообще, заботится.

Он покрутил в руке красовавшуюся посередине кухонного подоконника – чтобы он не забыл! – пеструю веселую баночку. Эту самую баночку Полина торжественно вручила ему на третий, кажется, день его «переселения». Марк тогда сперва не понял – что это, зачем?

– Да просто витаминки. – Она потрясла звонко загремевшую баночку. – Ты такой бледный в последнее время. И глаза блестят. А температуры нет. Мне грустно на тебя смотреть. Я же беспокоюсь за моего мальчика…

Моего мальчика! Тьфу! Гадость какая! Вот почему «девочка моя» – это и нежность, и мягкость, и теплота… А от «моего мальчика» разит такой густой пошлостью, что в горле поднимается липкая тошнотная волна и хочется добежать до унитаза. Почему так?

Марк задумчиво вытряс из баночки бледную толстую таблетку, бросил в рот, проглотил – не запивая и очень сердясь на себя. Что, в самом-то деле, ему сегодня гадость всякая в голову лезет? От Ген-Гена, что ли, заразился? Такое иногда бывало – он начинал почти ненавидеть окружающих, даже самых близких. Особенно – близких. И самые простые вещи – вроде сквозняка или оставленной в раковине чашки – раздражали до бешенства. Впрочем, это просто дурные мысли. Надо просто переключиться, подумать о чем-то приятном. Вот сейчас Полина выйдет из ванной – усталая после занятия, теплая, душистая, безумно притягательная… он обнимет ее и скажет… или уж сказать, когда с постановщиком окончательно договорится? Или сейчас? Почувствовать себя всемогущим демиургом, по мановению руки которого воздвигаются царства и зажигаются звезды…

Полина выключила воду, опять включила, полюбовалась на себя в запотевшем по краям зеркале, набросила шелковый халатик (поясок так легко развязывался, ну просто сам собой, честное слово!), чуть мазнула по губам помадой – даже не помадой, а блеском: прозрачно, незаметно, но рот сразу становится гораздо… соблазнительнее. Вот так, отлично!

Покрутила в руках палочку теста на беременность – с двумя полосками! – убрала назад, в кармашек записной книжки. Нет-нет, пусть пока полежит.

Тест она стащила у Лильки. Та была гримершей и во всякой закулисной возне участия не принимала. Ну вот то есть совсем. Может, кто-то и пытался переманить ее на свою сторону, но наверняка безуспешно: маленькая, пухленькая Лилька со всеми была одинакова – приветлива, безмятежна и дружелюбна, как щенок. Да и зачем ей эти разборки? У нее не только характер был неконфликтный. Лилька недавно вышла замуж, и счастье так и выплескивалось из нее на каждого, кто просто оказывался рядом. А уж когда тест показал две полоски, она и вовсе, не зная удержу, хвасталась этой дурацкой палочкой всем и каждому напропалую. Может, только Его Величество Корш и избежал этой «счастливой» доли. Хотя, может, и не избежал. С Ляльки вполне сталось бы и Ген-Гену похвастаться, а то и самому старику Хрусталеву, даром что тот и в театре-то лишь в день зарплаты появляется.

Стащить тест было легче легкого. Ну Полина и стащила. А что такого? Лилька ж теперь все равно в консультацию намылилась – анализы, УЗИ, распорядок дня будущей мамы и все такое. Ей эти «две полоски» разве что на память. А Полине пригодятся.

Не сейчас, нет. Пока – нет. И вовсе не потому, что Эдик велел не торопиться. Или правильно говорить «не велел торопиться»? Марик все время цепляется к словам: нельзя говорить «я кушаю», «конгениально» означает вовсе не высшую похвалу, а всего-навсего «очень похоже», а кофе, видите ли, исключительно «он». Как в школе на уроке русского языка, ей-богу. Нет-нет, он (Марик, а не кофе) замечания делает мягко, совсем не обидно. Но надоедает это школьничество – сил нет! Ну, в общем, Эдик не велел. Тоже еще, учитель выискался! Достал уже своими руководящими указаниями! Как будто она дите несмышленое, честное слово! Что она, сама не понимает, что история должна развиваться как бы сама собой, пережимать ни в коем случае нельзя. А этот «спец по душевным кишкам» раскомандовался, как будто у Полины своих мозгов нет. Цедит чуть не через губу: ты же хочешь за своего писателя замуж, вот и слушайся.

Замуж Полина хотела. Ну не то чтобы именно замуж, но как иначе стать царицей сцены? Ведь пока кто-нибудь за тебя словечко не скажет, так и будешь «у воды» плясать. Хотя чем она, Полина, хуже какой-нибудь Лопаткиной? Трудолюбие у нее ого-го какое, может по шесть, по восемь часов из репетиционного зала не выходить – до обмороков, до кровавых мозолей. А толку? Пока дождешься сольных партий – в пенсионерку превратишься. Всех этих первых солисток непременно кто-нибудь продвигает, как иначе? Ведь ничем же они, примы, от кордебалета не отличаются! Вот ни на граммулечку, ни на волосок!

Но «замуж» не только как средство хорошо, но и само по себе. Быть «за» кем-то, чтоб кто-то заботился, решал проблемы… ну и денег чтоб давал. На балетные заработки не разбежишься, а выглядеть – надо. И не только выглядеть. Знаете, сколько пуанты стоят? Вот. Пока до примы дорастешь, с голоду помереть можно.

Ну, а замуж и балет – это вполне совместимо. Причем польза в обе стороны. Как ни крути, одной хорошенькой мордашки маловато, чтобы заполучить удачного мужа. Много ли модельных красоток удачно пристроились? Спать с ними спят, и на курорты вывозят, а жениться охотников не так чтобы много. А балет – это ведь так романтично. Гораздо романтичнее, чем какой-нибудь конкурс красоты. Но даже балетного ореола недостаточно, чтоб колечко обручальное заполучить. Вон покойный Венечка ни разу, ни единого разочка замуж не позвал! Семья у него, видите ли! А сам? Тоже еще, султан нашелся: это мое и то – мое же. Собственник! Вот и пусть его! Пусть теперь… Так ему и надо!

Да-да-да! Так ему и надо! Нехорошо, конечно, так думать, но… Венечкина смерть очень все упростила. Это, знаете ли, жизнь. А вся эта ваша мораль, все эти «нехорошо», «недостойно» и «так нельзя» – это для тех, у кого и так все есть, кто в правильной семье родился, у кого и деньги, и все нужные связи – прямо с колыбели. А кто ж никому не известную танцовщицу примой сделает – если никто не подтолкнет? Вот и приходится, благородно оно или неблагородно, искать поддержки везде, где только можно. И с Мариком все совсем не так, как с Венечкой, с Мариком все по-честному, Марика она любит. Конечно, любит! Еще бы его не любить, он вон как о ней заботится, где еще такого найдешь!

Вообще-то теперь вполне можно и без Эдика обойтись. И даже, может быть, нужно. Закулисные балетные интриги выучили Полину суровому правилу: никто не должен знать о тебе ничего лишнего. А лучше – вовсе ничего чтоб не знали. Стоит хотя бы чуть-чуть приоткрыться – моментально получишь удар, набегут, налетят хищники, вцепятся в мягкое и будут рвать живое мясо, пока насмерть не загрызут. Так что никому и ничего. С Эдиком железное правило пришлось нарушить. Точнее, оно само нарушилось. И с этим надо что-то делать. Свою пользу Эдик принес, и немалую, но теперь нужно как-то от него избавиться. Слишком, слишком много он о ней знает. Это может быть опасно. Нет, не так. Это – опасно. Никаких «может» в этой жизни не существует: если у кого-то на тебя что-то есть, он непременно это использует. Анька-змея пыталась, и даже преуспела в своих попытках, с-с-стерва. Такого больше допускать нельзя. Впрочем, может быть, еще и не пора. Пожалуй, какое-то время Эдик еще может быть полезен. И советами, и… не только советами. Но… вот про тест она же сама придумала – ведь умно же! И Эдик ничего про это не знает.

Полина сунула записную книжку в косметичку, защелкнула замочек, в очередной раз порадовавшись: какая все-таки прелестная вещица, серебристо-розовая, хорошенькая, стильненькая, на крошечный портфельчик похожа, так поглядишь – скорее театральная сумочка, чем косметичка. Полина и использовала ее не столько как косметичку, сколько как хранилище для всяких «ценностей». Она сунула «портфельчик» на крышку стиральной машины, под полотенце (не забыть бы, и выпорхнула из ванной.

Марк стоял, задумчиво глядя на пеструю баночку. Полина, потянувшись, поцеловала его куда-то под ухо – как клюнула.

– Не забыл? – Она поставила баночку «на место». – А я как раз напомнить хотела…

– Ты действительно думаешь, мне витаминов не хватает? – усмехнулся он.

– Ну, а как же? Везде пишут, что зимой надо себя поддерживать…

– А еще, – он опять усмехнулся, – пишут, что четвертого мая Земля налетит на небесную ось…[23]

При чем тут небесная ось?! Вот чего он, в самом деле, прицепился? Еще и усмехается так… странно. Неужели что-то заподозрил? Да ну, нет, не может быть! Где ему догадаться! Баночка как баночка, и «витаминки» – ну точно как те, что в баночке и были, крупные белые таблетки с желобком посерединке. Ну, очень, очень похожи. Эдик сам при ней насыпал. И сказал, что это слабенький, но очень эффективный… какое-то такое слово… В общем, влечение и привязанность «витаминки» усиливают, и еще успокаивают, и желание возражать пропадает. Марик, конечно, и так с ней обычно соглашается, но все-таки…

Вот интересно, поговорил ли он уже с Коршем насчет антрепризного спектакля? Ей-то ничего не сообщал, конечно. Но Полина слышала, как он вчера директору звонил, договаривался, что зайдет. Нет, она не подслушивала, просто была неподалеку. А что? Она ведь живет в этой квартире. И вообще, это же ее касается, а не кого-то постороннего. А то… ну, некоторые мужчины просто обожают сюрпризы. А Полина любила все знать заранее – как иначе спланировать свою жизнь? Нет, вообще-то в сюрпризах ничего дурного нет – вот как с этой квартирой. С другой стороны, какой же это сюрприз? Она столько намекала на тяготы быта… просто неизвестно было, сработает ли. И когда.

Вот и с антрепризным спектаклем, который Марик собирается поставить специально для нее, то же самое. Но напрямик не спросишь…

Полина скользнула на кухонный диванчик. Плечи, руки, все тело обмякло, даже стройная шея склонилась – живая иллюстрация понятия «полное изнеможение».

– Устала? – Марк присел рядом, обнял.

Она прильнула к нему нежно, текуче:

– Даже заниматься не хочется. Все одно и то же. Вот репетирую, репетирую – нет, арабеск должен быть легче, давай еще раз – а самой хочется все бросить. Вот просто сидеть с тобой – и то лучше. Или гулять пойти. Куда глаза глядят. А потом чай пить и ни о чем не думать. А то как начну думать, сразу все таким бессмысленным кажется – все эти занятия, репетиции, ну чего я себя мучаю? Лучше бы тебе больше времени уделяла…

Марк прижал ее к себе посильнее:

– Боюсь, скоро у тебя для меня времени совсем оставаться не будет.

– Как это? Что такое ты говоришь? – Она даже отстранилась слегка, как будто услышанное ее возмутило.

– Занята будешь. – Он улыбнулся. – Я сегодня с постановщиком говорил, так что скоро у тебя будут сплошные репетиции. И не здесь.

– Ой! – В глазах Полины плескались растерянность, недоумение, недоверие – и яркая, какая-то детская надежда. Марку вспомнилась Янина Жеймо в роли Золушки, у нее был такой же взгляд. – Как же это? Я… Ты как волшебник прямо… Ты для меня… А где же ты постановщика нашел?

– У Женьки выпросил, где же еще, – усмехнулся Марк. – Ну у Корша, у Ген-Гена. Такую баталию за этот телефонный номер выдержал!

Полина прильнула поближе: для победившего воина лучшая награда – любовь нежной девы, это все знают.

– Даже не верится, – промурлыкала она куда-то в его шею.

Марк прикрыл глаза – длинный утомительный день обещал наконец и что-то приятное. Шее было тепло, щекотно и… хотелось продолжения. Ну то есть не шее хотелось, а ему самому.

– Правда, он, ну, Корш то есть, постановщика подсказал какого-то стороннего, а насчет Николаевского к нему лучше и не подходить. – Марку не хотелось Полину огорчать, но ведь не сейчас, так потом все равно сказать придется, что вот так вот.

Но Полина, как ни странно, вовсе не огорчилась и даже, кажется, не удивилась.

– Он говорит, что я ни на что не гожусь? Да? – Она презрительно сморщила хорошенький носик. – Ну… понятно. Да пустяки. Ерунда. Пусть его! Главное – что ты в меня веришь. Правда ведь?

Он кивнул и легонько коснулся губами виска с нежным завитком.

– Ну вот! – радостно продолжала Полина. – А я – в тебя! Ведь роман, который ты пишешь… Ну я-то его прямо боготворю и благословляю, ведь если бы не это, мы бы, может, никогда бы не… Ведь все это счастье, – она повела головой, точно обводя взглядом и светлую кухню, и «балетную» комнату за стеной, и все, что там дальше, вокруг, в огромном, предназначенном для них двоих мире, – все это благодаря этому роману! Он совершенно, совершенно гениальный! Ты когда мне читаешь, дух захватывает – как будто все на самом деле происходит. Такая правда, что мороз по коже…

* * *

Как будто все на самом деле, думал Марк, глядя в узкое окошко своего «кабинета», за которым сгущались зябкие февральские сумерки. Мороз по коже… Вот уж действительно.

Нет, сегодня он попробует обойтись без виски. Надо писать, пока беседа с Ген-Геном еще свежа в памяти. Пусть у романного Директора фамилия будет Кобрин – это он хорошо придумал, а еще лучше, что не забыл, – а во всем остальном, в интонациях, жестах и прочих повадках, пусть он будет как Корш. Это будет совсем просто: уж кого-кого, а старого-то приятеля, со всеми его словечками и ужимками, он знает как облупленного, только бери и записывай – готовый персонаж.

Надо бы еще спросить у Полины, не предлагал ли ей Ген-Ген… нет, не стоит. Она же сказала – ерунда. И явно ей неприятно про это думать. Можно и не спрашивать ничего, но в сюжете этому мотиву – самое место.

А может, не только в сюжете, а и в жизни тоже. А то в самом-то деле – ну вот почему, почему Ген-Ген не желает сам помочь с персональным шоу для нее? С постановщиком, видите ли, сведу, а дальше отстань. Вот с чего это друг Женечка так против Полины топорщится? Никакая, бесталанная и все такое. И ее это вроде бы не удивляет. Может, он и впрямь когда-то ее в койку тащил, а она не подчинилась?

Хотя это настолько не имеет значения… Главное – в романе этот мотив присутствует, а уж что там в реальности – дело двадцать восьмое. Да, может, и не было там ничего такого… Ген-Ген никогда на одном объекте не зацикливался.

Но, с другой стороны… а Татьяна? Может, он и впрямь из‑за нее взбеленился? Может, он не так чтобы и в шутку всю жизнь верного рыцаря изображал? И тогда… тогда, значит, Марк всю жизнь на его счет ошибался?

К черту, к черту, к черту! Это все – потом. Сейчас на повестке дня вовсе не старый друг Женька, а его романное воплощение – Директор, который подбивает клинья к Алине… и его убивают.

Нет-нет, Директора убивают вовсе не потому, что Женька сегодня решил вдруг поссориться. Он старый друг, я его очень люблю, но Роман диктует свое: Директор должен разбиться, упав с большой высоты – как тот антрепренер, рухнувший с верхней галереи Эйфелевой башни в третьей книге про Вяземского.

Эйфелеву башню в нынешний, балетный роман никак, разумеется, не вставишь, слишком сложно, натянуто выйдет…

Зато неподалеку от Николаевского театра, буквально в двух кварталах, есть… да, точно так. Отличная мысль.

Никто – ни поклонники, ни журналисты (впрочем, у этих вообще мозги одноклеточные) – не догадывался о главном: Марк всегда писал с натуры. Придумывать он не умел.

Ну то есть он мог, разумеется, придумать любой сюжет: Петя идет туда, Маша сюда, а тут в это время прячется Коля, которого подзуживает Оля. Но все это была не более чем шахматная доска. Картонные марионетки с плоскими неживыми лицами посреди плоских, абсолютно мертвых декораций.

Чтобы написать, как лорд Карпентер высокомерно шагает по лондонской улице, нужно было видеть эту самую улицу. И Марк часами бродил по Лондону или Питеру – там, где еще сохранились старые постройки, – по уши закапывался в старые фотографии, бережно запоминая и выпирающие булыжники, и позеленевшие фонарные столбы, и обнюхивающих водостоки клочкастых собак… Бывая в гостях, в музеях, на приемах, он жадно впитывал «настоящие» детали – для будущих текстов. Именно потому его романы и были, по словам критиков и литературоведов, насыщены подлинным дыханием настоящей жизни.

Еще бы не подлинным!

Чтобы написать, как Симеон Платонович (кем бы он ни был), шамкая губами, тяжело взошел в покойный удобный экипаж, и пухлые кожаные подушки подались под его грузным телом, – Марк и в музеях экипажи разглядывал, и выпрашивал у владельцев разрешения «попробовать», и трогал, и нюхал… И Симеон Платонович – это непременно был кто-то из знакомых или просто случайных встречных, в жизни он мог именоваться хоть Владимиром Петровичем, хоть мистером Джонсоном – но все повадки, ухватки, жесты, интонации были именно из жизни. Очень редко – из фильмов или спектаклей. Кино, по впечатлениям Марка, состояло в основном как раз из картонных марионеток, живые на экране встречались… да почти не встречались. Разве что в документалках. Театральная же сцена была слишком далека для вдумчивого разглядывания. Да и гениальные актеры в театре попадались ничуть не чаще, чем в кино.

Тяжелее всего было с убийствами. Тут без кино было не обойтись. Помогали, впрочем, фототаблицы из уголовных дел, где каждая деталь, каждый элемент дышали отвратительной натуральностью.

И еще – сны. Те самые сны, после которых Марк просыпался, не совсем понимая, кто он и что вокруг, и бесконечно вглядывался в зеркальные глубины – чтобы вернуться в «здешний» мир.

Именно поэтому Марк предпочитал убийства, похожие на несчастный случай. Да, как в третьем «Вяземском», где «несчастных случаев» было целых три, не считая центрального – падения с Эйфелевой башни. Которое должно повториться в «Балансе». И для этого нет никакой необходимости отправлять мерзкого Директора в Париж. Вовсе не обязательно ему падать именно с Эйфелевой башни.

Главное-то – принцип. Не нужно никакой Эйфелевой башни. Николаевский театр уже послужил отличным «макетом» для театра, в котором происходит действие «Баланса». А в паре кварталов от Николаевского театра строился очередной, как бишь его, комплекс. На верхних этажах предполагались офисы, на нижних – торговые и развлекательные учреждения. Ну там кинозал, бутики, рестораны и всякое такое. Не важно. Важно, что комплекс предполагался большой, с собственной подземной автостоянкой. Ну и котлован вырыли поистине великанский. Яму уже начали заполнять перегородками, опорными колоннами и прочей начинкой. Марк проходил там несколько раз. Вечером, в свете редких прожекторов (видимо, для охраны установленных), торчащие там и сям конструкции напоминали клыки гигантского чудовища.

Стройплощадка, разумеется, была огорожена – но где вы в России видели забор, сквозь который нельзя проникнуть? Тут доска на одном гвозде болтается, тут угловой столб покосился и сетка отогнута эдак зазывно. Дыры есть всегда, это такой основополагающий закон российской жизни. А может, не только российской. Марк сам видел в строительной ограде как минимум два «потайных» лаза. Ну и, разумеется, вокруг самого котлована никакой ограды не было вовсе – это же стройплощадка, там техника ездит, рабочие что-то делают, какая может быть ограда.

Идеальное место для идеального «несчастного случая».

* * *

На самом деле ей, конечно, наплевать было на его благосостояние и на прочие с богатством связанные вкусности.

Хотелось, чтобы он сидел подле нее и говорил, какая она потрясающая, и глаза бы его горели восхищением и восторгом. Он обязан ей по гроб жизни! За все перенесенные – но не забытые! – унижения, за бесконечное одиночество, за душное ощущение собственной ненужности. Когда он был подле – все это пропадало, таяло, растворялось, улетучивалось… и она готова была, пожалуй, его простить. За всю его подлую мужскую сущность – потому что любая мужская сущность есть мерзость, пакость и подлость! Простить – ровно на то время, пока он рядом…

Какие, к черту, деньги – это все вторично. Тем более какой там, к черту, секс, который все и везде пропихивают как чуть не главный двигатель человеческих поступков? Тьфу, и растереть! Оставьте этот примитив дядюшке Фрейду. В живой человеческой душе все куда сложнее. Сексуальные мотивы – удел низкоорганизованных особей. Но – горящие восторгом глаза, но – восхищенные слова, но – чувство избранности, неповторимости, единственности…

Да.

Да…

Ну а то, что он при этом покупал бы ей всякие разные штуки – бриллианты, рекламные кампании, не провести же, в самом-то деле, всю жизнь на вторых ролях, – все это не более чем приятный бонус. И ярко освещенная сцена, где какой-нибудь красавец в безукоризненном фраке раздает какие-нибудь золотые фигурки – а вокруг фотовспышки и аплодисменты! – все это тоже вторично. Хотя и необходимо: несравненность должна получать публичное признание. Но главное – чтобы сам он глядел восхищенно. И неотрывно. Вечное обожание и восхищение – не такая уж высокая плата за годы унижений.

А если он не может – не хочет! – по-хорошему… Заплатить все равно придется. Она столько про него знает, что десятой доли будет достаточно – главное, нужную информацию слить в нужном направлении, – чтобы закопать его глубоко и надолго. Навсегда. И, быть может, даже намекнуть – за что он платит. И – кому этим обязан. Чтобы вечные муки терзали его еще сильнее, еще невыносимее…

Она длинно, глубоко втянула через сжатые зубы сухой, почему-то горьковатый воздух – и нажала call. Вызвать выбранного абонента. Да. Вот так.

* * *

– Женьку убили. Похороны послезавтра. – Голос Татьяны в трубке звучал сухо и как будто равнодушно.

– К-как – убили?!! – опешил Марк. До него даже не сразу дошло – кто такой Женька. Господи, Лентяйкин! Летяйкин… Корш… Как же это…

– Ну как, как… формально вроде бы несчастный случай, – все тем же механическим голосом пояснила она. – Но, помнишь, как у тебя в третьем Вяземском было? Антрепренер с Эйфелевой башни свалился. И все думают, что это несчастный случай, а на самом деле он шантажировал одного из великих князей, так что Вяземскому пришлось его немного… того… окоротить. Не собственноручно, разумеется, ты этого не любишь, но… Вот и Женька – свалился. Не с Эйфелевой башни, конечно. – В трубке послышался сухой, точно сдавленный смешок. – В котлован на стройке рядом с Николаевским. Короче, Вайнштейн, мое дело – сообщить. Если ты еще не в курсе. Прощание в театре, разумеется. Поминки – после кладбища – там же. Короче, сам смотри.

Татьяна еще раз повторила, где, что и во сколько, и отключилась, даже не попрощавшись.

Некоторое время Марк тупо пялился на умолкшую – как умершую – трубку.

Почему Татьяна сказала «убили»? Почему? Татьяна всегда была умницей и никогда ничего не говорила просто так. Зачем она вспомнила про третьего Вяземского и Эйфелеву башню? Разве падение с высоты – такой уж редкостно уникальный способ смерти, чтоб непременно искать ему какие-то параллели? Что навело Татьяну на эту мысль?

Ведь она не знает, не может знать об игре, которую он затеял сам с собой, задумав срифмовать «балетный» роман с предыдущими своими книгами. Сперва, когда Марк только-только задумывал Роман – главный роман своей жизни, – все это казалось таким логичным, таким правильным, таким… живым и настоящим! Только так и можно было писать «Баланс» – отражая в нем всю свою жизнь!

Кто же знал!

Татьяна?!

Но Марк ведь ничего, ничегошеньки ей не говорил!

И все-таки она сказала – «убили».

Все. Стоп. Надо работать. Если он будет предаваться паническим мыслям, он еще до Женькиных похорон с ума сойдет. Не так, как сейчас, – кажется, у меня едет крыша, – а окончательно. В медицинском смысле.

Или, может, уже сошел? И ночные кошмары сперва станут постоянными, а потом и вовсе перестанут бояться дневного света. И…

Нет. Никаких «и». По крайней мере сейчас. Сумасшедший он или нет, а роман – Роман! – должен быть завершен. Все прочее может подождать. Должно подождать. Он, Марк, может терзаться любыми сомнениями, любыми страхами, но одно непреложно: он обязан закончить роман. Он. Обязан. Закончить. Роман. Только так.

Двое суток Марк работал как одержимый. Как будто загадал: если он «забудет» про «послезавтра», то, может быть, послезавтра вовсе не наступит.

Но оно, разумеется, наступило.

От одной мысли об официальной панихиде начинало сводить горло.

Так что Марк поехал, конечно, прямо на кладбище.

Бедный, бедный Лентяйкин…

Почему-то, стоя в черно-белом кладбищенском пейзаже – только отверстая почти под ногами могила сверкала глинистой рыжиной да стенки гроба рдели тяжелым багрянцем, – Марк так и думал: бедный Лентяйкин.

Татьяна стояла метрах в двух от него – отдельно, но в то же время рядом. Как будто они все еще – одна семья. А разве – нет? В гуще траурной толпы вроде бы мелькнула Ксения. Или нет, показалось? Лучше бы показалось, совершенно нечего ей тут делать. Смерть – это… тяжело. И самое отвратительное – кладбищенская процедура. Все-таки кремация как-то… легче. Почему Женьку не кремировали? Господи, о чем он думает!

Когда отзвучали над гробом прочувствованные поминальные речи, когда бедного Лентяйкина забросали мерзлыми глинистыми комьями, Марк проводил Татьяну до машины и почему-то уселся рядом. Она как будто и не удивилась – только бровь вроде бы дрогнула, – не сказав ни слова, повернула в замке ключ, включила печку, вырулила из кучки машин, чинно дожидавшихся прочих «друзей и соратников». Сколько раз такое бывало? Сколько раз они вот так, молча – но не как чужие, а как… союзники, которые понимают друг друга без слов, – уезжали с каких-то мероприятий?

Почему-то Марк был уверен, что поминки она предпочтет проигнорировать.

Угадал, надо же.

Дома – вот тут столь раздражавшее его слово ни на мгновение не царапнуло, потому, должно быть, что как-никак десять лет он называл иволгинский особняк домом, привычка, что ж теперь, – Татьяна, сбросив короткую меховую куртку и ботинки, сразу прошлепала на кухню, вытащила из морозилки заиндевевшую бутыль. Водка лилась в рюмки тягуче, как свежий мед. Выпили все так же молча и, разумеется, не чокаясь.

Должно быть, от водки, а еще – от привычной обстановки и от того, что нельзя было прямо сию минуту вытащить ноутбук и погрузиться в работу, Марк вдруг решил, что время пришло. Ну, может, не то чтобы пришло, но момент сложился вполне подходящий, а раз уж разговор с Татьяной все равно неизбежен (уж это-то он понимал), то почему не сейчас?

Сухо, коротко он пересказал ей более-менее все. Только об обстоятельствах вокруг убийства Анечки Павленко – о фотографиях в почте и забытом куске текста – говорить не стал. Может, обойдется без этих подробностей?

Не обошлось.

Татьяна, как всегда, уловила самую суть:

– Ты думаешь, кто-то копирует Вяземского? Следователю сказал уже?

Марк помотал головой:

– Сперва глупо показалось, а потом… Тань, это не все… я… умолчал кое о чем.

– Ну это уж непременно, это мы уже поняли.

– Тань! – взмолился он. – Не надо, а? И так тошно. Мне после смерти этой балерины прислали фотографии с места убийства. Это не копия второго Вяземского. Это копия сейчасного романа. Ну который я сейчас делаю. И там кусок про убийство балерины – один в один с этими снимками. Только… – Марк нетерпеливо (какой враг народа придумал дозаторы в горлышке!) наполнил свою рюмку, махнул, даже не почувствовав горечи. – Понимаешь… я не помню, как это написал.

– Уж будто ты всегда помнишь… Бывало же…

– И адрес, с которого письмо пришло, – это мой собственный адрес! Только старый, еще дописательских времен. Я про него забыл уже сто раз…

– Забавно…

– Тань!

– Забавно, говорю. Ты от меня-то чего хочешь? Чтобы я тебя успокоила? Чем?

– Ну ты же всегда отлично соображала!

– А чего тут соображать? Либо ты их всех убил в вечных своих поисках достоверности, либо свихнулся с этим романом и перестал текст от реальности отличать.

– Так ты… ты думаешь, что это – я?

– Ну-у… Есть другие варианты. Но, если честно, менее вероятные.

– Тань!

– Да ладно! Что ты заладил – Тань, Тань. Что я тебе могу сказать? Что ты не убийца? Ну так из вышеизложенного это не следует. Ты же посоображать просил, разве нет?

На мгновение Марку показалось, что в ее взгляде вдруг сверкнула ненависть – ослепительная, обжигающая, убийственная ненависть… Да ну, не может быть! Что за чушь! Легкая, ироничная, до мозга костей прагматичная, ни в какой ситуации не теряющая здравого смысла, Татьяна просто не способна на такие безумства, как ненависть.

– Тань… – уже совершенно безнадежно повторил он.

– Вообще-то для продаж это было бы только к лучшему, – задумчиво проговорила Татьяна. – Детективы от настоящего убийцы! Да читатели с ума от восторга сойдут, прилавки будут сметать. Детективная серия от серийного… гм… ну там придумаем. От содержания на зоне при некотором старании вполне можно отмазаться, а на смертную казнь у нас мораторий. Писать и в камере можно. Еще и лучше выйдет – отвлекаться-то особо не на что. И уж можешь быть уверен, что сидеть тебе будет достаточно комфортно, я к этому приложу все усилия. А когда я прилагаю усилия, обычно все получается. Ну а если невменяемым признают… Закрытая психиатрическая лечебница – или как там это называется? спецучреждение? – это, конечно, похуже, есть риск угодить под препараты… но… думаю, даже уверена, это тоже решаемо.

– Ты… ты – шутишь?

Татьяна небрежно дернула плечом, изогнув идеально очерченные губы неопределено-скептической гримаской.

Ему не хотелось понимать – что означала эта гримаска, но он все же выдавил, изо всех сил стараясь, чтобы голос, не дай бог, не дрогнул:

– Ты мне не веришь?

Она хмыкнула:

– Ох, детский сад, штаны на лямках! Еще бы спросил: «Ты меня больше не любишь?» С эдакой, знаешь, романтической дрожью в голосе. Фу. Не твой жанр. Верю… Не верю… Знаешь, Вайнштейн? Если честно, мне плевать. Все это не имеет значения. От слова совсем. Я прагматик. Мне реально плевать, что там на самом деле, убийца ты или так, погулять не вовремя вышел. Ты чист? Ура! Сделаем из этой истории роскошную рекламную кампанию, тебя на руках носить станут. Закроют тебя? Ну… могу выразить сочувствие. Но, знаешь, вон в Англии, кажется, недавно маньяка какого-то закрыли. А может, не в Англии, и, может, это вообще тетка была, я плохо помню. Но монстр натуральный, серийный, сколько-то там много трупов, не то шесть, не то восемь, и это все совсем недавно случилось, в последние десять лет. А чудищу этому сидеть стало скучно, оно писать вздумало. Ну и пишет – прямо оттуда, из‑за решетки. И пишет-то ведь так себе, муть какая-то невнятная, хоть и кровавый монстр. Там редакторы, конечно, стараются весь этот поток сознания в что-то более-менее читабельное превратить. Хотя все равно жвачка жвачкой, хоть и грамотная, спасибо редакторам. Но продажи при этом – заоблачные. Публике, знаешь ли, очень нравятся такие вот… повороты.

Как будто обозначая, что разговор себя исчерпал, она полезла в холодильник, пошуровала там и, вынырнув из ледяных глубин, спросила:

– Ты сегодня останешься? Из быстрого можно яичницу с грудинкой соорудить. Или котлет нажарить.

Марк помотал головой – нет. Какое липкое слово – «котлеты». В горле противно засвербело. Ну, впрочем, водка на пустой желудок…

Зря он затеял этот разговор. Если Татьяна ему не верит, значит, никто не поверит. А может, и правильно, что не верит?

По-стариковски цепляясь за веселые желтые перила и шаркая по гладким солнечным ступеням, – когда-то ему ужасно нравилась эта лестница, – он поднялся в свой кабинет. Там было пусто и тихо. Как в склепе, подумал Марк и даже не обругал себя за банальность сравнения. Посидел за чистым пустым столом, протянул руку к ундервуду на стеллаже, пощелкал клавишами, дернул рычаг, переводящий каретку… Как автоматная очередь… У кого-то из соседских пацанов – в далеком, напрочь забытом детстве – был игрушечный автомат, очень похожий на настоящий, и трещал, как настоящий… Ты-ды-ды-ды! Падай, ты убит!

Когда игра заканчивалась, все «убитые» расходились по домам – пить чай, обедать, ужинать…

Может, и сейчас будет так же? Игра закончится, «убитые», отряхнувшись, разойдутся по домам? И главное, он сам перестанет быть «убитым» и пойдет пить чай?

Марк с трудом вытащил себя из рабочего кресла – странно, оно ведь раньше было таким удобным, – оглядел еще раз молчащий кабинет и направился в комнату Ксении. Постоял, поднимая несколько раз руку и опуская, и наконец постучал. За дверью стояла тишина. Он толкнул створку, шагнул внутрь – и наткнулся на яростный, ненавидящий взгляд покрасневших глаз.

– Ну что ты, Ксюш, не плачь! – довольно проговорил он, понимая, что звучит это донельзя глупо. Что такое «не плачь»? И почему, собственно, «не плачь»? Почему человеку и не поплакать, если горюется?

– Не плачь?! – вскинулась она. – Не плачь, деточка, скушай конфеточку? Где конфеточка, а? А! Нет конфеточки?

Марк опешил. Даже как будто захлебнулся этой волной ярости. И от растерянности забормотал что-то бессмысленное, просто потому, что надо же было хоть что-то ответить:

– Ты же его не любила. Да совсем недавно мне жаловалась, что он имеет наглость к маме клинья подбивать…

– Любила – не любила, какая разница! – отмахнулась она. – Он был живой! А теперь – нет! Все из‑за тебя! Ненавижу!

Что за притча, подумал Марк, почему вдруг из‑за меня? Потому что папа всесилен и потому обязан обеспечить равновесие мира? Но Ксюха вроде из этого возраста уже выросла. Впрочем, в эмоциональном раздрае человек нередко впадает в детство. Ох ты, боженьки ж мои! И как ее теперь утешать? Говорить еще более глупые слова про то, что все мы смертны и смерть – это часть жизни? И с какой стати вдруг «ненавижу»? Меня? Или вообще весь мир?

– Ксюш, – осторожно начал он. – Ты что? Мы же с тобой вот недавно общались. И перед Новым годом тоже… И вроде все нормально было…

– Да потому что надоело тупой восторженной овцой прикидываться! Накопилось! Все из‑за тебя, из‑за сучки твоей драной! Старый кобель! Консультации для романа, фу-ты ну-ты! На маму глядеть страшно! А теперь и Евгения Геннадьевича… Евгений Геннадь-дь-е-э-ви-и-ич…

Вот оно что… Только при чем тут Женькина смерть? Это он, Марк, может впадать в панику, ужасаясь диким совпадениям написанного и настоящего, но какая связь между Женькиной смертью и Полиной? Впрочем, стоит ли искать логику в истерике?..

– Ну, девочка моя…

– Я не твоя девочка!

– Ну, ладно, пусть. Ксюш, ну в жизни всякое бывает, я тебе, по-моему, честно объяснил. И все вроде нормально было. И недавно мы с тобой вполне нормально разговаривали. Я понимаю, ты расстроена. Но почему нельзя по-человечески? Как раньше?

Она протяжно, с присвистом, вздохнула, еще раз, еще… Взмахнула головой, точно отбрасывая что-то – слезы? Надежды? Ох, как Марку было ее жалко! Но что он мог поделать?

– Как раньше? – очень спокойно, словно и не билась только что в рыданиях, проговорила Ксения. – Ничего уже не будет, как раньше. Ты плюнул нам в лицо. – Она цедила слова сквозь зубы и глядела на него неотрывно, пристально, вприщур, как смотрят в прорезь прицела. – Мне и маме. А теперь… как раньше? Как выключатель повернуть? Не скажу за маму, но я-то не малое уже дитя. Я взрослый человек. Живой человек. У меня душа есть. А ты в нее плюнул.

– Но…

– Думаешь, я вещь? Игрушка? Пешка, которую можно туда-сюда двигать? Я десять лет росла без отца!

– Но я же…

– Я десять лет ломала голову – чем я хуже других? Почему у них – папы, а у меня…

– Но… я не понимаю… десять лет? То есть – тогда, давно? Но ведь Татьяна… твоя мама… Не могла же она тебе сказать, что я вас бросил. Или… могла?.. Нет. Нет, не думаю. Не может этого быть. Она никогда ни за кого не пряталась. И не стала бы так топорно врать про то… про наш… ну почему мы разошлись тогда. Она ведь сама так решила.

– Ой, я тебя умоляю! Она решила! Конечно, она мне так и сказала. Что сама все решила. А ты что, не мужчина? Хотел бы все сохранить – остановил бы. Но ты согласился. Просто согласился.

– Ксюш, я не просто согласился. Мне просто было стыдно, что я не могу дать Татьяне… ну и тебе, конечно, то, что, наверное, должен был…

– Да брось! Тебе так было удобнее. А потом вдруг соскучился. Внезапно, как нынче говорят. Ой, у меня же тут дочка-красавица подрастает, как интересно!

– Но нам ведь с тобой действительно было интересно вдвоем…

– Во-от! Ключевое слово – «было». Десять лет – было, а теперь коту под хвост, как мило! Что такое вдруг? Соскучился от размеренного семейного быта? Остренького захотелось? Творческая натура взыграла? Требуется внешняя подпитка? А я? Так, обстоятельство времени и места? Или рабочий инструмент? Чтобы было с кем мысли свои обсуждать? Ну так для этого священники есть! Или психоаналитики. Найми себе психолога, заплати ему – и обсуждай что угодно! Зачем ты сейчас ко мне приперся? Выметайся отсюда! Ну?!

Конечно, он ушел. Что он еще мог сделать?

* * *

Какого черта он с таким упорством возвращается к этому дохлому скверику?

Хотя сейчас, в сугробах и опушившей тощие корявые ветки снежной бахроме, скверик выглядел вполне пристойно. Примерно как его жизнь: снаружи все бело и пушисто, а под сверкающим снежным кружевом – уродливые черные переплетения…

Знаменитый писатель пишет роман – что может быть спокойнее и безмятежнее?

А за белыми страницами, за вязью слов скалится настоящая смерть…

«Петенька», потом эта девочка Павленко… И вот – Ген-Ген? Легкомысленный, вечно улыбающийся Лентяйкин… Какая-то безумная, невероятная, невозможная пляска…

И в то же время он смотрел на себя, на свой страх, на все свои мартышкины ужимки и прыжки как бы со стороны. Странно, думал он, ведь я должен от ужаса в конвульсиях биться – что происходит? А я – не бьюсь. Как будто мне – не страшно. Как будто вовсе ничего не происходит. Или, точнее, как будто происходит – не со мной.

Как будто вовсе не я по всему выхожу самым вероятным убийцей, а кто-то другой.

Другой…

Мистер Хайд, одним словом. Я же – как доктор Джекил – тем временем озабочен лишь тем, чтобы завершить свой роман. А все прочее – пусть подождет. Убийца – значит, убийца, посадят – значит, посадят, в сумасшедший дом запрут – значит, запрут. Лишь бы не сию минуту. Ибо сперва должен быть завершен Роман.

И ведь что самое удивительное – удается же, на самом деле удается отодвинуть, попридержать мысли, страхи, кошмары, что таятся в мозгу. До поры до времени таятся. А сами – в полной готовности растерзать, раздавить, уничтожить. Когда Джекил увидит своего Хайда, что будет с Джекилом? Ничего. Его просто не станет. Никто не может пережить подобное… понимание.

Старуха опять появилась внезапно, и опять Марк не видел, откуда она взялась. Не то одна из макбетовских ведьм, не то старая мстительница Азучена – в бьющихся по ветру клочьях седины, в серо-коричневых лохмотьях, сгорбленная, страшная.

На этот раз она не стала к нему приближаться, просто стояла посреди занесенного снегом скверика – недвижная и угрожающая.

Марк зашагал в ее сторону, споткнулся, как и в прошлый раз (гипнотизирует она его, что ли?), удержался, извернувшись, на ногах… Это заняло несколько секунд, но когда он смог поднять глаза – старухи уже не было. Черт знает что! Либо она владеет телепортацией, либо у него галлюцинации.

Либо, ехидно добавил вдруг проснувшийся голос здравого смысла, это другая старуха. Живет себе в одном из соседних домов и не исчезла, а скрылась в собственном подъезде. Никакой мистики. Тем более на таком расстоянии одну бабку от другой не отличишь.

На всякий случай Марк, однако, проверил карманы – стеклянная балерина появилась у него именно после встречи со старухой. Если она умеет исчезать, что ей стоит и подбросить еще что-нибудь – невзирая на расстояние?

В карманах, впрочем, ничего неожиданного не обнаружилось. Может, это и впрямь какая-то другая старуха? Просто местная бабка, вышедшая за хлебом и кефиром…

В квартиру на Вяземской Марк добрался изрядно промерзший. Какого черта, раздраженно думал он, я таскаю это дизайнерское пальто? Завтра же куплю овчинный тулуп – толстый, тяжеленный, надежный. Интересно, они, тулупы, вообще еще существуют? Вот прямо сейчас наберу в поисковике «овчинный тулуп купить», и все станет ясно. Или толстую мягкую куртку с капюшоном. Барберри. Как у английской королевы…

Но сперва – переодеться во что-нибудь теплое. Если, конечно, что-нибудь в этом роде тут найдется. Надо было, наверное, остаться в особнячке. Там тепло, там можно разжечь камин, там в шкафу миллион толстых, мягких, уютных, как плюшевый мишка, джемперов… Ну да. И Ксения с ее внезапной ненавистью. И Татьяна – с ее снисходительным безразличием. Впрочем, кажется, пару каких-то джемперов он сюда привозил. И фланелевые рубашки… кажется…

Хорошо бы у Полины спросить, но Полины не было. Марк не помнил, чтобы она куда-то собиралась, но он в последнее время вообще плохо ориентировался в реальных событиях. «Баланс» высасывал все соки. Выжимает. Все до капельки выжимает. Досуха.

Вот допишу, вяло размышлял Марк, производя в небогатых недрах одежного шкафа какие-то бессмысленные раскопки, – и упадет на ковер одна пустая шкурка. Куколка, из которой вылетела бабочка. Пустая яичная скорлупа. Сморщенная кожица съеденного буквами-муравьями… Съеденного муравьями… Как у великого писателя Габриеля Гарсиа Маркеса в великом романе «Сто лет одиночества».

Сто лет одиночества. Целая жизнь одиночества. Только ты – и текст. И ты уже ничего, ничегошеньки не решаешь – ты делаешь все, чего требует текст, пожелавший осуществиться…

Вместе с толстой клетчатой рубахой из шкафа вывалился мятый, не слишком чистый пакет. Большой, все так же вяло отметил Марк, и довольно пухлый. Нет, не пухлый, пухлый он был бы, если бы в нем лежал, к примеру, ангорский свитер или хотя бы подушка, а пакет был… слово никак не находилось… ну, во всяком случае, – не пустой.

Марк осторожно, словно внутри могла обнаружиться бомба или клубок ядовитых змей – он бы, кстати, совершенно не удивился, такое было бы вполне в стиле последних событий, – раздвинул жесткий полиэтилен, перевернул, тряхнул… на пол шлепнулся какой-то странный ком.

Нет, не змеи, к счастью. Тряпки какие-то – перекрученные, корявые и очень грязные.

Через некоторое время – может, через две секунды, а может, через двести лет – в тряпочном коме удалось опознать джинсы. Обычные синие джинсы, только угвазданные так, словно их использовали в качестве половой тряпки – глина, белесые полосы, похожие на солевые потеки, пятна вроде мазутных или битумных. Кое-где ткань переливалась не только грязью, но и плесневыми разводами – видимо, как если бы тряпку сунули в пакет мокрой. Кажется, в одном из своих детективов он писал о такой улике – мокрой, заплесневелой тряпке, завернутой в старые газеты и спрятанной в углу дворницкой. Даже экспериментировал, помнится: изготовил аналогичный сверток и запихал под ванную, поглубже. Татьяна ходила и ругалась – чем это у нас так воняет…

В голове противно звенело. Только когда звон сменился лязганьем, Марк понял, что это не в голове, а за дверью. Впрочем, уже не «за»…

Полина – румяная, улыбающаяся, очень хорошенькая – бросила на обувную тумбу ключи, водрузила рядом чистенький шуршащий пакет, из которого пахло мандаринами и корицей:

– А я тебе плюшек купила, свежих-свежих, только привезли. Сейчас чай будем пить, ты же замерз, наверное… – Тут она заметила на полу смятый пакет и неаппетитную тряпочную кучу возле. – Что это?

– Нет, это я тебя хотел спросить – что это? – Марк вздернул изгвазданные джинсы вверх, держа их на отлете, двумя пальцами, и морщился от омерзения. Как будто глядел на дохлую лягушку. На гигантскую дохлую лягушку.

Полина нагнулась, сощурилась, поразглядывала «лягушку», пожала плечами:

– Ну… откуда мне знать… Это как-то не мой размер вообще-то… Мне в этом только утонуть.

– Утонуть…

Все так же брезгливо морщась, он начал заталкивать мерзкую тряпку обратно в пакет – выбросить, выбросить «это» немедленно!

Под пальцами было что-то твердое. Марк замер. В узком «зажигалочном» кармашке лежала пятирублевая монета…

Еще со студенческих времен у него была привычка – перед важным делом класть в этот кармашек монету. В университете – во время сессии, чтоб зачеты и экзамены проходили «на ура». Кто-то пятак в ботинок совал, под пятку, но Марк почему-то был уверен – монетка в этом кармашке сработает гораздо надежнее! Все на свете экзамены остались в прошлом, а привычка сохранилась…

Уже не обращая внимания на грязь, забыв о брезгливости, он торопливо влез в жесткие, корявые, как мятый картон, джинсы. Штанины заскорузли, влезать было трудно. Но штаны, вне всякого сомнения, были абсолютно впору.

И тут он испугался по-настоящему. Испугался, что неодолимая, непроницаемая тьма вырвалась за пределы снов – и теперь от нее не спастись. Затопит, перемелет, уничтожит – и роман останется незавершенным… Нет! Он должен, должен, должен успеть!

* * *

Следователь Федор Иванович Добрин уже в третий раз пересматривал запись с коридорной камеры наблюдения офисного центра «Империя». Среди дня, правда, камеры минут на сколько-то там отключались, но Федора Ивановича интересовал вечер. Вечер в «Империи» – красиво звучит. Да и сама «Империя» ничего себе. Центр – солидный, престижный, и еще такой, и еще эдакий – располагался в старом, дореволюционном еще, отлично отремонтированном здании. Ну то есть отлично были отремонтированы наружность здания и центральная, парадная часть, группировавшаяся вокруг главной лестницы – беломраморной, с поворотами и разветвлениями, с фигурными мраморными же перилами и прочими красотами. В примыкавших к центральным площадкам и ответвлениям коридорах офисы располагались самые солидные, тоже отлично, в том же «старинном» духе отделанные. Здание, однако же, было немаленьким, ходов и переходов в нем сплеталось, что в муравейнике, так что те, что были не на виду, поодаль от главного «ствола», и отремонтированы были… нет, не похуже, но – попроще, победнее. И конторы тут кучковались не столь внушительные, как «главные», помельче. И народ из этих офисов на центральную лестницу не совался, с флангов у здания имелось еще с полдюжины выходов.

Тело частного психотерапевта Эдуарда Львовича Введенского было обнаружено в его собственном кабинете – одном из многочисленных «мелких» офисов – на первом этаже, который был, по сути, полуподвалом. Обнаружила труп уборщица, прибывшая поутру для наведения чистоты в отведенном ее заботам отсеке.

Собственно, к Федору Ивановичу все это отношения не имело. Дело-то, как поглядеть на обстоятельства, яйца выеденного не стоило, смерть в результате отравления медикаментозными препаратами при употреблении спиртных напитков. Банальнее некуда: потерпевший снял где-то девицу, привел к себе (почему, кстати, в рабочий кабинет, а не домой, любопытно), настроился на, как они это называют, релакс (коньячок, доступная красотка, то-се, пятое-десятое), а девица ему клофелинчику в стаканчик подлила. Ну то есть чтоб обобрать без хлопот. Только с дозировкой переборщила. Бывает. Уж сколько раз твердили миру об опасности случайных связей – а все еще бывает.

Ох, еще как бывает-то. Судмедэксперт, когда Федор Иванович ему позвонил – не по протоколу, по старой дружбе, – аж заскрипел в трубку, мол, токсикологам – само собой, пробы отправили, но я тебе и без них скажу: нет повести банальней в мирозданье, чем водка с клофелином на свиданье. Твой гражданин, правда, коньячок употреблял. Однако что в лоб, что по лбу. Токсикологи подтвердили, конечно. И не по чину бы важняку Добрину с такой ерундой возиться. Но важняком – следователем по особо важным – Федор Иванович стал отнюдь не потому, что нос от «ерунды» воротил. А потому, что нос у него был – чутьистый, как у мангуста. Или у кого там самый тонкий нюх?

И вот что ему теперь с этим делать? Не морочить себе голову, отдать в район, пусть очередную клофелинщицу ищут? Или все-таки себе в производство забрать? Охохонюшки, сколько у него сейчас в производстве? Вот то-то и оно.

Объединить-то дела не выйдет. Нет к тому никаких оснований. Ну, кроме пресловутого «нюха».

Он разложил перед собой четыре папки.

Вениамин Борисович Мельничук. Убит ударом ножа в сердце. На улице, в квартале от Николаевского театра.

Анна Павленко, балерина того же театра. Смерть в результате многочисленных травм, нанесенных тяжелым металлическим предметом, возможно обрезком водопроводной трубы. При осмотре места происшествия орудие не обнаружено. Преступление имеет признаки сексуального – во влагалище потерпевшей введен инородный предмет (балетные тапочки). Либо сразу после смерти, либо незадолго до наступления оной. Дело громкое, журналисты, как мухи на мед (или не на мед), на такие летят. Хорошо, про тапочки еще никто не пронюхал.

Третий потерпевший (что, впрочем, пока не ясно) – Евгений Геннадьевич Корш. Папочка тощенькая, скудная: осмотр места происшествия, допрос охранника и еще трех-четырех потенциальных свидетелей. Дело не возбуждено. Квалификация происшествия – несчастный случай. В адрес строительного управления направлено особое предписание на предмет недопустимости отсутствия ограждения возле строительного котлована и прочие бла-бла-бла. Зачем господин Корш отправился к этому самому неогороженному котловану, никто из опрошенных не сообщил.

Папку с делом о смерти Эдуарда Львовича Введенского Добрин выпросил ознакомиться у коллег из района. Коллеги, разумеется, только рады были – а вдруг совсем заберет?

Федор Иванович глядел на тощенькую (хотя и посодержательней, чем у Корша) папочку и сомневался.

Ведь с психологом-то этим практически случайно все вышло. Дело-то сугубо районного масштаба. Он бы этого трупа и в глаза не видел. Да заметил в сводке знакомую фамилию, вспомнил, что собирался этого Введенского как свидетеля опрашивать, да не стал, решил, что пустое. С убитой балериной Павленко десятки, если не сотни людей были связаны, всех не опросишь, хоть умри тут за столом. С директрисой из училища он поговорил, конечно, вдруг какой псих-поклонник еще тогда за девушкой бегал. Убийство-то уж больно… личное. Маньяк не маньяк, но у кого-то мозги точно набекрень.

И ведь есть у Федора Ивановича в поле зрения один фигурант, у которого мозги совершенно точно набекрень. Писатель этот, Аристарх Азотов, в миру Вайнштейн. Нет, он так-то вроде ничего мужик, вполне рассудительный. Детективчики пишет «из прежних времен», в современность не лезет, глупостей не сочиняет. А то как на нынешних глянешь – красота! Следователь у них то по крышам с пушкой наперевес скачет – за злодеями, значит, гоняется, аки Джеймс Бонд, то у эксперта над плечом с умным видом нависает – мол, скажи-ка мне, Машенька (Витя, Ксенофонтий Феофилактыч, Нора Иванна – в зависимости от фантазии автора), что за орудие да каким способом моего потерпевшего убило. И добавит еще, бровки эдак нахмуря: и токсикологию не забудь на всякий случай проверить, да следы чужой ДНК поищи, вдруг убивец оставил. А Машенька Феофилактовна улыбается ему радостно и в глаза преданно заглядывает – не извольте беспокоиться, сей минут все будет готово. Тьфу! Спору нет, эксперты многое могут. И биологические следы на эту самую ДНК проверить, и форму орудия убийства, если повезет, нарисуют, и еще много, много разных других гитик умеют. Вот только эксперты эти – все разные. Токсикологи – это одно хозяйство, трасологи – другое, баллистики – вовсе третье. А еще медики, химики, почерковеды и прочая, и прочая, и прочая. А вовсе не как в добром советском сериале «Следствие ведут ЗнаТоКи», где одна Зиночка и почерки сличает, и оружие по пуле отыскивает, и неизвестное вещество на одежде потерпевшего практически невооруженным глазом определяет. Ладно, хоть трупы не режет, и на том спасибо. Сериал-то, грех хаять, хороший. Только к жизни никакого отношения не имеет. Потому что в жизни каждый вопрос надобно отдельному эксперту ставить. Да еще и не допросишься, чего-чего, а работы у них всегда – делать не переделать, хоть домой не уходи.

Вайнштейн этот никаких таких глупостей не выдумывает, детективы у него вполне читабельные.

Но… Да. Вот именно что – но.

Кроме исторических детективов, Добрин пролистал еще и первые два романа Вайнштейна – те, что печатались, когда тот был еще Аркадий Вайн, а не Аристарх Азотов, и писал не про «былые времена», а про какое-то непонятно что. Пролистал и призадумался. Странные это были романы. Мистика не мистика, триллер не триллер, в общем, мрачная жуть. Ну или жуткий мрак. Странные тараканы плодятся в голове этого писателя. Жутковатые, прямо сказать. Как он с ними живет-то? С такими тараканами в голове погуляешь, погуляешь, а после, пожалуй, и убьешь.

Но это все, в общем, лирика. А что касаемо «физики», так выходило, что каким-то странным образом каждая из лежащих перед Добриным папочек Вайнштейна касалась. Слегка, краешком – но ведь все четыре…

Правда, с «культурным» функционером господин Вайнштейн вроде бы даже и знаком-то не был, а если и был, то исключительно шапочно. Но оба были вхожи в закулисье Николаевского театра. С убитой балериной отношений вроде бы тоже не выявлено, но через Николаевский театр некая смутная связь прослеживается.

С директором этого самого театра господин писатель дружил всю жизнь. Вот тут уже можно, казалось бы, копать, да только не факт, что накопаешь. Потому что не факт, что Корша этого – убили. Вполне мог и сам в котлован свалиться. Собственно, Добрин засомневался насчет «сам» лишь потому, что так и не удалось выяснить – за каким, простите, чертом солидного мужика понесло на эту стройку? Да еще и почти ночью. Но мало ли какая придурь ему в голову взбрела, так что отсутствие выявленной причины нахождения потерпевшего на месте происшествия недостаточно, чтобы искать в явном несчастном случае чей-то преступный умысел.

Ну да, была у Добрина и еще одна причина усомниться в официальной версии, но уж больно дикая.

В общем, совершенно не факт, что все это – он оглядел три папки и придвинул к ним четвертую, «условную», – одно дело. Может, четыре. А может, и вовсе – два. Разных. Убийство чиновника (по миллиону разнообразных причин) и убийство балерины (тут причин поменьше, да и почерк убийства очень… специфический). Пока что четыре папочки объединяет лишь то, что все четыре трупа при жизни были ближе или дальше связаны с балетом… Или, быть может, с Николаевским театром? Хотя психолог с театром связан не был, психолог лишь некоторое время работал в хореографическом училище.

Зато психолог пользовал господина писателя. Вон в компьютере – списочек пациентов. Или у психологов не пациенты, а клиенты? И, любопытно (хотя роли и не играет), на психологов врачебная тайна распространяется?

Но самое главное, пожалуй, не балет. Самое главное – что каждая из этих смертей странно похожа на какое-нибудь убийство из детективных романов господина Вайнштейна. Можно было бы счесть это совпадением, если бы они не шли вдобавок в том же порядке, что и романы серии. В первом – зарезан мелкий чиновник, во втором – забита насмерть и изуродована певичка лондонского ресторанчика, в третьем – столкнули с верхотуры Эйфелевой башни театрального антрепренера, в четвертом – отравили светило психиатрии. Все это, разумеется, в конце девятнадцатого века, и совпадения не абсолютные, но… Индюк довольно отдаленно напоминает страуса, однако ж при всем том вполне очевидно, что относятся они к одному семейству. Ну или классу, или что там у зоологов. Две цепочки обстоятельств повторяются. Одна – способы убийства. В вайнштейновских детективах – нож (в сердце), жестокое избиение, падение с высоты, отравление, в жизни – нож (в сердце), жестокое избиение, падение с высоты, отравление. Вторая цепочка – жертвы. У Вайнштейна – чиновник, певичка, антрепренер, психиатр, в жизни – чиновник, балерина, директор театра, психолог.

Если бы не эти странные совпадения, искать бы коллегам из района клофелинщицу… или пусть ищут?

Что они вообще успели по психологу набрать?

Отпечатков и микроследов в его кабинете, разумеется, воз и маленькая тележка. Никто эту мешанину разбирать не станет. На коньячной бутылке – отпечатки только его собственные. Странно, кстати. Должны быть отпечатки продавца. Ну или кассира, или того, кто на магазинную полку ставил, если бутылка в супермаркете куплена. На бокале (универсальный такой бокал, гладкое стекло, без изысков, хоть водку наливай, хоть портвейн, хоть и шампанское), где коньяк с явным присутствием клофелина, – опять покойник отметился. Второй бокал – на полу, разбит, что называется, в пыль. Ну… почти в пыль. Толстое донышко уцелело, но толку с него? Осколки, пригодные для снятия отпечатков, отсутствуют. И не говорите мне, что эксперты всемогущи. Нет носителя – нет отпечатков.

Но, кстати, это тоже странно. Умер психолог, скорее всего, там же, где сидел расслаблялся – на здоровенном таком кожаном диване. По кабинету не скакал, руками не размахивал, колесом не ходил. Релакс-зона застелена ковролином, никакой бокал не разобьется. А лежит бокал – точнее, то, что от него осталось, – ближе к двери, возле «ноги» здоровенного светильника. «Нога» стальная, основание ее – тоже. Часть осколков – на этом основании. Бокал швырнули через весь кабинет? С чего бы это?

Или мы тут имеем вовсе не романтическое свидание, а сеанс психологической разгрузки? Психотерапия на базе выпивки? Ну… допустим. Некоторые психотерапевты вон сексом лечат, а тут коньяк. Кто его, частного психолога, проконтролирует? Возможно ли, что пациент при этом вышел из себя и начал буйствовать? Ну… видимо, это зависит от того, какой пациент, так что возможно. Добуйствовался до того, что психолога убил? Тоже правдоподобно. Но чтоб в буйстве – клофелином? Не бутылкой по голове шандарахнуть, не подушкой диванной придушить – клофелинчику в бокал налить. Невероятно. Да еще и клофелин с собой должен иметься. Хотя, если пациент гипертоник… а буйство – оно всякое бывает. Тем более у пациентов, как ни крути, мозгоправа.

Что-то в этой истории не сходится. Точнее, в ней вообще ничего не сходится. Или мерещится?

Может, в отпуск пора? Устал ты, Федор Иванович, заработался, барабашек в пустой комнате ловить начал. Ведь денег-то в бумажнике покойного не было, поэтому дело вполне может быть именно тем, чем выглядит на первый взгляд, – неудачным применением клофелина.

Потому что всякое в жизни случается. Подумаешь, бокал не там разбит. Мелочь. И отсутствие «деликатных» напитков (бутылка коньяка, минералка, пакет апельсинового сока – ни тебе шампанского, ни хотя бы рислинга) тоже не может считаться подозрительным обстоятельством. Мало ли какие «дамы» бывают, кто-то «шампусик» предпочитает, а кто-то и коньяк.

Вот только не видно в окрестностях никаких «дам».

Добрин опять уткнулся в монитор, в четвертый раз пересматривая все ту же запись.

Коридор, в конце которого разместился кабинет господина психолога.

Вечер.

Вот в поле зрения камеры появляется какой-то мужчина. Камера «видит» его только со спины (какой идиот эти камеры монтировал?), так что разглядеть можно не слишком много.

Но по росту судя – мужчина. Под сто восемьдесят (как Вайнштейн и еще десятки тысяч человек). Довольно крупный – плечи, во всяком случае, широкие. Темная куртка с капюшоном (надетым, разумеется), темные штаны, темные ботинки (или кроссовки, не различишь) размера эдак сорокового. Походка неуверенная. Не то чтобы хромает, нет, но – или нетрезв, или что-то с моторикой. Вообще-то у психов нередко встречаются двигательные нарушения, но – именно что у психов, которыми психиатры занимаются. Вряд ли у клиентуры психолога можно подобные дефекты встретить.

Или это не мужик, а баба такая? Типа шпалоукладчицы?

Но в таком случае посиделки с коньячком становятся больше похожи на дружескую или профессиональную встречу, нежели на романтическое свидание. Романтическое свидание с дамой бульдозерных габаритов – это как-то чересчур. Можно, разумеется, предположить, что «шпалоукладчица» ни при чем, что это вообще кто-то посторонний, а та, что с покойным коньячок употребляла, проскочила раньше незамеченной. Или не та, а тот…

Мужик (или шпалоукладчица?) скрывается за выступом стены – там, в конце коридора, размещался кабинет покойного психолога.

Добрин прокрутил запись вперед. Вечер, коридор пустой. Но вот мужик появляется снова. Капюшон надвинут, голова опущена – лица, уж конечно, не видно. Походка все такая же странная. Вот прошел под камерой. Все.

Та же фигура засветилась еще на паре камер, вошел и вышел гражданин, судя по ним, с одного из боковых входов. Но на тех записях видно еще меньше.

В общем, ничего. Ни-че-го.

Кроме, пожалуй, походки. Пьяный? Хромой? Или походка неуверенная потому, что обувь неподходящая? Ну, скажем, хрупкая фемина надела ортопедические, с встроенным каблуком ботинки на четыре размера больше. Тогда и романтическое свидание не исключается: дама может быть замужней, а муж ее – страшно ревнивым. А клофелин… Убийство надоевшего любовника? Или наоборот – любовника, который не хотел продолжать отношения? Или… шантажиста? Хм. Надо еще раз покопаться в звонках и записях этого психолога. Особенно в звонках – вряд ли он свои интрижки в компьютер вносил. Или не интрижки? Мало ли чем психолог может шантажировать клиента.

Например, Вайнштейна… У которого в четвертом романе серии убивают светило мировой психиатрии…

Если бы не эти совпадения, отдал бы дело назад в район – пусть сами ищут. Клофелинщицу, ревнивого мужа, мстительную любовницу или жертву шантажа. Но совпадения – вот они. Не абсолютные, но слишком их много.

Ну так что, Федор Иванович?

Добрин вздохнул и подтащил к себе телефонный аппарат.

* * *

Перед тем как шагнуть на сцену, Алина помедлила, припоминая Его слова:

– Ты увидишь меня, когда стрелки покажут полночь. Там, на сцене. Танцевать придется без музыки, но я знаю – ты сможешь. Я тоже жду!

Конечно, она сможет. Она так мечтает Его увидеть – ведь Он столько для нее сделал! И всего-то нужно – станцевать. Как на премьере, только лучше. Наверное, Он появится с охапкой белых лилий… из зала… или, быть может, из боковой кулисы… но в кулисах пусто и темно. Ладно, не важно.

Она глубоко вздохнула и сделала шаг.

Сцена тонула в полумраке, едва разбавленном светом редких «дежурных» лампочек. В зрительном зале и вовсе царила темнота – густая, вязкая. И словно бы дышащая. Словно бы – живая.

Пустое.

Уж будто ей никогда не приходилось репетировать перед пустым и темным залом. Ну же!

Но о каких часах Он говорил? Какие стрелки должны показать полночь?

Точно отвечая ее мыслям, на колосниках мелькнул свет – зажглись два прожектора. Их лучи, сойдясь в одной точке, словно вырезали в центре сцены сияющий круг. И тут же засветился и задник, на котором появилось изображение круглой шкатулки, увенчанной стеклянной фигуркой балерины. И крышка, на которой стояла танцовщица, была циферблатом! Стрелки, похожие на гигантские черные пуанты, замерли на без четверти двенадцать. А должна быть – полночь! Ну… вперед, Алина!

Она начала танец медленно, точно сомневаясь, что делает именно то, что нужно, и заметила краем глаза, что минутная стрелка нарисованных часов под ногами стеклянной балерины дрогнула, сдвинулась… без четырнадцати минут двенадцать! И балерина, стоящая в центре циферблата, тоже начала двигаться!

Алина улыбнулась. Значит, все правильно.

Завершая адажио, она на секунду застыла в арабеске…

Пируэт, антраша, бурре, бриз, еще бриз, еще пируэт, глиссада…

Она летала над сценой все быстрее – то появляясь в скрещенье центральных прожекторов, то выскальзывая из него. Но еще один луч, стремительный, как секундная стрелка, не выпускал ее из светового потока, и непонятно уже было, следует ли луч за ней или ведет ее – и все быстрее кружилась стеклянная балерина в центре черно-белого циферблата. Без восьми минут двенадцать… без трех… без двух…

Темнота зрительного зала уже не была пустотой – она глядела на Алину тысячей глаз, и эти невидимые взгляды как будто подталкивали ее, помогали, поддерживали.

Растворились, пропали прятавшиеся по углам темные фигуры – Петенька с его потными ладошками, Аллочка с ее бредовыми амбициями, гадкий, мерзкий, ужасный Директор и еще более отвратительный Психиатр… Их больше нет! Больше никто не будет ей мешать! Никто! Никогда!

Все длиннее становились прыжки, все выше, все больше они походили на настоящий полет. Она точно парила, зависая над сценой, – как когда-то великий Нижинский. Воздух уплотнился, сгустился, Алина опиралась на него в прыжке, как пловец опирается о воду, как птица опирается о ветер…

Но двигаться в этом сгустившемся воздухе было все труднее и труднее…

И фуэте… только не сорваться… только кружиться, кружиться, кружиться – чтоб кружилась, чтоб не останавливалась стеклянная балерина над безжалостным циферблатом…

Без двух минут двенадцать… без одной…

Зал уже не был темным – он наливался золотым сиянием, дышал, глядел, всплескивал аплодисментами. Изменялся. Это не был уже привычный наизусть зал ее родного театра – это был зал Большого, зал Ла Скала, зал Парижского национального… И она, Алина, была сразу всеми теми, кто оживлял эти залы, заставлял дышать и затаивать дыхание, замирать и разражаться аплодисментами. Она была и Марией Тальони, первой поднявшейся на пуанты, и впустившей в классический балет свободный танец Айседорой Дункан, и вечной «Розой» Тамарой Карсавиной, и Анной Павловой, и Майей Плисецкой, и Алисией Алонсо – и всеми теми, кто будет после…

Просцениум затопили вороха белых лилий. И над ними мощно вздымалась готовая обрушиться в золотую раковину зрительного зала густая, как виолончельное соло, неукротимая, как овация, волна аромата – свежего, прозрачного, острого…

Двадцать секунд до полуночи… Десять… Пять… Четыре… Три…

* * *

– Нет, так не пойдет.

Александр Витальевич, директор издательства «Иволга» и по совместительству отец Татьяны и, соответственно, тесть Марка, смотрел строго, но отчасти и снисходительно: мол, что с тобой, несмышленышем таким, поделать, пропадешь ведь, если кто-нибудь разумный не разъяснит тебе, балбесу, что почем.

Марк чувствовал себя первоклассником, незнамо за какие грехи доставленным пред светлые, но грозные очи директора школы: вроде и не виноват ни в чем, но ведь раз привели, значит, уж точно не затем, чтоб почетной грамотой наградить.

– Но… – Даже голос вдруг сел, стал какой-то сиплый, тонкий, как будто детский.

– Ну что – «но»? – терпеливо, но со вздохом продолжал Иволгин-старший. – Все неплохо, а финал провален. Героиня… как ее там, Алина?.. в финале она должна погибнуть, неужели не понятно? Чтоб трагедия была, а не манная каша.

– Но в романе и так уже четыре убийства… – Марк вдруг засомневался: точно ли четыре? Начал подсчитывать мысленно: Петенька из управления культуры, девочка-балерина, директор театра (сердце кольнуло виноватой болью), психотерапевт. Да, четыре, все правильно.

– Вот и правильно, – точно подслушав, кивнул Александр Витальевич. – Напряжение нагнетается, нагнетается, нагнетается… И где финальный взрыв? Где трагедия, я тебя спрашиваю? Героиня в финале должна погибнуть, это же закон композиции.

– Но как она может погибнуть? Ведь Он, безымянный и неизвестный почитатель, ее защищает и оберегает! Она для него – высшая драгоценность!

– Вот поэтому этот твой Он ее и должен убить, – все так же спокойно и терпеливо объяснял тесть. – Чтобы, так сказать, навсегда оставить при себе. Сечешь фишку? – Он хохотнул. Коротко, гулко, как ухает филин.

– Александр Витальевич! – взмолился Марк. – Но это же разрушит всю структуру романа!

– Он мне будет говорить про структуры! – Иволгин раздраженно махнул рукой. – Ты кто? Ты пишешь? Ну и пиши себе. А уж как должен выглядеть готовый продукт, чтоб публика его с руками отрывала, это уж позволь мне судить. Ты в этом ни уха ни рыла не смыслишь. Кто из нас издатель, а?

И он опять засмеялся. Все так же отрывисто и гулко. Ну филин. Как есть филин. И колпак торшера за плечом – как луна: круглая, белая и бессмысленная. И бронзовая торшерная нога – как корявый древесный ствол. И сам Иволгин, оказывается, ужасно похож на филина: круглая голова, маленький рот под пухло выступающими щечками и горбатый носик – как клюв. Почему я раньше никогда не замечал, что у него нос крючком, думал Марк.

Наверное, потому что виделись, что называется, раз в год, и то по обещанию. Александр Витальевич от повседневных забот бизнеса отошел давным‑давно, переложив все дела на плечи Татьяны. Редко-редко когда подключался – вагон с бумагой с таможни вызволить или заказ какой в мэрии заполучить. Иволгин звонил кому-нибудь из старых приятелей – и все моментально решалось: вагон следовал, куда положено, тендер на «вкусный» заказ выигрывало издательство «Иволга», и все возвращалось на круги своя. В дела собственно книжные тесть залезать, в общем, и не пытался. А уж тем более – в, так сказать, внутрикнижные.

Что за вожжа ему сейчас-то под хвост попала?

Прислал за Марком длинный, черный, похожий на катафалк лимузин, к коему прилагались охранники, при одном взгляде на которых сразу вспоминались сказочные двое из ларца, одинаковых с лица. Оба были высоки, плечисты, коротко стрижены, в темных костюмах и белых рубашках с темными же галстуками – ну чисто президентская охрана. В довершение впечатления у каждого за правое ухо уходил витой провод – служебная рация. На лицах не наблюдалось никакого выражения. Как будто они были деревянные. Ну или железные. Роботы-близнецы.

Лимузинное нутро продолжало сходство с катафалком: все черное, да еще и окна затемненные, что снаружи – не разглядишь. «Двое из ларца» разместили Марка на заднем сиденье, сами расположились по бокам. Ей-богу, как будто не к собственному тестю везут, а к какому-нибудь Дону Корлеоне. Свет в салоне был странный – синеватый, мертвенный. «Двое из ларца» выглядели в нем как зомби. Хоть бы пошевелились, хоть бы полсловечка произнесли! Нет, все – молча.

Сейчас один из «близнецов» стоял в углу кабинета, где Иволгин-старший изволил принимать своего автора.

Вот насчет «своего» – это в точку, неожиданно подумал Марк. Он ведь разговаривает со мной как с подчиненным. С самым бесправным из всех подчиненных. Делай, что велено, и не разевай варежку.

Черт, что происходит?

– Ну что примолк? – Александр Витальевич поиграл с выключателем возвышающегося за плечом торшера-«луны». Свет-тьма, свет-тьма, свет… уф-ф. – Ты, говорят, много времени на пустяки тратишь? По театрам шастаешь, чуть ли не по девочкам. Ты это давай бросай. Работать надо. Ясно?

Марк с каждой минутой все меньше и меньше понимал, что происходит. Ситуация была, мягко говоря, странная. И с каждой минутой становилась все более странной, чтоб не сказать дикой. И – страшной. Безмолвная фигура в углу кабинета излучала неясную, но все более сильную угрозу.

– Александр Витальевич, ну так, может, я домой уже поеду? – осторожно предложил Марк.

– Поедет он! – Иволгин всплеснул руками. – Гляди, какой! Домой собрался! Так я и поверил. Небось, к полюбовнице намылился, к танцорке погорелого театра? Или в берлогу свою, в бабкино логовище? Опять виски хлобыстать станешь да дурью маяться? Домо-о-ой, надо же! Ты когда дома-то последний раз появлялся, гуляка праздный?[24] – пушкинская цитата прозвучала из уст Иволгина неожиданным, почти фантасмагорическим диссонансом. – Я вот думаю, лучше тебе тут поработать, – неожиданно спокойно и деловито подытожил он. – Тихо тут, и отвлекать никто не станет. Да вообще, кроме как писать, и заняться будет нечем. А то взял моду – развлекаться. А работа еле-еле движется. Да еще и спорить вздумал. Давай-ка, милый друг, потрудись немножко без всяких этих… расслаблений.

Александр Витальевич коротко кивнул. Стоявший в углу «близнец» сделал какое-то неуловимое движение – в стене кабинета открылась дверь. За ней виднелась маленькая комнатка, сильно смахивающая на больничную палату: вся белая, залитая неприятно белым, без оттенков, светом, в котором взблескивали какие-то хромированные поручни, трубки, пружины…

– Вот напишешь финал с убийством героини, тогда и домой отправишься, – добродушно резюмировал тесть. – Ясно?

Марк хотел было возразить, но в горле пересохло, язык стал толстым, шершавым и неповоротливым. Ничего, попытался он успокоить сам себя, вот встану и уйду, что он мне сделает?

Или наоборот. Не будет же он меня силой из кресла вытаскивать? Не пойду я в эту… камеру, что еще за… «Близнец», вдруг оказавшийся рядом, больно взял его за локоть и легко, как котенка, потащил в «камеру». Почти теряя сознание от ужаса, Марк рванулся изо всех сил – в локте что-то хрустнуло…

* * *

…и проснулся.

Проснулся!

Черт! Какой ужас приснился! Нельзя до рассвета работать, ох, нельзя.

Жуть какая…

Локоть, который он, видимо, сильно прижал во сне, изрядно ныл. Марк осторожно согнул-разогнул руку – больно, но терпимо. Разойдется.

В глазах мелькали острые мелкие звездочки. Ничего-ничего. Зато «Баланс», свой вожделенный «балетный роман», он вчера наконец дописал. Наверное, потом придется начисто еще что-нибудь поправить, но это пустяки, все, что он мог, он сделал. Его Алина зажгла наконец свою звезду, сложила наконец слово «вечность» – из льда непролитых слез, из осколков упрямой, неподдающейся музыки, из собственной жизни – и теперь ей принадлежит весь мир. И сколько хочешь пуантов в придачу[25] – Марк усмехнулся.

Разве это было вчера? Который, собственно, час? И – уж заодно – какой день?

Он взглянул на часы и ничего не понял. Стрелки показывали что-то несусветное, какое-то надцатое мартобря или что-то в этом роде. Точнее, они вообще ничего не показывали – посреди циферблата кружилась, отбивая бесконечные фуэте, маленькая стеклянная балерина.

Зажмурился, потер глаза, помотал головой, взглянул еще раз – фу, ничего, циферблат как циферблат. Правда, который час, все равно не понять. Кажется, он забыл, что означают стрелки и цифры вокруг. Вот забавно.

Квартира дышала глухой тишиной, только снаружи, из‑за окон, из «большого» мира доносились слабые отзвуки жизни: вот проехала машина, вот обрушился с ветки сугроб, взлаяла и смолкла собака.

Полины, похоже, не было. Вот и ладушки, вздохнул Марк. Нет, она чудесная, прелестная девочка, я очень, очень ее люблю… Но не сейчас. Сейчас я должен побыть с миром наедине.

Голова была пустой и легкой. Как воздушный шарик. Или как целый аэростат, пожалуй. Впрочем, мне же это сравнение не записывать, и так сойдет… Кстати, надо бы сон записать – любопытное видение. Такое реалистическое и в то же время такое… Из этого может получиться… например, рассказ.

Но записывать, так же как и придумывать сравнения, было решительно лень. И его – вот счастье-то! – это решительно не беспокоило! Только в горле по-прежнему стояла корявая, царапающая сушь. Как будто картону наелся. Марк донес себя до кухни, жадно напился прямо из-под крана. Заломило зубы. Он вытащил с полки джезву, полюбовался, сунул обратно. Нет уж, кофе можно и где-нибудь в городе выпить. Сидеть за угловым столиком под оранжевой лампой, бездумно глядеть вокруг…

Марк вдруг страшно заторопился – так захотелось посидеть под оранжевой лампой! Побриться, сполоснуться, одеться… Быстрей, быстрей, быстрей!

Сдергивая с крючка банную простыню, он свалил со стиральной машины невысокую разноцветную стопку полотенец поменьше. На влажные плитки шлепнулась серебристо-розовая сумочка, даже, пожалуй, маленький, с половину книжки, портфельчик. Крышка его в полете отстегнулась – черт его знает, как в этих девичьих штучках все устроено, – и на полу образовалась пестрая кучка.

Обругав себя за неаккуратность, Марк начал торопливо запихивать в «портфельчик» разнообразные дамские причиндалы: тюбики, коробочки, конвертики, финтифлюшки вовсе уж непонятного назначения. Из раззявленной записной книжки – крошечной, такой же серебристо-розовой, как сумочка, очень девичьей – высовывался использованный тест на беременность. В аккуратном прозрачном пакетике. Положительный.

Не может быть!

Марк потряс головой, пошвырял, уже не особо заботясь об аккуратности, в сумочку все подряд, бросил – как было – на подзеркальник. Переложил обратно на стиральную машину, пристроил сверху полотенечную стопку. Еще раз вытянул «портфельчик», заглянул – палочка теста мирно лежала в записной книжке, ничего ему не померещилось.

Не может быть!

Нет, ребята, ну в самом-то деле! Все-таки со всеми своими закидонами, фокусами подсознания и полным погружением в мир собственных фантазий, все-таки он был взрослый мужик. И как работает женский организм, представлял вполне отчетливо. Организм Полины работал ровно так, как ему природой и было положено – со всеми своими ритмами. Во всяком случае, за последние месяцы Марк мог, в общем и целом, поручиться – при всей «писательской» рассеянности наблюдательность у него присутствовала.

Забавно.

Если бы он писал современные, а не «исторические» детективы, вполне можно было подобную ситуацию использовать.

Да, забавно. Даже любопытно.

Если женские ритмы Полины в норме, то откуда тест? Старый? Вряд ли за время своей балетной карьеры она успела родить, да и зачем хранить «две полоски». Делала аборт? Опять же – зачем хранить свидетельство «залета»?

Чужой? Еще того не легче.

В общем, как ни крути, вопрос во всех случаях один – зачем это хранилось? И вполне очевидный, во всяком случае, единственно логичный ответ – чтобы как-нибудь при удобном случае использовать. Все-таки он детективы писал, а не сказочки про принцесс. При сложении двух и двух у него обыкновенно получалось четыре. А не тридцать семь, полтора или апельсин.

– Забавно. – Марк проговорил это вслух и почему-то удивился звуку собственного голоса.

Нет, он не почувствовал никакой волны праведного гнева, не почувствовал себя оскорбленным в лучших чувствах или что-нибудь в этом роде. С чего тут сердиться-то? В конце концов, Полина же пока что не пыталась на него давить таким вот глупым способом. А если бы и пыталась… Скорее ему в очередной раз стало бы ее жаль.

Да, ее. Марк вдруг осознал, что подумал это с маленькой буквы. Его Алина, его, Она так бы никогда не сделала.

Ну и что? Роман романом, а жизнь жизнью.

Полина очень, очень, очень помогла ему в работе. Ну так нельзя же требовать, чтобы она была столь же идеальна, как героиня его Главного Романа. Который, какие бы кошмары ни гнездились в мозгу, наконец-то готов. Все прочее на этом фоне – сущие пустяки.

Александр же Витальевич с его требованием непременно убить главную героиню (и чтоб непременно руками ее загадочного безымянного поклонника!) – для пущей трагедийности произведения – может идти в туман.

И совершенно не имеет значения, что старший Иволгин со своими «требованиями» ему всего лишь снился – для Марка сон и явь были одинаково реальны. Пожалуй, сны он воспринимал даже ярче, острее. Больнее. Оно и понятно: реальность можно игнорировать – сосредоточиться на музыке в наушниках, на мыслях, на воспоминаниях, да хотя бы просто зажмуриться! И нет никакой этой вашей «реальности». Со сновидениями такая штука не проходит – они внутри тебя, и ты внутри них, не зажмуришься, не отгородишься, не переключишь, как в телевизоре, каналы.

И тем не менее – довольно. Не будет Иволгину-старшему никакой «пущей трагедийности» в виде ужасной смерти главной героини от рук самого верного ее почитателя. Нетушки.

Не дождетесь, усмехнулся Марк, вспомнив старый анекдот. Вся конструкция Романа выглядит совершенно законченной. Или (чего скромничать) просто – совершенной. Марк даже немного гордился собой: кажется, еще никогда он не работал с такой скоростью. Может, и нет у него никакого невроза? Может, зря он позволил Татьяне запихнуть его к этому придурку от психологии? Наглый, самоуверенный выскочка! Что он может понимать в писательской душе? И не только в писательской: откуда сопляку понять взрослого сложившегося (и поэтому очень непростого) человека?

Марк поежился. Думать о «выскочке» было неприятно. Ну его, в самом-то деле! Наплевать и забыть. А Татьяне он скажет… А с какой, собственно, стати, Марк должен что-то говорить Татьяне? Он взрослый, он сам знает, что и как нужно делать.

Главное – Роман. Все-таки оставить название «Баланс» или… Ладно, это можно сделать потом, при финальной – чистовой – обработке текста. Через недельку, через две.

Марк знал: скоро, очень скоро эйфория «я сделал это» сменится безнадежно унылыми сомнениями – а что я, собственно, сделал? Какую-то невнятную и корявую фигню, кажется. Господи, зачем это?

Татьяна хорошо знала этот этап его работы. Называла «синдромом демиурга», «тяжестью шапки Мономаха» и еще – «воскресной депрессией». По аналогии с шестью днями творения и следующим за ними днем отдыха. Утешать, кстати, никогда не утешала – полагала, что незачем, ибо бессмысленно: нормальный творческий отходняк. Выгоняла гулять, в спортзал, в бассейн, вытаскивала на лодочные или лыжные – смотря по сезону – прогулки. И, надо сказать, физическая нагрузка в сочетании с «кислородом» делали свое дело – «воскресная депрессия» довольно быстро отпускала, сменяясь столь же привычным страхом перед следующей книгой: не смогу, не получится или получится какое-нибудь типичное «не то». К этому моменту Татьяна обыкновенно уже прочитывала – вдумчиво, что называется, с карандашом – завершенный роман, тыкала Марка носом в несколько выловленных шероховатостей и резюмировала, слегка склонив голову набок: «А ты знаешь, очень даже ничего».

Вот это самое «очень даже ничего» до сих пор было для Марка куда как слаще любых хвалебных отзывов, любых журналистских и литературоведческих дифирамбов.

Интересно, что Танька скажет про «Баланс»? Потому что – а кому еще читать? Да, ради этого романа он, как это когда-то называлось, «ушел из семьи» (вот глупость-то!), но разве это может иметь какое-то значение? Разумеется, Татьяна должна прочитать. И сказать свое «очень даже ничего».

Или…

Ладно, рано пугаться, еще успеется. Главное – роман готов.

Закончен.

Роман – закончен. Фраза царапнула своей двусмысленностью. Какой из романов – закончен? «Баланс»? Или тот, что…

Марк нахмурился.

Оба.

Роман закончился, и…

…и Полина… закончилась.

Дичь какая-то! С какой стати он это сказал? Ну не сказал – подумал, какая разница! При чем тут Полина?! Девочка, рядом с которой он чувствует себя настоящим Пигмалионом, как она может… закончиться? Нежная, хрупкая, только взглянешь или даже лишь подумаешь – и хочется что-нибудь для нее сделать. Хочется беречь, ласкать, согревать поцелуями… тьфу, пошлость какая! Согревать поцелуями – надо ж до такого додуматься! Может, исписался Вайнштейн, пора на любовные романы переключаться?

Все. Довольно дурацких мыслей. Все это просто усталость. Как всегда. Просто «воскресная депрессия», и ничего больше.

Марк выскочил из квартиры так стремительно, словно кто-то за ним гнался.

* * *

На улице обнаружилось, что день выдался неожиданно веселый, теплый – ну для февраля теплый: ни тебе пронизывающего ветра, ни сыплющей за ворот колкой сухой снежной крупы. Тулуп-то он себе так и не купил! Даже куртки, как у английской королевы, не купил. Марк позаглядывал в какие-то попадающиеся по дороге бутики, но «как у английской королевы» что-то ничего не находилось. Впрочем, он особенно и не искал – сосредотачиваться на покупках не хотелось совершенно. Да ни на чем не хотелось. Только брести сквозь яркий, как будто праздничный (а что? или у него не праздник?) день, не думать ни о чем, читать смешные вывески, наблюдать за встречными кошками и не замечать людей.

Постепенно солнечное сияние сменилось прозрачными синими сумерками, машины зажгли фары, а магазины – световую рекламу. Город, как женщина, менял «натуральный» дневной макияж на броский, вечерний. Ноги хоть и не замерзли, но уже гудели от долгой ходьбы.

За очередным углом переливалась всеми цветами радуги вывеска «Праздник» над невысоким, в две ступеньки, крылечком…

Марк допивал уже второй бокал глинтвейна – правда, в меню он почему-то именовался сбитнем, – когда возле его столика воздвиглась странная пестрая фигура. Обильные складки тонких разноцветных тканей облачали ее… Да, подумал Марк, именно «облачали». Как облако. Облако шевелящихся шалей – ткани висели на фигуре в несколько слоев, как будто одеяния и впрямь состояли из огромных шарфов или шалей. Их было что-то много – может, десять, а может, и двадцать. И все они колыхались, шевелились, точно сами по себе. Нет, не так. Облако шелестящих шалей. Хотя шелеста как раз никакого не было, скорее звон и отчасти даже погромыхивание, издаваемые многочисленными бусами, цепочками, браслетами и бог знает еще какими странными штуковинами, там и сям свисающими среди «облачных» складок. Даже в волосах – длинных, пепельных, кое-где заплетенных в тоненькие косички – были пристроены какие-то шнурки и бусины. Казалось, что шнурки и бусины не прицеплены к пепельным прядям, а вырастают из них.

Крошечное обезьянье личико почти терялось посреди всего этого… великолепия. Только глаза – серые, очень светлые и как будто затуманенные – сияли неземным восторгом. Ей-богу, Марк так и подумал – неземным восторгом!

– Это я! – сообщила фигура. – Ну я, Эдита, – пояснила она, не увидев на лице Марка ожидаемого, вероятно, узнавания. Голос у нее, кстати, был совершенно обыкновенный: не какое-нибудь демоническое контральто или, наоборот, пронзительный ледяной фальцет, а невнятное, незапоминающееся не пойми что.

– Пьеха? – глупо спросил Марк, среагировав на «Эдиту» единственно возможным образом. Ну в самом деле – в этой стране имя Эдита вызывает у человека только эту ассоциацию.

Фигура, однако, словно бы удивилась:

– Почему Пьеха? Скорнякова. Эдита Скорнякова. Вы забыли? Вы же сами меня пригласили. Сказали, что пора уже как следует познакомиться.

Марк не то чтобы испугался, но все же несколько насторожился – сумасшедшая, что ли? Разумеется, среди поклонников такие встречаются. Еще и поактивнее бывают. Эта еще ничего, вроде смирная. Только как-то очень уж уверена… или уверенна?.. Ну да как бы там ни было, надо с ней поосторожнее. А то вдруг журналистка…

– Прямо так и сказал? – пробормотал он с некоторой долей сомнения в голосе.

– Ну то есть написали, конечно! Мы сколько уже с вами переписываемся! На форуме Вяземского, в привате, вы сами меня туда пригласили! Вы говорили, что я удивительно глубоко понимаю… что это очень для вас важно…

Пресловутый «форум Вяземского» создала, с Ксюшиной подсказки, Татьяна. Очень, сказала, современно: денег три копейки, а реклама (пиар, точнее) – у-у-у какая! Марк туда и не заходил ни разу, как-то все эти интернет-сообщества казались ему… искусственными, что ли? Ну как «ароматизатор, аналогичный натуральному»: вроде и апельсином пахнет, а – не то.

Продолжая рассказывать про глубокое понимание и прочее родство душ, девица опустилась в кресло напротив Марка. Шали – или из чего там состояли эти дикие одежды? – взметнулись, опали, свисающие углы разлеглись на полу живописным веером. Но незваная гостья не удостоила сие мелкое обстоятельство своего внимания – мы, возвышенные души, реем в небесах, не снисходя до скучной земли, – она продолжала говорить. Нет, не говорить – вещать.

Вот кого она напоминает, подумал Марк, – пифию! Или, может, медиума… Вот только голос подгулял, запредельности маловато, а интонации как раз те: какая может быть окружающая действительность, отстаньте, у меня сеанс связи с Космосом. Ну или в данном случае – с объектом «глубокого понимания». Правда, Марк совершенно не помнил никакой «глубоко понимающей» Эдиты.

Нет, но это же прекрасно – Эдита Скорнякова. Фрося Бурлакова, блин! Господи, откуда такие идиотки берутся? – и ведь жила как-то, не убил никто до сих пор. Как бы это уйти-то поаккуратнее…

Он вытянул из кармана телефон, потыкал в кнопки – под столом, чтобы странная девица не видела – нашел настройку звонка… Д-р-р-р-р-р-р!

Вежливо, как бы извиняясь за необходимость отвлечься, кивнул девице, поднес телефон к уху, побормотал с минуту:

– Да-да… непременно… где?.. постараюсь… – и «отключился».

– Очень жаль, – сообщил он «облаку», растянув губы в самую печальную из возможных улыбок, – мне нужно торопиться.

Бросил на стол деньги – довольно много, уж точно больше, чем вышло бы по счету, – и, стараясь идти спокойно, уговаривая себя не ускорять шага, двинулся к выходу из кафе. Не оглядываясь, но, пожалуй, всерьез или почти всерьез опасаясь «погони». Спине было зябко, точно в нее тянуло мощной струей сквозняка. Ветер космических пространств, сердито подумал Марк, но шаг все-таки сумел не прибавить.

«Глубоко понимающая» Эдита, однако, не сделала попытки его остановить или догнать, только проговорила очень растерянно вслед:

– Но как же… Ведь я все сделала, как вы просили…

Уже дома, вспоминая дикую девицу, он подумал почти огорченно: жаль, что про убийство гадалки я уже писал, а в «Баланс» она никак не лезет – такой персонаж пропадает! И какое удовольствие было бы эту «глубоко понимающую» убить…

* * *

Ну наконец-то! Эта смерть должна стать поистине прекрасной – потому что она все завершает. После нее ничего, ничего уже не будет. И никто, никто никогда ни о чем не догадается!

Нет, никто бы и так ни о чем не догадался, но нельзя же так все бросить?

Она должна умереть. Она сама ничего не значит, она даже никому не мешает – пустышка, марионетка, пешка. Но она должна сыграть свою роль, должна стать завершающим аккордом, после которого… да, дальше – тишина. Вполне по-шекспировски.

Гамлет ни при чем, конечно. Разве что Отелло. Хоть и говорят, что на самом деле он Дездемону заколол[26].

И все-таки вот уже сколько столетий в тысячах театров мира глупый мавр все душит и душит свою глупую, ни в чем, кроме глупости, не повинную жену.

Потому что впечатление куда более сильное, чем от удара кинжалом.

Потому что ничего лучшего для финала и придумать нельзя. Удушение – самый убедительный, самый личный способ убийства. Практически интимный. Куда сильнее сексуального акта. Для тех, кто понимает, конечно…

Видеть, как гаснут глаза, становясь мертвыми, пластмассовыми, никакими… Слышать, как воздух пытается – и не может! – прорваться сквозь перекрытое, пережатое горло… Сипение, хрип, может быть, стон… И это будет долго – очень долго! Целую минуту! А может быть, пишут, так бывает, и пять! Триста секунд нестерпимого наслаждения! Бесконечно долго…

Реальность, как водится, оказалась не совсем такой, как мысли о ней. Не лучше или хуже – просто другой. Так всегда выходит… Выходило… Будет выходить… Будет? Будет!..

Впрочем, это – когда-нибудь потом…

Хрупкая на вид девица оказалась довольно тяжелой, втащить ее на табуретку было не так-то легко. Да еще пленка, обернутая, чтоб не оставить никаких следов, изрядно мешала. Но в итоге все вышло как надо.

Жаль только, что глаз девица так и не открыла. По крайней мере настолько, чтобы как следует рассмотреть, как медленно гаснет в них жизнь. Но последние содрогания не желающего умирать тела восполнили это разочарование с лихвой. Ни одно, ни одно, ни одно наслаждение – из всех известных – не могло бы с этим сравниться… Ни одно…

Действие третье

Часть 3

Хмурое утро

* * *

Да полно, утро ли это? Марк приоткрыл глаза и тут же об этом пожалел. Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату рвалось буйное, точно не февральское, а майское солнце. Луч – узкий сияющий клинок – рассекал зеленоватый сумрак надвое, бил по глазам, врезался в самый мозг. Все-таки утро, сообразил он, вспомнив, что окно кабинета выходит на восток.

Странно. Он точно помнил, что просыпался, даже лазил в холодильник – и за окном был день. А когда он вчера вернулся, на улице совершенно точно было темно и даже, кажется, уже заполночь. Или это было не вчера? Но не мог же он проспать больше суток? Или мог? И почему он в кабинете, а не в спальне?

Марк потер глаза, пытаясь разогнать наползающий непонятно откуда туман. В нос бил резкий, неприятный, но знакомый запах. После некоторых усилий – почему-то все тело болело, точно он вчера пересчитал все ступени Потемкинской лестницы, – удалось принять вертикальное положение. Ну относительно вертикальное. Сидячее. При чем тут Потемкинская лестница, вяло подумал он. Я же не мог слетать в Одессу и не помнить об этом?

Возле кушетки валялась бутылка из-под виски. Ну… не совсем «из-под», что-то в ней еще оставалось. Да еще на ковре темные потеки – вот откуда этот запах. Вот уж отметил окончание работы над романом так отметил.

Голова, впрочем, болела не настолько, чтобы, как бывает в тяжелом похмелье, единственным желанием было желание немедленно умереть. Болела, конечно, но – терпимо. И нагло лезущий в окно луч перестал казаться орудием пытки.

Надо вставать, тащить себя в ванную – и очень может быть, что после душа и пары чашек кофе найдутся силы, чтобы начать гордиться собой.

Марк спустил ноги на пол и охнул – больно. Точно на камень наступил. Или на стекло. Он что вчера, еще и стакан какой-нибудь расколотил?

Ковер действительно усеивали мелкие блескучие осколки. Но это был не стакан. Чуть поодаль, почти под рабочим креслом валялась исковерканная шкатулочка – пьедестал, на котором совсем недавно стояла стеклянная балерина…

В глазах как будто потемнело, сердце на мгновение сжалось… однако после пары глубоких вдохов все вроде бы прошло. Да и то сказать, ну что такого страшного случилось? Жил без этой статуэтки тридцать с лишним лет – и ничего, даже не вспоминал. Есть ли с чего теперь горевать? Ну да, он посчитал стеклянную балерину счастливой приметой, талисманом, который обещает, что с Романом будет все хорошо. Ну так роман закончен, талисман свою роль сыграл, вот и…

Жалко, конечно, но, в общем, ничего ужасного. И нечего об этом думать. Нужно выкинуть все из головы. Вообще все. Он слишком много и слишком напряженно работал в последнее время. Напряженно. Да. Как провод под током. Не слова на страницы укладывал – жилы из себя тянул, какой бы банальной пошлостью это ни звучало.

Что он тогда думал про высасывание соков? Когда закончу «Баланс», от меня останется одна пустая шкурка? Очень похоже. Будет роман, а меня не будет…

И никого не будет – он всех убьет. Кто там следующий?

Погоди… погоди… какой – следующий?

Роман готов. Готов! Я его закончил! Вчера! Или позавчера? Ладно, не важно. Но я его совершенно точно закончил! Какая еще «следующая» жертва?

Или это тот глупый сон про старшего Иволгина так подействовал? Или что?

Марк прижал висок, за которым часто и больно бился пульс. Ну ладно, ладно, это просто усталость. Ну и – он покосился на валяющуюся на ковре бутылку – выпил, перебрал – с кем не бывает.

Неудивительно, что у него туман перед глазами. Туман? Или электричество мигает? Кажется или в самом деле стало темнее? И тени какие-то…

В горле опять как будто застряли куски картона. Некому перед смертью стакан воды будет подать, вспомнилась вдруг поговорка, иллюстрирующая крайнюю степень одиночества.

Ничего, он пока еще вроде не умирает.

На кухне Марк сдернул с сушилки стакан, сунул под кран – вода, отразившись, взлетела вокруг сверкающим веером – он слишком сильно открыл кран.

Брызги напомнили осколки разбитой фигурки… Нет, не надо об этом думать.

Сосредоточившись, он сумел все-таки налить стакан и потащил ко рту так жадно, словно это была последняя вода на Земле… Зубы клацнули о стекло… В этом звуке было что-то очень знакомое и – непередаваемо отвратительное…

Он… вспомнил.

Или это только казалось, что – вспомнил?

Но стоявшие перед глазами – или внутри головы? – картинки были такие яркие, такие живые, такие… настоящие.

Чувственные.

Тихий, едва слышный шелест входящего в тело ножа: сперва мягкое сопротивление дорогого пальтового кашемира, потом – туже, плотнее (в паху вдруг стало горячо и твердо) – лезвие охватила живая плоть…

Плечо, занывшее от усилий – труба была слишком тяжелой, и размахиваться было не совсем удобно. Но он размахивался – и раз за разом опускал грубое ржавое железо – в то, что еще осталось от уже неживого лица, на бледные полосы непристойно раскинутых ног… и между ними… и вновь – по останкам лица – стереть, уничтожить…

Короткий вскрик, и за ним – мягкий, тяжкий шлепок, как шлепается на пол выскользнувший из рук кусок мяса…

Он ведь писал об этом. Но сейчас…

Нет, это были не воспоминания о… тексте. Это были… воспоминания.

Роман больше не защищал его, ровные строчки остались под серой крышкой ноутбука, и тьма неудержимо полезла наружу, радостно скалясь, протянула мертвые бесформенные щупальца – теперь ты мой!

Нет… Нет…

Да! – радостно вопила тьма. Что ты, слабак, можешь без своих словесных решеток и цепей?

Нет!

Нет, нет, нет, это просто текст. Просто текст!

– А почему у тебя темно? – раздался вдруг голос Полины. Очень близко и почему-то сверху.

– Не знаю. Так… – Марк понял, что сидит на полу, неловко привалившись к стене, а в «кабинете» – странно, он не помнил, как и когда переместился сюда из кухни, – действительно темно.

– Марик? – она обеспокоенно нагнулась к нему, потрогала лоб. – Тебе… нехорошо?

– Все в порядке, – он отвел ее руку.

– Что такое? – проговорила она недоумевающим и даже как будто обиженным тоном.

– Ничего, все нормально. Мне… мне подумать нужно.

Недовольное хмыканье. Легкое дуновение – поворачивалась она всегда стремительно, и ему это, кажется, нравилось. Ушла. В самом деле, почему он не зажег свет? Потому что, сказал кто-то внутри головы, от этого не будет никакого толку. Темно внутри, а не снаружи.

Марк стремительно – как хватаются за соломинку, за брошенный с подошедшей наконец спасательной шлюпки шершавый, обдирающий ладони, волшебно чудесный канат – схватил ноутбук, распахнул, открыл файл… Перед глазами побежали ровные строчки – крепкие, надежные, знакомые… и чужие.

Он поморщился, сделал движение – захлопнуть крышку, но продолжал скользить глазами по страницам…

Проклятье!

Его Алина уже не была тем ангелом, тем маленьким одиноким воином в гигантской битве за Его Величество Искусство. Она стала живее, даже, пожалуй, ярче, она стала симпатичнее и понятнее – человечнее.

Но это была уже не Она.

Это была – Полина. Упрямая, терпеливая, прелестная, милая… обыкновенная.

Обыкновенная, черти бы ее взяли!

Как же так вышло?

Он же вовсе не собирался, он хотел только…

Полина вошла в его жизнь, вольготно расположилась в его чувствах, пропитала собой его мысли… и мысли перетекли в текст, растворились в нем, пропитали слова и абзацы, намертво отравили их…

Все-таки я Ее убил – Марк стиснул кулак с такой силой, что запястье прострелило болью.

У попа была собака, он ее любил…

Нет, не так.

Ведь каждый в мире, кто любил, любимую – убил. Убил банальностью холуй, волшебник – салом свеч, трус для убийства поцелуй придумал, смелый – меч…[27]

Меча не нашлось, извините. Но все-таки я Ее убил. Александр Витальевич может быть счастлив.

Хотя при чем тут Александр Витальевич? Он и не знает ни о чем. Ни о том сне, ни о…

О чем?

А то ты сам не знаеш-ш-шь, вкрадчиво шипела тьма – там, в самой середине мозга, там, где мелькали безжалостно яркие, нестерпимо болезненные картины… Марк обхватил голову руками, сжал – сильно, как будто стараясь загнать «воспоминания» туда, где их будет не видно. Получалось плохо.

Ступню, которой он наступил на осколок, саднило и покалывало. И это почему-то было приятно – настоящая боль, не придуманная, не примерещившаяся. Реальная. Все правильно: больно, потому что царапинка. Хоть и крошечная, но ее можно увидеть и потрогать. А страшные картинки-«воспоминания»… Вроде и видны, но их не потрогаешь. Никак. Совсем.

– Ну ладно, все одно к одному, – заговорил он глухо, монотонно, обращаясь не то к гнездящейся внутри тьме, не то к небесам. – Но я-то, я сам-то ведь знаю, что никого не убивал!.. Или… не знаю? Доктор Джекил и мистер Хайд… – По позвоночнику прокатился холод: а вдруг – правда?.. – Стоп, так нельзя, – довольно сурово проговорил он. – Отставить эмоции. Допустим, знать точно я не могу, пусть. Но я же писатель? Если взглянуть на все это как на сюжет? А мистическая власть Романа… Ну да, сюжет в сюжете. Начиная писать, я же не каждый раз знаю, к чему приду. Как пойдет, как персонажи себя поведут, куда кривая вывезет. Можно так на все это посмотреть? И, конечно, надо – в качестве точки отсчета – допустить, что я никого не убивал. Если эта точка… черт… ошибочна, если я Джекил-Хайд… ну… собственно, я ничего не теряю. Запрут в психушку или еще куда-нибудь. Но пока поглядим, куда может завести предположение, что никакого раздвоения у меня нет. Да черт, Вайнштейн, ты же детективщик, так тебя и разэдак! – Он вдруг разозлился, и в этой злости было что-то удивительно освежающее, как мокрый компресс, который кладешь на лоб, мучаясь от жара или похмелья. – Ты же умеешь ниточки не только запутывать, но и распутывать!

Сумбурные, лихорадочные размышления прервал телефонный звонок:

– Марк Константинович, это Добрин беспокоит, следователь. Помните такого?

– Вас забудешь, пожалуй…

– Вам как удобнее – повесточку прислать или сами подъедете?

– А что такое?

– Да поговорить бы нужно.

– Говорили вроде.

Реплики – как заученные ритуальные жесты.

– Обстоятельства кое-какие обнаружились. Не по телефону.

– Подъеду.

Полины видно не было, но с кухни доносились какие-то звуки. Заглядывать туда Марк не стал – все потом, сейчас не до того. Уже натягивая пальто – эх, так и не купил ни овчинного тулупа, ни куртки, как у английской королевы, – он вспомнил, что Татьяна велела, если будут еще вызывать, сразу звонить адвокату. Вспомнил, но звонить не стал. Чем поможет адвокат, если он, Марк, сам не в состоянии отличить призраков от реальности.

* * *

Следователь Федор Иванович Добрин глядел на знаменитого писателя Марка Вайнштейна и почему-то его жалел. Хотя с чего бы это? Денег за одну книгу господин писатель получает столько, сколько Добрину и за десять лет беспорочной службы не заработать, жена у него красавица и умница, журналисты стаями вокруг вьются, поклонники в очередь за автографами выстраиваются. Нет-нет, Федор Иванович разнообразным писательским богатствам вовсе не завидовал. Во-первых, потому что и на своем месте чувствовал себя очень даже неплохо, а во-вторых, книжки-то Вайнштейн ваяет неглупые, приятные и вообще славные, так что и деньги, и популярность – все вполне заслуженное.

Так что нет, Федор Иванович не завидовал, Федор Иванович удивлялся сам себе: с чего бы ему вдруг вздумалось господина писателя жалеть?

Нет, не потому что у того, видать, изрядно болела голова. Он то и дело прижимал пальцами висок, словно там, внутри черепа, сидел голодный птенец – и долбил, и пищал, а выпустить его было никак нельзя. Про птенца, долбящего череп изнутри, Добрин читал в одной из вайнштейновских книжек. Но – подумаешь, головная боль.

И не из‑за того, что понимал, как скверно будет этому странному, погруженному в себя, но в то же время чуткой антенной реагирующему на окружающее человеку в камере. Про чуткую антенну тоже было из какой-то книжки. Про камеру подумалось просто так. Федор Иванович, по правде говоря, вообще не собирался писателя «закрывать». Пока во всяком случае.

Не с чего, в общем, было его жалеть. Но Добрину все-таки было писателя жалко. Какой-то этот Вайнштейн – или как его там правильно? Аристарх Азотов? – какой-то потерянный он был. Как будто не совсем уверен в собственном существовании. А заодно и в существовании окружающего мира. Как будто не серый линолеум – а под ним бетонные балки и плиты, твердые, надежные – под ногами, а трясина. Или даже вовсе – пустота.

Вот у самого Федора Ивановича все было ясно и понятно. Стол – прочный, удобный, обжитой. На подоконнике, что впритык к нему, – графин, чайник с отломанной крышкой, принтер, на котором громоздится кипа использованных с одной стороны бумаг, чтобы распечатывать что-нибудь не особенно официальное. На столе компьютер, в нем документы всякие следственные по папочкам разложены. За спиной – сейф, в нем тоже папки с делами, только уже бумажные. Ну и всякого разного тоже немало. Такого, что точно само собой копится в служебных столах и сейфах, так что глядишь вдруг – откуда это все взялось-то? Потом вспомнишь, конечно: потому что все это не с потолка нападало, за каждым полузабытым не пойми чем – живые, хоть и ушедшие в прошлое обстоятельства.

Именно из этих кирпичиков и складывается следственная работа, вокруг которой такие же вот писатели чего только не напридумывают. И сыщицкое чутье, и счастливые случайности, и озарения – ох ты охтеньки!

Ну да, было у Федора Ивановича пресловутое «чутье», про которое так любят писать разные там… авторы. Вроде бы как это такая загадочная и необъяснимая штука, благодаря которой следователи дела раскрывают. Дела благодаря этой «штуке» действительно раскрываются, только сам Добрин ничегошеньки загадочного в ней не видел.

Ребенок, да пусть даже взрослый, учась играть в шахматы, сперва запоминает, что конь ходит буквой «Г». Потом морщит лоб над доской, напряженно вспоминая, на какую из классических позиций похожа разыгрываемая партия. Сицилианская защита? Испанская партия? И, главное, как там дальше-то? Ой, что это у меня с ладьей? Как это я просмотрел? Ну а опытный шахматист, который помнит десятки, сотни (а может – тысячи?) сыгранных и разобранных по косточкам-ходам партий, видит доску целиком, со всеми похожестями и вариантами. Всеми – это преувеличение, конечно. Но чем он опытнее, тем больше в голове возможных вариантов, тем сложнее видимый на доске клубок. Сложнее – но и яснее. Нужные – самые подходящие, эффективные, рациональные – варианты вспыхивают среди второстепенной путаницы яркими ниточками. Не ошибешься.

Ну или почти так.

Вот и с интуицией следовательской – ровно та же история. Никакой мистики, никаких возвышенных эмпиреев. Чистый опыт, подсказывающий, что в эту вот сторону копнуть имеет смысл, а вон в ту – пустой номер. И все это – не только внутри головы располагается.

И графин, и чайник, и сейф, и деликатно спрятанный на нижней полке шкафа со справочниками плед – если придется заночевать в кабинете – все они помогали, как помогают на болоте загодя расставленные вешки. Или, может, не вешки, а своего рода «островки безопасности». Даже если в папке с очередным делом обнаруживалось абсолютное болото – куда ни шагни, везде трясина, ни одной тропочки, – всегда можно было ненадолго отступить на «островок безопасности», отдышаться, подумать, да просто отдохнуть. Главное – знать про эти «островки».

У знаменитого писателя Вайнштейна таких «островков» совершенно точно – не было. Он барахтался – или, может, летал? – в пространстве зыбком, ненадежном, где тени нельзя было отличить от предметов, а гостеприимно распахнутая дверь в конце длинного пути оборачивалась пастью дракона. Это Федор Иванович тоже вычитал в одной из книжек Вайнштейна. Именно поэтому его было жалко.

Или, может, притворялся писатель?

Добрину не часто приходилось иметь дело с «творцами». Почти что и никогда. Ну журналисты в этом кабинете бывали, и даже регулярно, – но какие ж это «творцы»? Ну продюсеры иногда – но они тем более к «творцам» не относились, скорее уж к «банкирам». В общем, племя это для Федора Ивановича было хоть и не младое, но вполне незнакомое. И однако ж пресловутое следовательское чутье подсказывало – да что там, криком кричало: Вайнштейн не притворяется. Не врет. В конце концов, и творцы, и банкиры, и уборщицы, и капитаны дальнего плавания – все они люди. А людей Федор Иванович знал. И потому готов был поклясться, что писатель ничего из себя тут не изображает. И в прошлый раз не изображал, и сейчас тоже.

То есть очень может быть, что вся его писательская неуверенность и неприкаянность – чистой воды чепуха на постном масле, вранье и тра‑ля-ля. Но при этом сам Вайнштейн совершенно определенно верит в это «тра‑ля-ля».

Вот из этого и надо исходить, подытожил свой мгновенный, секунд несколько занявший, «мозговой штурм» опытный следователь Федор Иванович Добрин и передвинул на столе пару-тройку предметов: карандаш, блок клейких бумажек, стаканчик с кнопками и скрепками. Выпрямился – не нарочито, но заметно – обозначил начало разговора.

– Вам что-нибудь говорит имя Эдита Скорнякова? – спросил он сразу после однотипных предварительных вопросов.

Вайнштейн внезапно и как-то не к месту развеселился:

– Ох, да. Имел счастье познакомиться.

– При каких обстоятельствах? – сухо осведомился Добрин, мысленно отметив неуместную и, по правде сказать, непонятную веселость опрашиваемого.

– Да она ко мне подошла, я в кафе сидел. Третьего дня, кажется. Извините, я роман только что закончил, – Вайнштейн улыбнулся какой-то удивленной и даже немного виноватой улыбкой, – так что у меня в голове даты немного путаются. Вот в тот же день, что закончил, я в то кафе и зашел. Гулял долго, даже замерз. Сижу, греюсь. И является передо мной такое вот создание – вы сами-то ее видели? Не то хиппи, не то дамочка эпохи декаданса, не то все сразу. Балахоны какие-то на ней, цепочки, браслеты, платок как-то по-пиратски повязан, а хвосты чуть не до полу достают. Колоритнейший персонаж. Здрасьте, говорит, я Эдита, я все ваши книжки наизусть знаю. Ну и все такое.

– И о чем вы с ней говорили? О том, что книжки наизусть знает, или еще о чем-то?

– Да я только и думал, признаться, как бы сбежать повежливее. Среди читателей-почитателей такие чудики иногда попадаются, только и спасение, что ноги уносить… Впрочем, среди не читателей их тоже достаточно. Но тут дело другое. Читатель – надо разговаривать. Положено. И в то же время… Мне и вообще-то не хотелось в тот момент ни с кем общаться, когда книгу заканчиваешь, обычное дело, выжатым лимоном себя чувствуешь. А уж с такой особой беседовать… Ах да, вы спрашивали, о чем, кроме книжек… Я-то не слишком был словоохотлив, а она какую-то белиберду несла: любовь на небесах, предназначены самой судьбой, связаны и все такое. В общем, типичные параноидальные сверхценные идеи. Или шизофренические, что ли? Ну, не важно, собственно. Я, ей-богу, не знал, как отделаться. Ну как-то ухитрился до нее донести, что, мол, прощайте, недосуг. И, когда я уходил, она словно бы удивилась. Не пыталась меня задержать, чего я, признаться, побаивался, нет, ничего такого. То есть я пошел, а она осталась за столиком сидеть. Но вслед, в спину практически сказала нечто совсем уж странное. Сейчас-сейчас, я попытаюсь воспроизвести… «Но как же? – она сказала. – Ведь я все сделала, как вы просили!»

– А о чем вы ее просили?

– Да я ж и говорю, что она бессмыслицу какую-то несла. Ни о чем я ее не просил, я ее видел впервые в жизни.

– И когда все-таки это было? Хорошо бы поточнее.

– М-м… Позавчера. Или позапозавчера?.. Нет, все-таки позавчера. В понедельник.

– Позавчера? – Добрин как будто обрадовался, что встреча с Эдитой Скорняковой состоялась именно в понедельник, а не, к примеру, в субботу.

Марку это показалось немного странным, но он решил, что – показалось. Ну какая, в самом-то деле, разница, когда эта девица на него напала: в понедельник, в субботу или даже во вторник. Вчера то есть. Он даже предположил – так, на пробу:

– Только я не уверен. Может, и вчера.

– Ну это вряд ли, – усмехнулся Федор Иванович. – Эдита Скорнякова повесилась в ночь с понедельника на вторник.

Сообщение Марка оглушило.

– Что?! Повесилась… но… Нет, этого не может быть, я ведь уже… я не стал… Не может быть…

Он бормотал что-то бессвязное, бессмысленное, и ему было наплевать, что подумает сидящий напротив серый суконный человек. Какая разница, что он подумает! Смерть странной девицы Эдиты Скорняковой переворачивала всю картину с ног на голову. Или наоборот – с головы на ноги?

Марк ведь уже почти смирился с тем, что его Роман каким-то невероятным, ну или во всяком случае непонятным образом отражается в реальной жизни. То есть сперва он думал, что неизвестный маньяк повторяет серию о Вяземском, но уже после убийства Анечки Павленко – после тех жутких снимков! – стало ясно, что все дело именно в «Балансе».

Но повесившаяся гадалка – это ведь пятый из «исторических детективов», в «Балансе» ничего подобного нет! Там все заканчивается на психиатре! И если эта Скорнякова…

– Вы хотите сказать, что она так расстроилась, что… – хрипло, не узнавая собственного голоса, не то спросил, не то предположил он.

– Да нет, Марк Константинович, этого я сказать вовсе не хочу. Потому что это неправда. А сказать я хочу совсем другое. Не слишком ли много вокруг вас трупов, уважаемый господин писатель? Ну да, ну да, смерть вашего друга Евгения Геннадьевича Корша считается несчастным случаем. Но вот господин Введенский…

– Простите? – не понял Марк. – Какой Введенский? Эдик? Психолог? А что с ним?

– Психолог, психолог, – подтвердил следователь. – Скончался господин Введенский. А вы разве не знали?

Федор Иванович готов был спорить на что угодно: это не игра, не спектакль, Вайнштейн действительно не знал о смерти «своего» психотерапевта. И вопрос задал лишь для того, чтобы посмотреть, как тот отреагирует. Отреагировал писатель… странно. Точнее сказать, вовсе не отреагировал: дернул нетерпеливо плечом, словно отбрасывая вопрос как что-то несущественное, не имеющее значения, и вместо того чтобы ответить, сам спросил:

– Простите… Эдик умер… от отравления?

– От отравления, Марк Константинович, от него, – добродушно подтвердил Добрин. Реакция писателя была, пожалуй, не столько странной, сколько любопытной. Значит, он и сам связывает эти смерти и свои книги. И вопрос лишь в том, кто именно свихнулся на почве «исторических детективов»: один из миллиона читателей или сам писатель. Правда, если сам, то почему это его так удивило, что девица эта повесилась. Все же в точности как в его последней книжке.

– От отравления… – обреченно повторил господин писатель.

– Да бог с ним, с психологом этим, – еще дружелюбнее предложил Федор Иванович. – Скорнякова-то эта ведь прямо непосредственно на вас указывает…

Марк поморщился – сочетание «прямо непосредственно» царапало мозг, как скрежет железа по стеклу.

– Что это вы морщитесь? – удивился Добрин. – Ах да, я же сказал, что она повесилась. То есть вроде самоубийство? На первый взгляд, скажу я вам, так оно и есть. Да еще какое убедительное самоубийство-то! Кроме предсмертного письма – того самого, в котором она весьма красноречиво описывает вашу и свою роль в предшествующей серии убийств, – там и прочие признаки суицида присутствуют. И положение тела правильное, и странгуляционная борозда адекватная – то есть задушила девушку та самая петля, на которой она висела, причем задушила именно в висячем положении. А не то как бывает, что придушат на кровати, а после подвесят. А то и вовсе задушат шарфиком или руками, а после в петлю сунут – для сокрытия, значит. Тех инсценировщиков, что поумнее немножко, следы на веревке нередко подводят. Глядишь иногда, вроде самоповешение, а веревочка чистая, без биологических следов – как такое может быть? Разве можно повеситься, не дотронувшись до петли хотя бы в районе узлов? Но у Скорняковой и тут все в порядке: на веревке частички именно ее кожи с пальчиков. Ну сама, как есть сама повесилась. И ведь даже доведение до самоубийства не очень-то докажешь. Девушка в своем предсмертном письме, конечно, весьма красноречиво на вас как на причину смерти своей указывает, подробно расписывая, как она помогала вам убить Мельничука, Павленко, Корша и Введенского, и теперь вы призвали ее соединиться на небесах, а она никак не может вам ни в чем отказать… Прелестное письмецо, прелестное. Но… тем не менее, не более чем слова. А на одних словах дела не построишь. Любой мало-мальски приличный адвокат от подобного обвинения камня на камне не оставит – девушка-то сильно со странностями была, мало ли что в ее больной головушке переклинило, мало ли чего ей почудилось в ее фантазиях…

– Так что же…

– Да вы не торопитесь, – улыбнулся Добрин. – Привлекать вас по убийствам Мельничука и прочих на основании предсмертной записки Скорняковой мы, конечно, не станем. И возбуждать доведение до самоубийства – тоже. Потому что, видите ли, – он вдруг коротко, но пристально взглянул на Марка, вот прямо в глаза взглянул, – тут дело такое… Не совсем, как выясняется, очевидное. Все бы хорошо с этим самоубийством, да только нашли девушку слишком быстро, и всякие посторонние вещества, которые она употребила, разложиться не успели. С одной стороны, в посторонних веществах ничего такого особенного нету, многие самоубийцы перед смертью себя глушат – алкоголем, таблетками или и тем, и другим сразу, – чтоб не так страшно было. Обычное дело. И упаковка от соответствующих таблеточек там на столике валялась. Но вот в чем странность – многовато было таблеточек. Во всех смыслах слова. Этой упаковочки вполне хватило бы, чтоб заснуть и не проснуться: так зачем в петле мучиться? И второе, вовсе уж странное. У девушки покойной в крови такое количество того препарата, который в таблеточках… многовато, в общем. После такой дозы ее танком можно было переехать, она и не охнула бы, не то чтобы проснуться. А уж чтоб она в этом состоянии поднялась, петельку завязала да на табуреточку влезла – и вовсе немыслимое дело. Ну так расскажите мне, Марк Константинович, как вы ту ночку провели. Не сегодняшнюю, а предыдущую – прошлую.

– Я… я не знаю… кажется, дома.

– Кажется? У вас что, провалы в памяти? Выпили лишнего?

– Я… я не знаю, – повторил Марк, прекрасно понимая, как глупо это звучит. Но что же делать, если правда такая вот дикая. – Черт, черт, черт! – Он вдруг стукнул кулаком по коленке. – Ну не может ведь человек убить – не случайно, не в драке какой-нибудь – осознанно убить и не знать об этом?! Или вы думаете…

Следователь поглядел на него с интересом:

– Я думаю, что это, пожалуй, единственная идея, которую хоть сколько-нибудь плодотворно может разрабатывать ваш адвокат. Нет-нет, вы тут у меня пока в качестве свидетеля, но подумать о направлениях защиты, наверное, уже пора. Не был, не участвовал, не помню, не знаю. Одержимость балетом и все такое прочее. Смерти-то все вокруг балета концентрируются, вот в чем штука. И матушка ваша, кажется, балериной была. А потом случился какой-то несчастный случай…

Он так и сказал – «матушка». Марк даже на «случился… случай» почти не обратил внимания, так его это слово потрясло. Не ожидал он ничего подобного от господина Добрина, не мог ожидать. «Матушка» мог бы сказать Анискин – тот, киношный – ну или его «собственный» Вяземский. Но вот этот – угловатый, серый, как шинельное сукно, почти безликий, с его скептическими «ну да» и глазами робота, – он должен был сказать «мать». И никак иначе. А вдруг… Может, он вовсе и не «Кобрин», а как раз – Анискин?

– Да… – с запинкой подтвердил он, перестав понимать, как с этим следователем разговаривать. – Несчастный случай. Она должна была танцевать Коппелию. Это очень сложный балет. Ну в том смысле, что сюжет там довольно скудный, поэтому постановщики вечно экспериментируют. Есть множество вариантов. И для той премьеры хореограф придумал… Вы вообще сюжет «Коппелии» знаете?

– В общих чертах, – сообщил Добрин.

Ну да, подумал Марк, наверняка же после убийства Анечки Павленко материал изучал. В общих чертах. Но все-таки пояснил:

– Там девушки-поселянки проникают в мастерскую старого Коппелиуса, ну и хулиганят немножко – от молодого задора. Сванильда, главная, переодевается в куклу, которую все считали дочерью мастера, потому что видели ее только в окно, потом притворяется ожившей куклой перед вернувшимся Коппелиусом и своим поклонником. И, когда Франц – этот самый поклонник – и Сванильда убегают, кукла остается лежать в мастерской сломанная. А на площади в это время начинаются народные танцы, гулянья и прочий апофеоз. В общем, эдакое символическое противопоставление сделанного и живого. Как у Андерсена, где механический соловей по сути мертв, а настоящий не только сам живой, но и смерть побеждает, отгоняет ее от императора, как бы делится с ним своей жизнью. Ну это так, в первом приближении. И постановщик для пущего эффекта тогда придумал, что девушки в мастерской не только пошалили, но и уронили светильник – случайно, разумеется, не со зла, даже не заметили, – от которого потом начинается пожар. И «сломанная» кукла танцует в языках пламени – хореограф решил, что это будет очень символично. Ну и красиво, конечно. Такая вот схема.

– Что, прямо на сцене решил огонь развести? – удивился Федор Иванович?

– Да ну что вы, нет, конечно. Пламя ведь очень легко изобразить. Шелковые лоскуты, вентилятор, подсветка соответствующая – очень похоже выходит. А можно еще и кордебалет в «огненных» костюмах добавить.

– Это была такая премьера?

– Ну… премьеры, собственно, не было. Мама… она этой ролью буквально бредила. Я маленький совсем был, но помню. Свечи везде зажигала, смотрела на них часами. Танцевать вокруг них пробовала – чтобы двигаться, как язык пламени. Ну и, видимо, была неосторожна, случился настоящий пожар.

– Но ведь она не погибла, насколько мне известно? Где ваша матушка сейчас?

– В интернате, – после паузы, точно сомневаясь в своих словах, сообщил Марк. – Она тогда обгорела сильно… впрочем, вы, смотрю, вполне в курсе моей биографии?.. И… это как-то повлияло… в общем, у нее не очень хорошо с головой. Давно уже. – Он сглотнул, прогоняя видение блеклой комнаты и серого существа, визжащего: «Ненавижу!»

– Очень удобно, – следователь покачал головой. – Значит, все, что она может сказать, сомнительно. Ну да ладно. Вы так долго думали перед тем, как ответить. Точно не совсем уверены в ее местонахождении.

– Я… я не знаю… – Марк вдруг подумал, что эту фразу «я не знаю» ему придется теперь повторять всю оставшуюся жизнь. – Ох, я понимаю, как по-идиотски это звучит, но я действительно не вполне уверен. Честно. Мне иногда кажется, что я встречаю ее – воз… в разных местах. Ну да, теперь я выгляжу не только идиотом, но и ненормальным, это понятно. Мне и самому уже думается, что у меня крыша едет. И этот… Эдуард Львович, кажется, тоже так полагал. Детская травма, теперь профессия в определенном смысле… рискованная. Писатели же – все психи. Не обязательно с медицинской точки зрения, но – в некотором роде. Добровольно впустить в свою голову два десятка посторонних, нередко неприятных людей – и это только для одной книги. Этакая добровольная шизофрения. Ничего удивительного, если где-то что-то или кто-то и померещится. Издержки профессии. Но… может быть, и нет. Может быть, мне не кажется, может, я и вправду ее встречаю. Чисто теоретически такое возможно. Она, в общем, довольно мирная, во всяком случае опасности для окружающих не представляет… сейчас по крайней мере. А там… этот пансионат – не строгого режима учреждение.

– Ну… – Добрин хмыкнул. – Пока что в учреждении строгого режима можете оказаться именно вы. Шансы немалые. Это так, к слову. Как я понимаю, вы свою матушку в этом пансионате-интернате не навещаете?

Марк помотал головой:

– Я пробовал… пытался, но это… не очень хорошо на нее влияет. Так что просто есть договоренность, что в случае чего мне сообщат. Ну и деньги, конечно, перевожу. Это хороший пансионат. Лучший, какой я сумел найти. Там вполне… комфортно.

– А посетителей туда пускают?

– Да пожалуйста, никаких проблем. Не ко всем, но к ней – да. Только это нечасто. Ну журналисты, быть может. Она ж была восходящая звезда, новая Айседора Дункан или что-то в этом роде, и вдруг такая трагедия. Но, по правде сказать, сегодня это уже мало кому интересно.

– Сколько сейчас вашей матушке лет?

– Шестьдесят, – проговорил Марк и задумался. – Шестьдесят… два. Кажется. Или шестьдесят три? Надо у Татьяны спросить, у жены моей, она как-то лучше эти цифры помнит.

– Да нет, не нужно. – Федор Иванович сделал какое-то короткое движение, и в кабинете зазвучал хриплый невнятный – даже не понять, мужской или женский – голос:

– Он чудовище… он всегда был чудовищем… С самого начала… Он всегда все портил… Мне нужно было танцевать, а он мешал, мешал, мешал… Он убийца… Он меня убил! Я танцевала… мне нужно было танцевать пламя… вода, небо, цветок или огонь – это разные, разные, разные танцы. И пламя – разное… Огонь в камине и горящий факел, пожар и пламя свечи – они же все разные! Мне нужно было почувствовать, повторить… а он… свечи… много свечей…

Марк едва не задохнулся:

– Откуда это у вас?

Добрин только дернул плечом – мол, не ваше дело. А голос продолжал:

– Огонь… везде огонь… больно!.. А все думают, что он ни при чем… такой милый мальчик! И он сам думает, что он милый мальчик… а он – чудовище!

Марк сжал кулак, укусил костяшки пальцев и удивился, что больно. Но если больно, значит, это не кошмар, не сон, значит, все на самом деле… Да, он помнил тот пожар – вязкий, забивающий горло, колючий серый войлок, рыжие трескучие сполохи, гигантский, очень красивый золотой цветок в черном небе… Но…

Или он помнил – не все? Он что-то забыл? Сколько же он должен был забыть?!

Но… следователь… Марк едва не задохнулся от неожиданной вспышки холодной ярости:

– Вы что же, думаете, что это я тот пожар устроил? И если я был убийцей в нежном возрасте шести лет, следовательно, сейчас все это – тоже я? Ибо я псих и все очевидно. Так?

Федор Иванович хмыкнул:

– Пожалуй, скорее нет, чем да. Но монолог, согласитесь, любопытный.

– Вы что, думаете… – Марк поморщился, заметив, что слово в слово повторил предыдущую собственную фразу. Фу, какая неряшливость. Нельзя так. Недопустимо. Хотя сейчас-то какое имеет значение правильное построение текста? И все-таки неуклюжий повтор царапал, как сломанный ноготь. – Неужели вы считаете, – переспросил он, – что это… что она могла…

Добрин повел плечом:

– Что вас, собственно, удивляет? С головой у вашей матушки, вы сами признали, не все в порядке. Даже, пожалуй, все не в порядке. Зато физически она себя чувствует вполне хорошо. Гораздо лучше, чем можно было бы ожидать в ее возрасте. Что вы так на меня уставились? Разумеется, я связывался с интернатом.

– Но зачем в таком случае… Ах да, конечно. Вам нужно было услышать, как преподношу это я, потому и спрашивали – где, как себя чувствует и все такое.

Следователь изображать смущение не стал:

– Примерно так. А чувствует она себя очень даже неплохо. До сих пор экзерсисы повторяет. Хотя, думаю, травмы дают себя знать, так что ей, вероятно, и тяжело, и больно.

– Ну так весь балет – это тяжело и больно, – печально усмехнулся Марк.

– Вот именно. Вырабатывает привычку действовать через «не могу». Так что физическая возможность устроить вам максимально веселую жизнь у нее была. Как и мотив – ненавидит она вас яростно. И то, что для этого придется отнять еще несколько жизней… вряд ли человека, жаждущего мести, остановили бы подобные соображения.

– Но как же… она что, компьютер освоила?

– Могла бы. Хотя, что правда, то правда, в пользовании высокими технологиями не замечена. А ведь кто-то эту запись сделал и мне прислал. Мой служебный электронный адрес, разумеется, не секрет, но и на заборах его не пишут. Как вы полагаете, кто мог бы вашей матушке помогать?

– Не знаю… – Марк медленно помотал головой, в которой билось страшное предположение. Татьяна! Татьяна регулярно ездила в интернат, с ней мать общаться не отказывалась, скорее наоборот. И у Татьяны есть все основания желать ему, Марку, всего самого «веселого».

– Однако вернемся к более насущным делам, – подытожил Добрин, кажется не заметивший Марковых терзаний. – Я спрашивал, как вы прошлую ночку провели.

Марк молчал.

– Понимаете, – вкрадчиво протянул Федор Иванович. – А я думаю, что вы понимаете. Ведь если эта Скорнякова себя не убивала, то и предсмертное письмо ее, получается, фикция. Вместе со всем своим содержанием – ну что она вам помогала убивать Мельничука, Павленко, Корша и Введенского. Ведь так? Если она не убивала себя, значит, и к остальным убийствам она не причастна? Логично? А кто же тогда? Ибо в этой конструкции ее смерть выгодна только одному человеку…

– Если это человек…

Марк сам не понял, как это сказал. Не он сказал – оно само выговорилось. Теперь точно одна дорога – в палату с мягкими стенами и рубашку с длинными рукавами.

Следователя, однако, странное заявление как будто ничуть не удивило. Слегка склонив голову, он смотрел на Марка так внимательно, с такой готовностью выслушать…

И Марк – решился. Решился, ругая себя за глупость и одновременно надеясь. Рационалист возмущался: ты спятил? Хочешь собственноручно сковать цепочку, на которой тебя в камеру потащат? Но кто-то другой иррационально, но настойчиво повторял: он сказал «ваша матушка». Аргумент бессмысленный, практически абсурдный. Но, быть может, именно иррациональные доводы и есть самые разумные?

Он прикусил губу, почувствовал, как поджимаются, точно перед прыжком в ледяную воду, мышцы живота. Усилием воли заставил себя расслабить непроизвольно сжавшиеся кулаки. И выдохнул:

– Видите ли, я писатель.

– Ну это нам известно.

– Да я знаю, знаю. Но в этом, кажется, все дело.

Ему казалось, что рассказывать придется очень долго. Но на самом деле все уместилось минут в десять. И как он мечтал написать роман о балете, и как ничего не выходило, и как после встречи с Полиной все стало вдруг получаться… И как затеял страшноватую игру с самим собой, дублируя в новом романе убийства из «исторических детективов», и как они вдруг начали происходить на самом деле… И как понял, что реальные убийства повторяют не серию о Вяземском, а еще не написанный роман – когда после смерти Анечки Павленко обнаружил в почте фотографии с места убийства. Как пришел в ужас, но думал лишь о том, чтобы завершить роман. Даже о том, что практически вспомнил – как убивал…

– Я сегодня все утро абсолютно всерьез думал, я почти поверил уже, что я доктор Джекил и мистер Хайд в одном флаконе. Но это действительно «верю – не верю». Я не могу ни опровергнуть, ни доказать, не могу вычислить правду… Не получается копнуть настолько глубоко. Но мне просто не хочется в это верить, понимаете? Из рациональных соображений у меня только одно. Если я монстр в человеческом облике, только не помню своих… преображений… Если все так, где был мистер Хайд до… ну до всех этих убийств? Он же должен был хоть как-то проявляться? Мне же не семнадцать лет, я довольно давно живу на этом свете. И – никогда и ничего? Так где была моя темная сторона – если она у меня есть. Если я и в самом деле реализую убийственные замыслы не только в книгах.

– Любопытное соображение. С книжками вашими я ознакомился. И параллели заметил. Я только не знал, что серия убийств повторяет ваш новый, не напечатанный еще роман, а не серию про Вяземского. Но я не думаю, что это меняет дело сколько-нибудь кардинально. Разве что сужает круг поиска. Вам-то было бы выгоднее, если мы будем считать, что убийца зачем-то повторяет Вяземского. Тут под подозрение можно всех ваших читателей брать… Это я к тому, что убийца – человек из плоти и крови. В мистику, извините, не верю. Профессия не позволяет. Таким образом, если исключить совпадение, возможны три варианта, согласны? – Марк кивнул. – Либо вы по каким-то неясным творческим соображениям и впрямь решили реализовать написанное. Или, наоборот, только запланированное. Либо у вас есть, как вы выражаетесь, темная сторона, и доктор Джекил не ведает того, что творит мистер Хайд. Либо в этом вас – и меня заодно – кто-то старательно убеждает.

– И еще штаны эти… – вспомнил вдруг Марк.

– Какие штаны? – искренне изумился Федор Иванович.

– Джинсы. Мои джинсы. У вас ведь считается, что Женькина смерть – ну Корша то есть – несчастный случай? Но в романе это – убийство. И… Когда я после похорон домой – ну на Вознесенскую – вернулся, нашел, буквально случайно наткнулся в шкафу на джинсы. Грязные как не знаю что, как будто в них черт знает чем занимались.

– Любопытно… – протянул Добрин. – На фототаблицах с места происшествия мне кое-что попалось странное, подумалось, что, похоже, кто-то в котлован спускался. Но потом снег пошел, там уже не найти ничего было. Джинсы, говорите… А почему вы так уверены, что это именно ваши джинсы? Потому что они в вашем шкафу лежали?

– Нет. Там в кармашке – в самом маленьком, который для зажигалки или чего-то в этом роде – монетка была. А у меня еще со студенческих времен привычка. Ну вроде примета такая: если в этот кармашек монетку положить, самый трудный экзамен пройдет «на ура». Ну или какое-нибудь трудное дело, в котором не уверен. Может, кто-то еще так делает – не обязательно ради приметы, а вообще, – но я ни разу не видел. Даже если так бывает, вряд ли на каждом шагу. Это попросту неудобно. Ну и джинсы мне абсолютно впору…

– Очень интересно…

– Только… – Марк нахмурился. – При чем тут тогда эта самая Эдита? Ничего похожего в «Балансе» нет. Я ведь потому так и остолбенел, когда вы про нее сказали… Да я вам сейчас покажу.

Он добыл из сумки ноутбук, включил, открыл файл:

– Сейчас, сейчас… это в самом конце: Психиатр, а потом – финал. И все. И никакой…

Голос Вайнштейна, только что такой уверенный, вдруг осекся, а лицо переменилось так, что Федор Иванович даже испугался немного – не хлопнулся бы господин писатель в обморок. Что это с ним?

– Что там у вас?

Добрин обошел «свидетельский» стул, заглянул через плечо Вайнштейна:

…Жаль только, что глаз девица так и не открыла. По крайней мере настолько, чтобы как следует рассмотреть, как медленно гаснет в них жизнь. Но последние содрогания не желающего умирать тела восполнили это разочарование с лихвой. Ни одно наслаждение не могло бы с этим сравниться…

– Любопытно… Насколько я понимаю, это как раз и есть описание инсценировки пресловутого самоубийства.

– Да… но…

– Вы хотите сказать, что вы этого не писали?

– Я совершенно точно этого не писал. Я не мог это написать!

– Почему? Потому что не помните? А забыть – не могли? Всякое бывает… Вы же сами говорили, что она вас изрядно достала.

– Ну да, это было. Даже пожалел, что такой колоритный персонаж пропадает, придумывать начал, куда бы ее можно было вставить…

– Ну вот видите. Может, придумали и забыли?

– Да мало ли что придумывал! Не в этом же дело! Это убийство – оно в романе лишнее, понимаете? Оно разрушает всю конструкцию! У меня «Баланс» – это триллер… ну такой, с мистическим уклоном. И финал – открытый, ну то есть чтобы так и не ясно было, кто же реальный убийца: Он, девушка или даже они оба. Потому что дело совсем не в этом, и роман не об этом, а о безжалостности искусства. Это повешение, тут же единственный мотив – чтоб было на кого все спихнуть, все подозрения. Тогда получается обычный детектив, ничего особенного. Это убийство гробит весь замысел, понимаете? Ну это все равно, как если бы вы написали обвинительное заключение – ведь этим расследование заканчивается, правда? – и использовали его вместо туалетной бумаги, пардон. Ну трудно было писать, закончили, выпили на радостях лишнего – с кем не бывает?

– Пожалуй, я столько не выпью, – задумчиво проговорил Федор Иванович. – Но мысль мне понятна.

– Только мне теперь совсем ничего не понятно!

– Ну почему же? Ясно по крайней мере, что, если это не вы сами все устроили, значит, это должен быть кто-то из вашего более-менее близкого окружения – родственники, друзья, по работе опять же. Или кто-то из ближнего же круга этой вашей… Ижорской.

– Полина? Да вы что! Она-то уж точно ни при чем! Этого быть не может!

– Ну, Марк Константинович, если вам угодно так вопрос рассматривать – этого не может быть, этот не мог, эта не могла, – тогда добро пожаловать на скамью подсудимых. Психиатрическая экспертиза, конечно, будет непременно, но, правду сказать, не думаю, чтобы они у вас какие-то особенные… сдвиги обнаружили. Конечно, каких только тараканов в человеческих головах не водится – навидался, так что не поручусь, что у вас под черепом тишина и благолепие. Но что-нибудь достойное судебной психиатрии – вряд ли. А для суда ваше дело… Даже если вы – ну или адвокаты ваши – присяжных затребуете, при столь тяжких статьях логично. Но вас никакие присяжные не спасут… Так что напишите-ка мне списочек ваших друзей, приятелей, недругов, завистников и тому подобное. Но – тех, что поближе. Уж больно много тут ваших сугубо личных обстоятельств.

Марк послушно перечислил десятка два имен, как минимум половину из которых пометил «далековато». Все-таки человек он был не слишком компанейский. Подумав, добавил в список Иволгина-старшего, мстительно подумав – а нечего приходить в сны и пугать!

Добрин сунул перечень под клавиатуру:

– Посмотрим, посмотрим. А пока вот что. Раз уж вы тут, можно попробовать визуально сравнить. Видите? – Он развернул свой монитор. – Это с камеры в коридоре, что ведет к кабинету Введенского. Время – незадолго до и несколько спустя после приблизительного времени его смерти.

Марк поглядел: по коридору странной неуверенной походкой двигалась высокая, довольно массивная фигура.

– Думаете, это я?

– А черт его знает! – как-то залихватски ответил суровый следователь. – Рост тот же, а все прочее… Ну-ка наденьте куртку – вон ту, самая дальняя на вешалке. И капюшон надвиньте поглубже. Голову нагните. И пройдитесь, пройдитесь.

Вайнштейн послушно пересек кабинет несколько раз.

– Гм. По росту и комплекции вроде похоже, вот только походка… Попробуйте изобразить, что вы не в себе… ну, скажем, выпили лишнего.

Марк старательно изобразил заплетающиеся ноги, повел плечами туда-сюда, точно предотвращая падение.

– Ну что сказать? Похоже. И осанка, и повадка, и вообще… И что прикажете думать? Впрочем, ладно. Давайте пока сосредоточимся на смерти Скорняковой. Все-таки посвежее следы. Если они есть…

Вздыхая, Добрин отвел Марка в соседний кабинет, усадил за компьютер:

– Садитесь здесь и просматривайте записи с камер наблюдения. Там салон сотовой связи более-менее напротив, а рядом отделение банка. И там, и там камеры. Качество изображения, конечно, так себе… камеры-то все ставят подешевле, все сэкономить норовят. Спасибо, хоть пишут, и то хлеб. Да и далековато. Но уж сколько есть, столько и есть. Вот и смотрите: может, кого-то знакомого сумеете засечь.

И ушел…

…Марк прокручивал и прокручивал пятнадцатисекундный отрезок, до боли в глазах вглядываясь в мелькнувшую сбоку фигурку… На ней был шарф – шарф с яркими белыми «стрелами» из мягкого кожаного шнурка и неравной длины кистями! По бокам шарфа шли еще толстые, как будто немного кривые «косы», только тут их было не разглядеть. Но Марк их очень хорошо помнил. Так же хорошо, как знал, что белые стрелы на шарфе – именно кожаные. Другого такого нет, уверяла его продавщица в маленьком лондонском магазинчике, мы продаем только авторские вещи. Качество изображения с камеры было и впрямь так себе, но белые стрелы (крошечные, но яркие, потому видимые совершенно отчетливо), но кисти, взметывающиеся под льдистым ветром…

Стук собственного сердца оглушал, как грохот сотни барабанов. Марк читал когда-то: в Африке барабанным боем вызывают дождь. Или наоборот – молятся о прекращении ливней и явлении солнца? Или не в Африке?

Он зажмурился, помотал головой, больно прикусил губу, чтобы прогнать морок. Прокрутил еще раз. Морок не пропал: с краю невнятного, словно размытого кадра все так же вспыхивали белые стрелы, все так же летели неровные мягкие кисти…

Не может быть!

Этого. Просто. Не. Может. Быть.

Должно быть какое-то объяснение.

Ну конечно. Конечно, есть какое-нибудь вполне разумное объяснение.

Или это просто случайность. Дикая немыслимая случайность – ему ли, детективному автору, не знать, как это бывает.

– Марк Константинович, вы что, призрак увидели?

Он не заметил, как в кабинет вошел Федор Иванович, и от неожиданности едва не подпрыгнул на стуле. Ободранный «старожил» скрипнул, пошатнулся. Черт, черт, черт! Надо было что-то сказать, что-то ответить, но слова застревали, немыслимо было протолкнуть их сквозь пересохшее вдруг горло.

Федор Иванович, подождав немного, подошел, глянул в монитор, где, остановленный на паузе, висел кадр, с самого края которого застыл взметнувшийся от стылого ветра шарф с неровными, точно оборванными кистями…

– Интересно… – протянул Добрин. – Приблизительно через полчаса после предполагаемого времени смерти Скорняковой. И кого же вы узнали?

Марк в ответ только головой замотал и губы поплотнее стиснул. Потом еще и ладонью прижал – для верности, чтоб ни слова, ни звука не вырвалось.

– Понятно, – все с той же интонацией констатировал Добрин и неожиданно спросил: – Вы те штаны выбросили? Или…

– Или, – ничего не понимая, пробормотал Марк.

– И где они?

– Дома… На Вознесенской…

– Что ж, очень хорошо, – все так же непонятно констатировал следователь.

Что именно ему показалось «хорошо», да еще и «очень хорошо», Марк почему-то не спросил.

* * *

Понятые – старичок с пятого, кажется, этажа и моложавая дамочка в малиновом халате, эта была из квартиры напротив – чинно сидели на скамеечке в прихожей. Со скамеечки отлично просматривались все направления: на кухню, в «писательский кабинет», в ванную, спальню, ну и в «балетную» комнату, разумеется. Местоположение злополучных штанов Марк показал сразу, но странных людей, которых привел Добрин, это, видимо, удовлетворило недостаточно. Натянув отвратительного вида белесые резиновые перчатки, в которых руки казались ожившими экспонатами из музея мадам Тюссо, они копались в шкафах, заглядывали под раковины и тумбочки, шарили за батареями. Малиновая дамочка окружающую суету игнорировала: как уселась на скамеечку, так воткнулась в экран телефона и больше от него не отрывалась. Старичок же наблюдал за происходящим внимательно, с искренним, почти детским любопытством. Время от времени он вскакивал со своего места и, поднявшись на цыпочки, старался заглянуть через спины людей с восковыми руками. Добрин, поглядывая на въедливого понятого поверх коричневой папки с прицепленными к ней листочками протокола, усмехался, но старичка не останавливал.

На Марка Добрин не смотрел вовсе.

Самому же Марку все это – обыск, кожаная папка с листочками протокола, понятые – казалось дикой бессмысленной суетой. Буквально – бессмысленной. Как броуновское движение: частицы мечутся туда-сюда без малейшего намека на цель и нет никакой надежды, что они когда-нибудь остановятся.

Что, в самом деле, можно искать в этой квартире? Где никого, кроме него и Полины.

Думать про то, что он доктор Джекил и мистер Хайд в одном лице, Марк перестал сразу после той изнурительной беседы в пропахшем табачным дымом кабинете следователя. Вот как-то вдруг – раз, и перестал. Ну какой из него, в самом деле, мистер Хайд? Вот еще выдумал – сны ему жуткие снятся! Такие жуткие, что, значит, вовсе не сны, а правда. Ведь на полном серьезе сам себя в убийствах подозревал!

Но Добрин же его не подозревает?

Однако обыск затеял. К чему? Ну не Полину же подозревать! Дичь какая-то. У нее и мотива-то никакого нет. Венечка… Ой, да ладно, можно подумать, он настолько мешал. И вообще, убийства выстроены так, чтобы подозрения пали на Марка, а Полина его любит. Зачем бы ей его подставлять?

Любит? Ну даже, допустим, не столько любит, сколько изображает. Но благополучный преуспевающий Марк для нее гораздо удобнее, чем обвиняемый в четырех (в пяти! в пяти!) убийствах. Так что незачем ей. Да и… сложноватая конструкция для девочки-балерины. Вряд ли ум Полины настолько изощрен.

Марк поморщился. Размышлять о возможных подозрениях в адрес Полины, да еще и просчитывать их – холодно и рассудочно – казалось гадким. Как будто он у нее за спиной… да-да, стекло в пуанты насыпает…

Мысль о непонятно откуда взявшихся джинсах в пятнах глины, мазута и плесени Марк старательно отодвигал подальше вместе с воспоминанием о трех секундах на записи камер наблюдения. Подальше их, куда-нибудь за границу сознания. Как за пределы освещенного круга. Отодвигать неприятные мысли – это он умел.

И к чему Добрин затеял этот обыск? Зачем эта бессмысленная колготня?

Впрочем, странные люди, видимо, колготились не вовсе без какой-либо цели…

– Федор Иваныч! Глянь?

Шарф – тот самый, с неровными кистями и белыми кожаными стрелами – лежал на верхней полке гардероба. Аккуратно сложенный, у самой стены, в темноте – снизу и не заметишь.

– Господа понятые, прошу убедиться…

Полина, увидев шарф, растерялась:

– Я… я не знаю… это не мое. У меня такого никогда не было.

– В таком случае вы не откажетесь поучаствовать в небольшом эксперименте. Скажем, завтра, Полина Степановна? Завтра сможете к нам подъехать? А ты давай, – кивнул он кому-то из странных людей. – Упакуй как положено. Ну… сам знаешь. Марк Константинович, вам тоже надо поучаствовать. Я позвоню, сообщу, где и во сколько. Договорились?

Марк кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова.

Буркнув что-то невнятное – Полина смотрела растерянным, как будто непонимающим взглядом, – он уехал ночевать в свое «логово». Оставаться с ней рядом не было никакой возможности. Он ничего, ничего, ничегошеньки не мог понять!

* * *

Кинолог все время улыбался, как будто происходящее его ужасно веселило. Или радовало. Впрочем, почему бы и нет? Молодой совсем, занимается любимой – явно очень любимой – работой. Чего ж не радоваться.

– Вот и наша Филя. – Он шагнул немного в сторону, чтобы все видели его сопровождение – небольшую ладную немецкую овчарку. Или это улыбчивый был сопровождением?

– Наша? – не удержался Марк, поругивая себя: ну какая тебе разница, педант чертов. – Она же вроде девочка?

– Девочка-девочка, – подтвердил, все так же улыбаясь, кинолог. – По паспорту Филидора, ибо папа Физик, а мама Ливадия. Но Филидора уж больно торжественно, да и длинновато. Для Доры она слишком резвая, поэтому Филя. Ну как, начнем?

Филя старательно исследовала преподнесенный ей образец.

Неуверенно, словно сомневаясь, прошла вдоль сидевших в рядок людей – объектов для сравнения, – подошла к одному объекту, к другому, дернула недовольно ушами.

Подумав, подошла к Марку, ткнула носом в колено, замерла.

И он – замер. Застыл.

Филя сморщилась, точно чихнуть собралась, отшагнула назад.

Сделала пару шагов к другому объекту, дернула недовольно ушами, поводила носом вправо-влево, склонила набок голову, точно в растерянности или в размышлении.

Опять отшагнула назад. Еще подумала. Задрала голову, точно нужный запах был где-то на потолке. Еще раз покрутила туда-сюда головой…

И – уже без всяких сомнений, как по струнке – двинулась в угол. Подбежала, ткнулась носом в хрупкое, обтянутое джинсами колено, подняла лапу – и замерла в «охотничьей» стойке.

Возглас – нет, не возглас, визг, пронзительный, нестерпимо режущий – взлетел, заметался по комнате!

– Уберите! Уберите ее! Нет!

Марк отстраненно, точно в кино, смотрел, как присела на задние лапы ошарашенная Филя, как Татьяна стремительно взметнулась со стула, рванулась в сторону, как сузились глаза, и взгляд стал острым, сосредоточенным – взгляд воина, готового сражаться до последней капли крови. Тьфу, какое банальное сравнение. Просто – готового сражаться.

Сам он сражаться был, похоже, не готов. Только смотрел.

Наверное, нужно было вскакивать, возражать, делать хоть что-нибудь – а он смотрел.

Пальцы сержанта, сжимающие острый локоть, побелели от усилия.

Это было… он это когда-то уже видел: синяя униформа и побелевшие пальцы, стискивающие хрупкий локоть – как крыло ночной бабочки… Это уже было! Зачем – снова?!

Нет. Не совсем как тогда.

– Уберите собаку! Отпустите меня! Это он, он все сделал! Свихнулся на своем романе! Это все он! Отпустите меня! Немедленно! – Кто бы мог подумать, что в этом хрупком теле таится такая звериная ярость, такая мощь…

Марк глядел – и не верил своим глазам.

Нет, не может быть.

Это не она.

Это вообще не человек.

В этом безумном клубке – сержант удерживал ее с трудом, и уже подбегали к нему еще какие-то люди – в этих бешено мечущихся, взлетающих, выстреливающих – как бросается кобра! – руках и ногах, в этом сгустке абсолютной ярости уже не было ничего человеческого.

– Всем оставаться на своих местах, – сухо распорядился Добрин. – Татьяна Александровна, сядьте, пожалуйста. Мне очень жаль, но…

Кода

Финал. Эпилог

– Опознание по запаху мы, разумеется, оспорим. Подумаешь, собачка! Шарф-то ты Ксении подарил, вполне естественно, что на нем ее запах. Если его надевали потом поверх пальто или куртки, первоначальный запах вполне имел право сохраниться сильнее, чем последующий. Нашли-то где? Вот то-то. Ну… во всяком случае, это уж точно не абсолютное доказательство.

Марк кутался в толстый домашний кардиган – кажется, именно так называла Татьяна эту мягкую, крупной вязки кофту. В том лондонском магазинчике он купил для Ксении шарф со стрелами, а Татьяна – для него – эту кофту с очень английским названием – кардиган. Марк все старался завернуться в него поплотнее. Его почему-то сильно знобило, хотя в огромной кухне иволгинского особняка было тепло, а в здоровенном камине – с двумя зевами, в гостиную и в кухню, – весело трещали березовые полешки.

Татьяна сунула ему толстую фаянсовую кружку, откуда вкусно пахло вишневым вареньем и немного – коньяком. Лучше бы рому было добавить, равнодушно подумал Марк, гармоничнее. Кружка обжигала пальцы, но озноб, кажется, поселился в позвоночнике навсегда.

– Тань…

Она дернула плечом и слегка прикусила нижнюю губу:

– Слушай, Вайнштейн, давай мы немного позже попереживаем, ладно? А в первую очередь мне надо знать, что еще говорил следователь. Ну что я, клещами из тебя должна вытаскивать?

Марк поежился, еще плотнее стягивая на себе теплую мягкую шерсть.

– Добрин сказал, что электронщики нашли ее дневник. Закрытый от всех, конечно, в каком-то, как это называется, облаке. Да и не дневник, скорее записная книжка. Никаких откровений в духе «это надо сделать так» или хотя бы «ненавижу», ничего такого. Правда, есть последние черновики – ну тех отрывков, которые она в роман вставляла для более точного сходства текста и реальности. Я действительно чуть с ума не сошел, когда на эти вставки натыкался – как это? Написал и не помню? Ведь стоило мне в сеть выйти, она тут же могла влезть во все мои файлы, добавлять, удалять, исправлять. У нее же всегда полный доступ был, сколько она мне помогала с компьютером. Пароли, логины и все такое. Но в основном, конечно, она все в голове держала, в дневнике ничего. В общем, почти невинные записи. Телефоны всех… – Он не сразу выговорил. – Всех жертв. Адреса, еще какая-то информация. Ген-Гену она звонила в день его смерти. Телефон его пропал, конечно, но в протоколах телефонного оператора информация о звонке есть. Но у Ген-Гена в день по сотне звонков было, а он был близкий друг нашей семьи, так что они, Добрин говорит, поначалу именно этому звонку значения не придавали. Но меру пресечения он менять не будет. Извини, говорит, Марк Константинович, но косвенные там не косвенные, а только в камеру. Мало ли что…

Татьяна была бледна, под глазами и на висках залегли синие тени. А может, это голубой снежный свет из‑за широкого, открывающегося на террасу французского окна так падал?

Почему-то ни бледность, ни тени на висках ее не старили, а как будто наоборот – молодили. Как будто на месте взрослой, независимой, уверенной в себе «снежной королевы» вдруг оказалась та юная, нежная, стеснительная Танюша. Танюшка. Голос, однако, звучал по-взрослому сухо и деловито:

– Брось, Вайнштейн. Не о том ты думаешь. Не бери на себя больше, чем тебе положено. Она большая уже девочка, не дите несмышленое. Это был ее собственный выбор. Ну и… Адвокатов я, разумеется, обеспечила. Самых-самых, не волнуйся.

– Да что там адвокаты…

– Ну не скажи. Она будет, естественно, молчать. Доказательная база там, в общем, хлипкая. Помимо опознания по запаху все остальные улики сплошь косвенные. А презумпцию невиновности – все сомнения толкуются в пользу подозреваемого – никто пока не отменял. Хороший адвокат все эти доказательства в пыль разметет. Запись на камерах, в сущности, ни о чем. Ну подъезд, где жертва жила, – и что? Может, она туда, пардон, пописать зашла. Безобразие, конечно, но не наказуемо. Да и запись мутненькая – она, не она. Только шарф, но… Зыбко все это, то есть – в нашу пользу. Звонок, ты сам сказал, ничего не значит. Ну ключ еще нашли – в присутствии адвоката предъявляли. От квартиры, которую ты… где… ну, в общем, от той квартиры. Но это же тоже ни о чем не говорит. Ну стащила, скопировала – девочке интересно, куда ее папочка шляется. Или даже ты сам его ей дал – и забыл. Костюм старухи, в котором она тебя пугала – вообще ни о чем, пугать – не преступление, просто грубоватая шутка. Еще высветили на ботинках – ну тех, черных, зимних, любимых ее, а‑ля спецназ – вроде бы следы крови. Очень хорошо отмытые, даже в группе эксперты сомневаются. Так что тоже – пустое. Мало ли где у нас на улицах в кровь можно вляпаться. Вот дневник… Мне непонятно, почему следак тебе про это рассказал. Странно. Это же для защиты возможность подготовиться. Но, впрочем… Дневник, даже с полными досье на всех жертв и черновиками для твоего романа… Ну, знаешь ли, это и вообще не доказательство. В наш-то век высоких технологий. Смешно. Мало ли кто этот дневник сочинял. На электронных документах отпечатков пальцев не остается. Фотографии? С места убийства этой… Павленко. Тоже сомнительно, вполне можно на взлом списать. Так что адвокаты тут очень много смогут. Тут ведь главное – присяжных заставить сомневаться: милая юная девочка, не могла же она… Небось какой-нибудь графоман, тебя возненавидев, соорудил эдакую вот детективную комбинацию – дабы тебя мордой в стол сунуть. Или графоманка – еще лучше. Единственное, что может серьезно все подпортить, – микроследы. Ничего тебе этот, как его, Добрин, не говорил? Да знаю я, знаю, что ты бы мне рассказал. Микроследы… Снимали их или нет? Если снимали… Да, могло что-то остаться. Впрочем, ладно. Скоро уже дело для ознакомления выдадут, будем поглядеть. Что-нибудь придумаем. В зависимости от того, какие следы. Потому что сумасшедший графоман – это очень, очень хорошая история. Правдоподобная. Ну а уж если это не прокатит…

– Тань… Ее же лечить нужно. Ведь это же… это же совершенно немыслимо, чтобы…

Вздохнув, Татьяна посмотрела на Марка, как смотрят на малолетних, еще ничего в этой жизни не понимающих детишек. Или на блаженных, коим обеспечено царствие небесное. Когда-нибудь потом. А здесь, на земле, от блаженных какой толк? Снисходительно так посмотрела, устало:

– Не обманывай себя, Вайнштейн. Чего там – лечить? Она абсолютно вменяема. Ну… в медицинском смысле. И отлично понимала, что она делает. Вот инфантильность в духе «я пуп земли», это да, присутствует, но это не психическое расстройство. Разве что моральное. Но как вариант защиты я это, конечно, учитываю. Если история с неизвестным сумасшедшим графоманом не прокатит, будем на тяжелую эмоциональную травму и наследственную психическую нестабильность тянуть.

– Наследственную?! Значит, ты думаешь, что я…

– Ай, брось! – Татьяна отмахнулась, едва не свалив узкую вазу с тремя белыми лилиями. Марк всем и всегда дарил белые лилии – единственные цветы, которые он признавал. Татьянина рука прошла буквально в миллиметре от темно-зеленого узкого листа. Жест был словно смазанным, непривычно небрежным, обычно она контролировала свои движения… Как контролировала вообще все. Вот заметила свою неловкость. Поморщилась. Недовольно дернула плечом. – Оставь! Ничего я не думаю. Я вообще во всякие такие штуки – наследственность, предопределение и прочие неотвратимости – не верю. Но как фундамент для выстраивания защиты это очень даже неплохо. Да ладно, не бери в голову, это уж на самый крайний случай. Последний бастион, так сказать. Точнее, предпоследний. Можно ведь и на меня начать стрелки переводить.

– В каком смысле? – не понял Марк.

– А что? – усмехнулась Татьяна. – У меня-то все возможности были. И дополнения эти в тексте, хорошо, кстати, что ты их выловил, но сами по себе они могут служить свидетельством в любую сторону. В ту, в которую захочется их развернуть… Может, это я тайком проникала в твои файлы и дополняла их. Ничего невозможного в этом нет. Я, конечно, не такой гений, как некоторые, но более-менее достоверный текст написать вполне способна. Ну и мозгов на выстраивание всяких таких конструкций у меня наверняка побольше. Хотя бы потому что живу дольше.

– Ты что, серьезно?

– Вполне. Процесс-то предстоит нешуточный, чтобы посеять в умах присяжных достаточную долю сомнений, нужно все мыслимые варианты предусмотреть. А хорошо бы – и немыслимые.

– Тань… Она пятерых убила… И ради чего?

– Ну как – ради чего? Ради того, чтоб тебя в тюрьму посадили. Ну или в психушку, как получится. Не важно куда, лишь бы ты страдал. У нее – в ее представлении – отняли то, что ей принадлежало. Ты отнял. Поэтому тебе нужно отомстить.

– Ну так убила бы меня, для чего такие сложности?

– Тю! – Татьяна горько усмехнулась. – Что толку убивать обидчика? Мертвому все равно. А ей нужно было, чтобы ты страдал, чтобы тебе было больно и страшно. Бесконечно больно и бесконечно страшно. Как ей самой. У Агаты Кристи в одном из романов точно такая же история. Ты же сам детективы пишешь, тебе ли удивляться.

– Детективы! Одно дело – книжные сюжеты, но тут-то – жизнь! Пять человек были живы – и нету! Пятеро! А ты спокойненько так рассуждаешь, все понимаешь, чуть не оправдываешь, варианты защиты выстраиваешь…

Она поморщилась, как морщится человек, задевший больной зуб: он вроде и перестал ныть, а когда заденешь – больно.

– Ты чего мне доказать хочешь? Что я бессердечная тварь, которая не переживает за собственную дочь, – чудовище, в общем? Или это она – чудовище, а я зачем-то пытаюсь ее вытащить? Или я, по-твоему, должна биться в истерике от осознания, что это самое чудовище вырастила? Ну так напомню: последние почти десять лет ты тоже принимал весьма активное участие в этом процессе. И, кстати, если бы не твои… творческие искания, может, ничего бы и не случилось. Я, правда, думаю, что в какой-то момент Ксюша на идее собственной исключительности все равно сдвинулась бы, но черт ее знает. Так что вполне можно сказать, что все из‑за тебя с твоей Полиной…

– Да какая она моя… Бес попутал, и ничего больше. Мне и видеть-то ее не хочется. Квартира на Вознесенской оплачена до конца года, а со всем прочим – пусть как знает. Без меня, короче. Я ведь думал, главное – роман… Ну в смысле – книга. А вышло… Да и книга-то, в общем, не вышла… Ну то есть написалось что-то не то.

Черт, да что с ним такое? Почему слова, всегда такие послушные, пляшут как попало? Так что приходится уточнять вылетающие двусмысленности. Роман, в смысле не любовь-морковь, а книга не вышла – не в смысле не напечатана, а в смысле… Черт! Неужели он разучился?!

Татьяна хмыкнула:

– А по-моему, очень даже ничего вышло. И выйдет. В смысле. – Она опять усмехнулась, с привычной легкостью «прочитав» все его сомнения – как всегда. – В смысле, дочистишь, помарки поправишь – и в печать. Думаю, бурная пресса тебе обеспечена. Но ты зря маешься, роман очень даже ничего получился. Мне нравится. А ты же знаешь – у меня нюх на перспективные тексты. Отличный роман, вот ей-богу! И детектив, и философия, и черт знает что еще. Давно пора было людям напомнить про «любить искусство в себе, а не себя в искусстве». Мы его еще и на премию какую-нибудь номинируем. И я не удивлюсь, если удостоят. Ну, скажем, на «Большую книгу». Хочешь «Большую книгу», Вайнштейн? Или «Нацбест»?

Марк пожал плечом, одним жестом выразив свое отношение ко всем на свете премиям. Вспомнил, как говорил с Ксенией – миллион лет назад, не меньше! – про это самое «искусство в себе, а не себя в искусстве». Зачем ему все эти премии? Вот если бы можно было открутить назад часы…

– Эй, Вайнштейн, не куксись. Жизнь, конечно, складывается не так чтоб безоблачно, но хватит уже размазывать манную кашу по чистому столу. Про «из‑за тебя» я сгоряча сказала. Я не думаю, что ты в чем-то виноват. Так повернулось. Про всю эту… пакость через десять лет никто, кроме литературоведов, и не вспомнит. А книга останется. Хорошая. Вот что главное. Что бы там ни было, любовь-морковь, смерть, шизофрения, главное – количество хороших текстов должно увеличиваться. А страдал ли господин писатель диареей, жен ли в ванной на досуге топил, за что и был посажен, или, наоборот, приюты для бездомных кошечек строил – всем наплевать, это личные проблемы господина писателя. От всего этого остается только текст. Так что главное ты сделал. А со всем остальным мы как-нибудь справимся.

Сноски

1

Read only – пометка, означающая, что файл может быть использован только для «чтения» (термин условный, поскольку к графическим файлам это тоже относится), изменения в него внести нельзя.

2

Стивен Кинг. Баллада о гибкой пуле.

3

Чашка Петри – плоский круглый стеклянный сосуд, используемый в микробиологии для выращивания микробных культур и наблюдения за ними.

4

Андрей Вознесенский. Песня акына.

5

«Каждый умирает в одиночку» – неоднократно экранизированный роман Ганса Фаллады, название которого стало крылатой фразой.

6

Звание Étoile используется только в Ballet de l'Opera national de Paris. Самая подробная (восьмиступенная) иерархия – в Мариинском театре.

7

«Подъезжая под Ижоры, Я взглянул на небеса И воспомнил ваши взоры, Ваши синие глаза». А. С. Пушкин.

8

Александр Дольский. Начинающая балерина.

9

Фуэте может исполняться и с продвижением, но обычно именно исполнение «не сходя с места» приравнивают к чистоте мастерства. София Головкина когда-то исполнила «100 фуэте на почтовой марке», как писали рецензенты, подчеркивая неподвижность точки вращения. Современные примы стремятся не увеличить количество повторов, а усложнить сам элемент, включая в серию фуэте двойные (не 360 градусов, а 720) и даже тройные. 32 фуэте сегодня являются своего рода мастер-минимумом, ибо включаются в большинство сольных партий классических балетов, таких как «Корсар», «Дон Кихот» и, разумеется, «Лебединое озеро». Однако, к примеру, Майя Плисецкая, танцуя Одиллию, вместо традиционных фуэте исполняла круг из tours piqué, чередующихся с chaînés– deboulés, говоря, что это движение лучше раскрывает характер героини, хотя в других балетах исполняла и традиционные 32 фуэте.

10

Coup de foudre (фр.) – удар молнии, устойчивое выражение, то же, что «любовь с первого взгляда».

11

История про независимое «поведение» пушкинской героини известна по рассказам Льва Толстого. Когда его однажды упрекнули в том, что он слишком жестоко поступил с Анной Карениной, он в ответ привел эту фразу Пушкина, сказанную, по словам Толстого, «одному из его приятелей».

12

Полностью поговорка звучит: «Курочка по зернышку клюет, а весь двор в помете».

13

Шекспир. Сонет № 75.

14

Софья Андреевна Толстая, жена Л. Н. Толстого, часто упоминается как символ женщины, целиком и абсолютно посвятившей себя мужу.

15

Елена Сергеевна Булгакова (в девичестве Нюренберг, затем Неёлова, затем Шиловская) – третья жена М. А. Булгакова, прототип Маргариты.

16

Евхаристия – причастие.

17

Цитата из стихотворения Николая Гумилева «Шестое чувство»: «Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать…»

18

Шесть футов без полутора дюймов – приблизительно 178–179 см.

19

В большинстве мифов рассказывается, что Афина появилась на свет из головы Зевса.

20

La Belle Dame sans Merci («Прекрасная безжалостная дама», реже «Безжалостная красавица») – знаменитая баллада, название которой Джон Китс позаимствовал из стихотворения французского поэта XV века Алена Шартье. Образ La Belle Dame sans Merci был очень популярен в живописи прерафаэлитов, также баллада Китса многократно перелагалась на музыку.

21

«Единственно, что может спасти смертельно раненного кота, – проговорил кот, – это глоток бензина». М. А. Булгаков. «Мастер и Маргарита».

22

Не баг, а фича – не случайный сбой программы, а ее особенность. Если человек споткнулся – это баг, если он вообще хромой – это фича.

23

«Истинно говорю вам: 4 мая 1925 года Земля налетит на небесную ось» (пафосно заявляет кухарка профессора Преображенского Дарья Петровна). М. А. Булгаков. «Собачье сердце».

24

«Гений… озаряет голову безумца, гуляки праздного» – слова Сальери из драмы А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери».

25

Аллюзия на андерсеновскую Снежную Королеву, обещавшую Каю, если он сложит из льдинок слово «вечность», подарить ему весь мир и пару коньков в придачу.

26

Отелло закалывает Дездемону только в русском переводе Пастернака. Споры же об этом ведутся исходя из реплики Отелло «Не стану дальше длить твоих мучений. Вот так, вот так» (некоторое время спустя после ремарки «душит ее») и того, что некоторое время спустя Дездемона, обращаясь к Эмилии, утверждает, что «сама это сделала», и только после этого умирает, что при удушении невозможно. Либо это театральная условность, либо Шекспир пропустил ремарку «закалывает ее» после вышеприведенной реплики.

27

Виктор Соснора. Баллада Оскара Уайльда.

Content

Олег Рой
Писатель и балерина

Увертюра Пролог

Действие первое Часть 1 Пигмалион

Действие второе Часть 2 Желтый дом

Действие третье Часть 3 Хмурое утро

Кода Финал. Эпилог

Сноски