Юрий Шурупов

Джокер старого сыскаря

Глава 1. Жестокая расправа

Подручные Кати Лапушки – дерзкой и удачливой добытчицы антиквариата – чувствовали себя крайне неуютно после того, что случилось три дня назад. Грабежи провинциальных музеев, заштатных православных храмов, простодушных любителей-коллекционеров, прочих держателей антикварных ценностей были для них привычным и сравнительно безопасным промыслом. Им не было нужды заботиться о сбыте краденых ценностей, поскольку всякий раз выполнялся конкретный заказ, переданный кем-то через Катю Лапушку. Выйти на след грабителей полиции не удавалось, все усилия сыщиков не приносили результатов. И бандиты, уверовавшие в свою безнаказанность, стали всё чаще заявлять о себе, действуя нагло и решительно.

Сама Катя тоже непривычно тяготилась последней вылазкой. Никогда ещё до «мокрухи»[1] дело у шайки не доходило. Умная, за короткий срок успевшая обогатиться опытом преступной деятельности, Катя понимала, что случившееся в староверческом скиту[2] может обернуться для неё крупными неприятностями. Надежда на помощь купца-хозяина, несмотря на их романтические отношения, была весьма призрачной, а Кнут с Валетом в случае чего сдадут не моргнув глазом. Успокаивало лишь то, что ни тот, ни другой не знали её истинного имени и настоящей внешности. Кстати сказать, далеко не заурядной внешности.

Лапушке не хотелось прикасаться к сумке с древними иконами, спрятанной в дальней кладовке. В других обстоятельствах она давно бы разложила их по комнате, чтобы без спешки, профессионально оценить состояние и прикинуть хотя бы приблизительно стоимость очередной партии товара. Но теперь даже от одной мысли о необходимости это сделать Катю начинало подташнивать, её сковывал ледяной, животный страх, и просмотр откладывался. Она никак не могла преодолеть этот страх, заставить себя вытащить тяжёлую сумку на свет. Боялась снова увидеть тот злополучный крест.

…Налёт на Святое Поле готовили долго и тщательно. Побывав в скиту под видом собирателя культурных традиций раскольников, Валя Глорин, а проще – Валет, во всех подробностях изложил Лапушке распорядок жизни староверов, особенно – исполнение ими молитвенного правила. По его словам, молельня скита была набита старинными деревянными и медными иконами. Валет подметил, что вечерняя служба заканчивается около восьми часов вечера. В декабре это уже ночь. С таким расчётом грабители и планировали добраться до места. С собой решили взять ещё Кнута – своевольного, но сметливого и на редкость ловко работающего вора-рецидивиста.

В скит поехали со стороны Кочкарей, а не Сосновки: пусть дальше, зато дорога лучше. Правда, и здесь дорогой можно было назвать только направление, обозначенное неохотно расступавшейся тайгой. Вдобавок пришлось переезжать вброд проворную, упрямо не поддающуюся морозам речку Каменку. Надежда была лишь на новенький «Хантер», который уверенно вёл Глорин. В машине было тепло и вполне комфортно. Радио «Шансон» теребило душу Кнута лагерными хитами, а Лапушка под их тоску тихо дремала на заднем сиденье.

– Валет, фаршмануться[3] не боишься? – насмешливо спросил Кнут. – Уж больно борзо работаем. Картинки, доски, бирюльки какие-то… И всё амором[4], без передыха. Не нравится мне это. В гадиловке[5], брат, тоже не лохи. А после сегодняшнего бомбежа[6] может и не проканать[7]. Иль на дурняк[8] рассчитываете?

– Не волнуйся, проканает, – самонадеянно ухмыльнулся Глорин. – Кому здесь в полицию заявлять? Зашуганным[9] столетним дедкам? Да у них не то что телефона, электричества-то нет! Они и не поймут, куда подевались их доски. Видишь, как пуржит. Через час наших следов и в помине не будет.

Кнут повернулся к окну. В сгущающихся сумерках уральская тайга казалась сплошной чёрной стеной с набрызгом крупного, летящего навстречу машине снега. Испуганный фарами «Хантера», он бросался под колёса вихрастыми вздувами позёмки, обещая надёжно скрыть отпечатки протекторов внедорожника.

– Всё одно стрёмно в нутрях[10]. С вами, клюквенники[11], я последний раз казачу[12]. На третью отсидку отправляться охоты нет. У меня семья, матушка престарелая. За ней присмотреть надо – святое дело. Да и пацану без отца негоже. Он у меня тот ещё жиган[13]! – Кнут закинул руки на затылок и с блаженством потянулся. – Эх, если бы не башли[14] проклятые… Да и зря связался я с вашей шоблой[15]. Что понту-то[16]? У вас забашляешь[17], как же! А мусора того и гляди накинут аркан – не соскочишь.

– Соскочишь не соскочишь! Чего раскаркался? – Глорин зло посмотрел на Кнута. – Отработай – и сваливай. Никто тебя держать не будет. Тоже мне чистоплюй! Для тебя и в аду-то места жалко. Полной монетой получаешь и всё недоволен.

– Ты, Валет, батон не кроши. Полсотни тонн[18] за три наскока – цена, что ли? По нужде крайней только и терплю ваш беспредел. А насчёт места моего не беспокойся. Я меченый, не потеряюсь. – Кнут потряс перед Глориным культяпой[19] рукой. – Между прочим, на строительстве церкви в зоне палец утратил. Рубанком снёс. Да я и не жалею. Это даже хорошо – по грехам мне и мука.

Машину сильно тряхнуло на прикрытой снегом ухабине. На заднем сиденье послышалось шевеление. Лапушка проснулась, и салон наполнился ароматом дорогой сигареты. Кнут, недолюбливавший Катю за её самонадеянность, поморщился и сразу замолчал.

В работе Кнут был незаменим. Сообразительный, смелый, никогда не терявший самообладания, быстрый и, что немаловажно в серьёзных воровских делах, непьющий. По мнению Кати и Валета, у него был лишь один недостаток: несмотря на пять лет отсидки, правда в два захода, он не утратил прирождённого лиризма, душевной открытости и широты исконно русской натуры. Кнут не раз клялся матери и жене, резко заявлял подельникам, что отходит от воровской профессии бесповоротно, навсегда. Но через год, от силы два необременительного трудоустройства снова пускался в какую-нибудь аферу или попадал в зависимость к тёмным личностям. Так ливрейный швейцар лучшего в городе ресторана «Аполлон» Евгений Савельевич Кожин познакомился и с Катей Лапушкой, когда та откупила его у полиции после нешуточного скандала: по понятиям Кнута, один из посетителей неправильно обошёлся с ним.

– Далеко ещё? – ни к кому не обращаясь, спросила Катя. – Я что-то притомилась уже.

Эта шмара[20], как про себя называл Катю Лапушку Кнут, была молодой, спортивной выправки, миловидной привлекательной особой. Дерзкая и энергичная, она всегда знала, где и когда с минимальным риском можно взять то, что входило в круг её интереса. А интересом этим был антиквариат. Кто стоял за Катей, куда она девала награбленные ценности, для её подручных оставалось тайной за семью печатями. Впрочем, никто и не пытался узнать больше, чем ему полагалось. Платила Лапушка не сказать чтобы очень щедро, зато исправно, а к постоянному недовольству Кнута все уже привыкли. Только Глорин изредка вступал с ним в перебранку, да и то просто так, от нечего делать.

– Считай, прибыли, – бодро ответил Валет. – Через пару километров начнётся спуск в распадок[21], но я туда не поеду, иначе через сугробы на подъём не выберемся. Они скоро нарастут будь здоров!

Метель с трудом продиралась сквозь подлесок, но это только раззадоривало её. И вырвавшись пусть на относительный, но всё-таки простор долины, она куражилась над скитом с таким размахом и удалью, что домов совсем не было видно. Ни огонька, ни дымка… «Хантер» медленно продвигался вперёд, всего на несколько метров пронзая своими мощными фарами беснующуюся снежную за́мять. Проехав ещё с полкилометра, Глорин решительно остановил машину.

– Всё, дальше забираться опасно. До скита рукой подать, пешим ходом будет быстрее и надёжнее.

– Тогда пошли. Зачем время терять? – деловито распорядилась Катя, выходя из машины. – Женя, бери сумку. Да смотри, фомку не забудь. И дуй вперёд. Ты большой, в сугробах не утонешь, а мы с Валетом за тобой, по твоим следам. Валя, фонарь при тебе?

– При мне, при мне…

Закрыв машину, троица молча двинулась в направлении, указанном Глориным. По выработанному правилу, одеты все были легко и удобно. Спустились в распадок быстро. Рыхлый снег даже не доставал до колен, идти по нему не составляло большого труда. Мешала только разыгравшаяся пурга, которая слепила и хлёстко била по лицам, заставляя прикрываться руками. Идущий впереди Кнут изредка оборачивался, чтобы убедиться, в порядке ли спутники. Яркая красная куртка и чёрные сапоги-ботфорты Кати ему не нравились из-за приметности на снежном фоне. «Вбилась[22], шмара, как на гужбан[23], за версту видать», – ворчал он себе под нос, время от времени перебрасывая с одного плеча на другое большую бело-голубую спортивную сумку.

Вдруг летящий навстречу ветер донёс негромкие голоса. Кнут поднял руку, давая знак остановиться. Прислушался.

– Надо бы для верности секануть[24], как и что, – предложил он. – Вы тут подождите, я мигом…

– Да нечего смотреть, – возразил Валет. – Пошли сразу, и не бойтесь. Похоже, только сейчас молитва кончилась. Минут через двадцать расползутся по своим халупам, а там хоть из пушки пали – никто не шелохнётся. У них даже собак нет.

Потоптавшись немного на месте, двинулись дальше. Войдя в скит, остановились у крайней избы. Закутанная в метель, она не подавала признаков жизни. Дальше по улице избы едва просматривались.

Неожиданно раздавшийся заливистый собачий лай заставил всех вздрогнуть.

– А говорил, собак у них нет, – недовольно прошипел Кнут.

– Не было, я точно знаю, – оправдываясь, ответил смутившийся Глорин. – Откуда она взялась, зараза? Ладно, пошли быстрее, шавка сама отстанет, а на улице вроде никого уже нет.

Собака действительно вскоре примолкла, и успокоившиеся грабители через несколько минут добрались до молельни, стоявшей на отшибе среди старых деревьев. Шедший вслед на Кнутом Валет с облегчением перевёл дыхание и вытер лицо концом длинного шарфа. Каждый чувствовал нарастающее волнение, но ничем не выдавал его.

Дверь оказалась открытой.

– Странно, – снова с удивлением проговорил Глорин, – обычно они навешивают какой-то фельдипёрстный[25] замок, каких сейчас и в природе-то не существует. А здесь на тебе – оставили открытой, как специально для нас…

– Чем же ты недоволен? – тихо проговорила Катя и первой взялась за кованую скобу, служившую дверной ручкой. – Давайте, мальчики, без лишних разговоров за работу. Валя, где твоё светило?

Взяв из рук Валета небольшой фонарь, она решительно вошла в молельню. Следом за ней в кромешную тьму, ещё не остывшую от недавнего пребывания людей, окунулись её спутники. Вспыхнул яркий свет фонаря, его луч заметался по просторной безоконной избе. Вся стена прямо перед ними была увешана иконами. Лапушку и Валета, знающих в этом толк, шокировало обилие бесценного «товара». Они не сомневались, что в староверческой молельне могут быть очень старые и редкие иконы, но такое…

У Кати разбежались глаза. Высвечивая то один, то другой образ, она всё больше убеждалась, что перед ней целая коллекция знаменитой невьянской[26] иконы. О таком можно было только мечтать! Строгое письмо по старинным русским канонам перемежалось с вполне реалистичными пейзажами в барочных золотых виньетках, на фоне которых ярко, несмотря на древность икон, выделялись святые в богатых одеждах. А сколько здесь было известного всему миру каслинского медного литья! Кресты, складни, иконы… Особь красовалась живописно изукрашенная доска с врезанным в неё литым киотным крестом. Рядом поражал изяществом так называемый полный крест или, по-другому, патриаршее Распятие. Чуть в стороне луч фонаря заставил вспыхнуть начищенное серебро и самоцветы на редкость большого, изумительно красивого напрестольного креста.

– Да уж, ничего не скажешь, – выдавил пересохшим горлом Валет. – То-то старики меня сюда не пускали.

– Такую лепоту – и грабить! Эх, безлюдни[27]. – Кнут зло зыркнул в сторону Кати и отвернулся.

– Всё! Заткнулись и работаем! – Лапушка будто очнулась от сказочного сна и схватила с престола драгоценный крест. – Ты, Кнут, бери то, что я буду высвечивать, а ты, Валет, держи сумку и помогай.

Одурманенные свалившимся на них богатством, грабители не заметили, как в проёме двери, оставшейся открытой, появились два старика в длиннополых тулупах. Сдёрнув с голов шапки, они стояли, боясь пошевелиться, совершенно не понимая, что происходит в святом для них месте. Потом один, ростом повыше, толкнул локтем другого и, не отводя взгляд от мечущегося в темноте фонаря, тихо спросил:

– Панкрат, не бесья ли налетелись к нам?

– Чаво баишь[28], Архипушка? Дверь запамятовал запереть? Запри топерь, да айда отсель! – Глуховатый и плохо видящий дед Панкрат без опаски говорил со скитским попом, не подозревая, что перед ними самые обыкновенные живые люди, грабящие молельню.

Голос Панкрата, хотя и слабый, оказался достаточно громок, чтобы привлечь внимание Кати Лапушки и её подельников. Яркий луч света, ударивший по глазам стариков, снова вверг их в оцепенение. Но лишь на миг. Взмахнув руками и дико закричав, они одновременно бросились в дверь, едва не застряв ней. Выскочив на улицу, старики не устояли на ногах. Барахтаясь в снегу, взбиваемом пургой в плотные сугробы, и что-то выкрикивая в ночь, они ползли в разные стороны, то и дело пытаясь подняться, но снова бессильно падали и ползли дальше.

Красное пятно метнулось к двери вслед за стариками…

Вернувшись в молельню, Катя с фонарём в одной руке и серебряным крестом в другой отчеканила будто молотом по железу:

– Кнут! Валет! Уходим! Быстро!

Высветив Глорина с уже наполненной иконами сумкой, она швырнула сверху крест. Мельком взглянув на него, Валет понял всё.

– Ты что? Ты…

– Чего там не ладится, Валет? – Кнут вышел на свет из темноты молельни с очередной, средних размеров, иконой и наклонился к сумке.

Взяв крест за верхнюю перекладину, чтобы не мешал уложить икону, он вдруг отпрянул от сумки с перекошенным лицом. Крест с иконой глухо ударились о деревянный пол. Кнут медленно распрямился, держа перед собой руку и брезгливо перебирая четырьмя ставшими вдруг отвратительно липкими пальцами. Всем своим могучим корпусом подавшись в сторону Кати, он поднёс руку к свету.

Взревев, Кнут опустился прямо на сумку с награбленными иконами, уронил голову на грудь. Глорин с ненавистью смотрел на Лапушку и молчал.

– Шевелитесь! Я сказала, уходим!

Резкий, непривычно жёсткий голос Кати заставил Кнута через силу встать на ноги. Валет торопливо подобрал валявшиеся на полу крест с иконой, как попало сунул их в сумку и, сгоряча не почувствовав её тяжести, широкими шагами направился к почему-то вдруг ярко обозначившемуся дверному проёму.

Ветер стих. Метель улеглась рядом с неподвижно черневшими на снегу тулупами, хранившими последнее тепло стариковских тел. Выкатившаяся луна заливала окрестности ровным, но тоже неживым синюшным светом. Обойдя трупы стороной, бандиты чуть ли не бегом стали удаляться от места страшного преступления. У крайних домов их снова учуяла собака. На этот раз её было видно. Большая и косматая, она выпрыгнула из стоявших у палисадника саней с поднятыми вверх оглоблями. С хриплым лаем бросившись навстречу незнакомым людям, пёс вдруг остановился, сел на снег и, задрав голову, выпустил из глотки душераздирающий вой. Потом взвыл ещё и ещё… Громко, горестно, призывно, нагоняя оторопь на всякого, кто его слышал в этот час. А его слышали… И не только Катя Лапушка с Кнутом и Валетом.

Бандиты выбивались из сил. Разгорячённые, потные от страха и напряжения, Кнут и Валет тащили тяжёлую сумку с иконами, ухватив её за прочные лямки. Лапушка с трудом поспевала за ними, спотыкаясь о наметённые косицы снега. За всё время никто не проронил ни слова. Молча погрузились в машину, молча тронулись в обратный путь. Забыли и про радио. Застоявшийся, охочий до бездорожья «Хантер» с удовольствием прорывался через сугробы, обоими мостами заставляя работать свои широкие колёса, обутые в добротную зимнюю резину. Нигде ни разу не забуксовав, сходу проскочили вброд Каменку и, не сбавляя скорость, пересекли поперёк узкую, но длинную, вытянувшуюся километра на два вдоль реки деревню Кочкари. Дальше дорога снова пошла сквозь глухую ночную тайгу.

Зависшее в машине гнетущее безголосье стало невыносимо. Оно обволакивало и давило на грудь, на уши…

– Не судите меня строго, мальчики, – уже как всегда спокойный и ровный, немного нараспев, голос Кати сорвал удушливую пелену молчания. – Мы не воровали иконы, мы всего-навсего спасали культурные ценности. Они должны радовать цивилизованных людей, а не гнить в захолустных церквушках. Это же, прежде всего, произведения искусства, а потом уже ритуальные принадлежности. Разве не так? И нечего было этим старпёрам лезть под руку. Или вы предпочли бы увидеть перед собой весь скитский сброд? А я вот… – Лапушка на мгновение запнулась, – не захотела. И за решётку из-за них не хочу. Валя, ты хочешь за решётку? И Кнут тоже не хочет, я знаю. Правда ведь, Женечка?

Катя говорила и говорила, стараясь потоком слов заглушить непривычное для неё леденящее чувство страха.

– Заткнись, шмара, пока я тебя не урыл[29] прям здесь, – бесцеремонно оборвал Лапушку Кнут.

– Зачем так грубо, Женя? Это тебе не идёт. Нам ссориться ни к чему, мы теперь одной верёвочкой повязаны.

– Ты меня ещё тачковать[30] будешь?

Могучий корпус взбешённого Кнута как пружиной развернуло к сидевшей на заднем сиденье Кате. Он сгрёб в кулак её куртку у самого горла и тряхнул с такой силой, что девушка чуть было не закричала. Только впившись длинными ногтями в руку обидчика, Лапушка освободилась от его страшной хватки и скользнула в дальний угол сиденья.

– Валет, ты почему молчишь? – выкрикнула Катя, поправляя скомканную куртку. – Может, я и у тебя виновата?

Глорин не ответил. Он сосредоточенно вёл машину и, казалось, не обращал внимания на то, что происходит в салоне. А Кнут не унимался:

– Хочешь свою мокруху мне на шею повесить? – снова повернувшись к Лапушке и жутко ощерившись, спросил он. – Беспредельщица, тварь! Стариков она испугалась…

– А тебе их жалко, да? Как же! Беззащитные, безобидные! Да они у меня вот здесь сидят, все эти отжившие поползни, – прорвало Лапушку. Она провела большим пальцем по горлу, в упор глядя на Кнута. – Понял, Женечка? Ты не отворачивайся, не отворачивайся, если уж сам начал. И знай, что человек должен жить ровно столько, на сколько у него хватит сил работать и приносить пользу близким. А не путаться под ногами у молодых до ста лет. Старичьё ведь не живёт. Нет! Не живёт, пойми ты. Старичьё существует, мучается и другим нормально жить не даёт. Мне деда моего хватило под завязку, ни дна бы ему ни покрышки. Папочка сердобольный променял на него нашу с мамой любовь. Видите ли, грешно было сдать старикашку в дом престарелых при живом-то сыне. Люди осудят! Боженька накажет! Ну и что? Через полтора года дедон загнулся, а семьи-то уже и нет. Тю-тю! – Катя в изнеможении откинулась на спинку сиденья.

– Последний раз говорю тебе: заткнись! – Кнут снова угрожающе повернулся к Лапушке. – Всё, не трогай меня. Не трогай!.. – Он распахнул полы куртки и сдёрнул с головы вязаную спортивную шапку, вытер ею лицо и голову.

Глорин по-прежнему молчал. Ни слова больше не проронила и Лапушка. Кнут тоже затих. Уставший от борьбы с сугробами «Хантер» вскоре выбрался на широкую асфальтированную дорогу, которая вела к городу, и бойко покатил по ней, навёрстывая упущенное в тайге время. Горизонт впереди стал постепенно светлеть и наконец обозначился длинной полосой огней.

– Валет, у первого светофора останови, до дома я без вас доберусь. И всё, забудьте обо мне, если хотите спокойно жить. За башлями приеду завтра утром. Приготовь сполна. Это я тебе говорю, шмара. – Повернувшись к заднему сиденью, Кнут с презрением взглянул на притихшую Лапушку. Машина остановилась. – Пока, клюквенники хреновы!

С силой захлопнув дверь «Хантера», Кнут не оглядываясь зашагал к стоянке такси, на которой в ожидании припозднившихся пассажиров попыхивали выхлопами несколько легковушек.

Глава 2. Забытое дело

Старший следователь прокуратуры Запрудовского района Тимофей Кузьмич Репнин второй год был на пенсии. Среднего роста, плотный, с глубокими залысинами в когда-то курчавой, а теперь поредевшей и поседевшей шевелюре и пышными русыми усами. Небольшие, с прозеленью глаза отражали ум и проницательность их хозяина. Одевался Тимофей Кузьмич просто и в то же время строго, не допуская малейшей скованности одеждой, равно как и её неопрятности. Его любимое выражение «задницей чую» некоторые молодые следователи пытались ввести в свой лексикон, но ни у кого эта присказка не звучала так естественно, ни у кого она не гармонировала с произносимой фразой, как у Репнина.

Уступая заботливым увещеваниям жены, Тимофей Кузьмич всячески пытался приучить себя к мысли, что за сорок лет работы он заслужил законное право на отдых. Однако пока у него это не получалось. Во многом причиной тому был зять, капитан городского следственного отдела Александр Жаров, который постоянно держал его в курсе всех уголовных происшествий. Некоторые из них Тимофей Кузьмич оставлял без особого внимания, лишь изредка давая советы, в каком направлении лучше всего вести следствие, а иногда в нём по-настоящему вспыхивал прежний азарт и он с головой погружался на пару с зятем в расследование запутанного дела. Начальник следственного отдела полковник Игнатов знал об этом и всячески старался поддерживать инициативность старого друга.

Так получилось и на этот раз, когда Жаров рассказал Тимофею Кузьмичу о грабеже с двойным убийством в староверческом скиту. К великому неудовольствию жены, Глафиры Трофимовны, рьяно оберегавшей его покой и здоровье, Репнин забросил все домашние дела и заявил себя полноправным членом следственной бригады. Игнатов и Жаров были рады такому решению, тем более что несколько лет назад Тимофей Кузьмич расследовал в деревне Сосновка дело о хищении редчайшего фолианта, случайно обнаруженного школьниками в бывшем купеческом доме, – одного из сохранившихся до наших дней первопечатного экземпляра Острожской Библии[31]. Пока ещё слабую, эфемерную связь между тем давним делом и случившимся теперь в староверческом скиту Святое Поле преступлением усмотрел именно Репнин, хорошо помнивший весь ход расследования в Сосновке.

…Дом купца Подрядова был большой, двухэтажный, рубленный из толстой смоляной сосны. Второй век стоит – и хоть бы что ему! Время выкрасило его чернотой, не повредив при этом белила на оконных рамах. Ни углом нигде не просел, ни одно стекло в больших, украшенных резными наличниками окнах не треснуло. Крыша – как будто вчера крыта, её сероватая матовая оцинковка с годами, кажется, стала ещё прочнее, ещё неприступнее для непогоды. Огромный двор с многочисленными хозяйственными постройками, назначение которых не всякому сегодня понять, был когда-то обнесён мощным частоколом, большей частью сохранившимся в неплохом состоянии. Пустующий дом не был заколочен, как это обычно делается в деревнях. Но никто и никогда к нему не подходил, не говоря уже о том, чтобы заглянуть внутрь. Даже внук купца, Василий Гаврилович Подрядов, приезжая со строителями на реставрацию некогда возведённой дедом Троицкой церкви, не подходил к дому, а останавливался у знакомых стариков. Оберегала купеческое гнездо какая-то неведомая сила, что придавало дому особую таинственность. А чтобы кто поселился в нём – об этом сосновцы даже думать боялись. И разобрать его хотя бы на дрова ни у кого не поднималась рука. Так и стоял он – памятью о далёком и не самом плохом прошлом.

По словам старожилов Сосновки, дом пустовал с конца тридцатых годов. Добровольные помощники Репнина много и вдохновенно рассказывали о купеческой семье, всякий раз внося дополнительные подробности. Суть истории сводилась к тому, что купец первой гильдии Михаил Фёдорович Подрядов неожиданно пропал сразу после надругательства над деревенской церковью, выстроенной на его пожертвования и бывшей для купца не столько предметом гордости, сколько душевным утешением. Никто не знал, куда он исчез. Жена его с сыном Гаврюшей на руках поубивалась от горя да года через два, в зиму, сама уехала к родственникам то ли в оренбургские, то ли в сальские степи. Ни распоряжения никакого насчёт дома не оставила, ни поселиться в нём никого не благословила. И с собой ничего не взяла, только сундучок маленький в розвальни поставила да тулуп медвежий застелила. Проводили её честь по чести, но в дом никто зайти не осмелился – добро чужое, впрок без благословения не пойдёт.

Через какое-то время деревенский балагур – вездесущий дед Андрюха – распустил по Сосновке слух, будто бы в купеческом доме по ночам кто-то ходит со свечой: то на чердаке слуховое окно озарится, то на первом этаже окошко засветится. Проверить слова деда желающих не нашлось, а самому ему веры в деревне давно не было: напридумывает небылиц – и глазом не моргнёт. Но шептаться – шептались долго. Потом забыли… Правда, дед Андрюха, уже совсем древний, но по-прежнему неугомонный, и Репнину не преминул рассказать об этом. Тимофей Кузьмич со всей серьёзностью выслушал старика и даже из уважения к возрасту поблагодарил за информацию.

Однако куда больший интерес следователя вызвала записка, принесённая ему теми самыми школьниками, которые и нашли в подвале купеческого дома вместе со скелетом его хозяина Острожскую Библию. На клочке полуистлевшей бумаги Репнину с трудом удалось прочитать: «…не дожить. Коли Богу будет угодно, и сия записка попадёт в добрые руки, заклинаю вернуть в Сосновку в Троицкую церковь обретённые мною за много годов святые иконы числом до двадцати шести, кои мы с нашим батюшкой о. Николаем успели схоронить от антихристов у тайных староверов. О том с ними есть честная договорённость перед Святым Распят…»

– Где вы взяли эту записку? – спросил Тимофей Кузьмич у ребят, преисполненных гордости за свою причастность к расследованию преступления.

– Она была вложена под иконку, что лежала рядом с купеческим скелетом, – быстро ответила светловолосая, с большими и очень умными глазами девочка по имени Аня. – Её не сразу заметили, а потом вон Максик, – девочка показала взглядом на скромно стоявшего рядом подростка, – подобрал эту иконку. А потом мы хотели её почистить, вынули из рамки, а там вот эта записка и оказалась.

– Хорошо, что не выбросили, – с серьёзным видом проговорил Максим. – Она ведь вам пригодится?

– Вполне может быть, – ответил Репнин и положил записку в карман пиджака. – А кто кроме вас видел эту записку? Понимаете, ребятки, это очень важно.

– Никто, – за всех ответил третий из друзей, брат Ани Петька. – Мы её никому не показывали, только деду Семёну. Правда, тогда у него в гостях был дед Андрей. А так… Нет, больше никто о записке не знает.

– Поня-ятно, – неопределённо протянул следователь.

– Икона та у моего деда Семёна и сейчас стоит, – дополнил друга Максим. – У них с бабой Маней много всяких икон на полке в углу. Перед ними ещё лампадка горит всегда…

– Хорошо, вы молодцы. Скажите-ка теперь, – продолжил расспрос Тимофей Кузьмич, – кто ещё в эти дни гостил или продолжает гостить в Сосновке?

Из перечисленных ребятами гостей сосновских стариков Репнин проявил интерес только к двоим. При более тщательном рассмотрении один из них сразу выпал из списка подозреваемых, а вот второго взяли с поличным. Прознав о начавшемся следствии, он решил ночью сбежать из Сосновки. Дорога была одна – по гати через Сивкино болото. Здесь-то он и попал в руки оперативников, как всегда помогавших Тимофею Кузьмичу. Дорогой фолиант в целости и сохранности вернули законному наследнику – купеческому внуку, Василию Гавриловичу Подрядову, известному на всю область своей добродетельностью владельцу крупной строительной фирмы «Уралстройсервис». Через какое-то время он передал Острожскую Библию в краеведческий музей, а незадачливого похитителя взял на поруки и устроил на хорошую работу. На том дело закрыли.

И вот теперь, десять лет спустя, Тимофей Кузьмич вспомнил о переданной ему школьниками записке. Она наверняка должна была сохраниться в деле. Своими соображениями Репнин поделился с зятем:

– Ты, Шура, подними это дело и посмотри записку. Задницей чую, кто-то о ней ещё прознал, не иначе. Слушай… – Тимофей Кузьмич возбуждённо закрутил по привычке левый ус. – А что если кто-то из тех ребятишек?.. Да нет, не должно бы…

– Исключать ничего нельзя, Тимофей Кузьмич. Вы же сами меня всегда предупреждаете об этом. И правильно! Я обязательно прослежу житьё-бытьё тех школьников за последние десять лет.

– Проследи, Шура, проследи, – согласился Репнин. – Только пока молча. Всякое, понимаешь, может случиться, задницей чую. Наше дело такое…

Больше своими мыслями Тимофей Кузьмич не стал делиться ни с кем. Он не любил раньше времени выставлять появляющиеся версии на всеобщее обсуждение, а тем более вести их разработку, пока сам окончательно не уверится в реальности возникших предположений.

Глава 3. Встреча старых друзей

Звонок в дверь отвлёк художника-реставратора Павла Николаевича Кузнецова от компьютера, за которым он обрабатывал фотоснимок копии «Чёрного квадрата» Малевича, поступившей вчера в его мастерскую на реставрацию. Полотно в общем-то неплохо сохранилось для своего девяностолетнего возраста, но его владелец, молодой напористый обладатель дедова наследства, как он заявил при регистрации заказа, настаивал на необходимости косметического поновления. Причём срочно. Ну что ж – кто платит, тот и музыку заказывает.

Сунув ноги в поношенные тапочки, без которых для Павла Николаевича немыслимо было пребывание в домашних условиях, и на ходу заправляя рубашку в вылинявшие джинсы (в отличие от тапочек, мужской халат в этом доме с презрением отвергался как верх мещанства, с детства ненавистного), он заторопился в прихожую.

– Привет, старик! Не ждал? А я в вашем районе по случаю оказался, и дай, думаю, забегу. Давно не виделись.

– Здорово, Серж, проходи… Конечно, не ждал. Тебе и позвонить-то лень, а не то что объявиться собственной персоной. Снимай свои меха, проходи.

Чтобы не мешать другу раздеваться в крохотном коридорчике, Кузнецов вернулся в комнату, служившую и гостиной, и кабинетом одновременно, и с нетерпением стал ждать гостя.

– Ну наконец-то! Дай хоть поглядеть на тебя. Считай, с весны не виделись.

Сотрудник городской «вечёрки» Сергей Михайлович Шведов ни характером, ни внешностью не походил на своего друга – высокого, сухопарого художника Кузнецова, который, несмотря на недавно стукнувшую сорокапятку, оставался по-прежнему импульсивным жгучим брюнетом с едва пробивающейся сединкой на висках. Зато умеренная полнота, заметно поредевшая сивая шевелюра, подпираемая неброскими бакенбардами, и серебристая щётка аккуратно подстриженных усов на волевом лице придавали Шведову некоторую солидность. Говорил он просто, без манерности, громко, размеренно и чётко, по-уральски слегка поокивая. Жестикуляцией не злоупотреблял, но когда горячился при разговоре, то мог очень выразительно усиливать руками восприятие сказанного им самим или собеседником.

– А уже зима, скоро Новый год, Рождество. Представляешь, пятнадцатый год двадцать первого века. Боже, как летит время! Того и гляди состаримся мы с тобой, Паша! – потирая замёрзшие руки, Шведов обошёл коричневый прямоугольник журнального столика посередине комнаты, служивший Павлу Николаевичу рабочим местом. Остановился, разглядывая на мониторе «Чёрный квадрат».

– К реставрации готовишься?

– Да, приволок один чудак своё унаследованное сокровище. Хочет подновить и продать, скорее всего. Между прочим, неплохие деньги может получить.

– И получит. Не сомневайся. А ты хотя бы нормальную цену назначил за работу? Или как всегда, за «спаси Господи»?

– Нет, мне сейчас деньги во-от так нужны. – Павел Николаевич сделал характерный жест у подбородка. – И что ты думаешь? Даже не рядился!

– Крутой, видимо. Может, из князей каких-нибудь новоявленных? Их сейчас полно развелось: то князь, то граф… Куда ни плюнь – того и гляди в «их сиятельство» попадёшь. Чудно́, честное слово.

– Я, грешным делом, тоже так подумал. Полотно, конечно, не авторское, но копия превосходная, причём давняя, судя по кракелюрам[32]. А такие вещи, брат, по простым рукам не ходят. Да мне без разницы! Не в полицию же заявлять. Мы с тобой, Серж, этой правды-справедливости наискались за свою жизнь. И остались при своих. Впору аскать[33] начинать, чтобы концы с концами свести.

– Ну, старик, ты чего-то пресно заговорил. Гробовые, что ли, копишь? Так вроде рановато ещё, – громко рассмеялся Шведов.

– Типун тебе на язык! «Гробовые»! Летом мы с Верой решили автостопом на Кавказ махнуть. А что? Тряхнём стариной, похиппуем месячишко, как бывало. А то: «гробовые»! Тоже мне, придумал.

– Вот теперь я тебя узнаю, старина! Это по-нашему.

– Компанию не составишь? А то бы Лору за бока – да и вчетвером на обочину.

– Здесь я тебе не попутчик, старик. Заманчиво, романтично, от души рад за вас, но такой экстрим не по мне. Я же с вами, хиппарями, и раньше-то не тусовался, а уж Лора тем более. Ведь мы с тобой просто школьные, нет, детсадовские друзья, Паша. Закады-ы-ычные! Так или нет?

– Так оно, Серж, так. Хотя ты и ходил у нас во флавовых[34], но всё-таки подумай, порция адреналина не помешает. Особенно в нашем возрасте… Слушай, а чего мы стоим? Садись, я сейчас кофеёк изготовлю. В кои-то веки свиделись – и не посидеть, не поболтать? Так не бывает у друзей! Особенно закадычных.

Павел Николаевич скрылся на кухне. Шведов поудобнее уселся в продавленное, но облагороженное чистенькой шерстяной накидкой кресло, задумался. Встречи со старыми добрыми друзьями всегда погружали его в омут воспоминаний, а вместе с ними невольно наводили на разные мысли, в том числе и не совсем приятные.

Неторопливым взглядом Сергей Михайлович обвёл, казалось, до последней мелочи знакомую ему комнату. Всё та же полированная «стенка» – предел мечтаний каждой «совковой» семьи четверть века назад. Телевизор на тумбочке, диван и два кресла, одно из которых приняло его могучую стать. Журнальный стол с ноутбуком… Ну, его уже видел. Так, а это что-то новенькое. Прямо перед ним на стене были со вкусом разбросаны в изящных, тонкой работы рамочках добротные фотографии на тканевой основе – Гребенщикова, Цоя, Шевчука, Кинчева…

Не поленившись, Шведов встал из уютного кресла и вплотную подошёл к столь необычной портретной галерее. Всматриваясь в эти давно знакомые лица, ясно сознавая сущность объединяющего их начала, он с очевидностью понимал и то, почему эти фотографии занимают почти всю «красную» стену в квартире его друга – бывшего хиппи и фана[35] рока.

– Ага! С тобой мне всё ясно. – Павел Николаевич, бесцеремонно сдвинув ноутбук, поставил на журнальный стол поднос с ароматно парящей туркой, двумя симпатичными чашечками на блюдцах и тарелкой бутербродов с сыром. – Серж, давай подгребай, кофе ждать не любит… Вот бутерброд бери, не с икрой, конечно, но вполне съедобный.

Шведов с удовольствием сделал глоток горячего кофе и, прихватив бутерброд, вернулся к фотографиям. Павел Николаевич, повторив манипуляции друга, встал рядом.

– Как-то пришла мысль развернуть наше прошлое на видном месте. В альбом когда ещё заглянешь, да и по отдельности эти фотографии совсем не то…

– А ну-ка, колись, старик: откуда у тебя эта картинка? – Шведов поднёс руку с остатком бутерброда к их коллективному снимку середины восьмидесятых или чуть позже. – У меня такой нет…

– Разве? Так я тебе сделаю!

– Ловлю на слове… – Шведов одной рукой крепко обнял друга за плечи. – А скажи мне, где сейчас обитает Костя Гром? Он ведь тоже хипповал с вами. Или нет?

– Ну как же! Это был наш пипл[36], рокер до мозга костей. Ты забыл, что ли? Вот же он стоит, с гитарой. – Павел Николаевич осторожно прикоснулся ногтем указательного пальца к изображению волосатой, экстравагантно одетой и широко улыбающейся личности с гитарой на плече. – Это и есть Костя Громов. Сейчас он отец Константин, в Пригожинском районе служит, на Сосновском приходе.

– Да? А я и не знал. – Шведов достал из кармана пиджака очки, чтобы лучше рассмотреть застывшее мгновение безвозвратно улетевшей молодости. – Интересно встретиться бы, поговорить. Чудно́ как-то: хиппи – и поп! Да ещё рокер вдобавок.

– Ничего странного, Серж. У каждого человека свой путь к Богу, если человек этот путь находит, конечно.

– Пожалуй, ты прав…

Шведов молча вернулся в облюбованное кресло, только придвинул его поближе к столу, закурил. Павел Николаевич разместился напротив, избрав в качестве седалища старый пуфик, служивший ему за работой на компьютере вместо стула. Остававшийся в турке кофе остывал, забытые бутерброды подсыхали.

– Считай, уже больше двадцати лет, как развалили Советский Союз, а ведь ничего не меняется, – продолжил прерванный разговор Кузнецов. – Хоть ты наизнанку вывернись! Как держали нас в совке за быдло, так и по сей день держат. Свобода слова? Демократия? Плюрализм мнений? Да туфта всё это, чистейшая профанация. На молодёжь – ноль внимания. Пей, колись, развратничай и… убивай. Ведь что только одно телевидение творит! Это же кошмар, преступление в чистом виде… А правительство молчит! А депутаты молчат! Какие-то партии снова появились – и они молчат! Слава Богу, что ещё среди священников находятся люди, пытающиеся на равных говорить с молодёжью. Хотя бы уж они помогали выбираться ребятишкам из трясины, куда их упорно загоняют наши «благодетели». Пусть не всем, частичке какой-то, но и то хорошо. Как нам, хиппанам, в своё время помогали верующие. Не забыл?

– Согласен, нам помогали. А мы кому помогли? Что мы доброго сделали? И вообще, старик, ради чего мы с тобой лезли на рожон в молодости? Протест ради протеста? Или… – Шведов снова поднялся с кресла и настежь открыл балконную дверь. – Накурил я у тебя, пусть проветривается до Вериного прихода.

– Проветрится, она ещё не скоро с работы вернётся. Ты сядь, сядь. Давай ещё по кофе, я мигом сварганю. И больно-то не тормошись, зачем зря нервы напрягать? А может, дринкнем[37] по маленькой? У меня есть хорошее питьё, рукодельное. Я сейчас…

Не дожидаясь согласия и не сомневаясь во вкусах друга, Кузнецов проворно пополнил скудную сервировку стола запотевшей после холодильника бутылкой и толстостенными гранёными стограммовиками, чудом сохранившимися у него с незапамятных времён. Выпили не чокаясь. Холодный крепкий настой приятно обжёг пищевод, оставив во рту мягкий привкус разнотравья.

– Вы раньше вроде бы вермут да портвейн обожали, – подколол друга Шведов, напоминая ему хипповское прошлое, при этом с аппетитом жуя бутерброд.

– А-а, что под руку подвернётся – вермут ли, портвейн… На безрыбье и рак рыба. Но это тогда. Сейчас вино в магазине покупать опасно – загнёшься и даже не узнаешь от чего. Поэтому я давно рукодельничаю. Мне много не надо, а так, для случая всегда имеется и с гарантией качества. Ещё?..

– Нет, старик, ты же знаешь – я перебор не люблю. Давай лучше кофе повторим.

На кухню пошли вместе. Не хотелось прерывать задевший за живое разговор. Пока Павел Николаевич возился с туркой, Шведов курил в открытую форточку и продолжал рассуждать:

– …Вот ты сам говоришь, старик, что ничего вокруг не меняется. В лучшую сторону, конечно. Обидно, если задуматься. Меня в восьмидесятых чуть в психушку не упекли за мою писанину, на тебя как на придурка волосатого смотрели. А ведь мы протестовали, пусть каждый по-своему, и всё-таки протестовали… ради торжества справедливости. Патетика, но это так! Лезли на рожон, не задумываясь о последствиях. Дуроломы! Донкихоты! Выходит, за что мы с тобой боролись, на то и напоролись? – Шведов глубоко затянулся и выпустил в форточку облако серо-сизого дыма.

– Так об этом ещё мой дед Степан говорил, – засмеялся Павел Николаевич, – когда понял, кого они привели к власти в семнадцатом году. Простой народ в России ни при какой власти нормальной жизни не видел. Но дуроломили мы с тобой, Серж, всё-таки не напрасно…

Сергей Михайлович с удивлением и любопытством посмотрел на друга.

– Ты задумывался когда-нибудь над тем, что всегда объединяло и по сей день, кстати сказать, объединяет протестующих против произвола, несправедливости, ханжества, ну и прочего бардака? – спросил Кузнецов, осторожно сняв с огня турку. – Идём в комнату, что нам здесь тесниться. Была бы кухня нормальная…

– …Искание! – на ходу ответил Сергей Михайлович.

– Вот именно, Серж. Искание. – Разлив кофе по чашкам, Павел Николаевич снова примостился на пуфике. – Искание воображаемого идеала, а ещё – Истины. Той единственной, непреложной Истины, которая удовлетворяла бы представлениям ищущего об идеале. Понятно выражаюсь?

– Валяй дальше, не отвлекайся…

Выпитая рюмка домашней настойки и аромат арабики вернули Шведову благостное настроение. Он не спеша смаковал кофе и внимательно слушал друга, чистосердечная философия которого освежала в памяти, казалось, безвозвратно забытые страницы их бурной молодости.

Ходили в один детский сад, учились в одном классе… А потом как-то так получилось, что на несколько лет потеряли друг друга из виду. Встретились они на хипповской тусовке в начале лета восемьдесят пятого года. Это было время, когда в горемычной России, больше известной тогда миру как Советский Союз или Страна Советов, начиналась эпоха пафосного словоблудия новоиспечённого генсека-демократа. Но пока его страстные призывы к какой-то мифической перестройке без особого ускорения добирались до провинции, корреспонденту «молодёжки» Сергею Шведову поручили подготовить разгромный материал об «отбросах советского общества, поклоняющихся западной, враждебной субкультуре» – о хиппи и рокерах. Молодой журналист понятия не имел ни о тех, ни о других. И когда он впервые появился в сквере Пушкина на их так называемой тусовке, ему едва не стало дурно. Разнополая, косматая, чудовищно одетая публика сидела, лежала, ходила, стояла… Одни, изображая подобие шаманского танца, неистово прыгали, издавали какие-то странные звуки; другие, молча заламывая руки, извивались всем телом в такт ревущей из облупленных усилителей музыки…

Зайдя со стороны, Сергей споткнулся о кабель, идущий к щитку управления ночным подсветом небольшого фонтана, вокруг которого и проходила тусовка. У электрощитка стояли два милиционера, время от времени что-то выкрикивая в мегафон. «Кто вас здесь услышит?» – усмехнулся Сергей. Три волосатых парня и одна, судя по голосу, девица были, как потом он узнал, рок-группой «Чиф». Они пели очень эмоционально, если не сказать надрывно. Но сколько Сергей ни прислушивался, ни слова понять не удалось. «Они что, не по-русски поют?» – решился он спросить у неожиданно выскочившего к нему из толпы длинного худого парня с давно нечёсаными, свалявшимися патлами до плеч, в разодранных на коленках джинсах и яркой, пёстрой рубашке навыпуск. На шее у него висело крупное, вишнёвого цвета ожерелье, а запястья были унизаны непонятно из чего вырезанными или сплетёнными странными украшениями. «Ты чо, мажор[38]? Ты мажор или пипл? Послушай, какой у них драйв! Я на них давно завис, лабухи[39] клёвые…» Сергей вытаращил глаза и молчал… Он узнал своего друга – Пашку Кузнецова!

Неожиданно для себя Сергей Михайлович громко, от души расхохотался.

– И что я такого сказал? – с лёгкой обидой в голосе удивлённо спросил Кузнецов. – Чем я так тебя насмешил, Серж?

– Да ничем, старик. Я просто вспомнил первую встречу с тобой на вашей тусовке, первый наш трындёж[40]. – Продолжая заразительно смеяться, Шведов подошёл к другу и обнял его.

– Неужели? – Павел Николаевич сразу оживился.

– Ну конечно, пипл!

Тут уже неудержимый смех одолел и Кузнецова. Он ловко вывернулся из рук Шведова и подошёл к книжной секции в «стенке».

– У меня, Серж, хранятся все твои статьи, начиная с той, которую мы писали вместе четверть века назад. Вот, посмотри…

Шведов даже подозревать не мог, что Павел Николаевич так трепетно относится к его скромному журналистскому труду, ценит и дорожит им. Придвинув к себе скоросшиватель, он стал осторожно листать пожелтевшие газетные вырезки. Многих материалов не сохранилось даже в его личном архиве, о некоторых он уже и забыл…

– Подожди, – не выдержал Кузнецов, – дай я найду, а потом смотри, сколько хочешь. – Отмерив на глаз хорошо, видимо, известную ему толщину подшивки, он открыл свёрнутый в два сгиба газетный лист. – Вот, пожалуйста. Читай!

Это была третья страница «молодёжки» за 25 сентября 1985 года, которую полностью занимала статья под крупным заголовком «Музыка блуждающей души». В центре была фотография Кузнецова, в то время ещё Кузи Маляра, во всей красе хиппового прикида[41], с гитарой в руках. Авторство значилось над заголовком: Сергей Шведов, наш специальный корреспондент. А строчкой ниже – Пипл Кузя.

От их встречи в сквере Пушкина до выхода написанного в соавторстве материала прошло почти четыре месяца. Этого времени хватило, чтобы «мажор» Шведов стал чуть ли не фаном рока, разглядевшим, осознанно пропустившим сквозь себя самую суть внутреннего состояния этих гонимых и презираемых «детей цветов и любви» – хиппи. Нет, он не сменил свои брюки на затёртые, рваные джинсы, не обзавёлся хайром[42] до плеч, не украсил себя фенечками[43]… Но за это время Шведов успел понять, что в душе он тот же бунтовщик, такой же искатель Истины, как и Кузя Маляр. Только привлечь внимание властей предержащих к проблемам задыхающегося в идеологической удавке общества ему дано не внешним видом, не надрывным хрипом под гитару, а печатным словом. А ещё тех четырёх месяцев оказалось вполне достаточно, чтобы аккорды рока ещё крепче, на всю оставшуюся жизнь связали узами дружбы «мажора» и «пипла».

При виде старой газеты Шведов не на шутку разволновался. Он кое-как нашёл свои очки и медленно поплыл по морю букв, которое когда-то своим девятым валом в мгновение ока смыло из «молодёжки» и её редактора, и журналиста-дебютанта… Какой была эта буря и куда забросила она тех, кто осмелился противиться её сатанинскому напору, – лучше не вспоминать. Строчки, написанные его молодым, бескомпромиссным, правда, иногда чересчур брызгающим чернилами, а местами оставляющим досадные кляксы пером, оказались снарядом камикадзе, ударившим в непробиваемую броню цели. Но Шведов никогда не жалел об этом.

Он снял очки и, подперев голову рукой с дымящей сигаретой, глубоко задумался. Павел Николаевич тоже молчал и отрешённо смотрел на монитор ноутбука. Ни тот, ни другой не заметили, как в комнату вошёл Кузнецов-младший – Глеб. Он тихо пробрался к окну и встал, скрестив руки на груди, под открытой форточкой. Глеб не любил запах табачного дыма, которым Сергей Михайлович, казалось, пропитал уже всю квартиру, и не понимал смысла в курении. Но его настолько заинтересовало философствование старых друзей, свободно проникавшее через неплотно прикрытую дверь в его комнату, что он даже отложил подготовку к скорой защите своего инженерного диплома.

– Какой отсюда следует вывод? – чистый, приятный, с лёгкой иронией голос Глеба по-свойски вклинился в рассуждения Сергея Михайловича.

– А какой вывод сделал бы ты, старик, если уж слышал наш разговор? – Шведов охотно повернулся к Глебу, ничуть не удивившись его внезапному появлению.

Павел Николаевич тоже выжидающе посмотрел на сына. Он любил Глеба всем своим сердцем, по-мужски, без демонстративной опеки и сентиментальности. Такое хорошее русское имя этот рослый, симпатичный начинающий рокер получил в конце восьмидесятых по его настоянию в противовес всяким там Стасикам, Гарикам, Виталикам, Деникам… Вера не противилась, поскольку они оба ни в чём не хотели следовать традициям окружающей их ненавистной обыденщины. Даже в имени ребёнка. Впрочем, и Шведов на той же волне назвал свою дочь не какой-нибудь Жанной-Снежаной, а просто – Татьяна. Как у Пушкина…

– По мне, так человек волен в выборе жизненного пути. Ведь недаром говорят: каждому своё. Что в результате?.. Ну, это уже бесконечная философия, здесь я – пас. А вот что касается рока, то вы правильно сказали, Сергей Михайлович, что рок – это состояние души исполнителя и слушателя. Но, в первую очередь, исполнителя. Это особая музыка. У неё есть живительное начало.

– Э-э, Глеб, сейчас рок уже не тот, что был в наше время. Мягче он стал, покладистее. Скандализма в нём мало, искристости, динамики, если хочешь. Разве не так? Ты же сам будущий рок-музыкант… Впрочем, а есть ли у рока будущее?

– Ну вы даёте, Сергей Михайлович! Конечно, есть! Разве нынешняя Россия чем-то отличается от вашего Совка? Я имею в виду здоровье общества, его положение на фоне безнаказанно жирующих нуворишей. Социальный конфликт налицо, значит, и петь нам есть о чём. Рок будет жить до тех пор, пока не вскроется этот конфликтный нарыв. Вы посмотрите, сколько у нас в стране рок-групп и в столицах, и в провинции. Конечно, о них мало кто знает, их не раскручивают как попсарей. А ведь только в нашем городе пять групп! И мы не хотим быть быдлом, частью безмолвного, забитого стада. И не будем!

Шведов, не ожидавший от Глеба такой напористости, молча встретился взглядом с удовлетворённо улыбающимся Павлом Николаевичем. По теме социальной подпитки, вдохновляющей рокеров, в душе он был полностью на стороне Кузнецова-младшего. Но с некоторых пор его смущала насколько интересная, настолько и спорная позиция болгарского священника Божидара Главева, бывшего известного рок-музыканта. В одном из своих интервью, на которое Шведов натолкнулся в совершенно случайно попавшемся ему журнале, отец Божидар заявил, что рок лишь вскрывает существующие проблемы, но не предлагает их решения.

– Всё правильно ты говоришь, Глеб, только не пыли. Один умный человек, кстати, бывший крутой рокер, считает, что рок совершенно недостаточен для полноценного развития современного человека, он не даёт того, что ты ищешь, не выводит на путь к Истине.

Павел Николаевич удивлённо посмотрел на друга, ничего не понимая.

– А-а, это вы где-то начитались попа-болгарина. Знаю, знаю такого… Главев, кажется, его фамилия. Он в Интере на многих форумах споры затевает. Между прочим, этот самый Божидар от рока не открещивается напрочь, хотя всякой ерунды в его адрес наговаривает достаточно. Ну, это его проблемы. – Глеб возбуждённо взъерошил волосы обеими руками и сел в кресло напротив Шведова. – Согласен, ваш рок был жёстче, прямолинейнее. Но ведь рок – это всего лишь музыкальный стиль, образованный семью звуками, как и любая другая мелодия. А извлекают-то звуки люди, они же и собирают их в аккорды, задают им силу, громкость… Меняются люди – меняется музыка. И что ни говорите, Сергей Михайлович, а в отличие от попсы рок даже сегодня будоражит, заставляет постоянно чувствовать неудовлетворённость собой, окружающим нас беспределом, искать выход из него. Может быть, как раз с помощью той самой Истины, о которой вы здесь рассуждаете. Это я по себе знаю…

– Ну, а со своей Истиной ты определился, ты её видишь? – Шведов, закинув ногу на ногу, сцепил в замок на коленке руки и приготовился к продолжению увлекательных рассуждений о роке и его значении в поиске Истины, так неожиданно спровоцированных старым газетным материалом.

– Конечно! Моя Истина – Танюха! – Глеб рывком поднялся из кресла, лукаво ухмыльнулся и, заложив руки в задние карманы джинсовых брюк, вразвалочку вернулся в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь.

– Вот оболтус, никакой серьёзности, – для пущей важности проворчал Павел Николаевич, взглянув на Шведова.

– Какую тебе серьёзность надо, старик? Любят они друг друга – и слава Богу! По-моему, это очень даже серьёзно. Во всяком случае, со стороны Татьяны.

– Глеб тоже не вертопрах, ты его знаешь. А Танюшка, наверное, и есть его первый шаг к Истине. Как ты думаешь?

– А что их обоих ведёт к ней? – вопросом на вопрос ответил Шведов. – Музыка, Паша, музыка. Рок! Недаром Глеб за него горой стоит. Ведь надо же: «…мы не хотим быть быдлом, частью безмолвного забитого стада. И не будем!» Молодец парень! И ведь добавить-то больше нечего…

– Честно сказать, Серж, я не замечал, чтобы и твоя дочь увлекалась роком.

– Удивил! Кого ты вообще замечаешь, сутками просиживая в своей мастерской? Ты скоро и меня-то замечать не будешь. Татьяна не отпетый фан, конечно, но разбирается в роке неплохо. Так у меня и Лора не кричит, что жить не может без рока. Однако обе они, когда есть свободное время, с удовольствием слушают и рокерскую классику, и современные группы. Разумеется, не всё подряд, но Шевчука с Кинчевым, Гребенщикова, Цоя обожают, как и я, между прочим. Ещё Диму Ревякина не стыдно послушать, Толю Вишнякова… Так что, мы форму не теряем, старик. Глеб тому свидетель.

– Ладно, ладно… С вами мне всё ясно, я сейчас о другом. Ведь если подумать, то по Своей мудрости Господь всё-таки оставил людям после Вавилонского столпотворения один язык, понятный всем.

– Язык музыки, ты хочешь сказать?

– Именно! Хотя и всем понятным языком можно по-разному говорить об одних и тех же вещах. Глеб здесь совершенно прав. Рок – он заставляет думать, почему ты именно в этой тусовке, с этими людьми, а не с какими-то другими. Не помню, где Юра Шевчук сказал, что попсу волнует проблема «спать или не спать», а рокеров «быть или не быть». Вот, Серж, и выбирай, по чьему совету искать свою Истину, по какой дороге двигаться к ней.

– Но мы-то с тобой эту дорогу давно выбрали и, кажется, не ошиблись. И дети наши на попсульку не западают. Только до Истины нам ещё ой-ёй-ёй как далеко! Между прочим, Татьяна, наверное, быстрее всех нас дойдёт до своей Истины. Она у меня старается не пропускать даже воскресные службы в церкви, не говоря уж о праздниках. Нам с Лорой перед ней стыдно порой становится. Да у неё ведь и специализация в университете богословская.

– Нет, Глеб пока не такой.

– Ничего, Танюшка его выправит. – Сергей Михайлович рассмеялся. – А вот нам бы с Костей Громом встретиться. Вспомнили отца Божидара, и у меня руки зачесались взять интервьюшку у нашего батюшки-хиппи-рокера. Глядя на тебя, Паша, я давно сделал вывод, что бывших ни хиппарей, ни рокеров не бывает. Интересно, как Костя шёл к своей Истине? Раззадорил ты меня сегодня своей подшивкой. А вообще-то, спасибо тебе, старик. Уважил…

– Мне с Костей тоже увидеться хочется. Давай, Серж, махнём к нему на Рождество! Заберём Лору, Веру – и в Сосновку. Здесь же рядом. Ты как?

– Что за вопрос? Только его предупредить, наверное, надо?

– Зачем? Заявимся в качестве рождественского подарка. Он только рад будет, это я тебе точно говорю.

…Недолог зимний день. За окном уже стало смеркаться, когда в комнате снова появился Глеб. Он был одет в тёплую куртку, собирался уходить. В руках держал футляр с отцовской гитарой: она у них до сих пор была одна на двоих.

– Честь имею, господа! – Глеб театрально поднял руку в знак прощания.

– Ну и куда ты на ночь глядя? – прервав разговор с другом, Кузнецов выдавил из себя всю строгость, на какую был способен по отношению к сыну.

– Пап, ты же знаешь – в Запрудовку, на репетицию. Зачем лишние вопросы? Маме я позвонил. Не волнуйтесь. Сергей Михайлович, Танюхе привет!

– Спасибо, обязательно передам. Ты Глеб, действительно, осторожнее по ночам-то. Теперь какой только урлы[44] нет на улице.

– Да я же не один. Сейчас зайду за нашими. Вызовем такси – и вся недолга. – Приятная белозубая улыбка Глеба действовала всегда обезоруживающе. И всегда безотказно. Особенно при общении с родителями. – Обратно тем же макаром. Так что всё будет о’кей…

– Чтобы каждый час отзванивался! Слышишь?

– Слышу, папочка, слы-ы-ышу…

Щёлкнул дверной замок, и на какое-то время в квартире Кузнецовых наступила тишина. Друзья смотрели друг на друга и молчали. Вдруг на их лицах снова начали непроизвольно расползаться улыбки, вызванные воспоминаниями о хиппово-рокерской молодости.

Шведов встал и тоже стал прощаться.

– И мне пора скипать[45], пипл, время уже позднее.

Павел Николаевич не удерживал, зная, что напрасно. Понимающе улыбнувшись, он крепко обнял друга и долго ещё стоял у открытой двери, пока каблуки Шведова стучали по лестничному маршу.

Лёгкий морозец бодрил, поддерживая отличное настроение после встречи с другом. До трамвайной остановки было метров триста, и Шведов не спеша направился в её сторону. Одно за другим в домах загорались окна. Ему с детства нравилось наблюдать за этим забавным проявлением жизни. Увлёкшись, он едва не разминулся с возвращавшейся с работы Верой – женой Кузнецова.

– Не проходите мимо, Сергей Михайлович!

Шведов сразу узнал ровный, с лёгкой картавинкой голос. Быстро оглянувшись, он в двух шагах увидел приветливо улыбающуюся моложавую женщину с небольшой сумкой через плечо.

– Верочка! Здравствуй, дорогая! – Сергей Михайлович быстро подошёл и, как всегда, поцеловал Веру в щёку. – Как же это я тебя не заметил? – виновато улыбаясь, проговорил он.

– Привет, Серёжа! Ты же вечно смотришь по сторонам, вот и не заметил, – засмеялась Вера. – У нас был?

– Да, весь день проболтали с Пашкой. Сколько уже не виделись!

– И не говори. Не жизнь, а одна суета какая-то бестолковая. Как Лора? Танюша изредка забегает к нам, а вот вам с Лорой – выговор.

– Позвольте, Вера Георгиевна, отрикошетить его в ваш адрес…

Оба рассмеялись взаимной виноватости.

– У Лоры пока всё нормально. Так в своей филармонии и работает. А я пишу, пишу и пишу… Который раз до тошноты уже. А куда денешься? Больше ничего не умею, а до пенсии ещё как медному котелку, сама знаешь. Вспоминали сегодня с Пашей нашу молодость. Оказывается, куда-то стремились, радовались чему-то, кипели, хотя своим же паром и обжигались. Но всё равно хорошо было!

– Это уж точно, Серёжа. Тогда мы жили, а сейчас существуем. Ну да ладно, на всё воля Божья. Давай поворачивай оглобли. Чайку попьём, музыку послушаем…

– Спасибо, Верочка, это уж как-нибудь в другой раз. Мы с твоим благоверным, между прочим, придумали, как будем встречать Рождество. Так что скоро свидимся.

– Да уж, чего путного от вас не дождёшься, а на выдумку вы горазды, – добродушно улыбнулась Вера. – Тогда до скорого, Серёжа. Большущий привет Лоре!

– Обязательно передам! – помахав Вере рукой, Шведов зашагал к остановке, наметившейся вдали светом яркого фонаря.

Глава 4. Первая зацепка

Через настежь открытую форточку морозный воздух с трудом освежал прокуренный кабинет начальника следственного отдела полковника юстиции Дмитрия Петровича Игнатова, с утра не находившего себе места. Конец года, а грабёж профессора и убийство староверов в Святом Поле обещали повиснуть безнадёжными «глухарями». Грабёж и грабёж с двойным убийством… И это за какой-то месяц! Такого в его отделе не было уже давно. С профессором Свиридовым более-менее ясно: сам впустил по интеллигентской доверчивости бандитов. Не успел слова сказать – сняли со стены «Чёрный квадрат» и скрылись. С перепугу старик даже не разглядел своих посетителей. Двое – и всё. Один повыше, другой пониже… Вот и лови ветер в поле! Ясно, что была наводка. Но кто? Следователь Жаров занимается, да зацепок пока никаких. Со староверами и того хуже. Там бандитов вообще никто не видел. Одно известно: два трупа и ограбленная молельня – унесли восемнадцать деревянных и медных икон, прихватив вдобавок какой-то редкий серебряный крест. Начальство шкуру спустит за эти «глухари», а что делать?..

Дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет почти вбежал капитан Жаров, ещё молодой, но самый продуктивный сыскарь в отделе Игнатова. Правда, на общественно-семейных началах помогает ему тесть – отставной старший следователь Запрудовской районной прокуратуры Тимофей Кузьмич Репнин. Ну и хорошо, пусть помогает, учит сыскному ремеслу! Лишь бы раскрываемость была высокой, начальству ведь только показатели и нужны, а там, кто кому помогает – дело пятое.

– Разрешите, Дмитрий Петрович?

– Так ты уже вошёл…

– Здравия желаю!

– Здравствуй. Что случилось, Саша? Чего такой взъерошенный?

– Только что звонил участковый из Сосновки, ну, старший лейтенант Сухов. Помните? Туда приехал дедок из Святого Поля. Привёз, говорит, в подарок тамошнему священнику какую-то старинную икону, что обронили бандиты во время грабежа молельни. Надо бы наведаться в посёлок, порасспросить старика хорошенько. Может, что и проклюнется. Всё равно с нас не слезут за эту «мокроту».

– Поезжай немедленно! Из оперативников возьми с собой майора Кротова, и поезжайте. Да, а Тимофей Кузьмич в курсе? – Игнатов втайне от руководства давно уже считал Репнина сотрудником своего отдела.

– Конечно, в курсе!

– Ну, давай тогда, не трать время зря.

– Слушаюсь, Дмитрий Петрович!

…Полковник Игнатов уже безоглядно хватался за любую возможность продвинуть следствие по этому сложному делу. Ладно бы там иконы, так ведь ещё убийство! А «мокроту», как известно, начальство держит на особом контроле. Интуиция подсказывала Дмитрию Петровичу, что и «Чёрный квадрат», и староверческая молельня, и прежние антикварные «глухари» – работа одних и тех же рук.

Безжалостно теребя пуговицу кителя, как будто она была в чём-то виновата, полковник угрюмо шагал по кабинету. Он уже не сомневался, что в городе появился крупный «искусствовед». Летом из областного музея снова пытались выкрасть Острожскую Библию, найденную лет десять назад в Сосновке школьниками. А ведь цена той книжечки не всем известна, только профессионалам. Жалко, вспугнули тогда музейщики вора своей несговорчивостью, не удалось выйти на его след. Потом ограбили самую старую в городе и особенно почитаемую православными верующими Богородичную церковь. Правда, дело быстро закрыли, сочтя его внутриконфессиональным, но факт остаётся фактом – действует дерзкий и знающий толк в церковном антиквариате преступник. Или преступники? Местные или залётные? Кому, по каким каналам сбывается краденое?.. Одни только вопросы. А Игнатова интересовали ответы и ещё раз ответы, которых у него пока не было.

…Жаров с Кротовым и Тимофеем Кузьмичом Репниным успели в Сосновку вовремя. Гость отца Константина, напившись чаю с земляничным вареньем, которое горазда была варить матушка Пелагия, собирался возвращаться домой. Начальник стройки уже прислал машину, чтобы с комфортом доставить старовера в родной скит.

– …Как дело-то было, – с удовольствием усевшись за вновь накрытый попадьёй стол, Никанор Карпович, так звали гостя отца Константина, неспешно повёл свой сказ. – Утресь того дни, слышь ты, выхожу я из избы снег размести маненько, а уж моя Груня с распластанными руками бегёт от шабра[46] нашенского, Микиты, да орёт о всю мочь, мол, забили, забили Архипушку с Панкратом. И молельню нашу, слышь ты, супостаты подчистую ограбили, опоганили святое место… Пока я туды-сюды, и народ уж собралси. Побёгли мы к молельне. Дверь нараспашку, поп наш Архип валяется, родимый, ничком. Малахай в стороне, а головушка-то размочкалена[47], как быдто бы поленом вдарили горемычного. Малость в стороне, слышь ты, Панкрат убиенный. Так и валяются. – Дед Никанор старчески шмыгнул, рукой вытер нос, набожно перекрестился и задумался.

– Испейте чайку, гости дорогие, – улучив удобную минуту, пригласила всех к столу хлебосольная матушка Пелагия. – Вот вареньице вам, бублики. Ешьте на здоровье да разговоры разговаривайте, а я по своим делам побегу. Батюшка, угощай добрых людей, чего сидишь как не свой.

Разомлевший от тепла чистенькой, уютной комнаты и выпитого ещё до приезда следователей чая дед Никанор не преминул воспользоваться предложением попадьи и снова налил себе крепкого, душистого напитка из диковинного для него электрочайника с подсветом.

– Слышь ты, сынок, – продолжал он, обращаясь к далеко немолодому Репнину, приняв, наверное, его за главного, – мы по привычке скрадом[48] живём. Не жалаем лишний раз якшаться с ненашенскими. Правда, о летню пору изредка детки кой к кому наведываются, внучатки. Зовут с собой, лают нас грешных. Но мы уж соборно порешили в своём скиту доживать. Только одна Матрёна Лушникова и ушла к дщери своей. Уж поболе десятка годков будет, как ушла. Померла топерь, поди. Царствие ей Небесное! Да ишо из Кочкарей наезжают торговы люди. Не шибко часто – по лету да в морозы, коли путя стойки. А ваших, то бишь сосновских-то, слышь ты, я отродясь не видал, окромя чудноватого купца Михайлы. Он к нам в скит иконы каки-то на сохран привозил. Ну, я ишо о ту пору мало́й был. Да ишо Ивашку Карнаухова знаю. Он в последни лета нет-нет и нагрянет к нам на лошади. Его дед, слышь ты, в нашем скиту всю жисть прожил. Видать, Ивашку-то на старости тоже к нам потянуло. Посидим, быват, побалясничаем[49]. Вот и ноне, слышь ты, он доставил меня к вашему попу. Беда! Дорога никудышна. Потому и в городу Сосновском я николи не бывал. Впервой я туточки, слышь ты, а и то по нужде…

Дед Никанор со вкусом отхлебнул чай, запивая едва слизнутое с ложечки варенье. Репнин внимательно слушал старика, но пока ничего полезного для себя из его рассказа не извлёк. То, что Иван Макарович Карнаухов иногда наезжал в Святое Поле, ни для кого из сосновских не было секретом. Однако упоминание Ивашки Карнаухова интуитивно насторожило Тимофея Кузьмича. Но сразу вспомнить, с чем это имя может быть связано, ему не удалось. Да и продолжающийся разговор со стариком Никанором был сейчас куда интереснее и важнее.

– Никанор Карпович, а что за нужда привела вас в Сосновку? – как бы между прочим спросил Репнин, тоже сделав глоток из чашки.

– Нужда, слышь ты, сынок. Нужда велика… Коли́[50] супостаты-то грабили нашу молельню, обронили они впопыхах больно дорогую для нас Казанску икону Пречистой Девы Марии Матери Божией. Старинна икона, намолена, чудотворна. Покудова часовенка наша на святом ключе не распалась от гнилости, иконка энта в ней и стояла. Пособляла при болестях разных, слышь ты, зело-о[51] пособляла. И водица в ключе целебной была. Знамо дело, подобрали мы утерю-то супостатскую, а куды деть её – неведомо. В молельню не вернёшь – опоганена она топерь. В избу себе, слышь ты, обчественное тоже не возьмёшь – грех большой. Вот и наметили сообча сосновскому попу ту иконку преподнесть. Церковь-то у вас больно лепотна, Богородице тута в самый раз станет. Конешно, нам бы её в Кочкари жалательней отдать было, так тамо и церкви-то нету.

– Где вы подобрали икону, Никанор Карпович?

– В снегу, слышь ты, иконка-то и валялась. Лицом в небушко запрокинута была. Саженях в трёх, може, чуток поболе от молельни-то и валялась. Не далась, слышь ты, супостатам! Чудотворная! Ладно, усмотрели, стоптать её никого не угораздило. Айто было б делов! Мы, как подобрали её, так к ключу сразу и приставили, на брёвешко…

«Как же я не заметил икону? – укорил себя Жаров, слушая старика. – Ведь подходил к роднику, осматривал его. Иэх, тоже мне, Шерлок Холмс!»

– В полицию о случившейся беде звонили из Кочкарей. Так ведь? А кто из вас туда добрался? – всё больше заражаясь следственным зудом, спросил Тимофей Кузьмич. – Пять вёрст – пешком, понимаешь, не пробежишь в ваши-то годы…

– Так, оно, так, сынок. Меняла кочкаринский, Матвей, о ту пору жил в скиту. Он на лошади своей, слышь ты, быстрёхонько и ускакал сообчить куда надо. Как же, смертоубийство! Такого у нас сроду не бывало. А тут две невинные души загубили супостаты! Опять же иконы святые жалко больно. Нам бы их Бог пособил возвернуть, а молельню вот поп Константин освятит сызнова, очистит от погани. Ведь мы, слышь ты, давно уж единоверы. Айто пропадёт скит без молельни-то. Как можно жить без молитвочки соборной? Никак не можно, слышь ты.

– Никанор Карпович, у меня ещё к вам вопрос. В этом году чужие люди в скиту не появлялись?

Старик молча потёр высокий, с глубокими морщинами лоб, и как бы про себя, не поворачивая головы в сторону Тимофея Кузьмича, проговорил:

– А и то сказать, слышь ты, заходил один странник…

– Когда, Никанор Карпович? – Репнин впился глазами в собеседника.

– Как есть, заходил, – оживился дед Никанор, вроде и не услышав вопроса. – Пять дён кряду прожил в скиту, у шабра Микиты квартировалси, в банёшке. В избу-то, слышь ты, мы чужих пущать не любим. Моложавый, в малой бородёнке и усах хлипеньких. – Рассказчик не без гордости погладил свою сивую волосяную пышность на лице. – Вороной масти. Всё выведывал, слышь ты, да заносил в бамагу. В молельню через порог заглядывал. Опосля Рожества Богородицы энто было…

– Когда-когда?

– Во второй половине сентября, выходит, – тихонько пояснил отец Константин.

– Ну а из себя какой он был? Высокий, худой? Как относился к вам? Во что одетый? Вообще, что вам в нём запомнилось? Это очень важно, Никанор Карпович. Вспоминайте получше.

– Мне, сынок, память годы не отшибли. Странник не больно высок, с меня, поди, будет. Обходительный: всё «пажалста» да «спасибочки»…

– Так «спасибочки» и говорил? – уточнил Кротов. – Или «спасибо»?

– Так и говорил – «спасибочки» и «пажалста», – невозмутимо парировал дед Никанор, продолжая рисовать словесный портрет «странника». – Поджарый, слышь ты, крепенький с виду. А вот одежонка на ём была бросова. Пальтишко тонко – так себе, до коленок, слышь ты, не доходило, светло тако… ну, вроде как… И не знай, как сказать… ну, вроде энтой рубашки, што ли. – Дед Никанор ткнул заскорузлым пальцем в Жарова, на котором был надет бежевый свитер. – Шапчонка чулком вязаным. Штаны, слышь ты, сини… А так боле и сказать неча…

Допив чай и поблагодарив деда Никанора за рассказ, а отца Константина за гостеприимство, следователь Жаров, Тимофей Кузьмич, майор Кротов и старший лейтенант Сухов встали из-за стола.

– Отец Константин, а где сейчас эта икона? – обратился Жаров к священнику. – Нам бы посмотреть на неё. Чудотворных икон мы ещё никогда не видели.

– Да-да, неплохо бы взглянуть, – поддержал зятя Репнин.

– Ради Бога! Идёмте, я сейчас храм отопру, и посмотрите. А ты, Никанор, сиди, жди меня. Ещё чайку попей.

– Ты што, поп, уморить меня тута хошь али как? – Дед Никанор тяжело привалился к спинке стула и, довольно улыбнувшись, сложил руки на животе. – Вы ступайте, а я прикорну пока…

По дороге к церкви Жаров объяснил Репнину и Кротову своё желание посмотреть на икону Богородицы.

– «Пальчики» там должны быть, по моему разумению…

– Э-э, Шура, чего ты захотел. Это если бы сразу, а сейчас этих «пальчиков» на ней знаешь, сколько набралось? – засомневался Тимофей Кузьмич, а про себя с удовлетворением отметил профессиональную хватку зятя.

Сомнение Тимофея Кузьмича не смутило Жарова.

– Не так уж и много. В молельне иконы никто не касался, её только время от времени, говорят, аккуратно протирали, как и все остальные. Подобрал её дед Никанор, ни в чьих руках она больше не была. И вот отец Константин принял её и повесил на отведённое ей место. Значит, третий отпечаток может быть нам интересен.

– Вообще-то, Саня, резон в твоей затее есть. – Кротов одобрительно хлопнул друга по плечу. – Молодец! Только вот если грабители в перчатках работали – тогда пшик.

– Вряд ли. Они были уверены, что староверы по темноте своей и закрытости никуда заявлять не станут, а если кто за них и вступится, то будет уже поздно. Да сейчас всё прояснится. Вон, отец Константин уже дверь открыл. Пошли быстрее… Сухов, не отставай!

Привезённая из скита икона висела на самом видном и доступном для всех месте. Это был старинный список особенно почитаемой староверами Казанской иконы Божией Матери. Не слишком большая, примерно сантиметров тридцать на сорок. Краска и лак местами осыпались, обнажив тёмную деревянную основу. Нижний левый угол был немного сколот – может быть, падала когда-то… Но, несмотря ни на что, икона притягивала к себе, в ней было нечто особенное, чего нельзя выразить словами. Все четверо сняли шапки и неумело перекрестились. Участковый даже покраснел от смущения из-за своей неловкости.

– Отец Константин, – обратился Жаров к настоятелю, – вы позволите нам снять отпечатки пальцев, оставшиеся на иконе? Это помогло бы нам выйти на след убийцы.

Священник несколько замешкался, посмотрел на икону, перевёл взгляд на следователей. Потом махнул рукой и решительно зашагал к выходу.

– Чего это он? – не понял Кротов.

В ответ Сухов с Жаровым только недоумённо пожали плечами.

– Что-то надумал, похоже, – успокоил молодёжь Репнин.

Настоятель вернулся быстро. На плече он нёс небольшую стремянку.

– Благословляю. – Отец Константин осенил крестным знамением Кротова. – Снимайте, только осторожно, прошу вас.

Пока майор возился с иконой, Жаров сбегал к машине и принёс свой недавно укомплектованный с помощью криминалиста их отдела Лёвы Кропотова кейс с набором для снятия отпечатков пальцев. Икону занесли на клирос, где для певчих была приспособлена над пюпитрами яркая люминесцентная лампа. Операция по снятию отпечатков не заняла много времени.

– Тимофей Кузьмич, идите-ка сюда, – взволнованно позвал Жаров. – Вот они, нашли! Полюбуйтесь. Свеженькие…

Репнин склонился над иконой. На поверхности, осторожно обработанной мягкой кисточкой с химическим реактивом, проявились несколько довольно чётких отпечатков. Но особенно обращал на себя внимание отпечаток трёх пальцев почти посередине верхней части иконы.

– Культяпый был среди них, факт, – неожиданно даже для самого себя заявил участковый, тоже с любопытством смотревший на икону.

Столь категоричное резюме всё время молчавшего старшего лейтенанта Сухова невольно заставило следователей посмотреть на него.

– С чего ты взял, Алёша? – спросил Жаров.

– Смотрите. Вот я снимаю икону со стены, – Сухов взял с пюпитра нотную тетрадь, – и кладу её в сумку или во что-то ещё. Как мне удобнее взяться, чтобы не уронить? Вот так, за верх, всей пятернёй. На лицевой стороне будут четыре пальца, на тыльной – большой. Но у нас только три отпечатка проявилось: указательный, безымянный и мизинец. А где средний палец? Где, скажите мне, пожалуйста? Да его просто нет на руке. Культяпка она, вот что!

– Ну, Лёха, ты даёшь! – Жаров не скрывал восторга от логики старшего лейтенанта. – Тебя надо к нам в отдел. Скажите, Тимофей Кузьмич?

Репнин был доволен наблюдательностью участкового. Он улыбнулся Сухову и вдруг почему-то шёпотом проговорил:

– Если эти три «пальчика», понимаешь, не принадлежат ни старику-староверу, ни отцу Константину, тогда у нас в руках железная улика и особая примета… Задницей чую!

Подошёл отец Константин. Он с интересом посмотрел на икону, во многих местах покрытую проявившимися отпечатками чьих-то пальцев.

– Здесь есть и ваши отпечатки, батюшка, – заметив интерес священника, заговорил с ним Жаров. – А чтобы нам не брать их во внимание, давайте я быстренько «сфотографирую» ваши живые пальчики. Возражать не будете?

Отработав со священником, Жаров заторопился к деду Никанору, опасаясь, что тот уедет, не дождавшись их возвращения из церкви. Отец Константин взял чистую тряпочку и, перекрестившись, стал осторожно, но тщательно протирать икону.

– Тимофей Кузьмич, – обратился он к Репнину, – вы не подскажете, кто у вас в городе занимается реставрацией икон? Только чтобы не проходимец какой, а благословлённый, верующий был бы художник.

Вопрос застал Тимофея Кузьмича врасплох. «Реставратор… Художник… Так вот кого надо искать! Спасибо тебе, поп, за подсказку… Реставратор!» Репнин резким движением головы отбросил назад рассыпавшиеся по лбу слегка волнистые седые волосы.

– Найдём такого реставратора, отец Константин. Обязательно найдём! – Тимофей Кузьмич с благодарностью посмотрел на священника, державшего на вытянутых руках протёртую икону. – Давайте я вам помогу.

– Будьте любезны, если не трудно.

– Тимофей Кузьмич, давайте лучше я, – перехватил инициативу Репнина майор Кротов.

Он аккуратно, только за края взял икону и, одним махом вскочив на стремянку, водрузил Чудотворную на прежнее место. Отец Константин перекрестился, сделал низкий поклон перед ликом Богородицы. Следователи тоже перекрестились, как смогли, тепло попрощались со священником и поспешили к машине, оставленной у его дома.

…Завершив дела в Сосновке, Жаров и Репнин в приподнятом настроении вернулись в отдел. Кротов сразу направился домой, тоже довольный поездкой в Сосновку. Был поздний вечер, но полковник Игнатов всё ещё оставался в кабинете. Он курил одну сигарету за другой, периодически привычно отзваниваясь волнующейся за него жене.

– Ну наконец-то! – Дмитрий Петрович быстро встал навстречу вошедшим следователям и с надеждой всмотрелся в их лица. Сразу понял, что есть хорошие новости. – Садитесь, и – по порядку. Со всеми подробностями…

Капитан Жаров докладывал, Репнин изредка дополнял зятя репликами. Полковник слушал внимательно, не перебивая, только делая пометки на листе бумаги. Особенно он обрадовался открытию особой приметы одного из преступников.

– Спасибо, мужики. Тебе, Тимофей, особая благодарность. Наработку вы привезли серьёзную. Если честно, такой информации я не ожидал. Мы же с вами сразу на сколько шагов продвинулись! Давайте теперь думать, как нам действовать дальше…

Неожиданный звонок телефона сорвал в свой адрес такую многоэтажную тираду полковника, что даже Жаров, большой специалист в этом жанре народного творчества, оторопел от виртуозности начальника. Но трубку Дмитрий Петрович всё-таки снял.

– Кто сегодня дежурит по городу?.. Вот ему и докладывай. У тебя есть своё начальство мили… полицейское. Я-то здесь при чём? Трупов, слава Богу, нет? Ну и что, если у меня свет горит?.. Пошли наряд, чтобы разогнал там этих соплежуев. Надоели они всем… Наряд уже выслал? Ну и ладно. Всё, я ушёл домой. Понял меня, Власик? Я ушёл!

Игнатов зло бросил трубку, снова закурил и несколько минут сидел молча. Жаров с Репниным тоже молчали, недоумённо переглядываясь.

– Этот бестолковый Власик вечно всё перепутает, – нарушил тишину Дмитрий Петрович. – И как только полковник Садовников его у себя терпит? Снова, говорит, драку в Запрудовке учинили молокососы. Музыканты… рокеры, в душу их… Достали уже, паразиты!

– Запрудовские? – переспросил Репнин.

– Какие же ещё?! Твои бывшие подопечные, Кузьмич. Там для них теперь открыли притон. Сначала орут под свою дикую музыку, а потом морды друг другу бить начинают. Ладно, что пока до поножовщины не доходит… Беда!

– Знаю я этих музыкантов, понимаешь, – помрачнел Репнин. – Рокеры они. Им отдали под клуб старую столовую, вот они в ней и тусуются по вечерам.

– И шут бы с ними – рокеры, покеры, рожнокеры… Прикрыть надо эту лавочку, пока до убийства не дошло! Они же там и пьяные, и обкуренные… Тьфу, гадость! – Игнатов в сердцах плюнул на пол, но тут же, спохватившись, виновато затёр плевок подошвой ботинка.

– Зачем вы так, Дмитрий Петрович, – подал голос Жаров. – Это же молодёжь… Пусть хотя бы музыкой увлекаются, а не наркотой. За драку, конечно, надо наказать…

– Вот менты… или как их там теперь, пусть и разбираются с ними. А то нам больше заняться нечем! «Глухари» один за другим на шею виснут, а ты – молодё-ёжь. Тоже мне, адвокат нашёлся… Так, на чём мы остановились? – взял себя в руки Игнатов.

– Как нам действовать дальше по скиту, – напомнил Репнин.

– Вот-вот… Как? Соображения есть на этот счёт? – Полковник примирительно посмотрел на следователей, которых в душе высоко ценил и глубоко уважал.

– Есть. – От возбуждения у Жарова заблестели глаза. – Утром надо будет пробить все зарегистрированные в городе художественные и реставрационные мастерские. Посмотрим, какие они выполняли заказы в последние три месяца. Я думаю, и «Квадрат», и старые иконы нуждались в реставрации. Добротный внешний вид товара всегда поднимает его цену. Может, я и ошибаюсь. С реставраторами общаться не приходилось…

– Шура прав, – поддержал зятя Репнин. – Сосновский настоятель, понимаешь, тоже хочет сдать подаренную ему икону на реставрацию. Просил найти ему православного, да ещё благословлённого на это дело специалиста. Оказывается, есть и такие.

– Всё ясно, любо мне, любо! Вы сегодня просто в ударе. – Полковник Игнатов не скрывал удовлетворения работой следователей. – В общем, решено: иконное дело забираешь, Саша, себе до кучи к «Чёрному квадрату». Майор Кротов из убойного, как всегда, с тобой. Ну и ты, Тимофей, если не против, подсоби молодым… И по такому случаю, – Дмитрий Петрович потянулся к стоявшей у стола тумбочке и достал из неё начатую бутылку «Старки», – не грех и хлопнуть по рюмашке. Время позднее, нерабочее, никто нас не осудит. Ну а жёнушки простят. Они у нас с понятием…

Глава 5. Рождественский сюрприз

Совсем недавно забытая Богом и людьми Сосновка год от года разрасталась, на глазах превращаясь в фешенебельный коттеджный посёлок. Селиться здесь стало недёшево, зато престижно. У кого не хватало денег на новый домок-теремок, скупали, а то и задаром оформляли в собственность пустующие дома в старой части деревни. Из сосновских старожилов времён следствия по делу о краже Острожской Библии, которое проводил Тимофей Кузьмич Репнин, почти никого уже не осталось. Разве что старики Карнауховы да ещё с десяток-полтора человек помоложе. Приказала долго жить и баба Маня, последняя из старшего поколения Пургиных. Без деда Семёна она протянула недолго. Внук их, Максим Пургин, и его жена Анюта тяжело пережили утрату дорогих им людей. Но что делать? Все там будем, не в одно только время…

День выдался морозным и солнечным. Анюта возилась с Кирюшкой – умницей и непоседой, четвёртый год веселившим родителей своими проказами, а Максим во дворе боролся с очередной порцией снега, за ночь сведшим на нет все его вчерашние труды. Досады не было, поработать физически крепкому молодому мужчине всегда в радость. Да и снежок – лёгкий и пушистый – он так по-детски невинно искрился, так весело поскрипывал под ногами, что обижаться на него было грех.

Готовились к Рождеству. К неописуемой радости Кирюшки ёлка уже стояла наряженная, но звезду и гирлянду Максим пока не включал, приготовив сюрприз своему карапузу. На праздник они с Анютой пригласили родителей и всех давних друзей. Не будет только шурина Петьки, которого вечно какие-то бесконечные неотложные дела не пускают на Рождество в Сосновку. Исправно шлёт, правда, поздравительные телеграммы из своей Сибири. Случается, летом нагрянет дней на десять. Беспокойтесь о нём, а ему хоть бы хны… Ну да Бог с ним.

– Максик, тебя к телефону. – Анюта в одном лёгком платьице выскочила на крыльцо с мобильником в руках. – Вроде из епархии, а кто – не поняла. – Сунув мужу аппарат, она скрылась за дверью.

– Слушаю вас… Да, Пургин, директор ландшафтного комплекса «Крутогор». Добрый день… Отец Константин? Не знаю. Отлучился куда-нибудь, а мобильник с собой взять забыл… Да-да, я понял, обязательно ему передам… Конечно, можно. Не беспокойтесь, на улице не оставим. Как его имя?.. Да-да, я слышу вас… С матушкой? Ну и замечательно. Ждём… Хорошо. Владыке Никону низкий поклон. До свидания, всего вам доброго.

«Ну и дела-а!» Бросив лопату в сугроб и наскоро обстукав от снега валенки, Максим поспешил в дом.

– Анёк-огонёк, хочешь новость?

Анюта, придерживая одной рукой Кирюшку, упорно пытавшегося сорвать с ёлки очередную приглянувшуюся ему игрушку, живо взглянула на стоящего у порога Максима. В глазах её вспыхнуло любопытство.

– Владыка Никон благословил на наш приход второго священника. Это звонил секретарь епархии, забыл, как его звать, и просил встретить. До отца Константина он не дозвонился, а мой номер у них там есть. Вот так-то!

– А где же батюшка-то? – Анюта как всегда мгновенно прониклась новой заботой и, не раздумывая, приняла решение: – Его надо срочно найти и предупредить. Оставайся с Кирой, а я сбегаю к нему, в храме он, поди.

– Ну уж нет, дорогая, ты сама упражняйся с этим неслухом. – Максим с улыбкой погрозил пальцем сыну, внимательно прислушивающемуся к разговору. – Отец Константин, скорее всего, в приюте. Он ещё вчера хотел наведаться к ребятишкам, репетируют они там что-то к Рождеству. Когда ты ещё туда доберёшься, а я быстро. Пока!

Чмокнув воздух в направлении Анюты с притихшим Кирюшкой и, не дожидаясь их ответной реакции, Максим скрылся за дверью. Недавно подшитые стариком Карнауховым валенки несли его как сапоги-скороходы к детскому православному приюту во имя святого Георгия Победоносца. Это богоугодное заведение было открыто в Сосновке по инициативе Василия Гавриловича Подрядова, по-прежнему возглавлявшего фирму «Уралстройсервис» – генерального застройщика Сосновки, и при самой активной поддержке отца Константина. В общем-то только благодаря этим людям Сосновка и стала той Сосновкой, какой её знают сегодня все в области и даже далеко за её пределами.

…Приют разместился в бывшем доме купца Подрядова – деда Василия Гавриловича. Отремонтировав, сначала его приспособили под летнюю базу православного молодёжного объединения «Витязь». Ребятишки с удовольствием проводили здесь каникулы, уходя в дальние разведывательные походы по окрестностям, хранившим ещё немало тайн и загадок. Так они вышли на мало кому известный раскольничий скит Святое Поле, где доживавшие свой век староверы рассказали им о странном купце Михаиле, несколько лет обитавшем в скиту. Это как раз и был тот самый Михаил Фёдорович Подрядов, чьи останки, а вместе с ними бесценный раритет – Острожскую Библию Ивана Фёдорова – Максим с Аней и её братом Петькой нашли в подвале купеческого дома десять лет назад. Раскопали «витязи» и истоки легенд о Синем камне, Телешевой гари, Тёплой мельнице…

Позапрошлым летом после прощального костра на берегу Каменки трое мальчишек подошли к Максиму с просьбой оставить их на базе в зиму. Оказалось, что все они беспризорники, давно потерявшие связь со своими непутёвыми родителями, но и решившие уйти из-под влияния улицы. На вопрос, как им удалось попасть в отряд «витязей», вразумительного ответа Максим не получил. Но всё-таки разрешил им остаться в Сосновке ещё на два дня, снабдив талонами на обед и пропуском в здание базы. Сам же, озадаченный таким неожиданным поворотом дела, посоветовался с отцом Константином.

– А что, Максим, оставляй! – несмотря на свой возраст, батюшка сразу встрепенулся. – Бог не без милости – приходом и прокормим, и оденем. Выдели им комнату на базе, да и пусть живут себе. Устроим в школу. А там посмотрим – кто они и что они. Ведь надо понять, Максим, уж коли потянулись к свету души заблудшие, отринуть их никак нельзя. Не по-божески получится, не по-христиански.

Анюта тоже сразу встала на сторону батюшки. В принципе и Максим ничего против не имел. Просто взять на себя ответственность за судьбы троих беспризорников ему казалось делом очень непростым. Никаких документов у мальчишек не было. Врут они или говорят правду о себе – предстояло ещё выяснить. А это полиция, отдел образования, медицина, комиссия по делам несовершеннолетних… Уф, сколько же предстоит волокиты! Максим органически не переваривал общение с чиновничьей иерархией – этими неповоротливыми, вечно брюзжащими, а нередко ещё и очень недалёкими, мягко говоря, людьми. В конце концов решение всё-таки было принято – оставить!

Но пошёл Максим на это, опять же, только с лёгкой руки Василия Гавриловича Подрядова, который на другой день после закрытия летнего сезона на базе «витязей» по своим строительным делам оказался в Сосновке. Обедал он обычно в кафе на территории «Крутогора», здесь они и встретились. К удивлению Максима, первым вопросом Василия Гавриловича был: «Подходили к тебе мои сорванцы?» Интонация Подрядова сразу навела на мысль, которая тут же и подтвердилась.

– Ведь это я их пристроил к «витязям», Максим. Наткнулись на них наши строители при подготовке к сносу старого дома в третьем микрорайоне. Пошли с обходом по этажам, по опыту зная, что в квартирах могут быть лежбища бомжей. И вот, пожалуйста – шайка беспризорников. Сначала ребятишки испугались, хотели уйти через окна. Но, поняв, что перед ними не милиция… фу ты, не полиция и не уличная шпана, сдались на нашу милость. Хотя сопротивлялись рьяно. Один даже укусил бригадира. – Василий Гаврилович показал на запястье правой руки и рассмеялся. – Да сильно так укусил, что пришлось обратиться в больницу. Видел бы ты их тогда, Максим. Грязные оборвыши, голодные и злые… Мы их сразу же пропустили через санитарный приёмник, дали за них поручительство фирмы. А потом я договорился со своим другом, директором областного клуба «Витязи Урала», уже под своё честное слово. Так вот и оказались они у тебя. Значит, не подвели. Ну, молодцы, засранцы! Молодцы!

– И что мне теперь с ними делать?

– Максим, где наша с тобой не пропадала за последние годы! Давай-ка учредим в Сосновке ещё и приют для беспризорников да и вообще детей-сирот. Святое дело! Скажи? Ведь эти… ну, мои протеже были рабами у шаромыжников. Представляешь? Тот, который постарше, а ему всего-то двенадцать лет, Венькой его звать, неплохо играет на гитаре. Стоял в подземном переходе, пел воровской репертуар, «травкой» начал баловаться. Другие двое торговали «дурью» у политехнического института. За это им оставляли гроши, лишь бы с голоду не умерли. А не выполнил оброк – били нещадно. Вот они и решили оторваться от своих хозяев. Надо помочь им, Максим, иначе пропадут мальчишки.

– Ясно, что надо помочь. И Анюта моя, и отец Константин тоже за это…

– Вот-вот, так и порешим тогда! На себя бери оргвопросы, а я – финансирование. Думаю, и прихожане в стороне не останутся. В Сосновке состоятельных людей теперь немало. Хотя…

– Вот именно – хотя. Ну да ладно, вперёд забегать не будем, поживём – увидим.

– Ты как всегда прав, Максим! Будь на связи, телефон мой знаешь.

Василий Гаврилович уехал, а Пургины вечером снова пошли к отцу Константину в раздумьях, с чего начинать решение этого нового, интересного и очень серьёзного вопроса.

Что им пришлось потом пережить, какие препоны одолеть – лучше не вспоминать. Без малого год было убито на регистрацию приюта! Зато теперь душа радуется, когда глядишь на этих оживших в тепле и уюте лишённых семьи ребятишек. Пока здесь только мальчишки. Для девочек Василий Гаврилович договорился с областным начальством открыть православный приют в райцентре Пригожино. Это в двенадцати километрах от Сосновки. Там охотно поддержал его настоятель Петропавловского храма отец Гавриил – старинный друг сосновского батюшки. Бог ему в помощь!

Добравшись до приюта, Максим первым делом спросил дежурного, здесь ли отец Константин. Получив утвердительный ответ, быстро поднялся в зал торжеств, оборудованный на втором этаже, в бывшей купеческой гостиной. Батюшка с воспитанниками воскресной школы репетировали рождественский спектакль, который они хотели показать в приюте. А потому приютских мальчишек в зал не пускали, хотя они то и дело выглядывали из своих комнат в надежде, что сидевшая у дверей старшая воспитательница куда-нибудь отлучится.

– Здравствуйте, Наталья Александровна, – переводя дыхание, Максим поздоровался с ней.

Наталья Александровна Кувайцева, внучка одного из немногих оставшихся в живых коренных сосновцев – Ивана Макаровича Карнаухова, полтора года назад с удовольствием переквалифицировалась из инженера-геодезиста сосновского участка фирмы «Уралстройсервис» в первоклассного педагога. Педагог от Бога, как принято говорить в таких случаях, в приюте она неожиданно нашла себя. Работа с детьми, особенно трудными, оказалась её призванием. Воистину, пути Господни неисповедимы! Мальчишки в ней души не чаяли, и она отвечала им искренней материнской заботой и лаской.

– Что-то случилось, Максим? – Наталья Александровна с тревогой поднялась навстречу директору.

Доброе давнее знакомство позволяло этой миловидной женщине обращаться к Максиму без отчества. Но пользовалась она своим правом только в том случае, если рядом не было ни посторонних людей, ни детей.

– Не волнуйтесь, ничего особенного. Надо только срочно переговорить с отцом Константином. Позовите его, пожалуйста.

Вышедший из зала батюшка тоже взволновался, увидев Максима. Но, узнав в чём дело, развеселился как ребёнок.

– Вот ведь какой у нас владыка! Вот он наш отец родной! Помощника мне дал… Слава Тебе, Господи! А отец Гавриил в райцентре тоже давно просит второго священника. Не дал ему владыка, во-о-от… А мне дал! Мне дал!

В душе Максим радовался, пожалуй, не меньше этого уже немолодого, всеми уважаемого человека. А батюшка, того и гляди, запрыгает на одной ноге, с прихлопом в ладоши. Таким радостным, по-мирски весёлым его никто и никогда не видел. С трудом скрывая улыбку, Максим попытался вполне заслуженным комплиментом вернуть отцу Константину полагающуюся священнослужителю степенность:

– Но у вас и приход теперь больше, чем в Пригожино.

– Больше, Максим, конечно, больше. Ведь сколько у нас венчаний да крестин – сам видишь. Слава Богу, хорошо это. Но мне тяжело в моём-то возрасте. Да уж и здоровье не то. Это отец Гавриил тоже знает, не обидится. Один-то я уж скружился[52] совсем… А батюшку я встречу. Обязательно встречу! Вот ещё часок порепетируем с детками, и я бегом домой. Ты только, Максимушка, не сочти за труд упредить мою матушку, чтоб состряпала чего ни то к приезду гостя. Телефон-то свой карманный опять дома забыл, худая голова.

– Всё сделаю, отец Константин. И комнату приготовим в нашей гостинице, и без обеда не оставим. Вы не беспокойтесь, репетируйте…

В это время в кармане Максима запел мобильник.

– Слушаю, Аннушка… Что?! Какой Петруня? Петька, что ли?.. Да ты что! А когда же он, прохвост, успел жениться?.. Всё, Анёк-огонёк, всё! Ты меня прямо наповал… Минут через двадцать буду дома… Представляете, отец Константин, Наталья Александровна, Петька приехал! С женой! Надо же – три года к Рождеству не показывался и… приехал. Вот подарок к праздничку так подарок!

От нежданной радости оставив друзей в полной растерянности, Максим во всю прыть помчался назад. Пробегая мимо церковного дома, выполнил просьбу отца Константина, ошарашив новостью ещё и матушку Пелагию.

Петька ждал у ворот. Уже издали завидев Максима, он бросился навстречу, широко раскинув длинные руки. Столкнулись, как неразъехавшиеся машины, кувырком покатились в глубокий январский снег. Клубы искрящейся пыли окутали их с головы до ног. Вдосталь накатались, хотели уже подняться, но, оставшись на коленках, начали толкаться руками в плечи, снова стараясь уронить друг друга в сугроб. И ни единого слова – только смех взахлёб. Петьку, наверное, смешили подшитые валенки Максима и его несуразный рыжий полушубок с волчьим воротником. А Максим не мог без смеха смотреть на совершенно незнакомую ему пышную смоляную кудель на Петькином подбородке, сплошь забитую чистым деревенским снегом.

Вволю натешившись, друзья враз вскочили на ноги и обнялись.

– С приездом, непутёвая твоя голова!

– Привет, Макс! Не представляешь, как я рад тебя видеть!

– А то я не рад! Ты почему не предупредил? Мы бы тебя встретили по-человечески. Всё молчал-молчал, и на тебе, свалился как снег на голову. Каким ты был, Петька, таким и остался…

– С предупреждением неинтересно. А так – сюрприз!

Максим с Петькой снова обнялись и направились к дому. У ворот стояла Анюта с непокрытой головой, в наспех накинутой телогрейке и бойко разговаривала, то и дело показывая рукой в сторону приближавшихся мужчин, с какой-то молодой незнакомкой в шоколадного цвета пальто с красивым пушистым воротником.

– Кто это к нам ещё пожаловал? – Максим как ни всматривался, не мог признать собеседницу жены.

– А это ещё один вам сюрприз к Рождеству. – Петька хлопнул зятя по плечу и громко рассмеялся.

– Жена, что ли?

– Она самая. Сейчас познакомишься…

Радостных, раскрасневшихся, вывалянных в снегу друзей встретили такие же радостные, приветливые улыбки их жён.

– Знакомься, Мариша, это не только мой родственник, это мой лучший друг детства – Максим, – отрекомендовал зятя Петька.

– Очень приятно, – проворно сняв варежку, протянула свою маленькую, по-детски пухлую руку Марина.

– Взаимно. И радостно, и приятно, – сдержанно ответил Максим, подкрепив слова лёгким рукопожатием.

– Ну а теперь – милости просим в дом, гости дорогие. – Анюта подхватила под руку новоиспечённую невестку, а Максим подтолкнул Петра.

Шумная гурьба больших, холодных да вдобавок совсем незнакомых, кроме папы и мамы, людей нимало не смутила Кирюшку. Он только с любопытством повернул в их сторону белокурую головку, оторвавшись от поглотившего его в отсутствие родителей занятия – уничтожения ёлочных украшений. Почти все игрушки, до которых он смог дотянуться, были превращены в мелкий блестящий бой, густо усыпавший пол вокруг ёлки.

– Кирилл, разве так делают умные мальчики? – с трудом напуская на лицо строгость, спросил сына Максим, осторожно высвободив из его ручонки очередной приговорённый шарик. – Посмотри, какой шарик красивый, как радовалась ему ёлочка, а ты его хотел разбить. Не жалко?

– Залко… Он сам хотел лазбиться. Я его только поделзал, стобы он не лазбился. – Кирюшка ясными повлажневшими глазёнками посмотрел на отца, потом перевёл взгляд на Анюту, ну и, конечно, вышел из воды сухим.

Разобравшись со своим проказником, Максим снова всё внимание обратил на гостей, а Анюта быстро замела в совок осколки ёлочных игрушек. Кирюшка внимательно разглядывал Петра и Марину.

– Ну что, племяш, будем знакомиться. – Пётр взял на руки малыша и поцеловал его в нос. – Я твой дядя, а зовут меня Петей. Значит, я – дядя Петя. Понял?

– Понял… Ты дядя Петя. – Кирюшка без церемоний обхватил Петра за шею. – А это сто за тётя?

– Это тётя Марина.

– Понял… Посли, я тебе показу, какая у меня есть лосадка.

– Пошли, пошли, я очень люблю лошадок.

Пётр с Кирюшкой ушли в детскую, оборудованную Максимом в недавно срубленной притычке к дому. Анюта захлопотала на кухне, а Максим с Мариной расположились было в зале, как исстари повелось в этом доме называть большую заднюю комнату. Но разговора не получилось. Виновато спохватившись, что осталась не у дел, Марина попросила дать ей переодеться, вынудив Максима уйти в детскую и присоединиться там к вовсю шумевшей мужской компании.

– К нам сегодня гостей со всех волостей, – весело объявил Максим, усаживаясь в кресло. – Второй священник в Сосновку назначен. Звонили из епархии, чтобы встречали. Вот-вот должен подъехать.

– Да ну? А что, отцу Константину он не в тягость будет?

– Отец Константин как дитя малое радовался, когда я сообщил ему эту новость. Трудно ему стало одному справляться. Приход-то разросся. Молодёжи много: кто женится, кто ребёночка крестит. Да и старики потихоньку уходят. Он, бедный, как белка в колесе крутится. Второй священник давно уже нужен. Только бы под стать отцу Константину оказался. Не нарадуемся мы на нашего батюшку. Все его уважают, душевный он человек, рассудительный и верующий искренно.

– Здесь, Макс, уж как повезёт, на всё воля Божья. – Пётр поднялся с пола и пересел в другое кресло, напротив Максима. Кирюшка тут же взобрался к нему на колени и, тихонько похихикивая, стал теребить густую дядину бороду. – А молодой батюшка-то?

– Не знаю. Сказали только встретить да приготовить жильё. Номер в нашей гостинице устроит его, как ты думаешь?

– Ваша гостиница губернатора устроит, не то что попа. Об этом мечтать только! – Пётр аккуратно пересадил удивившегося такой бесцеремонности Кирюшку в кресло, а сам подошёл к окну и, сдвинув в сторону тюлевую занавеску, выглянул на улицу. – Макс, а батюшка-то, похоже, приехал… Чего ты расселся? Беги встречать.

Максим опрометью кинулся из комнаты, на ходу что-то крикнув Анюте. В поднявшейся суете на пороге детской появилась Марина.

– Переодевайся быстрее. – Едва сдерживая смех, шепнула она мужу и подсела на корточках к Кирюшке.

Не мешкая Пётр достал из принесённого Мариной пакета своё облачение и через несколько минут был готов преподнести сестре с зятем очередной сюрприз. Встав за дверью, он стал ждать появления Максима. Пока всё шло по плану.

– Ну и где же батюшка? – взволнованный Максим прямо в валенках вбежал в детскую. – Слышь, Петька, где твой батюшка? – Не увидев шурина, он в растерянности остановился. – Марина, а Петька куда пропал?

Чтобы не расхохотаться, Марина уткнулась лицом в пушистый свитерок Кирюшки. Выручил её ровный, зычный голос мужа:

– Да все мы здесь, успокойся, Макс. И батюшка, и Петька…

Максим обернулся на незнакомый голос и остолбенел. Во всей красе светло-серого подрясника, с большим крестом на груди перед ним стоял Петька. Он степенно подошёл к другу, троекратно поцеловал его и осенил крестным знамением.

– Отец Пётр, второй священник Троицкого храма посёлка Сосновка. – Пётр в пояс поклонился Максиму и, чувствуя, что тот не на шутку поражён увиденным, осторожно, под руку подвёл его к креслу и усадил.

Кирюшка крутился вокруг них, не сводя глаз с недоступного ему дядиного креста, а Марина, сотрясаясь в беззвучном смехе, закрыла лицо руками и быстро вышла в зал. Максим по-прежнему бестолково смотрел на Петра и не мог произнести ни слова. Из оцепенения его вывел звонкий возглас сына:

– Папа, ты сто, не узнал дядю Петю?

Максим вздрогнул, ожил:

– Узнал, сынок, ещё как узнал! Ну, Петька, не будь на тебе этого креста, не знаю, что сделал бы с тобой. Подожди-ка, Кирюша… – Максим встал с кресла и, схватив в охапку Петра, закружил его по комнате, чем до невозможности рассмешил Кирюшку. – Молодец, отец Пётр, – перевёл дыхание Максим. – От души рад за тебя… за вас с Мариной. Поздравляю!.. Аннушка! Иди сюда скорее, полюбуйся на братца!

Марина выдержала характер и ничего преждевременно не рассказала Анюте. А та, поспешив на зов мужа, была поражена не меньше его самого.

– П-петруня? Ты… батюшка? – Анюта с минуту заворожённо смотрела на брата и вдруг, машинально вытерев руки о фартук, бросилась ему на шею. – Петенька, Петруня ты мой! Когда же ты удумал такое?

– Старец Нектарий Оптинский, сестричка, очень просто ответил бы на твой вопрос: «Ищите во всём великого смысла. Все события, которые происходят вокруг нас и с нами, имеют свой смысл. Ничего без причины не бывает…»

Отец Пётр ласково обнял Анюту и расцеловал, аккуратно смахнув большим пальцем выступившие из её счастливых глаз слезинки радости.

Марина стояла в сторонке и с доброй улыбкой наблюдала столь необычную и трогательную картину нежданного явления в семью родного человека в облике священника.

Глава 6. Операция «Антиквар» начинается

Утренняя оперативка в следственном отделе занимала, как правило, не более десяти-пятнадцати минут. Полковник Игнатов умел ценить и своё время, и время подчинённых. Тем более сейчас, когда два серьёзных нераскрытых преступления никому в отделе не давали покоя.

– На тебе, Саша, отныне вся ответственность за операцию… – Дмитрий Петрович испытующе посмотрел на Жарова, потом окинул вопросительным взглядом сидевших за приставным столом сослуживцев, – операцию…

– …«Антиквар»! – как-то само собой сорвалось у сразу смутившегося молодого следователя Синельникова.

– Молодец, малец! – обрадовался Игнатов. – Других предложений нет? Тогда так и будет: операция «Антиквар». Давайте определимся, кто куда, и за работу. Жарову, я думаю, надо вплотную заняться реставраторами. Припрягай, Саша, Тимофея Кузьмича, он по старой памяти может навести на кого-то из них. Следователь Синельников и капитан Дроздов… вы прошвырнитесь-ка по скупкам и ломбардам. Майор Кротов занимается сейчас вчерашней дракой молодёжи в Запрудовке. Он останется пока в резерве. Да… Верный путь мы нащупали, мужики. Верный! Только бы не сбиться с него… Ну, заканчиваем на этом. Все свободны.

Определив подчинённых по местам, Игнатов уже в который раз стал спокойно, системно восстанавливать в памяти все дела, связанные с антиквариатом, когда-либо проходившие через его руки. Были камни, золото, была коллекция старинного китайского фарфора, комплект дуэльных пистолетов чуть ли не времён Пушкина, парадный китель генерала, Героя Советского Союза, с полной выкладкой орденов и медалей. Был один труп при ограблении ювелирной мастерской… Но картины и иконы до последнего времени ни разу не встречались. В округе вроде бы тоже не слышно о такой специфике грабежей. Наверное, давно уже всё ценное выкрадено да вывезено из России. И вдруг на тебе, эпизод за эпизодом: этот проклятый «Чёрный квадрат», налёт на староверческий скит, дерзкое ограбление древней Богородичной церкви… Стоп! А ведь буквально за несколько дней до этого пытались выкрасть из музея раритетную Острожскую Библию. Подожди, подожди… Игнатов набрал номер директора краеведческого музея.

– День добрый, Надежда Андреевна. Вас беспокоит начальник следственного отдела полковник Игнатов… Хотелось бы уточнить, кто и когда подарил вашему музею старинную Библию, которую летом у вас едва не похитили… Да что вы говорите?! Значит, есть ещё среди молодёжи хорошие ребята… Я слушаю, слушаю… Мы курируем Пригожинский район… В Сосновке? Всё понятно, Надежда Андреевна, большое вам спасибо. До свидания.

Положив трубку, Игнатов закурил. Значит, память ему пока не изменяет: Острожскую Библию действительно нашли в Сосновке. А законным её наследником, оказывается, является директор фирмы «Уралстройсервис» Василий Гаврилович Подрядов. Он-то и решил сдать этот фолиант в музей. Получается, что в Сосновке многим было известно о раритете. Но кто достоверно мог его оценить? Отец Константин? Возможно… Сам Подрядов тоже, вероятно, знал, какое наследство ему досталось от деда… Ребятишки, которые нашли Библию? Вряд ли. Хотя сейчас они уже взрослые люди. Надо будет выяснить, кто они теперь. Ну что же, немного, но кое-что всё-таки есть…

Полковник пока не знал, что его предположение очень схоже с одной из версий Тимофея Кузьмича Репнина. Такое часто случается в работе опытных следователей, умеющих грамотно обобщать информацию и анализировать ситуацию, делая соответствующие выводы.

Позвонил Кротов. Сообщил, что один из замешанных в драке рокеров может заинтересовать Дмитрия Петровича.

– Так тащи его немедленно! – приказал Игнатов и с нетерпением заходил по кабинету. «Что за интерес может представлять какой-то там рокер-покер? Кроме вреда от них ничего нет. Придумает майор ерунду всякую. Лучше бы ехал, Жарову помогал…»

– Здравствуйте…

Негромкое приветствие заставило полковника резко повернуться к двери.

– Вот, товарищ полковник, Глеб Кузнецов. Задержан вчера во время драки в Запрудовке. – Кротов подтолкнул Глеба вперёд. – Разрешите идти?

– Останьтесь. Проходите и садитесь. И вы, молодой человек, садитесь.

Кротов занял своё обычное место за приставным столом и, показав кивком на стул напротив, усадил Глеба.

– Я вас слушаю. Докладывайте, майор. – Игнатов откинулся на спинку кресла и вопросительно посмотрел на присутствующих.

– Суть в том, Дмитрий Петрович, что отец Глеба, Павел Николаевич Кузнецов, уже много лет занимается реставрационными работами. Он участвовал в росписи Крестовоздвиженского кафедрального собора, реставрировал сохранившиеся в нём иконы. В общем, в своих кругах человек достаточно известный и уважаемый. Вот…

Игнатов слушал не шевелясь. Информация заслуживала самой тщательной проверки. Срочной проверки!

– Где находится мастерская вашего отца? – спросил полковник Глеба, не выдав внутреннего волнения. К задержанным он всегда обращался на «вы».

– Улица Королёва, двадцать один, вход с торца дома, второй этаж, предпоследняя комната налево, – без запинки, твёрдым голосом ответил Глеб.

Уверенность парня, его светлый открытый взгляд импонировали Игнатову. Перед ним сидел не какой-то экзальтированный, экзотический образчик современного неформала, а подтянутый, вполне приличный молодой человек, видимо, из нормальной, серьёзной семьи. Даже нитка бисера на шее и какая-то неброская плетёнка на запястье руки не раздражали полковника, а добротная кожаная куртка с надорванным рукавом вызывала в его душе искреннее сочувствие. Синяков на лице не было, только большая ссадина на лбу выдавала причастность парня к кулачной разборке. Длинные тёмные волосы не умаляли, а наоборот, подчёркивали мужскую жёсткость его смуглого лица.

Полковник снял телефонную трубку.

– Жаров, дождись Михаила и срочно выезжайте на Королёва, двадцать один. Вход с торца, поднимайтесь на второй этаж, там найдёте мастерскую реставратора Кузнецова Павла Николаевича. Поговорите с ним на нашу тему. И сразу ко мне… Не надо. Художника не трогай, один возвращайся… Кротов пока у меня. Нет, не бездельничает, а очень продуктивно работает, между прочим. Жди, он сейчас будет. – Игнатов положил трубку и, ободряюще подмигнув майору, головой указал ему на дверь. – Ну, а что вы можете рассказать о себе, молодой человек? – обратился он к Глебу.

– Вы спрашивайте – я отвечу. А так о чём рассказывать, я же не знаю, что вас интересует.

– Логично… Тогда расскажите, кто вы такой и чем занимаетесь.

– Глеб Кузнецов, студент, весной защищаю диплом. В свободное время играю на гитаре в рок-группе «Кий». Готовимся к рок-фестивалю…

– Вы – рокер?

– Начинающий.

– А почему именно рок вас привлекает? Я плохо, конечно, разбираюсь в музыкальных течениях, но джаз, по-моему, куда благозвучнее.

Глеб оживился, даже заулыбался.

– Не обижайтесь, товарищ полковник, но джаз – это уже вчерашний, если не позавчерашний день. Ведь Утёсов дебютировал со своей программой «Теа-джаз» уже более восьмидесяти лет назад! Представляете? Вообще-то, джаз и сегодня многим нравится даже из молодёжи. Как говорит мой папа, на вкус и цвет товарищей нет. Нравится – слушайте. У нас в России даже ежегодно проводится Международный джазовый фестиваль «Розовая пантера». А вот рок… Рок это такая… такая особенная вещь… такое явление… В общем, он мне ближе и понятнее. От рока есть польза, он заставляет думать и делать выводы. – Глеб так увлёкся, что забыл, где он находится.

– А вы, оказывается, достаточно подкованный молодой человек. Похвально, Глеб, похвально. Только зачем же вы в драку-то полезли?

– Да это так, междусобойчик…

– Ничего себе, междусобойчик с мордобойчиком. И уже не первый раз! Наверное, прикрыть надо ваш рок-клуб… или как он там называется. Вы же поубиваете друг друга когда-нибудь.

– Нет, товарищ полковник, – Глеб посмотрел на Игнатова умоляющим взглядом, – закрывать не надо. Где же мы будем репетировать? У нас ведь там пять групп. Когда кто-то не укладывается в своё время, тогда приходится им объяснять, что другим тоже надо заниматься. А так мы не враждуем. У каждой группы свой репертуар, свой стиль, свои лидеры. Чего нам делить? Нет, не закрывайте нас, товарищ полковник. Я сегодня же поговорю с пиплом.

– С кем? – недоумённо поднял брови полковник.

– Извините. С народом нашим поговорю, с рокерами. Всё уладится, обещаю вам. Честное слово!

– Если так, Глеб, тогда прощаю. Ты, я вижу, парень неглупый, но следующего раза быть не должно. Повторяться я не люблю. Договорились?

– Договорились, товарищ полковник! – обрадовался Глеб.

– Можете идти. И не до свидания, а прощайте. Поверим ещё раз… Последний раз, имейте в виду!

Глеб с облегчением вздохнул и, не оглядываясь, поспешил к двери.

– Одну минуту, молодой человек, – уже на пороге Игнатов остановил Глеба. – Насколько я понял, ваш отец – реставратор?

– Да, – снова оробел Глеб.

– Вы ему помогаете в работе?

– Из меня художник не получился. Но у него есть помощник, Прыщ…

– Прыщ? А почему Прыщ? – рассмеялся полковник.

– У него на носу бородавка, вот папа и зовёт его Прыщом, – ободрённый настроением полковника, Глеб тоже улыбнулся.

– Спасибо, теперь можете идти.

Глава 7. Праздник в Сосновке

Троицкая церковь была полна народу. Люди толпились даже на паперти, надеясь улучить момент, чтобы протиснуться внутрь и собственноручно поставить свечку перед ликом Спасителя. Казалось, здесь собралась вся Сосновка. Да оно, пожалуй, так и было: кто с искренней верой, кто из любопытства. Не попали в церковь и Шведовы с Кузнецовыми, хотя приехали задолго до начала рождественской службы.

– Ничего, подождём Костю здесь, а утром сходим на молитву, – успокаивал всех Павел Николаевич. – Скоро кончится, наверное.

Неожиданный колокольный звон решительно всколыхнул морозный воздух. С паперти народ стал спускаться на широкую, тщательно расчищенную дорожку, освобождая проход хлынувшему из церкви потоку прихожан. Гости отца Константина тоже двинулись вместе со всеми, потому что задуманный ими план встречи со старым другом не позволял осуществить его на освящённой территории храма.

Прошло не меньше часа, пока на паперти не показался настоятель. Он ещё о чём-то поговорил с подошедшим к нему мужчиной, по всей видимости, сторожем, и не спеша направился к выходу из ограды. Шёл, улыбаясь, широко размахивая большим полиэтиленовым пакетом. Из-под полушубка, хорошо подогнанного по слегка располневшей фигуре, выглядывал тёмный подрясник. На голове – обыкновенная шапка-ушанка. Отец Константин не обратил особого внимания на вышедших из тени продовольственного киоска четырёх людей – двух мужчин и двух женщин. Повернув в их сторону голову, он кивнул и радостно поздравил с праздником. Вдруг мужчины в несколько прыжков подскочили к нему с боков, ловко подсадили на свои сцепленные руки и молча побежали с нелёгкой ношей в сторону от тротуара. От неожиданности и двусмысленности положения отец Константин потерял дар речи. Он обеими руками вцепился в свой пакет и беспомощно закрутил головой по сторонам. Через какое-то время руки несущих его шутников разомкнулись, и он плюхнулся в глубокий сугроб.

– С праздником, Костя Гром! – по-мальчишески задорный голос Павла Николаевича сразу привёл отца Константина в чувство. Быстро поднявшись на ноги, он с распростёртыми объятиями бросился навстречу другу.

– Ах ты, Кузя, Кузя! – хохотал священник, не выпуская из рук Кузнецова. – Это ж надо до такого додуматься! Меня чуть кондрашка не хватила. И не позвонил, что приедешь. Разве так поступают старые друзья?

– Старым друзьям сюрпризы преподносят. Вот и получи его от меня, батюшка!

– Спаси тебя Бог, Кузя! Уж как уважил, как уважил ради святого праздника!

Оглянувшись вокруг, отец Константин только сейчас заметил стоящих вокруг и от души смеющихся людей. Он присмотрелся и снова с присущей ему эмоциональностью всплеснул руками:

– Постой-постой, ведь это же наш писатель, Серёжа Шведов, если я не ошибаюсь. Господи, сколько лет!.. – Они обнялись, расцеловались. – А вы, голубушки, чьи будете? – Отец Константин подошёл к продолжающим смеяться женщинам. – Ну, конечно, Вера Свист, – ещё больше рассмешил он Веру Кузнецову. – И не спорь, я свой пипл хорошо помню!.. Ты ведь у нас, было время, только свистом разговаривала. Не разучилась?

– Фьють, фьють-фьють, фьють, фьють, фьють… фью-ю-ють. Нет, не разучилась, батюшка!

И снова хохот.

– А это моя жена, – хотел помочь замешкавшемуся священнику Шведов.

– Не путай меня, Серёжа, сам догадался, что нечужие здесь собрались… Лариса! Вот кто это. Лора… Я всех помню, всех!

Давно не видевшиеся друзья, забыв про мороз, возраст, давность разлуки и праздничный пакет отца Константина, долго ещё хохотали на всю улицу, благо она в этот поздний час была безлюдной, и толкались в плечи.

Радость встречи ненадолго прервал оживший в кармане священника мобильник.

– Спаси Бог! И тебя так же. Не забыл, Максим, не забыл. Радость-то у меня какая – старые друзья навестили… Да мы ещё на улице, не дошли до дому… Спасибо, но лучше вы к нам приходите. Отца Петра, своих гостей забирай – и к нам. Матушка наготовила – страсть! Разговеемся, посидим… А что Кирюшка? И у нас поспит за милую душу. Приходите, Максим, приходите! Будем ждать… Хорошо, хорошо, спаси тебя Бог. И ты всем поздравления и поклон от нас передавай. – Отец Константин сунул телефон в карман. – Максим Иванович Пургин – это, директор нашего комплекса «Крутогор», – объяснил он друзьям. – В гости приглашает. Добрая семья, искренно верующая. Они мне как родные. А теперь ещё и наш второй священник, отец Пётр, из этой же семьи, – отец Константин говорил без остановки. – Но нет, теперь уж пускай он со своей компанией к нам жалует. Такого праздника мы с матушкой и не чаяли. Пошли быстрей, мои хорошие, а то потеряла она меня. Но за долготерпение ей такой подарочек, а?!

А в доме Пургиных к тому времени уже собрались отец Пётр с Мариной, начальник стройки Игорь Кувайцев с женой Натальей, Василий Гаврилович Подрядов да старшие Крюковы – родители Анюты Пургиной. Из приглашённых не было только отца Константина с матушкой Пелагией, единогласно реабилитированных по случаю их встречи с друзьями молодости. На второй день Рождества перенесли свой визит и родители Максима. Но это родные люди, здесь можно без особых церемоний. Главное – настроение у всех было праздничное, приподнятое. В немалой степени его поддерживал немеркнущий свет изящной многоконечной звезды на верхушке стройной, нарядной ёлки.

За угощением и разговорами время летело незаметно, но, как вскоре оказалось, небесконтрольно.

– Не могу говорить за всех, – неутомимый отец Пётр вышел из-за стола, – но сам я считаю, что будет очень плохо, если отец Константин с матушкой Пелагией останутся без поздравлений от нашего дома.

– Я полностью тебя поддерживаю и готов составить компанию. – Максим со смехом встал рядом с шурином. – Кто с нами, поднимите руки!

Тут же поддержали мужей Аня и Марина.

– А я думаю, что пора и честь знать. Так ведь, Наташенька? – весело отозвался Игорь Кувайцев, посмотрев на жену, и с благодарностью поклонился хозяевам. – Большое спасибо за чудесный вечер. Это был настоящий праздник!

– А что же делать мне? – черёд принимать решение дошёл до Подрядова.

– Ид-ти вме-сте с на-ми! – в один голос продекламировали Аня с Мариной и, смеясь, подхватили Василия Гавриловича под локотки.

– Сдаюсь! Таким красавицам отказывать просто грех.

Родители Ани вызвались остаться с внуком: вдруг Кирюшка проснётся, испугается. Молодёжь с благодарностью поддержала их инициативу.

…Все окна в доме отца Константина ярко светились. Стучать не пришлось: ворота оказались незапертыми, а дверь в сени так и вообще была нараспашку. Отец Пётр, снова что-то задумав, сделал рукой знак внимания, и тут же открывшийся дверной проём дохнул на пришедших ароматом праздника и домашнего уюта.

Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся Тебе кланятися, Солнцу Правды, и Тебе ведети с высоты Востока: Господи, слава Тебе!

Выбежавшая в переднюю на голос отца Петра матушка Пелагия всплеснула руками и радостно заворковала:

– Батюшка, иди-ка скорей, посмотри, каких гостеньков нам Бог послал! Раздевайтесь да проходите, мои дорогие. Лепота-то[53] какая, это ж надо! Давайте, девоньки, я вам пособлю…

С ответным приветствием вышел улыбающийся отец Константин, вслед за ним высыпали и его городские гости. Тут же познакомились, расцеловались и шумной гурьбой прошли к столу. На время притихнув, благоговейно перекрестились на образа, густо заполнявшие «красный угол», освещённый большой зелёной лампадкой, и расселись на покрытой чистым половиком толстой широкой доске, заранее уложенной хозяином на две табуретки. Не мешкая инициативой завладела матушка Пелагия. Доводы о сытости прибывшего пополнения их компании в резон ею не брались.

– Не хотите студенька, отведайте моих «мазуриков» – сдобные, сладкие. Вот с пареной калиной, а этот – с сушёными яблоками, если желаете – пожалуйста, вам с малиновым джемом. Кусочками нарезанные, берите и прямо рот. Чаёк с забелкой или так?

– Спасибо, матушка, не беспокойтесь. Мы обязательно попробуем ваши пироги, уж я-то знаю им цену, – весело отвечала на заботу попадьи Аня. – Сейчас, посидим немножко и будем пить чай. Но, чур, только вместе с вами.

– Договорились, мои хорошие, согласна.

И матушка решительно перешла в атаку на мужчин, уже успевших найти общую тему разговора. Получив сокрушительное поражение в виде категорического отказа от какой бы то ни было еды, она вынужденно уселась на свой стул, не теряя надежды при первом удобном случае возобновить наступление на обоих фронтах.

Тем временем внимание всех приковал к себе отец Константин, вынесший из маленькой боковушки, считавшейся у них с матушкой спальней, старую, но прилично сохранившуюся гитару. Кузнецовы, Шведовы, матушка Пелагия сразу поняли его намерение, зато Василий Гаврилович и отец Пётр с Мариной были явно заинтригованы.

– В кои-то веки мы встретились, дорогие мои пиплы, разлюбезный мой народец, – спокойно, без пафоса, но душевно и искренне произнёс отец Константин. – По такому случаю как не взять гитару. Вы только не обессудьте… Последний раз, матушка, когда мы с тобой пели? Вот… Уж и не помним когда. Но в том, чтобы послушать хорошую музыку, мы себе не отказываем. Рок, конечно, сейчас не тот, что был в нашей молодости, но иногда и к нему приобщиться можно. Я больше Кинчева с Шевчуком уважаю. Хотя и не похожи друг на друга, но слова у них, музыка…

– А что, Умка хуже, что ли? Или Гребень? – встрепенулась матушка Пелагия. И это была уже не благочестивая попадья преклонных лет, а разудалая Палага, которую за открытость, щедрость, безоглядную готовность прийти на помощь любила в своё время вся городская тусовка.

– Кто же говорит, что хуже, матушка, – примирительно улыбнулся отец Константин. – Каждый из олдовых[54] рокеров хорош по-своему. Это тебе не безликая нынешняя попса. Ну а я не Шевчук, конечно, поэтому как смогу, так и спою вам одну его вещицу. Она как раз в тему…

Не совсем уверенно взяв несколько аккордов, отец Константин вдруг встряхнулся всем корпусом, как бы сбрасывая с плеч что-то мешающее, лишнее и запел:

У нас в деревне тоже были хиппаны,

Но всех – увы! – уже давно позабирали,

И я один, заплаты ставя на трусы,

Пытаюсь встать, да что-то ноги отказали.

Да, я последний из колхозных могикан,

Лежу и плачу, вспоминая всю Систему,

Как на стриту аскали дружно на стакан,

Как найтовали мы с герлой по кличке Э-э-эмма!

Матушка Пелагия не преминула после этих слов дать в шутку лёгкий подзатыльник своему «рокеру» и тут же подхватила припев:

Йе-е-е, Пинк Флойд!

Йе-е-е, кайф!

Йе-е-е, шузы!

Редкая гармония голосов, напористость ритма, мажорный строй гитары моментально зажгли компанию. Кто жестами, кто притопом с прихлопами, а Вера Кузнецова – неподражаемым присвистом: все вошли в песню, прониклись её содержанием, окунулись в атмосферу непринуждённости и свободы. Даже сдержанная, всегда немного надменная Лора Шведова безудержно барабанила по плечам сидевшего у стола на коллективной доске Василия Гавриловича, который и сам виртуозно выстукивал ладонями на коленях заразивший его ритм и смеялся как мальчишка…

В заключительный припев дуэт Громовых вложил всю страсть своих горячих, добрых сердец:

Хиппаны, хиппаны, Пинк Флойд!

Хиппаны, о, где вы?

Хиппаны, хиппаны…

– Господи, прости нас грешных, – повернувшись к образам с низким поклоном, перекрестилась матушка Пелагия. – Греховодник ты у меня, батюшка, право слово, греховодник.

Подойдя к отцу Константину, она нежно обняла его и поцеловала в заросшую аккуратно подстриженной бородой щёку. И перед гостями вновь предстала доброхотная матушка Пелагия, заботливая, бескорыстная, неутомимая служка на ниве православия.

Впечатление, оставленное столь неожиданным и оригинальным перевоплощением священнослужителя и его супруги, было неизгладимым. Улыбки застыли на лицах присутствующих, а заворожённый отец Пётр сидел не моргая. Сам человек творческий, неординарный, он настолько близко к сердцу принял сделанное открытие, что готов был заплакать от счастья, которое ниспослал ему Господь, приведя именно в Сосновку, именно к отцу Константину. Как он боялся при распределении у владыки попасть в подчинение к какому-нибудь замшелому попу, отпугивающему прихожан своим фанатизмом. А здесь!.. Это ж надо, отец Константин – бывший хиппи, рокер. При этом человек, нашедший свою Истину в православной вере, в Боге и без остатка отдающий себя служению ей. Как замечательно, когда людям дана свобода дыхания, а вера имеет право себя провозглашать! У такого пастыря так и хочется спросить: «Чем ты живёшь? Почему ты не похож на меня – тусклого, мрачного, скучного, порабощённого суетой? Откуда у тебя эта свобода? Где ты черпаешь своё вдохновение? У кого научиться жить так, как ты живёшь?» И ответ очевиден: «Господь Бог моя сила! Встань на путь, ведущий к Нему, и ты тоже обретёшь всё, чего пока не достаёт тебе в жизни».

Обрадован увиденным был и Сергей Михайлович Шведов. Неодолимый журналистский зуд заставил его улучить удобный момент и подойти к отцу Константину с вопросом:

– Батюшка, вы не будете против интервью нашей газете о вашем пути к Богу?

– Буду, Серёженька, буду! Мало того, что я недолюбливаю вашего брата, журналиста, с молодости… Только, Христа ради, не принимай это на свой счёт, – спохватившись, отец Константин с доверительной улыбкой положил руки на грудь Шведова. – Так ведь и говорить-то не о чем. Анализировать Промысл Божий? Увольте! А так, чтобы отметить какой-то особый случай, подвигнувший меня к православной вере… У меня такого случая, Серёженька, просто не было. И объяснить, как я стал верующим, тем более священником, я не могу. Промысл Божий – и всё тут! Ты уж не обессудь…

…От всей души поблагодарив хозяев за гостеприимство и великолепный рождественский рок-подарок, компания дружно засобиралась домой. Пургины беспокоились, как бы Кирюшка не проснулся раньше обычного да не раскапризничался без них, а городские друзья Громовых боялись пропустить первый автобус. Только отец Пётр с Мариной никуда бы не ушли от полюбившихся им хозяев, не будь с утра литургии в храме.

– Хоть немножко отдохните, отец Константин, а то скоро вам с Петей на службу, – ласково проговорила Марина на прощанье. – И вы отдыхайте, матушка. В храме увидимся, до свиданья.

«Храни вас и помогай вам Господь, люди добрые!» – донёсся вслед уходящим голос матушки Пелагии.

Глава 8. Визит к реставратору

В тот день Павел Николаевич Кузнецов приехал в свою мастерскую рано. До визита клиента ему надо было успеть ещё кое-что поправить в «Чёрном квадрате». Плотно прикрыв за собой дверь, он небрежно набросил пальто и шапку на стоявшую в дальнем углу вешалку-рогульку, включил компьютер.

Кузнецов любил свою работу. Ему нравилось омолаживать, лечить, а то и реанимировать произведения искусства. С особым удовольствием он возился с иконами. Они требовали чрезвычайной аккуратности, внимания, душевной теплоты. Казалось, лики, изображённые на них, просили художника об этом. И он старался – клиенты оставались довольными. Но заказов, к сожалению, было немного, а настоящего антиквариата так и вовсе единицы. Приносили в середине лета пять старинных икон да вот недавно доверили освежить «Чёрный квадрат».

Как стойкий приверженец реализма в живописи к абстракции Павел Николаевич относился весьма скептически. Вот и теперь он задумчиво посмотрел на готовую к предъявлению заказчику картину. Отошёл подальше, вспомнил недавно услышанное мнение друга, снова посмотрел…

Клиент появился около полудня. Принимая заказ, Кузнецов больше внимания уделил картине, чем её обладателю. Теперь же он с интересом смотрел на молодого мужчину в светлом демисезонном полупальто и в белой вязаной спортивной шапочке. Контрастирующее кашне выдавало неплохой вкус его хозяина. Нижнюю часть слегка покрасневшего от мороза лица прикрывала неброская эспаньолка. По утверждению психологов, мужчины, носящие знаменитую «испанскую бородку», способны из любой ситуации выйти с блеском, да ещё и с выгодой для себя. Весь мир для них – сцена, а они – единственные талантливые актёры на ней. «Нет, этот не из князей, – про себя улыбнулся Павел Николаевич. – Впрочем, кто их нынче разберёт?»

– Моё почтение жрецам искусства. – Громкий, несколько грубоватый голос посетителя плохо вязался с его импозантной внешностью и напускной игривостью тона.

– Добрый день, проходите, пожалуйста, – любезно откликнулся Кузнецов. – Ваш заказ готов. Вот, полюбуйтесь…

Вспыхнувшая над мольбертом лампа осветила чёрный на белом поле квадрат. Клиент неспешно подошёл к мольберту, зачем-то погладил полотно ладонью, пристально осмотрел его, как обычную вещь при покупке, и повернулся к художнику:

– Я вполне удовлетворён вашей работой, дорогой Павел Николаевич. Будьте любезны упаковать картину.

Клиент небрежно достал из внутреннего кармана пухлый кожаный бумажник и отсчитал обещанную сумму. Бросив деньги на стол, за которым Кузнецов обычно оформлял заказы, он застегнулся на все пуговицы, поднял воротник полупальто и подвязал его своим длинным шарфом.

Павел Николаевич упаковал картину в плотную бумагу, тщательно скрепив скотчем. Отдавая её, он с неподдельной надеждой проговорил:

– Буду рад выполнить ваш очередной заказ.

– Спасибочки! Я непременно воспользуюсь вашей услугой, если возникнет такая необходимость. Всего вам доброго, Павел Николаевич.

Оставшись один, Кузнецов вдруг ощутил какое-то неприятное опустошение. Его не радовало, как обычно, успешное выполнение заказа, не воодушевлял размер гонорара, который в общем-то и не соответствовал объёму проделанной работы. Он назначил его, взяв цифры «с потолка» – и получил. Собрав рассыпавшиеся по столу купюры, Павел Николаевич машинально сунул их в карман, даже не пересчитав. Ему вдруг захотелось вымыть руки, и он сделал это. Потом включил чайник, насыпал в чашку, тоже машинально, двойную порцию растворимого кофе… Из мрачного состояния художника вывел мелодичный звон китайских трубочек, подвешенных его помощником Прыщом над входной дверью.

В мастерскую вошёл коренастый, средних лет мужчина. За ним ещё один – молодой и высокий.

– Здравствуйте. Это мастерская реставратора Павла Николаевича Кузнецова? – Высокий снял шапку и поправил сбившиеся под ней пышные волосы. – Следственный отдел, капитан Жаров. Со мной старший оперуполномоченный уголовного розыска майор Кротов.

Сухо ответив на приветствие, Кузнецов взял в руки предъявленные удостоверения и внимательно изучил их. Возвращая документы, так же сухо осведомился:

– Чем обязан, господа?

– Пройти разрешите?

– Проходите, присаживайтесь. Может быть, кофе?

– Не откажемся. – Жаров потёр от предвкушаемого удовольствия руки. – Так ведь, товарищ майор? Морозно сегодня, погреться не помешает.

Павел Николаевич, недоумевая по поводу причины столь неожиданного и совсем нежелательного визита, достал ещё две чашки и заправил их порошком. Растворившийся в кипятке суррогат наполнил небольшое помещение мастерской неким подобием кофейного аромата.

– Если хотите, вот сахар, печенье.

Павел Николаевич, продолжая стоять, без аппетита отхлебнул несколько глотков и поставил чашку на стол. Майор пить кофе не захотел. Он удобно устроился в предложенном художником кресле и взял лежащий на столе иллюстрированный журнал. Жаров, наоборот, прищурив от удовольствия глаза, запивал брошенную в рот печенюшку и, казалось, забыл о цели своего посещения реставрационной мастерской.

– Так чем я обязан столь высокому визиту? – повторил вопрос Кузнецов.

Допив кофе, Жаров поблагодарил художника за угощение и приступил к делу.

– Видите ли, Павел Николаевич, нам нужна ваша помощь… Кстати, Глеб вернулся домой?

– С ним что-то случилось? – испуганно спросил Кузнецов. – Я сегодня рано уехал на работу. Его ещё не было. Правда, вчера он звонил, сказал, что заночует у друга после репетиции. Почему вы спрашиваете о Глебе?

– Не волнуйтесь, Глеб к нашему разговору никакого отношения не имеет. Спросил просто так, к слову. Я ведь, как и ваш сын, неравнодушен к рок-музыке. Но сейчас меня интересует другое: какие заказы вы выполняли в последние полгода?

– Можете посмотреть, – немного успокоившись, Кузнецов подал следователю книгу регистрации заказов.

Книга велась аккуратно, все необходимые графы были тщательно заполнены.

– Удивительно! – читая записи, хмыкнул Жаров. – Художники в моём понимании – народ бесшабашный и неорганизованный, а у вас полный порядок. Удивительно… Та-ак, пять икон… Спас Нерукотворный, Владимирская, Нечаянная Радость… Так-так… Сколы, трещины, отслоение краски… Предположительно первая половина девятнадцатого века… Фридман Мария Александровна… Адрес… Заказ принял Анатолий Панин… Так, это у нас июль… Что дальше? Посмотрим…

– Дальше ничего серьёзного, – уже уверенно проговорил Кузнецов. – Несколько обновлений печатных репродукций. И вот последний заказ – старинная копия «Чёрного квадрата» Казимира Малевича.

При этих словах художника Жаров с Кротовым насторожились.

– Как вы сказали, Павел Николаевич? – уточнил капитан.

– Последним интересным заказом была копия «Чёрного квадрата» Малевича.

Жаров почувствовал, как на лбу у него выступила испарина. Достав носовой платок, он смахнул неприятную влажность и внимательно прочёл регистрационную запись «Чёрного квадрата».

– Когда будет выполнен этот заказ?

– Клиент уже забрал картину, – невозмутимо ответил Кузнецов. – Минут двадцать назад. Он же расписался в книге за полученный заказ. Последняя графа… Видите?

– Павел Николаевич, а вы можете составить его словесный портрет? – Жаров из последних сил старался не выдать разочарования и чувства беспомощности, охвативших его после такой неудачи.

– Если хотите, я могу вам его нарисовать и даже в цвете, – оживился Кузнецов, полностью оправившись от скованности и неприязни к непрошеным посетителям.

– Вы оказали бы нам неоценимую помощь, Павел Николаевич. Есть подозрение, что ваш клиент не богатый наследник, а профессиональный грабитель, если не сказать больше… Можно ещё кофейку?

– Пейте на здоровье. А я вам сейчас изображу господина Глорина, пока он стоит у меня перед глазами как живой.

Вдохновлённый столь неожиданным поворотом дела, Павел Николаевич, тихонько мурлыча какую-то мелодию, наколол на мольберт лист бумаги и стал быстро набрасывать первые штрихи. Он смолоду любил и умел рисовать. Неслучайно в хипповской среде его прозвали Кузя Маляр. Особенно ему удавались люди и лирические сюжеты с их присутствием. В своё время несколько картин купила областная галерея, остальные были подарены друзьям и хорошим знакомым. С открытием реставрационной мастерской Кузнецов практически перестал заниматься творчеством. Успокаивал себя тем, что у него хронический цейтнот и недостаточный уровень теоретической подготовки. Обладая всего лишь природными способностями, он не выносил снисходительного отношения к себе коллег с художественным образованием, но зачастую совершенно бездарных. Сегодня же Павел Николаевич взялся за работу с таким вдохновением, какое давно не посещало его. Он вдруг осознал полезность своего таланта художника-портретиста и старался выложиться полностью.

Жаров тем временем не спеша пил кофе и в который раз перелистывал книгу регистрации заказов. Снова дойдя до летних икон, он задумался. «Июль… Июль… Так ведь как раз в июле и были похищены иконы из Богородичной церкви. Точно! Саня, у тебя же клюёт! – Заядлый рыбак, капитан под впечатлением осенившей его мысли явственно представил себе робко оживающий на водной глади поплавок. – Только бы заглотила. Только бы не сорвалась». Сам не заметив, последние слова он проговорил вслух, немного удивив своей озабоченностью работающего художника. Павел Николаевич молча взглянул на Жарова и улыбнулся, по себе зная, что такое увлечённость. Майор Кротов лишь с усмешкой покачал головой, не отрывая взгляд от заинтересовавшего его журнала.

Неприметно висевшие на стене между окон стародавние часы с двумя гирьками на серебристых цепочках мелодично пробили четыре раза. Этот симпатичный хронометр преподнесла Павлу Николаевичу одна старушка в качестве расчёта за восстановленную ширпотребовскую репродукцию картины Левитана «Март». Довольный Кузнецов хотел было порадовать этим приобретением жену, но та категорически воспротивилась присутствию в квартире звукового механизма. Вера вообразила, что часы с боем в доме – верх мещанства, с которым она бескомпромиссно боролась в рядах истинных хиппарей. Поразмыслив, Павел Николаевич согласился с доводами жены и пристроил подарок в мастерской. Он почти всегда уступал Вере во избежание даже мимолётных конфликтов, потому что безумно её любил и бесконечно был ей благодарен за то, что она стойко терпела его хроническую неспособность обеспечить семью хотя бы средним достатком. Любил за доброту, щедрость, бескорыстие, абсолютное отсутствие тщеславия и завистливости, удивительную женскую чуткость и неустанную заботу о «моих мужиках», как она тоже любя называла в кругу друзей мужа и сына.

– Принимайте работу, господин следователь, – громко объявил Павел Николаевич, вытирая руки о пёструю тряпку.

Отойдя от мольберта на несколько шагов, Кузнецов ещё раз критически оценил результат своего труда. Вставший рядом Жаров молчал, счастливо улыбаясь. Такое подспорье в предстоящем ему розыске подозреваемого он даже не предполагал получить.

– Не знаю, как благодарить вас, Павел Николаевич.

– В этом нет нужды, капитан. Если ещё понадобится моя помощь – я всегда к вашим услугам.

– Спасибо. – Жаров свернул портрет в трубочку и спрятал под куртку. – А особых примет у этого человека не было? Татуировка, например, родимое пятно, калечность какая-нибудь…

– Нет, ничего такого не было. Во всяком случае, на видных местах.

– Не было так не было. И без того вам ещё раз огромное спасибо. А это на случай, если наследничек появится снова. – Жаров протянул художнику свою визитку. – Сразу дайте знать. Это очень важно.

Пока Павел Николаевич рассматривал полученную визитную карточку, дверь за Жаровым и Кротовым закрылась.

– Господа следователи, а говорить «спасибочки» – это особая примета? – уже вдогонку посетителям крикнул выбежавший в коридор Кузнецов. Не услышав ответа, он с сожалением развёл руками и вернулся в мастерскую.

Глава 9. Улик пока нет

Вечером у Игнатова собрался весь личный состав отдела и помогающие следователям оперативники.

– Что мы имеем по итогам дня? – устало посмотрев на своих сотрудников, спросил полковник.

Судя по выражению лиц офицеров, результаты были обнадёживающие. Это несколько взбодрило Игнатова. Выслушав доклад Жарова, он выправил о край стола упорно свёртывающийся портрет подозреваемого и стал внимательно разглядывать его. Рисунок вызвал интерес у всех, но вот как заставить его работать в интересах следствия, толком пока никто не знал. Первое предложение высказал Репнин:

– Картинку, понимаешь, надо размножить, чтобы она была у каждого из нас. Обязательно показать её потерпевшему профессору для опознания…

– А ещё, – вступил в разговор Кротов, – рисунок, я считаю, необходимо свозить в Святое Поле. Пусть старики посмотрят, не этот ли тип ошивался у них перед ограблением молельни. Есть у меня такое подозрение. И надо установить наблюдение за мастерской Кузнецова. Вдруг снова к нему наведается дедушкин наследничек.

– Хорошо. Есть ещё предложения?

– У меня, Дмитрий Петрович, не предложение, а скорее предположение. – Жаров решил всё-таки высказаться по поводу своего интуитивного подозрения, вспыхнувшего при просмотре книги заказов в мастерской Кузнецова. – В июле наш художник реставрировал пять довольно старых, а значит, и очень дорогих икон. Координаты особы, которой они принадлежали, у меня есть. Не из Богородичной ли церкви были те иконки? Ведь её обнесли как раз где-то в то время…

В наступившей тишине было слышно лишь, как полковник Игнатов мерно выстукивает карандашом о стол какой-то ритм.

– Любо! Завтра мне будет чем порадовать генерала, – удовлетворённо проговорил Дмитрий Петрович. – Теперь у нас есть ещё одна зацепочка. И, чувствую, надёжная. Спасибо вам, мужики… Так, давайте теперь прикинем, хотя бы вчерне, план нашего «Антиквара».

Возражений не было. Все мысленно уже делали свои расклады дальнейших действий. В сыщиках проснулся азарт охотников, пусть ещё вдалеке, но уже завидевших тень преследуемого ими зверя.

– Ну так вот. Утром, Саша, вместе с Тимофеем Кузьмичом поезжайте к староверам, – посмотрев на Жарова, начал полковник. – Если они признают в этом типе своего гостя, считай, что святопольное убийство раскрыто. С картиной то же самое. К профессору пойдёт Синельников. Не пугай учёного человека, Николай, ещё раз его обо всём расспроси. Нам важно знать, кто мог навести бандитов на «Чёрный квадрат». Пусть профессор вспомнит своих посетителей, гостей – званых и незваных. Короче, все подробности. Тебе, Михаил, взять под наблюдение мастерскую Кузнецова. Опыт в таких делах у тебя есть немалый. На месте сориентируешься, как всё получше устроить. Но глаз не спускать! Это для нас пока главный объект. Ну а ты, Олег, пройдись по адресам, которые раздобыли Жаров с Кротовым в мастерской реставратора. – Полковник перевёл взгляд на капитана Дроздова. – Узнай, что это за квартиры, если они вообще существуют в природе. Кто в них живёт… Ну, не тебя учить, – заключил Игнатов. – Одним словом, действуем планомерно и активно.

…Время летело незаметно. Казалось, операция «Антиквар» началась лишь вчера, а минуло уже две недели. И староверы, и профессор Свиридов без труда узнали в предъявленном им портрете подозреваемого знакомое лицо. Но информация лейтенанта Синельникова недостаточно гармонично вписывалась в картину, уже вырисовывавшуюся в воображении Игнатова.

– Звоню, стучу – не открывает профессор, – эмоционально докладывал молодой следователь. – Думаю, нет дома, наверное. Потом слышу – за дверью вроде зашебуршали. Я тогда уже громко, мол, следователь по вашему делу, откройте…

– Лейтенант, без лишних подробностей, пожалуйста, – нетерпеливо прервал Синельникова полковник Игнатов. – Только по существу.

– Хорошо… Впустил меня дед в конце концов. Пуганая ворона куста боится, говорит, вы уж извините. Потом разошёлся, всё по уму, чай заварил, ха-ароший, духовитый…

– Николай!

– Извините, товарищ полковник. Ну вот… А как глянул он на наш портретик, заулыбался сразу. Это же, говорит, мой ученик, Валя Глорин. Потом начал вроде как сокрушаться, что из него не получилось искусствоведа. Какой бы, говорит, первоклассный специалист вышел из Вали, если бы остался на кафедре, защитил диссертацию. Кстати, специализировался этот Глорин на последних курсах университета именно по древней иконописи. После учёбы он вроде как по семейным обстоятельствам уехал из нашего города. А ещё профессор сказал, что этот самый Валентин месяца два назад навещал его с какой-то Машей, – Синельников заглянул в блокнот, – да, Фридман, однокашницей. Забежали, говорит, на минутку. Вроде как всех своих старых педагогов проведывают. О себе толком ничего не рассказывали. Даже от чая отказались. Про картину…

– Спасибо, лейтенант. – Игнатов был явно чем-то расстроен. Обычно он никогда не перебивал сотрудников во время доклада. – Историю похищения картины профессор изложил в своём заявлении. А вот с его сердобольными учениками интересно было бы разобраться.

– Стало быть, человек, назвавшийся в мастерской реставратора Кузнецова Валентином Сергеевичем Глориным, без сомнения, понимаешь, был соучастником налёта на скит Святое Поле, – заключил Репнин. – А возможно, и ограбления квартиры профессора Свиридова.

– Ты так считаешь, Тимофей? – переспросил Игнатов.

– Не то чтобы считаю, но предполагаю. Задницей чую, понимаешь…

Полковник улыбнулся, зная об уже не раз помогавшей им интуиции Репнина.

– Имейте в виду, – обратился он к подчинённым, – расследование убийства староверов взято на контроль губернатором. Оказывается, один из убитых стариков был близким родственником его жены. Они даже не раз пытались уговорить деда переехать к ним доживать свой век. Так что…

Однако при всём уважении к губернатору выше головы сыщики прыгнуть не могли. Как и следовало ожидать, по указанному в книге заказов адресу никакого Валентина Сергеевича Глорина не было и в помине. Там жила ещё не совсем старая, но опустившаяся до безобразия женщина. Разговаривать с ней было почти невозможно. Капитан Дроздов дважды приходил в разное время, но неизменно заставал её мертвецки пьяной. Бессвязно выкрикивая какие-то слова, она ожесточённо перемешивала их с названными ей фамилией, именем и отчеством подозреваемого. Потом начинала плакать, скатываясь в истерику, а в последний визит капитана вообще набросилась на него с кулаками, едва не порвав служебное удостоверение. В соседней по площадке квартире пока никого не удавалось застать дома.

По адресу, оставленному Марией Александровной Фридман, проживал не кто иной, как Василий Гаврилович Подрядов, директор фирмы «Уралстройсервис». По информации, полученной от соседей, жил он один, уже много лет находясь в разводе с женой. Изредка его навещала дочь Даша. Она не замужем, работает в благотворительном фонде. Живёт с матерью в «Дворянском гнезде», как в народе называли элитную коттеджную застройку на окраине города, там у них великолепный особняк, оставленный Подрядовым жене после развода.

Наблюдение за мастерской и вовсе не дало результатов. За две недели её посетил всего один человек, сдавший на реставрацию дореволюционную семейную фотографию.

– Странное дело. – Полковник снова и снова анализировал имеющиеся сведения. – Подрядов – известный в городе человек. Выяснить, кто у него дочь и чем она занимается, труда нам бы не составило. Но тогда почему тот, кто сдавал на реставрацию иконы, оставил адрес именно Василия Гавриловича?

– А может, это просто случайность, в мастерской напутали при регистрации? – предположил лейтенант Синельников.

– Может быть, Николай, всё может быть, – задумался Игнатов над доводом молодого, но весьма смышлёного, хваткого следователя. – Олег, – полковник обратился к капитану Дроздову, – с этим адресом надо продолжить работу. Внимательно и осторожно!

– Завтра же всё выясню, Дмитрий Петрович.

– Любо! Только имей в виду, капитан: чтобы на Подрядова не пало ни тени подозрения. Это кристально чистый человек, я его давно знаю.

– Надо бы ещё помощника реставратора проверить, Прыща, – вступил в разговор Жаров. – Прошлый раз его не было на месте. Да это и к лучшему, нас с Михаилом не видел – значит, не знает.

– Вот вы им и займитесь вместе с Кротовым, – охотно поддержал капитана Игнатов. – Мало, мало пока у нас информации, мужики. О прямых уликах я даже и не говорю. А они нам нужны! Вот как нужны…

После совещания у полковника Жаров не спешил домой. Он ещё долго сидел в своём кабинете, не включая свет. Полностью открыв фрамугу единственного окна, он с интересом наблюдал за крупными снежинками, залетающими на подоконник и даже дальше, вглубь комнаты. Подсвеченные праздничной иллюминацией, они сами казались волшебными фонариками с исходящими от них разноцветными игривыми лучиками.

Дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели показалась физиономия никогда не унывающего Кротова.

– Ты чего в темноте сидишь, экономистом заделался, что ли?

– Заходи. Или ты темноты боишься, что ли? – в тон другу ответил Жаров.

Щёлкнув выключателем, Кротов с ходу закрыл окно, снял куртку и уселся за приставной стол светлой полировки.

– Не люблю холод, особенно сквозняки, – поёживаясь, заявил он Жарову, как будто тот за много лет совместной работы не привык к этой особенности майора. – Ну и чего ты здесь надумал?

– Да всё клиент реставратора из головы не выходит. Как зацепить его, ума не приложу. Сомневаюсь я, что он снова появится в мастерской. Вот теперь ищи-свищи его. И к Прыщу этому надо осторожно подбираться. Кто его знает, что он за человек? Исключать ничего нельзя, как нас учит мой тесть.

– Ты, Саня, предупредил художника, чтобы он никому не рассказывал о нашем визите в мастерскую?

– Нет. Да он и сам, наверное, понимает.

– И всё-таки ты ему позвони. А ещё попроси, чтобы он завтра или когда там этот самый Прыщ выходит из отгулов, оставался дома. У меня созрел планчик на эту тему. Может быть, не слишком оригинальный, но всё же…

Жаров с интересом посмотрел на Кротова.

– Выкладывай, Миша, не томи и не прибедняйся. Знаю, ерундой торговать не будешь. Давай, колись!

– Всё очень просто, Саня, потому что гениально, – в смеющихся глазах Кротова запрыгали хитринки. – У моих стариков есть одна иконка, осталась после бабушки. К позору своему, я даже не знаю, как она называется. Но это частности. На вид икона старая. Есть смысл показать её реставратору. Уловил?

– Дальше!

– Заявляемся мы с тобой в мастерскую господина Кузнецова. Но его, к нашему великому сожалению, не оказывается на месте. Что делать? Приходится общаться с его помощником – господином Прыщом. Он берёт иконку в руки, крутит-вертит её, прикидывает, на сколько рубликов можно надуть представших перед ним лохов. Называет цену. Мы опечалены и берём тайм-аут на раздумья. Иконку тоже забираем, осторожно укладывая её в пакет вместе с «пальчиками» господина Прыща. Рассыпаемся в благодарностях, раскланиваемся – и бегом к нашему непревзойдённому криминалисту Лёвушке…

– Понятно. Я твой планчик утверждаю. – Жаров обожал ум и артистичность друга. – Скромно, но мило. Слушай, Миша, а какие-нибудь результаты по святопольной иконе у нас есть?

– Той, что старовер привёз в Сосновку?

– Да, по ней.

– Есть, конечно, но не у нас. Лёва нашептал мне, что своё заключение он на следующий же день отдал Игнатову. А тот почему-то молчит. Забыл, поди…

– Ну ты и скажешь! Наш Дмитрий Петрович на память крепок. Скорее всего, ничего достойного внимания в этом заключении не оказалось. Но всё-таки спросить надо. Мне самому интересно посмотреть, что там и как получилось.

– Так сам и спроси, какие твои годы! – Кротов стал натягивать куртку, собираясь уходить.

– Подожди, я тоже домой. Хватит на сегодня, голова уже не работает.

– Да ну? Значит, ещё работает, если все же домой собрался. А то я знаю одного следака, вот так же, как ты, всё думал-думал, а потом вдруг взял да и спрыгнул с катушек. Сейчас, говорят, в психушке санитаров выслеживает и ловит… Чего только не случается от перераздумий, Саня. Имей в виду.

– Спасибо, друг, утешил, – ничуть не обиделся Жаров. – Ты лучше всех умеешь это делать…

– Чем богаты, тем и рады, – оставил за собой последнее слово майор.

…Приставленный следить за реставрационной мастерской лейтенант Синельников увлечённо разговаривал с каким-то, видимо, знакомым парнем и никак внешне не отреагировал на появившихся в поле его зрения Кротова и Жарова. В руках Кротова был небольшой свёрток.

Мастерская встретила ранних посетителей интригующим полумраком и тишиной. У стола за невысоким барьером стоял молодой человек и разглядывал в свете оригинально оформленной люминесцентной лампы фотографии, выложенные в два ряда. Одной рукой он опирался о спинку стула, а второй в раздумье потирал подбородок. Это был тот самый Прыщ, помощник художника Кузнецова. Невзрачный, белобрысый, с большой неприятной бородавкой на кончике носа, но в добротном чёрном костюме, при «бабочке» на ослепительно белой рубашке, он вызывал смешанное чувство. Выражение скуластого, чисто выбритого лица и настороженное поблёскивание широко расставленных тёмных глаз выдавали внутреннюю нервозность, прикрываемую сдержанной улыбкой.

– Здравствуйте, господа! К вашим услугам Анатолий Георгиевич Панин, помощник реставратора. Хозяин сегодня занят налоговыми вопросами, но, возможно, я сумею вам заменить его.

– Мы тут… хотели бы проконсультироваться, – начал Жаров, осторожно распаковывая взятый у Кротова свёрток. – У меня есть иконка. Вот, пожалуйста… Она мне очень дорога как память о маме. Но видите её состояние. Боюсь, она скоро совсем испортится. Можно что-нибудь сделать?

– На этом мы и специализируемся, уважаемый э-э… – Прыщ внимательно через увеличительное стекло стал рассматривать переданную ему икону.

– …Александр Васильевич, – подсказал Жаров.

– Так вот, уважаемый, Александр Васильевич. – Прыщ всем своим видом и голосом старался придать значимость собственной персоне. – Сделать можно всё что угодно. Тем более ваша вещица не настолько уж и безнадёжна. Павел Николаевич, бесспорно, превратит её в конфеточку. Можете не сомневаться!

– Да мы с другом не сомневаемся, потому и пришли к вам. Только скажите, сколько будет стоить работа? Может быть, в вашем заведении такие вопросы задавать не принято, но для нас это немаловажно.

– Вполне естественный вопрос, – выразительная мимика Прыща невольно заставляла верить в его искренность. Он ещё раз со всех сторон осмотрел икону, нарочито отставляя в сторону перевязанный чистым бинтом средний палец правой руки. – Цена работы не более…

Жаров с Кротовым переглянулись, изобразив на лицах разочарование услышанной суммой.

– Жаль, но она превышает наши даже совместные возможности. Извините за беспокойство, мы вынуждены пока воздержаться от заказа. – Жаров потянулся за иконой, уложенной потерявшим к ней интерес Прыщом на полку перегородки.

В это время в мастерскую под звон трубочек над дверью вошёл человек со спортивной бело-голубой сумкой через плечо. Увлечённый упаковкой иконы Жаров не обратил на него внимания, зато Кротов едва сумел сохранить на лице спокойствие и безразличие. Прыщ напрягся – и это опытный опер заметил сразу, – но тем не менее любезно раскланялся с вошедшим, предложив ему подождать в кресле, стоявшем в глубине мастерской.

– Спасибочки, – негромко бросил клиент и уверенно, на правах завсегдатая, прошёл к указанному креслу.

«Старые знакомые», – отметил Кротов и поторопил Жарова.

– Всё, всё, Миша, – деловито ответил капитан, показывая Кротову аккуратный свёрток. – Полный порядок. Идём… – Он посмотрел на Прыща, мельком взглянул на нового посетителя и…

– Большое вам спасибо. Возможно, мы ещё вернёмся, – с натянутой улыбкой выдавил Кротов в сторону Прыща и увлёк друга к выходу.

Быстро и молча пройдя по полутёмному коридору, друзья окунулись в бездонную свежесть уже проснувшегося дня. В кристально чистой голубизне морозного поднебесья застенчиво улыбалось солнце, не понимая, почему оно никак не может взобраться выше выстроившихся в ряд четырнадцатиэтажек и почему под его приветливыми лучами люди ходят в каких-то странных громоздких одеждах… Кротов тоже не понимал, почему они, очутившись лицом к лицу с человеком, которого опознали по рисунку художника Кузнецова двое потерпевших, не задержали его, оставив в компании с возможным подельником.

– Нельзя его было брать, – коротко ответил Жаров на молчаливый вопрос Кротова.

– Это же сто процентов он!

– Может быть, и он, согласен. Но, во-первых, за ним наверняка кто-то стоит, и нам необходимо это выяснить, а во-вторых, у нас нет против него никаких улик. Опознание по рисунку – это всего лишь основание взять его под наблюдение. Пока. Так что, Миша, не спешим, потому как непонятно. – Жаров хлопнул друга по спине. – Лейтенант сегодня его проводит, а там посмотрим, как быть дальше. Ты лучше сдай побыстрее свою иконку на обработку Лёве… Будь здоров, до вечера! Мне ещё в одно местечко заглянуть надо.

…Николай Синельников продрог до мозга костей, ожидая, когда же выйдет из мастерской объект наблюдения. Стало совсем темно, пошёл крупный густой снег, а человек в светлом пальто с большой спортивной сумкой из подъезда так и не вышел. Лейтенант решил позвонить Жарову.

– Товарищ капитан, не выходит, гад. Что делать?.. Как это упустил? Я никуда не отлучался… Понял. Есть!

Сунув телефон в карман, Николай несколько раз подпрыгнул на месте, согревая ноги, и направился к разозлившему его подъезду. Едва открыв дверь, он лицом к лицу столкнулся с тем, кого так долго ждал. От неожиданности лейтенант растерялся. Человек приостановился, поправляя свой длинный шарф, сразу подхваченный поднявшимся к ночи ветром.

– Уваж-жаемый, – первое, что пришло в голову Синельникову – притвориться пьяным, – сигарет-той не-е у-гостите?

– Не курю, – брезгливо бросил, даже не взглянув на Николая, человек в светлом пальто и спокойно направился к выкатившейся из темноты соседнего двора легковой машине – вишнёвому «Форду».

Глава 10. В плену сомнений

Реставратор Кузнецов был на седьмом небе. Наступивший новый год определённо благоволил ему. В день его отсутствия на работе Прыщ принял очень дорогой заказ – сразу девять древних икон. Но, посмотрев на регистрацию заказа, Павел Николаевич помрачнел. В графе «Заказчик» стояла пугающая его теперь фамилия – Глорин. Художник взглянул на Прыща. Тот увлечённо копался с какой-то безделушкой, не обращая на хозяина внимания.

– Толик, к какому сроку заказаны иконы?

– Как и прошлый раз – по возможности, но срочно.

– А ты не знаешь, что это за человек? Откуда у него такое богатство? Снова дедушкино наследство?

– Да нам-то что, Павел Николаевич? – Прыщ встал из-за стола и, пройдясь по мастерской, непринуждённо уселся в кресле у окна. – Платит хорошо, побольше бы таких заказчиков.

– Так-то оно так. Но как бы не вляпаться нам в какую историю с этим наследником. Подозрительный антиквар. Тебе не кажется?

– А вы перекреститесь на его иконки – и всё пройдёт, – увильнул от ответа Прыщ. – Давайте я их просканирую.

– И действительно, какое нам дело, – успокаивая себя, взбодрился Павел Николаевич. – Давай, Толик, сканируй. Время дорого… Я отлучусь минут на сорок, а когда вернусь, будем обрабатывать иконы ультрафиолетом. Посмотрим, сколько было поновлений и какая работка нам с тобой предстоит.

Выйдя из мастерской, Кузнецов позвонил Жарову. Договорились встретиться вечером в кабинете капитана. От охватившего волнения Павел Николаевич почувствовал озноб. Чтобы согреться, он зашёл в первый попавшийся магазин. Им оказался музыкальный салон «Аккорд». У огромной витрины, броско увенчанной строчкой из тривиального шлягера «Поговори хоть ты со мной…», Кузнецов остановился. Каких гитар здесь только не было! От незатейливых «ленинградок» до исполненных величия и достоинства концертных инструментов. Они мерцали лаком и перламутром, хвалились изысканностью дизайна, строгостью перспектив натянутых струн. И наверняка каждая из них считала себя самой лучшей, уникальной. Каждой хотелось выдавать свои неповторимые, восхитительные звуки по требованию барда или рокера, в оркестре перед многоликой публикой или в дружеской компании у ночного костра… Не в этом суть! Главное – побыстрее стать кому-то нужной, незаменимой, заполняющей собой чью-то жизнь. Гитары замерли в ожидании. Кто он, так внимательно рассматривающий их человек? Только бы не амёбный попсач! Уж если не рокер, то хотя бы бард. Постой-постой… на «Ibanez» засмотрелся, перешёл к «Carvin»… Чувствуется, ему нужна гитара, чтобы играть. Не просто тренькать песенки-однодневки, а играть настоящую, сильную музыку. Ну, выбирай же! Что ты так долго раздумываешь?

Раздумывал Павел Николаевич по одной причине – на хорошую гитару ему не хватало денег. А подарить Глебу в честь окончания института хотелось именно хорошую гитару. Парень увлекается музыкой, сам уже неплохо играет на его старой гитаре. Вот бы и поддержать увлечение сына. Вся надежда теперь была на новый заказ. Но если он окажется криминальным, тогда…

Тревожные мысли не отпускали Кузнецова весь день. Вернувшись в мастерскую, он поделился с Прыщом своей мечтой о подарке Глебу. Вообще-то Павел Николаевич никогда не откровенничал с помощником, порой даже тяготился его присутствием. Но сегодня ему хотелось говорить и говорить, лишь бы отвлечься от тягостных сомнений.

– Толик, а где иконы? Ведь я их толком ещё и не видел.

– На месте. Где же им быть? – Прыщ удивился странному вопросу хозяина. – Доски классные!

– Иконы, Толик, это не доски. Это святыни. Святыни нашей Православной Церкви… Обидно, что они стали предметом торга, очень обидно. И не без нашей помощи, заметь!

– Да хватит уже терзаться, Павел Николаевич. Что вас сегодня прорвало?

Молча пройдя в дальний угол мастерской, Кузнецов резким движением руки сдвинул в сторону занавеску, за которой на специальном стеллаже стояли принятые в работу иконы, и стал увлечённо их рассматривать: «Одигитрия» – возможно даже Смоленская, «Знамение», «Спас на троне с предстоящими»… И все списки не позднее второй половины XVIII – начала XIX века. Откуда они? Павла Николаевича снова охватил нервный озноб. Он осторожно протёр уставшие глаза носовым платком.

– Сегодня, видимо, неблагоприятный день, – нехотя ответил художник на пристальный взгляд Прыща. – Я, пожалуй, поеду домой, Толик, отлежусь. Лучше завтра плотно поработаем, на свежую голову.

…Жаров был не один. Вместе с ним реставратора ждал майор Кротов. Когда в дверь кабинета тихо постучали, они чуть ли не в один голос с нетерпением крикнули: «Войдите!»

Павел Николаевич за всю свою жизнь только дважды был в милиции, да и то в годы своей бурной хипповской молодости. С тех пор милиционеры были у него не в чести. Он им не доверял, а потому побаивался. Только неодолимое желание очистить себя от подозрений в пособничестве преступникам заставило его согласиться на сотрудничество с полицией. Как человек верующий, благословлённый сохранять икону-образ, заботясь в случае необходимости о её бережной реставрации, Павел Николаевич не мог допустить мысли, что его труд используется не ради удовлетворения духовной потребности заказчика, а в интересах чьего-то алчного обогащения. Реставрация икон была для него не просто работой. Он считал это смыслом своей жизни, исполнением христианского долга, служением Богу.

Внимательно выслушав художника, Жаров вопросительно посмотрел на Кротова. Тот сидел в раздумье, видимо, переваривая услышанное. Решив пока не беспокоить друга, капитан сам заговорил с Кузнецовым:

– Как вы считаете, Павел Николаевич, ваш Прыщ может быть подельником Глорина?

– Да кто его знает? Скрытный он какой-то, увёртистый – это факт. А чтоб с бандитами якшаться… Не могу утверждать, тов… господин майор.

– Да прекратите вы господарничать! Тоже мне, нашли господина… Лучше скажите, только честно: вы дольны своим помощником?

– Если честно, то не совсем. Он не художник. Выполняет лишь вспомогательную работу и то не всегда качественно.

– Тогда взять – и уволить! – Жаров резанул воздух рукой.

– После отпуска я, пожалуй, так и сделаю. Хотя не знаю… У него дочь больная и жена сидит с ней дома, не работает. На что им жить тогда, если уволить Толика? Не по-христиански это получится, не по-людски…

– Где вы с ним познакомились, Павел Николаевич?

– Во время реставрации Крестовоздвиженского собора. Нам нужны были подручные. Вот его и наняли. Он заводил и подносил раствор, растирал краски, устанавливал леса… Всё, что придётся. А потом при разговоре узнал, что мне тоже нужен помощник. Не алебастр месить, конечно… Обещал быстро научиться моим подготовительным и вспомогательным операциям. Без претензий на большее. Да на большее Толик и неспособен… Сначала он действительно добросовестно стал заниматься в мастерской. Но вскоре остыл, начал отлынивать, последнее время часто отпрашивается по личным делам… В общем, мне начинает надоедать с ним возиться, хотя по-человечески и его самого, и его семью жалко. Наверное, всё-таки как только выполню заказ…

– Вы уверены, что этот заказ следует выполнять?

– Я не сомневаюсь, что выполнить его надо в любом случае. Кому потом достанутся восстановленные иконы – дело пятое. Поймите, ведь реставратор – это тот же врач, и он не имеет права отказывать больному в помощи. – От волнения лицо художника покрылось красными пятнами. – А иконы Глорина очень больны. Чтобы в этом убедиться, достаточно было даже беглого осмотра. Их обязательно надо вылечить, товарищ капитан! Иначе они пропадут, непременно пропадут… Допустить это – большой грех!

– Сколько времени займут реставрационные работы? – Жаров был сломлен искренней преданностью реставратора своей профессии.

– По меньшей мере, если предельно плотно работать, месяца три-четыре…

– Ого! Да бандиты за такой срок ещё успеют кого-нибудь ограбить, а то и убить. Полковник нам с майором головы тогда оторвёт и будет прав.

– Успокойся, Саша, – заговорил Кротов. – Брать Глорина сейчас смысла нет, ты сам об этом говорил, и я полностью тебя поддерживаю. Он шестёрка в чьих-то руках, как, возможно, и Прыщ. Нам же нужен туз. Так ведь? Вот и будем работать, а Павел Николаевич станет нашим негласным помощником. Вы не возражаете, Павел Николаевич?

– Да я что?.. Ради Бога! Чем смогу…

– Вот и отлично, – подвёл черту Жаров и встал, давая понять, что разговор окончен. – Спасибо за информацию, Павел Николаевич. Держите нас в курсе событий.

…Выйдя из полиции, Кузнецов загрёб обеими руками недавно выпавший, ещё пушистый снег и натёр им горящее лицо. Он чувствовал тяжесть в груди, голова от перенапряжения гудела. Хотелось лечь прямо здесь, на улице и не двигаться, ни о чём не думать.

– Пап, привет, – знакомый голос сына раздался как нельзя кстати. – Ты чего здесь делаешь?

Перед Павлом Николаевичем стояли улыбающиеся Глеб и Татьяна. Молодые, подрумяненные морозом лица дышали здоровьем и беззаботностью. Глядя на них, и сам он ощутил облегчение, а неожиданно свалившиеся на него проблемы ушли куда-то вглубь. Павлу Николаевичу нравилась Татьяна, эта красивая и хорошо воспитанная его другом умница. Через год она получит диплом филолога с редкой, совершенно не женской специализацией – теология[55]. Ей доставляет удовольствие копаться в истории мировых религий, она уже неплохо разбирается в вопросах христианского учения, знает Священное Писание, многие жития святых… Начала собирать материал для дипломной работы о влиянии молодёжных субкультур на мировоззрение личности. И при этом Татьяна остаётся поклонницей классической и современной музыки, неплохим знатоком литературы, приверженцем горного туризма, неизменной заводилой в компании однокашников, да и просто – жизнерадостным, широко эрудированным, интересным человеком. Наверное, это и влечёт к ней Глеба, парня тоже во многих отношениях неординарного, но к религии пока совершенно равнодушного.

– О! Привет, молодёжь! – Павел Николаевич искренно обрадовался встрече. – Гуляем? А меня вот вызывали в полицию, какую-то икону ищут. Спрашивали, не сдавал ли кто её мне на реставрацию. Да так, ерунда… Вы-то куда путь держите?

– В никуда, гуляем сами по себе, – простодушно ответила Татьяна. – Хотите – присоединяйтесь.

– Третьим лишним?

– Ну о чём вы, Павел Николаевич?

– Действительно, папа, скажешь тоже! Кстати, у нас к тебе есть несколько вопросов. Сегодня профессор Свиридов чудил, как всегда…

Молодёжь расступилась, пропуская Кузнецова в середину. Татьяна подхватила его под руку, и они не спеша пошли по ещё многолюдной, несмотря на поздний час, улице.

– И что профессор? – с любопытством спросил Павел Николаевич.

– Прихожу утром в свою незабвенную альма-матер, а в вестибюле на первом этаже объявленьище на полстены. Мол, уважаемые студенты, профессор Свиридов возгорел желанием побеседовать с вами по поводу природы неформального поведения молодёжи. Приглашаются все желающие. Естественно, я пригласил Танюху, а она, естественно, оказалась желающей послушать нашего чудака…

– Почему чудака, Глеб? – вступилась за профессора Татьяна. – Очень милый старикан, наверное, хороший специалист в вопросах архитектуры и строительства. А вот что касается темы дискуссии… ну, здесь уже у каждого своё видение проблемы.

– Архитектор он, говорят, действительно неплохой. Даже побеждал в каких-то крутых конкурсах. Пытается с нашим братом дружбанить… Но он не понимает молодёжь, смотрит на нас со своей колокольни, через свои семидесятилетние очки. – Глеб всё энергичнее начинал размахивать руками, выдавая крайнее возбуждение. – А спроси его, почему молодёжь уходит в неформальные группировки, он не ответит или нагонит такой пурги – пожалеешь, что спросил.

– Ну а твоё мнение на этот счёт?

– Да потому, папа, что нас уже достали ложь и лицемерие взрослых на каждом шагу, неприкрытый цинизм терзающих страну воров, их продажных прихвостней и покровителей. Мы что, если молодые, думаешь, этого не видим, не понимаем? Ведь они ведут себя как хозяева жизни, а народ для них – безмолвное быдло, рабы… Дышать нечем!..

– Успокойся, Глеб. Это всё эмоции, а на них далеко не уедешь. Что творится в нашей многострадальной России, понимают сегодня все – и стар, и млад. Но надеть на себя чёрные одежды и вымазать белилами лицо или начесать гребень на макушке выбритой головы – этого мало, если вообще нужно. А уж затевать побоища на площадях, воображая себя патриотами Отечества, тем более никуда не годится. Сначала надо разобраться в себе, чётко определить, чего ты как неформал хочешь достичь своим, мягко говоря, неадекватным отношением к окружающей действительности. Мы с Сержем по молодости тоже не особенно задумывались над этим. Но со временем… Жалко вот, что ты неверующий человек, а то я подсказал бы тебе, что надо сделать прежде всего.

– Ну так скажи! При чём здесь верующий – неверующий… Не дурак, пойму.

Татьяна незаметно, как она думала, выразительно посмотрела на Глеба, чувствуя, что он может наговорить лишнее. Но разве от отца что-то можно скрыть!

– Тогда наберись смелости, – Павел Николаевич на ходу заглянул Глебу в глаза, – и взбунтуйся против самого себя, своего «я». Или ты безгрешен, как Христос? Тебе не в чем себя упрекнуть? Ты – само совершенство? Так, что ли? А, сын?

Глеб смутился и замолчал. Вечерний полумрак, с трудом одолеваемый уличными фонарями, скрыл от его спутников враз покрасневшее лицо парня, не ожидавшего, что на такие, казалось бы, простые вопросы он не сможет сразу, не задумываясь, дать честные ответы. Именно честные, ни на йоту не покривив душой.

– Вы совершенно правы, Павел Николаевич, – выручила парня Татьяна. – Всякий верующий человек, признавая Господа Бога, не может отрицать присутствие в нашей жизни дьявола. А он присутствует, он рядом, его бесконечные козни и становятся причиной всех наших неприятностей. И вот внутренняя борьба с дьявольскими искушениями, если я правильно понимаю, как раз есть тот самый внутренний, невидимый посторонним, но от этого не менее жестокий бунт, о котором вы говорите.

– Ты всё правильно понимаешь, Танюша. Вижу, хорошие богословы читают вам лекции в университете. Одно только добавлю: внутренний бунт действительно жестокий, но он осмысленный. Бунтовщик сознательно старается одолеть своё духовное несовершенство, побороть свои наиболее отвратительные черты характера, научиться смотреть на мир, окружающих людей совершенно другими глазами. А внешней питательной средой внутреннего бунта как раз и может быть то или иное направление молодёжной субкультуры. Кроме, конечно, крайних, доходящих до абсурда. Но проходит время, человек взрослеет, в его сознании постепенно формируются целостные, устойчивые приоритеты бытия, и он целенаправленно начинает искать свою Истину, смысл жизни. Другого не дано. Так было, есть и будет всегда…

Снег тихо поскрипывал под ногами. Свежесть воздуха не поддавалась даже автомобильным выхлопам, а безветрие и лёгкий морозец позволяли не спешить укрыться в домашнем тепле, как это часто случается в студёные зимние вечера. Павел Николаевич Кузнецов и юные его спутники шли прогулочным шагом, молча думая каждый о своём, а может, наоборот: все – об одном. Расхожее утверждение об извечном конфликте отцов и детей здесь было неуместным.

– От поиска своей цели, своего идеала отказываются далеко не все, – после долгого молчания спокойно произнёс Глеб. – Главное, под чьё влияние попадают молодые на пути этого поиска. Бог, дьявол – всё это ерунда. Не обижайтесь, я высказываю своё мнение. Другое дело – люди. Вот где нужна мудрость старших. Только не ретроградов, типа профессора Свиридова, а понимающих молодёжь, умеющих общаться с ней на одном языке. Но где они, такие люди? И есть ли они вообще? О тебе, папа, с Сергеем Михайловичем я не говорю. Но вы только при нас. А остальным как быть, если у них родители не в теме?

– Понимающие молодёжь люди, конечно, есть! Лишь бы посчастливилось встретиться с ними. Даже среди священства такие люди стали появляться. Разве я не рассказывал тебе об отце Владимире Окуневе? Забыл?

Глеб неопределённо пожал плечами, а Татьяна прямо-таки встрепенулась:

– Я слышала об этом московском батюшке, Павел Николаевич! Мне с ним очень хочется встретиться. Вот человек, достойный всяческого уважения. Не к каждому светскому наставнику так тянется молодёжь, как к нему.

– И чем же он так располагает к себе? – на лёгкий оттенок сарказма в голосе Глеба никто не обратил внимания.

– Он всего-навсего очень хорошо понимает неформалов, потому что сам прошёл через это в начале восьмидесятых. Отец Владимир – человек, который верит в молодёжь и не считает её потерянным поколением, в отличие от других. – Кузнецов свободной рукой взял Глеба за рукав куртки. – Молодёжь, по его мнению, наоборот, начинает постепенно выбираться из омута бездуховности, осознавать её опасность. Вам, молодым, нужен внутренний стержень, прочный, но в то же время не лишающий комфортного ощущения свободы. Это здорово, поверьте мне, старому хиппану. И рано или поздно, тем или иным путём, но вы всё равно придёте к Богу, к нашей православной вере. Да, да, Глеб! Не ухмыляйся. Только с верой в сердце вы свободно, осознанно сможете заниматься любимым делом с пользой и для своей души, и для окружающих вас людей. Помните Николая Гумилёва? Хорошо сказано:

Есть Бог, есть мир; они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога.

Но всё в себя вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

– Ты, папа, прямо как наш профессор! Только с противоположным знаком. Кто мы сейчас, формалы – неформалы, верующие – неверующие, меня, например, совершенно не колышет. Согласен, что какая-то внутренняя неопределённость чувствуется. И неопределённость, и неудовлетворённость… Ты чего-нибудь чувствуешь, Танюх?

– То же самое и чувствую. А как побываю на литургии, так сразу легче становится, потому что оказываюсь среди людей уже определившихся в своей Истине, и она у них в Боге. Понял? Они стоят рядом, пусть даже совершенно незнакомые, и мне уже спокойнее.

– Ну вы даёте! Я, наверное, завтра же в церковь побегу…

– А тебя туда никто не гонит, – урезонил сына Павел Николаевич. – И ещё поймите, ребята, что для Бога нет плохих людей. Один Он знает, кто праведен, а кто нет. Верующие же неформалы среди неформалов ищущих – это как маяк в море: плыви на него и не пропадёшь. Так и отец Владимир, и православные рокеры никого не понуждают к воцерковлению. Они просто являют собой пример, насколько гармонично может сочетаться искренняя вера в Бога с любым благопристойным мирским увлечением.

Помолчав, Павел Николаевич неожиданно дёрнул Татьяну и Глеба за руки, едва не столкнув их лбами перед собой. Рассмеявшись, молодёжь хотела развернуться в обратную сторону, подхватывая и Павла Николаевича, но он решительно отказался оставаться в их компании, сославшись на скорое возвращение с работы Веры.

– Вы погуляйте, а я домой. Надо ещё в магазин заскочить, да и время уже позднее. Заглядывай к нам, Танюша, не стесняйся. Привет родителям… А вон и мой трамвай. Ну всё, пока!

Глава 11. Ещё один фигурант

Время шло, всё дальше отгоняя зиму с её снегами и морозами, а конца операции «Антиквар» не было видно. Глорин у реставратора больше не появлялся, и до окончания работ с его иконами полковник Игнатов решил снять наблюдение с мастерской. Тем более что отпечатки пальцев на иконке, подсунутой Прыщу капитаном Жаровым, не совпали с отпечатками на святопольной иконе. Да и все пальцы у Прыща были на месте. Правда, несколько дней он ходил с забинтованным средним пальцем, но это оказалось следствием обычной бытовой неосторожности.

Радовала только одна обнадёживающая новость: по картотеке отпечатков установили, что в ограблении староверческой молельни участвовал небезызвестный вор-рецидивист Женя Кнут – Евгений Савельевич Кожин. С последней отсидки за разбойное нападение на кассира одного из крупных частных предприятий города вышел полтора года назад. Особая примета – отсутствие среднего пальца на правой руке. Судя по находящейся в деле характеристике, отличается особой предприимчивостью и смелостью. В общении мягок. Склонен к словесному самобичеванию. Живёт с семьёй в доме матери в деревне Марьино, что в шести километрах от города. С учёта в бюро трудоустройства снялся, приняв предложение пойти работать швейцаром в ресторан «Аполлон». Никакой базовой специальности не имеет. По молодости недолго числился водителем грузовика в деревенском гараже…

– Вот такие пироги, – резюмировал информацию о Кнуте полковник Игнатов на очередной оперативке. – Что будем делать?

– Как что делать? Брать надо, гада! – Молодая кровь и стремление побыстрее и с блеском закончить операцию «Антиквар» рождали в лейтенанте Синельникове эмоциональные порывы. – А там, глядишь, и господин Глорин засуетится, даст о себе знать – наведается к реставратору. Тут мы их и прихлопнем!..

– Ты сам, Коля, не суетись, – дружески тронул лейтенанта за плечо Жаров. – Взять преступника не самое сложное дело, особенно если он на виду. Но сначала надо его отработать, присмотреться к нему. Важно установить все его связи. Глорин и Кнут не главные фигуранты, поверь моему чутью. А выхватив шестёрку, мы можем потерять туза. Будет обидно, если вообще поправимо.

– Капитан прав, Николай. – Игнатов встал и прошёлся по ковровой дорожке, от которой он не раз, но безуспешно пытался избавиться через уборщицу Клаву. – Вот тебе и поручим отработку Кнута. Справишься? Справишься, я не сомневаюсь! Сообрази, как лучше организовать наблюдение, и будь на постоянной связи. Можешь прямо сейчас приступать к выполнению задания.

– Тогда я пошёл?

– Удачи тебе, лейтенант! – Полковник крепко пожал Николаю руку и ободряюще посмотрел ему в глаза.

В кабинете остались Жаров, Кротов и капитан Дроздов.

– Не хочу вас обижать, мужики, но работаем мы плохо, это надо признать. Да, именно мы. Я не ухожу в сторону. Губернатор на генерала давит, генерал – на меня. При этом ещё и о чести наших мундиров не забывайте, нашей профессиональной гордости. Вот и делайте выводы.

– Ну какие здесь выводы, Дмитрий Петрович? – Жаров раздосадованно запустил пятерню в свою пышную шевелюру. – Что плохо, то плохо. Третий месяц топчемся на месте. Не за что зацепиться, не за что!

– А Глорин? А Прыщ? А ещё какая-то там дамочка с иконами. Теперь и Кнут в придачу… Разве мало материала, Саша? И он не отработан!

Жаров молча слушал полковника, изредка поглядывая на майора. Кротов тоже молчал, досадуя про себя: «Только-только вроде бы начинает клевать, а не берёт, и всё тут! Терпение и ещё раз терпение. Никакой спешки! Другого не дано. Жалко, время уходит, конечно, но что поделаешь?»

– Трогать Прыща ни в коем случае нельзя, – Жаров посмотрел на полковника, – завалим всю операцию, Дмитрий Петрович. Если они с Глориным в одной упряжке, дальнейшие его действия комментировать нет нужды. Потому он у нас с Михаилом пока в резерве. Глорин, судя по словам профессора Свиридова, гастролёр. Если он уехал из города, бросив институт, то у него здесь, возможно, остались какие-то связи или он их наладил по мере необходимости. Но где его искать?

– Он может появиться в двух местах, – высказал своё мнение Кротов, – в мастерской или у Кнута. У реставратора ему пока делать нечего, значит, вероятнее всего, он нанесёт визит Кнуту. Да и то вряд ли. Я думаю, Глорин выехал из города, до поры до времени, конечно. Зачем ему лишний раз рисковать? Собака знает, чьё мясо съела… И дамочки с иконами, как вы, Дмитрий Петрович, называете клиентку Кузнецова, в городе тоже нет. Во всяком случае, легально. Я уточнял в регистрационной службе, Фридман Мария Александровна у них не значится. – Кротов потёр ладонью о ладонь, как он всегда делал, когда особенно сильно волновался. – Остаётся только ждать. И я предлагаю возобновить наблюдение за мастерской. Если мы решили отправить Синельникова в Марьино, то здесь пусть поработает капитан Дроздов. Олег парень серьёзный, на него можно положиться.

– Не возражаю, Миша. Был бы только толк. Был бы толк, мужики!

…Лейтенант Синельников появился в Марьино под вечер. Под ногами уже крошился хрупкий ледок прихваченных мартовским морозцем набегающих за день лужиц, которые ёжились в каждой складке мягкой деревенской дороги. Незнакомый молодой парень в лёгкой куртке и бейсболке, любопытным взглядом присматривающийся к растянувшимся вдоль улицы домам, не мог не привлечь внимания первой же встречной женщины. Она куда-то спешила, но поравнявшись с Николаем, не преминула поинтересоваться причиной его появления в деревне:

– В гости к кому приехали, ай так чё?

– Нет, не в гости. Хочу снять квартиру ненадолго. Не подскажете, кто квартирантов пускает?

– Да и многие пускают. Ноне кажная копеечка в дело. – Женщина оглянулась по сторонам, подумала и вдруг быстро пошла к дому с зелёным палисадником. – Айда за мной, я тя счас устрою.

Николай сначала нерешительно, а затем, присмотревшись к табличке с адресом, прибитой к воротному столбу, охотно направился за женщиной. «Если пустят, это будет верхом везения», – с надеждой подумал лейтенант, входя во двор дома матери Кнута.

Пустили. Без лишних слов, даже обрадовались. В жарко натопленной большой комнате хозяйка, громогласная и проворная не по возрасту, представила постояльцу сноху Наташу и внучка́ Павлика, вихрастого тёмноволосого мальчугана лет семи-восьми.

– А жить, парень, будешь в притычке, – сразу объявила она Николаю. – Вход в неё отдельный, сам себе барин. Ты надолго к нам?

– Не знаю, как получится. Сейчас пока буду учиться на подготовительных курсах, а потом экзамены. Если в институт поступлю, наверное, общагу дадут. Тогда съеду от вас. А если скажут самому снимать жильё, то останусь, если не выгоните.

– Бог с тобой! Живи, парень, сколь хошь. – Марфа Карповна, как назвалась лейтенанту хозяйка, приветливо улыбнулась и пригласила быть, как дома. – Чайку попьём щас, а там и на своё место ступай, обживайси. В притычке чисто́, прибрано… Наталья! Собери-ка к чаю, чё у нас есть. Парень-то голодный, поди. А вдругорядь харчуйся сам, – повернувшись к Николаю, заявила Марфа Карповна. – Мне стряпать на всех невмочь. Наталья в работе с утра до ночи, сынок тоже пропадает целыми днями, а на хозяйстве, выходит, только мы с Павлушкой.

– Об этом не беспокойтесь, – поспешил заверить хозяйку Николай, – я готовить умею, с голоду не умру.

– Вот и ладно. Иди, умойси да садись за стол.

Разговор не ладился. Наталья оказалась молчаливой, как будто всё время о чём-то думающей женщиной. Марфа Карповна тоже больше молчала, изредка делая замечания непоседливому внуку. Лейтенант чувствовал себя неловко и спешил поскорее освободиться от ритуального мероприятия. Допив свой чай, он поблагодарил хозяев за гостеприимство и, сказавшись усталым, попросил проводить в притычку. Накинув ремень небольшой дорожной сумки на плечо, Николай вместе с Марфой Карповной вышел из дома. Смеркалось. От свежести деревенского воздуха и непривычной тишины у лейтенанта слегка закружилась голова. Он остановился и глубоко вдохнул. Потом вдохнул ещё раз и невольно улыбнулся.

В это время сквозь редкие щели высокого плотного забора пробился свет фар подъехавшей машины. Марфа Карповна, что-то бормоча, поспешила открыть широкую створку ворот, впустив элегантный «Форд» вишнёвого цвета. Несмотря на внешнюю респектабельность автомобиля, мотор его явно был нездоров. Это хорошо было слышно на холостых оборотах. Николай любил технику и неплохо разбирался в ней. Только благодаря его заботам всё ещё жил отцовский «Москвич», а об иномарке они пока лишь мечтали. Поэтому так неожиданно появившийся «Форд» захватил всё его внимание.

– Спасибо, мать, – негромко поблагодарил старуху вылезший из машины крупный мужчина и пошёл закрывать тяжёлые ворота. Возвращаясь, он наконец заметил разглядывавшего «Форд» лейтенанта. – О! А это что за персонаж?

– Постояльца Бог послал, сынок. Я определила ему притычку. Студентом, говорит, будет, учиться приехал. Ну и пущай живёт, от нас не убудет. Хоть притычку живым духом обдаст. В городу-то больно дорого за квартеру дерут. Пущай живёт…

Мужчина подошёл к Николаю и бесцеремонно заглянул в лицо. Смотрел пристально и долго. Лейтенанту стало не по себе, и он отпрянул в сторону крыльца. Марфа Карповна укоризненно покачала головой, недовольная сыном, но промолчала. Что-то, видимо, не позволяло ей высказаться вслух.

– Давай знакомиться, студент. – Мужчина протянул руку, пожав которую лейтенант сразу уловил отсутствие одного пальца. – Евгений. Можно просто – Женя.

– Очень приятно… Николай.

– Николай, значит Николай. Имя хорошее. «Коля, Коля, ты отколя…». – Евгений рассмеялся неприятным, пронзительным смехом.

«Может, заподозрил чего, – встревожился лейтенант после этой случайно или намеренно произнесённой песенной строчки. – У этого народа нюх на ментов особенный». Но, не подав вида, спокойно пригласил нового знакомого в гости и пошёл в притычку, которую Марфа Карповна уже отперла и зажгла лампочку над дверью.

– Отдохну малость, а там, может, и погляну, как ты устроился, – услышал Николай голос Кнута. – Время-то ещё не позднее.

– Приходите, я долго спать не ложусь!

Пропустив квартиранта в маленькие сенцы, хозяйка пожелала спокойной ночи и поспешила в основной дом. Николай прикрыл выкрашенную жёлтой краской сенную дверь и вошёл в отведённую ему комнату.

Удивительно удачно обретённое лейтенантом Синельниковым жилище оказалось очень уютным. Стол, покрытый клеёнкой в клеточку, четыре приставленных к нему стула, аккуратно заправленная кровать под тканым, с оленями на водопое, слегка выцветшим ковром на стене, небольшой шкаф в углу, рядом с ним на дощатой переборке, выгородившей кухоньку с рукомойником, круглое зеркало. Единственное окно, выходящее на улицу, было завешено голубоватыми с выделкой раздвижными подшторниками, сверху прикрытыми тюлевой занавеской. Под потолком – лампочка без абажура. В общей с домом стенке белела гладкая кирпичная кладка, источающая приятное тепло. Это был бок большой русской печи, доброты которой хватало и дому, и притычке.

Вообще притычка – хитроумная придумка уральских плотников. Когда дом становился мал для семьи, к нему прирубали три стены. Получалась дополнительная комната. Не хватало и этого – поставь ещё одну притычку, с противоположной стороны дома. Сообщающийся с главной постройкой дверными проёмами такой жилой «комплекс» был удобен и обширен. Притычка, в которой поселился лейтенант, не соединялась с домом внутренней дверью – был в ходу и такой вариант. Его, как правило, использовали для отселения стариков: вроде и под одной крышей, но в то же время порознь. Это вполне устраивало обе стороны, особенно если общий язык между ними находился с трудом.

Несмотря на усталость, спать не хотелось. Николай достал книжку, предусмотрительно брошенную в сумку при сборах. Усевшись за стол, он открыл её на закладке из конфетного фантика и начал читать. Это был детектив Джеймса Чейза «Ты своё получишь». Чтиво не особенно захватывало лейтенанта, и он постоянно отводил глаза от страницы, думая о чём-то своём. Вдруг его как будто прострелило. Вишнёвый «Форд», вишнёвая легковушка у мастерской реставратора! Так вот с кем укатил Глорин из-под его, лейтенанта Синельникова, носа… Всё ясно, никаких сомнений быть не может! Кнут и Глорин – два первых, надёжно скреплённых звена цепи, которую ему с коллегами предстоит вытянуть до конца. Но сколько в ней ещё таких звеньев, никто пока не знает.

Дверь в притычку открылась без стука. На пороге стоял дружелюбно улыбающийся Кнут.

– Проходите, чего у порога стоять. – Николай даже обрадовался гостю.

– Давай, студент, сразу договоримся: никаких «вы» между нами быть не должно. Согласен?

– Я не против, Женя. Бери стул, садись.

Кнут сел у стола и снова внимательно стал рассматривать лейтенанта.

– В институт, говоришь, собрался?

– Собрался, только не знаю, удастся ли поступить.

– Не знай, не знай. Для студента ты вроде староват.

– Так я же после армии. Осенью в прошлом году пришёл, вот теперь на подготовительные курсы взяли. С завтрашнего дня начинаю учиться.

– Учиться – это хорошо. Я вот вовремя не выучился, теперь только и остаётся таксовать. Ладно, перед Новым годом ого́ревал себе колымагу. Ты видел…

– Машина неплохая, но двигатель ремонтировать надо.

– Вот-вот, а на что? Или семью кормить, или запчасти покупать. А который раз такая мразь подсядет, что и деньги не получишь. Тьфу, зараза. – Кнут с негодованием стукнул кулаком по столу. – Дня два назад остановил один фраер, куда там – пальцы веером, сопли пузырём. Поехали в Запрудовку, место не ближнее. И что ты думаешь? Не заплатил… Ну откуда они берутся такие, скажи на милость, студент.

– Жлобьё! Чему ты удивляешься? Они же только корчат из себя крутых, а на самом-то деле бздык один. Ты можешь назвать мне хотя бы одного богатого, но порядочного, честного человека в вашем городе?

– Одного могу. Есть у нас очень приличная фирма «Уралстройсервис». Так вот директором там Василий Гаврилович Подрядов. Миллионер, конечно! Но человек, Коля, на все сто. Есть у него какой-то фонд, ребятишкам, старикам помогает в их интернатах. Я как пришёл с отсидки… ты в курсе, что у меня две ходки? Хотел к нему телохранителем устроиться. Комплекцией вполне подхожу, а что сидел, так мне сказали, он это в расчёт не берёт, пока сам во всём не разберётся. Ну, это неважно. Главное, что у него никаких телохранителей, оказывается, нет. На стройку – пожалуйста! Только какой из меня строитель? Тогда я и решил пошабашить[56] где придётся да подержанную тачку купить под таксовку.

– А как разбогател этот ваш… Подрядов? Ведь для любого собственного дела нужен начальный капитал. Вот здесь обычно и начинается криминал.

– Утверждать не могу, но народ толмачит[57], что Подрядов ещё в конце восьмидесятых организовал чуть ли не первый в городе кооператив. Простенькую кухонную мебель делали, тогда в магазинах-то было шаром покати, она и шла нарасхват. Дальше – больше… Во всяком случае, никто плохого слова не скажет о нём. И наш брат его уважает, насколько я знаю, и другие человеки. Завистники есть наверняка, но это особый сорт тварей, неизводимый.

Лейтенант слушал Кнута и никак не мог понять, то ли тот ему зубы заговаривает, то ли действительно пытается, но всё никак не может выпутаться из своего уголовного прошлого. Зачем он оказался в Святом Поле, теперь почти понятно: скорее всего, на полученный за участие в набеге гонорар купил старенькую машину и теперь на ней таксует. Без регистрации, конечно, судя по цвету номеров на «Форде», но открыто, не скрываясь. Выходит, по своим меркам он не чувствует за собой большой вины. Способен ли он на убийство в принципе? Сомнение в этом настойчиво одолевало Николая: «Как-то надо вывести Кнута на иконы и посмотреть его реакцию».

– Ваш Подрядов, Женя, если всё так, как ты говоришь, приятное, но редкое в наше время исключение. В основном же богатство добывают воровским путём. И прямо, и косвенно через взятки, махинации разные, откаты… Да, много чего понапридумывали за последние годы. А потом на мнимой благотворительности деньги воровские и отмывают. Мне один парень – вместе сдавали документы на курсы – рассказал, как у вас недавно где-то ограбили староверческую церквушку. Мало того, ещё и стариков поубивали. Ради чего? Ради денег! Старинные иконы сейчас в большой цене. Воры у воров перекупают, а то и за бугор сплавляют, там больше платят. Только неужели после грабежа с убийством они спокойно могут продолжать жировать в своих теремах? Ведь всё равно поймают рано или поздно…

Кнут ничем не выдал своей причастности к святопольному преступлению. Правда, лицо его ожесточилось, и он настолько искренне выразил неприязнь к совершившим это преступление, что лейтенант остался в полном недоумении. «Или Кнут талантливый актёр, – мелькнула мысль, – или он в душе искренно раскаивается в содеянном. Крест на шее – значит, верующий…»

– Слышал я про этот случай. – Голос Кнута стал тише и глуше. – Да я б их… на портянки порвал, все б кендюхи[58] вонючие выпустил, будь моя воля. Спросить бы с них, как с гадов – мало не покажется. Иконы иконами, а стариков-то зачем было мочить? Зверьё, нелюди! Ты прав, Коля, всё одно – с этого бомбёжа они не соскочат. – Кнут быстро расстегнул верхние пуговицы рубашки и, обеими руками раздвинув края, показал медное распятье, висевшее на толстом нитяном гайтане. – Он всех рассудит по справедливости. Помяни моё слово, студент!

Посидев молча несколько минут, Кнут встал.

– Пойду спать. Хватит, Коля, познакомились, побазарили – и то в кайф. Тебя завтра не подбросить до города?

– Спасибо, доберусь сам. Мне ведь только к одиннадцати надо, а ты с утра уезжаешь. Не беспокойся.

– Ну, как знаешь…

Николай долго не мог уснуть. Он почти убедился в искренности Кнута. Почему не поверить человеку, пусть даже дважды судимому? А может, ему надо помочь, поддержать каким-то образом, дать понять, что его принимают как равного, с ним считаются и доверяют. Николаю даже пришла в голову мысль открыться перед Кнутом и убедить его явиться с повинной, начать помогать следствию. Но такой серьёзный шаг следовало обсудить с начальством. Это он понимал и решил завтра же поделиться своими соображениями с Кротовым…

Предложение Синельникова о возможности открытого контакта с Кнутом пока отвергли, но в целом информацию приняли к сведению и дали Николаю новые инструкции. Полковнику Игнатову опыт подсказывал, что Кнут не выдержит и сам придёт с повинной. Всему своё время. Лишь бы бандиты не заподозрили его намерение. То же предположение высказал и Тимофей Кузьмич Репнин:

– Не надо, Коля, Кнута с повинной торопить: созревшее яблоко, понимаешь, само упадёт. Но и глаз с него не спускай. Убрать его могут – задницей чую.

Глава 12. Свидетелей не будет

Кузнецов спешил. Ему хотелось как можно быстрее выполнить заказ и отправиться с Верой в давно намеченное путешествие. Периодически ему звонили из полиции, интересовались ходом работы над иконами и Глориным. Но тот упорно не давал о себе знать. Может быть, сам почуял опасность, а может, кто-то предупредил. Наблюдение за мастерской усилили. Теперь его вели круглосуточно, подменяя друг друга, Кротов, Жаров и капитан Дроздов.

…Весна день ото дня набирала силу. В квартире Кузнецовых вовсю готовились к отъезду. Точнее, уже всё было готово к путешествию автостопом на Кавказ. Павел Николаевич с Глебом ещё раз уточнили по карте наиболее удобный и насыщенный интересными памятниками природы и культуры маршрут. Вера подремонтировала старое дорожное снаряжение, убрав лишние, неприемлемые для нынешнего их возраста хипповые аксессуары.

Удерживало одно: сдача заказа. Глорин как в воду канул. Последняя икона была отреставрирована ещё неделю назад. Сколько можно ждать? Кузнецов начинал нервничать. Он уступил ежедневным телефонным просьбам Жарова отложить отъезд хотя бы на неделю. Неделя прошла, а Глорин не появился. Посоветовавшись со Шведовым, Павел Николаевич решил оставить в мастерской вместо себя Глеба. Жаров принял это решение, а Глеб был от души рад, поскольку последний до защиты диплома месяц, самый мучительный своей тревожностью и неопределённостью, пролетел бы быстрее и незаметнее.

Кротов вызвал Глеба к себе и показал ему портрет Глорина, объяснив в общих словах суть проблемы. Поставленную задачу Глеб воспринял очень серьёзно и обещал выполнить всё, что от него требовалось. А ещё по поручению отца он должен был получить немалую сумму денег, обещанную за реставрацию икон. Правда, Павел Николаевич не сказал сыну, какой подарок в честь защиты диплома он хотел сделать ему на эти деньги.

Прыщ без особого энтузиазма воспринял решение хозяина, но противиться, естественно, не стал. Он знал, что Глеб его недолюбливает, хотя сам Прыщ не видел препятствий для их по меньшей мере ровных, нормальных отношений.

По совету Татьяны Шведовой, которая вместе с родителями была на вечеринке у Кузнецовых накануне их отъезда, Павел Николаевич с Верой должны были сначала взять благословение у отца Константина в Сосновке. Он их друг, такой же бывший хиппи, так что его напутствие будет самым искренним и надёжным. Все согласились.

Утром в воскресенье Кузнецовы уехали.

Отличная погода способствовала отличному настроению. До Сосновки добрались на попутке, принципиально отвергнув автобус. Внешний вид Павла Николаевича и Веры никого, похоже, не смущал. Да и чему удивляться? Кто и в чём только сегодня не ходит! Вот только войти в церковь во время службы Кузнецовы не решились, боясь скомпрометировать своего друга в глазах прихожан. Дождались отца Константина на крылечке его дома, потому что матушка Пелагия тоже была в церкви.

– Какой пипл, Боже мой! – радостно воскликнул отец Константин, увидев Кузнецовых во всей красе их хиппового дорожного прикида.

Радость встречи разделила и подоспевшая матушка.

– Проходите в дом, гости дорогие, – сразу засуетилась она. – Перекусим, чем Бог послал, чайком побалуемся…

– Спасибо, матушка, не беспокойся. Мы только за благословением заехали к отцу Константину. Всё-таки решили на старости вспомнить утехи младости да ещё разок похипповать с месячишко, автостопом до Кавказа прогуляться… Как вы на это смотрите, отче? – уже серьёзно, уважительно обратился к другу Павел Николаевич. – Если одобряете, благословите нас.

Отец Константин внимательно посмотрел на Кузнецовых, улыбнулся и по очереди перекрестил их:

– Бог благословит! Счастливого вам пути и ангела-хранителя в дорогу… Я буду молиться за вас, други мои!

Расцеловались, и путешественники с лёгким сердцем вышли за ворота. Вера на прощание помахала матушке букетом сирени, который наломал ей Павел Николаевич у подъезда их городского дома.

Кузнецовы ходко шли по уже местами обзеленённой обочине дороги. Притормозившему перед ними автобусу они дали отмашку, а попутных машин пока не было. Солнце перевалило за полдень и продолжало ярко, во всю свою мощь светить, сильнее прогревая воздух и землю, стосковавшиеся за зиму по его ласковому теплу. На небе ни облачка. Наконец послышался шелест шин приближающейся машины. «Лада» – десятка неслась по асфальту на предельной скорости. Ясно было – эти не остановятся. Да лихачей Вера и не уважала. По нашим разбитым дорогам гнать под полторы сотни километров в час просто безумие. Следом катилась иномарка вишнёвого цвета. Её Кузнецовы решили стопорить. Повезло. Машина остановилась.

– Садитесь, чудаки! – дружелюбно предложил путешественникам водитель. – В тесноте, да не в обиде. Кто вперёд, кто назад – разбирайтесь сами.

Вера уселась рядом с водителем, а сухопарый Павел Николаевич свободно поместился на заднем сиденье, хотя там уже было два пассажира – мужчина и женщина.

– Куда путь держим? – спросил водитель, трогая машину с места.

– До Уфимского тракта, – ответила Вера. – Вообще-то, конечно, нам дальше. Но пока только до тракта.

– И куда же это «дальше»? – словоохотливый водитель располагал к себе простотой общения. – Я и дальше могу подбросить. Сегодня воскресенье, мы с друзьями просто решили прогуляться. Посидели в «Крутогоре», теперь можно и покататься. Так что пара сотен вёрст с хорошими людьми для нас только в удовольствие.

– Тогда в сторону Уфы, сколько сможете.

– Ну, поехали! – Водитель прибавил скорость и громкость радиоприёмника. – Благородные цветы, – кивнул он на букет сирени, который Вера положила себе на колени. – Черёмуха, как и сирень, тоже приятно пахнет, но пожёстче, а липа – это вообще непередаваемо…

– Ты, Женечка, оказывается, не просто сентименталист, но ещё и знаток цветочных ароматов. Это для меня открытие, – сидящая рядом с Павлом Николаевичем женщина, поймав своё отображение в панорамном зеркале, поправила короткую стрижку тёмных волос и мило улыбнулась неожиданному спутнику.

– Давайте знакомиться – Катя, а то как-то неловко получается. – Она протянула руку Кузнецову.

– Павел… Павел Николаевич, и моя жена – Вера.

Вера тоже с улыбкой кивнула новой знакомой, но в разговор не вступила. Она вообще больше любила слушать, чем говорить.

– А это Валентин, наш общий с Женечкой друг. Натура не сентиментальная, но утончённая, творческая… Ну что ты прилип к стеклу, Валя, как будто впервые едешь по этой дороге. – Катя слегка толкнула в бок отвернувшегося от новых попутчиков мужчину. – Познакомься, расскажи нам что-нибудь. У тебя же это хорошо получается.

– Мы знакомы. – Человек, названный Валентином, нехотя посмотрел на Кузнецова. – Не ожидал встречи…

– Господин Глорин?! – Павел Николаевич без труда узнал в затенённом от солнца салоне своего клиента. – Как же так? Я вас ждал, ждал. Даже на неделю отложил наше путешествие, думал, вас нет в городе, заняты чем-то. А вы…

– Извините великодушно, Павел Николаевич. Я и вправду был занят. Поиск раритетов для готовящейся нами выставки занимает много времени.

Катя удивлённо посмотрела на Глорина.

– О расчёте не беспокойтесь, – невозмутимо продолжал тот, – всё получите сполна, как и договаривались. На следующей неделе заказ я заберу. Без вас, надеюсь, препятствий не будет?

– Какие могут быть препятствия? – язвительно ответил художник, чувствуя, как внутри у него поднимается волна негодования. – Помощник всё оформит и выдаст. Вы только не задержитесь ещё в каком-нибудь скиту…

Последняя фраза слетела с уст Кузнецова непроизвольно. Машина вдруг неловко вильнула, хотя асфальт по-прежнему оставался сухим и ровным, а Глорин замер, не зная, что сказать. Водитель тоже метнул странный взгляд на Павла Николаевича. Спокойными оставались только женщины. Вера увлечённо искала в своём букете соцветия с пятью лепестками, а Катя, казалось, задремала, откинувшись на мягком удобном сиденье.

– Вы это о чём, Павел Николаевич? – прищурив глаза, спросил наконец Глорин.

– Ни о чём, просто так, – оценив свою оплошность, Кузнецов уже не пытался скрыть неприязнь к собеседнику. – Остановитесь, пожалуйста, – обратился он к водителю. – Дальше не надо заезжать, уже Башкирия началась. Возвращайтесь, а то скоро темно будет.

– И на том большое вам спасибо, – поддержала мужа Вера и легко, как молоденькая девочка, выпорхнула из остановившейся машины.

Вера поняла причину, прервавшую так замечательно начатое путешествие, так как знала из рассказов мужа, в чём подозревается Глорин. Заводить разговор на эту тему не было ни малейшего желания, и они, сойдя на обочину, помахали вслед удаляющейся в обратном направлении машине с одним желанием: побыстрее забыть о ней.

Высокая дорожная насыпь вдалеке переходила в мост, пересекающий широкую долину с игривой горной речкой. Тайга в этом месте далеко отступала в стороны, только отдельные сосны, не захотевшие сбиваться в общую гущу, привольно распустили свои могучие кроны, бросив уже длинные тени на восток. Внизу, на самом берегу мирно раскинулась небольшая деревушка, по-башкирски – аул. До неё было не больше километра, там Кузнецовы и решили переночевать. Взявшись за руки, они не спеша пошли вдоль пустынной дороги, надеясь найти пологий спуск в долину. Они болтали не переставая, смеялись, найдя камушек, перебрасывали его кедами друг другу, потом отшвыривали далеко вперёд и бежали к нему наперегонки. И вдруг огромное вишнёвое пятно затмило всё перед их глазами…

На следующий день, в понедельник, Глорин спокойно появился в мастерской Кузнецова, попросил Прыща упаковать готовые иконы, бросил на его стол сколько-то крупных купюр… но из подъезда, у которого его поджидал капитан Дроздов, так и не вышел. Глеб, позвонивший Жарову и тут же выскочивший из мастерской вслед за Глориным, не понял, куда тот исчез. Оба парня в растерянности стояли на месте до тех пор, пока не подъехали Жаров с Кротовым.

– Как испарился, – искренно, чуть не плача сокрушался Олег. – Я же видел, когда он вошёл, и ни на минуту не отлучался. Ни на минуту! А Глеб сразу за ним бросился в коридор. Пропал…

– Не вешать нос, гардемарины! – Жарову хотелось подбодрить своих незадачливых помощников, хотя сам он едва сдерживался, чтобы не сорваться.

Злился и Кротов. Нет, не на капитана Дроздова с Глебом, сделавших всё, что от них зависело. Он злился на свою злость, которая была верным спутником беспомощности. Но беспомощность майор не признавал. Он понял, что они имеют дело с умным преступником, и даже зауважал его как достойного противника, на которого не обидно тратить время.

– Глеб, возвращайся в мастерскую и будь там до вечера. Ты никуда не спешишь?

– Нет.

– Вот и хорошо. Если что заметишь подозрительное в поведении Прыща, сразу звони. А мы поехали, нечего здесь толкаться. – Кротов пожал Глебу руку и сел в машину, где его уже ждали Жаров и Дроздов.

Вернувшись в мастерскую, Глеб уселся в кресло у окна.

– Я ничего не понял, Глеб, что случилось? Куда ты помчался сломя голову и что это за люди к тебе приезжали? – Прыщ подошёл к окну и отодвинул край тяжёлой шторы.

Глеб только сейчас сообразил, что окно мастерской смотрит в сторону подъезда и Прыщ видел всё. «Ну и что, если видел? – мелькнуло в голове. – Какие теперь могут быть секреты?»

– А вы знаете, кому сейчас отдали иконы? – вежливо спросил Глеб у Прыща, поскольку был намного моложе его.

– Как кому? Нашему заказчику, господину Глорину.

– Не смешите меня! Нашли господина. Это вор, а возможно, и убийца. Мне папа говорил, что иконы, которые он реставрировал перед отъездом, были украдены у староверов. Слышали, наверное, эту историю? В городе, по-моему, все о ней знают. И в газетах писали, и по телевизору показывали тот скит. Святое Поле, кажется, называется.

– Да-да! Как не слышать. Павел Николаевич тоже об этом рассказывал. Но чтобы гос… наш клиент был преступником… Не знаю, Глеб. Мне, честно сказать, не верится.

– Конечно, пока он только подозреваемый. Но тогда почему этот самый Глорин куда-то пропал, выйдя из нашей мастерской?

– Пропал? Вот так новость! – искреннее удивление Прыща смутило Глеба настолько, что он более миролюбиво взглянул на помощника отца.

– Вот именно. Если человеку нечего бояться, он не прячется. – Глеб посмотрел на стол Прыща, но оставленных Глориным денег там уже не было. – И рассчитывается за работу вовремя и сполна. Нет, Толя, что ни говорите, а этот клиент очень подозрительный.

– Да, он оплатил только часть. Немного, но всё-таки заплатил. Сказал, что остальные деньги отдаст через пару дней. – Прыщ достал из кармана несколько скомканных купюр и протянул Глебу. – Возьми, пригодятся. А свой процент я заберу с окончательного расчёта.

– Оставьте их себе, Толя. До возвращения родителей у меня денег хватит. У вас семья, они вам нужнее.

Прыщ как-то по-особому посмотрел на сына хозяина и молча отошёл. Бросив на свой стол деньги, он вдруг засуетился, как обычно включил чайник, достал из шкафа вазочку с печеньем, расставил чашки и пригласил Глеба составить ему компанию под кофе.

– Сейчас, Толя, только позвоню родителям. Интересно, куда они уже добрались, мои путешественники.

Но из трубки второй день шёл один и тот же ответ: «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже». Неприятная история с Глориным, безответные звонки родителям вконец испортили Глебу настроение. Ни бесконечная болтовня Прыща, ни попытки править черновик пояснительной записки к дипломному проекту не смогли вывести Глеба из мрака беспокойства, всё больше охватывавшего его.

Скоротав неимоверно затянувшийся день, Глеб вместе с Прыщом вышли из мастерской. Сразу ехать домой, в пустую квартиру не хотелось. Глеб долго гулял по улицам города, бесцельно заглядывал в магазины, останавливался перед афишами, ещё несколько раз набирал номера родителей. Ему звонили сестра отца – Лиза, Шведов, незнакомый батюшка, назвавшийся отцом Константином, Жаров, Кротов. Всякий раз Глеб выхватывал из кармана мобильник в надежде услышать родные голоса, и всякий раз имена и цифры на экране разочаровывали его. Единственный звонок, на который он с удовольствием ответил, был от Татьяны. Она спросила, где он сейчас, не давали ли знать о себе родители… Ещё о чём-то поговорили, но наконец и этот девичий голосок, день ото дня становившийся всё более желанным, отлетел, растворился в облаках эфира, оставив только напоминание о себе в виде чёрной с прозрачными кнопками коробочки мобильника. Глеб нехотя сунул его в карман куртки и медленно пошёл домой.

Утро не принесло утешения: Кузнецовы-старшие молчали.

Не дала результатов и операция «Перехват», объявленная сразу по возвращении оперативников в отдел. Глорина задержать не удалось.

Глава 13. Отец Пётр

Быстро освоившись на приходе, отец Пётр развернул в Сосновке бурную деятельность, главным предметом которой стали дети. Православный приют, оживший в начале июня лагерь «Витязь», воскресная и светская школы, литературный кружок… Марина видела мужа только вечерами, когда он уставший, но радостный садился за стол и они начинали за чаем обсуждать минувший день.

– Представляешь, Маришка, – рассказывал отец Пётр, намазывая на кусок хлеба любимый с детства майонез, – подходит ко мне сегодня один такой папаша, весь из себя, и начинает упрекать за то, что его дочь купила в нашем храме иконку своей святой покровительницы блаженной Ксении Петербургской и стала перед ней читать молитвочки утром и на сон грядущий. Я говорю, ну и слава Богу, радоваться надо. А он мне: вы, мол, голову морочите детям, я на вас жаловаться буду… Ты чего сидишь, Мариш? Пей чай, остывает же. Меня не переслушаешь, сама знаешь, сколько всего за день набегает. – Отец Пётр с аппетитом жевал хлеб, запивая его крепким, сдобренным мятой чаем.

– Да я пью, Петя. Ты рассказывай, рассказывай.

Марина молча, с любовью смотрела на мужа. Она всегда с удовольствием слушала его, поддерживала и никогда не обижалась, если отец Пётр ни с того ни с сего вдруг замолкал и уходил в себя, надолго погружался в какие-то раздумья, с тем чтобы потом как на духу раскрыться перед ней, посоветоваться перед принятием какого-нибудь решения. Она пила чай, только не так энергично, как отец Пётр, и, конечно, не с хлебом под майонезом. У них на столе всегда было приготовлено к чаю что-нибудь вкусное. Вот и сейчас Марина брала маленькие, аккуратные «снежки» – рогалики, осыпанные сахарной пудрой, и с удовольствием запивала их ароматным чаем.

– Помню, я как раз в возрасте этой девчушки, – продолжал отец Пётр, – да, в тот год мы с Максом тоже перешли в одиннадцатый класс… первый раз у стариков Пургиных прочитал «Отче наш» перед обедом. Анюта, Макс, баба Маня, дед Семён – как тогда все радовались. А здесь – на тебе, буду жаловаться!

– Люди же разные, Петя. Всё будет хорошо, не переживай. Если человек почувствовал необходимость сближения с Богом, его уже никто не остановит. И родители этой девочки, возможно, тоже задумаются о чём-то. Меня вот другое волнует. Последнее время у нас Наталья Александровна Кувайцева ходит сама не своя. Бодрится, правда, виду старается не подавать, но всё равно у них в семье что-то неладное.

– Исповедаться надо, причаститься. Я тоже замечал, что и в церкви она какая-то отрешённая стоит. А Игорь Степанович и вовсе не появляется на службах. Понятно, работа задёргала, но в воскресенье хотя бы можно, наверное, выкроить время. Действительно что-то не то у них творится. Ты как-нибудь поговори с ней по душам, вы же подруги. Слабы мы в вере, матушка, слабы! Отсюда и немощь наша. Подлей-ка ещё чайку, будь ласка. – Отец Пётр с улыбкой подвинул чашку к электрочайнику, который стоял на подогреве рядом с Мариной. Блаженно вдохнув поплывший аромат, он задумался и неожиданно спросил: – Мариш, а ты знаешь, когда я по-настоящему поверил в Бога?

– Ну откуда же мне знать?

– Когда ты встала на ноги. После возвращения из Саровской пустыни, от святого источника преподобного батюшки Серафима. Вот когда! Поэтому я без колебаний и в семинарию поступил. Другого пути кроме искреннего служения Господу Богу я уже для себя не видел.

– А до этого разве не верил?

– Верил, но не так, как сейчас. Была какая-то неопределённость, даже не знаю, как это передать словами. Ведь если уж верить в Спасителя, в милость Его, то верить надо, Мариша, без малейшего сомнения, всей душой, всем сердцем. Вот когда ты полностью отдаёшься воле Божией, тогда можно сказать, что ты воистину верующий человек.

– Я так и сделала, когда у меня ноги отнялись, после того как под лёд провалилась. На всё воля Божия, сказала я себе. И ни на минуту не сомневалась, что дождусь своего счастья… А вот если бы мне не помог святой источник преподобного Серафима, ты бы, Петенька, не стал воистину верующим?

– Это очень трудный вопрос, Мариш. Человеку, вставшему на путь сближения с Богом, зачастую в какой-то момент просто необходим решающий толчок, чтобы утратить остатки сомнений в правильности выбранного пути.

– А разве вспыхнувшее в твоём сердце чувство любви к инвалиду не стало для тебя тем самым толчком, Промыслом Божьим? Или тогда ты меня только жалел? – Марина своими добрыми повлажневшими глазами посмотрела на мужа.

– Мариш, какая же ты всё-таки глупышка, – улыбнулся отец Пётр. Он встал со своего стула и уселся рядом с женой, крепко обняв её. – Я ведь сначала влюбился в твой ангельский голосок, когда впервые услышал его с клироса в нашем соборе. И разве можно было не полюбить его обладателя? Поверь, я не придал ни малейшего значения тому, что ты оказалась в коляске. Я по уши влюбился в тебя, и всё тут. – Отец Пётр нежно поцеловал Марину, слушавшую его, подперев подбородок своей маленькой, в тонких прожилках рукой. – Тогда я ни о чём возвышенном не думал, ничего не анализировал. И, конечно, не понимал, что любовь – это как вера: или веришь, или нет; или любишь, или нет. Середины быть не может, потому что и вера, и любовь даются человеку по милости Божией, а она половинчатой не бывает. Помнишь, как сказано в Писании? «Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас». А ещё, Мариша, веру и любовь обрести можно один только раз. Единственный раз! Воссоединённые в душе они называются очень простым словом – счастье.

– И мы с тобой счастливы! Правда ведь?

– Слава Богу! А тебя, матушка, спаси Бог за такой вкусный чай, – снова улыбнулся отец Пётр. Встав, он перекрестился на образа Спасителя и Богородицы, укреплённые на небольшой божничке в «красном углу», к торцу которой была подвешена на короткой цепочке постоянно теплящаяся простенькая лампадка. Марина встала рядом. – Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас.

Помолившись, отец Пётр с Мариной вышли из-за стола. В это время в дверь тихонько постучали.

– Венька, наверное, – добродушно улыбнувшись в бороду, проговорил отец Пётр и пошёл открывать.

Действительно на пороге стоял Венька Шилов, самый трудный воспитанник приюта. Отпетый, как его вначале все называли. Он был старше других мальчишек, за свою короткую жизнь много успел повидать, но только не хорошего. Высокий, худой, физически сильный, с непослушным вихром русых волос и чистым, доверчивым взглядом больших карих глаз, ищущим понимания и поддержки.

Отец Пётр сразу понял, что Венькина неуправляемость – не более чем защитная реакция на возможную несправедливость к нему, на унижение жалостью, которая доводила его до самых настоящих хулиганских выходок… И это понимание быстро сблизило сорванца с батюшкой. Они стали настоящими друзьями, часто обсуждали многие вопросы жизни приюта и даже принимали по ним совместные решения. Венька стал непререкаемым авторитетом среди воспитанников, но никогда не злоупотреблял своим положением. В школе учился хорошо, девятый класс окончил без троек. Горой стоял за своих приютских. И если вдруг кто-то осмеливался обижать их, то только один раз. Повторно объясняться с Венькой не решались даже старшеклассники. Упрёки он без ропота выслушивал только от отца Петра, а потому только батюшке и жаловались на его проделки учителя и родители школьников. Жаловались часто, и это огорчало отца Петра. Но он верил в своего друга и не сомневался, что из него со временем вырастет настоящий православный христианин, а значит, добрый и справедливый человек.

Венька любил петь под собственный аккомпанемент на полуразбитой, практически не настраиваемой гитаре. В его репертуаре были в основном лагерные и кабацкие песни, которыми он зарабатывал деньги для своих прежних хозяев, часами простаивая в подземном переходе с коробкой для подаяний. Но отец Пётр заметил, что эти песни тяготили Веньку как воспоминание о горьком прошлом. Он пел их всё реже и реже, в конце концов оставив для приютских слушателей лишь несколько шуточных бардовских песен.

– Здрасте, – как всегда, немного смущаясь, поздоровался Венька. – Типа это, поговорить бы надо, батюшка.

– Здравствуй, Венечка, проходи, – приветливо пригласила Марина.

– Привет, дружище! Проходи, поговорим. Почему бы нам и не поговорить? – поддержал матушку отец Пётр. – Чаю хочешь?

– Нет, спасибо. Я типа уже поужинал.

– Тогда садись и рассказывай, что у тебя стряслось.

Усевшись у незашторенного окна, отец Пётр и Венька пристально посмотрели друг на друга.

– Батюшка, научите меня играть на гитаре, – неожиданно выпалил Венька.

– Ты же умеешь!

– Нет, по-настоящему. Чё я умею? Ни фига не умею! Пять аккордов, блин, под соплежуйство[59], и всё…

– Ну, Венька, ты такие словеса выдаёшь, что из них впору составлять пособие, как не надо говорить, – рассмеялся отец Пётр. – Зачем тебе все эти «типа», «фиги» с «блинами». Это же понты обезьяньи, один выпенд… Господи, прости меня грешного, и я туда же!

Венька, не сдержавшись, покатился со смеху, а Марина, убиравшая со стола посуду после ужина, укоризненно покачала головой.

– Ладно, ладно, хохотун, – сам едва сдерживая смех, урезонил Веньку отец Пётр. – С вашим братом и не до того договоришься. Да, что касается гитары… Ведь я, Веня, тоже не большой мастак играть. Так, для себя только иногда перебираю струны. Ни рок, ни джаз мне не по зубам. Послушать хорошую музыку – это другое дело. Это мы с матушкой любим на досуге. А играть – нет, даже и не пытаюсь.

– Жалко, блин… – Венька виновато прикрыл рот ладонью и смущённо взглянул на отца Петра.

– Говори, говори, Веня, не стесняйся. Дурная привычка потому и называется дурной, что враз от неё не избавишься. Но стараться надо. Ты старайся…

Добродушный тон отца Петра подбодрил Веньку, и он спокойно, уверенно продолжил:

– В городе хотят провести большой фестиваль-конкурс любительских рок-групп. Точно не знаю когда, но вроде бы осенью. Вот бы поучаствовать! Я думал, мы чё-нибудь путяшное ти… сможем подготовить до осени. А так…

– Дело хорошее, Веня, но здесь я тебе вряд ли чем смогу помочь. Написать тексты – это мы с Максимом Ивановичем, пожалуй, осилим. Пару гитар более-менее хороших раздобыть – тоже можно попытаться. Но нужен лидер, ведь любая рок-группа держится на лидере. Ты и сам, я думаю, годишься для лидера, вот только кто бы поднатаскал тебя. Это уже сложнее… А вообще, знаешь что, дружище, не отчаивайся. У нас всё лето впереди. Бог даст, что-нибудь и придумаем.

Венька ушёл невесёлый. Отец Пётр, задумавшись, ещё долго стоял у окна, пока Марина не отвлекла его своими разговорами.

Глава 14. Снова Глорин

Полковник Игнатов был вне себя. Таким его подчинённые никогда не видели. Собравшиеся в кабинете оперативники не поднимали голов. Все понимали, что с уходом из-под наблюдения Глорина операция «Антиквар» зашла в тупик, и состояние начальника отдела было вполне объяснимо.

– Хотите ещё сюрприз? – Полковник достал из папки на столе бумагу и потряс ею в воздухе. – Вот только что полученная сводка ГИБДД. На сто шестом километре Уфимского тракта, а это, к вашему сведению, поворот на Сосновку, в результате дорожно-транспортного происшествия сгорел автомобиль. И чей вы думаете? Вот, пожалуйста, так… модель… номер… «принадлежащий Евгению Савельевичу Кожину». Нашему Кнуту! Твоему Кнуту, лейтенант. – Игнатов выразительно посмотрел на Синельникова. – Где он сейчас, ты знаешь?

– Уехал в воскресенье утром, как обычно, – смущённо ответил Николай. – Больше дома не появлялся. Жена с матерью не беспокоятся, говорят, что такое с ним было уже не раз.

– На месте происшествия ни обгоревшего трупа, никаких личных вещей водителя не обнаружено. Как это объяснить, по-вашему?

– Объяснений здесь может быть несколько, – заговорил Жаров. – И одно из них: водитель выскочил из машины на ходу. А причину этого он может объяснить только сам…

– Вот именно – сам! Где бы его взять самого. Это тебе не мальчишка-автолюбитель. Это вор-рецидивист!

– У меня ещё одна неприятная информация, Дмитрий Петрович…

– Вали, Саша, вали до кучи. Если бы у кого из вас появилась приятная информация, я бы удивился. А так что ж… Давай, докладывай. – Полковник расстегнул китель и нервно закурил.

– Пропали Кузнецовы, реставратор с женой. – Жаров почувствовал, как четыре пары немигающих глаз вдавили его в стул, на котором он сидел. – Звонил его сын, сказал, что мобильники родителей не отвечают и сами они ни разу ему не позвонили. Он очень взволнован. Надо что-то делать, Дмитрий Петрович.

– Когда уехали Кузнецовы? – спросил полковник, первым пришедший в себя от такого известия.

– В воскресенье утром. По словам Глеба, они должны были сначала завернуть в Сосновку за благословением отца Константина. Он их старый друг. А потом по своему маршруту на Кавказ, автостопом. Больше парень ничего сказать не мог. Просит помощи.

– Да, мужики, дожили мы с вами до весёлых дней. Доработались! – Игнатов снова начал распаляться. – Час от часу не легче…

– Прорвёмся, товарищ полковник, – обнадёжил начальника Жаров. – Вы только не переживайте. И не такие дела были, да раскручивали же.

– Мне голову скоро открутят с вашим раскручиванием, – уже спокойнее сказал Игнатов. – Короче, так. От младшего Кузнецова должно поступить к нам официальное заявление о пропаже родителей. Завтра объявим всероссийский розыск. Это, Миша, бери на себя ты. Николай, срочно возвращайся в Марьино и живи там как ни в чём не бывало. Прыща трогать пока не будем, но глаз с него не спускать. Понял, капитан Дроздов? А ты, Жаров, поезжай в Сосновку и переговори там с участковым. Может, он видел эту машину? Кто в ней был, к кому они приезжали, ну и всё такое прочее…

Проводив подчинённых, полковник Игнатов усилием воли подавил в себе остатки недавнего эмоционального всплеска и попытался привести в стройную систему все имеющиеся факты, полученные в ходе операции «Антиквар». Однако, как он ни старался, кроме Глорина и Кнута других фигурантов в деле всё ещё не прослеживалось. А теперь и они исчезли из поля зрения оперативников. Оставался Прыщ, но на него больших надежд Игнатов не возлагал. Где выход? Дело закрыть не дадут, это ясно. Да и в своей беспомощности полковник расписываться не привык. Ни разу ещё не зависали на нём «глухари», потому и доверили ему возглавить такой сложный отдел. Что же делать? Что?

Аккуратно застегнув китель и надев фуражку, Игнатов вышел на улицу. Было тепло и облачно. Солнце то скрывалось за серыми, плотными громадами небесных гор, то шаловливо выглядывало из-за их вершин, чтобы через минуту снова скрыться и ждать удобного момента для очередного подглядывания за бренной земной суетой. «Дождик, похоже, будет», – подумал полковник и, заложив руки за спину, медленно побрёл по широкому бульвару, с интересом бросая быстрые взгляды на редких прохожих, профессионально подмечая их индивидуальные особенности, на полицейском языке – особые приметы.

Вот, как и он, не спеша идёт женщина средних лет. Судя по одежде, не из бедных. Короткая стрижка под лёгкой шляпкой, ухоженное лицо, выразительные глаза не без макияжа. Но почему же не убрана с правой щеки такая неприятная бородавка?.. А это что за явление? Навстречу вялой, безжизненной походкой двигалась парочка молодых людей, вернее, подростков не старше четырнадцати-пятнадцати лет. Ухватив друг друга за лёгкие куртки-ветровки на талии, они изображали проникновенную взаимную симпатию, склонив одинаково белёсые головы друг к другу. Парень был чуть выше девушки, но уж таким он выглядел хлюпиком, настолько был обделён признаками мужской надёжности, что Игнатову стало искренне жаль его спутницу… Вон приближается человек – любо-дорого. Идёт быстро, уверенно – значит, есть цель. По сторонам не осматривается – значит, маршрут ему хорошо знаком. Осанка, причёска, выражение лица, украшенного изящной «эспаньолкой», продуманная небрежность в одежде выдают в нём представителя когорты интеллектуалов…

Полковник начал было размышлять о возможном роде деятельности почти поравнявшегося с ним прохожего, как вдруг его цепкая зрительная память выхватила из своих запасников портрет Глорина, нарисованный реставратором Кузнецовым. «Он, точно он!» Игнатов остановился, прикуривая, и с досадой посмотрел вслед удаляющемуся Глорину. Не пойдёшь же за ним в форме, не схватишь за руку, объявив задержанным. Встретился – и то хорошо. Выходит, он пока никуда не скрылся. Возможно, бульвар – один из участков маршрута его передвижения по городу. «Бульвар завтра же надо будет взять под наблюдение. Не уйдёшь ты от нас, Глорин, не уйдёшь…» Разгорячённый столь неожиданной встречей, полковник Игнатов вернулся в отдел.

…Бульвар полковник закрепил за Репниным, потому что Кротова и Жарова Глорин видел в мастерской реставратора, да и они вместе с капитаном Дроздовым нужны были для оперативных мероприятий. Теперь рано утром Тимофей Кузьмич выходил на место дежурства и не покидал его до позднего вечера. Облюбовав удобную для наблюдений скамейку, он с беззаботным видом отдыхающего пенсионера ежедневно располагался на ней, обложившись газетами и журналами, накидывал на нос солнцезащитные очки и приступал к работе. Днём людей на бульваре было немного, и Репнин с удовольствием погружался в чтение периодики, при этом не оставляя без внимания ни одного проходящего мужчину.

Просмотр свежих газет Тимофей Кузьмич начинал обычно с криминальной хроники. Как-то внимание его привлёк заголовок в областной «молодёжке». Небольшая заметка на последней странице называлась «Вишнёвый Кнут». Оказывается, дотошный журналист из одному ему ведомого источника узнал, что в день, когда разбился и сгорел «Форд» вишнёвого цвета, его владельца видели в кафе ландшафтного комплекса «Крутогор», что находится в посёлке Сосновка. Небезызвестный в криминальной среде Женя Кнут был в компании яркой молодой пары, скорее партнёрской, нежели супружеской. Заказывали только бутылку шампанского, сок и фрукты. Во время отдыха за столиком дама куда-то ненадолго отлучалась. После её возвращения компания вскоре уехала из Сосновки. Водитель автомобиля, ехавшего за «Фордом» Кнута, видел, как иномарка подобрала по дороге, недалеко от церкви, двух странно одетых мужчину и женщину. Выехав на Уфимский тракт, машина свернула в противоположную от города сторону. «…А не причастен ли вишнёвый «Форд» к пропаже реставратора Кузнецова и его жены? – вопрошал журналист. – На этот вопрос мы ждём ответа от нашей доблестной полиции. Вот только сможет ли она ответить нам?»

Последние строчки заметки ввергли Репнина в нервный шок. Он долго не мог прийти в себя. В висках стучало, непривычно нудно щемило в левой стороне груди… «Почему никакой информации не смог получить в Сосновке Шура? Ведь опытный уже, не мальчишка! А какой-то журналюга… Впрочем, зачем обижать зятя? Нам не доверяют! И в полиции, и в прокуратуре коррупция, продажные шкуры… Да ведь не все же такие! Мы-то здесь при чём? Но нам не доверяют…»

Поднявшийся в голове сумбур спрессовала в ненужный комок и отбросила в сторону годами выработанная реакция на появление объекта наблюдения. Ошибки быть не могло: к его скамейке уверенной походкой приближался Глорин. Тимофей Кузьмич встал и, отвернувшись, начал спешно собирать газеты и журналы. Пропустив Глорина на несколько метров вперёд, Репнин пошёл следом.

Шли не более получаса. Свернув с проспекта в тихую улочку, старый сыскарь оказался в затруднительном положении. На безлюдье Глорин мог обратить на него внимание и заподозрить неладное. Допустить этого было нельзя. Из-за угла, прикрывшего Тимофея Кузьмича, просматривалось только два дома. В одном из них, старинном особняке, недавно открылась частная гостиница для толстых кошельков. О ней Репнин узнал из рекламного проспекта, вложенного в купленную им на днях газету, и только на это он сейчас и возлагал свои надежды. Интуиция не подвела: Глорин вошёл в высокую дверь парадного подъезда, с поклоном открытую ему дородным, средних лет швейцаром. От перенапряжения Тимофей Кузьмич как стоял за углом, так здесь же и опустился на корточки, едва набравшись сил, чтобы закурить…

За гостиницей, где поселился Глорин, Жаров с Кротовым установили круглосуточное наблюдение. Полковник предупредил их: «Упустите ещё раз – пойдёте в участковые! Сержантами!» На случай срочной необходимости в соседнем дворе неотлучно дежурила полицейская машина, замаскированная под такси.

На улицу Глорин выходил редко, иногда целыми днями просиживал в своём номере на втором этаже, вызывая этим немалое беспокойство оперов. А когда совершал прогулки по городу, в подозрительные контакты ни с кем не вступал. В основном он бесцельно бродил по магазинам, заходил в музей, картинную галерею, посещал дневные сеансы в кинотеатре «Космос». Создавалось впечатление, что он или кого-то ждал или, чувствуя наблюдение за собой, водил «пастухов» за нос, усыпляя их бдительность.

Затянувшуюся безрезультатность наблюдения за Глориным наконец разбавил неожиданный эпизод. На бульваре недалеко от гостиницы он встретился с Прыщом. Они разговаривали долго и явно не в дружественных тонах. Видно было, Глорин требовал от собеседника что-то предпринять, а тот всячески отнекивался. Приблизившийся к ним на критическое расстояние Кротов всё равно ничего не расслышал. Уловил лишь несколько слов: «…в Сосновке…», «…вылечить захочешь…», «…бабло пацану….», «…срочно…», «…доска…», «…сматывать…». Потом Прыщ настолько резко повернулся, что капитан едва успел неузнанным разминуться с ним. Закуривая на ходу, чтобы рукой с сигаретой можно было частично прикрывать лицо, он поспешил за Глориным, который как ни в чём не бывало спокойно дошёл до гостиницы и скрылся в её дверях.

В тот же день после полудня Глорин наведался к матери Кнута. Предупреждённый Жаровым лейтенант Синельников слышал, как Глорин спросил вышедшую на стук в ворота Марфу Карповну, дома ли Женя. «Давненько не появлялси, окаянный. Не знам, где и взять его», – бесхитростно ответила старуха, никак не проявляя беспокойства. Зато Глорина, как показалось лейтенанту, не обрадовали ответ и настроение матери Кнута. Он понял, что траура здесь нет. Буркнув что-то на прощание, сел в такси и уехал.

На вечернем оперативном совещании полковник Игнатов сделал вывод, что в городе Глорин, вероятнее всего, ищет Кнута, по всей видимости, оставшегося в живых и по каким-то причинам скрывающегося от своих подельников.

– Кузьмич, возьми на себя эту загадку. – Полковник вышел из-за стола и дружески положил руки на плечи Репнина. – Очень прошу… Кнут может нам помочь. Но найти его надо раньше бандитов.

– Обнадёживать тебя не буду, но постараюсь быть полезным, – сдержанно проговорил Репнин, расправив усы. – Ладно, не будем терять время даром. Пойду я.

– Спасибо, Тимофей!

– Пока не за что…

«Одни загадки на мою седую голову. Разгадаю ли?» – озабоченно подумал Тимофей Кузьмич, выходя из кабинета полковника.

Глава 15. Друзья в беде не оставят

Старый кооперативный дом, в который перебрались Кузнецовы после смерти Вериных родителей, стоял далеко от центра города, в «спальном» районе, как сейчас принято называть окраины. Зато какая здесь царила благодать! Вдоль дороги, ведущей к дому, кучерявились заросли черёмухи вперемежку с рябинами и клёнами. Прямо под балконом – а квартира Кузнецовых была на третьем этаже – две отцветающие развесистые липы наполняли вечер неповторимым, чарующим ароматом. Через открытое окно он осторожно, ненавязчиво, будто зная о беде, закрадывался в комнату, надеясь своим присутствием хоть как-то помочь сидевшим друг против друга Сергею Михайловичу Шведову и так нежданно осиротевшему Глебу Кузнецову.

– Успокойся, Глеб. Господь поможет нам. Ведь ничего ещё не известно. Только не надо отчаиваться. Что случилось, то, значит, и должно было случиться. Без воли…

– Какой Бог? – перебил Шведова Глеб. – Какой Господь, Сергей Михайлович? О чём вы говорите? Где он, этот Бог? Почему он лишил меня родителей? Почему? Ответьте мне, пожалуйста!.. Как я вас всех ненавижу!

Глеб был на грани истерики. За последние дни он выплакал все слёзы и теперь словами пытался выплеснуть свою обиду за случившееся в их семье несчастье. Шведов наполнил стоявшую на столе чашку принесённой им минералкой и придвинул Глебу.

– Выпей и помолчи.

– А что молчать? Где справедливость в этом мире? Вы же всю жизнь, как дураки, искали её с отцом. Где она, где? Чего вы достигли, что изменили? Почему вам не помог ваш Бог? Нашли помощника!

– Не один ты, Глеб, сомневаешься в помощи Божией. Не знаю, рассказывал тебе отец или нет, как по молодости один верующий из хипповской тусовки поведал нам простенькую историю. Шёл человек по обрыву и вдруг оступился, покатился вниз. Но в самый последний момент сумел ухватиться за ветку одинокого дерева и повис над россыпью огромных острых камней. Час висит, второй висит… Руки затекли, силы почти иссякли, а поблизости никого. «Только Бог мне может помочь, – подумал человек, – но я никогда не верил в Него». И всё-таки, подняв голову к небу, воскликнул из последних сил: «Господи, помоги! Не дай погибнуть!» И вдруг слышит: «Но ты же не поверишь Мне». Человек обрадовался, что Бог ответил ему. «Верю, – ещё громче закричал он, – Господи, верю!» И снова голос: «Тогда отпусти ветку, если надеешься на Мою помощь». Человек подумал, подумал и отцепился от ветки. Подхватил его вдруг налетевший ветер и аккуратненько опустил между камней. «Верую, Господи, в великую милость Твою, и, воистину, на всё воля Твоя», – с искренней благодарностью и слезами на глазах проговорил человек, встав на колени, и первый раз в жизни перекрестился…

Глеб вскочил со стула и подошёл к окну. Он смотрел сквозь стекло, ничего не видя. Перед глазами только стояли радостные отец и мать в своей дорожной хипповской экипировке и махали ему руками, всё дальше и дальше уходя от подъезда. И он тоже махал им с балкона рукой, досадуя на предстоящую защиту диплома, из-за которой и вынужден был остаться дома. У мамы охапка светло-лиловой сиреневой кипени, на голове у отца изумрудного цвета с тонкими белыми прожилками бандана, а на плече – видавший виды, но по-прежнему красивый своей аккуратностью и цветастым расшивом бэг – хипповская сумка. И всё это было так недавно, вживую, наяву.

Неожиданно до Глеба донёсся откуда-то глуховатый голос отца:

Где я теперь?

Никто не знает, где я теперь.

День без потерь…

Никто не знает, где я теперь.

Зелёный фонарь

За мутным стеклом,

Студёный февраль

За белым столом.

Никто не знает, где я теперь!

О, свобода! Ты есть только тогда, когда

Никто,

Никто не знает, где я теперь.

Двадцать четыре года –

Я есть только тогда, когда

Никто,

Никто не знает, где я теперь…

Да, это одна из любимых песен родителей. Им очень нравилось петь и слушать Умкины песни. Когда выпадала свободная минута, отец брал гитару, садился на свой пуфик и уверенно, твёрдо, громко пристукивая в такт носком правой ноги, начинал, а мама под энергичные выбросы своих полусогнутых рук подпевала ему, стоя напротив или сидя на полу в позе «лотоса». Хотя Глеб предпочитал Кинчева или Цоя, не говоря о Шевчуке, своём кумире, он с удовольствием слушал эти импровизированные концерты, неизменно бросая родителям напоследок с игривой снисходительностью: «Хиппаны вы и есть хиппаны!»

Подожди, подожди… Почему эта песня всплыла в сознании именно сейчас, в совсем не подходящий для песен момент? Как там?.. «Я есть только тогда, когда никто не знает, где я теперь…» Никто не знает, где вы теперь! Никто! Глеб с силой ударил кулаком в оконный переплёт и прильнул лбом к холодному стеклу.

Шведов молча наблюдал за парнем, не мешая ему перемалывать горе. Чем он мог помочь, да и вообще мог ли? В таких случаях надо полагаться только на Господа Бога, уповать только на Его помощь и милость. Но Глеб не готов пока к этому. А торопить его не надо. Ни в коем случае! Шведов это знал по собственному опыту, по опыту продвижения к Богу его пропавшего друга. Он хорошо помнил, как Павел сказал ему однажды: «Ты знаешь, Серж, когда я поверил в Бога? Когда в Нём я увидел свой Идеал. Когда я понял, что безотчётно, но именно к Нему стремились мы с тобой всю жизнь. Именно к Нему! Не так, как надо было, наверное, не по-людски, через околесицу, но к Нему…» Так что, Бог даст, придёт время и Глеба. Лишь бы он не отчаялся, не потерял веру в людей, веру в добро и справедливость.

– Знаешь, о чём я сейчас думаю, старик?

Глеб повернулся к окну спиной, скрестил на груди руки, как всегда делал, вступая в разговор, и нехотя посмотрел на Шведова.

– Ты кто у нас теперь по образованию?

– Инженер-строитель. А что?

– Работать собираешься?

– А как жить, Сергей Михайлович? Мне теперь надеяться не на кого.

Шведов не стал убеждать Глеба в обратном, хотя ему очень не по душе была сквозившая в словах парня безысходность. Выбивая кончиками пальцев по крышке стола какой-то нечаянно всплывший из глубины ритм, Шведов спросил:

– Куда будешь устраиваться?

– Пока не определился. В два места звонил, там практики нужны. А я кто? Вчерашний студент. Кому я нужен?

– Ты Сосновку знаешь?

– Конечно. Мы же с Танюхой прошлым летом были в «Крутогоре» на маршруте выходного дня.

– Ах да. Я и забыл совсем. Так вот, там вполне прилично можно устроиться. Оригинальная застройка жилого массива – это же интересно!

– Интересно-то оно, конечно, интересно…

– Вот туда и поезжай. – Не дав Глебу вновь усомниться в своей востребованности, Шведов сразу перевёл разговор в деловую плоскость: – Генподряд на застройку Сосновки в руках моего хорошего знакомого – Василия Гавриловича Подрядова. Года три назад я делал в газету репортаж о нём и его фирме. Замечательный человек! Очень порядочный, отзывчивый, глубоко верующий. А настоятель тамошней церкви – друг хипповской юности твоего отца, а значит, и твой друг. Так что, старик, мир не без добрых людей. Решай!

– А что решать, Сергей Михайлович? Спасибо вам. – Глаза Глеба вспыхнули живинкой. – Только надо рассчитаться с Прыщом, папиным подручным. Он мне клёвую гитару подарил. Сказал, что это от него по случаю защиты диплома.

Глеб сбегал в свою комнату, и в руках Шведова оказался инструмент, которому позавидовали бы многие рокеры. Это была настоящая «Carvin» с хамбекером и синглом[60]. Оригинальный, но очень удобный крой инкрустированного корпуса, кленовый гриф с накладкой из чёрного дерева, перламутр…

– Да, старик, игрушка что надо! – восхищенно прищёлкнул языком Шведов.

– Вот я и не смог отказаться, Сергей Михайлович. Мне давно хотелось настоящую гитару. Папина – ведь это уже не то.

– Ещё бы! Никакого сравнения, это факт, старик. Но и цена у неё – будь здоров. Тысяч тридцать, не меньше. Такие подарки чужие люди за спасибо не делают. Этот самый Прыщ обязательно обратится к тебе с какой-нибудь просьбой. По-дружески, так сказать. Ты теперь держи ухо востро, старик. Дружба дружбой, а…

– Но я не хочу корешиться[61] с ним! – выкрикнул Глеб, едва не плача. – Не хочу и не могу! И не буду! Он дерьмовый человек, я это чувствую. И папа чувствовал, вернее, знал, уверен был в этом. Только по доброте своей и не увольнял его из-за больной дочери.

– Это серьёзное заявление. Тогда вдвойне будь осторожен. Кстати, что будешь делать с мастерской отца? Ты ведь, по-моему, рисовать-то не очень?

– Конечно, нет! Музыку я обожаю, а изобразительное искусство – это не моё. Пойду на стройку и буду продолжать играть в нашей группе. С такой-то гитарой…

Шведову показалось, или Глеб действительно улыбнулся – но атмосфера трагической напряжённости, царившая в комнате весь вечер, спала.

– Сергей Михайлович, а что если предложить Прыщу переоформить на себя папину контору? За гитару. Мне от мастерской всё равно никакого толку не будет. Ни активов, ни долгов у отца не было, оборудование тоже не ахти какое.

– Ну, если так, почему бы и не предложить? Но сам-то он, насколько я понял, ни на что не способный. Согласится ли? Да и надо ли спешить, Глеб? Ведь твои родители пока что только пропавшие без вести. Не забывай об этом!

– На халяву и уксус сладкий!.. Хотя вы правы, Сергей Михайлович, спешить не буду.

– Вот это правильно. Но ради интереса предложи, а там посмотрим. Сказать тебе, что на всё воля Божия, ты же не поверишь… В общем, старик, война сама план покажет.

Шведов с удовлетворением отметил, что ему всё-таки удалось отвлечь Глеба от мрачных мыслей, заставить думать о насущном. «Да, Паша, тебя нет, а жизнь продолжается. Так всегда было и всегда будет. В этом-то и заключается прелесть нашей жизни. Ты вырастил отличного парня, а я помогу ему встать на ноги. Во имя нашей дружбы – помогу…» И тут же Шведов оборвал свои мрачные мысли. Почему он думает о Кузнецове в прошедшем времени? Кто видел его мёртвым? Он всего-навсего пропавший без вести вместе с Верой. И не более! Ведь сам только что убеждал в этом Глеба. Эх, дурья голова!

Жалким подобием незнакомого Шведову музыкального фрагмента в стиле рок дал о себе знать мобильник Глеба.

– Привет, Лиза… Дома, с Сергеем Михайловичем сидим, разговариваем… Да, да… Приезжай, конечно. Пока!

– Лиза сейчас приедет, с ночёвкой.

Шведов знал эту простодушную, никогда не унывающую женщину – родную сестру Павла. Хорошо, что Лиза нашла возможность приехать сегодня к Глебу. Она тоже очень тяжело переживает неведение о Павле с Верой, но всё держит в себе, не даёт волю эмоциям. Во всяком случае, на людях. И племяннику отчаиваться не позволяет. Лиза – неистощимый генератор оптимизма и доброты. И любви, искренней, глубокой.

– Глеб, я ухожу. Завтра созвонимся и махнём в Сосновку. Договорились?

– Вы бы остались, Сергей Михайлович. Лиза точно чего-нибудь вкусненького привезёт, чаю попьём…

– Спасибо, старик, но я пойду. Мне ещё надо один материал дописать, а то перед редактором уже стыдно. Он и так всё время идёт навстречу, пора и честь знать. Ну, пока. Будь здоров! – Ударив сходу ладонью об ладонь Глеба, Шведов вышел за дверь.

Вернувшись домой, он сразу позвонил отцу Константину. Трубку, как всегда забытую, взяла матушка Пелагия. Высветившееся на мониторе имя подсказало ей, кто звонит.

– Здравствуй, Серёжа. Слушаю тебя… Нет его, в приют ушёл. Там отец Пётр затеял для ребят музыкальные занятия, а батюшка заинтересовался, конечно… Он обязательно тебе перезвонит… Хорошо, Серёжа, передам… Оставайся с Богом.

Отец Константин дал о себе знать часа через два. Лора с Татьяной уже давно спали.

– Звонил, писарчук[62]?

– Звонил, Гром, – также с приколом ответил Шведов. – К тебе завтра приехать можно? Где-нибудь ближе к обеду.

– Конечно, приезжай! В любое время! И не спрашивай об этом никогда. А что случилось?

– Надо помочь Глебу Кузнецову устроиться на работу. Боюсь, как бы не отчаялся, а дальше сам знаешь, что бывает…

– Не вопрос, Серёжа, – уже серьёзно заговорил отец Константин. – Устроим парня на строительство. Он ведь строительный окончил?.. Тем более. Завтра с утречка я переговорю с Подрядовым. Всё будет в порядке, приезжайте.

Немного успокоившись, Шведов открыл свой старенький ноутбук и с отвращением принялся дописывать отложенную со времени пропажи Кузнецовых очередную дежурную статью об очередной бездарной реформе в стране.

…На следующий день Шведов с Глебом приехали в Сосновку. Отец Константин встретил их с радостью, ничем не выдав свою озабоченность судьбой Глеба. Матушка Пелагия напоила чаем с только что испечёнными ватрушками. Ждали звонка Василия Гавриловича Подрядова, который ради такого случая обещал приехать в Сосновку, как только освободится в городе. Пришёл Максим Иванович Пургин, также извещённый отцом Константином о приезде гостей. Он сразу забрал Глеба на экскурсию по посёлку.

– Батюшка, как приедет Василий Гаврилович, тотчас позвоните. Мы быстро вернёмся.

– Идите, идите. Не беспокойтесь.

Отец Константин был рад, что Максим взял под опеку Глеба. Пусть развеется парень, всё на душе полегче станет.

Максим с увлечением поведал новому знакомому историю Сосновки, рассказал о Пафнутьевой пещере и Сивкином болоте, о находке в доме купца Подрядова… Глеб слушал с живым интересом, переспрашивал, если что-то было непонятно. Подошли к главному офису сосновского ландшафтного комплекса «Крутогор».

– Вот это моё хозяйство, – не без гордости показал Максим на обнесённую лёгкой красивой оградой территорию.

– А я, Максим Иванович, однажды здесь уже был. По путёвке выходного дня. Мне понравилось.

– Вот и оставайся у нас. Работы на строительстве много. Видишь, как разрастается Сосновка. В нашей гостинице или у мальчишек в приюте комнату получишь, а дальше по обстоятельствам сориентируемся.

– Если примут на работу, с удовольствием останусь.

– Конечно, примут, ты даже не сомневайся. А вон, кстати, и Василий Гаврилович приехал.

Машину директора «Уралстройсервиса» в Сосновке хорошо знали. Строительство коттеджного посёлка Подрядов держал под личным контролем. И хотя вся полнота оперативной власти принадлежала начальнику участка Игорю Степановичу Кувайцеву, ключевые кадровые вопросы решал только директор. Максим первым позвонил отцу Константину о приезде Подрядова и пригласил их со Шведовым в свой офис.

– Добрый день, молодёжь, – весело поздоровался Василий Гаврилович с поджидавшими его на территории комплекса Максимом и Глебом. – Какая стоит погодка, в помещение и заходить не хочется. Идёмте в беседку, там, в тени, на свежем воздухе и обсудим все наши проблемы.

Увитая хмелем беседка была просторной. Удобно устроившись на выкрашенных в приятный голубой цвет скамейках, познакомились, хотя Василий Гаврилович наверняка знал имя протеже отца Константина. Хорошо помнил он и журналиста Шведова.

– Пока подойдут остальные, скажи мне, Глеб, чем бы ты хотел заняться? – Подрядов внимательно посмотрел на явно робеющего парня.

– Так… Я бы согласился на любую работу…

– Даже подручным каменщика?

Глеб не понял, шутка это или серьёзный вопрос, но сразу же ответил утвердительно. Он не раз слышал от отца, что хороший специалист должен уметь делать всё. Тогда и для подчинённых он будет авторитетом. Василию Гавриловичу ответ понравился. В это время к беседке подошли отец Константин и Шведов. Поздоровались.

– Рад видеть добрых старых знакомых! – искренно приветствовал их Подрядов, пожимая руки. – Садитесь. У нас с Глебом серьёзный разговор. Я вот предложил ему поработать подручным каменщика. Он не против.

Василий Гаврилович незаметно для Глеба подмигнул Шведову. Приняв игру, тот ещё больше подзадорил Глеба:

– Правильно, что согласился. Сегодня рабочие снова в почёте. Посмотри вакансии в газете – одни рабочие специальности. А каменщики вообще всегда были строительной элитой.

Отец Константин растерянно смотрел на друзей, переводил сочувственный взгляд на Глеба, но в разговор не вмешивался. Глеб, окончательно уверовав в серьёзность намерений своего будущего начальника, ободрился и ждал назначения конкретного срока выхода на работу. Но вместо этого вдруг раздался дружный смех Подрядова и Шведова. Поняв его причину, отец Константин тоже облегчённо рассмеялся.

– Первое испытание, Глеб, ты успешно выдержал. Я вполне доволен. И твоим ходатаям не стыдно за тебя. Молодец! Осенью у меня уходит в армию мастер отделочного участка. Вот ты и займёшь его место. Согласен?

– Ещё бы! – Глеб покраснел от смущения.

– На том и порешим. – Василий Гаврилович поднялся, давая всем понять, что разговор окончен. – Быть хорошим организатором производства не менее почётно, чем первоклассным специалистом любой рабочей профессии. А поскольку ты не побрезговал моим первым предложением, значит, из тебя выйдет настоящий строитель.

– Спасибо.

– Благодарить меня не за что, Глеб. Друзья всегда должны помогать друг другу. А когда тебе приступать к работе, я передам через начальника сосновского участка. Отец Константин знает его. Да и с тобой ещё не раз увидимся!

Тепло распрощавшись, Василий Гаврилович уехал.

Шведов, Максим Иванович, Глеб и отец Константин молча переглянулись и вышли с территории комплекса.

– Ну и как, доволен? – обняв Глеба за плечи, спросил Шведов.

– Спасибо, Сергей Михайлович. Я сейчас только съезжу домой за вещами и начну обосновываться на новом месте. Максим Иванович обещал мне комнату в гостинице. Не хочу больше оставаться в городе. За квартирой Лиза присмотрит. Мне здесь будет лучше.

– Конечно! – Шведов от души был рад такому решению Глеба: лишь бы парень отвлёкся от мрачных мыслей, которые вдвойне назойливы у одинокого человека. – Обживёшься, познакомишься с людьми. Да и осень не за горами. Начнёшь работать – скучать некогда будет.

– А захочешь, можешь звонарём потрудиться во славу Божию, – как бы между прочим предложил отец Константин. – Ты ведь музыкальный человек. А то Прохор, звонарь наш, выучил только начальные звоны, а к творчеству он не способен. Жалко, потому как звонница у нас полная, на ней такое можно выделывать – заслушаешься.

– Правда? – обрадовался Глеб. – Не откажусь попробовать. Может, что и получится… Спасибо вам, отец Константин!

Глава 16. Репнин действует

После встречи с Глориным Тимофея Кузьмича не покидало чувство неудовлетворённости сведениями, полученными в результате наблюдения за ним. Чего-то в них недоставало, что-то было не так… Как-то вечером Репнин поделился своими подозрениями с зятем.

– Задницей чую, Шура, грабёж староверческой молельни готовили серьёзные люди. И они же контролировали действия клюквенников до сдачи товара по назначению. Наблюдая за Глориным, можно предположить, что он всего лишь пешка в чьих-то руках. Он и сейчас под контролем.

– С чего вы это взяли? – удивился Жаров.

– Слишком крупной была добыча, понимаешь. В нашей округе все более-менее ценные раритеты, в том числе церковные, давно оприходованы расторопными дельцами. А вот о существовании скита Святое Поле они просто-напросто не знали или не подозревали, что там могут быть такие сокровища. Ведь церкви в скиту нет, а какая-то там безоконная молельня в расчёт до последнего времени не шла. Выходит, их кто-то навёл, понимаешь, на неё, кто-то послал Глорина в разведку, и наверняка был человек, который страховал грабителей в ту злосчастную ночь. – Репнин замолчал и задумался. – Вы с Петровичем меня не теряйте. Я пару-тройку дней пошебуршу по деревням, чтоб лучше думалось… Одна морока у нас с этим «Антикваром». Топчемся, топчемся на месте, а сдвинуться вперёд не можем. Это, Шура, не по мне, я так работать не привык, понимаешь.

На другой день Репнин отправился в Сосновку. Определённой цели у него пока не было. Просто интуиция подсказывала старому сыскарю, что именно там должен остаться какой-то след, который и приведёт в конце концов к раскрытию преступления в староверческом скиту. Въехав в старую часть села, он остановил машину у заброшенного дома, на удивление до сих пор никем не занятого под дачу, и не спеша пошёл по широкой безлюдной улице. Забыв привычно закурить, Репнин с удовольствием вдыхал свежий деревенский воздух, ощущая под ногами вместо жёсткого, безжизненного асфальта приятную мягкость влажной земли. Было тепло и безветренно. В голове – никаких мыслей, только слегка щекочущее нервы воспоминание детства, проведённого вот в такой же деревне, в таком же потемневшем от времени, приземистом доме, только далеко отсюда, на Смоленщине…

Вдруг со скрежетом открылись большие ворота, и на улицу со двора дома, к которому подходил Репнин, выбежал, норовисто вскидывая голову, красивый каурый жеребец. Увидев незнакомого человека, остановился. Следом появился высокий, худощавый старик. Ласково хлопнув коня по гладкому крупу широкой ладонью, он не по годам зычным голосом отпустил его на волю:

– Па-ашёл, родимый! Гуляй!

Обрадованный разрешением хозяина, конь высоко взметнул задние ноги и понёсся по улице. На ходу развернувшись, он во весь опор промчался мимо Репнина, невольно залюбовавшегося сытым, сильным животным.

– Рыжка мой. – Старик с гордостью и любовью посмотрел на резвящегося коня, подойдя к Тимофею Кузьмичу. – Бядо-овый жеребец! Пускай погулят… Застоялся окаянный… Ай ты ищешь кого, мил человек? Ай так чаво?..

Репнин внимательно посмотрел на дом, у которого невольно остановился, и перевёл взгляд на старика… Память мгновенно пришла на помощь, и план дальнейших действий созрел в его голове без особого труда.

– Хотел, понимаешь, домик снять на лето… Для сына с семьёй, – начал свою игру Репнин. – Не знаете, кто сдаёт?

– А чаво знать-то? Вона у меня на задах избёнка пустует. Поглянется, так и пускай живут себе, тешутся. В прошлом годе тоже семейны жили всё лето. Денег я не беру – за огородом приглянут мал-мал, вот и весь расчёт. Нам с баушкой боле ничаво и не надо от постояльцев. Айда, покажу, ежели желашь…

– Заманчиво, – привстав на цыпочки, Репнин посмотрел через забор, пытаясь отыскать взглядом предлагаемое жилище. В дальнем углу огромного огорода он увидел небольшой домик, келью, как принято было когда-то называть в здешних краях такие строения для престарелых дальних родственников. – А как вас звать-величать, любезный?

– Иван я, здесь меня кажный знат, – охотно ответил старик, направляясь к раскрытым воротам. – Айда, не бойся! У меня собак нету, сам кого хошь закушу… Айда!

Тимофей Кузьмич, изобразив человека, знающего толк в дачном жилье, придирчиво осмотрел предлагаемый домик и всем своим видом показал, что доволен. Почувствовав его интерес, старик счёл нелишним пригласить гостя на чашку чая.

– А то и тяпнем по стакашку. – Забежав вперёд, хозяин озорно, по-молодому взглянул на Репнина и разгладил сросшиеся с сивой курчавой бородой усы, сохранившие первородный смоляной цвет. – Моя баушка срушна[63] больно знатну рябиновку ладить. Процведашь[64] – пальчики оближешь…

– Почему бы не процведать, если хозяин приглашает, – в тон старику ответил Репнин, обрадованный возможностью попасть в заинтересовавший его дом.

Пока хозяева готовили стол, Тимофей Кузьмич подошёл к стене, на которой в двух больших безыскусных рамках красовались фотографии разных лет. Так исстари было принято в деревнях выставлять напоказ немногочисленные семейные фотографии. Даже с появлением фотоальбомов эту традицию ревниво оберегали во многих семьях. Вот и в этом доме: много лет назад любовно наклеенные на рыжий картон портретные и групповые снимки молодых ещё хозяев дома, их детей, родственников, фронтовых друзей оставались под стеклом, а появляющиеся по случаю новые фотографии аккуратно подсовывались краешком в щель между рамкой и стеклом.

Внимание Репнина привлекли именно эти снимки с краю. Достав очки, он стал внимательно их рассматривать. И вдруг… Он не поверил глазам: в нагольном меховом полушубке, шапке-ушанке, с закинутым на спину карабином, на широких охотничьих лыжах стоял человек, которого несмотря ни на какие возрастные внешние метаморфозы, Тимофей Кузьмич узнал сразу и без сомнения.

– Айда, мил человек, – послышался голос старика, – вон баушка-то моя какой стол исхлопотала. Садись, процведай чего ни на есть.

Репнин ради приличия выпил чашку чая с густым черничным вареньем. От рябиновки он всё же отказался, сославшись, что за рулём. Перебросившись со стариками несколькими ничего не значащими фразами, Тимофей Кузьмич засобирался уходить. Встав из-за стола, он улучил момент и незаметно для хозяев выхватил из рамки заинтересовавшую его фотографию. Довольный, Репнин любезно распрощался со стариками и вышел за ворота. Нагулявшийся жеребец уже мирно стоял перед домом, дожидаясь, когда его пустят во двор. Поприветствовав коня поднятой рукой как старого знакомого, Тимофей Кузьмич, улыбаясь в усы, быстро зашагал к своему «Москвичу».

Вдохновлённый едва забрезжившим подтверждением своей версии о возможных участниках ограбления староверческой молельни Тимофей Кузьмич решил не теряя времени продолжить своё частное расследование. Позвонив Жарову, он попросил придумать для своих домашних какое-нибудь оправдание его отсутствия ещё на пару дней и, под завязку заправив машину на выезде из Сосновки, просёлочной дорогой покатил в село Кочкари. Там он надеялся найти человека по имени Матвей, который, по словам старика, приезжавшего из скита к отцу Константину с чудотворной иконой, сообщил в город о случившейся в Святом Поле беде.

В Кочкарях Тимофей Кузьмич был только однажды, когда его сосед по даче – заядлый рыбак и охотник – заманил на рыбалку перемётами[65]. Село было большое, он его не знал и где искать Матвея-менялу, понятия не имел. Наудачу Репнин остановился около сельмага. Выйдя из машины, закурил и стал присматриваться к изредка появлявшимся на пороге магазина покупателям. Одна пожилая женщина с большой, не по росту и силе сумкой показалась подходящим объектом для расспросов. Тимофей Кузьмич быстро подошёл к ней и предложил помощь. Женщина не отказалась, охотно вручив неожиданному помощнику тяжёлую сумку с продуктами.

– Ты чьих будешь-то, родимый? – тихим, певучим голосом спросила женщина, облегчённо распрямившись и вытерев губы кончиком серого платка.

– Проездом я у вас, понимаешь. Надо бы найти одного человека, да вот не знаю, где живёт.

– А кличут-то его как, энтого человека?

– Матвей-меняла…

– Матюха Щёкин, выходит. Так он у меня в шабрах. Айда, доведу до его избы.

– Может, лучше на машине? – обрадовался Репнин. – И вас как раз довезу до дома. Идёмте, вот она у меня стоит.

Женщина с опаской посмотрела на «Москвич», но, поддавшись обаянию Тимофея Кузьмича, кряхтя забралась на переднее сиденье и гордо посмотрела на стоявших у магазина односельчан. Поправила сползший на лоб платок, подтянула его концы. Репнин краем глаза наблюдал за ней, едва сдерживая улыбку: «Женщина она и есть женщина, везде одинаковая – что в городе, что в деревне, что молодая, что давно забывшая о молодости…»

Миновав два переулка, переехав бревенчатый мосток через полноводный ручей, наконец оказались на широкой, как в Сосновке, улице с такими же потемневшими от времени и непогоды, но в большинстве своём добротными домами. В одном из них и жил Матвей Щёкин, которого провожатая Репнина вызвала громким стуком дубовой чурки, подвешенной к воротам.

– Ну чего, Палага, шумишь? Ай пожар где какой? – Ещё нестарый, плотного телосложения бородатый мужик вышел из приоткрывшихся ворот на улицу.

– Вота привела к тебе доброго человека. – Женщина показала головой на Репнина. – Он меня в машине привёз прям из лавки, дай Бог яму здоровьица… Побегу я, беседуйте…

Мужчины остались одни. Матвей недоумённо смотрел на Репнина, похоже, пытаясь вспомнить, виделись ли они где раньше. Тимофей Кузьмич не стал затягивать его гадание о причинах своего визита.

– Я следователь из города, Тимофей Кузьмич Репнин. – Он протянул руку Матвею. – А вас как величать?

– Чё меня величать-то? Матюха Щёкин, все так кличут. А чё те надо-то от мене? Вроде ни чё не зоровал… За что мене срестовывать-то?

– Да я вас ни в чём не обвиняю и арестовывать не собираюсь. Меня другое интересует. Давайте присядем, поговорим. – Тимофей Кузьмич подошёл к стоявшей у изгороди низенькой скамейке из доски на двух чурбаках и сел. Матвей насторожённо последовал его примеру.

– В конце декабря прошлого года вы были в Святом Поле?

– Бывал, – не задумываясь ответил Матвей. – Опосля и в феврале наведывался к старикам. Как моя Меланья-то померла, Царствие ей Небесное… Почитай, уж двенадцать летов прошло. Обет я дал перед Богом пособлять староверам. Мы с Меланьей-то тоже старой веры. Они за неё грешную молятся постоянно… Ты при мне не кури, – Матвей осуждающе посмотрел на приготовившего сигарету Репнина, – брезгую я ентой вонью… Ну да… В скит всякий потребный скарб доставляю, снедь к праздникам – чё сам куплю в лавке, чё соседи поднесут. Где чё подлажу на дворах… А чё ты спрашивашь-то?

– Мне сказали, что вы в тот день, когда убили двух стариков, были в Святом Поле и вы же позвонили в полицию о случившемся. Это так?

Матвей с прищуром посмотрел на Репнина, поправил фуражку на голове, зачем-то подтянул голенище правого сапога, снова испытующе посмотрел на следователя.

– А чё, нашли убивцу-то?

– Ищем. Потому я и приехал к вам, понимаешь, как к свидетелю того злодеяния. Может, чем и поможете следствию.

– Скажи, чё надо-то… Я разве супротив?

– Расскажите подробно, как всё было, что вы видели.

Репнин внимательно выслушал Матвея. Неожиданно его версия получала новое, неопровержимое подтверждение. Оказывается, по дороге из скита в Кочкари Щёкин подобрал охотника на лыжах, попросившего подвезти его до села. Добычи у него никакой не было, только измучился без толку да промёрз до костей. «Охота пуще неволи», – усмехнулся он, усаживаясь в санях на мягкую охапку сена. Узнав от Матвея об убийстве, охотник сам вызвался позвонить в город и вызвать полицию.

– Довёз я его до почты, там и оставил. Не поглянулся он мне чё-то, – закончил свой рассказ Матвей.

Тимофей Кузьмич вынул из кармана пиджака фотографию, изъятую в доме сосновского старика, и протянул Щёкину:

– Не этого ли охотника вы подобрали в тайге?

Матвей, едва взглянув на снимок, тут же признал своего пассажира:

– Он, как есть – он! Только здесь он вон какой улыбчивый, а тогдась больно угрюмый был. С холоду, видать…

– Матвей, а в случае необходимости вы сможете признать его и подтвердить то, о чём вы мне только что рассказали?

– А чё ж не признать-то? Конечно, смогу… И сказ свой повторю, ежели нужда приспичит. А чё ты спрашивашь-то?

– Да так, понимаешь, на всякий случай.

– Ну-ну… Ты чё, в город подашься, ай у меня заночуешь?

Вечерело. Возвращаться ночью по просёлочной ухабистой дороге Тимофею Кузьмичу не хотелось, и он был благодарен Матвею за его вопрос.

– Если позволите, я с удовольствием останусь до утра.

– Вот и ладно, айда в дом, вечерять будем, – тоже обрадовался Матвей, уставший от многолетнего одиночества. – Побалясничам о том, о сём, а по свету-то и уедешь. Заходи! Я сей момент, только сенца лошадёнке подброшу…

Вернувшись в город, Тимофей Кузьмич никого кроме зятя не стал посвящать в разведанные им новые, но пока лишь только предполагаемые обстоятельства преступления в староверческом скиту. Ему не было до конца ясно, какую роль играл в этом деле человек, запечатлённый на любительской фотокарточке. А может, и не играл вовсе? Случайное совпадение! Беспочвенное подозрение невиновного человека! Такое не раз случалось в многолетней практике Репнина…

«Не-ет, задницей чую, не без твоего участия случилась беда у староверов. Не без твоего, понимаешь!» – подумал Тимофей Кузьмич, пряча в карман ещё раз внимательно изученную фотографию.

Глава 17. Сосновские будни

В детском православном приюте во имя святого Георгия Победоносца готовились к встрече комиссии из благотворительного фонда «Перспектива». Фонд недавно принял приют на своё попечение, и теперь его руководство хотело лично проверить, в каком состоянии находится новый объект их заботы и в чём нуждается.

Максим Иванович Пургин особенно не беспокоился: в приюте был полный порядок. Пятнадцать его воспитанников находились в добром здравии, сытые и одетые. Будучи под постоянным присмотром воспитателей, они хорошо учились в обычной школе, без принуждения, с удовольствием посещали воскресную школу, где занятия в последнее время вёл в основном отец Пётр. Иногда его подменял отец Константин. Дети любили обоих священников за их ласку, знания, умение отвечать на любые вопросы просто и понятно. А ещё несколько воспитанников записались в литературный кружок, открытый отцом Петром. Сам страстный любитель поэзии, он надеялся найти и пробудить таланты в мальчишках, склонных к словесному творчеству. Если даже просто человек с детства полюбит литературу, распробует непередаваемый вкус чтения, научится разбираться в поэзии, отличать бульварное чтиво от настоящей книги – это уже будет замечательно.

Приехали из фонда двое – исполнительный директор Дарья Васильевна Подрядова и главный специалист, занимающийся детскими домами, Ксения Марковна Сабурова. Женщины представительные, но без лишних претензий. Молодая, стройная, среднего роста блондинка с изящной укладкой пышных волос, в лёгком, оригинального, но некрикливого покроя платье, Дарья Васильевна олицетворяла саму доброту и заботу. Своим вниманием и доступностью она сумела всех и сразу расположить к себе. Ксения Марковна была гораздо старше и не настолько обаятельна по сравнению со своей начальницей. Строгостью брючного костюма, холодностью взгляда, тонкими, поджатыми губами она напоминала классического инспектора, который того и гляди учинит разнос подчинённым. Но Ксения Марковна больше молчала, только изредка низким грудным голосом задавала вопросы – чёткие и конкретные.

Сопровождали гостей общественный директор приюта Максим Иванович Пургин, старший воспитатель Наталья Александровна Кувайцева, духовник приюта отец Пётр и начальник сосновской стройки Игорь Степанович Кувайцев. Приглашены были также жена отца Петра – Марина Крюкова, работавшая в приюте врачом-педиатром, и организатор детского досуга Анна Павловна Пургина. Чуть позже подъехал где-то задержавшийся Сергей Михайлович Шведов. Извинившись за опоздание, он сразу сделал несколько снимков своим «цифровиком» и попросил разрешения включить диктофон.

Осмотр приюта не занял много времени. Зато беседа с детьми и воспитателями затянулась надолго. Несколько мальчишек захотели рассказать о своей прежней жизни, любители словесности из литературного кружка прочитали стихи, самый маленький из воспитанников – второклассник Васёк Климов – без запинки отчеканил все десять заповедей, чем слушавшие его остались очень довольны. Не преминул подать голос и Венька Шилов:

– А вы можете, к примеру, – обратился он к Ксении Марковне, видно, приняв её за главную начальницу, – подарить нам типа рок-комплект?

– Это что же такое? – не сразу поняла та, вопросительно посмотрев на Подрядову.

– Музыкальные инструменты, наверное. Правильно я говорю?

Дарья Васильевна подошла в Веньке и хотела пригладить его непослушную шевелюру. Но он категорично отстранил её руку:

– Не надо, на фиг, я этого не люблю… А говорите вы правильно, нам бы две гитары, электрические, конечно, ударник и синтезатор. – Подумав, он добавил: – Неплохо бы ещё усилитель, типа, с колонками и световую установку.

Венька смущённо, но всё-таки с независимым видом сел на своё место. Отец Пётр только покачал головой, однако внутренне он полностью поддерживал юного друга.

– Что тут сказать…

– Вениамин, – подсказала Наталья Александровна, ближе всех стоящая к Подрядовой.

– …Веня. Занятие музыкой можно только приветствовать. Вы, Максим Иванович, – Дарья Васильевна обратилась к Пургину, – составьте, пожалуйста, перечень первоочередной необходимости, и мы подумаем, как помочь вашим будущим рокерам.

– Список наших хотелок уже готов, Дарья Васильевна. – Пургин протянул попечительнице фирменный бланк приюта. – Их у нас не слишком много…

– Действительно, запросы ваши очень скромные. – Посмотрев на листок, Подрядова достала из сумочки авторучку с благородно сверкнувшим пером и что-то размашисто приписала к напечатанному тексту. – Вот так! Рок-комплект, Веня, считай, ты уже получил.

– Йес, блин! – не удержался Венька.

Всплеск его безграничной радости и характерный жест, сопровождающий это осевшее в молодёжной среде выражение восторга, никого не оставили равнодушным. «Йес!» – едва не вырвалось и у отца Петра с Максимом Ивановичем, обрадованными не меньше Веньки.

Завершив дела в приюте, Дарья Васильевна попросила проводить её в церковь. Там она восхищённо осмотрелась, побеседовала с отцом Константином, впервые видевшим повзрослевшую дочь Василия Гавриловича Подрядова. Долго умилялась чудотворной Казанской иконой Божией Матери из староверческого скита Святое Поле, сочувственно повздыхала над случившейся там трагедией и, взяв у батюшки благословение, вернулась к ожидавшей её у паперти спутнице.

– А теперь – по Сосновке! – Дарья Васильевна весело и беззаботно взмахнула руками, давая понять, что деловая часть её визита окончена. – Была я здесь с папой всего пару раз, да и то в далёком-далёком детстве.

– Мы можем организовать вам полноценную экскурсию. У нас для этого есть свой профессионал – Анна Павловна Пургина, – предложил Максим Иванович, не без гордости показав на улыбающуюся Анюту с Кирюшкой на руках.

– Спасибо большое, но такая заманчивая перспектива не может быть реализована в спешке. Так, мой хороший? – Подрядова легонько пощекотала Кирюшке животик. Залившись смехом, мальчуган уткнулся Анюте в шею и забавно задрыгал ножками. – У меня в распоряжении не более получаса, Максим Иванович. Так что, ещё раз спасибо, но экскурсию мы учиним в следующий раз. Надеюсь, теперь наши встречи будут частыми. Кажется, я влюбилась в вашу чудесную Сосновку.

– Тогда, Игорь Степанович, я перепоручаю Дарью Васильевну тебе, – шутливым тоном Пургин обратился к начальнику стройки. – Ты у нас «лошадный», тебе и карты в руки. Покажи посёлок, стройку, ну и… по обстоятельствам. Не тебя учить.

Подрядова и её мрачноватая коллега уселись в стоявшую на обочине машину Кувайцева. Помахав на прощание руками, они укатили по умытой накануне дождём дороге.

…Перебравшись в Сосновку, Глеб с трудом, на короткое время, но всё-таки, случалось, уходил от постигшего его горя. Окружённый теплом, ненавязчивой заботой Пургиных, отца Константина с матушкой Пелагией, Шведовых, которые приезжали к нему в гости вместе с Татьяной по воскресеньям, он не чувствовал себя одиноким, никому не нужным. Особенно его вдохновляли отец Пётр и его жизнерадостная, смешливая матушка Марина. Комната в гостинице, которую Максим Иванович Пургин выделил Глебу, оказалась рядом, через стенку, с комнатой Крюковых. Поэтому они запросто заглядывали друг к другу, сбившись практически в одну семью. Отец Пётр с Мариной не садились за стол без Глеба, хотя тот пытался находить всяческие увёртки и отговорки, чтобы не стеснять своим присутствием этих приветливых, добродушных людей. В свободные вечера они слушали музыку, иногда Марина читала стихи и пела русские народные песни. Глеб тоже не оставался в долгу, давая им в своей комнате небольшие сольные рок-концерты. Часто к Крюковым приходили в гости Максим Иванович с Анютой и Кирюшкой. Вот тогда уж ни скучать, ни грустить было недосуг!

В один из таких вечеров в дверь раздался хорошо знакомый Крюковым стук. Конечно, это был Венька Шилов. Он уже не раз тихонько подходил к комнате нового поселенца, но решиться на знакомство никак не мог. И вот в какой-то момент он всё-таки набрался смелости.

Обменявшись приветствиями, отец Пётр представил своего друга:

– Знакомься, Глеб, это Веня Шилов. Отличный парень и будущий рокер.

Глеб с искренним удивлением и неприкрытым интересом посмотрел на сразу чем-то понравившегося ему мальчишку. Он подошёл и подал Веньке руку. Тот крепко пожал её и без всякого политеса деловито спросил:

– Слышал, Глеб, что ты типа классно играешь на гитаре. Научишь?

– Какой разговор, конечно, научу. А ты хотя бы немножко умеешь?

– Так, совсем чуть-чуть… У меня, блин, ещё и гитара-то дерьмовая, не настраивается даже. Выбросить на фиг, да жалко.

– Зачем выбрасывать? Оставь на память, а со временем как-нибудь и новую одолеешь.

– Мечтать, блин, не вредно. Хотя наша попечительница обещала подарить типа целый рок-комплект! Представляешь, блин? – Венька разговаривал с Глебом легко, непринуждённо, на равных, как будто они были знакомы давным-давно… И только заметив на себе осуждающий взгляд отца Петра, он спохватился и незаметно кивнул ему в знак понимания.

Первое знакомство быстро переросло в настоящую дружбу, скреплённую общими интересами и общей судьбой. Венька оказался способным учеником. Он гораздо легче, чем когда-то сам Глеб, схватывал азы серьёзной игры на гитаре. Аккорды, приёмы, ритмика – всё ему давалось без особого труда, но усваивалось прочно, навсегда. У него был если не абсолютный, то, во всяком случае, отличный музыкальный слух. Они пели с Глебом дуэтом, иногда солировали друг перед другом, аплодировали один другому, выделывали порой немыслимые пируэты, изображая восторженных фанов… И в эти мгновения Глеб забывал о своей беде. Она отступала, уходила на время его общения с Венькой, чтобы потом снова навалиться со страшной силой, которую удавалось выдерживать только благодаря людям, постоянно окружавшим его. А ещё…

Глеб был далёк от Церкви и Бога. Нет, он не богохульствовал, с уважением относился к религиозным чувствам своих новых знакомых, перестал подтрунивать над Татьяной по поводу её университетской богословской специализации, с удовольствием заменил звонаря Прохора, который был премного благодарен за освобождение от слишком трудного для него послушания. Стал почти каждые субботу и воскресенье приходить на службы, хотя ни отец Пётр, ни отец Константин его к этому не принуждали. Но, находясь в храме, Глеб больше любовался его убранством, прислушивался к радовавшей его гармонии певчих, не всегда понимая смысл произносимых ими слов, не говоря уже о молитвах, в содержание которых он даже не пытался вникать. Он ждал только проповедей – они были интересны и понятны.

Отец Пётр, заметивший, с каким вниманием Глеб слушает в церкви проповеди, его и отца Константина, в один из вечеров начал при нём наводить порядок в своей небольшой библиотечке. Он снимал с полки книги, вытирал с них пыль, листал и возвращал на место. Некоторые книги и брошюрки откладывал на стул, около которого стоял Глеб, невольно присматривавшийся к отбираемой литературе.

– Та-ак, тебя мы поставим сюда, – обращаясь к книгам, тихонько бормотал отец Пётр, – а ты можешь скоро пригодиться, тебя сюда положим…

– А зачем вы их откладываете? – спросил Глеб, беря в руки то одну, то другую книжку из отложенных.

– В воскресную школу заберу. Кое-что надо почитать ребятишкам на занятиях. Из первоисточников, так сказать, – охотно ответил отец Пётр, положив на стул «Закон Божий».

Глеб взял книгу и раскрыл. Прежде всего, конечно, его заинтересовало обилие интересных, качественно напечатанных иллюстраций. Отойдя к столу, он сел и уже не спеша, более внимательно начал листать книгу. Отец Пётр с удовлетворением незаметно наблюдал за ним. Разгадав задумку мужа, Марина подошла к нему, предложив свою помощь.

– Я уже управился, Мариша, спасибо. Вот, подобрал кое-что для воскресной школы, а заодно и пыль смахнул.

– И что же ты облюбовал? – Марина взяла со стула стопку книг и, переложив её на стол, расположилась рядом с Глебом. – Интере-есно… Архимандрит Кирилл Павлов «О терпении и прощении обид»… из проповедей. У отца Кирилла замечательные проповеди! Я читала, правда, давненько уже. Он, главное, очень доходчивым, простым языком всё объясняет. Надо будет обязательно перечитать. Так, а это что такое?.. «Внимая Божьему веленью»… Слушай, Петя, я совсем забыла, что у нас есть сборник стихов иеромонаха Романа Матюшина. Вот здорово! Ну-ка, ну-ка… посмотрим…

Сеем рожь, а косим лебеду,

Непрестанно ищем виноватых.

Строим рай, а вертимся в аду,

Узнавая в ближнем супостата.

Словоблудьем залита земля,

Каждый норовит в Евангелисты

И к кормушке, дабы опосля

Самому свернуть с тропы тернистой.

Плоть ликует. Дух уничижён,

Суета перечеркнула Вечность.

И страну десницею чужой

Волокут злорадно на увечья.

Наши души, от тоскливых дум

Обессилев, примирились с ложью…

Потому и сеем лебеду,

Называя всеянное рожью.

Глеб неуверенно протянул руку к книжке:

– Можно?

– Конечно, – ответила Марина и отдала сборник стихов.

– Между прочим, – снова вступил в разговор отец Пётр, – стихи отца Романа заставили меня начать задумываться о смысле жизни. Правда, правда! Этот сборник был первой моей религиозной книжкой. Помню, как лет десять назад Макс удивил стихами отца Романа сначала нас всех вместе с дедом Семёном, а потом и наших родителей. Тогда я выпросил у него эту книжку, так мы с Анютой просто затискали её. Вон в каком она теперь виде. На досуге подремонтировать бы сборничек, Мариш…

– Ремонтировать книги и я могу, – охотно отозвался Глеб. – Можно мне взять все книжки с собой? Я бы и подремонтировал, и почитал бы. Можно, батюшка?

Отец Пётр, которого Глеб впервые назвал «батюшкой», посмотрел на Марину и вполне серьёзно спросил:

– Как ты думаешь, матушка?

– Глебу да не дать почитать?! Здесь и думать нечего. Только я предлагаю для начала отобрать несколько книжечек. Сразу все забирать ни к чему, правда ведь, Глеб? Прочитаешь одни, потом другие возьмёшь. – Марина разложила на столе книги. – Вот, выбирайте с батюшкой.

– «Закон Божий» надо взять, – начал откладывать отец Пётр. – Здесь всё самое необходимое сказано. Отцов Кирилла и Сергия – тоже берём. Берём, Глеб? – Тот в знак согласия только моргнул загоревшимися глазами. – «Молитвослов» нужен обязательно. А как молитвочки читать, написано вот здесь. – Отец Пётр отложил небольшую брошюрку с подборкой высказываний отцов Церкви…

– А стихи можно взять? Я люблю читать стихи, – смущённо признался Глеб.

– Пожалуйста! Читай и запоминай. Стихи иеромонаха Романа легко заучиваются наизусть и хорошо ложатся на музыку. Он ведь и поёт замечательно. Не приходилось слышать?

– Нет, никогда не слышал, – признался Глеб.

– И я не слышала, батюшка, – взяв отца Петра под руку, заглянула ему в глаза Марина. – А как бы нам послушать?

– У отца Константина есть диск с его записями. Я завтра спрошу у него. Вечерком и послушаем.

Улыбающийся Глеб уже стоял с отобранными книгами в руках.

– Большое вам спасибо, – горячо поблагодарил он друзей. – Ну, я пойду.

Нетерпеливое желание Глеба зарыться у себя в комнате в книги было настолько очевидно, что отец Пётр с Мариной от души рассмеялись и пожелали ему спокойной ночи.

…Глеб действительно с головой ушёл в чтение духовной литературы. Раньше он даже предположить не мог, что это так интересно. Всё для него было ново, что ни страница – то открытие. Он с жадностью вчитывался в удивительно проникновенные слова, и перед ним вставали образы совершенно незнакомые, но настолько осязаемые, что с ними хотелось говорить, советоваться, подражать, а иногда и спорить ради преодоления неясностей и сомнений.

А неясности, конечно, были, и немало. Разрешались они в основном с помощью отца Петра, но иногда Глеб и сам доходил до сути не сразу понятого им утверждения и очень радовался, когда это ему удавалось. Правда, после он всё равно для верности расспрашивал отца Петра или отца Константина, и если их объяснения совпадали с его умозаключениями, то радовался вдвойне.

«Если Бог с любовью относится к каждому человеку, – однажды задумался Глеб, – почему же Он так рано забрал у меня родителей? Чем мы настолько сильно прогневили Его? А может, это пока предупреждение, что так будет, если… – От внезапно пронзившей его мысли, Глеб чуть было не вскрикнул. – Ведь неслучайно отец Константин категорически отказался отпевать родителей, пока не убедится в их смерти! В полиции они считаются пропавшими без вести. И Сергей Михайлович говорил то же самое. А вдруг придёт добрая весть? А вдруг…» И робкая надежда начинала озарять сознание Глеба, как с трудом пробивающий ночную тьму рассвет в хмурое ненастное утро. Но потом почему-то этот плавающий, таинственный свет потухал, оставляя перед глазами только облик самых дорогих, милых, самых близких на земле людей… Глеб не был ещё готов смиренно встать перед иконой, перекреститься и сказать: «Господи, на всё святая воля Твоя!» Парень находился во власти сомнений, которые периодически напрочь сметали всё уже вроде бы твёрдо усвоенное из духовных книг, взятых у отца Петра.

Пользуясь избытком свободного времени, Глеб читал и читал, думал, сравнивал, анализировал, что-то вспоминал из жизни их семьи. Снова читал и снова сомневался в достоверности прочитанного. От постоянных раздумий у него иногда начинала болеть голова. Тогда он уходил к отцу Петру или брал гитару, или включал магнитофон и слушал записи любимых рокеров. Но лучшим лекарством для него в такие минуты стало общение с Венькой.

Несмотря на возраст, Венька был очень внимательным и рассудительным человеком. Из всех книг, полученных Глебом от отца Петра, больше всего Веньке понравился «Закон Божий». Он листал, читал, в нескольких местах даже сделал закладки календарными листками.

– Вень, а почему ты не ходишь в воскресную школу? – как-то спросил Глеб. – Там отец Пётр интересно рассказывает, всё объясняет, фильмы демонстрирует.

– Ну да, блин, с мальками буду я сидеть! Чего надо, я и так спрошу батюшку.

– Напрасно ты так. Там не только мальки. Сашка Мохов, Димон Нестеров, Настёна Пырьева. Потом этот… как его? Ты ему ещё нос расквасил, скандал был на всю Сосновку…

– А, Галяндай! Его типа Витькой звать, фамилию не знаю…

– Они ведь все старше тебя, а в воскресную школу ходят.

– Ну и пусть. Я же с тобой хожу в церковь… Не всегда, конечно… Они тоже не на всех службах бывают. И вообще, Глеб, если быть таким уж верующим, набожным, тогда и гитару надо забросить, и про рок-группу забыть.

– Кстати, на следующей неделе привезут инструменты, которые ты заказывал. Максим Иванович сказал…

– Правда?! Вот, блин, ни фига себе! – Венька подскочил на стуле. – И мы начнём играть?

– Начнём! – Глеб тоже был рад возможности сколотить в приюте хорошую рок-группу. Их группа «Кий» в городе распалась, а играть очень хотелось. – Вот только кого поставим на клавишные?

– Димона попробуем. Он же типа в музыкалке учился. Я с ним уже разговаривал, он не против… Ты сам-то как? Рок-музыка и «Закон Божий» – это нормально, греха большого нет?

– Нет в этом греха, Венька. Ты больше грешишь, когда дерёшься на улице… Я вот недавно прочитал, что у старца Макария Оптинского, например, была скрипка и он иногда на ней играл. А ещё у некоторых монахов в кельях стояли даже клавишные инструменты. Ученик оптинских старцев, многим известный, кроме нас с тобой, подвижник Амвросий Балабановский играл на фисгармонии. Знаешь, что это за штука? Внешне она похожа на пианино, только миниатюрнее, а звук на ней извлекался воздухом, как у баяна или аккордеона. Там педаль была специальная для нагнетания воздуха. Так что музыки бояться не надо. Мне отец говорил, когда был… – Глеб запнулся, но не дал себе расслабиться. – …Что Бог оставил людям один только понятный всем язык – язык музыки. А Бог, похоже, ничего зря не делает…

Венька молчал. Он только снова придвинул к себе «Закон Божий» и, положив на книгу обе руки, долго-долго смотрел в открытое окно, за которым как на ладони раскинулась в летней благодати Сосновка. О чём он думал, что творилось в его душе – знал только он сам.

Глава 18. Удачный день

Поздняя огородная пора стояла в разгаре, а Тимофей Кузьмич Репнин целыми днями не бывал дома. Глафира Трофимовна потихоньку ворчала, но привыкшая за много лет к специфике работы мужа, понимала его и даже старалась, чем могла, помочь.

– Смотрю, Тимоша, ты совсем извёлся с этими антикварами. И Шура дома как млад месяц появляется, и ты пропадаешь где-то. – Глафира Трофимовна поставила перед Репниным тарелку горячих наваристых щей и села напротив, улыбнулась. – Ешь хорошо, а то обессилишь, как бандитов-то ловить будешь?

– Поймаем, мать, никуда они от нас не денутся, понимаешь. Ты себе наливай… Ох, вкуснотища какая. Давай, давай… А то я один есть не буду.

Глафира Трофимовна налила и себе маленькую тарелку щей. Она любила и умела готовить. Ей нравилось, когда люди ели с удовольствием. Не просто чтобы набить желудок, утолив чувство голода, а получить истинное наслаждение от пищи. Особенно её радовал аппетит мужа, всегда восхищавшегося её кулинарными способностями. Вкусно готовить научила она и дочь, тоже теперь балующую капитана Жарова изысками поварского искусства.

– Я ведь что думаю, мать… Тот самый Кнут, понимаешь, о котором я тебе рассказывал, задницей чую, жив.

– Всё может быть, – уклончиво ответила Глафира Трофимовна, убирая тарелки со стола. – Ты, Тимоша, чай с пирогом будешь или с печеньем? У меня сегодня пирог с яблоками…

– Что за вопрос, мать? Конечно, с пирогом… Так ты как думаешь, где он может скрываться?

– Вот чего не знаю, Тимоша, того не знаю. – Глафира Трофимовна на мгновение задумалась. – Но от сгоревшей машины, если он и вправду остался жив, далеко уйти вряд ли бы смог. Вы округу-то хорошо обшарили?

Тимофей Кузьмич громко хлопнул в ладоши.

– Спасибо, мать! – Он торопливо вышел из-за стола. – Сначала – за обед, а потом – за подсказку. – Репнин игриво обнял и поцеловал жену. – Пожалуй, сейчас перекурю, да и… Я быстро, мать, не переживай. А вечером, понимаешь, грядку тебе перекопаю. Перекопаю, перекопаю, не улыбайся.

– Да уж, дождёшься вас с Шуркой… Копальщики! Поезжай по своим делам и не беспокойся. Удачи тебе…

Репнин вышел на улицу. Глубоко вдохнул свежий воздух, застегнул свой старый выцветший плащ. Постоял у подъезда, привычно огляделся по сторонам. Закурил. Погода стояла отличная, благотворно действуя на настроение Тимофея Кузьмича. Только что услышанные слова жены заставили его в который раз мысленно восстановить следственные действия на месте гибели то ли Кнута, то ли лишь его вишнёвого «Форда» – пока непонятно. Подумав, Репнин тщательно затоптал окурок сигареты и решительно направился к своему «Москвичу», стоявшему тут же во дворе.

Остановившись под указателем поворота на Сосновку, Тимофей Кузьмич открыл дверку машины, но выходить не стал. Куда мог подеваться Кнут – вот вопрос, который не давал покоя все эти дни, а сегодня завладел им с новой силой. Если бы сгорел, то был бы обнаружен труп. Кто-то подобрал раненого водителя и отвёз в больницу? Но тогда это давно стало бы известно следователям. Зять говорил, что Кротов в тот же день обзвонил все больницы и морги, однако никаких обнадёживающих сведений не получил. Полковник Игнатов не исключает, что к случившемуся дорожно-транспортному происшествию имел отношение ещё один автомобиль, возможно, транзитный большегруз. Испугавшись ответственности, его водитель мог забрать труп Кнута. А что? Сразу за городом начинается тайга, обочины дороги обрывистые, заросшие кустарниками… Бросил труп – и нет забот. Конечно, наткнётся кто-нибудь, но когда ещё это случится. Но опять же, если хорошо подумать, нужна ли была эта лишняя обуза транзитному водиле? Ему бы после столкновения только жать на газ, чтобы как можно скорее и дальше уехать от злополучного места, а не с трупом возиться…

От долгих безрезультатных размышлений Тимофей Кузьмич почувствовал усталость. Раздражённый, он вышел из машины и побрёл вдоль дороги. Обочина и здесь крутым, глубоким, поросшим кустами и редкими деревьями обрывом упиралась в наезженный просёлок, ведущий к раскинувшемуся на берегу реки башкирскому аулу. Увидев селение, Репнин остановился. «А не скатился ли Кнут с этого обрыва в руки кому-нибудь из проезжавших в то время башкир?» Это предположение показалось настолько близким к истине, что он чуть ли не бегом вернулся в свой «Москвич».

Спуск с трассы на просёлок оказался в трёх километрах от поворота на Сосновку. Увлечённый своей догадкой, Тимофей Кузьмич гнал машину, не замечая ухабов, не обращая внимания на грязь, разлетавшуюся во все стороны и крупными шлепками падавшую даже на лобовое стекло. Добравшись до первых домов, он сбавил скорость и стал присматриваться, не появится ли на улице кто-нибудь из жителей аула. Неожиданно прямо перед «Москвичом» вырос мальчик лет десяти-двенадцати. Откуда он взялся – Репнин не понял, да и не до того ему сейчас было. Главное, он увидел человека, с которым можно поговорить: мальчишки – народ всезнающий. Тимофей Кузьмич остановил машину и вышел.

– Иди-ка сюда, мальчик. Разговор есть серьёзный.

Мальчуган смело подошёл к Репнину и протянул руку:

– Здравствуйте. Я Айрат… А вас как зовут? – чистый русский язык обрадовал Тимофея Кузьмича.

– Здравствуй, Айрат. Рад с тобой познакомиться, – улыбнулся Репнин, пожимая узкую холодную ладонь нового знакомого. – Меня зовут Тимофеем Кузьмичом. Я очень спешу, Айрат, и у меня к тебе один только вопрос: в вашем селе нет случайно русского мужчины, которого недавно сбила во-он на той большой дороге машина?

Мальчик посмотрел сначала в сторону, куда показывал Репнин, потом перевёл взгляд на него самого и, немного помолчав, важно ответил:

– У бабушки Фатиньи вроде бы жил такой человек, но где он сейчас, я не знаю. Айда, я вас провожу к ней, сами и спросите. Легковушку свою здесь оставьте, а то застрянет – намучаетесь.

Репнин едва поспевал за мальчишкой, ловко прыгающим через лужи, не успевшие высохнуть после дождя. Айрат всё время о чём-то говорил, то и дело останавливался, поджидая Тимофея Кузьмича, вынужденного обходить каждую лужу, чтобы не промочить ноги в лёгких ботинках, подсмеивался над ним, потом снова быстро шёл вперёд. Остановились перед большим домом, обшитым в «ёлочку» аккуратными, выкрашенными тёмно-зелёной краской дощечками. Окна обрамляли резные наличники, а на массивных двустворчатых воротах красовались деревянные накладки в виде ромашек.

– Я сейчас, Тимофей Кузьмич! – Айрат юркнул в малые, предназначенные для пеших людей ворота.

Через несколько минут к Репнину вышла пожилая башкирка. Её смуглое, морщинистое лицо было приветливым, но узкие тёмные глаза смотрели на незнакомца настороженно. Не отводя пристального взгляда, она тихо спросила:

– Зачем тебе тот человек искать? Она сильно убился, ему злые люди сделали плохо. Айратка глупый, привёл тебя напрасно. Тот человек нету больше…

– Как нет? – сорвалось у Репнина. – Он умер? Расскажите всё, что знаете о нём. Я не злой человек, я его товарищ… епташ. – Тимофей Кузьмич вспомнил подходящее башкирское слово. – Он пропал, а я ищу. Мне надо его найти. Он мой друг! Понимаете, бабушка?

– Фатинья всё понимает, – не сводя умных глаз с Репнина, ответила женщина. – Я понимает теперь, что ты не злой человек. Теперь скажу тебе, что епташ твоя не умирал. Мы его с кызы[66] Аклимка лечил, потом Сабир в своя дом забрал. Иди туда. Айратка уведёт, она знай где…

– Спасибо вам, бабушка Фатинья, – поблагодарил женщину Репнин. – Спасибо, храни вас Бог!

Сын Фатиньи Сабир жил рядом, через два дома. Не прошло и пятнадцати минут, как Репнин изумлённо рассматривал Кнута, которого башкир назвал новым именем – Евгик Шкура. Перед следователем на кровати лежал старый знакомый, вор-рецидивист, оба дела которого Тимофей Кузьмич вёл когда-то. «Кто это дал ему новое погоняло? Евгик Шкура, надо же! Не какой-то там Кнут», – усмехнулся про себя Репнин.

– Вот так встреча! – по-стариковски всплеснул он руками. – Привет, Евгик Шкура! Правду, видимо говорят, что Бог любит троицу. Третий раз мы с тобой лоб в лоб. Не ожидал, честное слово, не ожидал…

Кнут съёжился, напрягся. Внутренне он давно был готов к встрече со следователем, но чтобы им снова оказался Репей – такого Кнут предположить не мог. Был же слух, будто он ушёл на пенсию… Выходит, фуфло толкали[67]? Или…

– Здоро́во, Тимофей Кузьмич. – У Кнута не повернулся язык в глаза назвать бывшего следователя Репьём. – Встреча нежданная, факт. Сейчас соберусь, посиди малость.

– Да ты не торопись, Евгик, – дружеским тоном остановил Тимофей Кузьмич засуетившегося Кнута. – Не затем я тебя искал, о чём ты подумал. Всему своё время. Так что не торопись. Давай-ка мы с тобой перво-наперво побалясничаем по душам, а там видно будет, как дальше нам действовать.

Кнут оторопел. «Темнит чего-то Репей… А куда денешься? Никуда! Ну, как будет, так и будет…»

– Ты ходить-то можешь? – спросил Репнин.

– Всё пучком, могу! Я и бегать могу. – Кнут встал с кровати, подтянув старые, явно не по росту штаны и первый раз улыбнулся. – Не успеешь глазом моргнуть – подорвусь[68] сейчас, Кузьмич, и уж больше мы с тобой никогда не словимся.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – в тон ему ответил Репнин. – А пока давай выйдем во двор, там хоть покурить можно. Спокойно и поговорим.

Вышли. От ядрёной летней свежести у Кнута закружилась голова. Он покачнулся на ослабевших от длительного лежания ногах. Репнин поддержал его, и они поспешно опустились на край лежащей рядом с крыльцом большой водопойной колоды для скотины.

– Ну давай, Евгик, рассказывай всё по порядку и без утайки. – Репнин достал сигарету и с видимым удовольствием закурил. – Курить будешь?

– Буду… О чём тебе рассказать-то, Кузьмич? Фаршманулся я по полной, сам видишь. Теперь третьей ходки[69] не миновать. – Кнут с досадой бросил начатую сигарету и затоптал. – Не могу въехать, как ты выластил[70] меня? Я ведь сразу понял, что к матушке моей мусор[71] привалил. А-а, может, это и к лучшему… Надоело всё! Не поверишь, Репей, надоело! – машинально слетело у него с языка прозвище Репнина. – Последний раз забашлять хотел и на этом завязать, а видишь, как оно вышло…

– Что и говорить, Евгик, вышло погано. Пальчики свои, понимаешь, ты оставил на иконах староверческих.

– Во-он оно что… – Кнут горько улыбнулся. – Тогда ясно… Дай-ка, Кузьмич, ещё цигарку… Так ты всё ещё в следаках ходишь? Был слух, будто тебя на заслуженный проводили… Братва вздохнула маленько. Ты хоть и в уважении, да больно цепкий, как…

– Как репей, чего уж там, – рассмеялся Тимофей Кузьмич. – Знаю я вашего брата. А слух верный: пенсионер я, понимаешь, на заслуженном отдыхе. Правда, на досуге помогаю друзьям, а так на рыбалке да в огороде в основном. Ну, это ладно. Ты ведь хотел рассказать чего-то.

– Расскажу, Кузьмич, расскажу. Мне терять теперь нечего… Только и ты обещай, что твои кореша оформят явку с повинной. Пацана жалко, опять без отца… Я ведь планировал получить свой куш за стариковские иконы да свалить с семьёй куда подальше, где никто меня не знал бы. Никто! Шоферить могу, плотничать на зоне научился… Без куска хлеба не остался бы. Так ведь кинули сучары! Эти, Валет с Катькой… Больше-то Катька виновата, конечно. Лапушка, распротуды её в качель! Первое время нормально платила, а в этот раз и половины обещанного не дала. – Кнут глубоко затянулся сигаретой. – В то воскресенье я их случайно встретил в Сосновке, пассажир из города был дотуда. Ну и высказал, конечно, всё, что думал… Вот и получил! Они, похоже, испугались, что я их заложу мусорам. Но я-то ведь не падла, Кузьмич, ты меня знаешь. Отдай моё – и никакой предъявы[72] я бы не толкал. А уж если они со мной так… Тогда скажу тебе, Кузьмич, что тех стариков Катька завалила. Крестом она их… И на Уфимском тракте двоих… она же.

Репнин чувствовал, что Кнуту нелегко даётся его откровение. И он решил сменить тему разговора, чтобы от нервного перенапряжения вор не замкнулся, такое часто случается на допросах. Как можно непринуждённее Тимофей Кузьмич спросил:

– Плевать на неё, Евгик, разберёмся… А явку с повинной я тебе гарантирую. Ты лучше расскажи, как оказался у башкир? Где они тебя подобрали?

– Так ведь плюй не плюй, Кузьмич, а всё через эту тварь и вышло…

Кнут сосредоточенно задумался, поглаживая больную руку. Репнин не торопил. Он превосходно знал психологию преступников и лишним словом боялся испортить так удачно складывающуюся ситуацию. Да что там слово, в таких случаях даже взгляд надо уметь контролировать. И Кнут заговорил, взахлёб, не отводя глаз. Человека прорвало. Это как созревший нарыв, которому скорее бы освободиться от накопившейся гадости, очиститься и начать постепенно заживать, затягиваться свежей, тонкой, легко травмируемой кожицей… Кнут во всех подробностях рассказал Репнину о своей нескладной жизни. Он не жаловался, нет! Он осуждал себя, искренне сожалея о напрасно прожитых годах.

– Если бы ты сегодня не появился, через пару-тройку дней я бы сам к вам в гадиловку пришёл. Честно сказать, Кузьмич, нутром я давно уже решился на явку с повинной. Непросто на это решиться, сам понимаешь. Но я хочу определённости. Посадите – сажайте быстрей. Раньше сядешь – раньше выйдешь. – Кнут надрывно рассмеялся. – Раз уж свалить не подфартило[73]… Только перед тем, как вы меня закроете, я хочу исповедаться в церкви, – неожиданно признался Кнут. – Ты ведь не будешь против, Кузьмич? Я не могу больше так жить! Понимаешь, не могу! На моих руках нет крови, я никого не убивал! Пусть меня ждёт ещё одна ходка, но она будет последней. Перед Богом клянусь! Мне сынишку надо на ноги ставить, за матушкой присмотреть… Жалко вот, крест нательный потерял где-то. – Кнут безнадёжно пошарил здоровой рукой по груди, а в его широко раскрытых глазах всплыло столько мольбы, отчаяния и надежды, что Репнин едва выдержал этот взгляд, с трудом скрыв чувство искреннего сочувствия этому заблудшему, но не пропащему человеку.

– Я понял тебя, Ев… тьфу, зараза, прилипла к языку твоя кликуха, Женя. Не обижайся на старика. Просьбы твои выполнимы, это я тебе обещаю твёрдо. Да и вообще, я думаю, всё будет хорошо. Только теперь постарайся вспомнить во всех подробностях, что же всё-таки произошло в тот злополучный день после твоей встречи с подельниками, вернее, после выезда с ними из Сосновки.

– Да что там вспоминать? Катька с Валетом не спрашиваясь загрузились ко мне в машину и сказали, чтобы я их подбросил до города. Ну, до города, так до города, и мне туда же. Время уж было за полдень. На выезде из Сосновки смотрю – голосуют двое чудаков каких-то: то ли любовники, то ли муж с женой. Я назло своим упырям и подобрал их… Дай-ка, Кузьмич, ещё цигарку. – Кнут жадно затянулся. – Только зло-то, получилось, на себя накликал да на этих дуриков. Знакомыми они оказались с Валетом, но не добрыми. Когда эти чудаки на Уфимском тракте вышли из машины, я сразу понял, что здесь что-то неладно. – Кнут сильно волновался, забывшись, обжёг пальцы об окурок и раздражённо швырнул его в сторону. – Валет с Катькой молчали. Я тоже молча развернулся и поехал обратно. Тут Катька и говорит, масляно так: «Женечка, дай мне порулить, пожалуйста. Давно сама не каталась». А мне-то что – рули, раз уж невтерпёж. Остановил машину. Она села на моё место, я – рядом. Метров сто проехали спокойно, а потом Катька ни с того ни с сего заложила такой поворот, что я аж головой об стойку ударился. «Ты чего творишь?! – кричу. – Перевернуться, су… хочешь?» А она мне так сквозь зубы: «Сиди, Кнут, и помалкивай…» Тут я и сообразил, что она, стерва, надумала. Только хотел схватиться за руль, а она тех двоих в этот момент правым углом капота как ножом и срезала на обочине. Валет сразу чем-то оглоушил меня сзади, ничего больше не помню. Очухался в кювете. Голова как свинцом налитая, один глаз затёк и не открывается, рукой пошевелить не могу, в боках боль, аж сил никаких нет. На ногу сгоряча внимания не обратил, а в ней вывих потом оказался… Беда, Кузьмич, страшно вспомнить. Машины мимо пролетают – ни одна не остановилась…

– Место, где они тебя вытолкнули из машины, показать сможешь?

– Уфимский тракт, Кузьмич, я знаю как свои пять пальцев. Конечно, покажу. И где чудаков тех сбили, найду. А толку-то что? Катька с Валетом, поди, давно свалили из города, пока твои мусора хлебалом щёлкали…

– Ладно, Женя, не переживай. Никуда они от нас не денутся. Расскажи лучше, что дальше-то было.

– Дальше… А что дальше? Выбрался я на дорогу и пошёл искать пассажиров. Думаю, если живы, помогу чем-нибудь. Ну а если что… Я бы, наверное, руки на себя наложил, хоть и грех это большой. Так ведь вы на меня бы навесили эти загубленные души. – Тяжело переведя дыхание, Кнут помолчал несколько минут. – Слава Богу, оказались живы. Катька как их ударила машиной, так они сразу в овраг и улетели. Он глубокий, конечно, но скат зарос кустами. Вот кусты-то их и спасли. А так об деревья, что ниже стоят, поразбивались бы напрочь, даже и говорить нечего… Вытащил я из кустов мужика, он весь в крови, но глаза открытые, моргают. Ему сильно левый бок повредило и внутри всё отбило. Шевелиться не может, стонать начал. Оставил его на траве, пассию его стал искать. Она невдалеке лежала, никаких признаков жизни. В голове пробоина, лицо кровью залито. Я перепугался, стал её тормошить. Потом вспомнил, что на шее есть какая-то пульсирующая жила, если человек жив. Нащупал её – бьётся… Всё, что было на мне, изорвал на лоскуты, перевязал, как смог, потому что у самого и рука, и рёбра переломаны оказались. – Кнут погладил забинтованную руку. – Про боль я и забыл. Полез из оврага на дорогу. Присел отдохнуть на подъёме и вижу – совсем рядом деревня. А внизу по просёлку лошадёнка бежит. В телеге сидят двое. Ну, была не была, закричал, сколько сил хватило. Услыхали, а понять не могут, кто кричит. Я снова в крик, встал на ноги, здоровой рукой машу им и побежал вниз. Остановиться-то они остановились, да видок мой, похоже, им не приглянулся. Первый хотел уж вдарить лошадёнку вожжой, но я ухватился за телегу, объясняю им, что помощь нужна. Вижу – башкиры. Смотрят и молчат, паразиты, не понимают, что ли. Потом один заговорил, плохо, но по-русски. Я ему кое-как растолковал, что к чему. Хорошие люди оказались, не смотри, что басурманы. Притащили они моих пассажиров, аккуратно уложили в телегу, меня рядом посадили. Между собой о чём-то пошушукались, один вперёд убежал, а другой взял лошадь под уздцы и потихоньку, чтоб не шибко трясло, повёз в деревню. Тут нас уже ждали. Оставили у старой бабки, Фатиньей её звать. Сказали, мол, она знает, что надо делать, как нам помочь. Старуха по-русски плохо говорила, но понятно. Потом пришли две молодухи. Раздели нас, обмыли. Руку мою заложили в лубок и забинтовали, рёбра натуго обвязали. Ногу разнесло, посинела, зараза… Фатинья долго маракала над ней, боль согнала маленько. Потом дали чистое тряпьё и отвели в соседний дом. А чудики, которых я подобрал, у старухи остались. Ну, мне-то что – лишь бы поправиться скорей, какая разница где. Сказали, что здесь я могу жить, пока на ноги не встану. Притащили всякой еды. Всё по уму, спасибо им. Башкиры вообще народ правильный. Если ты с ними по-хорошему, то и они к тебе всей душой. Короче, я им по гроб обязан… Тех двоих, видать, тоже обихаживали как надо. Правда, я их больше не видел, не выходил из дому – вывихнутая нога сильно болела. Но сын Фатиньи говорил, что через пару недель на поправку они пошли. И то слава Богу! Теперь, может, и дома уже. Чего не знаю, того не знаю. Вот такой мой расклад, Кузьмич…

В душе Репнин ликовал, хотя и не мог определиться, что же ему делать дальше, как поступить с Кнутом. Вызвать оперативников к доверившемуся ему человеку? Нет, на такое Тимофей Кузьмич не был способен. Недаром именно за честную игру во время следствия он и пользовался уважением у преступников всех мастей. Забрать с собой и закрыть в изоляторе? Ещё омерзительнее! И Репнин решил рискнуть, как делал это в былые годы, за что не раз получал от начальства выговоры, но никогда не оставался в дураках.

– Знаешь, Женя, что я тебе предложу?

Кнут неморгающими глазами уставился на Тимофея Кузьмича. И снова столько в этом взгляде было надежды и отчаяния, что Репнин не выдержал. Отвернувшись вроде бы за очередной сигаретой, он через силу выдавил:

– Как почувствуешь в себе силы, понимаешь, сразу возвращайся домой. Квартиранта вашего мы снимать не будем, но ты его не опасайся. Потом посмотрим. – Тимофей Кузьмич закурил и поднялся на ноги. – Пойду, проведаю твоих пассажиров… Тебя проводить?

– Не беспокойся, сам дойду. – Кнут снова пристально посмотрел на Репнина. – Я тебе верю, Кузьмич…

Глава 19. Главное – живы!

Кузнецовых, вполне оправившихся от полученных травм заботами старой Фатиньи и её родни, вечером того же дня перевезли в реабилитационный центр областной больницы. Сергей Михайлович Шведов раньше всех навестил друзей и уже побывал в башкирском ауле. Старого журналиста не подвело чутьё на сенсацию. Каким образом пронюхал он об открытии Репнина – тайна за семью печатями, но успокоить его теперь могло только написание очерка о спасителях Павла и Веры.

Примчавшись на редакционной «Ниве» в аул, он сделал целую серию фотографий: люди – взрослые и дети, деревня и её окрестности, куры и гуси, телята и собаки… Особенно ему удался портрет Фатиньи. Старая, с добродушным морщинистым лицом башкирка сидела вполоборота у окна. На голове – цветастый платок, прямоугольно распущенный по плечам. Сосредоточенно сжатые губы и щёлки – удивительно, но это так – смеющихся глаз. Самое же интересное – наглухо застёгнутую, василькового цвета атласную кофту украшала нарочито выставленная напоказ изящная фенечка, явно не из этнической бижутерии, а подаренная, видимо, на память и в знак благодарности Верой Кузнецовой. Теперь эта фенечка старушке очень дорога́. «Вот и возьми – русские и башкиры, православные и мусульмане, – размышлял Шведов по пути домой, – а в час испытаний – просто люди, сердечные и отзывчивые, понимающие, что на месте попавшего в беду инородца может в любой момент оказаться любой. Понимающие? Но когда приходит к человеку такое понимание? И всех ли оно уже посетило – это понимание? Вот ведь в чём вопрос…»

Возвращаясь домой, Сергей Михайлович не раздумывая заехал в Сосновку. Первым делом он направил «Ниву» к дому Пургиных, с которыми он и Лора сдружились на рождественских праздниках. Ликованию не было границ! Даже маленький Кирюшка, увидев, как его мама вдруг радостно засмеялась и захлопала в ладоши, тоже залился смехом, завертелся волчком и упал, шаловливо задрав ножки. Максим не мешкая позвонил отцу Константину, а Анюта тем временем сбегала к брату. Тут же вернувшись вместе с отцом Петром и Мариной, она упросила Шведова рассказать им всё в мельчайших подробностях.

Сам собой встал вопрос: надо ли прямо сейчас сообщить Глебу о родителях? Не повредит ли его здоровью эта внезапность?

– Я думаю, надо, – твёрдо заявил отец Петр. – Он парень крепкий, устоял даже перед «дурью»…

– А что, было и такое? – встревожился Сергей Михайлович.

– Было, было… Спасибо Веньке да вашей Татьяне. Они в такой оборот взяли Глеба, что мало никому не показалось бы. Главное – вовремя спохватились, не успел он чересчур пристраститься к этой гадости.

– Ну, Танька! Ведь ни полслова нам с Лорой…

– Так-то оно и лучше получилось, Сергей Михайлович. Мы с Маришей тоже не вмешивались в их дела. И Максиму с Анютой ничего не говорили. – Отец Пётр показал рукой на сестру с зятем. – Нравоучения, убеждения здесь могли иметь обратный эффект. В чём убеждать? Во вреде наркотиков? Так Глеб и без нас об этом знает. Просто был у него, видимо, переломный момент – от острого ощущения безысходности к постепенному смирению. Горячая, искренняя поддержка друзей-ровесников оказалась самым надёжным лекарством.

– Да и Дарье Васильевне надо сказать спасибо, – вмешалась в разговор Марина. – Она будто знала, что к нам закрадывается ещё одна большая беда.

– Точно, Мариша! Подрядова как нельзя кстати прислала обещанный комплект музыкальных инструментов. Венька был без ума от радости. Он со своими планами создания приютской рок-группы и от Глеба, по-моему, намеренно не отходил ни днём, ни ночью. И ведь увлёк парня, не до наркоты ему сейчас, слава Богу. Репетируют вовсю… Любо-дорого смотреть! Так что, Сергей Михайлович, на правах друга семьи Кузнецовых сейчас же поезжайте в приют, и нечего здесь раздумывать. И-эх, я уже представляю моего Глебку! – Поддавшись эмоциям, отец Пётр вскочил со стула и в обе щёки расцеловал засмущавшуюся Марину.

…Глеб как всегда в последнее время занимался с приютскими рокерами в зале торжеств – единственном месте, где можно было установить весь комплект полученной аппаратуры и настроить звуковые и световые эффекты. Мальчишки подобрались музыкальные, творческие. Придумали название группы – «Альт». Глебу понравилось. Можно ассоциировать с тембром голоса, тем более у Веньки он ещё детский, неокрепший. А можно предположить, что «альт» – начальные буквы слова «альтернатива». Кому как хочется! Уже сами пытаются сочинять тексты и подбирать к ним музыку. Верховодит Венька. Он прирождённый лидер – но не диктатор, и за это его все любят. Группа ежедневно, без устали готовилась к рок-фестивалю, который должен состояться в городе осенью. Глеб был доволен мальчишками и работал с ними самозабвенно, уходя в музыку от своего горя…

Шведов приоткрыл дверь в зал, где репетировали будущие рокеры, но входить не стал, чтобы не отвлекать юных музыкантов от работы. Издалека он невольно залюбовался Глебом, которого привык видеть только в домашней обстановке.

– Давай, Веня, ещё раз пройдём вторую часть, – крикнул Глеб в глубину сцены и взял гитару.

Музыканты заняли свои места. Венька тоже с гитарой подошёл к микрофону.

…Глянцевые души

Не читают Гессе,

Их кумиры лучше,

Из другого теста.

– Жёстче, Веня, жёстче! Мимика, корпус… – подсказывал Глеб.

Вдохновлённый вниманием и доброжелательностью друга, Венька старался изо всех сил.

Киборги из фабрик –

Звёзды на минуту,

Толпы будут рады

Глянцевому чуду.

Мысли из пластмассы,

«Бумер» у подъезда,

Из дешёвой массы

Сделано их тесто.

Глянцевые люди,

Души на обложках…

– Молодец! Все молодцы! На сегодня хватит. Отдыхайте. Завтра с утра – сбор!

На выходе из зала Глеб столкнулся со Шведовым.

– Сергей Михайлович? – Глеб удивлённо вскинул брови. – Здравствуйте. А какой сегодня день? Разве уже воскресенье?

Глеб привык, что Шведовы обычно навещали его в субботу или воскресенье. Только Татьяна могла приехать в любой день недели, убедиться – всё ли у него в порядке, угостить чем-нибудь вкусненьким из приготовленного её хлопотливыми и умелыми руками. Напившись чаю, они подолгу бродили по Сосновке или уходили к Синему камню любоваться великолепием окружающей природы… За нескончаемыми разговорами время пролетало быстро, но к последнему автобусу в город опозданий не было ни разу.

– Привет, старик. – Шведов крепко пожал руку Глеба. – Сегодня четверг, но особенный… Родители твои, старик, воскресли!

Глеб замер с широко раскрывшимися глазами. Он что-то хотел сказать, но не смог. Услышанное известие постепенно овладевало его сознанием, одновременно лишая возможности двигаться и говорить. На парня нашёл столбняк, не на шутку испугавший Шведова. Оглянувшись кругом, Сергей Михайлович увидел невдалеке стул, быстро принёс его и осторожно усадил Глеба. Сам опустился перед ним на корточки и тихо заговорил:

– Всё хорошо, старик. Ты меня слышишь? Твои родители живы. Живы они! И даже уже почти здоровы. Ты слышишь меня?

Шведов слегка ударил Глеба по щеке, потом по другой. Подействовало. С лица быстро стала сходить мертвенная бледность, синюшный цвет губ заменила обычная розовость… И вдруг из глаз далеко не сентиментального, крепкого парня одна за другой покатились крупные слёзы. Через мгновение Глеб, как маленький ребёнок, навзрыд плакал, уткнувшись в плечо Сергея Михайловича.

Прошло не меньше часа, пока Глеб окончательно успокоился и поддался неописуемой радости. Он как мальчишку трепал Шведова за плечи, обнимал, ходил кругами вокруг него, сунув руки в карманы и пританцовывая… Спохватившись, собрался мчаться в больницу, чтобы своими глазами увидеть дорогих ему людей. Только резонное убеждение оставить свидание с родителями на завтра – Сергей Михайлович выразительно постучал ногтем по часам на руке – немного охладило пыл Глеба, но внутреннего возбуждения, конечно, не сняло.

Шведов засобирался уезжать, сославшись на необходимость подготовить к утру запланированный материал. К машине вышли вместе. Вечерняя свежесть приятно коснулась разгорячённого лица Глеба. Он в блаженстве закрыл глаза и задрал голову, привычно держа руки в карманах джинсовых брюк. Сергей Михайлович уже открыл дверцу «Нивы», как вдруг зазвонил мобильник Глеба. Взглянув на имя абонента, Глеб нахмурился, но ответил спокойно:

– Да, я… Вечер добрый… Куда? Хорошо, минут через десять буду.

Глеб подошёл к машине попрощаться со Шведовым и договориться на завтра о времени посещения родителей. Сергей Михайлович заметил на его лице тень тревоги.

– Что-то случилось, старик? – насторожился Шведов.

– Так, ничего особенного, – бодро ответил Глеб, стараясь вернуть себе приподнятое настроение. – Прыщ это… Только что приехал… Просит срочно подойти к автобусной остановке. Сейчас провожу вас да схожу. Узнаю, зачем я ему вдруг понадобился. Мне-то он сто лет не нужен…

Сергей Михайлович вылез из машины, нервно закурил. Ему сразу вспомнился рассказ отца Петра о том, что кто-то пытался пристрастить Глеба к наркоте. Уж не Прыщ ли?

– Старик, а ты ему ничего не должен?

– Не-ет… Разве что за гитару. Но он же сказал, что это подарок. А больше я у него ничего не брал. Да я уж и забыл о нём, с весны не встречались.

– И всё-таки пошли к остановке вместе. Неспроста эта встреча. Ты иди впереди, а я следом подойду, как пассажир. Имею право? – Шведов рассмеялся, похлопав Глеба по спине. – Прыщ меня не знает, а в случае чего я рядом.

На автобусной остановке оказалось людно – приезжие ждали последний автобус до города. Сергею Михайловичу это было только на руку. Ничем себя не выдавая, он всё внимание сосредоточил на Глебе, который с недовольной миной выслушивал Прыща. Вдруг Глеб резко повернулся и быстро зашагал в сторону приюта. Прыщ тут же догнал его и схватил за рукав. Шведов насторожился. Выйдя из-под крыши остановочного павильона, он приготовился в любую минуту броситься на выручку парню. Но этого, к счастью, не понадобилось: показался автобус, и Прыщ, раздосадованно махнув на Глеба рукой, поспешил к остановке.

– И что это было за явление, старик? – перевёл дыхание от быстрой ходьбы Шведов. – Зачем он к тебе приезжал?

Глеб остановился. Его всё ещё красные от недавних слёз глаза горели крайним возмущением.

– Зачем приезжал? – осипшим голосом переспросил Глеб. – Икона им нужна из нашей церкви… Казанская Богородица. Вот зачем! И я её должен выкрасть… за полторы тыщи баксов. Вот зачем!

– Подожди, старик, подожди… Я ничего не понял. Давай всё по порядку. А главное – успокойся. Тебе везёт сегодня на сюрпризы, – попытался взбодрить его Сергей Михайлович, – но ты держись, старик! Кузнецовы – порода крепкая, от кузнецов начало берёте… Так что требовал господин Прыщ?

Шутливый тон Сергея Михайловича вернул Глебу уверенность в себе. Они сели на скамейку, стоявшую под акациями метрах в тридцати от приюта. Говорили недолго и конкретно.

– Выходит, Глорин заставляет Прыща через тебя добыть ему чудотворную икону Богородицы, которую они второпях обронили в скиту. Так я понял?

– Так!

– Но почему им понадобился именно ты?

– Они, наверное, узнали, что наша церковь на ночь сдаётся под охрану. Так просто в неё не попасть, это тебе не Святое Поле. Знают они и то, что я хорошо знаком с отцом Константином и отцом Петром, даже пристроился к ним звонарём. Могу свободно зайти в церковь в любое время, даже когда нет службы, или когда вообще никого нет внутри. Кто заподозрит меня в воровстве? Никто! А деньги… Ну, разве безработный парень устоит перед ними? Вот на это и расчёт…

– Логика железная, старик! Но мы давай с тобой так условимся. Ты никому о встрече с Прыщом не говоришь и ничего без меня не предпринимаешь. Он, кстати, срок тебе назначил?

– Сказал, дня через два позвонит.

– Вот и пусть позвонит, а там видно будет. Всё, старик, будь здоров! Я погнал, а то уже время позднее.

Глеб постоял на улице, пока красные огни «Нивы» не скрылись за поворотом, и, хлопнув в ладоши, потом по груди, потом по коленкам, будто начиная «Цыганочку» с выходом, едва не вприпрыжку вернулся к себе, забыв о Прыще, о Глорине, обо всём на свете… Завтра он увидит родителей – живых и здоровых!

Завтра, завтра! Скорее бы оно наступило, это завтра!

Глава 20. Конец Глорина

Всплеск обоюдной радости от встречи Глеба с самыми дорогими и близкими ему людьми передать словами невозможно. Это надо было видеть собственными глазами. И не только видеть, но суметь пережить, пропустить через сердце те чувства, которые надолго охватили семью Кузнецовых.

Сторонними свидетелями этого незабываемого момента оказались двое – Шведов и Репнин. Они уже были знакомы. Их свёл полковник Игнатов, которому Сергей Михайлович рассказал о визите Прыща в Сосновку. Не желая мешать семейной идиллии Кузнецовых, журналист и сыщик вышли в прилегавший к больничному комплексу сквер и, выбрав место поукромнее, удобно расположились в ожидании Глеба на широкой низкой скамейке.

– Мой очерк читали? – как бы между прочим спросил Шведов о чём-то задумавшегося Тимофея Кузьмича.

– Что? Ах да… Конечно, читал. Сегодня на оперативке в отделе, понимаешь, все его прочитали, – полушутя, полусерьёзно ответил Репнин. – Потому-то я и здесь. Задницей чую, Михалыч, на твою приманку кто-то из нашей дичи обязательно выйдет. Не сегодня, так завтра… но выйдет!

– Вы о чём, Тимофей Кузьмич?

– Кузнецовы у них костью в горле торчат, понимаешь. Добить попытаются свидетелей, задницей чую. За Кнута они вроде спокойны: нет человека – нет проблем. Ладно, хоть ты его не прописал в газете… Да не расстраивайся, Михалыч, – заметив разочарование на лице Шведова, успокоил его Тимофей Кузьмич. – Если твоя приманка сработает, тебе, понимаешь, орден надо будет выдать за содействие органам следствия при обезвреживании банды особо опасных преступников.

Шёл уже четвёртый час пополудни, когда в дверях реабилитационного центра появился наконец Глеб Кузнецов. Растерянно улыбающийся от пережитого радостного волнения, переполненный счастьем, он сделал несколько нерешительных шагов и остановился. Шведова с Репниным, направлявшихся к нему из глубины сквера, Глеб не видел, зато обратил внимание на человека, в профиль стоявшего по ту сторону больничной ограды и похлопывавшего по ладони свёрнутой в трубочку газетой. Зрительная память, которой Глеб втайне гордился, не могла подвести его. Без сомнения, это был тот самый подозрительный клиент отца, которого полиция подозревает в грабежах и убийствах. Да-да, за оградой стоял Глорин.

– Привет, старик! – Оклик Шведова отвлёк внимание Глеба, а в следующее мгновение Глорина на прежнем месте уже не было.

– Сергей Михайлович, это он. – Глеб испуганно показал глазами в сторону ограды. – Я не мог ошибиться. Это был он, Глорин. – Не зная Репнина, Глеб обращался к Шведову. – Вот только что стоял с газетой в руках. Как вас услышал или увидел, сразу исчез. Что ему здесь нужно? Может, и Прыщ где-то здесь… Меня пасут?

– Не бери в голову. У тебя, старик, как в песне нашей молодости: после радости – неприятности… И уже второй раз. Поехали лучше домой. Кстати, сегодня Татьяна собиралась к тебе в гости. Наверное, заждалась… Поехали!

– И то верно, Михалыч, – поддержал Шведова Тимофей Кузьмич, протягивая руку на прощание. – Забирай парня и – до завтра. А я ещё поброжу здесь немножко, мне спешить некуда.

Проводив Шведова с Глебом, Репнин заложил руки за спину и с беззаботным видом вернулся в сквер. Только на этот раз ему было не до раздумий на уединённой скамейке. Он выбрал аллею, удобную для наблюдения за входом в реабилитационный центр, и стал прогуливаться по ней. Прошло около часа – Глорин не появлялся. Спина Тимофея Кузьмича начала всё ощутимее чувствовать сырую прохладу конца лета, побуждая своего хозяина сменить улицу на помещение. И Репнин сдался. Передёрнув плечами, он твёрдо решил продолжить выполнять задание полковника Игнатова по охране Кузнецовых в больничном вестибюле.

От своих решений Тимофей Кузьмич отступал редко, если вообще отступал. Выйдя из сквера на открытую площадку для парковки автомобилей, он вдруг боковым зрением заметил входящего через калитку ограды Глорина. Прибавив шагу, Репнин намного его опередил и, войдя в здание реабилитационного центра, сразу отправил Жарову эсэмэску с условной фразой. Успокоился, несколько раз глубоко вдохнув и медленно выдохнув, подошёл к столику дежурной медсестры и что-то тихо ей сказал. Та в ответ кивнула, деловито раскрыла перед собой журнал регистрации посетителей. Репнин успел ещё пройтись по вестибюлю, а когда открылась дверь, впуская Глорина, с наивным стариковским интересом уставился на него.

– Добрый день, хозяюшка, – не обращая внимания на Тимофея Кузьмича, поприветствовал дежурную Глорин и картинно выхватил из кармана элегантного коричневого пиджака плитку дорогого шоколада. – Это вам, от чистого сердца.

– Спасибо, – без тени смущения произнесла девушка, приставив шоколад к органайзеру на углу стола. – Слушаю вас.

– Видите ли, проездом остановился в вашем городе, чтобы проведать старых друзей, а они, оказывается, попали в большую беду. Теперь у вас проходят курс реабилитации. Ну разве я могу уехать, не повидавшись с ними? В моём распоряжении всего полтора часа. Будьте любезны устроить наше свидание. Кузнецовы их фамилия. Куз-не-цо-вы!

– Хорошо, – мило улыбнулась дежурная, – подождите меня здесь, я сейчас вернусь, только узнаю, как себя чувствуют ваши друзья.

– Спасибочки, сестричка. Я подожду…

Довольный собой, Глорин слегка поклонился Тимофею Кузьмичу и, ни словом не обмолвившись с ним, подошёл к огромному, почти на всю ширину вестибюля, окну. Репнин начал волноваться. То и дело поглядывая на часы, он с нетерпением ждал своих оперов, которые, по его расчётам, уже должны были появиться в больнице. Чрезмерная задержка могла непредсказуемо изменить, а то и вовсе сорвать продуманный им план операции по задержанию преступника. Подождав ещё несколько минут, Тимофей Кузьмич быстро приблизился к Глорину и тихо, но внятно произнёс:

– Без глупостей, Глорин, ты арестован…

Почувствовав холодящую жёсткость приставленного к спине ствола, Глорин не решился на сопротивление. Тимофей Кузьмич, не отводя от спины бандита пластмассовый корпус одноразовой зажигалки, – поскольку огнестрельного оружия у него, конечно же, не было, – уверенно сунул руку под пиджак Глорина и выхватил у него из-за пояса уже настоящий пистолет.

– Руки на затылок… Медленно… Не оборачиваясь… Во-он в то кресло… Так… Садись… Руки не опускай… Так…

Дверь с шумом открылась, и в вестибюль вбежали Жаров, Кротов и Дроздов.

– Принимайте товар, – улыбнулся Репнин, отдавая Дроздову изъятый у Глорина пистолет. – У него, задницей чую, ещё глушитель должен остаться. Проверьте на всякий случай.

Обыскав арестованного, Кротов вынул из внутренних карманов его пиджака глушитель к пистолету и финский нож с автоматическим выбросом лезвия.

– Нехило подготовился, бандюга. – Тимофей Кузьмич с презрением посмотрел на раскисшего Глорина и направился к выходу. – Я пешком… А с ним вы сами управляйтесь.

Глава 21. Непростая штука – жизнь

Звонок от Прыща раздался только в начале следующей недели, в понедельник утром. Глеб спокойно выслушал его, ничем не выдав свою осведомлённость об аресте Глорина. Удачно изобразив интонацией искреннее удивление, он поинтересовался, почему за иконой приедет какая-то незнакомая девушка, а не сам Прыщ. Не получив вразумительного ответа, Глеб не стал развивать эту тему, только спросил, когда и где должна состояться встреча.

– Завтра выходи к десятичасовому автобусу. Надень свою синюю бейсболку. Девушка назовётся Машей… Отдашь доску, заберёшь баксы и будь здоров… Ты меня не знаешь, я – тебя. Уловил?..

Не успел Прыщ нажать отбой, как вдруг услышал позади себя:

– Но я-то вас знаю, Анатолий Георгиевич!

Он вздрогнул. Рука с мобильником замерла у кармана куртки. Майор Кротов, неотступно следивший за Паниным-Прыщом с момента задержания Глорина, подошёл сбоку и раскрыл удостоверение.

– Да и начальник следственного отдела полковник Игнатов давно хочет познакомиться с вами, только всё как-то не получалось представить вас ему. Не сочтите за труд удовлетворить желание начальства. Идёмте, я вас провожу…

Не замечая иронии Кротова, не видя ничего вокруг, даже не осознавая происходящее, Прыщ, как выдрессированная собачонка, послушно засеменил рядом с майором. Он без сопротивления отдал ему свой мобильник, на котором всё ещё светился номер телефона Глеба Кузнецова…

Панин, до икоты напуганный своим задержанием, оказался на редкость покладистым и словоохотливым фигурантом дела. Доставленный майором Кротовым в кабинет начальника следственного отдела, он сходу понёс такую околесицу, не имеющую никакого отношения к операции «Антиквар», что полковник Игнатов усомнился в его нормальности.

– Всё, что вы говорите, без сомнения, достойно самого пристального внимания. – Дмитрий Петрович осторожно попытался остановить бессмысленный поток слов задержанного. – Но меня, Анатолий Георгиевич, интересует…

– Расскажу, как на духу всё расскажу, – торопливо перебил полковника Прыщ. – А о чём рассказать? Вы спрашивайте, спрашивайте, господин начальник… Я всё знаю… Я как на духу…

– Прежде всего, скажите, пожалуйста, вы знакомы с Валентином Сергеевичем Глориным?

– Господином Глориным? Валетом? Как же, как же! – обрадовано всплеснул руками Прыщ. – Конечно, знаком. Он наш клиент. Вернее, клиент моего хозяина, господина Кузнецова… покойного.

«О Кузнецовых ничего не знает», – отметил про себя полковник, а вслух сухо произнёс:

– Успокойтесь, Анатолий Георгиевич. Прошу отвечать без эмоций, только по существу. И постарайтесь обходиться без всяких «господ». Я этого не люблю. А ещё не спешите отправлять своего хозяина на тот свет. Вы его, кстати, видели мёртвым?

– Что вы, что вы! Упаси Бог! Но господин Глорин говорил… Говорил, что Павел Николаевич погиб вместе с супругой. И сынок их, Глеб, съехал из городской квартиры в Сосновку. В приюте он там. – Прыщ громко шмыгнул носом и, неуклюже достав из кармана носовой платок, приложил его к глазам.

Полковник Игнатов налил в стакан воды и молча поставил перед Паниным. Тот сделал несколько мелких глотков и продолжал:

– Я его не оставляю… Глеба не оставляю, господин начальник. Большой грех оставить сироту на произвол судьбы. Я ему хорошую гитару подарил. Да! Он роком увлекается, как и его родители увлекались. – Прыщ допил воду. – Вот я ему гитару и подарил. И в Сосновке его навещал… Как же без этого?

– Ну конечно! Но почему же вы не захотели сами забрать у него икону из Троицкой церкви? Толкнули парня на преступление, а сами – в кусты. Какую-то Марию хотите послать в Сосновку. Не по-дружески получается, не по-мужски. – Игнатов достал сигарету и закурил, не спуская пристального взгляда с Панина.

Неожиданная осведомлённость полковника ввергла Прыща в шок. Он был на грани обморока, и Дмитрию Петровичу пришлось чуть ли не насильно заставить его выпить ещё воды. Посидев немного молча и тупо глядя в угол кабинета, Прыщ вдруг резко выкинул руки в сторону полковника, прохрипев:

– Надевайте…

– Что надевать? – удивился Игнатов.

– Наручники надевайте! Я преступник!

Дмитрий Петрович спокойно поднялся из кресла и сел напротив Прыща за приставной столик. Взяв его за вытянутые руки, негромко проговорил:

– Я же вас просил, Анатолий Георгиевич, эмоции держать при себе. Вы сознаётесь в совершённом преступлении, и это похвально. Это называется сотрудничеством со следствием, что, безусловно, будет учтено судом в вашу пользу. А теперь расскажите мне всё по порядку. Только без эмоций, предупреждаю вас ещё раз!

Исповедь Прыща заняла без малого два часа, но Игнатов терпеливо выслушал её, ни разу не прервав. Из всего сказанного задержанным он сделал для себя один-единственный вывод: Панин – пешка в чужих руках. Бандиты воспользовались его нуждой в деньгах на лечение дочери-инвалида. По сути, Прыщ причастен лишь к последнему эпизоду с попыткой уговорить Глеба Кузнецова похитить из сосновской церкви древнюю чудотворную икону. Обещали хорошо заплатить за посредничество – он и согласился.

– Так вы говорите, что первоначально Глорин поручил именно вам забрать у Глеба икону и передать её ему из рук в руки?

– Именно так и было, господин начальник, – встрепенулся Панин, но тут же осёкся. – Именно так! Извините…

– А женский голос, изменивший этот план, вам был не знаком, как и номер телефона, с которого звонила дама?

– Именно так!

– Хорошо. Дайте мне, пожалуйста, ваш мобильник.

– У меня его того… Нету мобильника…

– И куда же он подевался? – насторожился Игнатов.

– А его того… Забрал этот… Вон тот… Арестовал меня который. – Панин кивнул в сторону молча сидевшего в углу кабинета Кротова.

– «Того, его, этого…» Что за разговор, Анатолий Георгиевич? – к своему неудовольствию, полковник начал раздражаться. – Во-первых, никто вас не арестовывал. Во-вторых, задержал вас до выяснения обстоятельств майор Кротов.

– Именно так! Арестовал и отобрал…

– Не отобрал, а временно изъял, – уже машинально парировал Дмитрий Петрович, мельком взглянув на улыбающегося Кротова.

Взяв переданный майором мобильник, Игнатов спросил Прыща:

– Вы помните номер, с которого вам была подана команда отменить завтрашнюю поездку в Сосновку?

– Нет, не помню. Как же я могу его помнить, если никогда раньше не видел? Но сегодняшним числом он один во входящих. Больше мне никто сегодня не звонил. Я ведь…

– Хорошо, хорошо. Я вас ни о чём пока не спрашиваю, помолчите, пожалуйста.

Открыв в мобильнике Прыща папку входящих звонков, полковник действительно увидел только один номер за текущий день. Но это был номер не мобильного телефона, а стационарного аппарата. Ситуация осложнялась. Реальной возможностью выйти на преступников оставалась лишь встреча их посредника с Глебом. В том, что в Сосновку будет послан именно посредник, сомнений у полковника Игнатова не было. Прыща он решил поместить в изолятор временного содержания, по опыту зная, что полностью доверять искренности задержанных в ходе следственных мероприятий ни в коем случае нельзя. Тем более завтра операция «Антиквар», вероятнее всего, будет завершена и наконец появится возможность предъявить официальные обвинения всем подозреваемым.

Дежурный сержант вывел Панина из кабинета полковника.

– Дмитрий Петрович, – Кротов пересел на своё обычное место за приставным столиком, – послушал я сейчас Прыща, и знаете, что вспомнил? Как-то в одиннадцатом классе наш учитель обществознания задал девчонкам вопрос: пошла бы кто из них на панель, если бы срочно понадобились деньги на лечение близкого человека. Все замялись, заулыбались, а одна, Наташка Коробова, встала и вполне серьёзно заявила: «Пошла бы не задумываясь». В классе тихо стало, только слышно было, как Наташка плачет. У неё, когда мы учились ещё в третьем классе, мать умерла. Если бы вовремя сделать операцию, её можно было спасти. Но денег не было… Вот я и спрашиваю, можно ли осуждать Прыща? Не с позиции закона, конечно, а чисто по-человечески. Я не смогу… А вы что скажете?

– Дилемма не из простых, Миша. – Игнатов достал сигарету и закурил. – Поверь, я от души рад, что ты способен задавать себе такие вопросы. Из чёрствого, бесчувственного буквоеда никогда не получится настоящий опер, тем более следак под стать нашему Репнину. Ведь почему Тимофею Кузьмичу не раз уже помогали его бывшие подследственные? Да потому, что в каждом из них он прежде всего старался видеть человека, а потом уж преступника. – Полковник стряхнул пепел с сигареты в пепельницу. – А вот что касается Панина… Той девочке, про которую ты рассказал, было бы проще решиться на аморальный поступок ради стоящей перед ней благой цели. Ведь она принесла бы в жертву только себя, лишь преступив порог нравственности без намерения пасть за этот порог. От её поступка никто бы не пострадал, разве что у родителей случилось бы нервное потрясение, узнай они об этом. Панин же пошёл на сделку с преступниками. Это уже другой разговор… В результате он и сам остался ни с чем, и на семью, о которой радел, бросил тяжёлую тень. Из истории нашей страны мы знаем, как ломали фашисты взятых в плен партизан. На глазах у родителей издевались над детьми, перед мужьями насиловали жён… А ведь стоило только пленным выдать требуемую от них информацию, и всего этого ужаса можно было бы избежать. Но как после этого жить дальше? Моральные устои наших людей были настолько высоки и нерушимы, что не факт – простил бы сын отца или отец сына за предательство даже ради спасения жизней близких. Так и здесь, ещё неизвестно, простит ли Прыща его дочь за то, что из добродушного отца, которого она любила и уважала, он вдруг превратился в сообщника бандитов… Всё не так просто, Миша. Философствовать на эту тему можно долго, а до бесспорной истины так и не доберёшься. Недаром говорят, что жизнь – это злая и сложная штука.

– Это уж точно, – вздохнул Кротов. – Чужое дело – что яма, не разберёшь прямо… Ну, я пойду.

– Как это – пойду? Прыткий какой! – улыбнулся Игнатов, стараясь поскорее освободиться от гнёта нелёгких размышлений. – Кстати, ты понял теперь, куда пропал Глорин, когда Олег ждал его у подъезда мастерской?

– Хитёр бобёр этот Глорин, ничего не попишешь, – тоже с улыбкой ответил Кротов.

– Ведь это ж надо! – разошёлся полковник. – Когда Глеб выскочил за ним в коридор, он спрятался за открывшейся дверью. А пока парень бегал на улицу, пока вы с ним охали да ахали, Глорин спокойно вернулся в мастерскую и, пригрозив Прыщу, спрятался за шторой затемнения, где и просидел весь день. После ухода Глеба и Прыща он открыл дверь ключом, который оставил Панин, и без проблем вышел вместе с товаром… Ладно, Миша, что было, то было. Нам сейчас важнее другое. – Игнатов перешёл на деловой тон. – Ты давай-ка запиши номер телефона, с которого звонили Панину, и срочно выясни, кому он принадлежит.

– Ну я пойду? – Кротов небрежно сунул в карман листок с цифрами.

– Вот теперь иди!

Глава 22. Чудотворная

О звонке Прыща Глеб сразу сообщил Шведову и поспешил на репетицию в зал торжеств, где Венька с друзьями-рокерами уже ждали его. Но как парень ни старался под звуки музыки забыть о неприятном разговоре, как ни старался не думать о предстоящей встрече с какой-то таинственной Машей, внутренне он волновался. И волновался настолько сильно, что в конце концов не выдержал. Поручив Веньке продолжать репетицию, Глеб прямиком направился в церковь. Зачем? Он и сам не знал, зачем ему вдруг захотелось побывать в храме.

Прилежным прихожанином Глеб себя не считал. Да он таковым и не был. Правда, на радость отцу Константину с отцом Петром и всем верующим жителям Сосновки из него получился замечательный звонарь, но не более. С каким вдохновением и радостью он заставлял сливаться в единое благолепие голоса всех семи колоколов церковной звонницы! И с какой лёгкостью он пропускал мимо ушей слова возносимых во время богослужений молитв. Внимательно Глеб прислушивался только к певчим на клиросе, отмечая своим тонким музыкальным слухом их малейшие исполнительские погрешности.

Венька и то, несмотря на всё ещё проявлявшуюся иногда сумасбродность в поступках, постепенно становился искренне верующим человеком, по-настоящему воцерковлённым православным христианином. В силу молитвы, в то, что она может быть услышана Богом, он твёрдо уверовал после того, как на его глазах мучительно, но осознанно Глеб Кузнецов уходил от едва не поработивших его наркотиков. В своё время на себе испытав беду зависимости от «травки», Венька не на шутку испугался за Глеба, когда понял, что за свёрточки передаёт ему зачастивший из города незнакомый парень. Вскоре он заметил исчезновение подарка Прыща – дорогущей электрогитары вместе с усилителем, потом пропал добротный «цифровик», которым Глеб любил фотографировать природу…

И мальчишка взорвался. Мало того, что в порыве безысходности он едва не подрался с другом, так ещё и о своей страшной догадке решил рассказать Татьяне, которую очень уважал за доброту и чуткость. Но доверился Венька только ей одной! Не сговариваясь, всяк по-своему, они упорно, без ропота и устали начали добиваться общей цели – оградить Глеба от наркотиков.

Однако ни горячие увещевания любимой девушки, ни уговоры друга на Глеба не действовали – он продолжал украдкой смолить «косяки». Неладное в поведении подопечного стал замечать и отец Пётр. Пока он молчал, но его настороженные, вопросительные взгляды, направленные на Глеба, не могли ускользнуть от наблюдательного Веньки, многократно усиливая его тревогу. Ведь он даже в мыслях не допускал, чтобы Глеб скомпрометировал себя пристрастием к наркоте. Но что делать? Что?!

Отчаявшись, Венька начал молиться. В церкви за литургией, перед иконкой Спасителя в своей комнате, бродя по улицам Сосновки… Молился везде, когда оставался один и никто не мешал ему сосредоточиться. Мальчишка не знал подходящих молитв. Но слова без запинки слетали с пересыхавших от волнения и усердия губ, подсказанные его горячим детским сердцем. Со слезами на глазах он умолял Господа Иисуса Христа и Пречистую Богородицу вразумить его друга отказаться от ядовитого зелья. И ведь помогло! Видел бы кто, как радовался Венька, когда однажды Глеб решительно прогнал в очередной раз приехавшего из города продавца «дури». А дня через два в приют привезли обещанный меценатами из фонда «Перспектива» комплект музыкальных инструментов для рок-группы. Глеб стал оживать под нескончаемым градом творческих идей Веньки… Слава Богу, о сатанинской напасти вскоре все забыли!

…Церковь встретила Глеба тишиной и прохладой. Службы в этот день не намечалось, и проводившая своё дежурство старенькая, всеми любимая за доброту и набожность бабушка Авдотья спокойно, никуда не торопясь тщательно протирала чистой тряпицей иконы. Что-то мурлыча себе под нос, она не заметила вошедшего Глеба и по-настоящему испугалась, когда тот громко поздоровался с ней.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий… – перекрестилась Авдотья, обернувшись на неожиданный голос. – Глебушка, родимый! Как же ты перепугал меня, грешную. Ай, стряслось чего? Бледненький ты больно…

– Всё нормально, бабушка Авдотья, не беспокойтесь. Просто потянуло меня почему-то сегодня в церковь… Да так сильно, что не устоял, пришёл. Ничего подобного со мной ещё не случалось… К чему бы это, бабушка Авдотья?

Старушка ласково взяла Глеба за локоть и подвела к аналою с иконой. Он был украшен голубым бархатным покрывалом с тёмно-синими кистями и живыми цветами, на полу перед ним лежала небольшая ковровая дорожка. Чудотворный список Казанской иконы Божией Матери из староверческого скита, снятый отцом Константином по просьбе прихожан со стены, чтобы каждый желающий мог к нему прикоснуться, мирно лежал в мерцании неугасимой лампады. Глеб видел его, иногда приходя на воскресные службы, но издалека, мельком. Он ничем не выделял этот образ Богородицы из ряда других икон, хотя и слышал о его чудотворной силе. Впервые оказавшись так близко к святыне, Глеб растерялся. Взгляд Царицы Небесной не был направлен на него. Казалось, Богородице в Её светлой задумчивости нет дела до взъерошенного парня, в нерешительности застывшего перед святым ликом. Но это оказалось не так. Глеб вдруг почувствовал жар, разом охвативший его с ног до головы. Лоб покрыла испарина, ладони повлажнели, коленки предательски задрожали. Он хотел отойти от аналоя и не смог. Хотел отвести глаза от иконы и не смог. Зато первоначальная растерянность, внутренняя скованность стали постепенно отступать. Глебом неожиданно завладело желание схватить икону, прижать к груди и никогда не отпускать от себя. Она почему-то представилась ему щитом – лёгким, но никем неодолимым. И вот его, этот надёжный щит, он должен променять на какие-то презренные бумажки? Да не бывать этому никогда! «Никогда!» – в неожиданном озарении Глеб не заметил, что это слово выкрикнул вслух, снова немало испугав стоящую рядом бабушку Авдотью.

– Глебушка, родимый ты мой, – вздрогнула старушка, – ты сегодня меня, того и гляди, заикой сделаешь, право слово. Ты бы лучше перекрестился да приложился к уголку святого образа. А то ещё пригрезится чего непотребное. Ишь, как вскрикнула душенька-то твоя. Царица Небесная вразумление, видать, наслала. Молись Ей, Глебушка, усердно молись. Во всех бедах обязательно поможет Милосердная, уж поверь мне, старой. Ведь Она поманила тебя в храм Божий. И не случайно это, Глебушка. Нет, не случайно! Их ведь не бывает, случайностей-то…

Выйдя из оцепенения, сковавшего его в первый момент, когда он приблизился к иконе, Глеб старательно перекрестился и поцеловал уголок чудотворного образа. Будто тяжелейший груз свалился с его плеч. Так хорошо, легко стало на душе! Сразу вспомнились слова Татьяны, когда-то рассказывавшей ему о великих милостях Богородицы всем прибегающим с открытым сердцем к Её помощи. Действительно, кто поможет человеку в его бедах? В ком он может найти опору и утешение для своей души, униженной грехами и скорбящей в безысходности? Кто из православных в трудную минуту не искал заступничества Пречистой Богородицы? Кто не просил Её ходатайства перед Господом Богом? И оставался ли кто неуслышанным, отвергнутым? Безгранична Её любовь к нам, грешным! Никого Богородица не чуждается, никем не пренебрегает. Но просить Её о помощи надо с твёрдой верой и горячей молитвой.

– Не случайно, бабушка Авдотья, вы правы… Ну, я пойду, до свиданья. – Глеб неожиданно для себя низко поклонился старушке и направился к выходу.

– Погоди, Глебушка, погоди чуток. Уж коли призвала тебя икона наша чудотворная в храм Божий, не спеши покидать его. Давай присядем, поговорим. Сам знаешь, одна я живу, редко доводится с кем по душам словом-то переброситься.

От отца Константина Глеб знал, что Авдотья Марковна Полежаева смолоду и до выхода на заслуженный отдых работала учителем истории в пригожинской средней школе. И многие годы она была одной из самых прилежных, искренне верующих прихожанок Троицкой церкви в Сосновке. В райцентре Божий храм тоже действовал, но школьному учителю при советской власти открытый путь туда был заказан под страхом не только унизительного общественного порицания, но даже увольнения с работы. Вот и приходилось Авдотье Марковне прятать свою веру во Христа в Сосновке. Только после смерти мужа она, будучи уже на пенсии, оставила свой дом в Пригожине семье сына, а сама перебралась в полюбившуюся ей Сосновку, купив по дешёвке небольшой, вполне исправный домик в старой части деревни. Сын её не забывал, постоянно приезжал в гости с женой и детьми, но… Гости есть гости: приехали – уехали, при всей своей добросердечности они не заменят человека, с которым можно было бы нетягостно доживать отпущенные Богом годы. Управиться ли по хозяйству, поделиться ли деревенскими новостями, вспомнить ли былое, да просто, в конце концов, поболтать ни о чём за чашкой чая или на скамейке у ворот под буйно разросшимся кустом сирени… Не с кем! Одна радость для одинокой души – церковь, общение с Богом. Авдотья Марковна сутками бы не уходила отсюда, но возраст упорно давал о себе знать, и с этой неизбежностью приходилось мириться. Мириться без ропота, неустанно благодаря Спасителя за всё.

Неожиданное появление в церкви Глеба сначала взволновало и даже не на шутку обеспокоило Авдотью Марковну, но, услышав невольно сорвавшееся с его губ «Никогда!», она обрадовалась. Старушка поняла, что парень освободился от какого-то мучительного гнёта, в душе его произошёл перелом и сердце распахнулось перед Господом Богом. За своё долголетие ей не раз приходилось быть свидетельницей подобных метаморфоз, в результате которых люди разного возраста в корне меняли образ жизни и становились искренне верующими во Христа и Матерь Божию. Авдотья Марковна ни на минуту не усомнилась в том, что Глеба в церковь позвала именно Богородица, милостиво вознамерившись дать ему шанс очиститься от греховной скверны. И он очистился, в этом старушка тоже не сомневалась!

Глеб обрадовался просьбе Авдотьи Марковны задержаться в церкви. Ему и самому не хотелось уходить так быстро, просто не было повода остаться, не заставив в очередной раз недоумевать добрую старушку. Они сели на скамейку у стены и помолчали несколько минут, наслаждаясь благодатной тишиной старинного храма.

– Да, меняются времена, Глебушка, – негромко заговорила Авдотья Марковна. – И меняются к лучшему, что бы там ни говорили. Мыслимо ли было в наше время молодому человеку появиться в церкви? Да ты что! Тут тебе и комсомол, и партия… Разные общественники налетели бы со всех сторон. Застыдили бы, заклевали. Теперь другое дело – пожалуйста, только приходи. Помолись, излей Господу душу – оно и полегчает. Жалко, ещё не все это понимают… А возьми праздники. Вот хотя бы осеннюю Казанскую…

– Это что четвёртого ноября отмечается?

– Верно, четвёртого ноября. Пусть назвали этот праздник Днём народного единства, но любой православный верующий должен знать, что со времён царя Алексея Михайловича вплоть до Октябрьского переворота в семнадцатом году Россия чтила четвёртого ноября, вернее двадцать второго октября по старому стилю, Казанскую икону Божией Матери, вспоминала о её чудесной помощи в избавлении Москвы от польско-литовских захватчиков. Этот день был нерабочим, праздничным.

– Неужели иконы действительно имеют какую-то особую силу?

– А ты сегодня разве в этом не убедился?

Глеб промолчал и виновато опустил глаза. Ему вдруг стало стыдно за свой вопрос. Пережитое им несколько минут назад не оставляло сомнения на этот счёт, но осознать случившееся разумом он всё ещё не мог. Да и есть ли в этом необходимость? Глебу вдруг вспомнились слова одной из песен Андрея Макаревича, которую он хорошо знал, но раньше не придавал особого значения глубине её слов:

По краям расположены двери,

На последней написано «Знаю»,

А на первой написано «Верю».

И одной головой обладая,

Никогда не войдёшь в обе двери,

Если веришь, то веришь не зная,

Если знаешь, то знаешь не веря.

И своё формируя сознанье,

С каждым днём от момента рожденья

Мы бредём по дороге познанья,

А с познаньем приходит сомненье.

И загадка останется вечной,

Не помогут учёные лбы:

Если знаем – безумно слабы,

Если верим – сильны бесконечно!

«Верю я, верю, Господи!» Глеб впервые подсознательно откликнулся на давно знакомые слова. И тут же со всей отчётливостью до него дошло, насколько гармонично дополняют друг друга любимая им музыка и религия, насколько значимы эти две составляющие в формировании духовного мира человека. Он слегка улыбнулся краешками губ и с неподдельным интересом прислушался к продолжающей говорить Авдотье Марковне.

– …Все святые иконы, а Богородичные, Глебушка, прежде всего, – старушка истово перекрестилась, – по воле Божией сильны своей способностью помогать нам, грешным. Надо только с верой и чистой совестью приступать к ним с просьбами. По-моему, ещё святитель Филарет Московский говорил, что всякую святую икону должно благоговейно чтить, возводя это почитание к первообразу. – Авдотья Марковна приумолкла, задумавшись, но быстро спохватилась и, поправив платок на голове, продолжала: – Испокон веков, Глебушка, Богородица считается покровительницей России. Какие только беды и напасти ни пережил наш народ с Её помощью! Вот потому и чтим мы иконы Божией Матери, а Казанскую – особенно! Она ведь вдохновляла не только ратников Минина и Пожарского в Смутное время, при освобождении Москвы. Перед чудотворной Казанской иконой накануне Полтавской битвы сам император Пётр Первый молился о даровании победы русскому воинству. А в войну тысяча восемьсот двенадцатого года накануне отъезда в армию с горячей молитвой приступал к ней Михаил Илларионович Кутузов. В Великую Отечественную войну молебнами перед Казанской иконой Богородицы были спасены Сталинград, Киев, Ленинград… Её привозили на самые тяжёлые участки фронтов, и везде она помогала нашим солдатам.

Глеб внимательно слушал старую учительницу и представлял её на уроке истории много лет назад. Ему вдруг захотелось оказаться за партой перед этой седовласой невысокой женщиной с добрыми, умными глазами цвета бирюзы. Насколько бы шире и глубже были его познания истории Отечества! Но кто бы позволил ей тогда рассказывать ученикам то, о чём говорит она сейчас? Никто! А насколько бы возросло в России число искренно верующих христиан, узнай они ещё в школе об очевидных фактах Промысла Божиего. Да и сам он намного раньше и намного ближе оказался бы к православной вере, а значит, к Истине, о которой совсем недавно вдохновенно рассуждали отец и Сергей Михайлович.

– А взять другой достоверный факт из российской истории. – В ясных, не по-старчески живых глазах Авдотьи Марковны засквозила печаль. – Пока чудотворный образ Богородицы находился в Казанском Богородицком монастыре, а это, Глебушка, три века с четвертью, с востока нашему государству никто не угрожал. Но как только в тысяча девятьсот четвертом году Казанскую икону выкрали из монастырского собора, нас постигло поражение в Русско-японской войне и началось крушение великой Российской державы. Но всякому безвременью приходит конец. Настала пора, и кончилось междуцарствие при переходе власти от Рюриковичей к Романовым, сопровождавшееся бессмысленным насилием над народом, грабежами, развалом государственности, поруганием православной веры и наших вековых святынь… То же самое принёс с собой большевистский переворот, но и этому беспределу пришёл конец. Надо верить, что по милости Божией, по молитвам Богородицы, не оставляющей своим заступничеством наше многострадальное Отечество, Россия освободится наконец от пут бездарных «перестроек», переделов, экспериментов и твёрдо встанет на ноги. Дай Бог дожить до этого!.. Ну что, Глебушка, утомила я тебя своими россказнями? Давненько я так не отводила душу. Уж ты не взыщи строго…

– О чём вы, бабушка Авдотья! Большое вам спасибо за рассказ. Я этого ничего не знал. Спасибо!

Прихрамывая, Авдотья Марковна проводила Глеба до самой калитки в церковной ограде, от души радуясь столь неожиданной и приятной встрече.

Глава 23. Непредвиденное обстоятельство

Отдав секретарю распоряжение экстренно собрать на совещание работников отдела и оперативников, полковник Игнатов вышел на улицу подышать свежим воздухом, как он любил делать перед принятием ответственных решений.

Наступавшая по-пушкински «золотая» осень была сухая, солнечная и многоцветная. И хотя Дмитрий Петрович больше всего из времён года любил весну с её живительным началом, не залюбоваться сентябрьским окрасом деревьев и аккуратно подстриженных кустарников было нельзя. Налетающий ветерок забавно кружил на асфальте уже опавшие листья, то сбивая их в кучки, а то враз, будто рассердившись, размётывая по сторонам. Было свежо, но не холодно…

Однако праздное созерцание красот природы перед совещанием Дмитрий Петрович считал непозволительной роскошью. Прогуливаясь по бульвару, он старался как можно чётче представить себе завтрашние оперативные действия своих сотрудников, а возможно, даже и собственные. С этими мыслями полковник Игнатов и вернулся в отдел.

Часы, вмонтированные в давно вышедший из моды громоздкий письменный прибор, показывали десять минут третьего пополудни. До начала совещания оставалось пять минут. Дмитрий Петрович положил перед собой несколько листов чистой бумаги, выбрал хорошо заточенный карандаш. Встал, приоткрыл большую фрамугу окна, закурил. Точно в назначенное время в кабинет начали входить приглашённые на совещание сотрудники. Собрались все, даже успел приехать Тимофей Кузьмич Репнин. Отсутствовал только майор Кротов, выяснявший, с какого телефона был звонок Прыщу.

– Ну что, мужики, выходим на финишную прямую, – вдохновенно начал полковник. – Надеюсь, завтра в операции «Антиквар» мы поставим жирную точку. Любо мне, любо! И надеюсь, что больше никогда нам не будут морочить голову эти распроклятущие клюквенники…

– Никогда не говори «никогда», Петрович, – засмеялся Репнин. – Особенно когда работаешь с достойным соперником.

Некоторая натянутость атмосферы, вызванная непривычным пафосом слов полковника, мгновенно слетела. Игнатов тоже рассмеялся:

– Ты как всегда прав, Тимофей Кузьмич. В нашем деле зарекаться ни от чего нельзя… Эх, скорее бы взять убийц стариков, а иконы – это лишь мотив. Здесь всё сразу встанет на свои места. Миша Кротов удачно выцепил ещё одного фигуранта – небезызвестного всем вам Прыща. Вот с его-то слов я и считаю завтрашний день решающим для нас. И сейчас мы сообща должны выработать план действий. Нам сам Бог даёт последний шанс, мужики. Последний! Упустим его – тогда только…

Игнатова прервал телефонный звонок.

– Слушаю, – раздражённо бросил он в трубку. – Кто? Кротов?.. Что случилось, Миша? Так… Говори, говори… У нас совещание, сейчас включу громкую, чтобы все слышали…

Громкая связь наполнила кабинет плавающим голосом майора:

– Повторяю: телефон, с которого звонили Прыщу, установлен в той самой гостинице, где проживал Глорин. Я уже на прежнем нашем посту наблюдения. Внутрь пока не заходил. У гостиницы припаркован серебристый «Лексус». Номера с моей стороны не видно, но похожую машину я недавно видел, только пока не вспомнил где. Что мне делать, Дмитрий Петрович?

– Ничего не предпринимай. Мы сейчас решим. Ты только глаз не спускай… Слышишь? Я перезвоню. – Игнатов положил трубку и начал усиленно массировать виски. Голова побаливала с утра, а информация Кротова резко усилила эту боль. Он открыл ящик стола, выдавил из блистера таблетку и проглотил, не запивая.

– Слышали? Что делать будем? Похоже, все планы на завтра полетят в тартарары. – Игнатов снова несколько раз потёр виски. – Тимофей Кузьмич, не молчи!

– А о чём говорить-то, Петрович? Дело, похоже, серьёзное, задницей чую. Вы тут кумекайте пока насчёт завтрашнего дня, понимаешь, а нас с Олегом ты бы отпустил к Кротову на подмогу. На месте разберёмся, что к чему. Добро?

– Добро, добро! Поезжайте немедленно и держите меня в курсе.

Глава 24. Покаяние

Вскоре после свидания с Репниным Кнут, верный своему слову, явился в следственный отдел с повинной. Полковник Игнатов, уже подробно проинформированный Тимофеем Кузьмичом, готов был отпустить его домой под присмотр лейтенанта Синельникова и подписку о невыезде. Но Кнут наотрез отказался от свободы до суда. Он лишь повторил просьбу о возможности исповедаться в церкви. Полковник не возражал. Он тут же поручил Жарову организовать задержанному посещение храма. Посоветовавшись с тестем, капитан позвонил в Сосновку участковому лейтенанту Сухову и попросил его приехать в город.

…Кнут нерешительно вышел из машины участкового, остановившейся в Сосновке у ворот Троицкой церкви.

– Поведёшь или одного отпустишь? – спросил он Сухова.

– Иди один, я здесь буду ждать.

Церковь была открыта. Две старушки тщательно протирали пол намотанными на швабры тряпками. Потоптавшись у входа, Кнут перекрестился и подошёл к одной из них. Поздоровался.

– Мне бы батюшку увидеть. Где он?

Внешний вид обросшего густой щетиной Кнута, так и не сменившего одежду, полученную в башкирской деревне, если не испугал, то сильно смутил старушку. У неё невольно вырвалось:

– А на что тебе батюшка-то, мил человек?

– Нужда есть, побеседовать хочу.

– Ну, коли так, сейчас позову.

Старушка скрылась за маленькой боковой дверью, а Кнут окинул взглядом внутреннее благолепие храма. Резной в позолоте иконостас, иконы, ровные язычки огня в лампадах, несколько свечей перед Распятием; в лепном витиеватом обрамлении стены и купол украшали библейские сюжеты, написанные профессиональной рукой…

– Вы ко мне?

Неожиданно прозвучавший за спиной мягкий голос отца Константина заставил Кнута вздрогнуть. Он обернулся, поклонился священнику и ответил вопросом на вопрос:

– А можно?

– Почему бы и нет, – улыбнулся отец Константин. – Какая нужда привела вас в храм Божий? Радость или доля горемычная?

– Я бы хотел исповедаться, батюшка. Но не готовился. А всё горит во мне, нет сил терпеть…

– Раз так, на первый случай давайте просто побеседуем. Случается, и это помогает. Расскажите, что вас мучает, в каких грехах хотели бы покаяться перед Господом Богом. Может, совет какой нужен. Давайте выйдем из храма, посидим на скамеечке, я вас и послушаю.

Кнут с отцом Константином беседовали долго. Участковый успел поспать в машине, отлучиться на свой страх и риск домой пообедать, вернуться и снова подремать, а бывший зэк и священник всё о чём-то говорили и говорили… Наконец отец Константин встал, сходил в церковь и вернулся, что-то неся в руках.

– Вот, Евгений, берите и никогда не снимайте, если вы, как утверждаете, человек крещённый. И постарайтесь больше не терять. – Отец Константин протянул Кнуту крестик на чёрном шнурке. – А это иконка Анастасии Узорешительницы. Если вам суждено снова оказаться в заключении, молитесь святой великомученице, и она обязательно поможет. Святая Анастасия всегда помогала узникам при своей жизни, помогает и теперь. В этом её сила и слава. Слова молитвы на обороте иконки выучите и усердно молитесь.

Опустив голову, Кнут молча принял из рук священника дары, с благоговением поцеловал крестик и сразу надел его на шею. Так же поцеловав иконку, он бережно спрятал её за пазуху, которую считал самым надёжным тайником, и перекрестился.

– Вот ещё вам на память, Евгений. В этой брошюрке одна из проповедей архимандрита Иоанна Крестьянкина «С кем тебе по пути?». Почитайте на досуге, много полезного узнаете. И храни вас Господь.

Отец Константин благословил Кнута. А тот, в растерянности уходя, даже забыл поблагодарить священника за его доброту и понимание, за слова утешения и поддержки. Только у самого выхода из церковной ограды он спохватился и, повернувшись к храму, на паперти которого продолжал стоять отец Константин, громко крикнул:

– Спасибо вам, батюшка! Я к вам обязательно вернусь!.. Слышите меня? Вернусь!

Довольный завершением своей миссии по сопровождению задержанного, старший лейтенант Сухов доставил Кнута в участковое отделение и закрыл до приезда городских оперов в комнате, рядом со своим кабинетом. Кнут был рад тишине и одиночеству. Излив отцу Константину всю томившую его горечь греховной жизни, он ощутил такое облегчение, как будто сбросил с плеч бесполезный, ненавистный груз, который надо было тащить в угоду чьей-то злой прихоти. Кнут всем своим существом почувствовал свободу. Настоящую, широкую, безграничную свободу, позволяющую дышать полной грудью и без страха думать о будущем. Вполне ясен стал ему и смысл немудрёных слов, сказанных отцом Константином: «Постарайтесь, Евгений, проникнуться верой в милость Господа Бога нашего Иисуса Христа, ибо неслучайно предупреждение Его: без Меня не можете творить ничего».

Кнут достал из-под рубашки нательный крестик и поцеловал. Потом долго смотрел на иконку Анастасии Узорешительницы, прочитал молитву к ней. «Надо выучить быстрее, а то как бы мусора не отобрали», – подумал он и снова упрятал образок за пазуху. Посидел ещё, забавляясь игрой на стене целой россыпи солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь густую листву высоких, пышно разросшихся под окном кустов акации. Потом он вспомнил о подаренной отцом Константином книжке. Тоненькая брошюрка в тёмно-красной обложке заинтересовала его с первой страницы:

«Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Обычно человек думает, что жить по вере и исполнять волю Божию очень трудно, что Творец требует от него больших дел, самого крайнего самоотвержения, всецелого уничижения его личности. Человек так пугается этими мыслями, что начинает прятаться от Бога, даже не вникая в слово Божие. А в это время извечный враг наш – диавол – торжествует!

…И наша матушка-кормилица земля уже рождает одни терния и волчцы от злобы живущих на ней. И разгул зла, лукавства и вражды идёт по земле. Неужели всё это сотворил человек?! Нет, дорогие мои, возможности человека ограничены. Нет у него ни времени, ни могущества, ни воображения посеять столько бед и зла. Сеет их сатана, а вот помогают ему оскудевшие сердцем люди. Враг преуспел. Он одолел людей. И Бог теперь не столько отрицаемый, сколько вытесняемый из сердца человека различными пристрастиями и житейскими попечениями. Бог просто забыт. А светлый ангел-хранитель стоит поодаль, оплакивая сердца наши, ставшие игрищем бесов…

Одумайтесь, остановитесь, дорогие други мои! Нет греха, который бы не простил Господь кающемуся. Это только люди, одержимые злобой и тщеславием, гордостью и неверием не умеют прощать. Но и этот грех исцелим. Повернитесь лицом к Богу, откройте Ему сердце своё. Он не требует многого. Если бы люди были мудры, они бы все стремились на малое и совсем лёгкое для них дело – творить добро…»

Кнут бы ещё читал и читал неожиданно увлёкшую его проповедь, но замок в двери громко щёлкнул, и резкий голос участкового велел:

– Выходи, приехали за тобой.

«Как грубо», – мелькнуло в голове Кнута. Ничего не сказав Сухову, он вышел на улицу, где в дежурной машине ждал его незнакомый сержант.

Глава 25. Нервный срыв

Едва Глеб успел умыться и привести себя в порядок, как в дверь настойчиво постучали.

– Привет, старик!

– Доброе утро, Сергей Михайлович. – Глеб обрадовался появлению Шведова. В руках у того был небольшой свёрток. – А я уж думал, вы не приедете. Мало ли что… Проходите!

– Хорошего же ты обо мне мнения, старик. Разве я тебя когда-нибудь подводил?

– Нет, конечно. Просто муторно как-то… На улицу, что ли, выйти?

– На улицу успеем. – Шведов положил на стол принесённый свёрток. – Давай, обговорим наши действия.

– Что это? – с любопытством спросил Глеб.

– Это то, что ты должен будешь передать сейчас на автобусной остановке женщине, которая назовётся Марией. Когда получишь обещанный гонорар, ни в коем случае не вскрывай конверт или там какую ни на есть упаковку. Ни в коем случае! Понял?

– Я понятливый, – улыбнулся Глеб. – А что всё-таки вы привезли?

– «Кукла» это, старик, «кукла». Не икону же преподнести мерзавцам! – Шведов посмотрел на часы. – Пойдём, уже без четверти десять.

– Вы со мной?

– Да, но ты на меня, как и в прошлый раз, внимания не обращай.

На улице никого не было. Глеб глубоко и с удовольствием вдохнул утреннюю свежесть, поиграл плечами и, пройдя с полсотни метров, оглянулся. Шведов, руки в карманы, шагал поодаль, с кажущимся интересом посматривая по сторонам. Глеб пошёл быстрее. Он не чувствовал ни волнения, ни страха. Его наполняла сила свободы от бесконечных сомнений. Он сделал свой выбор. А что ждёт его впереди – воля Божия.

Автобус из города задерживался. Глеб терпеливо ждал. Так же терпеливо ждал, не спуская глаз с парня в синей бейсболке, другой человек, которого не знали ни Шведов, ни Глеб. Это был Николай Синельников, которому полковник Игнатов поручил наружное наблюдение за объектом.

Вскоре появился наконец автобус. Среди вышедших пассажиров была невысокая, легко одетая миловидная девушка. Поправив полы дымчатой замшевой куртки, она спокойно осмотрелась вокруг и уверенно направилась к Глебу, опознав его по синей бейсболке.

– Здравствуйте, – приятным, несколько низковатым голосом с характерным грассированием произнесла незнакомка. – Вы Глеб Кузнецов, если не ошибаюсь. А я Мария. У меня поручение от моей хозяйки…

– Знаю, – сухо оборвал Глеб, протянув девушке приготовленный Шведовым свёрток. – Вот, это вам.

– А это вам. – Мария достала из сумочки небольшой конверт, передала и, больше ничего не сказав, побежала к отправляющемуся обратно в город автобусу.

…Обаятельному парню с хорошо подвешенным языком обычно не составляет труда познакомиться с приглянувшейся девушкой. Лейтенант Синельников не был исключением. Усевшись в автобусе рядом с Марией, Николай уже через несколько минут знал многое и, главное, что она служит горничной в доме Подрядовых.

– Нет, Василий Гаврилович с нами не живёт. Они же в разводе с Серафимой Прокопьевной, – доверительным полушёпотом рассказывала Мария. – В доме только ещё их дочь – Дарья Васильевна. Она замуж собирается, уедет, я слышала, за границу. Это она послала меня в Сосновку вот за этой картиной. – Мария показала глазами на свёрток, полученный от Глеба. – Дарья Васильевна большая любительница живописи и икон. Правда, она только покупает, а потом всё раздаривает. Чудная она у нас…

– Ты говори, говори, Машенька, я внимательно слушаю, – с улыбкой бросил девушке Николай, быстро набирая на мобильнике текст эсэмэски. – Мне же надо предупредить маму, что у нас сегодня будут гости. Ты ведь не откажешься выпить с нами чашечку чая? А какие у мамы пирожки с вишнёвым повидлом… О-о! Пальчики оближешь! Вот и всё. – Николай небрежно сунул мобильник в карман.

– Нет, Коля, мне неловко, – смущённо отвела взгляд Мария. – Двадцать минут знакомы, и уже на чай… Я так не могу, это не в моих правилах. Извини…

До очередной остановки автобуса проехали молча. Отказ девушки от спонтанного приглашения обрадовал Николая. Он выполнил задание полковника Игнатова, и теперь ему надо было красиво расстаться с новой знакомой. Но расставаться почему-то не хотелось. «Этого мне только не хватало. Отличная парочка – следак и бандитка. Нарочно не придумаешь!» По плану операции Николай должен был проводить Марию до места и дальше действовать по обстоятельствам под руководством капитана Жарова. И тем не менее…

– Ну хорошо. Сейчас я провожу тебя до теремка Подрядовых, а вечером… нет, лучше завтра позвоню. Не возражаешь? Тогда дай мне номер твоей мобилы… Ага, так… так… тридцать два восемнадцать. Всё, порядок! А ведь до сегодняшнего дня, Машенька, – лейтенант перешёл на шёпот, ближе придвинувшись к девушке, – я не знал, что любовь – зараза, и не знал, что любовь – чума…

Оба рассмеялись, тепло и открыто посмотрев друг другу в глаза.

…Не столь благостно складывалась ситуация в Сосновке. Получив конверт с деньгами, Глеб неожиданно почувствовал озноб во всём теле. На ладонях проступила неприятная влага, смуглое лицо налилось краской. Невдалеке от автобусной остановки стоящий Шведов принял какие-то блёклые, расплывчатые очертания. Из последних сил Глеб подошёл к нему и с отвращением сунул в руки злополучный конверт.

– Кажется, я заболел, Сергей Михайлович. Простыл, наверное…

– Да-а, старик, видок у тебя не ахти какой. А что случилось? Ты же с утра вроде бы в порядке был. – Шведов озабоченно всмотрелся в покрасневшие глаза Глеба.

– Я не знаю, Сергей Михайлович… Мне холодно, лечь хочется…

– Давай-ка скорей домой двигать. Это, похоже, не простуда, старик… Нервишки твои не выдержали, вот в чём дело, насколько я понимаю. Идти-то можешь? Держись за меня. Держись, вот так…

Уложив Глеба в постель, Шведов рассказал о случившемся у парня нервном стрессе отцу Петру. Услышав, что их подопечный заболел, матушка Марина тут же бросилась в комнату Глеба, прихватив флакончик с успокоительными каплями. Когда минут через двадцать Шведов и отец Пётр вошли к больному, он лежал в полудрёме. Марина сидела у кровати в изголовье и осторожно освежала влажной салфеткой горячий лоб Глеба. Строго взглянув на вошедших, она приложила палец к губам и сделала им знак уйти. Выйдя в коридор, Шведов сказал отцу Петру, что ему надо сдать в следственный отдел полученные Глебом от посредницы бандитов деньги и дописать срочный материал для воскресного номера газеты.

– Ближе к вечеру я обязательно навещу вас. За Глеба не беспокоюсь: он с вами, батюшка.

Поклонившись отцу Петру, Шведов скрылся за дверью приютской гостиницы.

Глава 26. Чёт-нечет

Серебристый «Лексус» всё ещё стоял у подъезда гостиницы. Тимофей Кузьмич облегчённо вздохнул, но останавливать свой «Москвич» рядом не стал, а повернул за угол дома напротив и осмотрелся.

– Где твой друг? – нетерпеливо спросил он Дроздова. – Мешкать нам недосуг, упустим, и взять негде будет.

Кротов появился неожиданно, будто вырос из-под земли. Открыл заднюю дверцу и впрыгнул в машину.

– Здесь она, – заговорил он горячим шёпотом. – Решайте, как лучше действовать. Сейчас эта дама в пятом номере, на втором этаже… Там как раз жил Глорин.

– Пошли, – не раздумывая, приказал Репнин.

Швейцар услужливо открыл двери, понимающе, как старому знакомому, улыбнувшись Кротову, а администратор в вестибюле, увидев удостоверения оперов, лишь молча и растерянно кивнула в сторону широкой, с ковровым покрытием лестницы. У тёмной, под морёный дуб, двери с витиеватой цифрой «5» остановились, прислушались. Тонкий запах дорогого табака, просачивающийся в щели, выдавал присутствие в номере людей обеспеченных и, скорее всего, непростых.

– …Всё в порядке, не беспокойся, – донёсся из-за двери женский голос. – И вообще, почему ты не приехал? Не доверяешь, что ли?.. Ну нет, дорогой. Пока ещё кошельки у нас раздельные, – после паузы резко возразила женщина. – Поэтому я имею в виду только свой интерес. Легавые у нас на хвосте, времени в обрез. А если Репей прицепится к нам, то просто так его не сдёрнешь. Молодые следаки – лопухи, а с этим шутить не надо. Не пролететь бы нам фанерой над Парижем[74]… Так что давай без сантиментов: я хочу знать сумму своего гонорара. Сколько и когда?.. Давай-ка не дури, дорогой! Почему сорок? Доски-то мои, собственные. Плюс риск, ба-альшой риск! Что если Валет расколется и «мокрота» повиснет на мне? Он свидетель. И попробуй выкрутиться… Ладно Кнута вовремя убрали. Да и вообще, о чём говорить? Меньше, чем на семьдесят процентов, я не соглашусь. Или возвращай доски с медью, я сама найду покупателя… Сорок процентов! Ишь чего захотел!.. Да-да, слушаю… Хорошо! Я потерплю месячишко, как ты говоришь. Но смотри, чтобы потом не пришлось терпеть тебе… Всё, закрыли тему. За Казанской Машка съездит в Сосновку. Прыщу я дала отбой, не нравится он мне что-то… Поняла… Тогда вместе с иконой и крест привезу. Вечером, попозже… А твой лесник Сашка надёжный? Не проболтается спьяну?.. Боюсь…

Кротов осторожно повернул никелированную ручку, и оказавшаяся незапертой дверь легко открылась. Молодая женщина сидела на мягком подлокотнике кресла, удерживая на коленях телефонный аппарат в стиле ретро. Удивлённо взглянув на шумно вошедших незнакомых людей, она положила трубку и встала.

– В чём дело, господа?

Женщина производила впечатление человека с хорошо развитым чувством собственного достоинства. Спокойное холёное лицо, открытый взгляд больших умных глаз. Распущенные по плечам прямые белокурые волосы нельзя было назвать пышными, однако изящная широкополая шляпа компенсировала этот недостаток. Одета женщина была стильно, со вкусом. Модный кардиган, на ногах элегантные полусапожки тонкой замши на высоком каблуке, облегающие брюки с оригинальным принтом – всё составляло цветовую гармонию. Ничто не выдавало в незнакомке беспокойства или тревоги. Цепкий взгляд Репнина не упустил на левой руке женщины золотой перстень с крупным дымчатым топазом. «Незамужняя», – не преминул отметить Тимофей Кузьмич и ещё раз внимательно осмотрел женщину. Сомнений не было: перед ними стояла Дарья Васильевна Подрядова. Это её портрет он видел в одном из номеров журнала «Наш город», который регулярно покупала его жена. В большой, написанной довольно напыщенным слогом статье эта дама была представлена исполнительным директором благотворительного фонда «Перспектива».

– Извините за вторжение: служба. – Кротов раскрыл своё удостоверение. – Предъявите, пожалуйста, и ваши документы. Не смущайтесь моих сотрудников. Это капитан Дроздов, а это – старший следователь в отставке Тимофей Кузьмич Репнин. Так я жду…

Женщина жеманно протянула руку к небольшой кожаной сумке, лежащей в кресле, и достала водительское удостоверение. При этом она искоса посмотрела на Репнина и с деланным безразличием проговорила:

– Позвольте узнать, господа, на каком основании происходит наша встреча?

– Мы не стремились, Дарья Васильевна, к встрече с вами, – принимая удостоверение Подрядовой из рук майора, не без иронии ответил Репнин. – Этот гостиничный номер до недавнего времени занимал особо опасный преступник, и наше присутствие здесь обусловлено следственными мероприятиями. А вот с какой целью вы оказались здесь, предстоит ещё выяснить. Порядок есть порядок. Вы сейчас проследуете с нами в следственный отдел, там во всём и разберёмся.

– Это произвол, господин Репнин, – резко произнесла Подрядова. – Мне поручено осмотреть номер, в котором должен поселиться приезжающий к нам на днях деловой партнёр. А кто здесь жил, кем он был – меня мало интересует. Я буду на вас жаловаться!

– Ваше право, Дарья Васильевна. Ваше право… У нас пока нет оснований сомневаться в вашей искренности, но тем не менее в отдел проехать придётся. Я не думаю, что этот визит займёт много времени. Следуйте за нами.

Доставленная в отдел задержанная заняла позицию глубоко оскорблённого человека. Ещё по дороге из гостиницы она позвонила Василию Гавриловичу Подрядову, возмущённо сообщив о случившемся, по её мнению, недоразумении. Разговаривать без адвоката Дарья Васильевна наотрез отказалась даже с начальником отдела. Тогда полковник объявил ей о задержании на сутки, мотивировав это интересами следствия и заботой о личной её безопасности. Разразившаяся истерика избалованной всеобщим вниманием и уважением окружающих женщины ни на кого впечатления не произвела. В сопровождении дежурного сержанта Подрядову отправили в изолятор временного содержания, где по распоряжению майора Кротова для неё была приготовлена отдельная, вполне сносно оборудованная камера.

Через несколько минут из кабинета начальника отдела поспешно вышел Репнин. Махнув рукой на вопросительный взгляд капитана Жарова, Тимофей Кузьмич сел в свой «Москвич» и уверенно влился в поток мчащихся по проспекту машин.

Глава 27. Обыск в доме Подрядовых

Василия Гавриловича Подрядова знали в области как человека надёжного и порядочного. Его фирме «Уралстройсервис» поручали самые ответственные строительные объекты, а ценовая доступность великолепных коттеджей в Сосновке, совсем недавно ещё считавшейся неперспективной, вызвала огромный наплыв желающих сменить утомительную городскую суету на сельскую благодать под боком большого города. Так что за какие-то два-три года забытая людьми и Богом деревушка превратилась в уютный благоустроенный посёлок. Меценатство Василия Гавриловича не ограничивалось благотворительным фондом «Перспектива». По возможности он помогал детям, нуждающимся в дорогостоящих медицинских операциях, по просьбе губернатора взял на себя ремонт квартир ветеранов Великой Отечественной войны… Обратись Подрядов к кому угодно и с какой угодно просьбой, никто не посмел бы ему отказать. Однако Василий Гаврилович никогда не злоупотреблял своим авторитетом. Впервые он заставил себя побеспокоить большое начальство после телефонного звонка дочери.

В следственный отдел Подрядов приехал совершенно опустошённый. Ему не верилось, что его дочь могла быть замешанной в ужасных преступлениях, о которых ему вкратце рассказал по телефону полковник. Он успокаивал себя лишь возможностью случайных совпадений. Однако вежливый, но решительный отказ Игнатова отпустить Дашу домой хотя бы под подписку о невыезде угнетающе подействовал на Василия Гавриловича. Нет, он ни в чём не упрекал оперативников, не давил на полковника своим авторитетом и высокими связями – Подрядов никогда и ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе этого.

Всю ночь не сомкнувший глаз, растерянный и поникший, Василий Гаврилович рано утром снова подъехал к зданию областного Следственного управления, на втором этаже которого находился городской следственный отдел полковника Игнатова. Зная, что в это время у генерала идёт оперативка, Подрядов решил подождать на улице. На приём к генералу он не собирался, ему только хотелось побыстрее встретиться с полковником Игнатовым и узнать, не прояснилось ли что в столь неожиданно обрушившемся на него кошмаре. «Неужели Даша способна на преступление? – снова чувствуя нервную дрожь во всём теле, думал Василий Гаврилович. – Нет, это невозможно! Об этом даже думать нельзя! Нет, нет… И ещё раз – нет!»

Полковника Игнатова генерал попросил задержаться. Выслушав подробности ситуации, сложившейся в результате вчерашнего задержания подозреваемой в рамках операции «Антиквар», он подчеркнул, что необходимо быть предельно осторожными в отношении дочери Подрядова.

– Василий Гаврилович человек уважаемый, у всех на виду, не забывай об этом, Дима, – наставлял генерал Игнатова. – Да и о самой Дарье Васильевне никто худого слова не скажет. Не ошибаются ли твои следаки? Судебные санкции на обыски получишь, но только под твою ответственность. Если ничего не найдёте – пеняй на себя! Иди, работай. Вечером жду доклад о завершении «Антиквара».

– Слушаюсь, товарищ генерал!

Озабоченный чрезвычайной ответственностью за свои действия, Игнатов вернулся в кабинет и вызвал всю группу, занятую разработкой операции «Антиквар». Не было только Репнина, со вчерашнего дня отрабатывавшего свою версию убийства стариков в Святом Поле, и помогавшего ему капитана Дроздова.

– Ну, как говорится, Господи благослови! Идём ва-банк, мужики. Генерал дал добро на завершение «Антиквара». А там…

– Или грудь в крестах, или голова в кустах, – с нервной игривостью подхватил Жаров. – Всё будет в ажуре, Дмитрий Петрович. Не переживайте!

– Тогда давайте быстро определимся, как будем действовать. Что скажешь, Михаил? – Полковник посмотрел на Кротова.

– Я думаю, делиться на группы нет смысла. Сначала осмотрим коттедж Подрядовой. Там мы вряд ли что найдём. Затем переедем на квартиру Василия Гавриловича. Только надо предупредить его, чтобы был дома.

– Персональный состав группы?

– Все мы – это само собой, криминалист и подозреваемые. Если сумеем, то и без посторонней помощи обойдёмся. Так что больше нам никто не нужен.

– Ты поговори у меня – «если сумеем»! – Игнатов полушутя, полусерьёзно погрозил Кротову кулаком. – Никаких «если»! Нам нужны улики. Неопровержимые улики! Ну да ладно… На сборы пятнадцать минут. Я еду вместе с вами, – громко объявил полковник, завершив совещание.

Когда все вышли, Игнатов привычно прошёлся по кабинету, обдумывая предстоящие действия. Он собрался уже присоединиться к остальным, как дверь открылась и вошёл Василий Гаврилович Подрядов. Визит был крайне нежелателен для полковника, но сдержав себя, он вежливо поздоровался с посетителем и предложил сесть.

– Не обрадуете, товарищ полковник? – с надеждой спросил Подрядов.

– Извините, Василий Гаврилович, но порадовать пока ничем не могу. Последняя надежда на подтверждение невиновности вашей дочери – это безрезультатность обысков по месту её жительства и вашей квартиры.

– Обысков? И даже у меня? – Подрядов медленно поднялся со стула, помутневшим взором глядя на полковника. – Да вы с ума сошли, Дмитрий Петрович! Нет, я понимаю, вы обязаны поставить точку в этом недоразумении. Но неужели нельзя обойтись без этих унизительных процедур?

– К сожалению, нельзя. Я не имею права игнорировать наработанную следственной группой оперативную информацию. Обыски или подтвердят её достоверность, или опровергнут. Точнее сказать, не опровергнут, поскольку у нас есть показания нескольких свидетелей в отношении предполагаемого поде… сообщника вашей дочери, а лишь потребуют дополнительного времени для завершения оперативно-следственных действий. Как и вы, Василий Гаврилович, я всей душой желаю, чтобы ваша дочь оказалась вне всяких подозрений. А сейчас я прошу вас поехать домой и ждать нас часика через полтора-два. Договорились?

С трудом переставляя ослабевшие ноги, Василий Гаврилович дошёл до машины и попросил водителя отвезти его домой.

…Обыск начали с коттеджа, в котором жила Дарья Васильевна Подрядова с матерью – Серафимой Прокопьевной. Дорога в «Дворянское гнездо», как в народе прозвали пригородную элитную застройку, была недавно отремонтирована и доставляла истинное удовольствие автомобилистам. Но удовольствие это было очень недолгое – всего сорок минут.

Дом Подрядовых ничем особенным не выделялся среди соседних строений – двухэтажный аккуратный особняк из светлого, слегка желтоватого кирпича с какими-то тёмными вкраплениями. Ни пресловутых колонн, ни лепной безвкусицы, ни двухметрового забора с раздвижными воротами – всё было просто, строго и красиво. Внутри тоже оказалось без излишеств, хотя эти детали мало интересовали следователей.

Нежданных гостей встретила Серафима Прокопьевна, женщина не первой молодости, но строго следившая за своей внешностью. Встретила сухо, настороженно. Увидев постановление на обыск, она вопросительно посмотрела на дочь:

– Что это значит, Даша?

– Простое недоразумение, мамочка, – осунувшаяся и подурневшая за сутки, проведённые в изоляторе, Дарья Васильевна всеми силами старалась казаться независимой и беспечной. – Господам захотелось посмотреть, как мы с тобой живём. Пусть потешатся!.. Не обращай внимания.

Полковнику Игнатову было неловко вторгаться в домашнюю жизнь женщин, но честь мундира требовала действий. Сам он остался в просторном холле, а только что вернувшегося из Сосновки лейтенанта Синельникова отправил вместе с капитаном Дроздовым осматривать помещения первого этажа. Сопровождала их растерянная, ничего не понимающая Серафима Прокопьевна.

Кротов сразу поднялся наверх, пригласив с собой Дарью Васильевну и понятых. Комната, в которую он вошёл, оказалась спальней младшей Подрядовой. Не слишком большая, аккуратная, очень уютная, обставленная дорогой мебелью, она вполне соответствовала социальному статусу дочери миллионера. Хотя семейных отношений с бывшей женой Василий Гаврилович не поддерживал уже много лет, своей любимой Дашеньке он не отказывал ни в чём.

Беглый взгляд ни за что не зацепился. Но майор своим особым врождённым чутьём сразу ощутил необходимость тщательного осмотра именно этой комнаты. Пока он соображал, что предпринять, в открытую дверь радостно вбежала девушка в дымчатой замшевой куртке с бумажным свёртком в руках.

– Ой! А вы кто? – испуганно спросила она Кротова, остановившись как вкопанная и от неожиданности не сразу заметив Подрядову, стоявшую напротив окна. – Разве Дарьи Васильевны всё ещё нет?

– Я здесь, Маша. Что ты хотела? – предупредила ответ майора Подрядова.

– Здравствуйте, Дарья Васильевна! – обрадовалась девушка. – А я вас и не заметила. Вот… Это передал тот парень в Сосновке. Я всё сделала, как вы просили… Куда положить? Или сначала посмотрите картину?

– Брось куда-нибудь и не егози. – Подрядова не пыталась скрыть раздражение. – Ступай к себе. Видишь, здесь посторонние люди…

Кротов, предупреждённый полковником об эсэмэске, посланной лейтенантом Синельниковым из автобуса, с интересом наблюдал за реакцией Дарьи Васильевны на появление в спальне горничной. Он не спеша подошёл к девушке и представился. Потом взял из её рук свёрток и протянул его Подрядовой.

– Вам неинтересно, что привезло из Сосновки это милое создание? – спросил он Дарью Васильевну, остановив собиравшуюся выйти из комнаты горничную. – А мне вот не терпится вскрыть этот пакет.

– Ну и вскрывайте, мне-то какое дело, – зло процедила сквозь зубы Подрядова и отвернулась к окну.

Осторожно разрезав слой плотной бумаги взятыми с туалетного столика ножницами, Кротов вынул небольшую застеклённую портретную рамку, в которую был вставлен искусно выполненный фотомонтаж. На чёрном глубоком фоне в золотистом обрамлении красовалось миниатюрное изображение Казанской иконы Богородицы, а внизу белой вязью были выведены слова: «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнёт».

Не выдержав наступившей за спиной тишины, Подрядова оглянулась. Увидев рамку с фотомонтажом, она всё поняла. Её лицо вытянулось, стало вдруг иссиня-бледным, и через какое-то мгновение это была уже не самоуверенная респектабельная дама, а просто напуганная женщина, беспомощно впившаяся в Кротова потемневшим от страха взором. Не желая усугублять её состояние, майор оставил на какое-то время без внимания потрясённую своей страшной догадкой Подрядову и завёл разговор с горничной.

– Я работаю в доме… Маша…

– Мария Александровна Фридман? – высказал предположение Кротов.

– Да… А откуда вы меня знаете?

– Но я же, Машенька, старший оперуполномоченный отдела по борьбе с организованной преступностью. – Кротов улыбнулся, многозначительно подняв указательный палец. – А нашему брату положено знать всё и обо всех. Особенно о тех, кто живёт в нашем городе без регистрации и подвергает себя опасности в один прекрасный день пропасть без вести.

– Как это пропасть? Почему же без регистрации? – встревожилась горничная. – Хозяйка сказала, что она оформила регистрацию. Она и мой паспорт забрала для этого. Ведь так, Дарья Васильевна?

Подрядова не ответила, ей было не до того.

– Хорошо, Машенька. Может быть, я ошибаюсь, – успокоил девушку Кротов. – Да это и не главное. Вы не волнуйтесь. Мы ведём расследование тяжкого преступления. Злые языки наговаривают на Дарью Васильевну, а я этому не верю. Вот мы и приехали, чтобы убедиться в невиновности вашей хозяйки.

– И правильно сделали! Дарья Васильевна хороший человек. У кого только язык повернулся… А вот эта глупая шутка, – девушка доверительно понизила голос, показав на привезённый ею фотомонтаж из Сосновки, – кому была нужна? Вон как обиделась Дарья Васильевна. Она ведь добрая, она мне сверх положенного каждый месяц сто долларов даёт.

– О! Это неплохо! – Майор взял горничную за локоток и настойчиво подтолкнул к выходу из спальни. В коридор они вышли вместе. – А из мужчин в дом кто-нибудь наведывается? – прикрыв за собой дверь, продолжил он расспросы.

– Нет. Василий Гаврилович здесь никогда не появляется. Изредка приезжает только Валентин Сергеевич Глорин. Он тоже хороший. А ещё у Дарьи Васильевны скоро свадьба. Вот только жениха я ни разу не видела. Кто он, не знаю. Жалко, что они поженятся и уедут за границу. Я слышала, Дарья Васильевна так говорила Серафиме Прокопьевне.

– Тогда радоваться надо за них, а ты жалеешь.

– Без Дарьи Васильевны я здесь жить не останусь. Уйду в другой дом, она мне даст рекомендацию.

– Машенька, а вы давно служите у Подрядовых?

– Уже второй год, сразу после того, как меня уволили из картинной галереи по сокращению… Дарья Васильевна не оставила без работы, спасибо ей.

– А сдать пять старинных икон в реставрационную мастерскую летом прошлого года кто вас попросил? – неожиданно спросил Кротов.

– Как это?.. Какие иконы? – Девушка непонимающе смотрела на майора. – Такого поручения мне никто не давал. Нет, нет! Вы ошибаетесь. Икон я никогда и в руках-то не держала.

Ухватившись рукой за подбородок, Кротов постоял, о чём-то думая, потом заговорщицки наклонился к уху девушки и сказал:

– Если хотите, Машенька, помочь Дарье Васильевне, тогда давайте договоримся вот о чём. Вас сейчас отвезут в следственный отдел…

– Ой! А зачем это? – На глаза горничной навернулись слёзы.

– Слушайте и не перебивайте. В прокуратуре подробно на бумаге изложите всё, о чём сейчас рассказали мне. А может, что-то ещё вспомните, добавите. Например, про картину Малевича «Чёрный квадрат». О ней тоже разные слухи ходят… Согласны?

– «Чёрный квадрат»?.. Ах да! Я её видела у нашего профессора Свиридова, когда мы его навещали с Глориным… Конечно, согласна, лишь бы Дарье Васильевне помочь.

– Вот и отлично!

Проводив горничную к оперативной машине, Кротов вернулся в дом. Синельников и Дроздов продолжали работать на первом этаже. Раздражённая их присутствием, старшая Подрядова поднялась на второй этаж. Увидев открытой дверь в спальню дочери, вошла.

– С вашего позволения, господа, я имею право знать – что всё-таки происходит в моём доме? – надменным тоном, ни к кому не обращаясь, произнесла Серафима Прокопьевна, едва Кротов переступил следом за ней порог спальни.

– Полное ваше право, – ответил майор. – Мы производим обыск на основании предъявленного вам постановления и имеющихся у нас подозрений в отношении Дарьи Васильевны. Ещё вопросы есть?

Серафима Прокопьевна промолчала, но заметно напряглась и побледнела. Она подошла к дочери и встала рядом, скрестив руки на груди. Чтобы не тратить время самому – к тому же эта процедура всегда вызывала у Кротова отвращение, – он предложил Дарье Васильевне добровольно открыть для досмотра все шкафы и ящики.

– Ещё лучше, если вы сами покажете нам то, что может нас заинтересовать. Вы отлично понимаете, Дарья Васильевна, о чём я говорю.

– Мне нечего вам показывать… И вообще, делайте, что хотите, только оставьте меня в покое.

– К сожалению, этого я вам пока обещать не могу. Во всяком случае, до окончания следствия.

Кротов неловко открыл высокий шкаф-купе с большим каплевидным зеркалом, скользнул взглядом по многочисленным платьям и перешёл к другому шкафу, отделённому от первого изящно инкрустированным комодом. Не трогая заполнявшую его разносезонную одежду, майор наклонился и заглянул вглубь. Его внимание привлекла спортивная сумка, задвинутая в дальний угол.

Бело-голубая объёмистая сумка была застёгнута двумя параллельными «молниями», вдоль одной из которых Кротов заметил несколько бурых пятнышек. Он поставил сумку на пуфик и открыл. В ней ничего не оказалось кроме тёмного парика под модную спортивную стрижку и паспорта на имя Екатерины Александровны Лапиной.

– Чей это парик и паспорт? – спросил Кротов, казалось, безразлично взирающих на происходящее мать и дочь.

Серафима Прокопьевна только брезгливо пожала плечами, но Дарья Васильевна, ещё не совсем пришедшая в себя от потрясения, с трудом выдавила:

– Хватит, майор… Здесь вы больше ничего не найдёте, поверьте… Прости, мамочка, я тебе после всё объясню. – Произнести эти слова спокойно и с достоинством Подрядовой стоило огромных усилий.

Кротов оценил поведение Дарьи Васильевны и решил больше не разговаривать с ней унизительным тоном. «Вляпалась, дурёха, по самые уши! А ведь сколько пользы могла бы принести людям…» Прихватив сумку с париком и паспортом, он вместе с младшей Подрядовой и понятыми, молча просидевшими на мягких стульях всё время обыска, спустился в холл. Следом за ними сошла по лестнице Серафима Прокопьевна. В руках у неё была рамка с фотомонтажом.

– Товарищ полковник, – Кротов обратился к поднявшемуся навстречу Игнатову, – судя по всему, дальнейшее наше нахождение в этом доме не имеет смысла. Я думаю, целесообразнее будет навестить Василия Гавриловича. И закончить эту неприятную для нас и господ Подрядовых процедуру.

Кротов намеренно громко говорил в присутствии Серафимы Прокопьевны, краем глаза наблюдая за её реакцией. Ему хотелось понять, знает старшая Подрядова о преступной деятельности дочери или нет.

– Даша, ты можешь мне объяснить, что происходит, в конце концов? При чём здесь Василий? Что здесь делает полиция? Откуда взялась эта фотография? Что она значит? – Серафима Прокопьевна опустилась на диван и полными слёз глазами вопросительно смотрела на дочь.

– Я же тебе сказала, мама, что это простое недоразумение. Скоро всё прояснится. Успокойся и не обращай внимания.

– Как не обращать внимания, когда в доме обыск? Изымают зачем-то твои вещи… Почему не вмешивается в это безобразие Василий? Творится что-то невероятное, Даша. А куда увели Машку?.. Она-то здесь при чём?

– Мама, иди в свою комнату, приляг. Я скоро вернусь. И Маша скоро вернётся. – Дарья Васильевна помогла матери встать с дивана и легко подтолкнула её к лестнице. – Иди, иди…

В холле появились разочарованные Синельников с Жаровым. Они не обнаружили в осмотренных комнатах ничего компрометирующего. Зато Кротов был доволен. Он с сумкой в руках стоял у камина и молча улыбался. Взглянув на него, полковник Игнатов ободряюще подмигнул лейтенанту с капитаном и вышел из дома, вежливо попросив Дарью Васильевну следовать за ним.

Глава 28. Развязка всё ближе

Старый «Москвич» Репнина готов был взбунтоваться и остановиться среди дороги: такого насилия над собой он не испытывал уже давно. А Тимофей Кузьмич спешил, безжалостно выжимая акселератор до упора. Опытный сыскарь больше не сомневался в правоте своей версии картины преступления в староверческом скиту Святое Поле. Не сбавляя скорость, он проскочил старую часть Сосновки и припарковался на стоянке перед недавно открытым универсамом в ряду десятка разноликих автомобилей. Выходить из машины не было необходимости – магазин его не интересовал, а нужный коттедж просматривался как на ладони. Опустив наполовину стекло дверцы, Тимофей Кузьмич закурил и стал терпеливо ждать.

Не прошло и получаса, как у ворот коттеджа остановился «Хантер», из которого поспешно вылез главный, по версии Репнина, фигурант дела о разбое в Святом Поле. Тимофей Кузьмич не спешил уезжать, до мелочей продуманный план дальнейших действий позволял ему ещё минут тридцать – сорок оставаться на месте. Убедившись, что объект находится в доме, он позвонил участковому лейтенанту Сухову и попросил срочно приехать. Воодушевлённый нечасто проявляемым серьёзным отношением к себе, молодой полицейский немедленно приступил к выполнению задания: до утра вести наружное наблюдение за указанным объектом.

Следующим шагом Тимофея Кузьмича было посещение старика Карнаухова. Рассказав ему всё без утайки, Репнин попросил срочно найти лесника Сашку, который оказался давним знакомым Ивана Макаровича. Договорились, что время до утра лесник переждёт в доме Максима Ивановича Пургина, о чём Репнин уже предупредил последнего. Наскоро выпив у гостеприимных стариков чашку чая с липовым мёдом, Тимофей Кузьмич выехал из Сосновки в деревню Кочкари: без менялы Матвея Щёкина обойтись ему было невозможно.

Домой Тимофей Кузьмич вернулся уже поздно ночью. Оставив кочкаринского свидетеля на попечении жены, он упал, не раздеваясь, на диван в прихожей, не в силах больше сопротивляться усталости, и тут же крепко уснул. Глафира Трофимовна заботливо укрыла его пледом, радуясь благополучному возвращению мужа. Она всегда переживала за Тимофея Кузьмича, когда тот участвовал в задержании преступников. «Что за нужда лезть тебе под пулю или нож? – не уставала твердить Глафира Трофимовна. – Ты не оперативник, Тимоша, а следователь. Ты думать должен, а не за бандитами бегать. Сколько раз тебе говорить об этом? Ничего не понимаешь…»

Проснулся Репнин, едва забрезжил рассвет. Главным событием наступившего дня должно было стать официальное предъявление обвинений участникам банды и завершение операции «Антиквар». Это старого следака вдохновляло и радовало. Быстро умывшись и переодевшись, Репнин заглянул на кухню, где уже давно хлопотала Глафира Трофимовна. Румяные, только что испечённые пирожки с картошкой и грибами, аккуратной горкой уложенные на большом блюде, источали такой аппетитный запах, что устоять Тимофей Кузьмич не смог. Нахваливая кулинарные способности жены, он с удовольствием съел несколько пирожков, запивая их сладким чаем.

– Спасибо, мать, уважила. – Репнин вытер салфеткой губы и нежно поцеловал жену в щёку. – Теперь до вечера не проголодаюсь. Ты не волнуйся, всё идёт по плану. – Тимофей Кузьмич хотел добавить «Слава Богу!», но язык старого атеиста не повернулся произнести эти два слова, хотя в последнее время они всё чаще всплывали в его сознании. – Предъявим бандюгам обвинения – и на дачу! Ох, я что-то как никогда соскучился по твоим грядкам, мать…

– Свежо преданьице, Тимоша, да верится с трудом, – улыбнулась Глафира Трофимовна, поправляя воротник пиджака мужа. – Долго не задерживайся. Скажи своему Игнатову, что ты у меня всё-таки заслуженно отдыхать должен, а не гоняться за головорезами. На то молодые есть, вот пусть и бегают.

– Ладно, мать, не ворчи. Обязательно передам твои слова полковнику… Побежал я, закрывай дверь. Пока! Да, за Матюхой я попозже заеду. Накорми его, когда проснётся.

– Вот без тебя-то, Тимоша, я бы не догадалась…

По дороге в Сосновку Тимофей Кузьмич попросил Игнатова прислать ему в подмогу капитана Дроздова. Он не то чтобы боялся преступника, даже если тот может оказать сопротивление при задержании, просто опасался упустить его в самый решающий момент операции «Антиквар».

Лейтенант Сухов встретил Репнина в условленном накануне месте. Бессонная ночь никак не отразилась на лице молодого здорового парня. Проникнувшийся ответственностью за полученное задание, он ни на минуту не оставлял объект наблюдения без присмотра и сейчас с чувством выполненного долга доложил Тимофею Кузьмичу обстановку.

– За всё время объект никуда не отлучался. Свой «Хантер» во двор не загонял. Вон он как стоял, так и стоит со вчерашнего дня. В трёх окнах на втором этаже дома свет горел всю ночь. Двадцать минут назад из ворот вышла жена хозяина с дочкой. Скорее всего, отправилась на работу. Посторонних людей замечено не было.

– Молодец, Лёша, спасибо, – похвалил лейтенанта Репнин. – Теперь нам остаётся без лишнего шума и пыли взять преступника. Дождёмся капитана Дроздова, он с минуты на минуту должен сюда подъехать, и…

Тимофей Кузьмич не успел договорить, как на улице появился хозяин коттеджа. Он подошёл к машине, пнул сначала одно переднее колесо, потом другое. Достал из кармана куртки ключи и открыл дверку.

– Уйдёт, Тимофей Кузьмич! Уйдёт! Что делать? – растерялся лейтенант.

Вместо ответа Репнин схватился за мобильник.

– Олег, ты где? Уже в посёлке? Поворачивай сразу на дорогу к коттеджам… Да, да! Если он сейчас рванёт, постарайся остановить… Тёмно-зелёный «Хантер»… Ну как-как? Сообрази как! Давай, жми на всю катушку, может, ещё успеем взять у дома…

Репнин погнал свой «Москвич» напрямую, не разбирая дороги. Расстояние до коттеджа было не слишком большим, но крайне неудобным для езды. В одном месте, на уже перекопанном под зиму цветнике, едва не застряли. Как Тимофей Кузьмич сумел вырваться на асфальт, Сухов понять не успел. С надсадным рёвом «Москвич» одолел последнее препятствие – природный взгорок, сохранённый ландшафтным дизайнером в комплексе жилой застройки, и вплотную подкатил сзади к уже заведённому «Хантеру». Раздосадованный такой дерзостью водитель выскочил из машины, намереваясь высказать владельцу металлолома на колёсах всё, что он думает о нём. Однако, увидев вышедшего навстречу участкового лейтенанта, он бросился обратно и, даже не закрыв дверцу, рванул с места. Но, не проехав и ста метров, резко остановился: дорогу ему преградил полицейский УАЗ, объехать который не было никакой возможности. Пистолеты в руках Сухова и Дроздова были достаточно убедительны, чтобы не делать резких движений…

Глава 29. Невероятно, но очевидно

Квартира Василия Гавриловича Подрядова была обычной «двушкой», оставшейся после смерти отца. Следственную бригаду он встретил молча, только недоумённо посмотрев на дочь.

– Василий Гаврилович, извините за беспокойство, но нам необходимо осмотреть вашу квартиру. Вот… – Игнатов протянул ему ордер на обыск. – Видите ли, как это ни печально, но у нас есть достаточно веские основания подозревать вашу дочь в совершении ряда особо тяжких преступлений, связанных с хищением антиквариата и убийством. Вы ведь поддерживаете с ней добрые отношения? У неё есть ключ от вашей квартиры?

– Безусловно, – едва выговорил от волнения Подрядов.

– В таком случае можно предположить, что добытые преступным путём ценности она могла хранить в вашей квартире. Вы человек уважаемый, известный, вне всяких подозрений. А то, что оказались под ударом… Ну, такое отношение к вам остаётся на совести Дарьи Васильевны. Так что уж не обессудьте.

Подрядов стоял, не в силах ни двигаться, ни говорить. Полковник предложил ему сесть в кресло, а сам вышел на балкон и закурил. Дарья Васильевна, не желая находиться рядом с отцом, убитым неслыханным позором, скрылась на кухне. Лейтенант Синельников, роясь в коридорных антресолях, молча присматривал за ней. Жаров работал в спальне, а Кротов перебирал содержимое книжного шкафа в гостиной, на глазах у Василия Гавриловича. Приглашённые в качестве понятых две пожилые соседки о чём-то всё время возбуждённо перешёптывались, осуждающе покачивая головами.

– Александр Васильевич, – позвал Жарова лейтенант. – Это, случайно, не то, что мы ищем?

В руках Синельникова было что-то узкое и длинное, тщательно завёрнутое во фланелевую салфетку.

– Кроме этого что-нибудь есть? – тихо спросил Жаров, принимая находку.

– Вроде больше ничего нет. – Николай своими длинными руками для верности ещё раз пошарил по глубокой нише и спрыгнул с табурета.

Все присутствующие в квартире, и даже Подрядов, поспешили на голос лейтенанта. Только Дарья Васильевна осталась на кухне, как будто не слыша, что происходит в коридоре. Нетерпеливо откинув углы тряпицы, Жаров чуть было не выронил находку из рук. Свет от горевшей под потолком в абажуре-колокольчике лампочки тысячекратно отразился от необычно большого серебряного креста, по всему периметру выложенного зеленоватыми, одинаковой огранки и удивительной красоты драгоценными камнями. Никогда не веривший в Бога Кротов невольно перекрестился.

– Вот это да-а… – только и смог произнести он.

Жаров с дрожащими от волнения руками перенёс крест в гостиную и положил его на стол, поспешно снова укрыв фланелью. Носовым платком смахнув выступивший на лбу пот, он нашёл глазами среди присутствующих криминалиста отдела Лёву Кропотова.

– Лёва, осмотри повнимательнее эту вещицу. За ней последнее слово. Может быть, это тот самый крест, о котором говорил Кнут… Дарья Васильевна, а вы не порадуетесь нашей находке? – крикнул Жаров в сторону кухни.

– Ну что, Дмитрий Петрович, довольны? – обратился Кротов к полковнику. – Не придётся вам каяться перед генералом за обыск…

Подрядова вышла в коридор.

– Ну и на что здесь прикажете смотреть? – отрешённым тоном спросила она. – Находка – ваша, вещь – моего родителя. Я-то здесь при чём?.. Вам не надоело меня впечатлять, господа?

Услышав слова дочери, Василий Гаврилович с понурой головой хотел подойти к дивану, но вдруг привалился к стене, на которой висела репродукция любимой им картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», и стал медленно сползать на пол. Падая, он сорвал взмахом руки репродукцию, и та с глухим стуком упала на пол. Синельников и полковник Игнатов бросились к Василию Гавриловичу, подхватили его и бережно уложили на диван. Подоспевший Жаров ловко развязал ему галстук, мгновенно расстегнул рубашку и энергично, умело стал массировать грудь в области сердца. Дмитрий Петрович вызвал «Скорую» и обеспокоенно сверял по часам пульс Подрядова. Синельников выбежал к подъезду подготовить служебную машину на случай экстренной транспортировки Василия Гавриловича в больницу, если вдруг задержатся врачи. В суете никто не обратил внимания на выпавшую из-под репродукции Шишкина другую картину – «Чёрный квадрат».

Кротов оставался на кухне с Дарьей Васильевной, которая даже не поинтересовалась состоянием отца. Такое жестокое равнодушие, тем более женщины, поразило майора до глубины души. За время работы опером он повидал всяких людей, но такое… Подрядова стояла, спрятав руки за спину и прислонившись плечом к холодильнику. Она молча и неотрывно смотрела в окно, через которое видно было, как вплотную к подъезду подкатила «Скорая» с синей мигалкой на крыше. Через несколько минут носилки с Василием Гавриловичем установили в машину, и она без задержки умчалась.

– Не жалко? – спросил Дарью Васильевну Кротов.

– Представьте себе, жалко! – вдруг всхлипнула Подрядова. – И обидно… За него обидно. Вы не знаете, какой это человек. Таких сейчас единицы, особенно среди людей состоятельных. Он… Папа живёт для людей и счастлив этим. Для меня живёт, для мамы… Он ни разу, заметьте – ни разу не упрекнул нас за наше отношение к немощному деду, его отцу. Теперь я за всё заплачу, майор! – Дарья Васильевна на грани истерики схватила Кротова за рукав. – За всех расплачусь, лишь бы папа остался жив… Он – человек! Настоящий человек, а я самая последняя сволочь, неблагодарная, бездушная дрянь, помешанная на деньгах… И прошу вас, майор, увезите меня скорее отсюда… Расстреляйте, четвертуйте, закатайте в асфальт… Я больше не могу так… Слышите, я ничего не могу! Ни видеть всё это, ни жить… Не могу!

Дарья Васильевна покачнулась и потеряла сознание. Кротов едва успел подхватить её на руки.

На зов майора прибежал Жаров с флаконом нашатыря. В квартиру со двора поднялись полковник и лейтенант Синельников. Игнатов приказал Кротову немедленно доставить Дарью Васильевну в отдел и не спускать с неё глаз.

Опечатав квартиру, производившая обыски бригада решила перекурить на свежем воздухе и немного прийти в себя от впечатлений.

– Хороший сегодня денёк! – Полковник Игнатов снял фуражку и запрокинул седеющую голову, любуясь приветливой голубизной ясного неба. – Любо мне! Любо!

Предчувствие скорого успешного завершения операции «Антиквар» способствовало доброму расположению духа у всей оперативно-следственной бригады. Один только Жаров молча сидел на скамейке у подъезда и курил, думая о чём-то своём. Игнатов заметил это и насторожился.

– О чём задумался? – Он подошёл к капитану, сел рядом. – Всем любо, а ты вроде как и не рад.

– Как не рад, Дмитрий Петрович? Очень даже рад. – Открытый, лучистый взгляд Жарова успокоил полковника. – Но сегодня мы бандюгам объявили только шах, до мата не дотянули. Икон-то нет! Где они? Наверняка прав Тимофей Кузьмич, что Лапушка, она же госпожа Подрядова – фигура, но не главная. Согласны?

– А что здесь, Саша, возразишь? Об этом я и раньше думал. Толковали мы об этом и с твоим тестем. У меня вся надежда на него. Тимофей Кузьмич сегодня с утра попросил у меня на подмогу Дроздова. Без серьёзной нужды он этого бы не делал, я его хорошо знаю. Подождём, с чем он вернётся из Сосновки. До вечера ещё далеко… Поехали в отдел, хватит рассиживаться.

Глава 30. Джокер старого сыскаря

Допросы Глорина и Подрядовой значительно приблизили операцию «Антиквар» к завершению. После очной ставки с Кожиным-Кнутом было запротоколировано их признание в ограблении молельни староверческого скита и покушении на жизнь супругов Кузнецовых. При этом отягчающим обстоятельством для Глорина на предстоящем суде станет, конечно, его уже личная попытка повторного покушения на Кузнецовых в реабилитационном центре. Поэтому признание Валета ещё и в организации похищения «Чёрного квадрата», ускоренное «трогательной» встречей профессора Свиридова с бывшим своим студентом в кабинете капитана Жарова, выглядело незначительным штрихом на фоне других его преступлений. Поняв, что сурового наказания ему не избежать, но стремясь хоть как-то умалить свою вину, Глорин заявил, что действовал по принуждению Дарьи Васильевны Подрядовой. В последней и он, и Кнут без особого труда узнали Катю Лапушку, которая, по их словам, была главарём банды и убийцей стариков-староверов. Оба они по разным причинам оказались в своё время должниками Подрядовой и не смогли выйти из-под её преступного влияния.

Дарья Васильевна отвечала на вопросы вяло, неохотно. Даже присутствие адвоката не вдохновляло её на разговорчивость. Капитан Жаров устал вытягивать из женщины по два-три зачастую ничего не значащих слова.

– Вы понимаете всю серьёзность ситуации, Дарья Васильевна? – не выдержал капитан. – Нежеланием разговаривать со мной, чистосердечно признаться в совершённых вами преступлениях и назвать заказчика, который пользовался услугами вашей банды, вы только усугубляете своё и без того незавидное положение.

– Что вы ещё хотите от меня услышать? Я всё сказала. Повторяю, у стариков мы взяли только крест и икону, да и ту Кнут по глупости своей потерял.

– И вы её пытались вновь похитить, теперь уже из сосновской церкви. Дорогая, видать, иконка, раз вы так настойчиво за ней охотились. Ну, это дело ваше и уже прошлое. Меня же интересует, где остальные восемнадцать деревянных и медных икон. А ещё, и это самое главное… как у вас, интеллигентного, обеспеченного, уважаемого человека, знатока и ценителя древнерусской иконописи, поднялась рука на беззащитных стариков?

– Не знаю, о чём это вы… Мне больше нечего сказать.

В неслышно приоткрывшуюся дверь приёмной начальника отдела заглянул Репнин. Он только что вышел от криминалистов, попросив их срочно, хотя бы предварительно осмотреть добытые им в Сосновке вещественные доказательства. Задержанного фигуранта под присмотром капитана Дроздова Тимофей Кузьмич оставил в комнате дежурного следователя, а кочкаринского свидетеля Матвея Щёкина усадил на стул в коридоре.

– У себя? – приветливо улыбнулся секретарше Репнин, кивнув на кабинет полковника Игнатова.

– Нет его, Тимофей Кузьмич. Сказал, что хочет присутствовать на допросе Подрядовой… У капитана Жарова он. А лейтенант Синельников работает с Глориным. Ой, чуть не забыла, Тимофей Кузьмич! Дмитрий Петрович просил вам сказать, чтобы вы сразу, как только приедете, шли к капитану Жарову. Майор Кротов тоже там.

– Спасибо, Ритуля-красуля, – поблагодарил Репнин зардевшуюся от смущения девушку и вышел.

В кабинете Жарова было свежо, даже прохладно. В открытое окно врывался шум города. Перед следователем на прикрученном к полу табурете сидела Дарья Васильевна Подрядова, чуть поодаль от неё – адвокат с кожаной папкой на коленях. У окна, скрестив руки на груди, стоял полковник и внимательно слушал допрос. Увидев Репнина, он кивком пригласил его войти и сесть на стул у стены рядом с майором Кротовым. Тимофей Кузьмич сел. Уже через несколько минут он понял позицию Подрядовой и, взглядом спросив у Игнатова разрешения вмешаться в ход допроса, обратился к задержанной:

– Дарья Васильевна, вы напрасно не желаете помочь следствию поставить последние точки в деле о хищениях антиквариата и кровопролитии в скиту Святое Поле. В силу изменившихся обстоятельств с вас снимаются подозрения в убийстве староверов и сокрытии награбленных ценностей… Кроме, конечно, обнаруженных при обыске в квартире вашего отца.

Слова Репнина произвели на присутствующих в кабинете не меньший эффект, чем гром среди ясного неба. Все невольно устремили взоры на старого следака. Жаров с Кротовым и полковник не скрывали удивления, адвокат шумно вздохнул, нервно поправив галстук, а Подрядова широко раскрыла глаза, полные недоверия и надежды.

– Да-да, вы не ослышались, – невозмутимо продолжал Тимофей Кузьмич. – Главарь вашей банды, он же и убийца, нами задержан. Независимо от того, согласится он давать признательные показания или нет, уйти от ответственности ему не удастся. Прямых улик, бесспорно доказывающих его вину, у нас более чем достаточно. Поэтому ваша искренность может оказать решающее воздействие на формулировку обвинения, которое сегодня будет вам официально предъявлено.

Игнатов с Жаровым многозначительно переглянулись.

– В связи с поступившей информацией, – проговорил полковник, отходя от окна, – предлагаю сделать перерыв на тридцать минут. У адвоката нет возражений?

– Нет, конечно, нет! Я совершенно согласен с вашим предложением. Только прошу эти тридцать минут предоставить мне для обмена мнениями с клиентом.

Игнатов был не против. Следователи прошли в его кабинет, оставив Подрядову наедине с адвокатом.

– Ну а теперь, Тимофей, выкладывай по порядку всё, что ты накопал. – Полковник закурил и сел не на своё место, а рядом с Жаровым за приставным столом, напротив Репнина и Кротова.

Тимофей Кузьмич во всех подробностях рассказал о давно возникших у него подозрениях и сегодняшних своих действиях. Промедли сыщики ещё несколько дней, и все награбленные иконы спокойно ушли бы за границу в хитроумно сработанном из толстого бревна тайнике.

– Он, понимаешь, отправлял своему забугорному компаньону древесину, а взамен получал готовый пиломатериал. Так многие делают, я интересовался. Это, говорят, выгодный бартер. Брёвна штабелями грузят на платформы, и с необходимыми документами – вперёд. Кому придёт в голову, что в одном из брёвнышек добра запаковано на энную сумму условных единиц? Вот до чего додумался, гад! – Тимофей Кузьмич достал очередную сигарету. – Спасибо леснику Сашке, без него мы сроду бы не нашли этот тайник. Все иконки доставлены в целости и сохранности. Принести?

– После, Тимофей, после! Ещё успеется, – остановил Репнина полковник. – Ты лучше нам скажи, какие ещё улики есть у тебя. Сам посуди… Свидетель только один. Скажет, обознался старик, напраслину на меня наводит. От тайника тоже будет отказываться: знать ничего не знаю, не мои иконы. А уж про убийство в скиту и не заикайся – всё сходится на Подрядовой.

– Звони криминалисту, давай его сюда, нашего Лёву.

Полковник снял трубку:

– Кропотов? Что там у тебя с вещдоками Репнина?.. Понимаю, что предварительно. Срочно неси ко мне!

Криминалист не вошёл, а влетел в кабинет.

– Вот, товарищ полковник, – Лёва положил перед Игнатовым лист бумаги, – точнее пока ничего сказать не могу, но кровь на кресте из квартиры Подрядова и на прикладе ружья, принесённого Тимофеем Кузьмичом, идентична. Двух разных групп, от двух, значит, человек. Отпечатков пальцев на обследованных предметах обнаружить не удалось.

– Ещё что-нибудь есть? – повеселел Игнатов.

– Есть… В нижнем конце креста отсутствует один камень. Уральский изумруд, между прочим! Дорогущий, без сомнения. Но реальную стоимость может назвать только эксперт…

– Дальше, Лёва! Мне улики нужны, а ты с цацками тут время тратишь.

– Напрасно вы так, товарищ полковник. Вот как раз за край оправы утраченного изумруда и зацепилась ваша улика… Четыре шерстинки от окантовки рукава полушубка Тимофея Кузьмича…

– Ты, парень, спятил, что ли? – подскочил на стуле Репнин. – Какого, понимаешь, Тимофея Кузьмича? Это же полушубок убийцы! Убийцы, Лёва! Есть разница между убийцей и мной? Или её нет? Думай, что говоришь!

– Тимофей Кузьмич… Так я же… Ваш полушубок, я имею в виду… – растерялся Кропотов. – Вы же его принесли… потому и ваш…

Все рассмеялись, а Репнин обиженно отвернулся. Его чистая совесть не допускала попадания на неё даже случайной тени.

– Спасибо, Лёва. Продолжай работать с вещдоками, доставленными нашим уважаемым Тимофеем Кузьмичом. Готовь официальное заключение для суда. – Плотнее прикрыв за Кропотовым дверь, полковник подошёл к Репнину: – Не обижайся, Тимофей. Лёва хороший криминалист, хотя и молодой. Я его ценю. Оговорился впопыхах, сами же его торопим.

Тимофей Кузьмич достал из кармана миниатюрную расчёску и привычно оправил усы. Встал из-за стола. Примирительно посмотрев на Игнатова, он негромко и, как всем показалось, с грустью в голосе произнёс:

– Финита ля комедия, Петрович. Долго повозились мы с этим «Антикваром», но всё-таки толк вышел. Докладывай генералу, готовь материалы в суд… А я со своей Глашенькой буду грядки на зиму копать. Хватит мне с вами болтаться, пора и честь знать…

– Ой да огородник! Вы только посмотрите, мужики, на него. Не желает он больше с нами болтаться! Каково? – Игнатов отступил на несколько шагов, как бы желая издали убедиться, его ли старый друг произнёс такие слова. – Эх, Тимофей, Тимофей! Какой из тебя огородник? Не смеши! Не сможешь ты без нас, и нам без тебя никак. Дай я пожму тебе руку. Любо мне! Ты скостил Подрядовой лет десять, если не больше. Нас всех от непростительной ошибки уберёг. «Глухаря» снял с моей шеи… Спасибо тебе! Давай своего фигуранта, свидетелей, и пошли, обрадуем Подрядову. Я ей, честно сказать, сочувствую. Как человеку… Или отцу её больше сочувствую? Не знаю…

Следователи вышли из кабинета полковника.

– Шура, позвони дежурному, – уже в приёмной Тимофей Кузьмич попросил Жарова, – чтобы Кнута и Глорина доставили в твой кабинет. Сейчас будем делать очную ставку.

Подрядова и её адвокат невольно напряглись при появлении Игнатова и Репнина. Тимофей Кузьмич сел на прежнее место, а полковник снова встал у окна. Следом вошли Жаров и Кротов. Разложив перед собой протоколы допросов, Жаров попросил ввести Глорина и Кожина.

– Итак, вы утверждаете, – после протокольных формальностей обратился капитан Жаров к арестованным, – что убийство двух жителей староверческого скита Святое Поле совершено гражданкой Подрядовой. Гражданин Кожин, вы не меняете своих показаний?

– Ничего я не меняю. Она убила…

– А вы что скажете, гражданин Глорин?

– Что говорил, то и скажу: Катька это… или как там её теперь звать… Вместе мы с ним свидетели. – Валет посмотрел на Кнута. – Она их порешила… Крестом…

Адвокат Подрядовой достал из кармана платок и стал усиленно протирать свои глубокие залысины. Дарья Васильевна какое-то время внешне оставалась спокойной. Только остановившийся взгляд и плотно сжатые губы выдавали её внутреннее волнение, которое, судя по усиливающейся бледности лица, возрастало с каждой минутой. Тимофей Кузьмич посмотрел на Жарова, слегка качнув головой в сторону двери.

Через несколько минут дежурный сержант ввёл арестованного в Сосновке человека. Независимо вскинутая голова, презрительный прищур широко расставленных глаз, повседневный, но добротный костюм на далеко не спортивного склада фигуре… Окинув холодным взглядом вошедшего, Подрядова более никак не отреагировала на его появление.

Попросив арестованного сесть у стола, капитан Жаров начал допрос.

– Ваши фамилия, имя, отчество, место работы…

– Кувайцев Игорь Степанович, начальник сосновского строительного управления фирмы «Уралстройсервис».

– Кто из присутствующих вам знаком?

– Дарья Васильевна Подрядова, директор благотворительного фонда «Перспектива». Она приезжала к нам в Сосновку инспектировать детский приют. Остальных вижу впервые, в том числе и вас.

– Дарья Васильевна, – капитан обратился к Подрядовой, – а вы знакомы с этим человеком?

Взгляды Подрядовой и Кувайцева встретились. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. Потом Дарья Васильевна перевела взор на Репнина. Снова молчание. И только едва заметная ободряющая улыбка адвоката помогла ей определить линию поведения.

– Да, я хорошо знаю Игоря Степановича. Мы с ним давно знакомы. Более того, два месяца назад он предложил мне стать его женой.

– Ложь! – взвизгнул Кувайцев. – Наглая ложь! Я никогда не имел личных разговоров с этой женщиной!

– Между тем, судя по информации связистов, – Жаров достал из папки нужную бумагу, – последний раз на ваш мобильный Дарья Васильевна звонила вчера, в одиннадцать тридцать семь, с телефонного аппарата, установленного в пятом номере гостиницы «Гамаюн». Разговор был долгим, целых двадцать четыре минуты. Не помните, о чём шла речь?

Кувайцев растерялся настолько, что сразу не нашёл, что ответить. А Жаров напористо продолжал:

– Может быть, вы говорили об иконе, которую хотели похитить из Троицкой церкви посёлка Сосновка с помощью Глеба Кузнецова? Или о кресте, обнаруженном нами при обыске квартиры Василия Гавриловича Подрядова? О том самом кресте, которым вы убили несчастных стариков в Святом Поле…

– Что за бред? Никого я не убивал! – Кувайцев судорожно глотнул воздух. – Звонок от Подрядовой был… Я вспомнил… Но она всего-навсего…

– …Сказала, что вечером привезёт вам икону и крест, – не выдержал Репнин. – Мы знаем содержание вашего разговора, Кувайцев. Не морочьте нам голову, понимаешь! Хотя бы держитесь достойно перед женщиной, которой вы объяснялись в любви. – Тимофей Кузьмич брезгливо скривил губы. – Какой же вы… В общем так, Кувайцев. Вам предъявляется обвинение в убийстве двух человек, скупке краденного антиквариата и его контрабанде. Вопросы есть?

– Вы слишком много на себя берёте! – ощетинился Кувайцев. – Сначала докажите, а потом обвиняйте…

– Доказывать, понимаешь, уже нечего. Всё доказано!

– Интересно узнать, что у вас доказано.

– Я готов удовлетворить ваше любопытство. В ту ночь Подрядова как нельзя кстати подвернулась вам под руку, когда вы следили за грабежом молельни, то бишь стояли на шухере, выражаясь вашим языком. Неожиданное появление стариков не входило в ваши планы. Но вы сразу смекнули, что убийство свидетелей в случае чего можно будет легко свалить на Дарью Васильевну. Однако в ходе следствия мы установили, что, во-первых, в богато инкрустированном прикладе вашего ружья – а его принадлежность вам вы подтвердили при понятых – засохли остатки крови. Человеческой, понимаешь, крови! – Репнин с трудом сдерживал себя. – А на кресте кроме крови тех же двух групп, что и на ружейном прикладе, остались ворсинки от вашего полушубка, принадлежность которого вы тоже признали при свидетелях. Крестом ранили, а прикладом добили стариков. Во-вторых, нашим финским коллегам уже отправлена ориентировка на партнёра фирмы «Уралстройсервис» Маркоса Виртанена, владельца лесоперерабатывающего комбината, по преступному сговору с вами занимающегося перепродажей контрабандного антиквариата. Ещё? В коридоре сидит человек, который без труда узнал вас вот по этой фотографии. – Тимофей Кузьмич взял со стола Жарова фотографию Кувайцева, изъятую в доме Ивана Макаровича Карнаухова. – Пригласить кочкаринского возницу Матвея Щёкина?

Голос Репнина, методично предъявлявшего Кувайцеву доказательства его причастности к преступлениям, становился глуше и глуше. Людей в кабинете будто начал окутывать плотный горячий туман, подступала тошнота, волна нестерпимо жаркого воздуха перехватывала дыхание… Кувайцев понял, что неопровержимость улик очевидна. Дальнейшее запирательство не имело смысла.

– Не надо никаких возниц… никаких Матвеев… Я не хотел убивать… Это случайность!

В наступившей тишине неожиданно раздался выкрик Кнута:

– Джокер[75], братва! Репей и есть Репей! Слава Богу, есть и правильные мусора!

Полковник с удовлетворением смотрел на Тимофея Кузьмича, а Жаров, не скрывая гордости за тестя, строго одёрнул Кнута:

– Кожин, не забывайтесь!

– Да что ты понимаешь, начальник…

– Уймись, Евгик! – Репнин поддержал капитана. – Не место и не время…

– Вот именно. – Жаров встал и медленно обвёл хмурым взглядом задержанных. – Сейчас самое время предъявить каждому из вас официальное обвинение на основании имеющихся доказательств… Товарищ полковник, у вас возражений нет?

Глава 31. Пути Господни неисповедимы

Комната была наполнена свежестью утра и солнечным светом, когда Глеб осторожно открыл глаза и на какое-то время замер под впечатлением сна. На тумбочке мерно пощёлкивал будильник, добросовестно, но безрезультатно отзвонивший в восемь часов. Стрелки его показывали уже начало десятого.

– С добрым утром, дрыхля! Проснулся?

Глеб удивлённо повернулся на знакомый голос и увидел подходившую к кровати Татьяну. Она была в простеньком, но всегда очень нравившемся Глебу платье – сером в коричневую полоску. Её пышные каштановые волосы с аккуратно завитыми концами слегка касались хрупких плеч. Обрамлённые длинными ресницами серо-голубые выразительные глаза тепло смотрели на Глеба. Небольшой прямой нос с несколькими конопушками и чётко очерченные улыбающиеся губы придавали облику девушки неповторимый шарм.

– Привет, Танюх! А ты что тут делаешь?

– Жду, когда ты проснёшься. – Татьяна подошла и села на край кровати. – Папа вчера сказал мне, что ты приболел немножко, вот я и приехала… Как себя чувствует участник операции «Антиквар»?

Глеб взял руку девушки и горько усмехнулся:

– Какой там участник? Одно только поручение выполнил – и с копыт. Я, честно сказать, Танюха, ничего толком не помню, что произошло после моей встречи с какой-то Машей. Стыдоба! Перед Сергеем Михайловичем опозорился…

– Не забивай голову глупостями! Ничего особенного не произошло. Просто у тебя не выдержали нервишки. – Татьяна ласково потрепала Глеба по взлохмаченной голове. – Такое может с каждым случиться. Мы с матушкой Мариной и отцом Петром всю ночь присматривали за тобой. Венька тоже не отходил. Молодец мальчишка! Это настоящий друг… Мы его только под утро уговорили пойти вздремнуть. Слава Богу, всё обошлось! Вставай, чай пить будем у отца Петра. Марина напекла пирожков с картошкой и пончиков с яблоками. Они нас пригласили и ждут, когда дрыхля по имени Глебка проснётся. Пойду обрадую добрых людей. – Девушка легко вскочила с кровати и, помахав Глебу рукой, скрылась за дверью.

Наскоро умывшись, Глеб натянул рубашку, брюки, сунул ноги в шлёпанцы и включил магнитофон. Забытый в нём диск ожил ритмикой Кинчева:

…Крест не уронить,

Гнуться, но держать,

А коли уронил –

Так суметь поднять,

Да ценить тепло

Твоего огня

Научи меня,

Родина моя!

Забыв, что его ждут у отца Петра на чай, Глеб достал с книжной полки толстую тетрадь в сером клеёнчатом переплёте Венькиного изготовления. В неё он записывал интересные, на его взгляд, высказывания о рок-музыке, а иногда и собственные мысли. Вот и сейчас, слушая Кинчева, Глеб взял шариковую ручку и открыл тетрадь на свободной странице, где через несколько минут появилась новая запись: «Теперь я точно знаю, что рок не был и никогда не будет массовой культурой. Это субкультура, это музыка для думающих людей, способных к сопереживанию с автором и исполнителем. Рок можно не любить. Но он достоин уважения хотя бы за то, что объединяет тысячи и тысячи молодых (и не только!) людей, не желающих барахтаться в липкой тине попсы».

Глеб посидел, машинально щёлкая кнопкой возврата стержня авторучки, и добавил: «Рок зовёт, требует, будоражит, ищет… Он старается задеть за живое, ковырнуть так, чтоб стало больно, чтоб ты задумался, почему тебе вдруг стало больно. Попса – примитив, имеющий право на жизнь как любой микроб, как любое одноклеточное создание. Она ориентирована на самые невзыскательные вкусы, на самую низменную, животную потребу своих поклонников. Сегодня не нужны думающие люди (а нужны ли они были когда-нибудь?). Потому попсу и лелеют, открыты фабрики по её клонированию, она исправно, действительно как невидимый коварный микроб выполняет порученное ей дело: разлагает, одурманивает, превращает людей в тупое быдло, с которого можно беззастенчиво „рубить бабки“, не задумываясь о том, „что же будет с Родиной и с нами“. Обидно!»

– Глеб, где же ты? Мы уже заждались! – Татьяна шумно вбежала в комнату. – Чай остынет, идём… Или тебе снова нездоровится? – с тревогой всмотрелась она в задумчивое лицо парня.

– Нет, Танюха, всё в порядке. Кинчев задержал. – Глеб со смехом кивнул на магнитофон. – А потом вот за тетрадку свою зацепился… Пошли!

За чаем засиделись: с отцом Петром и матушкой Мариной время всегда пролетало незаметно. Два раза прибегал Венька. Он искренне обрадовался, увидев Глеба в полном здравии. Тут же сообщил, что конкурс-фестиваль рок-групп состоится через месяц. Сказал, что вечером вся их группа соберётся на очередную репетицию и Глебу тоже обязательно надо быть.

Забренчал мобильник – звонил Шведов. По тому, как лицо Глеба расцветало радостью, нетрудно было догадаться, о чём речь. И друзья не ошиблись: Кузнецовы сегодня возвращались из больницы домой. Встречать их решили вместе. Глеб позвонил отцу Константину, и тот тоже безоговорочно вызвался ехать с матушкой Пелагией на встречу со своими дорогими хиппарями.

По пути к Кузнецовым компания надеялась ещё успеть проведать Василия Гавриловича Подрядова, если разрешат врачи. Сердце этого благородного человека едва выдержало удар, нанесённый дочерью и его любимым протеже – Игорем Кувайцевым. Инфаркт отступил, сделав своё чёрное дело. Сколько времени займёт период реабилитации, никто из врачей точно сказать не мог. Сам Василий Гаврилович бодрился, но мысли всё равно настойчиво уводили его к случившемуся, и ничего с этим он поделать не мог. Что заставило Дашу встать на преступный путь? Разве она в чём-то нуждалась? Да если бы даже и нуждалась, мыслимо ли пренебречь Божьим предостережением «Не укради»? Здесь другое, не иначе что-то другое… Пресловутый адреналин? Может быть. Или расхожее утверждение, что у богатых свои причуды и бешенство с жиру, – реальность? Тоже не исключено. Но, скорее всего, это попущение Божие за какие-то его грехи. Не иначе!

Из депрессивного состояния Василия Гавриловича выводило только появление в палате Пургиных, Крюковых да ещё отца Константина, всякий раз старавшегося убедить его какой-нибудь притчей в недопустимости уныния и отчаяния. Наведывались и сослуживцы. Но после предательства Игоря он не верил в их искренность и относился к таким визитам с равнодушием.

Зато несколько дней назад произошло то, чего Подрядов втайне ждал многие годы, не теряя надежды. Сквозь послеобеденную дремоту он вдруг услышал шаги. От двери палаты они приближались к кровати. Осторожно, неуверенно, но с таким знакомым пришлёпом с пятки на носок, что Василий Гаврилович удивлённо открыл глаза. Да, это была она, его Серафима, его дорогая Фимушка! Забыв от радости, где и почему он находится, Василий Гаврилович хотел вскочить навстречу жене, но тупая боль в левой стороне груди вынудила ограничиться медленным спусканием ног с кровати.

– Васюта, тебе нельзя вставать! – Серафима Прокопьевна поспешила остановить больного. – Ты что, осиротить меня вздумал?

Подрядов всё-таки встал. Супруги обнялись и расцеловались. Василий Гаврилович не верил происходящему, не верил глазам и ушам. Сколько лет он не слышал этого смешного обращения – Васюта! В молодости сердился, потом привык, а оставшись один, и вовсе забыл. «Фимушка! Какая она у меня хорошая. – Подрядов молча смотрел на жену повлажневшими глазами. – Господи, помоги ей пережить свалившуюся на нас беду…»

– Садись, Васюта, садись. С сердечком шутить не надо. – Подрядова попыталась усадить Василия Гавриловича на кровать. – Смотри, что я тебе принесла…

– Просвирка? – ещё больше, чем появлению в палате жены, удивился Василий Гаврилович. – Где ты её взяла, Фимушка?

– Так сегодня же воскресенье, – улыбнулась Серафима Прокопьевна, – я к тебе прямо из церкви приехала, сразу после службы. Съешь просвирочку, говорят, очень помогает при болезни. На вот, запей… Это святая вода. – Серафима Прокопьевна достала из сумочки небольшую склянку, наполненную водой.

– Ты была в церкви?

Василия Гавриловича ошеломила эта новость. Напряжённые отношения с женой вот уже более десяти лет так и не смогли наложить свой неприглядный отпечаток на его супружеские чувства к ней. Между тем Серафима Прокопьевна давно осознала свою неправоту в злополучной истории с престарелым отцом Подрядова и только из-за непреклонности своего характера не могла признаться в этом мужу. При случае она всячески старалась показать благосклонность к нему, и Василий Гаврилович понимал это. Будучи человеком глубоко верующим, он никогда не держал зла на Серафиму Прокопьевну, но и не форсировал события. Примирение двух любящих сердец, по его твёрдому убеждению, должно произойти естественным путём, само по себе, в предначертанный Богом срок. И вот этот срок настал.

– Была, Вася… Я всё поняла! Только слишком поздно вспомнила о Боге. – Подрядова опустила погрустневшие глаза.

Пока Василий Гаврилович разжёвывал просвиру, запивая её святой водой, Серафима Прокопьевна подошла к окну и, отдёрнув штору, обеими руками оперлась о подоконник.

– Фимушка, ты у меня молодец… Спасибо тебе. – Василий Гаврилович подошёл и обнял жену за плечи.

Они долго стояли у окна, думая каждый о своём, а вернее сказать, об одном и том же. Господь пресёк неправедные поступки дочери, дал ей срок одуматься, а их вновь свёл воедино, чтобы они могли пережить новое испытание гораздо достойнее прежнего.

Глава 32. Заключительный аккорд

Две недели рядом с родителями пролетели для Глеба незаметно. Счастье, вернувшееся в дом Кузнецовых, было безгранично. Жизнь быстро вошла в прежнюю колею, и Павел Николаевич с женой снова заговорили о хипповском путешествии автостопом следующей весной. Шведов лишь снисходительно улыбался и молча крутил пальцем у виска, когда слышал об этом. Кузнецовы на него не обижались, тем более что их дружеские отношения в скором времени обещали перерасти в родственные: Глеб с Татьяной объявили о своём решении пожениться.

– А что? После Крещения и отгуляем! – восторженно хлопнул в ладоши Шведов. Он подошёл к Павлу Николаевичу и крепко обнял его за плечи. – Так, что ли, сват?

Вера с молчаливой улыбкой только развела руками, а Кузнецов, пристально посмотрев в глаза Сергею Михайловичу, с не меньшей радостью ответил:

– Да я и не против… сват!

Неприятный осадок оставило состоявшееся на днях заседание областного суда, справедливо расставившего все точки над «i» в успешно завершённой операции «Антиквар». Кузнецовым было тяжело не только и, пожалуй, не столько от невольно вспомнившейся бесчеловечной каверзе бандитов, едва не лишивших их жизни. От Шведова они узнали все детали дела, и их разбирала обида за убитых стариков-староверов, за доведённого до инфаркта Василия Гавриловича Подрядова, за оскорблённую преступной деятельностью мужа Наталью Александровну Кувайцеву. Сочувствие у них вызывал даже Прыщ, которого Павел Николаевич решил оставить при мастерской и через благотворительный фонд «Перспектива» помочь ему с лечением дочери. Радовало только судебное решение по поводу Кожина-Кнута – три года условно. Этому человеку Кузнецовы были обязаны жизнью. Встретиться и познакомиться с ним хотелось уже давно, мешало лишь содержание Кожина под стражей до суда. Наконец это препятствие было снято!

Встреча Кузнецовых со своим спасителем состоялась через день после оглашения приговора. Сергей Михайлович Шведов, став с некоторых пор другом Репнина и своим человеком в следственном отделе, без труда узнал адрес Кожина. Пригласили на встречу и Тимофея Кузьмича как старого знакомого Кнута – не отказал. Поехали под вечер, без предупреждения, как в своё время нагрянули к отцу Константину. Накупили продуктов, не забыв про пельмени, выбрали бутылку добротного вина… Сыну Кнута единогласно решили подарить велосипед.

На стук в ворота вышел сам Евгений. Увидев Репнина, он замер.

– Реп… Кузьмич?

– Привет, Женя! – не замечая тревоги Кнута, непринуждённо проговорил Репнин. – Гостей не ждал?

– Каких гостей, Кузьмич? Прикалываешься, что ли? Заходи, если дело какое…

И тут Кожин заметил стоящих в нескольких шагах от ворот людей с пакетами и какой-то большой упаковкой. Присмотревшись, узнал Кузнецовых. Осунувшееся за время нахождения в изоляторе лицо его озарилось природным радушием.

– Что же вы стоите, как на стрёме? – Бок Кнута почувствовал локоть Репнина, но это было излишним. Он и сам уже попрекнул себя за неуместное словцо. – Прошу прощения, гости дорогие, проходите в дом. Кузьмич, забирай народ, я побегу предупрежу своих.

В натопленной избе Кожиных было тепло и уютно. Теснота за небольшим столом, накрытым клеёнкой с уже стёртым местами рисунком, никого не обидела. Шведову, успевшему сделать несколько фотоснимков, удалось вовлечь в общий разговор даже замкнутую, на первый взгляд, жену Кнута – Наталью. Она оказалась замечательной собеседницей, особенно на любимую тему Веры Кузнецовой об особенностях вышивания белой гладью с настилом.

В самый разгар встречи растроганный вниманием гостей Кожин незаметно юркнул в сени и вернулся с постояльцами, недавно обосновавшимися в притычке.

– Знакомьтесь, дорогие гости, – Кнут подтолкнул молодых людей к столу, – мой лучший друг и мент по совместительству лейтенант… пардон, уже старший лейтенант Николай Синельников. А это с позавчерашнего дня его жена – Машенька Фридман… пардон, Синельникова.

Под дружный смех и аплодисменты компания с радостью приняла пополнение. Но аплодисменты раздались ещё громче, когда вчерашняя горничная Подрядовых Мария подошла к Глебу и крепко поцеловала его в щёку.

– Прости меня, Глеб… Я тогда не знала, зачем меня посылала хозяйка в Сосновку. А ты молодец, не продался… Таких парней сейчас мало. Разве что ещё мой Коленька. – Маша нежно посмотрела на Синельникова и вернулась к нему.

Хорошо зная, что имела в виду Мария, все на мгновение примолкли. Но, не желая отдаваться неприятным воспоминаниям, вся компания выслушала как добрый анекдот рассказ Кнута о его первом знакомстве со «студентом» Николаем Синельниковым, в котором не узнать мента бывшему зэку было бы непростительно.

– Это, Кузьмич, тебе смена. Уважительный следак, как и ты. Человечный… Слава Богу за вас. – Кожин встал и перекрестился на подаренную отцом Константином иконку Анастасии Узорешительницы, приставленную к старинному латунному подсвечнику на комоде.

Засиделись гости допоздна. Расходиться не хотелось, но и честь надо знать. Договорились в ближайшее воскресенье проведать сообща старую Фатинью и её родственников, вернувших к жизни и Кузнецовых, и Кожина.

Через день Глеб уехал в Сосновку – надо было приступать к работе. Всё ещё лежавший в больнице Подрядов назначил его начальником сосновского строительного управления вместо осуждённого на восемнадцать лет Кувайцева. Василия Гавриловича не смутили ни молодость Глеба, ни отсутствие у него опыта работы. Подрядов руководствовался двумя критериями – порядочностью человека и его искренним стремлением утвердиться на пути, ведущем к Богу. Всё остальное со временем приложится, благо первый разговор с Глебом, когда тот не отказался работать на стройке даже подручным каменщика, Василий Гаврилович не забыл.

Немного освоившись в должности, Глеб по распоряжению Подрядова вместе с отцом Константином вернул в староверческий скит Святое Поле все похищенные из молельни иконы и драгоценный крест. Но прежде эти святыни были отреставрированы и снабжены защитой от пагубного воздействия атмосферы в мастерской Павла Николаевича Кузнецова за счёт фирмы «Уралстройсервис». Только подаренная староверами чудотворная Казанская икона Богородицы осталась в поселковой Троицкой церкви.

Несмотря на свалившиеся на него производственные заботы, Глеб находил время вместе с Венькой заниматься подготовкой к конкурсу рок-групп. Они окончательно сформировали репертуар, Максим Пургин мобилизовал свою жену Анюту и старшего воспитателя приюта Наталью Кувайцеву на пошив костюмов для музыкантов. Корпеть пришлось не один день, зато вышло на славу: группа смотрелась стильно, вполне прилично.

И вот долгожданный день настал! Концертный зал областной филармонии был заполнен до предела. По жребию группа «Альт» выступала шестой, после уже хорошо известного любителям рока «Пилигрима». Волновались за сосновских музыкантов все – от отца Константина до приютских мальчишек, из которых ни один не остался равнодушным к выступлению своего «Альта». И надо было видеть ликование этой разновозрастной, по-разному понимающей и воспринимающей рок-музыку группы поддержки, когда жюри конкурса объявило результаты. Сосновский «Альт» среди двенадцати участников занял почётное третье место. В награду достались диплом и отличная гитара под стать той, что полгода назад подарил Глебу Прыщ по случаю успешного окончания института. Это была победа! Это было признание!

– А сейчас, дорогие музыканты и собравшиеся в нашем зале любители рока, – торжественно объявил после поздравления победителей председатель жюри, – мы предлагаем вашему вниманию запись фрагментов концертов ведущих рок-групп России.

На сцене перед занавесом опустилось белое полотно экрана, и свет в зале медленно потух. Одна группа сменяла другую: «Аквариум», «Машина времени», «Алиса», «Братья Карамазовы», «Калинов мост»… Но вот на экране высветились три огромные буквы: DDT. Отец Константин аж крякнул от удовольствия и предвкушения встречи со своим любимым Шевчуком, весь превратился в слух. Глеб, тоже неравнодушный к этой нестареющей рок-группе, сцепил в напряжённом ожидании пальцы рук. Заставка с названием группы слетела с экрана, и тишину зала всколыхнула живительная напористость Шевчука:

Что такое осень – это небо.

Плачущее небо под ногами.

В лужах разлетаются

Птицы с облаками.

Осень – я давно с тобою не был…

С каждым словом тугая волна рока, пронизанная, как парча, серебряными нитями светлой грусти и трепетной, душевной тревоги за Родину, Россию, за измученный, но не сломленный народ, нарастала, заполняя собой всё пространство:

…Что такое осень – это ветер.

Вновь играет рваными цепями.

Осень – доползём ли, долетим ли до ответа:

Что же будет с Родиной и с нами?

Осень – доползём ли, долетим ли до рассвета,

Осень, что же будет завтра с нами?

И вдруг Глебу захотелось встать и крикнуть во всю силу своего молодого голоса:

– Долетим, Юра! Обязательно долетим мы до своего рассвета. С нами Бог, Он нам поможет!

Не встал. Не прокричал. Остановил его внутренний голос: «Веришь в Господа, Глеб? Надеешься на Него? Любишь Его? Тогда молись! Молись всем сердцем, всей своей душой, но никогда не кричи об этом. Христос услышит и шёпот, если в него вложена искренняя, горячая молитва».

Сноски

1

Убийство (жарг.).

2

Удалённое, обычно в труднодоступных местах, поселение старообрядцев, отколовшихся от православной Церкви в результате раскола, произошедшего в XVII в.

3

Быть уличённым в преступлении, попасться (жарг.).

4

Быстро (жарг.).

5

Полиция (жарг.).

6

Грабёж (жарг.).

7

Благополучно закончиться (жарг.).

8

Простодушие, глупость (жарг.).

9

Невежественные, отсталые (жарг.).

10

Тяжело на душе, плохое предчувствие (жарг.)

11

Грабители церковных ценностей (жарг.)

12

Участвовать в деле (жарг.)

13

Озорник (жарг.)

14

Деньги (жарг.)

15

Шайка, банда (жарг.)

16

Толк, выгода (жарг.)

17

Заработать (жарг.)

18

Пятьдесят тысяч (жарг.)

19

Искалеченной.

20

Пренебрежительное название девушки (жарг.).

21

Ложбина, долина между невысокими горами.

22

Оделась (жарг.).

23

Гулянка, празднество (жарг.).

24

Уточнить, разведать (жарг.).

25

Необычный, хитроумный (жарг.).

26

В XVIII – XIX веках на горнозаводском Урале существовала старообрядческая иконописная традиция, получившая название Невьянской школы. Невьянская икона – яркое, самобытное явление, не имеющее прямых аналогов в русской иконописи.

27

Дурные люди.

28

Баять – говорить (устар.).

29

Убить (жарг.).

30

Учить, наставлять (жарг.).

31

Первое полное издание Библии на церковно-славянском языке, изготовленное в Остроге (ныне на Украине) русским первопечатником Иваном Фёдоровым в 1581 году при поддержке православного князя Константина Острожского. До нашего времени сохранились (полностью или частично) около 350 экземпляров из полуторатысячного тиража.

32

Трещина красочного слоя или лака в произведении живописи.

33

Попрошайничать (жарг.).

34

Сочувствующий хиппи, доброжелательно к ним относящийся (жарг.).

35

Поклонник, фанат.

36

Человек (жарг.).

37

Выпить (от англ., жарг.).

38

Представитель «золотой» молодёжи (жарг.).

39

Музыканты (жарг.).

40

Разговор (жарг.).

41

Одежда (жарг.).

42

Волосы, причёска (жарг.).

43

Своеобразные плетёные или вязаные браслеты.

44

Хулиганы, гопники (жарг.).

45

Уходить (жарг.).

46

Сосед (диалект.).

47

Разбита (диалект.).

48

Неприметно, тайно (диал.).

49

Поговорить (устар.).

50

Когда (диал.).

51

Очень, весьма (устар.)

52

Устал (диал.).

53

Красота (устар.).

54

Признанный, авторитетный (жарг.).

55

Богословие.

56

Подзаработать денег (жарг.).

57

Говорить (жарг.).

58

Внутренности (жарг.).

59

Заунывные кабацко-лагерные песни (жарг.).

60

Особый класс звукоснимателей.

61

Дружить (жарг.).

62

Пишущий человек (шутл.).

63

Способная, умеющая (диал.).

64

Попробовать на вкус (диал.).

65

Рыболовная снасть.

66

Дочь (башк.).

67

Говорить ложь (жарг.).

68

Сбежать (жарг.).

69

Срок заключения, отсидка в лагерной зоне (жарг.).

70

Выследить, найти (жарг.).

71

Полицейский (жарг.).

72

Претензия (жарг.).

73

Не повезло; фарт – удача (жарг.).

74

Разговорное выражение, означающее упущенную возможность, неудачу в деле.

75

Дополнительная карта в колоде, которой можно заменить любую другую в большинстве карточных игр.

Content

Юрий Шурупов
Джокер старого сыскаря

Глава 1. Жестокая расправа

Глава 2. Забытое дело

Глава 3. Встреча старых друзей

Глава 4. Первая зацепка

Глава 5. Рождественский сюрприз

Глава 6. Операция «Антиквар» начинается

Глава 7. Праздник в Сосновке

Глава 8. Визит к реставратору

Глава 9. Улик пока нет

Глава 10. В плену сомнений

Глава 11. Ещё один фигурант

Глава 12. Свидетелей не будет

Глава 13. Отец Пётр

Глава 14. Снова Глорин

Глава 15. Друзья в беде не оставят

Глава 16. Репнин действует

Глава 17. Сосновские будни

Глава 18. Удачный день

Глава 19. Главное – живы!

Глава 20. Конец Глорина

Глава 21. Непростая штука – жизнь

Глава 22. Чудотворная

Глава 23. Непредвиденное обстоятельство

Глава 24. Покаяние

Глава 25. Нервный срыв

Глава 26. Чёт-нечет

Глава 27. Обыск в доме Подрядовых

Глава 28. Развязка всё ближе

Глава 29. Невероятно, но очевидно

Глава 30. Джокер старого сыскаря

Глава 31. Пути Господни неисповедимы

Глава 32. Заключительный аккорд

Сноски