Мэри Шелли

Смертный бессмертный

© Волков А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

[1]

16 июля[2] 1833 года. Сегодня памятная для меня дата: мне исполняется триста двадцать три года!

Вечный Жид[3]? Конечно же нет. У него за плечами осталось восемнадцать с лишним столетий. В сравнении с ним я совсем юный Бессмертный.

Стало быть, я бессмертен? Вот уже триста три года я день и ночь задаюсь этим вопросом и не могу на него ответить. Сегодня я обнаружил в моих каштановых кудрях седой волос – верный знак старения. Однако же он мог оставаться незамеченным все триста лет – а ведь иные люди делаются совершенно седыми, не достигнув и двадцатилетнего возраста.

Я поведаю мою историю, и пусть читатель рассудит сам. Я поведаю мою историю, чтобы тем самым скоротать несколько часов долгой вечности, которая становится для меня такой утомительной. Вечно! Возможно ли это? Жить вечно! Я знаю о чародействах, жертвы которых, погруженные в глубокий сон, пробуждались через сотню лет юными, как и прежде; я знаю о Семерых Спящих[4] – такое бессмертие не столь тягостно; но ах! – груз нескончаемого времени, томительный ход непрестанно сменяющихся часов! Как счастлив был легендарный Нурджахад[5]!.. Но возвращаюсь к моему рассказу.

Весь мир знает о Корнелии Агриппе. Память о нем бессмертна, как, благодаря его искусству, бессмертен я. Весь мир знает также о его ученике, который в отсутствие наставника нечаянно вызвал злого духа и был им погублен. Известие об этом происшествии, правдивое или ложное, доставило прославленному философу множество неприятностей. Все ученики в одночасье покинули его, слуги разбежались. Некому стало постоянно подбрасывать уголь в его всегда раскаленные печи, пока он спал, и следить за меняющимся цветом его зелий, пока он работал. Опыт за опытом терпели неудачу, поскольку одной пары рук было недостаточно для их выполнения; духи тьмы насмехались над ним, ибо он не мог привлечь к себе на службу ни единого смертного.

В ту пору я был очень молод, очень беден и очень сильно влюблен. Я провел в учениках у Корнелия около года, хотя находился в отлучке, когда произошло это несчастье. По моем возвращении друзья заклинали меня не возвращаться к алхимику. Я с трепетом выслушал их ужасную повесть; повторного предостережения мне не понадобилось; и, когда Корнелий пришел ко мне и посулил кошель золота, если я останусь под его кровом, мне почудилось, будто меня искушает сам Сатана. Зубы у меня застучали, волосы встали дыбом, колени задрожали, и я опрометью кинулся прочь.

Нетвердым шагом я направился туда, куда влекло меня ежедневно на протяжении двух лет, – к мирно журчавшему ручью с чистой живой водой, где меня дожидалась темноволосая девушка, не сводившая сияющих глаз с тропинки, по которой я приходил каждый вечер. Я любил Берту с тех пор, как помню себя; мы были соседями и товарищами в детских играх; ее родители, как и мои, жили скромно, но достойно; наша взаимная привязанность была для них отрадой. В злую годину ее отца и мать сгубила лихорадка, и Берта осталась сиротой. Она обрела бы кров в доме моих родителей, но, к несчастью, престарелая госпожа из ближнего замка, богатая, бездетная и одинокая, объявила о намерении удочерить ее. С той поры Берта одевалась в шелка, обитала в мраморном дворце, и все почитали ее избранницей судьбы. Но и в новом состоянии, в кругу новых знакомых, Берта сохраняла верность другу своих прежних, не столь благополучных дней; она часто навещала хижину моего отца, а когда ей запретили там бывать, стала уходить в соседний лес и встречаться со мной в густой тени близ родника.

Берта часто уверяла, что перед своей новой покровительницей не чувствует обязательств, равных по святости тем, которые связывают нас. Однако я был слишком беден, чтобы на ней жениться, и ее все больше угнетали страдания, которые она испытывала из-за меня. Она обладала горделивым, но вздорным нравом и все сильнее досадовала на препятствия, мешавшие нашему соединению. В мое отсутствие Берта была тяжко удручена и, когда мы встретились впервые после разлуки, принялась горько сетовать и едва ли не укорять меня за бедность. Я поспешно отвечал:

– Я честен, хотя и беден! Будь иначе, я скоро бы разбогател!

Это восклицание породило тысячу вопросов. Я боялся поразить ее, открыв правду, но Берта принудила меня к этому, а затем, смерив презрительным взглядом, проговорила:

– Ты прикидываешься влюбленным, а сам боишься предстать лицом к лицу с дьяволом ради меня!

Я возразил, что просто опасался пробудить в ней отвращение, тогда как Берта вновь и вновь заговаривала о том, сколь велика уготованная мне награда. Итак, воодушевленный и пристыженный ею, ведомый любовью и надеждой, смеясь над былыми страхами, я быстрым шагом и с легким сердцем возвратился к алхимику, чтобы принять его предложение, и немедленно приступил к прежним обязанностям.

Прошел год. У меня завелись немалые деньги. Привычка разогнала мои страхи. Несмотря на крайнюю бдительность, я ни разу не заметил поблизости и следа от дьявольского копыта; ни разу располагающее к ученым занятиям безмолвие нашей обители не нарушали бесовские вопли. Я продолжал украдкой видеться с Бертой, и передо мной забрезжила надежда – надежда, но не подлинная радость; ибо Берта считала, будто любовь и спокойствие – враги, и ей доставляло удовольствие делать все, чтобы в моей душе они не соседствовали. При всей искренности сердца в ее обхождении было некоторое кокетство, и я ревновал, как турок. Она тысячью способов выказывала мне пренебрежение, но никогда не признавала себя неправой. Она злила меня до безумия, а потом заставляла вымаливать у нее прощение. Порою ей казалось, что я недостаточно покорен, и тогда она рассказывала о сопернике, которому благоволит ее покровительница. Ее окружали разодетые в шелка юноши, богатые и беспечные. Мог ли сравниться с ними ученик Корнелия в убогом платье?

Однажды философ задал мне такую работу, что у меня не осталось времени пойти, как обычно, на свидание с Бертой. Он был занят каким-то грандиозным трудом, и мне пришлось оставаться при нем целые сутки, поддерживая огонь и наблюдая за химическими препаратами. Берта напрасно прождала меня возле родника. Подобное небрежение распалило ее гордость; и когда наконец в немногие краткие минуты, выделенные мне для сна, я украдкой выбрался к ней, надеясь на утешение, она встретила меня с надменностью, прогнала прочь с насмешкою и объявила, что всякий другой вернее завладеет ее рукою, нежели тот, кто не может ради нее находиться в двух местах одновременно. Она будет отмщена! – И то была правда. В мое угрюмое пристанище проник слух, что она отправилась на охоту в сопровождении Альберта Хоффера. Альберту Хофферу благоволила ее покровительница, и все трое проскакали верхом перед моим закопченным окошком. Мне показалось, что они с издевательским смехом упомянули мое имя, а ее темные глаза презрительно оглядели мою обитель.

Ревность, со всем своим ядом и всеми мучениями, проникла в мою грудь. Я разразился потоком слез при мысли, что никогда не назову Берту своей, и тотчас же тысячекратно проклял ее непостоянство. Однако мне приходилось по-прежнему ворошить угли для алхимика, по-прежнему следить за превращениями его таинственных зелий.

Корнелий бодрствовал три дня и три ночи, не смыкая глаз. Перегонные кубы работали медленнее, чем он рассчитывал; несмотря на всю его увлеченность работой, сон тяжелил веки алхимика. Вновь и вновь нечеловеческим усилием он стряхивал дремоту; вновь и вновь она незаметно овладевала его сознанием. Он задумчиво оглядел тигли.

– Еще не готово, – прошептал он. – Неужели пройдет еще одна ночь, прежде чем труд будет завершен? Винци[6], ты бдителен… ты заслуживаешь доверия… ты спал, мой мальчик, ты спал вчера ночью. Последи за этим стеклянным сосудом. Жидкость в нем нежно-розового цвета; как только ее оттенок начнет меняться, разбуди меня – а до той поры я вздремну. Сначала она побелеет, потом засверкает золотом; но не дожидайся этого: как только розовый цвет поблекнет, разбуди меня.

Я с трудом разобрал его последние слова, произнесенные сквозь дремоту. Но и тогда он не полностью покорился природе.

– Винци, мой мальчик, – снова заговорил он, – не трогай сосуд, не подноси его к устам. В нем зелье – зелье, исцеляющее от любви; чтобы сохранить любовь к своей Берте, остерегись пить его!

И он уснул. Его убеленная сединой голова опустилась на грудь, и я едва мог расслышать его ровное дыхание. Несколько минут я наблюдал за сосудом – розовый оттенок жидкости не изменился. И мои мысли отправились блуждать: они побывали у родника и воскресили в памяти тысячу прелестных сцен, которым уже никогда не повториться – никогда! Змеи и ехидны заполонили мне сердце, не успело слово «никогда» слететь с моих уст. Неверная дева! Неверная и жестокая! Никогда больше не улыбнется она мне, как в тот вечер улыбалась Альберту. Никчемная, ненавистная женщина! Я не останусь неотмщенным: она увидит его бездыханным у своих ног, она погибнет от моего возмездия. Она усмехалась с надменностью и торжеством, она сознавала мое ничтожество и свою власть. Но что за власть была у нее? Власть возбуждать мою ненависть, мое крайнее презрение… о, все, кроме равнодушия! Когда бы я мог испытать его, когда бы я мог окинуть ее безучастным взором, перенеся мою отвергнутую любовь на более достойный предмет, победа была бы полной!

Перед моими глазами сверкнула яркая вспышка. Я позабыл о снадобье алхимика и с удивлением наблюдал, как на поверхности вещества возникают сполохи удивительной красоты, ярче тех, которыми переливается бриллиант в лучах солнца. Мои чувства пленил восхитительный аромат; сосуд словно бы наполнился живым сиянием, прельщая взор и еще больше маня вкус. Первой мыслью, невольно пришедшей мне на ум, было осушить сосуд – осушить немедленно. Я поднес его к губам. «Это исцелит меня от любви – от страдания!» Я уже выпил половину восхитительнейшего из напитков, которые когда-либо вкушали человеческие уста, и тут философ пошевелился. Я вздрогнул, выронил сосуд; жидкость полыхнула и заискрилась на полу, и я почувствовал, как Корнелий стиснул мне горло, вопя: «Несчастный! Ты погубил труд всей моей жизни!»

Философ вовсе не подозревал, что я отведал его снадобья. Он полагал – и я подтверждал это своим молчанием, – что я из любопытства поднял сосуд и, напуганный сиянием и ослепительным блеском, выронил его. Я не стал разубеждать учителя. Пламя, зажженное зельем, угасло, благоухание улетучилось, сам он утешился, как подобает философу в невзгодах, и отпустил меня отдохнуть.

Я не возьмусь описывать дивный и счастливый сон, который погрузил мою душу в райское блаженство на оставшиеся часы той памятной ночи. Слова были бы слабыми и отдаленными подобиями сладостного успокоения и ликования, охватившего мое сердце, когда я пробудился. От радости я не чувствовал под собой ног – мыслями я был на небесах, и мой земной удел представился мне упоительным восторгом. «Это исцелит меня от любви, – думал я. – Сегодня я увижу Берту, и она встретит в своем любовнике лишь холодность и равнодушие; он слишком счастлив, чтобы презирать ее, но и совершенно безразличен к ней».

Часы сменяли друг друга. Философ, уверенный, что, единожды достигнув успеха, сумеет повторить его, вновь принялся составлять зелье по тому же рецепту. Он заперся среди своих книг и снадобий, и у меня выдался свободный день. Я с тщательностью оделся, взглянул в старый, но отполированный щит, служивший мне зеркалом, и нашел, что моя внешность чудесно преобразилась. Я поспешил за пределы города с радостью на душе, окруженный красотами земли и небес. Путь мой лежал в сторону замка – с легким сердцем глядел я на его высокие башни, ибо исцелился от любви. Моя Берта завидела меня издали, едва я вышел на ведущую к замку аллею. Не ведаю, какой внезапный порыв родился в ее груди, но я увидел, как она со стремительностью лани сбежала по мраморным ступеням и бросилась мне навстречу. Однако меня приметила не только она. Высокородная ведьма, которая именовала себя ее покровительницей и была для нее тираном, также завидела меня; пыхтя, она заковыляла вверх по террасе; паж, такой же уродливый, как и она, поддерживал ей шлейф и обмахивал ее опахалом, меж тем как она прибавила шагу и остановила мою прекрасную деву со словами:

– Ну-ка, ну-ка, моя храбрая госпожа! Куда вы так торопитесь? Возвращайтесь-ка в клетку – подальше от ястребов!

Берта всплеснула руками; ее глаза неотрывно следили за моим приближением. Я наблюдал за борьбой. Как ненавидел я эту старуху, которая сдерживала нежные порывы смягчившегося сердца моей Берты! До той поры почтение к высокому званию хозяйки замка заставляло меня избегать ее; теперь я презирал подобные пустые опасения. Я исцелился от любви и стал выше всех человеческих страхов. Поспешив вперед, я вскоре достиг террасы. Сколь прелестной выглядела Берта! Ее глаза сверкали огнем, щеки пылали от нетерпения и гнева, она была в тысячу раз изящней и очаровательней, чем прежде. Я не любил ее более! О нет! Я чтил, обожал, боготворил ее!

В то утро ее с особенной горячностью понуждали согласиться на незамедлительный брак с моим соперником, попрекали благосклонностью, которую она к нему выказала, угрожали с позором и бесчестием выставить за ворота. Гордый нрав Берты восстал против этих угроз; но, едва припомнив насмешки, которыми она осыпала меня и из-за которых, быть может, лишилась теперь единственного друга, она заплакала от раскаяния и гнева. В этот миг появился я.

– О Винци! – воскликнула она. – Забери меня в дом своей матери, скорее избавь от ненавистной, презренной роскоши этого жилища, вороти к бедности и счастью!

Я с пылкостью заключил ее в объятия. Престарелая госпожа онемела от ярости и разразилась бранью, когда мы были уже далеко, на пути к моей родимой хижине. Моя мать ласково и радостно встретила прекрасную беглянку, вырвавшуюся на вольный свет из золотой клетки; мой отец, любивший Берту, сердечно ее приветил; то был день веселья, когда восторг переполнял меня и без божественного снадобья алхимика.

Вскоре после того знаменательного дня я стал мужем Берты. Я более не был учеником Корнелия, но остался его другом. Я по-прежнему испытывал к нему благодарность за то, что он, сам того не ведая, позволил мне отведать чудесного эликсира, который вместо исцеления от любви (печальное лекарство! безрадостное, единственное средство от страданий, что кажутся теперь благословенными) преисполнил меня отвагой и решимостью, тем самым завоевав для меня бесценное сокровище – мою Берту.

Я часто вспоминал то время восторженного опьянения – вспоминал и удивлялся. Напиток Корнелия не исполнил предназначения, для которого, как утверждал алхимик, был приготовлен, но его воздействие оказалось более могущественным и благотворным, нежели могут выразить слова. Оно постепенно ослабевало, но продолжалось долго – и разукрасило жизнь пышными красками. Берта часто дивилась моей душевной легкости и непривычной веселости; ведь прежде я был более склонен к раздумьям и даже унынию. Она еще сильнее полюбила меня за веселый нрав, и наши дни окрылила радость.

Пять лет спустя меня нежданно призвали к постели умирающего Корнелия. Он спешно послал за мной, требуя немедленно явиться. Я застал его лежащим на соломенной подстилке в смертельном измождении; вся жизнь, которая еще оставалась в нем, сосредоточилась в его проницательных глазах, и они неотрывно глядели на стеклянный сосуд, наполненный розовой жидкостью.

– Зри, – промолвил он прерывисто и глухо, – суетность людских желаний! Мои надежды снова почти осуществились, и снова они разрушены. Взгляни на этот напиток – помнишь, пять лет назад я приготовил такой же, с такими же свойствами; как и ныне, мои жаждущие уста готовились тогда испробовать эликсир бессмертия – но ты разлил его! А теперь слишком поздно.

Он с трудом договорил и откинулся на подушку. Я не мог не спросить:

– Как же, почтенный наставник, лекарство от любви может вернуть вас к жизни?

Слабая улыбка озарила его лицо, когда я внимательно слушал его чуть внятный ответ.

– Лекарство от любви и всего прочего – Эликсир Бессмертия[7]! О, если бы сейчас я мог выпить его, то жил бы вечно!

Едва он договорил, из жидкости сверкнула золотистая вспышка; в воздухе разлилось знакомое благоухание; превозмогая слабость, Корнелий приподнялся; казалось, его телу чудесным образом возвратились силы; он протянул руку; я вздрогнул от громкого хлопка; из эликсира вырвался огненный луч, и стеклянный сосуд с зельем разлетелся на мелкие частицы! Я обратил взгляд на философа; он повалился навзничь, его глаза остекленели, черты лица застыли – он был мертв!

Но я жил – и буду жить вечно! Так сказал несчастный алхимик, и несколько дней я верил в его слова. Я вспоминал чудесное опьянение, последовавшее за тем украдкой выпитым глотком. Я размышлял о перемене, которую ощущал телом и душою. Первое сделалось крепким и упругим, а вторая – бодрой и беспечной. Я смотрелся в зеркало и не примечал в своих чертах ни единой перемены, произошедшей за пять минувших лет. Я помнил сияющие оттенки и приятное благоухание того восхитительного напитка, лучшего из всех возможных даров, – значит, я стал бессмертным!

Несколько дней спустя я посмеялся над своим легковерием. Старая истина, гласящая, что «нет пророка в своем отечестве»[8], оказалась верной в отношении меня и моего покойного наставника. Я любил его как человека, чтил как ученого, но смеялся над утверждениями, будто он умел повелевать силами тьмы, и потешался над суеверными страхами, с которыми на него взирали невежды. Он был мудрым философом, но не водил знакомства с духами, кроме тех, что облечены плотью и кровью. Его ученость была всего лишь человеческой – а человеческая ученость, как я вскоре убедился, никогда не одолеет законов природы, поскольку душа навеки заключена в телесном обиталище. Корнелий приготовил бодрящее душу питье, что было хмельнее вина, слаще и ароматнее всех плодов; оно, видимо, обладало могучими целебными силами, принося отраду сердцу и бодрость членам; но его воздействию суждено иссякнуть; его влияние на мое тело уже ослабло. Мне довелось отведать напиток здоровья и радости, и, быть может, долголетия, приготовленный моим наставником; но на этом и закончилось мое счастье: долголетие весьма отлично от бессмертия.

Много лет я тешил себя этой верой. Порой у меня мелькала мысль: действительно ли обманулся алхимик? Впрочем, я был твердо убежден, что в урочный час разделю общую судьбу Адамовых детей – несколько позже, но все же в естественном для человека возрасте. Но не приходилось сомневаться, что выглядел я на удивление молодо. Меня высмеивали за самовлюбленность, поскольку я слишком часто смотрелся в зеркало, но смотрелся я в него понапрасну: у меня на лбу не было ни единой складки; щеки, глаза – все в моем облике оставалось безупречно, как в двадцать лет.

Я встревожился. Я смотрел на увядшую красоту Берты; сам я более походил на ее сына. Постепенно и наши соседи начали делать подобные наблюдения, и наконец я узнал, что стал известен под прозванием Заколдованный Книжник. Беспокойство терзало и Берту. Она сделалась ревнивой и раздражительной и в конце концов принялась осаждать меня расспросами. Детей у нас не было; мы всецело принадлежали друг другу; и, хотя с возрастом скверный нрав все чаще сопутствовал живости ее натуры и красота ее печально угасала, я по-прежнему до глубины души чтил ее как мою боготворимую госпожу, мою супругу, которую я покорил и завоевал своей чистой любовью.

Наконец наше положение сделалось нестерпимым: Берте было пятьдесят лет, мне – двадцать. К стыду моему, я отчасти усвоил привычки, свойственные более почтенному возрасту; я теперь не кружился в танце среди юных и беспечных, но мое сердце рвалось к ним, хотя я и не давал воли ногам; жалкой фигурой выглядел я среди Несторов нашего селения[9]. Но еще до той поры, о которой я упоминаю, обстоятельства переменились: нас стали повсеместно избегать; поговаривали о наших (или, по крайней мере, моих) чудовищных сношениях с некоторыми из предполагаемых друзей моего прежнего наставника. Несчастную Берту жалели, но обходили стороной. На меня взирали с ужасом и отвращением.

Что было делать? Зимой мы сидели вплотную к очагу – нужда давала знать о себе, ибо никто не покупал товаров с моей фермы; и часто мне приходилось проделывать по двадцать миль до другого селения, где меня не знали, чтобы сбыть наше имущество. Правда, мы запасли кое-что на черный день – и этот день настал.

Мы сидели возле нашего одинокого очага – юноша со старческим сердцем и его дряхлая супруга. Берта вновь требовала поведать ей правду; она повторила все, что когда-либо слышала обо мне, присовокупив и собственные наблюдения. Она умоляла меня сбросить заклятие; расписывала, насколько седина благообразнее моих каштановых кудрей; рассуждала о том, какой почет и уважение причитаются старости и насколько они превосходят скудное внимание, уделяемое обычным детям: возможно ли вообразить, чтобы презренные дары юности и красоты одержали верх над бесчестием, ненавистью и насмешками? Нет, в конце концов меня сожгут на костре за чернокнижные занятия, а ее, которой я не соизволил уделить ни единой доли своего счастья, побьют камнями как мою сподручницу. В довершение она намекнула, что я должен разделить с ней мою тайну и одарить ее благами, подобными тем, которыми пользуюсь сам, иначе она выдаст меня правосудию, – и разразилась слезами.

Смутившись, я решил, что лучше всего будет рассказать правду. Я открыл ее насколько мог осторожно и сказал только об очень долгой жизни, а не о бессмертии – такое представление и вправду лучше всего отвечало моим собственным мыслям. Закончив, я поднялся и произнес:

– И теперь, моя Берта, выдашь ли ты правосудию любовь своей юности? Знаю, что нет. Но то, что тебе, моей бедной супруге, пришлось перенести из-за моей неудачливости и проклятого искусства Корнелия, слишком тяжело. Я оставлю тебя – ты живешь в достатке, и друзья возвратятся к тебе, когда я исчезну. Я уеду; я выгляжу молодо и полон сил, так что смогу работать и добывать свой хлеб среди чужеземцев, не вызывая подозрений, не известный никому. Я любил тебя в юности; Господь свидетель, я не покинул бы тебя и в старости, но этого требуют твои безопасность и благополучие.

Я взял шапку и направился к дверям; в тот же миг руки Берты обвились вокруг моей шеи и ее уста прижались к моим.

– Нет, мой муж, мой Винци, – промолвила она, – ты не уйдешь один; возьми меня с собой; мы удалимся из этих мест и, как ты говоришь, среди чужеземцев будем вне подозрений и в безопасности. Я не так стара, чтобы ты стыдился меня, мой Винци; я уверена, что чародейство скоро иссякнет и, с благословения Божьего, ты станешь выглядеть сообразно своему возрасту; ты не должен меня покидать.

В ответ я от всего сердца обнял мою добрую подругу.

– Никогда, моя Берта. Но, заботясь о тебе, я не смел и думать о подобном. Я останусь тебе верным, преданным супругом, покуда ты принадлежишь мне, и до конца исполню свой долг перед тобой.

На другой день мы втайне подготовили наше переселение. Нам предстояли неизбежные и значительные расходы. Мы выручили сумму, достаточную по крайней мере для того, чтобы поддерживать наше существование, пока жива Берта, и, ни с кем не простившись, оставили родную страну, чтобы найти прибежище в отдаленном уголке на западе Франции.

Жестоко было увозить Берту из ее родной деревни, от подруг юности, в новую страну, к новому языку и новым обычаям. Странная тайна моей судьбы сделала этот переезд несущественным для меня; но я глубоко сочувствовал супруге и с радостью наблюдал, как она находит утешение своим невзгодам во множестве забавных мелочей. Вдали от все примечающих сплетников она силилась уменьшить явное несоответствие наших возрастов множеством женских уловок – румянами, одеждой не по летам и нарочито девическим поведением. Я не мог сердиться. Разве я сам не скрывался под личиной? Зачем же возражать против ее притворства, пусть оно и не столь удачно? Я глубоко скорбел, вспоминая, что это была моя Берта, которую я любил так нежно и завоевал так порывисто: черноокая, темноволосая девушка с очаровательно лукавой улыбкой и поступью легкой, как у лани, – она сделалась жеманной, самодовольной, ревнивой старухой. Я должен был чтить ее седину и морщины; да, я знал, что сам повинен в случившемся; но от этого я ничуть не меньше сокрушался из-за подобных человеческих слабостей.

Ревность Берты никогда не утихала. Главным ее занятием стало выискивать приметы того, что, невзирая на неизменный внешний облик, сам я старею. Я и вправду верил, что в глубине души бедное создание искренне любит меня, но никогда еще женщина не проявляла свою нежность таким мучительным способом. Она подмечала морщины на моем лице и нетвердость моей поступи, меж тем как я рвался вперед с юношеской бодростью и выглядел моложе двадцатилетних юношей. Я никогда не осмеливался заговорить с другой женщиной; однажды, вообразив, будто на меня благосклонно поглядывает деревенская красотка, Берта купила мне седой парик. Своим знакомым она постоянно говорила, что, хотя я выгляжу так молодо, мой организм разрушается изнутри, и утверждала, что наихудшим признаком было мое видимое здоровье. По ее словам, юность моя была недугом и во всякое время мне следовало приготовляться если не к внезапной и ужасной смерти, то по крайней мере к тому, что однажды утром я проснусь седым и согбенным, со всеми приметами преклонных лет. Я позволял ей говорить; нередко я сам вторил ее домыслам. Ее предостережения были созвучны моим непрестанным раздумьям о собственной участи, и я с усиленным, хотя и нездоровым любопытством выслушивал все, что подсказывали на этот счет ее быстрый ум и воспаленное воображение.

К чему задерживаться на этих подробностях? Мы с ней прожили долгие годы. Берта, разбитая параличом, оказалась прикована к постели; я ухаживал за нею, словно мать за ребенком. Она сделалась сварливой и непрестанно тянула одну песню: о том, насколько я переживу ее. Я всегда утешался тем, что безупречно исполнял свой долг перед нею. Она стала моей в юности, она была моей в старости, и когда я наконец укрыл землей ее мертвое тело, то зарыдал, почувствовав, что утратил все, действительно связывавшее меня с человечеством.

Сколь много выпало мне с той поры забот и скорбей, сколь малочисленны и ничтожны были мои радости! Здесь я прерываю мою историю; я не стану ее продолжать. Мореход без руля или компаса, бросаемый бушующими волнами, путник, заблудившийся в широкой степи, без опознавательной вехи или путеводной звезды – таков я ныне: еще более бесприютный, еще более отчаявшийся, чем любой из них. Встречный корабль, огонек в далекой хижине могут спасти их; но у меня нет путеводного знака, кроме надежды на смерть.

Смерть! Таинственный, грозноликий друг слабого человеческого рода! Зачем единственного из смертных отлучила ты меня от своего приютного лона? О, я ищу могильного покоя! Глубокого безмолвия окованного железом склепа! Тогда эта дума перестала бы осаждать мой ум и мое сердце более не билось бы от волнений, которым придают разнообразие лишь новые проявления грусти!

Бессмертен ли я? Я возвращаюсь к моему первому вопросу. Прежде всего, не больше ли вероятности, что зелье алхимика заключало в себе долголетие, а не вечную жизнь? Я надеюсь на это. И к тому же следует помнить, что я выпил только половину приготовленного им снадобья. Может быть, для завершения колдовства необходимо было осушить все? А выпить половину Эликсира Бессмертия – значит стать бессмертным лишь наполовину; стало быть, моя Вечность прервется и обратится в ничто?

Но опять же, кто исчислит, сколько лет составляют половину вечности? Я часто пытаюсь вообразить, согласно какому правилу можно разделить бесконечное. Порой я представляю себе мои умножающиеся годы. Один седой волос я уже отыскал. Безумец! Мне ли сетовать? Да, страх старости и смерти часто леденит мне сердце; и чем дольше я живу, тем больше боюсь смерти, даже ненавидя жизнь. Такова загадка человека: рожденный для гибели, он борется, как и я, против непреложных законов собственной природы.

Если бы не эта противоречивость чувств, я, конечно, мог бы умереть: снадобье алхимика не защитит от огня, меча и водной бездны. Я заглядывал в синюю глубь многих безмятежных озер и в бурное течение многих могучих рек и говорил: в этих водах обитает покой; но я направлял шаги прочь, чтобы прожить еще один день. Я вопрошал себя, будет ли самоубийство преступлением для того, кому только таким образом могут открыться врата в иной мир. Я испробовал все – разве что не был солдатом и дуэлянтом, уязвимым для моих… нет, не моих смертных собратьев, – и отступил. Они не собратья мне. Неугасимая сила жизни в моем теле и бренность их существования разводят нас по противоположным полюсам. Я не могу поднять руку ни на ничтожнейшего, ни на могущественнейшего из них.

Так я прожил многие годы – одинокий и утомленный самим собой, жаждущий смерти, но не умирающий – смертный бессмертный. Ни честолюбие, ни алчность не посещают мою душу, и пылкая любовь, терзающая мне сердце, вовек не обретет взаимности, вовек не встретится с равной себе, ради которой сможет излиться без остатка, и живет лишь затем, чтобы мучить меня.

Сегодня я принял решение окончить все, не совершив самоубийства и не превратив в Каина другого человека: я отправлюсь в экспедицию, в которой не уцелеть смертному существу, даже наделенному юностью и силами, наполняющими меня. Так я испытаю мое бессмертие и упокоюсь навеки – или возвращусь, на удивление и благо всему человечеству.

Перед уходом жалкое тщеславие побудило меня написать эти страницы. Я не желаю умереть безымянным. Три столетия миновало с тех пор, как я отведал роковой напиток; раньше, чем завершится следующий год, я, встречаясь с грозными опасностями, борясь с силами холода в их средоточии, изнывая от голода, трудов и непогоды, предам это тело, слишком прочную клетку для души, жаждущей свободы, разрушительным стихиям воздуха и воды – если же я уцелею, мое имя войдет в анналы как одно из знаменитейших имен сынов человеческих[10]; достигнув задуманного, я прибегну к более решительным мерам и, рассеяв и уничтожив атомы, составляющие мое тело, выпущу на свободу жизнь, заточенную внутри и оттого неспособную воспарить над этой тусклой землей к сфере, более подходящей для ее бессмертной сущности.

Сноски

1

Новелла (или, согласно авторскому подзаголовку, повесть) была написана летом и опубликована в ноябре 1833 г. в «Кипсеке» на 1834 г. На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по изд.: Shelley M. Collected Tales and Stories. P. 219–230. // Название новеллы, как предполагают зарубежные комментаторы, восходит к строкам поэмы английского поэта-романтика Джона Китса (1795–1821) «Эндимион» (1817–1818, опубл. 1818; песнь 1, ст. 843–844): «Земной любви под силу сделать / Жизнь смертную бессмертной». Однако не менее вероятным представляется и библейское происхождение заглавия; ср.: «Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему – облечься в бессмертие. Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: “поглощена смерть победою”» (1 Кор. 15: 53–54).

2

16 июля – датировка, отсылающая к тревожному для М. Шелли промежутку времени между 8 июля – предполагаемой датой гибели П. Б. Шелли в заливе Специя Лигурийского моря – и трагическим днем 18 июля, когда было обнаружено его тело.

3

Вечный Жид – герой сложившейся в европейском культурном сознании на рубеже Средневековья и Нового времени легенды о еврее Агасфере, иерусалимском сапожнике, который отказал в отдыхе шедшему на казнь Христу (и, согласно многим версиям, ударил его), за что был наказан мучительным бессмертием и нескончаемыми скитаниями. Эта легенда была чрезвычайно популярна в литературе эпохи романтизма (см. об этом: Railo E. The Haunted Castle: A Study of the Elements of English Romanticism. L.: Routledge & Sons; N. Y.: E. P. Dutton & Co, 1927. P. 191–218).

4

…о Семерых Спящих… – Отсылка к известной легенде о семерых юношах-христианах из Эфеса (Малая Азия), которые в 250 г. укрылись от гонений римского императора Деция (201–251, годы правления – 249–251), насаждавшего языческие культы, в пещере горы Селион и чудесным образом проспали более двухсот лет. Разбудить их смог лишь грохот разрушенной временем каменной стены, которой по приказу Деция был замурован вход в пещеру. Легенда, зафиксированная в сирийских житийных текстах V–VI вв. и со временем прочно вошедшая в христианскую иконографию, упоминается и у западных средневековых авторов – в частности, в книге франкского историка, епископа Григория Турского (538–593/594) «О достославных мучениках» (ок. 590) и в знаменитом сборнике итальянского монаха-доминиканца, архиепископа Генуи с 1292 г. Якова Ворагинского (1230–1298) «Золотая легенда» (ок. 1260). Она также пересказана в «Истории упадка и разрушения Римской империи» (1772–1787, опубл. 1776–1788; гл. 33) английского историка Эдварда Гиббона (1737–1794), входившей в круг совместного чтения П. Б. и М. Шелли.

5

Нурджахад – главный герой ориентального романа англо-ирландской писательницы Фрэнсис Шеридан (1724–1766) «История Нурджахада» (опубл. 1767), жаждавший бессмертия и несметного богатства, но благодаря своему другу, персидскому султану Шемзеддину (который для убеждения прибег к всевозможным хитростям, включая усыпление и разнообразные инсценировки), в конце концов осознавший суетность этих желаний. В ноябре 1813 г. на сцене лондонского театра «Друри-Лейн» была представлена написанная по мотивам романа Шеридан трехактная музыкальная драма «Иллюзия, или Гипнотические сны Нурджахада»; автором либретто был английский драматург и театральный менеджер Сэмюэль Джеймс Арнольд (1774–1852), автором музыки – ирландский композитор Майкл Келли (1762–1826).

6

Винци (Winzy) – имя, по-видимому, восходящее к шотл. winze («проклятие») и тем самым прямо указывающее на трагическое бремя вечной жизни, которое тяготит главного героя новеллы.

7

Эликсир бессмертия. – Тема жизненного эликсира, обрекающего того, кто его отведал, на сверхъестественное долголетие и трагическое одиночество, несомненно, подсказана М. Шелли романом Годвина «Сент-Леон».

8

…«нет пророка в своем отечестве»… – Библейское изречение; ср.: «И сказал: истинно говорю вам: никакой пророк не принимается в своем отечестве» (Лк. 4: 24).

9

…среди Несторов нашего селения. – Нестор – в древнегреческой мифологии и литературе (в частности, в «Илиаде» Гомера) старейший из греческих царей, участвовавших в Троянской войне, славящийся жизненным опытом, рассудительностью и красноречием.

10

…я отправлюсь в экспедицию, в которой не уцелеть смертному существу, даже наделенному юностью и силами, наполняющими меня. Так я испытаю мое бессмертие и упокоюсь навеки – или возвращусь, на удивление и благо всему человечеству. ‹…› встречаясь с грозными опасностями, борясь с силами холода в их средоточии, изнывая от голода, трудов и непогоды, предам это тело, слишком прочную клетку для души, жаждущей свободы, разрушительным стихиям воздуха и воды – если же я уцелею, мое имя войдет в анналы как одно из знаменитейших имен сынов человеческих… – Ср. слова капитана Уолтона в начале «Франкенштейна» (письмо 1-е): «Я смогу насытить свое жадное любопытство зрелищем еще никому не ведомых краев и пройти по земле, где еще не ступала нога человека. Вот что влечет меня – побеждая страх перед опасностью и смертью и наполняя, перед началом трудного пути, той радостью, с какой ребенок вместе с товарищами своих игр плывет в лодочке по родной реке, на открытие неведомого. Но если даже все эти надежды не оправдаются, ты не можешь отрицать, что я окажу неоценимую услугу человечеству, если хотя бы проложу северный путь в те края, куда ныне нужно плыть долгие месяцы…». Ср. также признание Виктора Франкенштейна (гл. 4): «Мне первому предстояло преодолеть грань жизни и смерти и озарить наш темный мир ослепительным светом. Новая порода людей благословит меня как своего создателя; множество счастливых и совершенных существ будут обязаны мне своим рождением. Ни один отец не имеет столько прав на признательность ребенка, сколько обрету я».

Content

Мэри Шелли
Смертный бессмертный

Сноски