Мэри Шелли

Девушка-невидимка

© Волков А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

[1]

Это скромное повествование не притязает на сюжетную стройность или развитие положений и характеров; оно лишь небрежный набросок, который почти дословно повторяет рассказ скромнейшего из действующих в нем лиц. Я не стану вдаваться в детали, занимательные лишь благодаря своей исключительности и достоверности, но, сколь возможно кратко, поведаю, как, посетив разрушенную башню, венчающую голый утес над проливом, который разделяет Уэльс[2] и Ирландию, я с удивлением обнаружила, что при всей грубости внешнего облика, выдававшей долгую борьбу со стихиями, внутренним убранством она больше походит на летний павильон, будучи слишком мала, чтобы именоваться иначе. В ней имелся нижний этаж, который служил прихожей, и верхнее жилье, куда вели ступени, проделанные в толще стены. Эта комната была устлана коврами и обставлена изящной мебелью; а главное, над каминной полкой (камин, очевидно, соорудили для защиты помещения от сырости, когда оно приобрело облик, столь далекий от его первоначального назначения) висел, привлекая внимание и возбуждая любопытство, безыскусно написанный акварельными красками портрет; из всего убранства комнаты он наименее соответствовал грубости постройки, уединенности ее расположения и запустению окружающей местности. Акварель изображала прекрасную девушку в самом расцвете юности; на ней было простое платье, отвечавшее нынешней моде (читателю следует помнить, что я пишу в начале восемнадцатого столетия); невинность и ум вкупе с сердечной чистотой и врожденной веселостью придавали ее лицу необычайную прелесть. Она читала один из тех романов in-folio, которые долгое время служили отрадой восторженным и юным; у ее ног лежала мандолина; рядом на большом зеркале сидел попугай; расположение мебели и драпировок свидетельствовало о роскоши жилища, а платье девушки – о домашнем уединении, но вместе с тем выглядело непринужденным и нарядным, словно она хотела кому-то понравиться[3]. Под портретом золотыми буквами было выведено: «Девушка-невидимка».

Блуждая по местности почти необитаемой, сбившись с пути, застигнутая ливнем, я набрела на эту мрачную обитель, которая как будто сотрясалась на ветру и являла собой настоящий символ запустения. Я тоскливо осматривалась и мысленно проклинала мою звезду, что привела меня к развалинам, неспособным защитить от усиливавшейся бури, когда заметила, как в некоем подобии бойницы появилась и столь же внезапно исчезла голова старушки; минуту спустя женский голос пригласил меня войти, и, пробравшись сквозь густые заросли ежевики, скрывавшие дверь, которой я прежде не заметила (настолько искусно природа была здесь использована для маскировки), я встретила приятную пожилую даму, стоявшую на пороге и приглашавшую меня найти убежище внутри.

– Я только что поднялась из нашей хижины неподалеку отсюда, – сказала она, – присмотреть за добром, как и во всякий день, но тут зарядил дождь; почему бы и вам не зайти да не переждать, пока он закончится?

Я собиралась было заметить, что хижина неподалеку отсюда вернее защитила бы от дождевых капель, нежели развалины башни, и спросить мою любезную хозяйку, не являются ли голуби или вороны тем самым «добром», присмотреть за которым она поднялась, но тут мое внимание привлекли циновки на полу и ковер на лестнице. Еще больше я удивилась, увидев комнату наверху; и в довершение всего портрет с диковинной подписью, именовавшей невидимкой ту, кого художник изобразил вполне зримой, пробудил во мне живейшее любопытство; следствием этого, а также моей безмерной почтительности к пожилой женщине и ее врожденной словоохотливости, стало путаное повествование, которое дополнялось моим воображением и исправлялось дальнейшими розысками до тех пор, пока не приобрело следующий вид.

Несколько лет назад, сентябрьским днем, довольно погожим, хотя по многим приметам вечером следовало ожидать бури, в прибрежный городок, милях в десяти от этого места, прибыл некий джентльмен; он изъявил желание нанять лодку, чтобы переправиться в город ***, расположенный милях в пятнадцати дальше по побережью. Небо грозило ненастьем, и никто из рыбаков не отваживался на столь опасное предприятие, пока наконец двое – отец многочисленного семейства, польстившийся на богатое вознаграждение, которое посулил незнакомец, и сын моей хозяйки, ведомый юношеской отвагой, – не согласились пуститься в плаванье. Дул благоприятный ветер, и они надеялись проделать основную часть пути до наступления сумерек и войти в гавань прежде, чем поднимется буря. Они отчалили под ободрительные возгласы рыбаков; что же до незнакомца, то глубокий траур, в который он был облачен, и вполовину не был так черен, как меланхолия, окутывавшая его душу. Казалось, он ни разу в жизни не улыбался; словно бы какая-то невыразимая дума, мрачнее ночи и горше смерти, навечно угнездилась в его груди; он не упомянул своего имени, но один из сельчан признал в нем Генри Вернона, сына баронета, владевшего усадьбой в трех милях от города, в который он направлялся. Усадьба стояла почти заброшенной; но Генри в романтическом порыве посетил ее года три назад, и сэр Питер прожил там пару месяцев минувшей весной.

Лодка двигалась вперед медленнее, чем ожидалось: едва они вышли в море, ветер ослабел, и, чтобы обогнуть мыс, отделявший их от цели, морякам пришлось наряду с парусом прибегнуть к помощи весел. Они были еще очень далеко, когда переменившийся ветер начал набирать силу, задувая неровными, но ожесточенными порывами. Наступила ночь, черная, как копоть, и ревущие волны вздымались и разбивались с чудовищной яростью, грозя поглотить суденышко, дерзнувшее противостать их буйству. Пришлось спустить парус и налечь на весла; одному из людей было поручено вычерпывать воду, а сам Вернон взялся за весло и принялся грести с отчаянной силой, не уступая в этом опытнейшему лодочнику. До приближения бури мореходы то и дело переговаривались между собой; теперь все смолкли, и лишь порой раздавались краткие приказания. Один думал о жене и детях и про себя клял прихоть незнакомца, последствия которой угрожали не только его жизни, но и благополучию его близких; другой боялся меньше, поскольку был юн и отважен; но он усердно выполнял свою работу, и разговаривать ему было некогда; Вернон же, горько сожалея о безрассудстве, из-за которого другим людям пришлось разделить с ним опасность, каковая была бы не столь значительна, если бы касалась его одного, теперь пытался ободрить спутников возгласами, исполненными воодушевления и отваги, и еще сильнее налегал на весло. Лишь человек, вычерпывавший воду, казалось, не был всецело поглощен своим занятием: он то и дело внимательно осматривался по сторонам, как будто силился разглядеть какой-то предмет в бурной пустыне моря. Но там было пусто, виднелись лишь гребни высоких волн, да вдалеке над линией горизонта поднимались тучи, предвещавшие еще большее буйство ветра. Наконец он воскликнул:

– Да, я вижу его! По левому борту! Теперь, если мы сможем добраться вон до того огня, мы спасены!

Оба гребца невольно повернули головы – но лишь безотрадная тьма предстала их взору.

– Вы не можете его видеть, – кричал их товарищ, – но мы приближаемся к нему; и, слава богу, мы переживем эту ночь!

Вскоре он взял весло из рук Вернона, который был слишком изнурен, чтобы продолжать грести. Привстав, моряк принялся высматривать путеводный огонь, обещавший им безопасность, но мерцавший так тускло, что наблюдатель порой говорил: «Я вижу его», а порой: «Ничего не видно»; однако же, когда они продвинулись вперед, огонь забрезжил перед их взорами и разгорался все более ровно и ясно, проливая лучи на мрачные воды, которые и сами понемногу утихали, как будто спокойствие поднималось от океанского лона под воздействием этого мерцающего проблеска.

– Что за путеводный огонь помогает нам в беде? – спросил Вернон, когда люди, которым теперь стало гораздо легче управлять веслами, перевели дыхание и могли ответить на его вопрос.

– Должно быть, это чудесный огонь, – ответил старший из мореходов, – однако он взаправду горит в той старой полуразрушенной башне на вершине скалы, что виднеется над морем. Мы не видывали его до нынешнего лета, а теперь он виден каждую ночь, по крайней мере, если нарочно высматривать; а из нашей деревни его не видать – ведь он горит в таком захолустном месте, к которому никто не станет приближаться, разве что случайно, как мы с вами. Одни говорят, что его зажигают ведьмы, другие – что контрабандисты; но, насколько мне известно, кто бы ни отправлялся туда на поиски, не нашел ничего, кроме голых башенных стен. Днем все было пусто, ночью – темно; не было видно никакого огня, пока мы находились там, хотя он горел довольно ярко, когда мы вышли в море.

– Я слыхал, – заметил молодой моряк, – будто его зажигает призрак девушки, которая в этих краях лишилась сердечного друга; он потонул, а тело его нашли у подножия башни; у нас ее называют Девушкой-невидимкой.

К этому моменту путешественники достигли пристани у подножия башни. Вернон бросил взгляд наверх – огонь горел по-прежнему. С некоторыми усилиями, сквозь буруны и непроглядную тьму, они сумели причалить и вытащили свое суденышко на берег; затем взобрались наверх по обрывистой тропке, поросшей бурьяном и мелколесьем, и, ведомые более опытными рыбаками, приблизились к входу в башню; ни дверей, ни ворот там не обнаружилось, и все кругом было мрачным, будто гробница, безмолвным и холодным, будто смерть.

– Это не дело, – произнес Вернон. – Конечно, хозяйка зажжет нам огонь, если не покажется сама, и выведет нас из мрака к жизни и спокойствию.

– Мы поднимемся в верхнюю комнату, – сказал моряк, – если только я сумею отыскать разрушенные ступени. Но, ручаюсь, вы не найдете там ни Девушки-невидимки, ни ее огня.

– Поистине, романтическое приключение самого неприятного свойства, – оступившись, пробормотал Вернон. – Та, что зажигает огонь, вероятно, уродлива и стара, иначе она была бы более учтивой и радушной.

С большим трудом, заработав немало синяков и ссадин, путешественники наконец сумели взобраться на верхний этаж; но там было пусто и голо, и им поневоле пришлось растянуться на жестком полу, когда усталость, душевная и телесная, погрузила их в беспамятство.

Сон мореходов был долгим и крепким. Вернон же забылся всего на час; затем, стряхнув дремоту и сочтя невозможным спать на столь жестком ложе, поднялся и уселся внутри незастекленного отверстия в стене, заменявшего окно; там не оказалось даже грубой скамьи, и он прислонился спиной к бойнице, чтобы хоть как-нибудь отдохнуть. Он позабыл об опасности, таинственном огне и его незримой хранительнице; его мысли сосредоточились на собственной ужасной судьбе и невыразимой тоске, обосновавшейся, словно ночной кошмар, в его сердце.

Понадобился бы изрядной толщины том, чтобы изложить причины, которые превратили счастливого когда-то Вернона в горестного страдальца, неизменно державшегося внешних атрибутов скорби, малейших, но заветных символов потаенной тоски. Генри, единственный ребенок сэра Питера Вернона, был избалован отцовским вниманием настолько, насколько жестокий и деспотичный нрав старого баронета мог такое позволить. В доме его отца также воспитывалась юная сирота, которая была окружена щедростью и лаской, но притом испытывала почтительный страх перед сэром Питером; старик был вдов, и двое детей оставались единственными людьми, над кем он мог иметь власть и кому мог посвятить свои заботы. Розина была девочкой веселой, немного застенчивой, всячески старавшейся избегать неудовольствия своего опекуна, но такой послушливой, добросердечной и ласковой, что испытывала на себе переменчивость его нрава еще реже, чем Генри. Это старая история: товарищи детских игр, они позднее стали влюбленными. Розина и подумать не смела о том, что сэр Питер, возможно, не одобрит их тайную привязанность и клятвы, которые они принесли друг другу. Но порой девушка утешалась мыслью, что, быть может, она действительно предназначена в невесты своему Генри и воспитывается вместе с ним из соображений их будущего брака; и Генри, хотя и чувствовал, что причина не в этом, решил, как только достигнет совершеннолетия, тотчас объявить – и исполнить – свое желание взять в супруги милую Розину. Пока же он тщательно остерегался обнаруживать раньше времени свои намерения, желая уберечь возлюбленную от притеснений и обид. Как нельзя более кстати, старый джентльмен был слеп; он безвыездно жил в деревне, и влюбленные проводили время вдвоем, не опасаясь упреков или надзора. Довольно было, чтобы Розина раз в день играла на мандолине и пела для сэра Питера, когда тот ложился вздремнуть после обеда; она была единственной женщиной в доме, кроме служанок, и могла распоряжаться своим временем, как ей угодно. Даже когда сэр Питер сердился, ее невинной нежности и милому голоску удавалось смягчить грубость его нрава. Если когда-нибудь человеческая душа обитала в земном раю, это была душа Розины в ту пору: ее чистая любовь вдохновлялась постоянным присутствием Генри; они всецело полагались друг на друга, уверенно смотрели в будущее, и потому их жизненный путь представлялся им усеянным цветами и не омраченным никакими тучами. Сэр Питер был для них незначительной помехой, которая лишь прибавляла прелести их свиданиям наедине и побуждала более высоко ценить их влечение друг к другу. Но вдруг в Вернон-Плейс возникла зловещая фигура вдовой сестры сэра Питера, которая своим злобным нравом уже свела в могилу собственного мужа и детей, а теперь явилась, подобно гарпии, алчущей новых жертв, под братний кров. Она до срока обнаружила взаимную привязанность ничего не подозревавшей влюбленной четы. Она сделала все, чтобы поскорее донести свое открытие до брата и, удерживая его ярость, одновременно распалить ее. Стараниями тетки Генри внезапно был отправлен в заграничное путешествие, и с этого момента открылся простор для гонений на Розину. Тогда из множества поклонников прекрасной девушки, которых при единоличной власти сэра Питера ей было позволено – нет, почти велено – отвергать (так ему хотелось ради собственного успокоения держать Розину при себе), выбрали самого богатого, определив его ей в женихи. Притеснения, которые она теперь сносила, язвительные насмешки зловещей миссис Бейнбридж, безрассудный гнев сэра Питера оказались тем ужаснее и сокрушительнее, что были для нее непривычны. Всему этому она могла противопоставить лишь безмолвную, печальную, но неизменную твердость: никаким угрозам, никакой ярости не удавалось исторгнуть из нее ничего, кроме трогательной мольбы не осуждать ее за неповиновение тому, чему повиноваться она не могла.

– Во всем этом наверняка есть нечто, скрытое от нас, – говорила миссис Бейнбридж. – Поверьте мне на слово, братец; она состоит в тайной переписке с Генри. Давайте увезем ее в ваше уэльское поместье, где никто из этих нищих дармоедов не сможет ей пособить; и увидим, покорится ли она нашей воле.

Сэр Питер согласился, все трое отправились на почтовых в ***шир и поселились в уединенном и угрюмом доме, который, как уже было сказано, принадлежал их семейству. Здесь страдания бедной Розины сделались нестерпимыми: прежде, в знакомом окружении, постоянно общаясь с дорогими и близкими людьми, она не отчаивалась и надеялась в конце концов терпением превозмочь жестокость своих гонителей; она не писала к Генри, чтобы не давать родственникам юноши повода лишний раз произносить его имя, не упоминала об их привязанности и чувствовала неосознанное желание убежать от окружавших ее опасностей, не беспокоя его, иначе священная тайна их любви будет раскрыта и осквернена пошлой бранью его тетки или грубыми проклятиями отца. Но когда ее увезли в Уэльс и сделали узницей, когда окрестные суровые горы стали казаться ей слабым подобием каменных сердец тех, кто ее теперь окружал, мужество начало ей изменять. Из всех слуг к ней допускали одну лишь горничную миссис Бейнбридж; по дьявольскому наущению хозяйки эта женщина втиралась в доверие к бедной узнице, чтобы затем предать. Добрая, простодушная Розина легко поддалась обману и в порыве отчаяния наконец написала Генри письмо, поручив этой женщине его отправить. Само это письмо смягчило бы и мрамор; в нем не говорилось об их взаимных клятвах, но лишь содержалась просьба умолить отца, чтобы тот возвратил ее в милое жилище, где раньше содержал в неге и ласке, и не выказывал более жестокость, которая ее погубит. «Ибо я лучше умру, – писала несчастная девушка, – но за другого не выйду никогда». Одного этого слова хватило бы, чтобы выдать ее тайну, не будь она уже раскрыта; но и без того ярость переполнила сэра Питера, когда сестра торжественно сообщила ему обо всем, ибо едва ли нужно говорить, что не успели еще высохнуть чернила и остыть печать на конверте, когда письмо Розины доставили этой даме. Виновница предстала перед ними; что последовало дальше, пересказать невозможно; из себялюбия грозная чета пыталась приуменьшить свое участие в произошедшем. Голоса возвысились, и робкий лепет Розины потонул в неистовых воплях сэра Питера и брюзжании его сестрицы. «Вы удалитесь за порог! – ревел старик. – Под моим кровом вы более не проведете и ночи!» И слова «бесчестная распутница», и худшие, какие никогда прежде не касались слуха бедной девушки, долетали до навостривших уши слуг. Каждый гневный возглас баронета миссис Бейнбридж сопровождала ядовитым замечанием, еще более злым.

Наконец еле живую Розину отпустили восвояси. Отчаяние ли двигало ею, восприняла ли она угрозы сэра Питера буквально, или решающими оказались приказания его сестры, неизвестно, но девушка покинула дом; один из слуг видел, как она шла через парк, рыдая и заламывая руки. Что с ней сталось, никто не мог сказать; об ее исчезновении сэру Питеру донесли только на следующий день, и, судя по тому, с каким нетерпением он хотел ее разыскать, его слова были лишь пустыми угрозами. По правде говоря, хотя сэр Питер и прибегал к недостойным средствам, чтобы предотвратить брак своего наследника с сиротой-бесприданницей, живущей его милостями, в глубине души он все-таки любил Розину и его ожесточение против нее отчасти было вызвано злостью на самого себя за столь скверное обхождение с ней. Когда посланцы один за другим стали возвращаться без каких-либо известий о его жертве, старика начало терзать раскаяние; он не осмеливался поверить самому себе свои худшие страхи, и, когда его бесчеловечная сестра, пытаясь злоречием заглушить совесть, вскричала: «Гадкая девчонка явно порешила с собой назло нам!» – чудовищное проклятие и выражение лица, способное даже ее повергнуть в трепет, заставили миссис Бейнбридж умолкнуть. Однако ее предположение казалось слишком правдоподобным: темный и стремительный поток, бежавший в дальнем конце парка, несомненно, поглотил прелестный облик и угасил жизнь несчастной девушки. Когда все усилия отыскать ее оказались бесплодными, сэр Питер, преследуемый образом своей жертвы, возвратился в город и вынужден был признаться самому себе, что с готовностью отдал бы жизнь, лишь бы встретить ее снова, пусть даже невестой сына – чьих расспросов он опасался, точно отъявленный трус; ибо Генри, получив сообщение о смерти Розины, незамедлительно вернулся из-за границы, чтобы узнать причину происшедшего, посетить могилу возлюбленной и оплакать утрату среди рощ и долин, где проходили дни их взаимного счастья. Он задавал тысячу вопросов, но ответом было лишь зловещее молчание. Всерьез обеспокоенный, он наконец выведал у слуг и приживалов и даже у своей гнусной тетки всю ужасную правду. С того мгновения отчаяние поразило его душу и страдание стало его уделом. Он бежал общества своего отца; воспоминание, что тот, кого он обязан чтить, повинен в столь черном злодействе, преследовало его, подобно древним Эвменидам, которые терзали души людей, отданных им на расправу[4]. Его первым, его единственным желанием было посетить Уэльс, узнать, предпринимались ли новые поиски, и, если возможно, найти бренные останки пропавшей Розины, чтобы утолить беспокойные стремления скорбящего сердца. Этим он и был занят, когда объявился в прежде упомянутом селении; и теперь, в этой пустынной башне, перед его мысленным взором возникали образы отчаяния, смерти и тех страданий, которые перенесла его возлюбленная, прежде чем ее кроткая натура оказалась принуждена к столь горестному поступку.

В мрачной задумчивости, для которой однообразный рокот волн был наилучшим сопровождением, пролетали часы, и наконец Вернон увидел, как утренняя заря, медленно поднявшись из своего восточного пристанища, занимается над бурным морем, что по-прежнему с неистовым грохотом билось о скалистый берег. Его спутники проснулись и собирались уходить. Снедь, которую они захватили с собой, испортилась от морской воды, а голод после тяжкой работы и многочасового поста сделался поистине мучительным. Выйти в море на их разбитой лодке было невозможно; но милях в двух от этого места, в отдаленной части бухты, один из берегов которой образовывал мыс, где высилась башня, стояла рыбацкая хижина; к ней они и поспешили, чтобы отдохнуть; они не задумались ни об огне, который их спас, ни о его происхождении и покинули развалины в поисках более гостеприимного убежища. Выйдя наружу, Вернон огляделся, но взор его не встретил ни малейших следов человеческого присутствия, и он стал убеждать себя, что тот путеводный свет был всего лишь порождением фантазии. Добравшись до упомянутой хижины, в которой обитал рыбак со своей семьей, они скромно позавтракали и затем намеревались вернуться к башне, чтобы заняться починкой лодки и, если получится, привести ее в исправное состояние. Вернон сопровождал их вместе с хозяином и его сыном. Он задал им несколько вопросов о Девушке-невидимке и ее огне, оба сошлись на том, что это диковинное явление раньше было неизвестно, но никто не сумел объяснить, почему за его неведомым первоисточником закрепилось такое прозвище; однако и отец, и сын подтвердили, что раз или два видели в соседнем лесу женскую фигуру и что время от времени в другую хижину, в миле отсюда, на противоположной стороне мыса, является незнакомая девушка и покупает хлеб; они подозревают, что это одна и та же девушка, но наверняка сказать не могут. Обитатели хижины оказались слишком недалекими, чтобы проявить любопытство, и ни разу не попытались предпринять расследование. Моряки потратили целый день на починку лодки; стук молотков и голоса работающих звучали вдоль берега, сливаясь с морским прибоем. Было недосуг разыскивать среди развалин ту, которая, будь она человеком или сверхъестественным существом, столь явно избегала каких-либо сношений с живыми. Вернон, впрочем, обошел башню и обыскал каждый уголок – но тщетно: грязные голые стены не могли послужить и подобием укрытия, и даже маленькая каморка под лестницей, не замеченная им раньше, была такой же пустой и заброшенной. Покинув башню, он отправился бродить по окружавшему ее сосновому бору и вскоре, оставив всякие мысли о разрешении этой тайны, предался раздумьям, более близким его душе, как вдруг на земле у самых его ног ему померещилась дамская туфелька. Со времен Золушки никто не видал таких крошечных туфелек; и если бы они умели говорить, то эта рассказала бы повесть об изяществе, прелести и юности. Вернон поднял ее; он часто восхищался необычайно миниатюрными ножками Розины и теперь первым делом спросил себя, не придется ли ей впору эта маленькая туфелька. Очень странно! Наверняка она принадлежит Девушке-невидимке. Стало быть, чудесное создание, зажигавшее тот огонь, обладало телесной сущностью и его ножкам нужны были туфельки; и какие туфельки! Из кожи столь тонкой и вида столь изысканного, что они совершенно походили на те, которые носила Розина! Вновь образ умершей возлюбленной во всем великолепии предстал перед ним; и дорогие воспоминания о сладостной детской поре, о милых безделицах так наполнили душу Вернона, что он кинулся наземь и горше прежнего зарыдал о злосчастной судьбе милой сиротки.

К вечеру моряки прекратили работу, и Вернон вернулся вместе с ними в хижину, где они собирались переночевать, чтобы наутро, если позволит погода, продолжить плавание. Возвращаясь в компании своих угрюмых спутников, юноша, однако, ни словом не обмолвился о туфельке. Он часто оглядывался назад; но башня мрачной громадой высилась над потемневшими волнами, и никакого огня в ней не появилось. В хижине для них был приготовлен ночлег, и единственная кровать предназначалась Вернону; но тот отказался стеснять хозяйку и, расстелив плащ на ворохе сухих листьев, попытался предаться сну. Он проспал несколько часов; когда он пробудился, все было тихо, и лишь тяжелое дыхание людей, почивавших в одной комнате с ним, нарушало безмолвие. Он встал и, подойдя к окну, взглянул поверх уже спокойного моря на таинственную башню; там светился огонь, отбрасывая тонкие лучи на волны. Поздравив себя с этой нежданной переменой, Вернон тихонько покинул хижину и, завернувшись в плащ, быстро зашагал вдоль бухты по направлению к башне. Когда он добрался до нее, огонь все еще горел. Войти и вернуть девушке туфельку было бы простым актом вежливости. Вернон намеревался проделать это со всей осторожностью, чтобы проникнуть внутрь незамеченным, прежде чем владелица его находки при помощи своего привычного искусства скроется с глаз; но, к несчастью, поднимаясь по узкой тропинке, он задел ногой обломок камня, и тот с шумом и грохотом сорвался с обрыва. Вернон бросился вперед, чтобы скоростью возместить преимущество, которое он утратил из-за этой несчастливой случайности. Он добрался до входа и проник внутрь; там было тихо и темно. На нижнем этаже юноша задержался, будучи уверен, что его слуха достиг какой-то слабый звук. Он взошел по лестнице в верхнюю комнату, но лишь кромешную тьму встретил его ищущий взор; беззвездная ночь не проливала даже бледного мерцания сквозь единственную бойницу. Вернон закрыл глаза, чтобы попытаться, открыв их снова, уловить зрительным нервом какой-нибудь тусклый, блуждающий луч; но тщетно. Он ощупью обыскал комнату; встал неподвижно и задержал дыхание; и тогда, внимательно вслушавшись, убедился, что в комнате, кроме него, есть кто-то еще и воздух слабо подрагивает от чьего-то дыхания. Он вспомнил каморку под лестницей; но, прежде чем пойти туда, он после недолгих колебаний произнес:

– Я полагаю, одно лишь несчастье может быть причиной вашего затворничества; и если содействие человека… джентльмена…

Громкий возглас прервал его речь; навеки умолкнувший голос произнес его имя – голос Розины медленно выговорил:

– Генри? Вправду ли я слышу Генри?

Он устремился на звук этого голоса и заключил в объятия свою оплаканную, но вернувшуюся к жизни возлюбленную; своей Девушкой-невидимкой назвал он ее; ведь даже теперь, когда ее сердце билось рядом с его сердцем, а его рука поддерживала ее, едва не падавшую наземь, за талию, он ее не видел; а поскольку рыдания не позволяли ей говорить, не рассудок, но какое-то неосознанное чувство, наполнившее его сердце бурной радостью, подсказало ему, что слабое, измученное создание, которое он с такой нежностью прижимал к себе, было живой тенью обожаемой им красоты, достойной самой Гебы[5].

Утро застало влюбленную чету, воссоединившуюся столь необычным образом, плывущей под попутным ветром в Л***, откуда они собирались направиться в поместье сэра Питера, которое Розина в беспамятстве и ужасе покинула три месяца назад. Утреннее сияние рассеяло окутавшие ее тени и открыло прелестный облик Девушки-невидимки. Конечно, ее изменили страдания и горе, но на устах играла все та же милая улыбка, и нежное сияние кротких голубых глаз не угасло. Вернон вытащил туфельку и показал, что именно побудило его разыскивать хранительницу таинственного огня; даже теперь он не осмеливался спросить, как жила она в этом заброшенном месте и зачем столь упорно скрывалась, когда самым верным решением было бы немедленно разыскать его, чьи забота и любовь уберегли бы ее от всех опасностей. Но Розина отпрянула от него при этих словах, и по ее щекам разлилась мертвенная бледность, когда она едва слышно прошептала: «Проклятие твоего отца… страшные угрозы твоего отца!» Оказалось, что гнев сэра Питера и жестокосердие миссис Бейнбридж сумели внушить Розине дикий и непреодолимый ужас. Она бежала из их дома без всяких расчетов или определенных намерений; ведомая безумным страхом, потрясенная, девушка покинула его почти без денег, и ни вернуться, ни продолжить путь, как ей представлялось, было невозможно. В целом мире она не имела друзей, кроме Генри; куда ей было идти? Разыскать любимого значило бы обречь себя и его на жалкую долю, ибо сэр Питер объявил, что лучше пусть оба они лягут в гроб, чем пойдут под венец. Проблуждав некоторое время, скрываясь днем и осмеливаясь идти лишь ночью, она набрела на эту заброшенную башню, которая показалась ей подходящим пристанищем. Розина с трудом могла поведать, как жила с тех пор; днем она бродила по лесам или спала в подземелье башни, в убежище, о котором никто не прознал; ночью жгла в лесу сосновые шишки, и ночь была ее любимым временем суток, ибо ей мнилось, что вместе с темнотой приходит безопасность. Она не знала, что сэр Питер покинул эти края, и опасалась, как бы ему не стал известен ее тайный приют. Единственная ее надежда состояла в том, что Генри вернется – что Генри не успокоится, пока ее не отыщет. Она призналась, что долгое одиночество и приближение зимы вселяли в нее тревогу; она боялась, что ее силы иссякнут, а тело высохнет до костей, что она умрет и никогда больше не увидит своего Генри.

Несмотря на все заботы юноши, ее возвращение к безопасности и удобствам цивилизованной жизни сопровождалось болезнью; прошло много месяцев, прежде чем румянец опять заиграл на ее щеках, очертания тела приняли былую плавность и она вновь приобрела сходство с портретом, написанным с нее в те блаженные дни, когда ее не посещали никакие горести. Копию этого портрета повесили в башне, где она вытерпела такие лишения и где я нашла укрытие. Сэр Питер, безмерно радуясь избавлению от мук совести и возможности снова встретить свою воспитанницу, которую он искренне любил, благословил ее брачный союз со своим сыном столь же охотно, сколь упрямо противился этому раньше; миссис Бейнбридж они больше никогда не видели. Но каждый год они проводили несколько месяцев в своем уэльском поместье, где впервые изведали радость супружества и где бедная Розина опять пробудилась к жизни и радости после жестоких гонений. Заботами Генри башня была отделана и обставлена, как я уже рассказала; и он часто наведывался туда со своей «Девушкой-невидимкой», чтобы на месте освежить воспоминания обо всех событиях, которые привели к их новой встрече, в ночном сумраке, среди уединенных развалин.

Сноски

1

Новелла была написана в июле и опубликована в ноябре 1832 г. в ежегоднике «Кипсек» на 1833 г. На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по изд.: Shelley M. Collected Tales and Stories. P. 190–202.

2

Уэльс – историческая область на территории одноименного полуострова и прилегающего к нему о. Англси на западе Англии.

3

Акварель изображала прекрасную девушку……словно она хотела кому-то понравиться. – Гравюра Дж. Эдвардса по рисунку Уильяма Боксолла (1800–1879), в точности соответствующая приведенному описанию, сопровождала первую публикацию новеллы в альманахе «Кипсек».

4

…подобно древним Эвменидам, которые терзали души людей, отданных им на расправу… – Эвмениды (Эриннии) – в древнегреческой мифологии богини кровной мести.

5

Геба – в древнегреческой мифологии дочь Зевса и Геры, богиня, олицетворяющая цвет человеческой юности.

Content

Мэри Шелли
Девушка-невидимка

Сноски