Владимир Першанин

Диверсанты Судоплатова. Из Погранвойск в Спецназ

Серия «Война. Штрафбат. Они сражались за Родину»

© Першанин В. Н., 2016

© ООО «Издательство «Яуза», 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

* * *

Глава 1

Отряд капитана Журавлева

Немецкий эшелон, которого напряженно поджидали, остановился на разъезде, не доехав километра до засады. Вместо него, постукивая на рельсовых стыках, появился мотовоз – платформа с будкой и дизельным двигателем, переоборудованная немцами в патрульный броневагон.

Капитан Журавлев, лежавший рядом с Николаем Мальцевым, положил руку на ствол его «дегтярева» и шепнул:

– Передай по цепочке – никому не высовываться.

Старший сержант кивнул и, повернувшись к снайперу Грицевичу, негромко передал команду. Диверсионная группа из пятнадцати человек замерла.

Появления мотовоза не ожидали. Обычно перед каждым воинским эшелоном дорогу проверяла дрезина с патрулем из четырех-пяти солдат железнодорожной охраны. Два дня назад такая дрезина проехала, не заметив закопанный обрезок трубы, имитирующий мину.

Но мотовоз – не дрезина. За дорогой внимательно наблюдали офицер с биноклем и несколько саперов. Патруль двигался с небольшой скоростью и остановился, не доезжая шагов пяти до мины нажимного действия. Было слышно, как шипели тормоза, а броневагон сдал метров на десять назад.

– Увидели! – с досадой сжал кулаки капитан Журавлев.

Два пулемета, один из них крупнокалиберный, разворачивали стволы. Расчеты, укрытые за металлическими бортами, изготовились к стрельбе. Обер-лейтенант, старший экипажа из 10–12 человек, раздавал негромкие команды.

Трое саперов во главе с унтер-офицером спрыгнули вниз и осторожно двинулись вдоль насыпи, направляясь к подозрительному месту.

Мальцев смахнул со лба пот. Происходило что-то непонятное. Как они могли заметить небольшую, хорошо замаскированную мину? Впрочем, опытный глаз способен различить место, где переворошили и заново разровняли щебень. Николай подтянул поближе «дегтярев» и снял предохранитель.

Дальнейшие события разворачивались стремительно и не так, как этого ожидали капитан Журавлев и его люди.

С платформы ударили оба пулемета. Гулко, как в пустое ведро, молотил короткими очередями крупнокалиберный «машингевер». Его тяжелые пули гудели, разламывая толстые сухие ветки защитной полосы из спиленных еще весной деревьев.

Второй пулемет, новый «МГ-42», бил с характерным рычащим звуком, выпуская двадцать пуль в секунду. Его трассы проносились пучками, оставляя клубящееся крошево земли и древесины, рикошетили от камней, уходя в осеннее небо, покрытое облаками.

Хлопали винтовочные выстрелы, вели огонь несколько автоматов. Группу спасала предусмотрительность капитана Журавлева. Он выбрал место для засады в ста пятидесяти метрах от насыпи, хотя командир разведки партизанского отряда Аркадий Снитко предлагал залечь поближе.

– Когда состав кувыркнется, можно крепко по фрицам врезать. У нас ведь два «дегтяря» плюс ваши автоматы. Опять-таки в суматохе трофейным оружием можно разжиться.

Насчет оружия разведчик нес заведомую чушь. Любой эшелон, даже с фуражом или второстепенным грузом, сопровождали как минимум взвод охраны и две-три зенитные установки. Да и насчет «кувыркнуться» вряд ли бы получилось. Хотя на фронте у немцев дела шли неплохо, в здешних лесных местах составы сильно не разгонялись. В лучшем случае опрокинутся вместе с паровозом несколько головных вагонов. Из остальных выскочат стрелки железнодорожной охраны, откроют огонь зенитки – мало не покажется.

– Рыжие все такие мудрые? – усмехнулся капитан. – Пострелять не терпится? Да ты на героя и не похож.

У Журавлева имелись основания так говорить. Хотя рыжеволосый, в кубанке со звездой и кожаной куртке, Аркадий Снитко выглядел браво. Даже имел трофейный автомат, один из немногих в партизанском отряде. Капитана поддержал его заместитель, старший лейтенант Федор Кондратьев:

– Близко к насыпи лезть не надо. Дай бог, чтобы заряд рванул нормально. Если в составе цистерны, достанем их и отсюда зажигательными пулями.

Оба пулемета замолкли, и немецкие саперы стали осторожно ворошить щебень стальными щупами. Действовали они грамотно, опасаясь противопехотных мин. Но и долговязый старлей Кондратьев был далеко не новичком. Чтобы первая диверсия на «железке» не сорвалась, Федор заложил в насыпь вторую мину натяжного действия. Ее немцы пока не заметили, и находилась она рядом с броневагоном.

– С эшелоном не получится, – тронул он за плечо Журавлева. – Рванем мотовоз, пока он на мине стоит.

– Давай, – отозвался после короткой паузы капитан.

Мина натяжного действия – штука примитивная и опасная в применении. Зато довольно надежная. Хитростей в ней немного. Самое главное – натянуть замаскированный шнур и выдернуть чеку.

По условному сигналу сапер Степа Пичугин, спрятавшийся в семидесяти метрах от насыпи, потянул шнур. Ему в операции отводилась самая опасная роль. Требовалась минута или две, чтобы натянуть замаскированный шнур и выдернуть чеку.

Николай Мальцев видел, как младший сержант Пичугин по прозвищу Воробей быстро подтягивал шнур. При этом он невольно высунулся из-за поваленной сухой березы. Его могли увидеть в любой момент и открыть огонь. Ситуацию понимали все, а шнур, как назло, продолжал растягиваться, оставляя Воробью все меньше шансов на благополучный отход.

– Мальцев, Грицевич, огонь! Гасите пулеметы, – скомандовал Журавлев.

Снайпер Василь Грицевич уже держал на мушке первого номера из расчета крупнокалиберного «машингевера». Он выстрелил в тот момент, когда пулеметчик разглядел русского диверсанта и склонился к своему массивному «МГ» калибра 13 миллиметров.

Пуля ударила в край щита и ушла рикошетом в небо. Пулеметчик, слегка оглушенный ударом бронебойной пули, ответил неточной очередью.

Николай Мальцев успел дать короткую пристрелочную очередь по второму пулемету, когда Пичугин дернул туго натянутый шнур. Раздался негромкий хлопок сработавшего запала, а спустя пять секунд взорвалась мина, усиленная брусками тола.

Поднялся фонтан земли и щебня. Мощный заряд вывернул рельс вместе со шпалами. Броневагон встряхнуло и накренило. В какой-то момент он едва не перевернулся, но левое переднее колесо застряло между треснувших шпал и удержало платформу.

Она застыла, накренившись под углом двадцать градусов. Двоих солдат сбросило на щебень, оба пулемета пока молчали, их расчеты приходили в себя. Обер-лейтенант, удержавшийся за поручень, отдавал быстрые команды. Он бы наверняка сумел организовать отпор, но белорус Грицевич, поймав его в оптический прицел, выстрелил точно.

Офицер в серо-голубом френче продолжал держаться за поручень. Повыше левого нагрудного кармана расползалось темное пятно. В этот момент открыла огонь вся группа. Мальцев хорошо видел расчет «МГ-42», двоих солдат, мостившихся на перекошенной площадке и уже наводивших свой скорострельный пулемет в цель.

В них стрелял не только Мальцев, но и Журавлев из своего «ППШ», давая возможность добежать до безопасного места Степану Пичугину.

Трое немецких саперов, опытные и расторопные солдаты вермахта, успели залечь за рельсами и вступили в бой. Три карабина били неторопливо и прицельно. Их размеренные выстрелы отличались от беспорядочной стрельбы, которую вела оглушенная сильным взрывом команда броневагона.

Взрыв тряхнул его крепко. Крупнокалиберный «машингевер», кажется, вышибло из станка. Расчет «МГ-42» пытался вести огонь, но очереди шли неточно. Один из солдат, выброшенный взрывом, лежал неподвижно. Второй полз по насыпи вниз. Пуля ударила его в спину. Но, даже получив тяжелое ранение, он еще сильнее заработал локтями, стремясь укрыться в траве у основания насыпи.

Журавлев понял, что атаковать и добить броневагон с его оглушенной командой надо именно сейчас.

– Грицевич, прикрывай! Остальные в атаку!

Снайпер Василь Грицевич кивнул и поймал в прицел пулеметчика, развернувшего, наконец, свой скорострельный «МГ-42». Звякнула пробитая каска. Немец качнулся и, вскрикнув от боли, сорвал ее, зажимая ладонью рану.

Оба пулемета молчали, однако атака группы складывалась скомканно. Унтер-офицер свалил пулей в грудь молодого партизана. К нему кинулся его брат. Разорвал гимнастерку и, увидев сквозную пузырящуюся рану, стал звать на помощь. Застыл еще один партизан. Пуля вырвала клок телогрейки на боку, он присел.

Пограничники из отряда Журавлева бежали, стреляя на ходу. В основном это были опытные бойцы, но их продвижение замедлила полоса спиленных деревьев, защищавшая подходы к железной дороге.

Старший лейтенант Кондратьев, рослый, широкоплечий, проламывался как бульдозер через сушняк, ломая толстые ветки и матерясь.

– Ребята, не отставайте! Сейчас мы их, тварей, прижмем.

Унтер-офицер с карабином, считая, что это главный в шайке лесных бандитов, раз за разом стрелял в него, но промахивался. Пуля перебила ложе автомата Кондратьева, полоснула по скуле, но это лишь подстегнуло старшего лейтенанта.

Николай Мальцев, пробившись сквозь сплетение деревьев, дал очередь по тройке саперов во главе с активным унтер-офицером.

Пули звенели о рельсы, крошили щебень, заставляя стрелков вжиматься в насыпь. Опустел диск. Сержант заменил его на запасной, но в этот момент ожил «МГ-42» на платформе. Выскочивший вперед пограничник из новичков стрелял быстрыми очередями, пытаясь достать пулеметчика. Гильзы сыпались веером, отблескивая в лучах выглянувшего солнца.

– Женька, ложись! – крикнул Мальцев, передергивая затвор «дегтярева».

Но восемнадцатилетний боец особого отряда НКВД «Застава» продолжал нажимать на спуск. Поединок с немецким пулеметом «МГ-42» на расстоянии ста шагов выиграть трудно. Трасса прошла поперек живота, подломив тело парня.

– Ребят бьют, паскуды! – кричал Федор Кондратьев, выскакивая на открытое место.

Возможно, он бы стал следующей целью скорострельного «МГ-42», но снайпер Грицевич сумел ранить пулеметчика, а Мальцев прижал очередями тройку стрелков, спрятавшихся за рельсами. Кондратьев, бросив перебитый на две части «ППШ», добежал вместе с несколькими бойцами до насыпи.

Сразу три-четыре гранаты полетели в платформу, две взорвались за насыпью, где залегли немецкие саперы. Унтер-офицер, с окровавленным лицом, без каски, поднял карабин. Он ненавидел эту страну, в которой воевал уже второй год. Большевиков, евреев, коммунистов… всех, кто мешал быстрой победе в затянувшейся войне.

На мгновение его взгляд встретился с глазами светловолосого русского сержанта с пулеметом в руках. Они нажали на спуск почти одновременно, но Мальцев на секунду опередил унтер-офицера. Пуля из карабина взыкнула над головой, а очередь «дегтярева-пехотного» прошила тело немца в нескольких местах, опрокинув на откос.

Николай Мальцев вместе с подоспевшим Степаном Пичугиным и двумя партизанами тоже побежал к броневагону. Рыжий разведчик Снитко, приотстав, осторожно приблизился к тому месту, откуда вели огонь немецкие саперы.

Один был убит, двое тяжело ранены. Они едва шевелились, но могли выстрелить в спину. Снитко добил их короткими очередями и быстро обыскал. Сдернул вместе с поясом и кобурой пистолет унтер-офицера, снял двое часов, третьи были разбиты. Сунул в карман зажигалку, портсигар, складной нож, затем подобрал несколько гранат-колотушек с длинными рукоятками.

Посмотрел на добротные сапоги унтера и теплую куртку. Подступают холода, одежда и обувь очень пригодятся. Пробежавший мимо снайпер Грицевич окликнул его:

– Ты чего застрял? Бой еще не кончился.

– Гранаты вот собирал.

Белорус с винтовкой наперевес быстро и неприязненно оглядел Снитко.

– Бегом к платформе!

– А ты что за командир?

Но Василь уже спешил к броневагону. Бой подходил к концу. Почти вся команда патрульного мотовоза была перебита. Трое немецких солдат бежали по направлению к разъезду. Отступали они грамотно, перебежками, стреляя из автомата и карабинов.

Вслед им летели пули, но солдаты то появлялись, то исчезали среди поваленных деревьев и еще густого сентябрьского кустарника. Шипя, взлетела вверх красная ракета, следом еще одна – сигнал тревоги. Впрочем, на разъезде были хорошо слышны выстрелы, и с минуты на минуту могла подоспеть подмога.

Аркадий Снитко, прячась за платформой от пуль, открыл огонь из своего «МП-40» и несколькими торопливыми очередями опустошил магазин. Ответная очередь прошла россыпью, пули звякнули о металл. Одна, разрывная, хлопнула, раскидав в стороны крошечные осколки. Разведчик отшатнулся и достал из-за голенища запасной магазин.

– Сволочи, чуть пулю не словил!

– Тоже повоевать решил? – насмешливо спросил Василь Грицевич, пристраиваясь рядом со своей снайперской винтовкой. – Не трать патроны, фрицев уже не достанешь. Иди собирай шмотки, пока дружки не расхватали.

– Ты за кого меня принимаешь? – возмутился разведчик. – Я…

Сержант, не дав ему договорить, выстрелил в убегавших немцев. Угодил автоматчику в ногу. Когда передернул затвор и снова прицелился, остатки патруля исчезли среди деревьев. А в перекрестье оптического прицела появилась дрезина, облепленная солдатами.

– Товарищ капитан, дрезина в километре. На ней человек семь фрицев.

– Вижу, – отозвался Журавлев. – Собрать оружие, боеприпасы и прочее. Уходим…

Девять человек торопливо шагали, углубляясь в лес. Там их ждала подвода, куда погрузили тела двух погибших и тяжело раненного. Молодой партизан смотрел на мертвое тело брата и плакал.

Сам он был ранен в бок. Пуля перебила ребро, сквозь повязку проступала кровь. Было жалко погибшего старшего брата, сильными толчками отдавалась боль в глубокой ране, и подступал страх, что он тоже умрет.

– Будешь жить, – успокоил его санитар-пограничник. – Легкое не задето, а ребро зарастет. На, хлебни спиртику, легче станет. Давай-ка я тебе под голову шинель подложу.

Мальцев и Грицевич прикрывали отход группы. Обстреляв дрезину, они заставили ее остановиться. Немецкие солдаты вели огонь из пулемета и винтовок. Двигаться дальше по открытой насыпи они не рискнули. Один из них был ранен и лежал за дрезиной. Но стрельба была не точной, солдаты не рисковали поднимать головы, прячась за рельсами. Они видели, что перед ними снайпер, вступать в поединок с которым опасно.

Огромным костром на разорванных рельсах горела бронеплатформа и разлившаяся солярка, а вдоль насыпи продвигался взвод охраны воинского эшелона. В основном солдаты старшего возраста, которые не слишком рвутся под пули.

Однако этот взвод был обозлен на партизан. Они знали, как гибнут и получают увечья солдаты охраны при подрыве эшелона. Их поддерживали два пулемета. Охранники, рассыпавшись цепью, торопились окружить «лесных бандитов».

Николай Мальцев вставил в пазы последний оставшийся диск и позвал старого товарища:

– Пошли, пока нас в кольцо не взяли. От взвода фрицев мы не отобьемся, а наши уже далеко.

Грицевич согласно кивнул. Сделав еще один выстрел, зачехлил оптический прицел.

– Маленько повоевали, – кивнул он на разбросанные тела немецких солдат. – Для начала неплохо.

Вслед торопливо уходившим бойцам бил пулемет с дрезины, кроша ветки и рассыпая свист пуль над головой. Надо было спешить, чтобы их не отрезали от леса.

Разведывательно-диверсионный отряд капитана Журавлева, сформированный на базе 4-го управления НКВД СССР, был заброшен в немецкий тыл в один из последних августовских дней сорок второго года.

Положение на фронте складывалось тяжелое. Шестая армия Паулюса вышла к Волге и, окружив Сталинград, упорно пыталась ворваться в разрушенный бомбардировками город. Бои за Сталинград превратились в решающую битву Отечественной войны. Никогда еще враг не проникал так глубоко в просторы нашей страны.

После многомесячной осады и ожесточенных боев немцы захватили Севастополь. Шли бои на Кавказе, где вермахт рвался к морю, нефтяным промыслам, и уже был водружен флаг со свастикой на Эльбрусе, главной вершине Кавказа. В кольце блокады оставался Ленинград, а на Кольском полуострове линия фронта застыла в 80 километрах от Мурманска, важнейшего северного порта.

Войну Иван Макарович Журавлев встретил в Прикарпатье, где командовал пограничной заставой. Здесь на рассвете 22 июня принял первый бой, а затем более месяца прорывался из окружения.

Позже командовал ротой по охране особо важных объектов, сформированной из пограничников. Когда немцы приблизились к Москве, рота была переброшена на передний край и участвовала в боях, где погибла и выбыла по ранениям половина личного состава. В июле сорок второго Журавлева и часть его пограничников направили в учебный центр под Истрой, где готовили отряды и группы для борьбы в немецком тылу.

Здесь пришлось переквалифицироваться. Учились взрывному делу, прыгали с парашютов, постигали особенности партизанской войны. Хотя многие пограничники, как и сам Журавлев, воевали с 22 июня сорок первого года и приобрели опыт боев в тылу врага и во время прорыва из окружения.

На курсах учились старшина Будько, сержанты Мальцев, Грицевич, Орехов, служившие под началом капитана Журавлева на шестой заставе Прикарпатского пограничного отряда. Туда же был зачислен лейтенант-сапер Федор Кондратьев, получивший позже звание старшего лейтенанта.

Учеба была рассчитана на три месяца, но уже спустя пять недель Журавлева вызвали к начальству. Здесь, к своему немалому удивлению, он был представлен начальнику 4-го управления НКВД Павлу Анатольевичу Судоплатову.

В то время этот молодой руководитель, занимавший высокую должность в Наркомате внутренних дел, был известнен лишь в узком кругу сотрудников НКВД и высшего руководства Красной Армии. Пограничники, которые входили в ведомство НКВД, тоже мало знали об этом человеке.

В начале войны в составе НКВД была создана особая группа для проведения разведывательно-диверсионных операций в тылу врага и руководства партизанским движением. Начальником группы был назначен Судоплатов. Получасовой разговор крепко врезался в память Журавлеву.

Старший майор госбезопасности (звание, соответствующее генеральскому) Судоплатов говорил с ним предельно откровенно, и многое сказанное стало для капитана-пограничника неожиданностью.

– Иван Макарович, вы назначаетесь командиром особого разведывательно-диверсионного отряда. Будете воевать во вражеском тылу.

Растерявшийся Журавлев спросил невпопад:

– На парашютах в немецкий тыл прыгать будем?

– Вас это пугает? – с легкой усмешкой спросил Судоплатов. – Судя по вашей биографии, вы такие испытания прошли, что подобные пустяки вас не страшат.

– Конечно, – только и оставалось ответить бывшему начальнику заставы.

– Вы в курсе, как обстоят дела с партизанским движением в тылу у немцев?

– Судя по газетам, неплохо. Народные мстители наносят постоянные удары и всемерно помогают Красной Армии.

Павел Анатольевич Судоплатов перебил Журавлева:

– Не надо общих фраз, мы не на собрании.

И коротко обрисовал обстановку. Он прямо заявил, что, несмотря на бодрые доклады начальника штаба партизанского движения Пономаренко, Государственный Комитет Обороны не удовлетворен действиями партизан в ряде оккупированных областей. Отряды разрознены, как правило, немногочисленны, и особой активности большинство из них не проявляет.

– Судить их строго не будем, – продолжал Судоплатов. – Мы многое не учли, хотя перед приходом немцев практически в каждом районе были созданы отряды из числа коммунистов и комсомольцев, отставных военных. Зиму сорок первого – сорок второго года многие отряды не пережили.

Судоплатов рассказал, что немецкие власти организовали на оккупированной территории обширную систему полицейских участков и многие из них действуют довольно эффективно. На службу пришли люди, недовольные советской властью, зачастую ненавидящие ее: раскулаченные в свое время крестьяне, бывшие участники белого движения, репрессированные.

Большинство из людей, помогающих немцам, рассчитывают на обогащение, но немало и тех, кто пришел по идейным мотивам. Весной сорок второго года на службу в немецкие структуры пришло также большое количество бывших красноармейцев и даже командиров Красной Армии, не сумевших пробиться к своим во время отступления сорок первого года.

– Или не захотевших, – после короткой паузы добавил Павел Судоплатов. – Они надеялись отсидеться, и какое-то время им это удавалось. Но затем им поставили условие – либо лагерь или отправка на работу в Германию, либо служба в полиции. Недооценивать эту систему нельзя. Полицаи отлично знают местность, кто чем дышит в их селе или городе. Мы потеряли многие подпольные организации, их ликвидировали в первые месяцы и даже недели оккупации. Партизанские отряды буквально обложены, в них засылают агентов абвера, вербуют предателей из военнопленных и местных жителей. Батальоны немецкой военной полиции, комендантские роты, специальные команды СС, тыловые войска регулярно проводят облавы, используя авиацию. Введена система круговой поруки, когда за смерть немецкого солдата или диверсию расстреливают местных жителей, сжигают их дома.

Все это Журавлев частично знал. Опасаясь за свои семьи и не желая «дразнить» оккупационные власти, значительная часть партизанских отрядов попросту затаилась. Их деятельность ограничивается расклейкой листовок и мелкими диверсиями.

– Конечно, этого мало, – сказал Судоплатов. – Положение, в котором мы оказались, предельно точно отражено в приказе товарища Сталина № 0227 «Ни шагу назад». Приказ касается и войны в тылу врага. Отряды, созданные на базе бригады особого назначения НКВД СССР, активно действуют с октября прошлого года. Мы продолжаем формировать новые отряды, одним из которых будет ваше подразделение. Вы будете действовать в лесах южнее Брянска, примерно в двухстах тридцати километрах от линии фронта. Можно назвать эти места ближним тылом – они насыщены войсками, аэродромами, здесь находятся резервные немецкие части. Давайте глянем на карту.

Судоплатов очертил карандашом треугольник, где скрещивались участки железных дорог, идущих на Орел, Сумы и к линии фронта.

– В этом треугольнике наблюдается интенсивное передвижение немецких войск. Отрезки железных дорог длиной от ста сорока до ста восьмидесяти километров. Участок вроде обширный, но блокирован со всех сторон железной дорогой. А это не только насыпи и рельсы, но и целая система гарнизонов, укреплений, мобильных патрулей. С юга на север ваш будущий участок пересекает река Десна. Ближайшая задача после переброски в немецкий тыл – укрепиться на базе партизанского отряда «Сталинцы», вести разведку и развернуть активные диверсии на железной дороге и автомобильных трассах.

– Какой численностью будет отряд?

– Около тридцати человек. Именно столько могут перебросить два самолета «Ли-2», включая груз. Кстати, определите название вашего от-ряда.

– Пусть будет «Застава». Я командовал пограничной заставой, многие из моих товарищей погибли в первые недели войны, но костяк сохранился.

– Согласен, – кивнул Судоплатов. – Название неброское, без лишней громогласности. Подумайте насчет заместителя.

– Старший лейтенант Кондратьев. Опытный сапер, прорывались вместе из окружения. Энергичный, толковый командир.

– Пусть будет так. Со своей стороны я направляю в ваш отряд лейтенанта НКВД Авдеева Виктора. Вы его знаете.

– Знаю. Он работал в особом отделе нашего пограничного отряда. Тоже пробивался из окружения. Авдеев будет еще одним заместителем?

– Скорее помощником. Его главная цель – вести оперативную работу. У него свои задачи, но дело у вас одно. Развернуть активные боевые действия на порученном участке. Формирование каждого такого отряда находится на особом контроле руководства НКВД. Постараемся обеспечить вас всем необходимым, в том числе рациями, взрывчаткой, экипировкой.

В течение недели капитан Журавлев с помощью Федора Кондратьева и Виктора Авдеева укомплектовал отряд. Ему помогали пограничники, с кем он служил еще в Прикарпатье: старшина Будько, сержанты Мальцев, Грицевич, Орехов, Фролов.

С экипировкой вопросы решались быстро. Могущественное ведомство Лаврентия Берии располагало качественной материальной базой. Журавлеву выделили мины, взрывчатку, два ручных пулемета, необходимое количество автоматов, запас патронов и продуктов.

В то тяжелое время бойцы Красной Армии были обуты в ботинки с обмотками, потрепанное обмундирование, поношенные шинели. Старшина Будько получил тридцать утепленных комбинезонов, сапоги, новую красноармейскую форму, бушлаты, плащ-палатки и все необходимые мелочи, включая полотенца, нитки с иголками, запасное фланелевое белье.

Трудности возникли с набором специалистов. Если с саперами-взрывниками вопрос решился быстро, то с трудом отыскали врача.

Журавлев помнил, какой сложной проблемой было спасение раненых в период выхода из окружения летом сорок первого года. Прислали, наконец, выпускницу Саратовского мединститута, почти не имевшую опыта.

Темноволосая девушка, сидевшая перед ним, достала диплом, удостоверение о сдаче норм ГТО, комсомольский билет. Будущего отрядного врача звали Малеева Наталья. Она была в аккуратно подогнанной форме, на петлицах медные кубики младшего лейтенанта.

– Имя у вас красивое. Как в поэме Пушкина, – отпустил неуклюжий комплимент капитан Журавлев.

– У Пушкина в поэме «Евгений Онегин» девушек звали Татьяна и Ольга. А жену поэта – Наталья.

Ивану Макаровичу Журавлеву, прослужившему тринадцать лет на границе и воевавшему с 22 июня сорок первого года, не слишком понравилось замечание. Служба не оставляла ему времени на книги, хотя читать он любил.

– Какие хирургические операции вы делали, товарищ младший лейтенант?

– Я больше ассистировала.

– Ну хоть рану зашить сумеете?

– Смотря какая рана. Наверное, сумею.

– А раненых, значит, не оперировали? – допытывался капитан.

– Нет. Планировали двухмесячную практику в военном госпитале, но ее в последний момент отменили. Сказали, что есть более важное дело.

– С парашютом прыгали?

– Два раза.

Журавлев вспомнил хирурга пограничного окружного госпиталя Наталью Викторовну Руденко, энергичную, хорошо знающую свое дело. Этой девушке до нее далеко, а в отряде предусмотрен единственный врач. Ему и оперировать, и больных лечить, а понадобится – и зубы дергать.

– Ладно, можете быть свободны, товарищ ассистент.

– Вы что, меня выгоняете?

– Я такого права не имею. Но в тылу врага вам придется столкнуться с пулевыми и осколочными ранениями, пробитыми легкими, ампутацией конечностей. Сумете справиться? Это не пистолет-игрушку в красивой кобуре носить.

У Натальи Малеевой был пистолет Коровина калибра 6,35 миллиметра, для боевых действий малопригодный из-за слабого патрона.

– Какой выдали, такой и ношу.

В общем, первый разговор закончился ничем. Зато начальник курсов, к которому пришел просить другого врача Журавлев, решительно вступился за молодую женщину:

– Более опытного специалиста я тебе не найду. А Наталья – молодец. Учится и одновременно в нашей санчасти работает. Парня с открытым переломом ноги удачно оперировала, главврач ее хвалит.

С хирургом вопрос решили. Но вскоре прислали двух радисток. Узнав, что в ближайшие дни предстоит выброска в немецкий тыл, одна из них откровенно испугалась. По совету особиста Авдеева капитан Журавлев попросил из резерва другую кандидатуру.

– Из говна пулю не слепишь, – сплюнул Авдеев. – Не дай бог в плен угодит, все выболтает.

Особист имел моральное право судить людей. Летом сорок первого, во время боев в окружении, он не раз прикрывал отход бойцов, направлялся на самые сложные участки. Однажды в одиночку поджег гранатами немецкий бронетранспортер и перебил экипаж.

А насчет радисток Журавлев, Кондратьев и Авдеев имели короткую жесткую беседу с подполковником, одним из заместителей Судоплатова.

– В плен ни одна из них попасть не должна. Полностью исключено. У девушек шифры, коды. За ними идет особая охота службой абвера. Обеспечьте им постоянную охрану. Если немцы или полицаи кого-то схватят живьем, немецкая разведка немедленно начнет радиоигру, пойдет дезинформация. А это – огромные потери на фронте. Вам троим напоминать не буду, что для вас лично плен также исключен. Приравнивается к предательству. Ясно?

– Куда уж понятнее, – усмехнулся Журавлев.

А Федор Кондратьев, неприязненно оглядев подполковника, огрызнулся:

– Если нет доверия, зачем тогда посылаете?

– Доверие есть, – глядя на долговязого старшего лейтенанта с тремя нашивками за ранения и орденом Красной Звезды, ответил тот. – Но напомнить нелишнее. Слишком много пустых слов говорили и докатились до Волги. Под Сталинградом батальоны за считаные дни целиком гибнут. А в тылу у фрицев о жалости и милосердии забудьте. Там эти понятия не существуют. По другую сторону черты остаются.

Выброска отряда «Застава» прошла, как это часто случается, не слишком удачно. Второй транспортный самолет «Ли-2», или «Дуглас», как их чаще называли, был поврежден зенитным снарядом. Группа из четырнадцати человек была вынуждена прыгать, не долетев до условленного места.

Этой группой командовал Федор Кондратьев.

– Куда прыгать? Людей погубите, – спорил он с пилотом. – Дотяните еще хоть километров тридцать.

Но тихоходный «Дуглас», имевший скорость 320 километров в час, трясло от вибрации, правый двигатель работал с перебоями.

– Промедлите еще, все вместе грохнемся! – кричал пилот. – Двигатель издыхает, а у меня полный груз на борту. Еще не известно, дотянем ли назад.

Пришлось прыгать в темноту. А спустя несколько минут ночь озарилась вспышкой загоревшегося двигателя. Сумел ли спастись экипаж «Дугласа», Кондратьев так и не узнал.

К рассвету старший лейтенант собрал одиннадцать человек. Стали искать пропавших десантников. Одного нашли со сломанной ногой, второй исчез бесследно. Сумели найти также лишь один из трех грузовых парашютов, а затем на след группы вышел патруль полевой жандармерии.

Патруль был усиленный. Человек шесть-семь немцев на вездеходе «БМВ» и трое на тяжелом мотоцикле «Цундапп» с пулеметом в коляске. Кондратьев принял решение в бой не вступать и спешно уходить в глубь леса.

Для прикрытия оставил пулеметчика с «дегтяревым» и хорошего стрелка Фролова Михаила, из спортсменов. Невысокий крепкий парень занимал еще на довоенных соревнованиях первые места по стрельбе из автомата и метанию гранат.

Саперы успели поставить несколько противопехотных мин. Толком замаскировать их не успели, но разогнавшийся «Цундапп», торопясь догнать русских парашютистов, налетел на мину. Разнесло колесо и ранило осколками двоих мотоциклистов.

Водитель идущего следом вездехода остановился, а пулеметчик вместе с Михаилом Фроловым открыл огонь. Сумели поджечь зажигательными пулями двигатель «БМВ» и вывести из строя еще одного преследователя.

Однако силы были неравные. Солдаты из роты полевой жандармерии имели опыт борьбы с парашютистами и партизанами. Несмотря на потери, они прижали плотным огнем обоих бойцов, убили пулеметчика, а Фролова попытались взять живым, целясь в ноги и руки. Сержант-пограничник, тоже не новичок, сумел вырваться из кольца, получив два ранения.

До места дислокации партизанского отряда «Сталинцы» группа Кондратьева добиралась четверо суток, вступив еще дважды в бой. Выбрались всего семь человек, половина первоначального состава группы. Сумели спасти радистку и рацию, но почти все в группе имели ранения, а патроны и гранаты – израсходованы.

Командир партизанского отряда Бажан Илья Карпович встретил Журавлева и его людей внешне гостеприимно. Однако во взглядах и словах таилась настороженность.

Отряд с начала лета дислоцировался в глухом урочище и тщательно охранялся двойным кольцом постов. Были вырыты добротные землянки, имелись кухня, баня. Некоторые партизаны жили с семьями.

Численность отряда «Сталинцы» составляла сто сорок человек, не считая трех десятков женщин и детей. Внешне отряд выглядел хорошо организованным боевым подразделением: штаб, три стрелковых взвода, хозчасть, взвод разведки, отделение подрывников. В замаскированных окопах стояли два пулемета «максим», а после утреннего развода один из взводов, иногда сразу два получали боевое задание и уходили на его выполнение.

Журавлеву было рекомендовано еще на Большой земле разместить свой отряд НКВД хоть и в пределах партизанского лагеря, но отдельной группой со своим собственным распорядком дня. Проводить совместные боевые операции, но в первую очередь организовать наблюдение за железными и автомобильными дорогами, выяснить численность и расположение немецких гарнизонов.

Первая неделя прошла спокойно. Бойцы Журавлева вели разведку и по приказу капитана никаких боевых действий не вели. На Большую землю были отправлены две радиограммы о передвижениях немецких войск, сведения о гарнизонах.

Все бойцы Журавлева носили общевойсковую военную форму. При встречах с местным населением это должно было показать, что Красная Армия активно действует в немецком тылу и не прячется. В середине сентября с самолета был сброшен груз и получены противотранспортные мины.

Одновременно пришла радиограмма с приказом провести диверсии на железной дороге. Среди груза находились листовки с призывом к партизанам и жителям оккупированной советской территории вести активную борьбу с врагом. Это были обычные призывы, но в короткой шифрограмме, полученной Журавлевым, прямо говорилось: «В Сталинграде идут уличные бои, положение сложное. Требуем активизации боевых действий».

Взрывники Кондратьева уже наметили места для подрыва железной дороги и эшелонов, следующих к фронту. Но неожиданно возник спор с командиром отряда «Сталинцы» Бажаном, который советовал не спешить и тщательно все продумать. Диверсии на дорогах сразу привлекут внимание немцев. Последуют карательные операции, под угрозу будет поставлен партизанский отряд.

Журавлев понимал, что без помощи Бажана и его партизан отряд «Застава», еще не закрепившийся и малочисленный, не сможет действовать достаточно эффективно. О чем говорить, если все его люди находятся на довольствии у Бажана!

Журавлев видел, что партизаны активности не проявляют. Желая убедить его в обратном, капитану показали журнал учета боевых действий.

Однако записи в них, несмотря на старания и изворотливость начальника штаба, капитана Лугового, из окруженцев, не сумевших выйти к своим в сорок первом году, лишь укрепили мнение Журавлева и его помощников – «сталинцы» действуют с оглядкой и довольно пассивно.

Перечислялись в основном такие операции, как обрывы телефонных проводов, расклейка листовок, агитационно-разъяснительная работа. Лишь в августе появились записи о взорванных мостах и обстрелах немецких колонн. Указывались и результаты: «Сгорели две автомашины, предположительно убиты двое немцев и трое полицаев».

– Хорошо бы глянуть на эти сгоревшие машины, – тут же среагировал особист Авдеев.

– Вы мне не верите? – изобразил обиду начальник штаба.

– Вы полгода прятались в деревне и лишь с весны числитесь в отряде. Пишете гладко, но результаты хотелось бы посмотреть.

– Немцы собирают всю сгоревшую технику и увозят на переправу.

– И те два грузовика увезли?

– Наверное…

Журавлев, слушая, как изворачивается начштаба, не выдержал и прямо заявил Илье Бажану:

– Это же фикция! Немцы к Волге вышли, в Сталинграде жестокие бои, а ты весь год провода обрываешь да листовки расклеиваешь. Два немецких грузовика сжег, да и те показать не можешь.

Бывший директор совхоза возмутился:

– Ты кто такой, чтобы нас судить? У меня не армия, а всего лишь партизанский отряд, который борется с фашистами как может. А сколько раз мы из облав выбирались! С полицаями схватывались, сколько хороших ребят похоронили.

Вмешался особист Авдеев, которого Бажан побаивался:

– В Сталинграде бойцы насмерть сражаются. В окружении дерутся, роты и батальоны за считаные дни тают, а клятва у них такая: «За Волгой для нас земли нет!» Меняй свои взгляды, Карп Иваныч.

– Илья Карпович, – возмущенно поправил его Бажан. – Ильей меня зовут!

Дело было в том, что перед войной директор совхоза Бажан, среди прочих дел, занялся разведением карпов в совхозном пруду. Любил он закусывать водку жареным карпом, за что и получил прозвище Карп Иваныч, которое его очень обижало. Все же заслуженный руководитель, орден Трудового Красного Знамени ему сам Калинин вручал.

– Да хоть груздем назови, – распалился лейтенант Авдеев. – Но с фашистами не бороться, а воевать надо. Другое поведение приравнивается к предательству. Читал обращение товарища Сталина к партизанам и партизанкам? Чего молчишь?

Илья Карпович Бажан сидел багровый от прилившей к лицу крови и не мог подобрать нужных слов от возмущения. Его, члена обкома партии, орденоносца, обвиняют чуть ли не в предательстве.

– Угомонись, Виктор! – вмешался Журавлев. – Надо спокойно все обсудить. Думаю, товарищ Бажан ситуацию понимает.

Но выдохнувший, наконец, ком из горла партизанский командир ляпнул совсем не то:

– Вы чей хлеб едите? Кто вас три раза в день кормит? Забыли?

Журавлев прищурился и спокойно заметил:

– Мы к тебе не в гости приехали, а налаживать эффективные удары по врагу. Приказ о проведении боевых операций на железной дороге относится и к вашему отряду. Он подписан руководством НКВД и представителем штаба партизанского движения.

Понемногу успокоились, поужинали, выпили вместе. А через несколько дней провели первую операцию на «железке». Хоть и не совсем удачную, но патрульный броневагон и девять немецких солдат во главе с офицером были уничтожены.

Пока немцы обезвреживали вторую мину, ремонтировали полотно, участок железной дороги был закрыт на сутки. На разъезде и ближайших станциях скопилось десятка полтора эшелонов.

Журавлев передал по рации сведения о них на Большую землю, и на одну из станций обрушился авианалет. Не густо было у нас в то время авиации. Но командование Брянского фронта не могло упустить такую цель и задействовало восемнадцать пикирующих бомбардировщиков Петлякова, почти весь бомбардировочный полк.

«Пе-2» несли по полторы тонны авиабомб и не свернули с цели, пикируя на немецкие эшелоны, хотя с земли дружно ударили по ним счетверенные 20-миллиметровки и тяжелые зенитки «восемь-восемь».

Два бомбера не вышли из пике, пробитые плотными трассами. Еще один самолет взорвался вместе с экипажем, угодив под прямое попадание 88-миллиметрового снаряда.

Остальные «Пе-2» (или, как их чаще называли, «пешки») высыпали несколько десятков авиа-бомб разного калибра. Не буду преувеличивать мощь удара пятнадцати бомбардировщиков с их не слишком великой бомбовой нагрузкой, но в тяжком для нас сентябре сорок второго это был неплохой удар.

Горел эшелон с боеприпасами и обмундированием. Взрывы разносили на части вагоны. Огонь перекинулся на платформы с танками и штурмовыми орудиями. Одни машины сгорали прямо на платформах. Другие, сброшенные на землю, лежали на боку или вверх гусеницами. Часть танков успел вывести со станции немецкий машинист-паровозник.

Не повезло эшелону с пехотным полком, переброшенным из Нормандии в Россию. Впереди Волга, разрушенный Сталинград, победа! Полторы тысячи солдат и офицеров с их уверенностью в победе, новыми противотанковыми пушками, скорострельными пулеметами «МГ-42» («пила Гитлера»), еще не успевшие переварить французский сыр и сардины, оказались в капкане полыхающей безымянной станции, так и не добравшись до Волги.

Те, кто уцелел после взрывов авиабомб и пулеметного огня с неба, задыхались и падали от жара горящего бензина, их добивали обломки взрывающихся вагонов и осколки детонирующих снарядов.

Но и авиационно-бомбардировочному полку пришлось не легче. Еще две «пешки», получившие многочисленные пробоины, рухнули в лес, а к месту приземления уцелевших летчиков спешили грузовики, мотоциклы с эсэсовцами, подводы с полицаями.

Лишь шесть устаревших истребителей «И-16» прикрывали полк. Когда авиагруппу догнали «Мессершмитты» с ближайшего аэродрома, «ишачки» вступили в неравный бой.

Безнадежно устаревшие деревянные «ястребки», уступавшие по всем показателям «Мессершмиттам», загорались и падали вниз один за другим. Никто из них не уклонился от боя. Шли в лобовые атаки, один «И-16» пошел на таран. Все шесть истребителей погибли, сумев сбить три «мессера», и дали возможность дотянуть до своего аэродрома десяти уцелевшим, издырявленным бомбардировщикам.

Дорогой ценой платили мы в сорок втором году даже за небольшие победы.

Глава 2

Он вчера не вернулся из боя…

Так пел Владимир Высоцкий, остро, каждым своим обнаженным нервом ощущавший боль той войны.

«…Ти-ти-та-та-ти» – работала на прием одна из раций в отряде Журавлева. Командование просило подтвердить результаты бомбового удара по станции.

Принять радиограмму легче. А собрать сведения, а затем отправить ответную шифрограмму куда тяжелее.

На разъезде, возле которого уничтожили патрульный броневагон и были убиты девять немецких солдат во главе с обер-лейтенантом, расстреляли двенадцать заложников. Еще три десятка, включая женщин и подростков, отправили в концлагерь.

На станции, где потери не доехавших до фронта солдат исчислялись сотнями, а офицеров – десятками, местное отделение гестапо и «айнзатцкоманда» действовали куда более жестоко.

На площади у небольшой трибуны, где до войны проходили первомайские и ноябрьские демонстрации, повесили шесть коммунистов и комсомольцев, подозреваемых в причастности к диверсиям и связях с Красной Армией.

Повешение далеко не самая гуманная казнь. Люди задыхаются, дергаются в петле бесконечно долгие две-три минуты и дольше, пока ломаются шейные позвонки и прерывается дыхание. Агония выгибает тела как в страшном танце. Скрученные за спиной руки пытаются разорвать веревку, и все это видят люди, которых согнали на площадь. Страшное зрелище, оно должно отбить всякую охоту бороться с врагом.

Подвалы полицейского участка забиты арестованными, многих уже вывезли за город и расстреляли. На улицах усиленные патрули, прочесывающие дом за домом.

Это важно – собрать сведения о немецких потерях и сообщить о них на Большую землю. В сентябре сорок второго мы не только отступали, но и наносили ощутимые контрудары. Ценой жизни двоих местных подпольщиков были собраны нужные сведения и даже добыты удостоверения нескольких солдат из полка, который так и не добрался из Франции в Сталинград.

Теперь необходимо передать по рации сообщение. И это не просто. Работающая в партизанской землянке радиостанция и расхаживающий рядом озабоченный командир – это картинка из кино. Служба радиоперехвата была поставлена у немцев четко. Вышедшие на связь радиостанции пеленговались быстро и точно. Поэтому передачи осуществлялись на значительном удалении от места дислокации отрядов.

Радистку Новикову Дину сопровождали пятеро. Ее постоянный охранник сержант Костя Орехов, еще один пограничник из отряда Журавлева и трое партизан во главе с командиром разведки Аркадием Снитко.

Переносная радиостанция «Север» имеет диапазон работы пятьсот километров и весит вместе с батареями питания 14 килограммов. Это немалый вес, но Дина несла радиостанцию сама. Костя Орехов со своей самозарядкой «СВТ» шел рядом.

С момента посадки на самолет он являлся ее постоянным спутником, что поначалу не нравилось девушке. Она знала, что в немецком тылу это вынужденная и необходимая мера. Радисток оберегали со всей тщательностью, а охрану для них подбирали из самых опытных и надежных бойцов.

Поэтому Орехова освободили от должности командира отделения и редко брали на задания, хотя он считался одним из лучших стрелков в отряде «Застава», а воевал с 22 июня сорок первого года.

Им было обоим по девятнадцать лет. Дина фыркала, когда сержант провожал ее до ручья и усаживался неподалеку с винтовкой на коленях. Она мыла волосы и поддразнивали Костю:

– Ты бы еще поближе сел, а то не все разглядишь.

– Нормально, – невозмутимо отвечал сержант Орехов. – Десять шагов – оптимальное расстояние.

– Я раздеваюсь, – объявляла Дина. – Не верти головой в мою сторону.

Костя машинально оглядывался на голос и тут же отворачивался, увидев обнаженную женскую грудь. В небольшом селе Сухая Терешка в глубинке Саратовской области парни, как и везде, встречались с девушками. Целовались, и ласки порой заходили далеко за пределы, дозволенные родителями. Грехи молодых обычно покрывала свадьба.

Костя тоже дружил с девушкой, но все осталось по ту сторону. За год войны судьба порой сводила сержанта со случайными подругами, и его не смущала раздетая девушка за спиной. А Дина снова дразнила своего спутника:

– Спинку мне потрешь?

– Потру, – поднимался Костя, закидывая винтовку за спину.

– Ой, не надо! Я пошутила.

– Нужное дело, – шагал к ней сержант. – С грязной спиной, что ли, ходить будешь?

Дина подчинялась, закрыв грудь. Прикосновения крепких рук, которые то ли терли, то ли ласкали спину, заставляли ее вздрагивать, напряженно дыша.

– Ну вот, нормально, – оглядывал он стройную фигуру девушки. – Пониже потереть не надо?

– Не надо. И хамить тоже…

– Я хамлю? – удивлялся всегда спокойный Костя Орехов.

– Терпеть не могу всякие намеки.

Костя молча сворачивал самокрутку и курил. Дина подсаживалась к нему и расчесывала темные волосы. После нескольких минут, не выдержав, спросила:

– Обиделся, что ли?

– Чего на тебя обижаться. Строишь из себя невесть кого от безделья. А я тебя охранять должен. Вот почет мне оказали!

Вскоре оба мирились. Костя ей нравился. Высокий, крепко сложенный, в отряде его уважают. Заводили разговор о жизни, придвигались друг к другу.

Вечера проводили вместе, а спустя короткое время отношения стали совсем близкие. Обсуждали планы на будущее, а Дина порой вздыхала и жаловалась:

– Костя, мне беременеть никак нельзя. Нас предупредили, что это приравнивается к дезертирству. Комиссар на курсах так и говорил: «Вас полгода на радисток учат, всякие секреты, шифры доверяют, а некоторые, не успев отучиться, уже ребенка ждут».

– Дезертирство! Чушь все это, – фыркал сержант Орехов. – Ты же не с посторонним встречаешься, а со своим боевым товарищем.

– Костя, ты как маленький. Мы уже не просто встречаемся. Как муж с женой живем, а ты про каких-то боевых товарищей ерунду несешь. Разлюбил меня, да?

– Сама ты ерунду городишь. При чем тут разлюбил? Ты же прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь. Если бы было можно, я бы и родителям про тебя написал.

А вскоре Орехова вызвал к себе Журавлев и отчитал:

– Тебя младшего сержанта Новикову охранять поставили, а ты чем занимаешься? Нам радиосвязь как воздух нужна, а вы в любовь играть вздумали.

– Мы не играем, а действительно любим друг друга.

Капитан смотрел на сержанта в упор, а тот, не отворачиваясь, сверлил злым напряженным взглядом своего командира, с кем воевал вместе с сорок первого года. Журавлев понял, что вести на эту тему дальнейшие разговоры бессмысленно. Орехов, как и Мальцев, Грицевич, был его лучшим бойцом, на которого он мог рассчитывать в любой сложной ситуации.

Остывая от приступа злости, подумал, что и сам он не ангел. Где-то в эвакуации находится жена, а у него с врачом Натальей Малеевой тоже отношения отнюдь не служебные складываются.

– Ладно, иди, Костя. Только обойдитесь, если можно, без подарков… хотя бы с полгода, пока отряд на ноги не встал.

– Мы понимаем, – начал было объяснять Орехов, но Журавлев лишь отмахнулся:

– Иди и выполняй свои обязанности. Береги радистку.

Такой вот состоялся неприятный разговор.

По просьбе Бажана группа во главе с Ореховым выбрала для передачи шифрограммы место в пятнадцати километрах от базы, где находились оба отряда.

– Береженого Бог бережет, – рассуждал Илья Карпович Бажан. – Чем дальше от отряда, тем безопаснее.

– Для кого? – вступил было с ним в спор старший лейтенант Кондратьев. – Для вас, конечно. А группа из шести человек двое суток в отрыве от основных сил находиться будет.

– Пятнадцать верст туда, пятнадцать – обратно. За день обернутся.

– На войне по прямой не ходят, – огрызнулся Федор Кондратьев. – Осторожный ты, Илья, дальше некуда.

– Поэтому и отряд сохранил. Ну, если пятеро сопровождающих для радистки мало, можно еще двоих-троих ребят добавить.

– Ничего добавлять не надо, – возразил Журавлев. – Это уже толпа получится.

Хоть старшим в группе считался Костя Орехов, но путь выбирал командир разведки Аркадий Снитко. Шли ускоренным шагом, обходя дороги и открытые поля. Километра через три Орехов забрал у Дины рацию.

Слишком тяжелый груз для девушки, шагавшей в кирзовых сапогах, с пистолетом «ТТ» на поясе, гранатой «Ф-1», фляжкой с водой и скатанной плащ-палаткой на случай дождя.

В сотне метров впереди шел семнадцатилетний проводник-разведчик Саня Гречихин, хорошо знавший лес. Иногда он останавливался, рассматривал чьи-то следы, подзывал Снитко, своего командира, и они коротко совещались. Группа ждала. Орехов, не выдержав, высказал Аркадию:

– Чего туда-сюда бегаешь? Впереди идти боишься?

– Группу я веду. Мне виднее, кому впереди, а кому позади шагать.

Аркадий Снитко, красноармеец одного из стрелковых полков, попал в окружение в сентябре сорок первого года и, не надеясь прорваться через линию фронта, остался в одной из деревень.

Зиму прожил спокойно в примаках у одинокой солдатки. Война, отступление, трупы на дорогах, гибель почти всей его роты ушли куда-то далеко. Под Москвой фрицев крепко поколотили. Появились листовки, что Красная Армия успешно наступает и к концу сорок второго года с фашистами будет покончено.

Однако наступление к весне выдохлось, а к Снитко приехал начальник волостной полиции Шамраев. Широченный в плечах, рослый, он был из местных. В двадцать девятом году его раскулачили, и он долго пропадал где-то в сибирских краях.

Оглядел опрятную горницу, потолстевшего от сытой жизни Аркадия Снитко и хрипло проговорил застуженным на лесоповале голосом:

– Хорошо устроился. А ведь тебя по закону как сержанта Красной Армии в лагерь положено отправить. Или надеешься, что ваши вернутся?

Предложил пойти на службу в полицию. Даже не предложил, а скорее приказал:

– Выбора у тебя нет. Либо к нам, либо в лагерь.

Солдатка ситуацию временно уладила. Аркадий, мол, от раны еще не отошел. Что-то сунула полицаям.

– Долго не раздумывай, – уходя, предупредил его Шамраев, которого чаще называли за глаза Шамрай.

Решительный и безжалостный был мужик, потерявший в ссылке половину своей большой семьи. Поэтому немцы его начальником полиции и поставили. Однажды он поймал двух раненых лейтенантов-окруженцев. На них выплеснул всю накопленную злость. Не раздумывая, разбил им прикладом головы, даже не заряжая винтовки.

Участвовал в расстрелах заложников, связывая круговой порукой свой полицейский участок. И сейчас, уходя с подворья, где жил Снитко, вдруг обернулся и, почти не целясь, послал из «ТТ» пулю под брюхо собаке, которая лаяла на незваных гостей. Пес, взвыв с перепугу (почуял смерть), забился в конуру и замолчал. А Шамрай добродушно заметил:

– Не шути со мной, Аркашка. Когда надо, не промахнусь. Прямо в лоб пулю словишь.

Напуганный не меньше пса, младший сержант Снитко долго раздумывал. Имелась возможность уйти к партизанам – на это намекал один из соседей, видимо, связанный с ними. Тоже риск…

Враждебным и неуютным казался мрачный холодный лес. Но и в предателях числиться не хотел. Далеко не глупый и рассудительный, Аркадий Снитко, бывший мастер мелькомбината в Таганроге, нутром чувствовал, что немцы завязли в России крепко. Хвалились к концу лета сорок первого Москву взять, но получили пинка. Не верилось, что смогут одолеть огромную страну, несмотря на свои танки и самолеты.

Когда припекло окончательно, с помощью местных подпольщиков перебрался в отряд к Бажану. Тот брал к себе далеко не каждого. Но Снитко, мужик грамотный и в военном, и в техническом отношении, был для отряда полезным человеком. Поспешное бегство в лес обернулось для семьи, в которой он жил восемь месяцев, большой бедой.

Обозлившийся Шамрай нагрянул в деревню вместе со своим помощником Трегубом и десятком полицаев. Похватали нескольких окруженцев, двоих комсомольцев, подозреваемых в связях с партизанами.

Деда, хозяина подворья, где жил Снитко, расстреляли здесь же, у ворот, а дом сожгли. Жену (или подругу) куда-то угнали вместе с арестованными. Говорят, позже умерла в лагере. Но Аркадий Снитко ее уже не вспоминал. Быстро прижился в отряде, был расторопный, уважал начальство и вскоре занял должность начальника разведки.

Батька Бажан (любил, когда его так называли) слишком не рисковал, немцев и полицаев старался не дразнить, и в партизанах жить было можно. Отряд не голодал, под пули не гнали, но как снег на голову свалился этот отряд НКВД или пограничников – черт их разберет. Спокойная жизнь кончилась, а сейчас шли с рацией, рискуя нарваться на засаду.

Если попадутся – добра не жди! Наличие рации уже говорило о связях с советским командованием. Шкуру живьем снимут, а допытаются, что и как. Поэтому хмуро и озабоченно шагал Аркадий Снитко и не слишком рвался вперед.

Часа через четыре добрались до места. На лесистом холме Дина Новикова развернула рацию, а парнишка-партизан Саня Гречихин ловко, как кошка, вскарабкался на березу и поднял повыше провод-антенну. Где-то за триста с лишним километров находилась приемная радиостанция – далеко не предельное расстояние для портативной рации «Север».

Однако близость немецких частей, насыщенный переговорами эфир позволили Дине Новиковой связаться со своими лишь через час, когда уже истекало предусмотренное для нее время.

– Тише… кажется, поймала позывные.

Короткий обмен паролями, и тонкие пальцы девушки начали отстукивать запрошенные сведения. По данным разведки, на станции уничтожено в результате авианалета и последующего пожара более сорока вагонов, платформ, три паровоза. Сгорело двадцать грузовиков, девять танков, около десятка цистерн с горючим. Точные потери в живой силе установить не удалось, но ориентировочно немцы потеряли двести человек убитыми, а в полевой госпиталь доставлено триста сорок раненых, контуженных, обгоревших солдат и офицеров.

Разбиты бомбами три тяжелые зенитки, разрушено не меньше километра железнодорожных путей. Среди населения ходят слухи о готовящемся наступлении Красной Армии.

Получив подтверждение, Дина приняла благодарность командования и записала шифром основные задачи для отряда «Застава» на ближайшее время. Сообщали также, что следует подготовить место для приема группы бойцов и грузовых парашютов.

Все. Работа на сегодня окончена. Дина сняла наушники и вытерла платком мокрое от напряжения лицо. Костя Орехов следил за подходами к холму в оптический прицел. Когда стали сворачивать рацию, подошел и обнял девушку за плечи:

– Все нормально?

– Нормально. Когда сводку составляли, Иван Макарович некоторые цифры увеличил. Чего, мол, фрицев жалеть!

– Ну и правильно. Какие новости с Большой земли? Сталинград держится?

– Сталинград держится, а остальное доложу Журавлеву.

Теперь надо срочно уходить с места передачи, где-нибудь перекусить и решать: ночевать в лесу или возвращаться в темноте в отряд.

Остановились в молодом сосняке. Радиосвязь с Большой землей – дело важное, и продуктов для группы не пожалели. Домашний, хорошо пропеченный хлеб, сало, картошка, кусок вареной лосятины и молоко во фляжках. Спиртное брать с собой Журавлев запретил.

Но появилась откуда-то фляжка самогона, настоянного на бруснике. Почему бы не выпить за удачный налет на станцию и уничтоженный броневагон? Отодвинулась куда-то война, молодые ребята и красивая радистка Дина Новикова с аппетитом закусывали, оживленно переговариваясь.

Хороший выдался день, какие бывают бабьим летом в середине сентября. Легкий теплый ветерок, ярко-зеленые в лучах вечернего солнца сосны. Тихо в лесу, будто и нет войны.

Сменился постовой, достали еще фляжку самогона.

– Не возражаешь, командир? – для порядка спросил сержанта Орехова Аркадий Снитко. – Чего там одна фляжка на шестерых?

– Наливай, – согласился Костя.

Приняли решение ночевать здесь. Ночью по лесу трудно шагать, ребята устали, да и спешки особой нет. Костер не разводили, долго лежали на прогретой за день сосновой хвое, говорили о том о сем, вспоминали анекдоты, смеялись вполголоса.

Костя и Дина лежали рядом вместе со всеми, смотрели на звезды. Август – сентябрь – пора звездопада. Успей загадать желание, пока за короткие секунды сгорает звездная пыль. Одно у всех желание: победить и выжить на этой войне и чтобы жили долго-долго близкие люди.

Только трудно угадать, что будет с тобой через несколько часов или через неделю. Война набрала в полную силу свои страшные обороты. Лучше не загадывать о будущем…

Было ли ошибкой решение заночевать в лесу, никто теперь судить не может. В темноте, да еще с тяжелым грузом идти через лес, холмы, пересекать дороги тоже опасно. Многое решает судьба. Возможно, группе сержанта Орехова просто не повезло. Да и трудно говорить о каком-то везении во вражеском тылу.

Они двинулись в путь, когда едва начало светать. Шли быстрым шагом, надеясь через три-четыре часа дойти до партизанского лагеря.

В это же время на опушке леса у пересечения проселочных дорог устраивались в засаде четверо полицаев во главе с заместителем начальника волостной полиции Геннадием Трегубом. После нападения на патрульный броневагон и бомбежки скопившихся на станции немецких эшелонов полицию обязали постоянно дежурить в местах возможного появления партизан и людей в красноармейской форме.

У немецких спецслужб имелись сведения о выброске в тыл группы диверсантов, возможно, из ведомства НКВД. Однако точные данные отсутствовали, их требовалось добыть. А для этого взять кого-то из парашютистов или партизан живьем.

Дороги контролировались механизированными группами полевой жандармерии и комендантской службой. На станции была расквартирована рота СС, которая уже несколько дней подряд прочесывала вместе с полицаями подозрительные места, отдаленные хутора и устраивала засады.

Трегуб пришел в полицию в конце осени сорок первого года. Он был таким же окруженцем, осевшим, как многие другие, в селах Брянщины. Но Трегуб был командиром, лейтенантом, и на него обратили внимание в первую очередь.

Тогда, в ноябре, все было для него ясно. Немцы вот-вот возьмут Москву, Красная Армия практически разгромлена. Он видел на дорогах огромные колонны военнопленных, разбитую сгоревшую технику. Но в полицию идти поначалу не хотел.

Начальник только что сформированной волостной полиции Шамрай, вращая белками глаз, объяснял Трегубу:

– Ты красный командир, и на тебя время можно вообще не тратить. Слышал, как я двоим лейтенантам, твоим приятелям, головы прикладом расколол? Думали, если с пистолетами, то герои! А вот хрен им! Мозги со стенок соскребали, а оба пистолета я себе забрал. Чуешь, что с тобой разговор короткий будет?

– Чую, – отозвался Трегуб, знавший про жуткую расправу с лейтенантами.

– Тебя прихлопнуть вообще пара пустяков. Подвесим за ноги на березу, и станешь мишенью для тренировки молодых. Кто быстрее тебе яйца отстрелит.

Полицаи засмеялись, и бывший лейтенант Трегуб понял – так оно и будет.

– Чухайся и думай быстрее, – давил на него Шамрай, многое повидавший в жизни, умевший быстро определить, чего стоит человек. – Большевикам и жидам служил?

– Служил…

– Теперь искупай свою вину, пока я не передумал.

Насчет расстрела главный волостной полицай пугал. В сорок первом у него еще не было такой власти, чтобы без разрешения всех подряд расстреливать. Немцы тогда с селянами заигрывали и без повода редко кого трогали.

Так бывший лейтенант Трегуб стал полицаем. В декабре, когда немцы потерпели серьезную неудачу под Москвой, он жалел, что перекинулся к врагу, но обратного хода не было. Как и остальные полицаи, он участвовал в расстреле евреев и местных жителей, заподозренных в нелояльности к новой власти.

В сорок втором году немцы снова уверенно повели наступление. Трегуб успокоился. Тем более служба в полиции приносила неплохой доход. У него на подворье появилось несколько коров, выдавали паек, ну и сам шустрил, не пропуская, что плыло в руки.

Место для засады Трегуб выбрал не случайно. Вчера вечером один из полицаев доложил ему, что видел с пяток посторонних, возможно партизан. Начальник полиции отнесся к сообщению равнодушно:

– То вчера было, а сегодня их след простыл.

Но патрули и засады выставлять полагалось в любом случае. Поэтому дороги в окрестностях ближайших деревень взяли под наблюдение. Трегуб просил еще людей, однако Шамрай отмахнулся:

– У тебя пулемет и трое помощников. Справитесь, если что.

– А вдруг это парашютисты из НКВД? Мне кажется…

– Перекрестись, коли кажется! Примешь бой, а туго станет, дашь сигнал ракетами. Поможем.

Насчет отряда Бажана начальник волостной полиции имел необходимую информацию. Знал, что бывший директор совхоза на рожон не лезет, у него семья в отряде. А окружить партизанскую базу не так и сложно.

Больше беспокоили слухи о парашютистах, без которых не обошлась попытка взорвать эшелон и которые навели советскую авиацию на станцию, где скопились воинские составы. Так группа сержанта Орехова угодила в поле зрения волостной полиции.

Волостной участок насчитывал три десятка полицаев, но имел неплохую связь с соседними участками. Кроме того, мог рассчитывать на небольшой немецкий гарнизон. Начальник волостной полиции Шамрай предполагал действовать своими собственными силами. Он не ожидал только одного, что встреча с группой бойцов НКВД и партизанами произойдет так быстро и внезапно.

Четверо полицаев во главе с бывшим лейтенантом Трегубом заметили партизана-проводника Саню Гречихина, когда он перебегал дорогу. Расторопный семнадцатилетний парнишка не увидел засады. Зато почуял опасность сержант Орехов, много чего повидавший с начала войны.

Слишком оживленно стрекотали сороки, рассевшиеся на вершине березы. У него не было бинокля, но сержант разглядел движение метрах в двухстах пятидесяти от группы, собиравшейся пересечь дорогу. В любом случае требовалось как можно быстрее уходить.

– Кажется, немцы или полицаи, – предупредил он остальных. – Ждать нам тут нечего. Толя, прикроешь нас, если они откроют огонь.

Пограничник Толя Нагай кивнул и снял с предохранителя автомат. Группа бежала, пригнувшись, надеясь быстро пересечь открытое место.

Бывший лейтенант, а теперь заместитель начальника волостной полиции Геннадий Трегуб открыл огонь из «дегтярева». Одновременно начали стрельбу трое полицаев. Опыта они не имели, зато довольно точно опустошал диск Трегуб.

– В девку цельтесь, по ногам! – кричал он. – Это – радистка. Ее обязательно живьем взять надо.

Однако пуля настигла пограничника, бойца особого отряда НКВД Анатолия Нагая. Он бежал последним, отстреливаясь из «ППШ», и был ранен в ногу.

Анатолий добрался до кустарника на другой стороне дороги и сел, зажимая пробитую голень. Его быстро перевязали.

– Идти сможешь? – спросил Орехов.

– Смогу. Если надо, останусь вас прикрывать. У меня два диска и три гранаты.

– Нет, – отрицательно покачал головой сержант. – Нас не только прикрыть надо, но и увести погоню в сторону. Останется Снитко со своим помощником. Передай им две гранаты.

– А сам с радисткой пятки салом смажешь и бегом в лес! – буркнул Снитко.

– Я за радистку отвечаю, а прикрывать будешь ты.

– Могу и я остаться, – вызвался Саня Гречихин, мальчишка-проводник.

– Базар разводить не будем. Уходим.

Вверх взвились одна и другая красные ракеты: полицаи вызывали подмогу.

Помощник Снитко был вооружен ручным пулеметом, снятым с подбитого танка. Этот пулемет уступал «дегтяреву-пехотному» по прицельности, но партизан, прошедший службу еще в начале тридцатых годов, владел оружием хорошо.

Он не торопился открывать огонь, имея всего два диска по 63 патрона. Зато быстрыми очередями опустошил магазин трофейного «МП-40» Аркадий Снитко и толкнул помощника:

– Чего спишь? Стреляй.

– Куда? Полицаи подмогу ждут, не высовываются пока.

– Когда подмога заявится, нас с тобой в пять минут прикончат. Орехов удрал, а нас оставил – выпутывайтесь как хотите.

Пулеметчик промолчал. Ему не нравится, что начальник разведки постоянно трется при штабе отряда, где не надо суетиться, а в поиск направляет, как правило, молодых необстрелянных ребят. Сейчас он явно трусит, хотя прикрывать радистку, кроме них, некому.

– Орехов жук еще тот, – начал было снова Аркадий Снитко, но пулеметчик его перебил:

– Лучше помолчи насчет сержанта. Он до конца обязан радистку охранять. И парень он решительный. Тогда, на «железке», Орехов впереди бежал, а ты не спешил. Зато Карп Иванычу часы и трофейный пистолет в подарок притащил, чтобы выслужиться.

– Илье Карповичу! – осадил помощника Снитко.

Тем временем Трегуб, разглядев, что перед ними всего двое партизан, приказал троим полицаям обойти их с фланга.

– С минуты на минуту подмога должна подоспеть. Надо перекрыть отход.

Сам он перебежал с «дегтяревым» ближе к дороге. В решительности бывшему лейтенанту было не отказать, и «дегтяревым» он владел мастерски. Ровные очереди по пять-семь патронов шли точно, нащупывая цель.

Партизан-пулеметчик, стреляя в ответ, экономил заряды. Ему приходилось также вести огонь по мелькавшим в траве полицаям. Снитко нервничал. Трофейный «МП-40» был предназначен для ближнего боя, на расстоянии двухсот метров пули шли россыпью. В цель он ни разу не попал, зато очередь из «дегтярева» снесла бугорок, за которым он прятался, а комки земли больно ударили в лицо.

– Меняем позицию!

Пока делали перебежку, едва не угодили под следующую прицельную очередь. Кроме того, активно наседали полицаи, приблизившись на сотню шагов. Один из них неосторожно приподнялся и, ахнув, свалился на бок, зажимая сквозную рану пониже ключицы. Партизан-пулеметчик послал пулю точно.

– Захара убили!

– Кажись, ранили…

– Перевязать бы надо.

Однако приближаться к раненому никто не рискнул. Зато усилил огонь Трегуб. Когда Снитко и пулеметчик делали очередную пробежку, бывший лейтенант достал партизана-пулеметчика. Две пули пробили ногу выше колена и раздробили кость. Раны были тяжелые, пулеметчик лежал, скорчившись, пытаясь остановить ладонями вытекающую толчками кровь.

– Аркадий, помоги…

– Сейчас.

Очереди из «дегтярева» и выстрелы двух винтовок ввинчивали над головой жуткий свист пуль. Одна рванула рукав бушлата, обожгла кожу. Снитко понял, что его напарник обречен. Если сам он промедлит еще несколько минут, то останется здесь тоже навсегда.

Командир разведки даже не сделал попытки забрать пулемет. Он быстро уползал прочь, подальше от страшного места. В рукаве хлюпала кровь. Это к лучшему. Никто не обвинит его в трусости. Он сражался сколько мог, был ранен и с боем отступил.

Полицаи окружили тяжело раненного пулеметчика. Трегуб наступил подошвой сапога на перебитую ногу. Партизан вскрикнул и открыл глаза.

– С вами радистка была?

– Перевяжи… ногу перевяжи.

– Оглох, что ли? Радистка куда побежала?

Тридцатипятилетний сельчанин не был героем. И в партизаны ушел, чтобы не быть угнанным в Германию. За четыре месяца пребывания в отряде он первый раз участвовал в бою и, кажется, неплохо повоевал. Сильная боль заставила его снова вскрикнуть – Трегуб вдавливал кованый каблук в пузырящуюся рану. Невыносимая боль отдавалась в раздробленных костях, глаза застилала красная пелена.

– Не надо… я ведь умираю.

– Кажись, и правда подыхает, – вытер пот со лба один из полицаев. – Видел я радистку в военной форме, и еще один парняга рацию на спине тащил.

– Захар умер, – негромко объявил другой полицай. – Трое детишек осталось.

Вскоре умер и партизанский пулеметчик, а со стороны деревни подоспела подмога: человек восемь полицаев и комендантское отделение на двух мотоциклах. Ими командовал фельдфебель, который сразу понял важность предстоящего дела и связался по рации со своим командиром взвода:

– Да, несомненно, люди из НКВД. Далеко они уйти не могли. Кого сумеем, постараемся взять живыми.

Если бы кто-нибудь мог взглянуть с высоты на происходящее, он увидел бы несколько групп вооруженных людей, мотоциклистов, бронетранспортер на дороге и одинокого партизана в кубанке со звездой.

Аркадий Снитко торопливо шагал в сторону партизанской базы, постоянно оглядываясь по сторонам и держа наготове автомат. Он думал лишь об одном – быстрее покинуть опасную зону, уже наверняка оцепленную немцами и полицаями. Они сделают все возможное, чтобы не упустить советскую радистку.

Основное внимание направлено на нее, но не дай бог, если Аркадий попадет к ним в руки. Искалечат, выбьют все, что он знает, а что будет дальше – и думать не хотелось. Легкой смерти ему не ждать. Страх подгонял Снитко. Временами он переходил на бег, бухало сердце, и чудились чьи-то тени за деревьями.

Группа во главе с сержантом Ореховым шла медленно.

Задерживал движение раненый пограничник Толя Нагай. Радистка Дина Новикова натерла ногу кирзовым сапогом, но упрямо шагала, стараясь не показывать боль.

Костя Орехов тащил на спине четырнадцатикилограммовую рацию, пробитую пулей и, наверное, вышедшую из строя. Но бросать ее не хотел, зная, какую ценность «северок» представляет для отряда.

Проводник Саня Гречихин с винтовкой за плечами солидно козырнул Орехову:

– Товарищ сержант, надо бы шаг ускорить. Вороны вон в той стороне каркают. Наверняка фрицы или «бобики».

Такое прозвище получили на оккупированной территории полицаи. «Бобики», фашистские прислужники. Но воевать они умели и, что хуже всего, знали местность.

– Ускорим, раз надо, – ответил Костя, вытирая пот со лба.

Он тащил на себе самый тяжелый груз: самозарядную винтовку «СВТ» с запасными магазинами и пачкой патронов – шесть килограммов, пистолет и гранаты – три килограмма, плюс 14 килограммов рация с батареями. Орехов тоже устал, но держался крепко. В какой-то момент он понял, что вряд ли они сумеют оторваться от погони.

Мелькнула мысль: рацию разбить и остаться в прикрытии с Толей Нагаем. Шустрый проводник Саня Гречихин выведет Дину. А они, два опытных бойца, сумеют придержать немцев или полицаев. Но мысль эту сразу же отбросил: он был обязан постоянно находиться рядом с Диной.

Самое тяжелое заключалось в том, что Орехов был обязан не только охранять ее, но не допустить любой ценой, чтобы радистку Дину Новикову, его любовь, подругу, взяли в плен. Перепоручить свои обязанности кому-то другому сержант не мог.

Костя сбросил рацию и несколькими ударами приклада разбил ее.

– Ускорить шаг, – отрывисто проговорил он. – Выход только один: оторваться от фрицев.

Теперь они шли быстрее, понимая, что от этого зависит их жизнь. И путь держали не в сторону партизанской базы, а делали полукруг, чтобы не привести в лагерь своих преследователей.

Такая гонка не могла продолжаться долго – это понимала вся группа. Раненый пограничник, не выдержав, обратился к Орехову:

– Костя, я кое-как плетусь. Из-за меня пропадут все. Останусь, задержу гадов хоть на полчаса.

Но полчаса ему продержаться не удалось. Толя Нагай успел расстрелять один диск и получил пулю в другую руку. Кое-как вытащил «лимонку», зная, что если его возьмут живьем, то легкой смерти не будет.

Полицай, видевший это, прицелился и закричал:

– Не дури, парень! Тебе еще жить да жить!

– А тебе на столбе висеть…

Щелкнул запал, а через несколько секунд раздался взрыв.

А вскоре преследователи догнали остатки группы Орехова. Стреляли, целясь по ногам, но Костя сумел уложить унтер-офицера и ранить одного из полицаев. Остальные открыли огонь, прижимая всех троих к земле.

– Саня, беги, пока есть возможность, – сказал Костя парнишке-проводнику. – Расскажешь нашим, как и что. Передай, что живьем они нас не возьмут.

– Не могу я, – сопел семнадцатилетний проводник. – Скажут, струсил.

– Беги, мать твою! Найдете нас потом. Быстрее!

Мальчишка надвинул поглубже кепку и, пригнувшись, побежал. Теперь стреляли в него. Одна из пуль расщепила приклад винтовки и выбила ее из рук. Он нагнулся, подобрал трехлинейку и, погрозив кулаком в сторону полицаев, не по-детски выругался.

Орехов уложил выстрелом в голову ефрейтора, разворачивающего пулемет «дрейзе» в сторону убегавшего парня. Второй номер тут же перехватил рукоятку и дал несколько очередей, целясь поверх головы советского сержанта в шапке со звездочкой.

Затем стрельба стихла и чей-то голос окликнул Орехова:

– Эй, сержант, с тобой немецкий офицер поговорить хочет. Он тебе обещает жизнь в обмен на радистку. Такое редко предлагают.

Дина рвала на клочки шифроблокнот и плакала.

– Не надо, Дина. Вот зажигалка, жги все обрывки. И плакать тоже не надо.

– Страшно, Костя. Они убивать сейчас нас будут.

– Прорвемся, – бормотал сержант, бросая клочки бумаги в огонь.

Он достал из кобуры «ТТ», взвел курок и положил рядом. Самозарядная винтовка «СВТ» была тоже на взводе. Лейтенант в серо-голубом френче поднялся из-за дерева. По-русски он говорил довольно чисто и дал слово немецкого офицера, что оставит обоих в живых, если они сдадутся.

– Девушку твою никто не тронет. Тебя отправят в лагерь, а если захочешь…

Орехов рассеянно слушал офицера, высокого, спортивно сложенного, в массивной каске с орлом и почему-то в перчатках, несмотря на теплую погоду.

– Все бумаги сожгла? – спросил он Дину.

Девушка молча кивнула и вытерла слезы со щеки. Костя обнял ее, поцеловал в губы.

– Прощай, – шепнул он.

– Постой, – невольно оттолкнула его Дина.

Выстрел хлопнул приглушенно, девушка слабо вскрикнула, тело ее обмякло. Офицер замолчал, не зная, что происходит. Догадавшись, хотел пригнуться. Костя с колена стрелял в него из «ТТ».

– Вы наших девушек гробите, а сами жизнь обещаете… жри, сволочь!

Расстояние в семьдесят метров далековато для прицельной стрельбы из пистолета, но Орехов угодил офицеру в лицо.

– Вот так, гады! – Сержант с пистолетом в руке встал в полный рост.

Ударило несколько выстрелов. И немцы, и полицаи целились русскому диверсанту в ноги. Офицер, зажимая простреленную щеку, кричал:

– Брать живьем!

Пули свалили Орехова на траву. Костя еще раз поглядел на Дину, ее белое неживое лицо, и, приставив пистолет к груди, нажал на спуск.

Первым в отряд вернулся Аркадий Снитко. Пробираясь через колючий кустарник, он разодрал бушлат и брюки, исцарапал лицо.

– Прикрывали… до последнего ребят и радистку прикрывали, – рассказывал он, жадно глотая холодную воду.

– Где Орехов и радистка? – теребил его капитан Журавлев.

– Стреляли, пока патроны были, – повторял Снитко. – Захара убили, меня ранили. Нас целый взвод преследовал.

Особист Авдеев осмотрел автомат главного разведчика, выдернул из-за голенища сапога запасной магазин.

– У тебя шестьдесят патронов к автомату осталось, «наган» и две гранаты. Крепко ты воевал…

– Крепко, – кивнул Снитко, дергающийся от пережитого страха и не уловивший открытой издевки в голосе лейтенанта. – Трех или четырех полицаев уложил…

– Шапкой, что ли, их закидал?

Врач Наталья Малеева тем временем обработала рану на руке Снитко и царапины от колючек.

– Опасная рана? – спросил Бажан.

Ему было стыдно за разведчика, который явно врал.

– Кожу сорвало и мышцу задело, – коротко отозвалась Наталья.

– Ясно… – протянул Авдеев.

Его тревожила судьба сержанта Орехова и радистки. К вечеру в отряд вернулся Саня Гречихин. Рассказал более-менее связно о том, что произошло. Но о судьбе сержанта и радистки он тоже ничего не знал.

– Я не струсил, – говорил Саня. – Меня сержант Орехов отослал. Я не хотел уходить, а немцы и полицаи нас со всех сторон обложили.

– Что с ними дальше было? – нетерпеливо перебил его Журавлев.

– Какое-то время стрельба была слышна. Костя Орехов велел вам передать, что живыми они фрицам не достанутся.

– Ладно, иди.

Оба отряда готовились к эвакуации. Если из четырех человек кто-то попал к немцам живьем, они сумеют выбить необходимые сведения. Мальцев ходил как потерянный. Он знал Костю Орехова с декабря сорокового года, когда тот еще зеленым новобранцем пришел на их заставу. Все, нет Кости! Живым он не сдастся.

Два дня прошли в напряжении. Люди спали одетые, готовые вскочить по тревоге в любой момент. Часть партизан и пограничников постоянно дежурили в окопах по периметру лагеря. Все боеприпасы раздали на руки, а женщин и детей отправили на запасную зимнюю базу.

Несколько человек во главе с особистом Авдеевым сходили на место боя. Саня Гречихин вывел их точно. Кроме стреляных гильз и пятен крови, ничего не обнаружили. Тщательно осмотрев траву, лейтенант нашел горстку пепла.

– Шифровальный блокнот жгли, – предположил он. – Документов ни у кого с собой не было.

Саня обошел поляну, где приняли последний бой его друг Костя Орехов и те, кто был с ним. Потрогал пальцами след от пули на березовой коре, уже заплывший густой смолой. Эх, Костя… недолгая тебе была отпущена жизнь.

Через сутки пришли сведения от подпольщиков, что живым никто из группы Орехова в руки к немцам не попал.

Мальцев не знал, что тела сержанта Орехова и Дины Новиковой лежали на цементном полу в районном отделе службы СД. Одежду и обувь с них сняли и вспороли все швы, пытаясь отыскать шифры и документы.

Немецкий лейтенант, получивший ранение в том бою, пришел глянуть на русских диверсантов. Санитар сдернул с них простыни и доложил:

– Обоих уже вскрыли. Русский убил радистку выстрелом в упор из своего пистолета, а потом застрелился сам. Варвар! Не пожалел даже девушку.

– Где ты видел жалость на этой войне? – отозвался лейтенант.

– Простите, господин лейтенант. Это он вас ранил?

– Да. Из того же самого пистолета. Где их собираются закопать?

– Вывезем за город и зароем где-нибудь на отдаленном пустыре.

– Положите их вместе, – сказал лейтенант. – Это можно сделать?

– Конечно. Пусть лежат рядом до самого Страшного суда. Возможно, они были близки.

Лейтенант оглядел еще раз безжизненные меловые лица юной русской пары и вышел из подвала.

Санитар, служащий СД, вздыхая, снова накрыл тела простынями. Он работал здесь полгода, раньше это было тихое место. Здесь он надеялся встретить победное окончание войны. Но боевые действия безнадежно затягивались.

Несмотря на неоднократные заявления о взятии Сталинграда, там, по слухам, шли ожесточенные бои. Наступление на Кавказ тоже продвигалось медленнее, чем рассчитывали. Неудивительно, что обострилась обстановка в тылу. Появились диверсионные группы и отряды из ведомства НКВД, которым предписано развернуть самую беспощадную войну в немецком тылу.

Этот парень отстреливался до конца, хотя ему и радистке гарантировали жизнь. Но он предпочел смерть, не пожалев и свою спутницу.

Теперь за их смерть парашютисты будут мстить. У них не получилось взорвать эшелон, но они уничтожили броневагон, убили восемь солдат и офицера, а затем навели бомбардировщики на станцию, заполненную войсками. Чего ждать дальше?

Глава 3

Охота на дорогах

Особист лейтенант Авдеев вызвал к себе начальника штаба отряда «Сталинцы» Лугового, начальника разведки Аркадия Снитко и в резкой форме отчитал обоих. Сначала речь шла о гибели людей из группы Орехова.

– Ваш подчиненный Аркадий Снитко не обеспечил отход и прикрытие группы. Когда погиб пулеметчик, он попросту сбежал, хотя имел возможность сражаться. С тех пор прошло четыре дня, а вы никак не отреагировали. Снитко по-прежнему возглавляет разведку отряда, даже хвалится, как смело воевал. Вас устраивает такой командир?

Юрий Евсеевич Луговой, бывший начальник арттехвооружения полка, также оказавшийся в окружении, находился в отряде Бажана с весны сорок второго года. Бажан гордился, что у него грамотный начштаба, закончивший в свое время военное училище.

Луговой сразу понял, чего от него хотят. Не вмешиваясь в дела командира отряда, наладил все положенные по воинскому Уставу учеты и документацию. Велся журнал боевых действий отряда, где премудрый капитан умело расписывал мелкие диверсии, обрывы телефонных проводов, расклейку листовок и выступления перед жителями сел. Бойкое перо начштаба изображало все это как активные боевые действия против оккупантов.

Не брезговал он откровенной ложью. Несколько выстрелов, пулеметная очередь в сторону полицейского поста или проходящей автоколонны фиксировались как бои из засады. Приводились даже цифры вражеских потерь, из которых следовало, что немцам на дорогах приходится несладко.

Луговой и выглядел как начальник штаба подразделения: отглаженная офицерская форма, портупея, «шпалы» на петлицах, медаль «30 лет РККА», кобура с пистолетом «ТТ». Обвинения лейтенанта Авдеева он решительно отметал:

– Младший сержант Снитко получил в бою ранение, поэтому мы ограничились выговором. В целом он неплохой разведчик.

– Какой младший сержант? – взвился Авдеев. – Кто дал ему право носить военную форму после того, как он бросил свой полк и прятался полгода в тылу под бабским подолом? Впрочем, как и ты.

Сам Авдеев, служивший в особом отделе пограничного отряда в Прикарпатье, два месяца с боями выходил из окружения вместе с заставой Журавлева и остатками пехотных частей. Однажды, прикрывая отход своих товарищей, в одиночку взорвал немецкий бронетранспортер и перебил экипаж. Позже воевал под Москвой, получил второе ранение и войны хватил под завязку.

Капитан Луговой вытянулся, дрожащим от возмущения голосом стал объяснять, что он честно выполняет свой долг и в тылу не прячется.

– Чем ты сражаешься? Карандашом и бумажками? Из-за трусости Снитко погибли хороший боец Орехов и радистка. А если бы фрицы захватили ее в плен? Соображаешь, что бы случилось?

Начштаба снова попытался что-то сказать в свое оправдание, но Авдеев, не терпевший лжи и трусости, уже закусил удила:

– Ты, Юрий Евсеевич, числишься начальником штаба отряда, значит, разведка в твоем ведении, как это определено штатами боевых подразделений. Так?

– Так точно, – осторожно отозвался неплохо разъевшийся грузный капитан с двойным подбородком.

– А я тебе скажу, ты свои обязанности хреново исполняешь. Доказать?

Виктор Авдеев, кроме прочего, прошел в свое время Польскую кампанию 1939 года, которая была отнюдь не легкой прогулкой, захватил бои на Карельском перешейке во время войны с Финляндией. За эти недели в немецком тылу он достаточно глубоко вник в оперативную обстановку, наладил связь с подпольщиками и местными жителями, готовыми помогать Красной Армии.

– Ты такого бойца, Рымзина Афанасия, знаешь? – продолжал лейтенант.

– Вроде припоминаю.

Заерзал, закашлялся начальник разведки Снитко, а капитан Луговой напряженно уставился на особиста. Сейчас он видел перед собой представителя грозного ведомства НКВД, которое безжалостно расправлялось с «врагами народа» и «военными заговорщиками» в 1937 году.

– Тебе известно, что двоюродный брат Рымзина служит в полиции, а сам партизан Рымзин, ничем себя не проявивший, только за последний месяц трижды навещал свою семью и родственников? Кстати, дом этого полицая находится рядом с подворьем Афанасия. Могли они встречаться?

– Могли… то есть нет. Рымзин Афанасий хороший боец, в комсомоле состоял. Сейчас по возрасту вышел, но с полицаями якшаться не станет.

– Ручаешься? – сощурил глаза лейтенант.

– Как можно за кого-то полностью ручаться? Война все же идет.

– Наконец-то вспомнил про войну, – хлопнул по столу ладонью Авдеев. – А где же ты раньше был, и кто отпускал Афанасия в гости к полицейской родне? Может, поэтому, когда мы пытались эшелон взорвать, вместо эшелона нарвались на броневагон с патрулем? В тот раз два наших товарища погибли, если не забыл.

– Вызывайте командира, товарища Бажана, – замотал головой начштаба. – С ним разговор ведите.

И разговор состоялся. В нем участвовали Журавлев, Кондратьев, Бажан. Бывший директор совхоза Илья Карпович Бажан вначале сам перешел в наступление. Напомнил, что его отряд сражается с фашистами более полугода, а товарищ Авдеев прибыл совсем недавно и, не успев оглядеться, обрушивается с какими-то непонятными обвинениями. Отряд, по словам лейтенанта, активности не проявляет, бездействует, а это оскорбление для всех партизан и партийной организации.

Капитан Журавлев был во многом согласен с особистом Авдеевым, но обострять до предела отношения с самолюбивым Бажаном не хотел. Оставив в стороне слабую активность отряда, предложил разобраться с начальником разведки Снитко и допросить Афанасия Рымзина. Аркадия Снитко командир отряда отстоял. Разведчик энергичный, добросовестный, а за неправильные действия предложил объявить строгий выговор.

– За трусость выговор, – усмехнулся Авдеев. – Далеко мы так уедем…

– Ладно, помолчи, – толкнул его Журавлев.

С Рымзиным ситуация вырисовывалась двусмысленная. Бывший совхозный бригадир Афанасий Рымзин занимал должность помощника командира взвода и был в приятельских отношениях с Бажаном. Оправдываться он не собирался и заявил, что посещал семью с разрешения командира отряда.

– Ну и что, если двоюродный брат полицай? – уверенный в поддержке Бажана, заявил Афанасий. – Его силком туда загнали. Когда я с ним встречался, прямо заявил ему, не дело, мол, в полицаях ходить. Подумай хорошенько о своем поведении. Что думал, то и высказал, хоть он мне двоюродный брат.

Вдруг повисла тишина, значение которой до Рымзина дошло не сразу.

– А еще о чем ты с полицаем разговаривал? – негромко спросил Журавлев. – Наверное, за бутылкой сидели?

– Ну и что, если за бутылкой? – набычился здоровяк Рымзин. – Родня все же.

– Ты вопрос слышал? О чем еще с полицейской родней беседовал?

– О жизни, о войне… да мало ли о чем.

– А ведь это разложение, – заявил Федор Кондратьев. – Я считаю, у товарища Авдеева имеются все основания провести тщательный допрос подозреваемого бойца о связях с полицаями.

Илья Карпович Бажан беспокойно поглядел на своего комиссара, инструктора райкома партии. Тот сидел с непроницаемым лицом, затем коротко высказался:

– Безобразие! Партизаны пьют водку с полицаями и болтают невесть что.

Он первым понял, что руководство НКВД стремится в корне изменить благодушную обстановку в подразделении Бажана. Как бы самому не угодить под эту метлу. Лучше пусть занимаются дураком Рымзиным.

Чтобы расследование получилось объективным, в помощь особисту Авдееву выделили одного из старых, опытных партизан отряда «Сталинцы».

Результаты расследования если не ошеломили, то крепко встряхнули и командира партизанского отряда Илью Бажана, и многих его подчиненных. Оказалось, что Рымзин встречался со своим братом-полицаем довольно часто. Почти всегда за бутылкой, и после таких встреч бывший бригадир не мог толком вспомнить, о чем они вели разговор.

– Спорили, кто верх одержит, Красная Армия или ихний Гитлер.

– Ты, конечно, за Красную Армию агитировал, – усмехнулся Авдеев.

– Трудно за нее агитировать, – бесхитростно ответил Афанасий, имевший жену и двоих детей. – Немцы до Волги дошли, Сталинград по кирпичам развалили, на Кавказ прут.

На вопрос, вел ли Рымзин разговор о планируемых диверсиях на железной дороге, от простоты или сдуру, ответил утвердительно:

– Говорил я ему, что война в тылу не на шутку разворачивается. Паровозы под откос полетят, спецназ НКВД прибыл.

Проболтался Афанасий и насчет двух раций, имевшихся в отряде Журавлева. Теперь, мол, прямая связь с Главным штабом установлена. Старый партизан, помогавший Авдееву в расследовании, только головой покачал:

– Ведь ты, Афоня, получается, форменный предатель. Из-за твоей болтовни эшелон не сумели взорвать и группа радистов накрылась.

Афанасия Рымзина разоружили и посадили в землянку под охрану. Илья Бажан хитрил и не желал ссориться со своими людьми. Предложил Журавлеву как представителю власти самому решить вопрос с Рымзиным.

– Чего ты несешь? – вскинулся капитан. – У тебя комиссар, партийная организация, партизанский отряд. Ты и есть советская власть. Решай сам. А нас сюда прислали вести боевые действия против врага.

– Ну а что посоветуешь?

– Какие тут советы? И так ясно. Этого болтуна Рымзина за связь с полицаем и болтовню шлепнуть по решению вашего суда, а с Аркадия Снитко сорвать сержантские «угольники» и отправить на кухню дрова колоть.

– Насчет расстрела ты лишка хватил. Брожение в отряде начнется. Своих уничтожаем…

– Оно уже идет. Только я назвал бы это разложением. Сотня вооруженных мужиков отсиживаются без дела в землянках, водку пьют, шатаются по округе. Смотри, доиграешься, Илья Карпович. Тебя ведь немцы до поры не трогали, а сейчас, когда мы начинаем настоящую войну, все эти хождения по родне и беспечность могут боком выйти.

В те дни Журавлев принял решение готовиться к самостоятельной деятельности и в ближайшее время отделиться от отряда Бажана. Он уже принял к себе после тщательной проверки десяток местных парней, несколько бывших красноармейцев, попавших прошлой осенью в окружение, и подыскивал место для нового лагеря. Старшина Будько налаживал каналы снабжения.

Но главное сейчас было нанести несколько первых чувствительных ударов по врагу. Только этим капитан мог укрепить авторитет особого отряда и привлечь на свою сторону людей.

Журавлев заранее обсудил план ближайшей операции с Федором Кондратьевым и особистом Авдеевым. Было решено железную дорогу пока не трогать. Пусть немцы немного успокоятся. Было решено устроть засаду на заранее присмотренном участке проселка, где наблюдалось оживленное движение немецких автомашин и обозов.

Операцию возглавлял Федор Кондратьев. Заместителем назначили Николая Мальцева, а всего группа насчитывала двадцать три человека, в том числе восемь новых бойцов из местных.

Илью Бажана поставили в известность в последний момент, когда группа уже была сформирована. Командир партизанского отряда сделал вид, что обиделся:

– Могли бы со мной посоветоваться, воюем ведь вместе.

– Болтунов у тебя много, – заявил капитан Журавлев. – Не хотим, чтобы как на «железке» все повторилось.

– Так не пойдет, – мотал головой Бажан. – В операции должны участвовать и мои люди.

– Аркашу Снитко предложишь?

– Давайте без подковырок.

– Хорошо. Берем Саню Гречихина, он паренек проверенный. И выдели хорошего пулеметчика с «дегтяревым» и запасом патронов.

– Что, только двоих человек из отряда возьмешь?

– Достаточно, – поддержал Журавлева особист Авдеев. – Сунешь полицейскую родню или героя вроде Аркаши Снитко, и накроется операция. Кстати, пока Снитко не уберешь, веры твоей разведке не будет.

Илья Карпович Бажан подковырку проглотил молча. Возразить было нечего.

А накануне вечером капитан Журавлев имел разговор с Авдеевым:

– Возьми пару-тройку ребят и сходи в деревню. Найди полицая, родственника Афони, и приведи его в отряд. Надо прощупать, с кем он полученной информацией поделился.

– Сделаем, – кивнул лейтенант. – Но в отряд его тащить необходимости нет. Разберемся на месте. Не возражаешь, Иван Макарович?

– Поступай, как сочтешь нужным.

Место для засады выбрали на повороте, где дорога, присыпанная щебнем, шла на подъем. Имелся соблазн установить противотанковую мину, но тогда оставалось надеяться только на случайность. Если колонна будет большой, сразу после взрыва придется уходить.

Хотелось не только нанести врагу урон, но и разжиться трофейным оружием, боеприпасами, теплой одеждой и обувью. Особенно не хватало патронов и гранат. Они расходовались быстро, да и новички хоть и пришли с винтовками, но патронов принесли с собой всего по несколько обойм.

Группа из шестнадцати человек замаскировалась на месте засады, а четверо бойцов страховали дорогу с двух сторон. Их задачей было дать сигнал, если появятся другие машины или бронетехника.

Еще пятеро бойцов на двух подводах поджидали группу в лесу: погрузить раненых, трофеи, если таковые будут, и обеспечить прикрытие с тыла.

Два ручных пулемета, автоматы, винтовки – сильно не разгонишься. Имелись гранаты, но в скоротечном бою из засады их могли эффективно использовать только подготовленные бойцы. Местные ребята, недавно принятые в отряд, могли подорваться сами. Особенно на сложных в обращении гранатах «РГД-33».

Журавлев просил у Бажана станковый «максим», но тот отказал. Мало патронов, а кроме того, «максимы» – главный резерв в случае нападения карателей на партизанскую базу.

Капитан мог бы нажать покрепче и забрать один станковый пулемет, но, видя настрой Бажана, не настаивал:

– Охраняй свои землянки. Справимся и без твоего «максима».

Командир «Сталинцев» заметно терял авторитет. Особенно среди молодых, желавших сражаться с немцами партизан. Его осторожность постепенно превращалась в желание тихо отсидеться в глуши и не дразнить немецкие власти.

Когда Красная Армия перейдет в наступление, тогда ударят и «Сталинцы». Воевать сейчас Бажан не рисковал, опасаясь ответных карательных операций. В душе он желал, чтобы вылазка чересчур активного капитана и его людей закончилась неудачей. Они думают, так легко воевать с немцами в их тылу!

Ни Журавлев, ни Кондратьев так не думали. Они готовили своих людей к серьезному бою, который наверняка не обойдется без потерь.

Как важен был первый успех! Однако уже через час-другой стало ясно, что это непросто. Как правило, автомашины, перевозящие грузы, двигались небольшими колоннами, не меньше чем по пять-семь штук.

Их сопровождал либо вездеход с охраной, либо мотоциклы с пулеметами в колясках. Пулеметы устанавливались также на крышах головных автомобилей.

Иногда проходили одиночные грузовики. Но это была не та цель, ради которой, рискуя, находились в засаде два десятка бойцов.

Проследовала колонна бензовозов (восемь машин). Перед подъемом увеличили скорость два мотоцикла «Цундапп» с пулеметами в колясках и остановились неподалеку от группы.

Огромные бензовозы «МАН» с массивными радиаторами и кабинами шли на подъем тяжело – цистерны были загружены под завязку, в каждой не меньше шести-семи тонн горючего. Николай Мальцев видел, как напрягся старший лейтенант Кондратьев, готовый дать команду открыть огонь.

Но, прикинув возможности группы, от рискованного замысла отказался. В каждом бензовозе два человека охраны, стволы автоматов наведены на лес. И самое главное – тяжелый бронеавтомобиль «Магирус» с 20-миллиметровой пушкой, пулеметом и экипажем из пяти человек.

Колонну замыкали еще два мотоцикла. Большими потерями обернется нападение – немцы горючее стерегут крепко. Скрепя сердце Кон-дратьев пропустил колонну мимо, так и не дав команды.

Затем проследовали грузовики с солдатами, какими-то ящиками. Тоже неразумно затевать бой – солдат не меньше взвода. В какой-то момент Федор Кондратьев поймал себя на неприятной мысли – он не хочет рисковать, а значит, боится.

– Жаль, бензовозы упустили, – сказал он, обращаясь к Мальцеву. – Там с полсотни тонн горючего было, не меньше. Но охрана сильная.

Кондратьев ожидал, что сержант согласится с ним, однако Мальцев с вызовом ответил:

– Федор, мы в ста шагах от дороги лежим. Еще одна-другая колонна, и нас заметят. Люди устали ждать, головы высовывают.

– Ты считаешь, надо было ударить?

– Не знаю. Но я считаю, либо наносим удар, либо сворачиваемся и уходим. Ты же сам понимаешь ситуацию, Федор Прокофьевич. Чем дольше лежим, тем больше нервозности. А насчет потерь… Без них войны не бывает. Надо рисковать.

Кондратьев подозвал сапера Степана Пичугина:

– Слушай, Степан. Пока дорога пустая, бегом к повороту и установи с помощником противотанковую мину. Замаскировать успеете?

– Попробуем.

Рыжий сапер по прозвищу Воробей и его помощник быстро разгребли на обочине дороги щебень (здесь он был не такой укатанный) и опустили в ямку шестикилограммовую мину. Теперь самое главное – хорошо замаскировать ее.

– Машины идут, – дал сигнал наблюдатель.

Теперь пути назад не оставалось. Нападение состоится, будь там пять машин или пятнадцать.

– Кажется, снова бензовозы, – сказал, вглядываясь в бинокль, Кондратьев. – Наверное, на станцию эшелон с горючим пришел, торопятся разгрузить.

– Поможем, – нервно потирал руки Степа Пичугин, тяжело дыша после быстрого бега. – Жаль, на дороге «тарелку» врыть не успели. Заметят, гады. Но колесом все равно заденут, я на узком месте подарок установил.

Люди готовились к бою. Снайпер Василь Грицевич протирал затвор винтовки. Партизанский пулеметчик взвел затвор и передвинул планку прицела. Николай Мальцев положил рядом с автоматом две «лимонки».

– Не слишком большая колонна, – сказал он. – Везет нам на бензовозы.

Он промолчал, что вместе с дозорным мотоциклом во главе шести бензовозов движется бронеавтомобиль «Хорьх», а позади колонны пылит еще один мотоцикл.

– Дадим сволочам жару, – бормотал пулеметчик, присланный Бажаном вместе с проводником Саней Гречихиным.

Пулеметчику было под сорок, а Сане всего семнадцать. Но объединяло их одно – оба потеряли свои семьи, были готовы к любому бою и не цеплялись за свои жизни.

Успех боя зачастую зависит от цепи мелких случайностей.

Шесть бензовозов на этот раз не притормаживали, а с ходу пошли на подъем. Это были мощные трехосные «Круппы» и тяжеловесы «Лаффли» – трофейные французские машины. Дозорный мотоцикл «Цундапп» двигался в ста метрах впереди. Немного отставая от него, шел легкий бронеавтомобиль «Хорьх».

Это была скоростная машина с вращающейся башней, где размещались 20-миллиметровая пушка и пулемет. Четыре ведущих колеса были изготовлены из пулестойкой резины, а рациональный наклон брони делал его малоуязвимым для пуль винтовочного калибра.

Дозорный мотоцикл ушел вперед, а броневик, одолев подъем, съехал на обочину, заняв для прикрытия колонны наивысшую точку. Пичугин сжал в напряжении кулак, наблюдая, как машина прошла в метре от противотанковой мины. Броневик с его автоматической пушкой и пулеметом был наиболее опасен.

Все ждали сигнала Журавлева. Капитан выжидал. Вот мимо противотанковой мины прошел головной «Крупп». Вторая машина взяла левее, чтобы не задеть броневик.

«Ты нашу ловушку все равно не минуешь! – едва не закричал Степан Пичугин. – Двигай, двигай дальше!»

Шесть килограммов тротила рванули под передним колесом «Круппа», отбросив его вместе с крылом, выбитой подножкой и фонтаном щебня. Уткнувшись осью и бампером в землю, машина пропахала широкую борозду и остановилась. Из-под развороченного капота показались языки пламени. Водитель так и остался в смятой кабине, а унтер-офицер с автоматом отбежал в сторону.

По команде Журавлева открыла огонь вся группа. Взрыв не повредил броневик, он ответил пушечными и пулеметными очередями. Бронебойно-зажигательные пули из засады прошили цистерну, загорелись струйки бензина.

Третий по счету бензовоз (это был тяжелый «Лаффли») застыл на подъеме. Раненый водитель успел поставить его на тормоз и скатился на обочину. Пожилой партизан бил прицельными очередями по массивной цистерне, из многочисленных отверстий хлестал бензин, но не загорался.

Сержант со вторым пулеметом прошил кабину еще одного «Круппа». Машина поползла вниз по склону, ее преследовали очереди автоматов «ППШ», дырявя скаты и емкость с бензином.

Угодивший на мину «Крупп» горел. Из разорванных швов в цистерне толстой струей вытекал бензин. Вспыхнули задние скаты, оглушительно лопаясь и выбрасывая клубы густого черного дыма. Снайпер Василь Грицевич всадил зажигательную пулю в верх цистерны, где скопились пары горючего. Взрыв разорвал емкость. На месте грузовика клубилось ревущее огненное облако.

Экипажу броневика мешал стрелять густой дым. Он выкатился на дорогу и, разворачивая башню, ударил по вспышкам спаренной трассой снарядов и пуль. Бойца с автоматом, стрелявшего из-за березы, снаряд отбросил на спину. Он пытался подняться, зажимая пузырящуюся кровью рану под ключицей.

На помощь к нему подполз Степан Пичугин. Пулеметная трасса ударила в землю рядом с ним, снаряд срезал молодое деревцо. Степан замер. Его товарищ хрипел, выталкивая вместе с кровью слова о помощи.

Партизан-пулеметчик, сменив диск, вел огонь по броневику. Пули звенели, рикошетя от брони. Поединок закончился на глазах у Николая Мальцева. Очередь автоматической пушки со скорострельностью три снаряда в секунду накрыла пулеметчика. Словно ударили тяжелой дубинкой по мягкому и вязкому. Отлетела оторванная рука, брызнули клочья разодранного бушлата, подбросило исковерканный «дегтярев».

Внизу горел еще один бензовоз. Дым тянуло вдоль дороги. Стреляли охранники, выскочившие из машин, вел огонь пулемет из мотоцикла, замыкающего колонну.

– Николай! – крикнул Мальцеву старший лейтенант Кондратьев. – Бери Пичугина, и попытайтесь взорвать броневик. Он выбьет всю группу. Слишком резвый попался, гад!

– Понял, – кивнул сержант.

Вместе с ним и рыжим сапером Пичугиным бежал мальчишка-проводник Саня Гречихин.

– Ты куда? А ну на место!

Малец молча показал две гранаты «РГД-33», которые нес в руках:

– Я тут каждый куст знаю. Не туда бежите. Скоро ложбина будет, по ней можно вплотную подобраться к броневику.

«Цундапп» и головной бензовоз проскочили метров сто вперед, когда услышали взрыв и стрельбу. Унтер-офицер с серебристыми погонами остановил бензовоз и приказал водителю:

– Гони без остановки. Если встретишь кого на дороге, передай, что колонна попала в засаду. Мы возвращаемся.

Из кабины высунулся один из охранников:

– Помощь не нужна?

– Нет. Сопровождай машину.

Охранник был молод, крепок физически и вооружен автоматом «МП-40». Он рвался в бой:

– Я не хочу бросать товарищей!

Унтер-офицеру понравился решительный парень.

– Есть желание повоевать? Прыгай к нам, уместимся как-нибудь.

Мотоциклисты, охранники и водитель бензовоза, напряженно вслушивающиеся в стрельбу и взрывы, не заметили двоих русских из передового дозора. Один из них был пограничник, другой – бывший красноармеец, недавно принятый в отряд. Оба находились метрах в восьмидесяти от бензовоза и мотоцикла.

Пограничник, из опытных бойцов, быстро оценил ситуацию. У него был автомат, у красноармейца – винтовка. Кроме того, имелись три гранаты, которые до цели не добросишь.

– Надо подобраться к ним поближе, – шепнул пограничник своему спутнику. – Я ударю из «ППШ», а ты бросишь гранаты.

Красноармеец молча кивнул и приготовил «лимонки». Внезапно бензовоз тронулся с места и, набирая скорость, пошел в их сторону. Мотоциклисты тоже завели свой «Цундапп» и стали разворачиваться.

– Останемся на месте, – коротко скомандовал пограничник и открыл огонь по мотоциклу.

Красноармеец шагнул на дорогу навстречу набиравшему скорость многотонному «Круппу» и бросил одну за другой две «лимонки». Одна взорвалась с перелетом, вторая ударилась о капот и сработала под двигателем «Круппа». Граната не могла сразу остановить тяжелую автомашину, и боец едва успел отскочить в сторону.

Пограничник опустошил диск быстрыми очередями. Двое немцев были ранены, «Цундапп» уткнулся в кусты. Унтер-офицер скатился с заднего сиденья и ответной очередью выбил крошево земли под ногами русского. Пулеметчик в коляске пытался развернуть свой «МГ-34», затем выдернул его из зажимов.

Пограничник понял, что пулеметчик достанет его первой же очередью, и нажал на спуск. Он попал в цель, но это его не спасло. Унтер-офицер завысил прицел и угодил пограничнику двумя пулями в ногу. Удар сбил его с ног, от болевого шока мутилось сознание.

Унтер-офицер сменил магазин и приказал одному из мотоциклистов:

– Перевяжи раненых. Я разберусь с рус-скими.

Пограничник пытался достать из-за пояса «лимонку», но рука едва шевелилась. Подбежавший к нему унтер выдернул гранату и остановился перед осевшим на передние колеса бензовозом.

Почувствовав боковым зрением опасность, увидел набегавшего на него красноармейца с винтовкой наперевес. Унтер-офицер, побывавший во многих переделках, не успел бы выстрелить, но его спас водитель «Круппа», выдернувший из кобуры «вальтер». Он выпустил сразу несколько пуль, свалив русского солдата на бегу.

– Что с машиной? – спросил унтер-офицер.

– Двигатель поврежден, а охранника ранило осколками. Наверное, не выживет.

Пожилому охраннику не повезло. Взрыв «лимонки» проломил днище с правой стороны и тяжело ранил охранника. Он лежал в пропитанных кровью штанах, зажимая низ живота.

– Надо бы перевязать, – сказал унтер-офицер.

– Я смотрел… бесполезно, – ответил водитель. – Все разорвано. Цистерна тоже пробита, бензин понемногу вытекает.

– Заделай пробоины.

– Одна искра – и я сгорю вместе с машиной.

В другой ситуации унтер-офицер заставил бы водителя что-то предпринять. Армия слишком остро нуждается в горючем, не зря идет наступление на нефтяные промыслы Кавказа. Но шофер спас ему жизнь, и унтер-офицер не хотел быть неблагодарным.

Позади шла стрельба, и унтер-офицер поторопил водителя:

– Возьми винтовку, там идет бой. Надо помочь нашим.

– У меня машина, ее надо охранять.

– Что охранять? Развороченный двигатель и вытекающий бензин?

– Я попробую заклепать отверстия.

– Ладно, оставайся, – сплюнул унтер-офицер.

Он захватил с собой двоих мотоциклистов, один из которых был легко ранен, и все трое побежали к месту, где шел бой.

Водитель не рискнул заделывать пробоины в шеститонной цистерне, из которой уже вытекло литров пятьсот бензина. Он оттащил подальше тело умирающего охранника. Увидел разорванную промежность и с содроганием представил себя, молодого двадцатичетырехлетнего парня, на месте обреченного товарища.

– Может, выпьешь? – спросил он, доставая фляжку с ромом, но охранник его не услышал.

Тогда водитель сделал несколько глотков сам и вытащил из кабины свои пожитки и кое-какие трофеи. Рулон хорошего мягкого хрома, меховую безрукавку, сумку со старыми русскими иконами, которые ценились антикварами и которые можно было выгодно продать по пути домой в отпуск.

Внизу по-прежнему шла стрельба, но шофер не обращал на нее внимания. Партизаны напали на колонну, но их перебьют. Вот-вот подоспеет подмога, да и броневик лупит вовсю из своей автоматической пушки.

И все же следовало быть осторожным. Шофер направился к брошенному мотоциклу, возле которого лежали двое раненых. Втроем веселее.

Раненые перевязывали друг друга, настороженно прислушиваясь к звукам боя.

– Русские обнаглели, – сказал один из них, с пробитой в локте рукой. – Война проиграна, а они продолжают нападать.

Рука сильно болела, но мотоциклист не расстраивался. С такой раной его наверняка уложат месяца на два в госпиталь. Потом дадут отпуск, а там и война кончится.

Шорох позади привлек внимание шофера. Смертельно раненный партизан (или диверсант) в красноармейской форме возился с гранатой. Шофер вскинул винтовку, но, опасаясь, что выстрел воспламенит бензин, решил добить русского прикладом.

– Эй, Иван, постой. Я тебя перевяжу.

Красноармеец вряд ли понял смысл обращенных к нему слов. Он с тоской думал, что жизнь кончается. Сейчас подойдет немец и проткнет штыком живот. Ну, иди… иди. Палец, наконец, выдернул кольцо. Взрыва и боли он не почувствовал, как не почувствовал и волны клубящегося пламени из пробитой цистерны, поглотившей его.

Шофер убегал очень быстро, но обогнать огненный клубок не сумел. Вспыхнул промасленный комбинезон, солдат вермахта катался по сухой траве, которая тоже загорелась. Ему удалось сорвать часть одежды и даже подняться. Черный удушливый дым забил легкие, через несколько минут все было кончено.

Горело мертвое тело водителя, мешок с русскими иконами, с которых строго смотрели бородатые старцы, тоже исчезая в огне. Раненые мотоциклисты решили, что безопаснее отползти в лес. Они боялись, что русские доберутся до них и убьют. Кроме того, было жутко смотреть на скорченное горящее тело водителя.

– Зря он украл из церкви иконы. Поэтому и сгорел, – сказал один из раненых.

Второй молча ковылял, опираясь на винтовку.

Крайний бензовоз в колонне, осев на пробитых шинах, завяз в кювете. Водитель, двое охранников и мотоциклисты оборонялись упорно. Но десантники хорошо видели цель, и пули доставали немцев одного за другим. Еще две машины под прикрытием броневика пятились под деревья.

Экипаж из трех человек во главе с лейтенантом вел беглый огонь. За прицелом спаренной установки сидел сам офицер, набравшийся за время войны опыта.

Скорострельная пушка и пулемет не давали подняться русским диверсантам, прижимая их к земле. Видимо, это была группа парашютистов, почти все были одеты в красноармейскую форму. Горели уже три бензовоза. Если колонна будет уничтожена, лейтенанта ожидала отправка на фронт.

Впрочем, он не боялся этого и уверенно продвигался вдоль дороги, продолжая вести огонь и заставляя русских отступать. Помощник сменил раскалившийся ствол пулемета и показал цель:

– Вон за той сосной, господин лейтенант!

Пограничник встряхнул «РГД», поставив запал на боевой взвод, но швырнуть гранату не успел. Снаряд выбил крошево мягкой древесины и смолистой коры. Раненый боец выронил гранату и отшатнулся. Пули прошили дерево, а затем под ногами взорвалась шестисотграммовая «РГД-33».

Водитель броневика с запозданием понял, что их командир чересчур увлекся. Лейтенанту нравилось давить и расстреливать убегавших русских солдат. Год назад под Киевом он накрыл пулеметным огнем целый отступавший взвод, не менее сорока человек.

Тех, кто уворачивался от пуль или был только ранен, переезжал колесами водитель. Пять тонн веса и рубчатые массивные шины превращали тела врагов в месиво, ломали, как сухие палки, ноги и руки. В тот раз за старательность и смелость наградили весь экипаж.

Но так получалось не всегда. Зимой, зачищая приутюженные танками окопы, они поймали в двигатель тяжелую пулю из длинного противотанкового ружья. Водителя сильно обожгло, броневик сгорел, а они едва выбрались по глубокому снегу.

Тогда погиб наводчик. Его подстрелил из винтовки русский солдат в меховой шапке, а затем погнался за лейтенантом и водителем, выставив блестящий, острый как жало штык. Он бы проткнул их. У водителя не гнулась обожженная рука, а лейтенант, видимо контуженный, забыл про свой пистолет в кобуре.

Тогда они спаслись чудом. И сейчас положение складывалось не в их пользу. Против колонны действовал какой-то специальный диверсионный отряд. Несмотря на пушечный огонь, они стреляли в ответ и даже пытались подобраться с гранатами.

– Господин лейтенант! – окликнул командира механик-водитель. – Отходим. Они нас взорвут.

Механик не услышал, что ответил офицер. Сквозь боковую смотровую щель он увидел русского сержанта с автоматом. Механик сделал движение, чтобы резко вывернуть руль, но сержант опередил его.

Скорострельность автомата «ППШ» – шестнадцать пуль в секунду. Николай Мальцев успел выпустить длинную очередь и бросился на землю. Одна из пуль пробила шлем и оглушила водителя. Степа Пичугин, маленький, взъерошенный воробей, швырнул под брюхо машины связку из двух брусков тола и гранаты «РГД».

Взрыв ударил оглушительно и коротко, проломил броню «Хорьха» и вышиб боковую дверь. Николай Мальцев выпустил остаток диска и добил механика-водителя. Лейтенант, командир экипажа, выпрыгнул наружу с длинноствольным «люгером» в руке. Мальцев выдернул из кобуры «ТТ», но его опередил партизан-проводник Саня Гречихин.

Выстрел из винтовки опрокинул лейтенанта, а его помощник, открыв второй люк, побежал прочь. Бой заканчивался.

Небольшая группа во главе с унтер-офицером была наполовину выбита. Понимая безнадежность своего положения, унтер-офицер приказал солдатам прорываться. Сам он прикрывал отход автоматными очередями. Когда закончились магазины, швырнул имевшиеся у него гранаты и, задержав преследователей, догнал своих людей.

Вырвалась из-под пуль одна из машин, легкий, увертливый «Опель», наполненный бочками с техническим маслом. Пули крошили борт, дырявили бочки, но водитель, дав полный газ, мчался по проселку в обратную сторону.

Молодой интендант, сидевший рядом, ругался и скрипел зубами от обиды, что какие-то лесные бандиты разгромили хорошо охраняемую колонну с горючим, в котором так остро нуждаются на фронте. Высунувшись из окна, он стрелял из «парабеллума», выпустив обе обоймы в сторону русских.

Истратив все патроны, потянулся к карабину водителя, но тот отвел его руку в сторону:

– Вы крепко повоевали, господин лейтенант. Одного из бандитов наверняка достали.

Лейтенант уловил подковырку и недовольно засопел.

– Если ничего не смог сделать взвод охраны, приходится сражаться снабженцам.

– Русские нанесли удар внезапно, – возра-зил шофер. – Видать по всему, это не просто лесные бандиты, а подготовленные диверсанты.

Бой продолжался немногим более получаса. На дороге горели пять бензовозов, броневик и два мотоцикла. Бойцы торопливо перевязывали раненых, собирали трофейное оружие. В повозку положили тела погибших. Их было пятеро. За каждый уничтоженный бензовоз заплатили немалую цену.

Кроме двух человек, на «Мерседесе» сумели уйти четверо мотоциклистов и унтер-офицер.

– Скоро на здешних дорогах станет как в Сталинграде, – прикурил сигарету ефрейтор с пробитым локтем. – Русские сбрасывают с парашютов специалистов по диверсиям. «Крупп» переломило пополам противотанковой миной.

Унтер-офицер шагал молча. Надо было как можно быстрее покинуть опасное место. За спиной поднимался к небу густой черный дым горящего бензина и автомобильных шин.

Бажан, встречая возвратившуюся группу, покачал головой:

– Если каждый раз будем нести такие потери, то скоро в отряде не останется людей.

Партизаны, не привыкшие к ожесточенным схваткам, курили, негромко переговариваясь. Было жутко смотреть на обугленное тело бойца, которого с трудом вытащили из огня. Другой был исковеркан несколькими попаданиями снарядов 20-миллиметровой пушки.

– Господи, живьем человек сгорел, – вздохнул кто-то.

Прибежала жена погибшего пулеметчика, работавшая на кухне, и, заголосив, стала срывать присохшие к лицу мужа окровавленные бинты.

– Никита, это ты? Кто же тебя так изуродовал… ты же у меня красавец был. На кого меня оставил и дитя малое?

Она выкрикивала что-то еще, затем кинулась к Федору Кондратьеву:

– Ты его убил! Кому понадобился этот немецкий керосин? Пять душ сгубили ни за что! Откуда вы взялись?

Федор оттолкнул женщину, готовую вцепиться ему в лицо, а Бажан приказал увести ее.

– Куда вы меня ведете? – упиралась в истерике женщина. – Я с Никитой останусь!

Повисло молчание, которое прервал начштаба партизанского отряда капитан Луговой с припухшими от выпитой водки глазами:

– Немцев-то много положили?

– Сходи на дорогу, посчитай, – буркнул старший лейтенант Кондратьев.

А Журавлев, оглядев еще раз тела погибших, снял фуражку и, глядя на Бажана, со злостью проговорил:

– Вот она, война. Не киношная и не бумажная, как в твоей бухгалтерской книге. Тонн тридцать бензина вместе с грузовиками и броневиком на дороге догорают. И фрицев два десятка валяются. Немного… но эти уже не встанут. В следующий раз будет больше. Понял, Бажан?

Глаза капитана сузились от злости. Он хотел добавить по адресу «Карпа Иваныча» что-то еще, но промолчал.

В тот же день особист Виктор Авдеев с тремя бойцами сходил в деревню Вязники. Хотел потолковать с полицаем, родственником Афанасия Рымзина, выяснить, что ему известно из пьяных разговоров с Афоней. Зная, какие порой обстоятельства толкают людей на службу в полицию, хотел встретиться по-доброму, возможно, тот сам ищет связи с партизанами.

Но получилось совсем не так, как планировал лейтенант. В последние дни полицаи волостного полицейского участка в Вязниках держались настороже. Слухи о появившемся отряде НКВД заставляли их ночевать либо в участке, либо собираться по два-три человека в чьем-нибудь доме.

Брат Афони, Яков Рымзин, находился в своем доме вместе с другим полицаем. Увидев приближавшихся людей в красноармейской форме, оба открыли огонь из винтовок, а затем побежали к участку.

– Яшка, стой! – кричал ему вслед Афанасий. – С тобой потолковать хотят. Никто тебя убивать не собирается!

Но оба полицая не верили никому. Все они были повязаны участием в расстрелах заложников, евреев, людей, подозреваемых в связях с партизанами. Как бы они ни уклонялись, но как минимум в двух-трех подобных «акциях» участвовал каждый.

Одна из пуль угодила в живот помощнику Авдеева, сержанту НКВД. Лейтенант, ахнув, поймал в прицел стрелявшего полицая и нажал на спуск. Ударили очереди еще двух автоматов. Оба полицая упали посреди улицы, не добежав десятка шагов до каменного здания участка.

Один пополз, волоча перебитую ногу, а из окна дома открыли огонь из ручного пулемета. К участку бежали еще несколько полицаев. Виктор Авдеев увидев, что его помощник ранен смертельно (перебило позвоночник), приказал окружить здание.

Афанасий Рымзин растерянно топтался, не зная, что делать.

– Уноси раненого! – крикнул ему Авдеев.

Лейтенант Авдеев уже не пытался наладить какие-то отношения с полицаями. Будучи гораздо опытнее их, он вместе с двумя пограничниками окружил здание и забросал участок гранатами.

Разрушить каменный дом не смогли, но осколки и автоматные очереди прижали небольшой полицейский гарнизон Вязников, заставляя отступать в тыловые помещения. Еще один полицай был убит, некоторые ранены.

Родственники полицаев собрались кучкой и кричали:

– Наших убивают!

Кое-кто держал в руках винтовку или охотничье ружье. Авдеев понял, что целесообразнее отступить, и увел бойцов. Афанасий Рымзин был ранен, но упрямо ковылял. Десантники несли погибшего товарища, бросая на Рымзина недобрые взгляды.

В любой момент он мог получить пулю. Авдеев перевязал его и, отобрав винтовку, посоветовал:

– Держись поближе ко мне, если не хочешь очередь словить.

Гибель еще одного товарища и явное недовольство Бажана активностью особого отряда НКВД ускорили решение капитана отделиться и дальнейшие действия вести самостоятельно. За неполный месяц нахождения в тылу были налажены связи с местными подпольщиками, оборудована база для жилья.

В отряд «Застава» после тщательной проверки было принято около двадцати новых бойцов. В основном ребят-комсомольцев и окруженцев. Выразили желание перейти к Журавлеву несколько партизан из отряда Бажана, в том числе Саня Гречихин и, неожиданно для всех, Афоня Рымзин. Брать его поначалу не хотели, но Афанасий, еще не оправившийся от ранения, упрямо повторял:

– У меня жену в лагерь угнали, жива или нет, не знаю. И наши, когда вернутся, не простят мне полицейскую родню.

– Значит, уверен, что наши вернутся? – спросил Журавлев.

– А как же иначе!

Бажан препятствий уходящим партизанам не строил. Он был доволен, что снова станет хозяином в своем отряде и продолжится прежняя, относительно спокойная жизнь.

– Не получится у Карпа по-тихому отсидеться, – рассуждал Афанасий Рымзин, мужик неглупый и хорошо понимающий ситуацию. – Если началась настоящая война, в стороне никто не останется. Фрицы и полицаи скоро на рога встанут.

Через пару дней саперы во главе со Степаном Пичугиным взорвали небольшой мост через реку, а группа из пяти человек устроила новую засаду на дороге.

Пограничник Михаил Фролов вместе с бойцом из местных ребят, Иваном Луковым, расстрелял в упор из автоматов грузовик, который вез связистов. Трое немцев были убиты на месте, четвертый успел добежать до леса, но получил пулю в спину.

Операция вроде пустяковая. Но сожгли грузовой «Форд», разжились кое-каким оружием, телефонным кабелем и аппаратурой. Пригодится в хозяйстве. Да и очередная засада на дороге снова показала немцам, что они здесь не хозяева.

Глава 4

Первые эшелоны

Благодаря старшине Будько Якову Павловичу и его помощникам база для отряда «Застава» получилась неплохая. Штабная и несколько жилых землянок, кухня, склад. Для санчасти соорудили бревенчатый приземистый сруб, где не ощущалась сырость, как в жилых землянках.

Для женщин (врача, медсестры и радистки) рядом вырыто утепленное небольшое жилье. Лагерь расположен в глухом месте: с одной стороны – густо заросший глубокий овраг, с другой – болото и кругом лес.

Но Журавлев хорошо понимал, что база временная. Если отряд воюет, то его начинают выслеживать. Здесь не Урал и не Сибирь, места более обжитые. Даже по легкому дымку можно определить местонахождение отряда. Поэтому Будько принялся сразу же за строительство запасной базы.

Продовольствием старшина запасся, но еда однообразная. Картофельный суп с грибами и небольшим количеством мяса. Каша перловая, пшенная, слегка приправленная подсолнечным маслом. Хлеба на сорок пять человек требуется не менее двадцати килограммов в день. Пекут его надежные люди, но ковриги и буханки надо доставить из деревень в лагерь, минуя вражеские посты.

Дорого порой обходится хлебушек. Однажды старшина и двое бойцов из местных нос к носу столкнулись с полицейским постом. Будь это немцы, которые службу несут бдительно, плохо могло закончиться дело.

Группу спасла мгновенная реакция старого пограничника. Яков Павлович выдернул из кобуры наградной «маузер» и в упор выпустил все десять зарядов. Двое полицаев были убиты на месте, третий убежал.

Все произошло настолько быстро, что бойцы только успели сорвать с плеч винтовки и запоздало пальнуть вслед убегавшему полицаю.

В качестве трофеев достались две трехлинейки, десяток обойм и две пары сапог, чему радовались больше всего – быстро снашивалась обувь по осеннему бездорожью. Гранат у полицаев не оказалось (может, поленились взять), зато Будько понюхал пустую фляжку из-под самогона и назидательно встряхнул ее:

– Вот так жить на посту! Были бы трезвые, встретили бы нас огнем. Не надейтесь, что всегда так будет.

И действительно, в другой раз усиленную группу «хлебовозов» обстреляли из засады и тяжело ранили бойца. Вернулись из похода пустыми, торопясь доставить в лазарет подстреленного парня.

Голодно без хлеба. Когда его нет, хлеб заменяют картошкой или мучной болтушкой, заправленной постным маслом. Консервы стараются сберечь до холодов.

– Ешьте картофель, пока он в достатке. Зимой такого раздолья не будет.

«Раздольем» в отряде не пахнет. Карп Иваныч кормит своих куда сытнее. Да и о зиме люди стараются не думать. До нее еще надо дожить. В конце сентября ночи уже холодные, все чаще идут дожди.

В землянках, конечно, ночевать неплохо, хоть крыша над головой. Но уютом это жилье не назовешь. Топить печки Журавлев пока не разрешает. Достаточно того, что огонь поддерживается на кухне и в лазарете. В землянках же сыро, протекают крыши, а порой обваливаются земляные нары или сползает со стен целый пласт почвы. Лагерь расположен в низине, но лезть наверх опасно.

Километрах в трех находится густо заросшая лесом плоская гора. Там, конечно, сухо. Но зато издалека виден любой дымок. Лагерь долго там не продержится, немцы внимательно следят за местностью.

Раза два в день окрестности облетают самолеты-разведчики «Хеншель-126». Эта не слишком скоростная машина с ярко-оранжевым фюзеляжем и таким же ярким хвостовым оперением не производит впечатления грозного противника. Но внешность обманчива.

Черно-белый крест во всю высоту фюзеляжа предупреждает, что это боевой самолет Люфтваффе. Экипаж из двух человек (летчик и наблюдатель) вооружен двумя скорострельными пулеметами «МГ-15», а на внешней подвеске «Хеншели» несут килограммов по сто бомб разного калибра.

Пилоты выполняют свои обязанности старательно. Меняют высоту, направление, иногда бесшумно планируют со стороны солнца, осматривая подозрительные места. Так же внезапно могут сбросить пару-тройку небольших авиабомб или прочесать участок леса пулеметными очередями.

Бойцы подметили, что «Хеншели» патрулируют чаще всего железную дорогу. Это еще одна опасность, кроме мотодрезин с пулеметами. Сапер Степан Пичугин вместе с двумя помощниками едва спасся от внезапно появившегося «Хеншеля».

Наблюдали за движением немецких эшелонов и неосторожно выползли на открытое место. Никто из троих не услышал приглушенного звука мотора. Ударил носовой пулемет, затем кормовой, рассеивая очереди со скоростью шестнадцать пуль в секунду.

Боец из молодых вскочил, бросился было убегать. Воробей догнал его, сбил с ног.

– Куда, дурила? Себя и нас погубишь.

«Хеншель», сделав круг, бросил две бомбы по двадцать пять килограммов. Вроде ерунда, но взрывы оглушили саперов, с деревьев сыпались сбитые ветки и разноцветная сентябрьская листва. Осколок величиной с ладонь вывернул из тополя кусок древесины, а с вершины дерева, как копье, полетела вниз острая сухая ветка и вонзилась во влажную землю рядом с сержантом Пичугиным.

Воробья пробил холодный пот. Бомбы – это, конечно, страшно, но обиднее, если тебя, как жука булавкой, проткнет трехметровая сухая палка.

Однако «Хеншели», следуя своим инструкциям, обычно не спускались ниже пятисот-шестисот метров. Если бы разведчик снизился еще метров на двести, то мог накрыть всех троих.

По слухам, партизаны из комсомольского отряда (с которыми пути пограничников пока не пересекались), лихие и смелые ребята, сковырнули из пулемета один из «Хеншелей», рискнувший спуститься слишком близко к земле. В это можно было поверить, учитывая слабую дюралевую защиту наблюдателей. Но Воробей-Пичугин ни разу не видел, чтобы немецкие самолеты сбивали из легких пулеметов или винтовок, о чем любили писать газеты.

Авдеев и разведчики тщетно пытались отыскать отряд, о котором ходило много слухов. Но те не сидели на одном месте и сами знакомиться не спешили. Бажан отзывался о них пренебрежительно:

– Скачут на лошадях туда-сюда. Где постреляют, где сожгут что-нибудь. Больше шума, чем дела.

– А что жгут? – уточнял въедливый особист Авдеев. – Не солому же в поле? Какие-то объекты.

– Объекты-субъекты… Мосток через речку спалят, полицаев обстреляют и рысью убегать. Герои, мать их…

– Ребята шустрые, – гнул свое Авдеев. – Я слышал, полицейский участок разгромили. Надо бы с ними познакомиться.

– Ищи их, если делать больше ничего, – бурчал Бажан.

– Они воюют, а не отсиживаются, как некоторые. Нам такие союзники нужны.

Последние дни выдались на редкость неудачные. Прошлой ночью умер раненый боец. Как показалось некоторым, неожиданно. И рана была так себе, не в голову или в живот, а пробита мякоть ноги выше колена.

Хирург Наталья Малеева сделала операцию, затем еще одну. Чистила рану, меняла повязки, даже на ночь оставалась возле метавшегося в жару, терявшего сознание пограничника.

Утром, заплаканная, курила самокрутку (папиросы давно кончились) и докладывала Журавлеву, что боец умер от заражения крови и сделать ничего не удалось. Несмотря на ранний час, у санчасти собрались ребята, хорошо знавшие умершего пограничника. На красивую докторшу-лейтенанта смотрели неприязненно.

– Выбрось соску, когда докладываешь, – сухо заметил кто-то из старых бойцов.

Наталья растоптала окурок, шмыгнула носом.

– Может, ногу надо было ампутировать? – спросил Журавлев.

– Нельзя…

– Почему нельзя?

– Да потому! – вмешалась в разговор медсестра Люся, пришедшая в отряд недели две назад. – Рана слишком близко к паху располагалась. Пуля в нее клочья ваты, нитки и прочую инфекцию вбила. Раневой канал глубиной четырнадцать сантиметров. Резали, чистили, а ногу ампутировать уже поздно было. Разве что вместе с тазом.

– А когда не поздно?

– Сразу после того боя на дороге, когда бензовозы пожгли. Да и то шансов на удачный исход почти не было.

– Хирург такой умелый, – не отставал тот же голос. – И помощница у ей шибко грамотная.

– Все, разошлись, – опережая Журавлева, скомандовал Федор Кондратьев. – Что, дел ни у кого нет?

Капитану Журавлеву защищать Наталью трудно. Все в отряде знают, что капитан живет с докторшей. Наталью увела в землянку Люся, которая умела и за себя, и за других постоять. Много чего натерпелась в оккупации. Особенно когда работала в волостной больничке, рядом с полицаями. Говорят, ее Шамрай, бычья морда, изнасиловал, пригрозив брата в Германию угнать.

И весь последующий день пошел кувырком. Николай Мальцев с группой осуществлял наблюдение за железной дорогой. Считали составы, записывали, что везут. Злорадно отметили, как прошли на запад два санитарных эшелона, набитые ранеными фрицами.

– Дают гадам, – сказал Саня Гречихин, зачисленный в отделение сержанта Мальцева.

– Наверное, из-под Сталинграда битых везут, – предположил другой боец. – Как там они в листовках пишут? «В Сталинград вошли с бомбежкой, до Саратова – с гармошкой». Нажрались досыта. Тысячи полторы раненых в двух эшелонах.

Посмеялись. А затем стало не до смеха. На эшелон с танками спикировали пять бомбардировщиков «Пе-2». Они зашли с головы эшелона, рассчитывая вывести из строя в первую очередь локомотив. При удачном попадании под откос могла уйти вслед за паровозом и часть вагонов.

Цель для пятерки «пешек» была заманчивая, но бомбить эшелоны довольно сложно. Чтобы угодить в узкую цепочку груженных бронетехникой платформ, приходилось снижаться до высоты пятьсот-семьсот метров.

Такие грузы имели сильное зенитное прикрытие. На двух платформах стояли счетверенные 20-миллиметровые автоматы и 37-миллиметровые зенитки. Кроме того, в разных местах были установлены крупнокалиберные пулеметы.

Экипажи этих слабо бронированных самолетов знали, какой опасности они себя подвергают, но упрямо шли прямо на сверкающие навстречу трассы. Стокилограммовые осколочно-фугасные бомбы подняли высокие фонтаны щебня, земли и дыма по обеим сторонам насыпи.

Добиться прямого попадания в паровоз не удалось. Одна из бомб взорвалась рядом с головной зенитной платформой перед локомотивом. Мальцев отчетливо разглядел, как сорвало с креплений и перекосило длинноствольную 37-миллиметровку, смяло борта платформы.

Еще одно попадание накрыло платформу, где везли закрепленные на растяжках два танка «Т-3». Один из «панцеров» развернуло поперек. Взрывная волна и крупные осколки разбили ходовую часть. Вторая машина, обрывая тросы, сползла к краю платформы. Сильный толчок сбросил ее вниз. Танк кувыркался по насыпи, отлетела башня, лопнули гусеницы.

Но если головной бомбардировщик, хоть и поврежденный, благополучно завершил пикирование, то двум идущим следом «Пе-2» не повезло.

Счетверенная установка «Маузер» со скорострельностью 800 снарядов в минуту прошила носовую часть и кабину «пешки» не менее чем десятком снарядов. Самолет, не выходя из пике, взорвался в полусотне метров от насыпи.

Другой бомбардировщик получил попадания в левый двигатель, который сразу вспыхнул. Пилот тщетно пытался набрать высоту. Было видно, как трассы крупнокалиберных пуль пробивают обшивку. На какие-то секунды бомбардировщик повис вертикально, затем рухнул в лес.

Два оставшихся бомбардировщика сумели разбить близким попаданием бомбы грузовой вагон и платформу с тяжелым танком «Т-4». Один из вагонов сошел с рельсов, потянул за собой другой. Состав остановился.

Но бомбить его было некому. Еще одна «пешка» тщетно пыталась уйти от скрестившихся на ней пушечных и пулеметных трасс. Из горящего бомбардировщика выпрыгнули два летчика, а самолет кувыркался, рассыпаясь на части.

Оба «сталинских сокола» не долетели живыми до земли. По ним вели огонь пулеметы, азартно стреляли из автоматов и пистолетов танкисты, техники. Шелковый купол одного из парашютов вспыхнул и сгорел за несколько секунд. Тело летчика камнем падало вниз. Второй летчик, пробитый множеством пуль, безжизненно обвис на лямках.

– Сволочи, – бормотал Саня Гречихин. – Товарищ сержант, может, вдарим по фрицам? До эшелона всего метров пятьсот.

– Нет, – покачал головой Мальцев. – Бить так насмерть. А что толку от наших автоматов? Танк мы все равно не подобьем.

Возвращаясь в отряд, обсуждали не слишком удачный налет наших бомбардировщиков:

– Фрицы три танка потеряли, а мы три бомбардировщика с экипажами.

– Четыре, – хмуро поправил товарища сержант Мальцев. – Бомберы тройками летают. Шестой самолет над линией фронта сбили.

Докладывая вечером результаты наблюдения, Николай заметил:

– Эшелоны прут один за другим. Патруль на дрезине или мотовозе прочешет участок, а затем сразу пять-семь эшелонов на скорости идут. Но мину можно успеть поставить.

– Поставим, – отозвался капитан. – Завтра пойдешь со старшиной и Саней Гречихиным за хлебом. Ивана Лукова с собой возьмете.

– А как же мины на «железке»?

– Хлеба сначала привезите. Людей кормить нечем. И лекарства нам кое-какие собрали.

Но с хлебом получилось хуже некуда. Черная полоса не кончалась.

Хлеб для отряда пекли в нескольких домах, хозяевам которых можно было полностью доверять. Опасное дело. Если от немцев можно как-то открутиться, то полицаи нюхом чуют, где топится русская печь и хозяйка выкладывает на холстину свежеиспеченные ржаные (реже пшеничные) ковриги.

Долгая тяжелая работа. Пока пропекутся увесистые ковриги килограмма на два, пока остынут, пока загрузят в печь следующую партию, а то и третью, минует ночь. Из трубы вьется предательский дымок, а опытный нос чует неповторимый запах свежего домашнего хлеба издалека.

За три-четыре буханки еще можно оправдаться – семья большая. Но если полицаи обнаружат десяток ковриг, то их не убедишь, что часть хлеба предназначена для продажи или на сухари.

– Для кого сухари? Для батьки Бажана? А может, для диверсантов, сброшенных с самолета?

Если попадутся свои полицаи, то это полбеды. Они отношения с земляками до конца портить не хотят – неизвестно, куда война повернет. Можно откупиться самогоном, отдать часть хлеба – жрите, подавитесь! Но если нагрянут чужие, обозленные на власть, на Красную Армию, вроде Тимофея Шамрая, главы волостной полиции, то пощады не жди.

Так и получилось на подворье Петра Рябкова, за которым давно следили. Знали, что сын недавно ушел в лес, не иначе как в новый отряд. Шамрай нагрянул со своими людьми под утро и попал в точку.

На широких лавках остывало под холстинами штук двенадцать ржаных ковриг. Петро Рябков, мужик лет за сорок, начал было оправдываться, мол, семья большая, но получил кулаком в зубы.

– Откуда она у тебя большая? Сын к красным удрал, остался ты с хозяйкой да две девочки. Когда за хлебом из леса придут?

Помощник Шамрая Никита Филин нашел аккуратно нарезанные на полоски чистые тряпочки для перевязок, чеплашку с гусиным жиром и небольшой кувшин с медом.

– А это для кого припасли? Подстреленных бандитов лечить?

Филин тут же вспомнил, что старший сын Рябкова тоже против немцев воюет, призвали в начале войны. За что получил Петро еще несколько пинков, но сказать ничего не сказал. Не выдавать же собственных детей?

Шамрай, Филин и еще с пяток полицаев расположились в доме и сараях, стали ждать посланцев из леса.

Старшина Будько, Мальцев и бойцы из местных, Иван Луков и Саня Гречихин, уже приближались к деревне, когда много чего повидавший Яков Павлович Будько почуял неладное.

В селе десятка четыре домов, не такое и маленькое. Но словно затаилось. Прошмыгнет вдоль улицы по своим делам женщина с коромыслом, и снова тишина. Дети и то, несмотря на теплый осенний день, на улице не появляются. Умный мужик Шамрай, но не учел, что сельчане таким способом подают знак – в деревне чужие.

Не доезжая до деревни, остановились. Семнадцатилетний проводник Саня Гречихин вызвался сходить и проверить обстановку. Старшина отрицательно покачал головой. Парнишка молодой, не заметит, как вляпается в засаду.

– Сам пойду, – решил Будько, доставая свой старый наградной «маузер», полученный от Реввоенсовета Туркестана еще в двадцатых годах. Подумав, добавил: – Лукова Ивана возьму, а вы здесь ждите. Без хлеба нельзя возвращаться только из-за того, что в деревне слишком тихо.

Двигались осторожно через огороды, держа наготове оружие. Трое полицаев увидели людей в красноармейской форме с запозданием. Ждали долго, расслабились, да еще самогона граммов по двести хватили.

Будько их опередил. Бросил «лимонку» и несколько раз выстрелил. Открыл огонь из автомата Иван Луков. Полицай, выскочивший на крыльцо, был ранен в живот, остальные подняли ответную пальбу. Воспользовавшись суматохой, Будько и Луков сумели убежать, отстреливаясь на ходу.

Шамрай пытался организовать погоню, но, кроме Филина, никто преследовать парашютистов не спешил.

– У них автоматы. Вон Генка помирает, все брюхо разорвано.

Молодой полицай умирал тяжело и мучительно. Помочь ему было нельзя: осколками пробило в нескольких местах живот. В отместку вывели из дома Петра Рябкова вместе с женой и расстреляли. Подворье сожгли.

Шамраю показалось этого мало. Он приказал собрать по дворам с десяток молодых парней.

– Пусть в комендатуре решают, что с ними делать. Или в Германию на работу, или в лагерь как бандитских пособников.

По дороге один из парней попытался бежать. Шамрай уложил его точным выстрелом со ста шагов. Выкидывая затвором дымящуюся гильзу, спросил:

– Ну что, еще кто-то хочет бежать? Валяйте. Я и за двести шагов с одного выстрела завалю. Вшивота хренова. Шагай вперед!

Плачущие женщины погрузили тело погибшего парня на телегу и повезли в деревню, над которой поднимался дым от горящего подворья. Хоронить «большевистских пособников», мужа и жену Рябковых, Шамрай запретил.

– А вы как хотели? – ворочая красными белками глаз, ронял короткие фразы главный волостной полицай. – Либо они нас, либо мы их. Середины не будет. Эсэс придет – всю деревню спалит. Зарубите на носу!

Расстрелянные хозяева подворья остались лежать возле ворот. Над сгустевшей лужей крови звенел мушиный рой.

Младших дочерей увели к себе родственники. Деревня затаилась. Оставшихся молодых парней матери спрятали в ближнем лесу. Трое полицаев, жившие в селе, чуя ненависть со стороны односельчан, ходили кучкой, держа наготове винтовки.

Батька Бажан, узнав о случившемся, качал головой, изображая скорбь. В узком кругу приближенных заявил:

– С умом воевать надо, а не полицаев дразнить. Три человека погибли, и парни угнанные в лагере или на чужбине пропадут.

Начштаба Луговой и начальник разведки Снитко согласно кивали. Отряд «Сталинцы» практически не воевал. Ни с умом, ни без ума.

А Журавлев, выслушав доклад Будько, после короткого раздумья отдал приказ Кондратьеву:

– Федор, завтра пойдешь на «железку». Постарайся нанести крепкий удар, чтобы и паровоз, и вагоны под откос пустить. Толпу не собирай, хватит человек двенадцать. Место определил?

– Так точно.

– Готовь группу.

А особист Авдеев заметил:

– В ближайшее время с Шамраем разобраться надо. Слишком усердно немцам служит. Пора укоротить руки.

Кроме группы саперов, Федор Кондратьев взял с собой Мальцева, часть его отделения и снайпера Василя Грицевича. Как обычно, захватили повозку для эвакуации раненых, если не обойдется без боя.

Место для подрыва немецкого эшелона выбрали километрах в пятнадцати от базы. Зная, что немцы отыгрываются на жителях ближайших деревень, Кондратьев подобрал перегон, где не было поблизости жилья. Впрочем, это вряд ли могло уберечь людей от мести эсэсовцев и специальных команд. Они найдут крайних, тем более вокруг железных дорог всегда хватало поселков.

Дождавшись, когда пройдет патрульная дрезина, Степан Пичугин и двое саперов подбежали к насыпи и стали торопливо устанавливать мину. Не успели. Охрана словно угадывала присутствие подрывников. Вместо эшелона появилась еще одна мотодрезина. Шла она довольно быстро. Саперы, заровняв ямку, едва успели снова вернуться в укрытие.

Дрезина с патрулем проследовала мимо, а следом за ней прошли три эшелона подряд. Два везли технику и грузы, а третий, наполовину состоящий из пассажирских вагонов, вез на восток солдат и офицеров вермахта.

– С комфортом едут, – провожая взглядом постукивающие на стыках вагоны, сплюнул Степан Пичугин. – Вот по кому мина плачет.

Будущих завоевателей везли не только с комфортом, но и хорошо охраняли. На двух платформах стояли зенитные установки, а на крышах нескольких вагонов торчали стволы пулеметов. Расчеты хорошо просматривали с высоты подходы к железной дороге и были готовы открыть в любую минуту огонь.

Состав, как назло, замедлил ход. Бойцы Кондратьева отчетливо видели лица солдат и офицеров. Двое молодых мускулистых парней, в майках, но с автоматами через плечо, спрыгнули вниз и затеяли шутливую борьбу. Офицер смотрел на них, улыбаясь, да и большинство остальных воинов рейха чувствовали себя бодро.

Не сегодня завтра падет Сталинград, а это конец войны. Денек теплый, и вообще, до морозов военная кампания на Востоке будет завершена. Пожилой солдат возле крупнокалиберного пулемета не разделял общего подъема. Было ему лет сорок пять, лицо смуглое, покрытое морщинами, на лбу шрам от давней раны.

Этому война, наверное, обрыдла. Возможно, и взрослые сыновья воюют, кто-то мог и погибнуть. Ну чего тебе надо в России? У Николая шевельнулось в душе что-то вроде сочувствия. Но пожилой солдат вдруг хищно сощурился и дал очередь по зарослям. Офицер его о чем-то спросил. Наверное, о причинах стрельбы. Насторожился и соседний расчет.

Солдат показал рукой, что выпустил очередь на всякий случай, а молодым лучше вернуться в вагон. Всякое сочувствие к пожилому пулеметчику пропало. Это был враг – ни больше, ни меньше. И враг более опытный, чем молодые солдаты. Его очередь прошла всего в нескольких метрах от саперов. Возможно, чутьем бывалого солдата он почуял опасность.

Неизвестно, чем бы все закончилось, продлись стоянка подольше. Во всяком случае, офицер прислушался к совету старого солдата. Молодняк прекратил свои игры, все снова забрались в вагоны, а пулеметчики на крышах дали еще несколько очередей.

Группу спасла хорошая маскировка и то, что она была немногочисленная. Непосредственно возле железной дороги находилось в засаде человек семь. Остальные вели наблюдение в других местах.

В это время раздался гудок, эшелон дернулся, стал набирать ход и вскоре исчез за поворотом.

– Вот так могли и вляпаться, – проговорил Степан Пичугин.

А Николай Мальцев с трудом разжал онемевшие пальцы, которые крепко стискивали автомат. Если бы группу заметили, вряд ли бы удалось уйти от огня многочисленных пулеметов. Капитан Журавлев словно предчувствовал опасность, уменьшив состав группы. Все верно! Будь их хоть десять, хоть двадцать, а против эшелона много не навоюешь – там не меньше двух-трех батальонов едет.

Возле рельсов осталось валяться несколько ярких пустых оберток из-под шоколада и консервные банки. Степа Пичугин невольно сглотнул слюну. Завтрак без хлеба был довольно скудный, хотя группы, отправляющиеся на задания, старались подкармливать сытнее. На этот раз досталось лишь по кружке горячего отвара иван-чая да по одной вареной картошке с тонким ломтиком сала.

Взрыв удалось осуществить лишь ближе к вечеру, сменив место. Пятикилограммовая мина конструкции полковника НКВД Старинова рванула под колесами платформы с песком и шпалами. Такие платформы обычно находятся впереди эшелона и берут на себя силу взрыва.

Но Кондратьев и Пичугин рассчитали удар точно. Поезд в этом месте шел довольно быстро, преодолевая подъем. Паровоз влетел передними колесами в развороченную яму и опрокинулся набок. Вместе с ним сошли с рельсов три вагона.

Сцепка разорвалась, и остальной состав покатился под уклон. Не меньше тридцати вагонов набирали скорость и могли опрокинуться, разламывая друг друга. Унтер-офицер из поездной бригады накручивал тормоз, останавливая состав.

Экстренное торможение, хоть и запоздавшее, спасло почти весь состав. Из-под колес летели искры, пахло горелым маслом. Задние четыре вагона, в том числе платформа с зенитками, не удержались на рельсах и полетели под откос.

Больше всего пострадала платформа с давно знакомой счетверенной установкой «Маузер» и тяжелым 88-миллиметровым орудием. Пушку весом восемь тонн сорвало с креплений. Она раздавила нескольких зенитчиков из расчета и обрушилась всей массой на вагон с солдатами, проломив его как картонку.

Еще один вагон встал на дыбы, а затем закувыркался под откос. Из дверей и окон выскочило с десяток солдат. Одни успели отбежать в сторону, другие были раздавлены или покалечены, так же как и оставшиеся внутри вагона.

Кондратьев не собирался открывать огонь, но в последнюю минуту переменил решение. Он знал, что паровозов не хватает, и приказал пулеметчику:

– Бей по локомотиву. Остальные – по фашистской сволочи!

Стрельба длилась недолго. Немцы быстро организовали отпор, пришлось отходить. Но все же издырявили пулями котел паровоза и сумели уложить несколько солдат. Василь Грицевич точным выстрелом снял офицера, который распоряжался на уцелевшей зенитной платформе.

Группа уже углубилась в лес, когда вслед полетели снаряды и трассы 20-миллиметровой установки. Осколками были ранены двое бойцов, но они сумели добежать до места, где группу поджидала повозка.

Операция была признана удачной. Позже получили от подпольщиков сведения, что потери немцев составили тридцать пять человек убитыми и около сотни ранеными. Сгорели четыре вагона, а локомотив получил многочисленные повреждения. Участок железной дороги был выведен из строя более чем на сутки.

Журавлев, воодушевленный успехом, в ближайшие дни организовал еще три вылазки на железную дорогу. Но из трех операций лишь одна прошла удачно.

Удалось пустить под откос паровоз и полтора десятка вагонов. Платформы и вагоны громоздились друг на друга, возник пожар. Сгорело несколько бронетранспортеров и грузовиков. Паровоз и головные вагоны были разбиты, сплющены и тоже выгорели.

На место диверсии срочно выехала комендантская рота, отряд эсэсовцев, поднята вся полиция в округе. Из-под обломков вытаскивали тела раздавленных солдат и офицеров вермахта. Потери составили сто семьдесят человек убитыми и покалеченными.

Две другие вылазки показали, что спешка и желание нанести врагу как можно больший урон успеха не принесут.

Одна операция провалилась из-за того, что группа подрывников укрылась слишком близко от железной дороги и недостаточно хорошо замаскировалась. Оправданием могло служить лишь то, что после прохождения патруля оставалось слишком мало времени для постановки мины. Пришлось сократить расстояние до насыпи, что обернулось человеческими жертвами.

Саперов разглядели с мотодрезины и сразу открыли огонь из скорострельного пулемета «МГ-42». Еще несколько солдат залегли за насыпью и стреляли из автоматов. Первыми же выстрелами был убит пулей в лицо старший группы, сержант-подрывник.

Через минуту был тяжело ранен еще один боец. Трое оставшихся, подхватив раненого, стали отходить. Иван Луков, прикрывая товарищей, выпустил оба автоматных диска и тоже отползал под пулями.

Мотопатруль обстреляли двое бойцов, которые охраняли группу с тыла. Но они не смогли приблизиться. Новый пулемет «МГ-42», с его скорострельностью двадцать пуль в секунду, поражал цели за километр.

Схватка с патрулем закончилась тем, что двое бойцов были убиты и трое ранены. Один умер позже в санчасти. Повозки не оказалось (на бой не рассчитывали), и парня доставили в санчасть слишком поздно: он потерял много крови.

Третья операция на «железке» сорвалась из-за того, что не сработала мина. В чем была причина, так и осталось неизвестным. Бойцы смотрели на проносящийся мимо состав с техникой и солдатами и матерились от злости.

Сержант Михаил Фролов, возглавлявший группу, увидев в хвосте состава цистерны с горючим, приказал открыть огонь. Очереди из ручного пулемета и автоматов прошивали цистерны, одна из них загорелась. Состав замедлил ход, немцы сумели отцепить три цистерны.

Пока возились, зажигательные пули воспламенили еще одну емкость. Но и группа понесла потери. Ответный огонь охраны и солдат, ехавших в вагонах, смертельно ранил одного из подрывников.

Четыре диверсионные операции подряд всколыхнули окрестности. Хотя капитан Журавлев не считал две последние вылазки успешными и выговорил Федору Кондратьеву за спешку и гибель людей.

Однако немецкое командование смотрело на это по-другому. Мелкие диверсии осуществлялись и раньше, но происходило это не часто. Сводились они в основном к подрыву рельсового полотна или обстрелу эшелонов из леса, который особого эффекта не приносил.

Сейчас русские взялись за железную дорогу по-настоящему. Целью операций были эшелоны с техникой и людьми. Два подрыва им удались, потери составили в общей сложности около трехсот убитых и раненых солдат и офицеров, не считая сгоревшей и поврежденной техники.

Далеко не в каждом бою немецкие части несли такой урон, а здесь полки и батальоны хоронили своих людей в собственном тылу, так и не доехав до передовой.

Коменданта района не могли ввести в заблуждение две неудавшиеся попытки подорвать эшелоны. Пожилой полковник, участник Первой мировой войны, уже знал, что начал свои действия особый отряд НКВД. Они пока разворачиваются, но делают это довольно активно, хотя и совершают ошибки. Умные и энергичные люди на ошибках учатся быстро.

Один эшелон спасла бдительность патруля. Они вовремя заметили засаду и даже уничтожили часть диверсионной группы.

В другом случае русских подвел взрыватель. Однако они сумели поджечь из стрелкового оружия две цистерны с бензином, а это девяносто тонн так необходимого на фронте горючего.

Вдвое меньше бензина сгорело при нападении на автоколонну. Но там был жестокий и долгий бой. А здесь несколькими пулеметными очередями «лесные призраки» уничтожили почти сотню тонн бензина.

Кроме того, обнаруженная под рельсами мина была не самоделкой и поставлена на неизвлекаемость. Когда ее обезвреживали, подорвались два опытных сапера.

Следствием этих действий стало уменьшение пропускной способности участка железной дороги, ведущей непосредственно к фронту.

Эсэсовцы, подняв на ноги местную полицию, как обычно, отыгрались на местных жителях… Несколько сот человек были расстреляны или угнаны в лагеря. Сожжено одно из сел, находившееся вблизи места взрыва. В подвалах пытали тех, кого подозревали в связях с НКВД, партизанами и так называемыми «лесными призраками». Это выражение стали чаще употреблять после серии диверсий.

Но в большинстве случаев хватали кого попало. Люди, не выдержав мучений, давали ложные показания, лишь бы избавиться от боли. Шли облавы, устраивались засады на дорогах, но требовались радикальные меры.

– Вы знаете, что происходит в Сталинграде? – спрашивали сотрудники абвера коменданта района.

– Согласно сводкам, город практически взят, – осторожно отвечал опытный полковник.

– Там продолжаются упорные бои, хотя русские удерживают лишь небольшую часть Сталинграда – узкую полоску земли вдоль Волги. Кроме того, части Красной Армии предпринимают постоянные контрудары на северо-восточном фланге. А тыловики не помогают нашим войскам, хотя сил у вас достаточно.

Полковник не спорил с представителями могущественного ведомства адмирала Канариса и лишь делал короткие записи в своем блокноте.

– Что вы там пишете? – насмешливо спросил его майор военной разведки.

– Намечаю первоочередные мероприятия. Исходя из ваших замечаний.

Майор понял, что комендант достаточно умен, и отбросил прежний тон.

– Наибольшее беспокойство сейчас доставляет диверсионный отряд НКВД. Его местонахождение нам, к сожалению, неизвестно. Зато мы знаем, где расположен довольно крупный отряд так называемого батьки Бажана. Они называют себя «Сталинцы», но особой активности не проявляют. Однако снабжают энкавэдэшников продовольствием и делятся разведданными. Кроме того, в нашей зоне ответственности действует комсомольский отряд «Смерть фашизму». Отряд небольшой, вооружение так себе, но они часто устраивают засады на автомобильных дорогах, обстреливают полицейские участки. С ними надо разобраться, а начать с самого крупного отряда. Мы, в свою очередь, проведем аресты среди гражданских лиц, которые помогают лесным бандитам. Церемониться с врагами в такое сложное время нельзя.

Комендант согласно кивнул.

Несмотря на победы вермахта и удачную летнюю кампанию сорок второго года, война затягивается. Скоро зима, а зимой русские всегда действуют активнее.

Глава 5

Тяжелые дни октября

Первый удар немцы нанесли по самому крупному в округе – отряду Бажана «Сталинцы». Обросший немалым хозяйством, партизанский отряд, насчитывающий сто шестьдесят человек, более полугода находился на одном месте. Местонахождение его было известно, и «Сталинцев» до поры не трогали, учитывая, что Бажан большого вреда немецким властям не приносил.

Но ситуация изменилась. После ряда диверсий на железной дороге, проведенных отрядом НКВД, было решено начать большую зачистку. Где находится база отряда НКВД, немцы не знали и начали операцию, рассчитывая выйти на ее след в ходе боевых действий.

Комендант округа и начальник районной полиции Тимофей Шамраев (он получил повышение в должности за несколько дней до начала операции) планировали покончить со «Сталинцами» в течение первых суток. Но все оказалось сложнее.

Не слишком инициативный и тяжелый на подъем, Илья Бажан наладил довольно крепкую охрану своей базы. На подходах к партизанскому лагерю находились круглосуточные посты, в том числе две дозорные группы, вооруженные пулеметами. Командир отряда лично обходил посты, поднимаясь для этого порой среди ночи.

Это принесло свои плоды. Когда Тимофей Шамраев и взвод наиболее надежных полицаев ранним утром приблизились к охраняемой зоне, то сразу угодили под плотный огонь. Дозорный пост во главе с лейтенантом Красной Армии Андреем Зиняковым ударил из станкового «максима» и нескольких винтовок, одновременно оповестив штаб отряда о нападении.

В отличие от растерявшегося капитана Лугового Зиняков отлично знал, что ему надо делать. Он сам вел огонь из «максима», хорошо понимая: главное сейчас – выиграть время.

Трое-четверо полицаев были убиты и тяжело ранены в первые же минуты. Никита Филин, помощник Шамрая, едва успел уйти от точной очереди лейтенанта и лежал, глядя, как ворочался пробитый несколькими пулями молодой полицай.

По «максиму» открыли огонь из ручного пулемета, но спустя минуту «дегтярев» захлебнулся. Очередь перехлестнула пулеметчика, который неплохо действовал, расстреливая заложников и евреев, однако поединок с «максимом» закончился для него смертью.

Шамрай хорошо владел винтовкой. Точным выстрелом вложил пулю в щит пулемета, рядом со смотровым отверстием. Удар был настолько силен, что Андрей на секунду выпустил рукоятки «максима». Следующие пули угодили в лицо второму номеру расчета и в кожух пулемета.

– Перевяжите его! – крикнул лейтенант, продолжая вести огонь.

Но был уже убит еще один партизан из дозорной группы, другому пробило руку. Молодой паренек, отложив винтовку, разорвал зубами индивидуальный пакет, с ужасом глядя на обезображенное лицо умиравшего пулеметчика.

Лейтенант Зиняков, расстреляв ленту, убедился, что «максим» вышел из строя. В кожухе кипели остатки воды, пахло горелым смазочным маслом. Выдернув и отбросив далеко в сторону затвор, лейтенант поднял стоявшую рядом винтовку.

– Ребята, надо еще немного продержаться.

Он выпустил обойму, бросил две гранаты. Полицаи вели непрерывный огонь. В живых остались лишь Андрей Зиняков и партизан с пробитой, кое-как перевязанной рукой.

– Уходим, лейтенант! – в отчаянии крикнул партизан.

Он уже не мог держать в руках оружие, а полицаи окружали их с трех сторон. Андрей швырнул последнюю гранату и вместе с товарищем побежал прочь. Пули свистели над головой, одна ударила в человеческое тело.

Партизан лежал лицом вниз. Андрей перевернул его и увидел на телогрейке рваное выходное отверстие, из которого торчали клочья окровавленной ваты. Лейтенант понял, что остался один. Минута промедления едва не стоила ему жизни: очередь из ручного пулемета прошла рядом, рванула рукав шинели.

– Жрите, сволочи!

Отступив за дерево, Андрей выпустил оставшиеся в обойме заряды и побежал прочь. Он закончил полный курс пехотного училища за год до начала войны и был хорошо подготовленным командиром. Свою задачу лейтенант выполнил до конца и теперь торопился к базе, чтобы присоединиться к остальным.

В операции были задействованы значительные силы, и большинство партизанских постов было смято, уничтожено с ходу. Ожидая нападения и готовясь к нему, Илья Бажан старался предусмотреть все детали отхода, но все складывалось хаотично и суетливо.

Под минометным огнем метались женщины с детьми, которых не эвакуировали на запасную базу. Комиссар отряда набивал бумагами и какими-то ненужными вещами свою повозку.

Бажана теребила за руку жена и кричала:

– Нас всех убьют! Что делать?

Рядом с ней топтались двое сыновей. Старшему было семнадцать, он числился во взводе снабжения.

– Беги с малым к повозке, – оттолкнул ее Илья Карпович. – Здесь оставаться нельзя. А ты, Геннадий, быстрее в свой взвод. Твое место в строю.

– Не пущу! – добавляя паники, продолжала кричать жена, пытаясь удержать старшего сына. – На погибель его гонишь, кровинку нашу…

– Евдокия, – теряя терпение, заорал на жену командир отряда, – возьми себя в руки!

Мина взорвалась неподалеку. Илья Бажан успел толкнуть и свалить на землю жену и обоих сыновей. Крупный осколок выбил кусок коры и крошево древесины из сосны. Начальник штаба Луговой подбежал к командиру с охапкой журналов и бумаг:

– Куда грузить? Можно к комиссару?

Но Бажану было не до него. Он втолкнул в свою повозку жену, младшего сына и приказал ординарцу:

– Головой отвечаешь. Гони!

Отряд пока спасали дежурный взвод и два станковых пулемета. Отчаянно оборонялась группа партизан-подрывников. Бажан запрещал им выход на операции, но запретить сражаться, спасая своих близких, родню и товарищей, он не мог.

Отряд отходил, неся потери. Его выручало мужество многих бойцов и запас оружия, который собрал хозяйственный, но далеко не боевой командир.

Немецкая комендантская рота, состоявшая в основном из пожилых, повоевавших солдат, выписанных из госпиталей, на рожон не лезла. Они потеряли несколько человек и обстреливали партизан издалека.

Эсэсовцы из зондеркоманды наседали упорно и настойчиво. Они имели опыт борьбы с партизанами, были хорошо вооружены и считали себя элитным подразделением. Минометы вели непрерывный огонь, выкашивая партизан и их семьи, которые бездумно разрешил оставить в отряде Бажан.

Он считал, что это самое безопасное место. Однако пули и осколки настигали взрослых и детей. Эсэсовцы сумели вклиниться в ряды отступающих партизан. Но, несмотря на свою смелость, они тоже допустили ошибку.

Расстреливая в упор всех подряд, эсэсовцы уже разрывали отряд на две части, которые проще уничтожить. Но, оказавшись лицом к лицу с врагом, они невольно угодили в рукопашную схватку, в которой их многочисленные автоматы не играли решающей роли.

Бородатые мужики и молодые парни с ревом кинулись на эсэсовцев. Они хорошо знали, что эти солдаты с «молниями» в петлицах и «черепами» на пилотках и касках несут смерть и не знают пощады. Отступать было некуда.

Падали убитые, расстрелянные в упор, но живые уже вцепились в рослых эсэсовцев, опустошивших магазины своих автоматов. Для перезарядки времени не оставалось. Взлетали и опускались приклады винтовок, которыми партизаны действовали как дубинками.

Большинство эсэсовцев не носили касок – они притупляли в лесу слух. Удары прикладов проламывали черепа, глушили тех, кто был в касках. Когда разлетался от удара приклад, люди били своих врагов металлическими казенниками и стволами.

В ход шли саперные лопатки, ножи, все, что попадалось под руку. Один из партизан ударил эсэсовца по голове тяжелой самодельной гранатой. Те, кто был поблизости, шарахнулись прочь, ожидая взрыва. Но обрезок трубы, начиненный тротилом, не сработал. Капитан Луговой, оказавший в гуще схватки, тщетно пытался выбраться.

Он растерял штабные бумаги, с ужасом видел, как мины разрывают и калечат людей. Теперь это безжалостная рукопашная схватка. На глазах капитана партизан из взвода снабжения обычной лопатой разрубил шею немецкому солдату. Кровь брызнула в разные стороны. Партизан окинул Лугового непонятным злым взглядом и куда-то побежал, занося лопату для нового удара.

Помощник Лугового стрелял с колена из винтовки, что-то выкрикивая. Капитан побежал к нему, словно ища защиту. Путь преградил молодой эсэсовец и кинулся на Лугового, выставив узкий блестящий кинжал.

Грузный капитан отшатнулся. Лезвие пропороло шинель, гимнастерку и кожу на боку. Впервые за долгое время Юрий Луговой вспомнил, что у него имеется пистолет, и дважды выстрелил в нападавшего. Немец выронил кинжал и схватился за живот, зажимая рану.

– Капитана хотел зарезать… я вас, сволочей, как собак бешеных перебью!

Осмелевший начштаба не успел заметить опасности. Шарфюрер СС сумел сменить магазин автомата и прошил Лугового очередью в спину. Затем навел ствол на бородатого партизана с окровавленным лицом, но тот опередил его ударом приклада.

Шарфюрер свалился рядом с умирающим капитаном, который из последних сил сдавил горло врагу. Партизан добил шарфюрера, отбросил винтовку со сломанным прикладом, подобрал автомат, запасные магазины и покачал головой, оглядев начальника штаба:

– Прости, Юрий Евсеич. Ничем я тебе не помогу. Насмерть тебя подшибли.

В эти минуты в схватку вмешался Андрей Зиняков вместе с тремя партизанами дальнего поста. Лейтенант проткнул штыком одного из эсэсовцев, отогнал другого и повел за собой людей.

Отряд с трудом пробивался из кольца окружения. Последний оставшийся «максим» и десяток партизан во главе с лейтенантом Зиняковым по приказу Бажана прикрывали отход.

Из ста шестидесяти человек сумело пробиться не более пятидесяти. Шли через болото, толкая повозки с ранеными. Вслед летели мины. Одна из них взорвалась рядом с комиссаром. Он брел, упрямо держась за свою повозку, с которой сбросили его бумаги и вещи.

Тело комиссара исчезло в мутной жиже. Кто-то из партизан попытался его вытащить, но неподалеку рванула еще одна мина. С края леса наугад рассеивал длинные очереди «МГ-34». Пули косили камыш, заросли ивняка, но большинство уцелевших партизан были уже в безопасности.

Люди шли всю ночь. Получилось так, что теперь рядом с Бажаном, кроме начальника разведки Аркадия Снитко, постоянно находился лейтенант Зиняков. К нему обращались с разными вопросами, и бывший взводный решал их быстро, без суеты.

Илье Карповичу Бажану доложили, что от пулевой раны умерла его жена. Минуту-другую он молчал, затем спросил:

– Сыновья живы?

– Живы. Старшего слегка контузило.

Бывший директор совхоза окинул окружающих его партизан странным отрешенным взглядом. От бравой выправки командира отряда не осталось и следа. Волосы на непокрытой голове (кубанку он потерял, переходя болото) торчали в разные стороны, усы обвисли, кожаная куртка лопнула под мышкой. Шея, задетая осколком, была перемотана серым бинтом.

– Пойду попрощаюсь с Евдокией.

Аркадий Снитко снял с головы шапку, протянул командиру:

– Наденьте, Илья Карпович.

Бажан молча надел шапку и после паузы сказал, ни к кому не обращаясь:

– Надо бы человека к капитану Журавлеву послать. Может, на помощь придет или ударит по фрицам… отвлечет от нас.

– Уже послал, – ответил Зиняков.

– Тогда двигаемся дальше. Андрей Викторович, веди людей.

– Есть, товарищ командир отряда!

Лейтенант заученно кинул ладонь к виску. Никого не удивило, что Бажан передает командование ничем не выделявшемуся до сегодняшнего дня взводному.

Впрочем, измотанным, чудом вырвавшимся из смертельного кольца людям было все равно, кто их ведет. Каждый из уцелевших потерял друзей, многие – родню. Погибли комиссар и начальник штаба. Кому-то надо было командовать остатками отряда.

– Аркадий, – отдал распоряжение лейтенант, – пойдешь впереди. Если что, сразу докладывай.

Снитко кивнул. На плече разведчика висел автомат без патронов. Оставался еще трофейный пистолет. Затем Зиняков приказал командиру хозвзвода пересчитать людей, боеприпасы.

– Сколько раненых, уточни. Кому необходимо оказать помощь.

– Прямо на ходу?

– На ходу. Привал устроим через час-два, когда окончательно убедимся, что оторвались от погони.

Илья Карпович Бажан шагал, держась за край повозки, где лежала его жена, с которой они прожили без малого тридцать лет. В начале войны погиб старший сын. Две младшие дочери прятались у дальних родственников. Живы ли они? Теперь вот не стало Евдокии.

Он присел вместе со всеми, когда объявили привал. Ординарец налил ему самогона, протянул краюху хлеба и ломтик сала. Командир выпил, но от еды отказался.

– Сам поешь. Я не хочу.

Девятилетний сын, прижавшись к отцу, спал. Незаметно задремал Илья Карпович.

На поляне, в двух десятках шагах, лейтенант Зиняков выслушивал доклады, отдавал распоряжения. Осталось немногим более четверти отряда. Пять человек были тяжело ранены, но осталось всего две повозки.

– Освободите командирскую бричку, – приказал лейтенант. – Умерших от ран похоронить. На повозки положите тяжелых и тех, кто не может идти.

Раздали часть продуктов, которые захватил предусмотрительный командир хозвзвода. Патронов почти не оставалось: по две-три обоймы на винтовку. Гранаты израсходовали во время прорыва, а к двум ручным пулеметам имелось по неполному диску.

На привале незаметно исчезли четверо партизан. Один был ранен и торопился домой за помощью. Двое считали, что с отрядом покончено и надо спасаться, пока не поздно. Еще один партизан уводил подальше от опасности жену и сына. Не сегодня завтра немцы догонят и добьют оставшихся. Вряд ли они пощадят женщин и детей. Отряд прорывался с боем, у фрицев и полицаев тоже имеются потери – будут мстить.

Андрей Викторович Зиняков обдумывал, что делать дальше. Когда ему доложили, что исчезли сразу четверо партизан, он лишь поджал губы. Этого следовало ожидать после полугода бездействия. Требовалось найти безопасное место, передохнуть день-два и сразу нанести ответный удар, пока люди совсем не пали духом.

К Илье Бажану подошли двое партизан и, сняв шапки, сказали, что надо похоронить его жену.

– Что, здесь, в лесу? – вскинулся бывший директор совхоза и, наверное, теперь уже бывший командир отряда.

– Здесь, – подтвердил один из партизан. – Двое раненых умерли, и Евдокию Семеновну с ними положим. Братскую могилу уже вырыли.

– Кто приказал?

– Товарищ лейтенант Зиняков.

Бажан хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой. Поцеловав жену в лоб, помог завернуть ее в брезент и донести до места.

Связной, посланный Зиняковым, сидел перед капитаном Журавлевым и возбужденно рассказывал о нападении на отряд. Говорил он, поминутно вскакивая, размахивая руками и глотая обрывки фраз:

– Фрицы и полицаи со всех сторон навалились. Эсэсовцы сплошь с автоматами, всех подряд косят. Пулеметы бьют, мины летят. На глазах у меня дружка разорвало. Обе ноги в разные стороны, и кровь как брызнет… меня… я гляжу, а они цепями идут.

– Сядь и успокойся, – резко оборвал его капитан.

– Может, водки ему налить? – негромко подсказал Федор Кондратьев.

– Он от страха себя не помнит, а от водки вообще растечется. Воды ему холодной! Наталья, парень контужен?

– Непохоже, – покачала головой отрядный врач. – Насмотрелся всего, от возбуждения в себя не придет.

– От страха он одурел. Сидели сиднем полгода, а как до дела дошло, тут этот страх наружу и вылез. Говори толком, что Бажан передал.

Связной, парень лет двадцати, клацая зубами, жадно выпил холодную воду. Понемногу пришел в себя.

– Хорошо, что винтовку не потерял, – усмехнулся капитан.

– Как можно! – Парень встал по стойке «смирно» и доложил: – Товарищ батька Бажан контужен. Его обязанности лейтенант Зиняков исполняет, толковый мужик. В бою из пулемета с десяток полицаев положил. Пропадает отряд. Он просил помочь или нанести отвлекающий удар.

– Пропадает… гибнет. Чего ты панику разводишь? Может, и к лучшему, что лейтенант командует, а не ваш батька. А насчет помощи… Поздновато ты пришел. Да и что мы сделаем, если, по твоим словам, там несколько сотен фрицев и полицаев действует.

– Надо бы помочь. Убьют всех.

– Ладно, иди, посиди в сторонке. Мы поду-маем.

Когда связной ушел вместе с санитаром, Журавлев приказал Кондратьеву:

– Лагерь срочно сворачиваем и переходим на запасную базу. Наталья, сколько у нас раненых, которые идти не могут?

– Трое. Еще четверо, которые в санчасти, на своих ногах могут шагать.

– Раненых эвакуируем в первую очередь. Яков Павлович, обеспечь повозки и все остальное. Санчасть на тебе.

– Так точно, – козырнул Будько.

– Возьмешь с собой Николая Мальцева. Он парень надежный, обеспечит со своими ребятами охрану и сопровождение.

Лагерь зашевелился, как улей. Жалко было бросать обжитое место. И сырые землянки казались уютными. Их успели утеплить, в каждой соорудили печку, застелили пол жердями и сосновыми ветками. Но все понимали, что оставаться опасно.

Чтобы не привлечь внимания немецкой авиаразведки, лагерь покидали группами. Самая большая, во главе с заместителем командира отряда Федором Кондратьевым, направлялась в сторону станции Унеча. Крупная узловая станция, откуда идут железнодорожные пути на Брянск, Орел, Гомель, Оршу.

Ударить по станции сил у одного отряда маловато. Это город с крупным гарнизоном, но если взорвать в нескольких местах железную дорогу на подходах к Унече, то шум поднимется большой. Застрянут на станции проходящие эшелоны, остановятся поезда на полустанках, всполошится начальство.

В какой-то степени это отвлечет немцев от преследования и окончательного уничтожения отряда батьки Бажана. Впрочем, там, кажется, уже другой командир. Да и наша авиация, глядишь, вмешается. Разведуправление Брянского фронта уже предупреждено. Рискованно, конечно, сообщать о своих планах даже шифрограммой, но таковы обстоятельства.

При подходе к железной дороге Кондратьев разделил свою часть отряда на четыре небольшие группы. Места хоть и разведанные, но шли без обычной подготовки, а значит, вполне могли нарваться на засаду.

Высоко в небе неторопливо нарезала круги «рама», самолет-разведчик «Фокке-Вульф-189» с характерным двойным фюзеляжем и большой застекленной кабиной. Двухмоторный разведчик не отличался большой скоростью, зато имел самые современные приборы наблюдения, был вооружен пятью пулеметами и нес под крыльями двести килограммов авиабомб. Он мог не только обнаружить нужную цель, но и уничтожить ее. Гораздо больше опасности представляли небольшие «Хеншели-123», которых вблизи важных объектов хватало. Заходя на цель, они планировали почти бесшумно, а два пулемета и несколько осколочных авиабомб могли уничтожить небольшой отряд или диверсионную группу, как это едва не случилось недавно с группой сержанта Пичугина.

Отвлекающий удар в целом прошел удачно – сказался накопленный за время нахождения в немецком тылу опыт. В нескольких местах подорвали рельсы. Невеликий урон для врага, больше шума. Но этот шум был как раз и нужен.

Мчавшаяся к месту взрыва мотодрезина налетела в спешке на вторую мину. Взрыв разломил платформу на несколько частей и сбросил под откос. Экипаж дрезины, шесть человек (охранники, саперы), раскидало по насыпи.

Взрыв и высокая скорость убили и контузили почти весь экипаж. Оставшихся в живых постреляли из автоматов и торопливо собрали трофеи: пулемет «Дрейзе», несколько винтовок, гранаты.

В другом месте на мину угодил состав с техникой и военным грузом. В отличие от дрезины, состав двигался не слишком быстро. Взорвалась головная платформа, где находились мешки с песком, шпалы, обрезки рельсов для срочного ремонта.

Локомотив въехал в воронку и перевернулся, утащив за собой штуки четыре вагона. Охрана эшелона открыла огонь, и Кондратьев приказал отходить, не принимая боя. Тяжелый паровоз с проломленным котлом лежал на боку, окутанный густым облаком пара. На несколько часов дорога была блокирована.

В оставшийся состав уткнулся следующий, за ним третий. Зенитчики настороженно следили за небом, готовые открыть огонь, если появится русская авиация. Но самолетов в тот период не хватало. Немцы отгоняли эшелоны к разъезду, а возле перевернутого паровоза уже возилась ремонтная бригада.

Если взрывы на железной дороге дали вполне эффективный результат, то группа сержанта Фролова (тоже бывшего пограничника) угодила в сложный переплет.

Их целью был пост военной полиции на развилке проселочных дорог. Возле шлагбаума постоянно дежурили несколько солдат во главе с фельдфебелем. Здесь же находилась заправка – две цистерны с бензином и соляркой под деревянным навесом.

Располагался пост неподалеку от тех мест, где с боем отходили остатки партизанского отряда «Сталинцы». Журавлев был уверен, что уничтожение поста и заправки также поможет отвлечь часть сил окруживших отряд.

Однако справиться с этим объектом было не так просто. Военные полицейские, подготовленные и опытные солдаты, располагались на открытом со всех сторон месте, и подобраться к ним скрытно было довольно сложно.

Группа Михаила Фролова состояла из семи человек, имела ручной пулемет. Капитан включил в группу также снайпера Василя Грицевича.

Не доходя трехсот метров до поста, все семеро залегли в поросшей кустами ложбине. Белорус тщательно осмотрел окрестности в оптический прицел и с досадой сообщил:

– Дальше хоть по воздуху лети. Заметят они нас, даже если ползком двинемся.

– Если отсюда огонь откроем, то цистерны, пожалуй, сможем поджечь, – сказал Михаил Фролов, служивший в пограничных войсках с сорокового года. – У них станковый пулемет «МГ-34» с прицельностью два километра. Накроют они нас первыми же очередями.

Василь Грицевич, родом из города Ковель, опыта имел не меньше. Но командиром групп его обычно не назначали. Он был лучшим стрелком в отряде и в подобных ситуациях был незаменим.

– Пулеметный расчет сумеешь ликвидировать?

– Их в расчете двое, а военная полиция – мужики тертые. Второй за прицел встанет. Это не выход. Надо попытаться обойти пост с тыла.

Такая возможность была. Но ползти и обходить пост означало преодолеть не меньше двух километров открытой местности с редкими кустами и деревьями.

Было решено, что четверо бойцов во главе с Фроловым обойдут пост с тыла. С собой возьмут ручной пулемет. Грицевич и еще двое бойцов останутся их прикрывать. Это был не самый лучший выход. Если появится «Хеншель», он без труда разглядит бойцов и расстреляет их из своих скорострельных пулеметов.

– Ладно, чего время тянуть! – закинув за спину автомат, сказал Михаил Фролов. – Двигаем, а там как получится.

Один из бойцов, недавно принятый в отряд, хорошо знал местность. С его помощью благополучно преодолели половину расстояния, прячась за кустарником и кочками. Несколько минут решили отдохнуть – ползти было довольно тяжело.

– Еще немного, и зайдем к фрицам в тыл, – переводя дыхание, показывал направление парень.

– Не высовывайся, – пригнул его за плечо сержант.

В эти минуты их нехитрый, но вполне продуманный и разумный план перечеркнула случайность. Одна из тех случайностей, которые происходят на войне и неожиданно обрывают чьи-то жизни.

Водитель трехтонного грузовика «Опель» решил объехать степью утопающий в грязи участок дороги. В машине находился расчет 81-миллиметрового миномета во главе с унтер-офицером и несколько десятков ящиков-корзин с минами. Путь по степи оказался не таким тряским, и унтер-офицер одобрил решение.

Машина спешила к тому месту, где вторые сутки преследовали и пытались добить партизанский отряд Ильи Бажана. С высоты кузова один из солдат разглядел четверых русских, прятавшихся за кустами.

– Партизаны, вон там! – застучал он кулаком по крыше кабины.

Разогнавшийся грузовик был уже в двухстах метрах от того места, где находились сержант Фролов и трое бойцов. Унтер-офицер был молод и не считал партизан серьезными врагами.

Однако шофер притормозил. Он был постарше возрастом и считал более разумным развернуться и отъехать подальше, не вступая в близкий бой. Тогда расчет мог быстро установить миномет и уничтожить лесных бандитов осколочными минами, не подвергая себя риску.

Но двадцатилетний унтер-офицер, воевавший в России с июня сорок второго года, пока видел только победы. Его расчет и сам он имели три автомата, огнем которых можно было с ходу перебить прятавшихся партизан.

– Гони, чего остановился! – крикнул он шоферу.

Это стало его ошибкой. Двое из четверых были пограничники, бойцы особого отряда НКВД. Да и двое других уже имели опыт боев в окружениях сорок первого года. Бежать от немецкого грузовика никто не собирался. У минометчиков был хороший обзор и такая же уверенность, как у их командира, унтер-офицера. У сержанта Фролова и его группы с избытком хватало ненависти к врагу.

Ефрейтор-шофер вдавил педаль газа до упора и гнал машину вперед, пригнув голову. Это его не спасло. Очередь «дегтярева» прошла поперек лобового стекла. Пули прошили минометчика, стрелявшего из кузова позади кабины, и сорвали пилотку с головы шофера, вырвав клок кожи и волос.

Ефрейтора словно ударили железным прутом. Мутилось сознание, по лицу текла кровь. Он кое-как остановил машину и вывалился наружу. Унтер-офицер и двое оставшихся минометчиков расстреляли магазины своих автоматов, тяжело ранив Фролова и еще одного бойца.

Пока перезаряжали оружие, пуля настигла еще одного минометчика. Унтер-офицер, прячась за колесо машины, бросил две гранаты. Сержант выронил «ППШ», а его товарищ, тоже служивший в начале войны в Прикарпатье, заменив диск, бил длинными очередями, целясь в унтер-офицера. Шипело пробитое колесо, загорелся двигатель «Опеля», куда угодило несколько зажигательных пуль.

Из кузова спрыгнул уцелевший минометчик. Шофер, зажав голову ладонями, извивался на земле от боли.

– Помогите… кто-нибудь…

Ломкая осенняя трава вокруг него была покрыта сгустками крови. Ее было много. Водитель, веселый парень из Эльзаса, любитель русских девушек, которых он брал походя, никогда не церемонясь, был ранен смертельно.

– Господи, я ведь не умру?

Но минометчику было не до него. Он стрелял из карабина, лихорадочно передергивая затвор, и смотрел, как отползает от горящего двигателя раненый унтер-офицер.

В любую минуту мог вспыхнуть бензобак, затем сдетонируют четыре сотни мин, которые не оставят ничего живого вокруг. Солдат выпустил последнюю пулю из обоймы и, пригнувшись, побежал прочь. Господи, помоги! Минометчик невольно повторял слова обреченного шофера.

Ведь Бог ему обязан помочь. Он всегда посещал церковные службы и даже в условиях войны находил время исповедаться пастору. Хотя больших грехов за ним не было. Солдат выполнял то, что ему прикажут.

Когда отбирали добровольцев для расстрела заложников, он делал шаг вперед. И лейтенант, командир взвода, одобрительно кивал. И унтер-офицер был доволен старательностью молодого солдата из французского Эльзаса. А значит, и Бог простит, что стрелять приходилось не только в мужчин, но и в женщин, подростков, даже детей.

Они были евреи либо связаны с партизанами. За участие в «акциях» (так это называлось) давали ром и хорошие консервы. А эсэсовцы разрешали провести полчаса с молодыми девушками-еврейками. Пусть тоже получат удовольствие перед смертью. Девушки надеялись, что своими юными телами они откупятся от смерти, но их все равно убивали.

Пост впереди горел, там тоже стреляли. Солдат бросился на землю и зарядил карабин. Сильный грохот заставил его обернуться. Взорвалась их машина с минами. От грузовика остались лишь погнутая рама, два или три горящих колеса и часть двигателя.

Кроме него, кажется, никто не уцелел. Укороченное тело унтер-офицера (ему оторвало ноги) лежало в дымившейся траве. Солдат узнал своего командира по каске с маскировочной сеткой. Еще он увидел русского пулеметчика, тащившего на себе раненого товарища.

Мелькнула мысль выстрелить в него – солдат был метким стрелком. Но стоит ли рисковать после того, как Бог его спас? Если он промахнется, русский снимет из-за плеча свой пулемет и откроет ответный огонь.

Минометчик ошибался. К пулемету пограничника не оставалось патронов. Он выпустил последний диск в сторону поста и бензозаправки, которая уже горела. Видимо, ее поджег снайпер Грицевич.

Затем разбил о землю два автомата «ППШ» и выбросил затворы. Сержант Михаил Фролов и еще один боец умерли от ран. Пулеметчик подхватил под мышку раненого товарища.

– Пошли потихоньку к нашим. Сможешь ноги передвигать?

– Смогу, – ответил парень, один из новичков в отряде, раненный в бок и руку.

Через полчаса они встретились с Грицевичем и двумя другими бойцами. Наскоро соорудили носилки и углубились в лес.

На посту военной полиции было не до них. Там тоже имелись убитые, горели цистерны с горючим, а фельдфебель никак не мог связаться со штабом.

– Вы меня слышите? Это пост ноль три. На нас напали парашютисты, требуется помощь.

Пулеметчик беспокойно оглядывался по сторонам и время от времени давал очередь в одну-другую сторону. Подмога вскоре подоспела. Солдаты из роты военной полиции и группа полицаев начали прочесывать ближний лес. Он казался мрачным и враждебным, хотя выглянуло солнце и в воздухе кружили яркие осенние листья.

Эти октябрьские дни, когда бойцы Журавлева отвлекающими ударами спасали остатки партизанского отряда «Сталинцы», стали не самыми лучшими днями. Погиб опытный пограничник Миша Фролов, хороший веселый парень, никогда не бежавший от опасности. В его группе погибли также двое молодых бойцов.

Не обошлось без потерь перебазирование на новое место санчасти, тыловой службы, перевозка боеприпасов, продовольствия и единственной рации в отряде.

Запасная база находилась в четырнадцати километрах, но на войне, как известно, по прямой не ходят. Обоз с ранеными и грузом петлял по малонаезженным лесным дорогам, обходя места, где могли находиться вражеские посты и засады.

Обоз охраняло отделение сержанта Мальцева. Первый день обошелся без происшествий. Старшина Будько, осторожный и тертый пограничник, действовал с большой осторожностью. Впереди обоза шла разведка, чутко реагируя на малейшие признаки опасности.

В одном месте несколько часов простояли в гуще болотистой низины. Дорогу перекрывала засада из пяти-шести полицаев – только они могли забраться в такую глушь. Вступать в бой старшина категорически запретил.

– Без шума мы их ликвидировать не сумеем. Успеют пустить ракету, и Шамрай со своей шайкой через час уже здесь будет.

Имя начальника районной полиции за последнее время звучало все чаще. Уже было известно, что Тимофей Шамраев, имевший давние счеты с Ильей Бажаном (бывшим председателем колхоза, а затем ставшим директором крупного совхоза), сыграл главную роль в разгроме партизанского отряда «Сталинцы».

Одновременно районная полиция искала следы особого отряда НКВД, за ликвидацию которого Шамрая ожидала крупная награда. Попытки забросить в отряд двух агентов провалились. Всех новичков тщательно проверял особист Виктор Авдеев.

Один из агентов запутался в вымышленной биографии и был расстрелян. Разоблачить второго полностью не удалось, улик против него не было. Однако местные жители видели «добровольца» выходящим из районной полиции, обнаружились мелкие нестыковки в рассказе о прохождении службы в Красной Армии.

Лейтенант Авдеев нажал на подозреваемого как следует. Тот не признался и был убит при попытке сбежать. Но Шамрай свою охоту за отрядом Журавлева не прекращал. Поэтому так осторожно действовал старшина Будько, уклоняясь от любых столкновений.

Однако на второй день опасность пришла совсем с другой стороны. Обоз заметил пилот легкого бомбардировщика «Хеншель-123». Это был устаревший биплан, снятый с вооружения фронтовых частей люфтваффе из-за малой скорости и слабого вооружения. Однако эти небольшие, похожие на бочонки самолеты неплохо проявили себя в тыловых операциях против партизан и попавших в окружение советских частей.

Здесь не требовалось большой скорости, вполне хватало двух пулеметов, а бомбовая нагрузка в 400 килограммов позволяла нанести крепкий удар по объектам, лишенным прикрытия. Бомбардировщик официально назывался пикирующим, но, в отличие от знаменитого «Юнкерса-87», он подкрадывался к цели тихо и незаметно благодаря легкому двигателю и двойному крылу.

Бомбы-«полусотки» посыпались с неба неожиданно. Пилот не рискнул спуститься ниже семисот метров, и три штуки взорвались в лесу. Четвертая разнесла повозку, где лежали двое тяжело раненных бойцов. Погиб и ездовой.

Чудом уцелевшая, оглушенная лошадь понеслась вдоль дороги, волоча за собой оглобли и часть повозки. Старшина Будько поймал ее и, обрезая постромки, закричал:

– Всем в лес!

Однако еще одна повозка (с провизией) перевернулась на повороте. А хирург Наталья Малеева кинулась к раненым. Следом за ней метнулась одна из медсестер. На узкой дороге образовался затор.

Будь у «Хеншеля» кормовой стрелок, он накрыл бы обоз пулеметными очередями. Но самолет был одноместный, и пилот, досадуя на промах, стал разворачивать машину для повторного захода. Ему понадобилось для этого немного времени, но Николай Мальцев уже пристраивал в развилке дерева трофейный «МГ-42».

Пилот решил добить партизанский обоз с близкого расстояния четырьмя оставшимися бомбами и снова спикировал. Пулемет, доставшийся отделению Мальцева после уничтожения патрульного мотовоза, спас группу.

Трассы скорострельного «МГ-42» (двадцать пуль в секунду) пробили в нескольких местах крылья, фюзеляж и прошли рядом с пилотом. Открыл огонь из автомата старшина Будько.

Не ожидавший отпора летчик сбросил бомбы, не закончив пикирование, и повел самолет прочь от вспышек на земле. Он хорошо понимал, что с пятисот метров его машину легко пробьют пули винтовочного калибра.

«Хеншель» уже получил пять-семь попаданий, однако двигатель работал исправно, а коробки с пулеметными лентами были полны. Вернуться на аэродром с пробоинами и полными коробками патронов означало, что некоторые коллеги посчитают его трусом.

Когда самолет развернулся для третьего захода, большинство людей и повозок уже исчезли в лесу, а с земли упрямо сверкали вспышки – два партизана продолжали вести огонь.

Оба пулемета «МГ-15», установленные в фюзеляже «Хеншеля», ударили по ним длинной очередью. В ответ звякнули о крылья еще две-три пули. Самолет заметно качнуло. Немецкий пилот понял, что рисковать дальше не имеет смысла, он сделал все что мог, теперь следовало вовремя уйти. Смеяться над его не слишком удачной атакой никто не посмеет. Все увидят пробоины, а патронные контейнеры наполовину пусты. Любой поймет, что лейтенант вел нелегкий бой.

Николай Мальцев сидел возле вяза, укрываясь за которым вел огонь по «Хеншелю». Пулемет валялся рядом, из казенника торчал остаток ленты. Голова кружилась, в правой руке выше локтя пульсировала боль. Сержант зажал рану ладонью, сквозь пальцы сочилась кровь.

Подбежала медсестра Зоя Бородина, недавно зачисленная в отряд светловолосая девушка лет девятнадцати.

– Дайте я рану посмотрю.

– Смотри, – разжал ладонь Мальцев. – Только не надо «выкать», вместе воюем. Николаем меня зовут… или Колей.

С помощью старшины Будько она стащила с него гимнастерку, наложила жгут повыше прострелянной мышцы плеча. Подошла Наталья Малеева, быстро осмотрела рану, протерла ее ваткой со спиртом.

– Ну-ка, подвигай пальцем…

– Больно, – пробормотал Николай, чувствуя, как от озноба трясет все тело.

– Кость цела. Сейчас мы тебя перевяжем. Яков Павлович, принеси нательную рубашку, эта вся в крови.

Старшина Будько положил рядом рубашку, шинель.

– Ничего, Колян. Жить будешь. – Обошел вяз, ковырнул пулевую отметину. – Повезло. В тебя очередь шла, но две пули в дереве застряли. Древесина твердая, вязкая, поэтому и вязом называется. Сосна бы пули не удержала, насквозь бы пробило.

Слова старшины доносились как сквозь вату, хотелось спать. Николая перенесли в одну из уцелевших повозок. Сквозь подступающую дремоту слышал, как Будько с кем-то разговаривал:

– Нет, хоронить ребят сейчас не будем, надо срочно уходить с этого места. В лес тела отнесем, пусть пока там полежат.

Затем послышался скрип колес, от толчка руку прострелила острая боль. Николай невольно застонал. К нему наклонилась медсестра Зоя:

– Потерпите. Рану мы обработали, перевязали.

– Опять «выкаешь», – пробормотал Мальцев. – А ты красивая, заглядеться можно.

– Да ну там, обыкновенная я. Тебе под шинелью не холодно?

– Нормально, Зоя. Если стонать буду, не обращай внимания.

– А вы… ты смелый. Не побоялся по фашистскому самолету стрелять. Он поэтому и прицелиться не сумел.

– Не я один стрелял.

К вечеру, сделав крюк в несколько километров, небольшой обоз добрался до нового лагеря. В землянках было нетоплено и сыро, поэтому раненых оставили в повозках, укутав запасными шинелями и брезентом. Ничего этого Николай Мальцев не запомнил. Он спал.

Медсестра Зоя Бородина, обходя раненых, остановилась возле сержанта, послушала дыхание, поправила шинель. Вторая сестра, Люся, закуривая самокрутку, насмешливо спросила:

– Понравился парень, Зойка?

– При чем тут понравился? Просто обхожу раненых.

– Волосы у него светлые, как у тебя. И вообще…

Еще одной потерей за эти несколько октябрьских дней стала смерть семнадцатилетнего разведчика из отделения Мальцева – Сани Гречихина.

Его поймали у села Вязники, куда он шел выяснить обстановку. Капитан Журавлев запретил ему брать с собой оружие.

– Мы тебя не воевать посылаем. Встретишься с нужным человеком, адрес ты знаешь. Выясни, как и что. Есть ли в селе и поблизости немецкие части. Возможно, имеются какие-то сведения о судьбе «Сталинцев».

– Понял, – кивал Саня. – Сделаю все как надо.

– Гимнастерку и сапоги в отряде оставь, – сказал Авдеев. – Будько тебе телогрейку старую подберет и ботинки похуже. Красоваться тебе ни к чему. И поосторожнее там. Без фокусов.

– Понял, – снова соглашался простоватый на вид парень.

Автомат, новые сапоги, бушлат и прочее Саня оставил. Но, не выдержав, украдкой прихватил с собой небольшой офицерский «вальтер». Пистолет небольшой, плоский. Удобно на спине под брючный ремень прятать.

Этот пистолет его и подвел. Не просчитал Саня и того, что вокруг понатыкано патрулей и засад. Общая облава хоть и закончилась, но искали, вылавливали отбившихся от отряда Бажана партизан, связников-разведчиков.

– Ловите всех бродяг независимо от возраста, – дал команду Шамрай. – И баб, и подростков. С каждым будем разбираться.

Начальник районной полиции был обозлен, что не полностью был уничтожен отряд Бажана. Крепко пощипали партизан из комсомольского отряда «Смерть фашистам», который доставлял немало хлопот. Но часть отряда также пробилась из кольца. Двоих комсомольцев, «комсу», как называли их полицаи, после пыток повесили на почтовых столбах у дороги.

Не просто затолкали в петлю, а, скрутив руки за спиной, подвесили за подбородки на крючьях от телеграфных изоляторов. Больше суток мучились и умирали те парни на глазах у многих людей. Жутко было смотреть на них. Женщинам становилось дурно, они плакали и торопились уйти.

Такая же судьба ждала и Саню Гречихина. Когда шагнули навстречу ему трое полицаев, он, не раздумывая, выдернул из-за ремня пистолет и успел раза четыре выстрелить. Мелкой пулей калибра 7,65 миллиметра ранил одного из полицаев и получил в ответ винтовочную пулю в ногу.

Когда парня раздевали, перевязывали и обыскивали, обнаружили на плече синяки от отдачи приклада автомата «ППШ».

– Вот гаденыш, по нашим стрелял!

– Кажись, он у Бажана в отряде был.

– А может, у тех парашютистов из отряда НКВД. Вон глаза как у волчонка сверкают. Чего молчишь, недоносок?

– Может, я и волчонок, а ты «бобик» продажный! – огрызнулся Саня. – Наши придут, будешь в петле болтаться.

Парня избили и приволокли в волостную полицию, куда вскоре приехал и Шамрай, получивший кличку Удав, за то, что задушил во время допроса схваченного партизана. С ходу взялся за Гречихина:

– Героя из себя не строй, быстро обломаем. Куда шел?

– Отряд побили, а я по лесу шатался.

– Не бреши! – сверлил его хищным проницательным взглядом Удав. – Люди бают, ты возле парашютистов из Москвы отирался.

– Нет, у Бажана я был.

Видя, что парень упрямый, районный полицай приказал своему помощнику Никите Фи-лину:

– Займись им.

Филин вырывал у Сани ногти, расплющил два пальца молотком. Когда стал выбивать стамеской зубы, парень, не выдержав дикой боли, кинулся на Филина и едва не выцарапал ему глаза.

Позже, связанный по рукам и ногам, упрямо шамкал:

– У Бажана я в отряде был. Любой подтвердит.

– Где сейчас отряд? – вглядывался в измученное лицо парня Тимофей Шамраев.

– Не знаю. Многих побили, другие разбежались.

– А энкавэдэшники? Ты же связным был.

– Про них не слышал.

– Яйца дверью зажмем – сразу вспомнишь.

Но потерявший много крови, избитый до полусмерти Саня Гречихин уже терял сознание. Он не цеплялся за жизнь, потеряв всю семью. Отца и мать расстреляли как большевистских активистов, старший брат погиб в начале войны, а младшая сестренка пропала в лагере.

– На столб его! – приказал Шамрай. – В компанию к тем двоим.

Саню подвесили на крюк. Но лишь в первые минуты он испытывал боль и страх. Затем потерял сознание. Полицай Никита Филин, с широкой сутулой спиной и длинными сильными руками, дернул его за босую пятку.

– Доходит… Ладно, пусть повисит.

Когда в отряде узнали о смерти смелого и расторопного паренька, Журавлев созвал короткое совещание и дал задание Авдееву:

– Что-то «бобики» разошлись не на шутку. Особенно Шамрай и его помощники: Трегуб, Филин… Хозяевами себя почувствовали. Разобраться с ними пора.

– Прикончить гадов, – коротко выругался Федор Кондратьев. – А Шамрая на столб вздернуть.

Лейтенант Авдеев, помолчав, отозвался:

– Займусь этим делом.

– Только не тяни резину.

– Когда я тянул! – разозлился особист. – Сами в кольце сидим, засады кругом, все дороги перекрыты. Выждать надо немного и все как следует обдумать.

– Я про Шамрая не просто так упомянул, – продолжал Журавлев. – Вот, шифрограмма пришла из Центра. Как всегда, требуют активизации боевых действий, ну и насчет полицаев и прочих предателей указание имеется. Я дословно прочитаю: «В областях, временно оккупированных немецкими захватчиками, подняли голову различные предатели и отщепенцы. Зная местные условия, они принимают участие в выслеживании подпольщиков и партизан, выступают в продажной прессе со статьями, шельмующими советскую власть, лично участвуют в казнях наших патриотов, ведут агитацию в пользу фашистов. Таких лиц следует судить и уничтожать, широко оповещая советских граждан. Они должны чувствовать, что наша власть сильна и кара настигнет всех предателей и врагов народа».

Кондратьев закурил. Свернул самокрутку Авдеев.

– Всем понятно? – спросил Журавлев.

– Понятнее некуда, – отозвался старший лейтенант Кондратьев. – Сами едва от удара ушли, фрицы все дороги блокировали, а нам надо «бобиков» отстреливать.

– Таких, как Шамраев, Трегуб, Филин, в живых оставлять нельзя, – подводя итог совещания, хлопнул по столу ладонью Журавлев. – Вопрос обсуждению не подлежит.

– А «железка»? – спросил Кондратьев.

– Диверсии на железной дороге никто не отменял. Это одна из главных наших задач. Не позже завтрашнего дня направляй очередную группу подрывников. А насчет Удава и прочих хорошо продумать надо. Товарищ Авдеев прав, так просто их не возьмешь.

Глава 6

Санчасть, дела отрядные, новое задание

Новая санчасть особого отряда НКВД «Застава» благодаря заботам старшины Будько оборудована добротно. Землянка для медицинского персонала (врач и две медсестры), утепленная палатка-операционная, приземистый просторный сруб для раненых.

Землянки для пострадавших не подходят. В них постоянная сырость, отчего воспаляются и долго не заживают раны. Поэтому умельцы соорудили нечто вроде невысокой избы, частично врытой в землю. Здесь имеются даже деревянный пол, два окна и печка, сделанная из двухсотлитровой бочки, обложенной камнями.

Кроме раненых, в доме-землянке дежурит санитар, который поддерживает тепло. С рассветом печи в лагере не топят, дым могут заметить самолеты-разведчики или вражеские патрули.

Раненых в санчасти пятеро. Самый тяжелый – Максим Чередник. Пуля угодила ему в голову, хирургическое вмешательство невозможно, все знают, что он обречен. Максиму лет тридцать. Все дни он проводит в полусне или неподвижно лежит с открытыми глазами.

Максим почти не разговаривает, лишь изредка зовет жену: «Фрося, ты куда подевалась?» Еще он жалуется, когда ему холодно, хотя лежит в глубине избы возле печки.

– Надо бы дровишек подкинуть, – отчетливо, но с заметным трудом произносит Максим, а затем снова зовет жену. Не дождавшись ответа, вяло отчитывает, что она не заботится о муже. Хотя Фрося отсюда далеко и не знает о ранении Максима.

Тяжесть своего положения Чередник не осознает. Когда приходит хирург Наталья Малеева, собравшись с силами, заводит разговор о лечении, считая, что ему уделяют мало внимания.

– Вы почему мне уколы не делаете?

Уколы ему делают. Что-то безобидное, вроде глюкозы. Чередник никогда не отказывается от еды, надеясь, что она поднимет его на ноги. Когда Максим жадно заталкивает в рот кашу или торопливо хлебает суп, обливая бороду и одеяло, все стараются на него не смотреть.

Самый веселый и шустрый в избе-палате – молодой боец Жердев Леня, получивший ранения в бок и правую руку во время налета на пост военной полиции. Из-за высокого роста Леня получил прозвище Жердяй. Рука у него загипсована и висит на груди. Он постоянно острит, поддевает остальных и ходит по лагерю, принося новости.

У Николая Мальцева это третье ранение. Первое было тоже в руку, полученное еще летом сорок первого. Отлеживаться тогда было негде, пограничники прорывались из окружения, и рана заросла на ходу.

Второй раз угодил под пулеметную очередь в ноябре под Москвой. Перед этим они с Костей Ореховым (погиб старый друг!) подбили гранатами легкий немецкий танк, а затем подожгли его бутылкой с горючей смесью.

Когда убегали, по ним резанул из пулемета другой «панцер». Николай запомнил, как сунулся лицом в снег и сумел подняться лишь с помощью Кости. Оглянувшись, увидел огромное красное пятно – неужели столько крови вытекло?

Костя его вынес, подхватили санитары и отправили в санбат. Пуля пробила навылет ногу повыше колена – рана считалась легкой, хотя пролежал Мальцев в санбате, а затем в госпитале полтора месяца. Пуля вбила в тело мелкие клочья грязной одежды, пошло сильное воспаление.

Несколько дней Николай пробыл в изоляторе, куда сносили почти безнадежных. Горело от высокой температуры лицо, а санитарка не давала спать перед рассветом:

– Нельзя тебе спать. Умереть во сне можешь. На, выпей чаю.

– Воды… холодной.

– Пей чай.

Засыпал, когда наступало утро и спадала температура. Потихоньку выкарабкался. За подбитый танк обещали орден, однако наградной лист где-то затерялся. Позже сержант Мальцев получил медаль «За оборону Москвы» и следом – «За боевые заслуги».

Сегодня, делая очередной утренний обход, лейтенант медицинской службы Наталья Сергеевна Малеева долго ощупывала руку Николая, осматривала рану.

– Ну-ка, герой, согни еще раз руку в локте. Молодец, нормально рана заживает. Больше двигайся, упражнения рукой делай. Вон, Зоя поможет.

– Она и так помогает, – тут же вставил Леня Жердяй. – Даже после смены.

Медсестра Зоя Бородина, сопровождавшая врача, покраснела. Ни для кого не было секретом, что они с Мальцевым встречаются.

Возле Максима Чередника хирург Малеева долго не задерживалась. Неуютно чувствовала она себя возле умирающего человека, которому ничем не могла помочь. Только она видела каждый день все более явственные необратимые изменения. У Максима отнялись ноги, и он последние дни почти не вставал. Неровным становилось давление, то подскакивая, то опускаясь до опасного минимума. И слова он уже произносил с трудом, а когда ел, то больше проливал, роняя ложку.

– Фрося когда придет? – снова спросил он сегодня.

И Наталья механически отметила, что слова звучат совсем невнятно – скоро он потеряет речь.

– Придет, Максим… скоро.

В этом «скоро» остальные раненые чутко уловили слегка прикрытый двойной смысл. Скоро все кончится для бывшего артиллериста Красной Армии Максима Чередника, и никогда не увидит он свою жену и двоих детей, которых он почему-то не вспоминал.

– А мне гипс когда снимут? – спрашивал Леня Жердев. – Зудит под ним кожа, сил нет.

– Не лезь под него грязными пальцами, – осматривая потрескавшийся лубок, предупреждала парня Наталья. – Гипс еще рано снимать, у тебя кость перебита.

– Ноет по ночам, – тут же подхватывал Жердяй новую тему. – Нам винца не положено по стаканчику для очищения организма?

– Красного вина можно, но нет его. А самогон или спирт тебе на пользу не пойдет. Прогуливайся потихоньку, книжку читай, – кивнула Наталья на затрепанный томик «Анны Карениной».

– Скучная она, – сделал гримасу Леня. – Графы да офицеры царские. Слуги вокруг них и дети-барчата.

– Там высокие чувства описаны, трагедия любви и равнодушие дворянства, – сказал самый грамотный в палате сержант-сапер Олег Чепцов, закончивший десятилетку и один курс политехнического института. – Отдай мне, если осилить не можешь.

– Не дурней тебя. Прочитаю.

Наталья Сергеевна подошла к Чепцову. Он был ранен мелкими осколками 37-миллиметрового снаряда во время одной из операций на железной дороге.

– Как самочувствие, Олег?

– Ничего. Правда, раны ноют, особенно эта, в груди. – Сапер ткнул пальцем под ключицу. – Из нее и крови больше всего вытекло. А вдруг легкое задето? Но это только рентген может показать, так ведь, Наталья Сергеевна?

– Нет, до легкого осколок не дошел, – ответила Малеева. – Раны у вас неплохо заживают. Денька через три выпишем. Как у него температура?

– Повышенная, – опередил медсестру Чепцов.

Зоя Бородина уточнила:

– Тридцать шесть и девять – это вечером. А утром тридцать семь и семь.

– В пределах нормы, – отметила врач. – Стул нормальный?

– При чем тут стул? – вскинулся Чепцов.

Ему нравилась Зоя Бородина. Вопросы о состоянии кишечника в ее присутствии задевали самолюбивого парня.

– При том, что у тебя были проблемы, когда сюда привезли. Поэтому и спрашиваю.

– Нормально, – буркнул Олег, а Жердев Ленька ехидно заметил:

– Это у него от страха тогда приключилось… или от переживаний.

Наталья Малеева юмор Жердева не оценила:

– А ты меньше по территории шатайся. Вчера выпившим тебя видели.

– У ребят в гостях был, налили полкружки. Друга поминали.

Врач ушла, а санитар с помощью медсестры Зои принялся отгораживать плащ-палаткой угол, где лежал Максим Чередник.

Все поняли причину и молчали. Только Жердев, который не мог держать язык, ляпнул:

– Когда Максим приберется, я его место зай-му. Перебитая рука мерзнет. Не возражаешь, Николай?

Мальцев пользовался авторитетом и считался старшим в палате.

– Ты бы, Ленька, болтал поменьше. Несешь всякую чушь, – осадил его Николай.

Зоя, проходя мимо, поправила подушку под головой Мальцева. Он придержал ее за руку.

– Не надо, – шепнула девушка, – остальные смотрят.

Она перехватила настороженный взгляд Олега Чепцова и торопливо ушла. С самого начала он настойчиво искал с ней встреч. Как-то пару раз даже прогулялись вечером. С Олегом было интересно, он учился в институте, жил в столице. Читал ей Есенина, говорил про свои чувства.

Но затем что-то перевернулось. Она словно впервые заметила светловолосого пограничника Колю Мальцева, когда перевязывала его. Олег обиделся на обоих. Неприязни к сопернику прибавилось в тот день, когда, попав в санчасть, Чепцов рассказывал о вылазке на железную дорогу:

– Эшелон мы рванули, начался бой. Я половину диска успел выпустить. Немец с подножки свалился, я в другого прицелился. Тут с платформы пушка ударила, один снаряд с перелетом рванул, другой совсем рядом. Шесть ранений получил. Но автомат удержал, еще одну очередь дал, в кого-то попал.

В том, что он явно себя подхваливал, ничего особенного не было. В бою все видится по-другому. Вряд ли Олег кого-то достал торопливыми очередями из автомата. Но Мальцев его поправил:

– Ранение одно, а не шесть, только множественное.

Не любил он, когда люди хвалились без меры. Пушка в него стреляла. Еще скажи – гаубица! Взорвался неподалеку малокалиберный зенитный снарядик весом шестьсот граммов, и словил он шесть кусочков металла размером с подсолнечное семечко.

Чем тут гордиться? Все шесть осколков Наталья Сергеевна за четверть часа пинцетом из-под кожи вытащила. Могла и в санчасть его не класть, но место имелось, вот и положила. Пусть отдохнет парень, в себя придет от испуга. Все же первое ранение.

Принесли завтрак: молочную кашу с ломтиком хлеба и слегка подслащенный (зато горячий) отвар шиповника.

Туго в отряде с продовольствием. Яков Павлович Будько неплохо запасся картофелем, есть мука, соленое сало, но он бережет их до зимы. Когда предательский снег не даст лишний раз выйти из лагеря.

А пока все в отряде едят суп с осточертевшими грибами да жидкую кашу или капусту, слегка приправленную подсолнечным маслом. Вместо хлеба чаще варят мучную болтушку-затируху. Более-менее подкармливают раненых и дают доппаек бойцам перед выходом и после возращения с боевого задания.

Война во вражеском тылу диктует свои законы. Командир отряда Журавлев с заместителем Федором Кондратьевым получают на кухне свои порции наравне с рядовыми бойцами и сержантами.

Это одно из условий нормальных взаимоотношений в отряде между командирами и подчиненными. Так было и на заставе номер шесть, которой Журавлев командовал перед войной.

И ему и Кондратьеву приходилось не раз видеть, как накрывают столы в блиндажах начальству вроде полковых командиров или комиссаров, не говоря о более высоких чинах.

Сытные мясные обеды и ужины, даже котлеты для них крутят. Деликатесная копченая рыба, овощи и, конечно, вволю водки или спирта (у генералов больше коньячок в почете). А бойцы в мерзлых окопах хлебают пустую кашу и делят водочные порции погибших. Противно и гадостно на душе, когда увидишь своих командиров за таким обедом.

Пшенную кашу с молоком съели с удовольствием. Осталась одна нетронутая порция. Чередник завтракать отказался, молча оттолкнул миску и попросил воды. Мальцев попытался уговорить Максима:

– Хоть пару ложек, пока горячая.

– Не-е… Фрося не пришла?

И снова погрузился в свой сон или бред.

– Ленька, – протянул Николай миску вечно голодному Жердяю. – Ешь давай.

– Да ну, – стушевался парень. – Че, я лучше всех?

– Можно на двоих поделить, – подал голос Олег Чепцов. – Я тоже не откажусь.

– Пусть Ленька забирает. Ему нужнее.

– А чем он особенный?

– Потому что ранен по-настоящему, а не оцарапан, как ты.

Олег Чепцов был не жадный и разговор о каше завел из вредности, чтобы позлить Мальцева. Оба были старшие сержанты, находились в отряде с самого начала, однако ценили их по-разному.

Мальцев считался одним из наиболее опытных бойцов, его ставили во главе групп, поручали сложные задания. Олег пока ничем не выделялся. Да и вообще военная «карьера» складывалась у него не слишком гладко.

После первого курса института Чепцова направили на инженерно-саперные курсы. Учитывая важность предстоящих задач, брали туда парней и мужиков грамотных, а учеба была рассчитана на целых десять месяцев.

Жизнь курсанта Олегу пришлась не по вкусу. Подъем в пять тридцать утра, усиленная физподготовка, выматывающие многочасовые занятия на местности, наряды, суточные посты по охране складов – все это давалось городскому парню тяжело.

– Не учеба, а каторга сплошная, – ляпнул как-то вконец измотанный курсант после двухчасовой строевой подготовки на плацу. – И кормят сплошной баландой.

За подобные высказывания можно было вылететь из училища, но Олега хорошо «прополоскал» комиссар курсов, а ротный дал три наряда вне очереди.

Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба Чепцова, но вновь формируемые разведывательно-диверсионные отряды НКВД остро нуждались в саперах. Высокое начальство дало разрешение на отбор курсантов, проучившихся не менее пяти месяцев.

Обещали присвоить «младшего лейтенанта». Да и служба в спецотрядах НКВД, формируемых для действий во вражеском тылу, привлекала молодежь романтикой. Однако брали далеко не всех желающих, тщательно проверяли анкеты и личность добровольцев.

Олег Чепцов по всем показателям подошел. Тем более имел за плечами полдесятка прыжков с парашютом в институтском аэроклубе и немного знал немецкий язык.

– Такой нам подойдет, – сразу заявил Журавлев.

Но родное училище, выдав будущему диверсанту-парашютисту новое обмундирование, сапоги и вороненый пистолет «ТТ» с запасной обоймой, жестоко обидело курсанта. Вместо обещанного «лейтенанта» Олегу присвоили сержантское звание. Хотя некоторые добровольцы получили лейтенантские «кубари».

Чепцов пошел разбираться в отдел кадров, однако нарвался на неприятный разговор. Майор-кадровик из фронтовиков с ампутированной кистью руки заявил:

– А ты чего ожидал? Летчиков и то после училища сержантами на фронт отправляют, «кубари» они в боях зарабатывают. Ты не воевал, опыта не имеешь и вообще… недоучка. Ни сапером, ни инженером не стал, кинулся на первый зов, как муха на говно.

– Я воевать ухожу, – возмущенно возразил Олег. – А вы меня с говном сравниваете.

Майор понял, что переборщил, и постарался успокоить парня:

– Извини, старина, погорячился. Молодец, что от войны не бежишь. Офицерские «кубики» ты обязательно получишь, а пока старшим сержантом походишь. Хорошее звание, помощник командира взвода.

Поэтому Олег чувствовал себя обиженным и легко срывался на ссоры, что не прибавляло ему авторитета. «Грамотный шибко, вот и выделывается», – говорили про него остальные бойцы.

Между тем, пока Николай Мальцев лежал в санчасти и встречался по вечерам с Зоей Бородиной, произошло несколько событий.

Капитан Журавлев встретился с командиром отряда «Сталинцы» Ильей Бажаном и лейтенантом Андреем Зиняковым. Собственно, отряда как такого уже не было. В лесу, в наскоро вырытых землянках, отсиживались три десятка уцелевших партизан, несколько женщин и детей. Боеприпасов почти не осталось, люди голодали, общий настрой был подавленный.

Когда Бажан, не отошедший от гибели жены и многих близких ему людей, стал дрожащим голосом рассказывать о разгроме отряда, капитан сразу его перебил:

– Ты где таких слов нахватался? Разгром и прочее… У писателя товарища Фадеева? Так он, напротив, к борьбе призывал. Чего голова трясется, контужены, что ли, Илья Карпович?

– Мина рядом рванула.

– Так тебе лечиться надо.

– Я отряд не могу бросить.

– А это что за лейтенант рядом с тобой?

– Мой помощник, Андрей Зиняков, – растерянно отозвался Бажан.

– Такой должности не предусмотрено. Он кто? Начштаба, комиссар или ординарец?

– Ну… вроде начштаба.

– Справляется со своими обязанностями?

– Вполне. Грамотный, смелый командир.

– Так чего ты переживаешь? Лечись и назначай временным командиром отряда товарища Зинякова.

Журавлев и Кондратьев через особиста Авдеева и его агентуру прекрасно знали обстановку в отряде «Сталинцы». Им было известно, что от настоящего разгрома остатки отряда спасли энергичные действия лейтенанта Зинякова. Капитан Журавлев брал быка за рога: требовалось срочно убирать вялого, потерявшего всякую инициативу Илью Бажана и помочь лейтенанту.

– У нас в санчасти и полечишься. Такого заслуженного человека мы потерять не имеем права.

– Нет, мне отрядом командовать надо, – упрямился «Карп Иваныч». – Перед райкомом партии ответ держать.

Разговор с Бажаном был продуман заранее. Вмешался особист Авдеев. Он ронял короткие жесткие фразы, от которых Илья Бажан почувствовал себя совсем неуютно:

– Вам не только перед райкомом отвечать. Бездействие погубило отряд. Вы распустили людей: пьянство, связь с полицаями. Погибло более ста партизан, женщины, дети. Пахнет трибуналом. Если бы не контузия, я мог бы арестовать вас немедленно.

Переговоры закончились тем, что Илья Бажан написал приказ о назначении лейтенанта Зинякова Андрея Викторовича временно исполняющим обязанности командира отряда «Сталинцы» в связи с необходимостью лечения.

Приказ готовился здесь же, на месте встречи. Бажан, опытный хозяйственник и партиец, обдумывал каждое слово, опасаясь будущей ответственности. Опасаться было чего. Он был назначен командиром партизанского отряда районным комитетом партии по согласованию с обкомом. Порученное задание он провалил. Отряд не сыграл никакой роли в борьбе с немцами, и Бажан лихорадочно искал выход из сложившегося положения.

Журавлев его успокаивал:

– Полечишься, придешь в себя, а товарищ Зиняков будет решать все дела по укреплению отряда.

– Временно, – тут же вставил Бажан.

– Не цепляйся ты за слова, – не выдержал особист Авдеев. – Наворотил дел, сколько людей погибло. Спасибо скажи, что камень с шеи снимаем. Нам недолго с подпольным обкомом связаться. Тогда с тебя спросят уже по-другому.

– Я младшего сына с собой возьму, – понемногу сдавал позиции Илья Бажан. – Ему всего девять годков, пусть при мне остается.

– Забирай, – согласился Журавлев. – А теперь у нас разговор с Андреем Зиняковым будет. Прежде всего поздравляю с новым назначением.

Он крепко пожал руку лейтенанту.

– Спасибо. Только поздравлять-то не с чем. Сами знаете, в каком мы положении.

– В чем нуждаетесь в первую очередь?

Андрей Зиняков достал из планшета листок бумаги.

– Если сможете помочь патронами, очень выручите. У нас два ручных пулемета Дегтярева, винтовки, три автомата «ППШ» и несколько трофейных «МП-40».

– Четыре «ППШ», – поправил его Журавлев и снял автомат с плеча Бажана. – Он вам теперь не нужен, Илья Карпович. У вас ведь пистолет имеется.

– Пожалуй, – после минутной паузы согласился тот. Наморщив лоб, потянул «ППШ» обратно и решительно заявил: – Я из отряда не уйду, буду со своими до конца. Меня партия на эту должность назначила.

– Не дурите, товарищ Бажан, – сказал Журавлев. – Вы уже приказ подписали о назначении лейтенанта Зинякова.

– Я буду исполнять обязанности комиссара.

– С девятого октября сорок второго года институт комиссаров отменен. В Красной Армии введено единоначалие, а политруки и комиссары именуются теперь заместителями командиров по политчасти.

– Я такого указа не видел, – упрямился бывший командир отряда. – Но товарищу Зинякову мешать не буду. У него военный опыт, образование, а я займусь моральным духом бойцов.

Разговор тяготил всех и напоминал торговлю. Кое-как успокоили Бажана, а Зинякову пообещали передать тысячу винтовочных и пятьсот автоматных патронов.

– Завтра получите на этом же месте, – подвел черту капитан Журавлев. – Надеюсь, они будут использованы для активной борьбы с врагом. Кстати, тридцать бойцов – это мало. Планируете расширить отряд?

– Конечно. Надежные люди есть. Вчера приняли двух ребят.

– Осторожнее с приемом. В шпионов играть не будем, но немцы вам наверняка постараются подсунуть своих людей.

– Проверяем, – коротко отозвался лейтенант.

Через двое суток наконец появился долгожданный транспортник «Дуглас». На поляну, освещенную по периметру кострами, приземлились восемь парашютистов и были сброшены четыре грузовых парашюта.

Возглавлял группу, к немалому удивлению Журавлева, его бывший политрук заставы Илья Борисович Зелинский.

В ведомстве НКВД, с подачи Лаврентия Берии, не очень-то жаловали политработников, считая, что они не нужны. Особенно в тылу врага, куда забрасывали бойцов и командиров и без того трижды проверенных, не нуждавшихся в идейных наставниках.

Почти два месяца отряд Журавлева воевал без партийного руководства, и воевал, как было признано, неплохо. Обязанности комиссара формально исполнялись парторгом, одним из сержантов. Теперь появился подготовленный полит-работник, комиссар отряда.

Но пока решался вопрос, произошли изменения в структуре политического руководства. Старший политрук Зелинский теперь являлся лишь заместителем Журавлева, но по-прежнему именовался комиссаром особого отряда.

Впрочем, встреча старых товарищей была вполне теплой. В группе Зелинского были радистка, саперы-подрывники – очень нужные для отряда люди. В грузовых парашютах находились противотранспортные мины, взрывчатка, патроны, запасные батареи для раций, медикаменты.

Получили также теплое белье, с десяток меховых безрукавок, двадцать пар утепленных сапог, шапки, фланель для портянок. В одежде и обуви люди нуждались не меньше, чем в боеприпасах. Во время длительных переходов по бездорожью сапоги буквально сгорали, а вместо портянок использовали разное тряпье.

Зелинский привез свежие газеты. Больше всего бойцов интересовала обстановка в Сталинграде.

Однако, как было заведено в советских средствах массовой информации, сведения о Сталинграде ограничивались общими фразами. Защитники города мужественно отражают вражеские атаки, город держится.

– Ну, а ты что скажешь? – спросил комиссара Иван Макарович Журавлев.

– Тяжелая там обстановка. Наши части удерживают лишь узкую полоску берега. Немцы трубят, что после взятия Сталинграда война закончится, но город не отдадут, это точно.

– На Сталинграде свет клином не сошелся, – как всегда, напрямую рубанул Федор Кондратьев. – Кроме него, еще Россия есть, а ее хрена с два одолеешь.

– Ты такие мысли при себе держи, – усмехнулся новый комиссар. – Не забывай, чье имя город носит. И речи не может быть о сдаче Сталинграда.

– А как там американцы с англичанами? – спросил Журавлев, переводя разговор на другую тему. – Про второй фронт ничего не слышно?

– Пока нет. Но в Северной Африке генерал Монтгомери нанес фрицам крепкий удар. Одних немцев и итальянцев тысяч двести в плен взяли.

– Африка далеко, хотя приятно, что Гитлер снова в морду получил.

В командирской землянке не спали до утра, жадно слушали новости с Большой земли, отметили встречу привезенным спиртом и партизанским ужином из подстреленного кабана и соленых грибов.

На следующий день устроили банный день, выставив двойные посты, чтобы немцы не испортили праздник. Николай Мальцев кроме теплого белья получил овчинную безрукавку.

– Бушлат у тебя продырявлен, от крови кое-как отстирали, – сказал старшина Яков Будько. – А безрукавка меховая, хорошо греет.

Получили безрукавки хирург Наталья Малеева и медсестры Люся и Зоя. Жердяй вместо вконец разбитых сапог получил новые кирзачи сорок пятого размера. Чепцову кроме белья достались лишь теплые портянки. Он незамедлительно съязвил:

– Командирским любимчикам – меховые жилетки, а тем, кто попроще, белье да портянки.

Леня Жердев запустил в него огрызком яблока и заявил:

– Залежался ты, Олежа, со своими царапинами в санчасти. Бурчишь, как старая бабка. Меховую жилетку он не получил – вот беда!

А Николая Мальцева вызвал к себе особист Авдеев. Протянул папиросу и, прикурив, спросил:

– Ну что, как рука?

– Заживает. Автомат удержу, если надо. А в чем дело?

– Группу формирую. Пора с Шамраем заканчивать. Может, и Филина заодно прищучим. Василь Грицевич готовится, Иван Луков из местных. Чепцова Олега думаю взять.

– Чепцова за какие заслуги?

– Я в группу людей не за великие заслуги беру. Хоть вы с ним на ножах из-за девки, но он единственный в отряде немецкий язык знает.

– Зоя не девка, а моя подруга. Невеста, можно сказать. Так что выбирай слова, товарищ лейтенант.

– Ладно, замнем, – отмахнулся Авдеев.

Когда формировался отряд, в него был включен переводчик в звании младшего лейтенанта. Он находился в группе Кондратьева и погиб в первый же день. Капитан Журавлев просил прислать переводчика, но вместо него появился комиссар отряда. Самый необходимый человек!

– Ну, если рана заживает, то начинаем подготовку к операции «Охота на Удава». Подходящее название?

– Вполне. Эта змеюка давно на мушку просится.

– Тогда поторопимся. Я и так неделю потерял, пока высадку пополнения обеспечивал. Журавлев сегодня опять напоминал. Ему отчитываться перед начальством надо. Требует, чтобы до седьмого ноября с Шамраевым разобрались.

Когда Мальцев вернулся в санчасть, узнал, что только что умер Максим Чередник.

– Фросю свою напоследок позвал, – рассказывал Леня Жердев, – а потом всхрапнул, словно поспать собрался, и отошел.

Зоя с заплаканными глазами собирала белье, она еще не привыкла к смертям. Тело Чередника куда-то унесли, а на его место положили раненного в грудь бойца. Дышал он тяжело, с хрипом, лицо было белое, бескровное.

Оказалось, что вернулась с «железки» группа подрывников во главе со Степаном Пичугиным. Воробей сработал как надо. Мина нового образца, установленная на высокой насыпи, рванула, сбросив с рельсов паровоз. За ним посыпались вагоны с людьми и платформы с техникой.

Когда группа отходила, ее обстреляли. Один из саперов был тяжело ранен. Его осматривала врач-хирург Наталья Малеева.

– Готовьте раненого к операции, – сказала она старшей медсестре Люсе.

А Степан Пичугин, прикуривая самокрутку, с досадой проговорил:

– Сапер из недавно прибывших. Минирование хорошо усвоил, а когда уходили, задержался. Смотрел, как вагоны горят и фрицы разбегаются. Ну и поймал пулю в правое легкое.

– Говорят, удачно состав рванули.

– Вроде неплохо. Десятка два вагонов и платформ под откос ушли. На платформах самоходки и танки были, а в вагонах экипажи и техобслуга. Теперь всполошатся, гады.

– Тебя, Степан, наверняка к ордену представят, – сказал Олег Чепцов, который тоже собирал вещи.

– Хоть к ордену, хоть к медали, – отмахнулся рыжий подрывник. – А Петро, я гляну, доходит. Три часа несли, кровью наполовину истек.

Сапер-подрывник умер, когда его переносили в операционную. Олега Чепцова хирург Малеева отпустила без возражений.

– Если плохо себя почувствуешь, сразу приходи.

– С чего ему плохо будет? – усмехнулась Люся. – Шкуру слегка оцарапало, так он неделю отлеживался. Теперь готов к подвигам.

– Тоска тут у вас зеленая. Люди мрут один за другим. Лучше я к своим вернусь.

– Ох и говнюк! – не выдержал Леня Жердев, а Люся выругалась матом. Старшая медсестра не слишком привечала Олега. Вначале он настойчиво привязывался к Зое, а затем подкатывался к Люсе, которая не была строгого нрава и мужиков жалела.

– Бьют вас, калечат, а приласкать некому, – подвыпив, иногда рассуждала Люся, потерявшая мужа в начале войны.

Если Чепцова выписали без проблем, то, осмотрев рану Николая Мальцева, лейтенант медицинской службы Малеева, подавленная сразу двумя смертями, устало спросила сержанта:

– Куда ты торопишься? Тебе еще минимум дней пять лежать надо. Тоже героем быть хо-чешь?

– Наталья Сергеевна, надо мне делами заниматься. А к вам я на перевязки приходить буду.

– Авдеев что-то там выдумал, – угадала лейтенант Малеева. – Пусть здоровых берет.

После короткого спора отмахнулась:

– Не нуди. Пару дней еще полежишь, а там видно будет.

На следующий день хоронили умерших от ран бойцов. Комиссар Зелинский произнес речь, в которой повторялись слова «мужество, героизм, беззаветная преданность» и прочий стандартный набор из лексикона политработников.

– Какая, к черту, преданность, да еще беззаветная! – раздраженно переговаривался Николай Мальцев со старым другом Василем Грицевичем. – Максим Чередник полторы недели с продырявленной головой умирал, жену без конца звал. И Петро, сапер, всего три дня в отряде пробыл. Зевнул и поймал пулю.

– А чего другого ты от комиссара хотел? – отозвался снайпер. – Награды хотя бы языком надо отрабатывать.

Несмотря на холодную погоду и порывистый сырой ветер, Илья Борисович стоял в распахнутом полушубке. Хотел, чтобы все видели две нашивки за ранения, медали «За оборону Москвы», «За боевые заслуги» (точно такие имел Николай Мальцев) и новенький орден Красной Звезды.

Большинство командиров и бойцов отряда стояли в потрепанных шинелях и бушлатах, прожженных у костров. В руках мятые шапки (кто не успел получить новые), пилотки, парашютные шлемы. Капитан Журавлев незаметно толкнул комиссара, подавая знак, что пора закругляться.

Треснули короткие пистолетные залпы из трех стволов. Стрелять в расположении отряда категорически запрещалось, потому и прощальный салют получился весьма скромный.

Мало кто в отряде знал, что Журавлев имел со своим комиссаром короткий жесткий разговор. Когда Зелинский попросил список коммунистов и комсомольцев, капитан, глядя ему в глаза, заявил:

– Список ты получишь, но опять вернешь его парторгу. Не думай, что в отдельной землянке будешь отсиживаться и бойцов воспитывать. На боевые задания ходят все – ты не исключение, раз в немецкий тыл напросился.

– Ты что, Иван Макарыч… – начал было комиссар, но Журавлев сделал знак, чтобы тот помолчал.

– Нас тут всего горстка. Воспитывать друг друга необходимости нет. Хотя вновь принятых будешь проверять вместе с Виктором Авдеевым.

При этих словах особист согласно кивнул.

– Насчет политработы? Дадим возможность выступать перед местным населением как представителю Красной Армии. Пусть видят твои звезды, ордена, знают, что наша армия рядом. Но основная работа: разведка, боевые операции на «железке», удары по врагу. Этим и будешь заниматься, когда приглядишься немного.

– В селах ведь немцы и полицаи, – вырвалось у Зелинского.

– Мы здесь хозяева, а не фрицы и «бобики», – припечатал ладонь к столу капитан Журавлев, давая понять, что разговор закончен.

Командир отряда пребывал не в лучшем настроении. В очередной шифрограмме ему предлагалось провести разведку и тщательно изучить систему охраны железнодорожного моста через Десну. Извилистая река пересекала Брянскую область и, пройдя путь в несколько сот километров, впадала в Днепр.

Мост, который имело в виду командование, находился возле поселка Витемля ближе к истоку Десны и представлял собой значимый объект. Уничтожение его перерезало путь на Гомель, Брянск и существенно затрудняло бы доставку немецких войск к фронту.

Об уничтожении моста речи пока не шло. Требовалась основательная подготовка, большой запас взрывчатки, а особенно – вся информация. Журавлев хотел немедленно вызвать Федора Кондратьева, но раздумал.

Не надо пока дергать людей. Старший лейтенант удачно организовал подрыв эшелона, готовился к новому выходу на «железку». Виктор Авдеев занимается Шамраем.

Глава 7

Охота на Удава

Начальник районной полиции Тимофей Игнатьевич Шамраев, получивший прозвище Удав, быстро продвигался по службе. Для этого у него имелись все необходимые качества. Расчетливый крестьянский ум, опыт, приобретенный в Первой мировой и на Гражданской войнах, ненависть к советской власти, деловая хватка и редкая даже для полицаев жестокость.

Следует отметить, жестокость взращивалась в нем многие годы и получила резкий толчок во время коллективизации. Крепкий хозяин и отец четверых детей не хотел вступать в колхоз. Когда его прижали, Тимофей согласился, но продал перед этим двух своих лошадей и лучшую корову в хозяйстве.

– Пропадет животина в ихнем бардаке, – смахивая слезу, прощался Шамрай с конями, которые тревожно ржали и рвались к нему, когда их уводил новый владелец.

Такого проступка крепкому середняку Шамраеву не простили. Его немедленно объявили кулаком, то бишь злейшим врагом трудового крестьянства. Семью раскулачили и отправили в ссылку на перевоспитание под город Салехард за шестьдесят пятую параллель.

Здесь Тимофей со старшим сыном работали на лесоповале и пытались снова сколотить хозяйство. Жили в землянке, выкопанной собственными руками. В первую полярную зиму умерла от простуды и сырости младшая дочь.

Тимофей, недолго раздумывая, сговорился с бригадиром. Тот за три царских червонца, глубоко упрятанных в одежде, позволил набрать хилой северной сосны для постройки дома.

Незаконно привезенный лес заметили те, кому было положено следить за ссыльными. Спасибо бригадиру – не проболтался, иначе получили бы Шамрай и старший сын лет по десять лагерей.

Но и полгода следствия в местной тюрьме обошлись дорого. Сын сцепился с уголовниками и был убит ударом заточки в живот. Разъяренный Шамрай свернул шею авторитетному вору, искалечил двух шавок-подручных. Начальство на тюремные разборки смотрело сквозь пальцы и Шамрая как опытного лесоруба, нужного стране, отпустило домой.

Таким было возвращение. Несмотря на то что сожгли для обогрева землянки весь лес, приготовленный для строительства дома, умерла и вторая дочь. Жена застудилась, и через год ее похоронили.

Младший сын ушел в море зарабатывать вольную рыбацкую деньгу и бесследно пропал вместе с баркасом и своей бригадой. Так меньше чем за пару лет сгинула крепкая крестьянская семья.

Какое-то время Тимофей Шамраев снова работал на лесоповале, затем в шахте, а в сороковом году вернулся в родные края.

Когда началась война и пришли немцы, сразу поехал в райцентр. Крепкий широкоплечий мужик с желто-зелеными, как у хищника, глазами был принят рядовым полицаем и быстро пошел вверх.

В первые же недели расправился с бывшим председателем колхоза и одним из активистов из комитета бедноты. Застрелил в собственных подворьях на глазах у жен и детей. К нему с криком кинулась одна из женщин:

– Зверюга ты, а не человек!

– Зверюга, – согласился Шамрай. – У тебя дети вон живые и у самой морда сытая. А у меня четверо сгинули и жена.

Затем расправился с двумя лейтенантами-окруженцами, случайно попавшимися ему на глаза. Пистолеты забрал себе, а документы отнес в комендатуру. Комендант-майор, немного понимавший по-русски, выговорил Шамраю:

– Зачем убивал? Они могли нам пригодиться.

– Один – коммунист, другой комсомолец, – отмахнулся Тимофей. – Чего с ними чикаться!

Вскоре Шамрай был назначен начальником волостной полиции. А прозвище Удав получил за то, что, входя в ярость, несколько раз душил людей прямо во время допросов. Сдавливал мощными пальцами горло и ломал гортань.

Внимательным цепким взглядом окидывал улицы и дома. Все видел. И чью-то постиранную гимнастерку на заднем дворе, и присыпанные снегом следы, ведущие от леса к огороду. Трудно было скрыться от Удава чужому человеку, появившемуся в деревне. Докопается, разыщет, выяснит, кто такой.

И в разгроме партизанского отряда Бажана главную роль сыграл Шамраев. Выяснил точное место расположения, вывел на него немцев и лично нанес удар с группой наиболее преданных полицаев.

Авдеев уже предпринял попытку ликвидировать опасного для всего района полицейского начальника. Предложил устранить Шамрая Василий Долгов, сын погибшего председателя колхоза, который после смерти отца ушел к партизанам, а затем в отряд Журавлева.

Уговорил, убедил особиста, что группой в райцентр не пройдешь, а он знает все ходы и выходы. Василий Долгов был боец надежный, проверенный в деле и поклялся отомстить за отца.

Лейтенант Авдеев с согласия Журавлева дал «добро». Это произошло после разгрома отряда Бажана и жестокой казни двух партизан-комсомольцев и отрядного связного Сани Гречихина.

Василий действовал смело и обдуманно. Знал, что рано утром за Шамраем подъезжает бричка с полицаями и он едет на свою службу. Перед рассветом сын погибшего председателя и один из подпольщиков затаились неподалеку от нового дома Шамрая. Оба были вооружены пистолетами и гранатами-«лимонками».

Однако Удав их обыграл. Парни не знали, что поздно вечером в дом к Шамраю приходит его помощник Никита Филин и остается до утра, карауля хозяина. Никита был личностью темной. Откуда он появился, где служил или работал, никто не знал. Тимофей Шамраев полностью ему доверял, а Филин был предан начальнику полиции как верный пес.

Подпольщик из местных жителей нос к носу столкнулся с Филиным, который с немецким автоматом на плече стоял возле ворот, дожидаясь, когда подъедет бричка. Полицай узнал парня и окликнул его:

– Ты чего тут делаешь, Сергей? Комендантский час ведь еще. Хочешь в кутузку загреметь?

Филин хоть и был настороже, но подумал, что парень возвращается со свидания. Однако Сергей растерялся (боевого опыта не имел) и выхватил из-за пояса трофейный «вальтер» калибра 9 миллиметров. Это был хороший надежный пистолет, но подпольщик не сумел быстро справиться с двойным предохранителем.

Филин, не раздумывая, сорвал с плеча автомат и точной очередью прошил парню плечо. Полицаю было важно взять подпольщика живым. В это время показалась бричка, а следом бежал боец из отряда Журавлева Василий Долгов. Он держал наготове заряженный «ТТ», а в другой руке «лимонку».

Шамрай выскочил из калитки с карабином, он метко стрелял и предпочитал именно это оружие. Василий на бегу несколько раз выстрелил, целясь в Шамрая. В горячке он не заметил Филина, который дал очередь и перебил Долгову обе ноги.

Теряя сознание от боли, боец сумел выдернуть кольцо «лимонки». Взрыв убил его и изрешетил полицая, соскочившего с брички. Подпольщика Сергея взяли живым, но, пока везли в больницу, он истек кровью.

Шамраев, обозленный, что его едва не застрелили возле собственного дома, провел аресты. Семья подпольщика была расстреляна. Двоих товарищей Сергея, подозреваемых в связях с партизанами, долго пытали, а затем повесили. Расстреляли также несколько человек, сидевших по разным обвинениям в полицейской тюрьме.

Капитан Журавлев видел, что особист Авдеев переживает за гибель ребят, но не удержался и высказал лейтенанту:

– Помнишь плакаты Главпура (Главное политическое управление армии)? Там полицаев сплошными идиотами изображают. Пьяные, небритые, с тупыми мордами. Может, мы с тобой на эту неумную пропаганду ведемся? Недооценили Шамраева.

– Наверное, – согласился Авдеев. – Но группу я уже готовлю. В райцентр лезть смысла нет. Шамраев каждую неделю бывает в Вязниках. Ему Трегуб продукты собирает, видимо, наш Удав и немецких офицеров подкармливает. Думаю, на дороге можно устроить засаду.

– Если будешь знать точное время выезда.

– Есть у меня надежный человек в районной управе, – сказал лейтенант. – Они с полицаями рядом сидят. Обычно Шамрай на своей бричке раскатывает, а когда в Вязники направляется, берет повозку с охраной: три полицая и ручной пулемет. Всего получается шесть человек, включая Филина и личного кучера Шамрая.

– Он не только в Вязниках бывает. По району тоже разъезжает.

– По району Удав целым взводом катается. Человек двадцать пять, когда и больше. Да еще немцы с ним из комендантской роты.

– Ладно, готовься.

В начале ноября выпал снег. Настоящие морозы еще не пришли, но когда замерзнут озера и болотистые низины, наверняка жди «гостей». В двух километрах от лагеря разведка уже видела легкий полугусеничный бронетранспортер «Бюссинг».

Немцы осматривали местность, но лезть в глубину леса не торопились. Опасались нарваться на мины или провалиться под лед. Капитана Журавлева встревожило то, что машина торчала здесь часа три. Экипаж изучал дороги и вполне мог угадать присутствие отряда.

Разведчики ничем себя не обнаружили, и «Бюссинг» укатил восвояси. Однако это был тревожный признак. Поди угадай, случайно или намеренно оказались здесь немцы.

– Две версты, – рассуждал старшина Будько, он же помощник командира отряда по хозчасти. – Если прислушаться, можно голоса услышать. Особенно когда Ленька Жердяй с кем-нибудь спорит.

– В светлое время печки не топить, – еще раз предупредил старшину капитан Журавлев. – И подумай насчет запасной базы.

– Этот лагерь не успели обустроить, а уже на другое место перебираемся.

– Пока здесь остаемся, но зимнюю базу надо готовить. С завтрашнего дня и начни. Посоветуйся с местными мужиками. Желательно, чтобы места непроезжие были, вблизи болота и подальше от дорог.

Запланировали несколько операций, в том числе очередной рейд на железную дорогу. Последняя вылазка саперов во главе с сержантом Степаном Пичугиным оказалась одной из наиболее удачных.

Подпольщики сообщили, что сгорели или получили сильные повреждения два десятка танков и штурмовых орудий. Возле ближнего разъезда выросло целое кладбище похороненных немецких танкистов и технического персонала – более шестидесяти крестов. Две сотни покалеченных и обожженных воинов панцерваффе были доставлены в госпиталь.

Журавлев в очередной радиограмме, сообщая разведданные и результаты боевых действий отряда, представил сержанта Пичугина к ордену Красного Знамени, а двух бойцов из его группы – к медалям. Хотел включить в список и Федора Кондратьева.

Старший лейтенант проводил почти все свое время вблизи «железки». Наблюдал, планировал операции, сам закладывал мины. Орден он заслужил, только сейчас не до наград. Сталинград практически в окружении воюет. Что будет, когда Волга замерзнет?

Своими правами объявил Кондратьеву благодарность перед строем, а Степану Пичугину присвоил звание «старшина».

– Теперь у нас два старшины, – хлопали Воробья по спине. – Один седой, другой рыжий. Да еще Красное Знамя Степке светит.

Успехи омрачала цена, которую заплатили за подрыв эшелона, перевозившего батальон панцерваффе, насчитываший около пятидесяти танков и штурмовых орудий.

Неподалеку от кладбища танкистов были расстреляны триста пятьдесят заложников. К бывшему песчаному карьеру свозили арестованных из районной тюрьмы, задержанных прямо на улицах и в собственных домах, невзирая на возраст.

Два дня слышались пулеметные очереди и крики обреченных. Орудовала в основном эсэсовская «айнзатцкоманда». Часть полицаев стояла в оцеплении, другие принимали непосредственное участие в расстреле. Очевидцы видели, как полицаи вывозили на повозках груды одежды.

Эсэсовцы собирали меховые и кожаные вещи, остальное отдавали своим помощникам. Видели там и Тимофея Шамраева, который привел молодых полицаев и устроил им «присягу» кровью.

Некоторым становилось дурно, когда они смотрели на ров, заполненный шевелящимися людьми в окровавленном нижнем белье. Шамрай хватал за шиворот своих новобранцев и показывал пальцем:

– Туда стреляйте! В тот угол, где баба ногами дрыгает. И мужик вон недобитый ползет.

В холодном воздухе парила кровь, вытекшая из ран. От ее удушающего запаха перехватывало дыхание. Хотелось быстрее все закончить и убежать отсюда. Но привозили все новые группы людей, их заставляли раздеваться, и дни превращались в бесконечную жуткую череду убийств.

Пули, выпущенные полицаями, летели куда попало – у многих тряслись руки. Одного из молодых вырвало водкой и колбасой, которую давали перед акцией. Если Шамрай действовал хладнокровно, то начальник волостной полиции Трегуб впервые за долгое время испытал настоящий страх.

Этот ров, набитый расстрелянными, ему не простят. Едва не треть казненных – женщины и подростки. Немцы пришли и уйдут, а что будет с ним? В жуткой сутолоке массовой казни бывший лейтенант Красной Армии Геннадий Юрьевич Трегуб увильнул от личного участия в расстреле.

Но вряд ли это его спасет. На нем кровь не меньше десятка других убитых им людей. Все знают, что Трегуб стрелял из засады в бойцов НКВД и девушку-радистку. А затем как идиот хвалился этим.

Заметив смятение на лице подчиненного, Шамрай внимательно оглядел его:

– Что, поджилки трясутся?

– Нет. Обычное дело.

– Не совсем, – возразил Тимофей. – Сейчас самая война и начинается. Фрицы и на Волге, и на Кавказе завязли, под Ржевом бои день и ночь идут. Мы с тобой свой выбор сделали, заднего хода не будет. Ты думаешь, они забыли, как мы на крючьях комсу вешали и этого пацаненка Гречихина?

– Я не вешал, – машинально отозвался Трегуб.

– Зато рядом стоял и распоряжения отдавал. Скажешь, этих тоже не убивал? – кивнул на заполненный телами ров начальник районной полиции. – Фрицы, конечно, паскуды еще те. Ни старых, ни малых не щадят. Что молчишь? Не так, что ли?

– Не знаю, – пожал плечами Трегуб, опасаясь, что его провоцируют.

– Тут и знать ничего не надо. Все перед глазами. А знаешь, что я такие же рвы под Салехардом в тридцатом году видел? И детей и баб в них скидывал, не говоря о мужиках. Только те от голода и болезней подыхали. Пока ты в пионерскую дудку трубил и про Сталина стихи читал.

– Все читали. Только что не молились.

– А теперь Гитлеру молимся.

Шамрай, как и другие, пил в тот день с утра, но держался крепко. Желто-зеленые волчьи глаза сверлили Трегуба, пистолетная кобура была расстегнута. Чего он привязался? Может, видел, что Трегуб в заложников не стрелял?

– Видел, – словно читая мысли бывшего лейтенанта, заявил начальник районной полиции. – Халтурил ты сегодня.

Трегуб покосился на расстегнутую кобуру. Шамрай у немцев в авторитете. Прибьет сдуру и объяснять ничего не будет.

– Стрелял, – чувствуя, как пересыхает глотка, ответил Трегуб. – Как и все. Вон обойма пустая. Вторую зарядил.

К ним подошел, слегка покачиваясь, рослый шарфюрер с автоматом в руке. Он немного говорил по-русски:

– Надо зачистить… добить еще живых и закопать ров. Мои ребята устали. Сделаешь, геноссе Шамрай?

– Сделаю, – кивнул начальник полиции.

Тимофей считал, что, расстреливая всех подряд, немцы совершают большую ошибку. Одни люди испугаются, а другие уйдут в лес, чтобы мстить. Конечно, легче пострелять три-четыре сотни безоружных людей, чем искать отряд НКВД, который за пару месяцев уже натворил немало дел.

– Там для вас оставили ром и консервы, – продолжал шарфюрер. – Когда закончите, пусть твои люди снимут напряжение. Молодежь у тебя еще зеленая, не привыкшая к таким делам. Воспитывай!

Шамрай промолчал и пошел отдавать распоряжения.

Авдеев уже знал день, когда начальник районной полиции поедет в Вязники. На участке дороги протяженностью двадцать четыре километра он наметил место засады. Сходил и осмотрел дорогу с местным партизаном Иваном Луковым, Николаем Мальцевым и снайпером Василем Грицевичем.

На полпути от райцентра до села Вязники дорогу пересекала небольшая речка (скорее ручей), за которой шел посыпанный щебенкой подъем. В этом месте машины и повозки невольно замедляли ход, а значит, представляли из себя неплохую мишень.

– Будем рассчитывать, что Шамрая сопровождают шесть-семь полицаев, – внимательно осматривал подъем лейтенант Авдеев. – После всего, что натворил Удав, он наверняка будет остерегаться. Нас пятеро. Справимся или еще людей попросим?

– Не надо, – возразил Мальцев. – Большую группу труднее замаскировать.

Его поддержал Иван Луков:

– У Шамрая волчий нюх. Он человеческий взгляд за сто шагов чует. Его зимой один из окруженцев хотел прикончить. Лейтенант или старший, не помню, какое звание имел. Спрятался за плетнем и стал из «нагана» в спину целиться. А Удав словно почуял. Обернулся, в сторону шагнул и первым же выстрелом из карабина в грудь ему пулю засадил. И дом тот сжег, хотя хозяева сами ничего не знали. Избил их и в лагерь отправил.

– Чутье у него звериное, – согласился Авдеев. – Значит, хорошо замаскироваться надо. Первый выстрел по моей команде сделает Василь Грицевич. Ты, Николай, к «дегтяреву» привык, значит, снова меняй свой «ППШ» на пулемет. Остальные поддержат из автоматов.

– Может, живьем попробуем Удава взять? – предложил Грицевич. – Я его в ногу или руку подраню, возьмем гада теплым.

– Не сдастся он живым, – отрицательно покачал головой Авдеев. – Взорвет себя и наших. Рисковать не будем.

На обратном пути сержант Мальцев, не выдержав, снова завел разговор о Геннадии Чепцове. Лучше взять вместо него опытного хорошего стрелка. У Авдеева были свои планы. Он присматривался к Чепцову как к своему будущему помощнику.

За два месяца в руки бойцов отряда попали многие немецкие документы. Даже обычная солдатская книжка могла сказать много, не говоря о документах, обнаруженных у немецких офицеров.

Олег сумел перевести часть бумаг, и выяснилось немало интересного. На Большую землю были переданы номера механизированных и пехотных дивизий, перебрасываемых на фронт, и в первую очередь под Сталинград.

В руки бойцов отряда Журавлева попала инструкция по применению новых противотанковых гранат кумулятивного действия. Они поступали в войска в качестве экспериментального оружия и значительно превосходили советские противотанковые гранаты.

Судя по документам, гранаты с условной маркировкой PVM-1 весили менее килограмма и были способны пробить броню толщиной 150 миллиметров. Неприятный сюрприз для наших танкистов. Но, по крайней мере, они будут знать о наличии у вермахта такого оружия.

В свои планы Авдеев не привык посвящать кого-либо, ответил, что Чепцов неплохо проявил себя на «железке», прошел хорошую подготовку на офицерских курсах, и вообще новичков надо чаще брать на боевые операции.

Между тем случилось несколько происшествий, которые изменили планы начальника районной полиции и существенно повлияли на дальнейшие события.

После массового расстрела заложников резко изменился настрой местного населения. Люди понимали, что им мстят не только за взорванный эшелон. Приближался главный государственный праздник в стране: 25-я годовщина Октябрьской революции.

Все ждали каких-то хороших новостей. И они приходили. Сталинград упорно держался, перемалывая в непрерывных боях 6-ю армию Паулюса, одну из самых сильных и подготовленных на Восточном фронте. Если город не смогли взять за два месяца непрерывных атак, то тем более не сдадут в годовщину Октября.

Выдыхалось немецкое наступление на Кавказе. В двадцатых числах октября наши войска предприняли сильные контрудары, а в начале ноября практически остановили продвижение немцев к морю. Люди с оглядкой переговаривались:

– Морозы начнутся, и наши следом ударят. Германец холодов не любит, воюет зимой слабо.

Это было не совсем так. Вермахт воевал неплохо и зимой, и летом. Но после разгрома немцев под Москвой ждали и нынешней зимой новых успехов.

Патруль в составе двух полицаев обходил одну из окраинных улиц райцентра. В эти предпраздничные дни патрули дежурили днем и ночью. Полицаи после недавнего массового расстрела заложников физически ощущали растущую ненависть населения. Кто-то наклеил на столб самодельную листовку, где корявыми печатными буквами было написано: «Дождетесь, «бобики», петлю на шею к годовщине Октября».

Младший из полицаев сорвал листовку и, осмотрев ее, сказал:

– Можно по почерку гада отыскать.

– Спрячь в карман. После смены сдадим в участок, – ответил старший. – Вот погода собачья. Хорошо хоть шинели новые выдали.

Дул холодный пронизывающий ветер, в лица хлестал дождь со снегом. Оба полицая замерзли, сапоги увязали в грязи, шататься по улицам надоело. Младший предложил:

– Чего мы по грязи шатаемся? Давай в дом зайдем, ведь положено дворы и постройки проверять.

– Как бы нас самих Шамрай не проверил. Не обнаружит на маршруте, оштрафует на половину жалованья, а тебе и ряшку набьет.

Младший полицай, парень лет двадцати, прошлой осенью сбежал от призыва, грабил пустующие дома, а когда пришли немцы, сразу вступил в полицию. Тогда казалось, что война вот-вот кончится, а служба сулила немалые выгоды.

Его не смутило, что пришлось участвовать в расстрелах евреев и пойманных активистов. Делал он это спокойно и неплохо разжился одеждой, обувью, даже золотыми украшениями. Родители его хвалили, особенно отец, который любил выпить.

Мать была тоже довольна хозяйственным сыном. Кроме ежемесячного пайка, порой обращались с просьбами соседи. Несли продукты, нередко деньги. Семья жила в достатке, но мать не уставала предупреждать шустрого сына:

– Ты там осторожнее. Без нужды с людьми не ссорься. Многие завидуют, волками смотрят.

– А это на что? – хлопал ладонью по прикладу винтовки сын. – Пусть кто сунется!

Омрачало настроение, что отказалась выйти за него замуж бывшая подруга и прервала всякие отношения.

– Ты же комсомольцем был, – укоряла девушка, – а стал предателем.

Парень пытался отшутиться, но девушка всячески избегала его.

Старший полицай, прежде чем поступить на службу, долго раздумывал и прикидывал. Идти на тяжелую работу в депо не хотелось, тоже записался в полицаи. Тем более немцы подступали к Москве и душили голодом Ленинград. О своем выборе стал жалеть весной сорок второго, когда начались расстрелы заложников и массовый угон молодежи в Германию.

Но что-то менять было уже поздно.

– Пошли проверим вон тот двор, – предложил младший из полицаев, смахивая с лица влагу и снег. – Посидим в тепле, самогона, может, нальют.

Дальнейшие события развивались стремительно и жутко. Наверное, и правда говорят, что у каждого своя судьба. Спокойное патрулирование внезапно обернулось смертью.

В этом подворье жила пятидесятилетняя женщина. Муж и старший сын пропали без вести в начале войны. Второй сын, работавший на железной дороге, был недавно расстрелян как заложник после подрыва эшелона с танками.

Подавленная горем, состарившаяся женщина чистила хлев. Молодой полицай, шумно ввалившийся во двор, не спешил. Он знал, что у старухи имеются еще один сын и дочь.

– Где младший? В партизаны подался?

И вскинул винтовку. Женщина шла к нему, волоча ноги в резиновых опорках, и держала в руках вилы с налипшими комьями навоза.

– Ладно, ладно, стой, – попытался успокоить ее старший полицай. – Мы сейчас уйдем.

Но женщина, неуклюже прыгнув (с ноги слетел один опорок), с маху воткнула вилы в молодого полицая. Выстрел оглушил ее, но пуля пролетела мимо. Зато вилы пробили новую шинель, низ живота и застряли одним зубцом в тазовой кости.

Старший полицай со страхом наблюдал, как быстро струится по сапогам приятеля кровь, а сам он, выронив винтовку, стоит, раскачиваясь, боясь дотронуться до вил, торчавших из живота.

– Убили… убили…

Язык заплетался, изо рта вместе с розовой слюной вылетали бессвязные слова. Он тяжело завалился на бок, а на крыльцо выскочили парень лет шестнадцати и его сестра, на год моложе.

– Паша, бери Танюшку, и уходите. Быстрее одевайтесь, хлеба с собой захватите! – крикнула им мать.

Девушка заплакала. Старший полицай растерянно топтался возле скорчившегося напарника и не решался выдернуть вилы. Вокруг тела расплывалась большая лужа крови, смешанной с мочой.

– Маманя, а ты? – спрашивал сын. – Они ведь тебя убьют.

– Уходите скорее! – срываясь, кричала на детей женщина. – Танюшку спасай, измордуют девку!

Она не обращала внимания на старшего полицая, которого знала еще с детства. Тот наконец собрался с духом, выдернул вилы – кровь потекла сильнее. Полицай расстегнул шинель, задрал одежду и неумело бинтовал раны: два пузырящихся отверстия в нижней части живота.

Через несколько минут из дома снова выбежали сын и дочь с небольшими узелками в руках. Они звали с собой мать, тянули ее за руки.

– Бегите, я вас догоню, – оттолкнула она сына. – Быстрее!

Полицай поднял прислоненную к двери сарая винтовку, но шестнадцатилетний Пашка погрозил ему зажатой в кулаке «лимонкой»:

– Не лезь… взорву на куски!

На улице уже собралась небольшая кучка людей. Пашка, сжимая в одной руке гранату, тащил за собой упиравшуюся сестренку. Люди невольно расступились, кто-то окликнул его:

– Паша, что случилось?

– Может, и случилось… Чего рты разинули? Расходитесь, пока полицаи не нагрянули.

Самые любопытные уже заглядывали внутрь и тут же шарахались прочь.

– Марковна полицая запорола…

– Бабы, разбегайтесь! Сейчас всех подряд хватать будут!

Женщина пошла закрыть калитку. Полицай вскинул винтовку, он боялся, что Шамрай за бездействие искалечит его, а в горячке может и прибить.

– Стой, куды пошла?

Та, убедившись, что дети уже далеко, возилась с засовом. Пальцы напуганного полицая непроизвольно надавили на спуск. Пуля пробила насквозь тело женщины, дверь и звонко щелкнула о забор на другой стороне улицы. Люди побежали прочь.

Через полчаса на месте уже был Шамрай с группой полицаев, приехал комендант. Перемотанного бинтами и тряпками молодого полицая повезли в больницу.

– В наш военный госпиталь его везите, – отдал указание комендант. – Надо спасти парня.

Паша и его сестренка в это время шли через лес. Переночевали в стогу соломы, а на следующий день Пашка выбрел на дозорные посты отряда Журавлева. Рассказал о случившемся и заплакал. Ревела и его сестра, одетая в пальто и резиновые боты.

Детей накормили, дали сухую одежду. Кондратьев спросил:

– Ты как нас нашел? Знал, что ли, где мы находимся?

– Догадывался… а когда дымом запахло, напрямую двинул. Следы увидел.

– Вот так и фрицы нас отыщут, – покачал головой Журавлев.

– Не отыщут. У меня нюх. Я с отцом-покойником часто в лес за грибами ходил. И на рыбалку тоже. Я в лесу не пропаду.

– Ладно, идите, поспите. Вас проводят.

А на улицах поселка снова хватали заложников. Шамрай навестил в немецком госпитале тяжело раненного подчиненного. Родители парня, которых не пустили в тщательно охраняемый госпиталь, передали с ним корзинку с гостинцами: мед, половинку жареной курицы, молоко, ватрушки.

Тимофея Шамраева неприятно задело, что парень лежит в палате с табличкой «Для русских». Впрочем, аккуратно убранная палата на троих была не хуже, чем остальные. Полицай спал, обколотый сильными лекарствами.

Лицо синюшно-багрового цвета отекло и словно расплылось. Грудь неровно, с хрипом вздымалась, парень задыхался. Шамрай вспомнил, что точно так же выглядел один из заключенных в больничке под Салехардом после удара заточки в живот. Какое-то время ссыльный Шамраев и тот зек лежали вместе, но через сутки он умер. Врач-словак, зашедший в палату, тихо рассказывал начальнику полиции, что операцию сделали, зашили порванный мочевой пузырь и кишечник. Но это вряд ли поможет.

– Его ударили грязными вилами, испачканными в навозе. Инфекция, заражение…

– Вилы чистыми не бывают, – отозвался Шамрай. – Значит, шансов мало?

– Уже развивается перитонит. Очень быстро. Он обречен.

– Что передать родителям?

– Пусть молятся. Может, Бог проявит милость.

Шамрай усмехнулся и спросил:

– Сколько он еще протянет… если Бог не вмешается?

– Не больше суток.

– Спасибо за помощь. Возьмите корзинку, здесь мед и прочее. Парню уже ничего не понадобится.

– Благодарю. Когда он очнется, я введу ему еще морфия. Пусть отойдет без мучений. Жаль, что он не сумеет исповедаться.

В связи с этим происшествием, облавами и обысками Шамраев отменил свою поездку в Вязники. Вместо этого по телефону вызвал начальника волостной полиции к себе. Хотя Авдеев догадывался, что планы Удава могут измениться, засаду на дороге не отменил.

– Дальше некуда тянуть. Попробуем…

Пятеро бойцов лежали на краю облетевшей березовой рощи, среди кустарника, на котором сохранилась часть листьев. Выпавший снег наполовину растаял, затем снова замерз.

Лежали уже более трех часов. Лейтенант Авдеев разрешал людям по очереди вставать, немного разминаться. В верхушках берез шумел ветер. Иногда срывались и падали вниз подмерзшие листья, звучно шлепались о такую же мерзлую траву.

Вскоре со стороны Вязников показались две повозки. Видимо, они двигались в райцентр. На передней среди мешков и корзин сидели трое полицаев. Один из них – с ручным пулеметом.

На второй повозке Авдеев разглядел начальника волостной полиции Геннадия Трегуба и еще двоих полицаев. Расстояние между повозками составляло метров пятьдесят, и это усложняло задачу. Предстоял бой с двумя группами. Если ударить по первой повозке, то полицаи во второй успеют соскочить и открыть ответный огонь.

– Пулеметчика бери на себя, – тихо шепнул лейтенант снайперу Грицевичу. – Стреляешь первым. Подпусти их вон к тому камню на обочине.

Возможные варианты были распределены заранее. Старшему сержанту Мальцеву вместе с Иваном Луковым предстояло стрелять по второй повозке.

У людей на войне обостряются зрение и слух. Николай не раз это замечал. Особенно у тех, кому суждено было погибнуть. Бывший лейтенант Красной Армии Геннадий Трегуб ощущал опасность, как никто другой. Он спрыгнул с повозки и, сняв с плеча немецкий автомат «МП-40», что-то приказал пулеметчику. Тот завертел головой и снял «дегтярева» с предохранителя.

Тревога начальника полиции передалась подчиненным. Все они, даже повозочные, приготовили винтовки и гранаты. Затем обе повозки резко увеличили ход, стремясь быстрее преодолеть спуск-подъем, возле которого группа Авдеева поджидала Шамрая.

Первым выстрелил Василь Грицевич. Как обычно, он не промахнулся. Но повозка, трясущаяся на ухабах, помешала взять точный прицел. Полицай-пулеметчик был только ранен и сразу открыл ответный огонь.

Стреляли и остальные полицаи. Мальцев бил по второй повозке. Трегуб и двое его спутников нырнули под защиту деревьев. Один из полицаев упал, хватаясь за ветки. Трегуб зарядил новый магазин и довольно точно бил по вспышкам.

Груженая повозка неслась по обочине. Упряжь запуталась в кустах, и лошадь остановилась, испуганно прядая ушами. Грицевич достал вторым выстрелом пулеметчика, а лейтенант Авдеев срезал полицая. Неосторожно высунувшийся Трегуб угодил под пулеметную очередь Мальцева и выронил автомат.

Иван Луков стрелял быстрыми короткими очередями. Один из полицаев куда-то исчез, возможно, убежал. Кроме раненого Трегуба, оставался лишь его помощник, выпускавший не целясь пулю за пулей. Затем подхватил начальника под мышки, но сделал лишь два шага.

– Трегуба берите живьем! – кричал Авдеев, выскакивая на дорогу.

Помощник Трегуба, тоже раненный, заковылял прочь. Бывшего лейтенанта догнал Грицевич и сбил на землю. Подоспели Авдеев и Мальцев. Иван Луков догнал вторую повозку и натянул вожжи. С лошадьми бывший колхозник обращаться умел:

– Стой… не бойся.

Достал из кармана кусок хлеба и поднес на ладони лошади. Та косила на него испуганным глазом и пятилась прочь. На дорогу вытащили Трегуба и торопливо перетянули жгутом простреленную руку.

– Кончайте! – пытался вырваться начальник волостной полиции. – Все равно убьете.

– Не спеши, – почти ласково уговаривал его лейтенант Авдеев. – Ты еще пригодишься.

Особист был доволен, что операция прошла быстро, без потерь и даже удалось взять живым Трегуба. Если с ним поработать, много интересного расскажет.

Но в спешке и трескотне выстрелов лейтенант с опозданием заметил появившийся на противоположном склоне автомобиль-вездеход «БМВ». Эти легкие скоростные машины немцы использовали как разведывательный, патрульный или связной транспорт.

Унтер-офицер, старший из экипажа, сразу оценил обстановку. Группа диверсантов НКВД напала на полицейский обоз. То, что это не партизаны, а парашютисты, унтер-офицер определил по комбинезонам, военным бушлатам, звездочках на армейских шапках и автоматам «ППШ», которых у партизан почти не было.

Связываться с НКВД было опасно – это подготовленные бойцы. Но их было всего четверо, а военный патруль на «БМВ» (тоже четверо), кроме автоматов, имел пулемет «МГ-34». С расстояния в двести пятьдесят метров он накроет русских. Унтер знал, что в случае успеха он может рассчитывать на отпуск к семье и даже подать рапорт на зачисление в офицерскую школу. Три месяца учебы, и он вернется в свой полк лейтенантом.

Возможно, так бы все и сложилось. Но битый и много чего повидавший с начала войны лейтенант Виктор Авдеев оставил в резерве старшего сержанта Олега Чепцова. Он прятался за ивами рядом с ветхим мостком через ручей.

Олег с неохотой занял эту позицию, будучи уверен, что Авдеев ему не доверяет. Видимо, такая у недоучившегося курсанта судьба – находиться на подхвате и смотреть на бой со стороны. Будучи мнительным по натуре, Чепцов считал, что над ним подсмеиваются, считают ненужным в отряде грамотеем.

Увидев вездеход, застывший в сотне метров от него и разворачивающийся ствол пулемета, Олег поднялся в рост и нажал на спуск.

Не имея достаточного опыта, но готовый к любому неравному бою, он вел огонь не слишком грамотно, длинными очередями и без упора. Автомат «ППШ», с его скорострельностью шестнадцать пуль в секунду, рассеивал беспорядочные неточные очереди.

Чепцов понял, что торопится, и, прижавшись к дереву, выпустил остаток диска более точно. Унтер-офицер, сидевший за рулем, дернулся от удара в плечо, дымил пробитый радиатор. Пулеметчик стрелял в русского сержанта, менявшего диск автомата.

Олег догадался укрыться за ивой. Но с расстояния ста метров очередь пробила не слишком толстый ствол, две пули вошли в живот. Старший сержант загнал диск в паз автомата, но следующая очередь ударила в голову, мгновенно погрузив все в темноту.

– Разворачиваемся, – уступая место водителю, приказал унтер-офицер.

Парашютисты стреляли им вслед. Пули звенели, пробивая металл, шипела продырявленная шина. Пулеметчик, перебросив свой «машингевер», тоже дал одну, другую очередь и вскрикнул от боли: пуля разбила кисть руки.

– Ходу! – торопил водителя унтер-офицер.

– Шина продырявлена!

– Нам сейчас головы продырявят.

Вездеход, заваливаясь набок, перевалил через бугор и уходил все дальше. Дымила, а затем вспыхнула дымным пламенем шина.

Сменить ее не удалось – оплавились болты. К счастью, подвернулся грузовик с солдатами из комендантской роты. Узнав, в чем дело, они помчались к месту боя.

– Русские уже ушли, – морщась от боли в плече, сказал унтер-офицер. – А если не ушли, вломят им из засады.

– Или мину сунут, – заявил водитель.

Пулеметчику ввели морфий. Он жаловался, что кисть руки, наверное, ампутируют.

– Отправишься домой к невесте. А нам вторую зиму в России встречать.

Группа Авдеева тем временем уже углубилась в лес. На одной из повозок лежало накрытое шинелью тело, свалены трофейные винтовки, пулемет, сапоги, в которых остро нуждался отряд. В другой повозке находились продукты, которые не довез до райцентра Трегуб. Увесистая туша подсвинка, соленое сало, картошка.

Бывший лейтенант Геннадий Трегуб шагал размеренным шагом, сцепив зубы. Ныла, пульсировала болью простреленная рука. Иногда конвоир дергал бечевку, на которой он вел Трегуба, и напоминал:

– Попробуй сбежать! Догоню – вторую клешню переломаю.

Начальник волостной полиции бежать не собирался. Он слишком устал, был подавлен, и даже возможная близкая смерть не слишком страшила его. Быстрее бы все кончилось…

Первый «выход в народ» оставил у комиссара отряда Зелинского совсем не тот бодрый настрой, с которым он направлялся в небольшое сельцо в сопровождении нескольких бойцов. Сначала испортил настроение партизан-проводник, успокоив старшего политрука:

– Вы не бойтесь, товарищ комиссар. Немцев поблизости нет.

– А я не боюсь, – с достоинством ответил Илья Борисович. – Иначе бы в отряде отсиживался.

– Так-то оно, конечно, так, – непонятно отреагировал проводник.

Возле клуба собралось человек пятьдесят жителей деревеньки. Но едва не половину составляли дети, даже малышня дошкольного возраста.

– А где же остальные? – невольно вырвалось у Зелинского.

– Дяла всякие, – снимая шапку, вежливо объяснил мужичок в бекеше с подстриженной бородой. – Снег вот-вот ляжет. Кто дрова заготавливает, кто сено возит, да мало ли срочных дел перед морозами.

– А вы кто, товарищ?

– Староста здешний.

– Староста? – изумился старший политрук.

Но ведь старосты – пособники оккупантов. Ему убегать подальше надо, а он народных мстителей спокойно встречает. Проводник угадал мысли комиссара и миролюбиво заметил:

– Афанасьич наш человек. Люди его уважают.

Зелинский проглотил эту неожиданность молча и начал свою речь:

– Дорогие товарищи, земляки! Позвольте мне поприветствовать вас от лица командования и передать пламенный привет.

Все дружно захлопали, особенно дети, кто-то крикнул «ура». На лицах читался неподдельный интерес, все дружески улыбались. Илья Борисович тоже заулыбался и продолжил выступление.

Рассказал, что планы фашистского командования трещат по всем швам. Держится и сражается более года осажденный Ленинград, героически бьются защитники Сталинграда. Враг отброшен от Москвы и больше не рискует соваться к столице своей поганой свиной мордой. В тылу врага ведут активную войну народные мстители – партизаны. Покоя фашисткой нечисти нет нигде.

В таком духе комиссар Зелинский говорил минут сорок. Привел примеры подвигов отважных танкистов, летчиков, моряков, снайперов, которые безжалостно уничтожают врага.

В какой-то момент разгоряченный своей речью Илья Борисович перевел дыхание и сделал короткую паузу. Будучи опытным оратором, старший политрук вдруг заметил, что слушают его невнимательно. Уловил обрывки негромких фраз, совсем не относящихся к высокой теме патриотизма:

«…крыша текет и текет. Надо заново солому перекладывать, а мужик мой все чешется».

«…собака соседская опять курицу задушила. Я к ним пришла, а Дуська Марфина говорит, что это хорь. Морда бесстыжая! Такая несушка справная была, а им хоть плюй в глаза».

«…Марфины – они такие, стыда не имеют!»

«…грибы хорошо окисли, я вчера пробовал. Приходи вечерком, опрокинем по стаканчику, грузди мои отведаем».

Окончательно испортили Илье Борисовичу настроение обидные фразы:

«…комиссар хоть и яврей, а смелый. Не побоялся в немецкий тыл спрыгнуть».

«…заставили небось. Они в опасные места не шибко рвутся».

Илья Борисович едва сдержался. Он воевал с начала войны, был дважды ранен, а в немецкий тыл вызвался добровольно, хотя мог остаться на политработе, воспитывать курсантов.

В конце выступления Зелинский раздал пачку газет «Правда» и «Известия», а также яркие агитационные листки. Глупые морды Гитлера и его подручных, бегущие в панике фрицы, рослые молодцеватые красноармейцы, разящие врага штыками.

– Газеты прочитаете и сдадите мне, – подал голос староста. – Не дай бог фрицы или Шамрай нагрянет. Сожжет деревню!

– А вы не бойтесь, гражданин, – осадил трусливого старосту орденоносный комиссар. – Это наша родная земля.

– Как же не бояться! За такую агитацию половину мужиков в лагерь отправят и дома спалят. А на носу морозы.

– Староста правильно говорит, – шепнул на ухо Зелинскому сержант-парторг. – Он наш человек, знает, что делает.

– Вопросы будут, товарищи? – спросил Илья Борисович.

Вопросы задавали. Но больше мальчишки и молодежь. Те, кто постарше, выслушав Зелинского, смекнули, что истинное положение дел на фронте они все равно не узнают. Оратор опытный и отделается общими фразами. Все же один из мужиков осторожно спросил:

– Брешут немцы ай как, что почти весь Сталинград германцы захватили?

– Брешут, – без колебаний ответил Илья Борисович. – Сталинград держится и никогда не будет сдан врагу.

– Ясно…

Какой-то мальчишка поднял руку и поинтересовался:

– Вы товарища Сталина видели?

– Видел… но не совсем близко.

– Издаля, – уточнил тот же мужик, спросивший насчет Сталинграда. – Но усы наверняка разглядел.

Зелинский задохнулся от возмущения! Отпускать глупые шутки в адрес товарища Сталина! Но староста мгновенно подметил реакцию комиссара. Долго благодарил его за интересное, полезное выступление, а затем пригласил гостей отобедать.

В дом к предателю-старосте Илья Борисович никогда бы не пошел. Но обед состоялся у какой-то женщины в избе на окраине села. Для гостей приготовили хороший наваристый борщ, всяческие соленья, копченое сало, холодец. Давший зарок не пить на боевых заданиях, старший политрук сглотнул слюну и опрокинул стаканчик прозрачного как слеза первача.

Тот оказался чересчур крепкий. Илья Борисович закашлялся. Круглолицая молодая женщина со смехом хлопнула его по спине и сунула пупырчатый соленый огурчик:

– Закуси, товарищ комиссар.

Обед прошел в теплой обстановке. Зелинский хоть и упирался, но тосты произносили такие, что отказаться было нельзя: за товарища Сталина, за победу, за Красную Армию и прочее.

Да еще хозяйка прижималась к Илье Борисовичу то бедром, то грудью и заливисто смеялась, заглядывая в глаза:

– Комиссар-то у нас хоть куда! С орденами, с автоматом, еще кое с чем. Сразу видно настоящего мужика. С таким бы не грех и поближе подружиться.

– И я бы с удовольствием! – выкрикнул Илья Борисович.

Все засмеялись и выпили за любовь, которой никакая война не помеха. Смутно вспоминалось, как комиссар нашептывал раскрасневшейся женщине какие-то слова, намекал на желание остаться. Его шутливо отталкивали, а затем сержант настойчиво потянул Зелинского из-за стола:

– Пора, товарищ комиссар. Темнеет уже.

Прощаясь с гостеприимными хозяевами, Илья Борисович крепко поцеловал хозяйку, обещал снова приехать, а старосте строго пригрозил пальцем:

– Ты здесь советская власть, хоть и старостой называешься. Тебе люди верят, не подведи их.

Бородатый мужичок с крестьянской хитрецой в глазах послушно кивал. В отряд передали подарок. Погрузили на повозку свежеиспеченные ржаные ковриги, сметану, молоко, пласты соленого сала.

Наутро Зелинский чувствовал себя отвратительно и мучился с похмелья. Больше всего переживал, что не так себя вел. Капитан Журавлев его успокоил:

– Нормально выступил. Теперь слух пойдет, что Красная Армия рядом. Да не страдай ты! На, выпей сто граммов, легче станет.

После выпитой водки стало действительно легче, и Зелинский отправился вздремнуть. А к Журавлеву пришел особист Авдеев, целый день занимавшийся с полицаем Трегубом.

– Надо поговорить.

– Присаживайся. Что-нибудь случилось?

– Случилось… А когда у нас спокойная жизнь здесь была?

Глава 8

Ноябрь сорок второго…

Подступала вторая военная зима. В начале ноября ударили морозы, которые сменились сырой оттепелью. Шел снег, смешанный с дождем, ноги утопали в жидкой ледяной каше. В землянки непрерывно просачивалась влага. На пол бросали охапки сосновых веток. А через пару-тройку дней выгребали ведрами и цинковыми коробками из-под патронов месиво грязи, крошево древесины и комки бурых иголок.

Сырость и холод проникали повсюду. За те несколько ночных часов, пока топились печки, одежда и обувь высохнуть не успевали. Ее досушивали на себе. Тепло от раскаленных печек обрушивало среди ночи пласты земли, нары. Из полузасыпанных землянок выбирались бойцы и начинали работать лопатами под снегом или дождем.

– Лучше уж мороз, – говорили бывалые бойцы. – По крайней мере слякоти такой нет.

Санчасть была забита простуженными. Кто говорит, что на войне не болеют? Через меру бодрые от водки командиры, живущие в сухих блиндажах? Сник всегда жизнерадостный Ленька Жердяй. Под гипсом у него воспалилась рана, делали повторную операцию.

Медсестра Люся застудилась и неделю отлежала, задыхаясь от высокой температуры. А Зоя закапывала в снег пропитанное кровью белье и находила для подруги сухие тряпки.

– Помру я, – шевелила горячими губами девушка. – Грешила много, вот Бог и наказал.

Люсю отпаивали иван-чаем с медом и топленым маслом, обкладывали низ живота мешочками с горячим песком. Оклемалась, выкарабкалась Люся, хоть и почернело лицо, а возле губ прорезалась сеть мелких морщин.

Боевые операции из-за плохой погоды никто не отменял. Взорвали эшелон со всяким хозяйственным барахлом. Два дня под насыпью тлели и догорали вагоны. Пахло паленой шерстью, лопались, разлетались в стороны консервные банки, текло расплавившееся масло.

Несколько бойких ребят, рискнув, притащили кое-что из харчей и теплые сапоги. Хоть и обгоревшие, но пригодные, чтобы проходить месяц-другой.

Василь Грицевич с тремя бойцами устроили засаду возле расквашенной колесами низины… Подожгли бронебойно-зажигательными пулями два грузовика и бензоцистерну «МАН». Пламя высушило низину, а обгоревшие тела убитых немцы сумели вытащить лишь через сутки.

В отряд пришли новые люди. Их тщательно проверяли, посылали на задания, и первый же бой показывал, кто чего стоит.

Пятеро подрывников угодили в засаду. Полицаи под пули лезть не торопились, но, имея ручной пулемет, крепко прижали группу. Бой затягивался, ранили одного, второго десантника. Надо было срочно прорываться, пока раненые могли идти.

Степан Пичугин, меняя диск, подозвал рослого новичка из окруженцев, просидевшего год в дальней деревушке:

– Обойди с фланга и брось две гранаты. Я добавлю из «ППШ», и будем отходить.

Новичок мялся: пугали пулеметные очереди.

– Как же к ним подберешься? Убьют…

Приказ не выполнил. Вызвался молодой сапер. Несмотря на простреленный бок, подполз поближе и швырнул две трофейные «колотушки». Когда поднимался, чтобы под шумок отступить, ахнул и повалился лицом в снег – перебило позвоночник.

Группа вырвалась. Спустя какое-то время, когда сидели, переводили дыхание после быстрого бега, Степан Пичугин подозвал струсившего новичка:

– Жить хочешь?

– Кто же не хочет…

– Ты же год под бабским подолом ошивался, а из-за твоей трусости человек погиб.

Хлопнул выстрел. Никто не заметил, как в руках у рыжего, всегда добродушного сапера появился пистолет. Новичок лежал в снегу, вокруг головы расплывалась лужа крови.

Редко такое случалось в отряде. Все ждали, что скажет старшина. Тот пояснил коротко:

– Не выполнил приказ в бою. Всю группу мог погубить.

Журавлев, выслушав доклад, покачал головой:

– А без этого нельзя было обойтись? Черт знает до чего дойдем, если своих стрелять начнем.

Пичугин молчал, а Кондратьев подвел черту, оправдывая своего лучшего сапера:

– Поступил правильно. Невыполнение приказа в бою… да и вообще! Нечего трусов в отряде плодить. Сегодня один откажется приказ выполнить, завтра другой…

Поддержал Пичугина и особист Авдеев. По лагерю разнесся слух о расстреле. Зелинский с подачи Журавлева собрал членов партии и резко высказался за укрепление дисциплины. Разговоры затихли, хотя на Пичугина уже смотрели по-другому. Может, и прав он, без дисциплины далеко не уйдешь. Не то время, чтобы слюни распускать…

Начальник районной полиции Тимофей Шамраев ценил свою жизнь. И ценить было что. Он получил от немецких властей просторный хороший дом, имел неплохое жалованье и спецпаек.

В доме хозяйничала молодая красивая экономка, неглупая, грамотная женщина, с которой Шамрай намеревался создать новую семью.

Тимофей Шамраев был не просто начальником районного отдела полиции, а объединял в своих крепких руках полицейскую охрану целого района. Шесть волостных участков, отделения в мелких деревнях и на хуторах. Заканчивалось формирование мобильной полицейской роты, для которой немецкие власти выделили грузовик, лошадей и даже артиллерию – две легкие полковые трехдюймовки.

Небывалая щедрость. В других полицейских отделах всяким старьем помощников вооружают. Лишней пачки патронов не выпросишь, а у Шамрая своя артиллерия.

Кроме штатных полицаев, Шамрай организовал в селах отряды самообороны. Оборонцы – так называли крестьянских мужиков, которых под угрозой угона в Германию заставили подписать обязательства сотрудничать с полицаями.

По сигналу тревоги они бежали в волостные участки получать винтовки. И хотя в боевых действиях участвовали редко, но оцепляли нужные места, патрулировали, охраняли дороги, и в первую очередь «железку».

Активности от оборонцев Шамрай не ждал, но безжалостно расправлялся с теми, кто прозевал диверсию на вверенной территории.

Оборотистым и энергичным главой полиции была создана довольно эффективная система охраны, повязанная круговой порукой. Бойцы из спецотряда Журавлева уже сталкивались с оборонцами. Не желая воевать, они едва не на коленях упрашивали бойцов взрывать дорогу и поезда где-нибудь в другом месте.

– Нас постреляют, а семьи в лагерь отправят. Не дайте пропасть!

Немецкий комендант ценил Шамрая. Чтобы отбить охоту покушаться на ценного для германских властей человека, были вывешены приказы, что в случае покушения на господина Шамраева будут немедленно расстреляны двести заложников.

После захвата Трегуба и обстрела немецкого патруля поплатилось жизнью около пятидесяти крестьян из ближней деревни.

Бывший лейтенант Красной Армии Геннадий Трегуб примирился со своей участью, давал показания. Когда особист Авдеев сказал, что это будет учтено на суде, полицай лишь усмехнулся:

– Не надо лишней болтовни. Буду молчать – вы все равно из меня нужные сведения выбьете. Методы я ваши знаю.

– Ну и хорошо, что дошло. Церемониться с тобой я действительно не собираюсь.

– Слава богу, поняли друг друга. А верность великой Германии я хранить не собираюсь.

– Медаль тебе на задницу!

Несмотря на желание облегчить свою будущую участь, Трегуб не мог сообщить что-то действительно важное. Он подробно изложил схему полицейских участков, перечислил их вооружение, назвал наиболее активных полицаев. Сообщил он и о тех, кто в полиции служил с неохотой, но к партизанам перебегать боялся.

– Их в первые же дни на вшивость проверяют. Обязательное участие в нескольких расстрелах, и чтобы люди видели. Какие им после этого партизаны?

– Но ведь сбегали? – уточнил Авдеев.

– Единицы. Во-первых, оставшуюся родню не щадят. Кого стреляют, кого в лагерь. Да и в лесу перебежчикам не слишком доверяют. Как правило, расправляются по-тихому и топят где-нибудь в болоте.

Но работа особиста дала результаты. Начальник волостной полиции знал многое, хоть и по мелочам. Начертил подробную схему своего волостного участка и внутренней тюрьмы.

– У нас пересыльный пункт. Неделю-полторы, больше не держим. Но десятка полтора, а то и два разных задержанных набирается.

Седьмого ноября, когда Трегуба привели на очередной допрос, он с удивлением оглядел Авдеева. Лейтенант был одет в отглаженную форму, на груди блестели орден Красной Звезды и две медали.

Трегуб хотел съязвить, что НКВД наградами никогда не обижает. Но увидел две нашивки за ранения и предпочел промолчать.

– Ну, с праздником, что ли, господин волостной полицай.

– Я уже наполовину труп, – отмахнулся Трегуб. – Чего издеваться!

– Ладно, оставим дурные мысли. Выпьешь за пролетарский праздник?

– Чего ж не выпить. Наливай. Не за здравие, так за упокой.

– Правильно мыслишь, – усмехнулся Авдеев.

Налил по половинке вместительной кружки самогона, подвинул алюминиевую тарелку с ломтиком хлеба, соленым огурцом и мелко нарезанным салом. Наголодался в подвале, да и самогон был нелишний.

Выпили, закусили, затем взяли по сигарете из яркой целлофановой пачки. Авдеев напомнил свой вопрос о судьбе арестованных.

– Кого стреляют, а кто интерес представляет, в районную тюрьму этапируют, – неохотно отозвался Трегуб.

– Кто эти люди?

– Бродяги, разные чужаки, евреи иногда попадаются.

– Подпольщики? – подсказал Авдеев.

– Хрен их разберет. Если соберетесь освободить, я точнее все укажу. Только тюрьму взять непросто. Инструкция четкая: при малейших признаках опасности всех уничтожать. Участок и тюрьму взять непросто. Колючка в два ряда, станковый пулемет, в ночную смену половина личного состава заступает. И постоянная связь с районом и соседними участками. Сейчас я вам схему оповещения нарисую.

Старался бывший лейтенант Трегуб. Особенно когда Авдеев намекнул, что шансы избежать расстрела у начальника волостной полиции имеются.

– Сладко поешь, да с трудом верится, – буркнул Трегуб. – Скажи еще, что жену и детей увижу.

– От тебя зависит. Все может быть. И обещаний я тебе пока не давал.

– Трофейные? – спросил Трегуб, кивая на сигареты.

– Они самые.

– Гляди-ка, сигареты испанские. Богато живете.

– Андрей Зиняков, командир «Сталинцев» угостил. Неплохо лейтенант разворачивается. Мы ему патронами и медикаментами помогли, а он вчера праздничный подарок преподнес. Сигареты, консервы, вино.

– Значит, «Сталинцы» снова силу набирают.

– Люди к нему идут, верят. Недавно немецкую автоколонну разгромил.

– Так уж и разгромил, – недоверчиво покачал головой Трегуб.

– Сходи, глянь. Шесть грузовиков и бронетранспортер обгорелые стоят. И друзей твоих, фрицев, с полсотни в канавах осталось.

Трегуб понял, что язвить обойдется себе дороже. Да и выпить хотелось еще.

– Слышал о Зинякове. Илья Бажан ни рыба ни мясо. Прятался, как крот в норе. Куда ж его подевали? Не иначе завхозом поставили. Пожрать и выпить он всегда любил.

– Без должности не оставили.

– Полгода дурака валял, в лесу прятался. Шамрай такого командира лично бы пристрелил. Сгубил отряд ни за хрен собачий. Я слышал, вы за ним охоту объявили.

– А тебе какое дело до наших планов? – разливая еще по сто граммов самогона, спросил Авдеев. – Давай за победу! Нашу, конечно.

– Давай. Хотя мне теперь все равно. Вспоминаю сорок первый год, и тошно становится. По дороге бредем, ни пушек, ни танков, только немецкие самолеты каждые полчаса пикируют. Гляжу, пыль столбом. А это наши генералы и полковники на автомашинах удирают. Последняя коробками да ящиками с харчами набита. Промчались, а мы дальше ковыляем. Кто раненый, кто без ботинок – развалилась обувка.

– Хватит стонать!

– Нет, ты дослушай. Бросили дивизию на произвол судьбы. На следующий день танки нас обогнали, кого подавили, кого постреляли, а основную массу согнали на поле и решают, что с нами делать. Вот так я в плену и оказался.

– Не оказался, а сдался. Оружие небось имелось, да еще взвод под командой. Крепко вы за свою жизнь цеплялись, поэтому до Волги дошли. А ты вообще в предатели подался.

– Слышал уже, можешь не напоминать. Ну, так что насчет Шамрая? Ловите его и не можете поймать.

– Твое какое дело?

– Мне дела до ваших планов нет, – закуривая очередную сигарету, ответил Трегуб. – Но район он как в петле держит. Если сумеете достать его, большое дело сделаете. Удав ведь вам встречную войну объявил. Зима подступает, по снегу он быстро вас вычислит.

– А ты нам помочь хочешь?

– Может, и хочу.

– Говори, не телись…

Осторожно, давая полицаю нить надежды, вел свою игру оперативник НКВД Авдеев. Главное, не спешить…

– Мои советы вместе со мной скоро волки растащат в каком-нибудь овраге. А перед этим получу пулю в затылок. Славно с тобой сидим, даже с водочкой, а конец у меня один.

Геннадий Трегуб, чернявый, с заостренным подбородком и запавшими от тоскливых мыслей глазами, явно ждал какого-то обещания. И оно последовало.

– Пулю ты давно заслужил, – сминая окурок сигареты, проговорил Авдеев. – Но жизнь порой так складывается, что сижу я рядом с предателем и не знаю, как с ним дальше поступить. Ладно, что ты хотел насчет Шамрая сказать?

– Его после трех покушений так просто не возьмешь. У него под руками целый полицейский гарнизон, не считая друзей-германцев. Жена молодая, кажется, беременная. Тимоха свою жизнь ценит и так просто по дорогам раскатывать не станет.

– Ну, дальше…

– Один он нигде не бывает, да и вдвоем редко. Минимум с десяток человек охраны с собой таскает. Но есть у Шамрая один секрет. Сомневаюсь, что про него даже любимая жена знает. Никита Филин в курсе, ну, еще я.

– Не набивай себе цену, – разозлился Авдеев. – Все тайны мадридского двора он знает!

– Никаких особых тайн, обычное шкурное дело.

Оказалось, что Шамрай, мужик предусмотрительный, регулярно наведывается к ювелиру, который обязан ему жизнью. Приносит ему зубные коронки, золотые часы, сережки, цепочки. А ювелир разбирает этот хлам, сплавляет в мелкие, высокой пробы золотые слитки-кирпичики.

– Не верит Шамрай, что Гитлер Сталина одолеет. Подвыпьет и повторяет, мол, слишком широко пруссаки пасть разинули, рано или поздно подавятся.

– А чего же тогда так усердно служит фрицам? – спросил Авдеев. – Деваться некуда?

– Вначале деваться некуда было, – подтвердил Трегуб. – А когда война затянулась, решил позаботиться о семье и будущих детях. Так вот, к чему я веду. К ювелиру Шамрай рано утром раз в неделю ходит. Пока на улицах темно и свидетелей лишних нет. Его сопровождает только Никита Филин. Вот, пожалуй, единственная возможность у вас имеется полицейского полковника прихлопнуть. Рано утром, в темноте, без охраны.

Пашу и Таню Шестаковых пристроили при санчасти. Пашка просился в строевой взвод, но старшина Будько коротко разъяснил парню:

– Помогай пока доктору Малеевой, а там посмотрим. Отряд у нас особый, кого попало не берем.

– Я не «кто попало», – доказывал мальчишка. – У меня два брата погибли и мамку фрицы расстреляли. Мстить буду.

– Шагай кухонный котел драить. Вот самая главная твоя месть на сегодняшний день.

Муторное и скучное занятие отмывать большой чугунный котел, в котором варят суп-кашу на весь отряд. С ночи запасают пару ведер горячей воды, а затем мелкий ростом Пашка в костюме химзащиты забирается в столитровую посудину и скоблит, моет котел.

Только стриженая голова и плечи торчат наружу. Ленька Жердяй от нечего делать помогает ему, а больше зубоскалит:

– Щеткой посильнее три. Как девку мочалкой в бане. Пробовал?

– Все я пробовал, – бурчит недовольный Пашка.

– Брешешь. Девку голую небось ни разу не видел.

– А тебе какое дело?

– Ты, Жердяй, придурок или от безделья таким стал? – осаживает его медсестра Люся. – Мальчишка столько пережил, а ты всякую чушь несешь.

– Я не мальчишка, – еще больше злится Паша. – Полицаев «лимонкой» разогнал и в лес с сестренкой прорвался.

Жердяй согласно кивает и сворачивает для Пашки самокрутку. Оба курят и рассуждают о делах на фронте:

– Товарищ Сталин шестого ноября так и заявил – будет и на нашей улице праздник! Чую, ударят скоро по фрицам. Дороги подмерзнут, танкам полный простор.

Жердяев Ленька хоть и зубоскал, но боец заслуженный. Поверх теплых больничных штанов-кальсон и телогрейки висит в кобуре трофейный «парабеллум», добытый в бою. Когда Паша просит подержать пистолет и пощелкать затвором, Леня никогда не отказывает. Перед этим вынимает обойму с тупоносыми массивными патронами и предупреждает:

– Осторожнее. В людей не целься.

– Дураку понятно, – солидно отвечает Пашка и сжимает в руке удобную, как влитую, рубчатую рукоятку.

Красивый пистолет, ничего не скажешь. Блестящая вороненая сталь, хищный тонкий ствол.

– «ТТ» лучше или «парабеллум»?

– «Токарев», пожалуй, надежнее, – отвечает Жердяев. – Затвор проще, а здесь шарнирно-рычажный, посложнее. Если в бою растеряешься, то может заклинить.

– А чего же ты тогда «парабеллум» таскаешь?

– На всех «ТТ» не напасешься. У «парабела» калибр сильнее – девять миллиметров. Если врежешь фрицу в башку, то черепушка вдребезги разлетится.

– Жаль, у меня его не было, когда полицаи к нам вломились. Перестрелял бы сволочей.

Шмыгая носом, подошла сестренка Таня. Вместо старенького пальто ей выдали бушлат. Шапки и сапог нужного размера не нашлось, она по-прежнему носит резиновые боты и беличью штопаную-перештопаную шапку с облезлым мехом.

– Как выздоровлю, добуду тебе хорошую шапку, – обещает Жердяев, но девушка не обращает на него внимания:

– Паша, верни Леньке пистолет. А то пальнешь в кого-нибудь ненароком.

– Он не заряжен, – важно заявляет Жердяй. – А ты чего такая строгая? Даже не улыбнешься раненому бойцу.

– Тебе улыбнись, ты потом не отлипнешь. Назойливый ты, Ленька, а я таких не люблю.

– А каких же ты любишь? В отряде без году неделя, а выделываешься, словно…

Он не может подобрать нужное слово. Таня ему нравится. Маленький Пашка в промасленном костюме химзащиты хмуро осаживает приятеля:

– Шагай по своим делам и к Таньке не привязывайся.

Брат и сестра присаживаются рядом. Пашка наконец избавляется от костюма химзащиты и закуривает. Таня просто молчит. Смерть матери сильно подействовала на девушку.

Первые дни она плакала, свернувшись в клубок в темном углу землянки. Врач Наталья Сергеевна ее жалела, а медсестра Люся однажды растолкала Татьяну и повела в санчасть:

– Хватит слезы лить. Раненого привезли, помощь нужна. Только сначала руки хорошенько вымой. А вечером я тебя постригу. Санитаркам нельзя с длинными волосами ходить.

Таня понемногу пришла в себя. С утра до вечера проводила в санчасти и гордилась, что зачислена в штат отряда в качестве санитарки. Оживившись, даже рассказала, как мамка запорола вилами полицая.

– Молодой, а такой гаденыш был. Ко всем девкам привязывался. Хвалился сережками, которые с убитых снимал. Пойдем, мол, прогуляемся, а я тебе сережки подарю. А у самого гнилыми зубами изо рта воняет.

– Крепко его твоя маманя-покойница уделала.

– Подох он после в немецком госпитале. А маму убили и дом сожгли. Из всей семьи мы с Пашей остались.

А Пашу Шестакова вызвал в тот день к себе капитан Журавлев. Принесли горячий чай с сухариками. В землянке сидели старший лейтенант Кондратьев и сапер Степа Пичугин, которого, по слухам, представили к ордену Красного Знамени.

Пашка мелкими глотками пил сладкий чай, гадая, зачем его вызвало к себе начальство. Но вопросов не задавал, ожидая, что скажет командир.

– Павел, у тебя брат на железной дороге ведь работал?

– Работал, – кивнул парень, отставив в сторону стакан. – Его фашисты заставили, а после взрыва эшелона расстреляли Лешку вместе с другими заложниками.

– Ты с ним до войны иногда вместе в рейсы ездил?

Пашка снова кивнул. Добавил, что не только до войны, но и после, в качестве второго помощника машиниста.

– Мост у станции Витемля помнишь?

– Конечно, помню. Последний раз в начале лета там бывал. Поезд тормознули из-за бомбежки, и мы целый час там простояли.

– Не сумели наши бомбардировщики его разрушить?

– Нет, – покачал головой Паша. – Охрана сильная. Четырехствольные пушки, пулеметы. Такой огонь открыли, что сразу два наших самолета подбили. А затем истребители с крестами появились, еще один самолет подожгли, он прямо в воздухе развалился.

– Ты можешь план нарисовать, где там у них охрана, зенитки и пулеметы стоят?

– Смогу… Может, сейчас что изменилось. А в те разы я хорошо запомнил.

Высунув от усердия язык, Паша Шестаков, единственный уцелевший мужичок из когда-то большой семьи, чертил схему охраны моста.

– Еще там полицаи с весны дежурят, – поднял голову паренек. – Близко к мосту их не подпускают. Метрах в трехстах патрули, окопы замаскированные. Что, хотите мост взорвать?

Неожиданный и наивный вопрос заставил Журавлева и Кондратьева переглянуться.

– Павел, ты ведь уже не мальчишка. Боец особого отряда НКВД, а задаешь ненужные, даже глупые вопросы. Ну как тебе верить, когда ты язык без нужды распускаешь? Чего от тебя дальше ждать? Придешь и все сестренке выболтаешь, а затем дружку Лене Жердяеву. Так?

– Простите, – встал по стойке «смирно» Паша Шестаков. – Болтанул не подумав. Ей-богу, буду молчать, ни слова никому не скажу.

Растерявшийся парень машинально перекрестился.

– Что, в Бога крепко веришь? – насмешливо спросил Федор Кондратьев.

– Мамка верила, а я так… За нас молилась, только Бог ей не помог. Старший брат на фронте погиб, среднего, Лешку, немцы расстреляли. Мамку тоже убили и дом сожгли. А я мстить буду.

– Ладно, замнем, – отмахнулся Журавлев. – К мосту можно приблизиться?

– Если полицаев обойти, то метров на сто пятьдесят можно, – кивнул Паша. – А дальше голое место, каждый куст вырубили. Говорят, мины кругом понатыканы.

– А это лодка нарисована? – показал карандашом Журавлев на середину реки.

– Там на якорях выше по течению небольшая баржа стоит. На ней пулеметы и прожекторы. Следят, чтобы мину на плоту не пустили. Говорят, даже сетка натянута.

– Сколько тебе годков-то, Павел Семенович?

– Шестнадцать пока. В январе семнадцать стукнет, как раз под Рождество.

– В общем, о нашем разговоре громче помалкивай. Возможно, завтра или послезавтра пойдешь с товарищем Кондратьевым на задание.

– К мосту?

– Забудь это слово! – не на шутку разозлился Федор Кондратьев. – Грибы собирать, рыбу удить… Устраивает?

– Так точно.

Спустя двое суток группа из семи человек в составе Федора Кондратьева, снайпера Василя Грицевича, четвертых саперов и бойца Павла Шестакова с рассветом двинулась в путь. Паша получил карабин, патроны и гранату-«лимонку», которой он собирался взорвать полицая.

Никаких вопросов он больше не задавал. Семь человек шагали по свежевыпавшему снегу, за спиной вещмешки с запасным бельем и сухим пайком на три дня. Куда, зачем идут, Паша мог лишь догадываться.

И еще одна группа покинула отряд. Переодетые в гражданскую одежду, шли в сторону райцентра лейтенант-особист Авдеев Виктор, старший сержант Николай Мальцев и боец-проводник из местных жителей.

У каждой группы было свое задание.

Ювелир, о котором подробно рассказал полицай Геннадий Трегуб, жил в небольшом доме ближе к центру районного городка. Хозяин дома и мастерской, еврей-часовщик, эвакуировался в глубину страны, забрав с собой семью, которой грозила в оккупации смерть.

Чтобы дом и мастерскую не растащили, остался зять Рустам. В партии он не состоял, держался в тени. За годы совместной жизни в семье тестя неплохо постиг ремесло часовщика и ювелира. По национальности Рустам был из обрусевших татар и надеялся, что немцы его не тронут.

Рустам официально открыл часовую мастерскую – немецкие власти одобряли предпринимательство, а вскоре познакомился с Тимофеем Шамраевым, чье имя нагоняло страх на многих. Часовщик-ювелир поначалу упирался. Не хотел иметь ничего общего с полицаем, на счету которого был уже не один десяток погубленных жизней.

Шамрай напомнил ему о родственниках-евреях, предположил, что и сам часовщик является иудеем, которому одна дорога – в песчаный карьер, где проводились массовые казни. Затем успокоил перепуганного мастера и сделал его своим доверенным человеком.

Рустам понимал, что сотрудничество с Удавом, которому убить человека легче, чем прихлопнуть муху, добром не кончится. Или сам Шамрай его прибьет, когда настанет время (зачем ему свидетель!), или вернется советская власть и упечет вражеского пособника лет на двадцать в лагеря.

Бежать было некуда. Света в конце туннеля Рустам не видел. Еще больше он испугался, когда к нему наведался лейтенант НКВД Авдеев и предложил оказать помощь в ликвидации начальника районной полиции. За активное содействие обещал простить сотрудничество с оккупантами и зачислить в отряд.

Трудно сказать, кого трусоватый Рустам боялся больше: Удава с его жутковатой улыбкой и волчьими глазами или лейтенанта НКВД. Тот тоже улыбался и мог в любой момент расправиться с ним за связь с немцами.

Но лейтенант был представителем власти, а не полицаем-палачом. И главное, он предлагал выход из туннеля, обещал забрать Рустама после ликвидации предателя в лес, где он будет чист перед законом.

В ту ночь Рустам долго не мог заснуть. Зная проницательность Шамрая, он не рискнул собрать даже самые необходимые вещи. Черт с ними: с дорогим инструментом, запасом хороших продуктов, накопленными деньгами и несколькими парами золотых часов.

Удав подметит любую мелочь. Рустам лишь сложил в бумажник документы, фотографию жены и ребенка, высушил на ночь теплые бурки и наконец заснул. Снять напряжение стаканом настойки Рустам также не рискнул – Шамрай учует запах и насторожится. Задолго до рассвета Рустам встал, выпил чаю и стал ждать «гостей».

Его не посвящали во все тонкости, только успокоили, что он выполнит свой долг и все пройдет нормально. Но страх перед хозяином целого района, который он крепко держал в руках, выбивал тридцатилетнего ювелира из колеи. Полицай догадается… обязательно что-то почует.

Через задний двор к дому приблизились двое энкавэдэшников и осторожно постучали в окошко. Рустам суетливо открыл им двери и, как договорились, провел в боковую комнатушку. Старший из них, оглядев ювелира, сказал с досадой:

– Не трясись ты так. Водки, что ли, выпей.

– Нельзя. Я ведь мало пью. Учуят полицаи.

– Тогда успокойся. Займись чем-нибудь. Деньги посчитай, говорят, успокаивает.

– Шутите, товарищ. Откуда у меня деньги?

– Может, и шучу, – сказал Авдеев. – Только запомни одно. Если что случится, тебя мы успеем достать. А с женой и всей родней расправятся наши. Хочешь их спасти – бери себя в руки и не трясись.

– Ладно… конечно… я постараюсь.

Через какое-то время появился Никита Филин. В коротком полушубке, со своим неизменным автоматом на плече, он весело и шумно поздоровался с Рустамом:

– Над златом чахнешь? Все в порядке?

– Да, все готово.

На этот раз Рустам выплавил из горстки зубных коронок и смятой цепочки два золотых бруска размером с шоколадные дольки.

– Чего морда мятая? Бабу, что ли, приводил?

– Какую бабу? У меня заказов на ремонт часов полно. До ночи сидел.

– Баба ушла? – не реагируя на слова Рустама, спросил полицай. – В доме никого нет?

– Ушла… давно ушла.

– А чего табаком пахнет?

– Курила она… такая вот девка.

Личный подручный Шамрая внимательно оглядел ювелира и прошел в глубь дома. Он делал это каждый раз, но в комнаты заглядывал не всегда. Филин и без того имел нюх не хуже, чем у хозяина. Сейчас он словно что-то почуял и шагнул к двери, за которой прятались двое «гостей».

Дальнейшее происходило стремительно и почти бесшумно. Мальцев, распахнув половину дверей, как кошка метнулся к полицаю и ударил его трофейным эсэсовским стилетом в живот. Лезвие вошло под сплетение ребер, туда, где находится брюшная аорта – самый крупный кровеносный сосуд в теле.

Филин в распахнутом полушубке словно сам указал место удара. Но столько силы и злости было в этом сгорбленном широкоплечем человеке, что он не упал, не обмяк, хотя кровь ручьем струилась по синему свитеру и брюкам.

Наверное, он хотел предупредить Шамрая об опасности, но захлебнулся и лишь успел выдернуть из-за голенища такой же узкий стилет. Не размахиваясь, выбросил лезвие вперед, зацепил Рустама, но сержант Мальцев, крепко обхватив полицая, опускал слабеющее тело на пол.

Шамрай, стоявший под козырьком крыльца, понял, что в доме что-то случилось. Он не ожидал здесь засады. Мелькнула мысль, что Рустам влетел в какую-то неприятность со своими махинациями. Может, уголовники? Они не рискнули бы связаться с доверенным человеком начальника полиции.

Шамрай решил, что благоразумнее поскорее уйти, а через полчаса послать сюда нескольких подчиненных и все проверить. Но он не хотел терять надежного человека, Никиту Филина, бросать его на произвол судьбы. Лагерные понятия крепко сидели в нем, а страха Шамрай не испытывал.

Не свойственная начальнику полиции минутная растерянность сыграла свою роль. Лейтенант Авдеев выскочил на крыльцо и столкнулся с массивным рослым человеком в кожаном плаще, которого узнал даже в темноте. Три выстрела в упор прозвучали глухо. Шамрай выронил из руки пистолет и тяжело осел на дощатое крыльцо. Авдеев быстро обыскал тело, достал документы, второй пистолет, замшевый мешочек с чем-то тяжелым, наверное с золотом.

Когда покидали дом, Рустам вдруг принялся торопливо собирать вещи и продукты, о которых он до этого не задумывался. Сейчас стало жалко банок с тушенкой, увесистый кусок ветчины, сахар, шоколад. Попытался надеть поверх теплой куртки еще одно пальто, но Мальцев встряхнул его:

– Сдурел? Уходим, пока шум не подняли.

– У меня деньги в столе. Надо взять.

Сержант вытолкнул его в коридор. Тело Шамрая с трудом затащили внутрь и зашагали по пустынному переулку. Вскоре к ним присоединился Иван Луков. Через полчаса они уже были в лесу, но продолжали шагать.

Над городком взвилось несколько осветительных ракет, отстучала автоматная очередь.

– Хватились! – сплюнул Иван Луков.

У Николая Мальцева мерзла раненая рука, которая еще толком не зажила. С рассветом пошел крупный сырой снег. На четверть часа остановились передохнуть под развесистым дубом, который еще не сбросил листву.

– Точно Удава прикончили? – спросил Рустам.

– Иди, проверь, – устало отозвался Авдеев. – И пули заодно посчитай.

Все невесело усмехнулись. Каждый из троих понимал, что им крепко повезло. Не успел первым выстрелить Шамрай, не встретился по дороге патруль, не было погони, и снег заметал следы.

Если ликвидация Шамрая прошла успешно, то попытка изучить подходы и систему охраны железнодорожного моста у станции Витемля закончилась гибелью нескольких бойцов.

Почти сутки группа добиралась до места, а затем, разделившись на две части, установила наблюдение. Середина ноября не лучшее время для ведения разведки. После долгого пути Кондратьев и его люди не имели возможности согреться.

Костер, даже самый маленький, исключался. Двигаться, чтобы размять застывшие мышцы, приходилось с большой осторожностью. В течение двух суток удалось установить, что стометровый железнодорожный мост охраняется усиленным армейским взводом в количестве не менее пятидесяти человек.

Но это была лишь часть охраны. С обеих сторон моста находились две счетверенные 20-миллиметровые зенитные установки, батарея скорострельных 37-миллиметровых орудий и не меньше десятка пулеметов.

На ночь включались прожекторы, а количество постов увеличивалось. Кроме того, как и сообщал Павел Шестаков, на расстоянии трехсот-пятисот метров подходы к мосту охраняли полицаи.

Как заметил Кондратьев, они не слишком усердствовали и больше отсиживались в землянках, надеясь на немецкую охрану. Однако полицаи не поленились опутать подходы колючей и сигнальной проволокой, на которой болтались пустые консервные банки – простой и надежный способ услышать посторонних.

Ночью полицаи также выходили на усиленное дежурство и несли его старательно, отсыпаясь днем.

Саперы Кондратьева уже настолько намерзлись и устали, что он дал приказ отходить. Обессиленные бойцы с обмороженными пальцами уже не могли передвигаться с такой осторожностью. Группа старшины Пичугина потеряла свои прежние следы в свежевыпавшем снегу и угодила на минное поле.

Одному из саперов оторвало ступню, другой был ранен осколками. Подступившая темнота сразу осветилась ракетами. Разноцветные пулеметные трассы вспахивали снег, косили редкие кусты.

Степан Пичугин прикрывал отход двух своих товарищей. Стрелять он не спешил, зная, что автоматными вспышками обнаружит всех троих. Но это не спасло его группу опытных саперов.

Они уткнулись в колючую проволоку, и сразу же оглушительно сработала сигнальная мина. Картонный пенал с тротиловой начинкой не дает осколков. Но взрыв оглушил сапера, который от неожиданности приподнялся и угодил под луч прожектора.

У охраны был жесткий приказ брать диверсантов живьем. Пулеметная очередь перебила саперу ногу. Степан Пичугин был прижат к колючей проволоке. Рядом лежали двое раненых товарищей. Старшина понимал, что ничем не сможет им помочь, да и сам он находился в ловушке. Но бросить товарищей на произвол судьбы Пичугин не мог.

Из темноты метнулись тени охранников. Степан открыл огонь и свалил одного из них. Ощупывая перебитую ногу, сапер крикнул Пичугину:

– Нам не выбраться! Живыми мы тоже не сдадимся. На куски изрежут, гады. Пригнись, Степа!

Прежде чем Пичугин успел что-то ответить, сапер выдернул кольца сразу из двух «лимонок», сдвоенный взрыв подбросил исковерканные тела и пробил брешь в колючей проволоке.

Оставляя клочья одежды, старшина протиснулся в отверстие и скатился по откосу. От пуль его спас снег, а через некоторое время он встретился в условленном месте с Федором Конд-ратьевым.

Его группа сумела выбраться без потерь, но немцы и полицаи не собирались бросать погоню. Еще двое суток они отходили, путая следы и отстреливаясь от преследователей. Погибли еще двое бойцов. В лагерь вернулись лишь три человека в изорванных, исхлестанных пулями маскхалатах, наскоро перевязанные бинтами и обрывками тряпок.

Повезло Кондратьеву, Пичугину и шестнадцатилетнему Пашке Шестакову, к которому сразу кинулась сестренка:

– Паша, ты же весь в крови. Куда тебя ранили?

Павел хотел что-то ответить. Обмерзшее, покрытое коркой крови лицо превратилось в неживую маску. Он все же нашел силы и шевельнул губами:

– Мы-то живы, а остальные…

Закончить фразу не смог. Всех троих повели в санчасть.

Позже, придя в себя, Федор Кондратьев докладывал капитану Журавлеву:

– Не возьмем мы мост. Даже если отряд Зинякова присоединится. Подходы под сплошным обстрелом. Четверых ребят потеряли, пока разведку провели. Теперь они больше насторожатся.

Кондратьева перевязали, он помылся, сменил одежду. Но на обмороженном лице клочьями торчала омертвевшая кожа. Губы почернели и едва шевелились.

– Ладно, насчет моста позже поговорим. Под Сталинградом наши крепко ударили. Паулюса с двух сторон окружают, наступление день и ночь идет. Кольцо вот-вот замкнется. Ну, как тебе новости?

– Бьем фрицев! – излишне торжественно объявил комиссар Зелинский. – Они думали, что Сталинград…

– Ладно, дай человеку отдохнуть, – перебил его Журавлев.

– Конечно, надо отдохнуть. А с мостом мы разделаемся. Разнесем вдребезги!

Но Кондратьев, истративший все силы на сообщение о результатах разведки, пошатываясь, опустился на нары. Он то ли терял сознание, то ли засыпал. Хирург Наталья Малеева, прослушав сердце, приказала:

– Отведите Федора в санчасть. Ему в себя прийти надо, а не мосты взрывать. И не привязывайтесь к нему, товарищ комиссар. Что мог, он все сделал.

Глава 9

Жгите их всех!

Двадцать третьего ноября сорок второго года завершилось окружение под Сталинградом 6-й армии Паулюса. В котле оказались двадцать немецких и две румынских дивизии, некоторые итальянские части. Общая численность окруженного противника составляла 330 тысяч солдат и офицеров.

В тот период советские газеты с упоением описывали, какой силы удар понесли немцы, которые в скором времени будут окончательно разгромлены. До 30 ноября советские войска продолжали наступление, которое давалось с большими потерями – немцы сражались упорно, отклоняя предложения о капитуляции.

Вера в Гитлера, в его военный гений была сильна. Да и группировка под Сталинградом обладала сильным вооружением: более трехсот танков, четыре тысячи орудий и минометов, свыше ста самолетов.

В течение длительного периода (особенно в советское время) уничтожение армии Паулюса изображалось как победный марш советских дивизий и полков. Однако это не соответствовало действительности. Уже к 30 ноября немецкое командование уплотнило свои боевые порядки и стало наносить контрудары, умело маневрируя резервами внутри кольца окружения.

Да и сами окруженные в Сталинградском котле немецкие войска были уверены, что их не оставят без помощи, а русское кольцо окружения рассыплется под мощными ударами извне как карточный домик. Это было опасное для немецких военачальников заблуждение, которое привело к роковым последствиям.

И все же основания для веры в успешный исход Сталинградского сражения у немцев имелись. 12 декабря 57-й германский танковый корпус нанес мощный удар по боевым порядкам 51-й армии. Оборона была прорвана, и немцы устремились на северо-восток, к Сталинграду, вдоль железнодорожной линии Тихорецкая – Сталинград.

Это была сильная, хорошо подготовленная группировка под командованием энергичного и опытного генерала Генриха Гота. Он выбрал для прорыва не самый короткий путь. Но, изучив обстановку, генерал Гот пришел к выводу, что этот удар имеет все шансы достигнуть цели.

В тот период кольцо окружения вокруг Сталинграда еще не было достаточно плотным. Город окружали полки и дивизии, ослабленные в боях, не хватало танков и артиллерии. Очевидцы тех событий вспоминали, что окружение на некоторых участках не было сплошным и состояло из пехотных частей и легкого вооружения.

В то же время группировка Гота насчитывала 250 танков и штурмовых орудий, авиационные соединения, артиллерию (в том числе тяжелую), механизированные части.

В составе группировки имелось около сотни новых танков «Т-3» и «Т-4» с удлиненными орудиями и усиленной броней. Это была качественно новая техника, а танки «Т-4» превосходили по ряду показателей советские «тридцатьчетверки».

На руку генералу Готу играла и степная равнинная местность. Снегу к середине декабря выпало немного, и техника могла двигаться довольно быстро. Красная Армия не располагала здесь значительными силами, и Гот рассчитывал с ходу пробить кольцо окружения.

Однако, понимая серьезность обстановки, советское командование бросило на этот участок все, что можно было собрать. Даже кавалерийские части, применение которых в степи против танков казалось несерьезным.

Прямо с ходу выгружали из эшелонов артиллерийские батареи и перекрывали путь немецкой группировке, не успев порой толком вырыть окопы для пушек.

Группировка Гота в упорных встречных боях понесла большие потери и была вынуждена отступить, не дойдя сорока километров до Сталинграда. Попытка деблокировать армию Паулюса провалилась. Хотя следует признать, что эти декабрьские дни были крайне опасным периодом в ходе Сталинградской битвы.

Трудно представить, что произошло бы, если бы группировка Гота сумела преодолеть эти 40 километров и соединиться с армией Паулюса.

В эти напряженные дни командир отряда «Застава» Иван Журавлев получил срочную шифровку. В ней было приказано принять все меры к уничтожению железнодорожного моста через Десну возле станции Витемля, который обычно именовался Витемский мост.

В шифровке указывалось: «Вывод из строя данного объекта существенно затруднит переброску вражеских частей на юго-восток к Сталинграду, где разворачивается масштабное наступление наших войск. Считайте, что это главная задача для отряда на сегодняшний день. Подготовьте место, куда будет сброшена дополнительная взрывчатка, а также другие грузы. Ожидаем выполнения задания в двухнедельный срок».

– Решительные ребята, – повертел листок Федор Кондратьев. – Дай бог, чтобы через неделю взрывчатку перебросили.

Штаб отряда обсуждал планы подрыва моста более двух часов. Атаковать и уничтожить охрану не получится. Артиллерии и пулеметов у немцев хватит, чтобы отбить нападение целого батальона.

А на что мог рассчитать Журавлев? Отряд с учетом пополнения насчитывал около шестидесяти человек. Из них активных штыков немногим более сорока – не потащишь же в бой санчасть и хозвзвод?

Лейтенант Зиняков был готов выставить пятьдесят партизан. В его отряде имелись опытные саперы. «Сталинцы» провели несколько удачных операций, их отряд активно пополняется, но не хватает оружия, боеприпасов.

Но даже имелось бы в достатке пулеметов и другого стрелкового оружия, проблему они не решат.

Перебирались планы, которые явно граничили с авантюрой. Захватить мотовоз или локомотив, переодеть в немецкую форму десяток бойцов и ударить набитой взрывчаткой платформой на скорости по мосту.

– Не получится, – качал головой Авдеев. – Успеют перекрыть дорогу метров за сто или двести. Там тройной барьер. Погибнут ребята без всякого толка.

– Было бы лето, – сказал Будько, – можно было бы запустить плот со взрывчаткой.

– Подождем лета, Яков Павлович, – насмешливо отозвался Журавлев, – и ударим. Так, что ли?

– Река хоть и замерзла, но этот вариант со счетов сбрасывать не будем, – поддержал старшину Авдеев. – Надо проработать все планы и снова обсудить варианты.

– Под Самарой мост длиной больше двух километров, – сказал старший лейтенант Кондратьев. – Фрицы уже больше года его пытаются взорвать. Так ничего и не получилось.

– Ладно, хватит из пустого в порожнее переливать, – сменил тему капитан Журавлев. – Другие операции тоже никто не отменял. Что там у нас с Вязниками?

Лейтенант Авдеев встал и доложил, что к нападению на волостной полицейский участок группа готова. Лейтенант Зиняков выделяет для совместной операции двадцать партизан. Кроме того, откроет в нескольких местах стрельбу, чтобы отвлечь часть полицаев.

Главной целью этого нападения было освободить заложников и нескольких подпольщиков, которых собирались в ближайшие дни переправить в районную тюрьму. Бывший начальник волостной полиции Трегуб находился под охраной в отряде. Главного районного полицая Тимофея Шамрая торжественно похоронили и наградили посмертно орденом за верное служение рейху.

Очередной удар должен был продемонстрировать, что даже за стенами своих укрепленных гарнизонов полицаи не могут ощущать себя в безопасности.

Напутствуя группу, Журавлев коротко пожелал удачи и напомнил:

– Постарайтесь любой ценой спасти заключенных.

Кроме полицейского участка, в селе Вязники размещался небольшой немецкий гарнизон. Два десятка солдат, в основном выписанных из госпиталей, во главе с лейтенантом.

Они занимали кирпичный дом, огороженный колючей проволокой, и были хорошо вооружены. В гарнизоне имелся вездеход «БМВ», два пулемета, 80-миллиметровый миномет и достаточное количество боеприпасов. Пост представлял наибольшую опасность.

Если волостным полицейским участком командовал присланный из района и толком не вникший в обстановку новый начальник, то немецкий лейтенант, участник прошлой мировой войны, порядок в своем подразделении держал крепко.

Чего нельзя было сказать о волостной полиции после исчезновения Трегуба и потери в бою сразу шести-семи человек. Полицаи все чаще запивали, а новому начальнику, чтобы не привязывался, подсунули молодую податливую вдову.

Авдеев и Зиняков хорошо знали обстановку в Вязниках. Им было известно, что после окружения 6-й армии Паулюса под Сталинградом среди полицаев пошли тревожные разговоры. Паулюс окружен, советские танки прорываются вперед, и неизвестно, чем кончится это мощное наступление.

Но большинство полицаев отчетливо осознавали, что пути назад у них нет. Костяк из двух десятков наиболее решительных и жестких полицаев подчинил себе остальную часть гарнизона, заставил дежурить по ночам крестьян-оборонцев и был готов дать отпор.

Удар по волостному полицейскому участку и немецкому гарнизону был нанесен на рассвете. Удивительно, но первыми почуяли для себя опасность дворовые собаки. Разношерстные дворняжки и несколько охотничьих псов, поднимающих лай, когда приближаются чужие, почуяв опасность, забились в конуры и молчали.

Эта необычная тишина заставила проснуться нового начальника полиции Михаила Саяпина. Он вышел на крыльцо, держа наготове автомат.

Бывший техник-интендант (звание, равное лейтенантскому) служил немцам с осени сорок первого года, когда понял, что не переживет в концлагере первую военную зиму.

Он старался сильно не выпячиваться. Несмотря на свое командирское звание, долгое время числился рядовым полицаем. Ожидал, в какую сторону повернется обстановка. Летом сорок второго года, когда немцы наступали на всех фронтах и вышли к Дону, тридцатилетний интендант принял предложение Шамрая возглавить хозчасть районной полиции.

Благодаря изворотливости Саяпин, как мог, уклонялся от карательных операций. Однако Шамрай, видевший любого насквозь, однажды отвел техника-интенданта в подвал и приказал лично расстрелять двоих заложников.

– Сегодня, считай, твое крещение! Не тяни кота за хвост, начинай.

У Михаила Саяпина был отнюдь не слабый характер. Он не боялся крови, но этот расстрел уже не оставлял ему ни одного шанса выкрутиться в случае победы Красной Армии.

Он и здесь попытался схитрить. Рука с «наганом» тряслась. Пули крошили кирпичную стену подвала, а два обреченных человека съежились и кричали от страха. Может, Шамрай сделает это сам?

– Хитришь, сучонок! – встряхнул его за шиворот Удав. – Что, патроны кончились? Добивай их ногами. Сапоги у тебя крепкие. Живее!

Саяпин сделал все, как было приказано, хотя добить заложников не смог: они продолжали шевелиться и стонать. Тогда Шамрай сунул интенданту свой пистолет:

– Попробуй промахнись!

Интендант Саяпин не промахнулся. Слишком велик был страх перед громадным безжалостным человеком, который мог просто сломать ему шею за неподчинение.

После исчезновения Трегуба Саяпина назначили руководить волостной полицией.

– Место хлебное, – усмехался Шамрай. – Только не вздумай больше меня воровать.

И вот морозная ночь, замолкнувшие собаки и скрип снега под ногами партизан или энкавэдэшников. Саяпин лихорадочно натянул валенки, полушубок, подхватил подсумок с запасными магазинами и гранатами.

– Миша, что случилось? – заглядывала в обледеневшее окно подруга.

– Беги к сестре и укройся пока у нее. На улицу не высовывайтесь.

– Это партизаны?

– Не переживай. У нас достаточно сил, чтобы отбиться.

Он проводил женщину и выглянул из-за палисадника. Вдоль улицы мчались в сторону участка две пароконные повозки. За ними спешили партизаны из отряда «Сталинцы». Саяпин выпустил красную ракет – сигнал тревоги.

Где-то уже хлопали выстрелы. К дому начальника волостной полиции бежали трое-четверо его подчиненных. Бой начался прямо напротив ворот. У полицаев имелся ручной пулемет, к ним присоединились несколько оборонцев.

Один из партизан упал и, оставляя темный след на снегу, пополз к забору. Саяпин бил короткими быстрыми очередями, затем выпустил еще одну ракету. Возле полицейского участка шла интенсивная стрельба, взрывались гранаты.

Партизаны, наступавшие вдоль улицы, прорывались именно туда. Молодой полицай, сосед Саяпина, азартно опустошал обойму за обоймой. Опыта у него недоставало. Он не догадался сменить позицию и угодил под пулю. Видимо, ему перебило ногу выше колена. Он крутился на одном месте и просил о помощи.

Улица простреливалась насквозь, и приближаться к раненому никто не рисковал. Партизаны действовали более активно. Парень в шапке с красной лентой, обежав один из домов через двор, оказался в нескольких шагах от пулеметчика.

Тот стрелял в другую сторону и не успел вовремя разглядеть опасность. Винтовочный выстрел в упор шатнул грузного пулеметчика, но у него хватило сил развернуться и выпустить очередь в парня.

Они лежали рядом. Партизан лет двадцати в армейском бушлате и полицай-пулеметчик в черной форменной шинели. Оба пытались подняться, но тяжелые раны мешали сделать это.

– Андрюху убили! – ахнул кто-то.

Другой партизан подскочил к полицаю-пулеметчику и несколько раз ударил его трофейным штык-ножом. Затем заглянул в пожелтевшее лицо Андрюхи, который уже не дышал.

– Возьми у полицая пулемет, – подсказали ему. – Умеешь пользоваться?

– Не дурней тебя! – меняя диск, огрызнулся парень. – Я теперь из «дегтярева» в капусту крошить их буду.

Дал одну, другую пристрелочную очередь, повесил на плечо сумку с запасными дисками. Стрельба с обеих сторон усиливалась. Обозленные гибелью своих товарищей, партизаны из отряда «Сталинцы» бежали в атаку дружно, не обращая внимания на пули. Видя, что полицаи отступают, кричали:

– Далеко не убежите! Всем крышка будет!

– «Бобики» вонючие!

Напор обозленных бойцов, которые не собирались никого щадить, заставил полицаев пятиться. Некоторые побежали.

Активно оборонялись лишь начальник волостной полиции Саяпин и двое-трое его подчиненных. Они понимали, что если побегут, их прикончат на светлой от снега улице. Бывший интендант нашарил в сумке магазин к автомату, он был последний.

Парень из отряда самообороны отшвырнул винтовку и закричал:

– Сдаюсь, не убивайте… я не полицай!

Пуля угодила ему в живот. Оборонец, зажимая рану ладонями, пятился, боясь повернуться к партизанам спиной.

– Я свой, из Вязников… брат в Красной Армии…

– А ты у полицаев, – догнал его боец и ударил в лицо прикладом.

Не владея собой, он молотил упавшего оборонца кованым затыльником приклада, забыв, что они жили на одной улице и когда-то ходили в одну школу.

Саяпин понял: если промедлит, то спастись уже не успеет. Выпустил длинными очередями в бегущих партизан последний магазин и, пригнувшись, кинулся к участку.

– Михаил, помоги! – звал его помощник, раненный в ноги.

Бывший интендант на секунду оглянулся. Помощник ворочался в слипшемся окровавленном снегу и пытался отползти в сторону, ближе к забору. У Саяпина был зажат в руке пистолет – слабая защита против догонявших его партизан.

Он ускорил бег, а один из партизан, остановившись, глянул на сжавшегося в клубок полицая:

– Не сдох еще, гад? – и выстрелил ему в голову.

Бой в селе Вязники сосредоточился в двух основных точках. Лейтенант Авдеев возглавил группу, штурмующую полицейский участок.

Командир отряда «Сталинцы» Андрей Зиняков и два десятка партизан окружили немецкий опорный пункт, но уничтожить его с ходу, как планировали, не удалось.

Трое разведчиков перекусили колючую проволоку с тыльной стороны и проскользнули внутрь. Часовой, показавшийся из-за гаража, получил удар ножом. Кажется, все начиналось как надо, но немецкий лейтенант, ветеран давней войны, обеспечил двойную безопасность своего объекта.

Осторожно шагавший впереди разведчик задел металлическую проволоку, на которой крепилась сигнальная мина – тротил, впрессованный в картонный футляр. Убить человека она не могла из-за отсутствия осколков, но оглушительный взрыв и яркая вспышка давали сигнал тревоги.

Разведчика лишь оглушило. Двое других тоже не получили каких-либо серьезных повреждений, но это уже не имело значения. Хорошо натренированный опытным ветераном взвод за считаные минуты был готов к бою и занял места по боевому расписанию.

Опередить их партизаны не сумели. Прожекторы осветили подходы, а дежурный пулеметчик уже вел огонь из станкового «машингевера» «МГ-34», посылающего пятнадцать пуль в секунду. Его помощник быстро и умело вывинчивал колпачки из гранат-«колотушек» «М-24» и одну за другой бросал их, перекрывая путь наступающим.

Трое разведчиков все же успели что-то предпринять. Противотанковая граната угодила в окно, забранное решеткой, и вышибла часть прутьев. Под прикрытием дыма и облака кирпичного крошева разведчики выломали остатки решеток и попытались ворваться внутрь здания.

Двоим разведчикам это удалось. Но в узком коридоре они наткнулись на бежавших навстречу солдат гарнизона. Обе стороны открыли огонь в упор. Через считаные секунды двое разведчиков были убиты, но понесли потери и немцы.

В узком пространстве ворочались, истекали кровью не менее пяти-шести человек. Молодой солдат застыл в проходе, не зная, что делать.

– Убрать тела и проверить, есть ли еще русские в здании, – дал команду лейтенант. – Всем по местам!

Партизаны во главе с Андреем Зиняковым сумели взорвать ворота, но продвинуться внутрь двора не смогли. Заработал второй пулемет, из окон вели беглый огонь. Несколько партизан, вбежавших во двор, падали один за другим.

Нападение было отбито. Лейтенант Зиняков с болью смотрел на тела своих товарищей, которых продолжали добивать уже мертвых. Треть его группы вышла из строя, люди прятались от пуль, отвечая редкими выстрелами наугад.

Открыл огонь миномет. Ствол, установленный на максимальный угол наводки, посылал мины высоко вверх. Они долго набирали высоту, затем со свистом летели вниз. Точности при такой стрельбе было добиться трудно, но осколочные мины весом три с половиной килограмма летели одна за другой.

Все пространство перед гарнизонной казармой клубилось дымом многочисленных разрывов, взлетали куски льда. Осколки проносились в метре от земли, доставая тех, кто пытался отползти.

– Отходим! – дал команду лейтенант Зиняков.

Партизаны ныряли в заполненную снегом канаву, прятались во дворах прилегающей улицы. Несмотря на потери и сплошной грохот взрывов, некоторые продолжали вести огонь, ловя в прицел вспышки в окнах казармы.

Уцелевший разведчик понял, что атака отбита. Он выбирался через рваное отверстие в проволочной ограде. Зацепился маскхалатом за металлическую колючку и, раздирая ватные брюки, все же выскочил на улицу.

Из окна второго этажа на него обратил внимание молодой солдат. Стрелять было несподручно, требовалось высунуться по грудь из окна. Восемнадцатилетний доброволец из «гитлерюгенда» решил не рисковать и торопливо отвинчивал колпачок гранаты.

– Эй, швайн хунде (свинская собака), лови подарок!

Замысловатое ругательство и не слишком умелое обращение с гранатой заняли не меньше двух минут. Разведчик из числа бойцов-окруженцев действовал расторопнее.

Пуля, выпущенная из карабина, смяла и сорвала с головы солдата каску, оглушила его. В последние секунды своей недолгой жизни он видел лежавшую рядом гранату и слабо шипящий запал.

Затем все погасили вспышка и оглушительный грохот. Вбежавший в комнату другой солдат остановился на пороге. Его товарищ лежал с вывернутой окровавленной головой. Кислый запах взрывчатки, следы осколков на стене натолкнули его на мысль, что партизаны тоже подтащили минометы.

Выглянув из окна, он увидел бегущего партизана. Выпустил вслед одну, вторую очередь, но промахнулся. Русский в разорванном маскхалате обернулся и погрозил немцу кулаком. В казарме продолжалась суматошная стрельба. Громко кричал раненый, которому накладывали шину на перебитое плечо.

Партизаны из отряда «Сталинцы» не пытались больше атаковать. Но они пришли в себя, заняли удобные позиции и открыли прицельный огонь из винтовок. В большинстве это были красноармейцы, попавшие в сорок первом году в окружение.

Они имели опыт довоенной службы, летних боев и прорыва из окружения. Нечастые размеренные выстрелы находили свою цель. Пулеметчик, менявший раскаленный ствол своего «МГ-34», дернулся и сполз на пол. Пуля угодила ему в лицо.

Его помощник, не зная, что делать, смотрел на выбитый динамическим ударом глаз, повисший на щеке. Из раны толчками выбивало густой струей кровь.

Унтер-офицер быстро вставил запасной ствол и толкнул молодого солдата:

– Не спи! Придерживай ленту.

Из дома напротив короткими вспышками бил ручной пулемет. Пуля догнала солдата, подносившего патроны. Лейтенант показал унтеру цель:

– Прикончи русского с его «дегтяревым».

Но в другом месте партизан, подобравшийся ближе, швырнул две бутылки с самодельной горючей смесью. Одна разбилась о толстые плахи крыльца. Сухое дерево вспыхнуло сразу, а густой маслянистый дым мешал обзору.

– Вода? Есть вода? – кричал кто-то.

Вслед за бутылкой о крыльцо ударила граната, раскидывая горящие обломки.

– Они нас сожгут… Стреляйте!

Расторопный солдат, выплеснув ведро воды, принял другое. Очередь выбила посудину из рук и заставила солдата отшатнуться.

Другой солдат, укрываясь за кирпичным простенком, посылал ровные прицельные очереди. Патронов было достаточно, и он надеялся только на себя. Он был метким стрелком и заставил замолчать пулеметчика. Но вряд ли это могло что-то изменить.

В двух сотнях метров, где находился полицейский участок, что-то горело и тоже непрерывно хлопали выстрелы. Кажется, помощи оттуда ждать не приходилось.

Если немецкий гарнизон сумел, хоть и с потерями, отбить внезапное нападение, то обстановка в волостном полицейском участке складывалась куда хуже.

Его атаковали бойцы отряда «Застава» во главе со старшим лейтенантом Кондратьевым и особистом Авдеевым.

Саперы сумели сразу вывести из строя главный укрепленный узел, дзот со станковым пулеметом. Массивное укрытие из шпал имело две амбразуры, а толстые стены защищали от пуль. Саперы не пожалели тротила, подтащив его под основание.

Взрыв развалил стену из шпал, раскидав часть из них. Просмоленные обломки горели густым чадным пламенем. Трещали в огне патроны, сдетонировало несколько гранат, остро пахло жженой человеческой плотью.

Наблюдательная вышка, сооруженная еще по инициативе Трегуба, перекосилась. Там планировалось разместить в случае нападения расчет «дегтярева». Однако она себя не оправдала, хотя с нее открывался хороший обзор.

Взрывы гранат опасно накренили сооружение, а пулеметные очереди прошили сосновые доски, за которыми прятался «дегтярев». Новый начальник волостной полиции, пробившись к участку, направил на верхнюю площадку запасного пулеметчика.

Тот долго топтался, видимо, предчувствуя свою судьбу, но все же полез наверх. Его снял снайпер Василь Грицевич. Тело, обламывая тонкие перекладины, свалилось вниз. Все поняли, что вышкой и оставшимся наверху пулеметом уже не воспользоваться.

Кирпичное здание с полуподвалом, где находились арестованные, было сплошь исклевано пулями. Массивные ставни, обитые тонким листовым железом, оказались никудышной защитой – их пробивали даже автоматные пули.

Пограничники отряда «Застава» вели штурм грамотно и уже захватили бы здание. Но не рисковали пользоваться взрывчаткой, чтобы не завалить обломками арестованных, содержащихся в подвальных камерах.

Саяпин перешагнул через мертвое тело своего заместителя, лежавшее в коридоре. Пуля прошла рядом, из двери полетели мелкие щепки. Полицай, присев на одно колено, выпускал пулю за пулей, выгребая блестящие желтые обоймы из цинковой коробки.

– Сволочи! – обернулся он к начальнику. – Телефонную связь еще ночью перерезали.

Это был один из надежных и решительных помощников. Из глубокой ссадины на щеке текла кровь. Не обращая на нее внимания, он загонял в казенник винтовки очередную обойму.

– Держатся мужики? – спросил Саяпин, открывая сейф.

– Кто как, – пожал плечами полицай по прозвищу Грач.

Наверное, кличка приклеилась из-за горбатого массивного носа, но Грач свое дело знал и понимал, что, кроме как обороняться, выхода у них нет.

– Энкавэдэшники нас в кольцо взяли, – сказал он. – От этих пощады не дождешься. Так что один путь остается.

И снова припал к прикладу винтовки. Саяпин разорвал засургученный пакет с инструкциями для подобного случая. Первым пунктом стояло указание сжечь секретные бумаги и уничтожить всех без исключения арестованных.

Он прочитал этот пункт вслух и выругался.

– Слышал, что надо делать?

Прибежал еще один полицай с перемотанной грязным бинтом ладонью и доложил, что пытались бежать двое мужиков из группы самообороны.

– И далеко они убежали? – кого-то тщательно выцеливая, спросил Грач.

– Пол-улицы одолели. По ним, сволочам, и наши, и НКВД ударили. Валяются в снегу.

– Что с арестованными делать будем?

Грач нажал на спуск и удовлетворенно отметил:

– Завалил гада. Уже третьего с утра прикончил.

– Прорываться отсюда надо, – раздраженно проговорил начальник полиции. – А ты, как придурок, мертвяков считаешь. Через полчаса нас всех прикончат.

– Куда прорываться? Обложили, как волков, и связи нет. Зато патронов в достатке. Там у тебя, Михаил, водка в сейфе. Доставай, не жмись. Все равно пропадет.

Пулеметная очередь сорвала с окна ставню, выбила строчку щербин в стене, лязгнула по сейфу. Грач подобрал с пола горячую, сплющенную после рикошета пулю.

– Доставай водку, пока не расколотили. Не переживай, Миша, скоро подмога придет.

Бывший интендант, доставая водку, вслушивался в треск выстрелов. Участок пока держится. Полицай с перемотанной ладонью вдруг дернулся и медленно осел на пол. Из раны над глазом текла кровь.

– Снайпер сработал. Наливай, что ли! За упокой души и победу великой Германии.

– Грач, ты дурак или притворяешься? – не выдержал Саяпин.

– Такой уродился. И не глупее тебя.

Полицаи продолжали отчаянно отбиваться, надеясь на подмогу, которая непременно подойдет. Но командование отряда «Застава», накопившее достаточно опыта за три месяца пребывания во вражеском тылу, действовало грамотно и быстро.

Были заминированы две подъездные дороги. Ближайший к волостному центру полицейский гарнизон, торопившийся на нескольких повозках на выручку, угодил на мины. Фугас, изготовленный Степаном Пичугиным, был рассчитан на бронетранспортер или грузовик.

Взрыв разнес повозку, раскидав по обочинам тела полицаев и разбитый пулемет. Даже бывалые командиры теряются, влетая на мины. Здесь не угадаешь, откуда придет смерть. Вторая повозка резко затормозила.

Впереди дымилась глубокая воронка. Пять-шесть полицаев, находившихся в головной повозке, были убиты или искалечены. Начальник полицейского участка надеялся обмануть судьбу и ехал на второй повозке.

– Сворачивай! – крикнул он ездовому.

Взрыв настиг командирскую бричку на выезде из кювета. Вынесло оба задних колеса. Ошалевшая от грохота лошадь, напрягая силы, тянула прочь обломки брички и вцепившегося в сиденье старшего полицая.

– Прыгай! – кричали ему.

Рванул еще один взрыв, разнося остатки брички. Лошадь неслась налегке вперед. Начальник полицейского участка с перебитыми ногами звал на помощь. Его кое-как вытащили и, наложив шины, открыли запоздалый огонь.

Впрочем, стрелять было не в кого: саперы Пичугина давно исчезли. Уцелевшие повозки сгрудились на обочине.

Помощь из райцентра также опаздывала из-за оборванной связи. Сумели связаться со своими остатки немецкого гарнизона, но успеют ли их выручить камрады? Бойцы особого отряда НКВД и партизаны наседали упорно, зная, что время работает против них.

Рыжий старшина-сапер Пичугин взорвал одну из стен, и бойцы ворвались в подвальную тюрьму. Начальник полиции Саяпин, Грач и двое надзирателей, распахнув крайнюю камеру, расстреливали заключенных.

– Не успеем! – воскликнул Грач. – Надо гранатами добивать.

Это были последние слова, которые он успел произнести. Мальцев и Пичугин открыли огонь из автоматов. Грач свалился, зажимая простреленную грудь. Полицай-надзиратель попятился, затем запоздало выхватил из чехла гранату.

Один из заключенных, раненный в шею, повис на полицае и опрокинул его на пол.

– Убью, паскуда… сволочь фашистская.

Прежде чем кто-то успел вмешаться, заключенный вцепился ему в горло наполовину выбитыми зубами. Его пытались оторвать, но обросший бородой мужик лет сорока повис на полицае намертво.

Бывший интендант Саяпин убегал через центральный вход. Это был рискованный, но единственный выход. Из оружия у него остался лишь пистолет. Кинувшегося на него бойца он свалил выстрелом в лицо, другого сбил с ног и вырвался наружу. Это удалось не многим.

Бой подходил к концу. Пулеметчик из полицаев развернул «дегтярев» и успел срезать одного из бойцов. Пули опрокинули полицая, а штурмовая группа растекалась по комнатам и коридорам, добивая остатки гарнизона.

Мало кто из полицаев поднимал руки и просил пощады. Почти все, за исключением нескольких оборонцев, дрались отчаянно. Когда заканчивались патроны, они кидались напролом в отчаянной попытке выскочить наружу.

Почти никому не удалось это сделать. Подготовленные к схваткам в упор, бойцы отряда «Застава» расстреливали и добивали остатки гарнизона. В таких ожесточенных схватках противника не щадят.

– Дяденька, не надо! – срывающимся голосом закричал один из молодых полицаев-оборонцев.

Боец, бежавший к нему, видел залитый кровью подвал, где успели расстрелять тесно набитую камеру. Удар приклада проломил полицаю голову, и боец уже искал следующую цель.

Через полчаса все закончилось. Грузили на повозки раненых и погибших бойцов, собирали трофеи. Вокруг старшего лейтенанта Кондратьева толпились освобожденные из подвалов люди. Некоторые убежали, другие просили:

– Возьмите с собой! Фрицы вернутся, все равно нас разыщут.

Надо было торопиться. С дальней стороны деревни уже подступали полицаи, переброшенные из района на грузовиках. Ими командовали немецкие офицеры и унтеры. Спешно развернули два миномета и открыли беглый огонь.

– Уходим!

– Что с заключенными делать?

– Вместе с вами пойдем, – решительно заявил парень с захваченным ручным пулеметом на плече.

Немецкий гарнизон при входе в село, хоть и понес потери, продолжал бой, преграждая красноармейцам путь к отступлению.

– Мальцев, бери с десяток бойцов и заткни им пасть! – крикнул Кондратьев. – Они половину перебьют, пока мы пробьемся. Да и повозки с ранеными в обход не протащишь.

– Ясно! – Старший сержант торопливо собирал группу. – Берите больше гранат. Эй, герой с пулеметом, со мной пойдешь.

Со двора посылал мины 80-миллиметровый миномет, вел огонь уцелевший «МГ-34». Почуяв подмогу, лейтенант, командир немецкого гарнизона, приказал усилить огонь.

– Они в кольце! Наши надавят посильнее, всю шайку положим!

Надо отдать должное, пожилой лейтенант, ветеран прошлой войны, командовал умело и не прятался от пуль. В начале войны у него под Смоленском погиб сын, недавно призвали в армию внука, который тоже мог погибнуть в затянувшемся походе на Восток.

Зажигательные пули воспламенили соломенную крышу одного из ближних домов. Дикая страна, и крыши из соломы! Лейтенант точной очередью уложил женщину, выскочившую на улицу.

– Жгите их всех! – показывал цель лейтенант. – Пусть вся шайка подохнет в огне.

Он уже не вспоминал, что некоторые дома принадлежат полицаям (все они предатели!), а в одном живет женщина, с которой он встречался с лета и даже обещал увезти в Германию.

Но усиленный огонь (патронов хватило) и горящие дома заволокли дымом двор гарнизона. Этим немедленно воспользовались Николай Мальцев, его группа и партизаны Андрея Зинякова.

Через проволоку полетели трофейные гранаты-«колотушки», бутылки с бензином. Сапер из отряда «Сталинцы» поднял над головой связку тротиловых шашек и швырнул ее, целясь в размолоченное, полусгоревшее крыльцо и выбитую дверь.

Лейтенант стрелял в него из автомата, продолжая выкрикивать:

– Жгите их!

Он угодил в цель. Рослый сапер упал в подтаявший снег. Но и связка влетела в дверной проход. Взрыв проломил стену и перегородку, отбросил пулеметчика вместе с его станковым «МГ-34».

Горела перегородка, оклеенная цветными картинками из журналов, широкая деревянная кровать. О стену разбилась метко брошенная бутылка с бензином. Загорелся облитый горючей жидкостью унтер-офицер, продолжавший стрелять из своего «МП-40».

Он выпустил из обгоревших пальцев автомат и бросился в глубину помещения, вспоминая, где находился бак с водой. Путь преградил изможденный высокий человек в замасленной путейской куртке.

Унтер-офицер с трудом расстегнул кобуру, но достать массивный «вальтер» не успел. Костлявый, как скелет, путеец-ремонтник, просидевший в тюремном подвале полтора месяца, обрушил обломок доски на голову унтер-офицера.

Каска спасла лишь отчасти. Удар был нанесен с такой злостью, что доска разлетелась в щепки. Унтер, опираясь на сгоревшие до костей пальцы, попытался подняться. Железнодорожник с наполовину выбитыми зубами ударил его в лицо тяжелым ботинком и, подобрав пистолет, стал остервенело добивать рукояткой.

Многое надо было пережить и вытерпеть, чтобы набраться такой злости. Путеец, арестованный как заложник и возможный пособник партизан, был несколько раз избит до полусмерти. Он видел, как стонут и умирают искалеченные на допросах люди.

Паровозник не был ни подпольщиком, ни членом партии, имел жену, троих детей. Он хотел только одного – пережить с семьей это страшное время. Не получилось. После одной из диверсий на соседнем перегоне машиниста Родиона Астахова в чем-то заподозрили и выбивали показания.

Николай Мальцев пробежал мимо. Туда, где продолжалась стрельба и голос немецкого лейтенанта, как заведенный, хрипло выкрикивал:

– Жгите их всех! Где огнемет?

Убитый огнеметчик лежал на ступеньках, а лейтенант, услышав топот сапог, с запозданием обернулся. Дырчатый кожух русского автомата «ППШ» окутался пламенем. Ударило в грудь, плечо, вышибло из рук автомат с опустошенным магазином.

Мальцев добил бы лейтенанта, но его дернул за рукав Родион Астахов:

– Браток, покажи, как эта штука заряжается, – и протянул «вальтер».

Сержант снял пистолет с предохранителя, передернул затвор:

– Бери и нажимай на спуск, когда фрица увидишь. Кто же тебя, бедолагу, так отделал?

– Известно кто. Полицаи, – прошепелявил Родион. – Тут многих насмерть замордовали.

– Ладно, держись за мной. Бой еще не закончился.

Через несколько минут очнулся от боли немецкий лейтенант. Горели половицы, дым не давал дышать, но кашель привел его в сознание. Встать он не мог и пополз, не представляя толком, где выход.

Карманы кителя и брюк были вывернуты. Проклятые мародеры! Исчезло несколько золотых колец и сережек, которые он хранил в бумажнике вместе с рейхсмарками, своим офицерским жалованьем и премиями за специальные операции.

Как всякий немецкий офицер, он аккуратно копил деньги и трофеи. Война не будет длиться вечно – они пригодятся в семейной жизни. Огорченный пропажей трофеев, лейтенант с запозданием почувствовал, как нестерпимо пекут ожоги.

Эта боль была сильнее, чем пулевые раны, которые, судя по всему, были не смертельные. Лейтенант глянул на сапоги. Они обгорели и пузырились, дымились кожаные подошвы.

Извернувшись, он попытался сорвать тлеющие сапоги, сдавившие ноги как обруч. От боли зашлось дыхание, кажется, сгорела и обуглилась кожа. Собравшись с силами, офицер снова дернул за голенища, выкрикивая от боли:

– Всех сжечь… проклятые азиаты!

Он стал звать на помощь, но слышал лишь гудение пламени, подбиравшееся к нему. Месяц назад лейтенант приказал сжечь три десятка жителей одной из деревень за помощь партизанам.

Сейчас он подумал, что на крестьянах просто выместили зло за подорванный эшелон. Ну и черт с ними! Надо думать о себе, своих дочерях, которые могут остаться без отца.

Надо ползти, не обращая внимания на боль. Но руки и ноги уже не повиновались, а подошвы сапог скребли горевший пол. Волна удушливого раскаленного дыма накрыла лейтенанта и окончательно прервала дыхание.

Отряды «Застава» и «Сталинцы» отходили одной колонной. Было много раненых, не хватало повозок. Но снег был еще неглубокий, и люди упорно шагали, протаптывая дорогу в лес. День незаметно переходил в сумерки. Среди деревьев виднелись отблески горевшей деревни.

Война! Она не щадила никого. Южнее, под Сталинградом, сжимали кольцо 6-й армии Паулюса. Здесь одержали тоже победу, хоть и небольшую: уничтожили немецкий гарнизон и волостную полицию, освободили тридцать заложников.

– Подтянись! – иногда раздавался голос старшины Будько. – В темноте труднее шагать будет.

– Успеем, – отвечал ему долговязый железнодорожник Родион Астахов с винтовкой за плечом. – Закурить лучше дай.

– Бери, – делился трофейными сигаретами старшина. – Не холодно в тужурке-то?

– Теплее, чем в подвале. Дойду!

Никто из тех, кто громил гарнизон в Вязниках и освобождал заложников, не знал, что после долгих раздумий сбежал из подвала-землянки бывший лейтенант Красной Армии и бывший начальник волостной полиции Геннадий Трегуб.

У него наладились неплохие отношения с особистом Авдеевым. Трегуб считал, что, выдав всю информацию, которой обладал, он заслужил смягчение своей участи. Именно он начертил подробный план расположения гарнизона в Вязниках, указал посты и засады.

Но когда отряд ушел громить его прежних друзей и подчиненных, Трегуб отчетливо понял, что предательства ему не простят. Когда из него выкачают всю информацию, то смерти все равно не избежать. Зачем рисковать и держать под арестом пленника, который в любой день может сбежать и привести сюда карателей?

Если Кондратьев и Авдеев сумеют освободить заложников, те, конечно, расскажут, как вел себя начальник полиции. Принимал участие в допросах, избивал арестованных. А вдруг еще жив тот мальчишка-подпольщик, которому Трегуб разбил пальцы молотком?

Жестокости в нем хватало с избытком. На какое-то время полицай о ней забыл, словно окунулся в другую жизнь. Но все это обязательно выплывет, если в отряд приведут освобожденных заложников.

После того как пустили под откос один из эшелонов, арестовали паровозную бригаду и несколько ремонтников. Тогда хватали многих. Районная полиция не справлялась, и Шамрай приказал выбивать нужные сведения любыми способами.

Трегуб старательно исполнял приказ. Людей калечили, жгли паяльными лампами, вышибали зубы. Железнодорожники либо притворялись, либо и правда ничего не знали, но допрашивали их до тех пор, пока не забили насмерть парня-ремонтника.

Трегуб знал о готовящемся налете на гарнизон в Вязниках и даже чертил для Журавлева пути подхода. Не знал только день операции. Но определил это, когда строились и уходили группы, бряцало оружие, гремели колеса повозок. Теперь, когда лагерь более чем наполовину опустел, следовало действовать быстро.

Трегуб с трудом выломал из треснувшей доски толстую острую щепку. Не бог весть какое оружие, но ничего более подходящего найти не удалось. Охранял его пожилой сухощавый партизан, всегда молчаливый, смотревший на Трегуба с неприкрытой ненавистью.

Когда полицай попросил воды, он приказал отойти ему в дальний угол подвала и протиснул в узкую щель глиняный черепок. Попытка выйти по нужде не сработала.

– У тебя там ведро есть, – буркнул охранник.

– Его помыть надо… воняет.

– От тебя, урод, сильнее воняет. Сиди и не вякай.

И все же полицай выбрал нужный момент. Когда охранник снова приоткрыл дверь и просунул обед – две вареные картошки и кусок хлеба, Трегуб рывком втащил его в подвал. Бывший лейтенант был хорошо подготовлен еще в училище и знал, что другого шанса спастись у него не будет.

Сухощавый боец, пришедший в отряд недавно, был настороже. Трегуб едва не упустил его, но, поймав за шею, сдавил с такой силой, что сразу переломил позвонки. Обшарив безжизненное тело, выгреб махорку, спички, отстегнул подсумок и, подобрав винтовку, неторопливо зашагал прочь.

Его окликнул постовой:

– Куда направился? – и тут же, узнав бывшего полицая, крикнул: – Бросай винтарь!

– Сейчас… сейчас.

Трегуб пытался лихорадочно выиграть секунды, но боец-пограничник действовал быстрее. Пуля пробила полицаю живот и опрокинула на снег.

Постовой перевязал раненого, а хирург Наталья Малеева уже готовилась к срочной операции. Но рана была смертельная. Бывший лейтенант это понимал, но с усилием прошептал:

– Помогите… я пригожусь.

– Кому ты, гад, пригодишься! – с ненавистью проговорила пятнадцатилетняя санитарка Таня Шестакова. – Человека задушил и помощи просит.

Хирург тщетно пыталась остановить кровь, но Трегуб уже терял сознание.

– Сволочи… всех вас…

В последние секунды в нем снова прорвалась острая ненависть к людям, которые виноваты в его смерти. Он был одним из лучших курсантов в своем взводе, а когда началась война, даже не думал о том, чтобы дезертировать.

Лейтенант Трегуб верил тогда в победу, в товарища Сталина. Но он хотел жить, а не сгнить заживо в концлагере. Полицай захрипел и обмяк.

– Уберите тело, чего смотрите? – нервно закуривая, приказала лейтенант Малеева. – Готовьте операционную. Сегодня работы достаточно будет.

Глава 10

Витемский мост

Железнодорожный мост через Десну у поселка Витемля для краткости чаще именовали Витемский мост. Его пытались уничтожить несколько раз.

Первый раз при отступлении наших войск. Саперы заминировали опоры и ждали команды, а по мосту день и ночь шли эшелоны. Немцы захватили его стремительным броском штурмовой группы переодетых в красноармейскую форму диверсантов. В начальный период войны эти методы в суматохе отступления приносили неплохие результаты.

В насыщенных железными дорогами Брянской, Курской, Орловской областях, находившихся недалеко от линии фронта, дороги и мосты играли важную роль в переброске немецких войск с одного участка на другой.

Мост у поселка Витемля несколько раз безуспешно бомбила наша авиация. Но специфика железнодорожных объектов требовала исключительно точных приборов наведения (ширина цели всего три-четыре метра). Таких приборов не было ни в советской авиации, ни в люфт ваффе.

Мосты прочно охранялись зенитной артиллерией, истребителями. Даже трехкилометровый мост через Волгу у города Самара (бывший Куйбышев) немецкая авиация так и не сумела за всю войну уничтожить или повредить. Лишь в конце войны были созданы специальные приборы, позволяющие поражать узкую полосу железной дороги и мосты.

В начале лета сорок второго года смелую попытку взорвать Витемский мост предпринял небольшой партизанский отряд «Смерть фашизму». Командовал им председатель районного комитета Осоавиахима Павел Коробов. Человек он был весьма примечательный, пользующийся авторитетом не только в своем районе, но и в области.

В тридцатых годах, проходя военную службу, Коробов закончил курсы младших лейтенантов и добровольцем пошел на Финскую войну, где был тяжело ранен в ногу и уволен в запас.

Какое-то время работал секретарем райкома комсомола, а затем как военный специалист возглавил массовое и очень популярное в то время Общество содействия обороне, авиации и химическому строительству. Энергичный и деятельный по натуре, Коробов возглавил один из первых партизанских отрядов и, в отличие от Ильи Бажана, действовал активно, нанося немцам постоянные удары.

Несмотря на поврежденную ногу и сильную хромоту, Павел Коробов был умелым наездником, а всего отряде имелось более тридцати лошадей и несколько армейских тачанок. Мобильный отряд Коробова не отсиживался на одном месте, наносил очередной удар и тут же исчезал.

Тогда, в начале июня сорок второго года, получив задание взорвать мост, Коробов сразу отказался от плана ночного нападения. Хотя охрана моста еще не была такой сильной, он понял, что в открытом бою ничего не добьется.

Захватив на одном из полустанков старый маневренный паровоз, Коробов загрузил его найденными на местах боев минами, головками гаубичных снарядов, взрывчаткой. Погрузил несколько бочек мазута, бензина и, разогнав ветхий паровоз, пустил его как торпеду прямиком на мост, следом за одним из эшелонов.

Налеты партизан на железную дорогу были тогда не частыми. Путь к Витемскому мосту не имел достаточно крепкой блокировки и регулировался обычной «стрелкой». Охранники, кинувшиеся наперерез непонятному паровозу, угодили под пулеметный огонь и залегли. Комендант моста не добежал до стрелки нескольких шагов и упал на рельсы, пробитый несколькими пулями. Путь к Витемскому мосту был открыт.

Решительный и дерзкий, командир отряда Коробов часто не продумывал до конца свои действия и полагался на удачу. Смелость города берет! Прорвемся…

Из мчавшегося паровоза выпрыгнули на ходу партизаны-машинисты и покатились под откос. Один разбился насмерть, другой сломал ноги. Но это уже не имело значения. Живая торпеда разогналась до скорости семьдесят километров, рукоятки управления были заклинены.

В этот момент открыла огонь 37-миллиметровая зенитная пушка, выпуская два снаряда в секунду. Офицер, командир батареи, успел дать команду вести огонь бронебойными снарядами, пробивающими тридцать миллиметров брони. Такой защитой старый паровоз не обладал.

Теперь судьба моста зависела от орудийного расчета. И хорошо подготовленный зенитный расчет свою задачу выполнил. Снаряды, летящие со скоростью восемьсот метров в секунду, разбили паровозные колеса, продырявили паровой котел. Сдетонировали взрывчатка и гаубичные головки, загруженные вместе с углем в тендер.

Взрыв разнес паровоз на несколько частей. В стороны разлетелись искореженный тендер, разорванная паровозная будка. Вскрыло, как консервную банку, работающую на полную мощность паровозную топку, разорвало рельсы. Горящий уголь смешался с клубами пара. Расщепило и переломало шпалы, а в огромной воронке горели бензин и мазут.

Зенитная пушка, которая спасла мост, была опрокинута. Выбило из креплений ствол, а вокруг лежали тела расчета – уцелел лишь подносчик снарядов.

Старому паровозу не хватило пробиться к мосту всего двадцати метров. Дала трещину бетонная опора, согнулось и лопнуло несколько металлических балок. Горели шпалы, которые спешно тушили, но мост уцелел и спустя неделю снова вступил в строй.

Об этих событиях Журавлев знал давно, но детали той операции рассказывал ему высокий партизан в кожаной куртке с вытянутой вперед искривленной ногой. Это и был Павел Николаевич Коробов, с которым они, наконец, сумели встретиться.

С приходом зимы Коробов распустил по домам часть отряда, оставив мобильное боевое ядро – три десятка наиболее опытных партизан. Такая практика не слишком одобрялась руководством, но младший лейтенант Коробов, отхлебывая горячий чай, рассуждал:

– Небольшая база у меня есть. Можно отсидеться, но у нас тактика другая. Как Бажан, целую толпу я не набираю. Если активно воевать, то тебя быстро вычислят. А у меня на тридцать четыре бойца пять пулеметов и полтора десятка автоматов имеются. Миномет 50-миллиметровый возим с собой. На крупные дела мой отряд не рассчитан, но боевые операции проводим регулярно. На прошлой неделе три грузовика взорвали, фрицев человек двенадцать перебили, трофеями разжились. Без потерь, конечно, не обошлось, двоих ребят похоронили. Как ни планируй, а немцы дерутся отчаянно. И самое главное, грамотно: без паники, суеты. Но мы им все равно вломили крепко. Грузовик с боеприпасами разнесли и гаубицу на прицепе. Ну и остальные машины не пустые были, немного трофеями разжились.

Обсудили налет на гарнизон в Вязниках. Коробов хлопал себя по колену ладонью и восклицал:

– Врезали гадам крепко! По всей области слух идет. Если бы знал, то и мы бы присоединились. У меня свой счет к этой шайке. Слышал, наверное, что Шамрай с Трегубом двоих наших ребят живьем на столбах повесили на крючьях?

– И Шамрая, и Трегуба мы прикончили. Так что за ребят отомстили.

Когда выпили, перекусили, Журавлев повел осторожный разговор насчет Витемского моста.

– Что, задание получил? – спросил Коробов.

– Давай без лишних расспросов обойдемся. Задание или не задание… тебе какая разница?

Капитан Журавлев не сомневался, что после серии активных боевых операций в отряды любыми способами пытаются внедрить агентов военной разведки абвера и спецслужб СД. Какой бы тщательной ни была проверка вновь принятых бойцов, но среди них мог затесаться предатель.

– Штурмом мост не возьмем, – сразу заявил Коробов. – Даже если объединим все три отряда и соберем резерв из подпольщиков. Слишком крепкая охрана.

– Захватить мы его сможем, – возразил лейтенант Авдеев. – Ночью, внезапным броском. Только удержать и подготовить к взрыву вряд ли получится. Федор, сколько взрывчатки понадобится, чтобы развалить мост до основания?

– Килограммов двести, – открыл блокнот со своими записями старший лейтенант Кондратьев.

– Чего-то ты хватил! Меньшим количеством нельзя обойтись?

– Можно, если заложить тротил в ниши у основания опор, в пустоты, подвесить под стыки. Знаешь, сколько времени надо, чтобы с умом мост заминировать?

– Сутки, что ли?

– Как минимум часов пять-семь. Да и то бегом, наспех. Тогда, может, и сотни килограммов тротила хватит. За пять часов что-то организовать можно.

– Мы и два часа на этом мосту не продержимся, – сказал Журавлев. – Соберут все резервы в округе и сбросят нас на лед.

– Требуется строго рассчитанный взрыв, – продолжил Федор Кондратьев. – Если рассуем куда попало наши мины и ящики с толом, кроме грохота, толку не будет. В лучшем случае сомнет решетку моста и рельсы вывернет. Дня через три немецкие саперы все восстановят.

Обсуждали разные варианты. Запустить на скорости старый паровоз, набитый взрывчаткой, – только на этот раз вариант не сработает. С обеих сторон моста двойные заграждения, автоматические стрелки, которые пустят подозрительный паровоз под откос, где он и рванет, не долетев до моста.

– Будем думать, – подвел итог совещанию Журавлев. – Не найдем другой способ – придется штурмовать.

– Там весь отряд и оставим, – буркнул Федор Кондратьев.

Комиссар Зелинский предложил:

– Надо посоветоваться с руководством.

Авдеев удивленно на него посмотрел, но промолчал. А Кондратьев едко заметил:

– Самое нужное дело. Может, готовый план на бумаге пришлют. Вот тогда и ударим.

– План не план, а взрывчатку и запасы надо запросить.

Где-то за сотни верст дожимали отчаянно сопротивлявшуюся 6-ю армию Паулюса под Сталинградом. Шли ожесточенные бои под Ржевом, о которых мало сообщалось в печати, но потери Красная Армия несла там огромные. Слишком близко был Ржев от Москвы. Того и гляди нанесут немцы новый удар по столице.

Жизнь в отряде особого назначения «Застава» шла своим чередом. С учетом зимних условий, о которых не любило вспоминать в своих послевоенных мемуарах высокое партизанское начальство.

Морозы в декабре зашкаливали порой за тридцать. Да и двадцати градусов хватало, чтобы превратить землянки в обмерзшие норы, где печки топят лишь ночью – благо ночи длинные. Подступал голод. На парашютах сбросили обещанную взрывчатку, соль, махорку, медикаменты.

Но харчей, чтобы накормить отряд из семидесяти человек, парашютами не доставишь. Ночами уходят след в след, чтобы не оставлять предательские тропы, небольшие группы за хлебом и мукой. А когда их не хватает, приносят овес, насчет которого любит прохаживаться веселый боец Ленька Жердяй:

– Скоро от овса ржать как лошади начнем.

Но и овса не хватает. Скупые порции водянистой кашицы, где желтеют редкие капли постного масла. Остатки пшена, гороха, небольшой запас тушенки старшина Будько бережет на черный день. Так же берег и бочку квашеной капусты, а когда открыли ее, чтобы сварить щи, попятились от вони.

Замерзла, почернела капуста, затем оттаяла и загнила. Вот тебе и черный день. Начальник санчасти Наталья Малеева, хоть и привыкшая к партизанской жизни, потянула носом запах из бочки, зачерпнула ладонью осклизлые лохмотья и категорически заявила:

– Выбросить немедленно! Нам еще дизентерии не хватало.

– Да вы что, Наталья Сергеевна! – всплеснул руками старшина Будько. – Помоем хорошенько, а что сгнило – выбросим. Сто двадцать килограммов в бочке, сплошные витамины.

– Отрава, а не витамины! Выбрасывайте немедленно!

Яков Павлович Будько побежал к Журавлеву. После долгого спора капусту все же отстоял. Промыли родниковой водой и варили с пшеном и мелко накрошенным салом. Голодные бойцы жадно глотали отдающее гнилью варево, а Жердяй по своей обычной привычке даже хвалил с подначкой:

– Щи лесные, особые. Как наш особый отряд. Зато ночью спать не скучно: сплошное бурчанье и прочие приятные звуки по всей землянке.

Но большинству было не до смеха. Три дня шла сильная метель, которая не давала выйти из лагеря и добыть хоть какой-то еды. Несколько истощенных и сильно простуженных бойцов поместили в санчасть. Другие неподвижно лежали на нарах в своих землянках, сонные и безразличные ко всему.

Капитан приказал вскрыть НЗ, но полсотни банок консервов и какое-то количество крупы не могли поднять на ноги людей.

Наталья Малеева рано утром пришла в командирскую землянку и со злостью спросила капитана:

– Ты думаешь, на войне люди только от пуль погибают? Ночью от голода парень умер. Заснул и не проснулся. Сегодня-завтра еще кто-то умрет. Необратимые изменения в желудке. Режьте лошадь и кормите бойцов бульоном. Мяса давайте понемногу.

Но даже после этого умерли еще двое ослабевших бойцов, те, кто перенес ранения или был сильно простужен.

– Нужен хлеб и хоть немного сахара. Делай что-нибудь, Иван Макарович, – снова пришла в командирскую землянку хирург Малеева.

– В какую графу погибших занести? – растерянно и не к месту спросил комиссар Зелинский. – Погибшие или умершие от ран?

– От голода умерли! – срывая голос, крикнула врач. – Пока ты, Илья Борисович, свои отчеты составлял, они и умирали.

Зелинский, исхудавший, как и все, с торчавшим, словно клюв, горбатым носом, растерянно перебирал бумаги.

Кое-как сумела пробиться через сугробы и принесла несколько буханок хлеба группа во главе со старшиной Будько. Вторая группа, возвращаясь, угодила в засаду. Из четырех человек вернулся лишь один. Вытряхнул из мешка искрошенный пулями хлеб, немного сала и осколки разбитой бутылки из-под масла.

– Вот, все что смог…

Немцы, словно почуяв бедственное положение отряда, перекрыли дороги. На перекрестках и холмах торчали бронетранспортеры, патрульные мотоциклы.

Крепко выручил отряд (фактически спас) боец Иван Луков. От своих земляков узнал, что на запасных путях застрял из-за поломки вагон муки. Подпольщики, как могли, тянули с ремонтом, ссылаясь на нехватку запасных частей и глубокий снег.

Пришел молодой офицер и несколько минут наблюдал за бригадой из трех человек, которые старательно возились с железяками.

– Ленивые свиньи, да? – улыбаясь, подвел он итог. – Таких вешают как саботажников. Не закончите ремонт через пару дней – прикажу повесить всех троих.

Журавлев понял, что надо спешить. Ночью муку охранял сторож, а неподалеку постоянно обходил запасные пути патруль из двух солдат железнодорожной охраны. В отряде осталось всего две повозки с лошадьми. Еще две увели из полицейской конюшни.

– Постарайся обойтись без стрельбы, – инструктировал капитан Николая Мальцева. – Сам знаешь, фрицы на заложниках отыграются, да еще этот гаденыш-лейтенант следит. Сторожа обезопасить надо. Связать, синяков понаставить.

– Не пощадят его, – сказал сержант.

– А наших ребят кто пощадит, которые с голодухи доходят? – разозлился Журавлев. – Выполняй задание!

Вначале все шло гладко. Сторожа связали, разбили нос и наставили синяков.

– Не поверят фрицы, – тоскливо пробормотал сторож, которому было за шестьдесят.

Мальцев промолчал, а на телеги торопливо грузили мешки с мукой. Когда двинулись в обратный путь, их заметил патруль. Двое солдат вскинули винтовки и приказали остановиться. Оставался лишь один выход: обезвредить патрульных.

Помня приказ капитана любым способом обойтись без стрельбы, Мальцев и Чепцов Олег, оба одетые в черные полицейские шинели, пошли навстречу патрульным. Чепцов, немного говоривший по-немецки, стал объяснять, что муку вывозят на склад по приказу коменданта.

Все это выглядело примитивно. Какой склад среди ночи? Мальцев хотел подойти поближе к патрулю, а там как получится. Оба немца тоже не торопились открывать стрельбу, но еще раз повторили приказ остановиться.

– Будем стрелять, – предупредил один из них, а второй выпустил осветительную ракету.

Как на ладони стали видны бушлаты и армейские шапки-ушанки остальных бойцов. Мальцев и Чепцов были вооружены винтовками и выстрелили одновременно с немецкими патрульными. Открыли огонь из автоматов бойцы их группы. Оба патрульных были убиты, но получил тяжелое ранение в грудь старший сержант Чепцов.

Наскоро перевязав, его положили на мешки, но от тряски еще сильнее пошла кровь.

– Николай, я сам пойду, – с трудом проговорил он.

– Терпи, скоро дорога будет. По снегу мягче покатим.

– Снимите меня! – почти закричал Олег. – Вы что, не видите, я умираю!

На станции уже подняли тревогу. Взлетали осветительные ракеты, завывала сирена. Прожекторы обшаривали лучами окрестность, стучали на стыках патрульные дрезины.

Группу могла спасти только скорость. На умиравшего, исходящего кровью сержанта Чепцова старались не смотреть. Миновали груды шлака и погнали к лесу. Запутывая следы, к утру добрались до базы. Тело Олега Чепцова уже закоченело.

Но это была не единственная жертва. Офицер из охраны, оглядев тела убитых патрульных, подошел к сторожу.

– Чего ж ты не убежал? – спросил он. – Или за дураков нас держишь? Думаешь, тебе поверят?

– Пощадите, господин капитан! – взмолился тот. – Бандиты меня избили, в снег бросили, а теперь вы не верите.

– Не верю, – согласился офицер. – В снегу ты и подохнешь.

Двумя выстрелами девятнадцатилетний лейтенант, прошедший школу «гитлерюгенда», перебил сторожу ноги и оставил в снегу возле вагона. Через несколько часов пришли жена и старший внук, погрузили мертвое тело на санки.

– Отольются тебе наши слезы, – сказала женщина. – Старика не пожалел.

Лейтенант потянулся было к кобуре с пистолетом, но решил, что это подорвет его авторитет.

– Убирайтесь! – махнул он рукой.

Мешки с мукой и еще кое-какие добытые продукты понемногу подняли бойцов. Но лишь в начале февраля была предпринята первая попытка выполнить настойчивый приказ командования взорвать Витемский мост.

Второго февраля 1943 года под Сталинградом капитулировала попавшая в котел 6-я армия фельдмаршала Паулюса. В плен попали 90 тысяч солдат и офицеров противника, 130 тысяч были уничтожены. Красная Армия продолжала наступление, а в газетах повторялись фразы: «В войне наступил перелом. Немецкие войска потерпели сокрушительный разгром, от которого они уже не оправятся».

Через пять дней, 7 февраля 1943 года, был освобожден город Курск, 12 февраля – Краснодар, а еще через два дня немцев выбили из Ростова и Ворошиловграда. В этот же период были освобождены города Азов, Шахты, Новочеркасск.

Линия фронта стремительно смещалась на запад, а Журавлев получил очередной приказ усилить диверсионные операции на железных дорогах и уничтожить, наконец, Витемский мост.

Некоторые фразы в шифровке неприятно резанули по самолюбию. «Непонятна медлительность в выполнении важного приказа в период, когда Красная Армия ведет упорное наступление и громит немецкие войска. Надеемся, что вы оправдаете те высокие награды, которые бойцы вашего подразделения получили за смелость и решительность в боях с фашистами».

Командир отряда «Застава» Иван Макарович Журавлев и старшина Степан Пичугин были награждены орденами Боевого Красного Знамени. Начальник санчасти лейтенант Наталья Малеева получила орден Красной Звезды. Шестеро бойцов, в том числе Николай Мальцев и Василь Грицевич, были награждены медалями.

Не слишком щедро наградили отряд, около пяти месяцев действующий в тылу врага, но как говорили тогда: «Не за ордена воюем!» Не получил обещанное майорское звание капитан Журавлев, обошли главного взрывника-сапера Федора Кондратьева, словно намекая, что за ним должок – так и не уничтоженный Витемский мост.

Но больше всех почему-то возмущался комиссар Зелинский, который в отряде находился меньше других и ничем особым себя не проявил:

– Они бы там посчитали, сколько эшелонов мы под откос пустили, сколько фашистов и техники уничтожено.

– А ты посчитал? – насмешливо поддел его особист Авдеев.

– Учет веду, – с вызовом ответил комиссар.

– Целый полк, наверное, разгромили. Или бригаду. Не уточнял, Илья Борисович?

– Достаточно, чтобы заслужить авторитет, – неопределенно отозвался Зелинский.

Все понимали недовольство комиссара. Когда распределяли награды, всегда включали в число самых героических руководителей политработников. Илья Борисович рассчитывал на вторую Красную Звезду, но Журавлев даже не включил его в список.

– Не кипятись, Илья, – усмехнулся Авдеев. – Будет у тебя возможность отличиться. Мост – оно не просто взорвать. Большой риск. Там и отличишься.

– При чем тут мост? – взвился Зелинский.

– При том, что задания такой сложности у нас еще не было, – спокойно разъяснил сапер Федор Кондратьев. – Весь командно-политический состав будет принимать участие, а комиссар, как всегда, впереди.

Началась срочная подготовка. Решили нанести удар силами всех трех отрядов. Уничтожить охрану, зенитную оборону и дать возможность старшему лейтенанту Кондратьеву произвести подрыв главных опор моста.

Взрывчатки не хватало. Ее выплавляли из тяжелых гаубичных головок, которые заготовили заранее, собрав на местах боев. Жутко было смотреть, как саперы раскаляют докрасна снаряды и медленно выливают через отверстие на месте взрывателя расплавленный тротил. Заполняют смертельно опасной жидкостью формы размером с брусок хозяйственного мыла и терпеливо ждут, когда взрывчатка остынет и затвердеет.

Это был не лучший выход из положения. Однажды попалось несколько снарядов, заполненных какой-то особой взрывчаткой. Она долго плавилась, а когда стала вытекать, вдруг загорелась. У сапера Степана Пичугина хватило выдержки удержать массивную головку и осторожно опустить ее.

Кипящая масса раскидывала раскаленные брызги, звучали хлопки мелких взрывов. Напряженно ждали, что сдетонирует вся взрывчатка. Пронесло. Обошлось без жертв, если не считать двоих саперов, получивших сильные ожоги. Остальные снаряды из этой партии отнесли и закопали в снег.

С Большой земли сбросили еще пару грузовых парашютов с брикетами тола, новыми взрывателями, бикфордовым шнуром. Этого было недостаточно, однако в остальных контейнерах находились не менее важные грузы: медикаменты, патроны, ручные гранаты, теплая обувь.

Перед выходом долго не могли заснуть, обсуждали возможные неувязки. У Журавлева лопнуло терпение:

– Всем спать! Хватит болтовней заниматься. Вам сутки по снегу до цели добираться. А там как получится… должно получиться.

Захватить внезапным и хорошо продуманным ударом мост, разместить в определенных местах взрывчатку, а затем произвести взрыв – дело рискованное, но выполнимое. Хотя все заранее знали, что будут потери, возможно немалые, но другого выхода не оставалось.

К мосту подбирались перед рассветом. Пути подхода были изучены, действия каждого отряда и каждой группы определены до мелочей. Полицейские посты сумели обойти, оставив их «на закуску». Помогли пурга и темная безлунная ночь.

Партизаны Павла Коробова подползли к зениткам на левом берегу, взорвали счетверенный 20-миллиметровый автомат и забросали гранатами блиндажи зенитчиков. Уцелела 37-миллиметровая пушка, но спешившие к ней немецкие артиллеристы были расстреляны в упор.

Лейтенант Авдеев, сержант Мальцев и еще несколько бойцов сумели также удачно добраться до командного пункта, уничтожить дежурную смену во главе с лейтенантом.

Но с зенитным взводом на правом берегу справиться не сумели. Здесь действовали партизаны Зинякова. Они уже подбирались к площадке, где стояли зенитки и пулеметы, но им помешала бдительность лейтенанта, командира второго зенитного взвода.

Молодой немецкий лейтенант прибыл на новое место службы недавно и старался всячески показать свою старательность. Вместе с унтер-офицером, своим помощником, он не ленился устраивать ночные проверки, несмотря ни на какую погоду. Унтеру не хотелось вставать среди ночи, но оставалось только подчиняться.

Когда собирались, унтер-офицер посоветовал взводному:

– Захватите на всякий случай автомат. Мало ли что…

Лейтенант проверил «МП-40», взвел затвор и повесил на плечо. Ему хотелось, чтобы зенитчики, в основном бывалые солдаты, видели в нем боевого командира.

Взрывы на левом берегу в тот момент еще не прозвучали. Младший лейтенант Коробов терпеливо ждал назначенного времени. В этот момент началась стрельба.

Лейтенант, шедший впереди, вдруг увидел силуэты в белых маскхалатах.

– Кто это? – спросил он у помощника.

– Непонятно, – вглядывался в снежную муть унтер-офицер.

Немецкий лейтенант, недавно закончивший училище, растерялся. Но растерянность длилась недолго. Не дождавшись ответа, он сразу открыл огонь.

Вскрикнул раненый партизан из штурмовой группы. Догадавшись, что это русский, нажал на спуск своего «МП-40» унтер-офицер. Два магазина, выпущенные с расстояния полутора десятка шагов, уничтожили почти всю штурмовую группу.

Четверо партизан были убиты или тяжело ранены. Двое, сумевшие укрыться от внезапных очередей, открыли ответный огонь. Из блиндажа выскакивали полуодетые зенитчики, длинными очередями бил в темноту спаренный пулемет «МГ-42». Расчет зенитной пушки разворачивал ствол в сторону автоматных вспышек. Внезапный штурм моста срывался.

Андрей Зиняков вместе со второй группой бросал гранаты, но им мешал плотный пулеметный огонь. Понимая, что именно он несет ответственность за неудачную атаку, лейтенант Зиняков, пригнувшись, бежал к батарее.

В траншее он лицом к лицу столкнулся с немецким лейтенантом. Недавний выпускник военного училища не догадался захватить запасной магазин к автомату и выдергивал из кобуры «вальтер». Его помощник, унтер-офицер, раненный в лицо, пытался перезарядить автомат. Он с трудом держался на ногах, но хорошо понимал, что, если не успеет открыть огонь, русские диверсанты добьют его.

Зиняков опередил унтера, выпустив очередь в упор. Немецкий лейтенант понял, что не успеет взвести пистолет, и ударил русского диверсанта рукояткой по голове. Бежавший следом ординарец выстрелил в немецкого офицера и помог подняться Зинякову.

Федор Кондратьев, главной задачей которого было заминировать мост, попал в кольцо. Двое саней, груженные взрывчаткой, стояли под насыпью. Со всех сторон шла стрельба. Старший лейтенант понимал, что заложить взрывчатку его саперы не успеют.

Они отстреливались от наседавшей охраны моста. С площадки развернулась счетверенная 20-миллиметровая установка. Ее огонь мог повредить мост, но сейчас важнее было уничтожить, смести с моста русских диверсантов, пока они не заминировали опоры.

Светящаяся трасса из четырех стволов уткнулась в бежавших саперов. Снаряды, летящие со скоростью девятьсот метров в секунду, пробивали бойцов насквозь, нанося смертельные раны.

Один из саперов, укрывшись за металлической балкой, открыл огонь из ручного пулемета. Он успел выпустить лишь несколько очередей. Балка звенела от попаданий осколочных и бронебойных снарядов. Вспышки накрыли сержанта, переломили «дегтярев» и отбросили тело на рельсы.

– Вперед, не останавливаться! – кричал Кондратьев.

Он был контужен, одна рука бессильно обвисла. Его подхватил под мышки старшина Пичугин и потащил прочь.

– Куда? Бежать вздумал?

Сразу несколько мелких снарядов ударили в шпалы, раскалывая и кроша плотную древесину. Бронебойное жало, выбив сноп искр, отрикошетило от металла и с воем пронеслось в метре от Пичугина.

– Убьют! Орден до дома не довезу, – упрямо тащил на себе старшего лейтенанта сапер.

Снайпер Грицевич снял наводчика 20-миллиметровки, упал еще один зенитчик. Белоруса спасла быстрота. Теперь снаряды летели в его сторону. Звеня, сорвало с пожарного щита ведро, вспороло, разнося в щепки, ящик с песком.

Лейтенант Авдеев подогнал вместе с саперами сани, наполненные взрывчаткой. Опрокинул бруски и ящики под основание бетонной опоры.

– Будем взрывать!

– Бесполезно, – сказал один из саперов. – Нужно в ниши тротил закладывать или шурфы долбить.

– Грамотный! – обозленно выкрикнул особист, понимая, что операция срывается.

Сапер вскрикнул. Из шапки и телогрейки брызнули окровавленные клочья. Немец-охранник стрелял в него сверху из автомата. Упал еще один сапер, остальные посылали вверх торопливые очереди.

Кое-как выдолбили возле основания опоры неглубокую яму и заложили в нее взрывчатку. Точнее, свалили грудой. Уложить тротил как следует мешала стрельба сверху.

– Отбегаем!

Авдеев поджег бикфордов шнур. Раскатисто рванула взрывчатка. Но опора устояла. Отлетело несколько кусков бетона. Кувыркалось тело немецкого автоматчика, сброшенное вниз. Шлепнулось возле дымящейся воронки, а лейтенант Авдеев, размазывая копоть по лицу, выругался:

– Взорвали, снесли все к чертовой матери! Готовились долго, а получился пшик!

Отходили под огнем, теряя погибших товарищей. Людей спасало то, что они находились в «мертвой зоне» – зенитные установки до льда не доставали. Но пулеметные очереди с моста упрямо преследовали отступающих.

Преграждая путь, на берег выбежали с полсотни полицаев, открыли огонь, азартно передергивая затворы винтовок. К ним присоединились расчеты ручных пулеметов. Лед покрылся телами погибших, укрыться было негде.

Люди бежали к берегу под плотным огнем. Тяжело раненные, не в силах ползти, лежали в лужах парящей на морозе крови. Батька Бажан, исполнявший должность заместителя Зинякова по хозчасти, тоже принимал участие в операции.

Этим он пытался хоть отчасти поднять свой авторитет. Он понимал, что рано или поздно придется отвечать за бездействие отряда и гибель многих партизан, когда он прохлопал внезапную облаву.

Не слишком вникая в дела, он был уверен, что Журавлев и его люди взорвут Витемский мост и в этом будет заслуга батьки Бажана. Может, его даже наградят…

Но все летело кувырком. Пулеметные очереди крошили лед. Полицаи орали и матерились, непрерывно стреляя и обещая повесить за яйца всю «краснопузую сволочь». Здесь, на льду, Бажан понял, что загнал себя в ловушку – ни к чему было лезть в пекло!

С воем падала вниз мина. Взрыв, еще один… Партизан из его бывшего отряда (сейчас Бажан никто!) свалился на лед с оторванной ногой. Господи, какого черта он полез в это пекло? Мог бы отсидеться на складе, сославшись на ревматизм.

Бывший начальник разведки Аркадий Снитко полз, укрываясь за телами погибших. Пули хлестнули его ледяным крошевом, но это заставило Снитко лишь быстрее двигаться.

Полицаи узнали Бажана и сосредоточили на нем огонь. Прожгло ногу в теплом сапоге. Еще одна пуля угодила в бок, вырвав клок кожи. Бывший командир отряда скользил в крови и звал на помощь.

Снитко прополз мимо. На секунду оглянулся, но пули шли настолько густо, что задерживаться возле своего бывшего командира он не рискнул.

– Аркадий, помоги!

– Сейчас поможем! – кричали с берега полицаи.

– Эй, Бажан, брюхо мешает?

Бывший директор совхоза и бывший командир отряда едва не заплакал от досады.

– Мы тебя сегодня убивать не будем! – надрывались с берега. – Копыта подкуем, а завтра решим, на каком столбе вздернуть.

– Его утопить лучше! Как сом поплывет.

Едва не плача от обиды и жалости к себе, Илья Бажан вспомнил, что он вооружен. У него был автомат «ППШ», когда-то подаренный капитаном Журавлевым. Батька принял тогда подарок снисходительно. У него имелись «маузер» и трофейный автомат. В оружии он не нуждался, а Журавлева считал кем-то вроде помощника, которым можно вертеть как захочет. Хозяин здесь батька с его многочисленным отрядом, а не свалившийся на голову неизвестный капитан-пограничник.

Как все изменилось с тех пор! Бажан стрелял, опустошая диск беспорядочными очередями. Он даже закричал:

– Жрите, «бобики»! Батьку Бажана хотели взять!

Но это вызвало лишь смех полицаев:

– Илюха-герой! Целиться научись! Небось, кроме как самогон глотать, ничего не умеешь.

– Нет, он еще поварих щупать любит!

Пуля ударила в казенник «ППШ», и Бажан понял, что для него все закончено. Сейчас его добьют! А ведь он здоровый крепкий мужик, которому всего сорок шесть лет. Он может снова жениться, родить детей, возглавить совхоз.

Загребая лед руками и валенками, Бажан запоздало пожалел, что не сбросил добротный полушубок. Он приподнялся, стал снимать его, но пуля прошла рядом, а партизан, бежавший налегке, свалился, срезанный очередью «дегтярева». Другой боец, не видя спасения, стрелял из винтовки, что-то выкрикивая.

Через несколько минут он сунулся лицом в лед, вокруг головы расплывалась лужа крови.

Положение спас хромой командир отряда «Смерть фашизму» Павел Коробов, которого терпеть не мог Илья Бажан. Двое саней с пулеметами «максим» вылетели на лед, развернулись и открыли огонь длинными очередями.

Теперь падали и расползались полицаи. Уцелевшие бойцы и партизаны выбирались на берег под прикрытием пулеметов. Помогли выбраться и батьке Бажану.

Незаметно подступали ранние февральские сумерки. По льду ходили охранники и полицаи. Искали выживших бойцов. Таких оказалось немного. Один из саперов с перебитой ногой взорвал гранатой себя и неосторожно приблизившегося полицая. Осколки разорвали живот, полицай кричал, но поднявшаяся стрельба заглушала крики о помощи.

Хотя имелся строгий приказ брать раненых живьем (абвер нуждался в информации об отряде НКВД), полицаи и железнодорожная охрана рисковать не хотели. Чекисты и пограничники живыми все равно не сдадутся, а пулю в упор от них словить очень просто. Лучше добить!

Но раненые и отставшие от своих бойцы продолжали отстреливаться. Некоторые дождались ночи и ушли, оставляя пятна крови на снегу.

Утром немецкие саперы и железнодорожники тщательно осмотрели мост. Он был лишь слегка поврежден. Но в упорном бою были убиты и ранены более сорока немецких солдат, взорваны две зенитки. На повозках увозили застывшие тела полицаев.

Спустя двое суток на реке повыше моста была выдолблена широкая полынья. Туда свозили в машинах и сбрасывали связанных заложников, заключенных из концлагеря, путейцев, заподозренных в саботаже. Туда же бросали тела погибших партизан и бойцов особого отряда НКВД.

Немногие свидетели видели эту страшную картину. Как цеплялись за лед еще живые люди, пытались пробить телами места, где быстрое течение образовало промоины. Их добивали гранатами. Бурлящая вода стала красной от крови, слышались крики, мольбы о пощаде.

Даже у полицаев не выдерживали нервы:

– Не простят нам этого… вот так же под лед штыками заталкивать будут.

– Зря эту бойню устроили. Теперь жди ответа.

Немцы из карательного отряда помалкивали. Они привыкли делать свою работу без лишней болтовни. Знали, как легко угодить на фронт за неосторожную фразу. Глядя, как лихо расправляются молодые эсэсовцы с обреченными, некоторые из «стариков» негромко переговаривались:

– Теперь ходи и оглядывайся. Кому-то придется за все отвечать.

– Мы и ответим! – выкрикнул один из солдат. – Русские не будут разбирать, кто пленных топил, а кто рядом стоял. Так же и поплывем подо льдом.

Неудачная операция по взрыву Витемского моста произвела гнетущее впечатление. Но расправа, устроенная немцами и полицаями, резко изменила настрой.

– Они думают, на этом все кончилось? – негромко ронял слова капитан Журавлев. – Мост снесем к чертовой матери, а фрицам спокойной жизни уже не будет.

На Большой земле неудачную попытку взорвать Витемский мост восприняли с непонятным капитану Журавлеву спокойствием. Словно сходил в очередную атаку батальон, оставил под огнем половину личного состава, а теперь готовьтесь к новой атаке.

Но если за линией фронта могли рассчитывать на быстрое пополнение (день и ночь идут маршевые роты на фронт), то здесь, в немецком тылу, все обстояло намного сложнее.

В отряде «Застава» погибла и получила ранения почти половина личного состава. Особенно велики были потери среди саперов, которые шли в первых рядах и любой ценой пытались взорвать мост.

– Опять любой ценой, – не скрывал злости Федор Кондратьев. – Разгромили фрицев под Сталинградом, взяли Ставрополь, Воронеж, Курск – добьем врага! Нельзя с налету мост на воздух поднять, а мы напролом шли.

– В санчасти каждый день раненые умирают, – закуривая, сказал особист Авдеев. – Настрой у людей хуже некуда. Сразу лобовые атаки вспоминаются – лишь бы показать активность.

В отряде «Сталинцы» настрой был тоже подавленный. Бывший командир Илья Бажан и без того приучил людей к бездействию. Лейтенант Зиняков сумел перестроить отряд, провел несколько удачных операций, сколотил крепкий коллектив. Но «сталинцам» не везло.

Самый крупный отряд в районе сумел с трудом вырваться из окружения в октябре, и вот снова потери при попытке взорвать Витемский мост. Формально «сталинцы» не подчинялись капитану Журавлеву, но уже через несколько дней он вызвал Зинякова к себе:

– Что, обожглись, Андрей Викторович?

– Слабовато подготовились, – откровенно ответил лейтенант. – Своих два десятка убитых и раненых, и еще эта расправа над заложниками. Люди возле берега подо льдом лежат, зрелище не дай бог.

– Мост взрывать все равно будем. Это приказ сверху, и мы от этого не уйдем. А полицейские гарнизоны надо в ближайшее время тряхнуть. Такие расправы без последствий оставлять нельзя.

Через день появился в отряде Павел Коробов. Командиры тянулись к Журавлеву, понимая, что в одиночку пережить зиму будет трудно. Кроме того, Журавлев, хоть и в небольших количествах, получал помощь с Большой земли. Поделился с Зиняковым и Коробовым медикаментами, забрал в свою санчасть четверых тяжело раненных.

И в эти же дни, не дожидаясь, пока люди придут в себя после потерь, нанесли несколько ударов, имеющих главную цель – отомстить за расправу над заложниками возле Витемского моста.

Николай Мальцев с тремя бойцами, проводником Павлом Шестаковым перехватили патрульную группу полицаев, проверявшую участок железной дороги. Рискуя, вышли навстречу из перелеска и открыли огонь.

Четверо полицаев были убиты на месте, двое пытались убежать. Их догнали на насыпи и расстреляли, не обращая внимания на приближавшийся эшелон. Из вагонов и платформ стреляли вслед, но группа исчезла в лесу.

Без потерь не обошлось. Очередью из крупнокалиберного пулемета был убит один из бойцов. Журавлев выговорил Мальцеву за излишний риск. Николай отмалчивался, а затем не выдержал:

– Подо льдом люди до сих пор плавают. Местные жители за три версты эту полынью обходят. Если сволочей за такие вещи прощать, нас уважать перестанут.

Снайпер Грицевич подкараулил с утра нового начальника волостной полиции Саяпина и застрелил его, когда тот вышел по нужде. Тело полицая полдня лежало возле распахнутой уборной, рядом валялась в снегу винтовка.

Провели еще несколько операций, взорвали два грузовика на дороге. Собрав командиров, Журавлев сказал:

– Все! Выпустили пар, и довольно. Возвращаемся к главному заданию.

– А что, есть предложения? – спросил старший лейтенант Кондратьев.

– И предложения, и вопросы. Сколько у тебя взрывчатки на сегодняшний день имеется?

– Килограммов двадцать пять тротила, две противотанковые мины. Понемногу выплавляем тротил из гаубичных головок. За неделю еще килограммов двенадцать добудем.

– Маловато.

– У меня завода под рукой нет. А в чем дело? Опять мост штурмовать будем?

– Нет, другой план имеется.

Оказывается, у капитана Журавлева состоялся неожиданный разговор с ремонтником Родионом Астаховым, который в числе других заложников содержался в Вяземском полицейском участке и был освобожден во время налета на вражеский гарнизон.

Капитан зашел по делам в санчасть, где хирург Наталья Малеева удаляла Астахову сломанные и поврежденные во время полицейских допросов зубы.

– Ну что, передышку сделаем? – спросила Наталья, протягивая Родиону мензурку со спиртом. – Выпей, легче станет.

Астахов, тяжело дыша, вытирал пот со лба. Малеева удалила ему в два приема шесть зубов. Осталось выдернуть еще два, чтобы избавить человека от постоянной мучительной боли.

– Не надо передышек, – замотал головой Астахов. – Налейте еще спирта, и закончим с этими чертовыми зубами.

– Тогда посиди, отдохни немножко.

– Тяжко пришлось? – спросил у него капитан Журавлев.

– Несладко. Вовремя вы ударили, а то перебили бы нас всех. У меня разговор к вам есть, товарищ капитан.

– Какой разговор? Сиди, лечись.

Но разговор все же вечером состоялся. Родион Астахов, мастер-путеец, спросил Журавлева:

– Мост, наверное, снова взрывать попытаетесь?

– А это тебя не касается, – отрезал капитан.

– Может, и касается. Фрицы его еще больше укрепят, с налету Витемский мост не возьмешь.

– И что дальше?

– Можно другим способом попробовать.

Астахов рассказал, что он более десяти лет отработал путейцем. Иногда к эшелонам цепляют ремонтные платформы с небольшими будками, чтобы не гонять дополнительные паровозы.

– К военному эшелону нас, конечно, не прицепят. Там проверяют каждый закуток. Чаще цепляют к эшелонам с разбитой техникой, иногда с продовольствием. Затем нас оцепляют где-нибудь на разъезде, где требуется ремонт, а позже снова забирают.

– Сколько человек в бригаде?

– Обычно человек пять.

– А ты в качестве кого работал?

– Вначале подсобником, – шепеляво объяснял Астахов. – Затем путейцем, а последнее время – бригадиром.

– Что-то не больно они своим бригадирам доверяют. Все зубы тебе повышибали.

– Не все. Куснуть еще остались, – засмеялся Родион. – А нашим работягам спецслужба действительно не доверяет. Но самое главное, что болтается наша платформа в хвосте поезда и внимания на нас мало обращают.

На следующий день этот вариант обсуждали с Кондратьевым, особистом Авдеевым и сапером Пичугиным. Выяснилось, что охрана на вагоне-платформе отсутствует, а используются эти бригады на второстепенных участках.

Но самым главным являлось то, что платформа свободно, почти без проверки, проезжала по Витемскому мосту.

– Проверки, может, и нет, – сказал лейтенант Авдеев. – Но там рабочая бригада, и взрывать себя она не станет. Кроме того, есть ли место, где разместить взрывчатку?

– Есть, – уверенно заявил Родион Астахов. – Под запасными рельсами можно спрятать пару ящиков тротила. В будке имеется место под сиденьями. Бочку с водой можно заменить соляркой или бензином. Мазута всегда литров двадцать возим плюс солидол. Если все хорошо обдумать, рванет будь здоров.

Повисло недолгое молчание, а затем Авдеев обронил:

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Куда рабочую бригаду девать? Они хорошо знают, что с ними и их семьями будет в случае взрыва.

После долгого обсуждения пришли к выводу, что платформу надо добыть самим. В депо имеется несколько старых запасных вагонов. Ночь уйдет, чтобы начинить ее взрывчаткой, а затем отбуксировать к одному из эшелонов.

– Как по маслу, – скептически покачал головой Журавлев. – Начиняем бомбу, цепляем на глазах у охраны в хвост эшелона, и все без сучка и задоринки. Нас пять раз перехватят.

– В депо есть надежный мужик из руководителей, – сказал Авдеев. – Оставлен для подпольной работы еще в сорок первом году. Я с ним встречался. Привык понемногу к покою, в бой не рвется. Но помощь окажет. Оформит документы на платформу, выпишет пропуска.

– Непохоже, что ты ему крепко доверяешь, – усмехнулся Журавлев.

– Дело опасное, а у него семья. Только деваться ему некуда, подписку о сотрудничестве давал. Знает, что в обратную сторону хода нет.

Обсудив и другие детали, приняли решение рискнуть. Диверсионная группа состояла из четырех человек: старший – Николай Мальцев, саперы Степан Пичугин и Леня Жердев, Родион Астахов – ремонтник и проводник.

Включили в группу по инициативе Мальцева и семнадцатилетнего путейца Павла Шестакова. Парень неприметный, знает все ходы и выходы и вряд ли вызовет подозрение, когда придется что-то уточнить и разведать.

Авдеев с Мальцевым согласился:

– У немецких патрулей, особенно у военной полиции, глаз наметанный. Крепкую группу они сразу на заметку возьмут. А тут малец в драной фуфайке, беззубый работяга да Ленька Жердев, больше на крестьянина похожий.

Через пару дней группа возилась на запасных путях возле ремонтной платформы, где громоздились обрезки рельсов, шпалы, а возле будки торчал кран-стрела.

Проходя мимо, остановился и оглядел всех пятерых патруль. Проверили документы у старшего бригады, Николая Мальцева, оглядели мальца Шестакова, двинулись дальше.

Один из мастеров, проходя мимо, тоже остановился и удивленно спросил Астахова:

– Тебя же вроде арестовали? Отпустили, что ли?

– Отпустили, – кивнул Родион. – Зубы маненько повышибали, воспитали как следует и снова на работу.

– Бригада какая-то новая, – продолжал цепляться мастер. – Откуда взялись?

Николай Мальцев понял, что старательный мастер обязательно поделится с охраной своими подозрениями. Сдавил его за горло и повел к будке:

– Иди спокойно, дядя. Если живым остаться хочешь.

Это был рискованный момент, но охраны поблизости не было, и мастера втащили в будку. Узнали через него, когда идет ближайший состав на Витемский мост.

– Вот и поможешь нам к нему платформу прицепить.

– Разбегайтесь, ребята, пока не поздно, – посоветовал мастер. – И себя, и меня погубите.

Мастер рванулся прочь, и его уложили на месте гаечным ключом. Тело потихоньку перетащили в разбитый вагон, забросали хламом. А вскоре появился доверенный человек из депо. Сообщил, чтобы не высовывались, а часа через два их отбуксируют к эшелону.

Напряженно шло время. Наконец подошел старый маневренный паровозик, и вагон-платформу прицепили к составу, загруженному разбитой техникой, мотками проводов, листовым железом. Здесь тоже едва не случилась неувязка.

Снова обходил платформу патруль. Направились было к платформе, однако навстречу им вышел беззубый путеец Родион Астахов. Смелым везет! Один из патрульных узнал Астахова. О чем-то поговорили, посмеялись над выбитыми зубами, но вникать в детали его отсутствия и ареста не стали.

Мало ли берут заложников из числа рабочих? За лень, за плохую работу, еще за какие-то непонятные дела. Большинство вскоре отпускают – обслуживать железную дорогу кому-то надо.

– Везет! Пока везет! – шептал Леня Жердев по прозвищу Жердяй.

Губастый долговязый парень в стоптанных сапогах и короткой замасленной телогрейке растерянно (а может, испуганно!) смотрел на подтянутых, затянутых в портупеи солдат комендантского патруля, и это было смешно.

– Рот закрой, ворона влетит! – крикнули ему, и Леня согласно закивал:

– Яволь, господин лейтенант!

Эти часы стоили таких нервов всем пятерым, что у Жердева расстроился желудок и он побежал в кусты. Родион Астахов тоскливо смотрел на часы и гадал, чем все кончится.

Они бы нервничали еще больше, если бы знали, что не слишком благополучно обстоят дела с напуганным диспетчером, который готов был отцепить платформу, догадываясь, что готовится взрыв моста.

Диспетчер, занимавший до войны руководящую должность в депо, считался подпольщиком. Иногда он передавал Авдееву сведения о движении воинских поездов. Но как не хотелось ему связываться с непонятно откуда взявшимся вагоном! Он чуял, что готовится какое-то серьезное дело. Знал, что если все получится, то не избежать расследования.

Но и отказаться диспетчер не мог. Особист Авдеев прямо сказал ему:

– Не вздумай вилять! Ты на фашистов уже год работаешь. Лагерями не отделаешься, когда наши придут. Да и мы с тобой возиться не будем, если что-то сорвется.

Диспетчер всегда считался добросовестным работником, выступал на собраниях, ходил до войны на демонстрации… но как не хотелось связываться с НКВД, партизанами, рисковать своей жизнью – она у человека одна.

У немецких спецслужб волчий нюх. Если попадешься, живым не выберешься. Но и лейтенант-особист Авдеев не пощадит, следит за каждым его шагом.

Наконец поезд тронулся.

– Ну, теперь пустяки остались, – зубоскалил Леня Жердев. – Добраться до моста, поджечь шнур и выпрыгнуть на глазах охраны.

– А если стрелять начнут? – шмыгнул носом Паша Шестаков.

– Промахнутся. Главное – голову не терять.

Степа Пичугин отвинтил фляжку и налил всем по очереди самогону. Крепкий первач пили как воду, однако напряжение не отпускало.

Впереди уже виднелся мост. Распределили порядок действий. Когда подожгут бикфордов шнур, первыми выпрыгнут Павел Шестаков и Леня Жердев. У мальчишки будет хотя бы минимальный шанс спастись. Затем выскочит Родион Астахов. Последними на подъезде к мосту спрыгнут Николай Мальцев и Степа Пичугин.

Оба понимали лучше других, что вряд ли сумеют уйти из-под пулеметных очередей и скорострельных зениток. Это невольно нагоняло тоску и безысходность. Когда готовили операцию, обсуждали вариант выбросить из дверей несколько дымовых шашек. Все же в какой-то степени прикроют от пуль. Вариант отмели. Немцы остановят эшелон, даже рискуя, что сойдет с рельсов паровоз. Витемский мост слишком важный объект для них.

Километра за полтора до реки эшелон остановился на небольшом разъезде. Неужели снова будут проверять вагоны? Оказалось, что впереди еще один состав, придется какое-то время ждать. Мальцев приказал Пашке Шестакову:

– Бери бидон с маслом, осмотри еще раз буксы.

Родион Астахов ремонтировал какую-то железяку, ему помогал Степан Пичугин.

Вдоль состава не спеша двигался патруль: унтер-офицер и двое солдат. Заглядывали под вагоны, проверяли документы у сопровождающих. Не сказать, что проверка была тщательная, но Мальцев отчетливо видел собранность патруля.

Один из солдат держал наготове автомат, второй осуществлял проверку, а унтер-офицер, тоже с автоматом, внимательно наблюдал за происходящим. Мальцев выпрямился, полез в карман за документами. Заметил, как качнулся в его сторону дырчатый кожух старого автомата «Шмайссер», с которыми воевали еще в Первую мировую войну.

Понял, что если патруль что-то заподозрит, то вряд ли они успеют опередить натренированных в проверках охранников. В этот момент вскрикнул от боли семнадцатилетний подсобник Паша Шестаков.

Он неловко выпустил из рук массивную крышку буксов, сильно прищемил палец. Сунул грязный замасленный палец в рот, вытер со щеки кровь. Солдат засмеялся, а унтер-офицер строго сказал:

– Грязь в рану… заражение. Ну-ка покажи палец!

Пашка, явно переигрывая, стал плаксиво жаловаться и сунул под нос унтер-офицеру палец с почерневшим ногтем.

– Больно… сильно палец зашиб.

– Надо промыть соляркой, а затем водой с мылом. Кто старший? – уточнил унтер-офицер.

– Я, господин офицер, – вытянулся Мальцев.

– Надо следить за подчиненными. Запрещенные предметы имеются?

– Никак нет.

– Русские воруют, что могут. Если найду, угодишь в тюрьму.

Непонятно, собирался ли он проверить будку ремонтников или просто грозил, но в этот момент раздался паровозный гудок. Бригада торопливо собирала инструменты. Через несколько минут эшелон тронулся.

Двойной запальный шнур зажгли, уже приближаясь к мосту, – Мальцев опасался, что охрана разглядит искрящийся провод.

– Леня и Пашка, прыгайте!

Оба бойца нерешительно направились к двери.

– Быстрее! Не телитесь.

Оба парня спрыгнули с подножки, когда поезд набрал скорость километров сорок. Не так и много, но долговязый Жердев споткнулся и подвернул ногу. Следом выпрыгнул Родион Астахов. Он приземлился умело, скатился к подножию насыпи, но, отсекая путь, к нему приближалась трассирующая пулеметная очередь.

Ее было хорошо видно в февральском сумеречном свете. Как быстро прошел день… и жизнь тоже. Сразу три или четыре пули вошли Родиону в спину и опрокинули тело на закопченный снег.

Последними спрыгнули Мальцев и Пичугин. Охрана моста поняла, в чем дело, но останавливать груженый состав было поздно – оставалось только прибавлять скорость.

Эшелон уже наполовину миновал мост. Машинисты лихорадочно прибавляли пару в котле. За решетками моста виднелась замерзшая река. Господи, пронеси! Главное – миновать мост и Десну.

В будке шипящее пламя бикфордова шнура приближалось к взрывателям. Степан Пичугин, лучший взрывник в отряде, сбросив телогрейку, бежал в одной гимнастерке. Пулемет с вышки выбил крошево щебенки у него под ногами. Его наверняка хотели взять живым, перебив ноги. Но вряд ли старшина Пичугин по прозвищу Воробей, кавалер ордена Красного Знамени, думал об этом.

Следующая очередь ударила в ногу, расколов утяжеленной пулеметной пулей бедренную кость. Толчками вытекала кровь, сознание гасло, унося прочь боль и предсмертную тоску.

– Маманя… я живой…

В этот момент паровоз и головные вагоны уже миновали мост, а огонь запального шнура добрался до взрывателя. Гулкое эхо взрыва металось от берега к лесу. Рванули шестьдесят килограммов тротила, авиационная бомба-«полусотка», спрятанная среди шпал и ремонтного хлама, вспыхнула бочка солярки и рассованные по закуткам канистры с бензином.

Взрыв смял решетчатую коробку моста, разбил несколько вагонов, которые, сгрудившись кучей ломаного металла, катились по инерции вперед, доламывая ограду моста. Лопнувшие рельсы, выгнувшись дугой, сбросили на лед груженный металлом вагон и с десяток шпал.

Клубок взорванных и вспыхнувших вагонов тоже падал вниз, проломив настил и шпалы. Взламывая толстый лед, эта горящая груда с плеском исчезала в черной воде. Взрывчатки, чтобы разорвать и обрушить настил моста, не хватило.

Но ползущие друг на друга вагоны и платформы своей массой сметали все на пути, продолжая крушить коробку моста и падать вниз. Два вагона ударили с ходу в бетонную опору, покрыв ее сетью трещин.

Исковерканный мост и обломки вагонов горели сразу в нескольких местах. Мало кто уцелел из охранного взвода эшелона. Те, кто пытался спастись от огня, срывались в воду, где кружились деревянные обломки и ледяная каша.

Сумевший вырваться паровоз и десяток вагонов застыли в отдалении. Машинисты, не веря в спасение, сворачивали самокрутки и закуривали. Влетевший по ступенькам наверх офицер-эсэсовец ударил кулаком одного из машинистов.

– За что? – выкрикнул тот. – Мы паровоз спасли.

– Зато мост угробили!

Солдат-охранник, дежуривший в паровозной будке, пробормотал:

– Они ни при чем. Взрыв был в хвосте эшелона.

– Уводите паровоз и уцелевшие вагоны, – проговорил эсэсовец. – Скоро здесь будет пробка. Не хватало еще русских самолетов.

Ремонтник Родион Астахов погиб, когда уже подбегали к перелеску. Патруль обстрелял остатки группы на бегу и добил бы остальных. Сержант Мальцев открыл ответный огонь, унтер-офицер упал, а двое других патрульных не рискнули лезть под огонь русского автомата «ППШ».

Мальцев и Паша Шестаков брели по снегу через лес. Бежать уже сил не хватало. Возможно, их преследовали, но сгустились сумерки, позади горели остатки эшелона, застрявшего на мосту, взрывались снаряды на зенитной платформе, зажатой в мешанине обломков.

Сержант снял бушлат, и Паша Шестаков помог перевязать ему простреленную руку.

– Сможешь идти, Николай? – спросил мальчишка. – А то я автомат могу понести.

– Идем, – поторопил его сержант Мальцев. – Нам всю ночь шагать, если живыми хотим выбраться.

– А мост все горит, – спустя какое-то время сказал Паша. – Крепко мы его уделали! Ребят только жалко.

Мальцев шел молча. Он притерпелся к боли в руке и шагал размеренно, зная, что идти еще далеко и надо экономить силы.

Content

Владимир Першанин
Диверсанты Судоплатова. Из Погранвойск в Спецназ

Глава 1 Отряд капитана Журавлева

Глава 2 Он вчера не вернулся из боя…

Глава 3 Охота на дорогах

Глава 4 Первые эшелоны

Глава 5 Тяжелые дни октября

Глава 6 Санчасть, дела отрядные, новое задание

Глава 7 Охота на Удава

Глава 8 Ноябрь сорок второго…

Глава 9 Жгите их всех!

Глава 10 Витемский мост