Наталья Горская

Корова

Сборник

© Наталья Горская, 2016

© Издательство «Написано пером», 2016

* * *

Загадка природы

Жил да был рыжий кот. Тот ещё обормот. Звали кота ни как-нибудь, а Себастьяном, в просторечии Сева или даже Стенька. Но на Стеньку Себастьян никогда не отзывался. Что это, мол, за имя такое? Я вам не Васька или Мурзик какой-нибудь! И даже не Барсик, а целый Себастиа-ан, мя-ау. Усом брезгливо дёрнет, хвостом знак вопроса изобразит и важно прошествует профилем вперёд. Сразу видно, не простой кот, а птица высокого полёта.

Приехал Себастьян в наши края издалека. Мужики из местного гаража перегоняли машины из Польши, и в одной «Татре», которую вёл дальнобойщик Севастьянов, оказался маленький котёнок. Бог-весть как он туда попал: сам залез или подбросил кто смеха ради? Хотя какой уж тут смех, если несколько дней без воды и еды ехал. Но среди людей встречаются такие «загадки природы», которые видят радость в чужих страданиях. То есть детство у Себастьяна было тяжёлым, полным лишений. Но кошачья фортуна, в конце концов, заметила его. Хотя и не сразу.

В гараже до него жил кот Бонифаций, которого для краткости и из-за тучной фигуры называли Буличем. Это у него была как бы фамилия такая. Тучным Бонифаций Булич стал от обжорства, а не от того, отчего обычно коты аномально толстеют. Всё было на месте плюс толстые щёки и холка с пышным воротником. Красивый был котина. Царь среди котов! Обожали его даже самые мрачные люди.

В какой-то момент своей биографии Бонифаций обнаглел. Шоферы ему и колбаску таскали, и сосиски, и даже балык. Навалят в углу целую гору разной вкуснятины, так что у местного бомжа Ерофеича лицо начинало болеть от лицезрения сего гастрономического беспредела. До дорогой вырезки дело доходило, но царственный Бонифаций безразлично взирал на еду с полки над столом Завгара. Лежит, чисто калач на противне. Мол, мы уже и салями не кушаем, а на ветчину нам так и вовсе смотреть тошно.

– Кулебяка ты наш, рогалик хрустящий, баранок маковый, – уговаривали его шофера. – Съешь хоть кусочек!

Но Боня Булич только брезгливое выражение морды состроит, вздохнёт и отвернётся. И уж когда удостаивал чести откушать что-нибудь, все наблюдали, затаив дыхание. Если кто бесцеремонно нарушал эту идиллию, Бонифаций бычился, словно бы хотел сказать: «Ах, оставьте! Трапезничать мешаете!», и к прерванному обеду уже не возвращался. Так что нарушителю мужики отвешивали леща. Беззлобно, но всё же чувствительно.

У Бони на лице – именно на лице, а никак ни на морде – было написано: «Жизнь удалась!». Так возлежать может себе позволить только счастливейший из котов, которого с рождения окружали исключительно настоящие люди. Не самозванцы какие-то, не прослойка между людьми и животными, претендующая на звание человека, но имеющая самые смутные представления, что это такое. Этот кот знает, что никто его не толкнёт, не пихнёт, не отшвырнёт из желания показать всем кузькину мать или же по причине сезонного обострения геморроя.

А тут прибыл какой-то задохлик – юный Себастьян, который тогда был просто безымянным. И давай, как пылесос, поглощать все разносолы, предназначенные Бонифацию. Сначала у Бонифация лениво открылся один жёлтый глаз, потом удивлённо проснулся второй, потом он и сам стёк тяжёлым телом с лежбища вниз. Он хотел вызвать наглеца на дуэль, но увидав две энергично работающие тощие лопатки и судорожно вздрагивающее тельце от каждого заглатывания пищи, стал сам мощной лапищей подвигать ему очередные куски.

Себастьян же наелся, срыгнул часть съеденного назад и очень испугался, вжав уши в плечи. Но увидав, что никто не чешется его убивать за это, снова поел, опьянел от первой в жизни сытости и тут же заснул мёртвым сном. Его положили в поеденную молью кроличью шапку, а саму шапку поместили на полку шкафчика с инструментами поближе к батарее отопления. Себастьян иногда вскрикивал во сне и просыпался, но убедившись, что рай в виде огромного гаража со стучащими по столу костяшками домино чудесными созданиями, пропахшими бензином и перемазанными чёрной смазкой, никуда не делся, снова засыпал. Нервный юноша.

На следующий день его окрестили Себастьяном в честь водителя Севастьянова, и он стал полноправным обитателем гаража. Но ненадолго. Себастьян рос очень быстро и вскоре стал конфликтовать с Боней Буличем: не поделили ребята территорию. Прямо, всё как у людей! А Сева против Бони – всё одно, что юниор-легкоатлет супротив борца сумо.

Работники гаража решили не рисковать хрупкой юной жизнью Себастьяна, а вручили её уборщице Софье Филаретовне в качестве подарка к выходу на пенсию. Софья Филаретовна подарку обрадовалась – ей редко кто, когда чего дарил. Она и так уж двадцать лет была на пенсии, но работала, а тут здоровье и возраст хором сказали: «Всё, больше так не можно!». Поэтому решила она хотя бы пару лет до смерти отдохнуть, пожить как королева. А тут ещё такого рыжего, прямо-таки медного кота подарили. Истинный английский лорд!

Чтобы баба Соня свою пенсию на прокорм Себастьяна не тратила, мужики иногда закупали ему провиант, а водитель Севастьянов отвозил его своему крестнику. Себастьян же перемещение из рая, где чудесные создания, пропахшие бензином, стучат костяшками домино по столу, воспринял как насилие над личностью, но обиды не затаил. Ведь люди такие слабые и несвободные, что грех на них обижаться. Но всё же переживал. Это проявилось в том, что на новом месте жительства он повадился забираться на деревья в сквере у дома Софьи Филаретовны. И всё бы ничего, но только назад самостоятельно он не умел спускаться. Залезет и начинается крик:

– Мяау, люди-и добры-ы! Снимите меняау отсюдова-а! Батюшки-светы, как высоко-то, мяау-у!

Переполошит весь дом, иногда даже посреди ночи. То его с куста сирени снимали всем миром, а то как-то раз залез он на высокую берёзу за домом, и пришлось МЧС вызывать. Приехал пожарный расчёт с выдвижной лестницей, сняли паразита. А что ж с ним делать, коли так орёт, что уши закладывает.

Но не прошло и двух дней, как он снова туда залез и опять затянул песню о помощи ближнему своему. В МЧС звонить уж не стали: сочтут за издевательство. Несколько мальчишек вызвалось снять Себастьяна и передать в руки переволновавшейся Софьи Филаретовны. Они лезут к нему, а он – от них. Чем они ближе, тем он всё выше и выше. Залез на самую макушку, где ветки уже не выдержат и ребёнка. Сидит там, раскачивается на ветру и орёт громче прежнего.

Тогда краснодеревщик Кружкин взял длинную доску, быстро приколотил к ней поперечные брусочки и приставил сию конструкцию к дереву, на макушке которого истошно орал Себастьян. Себастьян оказался не законченным дураком, понял, что это вроде лестницы и создано специально для него, поэтому сполз задом наперёд по этому нехитрому приспособлению, дрожа ногами в коленках.

– Дарю! – вручил Кружкин чудо-доску счастливой Софье Филаретовне в присутствии счастливых жильцов квартала.

Счастливы все были потому, что появилась возможность спокойно спать, а не содрогаться от душераздирающих воплей в потёмках. Себастьян восседал на плече бабы Сони с плаксивым выражением морды «почему меня так долго не спасали?!». Доска эта потом стояла в сквере у высоких деревьев, и все знали, что это специально для Себастьяна. Даже местных озорников предупредили, чтобы никто не вздумал использовать её в своих проказах. И самые отъявленные из них прислушались к данному предупреждению. Удивительно, но умел этот кот располагать к себе даже самые чёрствые человеческие сердца.

Но время брало своё, и Себастьян благополучно вступил в тот возраст, когда негоже так себя вести. Повзрослел, поумнел и, что называется, «вошёл в розум». Даже как-то слегка уплотнился и обленился. Зачем, в самом деле, лазать по деревьям, если у Софьи Филаретовны был балкон? Хороший такой балкон третьего этажа, откуда видны все деревья, через которые светит солнце. В аккурат для Себастьяна! Он как растянется на нём во всю длину, да так и лежит целый день, особенно в жаркую погоду. Баба Соня ему ещё фанерку с ковриком постелет, чтобы «Сеня-Солнышко» не застудился на каменном полу, так и вовсе благодать! За лето на солнце его ярко-медные бока выгорали до цвета сухой травы.

Так бы он и лежал всю оставшуюся жизнь, но на лето в этот небольшой городок приезжало много некогда сбежавших из него жильцов. Бежали все в края под названием Райцентр или Облцентр. Себастьян из человеческих разговоров знал, что Облцентр предпочтительней, хотя и не всем по зубам. Но беглецам время от времени становилось душно, и они ехали назад отдышаться.

Вот и к соседям Софьи Филаретовны в это лето приехали родственники из Райцентра, а с ними и красавица Белла, ангорская кошка. Такая прелесть, что Себастьян потерял всяческий покой, метался по балкону, несколько раз падал, снова возвращался на свой этаж, орал серенады на перилах, снова срывался вниз и на лету умудрялся декламировать какие-то французские стихи: «Мур-р-р, амур-р, тужур-р!». А Белла всё это время смотрела на него внимательным взглядом, неотрывно следила за каждым движением, в том числе и за падениями, и серьёзно так слушала. Хозяева её гулять не пускали, так как ей предстояла свадьба с каким-то чистокровным ангорским котом для продолжения породы. Жених жил в соседнем городе, куда её на днях собирались везти для знакомства, так сказать. Но Белле так понравился этот рыжий господин с зелёными глазами, с неуёмным темпераментом и горячим сердцем, что теперь основное её занятие было сидеть на балконе и смотреть на него во все глаза, просунув мордаху между перилами. Она смотрела и сокрушалась, зачем этим глупым и скучным людям нужна только белизна нужного оттенка для участия в каких-то дурацких выставках, на которых Белле в награду досталась только клетка для её же перевозки! Ярмарка тщеславия!

Себастьян же не собирался довольствоваться только её восхищёнными взглядами. Его коварная самцовая натура хорошо изучила, что стена дома была с узеньким, но достаточным для решительного марш-броска карнизом и только на его этаже. Словно бы архитектор знал, что именно на третьем этаже будет жить не кто-нибудь, а кот Себастьян. И будет у него такая надобность прошествовать на соседский балкон. Вот он и прошествовал в один из вечеров, когда хозяева Беллы несколько часов напряжённо вглядывались в мутную стеклянную грань пластмассового ящика под названием Те-ле-ви-зор. Этот самый Телевизор – глава многих современных человеческих семей по наблюдениям представителей кошачьих, которого человеки слушаются и дорожат им иногда более всех прочих обитателей дома. В тот вечер из этого пластмассового параллелепипеда раздавались негармоничные и громкие звуки стрельбы и визжащих тормозов. Поэтому его слушатели не услышали, что на балконе происходит драма не менее захватывающая, нежели та, которую им рассказывал глава семьи Телевизор. А Белла? А что Белла?.. Такая глупая, что просто объедение, мяау!

На следующий день Беллу увезли к заранее нелюбимому жениху, а Себастьян лежал задом к её балкону и грел бока на солнышке. Так бы он их и грел до заката, но тут его чуткая до прекрасного натура почувствовала, что на него смотрит как раз что-то невозможно прекрасное. Он зашевелил всеми своими вибриссами, открыл глаза и увидел сиамскую кошку Шарман. Шарманка приехала на лето из Облцентра со своими хозяевами к соседям по другую сторону от балкона Себастьяна. У неё жениха не было принципиально и даже в какие-то дни её вовсе не пускали гулять. Гордая сиамская натура всегда свысока смотрела на этого выгоревшего на солнце простолюдина, или правильнее сказать простокотину соломенного цвета, но в этот день он показался ей не таким уж и простокотом. Ей в этот день особенно хотелось поговорить хоть с кем-то из усатой братии, и коварная самцовая натура Себастьяна это вмиг почувствовала. Как только стемнело, он, ориентируясь только на два горящих в потёмках глаза Шарманки, прокрался по карнизу на её балкон – мир праху архитектора! – и…

– Ты просто скотина! – шипела потом ему вслед Шарманка.

– Сама ты… корова в кошачьем обличье, – Себастьян уже лениво шлёпал лапами по выступу на стене в сторону своего обиталища.

– Я же хотела только поговорить о летнем вечере, – продолжала яриться его минутная пассия, – о литературных новинках, о… О, как я низко пала! И с кем?! С какой-то простоскотиной! Уж был бы голубой перс или турецкий ван – ещё куда не шло! А то какой-то ядрёный сибирский мужлан!.. Ах, боже мой, что станет говорить княгиня Марья Алексевна!..

– Такая дура, что просто ужас, фр-р-р! – мыл морду Себастьян на своём балконе.

Следующие дни он на балкон не выходил: с обеих сторон его лежбище было под прицелом взглядов Беллы и Шарман. Они и между собой вели перекрестный огонь, но всё же им хотелось выйти на Себастьяна, чтобы взглянуть в глаза его бесстыжие. Поэтому Себастьян устроился на порожке у балкона, а Софья Филаретовна сочла, что любимый котик перегрелся на солнышке.

Где-то месяца через два, уже в начале осени она сидела на лавочке у своего подъезда и ждала, когда её Севушка нагуляется и соблаговолит-таки пойти домой, где он не был уже неделю – дела, знаете ли, всё некогда. К ней присоединились её соседки и заворковали о житье-бытье, как это часто водится у пожилых женщин. Вскоре явился и Себастьян с до-вольной мордой после загула, затёрся о ноги обожаемой хозяйки: пошли, мол, домой, есть хочу, умираю как, мяау!

– Экий он у тебя рыжий! – восхитилась одна соседка бабы Сони. – А наша блондинка тут выдала загадку природы. Ну, помните нашу Беллу? Возили её к жениху, чистопородному ангорцу для получения чистокровных ангорских котят. И ведь никуда её больше не отпускали, всё проследили, предусмотрели, а она буквально на днях родила совершенно рыжих котофеев! Пять штук! Вот прямо как твой Севка, Софья.

– Ну не знаю, не знаю. Загадка природы, да и только, – закивала Софья Филаретовна. – Чего только в природе не бывает.

– И не говори, – подтвердила другая соседка. – А вот я вам случай ещё круче расскажу: нашу Шарман вообще на улицу не выпускали. Хозяева её люди образованные и не любят с котятами возиться. Куда их девать? Всех не прокормить, а топить – ужас как жалко. Решили отдать на стерилизацию в следующем году, а пока на улицу не пускали. Да она и не рвётся на улицу. Хорошая такая кошка: сидит весь день на балконе да на птичек глядит. А тут я смотрю: что такое? Стала она вроде как толстеть, и ни как-нибудь, а как перед родами. И родила тоже совершенно рыжих котят. Шесть штук!

– И у вас рыжие? – изумилась первая соседка.

– Ага.

– Вот уж точно загадка природы. Может, здесь климат такой к рыжине располагающий?

– Чёрт его знает, – пожала плечами рассказчица и продолжала: – Хозяйка Шарманки как их увидела, так чувств и лишилась, даже неотложку вызывали. Врач одного себе обещался взять. Потом отчитывала Шарманку свою несчастную: «Как тебе не стыдно! Как ты могла! Какой позор для семьи!». А чего позор-то? Хм, нашла, чем кошку усовестить. Это для людей позор, а кошкам-то всё простительно. Такова уж их природа.

– Да, – согласилась первая соседка. – Что мило у котов, то отвратительно в людях.

– Сидят в корзинке такие махонькие и на хозяйку Шарманки влюблённо смотрят, – умилённо продолжает рассказывать вторая. – Рыжие-прерыжие, прямо-таки огненные… Вот вылитый Себастьян! Да… Хозяйку всю облепили, а она плачет и не знает, куда ей столько. Но главное, совершенно не понятно, как это Шарман так умудрилась, если хозяева её даже на улице с рук не спускали. Я говорю, может это аномалия какая, загадка природы? Они даже к какому-то уфологу сегодня поехали, а я их котят пристраиваю в хорошие руки. Вам никому рыжие котята не нужны?

– Нет! – в ужасе ответила первая соседка. – Мы не знаем, куда своих девать.

– А у меня уже есть рыжий котёнок, – любовно ответила Софья Филаретовна и потрепала Себастьяна за ухом.

– Да он у тебя уж не котёнок, а котище, – вгляделась в него другая соседка.

– Он у меня хороший мальчик, – взяла Себастьяна на руки Софья Филаретовна. – Мы сейчас покушаем и баиньки. Какое нам дело до всех этих загадок природы, да?

– Мя-а-у, – согласился Себастьян и хитро скосился на соседок.

Но тут, как говаривал Козьма Прутков, смотри, но не подражай. Ибо и в самом деле, что мило в котах, то отвратительно в людях.

Аховый эффект

Народ в автобусе был похож на винегрет: цветастые рубашки перемешались с застиранными майками, загорелые шеи оттеняли бледные руки выше середины предплечья. Словно какой-то гигантский миксер смешал разные цвета и формы внутри уставшей за свой долгий, значительно превышающий для автобусов срок жизни, машины. В отношении запаха был такой же винегрет. Чем тут только не пахло! Но всё перебивал «аромат» тела с просроченным сроком гигиены. Это тело, будьте уверены, способно заглушить собой самый сильный парфюм, который тут тоже присутствовал. Если он и обнаруживал себя, то без особой радости для пассажиров.

В автобусе к тому же ещё и духота! И в этой духоте поселились два трудно сочетаемых запаха: самого сногсшибательного пота и изысканного парфюма. А это уж такой «винегрет», что дышать им не захочешь. Пот был страшно несвежий, прямо-таки конский, а парфюм имел настолько сильную приторно-тошнотворную концентрацию, что даже самые стойкие и терпеливые граждане начинали роптать:

– Ну кто додумался в подобную жарищу надушиться такой въедливой дрянью?! – орали в самой середине салона.

– Да чтоб вы понимали! Это ж «Опиум», настоящие духи, а не абы что! Полштуки за маленький флакончик, – важно отвечали у задних дверей.

– Полштуки?! – ахнул мужской хриплый голос в противоположном конце. – За духи!

– Так это ж вам не флакон водки, понимать надо!

– Эх, бабы-бабы, вы эдак всю Русь на парфюмерию спустите. Это ж сколько на полштуки можно спирту выручить, а, Кольша?

– Ой, много, Ваньша.

– Нда-а!..

Ядерная смесь духов и человеческой испарины продолжала лениво гулять по салону и бить по носам. На этом мука не собиралась заканчиваться. На одной из остановок вошли две юные девушки, но какие-то неопрятные, с растворившимся на потных лицах толстым слоем косметики и сильно надушенные. Вопящая подростковая манера опрокидывать на себя по полфлакона духов за подход создаёт этакий кричащий запах, который и смог бы заявить о себе, но… Его перебивает точно такой же, другой. Запах агрессивный, кусающий, но в то же время какой-то неуверенный, словно маленькая собачонка кидается на слона, истошно лает, но тут же испугано отбегает назад боком. И духи при этом выбираются не по-девичьи лёгкие и весенне-нежные, а тяжёлые, затхлые, ядовитые. Словно для старой графини из «Пиковой дамы», дабы забить ими ноты старческой несвежести. Так обычно душатся пожилые дамы для маскировки неизбежных возрастных запахов, или раньше душилось высшее общество в Европе, когда мытьё в бане считалось грехом и производилось раз в год, а то и реже.

Тем не менее, при входе в автобус девушки демонстративно и брезгливо зажали носы пальцами и запищали:

– Фу-у! Ну и бздёж же тут!

Дама, источающая аромат дорогих духов, презрительно сморщилась в адрес этих дешёвых туалетных вод и с раздражением вслух заметила:

– Хоть бы кондиционер в салоне установили.

– А ванну с чашечкой кофе не хотишь? – огрызнулся водитель и резко затормозил у хозяйственного магазина, в витрине которого красовался рекламный плакат с невозможно красивой девушкой в прозрачных драпировках под завораживающей надписью: «Магия наших духов дарит чувство желанности и воплощает мечты в реальность».

Почти все вышли, даже те, кому надо бы проехать ещё пару остановок. Не потому, что им хотелось повысить чувство желанности, а чтобы отдышаться на свежем воздухе, которого даже на улице катастрофически не хватало из-за жары и пыли.

– Ох, задушили, ироды! – обмахивалась газетой бабулька Алтынова, с трудом переводя дух. – Тараканов можно такой вонищей по-травить.

Экс-пассажиры стали расползаться в разные стороны, как морёные тараканы, но значительная их часть потянулась в хозяйственный магазин, где шла разгрузка товара. Продавщица Бронислава металась с накладными в одной руке и коробками в другой. От только что привезённой продукции шёл ни с чем не сравнимый запах новизны и комфорта. Всевозможные стиральные порошки, отбеливатели, воздухоосвежители, пятновыводители и стеклоочистители в красивых бутылочках с яркими этикетками заполняли полочки, как зрители свои места в зале перед началом спектакля.

– Бронька, а есть чего-нибудь типа «Секунды»? – сунулся активный потребитель бытовой химии Лёха по кличке Примус.

– Ты, Лёшенька, собрался окошечки дома помыть? – спросила напарница Брониславы Александра и порекомендовала: – Есть великолепное средство для мытья любых поверхностей «Клин».

– У-у, дорого! А подешевше чего-нибудь, подешевше?

– Не дыши ты на нас дустом! – махали на Лёху бабы. – В автобусе душили чёрт-те чем, а тут ты ещё со своим химическим перегаром.

– Каким «химическим»? – обиделся Лёха. – Одеколон «Гвоздика», не хошь!.. Броньк, а Гвоздичка ещё осталась?

– Где же ей остаться, если ты сразу всю партию выхлестал? Не отвлекайте вы меня! Щас разложу всё по полочкам и буду торговать. Ждите.

– Кто на удобрения будет записываться? – зычно спросила Александра. – Подходите сюда. С деньгами.

– А когда будут удобрения?

– Сейчас запишем, кому сколько надо, а к следующему привозу закажем.

– Ой, Санюшка, мне бы фоски. А мне бы селитры, – посыпались просьбы и деньги.

– Санька, а мне бы гербицидов каких-нибудь, – влез Примус, – растворимых.

Народ топтался и ждал начала торговли. От изобилия рябило в глазах. Вслед за бытовой химией последовал вынос всевозможных дезодорантов, туалетных вод и одеколонов. Лёха схватил один, открыл колпачок и прыснул себе в рот. Бронислава отняла у него товар, отвесив Лёхе нежный подзатыльник.

– Да ла-адно! Не мой букет, – раскритиковал дезодорант Лёха. – Изюминки нету.

Лёха-Примус травил себя всякими препаратами бытовой химии. Давно травил. Его тут в одно лето змея укусила – в огород с болот приползла, – а он бегает, орёт: умираю, дескать, скидывайтесь на венок. Даже лёг на кровать, асану покойника принял, лежит и ждёт, когда же умирать-то начну. Соседи врача вызвали. Тот приехал и видит: змея в ровке мёртвая лежит. А Лёхе хоть бы хны! Полежал, понял, что смертью и не пахнет, и вернулся к привычному образу жизни. Врач тогда сказал Лёхе:

– До чего же ты, Ляксей Викторович, ядовитый: даже змеи дохнут от контакта с тобой.

Лёха очень гордился такой стойкостью к всевозможным ядам и говорил, что ему даже ядерная война теперь не страшна. А сейчас он опять топтался в хозтоварах, дабы смочить горло чем-нибудь этилосодержащим.

Торговля всё не начиналась, зато запись на удобрения шла бойко, отчего на прилавке около Александры выросла приличная куча из мелких бумажных купюр и монет.

– Бабы, а вы знаете, что «каждый год одиннадцать лучших парфюмеров Европы работают по заказу мировых модных домов над созданием нового аромата, а утверждается только один»? – Лёха вслух зачитывал какую-то рекламную наклейку к духам. – Во как! «А остальные разработки распродаются только в спецмагазине ограниченной серией». Знаете? Да ни черта вы не знаете! Ходите в кирзачах и телогрейках, а где-то есть женщины. Настоящие! Которые вот этими самыми ароматами пользуются. Женщины, лучшие друзья которых – бриллианты, а не кто-нибудь.

– Да уж, знамо, что бриллианты, а не такие олухи, как ты, – Бронислава отняла у него коробочку с духами.

– Бронька, дуришь ты людей! Это в нашу-то деревню дремучую привезут разработки лучших парфюмеров Европы? Ни за что не поверю. Даже за ящик «Секунды»… Лучше бы «Секунду» заказала на складе, чем вот эту дребедень!

– Перебьёшься.

– «Мистер Мускул», «Мистер Пропер», всё не то! – блуждал взглядом по полкам Лёха. – Не думаешь ты о народе, Бронька, не раде-ешь.

– Я сейчас тебя дихлофосом обрызгаю, если не уйдёшь по-хорошему! – разозлилась Бронислава.

– Да ты что! – захохотали в очереди. – Для него же это праздник, если дихлофосом-то.

– Хоть бы нам охранника выделили, чтобы этих дурандотов вышибать из магазина! – сокрушалась Броня. – С утра ходит и зудит.

– Да не надо нам никаких охранников, – пересчитывала деньги на удобрения Саня. – Они тут и охранника споят. Уже сторожа споили, чтобы он им с чёрного хода выносил, и охранника споят. Чёрт с ним, пущай куражится. Я уж к нему привыкла как вот к этой стремянке.

– Девоньки, а есть у вас такой «Ах»? – вдруг прорвалась к прилавку подслеповатая бабулька Алтынова. – У мене внучёк рехламы насмотрелся и просит ему этот «Ах» купить.

– Какой ещё «Ах»? – возмутилась Бронислава. – Только ахов нам не хватало!

– Ну такой… Его ащё рехламируют постоянно. Там ещё бабы за мужуком гоняются. Голые! Прямо кидаются на него. И мужуков-то всё каких-то безнадёжной внешности выбирают, намекают, что даже такому можно бабу к себе привлечь «Ахом» вот этим.

– Так-таки и гоняются?

– Угу.

– Может, он им алименты не заплатил, – предположил кто-то в очереди, – вот они и гоняются.

– Ха-ха-ха, хи-хи-хи, о-хо-хо, ну и ну, умора! – откликнулась вся очередь. – Сначала «Ах», а потом сразу «трах».

– Ну не знаю. Унучек мне строго-настрого наказал, чтоб я без «Аха» энтого домой не возвращалась.

– Чего ж твой «унучек» сам не пошёл за своим «Ахом-трахом»?

– Сам он стесняется.

– Ишь, какой застенчивый мальчик! – заколыхались покупатели.

– И чего вы, ей-богу, такие отсталые? – стала уже возмущаться бабулька Алтынова. – Ну как же вы не знаете? Все хультурные люди о нём знають, об «Ахе» энтом. По телевизеру круглые сутки рехламируют этот ах-эффект. Аховый эффект какой-то.

– Так это не «Ах», а экс произносится, – осенило кого-то в очереди. – Это нашими буквами написано «Ахе», а надо читать экс.

– Чё за экс такой? Экс – так бывших участников чего-либо называют: экс-министр, экс-футболист.

– Да не-е! Экс в переводе с англицкого значит «топор», – поразил вдруг знанием языков дед Рожнов, который грузил на тележку мешок с известью. – Я как-то топор покупал, там на этикетке было написано «АХЕ». Теперь ведь и отечественного топора в своём Отечестве не купишь. Всё заморское.

– Как так «топор»? Это ж для аромата.

– Вот и будет аромат такой, что хоть топор вешай.

– Ха-ха-ха!

– Да не то Вы говорите, – высказала компетентное мнение библиотекарь Марина. – Не экс это читается, а акс.

– Ах «Акс»! – наконец-таки поняла Бронислава, о чём речь. – Так бы и сказали. А то у меня же голова кругом идёт от этих названий: Акс, Макс, Текс, Лекс, Кекс, Секс, крекс-пекс-фекс. Пора в русском языке букву «икс» вводить, однако.

– Зачем нам «икс», когда у нас хорошая буква «хе» есть? – спросили в очереди. – Путаница же возникнет.

– Вообще-то, да, – кивнула Броня. – Буква «хе» лучше. Без буквы «хе» в России никак не обойтись.

– Так есть «Ах» али нет? – продолжала вопрошать бабулька Алтынова.

– Есть, – Бронислава полезла куда-то под прилавок. – Даже в ассортименте. Вот он, красавец! Тут и рекламка есть: «Создан для мужчин – действует на женщин».

– Так он для баб али для мужуков? – растерялась Алтынова.

– Для тех и энтих: тех подушишь, а энти нюхать будут и жизни радоваться, так что ни зарплата, ни соцпакет уже не нужен будет, – съязвил дед Рожнов.

– Иди ты? Ну-ка, дай хоть нюхнуть-то!

– Нет, не дам! – запротестовала бабулька Алтынова, заворачивая маленький чёрный флакон в газетку. – Энто для унучека.

– Броня, ну дай нам понюхать-то! – потребовало себе счастья несколько баб с Фанерного проспекта. – А то в рекламе всё показывают, как какая-то хлипкая саранча на себя побрызгала сие снадобье, и от этого бабы его за мужика принимать стали. Бегают за ним, как сучки в стадии течки за кобелём.

– И чего он с ними делать-то собирается в таком количестве?

– А я знаю? У него и спроси.

– Так не он делать собирается, а с ним бабы будут делать что-то нехорошее. Теперь мужики такие пошли: встанет столбиком и ждёт, когда на него бабьё набросится.

– Ты подумай, какая эмансипация!

– И не говори, кума. Мужчины нынче только в анекдотах или «мыльных» сериалах до женщин интерес имеют, ради них готовы стать лучше, сильнее, благороднее. Чтобы те, на них глядя, не утратили интерес к продолжению нелепого рода человеческого. А в реальной-то жизни они бесконечно пьют пиво, лежат на диване, свесив на бок дряблое брюхо, и ароматизируют окружающую среду своими «выхлопами».

– Ага, и при этом мечтают посредством бытовой химии привлечь к себе стадо готовых выпрыгнуть из одёжек тёлок!

– Пошлость какая, – фыркнула Марина. – Похоже на фантазии маразматичного деда из «Собачьего сердца», которого профессор Преображенский омолодил. Любовь можно заслужить нравственно-волевыми качествами, интеллектом, высоким уровнем духовного развития, активной жизненной позицией, то есть всем тем, что в мужчине называют личностью! А мужчина-неличность нормальной женщине не может быть интересен.

– Кому сейчас нужна твоя любовь и личность? – усмехнулась Александра. – Щас всем или тугие сиськи подавай, или тугой кошелёк. Третьего не дано. Нет у людей ни воли, ни доли, так что остаётся только вот на «Ахах» всяких выезжать.

– Ну дайте нам-то нюхнуть, как этот самый аховый эффект пахнет! – продолжали требовать женщины уже с улицы Красного Подшипника. – А то этак помрёшь, а главного в жизни не прочувствуешь.

– Не надо тут распылять этот ах-трах-тарарах! – запротестовала санитарка из районной больницы Вероника. – В автобусе задушили вонищей из парфюма пополам с ароматами органического распада. Тут бытовой химией разит на два квартала, а вы ещё добавить хотите! И вообще, что за мода такая? То ли дело раньше были мужчины, как в фильме «Большая жизнь»: все в угольной пыли, но зато какие красивые! Никаких ахов не надо было.

– Да-а, – ностальгически вздохнули несколько голосов. – А сейчас ходят какие-то надушенные да напомаженные, аки девки. Разве на таких мужчинах мир держится?

– Чего хорошего, когда мужик домой приходит весь в пыли? – заспорила другая часть очереди. – Скажете тоже: мир на таких держится… На своих ногах бы держался и слава богу. А мир и бабы подопрут в случае чего.

– Ай ну вас! Вытравили вы из себя всякое разумное понимание мироустройства! Вы жа же-э-энщины, а не подпорки какие-то, чтобы мир подпирать.

– Да дайте ж занюхать этот дезодорант! – непреклонно продолжали требовать обитательницы Фанерного проспекта и Красноподшипниковой улицы уже в один голос.

– Что вы, как дети малые, до сих пор рекламе верите! Смешно, в самом деле.

Завязался спор, в котором победило женское любопытство, так что Бронислава в конце концов решила-таки провести презентацию чудо-аромата.

– Глупость какая, – библиотекарь Марина всё порывалась уйти, но не уходила. – Человек может заслужить настоящую любовь только своими высокими душевными качествами, своей нежностью и искренностью. А тут получается, что любовь упакована в этот флакончик. Цивилизация, блин… Ну-ка, дай понюхать… Запах как запах, цветочный какой-то.

– И в самом деле, – разочарованно пронеслось в очереди. – Мы-то думали! На дешёвые бабские духи похож.

– Так это надо на мужике нюхать, – втолковывала Бронислава из инструкции. – Надо мужика какого-нибудь отловить, облить для пробы и поглазеть, что из этого выйдет. То есть не поглазеть, а обонянием уловить. Мужика какого-нибудь сюда тащите.

– А где же его найти? Задача не из простых. Дед Рожнов уже укатил со своей известью, да он и не стал бы душиться, хоть души и режь… А вот давайте Лёху опрыскаем. Лёха, а Лёха, подь сюды.

– Да идите вы на…, дуры!

– Ну, поди сюда-то!

– Тридцать рублей дашь – подойду.

– Да на!

– Пятьдесят.

– Подойди сначала.

– Ну, чаво?

– Ближе.

– Каво?

Лёха-Примус был тут же насильно опрыскан чудо-снадобьем. Пока он матерился, бабы принюхались и пожали плечами. Мол, мы наверно очень уж огрубели и не воспринимаем, что должна воспринимать настоящая женщина. Лёха же запросил за моральный ущерб попробовать «Акс» на вкус. Бронислава прыснула ему в разинутую пасть.

– Ой, гадость! – плевался Лёха. – Букету нету… Дай хоть «Гвоздичкой» запить.

– Ни фига не действует! – сокрушались между тем бабы с Фанерного. – А в рекламе-то врали! Ну нигде правды не стало на земле.

– Так это на женщин действует. Вы не женщины, а коровы безмозглые! – резвился Лёха. – Да я и без этого «Акса» мужчина хоть куда.

– Ха-ха-ха!

– Чего вы ржёте, дуры? – начинал он злиться. – Да я… Ах так!

Лёха схватил своей огромной пятернёй с прилавка ворох денег на удобрения, потом дотянулся длинной рукой до полки, где красовался дорогой стеклоочиститель на этиловом спирту, и дал дёру.

– Ой, бабоньки, держите его! – орали Санька и Броня. – Ой, лови его, свищи его! Куда такой дорогой очиститель взял, иуда? Возьми вот подешевше!

Бабы, сдавшие деньги на удобрение тоже рванули за Лёхой, так что на улице образовалась своеобразная процессия: впереди тяжело, но большими прыжками бежит Лёха, рассыпая на ходу деньги, но крепко прижимая к груди драгоценный стеклоочиститель, а за ним гонится толпа баб с криками «стой!». На лавочке у автобусной остановки сидят Лёхины собутыльники и софлаконники, которые, по всей видимости, и послали его за «горючим».

– Лёшенька, тебя только за смертью посылать, – пьяно ворчат они ему, но он проносится мимо них, как порыв ветра. – Лёха, куда это ты? Чего это ты?!

– Да вот, аховый эффект подействовал, блин! – задыхается на бегу хохочущий Лёха. – Рекламу по «ящику» видал?

– Да ты до «белочки» уже дошёл! – укоряют его братья по несчастью. – На кой тебе этот ворох баб? Иди лучше к нам! Мы тройной одеколон по дешёвке достали на станции.

– Сам не рад! Теперь, пока вонь не выветрится, они мне житья не дадут.

– Лёша, держись, не поддавайся бабью, будь выше этого!

Бабулька Алтынова, которая недалеко утопала от магазина с чудо-покупкой и видела всю процессию гонки за Лёхой, озадаченно посмотрела на свёрток с флаконом и пошла назад менять товар на деньги.

– Лучше я унучеку «Натс» куплю, – разумно рассудила она. – И для мозгов полезней, если реклама не врёт. И спокойней как-то от всяких там аховых аффектов.

Лекарство ото сна

И как это люди не могут заснуть, таблетки какие-то глотают горстями? Мне бы кто дал таблетку ото сна, ведь засыпаю на ходу. В наш век должно же быть лекарство ото сна, если оно есть практически от всего. Даже от самой жизни.

Пока же я сплю даже стоя, как слон. В автобусе или метро покрепче вцепишься в поручень и спишь себе, даже цветные сны видишь. Иногда проснёшься и обнаружишь у себя в кармане чью-то руку. Возмутишься для проформы, хотя там брать нечего:

– Товарищ, чего ты там роешься?

– То и роюсь, что народ до того обнищал, что приходится не просто шарить по карманам, а рыться в них! – сетует на профессиональные трудности карманник.

– Ну, нарыл чего-нибудь интересного? Носовой платок? Дарю! Пакетик с вискасом для заводских кошек? Вот его не трогай – это святое.

– Действительно, нашёл где «щипать», – соглашаются другие пассажиры. – В метро олигархи и банкиры не ездят. Выбирался бы ты, паря, поближе к поверхности земли, что ли.

Карманник нервно озирается и проворно пробирается в другой конец вагона. Там он не встречает такого понимания со стороны обворовываемых, нарывается на деповских, едущих после ночной смены. Они его и выносят вперёд ногами на одной из станций.

И опять сон. Так заснёшь, и снится самое прекрасно-мучительное, что спишь дома, что сегодня выходной и никуда не надо ехать, что можно продрыхнуть хоть до обеда… Размечтаешься, а проснёшься и обнаружишь в ушах ужасный грохот металла о металл, воздух, из которого миллионы лёгких выкачали весь кислород. Увидишь чёрные зеркала окон, в которых отражаются человеческие тушки, подвешенные к поручням. Некоторые в таком противоестественном для сна положении умудряются даже храпеть. Хочется снова заснуть и не просыпаться.

Некоторые граждане во сне всё-таки отваливаются от поручней, а окружающие почему-то вежливо расступаются, вместо того, чтобы подпереть плечами отвалившегося пассажира. Никак не могу понять: почему. Надо бы это самое, надо бы подпереть… закрепить… поддержать… подхватить… хрр-фьють, хрр-фьють… Ох! Ах! Куда это я? Граждане, чего вы расступились, когда надо бы меня подхватить и подпереть?! Нет, в метро спать совершенно неудобно. То ли дело в электричке! Там больше шансов отхватить сидячее место, привалиться к раме окна и… хрр-фьють.

Сон – страшная болезнь на всю жизнь. Человек во сне так беззащитен, как бездомная кошка в большом и равнодушном к маленькой жизни городе. Лицевые мускулы во сне расслабляются, морщины разглаживаются и человек становится, каким он был в детстве, когда жизнь ещё не наложила на физиономию свои несмываемые следы, в которых умеют разбираться и считывать с них характер только мудрые китайцы.

Вот о чём я думаю, когда будильник – мой враг номер один – прерывает сны в пять утра. Ах, будильник-будильник, металлопластиковая твоя душа! Иногда так не хочется слышать его пиликанье, что постоянно просыпаешься и смотришь ему в глаза. Хорошо, когда до звонка остаётся час или два, а то и три. Боже правый, как прекрасно, когда до пробуждения ещё есть целый час! Какое счастье!.. А в окне тот молочно-серый свет, какой всегда бывает в наших широтах перед рассветом. Этот свет ни на что не похож, и его ни с чем не спутаешь.

Наполеон утверждал, что четыре часа спит мужчина, пять – женщина, а шесть – идиот. Мне иногда кажется, что я сплю постоянно. Ах, не судьба заслужить восхищение императора – даже на идиотку не тянем! Хотя, не дай бог снискать милость царей. И потом, увидел же Менделеев свою периодическую систему во сне, а Эйнштейну там же явились основные принципы теории относительности.

У меня же сны были сегодня особенно поэтичными, с элементами лирики Кольцова. Это потому, что Клавдия Ивановна с первого этажа вышла косить за домом траву для своей коровы. Часу в четвёртом вышла. Белые ночи прошли, но в это время всё ещё светло. Днём будет, надо полагать, марево, поэтому лучше косить по росе. И соловей разошёлся где-то в кроне берёзы, а серп молодой луны острым осколком висит на её ветвях, как кусок разбитого круглого плафона. Коса выписывает: исс-вжик, исс-вжик…

Не стало обычных кос и пил. Всё бензо да электро. Они своим отвратительным визгом будят всю округу, заглушая мир птиц и шум листвы, этих бесценных брендов провинциальной жизни. Новейшие изобретения цивилизации болезненно вписываются в загородную тишину. А это «исс-вжик, исс-вжик» обычной косы убаюкивает. Уже снится поле, огромное русское поле, по которому молча движутся косари из русской поэзии в холщовых рубахах и с подвязанными соломой русыми волосами. И соловей где-то заливается так звонко!.. Пять утра.

Тут мой враг номер один заявляет, что нечего отвлекаться на всякие глупости от каждодневной борьбы за выживание. Чтоб ему!.. Хотя, сколько лет он тут тикает? До него у меня был будильник, который гремел как связка кастрюль, привязанная к мчащемуся автомобилю. Если его накрывали ещё одной кастрюлей, было гарантировано стопроцентное пробуждение всего дома. А теперь пищит это комар… Когда же я с тобой расквитаюсь?

Кто бы дал лекарство ото сна, хрр-фьють, хрр-фьють… Ведь такая идиллия, такая идиллия, что даже будильник не в состоянии её смять. И так хочется жить от всего этого!.. И спать тоже хочется. Даже больше, чем жить, хрр-фьють, хрр-фьють…

– Вставай, зараза! – занудствует будильник комариным писком и в который раз убивает во мне поэтессу.

Но вот коса затупилась, и Клавдия Ивановна принялась её точить. Бескрайнее поле из сна подобно окну программы свернулось куда-то в панель инструментов, и соловей тоже замолчал. Я открываю глаза и вижу циферблат моего врага номер… моего дорогого будильника, который верой и правдой уже столько лет не позволяет мне схлопотать выговор за опоздание на работу. Циферблат у него похож на вытянутое и возмущённое лицо. И его можно понять: я сплю лишние пять минут!

Тут главное встать и умыться холодной водой. Не рассиживаться с чашкой горячего чая, а вообще ничего не есть – завтрак надо заработать. Поэтому мы быстренько движемся из дома в сторону вокзала, а уж там в электричке можно мирно заснуть на два часа, а то и больше, если поезд поставят в тупик для пропуска скоростных поездов. Эта мысль придаёт мне радостное ускорение.

А утро сегодня такое тихое и ясное! Такое утро, что не знаешь, как и описать. Потому что, когда видишь его, хочется сказать так много, мысли и чувства так рвутся, что не знаешь, с чего начать. Поэтому всегда выходит что-то глупое или совсем ничего не выходит. Не хватает ни слов, ни красок, чтобы выразить всю бездну чувств. Кажется, только дайте мне бумагу и карандаш, и целую поэму напишу! А на деле выходят какие-то банальные строки про цветы и необыкновенной синевы небо. Хорошо в такой ситуации музыкантам, потому что они оперируют чистыми звуками. Они могут взять скрипку и изобразить особую тишину летнего утра, тоскливую тревогу осеннего вечера, торжественный солнечный день зимы, а могут и буйное цветение сада передать лёгким движением руки. И всем сразу понятно, о чём идёт речь. Даже собакам и коровам, потому что они тоже понимают музыку. А как начнёшь что-то описывать словами – как на стену натыкаешься. И понимаешь, что тишиной и молчанием можно выразить даже больше, чем словами…

Короче говоря, одно удовольствие совершить утренний моцион при такой погоде да по улице с цветущими изгородями, с обвитыми белыми цветами вьюна кустами акации и аронии. Запах рассвета и влажной травы. И чтобы непременно вдали поезд стучал колёсами. Все эти звуки и запахи сразу вынимают из пазух памяти какие-то спокойные, приятные и только тебе понятные эмоции. Красота! И вся обстановка такая умиротворяющая, идиллическая, так что разум немедленно настраивается на далёкий от различных катаклизмов лад… Правда, до встречи с этой идиллией мне надо будет ещё завернуть в сторону помойки, чтобы выкинуть мешок с мусором.

Какое скромное и полезное изобретение эти мешки для мусора! А то изобретут какую-нибудь помпезную глупость в виде огромного жестяного щита, на котором из-под облупившейся надписи «Россия – великая держава!» просвечивает замазанное прежнее и всем знакомое «Вперёд к коммунизму!» – восклицательный знак остался от прежней надписи. И установили этот щит за помойкой. Кому он тут нужен? Бездомным кошкам, что ли? Только у нас могут такое «изобрести». Где ещё додумаются звать людей вперёд к коммунизму сразу за помойкой или напоминать им тут же, чья держава самая великая?

На помойке как всегда заседают коты. Ждут мой вискас. Но сегодня их почему-то не видно… Ах, вот же они сидят неподвижной стайкой в стороне от контейнеров. Сидят и внимательно следят за мной. Чего это они? Собак вроде нет. Странно. А с другой стороны, чего же странного? Мало приятного просидеть весь свой век бок о бок с отходами человеческой жизнедеятельности. Сейчас, усатые-полосатые, я только выброшу мусор и будет вам вискас. «Ах, как много на свете кошек! Нам с тобой их не счесть никогда…».

Но кошки даже не реагируют. Обычно они сразу же лезут в мешок, как дети в сумку к маме, которая обещала купить подарки. А тут всё так же сидят в стороне. Я начинаю думать, куда мне положить корм для них, и вдруг краем глаза вижу что-то такое, чего не может быть. Не сразу понимаю, что вижу детскую ручонку среди мусора. Продолжаю убеждать себя, что этого не должно быть здесь, на помойке, но глаза говорят обратное. Я приглядываюсь и обнаруживаю, что в среднем контейнере лицом вниз лежит младенец. Точнее, его закрывает мусор, но ясно видна голова и протянутая вперёд ручка. По тонкой и белой его шейке тянется неровная синяя линия из кровоподтёков. По многочисленным современным криминальным сериалам я знаю, что эта линия называется странгуляционная борозда.

Начинаю метаться, искать чего-то. Бегу к своему дому, наскочив лицом на невесть откуда взявшуюся паутину, и резко поворачиваю назад. Снова вижу глупый жестяной щит, где из-под «великой державы» вылезает призыв к коммунизму, и хочу заорать «Караул!», но голос куда-то предательски смылся. Возвращаюсь к баку с мусором, чтобы удостовериться в том, что меня так потрясло. Оборачиваюсь к кошкам. Они всё так же неподвижно сидят в стороне и как бы кивают мне: «Да, вот так, человече».

Я призываю свой мозг выработать какое-нибудь разумное решение для данной ситуации. Мозг сразу же выдаёт информацию согласно всё тем же многочисленным современным детективным сериалам и таким же бесчисленным передачам об ударной криминальной деятельности: «Руками ничего не трогай!» и сначала предлагает сходить домой, чтобы вызвать милицию. Но потом вылезает сомнение: а если то, что там лежит среди мусора кто-нибудь за это время утащит? Нет. Надо кого-то поймать и попросить позвонить. Сейчас обязательно кто-то ещё должен идти на станцию. Ведь полгорода ездит на работу в Петербург или райцентры.

И вот, о, удача! На электричку спешит Верка Градова, дабы успеть к восьми часам в своё локомотивное депо. И тоже с мусором!

– А ты чего тут?

– Смотри.

– Чего?

– Там.

– Что это?!

Мы уже вместе смотрим на труп ребёнка, потом переглядываемся, смотрим друг на друга и снова на ребёнка.

Город постепенно просыпается и начинается какое-то шевеление. По тропинке от моей пятиэтажки с вёдрами идёт бригадирша с фермы Маргарита Григорьевна. Идёт кормить свою корову. В конце концов, она никуда не идёт, а с причитаниями бежит вызывать милицию. Кошки, я и Вера так и стоим у контейнеров с мусором. И с ребёнком среди этого мусора.

Милиция приехала очень быстро, и нас всех задержали для дачи показаний. Старший следователь постоянно зевал и сетовал, почему в новом веке никто не может придумать лекарство от зевоты. Его помощник вытащил труп младенца и положил в чёрный мешок с надписью «для пищевых продуктов до 3 кг». Младенец был маленький, не больше взрослой кошки.

– Видимо, только родился, тут его и того, – словно бы самому себе сказал следователь. – Значит, сама мамаша или кто-то вроде него. То есть неё.

Быстро отовсюду сбежались бабы и путём точнейшего математического расчёта выяснили, что убиенный младенец наверняка принадлежит Юльке из первого подъезда. Юлька – молодая девка лет двадцати, но из-за недоедания и частого налегания на табак и спиртное она такая худенькая, что ей никто не дал бы и пятнадцати годков. Не понятно, кто и как «запеленговал» её беременность, так как из-за худобы даже живота не было видно. К врачам она никогда не ходила. Её часто можно видеть в местном магазине, где она каждый день покупает себе на обед один бульонный кубик «Магги», пачку сигарет и «Орбит», который без сахара. Её спрашивают, зачем ей этот «Орбит», а она отвечает:

– Надо же зубы чистить, а на зубную пасту денег нет. Хочу улыбку как в рекламе. Да и вообще, когда жуёшь, жрать не так хочется.

Юлька одна живёт в «двушке» на первом этаже. Отца своего она никогда не видела, а мать её спилась ещё лет десять тому назад. У неё есть старший брат, который редко вылезает из тюрьмы. Сейчас он опять на очередной отсидке.

– Это она дома сама родила, точно вам говорю, – докладывала следователю бабка Валерьяновна. – Мне Клавдия Ивановна рассказывала, а ей рассказывала Настасья с котельной, которая с этой Юлькой живёт через стенку. Были у неё схватки, так что она на стену лезла. Настасья думала, что ломка у неё какая, и через окно предлагала врача вызвать, но Юлька сразу же затихла, а потом сказала, что всё про-шло.

Вскоре привели и саму Юльку. Она ещё больше похудела, была растрёпанная и смотрела на всех с каким-то сонным равнодушием:

– Ну, чё вам? – спросила она следователя.

– Твоё? – раскрыл он перед ней мешок с трупом младенца. – Чего молчишь? Экспертизу проводить?

– У вас денег нет на экспертизу! – вдруг развеселилась Юлька.

– Ну, для такой красавицы, как ты, сыщем. Чего ты паясничаешь? Шутки закончились, Юлия Львовна. Когда ты его родила?

– Вчера, – нахмурилась Юлька и оттопырила нижнюю губу.

– А убила когда?

– Он и так дохлый был.

– Не был он дохлым, – заявил помощник следователя. – Эксперт говорит, что в носоглотке слизи нет, так что успел подышать самостоятельно.

– Ох, ах, да как же это! – запричитали бабы. – Да зачем же ты его убила-то? Юля-а-а, корова ты глупая! Что же ты натворила, дура! Теперь сядешь, и брат твой в тюрьме. Пропадёт квартира-то у вас!

– Да идите вы все! – огрызается Юлька и широко зевает.

– Отдала бы лучше мне, – сказала ей Маргарита Григорьевна.

– Или мне, – встряла в разговор библиотекарь Марина. – Я бы ему манеж в библиотеке поставила, он бы там как за каменной стеной рос.

– А я бы ему молочко от своей коровы носила, – добавила Маргарита. – Потом в ясли можно было отдать, не пропал бы. Не в каменном же веке живём…

– Ага: «ясли, молочко». А деньги где на всё это взять? – сверкнула глазами Юлька. – Это моё дело, что с ним делать. Я его родила, я и буду решать, жить ему или нет.

Тут и следователь зевнул так мучительно, что можно было бы вывихнуть челюсть.

– Яп-понский бог! Ох, «разрывает рот зевота шире Мексиканского залива…» Когда же выходные-то будут?.. Ну и как ты его душила, душа-девица? Расскажи-поведай.

– Ну, как «как»? Так. Руками.

– Ах! Ох! – опять запричитали бабы. – Такой махонький! Как у тебя рука-то поднялась?

– Так, – хмуро ответила Юлька и тут же снова усмехнулась.

– На, сам пиши, – следователь отдал планшет своему помощнику. – Я не могу: глаза слипаются.

– Тэк-с, – помощник захотел всем показать, что он человек бывалый, и данный инцидент не представляется ему чем-то страшным и ужасным. – «Среди отходов человеческой жизнедеятельности обнаружены останки человеческой жизнедеятельности».

– Чего ты городишь? – потёр глаза следователь. – Какие останки жизнедеятельности? Пиши: труп новорожденного ребёнка.

– Так ребёнок и есть результат человеческой жизнедеятельности, – хохотнул помощник.

– Заткнись, остряк. Человек убит, новый гражданин государства, а ты нашёл повод упражняться в своём ослоумии… Кстати, – обратился следователь к Юльке. – А кого родила: парня или девку?

– Не знаю, – наивно пожала Юлька плечами.

– Ну ты, мать, вообще! Петрович, – следователь обратился к человеку в резиновых перчатках, который, судя по многочисленным современным фильмам о растущей преступности, был экспертом. – Кто там у нас: мальчик или она?

– Она. Девка.

– Ага. Допиши: «труп новорожденного ребёнка женского пола».

– Угу.

– Подумаешь, – хмыкнула Юлька. – Одной вековухой меньше. Я ещё такое же могу родить.

Бабы только ахнули, а следователь устало кивнул:

– Родишь, конечно. Этого удовольствия тебе никто запретить не может. Собирайся, красавица, с нами поедешь.

– Куда это? – захлопала глазами Юлька.

– Рожать, – хохотнул помощник.

– Вы права не имеете! – в Юлькиной речи вдруг проявилась претензия на знание своих юридических прав. – Это моё дело! Вы же за каждую свою какашку не отчитываетесь перед законом, а почему я должна? Ко мне друзья брательника с зоны приезжали, привет передали и заделали мне вот это. А я что же? Должна теперь с этим червяком всю жизнь валандаться?

– Не с кем тебе теперь валандаться, – увещевал её следователь, но она продолжала орать:

– Ишь, как эти кобели хорошо в жизни устроились! Сделали дело и побежали дальше своими грязными хвостами махать. А мне на фига ихний выродок?

Юльку кое-как запихали в милицейскую машину, и следователь, как режиссёр по окончании съёмок, сказал всем собравшимся:

– Всем спасибо, все свободны.

– Гады! Сволочи! – Юлька бесилась так, что УАЗик раскачивался из стороны в сторону. – Прокурора мне, прокурора!

– Да не прокурора, а адвоката надо требовать, дурья башка, – усмехнулась Клавдия Ивановна, которая тоже пришла к помойке. – В криминальных фильмах и передачах в таких случаях адвоката требуют, а не прокурора. Прокурор-то тут зачем?

– Будет тебе и прокурор, и адвокат, и конвоир с присяжными, – заверил следователь и тоже сел в машину.

– Вы там с ней это, – всхлипывали некоторые бабы, – помягше. Она же сирота у нас. Она же, может быть, и не виноватая.

– Угу, в президентский санаторий её определим за это, – кивнул следователь и дал команду трогаться с места.

Машина укатила, и все стали расходиться по своим делам. Кошки тоже сдвинулись с места и петляющими траекториями неспешно подошли к мусорным контейнерам. Мне казалось, что с момента обнаружения страшной находки прошло максимум полчаса, а на деле минуло уже два часа. Мы с Веркой мчимся на вокзал, чтобы успеть хотя бы на восьмичасовую электричку, и я не замечаю уже никакой идиллии ни в цветущих изгородях, ни в обвитых белыми цветами вьюна кустах акации. Успеваем. И даже находим сидячие места. Сейчас я вздремну этак на часик. Сейчас сяду поудобнее, пристроюсь на обрывке сиденья, который торчит из-под чьего-то широкого зада, захватившего собой целый диван, рассчитанный на трёх пассажиров. Сейчас распределю свои ноги между какими-то ящиками и мешками на полу и засну хотя бы…

Но сон пропал. Не идёт сон и всё тут. Закрываю глаза и вижу мусорный бак, знаю, что сейчас увижу там что-то такое, чего не может быть и чего быть не должно. Ужасаюсь, что это состояние продолжится у меня два-три дня, а то и больше. И отвоёванное у сна время будет тратиться не на что-то продуктивное и нужное, а на страшные воспоминания, засевшие в сознании острой занозой.

Вот тебе и лекарство ото сна. Оказывается, оно уже давно изобретено человечеством. Нет, такое лекарство очень уж болезненно, как уколы толстой иглой. Надо бы что-то более щадящее, какую-нибудь приятную на вкус пилюлю в сладкой оболочке… А лучше его вообще не употреблять даже в умеренных дозах. Лучше уж спать и видеть цветные сны. Хотя бы иногда.

Муха

Имеет место быть в наше время такое заболевание, как корпоративная скука. Оно носит массовый характер, как и массовый психоз. Приходит незаметно, словно падение барометрического давления. В нашем отделе чаще всего случается в конце месяца, когда отчёты сданы, а новые планы работы ещё не утверждены. Тогда весь энтузиазм сотрудников может обратиться к извлечению нетипового шурупа из крепления крышки чьего-либо рабочего стола и замены его на типовой или к перестановке папок на полках не по алфавиту, а по датам внесения последних изменений. И всё единственно для того, чтобы хоть чем-то занять себя.

Но в этот раз у нас до такого приступа не дошло. А всё из-за неё, из-за мухи. Она вторглась в начинающую скучать корпорацию, должно быть, как и все прочие, через форточку. Не через отдел же кадров. Были до неё и другие насекомые, но мы их всех выгнали: кого в дверь, кого в окно, а кого-то и на тот свет. Но осталась одна. Она никак не желала покидать чертоги нашего техотдела. Мало того, она дико негодовала, когда замечала в нас желание как-то с ней расправиться. «Чего вам от меня надо? – справедливо жужжала она, резво разрезая воздух между нашими неловкими растопыренными руками. – Что я такого сделала?! Весна пришла, а вы такие злые… Эх, люди».

Во всём отделе проснулся первобытный инстинкт охоты за убегающей дичью и никак не хотел засыпать. Начальник сего отдела Владимир Богданович Никодимов гонялся за несносной жужжащей точкой с мухобойкой, но она ловко уходила от преследования.

– Уф-ф, до чего же манёвренная муха! – вздыхал он в конце концов и тяжело опускался на свой стул. – Молодёжь, может кто из вас её поймает?

– Щас я её сделаю! – заверял всех технолог Паша Клещ и начинал лупить мухобойкой по всему, что ему попадалось на пути, но только не по мухе.

Когда он в таком запале разбил заварочный чайник отдела, инженер Зинаида Олеговна отняла у него мухобойку и сама вступила на тропу войны с мухой:

– Надо её хитростью, понимаешь, хитростью. Сейчас я ей сахарку насыплю, она на него сядет…

– Лучше сладкой воды ей налить, – зевнул разомлевший на солнечном пятне от окна технолог Нартов. – Я где-то слышал, что мухи охотнее питаются жидкой пищей, чем твёрдой.

В блюдце налили сладкой воды и поставили его на тумбу рядом с компьютерным столом. Муха сплясала боевой танец по стенам, окнам, потолку и там остановилась. Застыла на одном месте. Мы тоже застыли, ожидая её спуска к блюдцу с сиропом.

Тут вошёл начальник цеха контрольно-измерительных приборов Донской, человек во всём положительный, но крайне неустойчивый. У него была привычка при вертикальном положении тела облокачиваться на что-нибудь. И ни как-нибудь, а в этакой античной манере, как статуя Геракла у лестницы Камероновой галереи. Как ни войдёт куда, так непременно вздохнёт, словно только что вагон кирпичей разгрузил в одно лицо, и облокотится на что-нибудь. Иногда даже на кого-нибудь. Один раз так облокотился на важную чиновницу из Управы. Шуму было столько, что врач из здравпункта по своим медицинским связям даже выхлопотал Донскому липовую справку о «спазматических помутнениях сознания с нарушениями устойчивости». Чиновнице от этого, вопреки ожиданиям, легче не стало, а сделалось грустно до слёз: вот так облокотился мужчина в кои-то веки, да и то по причине помутнения сознания.

Вот и сейчас он облокотился на тумбу, попал локтем прямо в блюдце, вскрикнул, дёрнулся. Блюдце полетело вниз на клавиатуру главного компьютера, а следом его «нагнал» сладкий сироп. Сироп пролился на клавиатуру, словно долгожданный дождь упал на потрескавшуюся от зноя землю. Сразу же впитался. Клавиши стали залипать намертво, а муха ликовала под потолком, празднуя победу над человеческой неповоротливостью.

– Ну куда ты, куда ты ручищей-то своей влез?! – орал на Донского начальник техотдела. – Для тебя, что ли, поставлено?

– Так я же не знал. Откуда я мог знать, что у вас тут стоит?.. Вы специально его поставили! Все знают, что у меня временное нарушение устойчивости случается, и мне нужна точка опоры, вот и издеваются. Сейчас зашёл в бухгалтерию, а у них канцелярские кнопки специально на столе рассыпаны. Вот, палец наколол, а им смешно.

– У тебя это «временное нарушение» уже полвека продолжается!

– Не ори на меня! На меня нельзя орать. У меня и справка имеется.

– Ой, Сергей Геннадьевич, давайте я Вам палец пластырем заклею, – откликнулась на чужую боль добрейшая лаборантка Машенька.

– Сделайте милость, Марья Аристарховна, – и Донской царственно протянул свою раненную длань Маше, а другой облокотился-таки о плечо Владимира Богдановича.

Но вскоре ему пришлось найти в себе силы стоять без подпорки: его атаковала муха. Донской попытался поймать опорной рукой назойливую представительницу класса насекомых отряда двукрылых.

– Фу, кышь, ишь разлеталась! Чего она ко мне прилипла-то, как к… Я не это имел в виду, – заметил он наши смешки, – а хотел сказать, как к мёду.

– Это не пчела, чтобы к мёду липнуть, – хихикал Паша. – Это же муха. А муху тянет, сам понимаешь, на что.

– На что это? – чуть не обиделся Донской.

– На продукты питания, – успокоила его Зинаида Олеговна. – Ты рукавом в сироп попал, вот она и учуяла сладкое.

Донской расстроился ещё больше и пошёл застирывать липкую массу на рукаве пиджака. Нартов понёс засахарившуюся клавиатуру спецам по обслуживанию офисной техники. Муха продолжала жужжать и носиться по всему кабинету.

– Вот чего бесится? – недоумевала Зинаида Олеговна. – Села бы где-нибудь в уголок да сидела молча. У меня лично нет никакого желания так носиться по стенам.

– И у меня, – устало вздохнул Владимир Богданович.

– На неё весна действует, – объяснил Паша. – Проснулась после спячки, вот и разминается.

– А мне кажется, это молодая муха, – сказала Машенька. – Муха нового поколения. Видите, какая она худенькая?

За мухой ещё какое-то время все гонялись в порядке очереди, но безрезультатно.

– До чего же и в самом деле манёвренная! – воскликнул уже Паша, когда в пылу сражения оторвал штору с карниза.

– Всё, заканчивайте с этой мухой, – замахал на него руками Никодимов. – Этак мы весь кабинет разнесём в щепки из-за такой глупости.

В этот момент заглянул начальник Завода и остался весьма доволен увиденным:

– Так-с, я вижу, у вас все при деле, все чем-то заняты. Похвально, ей-богу похвально!

– Да мы муху ловим, – наивно созналась чистая душа Машенька, а Владимир Богданович на неё зашикал и тут же, предварительно приняв вежливое выражение лица, добавил:

– Попутно с уборкой, Максим Викторович, попутно с уборкой, – и для подтверждения указал на Пашу со шторой на плече.

– Похвально! Надо будет всем намекнуть, а то в соседнем кабинете осу ловят совершенно без какой-либо дополнительной цели.

Начальник Завода ушёл, а мы как-то сразу обессилели от неравной схватки с беспокойным насекомым. Муха летала как хотела над нашими головами. Она праздновала победу. Иногда кто-нибудь лениво протягивал за ней руку, заранее зная, что не поймает её крошечное тельце. Просто так, чтоб хоть чем-то себя занять. Азарт в нас пошёл на убыль. Муха же совсем обнаглела и стала подлетать совсем близко, стала резкой теннисной подачей проноситься мимо чьего-либо уха или даже носа.

– Ну сколько можно! – вскрикивали мы по очереди. – Да отстань ты, прилипала! Зараза! Ну, попадись ты мне!

В конце концов все смирились с присутствием мухи в нашем отделе и, не сговариваясь меж собой, единодушно решили её игнорировать, хотя при этом каждый тайно лелеял мечту изловить и изничтожить эту беспокойную жужжалку. Даже решили устроить чаепитие, дабы доказать мухе, что она для нас не представляет никакого интереса. Все налили себе кипятка и разошлись с чашками к своим столам. Решили завязать какую-нибудь беседу, чтобы хоть как-то отвлечься от жужжания невоспитанной мухи.

– А моему внуку учительница в дневнике написала: «Ваш ребёнок в гробу видел кубические корни и степени», – начал для закваски Владимир Богданович. – Каково, а?

– Хе-хе! – вяловато реагировали мы. – Да-а. Каламбурчик-с.

– Жжж-ж-ж! – нагло врезалась в нашу высокоинтеллектуальную беседу подлая муха.

– А я вот купила книгу «Тысяча и одна ночь», – продолжила программу по игнорированию мухи Зинаида Олеговна, – а там не тысяча и одна, а даже и полсотни не наберётся. Кругом обман! Даже уже в книгах людей обсчитывают.

– Да-да, уже и писатели взялись обсчитывать читателей, – возмущённо галдели мы, чтобы заглушить звуки мушиных трелей. – А кто там автор-то? Кто автор?

– Древние арабы.

– Вж-ж-жик, жу-жу-жу! – муха выполнила мёртвую петлю и вошла в штопор.

– Чтоб тебе!.. – первым не выдержал Нартов.

– …околеть! – закончил за него фразу Паша.

Владимир Богданович швырнул в муху журналом учёта посещения планёрок. Муха ловко отскочила, набрав необыкновенную скорость, но не рассчитала габариты помещения, врезалась в стенку, а от стенки спружинила прямо в мою чашку с горячим чаем. Даже брызги полетели в разные стороны.

– Ну всё, отлеталась! – победно констатировал Никодимов.

– Наконец-то! – вздохнула Зинаида Олеговна.

– А почему именно в мою чашку? – растерянно заверещала я.

– Так это ж тоже мясо, Натаха! – обнадёжил Паша. – Диетическое!

– Дура ты, дура, – ругал муху Нартов. – Куда же ты в кипяток-то?

– А мне… мне её жалко, – виновато призналась Машенька.

– А нам нет, – пожали плечами мужчины.

Муха плавала в моей чашке, распластав крылышки и беспомощно перебирая лапками. Я поддела её ложечкой и выложила на клочок газеты. Вид у мухи был жёванный и помятый. Короче говоря, несчастный был вид. Причём настолько несчастный, что рука не поднималась её прихлопнуть. У меня, во всяком случае, хотя Паша уже было собрался лишить её жизни.

– Не сейчас, – остановил Нартов его занесённую для контрольного удара руку с толстенным журналом записи протоколов планёрок.

– Почему?

– Когда враг повержен, его не добивают.

– Бедненькая! – всхлипнула стопроцентно женская, без посторонних грубых вкраплений душа Машеньки.

– Надо подождать, когда она оклемается, – предложил Владимир Богданович. – А то в самом деле как-то нехорошо.

– Надо её на подоконник положить, – предложила Зинаида.

– Ага, а если простудится?

– С чего ей простудиться? У неё же нет органов дыхания.

– Как нет? А что же у неё есть?

Все стали вспоминать из школьного курса зоологии, есть ли у мухи лёгкие.

– По-моему, у неё только трахеи есть, – неуверенно сказал Паша.

– Трахеи тоже застудить можно. Я вот позапрошлым летом на рыбалке…

– Да тише, Илья Алексеевич. Она шевелится.

– Агонизирует.

– Ах!

– Не агонизирует, а конвульсирует.

– Тьфу ты! Дай-ка я её шмякну…

– Не дам! – решительно заявила я. – Она в мой чай спикировала, мне и решать, что теперь с ней делать.

– Да пусть она спокойно лежит, – махнул рукой на муху Владимир Богданович. – Главное, что не жужжит.

Муха всё так же лежала на гигроскопичной газетной бумаге, раскинув лапки в разные стороны, и вяло ворочала своими фасеточными, огромными по отношению к маленькому туловищу, глазами. Крылья её беспомощно висели, как уши спаниеля. Она даже пыталась встать, но каждый раз лапы её разъезжались в разные стороны.

Стихийное собрание техотдела судорожно постановило перенести муху на освещённый солнцем подоконник, предварительно закрыв фрамугу. Муху перенесли всем коллективом на развороте журнала выговоров за непосещение планёрок. Машенька выкроила ей миниатюрную перинку из кусочка марли для скорейшего высыхания, а Зинаида Олеговна пожертвовала мухе кусочек ваты в качестве одеяла. Все стали ходить исключительно на цыпочках и общаться шёпотом, словно в больничной палате, где болеет кто-то очень важный и дорогой для нас. Паша стал шёпотом спорить с Нартовым о длительности жизни мух, и они даже влезли во Всемирную Паутину, которая милостиво выдала им море информации обо всех насекомых. Когда Паша делал распечатку с Интернета, Нартов убирал в шкаф рулоны ватмана, сброшенные с освобождённого для мухи подоконника, а остальные внимательно смотрели на разворот журнала какого-то серьёзного учёта, опять зашёл начальник Завода и остался весьма доволен увиденным:

– Тэк-с, ну я вижу, работа кипит. Похвально, ей-богу похвально! А то кругом одно зубоскальство и битьё баклуш на рабочем месте. Кстати, где у вас журнал по учёту…

– Под мухой, – дружным хором ответили мы.

– Хм, странно. Журнал и «под мухой»? Очень странно. Ну ладно, работайте, не буду вам мешать.

Когда начальник вышел, Паша стал нас просвещать из интернетской распечатки, которая получилась длиннее шторы:

– А вы знаете, что за лето успевает прожить от пяти до десяти поколений мух?

– Сколько же она живёт? – изумилась Зинаида Олеговна.

– Около месяца или что-то вроде того, – прикинул в уме Владимир Богданович.

– А вот в Индии, – продолжал энтомологический ликбез Паша, – есть такая секта, в которой самым страшным преступлением считается раздавить какое-нибудь насекомое. Даже нечаянно. Они со специальными метёлочками ходят и тщательно подметают всё, на что собираются наступить, сесть или лечь, чтобы ненароком не раздавить какого-нибудь паучка или червячка… Господи, как они с бабами-то спать ложатся?

– Как-как, с метёлкой! – захохотал Нартов. – Паша, где ты видел сектантов, которые с бабами это самое? Ты сам подумай, до того ли им, если надо каждый свой шаг тщательно вымести? Прямо скажем, не до баловства…

– Мужчины, прекратите скабрезничать! – возмутилась Машенька. – Павел Александрович, Вы лучше найдите сведения о том, что делать с мухой, побывавшей в кипятке.

– Да, что-нибудь по существу, – поддержала её Зинаида Олеговна. – Чем её кормить-то?

– Не знаю. Про вареных мух ничего нет. А, вот: «Питается муха только жидкой пищей. Она растворяет твёрдую пищеварительными соками, а потом втягивает её хоботком».

– Я ж говорил, – подтвердил Нартов.

Мухе тут же налили на подоконнике лужицу сладкого чая и насыпали туда крошек от пирожных и печенья.

– Под нос ей, под нос сунь.

– А где тут у неё нос-то?

– Да не под нос! У неё органы вкуса на концах ног.

– Надо же!

Муха, заметив такой уход и заботу, благодарно зашевелилась и проползла какое-то расстояние, потом остановилась, отдышалась. Увидела песчинку сахара и съела её по всем правилам мушиного этикета: растворила и втянула хоботком. Мы так и застыли от счастья! Ожила! Каждый стал совать мухе какие-то сыпучие продукты. Зинаида Олеговна накрошила ей творожный сырок, Паша насыпал хлебных крошек, а Владимир Богданович капнул коньяку, который достал по такому случаю из сейфа. Муха помусолила творог, отыскала ещё кристаллик сахара, а вот через хлебные крошки равнодушно переползла. Зато припала к коньяку. Выпить всё не выпила, но зато сразу расправилась и приосанилась.

– Наш человек, – констатировал Нартов, а Паша стал искать в Интернете сведения, есть ли у мухи печень.

Сама же муха отправилась что называется «на боковую», а мы чутко охраняли её сон. Тут к нам ввалился специалист по обслуживанию офисной техники и грохнул вычищенной клавиатурой компьютера. Он только собрался что-то громогласно объявить, как на него зашикали всем отделом:

– Тишшше, тише ты!

– А чего?

– Человек спит.

– Где человек? Какой человек? Вы чего, чифир тут вместо чая шпарите?

Когда мы ему показали искупавшуюся в чае муху и поведали её полную драматизма историю, он нисколько не удивился. Это, говорит, ещё не самый тяжёлый случай.

– В цехе контрольно-измерительных приборов по подоконнику маленькие такие жуки бегают. Мучные или как их ещё называют. Весна наступила, вот и ожили всякие букашки. И резвые такие, бодрые – совсем не то, что люди после зимней спячки. Бегают и на спинку переворачиваются, а потом пытаются снова на ножки встать. А задница-то тяжёлая. Не так-то просто с такой задницей перевернуться обратно на малюсенькие ножки. Вот Донской там со своими коллегами сидит и переворачивает их. Аккуратненько так, чтобы не сломать жучкам ножку или крылышко. Я им принёс мегометр, хотел на подоконник поставить, а они на меня тоже как зашикают, как ногами затопают: дескать, раздавишь братьев наших меньших. Корпоративный психоз, одним словом… А вот в соседнем с вами кабинете и вовсе осу конфетами кормят.

– Как это конфетами?

– Так. Она уж отъелась до размеров шмеля.

– Какой ужас! – воскликнула Зинаида Олеговна. – Но мы же не ради забавы, мы же спасаем попавшего в беду представителя отряда двукрылых.

– Да, – подтвердил Паша. – Мы бы с осой не стали вот так забавляться.

– Понятно, – кивнул спец по офисной технике. – Я замолвлю за вас словечко, когда вас всех вместе повезут в дурдом.

Он подал хохочущему Нартову расписку о внеплановой чистке клавиатуры и ушёл. Муха вскоре пробудилась, съела ещё три крупинки сахара и долго мылась, старательно работая лапками.

– Ну, значит всё в порядке, – констатировал Владимир Богданович, подперев обе щеки ладонями. – Опорно-двигательный аппарат работает исправно, остальное приложится.

– А я даже хокку сочинил, – мечтательно сказал Паша. – Правда, надо ещё поработать над количеством слогов. А пока вот послушайте:

Мухи ожили

И жужжат между стёкол.

Наступила весна.

– Один уже готов, – тихо умирал от смеха Нартов. – В детство впал.

– Не в детство, а в философическое расположение. Нет, знаете ли, бывает такое настроение, что каждую букашку начинаешь воспринимать как нечто значительное, как чиновника из Управы или даже значительнее.

– Особенно под конец месяца, – вздохнул Никодимов.

К концу рабочего дня муха начала летать! Это было такое счастье! Вылечили, выходили-таки, спасли! Такую маленькую муху! Мы – такие большие люди, человеки!.. Начальник Завода радовался вместе с нами.

– Пусть общество охраны животных даст нам грамоту! – орали самые алчные из нас. – Максим Викторович, нам надо пригласить сюда Брижит Бардо.

– Ага, делать ей нечего. Поедет она сюда, как же.

– Поедет. Она нам скажет: ах, мерси вам за муху, медам и месье. Родина вам этого никогда не забудет.

Муха же до того разлеталась, что даже вылетела в коридор. Мы бросились загонять её назад. Паша пригнал какую-то чужую, огромную, зелёную и очень наглую. А нашу муху с какой-то стати прикарманили в бухгалтерии. Но мы бы узнали её из тысячи!.. Ну, не из тысячи, конечно, но уж никак не смогли бы перепутать с этой зелёной нахалкой.

– Это наша муха! – отбивали мы нашу муху всем миром.

– Да заберите! Нам чужого не надо.

– Заберите свою зелёную.

– Не зелёную, а изумрудную с малахитовыми вкраплениями!

– Ах, ах, ах!

– Товарищи, никто не видел нашу осу? Ей же ужинать пора!

– Оса кушает нектар с бегоний в приёмной начальника.

– Это не оса, а пчела. Собственность отдела снабжения, надо заметить. А ваша оса гоняется за Донским в его цеху: он на неё нечаянно облокотился. Бегите, вызволяйте скорее, пока они её там не замочили.

– Да как же можно-с?!

– Согласен, что жестоко, но цех КИП специализируется исключительно на жуках.

Наша же муха вернулась в техотдел, где ей уже было тесно. Она отъелась, окрепла, и ей захотелось на волю, к своим. Мы задабривали её и сахаром, и пирожками, и даже коньяком, но она скреблась лапками в стекло, как давно не гулявшая собака: «Мне бы на природу, а ещё лучше – в деревню, а тут так тесно, душно! До чего же неправильно вы живёте, люди!».

– Выпустить, что ли? – озадаченно почёсывал подбородок Владимир Богданович.

– А если её на воле кто-нибудь обидит, – всхлипнула Машенька.

– Найдём и отомстим, – заверил её Нартов. – Введём войска.

– А что? – осенило вдруг Пашу. – Защита животных – это очень хороший повод для экспансии. Обидят комара в Кувейте – ввести туда ограниченный контингент. Задавят скорпиона в какой-нибудь среднеазиатской республике – десант морской пехоты туда! И мстить, пока у них нефть не кончится. Есть же фильм, как американцы разнесли в пух и прах целую страну, в которой один ихний рядовой-дубина затерялся…

Паше сказали, что он опошлил саму идею и чувства других.

Стихийное собрание техотдела слёзно постановило выпустить муху на улицу. Она выпорхнула в открытое окно, предварительно прожужжав над нашими головами в знак благодарности. Барышни плакали, и даже Владимир Богданович сморкался в большой платок.

И всех посетило странное чувство, что мы сделали в этот день что-то очень важное. Хотя мы вообще ничего не делали. Когда все стали расходиться по домам, Нартов затормозил нас в коридоре у приёмной начальника Завода. Он знаками дал понять, чтобы мы как можно тише ступали и аккуратно туда заглянули.

– Наш-то, наш-то с коровой разговаривает, – шепнул Нартов.

«Наш-то» Максим Викторович сидел на подоконнике. По ладони у него бегала божья коровка маленькой капелькой крови, а он читал ей старинную присказку на детский манер по слогам:

– Бо-о-жья ко-ро-вка, по-ле-ти на не-е-бо, при-не-си нам хле-е-ба…

Самое смешное, что никому из нас тогда не было смешно.

Я тебе весь мир подарю…

Принято считать, что женщину должно несказанно радовать, если ей признаются в любви. Принято считать, что жизнь женщины настолько пуста, что она просто обязана ликовать по поводу любого внимания к её неказистой персоне. А как же? Ведь каждый влюблённый мужчина считает себя подарком. К тому же он готов совершать разнообразные подвиги во имя предмета своей любви, даже если его об этом никто не просит. А если «предмет любви» чего и вякнет, его следует осадить: «Тебя, дура, никто не спрашивает!».

Каких только подвигов и безумств не совершают мужчины ради прекрасной половины человечества! Мировая литература на том стоит, СМИ на этом тиражи делают. Не будет подвигов – всё, амба, говорить не о чем. Ну, как пройти мимо только одного заголовка истории вот такой, к примеру, любви: «Невеста погубила шестерых человек!». У всех, кто его увидел, особенно у лиц мужского пола, сразу возникнет мысль: «Ну и стервы же эти бабы! Нисколько нашего брата не ценят… И ведь берут ещё таких в невесты какие-то остолопы?!».

Но читаем дальше: «Спор из-за невесты, возникший между двумя иракскими племенами, закончился стрельбой и гибелью шести человек. В пригороде Мосула Альбу-Сейф на севере Ирака был обстрелян свадебный кортеж. Шесть человек, в том числе три женщины, были убиты и ещё четверо ранены. Причиной конфликта стало несогласие представителей племени невесты на её брак с мужчиной из другого племени. В соответствии с племенными традициями, которых до сих пор придерживаются во многих сельских районах Ирака, девушку нельзя выдавать за представителя другого племени, если в её родном есть хотя бы один, пусть даже престарелый претендент на её руку. Отказ придерживаться этого обычая часто приводит к вооруженным столкновениям и убийствам». То есть мужчины опять настрелялись вволю, а во всём обвинили… женщину. Кого же ещё обвинять? Разве не для того она создана, чтобы им бедокурить, а к ответу призвать её? Удобно, что и говорить.

Похоже, что мужчина больше любит сами подвиги во имя предмета любви, а не предмет. Когда совсем уж откровенная глупость получается, так и говорят: «Во имя любви» или просто: «Ради бабы». Сама женщина этих «подвигов» не понимает, не ценит и даже – свят, свят, свят! – считает где-то обычной… дуростью.

– Я тебе ВЕСЬ мир подарю! – заверяет он её.

Но ей не нужен весь мир. Весь мир нужен как раз ему, а не ей. Ей достаточно обустроить свой мир, потому что только тогда весь остальной мир сделается обустроенным и гармоничным, если каждый, прежде всего, будет заниматься той жизнью, которой живёт сам. Мужчина может равнодушно наблюдать неустроенную жизнь, которая находится совсем рядом, но думать о том, как живут на другой стороне планеты. Ему интересен весь мир сразу. Но он почему-то перекладывает ответственность за это на женщину: это, якобы, она, негодная, просила прямо-таки весь мир бросить к её прекрасным ногам! А он тут совсем ни при чём. Если что не так пойдёт.

– Ты бы на работу устроился или мусор вынес, что ли, – теряется предмет такой высокой и самоотверженной любви от угроз получить в подарок сразу весь мир.

«ВЕСЬ мир» или «ты лучше ВСЕХ!» обязательно должны присутствовать в такой «любви». Зачем малодушному неврастенику доказывать, что он лучше ВСЕХ? Да и кто эти «все»? Кто их вообще где видел – этих «всех», чтобы вот так кого-то с ними сравнивать? Никто не видел, но так положено. Для среднестатистической женщины нет ничего проще, чтобы женить на себе первого встречного дурака вот этим банальным «ты – лучше ВСЕХ». Он уже и приосанился, и отвисший живот втянул. Он в ответ уже готов всучить любимой весь мир, если та унесёт, конечно же. Но уносить ей чаще приходится или ноги, или бездыханное тело возлюбленного, не рассчитавшего своих сил в кабаке.

С таким в самом деле не соскучишься. Одна барышня даже рискнула за такого замуж выйти, и он прямо на свадьбе достал травматический пистолет, приставил его к виску: «За тебя, любимая!». Желающих сыграть в русскую рулетку нашлось немало, даже очередь образовалась, где каждый норовил посвятить своё полупьяное самоубийство какой-нибудь даме. Но вышел облом: первый же «герой» бодро пробил себе башку, так и не успев насладиться триумфом и криками дружбанов: «Братан, ты крут! Ты наш кумир!». Друзья у таких дебилов – одно название. Такие «друзья» на языке психологов – обычные манипуляторы, которые подбадривают и даже поощряют: «Попробуй! Не бойся! Ты же – мужчина!». И как эти «я же музчына какой-никакой» легко поддаются на все эти «слабо»!

Позже ничего не понимающая невеста в свадебном платье давала показания в полиции:

– Так это он РАДИ тебя? – строго спрашивал суровый дядька в погонах и с выражением лица «все беды из-за баб».

– Получается, что так, – неуверенно отвечала она, пытаясь понять, что за пользу лично ей принёс такой героический поступок горе-жениха, который разворотил себе мозг, но врачи заверили, что жить будет:

– Для таких идиотов мозги – не главное. Главное, что нянька у него есть, в смысле – жена. Будет, кому дерьмо за ним подбирать. По нужде он теперь под себя будет ходить, так что готовься, девонька… Да не переживай ты так! Зато замужем. Ишь, какой герой достался, аж завидно! Горы ради любимой готов свернуть… был.

Почему мужчины так идиотски себя ведут? Ведь именно они являются активными участниками таких «подвигов». Иногда безо всякой цели. В Камбодже трое друзей, сидя в кафе, по очереди пинали ногами противотанковую мину, которую откуда-то притащил один из собутыльников. Некоторые посетители, сообразив, чем может закончиться эта затея, ретировались. И оказались правы: через несколько минут взрыв снёс стены заведения. Веселой троицы как не бывало. «Их женам ничего не пришлось хоронить, потому что взрыв уничтожил всё!» – торжественно сообщила местная газетёнка, словно парни умерли за великую идею.

В Алабаме молодые люди устроили соревнование… по плевкам на дальность – куда как достойная цель для реально крутых мачо. Всех переплюнул двадцатипятилетний солдат, который сначала отступил на несколько шагов от открытого окна, потом разогнался и бросился вперёд, улетев по инерции прямо на бетонный тротуар, не забыв харкнуть на прощанье с жизнью.

Не представить себе, чтобы женщины так сходили с ума. Чтобы они, например, забрав детей из школы, накормив их обедом, вымыв посуду, загрузив стиральные машины и купив в магазине продуктов, отправились с авоськами к железной дороге: «А спронём на пиво, Петровна, кто дольше простоит перед приближающимся поездом и не сдрейфит». Зато сколько таких Петровичей и Сергеичей, мужчин вполне взрослых и даже где-то серьёзных вот так «играет в труса». Сколько поездов переезжает горе-победителей этих споров, так и не победивших собственную глупость – кто-нибудь считал?

Что самое поразительное: во всём этом потом винят… женщин! Женщин совестят и призывают спасать идиотов, не пускать на тонкий лёд, в горы – там же опасно! Но герои сурово отодвигают презренное трусливое бабьё мужественной дланью и лезут на дрейфующую льдину в очередное и НИКОМУ не нужное приключение:

– Да пошла ты! Жизню положу, но выловлю-таки парочку тощих окуньков для дома и семьи – так уж и быть. Не для себя рискую, а ради семьи.

Женщина в смятении! Она уже слышит, как брюзжат мерзкие голоса злопыхателей: «Не уберегла мужука, с-сука! И какого мужика? Мирового!». А если лёд подломится, и суровая стихия поглотит эти мужественные точки рыбаков на льду, то про каждого скажут: «Славный был человек, царствие ему небесное». И ни одно поколение мальчишек с улицы, где жил «герой», будут мечтать быть похожими на него. А бабы ещё долго будут оправдываться перед обществом: «У-у-у, не убярегли-ы-ы, прости-ыте-э!».

Куда он прётся, ради чего рискует? Если у таких мужчин нет денег на космический туризм, они идут по льду на весеннюю рыбалку, садятся пьяными за руль, болеют за «Зенит» на трибуне «Спартака». Они выдумывают всё новые и новые методы сворачивания шеи без причины, а потом, деловито почесывая гипс, долго и подробно рассказывают в специальных телевизионных передачах, как круто их присыпало, затянуло, придавило, припечатало, уволокло и как отчаянно они боролись… за жизнь. Лица их при этом сурово серьёзны, а за кадром раздается тревожная музыка.

Романтики говорят, что тут виной всему стремление к возвышенным, а потому бессмысленным идеалам. Скептики называют это обычной скукой и инфантилизмом, стремлением просто привлечь всеобщее внимание к своей никчемной жизни. Сторонники подо всё подводить химическую базу прямо и даже грубо заявляют, что дело в дрянных гормонах типа адреналина. Именно поэтому женщины, у которых этой дряни в разы меньше, не склонны подвергать свою жизнь опасности ради развлечения: они реже попадают в ДТП и никогда не ввязываются в уличные драки. Нет, есть, конечно, долбанутые на оба полушария (и не только мозга, но и попы) барышни, которые тоже не против провалиться в ледниковую расщелину глубиной десять метров. Особенно если рядом присутствует ОН – возлюбленный наставник и гуру: разведённый, алименты на двоих детей как-нибудь сдюжим, «однушка» на окраине с окнами на гаражи и помойку, подводное плавание, три раза тонул, два раза был на волоске от смерти, после чего переквалифицировался в скалолаза. Но это скорее какие-то редкие нарушения женской природы, а в целом им такие героические глупости не свойственны.

Вот Нюрка Каптёркина поначалу тоже радовалась, что завёлся у неё хоть какой-то перспективный ухажёр, может даже женится. Когда-нибудь. Андрюшка Моторкин был всем хорош, но особенно – своим неподдельным героизмом. Чуть что, а он уж на карнизе! Нюрке как-то заехал в глаз по причине похмелья, она обиделась, понятное дело. Не успела она промямлить свой жалкий монолог типа «ещё раз вдаришь, так уйду к Ваське!», а он уже прыг-скок и – на карнизе.

– Щас сброшусь, стерва! – кричит оттель, значит, и по карнизу гуляет так козырем, козырем, туда-сюда.

Внизу толпа уж собралась, Нюрку совестят:

– Довела мужука, злыдня! Э-э, и не стыдно нисколько!.. Вот бабы проклятые, совершай ради них дуэли-подвиги.

Девки ей завидуют:

– Ни фига себе! Да ты жа эта, оказывается, – роковая женщина, раз мужик за тебя так беснуитьси! Помучай его, помучай его, гада застиранного, для проформы – ни всё ж им, иродам, над нами измываться.

Мужики Моторкиным восхищаются, какой он смелый да отважный до жути, иные аж завидуют: «Не-а, я бы так точно не смог!». А Нюрка и не знает, что делать. Все орут, как на футболе, а Моторкин ужо одну ножонку занёс для прыжка. Тут такое улюлюканье поднялось, какого в СКК не слыхивали…

Как его оттуда сымали, как Нюрка на коленях ползала прямо по асфальту, вымаливая прощенье – отдельный толстый роман написать можно. Но Андрюшка мужик был отходчивый, заехал ей в другой глаз для профилактики, да и переключился на новую для себя специфику – на дуэли. Надо же было кому-то гнусавому сболтнуть про эти дуэли в толпе, когда он на карнизе зависал.

Втемяшил Моторкин себе в башку, что сам бог ему велел за Нюрку на дуэли хоть с кем-то подраться. Чего она там плела про какого-то Ваську? Вот, хотя бы с ним. Стал пытать, кто таков да откудова. Она в отказку: говорит, что от балды этого Ваську придумала, так сказать, для ажиотажу вокруг своей бесцветной персоны. Но Андрюшка был упрям, поэтому нашёл-таки какого-то Валерку, который с Нюркой в одном классе учился и на школьной фотокарточке за пятый год обучения рядом с ней стоял. Чего это он, а? Не в курсах, что рядом с «дамой сердца» господина Моторкина и близко бздеть нельзя?!

Сначала решили биться на карнизе, естественно, на этом «боевом посту» Моторкина – где ж ещё. Кто кого сшибёт первым, тому и награда – Нюрка. Потом призадумались: на кой им эта задрипанка? Тоже, та ещё «награда»! Мысль промелькнула было предательская: если Нюрка не нужна, то чего за неё биться? Но в том-то и дело, что не ради «прекрасной дамы» мужчины совершают свои «подвиги», а ради… красоты полёта. А женщина – козёл отпущения в таких делах: если уж совсем глупо дело пойдёт, всегда на неё можно вину спихнуть.

Валерка оказался ещё азартней и предложил на спор проехаться на мопеде по узенькой балке над плотиной. Андрюшка за эту бзикнутость его даже зауважал и прочёл монолог «Братан, кабы не бабы, так пили бы вместе». Решили дуэлировать ближе к ночи: в темноте ехать по балке ещё стрёмней. Оба были изрядно выпивши – вообще, это было обычное их состояние в фазе совершения подвигов.

Народ скучающий подтянулся, разговоры пошли:

– Это Валерка Нюрку, значит, спортил, а Андрюшка теперь мстит.

– Дуель, то есть?

– Ага. Как есть дуель.

– От, проклятые бабы! Все войны и дуели энти из-за них! Ох, скоко нашаго брата полегло смертью храбрых ради энтих лахудрищ!..

– Знамо ради них! Не из-за тебя же, мохнатого, дуелировать.

– Ну-ну, дуерируй дальше, дуерила.

Большинство дуэлей и в самом деле в истории человечества случалось из-за женщин. Хотя бы потому, что дуэлянтами чаще выступали мужчины. Бились они даже не за самих женщин как таковых, а за «поруганную честь» дамы. Ляпнул красивой даме кто скабрезность какую, а кавалер ейный уже бежит стреляться с обидчиком. Оба на повал. Кто виноват? Дама, естественно, кто ж ещё! Не была бы она столь красивой, не отвесил бы ей незадачливый соискатель симпатии похабную присказку в качестве комплимента, так и не было бы ничего.

Недавно в Челябинске опросили старшеклассников: стали бы они вступаться за честь дамы и вызывать соперника на дуэль. Большинство ответило, что лучше потребовали бы возместить «ущерб» деньгами. Другие заметили, что нынче за честь дамы драться бессмысленно, так как современные «дамы» теряют её ещё до получения аттестата. С кем теряют? «С настоящими мачо типа нас, с кем же ещё!».

Третья группа ответила просто: за даму биться глупо, потому что сегодня одна нравится, завтра – уже другая, послезавтра – третья и так далее. Сам попользовался – дай другим попользоваться, чего жадничать, для друзей ничего не жалко. А вообще, сам виноват, что она изменяет – если измена была по факту, а не только в больном воображении ревнивца. Виагры надо побольше кушать, и уже будут не тебе изменять, а волноваться, как бы ты сам не изменил! Опрос в целом показал, что нынче «всё прогрессивное человечество» честь и достоинство рассматривают как вещи совершенно непрактичные, от которых следует как можно раньше избавляться, как от ненужной обузы.

Какая там честь была у Нюрки – сказать трудно. Так, жила с кем придётся, ждала, когда замуж хоть кто-нибудь возьмёт. Дык ить все так живут! Эти кобелины жить-то с девкой живут, а жениться ну вот никто не хочет. А девку все только пилят: «Када да када ты замуж выйдешь?! Када да када ты дитёнка родишь?».

Мужчины настаивают, что брак им НИЧЕГО не даёт, а только всё отнимает, поэтому их задача: избегать его любой ценой. Они живут с женщиной в доме, где она для них создаёт комфорт и уют, идут на кухню узнать, что она им приготовила, носят одежду, которую она им купила, и не могут ей простить, что женщина в браке забирает у мужчины ВСЁ – даже фамилию! Она как замуж выходит, ей в сутках ещё двадцать пять часов надо дополнительно, чтобы и работать успевать, и дом вести, и за мужем ухаживать. Муж на диване лежит и ворчит, что был бы свободен и беспечен, кабы не ожанили его по пьяни, кабы не забрали у него ВСЁ в виде свободы и заначки. А женщина в браке, стало быть, это «всё» получает: стирку, варку-жарку, мытьё полов и прочие «прелести» быта. Ну, и его заначку, естественно, прикарманивает – все пятьдесят рублей, копейка к копейке. Ох, и шикует же она, должно быть, на них!

Взамен он ещё одну жертву ради неё совершает: на работу ходит! Она сама тоже работает, но то не в счёт – она для себя работает. А он не для себя – ему этого и даром не нать. Он всё для неё, для неё! И заработок она у него забирает. Мог бы пропить его с друзьями, как всякий приличный мачо, а она на эти деньги ему вот ботинки и брюки зачем-то купила! Растранжирила его деньги, между прочим, на фигню какую-то – аккурат их только на ботинки и хватило, ещё и свои добавила. А так он мог бы их в своё удовольствие потратить – пропить до копейки. С верными друзьями. Теми самыми, которые всегда поддержат, подначат: «Слабо тебе к ментовской машине подвалить и лобовое стекло разбить? Ну чё, приссал? Слабо? Давай-давай, смелей, мы за тебя болеем! Этот подвиг посвяти своей этой… как её… как твою нынешнюю дуру-то зовут?».

Они ведь на любые подвиги готовы «ради баб». Лишь бы не жениться! Весь мир подарить готовы, только бы заначку на бухло не отдавать. А Андрюшка Моторкин и вовсе на дуэль ради Нюрки Каптёркиной собрался: что бы это значило? Жениться не хочет или заначку отдавать? Пацаны реальные в сумерках собрались у плотины, галдят, гадают: слабо – не слабо. Девки аж обзавидовались:

– Нюрка, ну ты как есть роковая вамп-вуменс! Да на тебя же из соседнего району мужуки приедут поглазеть, когда узнают, какие подвиги за-ради тебя местные парни творят! Вот увидишь.

А Нюрка и не знает, радоваться ей или караул кричать, пока не поздно. Пока кто-нибудь из дурней не упал вместе с мопедом в плотину на каменные глыбы с высоты десяти метров. Не выдержала, вскричала:

– Андрюшенька, не надо!

– Уйди, дура! – оттолкнул её Моторкин. – Раньше надо было думать, когда своё женское достоинство роняла с кем ни попадя!

– Да у меня же с Валеркой ничего не было, мы только в школе вместе учились!

– Ну-ну! – решил подыграть Валерка. – «Анюта, ты помнишь наши встречи, напротив раздевалки у спортзала»… Ну чё, сдрейфил уже? Слабо на тот берег перелететь?

– Мальчики, ну не надо!!! – Нюрка привычно бухнулась на колени.

– Молчи, дура! – бледнел Моторкин от ярости за её бабью непонятливость и неспособность вальяжно наблюдать со стороны в кругу подруг «как за мине мужуки бьются», как и положено всякой реальной даме. – Я ж ради тебя! Да я ради тебя с неба звезду достану!..

– Не надо, Андрюша!

– Ай, да ну тебя, корова безмозглая! Я ей готов целый мир к ногам бросить, а она знай, блеет своё «не-е н-надо-о».

И рванул с места по балке! В кромешную темноту. Через мгновенье из темноты раздался страшный хруст и лязг – всё, как и положено в таких запредельно героических историях. Упал Моторкин своей беспокойной головой прямо на камни, да ещё и мопедом его сверху приложило. Этого оказалось достаточно, чтобы все протрезвели и побежали кто в полицию звонить, кто МЧС вызывать. Нашлись и такие, кто своим долгом посчитал отчитать Нюрку:

– А ты куда смотрела, раззява?! Почему не остановила? Мужик ради тебя готов на луну взлететь, а ты и рада, да?

Потом её сурово расспрашивали стражи порядка в местном околотке:

– Получается, что это он РАДИ тебя совершил?

– Не знаю, – честно ответила Нюрка, дрожа подбородком.

– А кто знает? Пушкин?! Впрочем, и сам Пушкин из-за таких, как ты, погиб на дуэли!

Нюрке уже было всё равно, из-за чего там погиб Пушкин – она краем уха ещё в школе слышала, что за его постоянно беременной женой шутки ради и просто от общей скуки приударил некий резвый француз. А потом ещё и Пушкина на дуэль вызвал… Или это Пушкин француза на дуэль вызвал? Ай, да не всё ли равно – поэт-то всё равно погиб. Но смерть Моторкина на благородную гибель поэта и «невольника чести» явно не тянула. Поэтому Нюрке больше всего на тот момент хотелось проснуться и узнать, что это только дурной сон! Но это был не сон: Андрюшка в самом деле погиб. И вина за это, так получалось, полностью ложилась на неё. Не уголовная вина, нет – дела вообще не заводили. Следователь так и сказал, что «никакой бумаги не хватит по поводу загиба всякой пьяни дела заводить». А вина эта словно бы витала в воздухе: «У-у, не уберегла мужука, с-стер-рва! И какого мужика? Мирового! А смелый-то какой был, по карнизу разгуливал хоть бы хны. И всё это – РАДИ тебя».

– Да не смелый он был, – развенчал героический образ Моторкина патологоанатом в морге, когда скреплял его разбитую черепушку перед выдачей тела для похорон. – У него просто отдел мозга, отвечающий за чувство опасности, недоразвитым оказался, вот он и «геройствовал» на каждом шагу. Щас таких горе-экстремалов полно, с мозгами-то недоразвитыми. То ли экология дрянная влияет, то ли родители слишком много водки выжрали перед зачатием. Так что повезло тебе, девка. А то вышла бы за такого замуж, так намучилась бы! Сама бы, глядишь, в плотину бросилась от такой жизни.

Но Нюрка не хотела в это верить. Это было слишком болезненно и жестоко для её миропонимания. Поэтому она решила придерживаться версии битых жизнью баб-разведёнок, сплошь матерей-одиночек:

– Энто он, сукин кот, просто жаниться не хотел. Ой, энти мужуки так боятся жаниться, что готовы себе башку свернуть безо всякого смыслу! На всё пойдут, да ещё и песню сложат, что это всё якобы ради бабы. Якобы даже ради любимой. Той самой, на которой жаниться в падлу вдруг стало. Поэтому взамен они ей даже готовы… весь мир подарить.

А из соседнего района в самом деле приезжали мужики на Нюрку поглазеть, когда узнали, что ради неё некий придурок в плотину на мопеде нырнул. Остались недовольны: задрипанка какая-то. Один, правда, морду Валерке за неё набил и даже замуж позвал! А то, говорит, роковые женщины на дороге не валяются. Тут уж все ахнули! А Нюрка отказалась. Подумала, да и отказалась. Ну, их всех в пень со своими «подвигами» ради каких-то вамп-вуменсов.

Замуж она так и не вышла с такими настроениями, зато от неё отстал шёпоток «не уберегла мирового мужука». Все решили, что Нюрка сильно любила Андрюшку. Поэтому саму себя приговорила к одиночеству, саму себя наказала за его гибель ради неё. А как же его было не любить, если он на такие подвиги был готов! И звезду был готов с неба достать, и даже целый мир подарить…

Визит пришельцев

Ещё в прошлом веке земляне полюбили обсуждать существование инопланетного разума. Сколько ни переговорено по этому поводу, а так и не исчерпали тему до дна. Инопланетян любят, им посвящают фильмы и передачи, их делают героями компьютерных игр и кумирами для подражания. А уж если их кто видел живьём, тот уже не умолкнет до конца дней своих. Не дадут! Пока другие негодуют, когда же, мол, у нас-то с ними контакт состоится. Шуму-то, шуму! Было бы из-за чего.

Вот на станцию Жуковка инопланетяне эти в аккурат каждые четыре года шутя прибывают. И иногда совершенно земные деньги раздают. С помпой! А как же иначе? Инопланетяне как-никак, не мы с вами.

Не только Жуковке, но и другим населённым пунктам что-то перепадает. Хотя именно Жуковка особо богата на события в отношении визитов инопланетян. Ещё после Перестройки туда повадились наведываться пришельцы из других галактик. Но то время было такое, когда пришельцев этих буквально в сачок ловили повсюду. Это потом они чего-то повернулись к Земле задом. Но вот Жуковку не забыли.

В этот год тоже обещались быть. Предварительно повсюду наклеили оповещающую рекламу, что в такой-то день и час ждите супчика с другой планеты. А ждать у нас любят, особенно если никаких других дел нет. Реклама такая добротная, яркая, на хорошей бумаге. Всё здание бывшего Дома Культуры и магазин облепили, как больных горчичниками, все столбы. С одного плаката чопорно смотрит такой холёный инопланетянин в галстуке бабочкой и почти человеческим лицом. Под лицом написано: «То, что нам нужно!». Кому нужно? Инопланетянам или землянам? Чёрт его знает. Так напишут, что и не поймёшь, как всё это понять. Кто-то из хулиганских побуждений от руки приписал поверх этого размашистыми буквами нехитрые стишки:

Проголосуйте за меня!

Я вам добавлю два рубля

К вашим пенсиям-окладам —

Что ещё для счастья надо?

Тут же рядом на столбе наклеен уже другой плакат, где изображён этот же товарищ с клеймом на рту «Он вам врёт!». Имеются так же плакаты, где на клейме написано «Он нам врёт!». Опять-таки непонятки с этими нам и вам. Но однозначно ясно, что у народа от такой взаимоисключающей рекламы возникает только горькое сожаление по поводу неразумного расхода бумаги высочайшего качества. И кто там нам (или вам) врёт, и что там им (или нам, или вам) нужно? Кто его знает? Ну врёт, ну и что? Не впервой. И вообще, у землян одна правда, а у инопланетян – другая, так что правда землян для инопланетян – ложь. Для одних правдой жизни является колоссальная нищета, для других – колоссальное богатство. Одним надо хоть как-то до весны дотянуть на од-ной картошке, а другим надо к лету своё богатство хоть как-то промотать. А то деньги куда не сунешь, а они там уже есть и даже вываливаются. Вот и думай, к кому они обращаются с заявлениями, что это – «то, что нам нужно». Если это нужно им, то нам – вряд ли.

Об этом подумала зоотехник Ольга Капустина, когда увидела обклеенный инопланетной агитацией столб по пути с фермы. Она шла домой после суток работы. Домой идти не хотелось. Дома – вечно пьяные отец и муж Вовка при своих убогих оправданиях, что сегодня они имеют право, так как… да вот хотя бы ожидается приезд инопланетян. Они и вчера «имели право», потому что был День учителя. Учителей в семье никогда не было, зато отец очень любил всех учить, особливо, когда выпи-вал. Чем не учитель? Когда был трезв – а такой «казус» с ним случался раз в два-три года, – то молчал, как давший обет молчания монах. А уж как выпьет, так тут такой Макаренко в нём просыпался, что Министерство образования много потеряло в его лице. Загнал мать в могилу раньше времени, так «учил»: зарубил несколько лет тому назад спьяну кривой саблей деда, бывшего в годы боевой юности кавалеристом. Отсидел три года и был досрочно выпущен за примерное поведение. Ольга так и не поняла, что в тюрьме может считаться «примерным поведением», и какая сила могла заставить её отца вести себя примерно. Теперь же отец нашёл достойного ученика и партнёра для бесконечной игры взрослых мальчиков «Тюрьма – это круто!» в лице Ольгиного мужа Вовки. Лагерные замашки, блатные разговоры, тюремная логика – вот и вся игра. А так целыми днями горланят о том, что они – настоящие мужики, цари и боги этого мира, благодаря которым он и держится. И если Ольга придёт домой, то обязательно услышит в свой адрес, что она – дура-баба, вошь подкожная и никчемная тварь.

Отец на днях украл где-то мешок бобов и два кочана мороженной капусты. Теперь у него, по крайней мере, на ближайшие полгода появился повод хвалиться всем и каждому, что он – настоящий кормилец семьи, которой «только бы жрать и сидеть на его хребте». Теперь грызут с Вовкой под выпивку эти каменные бобы, а Ольге они и даром не нужны. Готовы помоями питаться и гордиться нетребовательностью к жизни, лишь бы не работать, хотя одному ещё пятьдесят лет, а другому – почти тридцать. Своими пьянками, болтовнёй и беспробудным бездельем надоели ей на три жизни вперёд, так что Ольга иногда ловила себя на ужасной мысли, что новое заключение или даже смерть кого-либо из них её бы совсем не огорчила. Она понимала, что это очень плохо, но врать самой себе уже не было сил.

Пятилетнего сына она ещё вчера отвела к прабабке в вечный тыл, а то дедушка грозился на практике объяснить внучку, чем СИЗО отличается от ШИЗО. Теперь вот раздумывала, где найти денег ещё на две недели жизни до зарплаты на ферме, если таковая, конечно же, случится. Директор совхоза зажигательно уговаривал потерпеть, обещая, что через два месяца соблаговолит-таки выплатить долги аж за прошлый год.

– Хорошо коровам, – усмехались бабы. – Коров обычно кормят, потому что их не уговоришь потерпеть до получки. Они или лягаться начнут и на рога поднимут, или просто умрут от бесчеловечного к себе отношения. А нас, дур, можно уговорить, взять за живое, усовестить. Ведь бабам постоянно за всё стыдно и совестно должно быть. Мужик спивается и безобразит – баба за него краснеть должна. Дом разваливается – и это на бабьей совести должно быть, что она не может улучшить условия проживания для своей семьи. Дети ходят оборванные – баба виновата, что не в состоянии купить им нормальную одежду. Вот наше начальство на этом и играет.

Короче говоря, грустно было Ольге. Нельзя сказать, чтобы очень, но уж точно не весело. То есть, как обычно. А тут ещё это очередное пришествие инопланетян ожидается и бурно обсуждается на каждом углу. Вон на скамейке у магазина сидят две поддатые бабы с котельной, Сонька и Тонька. Сидят и орут друг другу о предстоящем визите.

– Говорят, что деньги раздавать будут. Че-чемоданами, – икает Сонька. – Тут по телику показывали каких-то кандидатов в инопланетяне, которые на станциях деньги раздают, чтобы люди за них проголосовали. Так надо для повышения им-ими-джа.

– Рейтинга, – хрипит в ответ Тонька.

– Не рей-тин-га, а имм-мид-джа.

– Не им-им-джа, а рей-тин-тин-га. Рейтинг по-вы-ша-ют, а имидж у-луч-ша-ют. Или наоборот?

– Олька, что инопланетяне там себе повышают: имидж или рейтинг? – обратилась к Капустиной Сонька.

– И то, и это, – ответила Ольга, которая была настолько уставшей, что не имела сил говорить, а могла только слушать.

– Вот и я говорю! – Сонька победно топнула ногой. – Я же в газете читала, что в наш район прилетают инопланетяне, им по имиджу полагается проживать в номерах класса люкс, а там за один день надо платить тысячу баксов.

– Ну пусть дадут им по имиджу, раз так положено.

– Нет, ты хоть представляешь себе такие деньги – тысячу баксов за один день отдать?!

– Инопланетяне же. Не понятно только, зачем они нам их раздают? – задумалась Тонька.

– Для улучшения ре-рей-тинга, а иначе им грозит понижение ими-ми-джа!

– На милостыню похоже, – продолжала о своём Тонька. – Одно дело, когда бомж на скамейке весь день лежит, потом пойдёт в столовую для обездоленных, покушает там за чужой счёт и снова на скамейку заваливается. А мы же не бомжи и не эмигранты. Милостыню можно давать только иждивенцам и лодырям, а работающим людям надо платить нормальную зарплату. Если у них чемоданы денег, почему нельзя эти излишки разумно распределить между работающими гражданами?.. Не пойду я на встречу с этими пришельцами!

– Ну и дура, – влез в разговор местный бизнесмен Витька Тряпкин.

Когда-то он пробовал торговать торфом, и дела пошли вроде как удачно, но потом вдруг запил от радости успеха. После затевал торговать уже лесом, но с пьяных глаз за бесценок отдал дело конкурентам. Торговля кирпичом у него пошла более-менее трезво, но тут на Витьку наехали бандиты, и получил он удар ножом в печень. Чудом спасли! Так что теперь был на инвалидности и к радости жены не пил. Совсем! И к его радости мужики не вычеркнули из списков товарищей как непьющего, по-тому что причина трезвости была уважительной. Теперь он никаким конкретным бизнесом не занимался, жил на пенсию, но все привыкли считать его бизнесменом.

– Чего же не взять у них денег, коли сами дают? – резонно спросил Витька.

– Тогда надо за них голосовать до следующего пришествия, – захлопала длинными от природы ресницами Тонька. – А я не хочу. Надоели они мне все. Им заняться нечем, вот они и доказывают, что мы без этой шумихи скатимся в тартарары. Да мы и так уже туда скатились, хотя нам доказывают, что мы ещё хорошо живём, благодаря им.

– Да ты дважды дура! – захохотал Витька. – Я вот и деньги возьму, но за них голосовать не стану. Мне только непонятно, отчего инопланетяне такими наивными нынче стали, и как можно такой наивняк к власти допускать? Прежние в такие нежности с народом не пускались. Неужели они на самом деле думают, что мы за их подачки станем голосовать? Или они такими только прикидываются? У нас же на Руси дураков любят… Я лично деньги всегда беру, но на голосование не хожу: мне врачи не разрешают много ходить.

– Но это же не честно! – по-детски удивилась Тонька.

– Ну, ты трижды дура! – ахнула Сонька. – Они эти деньги у тебя же и украли, а теперь раздают. Вот и бери. Это и так наше, что не доплачивают за труд. Своего-то у них нет ничего. Строитель – строит, врач – врачует, а они ничего не умеют. Их продукция – просиженные штаны и толстые животы.

– А деньги откуда?

– Из устатку, – высчитал Витька. – Цены повышают в геометрической прогрессии, а зарплаты и пенсии – в арифметической. Вот оттуда и деньги.

– Ворюги, короче говоря, – подтянулась к беседующим старейшая жительница Жуковки бабка Агафья. – Как цари деньги толпе швыряют и думают, что от этого на царей похожими становятся, что мы за них слово замолвим, когда надо будет. Нынче так многие барыньки развлекаются. То игрушки больным детишкам привезут, то одежонку, а потом об этом во всех газетах обмусолят, по всем каналам покажут: мол, равняйтесь на них. Да мы и рады бы равняться, но где столько денег взять. Один деньжищи чемоданами раздаёт с таким видом, словно место в раю покупает. А получающий чувствует себя сверчком бесполезным. Майки раздают, кепки со своей символикой, кто-то уже трусы видел с эмблемой оппозиции. Разве для того мы их выбирали в прошлое их пришествие? Мы же их нанимаем как представителей высшего разума для обустройства страны, а на деле получается, что это не они, а мы – их рабы и слуги. Ждём, когда они начнут работать, а они только себе выстроили хоромы и особняки из наших строительных материалов и на наши деньги. Последний дурак не согласится на услуги таких работничков, а мы относимся к этому, как к чему-то само собой разумеющемуся. Вот сейчас по сотенной бумажке нам выдадут, хвостом вильнут и опять – к звёздам. А мы тоже хороши: нам бы только от них хоть что-то взять, а потом кости перемывать.

– Совершенно с Вами согласен, Агафья Васильевна, – вступил тенором учитель химии на пенсии Аскольд Гидроперитович. – Частная благотворительность не искореняет общественного зла, а только тешит самолюбие подающих и развращает тех, кому подают. Ни отдельные личности, ни народ не станут лучше благодаря милостыне. Любая благотворительность лишь укрепляет бедность. Основной целью должна быть помощь тем, кто желает помогать себе сам. Благотворительность только дарит кратковременные развлечения, редкие подарки, чтобы беднота забыла хотя бы на часок-другой о своих бедах и нуждах. А надо заставить людей выбираться из нищеты. Работающим надо нормальную зарплату платить, а не милостыню в размере прожиточного минимума подавать. Это просто мода сейчас такая: обездоленным помогать, сиротам конфеты раздавать, матерям-одиночкам – пособия, старикам – дешёвые лекарства. Дело хорошее. Одно плохо: мода всегда рано или поздно проходит. И скажут потом этим сиротам да голодранцам прикормленным: «Скъюз ми, но у нас появилось новое хобби». Надо сделать так, чтобы обездоленных стало меньше, чтобы их вовсе не было.

– Расстрелять, что ли? – засмеялись Сонька с Тонькой.

– Не расстрелять, – укоризненно покачал головой пенсионер, – а создать разумную экономическую модель в государстве, чтобы деньги разумно распределялись между всеми гражданами согласно их затратам труда и образу жизни. А то на одной станции всё раздадут, а на другую станцию и не хватит ничего. И как тут быть? Ждать следующего пришествия, да?

– Дайте вы им хотя бы раз в четыре года побыть господами! – настаивал бизнесмен Тряпкин. – Так раньше господа по праздникам в чернь деньги швыряли, а чернь вслед кричала: добрый барин поехал. Это же им необходимо для утверждения себя, а то они вообще работать не смогут.

– Но мы же не чернь. Мы же граждане, – гордо ответил Аскольд Гидроперитович.

– Вот инопланетянам об этом и скажите, когда они приедут, – предложила Сонька. – То-то они посмеются.

– Вы, молодые люди, не понимаете всей пагубы данного аспекта, – не уступал Аскольд Гидроперитович. – Помогать надо своим близким! Тем, кого знаешь, любишь, а не мифическим «хоть кому-нибудь» только потому, что на данный момент это модно. Все эти фонды – пирамиды для сбора денег мифическим нуждающимся. Противно читать в газетах, как некая светская львица отбашляла оставшуюся от загула часть денег каким-то оборванцам из Таиланда после наводнения. Это кощунство! В собственной стране разруха, а они на круизном лайнере едут на какой-то симпозиум, награждать друг друга за благотворительность. Показуха! Готовы Ла Скала спонсировать, а у некоторых при этом больные родители и даже внебрачные дети брошены в нищенских российских приютах. Доброта на показ, а за ней ничего нет, кроме тщеславия и какого-то ленивого снисхождения к людям, которых они считают сором. В фильме «Угрюм-река» жена главного героя тоже ходит по баракам, подаёт тем, кто своим горбом заработал величие и богатство для её семьи. А чем это всё закончилось? То-то: революцией и геноцидом. И великую княгиню Елизавету в шахту сбросили, хотя она все деньги на нужды больных и убогих раздала. А нельзя так делать! Надо платить работающим, надо поощрять людей, чтобы они сами развивались и по жизни продвигались, а не заигрывать только с инвалидами. Накануне революции многие материально обеспеченные люди считали своим долгом жертвовать накопленные ими средства на благотворительность…

– Не накопленные, а наворованные! – упрямо вставила Сонька.

– …но они не подумали, что работоспособный человек должен получить возможность своим трудом добиться личного благосостояния. Если он беспробудно работает, но живёт в нищете, и при этом видит, что находятся люди, которые ничем определённым в жизни не занимаются, но сорят деньгами, то его это может или развратить, или обозлить. Сейчас то же самое происходит. На днях приезжала в столицу одна богатая итальянка, которая много лет филантропией занимается, проводила церемонию награждения других филантропов. Там все жёны инопланетян собрались, которые тоже деньги обездоленным иногда раздают. Были бы они жёнами обычных земных трактористов или сантехников, и обломилась бы их благотворительная деятельность. А так пока сами себя нахваливают, сами себя поздравляют со своей щедростью, сами себе какие-то призы да награды вручают за своё милосердие. И наверняка уже отрепетировали, когда к ним чернь с вилами ворвётся, воскликнуть со смирением на лике: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят».

– Ну и что? – хмыкнул Витька. – Давайте отнимем всё у инопланетян и поделим, только в нашей истории это уже было. У нас барская усадьба была, а что с ней теперь стало, когда её перегородками разбили на тесные коммуналки? Всё засрали, потолки осыпались, колонны облупились. Всем по маленькому кусочку чего-то некогда целого раздали. Если деньги раздадут, тогда нас американцам можно будет без боя брать, потому что всё народонаселение будет неделю лежать без сознания от перепоя. Я-то не буду, потому что мне врачи запретили потреблять напитки крепче кофе. Но что я один смогу? Нет, я пойду на станцию и отхвачу себе тыщи две, а то и три. Там же бабьё в основном набежит. Раздвину их локтями в стороны…

– Тебе же врачи не разрешают баб сдвигать, – насмешливо заметила Сонька.

– А я не пойду, – мрачно сказала Тонька. – Не честно это всё. И вообще, поговаривают, что инопланетяне всё запомнят и узнают потом, кто сколько денег и прочих продуктов у них взял, а потом не проголосовал.

– И как это они узнают?

– Ну как-как. Подглядят как-нибудь или отпечатки пальцев снимут.

– О, это запрещено законом о голосовании… Хотя, имеет смысл голосовать в перчатках, – заметил Аскольд Гидроперитович, а Витька совсем развеселился:

– Кто там за вами будет подглядывать, если у нас на выборах то авторучек нет, то свет отключен? Вы уж совсем отуркменились! Вы думаете, что у нас установят дорогостоящую аппаратуру по отслеживанию голосующих? Кому вы нужны, коровы? У нас и занавески не на каждую кабинку находят, а вы размечтались, что вам туды камеры слежения установят.

– Ага, – кивнула Сонька, – и туалет с компьте-ри-зи-ро-ванным спуском воды.

– Ха-ха-ха!

– А что? – насторожилась Тонька. – У нас на доме антенну спёрли, и телевизор два года не показывал. А сейчас перед новым пришествием инопланетян сами власти подсуетились и вдруг нашли средства на новую антенну для нашего дома. Хотя мы уже и не просили – устали просить-то. Но тут вдруг они сами всё сделали, чтобы не оставлять население вне охвата распространения нужных им сообщений. Как же им нас «грузить», если не через телевизор?

– А наш начальник, – сказала Сонька, – приказал всем на выборы идти и снять на мобильный телефон свой бюллетень с галочкой напротив нравящегося ему инопланетянина. У нас и телефонов-то таких нету, а он ворчит: «У вас всё ни как у людей».

– Чего он такого для вас хорошего сделал, чтобы требования предъявлять? – пожал плечами Витька.

– Зарплату выдал за прошлый год. Говорит, кто не проголосуют «как надо», зарплаты вообще больше не увидят.

– А моей дочке на работе сказали справку взять, что она голосила за кого надо, – сообщила Агафья Васильевна.

– Вы как дуремары какие-то, мать вашу растак! – в сердцах плюнул Тряпкин. – Запугивают их, Осподи-Христе, страсти-то какие! Да чем нас ещё можно запугать-то?! Да и пообещали бы проголосовать, а не проголосовали бы. Справку я тебе любую могу накрапать. Мобильник могу дать. Сфоткаем один «биллютень» с галочкой в нужном месте да наклепаем фотографий, разошлём всем и каждому, так что сможешь вашему начальству даже эсэмэску послать… Нет, с таким пречестным народом, как наш, в самом деле можно всё что угодно выделывать. Сколько с нас шкур уже содрали, а как не было ума, так и нет. Народ всё так же наивен и глуп. Тридцать лет в стране изощрённое блядство продолжается, активные участники разграбления страны занимают теперь самые высокие инопланетные должности, никто из них не выполнил ни одного своего обещания, а только ещё хуже сделали, А эти идиоты боятся их хоть разочек в жизни обмануть. Ну, хоть для приличия, для восстановления равновесия, чтобы жить не так тошно было, что не только они нас «кинули и развели», но и мы их хотя бы слегка поимели. Надо с ними воевать их же оружием – ложью. Хорошо, надо мной начальников никаких нет, а то они вас, как я погляжу, пинками на выборы загоняют и заставляют выбирать именно тех, на кого всего противнее смотреть. А я в прошлое пришествие и деньги взял, и пообещал, что за них проголосую, и старательно кивал на митинге, а сам на выборы не ходил. В этот раз если и пойду, то против всех инопланетян проголосую.

– Нет же теперь такого пункта.

– Так впиши его сама, если нет! Для чего тебя в школе писать учили-то? Вот незадача: сами не могут написать то, чего им хочется! Да можно и не такое написать: мой бюллетень – что хочу с ним, то и делаю.

– Я инопланетянина Сталина туда впишу, – задумчиво сказала Тонька.

– А я – пришельца Ленина, – вторила ей Сонька.

– Ха-ха-ха!

– Вот вам смешно, – грустно заметил бывший учитель химии, – а ведь мы стали как элои и морлоки из «Машины времени» Герберта Уэллса. Слабый и малочисленный народец элоев живёт в райских условиях, а все остальные – морлоки – живут в скотских условиях и работают на процветание этого меньшинства.

– Да где же это он «слабый и малочисленный»? Скажешь тоже, – хмыкнул Витька. – Уж что угодно про них можно сказать, но только не это. Я, когда ещё бизнесом занимался, такие деревни видел, где от населения осталось три-четыре старухи, но на них приходится два-три инопланетянина. У этих старух электричества никогда не было и до сих пор даже колодцев нет. Ходят пешком за водой с сорокалитровыми бидонами на тачках за пять вёрст в соседнюю деревню и в дождь, и в зной. Я им две бочки воды привёз, они меня за это хотели выдвинуть кандидатом в инопланетяне! Мы, говорят, первому своему инопланетному разумнику ащё в прошлое его пришествие заказали хотя бы один колодец вырыть. Он всё в блокнотик записал и улетел. Вот они до сих пор ждут ответа. Потом второго они обмандатили, а он как в воду канул. Они спустя два года до него дозвонились, а он ещё через два года им даже ответил, что «работает над этим вопросом». Это же непростой вопрос: колодец-то вырыть. Этот вопрос надо поставить на голосование на всеобщем слёте всех инопланетян, доказать его конструктивность на съезде местных пришельцев, достигнуть консенсуса. Это ж вам не корову из телёнка вырастить. И их там на этом слёте больше, чем народу в нашем регионе, а ты говоришь, что они малочисленны.

– Зачем нам их столько? – зевнула Тонька. – У нас был сантехник-пьяница, его уволили. А зачем он нужен, если толку от него никакого нет? Он как-то в канализационный люк залез и заснул там, а потом сорвался с лестницы и упал в колодец: рёбра переломал. И все чувствовали себя виноватыми, что человек по нашей вине здоровье попортил, для нас как бы старался. Сейчас нет сантехника и трубы некому латать. Но когда он был, точно такая же ситуация наблюдалась.

– То сантехник, а инопланетяне нам нужны для сцементированности общества, – объяснила Сонька. – У меня сестра в Поморье живёт в таком же посёлке, как наш. У них такой жизненный уклад, какой ещё в семнадцатом веке установился, да так и не меняется. Живут только натуральным хозяйством. Бюджетных организаций нет, работы нет, денег тоже нет, магазин был, но его закрыли, потому что кто туда без денег ходить будет. Я к ним ездила, отвезла одежду (лучше из брезента – долго носится и в работе не изнашивается), продукты, какие они сами вырастить или изготовить не могут, кофе, например. Деньги предлагала, но они им вообще не нужны! В каком веке люди деньги изобрели? Вот они в таком веке и живут. Мы-то тут бегаем со всеми этими инопланетянами да их очередным визитом на устах, как будто родных ждём, а они и знать про них ничего не знают, да и знать не хотят. Некогда, говорят, к посевной надо готовиться, а потом к уборочной. Это мы тут знаем, кто из пришельцев от галактики власти, а кто – от коллапса оппозиции, а они и слов-то таких не слышали. Им эти лидеры, про которых теперь из каждого утюга пердят, – пустой звук. На их жизнь наличие или отсутствие власти никак не влияет.

– Неужели у них совсем своих инопланетян нет?

– Есть. Только они там не живут. Выдвигаются от деревень, в которых никогда не были. Только для себя живут и только себе угождают. К ним какой-то год и нагрянули инопланетяне с агитацией и чемоданами денег, они им так и сказали: «Вы сами по себе, а мы сами по себе, и вообще не мешайте нам работать». Сами водопровод себе провели, сами дорогу проложили. Всё сами.

– Так это же хорошо!

– Властям с одной стороны вроде как очень хорошо, что совсем не надо хоть как-то участвовать в жизни своих подданных. Но есть угроза, как побочный эффект любого приятного состояния, что страна раздробиться на такие регионы, которые сами по себе будут жить. Вот инопланетяне периодически и напоминают народу, что им как бы есть дело до наших убогих земных жизней, чтобы страна окончательно не расползлась на несоединимые части. Знаешь, как зацикленные на замужестве бабы рассуждают? Лучше плохонький муж, чем никакого. Знамо дело, что хочется заботливого, внимательного, надёжного и доброго, да только откуда ж ему взяться посреди болтунов да пьяниц? Что есть, то и бери. Пусть он всё в доме пропивает и проматывает, домочадцев колотит и никому житья не даёт, но какой-никакой мужичонка, а всё ж твой – у кого-то и такого нет. Так и власть лучше плохонькая, чем полное безвластие. Тоже всем хочется разумного начальства и уважающей свой народ власти. Да где же таких нынче найдёшь, если кругом деляги да спецы по распродаже всех и вся?

– Это, Софья, в тебе говорит рабская твоя психология, – объяснил ей Аскольд Гидроперитович. – Зачем терпеть гнилой и больной зуб, если его можно вылечить или удалить?

– Чего ж хорошего беззубой-то ходить? – засмеялась Сонька. – А так хоть гнилые зубы, а всё ж свои.

– Вы вообще в какую-то не ту степь ушли! – махнула на них рукой Тонька. – Я о том толкую, откуда у них чемоданы денег, если, к примеру, у нас в доме крыша уже лет пять протекает, а денег на её ремонт как не было, так и не предвидится?

– Деньги-то никуда не пропали, – заверил её всезнающий Аскольд Гидроперитович. – Совесть пропала, а деньги никуда не пропадут. Это ещё Ломоносов открыл, ежели где какого вещества убудет, то обязательно прибудет в другом месте. Если бы в стране не было денег, откуда бы появилось столько миллиардеров? В их карманы и прибыло, когда от нас убыло. Законно убыло. Если мы станем бастовать, нас за это накажут: уволят, а то и посадят по статье за нарушение их спокойствия. Законно накажут. А они непонятно какими путями всё захапали и им никто ничего предъявить не может. Вот допустим, завод построил самолёты. Самолёты стоят дорого. Платят за это рабочим, потому что они его собирали по винтику. Они, а не олигарх, не шоумен или светская львица. Но это на диком Западе, а в нашей цивилизованной стране деньги идут мимо карманов тех, кто их фактически зарабатывает. В конце прошлого века все божились: «Мы ни за что не повернём назад в советское прошлое!». Милые мои, мы уже проскочили и советское прошлое, и капитализм, и дошли до той Руси, какой она была в средние века, когда один крупный феодал жирует за счёт тысячи нищих вассалов.

– И почему же нам эти феодалы теперь швыряют свои деньги? – никак не могла понять Тонька забавы с раздачей денег накануне очередных выборов. – Пусть живут в своё удовольствие. Зачем же нам его раздавать?

– Да ну тебя! – не выдержала Сонька. – Ты уже четырежды четыре дура. Куда им эти удовольствия, если их уже складывать некуда? Вот нам и отслюнявят чего-нибудь. Надо требовать у них денег, раз им некуда их деть. Вот в Западном Бутове семью выселяли из своего дома и взамен обещали дать квартиру, а как семья заартачилась, им шутя предложили уже две квартиры. Так легко! А вы задумывались, сколько в столице может квартира стоить? Это не наша дыра, где «всего лишь» за два мильона можно «трёшку» отхватить, пусть самой поганой планировки с кухней, куда и обеденный стол не влезет. Тут речь идёт не о наших хрущобах и коммуналках, которые нам тоже не по карману, а о новом столичном жилье, которое страшно сказать, сколько может стоить. Но получается, что могут дать эту квартиру, если человек потребует. То есть, и деньги в государстве есть, и жильё, но нам их не дают. Почему-то. Хотя мы и работаем всю жизнь на государство. Зачем-то.

– Не дают, потому что мы казачка перед инопланетянами не сплясали, – объяснила Агафья Васильевна. – Плясали-то много, но вот осталось казачка сплясать, тогда нам и дадут что-нибудь. Может быть. А может, и не дадут. Всё зависит от того, как спляшем.

– Куражатся, стало быть, – всё больше мрачнела Тонька. – Так иногда мужик придёт домой с зарплатой в кармане, где дети голодные, жене в магазине в долг уже продукты не дают, и вот он себя хозяином положения почувствует. Мол, это его деньги, и он имеет право ими распорядиться, как захочет. Захочет – в кабаке спустит, захочет – на гулящих девок потратит. А захочет, что-нибудь и семье перепадёт, если они того заслужат. А на кой чёрт такой отец и муж нужен, если он куражится над своими же?

– А что же делать, если других нету? – хлопнула её по плечу Сонька. – Сиди тогда в девках.

– Ха-ха-ха! – засмеялись все над наивной Тонькой, пока та продолжала недоумевать своим выводам:

– Вот и они тоже так себя ведут. Говорят, что и деньги в стране есть, и квартиры, и рабочие места с хорошей зарплатой, но вы за нас только проголосуйте, тогда мы вам это всё и выдадим. Алмазы есть, золото, нефть, газ. Зачем же мы всю жизнь как нищие живём, коли деньги в стране есть? И всё голосуем и голосуем, выбираем и выбираем, а они всё лгут и лгут. Как же они не устанут обманывать? Это же очень тяжело. Я бы давно устала. И наши родители так жили, и родители родителей, и наши дети, и их дети так будут жить. Разве это можно понять и простить? И кто мы после этого будем, если позволим и дальше так к себе относиться?

– А чего же ты хочешь, Антонина? – решил отвлечь её от мрачных мыслей Аскольд Гидроперитович. – Чтобы разумно всё в стране организовать, надо много и упорно работать, а у нас одна болтовня. Вместо дела раздают советы, которые ни гроша не стоят и не имеют никакого смысла как для говорящих, так и для слушающих. Мелют языками в сторону телекамер и думают, что по ту сторону экрана сидит благодарный слушатель, который хорош тем, что не перебивает этих говорунов, вежлив, внимателен, не задаёт лишних вопросов и проявляет искренний интерес. Но это совсем не значит, что мы так же легко и быстро подчиняемся их позиции. И их шокирует, когда чуть позже они с этим фактом сталкиваются. Они нас шокируют, а мы – их. Мы-то ждём, когда эти обычные люди, которые так же, как и всё во Вселенной, когда-нибудь умрут невзирая на свои колоссальные полномочия и богатство, сделают всё для спасения страны. Мы их даже возвели в ранг внеземных существ, чтобы их самолюбие не страдало от родства с нами. Но они в ответ на это шокируют нас дорогостоящими жестами и заверениями в любви к нам, словно на любовное свидание пришли, а не на работу. Раз в пятилетку возникают на экранах и плакатах только для того, чтобы напомнить о себе. И болтают. Столько болтают, что даже диву даёшься, как у них язык не заболит!

– Озвучивают прописные истины, а ничего не делают, – согласилась бабка Агафья. – Всё на словах: надо создать условия для жизни, надо дорожить жизнями граждан и тэ дэ и тэ пэ. Разве мы бы так жили, если бы на самом деле жизнь считалась ценностью?

– Не делают ничего, и слава богу, – успокоила их Сонька. – А то ведь у нас что ни сделают – всё людям горе. Всё только для того, чтобы ещё трудней выживать пришлось. Все ихние реформы только головной боли добавляют и уменьшают силы и желание хоть как-то жить дальше. Инопланетяне же. Они же на своей планете живут, вот для неё и стараются, а у нас тут сила притяжения другая.

– И ускорение падения, – добавил Тряпкин. – Не пойду я, пожалуй, на встречу с этими пришельцами.

– И я не пойду, – сказала Тонька. – Мне ещё постирать надо успеть, пока воду не отключили.

– А мне надо суп на неделю сварить, – вспомнила свои заботы Агафья Васильевна. – Так что я тоже не пойду.

– Не пойду и я, – заявил Аскольд Гидроперитович. – У меня ещё капуста не убрана, а скоро заморозки начнутся.

– Да и мне не особо нужна их инопланетная «капуста», – присоединилась к группе бойкотирующих встречу инопланетян Сонька.

Ольга продолжала молчать от усталости и завидовать говорящим, что у них есть силы так интересно балагурить, поэтому все вопросительно посмотрели на неё, и только она открыла рот, чтобы сказать о своей солидарности с ними, как мимо них на всех парах пронеслась агроном Галка:

– Народ, айда к станции! Там инопланетянин прилетел с электоратом беседовать. При телохранителях! Девки, побежали, хоть поглядим на мужиков, чтоб не забыть, как они выглядят. Говорят, что абсолютно трезвые и в галстуках.

– Иди ты?! – ахнули все и даже Ольга.

– Явка добровольно-обязательная, – дополнила на бегу Галка. – Будут обсуждать животрепещущие проблемы и судьбоносные вопросы.

– Беседовать? С нами?! Инопланетянин?!! Живой!! Люди-и!!! Счастье-то какое!

Всех сорвала с места какая-то неведомая сила, и никто не заметил, как вынесла их к ветхому зданию вокзала, где уже стояла летающая тарелка последней модели. Подле неё на жидкую, не просыхающую уже лет сто грязь был брошен большой лист фанеры, а поверх него – настоящий персидский ковёр, дабы инопланетянин не испачкал свою инопланетную обувку. Наконец, на него царственно ступил пришелец с другой планеты в виде обычного мужичка средних лет с брюшком и, как подобает истинному буржуа, разочарованно посмотрел в сторону запыхавшихся землян. Потом он пошептался с местной поселковой администрацией, устремил поверх всех голов исполненный мудрости взгляд и начал говорить в микрофон с пятью усилителями, так что до соседней деревни долетало. Постепенно он стал срываться на крик. Очень долго кричал, что его партия ратует за здоровый образ жизни.

– Вот те на! – крякнул бывший учитель химии. – Страна спилась на корню ещё в девяностые, а они теперь за здоровый образ жизни ухватились. И что это за обет такой? Эка невидаль: «Наша партия ЗА здоровый образ жизни». А мы уж думали, что они сейчас нам скажут, что они НЕ здоровый образ жизни станут внедрять. Обычные правила гигиены объявляют своими политическими программами. Даже с такими лицами, как после хорошего перепоя. Ещё лет десять тому назад говорили, что выпить любят, водку бесплатно раздавали, чтобы завоевать расположение к себе, а теперь вишь как их развернуло с больной-то печенью.

– А ты как думал? – ухмыльнулся Витька. – Смена политического курса.

По ходу речи инопланетянина откуда ни возьмись выскочили резвые девицы в коротких штанишках и маечках, невзирая на очень холодную погоду, и стали выкрикивать лозунги партии, при этом ритмично пританцовывая и размахивая большими помпонами из блёсток. Так на футбольных матчах у кромки поля группы поддержки прыгают. Станцевали нечто соблазнительное для озадаченных баб в телогрейках, пока кандидат в микрофон орал что-то о своих заслугах в виде хороших оценок, которые он ещё в школе получал. И ведь орёт как на ярмарке, не перекричишь! Словно товар какой нахваливает, словно поскорее продать хочет, чтобы ехать дальше свои прелести демонстрировать. Кричит, что на выборах каждый раз решается судьба России, но всё никак не решится. Народ-то его по делу спросить хочет, например, когда электричество к их домам проведут, но ничего ж не слышно. Ещё и музыка гремит. И зачем народу весь этот черлидинг?

Тут на горизонте возникла местная почтальонша Феврония с большим мешком пустых бутылок.

– А что, бутылки уже не принимают? – воткнулась она в толпу и показала на мешок. – Мой гадёныш за месяц вона сколько выдул… А это кто? Никак инопланетянин? А я уж думала, что приёмщики бутылок приехали. Они так же громко в мегафон орут. Я как услыхала, сразу и рванула, а тута вона что.

Пришелец как раз перешёл к заключительной части речи и начал кричать всем известные слоганы про величие России, про её самый лучший народ, который перенесёт все трудности нашего непростого времени. А за это «слуга народный» обещает избирателям бороться с мировым терроризмом и коррупцией по всем направлениям.

– С такой-то будкой только террористов пугать, – сделал вывод Тонька. – И откуда у них столько оптимизма? Таблетки, что ли, какие специальные жрут?

– Всё правильно: раньше боролись с оппортунизмом, потом с волюнтаризмом и космополитизмом, а теперь будут бороться с терроризмом, – зашептала Сонька.

– Да нет же, – поправил её Аскольд Гидроперитович. – Сначала боролись с волюнтаризмом, а потом уж – с оппортунизмом, а затем…

– Да помолчите вы со своими …измами! Дайте послушать, – шикнула на них бабка Агафья. – Видите, как гуманоид голосовые связки напрягает, за-ради нас же старается.

– А где это? А что тута? – сзади всех распихивал Вовка, муж Ольги. – А пиво дают?

– Какое пиво?! Инопланетянин приехал.

– Да какой это инопланетянин? – разочарованно почесал себе живот мятый Вовка. – В прошлый визит инопланетян водка и пиво рекой лились, причём бесплатно. Может, это самозванец какой?

– Теперь у них программа за здоровый образ жизни, – громко объяснил ему Аскольд Гидроперитович. – Понимать надо. Смена приоритетов, блин.

Пришелец прервался и опять кисло посмотрел в сторону шушукающейся публики. По выражению его лица все поняли, что ему известно более интересное занятие, чем общение с этими невзрачными представителями чуждой ему галактики. Было видно, что он чувствует себя здесь очень неуютно, потому что в глубине души думал про этих морлоков совсем не то, что сказал, а нечто совершенно противоположное. Он на самом деле не знает, ни как вернуть этой стране её былое величие, ни как бороться с этими самыми терроризмом и коррупцией, да и не очень-то и хочет это знать. Весь вид его как бы устало говорил: «Ну, проголосуйте за меня! Какая вам на хрен разница?». Этот несвободный внеземной разум вынужден по статусу изображать беспокойство о судьбе России при полнейшем равнодушии к этой незнакомой ему стране, где в деревнях XXI век ничем не отличается от века XVII, а то и XV. Те же избы, заборы, огороды. Однако, произошли некоторые улучшения: труба видна почти на каждой избе, стекла вместо бычьих пузырей, местами виднеются столбы и даже с кое-где висящими проводами. А это уже признак зажиточности!..

Ольге вдруг стало по-бабьи жаль этого инопланетянина, как бывает жаль бабе любого горемыку. Потому что она хотя бы может говорить, что думает на самом деле. А он – не может. Да, вот такой всесильный и влиятельный, а не может. Ему надо думать о своих рейтингах и имиджах. Потому что она умеет работать, копать огород, растить урожай, держать корову и делать из её молока кучу продуктов. А он, кроме как годами вешать лапшу людям на уши, не расположен больше ни к какой деятельности. Ему до слёз хочется оказаться в своей обычной обеспеченной реальности, настолько далёкой от жизни электората, что и от Земли до соседней галактики ближе будет. А приходится вот так распинаться перед человекоподобными существами из какого-то неведомого ему измерения.

Рядом с инопланетянином стоял его телохранитель. Шварценеггерообразный парень в чёрном костюме что-то непрерывно жевал, ритмично ворочая массивной нижней челюстью, и зорко следил за сохранностью тела хозяина, на которое, в общем-то, никто не покушался.

– Какой хорошенький! – пискнула почтальонша в адрес телохранителя, но у того даже ни один мускул лица не дрогнул.

– Профессионал! – одобрительно заметил Аскольд Гидроперитович и добавил: – Вот она «сила у бессилия на страже».

– Шестёрка! – прошептала Тонька.

– А чего это у него за проводок за ухом торчит? – поинтересовалась Сонька.

– Раз торчит, значит так надо, – объяснил Тряпкин.

Инопланетянин как раз вяло клялся сделать здешний регион самым процветающим, как сбила его с толку бабулька с окраины посёлка своим несуразным вопросом бог-весть из какого века:

– Милай, нам бы колонку поставить на нашей улице, а то мы кажный раз за водой за тридевять земель ходим.

Пришелец поперхнулся, закашлялся и сощурился на бабульку, как щурит глаза страдающий дальнозоркостью человек, когда ему приходится вдруг разглядывать вблизи какую-нибудь мошку или букашку:

– Ка-какую колонку?

– Чтобы воду набирать.

– Набирайте воду из водопроводного крана, – пожал плечами инопланетянин, и это было похоже на царственный ответ Марии-Антуанетты «если у крестьян нет хлеба, пусть едят пирожные!». – Почему вы ко мне обращаетесь с такой ерундой? Обратитесь к своей администрации.

– Да мы обращались, но они говорят, чтобы мы на свои деньги нанимали землекопов?

– А у вас всё время денег нету! – обиженно высунулся из-за инопланетянина главный администратор местной администрации. – Для себя же постараться не хотите.

– Товарищи, задавайте вопросы по существу, – мудро предложил инопланетянин. – Мы богатейшее государство мира, а у вас потребности, как в Зимбабве! Сколько можно прибедняться? Запросили бы наведение порядка в Сирии или урегулирования политического кризиса в Ливии, что ли. Масштабней надо мыслить.

Он чего-то совсем скис и даже сплюнул. Хотел отделаться общими фразами о высоком предназначении власти, а его тычут носом в проблемы какого-то каменного века. Он силился вспомнить своё детство, когда будущие инопланетяне не имели возможности ездить на отдых в другие галактики, поэтому отпуска и каникулы проводили на деревне у бабушки, и поэтому их тогда не удивляла отечественная провинция так, как удивляет теперь. Теперь он смотрел на пахоту, берёзки, баб в ватниках, как на экзотику, и не мог понять главного: зачем его сюда занесла нелёгкая? Хотелось назад на свою планету. Ещё час тому назад ему позвонила красивая и юная инопланетянка – проказница и шалунья по части тела кандидата в члены – и пропела чувственным голосом: «Сегодня вечером, пупсик, я тебя покусаю. Готовься». Он давно был готов, да тут надо слушать деревенских тёток без мастерства кокетства, которые призывают его решать их проблемы. И были бы какие-то стоящие проблемы, например, как звёздная война с неведомой галактикой или хотя бы открытие филиала межпланетного банка в их замшелом городишке! А то зудят о каком-то автобусе (надо будет узнать, что за вид транспорта такой) для каких-то школьников, которые, видишь ли, ходят пешком в школу через какой-то лес. Это такой большой парк, что ли?

– А чего бы детям не прогуляться через лес? – то ли спросил, то ли постановил инопланетянин. – Надо больше ходить. Я бы лично с превеликим удовольствием прогулялся бы по своему парку, если бы время нашёл. Это же полезно! Но мне некогда, потому что я всего себя трачу на благо нашего великого и неприхотливого народа.

– Так в лесу вечером темно, – робко заметила Галка. – Да и волки там.

– А я смею заметить, – деликатно-язвительно сказал Аскольд Гидроперитович, – что проблему транспорта для школьников решили уже даже в странах Африки.

– А я смею заметить, что ты, дед, сейчас свою вставную челюсть вон в том пруду будешь вылавливать, – не переставая жевать предупредил бывшего учителя химии бесстрастный телохранитель.

Сам инопланетянин сделал вид, что ничего не слышал, а может и в самом деле он не слышит и не видит ничего.

– Во-водку подешевше сделай, мил человек, будь другом, – вдруг прорвался в первый ряд Вовка своим осипшим голосом (как-никак всю ночь проорал с тестем в споре о его участии в Гражданской войне против контры под командованием самого Будённого). – Во-во-водку подешевше, а мы про-прорвёмся как-нибудь, товарищ. Не в падлу сделай водк…

– Этим алкашам только бы пойло бесплатно получить, – пытались запихнуть его назад бабы, – а остальное ехало-болело.

– Мил человек, ты этих коровищ лупоглазых не слушай. Им бы токмо стяжать у государства, а я как истовый патриот не стану у своей страны вырывать последнее! Вод-вод-водку поде-де-дешеше сделай и скидку при оптовой закупке, а мы проголосуем и утвердим. Мы про-прорвёмся как-нибудь. Нам бы была бы во-во-водка… А этим подлым бабам нельзя много воли давать! – перешёл на булькающий фальцет Вовка.

– Ага, вам можно! – дала ему подзатыльник Феврония. – Вам воли дали, так вы богатейшую страну мира за считанные годы пропили да разворовали, а теперь работать никого не заставишь. Мой сидит на шее восьмой год и разглагольствует при этом, что бабы не имеют права дальше кухни выходить, что только на мужиках всё держится. Смешно слушать! Смотреть ещё смешнее. На ногах еле себя носят, а спеси-то сколько! Считают себя настоящими мужиками, а имеют самые смутные представления, что это такое. Мой способен больше других собутыльников водки выпить, и только на основании этого считает себя супермужиком. Для семьи палец о палец не ударил за всю жизнь, а, поди ж ты, тоже в настоящие мужики себя записал.

– А то! – восхищённо блеснул глазами Вовка. – Твой даже меня перепил тут на прошлой неделе! Уж на что я по этой части дока, но он всё же лучше меня стакан держит. Уважаю! Настоящий мужик!.. А ты, дура серая, даже не догадываешься, какое тебе сокровище досталось.

– Вам бы только стакан хоть с чем-нибудь бесплатно дали, а большего и не нужно: ни дорог, ни электричества, ни семьи, ни детей.

– А зачем мне электричество? Я могу и в темноте бухать. А дети эти зачем? Я вот умирал с бодуна, просил сына сбегать мне за пол-литрой, так он не пошёл. Отец гибнет, а сыну хоть бы хны! Не дети, а сволочи!.. Зачем мне такой сын-подонок?

– Он же у тебя ещё маленький…

– Какой он маленький?! Я в его годы уже немцев бил под Сталинградом! – и Вовка смачно икнул.

Инопланетянин снисходительно улыбнулся и сделал выражение лица «вот с каким быдлом нам приходится иметь дело». Его стали осаждать другие обитатели станции с насущными земными вопросами, но он болезненно морщился, отнекивался и отмахивался от них, как от дурного сна, как от навязчивого ужаса, как от своего полуночного кошмара, который беспардонно вторгся в его разумно обустроенный мир.

– Чего вы его пытаете всякой глупостью? – мрачно спросила земляков Тонька. – Он ведь и не понимает в каком измерении очутился.

– Почему это я не понимаю? Я всё прекрасно понимаю! – почти обиделся пришелец и подозвал одного из своих тридцати помощников, который тут же подскочил с папочкой на молнии. – Тэк-с, дайте-ка мне свежий номер региональной газеты. Вот, товарищи, здесь очень компетентно сказано, что в вашем, то есть нашем, регионе самая высокая зарплата по области. А это не просто так возникло, а благодаря именно НАШЕМУ вмешательству.

– Ну всё, бабка, – прошептал дед Аскольд Гидроперитович. – Не будет тебе колонки.

– Да какие же у нас высокие зарплаты! – пошла в наступление почтальонша, которая жила на той же обезвоженной улице. – Мне надо пять деревень обойти, почту и пенсии разнести, а получаю я за такую работу два прожиточных минимума.

– Ну, не знаю, не знаю, – инопланетянин смотрел куда-то мимо всех с высокомерным равнодушием. – Вы прямо на ходу сказки сочиняете. Как же можно жить на какие-то прожиточные минимумы, пусть даже два? Совсем невозможно.

– Как невозможно! – ужаснулась Сонька и испуганно добавила: – Я на меньшие деньги живу. Правда, за квартиру не плачу уже год.

– Это у вас такой экстремальный вид спорта на досуге?

– На каком «досуге»? Нет у нас досуга, на огородах работать надо, за коровой ухаживать.

– Да о чём вы говорите?! Негоже так жить землянам нового тысячелетия! Вы какой-то фантастики насмотрелись, видимо.

– Где ж нам её насмотреться, если электричества нету или телевизионное вещание нарушено?

– Значит, начитались! – строго пресёк вольнодумие землян инопланетянин. – Буквы-то ещё не забыли со своими коровами? Лучше газеты читайте. Вот в вашей местной газете чёрным по белому написано, что в среднем вы получаете три прожиточных минимума, а это самый высокий показатель по региону. И это, товарищи, не просто так, а всё благодаря НАШИМ стараниям и НАШЕЙ добросовестности, которая, надо заметить, не всем инопланетянам свойственна. Так что сами думайте и делайте выводы, как вам повезло.

– Угу, угу, угу, – кивал помощник с папочкой в такт его словам.

– И сколько нынче таких здоровенных дубин с папочками на молниях дурью маются по кабинетам, бурную деятельность изображают? – по-пьяному громко сказала Тонька, отчего помощник перестал поддакивать, но автоматически продолжал кивать, хотя инопланетянин уже ничего не говорил.

И без того зыбкая коммуникация двух разных миров в одном государстве окончательно нарушилась. Россия инопланетян снова сказала России землян, что той не существует. А вместо неё есть мир успеха и высоких зарплат, где если и существуют проблемы, то никак не проблемы минувших веков в виде бездорожья и отсутствия электричества. Элои снова отказываются признать, что живут в раю за счёт адских условий существования морлоков. Цивилизованная Россия опять бурно доказывает России варварской, что той просто не может быть. При этом нищая Россия совершенно явственно видит другую Россию, не оспаривает её существование, а напротив начинает сама сомневаться в своём существовании и впадать в какой-то тихий ужас, похожий на размышления Чебутыкина из «Трёх сестёр»: «Может быть, я и не человек, а только вот делаю вид, что у меня руки, и ноги, и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. О, если бы не существовать!». Не изображать из себя, чего на самом деле нет и быть не может посреди хаоса, который и не собирается упорядочиваться. Начинаешь воспринимать себе подобных как мертвые души, которым только кажется, что они есть. И вскоре какой-нибудь новоявленный инопланетянин Чичиков скупит их за бесценок, а о его удачном бизнесе напишут восторженную статью в газете «Коммерсантъ».

– Ну что вы в самом деле его так пугаете? – распихивала всех локтями Сонька. – Он же и обидеться может. А деньги-то как же? А когда же деньги-то будут раздавать, а?

Пришелец же набрал в лёгкие побольше воздуху, одел вдохновенное лицо, какое Владимир Винокур делает перед исполнением «Попутной песни», и начал:

– Давно известно, что главное богатство нашей страны – это не газ, не нефть и не золотые слитки. Главное богатство России – это наш народ. И такого талантливого и смекалистого народа, как у нас, нет нигде! Я был во многих странах и галактиках, но таких людей, какие есть у вас, то есть у НАС, не видел.

– Да уж, – пробухтела Тонька, – таких дураков, как мы, вряд ли где ещё найдёшь.

Но инопланетянин набирал уже следующую космическую скорость в захваливании электората:

– Вы помните главное: мы – ваши слуги, а вы – наши господа и повелители, и любое ваше желание для НАС – закон!

И т. д., и т. п… Уж так выхваливал этих самых «повелителей», так распевал им дифирамбы да возносил до небес, что в конце концов пешим «господам» в стоптанных сапогах и телогрейках без копейки за душой стало стыдно слушать своих сытых и холёных «слуг» в дорогих костюмах, владеющих разнообразным движимым и недвижимым имуществом. Это уже приобретало густой и наглый оттенок иронии.

На десерт пришелец пропел дежурную лесть о подвиге нашего – или вашего, или ещё бог-весть чьего крепостного народа в годы какой-то далёкой войны и резво впрыгнул в свою тарелку. Девицы в конце его речи опять выскочили, но уже в красноармейских гимнастёрках – юбчонки были, правда, фасона «мини выше талии» – и изобразили опять что-то соблазнительное. Хотя, должно быть, собирались возбудить в сердцах зрителей какие-то патриотические чувства.

Одно слово – инопланетяне. Покрасовались и были таковы, словно и не было ничего. Помощники и заместители пришельца стали спешно раздавать народу авторучки и чашки с логотипами своей космополитической партии, как бы между делом заметив, что у некоторых других партий такой скарб даром не получишь. Бесплодная ничтожность сего мнимого изобилия вскоре многим надоела, поэтому «господа и повелители» стали глухо роптать своим «слугам»:

– А пиво-то как же? – воскликнул Вовка, глядя в пустую чашку с портретом инопланетянина.

– А как же деньги? – не унималась Сонька.

– Деньги все раздали за две станции до нашей, – лениво «обрадовал» стяжателей инопланетных денег главный администратор местной администрации. – Там народ умней живёт, чем вот вы. Они всему поддакивали да со всем соглашались, вот и получили по пятьсот рублей на рыло. То есть на харю.

– Какой же нам резон поддакивать, раз денег изначально не было? – пожал плечами Витька Тряпкин и сделал главному администратору выговор: – А чего же ты нам раньше не сказал? Хоть бы знак какой подал, а то только зря ноги топтали. Мне же врачи не разрешают много ходить.

– Так и не ходили бы, – ответил главный администратор, очень расстроенный тем, что у него пока нет такой навороченной летающей тарелки, какая только что здесь была, так что приходится пока летать на подержанной, купленной с рук у кого-то из пришельцев ещё прошлого созыва. – Я вообще не понимаю, чего вы сюда припёрлись. На работу бы лучше так рвались, как сюда.

Все стали расходиться. Ольга тоже пошла домой, припрятав полученную авторучку и чашку в авоську и прихватив мужа Вовку за шкирку. А то, неровен час, какая-нибудь другая баба приберёт его к своим мускулистым рукам. Вовка же брыкался и пьяно орал, то есть всеми силами демонстрировал мужское превосходство над подлым бабьим племенем:

– Да на таких, как я, весь мир держится! Поняла?! А ты – дура-баба, вошь подкожная и никчемная ты тварь!..

Синдром соревнования

Не люблю соревнования. В любом виде. Совершенно отсутствует у меня ген, отвечающий за любовь к соперничеству, к конкуренции. С таким невыживательными настроениями в наше дикое рыночное время, конечно же, трудно. Но ничего не попишешь: не люблю и всё тут.

Хотя не только наше время кишит соревнованиями. Сколько себя помню, а всё с кем-то в чём-то да соревновались: то в уборке турнепса, то в сборе макулатуры, то ещё в чём-нибудь идеологическом. Соревновательный дух был настолько силён, что любые игры и даже работа превращались в настоящий бой: битва за урожай, сражение за решение задач по математике, война за повышение скорости чтения в подшефных классах…

Помню, как периодически проводились соревнования на скорость чтения. И кто это придумал, что читать надо непременно быстро? Напротив, чтение надо смаковать, как вкусный напиток, как красивый пейзаж. Каждое слово, каждый слог! А быстрое чтение напоминает поездку на скоростном поезде по какому-нибудь прекрасному саду, где следовало бы разглядеть каждый цветок, каждый фонтан, медленно пройтись по каждой аллее, наполнить свои лёгкие чудесным воздухом, профильтрованным деревьями этого сада… Вместо этого люди куда-то мчатся, сломя голову, словно где-то объявили льготную распродажу чего-то. Чего именно, не расслышали, но по инерции понеслись вместе со всеми. И вот летят мимо и прелести природы, коими надобно бы любоваться долго и обстоятельно, как при моционе, и лица персонажей повествования смазываются от скорости прохождения по ним в единую грязно-белую полосу…

Все спешат! А куда спешат-то? Нигде их не ждут, чтоб так спешить, потому что ждущие тоже куда-то несутся. Зачем же спешить? Поскорее прожить жизнь? Это всегда можно успеть. Это дано каждому, а вот растянуть сие удовольствие могут далеко не все.

«Да, но с такими клушами мы в светлое будущее не успеем! – могли сказать в годы моей юности. – Ишь, чего удумала: смаковать каждое слово! Каждый слог!». Сейчас скажут приблизительно то же самое, потому что лихорадочно торопятся хоть куда-то успеть. Все спешат, но хронически повсюду опаздывают. И не могут чётко сказать, куда так торопятся-то. Просто принято считать, что в новом веке всё должно происходить на космических скоростях. Скоростной Интернет теперь – это не то же самое, что Интернет обычный. В скоростном вы увидите больше картинок в секунду, чем в простом. Не важно, что вы ни черта не разглядите на такой скорости – важно, что у вас не абы что, а супербыстрый способ просмотра информации. Настолько быстрый, что при нём эта самая информация не усваивается, как пища не усваивается при быстром её заглатывании без минимального хотя бы пережёвывания.

Зато теперь соревнования с идеологической базы сместились на битву за что-то осязаемо-материальное. Граждане стали соревноваться в добыче дефицита, в сражении за рабочие места, за место под солнцем. Некоторые теперь говорят, что жизнь именно такой и должна быть. По законам биологии. Почему же тогда в школах до сих пор отдельно есть предмет Биологии, а отдельно – Анатомии? Почему бы, если человек так охотно соглашается жить по законам биологии вплоть до подчинения этим самым законам своего сознания, не изучать его на уроках, скажем, Ботаники вместе с какими-нибудь корешками и пестиками-тычинками? Или Зоологии, как подвид амёб или ещё чего более «высокоразвитого»?

Нынче соревнуются буквально во всём. Куда ни плюнь, а непременно угодишь в какие-нибудь конкурсы, олимпиады, состязания непонятно кого с кем и во имя чего. Этакая модель мира глазами неполовозрелого и самоутверждающегося любыми способами и на каждом шагу подростка, когда все в чём-то соревнуются друг с другом и пытаются хоть кого-то обскакать. Одно время по телевизору рекламу такую крутили, что, дескать, страсть к соревнованиям в крови у мужчины, и показывали сперматозоиды, которые стараются друг друга обогнать, словно мужики на распродажу дешёвых спиртных напитков бегут. Мол, жажда первенства и превосходства обусловлена в нём на клеточном уровне. Но уже встречаются и женщины, которых накрыла такая же сперматозоидная философия. Победившие мужчины при победе в забеге выполняют характерный жест, который похож на одновременное отталкивание обеими лыжными палками, или изображают композицию из согнутой до предела в локте руки, как будто в вагоне стоп-кран срывают. При этом желательно одну ножонку (по канону – с противоположной стороны корпуса относительно согнутой в локте ручонки) согнуть в коленке, словно пинка кому-то под зад даёшь. Символизирует этот жест, как не трудно догадаться, мужское достоинство в рабочем состоянии. Странно видеть такой жест в женском исполнении в случае победы. Но нынче на странностях такого рода не принято особо заострять внимание.

Есть мастера, которые могут устроить соревнование из учёбы, из работы, даже из любви. Соревнуются даже не сами, когда силы уже на исходе, а устраивают то тараканьи бега, то коровьи скачки. Адреналина всем стало резко не хватать. За эту тягу к адреналину теперь расплачиваются изношенным раньше времени сердцем и мозгом. Еле ноги волочат от адреналинового перенасыщения, но говорят, что так веселее, да и вообще соревновательный дух порождает невиданный стимул ко всему на свете. Всем теперь нужен какой-то стимул. Без стимула нынче и не естся, и не спится, и не любится. Стимулирующие средства продаются на каждом шагу на все случаи жизни. Людям скучно, и они изобретают способ взвинтить себя, чтоб хоть что-то у них заработало. Почему-то скучно как раз с такими людьми, которые время от времени заболевают скукой и ищут свой наркотик от неё. «Ску-ушно!» – вот основное кредо нашего помешанного на соревнованиях скучающего человечества. Знало бы оно, как с ним скучно.

Теперь если дети не хотят учиться, то говорят, это единственно оттого, что им скучно и нет стимула или даже мотивации. Теперь не учеников-лодырей принято ругать, а педагогов-злодеев, которые не сумели этих увальней развеселить, увлечь и придумать для каждого персональный стимул к учёбе с индивидуальной мотивацией. Например, организовать какое-нибудь соревнование, кто быстрее до конца строки буковки напишет. Работать не хотят – опять стимул подавай. Прикармливать всех нынче надо стимулом, а без этого иные и жить не станут. Сведут счёты с жизнью и обвинят общество, которое не предоставило, понимаешь ли, стимулятора для поддержания дальнейшего существования. И никто не задумается: а на черта такое чудо природы нужно, которое на ногу себе же наступит и без стимула не найдёт в себе сил с неё сойти? Орать будет: «Люди, имейте совесть, создайте мне мотивацию, пока я себе… не отдавил!». Мрачно до ужаса, хотя по идее со стимулом-то должно быть весело.

Наших дедов к учёбе тоже стимулировали. А уж как мотивировали-то! Учитель ставил в угол класса ведро со свежими розгами, и под конец урока «пятёрку» не получали только безнадёжные мазохисты. Им не прощали даже элементарные детские капризы и демонстрацию усталости. Была ещё такая методика, когда в некоторых семьях можно было увидеть на стене ремешок или прутик на специальном гвоздике. Только недоросль заленится, заканючит «того, сам не знает, чего», как родитель прыг-скок к этому проверенному веками стимулу, а сынуля или дочурка уже и уроки сделали, и картошку почистили, и даже свой школьный костюмчик к завтрашнему дню погладили. И не канючат уже, не скрипят, не стонут противными голосами про то, как им скучно жить без мотивации, когда они жить ещё и не начинали. Это вам не витаминка для повышения углублённости и разветвлённости извилин в мозгу – действует в доли секунд.

Наше «непоротое» поколение к учёбе и труду стимулировали более интеллигентно, хотя кого-то по старинке потчевали дедовскими методами, но официально это уже осуждалось. В нашем классе висел стенд со словами Пушкина, что все мы «ленивы и нелюбопытны». Лень и нелюбопытство казались нам качествами ужасно некрасивыми, даже, как бы сейчас сказали, не сексапильными. И в самом деле: разве гоже молодым и энергичным да пребывать в какой-то тучной лености и дремучей скуке с кислой миной на лице? Мне лично вместо педагога не нужен был массовик-затейник, который всеми способами, разве что не спляшет, но убедит-таки какую-то кислую дуру прочитать учебник или выучить урок.

Мы были энтузиастами. Это после нас пришло поколение пофигистов, которых хоть режь, а им всё по барабану. Нас же зажечь было проще простого. Может быть, после нас и пришло такое тотальное безразличие, что на нашем примере увидели, как любая деятельность может зашкаливать, если браться за неё с превышающим разумные пределы рвением. И деятельность эта превращается в антидеятельность, то есть приносит уже не пользу, а вред. Сколько себя помню, а всё детство прошло под лозунгами. «Догоним!», «Обгоним!», «Перегоним!», «Покажем!», «Сделаем!». Так все ресурсы страны и ушли на какой-то бег на месте: вроде и бежали куда-то, за кем-то гнались, но так с места и не сдвинулись.

Помню, каждый год у нас устраивали сбор макулатуры. Дело хорошее: собрать ненужную, отслужившую свой век прессу, слишком потрёпанные книги и учебники, пожелтевшие от времени газеты и журналы, чтобы дать бумаге новую жизнь. Экономия древесины – раз, разбор завалов из макулатуры на полках и в кладовках – два, чувство сопричастности с полезным делом (для существа разумного и общественного, коим является человек, весьма важное, надо заметить) – три. И всё бы ничего, если бы не додумались этот сбор макулатуры превратить в соревнование, тьфу ты ну ты!

Принесённую школьниками макулатуру взвешивали и высчитывали, какой класс собрал больше всех старых газет и журналов. И у всех вылезал такой азарт с адреналином, такой стимул, какого нынче и в аптеке даже за большие деньги не купишь.

Надо заметить, что за полгода перед этим у нас так же проводилось соревнование по подписке на эти самые газеты и журналы: кто больше всех выписал себе периодики – получи вымпел или даже похвальную грамоту. Или даже бесплатный абонемент на подписку того журнала, который ты и так уже себе выписал. Ничего, друзьям и соседям раздашь, когда твоя периодика начнёт теснить тебя из твоей и без того тесной квартиры. Отказаться от подписки было немыслимо! За это «ставили на вид». А как же не поставить, если речь идёт о попытке срыва такого важного мероприятия, как выполнение плана по подписке? Следует заметить, что школа в городе была одна, поэтому там все учились. То есть там же учились все братья-сёстры, кузены и кузины. Старший брат-шестиклассник выписал себе «Пионерскую правду», младший – журнал «Мурзилка», двоюродный – журнал «Костёр» и всё ту же «Мурзилку» (очень её любил), троюродный – газету «Смена», кузина-старшеклассница выписала «Аргументы и факты». А газеты и журналы были дорогие, даже по тогдашним ценам. Зарплата у взрослых в нашей стране традиционно не превышала какой-то там установленный кем-то наверху минимум, на который сами «вершки» никогда жить не пробовали. К тому же у взрослых тоже свои соревнования на работе: папа выписал «Вопросы истории», мама выписала «Работницу», тётя – «Крестьянку», дядя – журнал «Советский экран», дед – журнал «Огонёк» и так далее в том же духе. А ещё они выписывали разнообразную профессиональную литературу, так что за год кладовка до потолка заполнялась этим добром. Но тебе-то тоже надо что-то обязательно выписать для победы твоего класса в соревновании по подписке! А куда ещё что-то выписывать, если семья и так уже под завязку снабжена будущей макулатурой?! И вот я в третьем классе заявляю:

– А вот подайте-ка мне подписку на «Комсомольскую правду», раз такое дело! Не стану же я вторую «Пионерскую» или третью «Мурзилку» выписывать.

Все так и ахнули:

– Горская, это сильное предложение.

Соревнование шло ещё как бы и на деньги (хотя азартные игры среди детей были как бы вроде запрещены). И «Комсомолка» тогда среди «школьных» газет была одной из самых дорогих. То есть наш класс, подписавшийся в большинстве своём на какую-то октябрятскую дешёвую мелочёвку вроде «Весёлых картинок», резко вышел в лидеры среди третьих классов. Мне, разумеется, дали приз: бесплатную подписку на… «Пионерскую правду». На что же ещё? Не на «Таймс» же.

– Будет чем задницу в дачном туалете подтирать, – поддержал моё рвение дед.

А ведь были семьи ещё более многочисленные. В моём классе училась девочка, у которой было пять братьев и три сестры. И все учатся! Кто в институте, кто в техникуме, а основная масса – в нашей школе. И везде соревнования по подписке! И они навыписывали уж всего, чего только можно себе вообразить вплоть до журнала «Крокодил» – издания совсем уж не для детского чтения. Но кому-то из них выписывать уже совершенно нечего, так как это и так в семье есть. Начинаются мучения, когда ребёнка пилят в школе вожатые и прочие ответственные методисты по внеклассной работе: «Ты почему ничего не выписываешь? А как же честь твоего класса?! Да как же так можно! Да где ж это видано! Стыд и позор таким подрывникам, как ты!». Ребёнок страдает и плачет: «Мне мама денег не даст на четвёртую газету или пятый журнал». Школьная общественность идёт к этой несознательной маме и уговаривает её оторвать от семейного бюджета копейки хоть на что-то совсем плёвое, что и читать-то никто не будет даже в дурдоме: на какой-нибудь «Блокнот пропагандиста-атеиста» или «Листок политобразования». Были такие махонькие и тонюсенькие издания формата А6 или того меньше. Их потом можно было видеть в качестве туалетной бумаги в общественных уборных. Кстати, туалетная бумага в рулонах тогда была страшным дефицитом!

Могла назреть ситуация, когда какой-нибудь методист-активист скорбным голосом оглашал, что школа не справляется-таки с доверенной высшими инстанциями задачей. То ли рождаемость упала, то ли газет и журналов стало слишком много, но не выполнен план к какому-то там съезду какой-то там хартии: «Обязуемся обеспечить народ по два экземпляра периодики на рыло!».

Начинается всё по новой: старший брат выписывает себе «Юный техник», младший – «Изобретатель и рационализатор», двоюродный – всё ту же «Мурзилку» (жить без неё не мог), троюродный – газету «Труд», кузина-старшеклассница выписала «Литературную газету». Я начинаю метаться: как не уронить честь класса и «подарить» родственникам нужное издание, а не четвёртую «Мурзилку».

– Мне журнал «За рулём», – серьёзно сказала я, долго выбирая в списке журналов и газет.

В моём классе все так и полегли:

– О-о!

Вожатый класса Слава потрогал мой лоб: не температурит ли ребёнок, не бредит ли.

– Может, ты на что-нибудь более инфантильное подпишешься? – спрашивает тревожно. – Вот хотя бы на…

– Нет! Это уже брат выписал.

– А вот это…

– Сестра.

– Ну, вот хотя бы…

– У дедушки от работы выписано… Хочу «За рулём» и точка!

– Да-а, – восхитился Слава. – Даже я бы так не смог!

Естественно, мне дали приз: вымпел «Лучшему подписчику младших классов». Я перекрестилась, что не очередную бесплатную подписку на то, что и так будет целый год «радовать» меня и моих близких.

В многодетных семьях стоял рёв. Там детям 10–12 лет приходилось «доподписываться» на такие издания, что и не выговоришь: «Справочник по орошению полей» и «Квартальный бюллетень наблюдения за жаброногими и жабродышащими ракообразными».

И вот обратный процесс: сбор макулатуры. А макулатуру у нас собирали только пионеры. Везло тем, у кого братья-сёстры уже в комсомоле или ещё в октябрятах. Тут уж они на тележках тащили и «Бюллетень по орошению», и «Квартальные наблюдения за жабообразными», и ещё много чего. Выписано-то всего до чёрта, до ужаса, до потолка! Когда квартира заполнялась толстыми пачками газет и журналов, когда им не находилось уже места ни под кроватями, ни в чуланах. Ну и родимую «Мурзилку» тоже несут – куда ж её девать? Плохо тем, кто был одним ребёнком в семье. Таких у нас в классе имелось всего три человека. Хотите – верьте, хотите – нет, а один ребёнок в семье в те годы был редкостью. Не знаю, как в больших городах обстояло дело, но в нашем «сити» обязательно хоть один брат или сестра, но у каждого были. Это теперь двое детей – больше чем достаточно, а тогда семью с четырьмя детьми никто даже не считал многодетной.

Один мальчик ничего не принёс в день сбора макулатуры. Мама его «Пионерской правдой» во время ремонта обклеила стены перед оклейкой обоями, папа кипу газеты «Известия» за минувший год унёс в гараж для вытирания рук и промасленных деталей, дедушка взял на растопку печки «Весёлые картинки». Если что и осталось, то пошло на хозяйственные нужды. А как же? Ведь в описываемую мной эпоху нельзя было вот так просто пойти и купить обычный полиэтиленовый пакет, какие сейчас в ветреную погоду носит по округе в таком количестве, что хоть руками их лови. Поэтому всё заворачивали в газеты – в магазинах обёрточная бумага не всегда была. Даже фарцовщики и спекулянты в советских фильмах носили товар, завёрнутый в газетку. Даже Аркадий Райкин шутил про взятку: «Прикройте «Правдой»». Уж если у «хозяев жизни» не было никакой другой «тары», что про простых граждан говорить? Даже для учебников, чтобы они не истрепались и не испачкались за очередной учебный год, делали специальную обложку из газеты. Из чего же ещё? Туалетной бумаги тоже не было, поэтому для такого деликатного дела использовались те же газеты. Что говорить, когда её до сих пор в общественных туалетах, особенно, на производстве, в подтирочно-гигиеническом качестве используют.

То есть у одного мальчика из нашего класса этой самой макулатуры не оказалось. Ну, нет у человека макулатуры, хоть режьте вы его! А надо принести. Хоть ты тресни, хоть наизнанку вывернись, а притарань положенные два килограмма. И начинают этого мальчика стыдить, начинают его клевать, мол, как же тебе не стыдно, наглец ты этакий, как же тебе не совестно товарищам по борьбе за выход на первое место по сдаче отходов самой читающей нации в глаза смотреть, а?! И ему стыдно, очень стыдно! Вот только, за что? Если вдуматься, чокнуться можно.

Сразу вылезает какая-то конфронтация: «Да он жа хотит нам усё дело запороть на корню. Ату его!». Мальчик в слёзы, мальчика жалко. Ведь хороший мальчик же, почти отличник и победитель школьной спартакиады, а тут такое вскрылось, ай-яй-яй. Пионеры-изуверы, будущие зубастые комсомольские лидеры начинают этого мальчика шпынять и бойкотировать. Особенно те, кого он в вышеупомянутой спартакиаде «сделал». Пионеры с человечными наклонностями начинают подсовывать попавшему в беду товарищу какие-то клочки из своей макулатуры. Понятное дело, что на показателях по общему весу сданного классом вторсырья это сказывается весьма негативно. Объявляется план-досдача: тащите всё, что у кого бумажное есть, потом разберёмся.

Я-то никогда бед не знала в этих соревнованиях, потому что и газет в семье накапливалось предостаточно, и журналов. Причём, каких журналов! Не верьте, что глянцевые журналы появились в России только в конце XX века. Глянцевая бумага не только красивая, но и тяжёлая. Вот «Вопросы истории» печатались на лёгкой газетной бумаге, зато были толстыми, то есть компенсировали лёгкость бумаги своей толщиной. Такой же был журнал «Вокруг света». Это сейчас он стал глянцевым и большого формата, а раньше он был и потоньше, и поменьше, и полегче. Мама по работе выписывала «Терапевтический архив» – белоснежное, как медицинский халат, издание более сотни страниц на великолепной глянцевой бумаге. Его подшивку за год я не могла поднять, поэтому за меня в школу её носили старшие братья или папа. Один номер «Политического образования» порой весил, как среднего объёма книга. Но самое лучшее было сдавать журнал «Огонёк», который был, пожалуй, самым огромным по формату в то время. Бумага в нём была замечательная, плотная, толстая, блестящая! У меня до сих пор хранятся знаменитые репродукции мировой живописи с разворота этого журнала, которыми в те годы обклеивали и обвешивали квартиры практически все советские граждане. Один «Огонёк» был значительно тяжелее самых толстых и многостраничных газет. «Советский экран» – ещё один источник самодельных плакатов с ликами любимых актёров – «Огоньку» по весу уступал ненамного. «Работница» с «Крестьянкой» были полегче, как и положено изящным «журналам-девушкам», но даже изрезанные женщинами на выкройки и картинки мод, на рецепты блюд и масок для лица, тоже давали ощутимый вес при сдаче с теми же газетами. Сдавай хоть пудами! За год их накапливалось столько, что приходилось выносить в чуланы на огородах или во дворах, какие ещё сохранились даже в крупных провинциальных городах.

Поэтому я, если наш класс отставал по весу сданной макулатуры, вытаскивала из этого чулана связку журналов «Наука и жизнь» за три-четыре года подписки, которая толщиной была около аршина, тащила её в школу, и после этого ко мне уже никто не приставал с дурацкими вопросами: «Горская, а где твой вклад в досдачу вторсырья, когда Холодная война в разгаре?».

Иногда случались стычки на почве воровства чужой макулатуры. На изящных учениц нападали хулиганы из параллельных классов-конкурентов. Ведь макулатура – она макулатура и есть, на ней же не написано, кто её принёс и откуда. Правда, на журналах и газетах на почте от руки писали номера домов и квартир, чтобы почтальону было удобно раскладывать их по почтовым ящикам. Но кто там докажет, что надпись «Заг. 31–13» – это дом номер 31 по улице Загорской, а не, скажем, по Загородному проспекту? Находились психи, которые отрывали от газет клочки с номерами за целый год! Чтобы не возникало конфликтов, было вынесено мудрое постановление: каждый ученик должен подписать каждую единицу сданной им макулатуры. Сдаёшь сто или двести газет, вот все и подпиши. Разборчиво укажи имя фамилию и класс. Были случаи, когда и эти надписи отрывали и писали новые данные. Вот что делает с людьми азарт и дух соревнования.

В дни досдачи макулатуры учеников с неустойчивой психикой начинала лихорадить мысль: «Где взять дополнительную макулатуру?». Самых сообразительных посещало озарение: «Надо не бумагу тырить, а обеспечить нужный вес, массу!». Одни из них принимались сдавать в макулатуру даже свои тетрадки за текущий учебный год! Особо дерзкие и даже где-то наглые умудрялись грабить школьную и городские библиотеки, воруя оттуда подшивки нужных читателям газет и журналов и даже весьма редкие и совершенно новые книги и учебники. Другие над этим только посмеивались и находили другой способ, как повысить вес макулатурной массы своего класса.

В один прекрасный день пионер нашего звена Витька Плахов принёс небольшую и аккуратную кипу обычных газет. Но совершенно неподъёмную. Кладёт её на весы – десять килограммов! Что за чертовщина? Приходит Серёга Бубликов с тонюсенькой пачечкой каких-то журнальчиков типа родной до боли в суставах «Мурзилы». На весах эта ноша показывает двенадцать кэгэ! Потом ещё кто-то притащил, обливаясь потом, пару-тройку журналов, толстых правда, но где вы видели, чтобы они весили пять кило? Нам повезло, что приём макулатуры вела старшая пионервожатая школы Лора, идейная барышня двадцати с небольшим лет. Вообще-то, её звали Флорой Юрьевной, но имя Лора ей нравилось больше. Она всем доказывала, что оно означает Ленинская Октябрьская Революция! Школьники-негодники за глаза называли её Хлоркой.

И вот наша Лора только удивлённо ресницами хлопала, но взвешивала и записывала, взвешивала и записывала. Под конец приёма наш 4-ый «В» класс вышел в лидеры не только между однокашниками из классов «А», «Б» и «Г», но и вообще по школе! И хоть бы кто додумался проверить, понять, почему толстенную вязанку журналов в человеческий рост, которую собрали наши конкуренты, по весу превосходят вот эти тоненькие и подозрительно перемотанные крепкой бечёвкой листы газетёнок? Вот как всех ослепила страсть выйти на первое место в соревновании по сбору хоть чего-нибудь.

Всё погрузили на машину и отправили на бумажную фабрику для переработки. Нашему классу, понятное дело, дали и вымпел, и грамоту, и книгу «Детский годы Ильича» для классного пионерского уголка. Такая гордость распирала за свой коллектив, за победу… Но всё «обломилось», когда с фабрики приехал разгневанный работник, грохнул об пол несколько кирпичей, откуда-то украденных свинцовых пластин, пару-тройку тормозных колодок от железнодорожных вагонов и даже топорище от большого колуна! Специалист по бумаговарению чуть не плакал и страшно ругался, что это откровенное вредительство и показуха, что макулатуру собирают для экономии драгоценной древесины и ликвидации мусора, а совсем не для того, чтобы утруждать работников фабрики вылавливать из котла с бумажной массой эти совершенно небумажные включения. Кому-то из нас было стыдно, кто-то только ехидно улыбался. К вечеру у нас отняли и вымпел, и грамоту, и «Детские годы Ильича»! Пока мы и их не сплавили на вторсырьё. Досталось и другим классам, у которых в пачках с газетами обнаружились совершенно новые и весьма толстые книги. А какая-то малолетняя сволочь додумалась для создания объёма и усиления веса впереть туда украденный в городской библиотеке том Большой советской энциклопедии!

Была стране польза от такого участия в соревновании по сбору старых газет и журналов? Вряд ли. Скорее, больше ущерба. Была б моя воля, я бы эти соревнования отменила. Есть у тебя макулатура – приноси и спокойно сдавай. Нет – на нет и суда нет. Ведь столько глупости из людей вылезает, как только уловят они носами азарт какого-то состязания, соревнования. Говорят, что в иных странах ставят контейнер с надписью «для бумаги», и граждане складывают туда именно бумагу. То же самое для стекла и пластика. А у нас ещё в Перестройку так поэкспериментировали, и в контейнер для макулатуры навалили всего, что душе угодно, и даже с прицепом, но только не макулатуру. Макулатура-то у людей была, но её большинство граждан вывалила в бак для стекла. Стекло навалили в контейнер для пластика. Такой вот парадокс загадочной русской души. А всё почему? А потому что скучно без соревнования-то, без раздачи вымпелов, без драки за украденные у кого-то кипы старых газет. Так многие «подсели» на эти соревнования, что теперь и не слезть.

А я терпеть не могу соревнования. В самом слове «соревнование» рычит корень «ревность». И кроме этой неуправляемой и беспричинной ревности больше нет ничегошеньки. Ревности, что кто-то кого-то хоть в чём-то обошёл, обскакал, обдурил. Дух соревновательства хорош только, когда кто-то стремится достичь определённых высот, благодарно наблюдая за достижениями другого. Когда человек становится, например, выдающимся пианистом, потому что у него в «соперниках» был образец виртуозности, и он благодарит своего соперника, что «благодаря вам я стал лучшим, и если бы не вы, я бы не прошёл и половины своего пути». А когда «лучшим» становятся путём подрезания струн на рояле соперника, когда победивший орёт: «Все видали, как я его сделал!», упаси бог с таким «лучшим» в разведку пойти или просто в одном помещении находиться. Он и из этого соревнование затеет, будьте уверены. Потому что это уже психоз, синдром.

Соревнования больше похожи на карточную игру, где требуется только ловкость рук, а не работа ума. Есть мнение, что карты значительно сложнее Их величества шахмат. Если серьёзно изучать карточную игру, то потребуется недюжинный ум и математический талант. Но звание картёжника так неблагозвучно именно потому, что сложнейшее искусство игры зачастую подменяется банальными приёмами шулерства и блефа. И учебники по шулерству сейчас покупают охотнее, чем учебники по самой игре, так как обманывать всегда легче, чем научиться хорошо играть.

Соревнования совершенно не определяют лучшего. Известны случаи, когда и лучшей фигуристке золотую медаль не давали, и лучший фильм без «Оскара» оставляли. Давно уже не слежу, кому там дали «золото», а кому – «бронзу». Неинтересно. Больше интриг и политики, чем спорта, если шутя могут Зидана с поля удалить, а каким-то интриганам и провокаторам кубок чемпионата мира отдать. А сколько спортсменов калечит себя допингом, запредельными тренировками? Разве про такой спорт сказано, что он полезен для здоровья? Да боже сохрани в таком спорте участвовать.

Спорт любят единственно за красоту, если таковая в нём присутствует. Помню, ещё на школьных спартакиадах наблюдали за соревнованиями, любовались, как солнце играет в спицах велосипедных колёс или отражается от ослепительного снега с бегущими синими линиями лыжни. И было досадно, когда никто этого не видел, а все взвинчено орали и выли: «Даёшь! Вперёд!! Ура!!!». Все скачут и пихаются локтями. И мигом становятся врагами, если «болеют» за разные команды. Эта война продолжается в школьных раздевалках, где даже девчонки дерутся из-за проигрыша до выбитых зубов! Особо рьяных и крикливых болельщиц на трибунах осаживает местная шпана: «Да не ори ты так! Возьмут тебя замуж, возьмут».

Хорошо смотреть на игру, но не забивать голову глупостью про какое-то там болезненное первенство кого-то над кем-то. Если спортсмен красиво спускается с горы, то не интересно, первое место он занял или сто второе. Кто-то может сказать, что такие настроения непатриотичны и так далее. Но современный спорт – явление вообще мало патриотичное, а до мозга костей коммерческое, как и всё прочее. Поэтому болельщикам на его поприще демонстрировать «преданность Родине и делу Партии» как-то не-уместно. Смотрели как-то матч по футболу латышей с нашими и становилось неловко, что в латвийской сборной русских больше, чем в российской. Не знаешь, за кого болеть: за русских латышей или за африканцев с болгарами в составе сборной России. Там ведь теперь кого только нет, кого только не прикупили ради победы, которая всё одно так и не приходит. Но «болеть» за них уже не хочется. Потому что не «наши», потому что завтра могут перепродаться в другой клуб или сборную на более выгодных условиях. Вот дворовый футбол – это да, это другое дело. Тут даже хозяйки орут из окон кухонь, помешивая бульон, такие патриотичные перлы, как «Серёга, задай им трёпку, чтоб знали, у кого тут хвост трубой!». И грохочут в поддержку «своих» кастрюлями и половниками. Но дворовый футбол, к сожалению, уходит: дворовые мужчины теперь активнее соревнуются, кто кого перепьёт. А после таких «соревнований» если их и влечёт погонять мяч, получается то ли футбол, то ли баскетбол, то ли толкание ядра пополам с боксом. Некогда неприкосновенное пространство дворов и кварталов занимается автостоянками и многолетними грязными стройками новых ульев для граждан, как будто этот маленький клочок земли под окнами – последнее, что осталось от громадной и большей частью совершенно безлюдной России-матушки.

Совершенно запустила наблюдение, какой картине дали «Оскар» или ещё какую награду, а кому – ни шиша. Наград этих развелось столько, что легче перечислить фильмы, которые ни на какие из них не номинировались. Сейчас ведь как: если там не дадут награду, тут может что-нибудь перепасть из сочувствия. Если и тут ничего не получишь, есть ещё десяток-другой фестивалей и конкурсов, авось там чего-то перепадёт. А смысл? Бывают картины, что не выдвигаются ни на какие награды, а зал после показа встаёт и аплодирует. Или привезут фильм, которому и несколько «Оскаров» дали, и столько же «Ник» наподдали, других же менее громких наград и вовсе горой насыпали – а зритель встаёт и… выходит задолго до окончания фильма.

Давали бы всем венок из лаврушки за любые достижения, как в Древней Греции, и не было бы такой отчаянной борьбы за первенство любой ценой, больше сил и времени отдавалось бы самому процессу творчества. Но в капиталистическом мире в основе любых соревнований давно лежат чисто финансовые выгоды. Про нас что говорить: мы бы и за лавровый венок бились, как в своё время за вымпел. Многие советские соцсоревнования, когда выращивался невиданный урожай, что сил не было его собрать, поэтому в передовицах трубили о получении победителем переходящего Красного знамени, а в это же время по полям с невиданным урожаем шёл трактор и запахивал его в присыпанную снегом осеннюю землю – яркий пример бесхозяйственности и просто идиотизма. Если кто уносил домой хоть один кочан или колосок с поля – это приравнивалось к воровству, заводилось уголовное дело. А запахать в землю целое великолепный урожай, потому что его не успели убрать до заморозков или некуда складировать – это не преступление, нет. Это последствие борьбы за престижное первое место, уж никто не помнит, в каком соревновании, с кем и за что. До откровенной глупости доходило, до самого настоящего вредительства, лишь бы завладеть каким-то вымпелом.

Китайцы какой-то год вырастили невиданный урожай риса и придумали по такому случаю, как из него топливо для автомобилей получить, чтобы ни одна рисинка даром не пропала. Куда им до нашего широкого размаха! Это нам ничего не жаль, а они там над каждым зёрнышком трясутся, жмоты. А мы за победу готовы тонны зерна сгноить. Только бы получить вымпел или похвальную грамоту с профилем Вождя.

Что творилось, когда в сентябре советских школьников и студентов загоняли в совхозы убирать турнепс – вспоминать жутко! Когда мы просто работали без объявления дурацких соревнований, как у нас говорили «без объявления войны», – все спокойно и хорошо делали свою работу, садились на автобусы и ехали домой. Но вот объявили соревнование на звание лучшего пионерского звена по уборке кормовой свёклы. Ставят пионеров в начало борозд – на старт, внимание, арш! И больше половины свёклы в результате этого забега на скорость втаптывается в землю. Её попросту никто не убирает, а вбивают ногами в землю, чтобы идущая следом проверяющая комиссия увидела голую пашню, освобождённую от урожая. Потому что целью являлась не уборка корнеплодов. Наша цель: быстрее добежать до конца борозды, как бегунам до конца беговой дорожки, получить первое место и гордое звание «Лучшие дуроломы республики». Идиотки вроде меня (к счастью, таких было не мало), добросовестно вытаскивали на свет божий каждую свёколку, каждую луковку и картофелину. Как в своём огороде, как нас учили дедушки и бабушки, которые эти овощи под бомбёжкой выковыривали из мёрзлой земли. Поэтому моё звено никогда не получало ни вымпелов, ни похвальных грамот за ударное вколачивание урожая в пашню. Такая же картина была и на уборке картофеля, и на сборе морковки, куда гоняли студентов ленинградских вузов и работников НИИ. Они точно так же дробились на какие-то отряды и звенья и охотно ловились на глупые призывы: «Даёшь первое место в сборе урожая! А ну покажем всем империалистам, как умеют работать настоящие передовики!». И после этого оставалось вытоптанное поле, словно по нему пробежало стадо бегемотов. Работники совхозов рыдали и молили больше не присылать «этих вандалов и варваров», когда им приходилось повторно идти по полю и откапывать из-под земли тонны испорченного, разбитого, растоптанного в хлам урожая. Зато империалистам чего-то там показали. Империалисты прямо-таки уделались от страха. Или от смеха.

После соревнования по уборке турнепса объявлялось соревнование по резке ботвы. Мы приносили с собой ножи и обрезали листья на уже собранных корнеплодах. Делали это по схеме трёх куч: в одной лежит собранный урожай корешками внутрь, а вершками наружу, в другую бросают отсечённые вершки, в третью летят корешки, собственно корнеплоды. Очень удобно: берёшь за листья левой рукой, правой отрезаешь их, левой тут же бросаешь листья в кучу ботвы, а правой метко кидаешь свёклу в кучу корнеплодов. Когда ритм наладишь, так и вовсе похоже на гимнастику. Да на свежем воздухе, когда нет дождя и осень так прозрачна и тиха – красота, что и говорить! А если при этом кто-нибудь травит весёлые байки или ведёт интересный разговор, то и вовсе это не кажется работой, а активным отдыхом. В самом деле, при такой разумной организации труда под конец работы не возникает чувства усталости.

Когда работали просто так, без всяких дурацких соревнований, то каждая свёколка была аккуратно обрезана, обколочена от земли и любовно уложена в ящики, а ящики погружены в грузовики. Но вылезают неугомонные массовики-затейники: «Народ! Даёшь рекорд по обрезанию! Покажем сионистам, как это надо делать! Не посрамим славу земли нашей». И так тошно становится, словно заставляют выполнять что-то противоестественное, да к тому же на скорость, как, например, кто больше кубов воздуха за минуту вдохнёт, или кто большую кучу кала навалит. Смотришь на этих горластых сволочей и думаешь: чтоб тебе провалиться куда-нибудь и не вылезать! А они настолько тупы и толстокожи, что даже не догадываются об этих «пожеланиях» в свой адрес. Знай, орут:

– Ребятушки, навались на правый фланг! Даёшь… Прорвёмся… Не посрамим…

И ведь дана же им зачем-то такая глотка и энергия? Нагоняют этой глоткой такое помутнение рассудка на людей, что никто уже не замечает, как осень тиха и прозрачна. Теряется и ритм работы, и аппетит к ней. Звенья и отряды лихорадочно срезают ботву, где она только есть, пока её не станет столько, чтобы можно было засыпать свои кучи необрезанной свёклы. Она ведь и так лежит ботвой наружу, кто там заметит: отрезанная это ботва или нет. Кто-то обязательно стоит на шухере, чтобы агротехники или бригадиры не засекли это, чему и названия не подобрать. В результате вырисовывается такая картина: стоят огромные стога из свекольных листьев, а рядышком – еле-еле заметные горстки корнеплодов. И хоть бы кто спросил: «А где урожай-то? Где сами корнеплоды-то, если от них так много ботвы получилось?». Не до этого: всем победителям выдают по вымпелу, всем старавшимся стать победителями – по флажку, всем идиотам, вроде меня, у которых куча ботвы была пропорциональна куче корнеплодов, выносят порицание:

– Ай-яй-яй, ну как же так? Вон некоторые звенья и отряды по пять куч обрезали, пока вы на одной тут как куры лапами водили. Нехорошо, некрасиво, просто не по-советски так спустя рукава работать, когда наши деды и отцы кровь проливали за ваше счастье!..

То же самое происходило, когда мы работали на стройке во время трудовой практики в десятом классе. Там объявляли соревнование, кто быстрее навесит максимальное количество дверей в строящемся здании. Когда строители работают просто, без соревнований, им надо каждую дверь повесить на петли, а каждая петля крепится на шести шурупах: три на самой двери и три на дверном косяке. И шурупы эти надо закручивать. Дело сие очень кропотливое, но очень важное и нужное. Но вот объявляется соревнование, и шурупы начинают не закручивать, а заколачивать, как гвозди. От такого беспредела двери через пару месяцев начинают провисать, а то и вовсе отваливаться, но это никого не заботит. Все ослеплены жаждой соревнования. Массовики-затейники, эти непревзойдённые мастера манипулировать нестойкими умами накручивают ситуацию дурацкими плакатами лозунгами, где первым словом стоят их излюбленные «Даёшь», «Догоним» и, естественно, «Прорвёмся».

Следует сказать, что массовики-затейники, эти методисты-активисты в самом процессе работы никогда не участвовали. Так, для вида только перед началом соревновательного массового психоза один шурупчик закрутят в готовое гнездо или на глазах восхищённой публики из бороздки выдернут морковку, которую перед этим кто-то уже выдернул и обратно воткнул. Они, как взвод НКВД за спинами штрафбата, подгоняли нас в атаку к победе в очередной глупой затее. Сложно сказать, чем определённым они были заняты по жизни, что именно делали, но люди, которые в момент организованных ими соревнований ничего не делали, их страшно раздражали и бесили. Поэтому они смотрели на «бездельников» тяжёлым, осуждающим взглядом. Им казалось, что даже отдыхая человек должен испытывать чувство жгучей вины за бесцельно потраченное время. Только какой-то винтик остановится в потоке общего психоза из разряда «Догоним и перегоним Мозамбик!», как тут же спиной почувствует, что они мрачно исподлобья наблюдают за ним. При этом они сами только выкрикивали какие-то бессмысленные лозунги и недоумевали, почему кто-то не хочет тупо этим лозунгам следовать. Это же так просто! Тупо делай, что тебе говорят, а «за нас всё уже продумали вожди». Даже не знаю, где сейчас все эти неугомонные крикуны, но явно и в новой жизни они не пропали. С такими талантами пропасть невозможно. Особенно в условиях дикого рынка.

Многие страдали от их хлёстких упрёков, и переходили постепенно в лагерь тех, кто за полчаса «выполнял» норму целого рабочего дня. Это в самом деле легче, чем просто нормально работать. До сих пор не пойму почему, но мне никогда не хотелось в этом идиотизме участвовать. Даже ценой вымпела и гордого звания «Лучший обрезчик ботвы в этом сезоне». Ужасно устаю, когда приходится участвовать в никому не нужной и бессмысленной деятельности. Думаю, что любой человек устаёт от этого. Сейчас в людях сидит именно такая усталость, что приходится заниматься тем, чего они не понимают или даже вредят своей деятельности. Когда работаешь и понимаешь свой труд, можешь объяснить каждое действие, совершенно не устаёшь. А когда приходится закапывать канаву, которую впереди тебя кто-то выкапывает, то уже через пару шагов наваливается усталость и отчаяние, словно внутренний цензор спрашивает: «Ну и объясни, чем ты собственно тут занимаешься?». А объяснить невозможно. И это отнимает все силы.

Когда мы стали постарше, то подходили к директорам совхозов и указывали им на такие безобразия. Директора кивали, говорили, что им самим всё это не нравится, но они ничего не могут поделать с таким положением вещей. У нас всегда так: сами видим недочёты в работе, сами себя за них ругаем, но никак не можем исправиться. Этакий комплекс покаяния, если сами себя поругали, осудили, сами над собой посмеялись, то с нас и взятки гладки. Мы не понимаем, что раскаяние не для того существует, чтобы бесконечно делать ошибки и каяться, приносить откровенный вред и снова каяться. У нас постоянно можно слышать: «Ах, вот в Европе, вот в Америке, как там чисто и пригоже! А у нас всё заплёвано-захаркано, разбазарено всё в пух и прах на все четыре стороны! Вот мы такие да сякие!..» и так далее в том же духе. При этом сам говорящий под конец речи высморкается себе под ноги, разве что не помочится и снова вздохнёт: «Ох, не будет у нас никогда порядку. Мы ведь такие-растакие, что и знаться с нами тошно». А что мешает стать другими, если мы так хорошо видим свои недостатки? Может, просто не хотим исправляться и для этого придумали такой приём вечного раскаяния? И нас не тронь: мы же сами себя поругали, мы же сами при-знали, что сделали что-то не так! Что толку от этих покаяний? И это на фоне лозунгов «Догоним! Достигнем! Достанем! Покажем! Все – козлы, а мы – лучшие!». Наши лозунги увидишь – впечатление, что тут супермены живут, которые всё могут и умеют. А на деле никто ничего не может и не хочет, как в анекдоте про евнуха, который своей невиданной потенцией хвалился.

В нашем городе теперь повадились отключать то электричество, то воду. Говорят, для экономии газа и вообще всего прочего, что ещё имеет смысл выгодно продать за бугор. Денег нет в государстве, говорят. Всё профукано. Куда всё делось – никто не знает, но ряды отечественных олигархов растут и крепнут день ото дня. Повод для отключений нашли в том, что некоторые граждане не платят за эти самые воду-свет-газ. Полгорода нигде не работает, поэтому и не платят. Другие полгорода работают, но тоже не все могут ежемесячно платить за эти ценные и дорогие ресурсы. Они если заплатят, то на оставшиеся деньги смогут купить себе конфетку к чаю, чтобы совсем горько не было, и колбаски своему пёсику или котику. Хотя многие вообще намастачились обходиться без света-газа. Без воды-то человек не проживёт и дня, но воду можно и из реки брать, а вот без света-газа – как не фиг делать. Особенно живучие бабульки, которые так и говорят, что их прабабки и прапрадеды жили себе спокойно без «энтих глупостев» и горя не знали. И вот мы из двадцать первого века теперь должны повернуть в эпоху, когда энтих глупостев ещё и в помине не было во всём мире. Чиновник какой-нибудь с двумя-тремя высшими образованиями приедет на пяти-шести дорогущих машинах, каждая из которых ценой в десять-двадцать годовых окладов рядового провинциала, со свитой в сотню-другую господ в дорогущих костюмах и начинает втолковывать несознательным гражданам, нежелающим понять «важность политического момента»:

– По нашему… то есть вашему району наблюдается растрата воды и электроэнергии. К тому же вы неисправно платите за эти дары, что вам государство так милостиво предоставило, а у государства денег нет на то, чтобы за вас платить. Мы… то есть вы и так государство разорили своими непомерными требованиями. Мы… мы войну выиграли, а вы… вы слишком хорошо жрать хотите!

И это говорит такой мордоворот, которые слушающим его оборванным старикам во внуки годится. И вот он этим пережившим не понаслышке все войны XX века и грабительскую политику новых хозяев жизни – и поди разберись, что страшней, – говорит, что он там какую-то войну выиграл. Но никто не спорит, потому что его клика в самом деле выиграла. Победила всех прочих своих соотечественников в борьбе за биологическое выживание в условиях дикого рынка, который в современной России почему-то зовут «демократией».

Говорит он это на фоне огромной кучи зерна, которое гниёт под дождями, так как нет нового хранилища. В старом ещё пять лет тому назад сгнила крыша. За пять лет в «отсталые» советские времен целые города выстраивали, а теперь досок настелить и самым дешёвым рубероидом их покрыть никто не может. Скажи где такое, и сразу какой-нибудь мрачный и обиженный на весь свет мужской голос пробубнит: «А вот сама бы попробовала, раз умная такая». Да я и пробовала в один из субботников с другими бабами, но та крыша тоже давно сгнила. А теперь зерно гниёт. И сколько эта огромная, как пирамида египетская, куча зерна может стоить? Сколько за пять лет таких куч тут сгнило? Неужели это такие копейки? Так чего же теперь гундеть на каждом шагу про какие-то растраты и недостачи? За что ни схватись, а всюду нет денег в бюджете. Нужны новые дома – нет денег, нужен ремонт вокзала – нет денег, детям нужен стадион – нет денег. А зерно гниёт. Зерно, которое когда-то заменяло людям деньги, пока их не изобрели. А рядом гниёт такая же куча картофеля, который вырастили специально для Крайнего Севера, но он уже почти весь сгнил, потому что между какими-то серьёзными ведомствами не могут договориться насчёт транспорта. Он и в прошлом году так же гнил, пока не превратился в полугнилую кашу, которую погрузили-таки и увезли туда, где этот картофель ждали уже полгода.

А всё из-за тех же соревнований. Точнее, из-за несостыковки между соревнующимися. Одни соревнуются по первенству на самый большой в мире урожай, а другие соревнуются за первое место по экономии топлива при перевозках, и этого самого большого урожая в том числе. Даже помойку месяц специально не вывозили для экономии бензина. В итоге все заняли первые места по своим соревнованиям, получили какие-то грамоты, а город завален мусором и ударный урожай ударно же и сгнил.

Эта болезненная тяга к соревнованиям никак не переживёт пик моды на себя. Соревнуются, лишь бы стать первыми хоть в чём-то, а ради чего – не всё ли равно. Напоминает безнадёжно разлаженный механизм, в котором каждое его звено продолжает тупо выполнять свою функцию, но на общей работе это никак не сказывается. Так в фильмах о войне раньше показывали подбитые и перевёрнутые танки, которые уже никуда не едут, а только их колёса продолжают бешено вращаться, иногда даже в разных направлениях. Так и мы вращаемся до сих пор, как пустая бобина, с которой смоталась плёнка. И такое яростное вращение достойно награды просто потому, что так принято. В результате кругом победители и чемпионы, передовики и ударники, а никто не может придумать, как из пункта А в пункт Б перевезти остатки сгнившего картофеля. Возможно, кто-то поморщится: «Да что ты тут развела со своим картофелем! Да кому он нужен? Разве можно сравнивать экономию бензина, нефти и какой-то там картофель?!». Зачем же его тогда сажают и растят в таком количестве, затрачивают столько сил и средств на его уборку? Может, его вовсе не сажать и не объявлять соревнований по рекордной уборке, чтобы потом нечему было гнить под осенними дождями под россказни холёного господина про то, что кто-то у нас профукал всё государство, а они какую-то войну против своих же выиграли?

Все эти соревнования по сбору абы чего во имя победы абы кого в абы чём в годы моей пионерской юности всегда приурочивались к 22-му апреля, ко дню рождения товарища Ленина. Смотри, мол, Владимир Ильич, как мы доблестно выполняем твои заветы, которых ты нам и давать не собирался. Этакая советская Пасха, замена отнятого христианского праздника, как язычникам когда-то праздник начала роста солнечного дня заменили Рождеством Христовым. Тогда же начинались славные субботники, когда окончательно сходил снег, под которым проступали горы грязи за лето, осень и зиму вместе взятые. Всё начинают мыть, чистить, а мы вот металлолом собираем. Были такие «критические» дни у пионеров: то сборы макулатуры, то сборы металлолома. Но если на макулатуру можно было подписаться в дни соревнований по подписке на периодику, чтобы потом это всё вернуть государству, то с металлоломом было сложнее: подписки на него не было. Собрали бы то, что под ногами валяется, чтобы никто себе сапоги об гвозди не распорол, так ведь нет – носом будем рыть, но найдём лом даже там, где его нет и быть не может.

Вы представьте себе ситуацию: человеку нужно принести что-нибудь металлическое в общую кучу лома, которую собирает его класс. Говорят, что в странах Европы есть пункты приёма, куда человек может сдать, например, сервиз. Зачем он ему, если у него и так уже два есть, а вот этот третий подарили? Пусть даже старый и наполовину разбитый. Там даже можно сдать флакончик из-под духов или просто куски битого стекла. Там никто не стоит в замызганном халате и не орёт зычным голосом: «Тары нет! Уйди на… отседа, падла!». Там всё есть. Почему-то. Платят там за эти стекляшки какую-то символическую плату, но люди сдают туда битое стекло не для того, чтобы «срубить бабки», а чтобы окружающая их среда была уютной и чистой. Чтобы стекольная промышленность не тратила лишние ресурсы на производство нового стекла, не загрязняла бы лишний раз такую хрупкую экологию. Таково там вековое воспитание. Ведь окружающая среда очень важна для человека. В среде, где есть чистые улицы, опрятные дома, у человека и мысли соответствующие. Там же, где под ногами валяются осколки, бутылки, клочки газет, просто куски дерьма, у человека в голове формируется такое же дерьмо вместо мыслей. Он может только пинать эти помои ногами, постепенно переходя на окружающих. Сделали бы и у нас пункты приёма по сбору всякого хлама, а не чистой меди и алюминия, так и почище стало бы, и люди бы поменьше лягались. Но у нас в этих «пунктах приёма лома» сидят человеки не с выражением лиц «сделаем нашу страну уютной и красивой», а с несмываемой миной «как бы побыстрее сколотить бабло и свалить из этой дыры за бугор, где уютно и красиво». Они не понимают, что уютная и красивая жизнь где-то не сама по себе возникла, а создаётся людьми. Они сами могли бы сделать вокруг себя уютно и красиво, а не скакать за тридевять земель в тридесятое царство на готовое. И они там не станут разрушать это уютно и красиво, потому что оно чужое. У многих наших граждан сидит в голове мысль, что только в своём доме можно и нужно гадить, а в чужом – восхищаться его чужими уютом и красотой и ставить его своим покинутым соотечественникам в пример. Если бы металл в самом деле валялся у нас под ногами, как листья в пору листопада, то вопросов бы не возникало: бери его охапками и сдавай. Но вот нет его. А надо что-то сдать.

Мы металлолом первый раз сдавали в пятом классе. Я тогда пошарила глазами окрест себя и ничего подходящего для сдачи не нашла. А вы сами поищите вокруг себя и скажите, что можно было бы сдать в лом? Ну, нет металла, хоть ты тресни, а надо что-то найти. Мама мне тогда дала старую кастрюлю с ржавым дном – всё, что в доме нашлось для соревнований пионеров по сбору и сдаче металлолома. И у вас бы больше не нашлось. Если в дом запустить мародёров и дать им задание найти в этом доме лом, то они, конечно же, обдерут там и ручки на дверях, и батареи центрального отопления, и газовую плиту с холодильником. Но это мародёры, а мы-то в этом доме живём.

Короче говоря, понесла я эту кастрюлю. Иду со своей однокашницей Надькой Карпинской и гордо несу свою кастрюлю – вот мой вклад в торжество нашей отечественной металлургии. Надька несёт старый утюг, какие ещё на углях работали. Прабабушка отдала, раз такое дело, раз правнучке надо хоть что-то сдать в общую кучу металлолома.

А общие кучи классов традиционно располагались на пустыре за школьным стадионом. Сначала туда тащили кто старое ведро, кто какие-то обручи с бочек, кто обломок лопаты, кто свой эмалированный ночной горшок. Всё поначалу было мелко. Потом группа наших учеников притаранила целую батарею отопления. Такую, какую герой Алексея Смирнова в «Операции Ы» растягивал перед Шуриком на манер гармони. Они её тоже на такие вот рёбра разобрали по штуке в руки, а ведёрники-кастрюльники вроде меня на них с завистью глядят: вот это настоящий металлолом! И хоть бы кто поинтересовался, откуда они эту батарею взяли? Украли, конечно! Но всем не до этого. Какое там: такой азарт, что у всех только глаза блестят. Я чувствую, что моя кастрюля как-то теряется на фоне такого металлоизобилия.

– Как?! – гневно взмахнула на меня ресницами наша Хлорка перед всем классом, когда стала оценивать, кто чего припёр для сдачи. – И это всё?! И это весь твой вклад в такое важное мероприятие?

– У меня больше нету, – оправдываюсь я.

– И тебе не стыдно? Ты погляди, что настоящие пионеры принесли, – подтащила она ко мне приличный такой кусок рельса, перевела дух и извлекла из растущей кучи башмак, какой железнодорожники под колесо кладут.

И мне стало стыдно. Так стыдно, что даже сейчас вспоминать страшно! Мы были так воспитаны, что не могли перечить старшим. Следует заметить, что мне как-то повезло на старших в детстве. Была в них какая-то вескость и разумность. Они нас воспитывали в послушании, но и не пытались этим послушанием воспользоваться ради всё той же скуки. В годы моего детства было немыслимо, если бы пьяный отец послал своего ребёнка в магазин за водкой или сигаретами для себя и принялся орать бы на него матом, когда тот его ослушался бы и отказался подносить ему новую порцию пойла. Я не говорю, что не было пьющих родителей. Я говорю, что они понимали, что нельзя во всё это вовлекать своих детей. Я не помню таких матерей, которые приказали бы своему сыну или дочке катиться на улицу на несколько часов, так как ей надо весело провести время с каким-то незнакомым мужиком. Если взрослый что-то требовал от своих детей, то это никогда не было им во вред, никогда их не травмировало и не противоречило их интересам, поэтому ребёнок охотно соглашался.

Нынешняя молодёжь не такая, и у неё, возможно, есть на то веские причины, так как среди взрослых появилось слишком много психов и самодуров, чтобы новое поколение беспрекословно им подчинялось, скромно потупив глазёнки. Современные дети в таком случае скажут:

– Не смейте манипулировать мной и подавлять мои ценности! Я не желаю общаться с тем, кто подобным образом ко мне относится и не уважает во мне личность! Я попрошу учитывать моё мнение – оно у меня есть.

Это если ребёнок начитан и образован. Большинство же просто скажет: «Да иди ты в ж…! Ещё тут какая-то фря будет вякать». Им если что не нравится, они об этом тотчас же дадут знать, а вот мы так не умели. Они уже знакомы с теорией информационных войн и с принципом воздействия рекламы и пропаганды на пассивного слушателя. Они знают, как можно закомпостировать мозги человеку и что надо делать, чтобы никто не мог манипулировать твоим сознанием. Это мне и нравится в новом поколении. Но мы были не такими. Нам говорили, что надо делать, и мы делали. Мы даже не могли сказать что-нибудь типа: «Я вам не корова и не вьючное животное, чтобы такие тяжести на себе таскать. Тем более без всякой пользы для страны и человечества». Если мы попробовали возражать, нас срезали излюбленным и безошибочно бьющим в цель: «Да мы за вас кровь проливали! Сил на вас не жалели, а вы что (кто, как, где, почему) вытворяете?» и так далее в тоне истерики мучающейся от жестоких сваток роженицы. Или, напротив, в стиле тихой и мудрой проповеди убелённого сединами старца со святой горы Афон.

Нас порой стыдили за то, до чего нынче и самые изощрённые зануды не додумаются. Я помню, что большинство девчонок тогда носили косы. Тогда короткие стрижки ещё не вошли в моду, а распущенные волосы считались верхом неприличия. Некоторым «гестаповцам от педагогики» казалось, что распущенная коса ученицы отвлечёт учеников от процесса учёбы и возбудит в них «нехорошие» мысли в смысле антисоветского сексуального интереса. А мы, надо признаться, были такими «чайниками» в плане сексуального воспитания, что если бы услышали слово «оргазм» в десятом классе, то даже самые «испорченные» из нас долго бы гадали, что это такое и с чем его едят. В те годы родители не спешили прививать своим детям взрослое мышление с пелёнок, описать им этот мир с позиции эмбриологии. Как никто не додумается – разве что только клинический идиот – объяснять первокласснику основы высшей математики. Вместо сексуального воспитания была сказка про найденных в капусте детей. Всё-таки должна быть у детей сказка хотя бы в детстве, а прозу жизни они всегда успеют познать. Если детям не дать эту сказку, они её сами придумают из самой тупой правды взрослых.

Но вот некоторые учителя почему-то считали нас всех ужасно развращёнными и даже бдили за нами. Они были глубоко убеждены, что мы только того и ждём, как бы где заняться самым гнусным развратом, видимо, равняя нас с собой, со своими взрослыми страданиями по этой части. В упрёках они иногда доходили до ярости, с каждым новым криком распаляясь всё больше, отчего становилось ясно даже первоклашкам: в интимной жизни серьёзные проблемы. Беспричинная ненависть так и звенела в каждом их крике. Им постоянно мерещилось, что мы все ужасно распущены. Но дети не бывают пошляками, если взрослые, конечно же, не постараются. Дети не мыслят о мире по принципу параграфов из учебника биологии о размножении примитивных организмов и даже станут протестовать, если кто-то именно так попытается объяснить им «соль жизни».

У нас в школе была «испорченная девчонка» Люська Краснова. Вся её «испорченность» заключалась в том, что она ругалась такими страшными ругательствами, как курва позорная и сперматозоид в очках, умела свистеть в пальцы и пробовала пиво, когда с братьями и сёстрами украла с праздничного стола недопитую бутылку, чтобы понять, чего такого хорошего взрослые находят в этом горьком мочеобразном напитке. Нынче на такую «испорченность» и в детском саду не удивятся, но вот в те годы!.. А что касается распущенных кос, то тогдашние ученики думали только о том, как ученицу за эту косу дёрнуть или прицепить к ней какую-нибудь погремушку. Хотя нашей неугомонной Хлорке казалось, что они совсем о другом думают и «тёмные мысли их тайно гнетут». Она ходила с линейкой и мерила распущенные концы наших косичек и хвостиков: длина должна была быть не более пяти сантиметров для младших классов и не более десяти – для старшеклассниц. Кто эти размеры устанавливал? Кто вычислял, что кончик девичьей косы длиннее пяти сантиметров возбудит нездоровые настроения в прыщавых юношах? Психиатрия, одним словом. И если обнаруживалось, что хвост косы длиннее, то тут же раздавалось фирменное:

– И тебе не стыдно?! Нет, тебе в самом деле не стыдно?!! А не рано ли ты волосы свои распустила, как уличная девка из притонов Сан-Франциско? За вас старшее поколение кровь проливало, а вы что себе позволяете, а?!

И сразу так стыдно становилось, ну та-ак совестно, что до сих пор и сравнить-то не с чем. Даже у «испорченной сверх всякой меры» Люськи Красновой слёзы раскаяния на глаза наворачивались, и она начинала быстро заплетать тонкими пальцами пушистый завиток на конце своей роскошной косы, чтобы не дай бог кто из учеников такой «разврат» не увидел и не сбился бы с пути истинного строителя коммунизма.

Это взрослое «как тебе не стыдно» как команда какая-то сразу вызывала определённую соматическую реакцию: ребёнок краснел, бледнел, начинал хлопать глазами, разгоняя слезу, то есть всем видом показывал: «А как же». Вот и я стою посреди класса, страдаю за свою такую стыдную кастрюлю, а Хлорка тем временем перекинулась на утюг Надьки Карпинской. Через пять минут уже и Надька умирает от стыда за свой ничтожный вклад в великое дело победы нашего класса в… в… в сборе очередной партии никому не нужной дребедени.

– Я удивляюсь, как вы будете коммунизм строить с таким легкомыслием!

И все так серьёзно слушают! Дети двенадцати лет! Хлорка вошла в роль классной дамы – вот салага-то двадцатилетняя! – и пошла нам расписывать, какие мы несознательные и безответственные. Только наш вожатый Слава мог осадить эту дуру совсем уж непристойным:

– Флорка, я тебе когда-нибудь проведу дефлорацию (откуда-то уже знал такие ужасные слова). Допрыгаешься у меня. И не поможет тебе геометрически правильный пучок на макушке не более положенных трёх сантиметров – всажу на все двадцать. Чего пристала к моим подшефным? Своих сначала нарожай, вечная пионерка. Кстати, могу посодействовать, если никто больше не покушается.

Хлорка краснела до свекольного оттенка, пищала: «Будущий бандит!», забывала про нас и бежала жаловаться директору. Но никогда не добегала: ну как такое кому пересказать, а уж тем более директору школы, убелённому сединами? Она была из той дубовой породы людей, которые считают, что стоит им сделать морду кирпичом и с таким видом проходить всю жизнь, то коммунизм обязательно наступит. Причём они не обязательно борются за коммунизм. За что угодно у нас любят бороться с таким выражением лица. Хоть за капитализм и полную свободу нравов. Был бы повод сделать морду кирпичом.

– И это в то время, когда США осуществляет свою хищничус… хишнищас… хищ-нищ-ческую политику экспансии! – риторически заканчивала она свои обличительные речи, когда наш класс не добирал положенные тонны металлолома или макулатуры.

В толпе учеников кто-то сдавленно захихикал. Хлорка сдвинула бровки и направилась к источнику этого плохо скрываемого смеха твёрдой и гневной поступью. Через секунду она уже схватила за ухо пионера нашего звена Витьку Плахова, который позволил себе захихикать над её «хишничаскими» потугами, и вывела его к нам с Надькой:

– А вот у нас готовая бригада для разгрузки угля в котельной, раз вы не умеете собирать металлолом.

Витька трёт ухо, Надька ревёт в три ручья, а я как-то сразу воспарила духом, что мне предстоит заниматься чем-то более разумным, а не рыскать по округе в поиске того, что под ногами не валяется. Ведь согласитесь, что даже в безалаберное советское время, когда ещё не были повсюду открыты пункты приёма металла, железо так просто на земле не лежало, как червяки после дождя.

Кочегар школьной котельной Степан Игнатьевич выдал нам с Надькой лопаты, а Витька где-то затихарился. Работа в котельной не хитрая: на дворе располагается гора из угля, из которой надо накидать его в тележку, откатить её в котельную и высыпать там, чтобы кочегару было удобнее бросать уголь в топку, а не бегать за каждой лопатой на улицу. Степан Игнатьевич был в какой-то степени джентльменом: он выдал нам с Надеждой перчатки, чтобы «барышни ручек не замарали» и приказал особо не надрываться:

– Весна ведь. Весной много топить не надо. Я сам натаскал бы, да Флора Юрьевна, придумала какое-то воспитание трудом. Две тележки мне привезите и баста.

Мы привезли пять тележек, кочегар замахал на нас руками «хватит!» и вручил нам по кусочку угля:

– Держите, барышни, вам брульянты.

– Какие же это бриллианты?

– Самые настоящие! Уголь – это же старший брат алмаза. Да-да. Вы химию ещё не изучаете, а вот будете изучать и узнаете, что алмаз – это одна из модификаций углерода.

– А чего ж он такой чёрный?

– Мало ли. Я вот в котельной весь день сижу и тоже чёрным становлюсь, как чёрт, ха-ха-ха. Но уголь полезнее алмазов.

– Как это?

– А что хорошего в алмазах? Ведь сколько людей погибло из-за этих алмазов, что и счёта нет, а уголь тепло даёт. Сгорает, но не даром.

– А алмаз горит?

– Ещё как!

– Горит?!

– У него та же конструкция, что и у угля.

– Ничего себе! Никогда бы не подумала…

– Да, горит, – подтвердил Степан Игнатьевич и почесал лоб в чёрных складках морщин, куда уже должно быть навсегда въелась угольная пыль. – Ещё легенда такая была, как полководец один знаменитый, Александр, царь Македонский, увидел, что его армия где-то на Востоке погрязла в роскоши, в золоте-бриллиантах. То есть наметилось полное разложение в рядах. И он повелел собрать все кольцы и браслеты и всё сжечь. И вот злато-серебро только расплавилось, а бриллианты сгорели.

– Как?

– Дотла.

– И ничего не осталось?

– Ни молекулы. Они жар выделяют и испаряются.

– А золото?

– Осталось. Чего ему будет? Расплавилось, да это для металла не беда. Э-хе-хе, металл – это ж совсем другая субстанция, нежели углерод… Ну, вы идите, а то у вас там сегодня как раз металл собирают. Только руки вымойте от угля: негоже барышням с такими руками ходить, – и он насыпал нам в ладошки по горстке стирального порошка.

Мы сначала умылись от угольной пыли, а заодно отмыли два кусочка угля. Вымытый уголь совершенно не пачкался, и у нас даже возникла мысль носить его на ниточке, как драгоценное украшение. Когда вырастем. В те годы украшения в школе приравнивались к каким-то там нездоровым страстям загнивающего империализма. Надька до того размечталась, что решила этот кусок угля распилить и сделать себе из него вставки в серёжки и колечко.

– Это у меня будет… как это называется-то?..

– Гарнитур.

– Точно!

Мы пришли на пустырь, где измождённые школьники таскали какую-то ржавую арматуру и ругались, если злоумышленники утаскивали и чужой кучи кусочек полакомей. С унылой добросовестностью, словно исполняя каторжную, но очень нужную работу, некоторые любимчики Хлорки таскали какие-то ржавые рельсы, пыхтели, шипели, и чуть ли не выпускали пар. Никакой забавы в этой игре нет, но это любимейшая игра нашей Лоры, которой она готова предаваться с угрюмым азартом хоть каждый день.

– Вы почему не в котельной?! – выросла грозная Хлорка над нами.

– А мы уже всё сделали.

– Да? А ну-ка покажите мне свои руки.

Мы показали ей свои руки, и она окончательно «растоптала» нас за сегодняшний день:

– Да где ж это видано, чтобы после работы в котельной были такие руки? И вам не стыдно ходить такими белоручками?!

– Но мы же умылись! – не выдержала Надька. – Мы же – женщины, а не трубочисты какие-нибудь…

– Да как ты смеешь принижать пролетарскую профессию трубочиста! – снова подвела политическую базу под чистые руки наша идейная Хлорка. – Я одного не понимаю: как вам не стыдно с такими чистыми руками ходить в такой ответственный день – день сбора металлолома!

И нам снова стало стыдно. До корней волос. Но кто это придумал, что человек дела, человек труда непременно должен ходить с грязными руками? Я уже потом много лет спустя видела фильмы про Пуаро с Дэвидом Суше или «Она написала убийство», где иногда показывают английскую глубинку, в которой мужчины в чистых рубашках, в жилетках и галстуках работают в сельском хозяйстве, водят трактора и кормят своих гусей и куриц. Там рабочий, умеющий хорошо одеваться, зоотехник или агроном, который находится с модой в самых дружеских отношениях – рядовое явление. У нас же почему-то всё устроено так, чтобы у человека после работы навоз с ушей свисал. А ежели оный не свисает в положенных объёмах, то человека начинают подозревать в безделье.

В наше пионерское детство было в ходу такое ругательство, как «белоручка». В любимом всеми фильме «Бронзовая птица» пионеры маршировали под песню на стихи Булата Окуджавы, где есть такие слова:

Барабан старается,

Трубач играет сбор,

И нет среди нас белоручек…

Намекается, что «наш человек» просто обязан ходить с мозолистыми и почерневшими от всех видов грязи руками. А я так думаю, что чистота рук зависит только от детских привычек, воспитания и традиций семьи. Иной человек и не шахтёром работает, а ногти у него обгрызены, руки же вовсе непонятно на что похожи – экскаваторные ковши чище будут. Вот у меня бабушка была трудяга, всю жизнь работала на земле, но я не помню, чтобы у неё когда-то были грязные руки. Она ещё говорила, что грязь к тем рукам липнет, которые работы боятся. Сунется в огород какая-нибудь дачница-горожанка и начнёт брезгливо двумя пальцами ковыряться в земле, а через минуту уже слышится: «Ой, ай, ноготь сломался! Заноза!.. Царапина!.. Мама!». С руками уже целая трагедия: под ногтями грязь, место занозы воспаляется, все ладони покрыты царапинами. А если человек знает, как с землёй обращаться и смело берёт её горстями, то она в самом деле не липнет к его рукам. Раньше были такие бабушки в деревнях, которые с утра и травы накосят, и корову подоят, и в огороде поработают, а потом вымоют руки в колодезной воде с мочалкой из какой-то особенной травы, и ладошки у них чистые, мягкие, даже белые. У моей бабушки были такие руки, мы в них выросли. Она вообще аккуратисткой была. Дед ещё шутил, что это влияние чухонской породы. Когда бабушка незадолго до смерти слегла и уже не вставала, я её навещала, и меня всегда удивляло, какая чистота царила у неё в доме и как аккуратно и тщательно она всегда была причёсана. У бабушки была коса до пояса, и никто никогда не видел, чтобы она ходила растрёпой.

Эти привычки старшего поколения по законам той же неумолимой биологии передались нам. Когда я много позже стала работать на производстве, то лишний раз убедилась, что рабочий человек не является синонимом грязнули. Хотя советская пропаганда против «белоручек» некоторых приучила к какой-то показной нечистоплотности. Один работяга идёт после смены умытый и красивый, а другой так уделался, что мазут у него даже из носа торчит. И он гордо несёт его, как медаль, даже не удосужился смыть. Так и тащит всю грязь домой, где об подушку размажет. Спрашивается, зачем он ему в носу? Чего он мог носом делать на работе? Гайки ноздрёй откручивал?

Я один раз пошла с подругами в парикмахерскую после работы, и одна из нас там даже истерику закатила по этому поводу. Мастер начала её стричь, смотрит, а у клиентки в ухе… целый кусок какой-то смолы! Где она этот кусок смолы ухом зачерпнула, если весь день в кабинете просидела и только на пять минут в цех выходила? Талант надо иметь, чтобы так изгваздаться. И вот она уже зычно кричит шокированным парикмахершам:

– Я на заводе работаю, а не на подиуме задницей кручу! Ишь, взяли моду на пролетарьят заводиться!

– Дайте я Вам хотя бы одеколоном ухо продезинфицирую, девушка, – увещевает её мастер. – У Вас же кожа может воспалиться от такой грязи!

– Да я рабочий человек, а не какая-нибудь там маникюрша!..

– Я бы Вас выгнала, будь Вы даже из Министерства образования! Вы же прежде всего – женщина! Нельзя же так. Нельзя женщине вот так в ушах, я извиняюсь, говно таскать, да ещё гордиться этим. И пролетариат тут совсем ни при чём. У меня дед всю жизнь на этом же заводе отработал, а после работы выглядел, как артист Вертинский! У нас сюда рабочие тоже ходят стричься, даже мужчины, и ни один не додумался с гуталином на лице прийти, как Вы. Совсем уработалась, что ли?

Иногда говорят про человека, что «руки у него не шахтёрские», а я видела шахтёров с такими красивыми и опрятными руками, какие и не у каждого офисного работника бывают. Но в советское время бытовала некая пропаганда этакой лёгкой «грязнулистости». То есть не так, чтобы совсем ушат грязи на себя вылить и обличать всех таким до невозможности «пролетарским» видом, но всё же предпочтительно обладать этаким налётом какой-нибудь ржавчины или, ещё лучше, сажи. В нашей школе некоторые ученики на этой почве целые спектакли разыгрывали. Вот Витька Плахов, который так и не явился на разгрузку угля, лодырь был отъявленный, но умел взрослых поклонников грязнорукости и чумазости убедить в обратном. Да он не один такой был. Их каста во время субботников и всех прочих общественно-трудовых психозов отсиживалась где-нибудь в дальнем крыле школы на пожарной лестнице. Когда же начиналась проверка выполненной работы и степень участия в ней учеников, то Витька зачерпывал какой-нибудь грязи, размазывал её по ряхе, мазал ею руки до локтя, смачивал водой волосы на висках (дескать, до седьмого пота трудился) и походкой загнанного верблюда брёл предъявлять свой измученный внешний вид Хлорке, которая именно таким представляла настоящего рабочего человека, занятого серьёзным делом.

– Молодец, Витюша! – всегда хвалила она его.

– Да он и не работал! – вопили возмущённые ученики, которым пришлось за этого гада Витюшу класс мыть или паркет в коридоре надраивать.

– Я больше всех вас вкалывал! – изображал одышку Витька. – Вы поглядите, какие у меня трудовые руки! Не то, что у белоручек этих.

– В самом деле! – заступалась за этого лодыря, да к тому же ещё и грязнулю Хлорка.

Короче, дура была редкостная. А Витька точно так же и во время работы в совхозе отлёживался в ровке, а под конец вылезал весь в земле, в ботве и с измождённым видом шёл к тем взрослым руководителям, которые усматривали в этой завшивленности намёк на героический труд. Надо заметить, что не все взрослые были такими идиотами. Их было мало, всего единицы, но и этого количества нам с лихвой хватало: одна наша Хлорка чего стоила. Например, было бесполезно такую дурку разыгрывать перед директором школы или учителем физкультуры – они нас насквозь видели. Они за годы работы в школе изучили все наши гнусные повадки. Поэтому Витька старался им на глаза не попадаться в таком виде. Они не только не выразили бы ему никакого сочувствия, но и сунули бы головой в умывальник, чтобы смыть с него этот профессиональный грим «настоящего трудового человека».

Хлорка же считала, что после настоящей работы именно так надо выглядеть. Где её так замкнуло – сложно сказать, но Витька сразу раскусил эту слабину и изощрённо пользовался. Вот и после мнимого участия в разгрузке угля он выполз откуда-то весь всклоченный, вымазанный сажей и угольной пылью так, что Хлорка поначалу приняла его за чертёнка и даже испуганно взвизгнула. Витька же удовлетворился произведённым эффектом, надел на рожу маску «если бы вы только знали, как я устал!» и на подгибающихся кривых ножках подвалил к нам, белоручкам. Мы отскочили от него, чтобы он нас не вымазал своим избытком пролетарского начала, а Хлорка нам нравоучительно сказала:

– Вот Витя, я вижу, в самом деле работал в котельной, а вы чем там занимались – сложно сказать.

– Да их там ваще не было! – самозабвенно изголялся он. – Я там один тонну угля вот этим самыми трудовыми руками перетаскал! Голыми руками работал, Лора Юрьевна.

– Молодец, Витенька! – Хлорка и хотела погладить его по голове, но побрезговала, так как в волосах у Витьки запутался шлепок жирной грязи. – А вам, девочки, выговор за такое безответственное отношение к труду, – равнодушно обронила она нам и что-то записала в тетрадку с жирной красной надписью «Учёт общественно-полезных работ».

Мы расстроились, даже слегка разревелись. Гад Витька показал нам язык, который тоже был чёрным, и снова куда-то сгинул. Хлюпая носами, мы направились искать справедливости у Степана Игнатьевича, но он ушёл домой на обед. Тогда Надька решила найти нашего вожатого Славу, чтобы он заступился за нас перед непрошибаемой дурой Хлоркой.

Славу мы нашли в ветвях раскидистого дуба у школьного забора, где он с другими старшеклассниками спасался от охватившего их подшефных пионеров безумия по поиску всего, что обладает характерным металлическим блеском, ковкостью, электро– и теплопроводностью. Кто-то из них переписывал экзаменационные билеты, кто-то резался в карты, а наш Слава изловчился заснуть на толстом суку, подложив под голову портфель.

– Слава, нам выговор влепили ни за что! – дёрнули мы свисавшую с ветки дуба ногу в стоптанном кеде за синюю штанину ставших короткими выше щиколотки за три года ношения школьных форменных брюк, отчего Славка закашлялся и свалился с дуба вниз.

– Ну, что опять-то стряслось, пионеры мои пионерчатые? – заботливо нахмурился наш вожатый, с нетерпением ожидавший через месяц своего последнего школьного звонка.

Мы поведали ему свою полную драматизма историю, показали два уголька, как доказательство того, что мы в самом деле работали в котельной, а Слава сказал, что переубедить в чём-то твердолобую Лору ещё никому не удавалось.

– Снискать прощение у этой кровожадной коровы можно только пав смертью храбрых в битве за… да вот хотя бы за металлолом. У вас, кстати, как с металлоломом дела идут? – осведомился Слава, загасив окурок о подошву кеда.

– Не очень, – ещё больше расстроились мы.

– Я так чувствую, что комсомолу надо вмешаться в организацию пионерского труда по сбору сырья для будущих танков и ракет, – вздохнул Славка и двинулся с нами на пустырь за стадионом.

На пустыре медленно, но верно росли кучи какой-то грязи вперемешку с металлическими включениями. Наш класс собрал всего ничего, какую-то мелочь из ржавых и дырявых кастрюль, в которые школьные уборщицы сажали цветы, так как в те годы дефицита даже обычный цветочный горшок купить было не так-то просто, хотя в области ударно работало несколько керамических предприятий. Ради такого важного дела несколько гераней и бегоний безжалостно вытряхнули из этих кастрюль и притащили «трофеи» в общую кучу. Но куча от этого больше не стала. Потом тупо шатались по частному сектору и вяло выспрашивали у жильцов, нет ли у них какого завалящего лома. Такая цивилизованная охота за металлом «обогатила» наш класс на какое-то помятое корыто, такое же помятое крыло от трактора и ещё одну парочку кастрюлек, отчего Хлорка обозвала нас «кастрюлечным батальоном», который мыслит настолько мелко, что его нельзя в коммунизм пускать. То ли дело в параллельных классах! В классе «Б» кто-то притаранил целый холодильник. С огромной морозильной камерой! Камеру эту у них попытались украсть из класса «Г», но они героически отбили её в суровом сражении. Холодильники тогда были не из пластика, как сейчас, а полностью из металла. С пузатой дверью! Огромные и невероятно тяжёлые: иногда до пяти взрослых мужчин-грузчиков требовалось, чтобы затащить такое чудо бытовой техники в квартиру после покупки. А тут школьники откуда-то его припёрли на своих детских плечах! Флора Юрьевна с уважением обошла его кругом, подёргала своей ручонкой, словно бы взвешивая – весов для такой бандуры у неё не было. Попыталась взвесить хотя бы морозильную камеру, но и её не смогла поднять, так как находчивые пионеры запихнули туда своего собрата потяжелее и потолще, и вынесла приговор:

– Четвёртый «бэ» выходит в лидеры.

– А как же наша батарея центрального отопления? – потерянно завопили наши. – Думаете, легко нам её было тащить на себе?

– Да что там ваша батарея! – показывали нам языки ликующие «бэшки». – Ура! Мы – первые! Мы – лучшие!! Ура-а!!!

После этого «ашки» припёрли целый мост! Мост этот был перекинут через широкий овраг у городской бани, и являлся в ландшафте деталью, в общем-то, важной и даже нужной. Эта конструкция более десяти метров длиной была целиком и полностью сварена из стальной арматуры и весила страшно сказать сколько. К тому же сверху на неё были положены толстые железобетонные плиты для удобства пешеходов. Но «ашки» побросали их на дно оврага, а мост как-то умудрились стащить со своего исторического места, где он находился чуть ли не с довоенных времён и даже врос в берега. Но при таком азарте это не проблема: хрупкие подростки утащили этого неподъёмного, казалось бы, гиганта и принесли в свою кучу. Мост Лора, как и холодильник, взвешивать не стала, а только уважительно потрогала ржавую арматуру ногой, после чего назвала класс «А» умничками, на которых всем следует равняться.

Все кинулись равняться. Все стали рыскать там и сям, лихорадочно сортируя любой попавший в поле зрения предмет по единственной схеме «металл-неметалл» и с девизом «всё вокруг советское, всё вокруг моё». Хотя кто же нормальный додумается так со своим-то поступить? Но такое мышление считалось мелочным и «частнособственническим», мешающим «наступлению самой справедливой эры на Земле».

В течение часа были украдены и притащены на пустырь все до единого в городе канализационные люки, а местами и сами неподъёмные бандуры, к которым эти канализационные люки крепятся. Мы их таскали, а какие-то второшишки (второклассники) восхищённо смотрели на нас и сожалели, что их пока не допускают к такому «ответственному» делу. Кто-то из шестых классов пробрался на ферму в ближайший совхоз – за десять километров от города! – и притаранил оттуда три сорокалитровых алюминиевых бидона для молока. Бидоны попросту украли, когда доярки погрузили их на кару. Из одного бидона школьники вылили молоко на землю, отчего доярки даже плакали, но кому есть дело до этих бабских слёз, когда пионеры собирают металлолом во имя победы коммунизма во всём мире?..

Все в такой раж вошли, что к вечеру запахло откровенным криминалом: ученики 5-го «Г» класса «раздели» вагон электрички на запасных путях у станции. У одного ученика папа работал в депо города Ленинграда. Сын бывал у отца на работе и видел, как слесаря заземляют контактный провод, как расшатывают и снимают отработанные тормозные колодки, как выдвигают аккумуляторные батареи и так далее. Наука не прошла даром. Соорудили и подобие заземляющей штанги, и ни одной колодки не оставили. Сами аккумуляторы трогать побоялись – кислота как-никак, – но отодрали всё, что было железным, чугунным и просто металлическим. Девочки притащили рессору от электровоза! У одной «ударницы по сбору» потом нашли опущение обеих почек из-за поднятия тяжестей, на которые организм человека, а уж тем более школьницы, явно не рассчитан. Ещё упёрли целый фрагмент рельса – просто открутили его от путей. Хорошо, что с запасных путей, не у главного чётного. Украли все тормозные башмаки с двух тепловозов. Машинисты потом приходили ругаться и просили в следующий раз предупреждать, что в городе пионеры собирают лом – они башмаки с собой домой будут уносить.

Поскольку была середина весны, и отопление кое-где уже отключено, там и сям появились раскуроченные, вырванные иногда с кусками стены паровые радиаторы. Был случай, когда батарею сняли в каком-то подъезде жилого дома, невзирая на горячую воду с ней. Горячая вода хлестала целый час, весь подъезд наполнился паром, в котором пионеры успешно скрылись от погони разгневанных жильцов.

Следующим объектом металлической охоты стали перила. Начали с перил на лестницах в подъездах жилых домов: там они легче всего отрывались. Кто-то дошёл до такого отчаяния, что приволок тяжёлые чугунные перила с чьего-то балкона. Может быть, даже со своего собственного. Когда ученики 7-го «В» приволокли перила, в которых наш завхоз признал элемент декора пожарного выхода в левом крыле школы, который он неделю назад собственноручно покрасил свежей эмалью, на «перилоломанию» было наложено временное ограничение.

Часам к трём появились первые жертвы. Пришёл разгневанный отец одного из учеников нашего класса и надавал оплеух сыну, который первым притащил батарею отопления и роздал её по частям пионерам своего звена. Оказалось, он просто взял и открутил её в своей комнате! В своей квартире! Накануне родители вечером уходили в гости, а сын в их отсутствие вот так основательно подготовился ко дню сбора металлолома.

– Папа, но мне же надо было что-то принести, чтобы поддержать честь класса! – хлюпал побитый родителем пионер. – Ты погляди, что другие классы добыли!

– Чему вы детей учите, идиоты?! – перекинулся отец на Лору, когда она строго посоветовала ему не срывать столь важное для Родины плановое мероприятие. – Металлолом – это отработавшее свой век железо, а тут новёхонький и исправный радиатор. Вот как его теперь на место поставишь? От ваших мероприятий один только вред, а никакой пользы!

Потом пришёл старик-ветеран и заявил, что у него с дачи украли холодильник. Тут же он всхлипнул, опознав в покорёженной и ободранной массе железа свою морозильную камеру. Пришла бабушка и сокрушалась, что у неё украли умывальник во дворе дома. Школьные уборщицы потребовали вернуть все украденные кастрюли. С посаженными назад геранями и бегониями! Пожаловали сантехники и сообщили, что в городе уже несколько человек упало в канализационные колодцы по причине отсутствия на них люков. Пришли жители улицы у городской бани, обнаружившие пропажу моста через овраг, явились железнодорожники со станционной милицией, приехали доярки. Назревал такой скандал, что даже железная Лора – и чего это никто не додумался её сдать в железный лом? – испуганно и виновато захлопала своими глупыми ресницами.

– Но у нас же общесоюзное мероприятие, – промямлила она. – Плановое… У нас так давно заведено, и это не мной придумано, что ко Дню рождения товарища Ленина пионеры собирают лом.

Директор школы долго просил у всех прощения, умолял простить «детишек, которые слишком уж перестарались». Было решено вернуть украденное без уголовных отягчающих. Хлорка объявила, что перила, радиаторы и тормозные колодки в лом больше принимать не будет. Наступил облом. Лидеры по сбору лома резко переместились в аутсайдеры.

И тут наш Слава, который до этого цепко наблюдал за всей этой «металлической вакханалией», оценивая поле деятельности, сказал мальчишкам нашего отстававшего по всем пунктам класса:

– Айда за мной. Нас ждут великие дела! Я покажу вам, дети, что такое настоящий лом. Это вам не железнодорожный транспорт из строя прямо на линии выводить.

Славкин дядя работал в ГАИ и знал, где и какие ДТП произошли. Он же мог дать «добро» на ликвидацию следов аварии. Дорожно-транспортных трагедий тогда было значительно меньше, чем сейчас, так как автомобилей было очень мало. На приобретение автомобилей в те годы была какая-то очередь, в которую ещё не каждый мог записаться. В этих очередях получение машины иногда ждали более десяти лет. Я помню, что в нашем городе на автомобилях ездило только милицейское начальство и работники Горкома Партии. Да и то не все, а только Первый секретарь и ещё пара-тройка «крупных рыб». К тому же это были машины не личные, а служебные. Что ни говори, а была в этом какая-то прелесть. Я помню, что в те годы даже в Ленинграде можно было легко перебежать и Лиговку, и даже Невский в неустановленном месте. Сейчас рискни, перебеги – такой поток машин, что и муха не проскочит. А в небольших городах и того лучше: гуляли спокойно по проезжей части и даже не представляли себе, что совсем скоро Россия выйдет в лидеры по количеству смертей на дорогах.

Но тогда аварии всё же были. Вот Слава и повёл нас туда, где уже за пределами города, в кювете брюхом кверху лежала какая-то «легковушка». Сейчас странно звучит, что когда-то перевернувшаяся машина могла вот так спокойно лежать пусть даже в канаве. Сейчас и не перевернувшиеся, а совершенно исправные автомобили «раздевают» с такой сноровкой, что и десяти минут бывает достаточно. Так лихо работают, что впору соревнования устраивать из разряда «А ну-ка, мальчики! А ну-ка, парни!». Буквально на днях один мужчина в подпитии въехал на своём авто в столб. И умер. Не от самого столкновения, хотя капот помял основательно, а от разрыва сердца. Испугался, должно быть, очень сильно, или расстроился, что за машину ещё кредит не выплачен. Дело было вечером, даже где-то клонилось к ночи. Место не очень людное, но люд всё же кое-какой собрался. Люд решил вызвать кого полагается в таких случаях, но сначала надо бы снять с машины кое-что. Покойнику-то оно как бы уже без надобности, а живым ещё ой, как может пригодиться. Что-то сняли. Потом ещё кое-что скрутили. Потом подумали и снова что-то свинтили. Когда ГАИ приехала, её взору предстала такая картина: у покорёженного от столкновения столба сидит мёртвый мужик в кресле с рулём в руках – сильно сжал его перед смертью, что и не вырвать. И больше ничего вокруг нет! Ни винтика, ни гаечки, ни хоть клочочка какого-нибудь от его автомобиля. Всё подобрали. Вдова потом шухер подняла, но нашли только у каких-то бомжей пару колёсных дисков, которые они пытались продать вдоль автотрассы в обмен на бутылочку. Вот какие прожорливые до металла времена настали.

А в советское безавтомобильное время и скрутил бы человек чего с чужой машины, да куда бы он это потом сбагрил? В родном городе машин ни у кого нет, надо ехать туда, где они есть, где автовладельцы нуждаются в запчастях, причём только строго определённого отечественного типа, так как иномарками тогда ещё даже и не пахло. А это весьма рискованно, потому что в чужом городе приезжий человек как на ладони всем виден, а прежде всего – милиции.

Короче говоря, не знаю, как в других городах, но в наших широтах иногда можно было видеть, как потерпевший аварию автомобиль долгое время лежит на обочине дороги или в канаве. Страшно сказать, но даже во дворе нашего дома долгое время стоял старинный такой «Запорожец». Десять лет стоял и беды не знал, и только к середине девяностых с него, сердешного, колёса скрутили. А в «предкоммунистическое», дышащее ожиданием наступления всеобщего счастья и благоденствия непонятно с какой радости, начало восьмидесятых никто пока таким беспределом не занимался. Мы только готовились к этому. И дни сбора металлолома для многих оказались очень хорошей школой, судя по нынешним случаям, когда из-под снежного покрова километры железнодорожного пути исчезают, когда целые вагоны пропадают, что прямо хоть Дэвида Копперфилда на помощь зови.

Тогда ученики нашего класса раскурочили ту легковушку в канаве и торжественно притащили её по частям на всё тот же пустырь за школьным стадионом, где кучи бывших лидеров по сбору шибко уменьшились, когда местные жители и даже целые организации в гневном порыве забрали своё «железо», которое они сами металлоломом не считали. Наши конкуренты за это время смогли притаранить только кусок гусеницы то ли трактора, то ли вездехода, который они нашли в лесу у просеки через болота, где все перепачкались в болотной грязи и промочили ноги.

– Защитим честь родного класса! – подбадривал нас Слава. – Сбор металлолома – это вам не в бирюльки играться. Сие есть политически важное мероприятие. Кто это там отлынивает, когда космические корабли, панимашь ли, бороздят просторы нашей Вселенной? Плахов, ты можешь в кустах свою ряху ржавчиной не мазать, король пролетарского грима – нет тебе доверия… Навались, братва! Не мне вам объяснять, какова нынче международная обстановка. Ударим нашим металлоломом по империализму! Вперёд, за Бога, Царя и Отечество! Ура!

– Ура-а! – орали мы все.

– Трубачёв, ты с ума сошёл, что ли! – заигрывала с нашим обаятельным вожатым подобревшая Лора, изображая крайнюю степень своего праведного гнева в ответ на его паясничанье. – Какого ещё бога и царя?

– Нашего. Советского.

Она снова оценивающе обошла нашу гору, которую торжественно венчал покорёженный пустой кузов автомобиля, и даже говорить ничего не стала, а только с серьёзным видом воткнула в землю табличку с надписью «первое место».

Ликованию нашему не было предела. Мы поздравляли и обнимали друг друга, словно кого-то из нас удачно в космос запустили и назад возвратили. Словно кто-то очень дорогой и важный для нас одержал такую нужную всем победу над очень трудным и зубастым противником. Домой все шли с сорванными об железо в кровь ладонями, страшно уставшие от бессмысленной суеты, но всё-таки счастливые. И ловили себя на странном навязчивом желании продолжать тырить всё металлическое, что попадалось нам на пути. Как заприметишь чего железное, то руки так ходуном и ходят, а в мозгу возникает целая вереница идей, как это всё окрутить, отодрать, оторвать. Смеялись над этим приобретённым рефлексом. Дико хохотали, когда увидели, как сантехники с матюгами прилаживали на место уворованный давеча кем-то из нас канализационный люк.

Самое ужасное, что собранный нами металлолом никогда никуда не увозили. Он попросту никому не был нужен. То ли вопрос с транспортом не был налажен, то ли поблизости не было предприятий, которые могли бы весь лом переработать. Мы его собирали просто потому, что так было принято. Дни сбора металлолома всегда заканчивались тем, что по изуродованной поляне, превращённой нашими стараниями в обыкновенную помойку, начинали шастать местные жители, отыскивая среди покорёженных железок своё имущество. Даже сами пионеры иногда туда ходили и забирали свои экземпляры до следующего года, когда снова будет объявлен день сбора металлолома. Я тоже потом туда пошла, но кастрюльки своей не нашла – уже прибрали, гады. Зато нашла тазик без дна. Хороший такой тазик, массивный. Он как раз под кузов машины завалился, поэтому никто его и не взял. Я с этим тазиком потом так до седьмого класса и проходила на сборы металлолома. Он у меня в чуланчике лежал, рядом с макулатурой, которая тоже ждала своего звёздного часа. Дабы никто не обвинил её хозяйку в «антисоветских настроениях и попытке подорвать такое важное для всего Советского Союза мероприятие, как…» очередной сбор очередной и никому не нужной дребедени.

В седьмом классе всю эту дурь отменили. Пионерию упразднили, вступление в комсомол перестало быть обязаловкой. Мы даже плакали, что не стало такой радости, как соревнования по втаптыванию в землю турнепса, по закладыванию кирпичей в пачки газет и по уволакиванию канализационных люков. Как ни крути, а весёлое всё же было время! Казалось, что вот ещё чуть-чуть и наступит коммунизм – справедливейший и наимудрейший строй в человеческом обществе. Никого почему-то не смущало и не коробило, что не получится при этакой-то глупости с уворованными тормозными колодками и тоннами испорченного урожая ничего хорошего. Верилось, что получится. А вера – это такое явление, которое горы с места сдвигает. Тем более, вера слепая. Она так может сдвинуть, что горы обвалятся на самих верящих. Сейчас у многих имеется такая же слепая вера в то, что в нынешней России после двадцатилетнего бездействия, когда в стране было развалено и украдено всё, что хоть на метр вылезало из земли, и ничего не производилось, вдруг откуда-то возьмётся что-то, появится, да и наладится само собой. И сегодня так же упрекают за нежелание верить в этот абсурд, как ещё лет тридцать тому назад неверие в коммунизм считалось наивысшим святотатством.

Хлорка стала учителем истории Флорой Юрьевной, работает теперь в одной из школ Райцентра. Я её как-то видела на вечере встречи выпускников. Она сетует, что не знает, как будет жить на пенсию, которая не за горами: нашей вечной пионерке Хлорке уже за пятьдесят. С ума сойти, сколько воды утекло с тех пор, а кажется, что только вчера она была молоденькой пионервожатой и стыдила нас за недостаточное рвение к победе в соревнованиях. Ещё она жалуется, что современным школьникам совершенно не стыдно ходить патлатыми:

– Вы представляете, какая ужасная молодёжь пошла? Космы до попы распустят и в таком виде в школу идут. И никому не стыдно! Я им говорю: «Как же вам не стыдно в таком виде в школу являться и вообще из дома выходить?», а им вот совершенно не стыдно! Вот ни в одном глазу совести нет! Плечами пожимают и ухмыляются. Нет, как так можно!

Мы её успокаиваем и говорим:

– Хлора Юрь… ой, Флора Юрьевна, а помните, как мы макулатуру собирали, и наш класс вышел в лидеры, потому что мы туда кирпичей напихали?

– Ах, – вздыхает она и плачет, как всегда плачет женщина об ушедшей навсегда молодости. – Какие же вы все были замечательные! Не то, что нынешняя молодёжь. Нынешних-то так уже не заставишь.

Считается, что в нашей стране «призрак коммунизма» вроде как миновал, поэтому в который уже раз «жить стало легче, жить стало веселей». Но вот эта показуха и бесхозяйственность никуда не делись. Такие болезни быстро не проходят, если вообще проходят когда-нибудь. У нас на станции теперь такие чудеса творятся, что Книга рекордов Гиннесса отдыхает. То многометровый рельс кто-то в одиночку утащит, чтобы ни с кем добычей не делиться, то вагон весом в несколько тонн втроём унесут. Говорят, что у нас точно так же крадут детали на заводах – по некоторым подсчётам, до тридцати процентов продукции! Дошло до того, что «злоумышленники» подняли со дна Уссурийского залива и сдали в утиль несколько сотен метров секретного подводного кабеля Тихоокеанского флота! Что это – откровенная преступность или признак одичания общества? А может, ностальгия по пионерскому детству, по сбору лома ко дню рождения дедушки Ленина?

Вот она, силища-то молодецкая! С такими-то силами да построить бы что-то разумное, доброе, вечное. Но вы и в летописях не найдёте упоминаний, чтобы у нас когда-нибудь сила тратилась на это избитое разумно-добро-вечное. Или встречаются такие талантища, что могут прямо из-под снега железнодорожную колею украсть, а то и автомобиль из-под сугроба. Тепловоз на запасные пути заталкивает вагоны, но они почему-то сходят с рельсов. Кругом – снежная гладь и никакого намёка на чьи-либо следы. Но колеи нет. Когда снег только начал падать – она была. Она была и когда снег уже основательно её присыпал, а через сутки её уже нет. А у нашего энергетика во дворе стояла машина. И точно так же её на глазах всего двора в течение дня засыпало снегом. Снегопад был сильным, так что укрыло автомобиль гигантской снежной шапкой. Энергетик утром пошёл её расчищать, а там вместо машины деревянный каркас с натянутым куском брезента. Кругом же наблюдается такая снежная и нерукотворная глядь, какую можно только после затихшей метели увидеть.

И вот страна в развале, никто не знает, как из него выкарабкаться – на деле не знает, на словах-то все знают. А тут такая виртуозная мозговая деятельность. Это ж надо додуматься украсть сто метров колеи из-под снега! Про машину энергетика вообще молчу. Вот какие талантища в народе есть! Как наладить бесперебойное освещение на улицах – никто не знает: от чиновников до рядовых электриков. А как чего разорить да развалить – знают все. Ломать – не строить. Опять вылезают оправдывающиеся: «А мы вот такие! Это в европах-америках народ нормальный живёт, а мы вот не могём так!». Как говорится, и хочется, да не можется. А я не верю, что не можется. Я так думаю, если целый вагон в четыре руки утащили, то можется и ещё о-го-го как.

После этого случая на железной дороге приезжали какие-то комиссии, покудахтали, попричитали, посовестились сами перед собой:

– Ах-ох, да-да, мы вот не углядели. Вот в Европе такое вряд ли, а у нас что деетси! Ах, не будет у нас никогда порядку, и мечтать нечего.

Один только задался разумным вопросом:

– И откуда они такому научились? Разве у нас где такому учат, чтобы вагон из-под контактного провода под высоким напряжением слямзить?

А разве нет? Вы разве в пионерах не состояли? Много потеряли. Если теперь есть куда ворованный вагон сбыть, так чему ж удивляться? В советское время вагоны не воровали, потому что куда бы человек с ним попёрся-то? А сейчас повсюду стоят будки, где на совершенно законных основаниях принимают металлолом в любом виде и количестве. Но если понаставили эти будки, значит кому-нибудь это нужно? Если есть спрос, то будет вам и предложение. Ну в самом деле, если люди, да к тому же безработные, изо дня в день ходят и видят, что кто-то ждёт от них металл, словно дразнит, что вот у кого-то есть, что сдать, а ты чего-то всё мотаешься тут и штанами трясёшь, они невольно и где-то даже подсознательно начнут обдумывать одну мысль: где взять? Да вот же оно стоит на рельсах! И сами рельсы вроде как можно сдать…

У нас в Райцентре в депо полностью разобрали электровоз. Один кузов остался, а все внутренности вынули. Его теперь можно только киношникам отдать в качестве бутафории для съёмок какой-нибудь железнодорожной мизансцены. Не знаю, зачем его оставили в такое металлоискательное время, но был он заперт в стойле, да к тому же на территории депо находился, а не в черте города гулял. Сколько дней он простоял – неизвестно, но когда машинист в него полез, только открыл тяжёлую дверь, только ногу занёс, чтобы её уже в электровоз поставить, а там… там… Там не только все вентиляторы-генераторы сняты, но и полов тоже нет. Полы-то в электровозах тоже металлические. Скрутили всё настолько быстро и профессионально, что ни стука, ни малейшего скрежета никто не слышал. Вот они, умельцы народные! Куда бы в советское время гражданин с украденным с электровоза вентилятором подался бы? Куда бы он пошёл с этой здоровенной штуковиной, размером с огромную бочку? Он до первого отделения милиции дошёл бы и выдохся. А нынче нет. Нынче ситуация в корне изменилась. Теперь это всё можно куда-то выгодно сдать и даже деньги за это получить. А власть, всё это разрешившая, только языками цокает: «И отчего же это у нас такой бессовестный народ, а? Вы не знаете?».

Не знаем. Точнее, знаем, но вам не скажем: сами догадайтесь.

Я тут заглянула как-то в свой чуланчик, смотрю, а там – мой тазик-алмазик! Лежит забытый всеми, как немой свидетель такой далёкой и милой моему сердцу эпохи. Сколько лет мы с ним проходили на сборы металлолома, сколько раз мой класс благодаря этому тазику вырывался в лидеры по сбору этого самого лома, который потом оставался гнить под дождями на прекрасной некогда полянке, превращённой нашими стараниями в страшную помойку… Прекрасное было время. Хотя, говорят, время всегда прекрасно, когда человек молод.

Пошла я с этим тазиком в местный «пункт приёма металла у народонаселения», да и сдала его нашим «металлическим» коммерсантам. Как все нормальные люди делают, если у них в хозяйстве появилось какое-то отработавшее свой век железо, а не подлаживают этот факт под какое-нибудь соревнование не понятно с кем и ради чего.

«Коммерсанты от металла» приуныли и руками замахали:

– Тащи чего-нибудь из цветных металлов, медь там или алюминий.

– Медь с алюминием все подобраны в боевые девяностые. Пора бы знать славные вехи истории нашей Родины.

– Ну, хотя бы в сплавах!

– А золота не хотите? Уголь тоже с виду на драгоценный камень не похож, а ведь является ближайшим родственником алмаза… Да возьмите тазик просто так! Куда он мне?

Тазик у меня взяли – куда денутся, если бесплатно, – а вот макулатуру пришлось выкинуть на помойку и раздать владельцам печек на растопку. Не нашла ни одного пункта по приёму бумажного вторсырья. А жаль. Дело-то нужное. Но только без соревнований! Боже сохрани ещё когда-нибудь в этом идиотизме участвовать, бр-р!

Не люблю соревнования. Видимо, отсутствует у меня ген, отвечающий за к конкуренции, когда все начинают друг друга ненавидеть и пихать локтями в битве за место под солнцем. С таким невыживательными настроениями в наше дикое рыночное время, живущее по суровым законам простейшей биологии, конечно же, трудно. Но что делать?

Мезальянс

В начале августа, когда у технолога Ильи Алексеевича Нартова случился день рождения, разразилась гроза. Не в смысле природного явления, а в виде бурных человеческих эмоций. Виновник торжества притащил коллегам в угощение огромный арбуз, который сам выкатился ему под ноги, когда он пролезал под товарным составом по пути на работу мимо разгрузки продуктовых вагонов.

– На большее у меня фантазии не хватило, – извинился он.

– Да не переживай ты, Илюха! Мы всё умнём в два счёта, – успокоили его коллеги.

В обед под арбуз и стихийно наструганный из подручных материалов салатик «раздавили» бутылочку Мартини. И только собрались пропеть Нартову «Хэпи бёрсдэй ту ю» – особенно славно эта «песня» выходила с фольклорным бабьим подвыванием заведующей лаборатории Эммы Сергеевны. Как вдруг от помещения с ксероксом к кабинету нормировщиков пронеслась волна сжатого воздуха.

Источником сей волны оказалась Каролина Титановна Троегубова – дама крайне важная, но в целом для процесса производства незначительная. Её к нам прислали после очередного сокращения штатов в раздутом аппарате Управления, который настолько раздулся, что выписывание пустяковой справки стало растягиваться на три квартала, если не на целый год. Каролина Титановна в Управе занималась мелкими канцелярскими делами, хотя всем для солидности говорила, что возглавляла там очень серьёзный отдел. Её врождённое разгильдяйство, неопрятность и неумение уживаться с людьми говорили о невозможности этого, но мы старались не добивать подпавшею под сокращение аппаратчицу и делали вид, что верим.

Сначала не знали, куда её пристроить. У нас всегда после очередного сокращения Управления целую ораву бывших управленцев не знают куда распределить. Водят по Заводу, предлагая то да это. Экс-управленцы при этом на каждом шагу болезненно морщатся и изумлённо вопрошают:

– И вот вы думаете, что я, бывший сотрудник Управления, стану тут в мазуте копаться?! Вы серьёзно так думаете? Вы хорошо ли подумали, прежде чем мне – МНЕ! – это предложить, а? Не для того мною в своё время был совершён такой колоссальный рывок в Управление с самого дна пролетарской жизни, чтобы теперь скатиться до смотровой канавы или к токарной фрезе! Вы сами-то осознаёте, КОМУ вы это безобразие предлагаете, м-м?..

А завод – он и в Африке завод: станки, грохот, скрежет, лязг, грязные спецовки, пыль и прочие «безобразия». И мазут. А куда же без него? В какой-то целой армии управленцев сразу под зад коленом дали, потому что всё равно некуда было девать. Шутка ли, если только в одном отделе составления графика отпусков скопилось около сотни сотрудников, да все на хорошем окладе. И это когда на заводах не хватает квалифицированных рабочих! Уж и пугали, что скоро простых рабочих будут набирать только с высшим образованием, что придут на их места «люди в шляпах». Но слоган этот не сработал, потому как даже выпускники ПТУ или люди вовсе без образования потеряли всякий интерес к тяжёлой работе в тяжёлой промышленности.

Но с Каролиной Титановной так не осмелились поступить. И тому были свои причины, о которых будет сказано далее. Водили её пару месяцев по Заводу сам начальник и оба заместителя с отделом кадров в полном составе, и выбрала-таки она себе должность. Точнее, придумали эту должность специально для неё: оператор ксерокса. И мазута нет, и звучит солидно. Раньше-то все сами на ксероксе копии делали. Даже некоторые рабочие и уборщицы умели правильно отксерить на нём копию каких-либо документов. Стоял он в табельной, и её обитатели просто краем глаза следили, чтобы ксерокс грамотно эксплуатировали – во всяком случае ни разу он сломан не был. Времена-то наступили бумажные, и теперь на каждый документик требовалось завести до десяти копий, а то и больше.

И вот для Каролины Титановны оборудовали специальный кабинет, установили туда ксерокс, и… Всем расхотелось к ксероксу приближаться. Доходило до того, что сотрудники Завода для изготовления копий документов бегали и на почтовое отделение за два квартала, и в ближайший книжный магазин, где тоже был ксерокс. Был случай, когда один работник съездил аж на другой конец города для ксерокопии чертежа какой-то болванки. И всё ради того, чтобы не «беспокоить по пустякам» Каролину Титановну. Это она сама всегда так говорила. Она всё время была чем-то страшно занята: то листала глянцевые журналы, то делала маникюр или даже педикюр, то находилась в медитации, то щебетала с подругами по телефону. Отвлекать её от этих важных для общего процесса производства дел было небезопасно. Даже высшее руководство Завода побаивалось туда заходить. Лицо Каролины Титановны сразу перекашивала гримаса ненависти и сквозь губы прорывался свист:

– Осссподя… Ну ч-щ-щево вам опять-то нада?! – шипела эта грубая и неотёсанная хабалка с двумя дипломами о «вышке».

– Каролина Титановна, нам бы… да мы бы… да мы сами сделали бы копии рекламаций, если только… Вы позволите…

– Осссподя… И шлындают туда-сюда, и шлындают вместо того, шоба работать! А государство на вас деньги тратит не за эти вот шлынданья!

– Тысяча извинений, Каролиночка Титановна, тысяча извинений! Вот мы уже… вот и ксерокс готов… ещё парочку экземплярчиков… Спасибо Вам, мильон благодарностей за… за… Ваше непомерное участие в процессе! До свидания, Каролина Титановна, до следующих встреч… чтоб ты сдохла, кубышка старая, – переводили дух уже в коридоре, а из-за дверей кабинета всё так же неслось шипение:

– Осссподя, целый завод бездельников! Никакой нет возможности спокойно работать.

Особенно неприятно было столкнуться с её взглядом. Не взгляд, а брызги кислоты! Обладателей именно такого взгляда Гоголь принимал за сапожников или портных, потому что такие люди непременно внимательно смерят вас взглядом и обязательно посмотрят на вашу обувь. А когда вы пройдёте мимо них, так они оборотятся назад, чтобы придирчиво рассмотреть ваши фалды. Но такие люди, как правило, никогда не бывают ни сапожниками, ни портными, а большей частью занимают довольно-таки высокое – по их мнению – положение в нашем не сформировавшемся пока ещё после отказа от былых идеалов обществе.

Некоторые прямолинейные пролетарии беспардонно спрашивали после столкновения с новоявленным оператором ксерокса:

– Что это за чувырло теперь у ксерокса сидит?

– Тише вы, тише! – испуганно шептали им. – Это же жена самого товарища Троегубова!

– Надо же! А мы уж думали, что жена самого товарища Сталина, не меньше. Гонору у неё, во всяком случае, на целый гарем высоко-поставленных товарищей хватит.

– Да говорите же вы тише!

– И чего она тут делает?

– Она – наш новый оператор ксерокса.

– Кто-о?! Ха-ха, совсем охренели, суки…

– Да тише же вы, умоляем!

– Сварщиков нет, мотористов, электриков и техников не хватает, зато оператор ксерокса появился. Опа! А оператора паяльной лампы нету? А почему бы не сделать должности оператора калькулятора или даже оператора авторучки? Надо же! Бывшая операторша кофеварки из Управы переквалифицировалась в операторы ксерокса! Да мы сами умеем лучше этого оператора с ксероксом обращаться. И ведь ладно бы человека посадили, а то всунули этакое корыто.

– Тишшше!!!

– Ах, да, этому корыту и грубить нельзя – оно же «по совместительству» ещё и оператор яиц товарища Троегубова…

Как вы успели догадаться, некоторые заводчане Каролины Титановны побаивались. Сама-то по себе она не представляла какой-либо угрозы, но по какой-то ветхозаветной привычке её боялись, как жены влиятельного мужа. А муж Каролины Титановны – сам товарищ Троегубов. Фигура в Управлении архиважная. Должность у него такая, что и не выговоришь без предварительной тренировки. Короче говоря, очень важная и крайне нужная должность!

Да бог с ней, с должностью. Мы, собственно, не об этом хотим рассказать. Рассказать мы хотим о том, что у четы Троегубовых была дочка Элечка, девушка лет семнадцати. Точнее, звали её Мануэлой. Это матушка её так окрестила в честь главной героини какого-то аргентинского сериала, но злые языки иногда переделывали её имя в Мандуэлу, остальные же звали просто Элей, Элькой, Элечкой. Кто её видел, говорили, что она вроде как красива, но только её правильные, безупречные черты лица были изрядно подпорчены злым выражением (от маменьки) вкупе с высокомерно смотрящими на мир глазами (от папеньки). И ей тоже был присущ «взгляд сапожника», что очень уродовало её в целом пропорциональную внешность.

Удивительно, сколько порой сил и средств отдают люди, чтобы избавиться от морщин, придать лицу идеальные формы, создать причёску или хорошо выбрить бороду, когда всю эту работу на корню портит присущее каждому человеку отображение на лице его внутреннего мира. Бывает, что красивый человек имеет настолько кислое выражение лица, словно он только вошёл в помещение, где дурно пахнет, поэтому верхняя губа постоянно сморщена и поднята вверх, словно он хочет сказать: «Фу-у!». Это выражение на лице он носит постоянно, как судорогу, так что природные черты искажаются до безобразия: один угол губ уползает выше, а линия глаз перекашивается. У другого на лице застыла какая-то патологическая обида или злоба на кого-то определённого или сразу на весь мир. И обладай он хоть профилем Апполона или разрезом глаз Нефертити, а всё одно чего-то в нём не тово, словно червоточинка в румяном яблочке. Случается, что заносчивость и излишняя самоуверенность во внешности компенсируются обаянием и весёлым нравом, так что человеку невольно прощаются его уродства. А есть лица далёкие от идеальных пропорций, но от них невозможно глаз отвести, настолько интересен тот мир, который светится в каждой их чёрточке. Они-то и внушают то расположение к себе, которому уже ничего не может повредить: ни морщины, ни короткие ресницы. Когда человек гармоничен и ведёт себя мудро не только по отношению к себе, но и к другим, он и выглядит всегда очень достойно. Так чистая и здоровая душа неизбежно отражается во всём облике.

Короче говоря, Элька была вроде как красива. Мужчины, считающие себя спецами «по части баб» отзывались о ней: «Классная тёлка». Другие же считали её испорченной, капризной и злой девчонкой, бестактной и глуповатой. Не столько красивой, сколько бросающейся в глаза вызывающими манерами и выставленной напоказ чувственностью. Третьи вообще её никак не воспринимали.

В ней очень отчётливо проступали следы безучастного участия в постижении разных модных искусств и наук, и не где-нибудь, а в модных же заведениях, которые нынче находятся даже дальше МГИМО. Не потому, что душа её лежала к этому, а потому что так принято «среди приличных пиплов». Да и у супругов Троегубовых душа к этому не лежала, но положение обязывало соответствовать какому-то смутному эталону. Поэтому их дочка вроде где-то как-то чему-то училась, вроде как бы умеет себя подать, вроде даже может продемонстрировать деликатные манеры. Но только в высшем обществе, а не среди рабоче-крестьянского быдла! Просто на людях – фирменный «взгляд сапожника». Дома же – первобытные нравы, хамство, сплетни и пошлость. Чопорность выдаётся за благородство, зависть – за честолюбие, надменность – за чувство собственного достоинства. Всё смешалось в доме Троегубовых!

Но ничего этого не замечал, да и не хотел замечать нормировщик Григорий Захарович Мензуркин, молодой человек лет тридцати с небольшим, достигший всего без связей и протекций, хотя нынче должность нормировщика кому-то и может показаться самой низшей ступенью на пути к успеху. Он был несколько старомоден и носил мешковатые костюмы а-ля Брежнев, отчего казался значительно старше своих лет. Никто не мог понять, где он умудряется доставать эти «рясы поповские» при нынешней моде на обтянутые силуэты! Тяжёлая роговая оправа грязно-жёлтого цвета на очках у левой дужки была к тому же перевязана синей изолентой – сломалась от времени, хотя роговое вещество служит долго. То есть представлял он собой тот распространённый тип российского мужчины, который без участия женской руки не способен самостоятельно купить себе носки и одеться по сезону. Григорий Захарович запросто мог забыть, что на улице уже лежит снег, а он всё ходит в лёгких туфлях и даже на босу ногу. Он так же забывал, что пора бы постричься, отчего его жидкие и склонные к жирности слегка вьющиеся волосы отрастали до плеч и от этого он становился похожим на располневшего исполнителя рока в стиле хэви-метал восьмидесятых годов. И это-то при костюме а-ля Брежнев!

Мужчины над ним посмеивались, а женщины, склонные к стервозности, любили над ним поиздеваться при любом случае. Прочие же женщины были или равнодушны к нему, или же стремились как-то взять над ним шефство для улучшения его образа. Он был поздним ребёнком, родители его уже умерли, и иногда заботу о нём брала на себя его сестра, которая была старше Григория Захаровича лет на пятнадцать. Но у сестры было пятеро детей, а муж сбежал после рождения последнего ребёнка, поэтому ей порой было не проследить за тем, чтобы её «шестой младенец», как она называла Григория Захаровича, хотя бы к январю месяцу догадался надеть зимнее пальто. Она звонила на Завод в отдел нормирования труда и упрашивала коллег-женщин, чтобы те напомнили ему об этом. С коллегами ему повезло. Его коллега нормировщица Галина Иорданова была из тех женщин, которые готовы взять над ним шефство, но он… Хотя об этом позже.

Начальство же Григория Захаровича обожало! И было за что. Он мог напялить разные носки и ботинки, но что касаемо работы – тут уж ничего не забывал и не упускал. Он один проворачивал работу целых отделов, и все знали наперёд, что в его отчётах и программах никогда никто не сможет найти даже намёка на ошибку или неточность. Поэтому, как вы сами понимаете, путь к карьерному росту ему был… закрыт. Это во времена царя Петра, говорят, такие люди имели возможность достичь и дворянства из самых низов, и получить хлебную должность, и землю, и заводы в обмен за безупречную и эффективную службу. А нынче к сердцу карьерной фортуны следует пробираться совсем другими путями. Сами подумайте, какое начальство захочет расстаться с таким исполнительным, трудолюбивым и скромным работником, позволив ему уйти на повышение, а то и вовсе перейти в другую организацию? К тому же он безропотно и очень грамотно писал успешные диссертации многим начальникам из Управления, шутя раскрывал любые темы для их же докладов, с которыми они катались по каким-то симпозиумам и совещаниям от Москвы до самых до окраин мира.

Сложно сказать, нравилось ли ему самому такое положение вещей, но он покорно сносил все помыкания его трудолюбием и ответственным отношением к делу. Иногда ему откровенно садились на шею, но он, казалось бы, ничего не замечал: тащил чужой воз как печальный бык. Всё дело в том, что он был влюблён в дочку Каролины Титановны Элечку. Он даже отказался брать у товарища Троегубова вознаграждение, когда тот оказал ему такую честь, что заказал написание для себя кандидатской. Троегубов удивился, взял на заметку талантливого работника и взамен денежного вознаграждения обещал присмотреть Мензуркину должность в Управе. С тех пор минуло пять лет, а должностей в Управлении развелось столько, что их периодически сокращали. Но Григорий Захарович не переживал: он жил одной мечтой, дерзости которой сам порой ужасался. Он давно и тайно любил Элечку и мечтал, что наступит тот счастливый день, когда он осмелится открыть ей эту тайну. Надо только подождать, когда Мануэле Аркадьевне исполнится восемнадцать. И сразу непременно жениться, как порядочному человеку!..

Он увидел её в Управлении лет пять-шесть тому назад, когда писал доклад заместителю помощника начальника какого-то тамошнего подотдела для выступления на съезде руководителей промышленных предприятий по обмену опытом работы в Токио. Элька тогда приходила к отцу с требованием выделить ей машину с шофёром для поездки с друзьями в Выборг. И как требовала! Истинная царица! Так властно, что сама Екатерина Великая отдыхает. А как она прошлась по коридору после ругани с отцом! Идёт, словно всех чести удостаивает, словно каждый её шаг стоит больше вашего оклада. Пятками так и стучит, как изящная лань копытцами. Хотя в очереди на приём к её папаше кто-то прошептал: «Как корова ножищами долбит». А народ-то перед ней так и расступается: то ли от раболепия, то ли от страха, что вот это маленькое и зубастое существо кого-то сейчас покусает или обрызгает ядовитой слюной.

Григорий же Захарович, будучи мужчиной, ищущим в противоположном поле руководящую и направляющую для своих действий силу, мигом влюбился в такую нахрапистую и хамоватую тигрицу. Он стал обхаживать Троегубова с намёками, чтобы он поручил ему ещё какую-нибудь работу, можно и безвозмездно, отчего тот стал даже побаиваться Мензуркина: «Где я ему теперь хорошую должность в Управе найду? И дёрнул же чёрт пообещать». Но Григорий-то Захарович не должности от него ждал, а руки его прекрасной дочери.

Он ничего не видел кроме неё, словно на глазах были шоры, не позволявшие видеть никого, кроме своей богини. Таскался чуть ли не каждый день к ней под окна, чтобы увидеть её, хотя бы услышать голос, пусть даже матерный. Когда писал кандидатскую товарищу Троегубову, бегал к ним домой по любому пустяку, словно забыл о такой банальной вещи нашего времени, как телефон.

Элька же его терпеть не могла и иначе как придурком не называла. Она взрослела и у неё уже появился небольшой, но всё же шлейф из поклонников-одноклассников и прыщавых однокурсников. Но Григорий Захарович был ей настолько противен своими мешковатыми костюмами, бесформенной фигурой и длинными жирными волосами, что она даже в этот замызганный шлейф побрезговала его пристроить. Он мечтал о ней днём и ночью! Она же не о чём конкретном не мечтала. У неё было всё, что должно быть у «упакованной дочки» состоятельных российских буржуа. Вечера и ночи проводила в ночных клубах, а днём числилась на каком-то факультете какого-то коммерческого вуза. Стиль жизни её был таков, что некоторые мужчины при встрече с ней делали масляные глазки, подмигивали или вытягивали губы трубочкой и испускали какой-то особый голос. Когда она шла, всякая часть её тела была исполнена особого движения и смысла, понятного только посвящённым. Женщины, жившие по соседству с Троегубовыми, с которыми Мензуркин мигом задружился для выяснения всех малейших прихотей и устремлений своей возлюбленной, могли её назвать непочтительной, невежливой и даже неотёсанной, пустой и праздной девицей. Удивляясь, конечно же, той странной для женского понимания мужской неразборчивости, когда такой культурный и образованный человек может влюбиться в столь несносное создание.

– Ах, Гриша-Гриша, у неё же речь как у девушки по вызову! – жалели они его. – Она иногда вдрызг пьяная домой приползает под утро. А как с родителями разговаривает! Да они сами, впрочем, не лучше её общаются… Куда ты собрался в это логово аспидов? Они же тебя как кролика, как кролика!..

Но Григорий Захарович ничего этого не слышал, подтверждая лишний раз истину, что если любовь укоренится в сердце человека, ему не помогут никакие советы, никакие увещевания. Такая любовь нынче считается дивом дивным. Нынче люди чураются невинных наслаждений настолько, что спешат овладеть и безо всякой любви предметом желания в любых условиях. Глубоко обдуманные воззрения на любовь стали настолько несвойственны людям, а всё скабрезное и вульгарное в отношениях стало настолько привычным, что постепенно перекочевало в ранг нормы. А любящие не по этой «норме» теперь воспринимаются если не больными, то по меньшей мере странными людьми. Но Григорий Захарович любил и верил, что рано или поздно Элька заметит его пре-данность и оценит такую искренность.

И вот о нём вспомнили, его заметили тем погожим августовским вечером, когда мы уже доедали нартовский арбуз. Каролина Титановна – женщина нарядная настолько, словно хохлому кто-то додумался приукрасить ещё и жостовской росписью, так что глаз на ней не отдыхал, а уставал – пронеслась ярким пятном по всему корпусу здания администрации Завода к кабинету нормировщиков. Дабы доверить Григорию Захаровичу свою беду. Вдруг обнаружилось, что Элечка… что она как бы совершенно случайно… уже пошёл третий месяц… что… Что-о?!

– Каролина Титановна, да что ж Вы так меня пугаете? – в конце концов схватился за истерзанное сердце Григорий Захарович. – Что с Мануэлой Аркадьевной, что?

– Ой, горе! Ах, какой позор! Ихь-хихь-хихь, уу-у-у, – разразилась рыданиями несчастная Каролина Титановна.

Такой несчастной её ещё никто не видел, так что некоторые не сразу и узнали. Её фирменный «взгляд сапожника» утонул в потоке слёз, а на лице отпечатались адские муки совести. Из сбивчивых речей никто ничего не понял, кроме того, что в семействе Троегубовых произошло какое-то пренеприятное событие. Женщины, уловившие слова о третьем месяце, предположили, что кто-то там является беременным. Поскольку такого никак нельзя было заподозрить за товарищем Троегубовым, то вырисовывалась вполне реальная картина: беременна Элька. Допрыгалась-додрыгалась, доигралась.

– Мда-а, «иной имел мою Аглаю», – резюмировал Нартов, когда весть о странном припадке Каролины Титановны докатилась до техотдела.

– А может, эта сама Карлуша Титановая (так наша дерзкая молодёжь за глаза окрестила госпожу Троегубову) на сносях? Или любовница её мужа? А что? «Ему любовница положена по штату».

– Да чёрт их там разберёт, – пожимал плечами технолог Паша Клещ. – Не всё ли нам равно?

– Не думаю, что любовница, – выдвинула свою версию Эмма Сергеевна. – Не станет же она так убиваться из-за какой-то там любовницы мужа. Тем более он не вчера погуливать начал, а ещё при советской власти.

– Вот-вот, – ворчала уборщица Антонина Михайловна. – Отец таскается, мать маникюр по два раза на дню меняет, а объяснить дочери важные моменты жизни некогда.

– Да что же вы такие поспешные выводы делаете! – смущённо возмущалась нормировщица Галина. – Ещё ничего не известно.

– А ты, Иорданова, не заступайся за любовь своего Мензуркина: тебе от этого легче не будет.

На следующий день версия о беременности юной дочери Троегубовых подтвердилась и дополнилась новыми пикантными подробностями. Оказалось, что Элька на сносях уже третий месяц и из-за какого-то там резус-фактора и неокрепшего юного организма не может сделать аборт. Но самым ужасным было то, что она не могла внятно назвать хотя бы предполагаемого отца будущего ребёнка. Помнила только, что «перепихнулась с каким-то козлом и гопником прямо в подъезде, когда была выпимши». Даже имени своего случайного партнёра, который тоже был «конкретно дунувши», не удосужилась узнать. «А на фига такие старорежимные формальности? Кайфово было, а что кайфово, то и правильно». Но не факт, что именно данный «вьюноша» послужил причиной её беременности, так как до этого её «полюбил» в каком-то туалете ещё один кавалер. Об этом она помнила только, что очень он ей понравился, потому что похож на какого-то голливудского артиста. Ищи-свищи его теперь по таким расплывчатым приметам!.. Но и опять-таки не факт, а незадолго до этого был ещё один инцидент на каком-то чердаке или, наоборот, в подвале, о котором Элька помнила только, что это была очень весёлая групповуха. «А чё такова-та? Бурная личная жизнь, какой завидовать нада!» – недоумевала Элечка. Нада-та надо, тем более, если о такой бурной личной жизни во всех глянцевых журналах теперь пишут, но семья-то Троегубовых ни какая-нибудь там, чтобы вот так опростоволоситься.

Товарищ Троегубов, как и положено знающему себе цену мужчине, во всём обвинил жену:

– Я-а!.. Тебе-э!.. Нашёл работу непыльную!.. Всю жизнь ничего тяжелее чашки кофе не поднимала, в то время как другие бабы каменщицами и асфальтоукладчицами работают!.. И вот ты-и-и!.. Прогляде-э-эла!.. Не усмотрела, не уследила!.. Кор-р-рова!

– А ты сволочщщь! – слабо защищалась Каролина Титановна. – И… и… Сам дурак!

Троегубов был преважный мужчина, считавший себя к тому же преумным человеком, и престрашно гневался, когда кто-нибудь считал иначе. Тогда нёсся по коридорам Управления его преужасный крик гнева, так что и до Завода долетало. А тут он заявился прямо на ксерокс и там отчитывал свою благоверную. Его бесило, что он узнал об этом самым последним. Особенно бесило, что он никогда не мог вообразить, чтобы дочь его могла позариться на какого-то гопника. ЕГО дочь, дочь не какого-нибудь там халдея, а Самого Троегубова!.. Вот где больше всего было молний и раскатов грома.

В конце концов, он откричался, повысил себе давление до двухсот с лишним и уехал к любовнице нормализовать самочувствие. Совсем уехал. С любовницей как-то проще: там нет ни беременностей, ни детей, ни соплей, ни проблем. А появятся – всегда можно найти новую пассию без этих побочных эффектов. Без проблем. Квартиру ей ещё год назад купил, сначала даже жалел о таком подарке, а вот и сгодилась квартирка-то. Он не считал себя совсем уж дезертиром: сделал всё, что мог. Сначала хотел спрятать Эльку где-нибудь подальше в деревне, чтобы она там тихо родила, а ребёнка отдали бы потом на воспитание государству. Оформил бы по своим связям ей больничный или что там полагается, чтобы никто ничего такого не заподозрил. Но понял, что уже слишком много людей знает об этом: Элечка молчаливостью не отличалась, Каролина Титановна в первый же день оповестила целый Завод. И дёрнул же чёрт сунуть её на этот Завод! Да он и сам сдуру ляпнул лишнего своим в Управе. Отвёз дочь в ночной клуб, в котором она вроде бы встретилась с этим, чтобы она хотя бы вспомнила этого… Он не знал, как и назвать-то того гада, который заделал его дочери ребёнка: муж – не муж, жених – не жених, друг – не друг. Кто же он? Поиск не дал результатов. Вот он и убежал подальше от этой невыносимой ситуации – пусть бабы сами решают свои бабьи проблемы.

Но другие мысли и чувства роились в голове и сердце несчастного Григория Захаровича. Сначала он пребывал в каком-то ступоре, так что даже заболел, чего с ним не случалось за все годы работы. Страшно сказать – он даже запил! Галка Иорданова ходила его навещать, но он ей дверь не открыл. На Заводе не на шутку забеспокоились.

Мензуркин же страдал так, что похудел на несколько размеров и все его мешковатые костюмы теперь стали с него сваливаться. Он рыдал и не знал, что делать. Он-то верил, что мир стал чище и лучше оттого, что ОНА живёт в нём. Верил, что когда-нибудь эта богиня осчастливит его хотя бы взглядом, хотя бы кивком головы. И вот на, тебе… Какая-то тварь облапала его богиньку самым похабным образом с её полного согласия в совершенно неподходящем для этого высокого акта месте. Как после этого можно верить в добродетель и идеалы, как он может после всего ещё дышать и жить?..

И как она могла?! «Как женщине порядочной решиться отправиться туда, где всякий сброд, где всякий ветреник обидит, осмеёт»? Девушка, которая, по его мнению, обладала возвышенной и тонкой организацией души, позволила себя оттрахать какому-то типу без имени! Такой цветок, аромат которого и вдохнуть страшно от счастья, скомкал и подтёрся им какой-то пьяный гиббон! Неужели эта та, за один поворот хорошенькой головки которой он был готов отдать жизнь? За блаженство счёл бы по-целовать след от её шага на асфальте, трепетал от одного её взгляда и был счастлив, даже когда над ним посмеивались окружающие! И радовался как ребёнок, что он не разучился испытывать такую влюблённость в наш прагматичный век.

Почему жизнь так жестоко высмеивает наши чувства? Почему люди не дорожат чьей-то любовью к себе? Если бы она выбрала человека достойного, который любил бы её, как и он, Мензуркин смирился бы, отошёл бы в сторону и тихо радовался их счастью. А так её взял, как мартовский кот берёт кошку за холку, какой-то безымянный мерзавец и… Нет, Григорий Захарович был не в силах думать об этом!

Словно разрушительный гений со всей свободою излился в цинической поэме, злая сила, цель которой уничтожать любую гармонию и красоту жизни, бросила его возлюбленную в пучину порока… А если не бросила? Если она сама туда сверзилась, и ей этот порок дороже его любви?.. И все его мечты, все бессонные ночи – коту под хвост? Ведь он готов бросить к её ногам всё, что у него было: кучу бессвязных, но самых искренних слов, перевязанных алой ленточкой. Но некий яйцетряс – Григорий Захарович никогда не ругался матом даже про себя – взял его мечту, как козу за рога, без всяких лишних слов… Нет, он решительно не мог себе представить, как это свежее юное существо, с которого он готов был пылинки сдувать, какой-то прощелыга и пошляк оприходовал с её пьяного согласия в грязном захарканном подъезде. Он вызвал бы его на дуэль, но никто не мог назвать даже приблизительных примет негодяя. Он рыдал от бессилия перед жестокой судьбой, как рыдает человек, который перед этим голыми руками разрыл грубые недра земли, отыскал там алмаз редкого оттенка, какой искал всю жизнь, но тут же обронил его в гиблую бездну. Он больше всего боялся, что оправдается его страх потери, и вот это случилось.

«Почему всё, что есть лучшего не свете, решительно всё это достаётся самым недостойным людям?» – впервые в жизни вопрошал Григорий Захарович высшие силы. Зачем вот к этому подлому и пошлому человеку она воспылала страстью? Не он был у её ног с мольбами, клятвами, слезами, а она – девушка с образованием и с душой, забыв стыд, сама пришла к нему. «Ему отдать готова всё: счастье, жизнь, любовь… за взгляд один, за слово». А Григорий Захарович так долго стыдился своих чувств, скрывал их, чтобы когда-то открыться и узнать настоящее Счастье, что вот этот ангел предпочла тебя и выделила из всех остальных мужчин на свете, сколько бы их там ни было…

И вот «с другим осмеян был заочно», которому она и не нужна вовсе. Который, увидав прекрасную женщину, мыслит по примитивному принципу «негоже такой счастливый случай, как школьник пропускать, не сделав ничего». И всё зачем? Из сущей дряни: потрахаться хоть с кем-нибудь. Ему надо было честь её на поруганье, чтоб, встретившись потом с друзьями на гулянье, он мог бы всем со смехом рассказать «друзьям смешное приключенье и, разрешая их сомненье, примолвить: вот она и… пальцем указать». И ни одну из них он не любил…

Романа не начав, он знал уже развязку

И для других сердец твердил

Слова любви, как няня сказку.

Да если бы так, а то ведь и слов, поди, он ей никаких не сказал. Поставил в позу и… Её! Ту, которую он боготворил… Жестокий век, жестокие сердца! И этой нежности моей она не знала цену. В ответ на всё дала коварство и измену. Меня продать за поцелуй глупца! Возможно ли! Меня?! Который душу ей готов отдать! Мне изменить? Мне?..

Он теперь уже никогда не сможет сказать:

Далёко от толпы завистливой и злой

Я целовать могу твои уста и очи,

И сладострастье первой ночи

Теперь постигнуто лишь мной.

Только он утонул в мечтах, только расслабился и вот – бес вечно тут как тут. Забыла стыд и страх, свойственный всем нормальным женщинам. Зачем ей другой мужчина, «какой-нибудь бездушный и пустой, бульварный франт, затянутый в корсете»?.. Отравить её, что ли?.. Или как-нибудь всё устроить так, чтобы потом гордо ей сказать: «Я не ношу с собою яда. В Вас сердце низкого разряда, и яд Вас даже не берёт». И тут же он начинал винить себя, что должен был, как истинный рыцарь, защищать её от грубостей земных, следовать за ней повсюду тенью, «и если б мог Творец завидовать творенью, то позавидовал бы мне»… И вот не усмотрел. Ах, почему его не было рядом, почему он не нашёл в себе смелости сказать ей:

Что если б мне Вы оказали честь

Вас проводить туда, потом домой отвезть.

Я б Вам не помешал ни строгим наблюденьем,

Ни пошлой нежностью своей…

Но на всё это она наверняка ответила бы: «Придурок!» или «Урод!». Григорий Захарович хорошо это себе представлял. Эти слова заключали в себе половину её словаря… И будто слышится и смех толпы пустой, и шёпот злобных сожалений. «Нет, я тебя спасу от этого стыда, хотя б ценой своих мучений», – вдруг откуда-то всплыла мысль в голове измученного Мензуркина. То ли его собственная, то ли чья-то чужая. И так эта мысль понравилась, что он решил действовать незамедлительно.

А тем временем на Заводе над Каролиной Титановной стали подтрунивать и издеваться в открытую. Ей вспомнили разом все её «осссподя!», все барские замашки и выходки, а она в свою очередь присмирела, утратив влиятельного мужа. Она даже пыталась теперь всем угодить, всем сделать ксерокс, даже если её не просили. Но склонные к насмешкам мстительные сотрудники кололи жестокими намёками:

– А мы слышали, что ваша Элечка-стелечка от самого Святого духа понесла, хи-хи!

– Вы уже придумали, какое имя дадите своему внуку, или всё ещё думаете над отчеством? Ха-ха-ха!

Несклонным к насмешкам было её просто жалко. Эту зарвавшуюся немолодую уже бабу, над которой в таком возрасте, когда дороже стабильности нет ничего, нависла угроза потери всего разом. Вот Григорий Захарович и решился спасти их всех оптом: и Элечку, и Каролину Титановну. И товарища Троегубова освободить от необходимости расплачиваться с ним за диссертацию и прочие услуги.

Только он не знал, как это лучше оформить, преподнесть, так сказать. Смутное чувство ему подсказывало, что его просто не станут слушать.

– Дурак ты, Захарыч, – искренне удивился намерениям Мензуркина Паша Клещ.

– Действительно, зачем тебе это всё? – подтвердила Эмма Сергеевна. – Уж была бы барышня какая достойная, а то ведь повела себя не как современная и образованная женщина, а как глупое животное.

– Не смейте так!.. Пожалуйста, – интеллигентно защищал свою любовь Григорий Захарович. – Вы раните меня в самое сердце… А она… она хорошая.

– Да уж куда уж лучше-то? Пересидел ты в девках, Мензуркин, отсюда и проблемы твои. Что за мужики пошли? В бабах не петрят ни фига, западают на галиматью всякую, а потом поэмы о несчастной любви слагают.

– Ты, Гриня, её родителям изложи свою политическую программу, а не нам, – посоветовал Нартов. – Пока всем будешь расписывать свои намерения, себе ничего не оставишь.

– Но кто я для неё? – вдруг начал обесценивать самого себя Мензуркин. – Прилипчивый нытик?

– Тогда не о чем и голову ломать.

– Но как же я могу оставить её именно в такой трудный момент жизни?! – воскликнул Григорий Захарович, отчего некоторые дамы начали всхлипывать от умиления на него. – Что же я, по-вашему должен равнодушно наблюдать её гибель?

– Ох, Мензуркин, – смеялась Эмма. – Был бы ты постарше, так я бы тебя цап-цап-цап и ам-ням-ням.

– Ага. Да и шмыг-шмыг-шмыг, – подытожил Паша.

– Ну зачем же так-то? – возмутилась Елена Николаевна, завсектором обучения персонала. – На такой шмыг-шмыг-шмыг только мужчины способны.

– Ну всё, Гриня, держись!

Мензуркин тяжело вздохнул после этого разговора и ушёл в своё нормировочное царство.

– Это ж надо так заболеть какой-то коровой? – изумился Паша Клещ после его ухода. – Я бы так не смог… Нет, я бы её оприходовал, конечно, но влюбиться в такую шалаву – увольте. Не смог бы.

– Правильно. Вы все скок-поскок, а Григорий Захарович – цельная личность, – заступилась за Мензуркина Галина Иорданова.

– Цельная, ха! Нашёл на кого настроить свою целкость…

– Дурак ты, Клещ! – и она выбежала вслед за Григорием Захаровичем.

– А что? Из этой Мандуэлы Аркадьевны, должно быть, и получится верная жена, «коль гневно так на всех глядит она», – предположил Нартов. – К такой бабе и за версту не подойдёшь.

– Да-а, с подобным личиком невинность сохранить – задача трудная. Но надо ж как-то жить.

– Да что вы к ней прицепились! – удивилась техник Алина. – Любит она шманцы-обжиманцы всякие. Вот и вся её «вина». Нормальная современная девка. А с нынешними мужиками только такой и можно быть. Вот Галка наша Иорданова – бабе уже далеко за тридцать, а она всё ждёт, когда Мензуркин её замуж позовёт. И ведь не blue stockings, не emancipe какая-нибудь, а всё ж не нужна никому. Не гуляет ни с кем! Ждёт Мензуркина своего. В аспирантуру специально пошла учиться, чтобы ему не стыдно было с ней поговорить. В бассейн ходит, спортом занимается, чтобы ему не стыдно было с ней по улице пройтись. А кто это нынче ценит? Мужики всё одно на таких элечек-стелечек смотрят, которых можно прямо в подъезде оприходовать и за другой шмарой бежать. Даже Мензуркин хоть и умный, и культурный, и образованный мужчина, а всё ж запал не на женщину своего уровня развития, а на эту несовершеннолетнюю бэ. Так устроен этот противоречивый мужской мир, что только шлюхам в нём везёт. Такие элечки потаскаются-покувыркаются, а авось за кого-нибудь, да и зацепятся. Да она ещё, подождите, за министра какого замуж выскочит. Как говорится, все блудницы подались в царицы. Каролинка-то Титановна сама в юности основательно погуляла, рассказывали, а замуж вышла не за кого-нибудь, а за самого Троегубова. Бабки-уборщицы из Управления шептали, что она и Эльку-то родила после романа с каким-то командировочным из Полтавы.

– Иди ты? – недоверчиво присвистнул Паша.

– Развели тут антимонию какую-то, – тут же проворчала Антонина Михайловна, которая пришла мыть полы в техотделе. – Вы только и умеете об этом рассусоливать: кто с кем, да на ком. Весь Завод судачит.

– О чём же ещё говорить? Ведь ничего интереснее этого нет. Именно мужчинами так мир устроен, что только распутным девкам в нём уютно. Кто были Клеопатра или Екатерина Великая? То-то. Не гимназистки-скромницы. Мужики всех баб делят на «ужас, что за шлюха» и «прелесть, какая потаскуха». У мужиков вообще язык такой, что они про любую всегда чего-нибудь гадостное да скажут: домоседку назовут вековухой, а кокетливую – шлюхой, слишком умную – уродкой, а простушку – идиоткой. Как ни крутись, всё одно не угодишь.

– Ты для себя живи, а не для угождения. Зачем дорожить мнением тех, кто в людях совершенно не уважает человеческое достоинство, кто в человеке не способен видеть человека, а только агрегат для справления своей половой нужды?

– Тогда одна останешься вместе со своим достоинством. Мне вот ещё весной один мужеобразный предложил на озеро поехать: нам, говорит, одной бабы не хватает – нас трое, а баб всего две. Ха, оригинально! Я что, запасное колесо, что ли? Как так не хватает? Схватят абы кого и тащат в кусты для ровного счёта. Я и отказалась. А они там все перепились да перетрахались-перемызгались промеж собой, так что никто и не помнит: кто с кем и сколько раз. И теперь моего бывшего ухажёра вроде как женят на ком-то, кто там на сносях оказался. Но опять-таки никто не знает, от кого.

– О-хо-хо, куда мир катится? – ахнула «старорежимная» Антонина Михайловна. – Ни ума, ни сердца не осталось в людях. Только жопа и то, что спереди. В штанах густо, а в голове пусто. Живут только нижней частью туловища, а верхняя не работает. И не починит никто. Прямо как в «Повести временных лет» летописца Нестора, где он описывает то время, когда люди жили «звериным обычаем, жили по-скотски, срамословили при отцах и при снохах; и браков у них не бывало, но устраивали игрища между сёлами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни и здесь умыкали себе жён». Вот и теперь так стало. И стоило человечеству проделывать такой путь в развитии, чтобы снова впасть в дикое первобытное состояние, а?

– Да плевать мне на человечество! Я о том говорю, что вся любовь шлюхам достаётся.

– Какая это любовь? Сейчас и любви-то не стало, а сплошные сатириаз и нимфомания. Раньше в подъезд зайдёшь, а там кошки или собаки сношаются, как, в общем-то, и положено зверью. Да и то стесняются, прячутся. А теперь заходишь, а там просвещённая молодёжь сопит посреди грязи да мусора. Я вот подрядилась в ночном клубе по вечерам туалет мыть, а то нашей заводской зарплаты только на неделю хватает, так и месяца не выдержала – ушла. Школьники прямо в туалете над горшком этим делом занимаются. Все пьяные, обкуренные. Даже в девичьей уборной весь пол иглами и презервативами усыпан, а стены матами исписаны. Ужас!

– Форменный шкандаль! – усмехнулся Паша, а Антонина Михайловна продолжала:

– Кругом музеи, театры, кино, библиотеки, но у них все стремления ниже пояса находятся. Ведь не в диком лесу живут, а в Петербурге! Да меня бы родители убили за такое поведение, как бесноватую собаку, и правильно бы сделали. А сейчас это считается нормой, если современная школьница перед каждым встречным ноги раздвигает. И даже без уточнения его имени и семейного положения. Имя спросить при этом теперь считается верхом ханжества…

– А помните, – неожиданно сказал Нартов, со скучным видом подперев щеку, – как в «Пиковой даме» Герман поёт:

Я имени её не знаю —

И не хочу узнать:

Земным названьем не желаю

Её назвать.

Сравненья все перебирая,

Не знаю: с кем сравнить…

– И что?

– Ничего. Красивая ария. Особенно, когда Атлантов исполняет…

– Причём здесь Атлантов! Я говорю, что за дикость такая: брюхатиться от неизвестно кого? И ведь считают себя продвинутыми и современными девушками. Только никак в толк не возьму, чем они от нашей кошки Мурки отличаются? Хотя даже Мурка приличней себя ведёт. А у этих «продвинутых» теперь все фильмы и передачи только про такую «любовь-морковь».

– Потому что нация вымирает, – зевнул Нартов. – Из Европы эти нравы и пришли, потому что на Западе коренное население ещё со времён Второй мировой стабильно в минус уходит. И уже не имеет значения, в каком дерьме деградирующие особи делают новых детей. Главное, что делают. Или завозят с миграцией из стран Третьего мира, как вирус. Хоть как-то, хоть от кого-то. В зоологии есть такое явления, когда популяция гибнет, внутри неё вступают в близость даже кровные родственники, чтобы увеличить своё поголовье, пусть ценой генетических нарушений. Всем уже без разницы, с кем сношаться, и что в результате этого получится.

– Каким боком тут зоология, если мы про людей говорим?

– В том-то и дело, когда девушка спьяну отдаётся в заблёванном подъезде безымянному трахалю – это уже зоология в чистом виде. Или даже ботаника. Помню, гоняли нас по осени в совхоз на картошку, а лето было дождливое. Урожай почти весь сгнил, выковыривали из земли какие-то гнилушки. Агрономы ругались, что такой «урожай» не продержится в хранилищах и до зимы, сгниёт и заразит фитофторой здоровые клубни. Но наковыряли, чтобы хоть что-то сдать, отчитаться о проделанной работе. И наше общество сейчас похоже на такое гниющее нежизнеспособное поле, с которого лишь бы сколько-нибудь корешков содрать для отчёта вершкам: размножаемси! Как можем. Фирмы побогаче свои гниющие и подмёрзшие плоды воском покрывают, вымачивают в красителях, чтобы выглядели свежими. Сейчас такими овощами и фруктами все магазины завалены, домой принесёшь такое яблочко молодильное, через день захочешь съесть, откусишь, а под холёной кожурой ржавая гниль, сердцевина вся чёрная. И в людях, кое-как по пьянке сделанных, такое же разложение сидит. Чего удивляться, что СМИ заполонили наркоманы, алкаши, шлюшки-гнилушки, которые всему обществу навязывают, что пьянство и блядство – это признак креатива и продвинутости? Если бы наше общество было сильным и здоровым, оно бы выкинуло этих уродцев из своего информационного пространства. Но в том-то и дело, что оно такое же больное, гнилое, разлагающееся. Выделили бы таким специальный канал для извращенцев, можно даже платный, чтобы финансировать лечение этих отбросов, но они уже на федеральных каналах сидят! Их в СИЗО надо бы, а им выделили лучшее время на ведущих каналах страны, куда раньше Тарковского и Цоя не пускали. Вчера включаю телик, там наркомана показывают. Настоящего махрового наркомана, он раньше певцом был, теперь голос от героина пропал, с канала на канал кочует, то в одном шоу о своих похождениях крякнет, то в другом «сенсационном» проекте членом брякнет. Глаза в разные стороны смотрят: видимо, фрагмент мозга, отвечающий за фокус взгляда, в спирту растворился или наркотой выжжен. Таких по-хорошему стерилизовать надо, а он хвастается, что от него почти одновременно три бабы на днях родили, и как он счастлив, что внёс свой вклад в размножение спившегося и вымирающего населения. А публика-дура ликует: давай, ещё кого-нибудь трахни под занавес. Желающие залететь от него уже в очередь выстроились. Они теперь годами висят в ящике, годами идёт рассказ, как они деградируют. Сначала показывают пышную свадьбу с беременной пьяной куклой, потом начинается мордобой, делёж и мучение зачатых в угаре детей, издевательство над очередной сожительницей. Общество призывают принять ту или иную сторону, кто виноват и что делать. И ни до кого не доходит, что человек, который настолько себя ненавидит, что сел на иглу или спился до белой горячки, и окружающим может создать только ломку. Никто не скажет: шлюха ты, шлюха. Потому что в деградирующем обществе нельзя проститутку или пьянь своим именем назвать. Все делают вид, что так и надо. Говорят, в Аравии наркоманам и алкоголикам детей вообще плодить запрещено, а у нас именно такая публика сейчас на это дело налегает.

– Ну и что?

– Ничего. Это проблемные люди. Вы сами подумайте, как у человека психика должна быть разрушена, чтобы пользовать себя такими сильными ядами и тащиться от этого? Он эти перекосы передаст детям, потомкам, как будто мало таких в нашей загибающейся стране. Мы никак понять не хотим, что являемся вымирающей нацией с вышибленными опорами, как у разрушающегося моста. Нас ещё недавно было сто пятьдесят миллионов, а уже стало на четыре миллиона меньше. У нас убыль населения идёт миллионами, как на войне, даже при взрыве рождаемости, потому что не в рождаемости дело, а в смертности. Население дохнет от водки, наркоты, поганого к себе отношения, культивирования этого отношения, болезней и преступности. Одни только пьяные ДТП ежегодно уносят число жизней, равное населению среднего районного центра. А по телевизору потом показывают этих деградирующих пьяниц, которые садятся за руль, стругают выблядков и получают лицензию на ношение оружия, чтобы убивать людей при обострении абстинентного синдрома. Вымирающему обществу такие деграданты кажутся богами, крутыми героями. Внешне холёные, деловые, но гнилые изнутри, с разрушенной психикой, с извращённой моралью и мёртвой душонкой. От нашей нынешней культуры разит смертью, трупами, разложением. Фильмы посвящены насилию и убийствам, шлюхам и садистам, телевизионная элита похожа на покойников. На красивых, холёных, напомаженных, но покойников – стараниями санитаров в морге мертвецы могут неплохо выглядеть. Но они всё равно мёртвые. С неподвижными лицами, потому что силикон не даёт лицевым мышцам привычно двигаться. Тут же лезут какие-то деревенские коровы, которых по пьянке обрюхатил местный бык-производитель, что один из передохших алкашей на всю округу остался. Им тоже хочется о себе заявить, раз эту проституцию нормой объявили. Они всё теперь заполонили, эти беззубые пьяницы с деформированными скулами, проспиртованные настолько, что от них разит перегаром даже через экран телевизора. Они без конца грузят общество своими проблемами. Они их создают, а нормальные люди должны решать эти проблемы за них. Начиная с их тяги к преступности и насилию, и заканчивая больными детьми и пособиями на их содержание. И никто понять не может, что такой гнилой материал никогда не даст хороших плодов. Вы сами посмотрите, что происходит. Современные мужики с высшим образованием бегают на телевидение жаловаться, что не умеют жить в семье. Взрослый детина не знает, как с бабой жить – когда такое было? Научите его, люди добрые! Случайные сожительницы таких чмырей бегут туда же сетовать, что не могут вырастить ребёнка: «Мне надо с новым бойфрендом ехать на Кипр, а мой бывший не хочет взять сына, потому что живёт у очередной любовницы, которая заставляет его содержать её троих детей от разных мужиков».

– Что в этом такого? – удивилась Алина. – Сексуально активные люди, это нормально.

– Да не люди, а бляди. Нормальные люди на досуге лучше в аквапарк сходят, в музей, хорошую книгу почитают, на катере по Неве прокатятся или по Ладоге на лодке, если в деревне живут. А нищая ущербная алкашня, нищая не по деньгам даже, а именно ущербная по духу и уму, лезет в койку. Для них это бесплатное и всегда доступное «развлечение». В результате, мама ходит по рукам, папу тоже все пашут по полной программе, он кричит своей бывшей, что она шлюха, когда сам давно стал супершлюхой. Им двадцати лет нет, а они уже все окружены какими-то «бывшими», с которыми там и сям сношались, а на большее их не хватило: «Я встретил свою бывшую с бывшим мужем моей предыдущей бывшей». И вот вся страна мозги напрягла, как этим бесноватым трахалям и давалкам выйти из сложившейся ситуации, сердобольные тётки в автобусах на утро обсуждают, не взять ли несчастного ребятёнка на поруки, пока армия его родителей трахается напропалую. Все должны озаботиться, как сделать, чтобы им и дальше было удобно блядовать. Потому что общество вы-ми-ра-ет. Нормальная нация так не размножается. Раньше простая крестьянка знала, как ребёнка вырастить. Средняя крестьянская семья рожала и на ноги ставила по двенадцать детей, и на телевидение никто жаловаться не бегал. И дети крепко стояли на ногах, а не как сейчас взрослые дубины скулят, что «мамочка не нарисовала мне кораблик в три годика, а когда мне было пять лет, она на полчаса вышла в магазин, бросила меня на произвол судьбы», дескать, поэтому таким идиотом и получился. Любая деревенская баба, которая даже читать не умела, достойней себя в таких вопросах вела, а теперь столичные выпускницы лучших ВУЗов страны – подстилки обыкновенные. Юные девочки из якобы приличных семей рассказывают о себе такое, через что раньше бабы только годам к пятидесяти проходили, побывав на оккупированной территории, в концлагере или проживая в неблагополучных криминальных регионах. Их не так уж и много, но поскольку они кочуют с канала на канал, из передачи в передачу, то создаётся впечатление, что все люди такими стали. Одна в пятнадцать лет родила, так и не установили от кого, потому что у этого ребёнка половых партнёров больше, чем у взрослого развратного мужика, виды видавшего! Другая в тринадцать лет родить сподобилась, прям осчастливила всех, третья в одиннадцать – кто раньше? Словно соревнование по блядству идёт, по растлению малолетних, словно приз дадут, если кто переплюнет всех и сразу в детском саду родит – уж зачем на старость в школьные годы откладывать.

– И никто не понимает, что это всё от безграмотности, от бескультурья, – вздохнула Елена Николаевна. – Живут так, словно у них в восемнадцать лет жизнь закончится.

– Я ж говорю, что раньше простые крестьяне грамотней в этих вопросах были. Рядовой колхозник знал: не балуй с бабами – они от шалостей твоих детей родят. Если тебе это не нужно – не балуй. Обычный крестьянин про секс понимал больше современных задротов, которые переспят с бабой и недоумевают, почему она после этого родила: «Чего это она, мама?». Он трахается под каждым кустом, фамилии не спросив, а мама его говно разгребать должна – где ещё такое в природе есть? Тотальная деградация общества. Общества-то нет как такового, только прислуга для алкашей, их нежизнеспособных детей и для восхищения наркоманами и шлюхами. Из секса сделали забаву для детского досуга, преимущественно, пьяного, до чего ни один земледелец позапрошлого века не додумался бы. Потому что он семена бросал в землю и видел, что они дают всходы, что это очень трудный и болезненный процесс, борьба, в которой не все ростки выживут. А сейчас взрослые дядьки писькой машут направо-налево и недоумевают: «Мама, а там какая-то шлюха говорит, что я ей теперь алименты платить буду! Чего это она? Странная какая». Простой крестьянин никогда бы не повёлся на наркоманку, которую он считает шлюхой, он жену себе для жизни искал, как хорошую надёжную почву для здорового сильного урожая. Он с женой жил, а не от мамы по случайным бабам бегал, чтобы те потом через суд его отцовство доказывали. Сейчас эти чмыри задроченные порнухи насмотрятся, от компьютера оторвутся, на улицу сбегают, в подворотне какую-нибудь пьяную тёлку оприходуют и прыжками назад, к маме, чтобы алиби обеспечила, если что.

– Ха-ха-ха! – во всю ржал Клещ. – Илюха, громи дальше!

– Весь ужас в том, что такие чмыри считают себя очень продвинутыми в плане интимных отношений. Дошло до того, что уже дети втянуты в секс, чего быть никак не должно. Показывают десятилетних девочек, которые уже рожают. И все в восторге! Уси-пуси, счастье-то какое: ребёнок рожает другого ребёнка. Показывают пятый класс общеобразовательной школы, где две ученицы уже с брюхом, а один ученик на днях «стал отцом» – восьмиклассница от него родила, «старуха». Дескать, это уже позднородящая, если в восьмом-то классе. Вы сами понимаете, какая это патология? Это всё, кранты, абзац полный. А общество ликует. Потому что давно превратилось в вымирающий, деградирующий, сошедший с ума от водки и блуда сброд. Мы в детстве мяч гоняли, катались с горки, купались, пешком ходили на окраину Питера, где Нева выходит в залив – было нормальное радостное детство, всё время какое-то движение, развитие. Мы не дёргали родителей: «Ой, посидите с нами, а то мы сейчас курить начнём, а вы будете виноваты, что мало внимания нам уделяли!». Мы понимали, что родителям надо работать и иногда отдыхать от нас. У меня мать с работы приходила, и я ей не истерики закатывал, а ужин готовил, потому что она уставала. Я по-чему-то это понимал с раннего детства. А сейчас растят эгоистов, которые ничего не смыслят в устройстве мира. Они требуют модные джинсы и тут же жалуются, когда родители уходят зарабатывать им на эти джинсы. А психологи этих эгоистов оправдывают: надо сидеть с ребёнком. Сидят в тюрьме, вообще-то, срок за провинность отбывают, а теперь такой же термин используют в воспитании детей. С нами никто особо не сидел, не возился, однако, мы выросли нормальными людьми. Потому что мы на месте не сидели, мы носились, двигались. Родителям ничего не оставалось, как бегать за нами или вместе с нами. А сейчас детство угрюмое, неподвижное, когда с ребёнком сидят. И хвалятся, кто больше высидит с «этим мелким». Он жёстко зафиксирован в переполненной пьяными взрослыми тесной квартирке, чтобы не мешал смотреть порнуху и чернуху, а все потом удивляются детской жестокости: ой, мы же с ним постоянно сидим! Раньше у подростков и мысли не было кого-то изнасиловать, изувечить, унизить, а сейчас показывают школьников, которые практикуют «жёсткий секс» – больная наука нездорового общества уже специальный термин придумала, чтобы этой деградации подыграть. Раньше молодёжь отработает смену в поле или на заводе, и их не тянуло таким паскудством заниматься, в вечернюю школу шли после работы, институты заканчивали без отрыва от производства. Сейчас до сорока лет сидят на шее у родителей, ничем не загружены, но при этом ни учиться, ни работать не могут. Что показательно, жениться тоже не могут. В русских деревнях испокон веков не закрывали двери и при этом никогда никого не грабили, не истязали, потому что здоровые взрослые мужики всю силу отдавали земле, работе. А теперь все на жопе сидят, уставившись в телик, жрут чипсы под пиво. Лень оторваться, чтобы нормальной еды себе приготовить – жрут из пакетиков какую-то пересоленную дрянь, которую производитель специально так солит, чтобы потребитель больше пойла под неё вылакал и побыстрей становился идиотом. Люди не двигаются, не развиваются, не шевелятся, оттого уже и школьники лезут в секс. И это именно жестокий секс, извращённый, чтобы непременно покалечить друг друга. Потому что у детей не бывает нормального секса – это противоречит самой природе ребёнка.

– А связь какая?

– Прямая. Половые органы не случайно находятся центре тела, потому что центр всегда защищён с периферии. Но по этой же причине центральная часть тела меньше всего двигается. Современному человеку из движений доступна только ходьба, когда нагружены ноги, частично руки, шея вжата, спина зажата. Когда человек совсем не шевелится, когда он по жизни сидит перед монитором или в автомобиле, в области таза у него застаивается жидкость, так называемая «дурная кровь» или, как ещё в старину говорили, «застой в чреслах». Эта дурная кровь, если её не разогнать, бьёт по мозгам или активизирует себя сама в виде полового бешенства и жестокого отношения к сексуальным объектам, которые ты, Алина, называешь, «активностью». Эти методики используют в скотоводстве, когда жеребца только кормят и совсем не гоняют – лошадь надо гонять для правильного развития мускулатуры. Но ему не дают двигаться, чтобы он крыл кобыл без остановки, потому что при таком режиме он на них начинает бросаться. Вот и все «тайны» вашей хвалёной активности. Это было известно ещё в банях Древнего Рима, где ленивые, жирные, как коты-кастраты, патриции, предавались обжорству и оргиям, пока трудовой народ камни ворочал, пантеоны строил, цивилизацию создавал. Здоровую сильную цивилизацию всегда создаёт движение, действие, работа. Рим не случайно пал именно тогда, когда патриции сумели навязать свою гнилую пьяную мораль большинству. И у нас сейчас такая же гниль настолько поразила общество, что уже создана наука, представители которой доказывают: это нормально. Появились целые отрасли медицины, которые оправдывают разврат, пьянку и жестокость. Медицины! Сферы, которая призвана следить за здоровьем нации. Появились всякие сексобрехологи, которые в передачах, посвящённых тому, как некий задрот уже третью партнёршу покалечил при занятиях этим делом, верещат: «Просто ребёнок тяготеет к экстремальному сексу». Ну, вот не стоит у него это дело, если он не видит чужих мучений.

– Ребёнок?

– Ага. Тридцать пять лет этому «ребёнку». Как паскудить по женской части, так он крутой мачо. А как отвечать за последствия – он ребёнок, пусть мама расхлёбывает. Маменька тут же сидит, старуха древняя, родила задрота этого в пятьдесят лет от неизвестного пьяницы, когда поняла, что в своём спившемся городишке ей уж не встретить любовь всей жизни. Блеет что-то, какой он у неё хороший, это девки сами его совратили. Должно быть, как она в своё время его папашу в койку затащила. Раньше дети с пяти лет родителям по дому и в хозяйстве помогали, а сейчас их родят к пенсии, молодость потратив на «более интересные занятия» в виде блуда и пьянки или в ожидании счастья посреди повальной деградации, и трясутся над этими нежизнеспособными эмбрионами, пылинки сдувают. А такие гнилые эмбрионы могут только в телик или компьютер пялится да жрать всё время. Сейчас даже на танцы ходят, чтобы пожрать. Раньше на танцы танцевать ходили, проигрыватель включали во дворе и отплясывали, веселились – больше для танцев ничего не надо. А теперь жалуются, что для этого сумасшедшие бабки нужны, в дорогой клуб прутся, где сидят в прокуренном зале, на стриптизёрш слюни пускают и жрут, когда уже ночь на дворе. Веселиться начинают только после стакана или дозы, как и положено ходячим покойникам. Веселье получается диким, жестоким и всегда заканчивается уголовщиной, от которого «детушек» отмазывают мамушки. Днём на лекциях спят в лучших институтах страны, где им родители спальное место на шесть лет выкупили, вместо того, чтобы гнать работать лося этого. Спрашивается, куда тратить энергию? На насилие. По ящику насмотрятся фильмов с крутыми качками, которые без перерыва метелят друг друга, словно им не даёт никто, и восхищаются, что настоящий мужик так и должен силы расходовать: на насилие. Нормальные люди занимаются спортом, чтобы как раз не вершить насилия, чтобы выпустить из себя дурную силу, разогнать кровь, никого не зашибив без надобности. А уроды силу тратят исключительно на разрушения во внешней среде. Они и в интиме намеренно ищут объект для агрессии, хотя и называют это любовью, потому сейчас столько историй, когда в семьях бьются смертным боем, и никто причины понять не может. Пьянка и отсутствие развития – вот и все причины. Но я говорю, что в вымирающем деградирующем обществе не принято называть вещи своими именами. С виду приличные парни западают исключительно на пьющих прошмандовок, со временем начинают их колотить и объясняют: «А что ещё делать с этой шлюхой? Должен же кто-то её воспитать». Но чего он на неё лез – вот в чём вопрос. Именно для насилия и лез. Как он её может воспитать, если сам такой же бесноватый? Она ему ещё и детей родила. Каково это детям, когда у их производителей такая «любовь»? Мало того, что их ненормальные особи родили, так ещё после рождения дети вынуждены «любоваться» на их скотство. Их даже родителями назвать нельзя, это именно производители. Любые завихрения и ненормальности в сексе, жестокость в отношениях между полами появляются от неправильного образа жизни, от застойных явлений в крови. Нормальные мужики выбирают себе бабу для любви, а извращенцы – для ненависти или чтобы «учить», то есть опускать. Ведущий-придурок осторожно выведывает: «Может, она его провоцировала или изменяла?». Да он будет метелить абсолютно любую бабу, потому что по-другому отношений не мыслит. А она будет терпеть и на все вопросы шамкать выбитыми зубами: «Я жа яво любила. Зато у детей отец есть». Такая же извращенка, если до «жёсткого порно» сама не своя. Их строем надо гнать на перевязку маточных труб и семенных протоков, а публика негодует: «Ой, зачем же вы свою предыдущую партнёршу во время секса задушили – она могла бы ещё родить». Только это и расстраивает! Зачем обществу новые граждане с такой поганой наследственностью? Но в том-то и дело, что вымирающему больному обществу любое гнильё сойдёт.

– Наш Мензуркин-то не такой.

– Мензуркин себя ещё покажет. Молодой мужик, а на кого похож? Спасибо, не пьёт, не курит, не колется, но выглядит как мешок с говном, еле ноги волочит, уже с одышкой. У нас в подъезде такой жил, сначала с мамой до сорока лет дрался, потом с одной женой, с другой, с пятой, с десятой – со всеми воевал, «учил», не мог по-другому. С бабьём воюют, как с немцем под Курском не дрались! Зато всем детей понаделал. В перерывах между боями, видимо. В магазин, который в соседнем здании находится, на машине ездил. Из подъезда выйдет, в автомобиль сядет, тридцать метров до магазина проедет, сумки с продуктами до багажника донесёт – уже одышка с давлением. Жирный, как гусь рождественский. Уж прошёлся бы пешочком, разогнал бы жирок, а то бабы после пятой беременности приличней выглядят. Бабы не столько на него западали, сколько на навороченную тачку его – он при Военкомате взятки брал. Только в автомобиле товарный вид и принимал, а как вылезет из своего панциря, так чисто черепаха, которую тоже из панциря вынули. Крайне неаппетитное зрелище. А у меня жена работала на пеньковой фабрике, где верёвки делали, и им как-то к зарплате от смежного предприятия, которое из этих верёвок гамаки и спортивные сетки плели, выдали несколько метров этих сеток. Они у нас в чулане валялись, потом я решил, надо бы их куда-то приспособить. Натянул во дворе, с дочкой в теннис поиграли. Естественно, через пару дней от неё клочки остались, обиженные на жизнь засранцы ей все свои претензии «высказали». Хорошо, что не живому человеку башку пробили. А мне жалко, что ли? У нас этой сетки целый рулон. Опять натянул, парни какие-то пришли с мячом, поиграли, понравилось. Через неделю её опять сорвали, но тут уж эти парни кому надо рыло начистили, чтобы неповадно было свои половые завихрения вымещать, где ни попадя. Потом мужики каркас для футбольных ворот сварили, я им сетку выделил, стали мяч гонять. Этот из Военкомата на первом этаже жил – выше не забраться было с его одышкой. Сначала возмущался, что под окнами орут и бегают, потом через форточку «болеть» за команду нашего подъезда начал, потом уж сам вывалился поиграть. Через полгода не узнать стало мужика: постройнел, помолодел, с очередной женой драться перестал, с детьми контакт наладил. Разогнал кровь в организме, и всю дурь как рукой сняло. Участковый до сих пор удивляется: раньше в нашем квартале уже после пяти вечера из сумерек кричали: «Караул, режут!», а теперь хулиганство и бытовое насилие на нет сошли, пьяных всё меньше, потому что таких в команду не берут.

– Ну, ты прям подвижник в деле оздоровления населения! Надо и мне во дворе площадку для волейбола сделать, – восхитился Паша, а Елена Николаевна заметила:

– Спортивные площадки должны устанавливать специальные департаменты.

– Долго ждать будешь, а надо сейчас жить. Прям, сами ничего не можем? Перед домом турник установить, корзину для баскетбола, футбольный мяч купить, теннисную ракетку – миллионы для этого нужны? Зимой на лыжах в парке покататься, просто с горки на санках проехаться, каток залить, пусть небольшой – обязательно Путина для этого надо звать? Человек сам по утрам умывается и не жалуется, что члены правительства ему в этом помочь должны. А утренняя зарядка на свежем воздухе или игра в волейбол перед домом – это такая же личная гигиена, она должна быть только для себя, только тогда от неё и польза. У нас и в департаментах сидят люди с застоем в организме. Не случайно в новостях только и слышишь, что им выделили деньги из бюджета на строительство стадиона, а они их банально на обжорство в дорогом ресторане потратили или на посещение элитной сауны, в просторечье – борделя. Зато после этого аж родил кто-то. Только понять не могут, от кого. На телевидение позориться побежали, чтобы по анализу их дрянных нуклеотидов выяснили, кому алименты платить с уворованных бюджетных денег.

– Вот такие фильмы и передачи доказывают нужность и даже пользу порока! Чтобы ударно вымирающая нация хотя бы так восполняла свои редеющие ряды, – сказала Антонина Михайловна, на что Нартов согласился:

– Я тоже давно заметил, что в СМИ перестали фигурировать просто нормальные люди. Уж все привыкли к образу «настоящего русского мужика», что он просто-таки обязан быть пьяницей и потаскухой, а теперь и до баб очередь дошла. Всё заполонили потаскушки, шлюшки и пьянчужки. Даже не какие-то там изощрённые фурии или хищные гетеры, а незадачливые такие шлюшки, которых имеют все, кому не лень, как надувных резиновых кукол. Живут с алкашами, любой может по шарам закатать, тут же оприходовать – она даже не догадается протестовать, для неё это стало нормой. Она этим даже гордится, что хоть так отодрали! Таким теперь и фильмы посвящают, и песни, и передачи. Какой канал ни включи, а всюду их бессмысленные хари с претензией: «Я ж всё-таки родила!». Всей студией гадают, от кого она родила. Когда баба сама не знает, от кого родила, когда она уже настолько себя опустила, это признак серьёзных нарушений в работе центральной нервной системы, но в вымирающей стране и так сойдёт. Тут же учёный какой-нибудь лезет или даже политик, убеждают, что всё путём: «Зато родила! Хоть какой-то шматок пушечного мяса для нашей великой политики». Потому что вымирающей нации нормальные люди не нужны, а лишь бы кто-то хоть как-то размножался, пусть в скотских условиях и алкогольном угаре. Как в разворованном совхозе гнилых клубней из промёрзшей земли наковыряют по осени и слава те, Господи, хоть какой-то урожай собрали. Но и это не помогает, население всё равно стабильно уменьшается с помощью пьянки и пьяной же поножовщины.

– Так это простой народ показывают, дерёвню, – сказала Эмма. – Троегубовы-то не из народа, а из элиты, можно сказать.

– В биологии другие критерии элиты, для неё нет богатых и бедных, крутых и просто лохов. Для неё нация – это как водоём: если дерьмо в одном месте вылили, вся вода по любому с ним смешается. Элита это здоровые, красивые, сильные представители популяции, способные обустраивать жизнь, противостоять деградации и решать проблемы. Где у нас такая элита? Нашу «элиту» посмотришь – такие же пьяницы и шлюхи, как из подворотни, грузят проблемами и насаждают деградацию, психологию саморазрушения. Что эти Троегубовы достигли за счёт принадлежности к элите так называемой? Папашка – шлюха, каких поискать, дочь бухая под утро домой приползает.

– Зато вот как родит! – хохотнул Паша.

– И пусть, – заявила Алина. – Надо же, чтобы хоть кто-то рожал.

– Вот у вас всё так: хоть кто-то, хоть как-то, – констатировала баба Тоня. – Хоть от кого-то. Нормальные бабы по любви от мужей рожают, а не от пьяного отребья.

– Странно вас слушать, – повела ресницами Алина. – Муж не обязательно бывает любимым. У нормальных людей это не всегда сов-падает.

– А чего так? Для поддержания образа загадочной секс-рабыни, что ли? Бедняжки какие! Им кто-то претит замуж по любви выйти. Не любят, но трахаются. Не хотят, но рожают. Так бабы жили триста лет тому назад, когда их мнением никто не интересовался. А вы сейчас так же живёте, как будто вас кто-то неволит. Начитаетесь дурацких журналов про всяких извращенцев и пошли в жизнь воплощать, потому что своего ума нет. Хотя на молодёжь это всё и рассчитано.

– Чего сразу молодёжь-то! – не согласился Клещ. – При чём здесь молодёжь? Сейчас в Управе все старые пердуны гаремами обзавелись. Тому же Троегубову уж за шестьдесят, а он ускакал к одной из своих подстилок, которая немногим старше его дочурки. Да я сам видел, когда график ремонтов в Управу возил, как он с какой-то длинноногой давалкой прямо в кабинете этим делом занимался. И именно старьё за этим делом чаще попадается, так что не надо на молодых бочку катить.

– Молодые-то ловчее. Они быстрее штаны натягивают и делают вид, что идёт рабочий процесс своим ходом, – засмеялась Эмма Сергеевна. – А старики то в своих подтяжках запутаются, то в её колготках. Реакция-то уже не та, что у молодых жеребцов. Куда уж им за тобой, Паша, угнаться.

Паша покраснел, как будто ему сделали комплимент, а Антонина Михайловна пошла громить современные нравы, точнее их полное отсутствие:

– Да старческий маразм у них, а не реакция! Вчера какой-то плешивый дед в одном ток-шоу целый час рассказывал, как он жене своей изменяет, а потом одна бабка вылезла откуда-то и хвасталась, что жених её правнучки к ней жить ушёл. И вся страна их слушает, вместо того, чтобы им в рожи плюнуть и пендаля дать. Опустошённые люди выдают свою пустоту за раскрепощённость и «незакомплексованность» – словечко-то прямо-таки для скороговорок: «Мы комплексовали, компексовали, да так и не раскомплексовались». Только трахаться горазды, а любить уже не могут никого, и прежде всего самих себя уважать не умеют… Вот родит эта Элька, а кто будет её дитё растить? Мамаше её ничего не надо, папаша с чужих баб не слазит, а она сама только гулянками интересуется.

– Мензуркин будет растить, – прыснул Паша.

– А что такого-то? – пожала плечами Елена Николаевна. – По статистике в современной России более трети детей рождается вне брака, а какая-то часть мамаш и вовсе не знают отцов детей.

– Да-а, сейчас проблема не в том, чтобы научить ребёнка прилично себя вести, а в том, чтобы найти для него приличное общество, – вздохнула Эмма, а Нартов сказал:

– Нет общества, так надо дома сидеть. У меня дочка по вечерам дома сидит. Неинтересно, говорит, куда-то сейчас ходить. Всюду одно и то же: пьянство да паскудство всякое на почве него. Даже в девичьих компаниях всё это прижилось. В какой-то ночной клуб один раз сходила с однокурсницами и больше ни ногой. Парни все пьяные, размалёванные, девки в кровь бьются между собой за их симпатию, как взбесившиеся кобели из-за пассивных сук. Нафиг это надо?

– Этак она у тебя в старых девах останется, – стал предостерегать его Паша.

– Ну и что, – пожал плечами Нартов. – Уж мне внуков от какой-то безымянной гопоты не надо. Я на этого Троегубова вообще удивляюсь: не отец, а какой-то посторонний наблюдатель. Я бы не смог так спокойно смотреть, как дочь пьёт и таскается чёрт-те с кем. Не дочь, а какая-то курва малолетняя.

– Почему именно «таскается»? – возмутилась Алина таким формулировкам. – Девушка же должна когда-то расстаться со своей невинностью. По статистике сексуальная инициация подростков в половине случаев происходит именно так.

– Какая там инициация? – воскликнул Паша. – Да Маню-Элю эту по меньшей мере лет пять тому назад «инициировали»!..

– Ты-то откуда знаешь? – спросила его Антонина Михайловна, прищурившись. – И что за словцо такое? Обзовут паскудство мудрёным термином, желательно, иностранного происхождения и думают, что оно от этого лучше смотреться будет.

– Инициация – это посвящение во что-либо, начало чего-либо, – объяснила значение «мудрёного» термина Алина.

– Вот у меня начало этого «чего-либо» произошло в армейской санчасти, – поделился сокровенным Паша.

– Это ты, стало быть, до армии невинным был?! Не поверю! – усомнилась Эмма Сергеевна.

– Ну, наше поколение ваще скромнее скромного было! Это не то, что нынешняя молодёжь в таком-то нежном возрасте то на лестнице, то под лестницей! – принялся дурачиться сорокалетний Паша, брюзгливо обличая современные нравы тех, кому ещё нет двадцати.

– Ха-ха-ха!

– Да почему же именно таким способом это надо делать? – никак не могла понять Антонина Михайловна логики этих инициаций. – Что, иначе никак нельзя? Раньше для этого замуж выходили.

– А сейчас мужики боятся таких баб, которые до замужества в девках сидят, поэтому как можем, так и расстаёмся! – заявила Алина под общий хохот, но Антонина Михайловна продолжала негодовать:

– И чего вам нынче невинность так на уши давить стала? Это же не киста, не больной зуб, не мозоль, что ходить с ней невозможно. Ишь проблема какая! Готовы прямо в первым встречным от неё избавиться. Раньше девчонки трепетали от прикосновения руки, нежного взгляда. Мальчишки смотрели на них, как на ангелов, боялись случайно обидеть. Вот какие отношения были волнующие! Жить было интересно: романтичные стихи, бессонные ночи, тайные слёзы. А у нынешних влюблённых всё как в кабинете врача происходит: штаны сняли, дело сделали и пошли каждый по своим делам. А как сейчас знакомятся? На танцульках в темноте подёргались, в неосвещённом подъезде пообжимались и уже считают, что любовь у них состоялась. Ничего не умеют по-человечески сделать. Друг друга не знают, родителей не знают. Раньше сначала с родителями знакомились, а уж потом всё остальное делали. Теперь всё переделают, потом смутно припоминают: с кем же это они были, от кого это они рожать собираются. Вот моё поколение хоть и перед войной народилось, а мы своих отцов помнили, даже о своих прапрадедах знали. А сейчас в мирное время многие дети своих отцов не знают, да и сами отцы не горят желанием со своими детьми знаться.

– Да идите вы все! – обиделась Алина. – Я же говорю, что сейчас только такая тактика и срабатывает в отношениях, а вашу девичью скромность и романтичность никто нынче не ценит. Ценят только шлюх.

– А ты сама себя цени.

– Ага, вот и проживёшь сама с собой всю жизнь! Кому я буду нужна, важная такая?

– Не понимаете вы ничего. Был такой советский фильм «Девчата». И вот там эта Тося-повариха, которую Надежда Румянцева играла, из детского дома, сирота, но всё же с чувством собственного достоинства. Нет у неё ни аристократических корней, ни оксфордов за плечами. Не бизнесвумен какая-нибудь, а обычная повариха. Но как она ответила, когда её местный герой-красавец пальцем поманил? «С такими я не танцую». И никуда он от неё не делся, а стал именно таким, какой ей нужен был. А сейчас хорошо образованных и богато одетых самодовольных красавиц какая-нибудь пьянь кликнет матом: «Девки, пшли водки выпьем!», и они бегут как на поводке, да ещё и хвастаются друг перед другом, что их на пьянку позвали. Совсем одичали!

– Вымирающая нация, чему удивляться? – настаивал на своём диагнозе невозмутимый Нартов. – Не поможет ни образование, ни мораль. О морали все только говорят, а на деле и в мыслях больше к аморальному тяготеют.

Но Антонина Михайловна ещё долго сравнивала нынешний нравственный беспредел с незыблемыми нравами прошлого, которые не только в большей степени способствовали выживанию, но и позволяли людям сохранить человеческий облик в деликатных ситуациях. И всё это теперь настолько прочно забыто, что некоторыми воспринимается как экзотика, лишний раз подтверждая, что всё новое – это хорошо забытое старое.

А Мензуркин тем временем излагал свой план Галине. Ей пришлось смириться с этой странной ролью преданного друга Григория Захаровича, который горячо обсуждал с ней подробности взаимоотношений с Элей, не замечая, как Галя страдает от этой роли. Хотя она и не подавала виду, что страдает. Григорий Захарович ей очень нравился. Она не замечала ни его невыразительной и неухоженной внешности, ни безвольного характера, из-за которого им помыкали все, кому ни лень. Она видела в нём тот идеал человека, о котором всегда мечтала. Это была та самая мечта, которую люди ждут всю жизнь, и которая уже не раз обрывалась, так что она перестала и надеяться. А сейчас она кивала в такт его словам и только говорила: «Григорий Захарыч, у Вас всё получится. Вы всё сможете. Она Вас обязательно полюбит. Ведь Вы… Вы – самый лучший!». И обнадёженный Мензуркин тем же вечером решился сделать семье Троегубовых предложение, «от которого они не смогут отказаться», как говорил герой Аль Пачино в известном американском фильме.

Как ни странно, но он застал товарища Троегубова дома. Глава дома разболелся гриппом на нервной почве и решил вернуться домой, так как выяснилось, что в таком состоянии он никому не нужен, кроме жены. Одна любовница испугалась, что он её заразит. Другая заявила, что вообще не терпит сопливых мужиков. А третья, стерва, даже дверь не открыла! Дверь квартиры, которую он же ей и купил!

Каролина Титановна была несказанно рада его возвращению, а Троегубов, обложенный со всех сторон горчичниками и градусниками, раздумывал, не сменить ли после выздоровления третью свою неблагодарную пассию на новенькую секретаршу из экономического отдела. В таких раздумьях он и увидел растерянного Мензуркина, который явился перед его грозные очи с каким-то веником из дешёвых роз.

– Слушай, как там тебя… не сейчас! – захрипел он простуженным горлом. – Нет сейчас мест, нет…

– Я хотел… просить Вас…

– Потом, в следующем…

– …просить Вас…

– Нет… в последующем году…

– Руки Вашей дочери.

– Потом, не сейчас… Что-о?! К-как?.. Да ты что?!!

Григорий Захарович испугался, что ему сейчас откажут и выгонят взашей. А Троегубов испугался, что ему это послышалось из-за осложнения на уши, и Мензуркин сейчас уйдёт.

– До свидания, – потерянно произнёс Мензуркин. – Передайте эти цветы Мануэле Аркадьевне.

– Стой! Как тебя там?.. Склянкин! – вскричал Троегубов и вскочил, отчего посыпались горчичники, пузырьки и облатки с лекарствами.

На звон вбежала Каролина Титановна. Троегубов велел ей накрыть на стол, а сам мёртвой хваткой вцепился в Григория Захаровича, отчего тот вжал голову в плечи. «Господи, ведь нашёлся же такой идиот!» – ликовал про себя Троегубов. «Не может быть!» – всё ещё не верил своему счастью Мензуркин.

Наконец будущий тесть хлопнул рюмку водки и развеял все сомнения несчастного Григория Захаровича:

– Ампулкин! Прелесть ты моя! Да ты знаешь ли, что я тебе теперь по гроб жизни!.. Женись! Живи! Всё дам: квартиру, работу, зарплату! Всё дам, только спаси меня от этого ужаса!

– А что же скажет Мануэла Аркадь…

– Да чёрт с ней! Чего эту дуру спрашивать? У неё вместо мозгов только жопа работает.

– А если… если они не захотят?

– Захотят! Ещё как захотят – это уж пусть тебя не беспокоит.

Через два дня наш Мензуркин женился на дочке Троегубова. Элька протестовала, как могла:

– Не пойду я за этого вонючего урода! – верещало юное создание и даже укусило отца за палец.

Палец сразу распух до размера крупного огурца от высокой концентрации яда в слюне дочери.

– Пойдёш-шь, кур-р-рва малолетняя! – прошипел и прорычал в конце концов Троегубов, и его бабы сразу поняли: так тому и быть. – Вы что же, сучки, думаете, что ещё какой-нибудь мудак захочет с вами дело иметь? А если этот идиот возьмёт и передумает, так ты у меня на коленях к нему поползёш-ш-шь!.. Убью-у!

– А ты, дурак старый, не подумал, что это я тебя убью! – и Элечка снова укусила отца.

В загс жених и невеста приехали порознь, порознь и уехали. Григорий Захарович поехал на работу, Элька с мамашей отправились в поликлинику: в загсе она виртуозно разыграла приступ токсикоза при виде жениха. Троегубов уехал присматривать квартиру новенькой секретарше из экономического отдела. Квартира, отнятая им у предыдущей пассии, ей не понравилась: «Не стану я тут жить после какой-то там проститутки!». Поэтому он решил отдать её молодым, в самый раз. Григорий Захарович до этого жил в коммуналке. Когда умерли его родители, то «двушку», в которой жила их семья, они с сестрой смогли разменять на однокомнатную квартирку на окраине для сестры с детьми и на комнатёнку в коммунальной квартире для него. Да так многие живут, чего ж роптать.

И вот впервые у него появилась почти своя квартира! Он самозабвенно принялся отделывать и ремонтировать её, пока Элечка мотала нервы врачам стационара. Он мечтал, как ей понравится здесь!.. Комнатку в коммуналке он пока не спешил продавать, так как мало ли что. Мало ли ещё придётся спасаться бегством от разъярённой супруги…

Предчувствия его не обманули: Элька после больницы заявилась в новую квартиру в дымину пьяная с несколькими своими сверстниками, которые предложили Мензуркину заняться «групповухой» с его женой. Григорий Захарович от этих слов и вида своей пьяной и хохочущей молодой жены потерял сознание. Молодёжь даже удивилась: чего это он? Слегка протрезвела и дала дёру. Григорий Захарович через пару часов пришёл в себя и плакал всю ночь. Хотел позвонить Элькиным родителям, сказать, что Элечке надо думать о здоровье будущего ребёнка, что нельзя же ей в таком положении так себя истязать, но испугался. Элька потом сама явилась ещё пьянее прежнего, с подбитым глазом, блевала какой-то мерзкой прозрачно-белой массой и ревела:

– Что за идиотское время наступило: вместо мужиков одно чмо осталось! Разве можно жить, когда вместо мужиков – сплошное чмо!.. А ты – главный урод среди них! Ну чего, чего ты ко мне привязался, весь такой правильный?! Ты только потому такой и правильный, что никому не нужен с такой дурацкой рожей. А был бы покрасивше, так стал бы такой же сволочью, как и все!

Муж её успокаивал, как мог, а она била его подушкой.

От всех переживаний он ещё больше осунулся. Вид его был настолько несчастным, что и спрашивать не надо было, как идут его дела.

– Я бы ей морду набил, – ставил себя на место Григория Захаровича Паша Клещ. – Виданное ли дело, чтобы малолетка так издевалась над взрослым мужиком?

– Она же дочь самого Троегубова!

– Да я бы и ему харю начистил. Женился, тоже мне, осчастливил сволочей. И ведь даже ничего у него с этой Мандуэлищей не было. Нет, я бы так не смог. Даже без брачной ночи!.. Хотя, такая бесноватая девка ещё откусит под корень всё самое жизненно важное.

– «Невесело, согласен, в час такой, наместо пламенных объятий, с холодной встретиться рукой», – хохотал в ответ Нартов. – Бежать ему надо, пока не поздно, вот что. Драпать, пока всё на месте. И чего он так заболел этой Элкой-Людоедкой?

– И пусть болеет, – заявила Эмма Сергеевна. – Знай наших! Мы хоть увидим, как влюблённый мужик выглядит.

– Да уж! – фыркнула Алина. – Есть на что посмотреть. Я всегда знала, что мужики – дурачьё, какое среди баб и не сыщешь, но чтобы наш Мензуркин таким болваном оказался…

– Он не дурак, а благороднейший человек! – горячо защищала его Галина Иорданова. – Даже не человек, а человечище, а вы привыкли к измельчавшей мужской натуре, которая боится даже за саму себя отвечать. Один нормальный человек среди ненормальных сам всем кажется ненормальным. Его любовь кажется им извращением, потому что под нормой они понимают отношения, исполненные отвратительного похабства.

– А может, они просто по гороскопу друг другу не подходят? – предположила Елена Николаевна. – Если люди по гороскопу друг другу не подходят, то пиши пропало…

– Какие гороскопы?! Вбили себе в башку гороскопы какие-то, а жить не умеют, – тут же возмутилась вездесущая Антонина Михайловна. – Раньше люди не знали ничего про ваши гороскопы и жили спокойно. А сейчас и по гороскопу себе пару выберут, и по всем прочим параметрам, а больше двух дней нормальные отношения в браке не длятся.

– А я вот читала, – задумчиво сказала Галина, – что Ахматова и Гумилёв тоже совершенно не подходили друг другу по гороскопам. Владимир Высоцкий и Марина Влади – то же самое. А ведь остались в памяти очень красивыми парами. Ростропович с Вишневской вон больше полувека прожили, хотя тоже не подходят друг другу по этим самым гороскопам. И ведь красиво прожили, достойно… А я знаю, почему эта Эля так себя повела.

– Да и мы знаем, – хмыкнула Алина. – Потому что шлюхам всегда везёт, вот она и выбрала такую модель поведения.

– Нет. Потому что она таким образом хотела оттолкнуть от себя Григория Захаровича. Потому что она его не любит, а он смотрит на неё, как зачарованный и ничего слышать не хочет. Это как в пьесе Уайльда о Саломее: все ломают голову, зачем же она попросила у Ирода именно такую награду за свой танец, а она просто хотела, чтобы он перестал ею любоваться. Он смотрел на неё, так как был удивлён её бледности, а она думала: «Зачем он смотрит на меня?».

– Ой, Галина, ты, по-моему, тоже рассудком тронулась из-за женитьбы Мензуркина своего…

– Да ну вас! Я вам объясняю психологию её поступка. Одобрение окружающих, то есть похвала увеличивает внутреннюю мотивацию у мужчин и уменьшает у женщин. Если человека похвалить за что-то, то мужчина горы свернёт, а женщина может утратить всякий интерес к этому занятию. Вот Ирод всё смотрел на Саломею, всё восхищался ею, а она специально совершила такой чудовищный поступок, чтобы он её разлюбил. Чтобы её разлюбил человек, которому она не хочет отвечать взаимностью, так как он – её дядя и отчим.

– Так Мензуркин-то этой Мане-Эле не дядя и не отчим, – захихикали Паша и Алина, а остальные как-то внимательно смотрели на Иорданову.

– Да не в этом дело! Дело в том, что она прекрасно понимает, что не пара ему, что у них не семья, а мезальянс. А он этого не понимает, вот ей и приходится идти на такой ужасный поступок.

– Ха-ха, мезальянс! Троегубов им вон квартиру купил. Он-то думает, что как раз Мензуркин его доченьке не пара. Вот она и куражится.

– Это потому, – объяснила Антонина Михайловна, – что некоторые бабы исторически привыкли к тому, что мужики их за косы таскают да кнутом охаживают. Поэтому как встретят хорошего мужчину, первым долгом считают ноги об него вытереть. Привыкли бабы к рабству, к услужливости. Хорошего слугу ведь никто не выгонит, а плохому сразу откажут от места, вот им и кажется иногда, что соглашаться с мужчиной – это признак рабства, а дурное поведение по отношению к нему – признак освобождения. Вот и ругаются даже безо всякого повода. Да и мужики такие есть, которые боятся бабе даже в пустяке уступить.

А Григорий Захарович теперь засиживался на работе до ночи, а то и ночевал прямо в кабинете на сдвинутых стульях. Галина носила ему домашние обеды, чтобы он не довёл себя до полного истощения. В конце концов, она забила тревогу, что Григорий Захарович близок к такому состоянию, когда впору вызывать психиатра. Дамы нашего отдела поспешили к нему в кабинет и увидели, как Мензуркин хнычет:

– Не могу-у-у без неё-о-о!

Эмма Сергеевна отвесила ему звонкую оплеуху, отчего он хныкать перестал, но продолжал верещать о своём горе:

– Она меня не любит. Я вчера заходил справиться о её здоровье, она даже не вышла.

– И правильно сделала. Ты посмотри, на кого ты стал похож, Мензуркин! – всплеснула руками Елена Николаевна. – Будь ты мужчиной, а не… не знаю кем! Вы, современные мужчины, совершенно разучились вести себя по-мужски. Одни ведут себя слишком брутально и грубо, думая, что именно в хамстве и грубости заключается сила мужского характера. Другие чуть ли не просят, чтобы все их унижали и относились как к дерьму. А настоящий мужчина обладает прежде всего непоколебимой внутренней уверенностью. Именно внутренней, а не внешней, которую мальчики сопливые любят друг другу демонстрировать.

– Как это? – всхлипнул несчастнейший из несчастных Григорий Захарович.

– Ну, как? Так. Даже не знаю, как это объяснить… Ну вот, ты только не обижайся, но на тебя достаточно один взгляд бросить, чтобы прочитать твою основную мысль: «Никто меня не любит, я сам себе противен». Ты же молодой мужик, а ходишь как бурлак, как будто на тебя сверху Александрийскую колонну навалили! Да ещё и семенящей походкой, словно ты лебёдушка из ансамбля «Русская берёзка». Разве мужчины так ходят?

– Не знаю.

– Зато я знаю. Не ходят так мужчины! И распрямись. Так сутулишься, что кажешься каким-то карликом, хотя смотри какая ты у нас дубина: метр девяносто, не меньше. Ты вот в армии служил?

– У меня плоскостопие.

– Плохо. Плоскостопие – это уже целая деталь. Ты себе представляешь, чтобы у героя романа было плоскостопие? Чтобы, скажем, Джеймс Бонд им страдал и ходил от этого как гусь лапчатый? Надо срочно от него избавляться. Надо вырабатывать походку старшины взвода, армейского инструктора – самый оптимальный вариант мужчины. Даже генералы так не умеют.

– Как же я так смогу?

– А ты представь, что ведёшь за собой целый взвод желторотых новобранцев, которые копируют каждое твоё движение, смотрят на тебя, как на эталон для подражания. Как на Бога смотрят! Или вообрази, если уж образ военного тебя пугает, что ты – звезда экрана. Тысячи людей хотят быть похожими на тебя… Ты как думаешь, захочет тебе кто-нибудь подражать, увидев, как ты тут плачешь, как ты ходишь и какую одежду носишь?

– Ах… – только и вздохнул Григорий Захарович.

– Да, Гриша. Ты прямо как Петя Трофимов из «Вишнёвого сада», – подтвердила Эмма Сергеевна. – Я не понимаю, почему ты так паскудно сам к себе относишься? Ты же неплохую зарплату получаешь, а одеваешься в какие-то поповские рясы. Ну вот что это на тебе?

– Костюм.

– Это не костюм, а чёрт знает что! – подхватила эстафету Алина. – Мой дед-тракторист приличнее тебя одевался.

– Я не желаю быть разнаряженным франтом, – с некоторой твёрдостью в голосе пробубнил Мензуркин.

– Нет, ну он точно, как Петя Трофимов! Вылитый разночинец. И причёска соответствующая. Вот для кого ты эти пересыпанные перхотью волосья отрастил? Полно всевозможных средств и для жирных волос, и от перхоти, а ты как отец Фёдор из «Двенадцати стульев»… Борода бы вот тебе не помешала, чтобы скрыть твой безвольный овал лица. Но только не окладистая, а короткая и ухоженная… А как же ты думал? Ты только представь себе, как твоя Элечка захочет с тобой жить семейной жизнью, если ты вот так заявишься к ней в таком затрапезном виде?

– Не могу-у без не…

– Да никуда она от тебя не денется! Хватит хныкать! Помни, что сам Троегубов на твоей стороне. Мы о том толкуем, что тебе надо изменить свой облик и поведение. Она же молодая девка, а ты как из позапрошлого века вылез! Вот каково ей с тобой общаться, как ей с тобой пойти куда-то, если ты не на мужа похож, а на бедного репетитора?

– Что же мне делать? – захлопал мокрыми ресницами Мензуркин.

– Первым делом вытереть нос и забыть эти хныканья. Вырабатывай решительную походку старшины взвода и повторяй про себя: «Я – мужчина. Я всё могу. Меня все любят, уважают и ценят»… Кстати, какого лешего ты сам всем услужливо предлагаешь выполнить их работу или диссертацию написать? Пусть сами за тобой бегают, а ты сам – ни-ни! Не старайся сразу же услужить, а скажи, что-нибудь вроде: «Как только мне позволит время, я вам обязательно перезвоню». Всех избаловал своей безотказностью. Надо помогать людям, но нельзя сажать их себе на шею. Ты же не пэтэушник какой-нибудь, а экономист, инженер, краснодипломник! Чувствуешь, как звучит? А ты лебезишь перед всеми, как будто кому-то чего-то задолжал. Это они тебе должны, а не ты им! Во-вторых, надо прекратить сидеть на работе по ночам. Чего ты тут забыл?

– Так я же… я же это… К Элечке нельзя, а у меня дома так пусто, так грустно-о, ох…

– Тьфу! – дружно плюнули женщины, а Алина предложила:

– Так запишись в спортивный клуб. Вот увидишь, как твоя жизнь сразу изменится. Ты же не в глухомани живёшь, а в крупном мегаполисе. Неужто некуда пойти вечером? Ходи на курсы вождения, иностранных языков, развивайся, общайся.

– И твоя Элька сразу изменит отношение, – подтвердила Елена Николаевна. – Может, её твоя зацикленность на ней как раз и пугает. Это раньше в романах такая страсть прославлялась, а современная психиатрия относит её к маниакальным наклонностям.

– Да вы что! – испугался Григорий Захарович. – Да как же ещё можно любить, если не так?

– Спокойнее. Ты же не школьник, у которого вчера первый прыщ на носу выскочил, а взрослый человек. Вот и намекни ей слегка, что вполне можешь пережить её равнодушие. А если ты на каждом шагу будешь перед ней лебезить «ой, Элечка, моя Манюнечка-красатулечка!», так надоешь ей уже через пару дней.

– Я так не смогу, – потерянно произнёс Мензуркин.

– Сможешь! И выкини из своего лексикона слова «не могу» и «не умею». Мензуркин! Да перестань же ты быть такой жопой, в конце-то концов!

Иногда его хотелось убить, хотелось заорать в лицо: «Без чего-чего ты не можешь жить? Без презрения какой-то малолетки?! Без ежедневного унижения и боли? Дозу свою ежедневную не получил, надо же! Может, мы тебе лучше руку сломаем? Или сразу ногу? И дело с концом, а?». Ну что ты будешь делать! Любовь для таких – непременно мания, зависимость сродни алкогольной, что является вернейшим признаком незрелости. Такая болезненная связь угрожает эмоциональному или физическому благополучию человека, но заканчивать со всей этой бодягой он даже не собирается.

Мы подозревали, что если вдруг случится чудо, и Элечка сама прибежит к нему, чтобы сказать: «Жить без тебя, Гришенька, не могу!», то он… потеряет к ней интерес тут же, не сходя с места. Так оно и произошло, но об этом позже.

А с того дня начал создаваться новый образ Григория Захаровича. Эмма Сергеевна его коротко и модно подстригла, оставив надо лбом кудрявый хохолок, запретила грызть ногти и купила шампунь от перхоти. Алина достала ему абонемент в заводской бассейн. Он отнекивался как мог, но был насильно доставлен туда и передан из рук в руки инструкторам. На следующий день бабы уволокли его на обеденном перерыве, когда он по дрянной своей привычке доделывал отчёт чужого отдела, на рынок в Апражку. Григорий Захарович морщился так болезненно, словно ему рвут зуб без наркоза, но жестокие женщины не обращали на это внимание.

– Вот, – подвели они его к палатке с мужской одеждой. – Девушка, нам надо этого товарища прилично одеть.

«Девушка» лет пятидесяти с зажатой в зубах сигаретой хрипло спросила:

– Прилично насколько?

– Чтобы они понравились девушке семнадцати лет.

Продавщица какое-то время изучала эту странную компанию из четырёх мало похожих друг на друга баб и какого-то измождённого несчастного субъекта вроде как мужского пола. Она не могла понять, кто он им и кто они ему. Сёстры? Непохоже. Матери? Тоже вряд ли. Подруги? Очень сомнительно. И зачем этим тёткам, чтобы этот заплаканный мужчинка понравился какой-то там школьнице? Чего только не увидишь за день работы на рынке!..

– Какой размер-то? – спросила «девушка».

– Я не знаю, – вздохнул Григорий Захарович, когда все повернулись к нему.

– Понятно.

– Вы на свой глаз определите, девушка.

– Как же я определю, если на нём чехол от рояля одет?.. Ладно. В пределах какой суммы хотите принарядить своего… этого?..

И вот наш Мензуркин обзавёлся несколькими трикотажными и хлопчатобумажными рубашками, хорошим деловым костюмом, курткой осень-весна, парой джинсов и джинсовой же жилеткой. Он, конечно же, отчаянно протестовал, что ему нужны деньги на подарок для драгоценной Элечки, но всё-таки был жестоко притащен ещё и на распродажу обуви, где прямо тут же его стоптанные штиблеты времён Горбачёва были безжалостно выброшены в мусорный бак, а их место заняли добротные ботинки. Он чуть не умер, когда его лоснящийся от времени и протёртый на локтях в нескольких местах пиджак со штопанной-перештопанной подкладкой и отрывающимся рукавом был отдан бомжам, которые даже не захотели на него смотреть. Но слегка успокоился, отстояв от выбрасывания свои вытянутые на коленях, не доходящие даже до щиколоток, неопределяемого цвета брюки. Эмма к куртке купила ему мужской шёлковый шарфик, Алина раскошелилась на пару галстуков, а Елена предложила купить ему китайскую подделку Роллекса – позолота слезет быстро, но на первое время хватит. В целом уложились в два оклада Мензуркина, которые он накопил для своей «Манюнечки». Под конец, не сговариваясь, все вместе купили ему новый портфель. Не из натуральной кожи, конечно, но очень красивый и приличный. Особенно в сравнении с той драной котомкой, с которой Мензуркин ходил ещё со студенческих лет. Если не со школьных.

– Вы меня разорите! – причитал он. – А как же Элечке подарок?

– Молчи, Мензуркин! Молчи и помни: лучший ей подарочек – это ты.

– Ах, боже мой, как это всё вульгарно! – причитал он обречённо.

Галина молча ходила за этой шумной компанией по всему рынку, очень переживая за Григория Захаровича, как мать за сына, которого истязают бездушные палачи.

Последней точкой мучений Мензуркина стала покупка очков. Очки купили тут же на рынке, у самого выхода на Садовую улицу. Одни были в тонкой респектабельной оправе под золото, с такими же респектабельными дужками. Другие были, как у современных банкиров: с небольшими прямоугольными линзами без оправы и с тонкими дужками из серебристого металла. Свои сломанные и перевязанные изолентой толстые окуляры Григорий Захарович так и не смог отстоять от сиюминутного растаптывания крепкой Эмминой ногой и выбрасывания в урну решительной Алининой рукой. Он пытался сначала похныкать, что новые очки ему «жмут и давят», но вскоре понял, что это бесполезно. Ещё дамы грозились купить ему корсет для осанки, но тут уж он совсем испугался и поклялся, что больше никогда не будет сутулиться. И надо отдать ему должное, что слово держал, невзирая на страдания.

После обеда наш нормировщик был обряжен в обновки. Он с ужасом посмотрел на себя в зеркало и тут же непроизвольно попытался натянуть на себя что-то мешковатое, потёртое и заношенное до блеска: этого добра у него на работе был целый шкаф, а дома и того больше.

– Девушки, я похож на какого-то… на какого-то… урода, – плакал он. – Можно я хоть свой старый пиджак сверху накину?

– Нельзя! – был окончательный приговор. – Мензуркин, это нам надо или тебе, в конце концов?.. Куда ты опять согнулся, как коромысло?!

– Я так не могу! – восклицал он. – Я слишком наряден, как женщина! Мужчина не должен быть таким модным!

– Девки, я его сейчас убью! – лопалось терпение у Алины. – И как раз будет, в чём в гроб положить.

– Гриша-говниша, где ты нарядный-то? – недоумевала Елена Николаевна. – Одел впервые в жизни человеческую одежду и уже в отчаянье впал. Следовать моде для мужчины – это не означает обязательно быть нарядным и женственным. Чего ты разревелся-то? Мы же не в кожаные трусы с заклёпками тебя обрядили или рубашки с цветочками. Брючки серенькие, футболочка полосатенькая – чего тут нарядного-то?.. Нет, не завоевать тебе Эльку с таким отношением к себе.

– Да не надо нам этой Эльки, – заверила Эмма Сергеевна. – Ах, Гришенька, была бы я помоложе, тогда бы точно тебя мимо не пропустила. С таким-то мужчиной да пройтись бы по Невскому в час-пик, чтоб всех парализовало от зависти… И-эх, и кому отдаём такого ухоженного мужчину!..

– А никому не отдадим – сами съедим. Ам!

Последний аргумент подействовал на Мензуркина отрезвляюще.

Надо сказать, что на Заводе все слегка переполошились, когда вдруг обнаружилось, что Мензуркин «додумался» на обеде куда-то отлучиться. Да ещё и с женской компанией! Нашлись «доброжелатели», которые оповестили об этом саму Каролину Титановну. Она на это недоверчиво сказала: «Хм». Но тут же позвонила дочке, заявив, что муж её отправился прямо среди бела дня гулять сразу с несколькими бабами. Дочка Элечка послала маму и всех остальных куда подальше, зато товарищ Троегубов отреагировал на такое известие совсем иначе:

– А ты куда смотрела, раззява? Я для чего тебе это место выбил?! – ревел он в трубку так, что было слышно в соседних кабинетах. – Его же у вас, у паскуд похотливых, уведут в два счёта! Сколько с ним баб-то было? Четыре?! Ну ваще! Даже я так не смог бы!.. А он не такой уж и придурок, каким хочет казаться.

Некоторые любители спихивать Григорию Захаровичу свою работу тоже испуганно бегали по кабинетам и искали его, как дорогую потерю. И вот они застали на рабочем месте нормировщиков какого-то строгого господина в очках, как у министра финансов, в демократичной футболке с отложным воротничком на трёх пуговках, в джинсовой жилеточке да ещё и при часах в золочёном корпусе. Вроде… вроде как… Роллекс! Батюшки-светы!..

– А нам бы Григория Захарыча? – спрашивали его, на что он стальным голосом отвечал одну и ту же фразу, отрепетированную перед этим под руководством Эммы и Елены:

– Я занят.

– Захарыч? Это ты, что ли? Гриня, ку-ку!.. Ну ты даёшь! Ну, прямо чудо перевоплощения! Богатым будешь… А нам бы это… где бы… как бы… Как там наш отчётик за прошлый квартал? А график ты сделал для нашего отдела на прошлый месяц?..

– Как только мне позволит время, я вам обязательно перезвоню, – звучал беспристрастный ответ.

Эта интонация Григорию Захаровичу долго не давалась: сначала голос его дребезжал, потом во фразе долго проступали слёзы и скрытый подтекст «Только не убивайте меня за то, что я не стану делать ВАШУ работу за ВАС, только не убивайте! Ногами пинать – пинайте, но не убивайте!». Но, как говорится, тяжело в ученье – легко в бою.

– Чего это с Мензуркиным-то стало? – шёпотом вопрошали все в тот день дам нашего отдела.

– А чего с Мензуркиным? Ах, с Мензуркиным!.. А его это… Его того… Жена довела.

– Вот сволочные бабы, что с мужиками выделывают!

– И не говори!

К концу дня заявился сам Троегубов и, боясь встретиться с Мензуркиным глазами, насуплено уговаривал:

– Слышь ты, Пробиркин. Ты этого того… Ты не вздумай Эльку бросать. Она, знаешь ли, тебя… любит…

– Как?! – вскочил Григорий Захарович и чуть всё не испортил.

На этот счёт он никаких фраз не заучил, поэтому слепая радость мигом захватила его.

– Так. По-своему, но любит. Она молодая дура ещё. Но поумнеет же! Когда-нибудь, а?.. Я тебе, что хошь, дам! Должность в Управе пока не гарантирую, но обещаю повышение оклада и статуса. Квартира не нравится – дам другую. Живи, ни в чём себе не отказывай, но только спаси ты меня от этого позора, от этой заразы, чёрт бы её побрал!

– Как только мне позволит время, я вам обязательно перезвоню, – склонился над бумагами Григорий Захарович, отчего Троегубов начал его побаиваться и даже впервые за время их знакомства зауважал. Он был воспитан таким образом, что уважение к человеку обязательно должно соседствовать со страхом, а если страха нет, то и уважать человека как бы не за что.

В тот же вечер Троегубов выхлопотал Мензуркину назначение на должность старшего нормировщика с повышением оклада в полтора раза. Сам Мензуркин порывался навестить Эльку, но наши дамы его долго отговаривали. И им это удалось:

– Гринь, только не сейчас, – убеждала его Алина, – а то вся работа насмарку и псу под хвост!

– Да, – вторила ей Эмма Сергеевна. – Пусть они недельку поизгибаются, а там уж…

– Неделю?! Целую неделю я не увижу её!.. Я не смогу!..

– В Вашем лексиконе нет теперь таких слов, Григорий Захарович! – заглушила его причитания Елена Николаевна. – Ты что, забыл? Сегодня у тебя поход в театр. Сегодня за тобой заедет моя тётка – она таксисткой подрабатывает, и я её попросила, чтобы она у знакомых на вечер одолжила крутую тачку с тонированными стеклами. А мы завтра всем расскажем, что видели, как в конце рабочего дня за тобой приезжала на личном авто какая-нибудь длинноногая блондинка или жгучая брюнетка – тебе кто больше нравится?

– Мануэлечка.

– Да не готова твоя Мануэлечка пока к таким движениям души! Гринька, крепись. Ещё недолго осталось.

Паша Клещ только дивился:

– Мужику сто лет в обед, а он с кумушками советуется, как ему поблядушку какую-то уговорить замуж за себя выйти. Я не удивлюсь, если выясниться, что вы его с собой гигиенические прокладки покупать берёте. Его надо в армию, в армию его, чтобы к хорошему такому прапору-садисту или сержанту-мизантропу попал – вот кто от всей этой дури вылечит в два счёта! Ах, какая там прекрасная терапия для таких вот олухов! И совершенно бесплатно. То-то многие мамашки нынче не пускают своих перезревших пупсиков в армию, что из них там нормальных людей сделают – нянькаться не с кем будет.

На него шикали, цыкали и продолжали разрабатывать дальнейшую стратегию по завоеванию сердца дочки Троегубова, на что Паша и тут нашёлся: «Да не сердца, а п…! Какое там у этой кулёмы может быть сердце, дуры вы».

Но все эти тщательно разработанные операции по улучшению облика и характера Мензуркина мало действовали на слабо развитое воображение Эльки, которая, невзирая на состоятельных родителей и возможность путешествовать по миру, ничего кроме банальной пьянки и гулянки не воспринимала. Не любила она Григория Захаровича и всё тут. Зато родители её переполошились не на шутку. Дошло до того, что через два дня Троегубов сам – лично! – пригласил Григория Захаровича к себе домой на семейный ужин.

– Как только мне позволит время…

– Да пошли ты всех к едрене-фене! Бросай свои диссертации для этих безмозглых болванов с учёными степенями, все чужие отчёты и просчёты и приезжай!

Григорий Захарович приехал с букетом цветов. Для Каролины Титановны, как его проинструктировали наши бабы, но ни в коем случае не для дуры Эльки. За ужином сидел мебелью и молча слушал басни Троегубова. А Троегубов обожал, когда его слушали! Начинал плести такие сказки с разветвлённым сюжетом, что только успевай записывать. Но тут вошла беременная Элечка из соседней комнаты. Она ужасно подурнела, вся оплыла, включая симпатичную мордашку, была нечёсана, неприбрана да ещё в заношенном халате. Её взбесило, что этот ненавистный человек опять пришёл в её дом. Она терпела-терпела, и наконец вышла, чтобы плюнуть ему в лицо, увидела совершенно изменившегося Григория Захаровича и громко, гортанно, как прокуренная торговка, расхохоталась:

– Ну и чучело! Ха-ха!

Мензуркин так и сжался, но вспомнил психологическую установку, что он – мужчина, который не должен бояться женщины, тем более, если она в положении. Троегубов же не выдержал, вскочил и дал дочери крепкий подзатыльник, отчего Элька стукнулась своим дубовым лбом об дверной косяк. Тут она окончательно взбесилась и вцепилась отцу зубами в плечо. Троегубов отшвырнул дочь и взмолился:

– Гришка, забери ты с собой эту сучку! Чё хошь с ней делай, только забери: спаси ты меня от этого кошмара!

Григорий Захарович подумал, что сходит с ума. Он хотел было прийти на помощь Эльке, упрекнуть Троегубова, что бить беременную студентку нельзя ни при каких обстоятельствах, но та забилась в какой-то иступлённой истерике, когда отец попросил её ненавистного мужа забрать её, как какую-то вещь:

– А кто он такой?! Кто? Урод! Вонючка! Чучело! Он меня даже не е…л ни разу! Импотент!

– В Вашем положении, Мануэла Аркадьевна, это невозможно, – вдруг раздался посреди этого гвалта спокойный голос Мензуркина. – Вот когда Вы родите, тогда и…

Он сам не понял, как смог такое сказать. Просто при виде этой подурневшей девки на сносях, которая упрекает, что есть ещё кто-то в мире, кто её не е…л ни разу, логически сам собой напросился такой ответ. Троегубовы так и замерли, а Григорий Захарович спокойно встал и вышел, не забыв расправить покатые плечи и поцеловать ручку ошарашенной Каролине Титановне. Элька уж хотела разыграть свой фирменный токсикоз с пеной у рта, но передумала, так как основной зритель ушёл, а родители уже не удивлялись никаким выходкам дочери.

После Нового года Элька родила недоношенную девочку. Младенца поместили в инкубатор, а Эльку папаша сразу же отправил поправлять подорванное здоровье в Египет. Григорий Захарович не отходил от ребёнка ни на шаг, даже отгулы взял, которых за несколько лет работы без отпусков у него накопилось на три месяца. У него был навык обращения с младенцами, так как он в юности возился со своими племянниками. А тут ещё и сестра пришла на помощь. Когда она его сменяла, Григорий Захарович забегал на работу.

– Ребята, я так счастлив! – чуть не плакал он то ли от счастья, то ли от усталости.

– Захарыч, ты когда из декрета-то выйдешь? – шутили наши острословы.

– Это такое счастье! Такой носик, такой ротик!.. И когда смотрит на меня – улыбается! Ведь я же такого счастья нечем не заслужил…

Только жестокий Паша омрачил его радость, просто спросив по существу:

– На кой тебе этот выблядок? Свои, что ли, не получаются?

– Как же так можно о ребёнке-то?! – возопили все женщины, и кто-то даже дал Паше по репе какой-то пухлой инструкцией, а Мензуркин только переспросил, что это такое, так как слов подобных не знал.

Жестокий Паша зачитал ему тут же из Интернета: «Выблядок – человеческое существо, рождённое в результате внезапной беременности, которая, в свою очередь, явилась следствием тотального блядства. Зачат выблядок всегда под сильным воздействием алкоголя на производителей, которых родителями назвать трудно (обычно тоже выблядки). В девяносто девяти процентах случаев мать не знает имени отца, так как ей «така лажа по фигу». Детство выблядка проходит в крайне неблагоприятной среде: среди алкоголиков-дегенератов (иногда, по совместительству, наркоманов). Первые слова такого полезного в будущем члена общества это «мля», «науй», «чмо» и так далее в том же духе. Много времени проводит либо с родичами, бухая (подливают ему буквально с колыбели, чтоб не ревел и не доставал своими воплями), либо на близлежащих свалках и индустриальных зонах (в поисках пропитания – инстинкт самосохранения развит очень хорошо, как и у прочих представителей быдла). К первому классу школы выблядок уже умеет фигурно материться, чем вызывает уважуху среди сверстников. Двоечник, потому что наследственное. Редко доучивается до девятого класса (либо бросает, либо переводят в вечернюю школу, которую тоже бросает). К пятнадцати годам (если доживёт) имеет опыт половой жизни с заблудшими в родной притон синявками, иногда даже с родственниками, подвержен риску сексуального насилия со стороны бесчисленных сожителей своей матери…».

– Какой ужас! – прошептал потрясённый Мензуркин. – Господи, в какое страшное время нам всем выпало жить! Бедная… Элечка.

И заплакал. А Паша опять получил по репе, но только зло рассмеялся.

Когда новорожденную выписали, мы все ходили на неё смотреть. Назвали девочку Машей. Марией, Марьей Григорьевной. Тёща-то хотела назвать внучку как-нибудь Эсмеральдой, Клеопатрой или Кармен, но наши дамы её отговорили, сказав, что имя надо выбирать к отчеству и фамилии. Эсмеральда Мензуркина или Кармен Григорьевна будут губительны для хрупкой детской психики.

– Ребёнок будет иметь массу проблем во взрослом возрасте, – убеждала её Галина разумными доводами по просьбе Григория Захаровича. – Особенно, если ассоциации, которое вызывает необычное имя у посторонних, не будет соответствовать личностным качествам ребёнка. Насмешки сверстников заставят ребёнка постоянно занимать оборонительную позицию, что сформирует очень непростые черты характера.

Каролина Титановна звонила Элечке в Африку, спрашивала, как она хочет назвать дочку, на что Элька прохохотала три варианта: «Водкой, Виагрой или Вагиной». Новоиспечённый дед Троегубов заявил, что ему вообще по барабану как это будет называться: «Бабу как ни назови, а она всё одно сукой окажется». Тем более его новая пассия на днях тоже «обрадовала» своей скороспелой брюхатостью.

Так наш Мензуркин стал отцом. Бывает такое, что обычно тихий и неконфликтный человек вдруг поразит всех твёрдостью характера, будет разрываться на части, но не отступится от когда-то принятых на себя обязательств. Вот Григорий Захарович и разрывался между работой и дочкой, то есть показал себя настоящим мужчиной, хотя в это понятие каждый вкладывает свой смысл. Оказалось, что кроме него Машка никому больше не нужна. Если над ним некоторые ещё и посмеивались, то он обезоруживал простым ответом: «У неё же никого кроме меня нет». Иногда приносил её на работу, когда в конце месяца без него совсем уж «зашивались», и мы все по очереди дежурили у её коляски, кормили, меняли памперсы. Даже Паша Клещ пел ей колыбельные. Но больше всех с ней возилась Галина. «Дочь полка» Маша была сначала слабенькой, но заметно крепла и оказалась очень уж голосистой. Говорили, что в маму.

Родителям Элечки в самом деле было не до внучки. Ещё весной грянуло новое сокращение штатов в Управлении, и под него попал сам товарищ Троегубов. Так-то он крепко там сидел, но тут выяснилось, что невзначай отбил пассию у самого заместителя начальника Управы по кадрам. Участь его была решена. С его падением на нашем Заводе сразу в двадцать четыре часа ликвидировали должность оператора ксерокса, как надоевшую всем бесполезную опухоль, так что Каролина Титановна тоже осталась без работы.

А Элька приехала с восстанавливающего отдыха только к августу с новым кавалером. Тут уж Григорий Захарович почувствовал себя полным дураком. Он снова начал было страдать, но маленький ребёнок рядом не позволял уходить в личные переживания. Один раз Элька заявилась домой ужасно пьяная и, в ответ на попытки Григория Захаровича обуздать её хамское поведение, расцарапала ему лицо ногтями. Тут уж в нём окончательно проснулся рассерженный мужчина, любовь которого если и безгранична, то терпение не вечно, так что он не только надавал юной жене по морде, но и выполнил свой супружеский долг. Первый раз. Он уж думал, что она ему теперь точно что-нибудь откусит, но Элька наоборот как-то сразу затихла и даже о чем-то призадумалась. Григорий же Захарович окончательно выздоровел от своей любви и даже ужаснулся, как он – взрослый мужчина, человек с высшим образованием, краснодипломник и исполнительный работник – мог так страстно и странно влюбиться в эту грязную и подлую девицу, которая ничего кроме мордобоя не понимает и ничем в жизни кроме развесёлого времяпрепровождения не интересуется!..

Он забрал Машку и ушёл в свою коммуналку, которую, к счастью, так и не успел продать. Утром отнёс дочку к сестре, поручив уход за ней старшим племянницам-умницам, и пришёл на работу сам не свой от ярости. Таким его ещё никто не видел!

А у Нартова опять был день рождения. И мы в обед опять ели арбуз под Мартини. Старший же нормировщик вдруг дал всем такой разгон, что эхо грозы донеслось до самых до окраин нашего Завода. Наконец он ворвался к нам и сначала долго орал, что пока он вкалывает за десятерых, как папа Карло, некоторые тут едят «ананасы в шампанском», что у него уже нет сил смотреть на те безобразия, которые творятся у него под носом…

– Ну, Мензуркин, ну ты ваще! – восхитилась им Эмма Сергеевна. – Какой темперамент, какая экспрессия!.. Распрямился, похорошел, оброс мускулатурой! Даже овал лица стал какой-то такой решительный… С таким-то мужчиной да совершить бы дефиле по Невскому, чтоб все подохли от зависти!.. Если бы тебя сейчас Элечка твоя увидела, она бы точно в тебя влюбилась.

От этих слов Григорий Захарович всхлипнул, сел на стул и попросил выпить. Его с непривычки быстро развезло, и он решительно заявил, что разводится с дочкой Троегубова. Он со всеми хлопотами о дочке даже не слышал, что его тесть потерял всякую свою влиятельность.

– Какая змея, какая дрянь! – ругал он Эльку. – Я честь её и будущее спас, а она!.. Неслыханная низость! Вошла в мой дом, покрыла всех позором и стыдом… Хотя, всё так и должно быть. Ты любишь женщину, ты жертвуешь ей честью… ты окружил её забавами и лестью, но ей за что тебя благодарить? Ты это сделал всё из страсти и самолюбия, отчасти, чтоб ею обладать, пожертвовал ты всё, а не для счастия её. И что такое благодарность? Всего лишь вещь, которая зависит от цены услуги…

– Да ладно тебе так казниться, – подливал ему спиртного Паша. – Ты сделал всё, что мог, Гриня.

– Предательница! Каким мукам она меня подвергла! Я её боготворил, а она так низко пала – и в какие руки… Я ей не пэтэушник какой-нибудь, а инженер! У меня институт с красным дипломом закончен, между прочим!.. Заманила меня как саррацения, а я повёл себя как глупое и беспечное насекомое. Вот такой ботанический курьёз. Польстился на яркую обёртку, надеясь получить внутри сладкую конфетку, а в итоге… Я и дочку у неё заберу. Она и мать-то никакая! Даже материнский инстинкт отсутствует в её гнилой подкорке.

– Закусывай, Григорий Захарыч, закусывай, – Нартов подавал ему на вилке котлетку, а Елена Николаевна салфеткой аккуратно промакивала Мензуркину слёзы.

– И как я мог так ослепнуть? – ужасался он сам себе. – Как я мог наделить её в своём глупом воображении теми свойствами, которые пробуждают во влюблённом сердце чувства почти религиозные?! Не ел, не спал сутками! И ради чего?.. Всё! Решено. Разведусь и… И вот на Галке женюсь! На Иордановой. Она меня давно любит и ждёт, я это знаю. Она такая баба замечательная, а я как дурак сопливый запал на этакую мразь!

Он ещё долго рассказывал нам о плане мести клану аспидов Троегубовых, но в какой-то момент распахнулась дверь и на пороге воз-никла Элечка:

– Гришенька! – воскликнула она, так что все вздрогнули. Не потому, что она громко воскликнула, а потому что никто никогда доселе от неё таких нежных слов не слышал. – Да что же ты домой-то не идёшь? А где же Машенька? Да что же это ты?..

И она взасос вцепилась поцелуем в Мензуркина. Все, кто как с чем в руках стояли или сидели в каких позах, так и замерли. Когда Элька отклеилась от Мензуркина, он обернулся, обвёл всех мутным взглядом и глупо улыбнулся. Жена схватила его за руку и потащила за собой к выходу.

– Ну ваще! – прошептала Эмма Сергеевна. – Таких страстей и в мексиканском сериале не увидишь.

– Удивительно, как это мужик может быть одновременно таким решительным и такой тряпкой, – презрительно фыркнула Алина.

– И почему это добрые, хорошие люди так часто тянутся к плохим и гадким? – словно бы саму себя спросила Елена Николаевна. – Вот помяните моё слово, но она его стащит в омут. Так часто бывает, что хороший мужчина тянется к плохой женщине, к какой-нибудь отвратительной интриганке или потаскухе, а хорошая женщина тянется к плохому мужчине. И всё бы ничего, если бы от таких союзов плохие люди становились лучше, но не тут-то было. Плохие всегда выигрывают: они утягивают на свой уровень хороших. Не знаю ни одного случая, чтобы хороший мужчина какую-нибудь пустую и праздную шлюху сделал хорошей женой. Она его сравняет с собой, а не он её поднимет до себя. И кто это придумал, что добро побеждает зло, если зло всегда легко и быстро подминает добро под себя? И почему нет никакой науки на этот счёт, чтобы прямо со школы объяснить хорошим людям, чтобы они тянулись к своим, а не тратили жизнь на бесполезные попытки переделать сволочь в человека?

– Да мужики вообще в бабах ничего не смыслят! – заявила Алина. – То женятся на проститутке какой-нибудь, а потом недоумевают, почему из неё хорошей жены не получилось. То от хорошей жены бегут куда-нибудь в гнездо разврата. Почитаешь нашу светскую хронику и поймёшь, что даже мужчины с образованием и положением в обществе, при больших деньгах и полномочиях не дальше своих диких и неотёсанных собратьев ушли. То футболист женился на некой шмаре только потому, что она перед ним танец живота сплясала. Потом через полтора дня развёлся, а теперь она гоняется за ним, за дураком, по всей Москве и прилюдно требует, чтобы он к двум квартирам и трём машинам, которые он ей оставил, ещё загородную усадьбу отдал. Даже олигарх какой-то со своими бабами справиться не может. Переженился практически на всех шалавах, какие ему на пути попадались – а путь его частенько пролегал через бордели. Теперь не знает, как от них спастись. Доят его, как корову, а он только невыразительно крякает о чём-то наболевшем.

– Нда-а, мезальянс, – заметил Нартов. – А у Эльки этой башка-то варит. Хоть и пустая бабёнка, а головёнка-то соображает. Вы думаете, что это раскаянье, пробуждение совести? Нет. Обычный испуг, трусость. Такая штучка боится лишь угрозы: «взамен любви у ней слова, взамен печали – слёзы». Испугалась, что папу попёрли с должности, а муж собрался внести порядок в свою личную жизнь, вот и прибежала. Даже хвост поджала.

С Элькой Мензуркин так и не развёлся. Галина с горя перешла в отдел оборудования, где надо было ездить в командировки, и тут же уехала с рабочей поездкой в Казань, а потом в Петрозаводск. Составила такой толковый отчёт о проделанной работе, что начальство решило отправить её на выставку промышленного оборудования в Финляндию. Григория Захаровича вспомнил какой-то управленец, которому он несколько лет тому назад писал доклад к экономическому форуму, и выдвинул его на хорошую должность в Управлении, несколько обезлюдевшем после последнего сокращения штатов. Григорий Захарович через какое-то время получил квартиру, машину и… завёл любовницу – всё по джентльменскому списку настоящего чиновника. Сначала одну завёл, потом и другие подтянулись. Что с ним сталось, нельзя сказать точно. То ли любовь его потеснилась и уступила место холодному разуму, то ли он привык к такому порядку вещей в семействе Троегубовых, но в точности перенял многие привычки своего тестя, Элькиного отца. Неравный брак выровнял его добродетели под ту среду, в которой он очутился, и перестал быть неравным. Теперь Григорий Захарович стал там равным среди равных.

Погуливал он с какой-то радостью именно от осознания, что мстит своей жене: пусть побесится – не всё коту масленица. Элька бесилась, но терпела. А куда деваться, если отец и мать сами зависят от зятя, а она опять ждёт ребёнка? Теперь Мензуркин любил её донимать тем, что периодически спрашивал снисходительно-великодушным тоном:

– Ну и от кого мы на сносях-то, а? Кто нас на этот раз в подъезде е…л? Или не в подъезде дело было? А где? В привокзальном туалете? Или прямо на помойке?.. Ну, мать, спрос на тебя растёт с каждым днём!

Элька ревела, клялась, что ребёнок от него, а он только улыбался, потому что и сам прекрасно это знал. К Машке её близко не подпускал, отдал сестре, которой купил огромную квартиру и давал деньги на воспитание дочки.

Один раз он так разгулялся, что заявился к Иордановой посреди ночи, но Галина, воспитанная по принципу «чужой муж – не твой муж», не пустила его. На другой день он её отстранил высочайшим указом от поездки в Финляндию и даже чуть не уволил от обиды, но потом передумал. Они тогда разругались окончательно и навсегда расстались.

– Какой ты глупый и малодушный, оказывается, – серьёзно сказала ему Галина. – Ты меня просто разочаровал. Скажи мне, кого ты любишь, и я скажу, кто ты. Ты любишь пустых и чёрствых бабёнок, которым даже не интересен твой богатый внутренний мир…

– Да ну тебя! Ещё ты мне будешь нервы мотать, старая дева! Очень надо мне вас любить: поставил в позу и получил своё!..

Галка хотела дать ему оплеуху, чтобы в нём хотя бы на миг проснулся прежний Гриша Мензуркин, но передумала. Потом долго ревела у нас в техотделе, когда у Нартова опять был день рождения всё с тем же традиционным арбузом под Мартини.

– Дура ты, Галка, – искренне пожалела её Алина. – Так извелась из-за своего Мензуркина, а тебе надо о будущем думать.

– Ничего я не извелась. Я думала, что мы будем вместе, что у нас будет семья, а он… Он стал таким же, как эта Элечка. А был совсем другим.

– Ведь был такой хороший мальчик! – наигранно воскликнула Алина.

– Ага, «на скрипке полечку играл», – подпел ей Паша.

– «Решал заумные задачки и всё как надо понимал», – закончил Нартов. – Ах, Григорий Захарыч, Григорий Захарыч… С курвами поживёшь, так сам невольно курвой станешь. Вот так жестоко жизнь людей ломает.

– Это сами люди жестоко переломали всю жизнь. Он же сам себе такую семью выбрал, – возразила Елена Николаевна.

– Тоже верно.

– Знаете, – вдруг стала серьёзной Алина, – а он даже мне стал нравиться. Получается, если бы Элька так подло себя не вела по от-ношению к нему, он бы никогда не стал таким.

– Каким?

– На мужика похожим.

– А мне разонравился, – сказала Елена. – Мужчина не обязан быть грубым и наглым, чтобы прослыть мужчиной. И Галину променял на какое-то барахло – разве ж это дело? Разве нормальные мужики в бабах до такой степени не разбираются?

– Галя, ты лучше и умней всех этих Элечек, – гладила плачущую Галину по голове Эмма Сергеевна.

– Да какая разница? Он всё равно не видит ничего. Я всё жду и жду, а он… Он, как и все другие, бежит за доступностью. Иногда лишь мне кивнёт, бросит взгляд и всё. Всё! А я готова ему жизнь отдать!..

– Не надо никому отдавать свою жизнь, – отрезвил её Илья Алексеевич. – Не тот век. В наш век любовь должна быть не безумная, а разумная. Это в эпоху французских романов модно было расставаться с жизнью ради любви к тому, кто тебя и в грош не ставит. А тебе, женщина третьего тысячелетия, надо аспирантуру ещё закончить, в Финляндию съездить с рабочей поездкой. И что это за дикие наклонности: отдавать свою жизнь кому-то! Разве достойный человек примет в жертву чужую жизнь? Это только комнатный тиран требует жертв, а зачем он нам нужен? Нет, нам такой хоккей не нужен. Если уж вас и тянет на тиранов, девушки, то не на комнатных же западать. Уж найдите себе махрового какого-нибудь, чтобы в мировых масштабах.

– Да какой же он тиран?! – Галина даже плакать перестала от изумления, что её Мензуркина так обозвали.

– Комнатный классический с замашками садиста. Не случайно он на такую проблемную малолетку запал. Теперь будет кого опускать ниже плинтуса до самой пенсии. И не придерёшься! Скажет: я же эту шлюху с пузом взял, так что имею полное право, для чего и брал. Тебя вот, хорошую бабу, до слёз довёл… И вообще не понимаю, почему в мой день рождения уже который год кто-то да плачет! Я ведь и обидеться могу.

И мы все дружно загорланили:

– Хэпи бёрсдэй ту ю! Хэпи бёрсдэй ту ю! Хэпи бёрсдэй, дарлинг Илья Ляксеич! Хэпи бёрсдэй, дринкь до дна!

Корова

Удивительная вещь – время. Иногда спешишь куда-нибудь, мчишься со всех ног, умоляешь каждую секунду длиться подольше, чтобы успеть, но время тоже мчится, как и ты, и даже не собирается сбавлять ход. А когда чего-то ждёшь, например, свой поезд, когда на вокзале метель и холод, и, казалось бы, вот уж он должен подойти, вот уж остались какие-то три минуты – эти три минуты растягиваются в твоём восприятии на несколько веков. Но вот время опять не ползёт, а бежит, мчится подобно бешенному вихрю, набирая обороты, и ты тщетно пытаешься понять и нагнать его неуловимую сущность, но ничего не получается. Словно к ногам привязаны гири, и пустяковые дела, в обычных обстоятельствах требующие нескольких секунд, растягиваются на часы, но так и остаются незавершёнными… Невыносимые ощущения!

Вчера этот же путь от работы до метро занимал всего несколько минут, если не секунд, а сегодня словно уже два часа куда-то шпаришь на первой космической скорости, а метро не видно и на горизонте. Что за чертовщина! А в метро надо по эскалатору – вниз, затем в вагон, там две пересадки, опять в вагон, по эскалатору – наверх, на вокзал, мимо касс, к перронам!.. И на это сегодня как всегда уйдут не привычные полчаса, а целый век. Как время ужасно тянется, когда нам надо, чтобы оно прошло поскорей! «Как медлит время, когда мы спешим, и как оно спешит, когда мы медлим».

Это к тому, что сознание пытается растянуть десять минут на преодоление километра пути: я опаздываю на электричку. Я прорываюсь к вокзалу сквозь вяло текущее столпотворение, неизбежное в любом большом городе, тем более в пятницу вечером. Кто-то считает понедельник трудным днём, а мне он как раз очень симпатичен своей размеренностью и лунной сонливостью. Даже начальство в понедельник не так кричит, как оно начинает это делать в среду или к четвергу. А уж про пятницу и говорить нечего. Боюсь пятницы и всё тут. Особенно после обеда. Как же мы могли так извратить этот день Венеры, богини любви? Совсем не так надо жить в пятницу. Ведь пятница – это всегда праздник, за которым идут ещё два – суббота и воскресенье.

На улице май месяц, солнце печёт жарко, но Балтика ещё напоминает о себе холодным, временами прямо-таки ледяным ветром. Зима у нас любит спорить с наступлением лета иногда до конца весны. Жара пополам с таким ветром не очень приятна, особенно при беге. Очень может быть, что ещё и снег пойдёт…

Так что же наше время? Представлений о нём столько же, сколько и людей. Они наскакивают друг на друга, и мы не понимаем, почему не найти единого подхода. Да и надо ли? Для трёхлетнего ребёнка один год представляет собой треть жизни, а для столетнего старика – маленькую часть большого пути. Поэтому в детстве дни тянутся дольше, чего никак не добиться в старости. Время радости летит быстрее времени печали, и отпуск проходит как один день, а полчаса в кабинете стоматолога кажутся вечностью. Но где-то есть несчастнейшие из людей, которые постоянно ищут способы «убить время». И чем настойчивее они пытаются его убить, тем больше времени у них появляется! А кому-то его не хватает, вот как мне сейчас…

Кто-то налетает на меня, потому что у него время ещё сильнее сжато. Его у него ещё меньше, хотя куда уж меньше! Не успеваю разглядеть его, как субъект развивает параболическую скорость и тает в межчеловеческом пространстве. А вот шагает счастливый человек, у которого времени пруд пруди. Это сразу видно. Он бы даже рад поделиться им с кем-нибудь, но время – не деньги, вопреки известному высказыванию. Его взаймы не дашь.

Время может существенно замедляться, когда скорость объекта приближается к скорости света. А перемещаясь быстрее света, можно угодить в прошлое. Что нам там делать? Сбавляем ход, сбавляем, а то и в самом деле угодим в другой временной пласт. И доказывай там начальству, что отчёт за прошлый квартал уже сдан. Не поверят. Придётся делать снова. А то и за весь прошлый год.

Мы – рабы минутных стрелок, а наши далёкие предки (не путайте, пожалуйста, это слово с жаргонным обозначением родителей у современной молодёжи) умели изящно владеть временем, которое в их представлениях было связано с реальной жизнью человека и природы. Они вставали с восходом солнца, а не под пиликанье будильника, обедали с наступлением голода, а не с 11.30 до 12.00, ложились спать с наступлением сумерек. В память о той гармоничной эпохе многие органы пищеварительного тракта до сих пор работают по этому расписанию. Поэтому если современный и образованный человек после десяти вечера загружает в желудок пищу, поджелудочная железа к тому времени уже спит и не участвует в этой противоестественной для организма вакханалии.

Наши предки и помыслить не могли, что секунда равна 9 192 631 770 периодам излучения атома цезия-133. Как только в мире появилось единое время, бесспорно способствующее развитию мировой экономики и социально-политической глобализации, у человечества появились глобальные же проблемы. Мир стал восприниматься как нечто целое, уместившееся в одной секунде, которая равна периодам излучения чего-то неудобоваримого…

Как хорошо так думать о всякой ерунде, потому что за этим занятием я и не заметила, как очутилась на вокзале. Вокзал бурлит: где-то вяло, где-то слишком бурно. Где-то вовсе царит застой, как в заросшем пруду. В таком «пруду» лучше ожидать свой поезд, чем в зоне бурления, где уезжающие и приезжающие постоянно таскают чемоданы, вежливо или грубо просят расступиться, сомкнуться, пригнуться и совершить ещё кучу изматывающих телодвижений. Зато «пруд» неожиданно снимается с места, когда подают какой-нибудь поезд, и есть риск уплыть в едином потоке не на свой маршрут.

И тут время опять растягивается. Его становится так мно-о-ого, и даже удивляешься, куда только что так спешила и боялась опоздать? Уже думаешь, куда бы это время деть, отложить про запас, когда его будет не хватать. А пока шатаешься из угла в угол, бессмысленно шаришь глазами по витринам магазинов с одной мыслью: «Скорее бы уж объявили мой поезд, а то от нечего делать ещё прикупишь какую-нибудь совершенно ненужную ерунду». Эта мысль, кстати, отпечатана практически на всех лицах ожидающих в виде гримасы этакого мучительного разочарования. Уже и в туалет сходила, хотя и надобности не было, и съела мороженое, отстояв в длинной очереди, и сделала два круга вокруг главного табло. Но на нём напротив маршрута и времени отправления нужного мне электропоезда так и не появился номер перрона.

Времени стало ещё больше! Оно сделалось замедленным и вязким, как сахарный сироп высокой концентрации, где в одной капле сахара содержится больше, чем нужно. Так и в одной секунде теперь умещается сто-о-олько минут, что можно купить и проглотить ещё одно мороженое… А ведь это мысль!

Мороженое куплено и съедено, но минутная стрелка словно бы прилипла к циферблату – должно быть увязла в этом самом сахарном сиропе. Секундная сдвинулась всего на пять делений! Да мне кажется, или часы идут назад? Мистика какая-то, ей-богу…

– О господи! – вздыхает кто-то рядом в унисон с моими мыслями.

– Когда подадут-то, чёрт её дери? – звучит нетерпеливый вопрос с другой стороны.

– На днях, – отвечает кто-то лениво сзади, и раздаются такие же устало-полусонные смешки или вздохи безнадежности.

Все напряжённо смотрят на табло. Так на бирже ценных бумаг, должно быть, смотрят на изменение котировок. Так ярые болельщики ждут результатов матча вдали от стадиона. Но табло молчит. При этом невозможно вежливым голосом откуда-то с небес беспрестанно передают объявления о тех поездах, которые пойдут значительно позже ожидаемых, или тех услугах, к которым непонятно кто и прибегает. Например, такое объявление: «Если вам нужна виза Казахстана, то обратитесь туда-то по такому-то телефону». Это сообщение аккуратно обновляется каждые четверть часа на русском и английском языках, а про наш поезд, который уже должен отправляться – молчок. А нам не до заграниц. Нам бы до дома доехать, который в сотне вёрст отсюда. Объявили бы хоть на пальцах, мы бы поняли.

Начинаю «нарезать круги» вокруг касс, хотя билет у меня уже есть. Кружу там, потому что надо хоть куда-то пойти, пока нет поезда – сидеть или стоять в атмосфере вязкого времени невозможно. У некоторых кассирш вид такой измученный и несчастный, как будто они все собирались стать звёздами экрана или большой политики, но по недоразумению угодили вот сюда, продавать билеты каким-то болванам. Вряд ли кто из них в детстве мечтал выбивать «документы для проезда» всяким надоедливым типам. Хотелось чего-то большего, а пришлось делать унизительное с их точки зрения – обслуживать. Вот это-то «обслуживать» многие из наших представительниц обслуживающего персонала потом и не могут простить людям. И мстят! Иногда им удаётся весьма болезненно «укусить» своих обидчиков – покупателей билетов. Они их демонстративно игнорируют, и в то же время следят за реакцией: на какой минуте кто из них сломается и превратится в жалкое хныкающее существо, вид которого так тешит больное самолюбие неудачника. Таких словно бы набирали на работу по одному объявлению: «У вас проблемы с самооценкой? Вы любите самоутверждаться, унижая и оскорбляя других людей? Вы ненавидите людей в принципе? Работа кассиром ждёт вас!».

Всё по пунктам так называемой «совковой» психологии: на работе сидит, как будто одолжение кому-то делает, а если принизит кого, кто обращается по вопросам её же компетенции, так вроде как в выигрыше окажется. Таким людям словно бы с рождения внушили, что внимательное и вежливое отношение к окружающим может непоправимо повредить их чувству собственного достоинства, которое у них несравненно больше, чем у других. При общении с ними неизменно чувствуешь себя незваным гостем во дворце, который отвлёк королеву от важных дел. Где ещё такое есть, когда обслуживающий персонал больше похож на нервных надзирателей карцера, которым соотечественники заранее кажутся скорее врагами, чем клиентами их ведомства? Говорят, что только у нас. Говорят, когда люди проходят эти процедуры в Европе, им и улыбнутся, и спросят, как дела, и ответят на насущные вопросы, объяснят, как пройти туда-то да где находится то или это. На наших же вокзалах с пассажирами обращаются как с заключенными. Это унижает обе стороны. Временами из какого-нибудь кассового окошка прорывается зычный и визгливый окрик «девушки»:

– Ну куды, куды ты прёшь-то со своими удостоверениями?! А ты куды башку суёшь, серость! Во бараны-то, а, Люсь, скажи… Кого хошь доведут, сволочи безмозглые!..

Скамейки в пятницу на вокзале завалены народом и вещами в три этажа, кто-то просто сидит на своих чемоданах или вовсе на голом асфальте. Под сидячие места захвачены все ступени, поребрики, перила, выступы фундаментов, подоконники, невзирая на развешенные повсюду предупреждения «На подоконниках не сидеть!», – то есть решительно всё, на что можно сесть. Ну не сесть, так хотя бы облокотиться или ещё как-нибудь приткнуться. Некоторые додумываются расположиться прямо на тумбах турникетов и даже в проёмах кассовых окошек, когда кассирша отлучается на технический перерыв. Её окно сразу замуровывается чьими-то коробками, мешками, рюкзаками и прочим дорожным скарбом, так что не каждый и догадается, что когда-то здесь было окно кассы.

По багажу сразу угадывается начало огородно-дачного сезона. Словно бы самостоятельной и независимой от людей вереницей стоят мотыги, лопаты, грабли, вилы, тяпки, дверные косяки, оконные проёмы, строительный брус, огромные плоские ящики со стеклом, мешки с цементом, коробки с рассадой, саженцы деревьев с разветвлённой корневой системой в мешках, предметы и части старой мебели, просто какие-то доски без названия и, конечно же, тележки, прозванные в народе «станковыми пулемётами». Они тоже поедут с нами на правах законных или нелегальных пассажиров.

Возвращаюсь в свой «пруд», где уже узнаю тех, кого лично совсем не знаю, но интуиция подсказывает: свои – те, с кем мне по пути. Нас тут всего-то на два направления: наша электричка идёт первой, а через двенадцать минут идёт поезд по соседней ветке. Страшно представить, как эта тьма народу вместе с багажом собирается разместиться в двадцати вагонах. И то, если поездные составы не будут укорочены до восьми вагонов в целях экономии электроэнергии, да и просто для традиционного отечественного глумления над народом.

Как медленно тянется время, когда следишь за ним по секундной стрелке на циферблате! Ждёшь, когда же она так пройдёт целый круг. Она слово бы слишком много думает, прежде чем сделать очередное движение: тик-так, тик… так… тик… Тик у меня уже на лице! Да где же поезд?!

Кант утверждал, что время, как и пространство – не реальный феномен этого мира, а всего лишь форма восприятия действительности человеком. На самом деле ни времени, ни пространства не существует, просто нам, как существам ограниченным, удобнее постигать Вселенную, эту «вещь в себе», в пространственно-временном измерении. А чего это мы вдруг существа ограниченные? А того, что человек всю свою историю воюет за свободу, суетится по поводу своих прав, но никак не может вы-рваться из тесных рамок собственных представлений и возможностей…

И вот на моих глазах происходит следующее возмутительное происшествие, рисующее яркими красками наши железнодорожные порядки. Началась чехарда с посадкой пассажиров из «параллельного потока». На табло высветился их долгожданный маршрут, на кабине электропоезда – другой, вежливый голос с небес объявляет… третий! Но ни в одном случае нет нашего, и слава богу. Не дай никому потом за секунды до отправления узнать, что он сел не в свой поезд, а его состав стоит за полверсты от того, в котором несчастный пассажир уже уселся и позволил себя хоть немного расслабиться.

В рядах «параллельного потока» наблюдается смятение и ропот. Доходит до того, что из задней кабины состава вытаскивают помощника машиниста и принимаются расспрашивать его о смысле жизни. Он отбивается, как может, и заявляет, что «поезд ваще идёт в парк!». Тут уж среди параллельных товарищей по несчастью разливается отборный и ничем не сдерживаемый мат. Через какое-то время вместо вежливого голоса с небес к «хражданам пасежирам» обращается земной, зычный – такой и без микрофона услышишь – и неопределяемого пола по тембру звучания. Этот голос сообщает, что нужная параллельным «ляктричка ужо отходить от платфхормы нумер семь».

К мату добавляются вопли и стоны. Некоторые поверившие «таблу» пассажиры с грехом пополам уже разместились в вышеупомянутом поезде. Теперь же, когда на «подлом табле» высветилось: «В парк», они из этого поезда выскакивают и бегут на далёкую седьмую платформу. Кто-то обегает платформы через вокзал, а кому позволяет физическая подготовка, те скачут прямо по путям. Некоторые чемпионы прыгают с перрона, перебегают пути, залезают на другую платформу и так далее до самого победного конца. Больше всего вызывают восхищение люди совсем не спортивные, проявившие в столь трудный час чудеса силы и ловкости. Ловко скачет через платформы мужчина с брюшком и одышкой, а ещё дальше бабулька с рюкзаком, который в два раза больше своей хозяйки, резво преодолевает преграды из нагромождения рельсовых путей.

Старики – самая страдающая публика на вокзалах. Им трудно ориентироваться в многочисленных указателях и турникетах, нужно постоянно доставать очки, чтобы прочесть надписи, запоздало улавливать слабым слухом испаряющиеся сообщения, беспомощно вопрошая табло: «Куды бечь, милай?». «Милай» куда-то их направляет, но они через пару минут к нему возвращаются с тем же вопросом.

Находятся такие пассажиры, которые берут инициативу в свои руки и занимают стоящий поблизости состав с таким видом, что он непременно должен пойти туда, куда им надо. Им орут в оба уха: «Да не идёт он туда!», но они хотят, чтобы он шёл туда. Они сдвинут его туда силой мысли! Они пока всем горячо доказывают, что он непременно пойдёт туда, куда им надо, и вагоны наполняются приличной толпой единомышленников. Они смертельно устали, они хотят таким образом сами себя убедить, что первая фаза их мучений закончилась. Заняли места, разложили оттягивающий руки и изматывающий нервы багаж на полки и под сиденья, а теперь им ничего не страшно. Главное, что сели. Машинист опускает пантографы, закрывает кабину и уходит на пункт оборота, но они всё равно галдят как при аутотренинге: «Щас поедем».

Есть анекдот, где на вокзале сначала объявили: «Поезд на Воркутю идёт по второму путю». Затем объявляющий сказал, что «поезд на Воркутю идёт по седьмому путю». Закончилось всё тем, что прозвучало сообщение: «Пока я с вами тут шутю, ваш поезд на Воркутю уже давно тю-тю». А наш вежливый голос с небес всё время молчит. В такой ситуации вежливым голосом говорить, в общем-то, нечего. Когда матерящаяся и ревущая на все лады толпа обманутых и запутанных пассажиров в основной массе своей переместилась к седьмому перрону, вежливый голос предложил посетить «господам пассажирам» платные комнаты отдыха для VIP-персон и повторил сие заманчивое предложение на красивом и безупречном английском, словно среди нас могли затесаться чистокровные лорды. Потные и измученные «господа пассажиры» с тележками и рюкзаками не преминули откликнуться на сие изысканное приглашение столь же чистым и безупречным русским матом.

– Видать, что-то у них там заело, – предположил старик с рассадой огурцов в коробке из-под магнитофона «Астра». – Это же робот объявляет. Перегрелся, должно быть. Солнышко-то как печёт. Хотя и вечер уже.

– У них всё ни слава богу! – откликнулась бабулька со «станковым пулемётом». – На табле одно пишут, а на морде поезда – другое. Поди, пойми, где наша электричка?

– Это не морда, а хвост. Морда с другого конца.

– А мне всё едино, что морда, что жопа, лишь бы на ней название нашей станции написали!

– Так пошли, напишем. За чем дело стало?

Проходит ещё два века времени, хотя часы и врут, что всего-то полчаса. Все пути забиты электричками, но на всех высвечивается одно и то же: «В парк… В парк… В парк…». Все в сад, в сад, в сад…

Вдруг вежливый голос объявил, что наш поезд под посадку… задерживается.

– Примите наши извинения за доставленные неудобства, – заканчивает культурный робот.

– Чтоб ты охрипла там, курва ощипанная! – «благодарит» срывающийся от гнева голос.

– Чего вы на неё ругаетесь? Чем девушка-то виновата…

– Давай, ещё женись на этой «девушке»! Понасажали всюду электронных девушек, а порядку меньше, чем было при наших бабушках. Чтобы чего хорошего сделать, ни у кого башка не работает. Если где для людей что полезное и доброе делают, заранее знаешь, что это иностранцы придумали, немцы с японцами. А чтобы наши – не-е-ет! Наши могут только какую-нибудь пакость для людей соорудить, чтобы ещё паскудней жилось. А потом ещё и извинятся.

– Да ладно вам. У наших денежек нет, чтобы тратиться на такие глупости, как люди.

– Конечно, денюжков у них нетути! Концерты Евровидения устраивать, чтобы богатейшие страны ахнули – на это деньги есть. А чтобы чего сделать для своих смердов, которые эту роскошь нищетой и бесплатным трудом обеспечивают, не тут-то было. Скажут: «Тьфу на них, на быдло! Не достойны они нашенского высокого внимания».

– Не скажи. Если вдруг кажется, что родной стране нет до тебя никакого дела, то попробуй хоть раз не заплатить налоги…

– Во-во, им не заплати, так живо о тебе вспомнят!

Я уже никого не вижу, кругом люди, люди, люди. Не повернуться, не вздохнуть. Пойти «нарезать круги» уже невозможно: неподвижная толпа жёстко зафиксировала со всех сторон. Наступает безразличие и даже забытьё, как при гриппозном сне. Чтобы хоть чем-то себя занять, начинаю считать про себя: сколько насчитаю, столько лет ещё проживу. Дошла до двух тысяч. Нет, так не годится: пусть это будут месяцы… Или хотя бы кварталы? А чего не годится-то? В России столько и надо жить, чтобы чего-то дождаться. Тогда есть надежда дождаться не только поезд, но и нормальные условия жизни.

Небо оценило наши страдания и смилостивилось. Волшебный, невозможно вежливый голос сообщает, что «под посадку подаётся электропоезд до станции…» – и звучит название моего города! Я ему не верю, потому что такого счастья просто не может быть. Но голосу вторит табло! Как большое главное, так и маленькое над платформой! Толпа на вокзале резко дёрнулась, как робот, потом каждой своей клеткой растерянно подождала неизвестно чего несколько микросекунд, словно бы ещё сомневаясь, и вдруг разом снялась с места. И такая радость в сердцах образовалась, такое ликование, что… что и сравнить-то такое счастье не с чем.

Поток людей несёт меня с собой, как щепку, и никому отдельные сомнения «да не может же быть, чтобы она (электричка) наконец-то пришла!» не интересны. Естественно, поезд подаётся не к той платформе, где люди ожидали его увидеть, где был единственный свободный путь на всём вокзале, а вторым составом и за три платформы от нас. Но это даже хорошо. Потому что совсем хорошо не может быть правдой.

И начался штурм! Как в фильме Эйзенштейна «Октябрь». Штурм, которого, как теперь выяснилось, не было, но сила искусства такова, что все поверили: был. Зато настоящий штурм бывает здесь аккурат каждую пятницу с начала мая и до конца октября. Приходите – сами увидите.

Сначала штурмуют турникеты. Их мгновенно забивают билетами, так что система начинает пищать и не открывается. Пассажиры невольно выстраиваются в затылок, прижимаются друг к другу, что со стороны похоже на исполнение непристойной ламбады. Людей словно бы выдавливают через турникеты, как хозяйки пропускают тесто через мясорубку и получают макароны. Выдавленные сразу же устремляются на нужную платформу, а те, кого ещё только давят, с завистью смотрят им вслед. Опять-таки хорошо тем, кто служил в войсках с усиленной спецподготовкой или умеет выполнять довольно-таки сложные упражнения гимнастики на спортивных снарядах вроде брусьев. Такие граждане выпрыгивают как кенгуру из общей стаи и перелетают через бездушные железные ящики, которым не объяснить, что не мы создали весь этот бардак. И снова вызывают уважение и восхищение люди, кому здоровье и общее физическое состояние не позволяют делать подобное сальто-мортале, но они его делают-таки, хотя не всегда удачно. Вот мужчина разогнался по головам, прыгнул, но задел ногами шлагбаум и рухнул вниз головой, как подкошенный. Не повезло соколику. Публика провожает его воплями сочувствия.

Мы уже на перроне. Надо пробежать мимо десяти вагонов первого состава, дабы достичь второго. Нам не привыкать. С другой стороны перрона находится поезд дальнего следования, в его окнах стихийно образуется группа болельщиков, наблюдающих за бегущими то ли пассажирами, то спортсменами, обвешанными мешками, сумками, ящиками, коробками и рюкзаками, перепрыгивающими на полном ходу чужой багаж и тележки вокзальных грузчиков.

Отовсюду льётся ругань, тяжёлое дыхание, охи-ахи и прочие звуки непонятного происхождения. Кто-то падает, по кому-то бегут, а кого-то уже почти втоптали в перрон.

– Чего встала, чувырло?!

– А ты – баран!

– Сам ты кабан!

– Заткнись, хабалка!

– Вот чучело-то!

– Куды прёшь, корова?!

– Отвали, козёл!

– С-с-сука!

– Сам такое!

– Чё-о?! А ну иди сюда!

– Куда «сюда», придурок, когда все прут туда!!!

– Па-апра-ашу не оскорБЛЯТЬ!

– Ой, не давите так сильно! Я и так скажу, что ел на обед.

– Лю-уди-ы! Что вы творите! Тесно же, душно, гадко… Звери вы!

– Где ты таких зверей видел? Звери так себя не ведут.

– Ах, как тошно.

– Не тошно, а тошнёхонько. И никуда не денешься: терпи, варись со всеми в этом аду.

Хорошо, что в едином потоке частиц невозможно, чтобы какая-то частица повернула вспять и приблизилась к другой. Так они и бегут на равном расстоянии друг от друга, продолжая обмениваться личными впечатлениями друг о друге. Иногда такие знакомства заканчиваются свадьбой.

Вот бежит пожилой мужчина с пунцовым от жары лицом и подскочившего, надо полагать, давления. Делает ещё пару скачков, но начинает шататься и сходит с дистанции. Присаживается на чей-то багаж на тележке, его пытаются согнать, но ему так плохо, что он не прочь лечь прямо на перрон. Бежит женщина на каблуках, и так часто ими стучит, словно у неё как минимум десять ног. Бежит старуха, у которой на тележке, груженной какими-то тюками, отвалилось колесо. Голая ось скребёт по асфальту и чуть ли не высекает искры. «Бежит солдат, бежит матрос, стреляет пулемёт…» – звучит в голове. Кто-то на ходу роняет коробки и оттуда, словно бы вырвавшись на долгожданную свободу, выскакивают и резво раскатываются с прискоком на все четыре стороны упругие апельсины. Единицы в замешательстве: бежать дальше или замедлить бег, дабы слямзить халявный цитрусовый? Но основная масса продолжает движение в строго заданном направлении. И рады бы остановиться, да инерция не даёт. Вот если б кто так рассыпал деньги…

Так же с «господами пассажирами» бегут их домашние питомцы, чтобы уехать в конце недели на природу, на свежий воздух, подальше от городских асфальтовых джунглей. Трусят мелкие собачонки, галопом скачут крупные. Мимо на бешенной скорости проносится огромная и, должно быть, очень умная овчарка, не реагирующая на обилие кошек и пьяных пассажиров. За ней поспевает её хозяин – согнувшийся под тяжестью двух чемоданов молодой человек, вращающий ногами в тазобедренных суставах, как можно вращать только руками в плечевых, и хрипло орёт:

– Дже-ек, фрахтуй сразу целое купе! Понял?

– В-ваф!

И никто не сомневается, что Джек способен зафрахтовать не только купе, но и целый вагон.

– Ничего себе дрессировочка! – завидует кто-то в толпе бегущих. – Мне бы такую собачку.

Такса на поводке испугано мечется под ногами, трогательно прокладывает путь своей хозяйке и смотрит на всех таким человеческими глазами, словно бы просит: «Ах, умоляю, не отдавите мне лапу!». Хочется взять её на руки, защитить от этого кошмара, но руки у всех заняты поклажей. Вот кошки и коты – другое дело. Это не собаки, которые согласны сопровождать ужасного человека в его странных и противоестественных для всего сущего приключениях. Эти же усато-полосатые ребята не станут участвовать в подобном массовом психозе. Они сразу вильнут своенравным хвостом и шмыгнут в ближайшую подворотню, поэтому хозяева кошачьих несут своих любимцев на руках. Одна женщина с пятью сумками в двух руках уже не бежит, а, скажем так, изображает бег. На груди у неё болтается в такт каждому прыжку, обхватив хозяйку крепко за шею лапами, белоснежная кошка. Хозяйка её запыхалась, даже плачет: «Всё, не… могу больше, ох! Умру щас, не… мо… гу…». Кошка с ужасом смотрит по сторонам на проносящиеся мимо красные и потные лица, прижимается к хозяйке, говорит ей на таком понятном кошачьем языке: «Не умирай! А как же я? Что я буду делать здесь посреди этих разъярённых людей?..». И хозяйка берёт себя в руки.

Рядом со мной бежит мальчик и на голове держит переноску с котом. Через зарешёченное окошечко на меня смотрят два круглых, мерцающих изумрудными искрами глаза разумного существа, словно бы хотят спросить: «Люди, что с вами сталось, человеки вы мои дорогие? Как же вы дошли до жизни такой?». Сразу становится как-то неловко и даже стыдно, хочется перейти на шаг, мол, я не имею никакого отношения к этому абсурду. Вообще перестаёшь понимать, ЧТО мы тут делаем! Сдаём тест на выживание – вот что, пожалуй, больше всего это напоминает. Воображение сразу рисует кого-нибудь из мудрых правителей, словно бы он наблюдает с некоего постамента за этой лихоманкой и величественно изрекает:

– Вот какой славный у нас народ! Самый живучий народ в мире! Мы-то думали, инфляцией его задавим, а тут ещё давить – не передавить.

Вот уже и наш поезд. Наш! Весь и без остатка! Вагоны начинают раскачиваться из стороны в сторону, когда первые отряды повстанцев врываются в них. У дверей сразу образуется по клубку то ли змей, то ли ещё чего ядовитого, и снова начинается выдавливание макаронной массы. Точнее, вдавливание. Люди сцепляются тележками, ящиками, досками, рвутся колготки, трещат пиджаки, летят пуговицы, льются проклятья и ругательства. Собаки лают, старухи то и дело поминают Бога и Сталина. Дети просто орут, раскрыв рот максимально широко.

В конце концов, весь клубок кое-как вдавливается внутрь вагона. Места заполняются так стремительно, как вода заполняет чрево безнадёжно тонущего корабля. Не прорвавшиеся через двери пропихивают свой багаж через открытые форточки, стараются попасть им на сиденье, и даже засовывают следом детей такого возраста, когда ребёнок ещё мал и может пролезть в форточку, но уже весьма сообразителен: рождённый ползать везде пролезет. Ребёнок быстро раскладывает на сиденьях вещички и всем громко заявляет, что здесь места уже заняты. Мало кто станет спорить с таким деловым карапузом, уже с детства усвоившим, что люди вовсе не братья друг другу.

Особенно много негодований возникает в отношении нынешней молодёжи, которая и пять минут не может прожить без никотина. Например, студенты кладут сумки на сиденья и тут же отправляются курить в тамбур. Хотя за время, что ждали поезд, можно было накуриться до отравления первой степени или даже до летального исхода. Посреди давки и войны за каждый клочок пространства в вагоне образуется полностью свободное купе! Естественно, его тут же занимают осатаневшие от долгих ожиданий и мучительного кросса граждане. Они его даже не занимают по своей воле, а их вдавливает туда какая-то сила. Студенты возвращаются, и начинается такой лай, что даже собаки делают удивлённые глаза.

Каждому кажется, что он больше других имеет право тут ехать. Каждый делает вид, что он единственный одушевленный предмет в этом хаосе. Студенты возмущаются, что им не дают нормально доехать до дома после учёбы, едущие с работы негодуют, почему студенты не уехали днём, пенсионеры с тележками и рюкзаками традиционно вспоминают, как они голодали и терпели немыслимые лишения «ради этих вот засранцев». Все отвоёвывают себе жизненное пространство, чем только могут.

Самые живучие особи энергичней всех работают локтями, молотят и распихивают окружающих без учёта их возраста и пола. Нахрапистые и всклоченные, горластые и потные, они всем видом заявляют, что их так просто не сожрёшь. Смотришь на них и ужасаешься: вот что останется от русских людей, когда мы все неизбежно вымрем по жестоким законам зоологии, в которой выживает сильнейший и наглейший.

Отстаивание жизненного пространства показывает, что представления о нём у всех разные. Иной занимает весь диван и ему тесно, а кто-то может приютиться на пятой части сидения и уже счастлив. Лишь бы доехать до дома! То и дело слышны робкие просьбы или весьма грозные требования подвинуться, потесниться, убрать сумки и прочую поклажу с сидений, включая самого себя. Некоторые обладатели поклажи «включают дурачка» и даже не шевелятся на эти замечания, словно бы ничего не слышат. Другие косятся в сторону желающих сесть с такой свирепой враждебностью на лицах, как у стрельцов на известном полотне Сурикова, так что уже и сесть не захочешь рядом с таким взвинченным куском ненависти.

Ругань льётся ушатами, вёдрами, бочками. Звучат сложносоставные маты, когда образуются такие слова, о существовании которых многие и не догадывались! Глагол «осточертеть» соединяется с упоминанием женских половых органов, а банальное «ушлёпок» прирастает с обеих сторон матами на буквы «хэ» и «ё» и транслируется в сокрушительную конструкцию, которую не произнесёшь без предварительной тренировки или зайдёшься в мучительном кашле, вывихнув речевой аппарат. Ругань становится столь привычной, что никто на неё не реагирует, как организм после формирования иммунитета перестаёт испытывать дискомфорт при вторжении очередного вируса. Это раньше за одно только слово «негодяй» или обвинение во лжи могли вызвать на дуэль, потому что оскорбления были редкостью, за них убивали, они гремели громом среди ясного неба, так что все цепенели от ужаса и ждали приглашения секундантов. А теперь русские люди грязными словами не ругаются, они ими разговаривают. Ругательства потеряли смысл и вес, как бумажные деньги при инфляции, как женщины после тотальной мобилизации всех мужчин. Их так много, но они ничего не стоят, их никто не слушает в таком потоке брани, никто не воспринимает. Вот сцепились двое мужчин вполне приличного вида, один другого обзывает сукой, в ответ получает заявление, что он «сам проститутка». Они хотя бы понимают значение слов, которые произносят, хотя бы зрительно представляют себе то, о чём говорят? Вообще, упоминание древнейшей профессии здесь – одно из самых мягких и безобидных. На него всегда можно ответить: «Разве проститутки так живут? Разве они ездят на таком виде транспорта? Осподя, да кто ж нас купит? Тут самим надо приплачивать, чтоб хоть кто позарился! Вы оскорбляете проституцию сравнением с нами».

Вот обозвали шлюхой и сволочью тихую домашнюю женщину, которая сидит себе с краю, потупив взор, и никого не трогает. Таких оскорбляют чаще всего. А кого ж ещё? Чтобы придумать и создать условия для нормального проезда – дураков нет. Легче баб костерить. И приятней, надо заметить, потому что делают это с наслаждением. И сейчас обозвал её и сразу обрадовался какой-то невыразительный затюканный чудик, который перед этим словно бы долго высматривал, кого здесь можно приложить от души, чтобы не схлопотать по рогам. А тут такой подарок сидит, мечта проблемных мужчинок, затюканных властными мамами, вырвавшимися из-под их крыла годам к сорока-пятидесяти, да угодившими к такой же властной жене. Потому что дитё никогда без няньки не останется.

Тихая домашняя женщина всхлипнула, отчего мужчинка аж первый в жизни оргазм испытал, и вдруг позвала какого-то Колю. Оказалось, эта тихая домашняя приманка для таких вот болезных чудиков едет не одна, а с мужем, братом и парой их дружков, которые затаскивают в тамбур оконные рамы для дачи. Рослый плечистый Коля, судя по наколкам на шикарных волосатых лапах и выглядывающей из-под джемпера полосатой майке, отслужил в каких-то бандитских войсках. Он степенно переступает огромными ногами через наваленные уже в проходе груды тел и сумок, а чудик понимает, как ошибся. Совсем не умеет жертву искать. Надо было так лохануться! Остался без присмотра жены и мамы на пару часов и уже вляпался. Он-то размечтался, что женщины для того и существуют, чтобы было кому высказать всё, что накипело, наболело, а его так жестоко разочаровали. Ему сейчас засунут назад всё наболевшее, да ещё добавят своего от души. Улыбка восторга медленно сползает с его глупого лица, он умоляюще смотрит на оскорблённую им чужую жену: не погубите! Бедный чудик, так ведь инфаркт получить можно.

– Коля, вот этот… мужчина зачем-то обозвал меня сволочью и… и… неприличным словом.

– Каким? – уточняет Коля, неспешно закатывая рукава на джемпере чуть выше.

– Неприличным. На букву «ша», – сообщает жена. – Я не могу такое вслух произносить…

Тут уж полвагона ахнуло:

– Господи, женщина, как Вы сюда попали, с какой планеты?!

А Коля тем временам приступает к разделке жертвы, берёт двумя пальцами за шкирку «самого смелого» чудика, ставит перед собой, но всё равно приходится согнуться, чтобы голова того оказалась хотя бы на уровне его плеч.

– На букву «шы» есть много замечательных ругательств. Шволочь, например. Один мой знакомый очень часто употребляет, после того, как я ему все зубы выбил. А ты, гриб сушёный, каким предпочитаешь оперировать? – миролюбиво и с улыбкой расспрашивает Коля. – Как он там соизволил-то выразиться? Шлюха? Я из тебя щас шлюху сделаю и ещё свой процент за твою отработку получу, понял, сморчок червями не доеденный? У моей бабы есть, от кого паскудства всякие выслушивать. Я могу ей всякие гадости говорить, а ты свою заведи… Если тебе бабы вообще дают. Хотя бы иногда, по великим праздникам.

При последних словах чудик упал. Сам. Коля его даже не трогал. Только всплеснул руками, как над неудачно разбитым яйцом, взял жену в охапку и удалился в тамбур: там на досках и рамах образовалась куча сидячих мест.

– Вот так Коля, – выдохнул кто-то. – Всем бы бабам по такому выдали, а то приставили присматривать за какими-то сморчками, которые ещё и до чужих жён охочи.

– А где этот-то, которого даже не били?

– Вон под скамейку забился, не выковыряешь, чьи-то мешки с селитрой порвал. Эй, вылезай, со мной поругайся, я одна еду. Я вообще одна, так что никто возражать не будет, если обвинишь меня в аморальном поведении. Согрешила бы, да не с кем.

– Да, бабы сейчас такие… непредсказуемые пошли. Совсем нашего брата радости лишили. Разрядиться и стресс снять стало совершенно не с кем! С виду сама невинность, а рявкни на неё – страховой случай наступит. Или вот такой Коля вылезет и клыков лишит, или по телефону позвонит – прибудут и разделают, не извольте сомневаться. Тут ехала вся такая… девушка чистая в кофточке белой с томиком стихов Серебряного века. Ну как такой не выразить всю боль за внешнюю политику на мировой арене? Сам бог велел! Один сморчок аж слюной изошёл, чуть не захлебнулся от вожделения такую кралю приложить трёхэтажным. Приложил. Это было последнее, что он в жизни сделал, не успел даже триумфом насладиться в полной мере, бедолага. Эта зараза по телефону мужа-мента вызвала, он на ближайшей станции дежурил. Зашли, привели тело в неподвижное состояние, на следующей глухой станции вынесли. Вперёд ногами.

– Ой, бандитизм какой на дорогах! Что на железных, что совсем без покрытия.

– А всё из-за баб! Неужели нельзя предупредить, что так, мол, и так, у меня уже есть, от кого маты выслушивать. А то ведь появились бабы совсем бесчеловечные, террористки, можно сказать! В прошлую пятницу на вечернем уезжали, давка ещё гуще была – дневную-то электричку отменили. Вы представляете, какой у народа стресс назрел? А тут стоят в сторонке два небесных создания в локонах с футляром то ли от тромбона, то ли ещё чего утончённого. Ну как тут своё внимание не выразить, не обложить всеми производными на тему женской доступности, которой хрен дождёшься от этих мотыг. Один смелый нашёлся, обложил, думал заинтриговать своей персоной. Думал, они как люди выслушают и примут к сведению. Как же, дождёшься от этих мерзавок понимания! Достают из футляра по бейсбольной бите, и как начали этого смельчака охаживать – я такого даже в кино о крутой суперсрани не видел! Лоскутки кожи летели, во как расписали мужика-то. За что, спрашивается?! Человек им, можно сказать, своё восхищение выразил, а они… Одна метелит, другая дух переводит, выбившийся локон поправляет, а в другой руке биту вертит, как барабанную палочку. А потом как хрястнет! Спасибо, что не изнасиловали дурака этой палкой.

– Что ж не заступился никто за товарища?

– Какое там, окаменели все! Потом так в гробовом молчании весь вагон до конечной станции и ехал, некоторые не рискнули на своей остановке выйти. Даже ревизия молча прошла по вагону, ни у кого билет не спросила, как увидела, что все смотрят куда-то в одну точку остекленевшим взглядом. Разве так можно с людьми, а? Женщины забыли о своём предназначении! Женщина создана для разрядки всеобщей напряжённости…

– Ага, по мордам получать от каждого шибко напряжённого! Если бы это было так, природа наградила бы бабу не таким мягким лицом, кости черепа имели бы дополнительное укрепление. А мужик для чего создан? Для создания этой напряжённости даже там, где не надо, чтобы потом был повод бабу опускать? С чего бы вам всем напрягаться-то? В окно посмотришь – помойка какая-то, а мужики все в напряжении, разрядки ищут, словно город-сад построили. Половина нигде не работает, ничем полезным не занимается, многие в офисах сидят, на компьютерах играются, а все напряжены с чего-то.

– Я не это хотел сказать! Мужчине надо же кому-то душу излить. А женщина должна выслушать – с неё не убудет. Для чего она ещё нужна? И всем хорошо.

– Ага, бабе настроение испортят своим хамством и «всем хорошо»! Что мужикам хорошо, то бабе смерть. Рассуждаете, как мой бывший. Он тоже в дом ввалится, грязи натрясёт, всё раскидает, поест так, словно цунами пронёсся. Лишь бы бабу чем-то загрузить – для чего она ещё нужна. Словно боится, что я без дела останусь, слишком легко жить начну.

Некая дама заняла огромным пакетом с загадочной надписью «Ж» два сиденья у окна. Сама села рядом, словно с одушевлённым человеком. Дама холёная и хорошо одетая, почти иностранка. И вполне сошла бы за иностранку, если бы не выдавал отечественный взгляд с той долей остервенения, по которому нашего человека всюду узнаешь.

– Вы бы взяли сумки на руки, а люди бы сели, – предлагает кто-то сдержанным тоном.

– Где здесь люди-то? – звучит ленивый ответ.

– Возьми сумки на руки!

– А я, может быть, хочу на ноги.

– Ты б… совсем страх потеряла?! Я те щас твоё «Же» засуну в жо…

Пакет с прозаической «Ж» дёрнулся: «Что вы себе позволяете?!»

Сидит в людях такая агрессия, такая в крови концентрированная злость и ненависть, как соль в перенасыщенном растворе. Не та ненависть, которая чётко направлена на кого-то за что-то конкретное, а рассеянная, как результат многолетнего недовольства жизнью, бытом, отношениями. Она уже не умещается в человеке, так как он не рассчитан природой на ношение такого колоссального количества ненависти, и начинает витать вокруг него, соединяясь с облаками ненависти других людей. Так что воз-дух начинает потрескивать, как экран только что выключенного телевизора, если к нему поднести ладонь. Местами её концентрация столь велика, что ощущается физически: сначала как облако из лёгких покалываний, а затем может последовать и ощутимый разряд тока. Хуже всего, что люди не могут от этого разрушительного груза освободиться. Хотят и не могут. Как конденсатор, накапливают ненависть, чтобы потом разрядить её в другого. В таких случаях лучше стоять подальше на резиновом коврике и даже не смотреть в сторону источника разряда, как на вспышку от взрыва атомной бомбы.

– Ногу подвинь! – орёт молодой парень какому-то мужчине, за чью ногу зацепилась его сумка.

– Сумку подними! – не уступает тот.

– Ногу подвинь!

– Сумку подними!

– Я те грю, ногу подвинь!

– А я те грю, сумку подними!

– Ты щас в бубен получишь!

– Я те сам щас рубильник начищу!

– Тьфу! – в сердцах плюнула сидящая рядом бабулька. – Ну и мужики пошли: один не может ногу подвинуть, другой – сумку поднять. Сейчас третья мировая из-за этого начнётся! Этим кобелям только бы повод повоевать был.

Один сразу поднял сумку, другой подвинул ногу и оба насупились.

– Мадам, Вы не правы, – обиженно сказал мужчина и закрылся газетой.

– Энто оне телевизеру обсмотрелись, вот и ярятся почём зря, – прокомментировал кто-то.

– Не телевизер, а телепузер, – пошли дополнения.

– Хр-р… фьюить, хр-р-р… фьюить, – умудряется кто-то крепко спать с исполинским храпом посреди этого ада.

А вот какая-то красивая девушка с прямо-таки библейским лицом вошла в вагон. Она даже не идёт, а плывёт, томно покачивая бёдрами. Такая красивая, что даже мат затихает от такой красоты, потому что красота – это такая сила, которая способна смягчить самые грубые нравы. Самые отчаянные матерщинники затихли, повсюду зазвучала человеческая речь:

– Не будете ли Вы столь любезны…

– Скажите, пожалуйста…

– Благодарю Вас…

Но вдруг красавица начинает так скорбно материться, что у многих даже слёзы на глаза наворачиваются. Она вернулась после перекура из тамбура и обнаружила свои вещи закинутыми на полку, а место занятым. И не человеком, а ящиком с рассадой помидоров! Об который она ещё и рвёт свои переливающиеся змеиной кожей легинсы.

– Убери отсюда свой гербарий, дура старая! – орёт она хозяйке рассады, если её нецензурные рулады перевести на более-менее приемлемый язык.

– Иди ещё покури, профурсетка, – спокойно советуют ей в отвоёванном купе.

Девица хватается за рассаду и отбрасывает в сторону то, что вырывает из ящика. Ящик слишком тяжёл, чтобы сдвинуть его таким «девичьим» способом. Зато летят ошмётки рассады и куски хорошо увлажнённой перед дальней поездкой почвы. Сидящие поблизости пассажиры при этом становятся похожими на статистов, занятых в съёмках фильма о войне, когда их плечи и головы посыпает вывернутая взрывом земля. Кто-то из них вскакивает и громко негодует, но основная масса просто смиренно отплёвывается и выковыривает землицу из глаз и ушей: и это пройдёт. К тому же вскочившие рискуют утратить свои сидячие места. Хозяйка рассады вцепляется в волосы девушке и начинается уже не девичий, а бабий бой.

– Ах ты проститутка тамбурная! – задыхается от гнева хозяйка погибшей рассады.

– Сама ты шлюха вагонная! – срывается на визг девушка, пытаясь высвободить волосы из крепкого бабьего кулака.

– Женщины, ну как вам не стыдно? – выглядывает из-за развёрнутой газеты мужчина. – Вы же всё-таки женщины, а не… не…

– А ты ваще заткнись… импотент! – вдруг рявкнула на него девица. – Женщину бьют, а он газетёнкой закрылся, мудак!

– Ха-ха-ха! – грохнул смехом весь вагон. – Ну самые болезненные для себя моменты обозначила.

Но это смех не слишком весёлый. Какая-то в нём горчинка. Должно быть, из-за гибели красоты. Все увидели, что девушка никакая не красавица, а обычная бабёнка, страшненькая и дикая. За изъянами души один за другим стали проступать изъяны её внешности. Кому-то она уже кажется кривой, другой видит её рябой, третий замечает, что она неопрятна, а лицо у неё совсем не библейское, просто никакое и всё перекошено от злости. Тут же вместо недавних «будьте так любезны» и «не соблаговолите ли вы потесниться» понеслось:

– Куда прёшь, чувырло?

– Сама хабалка!

– Чтоб тебе!..

– Ой-ой-ой, напугал, шлепок говяжий!

– Молчи, сосок свинячий.

– Сам ты порось!

Красота исчезла, а стало быть преклоняться некому и незачем.

Проходы в купе молниеносно заполняются поклажей: коробками, мешками, рюкзаками, досками и просто нижними конечностями пассажиров, у которых они все разные. Короткие и длинные, иногда даже слишком, острые и круглые, компактные и постоянно расползающиеся в разные стороны. Если у ног навалят нерушимую инсталляцию из ящиков и чемоданов, то через полчаса сидения с поджатыми под сиденье ногами затекают колени, начинают ныть голени, вообще всё начинает болеть. Хочется кричать.

Некоторые молодые люди полюбили в последнее время позу, как сидят раскрепощённые американцы: лодыжка согнутой в колене ноги размещается на бедре другой. В России такую позу считают вульгарной, но как говорится, что русскому раскорячка, то американцу – изысканность. Один ковбой тут как-то сел в эту бравую раскорячку, его как сжали багажом и ящиками с рассадой со всех сторон, так он и сидел два часа в жёстко зафиксированной позе. Уж и хотел ножонку поменять, да не тут-то было. Орал, сопротивлялся жестокой действительности, как мог, но тщетно: багаж не сдвинуть. Некуда его сдвигать, настолько плотно вагон утрамбовался. Ковбоя на какой-то станции так и вынесли вместе с багажом и ящиками, как окаменевшую композицию в виде мученика, добровольно пошедшего на самоистязания за какие-то одному ему ведомые грехи. Он расхаживался по перрону рывками в виде какой-то древнегреческой буквы, так затекли ноги от долгого нахождения в противоестественной для человеческого организма позе.

Цивилизованные пассажиры, сидящие напротив друг друга, всё же договариваются вытянуть ноги, дабы немного размять, дать застоявшейся крови хотя бы немного разойтись, совершить свой полный круг обращения. Некоторые даже получают разрешение пристроить свои конечности под сиденье напротив.

– Девушка, у меня нога в прошлом году была сломана, больно сгибать. Можно, я её вам под сиденье суну?

– Да пожалуйста. Но тогда я тоже свои под вас распрямлю.

– Да ради бога.

– Вот и славненько.

Но не все обладают таким, казалось бы, простым талантом такта и вежливости. Есть разновидность пассажиров, которые только сядут и сразу начинают выполнять травмирующие для окружающих кульбиты ногами. То одну на другую закинут, испачкав туфлей брюки или колготки сидящих напротив, ещё и таз выдвинет вперёд, чтоб колени доставали до ушей соседей. Досадно сие наблюдать в исполнении дам средних лет с толстыми и короткими ногами, которые не складываются должным образом, в коленях сгибаются не под острым углом, а только под тупым. Похоже на бесплодные попытки согнуть надутый воздушный шарик-сардельку. Уж поставила бы просто их на пол рядом с сиденьем, как все нормальные люди делают, но ей чешется закинуть их как-нибудь этак, чтобы почувствовать себя фотомоделью на фотосессии для сугубо мужского журнала. Закинутая при этом нога-сарделька зависает где-то между ног сидящего напротив пассажира, а из-под неё выглядывает огромное и бугристое колено другой ноги, держащей закинутую. Иногда закинутая ножища с раздутой туфлей на широкой стопе с высоким подъёмом при резких движениях поезда соскальзывает с этого колена, так как с точки зрения инженерной мысли оно и не рассчитано на подобную несущую конструкцию, и обрушивается наподобие огромной и грозной кувалды на сидящих рядом или напротив обладательницы сей «красоты». После чего обладательница таких чудо-ног как ни в чём не бывало снова пытается закинуть упавшую ножищу на прежнее место. Получается не с первой попытки, поэтому когда гигантская сарделька каким-то чудом закрепляется на совершенно круглом, как лысый череп запорожского казака, мощном колене, сидящие рядом невольно вздрагивают. Но на этом их треволнения не заканчиваются, так как обладательница беспокойных нижних конечностей может беспечно болтать зависшей над пассажирами ножищей, стряхивая на них грязь со своей неаппетитной обуви и делать вид, что изысканные леди именно так должны себя вести. Что окружающим это доставляет неудобство, учитывать не стоит: они не достойны внимания королевы. Такой «королеве» кажется, что диван напротив для того и приделан, чтобы она могла там свои безбрежные конечности разместить. Ничем не лучше выглядит такая же композиция в исполнении длинных и тонких ног, как того сейчас требует бесчеловечный стандарт подиумов.

Пассажиры напротив терпят-терпят этот канкан в ораниченном пространстве, да как рявкнут:

– Чего ножищи-то растопырила? – орёт горластая тётка глуповатой девице напротив, которая завязала в замысловатый узел длинные и голые до самого ануса ноги и при этом зацепила соседей каблуками. – К гинекологу пришла, что ли? Сесть не успеют, как начинают промежность всему вагону демонстрировать.

– А нам-то не видно! – волнуются из другого купе, кто сидит к обладательнице ног спиной, что им не доступна «этакая еротика».

– Так у неё больше нет ничего, – отряхивает брюки сидящий рядом с горластой тёткой мужик, воспитанный совсем на других идеалах красоты, – а надо хоть кого-то охмурить, вот она из кожи и лезет, даже в таких непригодных для этого условиях.

– Ничо, это пройдёт, – злобно отзывается ещё один пассажир, который тоже пострадал: девица больно ударила его по голени, когда закидывала ногу. – Какой-нибудь гопник облапает за такие-то старания, она и успокоится. Поймёт, что не стоила игра свеч.

– Ха-ха-ха!

Пожилые пассажиры начинают с каким-то нарастающим наслаждением садировать несуразную дуру, у которой в самом деле кроме ног ничего больше не наблюдается. Им радостно, что появилась возможность кого-то «построить», отвести душу, чтобы не было совсем тошно, что перед этим пришлось три часа добираться до вокзала, ждать поезд, бегать по перрону с надоевшими, но таким нужным сумками и рюкзаками. Им отрадно, что жертва не может встать и уйти, потому что вагон забит, что и муха не пролетит. То есть люди отравляют друг другу и без того пакостные условия проезда всеми подручными и даже подножными средствами и способами. Кто-то лягается, кто-то пихается, в ответ на замечания хамит, тут же получает хамство ещё большего накала. И каждый, кто больше напакостит и нахамит, натрясёт грязи с обуви или багажа на сидящих рядом, почему-то считает себя выигравшим очень значительную битву.

– Да идите вы все! – вспыхивает девица, вся сжимается и складывает свои неуклюжие костистые ноги под скамейку. Она смотрит на попутчиков таким ненавидящим взглядом, от которого они должны бы превратиться в кучку пепла. Но они и не собираются воспламеняться, а только больше переходят в наступление. Девица понимает, что взгляд её не обладает воспламеняющими качествами, хотя она и пыталась их в себе развить по советам модной литературы «Как стать круче всех прочих дураков», поэтому на глаза наворачиваются слёзы досады и уродующей любое женское лицо злобы.

– Ноги-то, ноги-то повыше задери, а то не всему вагону ещё видно, что там у тебя между них! Трусы-то хоть есть, лахудра?

– Да зачем они ей? Она ж постоянно в боевой готовности находится. А ну как бык какой подвернётся…

– Сам козёл!

– Ха-ха-ха!

– Папа, а почему люди так ругаются?

– Потому что давно не было электрички.

– А почему?

– Потому что никак не могут сделать нормальный график движения поездов, чтобы все могли нормально уехать, приехать, чтобы всем хватило места, чтобы никто не нервничал. Уставшие люди забились в вагоны, как селёдки в бочку, и начинают потихоньку друг друга ненавидеть. Но они злятся не на друг друга, а на эту неустроенность, духоту, тесноту, на невозможность как-то иначе устроить всё в жизни.

– Как иначе?

– Как-то разумней и человечней, что ли.

– А кому это нужно, чтобы людям было так тесно и неуютно?

– Не знаю.

– Но если это есть, значит это кому-то нужно?

Это напротив моего купе у окна сидит ребёнок-почемучка, хорошенький мальчик лет шести. Он в отличие от других детей не бесится, не жуёт что-то без остановки, не канючит «ну купи-и-и!», а увлечённо читает какую-то хрестоматию, но шум и гам то и дело отвлекают его от этого занятия. Чувствуется, что этот удивительный ребёнок растёт в хорошей семье. Не в плане материального достатка, а в условиях отсутствия традиционного для России подавления в виде преград и искажений его умственного и духовного развития. Поэтому он никогда не слышал такого отчаянного мата, тем более в женском исполнении. Он испуганно и в то же время с любопытством смотрит на то, что творится вокруг и расспрашивает обо всём сидящего рядом отца. Отец его похож на великого русского писателя Тургенева, он охотно и обстоятельно отвечает сыну на все вопросы. Рядом с ними сидит пьяный мужик с налитыми кровью глазами, и чувствуется, что его всё больше и больше раздражает этот островок культуры и интеллигентности посреди лающей матом публики.

В соседнем купе сидит мамаша с дочкой. Дочке лет пять, она лижет языком грязное стекло и в ответ на замечания матери кричит что-то про чмо тряпичное.

– Элиза, захлопни хавальник! – шипит ей мать, нехотя отрываясь от своего мобильного телефона.

– Сама ты чмо тряпичное! – реагирует дочь.

– Элиза – это значит Лиза, Лизавета? – интересуется сидящая рядом бабулька.

– Лизовета – это Лизовета, а Элиза – это Элиза, – зло отвечает мать, пародируя окающий говор старушки.

– Господи, – отлипает от неё старуха после такой порции яда. – Элиза… У нас так козу в деревне звали. Строптивая была – жуть.

– А вы слышали анекдот, как Марья по фамилии Дерьмо решила сменить имя на Мэри? – зычно спрашивает кто-то из картёжников, азартно режущихся в дурака напротив вылизанного Элизой окна и не обращающих никакого внимания на возмущение их словами Элизиной мамаши.

– А у нас в классе девку одну звали Магданелла Козлова.

– Ха-ха! Хе-хе!

– А у нас во дворе жил мальчик Юпитер Похлёбкин.

– И как его звали в детстве?

– Юпик.

– Как?! Ой-ё! Ха-ха-ха, умру щас!

– Он, когда паспорт получил, сразу поменял имя на Пётр. Юпитер-Питер-Пётр. А с родителями до сих пор не разговаривает, так над ним доиздевались из-за такого «божественного» имени. И детям своим наказал не именовать потомков чуждыми месту проживания именами. Сейчас ведь как только ни назовут. В результате появляется какой-нибудь несчастнейший из смертных Бонивур Тристанович Сидорчук, которого друзья за глаза будут называть Дристанычем.

– Это что, вот у нас работал мужик по фамилии Бледло, – снова звучит зычный голос, обладатель которого энергично бьёт своими картами направо и налево. – Он от жены гулял, а тогда такие вопросы интимной патологии через партком рассматривались. Она туда бегала, жаловалась на него, а парторг и не знал, что с ним делать – ну, не оскопить же, в самом деле. Потом уже просто руками разводил: «А чего ж вы хотели? Бледло – оно и есть бледло».

– Ха-ха-ха!

– А у жены его в девичестве фамилия была шибко красивая – то ли Грушевская, то ли Грановская. Я говорю, чего же ты не взял фамилию жены, тем более такую звучную, а он бухтит: «Я же не мог допустить, чтобы династия Бледло прекратилась».

– Ха-ха-ха!

Мать Элизы ещё долго пыталась прожечь говорящих взглядом, но когда поняла, что взгляд её тоже не обладает свойствами гиперболоида инженера Гарина, по-бабьи обиженно отвернулась в окно, по стеклу которого её дочь как раз пальцами размазывала свои слюни.

– Элиза, ты ведёшь себя как свинья!

– Сама ты чмо тряпичное!

Вообще здесь вера в наследственность укрепляется, когда увидишь семью или какие-то её фрагменты. У гнусавых папаш и мамаш такие же дети, хотя родители при этом и недоумевают: «И в кого ты только такой урод!». Смотрящие на это со стороны только сдержанно посмеиваются. Рядом с дёргающимися родителями, как будто их казнят на электрическом стуле, сидят такие же задёрганные и невыносимые дети, всё время что-то орущие, прыгающие с места на место и вырывающие друг у друга из рук всё, что там ни окажется, отчего напоминают молодую поросль обезьян в зоопарке.

Какая-то девушка уступает место полной пенсионерке с одышкой:

– Садитесь, пожалуйста.

– Я ещё ни такая и старая! – болезненно реагирует дама и суетливо усаживает на освобождённое место такого же полного внука лет пятнадцати.

– Да куда же вы этакого молодца усадили? Я бы тогда вот старушке с тележкой место уступила.

– Пусть ребёнок сидит!

– Какой же это ребёнок? У него вон уже усы пробиваются.

– Не твоё дело!

– Вот так и воспитываете будущих хамов и эгоистов вместо мужчин, чёртовы сюсюкалки! А потом бабы недоумевают, куда все мужчины подевались.

– Не твоё дело, я сказала!

Внук не обращает внимания на эти сражения бабки за него и только баском даёт указания:

– А ну-ка купи мне чипсов. Куда ты лимонад-то дела?

Зверьё тоже очень похоже на своих хозяев. У степенного хозяина такой же спокойный кот умиротворённо сидит на его коленях и даже не собирается куда-то бежать. У брюзгливой и всклоченной хозяйки такая же нервная и визгливая собачонка облаивает всех, словно бы поддакивает хозяйке, словно бы выслуживается за кормёжку.

– Во, пошла, пошла, чучундра! – выкрикивает хозяйка вслед той, которая по её мнению недостойна звания настоящей советской девушки. – А эта-то, эта-то вырядилась, Осподя!

– Тяв-тяв-тяв! – звонко вторит ей собачонка.

Так и льётся: «Ну и морда села! Тяв! Ну и жопа пошла! Тяв-тяв! На три дивана не уместится. Тяв-тяв-тяв!». Обе способны забрызгать слюной весь вагон, если кто-то додумается завести с ними разговор хотя бы о погоде.

Напротив меня сидит умнейший мопс с хозяйкой-пенсионеркой. Мопс не лает, а внимательно смотрит в окно, встав на задние лапы и упёршись передними в раму. Когда он видит в окне что-то достойное внимания хозяйки, то оборачивается к ней и произносит какие-то свои собачьи урчащие междометия.

– Да, красиво, – хозяйка отрывается от вязания и кивает, глядя на здание вокзала. – А смотри, какие крупные цветы в витрине магазина.

– Ваф, – коротко и тихо соглашается мопс.

Но не все так любят братьев наших меньших и даже никакими братьями их не считают. Некоторые собаки сидят, забившись под сиденье, и смотрят оттуда голодными глазами. Даже боятся высунуть нос, потому как тут же получат пинок или удар концом поводка от вечно раздражённых и пытающихся контролировать весь мир хозяев.

Зверья в вагоне предостаточно. Везут гуся в корзинке, купленных на какой-то распродаже цыплят в коробке из-под телевизора «Радуга». На одной из полок в сетке для яиц сидит молоденький петух, который пытается прокукарекать, дабы все поняли, кто здесь главный, но пока выходит какое-то невнятное покашливание. Гусь важно молчит и кажется, что он ещё скажет своё веское слово. Зато цыплята щебечут без умолку и даже удивительно, откуда в этом малюсеньком организме такой звонкий и сильный звуковоспроизводящий аппарат. Некоторые представители кошачьих с азартом поглядывают в сторону цыплят, но здоровый животный инстинкт самосохранения им подсказывает, что в таких людских джунглях лучше не охотиться.

Не вполне трезвый женский голос громко возмущается:

– Что за манера такая у мужчин в общественном транспорте: как сядут, сразу разводят ноги в разные стороны, как мосты над Невой? Или у них настолько огромное достоинство, которое зачахнет, засохнет и сдохнет, если ноги хоть чуть-чуть сдвинуть вместе? Неужели так сложно проехать пару станций, не изображая из себя Ван Дамма в шпагате?

– А я заметила, что они только среди женщин так садятся, – вторит ей другая.

– Хм!

– Да-да! Но вот лично меня мучит другой вопрос: может, это такой отличительный мужской половой признак – «душистые» носки? Или мужики специально перед поездкой выискивают в корзине для белья самые грязные вещи и напяливают их с целью отпугивания поездных воров?

– А что ты думаешь: деньги спрячешь в таких носках – и посягнуть уж точно никто не решится.

– Но ведь здесь не только воры едут, а вот хотя бы я, женщина.

– Уж не собралась ли ты подыскивать себе здесь пару? С кем тут знакомиться-то? В таком виде транспорта ездят самые несексуальные люди.

– Это какие?

– Ну, такие, кому не по карману самолёт или яхта.

– То есть несексуальный – это тот, кому самолёт и яхта не по карману?

– Конечно! Всё в бабло упирается. У таких и обувь дешевая, и в одежде много синтетики, поэтому ноги и тело плохо проветриваются, оттого и вонь такая. Откуда уж тут взяться сексуальной привлекательности?

– А зачем она тут, дуры пьяные? Привлекательность эта возникает для стимуляции размножения, а тут-то народищу столько, что всякое желание размножаться у любого озабоченного отпадёт!

– И кому это, в самом деле, взбрело в башку, что у нас рождаемость падает? – недоумевает ещё кто-то. – Куда не сунься – тьма народу! В автобусе, в метро, в поезде, у кассы!

– Что, думаешь отстреливать пора?

– Да не мешало бы. Я вот на одной ноге стою, как бедный крестьянин на плакате позапрошлого века о нехватке земельных наделов, а другую ставить некуда. С одной стороны собака лежит, с другой – на полу кто-то сидит.

– Сейчас остановка будет, ноги поменяй, а то затекут.

– Ой, спасибо, добрый какой!

Есть пассажиры, особенно, среди пенсионеров, которые ездят со своими раскладными стульчиками. Пенсионер не может обречь себя на многочасовое стояние, поэтому ему надо сесть наверняка. Но на посадке его от сидячих мест отпихивают более молодые и сильные особи, поэтому под конец утрамбовывания вагона, когда заняты уже все места, все полки, когда пассажиры стоят даже в купе между сидящими, пенсионер раздвинет такой свой миниатюрный стульчик и садится.

– Дама, а чего Вы тут сели?! Здесь я обычно сижу.

– Так у меня свой стул.

– И у меня – свой! Я с ним двадцать лет езжу. И так уж исторически сложилось, что у второго сиденья от головы вагона всегда я сажусь. Граждане, скажите ей! Чего это она заняла моё место? Я тут четверть века езжу!

– Офонарели до замыкания! – искренне ужасаются граждане. – Уже и полы в вагоне делят. Уже спорят, кто на каком клочке пола имеет право свою жопу разместить. Полный абзац!

Ненависть достигает наивысшей концентрации, после чего через какое-то время должен произойти спад. Люди приглядятся друг к другу, пообвыкнут, поймут, что они не самого худшего сорта, и постепенно успокоятся. Но это будет потом, когда поезд тронется в путь, а пока…

– Ну куда ты тут сел, старый хрыч? – орут коротко стриженной старушке в мужском спортивном костюме, которая сидит прямо в проходе на раскладной табуретке. – Вишь, я тут иду!

– И в самом деле, – вторят другие пассажиры, которые пробираются в середину состава. – Дайте ж пройти! Совсем угорели: уже и в проходах сидят!

В соседнее купе села женщина, про которую наши юмористы сочинили рассказ: «Открыла кошёлку, достала сумочку, закрыла кошёлку, открыла сумочку, достала кошелёк, закрыла сумочку, открыла кошелёк, достала…» и так далее до бесконечности. В рассказе её убивают. Такие издёрганные дамы могут копаться в своих пожитках всю дорогу, то и дело нервно пихая рядом сидящих локтями, высыпая и энергично запихивая назад элементы полного бардака в своей кошёлке и такой же растрёпанной жизни, даже если им доведётся ехать из Калининграда во Владивосток. Кажется, что мадам Кошёлкина вот-вот сейчас приведёт себя в порядок, найдёт то, что ей нужно, и успокоится, но… это только кажется. Если у неё отнять её бесчисленные котомки и кошёлки, это как у младенца отнять соску. Возможно, она даже умрёт, если ей предложить положить чёртову поклажу на полку, а самой сидеть, спокойно сложа руки. Нет, для неё такая ситуация совершенно невыносима! Она станет копаться в волосах, ушах, ноздрях, под ногтями, выискивая там непонятно что и перекладывая одно на место другого, будет суетливо поправлять несуществующие оборки и воланы на своей одежде. И что только надо было сделать с женщиной, чтобы она превратилась в такое замызганное и несобранное чучело? На каких брачных фронтах тебя так приложило-то, горемычная? Суетливые и непроизвольные подёргивания рук и ног, как от сильнейшего зуда или чесотки, продолжаются и через полчаса, и через час, и через два, и через… Если найдётся, кто не выдержит этот дёргающийся комок рядом и основательно рявкнет в его адрес, то мадам Кошёлкина возможно и затихнет. На время. Но изредка всё же быстрой судорогой она будет-таки совершать новые и совершенно бессмысленные, как и она сама, движения, перекладывая какие-то измусоленные в хлам таблетки непонятно от каких хворей из одного отдела задрипанной кошёлки в другой, а взамен на высвободившееся место запихивая скомканные и видавшие виды носовые платки или что-нибудь тому подобное и такое же тошнотворное!.. И снова затихнет. На время. Это будет напоминать запоздалые всхлипывания расстроенного дитяти, которому дали по рукам, чтобы не копался на людях в носу или ещё где. Но очень хочется влезть туда за каким-то лядом всей пятернёй и рыться, рыться там… Чтобы хоть чем-то себя занять.

Такой пассажир способен долго изводить окружающих гиперактивностью, и многие начинают детально обдумывать мысль, что бы такое предпринять, чтобы прекратить этот приступ бессмысленных подёргиваний и рывков. Но в конце концов все смиряются, что эта судорога никогда не закончится. Зато дорога закончится когда-нибудь. Ужасней всего, если с подобным недугом попадается мужчина. У мужчин все мелкие женские недостатки исполняются с особым остервенением.

Какому-то выпивохе, который назюкался ещё на перроне, стало плохо с сердцем. Естественно, такой публике требуется внимание сразу всего мира к его «насущной» проблеме. Он сидит с трагическим лицом, словно совершил что-то значительное, но никем не замеченное и не оценённое по заслугам, и шевелит синими губами. Его жена вопит, чтобы ему вызвали Скорую помощь. Собутыльник её мужа сидит насупившись.

– Да не надо ему никакой Скорой, – ворчит какая-то старуха. – Кажну пьянь на Скорой таперича возят. Огреть его дубиной сначала вдоль хребта, а потом поперёк – самое лучшее лечение.

– Чёрт меня дёрнул с тобой поехать! – всхлипывает жена пьяницы. – Лучше бы одна поехала. От тебя всё одно толку никакого в огороде не будет.

– Какая ты грубая женщина, – еле ворочает языком разморённый алкоголем и жарой мужчина. – Ну я же должен отметить начало дачного сезона. Я же должен в конце концов стресс снять по окончании трудовой недели.

– А ты работал, что ли, на этой неделе? Шаг сделаешь и уже отмечаешь такой подвиг. Дачный сезон у него начался! У тебя дача есть, что ли? За тридцать лет выстроил какой-то сарай, а остальные силы ушли на отмечания… Да прекрати ты ему наливать! – бьёт она по рукам собутыльника мужа. – На улице жара выше двадцати градусов, а они ещё в себя сорок вливают!

– Отдай! Подобное лечат подобным, дура. Мы же тебе ничего не говорим, когда ты чай стаканами лакаешь.

– Кому там в третьем вагоне плохо, так живенько вышвыривайтесь на перрон, пока поезд не отъехал, – объявляет оповещённый о плохом самочувствии кого-то из пассажиров машинист. – Неотложка уже вызвана.

– Я никуда не пойду! – торжественно заявляет источник всеобщего смятения, словно его на расстрел супергероев планеты хотят вывести.

– А я с тобой никуда не поеду! – жена подхватывает свои котомки и решительно пробивается к выходу.

– Истеричка! – орёт ей вслед благоверный.

– С такой сволочью вообще в дурдом скоро угодишь, – отвечает она ему.

– Сама ты сволочь: больного мужа бросаешь!..

– Да плюнь ты на неё, – советует ему собутыльник. – Чего ты ноешь, как баба? Разнылся как баба: «Ой, плёхо мине, плёхо». Только взбаламутил всех. Я вот не ною, хотя мне может быть ещё хуже, чем тебе. Но я же не ною, потому что я не баба, а ты разнылся, как баба…

– Слышь ты, небаба. Долго ты ещё будешь гундеть, как баба?

– Да я к тому, что мне тоже плохо, но я же не ною, как баба!..

– А с чего бы тебе плохо? Пережрал, так и сиди молча. В трезвом состоянии надо в общественном транспорте ездить, а уж коли влил себе чего в харю, так никто не заставлял это делать… Заладил: баба – не баба. Что такое баба, что такое мужик? Сейчас пол меняют как не фиг делать. Из такого сделаешь бабу, так он тут же попрёт на мужиков, что, дескать, хуже нет врагов, чем они. Обычный шовинизм: раз я являюсь кем-то, так всё на меня непохожее не имеет право на существование. А вообще-то алкашу все неалкаши врагами кажутся.

– Надо из него бабу сделать на время, чтоб узнал, каково это.

– Как так «на время»? А потом что?

– Вернуть в первоначальное состояние. А то стонут, жалуются и плачутся на каждом шагу, как им тяжело мужиками быть. Яйца себе отрежь, раз тебе так тяжело мужчиной быть. Родился с яйцами, так соблаговоли быть мужчиной! У всех только это дело болтается, а мужиков нет. Нет мужиков, на которых жизнь раньше держалась! У меня дома тоже два таких плакальщика сидят: старый да молодой. В туалет по нужде сходят и уже ревут, как они устали. А уж ежели на работу их раз в году выгонишь, так вообще умирают. То-то сейчас развелось столько кобельков, которые пол меняют. Бабу из себя сделают и думают, что им так легче жить будет.

– Ой, и не говори, Петровна.

– Витя-а, где ты-и? – ищет какая-то женщина своего то ли мужа, то ли сына, а может и внука. – Вы не видели моего Витю?

– Нет.

– Вика! – оперативно связывается женщина с кем-то по телефону. – Витя у меня в заднем проходе застрял. Протолкни его там, если увидишь.

– Ха-ха-ха!

– Хи-хи-хи!

– О-хо-хонюшки-хо-хо…

– Оссподя-а!..

– Куда прёшь, чучундра?!

– Пшёл ты на…

– Ка-азё-ол!

– Чтоб ты сдох!

– Ну толчея, ну и что? – уже успокаивает кто-то кого-то или даже самого себя. – В токийском метро вовсе рукава и пуговицы отрывают, такая там теснота. Мы ещё хорошо живём.

– Вот рабская психология! – звучит решительный голос. – Может быть, мы ещё спасибо кому должны за это сказать? Оказывается, нам ещё есть на кого равняться… Да у них там в одном Токио народу в три раза больше живёт, чем во всей нашей области вместе с Питером, дурья твоя башка! Так чего же тесноте удивляться, а у нас искусственно трудности для людей создаются.

– Да, – расстроено вздыхает третий голос. – Это всё специально делается, чтобы мы все быстрее передохли, а наши пенсии приберёт себе какой олигарх на трах. Нет, в самом деле! Кто спроектировал такие поезда, как будто тут не рослые славяне ездят, а корейцы какие-то! Это корейцы больше сорок второго размера не носят, а наша-то раса значительно крупней. Народ-то у нас коренастый, даже склонный к полноте от дешёвой жратвы, а сиденья как для карликов. Задницу приходится втискивать между двумя такими же с треском, со скрипом… И заметьте, что и одежду теперь такую же продают, что русскому в неё даже не протиснуться. Люди полные, тучные, на макаронно-картофельной диете годами сидят, а что вокруг? Почему такие маленькие и узкие двери в автобусах? Почему такие маленькие креслица в театрах, а общественном транспорте? Почему через турникеты в метро и на вокзале можно просочиться только боком, да и то не каждым? А в магазинах что? Одежда на кукол сорокового размера! Где вы видели русскую бабу, особенно уже родившую, чтобы она в эти ремешки влезала? Для кого это всё шьют! Для чего! Для того, чтобы вообще не рожать? Раньше такие одёжки в детских отделах продавали, а теперь нормальных баб отсылают в какие-то эксклюзивные магазины с названием типа «Для ОЧЕНЬ больших людей». Пигмеи! Сорок восьмой размер – это теперь о-очень толстая женщина? Раньше толстыми считали тех, кто шестидесятый размер носит. Каким-то Гулливером в стране лилипутов себя чувствовать начинаешь.

– Это специально делается, когда корейцы да вьетнамцы Россию заселят. А пока нам таким образом намекают, что мы жрём слишком много.

– Да где ж много? Мы зимой не в маечках ходим, а в верхней одежде. Попробуй в зимнем пальто при сорок восьмом размере уместиться на этом клочке сиденья! У нас же такая конституция. А летом в жару как в такой теснотище ехать? У всех какие-то вещи, сумки, продукты, покупки – мы ж не обитатели бизнес-центра, чтобы всё имущество на пластиковой карточке носить. Где это всё разместить? На полку положишь, задремлешь, а сумки утащат вмиг.

– А ты не спи. Ты бди…

– Счастье тебе будет, – вкрадчиво произнёс над ухом голос цыганки и перешёл на заученную скороговорку: – Дай погадаю, всю правду расскажу, ничего не утаю…

– Вот выдали бы мне сейчас АКээМ, я б на вас душу отвёл, чавалы! – взрывается объект гадания.

– Статья сто девятнадцаая УКа, однако, до двух лет, – спокойно отвечает цыганка, отчего полвагона валится в отнимающем последние силы хохоте.

Сколько тут можно услышать случайных реплик, открытий, историй, способствующих генерации идей, увидеть сцен, лиц, потрясений и даже снов! Одного только смеха несколько оттенков. Смех искренний, идиотский, добрый, истеричный, демонстративный, злой, гаденький и просто придурковатый. Здесь много пьяных. Ужас, сколько пьяных здесь по пятницам! Около глухо рявкающих что-то друг другу мужчин зрительно можно наблюдать облако перегара. Много неестественно взвинченной молодёжи. Их воинственно хорошее настроение, когда позитив не для себя, а для демонстрации окружающим, тоже получено «химическим» способом, будь то алкоголь или новомодные энергетические напитки. А может, и от духоты.

Тут всё перемешивается, чужая истерика и ор влезают в чью-то тишину и равновесие. Тут можно увидеть и утончённую барышню в романтичном берете с книгой «Русская музыкальная литература» в руках, и самую дешёвую гопоту, которая имеет ценность только толпой, а по одиночке каждый превращается в испуганного и сжавшегося зверька. Гопота громко гопочет о минувших пьянках и намечающихся гулянках. Тут же какой-то вежливый бомж, словно бы извиняющийся перед окружающими за свой статус, уступает место бабушке, которая не может ехать «супротив ходу». И тут же ропщут бомжи агрессивные, озлобленные, что кто-то едет тут в их электричке, в их доме, можно сказать. Они тут и ночуют, и днюют, то есть просто живут. А эти «временщики» впёрлись в их дом, и поезд зачем-то куда-то их развозит… А какого перца?!

Вы думаете, что я занимаюсь писательством, пишу? Нет, я записываю то, что происходит вокруг, стенографирую. Не писательница, а стенографист среднего разряда.

– Ну как тут не взяться за перо?! – страдает пассажир, которому никто так и не выдал АКМ.

А я давно взялась. И за бумагу, разумеется. Сюжетов столько, что грех не записать, не зафиксировать, не заметить, упустить, забыть. Это же – моё время, моя эпоха. Другой не будет. Иногда только слышишь голоса людей и невольно начинаешь рисовать их портреты, представляешь картины того, о чём они рассказывают…

– Раньше люди были ближе друг к другу, а сейчас мало кто знает, кто такой свояк или шурин. Кузены и кузины друг друга не знают уже. У моих знакомых дочка познакомилась с парнем, стали встречаться, потом она рожать собралась от него – молодёжь же сейчас так спешит с этим делом, что на горшок с такой быстротой не спешат.

– Да уж.

– Ну вот. Повела его с родителями знакомиться, а выяснилось, что он – её двоюродный брат. В соседних городах жили и никогда не встречались. Раньше семьи собирались по праздникам: дедушки, бабушки, тётушки, дядюшки, братья, сёстры. Все друг друга знали, все дружили, а сейчас никто ничего даже про самых близких родственников не знает и не стремится знать: телевизор стал лучшим другом и родственником.

* * *

– Куды прёшь, кылхозник! Ездют тута, гастарбайтеры чёртовы. Заполонили веся Петербурх, заняли наши рабочие места, а нам некуда податься уже!

– Ой-ой-ой, тоже мне Петербург Петроградович Ленинградов! Сам прибёг сюда из Хацапетовки какой-нибудь, а теперь нервничает, что об этом догадаются.

– Да я коренной питерец!..

– Ага, коренной. Пристяжной ты, а не коренной.

– Да заткнитесь вы оба! Дайте спокойно газету почитать. Вот, опять где-то банк лопнул.

– Осподя, едет в таком сраче и банковскими делами антересуетси, ха-ха!

– Мда-а. Просто каламбур: надувают вкладчиков, а лопаются банки.

* * *

– Да не бзди ты горохом!

– Да ты сама не бзди!..

– Девушки, что же Вы так выражаетесь?

– А чё она бздит горохом-то?

– Фу, как некрасиво! Ай-яй-яй…

– Да ты-то, старый хрыч, чё ко мне лезешь? У самого манеры помоечные: лезет в чужой разговор!

– Вы меня простите, но нельзя так юным девушкам выражаться.

– Мы без тебя знаем, как нам выражаться. Мы ваще на филфаке учимся, чтоб ты знал, пердун плешивый!

– И кем же вы будете работать после получения диплома?

– Этим… как его… учительницей русского и литры.

– Литературы.

– Ну да, в натуре!

* * *

– Папа, а почему пятью пять равняется двадцать ПЯТЬ, шестью шесть – тридцать ШЕСТЬ, а семью семь – сорок ДЕВЯТЬ? Ведь по логике должно быть сорок СЕМЬ.

– В математике другая логика.

– Женская?

* * *

– Что, бабушка, совершаешь шопинг?

– Ага, милок, жопинг, жопинг. Он самый. Вот купила себе тапки в гроб. Хорошие тапки, светленькие. И не дорого.

– Дешевле, чем в бутиках Парижа, надо полагать?

– Знамо, дешевше.

* * *

– Товарищи, вызовите ментуру, пожалуйста. Пусть арестуют этого бретёра.

– Чаво?! Ты как мяня обозвал?..

– Он всех нас эпатирует, его следует этапировать! Манкирует нашим мнением и фраппирует своим амикошонством. Совершенно не понимает, какой антураж вокруг него находится. Совсем оконфузился.

– Не оконфузился, а оскотинился.

– Ну ты! Интеллигент – ума агент.

– В самом деле: ну сколько можно стебаться? Мы требуем контрибуции, то есть сатисфакции!

– Я те щас рожу растворожу!..

– Хайло захлопни и сиди тихо, чтоб никто даже не догадался, что ты здесь есть. Ущучил, харя?

– Угу, трищ старшна.

– Учитесь, как надо. Он только такие слова и понимает, а то заладили: эпатирует да фраппирует. Со скотиной не стоит такие изысканные слова расходовать.

* * *

– Ещё почвовед Василий Докучаев утверждал, что неурожаи и голод в России – это не результат природно-климатических условий, а последствие неразумной хозяйственной деятельности, неумелого землепользования и невежества земледельцев. Даже засухи являются результатом этой «деятельности».

– Ну и что? В США из-за новых технологий в земледелии сто двадцать миллионов га плодородной почвы превратили в пустыню. На всей планете за последние сто лет бесплодная зона увеличилась на двадцать три процента.

– Я и говорю, что бесхозяйственность – страшный бич человечества.

* * *

– Девшк, а девшк. Мжно с вми познкмться?

– Да не дышите Вы на меня тормозной жидкостью!

– Какая тормозная жидкость?! Чистый спирт!

– Ну не знаю, что Вы спиртом называете.

– А я, между прочим, в КаГэБэ служил. Да! С Вовокой Путиным, между прочим. Вы такого знаете?

– Сейчас половина Питера утверждает, что с Путиным или в одной школе учились, или в одни ясли ходили.

– Да я на самом деле служил! В Ка! Гэ! Бе-е! Поняла?

– То-то КаГэБэ приказало долго жить, раз там служили такие «супермены».

* * *

– Не знаю, как вы, а я не пойму уже, где мы живём. Вот в газете пишут: на днях в питерском клубе «Рэд-клаб» проходил фестиваль «Хип-хоп бит файт». Победила наша группа «Голд-кольт», исполнившая композицию «Флэш-смэш»… тьфу ты! Вместо русского языка теперь сплошные хоп, хип, байт, шмяк, бряк, кряк. И почему нам всегда так хочется быть жалкой пародией на чужую культуру? Свою толком не знаем, а на чужую замахиваемся.

– Да плюнь ты на это! Ты лучше скажи, когда кабачки высаживать собираешься?

* * *

– Гражданин, присаживайтесь на край, мы подвинемся.

– Мерси-с. Я уж как-нибудь постою.

– Да садись ты! В ногах правды нет.

– Но правды нет и выше.

– Этт точно!

* * *

– Товарищи, от кого так чесноком разит?

– Не хай не задохнетесь. Придышитесь, не графья.

– Ну и вонища!

– Никак не переможесся, что ли? Окно открой, если совсем невмоготу.

– Не надо тут окна открывать! Я только что после гриппа. К тому же оттуда не свежий воздух, а только пыль и копоть с соседних путей летит.

– Ну как есть графья! А ежели вы графья, то катайтесь на личном лямузине, а не в ляктричке!

– Нюхай, друг. Это русский дух. Нюхай весь – ещё есть!

– Удивляюсь, как в таком смраде ещё кто-то запахи различает! Я лично как на подводной лодке, запаха чеснока не чувствую, хоть разжуй ты его мне в лицо.

* * *

– От Светки муж ушёл, слышали? Такой скотина!.. Уходя, выкрутил в квартире все лампочки и унес с собой, прикиньте, а?

– Ха-ха, видимо, как память о Свете.

– Ага, или о свете.

– Осподя, что это за мужики пошли! При разводе готовы с бабой её ношеное бельё делить. Мой делил со мной мою дублёнку, которую я за три года до встречи с ним в рассрочку купила. Сосредоточенно так делил, полтора года старательно по судам ходил, пока её моль не съела.

– А мой наоборот всё мне оставил: три носка из разных пар, зубную щётку, бывшую у него пять лет в эксплуатации, «Справочник по отечественной ламповой радиоаппаратуре», корки от апельсинов и три пустые бутылки из-под пива. Мне, говорит, от тебя ничего не надо, кроме сердца!..

– Ишь ты, щедрый какой тебе мужик попался.

– Да уж. Так свезло, что до сих пор не опомниться.

* * *

– Как вы надоели со своими мазутными спецовками!

– Да это от вас уже спасу нет! Как пятница, так все поезда завалят мешками да рассадой! Рабочим людям не уехать домой.

– Работали бы у себя в ваших Выборгах да Вологдах.

– А ты в своём Питере сидела бы на выходных. Чего с такой чопорной рожей ездишь в наши Вологды каждую пятницу?

– У меня дача в пригородах.

– Ах у тебя да-ача! Не жирно ли при питерской прописке ещё и дачу? При Советах отхватили квартиры в столицах, дачи в пригородах, а теперь возомнили себя хозяевами жизни. А нам ни жилья не досталось, ни даже мест в транспорте.

– Жить надо уметь! Хочешь жить – умей вертеться.

– Ну ты-то видно много навертелась. Задницей.

– Чего вы ругаетесь? Олигархи при разводе с жёнами яхты и особняки делят, а вы тут сарайчик с банькой не поделили. Смешно слушать. У одной комнатёнка в питерской коммуналке, а у другого – однокомнатная хрущёвка в посёлке за сто вёрст отсюда, у третьего шесть соток землицы там же, и вот судят-рядят, кто из них больше прав имеет тут ехать. Один – горожанин, другой – провинциал, третий дачник. Ну и что? Или давайте на базе этого войну развяжем?

– Да надо мне тут воевать со всякими! Дерёвня нам не ровня.

– А горожане зато чаще запором страдают – научный факт!

– Ха-ха-ха!..

* * *

– Ты долго тут будешь мотаться, мотыга? Всю рассаду мне потоптала…

– Пшла на…!

– Чего скачет с места на место как… кор-р-рова!

– Где это вы видели, чтобы корова скакала? Корова не скачет, а почтенно и неспешно передвигается… Вы хоть видели корову-то? Все грехи человеческие на бедную животинку списали, и горя не знают, ироды.

* * *

– Сто лет не ездила в этих электричках, так ещё бы два века их не видеть! Кто б знал, как я хочу, как я мечтаю вырваться из этого гама-бедлама, из этих переполненных вагонов, битком набитых автобусов, словно народ от вражеской армии драпает! Ведь есть же где-то нормальный транспорт? Должен быть… Мужчины, ну придумайте его! Как я хочу отдохнуть от этой бесконечной брани между несчастными пассажирами. Ведь должны же где-то быть нормальные люди!..

– А я, знаете ли, привык ко всему этому гаму-бедламу, как Вы изволили выразиться. Да-да, привык. Ехал вечером во вторник в полупустом вагоне, так чуть с ума не сошёл от тишины.

* * *

– Здесь же написано «не курить», а вы курите!

– Ну и что? У меня на сарае три буквы написано, а там дрова.

– Ой-ой-ой! Очень смешно.

– Девушка, Вас случайно не Правдой зовут?

– Почему сразу Правдой?

– Потому что такая же голая.

– Да где голая-то? Только руки-ноги из одежды и торчат – это уже голая, да?

* * *

– Слышали, опять какого-то негритёнка убили в Питербурхе. Молоденькаго. Э-хе-хе…

– Студента что ли? Ну и что? Мало ли кого у нас убивают.

– Да зачем жа! Кому он мяшал-то?

– А кто у нас кому мешает? В нашем посёлке замочили мужика ни за что ни про что. Местного. Местные и замочили. Кому он мешал? Никто не помнит даже, из-за чего весь сыр-бор случился, но перо в бок всадили. Сейчас за бутылку водки могут шею свернуть, а могут и просто так, от нечего делать.

– Так фриканцы-то энти какую-то ахцию проводют, протестують, стал быть, против беспределу этакаго.

– Ну и что? Нормальные люди всегда будут против беспределу протестовать. Это мы привыкли, что нас на протяжении последних ста лет истребляют и свои и чужие, вот и не протестуем. У нас в год до чёрта народу гибнет от бытовой поножовщины в пьяных драках, но никто не додумается с транспарантом выйти и проскандировать что-нибудь трезвомыслящее. А негров я уважаю, что они протестуют, потому что нормальные люди. Одного убили, а они сразу все вышли с протестом. А у нас мужика-то зарезали и похоронили. На похороны пришли даже те, кто его зарезал, на поминках ели-пили как ни в чём не бывало со стола его матери, жрали то, что его жена и сестра приготовили, – им всё равно, где нальют. А потом с пьяных глаз всё и рассказали.

– О-хо-хо!..

– Одному дали два года, другому – три. А чего сейчас наша жизнь стоит? Один дурак в дом к мэру забрался да украл вазу какую-то антикварную. На кой она ему – и сам не знал. Семь лет дали за вазу-то. А за жизнь всего три года. Вот она – цена нашей жизни… А негры молодцы, что в обиду себя не дают, значит, жить будут. Отвратительно, когда люди убивают людей. Хоть негров, хоть вьетнамских детей, хоть евреев в Бабьем яру. Всё это отвратительно. Но всего отвратительней, когда никто этому не удивляется и не протестует.

* * *

– Чё ты пялишься на меня?!

– Я не на Вас смотрю, а в окно: это намного интереснее.

– Уставилась на меня, как дура!..

– Кому ты нужен-то? Нет, вы послушайте: я на него уставилась! Что в тебе есть, чтоб на тебя смотреть?

– А я те грю не пялься на меня, лярва!

– Граждане, поменяйтесь со мной местами, а то здесь псих какой-то сидит. Я билет не для того покупала, чтобы с психом рядом ехать.

– Уставилась, падла… Каждая сука на меня будет тут пялиться, как будто я ей чего-то должон…

– Вчера врач из центра Сербского выступал, сказал, что по стране не хватает триста тысяч коек для госпитализации больных с особо опасными формами психических расстройств.

– Ага, власти всё свернули по стране от заводов до коек в психушках, а мы должны отдуваться, с психами рядом жить, в одном вагоне ехать. Я давно замечаю, как их много стало.

– А будет ещё больше! Вы посмотрите, какая алкоголизация населения. Алкоголизм скоро выведут из перечня психических отклонений, когда он станет нормой для всех слоёв населения, чтобы ещё больше коек в больницах сократить.

– Да долго ты ещё будешь на меня глазеть, проститутка! Убью!

– Женщины, ну дайте хоть кто-нибудь этому придурку! Ведь страдает-то как.

– Вот ещё! Не проще ли двери разжать и его выкинуть? Любка, пошли разомнёмся, раз мужиков не осталось.

* * *

– Пшли покурим.

– Да не дыши ты на меня буфетом!

– Пшли покурим.

– Так курили же только что!

– Ну где «только что»? Уже десять минут прошло, целая вечность!

– Когда этих курилок отстреливать будут? Не люди, а механизмы какие-то! Туды-сюды болтаются, как говно на верёвочке. На работе такая же картина: не столько работают, сколько бегают хабарики свои сосать.

– Ну ты, полегче с такими словами!

– Ой, иди дыми, а то пукнешь тут ещё от воздержания.

– У нас больше половины страны активно курят, а вы отстреливать собрались. Населения не останется.

– Не население и было. Хоть в электричках места освободятся.

* * *

– Господи, как устала от людей. Куда ни пойдёшь, куда ни посмотришь, а кругом люди-люди-люди! Полные магазины людей, полные автобусы, полные конторы… Ходила в администрацию льготный билет выписывать, а там сто человек в очереди сидит. И всем льготный билет нужен! Никто не хочет платить по полной цене. Обнаглели все!.. Господи, сколько людей! Куда так много…

– За Уралом, говорят, нет никого: полтора человека на версту. Пожалуйте туды, ежели тут тесно. А то прут сюды, к Европе поближе, словно тут мёдом намазано. В результате только ещё больше нагадят. Ведь где больше людей скапливаются, там только экскременты множатся да паразиты, и ничего хорошего.

* * *

– Кхе-кхе! Кхе-кхе-кхе!..

– Ты долго будешь своими гнилыми бронхами громыхать? Мы для того такие дорогие билеты брали, чтобы на твоё кхе-кхе любоваться?!

– Кхе-кхе, я не виноват, что кашель прошиб…

– А кто, я тебе виноват, что ли?! Ленин виноват, что ты тут битый час на людей миазмами плюёшься!

– Кхе-кхе, ап… ап… апчхи!

– Ещё не легче… Тьфу на тебя! Тише тени прошёл, да чих выдал.

– Что за беспредел такой? Ни чихнуть, ни пукнуть в общественном транспорте стало! Вы тут не один едете.

– Это я-то беспредел?! Да это ты тут беспредел полный развёл со своим кашлем, чихом, да ещё и пукать собрался!.. Да выведете же хоть кто-нибудь этого пердуна на улицу!

– Щас сам туда пойдёшь, ап… ап… апчхи!

– Тьфу не тебя!

– Сам такой, кхе-кхе-кхе…

Слова, слова, слова! А у меня ушки на макушке. Там – трагедия, тут – комедия, сям – мелодрама с элементами боевика. Интересен именно разговор людей друг с другом. Разговоры по телефону слушать в этом отношении не интересно, как «я сейчас подъезжаю к станции такой-то, а вот уже отъезжаю. Слишком односторонне, словно бы человек говорит сам с собой. То ли дело живой разговор между людьми.

Попутчики если разговаривают друг с другом, то очень искренне и правдиво. Срабатывает «эффект попутчика». Проведя несколько часов в поезде с незнакомыми людьми, мы иногда рассказываем им такое, чего не рассказывали никому. Или сами выслушиваем что-нибудь глубоко личное. Потому что уверены в единичности этой случайной встречи в пути, когда люди вынуждены ехать «нос к носу» с другими пассажирами. Люди понимают, что наверняка никогда больше не встретятся, поэтому не к чему производить впечатление надуманными словами или скрывать о себе что-то: это они как раз делают в разговорах с друзьями и близкими. А тут все как-то замечательно безразличны друг другу, как хорошие… психотерапевты и их пациенты, между которыми должна быть только беседа, а не истеричные оценки той или иной ситуации, того или иного человека, о котором идёт речь, но мы его никогда не видели и не знали.

– И зачем мы здесь едем, как беженцы… Помню, когда война началась, точно так же ехали люди с тюками, мешками, с гусями в корзинах. Мы из Ленинграда тогда поехали на Новгород, и никто не думал, что оттуда уже фашисты наступают. У меня тогда старшая сестра погибла на какой-то станции за Чудово где-то… И вот теперь куда-то ездим. А я иногда думаю: а куда мы едем и зачем?.. Нет, всё-таки не любят у нас людей. И почему у нас в стране так людей не любят?

– А потому что все жрать хотят, а жрачки на всех не хватает. Все сидя хотят ехать, а мест тоже не хватает. Работы не хватает, зарплат не хватает, жилья не хватает. Всего – не хватает.

– Да. Смешно об этом говорить, но я никогда не покупала зимнее пальто своего размера – всегда на размер-два больше. Как оденешь в мороз на себя два свитера, да ещё какую-нибудь поддёвку с начёсом, так превращаешься в кочан капусты. Ведь зимой в нашем транспорте если не к скамейке примёрзнуть можно, то к поручням уж точно.

– Трудно быть женщиной в стране, где так не любят людей. Я тут купила финское термобельё, одела, сверху красивую блузочку, и мне не холодно. И начёса никакого нет, а не холодно. И главное, сразу чувствуешь себя женщиной, а не бабой на чайник. Идёшь так легко, красиво!.. А куртки какие они придумали! Вроде и не на вате, а тепло. И как они только такое придумали? Это как надо людей любить и думать о них, а?

– Да-а. А у нас только и умеют бегать в атаку за свободу и независимость чужого народа. Сдуру бухнут все народные деньги на строительство дорог и домов для этих чужаков, а они нас потом ещё резать будут, как свиней, за то, что суверенитету им мало дали. Дураки да и только. Всегда такими были, такими, видимо, и помрём. Никак не можем понять, что время войн и героизма прошло, что пришла пора полезного века и спокойной деятельности во благо себя и соотечественников. В наступившем веке глупо ставить воинственность и глупые принципы какой-либо политической идеи выше трудолюбия и нравственности. Надо спокойно делать своё дело, чтобы обеспечить себе и миру дальнейшую, по возможности благополучную жизнь. А если сейчас и будут вестись войны, то только информационные, а не танковые. Мы ведь вымираем сейчас только через пропаганду, через информацию. Я вот телевизор посмотрю полчаса и уже умираю. И никто не спасёт, так что и танков никаких не нужно.

– Ах, как трудно быть бабой в такой агрессивной к людям среде. Совершенно неинтересно как-то.

* * *

– А у нас в четверг кот упал с балкона.

– А какой этаж?

– Шестой.

– Ах! Ох! Разбился?!

– Мы с мужем чуть с ума не сошли! Засобирались вниз бежать, открываем дверь на лестничную площадку, а Барсик наш заходит как ни в чём не бывало.

– Ну, слава богу! А мы вот нашего везём на природу.

– Мяу.

– Ох, ти мой сладкий! Уси-пуси мои, так бы и затискали!

* * *

– Девшк, а девшк. Мжно с вми познкмтся?

– Вы же пьяный.

– И чё? Пьяный – это уже и не человек?!

– Надоела эта пьянь – сил нет!

– Сволочь ты после этого! Я ей, можно сказать, кимплимент сделал: познакомиться с собой разрешил, а она…

* * *

– Итить твою мать! Во чё пишут: оказывается, русскую народную песню «Во поле берёзка стояла» сочинил в начале девятнадцатого века преподаватель русской словесности Казанского университета Нигмат Ибрагимов. Вот до чего дошло татарское иго!

– Ну так ты сам чего-нибудь сочини, а то ты только и знаешь, что «итить твою мать!» да «пшёл на…!».

– Пшла ты на…! Когда мне сочинять, когда уже в Москве самый центр китайцы заняли!

– Откуда там китайцам взяться-то?

– А почему же Кремль с пристройками Китай-городом зовут? Вам-то, бабью, по фигу, а нам придётся с ними воевать идти.

– За что и с кем ты воевать каждую пятницу собираешься?

– За Русь, дура!.. Ну о чём с вами, с дурами, говорить?!

* * *

– Вот и шмыгают туды-сюды, паразиты, вот и шастают, коробейники чёртовы! И когда их только запретят? Ведь не было раньше такого безобразия, а теперь и минуты спокойно не посидишь, как тут же орут тебе в оба уха, страна торгашей! Предлагают всякую шелуху, только из людёв деньгу выманивают. Шли бы лучше… коров пасли.

– Где на всех коров-то напастись? Должен же кто-то хоть чем-то другим заниматься. Не может же вся страна в пастухи податься. Вам дай волю, так к каждому гражданину по корове приставили бы.

– И приставил бы! А то ишь, как хорошо устроились: занимаются всякой ерундой, а коров пасти никто не хочет.

– А вы считаете, что коров пасти – самое нужное на свете занятие?

– Да уж не с баулами шмыгать по вагонам, где и так тесно, и втюхивать народу всякую хрень, без которой и так тошно! Если бог ни на что не раскрыл, так вот шли бы… коров пасли, в самом деле!

– А вы думаете, что для выпаса коров умений никаких не нужно? Э-э, не скажите. Это дело далеко не каждый и осилит. Тут талант нужен, если хотите. Да-да, талант, как и в любой профессии.

– Скажете тоже: тала-ант. Какой такой талант? Кнутом ей по заду, и весь талант.

– То есть проще некуда?

– А то!

– Так может тогда более сложное ремесло себе подыскать, если пасти коров легко? Вот хотя бы всякий скарб в электричках продавать…

– Ай, да ну вас!.. Все нынче только говорить много научились. Лучше бы шли… коров пасти! А то занимаются всяческой ерундой, а вот коров пасти никто не хочет.

* * *

– Папа, а почему «олигарх» и «олигофрен» – однокоренные слова?

– По причине их малочисленности.

* * *

– Граждане, у кого кот нассал! Ну невозможно же так, граждане: мне ещё два с половиной часа это нюхать!

– В тамбуре людьми наблёвано, а на переходных площадках накакано всё теми же людьми, однако Вы не возмущаетесь, а к беззащитному котику пристали.

– Мяу!

– Гав-гав.

– Ну, невозможно же…

– Ничего страшного! Это поначалу неприятно, а потом даже чувствовать ничего не будете.

– Да уж. Наш человек – это такая сволочь, что ко всему привыкнуть может. Хоть дустом его трави.

* * *

– А у нас же радость! Внук из армии вернулся.

– Живой хоть? Всё нормально?

– Да какое там нормально! Похудел, как не знаю кто, поседел даже. А спросишь, как кормили, да как одевали, так у него один ответ: «Нормально». А где ж нормально, если кожа да кости одни остались?..

– Молодец. Мужчина не должен жаловаться на трудности. А то сейчас расплодилось столько хнычущих мужиков. Только спроси как дела, так с ног до головы своими соплями забрызгают, проблемами загрузят по самое не хочу!

* * *

– Слышь, а где Серёга? Я его давно уже не видел.

– Серёга в дурдом попал.

– Да ты что!

– В Сибири рехнулся: тайга его заколдовала. Высчитал по каким-то анализам грунта, что где-то там сапфиры должны быть. От Енисея до Лены всё перерыл, ничего не нашёл, одичал, человечью речь перестал понимать, зарылся на пять метров под землю – оттуда его в дурку и забрали. Теперь главврачу доказывает, что должны там быть сапфиры и всё тут.

* * *

– А на Западе, говорят, такой поезд может сразу в метро заезжать, через весь город проехать и дальше уже с другого вокзала людей везти.

– Да сказки всё это! В метро совсем другая колея.

– А там всё так продумано, что ось может принимать нужный размер.

– Да не сочиняй ты! Не может такого быть.

– Может!

– Не может.

– Хватит вам орать! На Западе всё может быть, у них всё для людей продумано, это у нас всё профукали непонятно на что. Раньше хоть на космос и на армию деньги наши шли, а теперь всё на французское бельё для элиты потратили, поэтому не видать нам таких поездов, как своих ушей. Хоть такой-то поезд есть и спасибо.

– Эх, просрали страну, ах, какую страну просрали, ой-ё!

– Ну вот, ещё одно открытие за день.

* * *

– Папа, а почему Россию постоянно сравнивают с Западом? Все только и говорят: «А вот на Западе, вот на Западе». А почему никто не сравнивает Россию с Востоком? Ведь в Японии тоже есть высокие технологии.

– Просто так исторически сложилось, что в наших представлениях Запад – это олицетворение продвинутости, а Восток – символ отсталости и косности.

– Но ведь это не так.

– Не так. Но символы сильнее людей.

* * *

– Дай пройти, морда!

– Щас сам по морде схлопочешь!

– Куды прёшь, рыло?!

– Миша, слышал, как меня обозвали? Миша, ты ничего этой харе ответить не хочешь, а?.. Твою жену оскорбляют, а ты и уши опустил!

– Я его мысленно изничтожил. Поверь, он уже не жилец. Ты же знаешь силу моей мысли: стаканы с места усилием воли сдвигаю…

– А слабо тебе наш поезд до станции назначения сдвинуть?

– Не знаю, не пробовал. Стакан дай – сдвину, а поезда – не мой профиль.

– Вам бы только кто стакан дал, алкаши!

– Тут надо звать Колю, тётка.

* * *

– Комаров в прошлом году было пропасть, а в этом нет. В том году фумигатор днём и ночью включен был, а в этом и забыли, где он спрятан. Не кусают комары-то.

– Не комары, а комарихи. Это комариное бабьё кровь пьёт – всё прямо как у людей.

– Ну, не важно…

– Да как же это неважно? Зачем поклёп на мужской род возводить?

– Я о том, что у меня жена крепко спит, а я не могу: как услышу комариный писк над ухом, так прямо как железом по стеклу моих нервов кто-то водит! Когда не было этих фумигаторов, вскочу, свет включу и начинаю комаров ловить, ладошами хлопать, а жена проснётся и ругается: ты весь дом всполошил, спать не даёшь никому. А я не понимаю, как можно спать, когда над тобой комары зудят?

– Не комары, а комарихи, сказано же тебе! Из-за баб все беды как у людей, так и у комаров.

– Ну не важно! Тут включил фумигатор, а жена утром просыпается и плачет: рядом с её головой мёртвый комарик лежит ножками кверху и не пищит даже. Она на ладонь его положила и ревёт: жалко, говорит, такой махонький, беззащитный. Я говорю, если так каждого комара жалеть…

– Да не комара, а комариху!

– Ты заколебал уже со своими половыми различиями! Принято так говорить: комар укусил. Вот я и говорю, как все нормальные люди, а если у тебя проблемы с бабами, не надо этим всех грузить!

– У кого проблемы с бабами? У меня?! Да я когда куда вхожу, они от меня под стол прячутся!

– Какой комар тебя укусил?

– Да не комар…

– А ко-ма-ри-ха! Всё-всё, вдохни глубже.

* * *

– Не толпитесь в тамбуре.

– Не в тамбуре, а в предбаннике.

– Да протиснетесь же внутрь вагона хотя бы на полкорпуса!

– Ага, щас! Только выдохну.

– Я полкорпуса уже протиснул, а остальное пусть тут постоит.

* * *

– А у вас в деревне много пьют?

– Ой, много!

– А почему пьют, как Вы считаете?

– Так скучно же!

– А почему скучно, кто в этом виноват?

– Не знаю… Начальство, наверно, виновато.

– Начальство?

– Ну да. Все беды от начальства. Да ещё и враги нас спаивают.

– Какие?

– Враги земли Русской.

– А что может сделать начальство, чтобы было не скучно, как вы думаете?

– А чёрт его знает… Зарплату пусть повысят, что ли.

– И пить сразу бросят?

– Не зна-аю, вообще-то, вряд ли… Ха-ха-ха, тогда ещё больше пить станут!

– Но почему?

– Так денег-то будет больше, поэтому и водки можно будет купить больше!

* * *

– Ты глянь какая овца опять в нашу сторону ресницами хлопает!

– А ты ей в ответ ушами похлопай.

– Я тут к одной тёлке пристал в тамбуре – гладкая такая тёлка, грех мимо пройти. Прижал её к стенке, а она как воткнёт мне в ляжку шило! Что за дикие бабы пошли, совсем мужиков не уважают. Я ей кричу, что ж ты творишь, лучше бы мне спасибо сказала, что я тебя оценил по достоинству, а она ка-а-ак заедет мне ногой в челюсть. Вот что за бабы пошли?

– Время сейчас такое: мужики как бабы, бабы как мужики, работаешь честно – нищий, обманываешь всех – богатый. Такие вот нынче времена. Всё перепуталось местами.

* * *

– Вот в газете написано, что европейские пенсионеры в большинстве своём остаток жизни посвящают путешествиям, а мне не наскрести денег даже на билет, чтобы доехать до своего огорода.

– Да, нам даже на достойное нищенствование денег не хватает, товарищи герои соцтруда.

– А вот ещё написано, что четверть наших граждан считают день выхода на пенсию началом конца жизни, в то время как семьдесят четыре процента людей в капстранах считают выход на пенсию возможностью открыть новую страницу своей жизни.

* * *

– Никогда на лица наших людей не смотрю. Неприятные у них лица: злобные и стервозные.

– Думаешь, у тебя лучше?

– А мне плевать! Вот так поездишь в нашем транспорте, посмотришь на эти потные и невыразительные рожи, так поневоле сделаешься филантропом.

– Не филантропом, а мизантропом.

– Чё-о?!

– Я говорю, что надо в данном контексте говорить «мизантропом», а не «филантропом».

– Ненавижу людей, а вот умников вроде тебя – больше всех!

* * *

– Неужели Вы в самом деле думаете, что человек – венец природы? Да в природе не найти более несуразного и негармоничного существа, чем этот самый человек! Это такая… скотина. Невольно вывернешь на упоминание животного мира, когда хочешь описать человека. Вот мы все в этом: перекладываем свои пакости на бессловесных братьев меньших, на кого угодно, лишь бы не на себя. Мы знаем, что вернее и благороднее собаки нет никого, а ругаем друг друга собаками, псами – разве это правильно? В Америке запретили слово «негр», а я бы запретил в качестве ругательств использовать названия животных. Детёныш обезьяны вырастает только в обезьяну, поросёнок – в свинью, ослёнок – в осла, козлёнок – в козла, а человеческий детёныш может вырасти в любого из выше перечисленных.

– Ха-ха! А кто ж тогда венец природы? Корова, что ли?

– А хоть бы и корова. Разумное, гармоничное и очень полезное существо. Почти половину продуктов питания мы имеем благодаря корове, из коровьей шкуры делают кожаные изделия: сапоги, куртки, пальто, плащи. Это мы ругаемся чуть что: корова да лошадь. А в то же время у некоторых народов корове посвящены целые культы. Корова пришла одной из первых к Будде. Годом коровы начался великий и ужасный двадцатый век.

– Вы подумайте!

– Да-да. Или захочет человек цветов купить, разве он задумается, сколько навозу надо положить в землю, чтобы эти цветы выросли такими прекрасными? Вот как полезна корова. А от человека что остаётся? Всё заплёвано да загажено. Вон на стенке неприличное слово намалёвано. Разве ж корова стала бы так марать стены в вагоне?

– Вы меня почти убедили, но есть одно «но». Всё оттого, что человек обладает характером. Животные потому так симпатичны человеку, что у них нет характера.

– С чего Вы взяли, что характер – это непременно подлость или гадость какая-нибудь? Почему у нас про человека, который орёт на всех матом и раздаёт тумаки направо и налево, чуть ли не восхищённо говорят: «О-о, да этот человек с характером». А в адрес того, кто не может пнуть другого и послать куда подальше, отзываются: «Бесхарактерная тряпка». Почему именно так надо понимать характер, когда вся дикость напоказ выставляется?

* * *

– Папа, а где граница между Востоком и Западом?

– На нулевом меридиане в Гринвиче.

– А между Севером и Югом?

– Если говорить о нашей планете в целом, то на экваторе, а так – сложно сказать. «Я не знаю, где граница между Севером и Югом, я не знаю, где граница меж товарищем и другом…»

Здесь можно увидеть бессчётное количество разных ситуаций, в которые невольно вникаешь, из которых сами собой слагаются рассказы, рождаются их продолжения и размышления. Интересно влезть под кожу говорящего и продолжить повествование от его же лица. Сразу живо представляешь себе этого несчастного геолога, который ищет в тайге сапфиры, видишь до мельчайших черт лица неотёсанную студентку, которая собирается учить детей русскому языку и литературе, представляешь себе, как может выглядеть бабушка, возвращающаяся из города с «жопинга». Слышишь споры, дискуссии, даже целые исторические заседания.

Но мы уже поехали. Мимо окон поплыли заборы промышленных предприятий и депо. На заборах там и сям замелькали надписи, среди которых чаще всего встречаются слова «жопа», «говно», «х…» и «п…», обозначая важнейшие понятия жизни для авторов писанины. Также много свастики.

– Вот, внучеки тех, кто в Блокаду умирал, теперь развлекаются, – говорит какой-то пожилой человек в адрес фашистских крестов.

– Сунули бы их в Гестапо да переломали бы там руки-ноги, как молодогвардейцев ломали, – предложил другой. – Они тогда поняли, что такое фашизм.

– Как же так можно с детишечками-то! – ужасается бабка дребезжащим голосом. – Это они играют просто. Подумаешь, ребёнок написал что-то на заборе.

– Сегодня на заборе, а завтра на твоей спине он свастику выжжет. Ум за разум уже заходит у «детишечек»-то. Их деды умирали с голоду, ходили в атаку, а внучки Третьему Рейху поклоняются.

– Так им никто не читал про молодогвардейцев.

– Сами пусть читают. Вон, все заборы исписаны! На все буквы алфавита маты знают, так что читать умеют.

– Они нынче кроме Гарри Поттера и не знают ничего.

– Пусть тогда и катятся на Родину этого Гарри жить! Хотя там рисование свастики запрещено. Это у нас теперь всё разрешено, всё позволено.

У последней станции в черте Петербурга на ограждении заброшенной ещё с прошлого века стройке горит алыми буквами такой лозунг: «Нет белому и чёрному расизму!». Призыв настолько странный в деревне, где, должно быть, от жителей три бабки и один дед ста лет остались. Кто тут из них белый, кто чёрный, что какой-то мечтатель решил дать заслон расизму? И не просто расизму, а даже белому!

– Чёрные скоро всё захватют, – реагирует кто-то. – Ужо белый расизм над нами навис, ты только подумай!

– Это не тот расизм, о котором вы говорите. Это не про наших родных таджиков и узбеков, а про негров. А кто у нас негры-то? Мы негры и есть. Я начальнику своему говорю: у нас рабочий день закончился, и мы, как все люди, домой поедем. А он усмехается: то люди, а вы – негры… И чего у нас столько заборов? Ни домов не видно, ни дворцов – одни заборы кругом. От кого и что загораживают? Развезут грязь под видом стройки на три квартала, забором всё обмотают, чтоб чего ценного не вынесли, хотя всё ценное давно вывезено с главного входа. Было бы поменьше заборов, меньше писали бы на них всякой глупости. Тут: нет расизму. Там: опять свастика. Сям: «Колька – дурак». Чёрт-те что!

Поезд ныряет в царство дымящихся торфяных болот, и заборы со словами на буквы «жэ» и «ха» заслоняет плотная и подвижная пелена едкой гари. За окнами в промежутках дыма мелькает выжженная чёрная трава. Ветер гонит по ней пламя ломаной линией. Эта странная, какая-то болезненно-суеверная наша отечественная традиция жечь прошлогоднюю траву каждой весной с маразматической верой, что сие есть полезно для земли и новой травы. Словно кто-то из людей побывал на месте травы и поэтому берёт на себя право судить о полезности и нужности того или сего для неё. Весенние палы порой приводят к таким затяжным пожарам на болотах, что они продолжаются до самой осени, и только первые сильные заморозки, а то и сам снег пресекают их.

Пассажиры кашляют от дыма. На улице и без того время аллергии, а в зоне пыли и копоти она даёт себя знать ещё больше. Кто-то некрасиво зевает во всю ширь пасти, так что видны воспалённые до крови миндалины.

– Ты долго будешь мне свою глотку демонстрировать, а?

– А у тебя что, лишние зубы в пасти есть? Так я сейчас их тебе удалю.

Кто-то зевает так мучительно и громко, что люди то и дело вздрагивают от этого протяжного и отчаянного «Х-х-ха-а-а-ах».

В вагоне пахнет немытыми ногами и давненько нестиранным нижним бельём. Этот «аромат» перебивает то запах солёных огурцов, то накроет волна рыбьего жира, то заслонит всё собой запах нефтепродуктов, то почему-то зубной пасты. Вдруг посреди этакой-то вонищи прозвучит едва заметный, буквально один какой-то атом нежного и тонкого аромата волшебных орхидей. Даже не реальный аромат, а скорее какое-то его предчувствие, прерванная нота, прозвучавшая только что где-то совсем близко! Откуда? Тут?! В этой гремучей смеси? Не может быть!.. И для подтверждения ощущения чудесного благоухания орхидей сотни носов начинают жадно раздувать ноздри, втягивают воздух, сканируя его на ходу, но никак не могут удержать эту ускользающую ноту. И, как чья-то злая насмешка, его тут же перекрывает самая отвратительная вонь перегоревшего мазута с тепловоза на соседнем пути! Или на самом глубоком вдохе по носу бьёт кислый и резкий запах безнадёжно испорченных на жаре продуктов питания, или запах мятной жевательной резинки, которой кто-то безуспешно старается заглушить свой стойкий и крепкий перегар, отчего получается такой «букет», каким можно успешно морить тараканов.

У маленьких и уютных станций в окно иногда заглядывает пушистый запах сирени. Несчастные носы тут же устремляются за этим чистым и свежим ароматом, словно хотят сказать: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» или «Продлись, продлись, очарованье». Так тянет запах спящая кошка, когда она крепко спит в дальней комнате, а её хозяйка режет мясо или рыбу. Кошка встаёт с мятой мордахой и закрытыми глазами, начинает кивать головой в такт жадным вдохам, неловко сваливается с лежанки и бежит шатающейся, всё ещё спящей походкой на кухню на этот запах.

В вагоне кто-то уже разложился обедать по полному меню. Запахло старой квашенной капустой, отсыревшей варёной картошкой и прокисшим молоком.

– Не успеют от города отъехать, а уже оголодали! – ворчит противник таких дорожных традиций.

– Та я зе не ел узе тфа таша! – невнятно и обиженно кричит человек с плотно набитым ртом. Летят крошки варёного яйца, хлеба и прочего сухого пайка.

– Влезть в вагон не успеют, а уже жор пошёл полным ходом! Зачем же так пасть во всю ширь раскрывать? Думаете, мне интересно на ваши гланды, облепленные хлебной крошкой, смотреть? Господи, как это всё не эстетично!.. Что, дома нельзя было пожрать, что ли?

– Почему сразу «пожрать»? Покушать! Мы же четыре часа на вокзале проторчали. Хотите бутерброд?

– Нет уж, мерси-с! Я не собираюсь жрать в таких антисанитарных условиях!

На каждой станции выходит уйма народу. Вагон словно бы изрыгивает пассажиров, с такой страстью они выплёвываются из его переполненного чрева. Но заходит ещё больше! Двадцать выйдут, сто зайдут! Людям тесно. Люди страдают. И во всём этом так явственно проглядывает сволочной и неистребимый, как всё сволочное, наш отечественный сервис, девиз которого злорадное «не нравится – не жри!». То есть все понимают, что улучшений этих условий никогда не будет. И создатели такого «сервиса» словно бы изначально знали, что это никакой не сервис, а какое-то садо-мазо в изощрённой форме. Но на любой возмущённый вопль могут с каким-то нездоровым наслаждением ответить: «На личных самолётах летайте, если что не так!». Прекрасно знают, что у людей нет ни самолётов, ни возможности ездить на такси, ни автодорог, по которым можно ездить. Напоминает этакую коммуналку, где один из жильцов постоянно куражится от души, так как знает, что соседи никуда от него не денутся. Некуда им деться.

Можно было бы и дать больше простора, чистоты, убрать побирушек и прочих горлопанов. Но способных сделать это каждый раз останавливает мысль: а стоит ли что-то делать ради вот этого быдла? Вот если бы иностранцы какие тут ехали, а свои-то – тьфу на них. И эта мысль не звучит даже, а вопит буквально во всём, в каждом штрихе.

Чужие локти и колени то и дело влезают в жизненное пространство каждого пассажира, и без того сжатое со всех сторон. Люди испуганно косятся на полки с багажом, где угрожающе покачиваются в такт движению тяжёлые тюки и коробки. Багажом забит даже центральный проход и оба тамбура. В одном тамбуре навалены доски в штабеля, и их длина превышает ширину вагона. Поэтому доски торчат из незакрывающихся полностью дверей, и на некоторых станциях людям на перроне приходится отскакивать, дабы не оказаться сбитыми движущимися пиломатериалами. Иногда слышен треск досок, когда они задевают за что-то более твёрдое, чем древесина, за чугунные перила или бетонные конструкции. Хозяева досок сначала нервничают за свою поклажу, а потом только устало вздыхают или хихикают, когда в очередной раз слышат чьи-то маты на уплывающей за окнами станции или деревянный хруст.

Постепенно люди привыкают друг к другу, как вынужденные жить годами в одной тесной халупе соседи, которых у нас, как известно, не выбирают. Пригляделись, принюхались, более-менее изучили повадки, как супруги после первого года жизни. Смирились. Сделали разумный вывод, что это не на всю жизнь. Это можно пережить. И не такое переживали, где наша не пропадала… Но некоторые так и не могут смириться, страдают всю дорогу, вжавшись в стенку рядом с угловатым и резким соседом, который то и дело рубит воздух ладонью, брызгает слюной во все стороны или работает лопатками, как тщетно пытающийся взлететь пингвин. Страдальцы мученически обводят вагон глазами, находят счастливчиков, в купе которых не оказалось ни пьяниц, ни хамов, ни болтунов, ни любителей задирать ногу на ногу, и смотрят на них с выражением лица «достался же кому-то хороший муж (идеальная жена), а не то, что мне чудо в перьях!» – и тоскливо переводят взгляд на своих беспокойных соседей. Где-то начинается драка, в которой чьей-то головой выбивают стекло. Хлещет кровь, горячая ярость прокатывается физически ощутимой волной по вагону, орущие мужики начинают гоняться друг за другом по составу. И мученики сразу преображаются, чужая катастрофа примиряет их с отталкивающей действительностью. Они меняются всем ликом: «Нет, мне ещё повезло. Кому-то соседи ещё хуже достались, а мои… вон какие замечательные! Пожалуй, лучшие во всём вагоне».

Как только беспокойный пассажир решает покинуть купе, его соседи аж прослезиться готовы от счастья. Все сразу угодливо отодвигают с его пути ноги и поклажу: только уйди, сделай милость, осчастливь! Все сразу начинают его любить за такой поступок, что он битый час мучил их своим дёрганым и неровным поведением, но зато теперь собрался совершить поступок, за который ему можно всё простить – собрался-таки выйти. Окончательно! Уф-ф, да неужели ж!..

По главному проходу один за другим прут торговцы – братия с особым устройством речевого аппарата, в котором голос никогда не срывается, невзирая на его безбожную эксплуатацию в каждом вагоне, в каждом поезде, каждый день в течение многих лет при любой влажности и температуре воздуха. И не только с особым устройством голоса, но и психики. Это в самом деле какие нервы надо иметь, чтобы в каждом вагоне так подробно нахваливать и перечислять во весь голос всевозможную дребедень, без которой, положа руку на сердце, каждый обойдётся и проживёт долго и счастливо! И как только терпения хватает так орать в полное равнодушие, продавать какой-то копеечный и совершенно бесполезный товар! Это ж как надо орать, чтобы переорать стук колёс, грохот всех шестерёнок, голоса пассажиров! Перекрыть весь этот шум, когда даже плейер на громкости в пятьдесят децибел не слышно, даже когда там поёт Григорий Лепс, не говоря уж про всю прочую безголосую и невыразительную нашу эстраду. Должно быть, это в самом деле не работа, а диагноз.

Тяжёлые и огромные тюки с товаром плохо пролезают по и без того забитым проходам. Торговцы тягают их обветренными руками, пятнистыми от холода, перевитыми тяжёлыми толстыми жилами. Даже у женщин. Как признак, как сигнал, что в этом обществе женщину эксплуатируют против её природы. На лицах их написана или мука «не от хорошей жизни я тут отираюсь, и мне, если хотите, тоже нет радости на ваши хари любоваться» или «сам пошёл!». Сразу и заранее. Иные из торговцев обозлены такой стервозной работой и даже грубят: «Вы что, все нищие, что ли, если и такую дешёвку купить не в состоянии?» или «Прослушайте пару объявлений, тем более что это, блин, в ваших же интересах!».

– Говорил бы ты скорее, чего тебе от нас надо, да и шёл бы дальше, – ворчат пассажиры, когда «пара» объявлений растягивается на три перегона.

Но торговцы долго, громко и нудно перечисляют и нахваливают содержимое своих огромных сумок – переносных гипермаркетов, – старательно рассказывают, что дешевле вы нигде подобного чуда не купите, так как в Апраксином дворе сия продукция стоит на десять рублей дороже, в Гавани – на пятьдесят, в Гостином Дворе – в десять раз, в бутиках Парижа и Лондона – в сто раз. Вам тут дотошно опишут принцип устройства каждой спицы в зонтике и объяснят, чем этот принцип лучше таких же спиц в зонтах конкурентов, подробно продемонстрируют работу стеклореза на всех видах стекла, пластика и кафеля. И с такой же неизменной присказкой называется ещё десяток-другой товаров. Предложение купить прищепки перекрывает крик о возможности приобрести «всего за стольник» диск DVD, на котором кто-то очень добрый разместил десять новых фильмов, что только-только стали показывать в кинотеатрах страны. То есть копии стопроцентно пиратские, и иные настолько отвратительные, что и смотреть невозможно. С косо идущим кадром, с «гуляющими» пикселями, с неаккуратно обрезанными титрами на украинском или казахском языке внизу экрана. И, тем не менее, граждане, уверовавшие, что эти деревянные прищепки для белья и диски в лучших магазинах Парижа стоят бешеных денег, а здесь их можно получить почти задаром, начинают лихорадочно рыться в карманах и котомках, не сводя возбуждённых глаз с вожделенного товара. Внушаемые пассажиры в течение поездки набирают полные сумки всякого мелкого и крупного барахла, которое потом долгие годы будет пылиться где-нибудь в чуланах и кладовках. Никто так и не испытает, что эта светодиодная лампа в самом деле может светить полвека без перерыва, а вот та авторучка пишет даже при морозе в двадцать пять градусов по Цельсию по вертикальной поверхности.

Одного торговца сразу же заглушает другой. Иногда они, уставшие и оглушённые своим же криком, заходят в вагон с разных тамбуров, и каждый начинает голосить во всю мощь лёгких заученную презентацию товара, не замечая друг друга. Иногда из них выстраивается целая очередь на входе в вагон. Они выстроились в затылок и ждут, когда им можно будет заорать своё «Уважаемые пассажиры! Извините за очередное беспокойство… Желаем вам всего хорошего!», где на самом деле никто никого не уважает и ничего хорошего никому не желает, а как раз совсем наоборот. Где заранее знают, что такие условия проезда людям не могут нравиться, но мы, мол, извинились, сказали волшебное слово, так и увяньте. Всё одно, что человека пытают и при этом ещё прощения у него просят за «доставленные неудобства». Философия такая, что и сравнить больше не с чем.

Пассажиры с ужасом смотрят на эту очередь и понимают, что относительный покой ещё не скоро наступит: вот этот сейчас оторётся по полной программе и начнёт орать другой, а там и третий:

– Носки!.. Эту книгу вы не купите даже в Доме книги!.. Колготки восемьдесят дэн носятся долго и приятно!.. Трусы мужские с узором и без оного!.. Таких цен нет даже в Пятёрочке!.. Трусы женские с гипюром и без оного…

Продают всякую всячину с таким видом и шумом, словно предлагают полотна Да Винчи в подлиннике. Так нахваливают, что невольно сомневаешься: отчего же такой-то роскошью торгуют в забитой под завязку простым людом электричке. На лицах многих пассажиров застыло несмываемое выражение «всё обрыдло» или просто выражение обречённого ужаса, когда уже нет сил возмущаться. Такое выражение лица можно увидеть у Владимира Меньшова в сериале «Москва. Центральный округ», когда молодой подчинённый говорит, что ему надо с работы отлучиться на пять минут, чтобы с собачкой погулять. Усталость смертельная в глазах от этого крика и шума. Некоторые смотрят на торговцев так пристально, что и гадать не надо: им просто хочется загипнотизировать эту шумную конструкцию с баулами, чтобы она за-молчала, но они не знают, как это сделать. Хочется скорее миновать половину пути – там будет потише. А пока орут, что есть мочи.

– Масло софоры японской! – объявляет какой-то бесцветный голос. – Лечит от… – и далее следует перечисление всех заболеваний, какие только можно найти в Большой Медицинской Энциклопедии.

– Пошёл нас «лечить», – восклицает кто-то устало. – Сказал бы по делу: сколько стоит и объём розлива…

– …от облысения и непроходимости маточных труб…

– Нет, он теперь будет перечислять, как Дуремар пел: «От икоты и зевоты, от артрита и от гриппа помогут вам эти козявочки, мои дорогие, мои дорогие, весьма дорогие пиявочки».

– Ха-ха!

– …от псориаза и лучевой болезни…

– Чтоб тебе неделю по большому не сходить было! Когда запретят этим коробейникам по вагонам шляться?! Щас своими баулами всю рассаду нашу помнёт!

– …масло лаванды для интимной гармонии и лечения послеродовых депрессий…

– Сволочь, а сволочь: уйди отсюда по-хорошему, а? Будь человеком, а!

– Чего ты его гонишь? Он ещё не сказал, что вот этот замызганный пузырёк в Токио стоит на двадцать два и семь десятых процента дороже, чем у него.

– Уважаемые пассажиры! – объявляет вдруг барышня со слипшимися и давно немытыми, а то и нечёсаными волосами, заколотыми в жиденький пучок какой-то облезлой заколочкой. – Приглашаем вас принять участие в распродаже французских духов и кофеварок: вы оплачиваете только стоимость кофеварки, только её стоимость, но получаете её вместе с…

– С бутылём лечебной мочи, – нашёлся кто-то из оглушённых пассажиров. – Лечит все болезни, кроме смерти.

– Кому чипсы, кому чиспы? Чипсики, шоколадочки, орешеки, сухарики…

– А пива нет?

– Нетути. Мороженава, мороженава, кому? «Пьяная вишня», вафельный стаканчик, сахарная трубочка со скидкой: дешевле, чем у других!..

– Тар-рищщи! Покупайте печатный орган нашей пар-ртии! В нём вы прочтёте про пьяные ор-ргии р-расхитителей Р-россии в лучших европейских борделях, про количество яхт у отечественных олигархов. Наша пар-ртия за нар-род! Покупайте наш орган! Печатный.

– Надо бы купить. Где-то тут у меня мелочь была…

– Покупайте, тар-рищщи! Дешевше официальной жёлтой прессы в тр-ри р-раза!

– Да отстань ты со своим грёбанным органом печати! Все уши прожужжали со своими яхтами да олигархами! Как будто мы без вас не знаем, что блядям сколько денег ни дай, а они всё в сторону борделей смотрят.

– Ага. И чего это сильные мира сего не ездят на общественном транспорте? Так много интересного о себе узнали бы. Ни одна разведка мира столько не знает.

– Предлагаем вам выгодно приобресть установочный диск последней версии «Виндоуза» с набором столовых ножей!..

На что так и хочется спросить с глубоко деревенским выговором: «Уиндёус-то – Екс-Пи али Вистя?».

– Вашему вниманию предлагается книга «Как бросить пить». Женщины, берите для своих любимых. Бестселлер сезона! Дешевле пол-литры…

– А бестселлера сезона «Как бросить есть» нет?

– Нет. Был, но разобрали.

– Взять что ли для Валерки мово?

– Он хоть буквы-то у тебя не забыл?..

– А чёрт его ведат!.. Милок, дайкась.

– Накось.

– Господа! Вашему вниманию предлагаются наборы наиинтереснейших журналов! В них вы сможете найти свои гороскопы до конца года, Пасхалию на десять лет, тосты на все случаи жизни, новые узоры вязания крючком и вышивки крестиком, пикантные подробности из жизни знаменитостей и много другой очень полезной и нужной информации!..

– Кальмарчики, кальмарчики!.. Мальчики, берите кальмарчики.

Тут же орёт какой-то младенец месяцев двух от роду. Ему жарко и, должно быть, страшно. Его новое, только что попавшее в этот безумный мир сознание не может постичь, что тут происходит и зачем его сюда поместили взрослые изуверы, от которых он так зависим и перед которыми так беззащитен. Его везёт неулыбчивая и сильно располневшая молодая женщина. Она как-то умудрилась затащить в вагон коляску, где у неё и лежит младенец.

– И куды везут такого маленького в таких антисанитарных условиях?! – возмущается кто-то из старшего поколения. – Молодые нынче совсем с головой не дружат. Тут же каких только бактерий и вирусов в воздухе не витает! Взрослого коня можно с ног свалить, а они дитё новорожденное тащат, изверги! Заразится, как пить дать, какой-нибудь заразой.

– От мужа, должно быть, драпает, – уже выстраивает свои предположения другой голос. – Несладко, вишь, пришлось у городского мужа-то, вот к маме теперь, к маме. Куда ж ещё?

– А может, она как раз горожанка, и к мужику своему в деревню едет. Чего на выходных-то смогом в мегаполисе дышать?

– Тогда бы у неё багажа было поболе, а она – с одной коляской. Не иначе, муж городской или свекровь приструнить решили, чтоб место своё знала, вот она и к маме, к маме. Известное дело! Все пожитки схватила и в бега. С чем пришла в чужую семью, с тем и выскочила. Нда-а, не богато…

– Да говорю же, что она в деревню к мужику едет. Мужик должон в дерёвне жить. Что это за мужик такой без земли? Что вообще за мужики в городе? Мальчики офисные, изнеженные да парфюмерией надушенные. А мужик должон уметь и дом срубить, и сад посадить…

– Ой, отстаньте вы со своим «должон»! Был бы мужик, разве ж позволил бы он своё дитё в таком аду транспортировать?

Тут младенец обдал вагон таким криком, что продавец софоры японской даже сбился с монотонного повествования о чудо-маслах, болезненно сморщился и сделал замечание мамаше:

– Да угомони ж ты это своё! Мешаете же работать!

Мать стала ещё мрачнее и достала младенца из коляски, чтобы укачать его. Ей это почти удалось. Пока в вагон не ввалилась сухонькая старушка в кепке-бейсболке и не заголосила что-то про журнал, где подробно описана правильная обрезка кустов смородины и бузины. Ребёнок, естественно, проснулся и заголосил пуще прежнего. Но и без его участия крик стоит такой, что иные граждане начинают справедливо недоумевать: почему бы руководству дороги не ввести выдачу пассажирам заглушек на уши, на манер театральных биноклей, которые можно получить в гардеробе перед просмотром спектакля для лучшего обзора сцены? Выдают же такие заглушки рабочим в цехах, где грохот станков реально опасен для здоровья, а тут чем лучше? Почему не сделать хотя бы такую малость, дабы люди могли защитить и без того травмированный орущей жизнью слух, когда орёт реклама, орёт ведущий по телевизору, орёт музыка, фильмы орут взрывами и визгами? Ничего не слышащие старухи орут во всю ширь ртов, так что за три купе видны обломки их кариесных зубов и за два вагона слышно что-нибудь содержательное типа «А от кого Валькина внучка брюхата-то?.. Ась?.. От кого? От Васьки? Энто ж от какого Васьки: с Кузьминок али из Свирепова? Ась?.. С Кузьминок?.. А оне расписамши али так, по-блядски? Ась?.. Мда-а, таперича задача такого кобелюку до ЗАГСу дотащить… Ужо дотащили? Надо жа!». Орут и молодые, у которых со слухом вроде должно быть всё в порядке, да и темы разговоров поинтересней, но там всё то же самое, только мата больше.

Решительно все орут, как тугие на ухо, и приходится этот ор слушать даже против воли. И если дома можно переключить канал с рекламой или паршивым кино, то тут ни фига ты не переключишь. Нельзя ни выйти, ни выскочить, чтобы пересесть на другой поезд, где всего этого нет, так как теперь это есть везде, да и другой поезд на данное направление пойдёт только через несколько часов. Иные пассажиры от осознания всего этого начинают выть, звереть, сатанеть. Словно человека жёстко зафиксировали и истязают. Этот наглый звуковой фон становится невыносимым, он вторгается в сознание, оседает бляшками на нервах, застревает в барабанных перепонках. От него некуда бежать! Люди вынуждены часами выслушивать чьи-то офисные интриги, план ведения войны с чьей-то тёщей или свекровью, историю внематочной беременности какой-то Тани-Мани – всё выставлено на этот говорящий базар. А говоруны не понимают, что общественный транспорт и улица – это не их офис или кухня, не их спальня или кабинет лечащего врача. Их бессмысленная болтовня не просто набивает чужие головы не нужной информацией, а, как сказали бы специалисты, нарушают экологию нашего слуха.

Но если кто взбунтуется против этого беспредела, попросит, а то и потребует, чтобы сидящие рядом не ржали беспрестанно, сокрушая его барабанные перепонки, или не толкались бы локтями слишком энергично, его тут же осадят: «А чего вы хотели – это же общественный транспорт!». Так что терпи.

Иногда удивляет, как у нас многие понимают значение слова «общественный». Это не просто ничьё, а отхожее место, где не просто можно, а даже нужно непременно пихаться, лягаться, толкаться, беспрестанно работать локтями, громко разговаривать, швыряться вещами, развешивать свои шмотки и пожитки на головы близ сидящих посторонних людей и на все замечания недоумённо заявлять: «Это же общественный транспорт! Ездите на такси, если вы такие нежныя». Именно такие представления у наших людей, что именно так и надо себя вести в общественном месте, и они даже не собираются от этих представлений отказываться. Этакая полная раскрепощённость в крайнем проявлении, при котором любое достоинство уже начинает превращаться в крупный недостаток. Россиянам вообще свойственна сдержанность, и она их раньше не тяготила, пока её не объявили каким-то очень неприличным «комплексом», а раскрепощённость была названа признаком свободной личности. В исполнении наших людей, которые ничего и никогда не делают вполсилы, она порой выглядит комично-угрожающе.

Есть категория граждан, которые, попадая в общественные места, всеми силами стараются разозлить окружающих, подпитываясь чужими негативными эмоциями, словно это и есть их основная цель в жизни. Сохранять спокойствие духа в их присутствии могут не все, особенно если люди вынуждены так утрамбоваться в тесном пространстве вагона. Они будут орать, зудеть, беспрестанно вертеться безо всякой надобности, испускать дурной воздух из всех анатомических отверстий. Появились такие чрезмерно раскрепощённые пассажиры, которые повсюду ведут себя как в своём личном предбаннике, что ли. Не в доме, а именно в предбаннике, в чулане. Не успеет такой войти в вагон или салон, как начнёт тотчас же раскидывать свои вещи, раздеваться, иногда до исподнего, до маек и трусов; развешивая снятые манатки там и сям, чуть ли не на плечах и ушах других пассажиров. Даже если и не особенно жарко. Но им то ли всегда жарко, то ли навязчиво преследует желание показать окружающим, что ничего не стоит раздеться где угодно, словно их на кинопробы в порнуху за это позовут.

Они даже не догадываются, что как раз в общественном месте надо не себя первым делом обнаруживать, а учитывать интересы окружающих. Что по-настоящему свободный и сильный человек – это не тот, кто всем досаждает невоспитанностью и дурными манерами, а тот, кто умеет совершенно добровольно обуздать себя. Почти герценовский секрет свободы: свобода – это то, что люди дают друг другу, а не то, что забирают друг у друга. Но мы, видимо, до сих пор не умеем быть свободными – вот в чём вся беда. Поэтому свободу и раскрепощённость понимаем только как право распихивать всех локтями, громко слушать музыку и орать по телефону, когда многие рядом спят или просто хотят отдохнуть от шума. Мы не понимаем, если ты способен поставить себя на место другого, то уже являешься свободным человеком. Нам кажется, что чихать на окружающих, кашлять друг другу в лицо – вот как ДОЛЖНО вести себя в общественном месте реально свободному и раскрепощённому чуваку. И даже мысли не допускаем, что обычно так себя ведут банальные и жутко закомплексованные… хамы.

Общий – это ничей? Или принадлежащий всем? Почему у нас в общественных местах или в общественном транспорте так часто всё раскурочено, заплёвано, загажено? Почему общественное место у нас ассоциируется именно с общим нужником, где положено только гадить? Почему мы спешим выставлять самые дурные свои манеры и привычки? И самое удивительное: мы говорим, что так и должно быть! Потому что это же – общественное. Мы исповедуем философию обиженных детей с плохо сформированным чувством собственности. Ведь это чисто детская позиция: если игрушка моя, то её можно (и нужно!) сломать. Не секрет, что дети нередко бывают настолько неумелыми, неловкими и неосторожными, что случайно портят вещи и игрушки с совершенно невинным и ангельским видом. Нередко ребёнок в гневе бросает игрушку об пол из-за досады, что она – не его. Другая причина, вызывающая желание ломать, портить, уничтожать, кроется в зависти, за которой стоит стремление само-утвердиться. Существуют дети, у которых развивается такое чувство собственности, что они предпочитают сломать игрушку, чем отдать её кому-то. Подобное поведение означает только одно: «Не хочу ни с кем делиться: или она моя, или ничья».

Во всех ситуациях, когда желание сломать, испортить, разрушить связано с гневом, завистью или эгоизмом, в основе лежат неуверенность в себе и вражда к людям. Для избавления от подобного «феномена» следует предоставлять людям в общественное пользование очень прочные вещи, которые они не смогли бы ломать. Чтоб всё намертво было прикручено, приварено, врыто, что и не поломать, и не раскурочить, у-у-ы!.. Хотя в нашей стране чаще видишь, что подобная тактика только больше распаляет в людях стремление ломать. Если так себя ведёт ребёнок, то психологи советуют не заменять сломанные вещи новыми, а оставлять повсюду их обломки, чтобы наглядно были видны последствия поведения малыша ему самому. Но что делать, если эти «малыши» уже давно выросли, и страна их усилиями представляет собой сплошные обломки, как «наглядные последствия поведения» этих не способных взрослеть людей? В детстве их «лечили» от этого подзатыльником, хотя и не всегда действенно. А теперь и вовсе отшлёпать нельзя! «Малыш» научится бояться не того, что нельзя делать, а того, кто его «отшлёпал».

Вот и выясняется, что мы – патологически не свободные люди, не умеющие ценить общественное как своё, и не умеющие владеть ни своим, ни общественным. Как раз в личном автомобиле можно и ляжку себе почесать, и в зубах поковыряться, разбрасывая выковырянное в разные стороны, раз не видит никто, никого рядом нет. Нет, они именно в общественном месте это делают: «А чё такова-та, тут вапщета опщественное место!». Как раз в ограниченном личном пространстве такси можно развалиться во всё сиденье, врубить музыку в наушниках, чтобы в рядом проезжающих машинах было слышно, навалить повсюду верхнюю одежду, баулы, сумки и прочее личное имущество, а потом ещё беспрестанно копаться в своих шелестящих пакетах. Если, конечно же, таксисту не начнут эти конвульсии действовать на нервы, так как у него и без вас работа очень нервная, и он не закатает вам в ухо. Но если вместимость салона такси позволит, то почему бы нет: ты едешь один, считаться как бы не с кем. То есть можно вести себя так, как обычно такие люди ведут «у сибе дома», когда их никто не видит, когда можно и ноги на стол положить, и вообще паясничать, как только фантазия позволит. Пока соседи не придут и не скажут, что у них уже побелка с потолка осыпается от соседства с вами. И тут опять-таки следует открыть пасть поширше и рявкнуть, чтобы соседей сдуло звуковой волной: «А я пока ещё у сибе дома! Как хочу, так и живу! Хочу – гопака пляшу, а захочу, так и вприсядку по всей квартере пойду, и мне срать, что у вас куски штукатурки от стен отваливаются! Идите вона в общественном месте жить, если вы такие деликатныя».

Общественное место или транспорт, предназначенные не для одного человека, а для всего социума, для самых разных людей разных возрастов, разных скоростей передвижения и реагирования требует совсем иного поведения. Тут как раз надо иметь силы и смелость ограничивать себя во всём, не бояться быть предупредительным и аккуратным в каждом своём движении, ни в коем случае не осложнять своим поведением существование окружающих намеренно. Потому что это – общество. Твоё общество. Даже если оно тебе не нравится, но ты в нём всё равно существуешь, и, как существо общественное, не сможешь жить без оного. В общественном месте лучше всего отражаются отношения людей и к своему обществу, и друг к другу, и к самим себе. Поведение человека в общественном месте сразу показывает степень его развития, социальной и психической зрелости, умения владеть собой и ситуацией. Что-то постоянно орущие, дерущиеся и пихающие друг друга пассажиры не обнаруживают в себе ничего кроме серости и неотёсанности, даже если при этом они сами себя считают весьма культурными, теми самыми «раскрепощёнными», какими стало модно быть в последнее время, людьми. Они не только не способны уважать и ценить окружающих, но прежде всего себя унижают своими выходками. Достойно вести себя среди людей – это на самом деле очень трудно, для некоторых даже невозможно.

Я не знаю, когда это в наших людях появилось, но могу точно сказать, что лет двадцать тому назад такой нервной работы локтями в них ещё не было. Это появилось как страх, что если не ты толкнёшь другого, то он непременно толкнёт тебя по известной схеме «если не ты, то тебя». Не ты предашь, так тебя непременно предадут, не ты обманешь, так тебя обязательно обманут, и так далее. Слабаком и потенциальной жертвой стал считаться человек, который не нанёс удар или оскорбление первым. Так что поспеши наступить кому-нибудь на ногу первым, а то окружающие ещё решат, что у тебя нет клыков и ты не умеешь кусаться. В результате люди не стали сильнее, а просто появилось больше хамства. Банального и беспричинного хамства. Автомобилисты жалуются, что на наших дорогах идёт самая настоящая война, в которой могут просто от обиды «подрезать», сбить, спихнуть на большой скорости в кювет, то есть просто убить. Только за это подозрение, что если бы «не я его, то он меня». Говорят, что в развитых странах машин значительно больше, чем у нас, но там принято пропускать, уступать дорогу. И никто не нервничает, что вот-де не заметили, какой я крутой, уж такой крутой, что ваще все должны передо мной расступаться и разбегаться в разные стороны. А у нас попробуй пропустить, и сразу начинают раздражённо бибикать сзади: ты что, лох, чтобы других пропускать?!

Эта философия у нас теперь во всём и повсюду: и на дорогах, и в общественном транспорте, и кое-где даже в личных отношениях. Вся жизнь словно бы пропитана этим страхом «если не ты, то непременно тебя сожрут, укусят, предадут, опустят, поимеют, кинут». Один телеведущий советовал автомобилистам: «Старайтесь думать, что «это не он меня обогнал, а я его пропустил». Ты так захотел, великодушно его пропустил, и пусть он при этом ликует, как круто тебя подрезал. Пусть он об этом всем знакомым растрезвонит, как он подрезал какого-то лоха на повороте. Он дурак и хам, так что требовать с него нечего, а ты повёл себя благородно». Если уж так принято в нашем современном обществе, если так уж давит на психику вот эта убеждённость, что «если не ты – его, то он – тебя», если человек так сильно боится оказаться «подрезанным» кем-то, можно переделать эту схему, что это не он меня пихнул, а я ему сам уступил место, дорогу, купе. Потому что я мудрее и лучше понимаю жизнь и людей, в отличие от него. И пусть мудрость и понимание не являются ценностями в нашем обществе, зато они всегда были и останутся главными качествами сильного и состоявшегося характера, и очень повышают личную самооценку. Не то, что все эти полудетские страхи и истерики «меня сейчас поимеют по полной программе, а я даже никого пнуть как следует не успею!», которые особенно странно наблюдать у взрослых и здоровых мужиков.

Всё-таки ужасно, что мы согласились на подобную философию, подстраиваемся под неё и даже вынуждены придумывать какую-то защиту, чтобы никто не посчитал нас слабыми. Ведь слабость очень часто и соседствует с агрессией, с криком и расталкиванием себе подобных локтями. Самое ужасное, что и дети начинают копировать такое поведение взрослых. Вот где-то истошно канючит ребёнок, приученный взрослыми добиваться всего противным писком и визгом, как скрипучая калитка. Его соблазнили красочным видом упаковки с отравой из сушёных ошмётков пересоленной рыбы, а мать или бабка таким же скрипучим тоном отвечают ему, что он не получит ни шиша. В конце концов, он выпрашивает-таки писком в тональности высшей ноты бура стоматолога какую-то изломанную плитку шоколада и крем-брюле в придачу за моральный ущерб. И к «радости» своих соседей по купе, начинает размазывать шоколад и мороженое по и без того грязному лицу, а также капать и брызгать быстро тающими продуктами на тех, кто вынужден сидеть с ним рядом.

Продавец воздушных шариков с пищалкой надул один шар для демонстрации товара в действии и выпустил его. Сдувающийся шарик заметался по вагону из угла в угол, издавая звук воздушной тревоги, подлетел и открытому окну и, словно о чём-то подумав, шаловливо вы-летел на волю. Вагон грохнул смехом.

Прошла бабулька с иконкой, просила подаяния «на лекарствия». Потом пошёл здоровенный детина с длинными сальными волосами, настолько сальными, что кажется, будто с них сейчас закапает масло. Он тут ещё со времён Перестройки побирается:

– Подайте хоть копеечку, люди добры, подайте копеечку!

– Мужик, ты бы шёл работать, – советует ему кто-то.

– Чаво?! А хошь, я тя прокляну? А?! Я могу!

– И лицензия есть?

– Чаво?!

– Да мы тут и так все проклятые.

– Что вы пристали к божьему человеку? – возмущены поклонники этого довольно-таки знаменитого на данной ветке магистрали попрошайки.

– Тебя-то кто спрашивает, божий одуванчик?

– Да не связывайтесь вы с ними! Видите, придурки профессиональные. А этот волосатик смолоду такой: оденет рваные сапоги на разные ноги и ходит клянчит, сам не знает чего.

– Как так можно про божьего-то человека?! Я те щас харю набью за божьего человека-то!..

– Папа, а почему, когда человек делает что-то выдающееся, то люди говорят, что он, возможно, продал душу дьяволу в обмен на талант, а вот юродивых и блаженных называют божьими людьми? – спрашивает необыкновенный ребёнок из купе напротив.

– Потому что блаженным, то есть сумасшедшим прощается, если они говорят правду, а разумным – нет. Поэтому люди и любят дураков из себя изображать. Дуракам всё с рук сходит.

Следом за детиной через двух продавцов пошла побираться женщина в хорошем костюме, у которой якобы на вокзале украли всё и сразу. Некоторые пассажиры были одеты хуже неё, так что никто ей ничего не дал, а все только удивлённо обводили её взглядами, на что она в конце концов обиженно фыркнула: «Ну что ж. Тогда пойду воровать, вам же хуже будет». Кого здесь только не увидишь!

– Тута ещё такая же фифа ходила, – звучит голос ветерана дачного десанта. – С младенцем, якобы. Полено какое-то завернула в одеялко и ходила, канючила: «Подайте дитю на пропитание». Два года ходила, а потом народ осенило: а чего её ребятёнок-то не растёт? Потом её в тамбуре видели, так она при мобилке, при золотых кольцах. Вот суки-то! Никто работать не хочет.

– А чего ж хотеть, если за честный труд не платят ни черта! Мы по полвека отработали, а что получили за это? Вот молодёжь и учится, наблюдая наш пример жизни.

– Вот ещё бездельники идут.

– Да это же музыканты, менестрели, можно сказать.

В вагон зашли парень с гитарой и девушка с флейтой, без лишних объяснений очень прилично сыграли мелодию «Одинокий пастух». Тут же затихли мат, ругань и прочие неприятные проявления ярости. Музыка лишний раз подтвердила, что она – универсальный язык человечества. И так все знают, что не хорошо ругаться, плеваться, досаждать друг другу неуважением и невниманием, но всё делают с точностью до наоборот. Но прекрасная музыка заставила всех вытащить на свет божий свои лучшие черты и убрать подальше худшие… Всё испортило объявление робота. Дурацким женским голосом, словно этого говорит истеричная пионервожатая, которая застукала пионеров за прослушиванием тяжёлого рока и теперь встревожено объясняет, чем это им может грозить. Чёртов робот в третий раз с какого-то геморроя решил продолбить всем по головам из динамиков на потолке своё давно известное «не сорите, не курите в вагонах и тамбурах, не переходите пути в неустановленных местах…».

И кто только додумался поручить читать такой текст женщине! Так глупо это звучит про вагоны и тамбуры, про железнодорожные пути и работу автоматических дверей в женском исполнении. Звучало бы более убедительно и доходчиво, если бы произносилось мягким и спокойным тёплым баритоном, а не звонким и нервным женским голосом на повышенных нотках. Густое контральто тут тоже не подойдёт. К тому же сила звука такая, какой и на концерте в СКК не бывает: звуковая волна отдаёт во всём организме до кончиков волос… А в вагонах как курили-сорили, а вне вагонов как перебегали пути в неустановленных местах, так и продолжают это делать дальше!

Некоторые бродячие по электричкам музыканты играют весьма чисто и даже талантливо, но большинство абы как бренчит на сильно расстроенных гитарах и давит на неработающие клавиши видавших виды аккордеонов, так что слышна не музыка, а только пощёлкивание западающих кнопок. Поют тоже иногда очень красиво, даже безо всякого музыкального сопровождения. Поют и Псалмы, и народные песни, и хиты эстрады. Как в любой профессии встречаются откровенные халтурщики, бездарно читающие плохо заученные стихи. Одно время по вагонам ходил какой-то парень и всем предлагал послушать «Сказки о царе Салтане» в его гнусавом исполнении. Бродил ещё мужчина в обносках и совершенно беззастенчиво нестройным и сопатым голосом пытался петь «I Wanna Be Loved By You». Народ только покатывался в беззвучном смехе, но деньги таким горе-исполнителям всё-таки подавал: не за песню, а за веселье.

Но тут вошло что-то настолько голосистое, аж весь вагон вздрогнул. Вошла смуглая девочка лет семи-восьми в пёстром платьице, с неумело накрашенными кровавой помадой детскими губами и запела:

Ах, зачем я яво полюбила,

Ах, зачем цаловала яво?

Яво сердце меня позабыло,

Не осталось совсем ничаво.

Лишь осталися наши малютки,

И глаза мои полные слёз,

А глаза яво как незабудки,

И я думала: это всурьёз.

Мощный звук раскатывается во все стороны, ему словно бы тесно в узком пространстве вагона. Девчонка поёт совершенно без каких-либо усилий мощным от рождения голосом. Просто открывает рот, словно бы что-то рассказывает. Такой голос бывает только у южан. Постоянные ОРЗ, ангина, грипп и пневмония у жителей северо-запада России не способствуют развитию такого голоса. Обитателям юга не надо ходить сгорбившись, вжав голову в плечи, когда снежная крупа сыплется за воротник, а ледяной ветер норовит сбить с ног, поэтому грудная клетка и лёгкие хорошо сформированы, осанка так горда и сама гордость столь велика, что её легко задеть даже полусловом и полувзглядом. Пение там ещё остаётся видом семейного досуга, а у нас теперь редко поют на трезвую голову просто так, для себя и своих. У нас только орут, когда выпьют. Мы слишком зажаты – то ли от цивилизованности, то ли от тесноты, то ли всё от того же холодного климата. Поэтому мало кто умеет так раскрепощёно спеть без какого-либо допинга. Безголосый южанин – это такая же редкость, как голосистый обитатель нашего продуваемого всеми ветрами региона. Именно голосистый, а не горластый. Горластых везде много.

За девочкой идёт такой же чернявый мальчик лет десяти, и играет на маленькой гармошке незатейливую мелодию. Он же собирает деньги. Денег им дали много: всех растрогала история трагической и как всегда дурацкой бабьей любви к какому-то как всегда недостойному этой самой любви злодею в детском, мало что понимающем в сложных взрослых отношениях, исполнении. Голосистый ребёнок счастливо улыбается, увидев такое восхищение своим пением, которое ему даётся без особого труда, и благодарно принимает конфеты и прочие сладости от чадолюбивых граждан. Если девочке дают деньги, мальчик с гармошкой их сразу же у неё грубо отнимает.

– Вот как с вами, бабами, надо! – одобрил это чей-то пьяный мужской голос. – Вот у них на югах к бабью отношение правильно по-ставлено. А нашим сукам дали много воли, вот поэтому так и живём.

– Ты поглянь на него: он ещё чего-то тут балакает, – насмешливо отвечает на это женский. – Надо же: говорящий мужик… Ты лучше поведай, куда ты деньги, которые я тебе на покупку навоза давала, дел?

– Да пошла ты!..

– Я-то пойду, а ты-то что без меня делать будешь, курица ощипанная?

Этот спор заглушает новый исполнитель. Какой-то слегка пьяненький, но опрятный старичок с аккордеоном поёт и пляшет под песни народов СССР. В конце концов это ассорти утомляет и какой-то голос заявляет:

– «Мурку» сбацай дед! Штуку налом ставлю вперёд.

– Вам какой вариант песни исполнить? – живо интересуется аккордеонист. – Классический или подцензурный? А может, желаете услышать варианты Высоцкого или Германа?

Выяснилось, что «Мурки» существует свыше двадцати вариантов! В каких-то вариантах утверждается, что банда «рыжей Мурки» прибыла в Одессу из Ростова, в других – из Амура. Старичок старательно пропел несколько вариантов этой очень длинной песни о трагической судьбе бесшабашной девахи Маруски Климовой – Мурки «в кожаной тужурке», которую «боялись даже урки», но обнадёживало, что «за всем следила Губчека». Нехорошей Мурке вежливые урки дарили «польты и жакеты, кольцы и браслеты», но она всё-таки зашухарила ихнюю малину, «так теперь за это получай».

Старичку напихали мятых купюр целую кепку. Он, как человек ответственный, за такую плату всё норовил пропеть 16-ый и 19-ый варианты бандитского гимна, но его вытолкнула уже уставшая ждать своего выхода транспортная торговля:

– Дед, имей совесть! Уже двадцать минут сцену держишь.

Вдруг поезд начинает дёргаться, как забуксовавший автомобиль. Это кто-то заспавшийся проехал мимо своей станции. Он бьётся в тамбуре как дитя, которого увозят мимо родной мамы. Он видит свой город, где его дом, куда ему так хочется попасть. Вот же он, только руку протяни, но железная неумолимая сила тянет его куда-то, куда ему не надо, где он и не был никогда, где он не знает никого и ничего! Он рвёт стоп-кран и орёт что-то бессмысленное.

– Поезд отъехал от платформы! – кричит машинист ужасным людям, которые никак не могут научиться вовремя просыпаться и вы-ходить там, где им надо, где их ждут. – Двери нельзя открывать! Отпусти стоп-кран, мать твою пополам!

– Мама-а! Да выпустите же меня! Пожалуйста-а-а, у-у-у!..

И кто только придумал эти стоп-краны, когда каждый может вмешиваться в работу несчастного машиниста иногда просто забавы ради? Его и без того достают разными глупостями, когда пассажирам начинает казаться, что они лучше него разбираются в тонкостях его профессии, как это часто бывает с людьми, которые мало что понимают и в профессии собственной.

Мы едем в нечётном вагоне. Такие вагоны временами начинают греметь, как связка консервных банок, только во сто крат громче. Звук мало приятный, но что поделаешь: таково уж устройство чрева подвижного состава.

– А чего это так трещит? – вопрошает кто-то, должно быть, редко пользующийся услугами отечественного желдортранспорта. – Чего там гремит? Что за придурок там сидит и вот так стучит?!

– Действительно, – находятся другие недоумевающие и просто одуревшие от этого треска, крика коробейников, пения и прочих звуковых проявлений, превышающих все нормы комфорта человеческого самочувствия и существования.

– Сообщите машинисту, что у нас в вагоне что-то подозрительно трещит! Кто-нибудь!

– А то он не знает. Раз трещит, значит так надо.

– А может, там какая-то авария!..

– Ага. Бомба там.

– Ах! Ох! Где здесь аварийный выход?

– Выключите вентилятор, – деловито заявляет по связи с машинистом какая-то бабулька, должно быть, бывшая железнодорожница. – В третьем вагоне сильно шумит вентилятор.

– Какой там у вас ещё вентилятор? – уничижительно спрашивает машинист. – В попе, как у Карлсона, что ли?

– Ну чего вы к машинюге-то лезете? Ещё и название какое-то придумали: вентилятор. Это не вентилятор трещит, а полуфланец…

– Ха-ха-ха! Ой, не могу!.. Какой полуфланец? Это шестерёнка работает.

– А я говорю, что вентилятор! Я знаю! Я в депо тридцать лет уборщицей отработала…

– Ха-ха-ха!

– Товарищ машинист, ну выключите же этот… ужасный треск!

– Батюшки-светы! – удивляется машинист. – Что это там за Бетнаткур[1] доморощенный едет? Может, вам ещё стук колёс мешает? Так мы щас мигом звук отключим. Конечно, если нужную кнопку найдём.

В конце концов, с треском вагона смиряются, тем более что некоторые пассажиры трещат по телефону не хуже этого самого полуфланца, вентилятора или ещё чего поавантажней. Категория телефоновладельцев из разряда «дай дураку телефон» имеют талант говорить ни о чём и с кем угодно. «Электричка-то опоздала!» – возбуждённо кричит кто-то в свою трубку уже в сто первый раз, словно только что наблюдал запуск космического корабля, и далее следует рассказ про то, о чём я написала выше, как мы сначала толпились на вокзале, потом бежали, потом штурмовали вагон. И всё бы ничего, но таким макаром обзваниваются все родственники, друзья, родственники друзей, их знакомые и знакомые знакомых. Человек этак под сто. И всем слово в слово телефоновладелец это пересказывает. Тема сия обновляется снова и снова, пока каждый, кто имеет несчастье хотя бы отдалённо быть знакомым с говоруном, не узнает, что наша электричка опоздала-таки. Женщина «открыла кошёлку, достала сумочку» рядом с такими разговорными террористами начинает всем казаться просто ангелом.

– Ты картошку почистила? – брызжет слюной в телефон мужик с большой сеткой лука-севка на коленях. – Почистила ли ты картошку? Чё ты гришь-то? Ась?.. Картошку, спрашиваю, почистила?.. Маня, она картошку до сих пор не почистила! Сходи почисть, а? Чё ты гришь-то? Ты почистила уже? Ась? Ты почистила или не почистила? Чё ты гришь-то? Ась?

– А я щас еду в лепестричке, и напротив тако-ой мужик сидит… красивый вроде как! Весь такой из себя, в белых тапках!.. Ну, в летних туфлях, то есть. Ой, он, пока я тут с тобой трендю, выходить собирается, щас погляну… во-во, встает!.. Фу, какой маленький, слышь? И тапок-то, тапок-то один рваный, и подошва на нём какая-то скособоченная… Да не на мужике, а на тапке!.. Ой, я уже все деньги на мобильном проговорила из-за тебя, перезвони мне!..

И орётся это так громко и беззастенчиво, словно орущая девица искренне уверена, что её никто не может слышать. Сидевший напротив мужчина убежал со страха аж в другой вагон, как она начала его разглядывать и расписывать подружке по телефону, что только диву даёшься: есть же ещё вежливые мужчины. Другой мог бы и не так лояльно отреагировать на подобные обсуждения его внешности.

– Ты щас где? – весело выкрикивается эта ставшая всемирным девизом всех телефономанов фраза. – Да-а?! Ой!.. А это где? А?.. А я мимо Токсово еду… А Кешка мне звонил, так он выехал утром на… Чё ты гришь-та? А?.. Да! А я сейчас мимо Токсово… то есть уже за Токсово… нет, вот уже к Грузино подъезжаю. А ты щас где? Кешка мне только что звонил, так он выехал на… Чё ты гришь-та? Да?.. Артёмыч тока шо звонил, казал, что уже мимо Сосново едет, а Кешка наверно уже в Вакселово, а ты-то где сейчас? Да-а?! Ой!.. Нада жа! А я сейчас мимо Орехово еду, то есть уже отъезжаю, Артёмыч уже в Отрадном, наверно, а Кешка… Чё ты гришь-та?.. А ты щас где?..

– В п…де! – шипят раздосадованные соседи говорящего несчастья, но оно их не слышит.

Оно постоянно воспроизводит какие-то новые версии наиважнейшей информации о своём, Кешкином и ещё чьём-то ежесекундном изменении положения в пространстве и на плоскости.

– Нет, между нами всё кончено! – это уже какая-то дама в ух-ый раз (где х тяготеет к бесконечности) рассказывает своему верному и многострадальному телефону о своей неустроенной личной жизни. – Я этому гаду сразу так и сказала!.. Он напрасно не воспринимает меня всерьёз. Да!.. Я никогда не прощаю тех, кто меня предаёт. Ни-ког-да!

И фразочка эта, должно быть, почерпнута из какого-нибудь дамского романчика или журнальчика. Сколько отечественных дам пытаются эти журнальные методики из разряда «как женить на себе умного, богатого, красивого придурка» употребить к отечественному населению с низкими доходами, где с принцами в принципе покончено сто лет тому назад? А имеющиеся в наличии кавалеры «класть хотели» на эти гламурные истины, так как ещё с молоком матери впитали, что «баба с возу – кобыле легче», только бы пиво было холодное. А она тут щебечет что-то с таким пафосом, словно предавший её «гад» в данный момент слезьми заливается и готов сделать себе харакири из-за такой значительной для себя утраты:

– На этот раз мы расстаёмся окончательно! Финита ля комедия! Лавочка закрыта. Между нами все кончено. Меня здесь нет. Я – уже история! Яркий фрагмент твоей серой жизни… Эй, ты вообще слышишь, что я говорю?..

Да он давно нашёл себе другую, которая пока этих журналов не читала, потому что ей некогда да и не на что: глянцевая бумага дорого-вата.

– Осподя, – шепчут в сторону телефономанов бабульки. – Раньше так юродивые по улицам ходили и сами с собой ни о чём разговаривали…

Старшему поколению трудно привыкнуть к безумию, когда вместо человеческого общения с теми, кто рядом, Дай-Дураку-Телефон продолжает наяривать бесконечные ошмётки фраз «да, это был мой отчёт, Сергей Николаич… мама, я тебе перезвоню… я гулял с собакой вечером, а не… я перезвоню… мама, я не могу сейчас говорить!.. нет, мне не карбюратор нужен, а генератор…». Кажется, они могут держать связь с другой стороной земного шара (именно такую связь постоянно обыгрывают в рекламе), но совершенно не умеют говорить с теми, кто находится рядом. И даже воспринимают их как досадную помеху для общения с другим континентом: «Не занимай линию! Мне сейчас должны позвонить! Не мешай мне, и вообще уйди отсюда!.. Нет, мне дадут сегодня нормально поговорить?!».

Разговоры ни о чём эта публика может продолжать бесконечно: «Пашка сейчас таракана поймал, а я его пришлёпнул… да, ты представляешь, я только что покакал, а вот сейчас пойду пописаю… на мне трусы в горошек, а тапки в клеточку… ты представляешь, я сейчас так чихнул, что козявка за диван улетела, а потом ка-ак пукнул». Даже самое мощное информагентство не осилило бы подобный поток информации. Ни о чём.

– Мама, смотри: овечки! – кричит детский голосок. – А почему они не лиловые?

Городских детей везут за город. Некоторые едут туда первый раз в жизни. Они до этого видели только лиловых плюшевых овец, зелёных игрушечных коров и синих резиновых гусей, поэтому их потрясает вид настоящей провинциальной живности. Дети, знающие вкус фруктов только по вкусу жевательных резинок. Да и те, кто едет не впервой, за зиму в тесном и перенаселённом городе основательно отвыкли от этих огромных полей, сменяющихся полосами леса, за которыми снова начинаются поля до самого горизонта и снова лес до самых небес. И эти непрекращающиеся поля-леса, которыми, собственно, и занята наша «одна шестая часть суши», разрушают их привычный космос дворов-колодцев и спальных районов, где частоколом наставлены многоэтажные и безликие здания. Поэтому здесь они смотрят в окно, как зачарованные. Этот контраст невозможного, немыслимого простора за окном и колоссальной тесноты в вагоне, превышающей все допустимые нормы концентрации «человека на метр», рождает в душах какой-то стойкий конфликт с нашим мироустройством: почему людям так тесно в такой огромной стране?

И серебром облиты лунным,

Деревья мимо нас летят,

Под нами с грохотом чугунным

Мосты мгновенные гремят,[2] —

задумчиво произнёс необыкновенный ребёнок, глядя в окно.

– Конкретная поэзия, – одобрил кто-то из картёжников.

– Да нет же, – не согласился старик, беседовавший до этого со студентками филфака.

– Если я грю, что конкретная, значит конкретная, а если ты не согласен, дед, то мы можем с тобой это перетереть в тамбуре!

– Вы не поняли. «Конкретная поэзия» – это литературоведческий термин от английского concret, что значит «бетон». Это стиль футуристов: Каменского, Кравцова, Маяковского, Хлебникова…

Ребёнок несколько смутился и обратился к отцу, вычитав что-то из своей хрестоматии:

– Папа, а ты знаешь, что слово «каравай» происходит от слова «корова»? Как странно. А почему от коровы? Я раньше думал, что это слово татарского происхождения от слова «чёрный». Чёрный хлеб.

– Осподя, ещё на горшок ходит, а ужо о происхождении слов думает! Поколение каких-то дебилов растят, – не выдержал пьяный мужик рядом с ними и погрозил кулаком. – Настоящий мужик должон во каким быть! Во так всех держать, шобы все в страхе жили, шобы все под лавку прятались, кода он входить!..

Ребёнок очень заинтересованно выслушал такое определение «настоящего мужика» и вопросительно посмотрел на своего отца.

– А чё ты так на мене зекаешь? – заводился уже на него пьяница, обильно приправляя речь матом. – Ты кого из сына растишь, урод? Чего он тут стишки читает? Настоящий мужик должон во каким быть, шобы все под лавку… Слышь, а ты часом не жид? Ты кто такой есть, а?

– Да что же Вы так разнервничались? – попытался успокоить буяна мужчина, похожий на великого русского писателя. – Зачем Вы при ребёнке так выражаетесь?

– Он, наверно, литературе и русскому языку учился у такой же учительницы, как вон там сидит, горохом бздит, – предположил кто-то.

– Пущай послушает, как настоящий мужик бздить… то есть базарить должон! Ты ваще кто такой, чтобы мине?..

– Я учитель химии.

– Ах, ты у нас учитель! Хы-ымии! На старшеклассницах реакцию изучаешь, хе-хе…

– Да что же Вы такое говорите? Здесь же дети и женщины едут!

– «Же-энщины»! Шлюхи, тьфу!.. Ты кто такой, морда жидовская, шобы мине замечания указывать? – и мужик схватил было интелли-гентного мужчину за лацканы плаща.

– Папочка! – пронзительно закричал ребёнок и повис на шее у отца, уронив книжку.

Тут уж вмешались картёжники и быстро усадили пьяного дебошира, имевшего склонность затевать свару с кем угодно единственно от врождённой скуки и неизлечимой бессмысленности своего существования.

– Ты чего к ребёнку пристал, сука опущенная? – дал ему по носу колодой картёжник с зычным голосом. – Ещё хоть слово вякнешь, мы те все зубы выбьем и в жопу вставим. Понял?

– Да, – совершенно трезво ответил «настоящий мужик» и беспомощно огляделся вокруг, ища хоть какой-то поддержки в свой адрес.

Но его никто не поддержал, и даже невоспитанная Элиза зло показала длинный язык, когда он обернулся в её сторону. Удивительный ребёнок молча плакал, роняя крупные и чистые слёзы на плащ отцу. Ему подали его хрестоматию, но он больше не читал, а страдальчески смотрел куда-то мимо всех, поражённый таким странным поведением человека рядом. Всем стало неловко, что этот прекрасный и думающий ребёнок так беззащитен перед хамством и агрессией неразвитого дурака, коих на Руси слишком много, чтобы верить в единичность таких ситуаций. Все стали переговариваться шёпотом или вовсе замолчали. Даже торговцы и цыганки стали пробегать по центральному проходу без предложения своих товаров и услуг, даже не понимая, почему тут так тихо посреди десяти вагонов шума и гвалта.

Тишину разрядил визит ревизоров.

– Зона стоит дороже, – заявляет какому-то «зайцу» решительный голос. – Чего ты мелочь суёшь?

– А харя не треснет? – показывает «заяц» волчьи зубы. – Вам пора на диету садиться, а вы всё цены повышаете.

– Платите штраф! Чего суёте свои мятые копейки?

– Это пятьдесят рублей – копейки?

– Сто рублей гони!

– А чего не двести? Мне оклад не повышали и никому не повышали, так что с какого перепоя у вас тут всё повысилось, я не знаю. Народ, кому зарплату повысили за этот год? Вот видите: никому. А у вас что ни квартал, так повышение цен на билеты. Мы что, едем в поезде с кондиционером, массажем стоп и прочими нормами двадцать первого века? Я не собираюсь за проезд в зассанном вагоне с мутными стёклами и пьяными соседями по купе выкладывать ползарплаты. Если бы я тут сидел в комфортном купе, где звучит приятная музыка, где можно вздремнуть в удобном кресле. А так сел задницей на голые доски, сжали со всех сторон как в маминой утробе, и орут в оба уха: «Дай погадаю» да «Купите набор из пяти носков». И вот за такое «удовольствие» я должен платить? Это мне компенсацию должны выплатить, что я в таких стрессовых условиях нахожусь. Стопроцентный «совок»: к людям относятся как к скоту и при этом хотят за такое отношение содрать с нас деньги!

– И в самом деле! – стал просыпаться плотно слежавшийся в людях, дремлющий до поры до времени гнев, который только безумным придёт в голову будить. – Вот за что платим? С той стороны орут, с этой побираются. Шныряют бомжи, цыганки, торговцы. От алкашни покоя нет! Чем дальше, тем условия проезда хуже и хуже, а цены всё выше и выше.

– Люди, призываю не платить этим рэкетирам в форме! – уже кричит какой-то протестующий. – Я тут прокатился за такие же деньги на экскурсии по Петербургу. Два часа тебя возят в комфортабельном и красивом автобусе, приятным голосом рассказывают о городе. И понимаешь, что деньги свои заплатил не зря. А тут что? И вот за это безобразие дерут уже столько, что скоро дешевле будет на самолёте до своей «дачурки» добраться!

– Почему вы билеты не покупаете?

– Хр-р… фьюить, хр-р-р…

– Ваш билет!

– Буль-буль-буль…

– Надо покупать билеты…

– «Надо, надо умываться по утрам и вечерам, а нечистым трубочистам…

– …стыд и срам!»

– Стыд и срам! Трам-парам!

– Ха-ха-ха!

– Чего вы тут цирк устроили? Почему без билетов?!

– А мы ждём, когда зона тысячу рублей будет стоить, чтобы разом всю получку на один билет угрохать.

Снова начались споры и раздоры, заскрипели ящики, загремели коробки и доски, по которым ломилась толпа безбилетников и тех, кому скоро выходить. Когда волна ревизии прошла, разговоры опять вошли в своё обычное русло. Сколько же тут всевозможных баек! Вся наша жизнь состоит из баек – успевай только записывать. И зачем я это делаю?..

– Ты хочешь поехать на выходные к бабушке?

– Нет.

– Поедешь!

– Мама, а зачем ты тогда спрашиваешь, если сама уже всё за меня решила?

– ??!

– Каждый раз, когда ты отправляешь меня к бабушке, мне не даёт покоя один и тот же вопрос: зачем ты меня всегда спрашиваешь, хочу ли я к ней поехать? Мама, это же нелогично.

– Мороженого хочешь, логичная моя?

* * *

– Ох, телефон потерял! Или, может, спёрли?.. И главное, сам перед этим думал: чтоб ты пропал.

– Зачем же Вы так нехорошо думали про телефон-то?

– Да я телефоны просто-таки терпеть не могу. Сплошное беспокойство и всё по пустякам. Названивают друг другу по поводу любого пуканья, треньдят ни о чём. Но купил, потому что все с ними ходят. Как-то неудобно белой вороной быть.

– У меня вот нет телефона. Я их тоже не люблю. Они мне на работе надоели до смерти.

– Надо же, как мы с Вами похожи… А Вы где работаете?

– На коммутаторе.

* * *

– Вот всего одна строка: «Нас утро встречает прохладой…». Всего одна строка, а какая прекрасная ностальгия в душе разливается! Чувствуете?

– Угу.

– Так и видишь сразу залитые утренним солнцем чистые улицы – не то что сейчас всё захаркано, – развивающиеся флаги, бодро шагающая молодёжь – не то что сейчас пьянь согбенная ногами шаркает.

– Да-а, измельчала нация…

* * *

– А Хусейна-то повесили, оказывается.

– И правильно сделали, что повесили.

– Негуманно как-то…

– А кому на хрен нужен этот гуманизм? Американцы вообще молодцы. Япошки потрепали их в Пёрл-Харборе, а они им за это – две атомные бомбы на голову. И правильно! Надо мстить. Месть – это естественное чувство, а прощение, может быть, и благороднее выглядит, и красивше, но уж больно неестественно как-то. Хусейн радовался, когда в Нью-Йорке небоскрёбы падали, вот в петле порадуйся. Именно за это я американцев уважаю, что они всегда сдачи дают. Я евреев очень зауважал, когда Спилберг свой «Мюнхен» снял. Раньше я думал, что евреи, как малахольные герои Шолом-Алейхема. А оказалось, что у них есть настоящие мужики, которые умеют отчаянно драться, мстить за своих. Евреи в Европе не смогли себя защитить, потому что окультурились на тамошний манер, проще говоря, обабились. А восточные народы всегда умели хорошо воевать. Израильские евреи, например, себя в обиду не дадут. А за нас никто мстить не будет. Мужики умеют только водку жрать да с бабами воевать, со своими мамами да жёнами, у которых фактически на шее сидят. Кислая порода.

– Страшно Вы рассуждаете, однако.

– Да ни чуть! Гуманизм и демократия не применимы к тем, кто античеловечен. В самих словах «гуманизм» и «демократия» содержатся корни «человек» и «народ». Но какая человечность может быть по отношению к тому, кто по сути античеловечен, кто болен человеконенавистничеством настолько, что способен убийство миллионов оправдать побочным эффектом какого-то политического момента, который у него в промежности назрел? Пощадишь его, а он убьёт ещё миллион человек. Где же тут гуманизм в буквальном понимании этого слова? Где здесь человечность и человеколюбие, если ты щадишь убийцу людей, который уже никогда не изменится? Надо защищать человечество от таких людей, а не забавлять себя своей липовой демократичностью и лживым милосердием.

* * *

– Девшк, а девшк…

– Ты мне уже на нервы действуешь, урод! Ты меня слышишь или ты баб вообще не слышишь, а только по форме жопы их различаешь?

– Ну ты и дура! Да ты бы радовалась, что я вообще рядом с тобой сел…

– Да я радуюсь! Так радуюсь, что прямо какать хочется. Господи, ну за что мне это? Ну почему ко мне только одна пьянь клеится?

– Да не сокрушайся ты так. Другого-то нет ничего.

* * *

– Вот не пойму я Татьяну Ларину: чего она не захотела с Онегиным-то замутить? Был бы бойфренд какой-никакой, для светской дамы атрибут не лишний, а так с одним старым мужем-пердуном осталась.

– Да не бзди ты горохом! Уж наверняка у неё трах с Онегиным был. Надо уметь читать между строк.

– О-о, девушки, вам надо почитать речь Достоевского на заседании Общества любителей русской словесности…

– При чём здесь Достоевский и любители словесности?

– Он как раз там очень хорошо объясняет мотивы поведения пушкинской Татьяны.

– Какие там могут быть мотивы? Забитая провинциальная дура! Эта её верность фальшива от начала и до конца. Изменить старому мужу, которого терпеть не можешь – это безнравственно, а стараться заглушить в себе молодость и живое чувство – это не безнравственно, так что ли?

– О, Вы, должно быть, читали «Дядю Ваню»?

– Не знаю я никакого ни дядю Ваню, ни тётю Маню! И вообще отвяньте от нас! Вы на дачу едете, вот и едьте себе дальше. А мы с филфака едем и уж побольше вашего знаем, кого и сколько нам читать!

* * *

– В газете пишут: «Покупая зелень на рынке, всегда обращайте внимание на лицо продавца: ведь он питается продуктами со своего огорода. Если у него цветущий вид, то в его овощах и фруктах нет химикатов».

– А если он для себя урожай растит отдельно, а для продажи поливает его химикатами?

– Ну не знаю: так в газете написано.

* * *

– Вот вы треплетесь обо всём на свете и даже не догадываетесь, что особисты нас прослушивают. Да-да! Ещё в царской Тайной полиции была такая должность: бывать в людных местах и слушать, о чём в народе шепчут. Были шпионы, которые годами отирались на площадях и рынках, сидели в какой-нибудь забегаловке, чаи гоняли и слушали, слушали, слушали… Это очень трудная работа: слушать других. И благодаря такой прозаичной работе предотвращали теракты и даже государственные перевороты!

– Да о чём Вы говорите, кому это надо! Повсюду врачей и учителей не хватает, потому что в бюджете нет денег им на зарплаты, а тут по сотруднику спецслужб будет сидеть в каждом вагоне и автобусе, ага. Народ сейчас никому не интересен, чтобы слушать, что он там «шепчет». Тем более, он не шепчет, а давно орёт, потому что режут. Но его всё равно никто не слышит – не нужен он никому. Срать на нас хотели. В царские времена, не спорю – народ боялись, потому слушали. Возможно, при Советах ещё как-то к народу прислушивались, за людей считали. А уж сейчас-то – тьфу на него! На нас, в смысле.

– Вот там барышня у окна всю дорогу что-то записывает, я заметил.

– Где? Да она реферат какой-нибудь пишет, студентка вечная. И субтильная она какая-то, чтоб до особистов её взяли.

– Много Вы понимаете! Это фильмы современные всех сбивают с толку, что в спецслужбах только плечистые дядьки со значением на морде за версту отсвечивают, а на деле туда берут сереньких, неприметных. В кино только искусственные мускулы демонстрируют, ногами машут да челюсти ломают, чтоб ожиревший зритель с дивана ахал. А на самом деле всё держится совсем на другой деятельности, кропотливой и незаметной. Полиция-то какая? Тайная! Такая, словно и нет её. А если заметная, это уже пьянь какая-то кина о Джеймсе Бонде насмотрелась. Слежку вели торговцы, дворники, разносчики – публика без примет. Это в кино агентов секретной службы может играть такая глыба, как Шварценеггер. А в жизни его сразу срисуют и запомнят все, чего быть никак не должно. Вы вот видели Бортникова, Патрушева? Или взять хотя бы Путина. Туда с такой внешностью и отбирают, а не качков на протеине. Путин запросто мог бы тут сидеть в кепочке и телогреечке небритым, и хрен бы кто догадался, что это он. Потому что внешность такая синтетическая, почти без грима может любой облик принять.

– Может, он тут и сидит, ящики с рассадой пересчитывает, выявляет рост благосостояния народа… Ай, да ну, не поверю я! Везде бардак сейчас. Особиста сюда сунь, он сопьётся ещё в тамбуре. Кто ж захочет на такую «работу»: в наших электричках ездить, чёртов народ слушать? Схалтурит, не поедет никуда, отчёт от балды напишет и пойдёт домой кино смотреть. О крутых суперменах. Чем хреновей жизнь в стране, тем круче засранцев в фильмах показывают.

* * *

– Где это вы так загорали? Не иначе на курорт ездили.

– Ой, да какие там курорты! Это я в огороде работала, вот и загорела.

– Дура, зачем ты про огород сказала! Мужики любят, чтобы в бабе всё было легкомысленно-непринуждённо. Надо было игриво сказать, что ты солярий посещаешь.

– Откуда у нас солярию взяться, если амбулаторию уже десять лет отремонтировать не могут?

– Да не грузи ты его житейскими проблемами: спугнёшь! Мужики проблем боятся, как огня. Надо, чтобы всё было ноу проблемс…

– Ой, отстань ты со своими глянцевыми методиками по ловле всяких козлов! Сама много на них наловила? Подцепила своего Пашку-пьяницу, а теперь других учит, как не спугнуть. Его пугай теперь – не отлипнет.

* * *

– Возьмите щеночка. Умный, как собака!

– Взял бы, да боюсь, что мой Степан Тимофеевич будет недоволен.

– А кто это? Сосед или родственник?

– Это кот мой. Во двор выходит, так все собаки разбегаются.

– То есть он у Вас как дворовый авторитет.

– Какой там дворовый! Целый квартал в страхе держит.

– Скажи пожалуйста! Ну всё, как у людей.

* * *

– Вот надпись на заборе: «Лена, я тебя люблю!». Уже лет пятнадцать езжу и надпись эту вижу. А где теперь эта Лена и это «люблю»? Она, должно быть, потолстела и подурнела, любовь ушла. Осталась от неё только эта крикливая надпись. И чувства такие же. Крикливые чувства любят заявлять о себе ничего не значащими словами на заборе.

– А может быть, эту Лену до сих пор любят, у неё хорошая семья, дети…

– Ай, да бросьте! Никто сейчас никого не любит.

– Нет, любит!

– Не любит.

– Любит!

– Нет…

– Вы ещё на ромашке погадайте.

– Где ж тут взять ромашку? Кругом только рассада помидоров.

– У меня под сиденьем корневище нивяника лежит.

– По-моему, нивяник из семейства астровых, а на ромашку он только похож.

– Здрастьте-приехали! Ромашка тоже из семейства астровых. И гербера, и хризантема, и маргаритка, и даже козульник – все оттуда.

– Ромашка и хризантема – родственники? Никогда бы не подумала!

– Вы и не знали? Вы меня прямо разочаровали, а ещё о любви рассуждаете.

* * *

– Трудно вот так ехать нос к носу в электричке, да?

– С чего Вы взяли?

– Тут же иммунитет нужен, как у неандертальца. Все чихают, кашляют и именно в лицо другим людям. Кто до такого идиотского расположения сидений додумался? Я же постоянно болею, как проедусь на электричке. Хоть бы респираторы какие давали, а то дыши тут чьей-то больной утробой. Это в корне ненормально, когда люди вынуждены так нос к носу ехать и друг на друга против воли глазеть.

– Да ладно.

– Нет, правда. В некоторых странах такое близкое пребывание мужчины рядом с женщиной уже расценивается как интим. Если на Ближнем Востоке мужчина так близко с женщиной сядет, его за это зарезать могут. Сидит красивая женщина, а напротив неё ты – такой сморщенный и непрезентабельный. И надо полагать, ей совсем нерадостно тебя видеть, настроение у неё уже на нуле, ухудшается общее самочувствие, давление, состав крови и так далее. Люди звереют, становятся агрессивными. А всего-то надо дать людям больше простора! Ведь какой мизантроп мог додуматься, чтобы людей разместить в такой тесноте? А между диванами какое мизерное расстояние? Совершенно некуда ноги протянуть…

– В гробу протянешь. Ха-ха-ха!..

– Видимо, обладатель такого менталитета придумал эти купе. Все бояться сделать что-то хорошее для людей. Вот я читал, что для психики очень тяжело: долго сидеть обращённым к лицу незнакомого человека. На Западе, говорят, в поездах все сидят в затылок, никто друг на друга не смотрит, а у нас место экономят, норовят в вагон наибольшее количество живых единиц запихнуть! Крупнейшее государство мира, а всё на пространстве экономим. Человеческое общество – это как молекулы: они и притягивают друг друга, но в то же время отталкиваются. Вот в кислороде молекулы не приближаются друг другу ближе определённого расстояния, но и не отталкиваются слишком далеко. А если это равновесие нарушится, то кислород перестанет быть кислородом. Если молекулы сжать, это уже какой-то сжатый газ получится. Вот и нас перевозят здесь, как сжатый газ.

– Как интересно Вы о таких простых вещах рассказываете…

* * *

– Девшк, а девшк, а чаво ты такая грустная?..

– Да не дыши ты меня своей утробой!

– Нет, ты мне скажи: чего ты такая грустная, а? Я знать жалаю!

– Вот вопрос задал на засыпку! Ишь, как они все привыкли к развесёлым девкам, которые им всегда должны быть рады!.. Главный вопрос всех придурков… Народ, кому тут весело?

– Ась? Чаво? Хе-хе…

– Требухой своей на меня уже целый час дышит и ещё недоумевает, чего это у меня рожа невесёлая. На твою харю поглядишь, так жить не захочешь, не то, что улыбаться.

– Чтоб тебе!..

– Тебе того же.

– А ведь я с самыми серьёзными намерениями! Вы понимаете: я женат, но мой брак давно умер…

– Ну, так сначала похорони его как следует, а потом обращайся, ценность великая.

– Да и пошла ты, тёлка! Я ей уже три комплимента сделал, а она кочевряжится, корова криволапая!

– Ну и мужики пошли: то тёлкой обзовут, то коровой. Не знаешь, что и лучше.

– Тёлка у них вроде как лучше коровы считается.

– Надо же. Можно сказать, оттолкнула возможную любовь, ха-ха!

* * *

– Ничего себе! Смотри, что написано: оказывается, Жан Рено в одиночку воспитывал сына и дочку, когда их бросила жена – во бабы европейские отжигают, не то что мы, клуши кухонные!

– О, какой мужчина! И как же она его бросила? Наши дуры с алкашнёй страшенной живут годами и не бросают, а тут такого красавца бросили. Это ему сколько? Под семьдесят, и так потрясно выглядит! Наши уже в тридцать еле ноги переставляют, ходят помятые, словно из бетономешалки вынули, а этот-то – прямо картинка. Да, Запад – дело тонкое: нам, азиатам, не понять их загадочной души.

– Да ладно! Тут дальше написано, что он уже женился.

– Уж понятное дело, такой красавец в холостяках не засидится. А на ком?

– На ком, на ком – на фотомодели какой-то. На ком же ещё?

– Понятное дело, что не на нас с тобой.

– От газет этих одно расстройство!

* * *

– Ну как это Вы не можете дать свой номер телефона? Как это нет? Я не представляю, как можно жить без телефона!

– Зачем он нужен?

– Ну мало ли?.. Может, Вы в лифте застрянете, а аварийную не вызвать будет?

– Я живу в доме без лифта.

– А если задержитесь где-нибудь?

– Я одна живу, так что отчитываться не перед кем.

– Нет, на всякий случай надо иметь.

– Если что-то приобрести на всякий случай, этот случай непременно наступит. У нас на работе мужчина купил газовый пистолет, и на него на следующий же день напали. Всю жизнь ходил, и никто даже пальцем не трогал, а как пистолет купил, сразу и напали. Не успел и вытащить! А так ходил бы себе спокойно.

– Вы рассуждаете, как наши бабушки, которые даже домофона боятся. Прямо хоть курсы им проводи! Конечно, если люди без этих прибамбасов всю жизнь прожили, теперь трудно к ним привыкнуть. Вот у меня мать боится калькулятора. Бухгалтером на крупном предприятии отработала и умела любой отчёт свести на счётах – это такие костяшки на палочках были, в некоторых провинциальных магазинах их до сих пор можно видеть. Представляете себе, что это такое? А калькулятор не воспринимает никак. На клочке бумажки в столбик считает, а чтоб на калькуляторе – боже сохрани.

В конце концов эти разговоры сливаются в единую словесную ткань, в один поток из обрывков фраз и эмоций:

– Ты долго будешь тут фланировать, верста коломенская? «Растишку», что ли, съела? Всю рассаду мне переломала, корова профессиональная!.. Во коровишша-то!

– А ты кобылишша! Тоже профессиональная.

– Да заткнитесь вы обе, клуши… профессиональные.

– Счастье тебе будет…

– Ты ещё не устал тут сидмя сидеть, сидень?..

– Сама ты чмо тряпичное!..

– Пошли покурим…

– Хр-р… фьюить, хр-р-р… буль-буль-буль…

– Нет, ну что за бабы пошли!

– Ты картошку почистила?..

– Достоевский очень актуален. Ведь он фактически наш сегодняшний день описывает…

– Огурцы я сажаю, когда на дубе первый лист появляется…

– Нет, между нами всё кончено! Я слишком высоко ценю себя, чтоб стирать портки такому чмошнику!..

– А я, мля, ему, мля, и говорю, мля: ты что же, мля, меня, мля, дураком обозвал, мля?!..

– Па-апра-ашу не оскорБЛЯТЬ!

– Да не бзди ты горохом!..

– Чтоб ты сдох, пакость!..

– Охо-хошюшки-хо-хо.

– Харэ бухать!

– Ка-азё-ол!

– О, Хосподи.

– Дайкась…

– Накось…

– Ха-ха-ха!

– Мур-р-р, мур-р…

– Гав-гав!..

– Мяаау!..

– Га-га-га…

– Кря-кря-кря…

– Бе-е-е…

– Ме-е-е…

– Мму-у-у!

– Мама, смотри: коровка!

В вагон и в самом деле вошла корова. Живая и настоящая! Иные аж зажмурились и снова открыли глаза, типа «ну всё, приплыли». Кто-то решил, что это галлюцинация от духоты и вони. Все только незадолго до этого почувствовали, как весомо покачнулся вагон на одной из станций, словно в тамбур вошёл кто-то очень тяжёлый. Корову везёт старик с непомерной поклажей в виде тюков и ящиков, что непонятно, как он удерживает эту почти акробатическую конструкцию на жилистых плечах. Он купил эту корову у знакомых и собирался провезти её пару станций, но перед выходом выяснилось, что у рогатой нет заднего хода.

– Ну-у, давай на выход, Бурёнушка! – кряхтит дед. – Экая ж ты неповоротливая.

– Давай мы ей пендаля дадим! – ржут какие-то курильщики в тамбуре.

– Му-у! – протестует корова против такого нечеловечного поведения этих странных уродов, которые провоняли табаком весь вагон, так как двери в тамбур не закрываются: между ними понаставили ящики и тележки до самого потолка.

– Чего вы к корове пристали, изверги? – укоряет хохотунов баба с бидонами и заслоняет корову массивным телом. – Она же не может задом ходить, как мужик не может молоко давать.

– Ха-ха-ха!

Корова быстро смекнула, кто тут самый лучший человек из всех присутствующих, и уткнулась огромным чёрным носом бабе в бок:

– Му-у, – пожаловалась она ей на судьбу, как женщина женщине.

Хозяин тем временем намертво повис на стоп-кране и кричит в него, чтобы машинист не закрывал дверь, пока он не выведет на перрон свою «коровушку-кровинушку». Машинист, должно быть, уже смирился с участью «я везу филиал дурдома», поэтому ничего даже не говорит, а только настойчиво и безуспешно пытается сдвинуть состав с места.

– Чего ты в стоп-кран орёшь? Надо же по связи с машинистом договориться, – подсказали деду знающие люди.

– Ой-ё! – лихорадочно всхлипывает дед. – Сынки, скажите водителю поезда, чтобы он не съезжал с энтого места. Мне жа не дотянуться до энтой связи, не протиснуться. Ну, кто-нибудь. Помоги-ыте!

– Дед, ори «SOS», – советует кто-то.

– Мне же на энтой станции выходить надоть! – деду в самом деле не до смеха.

В конце концов, кто-то обрисовал машинисту ситуацию с коровой.

– Ка-какой ко-ко-коровой?! – выдохнул он по громкоговорящей связи. – Ни х… не понял.

В других вагонах, должно быть, засмеялись над этой репликой, а может, у них ситуация была ещё сложнее, чем у нас с коровой. По составу понёсся слух, что поезд не трогается с места, потому что на путях возникла корова или её даже сбило поездом. Но мы-то знаем причину остановки и от этого чувствуем себя как-то умнее всех. Кто-то из окон нашего вагона орёт другим вагонам, что у нас тут едет целая корова.

Тут по связи машинист объявляет, что он сейчас самолично пройдёт по составу и «собственными руками с наслаждением удавит того, кто… мешает нормальной работе дверей». Его ждут, но он так и не появляется. Вместо него по перрону прибежал его помощник, совсем юный мальчик лет восемнадцати. Он беспомощно хлопает белыми ресницами на корову и очень вежливо возмущается:

– Ну вы совсем офуфели! Ну ваще! Да вы бы ещё бегемота додумались в электричке перевозить! Ну кто ж так делает?! Ну разве ж так можно? Да у нас каждый раз автосцепки проседают от вашего дачного десанта с досками и рассадой, а вы ещё и крупное рогатое животное в вагон впёрли!

– Му-у! – протестует корова против такого сравнения.

– Осподи, царица небесная! – рыдает дед, никак не ожидавший, что всё так скорбно получится.

– Викентий Михалыч, тут в самом деле имеет место быть корова. Настоящая! – верещит помощник дрожащим голосом машинисту по связи. – Её в тамбур запихнули носом внутрь, а назад она не может хвостом вперёд выйти.

– Да что ты говоришь? – нервно засмеялся машинист в ответ и строго добавил: – Сотрудники милиции, пройдите по вагонам, наведите порядок.

Сотрудники милиции тоже не пришли. То ли их вовсе не было в данном поезде, то ли им было не протиснуться к нам сквозь другие вагоны. В результате решили, что другого выхода нет, как провести корову через весь вагон и вывести её через двери в другом тамбуре. Потому что в узком и тесном вагоне, который к тому же под завязку завален людьми и утрамбован багажом, нет никакой возможности развернуть её хотя бы на четверть круга.

И вот корова пошла по проходу вагона. Это была даже не корова, а молоденькая тёлочка, очень хорошенькая. Настолько хорошенькая, что если бы где-то проводился конкурс красоты среди коров, эта корова наверняка заняла бы одно из ведущих мест. Вся такая бархатная, чёрная, как смоль, с белоснежными пятнами на боках и во лбу, с чубом и при очень выразительных глазах. Но самое замечательное, что ресницы у коровы были длинные и загнутые вверх, как у красавиц, рекламирующих тушь фирмы «Поднимите мне веки».

Некоторых пассажиров появление коровы крайне возмутило, других – удивило. Особенно тех, кто всё это время мирно дремал, а тут вдруг разлепил глаза, и на него смотрят две огромные ноздри такого же огромного и мокрого носа в чёрных волосках, а за ними выступают ещё два бездонных космоса мудрых воловьих глаз. Но большинство уже со всем свыклось и даже не обратило бы внимания здесь на настоящего динозавра. Лишь бы рассаду не помял.

Появление коровы одобрило многочисленное подворье. Тут же оживлённо загакал гусь в корзинке, закрякали утки, цыплята в коробке под сиденьем не запищали даже, а завизжали, словно первомайская демонстрация на Красной площади увидела на трибуне Мавзолея самого Генсека! Собаки залились лаем на разный лад, и только коты обменялись с коровой каким-то немым, только их высокой организации понятным, способом передачи информации: потянули носами и подмигнули глазом.

– Эх, тёлка какая славная! – шлёпнул корову по заду какой-то краснолицый мужик, сидевший на краешке сиденья.

Корова обернулась, внимательно посмотрела и метко ударила его по лбу кисточкой хвоста: «Что за манеры у Вас, товарищ? Сразу видно, что не в Оксфорде Вы обучались». Вагон засмеялся над посрамлённым хамом, а корова продолжила своё шествие. Она терпеливо и разумно ждала, пока пассажиры разгребут перед ней своё барахло, наваленное в проходе и вылезающее из-под сидений, дабы она могла пройти. Люди воспринимали её как существо, которому имеет смысл предоставить дорогу. Когда до этого они сами шастали туда-сюда, никто никому дорогу не уступал и не освобождал, а, наоборот, с наслаждением наблюдал, как «этот гусь лапчатый» споткнулся о доски и «сыграл под лавку», или слушал звуки рвущейся ткани, когда «эта квашня» зацепилась колготками или платьем за ощерившиеся зубья садового инвентаря. А тут – корова, существо совершенно иного порядка. Ей не крикнешь дурным голосом, чтобы она «тут не шарилась».

Корова словно бы удивлена, вот он какой – человек, провозгласивший себя царём всего и вся, венцом творения. Сам, между прочим, провозгласил, никого не спрашивая, даже корову. Но разве цари ездят в таких тесных условиях, где пахнет давно немытым телом, мочой, перегаром, метеоризмом, гнилыми зубами, больными желудками, мелкими болячками и запущенными болезнями, кислой капустой и ещё чёрт знает чем? Разве цари могут быть с такими распаренными красными лицами и с глупыми выражениями на этих лицах? Разве станут цари кричать такими отвратительными голосами и плевать себе под ноги, втягивая в себя какой-то ужасный сизый дым отвратительнейшего свойства?.. Она показалась здесь на таком несуразном фоне самым цивилизованным созданием.

В какой-то момент корова по запаху сориентировалась, что попала в отхожее место, поэтому посреди прохода плюхнула на пол небольшую такую лепёшку из отходов своей коровьей жизнедеятельности.

– Ну вот только этого не хватало! – взмолилось сразу несколько голосов.

– Сволочи, уберите быка отсюда!

– Ты сам конкретно бычара!

– Свиньё ты глупое!

– Можно подумать, что ты – свиньё умное!

– Митька, слышь, – жарко шепчет кто-то. – Давай эту лепёшку к нам в ведро: как-никак навоз. Навозу-то мы не купили… Я тебе деньги на навоз давала, а ты куда их дел?..

– Ой, отстань ты, дура серая…

– Я грю, давай живо эту лепёшку к нам в ведро, пока не умыкнули!

– Ага, щас вам, – громко отвечает на этот шёпот другой голос. – Она у нашего купе упала, стало быть, наша.

Корова, заметив такой спрос на свою «продукцию», милосердно выдала ещё пару-тройку лепёшек «по просьбам трудящихся» в разных районах вагона.

– Фу-у! – завозмущались чувствительные барышни и студенты.

– Ничо, щас придышитесь, – заверяют их дачники.

– Мы в ваши годы коровьим говном печки топили, – вспоминают «солнечные» годы своей юности пенсионеры в укор нынешнему «наглому поколению, нежелающему землю жрать» на манер старших.

– Вот… наклала тут, едри её рога в корень!

– Поду-умаешь! Всё ж подобрали, всё ж для пользы дела. Человек ещё больше гадит и всё без пользы. Никто так не гадит во Вселенной, как человек.

– Однако, каких только философских мыслей не услышишь в нашем многострадальном общественном транспорте!

– А вы как думали: трудности быта располагают к философии.

– Не к философии, а к философствованиям – это разные вещи.

– Поду-умаешь!..

Корова тем временем прошла-таки по вагону и благополучно вписалась в двери тамбура. Там тоже раздались звуки протеста и треска, так как второй тамбур был до верху завален рамами, дверными косяками и прочими строительными материалами.

– Нет, ну как так можно, ну что за люди?! – продолжает недоумевать помощник машиниста, идущий за коровой, как пастушок. – Это же электричка, а не товарный состав. Опупеть с вами можно! У нас же рессоры проседают от ваших грузов. Один корову везёт, другой – лес кубометрами. Совсем опупели!

Но умная корова аккуратно прошла мимо всех штабелей и вышла-таки из вагона, который снова слегка покачнулся, выпустив из себя такую весомую пассажирку.

– Му-у! – поблагодарила корова людей за внимание.

– Кукареку! – получилось-таки у петуха в сетке на полке подать командный голос.

Что тут началось! Всё пернатое и мохнатое племя загалдело, зарапортовало царь-птице, каждый на свой лад.

Дед суетился вокруг своей красавицы, пока помощник продирался сквозь доски в тамбуре к кнопке связи с машинистом, чтобы радостно сообщить ему, что аварийный пассажир покинул состав. Но тут появляется милиция в лице запарившегося сержанта и двух рядовых. У сержанта на форме оторвано две пуговицы, а по спине расползлось огромное потное пятно. Он тяжело дышит и постоянно вытирает лицо и шею платочком.

– И шта эта? Корова! Ага. В электричке?! Тэк-с, тэк-с, будем штрафовать, – и главный страж порядка указал жестом, чтобы его под-чинённые взяли под стражу корову, что они тут же и сделали.

Корова такому окружению обрадовалась, приветливо боднула одного милиционера чубатым лбом, другому под ноги снова шмякнула свою фирменную лепёшку, а сержанту помахала кисточкой хвоста.

– Товарищ сержант, не надо штрафовать! – запрыгал вокруг него дед с поклажей. – Ни копейки нема. Вот всё на неё угрохал. Я ж надеялся, что тихо всё пройдёт… мне ж всего-то две станции проехать…

– Ничё-о не знаю! Коров запрещено провозить в пригородных поездах. Это тебе не грузовой состав, понял, старый? Грузовик бы нанимал и вёз. И сам бы ехал с боку-припёку.

– Товарищ лейтенант, да где взять этот грузовик? Он же стоит о-го-го сколько, а я все деньги на неё угрохал.

– Му-у, – подтверждает показания корова.

– Решил сэкономить на автотранспорте, теперь нам заплатишь сполна! – сержант посветлел лицом. – Пожалеешь пятак – потеряешь четвертак, понял, дурак?

– Ну товарищ капитан, – чуть не плачет дед и прижимает печальную морду коровы к себе. – В машине она может упасть на ухабе или ноги себе расшибить. Я ж не думал, что всё так бесповоротно получится.

Деда и корову становится жалко. Весь вагон прильнул к той стороне окон, которые выходят на перрон. Из открытых форточек стали раздаваться просьбы отпустить деда с миром.

– Товарищ полковник, отпустите вы его, пожалейте старика!

– Мяу! – выглядывает в окно чей-то кот.

– Ну, пожалуйста, отпустите. Подумаешь, человек корову в электричке провёз. Не до Москвы же он ехал, а всего-то две станции.

– Кря-кря!

– Действительно.

– Га-га-га! – орёт гусь из корзины.

– В самом деле, товарищ генерал. Давайте, я Вам лучше… пуговки на форме пришью. У меня как раз нитки под Ваш цвет имеются…

– Ишь, шустрая какая! Руки прочь от мужчины моей мечты, у нас тоже иголки есть…

– Вау-у, вау-у!

Сержант развернулся было в сторону просителей мощным корпусом, дабы рявкнуть что-нибудь не терпящее возражений, но увидел распаренные лица пассажиров, выпирающие из окон, как туго набитый в сетку картофель, увидел навалившийся на них со всех сторон скарб и багаж. И ещё увидел маленького мудрого мопса в самом углу окна, который так человечно смотрел ему в глаза, что доставал до самого сердца. Предводитель милицейского отряда зашёлся в совершенно обессиливающем смехе, показывая другим обитателям перрона на мопса. Он задыхался от невозможности нормально дышать при хохоте, но всё же под конец совершенно выжатым голосом объяснил:

– Во… во… вот одно человеческое лицо во всём вагоне… Уф-ф, жарко! Господи, чем я тут занимаюсь?..

– Тарищ серж… маршал, отпустите, а? – дед протягивает сержанту в ладони россыпь мелкой монеты. – Вот всё, что есть, ей-богу. Всё ж на неё, на красавицу, угрохал.

– Да, красавицы нынче дорого стоят, – соглашается сержант и окончательно пропавшим голосом шугает деда: – Слышь, уйди с глаз долой! Иди, куда тебе надо, только подальше отсюда, чтобы я тебя больше никогда не видел!

– Спасибо Вам, трищ гене…

– Да уйди ты!

– Иди ты скорее, в самом деле, – шикают деду из окон, – пока Их Высокоблагородие не передумали.

– Ну, чё будем делать? – спрашивает сержант помощника машиниста, тяжело плюхаясь на крепко приваренную к перилам, но наполовину уже оторванную скамеечку, под которой лежит пьяное тело. – Запишем как форс-мажорные обстоятельства?

– Да не знаю я, чё тут писать? Нам всё одно сейчас опаздывающий скорый пропускать.

– Эй ты, пойдёшь в кутузку? – легко пнул каблуком под скамейку сержант.

– Пойду, – смято выдохнули оттуда в пыль перрона и философски вздохнули: – Там всё лучше, чем тута.

– Вот на него всё и спишем, – осенило милицию.

– Спасибо Вам! – это уже из окна.

– Мяу! – (оттуда же).

– Тарищ милицанер, Вы – лучший!

– Да ладно.

– Вы – супер!

– Давайте, я Вам пуговку пришью быстренько.

– А давайте! – весело соглашается страж порядка, подходит к окну грудь колесом, и заботливые женские руки несколькими ловкими стежками пришивают ему пуговицы.

– Кукареку! – ликует петух.

– Кря-кря! – согласны с ним утки.

– Ме-е-е! – обнаруживает себя мелкий рогатый.

– Бе-е-е!

– Му-у! – это корова, величественно покачивая боками, аккуратно спустилась с перрона по лестнице со сбитыми до внутренней арматуры ступенями и зовёт за собой суетливого хозяина, замешкавшегося с поклажей.

– Ту-ту-у! – отвечает корове электричка: мол, мы с тобой одной крови – тянем человечество.

В вагоне сразу все как-то успокоились, отовсюду попёрли такие волшебные слова, как «спасибо», «пожалуйста», «будьте так любезны», «ну что вы, что вы, не стоит благодарностей». Уже не слышно ни мата, ни блата, а те, кто ничего другого не знают, просто молчат, смущённо о чём-то задумавшись.

Электричка пропускает по соседнему пути поезд дальнего следования, и вскоре сама трогается в путь. Тут в вагон вваливается давешний исполнитель «Мурки», уже изрядно подвыпивший, и громко объявляет:

– Па-азвольте вам спеть, господа! Соблаговолите! Не ради денег, други мои, а единственно ради душевного расположения к вам.

И, не дожидаясь позволения, заорал во всю ширь мехов, оглушив пассажиров не знающей преград звуковой волной:

Степь да степь круго-о-ом,

Путь далёк лежи-ы-ыт.

В той степи глухо-о-ой

Умирал ямщи-ы-ык.

– В той стяпи-и глухо-о-ой, – дружно подхватили все обитатели вагона, включая пернатых и мохнатых меньших братьев человечества, – у-умяра-ал ямщи-ы-ык… Вау-у, вау-у! Га-га-га! Мя-а-у-у! Кря-кря-кря! Кукареку! Бе-е-е, ме-е-е…

– Ту-ту-у!

– Му-у!..

Эксперимент

Осень в том году выдалась славная! А то бывает такая слякотная и пасмурная, что земноводным тошно становится. Но тогда выпала просто-таки замечательная: тихая, ясная, золотая. В иную осень всю красоту разноцветных листьев сорвёт сумасшедший ветер да размажет по грязным лужам. Получается давно не чищенный мольберт, где благородные медь и золото потерялись в каше цвета детской неожиданности. Такая досада, словно кто-то безнаказанно государственные запасы цветных металлов разбазаривает! Разве можно с этой драгоценной красотой так обходиться?

А лето в тот год было никакое. Дождливый и прохладный июль с одним более-менее солнечным днём сменился душным августом, который перепутал обязанности со своим предшественником и под конец задушил такой жарой, что никто не понимал, чего он так взбеленился. Даже ночью температура ниже двадцати градусов тепла не опускалась! И начало сентября было жарким. Потом стало понятно: лето прощается с нами, лето не хочет уходить. Природа не хочет умирать. Так бывает. Природа пере-стала считаться людьми божественной, поэтому и мстит, как может. Хотя кому-то эта месть в виде холодного лета или дождливой зимы кажется подарком.

Но вот началась осень. Ярко-красивая, спокойная и мудрая, как восточная женщина, которая не считает необходимым на своей красоте обязательно сделать выгодный бизнес. Такая осень особенно хороша в тихом провинциальном городе, вдали от суеты и спешки. Если ночью и пройдёт небольшой дождь, он только освежит её краски. Даже не верится, что совсем скоро всё будет укрыто снегом: ведь трава до сих пор такая зелёная!

В эту-то осень в жизни медсестры Людмилы стали происходить очень странные события. Настолько странные, что она до сих пор не поняла, как к ним следовало отнестись. Сами посудите: идёт она по улице, идёт себе, никого не трогает, а тут подскакивает к ней мужчина, да ни какой-нибудь, а очень даже ничего, и начинает клясться в любви. И главное, совершенно трезвый, стервец! Вы часто такое наблюдали? Сказать по совести, сцен таких всё меньше и меньше в наш прагматичный и криминогенный век. Кавалеры если и падают под ноги «даме сердца», единственно оттого, что на своих ногах не держатся. Она размечтается, расчувствуется, а потом приходится его на себе переть. Иногда всю жизнь. Циничные невесты падким до себя поклонникам потому теперь сразу говорят: «Не надо было таблетки от кашля водкой запивать».

Но не такой была наша Людмила. В её жизни это происходило впервые, и от неожиданности она очень растерялась и даже расстроилась. А мужчина не ждёт, уже валится на колени, вытаскивает из-за спины букет цветов и переходит на изящную поэзию.

– Товарищ, ну возьмите же себя в руки! – призывает его она. – Да что с Вами?

– О, дивная! – сверкает глазами мужик и совсем уж сворачивается калачиком вокруг её ног: – Жить без Вас не могу.

– Люди, тут человеку плохо! – орёт от пережитого шока Людмила и здоровый инстинкт неприятия скандалов подсказывает ей «делать ноги».

Во-первых, на работу надо, а во-вторых, она и в самом деле не знает, что делать в таких ситуациях. Современные женщины всё больше как-то натасканы на случаи типа «что делать при запоях благоверного», «как пережить измену», «как защитить себя от семейного насилия», «как женить на себе хоть кого-нибудь» и делают успехи в ловле богатых женихов. Таких редких в стране с низким уровнем жизни вопреки рекламному лоску, что диву даёшься, как им удаётся не женить богача на себе, а вообще найти его как такового. А что делать, «когда прекрасный незнакомец дарит вам цветы» – никто не научит. Про него даже никто не упоминает, словно это атавизм. Разве только в разделе курьёзов.

И вы думаете, что на этом всё закончилось? Вы напрасно так думаете, потому что с этого только началось. Не успела Людмила добежать до прачечной, где подрабатывала по вечерам, как навстречу ей шагнул моряк! Да не просто моряк, а военный моряк!! Да не просто военный моряк, а целый офицер старшего состава!!! Мало того, что симпатичный, так ещё и при полном параде: китель, кортик и фуражка аж до самых до усов натянута, а из-под козырька горят страстью два глаза-угля. Вах!

– Разрешите отрекомендоваться: капитан второго ранга Гарбузов. Честь имею сознаться в непреодолимой любви к Вам.

Тут же встал на одно колено, как рыцарь, и запел сентиментальную серенаду густым баритоном. Людмила аж присела от звуковой волны, направленной на её выбитое из привычного русла жизни существо.

– Мне бы на работу успеть, – только и смогла пролепетать она.

* * *

Работа ведь ждать не будет: вмиг вышибут и найдут замену. Это среди творческих работников заменимых нет, а новую гладильщицу в прачечную всегда сыскать можно. Работа эта Людмиле ой, как нужна: её зарплата медсестры представляет собой ерунду какую-то в полтора прожиточных минимума. Вот она и устроилась в прачечную гладить бельё в свободное от основной работы время за ещё один прожиточный минимум. А два с половиной прожиточных минимума – это уже целое состояние! У других и такого нет.

Работа в прачечной пыльная и, что хуже всего, очень жаркая, как в горячем цеху. Утюги раскалены, от белья летит ворс, остатки моющих средств витают в воздухе едкой пыльцой. Людмиле на днях даже плохо сделалось. Голова кругом пошла, в глазах всё завертелось куда-то, словно она на каруселях катается. Но ничего, обошлось: обычный тепловой удар. Бабы водой на лицо побрызгали и домой отпустили. Она так испугалась, что её теперь за слабость здоровья выгонят, и больничный брать не стала. А что делать? Сейчас все выживают, как могут. А у Людмилы к тому же родители-пенсионеры. Пенсия отца вся уходит на оплату коммунальных услуг, пенсия мамы – на лекарства, а Людмилины два с половиной минимума – на оставшиеся тридцать три удовольствия жизни. Короче говоря, хорошо живут: грех жаловаться. Другие и того хуже буксуют по жизни.

Отец, правда, парализован. Было время, когда он отчаянно пил. Вроде и работал инженером, вроде и зарплата была нормальная, и жена не вредная, но ничего не тормозило. Сейчас пьют и с высшим образованием, и с низшим, и при деньгах, и вовсе без оных, и культурные, и вовсе одичавшие. Впрочем, культурные от пьянства тоже вскоре ничем не отличаются от одичавших, хотя в корне с этим не согласны. В России так принято: молодость пропить, накуролесить, испортить отношения с семьёй, восстановить против себя жён и детей, наделать глупостей. Принято считать, что это не страшно – молодость на то и дана. Как постареет, так и поумнеет. Молодость пропил от незрелости ума, в старости решил за ум взяться, а ума-то нет, браться не за что. Пропит. Начинает вести себя ещё более странно, деструктивно, как специалисты говорят. Вообще, в России так не говорят, на этот счёт придуман миф о некой загадочной душе. Чего только ни придумают, лишь бы сохранить за собой право приводить себя в это «загадочное» состояние с помощью милых сердцу ингредиентов!

Ещё бытует миф, что наши люди пьют, потому что они все поголовно несчастны. Ну, вот страна такая, что счастливым тут гражданство не дают, чтоб не сбивать массы с основного курса. Хотя, что такое счастье – тот ещё вопрос. Одни считают, что для счастья надо непременно встретить свою половинку – она-то и сделает тебя счастливым. Как она это будет делать посреди тотального несчастья – её проблемы. А если не сделает, ей же хуже будет, пусть пеняет на себя! Мстят половинкам, не оправдавшим доверия, жёстко и практически всю жизнь. Ту самую, которой больше никогда не будет. Другие уверены, что для счастья требуется много денег. Тогда можно сбегать в магазин и накупить себе счастья всех сортов. Знать бы только, где этот магазин и почём нынче килограмм счастья? Третьи придерживаются мнения, что во всём виноваты сионисты и масоны (большинство не разбирается, чем они отличаются), карма и чакры (из той же оперы), американцы, политики, погода, тёща, экология, пятна на солнце, террористы, соседи, Чубайс, адронный коллайдер и прочие люди, организации, предметы и явления, коим несть числа. Поскольку виноватых так много, сам бог велел пить. Можно всю жизнь. Ту самую, которой второй не будет. Но они же все виноваты! Посему продолжаем пить. Пока они не исправятся. Но они и не думают исправляться! Мало того, они даже не догадываются, что должны исправиться ради счастья какого-то спившегося назло всем товарища. Да и в каком именно направлении следует исправляться? Незрелому уму кажется, что мир только вокруг него вращается и лишь его интересы учитывает. А если не учитывает, ему же хуже – сопьюсь и точка!

Дескать, как тут не пить, если жизнь такая. Но когда люди пьяные валяются, жизнь ещё и не такой сделается. До пьяниц никак не доходит, что жизнь не сама по себе мрачная и беспросветная, а они её такой делают. Казалось бы, если в мире такая непростая ситуация, то имеет смысл хотя бы в семье сохранить островок счастья и уюта, а не вваливаться туда с обиженной на весь мир кривой рожей. Миру-то плевать, а вот семье «любоваться». Казалось, можно бы свой дом оградить от «такой» жизни, не перегружать его негативом и враждебностью, но… не дождётесь, курвы. Ишь, захотели на Руси легко прожить? Да не бывать этому!

Вот и Людмилин отец раньше шибко поддавал. Такая гнетущая обстановка была в доме, хоть не ходи туда, и нет никакой надежды вырваться из этой душной среды распада. Доходило до того, что Людмила с матерью убегали от буйства отца к соседям. А что соседи? Соседи – люди понятливые. У самих сын к наркотикам пристрастился. Уж где и какие наркотики он умудрялся найти на нищенские зарплаты родителей – сказать сложно, но буянил тоже исправно, когда «ломало». Соседи тогда к Людмиле прибегали. Когда не было возможности держать оборону ни у соседей, ни у Людмилы, бежали к соседям наверху. Если там было всё относительно спокойно, конечно же, а то у них спивалась сама мать семейства. Это вообще трагедия, по сравнению с которой запои других членов семьи – ничто. Она, если уходила в «изменённое состояние сознания», то до судорог и припадков. Тогда её дети бежали то к Людмиле, то к её соседям по площадке. А то ещё был «блокпост» этажом ниже, хотя там к хозяевам иногда вваливался племянник с пьяной компанией, и уж тогда обитателей сего блокпоста милости просим или к Людмиле, или к её соседям, или этажом выше.

Так и бегали друг к другу. А что делать? Все так живут. А когда все так живут, это перестаёт быть чем-то из ряда вон выходящим, становится нормой. Той самой, от которой происходит понятие нормальности. Кого теперь такими историями удивишь? Нормалёк всё! Так и надо жить. По этой норме сейчас почти в каждом семействе находится человек, который всеми силами старается жизнь близких сделать невыносимой и ужасной. Чтоб им скучно не было. А куда его денешь? Родная же кровь, хоть и ведёт себя как отпетая вражина, хуже террористов и коллайдера. У хладнокровных европейцев такое поведение причисляется к антисоциальным формам поведения и даже как-то лечится или изолируется, а мы себя утешаем красивым названием «загадочная русская душа». А если не станет она себя так вот «загадочно-прегадочно» вести, то какая же она тогда к чёрту загадочная? Миф-то создан – изволь соответствовать.

Относительно мирная жизнь в доме у Людмилы началась, когда у отца отнялись ноги. Мирная жизнь не сразу началась – больно жирно будет, если сразу-то. Сначала отец ещё ужасней стал себя вести, а однажды учудил такое, о чём и вспоминать-то страшно: решил выброситься из окна. Обычное дело у пьяниц, кстати, рядовое даже. Только такой неадекват мог додуматься, чтобы делать это с третьего этажа дома с низкими потолками в квартирах для сведения счётов с опостылевшей по всем пунктам жизнью. Позже объяснял, что забыл, на каком этаже живёт, вот до каких чёртиков допил. Когда ноги только отнялись, врачи сначала обнадёживали, ежели он пьянствовать какое-то время не будет, то возможно и начнёт ходить. Когда-нибудь. С другой стороны, жене и дочери оно даже как-то спокойнее, когда он никуда не ходит. Куда он может пойти-то? Уж явно не в музей или библиотеку. Побежит сразу, как пить дать, в магазин за самым дешёвым пойлом. Что ж в этом хорошего?.. Хотя кто-то наверняка придерживается другого мнения на почве повального плюрализма и махрового демократизма.

А тут он через подоконник переполз, перевесился, пролетел вниз пять метров, упал плашмя, да и сломал хребет. Ещё и головой стукнулся. Врачи тут уж руками развели: баста, не встанет. Отец какое-то время вообще не шевелился, даже не говорил ничего. Лежал, смотрел в потолок и беззвучно плакал. Жена и дочь тоже плакали, но не сдавались. Обычный быт обычных русских баб, до которого никому нет дела. Так целый год с ним возились, подменяли друг друга, чтоб сбегать на работу. Отец стал потихонечку двигаться и даже садиться. Вскоре и головой завертел, и руками задвигал. Врачи руками аж всплеснули: мол, всё только благодаря уходу близких. А для чего они ещё нужны, эти близкие?

Но ходить отец так и не смог. Зато начал от скуки читать: других дел всё равно нет. Людмила стала ему книги из библиотеки носить да покупать журналы и газеты «для думающих», а не «для резвящихся», как отец обозначил. Вот тут-то и началась благодатная жизнь. Дома тихо, мирно, уютно. Ничего не разбито, нигде не нагажено, отцовы друзья не валяются, не матерятся, на ножах друг с другом не дерутся и о своих «подвигах» дурным голосом не орут. Друзья отца вообще как-то сразу забыли дружбу и исчезли. Выяснилось, что кроме посиделок вокруг бутылки их ничего не связывало: ни взаимная симпатия, ни общность интересов, ни духовная близость. Как только бутылка – главный компонент такой «дружбы» – исчезла из их компании, развалилась и сама компания. Даже не навестили ни разу, не поинтересовались, как идут дела у их бывшего собутыльника. Да это и к лучшему, потому что такие «друзья» на женский взгляд хуже врагов. Хотя, что может понимать женщина в сложных хитросплетениях сурьёзной мужеской дружбы?

Отец стал жену и дочь называть по имени, чего давно за ним не замечалось. То ли подействовало, что он при падении головой стукнулся, то ли чтение хорошей литературы повлияло. Так хорошо в доме стало, что даже хвастаться боязно: как бы не сглазить. У других-то такого рая не наблюдалось, разве только у соседей сверху мать умерла при очередном энцефалопатическом припадке. Дети её сначала облегчённо вздохнули, а потом старший сын-студент внезапно тоже запил, институт забросил и в бомжи подался. Наследственное.

Людмила купила отцу подержанную кресло-каталку, и стала гулять с ним в парке рядом с домом. Иные счастливые бабы с детьми и внуками так гуляют. В парке она всегда встречала красивую молодую женщину с детьми. Не местная. Откуда-то с юга: то ли армянка, то ли азербайджанка, а может и чеченка – кто их разберёт. Всегда хорошо одета: зимой то в одной шубе, то в другой, летом в длинных, красивых, по-восточному пёстрых платьях. Царица да и только! И звали её необычно – Аида. Вся такая гибкая, неспешная, с длинной чёрной косой и большими тёмными глазами. Взгляд такой спокойный, умиротворённый и, как ещё говорят, исполненный внутреннего достоинства. Сразу видно, что такая баба сама за мужиками бегать не будет и завоёвывать их любовь и внимание к себе любыми способами. Наши-то не такие, сравнивала про себя Людмила тех и этих. Наши вечно беспокойные, тревожные, неуверенные ни в себе, ни в завтрашнем дне. А уж меньше всего уверенные в своих сожителях, если таковые у кого имеются. Смотрят на них с одинаковым для всех выражением: «горе ты моё луковое» или «наше чудо в перьях». А гори и чуды словно специально делают всё возможное, чтобы и дальше поддерживать этот имидж в женских глазах. Так проще жить, должно быть? Всё время у этих горь и чуд что-то да заплетается: то язык, то ноги, то всё вместе взятое. Копии героев из рекламных роликов девяностых, на которых они и выросли: разухабистые и шумные в мужских компаниях, где непременно есть выпивка, и совершенно потерянные в семье, словно бы случайно там очутились и ищут любой повод, чтобы выбраться «из этого ада». Их бабы всё время с сумками, с авоськами в вечном поиске пропитания для семьи.

Другая крайность современных русских женщин – агрессивные пофигистки, считающие себя деловыми неизвестно в каком деле и презирающие хозяек авосек и «горь луковых» вместе с «чудами в перьях». Одеты всегда по-летнему даже в метель и мороз: то пупок торчит, то вся поясница открыта, то ноги во всю длину обнажены, то ещё какой-нибудь кусочек тела. Дабы поймать на него свой кусочек счастья и потом дико недоумевать, почему привязалось какое-то… горе луковое! Никак понять не могут, что на их тщательно продуманную игру «мне всё пофиг» и «мне никто не нужен» именно такие лучше всего и нерестятся. А может, не всё им так уж и по фиг? Может, не всё так и безнадежно?..

А эта Аида плевать хотела и на самодостаточность, и на деловитость, впрочем, как и на авоськи тоже. Зачем бабе это про себя выдумывать, если она любима и счастлива? Такая молодая, а уже с четырьмя детьми! Один в коляске, а трое идут рядом. Все ухоженные и спокойные, как и мать. Людмила ей в какой-то степени завидовала белой завистью. Иногда видела, как встречал Аиду с прогулки её муж. Именно муж, а не вольный какой трахаль, который до пенсии не готов стать мужем, а уж тем более отцом. Всегда трезвый и серьёзный такой мужчина: сразу видно, что всё в семье на нём держится. Не на словах, а на деле. Хотя Людмилины подруги считают, не дай бог связаться с мужиком, на котором всё будет держаться. Якобы такие мужчины склонны демонстрировать жене своё превосходство и при каждом случае даже в присутствии посторонних опускают её ниже плинтуса. Но Аида не была похожа на ту, которую делают ниже плинтуса, тем более при посторонних. Чувствовалось, что она в своём муже уверена и так же уверена в завтрашнем дне.

Самой Людмиле-то уже под сорок – возраст для женщины в России очень непростой. Так-то ничего ужасного, но исторически сложилось, что в этом возрасте русская баба уже считается старухой, а её ровесники мужчины и вовсе куда-то выпадают из жизни по «уважительным» с их точки зрения причинам. Русские бабы и в самом деле раньше быстро старели от ежегодных родов, таскания воды с колодца, работы в поле и прочих «прелестей» бабьей жизни, которыми так восхищался поэт Некрасов. Тот каторжный быт местами уже канул в Лету к радости самих баб и к сожалению многих поклонников того женского образа, который и в огонь войдёт, и коня на скаку затормозит, и совершит ещё чего-нибудь этакое брутальное, чтобы сильному полу было на что лениво поглазеть с завалинки под лузганье семечек и бурное обсуждение. Но генетическая память, что при такой эксплуатации женщина быстро превращается в развалину годам к тридцати, осталась. Хотя и сейчас можно встретить такие объявления о знакомстве: «Ищу энергичную женщину. Кратко о себе: десять гектаров огорода, два сарая, три коровы, четыре козы, пять поросят…». Многие нуждаются не в жёнах и даже не в возлюбленных, а в работницах и добытчицах. Поэтому двадцатилетняя девка в таком климате уже на выданье, а для тех, «которым за…», надежд на личное счастье остаётся всё меньше и меньше.

Людмила в какой-то момент почувствовала, что пропало прежнее желание подгонять время, и мысли «когда же я вырасту и повзрослею?» сменились на «Господи, как же летит время!» и «Остановись мгновенье… ну, хоть на… мгновенье!». День рождения перестал радовать и превратился из праздника в подобие сухого отчёта к завершению ещё одного года жизни: свою судьбу так и не встретила, замуж так и не вышла, ребёнка так и не родила. И появилось неведомое доселе чувство, что сами годы стали проходить с ужасающей быстротой, прямо хоть за хвост их хватай! Щёлкают, как на счётчике в такси, не затормозить! И знающие люди говорят, что дальше они будут нестись ещё быстрее, так как «чем дольше живём мы, тем годы короче…». Только вчера дни тянулись медленно, а сегодня такое чувство, что буквально несколько минут тому назад было утро, и вот уже вечер. И опять ничего не сделано из того, что хотелось бы сделать, потому что время понеслось куда-то без оглядки. А хочется, чтобы как в юности один день тянулся вечность…

* * *

Возникла какая-то неизлечимая тревожность за ускользающее время. Сделалось досадно, что молодость нельзя удержать никаким молитвами, просьбами, заклинаниями. И в этом главная печаль мира. После тридцати не все чувствуют старость. Когда медицина добилась большей продолжительности жизни, тридцать лет перестали быть старостью, но Людмила помнила, как в фильме «Труфальдино из Бергамо» одна героиня пела: «Жить осталось так мало: мне уже семнадцать лет». Всё-таки присутствует какой-то атавизм, который напоминает, что жизнь ограничена. Она ещё не пахнет разложением, смертью, отчаянием, но давит осознанием, что почти ничего не осуществлено из мечтаний юности. Ведь юность дана человеку для мечты, планирования жизни, а затем наступает пора реализации мечты, когда всесокрушающий дух молодости и юношеская революционность сменяется консерватизмом, а желание познавать жизнь сменяется выводами и предложением решений.

Какие выводы и решения были у Людмилы? Среди бывших собутыльников отца, правда, были кандидаты в женихи. Был такой Федька, который года три назад умер от полного разрушения печени. Людмиле даже его мать намекала: хватай его, пока совсем не скурвился и ещё хоть какой-то товарный вид имеет, да и жени на себе, пока не протрезвел, собака страшная. Людмила и собралась было с духом, но в какой-то момент ясно поняла, что ещё одного пьяницу и дебошира в семье она не переживёт. Да и свою мать жалко: ей-то за что всё это?

Потом Федьку делили между собой две молодые девки из соседнего квартала и какая-то беременная баба с окраины города, даже за патлы друг друга таскали прямо во дворе. У бабы после драки выкидыш случился, зато вскоре «понесла» одна из девок. Федька очень гордился своей востребованностью и бурно обсуждал с товарищами «этих шлюх». Мотался от одной к другой и до третьей. Его «невесты» так дорожили этой симпатией, что потакали во всём, боясь потерять Федькино расположение. Две из них даже пить с ним начали. Одна-то быстро померла – слабая оказалась, как сокрушённо сетовал сам Фёдор. А другая ничего, пила с ним на равных и пока живёт. Хотя никто в этой больной хрипящей старухе не признает теперь молодую бабу двадцати с небольшим лет.

Так Федька резвился-резвился до сорока лет, а потом ему всё надоело до чёртиков, и он вернулся, как в таких случаях водится, к своей разнесчастной матери, где запил ещё беспробуднее, так что вскоре помер. Людмила ходила ставить ему капельницы, а он ругал её, что она своевременно не спасла его от алкоголизма, как и положено медицинскому работнику и настоящей сердобольной русской женщине. Федькина мать на неё тоже как-то странно обиделась и доказывала, что в её руках он бы не стал так спиваться, как с юными секельдявками из соседнего квартала. Так обиделась, что даже здороваться перестала. Да и ладно. Было бы за что переживать. Надоели они всё! Надоели эти спивающиеся в хлам придурки, которые дома умеют только жрать, бухать и пялиться в телик, бурно обсуждая каждую высосанную из пальца сенсацию, каждый рекламный ролик, каждый взмах кулака из тупого фильма о крутых суперменах с собратьями по разуму – такими же никчёмными пьяницами. А когда они уже не могут трескать водку, то превращаются в кустодиевских красавиц с пышными формами, свисающими с дивана. Надоели их затюканные ненормальной жизнью мамаши, которые в одиночку тянут взрослых сыновей, не понимая, что нормальных мужчин при таком раскладе из них не получится. А потом ищут дуру, которой можно было бы сплавить это чудо природы.

Знающие подруги, всё знание которых заключалось в периодической смене сильно пьющего, сильно гулящего или сильно бьющего сожителя на очень сильно гулящего, пьющего или бьющего с последующей заменой его на умеренно бьюще-гуляще-пьющего, втолковывали Людмиле, что стоящий мужик так просто на дороге не валяется. Его ещё надо подцепить, захомутать, заарканить, отбить от стада, взять за рога или наоборот ему эти самые рога обломать. Словцо «подцепить» наводило на мысли о нехороших вирусных заболеваниях, прочие же рекомендации больше напоминали практические советы по скотоводству. А хотелось нормального бабьего счастья без элементов сбруи. Хотя мужские отзывы о любви вроде огулять тёлку или покрыть овцу тоже не уходили дальше курса зоологии. Прямо быки и коровы какие-то!.. Людмила лет десять назад познакомилась с мужчиной, он у них в больнице лежал с нарывом на ноге. И так он ей приглянулся, так понравился, что она даже подумала: вот и встретила. Но однажды услышала, как он товарищам по палате рассказывает, что собирается тут одну козу задрать. Дело даже не в том, что под этой «козой» он подразумевал Людмилу, а просто как-то неловко иметь дело с мужчиной, который способен предложить только какую-то «козью любовь».

– А ты называй его козлом, бараном или телком – не так обидно будет, – советовали подруги.

– Мне как-то не по себе, что близкий человек будет считать меня дойной коровой или безотказной тёлкой, – верещала Людочка.

– Так это и есть любовь, дура! – мрачно убеждали её подруги. – Это и есть наше бабское счастье.

– Отчего же у вас такие несчастные лица? – недоумевала Людмила.

– Подумаешь, чистоплюйка! – начинали злиться подруги. – Козла какого-нибудь за рога взять она не хочет – ей нормального мужчину подавай! Ага, щас в обе руки тебе его выдадут, только жди! Аккурат к самой пенсии получишь в качестве выходного пособия, дура набитая. Все бабы как бабы, с уродами и вонючками живут и ничего, не выпендриваются. А эта какая-то особенная, принца ждёт!

То есть подруги на Людмилу тоже вроде как обиделись за её неправильное отношение к жизни. А вскоре исчезла и сама почва для дружбы. У них-то теперь всё серьёзные бабьи разговоры о бесконечной войне с несносными сожителями-алкашами да осатаневшими свекровями, с нервными и непослушными детьми, которые «все как на подбор пошли нравом в этого гада». А у Людмилы – стародевичьи мечты о том, чего по их убеждению нет и быть не может. Пока она на что-то там надеялась, молодость прошла, словно и не было её никогда. Теперь вот гуляла с парализованным отцом. Для себя всё разложила по полочкам сознания, что будет заботиться о пожилых родителях как о своих не родившихся детях: они такие же беспомощные, наивные и не знающие жизни, которая стала нестабильной и изменчивой.

Изменилось ведь всё до неузнаваемости! Вчерашнее чёрное сегодня стало белым и даже белоснежным, а сегодняшний негатив ещё вчера относили к позитиву. Людмила помнила из детства такой период (как потом стали говорить, очень неправильный период в истории нашей страны), когда, скажем, пьянство считалось чем-то нехорошим. Было такое, как сейчас многие сказали бы, «античеловечное» время, когда велась агитация за трезвый образ жизни. Это ж надо было так издеваться над народом! Издевательство продолжалось недолго и вскоре почти официально стали считать, что как раз трезвость является заболеванием и отклонением от нормы. Сам трезвенник своим неприемлемым поведением постоянно отравляет существование нормальным людям – пьяницам. Все сразу кинулись демонстрировать эту свою нормальность, как ещё недавно демонстрировали преданность КПСС.

Людмила, когда ещё в медучилище училась, шла как-то мимо Гостиного Двора, а там у главного входа проводилась акция в плане перетягивания каната на умение пить горькую. Хотите – верьте, хотите – нет, а что было, то было. С привлечением спонсоров! Участвовать вызвались даже женщины и подростки под гул всеобщего одобрения. Одна соискательница опрокинула сразу целый мерзавчик. Страсти накалились как на полуфинале по футболу. Победил в итоге какой-то плюгавый мужичонка бомжеобразного вида, который без отдыха и закуси вылакал сразу литр. Публика ликовала.

– Вот он, наш победитель! – торжественно объявил ведущий, который настолько самозабвенно проводил эти акции, что вскоре при поддержке спонсоров перекочевал на ведущие каналы тогдашнего телевидения.

Это и есть новый герой нашего непростого времени, с ужасом подумала тогда Люда про бомжеобразного. Да и про ведущего тоже. Тут или втягивайся в общий поток помоев, или отойди в сторону и не мешай людям «хультурно отрываться по полной, бляха-муха».

Только сейчас в рекламе появились мужчины с колясочками, заботливые папаши, покупающие памперсы и очаровательные игрушки своим чадам. Чтобы не до конца упившиеся зрители вспомнили, что мужики не только водку трескать могут и блудить напропалую, но способны быть мужьями, отцами и не чувствовать в этой роли себя униженными и оскорблёнными подкаблучниками. Но это образцы для нынешней редкой молодёжи, которую не родили те, кто пал в неравном бою с зелёным змием в девяностые. А когда Людмила была молода, на каждом шагу рекламировали мужское «антисоциальное и антисемейное поведение на почве длительной алкоголизации», как это называется языком беспристрастной психиатрии. То пивовар Иван Таранов даму своего сердца решительно променял на сивуху, то какой-то там Сидоров сидел, насупившись в театре с женой и страдал, что он тут торчит с этой дурой «в то время, когда все нормальные мужики пьют в гараже». Эти диковатые и испуганные в кругу трезвых людей герои того времени разительно менялись в компании себе подобных. Каждые десять-пятнадцать минут по всем каналам стремительно разветвляющегося телевидения гражданам настойчиво внушали, что пить можно, нужно и полезно. Даже в какой-то пивной рекламе говорили, что сам Эйнштейн и лично Менделеев делали свои открытия, находясь «под мухой». Теперь все «под мухой» ходят, у некоторых в таком состоянии проходит вся жизнь, но не то, чтобы до Эйнштейна не дотягивают, а опускаются до пещерного уровня развития, а то и ниже. Вот поколение Людмилиных женихов и спилось весьма послушно. Русские люди вообще всегда делают всё послушно, как бы ни создавали по себе миф о бунтарском характере. Бунтовать они могут только перед женой или мамой, а если по телевизору посоветуют спиться или настругать побольше детишек, потому что не с кем выпить стало, – сделают. Не извольте сомневаться. Зачастую в пьяном угаре и делают.

Наступило время, когда о семье стали говорить как об абсолютной ценности, а к детям стали относиться как к «предмету общего поклонения». А ты уже старая. Твоя молодость пришлась на эпоху, когда прославлялось нечто совершенно противоположное и противоестественное, когда даже известные люди страны преподносили свои пьянство и блуд в качестве подвига на детальный обзор публики, так что теперь приходится смотреть на свои нереализованные мечты в чужом исполнении. Обидно, досадно, но ничего не поделаешь: молодость бабе никто не вернёт. Баба – жестокая насмешка природы. Она имеет ценность, пока молода и репродуктивна, а при старении её всегда безжалостно заменяют более свежими экземплярами.

– Вот, Людок, ты только послушай, – читал периодику отец во время их последней прогулки. – В журнале «Итоги» оптимистично теперь заявляют, что каждый патриотичный россиянин должен быть семейным и многодетным. «В Ульяновске несколько семейных пар в открытую обещало зачать двенадцатого сентября, чтобы родить двенадцатого июня новых патриотов». Патриоты России, блин. А воняет от такого патриотизма всё тем же Голливудом! Это у них такой фильм есть «Рождённый четвёртого июля», что ли. Теперь для патриотизма этого вполне достаточно, оказывается. Старшее поколение построило страну в ущерб личным интересам, но они не патриоты теперь. А кто-то свою гинекологию на показ выставляет, и это – патриотизм. Теперь оказывается надо бабу в определённый день оприходовать и обрюхатить, и можно сразу орден «Патриот России первой степени» бежать получать. Родился в нужный день и нужном брюхе, а потом сри на государство и рви с него пособия, а от звания патриота уже не отвертеться. Ты вот работаешь на государство за бесценок уже сколько лет, но ты не патриотка, Люська! А вот этот мордоворот сожительницу уговорил родить к нужной дате и в патриоты угодил. Так, кстати, в Германии при Гитлере было. Куда бы упрятаться от этих ликующих, праздно болтающих?.. Глаза бы на них не смотрели, да вот приходится.

Людмила посмотрела в газету, которой тряс отец. Увидела фото, на котором какие-то пузатые мальчики машут тряпками и орут видимо что-то вроде: «Всех порвём!». Орущий патриотизм, который ещё недавно был непривычен, всё больше входит в моду и выглядит в исполнении «иванов, родства не помнящих» в самом деле странно и нелепо, как признание дикаря в любви изысканной даме.

– Да не нервничай ты так, батя. Нельзя тебе.

– Я хочу понять, кто дал им право сортировать людей на патриотов и не патриотов? В дурдоме уместно в такие игры играть. То квасили дружно всей страной, то уси-пуси развели – детей любить начнут, перегаром на них дышать. Десять лет поощряли пьянство на все лады, а теперь хотят всех трезвыми и чадолюбивыми сделать. Десять лет показывали мужиков и баб, которые умеют только квасить, трахаться да морду друг другу бить. За бугром, говорят, такое можно увидеть только на специальных кассетах для извращенцев, а у нас телик включишь, и они там всё заполонили. На фоне спившихся многодетных хабалок из аварийных бараков следующий год в России собираются объявить Годом семьи. Вот посмешище-то! То был Год водки, Год пива, Год проституции, а теперь всё плавно перешло к семье. При длительных запоях так обычно и бывает. У меня дружки бывшие иногда до пострига в монахи допивали. Кто вчера с экрана проповедовали разврат и паскудства разные, теперь станут, скромно потупившись, верещать нам чего-то про семейные ценности. Они мне напоминают танцовщиц из кабака в фильме «Человек с бульвара Капуцинов», которые сначала юбки перед публикой задирали, а потом скромно потупив глазки пели: «Мы раньше танцевали для соблазна и ножки поднимали без стыда. Теперь мы пляшем скромнее гораздо, и нами движет красота»[3]. А в глазах ложь светится, что им такая «красота» и нафиг не нужна. Вчера пьянку и разврат пропагандировали, а сегодня к рекламе семейных ценностей переметнулись. Но такова их блядская судьба.

– Батя, не выражайся.

– Теперь всю пьянь из канав повытаскивают, – не слушал её отец, – и заставят детей плодить, слышь, Людок?

– Ага. Тебе-то что за дело до этого?

– А то и дело, что теперь даже русский патриотизм то с американской, то ещё с какой-то иноплеменной отрыжкой. Вот телеведущая какая-то свиристит по поводу Олимпиады в Сочи: «Я патриотка, и мне приятно, что выбрали Россию». А где ты патриотка-то? Сиськами трясёт перед публикой и уже в патриотки себя записала. Ты сначала сделай что-то нужное для страны и народа, а потом будешь о патриотизме своём липовом блеять… Устроили пир во время чумы. Теперь весь цемент скупили для строительства в Сочи, а жильё из-за этого подорожает. Опять за наш счёт будут иностранцев показной роскошью шокировать. А эта патриотка грудастая ещё дальше сетует, что наш обслуживающий персонал имеет привычку хамить на только соотечественникам, но и иностранным туристам, и надо бы таких близко к Олимпиаде не подпускать, дабы не осрамиться, не показать своё истинное рыло. О-хо-хо. А кто же их научил хамить, как не вы, господа телеведущие? Все манеры ваши подзаборные народ и скопировал. Ведущие такие, что феню и мат можно освоить, не выходя из дома. Одна так себя публике представит, словно зрительскую аудиторию с кабинетом гинеколога перепутала – всё покажет и всё расскажет о себе и своих частях тела без колебаний. Другой в таком виде выйдет, словно только что с зоны «откинулся» – и на заднице тату, и на морде то же самое. Третий не разговаривает, а «конкретно базарит». И это всё люди с высшим гуманитарным образованием: журналисты, артисты, филологи! Уж чего от простых смертных-то ждать, когда у элиты такие нравы и манеры, каких в самом вонючем притоне нет? Они свои гнилые нравы насаждают публике, а потом, капризно оттопырив силиконовые губки, возмущаются: как много хамства, в натуре! Манеры хуже, чем у вязальщицы-мотальщицы второго разряда. Колхозные девки приличнее выглядят, чем эти дивы патриотизма. Задницу российским триколором себе обернули и уже патриотами себя возомнили! В Европе о патриотизме никто не рассусоливает, а просто не разворовывают и не пропивают свою родную землю. А у нас всё зассали, захаркали, заплевали, и теперь чуть ли не с ножом к горлу друг друга допрашивают, кто сколько родил, пусть даже по пьяни – не суть. Ведь такие тупые, что даже не понимают всей той пошлости, которую они проповедуют! Всё по приказу свыше: то водку пить, то баб крыть. Своего ума нет и в помине. Им чего скажут, то и будут делать: хоть коммунизм строить, хоть алкоголизм внедрять.

– Успокойся, а то опять заболеешь, – поправила ему воротник Людмила.

– У меня такое чувство, что над нами всеми просто посмеялись, – продолжал сокрушаться отец. – Над тобой вот, посмеялись, над твоим поколением. Ты молодая была, на каждом шагу пьянство пропагандировалось и мерзости разные. Никто этому не противостоял даже. Политики не стеснялись в дымину перед народом появиться, чтобы пообещать прибавить к нищенским зарплатам по два цента. Теперь они в патриоты затесались и рейтинги строят на обещаниях поддерживать молодые семьи в рублёвом эквиваленте. Как конёк у них: обмолвился о молодых семьях – повысил себе рейтинг. А почему, когда ваше поколение было молодым, семью объявили ханжеством, а основой линией поведения для русского человека пропаганда насаждала пьянство, проституцию и инфантильность? Почему в годы вашей юности никто не заступался за институт семьи? Теперь после многолетней дискредитации семейных ценностей хотят воссоздать культ семьи, когда невесты состарились, а женихи спились. Улавливаешь, доча, какой над нами эксперимент учинили? Вот эта Аида тут разгуливает, а через двадцать лет внуки её будут ходить да важно на тебе поглядывать. И никто за тебя не заступится. Потому что не будет у тебя внуков. Да если бы и были, то больше за твоей спиной от жизни прятались бы, а не защищали тебя…

– Батя, да прекрати ты эти стенания! Я на вас, на сильный пол, не перестаю удивляться. Вы все пьёте-пьёте по тридцать лет, пропьёте самые деятельные годы жизни, потом протрезвеете, всмотритесь в жизнь и возмущаетесь, что она не по вашим представлениям развиваться стала. А надо было участвовать в жизни, а не в пьяном тумане сидеть.

– Так я и говорю, что над нами всеми специально такой эксперимент провели, вот мы и спились. Мы же не знали, как соблазнительно для недоразвитых умов всё то, что отвергается правилами приличия. Никто ведь не говорил, что настоящий немецкий, армянский или ещё какой мужик должен пить. Именно на русских была пропаганда направлена, вот я и… того. Поддался. Той рекламы уже нет, а у меня в голове до сих пор её слоганы вертятся, засели в памяти, как зазубренные занозы: «Лучше пиво в руке, чем девица вдалеке», «Пей больше пива – будешь жить красиво!», «Если ты настоящий мужик, то смело пей коктейли Бзик!». Или ещё такой был призыв: «Не слушай своих домочадцев ораву – если ты мужик, то имеешь право!». Во как! Как же тут было не спиться? Маркетологи сделали образ пьяницы очень привлекательным и симпатичным, а зритель не был готов к такой атаке. Телевидение должно прививать людям хороший вкус, а не бомбардировать рекламой антисоциального образа жизни. А ведь иные вообще весь день в ящик пялятся, даже на работе! Ты представляешь, какие это опасные люди, как у них мозги закомпостированы?

– Скажешь тоже: эксперимент, опасные люди… Как будто до рекламы никто не пил, – усмехнулась Люда. – В советское время не было рекламы, а пили будьте-нате, целые предприятия останавливались. Так уж все и спились от этой рекламы? Мы же с мамой не спивались, хотя тоже эту сивушную рекламу видели.

– Вы не спивались, потому что вы женщины, а женщина должна быть мудрее мужиков.

– А рекламное воздействие для всех одинаково, как и радиация. Оно не различает людей по полу или возрасту. В пивной рекламе и женщин показывали, и многие спились: к нам в больницу даже школьниц с алкогольной интоксикацией привозили. Но насильно-то в рот никто никому не лил. Иному человеку и налей пойло в чашку, а он пить не станет. Зачем свою жизнь на эту глупость тратить? Если у человека есть цель в жизни…

– В том-то и дело, что нет ни у кого этой цели! Мы же всё по команде делать приучены. Даже эти патриоты липовые по команде ими стали, а не по своим внутренним убеждениям. Таким пустоголовым легче всего компостировать мозги, потому что введение новой информации проходит легче и успешней. А индивидуальный разум встречает «в штыки» то, что опровергает его убеждения и противоречит уже имеющейся информации. Современный человек получает море взаимоисключающей информации, и это не может безобидно пройти для его здоровья, как психического, так и физического. Ему показывают в новостях, как горит Анталья и тут же после выпуска новостей он видит рекламу туроператора, который его зазывает в эту самую Анталью «сладкими обещаниями рая». Ему говорят, что коммунизм – это зло, а его безоблачное детство помнит, что в советское время не было десятилетних наркоманов и одиннадцатилетних проституток. Но нас никто не научил критическому мышлению, само-сознанию, через которые надо пропускать информацию, которая исходит извне – из СМИ, из уст авторитетных личностей, из подворотни. Поэтому люди в нашей стране по многолетней привычке воспринимают средства массовой информации как рупор правды и власти. Хотя даже власть не имеет никакой власти над этими СМИ, как и над всем остальным. Но людям всё так же кажется, что если что-то показывают по телевизору или пишут в газетах, то это угодно власти, а значит и правильно. На самом деле, оказывается, любая книга или фильм нуждаются в критическом отношении к их содержанию со стороны читателя или зрителя. А без такого отношения вообще никаких книг читать и фильмов смотреть не следует.

– Что ж, теперь и телевизор нельзя смотреть?

– Почему нельзя? И можно, и нужно, но при этом видеть механизмы компостирования мозгов. Реклама не только предлагает мыть голову шампунем. Она ко всему прочему формирует манеры, стиль поведения, образ мыслей. Покажут какую-нибудь профурсетку, которая балаболит по мобильному телефону ни о чём двадцать пять часов в сутки, а завтра все, у кого своего ничего нет, ей уже подражают. Ведь никто не умеет оценивать данные, анализировать их, проводить собственное умственное рас-следование и самостоятельно выяснять, что лежит в основе любой ситуации. Всё делается по команде, пинком под зад, как и при тоталитарном режиме. Вот один итальянский учёный пишет, что модель читателя, слушателя и зрителя за многие века совершенно не изменилась. Люди, как и прежде, слушают невнимательно, читают невдумчиво, смотрят рассеянно. Следовательно, с читателем-зрителем-слушателем можно играть, водить его за нос и при этом заставлять сотрудничать с тем, что он видит или слышит. Нам бы надо научиться отделять зёрна от плевел, а мы после информационного голода за Железным занавесом стали уплетать всё подряд. И мнения крупнейших авторитетов, и тех, кто ими только прикидывался, и откровенных шизофреников, которые только и умеют, что поражать воображение людей каким-нибудь неожиданным подходом и воззрением. Поэтому нашу молодёжь сейчас так легко увлечь в экстремистские организации, а тех, кто постарше – в секты какие-нибудь. Полное неверие и патологическая доверчивость – это одно и то же. И то, и другое – плохо. Нужен навык критического мышления, а мы им не владеем совершенно. Вот, какой-то вождь молодёжной партии опять всех на баррикады зовёт в связи с мордобоем в Таллинне. Сам-то не полезет: щенков молодых туда бросит, чтобы их там на штыки насадили. А щенки и рады, что хоть куда-то их позвали. Не на пьянку, так на баррикады – им всё равно. На самом деле тот, кто сейчас активней всех размахивает патриотическим флагом, менее других любит свою страну. Просто лозунги патриотизма сейчас стали наиболее популярными и востребованными обществом. Россия соскучилась по национальной гордости и державному величию, как немцы перед приходом Гитлера. России последние двадцать лет дудели в оба уха, что она самая худшая из всех стран мира. И теперь под флагом патриотизма толпу можно повести куда угодно: хоть в пьянство, хоть в половую распущенность, хоть в семейные ценности.

– И пусть гонят, куда хотят, – пожала плечами Люда.

– Но толпа от этого не перестанет быть толпой! А семья – дело трепетное, интимное. А они хотят туда пьяной толпой вломиться. Им же всё равно, куда ломиться, лишь бы кто идейку подкинул. Им всё равно, кого любить: жену, проститутку или Родину-мать. Ту, кого официальная пропаганда объявит достойной их пьяной любви. Но и она им быстро надоест. Новая идея всегда приходит такой заманчивой, как скрытое учение для посвящённых. Потом она проповедуется на площадях, становится площадной, привычной и утрачивает прелесть таинственности и новизны. И вот уже другие фантазии заменяют вечный рекламный слоган «если ты настоящий мужик, то…». А после этого «то» пиши всё, что угодно. И снова в этом толпа видит и цель жизни, и решение проблем, и новую любовь, не понимая даже, что вскоре и это будет заменено другим. То строителям коммунизма подражаем, то пьяницам, то многодетным отцам. А когда подражать некому – в горе. Потому что вечно кому-нибудь да подражаем. Люди совершенно добровольно согласны быть быдлом, биомассой, которая всегда течёт туда, куда её вылили.

– Ужасно не иметь своего лица, всё время играть какую-то новомодную не роль даже, а модель поведения, – грустно заметила на это Людмила. – Говорят, что из таких людей получаются хорошие актёры, но надо не играть, а жить. Что касается патриотизма, лучше в него не играть. Это же не профессия, а склонность души. А если нет этой склонности? Никакие лозунги не помогут. Вот Базаров говорил, что «каждый человек сам себя воспитать должен», а не перелагать личную ответственность за себя на хрупкие плечи рекламы да пропаганды. Не антисоциальная пропаганда делает человека таковым, а сам человек, настроенный против общества, тянется именно к такой пропаганде и находит в ней отражение своего внутреннего мира. Что это за человек такой, который запил только потому, что ему так по телевизору посоветовали? На фига такие мужики, которые настолько от пропаганды зависят? Ладно сейчас трезвые лица в рекламе появились, а если завтра пьяницы опять там появятся? Или скажут, что настоящий мужчина должен уметь вступать в интимную связь со всем, что шевелится? Надо же ему куда-то употребить чудо-юдо-потенцию, которую он повысил с помощью той же рекламы разных снадобий. И что же это будет? Он тогда про навязанные семейные ценности забудет и поскачет снова куда-то вдаль, где ещё есть кто-то с его потенцией незнакомый.

– Очень может быть, – засмеялся отец. – Ты пойми, что таких единицы, которые сами себя воспитать в состоянии и имеют собственную цель в жизни, а основное-то стадо ждёт указания. Когда нет никаких указаний, они бродят как потерянные, пассивно ходят на работу и домой, удивляясь, что этим «подвигом» никто не восхищается. Сейчас такие технологии внушения разработаны, что человек пойдёт воевать, убивать, покупать, пьянствовать и даже не догадается, что это не ему лично нужно, а действует внушение, что он должен таким образом поступать. Абсолютно всё можно сделать модным, стильным и заманчивым. Можно сделать модными и стильными любовь, брак, культурное поведение, супружескую верность. Беда только, что в этом есть «бомба замедленного действия»: никто не скажет, как поведёт себя примерный семьянин, которым человек стал в результате массированной рекламной атаки, если его перестанут обрабатывать или вдруг станут пропагандировать прелести разврата и пьянства. Американцы ещё полвека тому назад обучали приёмам ТэВэ-зомбирования школьников и умению этому противостоять. Потому что надо уметь защищать суверенность своего внутреннего мира от внешних посягательств, а мы не умеем. Для нас теперь простейший выход: никому не верь. Потому-то столько циников и нигилистов. А как же людям среди людей жить и никому не верить? Это ж не жизнь! Но что делать, если кругом – уловки и ложь, прогнозу погоды и ценам даже верить нельзя. На ценниках теперь указывают цену типа девять рублей (крупной цифрой) и девяносто девять копеек (циферками помельче). Люди видят такую цену и подсознательно склонны воспринимать её, как «почти девять», тогда как это – «почти десять». Марка далеко не самого лучшего качества может носить громкое название, например, «Нас носят короли», хотя короли очень просто одеваются. Но люди на это клюют! Они даже не догадываются, что это всего лишь торговая уловка. Вот один академик пишет: «Психика человека – это не помойное ведро, куда можно сваливать всё, что угодно. Это активная система, выбирающая из потока информации именно то, что необходимо ей в данный момент. Не копировать всё, что увидишь, а освоить и присвоить себе, что именно тебе на самом деле нужно, найти им место в своём внутреннем мире и научиться безопасно с ними обращаться». А мы не умеем свои страхи, капризы, неуверенность и гнев облекать в общественно приемлемые формы, вот и беснуемся, как только фантазия позволяет.

– Батя, ты эту идею нашим мужикам подай. То-то они плакать станут. Раньше ревели, что их споили, а теперь станут рыдать: «Нас не научили противостоять информационному вторжению в мозги». И когда только этот ваш плач закончится?.. А ещё лучше, предложи Госдуме вам выплачивать теперь компенсацию за манипулирование вашими мозгами через рекламу и пропаганду.

– А что, неплохая идея! Ты вот смеёшься, а я больше чем уверен, что над нами продолжают проделывать жесточайший эксперимент. Например, расчленяющая фильмы и передачи реклама не только «убивает» эти самые фильмы и передачи, так как своим вторжением искажает сюжет, но и поражает психику многомиллионной зрительской аудитории, которая уже вжилась в повествование и начала сопереживать героям. А тут влезают крикливые и шумные статисты, и начинают предлагать купить сигареты, прокладки, йогурт, презервативы и прочие скобяные изделия. Вот что пишет по этому поводу профессор психиатрии Полищук: «Телезритель испытывает чувство досады и раздражения в связи с таким вмешательством в свои переживания, и если это происходит многократно изо дня в день, то нервно-психическая сфера постепенно расшатывается, повышается раздражительность, утомляемость и истощаемость». Во как, доча. Вот какой чудовищный эксперимент со всеми нами проделывают каждый день. Я вот прекратил телевизор смотреть, так и пить сразу перестал. Во всяком случае, не хочется. А ведь сколько лет в этот ящик пялился! Господи, на что свои годы угрохал! Ведь помру скоро, а что скажу, когда перед Богом предстану? Для семьи ничего не сделал, для людей. Для тебя вот ничего не сделал…

– Перестань себе давление нагонять.

– Мне, доча, просто обидно. За тебя вот обидно. Ты же хорошим человеком стала, хотя и в такую гнусную эпоху выросла, а жизнь как-то мимо прошла.

– С чего это вдруг? У меня вроде всё нормально.

– Да где ж нормально? Тебе надо было за хорошего парня замуж выйти, семью создать, детей родить, чтобы никто перед тобой теперь не кичился своей плодовитостью, как Ниобея перед Латоной[4].

– Батюшки-светы, какова метафора-то! – присвистнула Людмила. – У Латоны, кстати, были дети. Не в таком баснословном количестве, как у Ниобеи, конечно же, всего двое, но зато оба – боги. Да и вообще сейчас двое детей для бабы – это уже слишком много. Так что это, батя, неудачное сравнение.

– Ты не смейся. Я же вижу, что ты этой Аиде завидуешь.

– Завидую. Такой красоте не грех и позавидовать. Кому же ещё завидовать? Затюканным сожительницам алкашей или гуляк, что ли?

– А теперь же всё для молодых, а не для таких, как ты. Им и квартиры, и семьи, и счастье. А тебе ничего. А ты же очень хорошая, умная, добрая… Я даже не думал, что вы с мамой меня не бросите, ухаживать будете. Я знаю, что ужасно себя вёл все эти годы. Многие мои бывшие собутыльники тоже испортили по дурости отношения с близкими, а теперь дети с ними знаться не хотят, кого-то даже из дома выгнали. А ты и мама со мной возитесь. Тебе бы со своими детьми возиться…

– Да не хочу я ни с кем возиться! – фыркнула Люда, потому что терпеть не могла, когда её начинали хвалить или жалеть.

– Так и не с кем. Не с кем создать отношения, когда кругом пьянство да похабщина.

– Ладно, батя, переживём и это как-нибудь.

Но всё же так грустно стало ей от этого разговора, что она даже ночью плакала в подушку. Казалось ужасно несправедливым, что её несостоявшиеся женихи тупо спились, а теперь остатки их поколения дразнят рекламой с красивыми семейными отношениями и счастливыми карапузами. Её поколение окрестили неудачниками и забыли. А чего их помнить? Ничего не сумели, не успели, не создали. Не сумели вот отбить от стада или захомутать хоть кого-то, так никто вам и не виноват. Удел старого сгореть и стать удобрением для нового. Обидно, досадно, ну да ладно. Всё кругом говорит, что ты стареешь. Красавицей не была никогда, но ведь была же ты когда-то молода…

* * *

– Ты чего такая красноглазая сегодня? – спросила её на следующий день терапевт Нонна, когда они пили чай в регистратуре. – Не иначе в подушку плакала.

– Ой, Людка, не иначе влюбилась! – подхватила тему анестезиолог Римма. – Колись, в кого?

– Да ну вас! – отмахнулась Людмила. – Некогда мне влюбляться.

– Да и не в кого, – подсказала Нонна.

– Да и незачем, – ещё больше рассердилась Люда. – Поздно.

– Ничего себе «поздно»! – удивилась Римма. – Мне вот на два года больше, чем тебе, но я не считаю, что мне поздно. Скажи, Нон.

– А чёрт его знает, что нам там поздно, а что рано. Замуж поздно, а сдохнуть рано, вот и балансируй. Когда баба не востребована как женщина, когда она нужна только как подстилка или нянька для алкаша или маменькина сынка, а не как жена и любовь всей жизни, ей только и остаётся постареть раньше времени или молодиться лет до ста. В сущности, одно и то же, только с разными знаками. И то, и это – печальное зрелище. А в брак на самом деле надо вступать лет в двадцать, когда голова пустая. Так ещё Марк Бернес говорил.

– Почему это? – совсем приуныла Римма.

– А потому что у молодых снижен порог восприятия, поэтому они легко переживают и боль, и предательство, и неустроенность. Я вот не помню, как мы питались, сколько часов в сутки спали, когда нам было двадцать лет. А сейчас от переедания или недоедания шутя умереть можешь. И ничего не попишешь – возраст. А безрассудная молодость для того и дана, чтобы совершать такие безумные, но очень важные для жизни вещи, как создание семьи. Это же на самом деле очень трудно – семью создать и сохранить вопреки всему. А с годами наступает возрастная рассудительность, которая не позволит затеять такое безумие, и никуда от неё не денешься. Возраст ведь страшен не столько морщинами, целлюлитом и слабым скелетом – только поклонницы коллагена, силикона и прочих полимеров считают, что победив их, можно снова стать молодой. Возраст опасен рассудительностью, мудростью, от которых никаким пиллингом или лифтингом не избавишься. Что в современном, так называемом, цивилизованном мире принято считать молодостью? У женщин это – способность всегда молодо и привлекательно выглядеть, а у мужчин – активное состояние гениталий. Докажи им, что этому способствует, например, коровье дерьмо – они его ложками будут жрать с верой, что от этого все морщины исчезнут или писька всегда стоять будет. Такую «молодость» медицина давно научилась искусственно регулировать. Но душа-то состарилась, поумнела, устала от дураков.

– Для души сейчас тоже куча омолаживающих таблеток придумана, – сказала Римма.

– О, да, для душевной резвости полезно всё, кроме трезвости. Самое простое: водка, наркотики. Но нельзя восстановить способность юности наивно и свежо смотреть на мир. Морщины-то разгладить можно, а это понимание жизни никуда не денется. Когда проходит молодость, всё по-другому видится. И по-другому любится… И ничего не сбудется. И ты уже не кажешься кудрявою рябиною… Вот я в десятом классе была влюблена в одного мальчика. Он трамвай по нашей улице водил. И ведь ничего особенного в нём не было, а я влюблена. Мне казалось, что он почти космический корабль водит, почти герой. Так нравился, а чего нравился – теперь и понять невозможно. Как увижу его, так сразу на душе праздник даже при октябрьском дожде! Вот она, молодость, глупое счастье на пустом месте. Теперь влюбиться проблема. Видишь в мужчинах только недостатки. Не видишь даже, а они представляют собой одни недостатки. Глупые, неопрятные, с кучей тараканов в башке. А куда мне его тараканы, когда своих девать некуда? С годами человек начинает представлять собой склад проблем, как шлаки в изношенном организме, которыми он норовит загрузить любого, не понимая, что у этого любого точно такой же склад отходов, шлаков и проблем. Вот так грузят друг друга и негодуют, почему «соратник по любви» так плохо грузится. Поэтому повзрослевший рассудительный и логичный человек никогда не влюбится. Чтобы влюбиться, надо уметь испытывать «телячий восторг», надо быть способной ошалеть просто от солнца, или травы, или увиденного танца. А с годами теряешь такое умение. Видишь только, что вот тот – болтун и дурак, этот – нытик и слабак, и так далее. Обоих объединяет, что и тот, и другой сами себя без конца хвалят. Ни одной светлой черты! Кто бы дал лекарство от способности видеть в людях только плохое. Но это возраст. Он как бы тебе говорит, что уже поздно что-то предпринимать, поэтому не к чему и очаровываться. Это в юности одного взгляда достаточно, чтобы влюбиться. Влюбиться совершенно по-дурацки даже в того, кого вообще не следует любить. А сейчас все чувства «пропускаешь через частое сито рассудка». Видишь вполне приличного человека и думаешь: а нет ли у него алкашей и онкологических больных в роду? А что он там заикался про двоюродного дядю-шизофреника? А если он внезапно запьёт или так же внезапно встретит другую? Ничем не лучше, чем ты, но так, для разнообразия меню, для подтверждения статуса настоящего мужчины, как его нынче принято понимать. А ты привыкнешь к нему, и надо будет отвыкать. А вдруг у него уже есть какая-нибудь подпольная семья и дети на стороне? Это же мужик, а не баба. Это баба всегда при своих, а он может вдали скучать по своим, а рядом со своими уже будет скучать по чужим. И уже думаешь: нафиг это всё надо? На кой чёрт тебе эта морока?.. Не заставить себя влюбиться, даже не разыграть это чувство в себе! Вроде бы всем хорош человек, но какая-то мысль где-то точит: не моё это всё, не моё. А где это «твоё» и почему оно тебе не встретилось вовремя – чёрт его знает. Мир вообще в этом плане устроен отвратительно. Всё кое-как создаётся, все кое-как сходятся, расходятся, находятся. Нет таинства, всё напоказ выставляется и всё от этого так не свято, даже грязно как-то. Мало пар, которые состоят из настоящих половинок. Чаще он – сам по себе, ей тоже ничего не остаётся, как научиться быть самой по себе. Кругом законченные индивидуальности, а половинок нет. Никто никого не дополняет, не обогащает своими качествами. Все отгородились друг от друга и гордо ждут, когда же их кто-то разглядит и оценит. Настоящая любовь – это теперь такая роскошь, которая не каждому и доступна. Я не богатство имею в виду, а встречу двух предназначенных друг для друга людей.

– Да можно и без настоящей любви обойтись, – хмыкнула Римма. – Вполне достаточно простой симпатии.

– Не скажи! – не согласилась Нонна. – Дети должны рождаться от настоящей любви – только тогда у них всё будет хорошо складываться в жизни. Даже пресловутая Камасутра, которую теперь склоняют на все лады, но и близко не понимают, что это на самом деле не руководство по акробатике в кровати. Она была создана именно для того, чтобы рождались здоровые дети, из которых потом вырастали бы гармоничные личности. Потому что логоэмоциональный потенциал, который закладывается при зачатии ребёнка, определяет личность и программу развития будущего человека. То, что родители недодадут ребёнку в этот момент, скажется на всей его дальнейшей жизни. Сейчас девяносто процентов детей рождаются с недостатками и развиваются с физическими и психическими отклонениями только оттого, что родители не испытывали в момент зачатия настоящей любви и нежности друг другу. Всё делается спьяну, от скуки, потому что по телику ничего не было, или даже в результате насилия и для унижения одного родителя другим. А должна быть любовь, но они на неё не способны. Они её только требуют от других, но ни фига не ценят, а взамен могут предложить сопли и пьяный секс, считая его самым щедрым подарком со своей стороны. Хотя у таких слабых людей он всегда самого низкого качества. Оттого столько несчастных и проблемных детей. Главное в их создании – любовь и нежность, а не голая техника, по которой все углы конечностей по отношению к туловищу высчитаны и вымерены, всё математически выверено, чисто механически выполнено, всё под нужным градусом и при температуре в соответствии с новейшей инструкцией, а главного-то и нет. Души нет. А без души какой человек? И рождается монстр. Если ребёнка делать без чувств, на одной только пусть самой безупречной технике, то даже идеальные мужчина и женщина могут породить монстра.

– Батюшки-светы, какие познания!

– А как же. В нашей стране вообще без большой и взаимной любви семью нельзя создавать.

– Почему это именно в нашей?

– А зачем европейцам или американцам любовь в семье? Говорят, что на Западе такие бабы, как наши, которые полностью растворяются в муже, в его интересах, считаются психически больными. Это наши кулёмы просыпаются с именем своего дурака на устах, засыпают с ним же, думают только о том, как бы он не надорвался где, на работе сидевши. А тамошнее общество ждёт от женщины духовного и профессионального роста. Своего собственного, а не мужа. У нас жена из мужа сделает человека, отучит его пить и научит элементарно следить за собой и вести себя за столом, а кто эти титанические труды замечает, кто ценит? Думают, бабе-дуре просто заняться нечем, что вот так полжизни на какого-то полудурка угрохала, а он её потом променял на пару-тройку молоденьких шлюшек. Поэтому рациональный европейский ум придумал, что семья держится не на любви, а на экономическом или физиологическом факторе. Кончились деньги или физические параметры не те стали, и – привет. Кончилась и любовь, и семья. И никто не обижается, как в бизнесе, где ничего личного. Никто же не виноват, что он бабу богаче нашёл, а она – мужика помоложе! Они эту философию создали, а мы по своей дрянной русской привычке её переняли, когда у нас своя система рухнула, да как обычно наперекосяк на себя напялили. Потому что с чужого плеча. Так российские мужики ещё в конце прошлого века переняли из западных фильмов и журналов мужской моды фасон этакой «лёгкой небритости». И получилась безалаберная синюшная щетина, торчащая клочками в разные стороны. Особенно на крайне неаппетитных двойных подбородках и опухших от пьянки скулах. И вместо образа мачо получились герои советских плакатов о вреде пьянства. Вместе с фасонами холёной бороды слямзили всё остальное. Теперь и в наших мужских, женских и даже в подростковых журналах пишут, что если человек два года не менял полового партнёра, он болен и его надо срочно лечить. Или если баба вступила в брак с мужчиной, зарабатывающим меньше десяти тысяч баксов в месяц, то она извращенка и ей следует это скрывать, как раньше сексуальные меньшинства скрывались от закона. Вот мы в наших реалиях и пытаемся худо-бедно выполнить заветы заморского взгляда на жизнь, раз в прессе об этом пишут. С заветов Ильича перескочили на заветы Гринвича. Они там у них возникли сами по себе, потому что люди давно очень хорошо живут. А терпеть наши превратности судьбы и житейские трудности можно, если есть настоящая любовь между людьми, и без взаимной любви всё бессмысленно. Это американке надоел один бойфренд – она нашла другого. Экономически она независима, работать ей на трёх грошовых работах не надо, голод ей и детям не грозит, крыша над головой есть. И какая крыша! Уж никто там по пять человек в комнатёнке коммунальной квартиры с осатаневшей от невозможного быта свекровью и парализованными от каторги на производстве стариками не живут. Её бывший бойфренд тоже нашёл другую или даже другого, как нынче модно стало на Западе. Ему не надо думать, что детям от бывшей подруги не в чем в школу пойти. Там люди живут вместе, как в оркестре играют: у каждого своя партия, а в итоге получается музыка. Они в семейных отношениях ищут красоты и эстетики, а у нас семьи создают, чтобы легче было выживать – улавливаете разницу? У нас баба вцепится в какого-нибудь нытика или дебошира, потому что другого-то всё равно ничего нет, а ей надо хоть как-то «свою жизню устроить», и терпит его нытьё, загулы, побои. С ним и жить-то невозможно, а можно только его терпеть. У нас страна такая, что мужики словно бы специально испытывают женское терпенье: один зациклен на пьянках, другой – на гулянках, третий в экстрим ударился, четвёртый ещё куда-то сунулся. Все на чём-то страшно заморочены. На чём угодно, но только не на семье и её интересах. И все пристально наблюдают: когда же у этой чёртовой бабы кончится её сволочное безграничное терпение.

– Пол поменять, что ли?.. – задумчиво посмотрела в стену Римма.

– И вот бабе, – продолжала Нонна, – на самом деле надо безумно и иногда совершенно тупо любить такого «героя». И чувствовать, что она ему тоже не безразлична, чтобы всё это перетерпеть, пережить до самой смерти, успеть родить детей, свить какое-то гнездо, тащить на себе неподъёмное хозяйство, не дать своему роду зачахнуть. Хотя бы придумать себе эту любовь, потому что от любимого человека и неприятность в радость будет. Не даром у нас принято, чтобы «любимые» как можно больше неприятностей доставляли тем, кто их любит. Словно бы лишней раз убедиться, что любовь ещё не прошла. А без такой самоотверженной любви вся эта хлипкая конструкция, каковой является наша модель семьи, сразу разваливается. Потому что ничего другого у нас кроме этой желающей любить другого человека души нет: ни денег, ни движимого или недвижимого имущества, ни идеальных физических параметров, какие можно только в дорогих салонах пластической хирургии получить. Ничего нет, а только тонны нерастраченной и никому не нужной любви, как вагоны испорченного товара, которые кто-то загнал в тупик, они там простояли чёрт знает сколько времени, а теперь срок годности их вышел. Теперь всем нужны квартиры, виллы на побережьях, автомобили, безразмерные сиськи, чтобы всё это из авто торчало, чтобы все оглядывались и завидовали, что такие крутые сиськи согласились в чьей-то не менее крутой тачке проехаться. И любовь в привычном нам смысле при таких «ценностях» начинает раздражать. Не та, которую понимают только в физиологическом смысле, когда непременно пользуют тело «предмета любви», или как сейчас полюбили говорить, трахают. А если трахнуть невозможно, это и не любовь вовсе. По этой причине теперь бытует мнение, что не стоит с престарелыми родителями возиться – в дурдом их, и точка! Детей можно бросать, потому что любовь к детям тоже всё больше понимается как нечто нехорошее. У нас вот полно мужиков, которые так открыто и говорят: ненавижу баб! И мы понимаем, что в самом деле ненавидит так, что лучше близко к нему не подходить. А если западный человек так скажет, все подумают: да вы, батенька, голубой. Потому что у них именно такие представления о любви: не любишь женщин – значит, любишь мужчин, не любишь юных – значит, любишь пожилых, а любить кого-то можно только в постели. Там не поймут многих наших выражений о любви и ненависти. У нас не любящий женщин мужчина не обязательно придерживается какой-то диковинной формы половых отношений. С этим-то как раз у него всё в порядке, но вот не любит он баб и всё: живёт с ними, спит, ест, делает детей, но не любит. Не принимает и не понимает, как явление. Терпеть не может, но терпит. Жизнь с бабой воспринимает как подвиг и всю жизнь беснуется, почему никем этот подвиг не замечен. А у них там все зациклены на фрейдизме: раз тебе эти не нравятся, иди ложись под их противоположность, а не вводи людей в заблуждение. У них как раз гомосексуалисты говорят, что уважают женщин, понимают их лучше обычных мужиков и даже сочувствуют их непростой бабьей доле. Мы пытаемся это у них перенять, а в итоге получается глупость какая-то. Наших актёров накануне Восьмого марта спросили, что они думают о женщине, и все почему-то начинали вспоминать, как они где-то на съёмках играли баб, им приходилось носить колготки, женское бельё, парики. Один сказал, что полосу препятствий на съёмках фильма о десанте ему было проще пройти, чем на высоких каблуках сниматься. Другой захлебнулся рассказом, как ему для съёмок надо было выкраситься в блондинку, и вот он теперь под впечатлением, как это бедные женщины по доброй воле терпят жжение от краски и вдыхают ядовитый запах при осветлении волос: «Да они же – настоящие героини!». То есть женщина для них – это просто какие-то аксессуары одежды, выданные костюмером: «Как же, как же, я женщин преотлично понимаю – на съёмках два месяца на каблуках проходил!».

– Но не все женщины носят каблуки, – возразила Людмила.

– Я, например, не ношу, – согласилась Нонна. – Это вредно для опорно-двигательной системы. Но мужчины нас воспринимают как «то, что ходит на каблуках и красит волосы ради нас, мужчин». Раньше мужики в такие вещи не встревали, мысли даже не было это обсуждать и примерять. А сейчас от мужчины ждёшь просто доброго слова раз в году, а он тебе выскажет сочувствие, что женщинам надо лифчик носить и причёсываться по несколько раз в день. Он тут попробовал в лифчике ходить, так чуть не задохся, а причёсываться начал, так палец себе вывихнул: «А эти бедные женщины ещё и каблуки носят! Ах, как я им сочувствую! Я такой понимающий мужчина, каких раньше и не было!». С точки зрения этих «понимающих» у современной бабы больше проблем нет, как чулки на варикозные ноги натягивать. Человек ищет единства душ и взаимопонимания, а ему предлагают то аномальную потенцию или пышные формы бюста, то сочувствие по поводу ношения женских трусов на мужской заднице. И не понимают, чего он ещё хочет, когда ему такую «любовь» и такое «понимание» дают. А он ищет любви человеческой, но такая любовь давно уже не котируется в списке тех ценностей, на которых имеет смысл строить отношения. Есть определённые таксы на любовь животную, в которой как в спорте есть и рекорды, и показатели на скорость, на длительность, на количество забегов. Но, согласно статистике, она тоже мало влияет на продолжительность или кратковременность отношений. Хотя у нас многие ещё со времён сексуальной революции продолжают верить в её всесильность.

– Что же ты хочешь сказать, что материальное благополучие всегда вытесняет человеческую любовь? – спросила Люда.

– У совершенных людей – нет. Но в том-то и дело, что совершенных людей очень мало. Их практически нет! Человек непонятно с какого перепоя возгордился, провозгласил себя совершеннейшим существом во Вселенной, а на самом деле это – самая недоделанная тварь, какая получилась у Бога. У человека всегда чего-нибудь не хватает, какой-то важной детали обязательно недостаёт: физическая сила непременно соседствует с умственной отсталостью, великому уму не хватает сильных душевных качеств, широкая душа живёт в человеке со слабой волей, гении часто мало чем отличаются от обитателей психушек. Внешне красивые люди зачастую уродливы внутри, а богатый внутренний мир как раз соседствует с физическими недугами и внешней непривлекательностью – на великих учёных или писателей достаточно посмотреть. Если человек имеет деньги, прежде всего он считает своим долгом «давить» этим фактом своих близких. А если кто-то кому-то признается в любви, то сразу начинается шантаж: «А что ты можешь совершить для меня ради своей любви? Ты докажи, докажи! Не телом, так делом. Если ты меня любишь, то почему же ты не хочешь ради меня!.. ради меня… ну вот хотя бы набить морду вот тому козлу (если доказательств любви требует баба) или убрать мою блевоту в прихожей и простить, что я пропил наш семейный бюджет на год (если это мужик)? Ах, ты меня не любишь, не жалеешь! Если бы ты меня любила, то выполнила бы ради меня следующее пункты…» и так далее. В итоге получается вместо любви сущий казус. Есть такой тип людей, что лучше бы они вовсе не любили, потому что любовь их несёт только разрушение и горе окружающим, когда в одном египетском городе из-за любви юноши-копта и девушки-мусульманки были ранены несколько сотен человек. Любовь – это не плохо и не хорошо. Это просто зеркало каждого конкретного человека. Каков человек, такова и любовь, которую он «дарит». А человек имеет право быть и сволочью, и полудурком, и соплёй. И никто не может дать гарантии, что любая любовь – это подарок и величайшее чудо для человека, которого этой самой любовью «одарили», а потом ещё и дивиденды за такой подарок потребовали: «Я тя, сука, так осчастливил, а ты!..».

– Ну ты скажешь, ха-ха! – засмеялись женщины.

– Так оно и есть! – продолжила Нонна. – У жестокого человека и любовь жестокая, у пьяницы – пьяная, у похабника – похабная, у дурака – дурацкая, у мудрого – мудрая, у нежного – нежная, у нытика – ноющая, и так далее. Каков человек, такова у него и любовь. А если человек несовершенен, жесток и глуп, он только стяжает в любви по принципу «мне! мне! мне!». Он уверен, что его должны любить, а он сам никому ни черта не должен. Распорет такой «страстно любящий» другому человеку живот и ещё недоумевает: «А как же иначе? Я же ради любви это сделал!». Он только так любить умеет, чтобы непременно в результате с собой покончить, или десяток-другой человек прикончить, или с топором за любимой гоняться. С одной стороны, любовь – это самое чудное и прекрасное, что есть в жизни. А с другой стороны… Мы как врачи знаем, сколько зверства и жестокости творят люди якобы на почве любви.

– Это не любовь виновата, а дело в самих людях.

– Но люди не любят брать на себя ответственность за свои поступки! Они всё с себя спихивают на что угодно, вот хотя бы на любовь. Один из-за любви вены себе вскроет, другой «предмету любви» молотком или топором голову раскроит, третий поэму сочинит, четвёртый крепкую семью создаст. Сколько людей – столько и поступков, которые по их представлениям следует совершать в случае любви. Но сколько такой «любви», когда люди больше мучают друг друга, чем любят? Да пруд пруди! Да, это не любовь, а манипуляции и угрозы слабого, никчемного человечка, с которым и на одно поле садиться какать не стоит. А нужна-то любовь! Любовь в человеческом смысле этого слова, а не в тех смыслах, какие нынче любви в порнографических журналах или похабненьких фильмах приписывают. Такая любовь, чтобы петь хотелось, чтобы стихи слагать о своей любви: «Я за ним улечу в небо, я за ним упаду в пропасть, я за ним… Извини, гордость. Я за ним одним, я к нему одному…» и так далее. Ведь именно в таком состоянии люди создают самые лучшие песни и поэмы! Именно в таком состоянии женщина способна поверить, что с милым рай и в шалаше, и в бараке, так как ей сила любви даёт веру, когда нет уже и надежды, что всё ещё наладится, всё ещё будет хорошо. Вот поколение наших дедов очень трудно жило. Как же они умудрились такой ад пережить – государственный террор, узаконенный геноцид, гражданские и мировые войны, разруху, голод? Они жили до войны в общагах и коммуналках, а после войны и вовсе в землянки перекочевали, пока разрушенные города отстраивались. Жили в теплушках по несколько семей, ждали по двадцать-тридцать лет ордеров на квартирки в «хрущёбах». Как такой ужас можно было пережить? Я бы лично сразу повесилась. Но у них была любовь. Настоящая, не подделка какая-нибудь! Это было видно невооружённым глазом. Они, люди с незаконченным начальным образованием, умели относиться друг к другу очень трепетно и красиво. Они любили и их любили. А их внуки уже не умеют ни любить, ни заслужить любовь, ни просто уважать самих себя и друг друга. Куда это всё делось?..

– Куда-куда. Пропили всё, вот куда… Нонка, ну что у тебя за мысли! Ты лучше молчи, чем такое говорить.

– Так это возраст говорит, старость, – засмеялась Нонна. – Гонишь от себя эти мысли, а они не уходят, хоть ты тресни. И понимаешь, что возраст – это не физическая форма, а именно мысли и отношение к жизни. Поэтому бессмысленно даже пытаться вернуть бурлящую молодость, а надо просто радоваться, что твой внутренний настрой сопутствует соразмерному возрасту. А в молодости ни о чём таком не думаешь. В молодости вообще не думаешь, и даже не веришь старшему поколению, что когда-нибудь и тебе станет вот так грустно. Поэтому и хорошо быть молодым. Поэтому бездумных и безмозглых людей в нашей стране блаженными и святыми зовут.

– Да ну тебя! – опять не согласилась с ней Римма. – Любой женщине хочется всегда оставаться молодой и привлекательной. Да, время идёт. Так бежит, что и пластическая операция уже не поможет. Поэтому остаётся сохранять молодость именно в душе, а ты брюзжишь как сварливая старуха.

– Так я старуха и есть.

– А кто молод душой, у того сохраняется особый блеск в глазах, который не наведёшь никакой косметикой!..

– Глаза – это последнее, на что обращает внимание сильный пол при оценке бабы. Это мы сами себе внушили, что вот-де наши глаза и души якобы кому-то там интересны. Ан не тут-то было. Мужики – они все мясники по своей сути. Им вырезка нужна, а не душа внутри этой вырезки.

– Да ну тебя!..

Людмила согласилась, что это в самом деле такой возраст приблизился, когда пессимизм за годы настолько крепко въелся в мозги, и что-то хорошее уже не усваивается, уже не вытесняет для себя свободного места среди этого уныния, безнадёжности и неверия в лучшее. Она решила заставить себя каждый день находить вокруг себя что-нибудь хорошее, а дурное и неприятное попросту не замечать. Оказалось, это не так-то просто. Это очень трудно! Хотя бы потому, что в тот же вечер к ним в больницу привезли больного, точнее, почти мёртвого мужика, который захлебнулся собственной блевотой в какой-то подворотне. Откачали. Мужик мучительно закашлялся и выплюнул из глотки чёрные, ужасно пахнущие комки чего-то неопределяемого прямо на ноги Людмиле, а затем пьяно обматерил врачей матом высшей пробы. Но это ничего. Бывало и похуже, успокаивала себя Людмила.

– Ну вот одну пьянь возют, одну пьянь! – замывала потом полы санитарка Марья Трофимовна. – А где-то нормальный человек умирает, но его не успеют спасти, потому что все силы бросили на спасение этого дерьма.

Мужика определили на лечение. У него не оказалось ни одного здорового внутреннего органа: несколько рёбер сломано, почки отбиты, мочевой пузырь застужен, сердце расширено, желудок опущен, а про остальное вообще лучше не говорить. Через пару дней он вспомнил, что зовут его Витёк. Не Виктор, не имя с отчеством, как и положено ему по возрасту, а именно Витёк. С этим дурацким суффиксом, какие приделывают к именам своих дружков алкоголики и вечные недотёпы. Сердобольная санитарка Ирина таскала ему спирт. Она жалела всех мужиков, но замуж её никто так и не звал. И вот у неё появилась ещё одна последняя зацепка. Витёк этот в трезвом состоянии мало отличался от пьяного и слушался только здоровенного хирурга Иннокентия Мироновича. Слушался и уважал, потому что боялся. На женщин же кричал матом и вёл себя даже не то чтобы фамильярно, а вообще неописуемо.

– Ирка-сука, ты почему мне вчерась спирту не принесла?! – зычно орал он уже на следующий день своего пребывания в больнице. – Нонка-падла, куда пшла? А ну иди сюды, мерь мне давление! Люська-сволочь, когда мне капельницу поставишь? Римка-курва, на что ты наркоз изводишь… Здравствуйте, Иннокентий Мироныч, здравствуйте, дорогой вы наш человечище!.. Вот человек пошёл, уважаю, не то, что эти бабы… Манька-стерва, тщательней полы мой, паскуда! Я вас научу работать, бездельницы сволочные…

Таким образом, даже пожилая и всеми уважаемая в больнице санитарка Марья Трофимовна не избежала его оскорблений. Ему пытались объяснить, что нельзя так себя вести, что он не дома, а в учреждении, где помимо него находятся другие больные. Хотя даже дома так себя вести неприемлемо, но Витёк никого кроме себя не слышал и не слушал. По его словам, у него якобы было аж две семьи, но никто его не навещал, настолько он всех от себя оттолкнул звероподобным поведением. Сам Витёк объяснял это тем, что одна его жена – коза драная, а другая – овца рваная, дети же все сплошь «подонки, каких убить три раза мало будет». Со временем к нему как-то попривыкли и даже стали считать чем-то вроде кавалера санитарки Ирины.

* * *

Людмила шла после ночного дежурства из больницы в прачечную, когда с ней случилось то, с чего мы начали повествование. Витёк нынче вёл себя не очень буйно, зато привезли ещё одного упившегося в хлам супермена. Этот лез на самый потолок, и даже Иннокентий Миронович с ним изрядно намаялся. Людмила же вздремнула пару часиков за столом, умылась холодной водой и пошла жить дальше.

И вот идёт эта женщина, которой под сорок… Хорошо идёт, кстати говоря, красиво, ровно. Иные мужчины в таком возрасте как-то всё больше ноги волокут, чем переставляют. И вот идёт она себе, идёт, красивая, в общем-то, баба… Хотя, смотря кто и что понимает под красотой.

И вдруг: бац! Мужчина! Да ни какой-нибудь, а очень даже ничего. И этот мужчина обращается к ней с какими-то инопланетными речами, каких она доселе не слышала! Если бы заранее её предупредили, она хотя бы подготовилась, что ли, валерьянки выпила бы. А то так неожиданно, что чуть сердце не разорвалось! А уж когда капитан второго ранга Гарбузов к ней подрулил с серенадой, у Людмилы и вовсе возникла мысль, что она очень уж переутомилась на двух работах, вот и мерещится галиматья всякая. Может быть, это какие-то рекламные образы всплыли из глубин сознания?

Решила она просто сбежать от этих образов, чтобы вдали от них собраться с мыслями и понять, что же это было. В прачечной, когда она начала орудовать утюгом по хрустящим от чистоты наволочкам, её сознание от привычных движений тела в знакомой обстановке пришло в полное умиротворение. И на вопросы о давешнем происшествии резонно ответило: а не всё ли равно. Весёлый бабий трёп рядом увлёк Людмилу так далеко от её мыслей, что она и думать забыла и о мужчине с букетом цветов, и даже о капитане какого-то там ранга.

Через восемь часов она уже шла домой. Был ранний тихий вечер. Женщины после одной работы спешили на другую или домой, где тоже надо вахту отстоять. Мужчины с абсолютно одинаковым выражением лиц «имеем право, мать вашу!» как бы только разгуливались в поиске разнообразного отдыха от работы и дома. Людмила думала, что сегодня ещё надо погулять с отцом, а то мама на днях растянула руку и ей теперь его по лестнице не спустить. Отец любил, когда дочь с ним гуляла.

– С тобой спорить интересно, – говорит. – Мать-то всё время со мной соглашается, что бы я ни сказал, а с тобой можно и поспорить, обсудить прочитанное.

Людмила решила быстро перебежать перед далеко ещё едущим по тихой улочке роскошным автомобилем. Но тот вдруг резко разогнался, хотя на этом перекрёстке машины всегда уступали дорогу пешеходам, взвизгнул тормозами и остановился перед ней, сверкая холёными боками в лучах заходящего солнца. Из машины вышел даже не мужчина, а какой-то такой же, как и его машина, холёный господин лет тридцати пяти. Сказать, что красавец, так ничего не сказать! Высокий и статный, с иссиня-чёрной гривой волос до плеч. Тут как раз мимо прошмыгнула длинноногая юная блондинка, к тому же почти без юбки, и Людмила подумала, что господин сейчас рванёт к ней. Но он даже холёной бровью не повёл в её сторону, отчего блондинка сама удивлённо на него оглянулась и даже презрительно хмыкнула. Господин же, не сводя горящего взгляда с остолбеневшей Людмилы, неспешно подошёл к ней и стал говорить чего-то неразборчивое:

– Ай м зэ шейкх оф Эрэби, ёр харт билонгс ту ми…

– Ой, допрыгалась, – только и смогла вымолвить Людмила, прижав сумку к груди.

А про себя подумала: «Вот, опять началось. Нет, как ни крути, а больничный надо хоть на пару деньков взять, хоть отоспаться. Чёрт с ней, с этой работой: всех прожиточных минимумов всё одно не заработаешь».

– Позвольте представиться, – перешёл загадочный господин на русский язык с приятным акцентом, отчего у Людмилы даже нога подвернулась, хотя она и стояла на месте.

Красавец же отчётливо произнёс какое-то длинное, как полное имя художника Пикассо[5], своё ФИО. Хотя здесь было трудно понять, где фамилия, где отчество, а из имён вообще сплелась целая вереница, что-то вроде Абдулл ибн Саллах аль Карим Азиз де Падетруа аль Рашид и т. д. и т. п… Он стал рассказывать о себе, что он сын какого-то аравийского шейха, учился в Московском университете, потом в Оксфорде, Гарварде, или наоборот, а теперь приехал сюда по улаживанию каких-то дел в каком-то департаменте какого-то филиала их семейного банка.

У Людмилы опять подвернулась нога, но уже другая, а на глаза навернулись слёзы. Она и хотела сбежать от такого наваждения, но прекрасный незнакомец уже крепко взял её под руку и пригласил – страшно сказать! – в ресторан. Она наконец-то поняла, что это не наваждение и не галлюцинация, а реально существующий в трёхмерном пространстве мужчина. И опять-таки трезвый! Чертовщина какая-то!

– Я не могу, – честно сказала Людмила. – Мне надо с ребёнком гулять.

– А у Вас есть дети? – удивился господин.

– Есть! Двое. Мальчик и девочка.

– Какая прелесть, – пробормотал он и она обрадовалась, что он сейчас отвяжется из-за такого отягчающего фактора, но ни тут-то было. – Тогда давайте вот как сделаем: давайте встретимся сегодня в восемь вечера на этом же месте.

– А давайте, – энергично кивнула Людмила и так же энергично потрусила по улице, не оглядываясь на весь этот красивый ужас.

Сознание её решительно отказывалось верить во всё услышанное и увиденное. Оно так же решительно отвергало версии грабежа или интереса к ней как к женщине – её два с половиной прожиточных минимума и стремительная близость незамаскированного сорокалетия вряд ли могли кого-то прельстить. И уж тем более сына какого-то там нефтяного шейха! Так что же тогда? Может, ей выпало богатое наследство, как бывает в кино, а она и не знает? Может, у неё есть богатая родня в Америке или где там живут все богатые, которым некуда барыши отписать? «Может, он это не мне говорил, а той блондинке без юбки, а долетело до меня? Может, он хотел спросить, как проехать туда-то, а я услышала это как-то не так? Может, он вообще ничего не говорил?.. Господи, за что мне такие потрясения на старости лет?!».

С отцом она в тот вечер прогуляла до девяти часов. Отец всё чего-то ей говорил, говорил, над чем-то смеялся, показывал ей какую-то статью в каком-то журнале. Людмила смотрела, ничего не видела, кивала, поддакивала, так что в конце концов старик даже обиделся:

– Люся, ты же меня не слушаешь. Надо было мать с собой позвать гулять. Вот о чём я только что говорил?

– Да не знаю, батя. Мне чего-то нехорошо.

– Как это?

– С головой чего-то.

– Ты, доча, не вздумай заболеть! – испугался отец, так что Людмиле даже стало стыдно, что она его так пугает. – А мы с мамой как же?.. Вот что: айда домой, хватит тут ходить. Я ещё простужусь, ты заболеешь, мама уже руку себе растянула. Дом инвалидов, блин…

Они вернулись домой и там Людмилу ждал букет цветов. Мама ей сказала, что прислали с курьером. К цветам прилагалась записка. Мать уж и хотела её прочесть, но записка была на английском языке и представляла собой четверостишие:

I’m the sheik of Araby,

Your heart belongs to me.

Tonight when you’re asleep

Into your tent I’ll creep.[6]

– Это с работы пошутили, – объяснила родителям Людмила, когда те воскликнули: «О-о!».

– Эх, молодёжь-молодёжь, – вздохнул отец. – Всё шутки шутят. Так молодость и пройдёт за шутками-то. Нет, чтобы серьёзный какой мужчина этот букет прислал. А, мать?

– Да где же сейчас взять серьёзного-то мужчину? – вздохнула мама. – Одни ж юмористы кругом.

– И не говори.

Людмила всю ночь не спала, разглядывала букет, обыскала каждый цветочек, пересчитала каждый лепесточек: нет ли какого подвоха. Прочла записку с помощью англо-русского словаря, возмутилась последними строчками, даже покраснела:

– Вот ещё! Бред какой-то… Уж не шутит ли кто со мной в самом деле? Где бы узнать? А кто так может со мной шутить? Из больницы кто-нибудь? Или девчонки с «прачки»? Вряд ли. Где они таких мужиков-то нашли? Один Гарбузов чего стоит, а уж про шейха этого и вообще молчу. Что же делать?..

* * *

На следующее утро только она вышла из дома, только прошла один квартал, как вновь ей попался тот же самый мужчина, что и вчера утром. Ну тот, который с букетом и стихами. На этот раз он опять был при цветах и снова порывался встать перед Людмилой на колени прямо посреди непросохшей лужи.

– Да что же это? – уже стала сердиться Людмила. – Вы кто? Кто Вас прислал?

– О, дивная!

– Не верю.

– О, чудная!

– Не-ве-рю! Куда Вы в грязь-то прямо в брюках лезете? А жена Ваша потом стирать будет. Вы откуда? Кто Вас просил так меня разыгрывать?

– Я в Вас давно отчаянно влюблён! О, дайте, дайте мне скорей Ваш телефон! Я все цветы с планеты Вам дарю. Не примите? Так что же – я умру…

– Тьфу!

– Я знаю, знаю! Это пустяки: моя кончина Вам, должно, с руки. Ведь у такой красавицы, как Вы, поклонников повыше головы…

Тут Людмила прыснула, расхохоталась и сказала:

– Вы знаете, я пойду. Спасибо Вам за стихи, но не моё это.

– Я буду ждать, я долго ждать могу, но к Вам любовь я в сердце сохраню… ой, сберегу. Вы так прекрасны даже на бегу…

– До свидания.

– …Молчу, молчу и больше ни гу-гу.

Он всунул Людмиле букет в руки и попятился назад, взирая на неё, как зачарованный. Она не знала, что и делать. Может быть, это какой-то несчастный человек, думала она, какой-то… ну не так, чтобы совсем псих, но что-то близкое к этому состоянию. Мало ли сейчас у людей потрясений, вот он и того.

«А я рассмеялась… Нехорошо». С другой стороны, как не рассмеяться от таких стихов?..

– Здравия желаю! – оглушил её из-за угла знакомый баритон. – Разрешите напомнить: капитан второго ранга Гарбузов. Честь имею повторно признаться в непреодолимой любви к Вам.

И опять всё как вчера: опустился на одно колено и запел новую серенаду, ещё сентиментальней вчерашней. Сегодня Людмила не убежала, а до конца внимательно дослушала и про волны бушующего моря, которые ничто по сравнению с волнами в душе исполнителя, и про гибель красивого корабля вместе со всем экипажем, смерть которого ничто по сравнению с муками влюблённого сердца.

Вокруг стали собираться граждане.

– А что тута?

– Никак кино снимают.

– Возьмите меня в кадр! Потеснитесь, товарищи! Митька, айда сюда, фильму про нас снимають, када ещё такое будет! Дождёшься от этих гадов, как же…

Капитан Гарбузов отпелся, поднялся, подхватил Людмилу на руки и громко провозгласил, что это никакое ни кино, а настоящая любовь к самой прекрасной на свете женщине. Бабы при этом скептически сморщились, придирчиво оглядывая фигурку и скромный плащик Люды и сравнивая её прикид со своим внешним видом. А мужчины разделились во мнениях. Одни решили, что «этот дурак никак выпимши», другие принялись доказывать: «Да ему не налил никто. Энти злыдни нешта нальют хорошему человеку, вот и приходится сказки сочинять, чтобы совесть проснулась».

Людмила встревожилась, что кавалер и в самом деле охоч до выпивки, потянула носом, но ничего кроме сдержанного мужского парфюма не почувствовала. Чудеса, да и только! А ещё она почувствовала, что ей всё это начинает ужас как нравиться, так захватывает и утягивает прямо на самое дно… А чего сразу дно-то? На небеса! Господи, как приятно сидеть на сильных мужских руках, кто б знал! До ста лет прожила, а и не знала, как это приятно. Даже расстроилась, что до сих пор никто её на руках не носил. А кого носят-то? Бабы сами по жизни прут на себе и авоськи со жратвой, и мужиков подвыпивших, и дом со всем скарбом… И тут же обрадовалась, что свершилось-таки: её и на руках подержали, и даже по улице пронесли! Ах, да за что же нам такое счастье? Аж страшно! Будет о чём перед смертью вспомнить. Не всё ж пьяных пациентов на себе таскать от приёмного покоя до реанимации…

Капитан вынес её из толпы и деликатно поставил на землю:

– Разрешите препроводить Вас до места дислокации ваших вой… ой, до места Вашей службы, то есть работы.

– Пожалуйста, – растерянно пролепетала Людмила, тем более, что до работы было недалеко.

Они разговорились, и Гарбузов сказал, что увидал её впервые, когда проходил медкомиссию в поликлинике при их больнице. Людмила не слышала такого, чтобы моряки были приписаны к их поликлинике, и хотела спросить, почему он не прошёл эту самую комиссию по месту службы, но он встречно предложил ей сходить прямо сейчас в кино и вытащил два билета:

– ВИП-места!

– Вы простите, но мне сейчас никак. Я сегодня за напарницу согласилась отработать: ей детей надо срочно к маме эвакуировать, у неё муж опять в запой ушёл… Ой, извините, что я об этом так…

– Ничего страшного. Тогда вечером. Я как раз после занятий в Академии за вами зайду.

И исчез. Мистика! Людмила провела ладонью по лбу и обнаружила, что он горячий. Она потрогала букет в руках – настоящий. И моряка этого тоже другие граждане видели и даже слышали. Ужас! Как-то нехорошо: у одного букет взяла, с другим чуть в кино не пошла. А ещё дома стоят цветы от третьего! Разврат, да и только! Не было ни одного ухажёра, а тут сразу три и каких… Совсем ударилась во все тяжкие, ругала себя Людмила. Нет, надо как-то определиться, надо как-то сориентироваться в таком количестве внезапно возникших откуда-то поклонников, или как это всё теперь называется в стремительно меняющемся мире…

На работе она ходила как варёная, разбила два градусника, потеряла четыре ампулы, сделала Витьку не тот укол, но это никак не отразилось на его раздолбанном организме, а обладатель организма привычно рявкнул:

– Люська-сволочь, чего так мало спирту на вату вылила? А если ты мне, курва, плохо место укола проди… проде… продзиндрифицировала, а? Умру в расцвете лет, а всё из-за баб проклятых. У-у, ненавижу!

Потом она долго сидела в ординаторской и тупо смотрела на себя в зеркало. Оттуда смотрело её отражение. Таким же оно было и вчера, и позавчера, и год тому назад, и два года тому… Вот лет десять назад там было меньше морщин и седых волос, а лет двадцать назад их совсем не было. Что же случилось? Почему именно теперь кто-то в ней чего-то такое разглядел? И ведь разыграть-то её так некому. Знакомые мужчины могут разыграть, только засунув в почтовый ящик дохлую мышь или кошачью какашку. А женщины, если бы и имели среди своих знакомых таких мужчин, которые второй день признаются Людмиле в любви, вряд ли стали бы так неосмотрительно ими разбрасываться. Да и откуда им взяться-то среди её круга? У шейха одна машина чего стоит! Нет, это не розыгрыш. Но что-то здесь не так.

«Когда я была последний раз в парикмахерской-то?.. Давно это было. Так давно, что даже не помню, когда. Кажется, это даже в прошлом веке было. А этот мне доказывает: о, дивная! Какая ж дивная? Мне и в молодости никто таких слов не говорил. А ведь я тогда моложе и лучше кажется была. И я ждала любви. И что же? Она, забыв меня, прошла. Какая странная суровость… И вот теперь такая новость: явилась первая любовь! И вот от счастья стынет кровь… Тьфу ты, сама стихами заговорила. С кем поведёшься, от того и наберёшься».

* * *

Так она мучилась сомнениями весь день, а под конец не выдержала, да и рассказала всё Римме и Нонне.

– Может, это маньяки какие? – осторожно предположила Римма.

– Вряд ли, – опровергла Нонна. – Чтобы за один день трёх маньяков встретить, такого не бывает. Это один маньяк может найти за день трёх жертв. А они точно не пьяные?

– Не похоже. Запаха нет, шаткости походки, зрачки нормальные. Правда, у этого шейха глаза такие чёрные, что и зрачков не видно.

– Вот, – многозначительно подняла кверху указательный палец Римма. – Сейчас какой только дури не изобрели: и без запаха, и без дрожи в конечностях, а сознание всё же помутнённое. И потом, есть такие снадобья, которые до нескольких дней в организме держатся.

– И чего они все ко мне притянулись? Со мной даже в молодости никто не пытался на улице познакомиться, а уж теперь-то и подавно никому не надо…

– А чего сразу не надо-то? – удивилась Римма. – И не таких страшил атакуют, да ещё как! Да вы знали бы, на каких невзрачных бабёнок кидаются.

– Мне-то это зачем?

– А кидающиеся не спрашивают, зачем…

– Да нет, тут точно что-то не то, – перебила Римму Нонна. – Так не бывает, чтобы никто на улице не подходил, а тут вдруг валом повалили.

– Почему не бывает? И не такое бывает…

– Такого? Не бывает. Это бывает только в наших дурацких фильмах, рассчитанных именно на старых дев, оставшихся после алкоголизации мужской части населения. Там обожают перетирать эту тему, как некая моль бледная никому не нужна была, да вдруг свалилось и на неё счастье, подвалил ближе к пенсии какой-то чудик, не до критичной отметки спившийся. Дескать, ликуй, дура, будет теперь кому стирать-мыть-варить-штопать. Но ты рассуди чисто химически, как специалист по медикаментам. Есть тип людей, которые против воли испускают некие флюиды, а падкие до них субъекты реагируют на это. Есть люди, к которым на улице то и дело пристают, жаждут познакомиться, а то и сразу своё получить. Есть женщины, которые выходят за хлебом и зависают на два часа, потому что приходится выслушать десять признаний в любви или самых гнусных посягательств. У нас в подъезде баба жила, так её по пути на почту за двести метров пути три раза попытались изнасиловать.

– Кто?

– Три разных мужика. Ну, вот такой тип востребованный. Есть дуры, которые этому завидуют, даже мечтают искусственно в себе такие способности развить, а она рыдала. Она врача искала, чтобы дал ей таблетку какую, и к ней перестали бы приставать. Нормальные тётки за полчаса в магазин сбегают, в сберкассу, детей из садика заберут, родителям лекарства занесут, кучу дел переделают, а у неё до пяти часов уходило на проход через завалы поклонников только в один конец до газетного киоска через дорогу от дома. Прямо на улице и в пыль перед ней валились, и тут же застрелиться пытались, и песни горланили, и самые недвусмысленные намёки делали. Один раз увезли прямо на пожарной машине, которая на пожар ехала. Трёхэтажный дом выгорел, а пожарнику хоть бы хны: башню снесло напрочь. Муж её, кстати, очень спокойно к этому относился. Иногда выходил искать, когда она на три часа пропадала, а её тут же у магазина кадрят. Только ворчал: «Ну, мать, нынче спрос на тебя! Я этак от голода издохну, давай хоть сумки возьму, чтоб не мешали».

– Она красивая была?

– Ага, как Мик Джаггер. Обыкновенная тётка. Не во внешности дело, это заложено где-то глубоко внутри, человек словно против воли проецирует свою желанность во внешний мир. Есть и мужчины, на которых бабы вешаются прямо на улице, а рядом стоит жена и привычно зевает: «Ну, долго ещё? Нам идти пора». Такой тип людей. Есть люди, к которым вообще никто никогда не подходит, и они прекрасно себя чувствуют. Есть такие, от кого даже отскакивают, на другую сторону улицы перебегают. У каждого свой крест. Но не бывает такого, чтобы женщина ходила себе спокойно, обращались к ней на улице разве только слепые бабушки, чтобы через дорогу перевела, или пьянчужки просили мелочь на фуфырь, а тут вдруг повалили такие красавцы.

– Сейчас курсы специальные повсюду проводятся, как стать сексуально востребованной и раскрепощённой.

– Но наша-то Людмила на них не ходила, я надеюсь, – усмехнулась терапевт.

– Не-ет! – испугалась Людочка.

– Знаем мы эти курсы, – продолжала Нонна. – Учат баб откровенной проституции, и ни до кого не доходит, что не в бабах проблема. Нет на них претендентов как таковых, а находчивые бизнесмены смекнули, что на этой больной теме можно сделать неплохие бабки. Никому не нужным тёткам внушили, что в них что-то не так, а на этих курсах их научат быть «такими, как надо». Кому надо, спрашивается? Посмотрите на восточных баб. Никто не вихляется, никому себя не предлагает, из кожи вон не лезет, а все замуж выходят в срок, на каждую невесту жених сыщется. Им такие курсы не навяжешь – мужики их организаторов самих заставят стриптиз у шеста вертеть совершенно бесплатно. А у нас бабы скупают тоннами литературу «Как стать любимой и желанной», отдают последние деньги за обучение стать безотказной шалавой, и никто понять не хочет, что в этой игре не хватает самого главного звена – мужчины. Просто нормального мужчины, которому нужна обычная женщина, а не порнозвезда с агрессивной и искусственно натасканной сексуальностью. Есть только алкаши или такие, кто на баб смотрят как не дерьмо, коего слишком много, так что нечего им дорожить. А женщин убедили, что это в них что-то не так. В результате одни размалёванные курицы демонстрируют свои выставленные на показ прелести… другим таким же обманутым закомплексованным дурам. Ну, пошляк какой клюнет на это, оприходует, она родит и растит ребёнка одна. И на том спасибо.

– Опять ты всё очерняешь! – возмутилась Римма. – Неужели не бывает историй, когда люди красиво познакомились на улице?

– Бывает. В кино для дур, чтобы продолжали держать на себе наше больное общество, производственный план выполняли, план по рождаемости не забывали. Лично я только в кино и видела, чтобы на улице знакомились, а в жизни такого просто не бывает. Все погружены в себя, зациклены на проблемах. Да и криминальная обстановка такая, что по улице лучше бежать и ни на кого не смотреть. Ты хоть одну историю уличного знакомства знаешь, чтобы она закончилась чем-то толковым? Она заканчивается в лучшем случае никому не нужной беременностью от неизвестного, а в худшем – женским трупом в придорожных кустах. Не знакомятся нормальные люди на улицах. На улицах «снимают тёлок» на ночь. А тут женщине надо жизнь устраивать. Но вокруг неё хмыри, которые могут предложить только ночь. Ей нужна жизнь, а в наличии есть только ночь. Одно противоречит другому.

– Почему же столько людей мечтает повысить свою сексапильность, даже ходят на платные курсы для этого? – спросила Людмила.

– Потому что общество вымирающее. У вымирающих подвидов первым делом секс включается, как последняя аварийная защита перед полным исчезновением. Не случайно у нас ещё в Перестройку сексуальная востребованность была заявлена как признак состоятельности и успеха. На самом деле, успешные люди не страдают половой распущенностью. На самом деле, интимные услуги и безотказность – это удел беднейших слоёв населения, этим всегда и во все времена занимаются потомки бесправных нищих алкоголиков. А тут у всех самооценка ниже плинтуса опустилась, рухнула ещё с падением государства, когда граждане «великой державы» превратились в отщепенцев сырьевой базы. Поэтому секс и вышел на первые позиции, да под водочку очень хорошо пошёл. У людей с низкой самооценкой сексапильность всегда выставлена на показ, потому что им позарез нужна оценка чужая, чтобы хоть распоследний гопник одобрил их старания. Наши матери и бабки стыдились, если к ним приставали на улице. Это было позором, это означало, что женщина себя вызывающе ведёт. Сейчас наоборот женщин учат вести себя так, чтобы на них прямо на улице кидались, не понимая, что этим занимаются худшие особи мужского пола. Это заключительная стадия вымирания, она описана во многих учебниках по биологии. Попробуй какую-нибудь немку или американку поддеть тем, что к ней никогда не пристают на улице. Она рассмеётся: ей это не нужно, у неё есть замечательный муж и крепкая семья. А нашим дурам сразу стыдно, сразу сказки какие-то начинают сочинять, как их где-то к забору прижимал «ну такой мужчина». Какой там «ну такой»? Наверняка, пьянь какая-нибудь свежеподшитая. Да они и такому рады. Их убедили, что это крупный недостаток для женщины, если никто в подворотне ни разу не мызгал, ну хоть бомж ощипанный. Такие и вправду готовы бомжу отдаться, лишь бы получить подтверждение, что хоть кто-то воспринимает их как женщину. Мужа у неё нет, только ненадёжный сожитель-пьяница и такая же хлипкая семья, где каждый сам по себе. Она ничего не может с этим поделать – ей сразу доказывают, что это в ней какой-то сбой, а с пьяницами вокруг неё полный порядок. Водку трескают, в телик пялятся – чего тебе, дура, ещё надо. Она в это верит и бежит покупать новую тонну женских журналов, читает статьи, как стать счастливой в деградирующем спивающемся обществе, тратит последние деньги на косметику, наряды и курсы эротического массажа «Секреты гейши». Пока окончательно не превращается в услужливую проститутку, у которой всегда хорошее настроение, даже если об неё «близкие» ноги вытирают. А что для женщины за радость быть чьей-то постилкой, да ещё гордиться, что ей под хвост кобели лезут? Ты как врач рассуди, а не как баба-дура, каких из нас алкаши сделали. Ну, трахают её все, кому не лень, она залетает, теряет здоровье. Гордись дура, что поимели тебя. Это низкий уровень существования, а ей доказывают, что признак успеха.

Римма совсем сникла от такой безрадостной картины мира, а Люда задумчиво вспомнила:

– Вы знаете, какая вчера меня блондинка обогнала? Такая вся… такая… ну короче, и монах мимо не пройдёт. А этот Абдулл ибн Саллах аль Карим Азиз де Падетруа и тэ дэ и тэ пэ даже не взглянул на неё. Разве не подозрительно?

– Очень подозрительно, – согласились Римма с Нонной. – А что, если это розыгрыш какой?

– Кому надо меня разыгрывать? Тем более – так. Всё это слишком уж дорого.

– Может, это какая-нибудь телевизионная акция? – предложила другую версию Римма. – Сейчас, знаешь, сколько всяких приколов на телевидении? Разводят, как не фиг делать! Тут популярную ведущую так разыграли, что она даже в суд подала.

– Я же не телезвезда, не певица, не актриса. Чего меня-то разводить?

– Так и до простых смертных добрались. Звёзд всех разыграли, всем надоело и наскучило, вот и перекинулись на рядового обывателя. А что? Я года два тому назад шла по улице. Средней многолюдности такая улица. Иду и вижу: лежит мужчина у стенки дома. Бледный такой и губы синие, как бы с сердцем плохо. Все мимо бегут, и нет до него никому дела. А я подумала, что ненормально это, если человек посреди дня прямо на улице города помрёт. Подскочила к нему, пульс пощупала, Скорую вызвала… Тут откуда ни возьмись какая-то деваха с микрофоном ко мне подскакивает, да ещё и оператора с камерой за собой тащит. И затрещала, и заверещала без пауз между словами: «Скажите, какой мотив руководил Вами на момент оказания помощи этому человеку? Ответьте быстро и не раздумывая, что Вы сейчас чувствуете: гордость, досаду или желание познакомиться поближе с этим человеком?». «Этот человек» тут же глаза открыл, встал на ножки, стёр салфеточкой белую пудру и синие тени с рожи и говорит: «Мы эксперимент проводим на выяснение степени чёрствости наших граждан. Я уж тут битый час лежу, а ни одна сука не подходит. Ты первая подошла, мерси».

– Это ты, выходит, первая сука, – засмеялась Нонна.

– Вот-вот. Девица трещит, камера работает, народ вокруг собрался. Так мне противно стало! Я и говорю этому липовому умирающему: «Знаешь что, Этот человек, ты больше мне не попадайся!». И ушла. Они мне вслед кричат, что я дура, что мне же приз какой-то полагается за этакую нечёрствость. А на кой мне приз за то, что каждый нормальный человек сделал бы? Это для ненормальных всё чем-то необычным кажется, это они недоумевают и экспериментальным путём выясняют «какой мотив руководит человеком на момент оказания помощи другому человеку». Теперь только и жди с такими экспериментаторами встречи.

– Да-а, – согласилась Нонна. – Мне тут наша Марья Трофимовна рассказывала, как её соседка по коммуналке чуть не окочурилась. Пошла она с внуками в кафе, зашла там в туалет. Только собралась, стало быть, справить нужду, как чуть ли не из унитаза тоже выскакивает какой-то хрен с телекамерой и орёт ей в самое ухо: «А у нас для вас – сю-у-урпр-р-рии-ы-ыз! Чего же вы не рады?». И затрещал что-то про эксперимент на предмет того, у кого седалище шире. Соседка эта потом две недели в отрешённом состоянии лежала от потрясения – уж думали, не выживет. А эти экскрементаторы ей в награду за стойкость хрустальную вазу в виде унитаза домой притаранили. И не объяснить им, что нельзя же так пожилую женщину пугать, да и вообще всякую другую. Что это мерзко и гнусно, в конце концов. «Какое там мерзко?! Прикольно же!» В мужской-то туалет не рискнули залезать со своими приколами, потому что там их прямо в унитазе утопили бы.

– Ужас, что делается! – искренне испугалась Людмила. – Да неужели такое возможно? Неужели и со мной такой эксперимент проводят?.. А на предмет чего такой эксперимент проводить? Один стихи почитал – я послушала, другой серенаду спел – я тоже послушала. Ну и что? Чего тут необычного-то?

– А кто его знает, – пожала плечами Римма. – Все устали от необычного. До того надоели боевики с несуществующими героями да компьютерные фильмы с мудрёными спецэффектами, что многие с удовольствием посмотрели бы на рядовых граждан, на их рядовые чувства… Да нет, мы же не утверждаем, что это обязательно так! Может быть, в тебя в самом деле эти мужики влюбились.

– А чего так одновременно? И почему именно сейчас, а не год тому назад, не два… не десять, когда я и моложе… и лучше… кажется… была… Да нет, так не бывает!

– Всё бывает. Говорят, что даже в пустыне Сахара однажды шёл снег.

– Да ну, – недоверчиво дёрнула плечом Люда.

– А что? А почему нет?

– Да размечтались! – вернула их в реальность Нонна. – Так могут думать только те, у кого киношно-книжное восприятие жизни. Это в русских романах и фильмах любят показывать какую-нибудь бедолагу, которая ждала-ждала и вот аккурат к пенсии дождалась своего прынца. В русском искусстве вообще любят мусолить женскую жертвенность. Видимо, это обусловлено хронически тяжёлыми экономическими и социальными условиями, в которых хотя бы клочок быта надо выстрадать. К пенсии. У нас всё к пенсии: и жильё, и льготы, и личная жизнь. А молодым можно только вкалывать на чужое благо. Это в европейских романах женщина просто счастлива, просто сегодня, просто сейчас, пока она молода и красива. А если она страдает, то только потому, что у неё какой-то там синдром жертвы и всё такое прочее из области психопатологии. А у нас всё про великомучениц, которым в конце концов как награду выдают к концу повествования какого-нибудь угрюмого забулдыгу, который с мамой живёт. Но на безрыбье, как говорится, и рак налимом покажется. Не про нас же, в самом деле, книги писать и фильмы снимать. Что про нас можно сказать? Что мы всю жизнь монотонно прожили и умерли в одиночестве и нищете? Нет, такие сюжеты не котируются. Хотя это и правда жизни. Нет, говорит нам искусство, тётки, живите и надейтесь, будет и на вашей улице праздник, встретите вы своё счастье… хотя бы за два дня до смерти. Женщина тратит на поиски мужчины своей мечты слишком много времени, порой всю жизнь. Найдёт, а уж и помирать пора. Вот что плохо.

– Зачем же тогда вообще всё?

– А что делать? Надо как-то жить.

– Да ну тебя с твоим пессимизмом! – начала уже сердиться на Нонну Римма. – А почему в нашу Людку не может хоть кто-то влюбиться? Люсь, а почему ты в это не веришь?

– Не знаю. Не верится как-то. Вчера домой пришла, себя оглядела, а на одной туфле каблук стоптался, на колготках стрелка от пятки до колена. В таком бы прикиде только в рекламе сниматься, чтобы в конце ролика игриво и кокетливо спросить: «А вы где одеваетесь?».

– Ха-ха-ха!

– Я же не знала, что «любовь так нечаянно нагрянет», хотя бы в парикмахерскую сходила загодя. А этот шейх даже не побрезговал со мной общаться!

– Может, ему просто скучно стало? – опять предположила Римма. – Сейчас появились настолько богатые люди, которым от богатства так скучно делается, что они обряжаются в рванину и бродят по улицам в поиске простых человеческих отношений. Им ведь, бедолагам, настолько скучно живётся, что уже совершенно нечем душеньку порадовать. Этакое странное чужеродное тело в организме обнищавшего в целом общества. Может, ты своим нищенским видом их и привлекла? Тут на нашу Тоньку с хирургии чуть целый олигарх таким макаром не запал. Я, говорит, хочу в твоей коммуналке пожить хотя бы недельку, а то и две. Чтобы непременно с вечно пьяными соседями, дерущимися на кухне, с неработающим санузлом на пять семей, протекающей крышей и прочими «радостями жизни», доступными рядовому россиянину. А то надоело мне, говорит, так ужасно жить: только чего захотел – и вот пожалуйста, нате вам. Только о чём-то подумал, а оно уже тут как тут. Скукатища!

– А Тоньку куда же?

– Тоньке он предложил пожить на одной из его вилл в Англии или на острове в Тихом океане. Она поначалу струхнула не на шутку, а потом призадумалась. Пока думала, олигарху его помощники более аварийный дом нашли. У Тоньки-то дом старый, конечно же, и капремонт не поможет, но потолки ещё держатся. А олигарх решил оторваться в такой же халупе, но там плюс ко всему полы проваливаются, и крыши вообще нет – ветром сдуло.

– Ха-ха-ха! Да неужели такое может быть?

– Сейчас всё, что угодно, быть может. Один об одном мечтает, другой о чём-то совершенно противоположном, третий и вовсе давно мечтать перестал. Люсь, а о ком ты-то мечтаешь? Ну, кто тебе из всех троих больше понравился?

– Вообще-то, принц аравийский.

– Ого! Нет, всё правильно, выбирай лучшее. Если уж любить, то принца…

– Нет, не поэтому! Просто он из всех троих самый адекватный. Моряк как на построении команды отдаёт, а тот, который стихами говорит, ещё больше напрягает, если честно.

– Скорее всего, шизофрения у парня, – поставила диагноз Нонна.

– Люська, хватайся за принца! – ликовала Римма, но Нонна и шейха забраковала:

– Какой там принц-то? Наверняка, самозванец какой-нибудь. Какие могут быть принцы в нашей дыре, чего он тут забыл? Вы странные такие. Взрослые бабы, а до сих пор в принцев верите. Вера в принцев вредна для женщины. Особенно, в эпоху демократии, когда монархия не управляет ходом событий. Она может в такие дебри увести, что и не выберешься. Рыцарь понадобится, чтобы спасти.

– Тебя послушать, так и рыцарей нет? – фыркнула Римма.

– Рыцари были насильниками и пьяницами, жрали сырое мясо голыми руками и делали набеги на соседние замки, где грабили и трахали всё подряд. И только в новую историю придумали благородные сказки про них. А принц кто такой?

– Носитель лучших человеческих качеств в мужчине, – пролепетала Людмила, а Римма добавила:

– Настоящие принцы – это обыкновенные парни, просто они относятся к своим избранницам, как к принцессам.

– Всё не то вы говорите. Откуда эти мечты о принцах? Из древних времён. Принц – это член королевской семьи, сын короля. Вся его заслуга в том, что он родился от монаршей персоны. Некоторые невесты, конечно, метили сразу за короля, но король был занят: раз у него есть сын-принц, то он уже женат на королеве, а в монархическую эпоху выйти из брака было делом не простым. Конечно, сегодня средний россиянин живет лучше, чем принц в средневековой Европе, но интерес к принцам появился ещё раньше. Чем этот принц был так хорош для невест? Тем, что для него не существовало проблем с продовольствием. Вы слышали про аграрный рай? Он описан в античной мифологии, в той же Библии и Коране упоминается. Вообще во всех древних сказках присутствуют голодные фантазии про молочные реки и кисельные берега, где-то есть вариации с реками медовыми, а берегами из хлеба или каши. Потому что молоко, хлеб и мёд – это базовый набор продуктов, с которыми человек не умрёт от голода. Рай в понимании древних людей: иметь питье и еду в изобилии. Сразу можно сделать вывод, что это – мечты очень бедных людей, рабов, обладателей грубого мышления. Даже современные атеисты скажут, что после смерти остаётся только душа, которой не нужна гастрономическая пища. В древнем мире основой выживания было продовольствие, поэтому и рай сформировался полностью продовольственным. Помню, в детстве мы читали какие-то шумерские или ассирийские сказки и смеялись, как там прописан рай. Он напоминал советские продуктовые пайки. Всё детально расписано: каждый праведник получает пять коров, у которых никогда не кончается молоко, четыре мешка зерна, три курдюка с вином, две мельницы и так далее. Современному человеку скажи, что за праведное поведение он получит в загробном мире мешок крупы – да он пошлёт куда подальше. Зачем он ему? Что он будет с ним делать? Ему подай пиво да телевизор, можно ещё автомобиль, иномарку, желательно. Библейские Адам и Ева в раю жили без одежды и питались фруктами, даже мяса не было. И держало их в таком «раю» только безделье, возможность не работать, то есть полное отсутствие самореализации.

– В Перестройку любили шутить, что библейский рай был советским: только наши люди могли ходить нагишом, питаться какими-то корешками и при этом думать, что живут в раю.

– Советскому человеку ещё надо было заработать этот «рай»! Такой рай, если разобраться, намного страшней ада. В аду хоть какая-то работа кипит. А рай – только жрачка и безделье. Но раем это назовут очень примитивные и бедные люди, намыкавшиеся за жизнь от голода, холода и каторжного труда. В таком обществе правящий класс кормится за счёт оброка со своих рабов, вассалов и прочих налогоплательщиков. Принцу всегда есть, что жрать и в засуху, и в наводнения, когда простой народ теряет последнее. Поэтому сформировалась мечта: хорошо бы заполучить этого праздного бездельника в женихи, заодно можно и свою родню где-нибудь на задворках дворца пристроить. Очень понятная и логичная мечта для любой бедной семьи, где есть дочь на выданье. Сейчас много информации о том, как этим делом занимались люди в разные эпохи, и некоторые озабоченные мужики завидуют фараонам, у которых якобы количество жён и наложниц достигало нескольких тысяч. Завидовать этому может, конечно, человек с большими проблемами в интимной жизни. Но почему так происходило? А потому что общество в эпоху фараонов жило настолько бедно и с такими нарушениями прав человека, что дожить до средних лет считалось большой удачей. Защитить от этого беспредела могла только связь с правящей семьёй. И то, если не ожидалось дворцового переворота. Когда фараон умирал, всех его баб умервщляли и хоронили вместе с ним. Убивали всех их детей, потому что надо было оставить кого-то одного для престола, чтобы не возникало распрей между многочисленными наследниками. Они изначально это знали, что их всех убьют, но родители отдавали дочерей фараону без всяких пререканий: пусть убьют, но хоть немного поживёт по-человечески их дочурка, не будет горбатиться, как батька с мамкой. До сих пор находят захоронения древних вождей, которые поражают размерами, потому что рядом находят останки до тысячи убитых женщин, детей и даже слуг. Брак с вождём или его наследником был похож на остров, который не заливает во время наводнения, поэтому люди на него и драпают. Принц в данном смысле – это мужик, который способен обеспечить своей избраннице выживание.

– Но почему так безрадостно? – протестовала Римма. – Были же романтичные истории любви между лицами королевской крови и простыми людьми.

– Какие? Назови хоть одну. Они придуманы бедняками и искусством. В том-то и дело, что большинство баронов, принцев и королей женились на баронессах, принцессах и королевах, и прекрасно себя чувствовали. Неравных браков с лицами правящих семей было так мало, что за несколько веков монархии их всего-то не больше десятка наберётся. Ну, Пётр с Мартой Скавронской, Елизавета с Разумовским, Екатерина с Потёмкиным. Кто ещё-то? Эдуард Восьмой на простой американке женился, а я так думаю, что он просто не хотел править – не было у него характера для этого. И брак с лицом некоролевской крови ему был как раз кстати, чтобы слинять с опостылевшего трона. Всякие падишахи, султаны и ханы со своими безликими наложницами не в счёт – там отсутствовал брак как таковой в привычном смысле этого слова. Большинство монархов преспокойно вступало в брак с лицами своего круга и совсем не тяготело к шашням с какими-то оборванками и грязнулями. Людям нравится быть среди своих. Нормальным людям, а не скучающим инфантильным идиотам, которые ищут себе приключений на задницу. Неравная принцу избранница должна понимать, что он на неё смотрит, как на экзотическую забаву, какой у него ещё не было, чтоб показывать в своём кругу. Это фантазия народная живописала, как бедному принцу плохо с принцессами-дурами, поэтому он ничего умней не придумал, как влюбился в пастушку или прачку. Якобы, уж у них ума точно больше. Просто пастушка и прачка не смогут себя защитить, когда он её изнасилует, а барышня из знатной семьи – другое дело, с ней не побалуешь. Знаменитый миф про Золушку – вообще классика таких завихрений. Там постоянно говорится, как принц скучает, как он страдает, что вокруг него вертятся какие-то принцессы и герцогини, да всё не те. Уж всех перелапал-перещупал, но хочется чего-то этакого, чего и сам не знает. Короче, зажрался мужик настолько, что решает жениться на любой, кому по ноге придётся крохотная туфелька. Если бы на примерку пришёл крокодил, он женился бы и на крокодиле, потому что у того лапки маленькие, как раз впору. Вы только вдумайтесь, как офигеть от сытой жизни надо, чтобы жену по таким критериям отбирать? Делается ударение, что сводные сёстры издеваются над Золушкой, мачеха её гнобит, папаша – тот ещё фрукт, тихоня себе на уме, припёр в дом блядей и заставил родную дочь смиренно им прислуживать. Никто за бедную девушку не заступится, потому что она сирота. Формируется идеальная пара из забитой сироты-замарашки и зажравшегося капризного богача. И гадать не надо, что у них за жизнь будет. Не случайно такие мифы и заканчиваются свадьбой.

– А почему ты называешь Золушку мифом? – спросила Людмила. – Это же сказка Шарля Перро или братьев Гримм, я точно не помню.

– И не вспомнишь. Её кто только не пересказывал на свой лад. Больше тысячи воплощений в фольклоре разных народов мира, первые её версии были известны в Древнем Египте, ещё раньше – в Китае. Скорее всего, из Китая она и пришла. Там многие века была зацикленность на размере женской ноги. Считалось, что идеальная женская стопа не должна превышать десять сантиметров в длину. То есть меньше толщины самой ноги. Для этого ещё совсем маленьким девочкам стопу ломали в области свода, вжимая пальцы в плюсну, и заставляли ходить в обуви малого размера. Эта процедура повторялась многие годы. Когда хрупкие фаланги срастались, их снова ломали, отчего ткани ноги часто поражал некроз и «жертва красоты» вообще умирала. Какому-то извращенцу показалось, что такая деформированная и изуродованная нога напоминает то ли цветок лотоса, то ли полумесяц. Мужики всегда изъян в бабе найдут. То размер груди не тот, то талия, то ноги – бабы всё стерпят. Подгонят себя под любые параметры, подрежут, что скажут, где надо – нарастят, и ни одна не задумается: а стоит ли оно того? Стоит ли под таких полудурков прогибаться? Женщины всегда подстраиваются под мужиков, какие бы идиотские требования те не выдвигали. Полнота ли объявлена эталоном «настоящей женщины» или худоба, косоглазие или кривоногость – и такое встречается, – а бабы тут же толстеют, стройнеют, косеют и кривеют с потрясающей готовностью к любым дальнейшим переменам. Если посмотреть на моду, то мужская почти не меняется. Мужик всю историю выглядит так, как ему удобно. Он никогда не таскал кринолинов, не носил причёсок, которые весили до пуда, не ходил на каблуках, не сидел на диетах, не мазал себе ресницы всякой дрянью, чтобы они напоминали опахала, и глазные мышцы могли с трудом открыть веко. Об всегда одевается и питается только так, как удобно и комфортно ему лично. Если он не понравился женщине, на которую глаз положил, то обзовёт её «сама корова» и докажет, что это как раз она ему не подходит «с такой жопой». Женщина будет рыдать по ночам и ломать голову, что в ней не так. По этой схеме, собственно, и возникают все модные течения. Женщина никак не может понять, что мужик придирается к ней только потому, что просто хочет атаковать.

– Почему именно так?

– А потому что лень. Мужчина – это ленивая скотина, к тому же с поганым вредным характером, как бы он это ни отрицал с видом праведника, приписывая стервозность исключительно женщинам. Он и мог бы подкатить к барышне как-то поизящней, чтобы добиться её расположения, но зачем эта морока, если проще доказать бабе, что она какая-то неправильная, так что сам бог велел ему вести себя с ней по-хамски. Мол, вот была бы у неё грудь, как у дуба в три обхвата, а талия, как у тоненькой осинки, тогда полюбил бы её, осчастливил бы, уж так и быть. А так она не достойна евонной симпатии, пущай искореняет в себе указанные недостатки. И никому нет дела, что при бюсте в три дубовых обхвата осиная талия по всем законам физики переломится – женщине и законы физики не преграда. Умные бабы понимают, что сорящий претензиями к женскому полу мужчина – просто лох, которому никто не даёт. Умная баба пошлёт такого куда подальше, как бы он ни ныл и ни поливал её на все лады. Потому что мужик, который не способен привлечь к себе женщину, проблемный во всех отношениях – не будет с ним толку, хоть талию до толщины травинки себе скрути. Только он пасть открыл со своими пожеланиями к её формам и поведению, а она ему уже: «Свободен». Но умных мало не только среди мужиков. Большинство людей глупы. Поэтому женщины в массе своей спешат выполнить любые претензии любого дурака – а вдруг и в самом деле замуж возьмёт, вот радость-то будет. Вы только вдумайтесь, как в женщинах развита эта готовность угождать мужчинам, если несколько веков китаянки фактически лишали себя ног! Изувеченная стопа даже не могла служить опорой для тела. Женщина с такими стопами могла только семенить на пятках, каждый шаг доставлял страшные мучения, но мужики её подбадривали, называя очень эротичной покачивающуюся женскую походку этого «лотоса». Дескать, не зря ты, курица, мучилась, оценим, уж так и быть. Маленькие женские ноги были объявлены символом китайской национальной идентичности и «цивилизованности». От размера ступни зависел престиж невесты, женщину вообще могли не взять замуж, если её ноги были нормальными, не переломанными – их называли «варварскими». А если женщине не удавалось пролезть замуж за таких придурков, то она умирала бездетной, и некому было ухаживать за её могилой, что считалось очень плохо для кармы.

– Женщины и сейчас этого боятся.

– Представьте себе, какой страх был тогда, несколько веков назад. Во время сватовства жених прежде всего интересовался размером стопы невесты, иногда не глядя на лицо и прочие «незначительные» детали внешности. Кстати, у братьев Гримм сёстры Золушки отрезают себе пальцы на ноге, чтобы влезть в туфельку, в других пересказах – отрубают пятку. Если нога превышала вожделенные три-четыре дюйма, то жених имел полное право опозорить такую «уродину», рассказав всем, какие безобразные у неё ноги. После чего девка могла смело ставить крест на своей личной жизни. А если жениху доставалось чудо с обрубками стоп нужного размера, то он и вся его семья очень гордились, насколько мала деформированная нога будущей жены. Она могла только ползать перед ним на коленях или четвереньках. Сами подумайте, зачем мужику такая искалеченная баба? Понятно, что для издевательств каких-нибудь. Современные исследователи считают, что это делалось только для того, чтобы баба не могла убежать от мужика, и он творил с ней, что хотел. А хочет он всегда одного и того же: грубого секса и насилия. Поэтому китайцев теперь так много. Теперь они не знают, что ещё можно сделать с бабой, чтобы она поменьше рожала.

– Откуда ты всё это знаешь?

– У нашего хирурга есть учебник по переломам стопы, там целая глава этой дикой традиции посвящена.

– Это больше психиатрией отдаёт, а не хирургией, – предположила Люда.

– Возможно. Но когда псих себя переломает, собирать-то его везут в хирургию…

– Давайте, лучше к принцам вернёмся, – предложила Римма.

– Давайте вернёмся, – согласилась Нонна. – Сказки с участием принцев и сильных мира сего – самые древние. Люди учились возделывать землю и получать урожай, придумали разные механизмы для обработки пашни, создали множество профессий, и голод их уже не пугал. Поэтому из сказок постепенно уходят принцы, в качестве завидных женихов выходят купцы, мельники и даже пастухи – люди, способные создавать ценный продукт. У арабов в сказках цари и султаны уже выступают как самые обыкновенные люди, даже допускаются насмешки над представителями власти и духовенства. Главные герои – уже не скучающие изнеженные бездельники благородного происхождения, а непременно заняты каким-то ремеслом. Например, Али-Баба работал лесорубом, Аладдин был портным. Из названий сказок «Тысячи и одной ночи» видно, что в них идёт повествование о башмачниках, ювелирах, ткачах, цирюльниках, писарях, менялах, учителях. Даже про Апостолов известно, что они были рыбаками, гончарами и пастухами, кто-то даже налоговым инспектором работал, Лука был врачом. У русского народа сказок с принцами почему-то не сформировалось, были только заимствованные у европейцев. Видимо, до Крещения Русь населял народ с какой-то другой психологией, нежели сейчас, рабские настроения ему были мало свойственны. Сказочные русские невесты отдают предпочтение простым крестьянским парням, когда к ним сватаются какие-то Кащеи и Горынычи, прельщая драгоценными камнями – вот уж без чего в семейной жизни точно не обойтись. Можно предположить, что они так себя ведут в силу противоречивого русского характера, которому свойственно совершать поступки, противоположные тем, что ждут от человека в той или иной ситуации. С другой стороны, такое поведение выглядит вполне разумным, потому что лучше рожать детей от сильного здорового пастуха, который много двигается на свежем воздухе и способен выполнять полезную работу, чем от гремящего костями Кощея, пусть и с драгоценными камнями. В почках. В русских былинах фигурируют богатыри и разбойники, цикл Новгородских сказок посвящён гуслярам и купцам, вроде Садко. А князь там, то есть царствующая особа, чаще всего выступает в образе дурака и недотёпы. Новгородцы дают прозвище князю Красно Солнышко. Многие до сих пор считают его комплиментом, на самом деле это – достаточно грубое оскорбление мужчины, если его называют словом среднего рода или даже женского, как «ягодка моя».

– Я слышала версию, что «красно солнышко» – это рожа красная, намёк на пьянство, – хихикнула Римма.

– Новгородцы, вообще, всегда были вольнодумцами. Они же долгое время не желали вступать в состав Русского государства, им и так хорошо было, у них процветали ремёсла и торговля, было много рыбы и леса. Только при Иване Грозном и удалось их окончательно подавить, фактически уничтожив половину населения. В Уральских сказах фигурируют мужики, которые умеют получать из руды железо, добывают и обрабатывают малахит, делают из камня предметы оригинальные и необычайные по красоте. Они создают первые цеха и заводы. Это и есть новые «принцы» – мастера, которые могут обеспечить обществу выживание. И само общество менялось. Оно уже не только испуганно выживало, заискивая перед сильными мира сего, а училось просто жить. Людям начинало нравиться, что любой может стать мастером в своём деле, надо только двигаться к своей цели, а не на жопе сидеть, тогда как принцем можно только родиться. Промышленная революция вывела образ мастера, как основного и главного героя многих сюжетов вплоть до конца двадцатого века. Это уже не просто квалифицированный рабочий, достигший высокого искусства в своем ремесле, но и руководитель первичного производственного участка. Инженерная должность, между прочим, ВУЗ требуется закончить.

– А в годы юности наших родителей, – заметила Людмила, – молодые люди, чтобы произвести впечатление на девушек, врали, что они работают в НИИ по космическим разработками или в области ядерной физики. Тогда «принцами» считались обладатели высшего образования, желательно, технического. Сейчас ухажёры изображают из себя братву или богачей, хотя на деле никакого отношения не имеют к криминалу и богатству, иногда вообще еле-еле концы с концами сводят.

– Богатству трудно подражать, – согласилась Нонна. – Особенно, когда его нет.

– А я передачу видела, – сказала Римма, – как в Петербурге отморозки угнали иномарку и пригласили прогуляться двух девушек, а сами завезли их в сауну, там издевались с дружками, одну даже нечаянно утопили в бассейне. Другая жива осталась, и вот следователь её спрашивает, как она не побоялась сесть в машину к таким мордоворотам. Ответ был потрясающий: «А они сказали, что бизнесмены». Всё, больше ничего не надо – уже влюблена.

– Именно поэтому сейчас бизнесменом представляется каждый второй, хотя таковым не является. А я передачу видела, как наши журналисты в какой-то беднейшей африканской деревне нашли русскую бабу. Понятное дело, они очень удивились, как она туда попала. И она рассказала, как три года откладывала себе деньги на поездку в Египет, где познакомилась с неким принцем из Африки. Нет, он в самом деле принц настоящий, сын вождя племени. Папашка его ничем не занимался, как всю жизнь клепал детей любой подвернувшейся дуре, а они его кормили и содержали за это всем племенем – вождь всё-таки. Из его потомков получилась целая деревня, они пробовали вступать в брак между собой, но стали рождаться какие-то уроды, потому что сказывалось кровосмешение. И тогда они стали всем племенем снаряжать кого-нибудь из сыновей этого вождя в дальние страны, где любят отдыхать разные дамочки в поисках личного счастья, чтобы привозить их в деревню и делать нормальных детей. Если бойкий папашка-вождь, конечно, до северных широт своим неугомонным членом не добрался. Они быстро вычислили, что баб из стран бывшего Соцлагеря даже особо уговаривать не надо, а вот нахалки из зажиточных западных держав на знакомство с принцем из Африки как-то особо не ведутся. Или начинают сразу выяснять, какой у этого принца в его королевстве ВэВэПэ на душу населения, да какое место по уровню жизни в мире, да назови основные статьи национального дохода, да какова доля промышленности в государственной экономике. А он и слов-то таких не знает, дубина с яйцами! Больно грамотные – нам такие не подходят. Нам что-нибудь попроще, чтобы сразу влюбилась и томно вздыхала. Не до уровня жизни ей – лишь бы принц был. Он как произнёс кодовое слово «прынц», она и поехала за ним на край света. А попала в конец света. Где-то в жаркой Африке, в центральной её части, где климат такой, что нет смены времён года. Она уж грезила дворцами, лимузинами, фонтанами, райскими садами и прочими атрибутами голливудских мультфильмов о принцах и принцессах. А в этой деревне такая бедность, что даже русской деревне не снилось. Даже вождь племени, король, можно сказать, с лопушком на заднице ходит – уж что про подданных говорить. Кругом – один навоз. Всё делают из навоза: сараи, хижины, дорожное покрытие. Даже детские игрушки. Живут в хибарах из прутьев, которые тоже обмазывают навозом. Там засуха постоянно, поэтому он высыхает и почти не воняет. Зато летает повсюду в виде пыли. Так что свою порцию говна получит каждый. Статья дохода одна – разведение буйволов. Они-то и снабжают всю округу навозом. Попала эта дурында в гарем к принцу, сидят в навозной мазанке все вместе: русская, украинка, молдованка, хорватка, из соседних африканских стран бабы набраны, чтоб далеко не ходить. Наша плачет, хочет к маме. Наш народ так воспитан: в навоз влипнут и сразу маму вспомнят, сразу к ней назад под бок просятся. Вы понимаете, куда женщину могут завести мечты о принцах? И как крепко они вбиты в память или даже в гены, что готова идти за любым, кто назовёт себя принцем?

– Бедная девочка! – ужаснулась Римма.

– Бабе тридцать лет. А ничем кроме принцев и любовных романов не интересуется. Если приехала замуж выходить, хоть бы поинтересовалась, как там на месте с медициной дела обстоят, где рожают, нужна ли страховка, как в законодательстве прописаны права эмигрантов и конкретно женщин. Какой там климат для женского здоровья, какие нравы и обычаи царят в обществе, если оно там вообще есть – общество. Там ведь племенной строй какой-то. Железного занавеса давно уж нет, про любую страну можно найти всю юридическую и экономическую информацию, а они едут в Африку и верят, что там райские сады цветут и богатые мужики живут. Они хоть бы на карте мира её отыскали посмотрели, что там пустыни всюду. Журналисты ей поведали, что она попала в одну из беднейших стран мира, с низким индексом человеческого развития, по доходу на душу населения занимает двести какое-то место в мире, то есть в самом конце списка. Грамотны только двадцать процентов мужчин и около десяти процентов женщин. Но её это всё не колышит. Хотела вот нормально пожить на старости лет, а опять угодила в какое-то говно. Ведь нищета – это такая болезнь, что из неё не выберешься, даже если на другой континент смыться, как будто человек и не уезжал никуда. Журналисты нашли её маму в каком-то вымирающем рабочем посёлке под Кемерово. За день съёмок их там чуть пару раз не изнасиловали, пытались три раза убить и пять раз ограбили. Они не встретили ни одного трезвого человека, даже школьники и воспитательницы детского сада пьяненькие. Спросили каких-то аборигенов, знают ли они, что их землячка попала в гарем к африканскому принцу, те даже не удивились: «Да пущай хоть всех забирают! У нас этого говна, как скоб на скобяном заводе». И ещё обиделись: «Вот паскуда, устроилась за принцем, а землякам даже водки не могла выкатить». Мать её не ждёт. У неё муж-алкоголик, брат-алкоголик, сын-алкоголик, так что скучать бабе не приходится. Не удивительно, что в таких условиях в женской природе происходит некое смещение, слом. Ещё одна дочь замужем за алкоголиком, естественно, невестка-инвалид – сожитель-алкаш покалечил. Пятеро внуков. Не народ, а мечта извращенца: сидят в говне, но тупо продолжают размножаться. Эта «прынцесса» просидела там в девках до тридцати лет, пока не дошло до неё, что замуж выйти можно только за алкаша. А куда им ещё алкашей в семью, когда их и так…

– Как скоб на скобяном заводе, – упавшим голосом закончила Люда.

* * *

Утром после дежурства Людмила вышла из больницы и поспешила в прачечную. Она почти до неё дошла, когда услышала за спиной:

– О, дивная! Дарю тебе стихи. И пусть другие скажут лишь: «Хи-хи». Но я не отступлюсь, ты так и знай: я только с виду мягкий каравай.

– Здравствуйте, – поздоровалась Люда и опять смутилась перед этим совершенно незнакомым ей человеком.

– О, здравствуй, праздник и улыбка дня! Тебя дороже нету у меня…

– Здравия желаю! – тут же оглушил Людмилу и заглушил Поэта капитан Гарбузов, закатывающий рукава и сверкающий глазами на разговаривающего стихами гражданина. – Разрешите кое-кому представиться…

– Я вижу, есть соперник у меня, – ахнул Поэт и выронил букет из рук к ногам Людмилы. – Но так и знайте: я в любви – броня! Коварство Ваше, Люда, лишь бодрит, а мой соперник будет победит…

– Какой ещё соперник, какое коварство! – возмутилась Людмила такой постановке вопроса, так как её в детстве учили, что мужчины соперничают друг с другом только из-за самых отпетых и подлых шалав. – Хорошенькие дела. Да я вас обоих едва знаю! Ещё драку тут затейте из-за тётки, насмешите народ. Забирайте свои букеты и проваливайте отсюда оба!

– О, дивная!.. – воскликнул Поэт.

– Разрешите пригласить Вас… – прогудел Гарбузов.

Но Людмила уже исчезла в недрах стирального царства. Всё-таки в её голове не укладывались события последних дней. Определённо здесь что-то не так. Глупая женская натура и хотела бы поверить, что вдруг она стала любимой и желанной… Глупая не потому, что дура, а потому что в ненормальном обществе подобная женская вера в любовь и счастье считается глупостью, и даже самая глубокая мудрость среди повального идиотизма непременно становится безумием. Она в глазах вертлявой подлости и наглости всегда выглядит дурой.

Людмиле не верилось, что кому-то она – уже немолодая и усталая женщина, – кому-то так понадобилась, что ради неё уже готовы идти в рукопашную. Чёрт знает что! Что-то здесь не так, что-то не так…

После прачечной на том же перекрёстке её опять встретил «зэ шейкх оф Эрэби» Абдулл ибн Саллах аль Карим Азиз и т. д. и т. п., тьфу ты, ну ты!

– Вы ещё прекрасней, чем я ожидал, – начал он без вступлений.

– Мне некогда, – сказала как отрезала Люда. – Я с Вами никуда не пойду. Кто Вы такой? Ах, шейх Аравии! А эти двое?

– Какие ещё двое? – импортный красавец недоумённо сдвинул чёрные, подобные крыльям летящей птицы семейства ястребиных, брови и огляделся по сторонам.

– Ну, такие… Один всё время стихами говорит, а другой капитаном какого-то ранга представляется. Послушайте, Вы кто на самом деле? Я уже не та, чтобы со мной так шутить. Если Вам скучно, то в цирк сходите.

– Вы хотите в цирк? – по-детски обрадовался чему-то наследный шейх вся Аравии.

– Да не хочу я в цирк! Я домой хочу. У меня дел по горло, – сказала Людмила как бы извиняющимся тоном. – Не связывайтесь Вы со мной! У меня столько проблем, стану Вас ими грузить – ну, зачем оно Вам? У меня папа парализован, мама старенькая, я… тоже не очень молодая.

Ей стало неловко, что она так сорвалась на этом человеке, который, может быть, на самом деле хочет просто с кем-то поговорить. Если он шейх, так тоже тошно станет всю жизнь с прислугой да с такими же шейхами и шейхинями общаться.

– Вы не дали мне сказать, – мягко и всё с тем же приятным акцентом сказал незнакомец. – Я хотел сказать, что знаю, почему Вы не пришли вчера.

– Не захотела, вот и не пришла, – пробубнила Людмила и наклонила голову.

– Вы просто прелесть! В моей стране очень почитаются люди, которые относятся к своим родителям, как Вы. Я видел, как Вы трогательно ухаживаете за своим отцом. Он побывал… как это по-русски… в ДэТэПэ?

– Нет. Он из окна выпал и позвоночник сломал. Давно уже.

– Ах, да-да, – закивал шейх. – Травмы на позвоночнике весьма опасны. Но благодаря Вашим ухаживаниям…

– Да каким там ухаживаниям? – Людмила снова стала злиться, её смутило, что незнакомец собирается петь ей дифирамбы. – А что делать? Родная же кровь.

– Да-да, как Вы это хорошо сказали… Могу ли я хоть чем-то помочь Вам?

– Чем??! – ужаснулась Людмила такому вопросу и тут же тихо ответила: – Нет.

– Но почему нельзя помочь человеку, если я имею такую возможность? Вы ведь так хрупки, а взвалили на себя очень много обязательств. И… Вы прекрасны.

– Допустим. Но только допустим! Предположим, что это так. Но Вам-то какое дело? Может, Вам только кажется, может, Вы меня с кем-то перепутали?

– Ха-ха! Вы прелесть!

– Вы тоже, – ответила она сердито, отчего иностранец ещё больше развеселился.

– Вы, может быть, не поверите, но я давно ни с кем вот так не разговаривал. То есть вообще никогда так просто ни с кем не разговаривал. Вы мне не верите?

– Отчего же? Верю: всё может быть.

– Я Вас хотел попросить… Только не сердитесь и не говорите сразу «нет», умоляю! Я хотел бы Вас попросить составить мне компанию…

– Так попросите кого-нибудь другого! Чего меня-то сразу? Вы сами подумайте, как мы будем смотреться со стороны! Вы весь такой…

– Какой «такой»? – хитро прищурился шейх.

– Ну такой. Короче говоря, не описать словами какой.

– Ха-ха-ха!

– А я с прачечной иду. У меня же ещё и дежурство в больнице было. У меня одна туфля совсем стоптана, а на колготках…

– Стрелка.

– Как Вы сказали?

– Я знаю, что рваные колготки в русском языке называют… подождите… как это?.. со стрел-ка-ми.

– Вот-вот. Вам надо в спутницы какую-нибудь фотомодель…

– Нет! – как-то сразу испугался Абдулл ибн Саллах аль Карим и т. д. и т. п… – Боже сохрани! Разве с ними так поговоришь?

– А чего же не поговоришь! Такие же бабы, как и все прочие, только красивые очень.

– Я вижу, Вы мало знаете людей.

– Ну, не знаю. Вообще-то, я с людьми работаю, правда, с больными. Но все мы люди, все мы человеки. А если фотомодель кому-то кажется глупой, это просто стереотипы такие.

– Да-да, как Вы это хорошо и правильно сказали. И всё же я ещё раз осмелюсь просить Вас…

– Ой, и не просите, Абдулла Каримович! Да я помру от стыда, если меня кто с Вами увидит… Ужас! Рассказать кому, не поверят…

– Ну, хотя бы давайте в кафе посидим.

– В каком кафе?

– Да хоть в этом, – указал шейх рукой, которая сверкнула драгоценными камнями и благородными металлами в наступающих сумерках и свете первых фонарей, на ближайшее здание. – Не отказывайтесь, умоляю! Не съем же я Вас, в самом деле, у всех на виду.

– И то верно, – сказала словно бы самой себе Людмила.

Шейх дал какие-то распоряжения людям в машине, подал Людмиле руку, и они двинулись в кафе, вход в которое находился прямо у того места, где они разговаривали. Кафе оказалось маленьким и очень уютным. Посетителей почти не было, но кто был, изумлённо оглянулись на странную пару из респектабельного красавца-мужчины и какой-то серенькой, как будни, женщины. Хотя женщина кому-то вдруг показалась очень даже ничего. Или это лучи красоты спутника так её озарили?..

К ним мигом выскочил официант и принёс две чашечки кофе, пирожные, мороженое и ещё что-то быстро тающее на языке. Людмила сидела как-то сжавшись. Ей было ужасно неловко.

– Это я виноват, – вдруг сказал шейх.

– Почему? – удивилась Людмила.

– Надо было попроще одеться, а то вырядился как павлин, вот Вы и чувствуете себя… как это по-русски… не в своей тарелке.

– Вы-то как раз нормально одеты. Это я не знаю, на кого похожа… А с другой стороны, чего наряжаться? В «прачке» вся уделаешься.

– Какое красивое слово «у-де-ла-ешь-ся». Уде-эла-эшшшся… Хм, красиво. А хотите, я Вам подарю последнюю коллекцию моего знакомого модельера?..

– Нет! Не надо делать таких широких жестов, Карим Саллахович.

– Ну вот, Вы опять рассердились, – мило улыбнулся шейх. – Вы такая недоверчивая. Нельзя же такой быть, хотя это, впрочем, не… как это по-русски… не моего ума дело.

– Это я-то недоверчивая?.. Странно. Мне кажется, я очень доверчивая. Я устраивалась на работу в больницу, где обещали одну зарплату, а платят другую, которая в три раза меньше. А я всё работаю и верю, что когда-нибудь у кого-то там совесть проснётся и, мне станут платить несколько больше. Пусть не ту зарплату, какую обещали, но хотя бы половину от неё, а не треть. Или я поверила рекламе какого-то крема, восемьсот рублей отдала, а… результат, как говорится, на лицо. Поэтому я очень доверчивая. Учит нас, дураков, жизнь, учит, а всё без толку. Всё мы кому-то верим и на что-то надеемся…

– А надо верить. Да-да. Надо верить и надеяться.

– На что тут надеяться? – усмехнулась Людмила. – Вот мне через год уже сорок лет будет, а у меня ни семьи, ни дома своего, ни сбережений никаких. Неудачница я. Честно Вам скажу, только Вы не обижайтесь, но я сначала подумала, что Вы аферист какой-нибудь. Потом прикинула: какой он аферист? Чего у меня можно взять-то, тем более такому мужчине?

– Ха-ха-ха! Да уж.

– Я не потому не верю, что все кругом намеренно врут, а просто сейчас многие люди сами не знают, чего хотят от жизни. Или знают, но не говорят. Вот кажется человеку, что он хочет познакомиться с женщиной, а через некоторое время она ему уже надоела до смерти. А просто она и не была ему нужна, но он зачем-то говорил ей всякие слова, чтобы она ему поверила. От скуки или от стресса… У Вас в Аравии, должно быть, есть семья, дети?

– Нет. Я одинок. Очень одинок.

– А почему же Вы не женитесь? Там женщины такого возраста, какой у меня, должно быть, уже старухами считаются?

– Нельзя сказать однозначно. Вообще, там все люди рано стареют от жары. При высоких температурах жизненные процессы ускоряются, поэтому жизнь быстрее проходит все фазы, при низких – замедляются. А у нас очень жарко – около ста двадцати градусов жары.

– Ужас! Свариться же можно…

– По Фаренгейту, – засмеялся он. – Как медработник, Вы должны знать, что при ста двадцати градусах по Цельсию человеческая жизнь невозможна. А у вас тут очень холодно, – шейх поёжился и добавил, – поэтому здешние женщины очень моложавы.

– А мне кажется, что нынешняя осень – самая жаркая за всю мою жизнь.

– Вы мне нравитесь всё больше и больше, – сказал он вдруг, глядя на неё совершенно серьёзно. – Ничего мне не говорите сейчас. Я знаю, что Вы мне не верите ни… как это по-русски… ни на йоту. Но это правда. Я понимаю, что в вашей стране очень сложная криминогенная обстановка, породившая большое количество всевозможных аферистов и авантюристов, так что люди всё меньше и меньше доверяют друг другу. Это плохо, это ненормально… Я бы Вас увёз отсюда прямо сейчас, но Вы так боитесь моего общества, а я не хочу Вас расстраивать. Вы этого не заслуживаете. Я Вам ещё правду скажу, хотя опять же заранее знаю, что Вы не поверите, но я никогда за всю жизнь не встречал такой замечательной женщины, которая так просто и хорошо со мной разговаривает, так меня понимает…

Людмила хотела сказать ему что-то насмешливое, но почувствовала, что у неё пересохло в горле, и поднялась температура от волнения. Она бы убежала, но ноги отказывались уносить её отсюда, где так уютно и тепло. А уши тем более были против бегства! Им хотелось, чтобы этот очаровательный господин с чёрными как южная ночь глазами сказал бы ещё чего-нибудь этакое, чего вряд ли когда у нас услышишь.

«Лю-уся, а Люся, не слушай этого змея, – призывал голос разума, когда влечения, вырвавшись с бессознательного плана, столкнулись с беспощадной цензурой сознания. – Ты слышишь, Люсь? Не слушай его! Меня слушай!.. Ишь как расписывает, ишь как глазищами-то сверкает! Ага, ага, так мы тебе и поверили… Не слушай и не смотри!..»

«Отстань! – протестовал центр управления чувствами. – Дай хоть раз в жизни послушать такую музыку, а то всё мат-перемат, нытьё да хлюпающе-хрюкающе-харкающе-пукающие звуки. Хоть раз в жизни!.. Один-то раз можно?»

«Куда ты, дура старая, ввязываешься?! Тебе не двадцать лет, поди. И даже не тридцать. Беги, пока не поздно!»

«Не могу!»

«Ноги, на старт, внимание, арш! Рысью, рысью! Бегом арш!»

«Не хочу»

«Бунтова-ать?! Бунт на корабле?..»

«Да!»

«Дура!»

«И это знаю»…

– Ну так что? – вдруг услышала она вопрос и почувствовала, что его рука нежно, но крепко держит её ладонь.

– Что? – переспросила она.

– Вы согласны поехать со мной?

– Куда?! Нет!

– Вы же только сказали, что да.

– Я?! Совсем с ума сошла! – испуганно залопотала Люда. – Нет, ну совсем с ума сошла, дура старая… Не иначе старческий маразм близится…

– Да что же Вы такое про себя говорите?! Успокойтесь. Я сам виноват. Я Вас прекрасно понимаю: Вы едва меня знаете, а я уже Вас донимаю такими предложениями…

– Какими?.. – ужаснулась Людмила степени своего падения и мигом взяла себя в руки. – Вы понимаете, я чего-то очень устала. Я сегодня с дежурства, потом в прачечной, будь она не ладна… Ой, я сейчас зареву!

– Я всё понимаю, – кивал шейх, а Людмиле стало совсем неловко.

Как тут быть в самом деле, когда видишь такое чудо: влюблённый мужчина. Влюблённый не абы в кого, а в женщину! Не в кучу безымянных баб с тугими формами, а в конкретную и самую обычную земную женщину. В тебя! Когда такое ещё увидишь? Только во сне.

– Не надо мне было с Вами знакомиться, – уже плакала она от досады, что он ей сам начинает нравиться и что она так поздно встретила настолько обаятельного и понимающего мужчину. – И зачем я сюда пошла? Я бы уже давно дома была… Вы про меня, наверно, чёрт знает, что думаете?

– А Вам не безразлично, что я о Вас думаю?

– У Вас в Аравии, должно быть, это считается чем-то из ряда вон выходящим, если женщина вот так заговаривает с незнакомым мужчиной, да ещё и в кафе с ним идёт?

– У нас нет кафе в привычном понимании этого слова. И женщин туда в самом деле не пускают. Но такова культура. В каждой стране она своя. Неужели Вы думаете, что я отношусь к Вам как к падшей женщине?

– Вот-вот.

– Да нет же! Я Вас очень прошу не думать обо мне как о диком азиате. Я уже много лет езжу по миру и привык, что люди живут по-разному, по своим нравственным установкам… Ах, Вы всё равно мне не верите, и меня это ранит в самое сердце!

– Я не то, чтобы не верю, а просто мне… очень давно было интересно, когда же я встречу ЕГО и как буду счастлива. Глупые бабьи мечты… А сейчас такое безразличие ко всему этому, что даже самой себе удивляюсь. Безразлично, как взрослому безразличны игры детей в песочнице. Было бы мне сейчас лет двадцать пять, так голова непременно бы закружилась, а сейчас чего-то не кружится совсем.

– Это пройдёт. У Вас снова появится интерес к жизни, я Вас уверяю, и… голова Ваша снова закружится.

– Можно я домой пойду? – робко засмеялась она и собралась встать из-за стола, но он всё держал её руку.

– Ах, как же мне не хочется Вас отпускать! И зачем Вы так бежите от любви? Помните, где-то есть у Шекспира… как это будет по-русски?.. «Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею».

– Лучше бы было наоборот. Лучше бы любовь приходила к тем, кто её ищет и ждёт. А зачем она тем, кто ею не дорожит?.. Я пойду.

– Хорошо. Отныне Ваше слово для меня закон. Давайте я Вас подвезу до дома.

– Нет!

– Позвольте же мне хоть что-то для Вас сделать!

«Во мужику делать-то нечего», – хотела сказать она, а потом вспомнила, что это не её мысль. Что это вообще не женская мысль, а мужская. Так говорил Федька, когда смотрел мексиканские сериалы, где мужчины бьются за любовь женщины. А сама вместо этого вздохнула:

– С ума сойти можно! Я прямо не верю, что это со мной происходит… Давайте потом, давайте в другой раз…

– Когда? Назовите срок.

– Я не знаю. Мне надо собраться с мыслями, мне надо подумать… Мне надо привыкнуть к создавшемуся положению вещей, – она наконец-то нашла нужную фразу, наконец-то вытянула свою руку из его ладони и тут же убежала.

– Ах, ну просто трепетная лань! – услышала она вслед и ещё что-то неразборчивое, должно быть, на арабском языке.

«Как же, лань! – ругал её всю дорогу голос рассудка. – Слушай больше. Корова ты, а не лань! Ко-ро-ва!»

«Ну и пускай! – ликовал центр управления чувствами. – Во многих культурах корова является священным животным. Я не про нашу грубую культуру говорю. В нашей культуре сама человеческая жизнь давно не является священной и достойной бережного отношения».

«Ах ты, Боже мой! Словеса-то какие! Ты даже хуже, чем корова. Так опозориться! Додумалась тоже: на старости лет пошла с иностранцем кофей пить. Да тобой ещё спецслужбы заинтересуются, вот тогда попляшешь!»

«А и пусть! Там такие мужчины, как Джеймс Бонд – вообще отпад!»

«Ну, как есть корова!»

«Как же всё-таки хорошо жить на свете, когда есть такие замечательные мужчины!»

«Они не замечательные, а просто трезвые. Пока трезвые, а как с такой дурой спутаются…».

«Плевать!»

* * *

Людмила быстро добежала домой и так легко взлетела по лестнице, словно ей было не под сорок лет, а максимум около двадцати. Дома у неё сидели соседи с нижнего этажа в эвакуации от внезапно нагрянувшего пьяного племянника. Выяснилось, что племянник пропил свою квартиру на другом конце города и теперь явился к родне с требованием предоставить ему место жительства в их и без того переполненной «двушке». Родители Людмилы утешали их как могли, отпаивали валерьянкой и даже предоставили ночлег. Соседи раздвинули две раскладушки и одну взяли у других соседей. Разместились все весьма комфортно, и вскоре по квартире поплыл звук мирного сапа. А с нижнего этажа доносились звуки мата, драки и разбивающегося стекла. Но это не страшно, когда так буянят внизу. Вот когда наверху такое происходит – это да, это трагедия, а дебош снизу можно и пережить.

Наша героиня быстро заснула и ей снились такие хорошие сны, что хотелось, чтобы они стали правдой. Ей снилось, что она такая молодая и красивая гуляет по парку с детьми. Со своими детьми!.. Но тут же в мирное повествование вторгается тревожный вопрос, кто же вывезет отца на прогулку?.. А с ним и не надо теперь гулять, потому что он и сам может ходить. Вон они идут с мамой по аллее и машут Людмиле букетами из осенних листьев. Тоже такие красивые, молодые и счастливые, что дожили до внуков, что у их дочи сложилось всё хорошо, что не зря прожита жизнь… А где-то дворники, должно быть, жгут листья. В воздухе плывёт лёгкий и горьковатый дым горящего листопада…

– Люся, Люся, вставай! – трясёт её за плечо мать. – Пожар, горим!

– Какой пожар? – недоумевает Людмила и переворачивается на другой бок. – Это же листопад горит.

– Какой листопад? Да очнись же ты! Квартира под нами горит, сейчас пожарные приедут. Вставай, надо отца одеть и на улицу вывезти, а то сгорим все к чёртовой матери!

Людмиле стало обидно, что её сон прервался, что всё на самом деле не так. Господи, как всё неразумно в мире устроено и нет никакой возможности из него вырваться! Она почувствовала, что почти задыхается, и окончательно проснулась. Весь подъезд был затянут дымом. Они с трудом спустили вниз отца, закрывая лица мокрыми тряпками.

Проклятый племянник поджёг квартиру внизу: заснул с горящей сигаретой. Его тётка теперь яростно хлестала эту вечно пьяную сволочь по щекам, но он возмущённо отбивался и повторял только одно: «А чё я такого-то сделал? Ну чё я сделал-то? Причём здесь я-то?». Он затих, когда кто-то из очень рассерженных жильцов подъезда огрел его по голове вырванной из забора палкой.

Пожар затушили быстро, но некоторые жильцы всё же получили ожоги. Людмила истратила весь запас бинтов на перевязки, двух человек пришлось отправить по Скорой – слишком сильно обгорели, когда прорывались мимо горящей квартиры сквозь пламя. Спать уже никто не мог: был риск задохнуться в дыму. У всех разболелась голова от угарного газа, поэтому Людмила не стала поднимать отца на этаж, а пошла гулять с ним по парку. Тем более, что почти все жильцы тоже пошли туда бродить, чтобы отдышаться и просто прийти в себя. Никто не был удивлён случившимся – когда приходится жить рядом с пьянью, и не к такому привыкнешь. То ли ещё будет…

Уже светало, было прохладно, но не так чтобы очень.

– Людок, а ты чего в одном халате-то? – вдруг спросил её отец. – Простудишься же. Меня вон как замотали, ещё и одеяло сверху накрутили, а сама в одном халатике. Не май же месяц на дворе.

– Мне вообще жарко. Пока по этажам бегали, пока выносили самое ценное, так я и пальто скинула где-то в прихожей… Кажется, даже не в нашей…

– Вот, ещё пальто пропадёт, – заворчал отец в одеяло и задремал.

– Не пропадёт, батя! Кому оно надо? Его даром никто не возьмёт.

И всё же она простудилась. Слегла на следующий день с высокой температурой. Пролежала целую неделю дома в каком-то забытье. Мерещилось, что её приходили навещать то говорящий стихами мужчина, то капитан Гарбузов, то красавец с длинным, как у художника Пикассо, именем Абдулл ибн Саллах аль Рашид и т. д. и т. п..

Людмила, как только приходила в себя, сразу спрашивала родителей:

– Ко мне никто не приходил?

– Тебе с работы звонили, – отвечала мама. – Они там без тебя совсем замотались, а Нонна уволилась. Перешла в какую-то коммерческую клинику работать.

– Нонна? Нонна… А шейх ко мне не заходил?

– Какой ещё шейх?! – пугались родители.

– А капитан Гарбузов?

– Какой такой капитан? Никто не заходил… Ах, она опять бредит, надо врача вызывать.

Но через неделю сознание прояснилось и дела пошли на поправку. Она уже собиралась выходить на работу, как к ним домой пришёл сдержанно-вежливый человек и передал Людмиле приглашение на местное телевидение для участия в вечернем ток-шоу.

– Вы ничего не перепутали? – вертела она в руках красивое приглашение. – Меня ли приглашают?

– Вас! – суетливо заверил нежданный визитёр. – Обязательно приходите. Придёте?

– Я же обычная медсестра. Чего мне на ток-шоу делать?

– Именно для Вас и будет это ток-шоу. Так придёте? Мне надо точно знать.

– Люся, соглашайся, – стали уговаривать уже и родители. – Может быть, денег дадут за участие?

– Обязательно, – подтвердил человек с телевидения.

– Да с какого счастья? – недоумевала Люда.

– Может, эта передача будет про повышение зарплат младшему медперсоналу?

– Именно про это, – кивнул человек с ТВ. – Придёте? Вы меня очень подведёте, если откажетесь. Телевидение – это же очень серьёзное дело: каждая секунда экранного времени, каждый человек в кадре на строгом учёте.

Людмила не любила подводить людей, занимающихся серьёзным делом, поэтому согласилась. К вечеру она оделась во всё новое, что в шкафу наскребла, и поехала по указанному в приглашении адресу.

– Я думаю, всё-таки это какая-то ошибка, – сказала она перед уходом родителям, оживлённым тем, что их дочка идёт ни куда-нибудь, а на съёмку телевизионного ток-шоу.

– Ты паспорт, паспорт не забудь! И, главное, уточни, когда эту передачу по телику будут показывать, – напутствовал её отец. – Соседям скажем и сами посмотрим. Ну, доча, с богом. Долго там не засиживайся, требуй, чтоб до дома назад довезли.

– Ага, размечтался, – смеялась мама. – Как же, довезут сейчас, держи карман шире.

Людмила долго добиралась до места проведения этого загадочного шоу. Её пропустили на входе, потом водили по каким-то коридорам, провели в комнатку, где уже были люди – в основном, женщины разных возрастов. Им объяснили, как надо вести себя во время записи шоу, и даже сказали, что за неисполнение сих предписаний может грозить какое-то взыскание. Хотя ничего сверхъестественного в них не было: не пользоваться телефоном, не ругаться, не драться, не ломать ничего в студии. Потом всех разделили по группам, каждому участнику присвоили своеобразное название и номер для учёта и порядка выхода. Людмилу назвали почему-то «Нонсенс Номер Два». И снова развели по разным комнаткам, где гримёры легко и быстро кого-то припудривали, кого-то подрумянивали или спешно причёсывали.

– Ах, какие мы бледные! – склонилась над Людмилой гримёрша. – А чего же мы так похудели?

– Откуда Вы знаете? – несколько удивилась Люда, а потом решила, что работники телевидения видят людей насквозь. – Я же болела целую неделю.

– Альберт Карабасович, Нонсенс Номер Два очень уж бледна, – обратилась гримёрша к какому-то маленькому и худенькому мужчине в кожаных штанах и с россыпью серёжек в одном ухе. – Подрумянить?

– Ни в коем случае! – оторвался он от беседы с другими гримёрами, быстро подошёл к креслу, где перед зеркалом сидела Людмила, нагнулся, внимательно вгляделся в её отражение и таинственно произнёс: – Так даже круче будет. Харя-рожа, что надо.

– И причёску не менять? – словно обиделась гримёрша, что её лишают возможности продемонстрировать своё мастерство.

– Нет. Всё шуба-дуба и хали-гали, – снова был ответ мужчины в коже.

Наконец, мытарства с «гримом» были закончены, и Людмилу провели в какой-то закуток, где ей и надо было ждать вызова в студию. С ней там была ещё одна женщина, точнее, молоденькая девушка, которая без остановки жевала жвачку с сильным запахом мяты и то и дело выдувала из неё огромные пузыри, которые лопались и покрывали её щёки белой плёнкой.

– А Вы не знаете?.. – хотела спросить её Людмила о теме передачи, в которой им предстояло участвовать.

– Не знаю! – резко ответила девушка и выдула пузырь размером с круглый аквариум. Пузырь лопнул, залепив ей даже глаза, и тут же вошла ассистентка режиссёра передачи:

– Участница Нонсенс Номер Один – в студию… Да что же это? Что Вы с собой сделали? Вам на выход, а Вы…

– Да ладно! – огрызнулась девушка с прилипшим к лицу жвачным пузырём. – Не верещи, тётка.

Она собрала с лица, что успела, и снова засунула себе в рот. Людмилу же начинали одолевать какие-то смутные сомнения. Было маловероятно, что тема предстоящего ток-шоу как-то связана с её работой и вообще с чем-то серьёзным. Эта девушка Нонсенс Номер Один не была похожа ни на медицинскую работницу, ни на пациентку. Людмила посмотрела на наручные часики и решила уйти. Она вышла в коридор, в который выходило несколько дверей, и принялась искать, за какой из них находится выход. Какие-то двери были закрыты, а за какими-то находились небольшие помещения. И ни одной живой души. А выхода так и не было.

– Вы что? – зашептала вдруг за её спиной девушка-ассистентка. – Вы чего тут ищете? Здесь нельзя ходить!

– А где здесь выход?

– Сейчас я Вас провожу. Вам как раз надо в студию…

– Нет, не в студию. Я уйти хочу отсюда.

– Вот ещё новости! Вы нам передачу сорвёте. Даже не думайте об этом.

– А о чём передача?

– Вы обо всём узнаете в нужное время. Идёмте, – девушка взяла Людмилу за руку и повела за собой как потерявшегося ребёнка.

Студия ослепила Людмилу огнями и оглушила аплодисментами. Её усадили на мягкий диван и ведущая ток-шоу, стиль одежды которой можно было бы назвать «всё торчком», стала очень громко представлять Людмилу публике. Она даже не говорила, а так кричала, словно хотела перекричать саму себя, хотя при этом её никто не заглушал и даже не пытался перебить. Последние слоги последних в предложении слов она непременно растягивала в длинный-предлинный гласный.

– А вот и наша следующая участница-а-а-а! Нонсенс Намбэр Ту-у-у-у! Или, как ещё кое-где у нас говорят, Нонсенс Номер Два-а-а!

Зрители орали и ликовали, как будто увидали мать родную после вековой разлуки. Кто-то даже свистел. Людмиле стало не по себе. На диване напротив сидела Нонсенс Номер Один и всё так же жевала жвачку с ещё более презрительным выражением лица. Она почему-то уже была без туфель. В первом ряду зала сидели какие-то особо мрачные женщины разных возрастов. Они никак не участвовали в общем оре. Наконец все как по команде замолчали, а ведущая крадущейся поступью направилась к Людмиле и по пути стала так же вкрадчиво и уже без крика её расспрашивать:

– Скажите, о, наискромнейшая Вы наша, а не замечали ли Вы чего-то странного вокруг себя?

– Я? – Людмила совсем потерялась, но потом решила, что это такая игра. Она решила собраться и спокойно реагировать на всё происходящее. Тем более, если эту передачу будут показывать по телевизору. Она решила держаться так, чтобы родителям не было стыдно за неё.

– Я ничего такого не замечала, – честно ответила Людмила ведущий, отчего публика гомерически загоготала.

– Ах, Вы не замечали-ы-ы! – ведущая снова начала орать, как в лесу. – Это надо талант иметь, чтобы не заметить такое-э-э! Я думаю, наши устроители допустили ошибку, присвоив Вам второй номер. Если у нас кто сегодня и является Нонсенсом Намбэр Ван, то никак уж не первая наша участница…

– На себя посмотри! – огрызнулась девушка с жвачкой в адрес ведущей.

– …а это именно Вы-ы-ы! – продолжала выть та и тут же перешла на тихий деловой тон: – Итак, смотрим на экран.

Людмила обернулась на огромный экран, который находился сбоку от неё, над входом, через который она вошла в зал. Сначала она даже не поняла, что там показывают, но когда вгляделась, то убедилась, что шоу точно посвящено не вопросу повышения зарплат младшему медперсоналу.

На экране мелькали какие-то люди, в которых она узнала и говорящего стихами мужчину с букетом, и капитана какого-то там ранга Гарбузова, и шейха Аравии Абдулла ибн Саллаха аль Карима Азиза де Падетруа аль Рашида и т. д. и т. п… И она узнала себя. Были показаны все моменты, когда она сталкивалась с ними вплоть до похода в кафе с этим самым шейхом или кто он там на самом деле. Публика то хохотала, то осуждающе гудела, а ведущая наконец-то заговорила более-менее по-человечески:

– Вы все уже знаете, что целью нашего эксперимента было установление степени сексуальной раскрепощённости и доступности современной россиянки для разных типов мужчин. Для этого к женщинам разных возрастов и сословий были подосланы наши агенты трёх излюбленных российскими женщинами мужских типов: Инфантильный романтик, Бывалый морской волк и Вежливый богач. Мы всего ожидали от наших участниц, но наш Нонсенс Намбэр Ту нас та-ак удиви-и-ила, что я до сих пор кричу во сне от ужаса! Она безжалостно разрушила сложившийся на мировом рынке стереотип русской широкой души и безотказности.

– Вы что, с ума сошли? Чем Вы тут занимаетесь? – только и нашлась что сказать Людмила.

– Скажите, что Вы почувствовали, когда в Вашу одинокую жизнь ворвался первый луч мужского внимания? – словно бы не слышала её ведущая.

– Ничего я вам не скажу. Вы не имели права так делать…

– Тише Вы! – высунулась из-за дивана ассистентка. – Это же шоу. Идёт съёмка. Отвечайте на вопросы, да и всё.

– Скажите, а Вы часом не сумасшедшая? – громко и насмешливо спросила девушка из зала. – Как Вы могли отказать таким мужчинам, у которых так ярко выражено мужское начало? Это же просто клинический случай, тебя лечить надо!

– Не клинический, а хрестоматийный! – подхватила уже другая. – У тебя совесть есть, идиотка записная? Разве порядочные дамы себя так ведут?

– Ка-ка-кая совесть? – ошарашено пролепетала Люда и больше уже ничего не смогла сказать, не понимая, почему её так зло оскорбляют.

– Дура серая! – вдруг рявкнул мужской бас. – Какого рожна вам, проклятым бабам, надо? Таких реальных пацанов отшила, замухрышка фригидная!

– Да у тебе хоть когда-нибудь мужик-то был? – нагло спросил другой жлобский голос. – А то давай, обращайся, если что, корова пятнистая, хе-хе. Сразу видно, что ты одинокая, нищая и никому не нужная кляча.

– А ей нурмальный мужик не нужон, ей пьянь якую-нибудь подавай! – зычно подхватил визгливый женский голос. – Она только на алкашню западаеть, рвань страшенная! Подцепять где-нибудь на помойке урода якого-нибудь и таких же уродов с дюжину от няго накляпають безо усякой сяксуяльнай хармонии.

– Как же ей не стыдно, в самом деле? – трясла подбородками солидная дама с одышкой. – Ну, что за женщины у нас в стране?! Никакого воспитания! С таким мужчиной не то, что грамотно в постель не могут лечь, но даже и в кино с ним сходить отказываются. Так опозорить статус самых раскрепощённых женщин планеты! Позо-ор! С таким-то мужчиной, да в тёмный кинозал, да на последний ряд! Ах! А эта-то!.. Тьфу! Выпустите меня отсюда, я не могу с такой дурой в одном помещении находиться!..

Нонсен Набэр Ван при этом громко хохотала, запрокинув голову и в перерывах между приступами хохота хотела что-то сказать Людмиле, но так и не смогла оправиться от смеха. Людмила же не могла поверить, что всё это с ней на самом деле происходит. Ей хотелось убежать отсюда, но она боялась пошевелиться. Она за годы работы в больнице наслушалась столько хамства, что ей казалось, будто никто уже никогда не сможет её расстроить или обидеть своими оскорблениями. А тут слёзы сами покатились из глаз. Больше всего убивало ужасное обстоятельство, что это теперь покажут по телевизору, и её бедные родители не переживут такого кошмара. Она вспомнила наивное выражение их любимых лиц, когда они провожали её сюда с вечной надеждой родителей, что у их дочери когда-нибудь всё будет хорошо, и разрыдалась.

– Она психическая, что ли? – спросил кто-то в зале сухим тоном. – Заскулила чего-то, размазня. Ну и бабы пошли…

– Со странностями тётка, – подтвердил мужской бас. – Её же ногами никто не бил, чего реветь-то.

– Вы раскаиваетесь, что не согласились познакомиться поближе с нашими агентами? – осведомилась у плачущей Людмилы ведущая. – Так нет же ничего проще, как исправить ошибку!

– Знамо раскаивается! – заявил из зала жлобский голос. – До неё долго, как видно, доходит. Вот дошло, она и расстроилась.

По залу прокатились жиденькие смешки. Людмила встала, оторвала от платья микрофон и решительно шагнула к выходу.

– Если Вы нам передачу сорвёте, мы с Вас неустойку потребуем! – шипела сбоку ассистентка.

– Она точно больная какая-то, – снова прозвучал насмешливый голос ей вслед. – Её на телевидение пригласили, а она ведёт себя как быдло отпетое. Мало того, что не смогла таким кобелюгам дать, когда они сами к ней в руки шли…

– Ничего-ничего, – успокаивала публику ведущая. – Сейчас с нашей участницей Нонсенс Намбэр Ту поработают наши квалифицированные психологи и мотиваторы, и она вернётся к нам для продолжения нашего шо-о-оу-у-у! А сейчас короткая рекламная пауза-а-а!.. Чтобы вам всем сдохнуть, – пробухтела нормальным женским голосом ведущая, когда у неё отключили микрофон. – Дайте хоть кто-нибудь сигаретку, падлы еб…ые.

А над Людмилой тем временем кружили работники студии.

– Ваше сознание исторгает, исторгает всё негативное! – начал выполнять пассы над её головой тот, кого обозвали психологом.

– Да пошёл ты! – совершенно спокойно сказала ему Людмила.

– Поймите, что всё не так страшно, как нам кажется, – лезла в душу прошмандовка, которую представили специалистом по мотивации и личностному росту. – Представьте, что это не с Вами происходит…

– А с кем? Может, с Вами? – уже вовсю дерзила Людмила и ей это даже начинало нравиться.

– Исторгает сознание, исторгает! – приказывал психолог непонятно кому. – Отвечайте не задумываясь: какое впечатление детства Вы считаете самым ярким? Когда у Вас был последний контакт с мужчиной и испытывали ли Вы при этом оргазм?

– Что-о? – Людмила как услышала такое, сама не поняла, как её левая нога заехала психологу туда, куда нельзя бить мужчину, и ответила: – Да вот прямо сейчас! Ну и как нам такой оргазм? Ещё хочешь?

– Ну и дура! – психолог согнулся в дугу и повалился на бок. – Во корова-то! Зачем же так бить-то? Ну кто же так поступает с пси-пси-хо-хо-хологом-то? Ведь штучный же то-то-то-вар!

– Что Вы себе позволяете?! – вылезла откуда-то дама с лицом бывшего партийного работника. – У нас же научный эксперимент! Наша цель – коммуни… Тьфу ты! …выяснить степень сексуальной доступности современной россиянки. Нас серьёзные люди спонсируют, а не какие-нибудь йогуртники-сметанники!.. Товарищи, эта тихоня липовая тут уже драться начала!

– Это она от длительного воздержания, – пошли пошлые предположения и вполне грозные предложения:

– Надо её арестовать, пока она нас тут всех не перебила, корова бешеная!

– Вас только и осталось, что перебить, уроды! – стремительно вошёл в предбанник, где всё происходило, Альберт Карабасович и быстро сел на стул напротив Людмилы. – Ничего сделать не можете, как надо! Перетрахал бы всех в грубой форме, да на вас и после виагры не встанет!..

Он сильно шлёпнул крепкой ладонью по заду даму-эксполитработника, отчего та вылетела в коридор, предложил психологу прекратить свои «оргазмические корчи» на полу, отчего тот мигом затих и тоже выполз. Мотиваторша ещё до этого куда-то испарилась.

Альберт Карабасович имел каноническую для своего рода деятельности внешность: гламурная бородка на загорелом в солярии лице, серьги в сморщенных мочках. Мужчина без возраста, и даже половая принадлежность его какая-то неопределённая: вроде немного то, немного – это. Короче говоря, «считайте меня тем, что вам больше нравится».

Он ласково обратился к Людмиле как к ребёнку, который капризничает не по делу:

– Ну-у? И сево зе мы бузим? Сево слусилось-та такова узаснова, а?

– Я… я… домой хочу.

– К маме-папе?

– Угу.

– А кто же не хочет? Я вот тоже хочу, а не могу. Как говорится, и хотел бы в рай, да жопа не пролазит… Тебе эти козлы-маслы, – кивнул он в сторону своих помощников, – главного не сказали: ты же у нас победительница, тебе же приз полагается, а ты тут соплюки-козяки развела. Ты что: не хочешь на халяву за бугор прокатиться?

– Ка-какая халява, какой бу-бугор? – снова заплакала Людмила. – Не надо мне ничего!

– Ответ неверный. На халяву же! Ты пойми, что у нас всё чики-пуки, и твои бряки-каки нам фигли-мигли. А если согласишься участвовать в нашем шоу, получишь реальные бабки.

– А что такое «реальные бабки»?

– Реальные-то бабки? – обвёл победным взглядом Альберт Карабасович закисших горе-подчинённых. – Это значительно больше твоих двух с половиной МРОТов или как там у вас, у рабов капитализма, это теперь называется.

– Не МРОТов, а прожиточных минимумо… Откуда Вы знаете? Про два с половиной минимума?..

– Минемумо-менимуму, – передразнил её руководитель сего странного проекта. – Да мы всё про тебя знаем. У нас же настоящий научный эксперимент с серьёзной спонсорской поддержкой, а не абы-кабы. Мы всё основательно подготовили, каждую кандидатку долго изучали, по кустам-заборам прятались, следили-блюдили…

– Разве так можно?

– А разве нельзя?

– Но это же не… непорядочно, – совсем растерялась Людмила, хотела было снова заплакать, но передумала: бесполезно.

– Да! Это архинепорядочно! Потому что ничто так не ограничивает возможности человека, как его порядочность. Разве ты не видишь, что сегодня «обречены на успех» именно непорядочные особи? Ты пойми, ударница шприца и утюга, что всё развивается и ничто не стоит на месте. Вчерашние идеи человечества сегодня обрели совсем иные формы, и такие передачки, к которым клеился-липнул зритель десятилетней давности, сегодня уже никому не интересны. Поэтому мы расширяем наши возможности, мы выходим за пределы студии – туда, где бурлит настоящая жизнь: в бани, туалеты, кабаки, кровати!.. А у тебя что: есть какие-то тайны? Я что-то никаких пикантных секретов в твоём досье не обнаружил: всю жизнь живёшь с предками в тесной «двушке», гладишь чужое бельё, лечишь чужие раны, соседи-пьяницы житья не дают…

– Неправда! У меня прекрасные соседи. Там только пара-тройка склонных к антисоциальному поведению людей, а в большинстве своём…

– Да знаю я, знаю! Ты вся как на ладони и скрывать тебе нечего. Работа-дом, дом-работа, прогулки с отцом-инвалидом по парку, где красавица Аида гуляет с детьми, а тебе через год стукнет сорок, но у тебя нет ни детей, ни даже нового пальта. Всё знакаем-ведакаем! Так чего же так мякать-брыкать, что тебя засняли на плёнку, когда наши агенты-сорбенты к тебе подваливали? Ну, не под ними же тебя застукали!

– Как?! А ш-ш-што, кого-то застукали под… под…

– Именно! Ты видела дур в первом ряду там, в студии? Вот, их и застукали. Они все повелись на эти трахи-взмахи: кто в первый день, кто во второй и так далее.

– А вот эта Нонсенс Номер Один?

– Эта-то? Эта муля-краля в первую минуту знакомства чмок-чпок. Вы обе тянете на рекорд: одна раньше всех, другая – к чёрту всех. Так и надо: или сразу, или ни разу. Ты вот и продержалась: здрасьте, мальчики, до свиданья, зайчики, и пошла себе дальше. Так всё дрики-тики, что и придраться-то не к чему. А как красиво в кафе сидели, я аж прослезился! Никто не нажрался, под стол не завалился, на столе ничем таким не занимался. Прямо, как люди. Сто лет просто нормальных баб не видел! Сам бы женился на тебе, кабы не мой аморальный стиль жизни. И вот расшумелась, гроза наша! А чего так бодаться-кусаться? Ты бы видела, как там с других кандидаток трусы рвали. Такие вопли-жопли, что бабушка Эммануэль отдыхает…

– Как же вам не стыдно такими вещами заниматься? – изумлённым шёпотом спросила Людмила.

– Стыдно, у кого видно, а у нас такая конспирация, что никто ничего ни буки, ни веди.

– Вы меня извините, но это ужасно! И омерзительно.

– Согласен. И что же? Когда ребёнок рождается в крови и слизи, это тоже ужасно и омерзительно, такова селяви-визави.

– Чего вы от меня-то хотите?

– Продолжения шоу. Да! Шов маст го’он.

– А можно без меня?

– Где мы ещё такую натуру-дуру найдём? Ты ж у нас одна такая. И потом, наши спонсоры тебя уже видели, а они строго следят за вложенными в проект бабками-прадедками. Тебе и делать-то ничего не надо будет. Ты мне скажи, какой фряка-бряка тебе пусик-лясик: Слюник-стихуник, Забияка-моряка или Арабусик-баблусик?

– Что-что?

– Ну, кто тебе больше понравился из наших мужских натур: Сопливый стихоплёт, Морской волк или Арабский бабловладелец?

– Никто! Я думала, что на самом деле есть такие хорошие мужчины, а оказалось, что это всё игра какая-то…

– Не «игра какая-то», а актёрская игра. И на очень высоком уровне, кстати… Ты мне, мудаку старому, объясни-поведай, как тебе удалось от такого натиска уйти? Я знать должен, мне для работы надо. Ведь это профессионально натасканные кобели, им любую самку на лямур-тужур развести, как спринтеру тридцать метров пробежать.

– Профессионально? Натасканные? Я не знала.

– А если б знала, что тогда?

– А что надо было делать-то? Сразу на шею им вешаться?

– А разве нет? – удивился Карабасыч. – Чего зря время терять? Нет, ты объясни, я ж не ради праздного любопытства спрашиваю. Мне надо знать, чтобы проработать, где они прокол допустили.

– Да ну, в самом деле…

Людмила не знала, как объяснить, почему она так и не клюнула ни на чьи ухаживания. Тем более таким искушённым натурам, которые уверены, что люди единственно для того знакомятся, чтобы обязательно тут же вступить в интимную связь.

– Ну расскажи, не будь врединой-говнединой! – не в шутку умолял главарь сего гнезда разврата. – А то помру, такой важной инфы не узнавши. Не жалко тебе старика-коровяка?

– Вы не поверите, но причина столь проста, что я удивляюсь, как вы сами не догадаетесь.

– Ну, щас точно кончусь, как заинтриговала, зараза! Колись, на чём они облажались, что ты их раскусила…

– Да не в них совсем дело. Всё настолько просто, что смеяться будете, когда узнаете.

– Не поверишь, но совсем не до смеха, когда такие промахи в работе случаются.

– Вы понимаете, ко мне никогда не подходили на улице, вообще никто не жаждал со мной познакомиться, поэтому я сразу поняла, что-то здесь не так. Не знаю, как это объяснить. Давно где-то читала, как Шон Коннери приезжал в Советский Союз, когда снимался в «Красной палатке», и гулял по Москве. Он был удивлён, что к нему никто не подходит, не пристаёт с автографом, вообще не узнаёт. Это очень непривычно для человека, который привык, что его на части рвут, стоит только из дома выйти. Его узнавали даже в Африке и Китае, а тут он приехал в крупнейшее в мире государство, где его никто не знает, он может спокойно передвигаться по улицам, и никому до него нет никакого дела. Поначалу это нравилось, потом появился некий дискомфорт, сначала еле ощутимый, потом всё больше нарастающий. А у меня всё наоборот: никто не интересовался моей персоной, и вдруг пошли кавалеры один другого краше. Любому не по себе сделается, согласитесь? Как видите, всё просто, как забег этого… спринтера, что ли…

– Забег свингера до чужой жены. Действительно, ларчик-то просто открывался. А мы-то бошки-головы ломали, все мозги расплескали, извилины завязали в загогулины, чего это она не повелась ни на кого. Уж решили, что ты обет безбрачия дала, решив хранить вечную верность Федьке, или как там эту пьянь звали, которую тебе в женихи прочили… Я знаю, как тебя расстраивает, что всё это вымысел. Я сам в детстве чуть не удавился, когда узнал, что нет никакого Робин Гуда, а есть только книжный и киношный образы. Но такова железяка-жизняка.

– Я не буду больше участвовать в этом ужасе, – решительно и сухо заявила Людмила и тут же размокла: – Зачем вы меня так унижаете? Что я вам сделала? Какое право имели эти ужасные люди в зале так меня оскорблять?

– Вот уж мне эти ухи-оплеухи, – по-отечески вздохнул Альберт Карабасович и обратился к своим подчинённым: – Олухи-молохи, дайте-ка мне сюда плёночку с прессингом-трессингом Нонсенса Намбэр Ван.

Тут же «олухи» живёхонько притащили небольшой видеоплейер и включили его. Людмила увидела запись выхода в студию девчонки с вечной жвачкой во рту. Публика так же визгливо её приветствовала, ведущая так же чего-то прокричала, поведала всем краткое содержание «научного эксперимента по установлению степени сексуальной доступности» никому не нужной россиянки и на экране над входом в зал продемонстрировали момент «подката» мужчины, говорящего исключительно стихами, к Намбэр Вану. Не успел он прочесть ей и полстрофы, как тут же был зацелован ею, ну и всё такое прочее до конечного результата.

Публика в зале, увидав это, стала обвинять девчушку с жвачкой в безнравственности и распущенности.

– Скажите, что Вы почувствовали, когда овладели мужчиной, который собирался предложить Вам невинную и чистую платоническую любовь? – спросила её ведущая тоном Алёнушки из сказки про Иванушку.

– Ничего я тебе не скажу, сикалка старая! – и Намбэр Ван выдула огромный пузырь из жвачки в её сторону.

– Скажите, а Вы часом не сумасшедшая? – тревожно спросила девушка из зала. – Вы половым психозом не страдаете? Как Вы могли так повести себя прямо на улице посреди бела дня с таким-то мужчиной, у которого так ярко выражено интеллектуальное начало?! Ведь это же просто клинический случай!

– Не клинический, а хрестоматийный! – подхватила уже другая. – У тебя совесть есть, потаскуха сволочная? Разве порядочные девушки себя так ведут? Так испохабить светлое чувство любви!

– Шлюха грязная! – вдруг рявкнул мужской бас. – Вот из-за таких шлюх русских баб во всём мире считают шмарами! Тебе бы в колхоз да на пол-прожиточного минимума, корова пятнистая! Поработала, так узнала бы!

– В бордель её сдать за границу! – предложил уже жлобский голос. – А то и в наш зоопарк в клетку посадить, чтобы все смотрели как на диковину зверушку, хе-хе.

– Ея родители куды смотрют? – зычно подхватил визгливый женский голос. – Оне пьють беспробудно, а дочь шлындается с детскага сада. Вот так подцепить где-нибудь заразу якую-нибудь и перезаражаеть армию народу безо усякой сяксуяльнай хармонии.

– Как же ей не стыдно в самом деле? – опять трясла подбородками дама с одышкой. – Ну что за женщины у нас в стране?! Никакого воспитания! Отдаться первому встречному! Так опозорить звание советск… ой, российской девушки! Позо-ор! С таким-то мужчиной, да в музей бы сходила, а то и в кино или театр, да на последний… сеанс. Ах! А эта-то!.. Тьфу! Выпустите меня отсюда, я не могу с такой проституткой в одном помещении находиться!..

Нонсенс Намбэр Ван, надо отдать ей должное, держалась с завидным самообладанием. За время реплик публики она продолжала ритмично жевать бесконечную жвачку и разглядывать свой эксклюзивный маникюр. Под конец нервы у неё слегка сдали, так что она спокойно сняла туфли и одну очень метко швырнула в обладателя баса, а другую – в даму с одышкой.

– Вот! – нахваливал Альберт Карабасович. – Какая женщина, какое самообладание! А как она этого мямлю оседлала? И это через несколько секунд после знакомства… Даже у меня таких лярв не было. Ну, как такой приз не дать?.. Но ты на неё не равняйся – у тебя иная задача в нашем шоу.

– Зачем вам всё это?

– Так для эксперименту же! Не для себя же, для науки стараемся.

– Но это же ненормально! Вы в открытую обсуждаете то, что должно быть сокровенным. Для нормальных людей во всяком случае.

– Ссылка нерелевантная. Быть нормальным нынче – гарантированное поражение. Сейчас всем интересны психи и шизофреники, которые способны перешагнуть через любое препятствие. Ты заметила, сколько нынче придурков вокруг развелось? Скажу по секрету, если ты не знаешь, но многие нормальные под них добровольно косят. А всё почему? Потому что спрос на них есть.

– Я не хочу быть психом. Я понимаю, что все люди выросли с разными установками на счёт свободы и конфиденциальности, которые каждому кажутся само собой разумеющимися, но кто вам дал право так вторгаться в чужую жизнь?

– Никто. Никто таких прав никому не даст. Но вторгаемся вот. Да какая у тебя жизнь-то? Уборка говна из-под чужой жопы?

– Вам-то какое дело?! Вы страшные люди, которые ничего кроме шоу, где сношаются за стеклом, не видели, – Людмилу так «понесло», что она даже сначала испугалась своей дерзости. – Вы родную маму в бане сфотографируете и выставите на сайте в Интернете.

– Ха-ха. Угу.

– Кто дал вам право сортировать женщин на проституток и на… и на…

– На дур, вроде тебя, – вежливо подсказал Альберт Карабасович и зевнул: – Думаешь, мне блязит-пузит на всё это смотреть? Да не фига! Это тебе так кажется, что мы подлецы-мерзавцы, а мы просто действуем согласно нынешнему времени. Мы – его продукты, а не сами по себе тут дурку гоним. И наш эксперимент не такой уж страшный, как прочие.

– Какие прочие?

– Такие, которые проводились до нас. А ты думаешь, что мы – пионеры в этом деле? Да будет тебе известно, что экспериментаторство в крови у человека. Разве ты не знаешь, что дети из любопытства могут оторвать голову лягушке, чтобы узнать, сколько она после этого проживёт, или выковырять глаза живой кошке, чтобы посмотреть, что там внутри? Ты не куксись-баксись. Просто сегодня тебе довелось попасть под артобстрел нравственных устоев прошлого десятилетия, когда половая распущенность стала считаться перспективной формой поведения для русской бабы, а твоя предшественница выслушала мнение советских пуритан. Но ведь такой контрастный душ полезен для здоровья, верно?.. Ха-ха-ха! Психологов вот тут притащили, чтобы они объяснили публике глубинные мотивы поведения каждой бабы, священнослужителей пригласили… Вот попала бы ты в викторианскую Англию, так выслушала бы похвалу в свой адрес.

– Почему именно в викторианскую?

– Ну не в викторианскую, а просто в Европу девятнадцатого века, когда сексуальность считалась очень опасной силой. Из обихода исключали всё, что могло навести на мысли об отношениях полов. Доходило до того, что в Англии, например, правила приличия требовали, чтобы ножки стола были полностью закрыты скатертью, а книги авторов-мужчин и авторов-женщин ни в коем случае не стояли на одной полке, а то и в одном шкафу. Это привело к тому, что с тех пор в английских учебных заведениях прочно укоренились традиции гомосексуализма. А вот в Советской России двадцатых-тридцатых годов в детских учреждениях были запрещены куклы, чтобы в девочках не развивались материнские инстинкты, дабы ничто не отвлекало советскую женщину от строительства коммунизма и борьбы с империализмом. Девочки начинали пеленать и нянчить поленья или кукол из соломы, иногда стыдясь и скрывая это. Мать ведь не замечает, уродлив её ребёнок или нет, на полено он похож или на ангела. Он для неё – самый лучший на свете. И это всё были эксперименты, когда людей пытались заставить делать то, что противоречит их природе, их врождённым поведенческим программам. А теперь бывших советских девочек уже никто не призывает бороться с империализмом, а напротив ругают, коли какая-нибудь из них вроде тебя откажется под этого империалиста лечь. Улавливаешь, какие кульбиты со всеми нами проделывали? А мы-то всего-навсего выяснили, что русские бабы-дуры почему-то до сих пор любят сволочуг-кобелюг и хотят быть ими любимы. Безобиднейший экспериментик. И ведь всё у нас шло как по маслу, пока наш шейх-обольститель на тебя не напоролся.

– Кто вам внушил, что вы что-то смыслите в человеческой природе? Кто дал вам право говорить от имени самой природы?

– Ой, не задавай мне таких глупых вопросов, девочка! – сморщился Карабасыч. – Мне никто ничего не давал, я всегда сам всё брал. Поэтому я гребу реальные бабки, не напрягаясь, а у тебя сколько там прожиточных минимумов-то за беготню из прачечной в больничку?

– Но кто вам наврал, что сексуальность – это обязательно пыхтение двоих в грязной подворотне через пару часов после знакомства? Тяжёлое же у вас было детство. И вы называете безобидным тот факт, что эти женщины поверили, что нашли свою любовь, а вы их так жестоко обманули и посмеялись над ними?

Альберт Карабасович сначала смотрел на неё изумлённо, а потом весело расхохотался:

– Но такова наша эпоха! Я-то что могу с этим поделать? Я тут совершенно ни при чём.

– А разве эпоху не люди делают? Хорошо, пусть эпоха во всём виновата, но скажите мне тогда, каковы сейчас нравственные устои в нашем обществе? Или в вашем?

– Сейчас нет такого понятия.

– Какого? Общества или нравственных устоев?

– Ни того, ни другого, – совершенно серьёзно заговорил Карабасыч без своих привычных лямзиков-пузиков. – Они друг без друга никогда не существуют: когда нет общества, то нет и устоев, а если нет устоев, то и общество сразу же прекращает своё существование.

– Нет! Устои есть, и я… я… буду их защищать.

– Какие устои Вы собираетесь защищать? – он вдруг неожиданно стал холодно-вежливым и даже заговорил на «Вы». – Где Вы разглядели в нашем обществе эти устои? А-а, Вы наверняка имеете в виду тот пресловутый «возврат к корням», что теперь не только на Новый год водку жрут по-чёрному, но и на Рождество. Рождество Христово, между прочим, праздник рождения Бога. А мы в недоеденным за новогодние праздники оливье рылом валяемся. Скажите, где Вы разглядели какие-то устои какого-то общества? То, что теперь самые грязные шлюхи в свадебных платьях от самых дорогих модельеров в десятый раз венчаются в именитых храмах мира? Шлюхи венчаются, свингеры разглагольствуют о семейных ценностях, а «прекрасная няня» шутя увела из семьи продюсера, и так легко это сделала, словно сама хотела убедиться лишний раз, как это просто? И это наши общественные устои? Или, пардон, ваши? Мне такие «устои» даром не нужны. Уж лучше общество вовсе без устоев, чем с такими. Такие «устои» можно сразить горохом, а они должны держать общество. Устои общества, семьи, да чего угодно – должны быть несокрушимы. Они не выветриваются от случайно увиденного фильма или мимолётно прочитанной книги. А сейчас из людей что ещё не выветрилось? Только самые примитивные рефлексы да умение стакан держать. И вот тебе жалко эти так называемые «устои»? Нормальному человеку это не может быть жалко. Устои, девочка моя, это столпы, опоры, которые не так-то легко вышибить. Большевики десятки лет десятки миллионов жизней выкашивали, чтобы только слегка подточить, пошатнуть устои прежней России. А нынче и выкашивать некого: сами все загнутся от пьянки и ёбли в антисанитарных условиях. Хищники с крепким хватательным рефлексом расхватали страну, распихали по карманам всё, что можно перепродать с выгодой, а что нельзя – бросили под ноги и поссали на него. Вот оно и лежит там где-то, в обоссанную землю втоптанное. А что нельзя продать? Дур, вроде тебя.

– Да как Вы смеете!..

– Смею, дорогая моя. У меня солидная спонсорская поддержка имеется, поэтому и смею… Ладно, хватит трещать ни о чём. Ты на дядю Карабасыча не обижайся. У меня стезя такая: людей обижать и унижать. А что касается устоев, то сейчас каждая социальная группка провозглашает в качестве образца поведения именно свою философию. Шлюхам кажется, что надо жить именно так, как они живут. Матроны с этим, естественно, не согласны, так как шлюхи шутя разрушают их уязвимый мир. Старые девы вроде тебя с головой нырнули в работу, а на досуге бродят по концертам-выставкам, и находят в этом какой-то смысл жизни. А куда деваться? Другого-то всё равно ничего нет. Общества-то как такового нет. Когда сейчас про какого-нибудь эпатажного засранца говорят, что он попрал общественное мнение, мне смешно. Какого мнения! Общественного мнения сейчас в нашем обществе, точнее, в сонме тех обществ, которые существуют в стране, нет и быть не может! Общество – это группа людей с приблизительно одинаковыми жизненными ценностями, живущие в примерно одинаковых условиях. Не о том речь идёт, что все они по приказу молятся каким-то назначенным сверху богам, а просто в обществе люди тянутся друг к другу из-за своих близких взглядов на жизнь, люди интересны друг другу. Так и возникает общество. Вот, например, в США быть бездельником и пьяницей – это позор. Так принято считать от штата Калифорния до самых до окраин штата Мэн. Если человек ничем в жизни не занят, это самая худшая характеристика, какую только можно получить в американском обществе. А у нас что? Одни бездельников осуждают, другим они кажутся чуть ли не избранными, третьи всеми силами стремятся достичь такого состояния, чтобы ничего в жизни не делать. Где тут общество? Нету его. Одни пьянство прославляют и даже защищают, а другие горько плачут, что жизнь рядом с пьяницей становится невозможной, третий вообще на героин перешёл. Кого слушать, кому верить? Кто из них верней отражает мнение нашего общества? Сам чёрт не разберёт.

– Но ведь должна же быть какая-то гражданская позиция! – Людмила уже чуть не плакала от ужаса, что как это вдруг ничего нет в её обществе, да и самого общества тоже нет.

– Нет, нет и нет! Потому что гражданин без общества тоже невозможен. Какая может быть гражданская позиция у человека в диком лесу, где каждая стая живёт по своим законам? Он там не гражданин, а кусок мяса, который может быть или охотником, или потенциальной добычей какого-нибудь более сильного хищника. И это тоже последствия эксперимента десятилетней давности под названием «плюрализм мнений». А наш эксперимент даёт тебе возможность изменить свою чахлую жизнь! Итак, следующий этап нашего шоу заключается в том, что и ты, и та рекордсменка по доступности поедете в тур по жопам-европам. Ей надо побить свой же рекорд по скорости трахов-бахов, а тебе увеличить рекорд по здрасьте-фигасте. Ты не думай, что это так легко будет, как здесь. Это здесь один из тысячи… Ну, при самом милосердном отношении – один из сотни носителей мужских половых признаков способен внушить женщине мысли о продолжении грешного рода людского. Если уж совсем сжалиться и плюнуть на общую степень помятости, то из десяти наугад отловленных мужеособей – девять подлежат автоматическому отшиву-посылу. А там тебе таких геркулесов-аполлонов будут подсылать, что крейзи-мейзи! Это тебе не Гарбузов и компания! Эти дожмут – уж будь уверена. В сущности, все бабы одинаковы, поэтому рано или поздно… Вопрос времени и техники. Путёвки уже спонсорами оплачены. Каждая путёвка на двух человек.

– На двух?

– Да. Тебе из наших типажей-миражей надо кого-то выбрать себе в спутники. С Намбэр Ван я уже говорил, ей по барабану-жбану, с кем, но тебе обязательно надо кого-то выбрать. А если тебя совсем с них пучит-глючит, ты можешь кого-то из своих френдов-брендов взять в поездку.

– А можно?..

– Да-да, – оживился Альберт Карабасович, заметив, что Людмила проявляет какой-то интерес к его предложению.

– Можно моих родителей послать по этой путёвке? Они же никогда нигде не были, никогда не отдыхали, как нормальные люди отдыхают…

– Не-е-ет! – простонал Альберт Карабасович разочарованно. – Ну, что ты всё задачишь-мрачишь! Нельзя же так в самом деле. У нас же не дом отдыха для престарелых, а серьёзный научный… как его… этот…

– Эксперимент-экскремент, – подсказала Людмила, изучив стиль языка Альберта Карабасовича. – Чем больше экскрементов нароете, тем удачней эксперимент, так?

– Я вижу, что ты усекаешь-тикаешь тему! Ну так что, по рукам?

– Мне… надо подумать, – она поняла, что упрямством, спорами и разумными доводами от этих неугомонных экспериментаторов не отделается.

Она почувствовала, что попала в какое-то чуждое ей измерение, словно бы в другую страну. Она никогда не бывала в других странах, поэтому судила о своих ощущениях по стихам известного поэта, который был вынужден уехать на чужбину. Вот и она земной свой путь прошла до середины, как угодила в этот шумный ад… Здесь смотрят не в глаза, а только в зад. И судят эти дамы, господины лишь по нему: мурлычат, голосят. Здесь выльют на тебя дерьма ушат, и обратиться не к кому с «иди на…». Обратиться-то можно, но не к кому, потому что они не поймут, их это только развеселит. Их как не посылай, а они всё равно не отвяжутся. Здесь всё делают хором: смеются, упрекают, хвалят. Однородная инородная масса. Здесь всё интимное, нежное, лиричное превращено в публичное, грубое, катастрофичное. Такая революция, когда всё поставлено с ног на голову, совершенно чужеродна любви. Она поняла, если влезет в эти помои сейчас, потом её будет мучить чувство рассогласованности с собой. Хотелось поскорее отсюда выбраться на свежий воздух.

– Подумать-то мне можно?

– Думай, душа-девица, думай! Как надумаешь – звякни-брякни в любое тайм-дей, – и Альберт Карабасович протянул свою визитку.

Тут же рухнули все запоры, раскрылись двери, и Людмила оказалась на улице. Казалось, что она пробыла в том аду целую вечность, а на деле – всего-то чуть больше часа. Она не сразу поняла, в какую сторону надо идти. И как она пойдёт? Что она скажет родным? Надо срочно вывести из строя телевизор, а то не дай бог… Хотя, родители его почти не смотрят: у мамы сразу повышается давление, а отец убеждён, что в задачи современного телевещания входит разрушение психического здоровья зрителей. А если кто из знакомых увидит это «ток-шоу»!.. Хотя, кто их сейчас смотрит? Все работают допоздна, а «на сон грядущий» идут только ужастики, боевики да криминальные новости. Домохозяйки смотрят ток-шоу, но у Людмилы не было знакомых домохозяек. Она не знала, как ей теперь быть, какое выражение лица одеть, чтобы не напугать отца и мать тем кошмаром, который пришлось пережить.

* * *

Лицо «одевать» не пришлось. Дверь в квартиру была распахнута, а родители самозабвенно боролись с потопом: заливали соседи сверху. Туда после двухлетнего блуждания вернулся старший сын и в драке с братом свернул смеситель на кухне. Хотели перекрыть краны в санузле, но они настолько проржавели, что был риск свернуть ещё и трубы. Послали гонца в жилконтору, где всегда занят телефон, чтобы отключили воду в доме, а Людмила бросилась помогать родителям спасать квартиру.

– Господи, ну что за люди, что за жизнь?! – причитала мама, собирая тряпкой воду в прихожей. – То поджигают, то заливают… Заливали бы, когда пожар был, а то как по расписанию: в один день то, в другой – это.

Отец сидел в каталке под зонтиком, а Людмила достала из кладовки плёнку для парника и покрыла ею мебель и книжные полки. Вскоре воду отключили, но пришлось выключить и электричество: был риск попадания воды в проводку. Семья Людмилы сидела при свечах и пила чай под звук капели. Романтично, что и говорить.

– Ты же не рассказала, как там на шоу-то? – вдруг вспомнил отец.

– Да никак. Я же говорила, это какое-то недоразумение, – ответила Людмила, выгодно спрятавшись в темноту. – Проторчала там, как дура, целый час, а потом выяснилось, что перепутали с моей однофамилицей.

– Сама передача-то хоть про что? – осведомилась мама. – Про зарплаты медикам?

– Нет. Про… про опасность знакомства на улице.

– Вот, всюду криминал! – возмутился отец. – Уже на улице опасно к кому-то подойти стало.

– Это давно известно, – заметила мама. – Только телевизионщики переливают из пустого в порожнее. Придумали бы тему поновей.

– Лучше не надо, – махнул рукой отец.

– И то верно.

Спать на сырых диванах было невозможно, поэтому Люда заснула в кресле, завернувшись в толстый свитер. Ей приснился страшный сон. Сначала всё было прекрасно: она гуляла по улицам города с шейхом или кто он там на самом деле. Короче говоря, с этим артистом-статистом, который выдавал себя за шейха. Но во сне он был не шейхом, а обычным парнем без каких-либо прибамбасов богача. И ей так легко с ним, так просто! Они идут, взявшись за руки, смеются и садятся на скамейку в каком-то сквере. Но только он собрался её поцеловать, только у неё волнительно забилось сердце, как в глаза ударил яркий свет софитов, из-за кустов вынырнула целая орава экспериментаторов с телевидения во главе с Альбертом Карабасовичем в кресле на подъёмной стреле.

– Так-с, уси-пуси, снято! – орёт он в рупор на всю округу. – Ещё дублик.

Выскочила какая-то девушка и щёлкнула дощечкой с палочкой:

– Шов маст го’он, дубль два!

– Я ж говорил, что все вы, бабы, шлюхи, – презрительно шепчет мужчина, который её обнимает, и она видит, что это пациент их больницы Витёк. – Вопрос времени и техники.

Она в ужасе вырывается и бежит, сломя голову, а он кричит вслед: «Люська-сволочь, когда ты мне капельницу поставишь».

Именно этим криком встретила её на следующий день работа. Людмила вышла на работу после болезни, а этот не просыхающий по жизни Витёк всё «болел» и поносил врачей, что его так плохо лечат. Во время обеда, когда появилась возможность отдохнуть, пока больные принимают пищу, Людмила вышла за пределы больницы, чтобы купить чаю и бульонных кубиков на их бригаду. Вдруг над самым ухом она услышала такое знакомое, что даже вздрогнула:

– Ай м зэ шейкх оф Эрэби, ёр харт билонгс ту ми…

– Ой! – только и смогла вымолвить Людмила.

– Ай! – передразнил её знакомый незнакомец.

Это был тот самый человек, который столько дней разыгрывал перед ней роль сына какого-то аравийского шейха, выпускника Московского университета, Оксфорда, Станфорда, Гарварда и всех прочих вместе взятых заведений, приехавшего сюда для улаживания каких-то дел в каком-то департаменте какого-то филиала его семейного банка. Без грима он выглядел значительно моложе. Исчезли смуглость, чёрные брови, волосы стали просто тёмно-русыми, а чёрные глаза оказались зелёными.

– А-а, это Вы, Ваше Высочество или… как там тебя?

– Мне с тобой поговорить надо, – сказал он на совершенно чистом русском языке.

– А мне не о чем с тобой говорить, салага! – и она собралась пройти мимо, но он преградил ей путь.

– Чего ты хамишь? Какой я тебе салага?

– Ах, да я же забыла! Ты же у нас этот… как его… Абдулл ибн Саллах? Ты Саллах? Аль Рашид? Али всё-таки Карим?

– Меня вообще-то Русланом зовут.

– Это тебе новую роль поручили, артист до мозга костей?

– Нет. Это моё настоящее имя.

– А мне зачем его знать, Руслан ибн Саллах аль Карим?

– Послушай, Люся, я же ничего такого лично тебе не сделал.

– А я тебе тоже ничего такого не сделала, артист… Ох, хорош артист! Тебе бы в Голливуде играть, а то и на Мосфильме.

– Пока для меня это недоступные дали. Всё зависит от того, согласишься ли ты мне помочь.

– Я-то здесь причём? Хорошенькие дела…

– Да послушай ты! Для меня это очень важно.

– Что важно?

– Чтобы ты согласилась участвовать в продолжении шоу.

– Ни! За! Что!

– Да подожди ты! Ты сама-то хоть понимаешь, какие бабки нам «светят»? Ты хоть знаешь, что спонсоры на наш дуэт глаз положили? Понимаешь, что это значит? Это такие деньги, каких ты здесь и за три жизни не заработаешь…

– Довольно-таки странно слышать такие меркантильные фразы от аравийского шейха.

– Никакой я ни шейх! Это роль такая была, понимаешь? Роль.

– А сейчас у тебя какая роль?

– Пока никакой. Но если ты согласишься поехать в Европу, я получу роль твоего этого…

– «Как это будет по-русски», да? – передразнила она его якобы арабский акцент. – Ты мне скажи, зачем тебе, молодому парню заниматься такой… хренью? Если у тебя есть способности, есть же какие-то другие способы реализовать их…

– Да что знаешь-то? Ты, медсестра! Чтобы я тридцать лет ждал роль «кушать подано»? Ты этого хочешь?

– Вообще-то, я ничего не хочу.

– А я хочу! Это тебе ничего не надо, а мне надо очень многое. Это ты на своей жизни крест поставила, а я не собираюсь.

– Я-то что могу сделать?

– Предлагаю тебе сделку. Ты соглашаешься на предложение Карабасыча…

– Он от Карабаса-Барабаса такое отчество получил, да? И ящик живых кукол, вроде тебя, в придачу?

– Если ты согласишься, у меня появится шанс поехать в Европу.

– Чего тебе эта Европа? Ты же полмира объехал, ты же гарварды-оксфорды не в Нью-Васюках заканчивал.

– С тобой невозможно разговаривать! Я понимаю, что у тебя есть все основания меня презирать, но такова моя работа.

– Мне просто как-то не по себе, – Людмиле надоело с ним спорить. – У меня это в голове не укладывается. Вроде был такой человек… И дело-то не в том, что там шейх какой-то с деньгами, но просто интересный человек. А теперь ты здесь, а человека этого нет.

– Это же игра, лицедейство.

– Играть-то надо на сцене, а не в жизни.

– Какая разница? Ты же сама признала, что я роль прекрасно сыграл. Ты же так сказала? Я же тогда тебя почти уломал, в кафе. Просто не надо было позволять тебе собраться с мыслями…

– Словечко-то какое: уломал, «уломали белую берёзу…». Я не стану участвовать в этом безобразии. Это унизительно. Я не хочу позорить своих родителей.

– Что ты говоришь?! – он вдруг разорался и перешёл на злобное шипение: – А жить с папашей-алкашом и соседями-пьяницами всю жизнь – это не безобразие? Убирать говно из-под бомжей в больнице, гладить за гроши чужое бельё, на котором неизвестно кто валяется – это не унизительно? А то, что твой отец пропивал деньги, вместо того, чтобы обеспечить дочери достойное образование, а мать это всё смиренно терпела – это не позор для семьи? И таких родителей ты боишься опозорить? А отомстить не хочешь им за ту жизнь, которую они тебе создали?

– Ты не смей про моих родителей говорить! Ты никто, чтобы так про них… Я бы тебе по морде дала за такие слова, да не умею.

– А ты вообще ничего не умеешь: ни по морде дать, ни вообще дать.

– Ха-ха! А кому тут давать-то? Тебе что ли? У тебя же ничего кроме смазливой внешности нет, – и Людмила презрительно сплюнула ему под ноги, как она однажды видела в каком-то кино, где крутые мужчины выясняли отношения.

Она хотела уйти, но этот экс-шейх Руслан схватил её за плечи и затряс:

– Дура! Я-то думал, что ты умная женщина, а ты такая же дура, а все бабы!

– Ужасная у тебя жизнь, Руслан, если ты, конечно же, в самом деле Руслан. Как же ты играешь любвеобильные роли, если так презираешь баб?

– А что с вами ещё делать, со шлюхами?

– Ты в самом деле так же с другими любовь крутил и знал, что это снимается на плёнку?

– А тебе какое дело? Ты мне никто, чтобы я перед тобой отчитывался!

– Как же так можно? Ведь это же любовь! Это же целое событие в жизни! Главное событие. А вы это событие превратили в какой-то тыр-пыр.

Тут Людмила осеклась, вспомнив, что кто-то из великих сказал, что любовь – это целая история в жизни женщины и простенький эпизод в жизни мужчины. А так ли уж правы эти так называемые великие? Стоит ли всегда прислушиваться к их высказываниям? Мало ли, чего они там наговорят…

– Ты отсталая женщина, – засмеялся ей в лицо этот ужасный Руслан. – Сейчас целые сайты в Интернете подобным дерьмом забиты. Рядовые обыватели своих любовников и любовниц, а то и супруги друг друга выставляют в пикантные моменты. А ты знаешь, что многие современные звёзды кино начинали со съёмок в порнушке?

– Звёзды? Может быть. Но я знаю, что настоящие актёры до такого никогда не дойдут.

– Да плевать мне на твои убогие представления о жизни! И вообще, с чего это ты взяла, что я до чего-то там «доходил»? Не знаешь ничего, а уже судишь. До меня ни одна баба не дошла, чтоб ты знала! Они в большинстве заторчали на Стихоплёте, некоторые до Капитана дошли. Ведь таким примитивным курицам был бы хоть какой-то кобель. А мой образ был придуман специально для изысканных натур. Вот как ты.

– Ну-ну, заливай дальше, – засмеялась Люда.

– Да. Я не какой-нибудь банальный трахальщик.

– Ты моральный урод! Ты не видишь рамок своей игры, а когда игра выходит за рамки – её необходимо приостанавливать, иначе вскоре тебе придётся играть лишь с самим собой. Даже дети, когда играют в войну, понарошку «стреляют» друг в друга и понарошку «умирают», но никогда не согласятся, чтобы это происходило взаправду, а ты…

– А я – человек творческого склада и чуткой нервной организации! Меня специально придумали для красивой истории любви, чтоб всё было красиво, понимаешь, дура, кра-си-во, а ни как-нибудь… Я знаю, что ты мне не веришь, но я тебя даже зауважал, когда ты не согласилась поехать со мной. А на тех баб, которые до меня не дошли, не… встанет, а волосы дыбом. Мне Стихоплёт с Гарбузовым потом рассказывали, какой это был ужас…

– Какой же ты испорченный человек! Такой молодой, а уже такой циничный. Ты и в самом деле хороший актёр. Нет, я серьёзно говорю. Так неподражаемо сыграть обаятельного и культурного джентльмена, которого даже большие деньги не испортили, а на самом деле так презирать людей, так высмеивать тех, кто тебя полюбил! Зауважал бабу, за то, что она не поехала с ним. Каково? Представляю, как бы ты с коллегами по шоу меня расписывал. Ты всех, кто с тобой сближается, сразу начинаешь презирать и ненавидеть?

– А как же! – Руслан Азиз де Падетруа аль Рашид зло усмехнулся. – Да, я такой! Мой папаша меня называет подонком, какого и три раза убить мало будет.

– Как ты сказал?.. А твоего отца случайно не Виктором зовут?

– Случайно им, – он отпустил Людмилу и сел на скамейку у ограды больничного сквера, отвернувшись от неё.

– Послушай, Руслан Викторович, так он же у нас в больни…

– Да знаю я, что этот недочеловек у вас в больнице лежит! Вот пусть там и подыхает.

– Почему вы никто его не навестите? Ведь родная ж кровь.

– Да отстань ты со своей кровью, дура! Мать собиралась, а я сказал, что на иглу сяду, если она туда хоть раз сунется. Дура та ещё! Он её всю жизнь опускает ниже плинтуса на каждом шагу, а она не знает, как ему ещё угодить.

– Он что, очень богатый?

– Кто?! Да с чего ты взяла-то? – очень удивился Руслан ибн Виктор. – У него никогда денег даже на бутылку дешёвого пойла не было. Бога-атый! Скажешь тоже. Был бы у меня богатый отец, так занимался бы я этой проституцией…

– Просто я слышала мнение, что опускают ниже плинтуса своих жён именно богатые мужчины, на которых семья держится.

– Чего там на нём может держаться-то? Он на своих-то подпорках не каждый день удержаться может. Я его сам опускаю по полной. Он у меня теперь каждый день курс молодого бойца проходит, родная кровь. Глупость какая. Ты точно или дура, или святая…

Он вдруг как-то странно посмотрел на неё, сел у её ног и прижался, как побитый кутёнок:

– Люда, я тебя умоляю: соглашайся на предложение Карабасыча. Для меня эта поездка очень важна! Я же нигде дальше нашего областного центра не был! Это мой единственный шанс хоть как-то мир посмотреть, себя показать. Я же здесь погибну, сопьюсь, опущусь. Поедем, а?

– По одной путёвке в одном нумере?

– Я тебе не стану ничем докучать, обещаю, я где-нибудь в уголочке размещусь… Да там такие номера в гостиницах, что две наши коммуналки можно разместить! – радостно залопотал он. – Ты там сама кого-нибудь себе найдёшь, какого-нибудь цивилизованного европейца.

– А я, может быть, капитана Гарбузова выберу, – Людмиле тоже захотелось сыграть роль этакой стервы, женщины-вамп (ну хоть один разочек в жизни!). – Или Поэта? Зачем мне шейх? Мы девушки скромные, нам бы чего попроще.

– Гарбузов в больнице. Его бабы выследили и все рёбра ему переломали. А Поэта одна истеричка кислотой хотела облить, но он увернулся. Теперь дома сидит, зубами стучит и боится на улицу выйти. До чего дикие бабы пошли! За что? Эти дураки для них же старались.

Роль стервы не задалась. И тут Людмила вспомнила свой сон и вздрогнула: а что, если сейчас кто-нибудь снимает их из кустов. Она тревожно огляделась по стронам.

– Да никто нас не фотографирует, – словно бы прочитал её мысли Руслан и снова сел рядом на скамейку. – Какая ты наивная! Чего тут снимать-то? Не тот кадр, да и первая часть шоу закончилась. А мне Карабасыч сказал, если я тебя уговорю, он мне в следующем сезоне настоящую роль выхлопочет. А? – он легко толкнул её в плечо своим плечом.

Людмиле вдруг стало так его жалко! Такой наивный мальчик, который никак не дорастёт до мужчины. Или это опять у него роль такая? И себя стало жалко, и своих стариков стало жалко. То есть всех-всех стало так жалко, что словами не передать! Даже Витька стало жалко, захотелось, чтобы всё у него стало хорошо. И чтобы у всех тоже всё стало хорошо, но какой-то внутренний голос сказал ей, что так не бывает, потому что люди сами этого не хотят.

– Я подумаю, – ответила она, потупившись. – У меня есть телефон Альберта Карабасовича, так что я непременно позвоню.

Руслан так обрадовался, что сгрёб её в охапку и поцеловал в щёчку, как школьник. И тут же убежал. Людмила держалась за щеку и не верила такому маленькому и глупому, но очень многозначительному для её женского сердца счастью. Это было какое-то доселе неведомое ей чувство счастья, которое пугало тем, что не может длиться долго, потому что оно слишком велико для неё. Такое огромное счастье не бывает вечным, и эта мысль – единственное, что отравляло её теперешнюю жизнь.

* * *

После обеда она позвонила наследнику Карабаса Барабаса и договорилась о встрече. Ей повелели приезжать немедленно. Она отпросилась с дежурства на пару часов и поехала.

– О-о, какие тётки-бабы и к нам в гости! – встретил её Альберт Карабасович в полумрачной студии с распростёртыми объятиями. – Ну шо, надумала, дивчына?

– Не совсем. Я к Вам с деловым предложением, – и Людмила скосилась на сидевшую тут же ведущую того самого ток-шоу, в котором она так опростоволосилась. Вид у ведущей был какой-то устало-безучастный. Она курила сигарету за сигаретой и брезгливо морщилась от горького дыма, словно его кто-то навязывал ей против воли. – А можно, чтобы вместо меня поехала какая-нибудь другая женщина?

– Не понял?

– Да что тут понимать-то? Вы же знаете, что сейчас даже популярных певцов копируют так искусно, что зритель ходит на концерты и ничего не подозревает. А почему нельзя вместо меня послать какую-нибудь другую…

– Где я тебе найду эту «какую-нибудь другую»? Ты же не поп-звезда, поэтому на тебя двойников нет. Это на мэтров нашей эстрады сейчас только свистни, так вмиг целый полк двойников соберётся… Я вижу, что ты опять ведёшь себя как злюка-хрюка.

– Но на меня двойника и искать не надо. Обычная женщина, каких миллионы. На улицу выйти, и таких можно сразу дюжину поймать.

– Что за дикие дрики-бляки у тебя?! Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Ты себя в зеркало видела?

– А что?

– А то, что у тебя, например, очень тонкий профиль, уж прости за откровенность, нос идеальной формы, гладкий лоб, брови редкого изгиба. Где я всё это найду? Это только кажется, что трудно найти двойника английской королевы или популярного артиста, а на самом деле труднее как раз отыскать копию так называемого среднестатистического лица. Потому что все подражают звёздам эстрады и кино, политикам и шоуменам, так что невольно начинают на них походить, а своё лицо безвозвратно теряют. По улицам ходят миллионы клонов куклы Барби, Джеймса Бонда, Мадонны или героев компьютерных игр. А тебе никто не додумается подражать, поэтому нет у тебя двойников.

– Мне всегда казалось, что я такая же, как и все, – растерялась Людмила.

– Вот именно, что казалось… И ты хотела только это мне сказать? Зачем тебе-то эти трали-вали?

– Мне? Я просто хотела, чтобы Руслан поехал на это шоу… – тут Людмила густо покраснела.

– Мама-рама! Да ты никак это… как это раньше-то называлось?.. – замусолил щёпотью Альберт Карабасович и начал щёлкать пальцами. – Повелась на него!.. Да нет же, как же это говорили в классическом русском языке-то?..

– Влюбилась, – подсказала ведущая и, презрительно сморщившись, выпустила два длинных белых хвоста дыма из тонких нервных ноздрей на манер реактивного самолёта.

– Точно! Влюбилась! Вот как это называлось в годы моей боевой юности, – победно щёлкнул он пальцами. – Тогда ещё говорили не «трахаться», а просто «спать вместе». Хм, причём тут спать? То ли дело: тр-рахаться!

Альберт уж совсем было замечтался о чём-то своём, а Люду невольно передёрнуло:

– Слово какое отвратительное!

– Но оно точнее всего отражает суть дела, – опять равнодушно выпустила дым ведущая. – Уж ты мне поверь, дорогуша.

– Девки, не соскакивайте с темы! – вынырнул из своих мечтаний Карабасыч. – Так, стало быть, влюбилась, да?

– Ничего я не влюбилась! – фыркнула Людмила. – Просто он… он очень талантливый…

– Ага.

– Очень одарённый…

– Угу.

– И я хочу, чтобы у него всё было хорошо. Можно так сделать? А? Ну пожалуйста! Вы же говорили, что мне полагается какой-то там приз, так можно взамен этого приза сделать так, как я прошу, а?

– Приз входит в стоимость поездки… Слушай, а ведь на базе этого материала, – сказал он, глядя на неё задумчиво, обхватив бородку ладонью, – можно было зафигачить тако-о-е шоу!.. Говорил же я этим денежным мешкам, что рано заканчиваем первую часть, рано! Тут такая буря-мглою-небо-кроет назрела, а мы пошло её не заметили! Эти производители строительных материалов только в толщине бруса толк знают, а в настоящем искусстве воспринимают лишь жопу статуи Венеры… Видишь, с какой дубовой публикой мне приходится работать? И вот скажи мне, где я ещё такую дуру-бабу, как ты, найду, которая так на этого Руслана западёт? Я ведь не помню, чтобы он баб любил… Нет, я не в смысле, что он голубок какой, а он у нас вообще большой оригинал с большими странностями: так входит в образ, что родная мама и жена его не узнают.

– А у него… есть… жена?..

– Вроде и не одна… Вообще-то, я не вникаю в такие пошлые проблемы своих кадров.

– Да-а, такую дуру нам, в самом деле, больше не найти, – снова подала голос ведущая, раскуривая от окурка новую сигарету, и обратилась к Людмиле. – Ты хоть понимаешь, что это за человек? Ты понимаешь, что нормальный мужик во всём этом дерьме участвовать не согласился бы даже за остров в Средиземном море? Ты вот расписываешь, какой он одарённый, а он, если бы тебя под себя уложил, к нам бы с подробным отчётом пришёл, как оговорено в контракте. И как это тебя угораздило в него влюбиться? И ведь не повелась, не запала, не затащилась, а именно что влюбилась, как барышня позапрошлого века!

– Ну и что? – надоело это Людмиле. – Уж и влюбиться нельзя, эка невидаль!

– Я бы так не смогла, – не слушала её ведущая, разговаривая словно бы с клубами сигаретного дыма, в то время как Альберт Карабасович ходил взад-вперёд по студии и что-то бормотал себе под нос. – Если любовь и придаёт ума дуракам, зато она делает очень глупыми умных людей. Это ж надо дожить до таких лет и не разочароваться в любви! Даже завидно как-то, что есть ещё влюблённые бабы… Ха, и это Я завидую вот этой медсестре-гладильщице! У неё даже маникюра нет, а я ей завидую… Тут оглядишься окрест себя и мигом потеряешь всякую способность не то, чтобы влюбляться, а и дышать. А эта, поди ж ты, смогла…

– Но он так переживает, что Вы ему роли не дадите…

– Это у него амплуа такое – переживать. А если мы ему роли не дадим, он сам её придумает и сыграет. Гениально сыграет.

– Знаете, я что-то совсем запуталась… Я не поеду никуда, должно быть. Может, вы и привыкли так перемещаться из реальности в шоу и обратно, а мне как-то не по себе. Получается, что я общаюсь с людьми, которые вроде бы как есть, но в то же время их не существует. И не по компьютеру общаюсь с вымышленным миром, как виртуально-зависимые игроманы, не по своей воле, а вопреки. Я не умею так к людям относиться, а переучиваться мне уже поздно. До свидания.

И она пошла к выходу, а великий шоумастер словно бы и не слышал её, а всё продолжал бормотать:

– Мда-а, рано закончили шоу, рано! Ведь говорил же я этим камнетёсам-барбосам, говорил! А ведь мог такой бастер-фигастер получиться!.. Ну почему реальные бабки всегда находятся в руках таких идиотов?!

Людмила вышла на улицу и увидела прекрасную осень, настолько прекрасную, что и объяснять бессмысленно. Когда она вернулась на работу в больницу, туда же пришла и мать Руслана, чтобы навестить мужа, шумного и всем уже надоевшего Витька.

– О, вот и моя овца драная пожаловала! – представил жену Витёк и для проформы, чтобы жена не дай бог не забыла, кто в доме главный, строго осведомился: – Ты пошто, курва, так долго не приходила? Я из-за тебя, паскуда, уже целый месяц казёнными помоями питаюсь!

– Да что вы, что вы! – начала оправдываться санитарка Ирина. – У нас очень хорошая кухня…

– А ну, Ирка-сука, пшла отседа! – и Витёк ударил Ирину по заду. – Не вишь, моя половина пожаловала, а ты мне никто и звать тебя никак…

Людмила в это время как раз ставила укол его соседу по палате.

– Тише, Витюша, – стала выставлять перед ним провизию жена.

– Ма-алчать! – рявкнул Витёк и грохнул банку с салатом об пол.

– Ну как тебе не стыдно? Боже мой, Боже мой… Мне бы тряпку, чтобы это убрать, – виновато посмотрела она на Людмилу.

– Ничего страшного, – успокоила та. – Мы уже привыкли.

– К чему это вы привыкли?! – взвился глупый Витёк. – Да я вам тут ещё такое устрою! Ты, Люська-падла, у меня попляшешь!..

– Вы простите его, – извинялась за Витька жена. – Мозги пропил давно, вот и мелет, куда язык взмахнёт. Ругается со всеми без перерыва на обед! И уж внуки есть, а страшно такому деду показать.

– У вас есть внуки? – спросила Людмила с видом холодной вежливости, а сама так уши и навострила. – Мы думали, что у Виктора Кирилловича вообще никого нет. Никто не приходит и не интересуется.

– Мне сын запретил, – шёпотом сказала жена Витька. – Сказал, если пойду его навещать, внуков больше не увижу.

– А сколько их у Вас?

– Двое, – посветлела лицом женщина. – Внучка от первого брака уже в школу ходит. А вторая невестка пять лет тому назад внука родила.

– Внучеки мои, заичики, – противно загундосил Витёк и опять перешёл на крик. – Этот подонок мне, деду, их даже не показал! Отца ни в грош ни ставит!.. Всё ты, курррва, твоё воспитание!

– Воспитывал бы сына сам – кто не давал? – спокойно ответила жена, и было видно, что она давно не воспринимает его всерьёз. – Не ори, а ешь, пока тёплое. Будешь орать, я Руслану пожалуюсь.

Эти слова подействовали на Витька отрезвляюще. Он сразу перестал кривляться, встал с кровати, где лежал перед женой в раскорячку, сел поближе к тумбочке и тихо сказал:

– Не надо.

– Ух ты! – удивилась Люда. – Как Вы его напугали. А кто такой Руслан?

– Наш сын.

– Змей, какого три раза убить не жалко, – шёпотом сказал Витёк и начал хлебать суп прямо через край кастрюли. – Это он мне почки отбил и на улицу выгнал.

– Да Вы что! – не поверила своим ушам Людмила.

– Я очень прошу, – обратилась к ней жена Витька, – если сын сюда придёт, вы его к отцу не пускайте, а главное, ничего не говорите, что я мужа навещала.

– Почему?

– Да, такие сложные у них отношения… Он у нас мальчик хороший, умный, но очень уж раздражительный… Нет, на отца поведением совсем не похож. Он культурный, хотя и без образования. Хотел учиться, но теперь это дорого, а наш глава семьи, сами видите, какой «добытчик».

– Вам, шлюхам, только деньги подавай! – снова рявкнул Витёк и обиженно отвернулся к стенке, а Людмила продолжила разговор с матерью Руслана:

– А где ваш сын сейчас?

– Да где-то… Раньше электриком работал в каком-то садоводстве, а сейчас даже и не знаю, чем занимается. С женой давно не живёт. Может, какая другая у него завелась – сейчас ведь это быстро делается… Тут на днях мне звонил, сказал, что скоро станет богат, как шейх аравийский. Такой он у нас фантазёр! Это у него с детства. Когда лет пять было, отец пьяный придёт, нагадит всюду, переругается со всеми, меня поколотит, потом упадёт на полу и заснёт. Я переживаю, а Руслан уже тогда умел себя в руках держать. Он мне и говорит: «Мама, давай думать, что мы живём во дворце и ничего вот этого (это он так отца называл) нет, а есть только прекрасный и счастливый мир. Давай мы его сами выдумаем». А что тут выдумаешь, когда такое безобразие вокруг творится, и все считают это нормальной жизнью? Но он так глубоко уходил в эти грёзы, что я за него иногда пугалась. А он злился всегда, когда его отвлекали от фантазий. Сейчас вся молодёжь такая: верят, что откуда-то всё само собой появится, надо это только себе вообразить, а что-то делать необязательно. А ведь уже тридцать лет ему, пора бы как-то определиться.

– Да, – сказал, протирая очки о полу халата Иннокентий Миронович, вошедший в палату, чтобы осмотреть Витькины срастающиеся рёбра. – Маленькие детки – маленькие бедки… Ну, Виктор, тебя сегодня и не узнать: тише воды, ниже травы.

– Не выписывайте меня, доктор, а? – жалобно попросил Витёк.

– Пока ещё рановато тебя выписывать. Вот через недельку…

– Нет, доктор, вообще никогда. Давайте, я себе сам чего-нибудь сломаю.

– Я те сломаю! Лежи и выздоравливай, а то прямо сейчас домой отправлю.

После этого разговора у Людмилы окончательно закрепилось чувство, что в лице одного Руслана она познакомилась сразу с несколькими совершенно разными людьми. Её даже обрадовало, что он не шейх и не богач, а простой электрик – в нашей недоэлектрифицированной стране профессия очень даже нужная. Но потом она задумалась: чего я радуюсь? Кто я ему, кто он мне? Он-то как раз страдает из-за этого, что является обычным живым человеком, что его любят обычные женщины.

* * *

Поздно вечером в больницу заглянула Нонна, которая теперь работала в платной клинике «для очень состоятельных господ», как было написано в визитках, которые она смеха ради раздала своим бывшим коллегам в больнице.

– Ну, как вы тут без меня? – спросила она первым делом, когда они выпили за встречу.

– Мы всё те же, – ответила Римма. – Лучше о себе расскажи. Как работа, как зарплата?

– Да только зарплата и радует. Я сделала вывод, что преклонный возраст – это когда радует только зарплата.

– Опять она про возраст… Много ли больных за день принимаешь?

– О, больных вообще нету. Богатые не болеют – они страдают.

– И чем же они страдают? – спросила Людмила.

– Да и не описать словами. В основном ходят здоровые состоятельные мужики и просят максимально повысить им потенцию. Тут один на днях заходил. Обследовали мы его. Я ему говорю: «Вы же нормальный мужчина, всё у Вас работает как надо для Вашего возраста», а он знай твердит: «Хочу, чтобы у меня это дело получалось двадцать раз на дню». Так-то у него это дело получается почти каждый день, но вот ему трэба каждый час.

– И зачем ему такой надрыв нужен? – доставала из банки корнишоны Римма.

– Такие вопросы нельзя задавать: раз обращаются – значит надо. Но этот бобёр сам всё рассказал, так распирало. Хочу, говорит, всех баб репродуктивного возраста оплодотворить, а то, говорит, сейчас правительство установку дало на повышение рождаемости, а никто не чешется даже. Он вот, как истинный патриот зачесался, озаботился и рассчитал, что ему для ударного оплодотворения надо по двадцать раз на дню двадцать самок детородного возраста трах-бах. Негодовал очень, что потенцию свою впустую тратит. У меня, говорит, две жены и семь любовниц, и ни одна не хочет рожать: все модельным бизнесом занимаются. Хотела ему присоветовать невесту из простого сословия, медсестру там или продавщицу, но подумала, ещё обидится. Вместо этого спросила, как его жёны да поджёны отнесутся к этой программе по оплодотворению всех российских гражданок репродуктивного возраста? Не пошлют ли на…? Он заявляет: чёрт с ними – я себе новых дур найду. Такие вот нынче патриоты пошли. Оказывается, и такое чудо природы может иметь какое-нибудь Отечество… Печень раздута, сердчишко посажено – не иначе раньше, как истинный патриот девяностых годов, на спиртное налегал. А теперь перепрофилировался в новый тип любителей страны, который совсем не идентичен тому понятию, какое вкладывалось в патриотизм на заре нашей далёкой юности. Теперь дяденьке захотелось слатенького.

– Неужели скоро от мужчин только такие уроды останутся? – ахнула Людмила. – Во ужас-то будет? И жить не захочешь в такой стране.

– Раньше-то таких в психиатрию на учёт ставили, а теперь действует лозунг «клиент всегда прав». Тем более, если этот клиент при бабках. Я его, как врач, всё-таки предостерегла, что лучше до полного истощения себя не изводить. Да и вообще цивилизованный мир от разнузданной сексуальной революции потихоньку переходит к контрреволюции – надоело шутить с неизведанными глубинами человеческой сущности. Не безопасное это занятие. Но он знай, своё твердит: нада да нада. Хотела ещё предупредить, как бы эта тяга к оплодотворению как можно большего количества самок не привела его на скамью подсудимых. Да вовремя вспомнила, что такие господа в тюрьме никогда не сидят.

– Когда же он работать собирается при таком «хобби»? – умирала от смеха Римма.

– Господа не работают – они проценты с акций получают. Работать – это наш удел, бабий… И главное, политическую базу под это дело подвёл, мол, не для себя старается, а всё для народа, для Отечества. Толку-то от их пыхтения? Наплодят детей абы как, а потом эти «братья и сестры» друг с другом плодиться-размножаться начнут, и браки между кровными родственниками всё равно приведут к их полному вырождению.

– Это всё так ужасно, – вздохнула Людмила. – Ведь семья и детство – это абсолютные ценности, а не повод что-то доказать, хотя бы даже патриотизм нового толка. Ребёнок – это субъект со своими вкусами и желаниями, а не объект для чьих-то опытов или самоутверждения.

– Слава богу, что я уж из детородного возраста вышла, – согласилась Нонна, – а то угодишь под такого «патриота».

– Не зарекайся.

– Почему это? Зарекаться и можно, и нужно. Это в безалаберном мужском мире никогда не поздно всё начать сначала, а женщине природой предписано всё делать вовремя: любить, рожать, растить. Не успела вовремя – жди следующей жизни.

– С чего ты взяла, что мы уже вышли из репродуктивного возраста? – недоумевала Римма. – Сейчас бабы и в сорок пять рожают. Я тут в одной газете вычитала, что оптимальный возраст для первой беременности: от тридцати до тридцати шести лет. Для первой!

– Ни один врач так не скажет. Это пишут дилетанты. Специально пишут, чтобы дуры нашего поколения не отлынивали от программы по повышению рождаемости. Кому сейчас за тридцать? Тем, кто родился в семидесятые, чья юность выпала на сволочные девяностые, когда женихи спивались пачками, семья стала считаться предрассудком, повсюду нищета, безработица, бандитизм и прочие «прелести» переходного периода, который ещё не закончился. Теперь тех, кто был лишён нормальных условий жизни для успешного размножения, обвиняют в эгоизме, что они не захотели плодиться в клетушках под водочку. Народ опять сам во всём виноват. Даже не народ, а конкретно бабы, поэтому старух призывают нагнать упущенное. Но это не медицинский совет, а чисто социально-политический шаг, чтобы свою партию хоть куда-то пропихнуть, получить мандат, грант и так далее. А бабы-дуры клюнули на это и теперь с ума сходят. Прямо, как психоз какой-то! Уже пятидесятилетние прут: хочу родить! Ждали-ждали, когда в стране нормальная жизнь наступит, да поняли, что никогда её не будет. Так что надо хотя бы перед выходом на пенсию успеть.

– А как же актрисы Голливуда?

– Куда нам до них? Американки в пятьдесят лет выглядят как девушки двадцатилетние. Они себя берегут и лелеют. Они огороды не копают, коров не доят и шпалы не укладывают. У них эта работа давно механизирована, а у нас экономят на бабье. Они после дежурства в реанимации не бегут на вторую работу в прачечную или на бензоколонку. У них можно и в сорок лет родить, и после сорока. А у нас поглядишь на пьянь и рвань вместо мужиков, поживёшь с такими, поработаешь на них и превратишься из когда-то весёлой и беззаботной девахи в уставшую, раньше времени постаревшую грымзу. А в нашем информационном пространстве для таких баб ничего нет, а есть только чужеродная заморская пропаганда, как голливудские звезды рожают детей в сорок лет. Но при этом не сообщается, что это результат работы целой группы врачей, метода экстракорпорального оплодотворения, а ребёнок генетически им неродной. У «звезды» деньги есть и на дорогие медикаменты, и на суррогатную мамашку, а не нашу безответственную Машку-Клашку, которой ещё неизвестно, что заблагорассудится. У них эта профессия давно на поток поставлена. И вот скажи, где наша рядовая и никому не нужная бабёнка, которой и замуж выйти не за кого, и даже родить не от кого – где она всё это возьмёт со своей зарплатой в два-три МРОТа?

– Ну… э-э…

– Вот именно. Помнишь, у нас лежала на сохранении молодая малярша, у которой дыхательные пути были сожжены парами ацетона? Им начальство даже респираторы не выдавало, а говорило: морду обвяжите мокрыми тряпками и нормально. Чего же удивляться, что она больного ребёнка родила? А если ещё от пьяницы, лучше и не думать, что там получится. Звёзды-то Голливуда вряд ли потерпят к себе такое отношение, а у нас до сих пор не каждый образованный мужчина бабу за человека-то считает. Не спорю: родить после сорока теоретически возможно и интересно с научной точки зрения. Но с другой стороны, на фиг это надо, когда у молодой бабы это лучше получится? Зачем ребёнка подвергать такому риску? По данным исследователей Чикагского Университета лучше всего рожать с восемнадцати до двадцати пяти лет, потому что именно в таком возрасте женский организм вырабатывает самые здоровые и жизнеспособные яйцеклетки. Так что дети, рождённые такими матерями, почти в два раза чаще других становятся долгожителями.

– А зачем в нашей стране быть долгожителями? – удивилась Римма. – У нас лучше раньше помереть. Как ты на пенсию-то жить будешь?

– Это не для нас, а для США исследование, там власть заинтересована, чтобы население было здоровым и жило долго. С нами-то всё ясно. У нас такое отношение к людям, как к поголовью скота, которое лишь бы настругал кто по-быстрому в пьяном угаре и антисанитарных условиях. Хотя, может быть, нынешние дети и доживут до чего-нибудь более разумного? А если их рожать поздно, то появляется вероятность скрытых опасных инфекций для плода. Да и вообще, позднородящие родители в силу большой разницы в возрасте с детьми никогда не смогут стать им настоящими друзьями и единомышленниками. Они будут только утомлять детей старческими капризами и причудами, представлениями о жизни с позиций полувековой давности. Или же наоборот станут их безмерно баловать, как старики обычно балуют внуков, делают из них беспомощных эгоистов. Бессмысленно объявлять войну самой природе – она всё равно нас одолеет. Она нас создала, а не мы её, так что она наших приказов не выполняет, даже если ты встретишь свою любовь перед выходом на пенсию. Глупо противоречить её законам. Надо жить в согласии с ней. Вовремя замуж выходить, вовремя рожать, вовремя стареть, а не хвататься лихорадочно за молодость, когда уже и след её простыл.

– Но если наша юность выпала на годы, когда в моде был квасной патриотизм, поэтому мужчины отчаянно и беспробудно квасили? Если поколение наших женихов было намертво влюблено в Маленькую Веру, и кроме таких безотказных давалок им ничего не надо было?

– Ну и что? Жалко, конечно, что наши годы молодые выпали на то время, когда семья стала немодным явлением. Но с этим теперь уж ничего не поделаешь. Если баба стареет, годы ей уже никто не вернёт. Будь молода, потому что ты молода, и будь стара, потому что ты уже стара. Мне всегда смешно, когда в рекламе бабы молодятся, морщины себе выводят. А зачем? Всё равно видно, что ты уже старая и никому не нужная дура. В таких бабах есть что-то убогое, неполноценное, особенно когда они начинают хорохориться и самих себя убеждать, что они самые-самые лучшие. Это защитная реакция психики, в то время как любой плюгавый мужик, состоящий из одних недостатков, всегда может найти себе бабу помоложе, понаглее и побойчее.

– Чего-то рано ты стала ощущать себя старухой, Нонк. Переживания из-за своего возраста – признак психической незрелости, – заспорила с ней Римма. – Надо быть молодыми и в девяносто лет. Надо сохранять общественную ценность и присутствие духа до последнего вздоха! В любом возрасте жизнь надо наполнять до краёв…

– Чем наполнять-то? И я с тобой не согласна в плане психической незрелости. Это как раз незрелый человек не замечает бега времени.

– Что ты заладила про время? Вокруг столько интересного, а мы зациклены на том, «как молоды мы были». А чего там было хорошего? Безработица, безденежье, безнадёга, безмозглость. Сплошное «бэ».

– Этого «бэ» сейчас ещё больше стало, – рассмеялась Нонна. – Вся наша эпоха вообще пройдёт под его эгидой.

– Ой, надоела ты мне! – отмахнулась от неё Римма. – И сама в упадке, и нас туда затянешь. Я вот не считаю себя такой уж старой.

– Проблема в том, что кроме тебя это никому не интересно.

– А мне неинтересны те, кому это по барабану. Мне плевать на всяких пошляков и циников, которые считают старухой уже тридцатилетнюю бабу. Я презираю женщин, которые стремятся заслужить одобрение этих педофилов. Я работаю, а работающий человек приносит пользу обществу и государству, поэтому не может быть старым. Сейчас молодые не могут работать так, как мы. Людка вон на двух работах умудряется вкалывать, я – на трёх. Какие ж мы старухи? Самое верное лекарство от старости – активное участие в процессе жизни. Мы живём в мире, где нет места слабым и старым, так что крутись-вертись как хочешь, а слабеть и стареть нельзя – такая роскошь нам недоступна. И вообще, от нас было бы больше толка в плане семьи. Мы детей лучше растили бы, чем нынешняя молодёжь. У молодёжи сейчас слишком много соблазнов, чтобы детьми заниматься. Кругом танцульки, клубы, казино, Интернет. Молодым хочется погулять, порезвиться, людей посмотреть, себя показать. Да и человеческая прочность у них не в моде. Вот показывали девицу какую-то, которая своего ребёнка заморозила до смерти. На балконе его оставила и заснула. Вообще спит на ходу. Анемичная какая-то, как сомнамбула. Другая точно так же на танцы ушла, и дети от печного дыма угорели. Пока она под следствием была, ещё двух родила. Что их детей ждёт? Таких теперь на всех каналах показывают, как диковинных зверушек, во всех газетах о них пишут. До детей ли им, если и тут надо интервью дать, и там в ток-шоу засветиться? А я в молодости даже на танцы не ходила, тогда как раз Дом Культуры закрыли, да и поножовщина на дискотеках началась. Потом учиться надо было, работать, родители уже болели, надо было помогать, потом и хоронить – ветераны нашей промышленности долго не живут… Чего-то мы грустно сидим. Давайте выпьем!

– Давайте, – согласилась Нонна. – За день пожилого человека.

– Да тьфу ты!.. Людмила, я её сейчас убью!

– Ха-ха-ха, чего ты орёшь? Сегодня в самом деле День пожилого человека. Осенняя пора жизни именно осенью празднует свой праздник. Что такого ужасного в осени жизни? Перелом, кризис, ну и что? В китайском языке слову «кризис» соответствует сразу два иероглифа – «опасность» и «возможность». В кризисе присутствует не только опасность разрушения старого, но и возможность создания нового. Можно к критическому возрасту относится как проблеме старости, а можно как к началу новой жизни. А старость не приходит только к тем, кто умирает молодым.

– Вот я и говорю, что надо жить! Жизнь-то продолжается.

– Да, – вспомнила что-то своё Людмила. – Шоу продолжается. Шоу должно продолжаться несмотря ни на что…

– Шоу – это для тех, кто боится участвовать в жизни, – не согласилась Римма. – А мы живём и жизни не боимся. Знаете ли вы, что осознание того, что жизнь прекрасна, приходит только с возрастом? Научно доказанный факт. Это молодые могут позволить себе роскошь быть недовольными жизнью, а когда начинаешь понимать, что отпущенного тебе времени становится всё меньше и меньше, невольно радуешься каждому дню.

– У онкологических больных перед смертью точно такое же состояние наблюдается, – пожала плечами Нонна и, уловив Риммин выразительный взгляд, перевела разговор: – Людмила, ты же нам так и не рассказала, чем закончилась твоя история с загадочными поклонниками в количестве трёх штук. Или она ещё не закончилась?

– Закончилась, – Людмила сделала несчастное и растерянное лицо. – Так же внезапно, как и началась. Теперь хожу и думаю: что же это было?

– Да и слава богу, – успокоила её Нонна. – Не переживай. Куда нам такие страсти, когда покоя сердце просит? «Летят за днями дни, и каждый час уносит частичку бытия», а мы только-только предполагаем жить, только начинаем предвкушать перемены судьбы, глядь – а уж помирать пора.

– Тьфу ты! – рассердилась Римма. – Кто о чём, а вшивый о бане!

– Просто у меня нормальное медицинское отношение к жизни. Это, как бы вам объяснить… Начало жизни всегда сопровождается криком. Если ребёнок рождается без крика, это плохой признак: значит, он мёртвый. Надо реанимировать или уже поздно. И конец жизни иногда сопровождается криком, особенно, если человек не своей смертью умирает. А когда взрослый человек кричит, пытаясь имитировать юность, он иногда похож на умирающего старика. Знаете, как говорят: впал в детство. Именно поэтому страстная любовь в зрелые годы больше напоминает старческий маразм. Старики ведь тоже впадают в детство, но это грустно, так как напоминает какой-то последний аккорд. Ребячество хорошо смотрится в исполнении молодых, а нам это позволительно только годкам к семидесяти, когда старческий маразм начнётся. Тогда уж всё простительно.

– Да ну тебя со своим медицинским отношением! – нарезала Римма дорогую салями острым скальпелем. – Просто у нас бескультурное общество в этом плане. Ведь женщина именно с годами становится больше похожей на женщину. Пропадает такая модная нынче подростковая агрессивность, резкость, угловатость. Фигура женской становится, а не так, как сейчас со спины и не поймёшь – девка идёт или парень.

– Ага, складки под подбородком и на спине появляются, целлюлит, морщины.

– Так это всё те же вторичные половые признаки! У нас такой женщине вслед шепчут: «Корова» по причине собственного невежества. Не понимают люди истинного положения вещей. Ведь именно с годами в женщине появляется какая-то мудрость, философское отношение к жизни. А что молодые? Моей соседке всего двадцать лет, и она уже родила. Ребёнок болезненный, по ночам постоянно плачет, она на него орёт матом, потому что ей выспаться перед дискотекой надо. Сожитель её сразу же сбежал, потому что ему хотелось просто весело провести время, а детей растить – это ой как трудно. И вот у меня сердце кровью обливается за этого ребятёнка, а ей бы только нового бойфренда на танцульках отхватить, только бы одной на ночь не остаться. Я ей говорю: «Ты же и так уже не одна, у тебя дитё есть». А она не понимает, считает себя одинокой только потому, что по ночам её никто не дерёт.

– Правильно. Может, ей мужские гормоны больше нужны, чем ребёнок. Сейчас во всех журналах пишут, что постель все болезни лечит. У народа денег на лечение нет, и не предвидится, а условия жизни и труда – хуже некуда. Поэтому болеют люди, тяжело болеют, но никто ничего в плане улучшения жизни и доходов делать не хочет. Поэтому вешают лапшу на уши про лечение мочой, козьими какашками, глиной, да прочими подножными средствами. Главный аргумент – дёшево, а то и вовсе бесплатно. Набрал грязи в канаве, к больному месту приложил и не надо никаких лекарств и даже больничных листов. Работодатели-то нынешние не жалуют работников, когда те болеют. А попробовал бы кто в советское время уволить человека за больничный на три дня или издать брошюрку о лечении геморроя навозом. Сейчас же таких «научных изысканий» – горы.

– Ха-ха, да уж! – смеялись Римма с Людмилой, а Нонна продолжала:

– Я помню, лежала у нас в больнице такая Зинка Ёлкина. Я как раз после института работать пришла, вас тут ещё не было. Лежала с сотрясением мозга, множественными ушибами и переломами. Мужик её поколотил, хотя она была иного мнения. Как-то в моё дежурство мы с ней разговорились, она мне и рассказала, что тоже просидела до тридцати восьми лет в девках. Красивая такая баба, работящая, покладистая, а замуж никто так и не позвал. Некому. В заблёванный подъезд какой-нибудь звали, на чужие квартиры, пока жёны в отлучке, да в кабаки. А она это решительно отметала, всё ждала свою судьбу, чтобы всё по-человечески, а не по-скотски. И начались у неё проблемы с почками. Ей и посоветовал кто-то в качестве лекарства от всех бед мужика себе найти.

– Ха-ха-ха!

– Сейчас ведь каждый второй считает себя вправе людей лечить и все болезни подводит под одну только ему известную базу. Один причину всех заболеваний видит в не состыковке каких-то чакр, другой – магнитные поля руками разводит. А Зинке присоветовали от болезни почек найти хоть какого-нибудь мужика в плане гормонов, а ещё лучше – родить. Даже якобы в советское время в женских видах спорта такое практиковали. Ну, Зинаида сама чувствует, что возраст на пределе, что надо хоть как-то реализовать себя в плане материнства. Решила найти себе хоть какого-то кавалера для этого дела, да не тут-то было. Непростой оказалось задачей. Трезвые мужики смотрят на баб набычившись, как на главного своего врага, или сразу испуганно убегают, а под пьяного лезть – тоже мало радости. Хотя большинство кавалеров именно спьяну начинают более-менее бабами интересоваться. Решила она в результате мытарств выбрать гормонального донора из умеренно пьющих, из таких, кто хотя бы один день в году трезвым бывает. Присмотрела себе одного мужичка: он часто около её подъезда валялся, но иногда и на своих двоих передвигался. А что? При нынешнем-то дефиците женихов надо любого брать, а то скоро и такого добра не останется. Заманила его как-то к себе бутылкой водки – на другое он не реагировал. Уж как они там общались – не знаю, но залезли-таки в кровать. И вот в самый ответственный момент его вдруг начало усиленно тошнить прямо на Зинаиду. Видимо, до этого вино с водкой мешал.

– И она так всё рассказывала?

– А чего стеснятся после такого? В наши годы уже никакой компромат не страшен – не перед кем отчитываться-то… Она блевоту из своих ушей выковыряла, лицо умыла и давай его снова тормошить насчёт продолжения рода человеческого. А он, сердешный, возьми, да и обмочись. И опять всё на Зину, на неё, горемычную. Мочевой пузырь – он же как сердце: ему не прикажешь. Тут-то её и осенило, что от такой любви дети не родятся. Короче говоря, ничего не вышло ни в плане гормонов, ни в плане повышения рождаемости. Только диван обоссанный остался на память, который она перед этим в долг двух зарплат купила. Её ещё бабы с богатым опытом замужней жизни учили, что нельзя перепившего мужчину прямо на диван класть, что надо клеёнку какую-нибудь подстелить или брезент – вещь в хозяйстве необходимая. Протрёшь его тряпочкой, просушишь, и будет он как новый.

– Всё для того, чтобы быть удобной служанкой для этих никчемных пьяниц, – задумчиво сказала Римма, разглядывая на свет лампы огурчик на вилочке. – И это вся история?

– Да если бы. На утро этот мужик проснулся, набил ей морду, да ещё и деньги последние украл. Потом всему городу про их «интим» рассказывал, хвастался своей невиданной мужеской силой, которой никто так и не увидел. И вошло у него в привычку к ней ходить за деньгами на пойло. У таких же мужиков как мозги работают? Раз эта баба вроде как к тебе благоволит, имеешь полное право её колотить да унижать, а она за это тебя кормить-поить обязана. Тумаков ей надаёт, кошелёк отнимет или серёжки какие-нибудь грошовые. Прилип к ней, а где она не него денег-то напасётся? Она-то всё хотела изловить его трезвым, чтобы всё-таки выполнить программу по рождаемости, но в трезвом состоянии он если и бывал раз в году, то напрочь всё забывал и пугался всех до ужаса. А как-то раз так сильно её избил, что она к нам в больницу попала. Плакала потом, что лучше от почечной колики помереть, чем такой проституцией на старости лет заниматься. Такие вот дела… А как у тебя дела на личном фронте, нестареющая ты наша?

– А никак, – насупилась Римма. – Мужчины вокруг меня почему-то думают, раз я анестезиолог, то у меня всегда можно или спиртом, или даже наркотой разжиться. Вот и высматривай свою половинку среди этих нуждающихся в такой «анестезии».

– Ха-ха-ха!

Так они проговорили всю ночь. Дежурство выдалось спокойное. Даже Витёк, который никогда не давал покоя по ночам, сегодня вёл себя тихо-тихо, словно боялся, что кто-то его заметит.

* * *

Следующий день как всегда Людмила гладила бельё в прачечной, а вечером повезла отца на прогулку. Отец оживлённо рассказывал про какую-то статью в газете, когда она увидела Руслана. Он сидел на скамейке по главной аллее парка и сверлил её недобрым взглядом. Она не знала, здороваться ли с ним, да и вообще не знала, знает ли она его. Он ли это или его очередная роль в очередном шоу?

Он сам поднялся им навстречу, сменил выражение лица на приветливое и обаятельное:

– Вечер добрый! Прекрасная погода, не правда ли?

– Здравствуйте, – поздоровался отец и спросил Людмилу шёпотом: – Кто это?

– Это Руслан.

– Ах, Руслан и Людмила. Оригинально!

– Батя, это не то, что ты думаешь.

– Да я ничего такого и не думаю. Ну, и где же вы познакомились, молодые люди? А то наша Люся только на работе вращается среди таких же старых дев, как она сама. И вот на, тебе – такой-то красавец!

– Папа, – Людмила предупреждающе дёрнула его кресло, а Руслан вежливо сказал:

– Мы просто участвовали с Вашей дочерью в одном… в одном…

– В одном социологическом исследовании, – подсказала Людмила.

– Да, – радостно закивал Руслан, – в одном эксперименте.

– Одни эксперименты кругом, – вздохнул отец. – Когда же жить-то начнём? Всё экспериментируют, экспериментируют с людьми, а зачем? И так ясно, что все люди хотят быть счастливыми… И в чём заключалась цель сего эксперимента?

– Выяснить, какого рожна надо русским дурам, – грубо ответила Людмила.

– Люся, не груби при молодом человеке.

– Да ничего-ничего, – засмеялся Руслан и пошёл рядом с ней за креслом. – Мы просто немного повздорили.

– Уже? Не успели познакомиться, а уже поругались? Это радует, – и отец обернулся на них: – А вы хорошо смотритесь вместе.

– Па-па, не вертись, – сквозь зубы процедила Людмила и сказала Руслану, не глядя на него: – Нам пора домой.

– А чего же домой? – не согласился отец. – Может, вы ещё погуляете? Без меня, конечно же. Я понимаю, что меня, дурака старого, вам слушать скучно. Сам таким был…

– Па-па…

– Ты меня домой отвези, а сама погуляй с Русланом. Погода-то какая шикарная, а ты всё дома сидишь.

– Где же я сижу, когда я с тобой гуляю? – возмутилась она.

– Со мной мама погуляет, если что.

Они пошли к дому, и Руслан даже помог поднять отца на этаж, чем окончательно завоевал его уважение и доверие. Людмила не знала, как и быть. Она шла теперь рядом с ним на каких-то деревянных ногах. Ей было страшно и очень грустно. На ум вдруг пришла безумная мысль: «А что, если родить от него ребёнка? Чтобы быть не хуже, чем другие? Чтобы хоть чем-то походить на красивую Аиду? Чтобы у меня хоть что-то осталось от любимого человека… Ведь он мне нравится! Очень нравится». Но тут же эту мысль перекрыла другая: «А имеешь ли ты право садиться на шею родителям? Как вы будете жить такой толпой в двушке, если пенсия отца уходит на оплату коммунальных услуг, а мамина на лекарства?»

– Ты решила? – резко вывел её из этих раздумий Руслан.

– Что?

– Как «что»? – он даже остановился и внимательно посмотрел на неё. – А-а, я вижу, что ты сейчас опять начнёшь говорить мне что-то про нравственную составляющую жизни.

– Нет.

– Что «нет»?

– Всё нет.

– Опять двадцать пять… Стало быть, нет? Тебе не надоела эта роль?

– Какая роль?

– Роль покладистой верной собачонки, которая упорно ждёт счастья в виде какого-нибудь умеренного пьянчужки с умеренной зарплаткой. Чтобы всё умеренно, «как у людёв».

– Я не играю никаких ролей.

– Все люди играют.

– Это не роль. Это моя жизнь. А когда ты будешь жить своей жизнью, Руслан?

– Послушай, ты! Ты должна поехать со мной! Ты поняла?!

– Я не смогу, – она даже попятилась, потому что Руслан стал похожим на своего страшного отца и пошёл на неё.

– Что?! Ты такая же дура, как все бабы! Ты понимаешь, тварь, что можешь всю жизнь мне испортить?! Ненавижу тебя! Я столько ждал этого шанса, а теперь из-за какой-то дуры здесь погибну. Из-за тебя такой артист погибает!.. И ладно бы из-за какой-то стоящей бой-бабы, а то из-за этой серой мыши… Я убью тебя! Кого ты ждёшь? Принца? Настоящего Полковника? Банкира? Чтобы в сорок лет первый раз лечь под какого-нибудь алкаша с помойки, как моя мать, да? И хранить этому бесполезному животному верность, да? Кого тебе надо, говори, сука! Я таким буду… Я смогу быть любым, каким ты скажешь. Говор-р-ри, ко-го те-бе на-до?

– Че-человека.

– Человека? Что это за роль: человека?.. Ты что, издеваешься надо мной, стер-рва?! Кого тебе надо?

В этот раз она хотела сказать «электрика», но вовремя спохватилась, что тогда выдаст его мать, которая приходила навещать Витька. Она допятилась до какого-то дерева, упёрлась в него спиной и хотела ещё что-то пробормотать, а потом подумала, что напоминает таким поведением его смиренную мать, которую он ненавидит за выбор такого отца для него, и это ещё больше его злит. Поэтому она решила пойти на таран, собрала все силы в правую руку и отвесила ему оплеуху. Так звонко получилось, что даже золотые листья сверху посыпались.

– Ты мне уже надоел, величайший артист всех времён и народов! Ты хочешь, чтобы мы жили пусть даже в комфортных условиях как подопытные зверьки, за которыми наблюдают, над которыми проводят какой-то эксперимент? Так в лабораториях наблюдают в микроскоп за делением амёб, поместив их в специальную колбу. Это же страшно, Руслан! Как ты этого не понимаешь?

Он потёр щёку и расхохотался:

– Как ты не понимаешь, что сейчас идёт эпоха экспериментов? Сейчас все экспериментируют в области семьи, государственного устройства, природы человека. Дадут человеку прожиточный минимум и наблюдают, как он станет на него жить, да нет ли возможности этот самый минимум ещё хоть как-то минимизировать. Мы и так как подопытные амёбы. Живём в невыживаемых условиях на невыживаемые деньги при невыживаемом отношении друг к другу. А экспериментаторы наблюдают и думают, какой бы ещё опыт над нами поставить, какой бы ещё кислоты в нашу среду обитания капнуть, чтобы мы стали корчиться в предсмертных муках, – он перестал смеяться и отвернулся от неё, прислонившись плечом к дереву. – А они наблюдают. А ты боишься, что за тобой будут наблюдать, когда ты будешь в красивой кровати с красивым мужиком лежать. Ты – вышедшая из-под контроля амёба.

– И ты так легко согласился быть амёбой? А если это увидят твои дети…

– Что мои дети? – равнодушно спросил он и усмехнулся, когда заметил, что Людмила осеклась на слове. – Это моя мать тебе рассказала? Да я знаю всё, конспираторши доморощенные. Знаю, что она отца навещала.

– И что теперь? Будешь её мучить?

– Обязательно.

– Ты ужасный человек. Она тебя так любит, волнуется за тебя, несмотря на то, что ты так от них отдалился, а ты…

– Да, я такой!.. Не собираюсь я её мучить. Если она всю жизнь дурой прожила, теперь бесполезно учить.

– Но как же ты хочешь уехать, если здесь твои дети?

– Ну и что? Мало ли у меня барахла разного дома валяется. Я что, обо всём этом должен думать?

– А твоя жена что об этом думает?

– Она не умеет думать. И вообще, плевать я на неё хотел. И на другую тоже.

– А какие они?

– Ущербные и ограниченные бабы. Умеют произносить только три фразы: «Ты меня не любишь!», «Где деньги?», «Иди жрать». Тупые сучки… Народят чёрт-те кого, а потом шантажируют тебя этим убогим фактом.

– Да почему ты так говоришь? Как же тогда будет продолжаться жизнь, если женщины не станут рожать? Хотя бы так…

– А мне какое дело до этого? Это бабьи дела. Они сами меня на себе женили, я не просил. Я просто пьяным был.

– Разве ты пьёшь? Ты слишком хорошо выглядишь…

– Заметила? Так поехали?

– Да ну тебя! Спросить ничего нельзя.

– Я понимаю, что тебе, как дочери бывшего алкоголика, это очень важно, чтобы мужик не пил, но я совсем не пью. Сейчас ведь и пить опасно: не успеешь захмелеть, а уж просыпаешься чьим-то мужем с штемпелем в ксиве. Дурацкая роль. И никакой возможности ввести в отношения другой сценарий. А почему нельзя сыграть счастливую жизнь по Станиславскому, как на сцене, где сценарий предписывает актёру говорить и делать именно то, что должно быть сказано и сделано по ходу пьесы? Это же прекрасно, что такую жизнь не сможет нарушить ни один урод своим несвоевременным выходом! Разве тебе не надоели эти однообразные рожи, их однообразные потребности и слова, которые и словами-то назвать нельзя, настолько они похожи на шум в кишках? Разве тебе не хочется раз в жизни пережить красивую историю любви? Я не поверю, если ты скажешь «нет». Я же сразу понял, что мы с тобой похожи, что ты тоже хочешь вырваться из этого ужасного мира. Ведь мы могли бы сыграть роль идеальной пары. Если у зверей такие гармоничные и идеальные отношения, почему люди так не могут? Могут! Надо только стать таким же органичным, как собака или прочее зверьё, и тогда будет возможно настолько вжиться в образ, что и не заметишь, как станешь таковым.

– Тебе эта роль быстро надоест.

– А тут всё от тебя зависит. Всё зависит от того, как ты мне будешь подыгрывать.

– Не буду я никому подыгрывать.

– Потому что ты глупая старая дева!

– Лучше быть глупой старой девой в жизни, чем посредственной актрисой в спектакле про вымышленную любовь. Я не понимаю, почему ты решил, что это шоу – предел твоих мечтаний и возможностей? Ведь ты сильный и умный, ты же можешь сам что-то создать. Не в воображаемом мире, а в реальном…

– Мне реальный мир не интересен. И с чего ты решила, что я умный?

– Ну как же. Ты же несколько языков знаешь…

– Я? Ха-ха-ха! Не знаю я никаких языков. Зачем они мне, если я никуда не езжу? Если я всю жизнь сижу в этой дыре, где кроме мата нет другого диалекта!

– Как же ты читал мне стихи на английском? И потом этот твой восточный акцент…

– О, когда я в образ вхожу, сам не понимаю, откуда что во мне берётся. А стихи… Это я в учебнике английского «для лентяев» вычитал отрывок из Фитцджеральда. И из одного этого четверостишия вывел целую роль! – сверкнул глазами Руслан. – Я сразу понял, как такой человек выглядит, как он говорит, двигается… Больше из английского я не знаю ничего. Да мне это и не нужно. «И это всё, на что я способен», – сказал старый султан, поцеловав в щёчку каждую жену своего гарема…

– Почитай мне эти стихи ещё раз.

– Не хочу.

– Пожалуйста.

– Отстань. Я не хочу играть эту роль, раз ты отказываешься участвовать в шоу, – повернулся он к ней.

– А я рада, что ты никакой ни аравийский шейх, а простой отечественный парень.

– Ба, да ты у нас патриотка! – усмехнулся он и обнял её, собрался было поцеловать, но она испугалась и уткнулась ему лицом в грудь.

– А чего это ты меня расхваливаешь? – вдруг спросил он каким-то не своим голосом через несколько мгновений. – Чего ты обхаживаешь меня? Думаешь, я сейчас предложение руки и сердца сделаю?

– Ничего я не думаю, – отступила она от него или это он её от себя оттолкнул.

– Ты прямо здесь готова со мной? Да ты такая же шлюха, как и все бабы! Я вас всех насквозь вижу! У вас у всех одна забота: как бы кто-нибудь вас обрюхатил, а потом замуж взял из чувства долга. Так и живёте всю жизнь не для себя, а с чувством выполненного долга на постной морде.

Он сказал ещё какое-то грубое оскорбление и быстро зашагал прочь по аллее в наползающие со всех сторон сумерки, а она растерянно смотрела ему в след. Ей было жаль, что он так ушёл. И в то же время радостно, что он наконец-то ушёл! Больше она его не видела. Она зачем-то ходила потом в студию, искала его координаты. Там она узнала, что шоу не будет продолжаться: проект закрыли из-за низких рейтингов. Что это за рейтинги и почему они вздумали быть низкими, Людмила не поняла. Тогда ей объяснили, что это означает «зрителю всё обрыдло до колик». Про Руслана сказали, что у него всё не так уж и плохо: какая-то баба-спонсор взяла над ним патронаж и ему даже дали роль в новом проекте.

А жизнь Людмилы снова вошла в привычное русло: работа-дом, дом-работа, прогулки с отцом по парку, где красавица Аида гуляет с детьми. Всё прошло, словно и не было ничего. А может, и в самом деле ничего этого не было? Жизнь так призрачна, что не поймёшь, реальность это или кем-то придуманное шоу, которое не каждый и захочет смотреть. Вот как эта золотая осень. Кто-то любуется ею, а кто-то даже не замечает. Промелькнёт она своим ярким платьем, поманит за собой тех, кто всё-таки успел её заметить. Погонишься, а всё равно не догонишь, наткнувшись на чистую линию горизонта и тающий звук смеха.

* * *

Людмила сидела в ординаторской и глядела в окно, выходящее в больничный сквер. Она отдыхала от бесконечных раздач лекарств и витаминов, выполнения уколов и капельниц, выслушивания жалоб из разряда «а вот на Западе так не лечут» и последующего измерения артериального давления жалобщикам. А за окном была такая чарующая картина, что усталость медленно отпускала.

И всё-таки славная нынче выдалась осень! Тихая, ясная, золотая. В иную осень сумасшедший ветер сорвёт всю красоту золотых, медных и бронзовых листьев да размажет по грязным лужам. Такая досада от этого, словно кто-то совершенно безнаказанно взял и уничтожил неповторимое произведение искусства. А сейчас так тихо и ясно, хотя на дворе уже октябрь, но, кажется, что лето всё ещё продолжается. Все ходят в туфельках и лёгких кофточках, а где лежат зонты и плащи – никто не вспоминает. Лето должно продолжаться! Для тех, кто не успел порадоваться ему с июня по август. Именно для них за окном всё ещё жужжат мухи, и даже тёмно-янтарные пчёлы не собираются укладываться в спячку. Трава до сих пор сочно-зелёная, и не хочется верить, что совсем скоро она будет укутана снегом.

И эту осень в жизни медсестры Людмилы произошли очень странные события. Настолько странные, что она до сих пор не поняла, как ко всему этому следовало отнестись. Так бывает. Лето перепуталось с осенью, как молодость со старостью. Вместо лета была осенняя слякоть, а осенью пришла аномально тёплая погода. Так у кого-то юность была потрачена на серьёзные раздумья и мудрые поступки, а зрелость зачем-то вдруг подкинула забавы молодых. А зачем они теперь? Зачем лето в октябре? Хорошо, когда всё происходит своевременно…

И тут она поняла: молодость прощается с нею, молодость не хочет уходить. Её женская природа не хочет умирать. Природа, которая перестала считаться людьми божественной, вот поэтому она и мстит, как может, хотя кому-то эта месть может показаться подарком.

Тишину осени нарушили звуки брани:

– Пшла вон отседа, сука! – орал на весь коридор Витёк на санитарку Ирину, которая в третий уже раз за сегодняшнее дежурство убирала за ним опрокинутое судно. – Ишь, обхаживает меня! Я вас, паскуд, насквозь вижу: все так и норовите меня завлечь в койку, шлюхи! Все вы шлюхи, падлы! А не буду я с тобой якшаться, поняла, дура, хоть ты тресни! Я вот на Люське женюсь: у неё сиськи больше, а ты – доска-два-соска. Люська-падла, иди сюда, курва! Иди, когда я зову, проститутка подлая, женихаться будем… Здра-авствуйте, Иннокентий Мироныч, здравствуйте, дорогой вы наш человечище, вот кого я уважаю!..

Ирина в слезах пробежала мимо ординаторской, метнув полный ревнивой ненависти взгляд на задремавшую за столом Людмилу. Но та ничего этого не видела и не слышала. Она заснула, уронив голову на руки, и улыбалась во сне. Ей снился волшебный сон, как она идёт по аллее осеннего парка с Русланом, а он бархатным голосом читает ей стихи:

– I’m the sheik of Araby, your heart belongs to me…

Примечания

1

Искажённое имя Бетанкура А. А. (Августин Хосе Педро дель Кармен Доминго де Канделярия де Бенаткур и Молина, 1758–1824) – испанский, затем с 1808 года – российский государственный деятель, учёный, генерал-лейтенант (1809), архитектор и инженер, организатор строительства транспорта в Российской империи. По его проекту в 1809 году был учреждён в Санкт-Петербурге Институт Корпуса инженеров путей сообщения (ныне С-Пб. – ский госуниверситет путей сообщения), куда он был назначен ректором. В 1819–22 возглавлял Главное управление путей сообщения.

2

Отрывок из стихотворения А. А. Фета «На железной дороге».

3

Слова из песни на слова Юлия Кима «Волшебный луч».

4

Латона (в греческой мифологии – Лето), богиня, мать Аполлона и Артемиды (Дианы). Ниобея (Ниоба), жена царя Фив, очень гордилась тем, что родила много детей – по одним мифам, у неё было шесть сыновей и шесть дочерей, по другим – их было по 7 или даже по 10. Однажды она стала требовать, чтобы женщины поклонялись ей, а не богине Латоне, родившей всего лишь пару близнецов. Тогда дети Латоны, олимпийские боги Аполлон и Артемида, своими стрелами истребили всех детей дерзкой царицы.

5

Полное имя французского живописца Пикассо (1881–1973): Пабло Диего Хозе Франциско де Паула Хуан Непомукено Криспин Криспиано де ла Сантисима Тринидад Руиз Пикассо.

6

Я – шейх Аравии,/ твоё сердце принадлежит мне./ Сегодня ночью, когда ты уснёшь,/ я прокрадусь в твой шатёр. (стихотворение Ф. С. Фитцджеральда, перевод с английского взят из учебников по системе А. Н. Драгункина).

Content

Наталья Горская
Корова
Сборник

Загадка природы

Аховый эффект

Лекарство ото сна

Муха

Я тебе весь мир подарю…

Визит пришельцев

Синдром соревнования

Мезальянс

Корова

Эксперимент

Примечания