Наталья Горская

Мальчики-мальчишки

© Н. Горская 2015

© ООО «Написано пером», 2015

* * *

Из чего же, из чего же, из чего же

Сделаны наши мальчишки?

Из веснушек и хлопушек,

Из линеек и батареек

Сделаны наши мальчишки!

(куплет детской песенки Юрия Чичкова на стихи Якова Халецкого)

I

Мне двадцать лет! Знаете, что такое двадцать лет? Это – счастье! Счастье, совершенно не зависящее ни от каких условий и обстоятельств. Это – богатство!.. И, самое ужасное, что понимать бесценность этого богатства начинаешь только… ещё двадцать лет спустя, когда оно уже утеряно навсегда.

А на дворе – конец 93-го года, холодного и дождливого, в котором всё лето ходили в плащах, а зима началась 23-го октября, как сейчас помню. Выпал снег, растаял, а потом выпало ещё больше. И закрутилось: морозы и снегопады, оттепели и гололед, да не гололед, а гололодище! Ещё декабрь не наступил, а люди уже вздыхали: до чего же надоела эта чёртова зима! А она по календарю ещё и не начиналась. Но уже успела надоесть.

А мне всё в радость – в двадцать лет вообще всё в радость. Плохо, когда в этом возрасте что-то в тягость, – это плохой симптом! Ведь нужно же просто любить жизнь: не за что-то, а просто так, и радоваться ей пусть даже совсем без причины. Никогда нельзя терять надежд, пока ты молод, пока учишься, пока ещё рядом все твои друзья детства, и жизнь ещё не разметала нас.

Мне же в двадцать лет было всё интересно, всё любопытно: что там будет дальше? И ничего не страшно: ни внезапное обнищание почти всего населения крупнейшего государства мира, нашей России, которая ещё два года тому назад называлась свистящим словом «эСэСэСэР»; ни вспыхивающие там и сям вооружённые конфликты и даже настоящие войны, непонятно за что – то ли за давнишние обиды, то ли просто так – от скуки и безработицы. И массовая безработица в стране тоже не пугала. Даже интересно, что вот, например, на наш завод пришла работать дефектоскопистом бывшая гримёрша с Ленфильма! Ну когда ещё такое увидишь? Только в ту счастливую пору, когда тебе всего двадцать лет!

В таком возрасте жизнь, даже если она и страшна по каким-либо политическим, экономическим или морально-нравственным меркам, в то же время кажется какой-то… светлой. Может быть, потому, что похожа она на первую любовь, у которой всегда много чувств и которая не думает о будущем?

Я часто встречаю своих бывших школьных учителей – живем все рядом. Вот только учитель математики получил-таки квартиру в Райцентре, которую ждал почти четверть века. Его жена так и не дожила до этого радостного момента. Многим учителям уже за семьдесят, но они всё ещё работают – заменить некем, не очень-то молодежь позарится на учительскую зарплату. Да и пенсии маловаты – только на коммунальные услуги и хватает. А как же не помочь детям и внукам? Крепкая порода. Нам такими уж не быть.

Чаще всего вижу нашу бывшую классную руководительницу Анну Ивановну, которая вела у нас русский язык и литературу. Она уже тогда, когда мы заканчивали школу, была в пенсионном возрасте, а сейчас и подавно. Но Анна Ивановна совсем не меняется с годами: энергичная, ясно и быстро мыслящая – словом, оптимистка. Но однажды я встретила её совсем расстроенной: на ней лица не было.

– Анна Ванна, что случилось?

– Наташа, ты представляешь, козочку, кормилицу мою убили! – говорила она, даже не пытаясь вытирать текущие по щекам слезы.

Козу она держала не только для молока, но ещё и для пуха, из которого виртуозно вязала пуховые платки, а дочка учительницы химии продавала их на рынке в нашем Райцентре.

– Как убили? Кто? – удивилась я, подумав: кому могла помешать обыкновенная коза?

– Братья Колупаевы! Они ночью в мой сарай залезли и увели её. Она, видимо, упиралась, так они её зарезали-и-и! Вся земля в крови-и-и! Как же я теперь без неё-о-о?

Братья Колупаевы – это двое мужиков старше тридцати лет. Одно время они промышляли тем, что обдирали всюду, где придётся, цветные металлы и сдавали в пункты приёма, которые с начала 90-ых годов появились даже там, где не было ни магазинов, ни дорог. Не брезговали ничем – ни алюминиевой сеткой с огородов, ни памятными бронзовыми досками с домов, ни табличками с надгробий. Да всего и не перечислишь! Когда цветные металлы иссякли, братья стали воровать технический спирт на железнодорожной станции, где их мать-пенсионерка работала уборщицей. Но потом и этот «бизнес» заглох. И вот здоровые парни остались ни с чем – только крохотная пенсия старухи-матери, на которую не очень-то разгуляешься. А разгуляться хотелось, да ещё как! И начали они выискивать, что плохо лежит. Одинокие женщины и старухи вполне подходили – по морде и по рукам уж точно не надают.

– Прихожу к ним и вижу: сидят пьяные, мясо почти все съели. Николай мне говорит: «Бог велел делиться, Ивановна». Сидят и смеются, а на столе и на полу обглоданные косточки моей Асеньки. Да это же настоящие фашисты! Ведь учились же у меня оба: и Толька, и Колька… Ах, мальчики-мальчишки, что же вы творите? Что же это с вами происходит?

Не по себе мне стало – ничем не могу помочь этой пожилой интеллигентной женщине: коза козой, но не привились нравственные ценности в душах ее учеников, как южное растение на Севере.

Я встретила её через несколько дней с маленькой беленькой козочкой, которую она бережно несла на руках. Радости её не было предела:

– Наташа, такое счастье, что даже страшно, – сказала она застенчиво, словно боялась это самое счастье неосторожным словом спугнуть. – Ты представляешь, иду на днях из сарая – я там дверь на петли вешала, – и останавливается около меня Трубачёв на таком красивом автомобиле, да и разговорились мы с ним. Я ему и рассказала про козочку мою, а он и говорит спокойно так: «Хотите, я этих Колупаевых наизнанку выверну?» Я перепугалась! Ведь, говорят, что он и вправду может человека порешить, чертёнок такой. Уж и не рада, что поведала ему о своём горе! Говорю: не надо, не смел чтоб! А он засмеялся и спросил, сколько сейчас коза стоит на рынке. А я уж и не знаю: сейчас ведь цены меняются, как погода – поди, разбери. Я Асю-то лет пять тому назад покупала… А он из бумажника достал триста долларов и мне протягивает. Никогда таких в руках не держала. Зелёные! Две бумажки с Франклином, две – с Грантом. А ведь совсем недавно в нашей стране, – перешла на шёпот Анна Ивановна, – могли «вышку» дать за хранение валюты, а сейчас… Вот как жизнь-то резко изменилась, Наташа! Так о чём это я… Ах, да! Вот он и говорит, что такой суммы должно хватить. Я брать не хотела! Вовек такой долг ему не вернуть. В уме посчитала – астрономическая сумма получилась! – а он хохочет и говорит, что у него сегодня просто очень хорошее настроение, что он мне столько нервов за школьные годы вымотал, что это ему вовек со мной не расплатиться за моральный ущерб. И добавил, что, если я денег не возьму, то он Колупаевых точно наизнанку вывернет. Не по себе мне, Наташа, стало – отказалась от американских денег. Но он тут же кликнул какого-то из своих крепышей, так они мне через четверть часа привезли нашими деньгами. А тут как раз у Тарасовых козлёнок остался от продажи. Девочка, – и Анна Ивановна повернула ко мне своё приобретение, – тоже Асей назову.

– Бе-е-е, – поздоровалась со мной новая Ася тоненьким голосом.

– Ну, Анна Иванна, хорошо всё то, что хорошо заканчивается, – разделила я её радость.

– Я только вот чего боюсь, – зашептала она, а козочка навострила на её слова уши. – Что если вдруг Трубачёв с меня долг потребует? От него ведь чего угодно можно ждать: такие вещи про него рассказывают…

– Да чего он будет с вас требовать? Что вы думаете, для него это такая уж большая сумма?

– Вот и он мне так сказал. И смеялся всё, говорил: дело удачное провернул… Ну, ладно, Наташа, пойду, а то Ася, наверно, уже есть хочет.

– Ме-е-е, – подтвердила предположение Анны Ивановны коза Ася.

На том мы и разошлись в разные стороны. Когда я уже подходила к своему дому, то встретила Толика Колупаева. Он, озираясь, тащил мешок чего-то сыпучего – то ли песка, то ли муки, – видимо, упёр где-то. Интересно, если бы он узнал, что Трубачёв недавно хотел вывернуть его вместе с младшим братом наизнанку, то как бы отреагировал? Должно быть, без особого восторга.

Трубачёв Слава – бывший пионервожатый нашего класса, который в начале 90-ых годов превратился в местного криминального авторитета по прозвищу Горнист. Он действительно был когда-то горнистом и маршировал в колонне пионеров в первом ряду. Это было очень красиво, хотя и несколько воинственно. Слава гордился своей фамилией, потому что в то время был очень популярен персонаж из фильмов для детей и юношества Васёк Трубачёв.

Но это было в ту далёкую эпоху, когда все мы были наивными детьми и горячо верили в то, что являемся гражданами самой лучшей страны в мире. Тогда все дети Советского Союза состояли в советских детских и молодёжных организациях и союзах, что само по себе было неплохо. Хотя сейчас многие наши сограждане и плюются при воспоминании о той поре и неистово накладывают на себя крестное знамение, уверяя всех в своей непричастности к подобным учреждениям. Принято считать, что тогда не было свободы. Может быть. Но её и сейчас нет. Сегодня многие люди по-прежнему несвободны, только не от государственного гнёта, а от гнёта проходимцев всех мастей и собственных дикости и дурости.

В первом классе нас принимали в октябрят – дружных ребят, которые «любят труд и уважают старших». Вот тогда к нам в класс и явился Слава Трубачёв, который был тогда уже пионером и собирался вступать в комсомол. Он деловито сказал, что мы являемся его подшефным классом, и приколол к нашим школьным пиджачкам и фартучкам звёздочки с портретом ангелоподобного хорошенького мальчика лет пяти-шести. После златокудрый юный бог на октябрятских звёздочках уступил место пионерскому значку и галстуку, а они, в свою очередь, – комсомольскому значку, на котором златокудрый мальчик превратился в лысого дяденьку.

Слава нам всем сразу понравился, потому что был обаятельным и, как сейчас сказали бы, харизматичным.

Он с детства проявлял задатки лидера: возился с нами, не жалея сил и времени, учил маршировать под аккомпанемент барабанного боя, организовал школьный хор, устраивал всевозможные праздники, готовил нас к первомайской и ноябрьской демонстрациям. Даже ставил для нас настоящие спектакли со своими однокашниками, где виртуозно играл главные роли! Если же брал роль второго плана, то в его исполнении она становилась ведущей.

Слава бесподобно играл в школьном спектакле по повести Гайдара «Военная тайна» Мальчиша-Кибальчиша, который не хотел, «чтоб буржуины пришли и забрали нас в своё проклятое буржуинство». Он не выдал Военной Тайны даже после страшной муки, а самим им, проклятым, было не догадаться, что за тайна такая. Обаятельно он сыграл и Мальчиша-Плохиша, вероломно предавшего мальчишей-малышей за бочку варенья да корзину печенья. И самого Главного Буржуина с толстым накладным животом и в шляпе-цилиндре. В этой роли он таращил глаза и, обхватив ладонью подбородок, искренно удивлялся: «Что же это такая за непонятная страна, в которой даже малыши знают Военную Тайну и так крепко держат своё твёрдое слово?» И давал команду трубить тревогу сигнальщикам и махать флагами махальщикам, потому что «будет у нас сейчас не лёгкий бой, а тяжёлая битва».

– И погиб Мальчиш-Кибальчиш… – со слезами произносила слова автора Ленка Ковалёва, председатель совета пионерской дружины нашей школы, а мы все рыдали в зрительном зале от горя и ещё больше ненавидели злобных пузатых буржуев.

Ещё Славик Трубачёв проводил в нашем классе политинформации по четвергам, где рассказывал об ужасах капиталистического мира:

– А вы знаете, дети, что в Нью-Йорке настолько высокая преступность, что вероятность быть застреленным на улице такая же, как во время оккупации в годы Второй мировой войны? – риторически спрашивал он.

– Ой, мамочки! – пугались мы, потому что нас учили не оставаться равнодушными к тому, что происходит в мире, и радовались, что у нас нет такой преступности и многих других кошмаров «продажного буржуазного мира».

Мы тогда ещё не знали, что совсем скоро наступит время, когда нам придётся шарахаться от собственной тени в подъезде, когда отравляющий любое существование страх станет основной эмоцией на постсоветском пространстве, потому что мы позаимствуем у Запада не только джинсы и тяжёлый рок, но и оголтелую преступность. Хорошо бы нам научиться заимствовать у других народов что-нибудь хорошее и полезное, а не только плохое и разрушительное: мы всегда сметаем всё без разбора, как заплесневелую колбасу с пустого прилавка сельмага. Только где этому можно научиться?..

Трубачёв бегал с нами, как с писаной торбой, доказывая всем, что его подшефные пионеры – самые лучшие. При этом он умудрялся оставаться шпаной, но ему всё сходило с рук опять-таки благодаря его безмерному обаянию и активной общественной работе. Правда, он был не таким, как нынешние отморозки, а напоминал, скорее, Мишку Квакина из «Тимура и его команды», ворующего яблоки из чужих садов, или обаятельного Остапа Бендера. Кто бы мог подумать, что эти герои окажутся невинными детьми при сопоставлении с сегодняшними аферистами и правонарушителями?

В шестом классе мы сами стали вожатыми у нового поколения октябрят, а наш Слава закончил школу. Мы упрашивали его остаться ради нас хотя бы на второй год, но в его аттестате не было даже «троек». Нам было грустно, а ему весело. Его манили неизведанные дали жизни.

Когда к концу 80-ых в Кремле решили, что наша страна идёт каким-то не таким, как надо, путём, а каким надо идти, тоже никто не смог внятно озвучить, то все мы пребывали некоторое время в растерянности и даже в шоке. Но юность пела нам в уши, что всё будет хорошо, и даже значительно лучше. Таково уж ее свойство!

Вдруг выяснилось, что наша Военная Тайна давно и выгодно продана буржуинам, а сказка про неё придумана только для нас, советских граждан, чтобы мы, не задумываясь, пошли за неё на плаху. Буржуи же все наши тайны и так знали лучше нас самих. Бесстрашный Мальчиш-Кибальчиш был объявлен пропагандистской мистификацией, а главным героем нового времени стал Мальчиш-Плохиш. Только его было уже не прельстить банкой варенья и коробкой печенья – подавай на продажу Родину, и главное, чтобы не продешевить. Совесть была объявлена главным преступлением и недостатком современной и продвинутой личности, поэтому все кибальчиши стали спешно перекрашиваться в плохишей. Началась эпоха перестраивания и перекраивания государства. СССР и всё, что с ним связано, было назвали «совком», и многие находили это весьма остроумным, хотя и ежу понятно, что при таком отношении к своему прошлому получишь соответствующее будущее.

В новой России пришли к власти те же, кто был у руля раньше. Только вместо того, чтобы «законы издавать добрые, человеческому естеству приличные; противоестественных же законов, а тем паче невнятных и к исполнению неудобных не публиковать», – дабы добропорядочные граждане общества могли беспрепятственно работать, зарабатывать, растить детей, получать радость от жизни и встречать старость в достатке, стали создавать условия для тех, кто испытывал непреодолимое желание уничтожать и разрушать чужие жизни и надежды. Они тут же занялись обустройством своего личного благополучия, беспощадно обвиняя своих предшественников в геноциде русского народа и заверяя нынешних избирателей в своей беззаветной любви к ним. Да, наверное, не родился ещё тот человек, который, находясь у распределения благ, забыл бы о себе, да и вообще на Руси казнокрадством давно уже никого не смутишь и не удивишь. Но так, чтобы забыть вообще обо всём на свете и зациклиться только на личном обогащении, чтобы позволить голове своей закружиться от вседозволенности и угореть от безнаказанности, – такого беспредела многострадальная Россия ещё не помнила!

Политические партии, коих появилось превеликое множество, стали больше походить на коммерческие конторы, над входом в которые можно было разместить сверкающую иллюминацией вывеску «Сделайте ваш бизнес, господа!» Попадание в любое правительство или около правительственное пространство стало расцениваться как поездка в элитный санаторий, после пребывания в котором человек набирал вес, обретал заметно округлившуюся фигуру, прописку в столице. Высокий оклад и солидный счёт в банке превратили его в довольное и сытое животное, совершенно невосприимчивое к чужим бедам и проблемам. Когда мозг трудится не на благо всего организма, а только на самого себя, то он начинает заплывать жиром, так что весь организм теряет ориентацию в пространстве.

Надо бы любому человеку, силой обстоятельств оказавшемуся у власти и получившему возможность распоряжаться жизнью миллионов себе подобных, вырабатывать хоть какой-то иммунитет против упоения привилегиями и утраты чувства реальности. Но чаще приходится наблюдать бессилие человека перед развращающим влиянием власти и потерю нравственных идеалов, отчего миллионы людей начинают казаться маленькими незначительными винтиками в бессмысленной суете, которая называется громким словом «государство». Власть тогда перестаёт восприниматься как работа, как профессия, требующая колоссальной ответственности за каждый свой поступок и слово. Она рассматривается как источник всевозможных привилегий и наслаждений, какие только доступны простому смертному. Вроде и был изначально человек честным и искренним в желании сделать что-то нужное и полезное для своих избирателей-земляков. Но, спустя пару-тройку лет, люди узнают, что всё это время он потратил только на то, чтобы обзавестись недвижимым имуществом в виде нескольких московских квартир и особняков, и движимым в виде нескольких иномарок и бойких любовниц, отсуживающих приличные алименты от солидной зарплаты госчиновника, состоящей из налогов обнищавших избирателей.

Так ведёт себя оказавшийся у власти раб. Ещё про таких говорят: «Из грязи да в князи». Новоявленный князь начинает лихорадочно распихивать по карманам красивые безделушки, которые подворачиваются под руку на каждом шагу.

– Да зачем же вы всё это прячете по своим карманам? – вопрошает прислуга своего нового властелина. – Это ведь и так всё ваше.

– Это?! Всё моё?! Неужели это возможно? Моё! С ума сойти! Всё моё!!!

– Какие будут ваши распоряжения?

– Я хочу трон из чистого золота! Больше золота! Больше денег! Всё моё! Пшли вон отседова!

Истинный хозяин государства ощущает свои владения как продолжение самого себя: он всё чувствует, всё знает о своей земле, как нормальный человек о своём самочувствии и причинах нездоровья. Когда где-то что-то не ладится, истинный хозяин всегда вовремя примет необходимые меры. Он понимает, что если люди его страны живут в старых домах, давно требующих капитального ремонта, то надо срочно изыскать средства на решение их жилищных проблем. Он никогда не станет изображать удивление, почему это вдруг в его владения стали вторгаться со всех сторон головорезы из стран со средневековым укладом жизни и жестоко терзать его беззащитный народ, потому что он не станет тратить казну в ущерб защите своего государства на всех направлениях. Он не станет тупо возмущаться, почему после повышения цен на всё и вся в несколько тысяч раз и повышения зарплат рядовым гражданам его страны лишь в десять раз народ интенсивно вымирает или разбегается в разные стороны. Именно так нерадивый лаборант, выкачавший кислород из террариума с подопытными зверьками, крайне удивляется смерти или бегству своих подопечных. Он знает, что прежде чем что-то требовать, надо что-то дать. Глупо пересаживать цветы с чернозёма на глину и удивляться, почему же они завяли и погибли.

Кругозор рабов, оказавшихся у власти, ограничивается оболочкой их тел. Порой и до этого не доходит, а доходит только до желудков и других внутренних органов. Когда эти тела хотят кушать, то это преподносится народу в качестве общенациональной задачи. Они, не задумываясь, могут ликвидировать важнейшие институты общества, науку, пограничные заставы на огнеопасных рубежах, оборонную и тяжёлую промышленность – жалкое подобие которой потом создают с помощью иностранных инвесторов. На этом сэкономят парочку-троечку миллиардов долларов, так как у них появилось невинное желаньице прикупить недвижимость в окрестностях Лондона и Мадрида: надо же шокировать воображение тамошних туземцев азиатской роскошью, да и вообще, так, на всякий случай! Исходя из такой философии, ближнее Подмосковье стало активно застраиваться дворцами и особняками, а многие главные лица страны уже стали попадать в первые строчки списков самых богатых людей нашей планеты на фоне массового обнищания российского народа.

– А чё такого-то? – недоумевают эти только что вылезшие из грязи горе-князи, когда начинается ропот в обществе. – А шта мы такого сделали-то? Народу всё одно деньги не впрок: пропьют или потратят на дешёвые тряпки с китайского рынка на своих сопливых детей. У них и мечтаний-то стоящих нет, кроме как работать за бесплатно. Хе-хе-хе!

Рабы у власти презирают свой народ, который их содержит. Так ведёт себя сын, родители которого все силы и деньги потратили на него, но не научили элементарному уважению к самим себе. Рабы-правители спокойно могут обозвать свой народ быдлом и скотом без риска получить по морде, так как вокруг них находится многочисленные хранители их драгоценных тел. Когда народ от такого управления государством начинает вымирать, уходить в тайгу или бежать за границу, они искренне недоумевают и кричат вслед убегающим, что те – продажные проститутки. Самое ужасное, что народ с таким отношением в какой-то мере согласен.

– Помогите! – взывают к властям те, кто всё ещё доверяет им. – Спасите! Замерзаем, пропадаем, голодаем! Нас безнаказанно грабят и убивают бандиты и террористы. Защитите нас, ну пожалуйста!

– Чё там за шум какой-то ваще? – морщатся рабы у власти, пересчитывая свои сбережения на случай непредвиденного выхода в отставку. – Ну чё вам всё надо-то от нас?! Шта вы всё клянчите? Учитесь заботиться о себе сами. Как дети малые! Когда вы только поумнеете, мать вашу растуды! Всё кто-то должен их на горшок сажать! Ну и народ, ну ничего без нас не могут! Осподи, за что нам такое наказание?!

– SOS! – подает сигналы страна. – SOS! Спасите, спа…

– Да отстаньте вы от нас! – орут липовые правители. – Не мешайте нам наслаждаться жизнью, если сами не умеете. Мы вас не знаем, и знать не хотим… Тьфу ты! Опять со счёта сбились из-за этих побирушек!.. Так, один миллиард, два миллиарда, три миллиарда, а ещё-то где?

– Больше нету-с.

– Надо найти! Цветные металлы у нас ещё остались?

– Никак-с нет-с: всё распродано-с.

– А вот зачем в этой стране столько заводов? На кой ляд, спрашивается? Половину сократить!

– Уже сокращали вполовину-с.

– Ещё сократить!!! Что за обсуждение высочайших повелений?!

– Будет сделано-с!

– Повысить цены на транспорт и продукты первой необходимости!

– Так точно-с!

Всё бы ничего, но при таком раскладе тем людям, которые оказались у власти, стало совершенно некогда ею заниматься. Они настолько заняты собой, что перестали замечать происходящее вокруг. Надо было бы им удержать её хотя бы за хвост, но, видимо, такие деньжищи пёрли в руки, что одной рукой было их не загрести, поэтому вырвалась Власть и умчалась гулять над Русью, где простой рабочий, придя в заводскую кассу за своей честно заработанной зарплатой, мог теперь услышать от кассирши, поедающей из банки отсыревшие макароны с сосиской:

– Какие деньги? Вы чё, совсем охренели или издеваетесь?! – говорилось это всегда таким тоном, как будто просили о какой-то совершенно непристойной и немыслимой услуге. – Нет, ты поглянь на них! Деньги этим лодырям подавай! Иди, работай, тварь безмозглая!

– Отдайте мои деньги! – колотили кулаками в окошко кассы самые дерзкие граждане, которые «обнаглели» настолько, что не хотели уже работать на кого-то, ничего не получая за свой труд. – Да что ж это такое, в самом деле?! Начислят какие-то гроши, да и те выдать не могут!

«Денег нет, и не предвидится», – в такие объявления тыкались лбами практически все работающие люди страны.

– Вы извините, конечно, но у нас нет средств на это, – отвечали со стервозной вежливостью в многоэтажной конторе, призванной служить посредником между народом и правительством в решении насущных проблем, какому-нибудь директору деревенской школы, который приехал за тридевять земель изыскать немного денег на ремонт обваливающейся школьной крыши.

– Чего-то опять переборщили там наши мальчики у власти, – пожимал плечами привычный ко всему российский люд. – Не иначе опять у них ум за разум заходить начал.

Экономисты, призванные немного успокоить народ, стали объяснять причину такого пауперизма виной самого народа, который, как выяснилось, не умеет работать, и прежней государственной системой, когда любое производство было убыточным, пересыпая свою бестолковую речь множеством экономических терминов, к которым, наряду со старыми добрыми греко-римскими заимствованиями, добавились многочисленные англоязычные и их корявые производные. Дескать, вы своим убогим умишкой не способны понять всех этих виртуозных тонкостей экономики, которым надо учиться двадцать пять лет. И все отлично поняли одно: началось колоссальное разворовывание государства, которое наверняка когда-нибудь займёт первое место в Мировой истории воровства. «Убытки» производства в огромном количестве стали оседать в европейских банках на счетах тех, кто, по-видимому, умел работать лучше и правильней всех. Богатства страны потекли по новому руслу, которое проходило мимо народных карманов. Бешеное обогащение небольшой группки россиян сопровождалось бешеным обнищанием остальных. Стали говорить о каком-то полумифическом золоте партии, которое где-то спрятали злодеи-коммуняки, но пока никто не может его отыскать, как библиотеку Иоанна Грозного в подземельях Москвы. Стали снимать фильмы и писать научные исследования об этом самом золоте, которое украла у народа бывшая партийная номенклатура. У нас на работе у одной женщины даже инфаркт случился, когда она прочитала книгу о жизни партийной элиты. Но все эти кремлёвские дети и наследники эпохи строительства коммунизма и в подмётки не годятся постсоветским бизнесменам от власти, о которых сейчас чего только не пишут. Но закалённых циничным чтивом граждан уже ничего не удивляет и не смущает. Боссы КПСС могли бы воскликнуть на манер Вукола Наумовича из «Волков и овец» Островского, указывая на новую власть:

– За что нас волками-то называют? Какие мы с вами волки? Мы куры, голуби… по зёрнышку клевали, да никогда сыты не бывали. Вот они волки-то! Вот эти сразу помногу глотают!

Невольно все вдруг вспомнили тирана Сталина, который всю жизнь прожил в казённой квартире, отдыхал в государственных санаториях, ездил на казённых машинах, а после его смерти выяснилось, что у этого «злодея» нет ни личного счёта в банке, ни сбережений в сейфе, а остались только пара стоптанных сапог, шинель на гвозде, да старая курительная трубка. То есть, по нынешним меркам, был он нищим, как и многие его сподвижники.

– Но зато при Сталине народ расстреливали миллионами, а мы вас пока ещё не трогаем, – стыдит правительство ропщущий народ.

– Действительно, что-то мы совсем обнаглели, – становится стыдно некоторым. – Спасибо вам за это! Простите нас, что мы так избаловались.

– Так, а кого сейчас расстреливать-то? – не успокаиваются другие. – Мы сами вымрем, так что и патроны тратить не придётся. Народу-то не осталось. Нынче даже матёрых убийц не расстреливают, а пожизненно содержат за наш счёт. При Иосифе Виссарионовиче они давно бы на урановых рудниках вкалывали, а теперь их берегут, как посадочный материал.

– Да если захотят – найдут, кого к стенке поставить! – посмеиваются третьи. – У нас всегда так: или колесуют людей за любой пустяк и следят за каждым их шагом и чихом, или вообще полное безвластие, когда преступники свободно разгуливают по улицам, а люди не знают, как защититься.

Политики стали насильственно хмурить лбы и твердить, как при аутотренинге, о преданности народу, словно хотели сами себя в этом убедить, что настораживало больше всего. Началась такая жизнь, что всё стало настораживать. И никто из политиков так и не сказал, что они на самом деле не знают, что надо делать, находясь у власти в такой большой стране. И в своём глубоком и искреннем безразличии ко всему этому тоже никто из них не признался – надо же думать о рейтингах! А какой может быть рейтинг у человека, если вдруг он ляпнет правду-матку? Правильно замечено, что знающий молчит, а незнающий говорит. А судя по тому обилию говорильни, которое имеет место быть в нашей политике, можно сделать соответствующие выводы.

Произошло какое-то раздвоение в государстве, где людям стало очень трудно выжить, найти работу с заработком, которого хватило бы на кусок хлеба, пусть даже без масла. А включаешь телевизор и видишь передачи и ток-шоу про непростое житьё-бытьё в нищей стране холёной и эксцентричной столичной элиты, их заумные рассуждения с выражением пресыщенной усталости на «животрепещущие» темы: отчего концерт заморской поп-звезды прошёл без аншлага? Или как Госдума отчаянно бьётся над решением таких важных вопросов, как открытие легальных публичных домов, разрешать ли гомосексуалистам вступать в браки между собой. По их мнению, именно эти вопросы являются жизненно важными на данный момент в России. Актуальнее ничего не нашли, сердешные.

С экранов телевизоров на обывателя полилась словесная дуэль между разными политическими партиями и блоками. Сонные разомлевшие лица политиков вытеснили с экрана все остальные виды искусства. Искусство молоть языком стало считаться самым перспективным и прибыльным делом. Слова, слова, слова, и ничего больше в течение двадцати лет! Даже не верится! Двадцать лет одни и те же лица! Одни и те же слова! Солидные здоровые мужики с хорошим образованием щеголяют друг перед другом изящным словоблудием, как красивые дамы нарядами, и лихорадочно соображают, как бы эту говорильню подороже продать неискушённому избирателю, пока ещё не научившегося выбирать кого-то одного из множества однообразных, обещающих одно и то же кандидатов. Самые талантливые среди них – «коммерсанты от политики» – стали спекулировать на чувстве патриотизма, напоминать обо всех исторических обидах русского народа, апеллировать к ностальгическим чувствам по былому величию Великой Державы, банально давить на простейшие инстинкты человека и общества, обеспечив себе надёжный и верный путь к политическому успеху.

– Вы слышали, слышали, – возбуждённо обсуждает политдебаты народ, – как этот-то того поддел? Обхохочешься!

– А тот-то как потом ему ответил!

– Да-а! Умный мужик!

– А как дрались-то, как дрались-то потом! Как этот-то тому по харе съездил! Потом даже повтор этого момента показывали, как гол в футболе!

– Ну и что? Что с того-то? – отрезвлял всех один здравомыслящий на сотню слепо верящих. – Один грязью другого облил, другой ушат помоев на третьего вылил, третий за воротник четвёртому покакал и размазал, а дальше-то чего?

– А дальше они все вместе пошли обедать в депутатскую столовую.

– Вот то-то и оно! Это же не политика, а игры для взрослых мальчиков. Не работа, а счастье, за которое им ещё и большую зарплату платят.

Но куда же деваться народу от игр этих взрослых мальчиков? Всем же не убежать, да и почему человек должен бежать куда-то сломя голову из своего дома? Ведь государство похоже на семью, а семья очень похожа на государство. Есть семьи дружные и сплочённые с разумной главой, который дорожит благополучием близких и делает всё возможное для их благополучия. Есть семьи, где глава сам не знает, на кой ляд он всё это затеял: ему не только тяжко заботиться о своих детях, но и себя он еле носит. Он постоянно думает, как бы попакостнее растратить семейный бюджет. Он может беззастенчиво промотать то, что принадлежит семье, может пропить даже поношенное бельё жены и старые игрушки детей. Со временем в такой семье наступает взаимное отчуждение, и хотя люди в ней всё ещё живут вместе, но уже каждый сам по себе. Иногда такая семья маскирует внутренние трещины, так что окружающим она кажется вполне нормальной. Иллюзия семейной идиллии, суррогат счастья – что может быть тяжелее этой фальши? И это так похоже на тот лоск, которым стала маскировать себя Россия перед чужими странами, не стесняясь собственных граждан. Внешний холёный вид нашей страны на мировой арене стал важнее её внутреннего плачевного состояния. Недовольство этим у нас принято считать политической близорукостью, хотя многие уже порядком подустали от патологической дальнозоркости наших гениальных политиков, которые смотрят куда-то за горизонт и ничего не видят у себя под ногами. А вообще-то хочется, чтобы наконец-то появился человек с нормальным зрением. Просто с нормальным зрением. Чтобы и далеко смотрел, и ближнее пространство обозревал.

Короче говоря, вскоре с таким горе-управлением многомиллионное государство, богатейшее по природным и человеческим ресурсам в мире, впало в нищенское состояние. И ведь никто так до сих пор и не объяснил, ради каких таких амбиций всё это было сделано. Противнее всего осознавать, что всё произошло из-за гипертрофированной жадности и патологической глупости небольшой горстки каких-то мазуриков. Российский народ-то всегда жертвововал личным благополучием в интересах государства, и многие этим вечным жертвоприношением даже гордятся. Но ради чего всё было затеяно на этот раз? И ведь какие люди! Не какие-то первобытные дикари, что обитают где-нибудь в дебрях Африки и ничего не умеют, не могут и не хотят. Речь идёт об инженерах, рабочих, строителях, земледельцах, военных, учителях, врачах, специалистах самой высокой квалификации, которым говорят, что они «не просекают фишку», поэтому и влачат жалкое существование. И получается, что те, кто учит нас жизни каждый день с телеэкрана, эту самую фишку «просекли», чего и нам от всей души желають.

А ещё повылазили из расщелин подсознания разные астрологи, нумерологи и прочие дурологи, начавшие доказывать, что ежели у вас нет денег, то на момент вашего рождения Солнце, будь оно неладно, присутствовало не в том знаке Зодиака. А если выяснится, что в том, но зарплату вам не платят, то, значит, Луна на момент вашего зачатия, прости Господи, гуляла где-то с кем-то не в том месте. Но если у вас Луна и Солнце и в момент зачатия и в момент рождения были там, где надо, а деньги все-таки обходят вас стороной, то следует проанализировать нумерологическое значение своих имени, отчества и фамилии – видимо, здесь собака зарыта. Эти сказки для взрослых настолько подействовали на воображение впечатлительных россиян, что они стали лихорадочно вычислять что-то, складывая дату рождения с тарифом своего профессионального разряда и номером квартиры, умножая полученное на год рождения прабабушки по линии отца, предварительно отняв от него дату смерти прапрадедушки по линии матери и размер правой ноги в дюймах. Казалось, ещё немного, и у заводской или фабричной кассы или в каком-нибудь собесе можно будет услышать такое:

– Вам по гороскопу сегодня деньги не положены! Вы недостаточно сконцентрированы на привлечении финансов в свою жизнь. Идите снимать венец безденежья к квалифицированному специалисту! Пройдите курсы повышения заработной платы, получите сертификат международного образца и тогда приходите к нам.

Пока интеллигенция упорно исчисляла имя своё, а рабочие внимательно рассматривали свои мозолистые широкие ладони, где чернели линии судьбы и жизни от въевшегося в них мазута, отыскивая в потрескавшейся коже хоть какой-то намёк на знаки богатства и благополучия, те ловкие деятели, которые должны были заниматься властью в нашем государстве, а не только благоустройством своей жизни, и у которых, надо полагать, всё было на мази не только с Солнцем и Луною, но и со всеми другими небесными телами и объектами, дорезвились и допрыгались до того, что их перестали воспринимать как что-то серьёзное. Так дети, которые постоянно наблюдают непотребное и омерзительное поведение родителя, перестают уважать и почитать его, даже если он и грозит им пятой заповедью Моисея, и верещит что-то о божественности власти. Но окружающие никакой божественности в нём не видят, а видят только вора и пьяницу, требующего к себе почтения, которого не заслужил.

А что же наша госпожа Власть? Что она делала, когда начинались эти пресловутые 90-ые годы, которые теперь некоторые циничные наши граждане называют лихими? Я лично ничего лихого в них как не видела, так и не вижу: десятилетие вымирания, самоуничтожения, упадка и распада некогда великой страны. Хотя иные извращенцы и в разложении дерьма способны увидеть нечто лихое и залихватское, а уж в упадке и гибели своей Родины – тем паче.

Но вернёмся к Власти. Она, надо заметить, дама капризная и не потерпит, чтобы помимо неё занимались бы ещё чем-то другим, пусть даже это другое является самым перспективным бизнесом. Она не того поля ягода, чтобы без надобности долго лежать. Это вам не сказка Салтыкова-Щедрина, когда совесть лежала где-то на дороге, «истерзанная, оплёванная, затоптанная ногами пешеходов». И каждый её новый владелец спешил поскорее от неё избавиться, отшвырнуть от себя подальше, как негодную ветошь, потому что, сказать по совести, без совести значительно легче жить: «подставлять ближнему ногу, удобнее льстить, пресмыкаться, обманывать, наушничать и клеветать», и ничто не огорчает, не заставляет задуматься. Короче говоря, кайф полный, а с совестью-то этой столько мороки, что и жить не захочешь!

И вот эта самая Власть, видя такое пренебрежительное к себе отношение, взметнулась Жар-птицей в вольное русское небо, что только её и видели. И те, кто Властью должен был заниматься по должности, даже за хвост её не успел ухватить. Это сделали мальчики с крепкими кулаками, воспитанные по принципу «если враг не сдаётся – его уничтожают». Они, как и многие их сограждане, не смогли найти себе применение в новой России, поэтому стали создавать свои маленькие империи, где все подчинялось лишь им. Так что в каждой деревеньке, в каждом захолустном городке стали появляться свои местные и очень влиятельные авторитеты. Криминальные. Потому что при бездействии прежних законов новые сначала всегда являются нарушением прежних, то бишь криминальными. Но так уж устроено человеческое сообщество: если официальной власти не до Власти, а больше заботит покупка острова в тёплом море и прокорм многочисленного прожорливого окружения из неугомонных прихвостней и шестёрок, то Власть неизбежно перетекает в другие руки, которые, надо отдать им должное, держат её крепко, пусть даже в небольших масштабах.

Я под Властью подразумеваю не пассивное сидение на троне или в шикарном кабинете, а способность влиять на ход событий в своих владениях, знать любой закоулок, каждое настроение своей империи, распоряжаться ею и быть уверенным, что твои распоряжения будут в точности выполнены. А тут наметилось ещё одно раздвоение в государстве, когда обитатели тронов и кабинетов перестали влиять на то, что творится в их царстве. И когда руководство страны принимает закон, например, об ограничении рекламы табака и непотребного образа жизни, она продолжает оставаться на своём месте. Шокирует именно то обстоятельство, что такое «руководство» на самом деле не может справиться даже с этаким пустяком, не говоря о вещах более значительных, потому что реальная Власть находится в других руках, а официальная власть словно бы подчиняется ещё какой-то невидимой Власти.

Вот и Слава Трубачёв ещё в те годы, когда в стране за трон в Кремле боролись Первый (и последний) президент СССР и Первый президент России, создал для некое подобие личного княжества сначала в нашем городе. Далее власть его стала распространяться и на соседние окрестности. Слава в своё время не очень успешно учился в Политехническом институте в середине 80-ых годов, но зато хорошо продвигался по общественной работе. Однажды он влип в неприятную историю: зачем-то украл кассетный магнитофон у приятельницы. «Бес попутал», – сказал он тогда. А кассетный магнитофон в те годы был ценностью необычайной, в отличие от своего катушечного старшего брата, который весил больше современного телевизора. Суд да дело, и получил Трубачёв небольшой, но всё-таки срок. Отсидел всего год, но, обладая природным артистизмом, с наслаждением изображал потом из себя матёрого уголовника, который провёл на нарах по меньшей мере полжизни.

Ещё в 60-ые годы советская интеллигенция увлеклась тюремными песнями, блатным шансоном. Это было необычно, пикантно, ново. Что пришло из тюрьмы – так что ж: полстраны в лагерях отсидело. Тюрьма воспринималась не местом пребывания преступников, а как интересный мир, где побывали такие человечища, как Лихачёв и Бродский. В 90-ые же годы вообще вся страна с какой-то необъяснимой бравадой стала изображать из себя братву и к месту, и не к месту. Все стали изъясняться исключительно «по фене», которую можно услышать теперь в университетах и банях, в кулуарах власти и в кругу интеллигенции, от сотрудников милиции и школьных учителей, на эстраде и в кино, которое в большей степени теперь просвещает людей относительно новых норм новорусского языка. Русская речь истощилась настолько, что люди разучились подбирать нужные слова для выражения чувств, поэтому даже влюблённые стали не свидания назначать, а «забивать стрелку», как поётся в одной современной песне: «Девчонка стрелку забила, а где конкретно – забыла». В каждой строке половина слов – блатные. Дошло до того, что милиция стала называть себя блатным словечком «менты».

В моём доме живёт человек, который отсидел несколько лет ещё при Брежневе за то, что привёз как-то из рабочей поездки в капстрану Финляндию три пары джинсовых брюк и продал их здесь знакомым. Так он совсем не использует в речи эту самую феню, а те, кто никогда не сталкивались с тюремным миром, шпарят на ней так, что могут запросто сдать экзамен на филфак по данному наречию. Такие гениальные актёры, как Евгений Евстигнеев или Георгий Менглет, очень убедительно играли махровых воров в законе и без фени, а нынче так никто уже не умеет почему-то. Говорят, что когда наши юмористы, выступая где-нибудь в Штатах или Израиле перед бывшими соотечественниками, покинувшими Родину в эпоху Советского Союза, начинают читать рассказы с использованием блатного жаргона, то их юмор никто не понимает, потому что слушатели, живя в чужой стране, сумели, в отличие от нас, живших в России, сохранить настоящий русский язык, какой теперь можно услышать разве что в телепередачах Виталия Яковлевича Вульфа. Крупнейшее государство мира заболело тюремной романтикой и стало похоже на зону, где действуют не законы, а всё делается «по понятиям». Тюремные нравы и нормы взаимоотношений уголовников прижились в школах, в семьях, на производствах, но больше всего замашек позаимствовала у этого специфического мира наша многострадальная армия, где участились убийства солдат, которые осмелились жить не «по понятиям».

Всех опьянила воля. Именно воля, а не свобода. Свобода – понятие чисто европейское, которое у нас всегда предстаёт чем-то неопределённым и слишком уж философским: не знаешь, что делать с ним и с какого края к нему подойти. А воля – это уж точно наша родная стихия, как бескрайнее небо и безбрежные российские просторы. И вот такая же безграничная воля у нас очень быстро переходит в крайнюю свою разновидность – вседозволенность, самоутверждение превращается в самоуправство, где «сам царь не указка», и человек начинает делать не то, что ему действительно нужно, а что только вздумается. Словно в мозгу разжалась долго сжимаемая пружина: она достигла своего обычного состояния, но продолжает раздвигаться дальше уже по инерции движения; словно человек ищет какой-то предел, хочет дойти до самой невозможной крайности в своих поступках и страдает, когда чувствует, что уже не знает, чем же ещё удивить самого себя.

Когда началась Перестройка, то появилась надежда, что «затравленные» советской цензурой авторы вынут из глубоких столов залежавшиеся шедевры. Но этого не произошло, не появились новые Салтыковы-Щедрины и Гоголи. Если совсем недавно у нас шептали об отсутствии в СССР свободы для людей искусства и науки, многие из которых из-за этого уехали на Запад, то теперь никто не пользовался наступившей свободой для этих возвышенных занятий. Большинство почему-то посчитало нужным употребить её для свободного падения к своей полнейшей деградации, потому что страна из тоталитарного государства, где главным кредо было «всё нельзя!», вдруг резко превратилась в огромную территорию, на пространстве которой всё и вся безропотно подчинилось знаменитой формуле «всё позволено!». На смену призраку коммунизма пришёл призрак Фёдора Карамазова, который хотел в скверне, в пороке своём всю жизнь прожить, потому что в пороке-то жить слаще и проще. И хотя все ругают такую жизнь, но сами живут, только тайком. Он же хотел открыто: сделать пакость и тут же в ней не только сознаться, а возвести в подвиг, в пример для подражания. Сплошные призраки, а русские граждане не знают, кого из них слушать, потому что своего ума не хватает.

– Слушайте, – стали удивляться некоторые россияне, решившие, что демократия ничем не отличается от анархии, – оказывается, сейчас ВСЁ можно! Хочешь матом орать на главной улице – ори, пока не охрипнешь, и никто слова не скажет. Хочешь пьяным валяться поперёк улицы – пожалуйста, сколько угодно! Хочешь нужду справить, но так чтоб все видели, а то в туалете как-то скучно и банально стало это делать – да сколько вздумается, окажите милость! Хочешь развратничать – соблаговолите, продемонстрируйте всем свои незаурядные способности в этом деле! Хочешь вывалить мусорное ведро из окна на головы прохожим – валяй, «облагораживай» собственную улицу! Хочешь присвоить то, что тебе не принадлежит – осчастливьте, доставьте радость! Не хочешь учиться – не учись, не хочешь работать – не работай. Вот она, свобода-то! Вот оно, Возрождение исконной Руси из коммунистического мрака!

Это самое «возрождение», которое позже назовут всё-таки вырождением, и свобода стали проявляться в том, что стало возможным на любом углу купить… «Майн кампф» Гитлера и «бессмертную поэму» неизвестного автора про Луку Мудищева. Многие почему-то именно так поняли свободу, потому что эти помои нам стали доступны. Они хлынули в страну такой резвой волной, что сбивали на своём пути любого, кто пытался предостеречь своих соотечественников от последствий такой «свободы». С нравственностью стало не ахти, но это никого тоже не пугало, потому что многие свержение самых основ нравственности воспринимали как явный признак свободы и даже совершенно серьёзно причисляли к главным «демократическим завоеваниям».

Сработал очень простой, а потому устойчивый к поломке механизм: если теперь никто не стоит с дубиной и не требует соблюдения норм и правил поведения, то надо их нарушать. Нарушать не потому, что есть какая-то особенная потребность в этом, а потому, что раз не требуют чего-то соблюдать, то именно это и НАДО нарушать. Вы замечали, что в наших электричках курят именно там, где написано «Не курить!»? Так ведёт себя ребёнок, которому родители запрещают кидаться, скажем, хлебом, но когда они уходят в гости, то ребёнок начинает с наслаждением делать именно то, что ему запрещалось, компенсируя в кураже своё недовольство оказанным на него давлением и ожидая, когда ему хоть кто-нибудь даст по рукам. Когда же ребёнок взрослеет, то он начинает понимать, почему нельзя этого делать, но если это понимание к нему так и не приходит, то иногда находится кто-то с дубиной, постоянно об этом напоминающий. А если никого с дубиной над таким человеком нет, то он, не понимая для чего, нарушает неписаные законы человеческого бытия. Это и есть несвобода, когда внутренний механизм толкает на совершение поступков, которые нам и не нужны вовсе, но мы их совершаем, потому что раньше это было невозможно. Есть люди, которым кто-то постоянно должен грозить пальцем, чтобы они вели себя пристойно, должен заставлять их учиться, работать, развиваться, к чему-то стремиться, в противном случае их непреодолимо начинает тянуть вниз. Особенно ярко это проявляется, тогда, когда государственная инквизиция, контролирующая каждый шаг личности, сменяется полным безвластием на всех уровнях. Старый порядок ушёл, а нового ещё нет даже за горизонтом.

Некоторые до сих пор то ли себя, то ли окружающих успокаивают: «Ничего-ничего, страна перебесится да и успокоится. У нашей страны сейчас «переходный возраст» подростка, который вдруг получил возможность жить «по-взрослому»: пить, материться, смотреть порнуху, тратить лёгкие деньги. Но постепенно вседозволенность и вседоступность перестанут быть в новинку, в диковинку, и нормальные люди вернутся к вечным ценностям. Ну, а кому повзрослеть не дано, то так тому и быть – это «нормальный процесс». Но сколько жизней унесёт этот «переходный возраст» и как долго он будет продолжаться, насколько увеличится процент ненормальных, которые «всегда были в любой нации и во все времена»? Их никогда не было так много, как сейчас – вот что интересно в рамках одной судьбы: этот «перебес» украл у многих юность и даже зрелые годы.

Человек, ощущающий себя единицей общества, без давления со стороны будет относиться с таким же уважением к жизни других людей, как если бы он относился к самому себе. И не из-за болезненного желания угождать или задабривать всех и вся, чтобы потом попрекать и шантажировать своим хорошим отношением, и не из страха, чтобы это было учтено на Страшном суде или при раздаче похвальных грамот за гуманное отношение к себе подобным. А просто потому, что такой человек чувствует окружающий мир частью себя, так как человек не заканчивается за пределами своей кожи. Каждая отдельная жизнь влияет на весь мир, переплетаясь с другими жизнями. Для человека, который способен объять своим сознанием весь мир, причинять вред этому миру то же самое, что ударить топором по своей ноге, или вдруг одна клетка его организма начнёт забирать себе то, что предназначается другим, и со временем такая клетка превращается в раковую опухоль от переизбытка материи в одном месте. Люди дышат одним воздухом и живут под одним небом, и тот, кто отравляет этот воздух и это небо, приносит вред не только себе, но и окружающим.

Человек, который похваляется хорошим отношением к людям и ждёт за это награды, похож на глупца, с гордостью вещающего:

– Я ни разу не отрубил себе палец, хотя и мог бы! Вот какой я хороший, а меня даже никто не похвалит за это! И этот чёртов палец мне даже спасибо не сказал за моё хорошее отношение к нему.

И вот пришло время, когда правительство перестало чувствовать себя частью государства.

– Как хотите, так и выживайте, – словно сказало оно совершенно равнодушно тем, кто его выбрал в надежде на лучшее и согласился содержать своим бесплатным трудом. – Каждый сам за себя.

– Да как же так? – ещё недоумевали люди, не желая верить своим ушам и глазам. – Мы же вас выбирали, мы же вам власть доверили, чтобы вы…

– Моя твоя не понимайт. Сами о себе думайт.

– Ну сами так сами, – развели руками люди, уставшие удивляться и недоумевать.

Наступило взаимное непрошибаемое безразличие между властью и народом. И это похоже на обособленность мозга от остального организма при запредельной коме, когда телу нужна внешняя система жизнеобеспечения и контроля, так как все части его уже разобщены и дают сбой в прежде согласованной работе.

В нашем городе многие тоже заболели такой разобщённостью и подхватили вирус вседозволенности. Как говорится, каков поп, таков и приход. Выплата зарплат задерживалась повсюду на несколько месяцев и даже лет. Когда она всё-таки доходила до уставших ждать заработанных кровных денег людей, то воспринималась не что-то само собой разумеющееся, а как праздник, за который надо благодарить снисходительное и великодушное начальство, соблаговолившего-таки обратить царственный взор на своих холопов. Все стали заниматься, чем только могли. Всего разнообразия способов заработать и не перечислишь, наблюдая такую махровую «дерьмократию». Назвали всё это заморским словом «бизнес», под которым каждый понимал то, что желал. У некоторых эти представления нервно балансировали на грани законности и просто обычной приемлемости.

Однажды на нашей железнодорожной станции у проходившего товарняка развалилась тележка под платформой. Особой аварии не произошло, тем более что грузовые платформы были пустыми. Они в сторону границы шли с лесом, а возвращались порожняком. Но несколько колёс скатилось с насыпи. У железнодорожников не оказалось грузоподъёмного крана, чтобы их собрать, поэтому они махнули рукой и решили приехать на следующий день с краном, резонно решив, что никто не возьмёт эти колёса и несколько оторванных автосцепок: кому они могут понадобиться, тем более и весят они несколько центнеров, если не тонн? Каково же было их удивление, когда на следующий день они не нашли даже обломков проржавевшей насквозь тележки, не говоря уже о колёсах. Колёса местные «бизнесмены» раскатали по округе, причём выяснили, куда их можно успешно «толкнуть» каким-то полякам, у которых очень ценится именно такая сталь, идущая на выплавку осей колёсных пар для железнодорожного транспорта. Да вообще-то сталь во всех странах ценится, а у нас она почему-то повсюду валялась и гнила ещё с советских времён, пока её не подобрали «охотники за металлами». И не просто подобрали, а даже отодрали оттуда, откуда нельзя. Но «нельзя» – это для неудачников, которые «не просекают фишку», а людям успеха в новой России всё позволено.

Железная дорога больше всего пострадала от так называемой индивидуальной трудовой деятельности в городах и весях нашей Родины. Там, где имелись заброшенные депо и мастерские, велись настоящая «рельсовая война» и охота за цветными металлами. Появились деятели, которые, например, резали дерматиновые сиденья в электричках и шили из этого кошельки, сумки, тапки. И даже умудрялись сварганить целые куртки! Покупали эти изделия с ажиотажем. В те годы кожаная куртка была большой редкостью. Тогда ещё носили пальто из искусственного материала – не помню, как он назывался, но под которым, когда он изнашивался, проглядывал тонкий слой поролона. Когда появились настоящие кожаные куртки, то первая банда города, которую возглавлял какой-то безымянный авторитет из бывших пэтэушников, додумалась раздевать их владельцев.

Это была та самая оголтелая шпана, которая раньше бодалась где-нибудь на танцах шеренга на шеренгу с многозначительными быковатыми высказываниями такого типа:

– Ты Пашу Филимонова с улицы Красного Подшипника знаешь?

– А ты про Саню Кочерыжкина с Фанерного проспекта слышал? Вот мы как раз из его команды.

– Да чихать мы хотели на вашего Саню с Фанерного! Вот наш Паша!..

– Чё-о?! На Саню вам чихать?! Да мы вам за нашего Саню!..

– Да мы вам за Пашу!..

– Мужики, наших бьют!

И между мальчиками, которые после первых в жизни стакана самогонки, сигареты и шалавы начинали совершенно серьёзно считать себя уже настоящими состоявшимися мужчинами, начиналась потасовка.

Но первое убийство потрясло многих. Все почувствовали, что пейнтбол закончился и начались нешуточные дела. Убили молодого парня, который шёл вечером с электрички. Просто зарезали. За куртку. За кожаную, но ведь жизнь-то не сравнима с курткой! Как-то Максим Горький-то сказал, что «человек есть вселенная», дороже которой не может быть ничего! «И да здравствует вовеки он (человек), носящий в себе весь мир». Нынче человек – это физический объект, который надо умертвить, чтобы он не препятствовал завладению его имуществом, и, как утверждал генерал Клаузевиц, «на войне всякая идея человеколюбия – пагубное заблуждение и нелепость»… И ведь зарезали-то как грамотно, со знанием дела: куртку не повредили. Сначала ударили в ляжку, а потом – в горло. Наверное, испачкали трофей, да кровь можно и отстирать. Всё можно, когда такая свобода кругом.

Говорили, что потом эти куртки и плащи продавали где-то на рынках, иногда даже с порезами от ударов ножа. Я с первых отпускных купила обнову – кожаный пиджачок, так он несколько лет висел в шкафу. Страшно ведь! А ну как его сняли с убитого? Да и вообще, что будешь делать ты, слабая женщина, когда приставят нож к горлу? Ничего ты не сделаешь, даже пискнуть не успеешь.

Трубачёв же поначалу шалил довольно-таки безобидно, потому что казалось, что всё само ему идёт в руки и всё с рук сходит. Но потом, когда в стране началось особенно ярко выраженное безвластие, он вдруг резко угомонил «курточников» – кого-то особо борзого прирезали, кого-то придушили, а кто-то и сам перешёл в банду Трубачёва и стал «курировать» районный рынок, где и продавались все эти куртки, плащи и другое. То есть занялся рэкетом, и с тех самых пор его перестали называть по имени, и окончательно закрепилась за ним кличка Горнист. Он очень быстро, что называется, забурел и заматерел. Вскоре в этом состоятельном господине на дорогущей машине с личным шофёром и охранниками уже нельзя было узнать нашего пионервожатого Славика.

– Учитесь жить, пионеры, – назидательно говорил он нам теперь, когда изъявлял желание пообщаться с кем-нибудь из простых смертных. – А то ведь вы так до самой пенсии будете себе на похороны копить, и не накопите.

С ним никто не спорил, так как правда теперь прочно закрепилась на его стороне.

Банда Горниста состояла из вчерашних пионеров и комсомольцев, из чьих голов быстро выветрились былые идеалы в свете нищенской криминальной действительности и стремительного обогащения небольшой горстки власть имущих. Сам он, как шептали в посёлке, лично никого не резал: не любил пачкать чужой требухой свою дорогую одежду и руки в перстнях с настоящими бриллиантами. Да и холодным оружием не умел обращаться. На окружение он воздействовал своими лидерскими качествами и – чего было у него не отнять – обаянием и артистизмом. Он всегда держал при себе парочку молодцев, которые в ранней юности основательно испортили свои мозги регулярным приёмом всякой дряни, отчего у них, как сейчас говорят, «съехала крыша». Они-то и выполняли всю грязную работу, связанную с кровью. Никто с ними не был знаком, а кому довелось познакомиться, тот уже ничего не мог сказать, так как покойники не разговаривают. И убийства-то всё пошли с каким-то привкусом психопатологии.

– Ну надо тебе убить человека, – стали ужасаться люди какой-то средневековой жестокости современных русских мальчиков, – можно же сделать это как-то спокойнее, если, конечно, к убийству применимо такое слово. Зачем же человека головой совать в печь или в ванну с кислотой, глаза выкалывать, уши резать, зажжённые петарды в рот и зад засовывать да шкуру заживо сдирать, причём на глазах близких родственников? Где же они этому научились, если ещё вчера были невинными октябрятами в коротких штанишках? Оно, конечно, дурное дело – нехитрое, но нельзя же, в самом деле, так быстро одичать!

– А чего удивляться-то? У нас вот совсем недавно пытки в тюрьмах применялись на законных основаниях – а может, где-то и до сих пор применяются, – чтобы человек сознался в том, чего он и не совершал. А если он упрямился, то грозились за его близких взяться, да так, чтобы он тоже всё видел и слышал. Чем не рэкет? – устало отвечали другие и переходили на шёпот: «Тут вот в одной передаче рассказывали, как беременную Ольгу Берггольц в НКВД во время допроса следователь так бил ногами по животу, что у неё тут же выкидыш произошёл, но следователя это не остановило. И, как потом выяснилось, никакого преступления за ней не было. Да если и было что, то каким же псом надо быть, чтобы так беззащитную бабу на сносях истязать?! И кому нужен такой закон, во имя которого можно так над людьми куражиться?» А ведь этих палачей много было, и многие из них, должно быть, живы до сих пор, и их дети и внуки тоже живут где-то сейчас с такой вот гнилой наследственностью. Сейчас все грехи на Сталина списали, а что бы он делал без всех этих шестёрок, которые в застенках над людьми измывались для собственного удовольствия и которым так никто ничего и не предъявил? Так что и удивляться тут нечему: всё закономерно. Корни сегодняшнего положения дел в стране не вчера проросли. Если к власти в семнадцатом году пришли бандиты – а как ещё назвать тех, благодаря кому страна была по колена в крови, – если потом учили вырезать под корень свой же народ, стрелять, сажать, доносить, гнать из страны, что могло вырасти?

– Но не все же мы мразь и преступники!

– Да, не все, но посев был злодейский!

Иногда после таких диалогов в автобусе, в метро, в очередях возникала драка. Происходящее напоминало какой-то дурной сон, непроницаемый мрак, словно ядовитый чёрный осадок поднялся со дна человеческого сознания и надолго замутил и отравил собой чистую воду. Иногда казалось, что стоит только проснуться, а за окном светит солнышко, и всё хорошо. Но пробуждение не приходило, и оставалось только ждать, что и это пройдёт.

– Пережила Россия Ивана Грозного, пережила Петра Великого, – успокаивали себя россияне, – пережила и Ленина, и Сталина, и Хрущёва с Брежневым. Пережила Перестройку, переживёт и это дерьмо. Русский народ и не из такого пекла выходил.

Времена не выбирают —

в них живут и умирают

Но последующие события развивались, как в сказке: чем дальше, тем страшней. Горнист решил прибрать к рукам предприятие по добыче торфа, где очень кстати совсем незадолго до этого в пух и прах проворовалось бывшее руководство, уехавшее ещё до начала следствия на постоянное место жительства в какие-то тёплые страны. Сельское хозяйство и промышленность Горниста мало интересовали. Настала пора, когда в Россию не только сливочное масло стали завозить из-за рубежа, но даже простые канцелярские скрепки и кнопки отечественного производства из магазинов полностью вытеснили заморские товары. Но края наши очень богаты пока ещё лесом, из которого, говорят, делают знаменитую на весь мир финскую бумагу. Западные экономисты подсчитали, что, благодаря такому природному богатству, коренные россияне могли бы иметь очень высокий уровень жизни, но для этого не хватило одного звена – разумной власти. Лес стал вырубаться и распродаваться направо и налево, с чего Горнист также имел солидный доход.

Он задружился с милицией, к которой у людей сформировалось двоякое отношение. Теперь уже никто не говорил, что «моя милиция меня бережёт», потому что на экраны нашей страны один за другим начали выходить шедевры кооперативного кино, где милиция выступала в крайне негативном виде по сравнению с изысканными, находчивыми и романтичными ворами и совестливыми убийцами, которые живописно кувыркались в воздухе с пистолетами в руках в борьбе с продажными «мусорами» и всегда хитроумно уходили от погони. Убийц, кстати, все стали называть поэтическим словом «киллер». Главным положительным героем киноэкрана стал проворный жулик с навязчивым желанием обводить вокруг пальца всех и каждого, включая своих близких и чуть ли не себя самого. Самый распоследний чёрт мог бы воскликнуть при просмотре всего этого, где порок не наказан, добро не торжествует, да они и вовсе поменялись местами: «Уж я и хотел бы, чтобы люди так восхищались всеми видами греха, но не до такой же степени, в самом-то деле!». Люди, посмотрев такие фильмы, уясняли одно: бандиты злодействуют, органы правопорядка бездействуют, и ничего с этим не поделаешь. Ушли в небытие благородные и неподкупные герои вроде Глеба Жеглова и Володи Шарапова. Их сменили какие-то приблатнённые неустойчивые личности, которые сочетали в себе все виды человеческих пороков. Конечно, все понимали, что милиционеры не обязаны быть ангелами. Но зачем навязывать образ МВД, где служат только садисты, трусы, жулики да алкоголики, которые при этом очень похожи на отпетых уголовников? Они почти вытеснили обычную человеческую порядочность из киношных правоохранительных рядов своей малообразованностью и недоразвитостью. Я не знаю, как на самом деле было: то ли милиция скопировала эти новые образы, то ли эти образы были взяты из реальной жизни, но всё-таки не верю, что в одной профессии может собраться столько случайных людей. Хотя при массовой безработице всё возможно.

Так или иначе, но к милиции стали относиться настороженно. Неизвестно, кому это было надо, но раз показывали такое кино, то, значит, это было кому-нибудь нужно. Я, кстати, не видела ни одного американского или европейского фильма, где полиция или армия были бы показаны в виде сборища каких-то пьяных дегенератов. Только в конце 90-ых стали появляться фильмы, которые можно было бы объединить под названием «Граждане, не пужайтесь милиции – не такая она у нас уж плохая и безнадёжная!», но людям всегда очень трудно отвыкнуть от сложившихся стереотипов.

Милиция стала плохо финансироваться, как, впрочем, и все остальные общественные институты. Так в организме при отказе мозга все органы начинают испытывать затруднения в получении питательных веществ. Был в местном отделении милиции нашего города такой старый-престарый автомобиль, какие в просторечии называют «козелками». Он не просто был старый, а больной, как служебный пёс, который верой и правдой в течение многих лет гонялся по ухабам и бездорожью за разными нарушителями. А тут совсем сдал.

Как-то раз наш участковый вместе с другими сотрудниками милиции преследовал на нём братьев Колупаевых, которые срезали несколько метров контактного провода на запасных путях у соседней станции. Они уходили от милиции на мотоблоке с тележкой, который используется при вспахивании огорода, с «чудовищной» скоростью – приблизительно пять километров в час!

– Стой, Колупаев! – кричал в жестяной рупор наш участковый Николай Борисович. – Стой! Стрелять буду!

– Да стреляй: в тюрьму сядешь, с нами посидишь! У тебя и патронов-то нету! – хохотали оба брата.

Патронов действительно не было, но участковый продолжал преследование.

– Никак Борисыч гонится за кем-то? Ты глянь, как резвятся наши мальчики, – прятались за своими заборами битые жизнью местные граждане. – Вот бандитизм-то и до нас докатился, Господи!

Маленькие мальчишки на обочине с восторгом наблюдали, ковыряя в носу, как милицейская машина добросовестно преодолевала почти все препятствия, какие могут быть на размокшей после дождей никогда не асфальтированной дороге. Мотоблок отрывался от преследования.

– Саша, педаль в пол! Уходят же, уходят! – кричал участковый водителю.

Саша выполнил команду участкового, и машина, перескочив через очередной ухаб, жалобно всхлипнула, потом чихнула и выронила из своего пожилого чрева какую-то жизненно важную деталь, которая смачно плюхнулась в жирную грязь. Автомобиль встал, как вкопанный, и никуда больше не поехал. Участковый долго матерился и чуть не плакал оттого, что сам не понимал, чем он тут, собственно, занимается. После этого он стал ездить на велосипеде и развивал довольно-таки приличную скорость.

Горнист был дружен со всеми местными милиционерами, так как все они ходили в один детский сад, учились в одной школе, маршировали в одном строе под бой барабанов и звуки горнов, гоняли мяч в одной школьной футбольной команде, списывали друг у друга на уроках и экзаменах, мылись в одной бане, влюблялись и ревновали одних и тех же баб, вместе выпивали. Да не перечислишь всего, что ещё им приходилось делать вместе. Когда жизни людей настолько тесно переплетаются в маленьком мире посреди бескрайней страны, им неловко конфликтовать друг с другом: детские и юношеские привязанности наслаиваются на профессиональный долг.

Трубачёв решил подарить отделению милиции свой старый «Мерседес»: у него их уже в то время было несколько. Тогда ещё ходил по стране анекдот, как новый русский продаёт свою «старую» машину только потому, что там уже полная пепельница окурков. Как они там это дело оформили – никто не знает, да и не интересовались особенно, так как свои уши дороже. Но претензий к его банде со стороны милиции поубавилось.

– Надо же, – осторожно восхищались некоторые граждане. – Теперь и у нас своя мафия появилась. Прям, как в кино!

– Да какая это мафия? – не соглашались другие. – Набьют деньгами свои карманы и европейские банки, да и свалят за бугор. Это сицилийская мафия постоянно живёт на своей Родине и в её же развитие деньги вкладывает. Колумбийские наркобароны, говорят, тоже своей стране доход какой-никакой приносят, а от наших проказников один урон и разорение. Иностранцы финансируют реставрацию наших памятников и музеев, а наши нувориши деньги в казино прожигают.

Постепенно все привыкли к новому порядку. Но тут возникла ещё одна фигура, о которой стоит сказать отдельно. Дело в том, что ещё большей властью в наших краях обладал другой криминальный авторитет по кличке Вожатый. Так его окрестил сам Горнист, потому что этот самый Вожатый, в самом деле, был его пионервожатым, и когда Горниста, тогда ещё Славика Трубачёва, принимали в пионеры, Вожатый повязал ему пионерский галстук и сказал: «Будь готов!», а наш Славик звонко ответил: «Всегда готов!» И эти, тогда ещё чистые и наивные мальчики, отдали друг другу пионерский салют.

«В миру» Вожатого когда-то звали Константин Николаевич Волков. Я помню, как он приходил в нашу школу после армейской службы на занятие по военно-патриотическому воспитанию. В годы моего детства в школах очень большое внимание уделялось такому воспитанию детей и молодёжи. Но часто это самое воспитание сводилось к рассказам о тех ужасах, которые способен творить человек при вооружённых конфликтах с себе подобными. Нам говорили, что кругом враги, которые не дремлют, а клацают зубами в наш адрес и только того и ждут, когда же наступит удобный момент, чтобы уничтожить нашу прекрасную страну; что весь мир настроен против нас, так что мы на каждом шагу готовились к обороне: младшие классы учились правильно бросать гранаты, старшеклассники сдавали зачёт по сборке и разборке АКМа, а старшеклассницы ломали ногти при заполнении на скорость магазина патронами. Нас воспитали, что за всем стоит «мировой заговор» против СССР, поэтому большинство из нас подсознательно с детства обиделось на весь мир. Иногда становилось грустно и горько от рассказов, что наш СССР никто не любит, и, как нам доказывали, только ленивый ещё не плюнул в нашу сторону. И там-то нас не любят, и сям не уважают, и мы никого не любим и не уважаем за это. В целом, это очень отравляло солнечное мироощущение, какое всегда бывает в детстве. Как же можно не любить нашу страну, вопрошали мы изумлённо, если она же самая лучшая и разумная?! Нас тогда ещё учили писать слово «Родина» с прописной буквы, как до революции писали с прописной буквы самое главное слово «Бог». Я это слово до сих пор пишу с большой буквы и никак не могу отучиться от этой привычки.

Жизнь показала, что даже такую грандиозную империю, способную, казалось бы, противостоять любым врагам, можно легко развалить и без ведения огня. Достаточно объявить элементарную мораль и нравственность – самые простейшие законы человеческого бытия – предрассудками и глупостями для всех слоёв общества: как для «верхов», так и для «низов». Тогда главным национальным героем станет тот, кто в большей степени нарушил эти законы. Пьянство, воровство и вседозволенность, как термиты, сожрут любые опоры государственности. Это легко сделать, если человек ведёт себя нравственно не по личным внутренним убеждениям, а потому, что просто боится наказания со стороны грозного закона, так как с уменьшением действенности этого закона человек выпускает из себя все тридцать три несчастья, как из ящика Пандоры, и начинает собственноручно разрушать себя и других. Если общество придерживается моральных и правовых норм не из искренней убежденности в их необходимости, а из боязни санкций правоохранительных органов, то оно легко с ними расстанется, рано или поздно.

В советское время считалось, что именно боевая подготовка является самой надёжной защитой Родины от любого врага. Это было похоже на поведение дикаря, на которого ещё никто не нападает, но он уже обороняется. Происходящее он воспринимает в качестве угрозы и опасности, как первобытные люди страшились любого явления природы. А чем цивилизованнее человек, тем менее он агрессивен к окружающей среде. Дикарь же машет дубиной в темноте и бьёт по своим. Нас не учили дипломатии человеческих отношений и тому, как защитить себя и свою страну от своей же глупости и дикости. Нам не говорили, что любая война аморальна, что это – трагедия одних и слава других, громкие имена генералов и адмиралов и огромные захоронения того, что осталось от безымянных солдат и матросов. Нам ставили в пример как раз тех героев, которые не щадили своих жизней и умирали за Родину, не раздумывая. Меня всегда смущал тот факт, что в нашей стране патриоты обязательно должны умирать, и чем ужаснее их смерть, тем больше ликования по поводу такого «патриотизма». Казалось странным, почему военное дело надо изучать, а учиться жить в мире не обязательно. Нам, маленьким детям, рассказывали о страшных зверских пытках, через которые прошли многие пионеры-герои и молодогвардейцы. Пугала такая кровожадность Родины в отношении своих детей. Нам в страшных снах снились искалеченные и изуродованные палачами юные патриоты-великомученики. Я скрывала эти кошмары, думая, что разберусь во всем, когда вырасту, но понять систему становилось всё сложней. С годами я ещё меньше стала понимать такую любовь нашей Родины к смерти своих детей. Разве нормальная мать – а образ Родины в России всегда ассоциируется с образом матери – будет призывать своих детей отдать за неё свои жизни, как бесноватая и взбалмошная бабёнка требует от своих туповатых поклонников прыгать с высокого моста для доказательства любви к ней?

Так или иначе, но патриотическое воспитание непременно соседствовало со словом «война». То есть если это патриотизм, он непременно связан с войной, а если не связан, то никакой это уже не патриотизм. Выражение «военно-патриотический» мы воспринимали как одно слово, в котором одно без другого не может существовать. Я никогда в те годы не слышала, чтобы назвали патриотом человека, который вырастил красивый сад на собственной земле или воспитал хороших граждан из своих детей. Какой он к чёрту патриот, если жив остался, да ещё и детей наплодить успел?! Вот если бы он пал смертью храбрых на поле боя, причём, бой может быть за что угодно и где угодно, или враги истязали бы его каким-то особо садистским способом, то это был бы стопроцентный патриот. Уж такой патриот, на которого всем следовало бы равняться. А в мирной жизни патриотизмом могли посчитать случаи особого увечья, когда в тракторе кто-то сгорел во время уборочной или с большой высоты упал, как в фильме «Высота». Такая вот странная нелюбовь к жизни и живым ради любви к Родине. У нас до сих пор многие граждане охотно рвутся на войну, особенно среди пьяных и безработных. Они любят часами возбуждённо галдеть, как могли бы в бою отличиться да показать там всем кузькину мать. Но в мирной жизни не способны ни превратить свою землю в цветущий сад, ни застроить её благоустроенными городами, даже себя в порядок привести не в состоянии. Потому что это для них не представляет ценности. Въелось в мозги идея о том, что для доказательства своего патриотизма надо непременно воевать с тем, на кого укажет направляющая сила. И все уверены, что патриотизм, любовь к Родине у нас надо кому-то непременно доказывать или демонстрировать. А что это за любовь такая? Бежать надо от тех, кто требует такой любви, пока не поздно. Это вам любой психиатр скажет.

Я помню слова из есенинской «Анны Снегиной» о войне «за чей-то чужой интерес», которая поэту «всю душу изъела»:

Я понял, что я – игрушка,

В тылу – же купцы да знать,

И, твёрдо простившись с пушками,

Решил лишь в стихах воевать.

Война «до конца», «до победы».

И ту же сермяжную рать

Прохвосты и дармоеды

Сгоняли на фронт умирать.

Но так может написать только побывавший на войне простым солдатом человек, и никогда так не скажет представитель стана великих полководцев.

– Вот послушайте, как красиво! – говорила нам Анна Ивановна на своём уроке, когда проходили творчество Есенина. – «Иду я разросшимся садом, лицо задевает сирень»…

Та-та́м-та, та-та́м-та, та-та́м-та,

Та-та́м-та, та-та́м-та, та-та́м.

Вы чувствуете, какая мелодия у стиха! Какой ритм!

– Угу, – отвечали мы, занимаясь своими делами: кто-то читал под партой вышедшего из опалы Булгакова, кто-то играл в морской бой, а кто-то списывал домашнее задание по алгебре.

– Этот стихотворный размер называется амфибрахий, что в переводе с греческого означает «с обеих сторон краткий», – с чувством объясняла нам Анна Ивановна, притопывая ногой на иктах, а мы сдерживали приступ хохота, потому что слово «амфибрахий» ассоциировалось у нас с каким-то гоголевским персонажем.

– А вот любимый поэтом анапест с ударением на третьем слоге. Этот размер он чаще всего использовал, – и Анна Ивановна наугад открывала «Пугачёва»:

Нет! Мы больше не слуги тебе!

Нас не взманит твоё сумасбродство.

Не хотим мы в ненужной и глупой борьбе

Лечь как толпы других по погостам…

Почувствовали разницу между этими размерами? – восхищённо спрашивала нас онакак истинный фанатик своего дела.

– Ага, – отвечали мы и лукаво спрашивали, как читается отрывок:

Разве это когда прощается,

Чтоб с престола какая-то б…

Протягивала солдат, как пальцы,

Непокорную чернь умерщвлять!

Тогда ещё не печатали маты в книгах, и мы хихикали при встрече в тексте «б…» и «х…». Да-а, было за что бояться Есенина советским царям, было за что его запрещать для изучения в школе…

Но это было в конце 80-ых, когда уже никто не настаивал на том, что смысл жизни советского человека заключается в борьбе за светлое будущее ценой своей жизни. А ведь очень хотелось застать его в настоящем и даже пожить в нём… Ну это уж совсем сверхдерзкое вольнодумство!

Когда к нам приходил Волков, мы учились ещё в начальной школе. Это было после кончины генсека Брежнева. Константин Николаевич показался нам очень взрослым, даже старым. И очень странным, словно из другого мира. Он тоже внимательно смотрел на нас, на наши бантики, косички и короткие чёлочки мальчишек, как будто глазам своим не верил, привыкая к новым условиям жизни, пытаясь в них сориентироваться. Казалось, что его глаза настороженно наблюдают за окружающим миром из-под низких выгоревших на солнце бровей, как из недоступного укрытия лесного зверя.

Это был очень высокий молодой человек с совершенно седой головой. Лицо у него при этом было очень загорелое, поэтому он напоминал негатив. Чувствовалось, что внутри у него тоже накопился некий негатив, которому он не может дать выход. Нам объяснили, что Константин Николаевич выполнял интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан и что его даже приняли в КПСС за выполнение этой важной миссии.

Особо на до отметить, как тогда смотрели на комму нистов. Не на кабинетных лоснящихся дядек в мешковатых костюмах с портфелями и амбициями из третьих секретарей Горкома пролезть во вторые Райкома, а там и в первые Обкома. Эта публика и после разгона КПСС сохранила за собой свои кабинеты. Она кое-где до сих пор на своих местах прочно сидит, хотя яростно рвала и даже ела свои партбилеты на публике после 91-го года.

И не на анекдотичных, какие появились после официального разрешения на такие анекдоты: «Я хочу вступить в партию. Куда мне обратиться? – Обратитесь к психиатру», или что-нибудь из разряда «Партбоссы в бане».

И не на членов современных политических партий, которые просто имеют в своём названии слово «коммунистическая» или «народная», а сами мало чем отличаются от других «бизнесменов от политиков».

А на коммунистов рядовых, настоящих, по убеждениям, не для карьеры. Коммунистов из простых работяг, какими были ещё наши деды. Как «Коммунист» Урбанского – лучший человек общества и его опора, хотя оно об этом даже не догадывалось. Не правильный и прямолинейный зануда, а в том-то и дело, что слишком живой и слишком эту самую жизнь любящий. И при этом он первым идёт в бой за свой народ, он умеет защищать и обустраивать свою страну, даже если для этого придётся надорвать все жилы. В фильме «Офицеры» есть такой момент, когда наступают немецкие танки, начинается паника, никто не знает, что надо делать, и только какой-то безымянный коммунист знает. Он единственный сумел всех консолидировать, организовать, каждому дать направление в действиях. И как спокойно и уверенно это сделал! Не сравнить с современными истериками при дебатах в Думе. Сейчас многие из бывших советских граждан отплёвываются от этого, оправдываются и даже словно бы извиняются за своё прошлое, если их угораздило «побывать в партии». Считают это чуть ли не позором, а раньше… гордились наличием таких коммунистов среди знакомых и родственников. Теперь трудно возродить те настроения и ещё труднее их понять. Но что делать – это часть нашей истории и нашей памяти! От истории-то ещё можно отказаться, но вот память не спрашивает, хочешь ты это помнить или желаешь забыть.

Мы были ещё детьми, поэтому, как и все юные, может быть, слишком романтизировали эти образы. Такова прелесть и, одновременно, беда юности, что она ещё не приучена брюзжать и не хочет видеть тёмное в людях прежде светлого, даже если этого тёмного там больше или светлого вовсе нет.

– Такой молодой, а уже коммунист – с ума сойти! – ахали школьные технички, когда увидели Волкова. – Мой-то пять лет в кандидатах ходил, а потом ещё три года вступал.

– Он же не просто так влез. Вишь, скоко наград! Солдатикам просто так все эти брошки не даются…

– Да тише ты!

– Тс – с!

– Ш-ш!..

Раньше нельзя было много говорить о той войне. Мало кто знал и понимал, что там происходило на самом деле. Сами непосредственные участники и очевидцы тоже ничего не рассказывали. Просто говорили чуть ли не шёпотом: был в ДРА. И говорили об этом крайне неохотно, потому что за такие разговоры могли «пригласить» для серьёзной беседы «куда следует». Сейчас мы тоже мало что знаем о той и нынешних войнах. Разница лишь в том, что сейчас стали чаще мусолить эти темы и показывать больше наспех сделанных фильмов с трупами и кровью – этими извечными атрибутами любой войны, которые почему-то всегда преподносятся их создателями как личное открытие или даже экзотическая диковинка.

Та война началась в год, когда мы пошли в первый класс, и закончилась, когда мы заканчивали школу. И так получилось, что многие мальчишки нашего поколения этой войной просто бредили. Она им казалась какой-то очень престижной работой, что ли. Они так и говорили: «Закончу в школу и попрошусь в Афганистан». Как же они завидовали тем, кто там побывал! И как же они плакали в 1989 году, когда эта война закончилась. У многих тогда если и не пропала, то изрядно пошатнулась цель в жизни. Некоторые даже пытались залезть в Югославию или Грузию, кого-то не пустили мамы, буквально легли костьми на пути несостоявшихся героев. Но вот это болезненное очарование войной, воспитанное мужественными книгами, устными рассказами и фильмами про то, как это благородно, мужественно и просто круто – сложить буйну голову на поле брани – тем более, когда твоя голова в твоей стране никому особо и не нужна, так и не прошло. Они найдут применение этому боевому пылу потом.

Я недавно в одной статье прочла такие строки о мужчинах своего поколения: «Они проскользнули между Афганистаном и Чечней и сумели избежать участи послужить Родине». Дескать, такие-сякие не поучаствовали, понимаешь ли, в какой-нибудь очередной резне с какими-нибудь курдами, подлые засранцы, не возжелали, панимашь, кровушку за Родину-мать пролить!.. Вот грех-то нашли! А то у нас исторически так сложилось, что для каждого поколения новобранцев многомудрые правители уготовили по войне, а тут чего-то опростоволосились, пять лет никого не задирали, целый выводок цыплят не у дел оказался! Кто-то тут же реагирует на эту цитату, но так пришибленно, словно оправдываясь: «Но зато они не сумели «проскользнуть» от резни на улицах в бандитских разборках! Расцвет их молодости пришёлся на сложнейшие времена, когда в стране господствовали разруха, рост преступности, перемена социального строя и прочие «прелести» реформаторской деятельности тех, кого теперь называют великими политиками. И никто не скажет:

– А где такое написано, чувырло, что человек приходит в мир, чтобы участвовать в резне? Почему наш гражданин не может служить своей Родине на Родине и для Родины, а непременно для этого обязан лезть куда-то за тридевять земель разнимать полудикие племена чуждых нам народов, которых мы тупо зовём братскими? Почему он постоянно обязан вмешиваться в военные конфликты или создавать их сам, проливая свою и чужую кровь? Надо ли отдавать своих сыновей и губить чьих-то детей для достижения размытых идеалов и меркантильных целей, известных лишь горстке людей, которые в «работе» совсем не участвуют, ожидая готовый результат?

Если кто так и скажет, то многоголосие задохнётся возмущением: «К-ка-ак?! Да где ж ваш патриотизьм, панимашь?.. Нет, вы только погляньте на них: они, гады, не хотят за Родину-мать свою кровь в необходимом объёме сдать!»

Но вернёмся в мои школьные годы. До начала Перестройки «присутствие» войск СССР в Афганистане преподносили как нечто нужное и правильное. Даже шептали, что советское правительство хочет сделать из Афганистана 16-ую союзную республику. Многие и недоумевали, на кой ляд она нам сдалась? Если уж присоединять к СССР новые земли (если уж нам при своих просторах совсем тесно и шагу некуда ступить), так выбрать кого-нибудь позажиточнее и поцивилизованнее, как Иран или даже Ирак, а не очередную голь-шмоль! Но такие диссидентские речи звучали только на кухнях под шум воды и бормотание радио. А в большинстве своём люди мало разбирались в интригах внешней политики.

К нам в школу приходили бывшие выпускники, ставшие воинами-интернационалистами – раньше времени постаревшие мальчики. Это сейчас думаешь: ну что такое двадцать лет? Сейчас человек в двадцать лет кажется ещё ребёнком, которому взрослеть и взрослеть, который так мало понимает в жизни, что даже говорить с ним не о чем. В двадцать лет сорокалетние кажутся стариками, а когда человеку уже за сорок, то сорокалетние кажутся ему юными. Эти же ребята нам казались даже не стариками, а людьми из другого мира. Словно нас разделяли не годы, а целые эпохи. Они были совсем другими. Сами они говорили, что это война выбила из них всю дурь, и закалила их, так что им теперь не страшны никакие трудности. Словно бы война – это лучшая воспитательница легкомысленных недорослей. Словно бы война – это не так уж и плохо.

В них было замечательно то, что они не пытались возбудить в нас чувство вины за то, что они были на войне, а мы – нет. Но они, в самом деле, были слишком молоды для такого глупого занудства. Всё-таки они были слишком молодыми. И в них проглядывали какие-то полудетские черты. Однажды наш военрук ушёл с урока – ему сообщили, что у него родился внук, и оставил нас на попечение зашедших в гости демобилизовавшихся десантников, его бывших учеников:

– Ребята, вы им объясните тут, как надо Родину любить, и всё такое.

– Объясним, Эдуард Александрович, не сумлевайтесь, – заверили они его.

Нам было очень любопытно, что это за люди, кто они, откуда. Люди из другого мира! Из мира войны! Сначала мы напряглись, что сейчас они, на манер всех скучных взрослых, начнут «рубить» что-нибудь о политике и необходимости всем и каждому проникнуться напряжённостью на мировой арене… Вместо этого они устроили нам мастер-класс по стрельбе в школьном тире. Им самим очень хотелось хотя бы теперь поребячиться. Их меткая стрельба и метание любых острых предметов вплоть до циркуля «козья ножка» нам понравились больше, чем заученные фразы про преданность идеям, которые в России всегда выгодны лишь небольшой горстке правителей. Все опьянели от счастья: у нас ещё никогда не проводили таких весёлых уроков! Мы носились между щитами, меняли мишени, гурьбой вытаскивали своими слабыми детскими ручонками глубоко засевшие в деревянные панели всевозможные колюще-режущие предметы, которые десантники туда засаживали лёгким взмахом руки с большого расстояния, хлопали в ладоши и орали: «Ещё! Ещё! Ещё!»

До сих пор удивляюсь, как они тогда никого из нас не пристрелили или не закололи. Профессионализм высочайшей пробы, что тут ещё скажешь. И совсем не было чувства, что это ребята, которые ещё несколько дней тому назад были далеко-далеко и стреляли не по этим бумажкам с нарисованными кругами разного диаметра, а по… живым людям. «К нам приехал цирк!» – вот как можно было приблизительно описать наши эмоции от той встречи.

Им было по двадцать лет. Двадцать лет – с ума сойти! Как и что надо сделать, чтобы такого пацана заставить бить точно в цель и на поражение? И не просто заставить стрелять, а заставить его полюбить это дело… Для подобного управления людьми тоже надо быть профессионалом в своём роде.

Когда мишени закончились, за нами пришёл учитель географии. В запале мы забыли и о перемене, и о следующем уроке, и даже звонка не слышали от всеобщего помешательства. Умник нашего класса Валька Мочалкин убрал со лба намокшую чёлку и спросил десантуру:

– А как же теория?

– Какая ещё тебе теория, мальчик? – снисходительно посмотрели они на этого делового клопа.

– Ну, про происки империализма и позицию СССР в отношении растущего напряжения на Ближнем Востоке.

– Да! – загалдели и другие. – Почему нас никто не любит? Мы же лучшее государство в мире, самое справедливое и миролюбивое! Мы всех любим, мы всем помогаем в случае землетрясения или неурожая! А нас все считают врагами…

– Да-а? – сдвинул берет на лоб и состроил насмешливую гримасу самый разговорчивый из них. – Ох, горе-то како: не любют их! А ты не жди, когда тебя полюбят: пулемёт в руки и собирай признания в любви. Отбоя нет от симпатии – уж поверьте моему слову, дети.

Мы тогда ничего не поняли из этих слов, поэтому просто захохотали, как над очень удачной шуткой. Потом один мальчик из десантников только тихо и серьёзно сказал: «Мы сами никого не любим – ни чужих, ни своих». Но его поняли ещё меньше.

После Перестройки эту войну резко объявили ненужной и несправедливой, хотя она уже съела несколько тысяч советских жизней. Обычно нам и несколько миллионов не жалко отдать за ради неизвестно чего. Воинов-афганцев перестали считать героями и объявили «захватчиками, насильно навязывавшими афганскому народу просоветский режим». Военно-патриотическое же воспитание вообще отменили. Патриотизм стал чуть ли не презрительным ругательством, а пофигизм к своей стране – модной позой. И вот от такой резкой смены ценностей в наших головах засело двойственное отношение к окружающей реальности вообще и к этой десятилетней войне в частности; войне самой долгой, какую когда-либо вела Россия после войны с Наполеоном. Праведная она была или неправедная? Нужна она была или нет? Нужна Советскому Союзу или всё-таки миру в целом? Не предшествовало ли падение режима Наджибуллы, державшегося за счёт советских танков, зарождению исламистского террора, который подстраивает под свои преступления религию и докатился нынче аж до самой Америки? Вот над какими вопросами мы задумывались в детстве, вот какие темы обсуждали на школьных собраниях и диспутах. Мы были до ужаса политизированными детьми, в отличие от следующего аполитичного поколения, которым, видимо, на нашем примере до смерти надоела политика. Мы знали в лицо всех членов Политбюро и уже в классе шестом разглагольствовали, за кого будем голосовать на выборах, когда вырастем.

И вот Волков пришёл к нам самым первым из «афганцев». Мы с любопытством смотрели на этого человека, как на героя стихов Сергея Михалкова – легендарного дядю Стёпу. Задрав головы, разглядывали его военную форму, значки и награды. Мы висли у него на руках по три человека, и он, ко всеобщему ликованию, с лёгкостью нас поднимал и удерживал. Когда его попросили рассказать «хоть что-нибудь героическое о войне», он замотал головой, и довольно-таки красивые и правильные черты его лица исказила какая-то страшная гримаса, которая волной прошла от угла губ к левому виску. При этом он издал носом такой резкий сухой звук, как если произнести на выдохе звук «к» с закрытым ртом. Нас всё это очень смешило, а старшина Волков совсем не улыбался.

– Дядя Костя, – спрашивали мы у него, – а зачем вы носом так кхекаете?

– Астма у меня, – думая о чём-то своём, отвечал он, – астма.

Что такое астма, мы тогда не знали. Астма представлялась нам чем-то вроде черты характера.

– Константин Николаевич, – обратилась к нему Лена Ковалёва, – расскажите нам, пожалуйста, о каком-нибудь подвиге. А мы напишем об этом рассказ в нашей школьной стенгазете.

– Что вам, делать нечего? – спросил он вдруг как-то испуганно.

– Нет, расскажите! О подвиге, о героизме наших солдат! – загалдели все наперебой.

Он смотрел на нас, как на сумасшедших! Он даже присел перед нами на корточки, чтобы разглядеть ещё внимательнее нас: «Дети, да кто же вам такое сказал, что там есть подвиги?». Стало понятно, что он повидал там немало «подвигов», но в этот момент он единственный из всех нас понимал, что детям нельзя рассказывать о таких вещах. Один разумный среди безумных. Мы просили, а он только испуганно отнекивался, как будто от него требовали сделать что-то невозможное, немыслимое. Мы не понимали, почему он не хочет поделиться с нами впечатлениями о войне, где должно быть так много доблести и героизма, а он не понимал, зачем нам знать весь тот ужас, который он там видел. Отрывающиеся от взрывов руки, ноги, головы. Всё это тут же падает на ещё живых. Солдат, которого ранило в живот осколком и отшвырнуло волной к стенке окопа. И вот он кричит в ужасе, глядя на расползающиеся из своего живота кишки, похожие на живых толстых змей. А он их в ужасе от себя отпихивает, не понимая, что это – часть его же самого, важная деталь его умирающего организма… Зачем этим сумасшедшим школьникам знать об этом?

– Да расскажите же хоть что-нибудь! – нам казалось, что всё, что бы он ни сказал, непременно будет интересно. – Что вам там больше всего запомнилось?

– Змеи. Змеи там есть, – ответил Волков с какой-то безразличной интонацией. – Не такие, как у нас на болотах, а длинные и… толстые.

– Ой, фу! – запищали некоторые девчонки.

– Я вылез как-то из… Ну, не важно… А она на меня смотрит и раскачивается из стороны в сторону, танцует, значит: я, мол, тебя сейчас укушу.

– Ах! А вы что же?! А как же это?..

– А я на неё плюнул и в морду ей попал. Она зашипела и уползла восвояси.

Мы засмеялись.

– А вот это у вас откуда? – восхищённо сверкая глазами, спросил Витька Марков, звеньевой из 7-го «В», указав на небольшой шрам у Волкова на щеке у уха. – Это вас осколком во время боя задело, да?!

– Нет. Это мы в казарме ремнями дрались, и мне свинчаткой попало.

– А что такое свинчатка? – нам было всё ужасно интересно.

– Залитый под пряжку ремня свинец, – глядя куда-то в сторону, сказал он.

– А зачем? – ликованию нашему не было предела.

– Чтоб сильнее бить. С оттяжкой, – сверкнул глазами Волков, расстегнул свой ремень и показал нам обратную сторону начищенной до золотого блеска пряжки.

– Ух ты, здорово!!! – трогали мы гладкий слиток тяжёлого синевато-серого металла, а мальчишки засыпали вопросами практического порядка: А где можно взять свинец? А как его расплавить? А дома в ложке над газовой плитой можно?

– Можно, – кивнул он с улыбкой доброго воспитателя, который великодушно разрешил детям на минутку выйти за ограду детсада.

– Костя, ну не надо здесь о таких вещах рассказывать, – смущённо прервал ушедший не в ту сторону рассказ Эдуард Александрович, наш военрук, полковник в отставке, который, в своё время, тоже сидел в засаде в каких-то тропических болотах одной дружественной латиноамериканской страны, угнетаемой проклятыми империалистами. – Расскажи что-нибудь… в общих чертах.

Константин Николаевич велел всем нам сесть за парты, вышел к доске и произнес стандартные воспитательные фразы о том, что мы должны слушаться родителей и учителей, хорошо учиться, кушать манную кашу, заниматься спортом, чтобы быть готовыми к труду и обороне, и беззаветно любить нашу Родину.

– Вы сделаете, как я вам сказал? – спросил он строго.

– Да-а! – заорали мы восхищённо.

Он ушёл, а мы чувствовали себя счастливыми от знакомства с таким непохожим ни на кого человеком.

Потом по посёлку пошёл слух, что Константин Волков кричит по ночам и задыхается во сне. От этого очень страдала его мать, как любая нормальная женщина страдает за своего ребёнка. Она хотела было отвести его к врачу, но Волков наотрез отказался, а спать уходил на чердак дома, чтобы никого не беспокоить.

– Со мной всё нормально, мама, – говорил он твёрдо.

Но мать видела, что с ним что-то не так, и вообще стал он очень замкнутым. Она посоветовалась со знакомыми, что можно сделать в таком случае, после чего её пригласили в горком партии. Кто-то из этих знакомых сигнализировал, куда надо, о том, что матушка одного солдата, который проходил срочную службу в ДРА, смущает округу странными рассказами. В горкоме с ней побеседовал очень вежливый товарищ, которых в народе называли «особистами». Он попросил её ни о чём не беспокоиться: мол, если понадобится какая-либо помощь, то государство не оставит в беде своего героя, который верой и правдой, понимаешь, доказал свою преданность делу партии и правительства. Матери от этого как-то не полегчало: когда её сын устраивался на работу и проходил медкомиссию в районной поликлинике, она решилась поговорить с одним врачом, который не был похож на стукача.

Пожилой терапевт сначала развёл руками и неопределённо ответил, что это временное явление скоро должно пройти. Нужно только адаптироваться к мирной жизни, потому что именно контраст между войной и миром является особенно сложным для психики.

– Как для психики? – спросила мать. – Он сказал, что у него астма. Он ночью задыхается во сне и кричит что-то неразборчивое, словно не совсем… по-русски.

– Нет у него никакой астмы, – устало сказал доктор. – Здоров, как бык. Просто, видите ли, в чём дело, – врач обдумывал, как правильнее выразить свою мысль. – Видимо, есть какой-то психотравмирующий фактор, который заставляет его думать, что у него астма, хотя это всего лишь такая психосоматическая реакция на данный фактор.

– Какой ещё фактор?! – начала трястись мать Волкова, решив, что и у доктора не всё в порядке со здоровьем.

– Да вы успокойтесь! Поймите, что он, видимо, не простыми делами ТАМ занимался, – перешёл врач на шёпот.

– Мы же не знаем, чего ТАМ происходит. Но раз оттуда приходят гробы в таком количестве, надо думать, что не всё там так просто… Вот я вам из своей жизни пример расскажу. Когда мой батька с войны пришёл, ему все сорок лет потом каждую ночь один и тот же сон снился. Это с ним на фронте случилось. Он в окопе сидит, а над ним танки идут немецкие. Земля сухая, и края окопа под гусеницами осыпаются, то есть танки закапывают его. А у него контузия, и он ничего понять не может! Бежать некуда, потому что кругом сплошной ад без просветов. А его всё больше землёй и пылью засыпает, что он уже и дышать не может… И вот он каждую ночь так задыхался. К врачам не ходил: какие тут врачи, когда полстраны было искалечено войной. Да у нас ведь не было, и нет до сих пор методик никаких, чтобы такие вещи лечить. Вот, говорят, у американцев, – доктор снова перешёл на шёпот, – есть военная психология и психиатрия, которая как раз такими случаями занимается. Логика такая, если государству нужна война, то оно обязано взять на себя заботу о каждом искалеченном солдате. Если же оно не хочет эту заботу на себя брать, так не хрен и воевать с кем попало. Американские бабы когда заметили, что с их сыновьями, мужьями, братьями и женихами после того же Вьетнама стало происходить что-то необъяснимое, так сразу шум подняли. А у нас не принято «сор из избы выносить», вот все и молчат. Да к тому же у нас считается, что никакой души нет, и из советских людей гвозди можно ковать. Наша официальная психиатрия умеет «воевать» только с диссидентами да с запущенными формами алкоголизма. Психиатрия не идеальна, она считает, что болезни психики можно лечить как ОРЗ: был человек безумен, а проглотил таблеточку, и вот уже здоров. А психика – она ведь совсем другого поля ягода, нежели физика… Но вот мой батька тогда не растерялся. Он сам со временем придумал себе такую методику: когда во сне ему на лицо земля начинала сыпаться, он лицом вниз поворачивался – не на самом деле, а во сне, чтобы дыхательные пути не забивало. Так и стал спать более-менее спокойно по ночам.

– Ой, – всхлипнула мать, предчувствуя, что с её единственным сыном произошло что-то непоправимое. – Он ещё и поседел, а меня успокаивает, что это у него на солнце волосы выгорели. Я же вижу, что они не выгорели, а седые… Да ведь раньше и не было такого, чтобы вот так заболеть после войны. Калеки были, инвалиды, но чтобы вот так с головой что-то случилось…

– Да было! Было, просто молчали все и делали вид, что ничего в этом страшного нет, – тихо сказал доктор. – Тогда вещи и пострашнее происходили. Когда мой отец со своими сослуживцами встречался – я их рассказы любил подслушивать, – там чего только не было. У меня вон сосед по коммуналке родился в начале войны, и во время эвакуации их эшелон разбомбили, так он теперь, как выпьет, всем рассказывает, что он во время войны в атаку ходил. А люди смеются над ним, потешаются, потому что ему всего-то два года тогда было. И это на него всего одна бомбёжка так подействовала, что на всю жизнь ненормальным стал: прям, свирепеет, когда ему не верят, что он воевал. Аж за топор хватается! После той войны солдат домой приходил, и видел, что его родная деревня сожжена, семья в плен угнана, расстреляна или живёт где-нибудь в подвале или землянке. Не было сильного контраста, не видел солдат особой разницы между фронтом и тем, что довелось людям в тылу и оккупации пережить. Надо было страну восстанавливать, поэтому с ума сходить было некогда. А сейчас солдаты ОТТУДА возвращаются, а здесь – мирная жизнь, любовь, танцы, планы на будущее, но мозг ещё не перестроился на эту новую волну, потому что привык ТАМ к другим правилам бытия. Бывшие фронтовики в мирной жизни всегда оказываются, как в вакууме. Время нужно, чтобы в себя прийти, адаптироваться к жизни без войны. Конечно, лучше об этом не говорить впустую, а надо, чтобы была какая-то квалифицированная помощь в таких случаях. Все же люди разные, и если одного что-нибудь сильно зацепит, то другой пройдёт мимо этого и не заметит. Один работает, скажем, монтажником-высотником, а у другого вестибулярный аппарат не тот, и он может погибнуть на высоте. Есть прирождённые военные, которые отделаются лёгким испугом в переделке какой-нибудь, а есть люди, которым война совсем противопоказана. Война кого-то закаляет, кого-то ломает, а кого-то с ума сводит – у каждого человека свои слабые места. Это как вирус гриппа: один заразится и заболеет, а другой даже не чихнёт ни разу. И на войне так бывает, что один пройдёт через неё без единой царапины, а другой все мыслимые и немыслимые виды ранений получит. Тут уж как кому повезёт, да и в мирной жизни сколько аварий и трагедий случается. Я вас только очень прошу никому об этом разговоре не рассказывать, и сыну своему ничего не сообщайте. Думаю, что всё у него пройдёт со временем: он парень крепкий, и контузии у него не было, а это уже большой плюс.

То, что с Константином Волковым не всё в порядке, в городе вскоре убедились после одного странного инцидента. Как-то раз друзья позвали его на танцы в местный дом культуры. На эти танцы пускали только тех, кто уже имел на руках паспорт, да и то не всех. Был на входе своеобразный фейс-контроль из ДНД (добровольной народной дружины). Раньше ещё не было ни дискотек, ни ночных клубов, а были просто танцы под музыку, которую исполнял какой-нибудь ВИА (вокально-инструментальный ансамбль) с небольшой сцены в танцзале. Волков до армии сам состоял в таком ВИА, где очень прилично играл на гитаре и клавишных – сам научился на слух – и даже сочинял какие-то песни. Вот друзья его и привели, чтобы он немного развеялся.

Весь вечер он вёл себя спокойно, правда, не танцевал, а очень внимательно слушал музыку, стоя у стеночки. И вот подвалила к нему одна разбитная девчонка из соседней деревни, хотела пригласить на танец, но он вежливо отказался. Тогда она стала вешаться ему на шею, что, по тем временам, считалось большой и непростительной смелостью для девушки. Она с подружками поспорила, что пригласит его, и он согласится с ней потанцевать. А он вдруг отказывается! Вот она и стала его уговаривать таким макаром. Волков сначала сосредоточенно смотрел на неё, потом кхекнул носом и вдруг, неожиданно для всех и, как показалось, даже для самого себя, сильно ударил её лбом прямо в лицо. Она устояла на ногах только потому, что держалась за его шею. Затем он одним ударом кулака выбил ей все передние зубы, отчего она отлетела к противоположной стенке.

Все так и онемели, а музыканты перестали играть. Волков как-то неловко пожал плечами, потирая руки, сказал, что у него начинается приступ астмы и вышел на улицу. Никто не отважился его остановить, тем более что все были растеряны. Девчонка не сразу пришла в себя, а когда очнулась, то не сразу поняла, что произошло. Она шарила руками по полу и собирала свои белеющие на полу выбитые резцы и клыки. Кто-то тоже их поднимал и подавал ей. Она сложила их в платочек, встала и куда-то пошла, зажав платочек в маленьком кулачке, а другой рукой ощупывала себя и поправляла причёску. И, когда нащупала на лице сломанный нос, снова потеряла сознание.

Танцы, естественно, на этом закончились. На следующий день Волкова арестовали по заявлению родителей потерпевшей и увезли в районный центр. Он совершенно равнодушно к этому отнёсся и сказал следователю, что сам не знает, как так получилось: мол, автоматически всё произошло. Рефлекторно.

Мать его пошла по разным инстанциям и дошла даже до того товарища, который вёл с ней беседу в горкоме. Дело замяли, сказав, что девица сама не очень корректно себя повела: виданное ли дело, чтобы советская девушка, комсомолка к тому же, вот так вешалась на шею члену КПСС! Но всё-таки её отвезли в какую-то специальную клинику, где более-менее поправили причинённый её внешности урон.

Особист поговорил с Волковым «по душам», пригрозил исключением из партии – в то время это было крайне ощутимое наказание – и призвал держать себя в руках, а не пугать матушку такими выходками, и не распускаться, потому что Советская Родина кому попало не доверяет защищать свои интересы в борьбе с врагами мировой революции! А звание коммуниста и отличника по боевой и политической его ко многому обязывает…

После этого эпизода Волков уехал из нашего города. Говорили, что он устроился работать на какой-то завод в Ленинграде, а заодно учился на вечернем отделении Военмеха. Иногда он приезжал к матери на несколько дней, но всегда тайно, как шпион. Хотя в нашей местности, где все друг про друга знают, очень трудно оказаться незамеченным. Привозил ей деньги и продукты, с которыми становилось всё хуже и хуже. Ни с кем не общался, словно боялся что-нибудь опять натворить, а целыми днями сидел на чердаке своего дома и читал книги. В один из таких приездов он женился на соседской женщине, которая была несколько старше его, за месяц собственноручно срубил ей дом в самом конце своей Лесной улицы, за которой сразу начинался лес – в тамошние дворы иногда забредали волки. У самих Волковых во дворе даже жил одно время приручённый волчонок, который затем превратился в похожую на овчарку собаку.

Новый дом был обнесён высоким забором. Ещё он купил жене корову и гусей – всё, как она просила. И опять уехал. Перед отъездом предупредил жену, что если она в его отсутствие сблизится с кем-нибудь, то он «уроет» их обоих.

– Дурак ты, Волков, – сказала она ему ласково и поцеловала в ухо.

К жене его никто и не думал приближаться. Во-первых, она была женщина основательная и домовитая и не имела привычки мести хвостом перед мужиками. Тем более что при таком хозяйстве в лице коровы и гусей некогда было. А во-вторых, ни у кого не было желания сталкиваться и конфликтовать с Волковым.

Он исчезал и снова появлялся, но никто уже не обращал на это внимания, потому что началась очень сложная и непредсказуемая жизнь, когда уже никто не был уверен в завтрашнем дне и в том, что этот день вообще наступит. Никто уже не был уверен, что, вернувшись домой после работы, не найдёт свой дом разграбленным. Никто, уходя из дома, уже не мог сказать точно, вернётся ли он назад живым и здоровым. Каждый скрип половицы по ночам заставлял людей просыпаться и вздрагивать от мысли, что в дом пробираются лихие люди.

Когда стали закрываться предприятия, отчего в стране появились миллионы безработных, Волков также оказался не у дел. Чем он стал заниматься, никто не знал – тогда многие стали заниматься, чем придётся. Однажды какие-то неизвестные мужики привезли его на Лесную улицу с огнестрельным ранением. Они хотели отвезти его в больницу, но он приказал, чтоб везли к жене. Жена его выходила, и через несколько дней он снова куда-то исчез.

И вот он объявился ближе к середине 90-ых, когда богатства страны делили, как свадебный торт. Может, он и раньше вернулся и закрепился, но никто не заметил: был он не шумным, в отличие от Горниста, и не привлекал к себе никакого внимания. Горнист и сам не сразу обратил внимание на такую серьёзную для себя конкуренцию.

Трубачев больше походил на весёлого купчину, который гуляет по несколько дней кряду. Он менял свои иномарки чуть ли не каждую неделю, а женщин – чуть ли не каждый месяц, а то и чаще. Причём делал это так, чтобы все знали. Даже сам мэр города, товарищ Моськин Арнольд Тимофеевич, у которого уже не было свободного места в паспорте от штампов, негодовал и переживал по этому поводу, потому что Горнист давно обошёл его в этом деле. Красивых женщин Трубачев любил, как явление, как красивые машины и аксессуары. Он так и говорил, что у него ещё не было синего лимузина, мобильника светло-зелёного цвета и брюнетки с серыми глазами. То есть разные были брюнетки, но такой, чтобы с серыми глазами – нет. Поэтому не успокаивался, пока не находил брюнетку с нужным цветом глаз, нужного роста и всего прочего. Говорили, что одну свою бабу он выгнал только за то, что она была не рыжей, как ему требовалось для коллекции, а крашеной шатенкой. Он давно уже перебрал всех местных красавиц, разных бывших мисс Райцентр и королев красоты облцентра. Первая его жена была королевой красоты деревни Жупкино. Я помню, когда конкурсы красоты ещё только появились, придя на смену соревнованиям и играм вроде «А ну-ка, девушки!», в нашем доме культуры тоже проводились разные конкурсы среди местных красавиц. А мы, тогда ещё угловатые подростки, похожие на гадких утят, с восторгом смотрели на этих прекрасных девушек, которые завоёвывали звания мисс Пендиковка, мисс Николина Грива и мисс Трясовласьево. Иногда девушки так и отвечали, если кто-то выражал сомнение относительно их достоинств: «Да я в восемьдесят седьмом году получила титул Мисс Семипальцево!!!»

Каждый раз Горнист обязательно венчался в церкви, делая щедрые пожертвования. Этот кураж ему был нужен, потому что он потерял всякий человеческий покой от той жизни, которую вёл. Он был из тех людей, которые быстро пьянеют от власти и начинают скучать. Ему уже недоступны и непонятны простые радости жизни, как ликование от покупки понравившейся книги, нового пылесоса или поездки на экскурсию в Петергоф. Горнисту было достаточно только щёлкнуть пальцами, и всё к нему приходило само, теряя ценность. «Что опьяняет сильнее вина? – спрашивал Киплинг, и тут же давал ответ: Лошади, женщины, власть и война». Вот и вокруг Горниста табуном носились красивые женщины, у него была какая-никакая власть и вечная война с конкурентами. Казалось бы, живи да радуйся при таком раскладе. А ему всё наскучило. Всё! Он, конечно же, чувствовал, что заигрался, но остановиться уже не было возможности. Видимо, именно это и называют рецидивом, когда душа уже загублена, потому что пролито слишком много чужих крови и слёз, а в своей крови накопилось слишком много необъяснимой ненависти. Если прекратишь делать то, что делаешь, всё равно уже ничего не изменишь и останешься всё тем же убийцей и грабителем в памяти народной. Поэтому и останавливаться незачем: это не вернёт людям их отнятые жизни и растоптанные мечты. Это хуже наркотика, потому что от него человек ещё может освободиться и стать другим, а от осознания того, что ты причинил столько горя людям, ты уже никогда не сможешь освободиться.

Тогда религия только начинала входить в моду, и в стране было полно церквей и храмов, искалеченных в годы богоборчества, а денег на их восстановление не было. Горнист давал деньги, думая, что это хоть как-то зачтётся ему при встрече с Всевышним. Он был верующим «на всякий случай» в общепринятого церковного Бога, который создал человека. Но теперь человек сам создаёт своих богов, подлаживая их под свои нужды, наделяя их желаемыми ему чертами, чтобы было удобно в них верить.

Один раз Горниста видели на станции среди каких-то бомжей из Вологодской области, которые ехали с «заработков» из Петербурга. Его люди взяли с них оброк. Горнист, будучи под сильным кайфом, стал рассказывать этим оборванцам о царе Соломоне, который к концу жизни пришёл к мысли о тщете и суетности человеческой жизни.

– «Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, всё – суета и томление духа! – с артистизмом цитировал Горнист Книгу Екклезиаста, фланируя взад и вперёд в дорогом пальто нараспашку, чтобы из-под него всем был виден щеголевато заткнутый за кожаный ремень брюк чёрный пистолет. – Видел я также, что всякий труд и всякий успех в делах производят взаимную между людьми зависть… Я предпринял большие дела: построил себе дома, насадил себе виноградники, приобрёл себе слуг и служанок. Собрал себе серебра и золота и драгоценностей от царей и областей, завёл у себя певцов и певиц. Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им. И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот всё – суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем!». Но не приобрёл я соломоновой мудрости. Не дал Бог мне мудрости, потому что «во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь».

Люди смотрели на то плачущего, то хохочущего главаря банды и поёживались, размышляя: придуривается он или вправду так страдает.

В райцентре была только одна действующая церковь, и её настоятель страдальчески морщился, когда Горнист в энный раз приезжал венчаться. Отказать ему означало приговорить себя к смерти. Иногда его видели в церкви совершенно невменяемого, когда он долго беседовал о чём-то со священником и «плакался горько». Его банда вообще чуть ли не в полном составе посещала все службы. Некоторые даже ходили на исповедь, после которой у священника начиналась лихорадка, потому что он не знал, можно ли по человеческим меркам отпускать такие грехи, о каких ему довелось узнать, а люди Горниста ехали на новые дела. Привыкшие ко всему люди часто могли наблюдать сцены, когда к церкви подъезжала машина, из неё выскакивали крепкие бритоголовые мальчишки из банды Горниста и обращались с просьбой к попу:

– Благословите, батюшка, на важное дело.

Священник смущённо благословлял ребят и начинал мучительно думать, что за дело они затеяли на этот раз. Порой выяснялось, что после этого они ехали на грабёж или убийство. Братва иногда пригоняла священнику украденные с мокрого дела машины на окропление святой водой. Наличием бандитов в России никого не удивишь, но Православная Церковь ещё не знала такой любви к себе с их стороны. Члены банды Горниста нисколько не скрывали то, чем они занимаются, демонстрируя знакомым девицам свои пистолеты и показывая, как они умеют из них стрелять по шишкам на ёлках. Пожалуй, это было единственным, что они умели делать, резвясь на обломках исчезнувшего государства. Так вот и резвились эти мальчики, не нашедшие применения своим силам и умениям в том развале экономики и труда, который стала представлять собой наша некогда мощная аграрная и промышленная держава.

Как-то раз я шла от станции домой после работы, а около меня остановилась, как сейчас говорят, навороченная машина. Из неё выскочили два парня из команды Горниста: на одном была какая-то сбруя, на которой висела расстёгнутая кобура, а другой зачем-то изображал из пульта дистанционного управления от телевизора мобильный телефон, который тогда в России ещё был в диковинку. Хотя теперь говорят, что сегодня признак успеха – это не мобильный, а как раз рабочий телефон. Стационарный и неизменный. Как и раньше, когда люди были «обречены» на годы стабильной работы на предприятиях. Такие учреждения, казалось бы, и конец света выдержат, а не будут скакать с места на место в поисках более дешёвой аренды из полуподвала в сарай, где телефонный аппарат если и был, то его вырвали с мясом из стены бывшие обитатели, когда драпали от налоговиков или рэкетиров.

– Эй, деваха, стой! Выпей с нами за здоровье Горниста! – заорали мне «крутые».

– А что случилось-то?

– Ка-ак «что»?! Женится наш Горнист! Нам сказал, чтобы весь город и окрестности были пьяными по такому поводу, вот мы и работаем.

– Что ж мне водку пить, что ли? Дайте хоть шампанского.

– Айн момент, фройлен!

Мимо пронеслось ещё несколько пульсирующих громкой музыкой автомобилей, так что басы даже отдавали в дорогу и в ноги прохожих. Одна из них резко и визгливо затормозила, и из неё вылез холёный, но какой-то смертельно уставший и опухший от непрекращающегося веселья Трубачёв:

– А-а, пионэ-эры юные, – увидел он меня. – Пионер, к борьбе за дело великого Ленина будь готов!..

– Здрасьте, Владислав Палыч, – ответила я, не зная, как его ещё назвать. Не Горнистом же.

Горнист усмехнулся, а мне стало интересно, как же его всё-таки называет жена.

– Сладкий, чего ты вылез-то? – окликнул его слегка пьяный и знакомый женский голос из машины, и следом за голосом из окна высунулась Надька Карпинская, первая красавица нашего бывшего класса, в свадебном платье. – Ой, Натаха! Ты? А я вот замуж выхожу за бандита!

– Мы не бандиты, а благородные пираты! – ответил Горнист словами Весельчака У, героя из популярного в годы нашего детства мультфильма.

– Так за кого ещё выходить-то? – не сл у шает его На дежда и словно бы оправдывается перед кем-то. – Кругом ведь одни отморозки или нытики, так что уж лучше за бандита.

– Поздравляю.

– Так, я вижу, мальчиши-кибальчиши накурились анаши: что это вы женщине наливаете? – вмешался Трубачёв. Я ж сказал: бабам – вино, мужикам – водку. Чего ты шампанское-то выпер: Новый год что ли?

– Дык, это… она сама сказала: хочу, мол, шампанского, – испугался тот, что с кобурой.

– Да неважно, котик. Горская, давай выпьем за моё счастье, – вылезла Надежда из машины. – А ты откуда идёшь?

– Я с работы еду.

– Ты чё, работаешь?! Наталья, это несерьёзно! Женщина не должна работать. А это что такое? – Надежда увидела выглядывающий из моей сумки учебник по начертательной геометрии. – Ты к тому же и учишься? С ума сошла! Натаха, мужики боятся и ненавидят образованных баб, уж поверь моему слову!

– Да ладно, – я не знаю, как мне отделаться от этой компании. – Какой прок от таких мужиков, которые боятся и ненавидят баб?

– Ну, им просто перед дурами легче свою дурость демонстрировать, – объяснила мне Надежда.

– Потому что вы, бабы-заразы, и так умнее нас, дураков, – засмеялся Трубачёв. – А если вы ещё и с образованием, так мы вообще вам в подмётки не годимся. Хотя я женщин не боюсь – я их обожаю.

– Сладкий, когда мы в церковь поедем? – спросила Надька, легко опрокинув в себя бокал вина.

– Едем, цыпа! Все смарагды и яхонты будут твоими! – Горнист сделал широкий жест рукой и спросил меня: – Может, тебя до дому довезти, пионерка?

– Не-а, я пройтись хочу.

Я пришла домой, а родители сразу запеленговали запах вина.

– Мать, а мать, – в шутку негодовал отец. – Дочурка-то наша пила где-то. Вот, вырастили дочу: навеселе домой приходит, студентка-комсомолка.

– Это Трубачёв женится и всем наливает, – ответила мама.

– Да знаю я. Вон они к Арнольду пристали, – сказал отец, глядя в окно.

С улицы раздавались пьяные хохот и возгласы «пей до дна! пей до дна!». Это наш мэр навещал бывшую супругу, которая жила в нашем подъезде, и здесь-то его и подкараулили люди Горниста.

Так же шумно и весело он отмечал теперь свой День ангела седьмого октября, на что некоторые бабульки ворчали, но так, чтобы Трубачёв не услышал:

– Чёрту служат, а Богу поклоняются. Ведь ведут себя страшнее дьявола, а с ангелами всё ж таки дружбу водят. Вот времена-то настали!

Когда из его банды кто-нибудь погибал, то объявлялся негласный траур на несколько дней с прекращением всяких дискотек и увеселительных мероприятий в посёлке и окрестностях. Никто против этого не возражал, потому что рядовым гражданам и так было не до веселья. Но похороны этих мальчиков проводились так шумно, что больше напоминали праздник. Погибшего обязательно, как уже можно догадаться, пышно отпевали в церкви.

Горнист построил себе роскошный дом на бывшем совхозном поле, где раньше даже партийные боссы не могли выхлопотать себе самый маленький огородик. Место это было хорошо тем, что никогда не заливалось водой во время весеннего паводка. Дело в том, что речка наша извивается в границах города, как синусоида, и если уровень воды в ней немного повышается, то на месте этой синусоиды образуется сплошная полоса воды, поэтому во многих домах у реки к весне готовят лодки. А совхозное поле никогда не заливает, поэтому Горнист именно там построил свой особняк, который был выше и краше, чем дом самого Арнольда Тимофеевича, из-за чего тот тайно, но всё-таки переживал. Теперь в каждом городке, посёлочке и даже деревеньке появилась своя местная Рублёвка, которая усердно застраивалась домами в новомодном архитектурном стиле «чей терем выше». Вот и на нашем бывшем неприкосновенном совхозном поле повырастали особнячки начальника ГАИ, директора рынка, племянника местной «королевы бензоколонки», внука бывшего инструктора райкома КПСС и прочих важных единиц общества. Старожилы щурились:

– Ничего, пусть отстраиваются: будет что экспроприировать.

В целом всё было чинно и тихо, но у дома Горниста частенько по ночам гуляли развесёлые компании. Они палили в воздух сигнальными ракетами, жгли фейерверки и с превеликим визгом купались в реке.

Волков же, которого с лёгкой руки Горниста стали называть Вожатым, вёл себя очень тихо и не любил Трубачёва за его склонность к эпатажу, показной и потому неестественной религиозности, сору деньгами и разным дешёвым распальцовкам. Он никогда не сидел в тюрьме и, как сам говорил, не собирался этого делать, невзирая на расхожую русскую пословицу про зарок от сумы и тюрьмы. Поговорка эта, кстати, лучше всего иллюстрирует вечную зыбкость и двоякость жизни в России в экономическом и юридическом отношении. Мол, как осмотрительно и законопослушно себя не веди, а всё одно: можешь в любой момент обнищать или загреметь на нары. И среди его людей уголовников было мало, поэтому нравы зоны в его банде, больше похожей на армию, не прижились. Как ни странно это покажется, но был он человеком весьма начитанным и даже успел до начала своей бандитской карьеры закончить один из технических вузов Ленинграда. Изъяснялся исключительно на правильном, чуть ли не литературном русском языке, чего раньше никто и не заметил бы, но теперь на фоне повальной «блатомании» такая черта стала обращать на себя внимание. Он вообще умудрялся соединять в себе какие-то несоединимые качества: был хладнокровным и крайне вспыльчивым одновременно, был главарём и в то же время совершенно не тяготел к лидерству. Говорили, что обожает своих жену и детей, и в то же время мог выбить душу из чужой жены каким-нибудь страшным способом на глазах у её осипших от крика ужаса детей. Горнист побаивался Вожатого, говорил, что тот не только любит книжки читать, но и в своё время научился у моджахедов подкрадываться к людям незаметно, так что и не знаешь, с какой стороны его ждать.

Первая серьёзная их стычка произошла, когда оба положили глаз на местный деревообрабатывающий комбинат. Горнист захотел взять с комбината оброк, но выяснилось, что тот уже находится «под крылом» Вожатого. После этого директора комбината нашли мёртвым со следами пыток. Эксперт заключил, что покойному вставляли в задний проход раскалённый паяльник. Через несколько дней Горнист обнаружил на пороге своего дома тех, кто убивал директора комбината. Их было трое, они были мертвы, и каждому было вставлено по паяльнику в известное место. Вот тут-то и началась нешуточная война, в которой за каждого убитого из банды Вожатого Горнист получал по три трупа из своих, которых он неизменно находил на пороге своего дома в растерзанном виде, что крайне негативно влияло на психику его жён.

Горнист понял, что враждовать с бандой Вожатого бессмысленно, и «забил ему стрелку». Встреча состоялась у заброшенного железнодорожного переезда, где братьям Колупаевым в ту ночь приспичило воровать контактный провод. Они-то и поведали всему городу о разговоре двух авторитетов.

– Наглеешь, малыш, наглеешь, – начал беседу Вожатый.

– Да чё ты гонишь-то? – Горнист ерепенился, но голос его дрожал, потому что он боялся непредсказуемости Вожатого. – Я не в теме был, что ты комбинат крышуешь…

– Нормально со мной разговаривай, горнист-баянист! Чего ты из себя блатного-то корчишь, шкет? В пионерские годы в самодеятельности не наигрался? Псалмы в церкви поёшь, Ветхий Завет на публике кусками цитируешь, а как же «не убий, не укради», а, Слава? – Вожатый пружинисто ходил кругами вокруг бледного и неподвижного Горниста и насмешливо его обсуждал. – Нестыковочка выходит. Тоже мне, царь Соломон новоявленный! «Мы все глядим в Наполеоны», мальчик. У нас у всех амбиций полная жопа, а в голове-то пусто… На комбинат не нацеливайся, или от тебя даже хоронить будет нечего, Мальчиш-Кибальчиш. А если ещё раз при мне будешь пальцы веером гнуть, я их тебе в противоестественное положение выверну.

– Я тоже на комбинат право имею, – обиженно сказал Горнист: чувствовалось, что ему уже трудно подбирать слова без фени. – Если ты не уступишь, то я…

– О-хо-хо! Мне твои угрозы, как месть кота Леопольда, горнист-трубочист. Смотри, мальчонка, не искушай меня без нужды, а не то ноги вырву и в уши вставлю, – спокойно произнёс Вожатый тоном строгого папы, который собирается пожурить своего неразумного сына.

Они ещё о чём-то говорили – братья Колупаевы не очень хорошо разбирались во всяких терминах о посредничестве в разных делах, – но в конце концов расстались довольно-таки мирно.

– Я-то как раз напряжение вырубил, а Толян штангу навесил, – возбуждённо рассказывал Николай Колупаев землякам об увиденном. – Я только на столб залез, как вижу: машины съезжаются с разных сторон. Толян в колею нырнул и замер там, а я со столбом в обнимку висю, то есть вишу. Горнист на трёх машинах приехал, а Вожатый только на двух. Вышли все, стволами и ножами бряцают, я чуть не обкакался со страху-то.

– Дураки, вот дураки-то! И чего вас понесло-то туда?!

– причитала мать Колупаевых.

– Так мы же не знали, что их тоже туда чёрт принесёт, – Николай вытер лицо ладонью. – Завис я на столбе, значит, а они всё не расходятся. Я в столб вцепился намертво, аж руки затекли. И ни чихнуть, ни пукнуть. Думаю, что же это будет, если они меня увидют, то есть увидят. Только темнота кромешная и спасла.

– Ой, мальчики мои, малыши, энти ж головорезы могли вас убить! – зарыдала Колупаевская мать у сына на груди, но в тот же миг, встав на цыпочки и дав Кольке подзатыльник, добавила грозно. – Чтобы больше не смели, шалопаи, на этот переезд ходить!

После этой встречи наступило некоторое затишье в отношениях Вожатого и Горниста. Тем более, что с ними конфликтовали многочисленные банды из таких же многочисленных деревень и посёлков вокруг. Но даже это их не объединило, настолько оба не переваривали друг друга. Им было тесно в одном городе, как двум медведям в одной берлоге, поэтому Вожатый начал постепенно теснить своего бывшего подшефного пионера. Чуть ли не каждую неделю находили где-нибудь в канаве очередного соискателя на «крышевание» какого-нибудь лакомого объекта: магазина, ларька или частного предприятия. Вожатый не любил поднимать много шума и стрельбы, и его жертвы всегда погибали или от ножа или от удавки. Сам он, говорили, постоянно носил ножи в рукавах или на голени и при случае метал их прямо в глаз или горло. Этому он намастачился в армии и мог проделывать данный приём даже в кромешной темноте. Он запрещал своим людям «высовываться» и как-то афишировать свою «работу». Также шептали, что среди его людей были бывшие оперативные работники, следователи и даже бывший особист из Горкома, оставшийся без работы после всевозможных перестроек и чисток советских силовых структур. Эта публика могла найти для своего главаря хоть иголку в стоге сена. В свою команду он набирал не молодых да ранних, как это делал Горнист, прыть которых была обусловлена только юным возрастом и недостатком умственного развития. Он интересовался людьми, пострелявшими и повоевавшими, у которых был уже пройден тот рубеж, когда здоровое сознание человека ещё противится убийству себе подобных и которые уже приняли убийство как жизненную норму. Он мог даже надавить на особо упрямых, хотя особо надавливать и не приходилось. Как выяснилось, таких людей в нашей стране, которая в течение всего ХХ века за что-то с кем-то где-то тайно или явно воевала, оказалось довольно много. Ограниченный контингент советских войск в разное время присутствовал во многих странах Африки, Азии, Ближнего Востока и Латинской Америки. Преимущественно это были сыновья и внуки не банкиров и госчиновников, не потомки партийной и новорусской элиты, не столичные жители и обитатели мегаполисов, где есть возможность спрятаться от армии в вузах или найти какую-то альтернативную замену службе. Это были дети рабочих, крестьян и провинциальной интеллигенции, жители деревень и рабочих посёлков, колхозов и совхозов – по статистике, именно провинция поставляет 80 процентов солдат нашей армии. После воплощения болезненных фантазий правительства в области сельского хозяйства и промышленности, многие из этих людей оказались без работы и средств к существованию, так что некоторые делали по несколько «заходов» во вспыхивающие то там, то сям «горячие точки» контрактниками. Сам Вожатый ещё вначале 90-ых, когда он был просто Волковым, несколько раз совершал «прогулки» в Югославию и Грузию, чтобы немного хоть чем-нибудь заняться и, как он говорил, «подлечить астму».

После возвращения домой перед ними разбегались в разные стороны три дороги будущей жизни. Медленно спиваться от полной своей невостребованности, упрекая в этом всех и вся на свете (самая популярная и многолюдная в современной России дорога). Уехать на заработки в столицу, которая и так переполнена «искателями счастья» со всей страны и ближнего зарубежья. Или же вспомнить, что ты умеешь воевать. Да ни как-нибудь, а хорошо умеешь! Вспомнить, что у тебя за плечами не стендовая стрельба по тарелочкам, не сафари с кучей инструкторов в заповеднике, а реальные боевые действия. Ты умеешь легко и грамотно уничтожать противника, который препятствует продвижению к победе. Ведь зачем-то тебя этому научили! Хоть и распространена такая ситуация, когда родители упорно учат ребёнка ходить и говорить, а потом требуют, чтобы он сидел на одном месте и молчал, но ребёнок плохо поддаётся таким противоречивым требованиям непоследовательного и глупого мира взрослых. Чему научили – то и получили.

– Ох, как мы рубили руки-ноги и горячие головы где-то под Гагрой! – пьяно орал на вечере встречи выпускников школы наш бывший звеньевой Валька Мочалкин, который проходил армейскую службу в воевавшей тогда с самой собой Грузии. – Я-то раньше думал, что грузины – они все одной крови, а на самом-то деле они там делятся на мегрелов, сванов, аджарцев, абхазцев, кахетинцев, гурийцев и так далее, и все друг на друга зубами клацают… Ну прямо, как мы меж собой! И тоже все на одну харю, как в поговорке, что хохла от москаля в бане друг от друга не отличишь. Нам приказ дали не допустить кровопролития между их этническими группировками, но без применения оружия, какие же мы на хрен миротворцы! А они на нас своими чёрными глазищами сверкают: какого, мол, чёрта вы лезете в наши разборки? Вот уж точно сказано: двое дерутся – третий не мешай. С такой ненавистью ка-ак пошли друг друга разделывать да кромсать, даже детей не жалеют. А наши командиры нам в оба уха орут приказ их разнимать! А как эту сволочь разнять без оружия-то? Вот мы их сапёрными лопатками, лопатками по их окровавленным лапам, по харям их, по харям руби направо и налево, пока ноги не увязнут в своём же дерьме… Нарубили несколько куч, как турнепс в совхозах. Я сначала так обделался, а потом в тако-ой р-раж вошёл! Кайф лучше, чем с бабой!

Девчонки смущённо хихикали и отодвигались подальше от Вальки, когда он яростно размахивал вилкой за столом, рубя воображаемого противника.

– Мочалкин, каким же ты психом стал! – скептически отнеслась к его рассказу бывшая староста нашего класса Светка Ерёмина. – А я-то ещё за тебя замуж собиралась.

– Да нужна ты мне! Да что вы, бабьё, можете понимать в жизни! Вам бы тут только ноги раздвигать перед всеми, чтобы вас хоть кто-нибудь замуж взял, пока мы там кровь проливаем!.. Я там таких девок видел, которые раненых на себе выносят под пулями! Медсёстры сутками от операционных столов не отходят, чужие кишки штопают, а вы… Я вас всех ненавижу, страшно ненавижу, потому что вы настоящей жизни не видели, потому что у вас на уме только тряпки да бирюльки, суки тупые! – Валя заплакал, а Светка стала язвительно его высмеивать:

– Поду-умаешь: в армии он побывал! Ну, давай бабы за вас будут в армии служить, раз вас так это травмирует. Бабы вас и так уже по всем пунктам заменили! Уже непонятно, чем вы от бабья отличаетесь, потому что вы только и умеете теперь свои сопли на кулак наматывать да всем размазывать о каждом своём шаге под видом небывалых подвигов. Мой дед всю войну прошёл, потом ещё в сталинском лагере отсидел пять лет и никогда не скулил о том, как ему там трудно было, особенно перед бабьём… Нет, ну что за мужики пошли? На кривой кобыле к ним не подъедешь скоро! Один войной бредит, у другого любовь к водке все остальные чувства вытеснила, а нам, русским дурам, теперь только и остаётся на грузин рассчитывать. Мочалкин, ты не всех их там лопаткой-то своей сапёрной перерубал, хоть что-нибудь от них осталось? Ха-ха-ха!

Валька смотрел на неё, и глаза его наливались кровью. Вдруг он резко вскочил, схватил со стола тарелку с пирожными и с такой силой метнул её в свою, теперь уже бывшую невесту, что тарелка, пролетев мимо вовремя отскочившей цели, шмякнулась в стену, разбившись на куски, да так и прилипла на основе сливочного крема от пирожных. Мочалкин с вилкой в руке погнался за Светкой. Поднялся визг, хохот, слабые увещевания, но никто не сказал бы точно, чем бы всё это закончилось, если бы наш военрук Эдуард Александрович не скрутил Вальку и не сунул его головой под струю холодной воды на кухне столовой.

– Валентин, прекрати! – внушительно посмотрел он ему в глаза.

Валька ещё какое-то время хныкал, потом перестал плакать и с довольным видом сказал:

– Ох, до чего же хор-р-рошая вещь эта сапёрная лопатка! Кто придумал её, не знаю, но как в масло входит! Кайф… Лучше, чем с бабой!

– Тьфу! – окончательно разочаровалась Светка в своём женихе, которого она два года ждала из армии, и ушла домой.

– Валя, ну что ты такое говоришь?! – не верила своим ушам наша Анна Ивановна. – Мальчики, у вас же сейчас самые лучшие годы жизни! Вам надо дальше жить, учиться, а вы совсем дикими становитесь.

– Зачем мне учиться? – изумлялся Валька. – Мой старший брат вот ЛГУ закончил, а теперь перегоняет подержанные машины из Польши. Спрашивается, зачем заканчивать университет, чтобы выполнять работу, которую любой пэтэушник сделать может? Мне на днях батя говорил: иди в соседний совхоз на тракторе навоз по полям развозить – там вместо зарплаты хотя бы пол-ящика водки дают, а где-то даже такой лафы нет. А сегодня этот совхоз уже ликвидировали за ненадобностью государству. Не-е, я к Вожатому в банду пойду: говорят, что ему такие кадры нужны.

– Ах, мальчики-мальчишки, что же вы творите-то? – вздыхала Анна Ивановна и качала головой.

– Анна Ивановна, не слушайте Вы его! – успокаивали мы нашу шокированную учительницу. – Он же пьяный, он же отчёта себе не отдаёт!

– Так ведь пьяный как раз и говорит всё, что думает, – заметил военрук и многозначительно добавил на латыни, как он любил это делать на манер русской интеллигенции XIX века: – Ин вино веритас, или по-нашенски, «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Не получится из тебя разведчика, сержант Мочалкин.

– Да плевать! – воскликнул Валька, бывший круглый отличник. – Анна Ивановна, а помните, как у Булгакова генерал Хлудов говорит, что когда у нас, отдавая себе отчёт, говорят, то ни слова правды не добьёшься?

– Помню, Валя, – и разговор постепенно стал уходить с тропы войны.

Учителя наши с ужасом наблюдали, как мы, их вчерашние ученики, пробиваемся теперь в жизни. Больше всего их ужасало, что в стране постепенно стало исчезать само понятие профессии. Они же принадлежали к поколению, воспитанному по принципу, что человек должен обладать какой-то определённой профессией, для чего необходимо потратить немалое время на обучение и опыт. И работа человека в этой профессии обязательно должна приносить пользу людям, иначе человек не может считаться гражданином своего общества, своей страны. Их так воспитали, что человек должен приносить пользу обществу своим трудом, а не абы где сидеть от и до, абы чем заниматься, лишь бы «бабки» капали. Тогда ещё великий Райкин шутил, что есть такие профессии, что если их обладатели перестанут ходить на работу, то большой беды ни для отдельных предприятий, ни для страны в целом не будет. Он имел в виду чинушей и бюрократов и даже не догадывался, что дал точное определение занятиям будущего общества своей страны, так называемого «общества третьей волны».

Наше же поколение было внуками тех советских граждан, которые сумели добиться от государства для своих детей, наших родителей, если не лучших жилищных условий по сравнению с теми, в каких прожили они, зато хорошего образования. И они думали, что мы тоже станем инженерами, врачами, учителями, рабочими. А мы-то стали чёрт-те чем! Я понимаю, что теперь, когда Россия стала страной одних только менеджеров, многим не верится, что люди когда-то считали эти профессии уважаемыми и престижными. Когда моё поколение заканчивало школу, то многие прежние взгляды на жизнь, царившие до этого в обществе, кардинально поменялись на противоположные. Иногда казалось, что они поменялись даже не ради чего-то определённого, а просто автоматически были повёрнуты на сто восемьдесят градусов, потому что «ветры перемен так надули». Я не хочу никого обижать, но хорошо помню, как первые лица государства тогда заявляли, что не надо много лет тратить на обучение, а надо просто заниматься тем, чем хочешь, и прямо сейчас. То есть делай, что хочешь, а умеешь или не умеешь – не имеет значения. Сумел куда-то пролезть, пробиться, проползти – вот и молодец. Во всех этих призывах опять сквозил русский идеал свободы: что хочу, то и ворочу. Не делаю даже, а именно ворочу. Иначе и не назовёшь всё то, что потом было наворочано.

Опять-таки не хочу оскорблять чьи-то чувства, но именно тогда, на рубеже 80-ых и 90-ых годов, зарождалось вот это отношение к труду, к работе, к профессии, которое мы видим сейчас. Откуда у нас теперь столько людей, которые, не имея ни соответствующего образования, ни талантов, ни навыков, вообще ничего, совершенно беззастенчиво занимаются не своим делом? Это всё плоды 90-ых годов, когда у многих людей зародились такие представления, что петь на эстраде можно вовсе без голоса, производить и продавать лекарства имеет право любой пэтэушник, а возглавить любую администрацию способен человек с уголовным прошлым. Всё правильно: сумели пробиться, прорваться, просочиться – медаль им на шею за это. Они же всё это ради нашей пользы, чтобы мы теперь «любовались», как они поют на эстраде, по совместительству управляют какой-нибудь компанией или банком, снимаются в кино и пишут мемуары про «лихие 90-ые» и такое же лихое участие в них. И не поймёшь, где у них досуг, а где дело. Теперь какая-нибудь барышня, о которой известно только то, что она после школы приехала в Москву, удачно попав там в «хорошие руки», мелькает и там, и сям, и практически не осталось мест, где бы она ещё не промелькнула. Вроде певица, так как иногда поёт хриплым и слабым подростковым голосом какие-то глупенькие песенки с эстрады; вроде светская львица, так как была замечена на каких-то шумных презентациях, а теперь ещё и в реалити-шоу поучаствовала. В интервью наивно рассказывает, что ей всё так интересно, что она хотела бы ещё и в кино сниматься. Если её спросят: «Зачем вы поёте, если не умеете?», то она наивно улыбнётся и объяснит: «Ну мне же нравится! Мне нравится петь на эстраде, и в кино мне хотелось бы сняться… – А вы умеете? – Что? – Сниматься в кино, играть на сцене. – А чё там уметь-то! Надо просто по жизни заниматься тем, что нравится, и всё будет в шоколаде». А нравится таким только себя показать да на других таких же поглазеть. Людьми движет не умение, знания и талант, а голые амбиции. Вероятно, мало кто из таких личностей получает удовольствие от своих занятий. И окружающие не чувствуют его. Всем подобным неумехам важен лишь результат – большие деньги.

Прямо анекдот: «Пошли на рыбалку. – Я не умею рыбу ловить. – А что там уметь? Наливай да пей». Одна загвоздка в такой «работе»: спонсора себе найти. Без спонсора-то вот так откровенно дурака валять весьма затруднительно.

Вряд ли кто из них изъявит желание поехать поднимать целину или строить города за Урал, как «хотелось и нравилось» поколению дедов. Поколению дедов это и не нравилось, может быть, просто они мыслили иначе: кто-то должен развивать страну, а если не мы, то кто же. Это нужно для страны. Для нашей страны. А страна – это мы. А теперь нет ни этого «мы», ни «нашей страны», есть только отдельные и раздробленные «я». Какое-нибудь отдельное «я» хочет покакать на других – пжа-алста! Ну, хочет же! Не мешайте яркой индивидуальности самовыражать себя, тем более для вашей же пользы. На это отдельное «я», которое раньше и в заводскую самодеятельность не попало бы, сегодня и спонсоры сыщутся, и желающие финансировать такой важный род деятельности. Но на то, чтобы в школах стены покрасить пусть самой дешёвой краской – никого не найдёшь, как ни зови.

Это раньше понимали, чтобы что-то строить, создавать, основывать, надо было иметь знания, образование, осмысленное отношение к своему делу. Теперь же умения никакого не надо, а следует опираться во всех своих поступках только вот на эти «нравится» и «хочется». И хочется да не можется. Якобы певица хлюпает что-то со сцены в микрофон, а публика даже возмутиться не смеет. Публика теперь должна терпеть всех этих многочисленных бездельников: девчушке-то ведь нравится и хочется этим заниматься, так что имейте совесть, не забрасывайте её гнилыми помидорами, как традиционно поступают с самозванцами на сцене. Её ведь тоже можно понять: у неё есть всё, вот только… «Оскара» для полного счастья не хватает.

Самозванцы, неумехи, непрофессионалы появились буквально повсюду. «Фанерщики», как их станут называть позже от сокращения слова «фонограммщики», халтурщики. И вот эта «фанера» стала сегодня нормой нашей жизни. «Фанеры» теперь полно не только на эстраде, но и во всех уцелевших сферах деятельности. Ладно бы хобби у них такое было, ан нет – работа. Работают в поте лица, если верить их же заверениям. Не умеют, не знают, не могут, но под «фанеру» что-то вытягивают. Скажи таким же безграмотным политикам: «Куда вы лезете? Вы же не умеете страной управлять. – Эка беда! Нам же нравится! Мы жа ея любим, эту… как её?.. Рассею, во!». И ничего не значащее, миллионное по счёту признание в любви «этой стране» даёт право рулить ею, как длина руки позволит.

Учиться ничему не надо. Надо только всем доказать, что именно так и следует работать. Портной-неумеха брюки сшил криво, но убедил всех, что именно такой «фасон» теперь в моде. Уже не сложно представить себе человека, впервые вышедшего на каток и требующего высших оценок по фигурному катанию. Или художника, впервые взявшегося за кисть и тут же требующего, чтобы его картину выставили в Эрмитаже. Упрёки в непрофессионализме теперь «срезают» надоевшей крылатой фразой о том, что «Ноев ковчег строил любитель, а «Титаник» – профессиональные кораблестроители».

Представьте, что отдадите сапоги в ремонт, а вам там каблуки приклеят канцелярским клеем и в ответ на возмущение так же обезоруживающе с нарастающей атакой ответят: «А мы не знаем, как надо обувь ремонтировать. Нам просто нравится этим заниматься, вот мы и занимаемся! Если вы нас осуждаете, то просто потому, что завидуете! Ведь нам удалось так хорошо в жизни устроиться. Мы сумели проскочить, а вы – нет!». А ведь сейчас такие речи услышать не редкость в ответ на упрёки, что человек занимается не своим делом. И сколько сейчас таких людей, которые у всех на виду, даже если специально стараться в их сторону не смотреть, и у всех на слуху, даже если уши затыкать, а кого не спроси, так никто не может ответить: кто этот человек и чем он, собственно, занимается. В чём заключается суть его деятельности, работы, есть ли она у него вообще?

К сожалению, этим уже никого не удивишь. Вокруг полно тех, кто занимает чужие места и высокое положение, благодаря обману или деньгам. Но стоит покопаться глубже, как выяснится, что от человека нет никакой пользы. Все знают только, что живёт он хорошо и вольготно, а кто или что обеспечили ему такой уровень существования – государственная тайна. «Да мы вкалываем, как лошади! Да мы с ног валимся в конце рабочего дня, который у нас никогда не заканчивается! Да мы в поте лица трудимся по двадцать пять часов в сутки!» – кричат они, если замечают, что кто-то пытается их разоблачить, но что именно они делают, чем конкретно заняты – никто не в состоянии сформулировать. Что они сделали для страны, для своего общества, чтобы так щедро одаривать их за «труды»? Они доблестно в армии служили, или лечили людей, или строили красивые дома, или сочиняли прекрасную музыку, или работали на заводах инженерами и рабочими, или талантливо играли на сценах прославленных театров? Профессионально служили Мельпомене, а не так, по настроению, когда хочется и нравится. От всего этого «самиздата» в работе хочется увидеть не самодеятельность, а профессиональный театр, где служат профессиональные актёры, а не какие-то профессиональные бездельники, которые не обладают ни высокой культурой, ни духовным развитием, а занимаются всем без разбору и по настроению, лишь бы «засветиться» и «бабок срубить по-лёгкому».

Что они такого сделали, чтобы теперь показывать их всей стране в разных проекциях на фоне кричащей роскоши, которой они обросли непонятно с каких трудов? Раньше таких начинали подозревать или в причастности к теневой экономике, или к агентам вражеских спецслужб, а теперь их даже и подозревать не в чем. Не возьмут подобных ни в теневую экономику, ни в спецслужбы, потому что они предпочитают заниматься только тем, что им нравится и хочется. А что им нравится и хочется – смотри выше.

Такие вот зага дки ста ли происходить в нашем Отечестве. Их исток следует искать в тех годах, когда честно работать на страну стало не модно и даже позорно. Даже фильм тогда такой сняли, где главный герой – гений, вся гениальность которого заключается в умении вытянуть деньги из сограждан с помощью действительно гениальных изобретений и придумок. Герой балансирует на грани законности и даже где-то эту грань переходит, но это уже и не грех. И специально сделан акцент, что обобранные им – это настолько мерзкие отщепенцы, которых обобрать сам Бог велел. Новая философия проступала очень ясно: умён не тот, кто знает интегралы, а тот, кто может на этих интегралах сколотить бабки. Как сейчас себя ведут люди со способностями? Они выуживают из людей деньги. А если они этого не делают, то грош цена таким способностям. Но самое-то главное, что понятие о том, кого можно обобрать и кто отщепенец – у каждого своё. Один считает, что можно с помощью шантажа обобрать какого-то взяточника, а другой не погнушается сделать это с беззащитными и доверчивыми стариками, ветеранами войны. Их поступком потом возмутишься: «Как же вы могли бабушку обворовать?!», а они невозмутимо ответят: «А чего же её не обворовать? Она же, дура старая, и так скоро сдохнет, так что сбережения ей ни к чему, а мы найдём им интересное применение». Такая вот непрошибаемая логика.

Двойная мораль и свобода, понимаемая как вседозволенность – убийственное сочетание. Где выгода, там и правда, там и Истина. Но ведь Иуда презирал Христа именно за то, что тот не был барыгой, не искал выгоды от совершаемых им чудес и исцелений. А то обзавёлся бы сундуками с золотом, дорогими одеждами, наложницами. Вот это было бы понятно: Царь Иудейский. А то ходит в рубище, ведёт какие-то странные беседы с этими глупыми людьми, которых всех до одного перевешать или запороть следовало бы, раз ты царём себя назвал.

В постсоветские годы как раз стали много говорить о возрождении христианской веры в России, но настроения, тем не менее, у многих были самые что ни на есть иудовские. Такое неприкрытое презрение появилось к тем, кто не сумел извлечь выгоды из своей работы. Стало позорно быть не просто рабочим, но и инженером. А зачем, в самом деле, быть инженером в той новой России, если инженерная мысль как раз противоречила той алогичной и нарушающей простейшее математическое равенство политике – «сколько вложил труда в страну, столько и получил от страны в благодарность»? Людям с математическим складом ума в России всегда было трудно, а тут и вовсе стало никак: всем в стране стали заправлять барыги, которые умели лишь выполнять простейшие виды математических вычислений: сумма, разность, произведение и частное… с помощью калькулятора. Вот и вся их математика. Калькуляторы появились в невиданных количествах. Иногда даже зарплату стали выдавать калькуляторами, потому что больше нечем было. По стране пошла такая «математика», при которой барыга при нулевом старании со своей стороны получал миллионные прибыли в обход тех, кто вкладывался в дело полностью, без остатка. Именно отсюда и пошло модное выражение «не надо париться». Действительно, к чему надрываться, если доход от труда получают совсем не те, кто трудится, а как раз наоборот.

Барыги стали заправлять буквально всем! Они составили достойное дополнение к рабам у власти и заняли ведущие позиции в политике, в экономике и, что самое страшное, в искусстве и культуре. Они стали диктовать художникам, что и как те должны создавать, исходя из своих убогих представлений о прекрасном. Барыги в промышленности наломали столько дров, что там вскоре после их «реформ» камня на камне не осталось. Они превратили любую сферу человеческой жизни в банальную торговую сделку с разрушительными последствиями. Прибыль ставилась выше урона и принадлежала не людям, которые в этой сфере работают, а только проворачивающим эту сделку барыгам. Даже в среде образования всё стало держаться на философии барыг: «гони бабки и грызи себе гранит науки, пока не стошнит». Поборы в школах, в институтах стали само собой разумеющимся явлением. Недоразумением стали казаться те, кто посмел протестовать против такого положения вещей. Всё стало продаваться и покупаться. И при этом стало совершенно невозможно деньги зарабатывать, так как любой труд перестал цениться и оплачиваться. Деньги отныне принято «делать», «доставать». Распускались и разгонялись многие предприятия и организации. Государство начало словно бы тяготиться собственными гражданами, которые хотят работать, зарабатывать, чтобы иметь возможность жить в этих новых условиях, когда за всё надо платить. Обладатели любых дипломов стали осваивать одну единственно действующую профессию – «делать» деньги. Граждане с самым разным образованием и вовсе без него стали заниматься, чем придётся и как придётся, лишь бы это принесло хотя бы какой-то барыш.

Я только в конце первого десятилетия нового века увидела статью о правильном выборе профессии, так аж прослезилась! В годы моей юности таких разговоров не было. Выражений, как «нужные профессии в соответствии с требованиями рынка труда», мы и слыхом не слыхивали. Требований от рынка труда тогда вообще не исходило, так как этого рынка труда и в помине не было. Страна перестала нуждаться в специалистах, стране нужны были только барыги, которые умеют на рынке просроченной колбасой торговать под видом эксклюзивного товара, а не профессионально заниматься полезной деятельностью.

Мы все работали, где ещё была возможность работать. Через три года после окончания школы я пришла на вечер встречи выпускников и узнала, что почти все мои бывшие одноклассники работают на железной дороге. Она, надо отдать ей должное, не случайно называется железной: дольше всех продержалась в условиях экономики, созданной барыгами. И пилили её, и делили, и перепродавали, и потрошили на предмет цветных металлов и всего прочего, что ещё можно было продать. Но она всё же сумела остаться той единственной в стране отраслью, куда можно было в 90-ые годы устроиться работать. Работать там ой как трудно, но что делать, когда другого выбора нет.

Через пять лет почти все одноклассники уже работали в милиции. Представьте себе картину, что во всём районе, где живёт около пятидесяти тысяч человек, закрывают предприятия, фирмы, конторы, организации. Остаются только городские администрации и отделения милиции. В городскую администрацию можно пролезть только по великому блату, который есть далеко не у всех. Да и не может же, в самом деле, администрация города вместить десятки тысяч нуждающихся в работе, если там и так на пять лет вперёд расписаны все должности вплоть до уборщиц! Иные уборщицы ждали места по пять лет, а пока работали на той же спасительной железной дороге. Или в милиции. А где же ещё, если другого выбора нет? Совсем нет.

Милицию начали потихоньку презирать. Не бояться, а именно презирать. Милиция, мол, охраняет не простых людей, а защищает вот этих, которые зарплату не платят, разворовывают страну, шикуют напоказ перед нищим населением. От обворованных и обманутых ими людей и защищает. То есть, с одной стороны – презирают, а с другой – идут туда работать. Вроде и работают, но как бы в стороне от дела находятся: я работаю, потому что больше негде, а так я, в случае чего, могу куда-нибудь в другое место свинтить.

И как это никто из барыг у власти не додумался тогда сократить все отделения милиции, чтобы получить лишний барыш от экономии государственных средств на такую «ерунду», как правоохранительные органы? Напротив, милиции стало больше. Некоторые социологи предупреждают, что рост количества милиционеров прямо пропорционален росту преступности, а не наоборот. То есть чем больше разрастаются ряды правоохранительных органов, тем больше множится преступный мир. В 90-ые годы милиции в России стало просто-таки море. Бог мой, сколько в те годы стало милиции! Вы, может быть, не поверите, но тогда не осталось семьи, где бы не было милиционера, где бы отец, сын, брат, дядя или хотя бы племянник с кузеном не работали бы по линии МВД. Если не в милиции, то в ГАИ, ОМОНе, ЧОПе. ЧОПы эти – частные охранные предприятия, призванные защищать граждан от своих же сограждан – стали появляться, как грибы после дождя! Не было улицы, где бы можно было не встретить людей в милицейской форме, не было дома или подъезда, где бы ни жил хотя бы один работник милиции. И всё было бы прекрасно, но это никак не сократило преступность. Безработица поделила потерявших работу на два лагеря: одни занялись лихорадочными поисками новой работы, но поскольку она не существовала как таковая, то многие из них доходили до преступления в этих «поисках»; другие занялись поимкой первых. Все вроде бы при деле. Заправляющим жизнью в стране барыгам тоже вроде как спокойно: можно заняться своими прибыльными сделками по разделу и переделу очищенных от людей промышленности и природных ресурсов.

Встречались и такие парни, которые шли в милицию именно из-за обмундирования, чтобы не тратиться на одежду. И они это не скрывали, а так и говорили, что сейчас штаны не купить, а тут всё тебе выдадут, так что потом можно уволиться, и будет что носить. В милиции работали даже некоторые девушки из нашего класса.

Доходило до того, что иногда так прямо и спрашивали: «Ты по профессии работаешь или в ментуре?». По профессии работать стало трудно, даже невозможно. Вот и первая красавица нашего класса Надька Карпинская все школьные годы мечтала стать цветоводом-декоратором, закончила училище. Практику проходила в волшебном месте: оформляла клумбы в Петергофе. Прекрасная женская профессия – выращивать цветы и украшать ландшафт городов. Сторонники точки зрения, что женщина должна заниматься чем-то более жиловытягивающим, презрительно хмыкали: это тебе не чугун плавить. Но и сталевары оказались не у дел одними из первых в стране.

Надька после обучения вернулась домой: она хотела сделать цветущий сад из нашего города. Да куда там! Денег в бюджете не стало ни на самые скромные клумбы, ни на окрашивание скамеек в общественных местах. Она один сезон только высадила какие-то ромашки у городского кинотеатра, на этом её карьера цветовода-дизайнера и закончилась. Иные заражённые философией барыг даже ругали её дурой и «патриоткой хреновой», которая зачем-то вернулась в этот погибающий от барыжьих реформ город. Ведь могла бы в Питере свою красоту выгодно продать, обменять на что-нибудь съедобное или конвертируемое, пока там это ценится. А то в России уже есть такие регионы, где женская красота ни шиша не ценится, так как «оценщики» все спились и вымерли. Она и в самом деле могла бы шутя выйти замуж в Ленинграде, но подвела глупая девичья мечта сделать родной город красивым. Тут города и покрупнее нашего стали чахнуть. Они стали превращаться в какие-то неухоженные поселения, где нет ни клумб с цветами, ни тротуаров с асфальтом. Ничего лишнего, что можно было бы отодрать и выгодно продать! Да как иначе и могло быть, если всем в стране заправляют барыги?

И вот однажды на вечере встречи выпускников мы узнали, что наша красавица Надежда тоже теперь служит в «органах». Так ей «подфартило», что устроилась она стрелком-конвоиром в женской колонии на территории Ленинградской области.

– Так повезло с работой! Три года этого места ждала. Зарплату, правда, нерегулярно платят – да где же сейчас её увидишь регулярно-то? – но зато сухой паёк выдают и обмундирование с ботинками.

– А ты не боишься зечек охранять?

– Чего их бояться-то? Несчастные женщины. Хожу с винтовкой вдоль забора с колючей проволокой, устрашающе бряцаю прикладом.

– А если вдруг побег там или ещё что похуже: нападение на конвой?

– Какой побег! Вы что, криминальных сериалов насмотрелись? Да их выгонять будешь – не побегут. Они даже плачут, когда срок заключения заканчивается, потому что им зачастую и идти-то некуда. Мужья уже другими бабами к рукам прибраны, жилья и прописки нет, на работу сейчас даже с кристально чистой биографией не устроишься. Вон Васька Кузнецов из нашего подшефного класса служит на зоне строгого режима для мужиков – даже там мало кто на свободу рвётся! Разве только какие идейные бандиты, которые по рангу своему обязаны постоянно что-то противоправное совершать.

– Васька Кузнецов на зоне служит?!

– А то где же!

– Он же вроде технологический закончил? И чуть ли не с отличием.

– А кому это теперь надо? Куда ты теперь пойдёшь со своим отличием в дипломе о высшем образовании, когда это теперь совершенно не ценится?

– Ах, дети-дети! – сокрушались наши учителя. – Что вы делаете? Вы же теряете свои профессии! Это страшно… Это просто преступно! Да за это в тюрьму надо сажать!

– Вот мы все и пойдём за это «преступление» под конвой к Карпинской! – хохотал Мишка Саруханов, с которым мы когда-то оформляли школьные стенгазеты.

После школы он закончил медицинский, но по профессии поработал всего ничего, за что его очень ругала классная руководительница Анна Ивановна:

– Миша, ты же хирург, тебе надо практиковать! А ты машины какие-то перегоняешь! Хирургия – это же… это же как вождение машины. Её надо постоянно практиковать. Если не практиковать хирургию хотя бы год, то потеряешь квалификацию.

– А где мне её практиковать? – смеялся неунывающий Мишка. – Поликлинику закрыли. Я ездил в соседнюю область. Работа есть, но зарплату не платят. Пять пар валенок выдали один раз вместо зарплаты, а потом год вообще ничего не выдавали. После ещё что-то заплатили. Я пошёл в магазин, но там, кроме туалетной бумаги, ничего нет. Посмотрел на цену, а она в аккурат размером во всю мою наличность в кошельке. Мне предложили поехать врачом на Кавказ: там сейчас идёт страшная резня за независимость каждой сволочи от всего на свете, поэтому очень нужны хирурги. Поехал. Я бы и ещё раз съездил – тут-то всё равно делать нечего, – но мне там неудачно перебило пулей сухожилие в локте. Теперь я не могу работать в хирургии: правая рука не функционирует должным образом. А тут мне предложили возить коробки с жевательной резинкой из Китая. Всё ж лучше, чем в милиции…

– А чего это ты имеешь против милиции? – подозрительно спрашивал наш бывший председатель школьной редколлегии Генка Лукрецкий, закончивший институт Герцена, но учителем так и не ставший, потому что на оклад педагога было нереально прокормить родителей-пенсионеров и свою семью с двумя детьми. Вот и обратился он за помощью к службе всё в той же милиции за неимением ничего другого в радиусе ста километров. И дослужился там даже до весомых чинов, пока не привлекли его за злоупотребление полномочиями уже в конце 90-ых. Но Генка не сел. Говорили, что «отмазали» весьма влиятельные люди.

Тогда, в конце 90-ых, стали, сначала робко, а потом всё смелее и громче заикаться про «оборотней в погонах», которые так обнаглели, панимашь ли, что используют своё служебное положение стражей порядка для личной выгоды! И это в обществе, где поиск выгоды во всём стал основной линией поведения?! Не ищущие этой выгоды и не умеющие себя продать и выгодно предложить были объявлены хроническими аутсайдерами и стали считаться чуть ли не умалишёнными. Если какую-либо любую профессию наводнить людьми, которые идут в неё не по убеждениям и наклонностям, а потому, что больше некуда пойти, то там рано или поздно появятся «оборотни». Они же появились не только в милиции. Они появились и в политике, куда тоже валом валили разные деятели, потому что она стала весьма прибыльным занятием. И тоже там не все прямо-таки горели желанием заниматься самой политикой, то есть ведением государственных дел в интересах народа, а энергичней работала мысль, как подладить эту деятельность под свои личные интересы. Этих же самых «оборотней» пруд пруди развелось в искусстве, особенно если на него находились спонсоры. На эстраде они вообще так всё собой заполонили, что профессиональным музыкантам и певцам стало не пробиться сквозь их плотную гвардию без слуха и без вкуса. Появились оборотни и в образовании, где стало не столько важно обучать, сколько получать с обучаемых барыш. Потом заговорили и о платной медицине, где человека могут ободрать, как липку, но самочувствие его при этом так и не улучшится. И все удивляются: откуда это вдруг появилось в наших гражданах? Да просто сидит теперь во всех философия барыг «гоните ваши денежки». Она вжилась, впиталась в мозги и кровь, что теперь и не вытравишь. Поэтому появились оборотни не только в погонах, но и в белых халатах, и с микрофоном в руке, и в дорогих костюмах с мандатом в кармане, и в костюмах совсем дешёвых, да к тому же ещё и испачканных мелом у школьной доски. Так получилось, что именно «оборотни в погонах» стали главной мишенью для нападок, так как страж порядка, находящийся на должности не ради защиты этого самого порядка, а ради личной выгоды, в самом деле, опасней всех других «оборотней» вместе взятых. «Оборотни от эстрады» попрыгают под фонограмму, помучают зрителя или слушателя своей бездарностью и безголосостью, «срубят бабок» со всей страны по-лёгкому, да и канут в неизвестность. В конце концов, их можно просто не слушать и не ходить на их концерты. С «оборотнями» в медицине и образовании уже сложней, но можно избежать контакта и с ними, если не лечиться и не учиться. От «оборотней» в политике ещё трудней спастись, но если вы живёте в российской глубинке, то на тамошнюю жизнь их деятельность не оказывает вообще никакого влияния. А вот «оборотень в погонах» – это действительно опасно. Он наделён властью и оружием, и Бог его знает, на что он может при таком раскладе эту власть и оружие употребить. И именно это обстоятельство так влекло многих в ряды милиции, когда кругом другой работы не осталось.

Не появилось «оборотней» только в тех профессиях, которые не сулили ни дохода, ни выгоды, ни возможности выгодно использовать своё положение. Среди пролетариата, например, сложно представить себе этих оборотней, хотя в эпоху барыг пролетариат вообще исчез как класс. И не он один.

Это сейчас руководители новой России иногда растерянно вопрошают, куда это у нас, мол, подевались все инженеры и педагоги, почему не найти дураков поехать работать рядовым врачом в рядовую поликлинику за пределами Москвы, почему никто не хочет служить во флоте, да и куда делся сам флот, отчего строителями у нас работают одни гастарбайтеры, а рабочий класс вообще исчез как явление. А когда мы окончили школу, то об этих «глупостях» барыги у власти и не тревожились. Тогда профессия рабочего была объявлена самой бесперспективной и неудачной, а теперь пишут, что квалифицированных рабочих стало жутко не хватать, их теперь даже переманивают, как ещё лет пять назад переманивали экономистов и юристов. Зато юристов и экономистов развелось так много, что они одни и остались. Страна столкнулась с «перепроизводством» финансистов, и сегодня мировой кризис ведёт к тому, что грядут сокращения на биржах и в банках. Жизнь в который раз доказала, что не могут все граждане страны заниматься распределением финансов, так как некому станет эти финансы зарабатывать и обеспечивать.

Но это мы поймём только в двадцать первом веке, а в последнее десятилетие уходящего ХХ века россиянам предлагали взять себе свободы, кто сколько унесёт, а потом действовать по обстоятельствам. Делать то, что тебе выгодно. Не важно, что другие от этого обнищают или погибнут. Главное, что тебе это выгодно, ну так и валяй, если ты не лох, конечно. Профессии же стали вроде как вообще не нужны.

Я очень хорошо помню, как многие деятели нашей политики и культуры тогда говорили, что вот-де у нас у всех неправильное миропонимание, что нас всех воспитали так, что на смену работы или профессии мы смотрим как на трагедию, ЧП вселенского масштаба, иногда даже как на преступление. Но весь прогрессивный мир так мобилен, ну так мобилен, что там граждане осваивают по десять профессий за жизнь. К чему это всё говорили, стало понятно только после начала массовых увольнений и сокращений: общество как бы готовили, чтобы оно особо не бунтовало и не возмущалось при потере работы, заработка и уверенности в завтрашнем дне. Когда прошла первая эйфория от «ветра перемен», от всех этих лозунгов «Перестройка! Гласность! Свобода! Бориску на царство!» появилось и понимание всех этих увещеваний.

Ещё заявляли, что мы привыкли жить на всём готовом, а надо уметь самим пробиваться в джунглях жизни. Сами, мол, виноваты, что зачем-то работаете на государство, которому и даром не нужны. Работать на государство может только неудачник, а человек успеха давно ресторанами обзавёлся, магазины открыл, живёт не тужит. Нормальный человек работает на себя. И только на себя. Потому что нормально – думать только о себе. И совершенно ненормально думать о других. Другие – это враги, конкуренты.

Нас укоряли тем, что мы приучены к системе, в которой человек получал образование и шёл работать на давшее это образование государство, которое взамен предоставляло человеку какую-никакую, но зарплату, оплачиваемый отпуск, медицинское обслуживание и прочие, незначительные с точки зрения новой системы «подачки». А теперь руководство страны настолько поумнело, что уже не хочет тратиться на этакую галиматью, поэтому люди сами должны создать себе и работу, и зарплату, и образование – если последнее им до зарезу нужно. То есть работать на благо своей страны – это жить на всём готовом? А жить, не имея ничего, суметь обставить других зазевавшихся своих соотечественников – это быть самостоятельным и независимым? Своих, живущих в одной с тобой стране, учившихся в таких же школах, смотревших такие же фильмы, можно устранять со своего пути, убивать как врагов? По мнению барыг, именно так. Бери, что хочешь, делай, что хочешь, отвыкай работать на свою страну и вырывай у жизни всё сам, даже если она будет этому отчаянно сопротивляться. Хватайся за всё, что принесёт тебе выгоду, даже если придётся в сто двадцать пятый раз работу поменять.

Есть наблюдение, что недостатки – это продолжение достоинств. Самостоятельность в своей крайней форме – это анархия. А в России всё всегда рано или поздно проявляет себя в крайней форме. «Свободная конкуренция» превратилась в обычные бандитские наезды и запугивания. Самостоятельность оказалась для многих непосильным испытанием. Что плохого было в том, что люди работали на свою страну? Они же на свою родную страну работали, а не на вражеское государство. Страна за это обеспечивала их жильём, отдыхом, медобслуживанием. А теперь нам говорят: давайте все раздробимся и будем для себя всё делать сами, каждый сам за себя. Власть рекомендует самим обеспечивать себя жильём и… вовсе прекращает какое-либо строительство по всей стране. Как будто люди, которые на свою зарплату могут купить только сто буханок хлеба, изыщут средства и на покупку земли, и на стройматериалы. «Сами обеспечивайте себя медобслуживанием», и… закрывает поликлиники, ликвидирует прежнюю систему подготовки квалифицированных кадров.

Как прикажете заниматься хвалёной ИТД людям с пустыми руками, которых только что выгнали с завода или из совхоза? Что у них есть? В итоге кооператив по застеклению теплиц берёт стекло… в вагонах электричек на запасных путях. Ледерин для тапочек режут… с сидений всё тех же вагонов. Снимают всё: лампы, плафоны, даже каркасы диванов – всему находится применение в условиях стихийной ИТД. Все раздробились, кругом – ИТД, ИТД, ИТД… и т. д… В вагон электрички зайдёшь, а там, как в загадке про огурец, «нет ни окон ни дверей, полна горница людей». Сняты и рамы, и двери, сесть некуда, на весь вагон горят два плафона: в одном конце вагона и в другом. Или в начале? Да не разберёшь, где тут конец, а где начало, где зло, где добро, где что… Зато все свободны и каждый сам за себя – это ли не счастье!

Говорят, что люди стремятся работать на организацию из-за иллюзии надёжности, а только на себя – из-за иллюзии свободы. И в обоих случаях ошибаются. Люди вообще только тогда и ошибаются, когда что-то делают, выполняют работу – не ошибается только тот, кто ничего не делает. На самом деле нет ни надёжности, ни свободы. Частный предприниматель – это свободный человек? Да более несвободного товарища себе и представить невозможно! Сам себе бухгалтер, штукатур, плотник – рассчитывать не на кого. Недальновидный обыватель считает его свободным только потому, что он может не к восьми утра на работу приходить – у обывателя именно такие представления о «свободе». Да, предприниматель вообще на работу не ходит: он на ней живёт. Он на неё не приходит и не уходит с неё – это ли не свобода?

Мне смешно слышать, как сейчас наши политики призывают общество к консолидации. После такого-то развала, после такой массированной пропаганды «делай только то, что выгодно именно тебе»? Странно наблюдать, как популярные личности советуют ограбленному народу… заняться благотворительностью. Ещё совсем недавно они пели совсем другие песни из репертуара «каждый сам за себя» и «никто никому ничего не должен». И я совсем не понимаю: как им не жалко тратить себя на призывы к тому, что они недавно так ретиво опровергали? У нас всегда так: сначала развалим то, до чего ни один разумный народ не додумался бы, потом сравним результаты с теми, которые были до этого развала под видом «великих реформ». Приходим к выводу, что население страны не может поголовно заниматься каким-то сомнительным бизнесом или мелким кустарным производством. Решаем всё вернуть на круги своя! Всё, что уже и так было, но потом произошёл отказ от «устаревшей системы ценностей», и вот уже в который раз: «Ах, на что же мы всё это променяли!». Спрашивается, зачем было затевать такой глупейший эксперимент на два десятилетия, чтобы на опыте убедиться в глупости подобных затей?

Любая деревенская баба знала ещё в середине восьмидесятых годов, что если в России из всего сделать бизнес, то страна пойдёт ко дну. Не может такого быть, чтобы стране было выгодно ликвидировать все свои крупные государственные предприятия, а народу предложить всем поголовно заняться частным бизнесом. Не страна это будет, а пещерный уровень развития, когда ещё не было самого понятия государства. Любой если и не знает, то интуитивно догадывается, что есть такие виды деятельности, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не должны становиться коммерческими, иначе труба и стране и обществу. Так оно и случилось.

Вот, например, в чём должен быть заинтересован по долгу службы врач? Чтобы люди болели меньше, чтобы нация становилась здоровее и сильнее. Его задача – помочь людям достичь этого. А коммерсант от медицины, сотрудник какого-нибудь «престижного платного медицинского центра» вынужден думать о противоположном: чтобы больных было больше, чтобы люди болели поголовно и с осложнениями, чтобы они чаще обращались в клиники – по сути, не вылезали бы из них! Тогда приток клиентов не иссякнет, деньги в огромных количествах будут поступать в кассу. Его задача сделать так, чтобы клиент (уже как бы и не человек) НИКОГДА по-настоящему не выздоравливал. Но и не умирал совсем, а чтобы мог пользоваться услугами платной медицины.

А кто такие эти пресловутые «оборотни в погонах», о которых теперь взахлёб пишут в газетах и снимают фильмы? Коммерсанты. Настоящие, крепкие коммерсанты, у которых есть своя такса на каждую их услугу. И чего их называют этим почти сказочным словом «оборотни»? Надо просто говорить: коммерческая милиция. Если уже стали говорить «коммерческая медицина», «коммерческое образование», то и к политике не мешало добавить это определение. И вот коммерческая милиция по определению не может быть заинтересована в полном искоренении преступности – бизнес остановится. А так она для кого-то очень даже удобна: за денежку может сфабриковать любое дело, выбить нужные показания, посадить того, кто мешает заплатившему. Чистой воды коммерция! И какая успешная!

И любая курица это понимает, но вот нашим властям надо было «опытным путём» это выяснить, двадцать лет угрохать, чтобы допёрло до них: «Не-е, ребята, что-то тут не так. Будем перестраивать, переделывать, перекраивать». Хотя кто-то грустно усмехнётся: а когда у нас иначе было? Сначала осушают болота, наплевав на предупреждения учёных, что этого делать не следует, а потом не знают, как затушить там и сям вспыхивающие пожары на месте осушенных болот. Из казны, из кармана народа на это были беззастенчиво растрачены миллионы, в результате чего страна лишилась дорог и жилья, которые можно было на эти деньги построить! Потом уже тратятся миллиарды на… заболачивание никому не нужных в полуразорённой стране оголившихся торфяников, которые горят по причине отсутствия элементарной пожарной защиты – нет пожарных машин, пожарные команды разогнаны, нет даже ни одного шланга для тушения пожара. Ни одна деревня сгорит, ни один человек погибнет в огне, прежде чем власть смекнёт: надо что-то делать. И опять отстёгиваются баснословные деньги! Чиновники даже ликом светлеют, когда слышат из уст первых лиц государства, что «вашей области из бюджета переведено столько-то миллионов (или даже миллиардов – у нас сейчас шутя этими числительными жонглируют) рублей». И опять народ в стране так и не доживает до получения нормального жилища хотя бы к пенсии, до строительства хотя бы приемлемых для езды на вездеходе дорог в своём городе, так как деньги из казны уходят на очередную «перестройку». Зато у него будет «богатый жизненный опыт», что «так жить нельзя». Хотя он это и без получения такого дурацкого опыта знал, да только кто его там об этом спрашивал!

Что вообще такое опыт? Так ли уж он необходим? Зачем опытным путём подтверждать то, что и так известно? Зачем, грубо говоря, заново изобретать велосипед? Только если совсем заняться нечем, или если человек имеет болезненную тягу к риску. Ведь именно тогда появилось такое слово, как «экстрим», и на все лады стали нахваливать участников этого самого экстрима. Так можно людей спровоцировать на что угодно, на получение любого опыта, уговорить их даже грязную воду из лужи попробовать: «Чего вы из лужи не попробуете пить воду? Знаем, что все говорят, будто это не вкусно, но вы попробуйте! Неужели вам не интересно на своём опыте убедиться, что это такое? Надо же всё в жизни попробовать. Чужим опытом не надо пользоваться, пользуйтесь только своим». И вот у кого-то вся жизнь ушла на этот опыт. А для чего предыдущие поколения землян на своём опыте узнали, что сапоги должен тачать сапожник, пироги печь пирожник, а вода в луже никогда не станет пригодной для питья? В людях просто возбудили примитивную тягу к риску, а логически просчитывать ситуацию стало не модно. Приобретением опыта теперь только самоуспокаиваются. На самом же деле, никто не смог противостоять бесправию тех времен.

Стало модно на своей шкуре испытать буквально всё. Ценнейший опыт и практические навыки прежних поколений не нужны, и даже вредны: набивайте себе свои шишки, а чужие шишки не трогайте! Словно ни у кого не осталось воображения, поэтому всем понадобился тупой опыт. Никому воображения до сих пор не хватает, чтобы понять, к чему то или иное действие может привести.

Видишь, как профессиональный хирург занимается перевозкой жевательной резинки из Китая, а бывший проектировщик подводных лодок мороженым торгует, а власть с пеной у рта нахваливает эту ситуацию: «Вот какой у нас находчивый народ! Так держать!». Чего держать-то? Держать-то уже и нечего. У народа отняли нажитый веками опыт и предложили начать всё с нуля, когда человек всё забыл, всему разучился и теперь вынужден начинать всё сначала. Но в чём заключался смысл этого эксперимента? Страсть к экспериментам и набиванию шишек сейчас стала чуть ли не самым желательным качеством в человеке. Иные так полюбили риск, что и не поймёшь, ради чего человек и рискует на каждом шагу: ради приобретения ценного опыта или ради самого риска. Негативный опыт – это, якобы, тоже опыт. Беда в том, что, кроме негативного опыта, у таких экспериментаторов никакого другого нет. Кого-то такой опыт довёл до проблем с законом, а кого-то и до кладбища.

Это ведь только идиоту надо ударить себя молотком по ноге, чтобы понять, что это приведёт к перелому и доставит ему неимоверную боль. Нормальный-то человек и без «богатого жизненного опыта» знает, чем подобное действие для него может обернуться. Не слишком умный даже, а просто нор-маль-ный. Не надо быть мудрецом, чтобы понять, что не может каждый в стране быть бизнесменом, открывать рестораны и магазины там, где население вообще забыло, как выглядят денежные знаки. Не может каждый в условиях распада страны и морали создавать фирмы и фирмочки «по производству соусов и приправ», как советуют холёные столичные бизнес-леди с глянцевых страниц. Много ли ресторанов и соуса надо на небольшой город? Так зачем же всё население призывать заниматься этим? Это всё равно, что в армии предложить каждому солдату послать, куда подальше, своё командование, самому стать командиром и сколотить свой частный взводик, или даже полк. Настоящих частных предпринимателей в нашей стране всегда было мало, потому что их много и не требуется, а основная масса (та самая, которую в последнее время устойчиво называют быдлом) работает на кого-то. На тех же холёных. И если бы холёным хватило ума ценить и уважать тех, кто работает на них, обеспечивает их благополучие, то ещё можно было бы говорить о какой-то культуре бизнеса. А так кто у нас сейчас умеет уважать «своих рабов»?

Самое ужасное, что произошла какая-то почти необратимая криминализация сознания руководства. А это значительно опасней криминализации рядовых слоёв населения. Преступник – это, прежде всего, человек с извращённой моралью. Он любого человека оценивает с позиции «волк это или овца?», «его можно ощипать или он сам тебя ощиплет?». Честный и добросовестный работник в его глазах уже не ценность – зачем он ему, если в его задачи входит в быстрые сроки распродать данное предприятие, чтобы потом взяться за распродажу следующего? Добросовестный, идущий на диалог работник ему только мешает! Он вообще кажется вору-руководителю идиотом, потому что нормален, по его понятиям, только тот, кто является рвачом и мародёром. И вот такой руководитель начинает фантазировать: «А что если я ему зарплату не выдам или из служебной квартиры выселю? Ведь он от меня зависит, а с такими чего церемониться?» Не выдал, выселил. Работник не возмущается, он верит, что это какая-то ошибка, временные трудности, что всё наладится, потому что начальство голову ломает, как вывести предприятие из трудного положения. Или принимает все, как есть, даже собственное бессилие в противостоянии с властью. Но преступник-то, находящийся у руководства, делает вывод: «Ба, да это же быдло, которое можно гнобить, унижать и опускать. Быдло – на то оно и быдло, что согласно и перманентно готово принять любой удар от выше стоящих на социальной лестнице. И потом, надо же как-то от него избавляться, чтобы оно не путалось тут под ногами, не мешало реальные дела проворачивать».

Истина у них одна: если кто-то «ходит под тобой» (не «работает на предприятии, которым ты руководишь», как говорили в НЕправильные совковые времена, а именно находится «под тобой», как говорят в мире профессиональных воров и грабителей), если кому-то ты даешь работу и платишь зарплату, если этот кто-то от тебя зависит – его же и надо давить. И зарабатывать на его грабеже не грех, а заслуга, потому что он сам виноват. Он – лох, он не может с тобой сделать того, что делаешь с ним ты. Значит, ты – лучше, сильнее, умнее и имеешь больше прав жить. И неча это быдло жалеть! Таково его, быдланское, предназначение. А если б у него было другое предназначение, тогда бы он тут всем владел и уже ты «под ним ходил» бы, и у него бы выпрашивал прожиточный минимум за позапрошлый год. Так жизнь устроена, «по понятиям».

Быдло у власти, у руководства пусть даже самым небольшим предприятием, которое само на своих подданных или подчинённых смотрит как на недостойное нормальной жизни сборище животных, опасней радиации, страшней любой чумы. И мы уже сейчас можем в этом убедиться.

Пренебрежение к существующему опыту привело к утрате нескольких поколений старых специалистов. Предприятия стали состоять не из профессионалов, а из двух-трёх энтузиастов, которые, подобно пионерам, заново на личном опыте постигают то, что уже было… в Средние века. И вот они теперь на рубеже второго и третьего тысячелетий зачем-то снова проходят этот путь. Люди словно потеряли память и начали выстраивать мир заново. Словно вся страна провалилась в какой-то Мезозой, и граждане её напрочь забыли, что как делается. Появились разваливающиеся в руках товары, каблуки из картона, изделия в аляповатых неумелых стежках. Я упомянула каблуки из картона не ради риторического приёма: такую обувь в самом деле продавали под видом «эксклюзива из Италии». Да я бы купила и наш родной «Скороход», который до Перестройки сносно обувал полстраны, а не вот эти импортные лейблы с ошибками в написании. По ним невооружённым глазом было видно, что делал эти туфли не профессиональный кожевенных дел мастер-итальянец, а наш отечественный безработный токарь или врач, потерявший работу и надежду найти занятие по специальности. Но наши обувные фабрики вообще канули в неизвестность, не выдержав конкуренции с кооперативами и бракованным импортом. И если бы мы никогда не видели добротных, хорошо сделанных вещей, то всю эту кустарщину посчитали бы эталоном. Но в том-то и беда наша, что мы уже увидели и обувь нормальную, и мебель хорошую, так что эти необструганные табуретки из какого-то кооператива на нормальные стулья в наших глазах уже не тянут.

Слишком поспешное, совершенно непродуманное отделение практически всех сфер человеческой деятельности от государства почти до неузнаваемости деформировало ту жизнь в России, при которой люди привыкли довольствоваться тем малым, что в ней было. Даже нам, не избалованному товарами поколению дефицита, этот корявый и неумелый ширпотреб показался настолько уродливым, что до сих пор содрогаешься: зачем это всё было? Каблук приклеят канцелярским клеем, а какой-нибудь ценник на трусы присобачат так, что и ацетоном не смоешь. Вот они, думаешь, мелкие пакости непрофессионализма. И, как мелкие иголки кактуса, они вроде бы и не заметны, но занозы от них весьма чувствительны. Не товары, а кричащие полуфабрикаты, попытка выжить любой ценой, самиздат, самодеятельность, претендующая на профессионализм.

Здравомыслящий человек понимает, что его страна и общество должны процветать и развиваться. Он не согласится, что все в государстве могут торговать какими-то сшитыми на скорую руку тапками из ледерина-обдерина и петь со сцены под фонограмму при спонсорской поддержке. Он понимает, что государство на этом прекратит своё существование. Вот государство автоматически и прекратило своё существование, так как все перестали «жить на всём готовом» и каждый стал сам по себе и сам за себя. Центр отказался от опеки. Предприятия вроде бы поначалу были рады, освободившись от железной руки центра, но и самостоятельное их существование оказалось недолгим. Поначалу всё это приносило прибыли, которыми делиться ни с кем не хотелось, но вот центр опомнился и потребовал возместить ему всё в виде налогов. Дескать, я вас сделал свободными от себя, за это вы мне и должны платить. И делать ничего не хочет, но и получать что-то желает. Так же свой кусок требовал крепнущий день ото дня криминал.

Многие предприятия, поспешно вышедшие или вытолкнутые из-под тяжёлого, но всё же защищающего от многих невзгод крыла государственной опеки, не однажды пожалели о таком стечении обстоятельств. Большинство из них вовсе прекратили своё существование. Они, как умели, распоряжались скудными бюджетными средствами, пока те поступали, но для работы в новых, непривычных для вчерашних советских людей условиях нужны были новые методы, специальные знания, огромный запас энергии и высокая квалификация персонала. Сколько бы ни лукавили сторонники перевода всех сфер труда на рельсы рынка, но рыночные механизмы до сих пор у нас не работают, как надо.

Раздробленность некогда мощной (хотя и тяжеловесной) системы осложнила и без того нелёгкое положение граждан после распада мировой системы социализма. Но что предпочтительней: вот эта тяжеловесность при надёжности или свобода при постоянном риске, когда разделение труда и само понятие профессии исчезло? Взамен была создана архаическая глупость, когда создаётся всё кустарным способом, когда один человек выполняет весь процесс полностью, даже если его образование и уровень подготовки этому не соответствуют. Нарушение традиционных связей между разными сферами труда, вынужденная экономия на транспорте, учёте, хранении продукции сделали крайне невыгодным для многих организаций содержание квалифицированных работников. Пусть лучше пенсионерка за копейки сидит и выпиливает багеты, чем нанимать профессионалов, которые затребуют и зарплату повыше, и условия труда получше. Лишние расходы на всё это непременно окажут влияние на себестоимость товара. А тут и так никто ни черта не берёт, потому что никому нигде не платят по нескольку месяцев! Замкнутый круг: вроде все копошатся, суетятся, пытаются что-то наладить, свести концы с концами, а ничего путного не получается. То криминал душит, то налоги, то покупательская способность потенциальных потребителей никакая. Хоть караул кричи, но и это не поможет.

Есть такое явление, как самодеятельность. Раньше было много самодеятельных театров. Люди ходили туда после работы, чтобы почувствовать себя актёрами, приобщиться к хорошей драматургии, просто сменить монотонную деятельность на что-то новое. Даже в моём городе был самодеятельный театр, который прекратил существование с закрытием городского дома культуры. Он был больше не нужен. Кругом и так началась такая самодеятельность, какая нам и не снилась. Россия 80-ых и 90-ых годов двадцатого века в самом деле очень похожа на какую-то глобальную самодеятельность. Людей пристыдили, что они нагло привыкли жить на всём готовом, им стало очень стыдно, и они начали создавать свою новую реальность по принципу «сам себе всё». Сам себе и директор, и администратор, и спонсор, и строитель. Сами сочиняем, сами же и пляшем под эту любительскую музыку. Музыка не ахти, какая, но зато всё сами сочинили от первой до последней ноты! А то, что тошно её слушать, так нас же специально никто композиторскому делу не учил. И чего «оборотней на эстраде» ругают, если сами все превратились в точно таких же оборотней, занимающихся, чем придётся, лишь бы выжить? Но скажите мне честно, чему вы отдадите предпочтение: музыке, написанной профессиональным композитором, или любительским попыткам что-то изобразить на гитаре или баяне в стиле «трень-брень, авось чего и выйдет»? Что вы выберете: книгу, изданную в профессиональном издательстве, где работают хорошо образованные сотрудники, крепко знающие своё дело, или замызганную брошюрку с неровно обрезанными краями, на бумаге, которая вовсе для книг не предназначена, с подтекающими красками? Такие брошюры тогда заполонили собой весь книжный рынок. Это называется «самиздат». Тот же корень «-сам». Какой-нибудь потерявший работу инженер-авиаконструктор добыл где-то по блату чуть ли не обёрточной бумаги, выкупил в долг старый печатный станок или сам его подобие сконструировал из подручных материалов – инженер же какой-никакой – и пошёл валять истории про Анжелику или Тарзана с чудовищными опечатками чуть ли не в каждой строчке. Тогда такие «книги» продавались даже в Доме книги на Невском.

Самиздат и самодеятельность заполонили практически всё. Поезд опоздал на пять часов, а всё потому, что диспетчером где-то сидит не диспетчер по образованию, а бывший фельдшер со «скорой» помощи, который на эту должность угодил по протекции дяди-машиниста. Станцию «скорой» помощи закрыли, вот и рванули тамошние врачи на всю ту же спасительную железную дорогу. Но ведь железная дорога требует совсем иных знаний и навыков, чем работа фельдшера. А в создаваемую в те годы диковинную платную медицину, должно быть, рванули бывшие путейцы, имевшие до этого дело только с ломами, гайковёртами и отбойными молотками. И ещё удивляемся, почему теперь бывают случаи, что «оборотни в белых халатах» больного так «залечат», что он в неподъёмную шпалу превращается. Некто купил себе лицензию на медицинскую деятельность, а то, что до этого, кроме гвоздодёра, ничего в руках не держал – не важно. Важно, что ему это принесёт прибыль, а зубы рвать не труднее, чем гвозди из досок выдирать. Да почти одно и то же!

Говорят, что такая частая смена деятельности повышает уверенность в себе (а чего она у тебя понижена-то, позволь узнать), развивает способность адаптироваться к постоянно изменяющимся обстоятельствам (и то верно: на вулкане ведь живём, а не у себя дома, в своей стране), самостоятельно добывать новый опыт (тьфу ты, опять этот новый опыт!). Новый опыт по воровству стекла из окон поездов, когда у нас какой-то кооператив застеклял дачникам теплицы, а стекло брал… из окон поставленных на ночь в тупик электричек.

Ещё говорят, что такой богатый опыт по смене работы и впечатлений полезен и даже желателен для… актёров. Многие известные актёры до того, как они решили ими стать, занимались самой разной деятельностью. Кого-то из них это обогатило, а кого-то убило раньше времени. И не просто убило, а угробило. Не знаю, кому как, а мне страшно слышать, что популярнейший советский актёр Владимир Ивашов после Перестройки работал на стройке обычным прорабом, талантливый Андрей Краско в 90-ые годы работал на кладбище могильщиком, а некогда безумно знаменитый Михаил Кононов уже в первое десятилетие нового века растил в деревне капусту и пытался её продавать. Трудно себе представить, чтобы кто-то из обитателей Голливуда шёл таким тернистым путём к профессии или из неё. Там если и не выруливают сразу в актёрство, то так уж жилы точно не рвут, берегут себя. Если и работают, то моделями или разносчиками пиццы. Есть много столь же замечательных актёров, которые не работали кочегарами и санитарами в морге, а сразу решили пойти в театральный институт, сразу определились с выбором профессии. Нельзя утверждать, что богатый жизненный опыт так уж необходим актёру. Ведь что такое гениальность? Способность интуитивно угадать то, чего не изучал специально и даже близко не видел. Георгий Вицин, например, не пил в жизни, но пьяниц играл виртуозно. Так виртуозно, что многие алкоголики до сих пор считают его «своим» и ни за что не поверят в его трезвый образ жизни. Но, чтобы хорошо сыграть алкоголика, не обязательно пить. Точно так же, чтобы сыграть великого учёного, актёру самому не нужно быть учёным.

Творческим людям в нашей стране тоже туго пришлось в те годы. Доходило до того, что некоторых из них видели… просящими милостыню. Тоже «интересная и обогащающая опытом» смена деятельности, не так ли?

Сейчас слишком опытные индивидуумы утверждают, что не только работу, но и жену надо менять каждые пять лет, а мужа – и того чаще. Но стоит ли вообще связываться с такими опытными «прыгскоками»? Весь их опыт по кочеванию из одной постели в другую может быть интересен разве что врачам узкого профиля. За жизнь можно освоить и двадцать профессий, и даже сто, только такого «профессионала» вряд ли какой разумный работодатель возьмёт в свой штат. Это всё одно, что изучать один язык, но изучать глубоко и основательно. А можно зазубрить общие фразы из сотни наречий, например, фразы приветствия, и объявить себя полиглотом. И тот, кому понадобится настоящий переводчик, возьмёт на работу того, кто знает один язык, но знает его хорошо, чем этого «полиглота», способного только, как попугай, твердить хау-ду-ю-ду, гутен таг, бонжур, салям алейкум, и на этом его «таланты» заканчиваются.

Как это ни удивительно, но из выпускников нашей школы за всю историю её существования никто так и не стал актёром, хотя иные поменяли с десяток профессий. Вышли из её стен несколько живописцев, причём очень солидного уровня. Кое-кто, пардон, даже литератором себя тут возомнил, но вот актёров так и не вышло. Наигрались, видимо, в жизни, когда в один год иным из нас приходилось из санитара морга превратиться в электрика, потом в помощника машиниста, а затем и в сержанта милиции. Из моего выпуска никто даже не мечтал быть актёром, хотя многие ходили и в музыкальную школу, и в театральную самодеятельность. Должно быть, потому, что наш кинематограф в конце 80-ых был фактически ликвидирован. Тогда многие известные актёры куда-то исчезли. Они жаловались, что если им теперь и предлагаю роли, то только алкашей, проституток и бандитов, поэтому кто-то из них уехал за границу, кто-то спился, а кто-то кардинально сменил род деятельности. Профессия актёра стала вообще жутко невостребованной: она не приносила достатка, так как барыги у власти отказались финансировать и кинематограф, и театр, и искусство вообще. Интересных ролей не стало. Одной из последних громких общесоюзных премьер стал фильм «Маленькая Вера», сделанный на достаточно высоком профессиональном уровне. Но потом пошли многочисленные её клоны с привкусом самиздата, словно кино сделано какими-то банщиками или торговцами с рынка. Все последующие фильмы были посвящены историям пьяниц и бандитов, которые по ходу действия то пинают друг друга ногами, то насилуют в грубой форме, то стреляют друг в друга из разных видов оружия. Играть пьяниц и бандитов нам, таким юным, видимо, было не интересно – их и так появилось больше, чем достаточно, по эту сторону экрана, в реальной жизни. В юности чувство и желание прекрасного обострено как никогда, поэтому никто из нас даже и мысли не высказывал: «А не пойти ли в артисты?». Рассказывали «страшилки», что если в советское время в театральные вузы рвались, чуть ли не по двести человек на место, то после Перестройки туда вообще не могли набрать необходимое количество абитуриентов.

Плохо это или хорошо, но в моём поколении даже двоечники уже в восьмом классе знали, кем они станут после школы. В детстве мы все ходили в разные кружки при доме пионеров или при домах культуры. Чем только не занимались! Авиамоделированием, самбо, стрельбой из лука, фотографией, танцами, шахматами, всё той же театральной самодеятельностью и ещё многим другим. Как бы ни покоробило тех, кто утверждает, что за всё в жизни надо платить, но все эти увлечения для советских детей были бесплатными. Уже в восьмом классе мы проходили практику профобучения в поликлинике, в магазине, в парикмахерской, в агротехнической лаборатории, на мебельном комбинате. Мы не были такими детьми, которые ещё в двадцать пять лет не задумываются даже, куда пойти учиться и кем быть: «Куда мама с папой пристроят, туда и пойду». Сейчас так и пишут в разделах «Советы родителям»: не гоните своё чадо работать сразу после института, в который вы его запихнули, пущай осмотрится, приглядится, что да как в этой жизни к чему крепится. Встречая подобные психологические советы, я понимаю, как сильно изменился человек в нашей стране за последнее время после всех этих передряг и профессиональной чехарды. Теперь в двадцать пять люди всё ещё дети, а про «летунов» пишут, что на самом деле это смельчаки, которые не боятся экспериментировать. Как говорится, сам себя не похвалишь – никто не похвалит. У кого язык повернётся теперь ругать всех этих «летунов», если полстраны в них поневоле угодила?

О тех, кто не испугался круто изменить свою жизнь и перекочевать из инженеров в полотёры или из официантов в депутаты, теперь говорят с восхищением. Кому-то не удалось так высоко прыгнуть, чтобы угодить в депутаты. Кто-то, наоборот, из руководителей кафедры НИИ угодил в дворники, потом решил создать «своё дело» по пошиву валенок. Создал. На него наехал лютый криминал. Попал наш бывший завкафедрой в реанимацию. Зато он не побоялся! Здоровье потерял, но набрался опыта: будет впредь знать, как криминалу грубить. Опыт весьма ценный в нынешних российских реалиях. А то вот бывший замполит основал обувную фабрику, взялся сам вести бухгалтерию, не подумав, что это искусство, которому следует кропотливо учиться несколько лет. В итоге прогорел на налогах, о каких он и слыхом не слыхивал. Но тоже вроде как есть одно утешение – опыта набрался: в тюрьме блатной жаргон выучил, без которого теперь, как когда-то без знания английского, на престижную работу не берут.

В советское время граждане СССР, как правило, посвящали себя одной профессии, и это не считалось чем-то ненормальным. Часто менявших работу называли неодобрительными словами «летун», «прыгун», «перебежчик». На таких косо смотрели и «работодатели» (в советское время не было такого слова, так как главным работодателем было государство): «Чего это он всё ищет, уж не шпион ли какой?». На некоторых предприятиях даже были соответствующие девизы в отделах кадров: «Мы перебежчиков не берём!». И вот государство перестало нуждаться вообще в любых профессиях. Люди стали государству словно бы помехой, которая хочет жить, быть, существовать, зарабатывать деньги, потому что существование в новой России стало безумно дорого стоить.

Вот так резко сменились ценности! То, что было важно вчера, сегодня совершенно не нужно. Люди с профессией, желающие зарабатывать и обеспечивать свои семьи, стали обузой новому государству, разрушившему всё, что могло быть причиной для благополучия граждан.

Все мы стали «летунами» поневоле. Да что там мы! Да чёрт с нами, если на то пошло! Из творческих профессий люди стали уходить чуть ли не в грузчики, некогда любимые всей страной артисты переходили на питание с собственного огорода. И вот это было по-настоящему страшно! Барыги у власти стали говорить, что в новой, «свободной» России люди сами должны создавать для себя работу. Они не объяснили, зачем уничтожали наши прежние рабочие места. Как нам теперь бесплодно пытаться создать это всё с нуля на пустом месте и с пустыми руками? Они прекрасно знали, что с копеечными зарплатами мы не сможем купить ни необходимых строительных материалов, ни машин, чтобы создать новое предприятие, ни выкупить свои бывшие рабочие места.

Люди стали создавать какие-то кооперативы, эти сараюшки на курьих ножках по пошиву тапочек или сумочек, по росписи матрёшек и шкатулок. Там работали вчерашние рабочие и инженеры, сотрудники НИИ и выпускники вузов, бросившие учёбу студенты и пэтэушники, так как образование и профессия стали не нужны. Ещё вчера человек корабли проектировал, а сегодня тапочки шьёт из дерматина, который «отдел поставок» данного кооператива исправно ворует на всё той же железной дороге-кормилице, режет сиденья в поездах. Ещё год назад студентка мечтала закончить вуз, чтобы стать врачом или технологом, а сегодня за семестр в институте ей надо заплатить столько, сколько в её городе всё население, вместе взятое, за полгода не заработает. Пришлось бросить учёбу и идти расписывать пасхальные яйца, которые так охотно покупают иностранцы.

И никого не смущало колоссальное неравенство и неслыханная неадекватность в смене деятельности, когда вместо мощного промышленного предприятия образовывался трест на десять рабочих мест по производству стульчиков для унитазов; когда врачи ликвидированной поликлиники шли на рынок, покупали там палатку, чтобы торговать выданными им вместо зарплаты за последний год работы кастрюлями и утюгами. Если кого это и смущало и даже возмущало, то наши «великие реформаторы», как они сами себя окрестили, говорили:

– А шта? Так и нада. Зато всё – сами. Всё сугубо для себя, самостоятельные вы наши! Да и нас не отвлекаете от важных дел.

И опять-таки эти «великие» барыги не подумали (или как раз подумали очень основательно), что в свете этой новой философии, когда любая сделка должна приносить выгоду, появится огромная масса граждан, которая не станет вот так «париться и заморачиваться» по поводу создания каких-то новых рабочих мест в хлипких самодеятельных кооперативах, разрабатывать какую-то новую структуру труда для новой России. Она просто смекнет, что выгодней всего в таких условиях, когда власть от всего отвернулась и открестилась, работать бандитом. Так, вскоре среди моих одноклассников появились не только железнодорожники и милиционеры. Появилась новая вакансия самой перспективной на тот момент профессии. Особо ничего знать не надо, зато надо много уметь. Уметь убивать – самое главное требование. Они так и говорили: «Работаю бандитом». Совершенно спокойно и открыто, словно речь идёт о том, что человек работает настройщиком роялей или зубным врачом.

Вы, наверняка, замечали, что у любого поколения есть свои «модные» профессии. В фильме «И жизнь, и слёзы, и любовь» одна старушка восторженно рассказывает, что в годы её революционной молодости железнодорожники считались самыми образованными и, как бы сейчас сказали, продвинутыми людьми эпохи. На них смотрели с таким восхищением, с каким потом будут смотреть на космонавтов в 60-ые годы. Есть своеобразная фишка, когда человек, чтобы произвести впечатление при знакомстве, называет не свою настоящую профессию, а ту, которая в данный момент в данном обществе считается наиболее востребованной и окружённой неким ореолом если не романтики, то хотя бы успеха, когда романтика не в моде. Я тут мельком один фильм видела, где молодой человек знакомится с девушкой. Оба они бедные провинциалы, он ПТУ так и не закончил, она после девяти классов школы только на курсах педикюра проучилась. И начинают друг другу врать! Он представляется сыном банкира и менеджером, естественно, столичной фирмы, а она расписывает себя супермоделью, которую буквально на днях в Голливуд зовут в качестве «новой девушки Бонда». Врут друг другу безоглядно до конца фильма и больше смерти боятся разоблачения. Ни он, ни она не могут признаться, кем на самом деле являются, словно сами себя стыдятся и боятся. Но на лицо «модные» профессии наших дней: банкир, менеджер, модель. Если и актриса, то непременно при связях с Голливудом: обычной актрисой отечественного театра быть сегодня вроде как не комильфо, хотя и не понятно почему.

В фильме «Лёгкая жизнь» героиня, которая закончила пединститут и «Шекспира в подлиннике читала», шьёт шляпки на дому. В эпоху советских строек и научно-технической революции это было позором для женщины с высшим гуманитарным образованием! Профессия шляпницы звучит как оскорбление, ругательство. Поэтому героиня тоже врёт понравившемуся ей мужчине, что работает простой учительницей, а когда обман раскрывается, то это приводит к разрыву! А ведь эта «лёгкая» жизнь – прообраз кооперативов 90-ых годов. Кто бы тогда мог подумать, что спустя два-три десятилетия антигерои этого фильма станут как раз правильными персонажами.

В годы молодости моих родителей в моде были профессии разных изобретателей, авиаконструкторов, испытателей, физиков, и не просто физиков, а ядерщиков! Им посвящали книги и фильмы! Я с удивлением услышала, как известный актёр, ровесник моих родителей, в интервью признался, что при знакомстве с будущей женой представился не актёром, а авиаконструктором! Представляете, какой престиж был у профессии, что даже известный актёр прославленного театра выбрал её в качестве своей «визитной карточки», чтобы понравиться женщине?

А в 90-ые годы если кто из молодых людей и начинал «интересничать» и рисоваться перед девчонкой, чтобы познакомиться, то обычно назывался бизнесменом. Понятие настолько растяжимое, что любой род деятельности в него уложится: если начнут уточнять характер и солидность бизнеса, то тут такой простор для фантазии, что только дура законченная не захочет с таким крутым малым дружбу водить. Это как современное и такое же универсальное звание менеджера. Можно хоть лаптями торговать, хоть чайниками из Кореи, хоть компьютерами, а название одно. У нас помощник кочегара из городской котельной под эту песню закадрил себе невесту аж из самого Петербурга! С отдельной жилплощадью! Обман раскрылся, когда отказываться от кочегара-бизнесмена было поздно: поджимали сроки беременности.

Бывали и трагические истории. Вначале 90-ых Петербург потрясла история, как двух девчонок увезли на машине какие-то парни в баню, что-то нехорошее с ними проделали, но одна сумела сбежать. Сейчас таких историй слишком много происходит, поэтому никто на них уже внимания не обращает, а тогда это было своего рода «первой ласточкой» в набирающих обороты криминальных новостях. Парней потом поймали. Они оказались безработными ворами-угонщиками. Следователь всё донимал этих дур одним вопросом: «Чего вы к ним, к таким мордоворотам, в машину-то сели?! Зачем, если на роже написано, что ничем хорошим знакомство с ними не закончится?» А тогда считалось крайне неприличным и даже невозможным, чтобы девушки садились в машину к незнакомым людям, хотя и машин-то у большинства населения не было. И искренний ответ этих романтичных искательниц счастья потряс тогда многих: «А они сказали, что они – бизнесмены». Бизнесмен на белом «Мерседесе» – это как рыцарь на белом коне в фантазиях невест всех времён и народов.

Если же звание бизнесмена не производило должного впечатления, то иные смельчаки представлялись бандитами и даже киллерами. Хотя какой дурак с киллером свяжется, который по улице ходит и о своём роде деятельности рассказывает? Все это понимали, но находились охочие до брутальных малых барышни. Они от одного этого слова безоглядно влюблялись и млели. Даже хвастались друг другу: «А мой Вася киллер! – А мой Петя дилер! – А это что такое? – Не что такое, а кто такой! Это Петя мой!». А Петя с Васей при этом могли работать сантехниками или слесарями, но и под пытками не сознались бы в этом «преступлении», потому как немодно и непрестижно. На досуге ходили в красных и зелёных пиджаках (две зарплаты токаря на Апраксином рынке), с толстенными золотыми цепями на шеях (позолоту наводили сами методом электролиза в домашних условиях или в кооперативе у бывших химиков, которые таким макаром успешно продавали даже унитазные цепи под видом «эксклюзивного турецкого золота»), и топырили пальцы веером (трёхдневные курсы у тишайшего зека Карябы, шестой раз с сожалением прервавшего свой «отдых от жизни» на солнечной зоне).

Профессиональный престиж в современном мире во многом формирует телевидение и кинематограф. Например, сейчас, когда появилось много фильмов, где некий спецагент постоянно спасает мир от разной космической чумы или просто наших земных террористов, некоторые кадрилы стали называть себя агентами каких-то секретных спецслужб, названия которых и не выговоришь. Так и представляются: «Спецагент я». С такой же в точности интонацией, с какой Евгений Леонов в «Полосатом рейсе» смущённо говорил: «Укротитель я». И ведь тоже врал!

Один раз видела в обычной пыльной электричке пьяного и невзрачного мужичонку, который беззастенчиво вешал лапшу какой-то легковерной и восторженной девахе с разинутым ртом по жизни: «Да я с самим Вовкой Путиным по линии ФСБ не раз пересекался! Да если бы не я, то давно бы третья мировая война началась бы! Или четвёртая? Какая у нас по счёту последняя-то была? Ты не гляди, что я такой невзрачный! Для нас, для спецагентов, такая застиранная ряха для работы самая подходящая: не рассекретят».

В советское время наш кинематограф не скупился на фильмы, посвящённые любым профессиям: почтальонам, врачам, учителям, сталеварам, ткачихам, музыкантам, физикам, лирикам, военным, рабочим, колхозникам – всем. После Перестройки как отрезало. Не стало в стране ни профессий, ни людей, в них занятых, а появились барыги какие-то. Какой фильм ни возьмёшь для примера, то деятельность героев или вообще не ясна, или непременно связана с криминалом и проституцией. В конце 90-ых всему этому «экранному беспределу» был-таки поставлен достойный заслон: появились знаменитые «Менты» и бесконечные подражания им. В новом веке как-то робко, а потом всё смелей и наглей стали показывать каких-то банкиров, менеджеров да прочую офисную мелюзгу – незначительный процент населения России. И наконец-то появились многочисленные подражания американскому сериалу «Скорая помощь»! Сразу пять сериалов про врачей залудили, хотя отечественная медицина при просмотре недоумевает, что у неё до сих пор ни такой медицинской техники нет, ни кабинетов и операционных, а главное, таких сытых, холёных и довольных жизнью работников. Не понять им, недогадливым, что это не про них снято и не для них. Просто клоны успешного зарубежного телепроекта перекуплены для экранизации на отечественном телевидении, чтобы наш телезритель совсем не озверел от засилья криминала, что царит на экранах уже второй десяток лет. Но, тем не менее, барыги и проститутки, бандиты и милиция продолжают оставаться главными персонажами отечественного кино. Они в чём-то стали вальяжней и зажиточнее, по сравнению со своими коллегами 90-ых годов. Рядовой следователь в ином сериале теперь меняет автомобили и костюмы в каждой серии, а вчерашняя путана стала женой банкира или даже депутата. Видимо, спонсоры побогаче для сериалов нашлись. Но первые серии тех же «Ментов» были и останутся самыми лучшими. Во-первых, потому что открыли эту тему, а во-вторых, уж очень настоящие: с плохим звуком, с выглядывающим в некоторых кадрах микрофонами, какими-то проводами и даже рукавами ассистентов, с героями голодными, злыми, честными, неустроенными. Короче говоря, всё такое настоящее, больше похожее на репортаж с места событий, так что до сих пор некоторые не верят, что это кино. В дальнейшем произошло какое-то обрастание жиром, как свидетельство, что на кинематограф наконец-то стали выделять кой-какие деньжонки. На кинематограф, но не на честных ментов. В целом же мало что изменилось: вечное противостояние вечных миров преступления и наказания.

Бандитами сегодня уже мало кто себя называет, да и другим себя так называть не позволяют: не политкорректно. А в безбашенные девяностые в самом деле могли себя так обозначить хоть в присутствии школьных учителей, хоть родственников будущей жены. И в обморок никто не падал, так как видели: человек делом занимается, привык деньги «делать», а не в кассе пятого числа получать.

Бандиты поначалу, в основном, занимались «крышеванием»: собирали налог с тех, кто уже работал не на государство, следовательно, уже не был им защищён. С тех же кооперативов, ларьков, торгующих разной дешёвкой из Китая, новорожденных контор по сбыту Бог весть чего и кому. В милицию на этот «изъян переходного периода» жаловаться было бесполезно, так как многие рэкетиры уже успели там поработать. Ещё до того, как их осенила гениальная мысль, что выгодней работать совсем по другую сторону закона. Если и не работали сами, то имели крепкие связи с бывшими однокашниками, которые попали туда, чтобы хоть куда-то свою трудовую книжку пристроить для стажа. Когда с «крышей» особо «бо́рзый» вступал в схватку, то только в кино для закручивания лихого сюжета – основного сюжета всех тогдашних фильмов. В жизни всё это происходило совсем не по-киношному.

Когда какой-то кооператив в нашем районе не заплатил «наехавшим» на него бандитам, то организатора сего кооператива убили на следующий же день. Его фактически посадили на кол во дворе дома, где он жил с семьёй. Чтобы другим неповадно было рыпаться. Мишка Саруханов тогда между поездками в Китай за жвачкой собрался было тоже создать какой-то трест по производству рыболовных крючков из арматуры на базе некогда роскошного керамического завода, кормившего в своё время около двух тысяч человек. Но тут мать его взмолилась: «Ну её к чёрту, работу эту, эти крючки и деньги, раз за них можно так умереть!». На коленях ползала перед сыном, чтобы он не затевал никаких попыток создать новую работу для себя и ещё десятка людей. Пришлось опять мотаться в Китай за жвачкой.

Крупные предприятия восстанавливать никто не стал, потому что это было бы совсем странно: восстанавливать то, что вчера на официальном уровне признано ненужным и подлежащим ликвидации. Да и денег ни у кого не было, чтобы всё это восстановить. Поэтому взамен мощной индустриальной империи с солидной научной базой появились какие-то независимые друг от друга обломки с жалкими сараюшками, где несостоявшиеся рабочие и инженеры, врачи и учителя, учёные и военные шили детские пальтишки из отходов ликвидированных предприятий лёгкой промышленности или выпиливали лобзиком вешалки-плечики из фанеры, доставленной с разворованных складов разваленной крупной мебельной фабрики. Такие кооперативы где только не создавались! В подвалах, на частных или взятых в аренду квартирах, в заброшенных гаражах, в уцелевших от сноса зданиях на территории закрывшихся предприятий. Всё это было похоже не на работу, а на осколки, ошмётки, на лихорадочные судороги умирающих, которые упорно хватаются за жизнь. Сама жизнь всё больше превращалась в выживание.

Теперь в наших СМИ рассказывают о «правильном выборе» профессии. Самое смешное и в то же время страшное, что в пример приводят западные реалии! Например, как некий юрист устал быть юристом и переучился на инструктора по дайвингу. Военный в отставке вдруг заскучал на пенсии и решил стать визажистом – с детства, оказывается, об этом мечтал, но раньше как-то не догадывался. Или уставшая от роскоши и безделья светская львица вдруг решила открыть бутик нижнего белья. А мы, мол, чем хуже? И в самом деле! Мы тоже могём и даже имеем право устать быть почтальоном, потому что надо пешком пять населённых пунктов обойти, а начальство зарплату стойко не выдаёт, как партизаны военную тайну. Поэтому не сменить ли нам род некогда выбранной деятельности после солнечной школьной практики в «зверскую советскую годину» на другую работу? Не пойти ли… на переборку овощей в финско-шведской компании, созданной на базе некогда зажиточного совхоза?

Если юрист хочет стать водолазом – прекрасно! В такой ситуации речь идёт о том, что человек имеет возможность жить в своё удовольствие. Он славно поработал, накопил предостаточно средств, чтобы купить или построить себе салон красоты или яхт-клуб и заняться новой для себя деятельностью. От всего этого веет тем, что человек живёт в высокоразвитом обществе, где всё предусмотрено для людей. В этом обществе люди имеют возможность выбирать себе работу по собственному желанию. Там есть из чего выбрать. Они устали от первой профессии и вот теперь превращают своё хобби в новую профессию. Когда юрист устаёт быть юристом и становится инструктором по дайвингу, потому что ещё в детстве об этом мечтал – это совсем из другого измерения. Увы, не нашего. А у нас всё, как в анекдоте: «Иванов с детства мечтал стать продавцом мороженого. В наши дни мечта профессора Иванова сбылась». У нашего человека две вакансии: или мороженым на улице торговать, или в милицию идти в любом качестве. Ах, пардон, про бандитов забыли. Но эта профессия не всем по зубам. Чтобы там ни говорили про русский криминал конца ХХ века, а следует сказать, что выжили из его популяции единицы. И эти единицы теперь так твёрдо на ногах стоят, что только дивишься: какой крепкой породой надо быть!

У нас наблюдается тупой и патологический разрыв между реальной жизнью и информацией об этой жизни. Гражданам наполовину аграрной, наполовину индустриальной страны предлагают профессии постиндустриального или даже чуть ли не светского общества! Там продавец бытовой техники на досуге ходил в аэроклуб, потом решил стать пилотом. Купил себе самолёт… А в наших реалиях такой мечте приходится сказать «стоп». Где ты купишь себе самолёт? Где у тебя деньги на него, если ты на подержанный холодильник копишь-копишь и никак не накопишь? А когда, наконец-то, накопишь, цены «прыгнут» вверх так высоко, что уже не будет смысла дальше копить. Это чувство несостоятельности стало очень позорным. Стыд и позор таким, кто не может вырвать у жизни всё и даже больше! Надо уметь вырвать, отнимать, рвать даже не из рук, а прямо с руками: авось пригодятся где-нибудь.

Ведь это и в самом деле признак очень высокого уровня развития общества, когда любой его гражданин может сделать профессию из своего хобби. А у нас профессию нельзя сделать даже из того, что обществу необходимо. Любому примитивному обществу, если оно уже не на деревьях живёт, нужна одежда, машины, здания, мебель. А у нас могут закрыть предприятия по производству и одежды, и мебели, заморозить стройки, а потом в СМИ станут учить народ выбору профессии по примерам из жизни западных миллиардеров. Там банкир решил стать психотерапевтом, а у нас и хирургом при всём желании не стать: закрыли поликлинику. Могут сказать: уезжай туда, где твой труд будет востребован. Но что будет здесь, если все вот так уедут? Не могут же, в самом деле, все уехать в это мифическое «туда», где мы все, якобы, нужны!..

Стали говорить про «утечку мозгов» из России на Запад, но мало кто договаривал, что едут туда эти «мозги» не для мозговой деятельности, а в качестве дешёвой рабочей силы. Многие преподаватели вузов, профессора, аспиранты уезжали, чтобы заниматься не наукой, а быть садовниками, официантами, мыть посуду в ресторанах, чинить автомобили. Не так были глупы капиталистические страны, чтобы допускать к своей науке граждан из бывшего оплота стран соцлагеря. Да у них и своих учёных предостаточно. Там учёные ценятся, а наши так устали от безысходной нищеты, что рады и тарелки мыть, потому что там такая работа оплачивается довольно высоко. Гораздо выше, чем их научная деятельность на позволившей себя окончательно разграбить Родине. Их жизнь в России настолько замордовала нищетой да унижениями, что они и чужие грядки рады окучивать, так как садовник там за год может себе и на дом, и на автомобиль заработать, а у нас надо двести лет вкалывать, чтобы хотя бы самую дешёвую квартирку в хрущёвке купить. И до сих пор таким макаром утешаем себя, что мы кому-то там нужны, раз у себя на Родине никто в нас не нуждается. А на самом деле оказалось, что никому наши граждане не нужны ни дома, ни «за бугром».

У «новой» России ещё только формируется своя идеология. Потому взоры россиян с обломков некогда великой империи жадно обратились на Запад. Но Западу-то как раз нечего предложить этой так называемой «обновлённой России» из-за катастрофической разницы как в материальном, так и в культурном потенциалах. Мы слизали с них политику перевода практически всех институтов общества на рельсы рыночной экономики, хотя нам это совершенно не подходило. Мы с какой-то глупой жадностью вчитывались и вслушивались в эти почти потусторонние советы из наспех переведённых и отпечатанных в самиздатовских условиях, естественно, с опечатками книжонок с названиями типа «Как? Вы ещё не стали миллионером?!» или «Искусство выбирать работу: счастье или доход?». В реальной же российской жизни «не светит» ни счастье, ни доход. Когда отечественной пенсионерке не прожить на пенсию, а из имущества у неё остался только дед-паралитик, то она проявляет чудеса находчивости и продаёт его мочу призывникам для сдачи анализов в военкомате. Находит себе такую вот «смену деятельности для расширения кругозора» на старости лет. И находятся юмористы, которые выстраивают на таких ситуациях свои концертные номера, словно это им барыги у власти заказ сделали: «Рассмешите вы этот народ, докажите им, неразумным, что всё происходящее с ними ещё не так и страшно, как им кажется». И вот уже льются шутки, в которых от лица какого-то рядового гражданина звучит: «У меня половина зарплаты уходит на оплату коммунальных услуг, половина – на лекарства, остальное – на питание». И все смеются. То есть власть видит, что она создала для людей совершенно невыносимые условия жизни, но они ещё и шутят. А потому что им страшно говорить об этом серьёзно. Но власть этого не понимает! Она приходит к выводу: раз они сами над своими проблемами ржут, значит, проблемы их смешны и надуманны. Следовательно, обойдутся они без улучшений, раз им так весело.

Сейчас у нас на эстраде появилось много юмористов, которые любят тешить публику байками о тупости иностранцев и находчивости русских. Мол, мы единственный народ на земле, который не разучился смеяться, который можно и рылом в дерьмо макнуть, а он всё равно углядит в этом повод для ржача. И смеёмся мы буквально надо всем и вся, над чем ни один «тупой» иностранец не додумается шутить. Над нищими старухами, над обворованными пенсионерами, над жёнами, которые вынуждены жить с алкашами и плодить детей. Отечественные сатирики сейчас поголовно эксплуатируют этот националистический мотив: дескать, мы самый лучший народ, потому что умеем высмеивать любые скотские условия своего существования. А в итоге над кем мы смеёмся? Над собой смеёмся. А этот рядовой гражданин, ставший героем анекдота, как жил по схеме «половина зарплаты на «коммуналку», половина на лекарства, остальное – на питание», так и продолжает жить. А мы ржём. Нам смешно, что наша соотечественница, которая ничего у своей страны не украла, честно на неё полвека отработала, теперь живёт хуже преступницы, хуже изгоя в своём же Отечестве и торгует мочой больного мужа, чтобы спасти каких-то беспомощных мальчиков от службы в армии, где стало опасней и страшней, чем на зоне. И все ржут в зале, где выступает юморист, согнувшись в три погибели и утирая слёзы. А не истерика ли это? Или даже массовая истерия? Нормальны ли мы, что над этим смеем смеяться? Нормально ли наше общество, что такие люди стали объектами вышучивания и глумления со стороны народа? А может, просто нам не смешно, а страшно, что мы так же жить будем или уже живём? И эта нервная реакция выдаётся за наш самобытный русский юмор?

И такого «юмора» сейчас на всех наших каналах – пруд пруди. И якобы понять и оценить его «прелесть» можем только мы сами, а не «тупые иностранцы», которым от таких шуток становится страшно. Они не понимают, как можно над этим смеяться: ведь это же – трагедия, тем более, не единичного, а массового характера! Но наши задорные юмористы объясняют это тем, что они просто тупые. А иностранцы как раз не тупые, а нормальные – это с нами со всеми что-то не того, но мы не хотим в этом сознаваться. Хотя уже и у нас появились такие анекдоты: в Москве прошёл фестиваль сатириков под названием «Нужда, горе и бедствия россиян в шутках и реп риза х».

Мы ржём надо всем и по любому поводу, потому что нам… больше ничего не остаётся. Понимая, что мы в своей стране – никто и ничто. Мы знаем, что все эти лозунги «Ты выбираешь власть в своей стране!» или «Будущее зависит от тебя!», ровным счётом ничего не значат. Мы никак не влияем на жизнь в этой стране и ничего в ней не решаем. Нам остаётся только посмеиваться над ней, как поросятам, когда они поют «Нам не страшен серый волк». Хотя им очень страшно, и даже чувствуется, как у них дрожат голоса и коленки. Но всё маскирует смех, потому что смех – это ведь тоже дрожание грудной клетки, диафрагмы. Не случайно смех так часто используют, чтобы скрыть страх. Вот и поросята храбрятся, утверждают, что волк им смешон и совсем не страшен, а волку и неинтересно, что они про него думают. Плевать он хотел на такие пустяки, как поросячьи думы. Он всё равно придёт в их дом, когда сочтёт нужным, и перережет их глупые смешливые глотки.

Вся «самобытность» нашего юмора в том, что он слишком жестокий и циничный. Мы верим, что являемся самой весёлой нацией на планете, а просто наш юмор непонятен другим народам. Русский человек любит посмеяться над ближним своим, и делает это безжалостно. Мы шутим над тем, над чем шутить нельзя ни при каких обстоятельствах, если нация не хочет деградировать как морально, так и физически. Мы смеёмся над нищей старостью честных людей, над их болезнями и увечьями, над героями войн за Отечество. Надо быть неадекватным человеком, чтобы смеяться над этим.

Прежде всего, эти «шутки» очень неприятно слушать. Неужели нам больше не на что делать пародии, слагать анекдоты? Нищенское положение старшего поколения – материал не для шуток. Как будто намек: «Мы для вас ничего сделать не можем, помочь ничем не умеем, так вот хоть весёлые байки про вас придумали. Ну, чего вы не смеётесь? Это же смешно! Ай, да у вас с чувством юмора всегда были проблемы. Как и со всем прочим». И получается зашкаливающий юмор, когда смешное так легко переходит в область горя. А из этого нашего всеобщего позора и горя нельзя делать пародию. Очень жаль, что эта болезнь цинизма так поразила и наши СМИ, и самих граждан.

Сейчас принято считать, что это современность принизила юмор и сделала его площадным. На самом деле, всегда были шутки и пародии не самого высокого качества, но путь к широкой аудитории им был закрыт. Общество не просто имеет право, а обязано защищаться от них. Ошибкой было бы думать, что юмористы опошлились только в наше время, сползли на шутки «ниже пояса», рассчитанные на слишком низкий интеллектуальный и духовный уровень. Соблазн заработать себе рейтинг на непритязательном материале существовал всегда, но на него было наложено табу. Авторы, пишущие для эстрады, избегали в своих произведениях пошлости, скабрезности, попытки унизить зрителя и слушателя. И вот всё то, что ещё совсем недавно изгонялось, теперь всё чаще мелькает повсюду с деловым видом: «Нас зажимали наравне с самим Бродским! Мы почти страстотерпцы и мученики в деле свободы слова!» Ну да, конечно, добились права играть на примитивных инстинктах толпы.

Некоторые отечественные «любители смеха» говорят, что он им нужен для… поднятия боевого духа. Дескать, во время войны у нас столько комедий сняли, и юмор помог людям пережить ужас бомбёжек, потерь, внёс свою немалую лепту в дело Победы!.. Да, всё так. Но сейчас-то у нас с кем война, к какому бою мы поднимаем себе этот «боевой дух», к какой битве и с кем готовимся?.. В том-то и дело, что не понятно: с кем мы сейчас воюем, что оказались на осадном положении в своей же стране. И воюем-то не за победу над чем-то гнусным и мерзким, а за банальное своё физическое выживание. И всё больше приходишь к мысли, что бой ведётся не с солдатами вражеского государства, а со… своими же соотечественниками. Вот для какого боя юмористы поднимают нам «боевой дух». А нормально ли это? Видимо, потому и юмор получается такой уродливый.

Я не просто не люблю наши сегодняшние сатиру и юмор, а боюсь, что они ещё додумаются поставить под удар? То ли из-за их патологически тупой весёлости, то ли из-за того, что для меня это не концертный номер, а реальная жизнь, которую я вижу вокруг себя каждый день. А тут ещё шутка прозвучала: «Говорят, что иностранцы началом жизни считают выход на пенсию. – Ай, у них всё ни как у людей!». Или вот ещё: «И когда мы квартиру в своей родной стране получим? – Годам к ста, потому что даже самым «молодым» ветеранам Великой Отечественной уже за девяносто, а им только к шестидесятилетию Победы обещают квартиры выдать». И мне вот не смешно.

Мне страшно! Кого мы высмеиваем в подобных шутках? Себя, бедность и бесправие в родной же стране? А за что же мы так сами к себе относимся? Ведь это не весёлые шутки и юмор как таковой, а именно осмеяние, высмеивание, причём очень едкое и беспощадное, которое словно бы имеет подтекст: «Да мы сами во всём виноваты, потому что мы – лохи, которые не сумели вырвать у других лохов себе кусок пожирнее…».

Не знаю, как вам, а мне горько и обидно за свой неплохой, в общем-то, народ, который не сумел стать рвачом в полном составе. Народ неглупый, весьма находчивый, и, как показывает многовековая практика, патологически живучий – и вовсе не благодаря вот такому «юмору», как любят утверждать сами «юмористы». Чем он так и перед кем провинился, сколько он ещё должен выслуживаться, чтобы заслужить себе право на нормальное существование? И, главное, перед кем выслуживаться-то? Было бы, в самом деле, перед кем, а то ведь получается так, что выслуживается наш народ перед какими-то жадными и жалкими шалавоводами, которые уже до того осмелели, что устраивают свои оргии на крейсере «Аврора» и нагло поглядывают в сторону Зимнего дворца – не гульнуть ли и там? И этот факт, должно быть, гнетёт и убивает людей даже больше, чем нищета и безнадёга.

Такой вот у нас юмор, малопонятный не только иноземцам, но и нам самим. Когда в наших газетах пишут: «Не переживайте, что вы потеряли свою работу – займитесь дайвингом или станьте визажистом», то я не знаю: что это? Юмор или пародия? «Если у вас есть работа или занятие, которое приносит удовольствие, то удача будет вам сопутствовать, а мозг сам даст команду организму быть в форме!» Осталось выбрать это занятие: работа в депо или на фанерном комбинате. «Курсы фэн-шуй-консультанта по средам с 15.00 до 17.00 в сельпо (бывший кабинет зоотехников) позволят вам быть уверенными в завтрашнем дне!». И последнее слово в объявлении звучит именно как производная от дна, а не дня. Да, все мы уже знаем, что профессия сия в Европе и Америке весьма престижна, что не только знаменитости, но и рядовые граждане готовы (и имеют возможность) выложить за их услуги кругленькую сумму. Вот-вот, мы теперь в русской дерёвне в консультанты энти подадимся всем селом, чтобы «быть уверенными в завтрашнем дне». А если вы уже всё-таки «достигли дна? Сумейте оттолкнуться от него!», – именно такой бравый совет я видела в рубрике «Советы психолога» одной районной газетки, когда в районе этом за полгода распались и были ликвидированы все имеющиеся на ближайшие сто километров предприятия.

Оказывается, страна советов никуда не делась – кругом советы! Советы на все случаи жизни и по любому поводу. «Устали от этой жизни? Начинайте другую!». Какую «другую»? Такую же нелепую? Человеку дана одна жизнь, и другой у него может и не быть, а ему советуют и на эту «забить». Как, например, воспринимать такой совет жителю России, где ещё не решена проблема электрификации и газификации всей страны: «Если ваша профессия ничего не стоит, то подумайте, какую работу вы способны делать. Ведь можно работать в Интернете, жить в Сибири, иметь работодателей в Италии, получать зарплату по системе Web-а! Закончите быстрые курсы и смело предлагайте свою кандидатуру в качестве настоящего профессионала!»? Неужели у нас ещё мало таких «профессионалов», которые, пожалуй, больше ничего и не умеют, как «смело предлагать себя» всем и каждому в качестве чего-то настоящего? И опять как-то сложно себе это вообразить в наших реалиях, где после десяти вечера отключают электричество, а слово Интернет до сих пор произносят и пишут с ошибками, так как большинство его «и в глаза-то не видал». Или вот буквально на днях я прочла, и не в каком-нибудь глянцевом издании для сливок нашего общества, а в… газетёнке одного района нашей области, где от предприятий осталась только одна свиноводческая ферма, да и ту закрывать хотят: «Поймите, что экономический кризис не так и страшен, как его малюют! Он позволит вам заняться тем, что вы действительно любите! Ведь сегодня большинство людей работает только ради денег. А тут для вас такие перспективы! У вас появилась возможность перестать отбывать повинность в банке или страховой компании, а заняться тем, что вам нравится и соответствует вашему образованию и желаниям». И так явно слышится тон, каким это всё произносится, что невольно начинаешь чувствовать себя неполноценным человеком. А где они в наших реалиях узрели эти банки? В погребе у бабки?

Или вот ещё потоки праведного гнева одного столичного шоумена, когда его спросили, как он борется с экономическим кризисом (шоумены ведь теперь у нас в стране стали главными консультантами в таких вопросах): «Люди просто избаловались: все хотят сидеть в офисе, пить кофе и нажимать кнопки! А не мешало бы взять лопату и пойти чистить снег». И вот идут вчерашние учителя, врачи, военные чистить снег, наглецы такие, а то ишь, как избаловались, кнопки в офисе нажимавши и энто дело кофеем запивамши!.. А снега-то тоже нет: потепление климата.

Юмористы наши скоро без работы останутся с такими «шутками»: в официальной прессе и учебно-познавательной литературе появляются советы, как приобщить молодёжь к семейному бизнесу: «Семьи, в которых есть собственный бизнес, как правило, направляют своё чадо в семейное дело, заложниками которого оказывается не одно поколение семьи. Семейный бизнес встраивает ребёнка в эту систему с рождения, а он, может быть, хотел стать оперным певцом или астрономом. Вывод: нельзя толкать ребёнка в профессию только потому, что именно сейчас эти специалисты гребут большие деньги. Завтра они могут остаться у разбитого корыта».

Я, вы уж меня простите, в 90-ые годы никакого бизнеса у нас в стране не видела, а у, тем более, семейного, «заложниками которого оказалось не одно поколение семьи». Это уж, простите, что-то если и из российских реалий, то дореволюционного периода. В наш же век заморским словом «бизнес», которое тогда казалось названием какого-то экзотического фрукта, для благозвучия называли обыкновенное воровство. А воровство – это всегда только воровство, какими благозвучными эпитетами его не назови. Один украл, другой продал, третий перепродал – вот и весь вам наш русский бизнес. Для существования бизнеса необходимо, чтобы в стране в избытке производились товары, которые бизнесмены и будут сбывать или покупать. А что они могли сбывать и покупать, когда вся промышленность остановлена? Только украденный кем-то где-то медный контактный провод или сворованные рельсы. И вот на фоне всего этого в глаза лезут статьи о «семейном бизнесе». Прямо-таки «Братья Колупаевы и КО»! КО – это, надо понимать, успешно украденная и с аппетитом съеденная коза нашей Анны Ивановны.

Развитие рекламы на телевидении принесло другой феномен: согласно опросам социологов, российская молодёжь теперь хочет осваивать профессии, которые фигурируют в рекламных роликах. Молодые люди хотят варить пиво или «сидеть в офисе» (порой неважно, в каком качестве). Девушки хотят варить борщ. Но не так, как в жизни, когда непричёсанная мать семейства в засаленном халате колдует над грязной плитой, а как в рекламе: в красивой блузке, в сексапильной мини-юбке, при полном макияже крошить наманикюренными пальчиками в золотых кольцах бульонный кубик в новенькую кастрюльку без накипи. Есть и такие, которые так и говорят: «Хочу быть этими… ну этими, ну как их?.. медийными лицами, ну которые по всем каналам телевизора мелькают, где-то что-то споют, где-то спляшут. Нигде не требуется звезда с опытом работы?» И никто не понимает, насколько всё это оторвано от реальности, от жизни, все эти наивные мальчики, мечтающие о собственных фирмах, но неспособные предпринять хоть какие-то шаги к осуществлению своей мечты.

Ведь это действительно лукавство, когда повсюду раздаются эйфорические улюлюканья, что кризис – это шанс изменить свою жизнь, найти новую работу; что-де у мудрых восточных народов иероглиф, обозначающий слово «кризис», означает ещё и «возрождение». И вот этим лукавством теперь пронизано буквально всё! Лукавые улыбки, взгляды, как профессиональная маска. Говорят: «Зарабатывайте себе на всё сами!», – но при этом не платят зарплату. Зарплату выдают с таким видом, словно отработавшим на их благополучие людям подачку швыряют. Говорят: «Экономьте!», – а сами при этом просаживают такие суммы, что даже у богатейших нефтяных магнатов Ближнего Востока глаза из орбит вылезают. Никто не скажет честно: да мы же вас просто грабим. Напротив, звучит почти дружеское: «Ты чего такой недовольный, что мы тебя уволили, и само предприятие на две тысячи рабочих мест опустошили? Мы же тебя так осчастливили, можно сказать! Дали шанс начать новую жизнь, сделать карьеру в сфере дайвинга или маркетинга, мать твою ити! А у тебя всё рожа недовольна. Ну и народец!»

Нахрапистость и лживость стали самыми ценными качествами в людях. И это теперь сказывается в любой сфере деятельности. Раньше придёшь в любой отдел кадров, там сидит инспектор – профессионал своего дела, который помнит все табельные номера своих сотрудников, может чётко и грамотно ответить на любой вопрос. А теперь там одна томная сексапильность сидит. Килограмм помады только брезгливо взвизгнет: «Чё те надоть?! Куды ты прёшь-та?!». А что делать, если такие теперь требования на рынке труда? Чего уж тут ждать, когда в газетах печатают статьи, где советуют не стучать зубами, пока и до вас дойдёт-докатится очередь увольнения, а пойти в любовницы (или любовники) к начальству – верный способ удержаться при любых потрясениях. Вот они и остались, прошли естественный отбор, так сказать.

«Существует масса примеров, – уже стрекочет какая-то газетёнка самых дрянных объявлений, – потерявшие работу люди начинали профессионально заниматься своим хобби, – открывали интернет-магазины, ювелирные мастерские. Когда их потом спрашивали об увольнении, то они отвечали, что это было лучшее, что случилось в их жизни. Увольнение – повод для успеха!». И далее идут примеры, как некоего бухгалтера Портера посадили в тюрьму за растрату. Чтобы не скучать там, он стал писать рассказы. Так началась карьера славного писателя О’Генри! Или вот, например, подающий большие надежды футболист попал в автокатастрофу, и врачи поставили крест на его дальнейшей спортивной карьере. Друзья, чтобы подбодрить бедолагу, посоветовали ему заняться пением. «Вы что, издеваетесь?» – спросил Хулио Иглесиас. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. А вы страшитесь увольнения с какой-то фабрики, словно вас режут. Идите вон лучше петь! Вот все туда и рванули. На современную нашу эстраду поглядишь, так именно такое впечатление складывается, что это народ от безработицы просто со всей страны туда прибёг.

Сколько сейчас развелось этих самых подбадривающих! И думаешь: а их-то «труд» из какой кубышки оплачивается? Штампуют статейки, точнее, крадут их из зарубежной прессы, вроде ничего полезного не производят, ан нет – процветают. А огромные предприятия закрывают и доказывают, что они не выгодны стране.

Теперь все наши газеты, даже самая убогая программка телевидения, перепечатывает такие советы: «Вы потеряли работу на своём комбинате? Не беда! Это великолепный шанс сделать карьеру телеведущего». Как вам такая статейка в какой-нибудь региональной газетёнке, где «карьеру» можно было сделать только на рытье карьеров, да и то до поры до времени, пока начальство карьеров не проворуется и не свалит за границу? На дайвинг.

Ладно бы это были публикации для крупных центральных газет, которые читают сливки общества, а то такие статейки теперь можно прочесть в какой-нибудь нашей региональной газетёнке для какого-нибудь колхозика, где из мест работы только один коровник уцелел под порывами «ветра перемен». Крыша, правда, местами провалилась, как и положено после такого-то урагана, а так ничего – работать можно. И работают там, в основном, те бабы, которым коров просто по-бабьи жалко. Они знают всех этих Бурёнок как родных, так что готовы и бесплатно на работу ходить: больше-то податься всё одно некуда – вон иные обладатели двух высших образований с рабочих мест «посыпались». А так начальство пустит их всех под нож, и вырученные деньги промотает самым паскудным образом. Как это было после продажи всех косилок и тракторов. Колхозники так ни копейки и не получили с этой успешной бизнес-операции. Дирекция два месяца на работе не показывалась, гудела на каком-то экзотическом курорте. И никто не осудит, потому что в стране теперь царит такая философия, что сильные мира сего именно так и должны себя вести. И вот в газете объявление: «Присылайте своё резюме на наш сайт, и мы найдём вам работу по вашему вкусу!». И это в стране, где обычное письмо по почте от Петербурга до Выборга идёт больше недели? И что колхозник, всю жизнь отработавший за копейки на земле, растивший урожай для целой страны, должен теперь о себе написать в этом резюме? «Владею тремя иностранными языками, основами компьютерной грамотности и приёмами тайского массажа», – так обычно у нас начинают заполнение сего документа, когда ищут хоть какую-то работу?

В стране нет работы, а они советуют найти не просто работу, а ту, к которой «душа лежит»! По призванию и интересам. А в итоге профессор идёт работать… сторожем ларька. Лишь доля процента граждан нашла себя в бизнесе. Кто-то погиб, этот свой бизнес защищая, сгинул, сломав жизнь и себе, и близким. Но всё это словно не замечается: «Не портите нам настроение своей реальностью!» Безработным по причине отсутствия хоть каких-то предприятий в радиусе 500 километров, вякают: а вы сами не хотите работать? «Вы просто из депрессивного региона», – говорят теперь тем, кто «ещё не стал миллиардером». И этот самый «депрессивный» регион – вся Россия за пределами Садового Кольца. Но говорят это таким тоном, словно речь идёт о какой-то махонькой деревушке, вымирание и исчезновение которой особой погоды на лике всеобщего успеха не сделают.

Никто не задумался даже, как могут быть опасны такие эксперименты, тем более, в такое нестабильное время. Но что тут сетовать? Вся история нашей страны – это непрекращающийся и совершенно идиотский эксперимент «из огня да в полымя». То семьдесят лет приучали к колхозу, то выгнали и из него и каждому вчерашнему колхознику предложили своими силами стать зажиточным капиталистом. Вот такой капитализм и получили. Колхозный. В стране, где люди годами приучены и даже принуждаемы были работать на бюджетную сферу (именно такая работа была признана нормой), оказалось очень мало таких, кто имел образование и необходимые знания, чтобы максимально безболезненно перейти на капиталистические, рыночные трудовые отношения. Секельдявки какие-то засели в конторах по всё тому же великому блату, по родству, и устроили своё торжество воров над обворованными. Ладно бы, наворовали и молчали, так нет же. Так и распирает, так отовсюду и лезут со своими «работать не умеете» и «всё в ваших руках».

«Разместите свои резюме в Интернете! Посетите сайты занятости!..» Осподи-Иесусе, для нашей дюрёвни в самый раз такие многомудрые советы! Спасибо, что присоветовали такую идею, а то уж мы и не знали, как дальше-то жить… Правда, Интернет если у нас и есть, то компьютера нету, так как столько добра на одну семью не положено. И вообще мы забыли вам напомнить, что у нас в десять вечера свет отключают, так как «добрым людям после десяти электричество ни к чему». После десяти на промысел выходят люди «недобрые», которые нашли себе работу «по призванию и интересам» без помощи Интернета. Преступность растёт в стране. Она буквально захлестнула все слои области, а советчики эти ничего этого словно не замечают. Не хотят замечать.

«Не впадайте в депрессию или истерику! Разве может депрессивный и истеричный человек найти себе хорошую работу? Работодатель ни за что не возьмёт поникшего и ноющего неудачника с потухшим взглядом». Об человека ноги вытерли, а он должен сиять. Вы слыхали про такое явление, как мазохизм?

«Достойно вести себя при увольнении – это целое искусство. Так и хочется высказать этим! Но разве вам нужны сплетни о скандале, который вы устроили бывшему начальству? Лучше скажите этим людям что-то приятное»… Всё верно, время такое: думаешь о человеке, что он сволочь и б…дь, а в глаза говоришь обратное. Такая тактика во всём. То есть «оставьте о себе самые добрые воспоминания!..» Прямо как о покойнике. «Во-первых, вас могут позвать ещё назад, во-вторых, могут порекомендовать своим знакомым»… Таким же изуверам.

«Займитесь спортом, обновите свой гардероб, посетите курорт, сделайте ремонт, в конце концов! Не отказывайтесь от развлечений, ходите в гости, встречайтесь с друзьями! Разве когда вы работали, вам было время этим заняться? А теперь есть время буквально на всё!..» Вот только где на это «всё» взять денег, если на бывшей работе всё никак не могут перевести долги по зарплате за… позапрошлый год?

«В любом случае, у вас высвободилось время, чтобы подумать о жизни и о себе!..» Вот-вот, под рюмочку-другую, как у нас обычно принято думать о жизни и о себе. А после двух-трёх дней таких «раздумий» наш человек вообще теряет всяческий интерес не только к работе, но и в пространстве перестаёт ориентироваться, где он и что тут.

«Рекламируйте свои успехи!..» А то мы не рекламируем! Обладателям всех этих идиотских резюме – «знаю четыре иностранных языка» – у нас теперь предлагают вакансии: «Мороженым у вокзала в Гатчине пойдёте торговать?». А то! Данная деятельность как раз совпадает с тем, к чему «душа лежит» у бывшего переводчика технической литературы с кафедры проектирования гидравлических турбин.

«Трудоголики бывают чрезмерно ретивы и часто раздражают начальство неуместной инициативностью, поэтому их и увольняют быстрее всего»… То есть намекают: будьте ни то ни сё. «И ваще, если работа стоит для вас на первом месте, то в вашей жизни что-то не так!..» Да, такой вот окончательный вывод. Совет старым девам, которым мало что семьи не создать с этой алкашней – полтора алкаша на десять баб, – так теперь ещё и работу отняли. И ненавязчиво так намекают, что «в вашей жизни что-то не так»! Мы и без вас это знаем, что в стране что-то не так. Было б так, то стали бы мы читать ваши советы?..

«Первые кандидаты на увольнение – это люди, которые работают по инерции, которым работа не приносит ни радости, ни морального и физического удовлетворения. Они слишком ленивы и трусливы, чтобы уволиться самостоятельно!» – просвещают нас всё глубже и всё наглее те, кто настолько глуп и настолько мало знает жизнь, что даже не догадывается, что есть такие профессии, которые именно на инерции и держатся. Не морщитесь, но это профессии в промышленности. На конвейере не станешь каждую деталь разглядывать и восклицать: «Ах, как оно всё мне нравится-то! Вот счастье-то привалило тут работать! Ай, у меня прямо оргазм случился от замены гайки на двигателе тепловоза!» Как эти сибариты вообще себе представляют работу на пашне, на стройке? Или они, кроме боулинга, не работали больше нигде? Но ведь хлеб-то они едят и живут в домах! То есть не станут спорить, что этот хлеб кто-то должен растить, а дома строить. И делать это надо профессионально, а не под звуки физического удовлетворения.

Было раньше такое понятие, как человек долга. Человеку надо детей растить, надо их кормить. Он ради них работает, он должен. Он считает своим долгом давать своей стране сталь, урожай, технику. А теперь всюду оргазм требуется. Не испытываешь оргазм от работы у нас, так и пшёл вон отседа! Вот всё и посыпалось: и семьи, и работа, и учёба. Скоро надсмотрщиков поставят, и те будут сотрудников пытать: «Я что-то не вижу у вас морального и физического удовлетворения, что вам эту работу доверили». Сладострастно стонать надо, что ли, во время работы? Например, на току. Или у мартена. Вы, может быть, о банковском клерке пишете, который в пятиэтажной конторе в центре Лондона сидел и имел наглость не получать от этого морального кайфа? Видимо, из какой-то лондонской газеты эти советы и взяты были. Все эти премудрости «Как сохранить свои сбережения в условиях кризиса? – Вкладывайте их в строительство и покупку земли». Это людям, которые утратили вообще все свои сбережения. А вот заумные советы на тему «Как бороться с долгами»: «Подумайте, так ли уж вам нужен полис ДМС? А Интернет на каждом вашем компьютере? И не продать ли вам свой автомобиль, тем более, если он в вашей семье не один? Не пустить ли вам в одну из своих квартир постояльцев? Как видите, всё в ваших руках. Воспользуйтесь нашими советами, и через месяц-другой вы будете праздновать победу над своими долгами в каком-нибудь… уютном кафе». И это советы людям, которым ещё недавно приходилось даже разводиться, чтобы получить право на владение каким-нибудь огородиком, так как на одну советскую семью по закону было не положено иметь и квартиру, и дачный участок! И это советы для страны, где не в каждом городе на привокзальный туалет власти «расщедрились», не говоря уж про уютные кафе. Про Интернет на «каждом вашем компьютере» и вовсе крыть нечем. Это же какая-то другая галактика, не наша реальность! От советов таких начинаешь чувствовать себя кем-то вроде «тем, чего не может быть». Словно бы тебя нет, а есть этот процветающий и зажиточный мир. Ты же влачишь жалкое существование исключительно по личному капризу.

Иногда замусолишься с какой-нибудь газетой в поисках прогноза погоды на выходные, чтобы успеть снять капусту до заморозков, а там статья: «Занимайтесь благотворительностью!» Читаешь и думаешь: ну ни фига себе! Зарабатываешь копейки, а тебя ещё горячо призывают пожертвовать их каким-то детишкам, которых безответственные взрослые особи ударно штампуют сдыму-спьяну и сдают в приюты, пользуясь гуманностью закона к себе. И только потом до тебя «доходит», что эта статья – для миллионеров. А сколько их у нас? Говорят, что где-то несколько десятков тысяч. То есть не процент даже, а сотая доля этого процента от населения всей страны. Это столичная буржуазия, обитающая в пределах Садового Кольца. И вот теперь предназначенные для них «советы и рекомендации» вынуждены читать и российские крестьяне, и рабочие, и интеллигенция.

Такие советы подошли бы для Бизнес-Сити, и то не для каждого, и уж точно никак не для разворованной России. Словно эти статьи взяты из газет Нью-Йорка для «белых воротничков». Да они, наверняка, оттуда и взяты, переведены и преподнесены россиянам. Словно кто-то сверху дал команду своим холуям: «Разъясните этому быдлу, что они сами виноваты в своей нищете и безработице. А то есть такие идиоты, которым ничего не платят, а они всё ходят и ходят на работу!.. А нам надо их завод спешно продать братьям-китайцам». Но роскошь на такие рассуждения себе может позволить опять-таки житель мегаполиса третьего тысячелетия, легко скачущий с должности ди-джея на пост директора компании по продаже ковриков для мышек.

В стране произошла не только тотальная «перекройка» в экономике, в вопросах морали, но случился и катастрофический перекос информационного пространства. Мы что с ним сделали? Просто слямзили лозунги зажиточных европейских стран и пришпандорили их на место проржавевших уже от времени всех этих «Слава КПСС!» да «Слава труду!». Всё над тем же бездорожьем, над непролазной грязью и закопчёнными домами с обсыпавшейся штукатуркой. Там так и зависли навечно все эти глупейшие «Наши магазины – только для состоятельных господ» или «Посетите сайт Shalun’ya! Скучно не будет!». А людям не то, чтобы скучно, а тошно. Они очень мерзко себя чувствуют и не знают, как это всё воспринимать: как грубый юмор или как наглую издёвку.

Всё это напоминает тот самолёт, «который подняли в воздух, не зная, есть ли в пунктах назначения посадочная площадка», – так писатель Юрий Бондарев описал Перестройку на Девятнадцатой партконференции в 1988-ом году… и сразу из мэтра советской литературы сделался изгоем. И советы эти так же не годятся для России. Они вроде где-то и витают, вроде и готовы доставить свой ценный груз в пункты назначения, но «сесть» не могут. Посадочной площадки для них нет, не принимают их в наших населённых пунктах. Чужие идеи попали на иные пространства. Им даже корни не пустить, потому что для этого надо хотя бы спуститься с небес на землю, хотя бы немного к ней приблизиться, хотя бы чуть-чуть разглядеть, что на ней творится.

Все эти призывы, что каждый должен быть сам за себя и сам для себя, не могли в одно мгновение переделать вчерашнего советского гражданина, который был десятилетиями приучен работать на систему, а не на себя и только на себя. Он был приучен к миру коммуналок и колхозов, к общине. Теперь от него стали требовать, чтобы он научился обставлять своих сограждан в конкурентной борьбе за место под солнцем: вырви свой кусок, а если не смог, то виноват только сам. В одну минуту он не мог перестроиться и изменить себя до такой степени. Этого не случилось до сих пор. Он изменился совсем не так, как ожидалось, если это хоть кто-то прогнозировал. Скорее всего, те, кто должны были об этом думать, плевать хотели и на отдельного человека, и на весь народ в целом. Поэтому им теперь ничего не остаётся, как учить нас всех эгоизму, так как «таковы требования рынка». Рынок стал требовать. Рынок! При этом слове всегда видятся обшарпанные прилавки, горластые торговцы. И вот эта свора стала заправлять одной шестой частью суши, стала давать советы, как из стилистов переквалифицироваться в визажисты?

Пусть так, но какой тут дайвинг в наших водоёмах, какие тут визажисты, если и последнюю парикмахерскую в городе закрыли? И ведь как разумно всё обосновали! Из администрации города пришли и убедительно так доказали, что парикмахерские городу не нужны: «Что это за работа такая – парикмахер? Кому он нужен? Каждый сам может взять ножницы в руки и себя оболванить – не велика наука. Другое дело – городом руководить». Точно так же объясняли потом закрытие мебельной фабрики: «Кому она нужна? Каждый сам может изготовить себе мебель, а то, ишь, привыкли жить на всём готовом, чтобы всё вам кто-то сделал и на тарелочке преподнес! Сами учитесь создавать для себя то, в чём вы нуждаетесь! А то заполонили всю страну фабриками какими-то, а нам… негде игровые автоматы установить, чтобы этот… как его?.. народ культурно свой досуг проводил, излишки денег в казино спускал».

Нам говорили, что всё это происходит по причине невостребованности товаров населением, что люди ничего не покупают, потому что у них денег нет, поэтому и предприятия никакие не нужны, чтобы что-то создавать. И мы верили, так как в карманах у всех на самом деле было пусто, хотя все и работали. Как рабы. Рабы вот этих речистых говорунов.

Под эту же песню по всей стране закрывали и больницы, и школы. Как раз тогда стала входить в моду практика самолечения. В газетах стали писать, что это происходит от недоверия к официальной медицине. А на самом деле это не от недоверия, а в какой-то степени от недоступности оной. Где эта медицина, если в некоторых посёлках ликвидировали даже ФАПы (фельдшерско-акушерские пункты)? Потом, когда уже в новом веке министр здравоохранения спросил, когда впервые услышал про эти самые ФАПы: «А что это?», – всем стало ясно, что непрофессионализм поразил не только нашу эстраду.

Как реакция на недоступность людям привычного ещё с советских времён медицинского обслуживания, расплодились книжонки, посвящённые тому, как, допустим, двести болезней лечить только капустным листом. То есть врачи не нужны, лекарства не нужны – капустный лист всё за них сделает. Только спустя десятилетия начинаешь осознавать истинные мотивы этого маразма.

Закрытие школ тоже объясняли тем, что они перестали быть единственным местом получения знаний. Бывшие двоечники и троечники сегодня становятся успешными людьми. Отмена закона об обязательном среднем образовании многими была воспринята как добрый совет не отдавать детей в школу: и вам дешевле, и ребёнку веселей. То есть сквозило от всего этого опять же до боли знакомым «мы ж всё это ради вас делаем, а вы, сволочи, не цените». Когда ропот населения начинал действовать на нервы, то приезжал какой-нибудь профессиональный крикун и призывал людей «грызть гранит науки на дому».

– А то, ишь, привыкли учиться только в комфортных помещениях, а попробуйте днём поработать, а вечером в школе, в вечерней! Как наши деды после войны!

Вечернюю школу в городе в самом деле оставили. Зато закрыли школу в удалённом от центра районе и устроили там… вытрезвитель. Заведение очень нужное, конечно же, в то непросыхающее время, но ведь не ценой закрытия школы! Её директор ещё тогда, в далёком 1992-ом году, спрогнозировал, что школы скоро опустеют, учиться станет некому:

– Сейчас никто рожать не будет. Жизнь-то настолько страшной стала, что и рожать не захочешь. К концу века некому будет в эти школы ходить.

Образование – ключевой катализатор культуры, одно из важнейших условий её существования. Человечество не может стоять на месте, не может не анализировать и не усваивать накопленный опыт. Прогресс нельзя отменить, любое нормальное общество движется вперёд, а не назад. Разные эпохи и обстоятельства, естественно, требуют разного взгляда на образование, на те или иные профессии. В промышленном обществе шоумены если и нужны, то не в таком количестве, как в России сейчас. Но мы уже говорили, что Россия стала черпать мудрость из чужих колодцев. Начались странные эксперименты и в сфере образования: было полностью перекроено преподавание многих предметов. Например, историю стали изучать чуть ли ни по наспех переведённым учебникам из Европы и США, курс русской литературы тоже был «приближен к стандартам ведущих мировых держав».

Наше общественное устройство не позволяет надеяться на широкое распространение альтернативных подходов к образованию. Из них мы смогли только «осилить» возврат церковно-приходских школ. Основной же «альтернативой» прежней системе стали поборы с родителей. Обучение детей в обычной провинциальной и даже деревенской школе стало обходиться в кругленькую сумму. Родители и платили бы школе, если бы их труд нормально оплачивался. А труд этот как раз в те годы вообще перестал считаться ценностью.

И опять в газетах стали появляться публикации из другого измерения. Измышления и предположения, что проведённое в школе время у некоторых детей, оказывается, может напрочь убить интерес к учёбе! Всё громче зазвучали заявления, что время пребывания в школе вообще может оказаться потерянным для ребёнка. А вот если бы он учился на дому, то наверняка мог бы полюбить учёбу всем сердцем. Как это было в семьях русских дворян, где дети вообще не ходили в школу, а обучались дома под надзором бонн и гувернёров. Как до революции! Вот это «как до революции» многих подкупило: хоть в чём-то сойти за дворян.

Бесспорные преимущества такого обучения – самостоятельно выбранный темп обучения, отсутствие необходимости «отсиживать» уроки в школе, куда надо ещё доехать, дойти, ну и индивидуальный подбор (!) преподавателей. Никто не подумал, где разместятся все эти бонны и гувернёры в наших тесных хрущёвках и коммуналках, да и на какие шиши родители, ждущие свою скудную зарплату по несколько месяцев, наймут их своим детям. Тогда «новые русские» только-только обзаводились своими первыми ветхими ларьками, что уж о простых смертных говорить.

В это же время стали очень активно распадаться многие семьи, иные родители под воздействием бушевавшей в стране уже лет десять сексуальной революции озаботились налаживанием богатой личной жизни, а не воспитанием своих детей. Другая часть родителей была вынуждена работать на двух-трёх работах, чтобы обеспечить себе… нет, не миллионы, какие непременно зарабатывают много работающие люди в других странах – хотя бы прожиточный минимум они старались обеспечить своим семьям. То есть масса детей оказалась предоставлена сама себе и улице. Домашним образованием из них никто не заинтересовался, зато на улицах появились целые россыпи подростковых банд. Чего в наших краях отродясь не было! Даже после войны. И они не только рвали серьги с мясом из ушей у одиноко идущих вечером с работы женщин, но и до «мокрухи» дело доходило.

Должно быть, до колик смеялся тот, кто додумался предложить честным пролетариям этот «дворянский» стиль жизни. Он изначально знал, что домашнее образование своих детей могут себе позволить только очень обеспеченные родители, чтобы проводить необходимое время с ребёнком. И достаточно образованные, чтобы помочь ему в освоении школьных предметов. Кто-то из родителей вообще должен сидеть дома и учить детей. А если мать с раннего утра до поздней ночи на работе, отец завёл уже третью семью за последнюю пятилетку для поддержки такого важного теперь реноме ходока, бабушка-пенсионерка не может себе позволить роскошь сидеть на пенсии, то ребёнок будет по улице шляться, а не самообразованием заниматься. К тому же общеизвестен факт, что ребёнок скорее станет слушать чужого дядю-учителя, чем родных папу и маму в роли педагога.

Для самостоятельной учёбы на дому нужно не только иметь необходимые финансовые возможности для оплаты индивидуальных занятий, но и обладать силой воли и характера, чтобы сдать в сжатые сроки экзамены по всем предметам школьной программы. Главный «минус» для вышедших только что из тоталитарного режима граждан и их детей – ответственность за интерес к учёбе. Ведь глубина знаний и сдача экзаменов полностью ложится на ученика, и только на него. Школа уже не воспитывает, а только принимает экзамены и выдаёт документы. А вот этого-то у нас как раз многие не могут пережить. Вы вспомните систему: на предприятиях воспитывали пьяниц и лодырей, которые таковыми и оставались до самой пенсии, в школах тянули неуспевающих. Отличники тратили на двоечников своё время, вместо работы над собой. Воспитание должно приносить свои плоды, человек должен меняться, а он не меняется. Он воспринимает это как игру: вот сейчас я начну валять дурака, а все побросают свои дела и будут меня спасать, вытягивать, воспитывать. Да-да, советские люди не были приучены к самостоятельным решениям, точнее, они были от этого отучены. Это плохо, но это – данность. И эта данность до сих пор сказывается. В самостоятельную учёбу может успешно включаться лишь тот, у кого есть мощная мотивация учиться и навык самостоятельной работы, самодисциплина. Не все, согласитесь, могут, как Ленин, экстерном весь университетский курс обучения сдать. Таких много не бывает – не о политической и исторической стороне личности, а о силе характера данного человека будет сказано. А какая мотивация учиться могла быть у молодёжи 90-ых, если от работы остались какие-то кооперативы? Какое может быть желание у амбициозной молодёжи идти в полуподвальный мрак? На фоне тотальной безработицы не происходит индивидуального и добровольного выбора деятельности, из которого уже и рождается осознанное желание обучаться тем или иным предметам, осмысленно подводить итоги своей деятельности. Причина неуспеваемости уже заключается не в недостатке способностей, а в слабой мотивации. Вялое отношение ученика к учёбе происходит от непонимания, зачем ему это нужно. А тут ещё ему предлагают учиться на дому. Такая ложь! И теперь даже не верится, что кто-то мог такой информацией интересоваться, верить ей и пытаться применять на своём многострадальном опыте!

Ученику для полноценного развития чрезвычайно важно живое общение со сверстниками и наставниками. Требуется сообщество для внеучебной жизни ребёнка, нужны экскурсии, экспедиции, разнообразные кружки по интересам, образовательные путешествия как дополнительный ресурс для школы, для неформального образования, для преодоления повседневной рутины и однообразного распорядка дня в необычных бытовых условиях. Много ли родителей смогут обеспечить это своим детям? Раньше на Ленинградском телевидении по утрам в будни шли образовательные программы практически по всем предметам. Болеющий ученик мог посмотреть по телевизору обучающую программу по иностранному языку, даже по математике, чтобы не отстать. И каналов телевидения-то было раз-два – и обчёлся, а всё ж таки находили время и место для таких передач. А сколько каналов появилось после Перестройки? Но чему там можно было научиться? Пьянству, преступности, проституции. Образовательные программы по этим трём важнейшим предметам современной России вытеснили всё остальное со всех каналов телевидения, как бы много их ни было.

Образование не только должно выдавать знания по программам и учебникам, но и возобновлять, продолжать и развивать те сообщества, в которых дети рождаются и живут. Школьное образование – это очень важный механизм трансляции культуры отношений между людьми и системы ценностей. Дело не в передаче детям стандартных знаний, а культурных ценностей и способов жизнеустройства местности, в которой они живут, культуры своего народа, социума. Такой способ обучения мог бы привести к сближению поколений, между которыми сейчас возник катастрофический разрыв. И одна из причин отдаления состоит в том, что не были найдены формы обучения, которые совмещали бы современное массовое обучение с традициями. В нормальных обществах поколения должны друг друга понимать, жить и действовать вместе. Но в постперестроечной России никому не было дела ни до сближения поколений, ни до освоения молодёжью культуры народа. У россиян возник синдром эмигранта: разумный человек должен отсюда уехать. Хоть куда, но, главное, что отсюда надо смыться любой ценой! Нувориши, бывшие партийные воротилы, известные политики «демократических наклонностей» отправляли свои семьи на жительство и детей на учебу именно за границу. Остальным приводили их в пример, в оба уха дудели: вот, люди умеют-де жить, не то, что вы, слабаки!

Многие и рады были взять с них пример, да при массовой нищете это оказалось мало кому по силам. Особенно когда в городе закрыли депо на станции. Из министерства путей сообщения приехали холёные господа и долго отчитывали работников: «Что это за работа такая у вас? Железная дорога убыточна для государства, это вообще прошлый век, а сейчас уважающие себя люди на личных автомобилях ездют. Научитесь делать деньги и купите себе машины, а то вы привыкли жить на всём готовом, чтобы вам государство всё давало. Чего вы вцепились мёртвой хваткой в эту «железку», если кругом столько интересной работы? Какую газетёнку ни возьми – всюду вакансии: требуются промоутеры; требуются инструкторы аэробики для элитного клуба; требуются дристи… дистри… дистибьютеры; требуются девушки до двадцати пяти лет для работы за рубежом по гибкому графику».

Закрытие депо было воспринято городом очень болезненно. Чёрт с ней, с парикмахерской или с мебельной фабрикой – там всё одно: ни черта последние пять лет не платили. Чёрт с этой медициной и образованием – жил же человек когда-то без них. Но вот «железка» хотя бы давала возможность по бесплатному билету ездить на работу до самого Петербурга. В первый же день после закрытия депо по городу прокатилась война самоубийств бывших железнодорожников. Но тогда даже тревогу никто не бил из-за таких «пустяков». Все давно поняли, что люди для новой государственной системы не представляют никакой ценности, а служат для неё досадной помехой.

Через неделю после закрытия депо в городе не стало больше ни на одного промоутера, ни на одного инструктора аэробики или девушки «по гибкому графику». Появилось больше пьяных и… стало больше бандитов. Мы, в самом деле, стали забывать, кем собирались стать, о чём мечтали в детстве. Явно не об этих кооперативах по пошиву тапочек или трестах по производству крючков. Нас угнетала эта неясность, неопределённость, что мы не сможем потом сказать, кто же мы. Как наши родители и их родители могли гордо сказать: «Я инженер-кораблестроитель», «Я учитель музыки» или «Я токарь Кировского завода». А что мы скажем нашим детям, если они у нас когда-нибудь будут? Половина нашего выпуска сразу после школы поступила в институт Герцена. Не знаю почему, но была популярна профессия учителя у нашего поколения. Сейчас из тех двадцати двух поступивших в педагогический институт учителем работает только один Петька Сомов, бывший староста из параллельного класса. Петьке можно было поставить памятник, если бы сейчас верность своей работе считалась подвигом. Сначала он ездил на работу в деревню, куда автобус ходит один раз в день, да и то, если повезёт. Сам автобус выезжает из посёлка, до которого тоже сначала надо добраться на электричке. Получал он за свой труд учителя физики в два раза меньше прожиточного минимума. Но работу не бросал. Говорил, что страшно, когда в конце двадцатого века в России стали появляться дети, которые не умеют читать и писать. И не только говорил, но и на деле что-то предпринимал, чтобы безнадзорная ребятня, пока их родители уезжают за тридевять земель в поисках заработка, не по подворотням болталась, а училась в школе на продлёнке. Доучивался потом до учителя географии и вёл её наряду с физикой, когда в школе некому стало преподавать этот предмет. Кем теперь считают таких? Дураками и недотёпами, которые не сумели урвать себе кусок пожирнее. И, самое ужасное, что они с этим согласны. Петька так и говорил про себя:

– Кому я нужен? Неудачник я. Столько лет отработал учителем, а у меня нет ни машины, ни дачи. Даже своей квартиры нет. Служебная есть, а на покупку своей квартиры мне уже никогда не накопить. А так брал бы с учеников взятки, обложил бы их родителей налогом, и все бы считали меня повелителем жизни. А я так не могу. Не умею я «сделать бабки на продаже своей родной бабки». Не могу и не хочу я брать деньги со стариков, которые поднимают своих внуков, так как их дети спились или в тюрьме сидят. Со стариков, которые к старости стали инвалидами из-за нечеловеческого труда с ранней юности на благо всего этого мрака. Не могу я их обирать, потому что мои родители такие же, как эти старики. Не могу я брать деньги с молодых родителей, которые копят по полтора года на простую детскую кроватку для своего ребёнка. А теперь говорят, что в лексиконе настоящего мужчины не должно быть такого слова, как «не могу». Потому что нынче всё можно и всё позволено, а если ты не умеешь этим воспользоваться, то это только твои личные проблемы.

Петька мечтал о семье. Он ещё в школьные годы говорил, что у него обязательно будет пятеро детей. Сейчас семья стала считаться обузой для настоящего мужчины, поэтому теперь такие мечты у юноши могут запросто посчитать признаком безумия. Теперь «нормальные» юноши должны мечтать, как бы в престижный офис попасть или «оттянуться по полной». Потом Петька уже мечтал, что у него будет трое детей: он в уме прикинул и понял, что не уместится такая семья на той жилплощади, которая была в наличии. Потом он уже сократил в уме свою семью до одного ребёнка, а вскоре и вовсе сник: «Кому я нужен? Я же лох в свете идеологии барыг». А ведь он, пожалуй, один из немногих, кто из нашего поколения остался верен своему профессиональному выбору до конца. Не прыгал, не разменивался, не рыскал. Разве вот только стал учителем географии по совместительству. Но опять-таки не для себя, а для школы. Мы ему даже об этом говорили, чтобы хоть как-то поднять в нём самоуважение, но он только кисло отмахивался:

– Кому я нужен? У нынешней эпохи другие герои. Вот Гарпунов, который на год младше, в школе был твёрдым троечником, после школы нигде не учился, тырил рельсы на соседней станции, продавал их каким-то полякам. Теперь дублёнку себе купил, тачку, девки ему гроздьями на шею вешаются. И какие девки! Не абы что, а первые красавицы района или даже самой области! Надька Карпинская вот тоже замуж не за рядового учителя вышла, а за бандита. Такие вот нынче у баб приоритеты.

Надька в какой-то момент устала таскать свою винтовку по периметру женской колонии. А главное, почувствовала себя тоже в какой-то степени заключённой. Стало ей страшно, что вся её жизнь пройдёт на зоне, где нет особой разницы между житьём-бытьём сидящих и стерегущих. К тому же её позвал замуж начальник колонии. Она как представила, что вот так с мужем всю жизнь проведёт фактически на зоне, так совсем впала в отчаяние! И тут, очень вовремя, на неё обратил внимание Трубачёв. Разбирающиеся в тонкостях криминального мира людишки шепнули Надежде, что отказать такому человеку – это всё одно, что добровольно себе смертный приговор подписать. Но Надька то ли от отчаяния, то ли оттого, что с Трубачёвым было всё-таки веселее, чем с начальником колонии, не собиралась ему отказывать. Пробыла замужем за ним два года, после чего гордо ушла к родителям, когда узнала, что у Владислава Павловича таких жён, как она, целый гарем. К тому же выяснилось, что он больше всего на свете любит не женщин, а кокаин. Слава и её пытался приучить к кокаину, но тут здоровый инстинкт жизни, который Надьке всегда был присущ, заставил её окончательно охладеть к человеку, который некогда так очаровал её своим обаянием, а потом ещё больше – влиянием и властью.

Он её ухода и не заметил, да это и к лучшему. Разбирающиеся в тонкостях криминального быта людишки рассказывали, что от таких людей уходить нельзя в принципе. Уход от такого человека – то же «кидалово», а какой криминал простит такое? Тогда вообще все стали жутко просвещёнными в плане всяких криминальных прибамбасов и нравов зоны, но вот Надьке они были по фигу. Если женщине не в кого влюбиться, то ей вообще всё становится по фигу.

Надька даже вздыхала потом:

– И чего я за начальника колонии не пошла? Вот испугалась, что всю жизнь при зоне проведу. Нашла, чего бояться! Сейчас и так вся страна, как сплошная зона: все живут по «понятиям» и ботают по фене.

А Петька Надьку очень любил, что называется, «издалека», то есть никогда ей об этом не говорил и очень сердился, что она сама об этом не догадывается. Она догадывалась, и даже после ухода от мужа пыталась за Петькой ухаживать. Он же всё время говорил фирменное «кому я нужен?» и поминал завистливым словом успехи барыги Гарпунова, который так развернулся, что однажды на совершенно законных основаниях продал какой-то завод на металлолом для индусов и укатил на ПМЖ в Москву. То есть Петька сам себя убедил, что и в подмётки ни одной бабе не годится, хотя некоторые невесты ловили каждое его слово. Ему и льстило такое их преклонение, но он тянул свою песню: кому я нужен без бабла? И косил глазом в Надькину сторону. А Надька как представила, что каждый день будет слышать про это, так вообще решила поставить крест на личной жизни. Ей говорили, что ноющий мужик – это не так и плохо. Зато Петька не пил. Вот другие парни стали спиваться рекордными темпами.

Первым спился Мишка Саруханов. Устал возить жвачку из Китая. Не для такой деятельности был он создан, а другой не было. В конце концов, возненавидел эту жвачку, ругал её:

– Все теперь эту зара зу ж у ют, как верблюды! Нажёвывают себе челюсти, чтобы устрашать окружающих: я так укушу, что лучше меня не трогайте. И всё на пустой желудок, так как жрать нечего, а жеванием можно заглушить голод. От такого жевания на пустой желудок язва к двадцати пяти годам гарантирована! Язва желудка «помолодела» на двадцать лет! Раньше она годам к сорока появлялась, а сейчас что? А всё от жвачки этой. Вот чем я занимаюсь? Гоняю туда-сюда, чтобы снабжать свою страну этой дрянью, словно здесь не люди, а верблюды живут.

Мишкина жена очень его жалела, но вытянуть мужа из пьянства так и не смогла. Он её за эту борьбу по спасению особо возненавидел. Поколачивать начал, словно раздражался, что он совершенно не хочет жить, а она пытается его на этом свете задержать. Но она всё равно его жалела, как неразумного ребёнка:

– Я просыпаюсь как-то ночью, а он плачет в подушку. Я раньше думала, что только бабы в подушку плачут по ночам… Так его жалко стало, а помочь ничем не могу. Если бы я могла, если бы у меня были деньги, то купила ему целую клинику или выкупила бы нашу, которую закрыли за отсутствием средств в бюджете. Гарпунов, говорят, денег столько нагрёб, что теперь где-то в Москве аптеку себе купил и дорогими лекарствами торгует. Но что я могу? Нет у меня ничего. И так это ужасно, когда жалко человека, а помочь ему ничем не можешь. Он мне говорил, что в медицине такое бывает, когда больной умирает, когда ты уже знаешь, что он умирает, и ты ничем не можешь ему помочь, поэтому лучше просто в сторону отойти и ждать летального исхода, а не травить ему душу своей жалостью.

На десятилетие нашего выпуска на вечере встречи выпускников Мишки уже не было. Мальчишечья часть нашего и смежных выпусков вообще поредела: кто-то уехал, кто-то сидел, кто-то спился. Оставшиеся на эти встречи ходили редко. Видимо, потому, что нормальный мужчина всегда хочет чего-то добиться в жизни, стать кем-то, чтобы с гордостью отчитаться перед седыми учителями, которые научили его читать и писать: «Я стал тем, кем хотел стать!» А то Ромашкин, бывший заводила нашего класса и бывший инженер, дошёл до такого «повышения», как сторож при железнодорожных пакгаузах на станции. Приходил как-то на вечер и делился такими «успехами»: «Я тут стибрил по случаю пару противогазов на складе. Хорошие, неношеные. Никому не надо? Тараканов в них можно морить, крыс там всяких». Приезжал пару раз деляга Гарпунов, сорил деньгами, орал, что он стал большим человеком, в отличие от всех присутствующих. Высмеивал наших преподавателей алгебры, которые не разглядели в нём гениального математика, умудрившегося в годы инфляции на махинациях с продажей долларов из одного бакса сделать двадцать.

– Ваши-то одарённые отличники вряд ли бы так сумели! У вас ведь двадцать никак не может быть равно одному. Я потому и не тратил время на вашу школу, что уже тогда чувствовал её неэффективность, как сейчас в газетах пишут.

Алла Юсуповна, которая преподавала у нас алгебру, даже расплакалась от нападок этого состоявшегося во всех отношениях хама при деньгах, но он продолжал трещать. Ох, как его распирало! Дошёл до того, что кому-то из учительниц стал пихать деньги в декольте и предлагать, чтобы они перед ним сплясали стриптиз. В конце концов, ему набили морду, а он возмущённо орал, что в следующий раз придёт с телохранителями, как теперь принято «у крутых людёв». В следующий раз он не пришёл: его в тот же год расстреляли конкуренты по узаконенному воровству цветных металлов в Петербурге. И телохранители не помогли.

II

Такое вот поколение из нас получилось, поколение с не нужным теперь никому опытом по созданию бесполезных кооперативов и по пошиву обуви из непригодного для этого материала. И кому-то из нас при этом не удалось остаться людьми.

Как ни хотел наш Мочалкин попасть в «гвардию» Вожатого, но тот так и не принял его на «работу», ответив, что такие неврастеники ему не нужны. Поэтому сунулся наш Валька опять в новую рану на теле бывшего Союза – Чечню, но там ему жутко не понравилось:

– Не война, а сплошные реверансы! – жаловался он, когда вернулся домой. – Вот как Утёсов пел: «А если кто больше фашистов загубит – никто с вас не спросит, никто не осудит», а теперь дают приказ наступать, уничтожать врага, зачищать местность, но в то же время могут под суд отдать без сожаления, если кто-нибудь ненароком лишний раз выстрелит или ножом махнёт! Прогибаются перед Западом: солдат, видишь ли, должен вести себя гуманно и цивилизованно. А какая на хрен цивилизованность может быть на войне, какое может быть человеколюбие, когда они бабами с детьми заслоняются, когда наших раненых за ноги в оконных проёмах подвешивают, как боксёрские груши?! Я же не наш участковый, чтобы за каждый свой выстрел перед начальством отчитываться! Что за гнилое время наступило?..

Вожатый опять отказался от Валькиных услуг, но его навыками заинтересовался Горнист.

Погиб Валька нелепо, хотя ещё со школьной скамьи мечтал сделать это героически. Трясли они главбуха какой-то фирмы на предмет выдачи ценных бумаг, а главбух этот, будучи мужичонкой тщедушным и малохольным, просто из страха и ужаса спонтанно ударил Мочалкина канцелярским ножом в ляжку, да и перебил ему бедренную артерию. Почти вся кровь за несколько секунд шумным фонтаном покинула Валькин организм. То, что осталось от главбуха, так и не нашли, а Вальку торжественно похоронили на старом кладбище и поставили над его могилой огромный, больше двух с половиной метров памятник из чёрного мрамора, где погибший был изображён во весь рост. Памятник какое-то время даже служил главным ориентиром для приезжих.

– Пойдёте на чёрный, огро-омный такой памятник – мимо не промахнётесь, а у него свернёте направо, так и выйдете на главную аллею.

Да только вскоре затерялся он посреди новых богатых могил братвы, памятники на которых ставили всё по тому же принципу – «чей терем выше». Особенно сиротливо смотрятся на фоне этих «небоскрёбов» скромные могилки со сваренными из дешёвой арматуры крестами, под которыми рядом с внуками покоятся их бабули и дедули.

Вожатый очень не любил и считал крайне ненадёжными людей, склонных к пьяной ностальгии, когда кто-нибудь из них начинал орать за столом: «А помнишь, брат, как мы под Кандагаром (или под Гудермесом) кровь проливали?» или что-нибудь в таком роде. Он за одно такое высказывание мог запросто убить и никогда не вспоминал свою службу в ДРА. Говорил, что не помнит ничего, хотя при этом обладал крайне хорошей памятью. Он никогда не встречался со своим бывшими сослуживцами ни в конце декабря, ни в середине февраля. Тогда уже стали много говорить о войне в Афганистане, и Вожатому это очень не нравилось. На то были свои причины. Наш районный военком как-то при совместных посиделках проболтался кому-то о делах Вожатого ТАМ. Естественно, об этом скоро узнала вся округа, но это никого особенно не шокировало, потому что люди уже привыкли ко многим жестокостям жизни.

Так это было на самом деле или нет – неизвестно, потому что многие истории в пересказе «творчески одарённого» народа неизбежно обрастают мифами и сказками. Но в окончательной редакции, весьма улучшенной и дополненной, рассказывали, что Вожатый во время службы в армии – тогда ещё рядовой Волков – попал в окружение, и осталось от всего отряда только трое раненых мальчишек. Моджахеды сначала хотели увести их в плен, и уж почти увели, но те очень уж сопротивлялись и страшно хамили, поэтому пуштуны решили их закопать. Похоронить заживо. За хамство. Да и вообще, чтобы хоть развлечься как-то, а то в каменистой пустыне с развлечениями, знаете ли, совсем уж туго. Тем более что хороший выкуп за этих комсомольцев всё одно никто не дал бы: не принято у диких и безбожных русских выкупать из плена своих сыновей. Закопали. Двое друзей Волкова уж больно сильно кричали при этом, потом наглотались песка и потратили все силы. Волков же молчал и не дышал – как потом сказал полковой врач, человеческий организм в состоянии стресса способен и не на такое. То ли туземцы устали возиться с этими пришлыми из другого мира мальчишками на жаре и не так тщательно его засыпали, то ли он оказался слишком уж живучим, но в какой-то момент, извиваясь как змея, рядовой Волков стал постепенно вылезать на поверхность. Долго ли это происходило, но в конце концов вылез, когда враги уже ушли, откашлялся и стал перетирать вместе с кожей верёвки о раскалённые на солнце камни. Потом голыми руками выкопал своих мёртвых товарищей, разодрав ногти и ладони в кровь, и допёр уже тронутые разложением от невыносимой жары трупы двух солдат на себе до своей части, где его поначалу никто не узнал, так как его тёмно-русые волосы сделались белоснежными. Как и сколько времени ему пришлось идти, он не смог сказать. Больше всех удивился врач, так как у Волкова обнаружили к тому же два пулевых ранения, но от всего того, что с ним произошло, он потерял всякую чувствительность и мобилизовал все свои силы на выживание.

Его сначала отправили в какой-то особый отдел, потому что он не объяснил, как ему одному удалось уйти из плена живым. Допросили чуть ли не с пристрастием, но он тупо молчал и только скрипел зубами, а когда следователь особенно зверел и грозился его «закопать», он начинал безудержно хохотать. Потом же, когда удалось поймать каких-то бородачей из той банды афганских партизан, которые их зарыли, то они и поведали, как бы между прочим, о своей невинной шутке с тремя советскими солдатами. После этого Волков обрёл свободу, стал героем и получил повышение в звании.

Наконец-то он попал в госпиталь, где до одури пахло бинтами, пропитанными мочой, по́том, кровью и ещё много чем, что может вырабатывать человеческий организм. То есть не просто кровью, а именно бинтами с кровью – он навсегда запомнил этот запах, эти узкие полоски тонкой марлевой ткани, которой строгие и серьёзные медсёстры по каким-то только им ведомым схемам по сто раз на дню обматывали раненых. Потом разматывали, когда бинты становились тяжёлыми и тёмными, когда они пропитывались гноем, и по палатам разливался этот опьяняющий запах мокрой марли – запах войны. Ведь запах войны – это не порох и дым, как иным идиотам кажется. Война пахнет именно так: бинтами, пропитанными кровью, гноем и прочим дерьмом, какое столь обильно выходит из человека, если его полуживым вынести с поля боя, где в него стреляли, его резали, жгли и делали всё прочее, что обычно люди и делают друг с другом на войне.

Ему понравилось в госпитале: там так хорошо думалось! Совершенно ничего не мешало, хотя за стенкой в палате для тяжелораненых и орали обладатели глубоких ожогов. Особенно один, обгоревший до состояния головешки сержантик, очень долго держался. Дня два орал без умолку. Ему и хотели укол какой-то сделать, да не во что было колоть: практически всё сгорело. Врачи даже не понимали, почему он до сих пор жив, когда сгорели и голова, и все конечности до костей. Но вот такая жажда жить в эти двадцать лет, что этот мальчик продолжал жить даже тогда, когда уже вроде бы жить невозможно.

А ещё тут были медсёстры! Женщины! Их было очень мало, но тем выше была их цена. Женщина на войне – это совсем не то, что женщина где-то в мирной жизни. Тем более, если эта женщина похожа именно на женщину, а не на мужиковатую воительницу или жалкую «походно-переходную жену», какой она обычно становится, желая подыграть увязшим по уши в войне мужикам. А это были потрясающие женщины, почти святые! Они никогда не смеялись, не судачили, никогда не разводили сопли, не причитали и не вопили, даже если им приходилось видеть мучительную смерть раненых. Они так тихо и грамотно передвигались по палатам, и так хорошо помогали спокойно умереть тем, кто уже не мог жить, и выкарабкаться тем, кто ещё был пригоден к жизни, что, в самом деле, напоминали неземных существ. Самое поразительное, что они никому из них не пытались нравиться… И от этого нравились ещё больше! Они были одеты в уродливую медицинскую форму, словно желая оттолкнуть от себя любое внимание. Тут женщине нельзя нравиться. Тут мужики больны войной, они только на неё настроены. А война – это такая изощрённая лярва, от которой ни одна баба не оттащит. Любовь мужчины к войне сильнее всех других привязанностей. И ругает он её, и поносит самыми нехорошими словами за все те неудобства, что она приносит. Но за что ругает, за то и любит. Как проститутку. Только она его поманит, как он тут же сорвётся с места, забыв всех этих глупых девочек: что они все по сравнению с ней! Баб много, а война – одна. И женщины слишком хорошо чувствовали это.

До них очень хотелось дотронуться. Очень! Но совсем не для каких-то глупых забав, как это бывает с мужиками, когда они здоровы, и им кажется, что так будет вечно. Хотелось увидеть их, когда они гуляют в лёгких летних платьях по траве с вкраплениями простых полевых цветов, без этих уродливых халатов и фартуков из плотной серой ткани, которая не пропускает сквозь себя брызжущую кровь и лимфу, без этих безобразных шапочек и масок, которые, как никаб у мусульманок, почти полностью скрывают их лица. Только глаза. И ресницы. А жадное воображение рисует эти самые ресницы уж и вовсе необыкновенными по своей красоте и размерам, гигантскими, как крылья неуловимой и непременно волшебной птицы! Ах, как бы её не спугнуть.

В каждом их жесте, в каждом движении даже под этими страшными и грубыми топорщащимися одеждами чувствовалось, что там под ними – женщина. Настоящая! Стопроцентная, какой даже проба золота не бывает. Когда из-под шапочки выбивался нежный девичий локон, и такая же нежная девичья рука испуганно убирала его за девичье же сводящее с ума ушко, то вся палата замирала и умолкала. Даже обгоревшие раненые переставали орать и стонать! Хотелось сорвать эту шапочку, чтобы русые волосы разлились волнами по плечам!

Короче говоря, хотелось так много при виде этих баб, что они уже начинали… раздражать. И иногда к этим женщинам возникала некая ярость: зачем они помогают всему этому безумию?! Почему эти чёртовы бабы настолько покладисты, и как их вывести из этого состояния? Ведь это так противоестественно, когда женщина помогает мужчинам воевать. Война – это высшее проявление мужского презрения к женщине, к её главному деянию – рождению человека: она так трудно и долго вынашивает и рожает каждого человека, а они тут так легко рубят этот женский труд в винегрет. Пиф-паф – и от многолетнего женского труда в виде вынашивания, кормления, бдения по ночам над первыми неизбежными болезнями младенца остаются какие-то торчащие кости из кусков мяса. Всё это когда-то было маленьким ребёнком, всё это когда-то было рождено женщиной, но вот это всё выросло, пошло воевать, а теперь осталось дымиться на поле боя. И вот женщина помогает им, залечивает их раны, вместо того, чтобы рявкнуть на них на всех, на сраных героев: «Чем вы тут все, собственно, заняты?!» Ведь дома у ка ж дого на верн яка така я безысходность, бедность, бездорожье, родители-трудяги, с трудом сводящие концы с концами. А они тут с героическими мордами воюют за какие-то камни, за песок, за чужую страну и землю! Они с таким остервенением бьются за то, за что вообще не имеет смысл биться, и совершенно не защищают то, что надо было бы защищать…

Или они себя начинали ненавидеть, а не этих женщин? Они переставали себя понимать, и это порождало такую ярость, которую надо было непременно на ком-то выместить… А тут эти чёртовы бабы! И вот зачем они им помогают? Послали бы всех этих вояк куда подальше, так, может быть, и не было бы всех этих кровопролитных войн? А так каждая подыгрывает, прислуживает, терпеливо ассистирует при операциях, сутками на ногах, когда ни присесть, когда даже чаю некогда выпить в дни привоза новой порции «пушечного мяса». Покладистая глупая баба, которую они все заранее уже считают шлюхой и ничтожеством. Она проходит мимо, а они уже думают, как бы она выглядела, если её поставить раком…

Один раз ночью в коридоре, когда ему уже можно было вставать после миновавшего заражения крови, он схватил одну такую женщину здоровой рукой за загривок, и крепко сжал шею. Он даже сам не понимал, чего хочет больше: то ли убить за то, что она женщина, которая помогает войне, то ли использовать её женское начало по прямому назначению. Она так испугалась его ненависти, хотела закричать, но ещё больше испугалась, что разбудит все палаты. Хотела его оттолкнуть, но побоялась попасть по его ранам, поэтому, в конце концов, беспомощно и тихо заплакала: не надо. А он сам уже… рыдал и шмыгал носом в её шапочку. Его так поразило это сочетание силы и слабости в ней, этот совершенно детский испуг маленькой девочки, который тут же был перекрыт инстинктом заботы взрослой женщины об этих беспомощных мальчиках, которых нельзя будить, когда они спят, нельзя бить по ранам, что он уже опустился перед ней на колени и ревел в подол её халата. Ему сразу вспомнился тот далёкий и навсегда потерянный мир, где есть женщины, слёзы, слабость, простые слова. И он понял: как же на самом деле дорог и далёк тот мир, который люди никогда не берегут, так как он им кажется само собой разумеющейся данностью, которая никуда не денется. Да эти ужасные люди вообще не берегут то и не дорожат всем тем, что так прекрасно и хрупко, что так нуждается в защите и бережном отношении, а только поклоняются грубой силе и самой мерзкой грязи, потерять которые человечество уж точно никогда не рискует!..

А она стояла перед ним и не знала, что и делать-то с этим странным парнем. – Господи, сколько же их тут! И куда они потом все пойдут, куда они понесут всю вот эту боль и ненависть? Домой, куда же ещё… Тут вышел главврач, полковник медицинской, посмотрел на сию композицию, покрутил папиросу в пальцах и сказал устало: «Дети мои, заканчивайте это всё, ей-богу». И Волкову сделалось так легко от всего этого, что он послушно позволил отвести себя в палату, а она – ОНА! – так нежно укрыла его застиранным казённым одеялком и так хорошо сказала, что всё у него теперь будет замечательно, что он заснул счастливым сном новорожденного, которому наконец-то догадались сменить мокрую пелёнку.

Он видел, как многие раненые тянули вслед прошедшей мимо них «сестричке» свои жадные руки, даже те, у кого не было глаз или лицо было полностью забинтовано. Даже те, у кого и рук-то как таковых не было! Но обижать этих женщин было нельзя, потому что они занимались тем, что так необходимо любой войне, чем женщина, по сути, не должна заниматься – это все чувствовали слишком явно. Один раз резвому старлею, который нахамил кому-то из этих женщин, что она «сюда специально приехала, чтобы самца себе найти, потому что на гражданке никто её лапать не хочет», другие раненые даже устроили тёмную: выбили почти все зубы за такие слова и заставили его принести «швои ижвинения». Но через какое-то время находился новый герой, который не мог отказать себе в удовольствии высокомерно заявить «этим курицам», что в сурьёзном мужском мире для женщин есть не только вечерние платья и ужины при свечах, но и война, кровь, грязь.

– Тут службу надо нести, СЛУЖБУ, поняла? А не морду свою холить и свисток помадой мазать, чтобы кобелей себе под юбку зазывать.

И эти женщины, которые вечерние платья и ужины при свечах видели только в иностранных фильмах, так серьёзно всё это выслушивали! И даже мысли не допускали, что этот кобелина и трещит-то только потому, что ему… ну опять никто не дал! Ну ни одна б…дь опять не дала! Ему-то на передовой наврали, его в атаку гнали обещаниями, что «сынки, ну теперь все бабы будут ваши!». И вот на, тебе: ни одна не дала! Суки! Я там погибал, а они тут хернёй занимаются, бегают по проходам между кроватями с умирающим дерьмом! Хлопают глазами с большими ресницами, внимательно слушают его ничего не значащий трёп, и ни одна зараза не догадается, что ему ведь теперь несколько месяцев сидеть в горах, где из представительниц противоположного пола – только змеи!.. А потом этого дурака опять били в тёмном коридоре за то, что он посмел посягнуть на святое.

И это был весь «досуг» в госпитале. А основное время он думал. О войне. Он пришёл к выводу, что война – это нечто вроде… посещения туалета по большой нужде, когда в ком-то накопилось столько ненависти и тёмных мыслей, и вот он не знает, как их из себя высвободить. Грубо говоря, чувство такое, словно по большой нужде хочется сходить, ан не дают. И это оправление нужды агрессивной части человечества облачается в громкие формы и идеи, придумывает для себя такие фантастические поводы, причины, только чтобы позволили этой нужде опростаться. Почему бой всегда так внезапно заканчивается? Ведь никто никогда ни с той, ни с этой стороны не договаривается, что во столько-то минут такого-то часа прекращаем воевать. Но он почему-то всегда заканчивается так резко, словно есть какая-то мера, по которой у воюющих одновременно заканчивается ярость: все выплеснули из себя отходы души своей, освободили, как человек освобождает кишечник, а дальше нечем друг в друга… какать. Пули-то есть, но убивать… уже не хочется.

Война совершенно не решает никаких проблем, не меняет людей и мир. Война была всегда, как всегда у человека была, есть и будет потребность… ходить в туалет. Только для этого ему и нужна война. А мир каким был, таким и остаётся: как жили в Афганистане дикие головорезы, так и будут жить; как не было у него дома в России хороших дорог, так и не появится. За что он тут воюет? Только за свой гнев. За ярость, что эти мины так легко рвут на части людей, которые вроде бы только что были живы, и ты даже обменивался с ними какими-то адресами, фотокарточками. А потом они приходят к тебе в жутких снах, и ты уже не знаешь, кого убить, чтобы эти сны прекратились.

И мир от войны не меняется, и война так и остаётся войной. Точно так же, как испражнялся человек сто тысяч лет тому назад, так и сейчас он это делает: мало что в технике изменилось. Вероятно, потому, что война – всегда война. И в прошлом, и в настоящем. И в будущем. Меняются цели, совершенствуется вооружение, а солдаты продолжают жить и воевать по первозданным законам: за своего разорванного противопехотной миной сержанта, за высоту, которую надо взять ценой любых потерь, а если не взять сегодня – завтра потери будут ещё больше. За Родину, швырнувшую сюда своих солдат… Зачем ему лично эта война, если она совершенно не улучшит жизнь в его стране, в его городе, в чужой стране? Чтобы выпустить из себя ярость да, вдобавок, мир посмотреть. Мир, который на самом деле так интересен и многообразен. Разве он увидел бы его без этой войны? И вот он думал: сколько ещё таких щенков, как он, которые лезут сюда с самыми благородными намерениями, а потом демобилизуются с чувством глубочайшего отвращения?

Потом он изменит своё мнение о войне. Война станет казаться ему разумным и нужным действом, чисткой крови народа, естественным отбором, когда выживают самые хитрые и ловкие, а зацикленные на героизме и преданности идеям гибнут за ненадобностью жизни, которая на самом деле чужда каких-либо идей и принципов. А разве очистка организма от шлаков и солей не является одной из важнейших необходимостей? Лиши любого человека возможности нормально ходить на горшок, и он станет самым несчастным из всех живущих. Отними у людей войну, и они уже не захотят жить.

Но это будет потом. А когда он в госпитале дошёл до таких выводов в своих размышлениях, то ему стало дико смешно, что помпезные и громкие войны на самом деле так похожи на банальное физиологическое явление, которое нормальные люди стесняются справлять на глазах других людей. И он начинал хохотать. Никто не понимал, почему он это делает. Да и не хотел понимать. Чего тут понимать, когда один кричит, другой хохочет, третий тупо стучит костылём по спинке кровати сутки напролёт, как метроном, четвёртый мычит, пятый молчит, шестой… уже умер.

Он всё это время ни с кем не разговаривал. Несколько недель. Не хотел ни с кем говорить. Всё общение заключалось в том, что он строчил рапорты высшему начальству, чтобы его послали в самое пекло. А то у него астма, которая не даёт ни ему, ни другим спокойно спать по ночам. Да ещё этот запах бинтов, от которого уже тошнит…

Приехал какой-то чин, поинтересовался, что за астма такая. Врач сказал, что у парня наблюдается временное расстройство психики, а астмы никакой нет: просто песка наглотался.

– Так он здоров или нет? – рявкнул чин. – Что вы тут за гамлетизм развели?! Какая у советского солдата может быть психика? Оружие он может в руках держать или нет?

– Может, – растерялся врач. – Это-то он как раз может.

– Ну и прекрасно! – обрадовался чин. – А лучшая устойчивость психики – полное отсутствие таковой. Зарубите себе это на носу.

Тогда уже возникла некая обескураженность, потому что никто не ожидал, что эта военная кампания так сильно затянется, что нищие афганские полукочевники будут так отчаянно сопротивляться. «Не учли особенностей жизненного уклада полуфеодального государства», как потом писали в газетах. Было много потерь среди личного состава, а тут человек сам просится в пекло.

Отправили нашего Костю Волкова в пекло, где надо было убивать каждый день, не имея на это никакого повода, кроме приказа. Где мёртвая плоть быстро превращалась в тухлую липкую грязь, крепко въедавшуюся под ногти. Где враги, их жёны и дети хрипели и выли в голос, извивались, как скользкие змеи, в его руках и расползались умирать в разные стороны, поддерживая руками вывалившиеся внутренности, а густая тёплая кровь, ещё недавно несущая в себе жизнь к их горячим южным сердцам, пульсировала между их холодеющими дрожащими пальцами, и чёрные неживые уже глаза жадно смотрели в раскалённое небо.

Он ненавидел это чужое небо – оно сводило его с ума. И это солнце, которое словно жужжит в раскалённом воздухе. И этот самый воздух, который жалит, жарит, жжёт, сухо и резко потрескивает, пощёлкивает, искажает предметы своим плотно натянутым жаром. Живой и одновременно мёртвый. От этого воздуха потом долго пылает во рту колючий пожар, блуждает своими языками по всей голове. И хотел бы его выплюнуть, да никак. А вечером воздух становился ещё отвратительней – словно медленно погружаешься в гнилое и чёрное болото. И не хочешь в него погружаться, да оно само затягивает. Воздух уже не горячий, а тёплый. Но отвратительно тёплый, не такой, как в тёплые вечера дома, в России, а как ещё не вполне остывшее тело… убитого тобой человека. Отвратительный, как бесконечные и длинные рвотные содрогания, когда он в первый раз увидел убийство. И такие же бесконечные и длинные мёртвые кишки, скользкие и почему-то слишком белые, чего он никак не ожидал. И полное равнодушие, когда впервые убил сам. Только какой-то неприятный, размазывающийся жирным кремом по языку спазм, да под пальцами что-то мягкое, струящееся. И только потом до него доходило, что это было полуживое шевеление уже убитых им людей.

После первой «зачистки» он, наконец-то, стал разговаривать и даже улыбаться. Перед следующей с просветлённым взглядом попросился в партию, сказав, что если ему придётся погибнуть в бою, то он хочет умереть коммунистом. Его туда засунули сразу же безо всякого кандидатства и глупых вопросов по уставу КПСС, потому что не верили, что он вернётся. Но он каждый раз возвращался, даже сильно израненный, но счастливый и не чувствующий никакой боли, как первобытный живучий зверь.

Он с лёгкостью шёл туда, куда многие шли только после стакана или «косяка», а потом начинали спиваться или накладывать на себя руки от горького осознания содеянного; туда, где нельзя было стрелять из-за «конспирации важнейшей спецоперации», а можно было только откручивать головы врагам голыми руками и орудовать ножом, который сверкал в кромешной темноте, как острый серп луны, то и дело прорывающийся из-за чёрных туч… Вот ночь там была прекрасна! Ему нравилась её неподвижная и сочная темнота, как сладкая и вязкая восточная музыка. И с каким вязким звуком в ней раскалываются черепа, с каким сладким хрустом ломаются кости, как сочно разрезается мясо!

Он с интересом наблюдал за этими людьми из другого мира с их архаичной системой мышления, недоступной пониманию условно цивилизованного человека, в котором мужчина мог собственноручно убить своих жён и детей, чтобы ворвавшийся в их жилище чужой солдат не смог осквернить его близких своим жутким насилием, так что этому солдату доставались только брызги их крови в лицо. Можно было подождать, пока глава семьи сам перережет глотки своим бабам и детям, чтобы потом просто его «пришпилить» и не пачкать зря руки, но был и другой вариант: успеть убрать бородатого пуштуна, а уж потом заняться его многочисленным семейством. Волкову всё больше и больше начинал нравиться этот второй вариант. Он чувствовал, что у него есть право так поступать. Чтобы задрать паранджу: что же они там все так старательно прячут-то? Даже зная, что для женщин данной страны это – уже смерть или даже хуже смерти. Ожидания увидеть загадочную восточную красавицу с огромными чёрными глазами, как у лани, тонким и гибким станом, не оправдались: афганские бабы оказались совершенно не похожими на киношную царевну Будур или хотя бы Гюльчатай. С невыразительными чертами лица, с узкими и низкими лбами, низкорослые, коротконогие и даже где-то коренастые, если не сказать кряжистые. Потом он слышал, что именно такой тип человеческих самок самый плодовитый. Одна такая особь может за жизнь нарожать двадцать таких же пуштунят-щенят, которые тут же барахтаются под ногами. А не проредить ли как следует их бесчисленную популяцию?

И только тогда становилось так хорошо! И только тогда он мог заснуть сном праведника. Они иногда при этих «зачистках» в такой раж входили, что даже командование начинало их бояться. Их это веселило ещё больше! И никому не было дела, как они из первоначально перепуганного насмерть и обоссавшегося мяса медленно, но верно превращаются в матёрых волков.

Ему начинали нравиться и казаться разумными ценности «этих дикарей», согласно которым жестокость и коварство являются на самом деле доблестью и благородством настоящего воина, и то, что красиво и ценно для европейца, здесь назовут вульгарным и бессмысленным. Так его заболевающее сознание пыталось приспособиться к новым условиям жизни, потому что нет ничего более невыносимого для человека, как перестать понимать свои же мысли и поступки. Кто был дикарем? На войне нет оправданий ни одному убийце, ни одной из воюющих сторон. Умирают вместе с людьми все ценности и понятие «цивилизация».

После таких дел у него улучшалось самочувствие и пропадала ненавистная астма на несколько дней. Потом она, зараза, опять появлялась, и он ходил сам не свой до следующей зачистки, чтобы снова окунуться с головой в азиатскую жестокость и предаться варварским восточным зверствам, чтобы хотя бы на время выпустить из себя того страшного джинна, которого приютила в себе с недавних пор его развращённая убийством беспокойная душа. А хуже всего было то, что он никак не мог разбудить в глубинах своего сознания хоть малейшее чувство необходимости делать это тяжёлое и страшное дело. Чувство, которое всегда имеет место быть, когда солдат убивает врага, противостоит ему, чтобы защищать свою землю и свой народ. Тут он прекрасно понимал, что его земле и его народу меньше всего нужны эти выпотрошенные им трупы.

«Не знаю, за что» – таков лейтмотив той войны. НЕ ЗНАЮ, за что умираю, за что убиваю. И это хуже всего. Нет, они не были теми дураками, которые тупо верили в освобождение Африки и Азии «от проклятых империалистов», в «ограниченный контингент» советских войск, который ДОЛЖЕН был помочь «братскому афганскому» народу шагнуть из феодализма сразу в социализм. Любой политолог, социолог, историк или просто хотя бы иногда думающий человек скажет, что так не бывает. Не может дикарь со средневековыми штампами мышления, с обособленной многовековой культурой забыть прежний уклад жизни и вступить сразу в другую эпоху. Сами за весь двадцатый век так и не сумели от «развитого социализма» перекочевать к чему-то разумному, а под конец оного и вовсе ухнули в дикий, почти доисторический рынок. И вот при таком раскладе ещё хотят привить другим, чего сами не достигли! Пытаются приручить этот совершенно чуждый и непонятный народ, который никогда не терпел ничьего владычества и даже завоевателю мира Александру Македонскому посмел не подчиниться!

Что советская сторона могла предложить афганцам? Загнать их в колхозы и на фабрики, как своё родное население? Не на тех напали. Никто не сможет из курда сделать американца, а из афганца – русского. Да и на фиг это надо?! И кто это позволит, когда на носу новое тысячелетие гуманизма и диалога между народами? ООН не допустит, ЮНЕСКО на дыбы встанет: в эпоху, когда территория планеты давно и устойчиво поделена, надо эти куски земли обустраивать руками тех, кто на этих землях живёт во избежание дальнейшего шантажа и экспансии со стороны «благодетеля», а не перегонять чужих тараканов из одного плена в другой.

Потому-то он и не любил никаких воспоминаний о той войне: ему становилось по-настоящему плохо. Люди из его банды, которые сами прошли приблизительно такую же школу, не раз замечали, что Вожатый после очередного убийства кого-либо становился разговорчивее, веселее и переставал кхекать носом.

– Видать, серьёзно его ТАМ задело, – говорили они друг другу шёпотом. – Он, видимо, у нас, как сложная электронная схема: чем сложнее схема, чем больше там всяких проводков да элементов разных. И тем больше риска, что выйдет из строя при первых же перепадах напряжения. Это тебе не утюги на углях, как мы. Хе-хе!

Местные мальчишки, глядя на взрослых дядей, стали играть в метание ножей и стрельбу из самодельных пулькомётов, которые собственноручно изготавливались из толстой фанеры, проволоки и ещё всякой всячины. Они тоже делились на свои группировки, равняясь на новых героев нашего времени, как мы когда-то равнялись на героев Анатолия Рыбакова и Аркадия Гайдара. Может, это было и не идеально, но в 90-ые годы и вовсе не стало настоящей и добротной литературы для детей и подростков, не стало хорошего детского кинематографа, поэтому уже несколько молодых поколений копируют колоритнейших персонажей из современных киношедевров о благородных и находчивых бандитах, которых никак не могут одолеть хлипкие и жалкие киношные правоохранительные органы. Посему недостатка кадров для разных банд не наблюдается, и болезнь эта вошла уже в свою хроническую фазу, когда профилактическое лечение бесполезно.

Вожатый считал себя бандитом закономерным, если можно так сказать. Точнее, бандитом он себя вообще никогда не считал, а деятельность свою воспринимал как закономерный результат словно бы кем-то тщательно просчитанного стечения обстоятельств. В его биографии, в самом деле, так сложилось, что будь хотя бы одно обстоятельство его жизни другим, если бы какое-то событие случилось раньше или немного позже, чем оно случилось; если бы он обладал хотя бы несколько иными взглядами, если бы не встретил тех, кого он встретил, то он, вполне возможно, не стал бы тем, кем он в конечном итоге стал.

Все эти обстоятельства в какой-то мере действительно можно было бы просчитать, предсказать результаты их сочетаний. Можно было предположить, что парни такого типа явно не в кооперативе по пошиву лаптей будут сидеть и не корзинки для сельской ярмарки станут плести, когда рухнет привычная всем советская система труда. Но никто даже не озаботился это предполагать, никто не поинтересовался: а что там сейчас делают эти ребята, как выживают в «новой» России? Некогда было, недосуг, не до таких мелочей. О великих реформах надо было думать. И Волков именно так и полагал, что раз никто в своё время не интересовался, как они там копошатся на руинах некогда великой империи, то нечего теперь с них со всех и спрашивать.

Он был совершенно равнодушен к популярности даже среди своего круга общения и больше любил наблюдать за людьми, чем самому становиться объектом для разглядывания. Предпочитал быть незаметным и серым и нисколько не стремился выходить за выбранные пределы. Возможно, если бы не рухнул советский строй, он стал бы обычным инженером, отработал бы двадцать лет на своём заводе, после чего получил бы сначала комнатёнку в переполненной несколькими поколениями жильцов коммуналке, потом и отдельную квартирку где-нибудь на рабочей окраине Питера или в ближних пригородах. То есть был бы обычным, ничем не примечательным, рядовым гражданином. Он, надо заметить, никогда этого рядового состояния не боялся, не метался, не суетился, не рвался куда-то в «горние выси», откуда можно заявить о себе так громко, что все поневоле услышат. И, может быть, именно потому, что он никогда не рвался до власти, власть словно бы сама к нему однажды пришла и уже никогда не покидала. Так иногда бывает: иной все когти сорвёт, чтобы достичь денег, известности, славы, но сможет при этом подняться на высоту незначительную, если вообще поднимется, а другой без лишней суеты всё получит.

Он мог бы спиться, как сделали многие его сверстники. Но и тут сказалось обстоятельство, что алкоголь на него воздействовал не так, как на других, ради чего, собственно, те другие и употребляют его в неимоверных количествах. Не было тумана опьянения, расслабленности, когда до всего на свете вдруг наступает глубокое безразличие, когда «по барабану» и отсутствие денег, и нормальных условий жизни, и дальнейших жизненных перспектив. И уже не пугает жестокость начальства, от которого рабочие терпят унижения и оскорбления. И унижения и оскорбления будут продолжаться, так как начальство твёрдо знает: этому быдлу некуда деваться. Люди, в самом деле, медленно, но верно превращаются в скотов. Они всё больше озабочены каким-то скотским выживанием, а не жизнью. Но они начинают обращать на это внимание только в трезвом состоянии, поэтому спешат снова забыться, сделаться пьяными, чтобы всё это ужасное положение вещей опять, хотя бы на ближайшие сутки, затянуло хмельной пеленой в чудных узорах.

Волков же давно за собой заметил, что, наоборот, в таком состоянии начинал видеть всё вокруг с ещё большей ясностью и отчётливостью. А поскольку вокруг было только вот это отсутствие и денег, и условий, и перспектив, то он становился совсем тревожным и ужасался, как же никто не понимает, что это – финиш, и дальше ничего им не светит?! И как они при этом могут вот так нажраться и валяться в луже, как счастливые поросята, пока не прибежит хозяйка и не дотянется до своего порося палкой: «А ну живо домой, скотина!»?

Этого тревожного состояния он боялся так же, как алкаши боятся наступления трезвости, когда безысходная жизнь снова предстаёт такой, какая она есть, когда так и лезут в глаза и неустроенность, и ужасный быт, и измученная этим бытом семья. В голове роятся мысли об отсутствии денег хотя бы на опохмел и для дальнейших жизненных перспектив. Поэтому и не пил. К тому же от алкоголя его с особой беспощадностью начинала терзать несносная астма.

Да и алкоголя-то как такового в стране не стало! Если алкоголем называть настоящую водку, коньяк, натуральное виноградное вино, а не то пойло, которое хлынуло в Россию после горбачёвских попыток отучить от пьянства вымирающий русский народ. Пойлом этим можно было малярные кисти от краски отмывать! На прилавках тогда стояли какие-то ужасные бутылки с криво приклеенными этикетками, больше похожие на склянки из химической лаборатории, потому что на дне некоторых наблюдался то голубой, то зеленоватый осадок, похожий на закручивающиеся в спираль водоросли. Никого это не смущало: не нравится – не пей. Но пили, да ещё как! А он вот за всю жизнь пару-тройку раз попробовал, но ни разу так и не был пьяным по-настоящему, по русским меркам. И окончательно разочаровался в алкоголе на всю жизнь. Уже потом, когда у него появилась возможность пить настоящий дорогой коньяк, и то не пил: не тянет, и всё тут. Его даже никогда на предмет выпивки не дёргали, как это бывает в мужских компаниях, так как знали, что он может отреагировать, мягко говоря, неадекватно. Его именно потому и стали считать лидером, потому что среди пьяных кого ещё им назначить? Не орёт, не мечется, не валяется в грязи, не доказывает никому ничего с пеной у рта, а спокойно наблюдает за происходящим, словно бы знает ответы на все вопросы. Значит, он тут главный и есть. Эта способность не пьянеть и спасла его в те годы, когда на многих предприятиях зарплату или вовсе не платили, или выдавали исключительно в жидкой «валюте». Рабочие спивались быстро и гарантированно. Если и заводился где какой революционер – «Ребята, давайте пойдём, посмотрим им в глаза и честно спросим: доколе, а?», – то ему выдавали двойную норму: на, получи и заткнись. Через пару месяцев «революционер» уже лежал в конце смены под забором и дрыгал ногами от болей в прожжённом желудке. Если он ещё кого куда и призывал, то только «набить рожи сукам-жёнам, которым только деньги подавай», или завалиться к какой-нибудь местной самогонщице, которая тоже сука, как и все бабы, но всё же понимает «насущные нужды пролетарьята». Да мужики и без его призывов наквасятся и ползают на карачках. А потом прибегают жёны и растаскивают по домам свои «сокровища», чтобы затем дома друг друга пинать и лаять. Начальство очень довольно: «Народ вроде как хотя бы на время переключил своё внимание с вопроса о невыплате зарплат на другую деятельность. Пусть уж лучше лупят своих баб и детей, чем… нам по морде». Бесспорно, пьянство в каком-то смысле очень выгодно вороватым властям: алкашей обманывать легче. Начальству, несомненно, выгодно иметь в своём штате таких выпивох. На них в случае аварии и чужую вину повесят, и можно заставить работать сверхурочно. Именно поэтому у нас в стране с пьянством никогда и не воюют. При Горбачёве попробовали, когда из-за пьянства целым производствам грозила остановка, но это была, скажем так, экономическая причина. А чтобы ради самих людей – нет. Ведь и сейчас много таких деятелей, кому эта безалаберная жизнь никогда не просыхающего народа очень выгодна, поэтому они до сих пор не стесняются нахваливать её на все лады с применением самых нехитрых риторических приёмов.

А Волкову было скучно в этом участвовать. Жена его жила в городе за сто километров от не переименованного тогда ещё Ленинграда, так что паясничать ему было не перед кем, да и глупо как-то: дурить он никогда не любил. Он, естественно, тоже получал свою литровую банку с этой вонючей технической дрянью, но не знал, куда её деть. Нет, деть-то её было куда – вокруг так и клацали зубами жаждущие, которые уже вылакали всю свою «зарплату» прямо на месте получения, – но как получить за неё что-то другое, как её обменять на другой, более полезный эквивалент? Он смотрел на эту густую жидкость в заляпанной банке и с полурастерянной улыбкой думал: «Вот твоя зарплата за прошлый год. Вот и всё, чего ты стоишь по меркам этой страны». А вся заводская общага, где он жил, гудела после такой «получки» неделю, после чего некоторых увозили с отравлением, с обострением запущенной белой горячки или сразу в морг.

Начальство ухмылялось: «Вас же никто пить не заставляет. Мы вам спирт выдаём на хозяйственные нужды всякие, чтобы… чтобы клавиатуру компьютера, например, можно было почистить, или ранку какую обработать». Но у советских людей компьютеров тогда ещё не было, а клавиатур – и подавно. А ранка у них была одна на всех. И не ранка, а ранища, огромная, кровоточащая и незаживающая язва. В душе. Вот её и надо было залить, продезинфицировать, так сказать, пока она дальше не разрослась, не захватила новые, пока ещё здоровые ткани под гниение и распад.

Волков же не пил, а после работы сидел в своей комнате, где давно кем-то была сорвана с петель входная дверь. Эти двери отсутствовали у многих, но Волкова это не смущало. Он относился к общежитию как к армейской казарме, где тоже нет никаких дверей между нехитрым имуществом солдат. Могут, конечно же, распотрошить вещички, но брать всё равно нечего. В этом общежитии никто никогда и не думал даже соблюдать нормы обще-жития – общего житья, общей жизни, когда следует уважать чужой быт, покой соседа и не мешать существованию других людей, которым так «повезло» жить под одной крышей. Совсем наоборот: многие считали своим долгом постоянно вторгаться в другие комнаты, с кем-то лаяться, драться, бытовушничать после совместного распития спиртосодержащей дряни.

Но к нему никогда не вторгались. Если только иногда вваливались, не удержавшись на ногах при передвижении по коридору до своей «кельи», то всегда извинялись: «Пардон, Волкуша». И тут же уползали на нейтральную территорию коридора, вечно тёмного и опасного, как закоулок в неблагополучном районе города, и неожиданным пинком, и ударом в зубы, и даже ножичком по рёбрам. И все эти пинки и ножички были даже не ради какой-то практической выгоды, а только чтобы хоть чем-то разбавить себе и окружающим этот тягучий, нескончаемый и ничем не занятый досуг. Волков потому и пошёл в вечерний институт, чтобы хоть чем-то себя занять, чтобы не позволить себе вот так же «разбавлять досуг». И он даже неплохо учился, потому что опять-таки ничего от учёбы его не отвлекало. Иные как раз жаловались, что тоже пошли хотя бы в техникум или в не законченное до армии ПТУ, но разве посреди такого дурдома можно писать конспекты и вычерчивать проекции каких-то втулок! А он продолжал учиться даже тогда, когда уже прекрасно понимал, что никому его профессия не нужна. На выходные, когда не уезжал к жене, весь день сидел на кровати, закрывшись от всего мира справочником или учебником. Только изредка переводил отсутствующий взгляд со схем и таблиц на выскакивающие откуда-то распаренные лица взъерошенных соседей или на пьяную драку без причины в три-четыре слоя в коридоре. Но его никто никогда не колыхал. Только иногда прибегали какие-нибудь поколоченные запойными мужиками жёны и робко всхлипывали:

– Можно мы у вас посидим, пока наши там не угомонятся?

– Можно, – равнодушно отвечал он и уходил куда-нибудь гулять по большому и совершенно безразличному к судьбам своих обитателей городу, который вот-вот должен был утратить своё прежнее имя Вождя мирового пролетариата, а новое-старое Петербург было слишком царственным, великоимперским для этих закопчённых домов с остатками штукатурки на печальных глухих стенах, образующих дворы, похожие на какие-то глубокие и бездонные пустоты со стоячим воздухом, куда никогда не проникает широкий поток, казалось бы, вездесущего свежего морского ветра. И именно по застоявшемуся дыханию города в этих дворах, по его выдоху следует определять все его истинные приметы, настроения и болезни, а не по парадному мундиру фасадов. Во всяком случае, эксперты именно так и делают, когда просят подышать в пробирку.

Он гулял по городу и чувствовал, что город совершенно не видит его. И ему это нравилось: только будучи незаметным можно провести хорошую разведку. Что он искал? Что тут можно было искать среди снующих туда-сюда горожан, приезжих, бездомных? Что они вообще все тут ищут? Почему никто не бьёт тревогу, что в стране происходит что-то не то? Нельзя, чтобы вдруг все почти мгновенно стали нищими, чтобы старики вот так вышли на улицу продавать свои стоптанные башмаки. Но никто тревогу не бил, все словно бы сами себя успокаивали: ничего-ничего, сейчас этот мрак пройдёт и всё наладится. Это временно. Так надо… Кому надо?! Старухи продают свои стоптанные туфли, какую-то подержанную утварь, потому что им вдруг стало не на что есть, хотя много ли там нашим бабкам надо? Когда у них вообще чего было много? Он бы купил у них весь этот хлам, чтобы выбросить его в ближайшую урну, но у него самого не было ни гроша в карманах. У него! У здорового мужика, который работает и ничего не получает за свой труд. Но есть же где-то в стране деньги, раз тут же едут дорогие иномарки, а в них сидят какие-то совершенно бесполезные и беспомощные без своих «быков» хмыри? А что, если этак слегка проредить их разрастающиеся ряды? Ведь большой потери для страны не будет?

Когда через пару часов он приходил в общагу, то поколоченные бабы сидели на том же месте, где они и были, когда он уходил. Мужики их всё так же орали где-то на другом этаже «для семейных», не желая терять сознание от возлияний в противоестественных даже для слона количествах, а только всё больше распаляясь с обычной драки перейти на поножовщину. Волкову же после прогулки на холодном и сыром невском воздухе очень хотелось спать, даже на совершенно пустой желудок. Он мрачно говорил бабам: «Брысь отсюда», и они убегали к своим, где сообщали, что отсиживались у самого Волкова, но вот он им сказал своё решительное «брысь». И все сразу затихали, словно кто-то посреди гвалта вдруг сделал предупреждающий выстрел в воздух.

Начальство знало, что Волков «не потребляет», и относилось к нему из-за этого настороженно, как на религиозном Востоке до сих пор относятся к атеистам: человек, который так и не смог обрести Бога – это во всех отношениях опасный человек. Да, он не исповедовал эту главную русскую религию. Это Бога у нашего народа отнять было легко, а вот пьянство – это такой культ, на который лучше и не замахиваться. Он и не замахивался. И из-за этого руководство его тоже как-то опасалось: «Чего же он хочет-то? И не из революционеров этих крикливых, которые народ баламутят, куда-то там призывают со своим дурацким «доколе?», а всё заканчивается очередным походом в кабак. То есть, вдвойне опасен!». Из-за равнодушия к любому дурману его не понимали и коллеги. И поэтому боялись ещё больше.

Даже на раздаче спирта в профкоме его робко спрашивали: «Будете брать?».

– А как же! – отвечал он с непроницаемым лицом и едко добавлял под общий, какой-то нервный хохот, – клавиатуру-то на компьютере мне же надо чем-то чистить.

Ему в тот год исполнилось тридцать лет, он был уже женат, у него родились дочь и сын, он скоро должен был закончить обучение в Военмехе, и ему как-то не хотелось соглашаться с тем, что его труд механика четвёртого разряда не стоит чего-то большего, чем вот этот литр денатурата. Он не знал, как выручить за эту банку спирта хотя бы какие-то деньги, так как их ни у кого не было: всем выдавали зарплату какой-то ерундой, которую так же хотелось обменять на что-то более разумное и нужное. Он отвёз одну банку спирта своей матери, и она выменяла на неё мешок картошки у местных трактористов, хотя у неё и своя была. Другую свою такую же «зарплату» он обменял с другими такими же заводскими мужиками, которые уже устали пить эту дрянь, у какого-то склада на колеса от трактора «Кировца». Они смутно понимали, зачем им эти колёса и что с ними делать, но фортуна им улыбнулась, и уже на следующий день они смогли обменять эти колёса на четыре швейные машины и четыре набора кастрюль – это каким-то совхозникам из-под Вологды понадобились колёса для «Кировца», а зарплату им там выдали за два года вот такой разнообразной утварью со складов ликвидированных предприятий. Деловые люди в неделовой обстановке – так можно было бы их всех тогда назвать. И нельзя было не увидеть, как нелепо выглядит весь этот «бизнес» в российский реалиях.

Вся эта, если можно так сказать, коммэрция вымотала их изрядно. Они никогда не думали, что им, пролетариям, гегемону советского общества придётся вот так унижаться, где-то рыскать, выискивать, вынюхивать, обменивать одну ерунду на другую. Они уже не мальчики были, во всяком случае, не считали себя таковыми – раньше в тридцать лет молодой человек считался уже мужчиной, а не юношей, как сейчас, – поэтому им не по рангу было вот так «прогибаться». Пропаганда и начальство говорили, что надо быть гибче, проворнее: хочешь жить – умей вертеться. Но как раз этой-то вертлявости они и были лишены начисто. Они выросли на образах негнущихся героев революций и войн, на идеалах строителей «самого справедливого общества на Земле». Кто-нибудь может себе представить, чтобы герои произведений Николая Островского или Александра Фадеева вот так ловчили, выкручивались, что-то перекупали, затем перепродавали, подсчитывали прибыль, затевали новые сомнительные манипуляции? Можно их представить себе юркими и проворными дельцами, выменивающими друг у друга какой-то бесполезный хлам? Они умели выполнять приказ, умели строить то, что, по мнению партии, надо было строить. И ещё они умели бороться. С врагами трудового народа и с врагами своей страны. Кто-то может себе вообразить, чтобы герои Георгия Юматова или Николая Рыбникова стали бы вдруг акулами бизнеса или деловыми людьми? Они вкалывали, создавая всё то, что теперь распродают на все стороны света их потомки, ставшие все, как один, бизнесменами. Страна бизнесменов! Не могут же, в самом деле, все бизнесменствовать. Что плохого, если человек хлеб растит или самолёты строит, а не разворовывает и не распродаёт направо и налево всё, что ещё имеет цену на мировом рынке? И что такой человек должен чувствовать, когда ему из уверенного в завтрашнем благополучии гражданина страны предлагают стать каким-то мелким коммерсантом, обменивающим спирт на колёса, колёса на насосы, насосы на кастрюли и так далее? Он чувствует себя ротвейлером, которого и дрессировали именно как ротвейлера, учили быть именно ротвейлером, а теперь требуют от него поведения вертлявой и суетливой болонки. Вот Волков и почувствовал себя волком из детской считалки, которого «злят, злят, злят, а кусаться не велят». В результате «волк в сторонке стоит, лишь зубами скрипит, да клыками щёлкает, да хвостищем дёргает». Ничего другого пока не остаётся.

Привёз он ту швейную машинку и набор кастрюль жене. Она чмокнула его в щёчку и похвалила: «Хозяйственный ты мой!». Хотя от других мужиков он слышал, как кого-то там жена гоняла такой же кастрюлей по двору и требовала в следующий раз этот хлам не возить, так как кастрюлей этих у неё уже целый чулан, а варить в них нечего. Под давлением таких вот «нехороших», с точки зрения начальства, жён рабочие на заводе начали роптать, протестовать. Сначала невнятно и смутно, затем всё настойчивей и смелей. В конце концов, недовольство вылилось в затяжную забастовку, которая всё надолго застопорила, как попавший в зубчатую передачу камень. Начальство уж не знало, что ещё врать, как объяснять этим усталым и злым мужикам, почему им не платят нормальную зарплату в виде нормальных денег. Они уж и объясняли, что деньги сейчас всё равно не нужны, так как в магазинах пусто, что деньги эти, будь они не ладны, не сегодня, так завтра обесценятся в разы.

– Денег захотели, да? – уже через неделю после начала саботажа орал перегаром хорошего виски какой-то мордатый хрюн из министерства собравшейся вокруг него однообразной массе из чёрных промасленных спецовок. – А вы работали? Вы ваще работать-то умеете, а?! Я что-то не вижу, чтобы…

– Подождите, ну что вы, право! – испуганно спихнул его с места выступления другой дядька из высшего руководства с жалостливым лицом. – Разве так можно с пролетарьятом-то, а?.. Уйди отседа, я сказал, изыди! Ребятки, ребятушки мои дорогие, а, может, прорвёмся, а? Может, сдюжим, а, ребятишечки?

– Прорвёмся! – с готовностью откликнулось несколько хлипких голосов, неустойчивых к банальному нейролингвистическому кодированию «ребятишек».

Но подавляющее большинство было уже устойчиво. Большинство было уже так хорошо привито от слушания всей этой болтовни, что на них не действовали ни вот эти «прорвёмся» и «сдюжим», ни более развёрнутые, гипнотизирующие ещё их отцов и дедов лозунги «спасибо нашему народу за терпение и самоотверженный труд!» или «простите, если что не так, братцы!». Ради чего? От этого «пасиба» Волкова лично давно уже тошнило. Словно подтёрлись ими всеми и только волшебное слово «спасибо» сказали: мерси вам, мол, ребята. А про себя подумали: «Ну, не отребье ли? В который раз мы их вот так пользуем, а они только глазами хлопают». Будущему бандиту Вожатому лично всё именно так виделось и слышалось. Ему начинали действовать на нервы и эти речи, и те, кто склонен их слушать. Эти глупые, почти детские восторги: «Братцы, вы слышали? Они же нам спасибо сказали!». Мы, мол, такие ничтожные и незначительные, а ОН нам спасибо сказал. Мы вкалываем, нам не платят, а тут САМ президент нас о прощении попросил! Всё это начинало казаться очень скверной игрой.

Потом оратор стал что-то кричать о патриотизме, о любви к какой-то великой стране, которой уже фактически нет. И опять мимо цели, опять ничью душу, если хотите, печень не задели эти воззвания. Кому нынче нужен патриотизм, если все СМИ взахлёб рассказывают, как хорошо, оказывается, за «бугром» и как хреново здесь? Если показывают, как даже столичные девки с высшим образованием с радостью соглашаются мыть посуду, а то и плясать стриптиз для импортной публики за этим самым почти мифическим «бугром»?

Но Волков ей-ей прислушался бы к этим призывам, кабы они прозвучали в исполнении кого-то другого, а не вот этих хрюнов. Это они-то патриоты? Чего они патриоты? Патриоты своего кармана. Поорали «Россия, вперёд», и думают, что перевыполнили свой вклад в дело патриотизма. Набили карманы деньгами, напихали в подвалы так, что там и крышка уже не закрывается, стянули все ресурсы страны, которую они на словах, якобы, очень любят, в одну точку без отдачи. А работягам жалуют теперь только набор кастрюлек или банку растворителя. Вот и вся схема нашего русского экономического кризиса.

Тут же кто-то из министерских заговорил об этом самом кризисе, стал совестить рабочих:

– Нет у вас ни стыда, ни наглости… то есть ни стыда, ни повести… тьфу ты!.. ни совести. А надо-то всего немного потерпеть, надо затянуть пояса потуже, потому что грядёт кризис, потому что доллар ползёт вверх, рубль обесценивается, а вам хоть бы хны, тёмные вы люди! А всё потому, что нет у вас ни стыда, ни…

И опять пошёл спотыкаться на «совести». Так тяжело ему это слово давалось, словно боялся его, как суеверия какого-то, как чертыханья на Великий праздник. И опять никого эти речи не проняли, потому что было ясно, что этот самый кризис – если он вообще существует – этих ораторов, увещевателей и профессиональных усовестивателей никак не коснётся. Их вообще ничего не коснётся: ни кризис, ни сокращение штатов. Это работающие люди страны всю жизнь в страхе должны жить, что их могут уволить или зарплату урежут. А эти «кризисных дел мастера» ничего никогда не потеряют. Этим ничего не урежут, даже если они во время своей работы на Канары укатят или станут передачку какую-нибудь на телевидении вести. Призывают работяг затянуть пояса, а сами золотые унитазы себе устанавливают. И ни один от такого горшка не откажется, чтобы было чем выплатить зарплаты своим рабам хотя бы за позапрошлый год. Это на Диком Западе руководство какой-нибудь корпорации в случае кризиса может отказаться и от частных самолётов, и даже от личных автомобилей, и от обедов в дорогих ресторанах, чтобы сэкономить, а нашим «царькам» ранг не позволяет. Наши как раз призывают холопов затянуть пояса потуже, а самим личные автомобили уже скоро ставить будет некуда. На пятую квартиру в столице или вторую яхту в Сочах кому-то стало остро не хватать, вот они и задумали: а не объявить ли кризис в России и не привязать ли его к… да вот хотя бы к падению котировок на Марсе. Там, на марсианской бирже, какой-то брокер напутал с акциями, а в России цены в сто раз «из-за этого» вырастут, зарплаты и сбережения рядовых россиян в тысячу раз уменьшатся. А народ-дурак любую ложь проглотит. Никто не задумается даже: какое отношение к нашей экономике имеют события на Марсе? Промышленность остановлена, сельское хозяйство развалено, но сделано это совершенно законно, по приказу сверху, а не в результате непредсказуемой стихии, бушующей на другой планете.

Волков опять поймал себя на мысли, что если бы про кризис ему рассказывал тот, кто сам потерял на нём всё до последней копейки, то он, очень может быть, поверил бы ему. Но перед ним галдели господа, которые от всех этих «кризисов» только всё толще и толще становились. Во всём цивилизованном мире во время этих самых кризисов цены понижаются, а у нас они повышаются. Во всех цивилизованных странах организуются бесплатные обеды для школьников, чтобы хотя бы эта проблема не мучила их родителей, честных служащих, а у нас один букварь стал стоить столько, сколько ещё недавно стоили все тридцать томов Большой советской энциклопедии.

Прямо как в анекдоте, где мартышка бежит по лесу и кричит: «Кризис! Кризис!». Её видит лев: «Чего ты вопишь? Какой кризис, в чём он? Я как ел мясо, так и буду есть». Мартышка бежит дальше и опять кричит: «Кризис! Кризис!». Её встречает лиса: «Какой ещё кризис? Вот я как ходила в шубе, так и буду ходить». Тут мартышка призадумалась, почесала затылок и поняла: если ничего не изменилось для других, то и я, как ходила с голой задницей, так и буду ходить.

Стало быть, никакой это не кризис, а узаконенное перекачивание денег из одних карманов в другие. По определению, кризис затрагивает все слои населения, а то, что в России он всегда бьёт только по тем, кто много и тяжело работает, то это только от загадочности русской души. У нас президентская семья хоть копейку потеряла от этих кризисов, когда у старух накопленные на похороны три тысячи рублей в один миг в три рубля превращались? Или кто-то из членов правительства обнищал хотя бы на рубль, когда люди в стране годами зарплату не получали? Нет. Совсем наоборот! К тому же, для рядового гражданина потеря ста рублей хуже смерти, а для них растрата миллиона – это так, семечки, пустяки, копейки, которые к ним скоро с новой прибылью обязательно вернутся. Русский экономический кризис – это товар штучный. Такого больше нигде произойти не может, как только в России…

Тут бастующий народ устал безмолвствовать, и кто-то из революционеров возмутился:

– Да какой там кризис? Это всё фикция, кризисы ваши! Вы их специально придумываете, чтобы на совершенно законных основаниях удерживать нашу зарплату!

– А мне хоть кризис, хоть хренизис, – высказался ещё кто-то. – У меня в кошельке уже почти год денег вообще не водится. Всё своё ношу с собой, так что обесцениваться как бы нечему.

Рабочие захохотали, чиновники брезгливо посмотрели на них: мол, как с вами, с темнотой, говорить об экономических изысках. Только Волков не смеялся. Ему было не смешно и не грустно. Он вдруг вспомнил иллюстрации из школьного учебника по истории СССР, где изображены пузатые буржуи и нищие рабочие. То какой-то оборванный старик стоит на одной ноге в своём огороде, а вторую ногу ему поставить некуда, так как на этом территория его землевладений оканчивается. То смуглые от пыли и грязи работяги тянут руки в заводскую кассу, откуда торчит только чья-то толстая глумливая физиономия, наверняка, сообщающая, что денег нет и не предвидится. Один рабочий что-то требует у этой физиономии, другой озадаченно чешет в затылке, не понимая, почему он столько отработал, а за труд свой ничего не получил. А поодаль стоит третий, который уже не недоумевает и ничего не просит, а смотрит на всё происходящее этаким цепким взглядом, подперев подбородок крепкими и сухими кулаками. «А вот этот человек знает, что надо делать, – похвалила тогда учительница истории этого рабочего с цепким взглядом. – Он понимает, что рабочим классом буржуазия бессовестно манипулирует. Призывать и упрашивать её о милости бесполезно и где-то даже позорно. Требуется радикальное переустройство общества, погрязшего в праздности, в то время когда люди, обеспечивающие этому обществу возможность жить праздно и беззаботно, влачат самое жалкое существование! Нужна революция». Неоднозначно дано было понять, что не надо унизительно выпрашивать своё же, а надо воздействовать исключительно радикальными мерами. И это не будет плохо. Напротив, это будет похвально. То есть революция – это было, конечно же, незаконно, но с позиции того закона, неправильного, написанного для удобства существования правящего класса. К тому же известно, что, в случае неудачи, об участниках революции говорят как о незадачливых бунтовщиках, а в случае удачи – как о героях, потому что добро всегда побеждает зло: кто победил – тот и добрый.

Ещё он вспомнил, что весь курс дореволюционной русской истории в советское время заключался в одном предложении: «Как господа обижали и обирали рабочих и крестьян». Всех советских школьников буквально с первого класса убеждали, как было плохо и страшно до Великой Октябрьской революции, и как хорошо, что теперь такого «беспредела» нет и никогда уже не будет – потому что построено самое справедливое на свете государство и так далее в том же духе. И ещё учили ненавидеть тех, кто обижает и угнетает рабочих людей.

– Рабочий человек, – рассказывали им на уроке истории, – производит и создаёт всё то, чем пользуются все: машины, корабли, самолёты, всевозможные материалы, ткани. Он строит здания и дороги, обеспечивает существование материального мира. И он не должен ждать снисходительной благодарности от этого мира, а имеет полное право требовать свой законный и честный заработок. И последнее дело для рабочего человека – позволять помыкать собой, позволять унижать и обирать себя.

Так у него и пронеслись перед глазами все эти картинки, где юный Ленин-гимназист с лицом мудреца решает: «Мы пойдём другим путём», и фильм про Девятое января, где участник знаменитой «мирной демонстрации» после её расстрела разбивает портрет Николая Второго со словами: «Как царь с нами, так и мы с царём».

Нет, он не собирался идти защищать пролетариат. Боже сохрани такой глупостью заниматься! Он не любил людей и не обладал слишком горячим и наивным сердцем для таких занятий, как и другие россияне тех лет, которых в детстве учили одним истинам, а жизнь их потом все до одной опровергла. К тому же за восьмидесятые годы Великая Октябрьская революция была настолько облита грязью, что никто из здравомыслящих людей не захотел бы затевать её снова. Он не особенно прислушивался к «новейшим историческим открытиям», а просто по-своему рассудил, что если та революция, которая была семьдесят лет тому назад, не помогла, то и новая ничего не сделает. В одну реку дважды не входят, да и у нынешнего российского пролетариата политическая сознательность на нуле. Весь смысл жизни заключается в том, что любой раб, прорвавшись к власти, непременно обрастает деньгами, и вскоре, если не он сам, то его дети и внуки становятся чёрствыми и невосприимчивыми к горестям новых рабов, которые обеспечивают существование новому правящему классу. И на тот момент он понимал, что находится в касте рабов, а вырваться из неё можно только с помощью денег. Но деньги в постперестроечной России можно было добыть уж никак не честным трудом. А чем же? Вот откуда у этих министерских деньги? А если их слегка этак потрясти, может, чего себе и вытрясешь?..

Когда человеку трудно, когда он страдает и терпит в чём-то нужду, то утешением ему может послужить целесообразность тех причин, из-за которых он страдает. А в чём тут целесообразность? Волков и согласился бы пострадать, если бы призвал к этому какой-нибудь измождённый аскет с фанатичным взглядом и высокими идеями в башке, но никак не этот визгливый хрюн. Если бы ему сказал проникновенно вот это «прорвёмся, а?» кто-то в заношенной шинели, кто-то тощий, как щепка, то он, очень может быть, и прислушался бы. А тут отсвечивает сальными бликами рыло в складках, в которых где-то затерялись маленькие, глупые и совершенно бессмысленные глазки. Серая необразованность с испитым лицом. Костюм в три зарплаты всего завода, шапку боярскую напялил, а по такой роже только картуз впору. И ведь наверняка такой бессмысленный, такой ненужный и бесполезный человечишко в нём сидит, что если убить такого, то мало кто всплакнуть додумается. Наверняка, сейчас тут оторутся и поедут по ресторанам с размалёванными и визгливыми девками, так как таких вообще, кроме «клубнички», в жизни мало что интересует. И для этого-то и нужны им деньги? Ведь это не их деньги, а работяг, заработанные ими два года тому назад, а им всё никак не хотят их возвращать, поэтому и придумывают разные отговорки, одна нелепей другой!

Волков даже стерпел бы, если бы ему сказали, что его зарплата пошла на изготовление танка или трактора. Однажды его дед, ставший израненным инвалидом на фронте, пошёл на завод, где тоже ни шиша не платили, а только говорили, что зарплата рабочих пошла на партию снарядов, которыми сейчас бомбят Берлин. И рабочие, голодные и измученные, со слезами счастья на глазах срывали шапки и орали до воспаления голосовых связок: «Ура-а! Слава Сталину! Слава Советскому Союзу!». Волков знал многих таких людей, как его дед. Он вырос под их рассказы о том непростом времени, когда тоже было трудно, но каждый человек был нужен своей стране. И хотя каждый винтик был на своём месте, но и вновь прибывающим винтикам находили дело. Только благодаря этой нужности своей стране, они все и выжили. И многие из них даже гордились своей бедностью. Есть такая гордость советских людей: дескать, мы ничего у страны не украли. Но в воинственных интонациях этой гордости всегда проскакивала какая-то нотка робкой надежды, словно они всё ещё тайно надеются, что им за их честность и трудолюбие страна теперь хотя бы что-то из созданных ими богатств вернёт… Не вернёт. Теперь он это знал точно.

Старшее поколение экономило на всём для себя, страна экономила на этих людях, превращаясь в мощную промышленную держав. Люди работали за трудодни, за «галочки»: набрал нужное количество галочек и уже имеешь право получить в столовой обед с супом и даже с котлетой при гарнире, чтобы были силы у станка дальше стоять. А не набрал: извини, питайся своими силами. Но они были рады этой своей нужности, они были счастливы востребованности. А теперь ни супа с котлетой, ни «галочек», ни востребованности не стало. Он бы согласился быть таким же нищим, как и они, если бы ему кто-то внятно объяснил, ради чего это нужно. Но ему никто этого так и не смог растолковать: такой причины и не было. Это была неправда, что завод государству был в убыток. Завод давал такой доход, что удерживаемые зарплаты рабочих сделали этих махинаторов миллиардерами за год: живи не тужи, пока на тебя в банках крутится бабло рабов. И не забывай врать им, что они, якобы, не выгодны, чтобы они ещё и виноватыми себя чувствовали. Поэтому теперь какой-то зажравшийся хрюн визжит – «сдюжим!», а рядом с ним его новая иномарка. Еще неделю назад у него тоже новая была, но другая. Что они делают, чем заняты? Несут какую-то околесицу и несусветицу с высоких трибун или вот тут, на заводском дворе, перед «законно обворованным» вчерашним гегемоном. И это все их дела? Где уж нам уж понять-то уж их болтовню, без Харварду-то с Охсфордом! Эти госпидрилы сначала засунули страну в жопу, а теперь втирают народу о каких-то «системообразующих факторах и недогрузке производственных мощностей». Сливают тоннами лес, металл, нефть по заоблачным ценам за границу, а своим соотечественникам – и того дороже, а потом выясняется, что мы им ещё чего-то должны! А сама страна им до…, как и её туземцы-рабы.

Он, может быть, даже пошёл бы за ними в бой и других повёл бы, если бы его позвали. Но тут сказалось ещё одно обстоятельство его непростой истории жизни: их никуда не звали, на самом деле, не знали, как от них избавиться, как от ненужного балласта. Они все лихорадочно искали какой-то выход, чтобы снова почувствовать свою значимость, а дать её могла только ответственность за общее дело. Выхода как раз не было, и быть не могло в условиях «каждый сам за себя». Они все словно бы стали никому не нужны. Они и хотели быть нужными: их так и воспитали, что у нас в стране человек не может стать безразличным своей стране! Но тут государство стало словно бы тяготиться каждым своим гражданином. «Вы в убыток стране! Ваша работа стране невыгодна! Ваш завод государству в ущерб!» – только и слышали в те годы любые предприятия и организации. А в свете новой философии «обновлённой» России всё то, что не выгодно, – не имеет права на существование. Работающие люди стали сиротами при живой матери. Они виснут на руках у этой когда-то родившей их бабы, теперь почему-то ставшей холодной и равнодушной, а она их отшвыривает и отталкивает: «Зачем вас так много и вы все жрать хотите?! Ишь, привыкли жить на всём готовом!». Они и хотели бы сделать что-то для неё, сделать ради неё всё, что она скажет, но в том-то и дело, что ей от них ничего не надо. Но ей определённо что-то надо, чем-то она озабочена… Да она, сука, детей своих просто променяла на каких-то кобелей, которые имеют её, как хотят! Ей надо то, что её дети дать никак не могут, поэтому она их и отшвыривает от себя. Ей надо, чтобы они не мешали ей заниматься с этими кобелями тем, на что дети не должны смотреть…

Они и согласились бы ещё год потерпеть без денег, если бы сказали, что вот-де где-то что-то вышло из строя, где-то что-то развалилось, так что навались, ребятушки, восстановим, устраним препятствие, и снова всё заработает, как раньше, и даже лучше! Но в том-то и дело, что стране ничего уже не нужно: главное, чтобы всё это и дальше разрушалось до полного распада, чтобы результаты этого распада продать за «бугор» на любых условиях.

Все уже знали – и рабочие, и начальники, что в портфеле у хрюна лежит приказ о ликвидации их предприятия и распродаже заводского оборудования странам третьего мира. И с этих вырученных денег им не достанется ни копейки, потому что они никакие не хозяева своей страны, своих заводов и фабрик, как им врали раньше. Они вообще никто. Они рабы. И, самое отвратительное, что даже и рабами им уже быть не в тягость: лишь бы платили и кормили. Но даже этого не было. И они, ей-богу, согласились бы быть рабами разумного и благородного хозяина, а не вот этого визгливого хрюна! Это не хозяева, а вороватые приказчики. У них психология уже не рабов, но ещё и не господ. Они застряли на уровне проворовавшихся халдеев, которым лишь бы чего урвать от чужого промысла и вовремя смыться. В отставку. Ещё и поломаются, когда им отставку предложат, ещё и условия какие-нибудь выдвинут, чтобы типа без судебных преследований. И зачем таким деньги? Они ведь – ничто. Они даже не живы. Они никого не слышат и не видят.

Таким образом, у Волкова решительно не было ни одного обстоятельства, за которое можно было уцепиться, чтобы согласиться остаться прежним. Он всё это время молчал и разглядывал визгливого хрюна с каким-то кошачьим интересом, словно смотрел на попавшего к нему в лапы мелкого грызуна, раздумывая, как у него чего крепится и с какого края лучше начинать его рвать. Хрюн недолго молчал после своего «смещения со сцены». Он вообще не молчал, может быть, он физически не способен был молчать, как рыбы, а постоянно взвизгивал, хрюкал, рявкал, потом своим округлым, каким-то бабьим плечом сдвинул с ораторской точки коллегу, когда тот в сто десятый раз повторял свои фирменные «Сдюжим! Прорвёмся! Покажем всем этим гадам! Ура!», призывая весь честной народ освободиться от ига денег и созерцать вечное, и завизжал уже без остановки:

– Да шта эта всяка голь-шмоль тута выёживается! Зажрались, панимашь, мать вашу ити! Э-э, нет! Шалишь, пакость. Прикрылись, панимашь, званием пролетарьята, а сами и работать не хотите, дар-р-рмоеды! Аут… аут… аутсейдеры чёр-ртовы! И ваще спасибо нам должны сказать, что МЫ вас от советского мрака спасли! Ноги нам целовать должны, ног…

Тут из толпы неблагодарных слушателей в оратора запустили гаечным ключом, так что ему пришлось прервать свою пламенную речь и заскочить за спины других таких же крутобоких хрюнов из министерства. Ключ угодил кому-то в брюхо, упруго отскочил, как от большого и хорошо надутого мяча, и со звоном упал на залитый мазутом зернистый асфальт. Нить повествования была утеряна. Хрюн сначала заметался, лихорадочно стал искать глазами хоть какую-то точку опоры для своего пошатнувшегося имиджа. И нашёл-таки! Почему-то в Волкове. Вся вражеская толпа работяг стояла, спрятав глаза: кто-то хихикал, кто-то угрюмо качал головой, но никто на хрюна старался не смотреть. А этот уставился немигающим взглядом натуралиста-естествоиспытателя, которому крайне любопытно, как дальше поведёт себя эта расплывчатая амёба.

– Чё ты здесь!.. – подскочил хрюн к нему. – Самый умный, да?

И Бог его знает, но очень возможно, что не было ничего в дальнейшем, если бы не состоялось этого «взаимообогащающего» диалога двух таких бесконечно далёких друг от друга цивилизаций. Чиновнику из министерства стало как-то не по себе от этого нехорошего взгляда на свою персону. Ладно бы, смотрел подобострастно или даже с ненавистью: хрюна этим не проймёшь, а то сверлит взглядом, словно раздумывает, нельзя ли тут отрезать кусок полакомей.

– Да чего ты на меня уставился-то? – спросил хрюн уже не визжащим, как пилорама, голосом, а нормальным, человеческим, слегка растерянным и где-то даже обиженным, каким он обычно говорил не с подчинёнными, а только со своим вышестоящим начальством.

Волков кхекнул и широко улыбнулся во все тридцать два зуба, отчего толпа чиновников и вовсе подалась назад.

– Я только спросить хотел, что такое аут… аут как? Аутсайдер, что ли? – поинтересовался он вежливо, как прилежный абитуриент на дне открытых дверей в вузе.

– Это лохи, – перевёл ему хрюн, как-то сразу расслабившись, так как до этого ему казалось, что сейчас кто-то набьёт ему морду, но совершил ещё одну ошибку: Лохи, типа тебя.

И отошёл, вальяжно покачивая боками. А слово «лох» тогда было редким, сугубо зоновским, и жаргон зоны ещё только-только проникал в великий и могучий русский язык. В обиходе это словцо окончательно утвердилось только после появления такого явления, как «лохотрон» – самого, пожалуй, яркого свидетельства того, насколько нагло, совершенно не скрываясь, орудовали мошенники 90-ых годов, а где-то и до сих пор орудуют.

Хрюн это слово уже откуда-то знал, а Волков нет. Но только по интонации догадался, что это бессмысленное, малорослое, трясущее жиром, как пудингом, существо ему нагрубило. И опять-таки, если бы нахамил ему кто-то, кого он очень уважал и почитал – вроде его армейского старшины. Однажды, когда он был ещё необстрелянным цыплёнком, старшина сбил его с ног крепкой затрещиной, когда он высунулся куда-то и не заметил, что его давно держит на мушке какой-то бородатый «дух» – он бы стерпел. Он бы даже не обиделся, а ещё и спасибо сказал. Но тут-то и не человек даже, а какое-то… быдло. Быдло, которое почему-то возомнило себя хозяином жизни.

Волков вдруг подумал, что они все друг на друга смотрят, как на быдло. На быдло без лица, без воли, без мысли. Начальство наверняка видит перед собой однообразную толпу безмозглых рабов, которые, по дурости, вздумали вдруг чего-то ерепениться. А когда не ерепенятся, то опять-таки все на одно лицо: стоят, набычившись, и кивают. А рабочие, в свою очередь, видят перед собой точно такое же стадо, в котором один баран почти ничем не отличается от другого. Даже «тачки» у всех баранов одинаковые: новые и дорогие. Морды у всех такие, что, как у Семёна Альтова где-то было сказано, «глупо спрашивать, куда делось мясо из пельменей». Хотя после таких не то, что мяса, но и теста не останется.

Это похоже на то, как одна раса смотрит на другую. И ей кажется, что все там на одно лицо: монгол ничем не отличается от китайца в глазах европейца. Но если монгол узнает об этом, то очень удивится и даже возмутится. Любому азиату кажется, что в этой Европе вообще все не понятно: как им там паспорта выдают? Можно всем одну фотографию размножить и наклеить – ошибки никто и не заметит.

Волков подумал, не уточнить ли, правильно ли он понял значение незнакомого ему слова, но разговор был окончен. Все стали расходиться: руководство попрыгало по машинам, рабочие разбрелись на своих двоих, уставших от долгого стояния. Рабочие поняли, что завтра на работу можно вообще не выходить, что теперь у них нет работы. Волков тоже это понял. Он пришёл в свою общагу, попытался заснуть, но не смог. Даже после прогулки. Ему не давала покоя последняя фраза хрюна и его вальяжный отход. И почему он его не убил? Ребром ладони снизу вверх ударить по основанию носа, как в армии учили. Главное, сильно и резко, чтобы наверняка сломать шейные позвонки, и готово.

Так всю ночь лежал с открытыми глазами и думал об этом. Потом другая ужасная мысль начала терзать его. Как он не заметил? Почему вдруг он, из молодого и подающего большие надежды советского человека, преуспевающего по всем статьям, по которым и положено было преуспевать в славные 80-ые годы, в 1991-ом превратился в ничто?! Он не нужен этой стране! И таких, как он, от Кенигсберга до Камчатки – десятки миллионов. Совки, которые привыкли деньги не «делать», а пятого числа каждого месяца в кассе получать. Вот так и получали, получали семьдесят лет, а теперь выяснилось, что надо не получать, а отхватывать. Надо не зарабатывать, а «делать». А если ты извращенец и тебе хочется работать, то работать надо не на совесть и не на государство, а на себя и только на себя. Грести только под себя. Ну что ж, это не великая наука, так что освоить её будет легко…

Что он может сделать в сложившейся ситуации цивилизованно? Качать права? Ему рявкнут в лицо: «Не нравится – увольняйся! Сейчас в стране кризис, безработица. Быдл… то есть народу жрать нечего, на твое место десять других дураков прибежит. Не придёт даже, заметь, а прибежит». Ну, уволился бы или покачал права, попытался разобраться в ситуации, понял, что кризис и безработица в России – это не стихия, внезапно обрушившаяся на страну, как ураганы на Америку сваливаются нежданно-негаданно, а очень грамотно и детально спланированная акция по переводу богатств страны в европейские банки в твёрдой валюте. И что? Что ты с этим сделаешь? Всё равно «начальству решать», что для страны полезно, а что нет. Ты ни на что не повлияешь, ты эту махину не остановишь: она тебя под себя подомнёт и размажет.

Ему стало скучно от этих размышлений. Он сам не знал, зачем нашёл у кого-то потрёпанный англо-русский словарь и из него у зна л, что слово «ау тсайдер» имеет несколько значений. Это и какой-то лёгкий экипаж, и не входящий в какую-либо партию человек, и предприятие, не входящее в монополию, и противоположность лидеру, и отстающий спортсмен или даже лошадь, пришедшая последней на скачках. Он так понял, что хрюн имел в виду эту самую лошадь. Спросил соседа по комнате, не знает ли он, кто такой лох. Сосед не знал.

– Так узнай! – приказал он.

Сосед сказал, что это какой-то блатной жаргон. На заводе бывших уголовников не держали. Как ни покажется странным это сейчас в нашем насквозь криминализированном обществе, где даже дети из приличных семей знают тюремный язык и блатные нравы, но совсем недавно было такое время, когда в России и взрослые мужики не знали, что такое лох. Или кто такой? Уголовников не то, чтобы считали пропащими людьми, но просто нравы уголовного мира не были в такой моде, в какую они вошли потом. А что касается отбора кадров для завода, на котором работал Волков, то это же происходило, как-никак, в городе Ленинграде. Шутка ли: вторая столица, а в чём-то даже и первая, да и заказы серьёзные, не какая-нибудь там «химия», которая в СССР как раз на зеках и держалась. В застойное время про осуждённых ведь так и говорили: отправили на «химию». То есть на какой-то химический завод, которые, естественно, не в Ленинграде или Москве располагались. И эта самая «химия» считалась какой-то мягкой мерой наказания, так как при Сталине и после него в таких случаях говорили: отправлен «на Соловки» или «на уран». Это когда заключённых отправляли на Беломорканал голыми руками рыть, и уран всё теми же голыми руками добывать.

Через какое-то время к будущему Вожатому привели некоего моториста, у которого брат служил в милиции. Он-то и разъяснил, что лох – это потенциальная жертва для аферистов. Те же напёрсточники, которые появились в те годы повсюду, так и говорили: «развести лоха». То есть, лох – это тот, кто, якобы, вводит преступника в искушение совершить преступление, даже если он и не хочет этого делать. Быть лохом – это и есть теперь главное преступление. Быть честным, порядочным, не воровать, доблестно трудиться – главные черты этого самого лоха. Грубая философия преступного мира, который утверждает, что это не МЫ склонны воровать и убивать, а НАС искушают это сделать сами будущие жертвы. Как способ оправдаться. Убьют и скажут: а почему нельзя было это сделать, раз человек оказался так слаб и беззащитен? Вот если бы он вооружён был до зубов и заранее ножи во все стороны метал, то никто бы его не тронул. А так идёт себе, как лох, не кусается, не плюётся. Сам Бог велел такого «опустить и развести».

– Вот у нас в заводском буфете есть такая Вера-продавщица, – привёл предмет из жизни моторист, дабы оживить своё объяснение, – так она хронически всех обсчитывает. Точнее, не всех, а только тех, кто на верняка ничего с ней за это не сделает. Начальство никогда не осмелится «опустить и развести», потому что они её одним взмахом пера могут с такого хлебного места убрать, но простых работяг, мастеров, рядовых инженеров или даже приятельниц своих постоянно обсчитывает. Хоть на алтын, хоть на грош, а непременно обставит. Меня тут хотела на двадцать рублей обсчитать. Я ей говорю: Вера, ну как тебе не стыдно, зачем же ты людей так нагло обманываешь? А она даже не краснеет. Говорит: «А я не виновата, что люди сами дураки. Не были бы дураками, так заметили бы, морду бы мне набили, руки обломали, и я бы больше так не делала». А раз никто вору по морде не бьёт, то для таких людишек это как индульгенция на дальнейшие преступления. Жизнь теперь такова, что постоянно надо жить в напряжении и ждать, что тебя сейчас кто-нибудь облапошит. И этот «кто-нибудь» заранее клеймит искушающего его на преступление лоха презрением, но в то же время говорит, что «без лоха жить нам будет плохо».

Волков даже захохотал – так ему это всё понравилось. То есть надо всего-то найти кого-то, чья наивность и доверчивость позволит мошенникам его обмануть. И Волков понял, что это последнее определение больше всяких там заморских аутсайдеров подходило к ним: они все – жертвы или, как теперь модно было говорить, лохи, а хнюны – аферисты. И эти хрюны такой факт нисколько и не скрывают! А чего ж скрывать-то? Теперь это признак успеха. Успех таким благоволит, пока ты тут, как дурак, дышишь сваркой и стальной пылью.

Жертвой он никогда не был, и сравнение его с ней навело на кой-какие мысли. Грабить и оскорблять его! Его, такого сильного и умного, грозу всех дебоширов общежития, ветерана непростой войны, когда все эти хрюны напропалую «откосили» от армии, просиживая штаны в институтах за государственный счёт, который ОН теперь должен пополнять своим трудом, успевая при этом не только работать на них, но и учиться! Ну, дайте срок. Сам Бог тебе этого хрюна послал, поглядим, кто из нас лох.

Общага не гудела, было подозрительно тихо, многие собирали свои вещи, так как с разгоном завода следовало ожидать и изгнания из «Учреждения совместного проживания работников промышленного предприятия» – из этого рая, после которого через пять лет работы по советским канонам полагался ещё больший рай: комнатёнка в коммуналке. Контраст между непривычной тишиной и царящего обычно шума-гама начинал раздражать. Да плюс к нему угнетающее чувство бессилия добавилось. Хоть бы нажрался кто и поорал, всё ж веселей было бы. Волков пошёл по комнатам, сам не зная зачем, стал спрашивать, чего так тихо, почему никто не пьяный. Ему в ответ возмутились: мол, кто бы говорил. Завязался разговор. Он и не заметил и не запомнил, кого и как вдруг осенило – зачем же нам спиваться, если можно жить в своё удовольствие: «Ведь есть же у нас в стране люди, которые живут в своё удовольствие. Вот хотя бы эти суки, которые приезжали днём и призывали нас к совести. И ведь не самого лучшего качества людишки, а живут. И живут хорошо! Стало быть, это возможно жить хорошо. И мы так можем. Надо только слегка попотрошить этих жирных котов».

Может быть, он сам предложил, а может, кто другой, но посыпались вопросы: как и насколько вот это «слегка»?

– До изнеможения, – предложил кто-то, и все захохотали.

– А ты сможешь? – спросил Волков, вглядываясь в того, кто это сказал, но не для того, чтобы поддеть, а понять: сможет ли на самом деле?

– А почему бы нет? – был ответ. – Кого жалеть-то? Кто они нам? Толпа с одним на всех картофельным лицом. Одним хрюном больше, одним меньше – никто и не заметит.

– Правильно, – поддержал ещё кто-то, но уже без веселья. – Надо просто спокойно и последовательно устранять препятствия на своём пути, а не квасить от бессилия.

И так эта мысль всем понравилась, что даже начал формироваться какой-то пока очень смутный план потрошения «этих зажравшихся котов». Большинство-то покричали, пошумели, как они покажут кому-то кузькину мать… да и разбежались по своим углам. Но они и не нужны были, крикуны эти. А остались молчуны, пять человек: стропальщик с разгрузочного участка, моторист из сборочного цеха, стрелочник с сортировки, электрик из отдела коменданта и бригадир механиков – сам Волков. Так у него и сложилась первая его банда.

Почему вдруг такой, казалось бы, правильный народ, воспитанный на высоких, почти святых образах героев, на идеалах взаимопомощи и самопожертвования, превратился в непредсказуемую армию нарушителей закона, стяжателей, бандитов? Может быть, людям, в самом деле, надоело это беспрестанное самопожертвование ради какой-то время от времени развращающейся и беснующейся с жиру верхушки? Или никто уже не понимал, что законно, а что просто выгодно, хотя уже и не законно? Или сказалось то, что официальный закон СССР кардинально расходился с законом новой России, и вчерашнее «нельзя» вдруг так неожиданно превратилось в сегодняшнее «можно и даже нужно»? Что касается закона неофициального, закона человеческого или совести, то тут уж всё настолько круто изменилось, что многие качества, которые считались положительными в прошлом, в настоящем были не просто высмеяны и осуждены, но даже объявлены серьёзными психическими нарушениями. Ведь не редкость сейчас увидеть фильмы и передачи, где герои прошлых лет объявлены мазохистами и идиотами, где женская верность, когда жёны ждали своих мужей с войны, объясняется в лучшем случае таким определением психологии, как заниженная самооценка, а в худшем – таким сугубо физиологическим явлением, как фригидность. Не редкость увидеть какие-нибудь «Маски-шоу», где медсестра на поле боя – подразумевается Великая Отечественная война – в минимуме одежды на роскошных формах сношается под кустом с каждым бойцом, которому требуется её «помощь». Бог с ней, с буйной фантазией создателей этих шоу, чья игривость порой доходит до подозрения на шизофрению. Дело в том, что эти изменения в идеологии настолько резко произошли, что только самые гибкие успели не перестроиться даже, а прогнуться под эти изменения.

А ведь про советский народ, как всегда, говорили? «Гвозди бы делать из этих людей», вот как говорили. То есть гибкостью-то как раз мало кто отличался. Вчерашние советские люди сегодня слышали, что честный и самоотверженный труд на благо своей страны и своего народа назван садомазохизмом и «несамодостаточностью личности», и даже пытались соглашаться с этим. Во всяком случае, сами себя убеждали, что они с этим согласны, но перестроить себя так, чтобы с этим соглашалась каждая клетка тела, каждый байт памяти, каждая молекула мозга, человек не может за час, за день, за год. Нужны годы, десятилетия. А пока он остаётся прежним, презирающим себя за то, что он не может так легко отказаться от прежних взглядов, чтобы «перестроиться» и уютно жить в этой новой, совершенно другой и в чём-то чужой стране, где всё теперь не так. И он перестаёт понимать и ценить своё прошлое, но и настоящее до конца не понимает и не принимает: это отторжение идёт на уровне физики, как отторжение чужой крови при переливании.

Это сейчас новое поколение России смотрит, например, «Медовый месяц» с Павлом Кадочниковым в главной роли и считает героев фильма людьми, мягко говоря, странными: зачем это уезжать из Северной столицы в какую-то глухомань за тысячи километров? Зачем строить мост на периферии, где нет никакой инфраструктуры? Неразумно и невыгодно. Для отдельного человека. Ведь теперь всё измеряется с позиции выгоды отдельного человека. И если он отказывается от личной выгоды ради смутных интересов непонятного и чуждого ему общества, то только от ханжества, лицемерия или склонности к экстриму. А вот когда показывают в криминальных новостях мальчика, который убил всю свою семью, потому что ему родители не дали денег на ночной клуб, то никто его ненормальным уже не считает: мальчик, захотел в клуб, а родители велели учить уроки. Вот за такой «наезд» он маму молотком порешил, папу отвёрткой, старшую сестру задушил удавкой, годовалого племянника-младенца – подушкой. Так, на всякий случай, чтобы свидетелей не оставлять. В современных фильмах про крутых дядек ведь показано, что свидетелей лучше не оставлять. Взял все сбережения семьи и пошёл в казино, проиграл всё до копейки. И никто уже не ужасается, так как это обычный типаж молодого человека современной России – отрываться по полной за чужой счёт. Если кто ему помешает «отрываться», то это их личные проблемы. Безответственный и беспечный, он таким остаётся и в двадцать лет, и в тридцать, и даже в сорок. Он не обязан быть таким, как киногерои пятидесятилетней давности, когда семнадцатилетние мальчишки были такими ответственными и целеустремлёнными, каких сейчас и среди депутатов Госдумы не часто встретишь.

Это сейчас «Простая история» с Нонной Мордюковой у многих вызывает смех, какую-то, пусть беззлобную, улыбку, словно они видят глупый и наивный лубок, где баба тащит на себе разваленный и пропитый колхоз от нечего делать, вместо того, чтобы ухватиться за последний шанс устроить свою неказистую личную жизнь, пока этот шанс куда-нибудь не увильнул, или поехать в центр на повышение. Ведь зовут же! А она ни в какую. Ну как есть лубочная история! А когда в ток-шоу показывают смазливую бабёнку без возраста, у которой муж-бизнесмен уехал по делам на неделю, перед этим продав за хорошую цену новую иномарку, а жена всю эту сумму, все пятьдесят тысяч долларов потратила в каком-то элитном клубе «для состоятельных женщин» на одного приглянувшегося ей стриптизёра, то никто не скажет: ну не дура ли? Деньжищи, которых иным хватило бы на несколько лет жизни, промотать на какого-то засранца, который перед ней в ремнях каких-то два дня упражнения из Камасутры изображал! Нет, так нынче не принято о таких дамах-то. Нашлись, конечно же, какие-то отсталые ретрограды, которые обозвали даму нехорошим словом, но адвокат тут же рявкнул, что это её личное дело. Сам ведущий нападающим с учётом всех их особенностей внешности доказал, что это они от зависти беснуются: «Ну чего в самом деле! Вон даже муж ейный не удивлён, так как не первый раз такое, да и он сам в командировке время даром не терял». Дескать, так и так, сын в Сорбонне пристроен, дочь в Гарвард определили – или наоборот? – то есть всё как у людёв. Надо же бабе хоть чем-то себя занять на досуге! Ну не на покупку же собрания сочинений мировой и русской классики, в самом деле, ей было эти деньги тратить! К тому же, вон они, сочинения эти, и так у неё дома в библиотеке, под которую даже специальная комната в тридцать метров площадью отведена, стоят в кожаных переплётах с золотым тиснением. Каждый том по эск… экз… эксклюзивному заказу в двести баксов обошёлся! И стоят в шкафах «под антикаврьят» из красного дерева с инкрустацией из драгоценных пород, не то, что на полках из семислойной фанеры, как у быдла какого-нибудь! Порезвилась на досуге, ну и что? Так и надо, такой и должна быть современная самодостаточная женщина!

Но прожжённые шлюхи между собой шушукаются, гадают, чего этот засранец с ней такого выделывал, что она ему за пару дней столько денег отвалила? Дама на это только оскал отбеленных до бликов в телекамере зубов демонстрирует. Осерчала лишь, когда выяснили, что возраст у неё уже пенсионный, так раскричалась, что даже парик на бок съехал. То есть стало известно, что была она когда-то комсомолкой и даже студенткой (закончен один из лучших советских вузов), тоже ездила со студенческим отрядом в такой же вот колхоз, как в «Простой истории» показан, может быть, даже мечтала сделать свою страну краше и лучше, когда этот колхоз увидела. Куда всё делось? Имеется в виду не колхоз – он-то как раз без изменений остался. Куда делась светлая душа вот той весёлой девчонки с облупившимся на солнце носом, которая задорно орудовала лопатой на току? Перестроилась, и в этом её заслуга. Вы вот не смогли, а она смогла выжать из себя «совка» по капле. Получилось что-то, чему не сразу и название подберёшь.

А может, всё дело в том, что и не было ничего? Не было никаких задорных комсомольцев, отважных героев, бравых участников всесоюзных строек? Не было никакой веры в людях, что они являются гражданами лучшей страны мира? Может, эти образы строителей самого справедливого общества на Земле, в самом деле, являются какой-то идеологической фикцией, на которую следовало равняться, а на самом деле работали все из-под палки и ждали случая, как бы стать господами и уж показать себя во всей красе, развернуть всё своё говно на всеобщее обозрение так широко, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не заметил, не обратил бы всё своё рассеянное внимание на этакое чудо биологии?

Но мы не можем так думать. Возможно, так будут думать те россияне, которые только сейчас рождаются или которые обучаются по новым учебникам истории, где вчерашние герои переведены в разряд антигероев, и наоборот. А мы-то видели своими глазами прототипов тех героев, всех этих бравых стариков, которые сумели и отвоевать, и отстроить, и преумножить богатства своей страны. Не просто видели, а и говорили с ними, росли у них на глазах. И мы видели весь тот мир, который они создали. Они и сами были богатством той страны, в которой жили. Богатством, которое теперь ничего не стоит. Про нас уже нельзя сказать, что мы богатство своей страны. Мы, скорее, обуза. Если верить всё той же нынешней пропаганде, согласно которой современный россиянин – это непременно быковатый пьяница и вор (градации от мелкого дельца до крупных воротил безразмерного русского бизнеса), а современная россиянка если и не проститутка, то должна и даже обязана хотеть ею стать, чтобы выйти замуж за иностранца – туда только таким путём теперь можно проникнуть – и поселиться в вилле на Лазурном побережье. Поэтому у нас теперь там и сям слышишь, что проституция – это никакая не «злокачественная опухоль общества», а обычная работёнка, и даже очень престижная. А сама проститутка стала эталоном, образцом для подражания. А дура та, которая не таскается с абы кем, лишь бы замуж за бугор взяли – ханжа и неудачница. Нормальная женщина теперь должна себя основательно растратить, растерять, размазать – в этом-то и заключается её прелесть. Вот иные из нас и перестраиваются под эту пропаганду, а где-то уже и перестроились, переклинились, переродились, а то и выродились. Всё слишком быстро изменилось, а люди не успели вот так измениться, перестроиться. Все с разной скоростью: одни быстро, другие медленно, третьи ещё только собираются, четвёртые совсем никак, и так далее. А что делать? Надо же как-то искать и находить согласие с новой реальностью, даже если она кажется тебе самой изощрённой фантастикой.

Сейчас юридически подкованная публика может лениво удивиться: а чего же все эти обманутые и обворованные работяги не подали в суды на своих вороватых руководителей, чьи семьи теперь так глупо проматывают в казино и в стриптиз-клубах накопленные ими в те годы миллионы? Но это будет напоминать возглас одного американского студента, который, изучая историю сталинских репрессий, воскликнул в ужасе: «Почему же никто не догадался обратиться в полицию?!» В том-то и дело, что это было фантастикой в те годы – обратиться в суд на руководство государственного предприятия. Это было бы равносильно тому, что человек подал в суд на саму систему, и не надо объяснять, чем это для человека могло бы закончиться.

Опять же можно ли представить себе Павку Корчагина, который подал бы в суд на руководство строительства узкоколейки за содержание строителей в скотских условиях? Да ему такая мысль и на ум не могла прийти, не могла присниться даже в самом тяжёлом тифозном бреду! Даже если взять знаменитого Афоню из одноимённого фильма Георгия Данелии, которого уж никак не назовёшь воинственным строителем коммунизма и который уже просто лениво живёт по инерции «как все», то можно ли представить, чтобы он там с кем-то из руководства судился за увольнение? Нет. Герои первого типа просто не поверят, что их обокрали и обманули вожди, так крепка их вера в них, а вторым просто не хочется самим что-то предпринимать, так как начальство, хоть и отравляет им существование своими непрекращающимися попытками из неразвитой и спивающейся орясины воспитать ответственного и целеустремлённого гражданина, но всё же удобней, когда начальники сами за всё отвечают и сами всё решают за каждого рядового: чем ему заниматься и как жить.

Да и были ли в те далёкие годы соответствующие статьи в законодательстве против таких руководителей? Ведь предполагалось, что руководство, назначенное государством и самой партией – а в Советском Союзе иначе и быть не могло, – по определению – не может быть преступным и воровским. Воровали-то, конечно, воровали, когда это в России не воровали? Но всё же не так открыто и нагло, когда так и разит полной уверенностью в безнаказанности. Например, директор какой-нибудь фабрики мог при выходе на пенсию уговорить, кого надо, чтобы ему отдали его служебную «Волгу», к которой он так привык за двадцать лет работы директором. Ну и могли отдать: кому она нужна эта старая «Волга» с таким стажем работы? Бери, пока она совсем не развалилась. И народ шептал: вот такой-сякой, взял да и слямзил у государства автомобиль, ай-яй-яй! Но согласитесь, что с масштабами воровства, какое началось в 90-ые годы, это и сравнивать нельзя. Красть стали так смело и так самозабвенно, что могли совершенно беззастенчиво удерживать в течение нескольких месяцев зарплаты работникам крупных предприятий в несколько тысяч человек, накручивая баснословные проценты от этих гигантских сумм через банк. И не абы какой банк, а такой, где, как в песне поётся, «всё схвачено и за всё заплачено». Да к тому же свой человечек в самом министерстве сидит, и ему тоже что-то «капает». Так что иди, дурак, жалуйся. Ни шиша ты не докажешь.

По стране ходили слухи, что сейчас везде так. Идёт кризис – словцо, объясняющее и оправдывающее любые нарушения в отношении простых граждан. Прежняя система рухнула, а новая пока не сформировалась. Поэтому все эти кастрюли и котелки вместо зарплат вполне закономерны и правильны. Да плюс воспитание, что начальство всегда право. Я лично первый раз услышала, как какая-то женщина подала в суд на своё бывшее руководство за незаконное, с её точки зрения, увольнение, только в 97-ом году. И знали бы вы, как её затюкали! На неё даже психиатров натравили для доказательства, что она с ума сошла. Жаловаться на руководство тогда считалось безумием. Её потом никуда не принимали на работу, так как руководители боялись, что она сможет и на них в случае чего в суд «капнуть», поэтому пришлось ей «дотягивать» до пенсии на раздаче бесплатных газет у метро.

Даже когда все перестали верить в «божественность власти», то и тогда мало кому хотелось связываться с нечестными работодателями в судебной схватке по многим причинам. Руководитель сильнее отдельного работника, он лучше защищён юридически, он грамотней. Ему, в конце концов, сверху всё лучше видно. Он, в силу криминализированности многих постсоветских граждан, может вообще нанять кого-нибудь для «душевной беседы» с оборзевшим плебеем. Ну его к лешему связываться с ним! Не проще ли найти новое место работы в надежде, что там у руля окажутся честные люди? Должны же они хоть где-то остаться, хотя бы как разновидность?..

Есть мнение, что наш человек, современный россиянин, до сих пор не умеет, а очень часто и не хочет, отстаивать свои права. Говорят, что это вопрос общества и культуры в нём, признак общего отставания российского гражданского общества от гражданского общества в странах развитой демократии. Российского обывателя до сих пор мало интересуют в жизни такие вопросы, как защита себя от произвола и беспредела. И ни какого-нибудь частно-подзаборного, а на государственном уровне, который тоже «имеет право на существование» в стране с рыночной экономикой, так как каждый хочет отхватить себе прилавок на этом самом рынке и бойко сбывать свою сомнительную продукцию. Пока не поймают. Ведь недаром говорят: не пойман – не вор. Не смог рядовой гражданин защитить себя – это только его проблемы. Мы ведь и сейчас-то только-только начинаем нерешительно покупать брошюрки типа «Сам себе адвокат» или «Защити себя сам». Словно до сих пор уверены: в своей стране с нами ничего не случится. Не должно случиться, во всяком случае.

Можно обвинять в этом россиян, но большинство из них и сегодня по-советски служат в армии, по-советски получают образование в институтах, лечатся в больницах, устраиваются на работу, выбирают власть, смотрят телевизор и делают много-много чего ещё. Живут и мыслят по-советски: меня не могут ограбить МОИ же власти в МОЕЙ же стране. И не потому ли их обвиняют, что это в большей степени нормальные люди, чем те «перестроившиеся», которые смирились с философией «человек человеку волк»? Перестроиться получилось у единиц. Я имею в виду не материальную сторону Перестройки, а ментальную, психологическую. Вообще способностями быстро менять свою психологию и идеологию обладают единицы, потому что это трудно, а для кого-то и вовсе невозможно.

В странах «глубокой демократии» ни один вопрос не решается без юриста: будет смешно, если человек сам придет в суд. Там в традициях идти к адвокату, который сделает за тебя всё, что нужно. У нас же иногда наличие этого самого адвоката человеку может и повредить – не исключено и такое. Большинство россиян, сталкиваясь с нарушением своих прав, до сих пор предпочитают не ввязываться в судебные разбирательства. Сейчас многих стали вдохновлять на это слухи о выигранных многомиллионных исках граждан США и Европы против крупнейших корпораций. Они тоже воодушевлённо бросаются в бой, но… спотыкаются о наши российские реалии. О таких прецедентах, чтобы наш рядовой честный труженик смог отсудить у потерявших чувство реальности работодателей хотя бы копейку, у нас до сих пор не слышали.

Сейчас даже успешно пережившие 90-ые годы и хорошо знакомые со всеми их «прелестями» могут поднять бровки: а чего же они ждали у моря погоды, почему не «забили» на всё и не перевелись на другую работу с достойным заработком? И дело даже не в том, что этой самой «другой работы с достойным заработком» тогда в стране не было по определению: всё растаскивалось, расползалось по швам, разлагалось. Дело в том, что люди тогда ещё были другими. Люди мыслили себя одним коллективом: да, сейчас у нас трудные времена, но ситуация вот-вот выправится, зарплату выплатят, предприятие станет работать стабильно, как и раньше…

Привычку верить и надеяться, а она у советских людей очень сильная была, пожалуй, она одна и была, тоже за пару лет не отнимешь. Это сейчас, двадцать лет спустя, понимаешь, что надо было тогда ни на что не надеяться, никому не верить, а сразу начинать грести под себя, думать только о себе, как «умные люди» делали. Но это сейчас, а тогда многие верили, что это временно, что всё сейчас наладится, устроится. Человек был так воспитан, что все люди – братья, все должны помогать друг другу, и даже если не помогать, то уж в любом случае не втаптывать в грязь самых слабых и уязвимых. А тут вдруг пришла и расселась другая философия, что один другому враг и волк, и если не ты его, то он тебя. Но и прежняя вера не так-то быстро выветривалась. Все помнили, как раньше заболеет человек, и всем классом, всем цехом, всем отделом после учёбы или работы вваливались к нему домой: «Что случилось? Как дела?». Поддержат, помогут, не бросят. А сейчас выкинут человека с работы, и вчерашним его коллегам даром не надо знать, как он, что с ним и жив ли он вообще. Не до этих комплексов. И ваще, современные социологи и психологи не советуют общаться с неудачниками! Наш удел – вращаться исключительно среди людей успеха. Тех, кого ещё не выкинули за борт жизни более сильные и зубастые особи.

Вот и вчерашний советский человек словно бы из последних сил храбрился: «Что мне могут сделать МОИ же соотечественники в МОЕЙ же стране, где человек проходит как хозяин необъятной Родины своей»? И вдруг ему говорят прямо в лицо: «Ты тут не хозяин и вообще никто. И мы тебе не соотечественники, а партнёры». Теперь все партнёры. Во всём и всегда. И в любви, и в работе, и в дружбе. У любящих теперь совершенно другой разговор, как у двух торговцев. И это вполне нормально с точки зрения двух деловых людей, пытающихся отстоять свои интересы в общих отношениях. Ничего личного. Даже в личных отношениях. Если партнёрша по любви чем-то не устраивает, то её следует немедленно сменить, даже если у вас с ней двое общих детей. Если партнёр стал невыгоден, то не грех его и продать, и «кинуть», и даже «заказать». Если враг может стать выгодным партнёром по бизнесу, то не грех сделать его своим другом. И обижаться нечего: это непрофессионально, в конце концов! Ничего личного – только бизнес.

Была в одном крутом американском фильме, который в 90-ые до дыр крутили на самых первых «видаках», фраза: «Я никогда не обижаюсь, потому что я профессионал». А у нас бытовал одно время такой анекдот: «Предатель сдал фашистам партизанский отряд. Сидит, ест борщ, а мимо ведут его товарищей на расстрел. «У-у, сволочь!» – бросает ему командир отряда. Предатель удивлённо вскидывает брови: «Петро, ты что? Обиделся, что ли?..» А что, чем не бизнесмен? Человек совершил выгодную для себя сделку, сделал, с точки зрения бизнеса, единственно правильный выбор, но его, как слишком продвинутого для своей эпохи, не поняли, не оценили. Так обычно и бывает со слишком продвинутыми-то. Сначала на них обижаются, а потом выясняется, что с таких и надо было пример брать. Но для чего тогда вообще жить? Кого в тебе больше: живого человека или бизнесмена? Неужели главная выгода жизни только в том и заключается, чтобы оторвать себе самый большой кусок и сожрать его, как говорят, в одно рыло? И как быть, как чувствовать себя людям, которых сначала воспитывали, что они должны помогать друг другу, а на деле все обособились, отгородились: «Его уволили, тебя пока оставили, так что сиди и не вякай, а не то последуешь за ним». И это в стране, где всегда в деятельности первоочередное внимание уделялось формированию коллектива. Руководители, умевшие «выращивать» такие отношения в коллективах, где людям было интересно работать вместе и помогать друг другу, добивались высоких результатов в работе. А теперь коллектив назван стадом, и все зациклены на сугубо личной выгоде. Ишь, как мы все быстро научились быть деловыми людьми! Даже профсоюзы молчат. Профсоюзы вообще превратились в какой-то ларёк, куда без денег тоже не имеет смысла обращаться. Главари профсоюзников на иномарках – шутка ли!

А так ли уж мы были готовы объединяться? Что нас объединяло в уходящем ХХ веке? Только Великая Отечественная война. Всеобщее горе. Некоторые уверены, что нас вообще очень хорошо объединяет только всеобщее и громкое горе. Хотя в 30-ые годы репрессии выкашивали миллионы, и все молчали по принципу «лишь бы меня не тронули». Горе тоже было то ещё, но оно не объединяло. Напротив, сосед строчил донос на соседа, подчинённый на начальника. Это не громкое горе, а горе шёпотом. Так и в 90-ые: все шепчутся, что страна вымирает ударными темпами, словно кто-то выкашивает население. По улице стало страшно пройти, практически каждая семья пострадала от новой политики, жить совершенно невозможно и не на что. Надежду на наступление разумной жизни сменили увольнения, сокращения, махровая преступность, непреходящая тревога, что завтра будет ещё хуже. Но всё это шёпотом. А во весь голос с трибун орут о каких-то величайших свершениях, перестройках, мудрых перестановках в правительстве, которые не сегодня – завтра так нас всех «осчастливят», что мы… позавидуем тем, кто до этих великих времён не дожил.

Достойное завершение века экспериментов в российской политике.

Сейчас стало нормой, что работники и работодатели судятся, так как считается, что руководитель имеет полное право быть человеком нечестным и даже просто безграмотным, неспособным правильно организовать дело. Словосочетание «честный работодатель» стало звучать так же нелепо, как «сладкая соль». Нечестные не потому, что совсем нет никакой возможности теперь честным и порядочным быть, а потому, что не модно, не выгодно. Зачем кто-то станет организовывать и создавать рабочие места? Только для своей выгоды, то есть чтобы не зарплаты своим работникам платить, а всячески с этими самыми зарплатами ловчить. Теперь вообще все судятся по поводу и без, так как нормой стало друг друга обманывать, обставлять, обводить вокруг пальца. Некоторых даже радует возросшая «правовая грамотность»: пусть обманывают, обставляют, обводят, зато всё культурно и цивилизованно решается в судебном порядке.

Но вот Волков и сотоварищи ни в какой суд не собирались. Они в лихорадке ликвидации их завода, стоя в длинных очередях в отдел кадров за своим трудовыми книжками, засыпая в таких же длинных очередях в бухгалтерию за какими-то глупейшими справками о невыплаченных им деньгах за несколько последних месяцев и просыпаясь в очереди на склад, где от них требовали сдать какие-то выданные им ещё десять лет тому назад ватники, рабочие рукавицы, спецовки и сапоги, «шобы хосударству не быть от вас во убытке», сумели-таки разузнать, ради какого-то спортивного интереса, многое о том самом визгливом хрюне с портфелем и при новенькой иномарке. О том самом, который обозвал их всех аутсайдерами и лохами. Жил он, оказывается, в Питере, в хорошем районе в плане состояния строительного фонда, и в Москве у него была квартирка, и даже, как будто, не одна. То есть деньги есть и, судя по всему, немалые.

Волков, когда уже вторично стоял в бухгалтерию, где ему в какую-то бумажонку влепили штамп, что склад завода прощает ему не возвращённый ватник, износившийся ещё лет пять тому назад, в счёт долгов по зарплате, не скандалил, не орал, как другие, которых до слёз возмущало, что им на прощанье, «на ход ноги» даже спирта не выдадут. Он знал, что бумажки эти он разорвёт на мелкие клочки и выкинет в урну у самого входа в здание заводской администрации, как только выйдет на улицу. Стоял в этих очередях только с целью узнать побольше про хрюна и попутно с какой-то детской радостью обдумывал предстоящее дело.

Из общежития им предложили выселиться в три дня, но ему лично хватило и пары часов. Он и четыре его товарища сняли неказистую квартирку, где тщательно обдумали, как им нанести визит к хрюну, которого бес попутал вот так обратить на себя их голодное внимание. Они пришли к нему глубокой ночью. Волков даже не предполагал, что это так легко будет сделать. Новая буржуазия, которая только-только начинала обрастать состоянием, пока и не догадывалась, сколько может быть желающих это состояние пощупать. Ещё не было ни элитных домов, ни элитных кварталов с камерами наблюдения над входом, да и о существовании этих камер ещё никто не слыхивал хотя бы краем уха. Сам мэр города Ленинграда-Петербурга жил в обычной квартире на Мойке. Когда прошёл слух, что мэр сделал себе второй этаж, для чего расселил квартиру над его квартирой, то этот факт долго и упорно мусолили в прессе. Второй этаж никто так и не увидел, но народ, конечно же, для проформы пошушукался: ай-яй-яй, ну как нехорошо, не по-советски, знаете ли! Наши люди, панимашь, на такси в булочную не ездют!

Так или иначе, но жили тогда все ещё весьма скромно, особенно если сравнивать с нынешней элитой. Все жили почти одинаково, а если и были какие различия в достатке, то их не стремились выставлять на всеобщее обозрение. Охраны ещё ни у кого не было, да никто ещё и не знал, как её обучать. Даже звёзды эстрады, которые первыми ввели моду на личных телохранителей после нашумевшего фильма с Кевином Костнером, тогда об этом только задумывались. Ещё не было той огромной пропасти между разными слоями населения, чтобы одним имело смысл огораживаться высокими заборами и защищаться от других.

Они просто позвонили в дверь, им и открыли. Прямо как в сказке: дёрни за верёвочку – дверь и откроется. Жена хозяина только спросила: «Кто там?». Они и ответили: мы. Кто ж ещё! Всё-таки спокойное советское время, когда многие граждане днём даже не закрывали входные двери, когда несколько абсолютно чужих друг другу семей делили одну коммунальную квартиру, воспитало слишком открытый, слишком доверчивый тип людей. Как вскоре начнут писать криминалисты, идеальные объекты для аферистов всех мастей. Идеальные жертвы. Она открыла, сказала своё стопроцентно бабье «ой!», её оттолкнули. Дверь нараспашку: первый пошёл, второй пошёл, третий пошёл и так далее. Эта лёгкость проникновения в чужое жилище их опьянила, а беззащитность таких, казалось бы, состоятельных и влиятельных людей, ожесточила и разозлила. Хозяйку бить долго не стали: она от страха сразу потеряла сознание и осела большим мешком. Им это и надо было, чтобы она не создавала лишнего шума. Хрюна вот попинали от души. Он ничего не понимал, даже и не думал, что это могут быть те самые мальчики, которым он несколько дней тому назад что-то там втолковывал про умение работать, про рабочую совесть и про прочие глупости, в которые он сам давно не верил, но так тупо призывал поверить в них других.

Потом Волков сел напротив, подождал, когда жертва начнёт слышать и сказал:

– Ну и кто из нас аутсайдер?

Избитый стал вглядываться в их лица и вдруг даже обрадовался:

– Ребята, это вы! А я-то думаю, кто же это ко мне пожало…

Его сбили ударом, опять стали бить, а потом спросили прямо:

– Где деньги?

Ответ был стоическим, что очень удивило их всех, так как они думали, что одно их появление его напугает, и он от страха всё расскажет. Но хрюном самим овладела ярость, и он, невзирая на такое количество противников, рассвирепел и упёрся:

– Не скажу!

– Ска-ажешь, братец ты мой, – заверил его главарь шайки, накручивая на кулак какую-то угрожающего вида грубую верёвку. – И не такие молодогвардейцы у нас соловьями пели.

Волков и сам не знал, блефовал ли он в тот момент или в самом деле смог бы выпустить кишки этому беззащитному человеку. Опять сказалось то обстоятельство его биографии, что он уже убивал людей и хорошо знал, как люди боятся боли и смерти, и как легко можно людьми манипулировать, опираясь на эти их самые главные страхи. Убивать даже не надо. Достаточно одному пригрозить отрезать уши, и остальные тебе сами всё отдадут.

Деньги в доме были, деньги очень приличные. Деньгами просто-таки пахло! Но хозяину квартиры не хотелось с ними расставаться. Это было бы слишком обидно. Он разумно рассудил, что его, конечно же, будут бить, может быть, даже очень сильно и больно, но он выдержит. Надо выдержать. «Сдюжим и прорвёмся», – вспомнил он вдруг откуда-то. Не отдавать же, в самом деле, вот так сразу всё то, что накоплено честным и непосильным трудом за многие годы! Он думал заорать, позвать на помощь, но дом-то уж больно хорошо построен: не услышат. Даже в соседней комнате ничего не слышно – это ж вам не в хлипкой хрущёвке жить, где в одном подъезде дверью хлопнешь, а в другом стёкла в окнах задребезжат.

А в соседней комнате спала его дочь, девочка лет двенадцати. Она всё-таки услышала какую-то возню у родителей и вышла в пижамке. Отец понял, что сейчас случится самое худшее. Он любил свою дочь. Он только в тот момент понял, какую ошибку совершил. Он боялся, что она очень испугается вида его разбитого лица и лежащей тут же в комнате матери без сознания. Она и испугалась – упала в обморок. Она так и не поняла: приснилось ей это или она на самом деле только что увидела то, что не уместилось в её детском миропонимании.

Отец не мог ей помочь. Он сразу сник, сломался, сдался. Деловой человек внутри него опал и съёжился, как выдохшийся воздушный шарик. Сразу и место нахождения денег назвал, и драгоценности супруги выдал, и даже шубу и две меховые шапки посулил, а потом сидел, привязанный к стулу, и только тихо скулил.

– Не скули, не будь лохом, – перебирал пачки денег стропальщик с разгрузочного.

– Мы же только своё возьмём и уйдём, – «успокоил» моторист из сборочного.

– Золото не берём, – распоряжался Волков. – Не сбагришь его просто так. Всё, уходим. Девку бери.

Это он электрику приказал.

– Зачем?

– А чтобы её папа в милицию не побежал.

– Не… не на-до! Доча! – хозяин квартиры взвыл. – Ребята, я клянусь, я слово даю, что ни-ку-да не побегу!

– Кому нужно твоё слово! Чего оно стоит?

– Меня возьмите или жену, но толь… толь… ко не её!..

– Ага, таскай тебя с собой! В тебе центнер веса, дядя, не меньше.

– Ха-ха-ха!

– Мальчики, да что же вы творите? Это же ребёнок!.. Мой. Единственный… Я обещаю, что не стану жаловаться никому и никуда. Вот честное партийное!..

– Даже партийное?! Ха-ха-ха!

Только насмешил их всех. Его не слушали. Электрик завернул девочку в какое-то пальтишко из прихожей и взял на руки, как родную. Он подумал взвалить её на плечо, как и подобало случаю, но побоялся, что она придёт в себя и испугается. Отец её рыдал, умолял, обещал ещё какие-то деньги, которые были у него на другой квартире. Электрик со стропальщиком и развесили было уши, но Волков подтолкнул их к выходу: врёт. Под конец не смог отказать себе в удовольствии поиздеваться над несчастным:

– Тебе же сказали: мы только своё возьмём и назад тебе её вернём.

Тут и отец при этих словах впал в обморок.

– Ну и семейка, – покачал головой стропальщик. – Нервные все какие-то.

Они могли бы её и не забирать с собой: её измученный отец и не думал обращаться в милицию. Он от пережитого был почти при смерти. Он ведь на самом деле являлся маленькой сошкой в прокручивании зарплат заводчан через банк. Донёс бы, что напали, украли… А что украли, а откуда у тебя, ушлёпок застиранный, такие деньги? Начнут дознаваться, что да как, да ты за собой других потянешь, а там люди такие, что не простят подобного прокола. В советские времена это называлось «дать показания о природе происхождения имевшихся у вас денег и ценностей». Ведь в самом деле странно, что какой-то чиновник средней руки сидел себе, сидел на среднестатистическом окладе, а тут вдруг у него откуда-то рубли пачками, а к ним ещё и доллары! А за доллары ещё недавно сажали по серьёзной статье… Отменили её или нет? А если нет, если ещё не отменили? Да-а, могут быть неприятности похуже пары-тройки выбитых зубов крепкими пролетарскими кулаками. Уж такие неприятности, что и всю челюсть не жалко отдать, лишь бы в них не угодить…

Дочь вот украли. А что он скажет в милиции про дочь? Тогда ведь о похищениях людей и заложниках ещё и слыхом не слыхивали, и расследовать их как следует не умели. Это сейчас, в наш «продвинутый» век чуть ли не каждый день слышишь, как муж ни с того ни с сего украл у бывшей жены ребёнка или сын взял в заложники собственных родителей, и уже ничему не удивляешься, потому что это стало какой-то повседневной обыденностью, чуть ли не нормой. А тогда всё это только-только начиналось. В доживающем свои последние годы СССР только-только учились угонять самолёты, брать в заложники пассажиров и выдвигать свои условия, угрожая расправиться с этими несчастными и совершенно беззащитными людьми. Братья Овечкины да банда Павла Якшиянца, захватившая в заложники целый класс во Владикавказе и сбежавшая в Израиль, страну на несколько лет ввели в оцепенение, а кто их сегодня помнит? Какая память станет хранить те два, теперь таких далёких эпизода из 1988-го года после трагедий Будёновска и «Норд-Оста», взрывов домов в Каспийске и вокзала в Армавире, многочисленных терактов в Грозном и в Москве, захватов самолётов и автобусов? И жертвы, жертвы, жертвы. Десятки, сотни, тысячи. Страна то и дело содрогается от взрывов, не затихает плач от скорби и боли. Да что там страна – весь мир! В таких, казалось бы, неуязвимых США небоскрёбы падают, в секторе Газа не утихают бои, а перевыполнившая программу по рождаемости безработная и нищая Африка, не имеющая своих общественных институтов, теперь пугает мир таким явлением, как пираты, с которыми прогрессивный мир знаком только по романам позапрошлого века. И теперь прогрессивный мир должен научиться защищать себя от этих, казавшихся ему уже отживших свой век и канувших в реку времени, персонажей.

Посмотришь на всё это и подумаешь: неужели ещё совсем недавно всего этого ужаса не было? Неужели то тихое и мирное время не вернётся никогда? Неужели теперь навсегда вот эти новости о терактах, сочащиеся кровью газетные статьи о новых жертвах? С трибун о возрождении духовности говорят, а народ словно озверел. Взяточники и проститутки, теневой бизнес и милиция, имеющая с этого «бизнеса» свои доходные статьи, теперь фигурируют в качестве основных персонажей современных СМИ. Там и сям слышишь «вести с полей» про ограбленных своими любовниками любовниц, о развратниках всех мастей и их жертвах, о беременных школьницах и юных циррозниках, об отцах и матерях, убитых и обворованных собственными детьми ради похода в казино, о детях, пропитых или проигранных в карты родителями, о насилии человека над своими родными и близкими просто от нечего делать… Да остались ли в этом мире нормальные люди?! Просто нормальные люди, которые никого не грабят, не насилуют, не развращают, не убивают. Словно наступила бесконечная ночь и вытеснила день. Хочешь, чтобы ночь прошла, и наступил день, а тебе говорят, что это не ночь. Это теперь такой день. И мы сами виноваты, что не сумели подстроиться под этот новый день новой страны. Понятное дело, что надо перестраиваться-перекраиваться под этот новый день, который так похож на ночь. А не хочется. Потому что не понимаешь его, не принимаешь и не прощаешь. Верните нам наш день! Хотя бы на один только день…

И эти инфантильные требования никто не станет выполнять. Взрослый человек должен сам создавать свой мир. А если он не смог или не успел сам создать свой уютный мир, то ему всё время будет казаться, что раньше и снег был белее, и люди искренней, жизнь была качественней, а кино интересней. А просто мир стал другим. Не лучше и не хуже, а просто другим. Вчерашние восторги сегодня уступили место сомнениям, многие быстро поняли, что «хорошими делами прославиться нельзя». А если кто-то не хочет меняться и подстраиваться под этот другой мир – это только его проблемы.

Избитый и ограбленный чиновник тоже сразу понял, что случившееся с ним – это его проблема, и только его. Он и хотел заявить о похищении дочери, но сразу вспомнил, как по делу Овечкиных в результате действий группы захвата погибло девять человек, а около сорока получили увечья, и некоторые из них остались инвалидами на всю жизнь. Сами Овечкины убили только подвернувшуюся стюардессу и самих себя, когда в салон самолёта, где находились люди, и без того запуганные террористами, ворвался автоматчик, дал очередь и снова закрыл дверь. А когда пассажиры начали прыгать из горящего самолета, который, в конце концов, был полностью уничтожен огнём, их били прикладами, глушили, пинали. Штурмующие самолёт позднее пояснили свои действия, что это делалось для того, «чтобы не разбежались, а вдруг это и были террористы!». Их действия отличались обычным для того времени непрофессионализмом. Не умели тогда ещё заложников освобождать, не обладали такими важными и нужными навыками для жизни в обновлённой России, потому что этому тоже не один год учиться надо. Но кто мог в те дни предположить, что в Стране Советов вообще появится такое явление, как терроризм? Да никто. Кто мог представить себе, что обычные провинциальные музыканты-самоучки додумаются ополчиться против этого «бескомпромиссного строя, поставившего их в унизительное положение жалкого выживания». «Бескомпромиссный» себя в обиду не давал и защищался, как мог. Тогда в газетах писали, что всю эту странную семейку обуяла гордыня, что они даже учёбой в институте Гнесиных побрезговали, возомнив себя настоящими профессионалами – дети алкоголика и какой-то тёмной необразованной бабы, которая зачем-то поклялась никогда не делать абортов. Вот и нарожала чуть ли не дюжину детей, не имея при этом ни необходимой для такого поголовья жилплощадью, ни денежных накоплений. И музыкантами они были так себе, потому что музыка никогда не была для них образом жизни, творчество не являлось сутью и смыслом бытия, а всего лишь способом качественно изменить свою жизнь. Страна хотела видеть их на сцене, но бесплатно, а они оказались простыми и грубыми парнями с простыми и грубыми мечтами о роскошной и беззаботной жизни. Тогда это называли «элементами сладкой жизни», которые не должны были стать доступными для простых советских плебеев, но вот стали, и пожалуйста, чем вам это обернулось! Только спустя много лет о них скажут, что они просто хотели жить по-человечески, и именно это преступное для строителя коммунизма желание довело их до отчаяния…

Вот и несчастный отец был в отчаянии: а ну как его кровиночку убьют! Не бандюги эти, которые ему морду всю разбили, а сама милиция. Как начнут палить без разбора – где свои, а где враги: пущай в морге потом разбираются. Да и кто их искать станет? Как их найдёшь, где? Трудно найти человека по одним только наружным приметам, особенно если он принадлежит к рабочему сословию, где все на одно лицо: с заострившимися и резкими чертами, с тёмными тенями под глазами и скулами, с презрительным изгибом рта и насмешливой ненавистью в глазах. Чёрные спецовки, чёрные руки, чёрные тени на лицах. Сами. как длинные чёрные тени, пришли и ушли… Негры, одним словом! Жилистые и злые. Живучие, как негры: год их не корми, зарплату не плати, а они всё живы, да ещё и вкалывают, черти! На него, на белого человека, разумеется. Негры ведь белому человеку тоже все на одно лицо кажутся, и сомалиец на его взгляд абсолютно ничем от алжирца не отличается. Хотя, возможно, сами негры и не согласятся с этим и докажут, что между сомалийцем и алжирцем имеется тысяча и одно отличие. Да только кому это может быть интересно? Только этнографу узкого профиля.

Ограбленный чиновник был очень шокирован таким поведением этих самых «негров». Он, честно говоря, не ожидал такого от них. Ему в какой-то момент его партийной биографии стало казаться, что народ в этой стране, все эти лохи и быдло – ничто. Они даже не живы. Они лишь отправляют свои примитивные потребности, смиренно вкалывают за бесценок, плодят себе подобных, и всё. А жизнь – это тачки, курорты, роскошные бабы, настоящее (а не палёнка какая-нибудь!) виски. И эта жизнь для белых людей, для него! Нет, конечно же, все эти лохи – экологически очень важный вид. Их костями и будет вымощен путь в будущее. И не важно, каким оно будет, это никогда не наступающее в нашей стране недосягаемое будущее: светлым и преисполненным свободой и изобилием или грязным болотом феодализма и нищеты. Но оно будет не для них. Зачем им вообще будущее? Зачем будущее голодранцам, которые всю жизнь живут в одном городе и жрут одно и то же меню?

А эти голодранцы вдруг так дерзко отпинали его ногами, забрали все деньги и, самое дорогое, что не купишь ни за какие миллионы – дочь, маленькую девочку, за которую он не отдал бы и миллиард! Но у него не было таких денег.

Волков и его стихийно возникшая банда пришли на квартиру и поделили между собой деньги. Каждому досталось по пачке долларов – валюта, тогда ещё не имевшая такого хождения в России, какое заимеет вскоре, когда рубль окажется на вторых и даже на третьих ролях, если не на четвёртых, – и по две тысячи рублей «с копейками». Девочка пришла в себя и спросила: где я? Ей кратко объяснили: так надо. Она поняла, что ответа не получит, поэтому больше вопросов не задавала. Сидела на диванчике и смотрела на незнакомых мрачных дядей большими и серьёзными глазами, какие бывают только у детей. «Дяди», честно говоря, сами не знали, зачем взяли её с собой. Вошли в раж, захотелось увидеть страх на лице её отца, который ещё недавно важно расхаживал перед ними господином и обзывал их голью-шмолью и дармоедами. Увидели не страх, а ужас и крайнюю степень отчаяния. Может быть, у него даже случился инфаркт. Не молодой ведь уже, под полтинник. А дочка такая юная. Волков сразу смекнул: как пить дать, поздний ребёнок. А поздние дети самые дорогие… И что теперь?

Девчонка их совершенно не боялась. Она не представляла себе, что эти мужики могут ей причинить хоть какой-то вред. И такая уверенность в этом от неё исходила, что они и в самом деле не испытывали никакого желания её в этом разубеждать. Современные дети, которые теперь с пелёнок слышат про всевозможные извращения мира взрослых, про секс, про все его разновидности; про то, что этот самый секс может применяться и как средство наказания и унижения человека человеком, и может быть обращён против ребёнка и даже младенца, оказавшись в такой компании, не чувствовали бы себя так спокойно, как она. Теперешние девчонки двенадцати лет, её сверстницы, вытолкнутые современным укладом семьи и общества на улицу, в ночные клубы и на всевозможные тусовки, в этом нежном возрасте уже могут иметь далеко не нежные представления о жизни и своём положении в ней. Они ведут себя, как взъерошенные зверьки, слабые, но очень кусачие, очень злые на мир, на себя в этом мире. А эта сидит на диванчике, обхватив коленки. Увидела болтающуюся на нитке пуговицу на куртке у электрика: «У вас пуговица оторвалась. Если вы мне иголку найдёте, то я могу пришить». Электрик растерялся: да не надо. Остальные вздрогнули, переглянулись: что же нам с ней делать? Боятся этой мысли больше, чем сама девчонка их всех. Она их вообще не боится. А чего же ей их бояться? Она же ребёнок. А любой ребёнок – это святое, будущее нации, поэтому это будущее никто не станет обижать, так как это невыгодно всей нации. Зачем её обижать этим, пусть немного странным, но всё же мужчинам? Мужчина – эта сила, которая, если ей уж очень приспичит, станет мерить себя только другой такой же силой, а уж никак не степенью сопротивления такого воробышка. Хотя в свете новой философии, когда следует делать то, что выгодно, именно ребёнка обижать легче, чем других. Это же не на мощного быка нападать, в самом деле. Бык-то может растоптать и покалечить, а ребёнок ничего не сделает. Не может ни сдачи дать, как следует, ни защитить себя. Ну разве не разумно и не выгодно именно на нём выместить всю свою накопившуюся ярость на эту проклятую жизнь?.. Ну да, ребёнок – это будущее, а тут вдруг будущего ни у кого не стало. Мифы о светлом будущем сменились реальностью с мрачным настоящим. Будущим вообще перестали интересоваться. Всё больше возгласов о непоправимом прошлом, где всё было не так, оказывается, как ещё недавно мы все думали, ну и об этом безрадостном настоящем, в котором приходится решать вопросы своего чисто биологического выживания. Не до будущего.

Будущее принадлежит детям. А тут будущего ни у кого не стало, видимо, поэтому стало возможным обижать детей. Именно в те годы был арестован один из самых известных серийных убийц с какой-то словно специально для него придуманной раскатисто-устрашающей фамилией Чикатило, которая вскоре стала нарицательным именем. Убийца нескольких десятков детей школьного возраста назвал себя на суде «жертвой большевизма» и обвинил во всём советский строй. Но и демократическая система в плане возникновения подобных деятелей не отставала. Появление в стране многочисленной армии всевозможных маньяков и извращенцев стало такой же нормой, как невыплата зарплат. Именно тогда стали появляться передачи и публикации о маньяках самой разной специализации, если можно так сказать. Стали даже говорить, что они, оказывается, всегда у нас имелись, просто раньше было не принято так пугать граждан, чтобы не отвлекать их от выполнения соцплана, как это стали делать современные средства массовой информации, когда никакого соцплана не стало, и вообще какого-нибудь плана. Теперь то и дело появляются тревожные сообщения на эту тему: на одном канале стрекочут о серийных убийцах, на другом взахлёб кричат о сексуальных маньяках. Дня не проходит, чтобы в новостях не сообщили с каким-то нездоровым, почти радостным сглатыванием, что в таком-де городе опять появился маньяк, который со своими жертвами выделывает такое, чего до него никто не додумался выделывать! И жертвы не крепкие и сильные взрослые, а именно дети. Наивные, беспомощные, доверчивые. То есть нормальные дети, какими они и должны быть! Вся их вина и беда состоит в том, что они оказались в ненормальном обществе, где стало нормой этой наивностью, беспомощностью и доверчивостью обязательно воспользоваться в самых гнусных целях.

Ещё в конце 80-ых «смелые и продвинутые» стали говорить, что это оттого, что в стране нет публичных домов. Причём учёные люди говорили – политики, социологи, а не ханурики неотёсанные. Такие дома появились, но и маньяки никуда не исчезли. Уже в 90-ые стали говорить, что это люди больные, их надо лечить, а не так бесчеловечно уничтожать, как Чикатило. Надо было его изучать, а не кончать! Стали лечить, даже смертную казнь отменили ради сохранения таких биологических экземпляров. Но и положительных результатов «лечения» тоже никто так и не увидел.

Поначалу сообщения о всевозможных маньяках шокировали и пугали: откуда же их у нас столько появилось? Ну ладно бы один-два, а то ведь куда столько-то! Неужели у всех крыша так капитально съехала?..

Ещё в 1987 году на Ленинградском телевидении появилась программа «600 секунд», набравшая популярность на всю страну. Это были первые в своём роде выпуски новостей, где уже говорили не об «успехах на пашне» и «героическом строительстве», а о реальном положении дел в стране. И когда в одном выпуске этой передачи зрителям поведали, как некий, с позволения сказать, отец изнасиловал свою пятимесячную (!) дочь, то люди даже из других городов звонили, уточняли, не ослышались ли они, не примерещилось ли им это всё после изматывающего рабочего дня? Может, хотя бы пятилетнюю или даже пятнадцатилетнюю? Как будто пятнадцать лет – самый возраст для таких дел…

Но не ослышались и не примерещилось. Показали и свидетельство о рождении ребёнка, и мать, которую только выписали из роддома, и самого этого, которому вдруг приспичило хоть куда-то пристроить свои причиндалы, хоть кому-то продемонстрировать свои физические возможности.

Тогда не было такого количества телеканалов – три на весь Союз, а где-то и два, – и такого количества телеведущих. Это сейчас один зритель смотрит только один десяток каналов и знает только тех ведущих, которые там работают, другой смотрит уже другой десяток каналов, поэтому знать не знает телекумиров первого зрителя. А в те годы «600 секунд» видели все, о программе «Взгляд» тоже все знали. Популярность Невзорова и Сорокиной, Листьева и Киселёва была такой, какая сейчас ведущим и не светит по причине их сильно разросшейся популяции. Всё, о чём они тогда говорили, было необычно, непривычно, и некоторых очень нервировало. Невзорова даже вскоре стали называть Неврозовым.

И вот тот выпуск про отца-насильника почти вся страна увидела. Все ужасались, шептались в транспорте даже с незнакомыми людьми: как он мог с пятимесячным-то ребёнком всё это проделать? Даже если отмахнуться от того факта, что это ЕГО дочь, его родная кровь, даже если согласиться, что настоящего гиганта секса это теперь не должно тормозить, то всё равно, как у него, грубо говоря, всё это дело встало на новорожденного младенца, у которого необходимые для такого занятия органы ещё совершенно не развиты?! И ведь с виду человек как человек, а вот поди ж ты, какая гниль внутри. И как эту гниль распознать, разглядеть? Чёрт его знает: никак ты эту гниль не разглядишь. Но находились и такие, которые пожимали плечами: с чего, собственно, это у него гниль? Может, это как раз он нормальный мужик, а все прочие импотенты? И возмущаются-то только из зависти, что они так не могут. Ведь эталон настоящего мужчины с образов защитника страны и строителя коммунизма сполз чуть ли не до каких-то сутенёров и пропойцев, так что чему ж тут удивляться. Нормальный мужик и должен таким быть! У него это дело должно ваще никогда не опадать, даже если он водопроводную трубу видит. В рекламе теперь так и говорят: съешь таблетку и стань мужчиной. То есть для того, чтобы стать мужчиной, теперь не надо ни учиться, ни развиваться, ни воспитывать в себе такие мужские качества, как сила воли, ответственность, надёжность. На фига? Главное, письку поставить, как раньше голос певцам ставили, или руку художникам. Но там тоже требовался кропотливый труд, а тут таблеточку съел, и она что нужно сама сделает, где надо всё поднимет, поставит всё под необходимым углом, а твоя задача только всему этому найти употребление. Такие «мужчины» теперь и ходят. Какой-то прыщавый глист заделал однокласснице ребёнка, и вот её на ведущем канале телевидения пытают: «Как же ты могла лечь в постель с мужчиной?». И гомерический хохот в зале, что глиста этого мужчиной назвали. Кто-то возмущается: а что, раз он на это дело сподобился, так мужчина и есть! Глист тут же сидит, часто моргает глазёнками и бормочет что-то неразборчивое в свою защиту: а тё, я зе музчина. Публика, воспитанная на образах таких мужчин, которых играли Борис Андреев или Павел Луспекаев, попадала со стульев от смеха.

А с другой стороны, в самом деле, теперь никто внятно не скажет, кого называть настоящей женщиной, каким должен быть мужчина, кого считать нормальным или ненормальным. Например, ещё лет двадцать тому назад считалось, что если мужик не отслужил в армии, то он какой-то дефективный, неполноценный, что ли. Поэтому и служили, и образование успевали получать, а неслужившие даже скрывали, что они не служили. А теперь как раз отслуживших принято считать неудачниками: не сумел отмазаться, не смог пролезть в вуз. Не поступить, чтобы учиться, а именно пролезть, чтобы отсидеться. Нет, на официальном-то уровне так пока никто не говорит по понятным стратегическим причинам – там всё с тяжёлой челюстью и внушительным мычанием про доблестный ратный труд, но в том-то и дело, что официальный уровень уже ничего не формирует в сознании масс. Формирует вот этот шёпоток, что кто-то всех обскакал как раз потому, что клал с прибором на все эти армии, на честь и достоинство. Кого надо, в задницу поцеловал, зато теперь к нему целая очередь стоит, чтобы уже его в зад чмокнуть. Сформировалась целая каста «пролезших», которые протиснулись куда-то и как-то, прогнулись. Пролезшие, прогнувшиеся, просочившиеся и стали героями дня. Но не героями нашего времени, а героями вот этого безвременья. Героев у нашего времени вовсе нет по той простой причине, что у России не стало своей идеологии. У русских людей теперь всё о’кей и тип-топ (про badовую житуху говорить не принято именно потому, что за «бугром» это не модно). Даже свои эмоции мы теперь выражаем на заморский манер. То есть возникла серьёзная путаница с самыми важными для любого общества определениями и понятиями. Никто уже не скажет, как людям относиться к тому, что у нас в стране стали, как грибы после дождя, появляться какие-то там маньяки, педофилы, садисты – публика, способная заявлять о себе только с позиции физического насилия и сексуальных отклонений. И не станет ли эта публика вскоре образцами для подражания на всём пространстве Советского Союза? И как бы люди ни бодрились, но пугала их эта гниль, которая вдруг, как раковая опухоль, поразила столь многих, заразой расползлась по другим мозгам, обладатели которых решили: если кто другой так может, то почему мне нельзя? Стала возможной сама мысль о допустимости такого явления, как сексуальное насилие над ребёнком, о предположении, что оно будет иметь место в будущем. И это уже не пугало даже, а только вводило в некий ступор, какой возникает в организме, когда разум отказывается понимать происходящее вокруг и не находит сил сопротивляться ужасной реальности, которая этот умирающий организм подминает под себя и равнодушно размазывает.

Похищенная девочка была именно таким ребёнком, который растёт в атмосфере родительской любви, а не какой-либо другой разновидности «любви», и в её доме передач и фильмов про маньяков не смотрят. В её доме звучит спокойная речь, а по средам и пятницам ходит репетитор для занятий музыкой по классу скрипки, седовласая старушка из сословия старинных ленинградских интеллигентов.

И вот она попала в общество, доселе незнакомое, но кроме миролюбивого любопытства никаких других эмоций это общество не вызвало. Так и просидели полдня: она смотрела на них, а они напряжённо поглядывали на неё. Волков уже видел таких детей в заложниках. Он знал, что есть такая технология, как шантаж через угрозу жизни, захваченной группе людей. Он вспомнил, как освобождали семью просоветского пуштуна: там были какие-то тётки в ярко-синих тряпках, старухи, дети самого разного возраста – человек этак сорок.

– И это всё одна семья? – удивился кто-то из сослуживцев Волкова.

– Это ещё что, – ответил руководивший операцией майор, выгоревший до веснушек на жёстком солнце крепкий волжанин. – Тут и не такие семьи водятся. К нам тут прибегал один сочувствующий, так он рассказывал, что у него в этой войне погибло пятьдесят родственников. Я спрашиваю: сколько же у тебя в семье человек? Он сказал: около сотни. Их всех потом убили, и его самого тоже убили: зря он до нас бегал.

– Ужас! – поднял бровки молоденький солдатик, мальчик из интеллигентной семьи, типичный романтик: пошёл в Афганистан по собственному, весьма горячему желанию со второго курса университета. И не понятно было, что его так ужаснуло: семья в сто человек или то, что всю эту семью пустили под нож.

И тут они увидели некий ужас, который, может быть, и не был таким уж ужасом, поэтому не сразу и поняли, в чём он заключался. Мимо прошмыгнули какие-то девчонки, на вид лет 10–12, ещё похожие на пацанов, с грубоватыми чертами лица, которые ещё не приобрели окончательно женский облик, когда дети только-только начинают выделяться из своей массы по половой принадлежности. Девчонки были беременные, брюхатые. Русские парни такого ещё никогда не видели и даже не думали, что подобное вообще возможно, поэтому не сразу и поняли, что это было. Просто всех невольно передёрнуло, словно им показали… уродцев из Кунсткамеры, то есть нечто противоестественное, то, чего не может быть! Но здесь это не уродство вовсе, а норма. Мальчика из интеллигентной семьи даже замутило и стошнило.

– А чё это такое… было? – смущённо спросил Волков всезнающего майора.

– Сие называется гарем, мальчик, – хлопнул его по плечу волжанин, стряхнув облако жёлтой пыли. – Это, как наш замполит говорит, «их нравы». Этим малолеткам в школе бы учиться, а их в таком нежном возрасте уже под взрослых кобелей кладут с полного согласия родителей. Чёрт знает, что с детьми творят, дикари чёртовы! Это надо до такого додуматься, чтобы своё дитя отдать какому-то бородачу! Или у них родственные чувства какие особые? А эти тоже хороши: как пойдут стругать с десяти лет, так и настругают к пенсии целую дивизию новых головорезов. Им бы в школы ходить, в институтах учиться, рабочие места создавать, развиваться, города возводить, вылезать из рабовладельческого строя, а они, сам вишь, чем заняты. Рожают много, народ нищий, необразованный, жестокий, работать никто не умеет, да и не хочет. Все хотят только друг друга резать по причине нищеты, голода и многочисленности. Когда семьи по сто человек, так и не жалко: эти тёлки ещё нарожают. И сам чёрт не разберёт, отчего они беспрестанно воюют: то ли из-за такой душной многочисленности, то ли потому, что ихние бабы всё новых и новых башибузуков штампуют в неимоверных количествах. Вот так и живут. А мы их дерьмо разгребать должны… Э-хе-хе, до скончания века будем этих тварей тут усмирять. А у меня дома семья, дочки… такие же вот, как… эти. В дом пионеров ходят, в школьном хоре песни народов Советского Союза поют. А эти вот такие юные и… уже с брюхом. Дико и страшно.

– А если по ним очередь из автомата дать? – кивнул Волков в сторону этих то ли баб, то ли детей, которые стали бабами, так и не успев превратиться из ребёнка в девушку.

– Не сходи с ума, парень, – попросил его майор, который уже знал, как того иногда «замыкает».

Так Волков узнал, что в мире имеет место быть такое гнусное насилие даже над десятилетними детьми, поэтому рассказы об отечественных маньяках его уже не впечатляли, как других. Он смотрел на похищенную ими девчонку и раздумывал: что же с ней можно сделать…

– На прошлой неделе Невзоров в своих «секундах» про какого-то мудня рассказывал, – вдруг оживлённо сказал стрелочник с сортировки, когда уже говорить было не о чем, – так он на досуге трахал собак. И вот одна собака ему это дело взяла, да и откусила.

– Да ну!

– Под самый корешок.

– Ну да?

– Ха-ха-ха!

– Нашёл что вспомнить, – мрачно обронил стропальщик. – Сейчас полно всякой падлы развелось, а про них ещё по телевизору рассказывают, как будто больше сказать не о чем.

– Да, – согласился моторист. – На Гражданке опять какой-то маньяк объявился. Специализируется по школьницам десяти-двенадцати лет.

– Десяти-двенадцати, говоришь? – переспросил стрелочник. – А нашей заложнице сколько?

И все они внимательно посмотрели в её сторону. Она этого взгляда не испугалась, а только вытянула тонкую шейку, словно приготовилась отвечать урок в классе, и деликатно сказала:

– Мне в школу надо.

– В школу ты больше не пойдёшь, – решил напугать её стрелочник и как-то развязно сел рядом с ней.

– Почему?

– Да ну вас к чёрту! – первым испугался этой выходке электрик, курносый мальчишка лет двадцати пяти. – Мы так не договаривались!

– Я тоже пас, – сразу заявил моторист из сборочного.

– Говорят, что на зоне за такие дела «опускают» по полной программе.

– А ты уже на зону собрался? – усмехнулся Волков. – Рано ты робеть начал.

– Да идите вы все! – совсем перепугался электрик и отпихнул от ничего не понимающей девчонки разгулявшегося стрелочника.

– Чего ты разорался? – засмеялся тот. – Я же только шучу, я же просто попугать, чтобы она поняла, кто есть кто, а то сидит и… даже не боится. Эй, боишься нас?

– Нет, – с готовностью ответила «заложница», словно от неё именно такого ответа и ждали.

– А если по сопатке получишь? – включился в игру моторист.

– Как это? – очень удивилась девочка.

– Только тронь её! – загородил её собой электрик.

– Да хватит вам резвиться, кобелины! – сплюнул стропальщик и обратился к Волкову как к самому главному: Волк, ну скажи ты им!

– Ты только шутить умеешь или в самом деле можешь эту школьницу оприходовать? – спросил Волков стрелочника, и они все разом замолчали. – Ты если чего можешь, так сделай, а не шути. Тут тебе не «Вокруг смеха».

– Я могу, если надо! – обиделся стрелочник на подозрения, что он чего-то там не может «по мужеской части», и приблизился к девчонке, снова отступил от её невыносимого детского взгляда и, в конце концов, словно бы самому себе разочарованно сознался, что он не извращенец: Нет, ну я так не могу!.. Чего она не боится-то? Хоть бы ревела, что ли…

– Надо её убить, – словно бы констатировал Волков, глядя дочери ненавистного ему врага в глаза, – а то назревает какое-то разложение в рядах: два дурака уже из-за неё переругались. Да и вообще заложников не возвращают: не принято.

Тут девочка очень испугалась этого ненавидящего взгляда и громко заплакала. Значение слова «убить» она уже знала и понимала. Но как же так можно её убить? Она же ребёнок, а ребёнок – это святое! Дети – это святое, потому что это – будущее страны, будущее любого общества, вернейший признак того, что в этом самом будущем будет кому жить. Женщина с ребёнком или самка с детёнышем – это основа земного воспроизводства, логика жизни на земле, против которой зачастую не в силах идти даже самые бессердечные головорезы. И гуманизм тут совсем непричём: просто это такая установка в сознании любого человека – нельзя… Но только в обществе, где есть будущее. А тут она попала к людям без будущего, где это «нельзя» уже не работает. Кто-то отнял у них будущее, поэтому они будут сметать всё на своём пути: терять нечего. Одно дело – в глубокой старости понять, что никакого будущего у тебя не будет. А тут взяли и у молодых отняли будущее. И не абы какое, а светлое! Будущее, на которое ещё их прадеды молились, ради которого деды добровольно в нужде в бараках жили и верили, что вот «унучекам достанется лучшая доля».

Она заплакала, а мужики вдруг не меньше её испугались и, как один, принялись успокаивать. Кроме Волкова. Он только иронично вздохнул и улыбнулся: навёл-таки порядок. Электрик плакал больше самой девчонки: «Да идите вы со своим заложниками! Я лучше на Ижорский пойду, пока он ещё работает: там мясные консервы в день зарплаты выдают». Стропальщик хмуро гладил плачущего ребёнка по голове и вздыхал: «Надо бы её до метро проводить. Какая там у них станция рядом с домом?» Стрелочник виновато дёргался и выискивал по карманам монеты: «Сколько сейчас метро-то стоит?».

– Явно, не пять копеек, как раньше, – «подсказал» моторист.

Они были в растерянности, так как вдруг поняли, что пошли не своей дорогой. Они не были бандитами. Во всяком случае, пока. Бандитизм ещё не стал для них образом жизни, преступление не являлось сутью и смыслом бытия, а всего лишь способом качественно изменить свою жизнь. Их мечты были просты и грубы: жить по-человечески. А честная жизнь не позволяла удовлетворить самые примитивные житейские нужды, не говоря уже про человеческие.

Электрик взялся проводить девчонку до метро, стропальщик на правах самого старшего по возрасту инструктировал её, куда надо ехать и что сказать дома. Девочка только всхлипывала и кивала.

Стихийно возникшая банда стихийно распалась, словно и не было её. Участники этой банды испугались самих себя и друг друга за то, что оказались способными пойти на такое дело, пусть сначала оно и не казалось преступлением. Не в смысле юридическом, а в смысле человеческом: нас грабят, так почему же мы не можем грабить тех, кто грабит нас? Волков никого не удерживал: он и так сразу понял, что не получится из них карателей. Первое дело разочаровало его: хрюн только казался сильным противником, а на деле оказался слабым, старым и очень уязвимым человеком. Ты его напугал и всё, переключись на что-нибудь другое. А то подумаешь, обидели мальчика, не дали ему поработать инженером за сто двадцать рэ в месяц! Да зачем тебе это! Зачем тебе им быть, если теперь совсем другие люди управляют жизнью? Если тебе мешает кто – убей, устрани его со своего пути. Это ты умеешь. Зачем же тебе тихо и пошло спиваться с другими такими же, слушать их глупое нытьё про отнятую у вас у всех страну, если ты можешь достичь всего и мимо них, и мимо этой самой страны? Пусть ты ей теперь не нужен, но и она тебе не очень-то нужна. Всегда есть выход. Хода нет – иди бубями. Топор за пояс, и пошёл по Руси «плотничать»…

Так он приводил свои закипевшие было мысли в порядок, и понимал, что уже никогда не станет прежним. В результате получилась такая гремучая смесь, что человек совершенно без тени сомнения решил, что он на правильном пути. Но какими бы потом делами он ни занимался, с какими бы людьми ни сводила жизнь, а первую свою банду он запомнил навсегда. Такое не забывается. Это как первая любовь.

И первое своё дело тоже запомнил. Сколько он потом всего совершил – и сам точно не вспомнил бы, но этот фрагмент своего преступного пути помнил всегда. Ему потом иногда снился страшный сон, будто он просыпается и видит, что рядом с ним лежит эта девчонка, растерзанная и мёртвая. И смотрит на него невыносимым взглядом больших и серьёзных глаз, какой бывает только у детей. И он начинает орать, что этого не может быть, что они её на самом деле отпустили и даже не трогали. Просыпается и медленно приходит в себя, тихо радуясь, что это был только сон. И пробуждение это ему важно и нужно, как последнее оправдание, что когда-то давно он пощадил хотя бы одного беззащитного ребёнка.

А за ограбление им ничего не было. Заложница вернулась домой, когда её отца уже увезли в больницу с сердечным приступом. Отец пошёл на поправку, когда узнал, что дочь вернулась живой и невредимой и передала сообщение для него от тех дядей: не делай глупостей, хрюша. Да знали бы они, что ему сейчас не до них: своего человечка в самом министерстве привлекли к «уголовке» за незаконные махинации с казёнными деньгами, а он и других за собой потянул! Пошли обыски, у всех что-то да нашли, только у него одного нет ничегошеньки. Только морда разбита и сердчишко расшалилось. Сказал, что на улице напали хулиганы: хулиганья ведь развелось ужасти сколько, больше чем маньяков! Но не было бы счастья, да несчастье помогло: больничный лист спас от посещения заседаний в суде, где кое-кого даже взяли под стражу прямо в зале под «давлением неопровержимых доказательств». Правда, никто из них долго в кутузке не засиделся, через год уже все вышли, но всё же меньше терзаний и без того подорванного здоровья и расшатанных нервов. Сидел дома, слушал, как дочка пиликает на скрипке.

Посетившие же его дом налётчики разбежались кто куда, только бы никогда больше не пересекаться. Волков вернулся домой и увидел там повестку из районного военкомата на своё имя, пригласительный билет на войну, так сказать. Он уже получал такие, и знал, что позовут воевать за очередную свободу и неза висимость очередного братского народа. Ра ньше он отказывался, а тут понял, что это будет самым лучшим способом исчезнуть на какое-то время, если вздумают искать.

В военкомате ему почему-то предложили работать сварщиком. Где-то в Югославии, которая теперь была и не Югославией, а странным конгломератом разрозненных и настроенных крайне враждебно друг к другу новых республик. Даже не понятно: как их угораздило когда-то вот так объединиться в одну страну. При такой-то ненависти!

– Там щас всё раздолбали в порыве борьбы за… за… короче, неважно за что, – провели ему краткую разъяснительную лекцию. – А Россия, как старшая сестра славянских народов, обязана помочь своим заблудшим братьям всё это раздолбайство восстановить. Сваркой владеешь?

– Уг у.

– Вот и славненько. Арматуру там варить на взорванных мостах или железо для бетонных блоков… Ты ваще улавливаешь, какую высокую миссию тебе доверяют?

– Так точно.

– Вот и славненько.

Он сразу понял, что его хотят сунуть в самое дерьмо, но при этом обставить всё так, будто ему чуть ли ни милостиво доверили высокую миссию, которой не каждый говнюк достоин. Мол, лучший солдат не тот, кто служит со страху или за деньги, а тот, кто искренне мечтает послужить великой идее! Идея и даёт ему силы, даже если он обладает чересчур слабой физикой и психикой – сколько раз он уже слышал эти воззвания! И многие на такие предложения соглашались. Но не ради этих неугомонных «братских народов», чёрт бы их в свою стаю взял! А подкупала вот эта нужность кому-то. В своей стране, куда ни сунься, а нигде никому не нужны: «мест нет», «в кассе денег нет», «занято», «пшли вон отседа!», «в ваших услугах наша фирма не нуждается». А нужны только в милиции или армии – уж тут всегда вакансия найдется. Как можно заставить здравомыслящего и сильного мужика пойти воевать за чужой народ, отдать свою единственную и неповторимую жизнь за чужие интересы чуждого ему мира? Сделать невыносимой его жизнь в своей стране. Тогда он не пойдёт – побежит. И от этой жизни, и от этой страны.

Волков был приятно удивлён, что он кому-то ещё нужен как профессионал своего дела, хотя и понимал, что не сваркой будет заниматься. Вспорют тебе там живот. Сварочным аппаратом. Вот и вся сварка. Истерзают так, что в конце самим станет жутко. А дома, в России, тем временем большой бизнес делается… Ну, пусть делается: если вернёмся, то непременно прощупаем, что за бизнес такой.

Сваркой и в самом деле заниматься не пришлось. Вернулся он из этой «почётной командировки» уже окончательно заматеревшим зверем, так что даже родная мать ему дверь открыла и не сразу узнала. Чем заняться мужчине с таким прошлым? Пойти бумажки по стопкам раскладывать в каком-нибудь кабинетике или сделать свой маленький бизнес на руинах разворованной промышленности в округе? Энергетика уже не та.

Деньги, которые он экспроприировал у хрюна и перед отъездом велел жене их спрятать, повели себя непредсказуемо. Рубли обесценились до копеек, так что их, если где в стране ещё и платили зарплату, выдавали по несколько пачек. Но и это не помогало стремительно нищающему населению сводить концы с концами. Зато доллары порадовали: цена их выросла во столько же раз, во сколько обесценился рубль.

– Надо было тратить, – задумчиво сказал он жене, глядя на эту уже ничего не значащую бумагу бурого цвета с круглым советским гербом и красивой надписью «Билет Государственного банка СССР», на которой так пристально смотрит товарищ Ленин своим цепким взглядом.

– Не на что, – успокоила его жена. – В магазинах шаром покати. Даже чая не стало.

Когда Горнист с кем-либо разбирался, то об этом знали все: громыхало и кричало так, что не услышать было невозможно. Несколько раз от него пострадал и наш Арнольд Тимофеевич, у которого, помимо мэрства, был ещё свой небольшой бизнес в виде нескольких магазинов и бензоколонки в райцентре. Его пару раз трясли люди Горниста, как глиняную копилку, вверх тормашками, пытаясь вытряхнуть хоть что-то. Он даже хотел просить защиты у Вожатого, но потом ещё больше испугался. Вожатый его никогда не трогал и даже обронил как-то, что, мол, с нашего мэра-пэра и взять-то нечего. Когда Арнольд Тимофеевич узнал об этих словах, то несколько оскорбился и даже, якобы, возмущённо воскликнул:

– Как это с меня взять нечего?!

Об этих словах сразу донесли Вожатому, и он однажды осенним тёмным вечером шагнул навстречу мэру из темноты, когда тот выходил из здания Горсовета к своей машине.

– Так говорите, что у вас есть, что взять, господин-товарищ Моськин? – сказал Вожатый без преамбул.

– А… э… – мэр остолбенел, словно внезапно напоролся на взгляд василиска.

– Арнольд Тимофеевич, отдайте мне свой магазин в райцентре. Всего один. По-хорошему.

– Какой магазин? – пролепетал, чуть не плача, мэр.

– Строительных материалов. Я завтра к вам своих юристов пришлю.

– Нет, – сказал Арнольд Тимофеевич и испугался.

– Что такое «нет»? – искренне удивился Вожатый и кхекнул носом.

– Костя, я же тебя с детства знаю, когда ты ещё вот такой был, – мэр показал рукой, какого роста Вожатый был в детстве.

– Кстати, о детстве, – сказал Вожатый медленно, внимательно посмотрев на свой детский рост в изображении Арнольда Тимофеевича, и коварно улыбнулся: Зачем это вы свою дочь во Владивосток отправили? Зачем так далеко-то?

Мэр содрогнулся и понял, что вот и его прихватили за кадык, да так, что с магазином, наверняка, придётся расстаться. Он обожал свою единственную дочь от первого брака, которая была у него одна, несмотря на его многочисленное и бесконечное многожёнство. Когда настали смутные времена и повсюду появились вымогатели, которые иногда воздействовали на свои жертвы, угрожая самым дорогим для них людям, он отправил свою дочурку, молоденькую и хорошенькую девчушку, к своей тётке во Владивосток.

– Костя, неужели ты сможешь? Нет, ты не сможешь, я же тебя с детства знаю! – буквально плакал Арнольд Тимофеевич. – У тебя же тоже дочка есть!..

– Заканчивайте этот концерт плача, – равнодушно обронил Вожатый и назвал точный адрес его тётки во Владивостоке, отчего у мэра потемнело в глазах, а Волков передразнил его: «Нет… не сможешь…» Странные вы всё слова говорите. Если хотите дожить до внуков, то скажите мне «да», или некому будет для вас их рожать… Так мне долго вашего ответа дожидаться-то? Меня ведь и другие дела ждут.

Момент для плача был упущен, поэтому Арнольд Тимофеевич, опустив глаза и в душе проклиная себя за болтливость, сдержанно сказал:

– Я согласен.

На следующий день он безропотно подарил Вожатому два своих магазина: один по договорённости, и другой за хамство.

– Скорее бы вы друг друга перестреляли! Всё захватили, всё! Скоро уже будет шагу не шагнуть. Куда только наша власть смотрит? – рыдал Арнольд Тимофеевич вечером того же дня, нервно набирая номер во Владивостоке, забыв, что он сам, собственно, и является представителем этой самой власти в городе. – Что за опричнина такая! Каждый нынче царём себя возомнил. Они на горшок ещё ходили, когда я уже тут администрацию возглавлял! И что теперь? В каждом городе сидят такие вот мальчики. У каждого по стае верных псов: он только лениво пальцем пошевелит, и, кого хочет, приволокут на разделку, что пожелает – вытрясут из человека, даже если у него уже ничего нет. И кто их всех только воспитал такими волками?.. Ведь все до одного бывшие пионеры, комсомольцы… А этот волчара ещё и в партию каким-то боком влез!.. Когда выгодно там было находиться…

Мэр спешно, через подставных лиц заказал своей дочурке билеты в Париж, куда она вскоре и улетела, и также через кого-то оформил денежный перевод для любимого чада. Всё это было проделано в полнейшей тайне и величайшей секретности, и каково было удивление и ужас Арнольда Тимофеевича, когда ему позвонил Вожатый и с наигранной серьёзностью спросил:

– Дочка-то из Парижа звонит?

– Никому доверить ничего нельзя, – ошарашено сказал разнесчастный Арнольд Тимофеевич, когда в трубке послышались гудки. – Со всех сторон обложили, сволочи! Куда только милиция смотрит?

Милиция смотрела в оба, но подкопаться к Горнисту и Вожатому было невозможно: оба не оставляли никаких улик. И это при полном отсутствии свидетелей преступлений. Свидетели-то, конечно, были, но им очень хотелось жить, поэтому они молчали. Даже если им и не хотелось уже жить при наступившем в стране беспределе, то умирать лютой смертью они точно не желали. Они понимали, что стоит им открыть рот, как к ним придут страшные люди и свершат свой страшный суд по своим страшным понятиям. И никто не заступится.

К тому же многие смотрели на главарей этих страшных людей как на альтернативную, негласную власть. Когда официальная власть не работает, а с ней в последнее время это очень часто случается, то имеет смысл обратиться к неофициальной, альтернативной. Должна же у людей быть хоть какая-то альтернатива! Альтернативный хозяин города – это звучало впечатляюще. Не пошлый дегенерат, который все силы и власть потратил на самых пустых тёлок и бесконечные пьянки, а Хозяин города, реальный и фактический, сколотивший пусть маленькую, но всё-таки империю. Большую-то растащили, распродали по лоскутам на тех же тёлок и пьянки-гулянки, оплыли и отекли от такого «бизнеса» с буквой «е» в начале. Как и делают обычные кобели, если им дать власть над чем-то большим.

То есть многие как раз искали защиты у Горниста или Вожатого и даже спорили, кто из них и в чём именно лучше может помочь.

– Вот представляешь, – рассказывал мне в электричке один мужик из нашего города, который, как и многие из нас, ездил теперь на работу за тридевять земель, – угнали у меня «жигуль». Я даже удивился, что он кому-то понадобился. Ведь была бы машина новая, стоящая – другое дело. А тут… А потом думаю, если сейчас такое время, что и за десять рублей убить могут, то чего же удивляться-то? А мне машина нужна: я по выходным частным извозом занимаюсь: всё ж дополнительный заработок, какой-никакой. Или родителей в поликлинику отвезти в райцентр, на рынок съездить. Вот сейчас огородный сезон начинается, надо рассаду покупать, инвентарь обновить. И ведь жалко машину, потому что как родная она мне: я же собственными руками её всю отремонтировал, когда купил подержанную. Пошёл в милицию, а там один следователь остался. Сидит, весь до макушки заваленный заявлениями о кражах да убийствах, и крепкий чай лакает литрами, чтобы не заснуть после двух ночных дежурств подряд. Меня увидел, так за голову схватился. Жди, говорит, может и найдём когда через год. А я думаю, что через год и искать будет нечего. Решил я к Вожатому сходить.

– И вы не побоялись вот так к нему пойти?! – удивилась я.

– А чего его бояться? Мы с ним в один детский сад ходили и потом в параллельных классах учились, – ответил мужик.

– Так ведь он, говорят, как бы немного того. Иногда совсем безумным становится.

– Да не немного, а очень даже много, – засмеялся мой собеседник. – А кто сейчас в нашей стране не того? Сколько сейчас людей свои мозги пьянством, наркотой да ещё разной дрянью, которую не знаешь, как и назвать, испортили? Сколько неврастеников да психопатов кругом? У нас вот на днях на заводе один рабочий с бодуна по ошибке дал высокое напряжение в высоковольтной камере, а там люди работали. Три обуглившиеся головешки от них остались, а он только и бормочет: «А чё я такого сделал-то? Да это я ни я и лошадь не моя!». Аварии идут одна за другой, и чем дальше, тем больше их количество и масштабность. А в соседнем посёлке вон, рассказывают, один мужик ацетон нюхал-нюхал, и ему вдруг примерещилось, будто в его детей дьявол вселился, так он их обоих бензином облил и поджёг. На днях вот хоронили, одному пять лет, а другому полтора года было. Папашу-урода на лечение куда-то отправили. И вот сколько сейчас таких отморозков? Большинство! Совсем народ скурвился. Наркотики появились и в столице, и в провинции, и никто ничего с этим поделать не может. Это же всё тоже не просто так. Вожатый в Афганистане привык к тому, что за каждым кустом, за каждым камнем или углом дома враг прячется, поэтому теперь иногда с катушек соскакивает, а оглядишься вокруг, так у многих из тех, кто пороху не нюхал никогда, а всю жизнь у баб под юбками отсиживался, мозги тоже явно не на месте. Откуда-то повылазили всякие маньяки да чикатилы, которых даже и не подозревал никто в зверствах, настолько они благоприятное впечатление на окружающих производили. Вон в Питере, говорят, опять маньяк появился: детям кишки через задний проход вытаскивает и очень тащится от этого. Уже десять детей замучил, а его всё поймать не могут. Да и поймают, если, так ничего ему не будет: у нас же теперь гуманизм ко всей этой мрази. В каждой газетёнке пишут, что Сталин параноиком был, а у Ленина, когда ему после смерти черепушку вскрыли, мозги усохли до размера грецкого ореха. Но они много лет возглавляли крупнейшее государство мира. А про Нерона почитай, про Калигулу, про Ивана Грозного – у всех сдвиг по фазе основательный. На некоторых наших политиков посмотришь, так невооружённым глазом видно, что по ним тоже давно психушка плачет горькими слезами, а их пиарщики да имиджмейкеры подсуетятся, и пролезут эти психи во власть, устроят нам новый ГУЛАГ или ещё что похлеще. Ну а что с этим поделаешь в стране с таким внушаемым населением? Да Вожатый разумнее их всех вместе взятых будет! И он только нашу округу в своих руках держит, а на большее и не претендует. Пока, во всяком случае.

– Но он же людей убивает.

– Ну и что? Вот как в фильме «Скалолаз» главный злодей – Джон Литгоу его, что ли, играет, говорит: «Убьёшь одного человека, и тебя назовут убийцей, а убьёшь миллион, и тебя назовут гениальным полководцем» или что-то в этом роде. При Сталине столько лучших представителей нации расстреляли и сгноили в тюрьмах да лагерях, и всё совершенно законно! Ведь людям даже некуда было обратиться за защитой от такого истребления со стороны своей же власти. Свои же своих истребляли, а теперь мы удивляемся, почему это наш народ совершенно не стремится к науке, искусству, труду, созиданию, а хочет только разрушать всё вокруг себя, трахаться на каждом шагу с кем попало и водку пить вёдрами. Многие наши государственные деятели погрязли в коррупции и невежестве, но это не мешает им с умными харями рассуждать о том, как можно цивилизовать российское общество… А Пётр Великий скольких повесил или на кол посадил! Собственноручно головы рубил стрельцам, даже сына своего запытал до смерти из-за политических разногласий. И как это назвать? Узаконенный государством терроризм и геноцид. А Юлий Цезарь или Наполеон сколько людей на тот свет отправили, но ведь про них никто не говорит, что они убийцы и живодёры! Наоборот, великие императоры и вожди. И в этом есть доля истины хотя бы потому, что вот Наполеон погубил несколько сотен тысяч французов ради процветания миллионов, а у нас погубили десятки миллионов и продолжают это делать ради процветания единиц, и мы это называем не подлостью по отношению к самим себе, а нашей загадочной русской душой. Сами себя постоянно обманываем и предаём. Так чего же ждать от наших вождей по отношению к нам?

– Ну, так ведь можно любое преступление оправдать!

– Так я о том и говорю, что настоящих-то преступников, от которых страдает наибольшее количество людей, никогда таковыми не считают и не привлекают к ответственности. Так уж устроено человеческое общество… А Вожатый этот, много ли он убил? Десяток или сотню, а может, и больше, чёрт его знает… Да нет, конечно, я так сдрейфил нехило, когда к нему пошёл – мало ли чего у него там в голове замкнёт. Но, думаю, спрошу хоть, кому мой «жигуль»-то мог понадобиться? Его же люди всех местных таксистов курируют. Конечно, Вожатый при случае и зарезать может, но и он понимает, что всех денег в могилу с собой не унесёшь, поэтому помогает людям иногда, когда в настроении. Горнист вон церкви строит: грозился даже в нашем городе храм или целый собор возвести на месте разрушенной ещё при Сталине церквушки. А вообще-то они мужики не плохие, а просто со своеобразным взглядом на жизнь.

– ?!

– Они же никого не обманывают. Они людей грабят и истребляют, но и не скрывают этого. Вот вначале восьмидесятых доллар стоил шестьдесят копеек, а сейчас он стоит несколько тысяч рублей. И цены во столько же раз выросли: метро стоило пять копеек, буханка хлеба шестнадцать копеек, на три рубля можно было спокойно неделю жить, а сейчас на всё цена выросла в пятьдесят тысяч, а то и в сто тысяч раз, и три рубля уже деньгами не считаются. А я во времена застоя получал двести рублей, а сейчас две тысячи: то есть всего в десять раз больше. Вот во сколько раз нас всех обокрали, если сто тысяч поделить на десять? То есть мы все в десять тысяч раз беднее стали, чем были. Ничего личного: чистая математика! Раньше людям хоть какое-то жильё давали, а теперь даже в нашем городишке в самой захудалой хрущёвке однокомнатная квартирка стоит свыше десяти тысяч баксов, а уж про хорошие дома в крупных городах и говорить нечего. Это сколько нам надо работать, чтобы накопить хотя бы на комнату в бараке? А заикнись об этом где-нибудь перед сильными мира сего, так они тебя на смех поднимут, назовут лохом, который не умеет «бабки заколачивать». Билеты в электричках стали стоить столько, за сколько раньше можно было на самолёте от Москвы до Камчатки долететь. На днях вот я ехал, так контролёрша тех, у кого билетов нет, в открытую рванью и безмозглой нищетой обзывала, и ведь закон на её стороне. Но никто не называет это грабежом и истреблением народа: всё так завуалировано, что и комар носа не подточит.

– Так это всё из-за инфляции.

– А что такое инфляция? Вот сколько толстых книг по экономике написано – за всю жизнь не перечитаешь, – а если взять самую суть, то любая экономика держится на том, что каждая денежка должна подкрепляться продукцией или товаром каким-нибудь. А продукцию производит промышленность, и если её остановить, то и начнётся инфляция. Сейчас количество инженеров, врачей и учителей в России сокращается, как и количество фабрик, заводов, школ, больниц, стало жить лучше? Но ведь одно дело, когда во время войны или революции заводы и фабрики закрывались, потому что рабочие уходили воевать или происходил сбой в работе из-за резкой смены результата деятельности, когда вся промышленность перестраивалась на обеспечение фронта вооружением. А сейчас-то ради чего разорили лучшие промышленные предприятия и миллионы людей на улицу выгнали? Отсутствие производства и делает стоимость жизнь настолько высокой. Это нам врут, что все деньги уходят работающим на зарплату. На самом деле деньги уходят неизвестно куда. И если я, простой работяга, это понимаю, то и любой это понимает, тем более, наша власть. Значит, сам собой напрашивается вывод, что всё идёт так, как этой самой власти и надо, которая нам лапшу на уши вешает и руки потирает: дескать, эти идиоты каждому нашему слову верят. И ведь большинство до сих пор верит этому вранью. Нам вообще врут по всем пунктам! Они забыли, что в Советском Союзе люди получили очень хорошее образование. Они думают, что только в Гарварде можно углублённо таблицу умножения изучить, а все, кто учился тут – безграмотное быдло и скоты, которых можно беззастенчиво обманывать. Ты вот знаешь, что по законам экономики, когда есть спрос, и он растёт, то цены должны падать? У нас есть спрос: людям нужны товары. Но власти у нас ликвидируют и товары, предприятия закрывают и доказывают, что всё это «в интересах народа и Отечества», повышают цены, хотя в других странах при экономических кризисах цены, наоборот, понижают. А наши оправдывают повышение цен тем, что курс рубля падает по отношению к доллару. Но помяни моё слово – я-то и не доживу до того момента, а ты застанешь тот день, когда доллар перестанет расти, а может быть, и начнёт понижаться, но цены у нас всё равно будут повышать и ещё какую-нибудь сказочку придумают, чтобы объяснить такую воровскую политику. Хотя, может, и не станут вообще ничего объяснять. На самом деле, вся эта инфляция была создана искусственно.

– Это всё из-за того, что коммунистический строй рухнул, говорят.

– А какая разница? Что, демократам не нужна промышленность, что ли? Да и демократы-то все были в КПСС, а сейчас у них игра такая: кто больше грязи на своё прошлое выльет. Кто бы у власти ни находился – коммунисты, монархисты или фашисты, – всё равно любому государству нужна торговля и промышленность, товары и продукция, квалифицированные работники, мощная научная база и оборона всего этого. Если, конечно, это государство не поставило перед собой твёрдую цель скатиться до первобытного состояния. Мы всё время путаем политику и политический строй, отделяем экономику от политики, хотя это неразделимые понятия. Есть философские категории экономики и политики: базис и надстройка – я в ПТУ учился и изучал это на уроках обществоведения. Не бывает оторванности экономики от политики. Какова в стране политика, такова и экономика. По сути, не существует «плохих» политических строев: монархия может быть как хорошей, так и плохой, всё зависит от конкретного монарха, который проводит конкретную политику и «вытекающую» из этой политики экономику. Говорят, что мы теперь от социализма повернули к капитализму, а какой это капитализм? Попробуй-ка в какой-нибудь капстране не выдать рабочим зарплату или выдать копейки, которых им даже на проезд до места жительства не хватит, увидишь, что там начнётся! Наш бывший главный энергетик уехал во Францию, теперь на каком-то тамошнем заводе работает. Приезжал тут, рассказывал, что у них работодателя могут даже в тюрягу посадить, если он своим работникам платит меньше десяти тысяч франков в месяц. Даже закон на этот случай есть, что человек не имеет права работать за бесплатно, так как не ценящий себя и свой труд человек потенциально опасен для общества. А у нас страна держится до сих пор на плаву, благодаря бесплатной работе народа! У «капиталистов» наших только мошна и морда толще становятся. Это нам башку забили тем, что капитализм – система угнетения пролетариата, а на самом деле они при нём живут лучше, чем мы при социализме жили. У нас сейчас и не социализм, и не капитализм, а ни то ни сё, короче говоря, полная плутократия. От одного берега мы отстали, а к другому так и не пристали, вот нас течением и несёт, непонятно куда. Россия когда-то весь мир хлебом кормила, а теперь у нас сельское хозяйство в полном развале, а наши руководители клянчат деньги в Международном Валютном Фонде и тратят их, не понятно на что. Потом нам будут втюхивать, что Россия вся в долгах, как в шелках. Они деньги разбазарят, а мы, наши дети и внуки должны будем расплачиваться с их долгами. И вот такое бл…во совершенно законно осуществляется в рамках крупнейшего государства мира. На его фоне любой криминальный авторитет безобидным маленьким мальчиком покажется.

– Но ведь эти безобразия не навсегда?

– Конечно. На всю нашу жизнь их хватит. Вот сейчас в магазинах почему-то не стало простых карандашей отечественного производства, а есть только итальянские, чешские и китайские. Но это же очень невыгодно для нашей экономики закупать такую ерунду за границей и сюда везти, когда раньше в нашей же области делали эти самые карандаши на деревообрабатывающих комбинатах! Там же строительные материалы делали, мебель, а сейчас это всё из-за бугра завозится втридорога. Теперь ещё будут привлекать иностранный капитал для восстановления наших же, нашими же деятелями разворованных и разорённых предприятий, чтобы этот самый иностранный капитал нам в нашей же стране свои правила диктовал. Вот ради чего всё это? Это же настоящее предательство своего народа, а нам брешут, что это реформы! А какие это реформы, кому они нужны?!

– Не знаю.

– И я не знаю. Мне вот жена говорит: давай купим швейную машинку, я на досуге буду шить, заказы брать – всё ж какая-то дополнительная копейка в семейный бюджет. И что ты думаешь: нигде не купить швейную машинку стало! В Подольске такой мощный завод разорили, что теперь, если и есть где машинки, то всё китайское да по немецким лицензиям. И то не купить! Нет нигде, днём с огнём не найти! Кому вот, спрашивается, этот завод мешал? Рабочие места были, была востребованная продукция, была прибыль, казалось бы, руководи и получай прибыль. Но ворьё у власти даже этого не может: лучше раздолбать всё сразу, распродать и потратить на курортные блядки. Для нужных предприятий сил и средств нет, а контор, которые людям только ещё больше жизнь осложняют, понаставили вон сколько, через здание! По улице в райцентре идёшь, так из каждых трёх зданий два под всевозможные управления да ведомства отданы. Даже в бывшем доме пионеров теперь какая-то управа заседает, где ставят на учёт ветеранов то ли войны с Наполеоном, то ли с Чингисханом. Пионеров, детей на улицу выгнали, где они в бандитов теперь играют, а помещения, где они раньше моделированием и резьбой по дереву занимались, отдали каким-то харям, от которых ни проку, ни пользы стране. По полгода люди в очередях сидят, чтобы справчонку какую-то у харей этих получить, чтобы с них на три копейки меньше драли за коммунальные услуги. Это надо кому-нибудь? Никому не надо! Это надо только горстке проходимцев, место которых около параши, а они доказывают, что весь этот беспредел вершится в интересах какого-то там народа, который они ещё не весь истребили своей политикой. То есть всё нужное и полезное сознательно уничтожают, а ненужное и даже вредное насаждают! А ты говоришь, бандиты у нас в городе завелись. Да какие они бандиты, по сравнению с этим жульём из контор? Они по лезвию ножа ходят, того и гляди сорвутся, самим себя приходится защищать, а эти жулики из контор защищены со всех сторон законом. И ведь в такой вкус вошли, что и останавливаться не собираются, пока народ безмолвствует! Хотя тут ори не ори, а всё одно до правды не достучишься. А я хочу, чтобы тех, кто вот так разграбил нашу страну, за ноги повесили бы вниз башкой на Красной площади, и пусть бы они повисели, чтобы другие посмотрели, чтобы неповадно было другим-то. Как вот в Персии чиновников казнили за мздоимство и казнокрадство, а потом их же кожей кресло обтягивали, в котором они сидели, чтобы новый чиновник сидел в этом кресле и своей задницей ощущал, что его ждёт, если он борзеть начнёт, как его предшественник. Я очень хочу, чтобы каждый из этих сволочей за свои дела жестоко поплатился! Если каждому прощать и позволять выделывать с народом всё, что заблагорассудится, то и будущие деятели их примеру последуют, пока от народа никого не останется, кроме выродков каких-нибудь, которым, кроме секса и кайфа, в жизни больше ничего не нужно!..

Тут мой собеседник замолчал на какое-то время, а потом продолжил более спокойно:

– В соседнем посёлке разворовали и закрыли керамическое предприятие зачем-то, которое не только декоративной керамикой занималось, но и кирпич с черепицей выпускало, а теперь это всё можно купить только за бешеные деньги в соседней области. И ведь это не кожаные трусы для ограниченного круга озабоченных потребителей, а нужная и востребованная продукция была, расходилась мгновенно. А сколько людей там работало! Теперь они не знают, как жить, куда податься. Наша «элита», так называемая, только недоумение на лицах изображает: откуда у нас столько бандитов взялось, откуда столько бессовестных людей, которые работать не хотят на… заводах и в совхозах! А их больше нет! Из Сибири сколько народу сюда бежит от безработицы? С Волги, с Урала! И никому дела нет, потому что везде сидят бандюги у власти, которые не столько властью занимаются, сколько пьянками да гулянками, а деньги на всё это берут из казны. Контроля над ними нет никакого, закон их и защитит, и приголубит в случае чего, вот «крышку и сносит с кастрюльки» от такой вседозволенности, которую у нас почему-то называют теперь демократией. А ты знаешь, что такое Сибирь?

– Что?

– Это огромная страна, которая в разы больше Европейской части России. Это империя градообразующих предприятий, когда сначала создавалось предприятие, а потом вокруг него вырастал город, население которого практически в полном составе или непосредственно работало на этом предприятии, или на это предприятие. И не только население этого города, но и все пригороды. То есть на пятьсот километров в радиусе больше нет ни-че-го. И вот, например, муж работает сталеваром на заводе, а жена сталеваром работать не станет, естественно, но зато она работает библиотекарем в отделе техобучения этого завода, их дочь работает врачом в городской поликлинике, которая обеспечивает медицинским обслуживанием всех сотрудников и рабочих этого завода. Такое предприятие определяющим образом влияет на занятость населения и его социальные проблемы. От него зависят все системы и службы, необходимые для обеспечения условий работы и жизнедеятельности общества. И это общество – огромная армия людей! Это как шахтёрские посёлки, где все мужики или вынуждены стать шахтёрами без права выбора, потому что никакой другой работы нет, или опять же вынуждены уехать из родного города далеко и навсегда. Но вот власти начинают медленно, но верно уничтожать их шахту, завод, комбинат. Что делать? Занятость там является единственным источником дохода населения целого города. Закрытие и ликвидация такого предприятия оставит без работы, без денег и мужа, и жену, и их детей, которые тоже на этот завод уже работают. Но никому это не интересно! Начинаются задержки по зарплате, массовые увольнения, угроза полного закрытия предприятия, что практически лишает жителей этих городов средств к существованию. Как они будут жить, куда они пойдут? Все, как один, рванут в кооперативы по пошиву калош? А если кто-то просто за вилы возьмётся, как за самый доступный и простой инструмент добычи денег в эпоху общественного и экономического передела? Таких ведь тоже немало найдётся. В Советском Союзе доля таких городов и рабочих посёлков, полностью ориентированных на обслуживание одного производства, достигала сорока процентов, а сейчас, говорят, что в них проживает почти пятая часть всего населения страны, или четверть всех городских жителей! Но для властей это словно бы мелочь, они даже никакой политики не вырабатывают, чтобы помочь этим миллионам своих же соотечественников выжить в сложившихся условиях. Нет никакого федерального закона, трактующего подобные ситуации! Теперь сволота всякая брешет, что это для нашего же блага делается: понастроили заводов, панимашь, русские люди всю жизнь там горбатились за гроши, а после работы только пьянствовали. Дескать, эти города только и сделали, что «сформировали субкультуру пьяных рабочих окраин». Да что они знают о русских людях-то! Мой дед на такое предприятие пришёл после войны босяком, круглым сиротой, а получил квартиру, образование, три профессии! И не пьянствовал там никто, потому что все после работы учились: кто школу заканчивал, кто техникум, кто институт. И те, кто всё это развалил, теперь верещат о пьянстве рабочих, как будто сами в пьяном угаре стихи лорда Байрона друг другу читают. Они думают, что в их деловых бизнес-центрах и ночных клубах пьянка более «интеллигентная» царит, чем на рабочих окраинах. Да они в сто раз омерзительней любого пьяного работяги себя ведут, когда за деньги школьницу какую-нибудь заставляют перед ними стриптиз плясать. И вот кто из этих мразей ответит за то, что, благодаря их политике, русские люди в последнее десятилетие уходящего тысячелетия вынуждены жить огородничеством и собирательством? Люди, отдавшие десятки миллионов жизней во все эти коллективизации, индустриализации, заплатившие за Победу во Второй мировой, теперь отброшены назад, в Средневековье, кто-то и вовсе в Палеолит! А авторы всего этого называют свои деяния реформами, и не абы какими, а великими! И всё ради чего? А всё единственно ради того, чтобы каким-то недоумкам было на что стриптизёршу себе в аглицком клубе нанять. Они и могли бы заняться модернизацией страны, начать вкладывать наворованные деньжищи в строительство дорог, школ, больниц, домов отдыха, строить современные производства, ориентированные на высокотехнологичный передел. Они знают, как это делать: недаром штаны в финансово-экономических вузах просиживали ещё в советские времена, кстати, за госсчёт, за счёт народа, который они потом и обворовали «в благодарность». Но вместо выполнения своей работы предлагают какой-нибудь идиотизм. Они предлагают всех оставшихся без работы устроить на работу… в другой такой же промышленный город, где предприятие тоже на ладан уже дышит, но всё-таки ещё дышит. Дело за малым: как туда добираться? Нет транспорта, нет даже старого-доброго автобуса, который хотя бы два рейса в сутки делал. Находятся умники, которые предлагают пустить скоростной поезд, чтобы возить работяг из их родного города в чужой, где властями ещё не всё разворовано, где ещё остались предприятия. Задницу нечем прикрыть, а они скоростную магистраль «грозятся» проложить. Но это же ненормально, если многотысячная армия народа каждый день будет мотаться туда-сюда за пятьсот вёрст в другой город, где «местным» и так работы не хватает! Вот у нас сейчас все пригороды рванули в Питер на работу. Но Питер-то не резиновый, он не может всех желающих обеспечить работой, у него у самого пять миллионов голодных родных «детей». До нас ли ему? Людей доводят до каких-то скотских условий, но никто себя бандитом не считает. Напротив, некоторые заявляют: «Да мине в Оксфорд приглашают лекциё читать!». Находятся среди них и более «честные», которые прямо предлагают всё закрыть, а бывших сталеваров, слесарей-инструментальщиков, авиаконструкторов и кораблестроителей «на кого-нибудь переучить». За свой счёт, естественно. Например, на торговцев пирожками или поделками народного творчества у федеральных трасс. А что? Русские работяги – это ведь не люди, а дешёвый производственный ресурс. И когда под руководством этих «эффективных» собственников предприятие превращается в неэффективное и невыгодное, то оставшихся без работы работяг надо пристроить куда-нибудь, чтобы не сдохли окончательно. Надо их сохранить, на всякий случай, а то мало ли чего… Вдруг война какая с кем-нибудь, за что-нибудь – не Березовские же с Жириновскими воевать пойдут за очередную великую идею великих реформаторов. Не нужна она, Россия-то, всем этим «новым эффективным собственникам». Пограбил – и за бу гор.

– Ну войны нам сейчас только и не хватало.

– Да она и так уже идёт. Вот к нам приехали из-под Иркутска водители, они согласны в нашем гараже за меньшие деньги работать, чем местные мужики. Начальство сразу что делает? Выгоняет «за жра вшихся», которые требу ют хотя бы два МРОТа за месяц работы, и берёт этих иркутских, которые и на один МРОТ согласны. И начинается тайная полупартизанская гражданская война, уже двум человекам монтировками башку раскроили. А не заложено ли здесь искусственно придуманное натравливание некогда сплочённых граждан друг на друга? Я так думаю, что специально всё для того и делается. Людям плюют в лицо, заявляют, что они «привыкли жить на всём готовом», а надо, чтобы каждый был сам за себя, как того требует капитализм. Но ведь это же, Боже упаси, если каждый станет самостоятельной «фирмой» со своим хозяйчиком во главе. Это уже не страна будет, а мозаика какая-то. Вот у нас в прошлом году отключили зимой отопление «для экономии средств высокопоставленному вору на поездку в Монте-Карло». Во многих квартирах стёкла в оконных рамах от морозов треснули. У кого нашлись деньги, то вставили новые стёкла, у другого денег нет, и не предвидится – изолентой трещины заклеили или фанеркой раму «застеклили», если стекло совсем восстановлению не подлежит. Кто-то в морозы согревался спиртом, поэтому за зиму достиг такой кондиции, что ему теперь вообще всё «по барабану»: и окна, и двери, и люди, и звери, и какой сегодня день и год от рождества Христова. Есть и такие, кто раскошелился на дорогущие стеклопакеты, в долги даже влез. И вот теперь не дом, а какая-то аляповатая мозаика: у одного окна есть, у другого нет, у третьего заколочены. Там лоджия застеклена, тут оголена, там хламом каким-то завалена, что и окон не видно. И власти довольны: а что, так и надо, каждый сам за себя. А я не верю, что в той же Европе дома такие же! Нам её теперь каждый день по телевизору показывают, и там в облике каждого дома, каждой улицы сквозит единство, а не вот этот тупой девиз «каждый сам за себя». У них такого не встретишь, чтобы не было асфальта на улице, а власти бы отмахивались: сами обустраивайте свои дороги. Так у нас один жилец у своего дома выбоины колотым кирпичом засыпал, другой камней с реки привёз, третий досками подъезд к своей калитке застелил, четвёртый богаче всех оказался: достал дешёвого асфальта, залил им вручную (на каток-то денег уже не хватило) дорогу до середины у своего дома, лопатой, как смог, разровнял. Коряво получилось, но всё же: у других и такого нет. И вот вся наша жизнь теперь такая пятнистая. У кого-то камни на месте дороги лежат, тут же рядом настил из досок под дождями гниёт. А где вы видели такой капитализм? Разве есть такие улицы и дороги в капиталистических странах? Там дороги такие, что любо-дорого глядеть, там их проектируют и прокладывают специалисты, а не энтузиасты. А у нас есть только специалисты воровать. С энтузиазмом.

– Ха-ха-ха.

– Вот именно, что смешно делается, когда такой «капитализм» видишь. Когда каждый сам за себя, то страна будет растаскиваться на удельные княжества, на отдельные кооперативы «Гусь свинье не товарищ». Подумать только: развалить авиационный завод, чтобы на его громадной территории теперь суетился сонм кооперативов по производству металлических дверей и решёток из авиационной стали! Это где ещё такое безумие есть? И я не верю, что в Европе или Америке люди так живут. Да, у них есть частный бизнес, которого у нас раньше не было. Но у них есть и опыт по его организации, и поддержка властей. А у нас власть советует уходить из бюджетной сферы в «частники», и тут же палки в колёса людям ставит. Вот у нас тут на Милославской улице бизнесмена одного на днях из петли вытащили. Замучился мужик. Началось всё с того, что он, квалифицированный инженер-технолог, решил создать кооператив по производству лыжных креплений. Работников набрал, помещение присмотрел, к аренде приценился. Размечтался, что буквально завтра начнёт прибыль получать, у людей появятся рабочие места, уверенность в завтрашнем смутном дне и так далее. То есть с самыми радужными надеждами взялся за дело! А на деле… два года по всевозможным инстанциям проходил: то документы по кооперативу все собирал, то куда-то их на проверку сдавал, то там печати такой-то нет, то здесь подпись не поставлена, то копии нет к какой-то декларации, то копия есть, но у нотариуса не заверена, то есть только пять копий, а надо шесть. И всюду намекают: дай столько-то денег, будет тебе и печать, и подпись, и копия с нотариусом. Где-то мягко так намекают, а иные в открытую денег требуют. То криминал на него «наедет», то налоговая, то санинспекция – не знаешь, что лучше. Два года он вот так промучился, работники все разбежались, устав ждать счастья. А тут как-то вечером сел телевизор смотреть, а там показывают, что в Европе за три недели любой гражданин может создать подобное предприятие, и все документы оформить, и никто на него за это «наезжать» не будет. Вот он и сорвался. Теперь в психиатрии лежит, плачет без остановки… И вот кто у нас в стране о каждом таком «маленьком» человеке задумается? Развалили плановую экономику, уничтожили связь между предприятиями, между людьми, взамен получили новый развал, ведь общество, каким бы оно ни было, развивается по своим объективным законам, которые действуют независимо от нашего сознания. Теперь подпевалы этого воровского режима советскую систему называют презрительно «совковой», а сами создали такую, которую иначе, как бл… кая, не назовёшь, хотя сейчас и не поймёшь: ругательство это или комплимент. Они сами не понимают своей незрелости, патологической неспособности руководить и управлять! Они владение понимают только как «попользовался и выкинул». Настоящий хозяин под владением подразумевает и социальную ответственность за людей, которые на тебя работают, и вкладывание своих средств в улучшение условий их труда, в развитие и образование этих людей, и интерес к проблемам той местности, на которых твои владения располагаются. Их собственниками называют, а какие они собственники? Они не умеют быть собственниками. Разве настоящий собственник пустит свою собственность «по ветру», чтобы было на что в каком-нибудь немецком борделе дебоширить? И вот теперь всё это шаманство у нас выдаётся за нужные народу и стране реформы!

– Но что же делать?

– А ничего ты не сделаешь. Я раньше тоже в родном городе работал и в выходные дни с семьёй ходил в дом культуры на кино и концерты. А теперь я каждый день по пять часов трачу на дорогу в чужой город, где ещё хоть какая-то работа осталась, и в выходные приходится вкалывать, но всё равно мне и моей семье на самое необходимое не хватает. Дом культуры закрыли, да и страшно сейчас стало вечером из дому выходить. Дали всему этому громкие названия – Перестройка да демократия, – а в основе-то всего лежит банальный грабёж и истребление народонаселения. И я лучше за помощью к Вожатому или Горнисту обращусь, потому что они не врут и свои преступления против людей никому в качестве реформ не преподносят. Они хоть что-то делают, а все остальные только треплются. Да к ним многие обращаются. Вот у нашей бабки Софьи с улицы Энгельса свистнули кошелёк на рынке, а там вся пенсия была, так она к Горнисту бегала. Вернули ей кошелёк в тот же день. А в милиции она сколько бы промаялась, если бы там вообще стали её слушать? Или директор нашей школы – он рядом с Вожатым живёт – попросил найти строителей для ремонта, а то в школе все трубы уже проржавели да лопаются беспрестанно.

– Но ведь есть же какие-то службы муниципальные, которые должны этими вопросами заниматься?

– Ой, Наталья, наивный ты человек! Ему выделили сто рублей на всё про всё – как хочешь, так и ремонтируй за такие деньги. А там одна труба стоит в десять раз больше. Вожатый же ему целую бригаду сантехников оплатил, так они даже умывальники в туалетах новые поставили. Директор теперь его обхаживает на предмет покупки хоть одного компьютера для школы, а то информатику изучать без компьютера всё одно, что учиться плавать без воды, говорит. Он вообще Вожатого уважает, потому что у него дети скромные и учатся хорошо. А то учился в нашей школе сын бизнесмена Лопаткина, того самого, которого в прошлом году питерские рэкетиры застрелили, так директор покоя не знал! Пацан этот всю школу в страхе держал, деньги с младших классов вымогал, учителей чуть ли не казачка заставлял плясать и грозился в случае чего папу своего натравить на тех, кто ему слово поперёк скажет. А у папаши-то его личная охрана была, сынулю его каждый день личное авто с шофёром привозило и отвозило! Представляешь себе в наших нищенских реалиях, чтобы пацана в школу на новом «Мерседесе» привозили?! Даже в Англии такого не видывали, говорят… А вот теперь папы его не стало: пуля ж дура, её даже личная охрана не остановит, так он ходит тише воды и ниже травы. Вожатый же строго детей своих воспитывает, не позволяет им наглеть. Говорит: «Учитесь всего достигать сами, а то если со мной что случится, то за кого вы будете прятаться?» Вот какой он серьёзный человек. Горнист-то не такой, но и от него можно определённой пользы добиться. Вот в моём подъезде живёт пенсионерка одна, баба Клаша, ну, ты её наверняка знаешь. Её все знают: она нянечкой в нашем детском саду работала.

– Уг у.

– Так вот. А сосед, что над ней живёт, совсем опустился, как и многие сейчас. Наши люди ведь приучены в страхе жить, а когда им никто и ничто страх не внушает, так они сразу начинают считать своим долгом вести себя настолько паскудно, что всем окружающим тошно станет с ними рядом находиться. Он унитаз пропил, ванну даже пропил, по нужде стал ходить прямо на пол, а дерьмо его льётся через потолок на голову бабе Клаше. Она к нему и по-хорошему обращалась, и мы его били за то, что весь подъезд своим дерьмом провонял, да толку никакого. В квартире у него пьянь со всей округи собирается, гуляют до полного изнеможения, а потом тут же гадят. Она на него и в милицию, и в ЖЭК жаловалась, а эффекту – ноль. Наш участковый с ним поговорил, а он после этого ей входную дверь топором изрубил и пригрозил её вообще порешить, если она ещё раз на него в ментуру пожалуется. А в ЖЭКе ей сказали, что он такой же гражданин, как и все, и имеет право жить в квартире, а выселять его всё равно некуда – и так-то жилья не хватает, даже бараки переполнены, и если ей чего не нравится в его поведении, то пусть судится с ним или квартиру обменяет. А откуда у неё, у простой пенсионерки, деньги на суды и следствия, и какой дурак обменяется с ней на её квартирку, тем более с таким соседом? Да и боится она, что он и впрямь с топором к ней заявится. А тут он стал ещё зелень в квартире выращивать, чтобы в магазин сдавать круглый год – водка-то дорожает. Насыпал прямо на голый пол полметра земли, лук посеял, укроп да чеснок с петрушкой. Ч тут началось у бабы Клаши! Потолок мхом покрылся, по стенам плесень пошла, черви да гусеницы какие-то ползают повсюду, вонища такая в квартире, что хоть противогаз носи, не снимая, а сосед грозит ей расправой, если куда на него пожалуется.

– Во ужас-то!

– Не то слово. И вот куда сейчас идти, если рядом такая сволочь обитает? Она тут как-то сидит у подъезда и рыдает от горя такого, а Горнист мимо ехал, да приспичило ему чего-то выйти. Он у неё поинтересовался, чего, мол, плачешь, баба Клаша, чем я тебе помочь могу за то, что ты меня в детском саду на горшок сажала и задницу вытирала. Она ему всё и рассказала. Горнист посмеялся, а сосед-сволочь как раз в это время курил на балконе в трусах, с перепоя проветривался, значит, и всё видел. Горнист его тоже увидел, ствол вытащил, с предохранителя снял и весело так спросил: «Тебя как, сука говнистая, сразу шлёпнуть, или желаешь помучиться?». Сосед аж окурок проглотил от ужаса, а Горнист ему и говорит, что если он ещё раз свою любимую няньку увидит в слезах, то отдаст его своим хлопцам в безраздельное пользование, а они уж поимеют его по полной программе. Так на соседа эта перспектива подействовала, что он огород из квартиры убрал, гадить на пол перестал, бабе Клаше дверь отремонтировал и благодарил, что она Вожатому на него не «капнула», а то тот бы его наверняка сразу выпотрошил без лишних вопросов. Даже пить почти перестал и на работу какую-то вроде бы устроился. Не узнать стало человека! Стал вежливым и кротким, как истинный интеллигент, по квартире своей теперь передвигается исключительно на цыпочках. А всё благодаря кому? И ведь Горнист-то ему ничего не сделал, а только пару слов сказал, но какой эффект!

– Так как же это можно огород прямо в квартире разводить?

– Да сейчас всё можно! Забыли люди, что такое «нельзя». У нас в соседнем доме на первом этаже жильцы и вовсе мак на полу растили. Так у них в конце концов пол прогнил и в подвал провалился вместе с урожаем. Мы смотреть ходили: в полу дыра на всю комнату, а из неё кошки подвальные выглядывают с такими умными глазами, словно говорят: «Эх, люди-люди, до чего ж вы докатились, человеки!»

Мы захохотали.

– Сдерживающих факторов-то нет никаких, – продолжил мой собеседник, – вот люди и соревнуются, кто кого переплюнет в разных пакостях и подлом поведении. Замечаешь, сколько сейчас народу стало спиваться, борзеть или вытворять что-нибудь невообразимое? Катятся люди по наклонной плоскости на всех парусах, да ещё и гордятся этим. А всё потому, что приучили их к кнуту, и они, кроме кнута, ничего не воспринимают. Когда никто с кнутом над ними не стоит, они демонстрируют истинную сущность, своё настоящее рыло. Много времени, должно быть, потребуется, чтобы люди научились уважать, любить и беречь себя и друг друга не из страха наказания, а по собственному желанию. Просто потому, что ты сам себя, прежде всего, живым человеком считаешь, единицей общества, а не зажравшимся чиновником или опустившимся алкашом. Моисей своих соплеменников сорок лет по пустыне водил, чтобы они избавились от своих рабских инстинктов, а нам и века, может быть, мало будет.

– Как же так: века мало? Это сколько же надо ждать?.. Так, а машину-то вашу нашли?

– Нашли, нашли! Я к Вожатому пришёл, а он после бани сидит, чай пьёт с женой своей на веранде и газеты читает. Простенько так у него дома, особой роскоши я не увидел, а то у Горниста, говорят, антиквариат на каждом шагу топорщится. Ну, жена его вышла сразу – она у него баба понятливая, – а я и спрашиваю, как бы мне найти свою машину подержанную. Он газетку отложил, выслушал меня внимательно, номер моей машины только спросил, а потом говорит: «Иди домой». Я и пошёл. Думаю, слава Богу, что вроде как в хорошем настроении он оказался.

– А машина как же?

– Так я пока шёл – Вожатый же у самого леса живёт, на самом краю города, а я ближе к станции, – машина моя и нашлась. Подхожу к дому, а она и стоит тут как тут у моего подъезда, красавица моя.

– Так разве это нормально, чтобы вот так к бандиту за помощью обращаться? Ужас!

– Да ничего не ужас! Сейчас время такое, бл…ское. Всё продаётся и всё покупается, и никто не хочет своим делом заниматься. Какой смысл к чиновникам нашим обращаться, если они нас и за людей-то не считают в глубине души? Вот после Великой Отечественной какой был бандитизм, мне отец рассказывал! Вся милиция ведь на фронт ушла, а потом ещё несколько амнистий было после Победы. Но всё равно сумели лет за пять порядок навести. И это после войны, когда вся страна на ладан дышала. А сейчас из нашей страны сделали рай для аферистов и мошенников всех мастей, и это продолжается уже Бог знает сколько лет. Думаешь, что это просто так само собой получилось? Я так не считаю. Ведь сейчас у нас люди труда стали считаться дураками, быдлом, рабами, которые должны благополучие меньшинства безропотно обеспечивать. Зато раньше про них хорошие фильмы снимали – один Николай Рыбников сколько переиграл таких людей в кино, книги им посвящали, песни слагали, жильё давали, ценили по возможности их труд. Со времён прихода Горбачёва о них и не вспоминает никто. Все наши политики больше переживают за сектор Газа да Ирак, за свой имидж да рейтинги, а до нас им и дела-то нет. Молодёжь нынешняя насмотрится низкопробного дерьма про проституток, душегубов и всяких суперсолдат и спецагентов, которые людей крошат, как винегрет, и думают, куда бы все эти полученные знания употребить, вместо того, чтобы умные книги читать, изучать что-нибудь нужное, профессию полезную освоить. Сейчас куда ни плюнь – повсюду супермены и суперменши, а на производстве работать некому, да и производства-то все развалены. Землю обрабатывать и урожай собирать некому, города обустраивать никто не хочет, хорошие семьи создавать и детей растить никто не может уже. Не до этого людям стало, все силы ушли непонятно на что. Все сейчас хотят постоянно удовольствие получать от жизни, а что-то делать для этой жизни, никто не разумеет. Через шесть лет новое тысячелетие начнётся, и мы с таким багажом в него шагнём. Это же позор, какой только себе вообразить можно!

– Да почему именно с таким багажом? Я вот работаю на производстве. И даже учусь.

– Да я не про твоё поколение говорю. Я про тех, кто следом за вашим поколением идёт, а вам-то вообще ничего не светит, и ты сама это прекрасно понимаешь. Я о том говорю, что ещё недавно дети в нашей стране мечтали стать космонавтами и учёными, а сейчас мечтают быть путанами и джеймсами бондами, дилерами и киллерами. У моей племянницы трёхлетний сынишка заявил, что хочет быть напёрсточником или челноком. Каково, а? Если бы у нас стало выгодно честно работать в промышленности и сельском хозяйстве, в науке и медицине, в армии и на флоте служить, если бы таких людей наша власть осыпала бы золотом за их самоотверженный труд, то и преступность сама по себе стала на нет сходить. Но ведь у нас не с преступностью власть борется, а с преступниками. Одного посадят, а вместо него десять новых появится, потому что стало легче убить, ограбить, обмануть кого-то, вместо того, чтобы найти хоть какую-то работу, трудиться на благо себя и общества, человеком остаться. И современные фильмы вопят об этом на каждом шагу. Думаешь, что это тоже случайность? Нет, такие вещи случайно не происходят. Фильм снять и пропихнуть его на экран – это не хухры-мухры. Надо тысячу разрешений от разных инстанций получить. А люди насмотрятся всего этого дерьма и идут на практике его опробовать. Вот лет двадцать тому назад можно было спокойно поздним вечером гулять по улицам с гитарой и девушками, а сейчас днём стало страшно нос из дому высунуть. Если даже убийство Листьева не могут раскрыть, то что говорить об убийствах простых смертных. Сейчас на Кавказе какая-то кровавая заварушка намечается, а кадровые военные бегут в таксисты и грузчики, потому что им не прожить на их зарплаты, и такая ситуация тоже кому-то выгодна. Я в армию ушёл тщедушным пацаном, а вернулся, так родители меня не узнали: на две головы вырос, косая сажень в плечах появилась, морду наел, как в санатории. Профессию в армии освоил, водительские права по двум категориям получил! А сейчас что из армии сделали? У моих соседей сын в армию нормальным парнем ушёл, а недавно вернулся, так его тоже не узнать: язву желудка заработал там, ноги обморозил, печёнку пропил, весь согбенный и тощий, словно в концлагере побывал. Почки отбиты и двух пальцев на руке нет. Я его спрашиваю, чего, мол, у тебя с пальцами-то случилось, а он смеётся и говорит: сержанту в карты проиграл. Самый настоящий бандитизм в погонах, перед которым любой криминальный авторитет паинькой покажется! И бандитизм официальный, который все видят, все о нём наслышаны, но никто ничего с ним поделать не может. И ведь он не в какой-то горячей точке служил, а где-то в Подмосковье. Теперь пьёт днями напролёт и мать свою бьёт смертным боем. Кому нужна такая армия? Я вот на границе служил ещё в советское время, так мимо нас блоха не могла проскочить. А современную армию превратили непонятно во что, и никто не может, а я так думаю, что сознательно не хочет, эту ситуацию изменить. Скоро басмачи какие-нибудь будут свободно границу переходить, по нашей стране разгуливать и народ резать, а наши правители будут только удивление на своих лоснящихся лицах изображать и соболезнования родственникам погибших выражать… Э-хе-хе. Сапожник должен заниматься сапогами, а пирожник – пирогами, а у нас всё наоборот. Вот на днях какой-то депутат плясал на эстраде. А чего он плясал-то, спрашивается. Я вот простым слесарем работаю, а жена моя медсестрой в поликлинике, и нам некогда плясать. А он уже много лет находится у управления огромным государством, которое не в самом лучшем состоянии находится, и пляшет. Ты же не клоун и не акробат, а депутат: люди ведь должны разницу видеть. Цены повысят в сто раз, а к зарплатам нашим добавят пять рублей двадцать пять копеек и в пляс пускаются. Дескать, мы для вас сделали всё, что могли, и даже больше, и отстаньте от нас. А разве людям сейчас до плясок? Разве Дзержинский или тот же Сталин так плясали перед народом в своё время? Зачем так себя дискредитировать-то? Все артисты в политику подались, а политики стали, как артисты: пляшут, поют, весело живут, гидрид и ангидрид. Чем поганей себя ведут, тем выше их рейтинг. А то показали, как охотились на уикенде помощники какого-то депутата и замминистра: обвешались все куропатками убитыми и стоят, красуются на всю нищую страну. Идите работать, твари, а не по зверушкам стреляйте! Катитесь в «горячую точку» с головорезами воевать, если так руки чешутся на курок нажимать! Страна в развале, и они нам доказывают, что развал этот – исторически неизбежная закономерность, а не результат того, что они вместо своей работы чёрт-те чем занимаются! Сейчас разве только совсем ленивый из них книжонку какую-нибудь не накрапал, что, дескать, кризис в экономике нашей разрушенной страны они предвидели ещё при царе Горохе, а то, что среди них полно миллионеров как-то внезапно образовалось, так это уж, извините, не ваше дело. Зажрались, одно слово. При Сталине-то всё не тех истребляли. Лучших людей нации устранили, а вся шваль осталась и сейчас свои законы устанавливает. Теперь каждая сытая шлюха, которая за большие деньги свои сиськи и ляжки демонстрирует, с экрана телевизора и со страниц газет и журналов учит народ уму-разуму. И все должны слушать и пример брать: мол, вы все бездельники и лохи, а я тружусь всеми частями своего тела без сна, без отдыха, без перерыва на обед. Это и в страшном сне никому не снилось, что скоро в России, на рубеже тысячелетий, видавшие виды потаскушки станут умничать с ведущих каналов телевидения! Или жулик какой-нибудь хвалится тем, что сумел целое состояние сколотить, непонятно какими стараниями. Раньше таким морду били, а теперь к их изречениям положено прислушиваться, затаив дыхание, и на ус мотать. Почитай вон нашу прессу: там всё только про таких «героев» и пишут. И эти козявки теперь резвятся до упаду. Буржуазия российская так шикует, что даже западные богачи икают от удивления! Но от праздников тоже надо отдыхать хотя бы иногда, чтобы не умереть от пресыщения. По телику сейчас вообще сплошной праздник, словно мы уже коммунизм построили… Вот куда надо было бы взвод автоматчиков пригласить…

– Да вы что?!

– Да то, что если им всем так весело, то не надо это нам демонстрировать. У нас тоже терпение не бесконечное.

Иногда в людях проскакивает какая-то искра, которая может упасть на сухую солому души, высохшей от подавления многолетнего гнева за обман и унижения, и тогда может разгореться пламя. И сколько бы человек ни подавлял в себе свой гнев, но настаёт такой момент, когда гнев уже не будет требовать выхода и подчиняться уставшей воле человека, а начинает сокрушать всё вокруг себя без разбора, чтобы вид чужой боли и горя хоть немного остудил горячий бред измученного сознания. Так и начинается русский бунт, жестокий и бессмысленный. Жестокий потому, что, прежде всего, страдают самые беззащитные и невинные, и бессмысленный, потому что места прежних обманщиков занимают новые, которые вскоре так же начинают дуреть и пьянеть от власти.

Все восстания в России напоминают сильно рассерженного медведя, которого доконала маленькая сволочная блоха. Он никак не может найти и вынуть её своими огромными лапищами из такого же огромного организма. Он ревёт, валит деревья, ранит себя и других, рвёт свою шкуру, надеясь таким способом избавиться от того, что его беспокоит. В какой-то момент, когда силы на исходе, а вокруг вырастают слишком большие горы трупов, поваленных деревьев и разрушенных домов, ему начинает казаться, что он избавился от этой блохи. Он падает, чтобы немного прийти в себя, и через какое-то время начинает чувствовать, что блоха всё на том же месте, просто он на время гнева потерял чувствительность ко всему. И вот блоха, которая всё это время мудро отсиживалась в шерсти другого зверя, вылезет перед его огромным носом и начнёт стыдить: «Как же так? Ты, такой большой и сильный, капризничаешь из-за такого пустяка, как я! Ай-яй-яй! Ну и что с того, если я поживу в твоей шкуре, попью твою густую кровь? Я же много не выпью, зато буду тебя направлять. Без меня ты, неразумный, пропадёшь». Медведь закрывает глаза лапами от горя, что он столько всего зазря разрушил, а блоха думает, что от стыда перед ней, и плачет, и терпит всё это до следующей вспышки гнева. А блоха то кусает его беспощадно, то ласково врёт в его большие мохнатые уши.

Россия по характеру очень похожа на медведя, на этого неуклюжего и простодушного увальня, как Пьер Безухов. Мне никогда не нравился князь Андрей из «Войны и мира», в которого тайно или явно были влюблены многие советские школьницы. Холодный, как красивая статуя, острый, как сосулька на крыше, презрительный и равнодушный человек. Мне нравился Безухов, большой, как медведь, такой же добрый и мягкий, в чём-то беспомощный, и в то же время в чём-то очень сильный. И очень страшный и искренний в ярости, особенно в исполнении Великого Бондарчука. Как он кричал в бешенстве, «в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил и в котором силы его удесятерялись», как он с безумного шёпота переходил на безумный крик и хохот: «Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня… Кого-о? Меня-а? Меня-а – мою бессмертную душу-у!.. И всё это моё-о! И всё это во мне-е! И всё это я-а!» – заявлял он зовущей в себя бесконечной дали!

Кто сталкивался с диким медведем в лесу, знает, как сильно этот зверь отличается от того круглого и смешного мишки, которого можно увидеть в детских книжках со стихами для утренников в младших группах детсада:

Мишка косолапый по лесу идёт,

Шишки собирает и в карман кладёт.

Увидеть можно и в зоопарке, где сытый и ленивый медведь лежит в клетке горой Аюдаг. А тут вдруг он превращается в монстра, когда у него оскал больше напоминает морду тигра, когда из неповоротливой массы он превращается в ловкого и быстрого хищника, когда его вечно сутулая спина распрямляется! И человек видит перед собой огромного роста и ширины чёрное и ужасное косматое существо, которое одним взмахом лапы способно снести ему голову с плеч. И до сих пор находятся охотники шутить с этой непредсказуемой и неконтролируемой мощью. Должно быть, их представления о медведе ушли не дальше детских книжек.

– А что, если он… ну, Вожатый этот, теперь от вас за свою услугу чего-нибудь потребует? – попыталась я отвлечь своего собеседника от жестоких мыслей.

– Да чего с меня взять-то? Он же тоже не дурак, чтобы время терять на нищету, вроде нас. Он по-крупному играет. Вот помяни моё слово: скоро все эти парни на легальных условиях будут существовать. Витька Марков из нашего города, ну тот, который был последним секретарём нашего райкома ВЛКСМ, сейчас в Москве обосновался и, как рассказывают, содержит с благословения того же Вожатого якобы юридическую фирму, которая за проценты помогает долги кредиторам возвращать, а каким макаром они это делают – никого не интересует. На кого-то компромат собирают, а потом шантажируют, а кому-то просто зубы выбьют. Но пока претензий к нему со стороны закона не было. И таких контор сейчас в крупных городах пруд пруди! Пойди пойми, что нынче законно, а что нет. Когда наш Арнольд Тимофеич в 89-ом году покупал своей очередной любовнице квартиру в райцентре, так к нему пришли бритоголовые парни с утюгом и сказали, что если ему не нужны проблемы с оформлением документов или с переездом, то пусть гонит кругленькую сумму, а не то они ему шкуру подпалят и любовницу его поимеют. А сейчас он снова квартиру прикупить собрался, уже в Питере, что ты думаешь: эти же мальчики сидят уже в отдельном кабинетике при этой же конторе, где он документы на квартиру оформляет. Никаких угроз с утюгами, никакого давления, всё официально, в галстуках и при вежливых улыбках: «Заплатите нам столько-то процентов от стоимости квартиры, вот здесь распишитесь. Мы вам печать на документик поставим, и можете въезжать в новую квартиру хоть сейчас». Это всё одно, что я захочу тебе мешок картошки продать, а тут вылезет кто-нибудь в качестве посредника и начнёт с меня и тебя часть денег требовать. Если раньше таким посредникам не платили, то можно было своей жизнью или здоровьем поплатиться. А если сейчас не захочешь платить, то они же тебя ещё и к уголовной ответственности привлекут, и дело в суде выиграют.

– Да-а, дела…

– Да. И сейчас такой узаконенный рэкет во всём: у меня батька помер в прошлом году, так я заколебался по разным конторам ходить и всем платить, чтобы получить разрешение похоронить его на нашем кладбище рядом с его родителями, как он просил. И всё совершенно официально и законно, во – как! Понастроили всяких офисов многоэтажных, где в каждом кабинете размалёванные фурии сидят и шипят от злости: «Ну чё вам надо?! Да куда ты прёшься, быдло?!», как будто они не на работу пришли, а всем одолжение делают своим присутствием. И наши люди с таким отношением к себе согласны. У нас мало какой человек удивится, если его за шкирку возьмут и пинка под зад дадут, потому что у нас совсем недавно могли безо всяких объяснений человека взять за загривок, все рёбра ему переломать и отправить его подыхать в вечную мерзлоту. А попробовали бы эти фыркалки в Америке или в Европе с людьми так разговаривать, их живо бы в чувство привели. В России-матушке при таком раскладе зайдёшь в кабинет номер пять, тебе скажут зайти в кабинет номер двадцать пять. Явишься в этот двадцать пятый кабинет, тебя отправят в сто двадцать пятый. А в сто двадцать пятом рявкнут, чтоб зашёл через неделю в кабинет такой-то, в контору такую-то, которая находится в соседнем районе! Так неделю, а то и месяц проходишь, как дурак, по кабинетам, и ничего не добьёшься. А откуда у нас время на эти хождения по мукам, когда работать надо? Но если вытащишь деньги, то у них сразу огонь в глазах появится, и улыбка до ушей. Сейчас уже во многих школах, детсадах такие поборы идут с родителей, что и не захочешь туда своего ребёнка отдавать. Я раньше деньги платил в школу за детей, так хоть знал для чего – то занавески надо в класс купить, то на ремонт, то на парты новые, то на учебники. А сейчас уже и не объясняют, на что деньги сдавать: или сдавай, сколько тебе скажут, или ребёнка своего забирай и сам учи, раз такой умный. И власть даже не хочет контролировать эти процессы! Поэтому людям приходится своими силами проблемы решать.

– А как же их решить своими силами?

– В том-то и дело, что никак. Вот сестра моя двоюродная в религию подалась: у неё дочь убили прямо посреди бела дня. Она в техникум свой шла, а её какие-то уроды из-за угла заточкой ударили, а потом крикнули: «Это ж не она!» – и убежали. Такие вот дела: перепутали с кем-то. Вот сестра и решила у Бога узнать, чем так Его прогневила. Попала в какую-то надконфессиональную церковь – листовку ей дали на улице, что, мол, только в этой церкви можно обрести подлинное душевное равновесие и истинное понимание сути Бога. Заманчиво так написано – ноги сами так туда и идут, а тем более, если человек таким горем ослеплён. И всё вроде бы ничего было поначалу, а потом предложили ей для этой церкви пожертвовать десятую часть своего имущества. Сначала вежливо так попросили, а потом стали требовать и даже какие-то тексты из Библии показывать, где сказано, что истинный христианин должен жертвовать десятину церкви. Она им говорит, что у неё и нет ничего, а они ей: «Как так нет ничего? Ты живёшь в деревне, в собственном доме: продай его да десятую часть стоимости нам отдай». Она в милицию обращалась, а ей там говорят, что раз ты сама в эту церковь пришла добровольно, то мы тебе уже ничем помочь не можем. А эти миссионеры хреновы как узнали, что она в милицию ходила, так дом ей подожгли. Она потом чуть с ума не сошла, а эта мелюзга надконфессиальная ей и говорит: «Вот теперь у тебя действительно ничего нет, кляча старая». Ведь сейчас в России секты разные расплодились, как грибы после дождя. Американцы да европейцы давно уж раскусили их сущность и гонят прочь от себя, вот они все в Россию и бегут. В Россию теперь можно и радиоактивные отходы свозить, и мракобесов всяких пускать, которых ни одна уважающая себя страна не примет. Только дай на лапу нашим чинушам, и они сюда какую угодно сволочь впустят. И вот эти уроды от имени самого Бога у наших и без того ограбленных и нищих людей деньги вымогают всеми правдами и неправдами, а до истинной веры им и дела-то никакого нет. Сколько сейчас случаев, когда люди и имущество своё, и недвижимость отдают безропотно всяким проходимцам, которые эти секты возглавляют, а власть наша и в ус не дует. Я уж ругал её, сеструху-то свою! Говорю, какого лешего ты в эту надконфессисиоси… тьфу ты, в эту секту пошла? Ходила бы в райцентре в обычный православный храм, а она говорит, что заходила туда, а там то наш Арнольд Тимофеевич со своими голоногими секретаршами да заместителями-проходимцами грехи замаливает, то Горнист со всей своей шайкой-лейкой у Бога ещё чего-то настойчиво требует. Не хочу, говорит, рядом с ними стоять. Вот так. Повсюду сейчас сплошное вымогательство и обман, даже до религии добрались. В армии уже солдаты друг у друга деньги вымогают, а уж про ГАИ и говорить нечего. При кровавых коммунистах такого беспредела не было.

– Может быть, это всё как-нибудь само собой рассосётся со временем? – наивно предположила я. – Перебесятся люди, да и успокоятся.

– Ага, рассосётся, как же! Это уже хроническое состояние, просто никто в это верить не хочет. Вот всегда накануне выборов вылезет какой-нибудь депутат или министр на трибуну и начнёт с умным видом рассуждать о том, что пора бы уж покончить с криминалом и коррупцией, начнёт бубнить прописные истины, которые давно записаны и в Библии, и в Коране, и даже в Талмуде, а народ аплодирует ему до боли в ладонях, пока он сам не уверует в свою избранность и божественность. А я так думаю, если ты можешь что-то сделать, то возьми да и сделай, а не можешь, так и нечего народ своей болтовнёй смущать. Сейчас в кого ни ткни – каждый знает единственно возможный способ спасти Россию от окончательного разорения и вырождения, но никто ничего не делает. Только языками все чешут, а остальные рукоплещут им с восторгом, словно они новую планету открыли, разве только в штаны не писаются от восхищения. Не политика, а сплошные аплодисменты! Я не знаю, неужели наши правители совсем себя со стороны не видят? Ведь смешат людей, почище Петросяна. Надо же, опомнились! Счастье-то какое! Да где они все раньше были, эти гении? Это же всё не вчера началось, и даже не позавчера. Уже целое поколение выросло при этих порядках, а господа наши только спохватились. Или до них так долго информация доходит? Мне иногда кажется, что они в какой-то другой стране живут в пределах Садового Кольца. Оторванность от реальной жизни у них катастрофическая, поэтому они ничего и сделать не могут. Но болезнь-то надо лечить вовремя. Если запустишь её, то получишь хроническое заболевание, а то и летальный исход. Ведь даже от маленькой занозы можно умереть, если вовремя ранку не обработать. А какой смысл рану зелёнкой мазать, если уже обширное заражение крови началось? Умный-то человек заболевания предупреждает или лечит их на ранней стадии, потому что поздно пить боржоми, когда почки уже отказали. Как теперь можно с криминалом и вымогательством покончить, если ими уже вся наша жизнь насквозь пропитана, как старая коммуналка тараканами? Надо вовремя порядок в доме наводить, а то потом столько дихлофосу потребуется вылить на паразитов, что и сами жильцы все перетравятся и перемрут, как мухи. Хороший хозяин всегда и дом в порядке содержит, и вовремя свой огород пропалывает, а лентяй и пьяница всё лето на завалинке просидит, языком промелет непонятно о чём, а к осени спохватится огород свой вычищать от колючек и лопухов. Тут уже обычная прополка не поможет, тут надо всё скашивать, землю перекапывать и корни сорняков удалять, а от такой капитальной чистки неизбежно и урожай погибнет. У нас всегда так делается, всегда спохватываются, когда уже поздно, и вместе с одним сорняком тысячу, а то и миллион полезных растений уничтожат, не задумываясь.

– Да уж, это у нас больше всего любят, – вступил в наш разговор какой-то пожилой мужчина в форме железнодорожника, – только знак дай, а опричники тут же сыщутся. У нас под это дело могут вообще весь народ выкорчевать. Не надо сейчас трогать ни сорняки, ни урожай: и те и эти могут быть полезны. В голодные годы только благодаря крапивным щам да лепёшкам из лебеды и выживали: сорная трава растёт быстро. Надо сделать так, чтобы власть стала ближе к людям, чтобы люди в любой момент могли к власти за помощью обратиться. Вот в советское время, я помню, стало моему дядьке плохо с сердцем, а его жена никак не могла до скорой помощи дозвониться: всё занято да занято. Она позвонила в горком партии, так «скорая» сразу через минуту приехала, и откачали дядю. И в этот самый горком простые люди звонили по любому поводу в любое время суток по одному номеру телефона, и их никто никогда, куда подальше, не отсылал, почему-то умели там все проблемы решать. А сейчас власть от людей отгородилась разными посредниками да конторами, как баррикадами. Депутатов разных мастей столько появилось, что и не сосчитаешь всех. Скоро простых рабочих и служащих не останется: все в депутаты подадутся. А у каждого депутата ещё куча помощников да заместителей с секретарями, и все, как на подбор, равнодушнейшие люди, словно их набирали на эти должности по объявлению «Требуются махровые мизантропы с завышенным самомнением», которые сами-то хоть и от сохи произошли, но замашки приобрели такие, что и породистые аристократы проще и скромнее себя ведут. Как тут до них достучаться? И как разобраться, кто из них и за что отвечает? Это ж легче китайский язык выучить, чем сориентироваться во всех лабиринтах нашей нынешней власти!

– Вот и я о том говорю: ругают коммунистов за бюрократию и номенклатуру, но ведь то количество чиновников, что было при них, и в подмётки не годится нынешнему!

– Да уж. Но если раньше-то можно было легко связь между народом и властью наладить, то почему же сейчас нельзя? Сейчас в каждой, даже самой захудалой деревеньке своя мэрия имеется, где куча чиновников сидит. Но всё дело в том, что люди выбиваются во власть не потому, что они могут и хотят сделать что-то для своего народа, а потому, что там зарплата высокая и привилегии. А сделали бы нашим чиновникам сдельную оплату труда по схеме: «вот скольким гражданам ты помог – столько и получишь, никому не помог – ни шиша не получишь»… Вот машинист, например, сколько поездок сделает, столько и заработает. Или токарь: сколько деталей изготовит, столько ему и заплатят, а если он брак в работе допустит, то с него премию снимут, и он за свой счёт этот брак оплачивать или исправлять будет. Вот тогда чиновники наши сами за людьми бегали бы, предлагая помощь. А так они твёрдо знают, что им в любом случае хорошую зарплату без задержек выдадут, да ещё повышать будут, чтобы чиновник взятки не брал. А зачем тратить государственную казну на полное бездействие? Это я всё фантазирую, конечно, потому что не будет у нас такого никогда. Сейчас в России и осталось всего-то две высокооплачиваемых профессии – певцы да чиновники. Вот все и рванули на эстраду и во власть: под фонограмму рот разевай или кричи с трибуны да со страниц газет стандартные фразы о любви к Родине, получая денежки. Хуже всего, когда человек совсем не любит и не понимает свою работу, а занимается ею только ради денег и страдает оттого, что ему приходится заниматься нелюбимым и малопонятным делом. Тех, кто на него понадеялся, замучает своим непрофессионализмом. К работе так относится, словно с нелюбимой женой в постель ложится. Казалось бы, зачем ты с ней ложишься, если она тебе настолько не мила? Отстань от неё, брось, уйди, найди другую! Но как же тут уйти, если у неё квартира, машина, дача и прочие блага жизни? Приходится отрабатывать, чтобы иметь возможность пользоваться этими благами. Так и чиновникам нашим можно сказать: зачем же вы рвётесь на руководящую должность, если она вам не мила, если вы так тяготитесь своими непосредственными обязанностями? Ведь давно известно, что не выйдет хорошего скрипача из того, кто ненавидит скрипку. И тоже скажут: «А как же быть? Да, народ ненавижу, должность свою не понимаю, но она даёт мне прописку, роскошное жильё, машину, дачу, льготы, поездки там всякие за казённый счёт. Так что приходится терпеть свою работу, как нелюбимую жену.

– Ха-ха! Интересное сравнение.

– Оно очень точно отображает настроения нынешней власти. Поэтому-то власть и отгородилась от народа, как от чумы, телохранителями да эскортами с мигалками, так что к ней и на кривой кобыле теперь не подъедешь. А к местному бандитскому авторитету, которого ты с детства знаешь, как облупленного, подойдёшь, изложишь свою проблему без справок и квитанций: помоги, мол, чем можешь. Поможет – спасибо ему, откажется – переживём и это. А что делать? Это в Москве население постоянно обновляется и мигрирует, так что не каждый и соседей своих знает. А у нас-то все друг про друга знают: кто чьи дети, у кого какие родители. Все живут всю жизнь на одном и том же месте, в одних и тех же домах, с одной и той же семьёй. И криминальный авторитет этот, может быть, рядом, через дорогу, живёт, и к нему не надо несколько дней в очереди сидеть, несколько мешков разных документов да заявлений собирать. Зачем, в самом деле, так далеко бегать и отвлекать важные госучреждения от высоких мыслей, если можно вот так просто решить проблему, требующую решения сейчас, а не к следующей тысячелетке? Удобно, что и говорить. Хотя и опасно. Но другого-то выхода нет. В наш утилитарный век, когда оценка всех явлений жизни производится только с точки зрения их полезности и возможности служить средством для достижения какой-либо выгоды, когда сама современная этика считает пользу и выгоду основой нравственности и главным мерилом поступков человека, уже как-то и не скажешь точно: кто бандит, а кто так себе, только собирается им стать. Вот видят все, что этот человек – подлец, но с хорошей зарплатой. И он уже не таким подлецом видится. Или дурнушка, но с квартирой в областном центре, уже почти красавицей кажется. Обманул её кто-нибудь, женился не из любви к ней, а чтобы получить прописку и жилплощадь в её квартире, и такого типа уже никто не осуждает. Наоборот, скажут: молодец, ловок, своего не упустит, таким сама судьба благоволит! То есть все открыто ищут не любовь и расположение, не дружбу и уважение, а только выгоду и пользу. Иногда самого приземлённого свойства: пожрать, переночевать хоть где-нибудь, урвать деньжат, чтобы затем совершенно бессмысленно их просадить. И вот простые люди видят, что власть в некоем городе совершенно бесполезна. Что она сделала за последнее десятилетие? Ни одного дома не построила, ни одной дороги не проложила, предприятия все разорены и разворованы – вот и все её «дела». То есть сидит в администрации совершенно бесполезное сборище. И в то же время местный криминальный воротила две дороги в городе заасфальтировал, чтобы ему было удобнее на федеральную автотрассу выезжать, новый корпус к больнице построил, где его с того света местные врачи вытащили после того, как его машину взорвали. Вроде как для себя всё сделал, но, с другой стороны, и городу польза. То есть так получается, что он полезней городу и людям, чем какие-то совершенно бесполезные чиновники, жирующие на налоги трудящихся. Все видят, что он бандит, и бандит матёрый, опасный, но в то же время в нём больше проку, чем ото всех этих болтунов, которые свои полномочия на разговоры о любви к Родине потратили. И если его милиция за что-нибудь прихватит, то ни один свидетель против него показаний не даст. И даже не потому, что его архаровцы потом этого свидетеля порвут, а сами же местные жители его укроют: «Он фабрику к рукам прибрал, а теперь там хотя бы двадцать рабочих мест имеется, в отличие от госпредприятий, где камня на камне не осталось! А если его посадят, то кто нам котельную отремонтирует, от которой и его дом отапливается?!».

Вот так думали люди, а не думать они не могут, потому как «я мыслю, следовательно, существую», и придумали, как им выжить при новых порядках, как им самим себе объяснить нынешнее положение дел. А государство резко перестало нуждаться в этих думающих и даже никогда не думающих людях. Люди долго не могли в это поверить, оставшись один на один с матёрыми бандитами и равнодушными чиновниками. В конце концов, они не то чтобы смирились, а тоже перестали нуждаться в государстве, выработали свою философию и научились жить так, чтобы не беспокоить государственную власть насущными проблемами, которые та не считает важными и значительными, а больше думает о своём престиже и ещё Бог знает о чём.

Да, всё меняется: и политика, и нравы, и культура. Но только человек не претерпел никаких изменений: он также в подлости видит подлость, даже если ему в оба уха будут кричать, что именно такими и должны быть настоящие business и politik. Людям всегда трудно, если их воспитывают на одних ценностях и идеалах, а жить приходится при совершенно других.

И мне вспомнился тут диалог Вершинина и Тузенбаха из «Трёх сестёр»:

«То, что кажется нам серьёзным, значительным, очень важным – придёт время, – будет забыто или будет казаться неважным… И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной… – Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!»

Как-то объявился в наших краях новый молоденький следователь, сразу после института. Его предшественники часто сменяли друг друга из-за низкой зарплаты, плохого технического обеспечения, да и просто нервы не выдерживали. Так, во всяком случае, говорили, а что именно они подразумевали под этим, не объясняли. У некоторых из них часто стали умирать или погибать родственники. А новый следователь, человек принципиальный, честный и желавший таковым остаться на всю жизнь, возьми да и, что называется, наступи Вожатому на хвост. Ему удалось найти двух незадачливых бомжей, ночевавших в электричке на запасных путях, где произошло убийство ларёчника, который решил уйти от оброка банде Вожатого.

Бомжи были не местные, а бывшие мелкие предприниматели из Сибири, которые таким образом скрывались от своих сибирских разборок, и потому не знали, кого они опознали по фотографии. Когда же узнали, то испугались и отказались от показаний, но дело уже было заведено. Вожатый пришёл в один из вечеров к следователю сам, и тот по неопытности даже обрадовался, что подозреваемый хочет сделать признание, но Волков вдруг совершенно спокойно сказал помощнику следователя:

– Сева, сходи покури, – а затем открыто попросил следователя прикрыть дело. Такая вопиющая наглость возмутила следователя, но он не подал виду.

– Так всем лучше будет, – привёл свой аргумент Вожатый, усаживаясь напротив следователя без приглашения. – Ты здесь человек новый и не знаешь наших законов.

– На территории Российской Федерации действуют законы Российской Федерации, – невозмутимо ответил следователь.

– Пусть так, – скучно согласился незваный гость, – хотя во время войны и всеобщей нужды законы безмолвствуют. Как говорят французы, ни фуа, ни люа[1] во время войны-то. Но я не об этом хочу с тобой говорить. Я хочу спросить, простишь ли ты себе, если по твоей милости погибнет близкий тебе человек? Причём не сразу.

– Какой человек? О чём вы говорите, Волков? – следователь старался быть спокойным. – Я ведь и из Москвы могу помощи попросить, если вы думаете, что никто не справится со всем тем, что тут у вас творится.

– Не у нас, а у вас. У нас ничего такого особенно вопиющего не творится. У меня, в моём городе, вообще полный порядок. И потом до Москвы-то далеко, а до могилы ой как близко, – ласково улыбнулся Вожатый. – Вот у тебя жена молодая должна скоро родить тебе сына, а ты какой-то ерундой занимаешься, Москвой меня пугаешь. Москва, Москва… Москва армянам отдана… У неё и так забот полон рот, чтобы ещё какой-то Россией заниматься. Москва царствует, но не управляет. Ты не о глобальном думай, ты о своей семье лучше подумай. Ты что же думаешь, если жену в Калининской области у своих родителей оставил, то мы её навестить не сможем?

– Вы что же, угрожать мне вздумали?

– Нет, – изобразил печаль Волков. – Просто я сам этого не хочу. У меня сейчас настроение хорошее, а тут ты со своей верой в торжество справедливости.

– Но ведь вас опознали два человека, – следователь несколько растерялся.

– Да-а, обмишурился я непростительно… Вот на них и повесишь это дело. Они тебе же ещё и спасибо скажут. Сейчас к осени бомжи специально вагоны поджигают, чтобы их посадили за это, а то зимой холодно по ночам в электричках-то спать. А в тюрьме им, как в санатории будет: накормят, напоят и выгуляют. Я с ними говорил уже, так они согласны. Зарезали, мол, мужика с целью ограбления. Не всё ли равно, кто кого укокошил?

Неизвестно, есть ли ещё страна, где люди сознательно стремятся попасть в тюрьму, но наши бомжи действительно иногда специально поджигали вагоны на запасных путях станции, чтобы угодить в места не столь отдалённые на какое-то время. Наблюдавшим за этими пожарами вездесущим детям особенно нравилось, когда внутри вагона выгорал весь пластик вместе с воздухом, и раскалённая крыша плавно, но быстро прогибалась внутрь вагона, словно сдувающийся воздушный шарик. Рядом с вагоном всегда топтался бомжик с канистрой в руках и, когда приезжала милиция, настойчиво бегал за ней со словами: «Это я, я это сделал!»

– Поджигателя-то нашли? – строго спрашивал какой-нибудь милицейский начальник своих подчинённых.

– Я! – вылезал из-под чьего-то локтя бомжик. – Это же я!

– А где ты бензин взял? А? – строго спрашивали его. – Как ты его поджёг-то? Ну-ка, покажи!

– Ну вот так, как обычно, – бомж чуть ли не рыдал от такого недоверия. – Вот канистра, а на ней есть мои отпечатки! Арестуйте меня, ну пожалуйста!

– Ой, ладно. Мужики, везите его в отделение.

– Спа-спасибо вам, то-товарищи! – стучал зубами от холода и голода бездомный человек. – Спасибо-бо, дорогие вы м-мои!

Молодой следователь почувствовал, что не он сейчас является хозяином положения и кабинета.

– Ну, вы тут вообще обнаглели! – выдохнул он.

– А ты думал, что я тебе буду чемодан денег предлагать, как в современных фильмах? – спокойно ёрничал подозреваемый. – Нет. Зачем мне деньги на всякую ерунду тратить? Они мне ой как нелегко достаются, а ты и так воленс-ноленс сделаешь всё, как мне нужно. И вообще, не хами, мальчик. Помни о жене своей, а не то я ей могу преждевременные роды организовать.

– Да я… да я сделаю так, что вы и близко к ней не подойдёте!

– Поздно спохватился, ребёнок, – подмигнул ему Вожатый и шмякнул перед следователем, как главный козырь поверх всех карт, фотографию его жены в домашней обстановке, в халатике и домашних тапочках с помпонами и со слегка смущённым и растерянным видом, а за спиной у неё стояли два каких-то здоровенных парня, о роде деятельности которых можно было только догадываться.

– Да вы что, да ей же совсем нельзя волноваться! – следователь вскочил и задохнулся. – Вы что, совсем звери?! Она же уже на…

– Да знаю я, на каком она месяце, – устало вздохнул его собеседник. – И кто только додумался такого неоперившегося цыплёнка, как ты, в наш глухой лес заслать?.. Твоя жена мне сама всё рассказала. «У нас скоро будет мальчик, – говорит, – сынуля». Счастливая такая, накупила всяких пелёнок-распашонок, игрушек-погремушек, гадает, какое имя дать своему первенцу, наивная девочка, и даже не догадывается, что её ждёт. А уж нам-то тут открывается такой полёт для фантазии!.. Но таковы уж издержки профессии, которую ты выбрал. Вот и подумай, каково бабе в таком-то положении страдать из-за твоего упрямства, – Вожатый подпёр щеку рукой. – Я же не прошу тебя отказываться от этого дела. Я даже предлагаю тебе повысить раскрываемость: и бомжи на улице на зиму не останутся, и ты дело раскроешь. Ну, и мне хорошо. Посмотри, как хорошо, когда и волки сыты, и овцы целы. И жену твою мы не тронем, а она тебе замечательных детей нарожает. И где ты ещё найдёшь себе такую жену, которая на твой оклад следователя сумеет безропотно прожить? Ведь она хорошая девочка: доверчивая, чистая и, что самое удивительное, Вожатый сделал круглые глаза и указал на следователя пальцем, тебя любит. Одно удовольствие с такой девочкой жизнь прожить. Я как ей сказал, что могу шкуру с тебя снять, она так разрыдалась, так распереживалась, что еле успокоил. Нет-нет, я её не обижал… Пока. Просто побеседовал за чашкой чая. Я же тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Я же тоже иногда сомневаться начинаю, что хомо хомини люпус эст[2]. Можешь позвонить ей и спросить, – Волков протянул ему бумажку с номером телефона Калининской области.

– К-к-как поз-з-звонить? Г-где она? К-куда по-по-позвонить?

– Домой своим позвонить, дур-рак!.. Слушай, ты меня злить начинаешь.

– Там же… телефона нет…

– Не «нет», а «не было», а теперь появился: я же должен ситуацию контролировать… Э-хе-хе, как вы собираетесь с кем-то там бороться, если у вас даже элементарных вещей нет?.. А жена твоя мне понравилась. Нет, ей-богу, ты ничего такого не подумай… А ну, как такой девочке живот вспороть или мордой её в микроволновку засунуть? А? Я тебе предоставляю право выбора. А может, её лучше дюжине каких-нибудь озабоченных гопников отдать на ночь? Или на целые сутки? Или ты хочешь двум дюжинам? Ты только скажи, я так и сделаю: всё в твоих руках. И всё это дело на видео записать и тебе прислать, чтобы ты на досуге смотрел и больше глупостев не делал. Ась? Ах, я забы-ыл, – Волков хлопнул себя ладонью по лбу, – у тебя же нет видеоаппаратуры. Осподя, куда ни ткни, а у вас и нет ничего! До чего же скучно с вами работать! Но я хоть граммофон какой-нибудь старенький тебе подарю, так и быть, чтобы ты звук хотя бы послушал. Ты никогда не слышал, как человек кричит, когда его левой ногой к одной машине привязывают, правой – к другой, и машины разъезжаются в разные стороны? С каким звуком человеческая плоть рвётся? Как она натягивается, что даже звенеть начинает, как струна, а потом вдруг – бам-м-м!

– лопается на мажорной ноте. Хотя есть такие организмы, которые при этом звук порванной струны контрабаса издают. Только перед этим надо рот заклеить организму-то, чтобы он всю эту «музыку» своим воем не заглушил. А музыка такая стоит оваций… Вижу я, что у тебя затруднения из-за такого большого выбора. Правильно, «поспешай медленно», ничего не делай наспех: взвесь всё хорошенько и выдай мне ответ, какой именно финал ты хочешь для своей жёнушки…

– Сволочь ты, – только и смог прошептать следователь, сжав кулаки, а про себя подумал: «Блефует, запугивает, а ты реагируешь и тем самым только ещё больше забавляешь его». У него потемнело в глазах от фантазий этого больного сознания, обладатель которого умудряется каким-то образом уже много лет возглавлять крупнейшую банду района.

– Согласен, с этим я совершенно согласен, – Вожатый закивал головой, перестал глумиться и сделался серьёзным.

– Совсем скверно так поступать. Я сам не люблю с бабами так обращаться, но что же мне прикажешь делать, если у этих несчастных баб такие тупые мужья? А они ведь наших детей вынашивают, рожают и выкармливают, пока мы дурью маемся с сурьёзным видом. Но, если судьба жены тебе безразлична, то ещё остаются твои родители. Ты сам подумай, сколько людей по твоей милости могут пострадать? Ведь сейчас кругом такая чехарда: сегодня ты следователь, а завтра, глядишь, уже менеджер какой-нибудь, дистрибьютер, фран… франчер… фран-чайзер, тьфу ты, мать их, риэлтор или промоутер, или какие там ещё профессии в моде у нынешней молодёжи, которой где бы ни работать, лишь бы не работать? – Волков встал, потянулся и начал самоуверенно расхаживать по кабинету, внимательно рассмотрев какие-то похвальные грамоты ещё советского времени на стене. – Страна ничего не производит, а они всё чего-то сбывают, сбывают куда-то, маркетологи хреновы. Замаскируются под англоязычным названием поавантажней, так поди ж ты узнай, чем они там занимаются и, что самое главное, каковы у них доходы. Вот раньше было: доярка коров доит, строитель дома строит, военный воюет, учитель учит, певец поёт, вор ворует, убийца убивает, хулиган хулиганит. Из корня слова ясно, кто чем занимается, а сейчас сам чёрт ногу сломит в этих новых названиях. Прямо анекдот! «Товарищи, не бейте меня! Супервайзер – это не фамилия, а профессия!». А ты слышал анекдот про то, как приходит человек в магазин канцтоваров и спрашивает: «Мне нужен рейсфедер. – Нет у нас никакого Рейсфедера. – А ватман есть? – И Ватман у нас тоже не работает. – Да нет же, вы не поняли: я дизайнер. – Да мы видим, что не Иванов»… Ты не сиди такой кислый, ребёнок, а то у меня сердце прямо слезами обливается, на тебя глядя. Я понимаю, что тебе не до смеха сейчас, да я и не собираюсь тебя смешить. Мне тут один олух, который весь день штаны в кабинете протирает да сваренный сексапильной секретаршей кофе пьёт, доказывал, с каким трудом ему хлеб достаётся, что он не кто-нибудь, а самим ли-изингом занимается! А я ему говорю на это, что если бы он отработал лет пятьдесят, как мой батя или дед, но не дристобьютером каким-нибудь или дерьморазмайзером, а простым рабочим на заводе, так я бы его и не трогал. Лизинг, лизинг… Что за слово такое? Это вроде значит «ложь, обман»? Так, англофильское поколение? Странное название… Я же никогда не трогаю тех, кто по-настоящему работает, потому что у них и брать-то нечего. А все эти сявки только думают, что они работать умеют. И тебя я не трону, потому что ты серьёзным делом занимаешься, нужным делом… Если, конечно, у тебя ум есть. А уж ежели нет, то извини – не моя вина… Я так думаю, что умному будет достаточно того, что я тут наговорил. Умный поймёт, как свою семью спасти. У тебя же, насколько мне известно, диплом без «троек»? Выходит, что ты не дурак… Да-да, всё-то я про тебя знаю! Я даже могу тебя в одну юридическую фирму в Москве пропихнуть.

– Не надо.

– Ты не отнекивайся, мальчик, а выбирай живее, что тебе дороже: семья или профессия. Семья – это твоё вечное продолжение, а профессию ты можешь в любой момент потерять или поменять. Мы можем начальство твоё убедить в том, что ты взятки берёшь или полномочия свои превышаешь: уговорим какую-нибудь шалаву дать показания, что ты её трахнуть хотел во время допроса. Думай.

Следователь начал вспоминать, что там по инструкции надо делать в таком случае, но у него мысли прыгали и перепрыгивали друг через друга. У него похолодело всё внутри, когда Вожатый так спокойно говорил о его беременной жене, и он вспомнил современные американские фильмы, где герой-полицейский в таких случаях один расправляется со всей бандой (количество бандитов прямо пропорционально бюджету фильма) и выходит победителем из борьбы с решительным лицом, а то и с дорогой сигарой во рту, неся своих спасённых близких на мускулистых, сверкающих от лосьона и калифорнийского загара руках. Полный хэппи-энд! Но это в американском оптимистическом кино, а тут – российская жестокая действительность, где люди умирают от рук бандитов без эффектных речей, где в нескольких километрах от Полярного круга невозможно добиться загара нужной интенсивности и ходить с обнажёнными бицепсами при двадцатиградусном морозе, а зарплаты хватает только на «Беломор», да и то не всегда… Как же он там учил по конспекту-то? «Америка – страна с развитой правовой системой». Нет, в наших реалиях это невозможно. Следователь только теперь понял смысл поговорки «Тайга – закон, медведь – прокурор», и к нему пришёл сейчас такой вот медведь, даже не медведь, а волк, который сам себя называет «мы» и не то, чтобы на сто процентов уверен в своей безнаказанности, а на все двести, а то и триста. Он так легко оброс властью, что даже не понять, как и когда это произошло. Он, собственно, ничего и не делал. Безошибочно находил, где в семье есть обожаемый всеми нежный ребёнок или беременная жена, и сначала мягко, а потом всё сильней и сильней давил на эту очень болезненную точку. Некоторые сразу соглашались с его условиями – самая разумная публика. Но находились «бараны», которые тупо верили, что вот сейчас придёт Шварценеггер и спасёт их. То есть всё доводили до выводящей его из себя крайности…

И вот следователь теперь попал в эти самые «бараны». И даже если он сейчас убьёт здесь этого Вожатого, о деяниях которого он слышал такое, что даже очень толстокожих людей после этих рассказов несколько дней потом тянет блевать, то его посадят за превышение полномочий. Посадят и убьют в тюрьме. Страшно убьют! Да и до тюрьмы не доживёшь. Отвезут куда-нибудь на торфяные болота, коих так много в здешних краях, и, как поговаривают шёпотом, к помощи которых любит прибегать местный криминал, когда надо избавиться от ненужного трупа. Опустят в самую гиблую трясину, и никто не узнает, где могилка твоя. Что ты можешь сделать здесь со своим киношным восприятием жизни?! Бл…ская эпоха!..

Вожатый словно прочёл эту его мысль и посмотрел на сейф, где лежало оружие следователя. Усмехнулся:

– Ну, предположим.

– Но что же мне делать? – беспомощно спросил принципиальный следователь сам себя.

– Дело закрывать, – сказал Вожатый, внимательно разглядывая свои руки.

– Но это же н-н-не з-з-законно.

– Очень даже з-з-законно, – передразнил Вожатый и заговорил так, словно мудрый учитель терпеливо растолковывает что-то неразумному ученику: – Вот представь, что посадил ты меня. При этом ты теряешь своих близких родственников – я уж не буду тебя пугать, но смерть их будет отвратительна и ужасна. Я долго сидеть не буду: у меня адвокаты хорошие. Ну, шо минэ дадуть? Ну, встретился я с каким-то человеком, повздорили мы, я погорячился. «Прибил, дескать, и ничего не помню». Адвокаты ведь сейчас любят нашего брата оправдывать тем, что мы постоянно в состоянии аффекта ходим и редко когда из него выходим, а когда выйдем, то не помним ничего, и знать не знаем, чего это вдруг нас дёрнуло кого-то замочить. И выйду я снова на свободу, а может, и вовсе не сяду! Тем более, что наша отечественная пенитенциарная система никого лучше не делает, а только ещё больше усугубляет в человеке антиобщественные наклонности. А куда мне их ещё больше усугублять-то?! Совсем некуда: сам себя боюсь! А когда выйду, так вовсе зверем сделаюсь. И что это за наказание такое – тюрьма? Цена за человеческую смерть должна превышать цену самой жизни, а у нас, бандитов, годами содержат на деньги налогоплательщиков, родня которых пала смертью храбрых от их же руки. Глупая система, ты согласен?.. Слушай, а тебе ведь за меня хорошее повышение дадут. Да-да, за меня мало не дадут. Меня ж тут многие до тебя пытались поиметь, но пока имел их всех я. А тебе смотри, как свезло! Почти за холку меня взял. Ещё немного, и новую звезду на погоны получишь, может быть, даже не одну. Но вопрос-то в том, будешь ли ты счастлив от этого, зная, какой ценой тебе всё это досталось? «Да свершится правосудие, хотя бы и погиб весь мир», да? А что такое это твоё правосудие?

– Законность, – ответил следователь, сам не понимая, зачем он отвечает на вопросы этого бандита.

– А что такое твой закон? Бумажка с постановлениями, которые меняются чаще листвы? В Калифорнии, например, говорят, законом запрещено ставить мышеловку, если у тебя нет лицензии на охоту. Как ты думаешь: многие там такой «закон» соблюдают? А в Техасе нельзя стрелять в буйвола со второго этажа. Так-то вообще можно в него стрелять, но вот со второго этажа какого-нибудь здания – ни-ни. Или вот в Аризоне за срезку кактуса грозит двадцать пять лет тюрьмы. А у нас такой дури ещё больше. Одному правителю кажется законным и разумным, если его солдаты преподнесут ему на блюдечке Царьград, а другой правитель уже плюёт в рожу этим искалеченным в борьбе за Царьград солдатам и упрекает их, какого чёрта они туда попёрлись. Он за то время, пока они с башибузуком воевали, всю государственную казну просрал, а теперь ему нечем им пенсии платить. И каждый из вождей заявляет своему народу: «Кто любит своё отечество, тот должен слушать меня». Один правитель полстраны казнит без суда и следствия, а другой извиняется за действия своего предшественника или доказывает, что он будет несколько гуманнее себя вести. А кто знает, может быть, потомки тех казнённых были бы лучше и благороднее нас. Может быть, они совсем другую жизнь построили бы в стране? Но их уже никогда не будет, а вместо них мы вот живём, несуразные, творим чёрт-те знает что… Сегодня у власти один король, завтра – другой, а мы с тобой должны прогибаться под их настроения, так что ли? Разве мало у нас в стране людей отсидело или «вышку» схлопотало по статьям, которых сейчас и вовсе не существует в УКа? И речь идёт не об отмене какого-нибудь безобидного закона девятнадцатого века в каком-нибудь штате США, запрещающего выгуливать гусей по дороге, дабы они не попадали под карету и не ломали спиц в колёсах. Речь идёт о расстрельных делах. Смешно. Но только не тем, кто срок свой отмотал по полной или жизни лишился за то, что всего-навсего иностранную валюту у него в кармане нашли или он какой-то политический анекдот рассказал. Кому такие законы выгодны? Ни тебе, ни мне. Может быть, я завтра уже буду в Госдуме сидеть и тебе новые законы строчить…

– Но вас же видели два человека…

– Да зна-аю я!.. А ты видел когда-нибудь, как олень свою важенку защищает от волков? Не видел? Знаю, что не видел. Ни черта-то ты в жизни не видел со своим законом! Но есть закон природы: самец должен свою самку и детёнышей защищать, а если он этого не делает, то ему надо яйца оторвать, чтобы он других обитателей леса не вводил в заблуждение, потому что такой самец бесполезен для природы. Вот ты закон государственный, который завтра, может быть, изменится до неузнаваемости, выполнишь, звезду свою получишь, а люди будут на тебя пальцем показывать и плеваться тебе вслед, потому что ты позволил каким-то сволочам свою жену с будущим ребёнком в брюхе, как лягушку, порвать. Я вот на Востоке служил, и там принято выкупать родственников из плена. И это правильно, это разумно. А ты ведёшь себя неразумно. Бумажный, официальный закон ты выполнишь, а живой, человеческий закон, который никогда не меняется даже при полной смене государственной власти, нарушишь… Слушай, устал я тебе объяснять то, что любой многоклеточный организм понимает. У тебя же вся жизнь впереди, мальчик. Это ты по молодости лет такой упёртый и бескомпромиссный, но с возрастом данный недостаток обычно проходит. Зачем нам с тобой воевать? Со мной воевать глупо: я от этого не останавливаюсь, а только в больший азарт вхожу. В первобытный тупой азарт. Ты в России живёшь, я тоже, ну и чего нам делить? Разойдёмся с миром.

– Но меня же осудят!

– Не осудят. Это я гарантирую.

– Осудят! Коллеги осудят.

– Дураки осудят, а умные – нет. А зачем тебе искать у дураков одобрения? Общайся с умными людьми. И потом ты ведь сам себя осудишь, если меня не послушаешь. Сам себя до конца жизни казнить будешь, уж поверь моему слову.

Следователь с ужасом подумал о своей жене, трогательной, нежной и жизнерадостной девочке, как она будет звать его на помощь, как будет страдать от всего этого их ребёнок у неё под сердцем, когда эти ужасные люди… Она в него так верит, считает его самым умным и сильным, придумала его и наделила чертами героя своего романа, смелого и отважного рыцаря, а он ничего не может сделать! Как ты будешь защищать закон, если свою жену не можешь защитить? Она сейчас так далеко от него, тревожится и волнуется, как любая женщина, которая ждёт ребёнка, а рядом с ней люди, которым плевать на всё это. Нет, не блефует этот Вожатый, когда расписывает тебе, что он может сделать с твоей женой. Не тот у него статус.

Он опять вспомнил современные фильмы, но теперь уже отечественные, где вечно мятые и небритые герои-следователи, которым не до шейпингов-пилингов-лифтингов на манер американских коллег, и даже не до элементарного сна, в таких случаях или вовсе оказываются круглыми бобылями без семей и детей, когда «любимая работа» вытесняет из жизни всё остальное, или же безропотно отдают на заклание своих близких, а потом ходят весь фильм, сделав морду кирпичом: «Я столько горя хлебнул, что вам и не снилося». Ну что ж, всё правильно. Ещё доктор Чехов заметил: «Кто выше всего ставит покой своих близких, тот должен совершенно отказаться от идейной жизни». В конце фильма преступника всё-таки ловят по закону жанра, хотя это не факт, что он получит срок, а следователь-горехлебатель смотрит в глаза убийце своих близких, оттопырив челюсть для устрашения, и думает, что тот прямо-таки переродится сейчас от такого взгляда, просто-таки реинкарнируется для новой и кристально честной жизни… Ага, щас! Уже разбежался он в честную жизнь, да споткнулся на ровном месте. А то любят снимать фильмы на потребу впавшей в мистицизм от безысходности и неопределённости бытия публики, где преступника наказывает не закон, но зато само провидение, промысел Божий. Дескать, товарищ, верь: твой палач не уйдёт от возмездия! Этот уйдёт. Этот, говорят, и из могилы может вылезти. Такой и самому провидению сделает предложение, от которого оно не сможет отказаться. Мало что ли, палачей, которые доживают припеваючи до глубокой старости? Просто людям легче жить с верой в справедливость, которой нет. Да и какое дело высшим силам до всего этого, что происходит здесь, в этом стремительно вымирающем от пьянства и от безработицы то ли городе деревенского типа, то ли посёлке городского типа в десять тысяч зарегистрированных жителей, который даже не отмечен на карте огромнейшего государства мира? Какое дело провидению до тебя – маленького винтика большой и бессердечной системы?.. Но твоя жена должна родить сына! А эти звери даже уже знают, кого она должна родить через два месяца…

В деревне, где у простых людей одинаковые условия жизни, где нет банковских счетов и дорогих вилл, положения в высшем обществе и знатного происхождения, где женщины рано стареют, потому что уделяют мало внимания себе, а все силы тратят на семью и труд, стремясь, прежде всего, быть хорошей женой и матерью, а не яркой индивидуальностью, где всем приходится одинаково много работать, чтобы хоть как-то выжить, если пока ещё кто и любит друг друга, то просто как живой человек любит другого такого же живого человека. Не за регалии и деньги, а за человеческие качества, которые не продаются и не покупаются ни за какую валюту. И следователь любил свою жену, а она любила его именно такой вот простой любовью исчезающего вида, как редко и случается теперь в современном, ищущем во всём рациональность и выгоду, мире. А теперь он должен отдать всё это какому-то головорезу, который, говорят, также предупреждал предыдущего следователя не возбуждать дело против одного из его бандитов. Когда тот отказался, то к Вожатому привезли младшую сестру следователя, и он приказал ей позвонить своему брату и сообщить, что они ей угрожают. Она, глупая, рассмеялась, закурила и презрительно выпустила струю дыма в сторону Вожатого, после чего тот загасил сигарету об её нос и пальцами оторвал ей нижнюю губу от челюсти до подбородка. Теперь сестра бывшего следователя не может ни курить, ни говорить. Ни родить. Уж что они там с ней сделали «по женской части», но девка потом два раза пыталась руки на себе наложить.

А жена другого следователя, который был ещё до предыдущего, так волновалась за работу мужа, так боялась, что рано или поздно к ним в дом пожалуют бандиты со своими требованиями и начнут рвать их детей у них на глазах, что когда они в самом деле только переступили порог их дома, она сразу же мгновенно умерла от разрыва сердца, хотя ей ещё не было и тридцати лет.

– Что ж вы такие нервные-то все? – усмехнулся тогда Вожатый, когда узнал об этом. – С таким сердчишком надо сразу было в монастырь идти, а не замуж за следователя.

– Ничо, другую жену себе найдёшь, – «успокаивало» следователя начальство, когда он начал было роптать. – Мало бабья кругом, что ли? Любая рада будет, что её, наконец-то, замуж взяли.

И вот кто они все в этой стране – эти безымянные жёны, дети, жертвы «новой России»? Так, винтики. Беззащитные, беспомощные человечки, оставленные один на один с этой озверевшей жизнью.

Теперь новому следователю приходится думать, почему он должен отказываться от простого человеческого счастья ради гражданского долга? Почему в России эти два долга постоянно расходятся в разные стороны? Что тут выбрать: долг человеческий или гражданский? «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан», – вспомнил он вдруг Некрасова. Ты поставлен сюда для заботы о чистоте общественных рядов, и если кто-нибудь «ударит в правую щеку твою, подставь для удара другую». А это откуда? Из Нагорной Проповеди? Христос так сказал. Но у Некрасова и Христа не было семей, не было детей. Одинокие гении и одинокие боги учат живых людей своей одинокой философии. Одинокий человек силён только своим одиночеством: никто ему не дорог, нечем его уязвить. В этом извращённом мире считается красивым приносить себя в жертву, но ведь не своих же близких! Выполнишь свой долг следователя – тебя перестанут считать мужиком, поведёшь себя как мужик – перестанешь быть следователем. А почему, собственно, ты современный человек с высшим образованием – должен вести себя, как самец? Ведь тут же не лес с диким зверьём!.. Хотя вся эта окружающая действительность как раз больше похожа на лес, и его обитатели намного свирепее и опаснее зверей. Так кто же ты?..

Он вспомнил, как искренне мечтал честно жить, трудиться по совести и бороться с преступностью, которая раньше представлялась ему каким-то отвлечённым понятием, чужой войной, которая идёт где-то далеко и его никак не коснётся. В вузе ему никто не объяснил, что надо делать, когда эта самая преступность приходит к тебе собственной персоной и берёт за горло. И вот этот ужасный человек способен лёгким движением руки уничтожить весь его такой, как оказалось, хрупкий мир, которым он всегда так дорожил! До того стало горько и тошно следователю от этих мыслей, что он вдруг с ужасом ощутил слёзы на своих глазах. Он испугался, что Вожатый сейчас увидит эти слёзы и начнёт издеваться над ним. Он краем глаза посмотрел на подозреваемого, но увидел, что тот пристально смотрит на него своим страшным, мохнатым взглядом волка, без тени усмешки:

– Э-э, ребёнок, и чего тебя понесло в следователи-то? Кой чёрт занёс тебя на эти галеры?.. Ах, цыплята-цыплята, ну что же мне с вами делать?.. Не за своё дело ты взялся, а это хуже всего. Слишком уж ты такой… даже не знаю, как и сказать, какой…

– Какой это «такой»? – шмыгнул носом молоденький следователь и ещё больше расстроился.

– Слишком уж ты веришь в человеческую совесть и порядочность, – каза лось, что Вожатый сам очень расстроен за следователя. – Ты что же, действительно подумал, что я пришёл, чтобы чистосердечное признание сделать?.. Вот тоже странное слово: «чистосердечное». Это у кого нынче может быть чистое сердце? Кто только придумал такое слово применять в юриспруденции? Не иначе у церковников позаимствовали. А «раскаяние» или «помилование» тоже странно звучат – ты не находишь? Прямо-таки милость божья и отпущение грехов на уровне бюрократии. Кадилом каким-то от всего этого пахнет. Не люблю я это всё… А ты запомни, что сломает тебя эта работа. Перемелет в фарш и костную муку.

Волков ушел после этих слов, не забыв забрать фото. Следователь достал из сейфа конфискованную у местных барыг бутылку водки, которую раньше пробовал только на язык, и вылакал все 0,5 литра, не ощущая обжигающего вкуса, уронил голову на стол. Пробовал было плакать, но кроме невнятного рычания так и не смог из себя выдавить крепко засевший там ужас, отчего стало ещё хуже. В конце концов, он то ли уснул, то ли отключился, но всю ночь его не покидали ужасные видения, в которых он то тонул в вязкой зелёной трясине дремучего болота, то видел, как Вожатый и члены его банды в белых халатах и медицинских масках, под видом хирургов, вспарывают живот его жене и достают оттуда того, кто совсем скоро должен родиться…

На следующий день следователь раскрыл дело об убийстве ларёчника двумя бомжами, написал рапорт об увольнении и помчался к своей семье, которая с радостью его встретила и сообщила, что какие-то добрые и очень вежливые мальчики бесплатно установили им телефон в квартире, который они ждали в очереди десять лет. Его жена через два месяца благополучно родила крепкого мальчугана, а он получил по почте открытку от Вожатого, который поздравил его с рождением сына и ещё приписал в конце, что «хорошо всё то, что хорошо заканчивается». Это у него такой кураж был, чтобы человек не сразу о нём забывал.

До начала нового века осталось всего ничего. На Кавказе началась резня, и её каждый день смаковали по СМИ всеми доступными способами. Должно быть, для того, чтобы народ не очень роптал на экономический и политический беспредел внутри страны. Хотя ещё недавно нам показывали, как наши политики сердечно поздравляют с провозглашением независимости Ичкерии генерала Дудаева, взявшего себе суверенитета столько, сколько ему захотелось. Потом выяснилось, что взял больше положенного, хотя никто и не оговаривал специально, что значит это «больше» или «меньше». Говорили же: берите столько, сколько унесёте. Никто не подумал, что найдутся такие люди, которые смогут загрести и унести ой как много – хватка-то у всех разная. Так что доблестный ещё вчера генерал сегодня уже объявлен врагом России номер один, и военкоматы зазывают желающих военнообязанных сразиться, панимашь, за… за… с… для… Неважно, с кем, за что и для чего, но желающие находятся, так как дома всё одно нечем заняться: закрылись многие предприятия, а на оставшихся даже уборщицы ждут места работы в очереди до пяти лет. Наш Вожатый туда нырнул сразу, как только в Райцентре «завалили» какого-то крупного бизнесмена. Поговаривали, что его рук дело, но в то же время, кроме вот этой «молвы народной», никаких улик не было. Он пробыл там около года и преспокойно вернулся, когда районного прокурора уже попёрли с должности то ли за взятки, то ли как раз за нежелание эти самые взятки брать.

Но в целом всё спокойно. Нас ещё ждёт августовский дефолт 98-го, который добьёт-таки многих из тех, кто осмелился пережить потрясения этого непростого десятилетия всем властям назло. А пока наступило сравнительное затишье. Цены продолжают тупо ползти вверх уже безо всяких обоснований, как у тяжелобольного продолжает расти температура, хотя врачи уже дали ему все нужные для выздоровления лекарства, сделали все необходимые уколы, но организм всё равно движется в противоположную от выздоровления сторону к смерти. Но это уже никого и не удивляет. Никого уже не удивляет ни бандитизм, ни терроризм, ни полное безвластие в стране. Люди имеют свойство привыкать к любым ужасам и нелепостям жизни, а иначе они давно бы уже вымерли.

А я, как всегда, еду из Петербурга домой после работы и учёбы на вечернем факультете. Со мной едет Инна Бородина, которая работает в школе нашего города лаборанткой в кабинете физики и учится на вечернем отделении педагогического института – ныне он имеет статус университета. Инка зубрит историю России по старому учебнику истории СССР, а я мусолю учебник «Криминологии». Совсем недавно в России многие институты получили статус университетов, поэтому теперь даже студенты технических факультетов достаточно усердно изучают психологию и философию. По этим дисциплинам надо перечитать кучу литературы, включая вот эту самую «Криминологию». Очень познавательно. Я заставляю себя прочитать параграф о «прогрессировании процесса криминализации населения в современной России», но у меня уже устали глаза, поэтому смотрю в окно и слушаю стук колёс. За окном солнце клонится к закату, и, чем ближе оно к горизонту, тем синее становится белый снег. Весна уже перевалила за точку равноденствия, но снег даже не собирается таять. Ехать ещё долго, но хорошо вот так ехать и смотреть на солнце, когда под твоим сиденьем есть печка. И пусть она бьёт по ногам постоянно открывающейся при торможении поезда крышкой, зато работает! В вагоне не очень много народу – по два-три человека в купе, – и большинство людей спит тем здоровым мёртвым сном, каким спят смертельно уставшие за день люди.

Почему-то после Перестройки вагоны электричек стали ужасно раскуроченными, как и всё остальное вокруг. Говорили, это потому, что раньше электроподвижные составы строили в Риге, а теперь они все выслужили свой срок эксплуатации, да и Рига стала заграницей. И вот мы едем в вагоне, где слабо светит только каждый пятый плафон, а отвалившиеся от стен диваны раскачиваются в такт движению. Того и гляди, упадут в проход, а где-то уже упали. С некоторых из них содрано дерматиновое покрытие целыми клочьями, а где-то, вместо сидений, вообще остался только металлический каркас, так что некоторые пассажиры возят с собой какую-нибудь фанерку или что-то в этом роде, чтобы пристроиться на этих конструкциях при большом наплыве пассажиров. Многие печки под сиденьями тоже сломаны, разбиты или просто украдены. И от всего этого веет такой разрухой и упадком, что лучше смотреть в окно.

– Ой, я не знаю, как буду зачёт по истории сдавать, – вздыхает Инна. – До чего всё перекорёжили! Новых учебников днём с огнём не сыщешь, а в старых, послушай, что написано: «Благодаря коллективизации сельского хозяйства товарная продукция по зерну возросла с 1926-го по 1953-ий год в четыре раза, по молоку – в три раза». А профессор нам на лекции сказал, что эта самая коллективизация проводилась с использованием насильственных и репрессивных методов и привела к значительным убыткам и разрушению сельского хозяйства. Вот кому верить?

– Никому. Историю надо воспринимать как математику: это «икс», а это «игрек», и никаких оценок событиям не давать. Скажешь на экзамене, что коллективизация проводилась с такого-то по такое-то, и всё. А то у нас не история, а сплошные эмоции по поводу «паразитизма и загнивания продажного капитализма».

– Так ведь даже по датам значительные расхождения! В одних учебниках написано, что она началась при Троцком в двадцатые годы, а в других – при Сталине в тридцатые. И потом, надо же изложить всё в виде какого-никакого рассказа. И ещё, смотря кому выпадет сдавать. А ну, как я ляпну про рост продукции, а экзамен будет принимать человек, сочувствующий новым веяниям? Я сдавала историю Древней Руси по Карамзину, и мне «трояк» влепили. Я думаю: какого перца? Я же всё точно ответила! Это потом мне сказали, что преподаватель, который у меня экзамен принимал, категорически не согласен с Карамзиным и даже диссертацию написал о том, что он создал свою «Историю государства Российского» по заказу императорской семьи. Вот так зубришь-зубришь, а потом приходишь к выводу, что знаешь только то, что ничего не знаешь.

– Ой-ё, девки, какой же вы ерундой занимаетесь! – говорит нам поддатый мужик, что сидит напротив нас. – Лучше бы вы щи мужикам варили.

– А где сейчас мужики-то? – смерила его презрительным взглядом Инна и снова углубилась в чтение потрёпанного несколькими поколениями советских студентов учебника. Мужик же находит в моём лице благодарного слушателя и начинает рассказывать о том, что у него неправильно срослась кость в стопе, отчего он теперь неимоверно страдает, а жена-зараза вот погнала-таки его на работу.

– А чего же вы не сходите к врачу, чтобы вам исправили это неправильное сращение кости? – спрашиваю я, когда мужик в третий раз назвал свою жену «падлюкой».

– Я же не слабак какой, чтобы сразу к врачу бежать, – парирует мужик. – Я и потерпеть могу, не то, что бабы. Это вам всё невтерпёж! Моя змея вот погнала меня на работу, а то, что нога моя болит, ей и дела нет… Ой, как болят мои ноги…

– До чего надоел со своей ногой или ногами! – шепчет мне Инна. – Я никак не могу читать под его нытьё.

А я слушаю и мужика, и стук колёс, и смотрю на солнце, которое садится всё ниже, и на снег, который становится совсем синим, и из всего этого складывается какая-то мелодия. Солнце вдруг зацепилось за ветви деревьев. Нет, конечно же, не зацепилось в буквальном смысле, но мне кажется, что оно там долго уже сидит.

– Ой, мои ноги, бедные ноги, – жалуется мне мужик.

«Как вы устали от долгой дороги,» – сложилось у меня в голове продолжение под стук колёс, которые начали выстукивать дактиль: тУк-ту-тук, тУк-ту-тук… А солнце определённо застряло в ветках… осины:

Солнце застряло вдруг в ветках осины —

Не отпускают деревья его.

Снег перед самым закатом стал синим:

Всё, что осталось от дня моего.

Я записываю возникшее откуда-то четверостишие на листок бумаги, который служит закладкой для «Криминологии».

– Эй, малявки, а ну брысь отседа! – говорят нам два здоровых парня и добавляют мужику: И к тебе, дед, относится.

– Чего это вы к детям пристали? – слышится знакомый насмешливый голос.

Мы с Инкой оглянулись и переглянулись: рядом с нами стоит Вожатый.

– Так мы тебе место заняли, – гудит один парень Вожатому, который садится в наше купе напротив и начинает бесцеремонно нас разглядывать своим волчьим взглядом. Товарищ с больными ногами довольно-таки резво подпрыгивает и бодро шагает в другой конец вагона. Мы с Инкой тоже было вскочили, уронили свои учебники на пол и собрались драпать, но Вожатый вдруг резко выдвинул ногу вперёд и сказал нам:

– А вы куда это? Я что же, один должен ехать? Сядьте, где сидели, дети. По-хорошему.

Мы сидим, сжавшись, и нам очень-очень страшно, потому что рядом сидит настоящий живой бандит, которого много лет тому назад каким-то уродам, которых тоже кто-то в своё время чем-то обидел, приспичило зарыть в горячий песок. И он, конечно же, имел полное право сойти с ума от такого обращения. А теперь он никак не может вернуться из мира войны и смерти в мир жизни и считает своим долгом зарывать других, чтобы хоть как-то справиться со своей астмой, будь она не ладна. Но мы-то тут причём!.. Может быть, это не он? Зачем и куда ему ехать в пригородной электричке? Да нет, похоже, что он: с кем его ещё спутаешь. Мы на него не смотрим, но чувствуем, что он на нас как-то нехорошо смотрит, словно прикидывает в уме, что из этого супового набора можно приготовить. Мы вжали тонкие шеи в костлявые плечи, как два ощипанных гусёнка, и сосредоточенно уставились в мой справочник Яворского, который Инка впопыхах раскрыла вверх тормашками. Я ничего толком не вижу, потому что всё скачет у меня перед глазами. Больше всего удивляет своим поведением сердце, которое бешено колотится уже где-то в горле, и мне кажется, что оно сейчас выскочит через рот. Поэтому я крепко сжала зубы и лихорадочно соображаю, откуда появилась такая присказка, что при страхе сердце уходит в пятки, тогда как у меня оно движется совсем в другом направлении…

– Вот так надо книгу держать при чтении, вообще-то, – Вожатый выдернул у нас учебник, перевернул его и снова сунул нам. – Ба! Да я вижу, что вы из моей дерёвни.

– М-ма-м-ма, – еле слышно шепчет Инка, и у неё начинают заметно трястись руки, а у меня застучали зубы.

– Что, очень страшно? – почти с сочувствием спрашивает он.

Мы только честно киваем: очень!

– Зачем же вообще жить, если так страшно? – вздыхает он и откидывается на сиденье.

– А интересно! – хамлю я, непонятно зачем, и даже не узнаю свой голос, и вообще я ли это говорю.

– Тебе интересно жить? А что же в твоей ничтожной жизни может быть такого интересного? – искренне недоумевает Вожатый и кхекает носом.

Мы с Бородиной резко вздрогнули.

– Да ничего я вам не сделаю! Нужны вы мне очень, пигалицы, блин, – с усталой раздражённостью говорит он и отворачивается от нас к своим архаровцам, которые расположились в купе напротив.

Мы немножко воспряли, подумав, что на кой чёрт ему, в самом деле, с нами возиться. Но в голове под стук колёс вертится одна мысль: поскорей бы он ушёл, поскорей бы он ушёл. Я радуюсь, что записала стихи на бумажку, а то сейчас я бы их уже и не вспомнила. А где же бумажка? Вот так и придётся теперь с ним ехать до самой нашей станции. С ума сойти! Я вспоминаю, что где-то кто-то проводил эксперимент, сажая волка и ягнёнка в соседние клетки, и ягнёнок через некоторое время умирал от страха. Вот такой неуправляемый и необъяснимый животный страх, который не можешь подавить в себе или хоть как-то контролировать, сейчас мешает мне смотреть в окно на закат солнца и на синий снег. Такой страх мешает жить, потому что в его условиях можно думать только о преждевременной смерти.

Я заставляю себя не бояться. Чего, в самом деле, такого страшного? Сидит рядом человек. Человек как человек, а то, что у него руки по локоть в крови, так откуда тут знать, кому во что довелось свои руки обмакнуть. Ведь рождаются все люди с чистыми руками и честными сердцами, да только куда-то это всё потом уходит. Я с невольным любопытством, которое пересиливает во мне страх, кошусь на его руки. Руки как руки. Чистые, даже, можно сказать, что холёные, с длинными и сильными пальцами безо всяких золотых «гаек» на полфаланги, как модно у братвы – говорят, не любит он всех этих ювелирных прибамбасов: мешают в работе. Руки человека, который уже давно не занимается неперспективными нынче формами тяжёлого физического труда, хотя когда-то и занимался, но сибаритом так и не стал. Руки у него вообще, должно быть, очень ловкие и цепкие: вряд ли чего-нибудь обронят или не удержат. Такая лапа если во что вцепится, то оторвёт даже больше, чем планировала изначально. Страшно, и в то же время ужасно любопытно понять, почему этот человек избрал для себя именно такой путь. Или это сам путь выбрал его себе в качестве путника?

– Дети, а я ведь вас вспомнил, – вдруг опять обращается к нам Вожатый, отчего Инка выронила справочник по физике, а он его поднимает и начинает листать: – «Гамма-излучение не является самостоятельным типом радиоактивности». Учитесь, значит, студентки. Ну-ну… Я вспомнил, где я вас видел.

– Г-г-где? – прошептали мы.

– Да не стучите вы зубами: эмаль сойдёт. Не съем я вас: на вас и мяса-то нет.

Мы с Инной переглянулись, не зная, радоваться ли нам, что нас не съедят, или переживать из-за такого грубого обесценивания нашей худосочной внешности в столь юном возрасте, когда любое замечание подобного рода воспринимается весьма болезненно, а Вожатый продолжает:

– В школе я вас видел. Я тогда в школу приходил, после армии, а вы учились в классе во втором или третьем, – он возвращает нам учебник. – Вы ещё меня всё просили о каком-нибудь подвиге рассказать, глупые цыплята… А почему так поздно едем, а?

– А м-м-мы с-с-с ве-ве-чернего…

– Ах, вы ещё и рабо-о-отаете? На-адо же, прямо, пчёлки! Пробиваетесь в жизнь своими усилиями, значит, и безо всякой протекции? Далеко пойдёте, да не дойдёте, если и дальше будете так на обедах и шмотках экономить, сэлф-мэйд леди. А ты что изучаешь? – и Вожатый протягивает свою руку к моей «Криминологии», где лежат стихи.

Я хочу спрятать учебник, потому что он сейчас его возьмёт, откроет, а там – стихи! А затем я с ещё большим ужасом начинаю думать, что будет, если матёрый бандит увидит название учебника. Лучше бы я «Информатику» читала! Но он уже крепко вцепился в книгу и преспокойно так тянет её на себя, как человек, который совершенно не привык к сопротивлению окружающих его действиям; настолько не привык, что даже и мысли такой не допускает. Я начинаю тянуть на себя.

– Дай мне посмотреть! – смотрит он удивлённо на учебник, который я не выпускаю из рук.

– Н-н-не-е-ет, – говорю я, не веря своим словам.

– Пожалуйста, – растерянно просит Вожатый.

– Ты что, дура что ли? – шепчет мне Бородина одними углами губ. – Отдай ты ему книгу-то!

– Ну, Константин Николаевич, ну чего вы к нам пристали-то, в самом деле?! – говорю я и с ужасом смотрю на Вожатого.

У того расширяются обычно сощуренные глаза:

– А скучно мне, вот я и ищу кого-нибудь для забавы. А тут как раз два таких ощипанных курчонка, – он в насмешку щёлкает зубами и резко вырывает-таки учебник у меня из рук. – Да чего у тебя там спрятано-то? Бомба, что ли?

Я отворачиваюсь носом к окну и смотрю на солнце: оно уже коснулось горизонта, проложив по снегу огненную полосу, какую можно увидеть на картинах заката над морем. Сейчас, думаю, начнёт комментировать мои вирши, чёрт бы его побрал! А ты-то тоже хороша, нашла место для занятий стихоплётством, да к тому же при чтении о причинах преступности!.. Как хорошо было бы, если бы всё это мне снилось!

– Ба-атюшки-светы, какая интересная книженция! – забубнил Вожатый. – «Социальная среда и формирование личности преступника», «Де-тер-ми-нан-ты преступного поведения». Надо же! Какие тут могут быть детерминанты? Живи только для себя и плюй на остальных – вот и вся суть. Сейчас все так и живут: и цари, и плебеи… «– организованная преступность настолько консолидировалась и так расширила сферы своего влияния, что Съезд народных депутатов эСэСэСэР в постановлении „Об усилении борьбы с организованной преступностью“ признал борьбу с ней важнейшей государственной задачей», тра-ля-ля, тра-ля-ля… Ой, как страшно! СеСеСеРа-то давно уж нет, а депутаты всё заседают. Ребёнок, дай мне эту книгу почитать. А?

– Мне завтра надо её в библиотеку сдавать.

– Ну и не надо! А это что такое? – он увидел листок со стихами и уткнулся в него.

– Отдайте.

– Да на, поэтесса! – Вожатый возвращает мне учебник и, немного помолчав, говорит: Жалко мне вас, дети. Ничего-то вам не светит в этой стране.

– Почему это? – обиженно спрашиваю я.

– А потому что наша Родина-мать к своим родным детям относится хуже, чем мачеха, а ласкает только тех, кто об неё больше всего ноги вытирает. Мазохистка она, понимаешь? И сколько бы её не лечили от этого, сколько бы уму-разуму её другие народы не учили – ни-иче-егошеньки не помогает. Да и в других странах вы тоже никому не нужны: на вас там смотрят как на экзотику, как на китайского болванчика в европейском будуаре, – презрительно отвечает он и насмешливо вздыхает: – Поэтому всюду-то вы чужие.

– А вы? – спрашиваю я с вызовом и тут же пугаюсь своей наглости.

– Что-о, испуга-алась? Ха-ха-ха, до чего же ты на зайца похожа, когда его за уши схватишь: до ужаса боишься, но продолжаешь верещать и лапками сучить! – смеётся Вожатый, заметив страх на моём лице, и тут же серьёзно отвечает на мой вопрос: А я сам по себе: у меня своё царство.

– Я с вами не согласна, что Родина может к своим детям плохо относиться, – наглею я ещё больше.

– А мне всё равно, – равнодушно говорит он и начинает грызть свои совершенно чистые и ухоженные ногти, – согласна ты со мной или нет, малявка.

Инна наступила мне на ногу под сиденьем – заткнись, мол, пока не поздно, – но меня уже понесло куда-то: уж коли помирать, так с музыкой.

– Вы перепутали понятия Родины и государства. Родина – она вечная, а государства возникают и распадаются. Государственная система может предать своих граждан, если ей это выгодно, но Родина – никогда.

– Ишь ты, – усмехается Вожатый. – Ну-ка, ещё чего-нибудь расскажи, отважный заяц.

– Просто у нас у всех государственная машина вытеснила понятие Родины. А патриотизмом, то есть любовью к Родине, принято считать выполнение капризов сумасбродной власти. Но сейчас многие люди устали потакать своенравным причудам временных правителей, которые сегодня говорят одно, а завтра совсем другое, поэтому нынче каждый сам по себе. Вот как всё на самом деле просто.

– Что просто? – заинтересовался разговором Вожатый. – Я не пойму, чем Родина отличается от государства, и почему она не может предать?

– Да вот же она! – показываю я на снежные поля за окном. – Вот этот лес, поле, дорога и дома – как они могут кого-то предать? Если, например, наша власть решит сделать из России пятьдесят первый штат для США или наоборот захочет присоединить к России все отсталые страны Африки, чтобы спасти братьев-зулусов от голода или угнетения империалистами или ещё кем, то мы же не станем говорить, что наша Родина – это США, или Африка, или как там это новое государство ещё будет называться, потому что нашей Родиной всё равно останется Россия.

Вожатый захохотал, показав хорошие зубы, Инка сжалась ещё больше, а бандиты из купе напротив хмуро посмотрели на нас и отвернулись.

– Это ты сама додумалась до такого?

– А что я такого сказала-то? – бубню я. – Это же очевидно.

– Да-а, насмешила. «Пятьдесят первый штат…», – он вдруг резко становится серьёзным и сосредоточенным, как будто вспомнил что-то своё: – То есть, как я понял, государство – это ещё не Родина, а Родина – это что? Россия – это государство или что?

– Не знаю. Россия – это мы.

– Кто это «мы»?

– Ну вот мы: я, вы, все эти люди в вагоне, во всём поезде, во всех наших деревнях и городах…

– Надо же – «в наших»! Ха! – насмешливо качает головой Вожатый.

– …которые продолжают жить, несмотря ни на что, создавать какую-никакую жизнь в нашей стране, потому что, если только гипотетически предположить, что всё население России вдруг исчезнет, то и сама Россия исчезнет.

– Ну и?..

– Ну и, конечно же, такую огромную территорию сразу же заселят другие народы, но это уже будет не Россия, потому что никто уже не будет из них думать или общаться меж собой на русском языке, как сейчас общаемся мы. Это будет уже совсем другая страна, как современная Америка мало напоминает цивилизации ацтеков и инков.

– А как же твои лес, поле и дома? Ты же только что сказала, что это и есть Родина.

– А сейчас я объясняю, что такое Россия. Россия – это форма, а россияне – это её содержание, а форма не может существовать без содержания…

– Я в диалектику уже давно не верю, ребёнок, – перебивает меня Вожатый. – По моим наблюдениям, сейчас от России, да и от большинства людей, осталась только форма, оболочка. Пустая оболочка, как бутылка из-под давно выпитой водки, а от содержания и след простыл. Выветрилось всё содержание и в стране, и в людях. Сейчас все очень хотят казаться крутыми и успешными, хотя на самом деле этого ничего нет и в помине: размажешь человека по стенке, а, кроме требухи, у него внутри ничего и нет. Скучно, ах, как скучно с такими людьми, если бы ты только знала… И вот, чем настойчивее эта пустая форма пытается изобразить свою силу и состоятельность, тем отчётливее заметны её бессилие и беспомощность. Все хотят казаться слишком умными и образованными, а на самом-то деле понимают только язык боли и язык кулака, – Вожатый показал мне свой огромный кулак, – который лучше всякого эсперанто, потому что все его понимают без изучения, как самый интернациональный язык на свете… Ну, так что же там с твоими полями и лесами?

– Да, без полей и лесов Россия тоже уже не та… – говорю я потерянно. – Нет, вот что такое Россия – это небо, лес…

– Берёзки, да? – ехидно подсказывает Вожатый, и чувствуется, что этот разговор начинает его раздражать.

– Да! Поле, дома и люди. И ещё русский язык.

– Ну, ребёнок, ты и демагог! Я тоже когда-то так страдал от безответной любви к Родине. Только, видишь ли, в чём дело… Есть такие патологические бл…ди, которые царственно позволяют себя любить, а то и требуют, чтобы их любили, но сами никого не любят. Не умеют они этого. Движения какие-то научились выполнять в разных позах, а любить – нет. И бабы есть такие, и среди мужиков таких бл…ей немало – не-ет, я не женофоб, чтобы все негативные черты человечества навешивать на хрупкие женские плечи. И даже правительства и целые государства такие есть… Многих умников я видел, которые рассуждали так же, как и ты. Но это пройдёт. У меня прошло, и у тебя пройдёт, так что и не заметишь, – Вожатый насмешливо и презрительно смотрит на меня, как удав на кролика, и в его голосе разливается такой чистый яд, такая спокойная и откровенная злоба, что я и не знаю, как на его неспешную и размеренную речь реагировать, как ответить, да и нужно ли вообще что-то отвечать. – Завтра тебя твоя Родина-мачеха возьмёт за шиворот и выкинет на улицу из собственного дома, а заселит туда бедных беженцев из стран третьего мира – она как раз такую чужую рвань любит, которой плевать и на твои берёзки, и на твой русский язык вкупе со всем остальным. Свою рвань, которая ей все свои силы и сбережения отдала, она терпеть не может, потому что своя рвань ей постоянно напоминает своей нищетой, кому она всем обязана, на ком её липовое величие держится, а чужих она в первый же день знакомства готова к себе в постель затащить. Ох, как же она любит всем чужим эту свою сердобольность демонстрировать! Нигде ты больше не найдёшь такой стервы! Вышвырнет она тебя и с работы твоей… Тебе хоть какую-нибудь зарплату-то платит твоя Родина за то, что ты вот все ногти себе обломала об какое-то железо, которое вскоре всё распродадут за бесценок за бугор?

– Платит!

– Да? Так знай, что это скоро закончится. И из собственного дома ты вылетишь, а новые хозяева со своим многочисленным выводком из окон твоего же дома будут на тебя глазеть и горласто рассуждать на своём нерусском языке: взять им тебя к себе в качестве бесплатной прислуги или кого пораскрепощённее подыскать, чтобы сразу на всё согласилась в первый же день знакомства. «Хорошо даёт тот, кто даёт быстро», слышала такое? И будете вы, дети, со своими дипломами о высшем образовании мыть полы в своих же домах для гаремов каких-нибудь ашотов или рашидов, а если повезёт больше, то в ресторане или магазине какого-нибудь мистера Джонсона или Симпсона. Это же нынче почти удачной карьерой считается, когда русская баба сумела устроиться к иностранцам полы мыть, так ведь?.. Ну что, хорошо я тебе мозги прочистил или ещё добавить?

Я хочу ему сказать, что он сам себе противоречит: то он нашу Родину называет мазохисткой, то вдруг получается, что это мы все мазохисты. Я хочу объяснить, что Родина не может так поступить со своим народом, что всё это – политический бизнес, который вершится нашими же отдельными соотечественниками, а Родина – это поля, леса… И люди. Я же сама только что это сказала… Зачем же я так глупо спорю с этим странным и страшным человеком? Но мне так обидно, что он не понял ничего из сказанного мною! Я, должно быть, совсем не умею доносить свои мысли до чужого сознания, а он так легко и нагло сумел поколебать, как мне казалось, незыблемые и разумные представления о самом важном. Да не всё ли тебе равно, кто и как смотрит на этот ужасный мир?..

– Ты, кролик, не смотри на меня так затравленно, как будто я у тебя одну лапку оторвал и без твоего на то согласия из неё холодец сварил, а сейчас тебя же им и угощаю, – насмешливо говорит он мне, а я вздрагиваю и ужасаюсь ещё больше от таких невозможных, словно бы сочащихся кровью слов. Я живо представляю себе несчастного беззащитного кролика, как он должен выглядеть, как должен смотреть на того, у кого поднялась рука оторвать у него его такую маленькую пушистую лапку с хрупкой косточкой внутри… Неужели я сейчас так же выгляжу?..

– Разве из одной лапки кролика получится холодец? – только и нахожу я, что сказать, и у меня начинает сильно, просто до слёз болеть левый плечевой сустав от прокручивания в воображении сцены отрывания моей ближайшей к Вожатому «лапки».

Вожатого всё это ужасно смешит, и он снова хохочет:

– Ещё как получится! Ну вот, опя-ать испуга-алась… Да-а, трудно тебе будет жить с такими опилками в голове, ребёнок. Так можешь всё запутать, что и сама потом не выберешься. Ах, детский сад!.. Вот что: никогда не спорь со старшими, глупый заяц, потому что это бесполезно. У каждого поколения свои сдвиги по фазам. И запомни хорошенько: Россия – это дешёвые природные ресурсы и бесплатная рабочая сила для всего мира, а люди в России – вот вы все – всего лишь пешки в чужой игре.

«А вы?» – захотелось спросить мне, но инстинкт самосохранения пробухтел: «Не стоит».

– Ну и чего же ты, наивный ребёнок, не спросишь, кем я себя считаю в этой игре?

– Да, уж явно пешкой вы себя не считаете.

– Почему же? – удивляется Вожатый, зевает и потягивается. – Я тоже пешка, но такая, которая достигла последней горизонтали и стала ферзём. Только такой пешке приходится много кого съесть, много через кого переступить, пока она дойдёт до крайнего поля. Такая вот философия у этой игры.

– Так образно вы излагаете. Прямо, шахматная поэма… А правда, что у вас во дворе раньше настоящий волк жил?

– Кто это тебе сказал?

– Кто-то.

– Почему жил? И сейчас живёт. Правда, это уже другой волк. Я в детстве зачитывался книгами Джека Лондона, а в одну морозную зиму к нам пришёл тощий волчонок на веранду да и остался. Но он уже давно состарился и умер – здоровенный такой пёс получился, умный, – а этого моя жена в лесу нашла. Охотники гнездо разорили, но один щенок забился глубоко и остался. А жена у меня всем сочувствует, всех пытается понять, даже волков. Звери ведь очень хорошо чувствуют тех, кто их понимает и любит… Повезло мне с ней… Слушай, я не очень тебя напугал своим хамством?

– Не зна-аю, – я жму плечами, так как меня очень удивляет этот его почти интеллигентный вопрос.

– Ты не обращай внимания, заяц: я иногда сам удивляюсь своим выходкам… А вот скажи: почему твои стихи так грустно заканчиваются?

– Почему грустно? Так получилось само собой. Очень даже весело.

– «Всё, что осталось от дня моего». Мало же осталось от твоего дня. Хотя, может быть, и много… Я тебе даже в чём-то завидую… Говорят, что я тоже раньше стихи сочинял.

– Кто говорит? – мне становится ужасно интересно.

– Мать и жена мне говорили, что я в юности стихи писал… Да нет, ребёнок, ты не смотри с таким ужасом: я просто плохо помню то время.

– Почему?

– Да я заболел как-то… В армии, что ли… И забыл, что со мной было раньше. Но то, что я приходил к вам в школу, это я хорошо помню! – вдруг резко погрозил он нам пальцем, отчего Инка в третий раз выронила учебник, а Вожатый словно бы извинился за свой жест: Да-а, заучились вы, дети: уже книгу в руках не можете удержать.

– А как же вы потом в институт поступили, если ничего не помните о том, что было до армии, а? – разбирает меня любопытство.

– Нет, я не то, чтобы совсем всё забыл, но вот, как стихи писал, этого я не могу вспомнить, хоть убей. А в институт меня почти без экзаменов приняли, как ветерана войны в… Я вижу, ты любопы-ытный ребё-онок! – он вдруг опять как-то по-волчьи сощурил глаза. – Только и расспрашиваешь: кто, где, зачем да почему!.. Ты на следователя учишься, что ли?

– Да не-ет.

– Твоё счастье, а то нынче бабы любят мужской работой заниматься. В стране полно сыскарей развелось обоего пола и всех возрастов, а порядка как не было, так и не предвидится. У меня вот половина бывших одноклассников в ментуру подались за отсутствием другой работы, а другая половина… Погоди-ка, погоди… А на кого же ты учишься? На журналистку?

– На инженершу.

– Да? А зачем же тебе вот эта «Кри-ми-но-ло-ги-я»? – Вожатый деланно захлопал глазами.

– Это мы просто касательно изучаем по курсу психологии.

– Психоло-огии? Это про то, что чёрный косматый зверь сидит в каждом из нас? Сидит-сидит до поры до времени, а потом как вылезет во всей своей красе… Так?

– Я не знаю. Мы теперь изучаем культурологию, социологию, логику и ещё много чего, потому что инженер, как будущий руководитель, должен знать основы гуманитарных наук.

– То-то я смотрю, сейчас столько аварий повсюду, потому что инженеры нынче лучше в психологии разбираются, чем в технике. Теперь что же, если кто-то из твоих подчинённых в загул уйдёт и на работу не выйдет, с ним надо психологические беседы вести, да? А я так думаю, что дубина лучше всякой психологии, и именно она нашего человека лучше всего в чувство приводит. Как Вилли Токарев пел: «Отец меня за это дубиною лечил». А все эти психологические расшаркивания да логические увещевания бесполезны, потому что человек от повышенного внимания к своей персоне ещё больше кочевряжится и наглеть начинает… А я ведь тоже на инженера учился в своё время. Мы тоже много всякой лабуды изучали, которая сейчас никому и не нужна: политэкономию, научный коммунизм, историю ВэКаПэ(бэ).

– Вы всё это изучали?

– Да не то слово! Зубрили целыми кусками! Я вот до сих пор помню: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата». Вот кто это написал?

– Ленин?

– Карл Маркс, балда. В «Критике Готской программы».

– И вы всё так помните? Я вот не помню то, что вчера учила.

– А кому это сейчас нужно-то? У нас тогда даже такой анекдот в институте рассказывали: «Студента на экзамене спрашивают: «Кто открыл закон Кулона? – Ленин! – А кто такой Паскаль? – Соратник Маркса». Сейчас вот повсюду компьютеры, а когда я учился, то у нас компьютер был один на весь институт. Он занимал целую лабораторию и весил несколько тонн. Мы зубрили номера каких-то ламп, шин, схем, а профессор наш на нас шипел, чтобы мы чего не сломали, потому что эта чудо-машина тогда стоила дороже нескольких автомобилей, и надо было полдня программу к ней составлять, чтобы она начертила простейшую геометрическую фигуру. А сейчас, говорят, появились такие компьютеры, которые по размеру чуть больше книги: открыл его, кнопочку нажал, и вся мудрость мира к твоим услугам, и можешь таскать его с собой, куда тебе приспичит. У меня дети такой просят им купить, потому что у них в школе скоро половину домашних заданий надо будет на компьютере выполнять.

– А у вас есть дети? – я слышала, конечно, что у Вожатого есть дети, но сейчас почему-то меня удивил этот факт, что у такого человека могут быть дети.

– Угу, – говорит он смущённо и достаёт из внутреннего кармана маленький буклетик с фотографиями его семьи.

На одной из них он сидит у пианино, а на коленях у него расположилась маленькая хорошенькая девочка в светленьких кудряшках и старательно нажимает клавишу маленьким изящным пальчиком.

– Такая маленькая! А сколько ей лет? – я уж и забыла, с кем говорю голова к голове.

– Это давняя фотография, – отвечает Волков и показывает другую фотокарточку, где его дочь, уже школьница, сидит рядом с двумя младшими братьями, и все очень похожи на отца, только улыбаются. – Красивые дети у меня получились?

– Ага!

– Это лучшее, что я в жизни сделал. Прямо, как в песне: «у него сыновья и красавица дочь». Да?

– Да. А где они сейчас?

– Они сегодня на экскурсию в Эрмитаж поехали… Я очень боюсь за них. Очень.

– А почему?

– Так как же не бояться?! Сейчас в наших школах, представляешь себе, наркота появилась! Вот когда я учился, так мы и слов-то таких не знали, а теперь это стало обычным явлением жизни. Я марихуану единственный раз в жизни в армии попробовал… Там это как-то в порядке вещей было, особенно перед какой-нибудь шкуродральней… Всего одну затяжку сделал, и меня так вывернуло после этого – вот чуть ли не наизнанку, – так что я больше и не порывался. Дерьмо страшное! И главное, совершенно не пьянит. Или это у меня такая невосприимчивость ко всей этой отраве?.. А теперь школьникам всё это доступно стало… Я же родился в тот год, когда Гагарин в космос полетел, и мы все прямо с горшка бредили какими-то парсеками, квазарами, световыми годами, тайнами коллапсов, все, как один, мечтали стать космонавтами или изобретателями какими-нибудь… Мда-а, вот и наизобретались, дети… А сейчас молодёжь ищет-рыщет бабло, чтобы уколоться и загнуться где-нибудь под зассанным забором… Человек ведь даже с того света может выкарабкаться, если очень жить захочет, а сейчас народ какой-то неживучий стал: с жизнью расстаются так же легко, как первые христиане в Колизее. Может быть, это потому, что мы такие живучие были, в наших детях тяга к жизни отсутствует?.. Вы, кстати, ничего такого не употребляете?

– Не-ет! Откуда у нас деньги на эту глупость? – я и Инка стали дружно оправдываться. – Да нам и некогда.

– А то смотрите у меня! Я и своим детям сразу сказал: если узнаю, что вы к этой дряни интерес имеете, то убью на месте! – Волков сильно постучал указательным пальцем по сиденью. – Вот прямо в порошок сотру! Но они у меня хорошие, умные: понимают, что папа не шутит… И всё равно, столько разной сволочи вокруг развелось, и каждая может ребёнка обидеть. Скоро ведь нормальных людей вообще не останется. Да-да. Будут только одни отморозки по миру разгуливать. И куда только милиция смотрит?..

Инна незаметно толкает меня локтем в бок, а я хочу понять, шутит ли Волков сейчас? Когда он ёрничал перед этим над моими представлениями о Родине и России, в глазах у него светилась насмешка, а сейчас её там нет. И ещё мне ужасно любопытно понять, почему этот самый Вожатый вдруг так изменился, заговорив о своих детях. Хотя, как ещё можно говорить о детях? Вот я вижу фото, на котором он обнимает свою мать, и мне вспоминается фрагмент из первого советского боевика «Пираты ХХ века», где в характеристике одного бандита было написано, что он очень любит свою мать, на что герой Николая Ерёменко сострил: «При случае пожалуемся старушке». Неужели Волков так всегда и носит эти фотографии с собой? Даже когда творит самые чёрные дела свои?

Как же сложно и интересно устроена человеческая душа, как она умеет мгновенно переходить от жестокости к нежности и обратно, словно бы ею управляет какой-то режиссёр. Вот он дал команду: «Мотор! Камера! Дубль такой-то: изображаем из себя зверя!» Но вот дубль отснят, и актёры расходятся по своим делам, смыв грим с лица и разума до следующего дубля. Так человек и носит в себе этот список действующих лиц и исполнителей и играет разные роли всю жизнь: то Отелло, то Макбета, то Лира. Наверно, именно это имел в виду Шекспир, когда сделал своё величайшее открытие, что мир – театр, а люди – актёры этого театра. А где же тогда настоящая сущность человека? И этот режиссёр – кто он?

– Я как-то искал на чердаке отцовский карабин, – говорит Волков, – и там же нашёл свой партбилет и тетрадки со стихами, которые до армии сочинял. Я их сжечь хотел.

– Зачем же?

– Да не знаю. Так, нашло чего-то. Тогда все любили свои партбилеты сжигать, своё прошлое. Я ведь так и не успел из КПСС выйти, потому что в то время как раз где-то в Сербии или Боснии ошивался… А меня жена отругала, и билет отняла, и тетрадки эти. Нельзя, говорит, уничтожать то, что было: это всё одно, что у дома фундамент разбирать. Потом детям читала мои стихи. Они мне сказали: «Папа, ты у нас гений», – смеётся Волков.

Жену свою Волков слушается и никогда не обижает, невзирая на свой непредсказуемый и неуравновешенный характер. Она его знает с самого дня его рождения, как ни странно это покажется. Она как раз пошла во второй класс, когда у её соседей родился мальчик Костя. Соседи пригласили её семью в гости, тогда-то она и увидела его, такого маленького – меньше её любимого плюшевого медведя, – беспомощного перед этим огромным миром, который ему предстояло познать. Он запищал, когда его мать вышла прополоскать пелёнки, а она взяла его на руки, и он сразу успокоился и даже попытался сфокусировать свой пока невидящий взгляд на ней: мол, кто это здесь ещё такой же нежный, как мама, и понимающий его неимоверные страдания новорожденного младенца. И вот тут-то она решила никогда не бросать его в трудную минуту.

У неё было три младших брата мал-мала-меньше, и она возилась с ними со всеми. И с маленьким сыном своих соседей тоже. Они так и носились за ней вчетвером, соперничая друг с другом за право быть для неё самым лучшим братом. Когда ему было около года, она устраивала ему кукольный спектакль над смежным забором, обвитым вьюном, а он громко хохотал с той стороны и начинал также громко и безутешно орать, когда она куда-нибудь уходила. Потом она учила его ходить, и он держался своими маленькими ладошками за её тонкие пальцы. А вскоре начал ходить самостоятельно и даже очень резво, так что как-то раз умудрился ввалиться в канаву с грязной водой у их дома. Она его вытащила, отмыла и отстирала, накормила обедом с ложечки, а потом он полдня сидел в её комнате, завёрнутый в одеяло, и внимательно слушал сказки, которые она ему читала, и спал, положив ей голову на колени. А она охраняла его сон и зачинила порванный рукав его рубашонки, и только к вечеру отнесла его домой к родителям, потому что сапожки его так и не высохли. Он крепко обнимал её за шею своими детскими ручонками и лопотал ей на ухо на своём ещё малопонятном языке, что она самая лучшая на свете, и даже подарил ей пуговицу от своего пальтишка в знак вечной дружбы и любви.

Потом она учила его плавать на мелководье, и он после этого сразу же переплыл реку, обогнав её братьев и не испугавшись сильного течения посередине, и принёс ей в зубах похожую на лотос белую кувшинку, какие росли у противоположного берега под свесившимися до воды ивами. Эта кувшинка долго стояла у неё в вазочке, а потом она её засушила в виде гербария. Она научила его нырять, и ему так это понравилось, что он мог сидеть под водой так долго, что она начинала беспокоиться, почему он не выныривает, а он тихо подплывал к ней и хватал за ногу. Она за это шлёпала его по заду, называла несносным мальчишкой, а он хохотал от какого-то необъяснимого детского счастья.

А потом она терпеливо учила его читать, и он пошёл в школу, когда она уже школу заканчивала. Потом она стала работать в детском саду воспитательницей, а он приходил к ней на работу чуть ли не каждый день, потому что там было фортепьяно, и он любил что-то постоянно наигрывать на слух. А она слушала и серьёзно говорила, что ему надо обязательно учиться музыке, отчего он смущался. Он даже сочинял песни, правда, всем говорил, что это не его песни. Но она-то знала, что он стесняется быть таким романтичным.

Так он и вырос у неё на глазах, этот маленький мальчик, которого она называла Котей или даже Котёнком, и только ей он позволял называть себя так ласково. А потом его дружно провожали всей улицей в армию, и он бренчал весь вечер на гитаре, а она чувствовала, что будет без него скучать.

Он считал её своей сестрой, он к ней привык, как к старшей сестре. Он даже в армии носил во внутреннем кармане её фотокарточку, а когда показывал кому-нибудь, и его спрашивали, что это за красавица, то он важно отвечал, что это его старшая сестра. Другие солдаты, у которых ещё не было невест или подруг, иногда носили в этом заветном внутреннем кармане даже вырезанные из журналов фотографии известных на весь мир актрис и нагло врали, что «она меня дома ждёт не дождётся!». Это был своеобразный армейский стёб, чтобы в нагрудном кармане над сердцем обязательно был, пусть совсем маленький, портрет какой-нибудь «зазнобы». Замполит ругал их за это дураками, рассказывал, что пуштуны вытаскивают у убитых или пленных советских солдат всё из карманов, разглядывают этих совершенно непостижимых для них женщин с непокрытыми головами и незакрытыми лицами и отпускают в их адрес свои грубые комментарии. После этого некоторые парни стали съедать фотокарточки своих «дам сердца», когда над ними нависала угроза плена или смерти. В казарме, естественно, дико ржали по этому поводу. Волков и сам проглотил эту заветную карточку во время того боя, после которого он окончательно сошёл с ума, когда его чуть не похоронили. И он убедился, что замполит не врал: из карманов, в самом деле, вытащили всё, что там было.

Она писала ему много писем, но почта работала неважно, и пришло всего два ответа от него, а потом он и вовсе перестал отвечать, и она почувствовала, что с ним случилось что-то страшное. Ей тогда приснился ужасный сон, в котором он, якобы, умер, и его закопали в чужую землю чужие люди, а она идёт по этой потрескавшейся от зноя земле, ищет его могилу и вдруг слышит, как он зовёт её откуда-то из-под толщи этой раскалённой почвы. Она проснулась и разрыдалась, разбудив весь дом и изрядно испугав своих родителей и братьев.

Так он ушёл и не вернулся. Вместо него пришёл какой-то другой человек с седой головой, чужой и незнакомый, который прятался ото всех. Этот человек пришёл так тихо, что несколько дней никто на улице и не знал об этом, пока он не начал кричать по ночам. Она видела других ребят, которые возвращались оттуда, но никто из них не изменился так, как он.

Однажды, тёплым весенним вечером, она вырезала цветы из бумаги для детского утренника, как в окно её комнаты, легко подтянувшись на подоконнике, неслышно запрыгнул какой-то огромный мужик. Он так тихо передвигался по её маленькой комнатке, что казалось, будто это тень, а не человек. Она не сразу поняла, что это ОН, и сначала очень испугалась и забилась от него в угол, а он сел перед ней, уткнулся ей в колени, заплакал и сказал, что совершил что-то ужасное, ударил какую-то девчонку на танцах, и сам не знает, как это получилось. Она его успокаивала, гладила по седой голове, говорила, что всё пройдёт, что на самом деле он совсем не такой.

– Ну, здравствуй, Котя, – сказала она ему, и они стали вспоминать то счастливое, навсегда ушедшее время, когда были детьми. Как он подарил ей пуговицу, которую она до сих пор хранит в шкатулке. И то, как он добыл ей кувшинку, гербарий из которой лежит у неё в столе вместе со всеми его письмами к ней. И как они вместе лечили сломанное крыло у потрёпанного кошкой воробья, а потом целый день дружно ревели в три ручья, когда воробей всё-таки умер. И они тихо смеялись и радовались тому, что снова встретились и что всё ещё будет хорошо. Потом она уложила его спать на свою кровать, и он свернулся калачиком и заснул, а она всю ночь не спала, вырезала цветы и вздрагивала, когда он всхлипывал во сне, как всхлипывают маленькие дети. Но она была рада тому обстоятельству, что её Котя на самом деле жив, что он вернулся другим, но теперь она разглядела его, и её верное сердце ликовало от счастья.

Утром он сказал ей, что они обязательно будут вместе, и исчез на долгое время, уехал в другой город. Она краем уха слышала о том, что он теперь живёт в заводском общежитии и что с ним бывают даже какие-то девицы, и решила его забыть. Она подумала: «Я люблю его, как и своих братьев, и буду всегда его любить, как младшего брата… И ну его к лешему, болтуна этого! Мало ли на свете таких болтунов». И ей почти удалось заставить себя не думать о нём. Она даже как-то прошла мимо него, когда возвращалась с работы вечером, а он шёл с электрички. Она прошла и не поздоровалась – сделала вид, что не узнала его, – но почувствовала в темноте, как он удивлённо посмотрел ей вслед. А потом всю ночь он неслышно ходил вокруг её дома, и ей было страшно, что он заберётся в окно, и в то же время радостно, что он где-то рядом и хочет видеть её. Она проверила все запоры, но всё равно не спала всю ночь, а он пару раз тихо стучал в стекло, но она твёрдо решила: не дождёшься, братец-волк. Её женское, неразумное с точки зрения холодной и высокомерной логики, но живое сердце сильно билось от счастья, а строгий рассудок осуждал эту радость. «Чему ты радуешься? – ворчал рассудок. – Там, под окнами, ходит мальчик, которому чуть больше двадцати, а тебе уже за тридцать. У него уже своя жизнь, а у тебя – только одиночество, потому что ты никого, кроме него, не видишь и ни о ком думать не можешь». Но всё равно её сердце никому так не радовалось, как ему, и она ничего не хотела, да и не могла с этим поделать.

Когда утром она выгоняла корову в стадо, он вышел откуда-то из сумерек ей навстречу и сказал, что приехал за ней. Она засмеялась и отмахнулась от него, сказав, что ей некогда. Тогда он сгрёб её в охапку и понёс в свой дом, и жадно смотрел на неё, на её пушистую толстую косу цвета белого хлеба, и вспомнил, как он любил в детстве эти крупные завитки светлых волос на её нежной шее и висках, и то, как она всегда поёживалась, когда кольца её локонов щекотали ей щёки и уши при лёгком ветре. И ещё он вспомнил, как уже в детстве бешено ревновал, если на эту её красоту смел обращать внимание кто-нибудь другой, особенно из тех, кто был старше его. Он тогда решительно брал её за руку и тащил куда-нибудь, сочиняя на ходу, что где-то там он нашёл то ли бездомного котёнка, то ли пораненного воробья, которого только она может спасти. И как он обожал её большие и внимательные глаза, которыми она на него потом всегда смотрела, эти тонкие пальцы её ласковых, но сильных рук, которые не огрубели даже от деревенских забот и хлопот…

Она упиралась ему в грудь маленькими кулачками, но он только ещё больше ошалел от такой трогательной беззащитности этой маленькой женщины перед ним. Она хотела его ударить, но не смогла, потому что для неё не было ничего страшней, как ударить человека или кого-либо ещё. Вместо этого она провела ладонью по его щеке и удивилась, как вырос этот мальчик Костя. Когда-то она носила его на руках, а теперь он её куда-то решительно тащит совсем с небратскими намерениями, и у него на щеках уже растёт щетина, и его крепкая ладонь теперь в два раза больше её ладошки. Она стала внимательно и серьёзно его разглядывать и вдруг спросила тоном старшей сестры:

– Это ты, Котёнок?

– Я.

– Как же ты вырос. Совсем уже взрослый мужчина. Это ты в своём общежитии научился так баб уламывать? Хорош дикарь, нечего сказать! Наверно, у тебя уже и невеста есть, или как там теперь всё это называется?

– Нет, – хмуро ответил он. – Ты моя невеста.

– Я? Нет. Слишком уж ты молод для меня, мальчик. Да и вообще в нашей деревне после тридцати лет баб замуж уже не берут… Я когда-то давно хотела, чтобы у меня были дети, похожие на тебя: такие же красивые, умные и сильные. А теперь не хочу.

– Почему?

– Потому что «почему» кончается на «у», – улыбнулась она. – Я думала, что ты уж и не вспомнишь обо мне. Всё ждала и ждала чего-то, как дура. Мечтала… Смешно даже признаться в этом. Никогда не думала, что стану старой девой, а вот стала. Думала, что будет у меня хороший дом, хорошая семья, хороший муж, а ничего этого не случилось… Но всё-таки хорошо, когда ты рядом.

Она убрала ему седую чёлку со лба, а он совсем растерялся от таких простых и пьяняще-нежных слов, каких ему не говорила ещё ни одна женщина. Они и не успевали ему ничего сказать, прежде чем он добивался своего и терял всякий интерес к дальнейшему общению. Он хотел сказать ей, что всё это у неё ещё будет, что он в лепёшку разобьётся, но достанет для неё всё, чего она только пожелает, что она стала ещё прекраснее, чем прежде… Но поймал себя на мысли, что она не станет слушать этот его банальный мужской бред, и голова его вдруг пошла кругом и кровь зашумела в ушах, так что он и забыл, куда и зачем идёт с этой, такой знакомой и в то же время незнакомой, женщиной на руках.

– Какая ты лёгкая, – сказал он, чтобы хоть что-то сказать.

– Ты завтракал сегодня? – спросила она.

– Нет.

Она ловко спрыгнула с его рук, взяла его за локоть и повела к себе домой, где он послушно съел завтрак, который она ему приготовила. А потом сказала, что ей надо собираться на работу в детский сад. Но он притянул её к себе, бережно усадил рядом и стал ей рассказывать, как скверно жил всё это время, как преступил через все существующие запреты и как много ужасных поступков совершил. И что он теперь повсюду, даже с женщинами, чувствует себя, как на войне. А теперь он хочет быть с ней, потому что именно она его половинка, которая своей безграничной добротой уравновесит все его злодеяния, потому что никто его не понимает и не знает так, как она. Только она возвращает его в то счастливое время, когда он ещё не осквернил свою душу жестокими делами, и только рядом с ней его не мучают приступы ужасной астмы. Когда он говорил ей особенно страшные вещи о себе, которые так и не осмелился рассказать кому-то другому, она закрывала ему рот своей ладошкой и плакала вместе с ним.

Так она и просидела весь день в его объятиях и заснула, уткнувшись ему носом в грудь, а он охранял её сон и клялся сам себе стать тем прежним мальчишкой, которого она так в нём любила. Так любила, что даже приняла его таким, каким он стал теперь, и ему стало так легко и хорошо от этого.

На следующее утро он сказал ей, что она всё равно станет его женой, и они просто расписались в загсе без всяких свадеб, потому что не хотели ни с кем делиться своим счастьем. Она не поехала с ним в большой город Ленинград, а осталась жить на своей Лесной улице, потому что не смогла бы привыкнуть к новому укладу жизни. А он повсюду чувствовал себя как рыба в воде.

И вот так прожив с ним много лет, она умела гасить его гнев. Когда он надевал на себя маску зверя, и его сознание становилось помутнённым, она спрашивала:

– Что это с тобой, Котя?

И он сразу превращался в того прежнего мальчика, но не в инфантильно-сопливого и капризно-беспомощного дитятю, а в искреннего и мудрого ребёнка, каким она его знала всю жизнь и которому не было нужды изображать перед ней из себя что-то немыслимое и совершенно себе несвойственное. Она умела снимать с него всю шелуху, которую принято считать настоящим мужским характером, слой за слоем, как с луковицы, где под огромным количеством отмирающих и высыхающих слоёв можно было докопаться до той сердцевины, где есть живой росток, и этот-то росток и является истинной сущностью человека. Но иногда этому ростку становится холодно без тех одёжек, коими он отгородился от опасного, на его взгляд, мира.

Она поначалу всё наивно ждала, когда же этим мальчикам надоест воевать друг с другом, когда они выпустят из себя всю дурную кровь и начнут делать что-то для сегодняшней и завтрашней жизни. Строгий рассудок опять осуждал её за то, что она так и не смогла отвадить своего мужа от мира крови и насилия. Но тот же рассудок подсказывал ей, что вряд ли эти ребята с такими навыками и прошлым опытом вдруг когда-то превратятся в простых мирных граждан и станут тихо выращивать укроп и петрушку на грядках своего огородика для продажи на местном рынке. А потом она пришла к выводу, что рассудок – очень плохой спутник для любящей женщины, так как он придирчиво подмечает все многочисленные изъяны несовершенной и беспокойной мужской натуры, и если очень уж пристально сконцентрировать на этом внимание, то неминуемо придёшь к выводу, что, в общем-то, человек достоин не любви и восхищения, а ненависти и презрения, временами переходящих в жалость, которую многие русские бабы и воспринимают, как любовь. А как женщине жить без любви, благодаря которой продолжает свой путь человечество? Хотя, может быть, кто-то и разочарован в людях и воскликнет в сердцах: а зачем ему быть-то, этому человечеству, будь оно неладно! И как ей быть, если её любовь для разума – позор и блажь, а для сердца – подвиг и счастье? И что важнее в жизни: чувства женщины к человеку или кропотливые поиски истины по поводу того, кем же этот человек на самом деле является?

От такой хронической сделки с совестью ей иногда становилось невыносимо горько, так что она даже пыталась протестовать против этой трагичной и безнадёжной ситуации. Поговаривали, что она даже грозилась уйти от него, но не собиралась уходить, а просто хотела хоть как-то повлиять на него. Но когда ничего не получилось, когда она узнала, что его люди по его же приказу украли и убили десятилетнюю дочь какого-то местного предпринимателя, она в самом деле решила покинуть его. Она даже дала ему оплеуху, когда он совершенно спокойно признался, что действительно причастен к этому ужасному и мерзкому преступлению. Он только смеялся над её женскими попытками ударить его побольнее, хватал за руки, целовал их в ладонь. А сам бледный, глаза горят и смех какой-то нехороший. Ей, женщине не робкого десятка, в какой-то момент стало совсем страшно с ним, и она сказала ему о своём намерении уйти. Но он с ядом в голосе спросил её:

– Куда это ты уйдёшь? К кому? У тебя же никогда не было и нет никого, кроме меня. Я – всё, что у тебя есть.

– Я и не жалею, что у меня никого нет, кроме тебя. Я ни к кому-то уйду, а от тебя.

– Чего ты хочешь от меня? – обречённо спросил он, в конце концов. – Скажи, я так и сделаю. Ты хочешь, чтобы я на завод пошёл работать, да? Так покажи мне этот завод! Даже в крупнейших городах целые предприятия разваливаются, а у нас тем паче они уже давно приказали долго жить. Я же не виноват, что сейчас в нашей стране можно только так выживать: если не ты, то тебя. Ты хочешь, чтобы мы. как наши родители, по полвека вкалывали на благо верхушки, а в старости влачили жалкое существование? Я не верю, что ты можешь этого хотеть. Нормальный человек не может этого хотеть для себя и своих близких. Пойми, что не нужны мы сейчас никому как законопослушные и честно работающие граждане. Не-нуж-ны!

– Но почему именно так? Кто это придумал? Почему вы воюете между собой, как и с немцами не воевали? Почему вам нельзя вместе объединиться и сделать что-то нужное для себя и людей, придумать что-то разумное?..

– Ха-ха-ха! «Разумное, доброе, вечное…» С кем я могу объединиться, когда кругом враги… Когда даже вот ты хочешь меня предать?!

– Но причём тут эта десятилетняя девочка, которую твои люди… твои… её…

– Что? На ремни её порезали? И по частям её папаше отослали? Но я же не виноват, что он не согласился на мои условия. Причём здесь я? Я его хорошим тоном сначала попросил. Но что же я могу поделать, если до него так плохо доходит? Зато теперь он меня с полуслова понимает. Я же не маньяк какой-нибудь, чтобы детей убивать, но не надо мне противоречить, не надо у меня на пути становиться, тогда я никого не трону! Это всего один раз было, и больше такого не повторится, я тебе обещаю. Только один раз! Но это нужно, понимаешь, нужно, чтобы все поняли, что мне лучше не мешать. Я же не виноват, что они все такие тупые!

– Костя, ты знаешь, ты извини, конечно же, что я так говорю, но… но так нельзя. Ты только не обижайся, но всё это… не… неправильно.

– Да кто ты такая, чтоб я на тебя обижался! – смерил он её взглядом и отреза, – Нет такого понятия, как «правильно». То, что правильно для одного, для другого уже может быть неправильно. Как во время первой русской революции говорили: как царь с нами, так и мы с царём. Очень верная логика. Сейчас такой логики в людях нет.

– Но это же нецивилизованно.

– Ах ты, Боже мой, какими мы все цивилизованными стали! А что такое цивилизованность, ты знаешь? Это верный путь человечества к вымиранию. Может быть, на Западе цивилизованность – норма жизни. А у нас всего лишь очередная мода. Теперь у нас все обрядились в эту цивилизованность только ради вот этой глупой моды. Особенно перед иностранцами любят эту моду демонстрировать. Если завтра скажут, что по городу проедут европейские туристы какие-нибудь, то мэр ваш своим языком все улицы вылижет, чтобы город цивилизованный вид обрёл. А как иностранцев не предвидится, то и сидят все по колено в собственном навозе. Это просто мода теперь такая, как стиль одежды. А дикаря хоть в какой современный костюм наряди, он всё равно останется дикарём. Я согласен, что можно быть цивилизованным, когда ты живёшь среди цивилизованных, но я очень не уважаю тех людей, которые в ответ на то, что их кто-то мордой в говно тычет, стараются вести себя цивилизованно. Наша беда ведь в том и заключается, что мы слишком цивилизованные. А цивилизованным можно быть только среди таких же цивилизованных. Среди диких хищников надо быть хищником. Попробуй-ка, посади льва в клетку да не корми его, да издевайся над ним. Он прутья перегрызёт, вырвется и такое устроит, что лучше рядом не стоять. И вот у нас народ терпеливей евреев в египетском плену, а ты призываешь ещё к какой-то там цивилизованности.

Он ещё долго ей что-то говорил, а потом совершенно спокойно пообещал ей сотворить ещё что-нибудь более страшное, если она уйдёт от него. Лениво так спросил, знает ли она, что на Востоке делает мужик, если чувствует, что его жена может достаться другому, и сам ответил:

– Он ей горло режет. Сам видел. И это правильно: баба должна одному мужчине принадлежать, а если она сама вздумает уйти, то… Послушай, никто никуда всё равно не уйдет. Никто и никогда. Поняла?

– Да ну тебя к чёрту, Волков! Надо мне там кому-то принадлежать… Вот дурак-то! Я и одна проживу, если на то пошло.

Тогда он стал говорить ей какие-то совершенно невозможные вещи, обещать какую-то лютую месть со своей стороны, но почувствовал, что она ему не верит, разорался, заметался, стал снова каяться во всех своих страшных делах, потом оправдываться, что он тут ни при чём, что иначе сейчас жить невозможно, что это им просто выпало жить в такой стране и в такое время, что он, в конце концов, занимается этим только ради неё и их детей… Что у него вообще всё это из-за астмы…

И она прижимала его больную голову к себе и тихо говорила:

– Ах, Костя-Костя, как же мы дошли до жизни такой? Что же мы опять-то натворили с нашей астмой?

Она давно поняла, что никакой астмы у него нет и в помине, что сидит в нём зверь покрупнее. Он прикрывался этой астмой, как жившая когда-то у её родителей собака, которую она нашла на переезде со сломанной лапой, прикрывалась потом всю жизнь этим давно зажившим увечьем в случае чего. Хорошая была собака, но как только где чего нашкодит, так сразу подгибает эту некогда повреждённую конечность и начинает хромать: дескать, я болею, пожалейте меня. И смотрит таким трогательным взглядом, что ей за эту неподражаемую игру прощали и разодранную книгу, и изжёванный ботинок, и даже спрятанную под хозяйский диван какашку. А как только простили, приласкали, так она уже резво скачет на всех четырёх!

Что ни говори, а любят на Руси несчастных, хворых и убогих с какой-то особой силой. Именно поэтому иногда здоровые мужики из себя с упоением разыгрывают всевозможных горемык. Или вот тут пустили слух, что у главного энергетика города врачи обнаружили рак, так окружающие мигом ему всё простили, хотя был он сволочью порядочной. Как прослышали, что он в онкоцентр ездит, так сразу полюбили его всей душой. Бабки Никаноровна с Мухоморовной, неугомонные городские сплетницы, якобы своими глазами видели, вот всем и разнесли: болен, мол, подлец. И не абы как, а смертельно! Он же на деле к однокашнику своему ездил, однокашник у него от рака лёгких умирал, а он сам и не собирался помирать. Потом, когда это всё выяснилось, Мухоморовна его тут встретила и обматюгала: «Мы ж думали, что ты умираешь, потому и простили тебе, что ты у нас кусок участка оттяпал!». Как узнали, что он не болен – не просто смертельно, а вообще не болен! – так возненавидели его, пуще прежнего. Ведь бывает такое, что человека уже почти погибшим считали, уже почти похоронили и тризну справили, а тут выяснятся, что покойник жив и здоров. И сразу эмоции «эх, каким он славным парнем был» резко сменяются какой-то озадаченностью «а чего мы его жалели, если у него дела лучше нашего идут». Не то, чтобы у нас только убогих любят и жалеют, а просто хамская жизнь такая. Люди плохо друг к другу относятся, а тут у кого-то замаячила смерть на горизонте и заставила-таки задуматься о смысле бытия, о цели жизни. А что мы в этой жизни видели? Дефицит да бесконечные очереди за ним, битву за квадратные метры жилплощади в бараках. Жалко и того, кто болен и кто пока здоров, ну и себя, естественно, тоже очень жалко. Хоть и говорят теперь, что жалеть никого не надо, но очень уж сильное это чувство. Как навалится на тебя, так и не отпустит…

И этот туда же: чуть что, а у него сразу астма срабатывает, как защита какая-то, как оправдание всех его преступлений. Он, действительно, иногда начинал задыхаться во сне, орать что-то нечленораздельное. Она тогда брала его за плечи, сажала на кровати и будила: а ну-ка дыши. Он потом долго приходил в себя, лежал с мокрым полотенцем на горячей голове весь такой несчастный и слабый, словно его по недоразумению засунули в чужое обмякшие тело, так что никто бы и не подумал, что он может быть настолько опасным и страшным для кого-то. Лежит, не сводит с неё непривычного для себя лучистого взгляда и тихо просит, как больной ребёнок: «Не бросай меня. А? Не уходи». Потом привстанет, притянет её к себе, поднимет на руки, и она только успеет про себя испугаться этой резкой метаморфозе в нём, что он из такого беспомощного опять превращается в себя прежнего. А он уложит её рядом, уткнётся ей носом в щеку и только тогда заснёт безмятежным сном. И она тревожно слушает, не повторится ли приступ, и радуется, как он мерно сопит во сне и только иногда просыпается, чтобы убедиться, что она рядом, и пробормотать своё «не уходи». Ну как его такого бросишь?.. Где он такой ещё есть?

Жена Волкова никогда не была слишком уж патриархальной женой, чтобы совсем не вникать в дела мужа. Патриархальные жёны западной цивилизации в ХХ веке канули в Лету, потому что туда же канули и патриархальные мужья. В патриархальную семью теперь можно только играть, да и то, пока одна из сторон не запротестует, не заметит, что мир и его обитатели, в самом деле, слишком изменились. Это только совершенно не разбирающиеся в человеческой природе люди считают, что нарушения в укладе современной семьи проистекают от изменения только женщины или только мужчины. На самом деле, они оба меняются. Пусть с разной скоростью и интенсивностью, но современному мужчине патриархальная жена уже самому кажется анахронизмом. То ли мужскому миру его же интересы уже стали казаться слишком мелкими и незначительными, чтобы ещё и женский полностью и послушно в них «растворялся». То ли этот скучный и пассивный женский мир, который всё ещё продолжает верить в мир мужской, на самом деле выглядит как-то невыгодно и глупо и на фоне активных, предприимчивых и самостоятельных женщин, имеющих своё собственное мнение, а не соглашающихся на каждый мужской зевок – «как скажешь, дорогой!». То ли такая жена в глазах мужчины уже ничем не отличается от обычной содержанки, которая согласна терпеть его любого, лишь бы не идти работать самой, в то время когда «другие бабы дома строят, министерствами командуют, банками руководят и солидную деньгу зашибают». Одну какую-то причину назвать трудно, но патриархат в Европе и в России за истекший век дал сильный крен. И вспоминают его, порой, с какой-то светлой ностальгией и мужчины, и женщины, но и соответствовать ему тоже уже не могут ни те, ни эти.

Западный мир, как и Россия, в двадцатом веке воевал и лазал по революционным баррикадам так много и самозабвенно, что женщинам ничего не оставалось, как планомерно заменять убывающее мужское население практически во всех сферах его деятельности. Можно сказать, что Восточный мир в этом плане тоже без дела не сидел, и резня там редко когда прекращается даже сейчас. Но это именно резня, война, скорее, кинжалов, чем бомб; война мужчин, не занятых какой-то определённой общественно полезной работой, так что заменять их в мирной жизни не к чему и не в чем. Другое дело – Запад. Тут ведутся войны по последнему слову техники. Это уже не войны шпаг и кинжалов, а войны снарядов, войны с использованием таких изобретений, что легко выкашиваются целые армии, целые нации, когда счёт потерь идёт уже не на тысячи, а на десятки миллионов. И вот женщина в какой-то момент начинает понимать, что ей уже не восстановить такие потери, даже если она будет жить сто лет и менопауза у неё наступит за два года до смерти. Она вообще теряет интерес к воспроизводству детей – а её призывают именно к воспроизводству, как на конвейере воспроизводится новая боевая техника взамен вышедшей из строя в бою, – так как видит вокруг слишком много безумия и жестокости, поэтому ей не хочется, чтобы её дети жили в таком мире. И должна ли женщина хотеть рожать послушное пушечное мясо для новых, ещё более кровопролитных войн? Можно ли её упрекать за это? К тому же ей приходится много работать на фронт, но уже не просто вязать носки для солдат, а пойти в промышленность, пахать землю, разбирать баррикады, оставшиеся от великих революций, и строить земляные укрепления, чтобы защитить свой город от нашествия великих полководцев.

Женщина в таком обществе начинает оцениваться уже не по красоте и изяществу, не по степени нежности и трогательности, а по степени полезности. Полезная женщина вытесняет всякую другую. Мужчина ей доверяет и раны свои бинтовать, и оружие создавать, и разрушенные здания восстанавливать, так что будь добра оценить такое высокое доверие. Тут уж не до обмороков, если баба работает в лазарете и каждый день видит такое, отчего её предшественница из предыдущих столетий давно лишилась бы рассудка и смысла существования. Кругом война, разруха, другой работы нет, как или на панель, или в лазарет. И как не вздыхай уже, что хочу, мол, в девятнадцатый век, где всё-всё осталось – и мода на обмороки, на слабость женщины, и адекватное мужское внимание к этой слабости, – а ничего уж не вернёшь. «Чего ты, дура бестолковая, сознание-то теряешь на каждом шагу? Тебе ещё пахать и пахать на великую победу великих мужей, а у тебя уж ноги подкашиваются! Нет, не годишься ты нам в верные подруги. Замените её другой, более полезной».

У такой женщины уже нет возможности стать не только патриархальной женой, а вообще просто женой, создать свою семью: женихи становятся редкостью, достойной занесения в Красную книгу. Поэтому ей ничего не остаётся, как начать жить интересами общества, своего социума. Да и семейная женщина была вынуждена выйти за пределы своего дома и семьи, чтобы работать за мужчин и на мужчин, на благо фронта и ради победы, пока мужчины навоюются и вернутся домой. Но они вернутся домой слишком искалеченными и изменившимися, чтобы, как прежде, занять своё оставленное место в обществе. Да там и так уже всё занято. Женщинами. Женщина – это моя семья», а по схеме «моё государство – это моя страна», потому что семьи у них нет, а страна – есть. И она в разы стабильней и надёжней, чем ставшая такой хрупкой и недолговечной семья. А с другой стороны, как семье не стать хрупкой, если мужчина видит вокруг себя уйму баб, на которых никто и не претендует? Жена ему уже не кажется такой уж ценностью, так как вон этого «добра» сколько мимо него ходит, и каждая замуж хочет. За него, естественно, так как другого-то выбора нет. У них выбора вообще никакого нет, а у него есть: выбирай – не хочу.

До сих пор иногда одиноким и активно интересующимся жизнью окружающих женщинам пеняют: «У вас своей семьи нет, вот вы и лезете в чужие дела». Но ей, в самом деле, мир становится более интересным, чем собственный курятник. У многих работающих женщин действительно могут быть проблемы в личной жизни, поскольку они больше заняты не собой, а работой, не своей, а чужой судьбой. Но не может же она, в самом деле, замкнуться только на себе, на своём одиночестве и терзать себя мыслями о так и нереализованной своей «женской программе». Не могут же все женщины быть такими аутистками или нетребовательными одалисками для временных утех чужих мужей. Женщины уже знают, что в мире есть много других важных и интересных профессий, нежели просто жена, ценность которой падает, прежде всего, в глазах мужчин. Жену перестают ценить как важную единицу общества. Так, пустяк какой-то, которым женщина может заниматься в «свободное от основной работы время».

Круг общения лишённых возможности иметь семью женщин велик: подруги, друзья, одноклассники, однокурсники, коллеги. Такие женщины уже разбираются, что и как функционирует в этом мире, в обществе, активно участвуют в жизни страны. Они видят, что этот мир держится уже не на мужчинах, которые отдали предпочтение не миру, а как раз войне. А женщине интересен именно этот мир, поэтому она уже не станет замыкаться на узком и закрытом мире семьи, которой у неё нет и быть не может, так как её потенциальные женихи полегли на баррикадах и в боях, а уцелевшие растратили себя на крики о совершённых где-то там подвигах и на «подвиги» по женской части тут.

В какие-то моменты её начинают упрекать, что она стала какой-то не такой, какими женщины были прежде. Мол, на время войны и не мешало бы стать заменой мужчинам, но зачем же так-то? Да она и сама чувствует себя неуютно, словно её сначала вытолкнули, выгнали из прежнего уютного женского мира, заставили стать сильной и самостоятельной, а теперь упрекают, что она не та, что она слишком поумнела и повзрослела. Словно нежный цветок, который опалили грубой жизнью, а потом как его не проси стать прежним, а он уже никогда не станет таким же нежным, каким был когда-то. Сорви вот так тюльпан с грядки – он завянет, лепестки его опадут. Как ни втыкай его назад в грядку, как ни упрекай тюльпан, что вот-де мы же вернули тебя в твои привычные условия, но он всё равно уже не приживётся, не зацветёт вновь. Если у ребёнка внезапно закончилось детство, и его обязали работать наравне со взрослыми мужчинами, то он уже вряд ли вернётся в ребячество. Ведь есть такие дети, кому пришлось, вместо ребячества, посвятить себя заботам безответственного взрослого мира. И потом как с такими детьми не сюсюкай, как не убеждай, что их место в детской подле игрушек, а всё равно уже не тянутся к детским забавам: они из них выросли. Вот так кто-то неосмотрительно открыл шлюзы и выпустил запертую силу бурной реки, а загнать её назад, в прежнее русло, уже не может. Да и хочет ли? Ведь война становится самым ярким событием в жизни, после которого мирная жизнь для многих её участников начинает казаться скучной рутиной, где не так-то легко отличиться, во всяком случае, не с помощью военных приёмов. Так что пусть лучше баба ею занимается.

Даже если она и возвращается порой в свой первоначальный образ, в женщину, лишённую в мужских глазах имени и привычек, перестает быть различимой и видимой для людей и мира, становится тенью, призраком в чьём-то доме, то всё же рано или поздно начнёт скучать… по самой себе. Она научилась скучать по самой себе! Она снова хочет стать открытием. Ей хочется рассказать любимому человеку, как она умеет мечтать, какие книжки она любит читать, что за музыка звучит в ней. А то ведь ей так давно не задавали никаких вопросов о ней самой, ею так давно никто не интересовался, что она и сама уже успела позабыть, какая она хрупкая и прекрасная, как она когда-то хорошо училась и верила, что сможет сделать этот мир лучше… Но в мире войны это никому не может быть интересно. В мире войны женщина оценивается по способности работать вместо мужчин и умению ловко бинтовать страшные раны на телах героев, которые пеняют ей: «Мы там погибаем, а вы тут чем занимаетесь, сучки?!».

Раньше в деревнях так и говорили, что «война из баб мужиков понаделала». Так то ли возмущался, то ли восхищался один из героев романа Алексея Толстого «Хождение по мукам»: «Что с ними сделалось за эти четыре года – не поверите! Вернулись мы с войны, смотрим – другие бабы стали. Теперь их не погладишь вожжами, – сам сторожись, гляди веселей. Ах, до чего же бойки стали бабы…» Да, женщина уже не та. К чему ей патриархальничать, для кого, если «патриархов» как таковых рядом нет? А если и есть, то уже не те, что были прежде.

Эта неизбежная метаморфоза женщины очень хорошо показана в таком, казалось бы, совершенно «не женском» фильме, как «Крёстный отец» Фрэнсиса Копполы. Там мать главного героя является женой мафиози, человека жесткого и беспощадного к «чужим» и мягкого и доброго к «своим». Ей известно, что он убивает людей, но она мыслит по схеме: всё, что делается в интересах «своих», семьи, то и правильно. Она останется с ним, даже если своими глазами увидит, как он расправляется со своими врагами, потому что они для неё – чужой и ничего не значащий мир. А её мир – это её семья. Зачем ей думать о тех чужих мирах, об этих совершенно чужих ей людях, населяющих их, словно бы другие галактики? Она их всё равно не знает и никогда не узнает. Её семья не дружит с чужими, живёт обособленно своим сплочённым кланом. Ей самой некогда дружить, на это просто нет времени: семья требует заботы, дома масса дел, куча детей и внуков. Она живёт с преступником, но он преступник только по меркам этих чужих для неё миров, а для неё он почти бог. Она рожает ему – именно ему, а не только для себя, как принято считать в современном мире, детей. Дети ему нужны для продолжения дела семьи, клана. Он сам воспитывает их как будущих членов этого клана. Этот клан и является для патриархальной женщины её государством, за пределы которого она не собирается выходить. Во всяком случае, пока её ничто и никто из него не выталкивает ни словами, ни поступками. Но такой можно быть только при патриархальном мужчине. А уж никак не при каком-нибудь вялом и безответственном хлюсте, при инфантильном и легкомысленном завсегдатае ночных клубов, кабаков и казино, которому если и нужна жена, то только как нянька и источник финансов для его непрекращающихся развлечений.

Но пока она уверена в этом своём маленьком «государстве», как в себе. У неё и тени мысли нет, что её муж, каким бы он ни был, когда-нибудь додумается променять её на кокотку какую-нибудь, с которой гораздо веселее, чем с женой. Он и не стремится к этой беспечности, он так и говорит, что беспечными могут быть только женщины и дети, а никак не мужчины. Он вряд ли когда-нибудь явится под утро помятым и с виноватым видом начнёт лопотать что-нибудь вроде: «Я что, не имею права в конце рабочего дня попить пивка с друзьями и расслабиться?». Его друзья – это его братья, мужчины его семьи и «дружественных» кланов. Расслабляться ему не к чему, так как надо контролировать очень многие моменты жизни.

От правильного выбора правильной жены для такого человека зависит успех всех его дальнейших дел. Обратил внимание на то, что в патриархальной семье без надобности – пиши пропало. Такой муж никогда не упрекнёт жену тем фактом, что она обыкновенная баба, а не какая-нибудь выдающаяся личность своей эпохи. Также он не додумается обвинить свою жену в том, что она труслива, боится сделать успешную карьеру за пределами дома и не может обскакать мужчин в их занятиях; что она сидит у него на шее и не приносит денег в дом. Да, она не работает на социум, на общество, на государство, но зато она работает на его семью, так как это и есть её и социум, и общество, и государство «в одном флаконе». Это и есть её карьера. Даже если мужчины её семьи погибнут от вендетты, то заботу о ней возьмут их соратники, так что ей не придётся идти на мануфактуру нитки за копейки перематывать. Дети никогда не оставят её без крыши над головой и средств к существованию, не отдадут в дом престарелых, как это теперь часто бывает в «демократических» семьях, где авторитет старших утрачен из-за всеобщего уравнивания буквально во всём, а отцов местами вообще нет, и никогда не было.

Так она и живёт, эта патриархальная мать семейства. Ей не кажется, что жизнь проходит мимо неё, пока она сидит в четырёх стенах своего дома, потому что это и есть её Вселенная. И ей в ней не тесно, её не манят другие дали. А её дети уже так не могут. Ни у кого из них не получается такой же патриархальной семьи. Её дочь поначалу старательно играет патриархальную жену, но ничего у неё не получается, словно актрисе поручили не её роль: муж не тот, уважение к себе он может «завоевать» только с помощью кулаков и то на время, и сама она уже не та. То и дело срываются на банальную демократию в семье по схеме «Ты дура! – Сам дурак!». Другое поколение, выросшее на образцах, где мужчина и женщина не так уж и отличаются друг от друга.

А вот жена её сына – это уже совсем иной тип женщины. Эта типичная американка из поколения «невест войны» понимает, что уже не может пассивно ждать, когда кто-нибудь предложит ей руку и сердце, так как число кавалеров сильно поубавилось, а вот количество невест выросло неимоверно, поэтому уже недостаточно быть просто молодой и симпатичной, а надо быть активной. Она уже работает и не боится работать. И работает не только на себя и своих родителей, а и на свой социум. То есть умеет не только обеспечить пусть небольшой кусок хлеба себе и своей семье, но и вносит определённый вклад в жизнь общества и страны, в которой живёт. Естественно, ей уже интересна её страна, её социум, в котором она живёт и полноправной единицей которого она является. Это и есть её личное государство, её мир, поэтому любого, кто будет представлять угрозу для жизни и уклада её мира, для граждан этого государства, в котором она живёт и работает, она станет считать и своим личным врагом. Она уже не может равнодушно смотреть сквозь пальцы на занятия своего мужа, пусть он и говорит, что «это в интересах нашей семьи», а постоянно докапывается: а откуда ты знаешь этих громил, а что это за обгоревшая машина, а не пострадал ли кто-нибудь из окружающих, когда она взорвалась, а куда пропал твой брат, а что это за стрельба, а что стало с мужем твоей сестры? И он уже не может сказать ей правду: «Да, я убиваю людей». Он вынужден врать, потому что она мыслит уже по другой схеме, нежели его мать. Она раздражает патриархальный мир, который словно бы хочет сказать ей: «Не совала бы ты повсюду свой нос, дура серая!», но она считает: «Всё, от чего страдают люди моей страны, неправильно. Я не должна жить с человеком, который нарушает закон, потому что это против моей страны и моего мира». Он от этого не перестанет нарушать закон, и их дети не перестанут от этого быть их общими детьми, но ей важно не оставаться рядом с этим человеком, чтобы не рассориться со своим миром, не потерять его, а заодно и себя. Она уже не уверена в своей семье и понимает, что семья может рухнуть в любой момент. А вот в своём социуме она уверена, так как там её всегда примут, поймут и поддержат. Более того, она прямо заявляет мужу, что не хочет ещё одного сына в этом безумном мире непрерывной мести и войны, потому что начинает чувствовать себя уже не матерью, а машиной по воспроизводству нового пушечного мяса для новых вендетт. Ей уже душно и тесно находиться только в стенах своего дома, потому что там её начинает преследовать мысль, что жизнь проходит мимо неё, что жизнь начинается как раз за пределами этого патриархального и скучного дома, где женщине отведена незавидная роль разгребать весь тот хаос, который на каждом шагу создают мужчины. Словно бы специально его и создают, чтобы хоть чем-то «занять» женщину, которая, по мнению сильного пола, валяет дурака. С хаосом, порождённым мужчинами, обязана справляться женщина? Ну уж нет! Для неё оставить такую семью – не предательство. А вот предать свой социум, своё общество – это преступление. Для патриархальной женщины безразлично, что от дел мужчин её семьи страдают другие. Для неё это не преступление, поэтому она, зная, что муж идёт убивать, нежно спросит, будет ли он дома к ужину и что ему приготовить. Он идёт укреплять позиции своего клана, а значит, и её семьи, её детей, её государства, кроме которого у неё ничего больше нет на целом свете.

То есть жена сына видит мир совершенно иначе, чем его патриархальная мать. Она, если хотите, уже не может позволить себе такой роскоши, как прятаться от жизни за спиной мужчины, пусть даже он и живёт за счёт преступлений, рост которых всегда усиливается, особенно после войны, когда мир постепенно приходит в себя. Она уже не согласна, что мужчина имеет право командовать ею, как пассивной нахлебницей и бесполезной единицей общества, какой она была ещё совсем недавно. Да и сам мужчина уже не горит желанием прикрывать её от тягот жизни, так как вокруг слишком много женщин, которые с этими тяготами справляются сами, а не «грузят» ими сильный пол. Ведь, с одной стороны, быть опорой для слабого пола – один из способов самоутверждения мужчины, а с другой – всё-таки ой как обременительно и утомительно.

В России, особенно в провинции, русская женщина до сих пор «традиционно» остаётся в тени. Эта «традиция» столь сильна, что можно встретить даже такие семьи, где жена работает на двух-трёх работах, кормит не только детей, мужа, но и всю его родню, ведёт дом, а муж её – пьяница и бездельник – любит ей особенно при гостях делать какие-то свои капризные замечания, чтобы все видели, кто в доме хозяин, хотя «хозяин» этот без помощи жены и выход из комнаты не найдёт. Но это, извините, уже не патриархат, а, скорее, какая-то жалкая пародия на него, в которой жалки и неорганичны обе стороны. Женщина в такой семье уже не ценится как хранительница очага. Её уже редко благодарят, её почти не вспоминают и никогда не говорят о её вкладе в дело семьи. Но лишь ей одной известно, какой объём мелкой, невидной, кропотливой работы достался на её долю, и в какой мере мир и покой в семье обязан её терпению и мудрости. В то время, как мужской мир спорит, негодует, воюет, эта женщина просто работает на его благо, день за днём, год за годом, укрепляя ещё один миф, что этот мир держится на мужчинах.

И вот жена Волкова играть в кого-то не любила, была такой, какая есть. Ей, как простой русской женщине, было жалко людей. Всех. И беззащитных жертв царящего в стране беспредела, и тех, кто этот беспредел творил, тоже было жалко. Муж ей предлагал выбрать для сочувствия какую-то одну сторону, но для женщины люди не делятся на какие-то там стороны: они все для неё – дети других таких же женщин, как и она сама. И всё же в какой-то момент она поняла, что уходить нельзя, что лучше остаться и принять его правила игры. Тем более без него она перестала бы чувствовать наполненность и содержательность самой себя и своей жизни. Она знала, что почему-то принято считать, что в таких ситуациях порядочный человек должен непременно уйти от непорядочного. Это похоже на то, как здоровый человек покидает заразного больного, чтобы самому не заразиться. А когда близкий человек уходит, осознав, что живёт с убийцей и шантажистом, то это тоже похоже на бегство от больного. Но ведь здоровый потому и бежит, что боится заразиться сам. А разве это хорошо бросать больного человека один на один со своей болезнью? Ведь можно и остаться, чтобы помочь «больному» в его страданиях – к тебе-то его болезнь не пристанет. Тем более, если он так дорог тебе, и ты его помнишь, когда он был совсем другим. Если сестра порвёт отношения с братом-преступником, чтобы не марать своё имя его грязными делами, то от этого они всё равно не перестанут быть братом и сестрой. Но разве муж и жена – связь менее прочная, чем братство?..

Так или иначе, но ей надоело оправдываться перед самой собой, что её Котя не кровожадный зверь, каким его считали многие, а самый лучший муж и отец. Она видела, что другие женщины годами живут с алкашами и гуляками, от которых страдают и терпят убытки их семьи, тихонями и занудами, которые в кругу семьи становятся дебоширами и деспотами; с премудрыми пескарями, порядочными и честными только потому, что есть возможность спрятаться от трудностей жизни за широкими спинами своих жён или матерей, каждая из которых в юности хотя бы тайно мечтала о надёжном, сильном и добром муже или сыне. И она поняла, что идеальных людей не бывает, а ошибок не совершает лишь тот, кто вообще ничего не делает. А мужчинам надо хоть чем-то заниматься в жизни, чтобы почувствовать свою значимость и нужность в этом мире, и нет ничего хуже и опаснее, когда мужик находится вовсе не у дел.

– Нам надо о детях думать, а мужики пусть сами разбираются со своими заморочками, – говорила она, когда слышала, как кто-то из баб на информбюро у магазина начинал охать, мол, как же можно делить кров с таким бандитом. – Просто… просто надо поддерживать друг друга в жизни. А как же иначе можно жить?

– А что? Зато он непьющий, негулящий и дома не дерётся, – даже завидовали ей другие бабы, так как в тотально спивающейся России, обозлившейся от безысходной безнадёги и стремительно теряющей интерес к семейным ценностям, данный факт стал самым весомым аргументом для простой женщины при оценке мужчины, и тихо добавляли: Да и куда она от него уйдёт, если он всегда находит даже тех, кто очень старательно от него прячется? У него ведь как: за вход рубль, а за выход – десять…

Но только она ничего этого не слушала. Она теперь слушала только своё любящее женское сердце, этого главного оппонента разума. Когда до неё доходили слухи, что её муж кому-то переломал все рёбра и всю жизнь, её рассудок ужасался, конечно же, пусть даже тайно, но сердце тут же твёрдо говорило ей, что это сделал тот, другой человек, вернувшийся когда-то из далёкой загадочной страны, вместо её Коти, и с которым она его нисколько не отождествляла. Её Котя не был создан для жестокости, но жизнь его сложилась так, что он выучился творить жестокие дела. Поэтому-то он так и переродился в Бог весть какое чудовище, да что там говорить – фактически сошёл с ума. Как сошёл бы с ума любой прирождённый палач, если бы его назначили тихим счетоводом в правлении какого-нибудь скромного колхозика.

Вот этот-то мальчик Котя сейчас и вылез из Волкова наружу, когда он стал рассказывать мне о своей семье – о тех немногих людях, к которым он был по-настоящему привязан.

– А теперь вы стихи пишете? – спрашиваю я.

– Нет, – смеётся Волков. – Некогда сейчас мне стихи писать, да и несерьёзно всё это.

– Почему же?

– Не знаю, – он наивно пожимает плечами.

– А вы можете прочитать свои стихи?

– Я не умею декламировать, – он улыбается без ехидства, и ему это очень идёт. – Да и не поймёшь ты, ребёнок. Я ведь какие-то глупые стихи писал.

– Почему сразу глупые?

– Да странные какие-то…

– Так вы прочитайте! Можно и без декламации.

– Нет, – Волков болезненно морщится.

– Да что вам стоит?

– Ладно, уговорила, – соглашается к моей радости Волков, и лицо его приобретает совсем детское выражение. – Вот это, хотя бы… Как же там было-то… Я сейчас уже точно не помню, но приблизительно так:

Я шёл из ада в обществе двух душ —

За нами смерть вприпрыжку ковыляла —

И резал криком высохшую глушь,

Когда мне сил уже недоставало.

А две души стояли надо мной

И улыбались: что же ты расселся?

А я хотел в тот край, где над рекой

Мой лес в багряный плащ переоделся.

Вот… Ну как?

– Здорово! А когда вы это написали?

– Осенью семьдесят шестого года. Я не помню, в связи с чем – то ли мне приснилось что-то, то ли кто-то мне это рассказал, – но в тетрадке именно такая дата стоит. Я потом эти стихи даже в нашу районную газету посылал, и их там напечатали к ста сорокалетию со дня смерти Пушкина. Ведущая поэтической рубрики написала, что они напоминают «Анчар» и «Пророка». Это моя жена ту газету сохранила, а я бы сам не додумался…

– Вожатый, он в тамбур вышел, – над Волковым склонился один из его бандитов из соседнего купе.

– Ну ладно, цыплята. Пошёл я. Не сердитесь, если что не так, – Волков встаёт и уходит со своими людьми в другой вагон.

– Ты чего?! Я чуть не померла от страха! – шепчет Инка. – Сидит и расспрашивает его обо всём на свете! Слава Богу, ушёл.

Электричка, наконец-то, подходит к нашей станции. Народ выходит на платформу растекающейся в разные стороны чёрной медленной лавой, вспыхивающей то там, то сям огоньками зажигалок и сигарет. На улице уже совсем темно. Около автобусной остановки стоит необычайно жизнерадостный Волков со своей бандой у скопления красивых машин, и что-то говорит во всём его облике, что это уже опять не Волков, а именно Вожатый. Мы с Инной стараемся незаметно проскользнуть в толпе мимо него, но он вдруг резко оборачивается, вытянув перед нами руку шлагбаумом, и вкрадчиво спрашивает, сверкнув в темноте глазами:

– Дети, вы ведь в районе Загорской улицы живёте? Может, вас до дома подвезти, а то мало ли что? Кругом же маньяки.

– Не-е-ет! – орём мы и в ужасе бежим со всех ног в темноту толпы, рассыпав на бегу мелочь из карманов, а Вожатый со своими друзьями хохочет нам вслед.

На следующий день у железнодорожного полотна недалеко от нашей станции нашли труп какого-то цеховика из соседнего города. Его ударили ножом в сердце и выбросили на ходу из поезда.

Через какое-то время Вожатый исчез из нашего города. Кто-то говорил, что он уехал за границу вместе с семьёй, кто-то утверждал, что он подался в большую политику, и его, якобы, даже видели по телевизору на фоне кулуаров власти – это было как раз такое время, когда у нас любили по всем каналам сутки напролёт крутить репортажи из Госдумы или с заседаний всевозможных партий, – но точно никто ничего не мог сказать. Чувствовалось, что за столько лет многие криминальные авторитеты постепенно обросли солидными капиталами и семьями, и им теперь есть, что терять. Их дети подросли, а они сами уже выходят из того возраста, когда мужчина самоутверждается на каждом шагу и всем агрессивно демонстрирует своё превосходство, и теперь им тоже хочется отдохнуть от кровавых раздоров и стонов, а просто, «как прежде, в родных хуторах слушать шум тополей и клёнов». Любой человек, рано или поздно, устаёт от бесконечной войны. И это радует, что у них ещё осталась «роковая зацепка за жизнь, что прочнее канатов и проволок». Делёж богатств страны, который продолжался всю нашу юность и молодость, завершается. Сферы влияния тоже уже поделены. Каждый крепко держит в своих руках ту власть, которую он отвоевал в уличных боях городского или деревенского масштаба в Смутное время 90-ых годов, из которого далеко не каждый смог выкарабкаться.

– Повзрослели наши мальчишки, – облегчённо, но тайно вздохнули многие рядовые граждане.

Зато Горнист не дремал и не ведал покоя, и наконец-то решил вплотную заняться деревообрабатывающим комбинатом, так что даже подпалил его склады, когда кто-то из руководства стал фордыбачиться. Он словно бы сорвался с цепи, словно сам искал того, кто его сможет остановить. Перестал ширяться, страшно похудел, и мы теперь слышали от него при встрече странные слова, которые он произносил с какой-то рассеянной улыбкой:

– А меня ведь скоро завалят. Печёнкой чую, что скоро. Я даже уже гроб себе заказал. И памятник. Не хуже, чем у других, заметьте!.. Эх, заигрался я… Да-а… А ведь как весело всё начиналось, и так грустно заканчивается!.. Вы хоть изредка вспоминайте меня, пионеры мои дорогие, навещайте могилу мою. Хотя бы иногда…

Я снова приезжаю в свой город по расписанию «работа – дом, дом – работа – учёба». И снова дом. Вечером уже светло, и темнеть начинает только часам к десяти. В воздухе пахнет тёплой сырой землёй, которая готова дать новую жизнь свежей траве и первым цветам. И к этому живому запаху примешивается ещё что-то непонятное. Почва сверкает жирным блеском, как мех чёрного медведя, сонного и пьяного от счастья, вылезшего из берлоги погреться на солнышке после долгой зимы. Я иду по перрону с поезда, и меня обгоняют дети, громко объясняя что-то друг другу на бегу. Такое впечатление, что пахнет ржавчиной. Да, именно ржавчиной, оксидом железа. Может быть, это от близости железной дороги? Не знаю, но какой-то неприятный привкус от этого запаха. Точно так пахнет кровь. Если растереть ржавчину между пальцами, то запах у неё, как у крови, потому что в гемоглобине тоже содержатся какие-то соединения железа. Железопорфирин, что ли?..

Я выхожу на привокзальную площадь и вижу несколько милицейских машин около того места, где стоит раскуроченный обгоревший автомобиль, а вокруг на асфальте лежат фрагменты чего-то непонятного, накрытые кусками материи, на белизне которой расплылись грязно-бурые пятна. Я иду мимо, смотрю на то, что осталось от чьей-то машины и думаю, что если Бог создал человека по Своему подобию, то человек также все свои творения наделяет какими-то своими чертами или заимствует их у других живых существ. Он создаёт государства, которые, так же как и он, имеют голову, руки и даже кулаки, и так же, как и у человека, эти органы государства не всегда исправно работают. Он создал роботов и компьютеры по принципу работы своего мозга. Или автомобиль, у которого четыре конечности-колеса, передние фары-глаза, радиатор-рот, а его обтекаемая форма похожа на голову какого-то земноводного.

Искорёженная машина, которую я вижу, словно бы кричит. Углы её пустых глазниц, откуда вылетели фары, опущены вниз и выражают неизбывную скорбь и ужас, а на месте решётки радиатора зияет дыра, в которой виднеются обломки двигателя, как обломки зубов, и это напоминает онемевший крик боли, когда весь воздух выпущен из лёгких, и спазм не даёт вдохнуть и закричать с новой силой.

– Горниста убили, – шепчет кто-то.

– Как убили?

– Подорвали в машине с водителем и женой.

– Да-а! Такой был взрыв: автомобиль аж в воздух подбросило метров на десять!

– А кто же нам теперь храм в городе построит?

– Кто-кто. Дед Пихто.

Я иду дальше, и до меня опять долетает:

– Горниста убили!

– Да кто убил-то, кто?

– Вожатый, кто ж ещё. Он на него давно зуб точил. Так жахнуло, что даже стёкла в домах задребезжали!

– Зачем же столько взрывчатки закладывать? Не-ет, Вожатый тихо работает: не похоже это на него.

– Может, какой другой мальчонка в наших краях появился?

– Нынче всё может быть.

– Так может, это и не Горниста убили, а кого другого?

– Может, и не Горниста.

Я ухожу от этого сладко-солёного тошнотворного запаха крови. Навстречу мне бегут девчонки лет двенадцати.

– Тётя Наташа, вы видели, вы видели?! – глаза их блестят.

– Что?

– Там куски людей лежат на площади! – затараторили они наперебой. – А мы видели! Так здорово, ва-аще, как в кино!

– Жалко их сейчас закрыли, а когда я шла, то кусок ноги видела, а из неё лучевая кость торчала! – восхищённо говорит одна девчонка.

– Ду-ура-а, лучевая кость не в ноге! – отвечает другая.

– Сама ты ду-ура-а! В ноге! Тётя Наташа, правда, лучевая кость в ноге находится?

– В руке.

– А я печень видела! Чёрная такая, бр-р! – перебивает третья.

– Ду-ура-а, печень не чёрная! – опровергает её специалистка по костям.

– Сама ты ду-ура-а! В фильме «Шакал» говорили, что печень чёрная!

– Это про кровь говорили, ду-ура-а! Печень белая!

– А кого убили-то? – спрашиваю я их.

– Горниста, Горниста убили! Взорвали! Вместе с женой! У него новая жена была фотомоделью всамделишной из Тамбовской области, совсем молоденькая, почти как мы! – возбуждённо перебивают они друг друга.

– А ну кыш отседа, салаги, мать вашу! – орёт участковый на мальчишек, которые тоже крайне интересуются анатомией.

– Девки, я щас такие кишки видел! – кричит девчонкам мальчишка, проезжающий мимо на велосипеде.

– Вот, опоздали! – разочарованно говорит другой. – Теперь не увидим ничего!

Я смотрю на этих несчастных детей, которые никогда не видели нормальных детских фильмов и не читали хороших детских книг, по которым они могли бы научиться элементарному состраданию и сопереживанию ко всему живому или просто обычным человеческим эмоциям в такой ситуации, а вынуждены довольствоваться кинопродукцией для умалишённых, и думаю: ну что они в жизни видели? Что можно увидеть, когда то и дело появляются сообщения на тему убийств, грабежей, насилия? И если раньше эти сообщения были тревожными, то сейчас подаются с каким-то чуть ли не сладострастием. На одном канале стрекочут о колдунах, магах, тёмных силах, которые «злобно гнетут». На другом взахлёб кричат об авариях, катастрофах, терактах. Если передача о знаменитом актёре, художнике или писателе, то не о его творчестве, а об особенностях интимной жизни вплоть до физиологических подробностей. Даже про тех, кто уже умер, кто не может за себя постоять. Аудитория с упоением на всё это смотрит. Люди настолько этой пакостью напичканы, что в их восприятии культуры произошли необратимые изменения. Они уже уверены, что так и надо, так и должно быть: любого можно поместить «за стекло» и рассматривать во всех подробностях отправления его организма. Люди уже сами монтируют сюжеты для таких передач. Человека сбивает автомобиль, и прохожие бегут к нему со всех ног, но… не помочь, а просто поглазеть! Страсть ведь как антересно! В метро человека разрезало поездом, и тут же забликали фотообъективы на мобильниках, защёлкали фотокамеры, пошли обмены по Блютусу: вот эксперты упаковали труп по частям в мешки, вот пытаются поднять по выгнувшему шею эскалатору. Крепкий молодой человек снимает сцену избиения девушки в супермаркете, чтобы затем продать эту съёмку на телевидение. Крепкий молодой человек, не хлюпик какой-нибудь! Ему и в голову не приходит отогнать шпану. Зачем же? Тогда же сюжета не получится, страна так много потеряет, если не увидит, как какой-то гопник бьёт ногой по голове беспомощную дуру! Сама виновата: в наше время даже женщине непростительно не владеть приёмами карате. Одни снимают, другие глазеют. Для них это всего-навсего очередная острая приправа к поднадоевшим впечатлениям бестолковой жизни. Как в Средневековье, когда подавляющее большинство населения было диким и неграмотным, когда не было ни библиотек, никаких других развлечений, сбегались глазеть на казни, на публичные порки за неимением других развлечений.

И вот теперь новое поколение, родившееся в конце уходящего века, практически ничем не отличается по своим пристрастиям от людей той далёкой эпохи. Я смотрю на этих детей Средневековья, которое кому-то в голову взбрело обозвать эпохой «великих реформ и свершений», и вспоминается моё детство. Какое же оно всё-таки было солнечное!.. Тем больнее бьёт по глазам его контраст с нынешними реалиями.

Мне вспомнился один зимний день, когда я училась в пятом классе, и в школе у нас проводилась всесоюзная военно-патриотическая игра «Зарница». Мы с Надькой Карпинской должны были бежать в последней паре на лыжах эстафету пять километров. Нам всем выдали учебные винтовки, из которых надо было отстреляться на маршруте эстафеты. А погода была такая тихая и солнечная, какая редко бывает в нашем царстве штормовых ветров и сумасшедших метелей. Совсем не хотелось мчаться куда-то на лыжах с вытаращенными глазами в погоне за победой, а хотелось спокойно прогуляться по сказочному зимнему лесу с мохнатыми от снега деревьями.

Надька сломала лыжу где-то на втором километре и жалобно сказала:

– Горская, не убегай далеко, а то я боюсь одна по лесу ковылять.

Мы медленно пошли. Нас несколько раз обогнали, проносясь мимо с диким криком «лыжню-у-у!», а мы плелись и рассказывали друг другу анекдоты. Надька хотела снять лыжи и идти в ботинках, но сразу утонула по колено в глубоком снегу. Вдоль маршрута стояли самые несчастные участники игры, которые были освобождены от физкультуры и следили за тем, чтобы никто не срезал пятикилометровый круг, и которым было ужасно скучно стоять вот так в одиночестве. Мы с ними трепались и шли дальше по сосновому лесу, а на небе не было ни единого облачка. Так хорошо зимой, когда нет ветра, а в чистом небе ярко светит солнце, разливая своё отражение по бескрайнему полю из снега!

– Натаха, смотри: заяц! – показала Надька лыжной палкой в сторону убегающего косого. – Какой хорошенький!

– А вон белка! – увидела я на ветке лесную хозяйку, которая смотрела на непрошеных гостей, вертя головой.

У меня было печенье в кармане, и мы стали кормить эту белку. Она сначала боялась нас и не подходила близко, а потом освоилась, поняла, что перед ней не самые худшие из людей, и съела всё печенье.

– Вас только за смертью посылать, барышни! – нас догнал Славка Трубачёв. – Вы понимаете, что мы эстафету просрали по вашей милости? Уже мишени все убрали, пока вы здесь плелись! Посмотрите, даже ни одного наблюдающего не осталось.

– Славик, а я лыжу сломала, – сказала Карпинская, показав обломок лыжи.

– Горе ты моё луковое! Не успела встать на лыжи, а уже сломала, – уже мягче сердится Трубачёв.

– И ещё у меня винтовка бракованная: она постоянно складывается сама. И я патроны все потеряла, – «добивает» его другими радостными вестями Надежда.

– Слава, а мы зайца видели, – сказала я весело.

– Нет, ну детский сад! – артистично схватился он за голову. – Кому я доверил эстафету! А если завтра война, если враг у ворот…

– И ещё вон белка сидит. Она у нас пачку печенья съела.

– А семечки она ест? – спросил Слава. – У меня семечки есть.

Он высыпал семечки на снег, но белка не успела к ним подбежать, потому что с верхушки сосны ловко спикировали вороны и быстро расправились с таким щедрым подношением.

– Обжоры! – сказал им Славка, и мы стали возвращаться к школьному стадиону.

Трубачёв рассказывал нам разные истории, а мы постоянно останавливались и хохотали. На пути у нас был высокий пригорок. Я села на лыжи, как на санки, и съехала вниз, потому что ноги уже устали от ходьбы и беспричинного смеха. Надька последовала моему примеру, но её сломанная лыжа воткнулась в снег, и её развернуло задом наперёд, так что она покатилась кубарем.

– Учитесь, дети, как это делают настоящие чемпионы! – гордо произнёс Славка с вершины пригорка.

Он начал спускаться с горы, но его лыжи напоролись на ветки кустов, торчащие из-под снега, и он упал, раскинув ноги в разные стороны. Мы окончательно ослабли от хохота. Трубачёв тоже хохотал и долго не мог подняться.

– Поздравляю вас с последним местом! – шутливо поприветствовал нас военрук школы Эдуард Александрович, забирая у нас винтовки на стадионе.

Мы пошли к школе, нисколько не переживая из-за неудачи в эстафете, потому что весело провели время. Короткий зимний день уже заканчивался, и над горизонтом тихо висело огромное, красное, словно бы слегка сплюснутое по вертикали солнце, которое никогда не бывает таким огромным в зените. В этот час на него было легко и приятно смотреть, так как оно совершенно не слепило глаза. Оно было неравномерно окрашено: казалось, что багрянец стекает густым мёдом по диску солнца сверху вниз, скапливается там багровой массой и вот-вот закапает на границу неба и земли. И небо в этот час было какое-то тревожно-алое, словно там, где поверхность земного шара уходит за линию горизонта, горел пожар, предвещающий нам беспокойное будущее, в котором не будет ничего устойчивого, и эта зыбкая реальность тоже скоро рухнет. Так зарница своими всполохами говорит, что где-то далеко идёт гроза. Ах, какие закаты стояли знаменьями в том далёком году над моей страной…

Но мы не чувствовали никакой тревоги. Нам верилось, что впереди будет самая счастливая жизнь, какая только возможна для человека на прекрасной земле, тем более, в самой лучшей и разумной стране нашей планеты. И мы шли прямо на солнце, а балагур Слава сказал, что небо бывает таким спокойным и красным перед сильным штормом.

И вот теперь его весёлое бесшабашное сердце лежит где-то там под тряпочкой на асфальте, истерзанным и обгорелым куском мёртвой плоти, а современные акселераты цинично гадают, что же это за деталь человеческого организма?..

Я ухожу всё дальше от площади и встречаю Анну Ивановну. Она ведёт свою Асю от ветеринара. У Аси на голове растут небольшие мягкие рожки, и она нетерпеливо упирается ими в ногу своей хозяйки, пытаясь сдвинуть её с места в направлении их дома, когда та останавливается около меня.

– Наташа, а правду говорят, что Славу Трубачёва убили? – с предчувствием ужаса от утвердительного ответа спрашивает она.

– Не знаю, – растерянно отвечаю я и прячу от неё взгляд.

А Анна Ивановна с отчаянием смотрит в сторону площади. Глаза её наполняются слезами, и губы дрожат:

– Ах, мальчики-мальчишки, что же вы творите?..

Горская Н. В.

Примечания

1

Ни веры, ни закона; ни чести, ни совести (фр.)

2

Человек человеку волк (лат.)

Content

Наталья Горская
Мальчики-мальчишки

I

II

Примечания