Мосияш Галина Федоровна

Встреча навсегда

ГАЛИНА МОСИЯШ

Встреча навсегда

Светлой памяти моего мужа Сергея Павловича Мосияша

Все началось с телефонного разговора: редактор одной газеты предложил нам с Сергеем написать воспоминания о нашей жизни и совместной литературной деятельности. Это было связано с выходом в Москве уже пятым изданием нашего первого романа — «Александр Невский», с посвящением мне как соавтору, с благодарностью «за 40 лет совместной творческой работы» и в связи с нашим 55-летним юбилеем совместной жизни.

Сережа в это время был в Минске. Когда он приехал, я рассказала ему об этом предложении. Он принял его без особого энтузиазма. Тем более, что собирался ехать в Москву по издательским делам. Но дня через три–четыре вдруг подает мне отпечатанный с двух сторон лист.

— Что это?

— Начало. Если ты будешь продолжать, пусть это будет моим предисловием.

С удивлением читаю заголовок — «Знакомство мое с Г алей. Встреча навсегда».

(Не знали мы тогда, что эти странички будут последними, написанными им.)

Пока Сережа был в Москве, я написала первую главу, как продолжение

«Встречи навсегда». К тому же, нас давно уже просили дети и старшие внуки, чтобы мы оставили им воспоминания о своей жизни. Особенно настаивал сын: «Хочется понять, как вы справились со всеми трудностями и так много сделали и достигли. Ведь папа во время войны не закончил даже школу…»

И я решила писать дальше, вспоминая все по порядку, не думая о жанре, — просто нашу семейную хронику. Как бы рассказывая своим взрослым детям.

Хотелось по возможности передать ту эпоху — атмосферу, дух времени, показать взаимоотношения молодых людей, которые были далеко не те, что сейчас. Я не имею в виду — лучше или хуже. Но теперь все совершенно другое. Свои воспоминания я и начинаю с предисловия мужа.

Знакомство мое с Галей. Встреча навсегда

Нашу часть, где я служил, перебазировали из Перми на Дальний Восток. В части было много сибиряков, и, доехав до Новосибирска, ребята разбежались (в самоволку) по родным местам. Заранее договорились, чтобы через три–четыре дня начать догонять свою часть на проходящих поездах.

Мы выскочили вдвоем с другом: его и мои родители жили поблизости. И в первый же вечер, дожидаясь пригородный поезд до станции, я познакомился с девушкой Валей, которая оказалась — вот случай! — знакома с моим товарищем. Она и пригласила нас в гости. Не откладывая визит в долгий ящик, мы явились к ним на другой же день. Вошли в калитку небольшого особнячка, какая–то девочка мыла крыльцо. Не задерживаясь, мы прошли в дом. Сидим за столом в дальней комнате, балагурим.

Вдруг входит девушка — в светло–голубом платье, необыкновенно изящная, тоненькая, с пышными белокурыми волосами и с такой милой лучезарной улыбкой, что казалось, вся светится.

Я вскочил со стула и остолбенел.

— Ну вот, теперь давайте знакомиться, я — Галя, — сказала она своим особенным мелодичным голосом и протянула маленькую (я сразу заметил, без маникюра) ручку. И все в ней было на редкость естественно: никакого пресловутого макияжа, никакой подкраски — вся как есть.

— Вы откуда взялись?!.. — проговорил я наконец, долго тряся ее руку.

Все почему–то расхохотались, и звонче всех она:

— Да вы только что сейчас прошли мимо меня — я мыла крыльцо.

«Вот это да! Вот это девушка! — стучало у меня в голове. — А ведь будет же она чьей–то женой… Но почему — чьей–то?! — запротестовало все во мне. — Ни за что! — Именно моей, только моей». Так я решил в тот же миг. Может, в порядке бреда. Но, точно, — решил.

И, забегая вперед, скажу — видно, сама судьба мне благоволила.

К сожалению, задержаться я мог тогда не больше трех–четырех дней. Притом, метался между станцией, где жила Галя, и совхозом, где жили мои родители, с расстоянием не таким уж маленьким — семь километров. Думал, что с Галей я сразу же объяснюсь, сразу предложу ей руку и сердце. Но не тут–то было. Дальше разговоров о книгах, театре, кино и очень тактичных вопросов о моей службе,

о моих увлечениях эстрадой никуда не шло. При всей своей лучезарной улыб- чивости и даже какой–то нежности в обращении она оказалась такой строгой и не по годам серьезной — не знал, как и с какой стороны к ней лучше подойти. За три вечера я не осмелился ни разу ее поцеловать. Потом уже, когда я уезжал, она вышла провожать меня за калитку и протянула мне руку, я обиженно сказал: «Даже незнакомые люди целуются при прощании… — И «пустил слезу»: — Ведь всякое может случиться — увидимся ли мы снова…» Она милостиво подставила мне щечку. Тут уж я не растерялся…

А насчет того, чтобы как положено — сделать предложение, взять с нее какое–то обещание (как я хотел), об этом нечего было и думать. Так ни с чем и уехал. Только своим родным описал девушку самым подробнейшим образом и просил обязательно, во что бы то ни стало, познакомиться с ней и не терять из виду. А сам стал писать ей чуть не каждый день. Она мне отвечала, но куда реже. Зато письма ее были очень интересные. Я читал их как рассказы. А когда накопилось порядочно, подшил их, сделал переплет. И без конца перечитывал. Особенно по вечерам, в казарме, когда все угомонятся, улягутся спать.

В письмах я был, конечно, смелее, чем при встрече. Признаваясь в своих чувствах, рассказывал о нелегкой солдатской жизни, о тоске в казарме. «Ты одно мое светлое солнышко…» — так заканчивал я почти все мои послания. Но девушка на это пока ничего не отвечала.

Так пролетел год, я снова побывал в отпуске, теперь уже честно заработанном участием в армейской самодеятельности. Но снова — одни разговоры, правда, более теплые и душевные.

Вот пошел уже второй год… И тут на выручку кинулась вся моя родня — тетки, дед, и главное — родители.

Сватовство

Станция, где мы жили, — пригород Новосибирска, минутах в 35-ти езды на электричке.

И все студенты, которые учились в городе, ездили каждый день на пригородном поезде в одном облюбованном вагоне.

Однажды подсела ко мне незнакомая девушка и смущенно проговорила:

— Извините, вы не Галя?

— Да, — удивилась я. — Откуда вы меня знаете?

— Вы с Сергеем Мосияшем знакомы?

Мне стало как–то не по себе от таких расспросов.

— Знакома. Но почему вас это интересует? И кто вы?

— Дело в том, что я… его родная тетка, — улыбнулась она. — И Сергей так хорошо вас обрисовал, что я сразу же узнала — это Галочка. Он так вас называл.

Тут мне стало уже весело: вспомнила, как он смешно и интересно рассказывал о своей семье и так же «обрисовывал» всех своих тетушек!..

— Да, — смеюсь я, — он мне говорил, что у него есть одна тетя, Елена, которая на год его моложе. И учится в пединституте. Правильно? Это вы?

— Ага. Летом я переехала от родителей к своим сестрам — ближе к Новосибирску. Живу теперь у средней сестры, Лизы. Сережка был у нас и приказал мне найти вас и познакомиться, даже подружиться.

Мы смеялись уже вдвоем. (В девятнадцать лет по всякому поводу хотелось смеяться.)

С Леной мы и впрямь подружились. Она стала приходить к нам в выходные дни, познакомилась с моими родителями. В городе она снимала квартиру, и мы часто, оставаясь там, делали вылазки в театры: ТЮЗ, «Красный факел», но больше всего — в Оперный, знаменитый в то время Новосибирский театр оперы и балета с сильнейшим коллективом певцов, танцоров балета.

Все настойчивее Лена приглашала меня зайти к Лизе, тоже познакомиться. И вот как–то прибегает она ко мне:

— Галочка, скорее пойдем к Лизе, там Анна приехала (мать Сергея), очень хочет тебя увидеть.

Зря она такое сказала. Я сразу уперлась.

— Что это за смотрины? Для чего? Не пойду.

— Ну она очень просила прийти! Очень.

Я заколебалась: пожилая женщина, мать, просит… Еще подумают, что я кураж какой–то на себя напускаю. Вздохнула и стала одеваться.

Приходим к Лизе. Еще за дверью слышны смех, веселый говор. Встретили нас приветливо, дружными возгласами и восклицаниями:

— Вот она какая, Галя! Я такой ее и представляла!..

— Сережка прямо нарисовал портрет — ну точно!

Я стояла совершенно растерянная.

— Давайте раздевайтесь, садитесь с нами к чаю.

Смотрю я на них — какие они все три подвижные, шумные, артистичные. Все по очереди о чем–то рассказывают, вспоминают какие–то пьесы, роли, которые играли когда–то в клубной самодеятельности.

А мать Сережи, Анна, вовсе не пожилая женщина. Ей всего 37 лет. Молодая, симпатичная и немного рисуется. А когда говорит, кажется, что играет роль. Они с Лизой учительницы. Но Лиза гораздо проще и на редкость общительная.

То Лиза приходила ко мне, то Лена. То тянули меня к себе. Так выходило, что я все время находилась в их обществе, буквально никуда не могла шагу ступить одна. Даже все мои старые друзья каким–то образом, незаметно, были оттеснены. Я чувствовала себя как в замкнутом круге, как в осаде. Пусть мягкой и ласковой, но в осаде.

А весной 1949 года, в погожий майский день, неожиданно подъехал к нашим воротам легкий экипаж — такие небольшие оплетенные дрожки, запряженные белым красавцем–рысаком. Мама взглянула в окно и ахнула: приехали Сережины родители. (Мама уже была знакома с Анной Савельевной, так как она до этого приезжала к нам одна.) Встречать гостей они вышли вдвоем с папой на крыльцо.

Анна Савельевна, подойдя к ним, низко поклонилась и, сделав округлое движение рукой — от лица к ногам, пропела речитативом: «А вот кланяемся вам от бела лица до сырой земли…»

Я быстренько, пока они меня не увидели, ушла в самую дальнюю (нашу с сестрой) комнату. Прошло какое–то время, заходит мама, укоризненно качает головой:

— Галина, ты что это вводишь нас в стыд, не выходишь к гостям?

— Они к вам приехали.

— Как это к нам? Приехали тебя сватать.

— Не нужно никакого сватовства, это не век 17‑й. Мы сами разберемся.

Тут появилась в дверях Анна Савельевна, слышавшая, видимо, наш разговор.

— Галя, ты же знаешь, Сережа на службе, не волен он… Если б мог — прилетел. Я ведь тебе говорила — он в каждом письме пишет: «Если Галя мне откажет, я ни на ком никогда не женюсь…» Мы–то знаем, он не преувеличивает. Сергей — однолюб, весь в Пашу (отца, значит).

Обняла меня, целует, тащит в кухню, где сидят наши отцы.

— Пойдем, пойдем. Павел Ефимович ждет, он же тебя не видел.

Вошли, Павел Ефимович сразу встал. Смотрел, смотрел на меня молча, потом как–то трогательно прикоснулся губами к одной щеке, к другой. Проговорил, сильно волнуясь: «Ладно, ладно…» И, пододвинув к себе стул, взял меня за руку — садись.

А на другой день я написала Сергею письмо: что были родители, о чем они говорили. «…И главное, что я поняла, — семья у вас артистичная, особенно мама твоя, ее сестры. И ты, помнишь, говорил, что мечтаешь о ВГИКе. И отпуск тебе дают благодаря твоим эстрадным выступлениям. А у меня на уме — литература. Я много думала об этом и пришла к выводу, что симбиоз артиста и литератора невозможен…»

Отвечая мне, Сергей горячился, доказывая, что «до чертей» надоели ему эти выступления, что о ВГИКе он «брякнул так, ради форсу…»

А родственники продолжали «осаду». Этим же летом приехал из района дед Сережи по матери, Савелий Григорьевич. Следом за дедом прибыл к Лизе старший брат, бывший летчик, инвалид войны, Леонид Савельевич: тоже взглянуть и посватать, как он потом признался.

Одним словом, развернули всем своим большим и дружным семейством такую кампанию по сватовству, что хотелось куда–нибудь спрятаться.

Соседи тоже — смотрят, удивляются: приезжают к нам «экипажи», запряженные то белым выездным конем, то вороным. (Раза три за лето были.) Всем интересно знать, откуда такие кони, чьи они? Приходилось объяснять, что в совхозе, где трудились родители Сергея, держали вот таких племенных коней. На них не работали, они служили только для выезда директора и руководящих работников совхоза. Отец Сергея был специалистом по сельскому строительству.

И все в один голос: «Галя, да что ты думаешь, хорошие люди к тебе ездят! По–старинному — сейчас уж ни у кого такого нет. А ты все раздумываешь!..»

А Сережа в это время старался заработать отпуск. И вот в сентябре вырвался из части, приехал. И чуть ли не с порога: «Галя, я ведь командиру сказал, что еду жениться… Говори — согласна?» Я впервые обняла его: «Да». И только успела произнести, как он крикнул: «Мама, иди скорее сюда!..» Это он уже мою маму так назвал. Мама тут же прибежала… с маленькой иконкой в руках. От столь необычного ритуала она растерянно улыбнулась и чуть слышно проговорила: «Ну, дети, вставайте на колени.»

Сергей сразу — бац, и меня за руку. Мама крестит нас этой иконкой: «Благословляю, благословляю.»

Вот такой неожиданно–скоропалительный был конец у нашего долгого сватовства.

Наедине с золотой осенью

Отпуск был очень короткий, поэтому на другой же день пошли мы регистрироваться в ЗАГС соседнего сельсовета, который находился в семи–восьми километрах. (Наш по какой–то причине не работал.) Решили идти пешком. Погода стояла прекрасная, день выдался как по заказу — теплый, сухой, солнечный. (Сентябрь в Сибири почти всегда такой.)

Проселочная дорога шла сперва светлым золотисто–оранжевым леском — клены, березки, осины. Потом стали появляться молодые сосенки, елочки. И вскоре высокой стеной встал чистый сосновый бор с могучими и стройными деревьями. Такие звонкие сухие боры (без малейшей сырости и плесени) растут по высоченному восточному берегу великой Оби.

Идем, через каждые 300–400 метров, у самой дороги, — небольшие скамеечки с навесом. Присаживаемся почти на каждую. Жених в полном восторге от этого лесного великолепия (он вырос в степи), от этого погожего дня — от всего на свете, — запел вдруг романс!.. Как сейчас помню: «О, если б мог выразить в звуке!..» За ним, не передохнув, — веселую озорную песенку. И так одно за другим, словно торопясь выплеснуть весь свой, похоже, неисчерпаемый «репертуар», развлекал то песнями, то стихами, то смешил юмористическими рассказами Зощенко и Чехова. Исполнял он все превосходно, можно сказать, профессионально.

Немного приумолк, затем снова стал читать особенно нравившиеся ему лирические стихи популярного тогда поэта Степана Щипачева.

Русый ветер, какой ты счастливый!

Эх ты, ветрена голова!

У тебя для березки, для ивы Одинаково нежны слова.

Русый ветер, какой ты счастливый!

А вот я, словно кто приковал,

Об одной, о далекой, красивой,

Столько лет тосковал!

Обняв меня, тихо проговорил:

— А вот мне, пока я ждал твоего решения, эти два с половиной года показались за 25 лет. Вчера и сегодня — самые счастливые дни в моей жизни: ты теперь навсегда моя…

Вижу, жених мой совсем забыл, куда мы пошли, скорее заторопила его.

— Взгляни, Сережа, на часы. Сколько?! Бежим, а то опоздаем!..

И хотя шли мы довольно быстро, он всю дорогу не переставая читал стихи или что–то рассказывал. Рассказчик он был по призванию, как говорят, от Бога. Я понимала — это талант. И даже в те неповторимые минуты у меня нет–нет да и мелькала мысль: «Что же мы дальше–то будем делать с этим талантом?..» А у него на лице было одно безмятежное счастье.

Возвращались мы в самом прекрасном настроении. Сначала долго вертели и рассматривали такое желанное для нас «Свидетельство». Наверное, в честь этого события теперь уже мой законный супруг решил преподнести мне второй праздничный концерт.

— Г аля, а я ведь часто еще с пляской выступал, просто тебе не говорил. И «чечетку», и «цыганочку», и «морскую прогулку» — всегда на бис принимали.

Действительно, так плясал — на экране не всегда увидишь. А напоследок посетовал:

— Эх, жаль, аккордеона с собой нет. Твое бы любимое танго сыграл!..

Потом взглянул вопросительно:

— Ну как, понравились тебе мои «номера»?

— Да ты же настоящий эстрадный артист! И как ты собираешься все это бросать?..

— Я уже говорил, что эти выступления мне надоели до чертиков. А куда денешься? Начальство приказывает. Идет смотр армейской самодеятельности. (В армии это здорово поощряется.) Тут главное — чья эскадрилья или часть на первое место выйдет. Кто при этом особенно отличится — получает от командования благодарность. И самую большую награду — внеочередной отпуск домой.

Но эти объяснения ничего не объясняли. И я не могла их принять. Хорошо ли он обдумал то, о чем так убедительно говорил и доказывал? Думаю, что нет. Надоело — потому что заставляли.

И вот теперь, после этих, идущих от всей души, выступлений, я поняла, что эстрада — его родная стихия.

На следующий день была свадьба. А еще через два дня провожали нас родители и друзья в далекий российский город. Началась наша многолетняя, многотрудная и очень интересная совместная жизнь.

Полет в неизвестность

И вот уже позади волнения встреч и прощаний, романтика свиданий и расставаний. Мы вместе мчимся на скором поезде, мне кажется — куда–то в неизвестность. Пролетают селения, проносятся леса, степи, голубые блюдца озер… Мы сидим у окна, тесно прижавшись друг к другу. Внизу заблестела ленточкой какая–то река.

— Галя, смотри, это же Волга!

Колеса загромыхали по высокому железнодорожному мосту. Не успела я разглядеть — поезд уже на той стороне.

— И это та самая Волга–матушка?.. О которой так много песен?!. Широка и глубока… Я представляла ее вроде нашей Оби.

— Да, когда–то была великой рекой, Матушкой, — с каким–то сочувствием сказал Сергей. — Сколько тысяч всяких судов — стругов, барж, пароходов — тянула, носила она на себе, сколько грузов перетаскала, — никто никогда не сможет подсчитать. И сколько песен о ней сложили — тоже не перечесть!.. Износили, состарили ее люди, — словно о женщине говорил Сергей. — Водохранилищ на ней наделали, мазутом угощают — тоннами проливают… А по берегам сотни заводов и заводиков понастроили, и все они сбрасывают в нее свои грязные отходы — просто, дешево и без проблем. Правда, мизерные штрафы за это платят государству — и все в порядке. Как еще живет–течет Волга–матушка?.. И продолжает работать, работать… Только все меньше да уже становится. — И добавил: — А с сибирскими реками нечего даже сравнивать: разве те реки были так загружены и отравлены, как Волга? Текут веками — тысячи верст по безлюдной тайге…

Я гляжу на Сергея с удивлением: такой поэтической сентиментальности в нем еще не замечала. Очень хорошо, что она есть. Мы все больше узнаем и понимаем друг друга.

Скоро уже Москва — как–то встретит нас Первопрестольная? В европейской части России я еще не была. Если будет долгая стоянка, — решили мы, — то обязательно побываем на Красной площади, у Кремля (вход был закрыт), взглянем хотя бы на Спасскую башню, мавзолей…

Но стояли всего 40 минут. Сережа только успел сбегать закомпостировать билеты да взять кое–что в буфете (везде очереди). А я так и просидела на Казанском вокзале.

Здесь тоже было совсем не то, что я ожидала. Казанский показался мне небольшим и грязноватым. (Опять же в сравнении с Новосибирским — громадным и ухоженным.) Но ведь здесь всего три–четыре года назад (шел 1949‑й) пережили страшную войну, старалась я оправдать нашу златоглавую столицу. Страна еще без устали отстраивала, поднимала из пепла тысячи разрушенных сел и городов. Так что не до красоты пока было…

А поезд нам подали совсем другой — старый–престарый, плацкартный. Наш скорый остался в Москве.

До Брянска, куда мы ехали, оставалась одна последняя ночь. Проводница сказала, что на следующий день еще до обеда будем на месте. Сережа этот путь уже знает — спит, похрапывает. Я от волнения встала очень рано, еще затемно. Жду не дождусь рассвета. Оделась, прибралась, не отхожу от окна.

Поезд задержали на каком–то полустанке или разъезде, чтобы пропустить встречный. Стоянка приличная — 15 минут. Прямо напротив путей — базарчик. Пассажиры горохом посыпались из вагонов — подкупить свежих деревенских продуктов. У нас еще не закончились сибирские запасы (которыми нагрузили нас родители), но мы тоже выскочили. Больше из любопытства и желая размяться.

Базар оказался на удивление изобильным. И даже с прилавками. Видно, сами женщины постарались: неотесанные доски были прибиты к таким же столбикам. Зато на них чего только не было! Яблоки моченые, огурцы соленые, сало подкопченное… Мы купили свежих яблок и огурцов.

Прошли дальше, к возам. Сережа остановился где продавали щенят, поросят. А я немножко отошла. Смотрю — что это такое? На одном из возов торчал порядочный шест, а на нем сверху донизу висели привязанные парами… лапти! Самые настоящие, сплетенные из свежего лыка, с веревочками на запятни- ках. Мы видели их только на картинках, когда читали в детстве сказки. И еще в кино. Считали, что это очень далекое прошлое. Я даже подумала: «Возможно, их и привезли по заказу какой–нибудь киностудии, для съемок фильма. (Тем более, что никто не подходил и не покупал.) Мне все же хотелось узнать, и я вежливо спросила у бородатого мужичка:

— Вы их кому–то привезли?

— Кому привезли?.. Людям!.. — сердито, с возмущением ответил продавец. — Можешь и ты купить. Или надела каблуки, дак думаешь, что никому не нужны?..

Сережа услыхал, быстро подошел. А мужичок не мог успокоиться:

— Видать, мадам не из этих краев. Не нюхали войны, а с военными ходите!..

— А ну замолчи!.. — взорвался Сергей, добавив еще несколько «веских» слов.

Мужик мгновенно затих, проговорил примирительно:

— Вот я и мыслю — не из этих краев…

Мы пошли к поезду. Я все поняла. Не было еще здесь (особенно в сельской местности) ни магазинов, ни каких–то мастерских, где можно было бы купить обувь или промтовары. Мне даже стало неловко. Но Сережа понимающе рассмеялся:

— Не переживай, ты еще тут много такого увидишь и услышишь… Все это отголоски войны. Я в армии поездил, насмотрелся. В прошлом году, еще в Вязьме служил (ты же знаешь), так там летчики, командиры с семьями (!) в землянках жили. Сам с ребятами помогал копать эти землянки…

По вагону раздалось громкое сообщение:

— Поезд прибывает на станцию Брянск‑1 Товарную.

Не знаю, где мы выходили — здесь или проехали до вокзала. Помню только холодный, пасмурный день, какую–то неприглядность и неуютность и нашу озабоченность. Сережа увидел стоявшую поодаль грузовую машину, посланную за нами из воинской части. (Он заранее договорился с командиром и перед отъездом дал телеграмму.)

Познакомил меня со своим другом Ильей и шофером Виктором. И они втроем пошли получать багаж. Багаж был изрядный: два вместительных тюка и немаленьких размеров чемодан.

Быстро доехали до квартиры, которую Сережа снял перед отъездом. Смотрим — дом–то не достроен! Вместо крыльца — камни. В прихожей оконный проем без рамы и стекол — ветер гуляет. В квартире нет вторых рам. И одна небольшая печка с плитой, только в кухне. А предполагаемый «зал», где были отгорожены фанерой две конуры для квартирантов, совсем не отапливался. Даже нераздетые, мы чувствуем, как холодно.

Сережины друзья напустились на него за такую «квартиру»: если бы, мол, как следует поискать–походить, то можно было найти нормальную. В этой части города шло большое строительство частного сектора. Сережа оправдывался, что очень спешил, что тогда было еще совсем тепло и он просто не подумал о печке и вторых рамах. Притом, хозяйка заверила, что через неделю–другую все доделают.

— И ты поверил! — возмущались друзья. И в свою очередь обещали через три–четыре дня найти приличную комнату в достроенном жилом доме.

Но я не слишком расстраивалась, да и не показывала этого (при таких помощниках!). С интересом слушала бесцеремонный «мужской разговор», улыбалась и молчала. А про себя думала: «Вот она, Сережина непрактичность, сразу же сказалась.»

— Да я вот сейчас поеду в часть и выпрошу у командира еще несколько суток отпуска на обустройство, — сказал Сережа.

И они втроем уехали. Хозяйка, пожилая одинокая женщина, чувствуя себя виноватой, всячески ухаживала за мной. Посадила за стол, налила свежего горячего чаю, поставила варенье, разогрела какие–то блинчики. Спросила, нравится ли мне жареная картошка. И услышав ответ «конечно», стала быстренько чистить картошку.

Сережа вернулся буквально через час (воинская часть была близко). Опять на машине с друзьями и радостной вестью:

— Галка, все в порядке! Командир дал еще пять суток отпуска, сказал: для молодоженов. — Хитровато улыбнулся: — Я на это и рассчитывал. Они же в части все заочно тебя знают — я рассказывал, какая у меня невеста. Особенно командиру, когда отпрашивался в отпуск. И письма твои читали…

— Да ты что?! — вспыхнула я. — Кто тебе позволил давать мои письма?!.

— Галя, я же тебе говорил, что подшивал их в книжечку, чтоб не растерялись. А ребята просят почитать. Ну как я не дам? Да они все равно без меня возьмут. Не буду же я прятать их под замок. Знаешь, какая черная скука по вечерам в казарме. Почитаешь — светлее становится…

Из кухни крикнул Илья:

— Сергей, идите с Галей к столу, хозяйка зовет!

Муж взял меня под руку, и мы нарочито торжественно вышли к столу. (Ребята по пути заезжали в магазин, Сережа купил бутылку водки, булку хлеба и сыр — больше там ничего не было.) А тетя Рипа поставила на стол сковороду с жареной картошкой, нарезала в тарелку хорошего соленого сала. Сперва поздравили нас с законным браком, потом — с благополучным приездом.

Илья с Виктором скоро поднялись из–за стола:

— Нельзя нам засиживаться: машина стоит. А то от командира влетит.

Они о чем–то пошептались с хозяйкой. Та достала из–за занавески новенькую,

похоже, только что сплетенную корзинку, и ребята высыпали в нее из стоявшего у дверей рюкзака свежие, вперемешку с листиками, фрукты — яркие малиновые яблоки и крупные желтоватые груши.

— Г аля, это вам от нас, — радушно сказал Илья. — Прямо с кустов — в знакомый сад заезжали, — улыбнулся он. — Ну, до скорой встречи!..

А мы с Сережей пошли разбирать тюк с постелью. Долго возились, пока распороли. (Мама так тщательно зашила.) Когда развернули — какой был для нас сюрприз!.. Оказывается, после того, как мы все уложили и ушли по делам, мама к подушкам и одеялу добавила еще небольшую легкую перинку, хотя мы от нее категорически отказывались.

Теперь мы с благодарностью положили ее на старую железную кровать. Сережа обнял меня:

— Ну, с приездом, моя хорошая…

Какое–то время мы так и стояли обнявшись. Словно ждали откуда–то еще одно благословение — на новом месте.

А со второй квартирой у нас получилось неожиданно удачно.

Чуть ли не на другой день командир подсказал Сереже, что на этой неделе будет сдаваться дом, построенный для семей офицеров. И мы не мешкая выбрали для себя подходящую комнату в приличном доме, и главное, почти рядом с воинской частью.

«Следы свои оставила война…»

Брянск внешне выглядел неплохо. Но, естественно, как полноценный город он не был еще восстановлен. В полную силу работали разве только строительные организации и административные центры (обком, райкомы и так далее.). Не хватало продовольственных магазинов (и продуктов). Недостаточно было медицинских учреждений. И я долго не могла устроиться на работу.

Притом, я училась еще в Новосибирске на заочном отделении факультета иностранных языков. И хотела перевестись в Брянск, но это было непросто. Поначалу я очень огорчалась. Но не теряя времени занималась чем–то другим.

С первых же дней мы с Сережей взялись было штудировать учебники за десятый класс. (Я сама сходила в часть, попросила ребят, которые, муж рассказывал, сдали экстерном, — собрать все учебники.)

Но вижу — настроение у Сергея совсем не рабочее. Не идут в его голову мои уроки — все тут же вылетает.

Зашел как–то Илья и говорит:

— Г аля, не мучайся ты с ним. Он прибегает сейчас не к учебникам, а к тебе. Вот демобилизуется, приедете домой, будете все время вместе — он успокоится, тогда и учитесь.

— Наверное, ты прав, Илья, — согласилась я, подумав. И удивилась его рассудительности.

Работу я все еще не нашла. Но в Горздраве мне уже определенно сказали, что сообщат письменно, как только получат дополнительные ставки. Это с Нового года, до которого оставалось еще больше месяца. И теперь я каждый день с утра садилась за «письменный стол». Именно в это время закончила свои первые рассказы, которые, наконец, соответствовали моим литературным требованиям. И все равно они долго у меня лежали, пока я не показала их Е. К. Стюарт — известной сибирской писательнице, поэтессе. (Она оценила их как «совершенно зрелые» и предложила послать в журнал.)

Сережа приходил обычно ближе к вечеру — часть находилась в двух–трех минутах быстрой ходьбы. К тому же нам повезло с командиром. Это был на редкость лояльный, доброжелательный человек. Бывший фронтовик, прошедший от начала до конца всю войну, он знал настоящую цену жизни и никогда не злоупотреблял своей властью. Раза два он заходил к нам — посмотреть, как мы устроились, по–отечески что–то советовал, принимал участие во всех наших бытовых трудностях с мебелью, топливом.

В выходные дни, когда у Сергея была увольнительная, мы ходили за продуктами на базар. В магазинах даже за макаронами стояли огромные очереди. А на базаре можно было купить и муку, и готовый мясной фарш (при нас приготовленный), не говоря уж об овощах.

По возвращении готовили обед. И это время было для нас самым интересным: разговоры наши не прекращались. Говорил больше Сережа. Он выкладывал все, что накапливалось годами: сокровенные мысли, чувства, невысказанные обиды. Или какие–то особенные, неординарные случаи, произошедшие с ним во время армейской службы. Разговоры эти не проходили бесследно. Они сближали нас. Мы как бы заново открывали друг друга.

Не проходило ни одного выходного дня, чтобы Сережа не взял в руки свой аккордеон. Мы садились рядышком на маленький диванчик, и он как всегда весело спрашивал:

— Ну, что тебе сыграть?..

Больше всего мы любили мелодии военных и предвоенных лет: «Ночь светла», «В лесу прифронтовом», «Офицерский вальс», «Синий платочек» и многие другие. Мелодии вальса захватывали, я вскакивала и начинала кружиться одна. Тут Сергей оставлял аккордеон, подхватывал, и мы вальсировали уже вдвоем, под напев его любимого штраусовского вальса (из трофейного фильма «Большой вальс»). Нам было по 22 года.

Как мы ни старались шуметь потише — из своих комнат выходили к нам хозяева — тоже молодые, но постарше нас. Останавливались в проеме двери, смотрели на наши танцы, смеялись. Потом приглашали нас к себе пить чай с морковной заваркой (настоящего не было) и медом. Конечно, мы не отказывались.

Такие «концерты» повторялись у нас не только по выходным дням, но нередко и по будним вечерам.

Часто он рассказывал мне о своем не очень счастливом детстве. Но как всегда — с юморком. Приведу здесь один эпизод, где он показывает не только свое раннее детство, но и, мимоходом, прошлую нашу «эпоху», которую нам еще довелось застать, прикоснуться краешком.

«Так, наверное, распорядилась судьба (время было такое), что вскоре после моего рождения был арестован и посажен в тюрьму мой отец как сын кулака.

А матери было всего 17 (!) лет. Родители напугались, как бы не забрали и ее: жила она у свекров. И увезли сначала к себе, потом отправили еще подальше, в деревню. Чтобы сменить фамилию, мать «выскочила» там замуж «за первого встречного». Конечно, прожили недолго. После этого появился у меня… второй отчим, затем третий… Понятно, что выходила она не по любви, а по нужде (одна с ребенком). Поэтому чуть что — сразу расставалась. И так повторялось несколько раз, пока не вернулся отец. Лет с четырех я уже начал понимать, что все эти «папы» не шибко–то меня любят, и платил им тем же. (Не паинька тоже был!)

Первый раз меня исключили из школы, когда мне было шесть лет. Мать вначале работала уборщицей в школе и здесь же одновременно училась на курсах ЛИКБЕЗа (ликвидация безграмотности), а когда закончила эти курсы, ее «поставили» учительницей в младшие классы. Мне шел тогда шестой год. Дома оставить меня было не с кем. И она осенью привела меня с собой в школу. Но первый класс учила не она, а мой, кажется, третий отчим, Василий, который вместе с ней тоже закончил ЛИКБЕЗ.

В классе я был самый «грамотный». Так как знал уже все буквы и даже мог складывать некоторые слова — мать научила. На одном уроке чистописания (писали «палочки» и «крючки») подходит ко мне этот Василий и «по–свойски» тычет пальцем в мой лоб: «Не в ту сторону крючки пишешь, чертенок!..» (Иначе он меня не называл.) Я в долгу не остался и закричал: «Без тебя знаю!.. В ту сторону я уже написал. Пишу теперь в другую!..» Он схватил меня за ухо, дотащил до двери и вышвырнул, как нашкодившего котенка.

Из школы меня исключили в тот же день, как «не достигшего положенного возраста». (Учиться тогда начинали с восьми лет.) И мать увезла меня на какое–то время к бабушке и дедушке в Чистоозерную.

Но нередко она отправляла меня на хутор, к старикам Мосияшам. И мне у них было куда интереснее. Потому что эти баба с дедом, добродушные и простые, ни в чем не отказывали, ни в чем не стесняли. Там я был — вольный казак. Бегал хоть весь день, делал что хотелось. Мог часами заколачивать в заборе старые ржавые гвозди, которые, казалось мне, плохо были вбиты, — меня только подхваливали. А мог с дедом и со своими «дядьями» — подростками поехать на речушку — коней после работы помыть, напоить. Притом, дед обязательно садил меня на коня впереди себя, между поводьями узды.

Или, бывало, пошлет меня баба Христя на «горище» за яйцами (на чердак сараюшки, где неслись куры). Я наберу их полный подол рубахи, а как стану спускаться с лестницы, — не могу удержать рубаху одной рукой и все — бах!.. — летит на землю. Бабушка Христя была очень добрая, никогда не ругала, только скажет: «Ну, не реви, полезай снова — набери ишче. Да возьми вот плетушку…» — Мне казалось, что тут меня больше любили.

А в Чистоозерной своевольничать не разрешалось, и часто от деда мне здорово попадало.

Отца выпустили раньше срока. Местные власти, хоть с опозданием, но все же разобрались, что никакими кулаками они не были. Переселенцами приехали с Украины на вольные земли Казахстана. И нахватали себе пашни, сколько могли обработать. Работали всей большой семьей — у деда Ефима было семеро подросших сыновей и две дочери. (От двух браков. От первого — три сына, и от второго — четыре сына и две дочери. Первая жена рано умерла. Мой отец был старший.)

Но «хозяйствовать» не умели, продавать излишки зерна не могли (кормили им скот, птицу): до города было трудно добираться — на сотни верст кругом степь.

Да и сам дед Ефим не шибко любил заниматься хозяйством. Помню, — просит, просит его бабушка: «Ехфим, поправь дверь, косяк вываливается…» (дом- то саманный был). Дед всегда отвечал: «Струменту нема…» Или: «До косяка мне! — неколи у гору глянуть…» (Некогда, значит.) Тогда баба Христя бралась сама — месила глину и «подпирала» косяк этой глиной, смешанной с соломой, которая потом затвердевала, превращаясь в саман.

Зато дед Ефим, когда был помоложе, джигитовал на конях не хуже любого джигита. Легко скакал на коне стоя. И на всем скаку перебрасывался с одного коня — на второго, с него — на третьего… Дед был донской казак».

После этого рассказа я, смеясь, сказала Сереже:

— А ведь ты, дружок, изрядно похож на своего деда Ефима.

— Есть отчасти… — тоже засмеялся он, соглашаясь.

А меня Сергей расспрашивал о «гражданке» (он уже седьмой год был в армии),

о том, как жил Новосибирск в последние годы войны, о нашей студенческой жизни, зная, что мы с его «тетушкой» Еленой увлекались тогда искусством, театрами. (Это ему было особенно интересно.) Посещали все городские выставки художников, премьеры. И почти на каждый понравившийся спектакль писали отзывы или «рецензии» — для себя, чтобы не забыть. Или для студенческой газеты.

На экранах кинотеатров начали вдруг показывать зарубежные фильмы (кажется, в 1944 году). Больше шли трофейные (немецкие), но были и американские, которые вместе с гуманитарной помощью присылали наши союзники. Заграничные фильмы мы видели впервые. До войны о «той» жизни не имели никакого представления, кроме того, что «там все подавил капитализм». И как же было не посмотреть что–то совершенно для нас новое!..

Но ради справедливости скажу, что во время войны не только студенты «аккуратно» посещали кино и театры, — залы были заполнены людьми всех возрастов. Шли не просто развлечься. Нет… Они искали отдушину, чтобы можно было немного забыться, хоть на час–два уйти в другое время, отдохнуть душой. На всех лежал тяжелый, никогда не оставлявший гнет. Мысли и думы каждого были все время там, где шли кровопролитные бои, где всякую секунду падали, умирали наши родные солдаты. Не осталось, наверное, ни одной семьи, из которой кто–то не ушел бы на фронт.

Но ничто не приносило облегчения. Мы с подругой замечали, что выходившие из кино люди шли всегда молча, понуро, не глядя друг на друга: «А может, вот сейчас, в эту самую минуту, бежит в атаку, на смерть мой милый сын, мой любимый муж, мой родной отец, брат…» Только у пожилых женщин иногда прорывалось вслух: «Сидим, смотрим на чужую радость… А что у нас творится там?!..»

Люди с трепетом ждали каждую сводку Информбюро. Бывало, прямо на улице, у репродуктора, простаивали часами (в мороз, в жару), ожидая вестей с фронта. Я все это по себе знаю…

На нас, подростках, лежало много забот и, в основном, — вся тяжелая работа. Учиться мы начинали (равно — и в селе, и в городе, и школьники, и студенты) только после того, как убирали весь урожай с полей и огородов. Летом ездили в лес на заготовку дров. Иногда кому–то, старшим по возрасту, приносили повестки — срочно поработать два–три месяца (в подсобке) на военном заводе.

Молодежь рвалась на фронт. Старшеклассники добровольно являлись в военкоматы с просьбой отправить на передовую. Их отправляли в военные училища. В классах, начиная с шестого–седьмого, оставалось по два–три мальчика, а то и вовсе не было. Большинство из них поступили учиться в ФЗО (фабричнозаводское обучение), чтобы заменить на заводах квалифицированных рабочих, ушедших на фронт.

На фронт мы не попали — не успели.

Но все же и нашу судьбу война капитально перекроила. Сережа, имевший незаурядный артистический талант, стал механиком авиации по вооружению. Он также добровольно ушел после девятого класса в военное училище. Я, серьезно думавшая о большой литературе, журналистике, неожиданно для всех (особенно для преподавателя литературы) пошла с десятого класса в медицинский. Тоже поэтому: если уж не успеем на фронт, так будем лечить раненых, тысячами лежащих в госпиталях. Причем, поступила в особую, только что открывшуюся «Группу ускоренного четырехгодичного обучения по полной программе института». До войны в мединституте было пятигодичное обучение.

А по своему призванию я все же закончила Алма — Атинский университет (факультет литературоведения), будучи уже с детьми школьного возраста. Потому что в первую очередь необходимо было дать образование Сереже: он не имел даже аттестата за среднюю школу.

Такая судьба была у всего нашего поколения. Мы не успели или не смогли сделать вовремя то, что хотели. Многое было отнято войной.

Прошло уже несколько десятилетий, а мы это до сих пор чувствуем — следы свои война оставила.

Лиха беда начало

Наконец долгожданная демобилизация! Домой мы возвращались втроем, уже с двухлетним сыном — Сережей–младшим.

Оказалось, что мои родители собирались переезжать к сестре в Кемеровскую область. Нам надо было немедля устраиваться на работу, чтобы до их отъезда успеть получить какую–нибудь квартиру.

Предприятие на станции было одно (а до войны здесь располагался красивый пригородный район отдыха) — Военный завод, который теперь медленно, но верно снижал выпуск своей прежней продукции. Шла реорганизация цехов и всей рабочей системы. И конечно, было большое сокращение. Люди уезжали, освобождали комнаты в заводских общежитиях барачного типа.

Для меня сразу нашлось место в здравпункте завода. А Сереже отказали. Второй раз мы пошли уже вместе: я просила, чтобы дали какую–нибудь работу моему мужу. Дали, причем, мастером (!) одного из цехов, с чем он никогда не имел дела. Сказали: «Другого пока ничего нет…»

Здравпункт был на территории завода, совсем недалеко от того цеха, где работал Сергей. Двери в цехе были очень широкие — заходили машины. И я часто специально проходила мимо, чтобы его увидеть, сказать что–то ободряющее. Он почти всегда стоял около этих дверей. С каким–то безысходнотоскливым видом, словно не зная куда себя деть. Не знал, что ответить рабочим на их вопросы. Всем сердцем я чувствовала, понимала, как ему несладко, что эта работа не для него.

Позже он признался мне в своем раскаянии — в отказе, когда в армии несколько раз ему предлагали подать рапорт на офицерскую должность. Я тогда тоже его уговаривала, хотя и не очень настойчиво. Рисовала ему реальную картину — что ожидает его первое время на гражданке. Он отвечал одно:

— Галя, я уже несколько лет живу только по команде. Утром поднимаюсь по команде, вечером ложусь по команде. Даже пищу принимаю по команде…

— А там будет гудок завода. В полседьмого — вставай, в полвосьмого — выходи, в восемь — будь на рабочем месте.

— Зато остальное время я свободен…

Через некоторое время его перевели на другую работу — испытателем боевого оружия, в частности, гранат, которые завод еще продолжал выпускать. Это был своего рода контроль. Брали из каждой партии по несколько штук для пробы взрыва. Для этого было отведено «боевое» поле, и гранаты бросали из–за специальных щитов. Работа была не сложная, но опасная, требующая большого внимания. Я все время волновалась, потому что Сергей был рассеянный, несобранный. И то, от чего я предостерегала его, все же произошло. Как–то, не дождавшись взрыва только что брошенной гранаты, он по рассеянности тут же швырнул другую. Взорвались они обе одновременно. Взрыв был такой силы, что волной вышибло тот игрушечный щит, полетели осколки.

— Хорошо, что тут я молниеносно среагировал — брякнулся вниз лицом, — рассказывал он. — И еще лучше, что на голове у меня на этот раз была металлическая каска. Иногда я ее просто не надевал. Видно, сам Бог (впервые он упомянул Бога) спас меня, ради вас, — он прижал к себе стоявшего рядом и слушавшего сынишку.

Не знаю, как Сергей видел нашу дальнейшую жизнь, но я часто думала об этом. Выход я видела только один — ему надо учиться. И как только начнется учебный год, решила я, не откладывая, ему нужно поступать в школу рабочей молодежи.

Стали опять собирать учебники. Но вижу — нет у Сережи моего никакого энтузиазма…

— Утопия все это, Галя. Не смогу я, наверное, снова начать учиться, ничего у меня в голове не осталось.

Тут уж я не давала ему слабинки:

— Ты просто лентяй! Как говорит хорошая немецкая пословица: «Нет слова «не могу», а есть слово «не хочу». Захочешь — все сможешь. А данное мне обещание ты держишь или нет?

В то же время я прекрасно понимала: он просто потерял всякую уверенность в себе. За семь с лишним лет армейской службы, да еще в низших чинах, от постоянных команд и подчинения можно было потерять не только уверенность, но и все знания.

И все–таки ближе к весне в любое свободное время — в выходные дни, после работы (как только управлюсь с сынишкой, с домашними делами) — мы садились с Сережей за учебники. В занятия втягивала его без нажима, старалась чем–то заинтересовать, как первоклашку. Сначала брали предметы, которые ему больше нравились: географию, историю, литературу, по очереди. Часто рассказывала ему что–нибудь интересное (по теме) из прочитанных книг (в школьные и студенческие годы я очень много читала). И он мало–помалу все же взялся, часто уже сам, без напоминаний, брал то один, то другой учебник — что–то вспоминалось, восстанавливалось в памяти.

Помню, где–то в апреле прибежал ко мне в здравпункт Гоша — самый младший из братьев Мосияшей. Обрадованно сообщил, что в доме рядом с ними (он был семейный и тоже работал на заводе) освободилась хорошая комната.

— Пусть Сергей скорее берет лошадку, и мы с ним перевезем туда все ваши вещи.

Тогда все было проще, тем более что квартира нам полагалась: у нас был ребенок, и я собиралась в декретный отпуск.

Родители должны были вот–вот уехать. Оставляли нам самое необходимое: мебель, посуду — все, что могло войти в нашу двадцатиметровую комнату.

И вот у нас уже двое детей. Маленькому Сереже было около трех лет, когда летом родилась дочка Наталья (назвали в честь бабушки). Мы стали чувствовать себя уже по–настоящему семейными людьми. Сережа даже вести себя стал по–другому: меньше отпускал разных смешных сценок, прилежнее готовился к учебе.

А осенью он благополучно поступил в 10‑й класс вечерней школы. Я как раз в это время больше года сидела дома с детьми. Какая горькая ирония в этом слове — «сидела». Каждая женщина, прошедшая через тот период, знает, что это значит. Бывает, что за весь день ни на минуту не присядешь. Кроме того, что нянчилась с двумя детьми, к приходу Сережи надо было приготовить не только ужин, но успеть сделать ему все письменные домашние задания. После работы он просто не успевал. Причем, необходимо было объяснить ему все эти задания, чтоб он знал, что «выполнял». А он едва успевал только переписать готовое да прочитать по устным предметам. Часто не удавалось даже хотя бы на полчаса прилечь отдохнуть после работы и ужина.

Занятия в школе начинались в 7–30 вечера, возвращался муж — в 11 часов ночи, иногда — в 12‑м.

Только вошло у нас все в нормальную колею, наладилось с квартирой, я успокоилась — Сережа по–серьезному взялся за учебу, — как появилось что–то совершенно непредвиденное.

Дело в том, что рабочие некоторых цехов (что повелось, видимо, давно) организовали «тайное товарищество». И перед самым концом работы в укромном месте «провожали» прошедший рабочий день.

Для сборки и промывки некоторых деталей выдавали особый лак, разведенный якобы на чистом спирте. «Химики» придумали, как очистить тот спирт от лака. И когда «очищали» (до несмертельной дозы) — этим и поздравляли друг друга.

Сережа мне об этом уже рассказывал. Я очень просила его «не вступать» в это «товарищество». Так как стоит только раз соблазниться — и потянет дальше. Объясняла ему, что это сильнейшие токсины. Но однажды такое все же случилось. Сергей, ничего не помня и не соображая, дошел еще как–то до дома. Ухватился за скобку двери и повис… Слышу странные звуки, какое–то царапанье. Открываю дверь — он прямо мешком вваливается в дом и грохается на пол… Даже не пошевелился. Я перепугалась, расстегнула ворот рубашки, брызнула в лицо холодной водой, перевернула на бок. Пульс часто–часто «тикает» — живой. Снять с него верхнюю одежду я не смогла. Так он и остался ночевать на полу.

На другой день (уже раздетый и помытый) лежал пластом и слушал мое «гуденье».

— Ты что молчишь, не отвечаешь?! — насторожилась я.

— Галя… Ты говори, говори… Но слов я не могу понять… Я слушаю только твой голос, я люблю твой голос… — говорить с ним было бесполезно.

Задумалась — что же дальше–то делать? Утром следующего дня, когда он уже как следует пришел в себя и я могла его оставить с детьми, побежала в магазин. Купила бутылку хорошего вина. Состояние у него было не из легких, — понятно какое, да еще после такой отравы. Налила ему «лафитник» (стограммовый стаканчик) вина, подаю. Он как–то недоверчиво посмотрел на меня: не шутка ли?..

— Это что? Вино? — спрашивает.

— Да, вино, не отрава. Выпей, полегче станет.

С какой благодарностью он выпил это вино!.. Не буду повторять, что он мне говорил.

Немного погодя мы договорились, что теперь он (если не соблазнится лаком) вечером после работы будет выпивать по лафитнику такого вина. Я старалась не нарушать своего слова. И он — тоже. Слава Богу, то был первый и последний раз.

Но как бы там ни было, учебный год Сережа закончил с вполне приличными оценками. И весной 54‑го года мы танцевали с ним на выпускном вечере. Он получил неплохой аттестат об окончании средней школы.

И теперь, пока еще ничего не забылось, решили тут же начать подготовку к вступительным экзаменам в Новосибирский пединститут.

И вновь мы сидели с учебниками и «грызли гранит науки». Теперь я натаскивала его больше по русскому языку, так как «засыпались» абитуриенты в основном на русском письменном. А Сергей, к моему огорчению, писал безграмотно.

Считала, что больше всего пользы могут дать диктанты — это основа письма, действенная практика. Писали их почти каждый день, вернее, — вечер.

Но все же я была не совсем уверена, что он получит на экзаменах по письменному хорошую оценку, и очень беспокоилась. А он взял да и получил «хорошо»!..

Это был для нас настоящий большой праздник!

Сны о розовом коне

Уже со справкой о зачислении на заочное отделение пединститута, на факультет географии, Сергей решил попытаться найти учительскую работу. Но это оказалось не так–то просто. Ни в пригороде (у нас), ни тем более в городе вакансий не было. В районо предложили только какой–то дальний сельский район — там еще что–то было возможно.

Созвонилась я с наиболее ближним, Каргатским районом, где жили наши родственники — моя родная (по отцу) тетя с мужем. Петр Никифорович Белобородов был в то время первым секретарем Каргатского райкома. И они нас здорово поддержали. Явились мы к ним с двумя детьми. Они сразу отвели нам одну из комнат. Прожили у них около двух недель, осмотрелись, отдохнули, пока подыскали мне работу.

И в новой школе не было работы. Обещали только месяца через два, и то — неизвестно какой предмет. Первое время он «сидел» дома с детьми. Потом, когда нашли для них нянечку (девочку лет 15–16), Сережа освободился и решил попытать счастья в охоте и рыбалке, тем более, что в магазине ни мясных, ни рыбных продуктов вовсе не было. Да и вообще, прилавки были пусты.

Зато места для охоты, по его определению, были просто великолепные, с самой разнообразной дичью. Кругом тянулись небольшие леса, переходящие в лесостепь. Много было зайцев, коз, но еще больше — лесных птиц: тетеревов, куропаток, рябчиков.

А дядя Петя, заядлый охотник, подарил Сергею хорошее охотничье ружье. Первые месяцы он и здесь нас выручал — снабжал разными охотничьими продуктами. Часто приезжал на машине (к директору совхоза) и каждый раз привозил нам то свежей рыбы (у шофера был небольшой невод), то по две–три птицы.

Сережа стал ходить на охоту почти ежедневно. Иногда приходил с пустыми руками, но чаще приносил зайца или куропатку. Приходил такой довольный:

— Какая благодать!.. После завода душа отдыхает. Брожу по лесам–перелескам, как Иван Сергеевич Тургенев!.. — смеялся он. — Такого счастья я еще не испытывал.

Как–то в очередной раз Сережа пришел от директора школы совсем расстроенный:

— Опять говорит: «Ничего пока нет. Возможно, дадут часа два–три в неделю вести труд…» Возможно, да еще полставки!.. Галя, ну подскажи, чем я могу заняться, чтобы помочь тебе?

— Ты помнишь, когда был на охоте, сравнил себя с Тургеневым? Вот попытайся так же описать недавно произошедший случай — как убежал от тебя подстреленный раненый зайчонок. И как ты жалел, что будет он теперь мучиться…

— Ой, нет! Такое я не смогу.

— Ты еще говорил, что писал в армейскую газету к празднику патриотические стишки.

— Вот тоже! Да кто их тогда не писал? Уря — Уря!..

— А помнишь, ты мне как–то давно рассказывал, что большой успех имел на детском утреннике (для детей военнослужащих), когда читал стихи Агнии Барто, Маршака и сказку Ершова «Конек — Горбунок»…

— Да, было такое!.. После выступления жены высшего начальства гарнизона, окружив меня, прямо сыпали дифирамбами, наперебой обещая, что они примут самое горячее участие в дальнейшей моей судьбе. Но как и чем они собирались «облагодетельствовать», так и осталось для меня загадкой…

Помолчали. Но раз уж начали мы разговор о стихах, решила сказать то, о чем я часто думала:

— Ты, Сережа, сейчас часто бываешь с детьми. Разговариваешь с ними, слушаешь, что они говорят между собой. Они часто такое интересное выдают!.. У меня даже есть записи их разговоров. Возьми и попробуй написать хотя бы маленькое четверостишие. А я потом посмотрю, что получилось. У тебя должно получиться, — уверяла я его. — Ты же со сцены хорошо читаешь. Значит, понимаешь: что лучше подобрать, что больше понравится. Значит, ты чувствуешь стих… Попробуй, испыток — не убыток, — как говорит пословица.

Он только головой покачал в раздумье.

Через какое–то время я стала замечать — Сережа, собираясь на охоту, прячет в карман блокнотик или просто лист бумаги и огрызок карандаша. Конечно, я ничего не спрашивала. Ждала.

Сергей очень любил Есенина. Особый восторг вызывало стихотворение, несколько последних строк из которого он постоянно повторял и даже напевал:

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне…

И словно оправдываясь, восклицал:

— Нет, ты только вникни — образ–то, образ–то какой!.. «Проскакал на розовом коне!..»

— Очень поэтичный, есенинский, — отвечала я. — Но нельзя же так без конца повторять и «затаскивать» эти строчки. Ты же их совершенно «замучил»…

Он посмотрел на меня с каким–то «своим», неповторимым удивлением, — как мог смотреть только он: «А я об этом даже не подумал!..»

Часто мы понимали друг друга без слов.

Первые два четверостишия, которые он мне показал, были написаны для меня. И никто их никогда не читал, кроме меня.

А потом переписал из блокнота и из черновых бумажек несколько детских стишков. (Не только четверостишия — были и «полнометражные».) Положил их на стол и с несвойственной ему робостью проговорил:

— Вот, Галя, прочти и эти опусы… — и вышел на улицу. Я тоже немного волновалась, когда начала читать. Выбрала из них три, которые (с поправкой) вполне могли пойти для детского журнала или газеты. В выходной день мы вместе стихи отредактировали, и я уверенно сказала:

— Теперь посылай в «Золотые искорки» (детский журнал в Новосибирске).

Прошло немного времени, получаем из редакции ответ: «Уважаемый Сергей Павлович! Ваши стихи отданы на рецензию Е. К. Стюарт…»

Это было что–то необъяснимое, сверхъестественное!.. Отдать Е. К. Стюарт, такой известной поэтессе, стихи которой мы читали и в детстве, и в юности!

— Что же дальше–то будет?.. — волновался Сергей.

— Все будет хорошо, — успокаивала я его. — Стихи, которые послали, все- таки неплохие.

А через несколько дней пришло письмо от Е. К. Стюарт. Она сообщала, что одно стихотворение (название его и даже первые строчки я до сих пор помню — «Градусник») она рекомендовала в журнал «Золотые искорки». И просила присылать прямо на ее домашний адрес все, что у автора есть, а также писала, что ей хотелось бы увидеться лично и поговорить.

Радость у Сережи была непередаваемая, он с трудом во все это верил.

— Ну вот, заглянул к тебе твой розовый Пегас!.. — счастливо улыбалась я.

И он опять, с тем же удивлением смотрел на меня. Но молчал, будто боясь

что–то спугнуть.

Вскоре пришел ему вызов из института — на сессию. Собрала его в дорогу (на месяц), проводила. Одной стало еще труднее — и на работе, и с детьми.

Вскоре получила от Сережи подробное письмо (как и договаривались). Остановился он у своей двоюродной сестры. Но так как жила она тоже на квартире, да еще в частном доме, то свободное место оставалось только в сенцах, где стоял топчан, — на нем он и спал. Днем уходил в институт, в читальный зал. Когда сдал первый экзамен, позвонил Е. К. Стюарт (в письме она давала свой телефон).

«…Елизавета Константиновна пригласила меня прийти, вчера был у нее. Она уже пожилая, на 6 лет старше матери. Но очень живая, разговорчивая, интеллигентная. И старается держаться со мной (чтоб я не смущался) почти на равных. Даже зовет меня Сергей Павлович. Но чувствую, что в ее глазах я — «неотесанный чурбанчик». В первую очередь спросила, где я живу. Сказал. Она пришла в ужас.

— В сенях? Там же темно. А как вы готовитесь к экзаменам?

Я ответил, что в читальном зале.

— И сдали на?..

— На тройку, — сказал я уныло.

— Ничего страшного, — пошутила она. — Главное — сдать. И очень строго прибавила: — Сегодня же перебирайтесь ко мне. Вот я отдаю вам свою комнату. Поживем пока вместе с дочкой Ниной в ее комнате.

Я было запротестовал. Но она ответила тоном, не допускающим возражений:

— Прекратите!..

И я правда, не в этот же день, а на другой (у сестры постирал еще свои шмотки) пришел со своим чемоданчиком к Е. К. Стюарт. И все думаю: может быть, это сон?..

Е. К. подробно расспрашивала о тебе, Галя. Конечно, я хвалил. Рассказывал, как ты вталкивала меня в учебу, как заставила попробовать с детскими стихами и проч. Вечером пришла с работы ее дочь Нина — она одногодок с нами. Медик–рентгенолог. Пришли еще к ужину писатель Юрий Сальников и известный артист театра «Красный факел» Юрий Магалиф.

Е. К. познакомила меня с ними. И все держались со мной так же, как она. Конечно, здесь очень хорошо, но чувствую себя «не в своей тарелке», стесненно…»

Дальше, в письме, он спрашивал обо мне, о работе, о детях.

Я эти дни, особенно после письма, тоже была в волнении, хотя и приятном. Так неожиданно до невероятности все произошло, что трудно было поверить. Как будто явилась добрая фея, взмахнула волшебной палочкой, и мы очутились под ее покровительством.

Мы воспитывались строгими атеистами. Но все чаще появлялись раздумья

о чем–то непреходящем, вечном. О том — Кто или Что управляет всеми нами (что мы чаще называем судьбой). И просто ли это судьба?

Встать на круги своя

Два этих первых письма, одно из редакции и особенно другое, от самой Е. К. Стюарт (с предложением присылать ей стихи — «все, что у автора есть»), дали Сергею такой стимул, такой толчок, что весь его артистический талант уверенно повернул в другое — поэтическое русло. И пошли из него детские стихи как из рога изобилия.

А когда поехал в Новосибирск на сессию, забрал их с собой — больше двух десятков. Правда, были и такие, которые явно никуда не годились. Но решили — пусть все что есть покажет, как и просила знаменитая в то время поэтесса.

Занялась этими стихами Е. К. после того, как уехал Сергей. Все подробно прорецензировала, разобрала каждый даже негодный стишок, объясняя все недостатки. Эту рецензию мы вскоре от нее получили (она до сих пор сохранилась).

И я не могла не написать Е. К. ответ с благодарностью. Потом получила от нее очень теплое письмо. Она хвалила и содержание полученного письма, и слог, и грамотность, и мою «сильную и мудрую» поддержку Сергею.

Вот так заочно познакомились мы с Е. К. Стюарт. И так до самого конца ее жизни мы переписывались с ней без перерыва — около тридцати лет. А с дочкой ее, Ниной, названной нашей сестрой, я переписываюсь, а чаще перезваниваюсь и сейчас.

Из той первой кучи стихов Е. К. выбрала около десятка наиболее оригинальных, сама еще кое–где исправила и… сразу отдала их для детской книжки в Новосибирское издательство. Назвали ее по лучшему стихотворению — «Эх, возьми меня, пилот!.. И книга без промедления вышла в том же 1956 году.

Получили первые авторские экземпляры и первый гонорар. Впоследствии вышло у нас немало книг разных жанров, но никогда мы не получали такой радости и духовного удовлетворения, как от этой первой Сережиной книжечки. Я поняла, что он встает на литературный путь.

Сергей уже вел в школе уроки географии. Вышедшая книга вызвала в деревне такой переполох (в хорошем смысле), столько было толков и разговоров — впервые в школе появился «живой писатель»(!). К моему удивлению, Сергей принимал это как должное и особой скромностью не страдал. Часто после занятий читал в классах свои стихи, не отказывался от выступлений в соседней школе, в клубе (ведь в душе он оставался артистом). Иногда забывал придерживаться заведенной в школе строгой «иерархии», что директору, разумеется, не нравилось, — они не поладили между собой. Работать в этой школе Сергей уже не мог и не хотел.

С этого времени у него одна за другой пошли детские книжки со стихами. Сразу за первой вышла в 1957 году «Сосчитай–ка — угадай–ка!», в 1958 году — «Кляксы у плаксы», в 1960‑м — «Зарницы», в этом же году еще — «Что у кого в руках…».

Оставлю некоторые события, последовавшие за этим. Павел Ефимович (отец) стал настоятельно звать нас в родной совхоз — Сосновку: «Где прошла ваша свадьба и где родился и подрос первый ребенок», — напоминал он. Советовал «осесть на одном месте — своим домом, усадьбой…».

И мы приехали в совхоз, где все и все нам было знакомо, купили небольшой дом с усадьбой. Отец предложил построить на этой усадьбе большой хороший дом. Мы согласились, я сама сделала чертеж — «проект» дома (расположение комнат, окон, печей). С помощью отца дом был построен быстро, меньше чем за год. Строили профессиональные плотники. Руководил основными работами Павел Ефимович — он был инженер по строительству и главный прораб совхоза.

У нас с работой тоже было все нормально. Мне снова (по ходатайству директора совхоза) дали ставку санинспектора, так как в последнее время там не было медицинского надзора за продуктовыми складами, столовой и т. д., и директор, естественно, беспокоился.

Сережа с начала учебного года получил в школе несколько часов географии. К тому же город был совсем близко и ему удобно было ездить на сессии. Он кончил уже четвертый курс. Все эти годы я постоянно помогала ему — и с контрольными работами, и чтоб вовремя они были отправлены. Сергей очень несобранный, да еще прямо «запоем» стал писать стихи — забывал обо всем на свете.

В этом же году я наконец увиделась с Е. К. Стюарт. Мы уже года два переписывались. Но приехать к ней я из–за занятости не могла, да и жили мы далеко.

Теперь она сама решила встретиться с нами на вокзале: «Вот уж теперь вы от меня никуда не денетесь!..» — шутила она по телефону. Мы с Сережей ездили к моим родителям за детьми (они жили у них, пока мы переезжали). И сейчас возвращались с ними обратно.

Когда мы подходили, Елизавета Константиновна уже стояла, ждала нас. Я очень волновалась — не знала, как и что говорить.

А она опередила меня и воскликнула:

— Вот они, какие хорошие!.. — и расцеловала детей и меня. — А я тоже ведь волновалась… — сказала она, чтобы поменьше я смущалась.

Потом, от души рассмеявшись, проговорила:

— Ну вот, теперь все понятно!.. Пока не увидела Галю с детьми, считала, что Мосияш — пещерный человек. Теперь думаю: наверное, Галя не захотела бы жить с пещерным человеком, — опять пошутила она, взглянув вопросительно. — Значит, Мосияш в какой–то степени реабилитируется…

Я, тоже смеясь, ответила, что он от стеснения делается таким «пещерным», а вообще — терпимо…

Сергей в это время стоял и великодушно и снисходительно молчал, пусть, дескать, женщины поговорят в свое удовольствие — на своем особом наречии…

Е. К. была небольшого роста, с живыми темно–синими глазами и темнокаштановыми волнистыми волосами, с короткой стрижкой. Очень энергичная и разговорчивая. И все время старалась, чтобы мы чувствовали себя с ней посвободнее, не были скованными.

Потом мы с Сережей несколько раз были у нее в гостях и уезжали всегда ободренными и в хорошем настроении. Настойчиво звали ее к себе, но она все по каким–то причинам отговаривалась — то берет к себе старого отца, то срочно уезжает с дочкой на дачу, то «горит» путевка в Малеевку (Дом творчества под Москвой).

Время это, прожитое в Сосновке, нам всегда вспоминалось очень тепло и с какой–то светлой грустью. Это было время нашего первого взлета, когда мы только–только «расправляли крылышки». У нас достаточно было друзей и знакомых, и среди молодых учителей школы, и в Новосибирске. Все нас любили и всегда почему–то поздравляли — не столько в связи с выходящими книжками, сколько с Сережиной учебой в институте.

Только Павел Ефимович часто поругивал сына за «безответственность и халатность во всем» и упрекал (даже при мне): «Без Гали ты бы и не подумал учиться. Хорошо, что она тебя сразу не бросила…» То же самое высказывал и мой отец. Но я уверена, что говорили они это, зная, что не повредят нашим с Сергеем отношениям. Сама я о том меньше всего думала: мы сразу как–то очень тесно «притерлись», привязались друг к другу. При всех явных недостатках я чувствовала его преданную, искреннюю любовь ко мне и безграничное уважение. А недостатки… У кого их нет? Причем, я хорошо видела их еще перед свадьбой, понимала, что из этого артистичного, талантливого парня не может быть «хозяйственного» мужа.

Все наши знакомые считали, что у нас очень хорошая семья. И нередко спрашивали: «Как это вы так легко живете, при всех трудностях?..»

Зато какой он был веселый и незаменимый в компаниях!.. Часто на нем держался весь праздничный вечер. А это считалось большим плюсом.

Во времена нашей молодости не было телевизоров, которые, появившись, совершенно разобщили людей. Если раньше любой праздник отмечали вместе, компанией, коллективом, то теперь каждая семья сидит в своей квартире, у своего личного телеэкрана. Где–то это хорошо, но где–то — очень плохо.

В Сосновке чаще всего собирались все в школе, особенно на Новый год. Приходили обязательно с мужьями, с женами, где бы они ни работали, иногда и со взрослыми детьми. Вот здесь без Сергея было не обойтись. Развлекал все застолье, устраивая настоящие концерты — рассказывал смешные истории, читал юмористические рассказы. Иногда брал аккордеон или с кем–то на пару (дуэтом) пел какую–нибудь любимую песню. (Один пел только дома: голос у него был несильный, но слух очень хороший.) И почти всегда, по большой просьбе всего застолья, соглашался сплясать. Тогда и плясали, и танцевали под живую музыку — баян, аккордеон, гитару, мандолину.

— Ну, давай «цыганочку»! — приказывал Сергей баянисту. — С «выходом». С «выходом» играй!.. — выходил он в круг расступившихся гостей.

Это надо было видеть — с какой неповторимой мужской грацией делал он этот «выход», а потом пускался в огневую цыганскую пляску. Молодежь кричала в восторге:

— Браво!.. Еще, Сергей Павлович! Ну, пожалуйста, еще что–нибудь!..

Тогда он, изменяя выражение лица, плавно начинал «Морскую прогулку».

Конечно, я тоже любовалась им и даже гордилась. И что по сравнению

с этим, если он не сделает что–то по хозяйству?..

А когда возвращались ночью домой, он, нередко под хмельком, устраивал мне сценки ревности: кто–то из партнеров по танцам «слишком вольно держался и бросал такие красноречивые взгляды…».

— И ты их с улыбкой, благосклонно принимала… — выговаривал он с «трагическим» упреком, но не повышая голоса и без какой–либо грубости. Но я к его выдумкам относилась как–то снисходительно, и все обходилось спокойно.

Все, казалось, было хорошо. Но все же что–то нас не удовлетворяло. Конечно, мы знали — нас не устраивала деревня, какая бы она хорошая ни была. Нам нужно было другое общество. А мы уже несколько лет не вылезали из «глубинки» из–за Сережиной учебы.

Однажды Сережа встретился у Е. К. Стюарт с Василием Федоровым, начинающим, и «подающим большие надежды» поэтом–сибиряком, но уже жившим в Москве. Познакомились, и Василий сказал Сергею:

— А что это вы сидите в глухомани, что вас держит?

Домой Сережа вернулся каким–то приунывшим. Вспомнил, что все его близкие друзья давно получили образование и живут в центральных городах России. Сережа Ильин — окончил Военную академию. Живет и служит в Ленинграде. Старый (еще по школе) новосибирский друг — работает судьей, тоже в Ленинграде. Последний армейский друг по фамилии Ажажа — в Москве, занят работой, связанной с НЛО (сейчас он известный уфолог).

Самолюбие Сергея страдало. Все это он рассказывал мне, ища сочувствия, что столько лет пришлось прослужить в армии.

— Сережа! Не один же ты служил. Все тогда служили. И твои друзья вместе с тобой. Однако они смогли закончить и среднюю школу, служа в армии, и даже поступить заочно в институт. Ведь после войны это разрешалось. Кто же виноват, что ты не подумал об этом раньше, — сказала я.

Он виновато замолчал.

— Не забывай, что у тебя скоро госэкзамены. Готовься давай — это сейчас самое главное, — заключила я, как мне показалось, слишком сурово. И сама уже не выдержала, мне стало его жалко. Я подошла к нему и поцеловала. Лицо у Сережи сразу посветлело.

— Кнутом и пряником! — взглянул он, уже улыбнувшись.

И вот у нас снова большой радостный праздник — Сережа закончил пединститут! Получил диплом. Отмечали веселым застольем уже в новом доме. Собрались учителя, родственники. На Сергея сыпались поздравления.

В новом доме мы прожили уже два года. Но духовная неудовлетворенность все нарастала.

Как–то мы неудачно сходили в кино: движок беспрестанно ломался, лента рвалась (механик был подшофе). В конце концов он объявил:

— Билеты сохраните, придете завтри (сибирское наречие).

— Сегодня весь вечер зря сидели, мерзли, да еще — «завтри»!.. — возмутился Сергей.

Пришли домой продрогшие и расстроенные — очень хотелось посмотреть тот фильм. Вскипятили самовар, напились горячего чаю, согрелись. Сергей некоторое время сидел задумавшись, что с ним редко бывает. Потом сказал:

— Галь, а что если нам в Новосибирск перебраться? А здесь дача будет.

— И где там жить будем, если дачу оставим? Да и что менять шило на мыло. Если уж менять, так на что–то потеплее. Так надоели эти холода и морозы!..

Последнее время я особенно их плохо переносила. Помню, до войны, в нашем детстве, в Сибири — 35–40 градусов была норма, а 20–25 считалось теплынь. И никто никогда не отменял занятия в школе. А то бы всю зиму можно было не ходить учиться. И ничего — бегали и не болели.

А когда жили эти последние годы, там стало уже значительно теплее. Но все равно большая часть зимы проходила с 30–35° мороза. Выдавались дни, когда температура держалась — 42–43°. Таким морозным, с застывшей влажностью, воздухом дышать было невозможно — дух перехватывало.

Теперь из Новосибирска пишут, что там еще потеплело.

С юности я не могла забыть солнечный, ласковый и, как мне казалось, какой- то сказочный город с непонятным названием — Алма — Ата. Я была там в гостях у тети, старшей маминой сестры.

Только выскочила из вагона на перрон, как меня обвеяло таким сильным ароматом яблок и еще чем–то душистым, что я остановилась и несколько мгновений вдыхала этот воздух. Второе, что меня очень удивило, — при чистом и ясном солнечном небе в одном месте недвижно висели необыкновенно блестевшие и сверкавшие облака.

Почему они так сверкают и стоят на одном месте?.. Оказалось, это вовсе не облака, а снежные вершины гор Алатау. Город расположен у подножия этих гор.

У тети Груни с дядей был небольшой саманный домик. А вокруг него — огромный яблоневый и сливовый сад.

— От этих яблок, — объяснила тетя, — исходит тот самый аромат, что окутывает весь город. Они называются апорт и считаются лучшими алма–атинскими яблоками. По–казахски алма — яблоко, ата — отец. Отсюда и название города — отец яблок.

Шел август 1945 года — первые мирные месяцы после войны. Я была студенткой, только что окончившей первый курс. У нас в Новосибирске все оставалось еще по военному времени — карточная система на продукты, талоны на хлеб.

Здесь я очутилась словно в другом царстве. Пока шла по улицам, видела, как дети бегают с разнообразными домашними крендельками в руках, с яблоками.

И еще удивлялась, что вокруг всех домов были сплошные заросли каких–то высоких растений с длинными широкими листьями.

Остановившись, я спросила у женщины–казашки:

— А что это за растения?..

Женщина рассмеялась:

— Это кукуруза, — ответила она на чистом русском языке. — Хочешь, я тебе сейчас принесу? И не дожидаясь моего ответа, вынесла несколько вареных початков кукурузы и небольшую испеченную лепешку и пояснила:

— Вот покушай, она тоже из кукурузы.

Мне стало понятно, что здесь во время войны спасала кукуруза. Так же, как в Сибири от голода спасала картошка.

Я не могла надивиться — какие тут приветливые, гостеприимные и веселые люди. И что бы я у кого ни спросила, отвечали всегда доброжелательно, с улыбкой. С тех пор я полюбила этот народ. И теперь считаю (а мы пожили и в других республиках), что казахи — самый приветливый и культурный народ. Детей они никогда не бьют, к старым людям относятся с уважением. А в каком почете у них мудрые старики–аксакалы!.. И что самое редкое — мужчины у них почти не пьют, не спиваются.

Это было тогда… Возможно, сейчас и к ним пришла наша «цивилизация»…

Алма — Ата от Новосибирска находится сравнительно недалеко — немногим больше суток на поезде. И опять же — у нас там были родственники. Не только у меня, но и у Сережи.

— Даже двое! — сказал он с улыбкой. — Тетушка Феша и тетушка Стеша. Точнее, это мои двоюродные бабушки (по матери). Но они еще не старые. Так что на первое время есть у кого остановиться.

И мы, несмотря на протесты родителей, стали собираться. Но с кем же нам посоветоваться насчет продажи дома? К родителям мы уже боялись обращаться. А сами не знали, как к этому подступиться.

Ко мне очень хорошо, по–отечески относился директор совхоза, и я решила обратиться к нему. Притом, он знал нашу семейную ситуацию и был полностью на нашей стороне. Он немного подумал и твердо сказал:

— Совхоз у вас купит. Нам нужен хороший дом. Только составь смету — сколько вы вложили в него? Справься у Павла Ефимовича, ведь он покупал и строительный лес, и все прочее.

Пришла домой, подсчитали с Сергеем все расходы по квитанциям. Вспомнили, сколько заплатили плотникам и мастерам за все отделочные работы. Получилась немаленькая сумма. На другой день в бухгалтерии оформили все документы.

Я переписывалась со своей тетей и знала, сколько стоят там дома. Сережа сказал: «Вполне можно будет купить небольшой городской дом, притом, с садом и огородом».

И мы отважились. Дети уже подросли: Сережа перешел в пятый класс, Наташа — во второй. И я думала, что дети окончат школу и в городе смогут продолжить учиться в университете на любом факультете, не нужно будет уезжать из родного дома.

Нас пришли провожать родители, хотя и с упреками:

— Такой дом бросить!.. Проездите, останетесь без крыши над головой!.. — стращала свекровь.

Я в таких случаях молчала, а Сережа отшучивался:

— А мы, если там не понравится, вернемся и снова купим свой дом у совхоза.

На проводы собрались почти все учителя, знакомые. Все желали нам счастья, успехов, хорошо и долго жить в «яблочном» городе.

Жемчужина Семиречья

Вот он, мой незабываемый город, не похожий ни на какой другой!..

То же сияние дальних горных вершин, тот же наполненный яблочным запахом воздух, несмолкаемое журчание двух горных речек, пересекающих город, и арыков, текущих вдоль каждой улицы, так хорошо освежающих все вокруг!

И те же вдоль всех улиц стройные ряды пирамидальных тополей–великанов, с верхушками, уходящими высоко в небо, заботливо прикрывающими город от горячих лучей солнца.

Остановились мы сразу у Сережиной тети Стеши. Она жила недалеко от вокзала и от центра. И она же подсказала нам, что рядом продают небольшой дом — срочно и недорого. Мы купили его, хотя он мне не очень нравился (после нашего нового). В доме были две комнаты и просторная кухня, но расположены одна за другой, анфиладой. Зато были здесь сад и огород, причем, со всеми оставленными фруктами и овощами. Плодовые деревья стояли большей частью вокруг огорода — яблони, сливы, вишни. На грядках густо висели спелые помидоры, сладкие перцы, у изгороди зрели грозди лилового винограда… Детям надо было уже собираться в школу.

Школа оказалась всего в двух кварталах от дома, правда, не маленьких. Сначала сходил Сергей, познакомился с директором, учителями. А в первый день нового учебного года пошли все вместе.

Сергей уже побывал и в других школах с целью найти несколько часов географии. Но требовались учителя только по русскому языку и математике.

Наконец вспомнили про радио, так как и у мужа, и у меня в Новосибирске проходили в эфире стихи и рассказы. Сережа отправился туда.

А у меня была срочная работа — капитально отредактировать (вернее, сделать) Сережину первую небольшую повесть о его детстве, которую он начал еще в совхозе. (И перед отъездом уже сдал заявку в Новосибирское издательство, хотя ничего еще написано не было.)

Рассказывал–то он очень хорошо, и я предложила ему попробовать описать это так же, как он излагал устно. Но… и рассказывал интересно, и стихи детские писал сравнительно легко, а с прозой — ну никак не получалось, и все тут.

«Хоть ты убей — не могу!» — хлопал он себя по лбу. Не мог литературно изложить рассказ на бумаге. «Когда рассказываешь — хоть как «заворачивай» без всяких правил, лишь бы смешно было!.. — восклицал он. — А тут совсем другое…»

Все же что–то написал, скорее — фабулу или пространный сюжет. И как ни странно, совсем не интересно (в отличие от его устных рассказов).

И я от руки переписывала и «оформляла» этот сюжет, вспоминая как можно точнее все его выражения, слова — что он особенно выделял. Тщательно подбирала все его мальчишеские словечки. Вспоминала свое детство, особенно разговоры мальчишек, их своеобразный, оригинальный тон, язык. (У меня очень хорошая память — даже и теперь. Сережа всегда с завистью говорил: «У тебя не память, а компьютер…» — когда мы что–то вспоминали.)

Первое время мы все–таки очень тосковали по своей Сибири, Сосновке, по своему родному дому. В особенности скучали дети — новых друзей у них пока не было. И у нас тоже. По вечерам, чтобы поднять всем настроение, Сережа снова вспоминал что–нибудь интересное из своего детства.

Мне как раз нужны были вот такие дополнительные детали и новые подробности. Я даже просила вновь что–нибудь повторить. Больше всего — разные мальчишеские споры и ссоры. И тут же записывала, чтобы потом вставить в повесть. Каждый вечер я читала ему что написала, и он иногда делал устные поправки или вносил что–то новое. И был очень доволен. Перепечатывал готовое всегда он (у нас была «Эрика», а я печатала очень медленно, да и некогда было этим заниматься).

Из Радиокомитета Сережа вернулся в приподнятом настроении, сразу с заказом. Познакомился там со всеми в двух редакциях — в детской и взрослой. В детской редакции показал свои книжечки со стихами, из которых сделали хорошую подборку. Потом сказал, что у жены тоже есть рассказы для детей. Просили принести все, так как в редакции, как сказали, похвалиться было нечем.

На другой же день Сережа унес несколько моих рассказов, в том числе один юношеский. Его взяли во взрослой редакции. (И все, что они забрали, в течение двух месяцев прошло по республиканскому радио.)

Дня через два–три просили меня зайти. Пришла не откладывая. Тоже со всеми познакомилась, и мне заказали написать очерк к 250-летнему юбилею со дня рождения М. В. Ломоносова. Это нужно было к середине ноября. А шла уже первая неделя октября. Времени оставалось не так много.

Сережа был еще свободен, и я послала его в библиотеку, чтобы он нашел мне нужную литературу о Ломоносове. Принес две–три книжечки, и я сразу принялась за чтение.

Через некоторое время Сергею где–то сказали, что в издательстве «Кайнар» есть вакантное место редактора. Но издательство не художественной литературы, а сельскохозяйственного направления. Нашел это издательство — редактор, действительно, был нужен. Домой вернулся взволнованный:

— Галя, но я же не смогу! Хотя дал согласие… Сама знаешь, какой я редактор?!.

— Ничего, не паникуй раньше времени. Главное, будь спокойнее. Первые дни, что не сможешь отредактировать, неси домой. Понимаешь?.. А если будут возражать, надо прямо сказать, что редакторской практики у тебя пока нет и ты хочешь поработать над рукописью еще дома. Думаю, что возражать никто не станет. Тем более что народ здесь хороший.

Сережа немного приободрился. На следующее утро пошел, и был принят на должность младшего редактора. В этом издательстве печатались в основном работы казахских ученых, сотрудников Института животноводства (овцеводства), часто с недоброкачественными переводами с казахского на русский. Иногда прямо смехотворными, особенно когда рукописи были на такие щепетильные темы, как «Для чего курдючной овце толстый хвост…», или — «Жизнь гельминтов в кишечнике».

Сергей придет с такой рукописью домой, читает мне и хохочет до слез. Понятно, что все ляпсусы происходили из–за переводов и перепечатки, так как темы были сугубо по специализации и далеко не из приятных.

И зря мы боялись брать рукопись домой — там это вовсе не возбранялось. Брали многие, больше мужчины. Зато уходили с работы пораньше и приходили утром позже. Потому что выдержать «от и до» это чтиво было под силу только женщинам.

А я оказалась в сложном положении. Висела на мне отложенная рукопись повести. Пришлось срочно переключаться на очерк. Притом, это первый заказ, и надо было сделать так, чтобы не обмануть, не разочаровать редакцию, которая надеялась и ждала материал к нужной дате. Но отнимал немало времени Сергей с рукописями, и я должна была ему помочь, иначе он мог потерять работу.

Очерк я писала с огромным удовольствием — наконец–то у меня была своя настоящая работа!.. Да еще по заказу такой солидной организации, как Республиканское радио. Написала даже в двух вариантах. Один — о научных трудах и открытиях великого ученого, другой — более биографического характера. Принесла в редакцию оба варианта. Прочитали при мне — оба понравились. И предложили соединить их вместе — пусть даже очерк будет немного длинноват. Соединила, кое–что убрала. Снова прочитали — нормально. Но я все же спросила:

— Может быть, еще чуток сократить?

— Нет, подробный, интересный. Ничего не нужно менять.

Узнала, в какое время очерк будет передаваться.

С этого времени они стали заказывать мне разные материалы, чаще всего на школьные темы. Как–то прихожу, мне говорят, что звонили из пионерской газеты «Дружные ребята», просят, чтобы я зашла к ним в редакцию, сообщили телефон, адрес.

Коллектив «Дружных» мне сразу понравился. Все были молодые, веселые и на самом деле дружные. С очень симпатичным главным редактором — Толей Домбровским. (Это другой Домбровский, он только начинал писать. А в 70‑х годах переехал в Симферополь и много лет был там секретарем местного отделения Союза писателей.) Он мне предложил сотрудничать в газете нештатно.

А мне и не нужно было штатно, так как много накопилось литературной работы, которую лучше делать дома. Но главное, я уже помаленьку стала готовиться к поступлению в Университет на журфак.

В общем, с приездом в Алма — Ату мы почувствовали себя людьми, твердо вставшими на другой (именно свой) жизненный путь. Наша литературная жизнь ожила и забурлила, как тот горный поток.

Реформы — крутой поворот

Шел 1964 год. Летом я поступила в КазГУ. На вступительные экзамены Сережа сопровождал меня для поддержки, всегда мы ездили на одном и том же такси. Как взял он первое — голубого цвета (говорит, случайно попалось), так и не меняли. Он заранее договаривался. Всегда сидел и ждал в коридоре, пока я не сдам и не выйду. (Три предмета я сдала на «отлично» и один, последний, на «хорошо».) А потом он обязательно говорил:

— Вот видишь, какая хорошая примета — твой любимый голубой цвет. Даже такси такое попалось.

А дома, на столе, уже стоял букет цветов — заботился сын Сережа–младший. (И по дому помогал мне он.)

В выходной день пришли поздравить меня наши сотрудники из «Дружных», с букетом цветов и шампанским. Студентке недавно исполнилось 37 лет(!). Вот только когда я добралась до себя!.. Но была еще, как говорили, «в полном расцвете сил». Все давалось относительно легко. Перед экзаменами достаточно было любой предмет бегло прочитать или просмотреть только раз. Успевала и работать (в газете), и писать, и помогать Сереже. Это были самые прекрасные, хотя и трудные, годы моей жизни. Наконец я училась там, где хотела, муж мой уже имел образование и уверенно стоял на прочной стезе. В Алма — Ате он уже считался детским поэтом. Ему давали переводить книжки для детей.

Кстати, в это самое время он опять решил взяться за прозу. Работая в детской газете, он писал короткие информации, заметки, небольшие статейки.

Редактор газеты, Толя Домбровский, говорил: «Самое главное — придумать хороший заголовок, а от него уже пойдет!» Сережа, следуя этому совету, в самом деле придумал неплохой заголовок для своей будущей книжки — «Женька Квоч- кин встает на ноги». Но к нашему огорчению, и от заголовка никак не пошло.

— Ну что за привередливая проза?! Так не любит меня!

— Ты слишком спешишь, привык, что стихи у тебя пишутся быстро. Стремишься, как только появится мысль, скорее записать ее, и считаешь — готово. В прозе над каждым предложением думать надо. Вот у тебя предложение: посмотри — длинное, запутанное. Не каждый ребенок поймет. Прочти вслух.

Язык сломаешь… Давай уберем вот эти два слова, а вместо них поставим другое, одно. Читай опять вслух. Чувствуешь, звучит совсем иначе? Просто и понятно.

Вот так и нужно с каждым предложением.

— Ничего себе!.. Так я эту книжечку целый год буду писать.

— Постепенно появится навык — пойдет быстрее.

По выходным дням, по вечерам у нас часто собирались «дружные ребята» — как называли себя, шутя, сотрудники газеты, — посидеть за столом, поговорить. Конечно, и пели, и танцевали. У Сережи был аккордеон.

Нередко заходил «на огонек» редактор газеты «Учитель Казахстана» Давид (звали друг друга по именам), который заказывал мне материалы о школьной жизни.

Благо, школа была напротив, и дети наши — школьники. Иногда рассказывали такие невообразимые происшествия и «классные истории» — прямо готовые юморески!

Неожиданно другом нашей семьи стал Максим Дмитриевич Зверев — известный в то время ученый–биолог и писатель, автор многих научных трудов и книг для детей о природе. Слышали мы о нем много, но познакомились совсем случайно. Мою рукопись детской книжки отдали М. Звереву на рецензию, которая пришла, не задерживаясь, с хорошим отзывом. Потом Зверев позвонил Роману, сказал, что «хотел бы встретиться с автором этой рукописи». Сережа взял такси и поехал вместе со мной. Зверев жил на окраине Алма — Аты, у самых гор, в большом двухэтажном доме с огромным садом–усадьбой вокруг. В первую очередь повел нас по этому саду, угощал редкими сортами груш и слив.

Но что меня приятно удивило — в доме было полно разных животных. Во дворе ходило несколько породистых, «деликатных» собак, которые, встретив нас, «не произнесли ни звука». Видимо, по поведению хозяина поняли, что пришли друзья. Он что–то им тихо сказал, и они спокойно отошли в сторону.

А в доме то и дело шныряли под ногами какие–то мелкие зверушки, вроде ежиков, морских свинок. И М. Д. рассказывал нам об их разных проделках и смешных случаях. Это напомнило мне о моем детстве — у нас тоже постоянно жили всякие зверушки. И, наверное, тогда родилась у меня мысль — написать книгу для детей о моих давних любимцах, что я и сделала через несколько лет.

Каждое лето к нам обязательно кто–то приезжал погостить из Сибири. В первую очередь мои родители — посмотреть, как мы тут устроились. Были довольны. И город им тоже очень понравился.

Проездом в Москву побывал наш сибиряк (давно живет в Москве) Франц Таурин с рукописью своего нового, известного потом, романа «Каторжный завод». Я читала его в рукописи и даже немного поредактировала.

Навещали и друзья Е. К. Стюарт (Юрий Магалиф — режиссер театра, писатель; Юрий Сальников — детский писатель). Но сама она так и не собралась — из–за здоровья, она была старше Сережиной матери.

Не забывали нас и родственники.

В общем, все было хорошо, казалось, нельзя было и желать лучшего. Дети всегда на глазах — школа рядом. Сын учился очень хорошо, но дочке приходилось помогать.

Незаметно и счастливо пробежали еще три–четыре года. Сережа–младший кончил школу с хорошими и отличными оценками. С большим желанием готовился поступать в университет на биологический факультет.

И вдруг, как гром среди ясного неба, постановление Совета Министров: «Срочно начать готовить собственные кадры». В аулах не хватало учителей и других работников культуры. В столице без промедления начали открывать интернаты для учащихся 7–10‑х классов с тем, чтобы они могли после окончания городской школы сразу поступать в университеты, в институты. Следующий параграф гласил, что выпускники этого года из сельской местности принимаются в университет вне конкурса.

Со вступительных экзаменов сын приходил расстроенный: русским абитуриентам бессовестно занижали оценки, а выпускникам из аулов — наоборот, завышали на два–три балла, даже если те почти ничего не могли ответить. Сын не прошел по конкурсу, вернулся подавленный, оскорбленный. Тихо сказал:

— Больше я тут поступать не буду. Поеду в Россию. Надо найти подходящий университет в не очень далеком от Алма — Аты городе.

А через месяц — новое постановление, в форме призыва: «Работники культуры, интеллигенция, кто может — все на периферию!..» И дальше очень заманчивые обещания и льготы: сразу же обеспечиваются новой квартирой, работой и прочим.

Это была предтеча нашей будущей перестройки.

Мы находились не просто в волнении, мы были потрясены. Вот тебе и мечта — чтобы дети не уезжали из родного дома, а учились бы в своем городе. И сыну так не хотелось куда–то ехать, снова сдавать вступительные экзамены. И не было в России такого близкого от Алма — Аты города. А самый западный город Казахстана — Уральск — находился очень далеко от столицы. Но ближний, уже к Уральску, был расположен на Волге в Саратове. Там — известный, старинный университет, в котором учился Чернышевский.

Так что, навсегда оставить Алма — Ату и уехать в Уральск или Саратов?.. Но ведь я сама еще не закончила КазГУ, вспомнила я о себе. Проучилась три года, осталось еще три, и уезжать из Казахстана пока нельзя. Значит, остается Уральск.

Решили с Сережей поехать к М. Д. Звереву, посоветоваться насчет Уральска. Он досконально знал все уголки Казахстана. М. Д. рассказал об Уральске много хорошего. Можно сказать — нахвалил. И если мы переедем, — просил писать ему. Потом мы несколько лет переписывались, уехав уже в Россию. Он давал рекомендацию нашему сыну (после окончания Саратовского университета) для работы в Приокском заповеднике.

Но все–таки Сергей взял в редакции командировку, чтобы самому посмотреть этот город.

Вернулся, рассказал:

— Городок неплохой, стоит прямо на реке Урал. Довольно зеленый, много магазинов, хороший базар. Есть пединститут, драмтеатр, кинотеатр, два музея. А в Урале много всякой рыбы, даже осетровых.

Сережа–младший оживился:

— О, это хорошо! Приедем — будем рыбачить!..

Я покачала головой — все, они уже готовы.

А ехать все же пришлось.

«…не предаться унынию…»

Пишет уже внучка Галины Федоровны и Сергея Павловича — Майя Моси- яш-Хамитова. Вполне взрослая — пять лет назад окончила юридический факультет Белорусского государственного университета.

Теперь о бабушке Галине Федоровне. После похорон деда, Сергея Павловича, у нее стало падать зрение, но она продолжала писать начатые еще при нем «Воспоминания». Так ей было легче пережить утрату.

До декабря 2009 года она написала 15 глав воспоминаний. У нее до сих пор очень хорошая память. Но с декабря начало резко ухудшаться зрение, и с января она уже не могла писать — не различала строчки и написанное, совсем уже не могла читать. Ей осталось дописать главы три, и с этого момента она диктует и рассказывает Воспоминания нам, своим внучкам.

В Уральск они приехали осенью 1967 года. Работу им действительно предоставили сразу. Галине Федоровне (дальше бабушку и дедушку буду называть по имени отчеству, так как были они еще молодые, по 42 года, а нас, внуков, не было и в помине) предложили сразу три места, но она выбрала музей — старшим научным сотрудником по памятникам культуры области. Самым подходящим для Сергея Павловича посчитали телевидение, хотя для него это была новая незнакомая работа. Квартиру они получили очень хорошую в новом кирпичном (элитном) доме.

В Уральске семья прожила около четырех лет, пока Наташа (моя мама) не поступила в институт на биофак, а Сережа (мамин брат) уже учился в Саратовском университете на биологическом. Моя бабушка, Галина Федоровна, в течение этого времени успела заочно закончить Алма — Атинский КазГУ. Защитилась с оценкой «отлично», и ее оставляли на кафедре литературы и русского языка. Но возвращаться обратно в Алма — Ату они уже не хотели.

У Г алины Федоровны была очень интересная работа — сразу в двух музеях: краеведческом и историческом. Исторический находился в бывшем соборе Михаила Архангела и скорее походил на крепость, так как толщина стен достигала 1,8 метра, окна были расположены высоко, узкие, как бойницы.

Собор послужил крепостью во время Пугачевского восстания. В ней отсиживался Яицкий гарнизон, отбиваясь от превосходящего по численности пугачевского войска.

А капитаном этого гарнизона был Андрей Крылов — отец великого баснописца Ивана Андреевича Крылова. По этому событию Г алина Федоровна собрала большой и интересный материал, который послужил основой для новой книги «Ваня Крылов — капитанский сын».

Во что бы то ни стало Сергей Павлович задумал издать книгу в центре России, где у него осталось большинство армейских друзей–однополчан и куда переехали его знакомые сибиряки–писатели. К сожалению, обменять свою квартиру на центр России не удалось. Более подходящий вариант выпал на город Гомель — в Беларусь.

Сергей Павлович опять пошел работать на телевидение, а Галине Федоровне предложили место научного сотрудника в музее.

Книга «Ваня Крылов — капитанский сын» была еще в задумке, а Сергей Павлович послал уже заявку в Ленинград. Из Ленинграда пришел положительный ответ — «Присылайте рукопись».

Чтобы ускорить работу над рукописью, Галине Федоровне пришлось оставить работу. Она сняла домик в Кленках, а Сергей Павлович после работы приезжал на катере. Вместе они обсуждали написанное, пока книга не была окончена.

В 1975 году они вместе повезли готовую рукопись в Ленинград, где ее включили в план на 1977 год. В том же году она и вышла под названием «Ваня Крылов».

Диктовка Галины Федоровны

Теперь отвечаю на главный вопрос, который интересует многих и который чаще всего на выступлениях задают читатели: как мы начали свой первый исторический роман и продолжали писать вместе столько лет.

Очень откровенный и подробный ответ в моем письме давней и близкой подруге. Но так как письмо слишком длинное, пришлось сократить все лишнее, не относящееся к этому вопросу.

Мое письмо к близкой подруге

(с большим сокращением)

Ниночка, добрый день!

На днях получила твое письмо. Ты пишешь: «.Собирались наши старые оставшиеся друзья. Поминали маму, вспоминали про вас, все удивлялись — как это Сережа из детского поэта превратился в прозаика–писателя исторических романов!..» Нина, меня тоже очень удивило и тронуло твое милое добродушное вопросительное предложение. Неужели Сергей никогда не рассказывал и не писал об этих порой смешных и мучительных начинаниях (он ведь любит рассказывать).

Теперь мы и сами удивляемся, оглядываясь назад. С чего все пошло, как мы входили в литературу, кто помогал? Не было такого дня, чтобы мы добрым словом не вспомнили Елизавету Константиновну. Она первая протянула руку и вытащила «поэта» на Свет Божий. Только благодаря ей сразу же вышло его первое детское стихотворение. Это послужило огромным стимулом и началом литературного пути. Ну а когда лет через пять Сергей решил «засучив рукава» взяться за прозу, оказалось, не тут–то было. И не так–то просто. Пришлось и мне на много лет быть к этому причастной, писать вместе с ним, помогать и помогать.

К прозе Сергей переходил очень тяжело. Мне постоянно надо было вместе с ним сидеть, перечитывать, выправлять. Вкладывала много сил и времени, чтобы у Сергея вышла первая повестушка, затем вторая, третья. Если стихи детские он писал так легко, часто на ходу, то проза ему вовсе не давалась. Набросает черно- вичок, скорее фабулу, и считает, что это уже книжка (стихи–то писались быстро). Начинает сердито, даже с обидой протестовать: «Нечего тут исправлять и дорабатывать — так сойдет!» И уж после самого убедительного довода: «Ничего я исправлять и дорабатывать не могу, сказал все, что у меня было!» — великодушно разрешал: «Если тебе не нравится, делай сама!» (Это абсолютно дословно, так как эти фразы он повторял в точности с каждой книгой.) Зато заявки в издательство выходили у Сережи — куда с добром. (На одной страничке наобещает столько интересного — трудно отказать такой повести.) По заявке принимают и включают в план (везло). А дальше что? — книжки–то нет! Приходилось срочно и усиленно работать.

Только я одна знала, как нелегко было ему перестраиваться, и что стоило менять свою многолетнюю артистическую деятельность (хоть и самодеятельную) на писательскую, свою живую подвижную натуру приспосабливать к усидчивости. Иногда он не выдерживал и швырял рукопись. В таких случаях я никогда на него не сердилась (искренне сочувствовала ему). Молча брала рукопись и продолжала писать. Устанавливалась тишина. И когда Сережа «остывал» и приходил в себя, он искренне с благодарностью говорил мне: «Дивлюсь твоему терпению со мной!..» И этого для меня было достаточно, чтобы он искупил свою вспышку.

Сейчас, Нина, отвечу тебе на основной вопрос — расскажу досконально, как начали и писали свою первую историческую книгу, которая и стала родоначальницей всех последующих романов С. Мосияша.

Были тут и какие–то предшествующие обстоятельства, которые, казалось, не имели к этому никакого отношения. Однако связь все же была.

Осенью 1975‑го Сергей поехал с киногруппой в дальний район на съемки очередного сюжета для телевидения. Сильно простыл в дороге и вернулся с бронхитом. Больше месяца пробыл на больничном. (Врач была хорошо мне знакома, и мы вместе лечили его дома.) Через неделю–полторы он уже чувствовал себя довольно хорошо. И не знал, куда девать свободное время. Решил написать для «Дружных ребят» (газета в Алма — Ате) рассказ или небольшую повесть о спартанском мальчике. (Когда–то он читал о Древней Спарте, о суровом воспитании детей, особенно мальчиков и пр.) А у меня в мыслях было другое: написать бы хорошую повесть об Александре Невском. Ведь это один из любимых русских князей — легендарная личность.

— Зачем тебе, — говорю, — греческий мальчик, когда у нас на Руси столько своих замечательных людей было. Тот же Невский. Вот о нем бы рассказать детям и нашей молодежи!

— Выдумала тоже! Во–первых, это большая ответственность — реальное историческое лицо. Надо писать серьезную книгу. Не смогу я, не потяну.

— Так я думаю — писать мы будем сразу вместе, чтоб не править и не переделывать потом.

Помню весь наш разговор, будто это было вчера. На работу я пока еще не устроилась, с тех пор как уволилась для «Вани» (то сценарий дописывала, то с «Икаром» занята была, то с Минским журналом «Березка» сотрудничала). Так что относительно была свободна. Наконец уговорила его.

На другой же день поехала в нашу областную, отлично укомплектованную библиотеку. Набрала полную сумку исторической литературы, факсимиле некоторых рукописей — все, что было у них о Невском.

— Ну, давай теперь читать, «вживаться в эпоху»!..

Читали оба. Если я была занята приготовлением обеда, просила его читать вслух.

Кстати, надо сказать, было у нас еще одно «обстоятельство» с квартирой. Наташа выходила замуж, и чтобы всем было удобней, мы еще летом разменяли свою квартиру на две. Наташе — однокомнатную благоустроенную в центре, а себе — двухкомнатную с печным отоплением и огородом в частном секторе. И даже это в какой–то степени влияло на наше рабочее настроение. Тихая сельская обстановка ничуть не претила: мы одни, нам никто не мешает. Было все будто из нашего детства. Особенно вечера. Жарко топится печь, весело потрескивают сухие дрова (старые хозяева оставили нам полный дровяник сухих березовых дров). Около печки, на кухне, стоит диван — любимое место Сергея, я сижу рядом.

Стали уже потихоньку обсуждать — как и с чего начать.

Вырисовывались некоторые картины, образы людей. Я и раньше много раз с интересом читала о Невском, так что исподволь создался какой–то определенный образ, портрет. А у Сергея была безграничная фантазия, которую приходилось сдерживать. Мысли возникали как–то поочередно. Где касалось детства, домашних сцен, больше думалось мне. А все батальные сцены, панорамы битв, военные переговоры и действия обдумывал Сергей. Но язык — построение предложений, стилистика — были мои.

И как–то мы быстро и легко начали. И пошло, пошло. Сергей шутил: «Ты вдуваешь в книгу свой дух!» И так до самого конца. Правда, через год–полтора мы уже не могли писать «взахлеб», как сначала. Нам дали квартиру в центре, и я тут же устроилась в Гомельскую строительную газету. Сереже часто удавалось написать страничку–две на работе. Вечером обязательно перечитывали написанное — исправляли, иногда и вовсе переделывали.

Но что самое удивительное — это единственная книга, которую мы написали абсолютно без споров. Сергей вел себя на редкость покладисто, тактично и всякий раз напоминал: «Учти, мы с тобой — соавторы. Я бы никогда не решился на такую книгу». Он хотел, чтобы я даже изредка, на час, отвлекалась на что- то другое. У меня только что прошла в пионерской газете, в Минске, небольшая повесть о БАМе (которая была написана еще год назад). Но мне предложили ее немного изменить и подать на Республиканский конкурс — «Детям о БАМе». Приходилось иногда отвлекаться на переписку с редактором.

Но все свободные дни и вечера, изо дня в день, — мы не расставались с Невским. Он уже подходил к концу.

Летом 1978 года мы были в Доме творчества в Крыму. Познакомились с писателями из Молдавии. Они стали звать нас в Кишинев — есть свой Союз писателей, можно найти подходящую работу. Сергею страшно надоело телевидение, а в Гомеле ничего больше не было. На обратном пути из Крыма заехали посмотреть. Молдавия и город нам понравились. Оставалось дело за обменом квартиры. Скоро нашелся вариант. И на следующий год мы переехали в Кишинев. Там и закончили свой первый исторический роман, Сергей перепечатал. Надо отдать должное — он никогда не просил меня перепечатывать — эту нудную работу всегда делал сам и довольно быстро.

Только рукопись все лежит без титульного листа. Мне и невдомек — почему. И вот как–то в выходной день он говорит: «Галя, мне бы очень хотелось эту первую большую книгу подписать только одним автором. У меня вышло уже много книг, я член Союза писателей, а ты — пока нет, — резонно объяснил он. — А я сделаю тебе посвящение.»

Что я могла ответить? «Делай, — говорю, — как совесть велит. Я не о соавторстве думала, когда работала над книгой. И если по–честному, разве не была я соавтором любой из твоих книг?»

На этом и кончился наш разговор, и к соавторству мы больше не возвращались.

Я «благородно» промолчала, и Сергей, вероятно, принял это за полное согласие. Но откровенно сказать, вначале от такой несправедливости мне было не по себе.

Прошло какое–то время — я много думала об этом и пришла все–таки к выводу, что Сереже сейчас действительно необходимо утвердить себя как самостоятельного писателя–прозаика. И это ему нужнее, чем мне, притом, муж, глава семьи. От него зависит авторитет семьи и благосостояние наших детей. И я успокоилась.

А наши близкие знакомые ругали меня, что я совсем не думаю о себе. Особенно возмущался Володя Измайлов (наш сибиряк, живший в Кишиневе, друг Виктора Астафьева и Е. К. Стюарт). Не раз высказывал это Сергею довольно резко.

Но никто, наверное, лучше Елизаветы Константиновны не знал нас. Не видевшись подолгу, она писала (по «Невскому»): «Мосияш молодец! Но вижу, что здесь большая доля труда Гали.» И еще раньше: «Галя, работайте для себя.»

Такое мне часто говорили в издательстве и в Союзе писателей. Но я уже ничего не могла изменить — так у нас сложилось за много лет.

Навыки к Сергею приходили очень постепенно. На это ушли целые десятилетия, начиная с 1961–1962 гг.

Последнюю свою книгу, «Одиссея батьки Махно», он писал почти самостоятельно. Только по привычке прочитывали на слух некоторые главы. А в эпилоге был у него большой «перебор», и пришлось сокращать.

Вскоре Сергей Павлович получил звание лауреата премии им. В. Пикуля. Теперь он был в какой–то мере уже известный писатель(!), то, чего он с таким стремлением и усилием добивался, сбылось.

Но все же больше всего я ему благодарна за сдержанное слово и редкую преданность.

Никогда и никому не писала длинных писем. Это я тебе, Нина, так добросовестно ответила на твой заданный вопрос. Теперь, Ниночка, ты все знаешь. Пиши. Обнимаю тебя. Галя.

Сергей вчера вернулся из Питера. Передает тебе привет.

Апрель 2003 года.

«Воспоминания — как повторно прожитая жизнь»

Заканчивая свои воспоминания, Галина Федоровна рассказывает и диктует теперь старшей внучке — Дине.

С переездом в Кишинев у дедушки и бабушки начался новый этап в творческой жизни. Из ее устных рассказов видно, что столица Молдавии дала им многое: был свой Союз, куда каждое лето приходили путевки из Москвы в дома творчества. Из Кишинева они несколько раз ездили за границу. Побывали в пяти странах Европы. Здесь у них был один из плодотворных периодов в литературном творчестве. За 12 лет, прожитых в Кишиневе, они написали третью часть к роману «Александр Невский» — «Устроитель». И вскоре эта трилогия была издана в Москве, а потом и в Кишиневе. Затем, там же в Кишиневе, вышла повесть

о Петре — «Без меня баталии не давать» (это была вторая часть к полному роману «Петр Великий»). А у Галины Федоровны кроме этого было выпущено 3–4 детские книжки и многочисленные публикации в журналах («Кодры», «Ленинские искры», «Звездочка» и др.).

В киностудию «Молдова–фильм», куда их приглашали, Сергей Павлович и Галина Федоровна пришли вместе. Им предложили написать сценарий на историческую тему по местному материалу — о крестьянском восстании в Молдавии, аналогичному Пугачевскому. Писали сначала вместе. Договор был заключен на двоих. Но на первой же редколлегии, где были предъявлены к сценарию некоторые замечания и исправления, Сергей Павлович от дальнейшей работы категорически отказался.

Требования к сценарию были такие — переделать его на юношеский или детский (т. к. в этом на киностудии был дефицит). Галина Федоровна согласилась продолжать работу над сценарием. Все предложения и замечания были учтены, и договор перезаключили на нее. Вскоре сценарий был принят комиссией из Москвы (существовал тогда такой порядок — все утверждала Москва). Заранее подготовили реквизит, подобрали нужных артистов. Сценаристу и режиссеру было особенно приятно, что на главную роль согласился всеми любимый артист Михаил Волонтир (очень известный по фильмам «Цыган» и «Возвращение Будулая»). И в киностудии началась подготовка к съемкам. Первые съемки прошли удачно…

Но тут произошел раздел республик. Началась настоящая смута. На стенах домов, на заборах красовались надписи: «Русские оккупанты — прочь из Молдавии!»

Теперь диктует мне бабушка, Галина Федоровна.

Нам пришлось ехать в Россию. Родная столица принимала всех беженцев. Помог нам с переездом наш зять (муж дочери) Рафаил. После окончания Гомельского университета он стал преуспевающим предпринимателем. Он нашел нам квартиру в ближнем Подмосковье, в элитном районе, вначале на Николиной горе, затем в селе Успенское (ближе к Москве).

В это время мы с Сережей часто бывали в Москве, в ЦДЛ. Встречались со своими старыми знакомыми писателями — сибиряками, москвичами. А в конце 1992 года случилось несчастье — в автокатастрофе погиб наш зять Рафик. И мы вынуждены были через некоторое время ехать к дочке в Гомель, так как она осталась одна с двумя девочками–школьницами.

Вот так мы снова попали в Гомель, прожив в Москве два года. (Хотя после трех столиц — Алма — Аты, Кишинева и Москвы, Гомель нас не очень устраивал.) У нас уже не было прежних знакомых, мы оба были на пенсии, без работы. Но постепенно стали находить новых друзей, познакомились с библиотекой им. Герцена, где регулярно проходили литературные среды, куда нас часто приглашали. Дочке помогали растить девочек. Внучки закончили школу, затем институт, университет, помогли с квартирой. Но связь с Москвой поддерживали. Из издательств «Армада», «Астрель», «Вече» стали поступать предложения прислать рукописи на исторические темы для их рубрик («Великие полководцы», «Романовы», «Рюриковичи»). И мы с Сергеем взялись за романы, две книги были уже изданы в Москве.

И пока мы жили в Гомеле, пока не заболел Сережа, мы написали 7–8 романов. Всего написано нами 10 романов. Тихая, без всяких поездок и развлечений жизнь тоже пошла нам на пользу, благо годы уже подходили к восьмому десятку.

И еще надо сказать — Сережа все–таки очень переживал, что у нас вот так получилось с романами — издавались с одним автором. Особенно к концу жизни, часто сам говорил мне об этом. И когда мы закончили 4‑й или 5‑й роман (кажется «Ханский ярлык»), он предложил: «Галя, я хочу с этого романа ставить на обложке двух авторов, — чтобы мы в конце концов были вместе.» Я возмутилась: «Столько книг вышло с одним автором и вдруг — два. Что могут подумать читатели? — «Прилепил имя жены?..» Нет, ничего не нужно теперь. В Союз меня Москва приняла и с моими детскими повестями».

Но Сережа на каждом романе от руки (или от печати) оставлял мне автографы–посвящения. И эти оставленные слова, написанные его рукой и сердцем, для меня теперь — самые дорогие.

Последние дни болезни Сережа все время говорил со мной, что–то наказывал. Он предчувствовал какое–то приближение, у него появилась тоска. Особенно по вечерам, когда мы сидели с ним на диване, вспоминая о многом. Он тихо говорил: «Как не хочется мне уходить одному без тебя.» У него уже было написано четверостишье, и он часто напоминал, чтобы две последние строчки я сделала эпитафией на его памятнике:

Не потому мне грустно, что умру,

А потому, что я с тобой расстанусь.

Не вставал Сережа последние три дня. До самого конца был в сознании. Сам попросил, чтобы я пригласила священника, вызвала из Саратова сына.

И на другой день — 19 октября 2007 года тихо, спокойно скончался.

Осталась горькая разлука навсегда. Я постаралась исполнить его последнюю просьбу — написать все как было.

Вместо послесловия

Сергей Мосияш–младший

Тяжелая болезнь помешала Сергею Павловичу, моему отцу, продолжить начатые воспоминания. Писала их одна мама — Галина Федоровна. Писала, как святое откровение, как ее просил муж.

И вот я подумал, ведь от отца осталось немало письменных материалов — небольших статей, писем–набросков для устных выступлений на встречах с читателями, на своих юбилеях и презентациях книг, проходивших большей частью в Гомельской центральной городской библиотеке им. Герцена. Организатором и душой этих литературных встреч была директор библиотеки Власова Татьяна Савельевна (я был знаком с ней еще при жизни отца). Вела эти литературные вечера Н. В. Малашенко.

С наиболее интересных документов я решил снять копии — они могут сказать о жизни моих родителей больше, чем я сам.

Помогала мне в этом другая городская библиотека № 11, где директор Уварова Антонина Васильевна, очень отзывчивый человек, приняла в этом самое непосредственное участие.

Выбрали небольшую по объему и очень полную по содержанию статью отца к своему 75-летнему юбилею. Она наиболее ярко и откровенно отражает начало совместного литературного творчества моих родителей.

Эту речь, эти слова отец произносил, как уточнила мама, не только на юбилее, но и раньше, когда они не раз выступали вместе, и позднее, на других вечерах с читателями. Даю эту статью полностью:

«— Как, с чего начал я писать? Что послужило стимулом к литературному творчеству? И так далее. Эти вопросы задают постоянно.

Если сказать по–честному, то стать писателем мне помогла жена Мосияш Галина Федоровна (сама талантливый литератор и удивительной доброты человек). Всю нашу совместную жизнь — а это уже на шестой десяток — она была и есть неизменным и самым строгим редактором, часто и соавтором. Вот, в конце концов, что–то и получилось!..

Хоть в молодости я об этом и не думал. А если и думал о каком–то для себя творчестве, то только как об артисте кино или театра. Мечтал о ВГИКе. И беспрестанно играл в художественной самодеятельности, сначала в школе. Даже ездил во время Отечественной войны с бригадой местных артистов — выступали перед ранеными в госпиталях, перед рабочими и колхозниками, на полевых станах. Потом эта художественная самодеятельность продолжилась и в армии. Благодаря которой я каждый год получал от командования отпуск на Родину, в Сибирь. Кстати, в один из таких отпусков я и познакомился с красивой и серьезной девушкой–сибирячкой, которая и стала навсегда моей женой.

А после демобилизации из армии пришлось идти работать на завод. Была уже семья и первый ребенок. После работы — вечерняя школа. Жена настояла, чтобы я, не откладывая, заканчивал десятый класс (так как ушел добровольцем после девятого) и сразу поступил в институт на заочное отделение. Потом она много мне помогала и в подготовке контрольных работ, рефератов и экзаменов. Так что через пять лет благополучно закончил Новосибирский педагогический институт. Свое первое стихотворение, которое тут же пошло в детский журнал, я написал для своего маленького сынишки, работая уже в школе учителем.

Со стихами мне как–то сразу повезло, потому что в армии довольно часто писал в газету патриотические стишки. Тогда на этом все были помешаны. Да кто в молодости не писал стихов?!

А с прозой у меня долго не клеилось, проза никак мне не давалась. С детскими стихами вышло уже 9 книжечек (правда, маленьких, иногда в одно стихотворение), когда я взялся за первую повестушку из своего детства — «Друзья из Синеозерки». Писалось трудно. Напишу две–три странички — обязательно читаю жене (мои «калякалы» было не разобрать). И тут начинается: «Этот абзац надо переделать. Такое предложение не годится. Вот здесь лучше заменить и сделать вот так.»

И это было со всеми книгами, пока не приобретут литературный и божеский вид. Постепенно пришли к историческим романам (тоже по инициативе жены), с которыми было еще больше совместной работы».

Чтобы ксерокопии не шли подряд, хочу сделать небольшую перебивку — рассказать кратко некоторые эпизоды из жизни нашей семьи, запомнившиеся в детстве наиболее отчетливо. Взаимоотношения родителей я стал понимать по- настоящему лет с 11–12, когда мы переехали в Алма — Ату. С того времени они вспоминаются мне больше пишущими. Мама обычно сидела за столом. Видимо, ей тогда приходилось много писать, потому что работала сразу в двух местах: на радио и в газете. И одновременно помогала папе писать его первую повесть о детстве — «Друзья из Синеозерки».

А папа по приезде в Алма — Ату долго не мог устроиться на работу. И в это время он решил попробовать себя в прозе. Но поначалу у него не получалось.

Мама время от времени откладывала свою рукопись, подходила к нему, присаживалась на край дивана (папа всегда писал лежа):

— Ну, что прибавилось нового? Читай.

Я замечал, что она никогда не говорила ему слово «плохо» или «это совсем негодно», а, как понимал, выбирала слова помягче: «Знаешь, вот тут надо бы чуть подробнее, а то как–то непонятно.»

Первой папиной реакцией было несогласие с замечаниями:

— Ну вот, я так и знал! Опять не то, опять надо переделывать!.. Не буду я снова переписывать!.. — и в порыве отчаяния иногда бросал свою рукопись.

Мама за это почему–то совсем на него не сердилась. Делала вид, что ничего особенного не случилось. Запросто улыбалась и говорила:

— Подбери тетрадь. И что ты из–за такого пустяка устраиваешь «спектакли». Тут и сделать–то всего ничего: заменить или поправить 2–3 предложения, и все будет нормально. Давай сюда.

Папа «остывал», садился рядом, и по его лицу было видно, что чувствовал он себя далеко неправым.

Как я потом понял, мама остерегалась при этом говорить более строго, чтобы «не выбить его из колеи», чтобы он вдруг не «взорвался» (это он мог) и не бросил уже хорошо начатое. Что тогда с ним будет?..

А папа то же самое — чтобы она не отказалась от него, такого «непутевого». Оба они боялись потерять друг друга.

Но такие «инциденты» случались крайне редко. А по другим причинам у них не было размолвок. В основном они жили дружно, любили друг друга — это чувствовалось во всем. И куда бы они ни пошли или ни поехали (в Дом творчества, за границу, просто отдохнуть), всегда только вместе, по обоюдному желанию. И чем были старше, тем теснее становился их союз.

Родителей своих я вспоминаю всегда с благодарностью. За все детство мы не слышали от них не только грубого, но тем более бранного слова. Не знали абсолютно никаких наказаний. Мы с сестренкой ни разу не испытали, что такое «стоять в углу». Это шло от мамы. Она была особенно заботливая и мягкая в обращении. Но я не помню, чтобы мы когда–то ее ослушались. Лидером в семье была она. И если бы не ее авторитет, который с молодости и до самой старости признавал отец, то он едва ли закончил бы образование и вошел в настоящую литературу.

Теперь снова — ксерокопии.

Что касается писем, то возьму ксерокопию лишь одного письма — Е. К. Стюарт, которая лучше кого–либо другого знала моих родителей (она была их постоянной наставницей и литературной мамой). Она не стеснялась в выражениях, если ей что–то не нравилось, но при этом больше «попадало дорогому Мосия- шу». Приведу из него небольшой отрывок.

«Милая, Галя!

…Японимаю все, о чем Вы написали и о чем Вы не написали, а только подумали. Уверена, что так все и есть (о Сереже). Он стихийно талантлив, но неусидчив и невдумчив. Пусть всю жизнь Бога благодарит, что рядом с ним — Вы. Но все–таки я радуюсь за Вас обоих, я знаю, как трудно начиналась и строилась Ваша жизнь, какие горы Вы преодолели. Нельзя даже представить было, чего Вы оба достигнете. Детей хороших вырастили, оба пишете, и неизвестно еще, кто талантливее из Вас! Очевидно, Вы дополняете друг друга. И все скрепляете Вы своей женской безошибочной мудростью…

03 мая 1983 г.».

И последнее, что я оставил на конец, — это автографы–посвящения, которые отец писал маме на всех романах. Я приведу только два:

«Жене и соавтору этой книги Галине Федоровне Мосияш с благодарностью за 40 лет совместной творческой работы». (Пятое переиздание романа «Александр Невский», вышедшего в Москве, из–во «Астрель», 2001 г.)

«Моей жене Гале Мосияш — милой женщине и совершенно уникальному человеку, которая, разделив со мной свой солнечный талант, сделала из меня неплохого писателя.

С нежностью автор С. Мосияш.

6 мая 2007 г.

г. Гомель».

Это последнее его посвящение, на последнем, третьем переиздании романа «Петр Великий», вышедшем в мае 2007 года, за четыре месяца до ухода отца из жизни.

Content

Мосияш Галина Федоровна Встреча навсегда

ГАЛИНА МОСИЯШ Встреча навсегда

Знакомство мое с Галей. Встреча навсегда

Сватовство

Наедине с золотой осенью

Полет в неизвестность

«Следы свои оставила война…»

Лиха беда начало

Сны о розовом коне

Встать на круги своя

Жемчужина Семиречья

Реформы — крутой поворот

«…не предаться унынию…»

Мое письмо к близкой подруге (с большим сокращением)

«Воспоминания — как повторно прожитая жизнь»

Вместо послесловия Сергей Мосияш–младший