Роберт Бернс

Стихотворения (сборник)

На чужбине

Я сердцем не здесь, я в шотландских горах,

Я мчусь, забывая опасность и страх,

За диким оленем, за ланью лесной,  –

Где б ни был я – сердцем в отчизне родной.

Шотландия! смелых борцов колыбель,

Стремлений моих неизменная цель,

С тобой я расстался, но в каждом краю

Люблю я и помню отчизну мою!

Простите, вершины скалистые гор,

Долин изумрудных цветущих простор!

Простите, поляны и рощи мои,

Простите, потоков шумящих струи!..

Я сердцем в родимых шотландских горах;

Я мчусь, забывая опасность и страх,

За диким оленем, за ланью лесной,  –

Где б ни был я – сердцем в отчизне родной!

1796,

Перевод О. Чюминой

Довольство судьбой

Свободен и весел, я малым доволен;

Мир божий мне кажется чудно приволен;

Я радуюсь солнцу, я радуюсь дню,

И призрак заботы я песней гоню.

Взгрустнется ль, порой, под ударом судьбы  –

Я вспомню, что жизнь нам дана для борьбы.

Веселье равняется звонкой монете,

Свобода же – сан высочайший на свете,

И этого сана лишить не могли

Великие мужи ничтожных земли!

Мой путь не без терний, но раз уж пройден,

Кто вспомнит, – как труден был путнику он?

Фортуну слепую мы часто поносим,

Но как бы ее ни звалися дары:

Песнь, наслажденье, работа, пиры,  –

На все отвечаю я: – милости просим!

1796,

Перевод О. Чюминой

В поле

Дженни платье разорвала;

Прицепился колос;

За собой она слыхала

В поле чей-то голос.

Дженни бедная бежала

Все по бездорожью,

Дженни платье разорвала,

Пробираясь рожью.

Если кто встречал кого-то

В поле знойным летом,

Что кому-то за охота

Толковать об этом…

Если кто во ржи кого-то

Целовал случайно  –

Не для нас о том забота

И не наша тайна.

1796,

Перевод О. Чюминой

Песня

Я женат, и не для света,  –

Для меня жена моя.

За душой одна монета,

Но ее не занял я.

В долг ничем я не ссужаю

Из соседей никого,

Но и сам не занимаю

У соседей ничего.

Не бывал я господином

И слугой ни для кого,  –

Но с мечом моим старинным

Не страшусь я ничего.

Пусть мой голос мало значит,

Пусть живу я бедняком  –

Обо мне никто не плачет,

Я не плачу ни о ком!

1796,

Перевод О. Чюминой

Сельский субботний вечер в Шотландии

Была пора – луч ясный в ней сиял,

Я сердцем жил, я радостью дышал,

И жизнь моя играючи летела.

Те дни прошли; одета черной мглой,

В моих очах природа потемнела;

Кругом гроза; но ты была со мной,

Моя судьба душой твоей светлела;

Мне заменил твой дружеский привет

Обман надежд и блеск (веселых лет;

Забылось всё. – Как пленники к неволе,

Привыкнул я к моей угрюмой доле;

Она – окажу ль – мне сделалась мила:

Меня с тобой она, мой друг, свела,

И, может быть, недаром мы узнали,

Как много есть прекрасного в печали!

Теперь с тобой надолго разлучен;

Но дружбою, но памятью твоею

Как воздухом душистым окружен;

Я чувствовать и думать не умел,

Чтоб чувств и дум с тобой не разделять.

Стеснен ли дух от мрачных впечатлений,

Горит ли он в порывах вдохновений  –

Могу ль тебя, могу ль не вспоминать?

В уме моем ты мыслию высокой,

Ты в нежности и тайной, и глубокой

Душевных чувств, и ты ж в моих очах

Как яркая звезда на темных небесах.

Я ждал ее, я мчался к ней душою,

Я для нее сквозь слезы песни пел,

Я пел, – она… была уж не земною;

Звук томных струн, он к ней не долетел;

Тиха ее далекая могила;

Душа светла в надзвездной стороне;

Но сердце тех, кого она любила…

Святая тень! молися обо мне…

1

Ноябрь шумит; в полях метель и вьюга;

Ненастный день стал меркнуть за горой;

Уж отпряжен усталый бык от плуга,

И весь в пыли он тащится домой.

Поселянин скорей спешит с работы;

С неделею окончены заботы;

Его соха, и лом, и борона,

И сбруя вся в порядке убрана;

Он веселит свое воображенье,

Что радостно начнется воскресенье;

И чрез лесок в уютный домик свой

Идет к семье на отдых и покой.

2

И на холме, дубами осененный,

Уж видит он приют уединенный;

Уже детьми он шумно окружен  –

Обнять отца бегут со всех сторон.

Приветен вид его родимой сени;

Манят к себе трескучий огонек;

Как чисто всё, плита и очажок!

Залепетав, сын младший на колени

К нему вскочил, и, с важностью скромна,

Подсела к ним радушная жена;

Кругом себя бросая взор веселый,

Покоен, рад, забыл он труд тяжелый.

3

Меж тем пошла забота у детей:

Кто прячет плуг, кто стадо загоняет;

Обдумав всё, один из них скорей

В соседнее местечко посылает

Тихонько весть – и Дженни к ним бежит,

Надежда их, уж девушка большая,

Мила, свежа, как роза полевая,

У ней в очах любовь так и горит.

Смеется мать, отец не наглядится;

Как рада их к груди она прижать,

И рада им наряд свой показать,

И деньгами готова поделиться:

У той швеи, к которой отдана,

Своим трудом достала их она.

4

Родные все друг о друге приветно

Хотят узнать; семейный сладкий час

Веселье мчит в беседах незаметно:

То спор, то смех, и каждый свой рассказ

О том, где был, что видел, начинает;

Один начнет, другой перебивает;

А муж с женой-с детей не сводят глаз,

И речь начать, и дать совет готовы.

Хозяйка-мать, взяв ножницы с иглой,

Из лоскутков малюткам шьет обновы;

Отец молчит, но, помня долг святой,

Уж занят он их будущей судьбой.

Что мать с отцом велят повиноваться,

Радушно жить и помнить божий страх,

От нужд искать убежища в трудах,

И день и ночь порочных дум чуждаться,

Правдиву быть на деле и в речах  –

Он вкоренял от детства в их умах;

Он говорил: «К прекрасному дорога

У всех одна – творца о всем молить,

Не делать зла, добро всегда творить;

С тем будет бог, кто сердцем ищет бога».

6

Но кто стучит тихонько у ворот?

Дивятся все, а Дженни узнает;

Дрожит как лист, едва промолвит слово:

«То, верно, сын соседа городского;

Его отец в село к нам посылал,

И он меня чрез поле провожал».

В раздумье мать; как делу быть, не знает,

Глядит на дочь и молча замечает,

Как вдруг любовь зажглась в ее глазах

И вспыхнула румянцем на щеках;

И мать спросить у дочери робеет,

Кто новый гость; а та дохнуть не смеет.

Но страх прошел; ответ был не худой:

Не из бродяг сосед их молодой.

7

И юноша красивый, статный входит,

И взор родных на гостя устремлен,

И Дженни к ним, стыдясь, его подводит,

И любо ей, что дружно принят он.

С ним речь завел хозяин говорливый,

Каков посев, о стаде, о конях.

Надежды луч горит в младых сердцах;

Но милый гость застенчив: торопливый,

Не знает он, что делать, что сказать.

Смекнула всё догадливая мать:

Нет, видно, дочь себя не уронила;

Девичью спесь, как должно, сохранила.

8

Любовь, любовь! живой восторг сердец,

Твой чистый жар всем радостям венец.

Уже давно я, путник неизвестный,

Чрез скучный мир печально прохожу;

Но долг велит, и правду я скажу;

В долине слез отрадою небесной

Одна любовь; нет радости другой!

Вот наших дней минуты золотые:

Когда одни, вечернею порой,

Стыдливые, любовники младые,

В тени дерев, сидят рука с рукой;

Их взор горит весельем и тоской,

На их устах привет и ропот нежный;

А вкруг цветет шиповник белоснежный,

И тихо к ним склоняется кусток,

И веет им душисты! ветерок.

9

И где же, где найдется тот несчастный,

Злодей без чувств, кто б Дженни изменил,

В холодный яд обманом превратил

Мечту души невинной и прекрасной!

Как нарушать святое на земли,

Любовь и мир доверчивой семьи!

Взгляните там – вот жертва обольщенья:

Она не ждет, не хочет утешенья;

Таясь от всех, уныла и бледна,

Во цвете лет рассудка лишена,

Как меж могил огни осенней ночи,

Так мрачные ее сверкают очи;

Рыдает мать, зачем она в живых;

Отец клянет позор власов седых…

10

Но ужин ждет – похлебка, дичь готовы,

Принесены творог и молоко,

Обычный дар любимой их коровы,

Да и сама она недалеко,

Пришла с двора – и голову с рогами

Просунула тихонько меж досками,

И сена клок заботливо жует.

Хозяйка-мать то сядет, то уйдет,

О юноше хлопочет прихотливо,

И сочный сыр пред ним уже стоит,

И пенится некупленное пиво;

Он хвалит всё, за всё благодарит,

Узнав о том с подробностью большою,

Как делан сыр хозяйкою самою

И что ему тогда лишь минет год,

Как желтый лен в полях цвести начнет.

11

Довольны все. От добрых слов вкуснее,

Уже дошел их ужин до конца,

И старец встал; кругом огня теснее

Садятся все, но тише и важнее,

И Библия покойного отца,

Бесценное наследство родовое,

Положена пред старцем на столе;

Он обнажил чело полвековое,

И волосы, рядами на челе

Приглажены к вискам его, белели;

И те стихи заметил он в псалмах,

Которые хотел, чтоб дети пели;

Потом сказал с слезами на очах:

«Помолимся подателю всех благ!»

12

Они поют. Сердечные, простые,

В один напев слилися голоса;

И звуки те шотландских гор родные,

И вера их несет на небеса.

В святую брань так мученики пели,

И, может быть, стремясь к высокой цели,

Наш Джон Граам и смелый лорд Эльджин

Слыхали их в рядах своих дружин,

Когда сердца огнем небес горели,

Когда, в руках молитвенник и меч,

Их рать неслась грозой народных сеч

И пряталась под бронею верига.

Но снова вдруг возникла тишина;

У всех душа святынею полна  –

Разогнута божественная книга.

13

Отец семьи, душой священник сам,

Читает в ней паденье человека,

Как богу был угоден Авраам,

Как Моисей гнал племя Амалека,

Иль страх и плач державного певца

Под грозною десницею творца,

Иль Иова и жалобы, и муки,

Иль дивных арф пророческие звуки,

Когда Исай, восторгами крушим,

Пылал и пел, как тайный серафим.

14

Иль чтенье то Евангелья святое,

Как божий сын снисшел и жил меж нас,

За грешных кровь безгрешного лилась,

На небесах он имя нес второе,

А на земле ему и места нет

Главы склонить. Иль как его завет

Меж градов, сел, народов отдаленных,

Везде проник в посланьях вдохновенных,

Как, заточен, возлюбленный Христом

В Патмосе жил, и ангела с мечом

Он в солнце зрел, внимая от Сиона

И гнев, и суд на гибель Вавилона,

15

Супруг, отец, угодник пред тобой,

Небесный царь, колено преклоняет,

И к небесам торжественно стрелой

С надеждою молитва возлетает:

«Да вместе их творец благословит,

Да в жизни той опять соединит;

И там, в лучах бессмертного сиянья,

Не будет где ни слез, ни воздыханья,

Друг другу мы час от часу милей,

Мы станем петь хвалу любви твоей,

А время течь своей стезею вечной

Кругом миров под властью бесконечной!»

16

Стремленье дум покорных и святых,

Сей набожный восторг людей простых  –

Его не тмят обряд и блеск служенья,

Ни тонкий вкус пленительного пенья:

Кто зрит сердца, тот в благости своей

Равно царю и нищему внимает,

Под бедный кров от пышных алтарей

Он в хижину к молящим низлетает,

И благодать по вере им дана,

И вписаны на небе имена.

17

Час тихий сна меж тем уж приближался

И все идут на сладостный покой;

Простясь, вздохнул счастливец молодой;

Отец один с хозяйкою остался,

И долго он еще наедине

Молил творца в умильной тишине,

Чтоб тот, кто птиц и греет и питает,

Кто в нежный блеск лилею одевает,

Чтоб он, господь, во всем с семьей его

Всегда творил свою святую волю,

Как хочет сам, благословил их долю;

Лишь он просить дерзает одного,

Чтоб все они закон его хранили,

Всевышнего боялись и любили.

18

Так сельский бард своих родных полей

Оставил нам семейное преданье.

Цари творят богатых и князей,  –

Муж праведный есть лучшее созданье

Творца миров; и память старины,

Любовь семейств, отцовские уставы,

Блаженство, честь той дикой стороны

Еще хранят в ней доблестные нравы.

О, как певцу Шотландия мила!

Как молит он, чтоб родина цвела,

Да благодать небес над нею льется,

Сынов ее парок да не коснется,

Да в их груди течет Валлиса кровь,

И дух его, и к родине любовь

Пылают в них, и ангелом незримым

Да веет он над островом любимым!..

19

А я к тебе, к тебе взываю я,

Святая Русь, о наша мать-земля!

Цвети, цвети, страна моя родная!

Меж царств земных, как пальма молодая,

Цвети во всем, и в доле золотой

Счастлива будь, и счастье лей рекой!

Страна сердец, и дум, и дел высоких!

О, как гремят везде в краях далеких

Твоих дружин и флотов чудеса

И русских дев стыдливая краса!

Верна царям и верою хранима,

Врагу страшна, сама неустрашима,

Да будут честь и нравов простота

И совести народной чистота

Всегда твоей и славой, и отрадой,

И огненной кругом тебя оградой,

И пред тобой исчезнет тень веков

При звуке струн восторженных певцов!

1796

Перевод И. И. Козлова (1829)

К полевой маргаритке, которую Роберт Бернс, обрабатывая свое поле, нечаянно срезал железом сохи в апреле 1786 г.

Цветок пунцовый, полевой!

Ты, бедный, встретился со мной

Не в добрый час: тебя в красе

Подрезал я.

Жемчуг долин, не можно мне

Спасти тебя!

Не пестрый, резвый мотылек

Теперь твой нежный стебелек

На дерн, увлаженный росой,

Порхая, гнет;

К тебе румяною зарей

Он не прильнет.

В холодном поле ветр шумел,

И дождик лил, и гром гремел;

Но туча мрачная прошла,

Меж тем в глуши

Ты нежно, тихо расцвела,

Цветок любви.

Сады дают цветам своим

Приют и тень – и любо им;

Но сироту, красу полян,

Кто сбережет?

От зноя туча, иль курган

От непогод?

Из-под травы едва видна,

Цвела ты, прелести полна,

И солнца луч с тобой играл;

Но тайный рок

Железо острое наслал  –

Погиб цветок…

Таков удел, Мальвина, твой,

Когда невинною душой

Ты ловишь нежные мечты;

Любовь страшна:

Как мой цветок, увянешь ты

В тоске, одна.

Певцу удел такой же дан:

Бушует жизни океан,

Не видно звезд, а он плывет,

Надежда мчит;

Он прост душой, он счастья ждет…

Челнок разбит.

И добрый, злыми утеснен,

Тому ж уделу обречен:

Никто ничем не упрекнет,

А жил в слезах;

Приюта нет; он отдохнет…

На небесах!

И я горюю о цветке;

А может быть, невдалеке

Мой черный день; и как узнать,

Что Бог велел?

Не о себе ли горевать

И мой удел?..

1796

Перевод И. И. Козлова (1829)

Джон ячменное зерно

Когда-то сильных три царя

Царили заодно  –

И порешили: сгинь ты, Джон

Ячменное Зерно!

Могилу вырыли сохой,

И был засыпан он

Сырой землею, и цари

Решили: сгинул Джон!

Пришла весна, тепла, ясна,

Снега с полей сошли.

Вдруг Джон Ячменное Зерно

Выходит из земли.

И стал он полон, бодр и свеж

С приходом летних дней;

Вся в острых иглах голова  –

И тронуть не посмей!

Но осень томная идет…

И начал Джон хиреть,

И головой поник – совсем

Собрался умереть.

Слабей, желтее с каждым днем,

Все ниже гнется он…

И поднялись его враги…

«Теперь-то наш ты, Джон!»

Они пришли к нему с косой,

Снесли беднягу с ног

И привязали на возу,

Чтоб двинуться не мог.

На землю бросивши потом,

Жестоко стали бить;

Взметнули кверху высоко  –

Хотели закружить.

Тут в яму он попал с водой

И угодил на дно…

«Попробуй, выплыви-ка, Джон

Ячменное Зерно!»

Нет, мало! взяли из воды

И, на пол положа,

Возили так, что в нем едва

Держалася душа.

В жестоком пламени сожгли

И мозг его костей;

А сердце мельник раздавил

Меж двух своих камней.

Кровь сердца Джонова враги,

Пируя, стали пить,

И с кружки начало в сердцах

Ключом веселье бить.

Ах, Джон Ячменное Зерно!

Ты чудо-молодец!

Погиб ты сам, но кровь твоя  –

Услада для сердец.

Как раз заснет змея-печаль,

Все будет трын-трава…

Отрет слезу свою бедняк,

Пойдет плясать вдова.

Гласите хором: «Пусть вовек

Не сохнет в кружках дно,

И век поит нас кровью Джон

Ячменное Зерно!»

1796

Перевод М. Михайлова

Злая судьба

Под знойным вихрем злой судьбы

Мой свежий лист опал;

Под знойным вихрем злой судьбы

Мой свежий лист опал!

Мой стан был прям, побег могуч,

Мой цвет благоухал;

В росе ночей, в блистаньи дня

Я бодро возрастал.

Но буйный вихорь злой судьбы

Весь цвет мой оборвал;

Но буйный вихорь злой судьбы

Весь цвет мой оборвал!

1796

Перевод М. Михайлова

К полевой мыши, разоренной моим плугом

(В ноябре 1785)

Трусливый серенький зверек!

Велик же твой испуг: ты ног

Не слышишь, бедный, под собой.

Поменьше трусь!

Ведь я не зол – я за тобой

Не погонюсь.

Увы! с природой наша связь

Давно навек разорвалась…

Беги, зверек, хоть я, как ты,

Жилец земли

Убогий: сам терплю беды,

Умру в пыли.

Воришка ты; но как же быть?

Чем стал бы ты, бедняжка, жить?

Неужто колоса не взять

Тебе в запас,

Когда такая благодать

В полях у нас?

Твой бедный домик разорен;

Почти с землей сровнялся он…

И не найдешь ты в поле мхов

На новый дом;

А ветер, грозен и суров,

Шумит кругом.

Ты видел – блекнули поля,

И зимних дней ждала земля;

Ты думал: «Будет мне тепло,

Привольно тут».

И что же? плуг мой нанесло

На твой приют.

А скольких стоило хлопот

Сложить из дерна этот свод!

Пропало все – и труд и кров;

Нигде вокруг

Приюта нет от холодов,

От белых вьюг.

Но не с тобой одним, зверек,

Такие шутки шутит рок!

Неверен здесь ничей расчет:

Спокойно ждем

Мы счастья, а судьба несет

Невзгоду в дом.

И доля горестней моя:

Вся в настоящем жизнь твоя;

А мне и в прошлом вспоминать

Ряд темных лет

И с содроганьем ожидать

Грядущих бед!

1796

Перевод М. Михайлова

К срезанной плугом маргаритке

(В апреле 1786)

Цветок смиренный полевой!

Не в добрый час ты встречен мной:

Как вел я плуг, твой стебелек

Был на пути.

Краса долины! я не мог

Тебя спасти.

Не будешь пташки ты живой,

Своей соседки молодой,

Поутру, только дрогнет тень,

В расе качать,

Когда она румяный день

Летит встречать.

Был ветер северный жесток,

Когда впервые твой росток

Родную почву пробивал;

В налете гроз

Ты почку раннюю склонял,

Под бурей взрос.

От непогод цветам садов

Защитой стены, тень дерев.

Случайной кочкой был храним

Твой стебелек;

В нагих полях ты взрос незрим

И одинок.

Ты скромно в зелени мелькал

Головкой снежною; ты ждал

Привета солнышка, – и вдруг

Во цвете сил

Тебя настиг мой острый плуг  –

И погубил.

Таков удел цветка села  –

Невинной девушки: светла

Душой доверчивой, живет

Не чуя бед;

Но злоба срежет и сомнет

Прекрасный цвет.

Таков удел певца полей:

Среди обманчивых зыбей

По морю жизни он ведет

Свой хрупкий челн,

Пока под бурей не падет

Добычей волн.

Таков удел в борьбе с нуждой

Всех добрых: гордостью людской

И злом на смерть осуждены,

Они несут  –

Одних небес не лишены  –

Кровавый труд.

Над маргариткой плачу я…

Но это доля и моя!

Плуг смерти надо мной пройдет

И в цвете лет

Меня подрежет – и затрет

Мой слабый след.

1796

Перевод М. Михайлова

«Джон Андерсон, сердечный друг!..»

Джон Андерсон, сердечный друг!

Как я сошлась с тобой,

Был гладок лоб твой и как смоль

Был черен волос твой.

Теперь морщины по лицу

И снег житейских вьюг

В твоих кудрях; но – бог храни

Тебя, сердечный друг!

Джон Андерсон, сердечный друг!

Мы вместе в гору шли,

И сколько мы счастливых дней

Друг с другом провели!

Теперь нам под гору плестись;

Но мы рука с рукой

Пойдем – и вместе под горой

Заснем, сердечный мой!

1796

Перевод М. Михайлова

Пахарь

Вешнее солнце взошло над землей.

Пахарь-красавец идет за сохой.

Тихо идет он и громко поет:

«Кто-то весною как пахарь живет?»

Резвая пташка летит в небеса;

Рано проснулась: на крыльях роса.

С пахарем пташка поутру поет;

К ночи подруга в гнезде ее ждет.

1796

Перевод М. Михайлова

Две собаки

Есть небольшой шотландский островок,

Носящий короля старинного названье

(О Койле-короле еще живет преданье).

Был ясный летний день, прошел полудня срок,

Когда два пса до дому пробирались

И на пути случайно повстречались.

Один из них вельможи сытый пес,

Для барского живущий развлеченья,

По кличке Цезарь был. Он гордо хвост свой нес,

И каждый смело делал заключенье,

Смотря на склад его от головы до ног,

Что он шотландскою собакой быть не мог,

А родился далеко очень где-то.

На нем ошейник медный был надет

С замком и буквами; то лучшая примета,

Что он учен, и знает жизнь, и сыт.

Породистый и статный, он, однако,

Не чванился породой дорогой:

С ним поболтать могла часок-другой

Забитая цыганская собака.

На рынке иль у мельницы, подчас,

Увидя, что бежит дворняшка собачонка,

Приветствуя ее, начнет он лаять звонко

И с нею болтовню заводит каждый раз.

Другой же пес, веселый, умный, рьяный.

Принадлежал крестьянину давно

И жил с ним словно с другом, заодно

Служа ему забавой и охраной.

Собаку эту Лютом все зовут:

Ее хозяин, Бог весть почему-то,

Ей некогда придумал кличку Люта.

Понятливый, проворный, верный Лют

Скакал чрез рвы и разные преграды,

Все понимал, едва ему мигнут,

И Люту все в деревне были рады.

Мохнатая, волнистая спина

У пса была блестяща и черна,

Грудь белая, и тонкой шерсти пряди

Его хвоста вились красиво сзади.

Друг друга псы любили, и о том,

Что в мире удавалось им пронюхать,

Потолковать минуточку одну хоть,

Помахивая весело хвостом,

Они любили также, но уныло

Они сошлись теперь, и видно было,

Что у друзей не радость на уме

(Они устали, время шло к обеду).

И вот, усевшись рядом на холме,

Они о людях начали беседу:

Цезарь.

Дивился я не раз, любезный Лют,

Тому, как ты, тебе подобные живут,

И, роскошь испытав, вздыхаю иногда я,

За вашей горькой долей наблюдая.

Наш лорд тебе известно, как живет

В довольстве и тепле, что вздумал – ест и пьет,

По колокольчику бежит к нему прислуга,

Захочет – встал, захочет – спать он лег,

И золотом всегда наполнен туго

Его, как хвост мой, длинный кошелек.

За разною стряпней, печеньем и вареньем

Хлопочут повара у нас всегда.

Сперва за стол садятся господа,

Потом вся челядь ест с остервененьем

Господские объедки; даже тот,

Наш конюх, запаршивевший урод,

Обедает сытней, чем фермер всякий.

Что ж до того, что ест и пьет бедняк

В убогой хижине – я не пойму никак…

Гораздо лучше даже быть собакой.

Лют.

Да, Цезарь, наш несчастный селянин,

Ворочая камнями для плотин,

Копая рвы, работою тяжелой,

Не разгибая до ночи спины,

Хлеб черствый добывает для жены

И для семьи несчастной, полуголой  –

Всех надобно обуть и приодеть,

От скудной платы как сберечь излишек;

Когда ж ему случится заболеть  –

Бог ведает, чем накормить мальчишек;

Казалося, им тут и околеть,

Но видно, их судьба хранит на свете:

Растут и здоровеют эти дети.

Цезарь.

Зато в каком пренебреженьи вы!..

………………

Во мне все сердце кровью обливалось,

Когда, порой, мне слышать удавалось,

Как фермеров несчастных поносил

Наш управляющий: ногами в землю бил,

Имущества последнего лишал их,

И бедняков измученных, усталых,

Запуганных, вид безнадежен был.

Богач живет, ничем не озабочен,

А бедные, скажи, несчастны очень?

Лют.

Да, но не так, как думаешь, друг, ты.

Жизнь не легка для них от нищеты,

Но так они привыкли к ней, что мало

Она пугать и устрашать их стала.

Им улыбается и счастье иногда,

Когда спины хоть день им гнуть не надо:

Ведь после бесконечного труда

Досуга час – есть лучшая отрада.

В конце рабочего и трудового дня

Семья и дети – вот их утешенье,

Им дорога малюток болтовня.

Они за кружкой пива в воскресенье

Толкуют о делах своей страны,

О том, что новые налоги быть должны,

Хотя и так конца нет всем налогам…

Так с грустью бедняки беседуют о многом.

Когда ж настанет осень, за серпы

Крестьянин честный весело берется,

И звонко смех веселый раздается,

И сыплются остроты из толпы.

Любовь и жизнь!.. Невзгоды все забыты…

Когда ж настанет ночь под новый год,

Запрут крестьяне двери у ворот:

– «Жена! Скорее пива нам неси ты!..»

Кричат мужья, и трубки их дымят,

И старики о прошлом говорят,

И слышен хохот доброй молодежи,

Так, что я сам развеселяюсь тоже…

И лаем отвечаю на их смех.

Но все ж ты прав, – скрывать мне для чего же  –

Нередко с бедняком случается тот грех.

Что он дотла приходит в разоренье,

И расхищает все его именье

Пройдоха, негодяй какой-нибудь,

Чтоб этим проложить скорейший путь,

К вельможе именитому пригреться

И в душу заползти к нему ужом,

Чтобы в парламент английский потом

Для блага всей Британии втереться.

Цезарь.

Ну, нет, мой друг, ты в этом не силен;

О благе тут не может быть и речи.

Прихвостник сильных лордов, может он

Менять свой взгляд при каждой новой встрече,

Он шляется по гульбищам, кутит,

Заклады держит, пьянствует в кредит,

Без пошлости не делает ни шагу,

Иль отправляется через Кале иль Гагу

Свет посмотреть в Париж или Мадрид  –

Проматывать отцовские именья,

На бой быков взглянуть для развлеченья,

Испанке на гитаре побренчать,

В Венеции в гондоле прокатиться

И силу вод немецких испытать,

Чтоб, разжирев, в отчизну воротиться,

Чтоб смыть с себя лобзаний ваших след,

Италии прекрасные сеньоры…

О благе Англии не говори же – нет!

Не от таких людей ей ожидать опоры;

Они ее несчастье и позор…

Лют.

Так вот на что мотают с давних пор

Свои доходы эти щелкоперы!

Так вот куда идут те медные гроши,

Оторванные прямо от души

Голодных бедняков!

Беспутные столицы!..

Ужели жизнь спокойная в глуши,

Где пышные не мчатся колесницы,

Скучнее жизни бешеных столиц?..

Средь поселян есть много честных лиц,

И бьется сердце честное в их груди.

Что за беда, что в зиму эти люди

Порубят лес хозяйский иногда,

Подстрелят зайца – экая беда!  –

Иль над любовницей владельца посмеются…

Но расскажи мне, Цезарь, как живут

Богатые? Им неизвестен труд,

От холода счастливцы не трясутся…

Чай, горе им не снится и во сне?

Цезарь.

Ну, нет, мой друг. Когда б, подобно мне,

Ты их узнал, ты думал бы иначе.

Они не мерзнут в холод, словно клячи.

Работая, не надрывают спин

И доживают мирно до седин;

Но люди уж так глупы от рожденья:

Их хоть воспитывай и вздумай обучать,

Иль сами для себя придумают мученья,

Иль станут друг на друга нападать,

Тем больше одержимые тоскою,

Чем менее для жалоб есть причин…

Окончивши работу за сохою,

В семью спешит довольный селянин;

Красавица, сидящая за прялкой,

Хохочет весело, осилив труд денной,

Но у господ и барынь всех – иной

Удел в довольстве, в жизни праздно-жалкой:

Они слоняются без цели целый день

Усталые, – им жить и думать лень,

Они больны болезнию особой  –

Тоскою, перемешанной со злобой,

Их сон тяжел, их вечная хандра

На все балы, собранья, вечера  –

Где роскошь, блеск и волны аромата  –

Бредет за ни ми нынче, как вчера,

Всегда, везде… И в оргиях разврата

Стараются спасаться от тоски

И юноши и даже старики,

От грязных ласк и от вина пьянея;

А утром жизнь еще для них пошлее.

Разряженных красавиц ходит ряд…

О чем они, однако, говорят?

Для них нет клеветы, нет сплетни неприличной,

И с любопытством, с жадностью обычной

Они скандалы ловят на лету,

А по ночам со взглядом воспаленным

Азартную игру ведут на чистоту,

В ущерб своим поместьям разоренным,

На карту ставя фермера гумно,

И горе бедняка развратникам смешно.

Конечно, не во всех такое развращенье,

Есть исключения, но я скажу одно,

Что очень редки эти исключенья…

Но солнце уж спустилось за горой,

И сумерки росли на небосклоне;

Жук зажужжал вечернею порой,

И замычали жалобно в загоне

Усталые коровы. Небеса

Синели, стали звезды разгораться…

Тогда, встряхнувши шерстью, оба пса

С мест поднялись, готовые сознаться,

Что человек несчастнее собак,

И разошлись, но порешили так,

Чтобы на днях опять им увидаться.

1796

(Перевод Д. Минаева)

На чердаке

День и ночь – сутки прочь;

Так я век проживу.

Снится бедность мне в ночь,  –

Нищета на яву.

Всем я людям чужой

И чужие все мне.

Только вечно со мной

Тень моя на стене.

Мне подруга верна,  –

Я подругу ценю,

А изменит она,  –

Так и я изменю.

Я спины никогда

Не согну ни пред кем;  –

Только мне-то, нужда,

Спину гнешь ты зачем?

1796

(Перевод Д. Минаева)

Смерть и доктор Горнбук

1

Есть много книг, в которых сплошь

От А до ижицы – все ложь.

Знавал и в жизни я вельмож,

Чья речь полна

Цитат из Библии, и все ж

В ней – ложь одна.

2

Но я хочу, должны вы знать,

Одну лишь правду рассказать.

И черта можно отрицать,

Покуда ночью

Не привелось вам увидать

Его воочью!

2–3

Я засиделся вечерком

С Горнбуком, старым звонарем.

Он и людей лечил притом.

(Для прокормленья

Заняться лишним ремеслом

Не преступленье!)

3

Домой я шел, чтоб лечь в постель,

Во мне шумел веселый хмель,

Но пьяным не был я, хоть эль

И был на славу;

Я всю дорогу помнил цель  –

Не слечь в канаву.

4

Меж тем луна уже взошла

И на холмы свой свет лила.

В ту ночь рогов ее числа

Я счесть не мог:

О четырех она была,

Не то о трех.

5

За тем холмом, где поворот

К плотине мельничной идет,

Пришлось пустить мне палку в ход:

Я стал спускаться

И шаг за шагом лишь вперед

Мог подвигаться.

6

Как вдруг, с трезубцем и с косой,

Я вижу призрак пред собой.

Признаться, стал я сам не свой

От этой встречи,

Хоть был мне призрак роковой

Едва по плечи.

7

И вот ведь, странная черта:

Он был – совсем без живота,

А тощих ног его чета

Имела сходство

С двумя узлами из жгута.

Вот ведь уродство!

8

Я начал: – Смею ли спросить:

Мы только стали боронить,

А вы – хотите уж косить?

Но тень ни слова.

– Нам по дороге, может быть?  –

Спросил я снова.

9.

– Я Смерть! – сказал тогда скелет.  –

Но не пугайся! – Я в ответ:

– Вы не за мной ли? Мой совет  –

Не подходите!

Добром прошу вас! Если ж нет,

Вот нож, глядите!

10

– Приятель, спрячьте ножик свой!

К чему вам ссориться со мной?  –

Сказала Смерть. – Мне вас долой

С земли убрать  –

Легко, как плюнуть. Лучше в бой

Нам не вступать!

11

– Ну что ж, – сказал я: – по рукам!

Присядем здесь. Я рад вестям,

А их известно много вам;

По крайней мере,

Вы в эти дни то тут, то там

Стучитесь в двери.

12

– Да. Да, – кивая головой,

Сказала Смерть, – своей косой

Давно кошу я род людской,

Чтоб прокормиться,

И я, как люди, день-деньской

Должна трудиться.

13

Прошло почти шесть тысяч лет,

Как начала я чистить свет;

Со мною сладу людям нет,

И лишь теперь

Горнбук нанес мне сильный вред

И ряд потерь.

14

Ведь он (чтоб дьявол в порошок

Его скорее истолок!)

Во всех лечебниках знаток.

Совсем беда мне:

В меня и крохотный сморчок

Кидает камни!

15

Своим трезубцем и косой

Всегда справляюсь я с толпой,

Но сталь их сделали тупой

И бесполезной

Искусство лекаря с рукой

Его железной.

16

Вчера больному нанесла

Такой удар я, что могла

Людей сгубить им без числа;

Что ж оказалось?

Ведь у него вся кость цела

Почти осталась!

17

Неустрашим и полон сил,

Горнбук больного сторожил  –

И мне трезубец иступил:

Он стал – хоть брось!

И кочана б он не пробил

Теперь насквозь!

18

Тогда, засаду затая,

Схватила косу в руки я  –

И зазубрила лишь края:

Все было даром!

Скорей скалу рука моя

Снесла б ударом!

19

Порой он даже не пойдет

Смотреть больного, если тот,

Схватив капустный лист, пришлет

Его Горнбуку:

Он и по нюху пустит в ход

Свою науку.

20

К своим услугам он собрал

Весь медицинский арсенал

(Как «Отче наш», его он знал):

Ланцеты, пилки,

Всех видов режущий металл,

Всех форм бутылки.

21

Морская соль, настой рожков,

Запас различных порошков:

Кора и глина всех сортов,

Толченый мел,

Труха поджаренных бобов  –

Он все имел.

22

А сколько средств последних дней!

Urinus spiritus мышей,

Экстракт из усиков клещей,

С золой растертых.

И ряд подобных же вещей

Стоял в ретортах.

23

– Но, если так, дождется бед

Могильщик скоро! Я в ответ:

– Ведь не пройдет и двух-трех лет,

Как мы кладбище

Начнем пахать: Бедняга Гед!

Ты – скоро нищий!

24

Скелет, залившись смехом, вдруг

Сказал: – Не так-то скоро, друг,

Избороздит кладбище плуг!

Иного рода

В нем ям подбавится вокруг

Чрез два-три года.

25

На одного, что я убью,

Горнбук – я клятву в том даю  –

Покончит разом с двадцатью;

Его пилюли

Уложат целую семью

Вернее пули.

26

Тяжелый на руку портной

Неосторожен был с женой;

Купил он мази, чтоб больной

Полегче стало:

Легла та с болью головной,

Да и не встала!

27

Крестьянин резью заболел;

Сын двух овец не пожалел

И у Горнбука взять сумел

Такое средство,

Что очень скоро сам успел

Вступить в наследство.

28

Напиток скверный вздул живот

У честной девушки; и вот

К Горнбуку бедная идет:

Тот скрыл позор,

Да так, что ввек уж не найдет

Ее наш взор.

29

Вот образец приемов тех,

Какие создали успех

Горнбуку. Слишком уж, на грех,

Он деньги любит:

Отбив моих клиентов всех,

Он сам их губит.

30

Но – ждать не долго! Я не лгу

(Пока об этом – ни гугу!),

Что хвастунишку съесть могу

Я, как селедку:

При первой встрече с ним, врагу

Зажму я глотку.

31

Тут голос призраков глухой

Прервал часов церковных бой;

Уж было за полночь. Домой

Я зашагал.

А призрак Смерти за горой

Вдали пропал.

1746,

Перевод Н. Новича

Робин

Был парень в Кайле. Не беда,

Коль я не дам себе труда

Развить в подробностях, когда

На свет родился Робин.

Беззаботный шелопай,

Ныть был Робин неспособен.

Беззаботный шелопай,

Весельчак был Робин.

За год до смерти короля,

Едва забрезжилась заря,

В день двадцать пятый января,

Как свет увидел Робин.

Взглянув в ладонь малютке, так

Кума решила: «Наш толстяк,

Поверьте, будет не дурак;

Пусть он зовется Робин.

Хоть в жизни беды ждут его,

Он не погибнет от того,  –

Напротив, края своего

Составит славу Робин.

Но (я готова присягнуть!),

По всем приметам будет льнуть

К другому полу плут… О, будь

Любимцем нашим, Робин!

Хоть много, девушки, средь вас

Найдется жертв его проказ,  –

Есть люди хуже во сто раз…

Христос с тобою, Робин!»

Беззаботный шелопай,

Ныть был Робин неспособен.

Беззаботный шалопай,

Весельчак был Робин.

1746,

Перевод Н. Новича

Джон Ячменное Зерно

Три короля из трех сторон

Решили заодно:

– Ты должен сгинуть, юный Джон

Ячменное Зерно.

Погибни, Джон, – в дыму, в пыли,

Твоя судьба темна!

И вот взрывают короли

Могилу для зерна…

Весенний дождь стучит в окно

В апрельском гуле гроз,  –

И Джон Ячменное Зерно

Сквозь перегной пророс…

Весенним солнцем обожжен

Набухший перегной,  –

И по ветру мотает Джон

Усатой головой…

Но душной осени дано

Свой выполнить урок,  –

И Джон Ячменное Зерно

От груза занемог…

Он ржавчиной покрыт сухой,

Он – в полевой пыли…

– Теперь мы справимся с тобой!

Ликуют короли…

Косою звонкой срезан он,

Сбит с ног, повергнут в прах,

И скрученный веревкой Джон

Трясется на возах…

Его цепами стали бить,

Кидали вверх и вниз,  –

И, чтоб вернее погубить,

Подошвами прошлись…

Он в ямине с водой – и вот

Пошел на дно, на дно…

Теперь, конечно, пропадет

Ячменное Зерно!..

И плоть его сожгли сперва,

И дымом стала плоть.

И закружились жернова,

Чтоб сердце размолоть…

………….

Готовьте благородный сок!

Ободьями скреплен

Бочонок, сбитый из досок,

И в нем бунтует Джон…

Три короля из трех сторон

Собрались заодно,  –

Пред ними в кружке ходит Джон

Ячменное Зерно…

Он брызжет силой дрожжевой,

Клокочет и поет,

Он ходит в чаше круговой,

Он пену на пол льет…

Пусть не осталось ничего,

И твой развеян прах,

Но кровь из сердца твоего

Живет в людских сердцах!..

Кто, горьким хмелем упоен,

Увидел в чаше дно  –

Кричи:

– Вовек прославлен Джон

Ячменное Зерно!

1796,

Перевод Э. Багрицкого.

Веселые нищие (Отрывки)

Листва набегом ржавых звезд

Летит на землю, и норд-ост

Свистит и стонет меж стволами,

Траву задела седина,

Морозных полдней вышина

Встает над сизыми лесами.

Кто в эту пору изнемог

От грязи нищенских дорог,

Кому проклятья шлют деревни:

Он задремал у очага,

Где бычья варится нога,

В дорожной воровской харчевне;

Здесь Нэнси нищенский приют,

Где пиво за тряпье дают.

Здесь краж проверяется опыт

В горячем чаду ночников.

Харчевня трещит: это топот

Обрушенных в пол башмаков.

К огню очага придвигается ближе

Безрукий солдат, горбоносый и рыжий,

В клочки изодрался багровый мундир.

Своей одинокой рукою

Он гладит красотку, добытую с бою,

И что ему холодом пахнущий мир.

Красотка не очень красива,

Но хмелем по горло полна,

Как кружку прокисшего пива,

Свой рот подставляет она.

И, словно удары хлыста,

Смыкаются дружно уста.

Смыкаются и размыкаются громко.

Прыщавые лбы освещает очаг.

Меж тем под столом отдыхает котомка  –

Знак ордена Нищих,

Знак братства Бродяг.

И кружку подняв над собою,

Как знамя, готовое к бою,

Солодом жарким объят,

Так запевает солдат:

– Ах! Я Марсом порожден, в перестрелках окрещен,

Поцарапано лицо, шрам над верхнею губою,

Оцарапан – страсти знак! – этот шрам врубил тесак

В час, как бил я в барабан пред французскою толпою.

В первый раз услышал я заклинание ружья,

Где упал наш генерал в тень Абрамского кургана,

А когда военный рог пел о гибели Моро,

Служба кончилась моя под раскаты барабана.

Куртис вел меня с собой к батареям над водой,

Где рука и где нога? Только смерч огня и пыли.

Но безрукого вперед в бой уводит Эллиот;

Я пошел, а впереди барабаны битву били…

Пусть погибла жизнь моя, пусть костыль взамен ружья,

Ветер гнезда свил свои, ветер дует по карманам,

Но любовь верна всегда – путеводная звезда,

Будто снова я спешу за веселым барабаном.

Рви, метель, и, ветер, бей. Волос мой снегов белей.

Разворачивайся, путь! Вой, утроба океана!

Я доволен – я хлебнул! Пусть выводит Вельзевул

На меня полки чертей под раскаты барабана!  –

Охрип или слов не достало,

И сызнова топот и гам,

И крысы, покрытые салом,

Скрываются по тайникам.

И та, что сидела с солдатом,

Над сборищем встала проклятым.

– Encore! – восклицает скрипач.

Косматый вздымается волос;

Скажи мне: то женский ли голос,

Шипение пива, иль плач?

– И я была девушкой юной,

Сама не припомню когда;

Я дочь молодого драгуна,

И этим родством я горда.

Трубили горнисты беспечно,

И лошади строились в ряд,

И мне полюбился, конечно,

С барсучьим султаном солдат.

И первым любовным туманом

Меня он покрыл, как плащом.

Недаром он шел с барабаном

Пред целым драгунским полком;

Мундир полыхает пожаром,

Усы палашами торчат…

Недаром, недаром, недаром

Тебя я любила, солдат.

Но прежнего счастья не жалко,

Не стоит о нем вспоминать,

И мне барабанную палку

На рясу пришлось променять.

Я телом рискнула, – а душу

Священник пустил напрокат.

Ну, что же! Я клятву нарушу,

Тебе изменю я, солдат!

Что может, что может быть хуже

Слюнявого рта старика!

Мой норов с военщиной дружен,  –

Я стала женою полка!

Мне все равно: юный иль старый,

Командует, трубит ли в лад,

Играла бы сбруя пожаром,

Кивал бы султаном солдат.

Но миром кончаются войны,

И по миру я побрела.

Голодная, с дрожью запойной,

В харчевне под лавкой спала.

На рынке, у самой дороги,

Где нищие рядом сидят,

С тобой я столкнулась, безногий,

Безрукий и рыжий солдат.

Я вольных годов не считала,

Любовь раздавая свою;

За рюмкой, за кружкой удалой

Я прежние песни пою.

Пока еще глотка глотает,

Пока еще зубы скрипят,

Мой голос тебя прославляет,

С барсучьим султаном солдат!  –

…………..

Над языками фитилей

Кружится сажа жирным пухом,

И нищие единым духом

Вопят: – Давай! Прими! Налей!

И черной жаждою полно

Их сердце. Едкое вино

Не утоляет их, а дразнит.

Ах, скоро ли настанет праздник.

И воздух горечью сухой

Их напоит. И с головой

Они нырнут в траву поляны,

В цветочный мир, в пчелиный гуд.

Где, на кирку склоняясь, Труд

Стоит в рубахе полотняной

И отирает лоб. Но вот

Столкнулись кружки, и фагот

Заверещал. И черной жаждой

Пылает и томится каждый.

И в исступленном свете свеч

Они тряпье срывают с плеч;

Густая сажа жирным пухом

Плывет над пьяною толпой…

И нищие единым духом

Орут: – Еще, приятель, пой!  –

И в крик и в запах дрожжевой

Певец бросает голос свой:

– Плещет жижей пивною

В щеки выпивки зной!

Начинайте за мною,

Запевайте за мной!

Королевским законам

Нам голов не свернуть.

По равнинам зеленым

Залегает наш путь.

Мы проходим в безлюдьи

С крепкой палкой в руках

Мимо чопорных судей

В завитых париках;

Мимо пасторов чинных,

Наводящих тоску!

Мимо… Мимо…

В равнинах

Воронье на-чеку.

Мы довольны. Вельможе

Не придется заснуть,

Если в ночь, в бездорожье

Залегает наш путь.

И ханже не придется

Похваляться собой,

Если ночь раздается

Перед нашей клюкой…

Встанет полдень суровый

Над раздольями тьмы,

Горечь пива иного

Уж попробуем мы!..

Братья! Звезды погасли,

Что им в небе торчать!

Надо в теплые ясли

Завалиться – и спать.

Но и пьяным и сонным

Затверди, не забудь:

– Королевским законам

Нам голов не свернуть!

1796,

Перевод Э. Багрицкого.

«Боченок пива Биль сварил…»

Боченок пива Биль сварил.

И я да Аллен поскорей

Бежим к нему. И в эту ночь

Не сыщешь парня веселей.

Всю ночь сидим, всю ночь сидим,

Сидим за бочкою втроем,

Пьем до зари, пьем до зари,

До петухов последних пьем.

Три развеселых молодца

Смеясь за кружкой кружку пьем.

Бог даст здоровья, – мы еще

Не раз так время проведем.

Всю ночь сидим, всю ночь сидим,

Сидим за бочкою втроем,

Пьем до зари, пьем до зари,

До петухов последних пьем.

Рогатый месяц уж плывет

Высоко в синем небе. Ишь

Мигает нам: пора домой.

Ну нет, голубчик мой, шалишь!

Всю ночь сидим, всю ночь сидим,

Сидим за бочкою втроем,

Пьем до зари, пьем до зари,

До петухов последних пьем.

Кислятина! кому на ум

Взбредет идти домой, – глупец!

У нас, друг мой, кто после всех

Летит под стол, – тот молодец!

Всю ночь сидим, всю ночь сидим,

Сидим за бочкою втроем,

Пьем до зари, пьем до зари,

До петухов последних пьем.

1796,

Перевод Л. И. Андрусона

«Всё обнял черной ночи мрак…»

Всё обнял черной ночи мрак.

Но светел-радостен кабак.

Тому, кто пьян, стакан вина  –

Свет солнца, звезды и луна.

Счет, хозяйка, подавай

За вино, за вино,

Счет, хозяйка, за вино

И еще вина.

Жизнь – праздник знатным господам

И холод-голод беднякам.

Но здесь для всех почет один.

Здесь каждый пьяный – господин.

Счет, хозяйка, подавай

За вино, за вино,

Счет, хозяйка, за вино

И еще вина.

Святая влага! Я топлю

В ней долю горькую мою:

На дне веселье, – пью до дна,

Пью и смеюсь… Еще вина!

Счет, хозяйка, подавай

За вино, за вино,

Счет, хозяйка, за вино

И еще вина.

1796,

Перевод Л. И. Андрусона

Лорд Грегори

О, темна эта ночь, непроглядно темна!

Ветер воет, как бешеный зверь.

Путник бродит в словах перед замком твоим:

Лорд Грегори, открой свою дверь!

Прогнана́ я отцом – прогнана я за то,

Что любила так сильно тебя…

Приюти же меня хоть из жалости ты,

Если сделать не можешь любя!

Лорд Грегори, ужель ты забыл тот лесок

На цветущем речном берегу,

Где в первые тебе я открылась в любви,

О которой забыть не могу?

Сколько раз ты клялся, сколько раз обещал,

Что на веки, на веки ты мой!

И тебе безгранично вверялася я

Неизменной и нежной душой.

Лорд Грегори, черство́ твой сердце, черство́,

Из железа все чувства твои.

Ты, огонь, бороздящий теперь небеса,

Успокой ты страданья мои!

Гром небесный, тебе отдаю я себя

Добровольною жертвой ночной!

Но изменника ты пощади, не карай

За грехи перед небом и мной!

Перевод П. Вейнберга (1875)

Тэм О'Шэнтер

Купцов давно уж нет и следу,

Давно зашел сосед к соседу,

Народ к заставе потянул  –

И стих базара шум и гул.

И вот – довольны и счастливы  –

Уселись мы за кружкой пива,

Забыв длину шотландских миль,

Ручьи, и мох болот, и пыль

Дорог, что нас домой ведут,

Где доны нас давно, чай, ждут,

Где гневно блещут их глаза,

На лбу сбирается гроза…

Тэм служит нам живым примером,

Что нужно днём прощаться с Эром.

(Старинный Эр наш всем известен:

«Эр, где народ красив и честен»).

Ты, Тэм, глупее всех на свете:

Ты пренебрёг советом Кэтти!

Не говорила-ли она,

Что ты – пивной котёл без дна,

Что ты – негодник, пустомеля,

Пьян вплоть от мая до апреля!

Везёшь-ли к мельнику зерно,

Пропьёшь и куль с ним за одно!

Пойдёшь-ли в кузню за подковой,

От кузнеца придёшь с обновой,

И даже – просто грех и срам  –

Пойдёшь в субботу в Божий храм  –

С дьячком напьёшься накануне

Святого дня… Утонешь в Дуне,

Иль – будут ночки потемней  –

Утащит ведьма в Элловей.

Мистрисс! мне кажется, что, право,

Все жёны судят очень здраво,

И что ума в том капли нет,

Кто презирает их совет!

Однако, к делу: в эту ночь

Наш Тэм конечно был не прочь,

Продавши выгодно скотину,

Подсесть к весёлому камину,

Где старый друг наш Джони Сортер

Давно уж пенил добрый портер.

А Тэма Джон любил, как брат,

И всякий день с ним пить был рад.

Темненько стало. До двора

Оно давно бы уж нора,

Да эль так хмелен становился,

Что Тэм в хозяйку вдруг влюбился.

А Джон молол им разный вздор

И хохотал, как целый хор.

Вот дождь пошел, гроза бушует;

А Тэм и в ус себе не дует.

Забота с зависти взбесилась

И в кружке с элем утопилась.

Но как пчела с лип носит мёд,

Так время радость унесёт!

Как царь, наш Шэнтер счастлив был,

Что злое горе победил.

Но радость – мак: цветёт – блестит;

Сорвёшь – и венчик облетит;

Падёт-ли снег на зыбь пруда  –

Блеснёт – и тает навсегда;

Так в небе гаснут метеоры,

На миг прельщая наши взоры;

Так неба ясную лазурь

Мрачит дыханье зимних бурь.

Но время мчится: между-тем,

Пока домой собрался Тэм,

Пробило полночь. В этот час,

Когда последний свет погас,

Не дай Господь когда-нибудь

Нам, грешникам, пускаться в путь!

А ветер свищет, воет, стонет

И облака по небу гонит.

Так ярко молния блестит,

Протяжно глухо гром гремит,

Дитя – и тот бы догадался,

Что верно дьявол разыгрался.

Тэм оседлал кривую Мэг,

(На ней он ездил весь свой век)

И, несмотря на мрак и грязь,

Пустился в путь благословясь.

Дорогой он то распевал,

То шапку на́ лоб надвигал,

Не то смотрел по сторонам.

Чтоб не попасться колдунам:

Уж скоро будет Элловей,

Жилище сов, притон чертей.

Но вот уж он и брод минул,

Где бедный чэпман утопул.

А вот и две сухие ели,

Где растянулся пьяный Черли;

А здесь, недели две спустя,

Нашли убитое дитя;

А тут – недавно уж случилось  –

У Мёнга тётка утопилась;

А там и Дун уж засверкал…

Вдруг громче грохот бури стал,

Раскати грома чаще, ближе,

И змеи молний вьются ниже:

То сквозь берёзовых ветвей

Явился страшный Элловей,

Сверкнув лучом из каждой щели…

Внутри скакали, выли, пели.

О, Джон Ячменное-Зерно,

Как ты отважно и сильно!

Мы с водки так-то храбры станем,

Что чёрту прямо в харю взглянем!

А так-как Тэм всё эль тянул,

То чёрта верно-б не струхнул.

Вдруг Мэг, как вкопанная стала:

Тэм ей кулак – она заржала

И мчится прямо на огни.

Что ж там увидели они?

При блеске свечек и луны

Плясали черти, колдуны  –

Да не французские кадрили,

А просто – джиг, горнпайп да рили.

На подоконнике в прихожей

Сидел Ольд-Ник с звериной рожей  –

Косматый пёс – и с ревом, свистом

(Он у чертей был бандуристом)

Давил волынку, что есть силы:

Тряслись подгнившие стропилы.

У стен стояли там два гроба,

Окружены чертями оба;

А сам мертвец, в одежде белой,

В руке холодно-посинелой

Держал свечу… Но еще то ли

Увидел Тэм наш на престоле?

Там, меж преступников казнённых,

И двух младенцев некрещённых,

Злодей зарезанный лежал

И, рот разинув, издыхал.

Потом лежал палаш кровавый,

Томагаук и ножик ржавый,

Которым – даже грех сказать  –

Зарезал сын родную мать…

И видно, как к кровавой стали

Седые волосы пристали.

А там – три трупа адвокатов,

Как платья нищего, в заплатах,

И столько разных харь и рож,

Что им и рифм-то не найдёшь.

Наш Тэм стоит полуживой,

А там всё громче свист и вой;

Ревёт, трубит владыка Ада,

И черти пляшут до упада,

А с ними старые яги,

Кто без руки, кто без ноги,

Швырнув засаленные шали,

В одних рубашках танцевали.

Ну, Тэм, скажи мне без издевки,

Что если б там всё были девки,

Да не в фланелевом тряпье,

А в чистом тоненьком белье?

Я прозакладывать готов

Всё, что ты хочешь, что штанов

Не пожалеть стащить бы с ляжек,

Чтоб хоть взглянуть на этих пташек.

Но и яги и колдуны

Так были дряблы и смешны

И так вертелись на клюках,

Что хоть кого бы пронял страх.

Но Тэм хитёр: меж гадких рожей

Сейчас одну нашёл моложе.

(Она была здесь в первый раз,

Хоть много сделала проказ

На взморье Кэррика. Глядишь,

То подгрызёт ячмень, как мышь,

То со двора бычка сведёт,

То лодку в щепки разобьёт.)

Ея худая рубашонка,

Как у трехлетнего ребёнка,

Была и куца и толста  –

Ну, из пайслейского холста.

Не знала то старушка Гренни,

Когда она для крошки Ненни

За шиллинг – всё её добро  –

Холста купила в Вильборё.

Здесь, Муза, мы должны расстаться:

Тебе ведь верно не удастся

Воспеть, как нагло стала Ненни

Теперь вывёртывать колени.

Наш Тэм стоял, как бы прикован,

Бесовской пляской очарован,

Как вдруг сам мистер Сатана

Спрыгнув с высокого окна,

Так стал кувыркаться, пострел,

Что Тэмми мой не утерпел

И крикнул: «Славно, старый Ник!»

Тут всё потухло в тот же миг.

И Мэг не сделала и шага,

Как вся бесовская ватага

За ней пустилась. Как норой

Летит, жужжа, пчелиный рой,

Как мышку кот подстерегает,

И – цап-царап: за нос хватает,

Или толпа бежит, как скоро

Заслышит крик: «держите вора!»

Так Мэг пустилась, а за ней

Ватага леших и чертей.

Ах, Тэм! ах, Тэм! попал в беду  –

Поджарит чёрт тебя в аду!

И Кэт тебя уж не дождётся  –

Кот вдовий чепчик шить придётся.

Мчись, Мэг, пока не упадёшь  –

Ты счастье Шэнтера несёшь!

Скорей на мост, не то так к броду:

Чёрт не летает через воду.

Или тебе твой хвост не мил?

Но, ах и хвоста и след простыл.

Опередив всю чертовщину,

Ей Пенни прыгнула на спину,

И уж у самого моста  –

У Мэгги не было хвоста.

Наш Тэм, от страха чуть живой,

Приехал к утру уж домой.

Но Мэгги… ах, восплачем, Муаа!

На веки сделалась кургуза.

Ну, а теперь-то не пора-ли

Нам приступить уж и к морали?

Кто любит лишнее хлебнуть,

Да к куцым юбкам заглянуть  –

Смотри, чтоб с ним того ж не было,

Что с там о'шентровой кобылой.

Перевод В. Костомарова (1875)

Субботний вечер поселянина

Ревел ноябрь; в долине злилась вьюга;

Холодный день ненастно догорал;

И, весь в грязи, отпряжен вол от плуга,

И чёрный грач на кочке задремал.

Поселянин сегодня допахал

Участок свой и. кончивши работу,

Мотыку, лом и заступ свой прибрал,

И через лес, по топкому болоту,

Спешит домой – и рад, что с плеч долой заботу.

Вот на холме, под тенью старой ивы,

Его изба уютная видна  –

И пахарь к ней спешит нетерпеливо.

Там у огня, детьми окружена,

Уж ждёт его радушная жена,

И всё в избе как будто улыбалось:

В ней жизнь текла так мирна и честна́,

Что у огня невольно забивалась

Забота жгучая, и бедность, и усталость.

Вслед за отцом, полчасом лишь позднее,

И сыновья приходят из села:

Один пахал; другой, посмышленнее,

На ярмарке улаживал дела.

Потом и Джен из города пришла:

Как не прийти, когда на ней обнова!

Но если б Джен семью в нужде нашла,

Поверьте мне, что, не сказавши слова,

Трудом добытое сейчас отдать готова.

Все на лицо; весёлый, откровенной

О новостях идёт у них рассказ  –

И у огня, в семье благословенной,

Стрелой летит, как миг, за часом час.

Старик-отец с детей не сводит глаз  –

И люб ему их лепет бестолковой;

А мать меж тем, иглой вооружась,

Спешит, чтоб сын был к празднику с обновой:

Из платья старого кроит камзольчик покой.

Отец и мать заботливо старались

Укоренять любовь к добру в сердцах

Своих детей; забав они чуждались

И средства жить искали лишь в трудах.

«Премудрости начало – Божий страх;

Лишь он один к стезе добра приводит;

Помолимся: да в жизненных путях

Нас Божий перст повсюду руководит!

Кто ищет Господа, всегда Его находит.»

Чу! в дверь стучат почти за Дженни следом;

Уж знает Джен, что значит этот стук,

И говорит: «Я встретилась с соседом,

Он шёл со мной до дому через луг…

Одной так страшно там идти… И вдруг

Вся вспыхнула… Любви румянец алый

Отца встревожил; но его испуг

Прошёл сейчас же: гость их запоздалый

(Он знал его давно) был скромный, честный малый.

И гостя Джен с улыбкой ясной вводит:

Его смутил родных пытливый взор…

Но вот старик сейчас же с ним заводит

О ферме их подробный разговор  –

И хвалит рожь, ячмень и скотный двор…

И с радости застенчиво краснеет

Стыдливый гость. «Молодчик не хитёр»,

Смекает мать: «вот, видишь, как робеет!

Ну, да и видно, Джен держать себя умеет.»

Любовь! блажен тот, кто тебя изведал!

Восторг сердец! без меры благодать!

Что, если б Бог отрады этой не дал?

Но опыт мне теперь велит сказать,

Что если Бог благоволил нам дать

Отрады миг в юдоли безнадежной,

То этот миг – его так сладко ждать  –

Когда сидишь в томленьи страсти нежной

С стыдливой девушкой под ильмой белоснежной.

И где же тот, что образ Божий носит,

Тот, в чьей груди живое сердце есть,

И между-тем коварно Дженни бросит?

Тот, чья любовь – была б обман и лесть?

Где тот злодей? Или быть-может честь

И совесть – всё давно уже в изгнаньи?

Позор тому, кто может перенесть

Печаль отца и матери страданья,

И видеть жертв своих без слёз, без состраданья!

Но стол накрыт и уж паррич здоровый,

Родное блюдо Скоттии, их ждёт,

И сливки, дань единственной коровы,

Что, чай, траву в хлеву теперь жуёт…

Хозяйка-мать приветливо несёт

Для гостя сыр, про случай сбережённый,

И говорит, что ровно минул год

Ему, когда цвести стал лён зелёный  –

И хвалит жёлтый сыр наш юноша влюблённый.

Вот ужин кончен; дети у камина

Уселись все – и старец обнажил

Тогда свои священные седины

И пред собой с молитвой положил

Святую Библию, которой дорожил

Его отец… В ней он открыл сначала

Ту песнь, что в славу Бога вышних сил

В сионском храме некогда звучала;

А мать «помолимся!» торжественно сказала.

Тогда, стремясь к одной и той-же цели,

Все в лад поют они псалом святой…

И, может-быть, они песнь «Донди» пели,

Суровый гимн, с которым в смертный бой

Свои полки водил Эльгин герой…

Как сладок ты и твой напев священный,

Гимн гор родных! В сравнении с тобой

Бездушна песнь Италии растленной:

Та нежит слух, а ты – хвала Творцу вселенной.

Потом рассказ о первом человеке

Старик-отец семье своей читал;

Как Моисей с исчадьем Амалека

Святую брань вести нам завещал;

Как царь-певец пред Господом рыдал,

Увидев меч, простёртый над Солимом;

Как Иов жил, безропотно страдал,

Иль, как, горя в огне неопалимом,

Пророк был пламенным восхищен серафимом.

Или о том, как язвами своими

Господь хотел мир грешный искупить;

Как Тот, что там несёт второе имя,

Здесь не имел где голову склонить;

Как всюду шли потом благовестить

Апостолы с спасительным законом,

Как-тот, что был на Патмос сослан жить,

Зрел ангелов, паривших над Сионом,

И слышал грозный суд над блудным Вавилоном.

О, Царь небес! Колени преклоняет

Супруг, отец с мольбою пред Тобой:

Торжественно молитва возлетает

На небеса, за радостной мечтой,

Что встретим мы друг друга в жизни той,

Где больше нет ни слёз, ни воздыханья,

Где будем петь все вместе гимн святой

И где, в лучах небесного сиянья,

Свершится некогда блаженных душ слиянье.

Тогда с детьми старик-отец прощался,

И на покой их всех благословлял;

Когда ж один с женою оставался,

Он снова в прах главу свою склонял

Пред Тем, кто птиц согрел и напитал

И в блеск одел цветки весенних лилий.

Чтоб Он им всем насущный хлеб послал

Чтоб все Его боялись и любили

И все Его завет в сердцах своих хранили.

Перевод В. Костомарова (1875)

Content

Роберт Бернс
Стихотворения (сборник)

На чужбине

Довольство судьбой

В поле

Песня

Сельский субботний вечер в Шотландии

К полевой маргаритке, которую Роберт Бернс, обрабатывая свое поле, нечаянно срезал железом сохи в апреле 1786 г.

Джон ячменное зерно

Злая судьба

К полевой мыши, разоренной моим плугом (В ноябре 1785)

К срезанной плугом маргаритке (В апреле 1786)

«Джон Андерсон, сердечный друг!..»

Пахарь

Две собаки

На чердаке

Смерть и доктор Горнбук

Робин

Джон Ячменное Зерно

Веселые нищие (Отрывки)

«Боченок пива Биль сварил…»

«Всё обнял черной ночи мрак…»

Лорд Грегори

Тэм О'Шэнтер

Субботний вечер поселянина