Черняк София Яковлевна

Луч во тьме

София Яковлевна Черняк

Луч во тьме

Пусть эта книга будет венком на неизвестную могилу моих отца и матери, погибших от рук гитлеровских захватчиков.

Автор

Залитый щедрым солнцем бульвар уходит вниз, к Днепру, и исчезает в далекой дымке.

Какой он величественный, этот новорожденный бульвар, как прекрасны современные здания, выстроившиеся вдоль широких тротуаров!

А совсем недавно здесь громоздились вековечные холмы, в глубоких оврагах звенели серебристой листвой старые клены, журчали роднички, перешептываясь с густой травой, с диким кустарником, зарослями крапивы, с шумливыми птицами, которым весело и привольно жилось на этой живописной окраине Киева. Но пришли люди, и заскрежетали бульдозеры, экскаваторы, устремились вверх могучие краны.

С сожалением наблюдала быстроногая, вездесущая детвора, как новая жизнь отвоевывала у нее овраги и холмы — места захватывающих мальчишеских игр, возбуждавшие неудержимую детскую фантазию, рождавшие крылатые мечты.

…Огромный ковш экскаватора с разгона врезался в землю и подбросил вверх веками спрессованную почву.

— Постой!

Человек в синем комбинезоне выхватил из ковша разбитую бутылку, в которой лежали пожелтевшие бумаги.

— Документы, что ли?

— Вроде…

Строители осторожно разворачивали хрупкие листки:

«…пятеро коммунистов… верим… советские люди возврат… во имя эт… вер… погибнем, передайте нашим друзьям

Прощайте, товарищи!

…Черная гора… 942 г.

Григорий… Демьяненко…

…димир Анан…»

Как святыню, рассматривают рабочие свою находку.

Отзвук какой трагедии вырвал из земли ковш экскаватора? Кто они, авторы таинственного письма? Что происходило на киевской земле в том месте, где нынче пролегла новая магистраль столицы Советской Украины — красавец-бульвар имени Ивана Лихачева?

Глава первая.

ТАЙНА ЧЕРНОЙ ГОРЫ

1.

Григорий Кочубей устало присел на землю, холодную и неласковую. Дрожащими пальцами скрутил козью ножку.

В подземном сумраке на скамеечке мерцал самодельный фонарик, отбрасывая на стены призрачные тени.

Володя Ананьев работал, не разгибая спины. И откуда берутся у него силы? Посмотреть на парня — хилый, худой, узкий в плечах. А измученное, но все равно тонкое, красивое лицо казалось девичьим.

Володя копал, а Кочубей крепил. Землю сегодня выносил Валентин Черепанов.

Кочубей курил, наблюдая за Володей. Лом плохо слушался его, с трудом входил в твердую, как камень, землю.

— Володя, давай-ка поменяемся. Я покопаю. Тяжело же тебе…

— Не надо, Григорий Самсонович, я уже приспособился, — и, всем корпусом откинувшись назад, юноша вогнал лом в непослушную почву. К его ногам упала глыба сухой земли.

Ну и упряма же ты неподатлива, Черная гора!

Из узкого горла тоннеля выкатились два пустых ведра и показалась голова Валентина, а за ней и вся его длинная, тощая фигура.

— Докопались! Какая-то могила… Я же говорил — копать выше.

— Будет тебе ворчать, Валю-лю-ша! — звонким женским голосом пропел Володя.

Так обычно успокаивала нервничавшего Валентина его жена Клава — родная сестра Володи. Мужчины посмотрели друг на друга, горько усмехнулись и начали насыпать в ведерки землю. Приятно и в то же время тяжко было вспоминать родных, дорогих людей, с которыми их связывало прошлое, теперь такое далекое.

Неугомонный Валентин продолжал ворчать:

— Тебе бы, Володька, поползать вот так. Я сегодня сорок шесть раз туда и обратно лазил. Колени словно не мои. А во всем наш уважаемый Кочубей виноват, по его плану строим. А теперь на животе ползай…

— А тебе что — под землей дворец строить захотелось, — рассмеялся Кочубей и обнял Валентина. — Скажи-ка лучше, парень, что там на-гора? Рассветает уже?

— Там уже утро, и какое, хлопцы, утро! Небо такое розовое, что даже больно смотреть, а деревья заснежены, словно ватой окутаны. Красота!.. Вера Давыдовна зовет завтракать, картошка уже готова.

— Чего же ты молчишь? — Володя схватил ведро с землей и первый полез в тоннель.

Утро. А для них ночь. Кочубей сквозь щель ставни наблюдает за шоссе. Проехала машина с немецкими солдатами, и снова тишина..

Скоро три месяца, как он не видит солнца, людей, не дышит морозным зимним воздухом. По ночам они работают, а днем спят, плотно закрыв ставни и заперев на засов дверь.

За ширмой спят усталые Володя и Валентин, а ему не спится, не дают покоя тревожные мысли.

Еще недавно он не знал ни Володи, ни Валентина, ни Веры Давыдовны, заботливой, симпатичной и на редкость рассудительной Володиной матери. А теперь они ему словно родные.

Кочубей снова припал к окошку. Через щелку хорошо виден дом Тимченко — родителей его жены Маши. Он пришел к ним после того, как убежал из плена. Вон на крыльце стоит тесть — Петр Леонтьевич. Он, как и в мирные дни, подтянут, черное пальто застегнуто на все пуговицы. Идет на работу.

Гитлеровцам удалось пустить трамвайный завод, до войны носивший имя Феликса Эдмундовича Дзержинского. Немецкое командование обещало рабочим большие заработки и хороший паек. Кочубей уговорил Петра Леонтьевича вернуться на завод: старый кадровый трамвайщик, которого каждый хорошо знает, поможет нащупать связи с нужными людьми. Как и до войны, старик заведовал на заводе материальным складом. Петр Леонтьевич и познакомил Кочубея с Черепановым и Ананьевым, которых, так же как и его, привело в Киев военное лихолетье.

Кочубей вспомнил октябрьский дождливый день, когда Петр Леонтьевич свел его с Черепановым и Ананьевым. Хлопцы сразу же понравились Кочубею. А в людях он разбирается, хоть и не так уж давно живет на белом свете: только тридцать второй миновал… Студенты медицинского института говорили про своего молодого преподавателя политэкономии, что Григорий Самсонович как глянет на кого-либо, словно рентгеном просветит.

Между ним и его новыми знакомыми сразу установилось взаимное доверие. Они условились действовать сообща. А какие могут быть действия у коммунистов в оккупированном врагом городе — понятно: они решили искать подпольный горком партии.

Кочубей определенно знал, что подпольный горком в Киеве оставлен. Перед войной он был секретарем партийной организации Народного комиссариата финансов Украины, и ему часто приходилось бывать в ЦК партии, в горкоме, и в трудные дни, когда уже ясно было, что Киев отстоять не удастся, он узнал, что организуется киевское подполье.

Да, подпольный горком действовал. Кто же, как не подпольщики, взорвал здание железнодорожной станции Киев — Товарная, депо имени Андреева, фабрики имени Горького и Розы Люксембург? И мосты Соломянский да Воздухофлотский голыми руками никто бы не разрушил. Кое-кто из подпольщиков уже попал в руки гестаповцев.

Два дня назад старики Тимченко были на Бессарабке. На балконе здания против крытого рынка они видели повешенного молодого парня. Это проклятые гитлеровцы его повесили, а на груди прикрепили дощечку: «Так будет с каждым партизаном!».

Теща Кочубея, Оксана Федоровна, принесла с базара несколько большевистских листовок. Вообще родители Маши хорошо помогают. Благодаря им он узнавал об установленных оккупантами в Киеве порядках. Старики приносят фашистскую газетенку «Новэ украинськэ слово», которую редактировал гитлеровский наймит, бывший преподаватель университета Штепа. Тимченко наловчились незаметно срывать со стен и столбов гитлеровские приказы и объявления. Но вот аусвайса — немецкого удостоверения о месте работы, позволявшего относительно спокойно жить в Киеве, — никак не могут для него достать. А без этого удостоверения молодому человеку на улице хоть не показывайся: сразу схватят, и если не расстреляют как саботажника, то загонят в концлагерь. Об этом официально сообщил в своем приказе штадткомиссар Киева Квитцрау.

Все мысли Кочубея направлены на то, чтобы связаться с подпольем. А пока что он решил с помощью ребят прокопать от дома Ананьевых подземный ход к Черной горе и там, под горой, соорудить типографию. Вряд ли можно найти лучшее место для такой цели, чем этот глухой уголок Железнодорожного шоссе на окраине Киева.

И вот подземелье скоро будет готово. Сколько сил они потратили на это! Трудно, ох как трудно было им, голодным и истощенным, прорыть в горе шестиметровый зигзагообразный тоннель и пещеру, в которой могут работать три-четыре человека. Сколько земли вынесли ведерками! И еще нужно было следить, чтобы землю ту никто из чужих не увидел. Потому-то и работали только по ночам. Всю вырытую землю выносили в сад Ананьевых и присыпали снегом.

Хорошо помогал им и Петр Леонтьевич. Немало леса для крепления перетащил с завода тесть под видом дров.

А теперь другим озабочен Кочубей: где достать шрифт для типографии? И новых людей в их группу необходимо завербовать… Долго, слишком долго они возятся с этим подземельем. Пора уже выходить на свет божий!

Володя Ананьев рассказал, что в Броварах, рядом с детской колонией, где он до войны работал, помещалась типография районной газеты. В нее попала бомба, и от типографии остались одни лишь руины. Может, под теми руинами поискать шрифт? Но это потом… А сейчас — спать, спать, ведь впереди опять тяжелая ночь. Кочубей по-детски крепко сжал веки. Не спится. Может, посчитать до ста, как учила в детстве мать? Раз, два, три, четыре…

Как это было тогда, в октябре, под Днепропетровском? Ему с одним киевским пианистом Виктором посчастливилось бежать из плена, но перейти линию фронта им так и не удалось. Еще оставалось метров двести, а там ничейная полоска земли: тихая речушка, покрытая желтеющим камышом, за нею — свои. Кочубей уже ясно видел советские позиции, замаскированный между деревьями блиндаж. И вдруг по ним, словно гром среди ясного неба, ударил пулемет. Их заметили гитлеровцы, проезжавшие на машине. Виктор упал. Виктор, Виктор! Пуля попала ему в живот. Как страшно умирал он… Катя, ее зовут Катей, жену Виктора… Он плакал, просил помочь ей: она осталась в Киеве одна, беременная.

Виктор умер, а Кочубей бежал. Через три дня его схватили какие-то дядьки, вероятно, новоиспеченные полицаи, и потащили в комендатуру. А затем повезли куда-то поездом, и он снова бежал. Это уже было под Полтавой.

А Катин адрес он не забыл? Нет, помнит: улица Горького, 32, третий этаж, Катя Островская. Он должен найти Катю, обязан передать ей последний привет от Виктора… Страшное дело эта бессонница… А где Маша, его Марийка? Что с ней?

Вспомнилось, как в сентябре он прощался с ней на вокзале. Маша плакала, умоляла: «Гриць, береги себя!» Маша уехала на восток, в глубокий тыл. Как она устроилась там, доехала ли? Ведь фашистские бомбы падали и в глубоком тылу… Нет, лучше не думать об этом. Кочубей вскочил с постели. А ребята спят, тихо посапывают. Надо бы и ему заснуть, непременно заснуть. От этих мыслей можно с ума сойти… Один, два, три… десять, одиннадцать…

— Григорий Самсонович, вставайте! Петухи уже пропели, — Володя изо всех сил тормошит Кочубея.

Не спалось, не спалось, а как уснул, то хоть дом переворачивай… На столе горит лампа, стоят тарелки, а над ними аппетитный пар.

Опять картофельный суп. Вот уж целый месяц их потчуют этим супом. Впрочем, и за то спасибо хозяевам. Картошка эта имеет свою историю. В сентябре Валентину Черепанову, как одному из лучших машинистов Юго-Западной железной дороги, поручили вместе с товарищами ремонтировать бронепоезд. Работали днем и ночью, но не успели и застряли у оккупантов с этим бронепоездом. Валентину ничего не оставалось делать, как податься к теще на Черную гору, и тут он от нечего делать накопал в брошенных огородах изрядные запасы картошки. Теперь она их выручает.

Сейчас они поедят суп и снова полезут в подземелье. Сегодня Валентин будет проходчиком, Володя — крепильщиком, а его, Кочубея, очередь таскать землю во двор. Хоть малость подышит ночным воздухом.

— Мальчики, не задерживайтесь, суп остынет. Да и посмотрите, что за суп у нас сегодня! — Вера Давыдовна хитро подмигнула.

— Люди! У нас сегодня суп с жареным салом! — закричал Валентин.

— Мама, откуда такая роскошь? Вы, случайно, не поступили на службу к самому коменданту Киева генералу Эбергарду, чтобы подкармливать нас объедками с панского стола?

— А вам все смешки. Вам и невдомек, что из-за этого сала ваша мать чуть в беду не попала… Пошла я в очередь к спекулянту, и тот за мое праздничное файдешиновое платье отвалил целый килограмм сала! Вдруг гляжу — рядом со мной на бочку вскочил какой-то выродок усатый, в фуражке с царской кокардой… сущий идиот, какого, бывало, только в кино и увидишь. Так вот, значит, вскочил он на бочку да как завопит во все горло: «Люди добрые, украинцы и украинки, большевикам пришел конец! Никогда больше они в наш святой Киев не возвратятся, милые мои братья и сестрицы… Немецкие друзья принесли нам свободу… Спасибо Гитлеру! Хайль Гитлер!..» Истошно кричит, а люди — кто плачет, кто, вижу, насилу сдерживает себя, чтобы не заехать в морду этому предателю проклятому. И только какая-то дамочка, разрисованная, как попугай, в ладошки хлопает., Ну, как тут было стерпеть? Подскочила я к тому орателю да как крикну: «Чего разбрехался, собака!» А он: «Лови большевичку, лови!..» Люди, спасибо им, как-то скрыли меня… хорошо еще, что в этой кутерьме я сало не потеряла…

Словно оцепенелые слушали хлопцы рассказ Веры Давыдовны.

— Мама, мама… Моя умная мама! — укоризненно всплеснул руками Володя.

— Разве же вы не понимаете, что если бы вас схватили, то погибли и мы все, и задуманное нами дело! — вскочил Валентин.

— Вот тебе и раз! Вы, может, меня еще и отчитывать станете? Вот, вот, сидите подольше, дорогие герои, там, в земле, и пускай эти, с кокардами, головы людям морочат… На рынке слух прошел, будто Гитлер в Москве на Красной площади парад принимает, — и женщина неожиданно расплакалась.

Из-за стола поднялся Кочубей.

— Ну, чего привязались к Вере Давыдовне? — сказал он. — Ведь правду она говорит… Сколько можно в подземелье копаться? Пора за дело браться! Я так думаю: тебе, Валя, надо легализоваться. Ты в Киеве человек новый, никто не знает, что ты коммунист. Поступай на работу в депо. Петр Леонтьевич говорил, рабочие там нужны.

— Я не буду водить их поезда, — решительно ответил Валентин.

— И не надо, становись на черную работу. Главное, чтобы с людьми был….

— Да, конечно, пусть хоть один пошел бы куда-нибудь работать. А так и до туберкулеза доживем… Каждую ночь в подземелье, а кушать что? Ну, съедим это сало, и картошка уже кончается, а тогда что? Надо же понемногу зарабатывать и продуктовую карточку иметь, — утирая слезы, промолвила Вера Давыдовна.

— Не журитесь, мама, что-нибудь да заработаем. А по карточкам тем, сами знаете, болячку дают: двести граммов хлеба на неделю. Наешься, как же…

В комнате воцарилась тишина. Нарушил ее Кочубей.

— Разговорами делу не поможешь. Айда, хлопцы.

Вера Давыдовна печальным взглядом проводила мужчин…

И кто надумал рыть это подземелье? С тех пор как они работают там, она не знает покоя. А вдруг завалит их… Кто спасет? Ведь и людей призвать нельзя — тайна. А тут еще у соседей немецкие солдаты поселились, полдома заняли. Как бы не заметили ее хлопцев, когда они по ночам землю из своей шахты таскают… А вчера внучек соседский, бойкий такой Юрко допытывался: «Бабушка, а где ваш дядя Володя? Воюет, да?». Забилось сердце у Веры Давыдовны. «Воюет, деточка, воюет». — «И мой папа воюет, и я пойду в партизаны», — обрадовался Юрко.

И почему это мальчик вдруг про Володьку спросил? Может, кто уж приметил ее соколика? Какое горе, что он оказался в захваченном немцами Киеве.

У Веры Давыдовны опять, как и в ту октябрьскую ночь, когда тихо постучали в окошко и она сквозь стекло увидела лицо сына, пробежал по спине холодок. А что, если кто-нибудь из соседей выдаст его? Небось, все вокруг знали активного комсомольца, советского командира Владимира Ананьева.

Наверно, никто его не видел. Днем он не выходит из дому, только по ночам на какой-то часик вылезет из сарая, чтобы подышать свежим воздухом. А в город никто из хлопцев не ходит. Повсюду на столбах гестаповцы расклеили объявления, обещая каждому, кто выдаст коммуниста, командира или еврея, тысячу рублей. А кто не хочет деньгами, может продуктами получить… Разве не найдется на Черной горе предателя, который на ее Володьке тысячу рублей захочет заработать?

Вера Давыдовна услышала, как тихо щелкнула дверь. Это Кочубей, вероятно, вынес во двор землю. «Хоть немного помогу беднягам», — подумала женщина и побрела к сараю.

2.

— Не журись, Гриць, все будет в порядке. Если он неожиданно возвратится, я открою окно, они выскочат и спрячутся в сарае. Вечер, темно, — говорит Петр Леонтьевич.

«Он» — это дальний родственник Тимченко — Анатолий. Ох, этот Анатолий! Бывает же такое в честной семье, — поселился в доме ничтожный слизняк. Из-за него Кочубей весь месяц, что рыли подкоп, скрывался у Ананьевых. Не доверяет этому артисту Кочубей. Разве пошел бы советский человек петь для немцев? Правда, оккупанты назвали оперу народной, но кто же из народа пойдет на эти спектакли, у кого сейчас в голове музыка и пение!

Анатолий все допытывается у Кочубея: «Что думаешь у немцев делать? Где пропадал целый месяц?»

Кочубей старался скрыть свое волнение, но Петра Леонтьевича трудно было обмануть. Да, сегодняшнее собрание очень беспокоит Кочубея. Может, и не следовало собираться у Тимченко? Но где же? После того, как они вырыли подземелье, решено к Ананьевым не ходить, чтобы не привлекать внимания к дому, связанному с будущей подпольной типографией. Пусть люди думают, что живет там одинокая женщина Вера Давыдовна. Но сегодня у Анатолия спектакль, а после спектаклей он обыкновенно ночует в театре. И Григорий отважился провести собрание.

За последние три недели у них много новостей. Во-первых, Черепанов поступил маляром в депо Киев-Московское. Он сразу получил голубую нарукавную повязку и «Arbeitskarte» — рабочую карточку, свидетельствующую о том, что он, Черепанов, «Deutsche Reishbanner» — немецкий железнодорожник. В свободное от работы время Валентин может ходить по городу. Во-вторых, он съездил в Бровары и разыскал там Ивана Ефимовича Поживилова, с которым Володя работал в детской колонии. Поживилов оказался хорошим человеком; без слов понял Вальку и помог ему собрать среди развалин бывшей типографии полную противогазную сумку шрифтов.

Иван Ефимович пообещал еще добыть, так что Вале придется еще разок съездить в Бровары.

И Володя Ананьев имеет работу. Смастерил ящик, разделил его на тридцать два отделения, получилась настоящая типографская касса, и разложил по ячейкам литеры. Володька радовался, как ребенок, когда набрал целую фразу: «Проклятье фашистам». Что из того, что буквы были неодинаковые! Он сделал несколько оттисков, и Вера Давыдовна разбросала по базару первые листовки.

И еще одно важное обстоятельство: Черепанов встретил на улице инженера Михаила Демьяненко, с которым до войны работал в Коростене на железной дороге. Валентин заверял Кочубея, что Демьяненко можно доверять. Кочубей уже имел свидание с Демьяненко. По всему видно, что это свой человек. Мучается тем, что оказался в оккупации. Тоже из окруженцев, попал в плен, бежал из лагеря, теперь голодает. Говорит: «Лучше отравлюсь, чем пойду работать на фашистов». Демьяненко случайно столкнулся в Броварах со своим товарищем инженером Кириллом Афанасьевичем Ткачевым, членом партии с 1919 года. Вот они-то и должны сейчас приехать к Кочубею.

А вчера неожиданно случилась неприятность. Идет Валентин на работу в депо, а ему навстречу некий Чайка. Он был коммунистом, начальником отделения движения. «Ну, — думает Валентин, — еще один подпольщик для нашей группы». А тот, увидя Валентина, зло усмехнулся: «А-а, уважаемый активист! Ну, как себя чувствуешь? Может, твои друзья-коммунисты тебя в подполье оставили? Как же тебе работается? Какие диверсии против немецкой власти готовишь? Ты, конечно, скрыл от шефа пана Лизо, что был коммунистом, а? Скрыл, иначе здесь не работал бы…»

Валентин поначалу растерялся, потом сам бросился в контратаку:

— Мое почтеньице, пан Чайка! Кажется, Сидором Петровичем вас величали? Вы и тут, вижу, начальник, в чистеньком костюме. А ведь каким активистом были! Наш пан Лизо, к слову говоря, знает об этом? Признались вы ему, что в большевистской партии не последним человеком были, что сыночки ваши со мной в одной комсомольской ячейке состояли? Между прочим, где ваши сыночки сейчас, вероятно, наших дорогих фашистов на фронте бьют?..»

От таких слов Чайка даже побледнел, а Черепанов между тем продолжал:

— Ну, так не будем друг другу мешать. Работайте себе начальником за большие пайки, а я буду рабочим — за маленькие.

Чайка кое-как распрощался с Валей и пошел прочь.

Кочубея эта встреча очень встревожила. Предатель, конечно, найдет способ уничтожить Валентина. Тем более что в депо участились аварии. Валентину необходимо поскорей скрыться.

…Внимательно всматривается Кочубей в окно. Не появятся ли на шоссе его гости. Ведь скоро комендантский час.

И вот они сидят вокруг стола: Черепанов, Ананьев, Демьяненко, Ткачев, Кочубей. Разрастется ли эта пятерка в большую подпольную большевистскую организацию, о которой мечтает Кочубей? Какими они будут в деле, не отступят ли перед трудностями, не испугаются ли смертельной опасности, которая повсюду подстерегает их?

Григорий придвинул к себе стакан с морковным холодным чаем. Медленно отпил глоток, другой. Сохнет во рту. Это, вероятно, от волнения, а может, от усталости. Ведь всю ночь просидели. На дворе светает. Зато они успели познакомиться.

Особенно много рассказал о себе самый молодой — Ананьев; казалось, душу хотел вывернуть он перед этими людьми, с которыми вступает отныне на трудную и опасную дорогу подпольной борьбы. Было видно, как стыдно ему, единственному среди них кадровому командиру, что не смог вырваться из фашистского окружения, перейти через линию фронта к своим.

Ткачев, самый старший из всей пятерки, внимательно глядел на Володьку, и в его мудрых глазах, которые уже много видели на своем веку, была отцовская боль за этого красивого парня. Глядя на Володьку, Ткачев думал о своем сыне Валентине.

Как он поведет себя, если и на его долю выпадут тяжкие испытания? Ткачев еще не знал, что его пятнадцатилетний Валя уже стойко перенес первое испытание: в эти самые минуты в небольшом селе на берегу Волги, в чужом доме его Валя качает испуганную взрывом фашистской бомбы двухлетнюю сестру Лидочку. «Мама, мамочка!» — кричит Лидочка, а мамы уже нет… Чужие, но сердечные люди помогли Валентину вырыть в мерзлой земле яму, положить в нее мертвую мать, бабушку, братишку Колю и сестричку Аню. Страшное горе не сломило твоего сына, Кирилл Ткачев. Он, как подобает настоящему советскому парню, отомстит позднее в партизанском отряде за горе твоей семьи, погибнет, но отомстит. И ты, Ткачев, отплатишь гитлеровцам. Ты умел наносить смертельные удары врагу в далекие дни твоей юности, в гражданскую войну, босой, голодный, вооруженный трехлинейной винтовкой. Сумеешь и здесь, в Киеве, который стал глубоким немецким тылом, выполнить свой долг коммуниста. С этим русым, спокойным и рассудительным Григорием Кочубеем, с которым только что познакомился, можно идти в смертельный бой.

Кочубей сидит молча, откинув назад большую голову с копной вьющихся волос. Как будто и не богатырь, небольшого роста, невзрачный на вид, но какая-то внутренняя сила притягивает к нему каждого из четырех.

Сегодня они договорились создать подпольную партийную организацию, которую назвали «Смерть немецким оккупантам!». Секретарем парторганизации избрали Кочубея.

А что будет завтра? Завтра Демьяненко и Ткачев поедут в небольшой украинский городок Нежин, где у них есть знакомый машинист Александр Кузьменко. Уютный домик Марии Сазоновны — матери Александра — станет центром, откуда они начнут свою подпольную деятельность в Нежине. Завтра начнется новый день и у Кочубея, и у Ананьева, и у Черепанова.

Они ведь теперь — организация, и должны, словно солнечный луч, согревать души советских людей, попавших в гитлеровскую неволю.

Г. С. Кочубей.

(Фото 1940 г.)

Здесь все готово. На стене белеют ряды некрашеных полочек, в углу — аккуратно обтесанный столик, три табуретки. На столике типографская касса, верстатка, шило — весь инструмент наборщика. А на стене, в деревянной рамочке, — фото молодой женщины. Ананьев, заметив вопрошающий взгляд Кочубея, объяснил:

— Это жена моя, Галочка… Где она теперь, как устроилась с детишками на востоке?

Под ногами Кочубея что-то мягкое; он нагнулся, чтобы пощупать, и снова услышал голос Володи:

— Ковер у матери выпросил. Доживем до победы — новый куплю, а сейчас хоть не так сыростью будет тянуть.

Кочубею на миг почудилось, что он в пещере Киево-Печерской лавры, с ее могильной сыростью и тошнотворным запахом ладана. Кочубей невольно вздрогнул.

— Ну, скажи, что это подделка! — Ананьев протянул Григорию небольшой клочок бумаги. Это был его сюрприз. Целую неделю Володя что-то ворожил над этим клочком, который должен был стать первым кочубеевским документом.

История этого документа похожа на страничку приключенческого романа. Петру Леонтьевичу Тимченко посчастливилось «одолжить» на столе пани Луизы — секретарши директора трамвайного завода — аусвайс. Пани и в голову не могло прийти заподозрить в краже удостоверения почтенного пана Тимченко, который так и ушел, не дождавшись приема у директора.

Кочубей решил сменить на аусвайсе лишь фотокарточку и стать на время Павлом Кирилловичем Дудко, токарем трамвайного завода, на имя которого выписан аусвайс.

— Ни в коем случае! — возразил Володя. — Луиза, безусловно, сообщит куда следует, что у нее украден аусвайс Дудко, и тебя поймают при первой же облаве. — И Ананьев взялся переделать аусвайс на имя Николая Петровича Тимченко. Николай — сын Петра Леонтьевича. Жив ли он или нет, никто не знал. С тех пор как ушел на фронт, не было никаких известий от него.

Кочубей высказал опасения, что Володя может испортить аусвайс. Володя в ответ рассмеялся.

— Ты еще не знаешь о моих художественных способностях. Спроси у Вальки, как я досаждал ему, когда заметил, что он ухаживает за моей сестрой Клавой. Чуть ли не ежедневно Валька получал записочки от Клавы, в которых она назначала ему свидания. А записки-то были мои! Бывало, стоит, бедняга, ждет, а я подхожу и ангельским голоском спрашиваю: «Валя, что ты тут торчишь?» Клавка плакала, жаловалась маме, но я был неумолим. Кончилось тем, что Валька отлупил меня… Ну, а теперь, надо полагать, директору завода не удастся побить меня за то, что я немного потрудился над аусвайсом, который он подписал.

И вот аусвайс перед Кочубеем. Ну и чертенок же, этот Ананьев! Как он умудрился смыть фамилию Дудко и таким же точно почерком написать фамилию Тимченко? Кочубей уверен, что только судебной экспертизе под силу распознать эту фальшивку.

— Молодец, Володя!

3.

Лютый… Недаром так зовут февраль на Украине. В 1942 году он был поистине лютым. Резкий ветер наметал сугробы снега. Снег забивался в раскрытые ворота опустевших дворов, сквозь выбитые стекла, за воротник ветхого пальтишка.

Кочубей быстрым шагом шел по улице. Что подгоняло его? Ведь он снова стал секретарем партийной организации, но не такой, как раньше — большой, наркоматовской, а маленькой, подпольной, и он отвечает перед партией, перед советским народом за все, что происходит в его Киеве. Он обязан помогать киевлянам, оказавшимся в фашистской неволе, поднимать их дух, сделать их сильными, непобедимыми. И это его работа сейчас — ходить по городу, все видеть, наблюдать, запоминать…

Григорий сегодня впервые вышел на улицу, впервые увидел замороженный голодный Киев. Долгое пребывание под землей, голод, невзгоды и старое, потрепанное пальто Володи Ананьева, что было на нем, сделали его неузнаваемым. По Красноармейской улице, которой немцы вернули старое название Большой Васильковской, шагал худой, с длинными светлыми усами и небритым истощенным лицом пожилой человек. Вряд ли кто мог узнать в нем некогда щеголеватого молодого Григория Кочубея. В кармане у него лежал аусвайс на имя Николая Петровича Тимченко, действительный по 15 мая.

Вспомнился Киев, каким он увидел его в октябре 1941 года, когда бежал из плена. С тех пор город еще больше сжался, притих и совсем замер… Перед глазами мелькают надписи: «Только для немцев». Так написано при входе в кафе, парикмахерские, кинотеатр, в магазины. Все только для немцев.

Сгорбленная женщина по-старчески неторопливо тащила самодельную тележку. На ней — старые, с ржавыми гвоздями доски, кусочки горелого угля. Женщине нужно переехать на другую сторону улицы. Она повернула тележку, но расшатанное колесо зацепилось за пень. Женщина, надрываясь, дергала «гитлеровский автомобиль», как втихомолку киевляне называют такие тележки, но силы изменили бедняжке: тележка не двигается с места. Кочубей! подбежал к женщине:

— Бабуся, подождите, помогу…

На Григория взглянули большие, удивленные глаза. Они были еще совсем молоды, эти глаза, с набухшими под ними от голода и холода синими мешочками. Глубокие морщины обезобразили девичий рот. Григорий молча перетащил тележку через дорогу, пошел дальше… Из ворот выскочили пять солдат в металлических касках, надвинутых на самые глаза. Молодой лейтенант со свастикой на рукаве серой шинели резал воздух плеткой. Это — комендантский патруль. Попадись таким в руки… Кочубей быстро прошел мимо.

Он решил сегодня непременно найти Катю Островскую, жену погибшего пианиста Виктора. Улица Горького. Вот и дом, в котором в начале войны Виктор распрощался с Катей.

Третий этаж. Квартира слева. Дверь открыла женщина, закутанная в грязный серый платок.

— Катя Островская? — на Григория смотрели испуганные глаза. — Кто вы такой?

— Да так, знакомый ее мужа.

— Разве вы не знаете, что Катя еврейка? Вы, наверно, не киевлянин, если не знаете, где они все… Ее с сыном загнали в Бабий Яр… Сыну было две недели… — женщина неожиданно закрыла дверь перед Кочубеем.

Григорий долго стоял перед дверью, за которой недавно жили молодые, счастливые Виктор и Катя. Не было сил шевельнуться. Вдруг его охватила дикая злость. Хотелось выбежать на улицу, поймать этого лейтенанта со свастикой на рукаве, хотелось закричать: «Я ненавижу всех, кто разделяет людей на арийцев и неарийцев, на белых и черных! Будьте вы прокляты, выродки, выдумавшие расовую теорию и уничтожающие невинных людей!»

Внезапно дверь снова открылась, и женщина в сером платке закричала:

— Что вам нужно? Чего вы тут стоите?

— Когда кто-нибудь возвратится из семьи Островских, передайте, что Виктор убит… под Днепропетровском.

— Мне некому это говорить… Они все погибли.

Кочубей выбежал на улицу. Перед глазами мелькали таблички: «Только для немцев», «Только для немцев»…

Он шел, сам не ведая куда. Опомнился на Владимирской горке. Сел на скамейку, покрытую толстым слоем снега, затем вскочил, смахнул рукавицей снег, снова сел, скрутил цигарку. Крепкая махорка немного успокоила его. Владимирская горка. Он видел ее, словно в тумане. Снег, гонимый ветром, падал и падал, слепя глаза.

Вспомнилась другая зима. Это было год назад. Они с Машей, словно дети, играли на этой аллейке в снежки. Затем выпросили у знакомых студентов лыжи и спустились с обрывистой горки. Это было, было… Григорию даже послышался смех. Так смеялась Маша…

Мимо Кочубея мелькнули двое: немецкий офицер и девушка. Это она так заливисто смеялась. Они побежали вниз, к Днепру.

Древний Славутич был скован льдом, покрыт толстым снежным ковром. Но что это? По реке двигалась черная туча. Туча приближалась, росла. Это шли люди. Их много, двадцать, может быть, больше — мужчины, женщины, дети. Шли сгорбленные, едва передвигая ноги. Несчастных подгоняли гестаповцы, полицаи. Толкали прикладами, били плетками…

У Кочубея задрожали руки. Что эти звери собираются делать?

На горке, около памятника святому Владимиру, начали собираться люди. Громко всхлипнула женщина. Пробежал полицай: «А ну, не скапливаться!»— и взмахнул плеткой.

А на речке люди делали проруби. Кочубей притаился в узенькой, засыпанной снегом аллейке. Он должен видеть, что будет дальше. Проруби готовы: две, три, пять… По команде люди складывают в кучу ломы и строятся в колонну. И вдруг… Крик отчаяния, страшный, смертельный прорезал воздух и покатился над Славутичем. Фрицы окружили несчастных и ударами прикладов погнали их в черные провалы прорубей… Один из обреченных схватил своего палача и вместе с ним бросился в воду. Гестаповцы на какой-то миг оцепенели, и толпа двинулась на этих зверей в человеческом облике. Еще один гитлеровец полетел в воду. Автоматная очередь… Кочубей не выдержал и закрыл лицо руками.

Когда Григорий поднял голову, все было уже кончено. Гестаповцы прикладами сбрасывали в проруби тела расстрелянных, а падавший с неба пушистый снег заметал кровавые следы.

4.

Старик Тимченко уже несколько дней следил за рыжим мужчиной, который частенько болтается у контрольной будки. Уж не переодетый ли гестаповец? Петр Леонтьевич готов был поклясться, что неделю назад видел этого типа на заводе; только тогда у него были черные, как смола, волосы и был он очень похож на одноглазого Василия Загорного, который до войны работал на этом заводе автомехаником, а теперь устроился охранником.

Петр Леонтьевич замечал, что на заводе стали действовать подпольщики, — старого рабочего не обманешь. Он чувствовал: чьи-то таинственные руки мешали оккупантам. Особенно хорошо «действовал» болтовой цех. То и дело там ломался инструмент, которым нарезали болты. А эти болты были очень нужны для восстановления моста через Днепр. Проявлял себя и ремонтный цех. Гвозди, ценившиеся тогда на вес золота, цех потреблял в невероятном количестве, и все было мало. Почему-то часто стала портиться электропроводка на заводе. Электрик Анатолий Татомир как будто опытный техник, а на заводе целыми часами кромешная тьма. А отчего случилось короткое замыкание в стыковом аппарате?.. Нет, здесь, безусловно, действовали люди, твердо решившие сорвать восстановление моста.

И вот этот рыжий. Неужели и впрямь — гестаповец, которому поручено выследить тех, кто вредит гитлеровцам? Как это проверить?

Старик внимательно следил за рыжим. Очень уж подозрительный тип. Ходит к Лидке Малышевой… Кто она, эта молодая красивая бабенка? Почему поселилась возле завода?

Сразу же после работы старик запирал свой склад и прохаживался по заводскому двору, ко всему присматриваясь. И вот то, что он увидел вчера, его очень взволновало.

Уже настал комендантский час, когда показаться в городе равносильно самоубийству. (Петр Леонтьевич собственными глазами видел на Крещатике труп с приколотой запиской: «Он ходил по улице в 18 часов 10 минут».) У завода остановился автомобиль. Из машины вылезли двое. Один — высокий, рябоватый, стройный, хорошо одетый, с синей нарукавной повязкой, какую носят работники «рейха», имеющие право ходить по городу круглые сутки. А рядом с тем паном… Кто бы вы думали? Рыжий!

Петр Леонтьевич непременно расскажет Кочубею об этом рыжем, ибо ясно, что он водится с гестаповцами.

Вечером Тимченко все и выложил Григорию. Кочубей внимательно слушал.

— Говорите, на Василия Загорного похож? Вот и спросите Василия: «Рыжий, случайно, не доводится тебе братом?» Непременно спросите, а дальше видно будет.

Петр Леонтьевич так и сделал. Вопрос заведующего складом встревожил Василия. Он посмотрел на старика и сказал:

— А как же, — брат родной… Разве ты не знал, что нас, всех братьев Загорных, шестеро и сестер трое. А рыжий Борис работает инженером.

— Инженером? Странно! С чего это инженер возле проходной торчит, а?

— Тебе-то что, старый черт?! Ну, беги в гестапо и выдай брата, — набросился на него Василий.

— Дурак ты, вот что, — спокойно бросил Петр Леонтьевич и ушел, а сам подумал: «Посмотрим, что же дальше будут делать эти братья? Если рыжий честный парень, непременно испугается, что им заинтересовались, и скроется куда-нибудь. Ну, а если это гестаповский прислужник, наплевать ему на то, что какой-то Петр Леонтьевич интересуется им».

Проходит день, второй. Старик глядит — рыжего в самом деле не стало, словно сквозь землю провалился. Значит, испугался!

Как-то приходит на склад Василий:

— Здоровеньки булы, Петр Леонтьевич! Просьба к тебе. Только не знаю, как и сказать… Семья у меня, понимаешь, — трое детей, да еще чужому человеку приют дал, а работаю один. Поддержи, век благодарен буду. Дай бутылку машинного масла, на хлеб обменяю…

— А почему же тот человек, что у тебя живет, не работает? — спросил Тимченко, а про себя подумал: «Пришел парень проверить, кому я служу — нашим или немцам… Вижу тебя, дорогой, насквозь, словно тот стаканчик».

— Почему не работает? — почесал затылок Василий, затем наклонился к старику и зашептал: — Коммунист он, этот человек, — вот почему.

— Ничего я не слышу, что ты там шепчешь… А насчет масла — подумаю. Зайди дня через два.

Когда Петр Леонтьевич рассказал об этом Григорию, тот воскликнул:

— Дайте ему масла, непременно дайте! Мне кажется, братья Загорные — наши люди. Смелей знакомьтесь с ними. Я убежден, они хотят привлечь и вас к делу. Им нужен ваш склад, разве вы не понимаете?

Через два дня Василий Загорный пришел на склад к Тимченко. Для него была приготовлена бутылка масла.

— Может, твоему коммунисту еще что нужно, приходи… — сказал старик, прощаясь с Василием.

Но Василий больше не приходил. Это беспокоило Тимченко. «Неужели боятся меня?» И он сам пошел на контрольную. Выбрав минуту, когда, кроме Василия Загорного, там никого не было, он вытащил из кармана кусок мыла и буркнул:

— Передай жене, в хозяйстве пригодится.

В тот день старик долго не закрывал склад. Ему казалось, что кто-то должен к нему прийти. И дождался: скрипнула дверь, на пороге появился Василий.

— Вижу, дед, ты честный человек, наш. Тебе можно сказать: тот коммунист, что у меня живет, — мой брат Борис.

— А я и сам уже догадался. Что же вам от меня, ребята, надо?

— Борис хочет к тебе прийти.

— Что ж, пускай приходит.

Рыжий не заставил себя долго ждать: пришел на другой день. Он крепко пожал старику руку:

— Спасибо, отец, что поверил мне.

— И тебе спасибо, что мне поверил. Наведывайся ко мне…

Кочубей решил встретиться с Борисом Загорным. Всех волновала эта встреча — и братьев Загорных и Григория, но больше всех нервничал Петр Леонтьевич. «А что, если я навел на Григория гестаповских холуев?» От этих мыслей больное сердце сжималось, трудно становилось дышать.

Тимченко пришел на свидание первым.

Скверик возле Владимирского базара замело снегом. Словно белой скатертью покрыты давно неметеные дорожки. Угасал мартовский день. Притихший город как-то сразу погрузился в темноту. А снег сыпал и сыпал…

Пять часов вечера. Условный час. Тимченко заметил Кочубея, который медленно вышел из переулка. Сердце Петра Леонтьевича сжалось еще сильнее: «Не последняя ли это прогулка Григория?»

Невысокий, бойкий Борис Загорный выскочил неожиданно, словно из-под земли. Он шел, размахивая руками.

Петр Леонтьевич видел, как молодые люди поравнялись, что-то сказали друг другу и пошли вместе по направлению к заводу. На этом задание старика кончалось, он мог идти домой, но ноги сами несли его за Григорием и Борисом. Хотелось окончательно удостовериться, что все в порядке, что Кочубея не схватят гады, подосланные Загорным.

Молодые люди остановились возле завода, попрощались и разошлись.

Старик облегченно вздохнул и, опираясь на палку, побрел домой.

Лида Малышева тяжело опустилась на стул и мокрой рукой вытерла вспотевший лоб. Из зеркала, висевшего на стене, на нее глядело чужое лицо. Да, потускнела Лидина красота. Молодая женщина снова посмотрела в зеркало и, показав язык своему отражению, рассмеялась. Только бы победить Гитлера, тогда и щечки вновь розовыми станут и глаза повеселеют, а пока что… Лида порывисто вскочила и бросилась к большому котлу, из которого с шумом вырывался вонючий пар. Хоть бы в этот раз не переварить мыло. Очень хотелось спать. Ведь только сегодня вернулась она из села, куда ходила менять мыло на продукты. Такая у нее работа. Надо товарищей подпольщиков кормить, белье им стирать.

Трудное на этот раз выдалось путешествие. Дважды останавливали ее полицаи, перетряхивали узел, должно быть, искали листовки. Листовок, конечно, не нашли, а два бруска мыла отобрали, хоть бы оно им боком вылезло.

Лида медленно помешивала палкой в котле. Вдруг в дверь тихо постучали. Чужой?

«Ямщик, не гони лошадей…» — запела Лида, медленно поворачивая ключ.

Перед ней стоял высокий мужчина. Он улыбнулся, его зеленоватые глаза блеснули. Но Лиду не оставляло чувство тревоги: она уже видала полицаев, которые вот так же ласково улыбались, а затем расстреливали людей.

— Не достану ли я у вас два литра самогона? — спросил незнакомец.

— Не много ли?

Высокий снял шапку и вытер платком пот со лба.

— И три осушу…

— Заходите, — ласково промолвила Лида и добавила: — Товарищ.

— А Бориса нет?

— Скоро придет, раз дал вам пароль, — сказала Лида и спросила: — Может, есть хотите?

Загорный часто направлял сюда кого-нибудь из своих товарищей помыться, перекусить или просто отдохнуть.

Но вот снова послышался стук — два тихих и один громкий. Борис!

Впустив Бориса, Лида сняла с плиты казан с мылом (позднее доварится) и вышла во двор, чтобы поболтать с соседками. Она никогда не слушала, о чем разговаривает Борис с товарищами. Это был закон конспирации.

Вскоре Лида узнала, что высокий блондин с зеленоватыми глазами был советский майор Леонид Светличный. С Борисом Леонид познакомился в первые дни оккупации.

…В сентябре 1941 года Борис до конца выполнил свой долг коммуниста, эвакуировав возглавляемое им хозяйство по откорму скота; самому ему пришлось уходить уже пешком. Возле села Харковцы он попал в окружение, был ранен и едва живой добрался до Киева. Куда податься? Жена с детьми эвакуировалась, к родителям на Подол идти нельзя: там все соседи знают, что он коммунист. Решил пойти на Труханов остров к Марии Ивановне — матери друга детства Кости, доброй чуткой женщине, Гостеприимно приняла Мария Ивановна Бориса, ухаживала за ним, делилась последним куском хлеба.

Как-то к Борису прибежала соседская девочка Татьянка. Взволнованная, запыхавшаяся, она зашептала:

— Дядя, там в хате, — она показала на крайний дом, — Катькина мама прячет советского командира, в грудь его ранило. Ему очень плохо. Нужны лекарства. Дядя Боря, надо вылечить командира, помогите!

Пошли с Татьянкой к тому командиру. Борис помог ухаживать за ним. Выздоровел командир Леонид Светличный. Они стали сердечными друзьями. По совету Бориса Леонид поступил охранником на Днепровскую верфь, так как надо было иметь как можно больше своих людей с настоящими документами, особенно среди охраны. И вот сейчас Борис хочет посоветоваться с Леонидом — принять ли предложение друзей Петра Леонтьевича Тимченко об объединении их подпольных групп.

Светличный высказался за объединение.

— В таком случае надо выполнить первое задание. У товарищей Тимченко есть возможность печатать листовки, но бумаги и краски нет. Как достать? — спросил Загорный.

И вспомнил.

…Было это тогда, когда на трамвайном заводе под руководством Бориса Загорного только что зашевелились первые храбрецы — Анатолий Татомир, Ваня Маньяка, Василий Загорный, Максим Федоренко. Как могли, вредили они гитлеровцам, но у них не было еще опыта, не было и настоящего размаха. К тому же их вожак не имел документов. Стали думать, как раздобыть для Бориса надежный документ.

Максим Федоренко рассказал, что жена его младшего брата Дмитрия — по происхождению немка — записалась в «фольксдейчи» и стала уборщицей в общежитии работников генералкомиссариата. Бориса заинтересовала эта женщина, и он познакомился с Дмитрием… Про слесаря Дмитрия Федоренко было известно, что это честный человек, и Борис прямо спросил его:

— Не сможет ли твоя жена помочь мне устроиться на работу? Я инженер, а хожу без дела. Этак, чего доброго, в Германию угонят.

— Приходи ко мне домой, поговорим, — пригласил Дмитрий.

К Федоренкам, в фашистское общежитие, Борис пришел нарядно одетый, с бутылкой вина. Но Маргарита — жена Федоренко — неприветливо встретила Бориса. Она восхваляла немецкую власть, которая, мол, принесет украинцам настоящую свободу, говорила, что каждый украинец должен считать за счастье поездку в Германию, и отказалась помочь Загорному.

Во время этой неприятной беседы к Федоренкам зашел какой-то человек.

— Станислав Вышемирский, — отрекомендовался гость.

— Это сосед. В генералкомиссариате, в хозяйственной части, работает, — шепнул Борису Дмитрий.

«Тоже неплохо. Если с немкой не удастся кашу сварить, так, может, с этим чертом удастся», — подумал Загорный и подсел к Вышемирскому.

Домой они пошли вместе.

— А пропуск у вас есть? Ведь скоро комендантский час, — напомнил Станислав.

— Нет, — вздохнул Борис.

— Ну, со мной не пропадешь, — и Вышемирский остановил автомашину, мчавшуюся по улице. Шофер был знакомый, Станислав, словно хозяин, открыл перед Борисом дверцы автомашины:

— Садитесь, отвезу домой.

«Влиятельная особа, — подумал Борис и решил про себя — Я от тебя не отвяжусь. Ты мне пригодишься».

На другой день Загорный снова встретил Дмитрия. Тот смущенно сказал:

— Прости, что так с женой получилось. Испугалась она тебя… Боится, не провокатор ли.

— Молодец! — похвалил ее Борис. — А сейчас расскажи мне, что ты знаешь об этом Вышемирском?

Дмитрий рассказал Борису, что Станислав поляк, работает у гитлеровцев, чтобы сохранить жизнь своей жене-еврейке. Ему удалось даже устроить ее на работу, а старушку мать они где-то скрывают.

С тех пор прошел месяц Теперь Борис вспомнил о Станиславе Вышемирском и решил поручить ему достать бумагу, краску. «Вот и начнем с тобой, голубчик, кашу варить!» — подумал он.

Дмитрий Федоренко устроил встречу Борису с Вышемирским у контрольной будки. Василий Загорный и другие хлопцы прятались неподалеку; в случае чего Вышемирскому живым не уйти.

Борис сказал:

— Нам, Станислав, — понимаешь, не мне, а нам, — нужна твоя помощь. Достань кое-что в своем комиссариате.

— Что именно?

— Килограммов пять бумаги, немного краски и несколько чистых бланков аусвайсов.

— Понимаю. Как только достану — передам через Дмитрия. Вы не думайте, что я какая-нибудь паршивая дрянь… Рад, что встретился с вами.

5.

(Из дневника Григория Кочубея).

Решил кое-что записывать. Может быть, это противоречит правилам конспирации. А вдруг погибнем, вдруг нас схватит гестапо? Как же партия узнает, что мы не сидели здесь сложа руки, а вели себя как настоящие коммунисты? И пусть родным нашим не будет стыдно за нас.

То, что произошло вчера, окончательно убедило меня: вести эти записи я даже обязан.

Решил наведаться к жене моего друга. Нашел ее с тремя детишками и парализованной свекровью в комнате с выбитыми окнами, с проломом в потолке (на дом упала бомба). Подумал: «Надо будет прийти с ребятами и отремонтировать». Но несчастная набросилась на меня, стала обвинять в трусости. «Почему слоняетесь в Киеве? Разве так мы избавимся от Гитлера?.. Позор! Допустили, что он всю Украину захватил», — кричала женщина.

Она выгнала меня, и, когда я шел вниз по лестнице, в спину, словно палкой, били ее слова: «Предатели, отсиживаетесь, трусы. Ждете, пока наши мужья перебьют фашистов на фронте».

Бедняга не догадалась, что я не отсиживаюсь, не слоняюсь без дела. Хочется чтобы после победы она и все мои товарищи по партии узнали, чем мы в действительности занимались в оккупированном Киеве.

Борис познакомил меня с хозяйкой конспиративной квартиры Лидой. Артистка! Распустила про себя слух, будто варит самогон: это, чтобы к ней свободно могли ходить. У нее буду хранить свои записи. Договорились, что Лида спрячет их в старой печке. Если наскочит гестапо — одна спичка, и записей как не бывало.

5 апреля 1942 года. Валентин раздобыл еще немного шрифта. Касса Володьки пополнилась. Он уже может набрать целую листовку. Благо, успешно овладел профессией наборщика. Но… у нас сотни этих «но». Нет печатного станка. Советовался с Борисом, и он обещал придумать что-то вместе со своим братом — токарем какого-то гаража. Нет бумаги, краски, радиоприемника…

12 апреля. Вчера состоялось заседание Руководящего центра парторганизации. Приехали товарищи из Нежина. Собрались у нас (опять воспользовавшись тем, что артист был занят в спектакле). Распределили между собой обязанности. Михаил — мой заместитель. Его район — Черниговщина; будет организовывать там группы среди железнодорожников. Кириллу поручили заниматься снабжением, чтобы подпольщики не померли с голоду. Валентин будет руководить агитацией, распространением листовок. Ну, а Володя, разумеется, — заведующий типографией.

К слову, на этом заседании приняли Владимира в члены партии. Он вполне достоин. Рекомендовали Валя, Михаил и я.

Заседали чуть ли не всю ночь. Надо было обо всем договориться. Часто собираться не придется. Не следует, чтобы нас видели вместе даже свои. Отныне сходиться будем лишь по двое. Определили места свиданий. Кому из членов центра понадоблюсь — будут знать, где искать. Решили никого из членов центра не знакомить с Борисом. Пусть его группу знают лишь я и П. Л.[1] Да еще познакомил мою тещу с Лидой. Они будут связными между мной и Борисом.

Составили первый протокол нашего заседания. Изложили в нем задачи организации. Протокол положили в бутылку, запечатали сургучом, и Валентин где-то ее закопал. Вложили в бутылку и письмо такого содержания:

«Кому попадет это письмо, друзьям или врагам? Нас пятеро коммунистов, мы верим, что настанет время, когда советские люди возвратятся в почерневший от горя и оскверненный гитлеровскими изуверами Киев. На этой земле будут сооружаться новые красивые здания, и наше письмо найдут. Верим в это, и во имя этой веры в прекрасное будущее Советской Отчизны мы создали подпольную организацию, цель которой бороться со злейшим врагом, бороться до тех пор, пока хоть одна проклятая фашистская нога будет попирать священную советскую землю.

Если в этой борьбе погибнем, передайте нашим друзьям и близким, что мы до последних дней жизни с честью носили имя коммуниста.

Прощайте, товарищи!

Киев, Черная гора, 1942 год».

Под письмом поставили свои подписи…Потрескивает фитиль — в коптилке иссяк керосин. На дворе уже светает. Не заметил, как промелькнула ночь. Надо поспать. Впереди множество дел.

6.

В подземелье гнетущая тишина. Первым не выдержал Володя и затянул баском:

Ревела буря, дождь шумел…

— Тихо, ты… — оборвал певца Кочубей.

— Эх, товарищ секретарь, сухой ты человек. Как же без хорошей песни? Мы потихоньку. Давай, Никита!

И к Володиному баску присоединился тенор:

…Во мраке молния блистала,

И беспрерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали…

Три дня назад у Ананьевых появился новый жилец. Зашел в хату иссохший, с большими темными глазами, и сразу сел на скамью.

— Доброе утро, кума, — обратился он к Вере Давыдовне. — Не прогоните? Сейчас такое время, что человек человека, словно волка серого боится.

— Никита! — вскрикнула Ананьева. — Где же твоя семья, Федора, дети?

— Не знаю. Три месяца как из дому. Вот так и слоняюсь…

Вера Давыдовна посмотрела на Никиту и смахнула слезу. Она хотела было накормить его, но Никита покачал головой:

— Мне бы полежать немного. Четвертую ночь не сплю.

Когда вечером из подземелья вылезли Володя и Григорий, Вера Давыдовна сказала:

— А у нас гость, вон там на кровати. Как заснул утром, так еще и не просыпался.

— Кто это? — подскочил к кровати Володя.

— Не узнаешь свояка? Это же Никита.

— Что фашисты делают с людьми! Какой красавец был… Никогда бы его не узнал, — прошептал Володя, вглядываясь в спящего Никиту.

— Надежный ли человек? — спросил Кочубей. — Нам позарез сейчас нужны люди.

— Как за себя ручаюсь за него! — сказал Ананьев. — Я его хорошо знаю. Он был бухгалтером в Трипольской МТС.

Так под Черной горой появился еще один подпольщик — Никита Сорока.

Трое мужчин трудились от зари до зари. Никак не удавалось раздобыть типографскую краску, а друзья Бориса Загорного все еще мастерили станок для печатания листовок, — приходилось писать от руки.

Каждый листок бумаги, который покупали на базаре, разрезали пополам. Ничего, что листовки получались крохотные. Они сообщат советским людям, что коммунисты не сложили оружие, что они действуют, борются, призывают бить ненавистного врага.

На столике растет стопка листовок. Кочубей каждую перечитывал, следил, чтобы писали разборчиво.

«Товарищи железнодорожники!

Саботируйте работу на транспорте! Уничтожайте поезда с техникой и живой силой врага…»

Подпольщики торопились. Завтра должен приехать Ткачев, он повезет листовки в Нежин. А там Демьяненко и Черепанов понесут их в транспортные депо, на станции…

Кочубей плохо спит по ночам, курит всякую дрянь. Ему не дает покоя мысль о том, что происходит на фронтах.

До них доходят лишь слухи. Одни успокаивают, другие волнуют. Гитлеровское радио врет, будто немецкие войска уже около Севастополя, а люди говорят, что Красная Армия перешла в наступление под Харьковом и оккупанты несут большие потери.

Надо достать радиоприемник. Без радио они не смогут развернуть агитацию среди киевлян. Володя Ананьев что-то мастерит из старых деталей, но не хватает ламп. Где-то на Саперной Слободке друг Черепанова безуспешно возится со старым приемником. И Борис с Толей Татомиром тоже пытаются сконструировать приемник.

Через несколько дней Оксана Федоровна Тимченко с Лидой Малышевой отправятся на село. Будут менять мыло на хлеб. Надо и им хоть штук двадцать листовок дать. И Григорий сел писать свое первое воззвание к колхозникам.

Хотелось найти настоящие, сильные слова.

— А ну, хлопцы, послушайте, что я тут сочинил, — Григорий пододвинулся поближе к коптилке.

«Друзья, товарищи колхозники!

Не верьте клятым фашистам. Родная Советская Армия живет, борется! Она непобедима, она выстоит и прогонит гитлеровских бандитов с советской земли.

Держитесь, братья и сестры! Прячьте хлеб, чтоб он не достался гитлеровцам, скрывайте своих сынов и дочерей, чтобы оккупанты не могли угнать их в Германию. Там их ждет страшная каторга.

Смерть немецким оккупантам!»

— Правильно, Гриць! — сказал Сорока. — А я так не напишу, нет у меня нужных слов. Видно, мало учился.

— Не журись, Никита! Еще научишься, а сейчас давайте скорее переписывать, нет уже сил, — тяжело вздохнул Володя.

— Да, душно, — и Кочубей расстегнул ворот сорочки.

Коптилка судорожно мерцала — в подземелье под Черной горой почти нечем было дышать. Вдруг в тоннеле что-то зазвенело. Это Вера Давыдовна, как бы почувствовав, что хлопцы задыхаются, подала сигнал: на-гора!..

А в это время в домике Лиды Малышевой заговорил самодельный приемник. В комнату влетел голос родной Москвы. Над приемником с наушниками склонился Борис Загорный. Затаив дыхание, все слушали передачу.

Москва сообщала об ожесточенных боях на Керченском полуострове. Правда, сообщение неутешительное: наши войска отошли на новые позиции. Но Красная Армия борется! На Харьковском направлении наши войска перешли в наступление. Выходит, то, о чем киевляне говорили шепотом, — правда! Об этом надо немедленно написать листовку. Пускай знают люди, что лишь за один день 12 мая 1942 года советская авиация уничтожила 32 немецких танка, 220 автомашин с войсками и грузом, много оружия…

— О, теперь типография наша заработает! Есть о чем поговорить с людьми! — захлебывался от счастья Борис Загорный. — Пиши, Лида, пиши:

…уничтожены 43 немецких самолета… Советский корабль в Баренцевом море потопил транспорт противника водоизмещением 12 тысяч тонн…

А Москва говорила, Москва воодушевляла на борьбу!

Утром на Владимирском рынке встретились две женщины.

— Молодка, продаешь сухари?

— Продаю. Берите, бабуся. Не дорого возьму.

Даже самые опытные шпики ни в чем не заподозрили бы этих двух женщин — подобные сделки совершались на каждом шагу.

— Вот спасибо, молодка. Ай спасибо! — бормотала старушка, отсчитывая за сухари деньги.

Получив их, Лида Малышева шепнула «бабусе» — Оксане Федоровне:

— Под сухарями «подарочек». Осторожно, не выбросьте. И скажите Григорию: его ждет у меня Борис.

Женщины встречались на базаре ежедневно. У Кочубея и Загорного были расторопные, ловкие связные. С их помощью распространялись листовки, устраивались встречи, размножались сводки Совинформбюро, которые принимал по радио Борис Заторный.

А теперь дела пойдут еще лучше: Максим Федоренко принес от Станислава Вышемирского большой сверток. В нем — хорошая белая бумага и пять незаполненных аусвайсов.

Значит, работник генералкомиссариата решил сотрудничать с подпольщиками?!

Глава вторая.

НЕПОКОРЕННЫЕ УСИЛИВАЮТ СОПРОТИВЛЕНИЕ

1.

Ткачев нашел Михаила Демьяненко в комнате, где до войны был красный уголок. Теперь здесь собирались железнодорожники в ожидании вызова на работу, убивая время за игрой в карты и домино.

Инженеру Демьяненко повезло. Месяц назад он устроился в Нежинском депо машинистом и все отсиживался в резерве: движение пассажирских поездов только налаживалось, и для всех машинистов не хватало паровозов. Но Демьяненко времени не терял: то с одним, то с другим рабочим сыграет в подкидного. А во время игры и новостью поделится.

— В лесах, слышно, партизаны зашевелились… Вот это дело, хлопцы!

Немного помолчит, а затем опять:

— Эге, Петро, ты пики не подкидывай. У нас черви козыри…

А когда проигрывал, мрачно говорил:

— Ну чего радуешься, что меня в дураках оставил? Ты лучше хозяев попробуй!

Сдавая карты, он бросил мимоходом:

— Слыхали, в Прилуках машинисты научились хорошо концевые краны перекрывать…

Когда Ткачев подошел к столу, за которым сидел инженер, он услышал его тихий голос:

— Началось, хлопцы, началось… Под Харьковом наступают наши.

Рядом с Михаилом сидел человек лет тридцати, с продолговатым лицом и аккуратно причесанными русыми волосами. В его серых суровых глазах и во всем его облике было что-то привлекательное.

— А-а, Кирилл, привет! — обрадовался Демьяненко, увидев Ткачева. — Ну, братцы, завтра доиграем, — и поднялся.

Вслед за ним встал из-за стола и русый. Вышли во двор.

— Знакомься, Кирилл, это Жорж, — сказал Демьяненко.

Мужчины молча пожали друг другу руки.

Майская ночь встретила их крепким ароматом сирени. В небе пронесся самолет.

— Фашистский, — заметил Михаил.

— Да, наши сюда еще не залетают, — вздохнул Жорж и добавил — Погуляем, друзья… Тут хлопцы мои должны кое-что сделать, конечно, если только удастся.

Шли вдоль линии. Молчали. Ткачев старался припомнить, что ему рассказывал Михаил о русом Жорже. Кажется, его настоящее имя Николай. Да, вспомнил — Николай, а фамилия какая-то странная — Шешеня. Михаил Демьяненко бежал с ним из лагеря военнопленных, вместе и в Киев пришли. До войны майор Николай Шешеня работал в Нежинском военкомате. Теперь по поручению Демьяненко он создал здесь подпольную группу.

Группа Шешени была третьей, которую успел организовать на Нежинском железнодорожном узле Демьяненко.

Внезапно потемнело, точно с неба исчезли звезды. Мужчины оглянулись: погасли стрелочные указатели.

— Хлопцы действуют, — заметил Шешеня.

— Молодцы! — улыбнулся Демьяненко. — Черта лысого, а не поезд примут сегодня фрицы. Только давайте уйдем отсюда, подальше от беды.

Свернули в сторону паровозного депо.

— А я вам подарок из Киева привез, — и Ткачев похлопал по противогазной сумке. — Немного листовок. Товарищи их от руки писали.

— Давай, Кирилл, сейчас и развесим их. Чего зря таскать? — предложил Михаил. — Клей не забыл?

На дверях депо забелела первая листовка.

Ткачев и Демьяненко крепко спали в маленьком домике машиниста Александра Кузьменко на тихой Объезжей улице, когда нежинское железнодорожное начальство, словно очумелое, забегало, срывая со стен воззвание подпольной партийной организации «Смерть немецким оккупантам!».

А в депо, в мастерских, на вокзале рабочие тайно передавали друг другу маленькие клочки бумаги, на которых написано всего лишь несколько слов. Но какими дорогими были эти слова: они сообщали, что рядом живут, действуют свои — советские люди, коммунисты!

Днем возвратился хозяин дома — машинист Кузьменко.

— У нас гости, — встретила сына Мария Сазоновна и кивнула на занавеску, за которой спали Демьяненко и Ткачев.

— Э-гей, орлы! — бросился Кузьменко будить друзей. — Царство небесное проспите. Вставайте, новость есть.

И вот товарищи уже сидят за столом, на котором конспирации ради возле краюхи хлеба и чугунка с вареной картошкой красуется пол-литра самогона.

— Дело такое, ребята, — начал Александр, — удалось набрести на след партизан… Как именно? Есть у меня своячок — Володька Сарычев. Хороший парень. Комсомолец, активист. Как и мы, из окруженцев. У немцев ни за что не хочет работать. Сейчас он в селе Неданчичи, на реке на перевозе работает, а зимой сапожничал. Передает он мне через знакомого железнодорожника записку: «Непременно приезжай ко мне». Я понимаю, что ехать надо, Володька такой, что попусту не позовет, но начальство не пускает, хоть плачь. Тогда я одного парня из нашей группы к Володьке с паролем послал. Оказывается, неподалеку от Неданчичей действует отряд какого-то учителя Николая Таранущенко. Партизаны страшно бедствуют. Не хватает ни оружия, ни медикаментов. Надо помочь! Может, связаться с ними?

— Обязательно! — подхватил Михаил. — Мы с ног сбились в поисках связи с партизанами.

— Теперь у нас новая жизнь начнется! — обрадовался Ткачев.

— Так вот, Кирилл, возвращайся в Киев, — предложил Демьяненко. — Передай Кочубею все, что услышал. Пусть действует.

— Как раз сегодня поезд на Киев поведет наш парень — Грицько Косач. Довезет и вас, Кирилл Афанасьевич, — сказал Кузьменко.

Той же ночью Ткачев повез на Черную гору радостную весть.

2.

До войны Александр Кузьменко работал на станции Коростень начальником базы паровозов и у своих родителей в Нежине бывал редко. А когда в начале войны посчастливилось вырваться из киевского лагеря смерти, который фашистские бандиты устроили на Керосинной улице, он, больной и опухший от голода, с трудом добрался до Нежина. Но отца дома не застал. Мария Сазоновна, плача, сказала:

— Забрали, только война началась. Не немцы, еще наши…

Александр окаменел. Наши забрали?! Если бы мать сказала, что отца арестовали гитлеровцы, его бы это не удивило. Но наши?! За что? Для Александра отец был воплощением всех лучших качеств советского человека.

…В 1937 году на транспорте, как и в других местах, началась охота на так называемых «врагов народа». Сначала Александр верил, что в самом деле брали виновных, но постепенно в его душу закралось сомнение. Почему в нашей стране, где победил социалистический строй, вдруг появилось столько врагов? И этими врагами были не бывшие помещики или белогвардейцы, а многие руководители Коммунистической партии и Советского правительства, выдающиеся ученые, крупные военные, кадровые рабочие, известные писатели и артисты. И вот теперь он узнает и про родного отца… Нет, не мог он, старый честный железнодорожник, чем-то провиниться перед Отчизной!

— Мама, не плачьте, выяснится… Что-то перепутали, — успокаивал ее Александр.

Больше всего уязвило Александра то, что, когда он впервые отважился выйти на улицы оккупированного Нежина, его как близкого друга встретил изменник Пройдаков. А как же, ведь Александр — сын врага Советской власти! Пройдаков сразу же зачислил Александра машинистом. «Для почина» Кузьменко расплавил контрольную пробку, и паровоз на двое суток выбыл из строя. Эту аварию он объяснил тем, что водомерное стекло разбилось. Поверили. Как же не поверить сыну врага Советской власти!

Вообще за Александром не очень-то следили, и он довольно успешно развернул работу. Теперь в созданной им подпольной группе насчитывалось одиннадцать человек. Дня не проходит, чтобы они не поработали: подсыпали песок в смазку, портили тормозные краны и манометры, разбивали водомерные стекла и скоростемеры, обрывали различные поводки, забрасывали гайки и зубила в золотники… И то, что паровозы больше простаивали в депо на ремонте, чем выходили на линию, было им лучшей наградой.

В депо работали чешские и югославские рабочие. В их бараке был радиоприемник. Кузьменко устроил туда уборщицами двух надежных девушек. Чехи и югославы также ненавидели немцев и позволяли девушкам слушать московские передачи. Теперь подпольщикам было о чем поговорить с нежинцами.

Как-то Александр встретил на вокзале Анатолия Бендысика, своего давнего друга со станции Круты, где протекало его детство. Анатолий рассказал, что в Круты вернулся их старый друг — Шурка Березнев. Он поселился в семье своей сестры Анны Тимофеевны Помаз, жены местного доктора. Этот рассказ взволновал Александра, напомнил детские годы, горячую дружбу с Шуркой. Их так и звали тогда: Шурка и Шурик.

В первый же свободный от работы день Кузьменко поехал в Круты. Он сразу нашел Ивана Васильевича Помаза.

Разве же есть в Крут ах человек, который бы не знал, где живет врач Помаз! Этот доктор вот уже свыше четверти века работает здесь. Уважают крутинцы и его жену Анну Тимофеевну — требовательную и сердечную учительницу математики, заставившую детвору полюбить эту мудрую науку.

Знают тут и о горестях, которые принесла этой семье проклятая война. Больно отозвался в сердцах местных жителей страшный треугольник — письмо лейтенанта, сообщившего родителям о героической смерти Юрия Помаза; юноша погиб в рукопашном бою и похоронен товарищами под вербой на станции Калораш, возле Кишинева.

Видели, как врач, худой и измученный, возвратился домой из плена. Но не долго он прожил после этого в своем доме. Какой-то фашистский прихвостень выбросил Помаза из дому, и он нашел пристанище у младшей сестры учительницы — Любови Тимофеевны. Знали, что там же нашел приют и ее брат — инженер из Москвы Шурка Березнев.

Вот не знали только крутинцы, почему старый врач бросил сельскую больницу, которой отдал двадцать пять лет жизни, и стал вдруг заниматься частной практикой. Но все равно все продолжали обращаться за советом и помощью к Ивану Васильевичу.

В майское утро 1942 года, когда в доме Помаза появился высокий железнодорожник с сундучком, какие обыкновенно носят машинисты, вся семья была в сборе. Анна Тимофеевна сказала старшей дочери:

— Леля, проводи больного к отцу.

Но «пациент» не тронулся с места.

— Что пятью пять будет двадцать пять и что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, я узнал от вас, Анна Тимофеевна, и запомнил на всю жизнь… Почему же вы не помните своих благодарных учеников, дорогая учительница?

Анна Тимофеевна посмотрела на гостя повнимательней и воскликнула:

— Шурик! Иван, Шурка, Леля, к нам Шурик приехал! — и бросилась целовать дорогого гостя.

Вскоре Александр Кузьменко сидел в кабинете врача. Не успели они завести разговор, как в кабинет неожиданно вошел и расселся как у себя дома какой-то молодой человек.

— Знакомьтесь, хлопцы, — сказал Иван Васильевич.

— Василий, — отрекомендовался гость; немного помолчав, он добавил: — Филоненко.

— Александр Кузьменко. В этом доме меня зовут просто Шурик.

Гость заметил:

— Вижу, здесь собираются только свои…

Кузьменко поразили эти слова. Неужели у Помазов с этим Василием отношения больше, чем просто дружеские?

Когда на другой день Кузьменко уезжал от Помазов, он знал, что Василий Филоненко — бывший секретарь райкома комсомола — помогает своим друзьям коммунистам создавать в Ичнянских лесах партизанский отряд, что большую помощь медикаментами оказывает отряду старый доктор, что Березнев выполняет задание Филоненко, что они ищут связи с другими подпольными группами. Кузьменко обещал Помазам вскоре вернуться к ним с членами Руководящего центра подпольной парторганизации «Смерть немецким оккупантам!».

3.

Они вышли из дома Помазов втроем: Кирилл Ткачев, Валентин Черепанов и Василий Филоненко. Прошли немного по дороге, оглянулись. На крыльце стоял врач. Он помахал им рукой, желая счастливого пути.

Уже с месяц Ткачев и Черепанов не были в Киеве. Они помогали Березневу, Бендысику и Филоненко создавать на станциях Круты и Плески партийное подполье. Сейчас они отправляются в Киев с отчетом.

Работать становилось трудней. Гитлеровцы, все больше ощущавшие нарастающее сопротивление советских людей, усилили слежку. Борьба разгоралась. Ежедневно то в одном, то в другом месте взлетали на воздух воинские эшелоны, горели паровозы, портились станки, срывалась отправка снаряжения и продовольствия на фронт. Большевистские листовки, которые появлялись всюду, звали жителей Украины бороться против оккупантов.

Из города Ровно, «столицы» оккупированной Украины и ставки самого рейхскомиссара Эриха Коха, поступил приказ всем учреждениям секретной службы покончить с партизанами и подпольщиками. На совещании, состоявшемся вблизи Житомира, ближайший подручный Гитлера — Гиммлер докладывал, что фюрер обеспокоен положением дел. Он с нетерпением ждет сообщения о том, что Украина наконец очищена от «украинского быдла». Бесноватый фюрер издавна мечтал на плодородных украинских землях поселить 25 миллионов колонистов-немцев. Гитлеровцы этого и не скрывали. В газете «Новэ украинськэ слово» молено было прочесть: «Непосредственная задача сельского хозяйства Украины теперь — это обеспечение прокормления немецкого войска и населения Германии… Следовательно, будут приняты все меры для достижения решительного успеха».

«Все меры»… Населению Украины хорошо известны эти фашистские «меры», и оно отвечало на них по-своему. Гиммлер выходил из себя: «Эти паршивые большевики-подпольщики осмеливаются досаждать, мешать, оказывать сопротивление…»

Когда в Киеве оказался поврежденным телефонный кабель, немецкий комендант генерал-майор Эбергард приказал расстрелять для острастки четыреста ни в чем не повинных киевлян. На следующий день вышел из строя телефон в другом районе города. Тогда по приказу Эбергарда в Первомайском парке повесили несколько советских патриотов и к телам казненных прикрепили дощечки с надписью: «Партизан». Ночью дощечки исчезли. Вместо них какие-то смельчаки написали: «Жертвы фашистского террора». Фашисты приставили к виселицам охрану. А утром увидели невероятное: трупы повешенных исчезли, а на веревках качались часовые. «Вот кто заслужил виселицу!» — вывели на дощечках неизвестные.

Начальник полиции и жандармерии Киевской области генерал-лейтенант Шеер отныне не рисковал выходить из дому без усиленной охраны. Шпики шныряли по городу в поисках подпольщиков.

Поэтому Ткачев, Черепанов и Филоненко действовали очень осторожно. Под видом железнодорожников, возвращающихся из рейса домой, они сели в поезд, следовавший в Киев. Василий Филоненко вышел в Нежине. Он может свободно ходить по городу. Если его остановит патруль, — покажет справку за подписью врача Помаза, что он, Филоненко, «болеет туберкулезом и направляется в Нежинскую больницу на консультацию».

В полдень Василий остановился на Гоголевской улице перед дверью небольшой часовой мастерской. Вошел, и над его головой запел мелодичный звонок. Юноша-часовщик даже головы не поднял.

— Что вам угодно? — пробурчал он сквозь зубы.

— Карманные часы на пятнадцати камнях можно к завтрашнему утру отремонтировать? — спросил Василий и вынул из кармана открытые часы.

Часовщик порывисто поднялся:

— К утру не смогу. И вообще я ремонтирую только будильники.

— А девушка Галя, с длинной косой, говорила, что ремонтируете…

Юноша подал Василию руку.

— Здравствуй, а я уже жду, жду… Волновался, не стряслось ли чего. Ну, давай знакомиться. Я Иван Литвин, бывший командир, а теперь, как видишь, кустарничаю.

— А я Филоненко. Медикаменты достал?

— А как же! Подвода нужна. Тут много чего. Есть вата, бинты, лекарства, хирургический инструмент. Девушки из больницы понатаскали.

— Завтра утром к тебе подъедет на телеге человек с длинными черными усами. На голове у него будет кожаная кепка. Пароль тот же.

— Ясно! — произнес Иван и опять склонился над столиком. — Вот партизанам часы налаживаю. В лесу, говорят, ни часов, ни петухов нет, а немцев надо уничтожать по точному московскому времени.

Василий рассмеялся:

— Шутишь? Это хорошо. А теперь дело слушай. Нужно надежную явку найти, чтобы оружие принять. Может быть, его много будет. Поищи человека. Задание ответственное. А я через три дня приду.

Условившись о новой встрече, он попрощался с Литвиным. Филоненко торопился на базар. Там его ждала сестра Анна, которая жила в селе Черняховке.

Большое и опасное дело затеял Василий в Черняховке. Он узнал, что тамошние крестьяне прятали много разного оружия. Вот это-то и не давало ему покоя. Дело в том, что в Нежине скрывалось несколько десятков коммунистов, комсомольцев, бывших командиров и советских работников. Оставаться в городе стало опасно. Как можно скорее нужно переправить их в Ичнянский лес к партизанам. Им и предназначалось оружие.

Но как раздобыть его? Был разработан смелый план. По поручению Василия сын Анны — комсомолец Николай Нещерет со своими товарищами — комсомольцами Васей и Сашей поступили на службу в полицию. Это давало им право производить обыски и отнимать обнаруженное у жителей. Испорченное и устаревшее оружие, а также охотничьи ружья новоявленные «полицаи» сдавали в комендатуру, а хорошее прятали у старого коммуниста, участника гражданской войны Лаврентия.

Анна ждала Василия. В руках у нее была кошелка с картофелем. Увидев брата, пошла ему навстречу.

— Привет, сестричка!

— Здравствуй, Вася! Как же ты похудел… Аж косточки светятся. Дотянешь ли, пока наши вернутся? — Анна тяжко вздохнула. — Возьми хоть немного картошки. — И она передала ему кошелку.

— А что у ребят?

— Все в порядке. Пока… Страх, что они выделывают! Словно звери по домам шныряют. Все добро у людей вверх тормашками переворотили. Ну, настоящие полицаи! Сколько уже этих винтовок собрали!

Василий улыбнулся.

— Молодцы! Передай, что скоро приеду. А за картошку спасибо.

Через три дня Филоненко снова появился в часовой мастерской Литвина.

— Слушай внимательно, — сказал ему Литвин. — На рынке, возле мясной лавки, работает жестянщик Михаил. Хибарка его завалена разным железным ломом. Там можно что угодно спрятать. Этот Михаил — долговязый, на левой щеке большая родинка. Запомни пароль: «Парень, не продашь ли мне новые ведра? Штук девять нужно». Он ответит: «Ведер нет. Могу шесть корыт продать». «Ну так хоть лопату хорошую продай». А он: «И лопаты нет. Топор есть, но без топорища».

Василий несколько раз шепотом повторил пароль и попрощался с Иваном.

Теперь скорее в Черняховку!

До села Василий Филонеико добрался уже в сумерки. Черняховка притихла. Даже собака не залаяла, когда он подошел к хатенке бывшего колхозника Якова Бородая. Филоненко вступил в темные сени и попал в чьи-то крепкие объятия:

— Наконец-то… Уже с час там сидят, — дыхнул ему в лицо крепкой махоркой старый Яков.

Василий взобрался на чердак. Ему часто доводилось ночевать здесь. Здесь же собирались на совещания комсомольцы и коммунисты Черняховки. На одном из этих совещаний было решено, чтобы комсомольцы стали «полицаями». Навстречу Филоненко поднялся один из них — Николай Нещерет.

— Дядько, у нас полный порядок! — доложил он. — Но как же осточертела эта шкура, — и юноша презрительно скосил глаза на свою полицейскую форму. — Нет, нет, я не упрекаю, понимаю, что надо…

Хлопцы собрали уже семь винтовок, ручной пулемет, два ящика патронов. Вывезли оружие из села на полицейской телеге, якобы в Нежин сдавать властям. А на самом деле закопали на старом заброшенном кладбище под Черняховкой.

Филоненко похвалил ребят:

— Молодцы! Но всего семь винтовок… Маловато. Нужно еще хоть десяток. Походите по домам, может, соберете. А потом в лес к партизанам переправлю вас — здесь опасно оставаться, да и, верно, чешутся руки схватиться с гитлеровцами в открытом бою.

Филоненко устало вытянулся на мягком сене, которое наполняло чердак запахами чебреца и клевера.

Немного помолчали.

— Закусите. Вот мать передала, — Николай сунул дядьке краюху хлеба и кусочек сала. — Заморите червячка.

Василий с жадностью набросился на еду. А Николай снова зашептал:

— Ночью, в три часа, буду ждать за селом. Возле мосточка на опушке леса. Ну, пойду, а вы немного отдохните.

В три часа ночи участник подпольной группы Сиротенко подвез Филоненко на телеге к условленному месту. Здесь их уже ждал «полицай» Николай. Он вскочил на подводу, и Сиротенко погнал лошадей дальше. Вот и кладбище.

Николай отыскал засыпанную прелой листвой и сухими ветками могилу. Подпольщики откопали ящики с патронами и оружием, погрузили все это на телегу и присыпали картошкой.

Долго еще стоял юный «полицай» на дороге, по которой повезли опасный груз. Не хотелось возвращаться в село, где надо снова притворяться фашистским холуем, ходить по хатам, оскорблять селян.

Филоненко и Сиротенко благополучно добрались до Нежина. Около рынка Василий соскочил на землю.

— Значит, через два часа?

— Ладно, — кивнул Сиротенко. — Не беспокойся, Вася. Все сделаю, как следует. А в случае чего, живым не дамся… — Сиротенко натянул вожжи. — Поехали, Серый!

Спустя два часа Василий появился на рынке. Сиротенко бойко торговал картошкой. Из левого кармана его пиджака торчал не очень чистый носовой платок. Это означало, что оружие без всяких приключений он передал жестянщику Михаилу.

Василий даже не остановился возле Сиротенко. Теперь у него были совсем другие дела. Надо по одному направлять к жестянщику людей за оружием, с которым они пойдут в лес, к партизанам. Так у доселе неприметного и незадачливого жестянщика неожиданно дело пошло на лад. Появились покупатели, заказчики…

Вот возле хибарки остановился молодой человек в очках и несмело посмотрел на Михаила.

— Не смогу ли я у вас достать новые ведра? — спросил он робко.

Жестянщик медлил с ответом: ведь у тех посетителей, которых он ждал, на правой руке должен быть перевязан палец. Юноша спохватился и вытащил правую руку из кармана. Михаил успокоился — свой: указательный палец перевязан тряпочкой.

— Ведер нет. Могу предложить шесть корыт, — ответил Михаил.

— Зачем мне твои корыта? Хотя бы лопату хорошую продай.

— И лопаты нет. Топор есть, но без топорища.

— А к топору додай еще и гостинцев для друзей.

Через полчаса юноша в очках вышел из мастерской с мешком за плечами, из которого торчало ржавое железо, а под ним — оружие.

За три дня Михаил «распродал» весь свой товар, и на дверях сарайчика появилось объявление: «Закрыто по случаю болезни жестянщика».

А тем временем связные партизанского отряда разными путями вели в Ичнянский лес восемнадцать хорошо вооруженных нежинцев.

4.

Партийная организация разрослась. Она насчитывала уже девять подпольных групп. Но Александр Кузьменко не смог бы рассказать, что это за группы, где они действуют. Кроме крутинцев и участников своей группы он никого не знал. Догадывался, конечно, что Михаил Демьяненко, часто ночевавший у него, даром хлеб не ест, что в Нежине он имел не одну его группу. Судя по диверсиям, которые то и дело совершались на транспорте, нетрудно было догадаться, что рядом действуют друзья.

Неожиданно с Александром приключилась беда. Он даже хотел попросить у Руководящего центра парторганизации, чтобы ему разрешили уйти в лес к партизанам. Но вскоре оказалось, что эта «беда» пойдет на пользу организации. Дело в том, что начальство Нежинского паровозного депо, ценя Александра и видя в нем «своего», поскольку его отец был репрессирован органами Советской власти, решило выдвинуть молодого Кузьменко на ответственный пост.

Шеф депо Сергей Пройдаков вызвал к себе Александра и «обрадовал» его:

— Будешь нарядчиком при дежурном по депо пане Кольбахе.

Александр был в отчаянии. Какой ужас! Стать гитлеровским прихвостнем! Дома у него в это время отдыхали приунывшие после неудачной поездки в Харьков Черепанов и Ткачев (связаться с харьковскими подпольщиками им не задалось). Друзья выслушали Кузьменко. Ткачев обрадовался:

— Саша! Да ведь нарядчик — правая рука дежурного по депо. Значит, будешь в курсе дел.

Это решило вопрос.

Ткачев был прав. Александр вот уже с месяц регулярно передает партизанам графики движения воинских эшелонов, и теперь партизаны зря не рисковали, а взрывали особо ценные для оккупантов составы.

Осатаневшие гитлеровцы жестоко мстят советским людям за диверсии на транспорте. Чтобы устрашить их, начальник полиции безопасности на первой странице газеты «Новэ украинськэ слово» жирным шрифтом печатал сообщения о расстрелах железнодорожников «за преднамеренную порчу транспортных средств».

Но репрессии не пугают народных мстителей. Два дня назад неожиданно остановилась электростанция. Рабочие никак «не сообразят», где же повреждение…

Дежурный Кольбах кричит:

— Где они, эти партизаны? Всех как собак расстреляем!

Кузьменко приметил, что машинист Шкурат, которого рабочие не зря прозвали шкурой, норовит попасть на глаза рассвирепевшему Кольбаху. Вот и теперь дежурный поманил Шкурата пальцем. Немец не знает ни русского, ни украинского языка и на помощь зовет переводчицу. Кузьменко этого только и надо. С переводчицей у него полный контакт. Скоро он узнает, что предатель донес на помощника машиниста Дмитрия Андреева, будто тот связан с партизанами.

Кузьменко быстро нашел Гришу Косача и шепнул ему:

— Немедленно разыщи Митьку Андреева и отведи к Сарычеву. Дмитрию и дня нельзя оставаться в Нежине — арестуют.

Кузьменко многих спас от виселицы, но тошно, ой как тошно было ему притворяться гитлеровским прихвостнем, чувствовать ненавидящие взоры людей, за которых он готов отдать жизнь.

Глава третья.

НАДЕЖНАЯ КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА

1.

(Из дневника Григория Кочубея).

22 июля 1942 года. Станислав не предал. Он честный, смелый человек. Вот уже три месяца работает с нами, каждый день и час рискуя головой. Недавно раздобыл настоящую гитлеровскую печать с двуглавым орлом. Хоть бы не провалился парень…

В общем, дела у нас идут неплохо. Типография работает как налаженное производство, без перебоев. Володя и Никита ежедневно печатают в своем подземелье по 200–300 листовок.

Тяжело им… Попробуй-ка поработать в этой могиле по десять-пятнадцать часов в сутки! И душно там и холодно, а хлопцы не жалуются. Хотел дать им замену — и слушать не хотят.

Никита научился быстро набирать. В шутку говорит: «Когда кончится война, смогу в типографии по шестому разряду работать».

Володя изготовляет документы: разные справки, пропуска. Он теперь что угодно может сделать. Шрифтов хватает.

Недавно Михаил Д. и Кирилл Т. попытались перейти линию фронта, связаться с Центральным Комитетом партии. Нельзя больше действовать без связи с подпольным горкомом, с Москвой. Правда, есть у нас друзья в лесу, в партизанских отрядах. Помогаем им, передаем оружие, людей, медикаменты. Но ведь и партизаны эти не имеют связи с центром.

Перейти линию фронта товарищам не удалось, но в Купянске, на Харьковщине, они разрыли развалины типографии и нашли кучу шрифтов. Как только они дотащили эту тяжесть!

23 июля. В организацию приходит все больше товарищей. Из новых мне особенно нравится Сергей[2].

Трудными путями пришел он к нам. Студент-киевлянин, он окончил школу подрывников. В составе группы парашютистов Сергей полетел во вражеский тыл на Украину. Приземлились, напоролись на немцев.

Хлопец узнал плен, побег из-под расстрела, пробрался в Киев к родным. Здесь познакомился с Павлом — братом Бориса и вступил в нашу организацию.

Мы свели Сергея с Николаем-Жоржем[3] (Николая пришлось немедленно забрать из Нежина, так как гестаповцы напали на его след).

Сергей с Николаем сразу сдружились. Им удалось познакомиться с дворником интендантского склада. Сейчас что-то затевают с ним.

2.

На бирже труда, которая находилась в здании бывшего художественного института, появилась новая сотрудница. Элегантно одетая, красивая, она сидела за столом в углу, а над ее головой возвышалась обезглавленная статуя Венеры Милосской.

Работа у новой сотрудницы несложная: в паспортах больных проставлять штамп об освобождении их от поездки на работу в Германию и оформлять документы на тех, кто был признан здоровым и подлежал отправке.

Веселая красавица привлекла внимание чиновников биржи, около нее стали вертеться щеголеватые фольксдейчи, молодчики из полиции и жандармерии.

— Пани Марийка, не свободны ли вы сегодня вечером? Я был бы счастлив пригласить вас в кино, — говорил один.

— Я уверен, ваша головка прекраснее этой, — сыпал комплименты другой, тыча ногой валявшуюся на полу отбитую голову Венеры Милосской.

А у веселой Марии сердце сжималось от боли при виде тех, кто выходил из комнаты медицинской комиссии с приговором «годен». Она читала в их взоре ненависть к красивой пани, которой не надо ехать в фашистский рейх. Но Мария быстро работала.

— Пани, вы ошиблись… На документе написано: «Brauchbar» — годен, а вы поставили на паспорте штамп. Что это значит?

Мария побледнела.

— Неужели?! Вернитесь! — крикнула она, но девушки и след простыл.

Мария в полном отчаянии произнесла:

— Убежала… Это вы виноваты, господа. Заморочили мне голову своим кино, Венерою. Пожалуйста, не мешайте работать, — и склонилась над документами еще одного несчастного, на истории болезни которого стояло «Brauchbar».

Докучливые ухаживатели разошлись. Теперь можно было работать свободнее, и Мария, напевая, продолжала… путать. В тот день в паспортах многих молодых киевлян появились штампы, избавлявшие их от поездки в Германию.

Весной 1942 года гитлеровцы чуть ли не ежедневно отправляли в Германию эшелоны с молодежью. Полицаи охотились за людьми, хватая каждого, кто не имел аусвайсов или не мог предъявить паспорта со штампом об освобождении от работы по болезни.

Володя Ананьев в подземной типографии мастерски подделал такой штамп, и все члены организации «Смерть немецким оккупантам!» могли свободно ходить по городу.

Кочубей поставил задачу — сорвать отправку киевлян на немецкую каторгу.

…На перроне Киевского вокзала формировали очередной эшелон. Около теплушек, окруженных кольцом полицаев, жмутся друг к другу, словно отара напуганных овец, девушки. Парней полицаи держат отдельно. Возле них охрана усилена.

Поезд стоит уже под парами. Начальник поезда Крюгель широким шагом ступает вдоль вагонов, с беспокойством поглядывая на дверь вокзала, у которой замерли часовые.

Сегодня необычная отправка. Эшелон вызвался торжественно, с помпой проводить сам руководитель бюро по набору рабочей силы, государственный советник регирунгсрат доктор Яницкий. Но почему доктор запаздывает? Эшелон должен был отправиться еще в девять утра, а теперь уже двадцать минут десятого. Это как-то не вяжется с хваленой немецкой пунктуальностью.

Может быть, что-то случилось? Бургомистр Форостовский, тоже прибывший на вокзал со своими чиновниками, не отваживается спросить об этом Крюгеля.

Но вот часовые, точно их ударило электротоком, вскинули вверх головы в железных касках, и Крюгель, четко печатая шаг, направился к входу в здание вокзала.

В дверях появился долгожданный регирунгсрат Яницкий.

— Хайль Гитлер!

— Хайль! Хайль! Хайль!

Перрон стал серым от бесчисленного множества воинских мундиров. Яницкий с помощью подчиненных неуклюже взобрался на ящик, который должен был служить трибуной, снял с головы фуражку, вытер платком взмокший лоб:

— Милые киевляне и киевлянки! Великий фюрер приглашает вас: поезжайте в прекрасную Германию. Сто тысяч украинцев уже трудятся в свободной Германии. Великая Германия научит вас работать… Не верьте большевистским агентам! Пройдет время, и ваши родители вновь увидят вас физически окрепшими и духовно исцеленными. В дороге вас будут вкусно кормить. Пан Крюгель, покажите, чем вы будете кормить украинцев, которые едут в великую Германию…

Низенький Крюгель поднял над головой круг копченой колбасы и буханку белого хлеба.

— Вот чем вас будут кормить, милые киевляне! А теперь — по вагонам. Счастливого вам пути, — закончил Яницкий.

— По вагонам! Слышали команду? По вагонам!.. — и полицаи начали загонять в теплушки плачущих девчат и растерянных парней.

Неожиданно из-за полицейского заслона вырвалась девушка.

— Мамоч-ка-а!..

Дюжие полицаи схватили бедняжку, ее хрупкая фигурка взметнулась над толпой и мячиком полетела в разинутую пасть вагона.

Толпа мобилизованных на миг замерла, потом истошный крик прокатился над вокзалом. Рыдали девушки, гневно кричали хлопцы.

Засвистели плетки.

— По вагонам! Иначе будем стрелять…

В суматохе никто не обратил внимания на то, что полицаям усиленно «помогали» наводить порядок какая-то женщина и двое мужчин. Они носились от одной теплушки к другой, подталкивали мобилизованных в вагоны, уговаривали их… Наконец паровоз загудел и вагоны медленно покатились.

Вместе со всеми провожавшими трое вышли на привокзальную площадь и направились в сторону «Ленинской кузницы».

— Ну, как у тебя? — тихо спросил один.

— Пусто…

— И у меня…

— Я тоже все раздала, — прошептала женщина.

Это была Мария с биржи труда, а двое ее спутников — Николай Шешеня и его новый приятель Сергей Ананичев. Они только что провели опасную операцию: раздали мобилизованным небольшие свертки с гостинцами, в которых, кроме хлеба и махорки, были маленькие напильники, плоскогубцы и записки:

«Друзья! В 12 часов ночи эшелон остановится в поле, недалеко от леса. Постарайтесь к этому времени открыть вагоны. Бегите! В Германии вас ждет пятнадцатичасовой рабочий день, каторжный труд в подземных военных заводах, голод, издевательства. Бегите в лес! Там вы найдете друзей-партизан.

Смерть немецким оккупантам!»

…Мария, Николай и Сергей подошли к заводу и повернули в сторону рынка.

— До вечера, — прошептал Шешеня и первый исчез в толпе.

3.

У Григория был такой характер: если что задумает, на полпути не останавливается. Этому он научился у старшего брата Сергея, к которому переехал в Киев после смерти родителей. Приехал растерянный, застенчивый, ошеломленный горем деревенский мальчик и стал присматриваться, как живет брат. Днем Сергей — вахтер в школе, а вечерами — студент рабфака.

Григорий тоже начал работать и учиться.

Всем сердцем юноша полюбил Киев, который вырастил его, вывел его, сельского сироту, на путь ученого: накануне войны Григорий уже готовился к защите диссертации на звание кандидата экономических наук.

Родной Киев с гористыми шумными улицами-садами, тенистыми парками и цветниками, что сделали с тобой фашисты! Ведь этим извергам не жалко ни людей, ни твоих прекрасных памятников старины, ни фабрик и заводов, ни развесистых великанов-деревьев…

Григорий чувствовал себя ограбленным. У него украли его Киев. И он поклялся: «Все силы отдам вам, киевляне, чтобы вы могли выстоять».

Есть в Киеве улица, к которой Кочубей и близко боялся подойти, — Пироговская. На ней он жил, на ней июньским утром 1941 года впервые услышал слово: война… Ушел из дому, оставив на столе невычитанную после перепечатки диссертацию. Может, она и теперь там лежит?

Однажды Кочубей не выдержал. Как будто ноги сами понесли его на Пироговскую. Он шел по руинам. Эти горы битого кирпича и камня были когда-то зданиями Крещатика, Прорезной… Вот улица Ленина. Театр русской драмы. Академия наук. Вот и опера, обшарпанная, чужая. За нею угловой семиэтажный дом одной стороной на улицу Ленина, другой — на Пироговскую. Парадная дверь забита. Что там теперь за окном на первом этаже?

А что, если зайти, разыскать дворничиху Татьяну, попросить ключ, который передал ей на хранение? «Не делай глупостей, Кочубей!», — как будто сказал кто-то сзади. Обернулся — никого… Но он послушался этого внутреннего голоса: рисковать нельзя, а тем более без нужды. Бросив еще раз взгляд на окно, так манившее его, Кочубей отправился туда, где его ждали в шесть часов вечера…

Организация имеет теперь пятнадцать конспиративных квартир, где можно встретиться с товарищами, поесть, помыться, переночевать. Но пользовался Кочубей не всеми. Квартира, куда он сейчас направился, была одной из надежнейших. Он чувствовал себя в ней как дома, хотя…

Красная площадь, 9. Обыкновенный двухэтажный дом, каких много на Подоле. В левом крыле — штаб немецкой дивизии. Здесь с утра до ночи суета — подъезжают и отъезжают машины, из окон доносится стрекотание пишущих машинок, чужая речь, а у ворот круглые сутки часовой с автоматом.

Кочубей подошел к часовому:

— К пани Омшанской… Разрешите?

Часовой молча кивнул головой. Кочубей нырнул во двор.

Что подумал часовой, пропуская Григория? Может, еще один гость к этой веселой пани, из квартиры которой часто доносятся песни, музыка. Пани музицирует, она любит мужское общество… Ничего не поделаешь: надо жить да еще двух детей прокормить. У пани же нет мужа. Между прочим, обществом этой красавицы-украинки не брезгует даже сам лейтенант Викерн — адъютант полковника Глюка. Часовой с каменным лицом частенько видит, как лейтенант останавливает Омшанскую и подолгу весело беседует с ней.

А Кочубей в это время думает: «Кажется, мы выбрали удачное место для конспиративной квартиры. Работаем, как говорится, под охраной немецких часовых…»

Пани Омшанская, она же Мария, с которой мы уже встречались на бирже труда и на вокзале, была дома.

Григорию предстояло встретиться у нее с человеком, которому Руководящий центр парторганизации намерен поручить создание подпольной группы на 49-м километре Житомирского шоссе. Возможно, придется ждать этого человека день, два, а то и вовсе не дождаться: путешествовать сейчас очень опасно.

По Житомирскому шоссе бредет маленький, изнуренный человек. Рядом степенно шагает солидный, с длинной бородой и подсмоленными махоркой у сам и, пожилой человек в поношенном комбинезоне.

В руке маленького узелок. И пусть кто угодно проверяет его содержимое. Маленький был сапожником, в узелке у него две пары женской обуви для обмена в Киеве на мыло, чай и другие продукты, которых в селе не достать. И документы у него в порядке. А если кто спросит, что за человек его спутник, то он ответит, что незнакомый — попутчик, пристал в дороге и идет себе. Все знают, что в дороге вдвоем веселее.

Путешественники идут молча. Каждый думает о своем. Бородач думает: не напрасно ли связался с этим маленьким. Но ведь просто так, с кем-нибудь железнодорожный мастер Юлиан Иванович Питюха не познакомит. К тому же он сказал:

— Этому парнишке можете доверить какую угодно работу, Николай Васильевич. Ручаюсь за него.

И вот они идут вдвоем в Киев: старик, в котором вряд ли кто узнал бы старого большевика Николая Васильевича Бойко, до войны руководившего крупным рыбтрестом, и комсомолец Толя Лазебный. В 1922 году в маленьком украинском селе Заваловке кулаки убили его отца, питерского кузнеца, участника революции 1905 года Никона Лазебного, которого сам Ленин послал на Украину помогать крестьянам укреплять Советскую власть. И матери своей не помнит он — рано похоронили ее, бедняжку. Вскоре и трое сестер одна за другой померли от голода. С тех пор Толик и пошел по жизни один…

Поздно Бечером путешественники остановились около покосившейся хатенки:

— Люди добрые, пустите переночевать! — забасил Николай Васильевич.

— Беда, да и только. И ночью покоя нет: то супостаты, то свои, — бубнил за дверью гнусавый голос. Щелкнул засов, и растрепанная седая старушка появилась на пороге. — Да заходите уж, черт носит вас по ночам…

Утром Бойко и Лазебный двинулись дальше. Только к вечеру добрались они до Подола и остановились возле Красной площади. Николай Васильевич посмотрел вверх. Занавеска на окне на втором этаже справа от ворот была задернута: значит, можно.

Бойко поклонился часовому:

— Разрешите к пани Омшанской.

Часовой пропустил их.

Дверь, в которую Бойко пять раз постучал, сразу открылась.

— А-а, Николай Васильевич! — раздался в темноте певучий женский голос, и Мария Омшанская впустила Бойко и Анатолия в квартиру. Анатолий увидел двух мужчин — то были Кочубей и Шешеня. Они сидели за столом. Бойко поздоровался и представил им Анатолия.

— Потолкуйте с ним. А мне, Маша, разреши помыться, — и он вышел вслед за хозяйкой.

Анатолий присел к столу.

— Чай будешь пить? — русый мужчина поднес кружку к самовару, который пыхтел, как паровоз.

— Наливайте, — сказал Анатолий, настороженно оглядывая комнату.

— Ну, давай знакомиться, парень.

Так Лазебный вошел в подпольную парторганизацию «Смерть немецким оккупантам!».

Кочубей доверил Анатолию создание на 49-м километре Житомирского шоссе подпольной группы. Ей было поручено раздобыть продовольствие для партизанского отряда, действовавшего в тех местах.

На следующее утро по Житомирскому шоссе снова брел маленький Анатолий. Он наконец нашел то, что так настойчиво искал.

Дожидаясь Бойко и Лазебного, Кочубей время даром не терял. Вместе с Шешеней они разработали план операции по уничтожению фашистского интендантского склада. Сначала между ними возник спор. Николай считал, что Кочубею нельзя принимать участия в опасных операциях. «Твое дело руководить, организовывать», — настаивал он. Но Григорий категорически заявил, что пойдет вместе с ними.

Примерно с месяц назад отец Сергея Ананичева — Константин Кузьмич познакомился с дворником этого склада — дедом Николаем. Убедившись в том, что старик свой, Константин Кузьмич свел его с сыном Сергеем и Николаем Шешеней. Те быстро столковались с дедом.

Склад был расположен вблизи Киево-Печерской лавры. Старые складские помещения прятались среди вековых дубов. Заборы тянулись до самых днепровских склонов. Тут и жил дед Николай возле будки с двумя огромными овчарками. Склад тщательно охранялся. В воротах стояли немецкие часовые, а по двору бегали овчарки.

И вот настал этот день: вечером склад должен быть уничтожен. Дед сообщил, что все благоприятствует им: на складе собрано много разного обмундирования. Припас он и бочонок с бензином: значит, горючее есть!

До лавры друзья добрались засветло. Залегли на склоне. Высокая, еще теплая от дневного солнца трава хорошо их скрывала. Ждали, пока стемнеет. Наконец наступила темная беззвездная ночь. Ананичев перебрался через забор, чтобы помочь деду. (Сергей уже давно похаживал к деду и сумел приручить собак.)

Кочубей приподнялся с земли. Что там сейчас делает Сергей? Григорий слышал, как в груди колотилось сердце. А может, это не у него, а у Шешени? Григорий тихонько окликнул друга. Николай сказал:

— Как медленно тянется время…

О чем думал Шешеня? Может быть, о том же, что и Кочубей: не в последний ли раз они видели сегодня старого сторожа, Сергея Ананичева, смелого комсомольца, душевного друга? Может, их уже схватили?

Нет, на складе тихо. Кочубей и Шешеня имели оружие, и они готовы были до последней капли крови защищать жизнь старика и юноши.

Собирался дождь. Хоть бы не помешал пожару. Вдруг вечернюю тишину прорезал тихий свист: сигнал Сергея. Кочубей и Шешеня вскочили с земли, приготовили оружие.

В небо взвился огненный столб. На складе засуетились, запрыгали часовые, залаяли овчарки. А Сергей с дедом словно сквозь землю провалились.

— Серге-ей! — не выдержал Григорий.

Шум на складе нарастал. Огонь бушевал. Пламя взвивалось вверх высоким столбом. В ворота влетело несколько пожарных машин. Донеслись автоматные очереди.

…Пройдут годы, на живописных склонах Днепра вспыхнет огонь Славы в память тех, кто спит вечным сном на этой добытой в смертельных боях родной земле. Огонь будет гореть и в честь четырех смельчаков, которые однажды летом 1942 года совершили этот героический подвиг.

4.

До войны здесь цвели розы — красные, белые, желтые. Григорий очень любил эти прелестные цветы, неповторимые в своей чарующей красе. Сейчас роз не было. Но были каштаны, клены, был Тарас Шевченко, были — тихие и безлюдные сейчас — аллеи любимого киевлянами Николаевского сквера.

Каждый четверг Кочубей присаживался на скамейке вблизи памятника Кобзарю и читал, дожидаясь товарищей, которым надо повидаться с секретарем своей парторганизации.

Сегодня должен приехать Ткачев. Шешеня видел одного нежинского машиниста, и тот сказал: «Кузьма передает Павлу, что съездил в Сумы успешно, будет в четверг». Кузьма — подпольная кличка Ткачева, а Павел — Кочубея. К слову, отныне Кочубей уже не Николай Тимченко, а Константин Иевлев. Он решил сменить документы, так как Вера Давыдовна Ананьева заметила, что около их дома на Железнодорожном шоссе второй день вертится какой-то тип. Он постучался к Вере Давыдовне и попросил напиться воды.

— Что, мать, скучаешь? — спросил он. — Сама живешь?

— Сама, сынок, сама. А что, может, вам квартира нужна? — не растерялась Ананьева.

— Да нет, спасибо.

Кочубей решил на Железнодорожное шоссе пока не ходить. Вера Давыдовна, с которой он встретился на Владимирском рынке, передала ему новую рабочую карточку на имя Константина Ивановича Иевлева, инженера управления Киевского железнодорожного узла.

Пожар на интендантском складе наделал в Киеве много шуму. Гестапо свирепствовало. Появление подозрительных людей на Железнодорожном шоссе насторожило Кочубея и всех подпольщиков. Кочубей с Шешеней условились и к Марии Омшанской временно не ходить. Теперь Григорий обосновался на новой конспиративной квартире.

Григорий развернул газету. Что же пишут фашисты в своем грязном листке? Ишь, снова расписывают «рай» в Германии, соблазняя киевлян ехать туда. А это уже из другой оперы: Гитлер прямо говорит, что «каждый образованный человек — враг фашизма». Что ж, тут он, пожалуй, прав. Недаром фашисты закрыли в Киеве все школы.

…На скамью села девушка. Обыкновенная девушка, курносая, круглолицая, светлоглазая. Но ноги… Из рваных ботинок торчали сбитые в кровь пальцы. Видимо, долго шла. Глаза ее устремлены вдаль и как будто ничего не видят. Утомилась? Голодна?

— Издалека ли, девушка? — спросил Кочубей.

Незнакомка вздрогнула и, не глянув на Кочубея, поднялась и ушла.

Чего же ты удираешь? Постой! Останови, Кочубей, эту девушку! Она, бедняжка, с ног сбилась в поисках подпольщиков. Ведь она — посланец Центрального Комитета Коммунистической партии Украины.

Десять дней назад девушка эта сидела в большой комнате и беседовала с товарищами, которым партия поручила руководить партизанским движением на Украине. Каждое слово работников ЦК глубоко западало в душу юной комсомолки Зины из живописного Чугуева, что под Харьковом. Записывать ничего нельзя, все надо запоминать. И она запоминала адреса явочных квартир, куда надо прийти и передать указания Центрального Комитета, узнать, как действуют подпольщики Киева, какая им нужна помощь.

Самолет сбросил связную ЦК КП(б)У Зинаиду Сыромятникову за 400 километров от Киева. Девушка шла и шла по незнакомым, захваченным гитлеровцами городам и селам. Даже страшно вспоминать, как прошла эти сотни километров, как миновала Дарницу, пробралась через Днепровский мост… И вот она блуждает по Киеву и не может найти ни одного нужного человека. Неужели все арестованы? Где коммунисты и комсомольцы, которые летом 1941 года были оставлены для подпольной работы? Где Хохлов, Кудряшов, Пироговский, Бруз? Много фамилий назвали ей работники ЦК, но ни одного из этих товарищей Зинаида не может найти. Кому же она передаст директивы — такие важные и срочные? Ведь речь идет о необходимости изменить формы подпольной работы. Центральный Комитет советует искать связи с народными мстителями, выводить в леса верных людей, помогать партизанским отрядам продуктами, оружием, медикаментами.

Зинаида Сыромятникова вышла на бульвар Шевченко, свернула на Пушкинскую, миновала улицу Ленина и побрела по разрушенному Крещатику.

Так встретились и разошлись Григорий Самсонович Кочубей и Зинаида Васильевна Сыромятникова — два человека, столь нужные друг другу.

Но настойчивая Зинаида продолжала поиски. Искала и совершенно случайно наткнулась на Брониславу Ивановну Петрушко, члена подпольного Железнодорожного райкома партии, узнала от нее о трагических событиях, происшедших в Киеве месяц назад, — о подлой измене, за которой последовали арест Владимира Кудряшова, гибель Виктора Хохлова, Кузьмы Ивкина, Семена Бруза и еще многих самоотверженных работников подпольного Киевского горкома партии.

…А Григорий Кочубей встретился в этот день с Ткачевым и узнал, что тот вместе с Черепановым распространили в Сумах свыше двухсот листовок, что Ткачеву удалось завести друзей на Носовском маслозаводе, и они обещают дать несколько ящиков масла для истощенных от постоянного недоедания подпольщиков.

Узнал Кочубей и о судьбе деда Николая и Сергея Ананичева; им посчастливилось не только благополучно выскочить из пылающего склада, но и захватить с собой немного воинского обмундирования. Теперь они скрываются у брата Бориса Загорного — токаря гаража «Киевэнерго» Павла Александровича.

Через несколько дней после того, как отважная разведчица Зинаида Сыромятникова, выполнив задание ЦК, возвращалась на восток, в Москву, фашистская газета «Новэ украинськэ слово» сообщала, что гестапо расстреляло «коммунистических бандитов» Владимира Кудряшова, Федора Ревуцкого, Сергея Пащенко и Георгия Левицкого.

Кочубей не знал, что Владимиру Кудряшову перед казнью удалось передать из тюрьмы письмо, в котором он назвал имена предателей, и призывал товарищей к бдительности. Не знал он и того, что круглолицая девушка, подсевшая к нему на скамейку в Николаевском саду, сейчас везет это письмо в Москву, пересекая лесные чащи, переплывая реки, минуя фашистские заслоны, переходя линию фронта… Письмо Кудряшова не найдут у нее полицаи, если станут ее обыскивать; сохранит его отважная связная и тогда, когда больная, без памяти будет лежать в чужой деревенской хате: товарищи зашили его в воротник старенького платьица девушки.

Кудряшов закончил свое письмо-завещание волнующими словами:

«…Я умру с непоколебимой верой в то, что освобождение от ненавистного фашизма наступит скоро и что советский народ будет торжествовать победу. Привет всем, кто с нами работал, помогал и жил надеждой на освобождение в священной борьбе против фашизма. Передайте моему сыну Саше, чтобы он рос честным, мужественным и смелым и чтобы врагов ненавидел так, как его отец».

Это письмо Героя Советского Союза Владимира Кудряшова экспонируется теперь в Киевском историческом музее как свидетельство величественной борьбы, которая шла на берегах Днепра, в непокоренном Киеве.

Глава четвертая.

ПОДПОЛЬНАЯ ПАРТОРГАНИЗАЦИЯ ДЕЙСТВУЕТ ВМЕСТЕ С ПАРТИЗАНАМИ

1.

Николай Шешеня незаметно следовал за двумя парнями, которые медленно шли по Фундуклеевской. С плеч у них свисали мотки провода, в руках — сундучки с инструментом.

Шешеня мог поклясться, что с одним из них он где-то встречался. Но тогда у него не было усов. Впрочем, теперь добрая половина мужского населения Киева отрастила усы и бороды.

Ребята вышли на Крещатик, свернули вправо. Николай — за ними. Остановились. Усатый вынул из кармана кисет с махоркой, и… Шешеня вспомнил. Этот кисет Николай подарил в лагере военнопленных своему земляку командиру Дмитрию Кудренко. Шешене удалось бежать из лагеря, а Кудренко остался за решеткой. Николай с волнением рассматривал усатого. Тот осторожно, чтобы не обронить ни одной крошки, закручивал козью ножку. Да, никаких сомнений — это Дмитрий Кудренко.

— Митя, живой?!

Кудренко посмотрел на Николая и молча обнял его. Он сразу узнал друга, с которым побратался в лагере.

— Стало быть, в Киеве? Что делаешь? Где живешь? — сыпал вопросы Шешеня.

— Телефонные кабели прокладываем. А это мой напарник. Знакомьтесь.

— Алексей Кучеренко, — отрекомендовался юноша.

— А ты как устроился? — спросил Дмитрий у Шешени.

— Зарабатываю понемногу. Большей частью в порту, грузчиком, — соврал Шешеня.

— Может, к нашей компании присоединишься? Фирма солидная: «Общество Сименс». Рабочие руки нужны.

— Чего же, можно подумать.

— Когда надумаешь, приходи ко мне. У родителей живу, на Подоле. Запомни адрес: Фроловская улица, 3. Непременно приходи, — и Дмитрий крепко пожал руку Шешене.

«Фроловская, 3… Фроловская, 3», — зубрил Шешеня адрес Кудренко.

«Общество Сименс», занимавшееся телефонизацией Киева, помещалось на Крещатике, который гитлеровцы перекрестили в улицу Эйхгорна. Шефом общества был пожилой, вялый, равнодушный ко всему на свете немец Обертюр; всеми делами заправлял инженер Шварц — человек с холодными, стальными глазами. Второй инженер фирмы — Меринг ненавидел своего коллегу.

— Гестаповец. Проклятый гестаповец… — с презрением шептал Меринг, видя с какой наглостью разговаривает Шварц с русскими рабочими.

Меринг знал только контору и дом. Когда кончался рабочий день, он поднимался в свою комнату над конторой, плотно закрывал за собой дверь и присаживался к радиоприемнику. Меринг не знал русского языка, но все же любил слушать советские радиостанции. Как жаль, что он не понимает языка. Тогда бы он узнал, что действительно происходит на фронте. Тщетно было ловить правду на волнах фашистских радиостанций. Но все же он настраивался и на них. Слушая хвастливые, бредовые речи фюрера, инженер ясно представлял себе жизнь на родине, где в тюрьмах истязают лучших людей Германии. Хотелось послушать мелодии композиторов, любовь к которым внушала с детства мать. А в комнату врывались дикие марши, грубые фашистские песни.

Инженер внимательно присматривался к рабочим фирмы. Больше других его заинтересовали Кучеренко и Кудренко. Меринг всегда видел их вдвоем. Он знал, что это опытные, умелые работники.

Почему же так много неполадок в кабелях, которые они прокладывают? Неужели вредят…

Однажды, в субботу, когда все в конторе закончили свои дела, Меринг отважился. Он остановил Кучеренко и, с трудом подбирая нужные русские слова, волнуясь, тихо, чтобы никто не услышал, пригласил Алексея с Дмитрием вечерком прийти к нему в гости.

Алексей Кучеренко удивленно посмотрел на инженера. Чего надо этому немцу? Не провокатор ли? Но тут же ему вспомнилась сцена, свидетелем которой он был недавно: на обычное приветствие сотрудниц фольксдейче «Хайль Гитлер!» инженер Меринг ответил тихим «гутен морген». Кто знает, может быть, он честный человек. Ведь, говорят, четыре миллиона человек голосовали за Германскую компартию. Не всех же уничтожил или обманул Гитлер.

«Что ж, попробуем принять приглашение инженера», — подумал Кучеренко. И в тот же вечер Алексей с Дмитрием Кудренко постучали в дверь комнаты Меринга.

— Битте, битте, — услышали они радостный голос.

Меринг пригласил гостей сесть. Они листали немецкий журнал с большим портретом фюрера на обложке и молча смотрели на инженера. Вдруг тот поднялся, подошел к радиоприемнику, и в комнату, словно свежий ветер, ворвался знакомый голос советского диктора.

«…В районе Сталинграда идут ожесточенные бои. Отбивая атаки немцев, наши артиллеристы уничтожили около батальона вражеской пехоты, пять немецких танков, 70 автомашин…»

— Там — правда, — показал Меринг на приемник. — Тут — нихт, — и швырнул на пол немецкий журнал.

— Переводить? — удивленно спросил Дмитрий и, как умел, пересказал инженеру содержание передачи.

Угасал осенний день. Комнату наполнили сумерки. Только временами вспыхивал огонек сигареты Меринга. Он внимательно слушал.

Но вот из эфира понеслась музыка, грустная и приятная. Инженер поднялся:

— Данке, шпасиба, зеер гут, — и пожал рабочим руку.

Потом взволнованно стал говорить о том, как это плохо, что русские допустили немцев до Волги, что Советской Армии теперь необходима огромная силища, чтобы остановить Гитлера. Он сердечно и долго благодарил рабочих и просил их обязательно завтра пожаловать к нему опять.

В темноте ребята незаметно вышли из комнаты Меринга, и только на улице Алексей сказал:

— Ничего не понимаю. Неужели среди этих немцев есть порядочные люди?

2.

На Фроловской, 3, в первой от ворот квартире, недавно поселилась семья Кудренко: отец — каменщик Иван Кузьмич, кряжистый старик (сейчас строек не было, и ему приходилось сапожничать); мать — маленькая, кроткая Пелагея Григорьевна, которая первая поднималась в этой семье и последняя ложилась спать; двое сыновей — Дмитрий и Федор, оба в отца — высокие, плечистые, и дочь Ольга со своей пятнадцатилетней дочуркой Людой.

Перед войной Кудренки жили на Трухановом острове. Они были завзятыми рыболовами, неутомимыми пловцами. Но оккупанты выгнали семью сродного, насиженного места. Когда дети нашли большую, вместительную квартиру на тихой Фроловской улице, старик запротестовал:

— Зачем нам четыре комнаты? Как их отопишь зимой?

— Зато удобная: два выхода имеет, — ответил Дмитрий.

Отец промолчал. Видимо, не зря сыновья думают о запасных выходах. Дмитрий — коммунист, советский командир, а студент Федор — комсомолец.

Оба попали в окружение, а затем и в плен, оба бежали из лагеря военнопленных. Возвратились домой раненые, измученные, отощавшие, но мать выходила сыновей, и теперь они работают в немецких фирмах.

Отца это очень угнетало. «Ой, не так живут сыны… Неужели будут на этот рейх работать?» — думал старик, ремонтируя старую, расползающуюся под руками обувь. Однажды он заговорил с Дмитрием.

— Сынок, вернутся наши, спросят: «Ты же коммунист, а чем народу помогал?» Что ответишь? Немцам телефончики прокладывал…

Дмитрий с нежностью посмотрел на отца и обнял его.

— Не будет вам стыдно за меня, батя. Если что случится, товарищам моим передайте: боролись с захватчиками ваши сыны. Кабели под скобами мы с Алексеем рубим. Вот оно как! Что можем, делаем… Недавно немного тола раздобыли и взорвали колодец, через который телефонные кабели проходят. Но об этом ни гу-гу, понимаете, батя? — Дмитрий говорил быстро, волнуясь, словно боялся, что не успеет обо всем поведать отцу.

Старик с глубоким вниманием слушал сына. Он был рад, что Дмитрий — честный и смелый человек, но в то же время тревога за его судьбу сжимала отцовское сердце. Иван Кузьмич только повторял:

— Хорошо, сынок, хорошо…

Внезапно этот разговор оборвался: в комнату вбежала внучка:

— Дядя Митя, вас кто-то спрашивает, — крикнула Люда и исчезла так же неожиданно, как и появилась.

— Гром и молния, а не девочка, — заворчал дед.

На пороге появился человек.

— Николай, дружище! Пришел! — воскликнул Дмитрий и бросился к Шешене.

Дмитрий провел гостя в свою комнату.

— Не выгонишь? — шутливо спросил Шешеня.

— Еще спрашиваешь, Коля. Может, тебе негде жить, так оставайся у нас.

Шешеня отрицательно покачал головой.

— Спасибо, Митя. Квартира есть. А вот Колей меня звать не надо… Я Жорж, — и вынул из кармана бумажку, которая свидетельствовала, что предъявитель сего Георгий Шешеня служит в немецкой армии и имеет право находиться днем и ночью на территории железной дороги.

Кудренко удивленно посмотрел на друга:

— Ты же говорил, что работаешь грузчиком в порту.

Шешеня рассмеялся:

— И там приходится, и тут… понимаешь?

— Кажется, понимаю, Жора, — Дмитрий немного помолчал, потом спросил напрямик: — Скажи честно, Николай, ты связан с подпольем? А мы с Федей и Кучеренко, словно слепые котята.

Как бы отвечая на вопрос Дмитрия, гость сказал:

— Нам нужна конспиративная квартира. Как думаешь, родители твои согласятся? Надо только предупредить их, что это очень опасно.

— С родителями поговорю. Уверен — согласятся. А мне с Федей какие угодно задания давай хоть сейчас.

— Оружие — вот что главное! Партизаны ждут его. Ищите. И люди в лесах очень нужны. Это, Митя, самое главное задание. Понимаешь?

— Понимаю!

3.

(Из дневника Григория Кочубея).

10 сентября 1942 года. На Железнодорожном шоссе нельзя показываться. Снова появился какой-то тип. Руководящий центр запретил руководителям групп и членам центра нашей парторганизации даже приближаться к шоссе.

Нужны новые конспиративные квартиры.

Если б удалось выведать в гестапо, что им известно о нашем шоссе, почему они стали так им интересоваться. Надо непременно иметь там своего человека. Поговорю об этом со Станиславом.

Дела идут хорошо. Наладили изготовление нарукавных повязок, и теперь наши люди могут ходить по Киеву круглые сутки. Типография работает бесперебойно. Даже в краске уже не испытываем нужды — сами научились ее изготовлять. Жжем кабельную резину (ее много на свалках), подставляя кусок стекла, к осевшей копоти добавляем немного скипидара и олифы — вот краска и готова. Это Борис додумался. Вообще его группа работает смело.

Недавно сорвали отправку в Германию партии троллейбусов, которые изготовили на трамвайном заводе. Ну и помучили же подпольщики своих начальничков! То переставали действовать моторы, то не открывались двери, а то вдруг вылетали стекла. А когда наконец новенькие синие троллейбусы погрузили на платформы и шеф завода на митинге пожелал счастливого пути, таинственно исчезли сиденья. Говорят, шеф был до того расстроен, что даже не пожаловался в гестапо, чтобы его, чего доброго, не обвинили в беспорядках на заводе.

Хорошие новости и у Николая. Когда он рассказывал мне о визите молодых рабочих из «Общества Сименс» к инженеру-немцу, подумал: «Вот влипли!» Но оказалось, что немец стоящий. Ребята систематически навещают его, слушают московское радио и переводят ему советские сводки.

Немец быстро понял, с кем имеет дело, и между хлопцами и инженером теперь никаких тайн. Он помогает переводить на немецкий язык наши листовки для фашистских солдат, в которых мы призываем их бросать оружие. Инженер делает это с большим увлечением, а на днях даже сам пошел на вокзал и подбросил в эшелон, идущий на фронт, целую пачку листовок.

Вот какие у нас появляются друзья!

4.

— Маша, прощайте! — Шешеня пожал маленькую руку Марии Степановны Омшанской.

— Уже идете? Присядем перед дорогой.

— Можно. — Шешеня сел в старинное, с полинявшей обивкой кресло, и пружины жалобно застонали под тяжестью его тела. — Сыграйте, Машенька.

Маша подсела к роялю. Посмотрела на Николая: что сыграть? Затем встряхнула головой, мол, сама знаю, и бетховенская «Аппассионата» понеслась далеко, далеко… Ему вспомнилась мирная, довоенная Москва, зал консерватории и талантливый юноша Эмиль Гилельс у рояля. Тогда Николай слушал «Аппассионату» впервые… Шешеня порывисто поднялся:

— Недаром Ленин говорил, что лучше этой музыки ничего на свете не знает. И я бы слушал ее ежедневно. Но нельзя, надо идти. Кто знает, вернусь ли…

— Не люблю глупостей! — Мария стукнула крышкой рояля.

В комнату влетел Костя, старший сын Марии Степановны.

— Ну, как там, сынок?

— Во дворе точно все вымерло.

Когда к матери приходили товарищи, Костя забирался с книжкой на веранду. Оттуда хорошо виден двор.

Шешеня еще раз попрощался.

— Котик, проводи меня, — попросил Николай.

— Сейчас! — и парень натянул на голову старую отцовскую кепку.

— Ну, желаю удачи, — Мария Степановна пожала руку Николаю и подошла к окну.

Вот Шешеня с ее сыном вышли на улицу. Омшанская смотрела им вслед. Высокая фигура Николая долго еще маячила между деревьями сквера, потом исчезла за углом. Мария Степановна устало опустилась на диван и задумалась.

В последнее время она быстро утомляется. Видно, дает себя знать нервное напряжение. Хорошо, хоть товарищи разрешили уйти с биржи труда. Марии казалось, что ее вот-вот там схватят, арестуют. Что тогда будет с ее мальчиками?

В пиджак Шешени Мария Степановна зашила небольшое письмецо. Если Николаю посчастливится добраться до партизанского отряда, то, может быть, оттуда удастся переправить письмо на Большую землю, а там уж оно разыщет майора Омшанского, и Георгий Андреевич, ее муж, узнает, что Мария и мальчики живы, здоровы. Тогда ему будет легче воевать, а ей — не так страшно в случае провала.

Костя проводил Шешеню до Житного базара. Оттуда до Святошина Николай доберется трамваем. У него в кармане удостоверение работника Политехнического института. Ведь тем, кто не работает, запрещено пользоваться трамваем. Впрочем, и работающим ездить можно только утром и вечером, и то лишь на задней площадке: трамвай только для арийцев.

До 49-го километра Житомирского шоссе Шешеня дойдет пешком, как это делали бородач Бойко и комсомолец Лазебный.

Крепкую группу создал Лазебный на 49-м километре. Основное ее задание — добывать продовольствие для партизан и киевских подпольщиков. Кроме того, Кочубей поручил группе Лазебного связаться с партизанским отрядом. И вот три дня назад к Марии Омшанской пришел парень с паролем от Лазебного. Юноша назвался Андреем и попросил немедленно связать его с Павлом. Мария Степановна в тот же день устроила встречу Кочубея с парнем.

Григорий застал Андрея в комнате Омшанской. Связной сидел возле рояля и одним пальцем подбирал какую-то незнакомую Кочубею мелодию. Увидев Кочубея, юноша смущенно оправдывался:

— Это я новую партизанскую песню вспоминаю… Анатолий просил передать, что партизаны найдены. Надо выслать к ним в отряд человека на связь. Через два дня он должен прибыть на 49-й километр к дорожному мастеру Питюхе, — и парень вынул из кармана истрепанный бумажный советский рубль.

Кочубей поднес деньги к коптилке. С краю надпись: «49. Мост. Коридор».

— С этим рублем пускай приходит к Питюхе, — объяснил юный связной.

…И вот Шешеня идет на связь в отряд. На 49-й километр Николай добрался лишь к утру.

Дорожный мастер Питюх — угловатый дядька в замусоленном брезентовом картузе ничем не напоминал подпольщика. Только глаза хитро моргнули, когда Николай подал ему смятый рубль с пометкой: «49. Мост. Коридор».

— Заходите! Перекусите и немного отдохнете, а потом — за дело, — сказал Юлиан Иванович и крикнул в хату. — Жена, налей-ка борща.

Через час они выехали. Конь бежал бодро. Юлиан Иванович молодецки посвистывал, размахивая кнутом, и поглядывал на Николая. Тот молча лежал на бричке. Он думал о том, как доберется до партизан, узнает о новостях на Большой земле, установит связь, возможно, с самим Ковпаком, о котором по стране слагаются легенды.

Вот уже поляна, мосточек… Дальнозоркий Юлиан увидел на фоне леса четырех всадников.

— Порядок! — воскликнул дорожный мастер и подхлестнул коня. — Веселее, Дружок!

Всадники, увидев бричку, на которой ехали Питюх и Шешеня, помчались навстречу.

— Кто такие?

— 49. Мост. Коридор, — произнес Питюх.

— Коридор хоть куда, далеко нас заведет! — ответил на пароль бородатый партизан с красной лентой на шапке, соскакивая с коня. За ним сошли на землю и остальные: среди них была молодая женщина, повязанная клетчатым платком.

— Товарищам из Киева привет! — шумели партизаны, пожимая руки Шешене и Питюхе.

— Ну, поехали, поговорим в лесу, — сказала молодуха.

Партизаны поскакали вперед, а им вслед покатился воз Питюхи. Маленький отряд направился в лес.

— Ого-го-го-о!.. — катилось по лесу эхо. Скорее, скорее туда, к островку советской земли, где не надо таиться, где можно носить красную ленту на папахе.

— Юлиан Иванович, дай мне вожжи, может, у меня Дружок быстрее побежит.

Шешеня не мог сидеть без дела. Скорее!

— Стой-й! — грозно раздалось из кустов, и Шешеня увидел дуло автомата, направленного на него.

— Свои, Витька! — крикнул бородач, и из кустов начали появляться партизаны.

А еще через полчаса Шешеня сидел в землянке и взволнованно рассказывал седому комиссару о Киеве, о партийном подполье, о зверствах фашистов.

В землянку ворвалась песня:

Ой, туманы мои, растуманы,

Ой, родные леса и луга!

Уходили в поход партизаны,

Уходили в поход на врага.

Это кто-то включил радио. Москва! Ее голос в партизанской землянке…

— Не слышал еще этой песни? — спросил молодой партизан у Шешени и стал подпевать:

Повстречали — огнем угощали,

Навсегда уложили в лесу

За великие наши печали,

За горячую нашу слезу…

Пели все, кто был в землянке, пели с чувством, вспоминая о своих друзьях, которые полегли в борьбе с подлым врагом. А Шешеня думал уже о том, что чем дальше, тем все больше ширится круг их друзей. Вот еще с одним партизанским отрядом установлена связь.

— Пускай поют, а мы давай пойдем, продолжим разговор, — перебил мысли Шешени тихий голос комиссара.

— Пойдем.

Николаю в лицо дохнула свежая сентябрьская ночь. Где-то крикнула сова, залаяла собака, под ногой замерцал светлячок. Комиссар сел на пенек. Шешеня примостился рядом.

— Только что получена радиограмма из Москвы, — сказал комиссар. — Приказано активизировать действия партизан, не пропускать на наших участках ни одного поезда с живой силой и техникой противника, идущего на фронт. А нас мало. Нужны бойцы. В Киеве есть люди, которые прячутся, без дела слоняются. Вербуйте их в отряд. Но люди нам нужны преданные, смелые — орлы!

Помолчав немного, комиссар продолжал:

— Между Кабыщей и Бобровицей, неподалеку от Нежина, в лесу собрались коммунисты, комсомольцы и бежавшие из лагерей военнопленные. Они сколачивают партизанский отряд «За Родину». Им нужно помочь. У них нужда во всем — в оружии, медикаментах, продовольствии, в теплой одежде…

Еще долго беседовали Шешеня с комиссаром. На заре комиссар спохватился:

— А теперь — спать! Утром хлопцы тебя из леса на дорогу выведут. Передай Омшанской, что ее письмо пошло в Москву.

…Николай спал крепко. Так спокойно не спалось ему еще с тех пор, как началась война. Разбудил его молодой звонкий голос.

— Вот так сон! Хоть стреляй — не проснется.

Шешеня вскочил на ноги. Перед ним стоял юноша в майке и вытирал полотенцем мокрые русые кудри.

— Только богатыри в сказках так спали, — смеялся юноша. — Можно подумать, не я, а вы, голубчик, пустили ночью под откос немецкий эшелон. Ну, поспали? Теперь дайте другому поспать. Прошу освободить мою лежанку, то есть населенный пункт. И простите, пожалуйста, — забыл представиться: родители нарекли Аркадием, партизаны — Поликарпом.

Шешеня крепко пожал руку шутнику и выскочил из землянки. Около нее на пеньке сидел Юлиан и, закинув вверх голову, что-то пил из горшочка.

— Поехали, Юлиан.

— Не мешай, — пробурчал тот. — Вот и твой паек, — показал он на кружку с молоком, накрытую ломтем хлеба.

Позавтракав, Юлиан и Шешеня тронулись в обратный путь в сопровождении вчерашних разведчиков во главе с кареглазой Татьяной.

— Здесь расстанемся. Мы поедем впереди, а вы подальше от нас держитесь. В случае чего, — мы незнакомы. Понятно? — сказала Татьяна, и партизанские кони привычно загарцевали в такт частушкам:

Ой, на небi, ой, на небi

Чорнi тучi тучаться;

Через Гiтлера-собаку

Вся Європа мучиться.

Каже Гiтлер Рiббентропу:

— Завоюем всю Європу.

А Європа iм в отвiт:

— Ой, не буде левом кiт…

Вдруг Дружок заржал и поднялся на дыбы. Из-под моста выскочили полицаи.

— Бросай оружие!

— На-а! — и бородач метнул в гущу полицаев гранату.

— А-а-а! — в воздух взлетела оторванная рука.

Шешеня увидел, как свалился с коня, скошенный вражеской пулей, бородач, как полицай стащил с коня Татьяну. У Николая перехватило дыхание, он рванулся вперед, но сильная рука Юлиана Ивановича остановила его:

— Сиди! Ты должен возвратиться в Киев. Должен! Это твоя главная задача.

К бричке подскочили два полицая.

— Руки вверх!

— Вверх, так вверх, — улыбнулся Юлиан Иванович, медленно поднимая руки. — Нам-то что? Мы люди коммерческие. Спасибо, вызволили от партизан.

Шешеня молчал. Язык у него точно к нёбу прилип.

— Слезай с брички! — толкнул его полицай. — Где оружие?

Шешеня соскочил на землю.

— Документы показывай!

Шешеня вытащил из кармана бумажку. В ней значилось, что он направлен для закупки торфа.

— А где же торф? — сердито спросил полицай.

— В Макарове не достали. Сейчас в Кодру едем, может, там посчастливится, — сказал Шешеня и незаметно посмотрел на связанную Татьяну. Он прочитал в ее глазах: «Выкручивайтесь, удирайте, спасайтесь!» Это был приказ.

Полицай еще раз прочитал документ Шешени и крикнул:

— Погоняй, да гляди, больше не попадайся.

Юлиан Иванович дернул вожжи, Шешеня на ходу вскочил в телегу. Его сухие глаза, покрасневшие от ветра, смотрели на дорогу, по которой фашисты гнали в последний путь народных мстителей. А на мостике чернело мертвое тело бородача…

5.

Михаил Демьяненко со своими товарищами устроил побег десяти военнопленных из Дарницкого лагеря. Беглецов спрятали на Трухановом острове. Женщины собрали для них платье и белье, дали помыться, накормили. Но долго держать их там было опасно. Решили вывести людей в партизанский отряд.

Приготовили документы на лесорубов, которые якобы едут в Кобыщу заготовлять дрова для Ярославской районной управы Киева. «Лесорубов» двумя группами вели Сергей Ананичев и Николай Шешеня. В мешках были патроны, медикаменты, гранаты — все, в чем нуждались партизаны в лесу. Операция прошла удачно. Руководящий центр парторганизации решил направить в лес вторую группу.

На этот раз в отряд шли киевляне. Трудней всего было переправить их через Днепр: билеты на катер продавали только тем, кто имел специальный пропуск. Неожиданно повезло: Машу Омшанскую устроили на пристани кассиром. И все же Кочубей волновался: он знал, что у Днепра шныряют переодетые гестаповцы. К этому времени в Киеве начал действовать «Аргус» — тайная гитлеровская организация, названная так по имени стоглазого мифического существа. Ее агенты — разный сброд, продажная сволочь, бандиты, убийцы, бывшие белогвардейцы — шатались по рынкам, на предприятиях, в столовых, очередях и подслушивали, шпионили за советскими людьми, выдавали их. Поэтому подпольщикам нужно было действовать очень осторожно: малейший непродуманный шаг, лишнее слово могли привести к провалу.

Переправлять людей решили под вечер, последним катером. Широкий Днепр катил тяжелые седые волны. Ветер бил в лицо не речной свежестью, а смрадом войны. Чего только не скрывала под собой холодная толща воды: человеческие тела, пароходы, танки, машины, разрушенные мосты…

Кочубей в переднике, с метлой в руках ходил по набережной, внимательно следя за тем, что происходит на причале.

Веселая и приветливая кассирша продавала билеты. У кассы появился Михаил Демьяненко. Омшанская, заметив Михаила, вытащила из кармана желтый платочек, вытерла им правый глаз и засунула платочек за отворот левого рукава. Это означало: не подходи, опасно!

Кочубей насторожился. Кого заметила Маша? Но вот появился Ананичев. На этот раз людей через Днепр Сергей перевозил один. На спине у него мешок, из которого торчит пила, за поясом — топор. Настоящий лесоруб! За Сергеем шли четверо мужчин. Истощенные, с обросшими бородами. Эти люди долгие месяцы не выходили на улицу, жили в погребах, скрываясь от фашистского плена. Ананичев начал проталкиваться сквозь толпу к кассе, но Маша снова вытерла желтым платочком правый глаз.

Кочубей подошел ближе. У кассы стоял юноша лет двадцати, в засаленной кепке и стареньком пиджачке. Кочубея точно током ударило. Где он видел этого парня? И вспомнил… Весной оккупанты устроили в Киеве празднование по случаю 53-летия со дня рождения Гитлера. Во всех православных храмах правили службу, гражданскому населению обещали выдать по пятьсот граммов пшеничной муки. У памятника Шевченко состоялся парад. Кучка продавшихся мерзавцев, одетых в красные шаровары и подпоясанных пестрыми кушаками, преподнесли генеральному комиссару Киевского округа Магунии — фашисту с лицом палача, портрет именинника. Нет, Кочубей не ошибся: среди «верноподданных» был и этот субчик…

До отхода катера осталось пять минут. Раздался первый звонок. Что делать?

К катеру подошла группа рабочих, видимо, возвращавшихся домой на Труханов остров. Кочубей начал подметать, сильно размахивая метлой. Остановился около Сергея, шепнул ему:

— Устрой возле кассы свалку. Надо оттеснить вон того типа в серой кепке, — и пошел дальше.

— Пани, скорее! Катер отходит, — подгоняет Сергей Омшанскую.

— Ишь, разболталась, краля! Слышишь, звонят на катере! — раздалось из толпы.

— Нахал! Это тебе не при Советах — обижать человека! — вступился за Машу какой-то старичок.

— Сударь, а вы не мешайте. Чего торчите у кассы? Завтра поговорите, — снова крикнул Сергей, и Кочубей увидел, как агент отскочил в сторону. Кто-то из хлопцев Сергея «нежно» обнял его:

— Поедем с нами, серая кепка, лес рубить. Поедешь, а?

Парень отмахнулся, выругался и пошел прочь, трусливо озираясь. Тем временем Маша сунула Сергею билеты. Раздался третий звонок. Бригада Ананичева прыгнула на катер.

Кочубей отдал Маше фартук, метлу и подался в гору.

6.

Станислава Францевича Вышемирского, экспедитора хозяйственной части генерального комиссариата, где он работал уже более года, знали как человека спокойного, уравновешенного, дисциплинированного, преданного немецким властям. Начальник хозяйственной части Векманн доверял ему важные дела. Сейчас Вышемирскому поручено готовиться к приему высокого гостя, возможно, самого рейхскомиссара Украины гаулейтора Эриха Коха! В частности, он должен помочь оборудовать резиденцию в тихой Пуще-Водице. Все там должно быть удобно, красиво, уютно.

Вышемирский почтительно выслушал распоряжения начальника, поклонился, ловко выкинул руку вперед, крикнул «Хайль!» и вышел из кабинета.

Какой неприятный день! Станислав загрустил. Черт бы побрал этого проклятого Векманна с его высоким гостем.

В ближайшие несколько дней у Вышемирского не останется ни одной свободной минуты. Надо мотаться по разным учреждениям, встречаться с десятками людей, подыскивать мебель, выписывать продукты.

А у Станислава на эти дни были совсем другие планы. Например, сегодня он пригласил на прогулку фольксдейче Людочку, заведующую складом комиссариата, а на завтра у него назначено свидание с женщиной, которую зовут Катюшей. Он ее никогда не видел. Знает лишь, что у нее голубые глаза, что на ней должен быть зеленоватый мужской пиджак, с засученным левым рукавом, а в руке — черная клеенчатая сумка. Эта Катюша будет его ждать в четыре часа дня на бульваре Шевченко, около городской управы. В том месте к концу рабочего дня бывает много людей, и устраивать свидание не очень опасно. Он должен передать Катюше бумагу, так как запасы типографии на исходе. Все тяжелей становилось снабжать типографию бумагой, — там ежедневно выпускают по триста и даже больше листовок.

Когда Вышемирский с шофером Костей перевозили бумагу, он брал себе немного, чтобы не очень-то заметно было. Но в последнее время что-то не приходится возить бумагу, и Станислав вспомнил о длинной, как жердь, заведующей складом. Ему нужно только два-три раза погулять с Людочкой, и несколько пачек бумаги он, несомненно, достанет. Так было и два месяца назад… Они сидели тогда над Днепром в Царском саду, где с трудом можно было найти целую и чистую скамью. Станислав через силу развлекал стареющую фольксдейче, а она таращила свои белесые глаза и ржала, как лошадь.

— Пан Станислав, откуда вы знаете столько пикантных историй?

— Я же бывший актер. В петроградском театре на первых ролях был, — врал Вышемирский. — А теперь ударился в литературу. Роман пишу, но вот беда — нет бумаги.

— А большой этот роман? О чем, наверно, о любви? — и Людочка закатывала глазки.

— Вам первой, милая пани, дам почитать. Но раньше надо переписать набело, а вот бумаги нет, — намекнул «писатель».

— Ах, да! Бумага? Какие пустяки; приходите на склад, берите, сколько угодно.

Вышемирский действительно достал тогда немало бумаги. И теперь сумеет вырвать. Скажет, что нужно перепечатать роман в трех экземплярах.

Итак, достать бумагу и передать Катюше — его первое задание. Но было еще второе, куда более сложное. На Железнодорожном шоссе слоняется подозрительный человек. Загорный поручил Станиславу выяснить, не стало ли гестаповцам известно что-нибудь об их парторганизации. Это можно разузнать через одного знакомого парня, который завел дружбу с инспектором гестапо.

Дела важные, неотложные. Как же быть?

Вышемирский подошел к окну. С высокого здания на Банковской, в котором расположился комиссариат, открывался страшный вид на Крещатик: руины пожарища… Но ничего — скоро советские воины прогонят фашистов, и вырастут на Крещатике здания, еще более красивые, чем были. Только бы дожить до этого часа, только бы выстоять!

Выстоять! Вышемирский редко думал о том, удастся ли ему выжить, ведь каждую минуту в генералкомиссариате могли узнать о его связях с подпольщиками. Он не был трусом; ему даже казалось, что он делает мало, действует медленно. Он и сейчас об этом подумал, и кулаки у него невольно сжались от злости. Нет, обязательно надо встретиться с этим парнем! Вышемирский подошел к телефону:

— Валерий! Добрый день, дружище! Как ты смотришь на то, чтобы распить сегодня бутылочку неплохого вина?

Валерий смотрел на это весьма благожелательно.

С Катюшей Вышемирский смог встретиться лишь через четыре дня, когда особняк был готов к приему высокого гостя.

В условленное время — ровно в 4 часа — Вышемирский подошел к зданию городской управы и увидел небольшую, худенькую женщину в зеленом мужском пиджаке и с черной сумкой в руке; левый рукав пиджака был засучен. Женщина посмотрела на Вышемирского.

— Катюша, здравствуйте. Сколько лет, сколько зим! Как поживаете? — словно давнюю знакомую встретил Станислав женщину и крепко пожал ей руку.

— Здравствуйте, здравствуйте! — обрадовалась и Екатерина. — Пойдем, Стасик, посидим на скамеечке, поговорим… Как здоровье бабушки?

Когда они уселись в укромном местечке, вдали от людей, улыбка исчезла с ее лица:

— Я уже четвертый день прихожу сюда. Что-нибудь случилось? Мы все очень переволновались.

— Все в порядке. Был очень занят. Вот бумага, возьмите. Передайте Борису: шоссе вне всяких подозрений. Однако следует быть осторожными: в гестапо поступили листовки с подписью «Смерть немецким оккупантам!» от шпиков из Киева, Нежина, Бровар, Фастова…

Они распрощались.

Екатерина волновалась. Сегодня она выполнила первое задание, которое поручил ей двоюродный брат Борис Загорный.

Владимирская горка. Отсюда по крутым тропинкам она сбежит вниз, на Подол, как бегала сотни раз в детстве. Там она условилась встретиться с братом. Екатерина торопилась. Она с утра не была дома и беспокоилась о своих детях — четырехлетней Нонне, восьмилетней Эле и пятнадцатилетней Гале.

Что заставило ее, мать троих детей, связаться с подпольщиками? Ведь она никогда не интересовалась политикой, не была даже в комсомоле. Жила себе с мужем метеорологом, помогала ему составлять прогнозы погоды. А когда муж умер, целиком отдалась воспитанию дочерей. Поселилась в Мыльном переулке у родителей, в старой хате. Но и сюда, в заросший бурьяном гористый, безлюдный переулочек, в маленькие хатенки, ворвалась война.

Никогда не забудет Екатерина одного летнего дня 1942 года. Ничего не подозревая, возвращалась она домой с базара. На улице ее остановил старый Мюллер, сосед-немец. Его седые волосы шевелил ветер, а лицо было такое же белое, как волосы.

— Катя, тебе домой нельзя… Там гестапо. Беги, дочка, а то схватят… И не проклинай немцев. Эти ироды, захватившие Киев, убивающие невинных людей, — не немцы. Это фашисты, звери. Будь они прокляты! — старик Мюллер плакал. — А о дочках не беспокойся: пока они будут у меня, потом заберешь.

Екатерина поселилась на Кожемяцкой, где жили Загорные.

…Вот и Подол. Вот и улица, на которой ее ждет Борис. Она сразу заметила невысокую фигуру брата. Настоящий пан! К его рыжеватой шевелюре и острой бородке очень идет светло-серый костюм. Рядом с братом — высокий, русоволосый юноша. Борис взял юношу под руку и пошел с ним навстречу сестре. «Видно, свой», — подумала Екатерина.

— Наконец встретила! Вот возьми, — подала она брату сверток и шепотом передала слова Вышемирского.

Борис крепко обнял сестру:

— Катя, ты сегодня сделала большое дело! Спасибо, родная. Но отныне тебе придется встречаться со Стасиком чаще. И этого парня на всякий случай запомни, вероятно, он тебе еще пригодится.

Высокий улыбнулся Екатерине. Это был Сергей Ананичев.

7.

(Из дневника Григория Кочубея).

8 сентября 1942 года. Квартира братьев К.[4] превратилась в арсенал. Сюда Сергей и Николай сносят оружие, которое им удается раздобыть. В последнее время нам везет: достаем много оружия. К этому делу привлекли парней, работавших в «Обществе Сименс». Но их деятельность там неожиданно оборвалась.

Начальство узнало о дружбе Меринга с рабочими-украинцами, и его выслали в Германию. Пришлось и наших ребят немедленно оттуда убрать.

Жаль мне этого Меринга, хотя ни разу его не видел. Много добра он нам сделал. Кто теперь будет переводить листовки на немецкий язык? Придется самому попробовать.

Хочется записать волнующую историю. Если бы писатель рассказал о ней в книге, рецензент, должно быть, заметил бы: «Надуманно, неправдоподобно». Но история о том, как Федор К. добыл пулемет и ящик гранат, на самом деле произошла в оккупированном Киеве.

Федя заметил, что чердак соседнего дома облюбовали два паренька, и вскоре подружился с ними. То были братья Миша и Коля. Дружба эта длилась несколько месяцев, и братья вступили в пожарную команду, которая охраняла днепровский мост. Пожарники носили серую форму с зелеными обшлагами полевой жандармерии.

Ребята рассказали Федору, что в помещении пожарной команды имеется кладовая, где хранится оружие: ящики с гранатами, пулемет, снаряды. Вскоре братья стали закадычными друзьями кладовщика.

Как-то Миша и Коля принесли Федору по гранате. Успех окрылил их, и они натаскали много гранат. Потом разобрали пулемет и по частям перетащили его к Федору.

В кладовой поднялась суматоха. Мальчишкам больше появляться там нельзя было. Федор поспешил сплавить их к партизанам. Пришлось и ему уйти в отряд: их частенько видели вместе. А чтобы окончательно замести следы, если вдруг гестапо вздумает искать Федора, мы послали его отца в редакцию газеты «Новэ украинськэ слово» и он подал объявление, в котором просил лиц, знающих о месте пребывания сына, не вернувшегося с работы, сообщить ему по домашнему адресу. Вскоре это объявление было опубликовано, и Федора гестапо не искало.

Глава пятая.

ДО ПОСЛЕДНЕГО ДЫХАНИЯ

1.

Дмитрий Лисовец нервничал. После провала Киевского подпольного горкома партии он никак не мог нащупать связей с уцелевшими подпольщиками. Положение усугубилось тем, что документ, сфабрикованный подпольным горкомом, устарел, и он даже на улицу не мог показаться. К счастью, его дружку Сергею Билецкому удалось легализоваться: он устроился грузчиком на вокзале. В свободное время Сергей бродил по городу в надежде встретить кого-либо из подпольщиков, а Лисовец вынужден был отсиживаться на Мокрой улице в маленькой хатенке Лаврентьевны. От нечего делать начал заниматься с хозяйкиной дочкой, четырнадцатилетней Тамарой — преподает ей историю, математику. Жаль девочку, годы проходят, а она, как и все маленькие киевляне, не учится.

Сумеет ли он когда-нибудь по-настоящему отблагодарить Лаврентьевну за все то, что она делает для них? Ведь женщина жизнью рискует, скрывая их. На каждом столбе висят объявления: военный комендант и рейхскомиссар Украины сулят смертную казнь всем, кто будет поддерживать или скрывать партизан, саботажников, пленных-беглецов.

Лисовец задумался: имеет ли он право подвергать опасности жизнь Лаврентьевны и ее детей. «Если и сегодня Сергей возвратится домой ни с чем, — решил он, — то попробую выскользнуть из Киева и отправиться на поиски партизан».

В этот момент, радостный и оживленный, прибежал Билецкий.

— Знаешь, Дмитрий, кого я встретил? Шешеню! Кольку Шешеню из Нежина.

— Где же он?

— Потерпи, завтра встретитесь.

Легко сказать «потерпи»… Ночь тянулась мучительно долго. Вспомнились школьные годы, дружба с Шешеней, первые самостоятельные шаги в жизни. Заснул Дмитрий уже под самое утро, но тут его разбудил гость: Николай Шешеня. Крепко обнялись и расцеловались друзья детства. Потом, как водится, пошли воспоминания…

— Помнишь, как мы ездили в Киев на экскурсию? Кажется, это было в седьмом классе? — спросил Шешеня.

— Помню… А помнишь, как ты в театре потерял шапку?

— А вы собрали деньги и купили мне новую. Помнишь? И на еду уже не хватило денег. Долго я берег ту шапку.

Опять помолчали. Вдруг Николай поднялся и спросил в упор:

— Скажи, Дмитрий, ты остался коммунистом?

— А ты? — вместо ответа прошептал Дмитрий.

И оба облегченно вздохнули, поняв, что могут по-прежнему доверять друг другу.

Так в парторганизации «Смерть немецким оккупантам!» появилась новая группа — Дмитрия Иосифовича Лисовца.

Двое. Что это за группа? Много ли сделаешь вдвоем? Лисовец и Билецкий начали искать людей.

Как-то Лисовец сказал:

— Знаешь, где надо искать людей? На заводах «Ленкузница», «Большевик», в железнодорожном депо имени Андреева. Там работают военнопленные. Страшно смотреть на них: голодные, истощенные, сквозь рваные гимнастерки просвечивает черное тело в ранах и болячках. Каждого, кто хоть на минуту остановится, эсэсовцы плетками бьют. Надо выручать людей!

— Но как? — спросил Сергей.

— Да, дело трудное.

Решили посоветоваться с Шешеней.

…Пятнадцать минут пятого. Лисовец уже дважды обошел Владимирский собор, у которого он должен был в 4 часа дня встретиться с Шешеней. Ноги увязают в каштановой листве. Никто не убирает эти листья, а они летят и летят золотым дождем. Тишину нарушает только шелест листьев, и кажется, кто-то осторожно подкрадывается к тебе. Вот сейчас схватит…

Сколько можно так ходить? Того и гляди привяжутся полицаи. А Шешени все нет.

Неужели провал? От этой мысли Дмитрий даже вздрогнул. «В такие минуты седеют», — подумал он и непроизвольно вытащил из кармана маленькое зеркальце, которое нашел на улице и припрятал для дочки Лаврентьевны. Поглядел в него и увидел изнуренное лицо с пышными, как у запорожца, усами. Только золотистый чуб и большие серые глаза были его, Дмитрия. Улыбнулся: Инна, подруга, жена, называла его чуб гордостью семьи Лисовцов. Инна… Дмитрий опять помрачнел. «Что с ней?» Он свято хранит ее последний подарок — зашитую ею в отворот пиджака ампулу с ядом. «Милый мой доктор Инна, это твое последнее лекарство»…

— Любуетесь собою, молодой человек?

— Шешеня! Будь ты неладен! Разве не знаешь законов подполья? Надо являться вовремя.

— По-всякому бывает. Я тебе такого гостинца принес, что уверен, простишь за опоздание, — и Николай хлопнул себя по карману. — Неприкосновенный запас решили использовать — махорку. Ну садись, поговорим.

Шешеня передал Лисовцу разработанный Кочубеем план освобождения военнопленных.

Решено было начать с завода «Ленинская кузница».

Лисовец надел пальто мужа Лаврентьевны, хорошенько начистил ботинки и, размахивая бамбуковой тростью, стал прогуливаться около завода. Никто не смог бы заподозрить в этом красивом, хорошо одетом господине коммуниста-подпольщика. Скорее всего его можно было принять за коммерсанта, каких много расплодилось в городе.

Дмитрий следил за тем, что происходит на заводском дворе. Военнопленных приводят на работу в 7 часов утра, потом разводят по цехам. Во дворе на разных работах остается не более десяти человек.

Оживленно, даже суматошно становится во дворе в 3 часа, во время обеденного перерыва. «Вот это удобный час, — решил Лисовец. — В этой суете можно выйти с заводского двора на улицу. Главное — не задерживаться на улице, а поскорее скрыться куда-нибудь».

На другой день ровно в 3 часа около завода появился старик с котомкой за плечами — то был Сергей Билецкий. Улучив минуту, когда эсэсовец с плеткой отошел в глубь двора, он бросил через забор кисет с махоркой. В кисете кроме махорки лежали свернутые в трубочку три пропуска на право выхода с территории завода и записка: «Выходите сейчас!» Через несколько минут из заводских ворот вышли трое пленных. На противоположной стороне улицы их ждали Лисовец и друг Билецкого — Петр Сорокин.

— За нами! — произнес Дмитрий и скользнул в проходной двор.

Когда эсэсовцы обнаружили исчезновение пленных, те были уже далеко от завода. Двое из них имели в Киеве знакомых и отправились их разыскивать. А третий — он назвал себя кадровым военным Виктором Левченко — спросил:

— Можно, я с вами? Другой дороги у меня нет…

— Пойдем, — ответил Дмитрий.

В группе Лисовца появился еще один подпольщик.

Поезд на Винницу уходил в 6 часов вечера. За несколько минут до отправления к последнему вагону, в котором обычно ехало гражданское население, подошли двое.

— Предъявите документы!

Рядом с кондуктором стоял чиновник немецкой комендатуры. Как назло, пассажиров было мало. Проверка проводилась тщательно. Дошла очередь и некоего Антона Любезного, предъявившего вместе со своим спутником Виктором Левченко документы и командировочные удостоверения завода «Ганибек» о том, что они работают уполномоченными по заготовке топлива. Чиновник внимательно проверил документы, промычал под нос: «Гут…»

Резко загудел, зашипел паровоз. Вагоны стукнули буферами и покатились. Антон Любезный (это был Сергей Билецкий) и Виктор Левченко забрались на верхнюю полку. Хотелось спать. Нелегко пришлось им в последние дни.

Такую же операцию, как на «Ленкузнице», группа Лисовца провела на заводе «Большевик» и в депо имени Андреева. Свыше двадцати человек удалось им освободить из фашистского плена. Десять из них были переправлены к партизанам.

Но эти операции всполошили оккупантов. Прибежал Шешеня и предупредил: свой человек из полиции передает, что ищут старого крестьянина, который бросал пленным махорку. Кочубей посоветовал Сергею Билецкому на время исчезнуть из Киева. Вот и едут теперь пан Антон Любезный со своим помощником паном Виктором Левченко «заготовлять топливо».

В Винницу поезд прибыл утром. Отдохнувшие за ночь «командировочные» бодрым шагом направились к речке. На левом берегу Буга в землянке жил рыжебородый возчик Иван. Поговаривали, что семья его — жена и пятеро детей — погибли во время бомбежки и Иван немного тронулся. Не известно, как он раздобыл коня с возом, но этим-то он и кормился. К нему и держали путь наши «заготовители». Отыскав Ивана, Любезный сказал:

— Днепр горит.

— Построим мост, — ответил Иван и пожал прибывшим руки.

В землянке Любезный — Билецкий вытащил из рюкзака пуховую подушку, провел по ней лезвием острого ножа и вместе с пухом на пол вывалилась пачка листовок.

— Хитро придумали! — захохотал возчик.

Он оказался вовсе не таким молчаливым, как думали о нем соседи-погорельцы, и конечно же не был «тронутым» — все это была конспирация. Сейчас он отводил душу с приезжими. Иван жадно расспрашивал их о том, что делается в Киеве, о событиях на фронте и в свою очередь рассказал о жизни винничан.

Телегу рыжебородого Ивана видели потом во многих селах Винничины, и везде крестьяне находили воззвание подпольной парторганизации «Смерть немецким оккупантам!» Воззвание разоблачало гнусность нового немецкого земельного закона, только что опубликованного рейхсминистром для восточных областей Альфредом Розенбергом.

2.

(Из дневника Григория Кочубея).

5 октября 1942 года. Познакомился с Дмитрием Л., руководителем новой группы. Это уже тринадцатая по счету группа в нашей парторганизации. Дмитрий мне нравится. Но он слишком горяч. Придется немного сдерживать.

Встреча с ним состоялась в домике на окраине города. Дмитрий прикинулся больным, и я пришел к нему под видом врача.

Договорились с Дмитрием, что его группа и в дальнейшем будет освобождать военнопленных. Я посоветовал ему продумать какой-нибудь новый способ. Махорка, так сказать, выдохлась.

Прошел уже год с тех пор, как я в оккупированном Киеве. Часто задаю себе вопрос: достаточно ли того, что делаем? Ведь мы теперь не те, какими были осенью 1941 года. Сами немцы нас многому «научили». Смело ходим по улицам и днем и ночью. Не успеют оккупанты установить новую форму документа, изменить нарукавную повязку, как все это уже имеется и у нас.

Если бояться гитлеровцев, послушно выполнять все их распоряжения и приказы, то лучше живым лечь в могилу. Даже за то, что держишь дома голубей, они угрожают расстрелом. Если выловишь в Днепре леща длиннее 20 сантиметров — расстрел, не зарегистрируешься на бирже труда — расстрел. Расстрел, расстрел… Как-то сорвал со столба один из самых страшных приказов оккупантов. Когда вернутся наши, отдам его органам, которые будут судить фашистских преступников. Один этот приказ — смертный приговор для них: «Всем евреям города Киева и его окрестностей ровно в 8 часов утра 29 сентября явиться на улицу Мельника, взяв с собой ценные вещи, теплую одежду и белье. Кто не явится — будет расстрелян».

Все они, около ста тысяч женщин, стариков, детей, явились, и их всех расстреляли. Нет, не всех.

Недавно был у Станислава. Меня впустила в дом маленькая женщина с белокурой косой. Поразили ее глаза — большие, темные, кажется, в них застыл ужас. Потом я все узнал. Ее зовут Муся Чернишенко, она — жена Станислава. Как странно свела их судьба! 29 сентября семнадцатилетняя Муся (тогда она звалась Евой), которую война забросила со старушкой матерью в Киев, брела со всеми в Бабий Яр… Станислав каким-то чудом вырвал девушку из этого страшного потока обреченных людей.

Часто думаю: плохо, что меня не было 29 сентября в Киеве. Мы бы подняли на спасение несчастных всех товарищей-подпольщиков. Теперь оккупантам не удалось бы так подло обмануть киевлян. Наши листовки разоблачают преступные действия фашистов. Да и мы не щадим проклятых гитлеровцев.

Не помню, писал ли уже о группе в Крутах. Смелые люди собрались там. Недавно старый врач П. подсыпал белены в самогон, который потом выпили фашистские солдаты, расквартированные в сельской школе. Солдаты совершенно обалдели от белены. Некоторые из них распрощались с жизнью.

3.

Может быть, в то время, когда Григорий Кочубей писал в своем дневнике о докторе Помазе, в Крутах случилось несчастье: гестаповцы арестовали Александра Березнева, отвезли его в Нежин и там расстреляли во дворе городской тюрьмы.

Беда эта потрясла семью. Иван Васильевич Помаз не выходил из своего кабинета. Часами плакала Анна Тимофеевна. Притихли девочки Леля и Надя…

Но друзья-подпольщики не дали им долго предаваться горю. Черепанов и Ткачев привезли листовки. Помаз спрятал их у себя в кабинете под полом. За ними должен был прийти Василий Филоненко.

— Не горевать надо, а мстить, — сказал Ткачев.

Гитлеровцы во все горло орут по радио и шумят в газетах, что большевикам конец, что фашистские войска захватили все Поволжье, что через месяц-другой они будут в Москве, на Урале…

Листовки, которые привезли товарищи, разоблачали эту ложь. Надо как можно скорее разнести листовки по селам, чтобы люди узнали правду и делали все для приближения полной победы Красной Армии.

…В дверь осторожно постучали. Филоненко? Раз, два… Нет, чужой!

— Папа, немцы! — крикнула в страхе Леля.

Врач надел белый халат и пошел открывать дверь.

На крыльце стояли два солдата.

— Гутен абенд, пан! — сказал один.

— Пожалуйста, заходите! — врач указал рукой на кабинет и спросил: —На что жалуетесь?

Солдаты стояли посреди комнаты и смущенно мяли в руках шапки.

— На что жалуемся? — переспросил наконец второй солдат на русском языке. — Нет, господин доктор, мы не больны. С улицы через окно увидели, что у вас много книг. Хочется почитать. Найдется у вас Горький, Толстой, Шолохов?

«Хитрите, проклятые!» — подумал доктор и устало провел рукой по седой голове.

— Есть у меня книги. — Он достал с полки томик «Поднятой целины».

— Благодарим, — и солдаты направились к двери. В сенях тот, который говорил по-русски, остановился.

— Мы не немцы. Из Югославии. Поняли?

— Понял, понял.

Иван Васильевич торопливо запер за ними дверь, закрыл окно. После этого он отвернул ковер, приподнял с полу доску и достал из тайника листовки.

Что с ними делать? Сжечь? Жалко. Как трудно было Черепанову и Ткачеву привезти эти листовки сюда. А сколько там, в Киеве, люди мучились, жизнью рисковали, пока напечатали их! Сколько сердец ждут этих листовок, вселяющих веру в победу, в торжество правого дела! Нет, уничтожать листовки нельзя.

Надо их немедленно унести из дому. Но куда? К деду Романенко на хутор Красный Остер. Ничего, что поздно и что далеко. Никто не удивится, увидев Ивана Васильевича бредущим со своим хорошо всем знакомым порыжевшим от времени докторским саквояжиком. Кто бы догадался, что среди инструментов и лекарств на этот раз в саквояжике — антифашистские листовки? Впрочем, ведь это тоже лекарство — и сильнодействующее!

Дом колхозника Федора Романенко, что на опушке за хутором Красный Остер, — партизанская явка. Лучшего проводника в партизанские отряды, чем Федор, не сыскать. Куда бы ни перебазировались партизаны, Романенко их находил. Дремучие Ичнянские леса для него точно дом родной. У Федора часто бывают люди из отряда. Так что, если оставить листовки у Федора, он найдет способ передать их Василию Филоненко. Заодно доктор попросит Федора предупредить Василия, чтобы тот был осторожнее, когда пойдет в Круты, ибо с чего это вдруг немцы решили ходить к врачу за книжками?

Эта история со странными любителями советской литературы очень взволновала и обеспокоила Ивана Васильевича. До сих пор немцы вроде бы доверяли ему. Особенно возрос в их глазах авторитет доктора Помаза, когда комендант узнал, что отец Анны Тимофеевны был царским жандармом, а муж ее сестры Любови в 1937 году арестован органами Советской власти как враг народа. Расстрел Александра Березнева не изменил как будто отношения властей к доктору; комендант даже высказал Ивану Васильевичу сочувствие, полагая, что произошла ошибка. «Война, бывает, бывает…» — объяснил он доктору.

Справки о тяжелых заболеваниях, которые выдавал Иван Васильевич абсолютно здоровым жителям Крутов и окрестных сел, не вызывали до сих пор у властей сомнения.

— К чему вам в прекрасной Германии больные и инвалиды, — говорил доктор коменданту, и тот одобрительно кивал головой.

Неужели комендант вдруг что-то заметил, в чем-то заподозрил врача? А может быть, кто-то выдал Помаза, так же как и Александра Березнева?

Дорога лежала через лес. Октябрь позолотил деревья. Нежная, почти совсем прозрачная, желтоватая листва кружила в воздухе, ложилась под ноги доктору чудесным ковром. Осень в том году выдалась поистине золотая. Казалось, солнце, пожалев эту ограбленную и оскверненную врагом землю, хочет согреть ее своим щедрым теплом. Птицы еще не улетали. Они наполняли лес веселым щебетанием, своей суетливой жизнью. Но Иван Васильевич не замечал красоты осеннего леса. Он спешил…

Доктору посчастливилось. Федор как раз собирался в лес. Стало быть, завтра утром Василий Филоненко будет знать о солдатах-книголюбах.

4.

Володя Ананьев и Никита Сорока давно уже никого, кроме Веры Давыдовны, не видят. С утра до ночи, не разгибая спины, работают они в типографии. Когда в подземелье становится совсем душно и керосиновая лампа начинает мигать и гаснуть, они вылезают из-под земли, чтобы в буквальном смысле этого слова перевести дыхание. «Подземные братья» бросаются на пристроенные к стене сарая деревянные нары и жадно глотают живительный ночной воздух. Хочется есть, спать, но еще больше — глубже вдыхать животворный кислород.

— Хватит! Неужели не надышались? — шепчет Вера Давыдовна, и Володя с Никитой послушно бегут в хату, которую они шутливо называют «на-гора».

— Поужинайте чем бог послал и поспите. Поздно уже.

Улягутся хлопцы, Вера Давыдовна дунет на коптилку, и комната провалится в черную пропасть. Заснуть бы и ей, но не спится. Вот уже семь месяцев тянется эта полная опасностей и тревог жизнь. Утром ребята спустятся под землю, а ей предстоит с опасным грузом отправиться на Владимирский рынок, чтобы встретиться с Оксаной Федоровной Тимченко.

Несколько листовок они в базарной суете кому в корзину сунут, кому просто под ноги бросят. А когда на рынке начинается разговор о листовках, они со своими ведрами переходят «торговать» на другой базар.

Заснуть бы, чтобы голова хоть немного отдохнула от разных мыслей. Ребята крепко спят: бедняжки, наработались за день. Вчера Кочубей поручил им очень ответственную работу: подделать продуктовые карточки. Страшно голодают киевляне, и Руководящий центр задумал приготовить детям праздничные подарки: приближается 7 ноября.

В предпраздничные дни у Кочубея особенно много хлопот. Сегодня в 9 часов утра около университета его будет ждать Михаил Демьяненко. Кочубей торопится, чтобы поспеть вовремя. От Брест-Литовского шоссе, где он теперь живет, до университета путь не малый.

Вдруг до него донесся крик — пронзительный, страшный. Потом показались бегущие люди. Облава! Комендант Киева объявил, что в ближайшие дни город должен дать для отправки в Германию 7 тысяч рабочих. Киевляне хорошо знают, что такое «немецкий рай», и скрываются по чердакам, в погребах, удирают в села. На улицах теперь почти не встретишь молодого человека. Но и пожилым не легче. Петр Леонтьевич Тимченко рассказал, как за отказ поехать в Германию эсэсовцы на глазах жены и детей живьем закопали в землю одного человека.

…А люди убегали, скрывались в подъездах, забегали во дворы. Кочубей уверенно шел своей дорогой: в кармане у него надежный аусвайс, выданный Главным железнодорожным управлением на имя Константина Иевлева, запрещающий каким бы то ни было учреждениям забирать его на другую работу. Вот почему Кочубей был так спокоен. К нему подскочил мотоциклист с фашистским пауком на рукаве:

— Документ!

— Пожалуйста, — Кочубей медленно вытащил из кармана удостоверение.

Должно быть, сам шеф Главного железнодорожного управления, подпись которого стояла на удостоверении, не заметил бы, что это фальшивка, — так искусно изготовил его Володя Ананьев. Лишь бы только гестаповец не вздумал обыскивать Кочубея. В его кармане два наряда на муку и масло для воинской части. Днем он должен встретиться с Оксаной Федоровной Тимченко и передать ей эти наряды. Володя Ананьев сделает в типографии точь-в-точь такие же, а люди из группы Анатолия Лазебного получат по ним продукты.

М. Д. Демьяненко (Фото 1964 г.)

Фашист спешил, он быстро отпустил Кочубея. Григорий пересек мостовую. Сердце сжала боль: полицаи вели по дороге человек пять. Им не удалось скрыться. Сейчас бедолаг погонят на биржу труда, а оттуда в эшелон — в Германию, на каторгу. И кто знает, кому из них посчастливится еще увидеть родной Киев, Днепр…

Кочубей ускорил шаг. Он представил себе, что творилось на бирже труда, куда со всех концов города сгоняют жертвы облавы. Никак не удается Центру устроить на бирже труда своего человека после того, как пришлось убрать оттуда Машу Омшанскую. И хотя Кочубею кажется (он наблюдает за этим учреждением), что на бирже действуют другие подпольщики, тем не менее хотелось бы иметь там и своего человека.

Около университета Кочубей увидел Михаила, который внимательно читал объявление, вывешенное на дереве.

— Добрый день, пан Михаил! — нарочито громко и весело приветствовал Кочубей друга.

— Мое почтеньице, дорогой пан! Как себя чувствуете? — обрадовался Демьяненко.

Они направились к памятнику Шевченко. Сегодня выдался солнечный, погожий день. Можно посидеть на скамейке, около бронзового Тараса, поговорить. А разговор у секретаря парторганизации со своим заместителем важный.

— Побывай, Михаил, в Дарнице, Нежине, Крутах, Плесках. Пускай твои люди немедленно начинают готовить подарки к празднику Октября семьям фронтовиков и партизан. Разыщи Кирилла Ткачева. Надо достать сахар. У него связи с Носовским сахарным заводом. Напомни товарищам, чтобы в эти дни они еще больше досаждали немцам. Пускай проклятые почувствуют, что советские люди отмечают свой праздник.

…Тихий осенний вечер упал на пустынные улицы Киева, когда в маленький домик на Брест-Литовском шоссе, где жила одинокая бабушка Лукия, вернулся усталый Кочубей. Набегался за день, наволновался, да и маковой росинки во рту не было. Зато начато еще одно большое партийное дело. Завтра десятки смельчаков начнут выполнять новое задание подпольной организации.

Праздник будет!

До войны Иван Васильевич Возненко был учителем истории. Но ни один из его учеников, вероятно, не узнал бы сейчас в этом длинноусом служащем «Заготзерно» своего любимого преподавателя.

Как-то днем возле пункта «Заготзерно» остановился не немецкий грузовик, а видавший виды старенький крестьянский воз. С него, кряхтя, слез старичок в поношенной свитке и, тяжело опираясь на палку, прошел в контору.

Иван Васильевич пробурчал:

— А почему двери не закрываешь? Не лето…

Старичок засунул за пояс шапку и шмыгнул носом:

— Простите, господин! — и добавил шепотом, — 49, мост, коридор.

— 96! — ответил Возненко.

Свой! Надо немедленно оформить наряд, пока к складу не подскочил воинский грузовик и какой-нибудь из придирчивых интендантов не поинтересовался, почему по воинским нарядам муку получает штатский.

Возненко со старичком быстро взвалили на воз несколько мешков муки, и он покатил в сторону Киева.

Операция удалась. Дед — Николай Васильевич Бойко, довольный, поглаживал бороду. На возу лежало с полтонны муки. А в кармане — еще один наряд, на две тонны. Завтра он приедет сюда с Шешеней. Вдвоем скорее управятся.

В это время в селе Ситники Макаровского района служащий молокопункта Андрей Дитченко, член подпольной группы Анатолия Лазебного, выдал Николаю Шешене два пуда сливочного масла.

Ловко действовал и Кирилл Ткачев. Ему не впервой получать у немцев продукты по фальшивым документам. И на этот раз он вывез с Носовского маслозавода несколько ящиков масла.

В доме хранилась маленькая газетка, на которой большими буквами написано: «На змiну». Это газета пионеров. Почему же мама так бережет старенькую газетку? В ней помещен портрет отца за то, что он хорошо потрудился.

Степа частенько подходил к матери и просил:

— Ма-а, дайте еще раз посмотреть батькин портрет.

— Только гляди, не порви.

Мама как маленькая. Разве можно порвать такую газету! На ней так красиво нарисовано: «С праздником Великого Октября, друзья!»

Степа помнит этот праздник. Его отец, сильный, высокий, усаживал его на плечо, и они шли праздничным Крещатиком. Было так красиво, играла музыка, люди пели.

Степа тяжко вздохнул. Вот и завтра праздник Октября, но не будет музыки, не будет пения… Хоть бы хлеба мама с базара принесла. Ни он, ни Маша ничего еще сегодня не ели.

В дверь постучали. Степа подбежал к двери:

— Кто там?

Мама сто раз ему наказывала, чтобы он никого не пускал в дом.

— Кто там?

Ответа нет. Степа подождал немного, потом все же приоткрыл дверь. Никого. На крыльце какой-то сверток. Кто его положил? Удивительно!

Мальчик взял сверток и бегом в дом. Когда он развернул сверток, то глазам своим не поверил. Масло, мука, сахар. И какое-то письмо… Степа хорошо читал, даром что в школу не ходил. Да и написано было большими четкими буквами:

«Дорогие друзья!

Завтра — 7 ноября, день 25-летия Великой Октябрьской социалистической революции.

Помните этот день!

Мы — ваши друзья, мы с вами!

Красная Армия вернется! Киев будет советским!

Смерть немецким оккупантам!»

Видал! А мама говорила: «Никому не открывай». Разве можно не открывать, когда тебе на порог этакое приносят.

— Машка, где ты там, Машка! Гляди, что нам подарили красноармейцы! — окликнул он сестру.

В это время в хату вбежала мать:

— Степан, почему дверь настежь? Сынок! — и пораженная остановилась посреди хаты.

— Глядите, это от папки… Какие-то люди принесли.

Мама прижала к себе детей:

— Среди добрых людей живем, дети. Нет, не пропадем, дождемся победы, дождемся, — и улыбнулась. Улыбнулась, может, впервые за эти долгие страшные месяцы.

Степа выбежал на улицу. Поскорее к товарищам, что живут поблизости, скорее рассказать об удивительном подарке. А ему навстречу уже бежал соседский Петрусь. В руках у мальчика кусочек сахару.

— На, попробуй, какое сладкое. — Ручонки даже дрожали от радости.

А вот вихрем выбежала Людка, взъерошенная, счастливая. И она получила гостинец от неведомых друзей.

Порфирий Григорьевич Нечваль, когда-то дежурный станции Нежин, а теперь стрелочник, медленно брел по рельсовым путям.

Уже вторые сутки накрапывает осенний дождь. Холодные капли затекают за шею. Но Порфирий не замечает этого. Его мысли заняты другим. Только что на третий путь из Путивля прибыл эшелон. Из окон вагона, переплетенных колючей проволокой, доносились крики, проклятия, стоны.

Стоявший на посту полицай подмигнул проходившему мимо Порфирию:

— Ишь какой концерт завело это быдло партизанское.

Из вагона кто-то крикнул:

— Откройте дверь! Женщин и детей пожалейте!

— Я тебе пожалею! — гаркнул полицай. — Как врежу из автомата…

Порфирий тяжко вздохнул и пошел прочь от страшного места.

Как только наступили сумерки, Нечваль снова направился к тому вагону. За эти несколько часов он с товарищами условился, как спасти обреченных людей.

Вот и эшелон. Сюда должны подойти на маневровом паровозе Петр Гаврош и Петр Виротченко.

Около вагонов тихо, не видно даже охранников; должно быть, испугались дождя и понадеялись на колючую проволоку.

Вдруг на Нечваля надвинулось что-то темное и большое. Это шел маневровый паровоз с погашенными фарами. Тихо соскочили Гаврош и Виротченко. Тихо отцепили вагон с советскими людьми, и — прощайте, полицаи! Нечваль вскочил на подножку. Скорее, скорее! А дождь хлещет, шумит, помогает подпольщикам.

В тупике Нечваль и его напарник Иван Василенко открыли двери теплушки. Оттуда ударил тяжелый спертый воздух. Нежный луч фонариков осветил внутренность теплушки.

— Товарищи! Приветствуем вас с праздником Октября! Скорее, только тихо, выходите. Бегите в лес. Там свои, помогут, — напутствовали подпольщики освобожденных ими людей.

Кажется, все. Нет, в углу кто-то лежит.

— Что же вы? Скорее!

— Не могу. Ноги перебиты, — простонал узник.

— Мы вам поможем.

— Спасибо, бегите, а то вас схватят. Бегите!

— Иван, возьми! — Нечваль подхватил на руки легонькое, словно детское, тело раненого, передал какому-то заключенному, а сам схватил из рук пожилой женщины больную девочку.

Вдали темнел лес.

— Товарищи! — шепотом сказал Нечваль. — Кто сохранил силы, добирайтесь до леса. А женщины, пожилые и больные расходитесь по селам… Там просите приюта. Да скорее, пока охрана не очнулась. Счастливого вам пути, товарищи. И — с праздником вас! Завтра 7 ноября.

…Утром в Нежин прибыл отряд карателей. Франтоватый эсэсовский офицер вскочил в кабинет дежурного по станции.

— Какой путь есть вагон из Путивль? — крикнул он.

— Пожалуйста, пан, на третий, — услужливо ответил дежурный.

Через десять минут на станции поднялась паника. Вагона с узниками на третьем пути не было. Его нашли в тупике, но там уже было пусто. А в вагоне конвоя валялись шестеро пьяных полицаев.

Железнодорожники с удовольствием наблюдали, как взбешенные каратели, насилу растормошив полицаев, скрутили им руки и потащили в комендатуру.

День 7 ноября начинался хорошо.

5.

Наступила зима. Вторая военная зима. Улицы Киева в снежных сугробах. Трамваи не ходят. Напрасно городская управа выносила грозные постановления, обязывавшие всех домоуправов и дворников расчищать улицы.

Увязая по колено в снегу, по улицам бредут одинокие фигуры, закутанные в старые одеяла и платки, волоча за собой самодельные саночки с мороженой картошкой, отодранными с заборов досками. Но на черных от холода и голода лицах уже нет печати обреченности. Хотя оккупанты расстреливали за слушание московского радио, за распространение и даже хранение листовок с сообщениями Совинформбюро, все равно киевляне знали: у гитлеровцев на фронтах неудачи. Поэтому-то они неистовствуют, подвергают советских людей средневековым пыткам.

Кочубей опять стал ночевать у Тимченко. На Железнодорожном шоссе было спокойно. И артист Анатолий стал таким хорошим, что хоть к болячке прикладывай.

Дела в парторганизации шли хорошо. Кочубей все чаще получал радостные донесения от руководителей групп.

Николай Шешеня и Сергей Ананичев связались со сторожем гаража генералкомиссариата и подожгли несколько легковых автомашин. Это вызвало страшный переполох. Шутка ли: в гараже не осталось ни одной машины, и офицерам пришлось пешком ходить по городу, увязая в снежных сугробах.

За взятку заведующий одним интендантским складом передал подпольщикам двадцать комплектов солдатского обмундирования, и двадцать будущих партизан в немецкой форме на глазах у всех промаршировали по улицам Киева, спустились к Днепру и переправились на другой берег.

Когда Кочубей узнал об этом, он отругал Шешеню за эту опасную затею. Но все кончилось хорошо, — товарищи благополучно добрались до отряда.

Особенно радовался Кочубей тому, что до сих пор в организации не было ни одного провала.

И вдруг… В окно тихо постучали. Это случилось днем, когда дома была лишь Оксана Федоровна. Она только что возвратилась с рынка, получив от Лиды Малышевой последнее сообщение Советского Информбюро. Заветная бумажка лежала в мешке под углем. Женщина сунула мешок под кровать Кочубея и пошла открывать.

На пороге стояли два незнакомых молодых человека. На их лицах сияла улыбка:

— Добрый день, мамаша! Мы к Иевлеву. К Косте… Мы из леса, — таинственным шепотом сказал один из них.

— К какому Иевлеву? Что-то вы путаете, ребята. Впервые слышу эту фамилию. И на шоссе у нас о таком не слыхала, — спокойно ответила Оксана Федоровна и закрыла дверь перед самым носом непрошеных гостей.

А сердце едва не оборвалось. Иевлев — это ведь Кочубей. Как могли про него пронюхать? Когда он вернулся на Железнодорожное шоссе, никто Григория не узнал. Русая бородка, усы, большие очки, длинное черное пальто и теплая ушанка сделали его неузнаваемым.

Женщина незаметно в окно наблюдала за незнакомыми. Что они будут делать? Но те, никуда не заходя, направились к железной дороге.

Насилу дождалась Оксана Федоровна вечера, когда Григорий и муж возвратились домой. Весть о визите неизвестных насторожила и их.

— Вспомни-ка, Гриць, кто еще знает, что ты теперь Иевлев, — допытывался старик Тимченко.

Григорий вспомнил: недавно он встретился с Матвеевым, инженером из Дарницы, который создал там подпольную группу. Наступил комендантский час, а у него не было повязки, разрешающей ходить в это время по городу. Григорий пригласил инженера к себе, и Кочубей признался, что у него аусвайс на имя Константина Ивановича Иевлева.

С тех пор прошла неделя. Где теперь Матвеев? Не стряслась ли с ним беда?

Кочубей быстро оделся и вышел из дому. Надо немедленно разыскать Шешеню. Только он знал явку Матвеева в Дарнице.

Кочубей нашел Николая у Маши Омшанской.

— Николай, беда! — воскликнул Григорий, и рассказал о визите неизвестных.

Через пять минут Шешеня уже был на пути в Дарницу.

Кочубей взволнованно ходил по комнате. На душе у него было неспокойно.

— Машенька, поиграйте! — попросил он.

Омшанская села за рояль. Она знала, что Кочубей любит музыку, но на этот раз он слушал невнимательно. Ей было понятно душевное состояние Григория. Конечно, сейчас он мысленно был на Железнодорожном шоссе, в домике Тимченко, в подземной типографии… Маша играла вяло. Ее мучили те же мысли.

Шешеня возвратился быстрее, чем можно было ожидать. Он влетел в комнату и растерянно опустился на стул.

— Провал… Матвеев пять дней назад арестован.

Первый провал!

Шешеня рассказал: у Матвеева в группе был Дзюба. Десять дней назад гестаповцы схватили его с листовками в Броварах. Дзюба, видимо, не выдержал пыток и назвал членов организации. Взяли всех, в том числе и Матвеева.

— Неужели и Матвеев не выдержал?

— Надо думать… Иначе — откуда шпики узнали, где живет Иевлев? — развел руками Шешеня.

— А если Дзюба и Матвеев не виноваты? Тогда, значит, среди нас провокатор…

В комнате наступила тишина. Как разгадать страшную тайну? Двое мужчин и женщина сидели на диване, растерянные, подавленные.

Первым опомнился Кочубей.

— Надо действовать, друзья. Маша, разыщите Бориса Загорного и приведите его сюда. Необходимо немедленно же свернуть типографию, вывести оттуда Ананьева и Сороку.

Омшанская быстро оделась и вышла из дому.

Той ночью в квартире Омшанской Кочубей, Шешеня и Загорный долго сидели, продумывая план эвакуации типографии.

Никита Сорока и Володя Ананьев залегли с гранатами на чердаке. Они внимательно следили за тем, что происходит на шоссе. Договорились, если только появятся гестаповцы, — открыть огонь.

На шоссе безлюдно. Из дома Ананьевых вышел с большим чемоданом в руке хорошо одетый молодой господин. Это был Сергей Ананичев.

Злой ветер со свистом крутил сухой колючий снег. Ноги увязали в сугробах. Набитый шрифтом чемодан оттягивал руки. Но идти надо ровно, легко, чтобы не обратить на себя внимания.

Часто останавливаясь, Сергей поднялся в гору. Вслед за ним шел Кочубей. Друзья вышли на Красноармейскую и направились к дому Лидии Малышевой. Они вынесли почти все хозяйство типографии.

Теперь оставалось спешно найти приют для Ананьева и Сороки. За это взялся Загорный: он обещал подыскать для них на Подоле надежную квартиру. Шешеня побежал к знакомому парикмахеру за париком и бородкой, чтобы изменить внешность Володе Ананьеву, иначе ему на улицу не выйти.

И вот подземные печатники получили весточку от Кочубея: 5 января, утром, за ними придет Шешеня.

— Итак, завтра уходим, мама, — сказал Володя грустно.

Тихо стало в доме у Ананьевых. Привыкшие к напряженной работе типографщики скучали.

— Может, удастся послушать Москву? — спросил Сорока.

Володя принес из кладовки самодельный радиоприемник и настроил на Москву.

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море…—

полилась грустная мелодия.

— Хорошая песня! — сказал Никита.

— За душу берет, — подхватил Володя и начал подпевать.

Потом диктор объявил: «В последний час».

И все услышали: «Четвертого января наши войска после решительной атаки овладели городом и железнодорожной станцией Нальчик…»

Вера Давыдовна вздохнула:

— Счастливцы! Когда мы уже услышим такое про Киев?

— Скоро, мама, скоро!

— Дожить бы…

Вера Давыдовна поставила на стол чайник:

— Выпейте кипятку, и спать. Хоть отоспитесь немного.

Она бросила в стакан сушеной морковки, и кипяток пожелтел. Но людям тогда и такой «чай» казался вкусным.

Так закончился день 4 января 1943 года.

Железнодорожное шоссе просыпалось в 7 часов утра, когда заканчивался комендантский час. В это утро оно проснулось раньше.

Обитателей домика Ананьевых разбудили какие-то крики.

— Немцы! Гестапо! — истошно закричал женский голос и оборвался. Стало тихо, словно на кладбище. Но вот снова донесся крик… Зазвенело разбитое стекло.

Володя и Никита припали к окну.

— Немцы у соседей!

— Бегите! Милые мои, удирайте! Скорее! — умоляла Вера Давыдовна. Она сорвала с вешалки пальто. — Одевайтесь. Скорее!

Но было поздно: на крыльце появился солдат. Вера Давыдовна успела придвинуть к двери стол. На него полетели матрацы, подушки, стулья. Забаррикадироваться! Они будут биться насмерть! Живыми гестаповцам не сдадутся. Володя выкатил пулемет. Все же пригодился. А когда Кочубей приносил его сюда по частям, не верилось, что их смогут обнаружить, что им придется обороняться. Вера Давыдовна принесла гранаты. Никита вытащил наган.

— Мальчики, прощайте!..

— Да, мама, живыми нам отсюда не выйти, — прошептал Володя. Он нежно обнял мать, поцеловал ее сухие, горячие глаза, которые, казалось, разучились плакать.

— Откройте! Стрелять будем!

Володя и Никита упали на пол. У щелки закрытой ставни замерла Вера Давыдовна.

— Они схватили Тимченко… Волокут Оксану по земле. Негодяи, ведь у нее больные ноги, — Вера Давыдовна задрожала.

В двери полоснула автоматная очередь.

— Мама, ложитесь! — крикнул Володя и, подскочив к окну, швырнул гранату.

— А-а-а…

Гитлеровцы откатились, обледенелое крыльцо залила кровь.

В это время на шоссе появились грузовики с солдатами.

— Не стрелять! — скомандовал офицер. — Этих негодяев взять живьем.

Солдаты с автоматами кинулись к домику. В руках переднего — лом. Они не успели ударить по двери — из окна вырвался пулеметный огонь, полетели гранаты.

Вопль разнесся над Черной горой. А на покрытой грязным снегом горе появились люди. Жители Железнодорожного шоссе с восторгом смотрели на маленький домик, ставший грозной крепостью.

Упала Вера Давыдовна. Пулеметной очередью перебило ей ногу.

— Сынки! Спрячьтесь, бегите в подземелье! У меня еще есть сила, я замаскирую туннель… Погибну, но вас они не найдут, — умоляла мать.

— Нет, мама, мы вас не оставим… Фрицы дорого заплатят за нашу жизнь, — Володя размахнулся и бросил в окно еще одну гранату, последнюю.

Неожиданно бой затих.

— Видимо, гитлеровцы решили передохнуть. Что ж, отдохнем и мы…

Что замышляют фашисты? Володя осторожно подкрался к двери. Вокруг дома залегли цепью солдаты. Осада.

Воспользовавшись передышкой, Володя перевязал рану матери и положил ее на кровать. Ребята привели в порядок боеприпасы. Осталась пулеметная лента и патроны к нагану. Можно еще держаться.

Прошло два часа. Фашисты поднялись и с автоматами наперевес бросились вперед. Это была настоящая атака, как на поле боя. И на этот раз фашисты откатились, понеся потери.

Да, дорого заплатят оккупанты за жизнь трех подпольщиков.

…Уже не осталось ни одного патрона, даже для себя.

— Можно еще врукопашную, — Никита схватил топор. — Выручай, голубчик!

Гитлеровцы вновь двинулись в атаку. Разозленные, с налитыми кровью глазами, ворвались они в беззащитный теперь домик и увидели двух юношей, которые, обнявшись, стояли посреди комнаты.

— Не подходи! — крикнул Никита.

Маленький, совсем высохший, он, точно сказочный богатырь, взмахнул топором, и у его ног свалился фриц.

На Володю и Никиту навалились солдаты, скрутили им проволокой руки, поволокли из хаты.

— Не тащите, мерзавцы, сам пойду. Развяжите руки! — кричал Володя.

Но его не слушали.

Володя и Никита, окровавленные, с гордо поднятыми головами вышли на улицу. Вслед за ними гестаповцы тащили Веру Давыдовну.

Толпа на шоссе замерла. Женщины плакали. Сжав губы, молча стояли старики.

— Прощайте, люди! — крикнула Вера Давыдовна и в последний раз посмотрела на Черную гору, на небо, зимнее, грозное, на домишки, притихшие в глубоком снегу. Потом она увидела Лиду Малышеву. Лида стояла около дерева. Лицо ее было совсем белое, глаза полны ужаса. Женщина еще раз крикнула:

— Прощайте, товарищи, и простите!..

Толстый эсэсовец втолкнул женщину в машину. Вслед за нею туда втащили Володю и Никиту, стариков Тимченко, артиста Анатолия, юную Мотю — племянницу Оксаны Федоровны. И еще успела увидеть Вера Давыдовна соседского мальчика Юрку, курносого Юрку, которому страсть как хотелось вместе с дядей Володей повоевать против гитлеровцев. Ан, видишь, не удалось… Мальчик стоял посреди шоссе и горько плакал, размазывая по лицу грязными кулачками слезы.

Глава шестая.

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ПОДЗЕМНОЙ ТИПОГРАФИИ

1.

Январский мороз обжигал лицо, забирался под старенькое пальто. Ткачев едва переставлял одубевшие ноги. Скорей бы добраться до тепла, обогреться.

Он приехал в Киев на заседание Руководящего центра. На Владимирском базаре в 2 часа дня он должен был встретиться с Кочубеем. Но уже дважды обошел Кирилл Афанасьевич базар, а Григория все не было.

Ткачева стало охватывать беспокойство. К тому же ему казалось, что кто-то за ним следит. Продолжать шататься по базару, который как назло в этот день был не очень людный, он не решился. Подался на Железнодорожное шоссе.

Еще издали он увидел дом Тимченко с настежь открытыми дверьми. Неужели беда?

Кирилл, не останавливаясь, прошел мимо дома, где собирался встретиться с Кочубеем. «Гляну еще на хату Ананьевых», — подумал Кирилл и отшатнулся, увидев разбитый дом, залитое кровью крыльцо…

Задворками, закоулками пробрался Ткачев на вокзал и сел в первый поезд, отходивший в Нежин: надо предупредить товарищей о несчастье в Киеве.

В это время измученная горем Лида Малышева копалась на свалке, выбирая уголь, и незаметно наблюдала за шоссе. Кочубей поручил ей во что бы то ни стало перехватить Черепанова и Ткачева, которые должны прибыть на заседание Центра, и предупредить их, чтобы они немедленно возвратились в Нежин. Лида никогда не видела ни Валентина, ни Кирилла, но Кочубей так точно описал их внешность, что ошибиться она не могла.

Но вокруг ни души. Прошла сгорбленная старушка. Потом появился полицай; он подозрительно посмотрел на Лиду и исчез. Вдруг она заметила Черепанова. Все, как нарисовал Кочубей: высокий, худой, лицо продолговатое. Железнодорожник. В руке противогазная сумка. Лида встала, пошла ему наперерез и тихо сказала:

— Кочубей приказал немедленно вернуться в Нежин.

Валентин прошел, словно не слышал этих слов, даже не взглянув на Лиду. Но так, сразу поверить ей он не решился. «Откуда взялась эта молодица? Кто она? А ну-ка пойду на базар, может, встречу там Веру Давыдовну или Оксану Федоровну», — решил Черепанов и спустился вниз на Красноармейскую улицу.

Долго еще Лида копалась на свалке — надо же предупредить Ткачева. Вечерело, когда замерзшая и усталая женщина вернулась домой. Ткачев не появлялся.

Борису Загорному не надо было уговаривать Сергея и Тоню Тимофеевых. Они сразу согласились спрятать приятеля Бориса, хотя он предупредил, что это очень опасный для фашистов человек, и если немцы найдут его у них, Сергея и Тоню расстреляют.

Сергей сказал:

— Веди! Мы не из пугливых. Думаешь, мне безразлично, кто ест хлеб, который я пеку, — наши люди или фашисты? Нет, голубчик, за Советскую власть и я сумею постоять, хоть и не коммунист. Веди, веди своего приятеля!

Борис привел его в тот же день. Гость сбросил пальто с бобровым воротником, причесал густой светлый чуб и отрекомендовался:

— Дмитрий Иваненко, врач.

Добродушная Тоня сочувственно посмотрела на незнакомца, которого привел к ним ее двоюродный брат Борис Загорный.

— Чувствуйте себя у нас как дома, — сказала Тоня. — Вот ваша комната. Под полом погреб: в случае чего — туда.

Пекарь Сергей и его жена Тоня целыми днями не бывали дома, и их таинственный квартирант врач Иваненко (это был Кочубей) мог без помехи обдумать положение, в котором оказалась подпольная партийная организация.

Случилось то, чего больше всего боялся Кочубей: погибла созданная с таким трудом типография, множество разных документов, а главное, арестованы Тимченко, Ананьевы, Никита Сорока — его любимые, верные друзья, люди, всем сердцем преданные партии. Кочубей опасался, что никого из них он больше не увидит. Но впадать в отчаяние он не имел права. Надо сохранить организацию, сберечь людей.

Он был уверен, что старики Тимченко, раненая Вера Давыдовна и ребята перенесут все пытки, но ни одного адреса, ни одной фамилии не выдадут врагам. Но среди арестованных был Анатолий! Поэтому надо ликвидировать все явки, все конспиративные квартиры. Это закон конспирации.

К Кочубею ежедневно приходил Загорный. Борис был той живой цепочкой, которая связывала Григория с внешним миром, с подпольной организацией.

Загорный бегал по Киеву, находил людей, назначал новые места явок, устраивал новые конспиративные квартиры.

2.

Ночью в дом Александра Кузьменко постучался Михаил Демьяненко.

— Наконец-то! — встретили его обрадованные Черепанов и Ткачев. — Ну, что там в Киеве?

Ничего хорошего не мог сообщить им Михаил.

— Я встретился с Шешеней, — сказал Михаил. — Он передал приказ Центра: мне — выехать в Киев, а вам, ребята, пробираться в партизанский отряд.

В маленьком домике на Объезжей улице друзья выработали план вывода людей из Нежина. Решили поездом доехать до Чернигова, забрать там группу молодежи, которая слишком открыто действовала против фашистов, и всем вместе двинуться в село Неданчичи, где находится связной Володя Сарычев. Дальше их уже поведет он.

Ранним утром Александр разбудил Марию Сазоновну:

— Мама, пойдите к Грише Косачу и скажите, что надо срочно уходить из Нежина. И Сергея Серого пусть предупредят. Будем ждать их около черниговского поезда.

Старушка смахнула со щеки слезу и вышла из Дому.

И вот все готово. Мария Сазоновна поставила на скамью три железнодорожных сундучка. Она сама их укладывала. На дно положила по две гранаты, а затем по паре чистого белья, сверху — по кусочку хлеба, махорки. Можно идти.

— Шурик! — всхлипнула женщина и припала к сыну. — Мальчики мои!

Кузьменко обнял старенькую мать, крепко поцеловал ее и вышел из дому. Вслед за ним по одному вышли Ткачев и Черепанов. Каждый шел отдельно, чтобы не привлекать внимания шпиков.

Черепанов все еще был под впечатлением рассказа Михаила Демьяненко о страшном разгроме в Киеве. С ужасом думал он о том, что ждет Веру Давыдовну и парней. Всего две недели назад он видел их всех и даже хотел остаться, чтобы хоть немного помочь им. Но ребята не согласились, чуть ли не силой выпроводили его.

Черепанову теперь кажется, что у Володьки было какое-то предчувствие. Неспроста же он сказал тогда: «Возвращайся, возвращайся, Валя, в Нежин. Я все равно погиб. Меня и Никиту съело подземелье. А ты еще встретишься с Клавой. Поцелуй сестричку…»

Невесел был и Ткачев. Он думал о товарищах, оставшихся в Киеве, о судьбе организации. «Развалился наш Руководящий центр. Славно потрудился он свыше года. Удастся ли товарищам сохранить людей, подполье?»

Только на лице Александра Кузьменко играет улыбка, столь неуместная в этот час. Но и ее можно понять: Александр живо представил, как почувствует себя Кольбах, когда узнает об исчезновении своего нарядчика. Ведь Кольбах так верил своему кроткому, рассудительному нарядчику, считал его человеком, преданным немецким властям. «Кусай себе локти, собака!» — торжествовал Александр. Словно на праздник шел он к партизанам, ибо хуже смерти осточертела ему работа в немецком депо.

Гостеприимный домик Белевичей в Чернигове на улице Котовского, 8,— явка Черепанова. Частенько доводилось Валентину встречаться там с черниговцами, передавать им листовки киевских подпольщиков. Пятнадцатилетняя Оля была ему всегда хорошей помощницей. И теперь она не теряет присутствия духа:

— До Неданчичей надо идти этой тропинкой. Я знаю. Мы ходили пионерским отрядом в поход, — щебетала Оля.

— Ходила в пионерские походы, девочка, а теперь будешь ходить в партизанские, — вздохнул Григорий Косач.

— Разные бывают походы. А мне приходилось на белых в гражданскую ходить. — И Ткачев принялся рассказывать, как в девятнадцатом году прогоняли они с Украины Деникина.

Из Чернигова их вышло 16 человек. Впереди нелегкая дорога, надо пройти 50 километров по зимнему ночному лесу.

Незаметно проходило время. Когда черноту ночи смягчили первые лучи солнца, будущие партизаны увидели железную дорогу. Это был разъезд Нерафа. До Неданчичей осталось 11 километров. Дальше, предупредил Сарычев, группой идти нельзя: здесь шныряют полицаи.

Кузьменко с товарищами остались в лесу, а Ткачев и Черепанов двинулись в Неданчичи за Сарычевым. Договорились, что возвратятся к вечеру.

Не прошли и двух километров, как напоролись на полицаев.

— Стой! Кто идет?

— На работу в Неданчичи, — ответил Ткачев, а сам думает: «Конец! Начнут обыскивать — в сундучках гранаты».

— Документы!

Ткачев и Черепанов вынули удостоверения, изготовленные Володей Ананьевым.

— Идите! — махнул рукой начальник патруля.

Кабинет начальника станции Неданчичи — партизанская явка. Осторожно заглянули Ткачев и Черепанов в кабинет. За столом сидит человек, длинный ус крутит.

— Семафор открыт? — прошептал пароль Ткачев.

— Остановка на Нерафе, — ответил начальник и развел руками: — Сарычев повел вчера товарищей и еще не вернулся.

— Что же делать?

— Не журитесь! Вечером отправлю вас поездом обратно в Нерафу. Пешком идти опасно. Полицаев вокруг как вшей в кожухе. Стало быть, ложитесь, отдохните.

— Хорош отдых, — ворчит Ткачев. — А как там товарищи в лесу?

— Ну чего там, не маленькие, — успокоил его Валентин. — Костер разложили и греются, нас дожидаясь. С Олей не пропадут! Она же пионерка — без спичек умеет костер разжигать.

Друзья быстро заснули. И снится Черепанову большой костер в лесу. Сидят вокруг огня товарищи, песни поют. Появляется Сарычев. Все поднимаются, чтобы идти за ним в партизанский отряд…

Черепанов вскочил:

— Кирилл! Сарычев наших повел.

— Ты что? — рассмеялся Ткачев.

— Ой! Это же мне приснилось, — почесал затылок Валентин.

— Бывает, что сон в руку, — улыбнулся Ткачев.

А тут начальник станции в комнату вскочил:

— Поезд на Нерафу!

Ткачев и Черепанов вышли на перрон. Смотрят — из паровоза им кто-то шапкой машет:

— Сюда!

Да это же свои: машинист Иван Сидоренко и его помощник. Кирилл и Валентин на ходу вскочили на паровоз.

— В хвосте эшелона классный вагон. Там человек двадцать полицаев и немец-жандарм, — шепчут железнодорожники. — Вот бы им капут устроить!

Мчится эшелон. За окошком паровоза виднеется белый, покрытый чистым снегом лес. Вдруг Ткачев вскочил:

— Видите — костер? Это наши. Жми на тормоза. Сделаем капут полицаям.

Состав резко остановился. Навстречу ему бегут Кузьменко, Косач, Оля Белевич, Володя Сарычев, партизаны. Вот и сон в руку!

— Люди добрые! В хвосте полиция! — закричал Ткачев.

Полицаи опомниться не успели, как в вагон вскочили партизаны, выволокли их и потащили в лес. Только немца-жандарма пришлось пристрелить, так как тот успел выхватить свой пистолет.

— Это первая наша месть за Володю Ананьева, за Веру Давыдовну, — сказал Черепанов.

— А что же с эшелоном делать? — спросил Косач.

— А вот что, — и Ткачев обратился к Сидоренко, который высунул голову из паровозной будки. — Иван, подними в котле давление, дай поезду задний ход и на ходу прыгай.

Вагоны покатились под уклон обратно к Неданчичам.

— Вроде второй сон сегодня вижу, — промолвил Черепанов, глядя, как летит с горы немецкий воинский эшелон, как вагоны налетают один на другой, как на кучу вагонов падает пышащий паром паровоз.

— С хорошим почином вас, друзья! — улыбнулся Сарычев.

3.

(Из дневника Григория Кочубея).

20 января. Две недели прошло с того страшного дня, когда гестаповцы разгромили типографию, а мне кажется, что это произошло только вчера…

Где они сейчас, мои друзья, что с ними сделали фашистские палачи? И почему взяли артиста? Не иначе, чтобы замести следы. Уверен, что он сыграл свою роль в нашем разгроме.

Как узнать о судьбе арестованных? Неужели допустим, чтоб их казнили?

Маша, жена моя! Прости меня! Я виноват перед тобой. Это из-за меня теперь истязают твою кроткую, добрую мать, твоего благородного отца. Но так ли я уж в этом виноват? Разве без меня не стал бы твой отец помогать подпольщикам? Конечно же помогал бы, ибо он честный человек и патриот.

Отчизна отомстит за вас, мученики, узники гитлеровских застенков! Фашисты еще поплатятся кровью за свои злодеяния, за горе, причиненное людям.

Пройдут годы. От подножия Черной горы до самого Днепра протянутся улицы нового Киева. Я вижу это… Из открытых окон доносится смех детворы. Она только из книжек знает, что такое война. Вот дети пришли на Черную гору, и экскурсовод рассказывает об одном из бесчисленных героических эпизодов великой народной войны против захватчиков. Ребята останавливаются перед маленькими домиками Ананьевых и Тимченко, низко кланяются той земле, на которой жили вы, бессмертные герои Украины.

Нет больше сил сидеть у моих любезных хозяев. Сергей и Тоня — чудесные люди. Понимают ли они, какой страшной опасности подвергают себя? Говорят, на Подоле висит объявление: гестапо ищет «коммунистического бандита Кочубея», он же Иевлев, русый, с светлыми усами, выше среднего роста, светлоглазый. Тому, кто поможет найти Кочубея-Иевлева, обещана большая награда.

Итак, меня ищут. Следовательно, моя голова еще чего-то стоит? Что ж, поборемся, господа фашисты! Только я уже больше не Иевлев, и нет у меня больше усов.

Руководящий центр парторганизации вновь существует, но уже в новом составе. Вместо выбывших членами Центра стали Б. З., Н. Б., Н. Ш., Д. Л.[5]

Сижу у окна. День короткий, январский. Вечереет. Снег стал голубым. За окном мертвая синичка.

Даже птицам плохо при фашистах — негде выпросить и крошки хлеба…

Кстати, о хлебе. Как мы теперь обойдемся без фальшивых нарядов на получение продуктов? Не стало Володи, который так мастерски умел подделывать любые документы.

До сих пор не найду ответа на вопрос: какой подлец выдал гестапо нашу типографию? Погибну, а доведаюсь и отомщу. Но пора развернуть новую типографию. Попробую заменить Владимира. Придет Борис, потолкуем с ним об этом. Где он, почему запаздывает? Обещал наведаться на наше шоссе. Ему можно: он ни разу не был там и его никто не знает.

Кто-то стучит. Наверно, Борис.

…Только что ушел Борис. Сообщил важную новость: ребята видели Анатолия. Итак, артиста выпустили из тюрьмы. Только его одного. Стало быть, я не ошибся, подозревая его в предательстве…

Еще одна новость: Борис подыскал квартиру на Подоле, у какой-то одинокой девушки. Завтра или послезавтра перейду к ней.

4.

Тамара Струц стояла у окна. С минуты на минуту там должен показаться Борис Климов с человеком, которого она согласилась приютить, которому обещала помогать. Прижалась горячей головой к холодному стеклу. В голове роятся мысли.

…Мамочка, родненькая, если бы ты знала, как мне страшно! Неделями не выхожу из дому, сижу голодная. Ты, бывало, говорила, что наши комнатки, хоть и небольшие, но теплые. Нет, в них очень холодно. Ноги и руки у меня окоченели, никак не могу согреться. На дворе и то лучше, но выходить страшно. Немцы, эти бешеные псы, хватают всех молодых и угоняют в Германию. А я не хочу туда, не хочу! Лучше умереть от холода и голода тут в нашей квартире, на твоей, мамочка, кровати.

Я одна, совсем одна. Вот наш двор. Помнишь, мама, ты ворчала — называла его муравейником, мечтала, чтобы хоть на полчаса угомонился наш двор. Теперь там тихо, как на кладбище. Только и слыхать дворника Ивана. Он повсюду сует свой нос: кто работает, кто не работает, кто к кому ходит. Мерзавец, продался гитлеровцам!

Вечерами иногда из подъезда, где живут Агеевы, выходит сгорбленная старушка, укутанная в черный платок. Частенько ее сопровождает Александр Агеев. Сначала я подумала, что к ним приехала какая-то родственница, но потом догадалась: это Ида, красавица Ида, жена Александра. Все во дворе уверены, что она погибла в Бабьем Яру. Какое счастье, что она спаслась!

Мне стыдно. Ида не боится, а я боюсь выйти из дому. Да, боюсь… Раньше не угоняли в Германию тех, кто работает, а теперь и это не спасает. Радуюсь за вас и завидую вам, что вы с Пашей успели эвакуироваться.

Александр Агеев познакомил меня с неким Борисом Климовым. Они посидели у меня, и мне было стыдно, что не я угостила их, а они меня. Принесли немного муки и растительного масла. Отвела душу в беседе с ними. Вчера Климов пришел опять и сказал: «Тамара, надо помогать в борьбе против оккупантов, надо приютить одного человека». И я ответила: «Согласна!», хотя новые друзья не скрыли, что ждет твою Тамару, если этого человека найдут у меня…

Это у Тамары давняя, еще с детских лет, привычка в тяжелые минуты мысленно разговаривать с матерью, с ее верным другом.

А вот и Климов. Позади него человек в очках, с небольшим чемоданчиком в руке.

…На Кочубея смотрели большие светлые глаза.

— Как же вас звать?

— Тамара.

Кочубей еще раз осмотрел небольшую квартирку, в которую его привел Борис Загорный. Словно голубятник, примостилась она в дальнем углу грязного двора на некогда шумной Константиновской улице.

— Ей-же-ей, Гриць, здесь будет удобно, — расхваливал квартиру Борис. — И двор проходной.

Кочубей еще раз посмотрел на девушку.

— Тамара? Красивое имя… А вы знаете, Тамара, за какое опасное дело беретесь?

— Знаю.

— И не боитесь?

В светлых глазах вспыхнул озорной огонек:

— Волков бояться — в лес не ходить.

Неожиданно старенькие ступеньки жалобно заскрипели под тяжелыми сапогами.

— Немцы!

— Это дворник привел! — вскрикнула Тамара. — Садитесь за стол.

Когда полицаи переступили порог, они увидели трех мирных людей, которые, беззаботно смеясь, уплетали картошку с квашеной капустой.

— Господа, пожалуйста! — воскликнула Тамара при виде полицаев. — Жаль, нет водки, а то пригласила бы и вас за стол… Однако, знакомьтесь. Мой двоюродный брат Борис Климов, — показала Тамара на Загорного. — А это мой жених, — покраснела и застыдилась она, представляя полицаям Кочубея.

Полицаи проверили документы и ушли.

Тамара откинулась на спинку стула. Лицо ее было бледно. Сердце билось так сильно, что хотелось придержать его рукой.

— Молодец, Тамара! — произнес после небольшой паузы Кочубей. — Вы прирожденный конспиратор.

Похвалил ее и Борис.

— Ешьте, — улыбнулась Тамара. — Это я приготовила не только для конспирации.

Кочубей очистил картошку, которую положила ему на тарелку Тамара, и тихо заговорил:

— Так вот, Тамара, я поселюсь у вас не сразу. Уж если я ваш жених, — улыбнулся он, — то похожу к вам в гости, погуляем вместе, чтобы все видели и поверили. А вы тем временем обязательно поступите на работу. Надо, чтобы у вас был хороший документ. Мы вас устроим на строительство железнодорожного моста: оттуда не берут в Германию.

5.

Кочубей условился с Демьяненко встретиться через три недели на Сенном базаре. Сегодня настал день встречи. Кочубей шатается на толкучке, то прицениваясь к обуви, то роясь в разложенном на земле слесарном инструменте. Чтобы скоротать время, он примеряет обувь, пробует инструмент и торгуется с азартом завсегдатая толкучих рынков.

Григорий Кочубей все еще не перебрался к Тамаре Струц на Константиновскую, 20. Но во дворе уже знают, что Тамарке повезло: к ней сватается положительный, интересный мужчина. Дней через десять, пожалуй, можно будет совсем перебраться к Тамаре и начать печатать листовки.

…Почему же нет Демьяненко? Только от него можно узнать о положении в Нежине и в Крутах, выяснить, удалось ли товарищам добраться до партизанского отряда.

Григорий присел на корточки около старичка, торговавшего всякой рухлядью, и услышал, как кто-то шепнул ему в ухо: «Гриць!» Он обернулся. Мимо промелькнула Мотя… Мотя Чиженко, племянница Тимченко, которую арестовали вместе с ними. Ее выпустили? Кочубей рванулся было вдогонку за девушкой, но сдержал себя: «А вдруг гестаповцы для того и выпустили Мотю из тюрьмы, чтобы, следя за ней, напасть на след подпольного центра?»

Григорий для виду еще поторговался со старичком и купил какую-то бросовую деталь, а потом пошел бродить по толкучке. Он снова встретил Мотю. В глазах девушки прочитал: «Беги… Спрячься. Тебя ищут. Всех допрашивают о тебе. Наши остались там, плохо им…» — и такая мука, страшная, горькая, была в глазах девушки.

Мотя давно затерялась в толпе, а Кочубей застыл, будто его оглушили страшным ударом. Да, это был страшный удар. Кочубей заставил себя двинуться с места, ибо его окаменевшая фигура невольно привлекала внимание. Он брел, думая о тех, кто сейчас находится в руках гестапо, гадая о том, как удалось вырваться Моте.

Но он мог только гадать, ибо не знал, что произошло 5 января, после того, как гестаповская машина выехала с арестованными с Железнодорожного шоссе.

6.

Черная машина остановилась, и гнусавый голос произнес:

— Выходи!

Первыми вышли Володя и Никита. Скрученные проволокой руки посинели, подпольщики едва могли переставлять искалеченные ноги. Мотя помогала выйти из машины Вере Давыдовне, тетке и дяде.

Гестаповцы погнали их вниз, вниз… Зачем ведут их в это подземелье? Узкая, страшная яма, точно могила. Под потолком мерцает маленькая лампочка. На стенах кровь. В углу комнаты изорванная одежда.

— К стенке! — крикнул гестаповец.

Мотя не могла скрыть своего отчаяния. За что ее к стенке? Она ничего не сделала. Ей двадцать лет, она хочет жить. Но потом она устыдилась этих мыслей, своего малодушия. Вместе со всеми молча повернулась к стенке. Их обыскали и повели в камеры. Тяжелая железная дверь закрылась за обреченными.

Потянулись дни… Маленький кусочек черного, словно земля, хлеба и миска пахнувшей гнилью бурды на день.

Первую вызвали на допрос Веру Давыдовну. Она не могла идти: раненая нога гноилась, вызывала адскую боль. Тюремщики поволокли ее.

— Говори, старая ведьма, кто из тех двух твой сын, кто?

— Нет тут моего сына.

— Говори!

— А-а-а!

Плетка с острым металлическим стержнем на конце впилась в больное, немощное тело.

— Говори, не то убью!

Она молчала. Пусть убивают… Лучше не дожить до той минуты, когда замучают ее Вовку.

— Скажешь, клятая баба, скажешь!

— Бей, ирод, бей!

— Ах, так? Ну, погоди…

В камеру втолкнули Володю и Никиту.

— Чего стали? Говорите, кто она такая? Чья мать?

Володя остолбенел. На него смотрело залитое кровью лицо. Это была его мать, он узнал ее только по глазам. «Молчи, сын, молчи! — молили они. — Я сейчас умру… Мне не будет больно. Молчи!»

— Долго мне еще с вами возиться! — над распластанным телом Веры Давыдовны взвилась плетка.

— Гадюка! — Володя рванулся к гестаповцу и застыл на месте: тело матери перестало биться.

…Их водили на допрос и вместе и поодиночке. Лучше, если не вместе. Не видишь мук товарища, а когда после допроса искалеченное твое тело швырнут в камеру, есть кому вытереть лицо, подать глоток воды.

Они лежат на холодном каменном полу. С потолка каплет вода. Темно, сыро. Ноет тело, кружится голова. Мысли путаются. Володе кажется, что он в могиле…

Нет, смерть еще впереди. Судьба Володи и Никиты решена: их расстреляют. Но палачам мало их смерти. Они хотят узнать, где Кочубей. Володя заявил, что Кочубей — это он сам, а палачи не верят. Чего же они не верят? Они, видно, многое знают… Откуда? Не иначе — это работа Анатолия. Недаром его и пальцем не тронули.

Как передать на волю, чтобы Кочубей спрятался, исчез из Киева? Как?!

Пришли за Никитой.

— Прощай, друг!

— Прощай…

Они прощаются. Кажется, что в этот раз уже пыток не выдержать. Но выдержал. Бросили Никиту в камеру еще живого.

Затем о них словно забыли. Уже несколько дней прошло со времени последнего допроса. Никита все спит и спит. Счастливый, может спать. А Володе не спится.

В глаза ударил свет фонарика.

— Выходите!

Володя наклонился над Сорокой.

— Поднимись, браток!

И он поднялся. Голова упала на грудь. Посмотрел на Володю широко раскрытыми глазами. Понял ли он, куда их ведут?

— Выше голову, Никита!

Володя из последних сил крепко прижал к себе Никиту, помогал ему шагать вверх по ступеням. Вот и двор. Жадно глотнули морозный воздух.

Володю и Никиту бросили в машину. Там было полно людей и тихо, тихо… Никто не просил пощады, никто не плакал. Девушка, что сидела рядом с Ананьевым, плюнула в глаза гестаповцу. Тот схватился за пистолет, но машина тронулась.

Киев. Родные улицы. Как давно не видел их Володя… Машина мчала. Золотые ворота. Большая Житомирская. Промелькнул Сенной базар. Улица Артема. В этом высоком доме жила девушка Оля. Как-то после танцев в клубе Володя провожал ее домой… А вот улица Мельника. Показался Бабий Яр… Сколько тысяч невинных людей похоронены здесь…

Под ногами шевельнулась рыхлая земля. Ананьев поддерживал Сороку за плечи. С другой стороны Никиту вел незнакомый широкоплечий юноша. «Его, должно быть, не истязали, как нас», — невольно подумал Володя.

Они шли… Володе казалось, что он идет навстречу звездам, еще мерцавшим в небе, навстречу уже восходившему солнцу. Вдруг перед ними, словно из-под земли, выросла цепь солдат…

— Будьте прокляты, фашистские палачи!

— Наши возвратятся! Да здравствует Родина!

— Товарищи, прощайте!..

Володя почувствовал, как на него что-то навалилось. Это упал Никита… А он все шел навстречу солнцу, которое выкинуло на горизонте сноп едва заметных лучей. Занимался новый день…

В те же дни Оксану Федоровну и Петра Леонтьевича Тимченко, истерзанных и замученных, отправили в концентрационный лагерь смерти. Там они вскоре погибли.

7.

Тамара Струц сказала всем обитателям двора, что она вышла замуж. А дворника Ивана даже познакомила со своим мужем — врачом Дмитрием Петровичем Иваненко. Документы мужа сдала на прописку.

Тамара работала чернорабочей на строительстве железнодорожного моста через Днепр. Утром они оба уходили на работу. «Муж» обычно возвращался несколько раньше. Все видели, что с пустой сумкой доктор Иваненко не приходит — если не картошку и хлеб, то уж уголь и дрова он всегда приносит домой.

— Повезло тебе, Томка! — завидовали ей соседки. — Муж у тебя заботливый. Все в дом носит и носит.

А он действительно «носил и носил». Откуда им было знать, что это создавалась новая подпольная типография, что в докторской сумке лежали то шрифт, то печатный валик, то верстатка…

К квартире Тамары примыкала просторная застекленная веранда с большим чердаком над ней. Все, что Кочубей приносил, складывали на том чердаке. Вскоре типография была оборудована, и Кочубей приступил к работе.

Кроме листовок ему еще предстоит изготовить новые документы для членов организации. После провала типографии на Черной горе Киевская штадтскомендатура изменила все пропуска, нарукавные повязки, но Станислав Вышемирский достал образцы новых аусвайсов, рабочих карточек и даже новую печать. Тяжело Григорию без Володи Ананьева, без его искусных рук. Приходится самому овладевать искусством специалиста по подделке документов.

В добрый час началась вторая жизнь подпольной типографии: по радио приняли сообщение об окружении и разгроме гитлеровцев в районе Сталинграда. Многодневная битва закончилась полной победой Красной Армии. В плен сдалась многотысячная вражеская армия во главе с Паулюсом. Тем не менее «Новэ украинськэ слово» сообщает, что Гитлер присвоил Паулюсу звание генерал-фельдмаршала. Напускают туману. Надо разоблачить гитлеровскую брехню, рассказать о большой победе на Волге… А маленькие буквы, как на грех, плохо покоряются неумелым рукам, выпадают с верстатки. Но Кочубей работает спокойно. Наконец готово. Сейчас он обвяжет набор шпагатом и сделает первый оттиск. Усталые руки соскальзывают… и набранная с таким трудом гранка рассыпается. Григорий досадливо морщится и начинает все с начала.

Первая листовка готова. Кочубей взволнованно поднес к коптилке оттиск, и Тамара прочитала:

«Люди, братья, товарищи!

У нас большая радость: Красная Армия окружила немцев в районе Сталинграда…»

Листовка! Тамара восторженно смотрит на Кочубея. Она никогда еще не держала в руках антифашистские листовки. Слышала, что гитлеровцы вешают, расстреливают, истязают каждого, у кого ее найдут. И вот листовка напечатана в доме, где она родилась, выросла, стала пионеркой, комсомолкой. И ей ничуть не страшно. Может быть, потому, что рядом с ней такой умный, сильный человек, которого все соседи считают ее мужем… Борис Загорный просил, чтобы она оберегала «доктора» и заботилась о нем больше, чем о муже, так как он очень нужен партии, всем подпольщикам. И Тамара заботится.

Пока она сварила картошку и немного прибралась, у Кочубея уже напечатано 50 листовок. Наскоро поев, он собирает листовки, чтобы отнести их Загорному.

— Не пущу! — властно говорит Тамара. — Отдохните. Я сама передам Борису.

После некоторого колебания Кочубей соглашается. Ему не хочется обижать Тамару. Он говорит:

— Ну, идите. Только глядите в оба. Договоритесь с Борисом, чтобы он вам передавал радиосводки, когда будете возвращаться с работы. Идите. Буду ждать.

Тамара ушла оживленная, веселая, и у Кочубея сжалось сердце. Что он наделал? Зачем послал ее? А вдруг Тамару схватят?

Весь день Кочубей не находил покоя, проклиная себя за то, что так легкомысленно согласился на просьбу Тамары. От хождения по комнате у него закружилась голова. Он сделал попытку заснуть, но ничего не вышло.

Звезды уж замерцали на небе, когда в дверь тихо дважды постучали.

— Ну как? Все благополучно?

Лицо Тамары спокойно, в глазах радость.

— Передала Борису. И от него несу вам почту.

Кочубей с облегчением вздохнул. Он не признался самому себе, что волновался по-особенному… Неужели ему стала так дорога эта Тамара, мужем которой он назвался в интересах конспирации?

Тамара ежедневно встречалась с Борисом Климовым-Загорным на трамвайной остановке. Здесь она незаметно передавала ему пакет с листовками. Вечером, возвращаясь домой, она встречала Загорного возле кинотеатра «Глория», на Константиновской, и он передавал ей свою почту. Иногда сверток бывал довольно большой: бумага или банка с типографской краской. Чаще же Борис передавал лишь сводку Информбюро или записку.

Сегодня сверток маленький. Тамара быстро шла домой. Она знала, что там ее ждет Григорий Самсонович. Сидит сейчас в комнате, что-то читает или пишет и прислушивается, не слышно ли ее шагов…

Второй месяц пошел с тех пор, как Кочубей поселился у Тамары Струц, и она почувствовала, что ее жизнь приобрела смысл, мрачные мысли покинули ее. Тамара знает, что нужна организации, и это наполняет ее чувством гордости. Это чувство сильнее страха. Она берет пример с «доктора», который работает, не жалея сил.

Кочубей весь поглощен делами. Партийная организация переключилась на помощь партизанам. Отряды требуют бойцов, оружия, теплой одежды, разведывательных данных…

Обычно он возвращался домой несколько раньше Тамары, с нетерпением ждал ее. Она приносила с собой не только почту от Загорного и важные сообщения о ходе работы по восстановлению моста через Днепр, но и домашнее тепло, по которому Кочубей так стосковался за долгие месяцы оккупации.

— Скорее к столу, — торопит Тамара. — А то, вижу, сегодня и маковой росинки во рту не было.

Как она догадалась, что он сегодня действительно ничего не ел, что любит суп, заправленный поджаренным луком? И когда она успевает суп этот сварить, где достает пшено для него?

Милая девушка! И то, что сегодня у него на душе новая тревога, она тоже почувствовала, хотя не подает виду. Да, на душе у Кочубея неспокойно. Утром он виделся с Дмитрием Лисовцем. Лисовец на седьмом небе от счастья: какой-то Алешка Малый, комсомольский работник из западных областей Украины, обещает ему устроить встречу с представителем ЦК партии, прибывшим из Москвы. Лисовец так возбужден, что не хочет слушать никаких доводов, не желает даже хорошенько проверить, кто такой этот Алешка Малый.

Все попытки Кочубея образумить Лисовца ни к чему не привели. Он обиделся и ушел, даже не попрощавшись. Все это тревожит Кочубея. Как бы Дмитрий не привел провокатора в организацию.

Тамара что-то говорит ему, но, увлеченный своими мыслями, он не сразу улавливает их смысл:

— Что ты сказала?

— Сегодня работать я вам не позволю. Еще никогда не видела вас таким измученным. Ложитесь и хоть одну ночь как следует отдохните.

— Ишь какой командир. Сказано: хозяйка конспиративной квартиры. Вот так по штатному расписанию именуется ваша должность, гражданка, — шутит Григорий, а сам думает: «Она права, надо поспать. Так и свалиться недолго». И он послушно ложится.

Крепко спит Кочубей. Тамара прикрыла дверь в его комнату и стала за наборную кассу с верстаткой в руках. Она не раз пробовала осилить наборное дело и кое-какой опыт уже накопила. Не спеша ставит буковку к буковке, из них получается строка, за нею — другая… Не боги горшки обжигают! Она улыбнулась при мысли о том, какое сделает лицо Григорий, когда утром, проснувшись, увидит несколько десятков листовок с последним сообщением Совинформбюро, которое накануне передал ей Борис.

Недавно Кочубей сказал, что, по его подсчетам, подпольная типография сможет скоро отметить большое событие — выпуск стотысячной листовки. Что ж, пусть в этом подвиге будет и маленькая доля ее труда.

Глава седьмая.

ЖЕРТВА ФАШИСТСКОЙ ПРОВОКАЦИИ

1.

Словаки Пауль Коруньяк и Карл Ботка — солдаты отряда по охране участка железной дороги Круты — Плески — зачастили к Ивану Васильевичу Помазу. Вначале они приходили, как в библиотеку, — менять книги. Но постепенно привыкли, стали общительнее и откровеннее. Рассказывали доктору об отчем доме, о тоске по близким, по родине.

— Зачем ты их приваживаешь? — нервничала Анна Тимофеевна. — В селе есть библиотека, пускай туда и ходят.

Действительно, гости сейчас совсем некстати: дом врача стал главной конспиративной квартирой партизанского отряда, действовавшего в Ичнянском лесу. Здесь встречались подпольщики, сюда приносили оружие и медикаменты для отправки в лес. Но все же Иван Васильевич решил не закрывать дорогу солдатам в свой дом. Даже если комендант подослал солдат, чтобы вести наблюдения за квартирой врача, то и в этом случае не следовало показывать, что здесь боятся посторонних.

Пауль и Карл приходили к Помазам почти каждый вечер. Однажды Пауль сказал:

— Меня назначили переводчиком при шефе станции. Вчера он телеграфировал в Ровно, что дорогу между Броварами и Бобриком за последние месяцы подрывали десять раз, и просил прислать в Круты отряд карателей. Нужно бы предупредить партизан.

Иван Васильевич равнодушно заметил:

— Откуда мне знать, где те партизаны… — и подумал: «Неужели это гестаповская ловушка? Если, мол, партизаны окажутся предупрежденными о вызове карательного отряда, доктор Помаз с партизанами заодно…» И все же Иван Васильевич предупредил партизан о том, что передал ему Коруньяк.

Пауль не соврал: в Крутах появился отряд эсэсовцев. Вскоре подпольщики получили новое подтверждение о том, что Пауль и Карл не шпики.

Поздним вечером к Помазам кто-то постучался.

— Откройте, скорее откройте! — услышал Помаз тревожный голос Пауля.

Доктор впустил его.

— Иван Васильевич, беда! Рано утром в Черняховку выезжает отряд карателей. Им приказано схватить комсомольца Нещерета и его дружков. Это будет на заре.

Врач остолбенел. Он едва собрал силы, чтобы притворно возмутиться:

— Почему вы мне об этом говорите? Я ведь не атаман у этих партизан.

Коруньяк смущенно мял в руках шапку, затем молча повернулся и ушел, а Помаз схватил свой саквояжик и вышел из дому. Медлить было нельзя.

…В черном лесу — тишина. Замерли, словно прислушиваясь к чему-то, вековечные дубы. Доктор спешил к Федору Романенко, надеясь, что тот найдет способ предупредить партизан о нависшей над черняховцами опасности.

Вот и хата Романенко, но Федора дома не было: недавно он повел людей в отряд. Возле опечаленного Ивана Васильевича вертелся сын Федора — маленький щуплый мальчонка.

— Я знаю, куда идти. Пошлите меня, дядя Ваня.

Помаз поглядел на жену Федора. Она кивнула головой, и доктор сказал мальчику:

— Поскорей найди Василия Филоненко и передай ему эту записку. — Иван Васильевич наскоро набросал несколько слов. — Если схватят немцы, записку проглоти, слышишь? Никому, кроме отца или дяди Василия, не отдавай. И на словах запомни: в Черняховку поехали каратели арестовать его племянника Николая. Понял?

Мальчик кивнул и побежал отыскивать Филоненко, но было уже поздно. На рассвете в Черняховку влетела машина с эсэсовцами. Они схватили Николая Нещерета, его дружков Василия и Сашку, Николая Зеленского, Лаврентия Москаленко.

— Допрыгались, голубчики! — кричала какая-то злая женщина. — И на вас нашлось божье наказание.

Эсэсовцы швырнули арестованных в машину и умчались. А в это время из лесу выкатилась подвода. Партизаны, сидевшие рядом с Василием Филоненко, были вооружены. Василий остановил коня возле усадьбы Якова Бородая.

— Так получилось, — грустно рассказывал им Бородай. — Я просил, даже приказывал уходить им в лес, а им все мало было: дескать, еще больше соберем оружия для партизан.

Провал в Черняховке очень опечалил подпольщиков. Единственным утешением было то, что Коруньяк и Ботка и в этот раз сказали правду" Неужели они настоящие друзья? Может быть, их следует привлечь к подпольной борьбе?

Анатолий Бендысик, Василий Филоненко и Иван Васильевич посоветовались и решили послать в Киев Анатолия, чтобы тот разыскал Кочубея. Такой случай нельзя было упускать, но без ведома Кочубея они не решались привлекать в подпольную организацию солдат немецкой армии.

Три дня бродил Анатолий по Киеву, но Кочубея найти не мог. Когда он совсем уже потерял надежду отыскать Кочубея и собирался возвратиться домой, неожиданно встретил на бульваре Шевченко своего нежинского друга — Шешеню. Николай выглядел франтом и прогуливался с пышной дамой. Анатолий даже не решился остановить его, боясь, не переметнулся ли Шешеня к врагам, но, к счастью, Шешеня сам заметил Бендысика.

— Колька, друг, поговорить нужно…

Шешеня повел Анатолия на Подол. Красивая пани, хозяйка квартиры, оставила их вдвоем. Бендысик обо всем подробно рассказал другу. Шешеня ответил:

— К сожалению, увидеть сейчас Кочубея тебе не удастся. Я сам поговорю с ним. А ты тем временем отдохни.

Шешеня возвратился вечером и сообщил Анатолию, что Кочубей посоветовал привлечь солдат Пауля и Карла к работе организации. Анатолий Бендысик в тот же вечер вернулся в Круты.

2.

Час встречи с представителем Москвы приближался. Завтра утром все должно решиться. Ночь Лисовец провел без сна. Вдруг тревожные мысли стали одолевать его. Он думал: «Может быть, Кочубей прав и туда действительно не следует идти? Ведь я совсем не знаю этого Алешку Малого».

С Малым его познакомил Петр Сорокин, а к Сорокину его привел бывший директор гостиницы из Львова Яшка, который живет теперь в Киеве на нелегальном положении.

Лисовец понимал, что затевает очень рискованное дело, но он боялся упустить случай связаться с Центральным Комитетом. Когда еще может представиться такой случай? А без прочных связей с Большой землей дальше работать невозможно. После долгих мучительных раздумий Лисовец решил: «Пойду. Если это провокация, погибну один, никого за собою не потяну». В отвороте пиджака он зашил ампулу с ядом.

И вот Лисовец идет на встречу, от которой так много ждет. Алешка Малый остановился у большого здания на углу Караваевской и Владимирской улиц и сказал:

— Здесь…

Поднялись на третий этаж. Алешка оглянулся: не следят ли за ними. На лестнице было пусто. Четыре раза постучал в стенку. Дверь бесшумно отворилась. Ребята оказались в темной передней.

— Пожалуйста, пожалуйста, — раздался тихий голос.

В просторной, чистой комнате за письменным столом сидел человек. Он поднялся навстречу прибывшим.

— Радый бачити вас, товарищи. Сидайте.

Дмитрий внимательно рассматривал представителя ЦК. Легкая седина придавала его лицу солидность. Движения уверенные. Чистая украинская речь. От всей его фигуры веяло достатком, благополучием.

«Вот это конспирация!» — восхищался Лисовец.

— Моя фамилия Иванов, а вот мой документ, — сказал хозяин и предъявил Лисовцу удостоверение работника ЦК партии Украины. — А где ваши документы?

Лисовец пожал плечами.

— Какие же у нас документы… Мы на нелегальном.

— Весьма признателен за объяснение, — усмехнулся Иванов. — Но ведь я должен знать, с кем разговариваю. Не так ли?

— Мы подпольщики.

— Понимаю. А какие у меня основания вам верить?

— Но меня знает товарищ Малый…

— Не будем терять времени. Я не для того прыгал с парашютом, добирался сюда, преодолевая столько опасностей, чтобы так безрассудно рисковать. Я должен получить полный отчет о работе. За тем, собственно, и командирован сюда. Приготовьте список членов организации и отчет о работе. Если ваш доклад не вызовет у меня сомнений, передам вам новое задание, деньги, радиоаппаратуру и все необходимое.

Лисовец молчал, не зная, как реагировать на эти слова представителя ЦК.

Иванов закурил ароматную папиросу, вежливо предложил:

— Пожалуйста, товарищи, присоединяйтесь, — и раскрыл большой серебряный портсигар.

Лисовец от папиросы отказался.

Иванов вновь помолчал, а затем продолжал.

— Собственно говоря, вы кто? Руководитель организации?

Лисовец покачал головой:

— Нет. Я член Руководящего центра.

— А сколько групп в вашей организации? Однако почему я должен вытягивать из вас каждое слово? Докладывайте Центральному Комитету партии. Впрочем, не буду настаивать. Если вы мне не верите, то лучше расстанемся, — раздраженно бросил Иванов.

— Я должен посоветоваться с секретарем, — тихо ответил Лисовец и поднялся. — Разрешите завтра снова к вам прийти?

— Конечно, конечно! Только вместе с секретарем.

— У меня к вам еще одна просьба. Давайте встретимся на улице. Небезопасно дважды ходить к вам.

— А вы, товарищ, опытный конспиратор, — обрадовался Иванов. — Молодец. Хвалю, хвалю! Само собою разумеется. Здесь мы больше и не могли бы встретиться: я имею обыкновение менять квартиру после каждой встречи.

Эти слова произвели на Лисовца большое впечатление.

Условились встретиться на другой день в тот же час, у памятника Шевченко. Лисовец и Малый попрощались с солидным и вежливым представителем ЦК Ивановым.

Известие о том, что Дмитрий Лисовец все же встретился с представителем ЦК, очень обеспокоило Кочубея и Демьяненко. И Загорный был за то, чтобы Лисовец больше не встречался с этим подозрительным представителем. Но Лисовец опять уперся и потребовал, чтобы Центр решил этот вопрос на своем заседании. Оно состоялось в тот же вечер на новой конспиративной квартире по Полевой улице.

Не успел Лисовец закончить свой рассказ, как со своего места вскочил Шешеня:

— Фашистская западня! Дмитрий, ты попался в сети гестапо. Разве сам не понимаешь? Считаю, что Дмитрий должен немедленно исчезнуть из Киева.

— Если бы ты видел этого человека! — воскликнул Лисовец.

— И видеть не хочу. Уверен, что твой Малый навел на нас гестаповцев… Разве настоящий посланец Большой земли будет таскать при себе документы представителя Центрального Комитета партии и так нагло требовать список организации. Конспираторы! — с гневом бросил Шешеня.

Николай Васильевич Бойко, до сих пор сидевший на кушетке молча, поднялся:

— Мне тоже кажется подозрительным этот господин. Ты, Дмитрий, не ершись! Николай дело говорит. Необходимо все хорошенько взвесить, десять раз проверить, прежде чем повести к нему Григория.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Нарушил ее Лисовец. Он в ярости закричал:

— Вы меня дураком считаете… Без поддержки Большой земли, без помощи ЦК работать дальше невозможно. Надо смело идти на связь с людьми. А вы, точно крысы, по норам прячетесь… Если мы потеряем эту возможность установить связь с Москвой, я выйду из Центра.

Кочубей повернулся к Лисовцу:

— Я тебя не узнаю, Дмитрий. Разве так решают важные вопросы?

— Ты мягкотелый, легковер, а не большевик-подпольщик, — упрекнул Дмитрия Шешеня. — Вспомни Кудряшева, Бруза и других руководителей Киевского подпольного горкома партии. Сам же рассказывал, что их погубила недостаточная конспирация, неосмотрительность… Опомнись, Митька!

— Не ругайтесь, ребята, — Кочубей положил руку на плечо Лисовца. — Может быть, сделаем так? Ты, Дмитрий, пойдешь завтра на свидание с Ивановым. Скажи ему, что руководители Центра подойдут немного позднее. А мы с Шешеней действительно придем и посмотрим на него издали. Если он покажется нам подозрительным, пройдем мимо. Но и ты не подавай виду, что видишь нас. Мы будем вооружены. На всякий случай…

Так и решили. Назавтра Лисовец пришел на свидание в точно назначенное время.

— Мое почтение, сударь, — обрадовался Иванов, увидев Дмитрия. — А где же ваш друг, с которым вы обещали меня познакомить?

— Простите, он немного задержался. Скоро подойдет.

— Куда мы направимся? — спросил Иванов.

— К Николаевскому саду. Там спокойнее.

— Отлично! — и Иванов подхватил Лисовца под руку. — Я полагаю, что сегодня мы сможем более подробно поговорить о характере вашей организации. Какая она: партийно-политическая или военная? ЦК партии очень интересует ее структура. Как Центр осуществляет руководство группами? Какую материальную базу имеете? Кстати, с Харьковом вы связаны?

Дмитрий не отвечал.

— Почему же вы молчите?

— На все эти вопросы вы получите ответ в отчете нашего секретаря. Он сейчас должен принести его с собой. Присядем.

Как раз в этот момент Лисовец увидел Кочубея и Шешеню. Они шли, оживленно разговаривая, толкая Друг друга, весело перепрыгивая через весенние лужи. Казалось, это шли с гулянки подвыпившие мастеровые. Неподалеку от скамейки, на которой сидели Иванов и Лисовец, они остановились, чтобы закурить, но дело у них не ладилось: то папироса ломалась, то спичка гасла.

— Дай же прикурить.

— Не горит, проклятая…

Наконец спичка загорелась. Друзья закурили и прошли мимо скамейки.

Лисовец помрачнел: «Выходит, не понравился. Трусы! Чем им не по нутру представитель ЦК?» — злился он на друзей.

Иванов начал нервничать. Поглядев на часы, он произнес:

— Где же ваш товарищ? Какая наглость заставлять меня ждать! Какая недисциплинированность! Неужели он не понимает, с кем имеет дело? Я должен идти… Жаль, что встреча не состоялась.

— Товарищей, вероятно, что-то задержало. Разрешите перенести встречу, — пробормотал Лисовец.

— Право, не знаю… Если я не уеду, то завтра. Где и в какое время — решайте сами.

— В десять часов утра возле вот этого угла.

— Хорошо. На тот случай, если наша встреча не состоится, хочу передать вам деньги, — и Иванов сунул Дмитрию плотную пачку денег.

Лисовец отвел в сторону руку Иванова.

— Я не уполномочен брать у вас деньги… До свидания.

— Я все больше убеждаюсь, что имею дело с солидной организацией, — сказал Иванов и откланялся.

Убедившись, что за ним нет «хвоста», Лисовец направился на Полевую. Там его ждали Кочубей, Шешеня и Бойко. Товарищи были явно взволнованы.

— Дмитрий, неужели ты ослеп? Это же гестаповец, самый настоящий фашист, — встретил его Кочубей. — Разве ты не заметил шпиков, которыми был напичкан сад? Не понимаю, как они тебя выпустили…

— Мы должны немедленно разойтись. Я уверен, что они следят за Дмитрием. Он привел за собою «хвоста», — горячился Шешеня.

— Николай, ты напрасно волнуешься, — спокойно поднялся со стула Лисовец. — Я два часа петлял по городу. Сам черт не выследил бы меня.

— Какая уверенность! — иронически произнес Кочубей. — А вот я боюсь, что гестапо напало на след нашей организации. Кто этот Алешка Малый? Откуда ты его выкопал?

Лисовец молчал.

— Надо немедленно вывести всех людей в лес, — предложил Бойко.

— Николай Васильевич прав, — решил Кочубей. — Шешеня, немедленно разыщите Загорного. Надо предупредить Сергея Ананичева и Катю Загорную. Они знают связных из партизанского отряда «За Родину».

Бойко обратился к Кочубею:

— Гриць, послушай меня, старика. И тебе надо уходить. Этого требуем все мы, члены Центра.

Кочубей тяжко вздохнул:

— Придется. И ты пойдешь, Дмитрий, слышишь? — сурово посмотрел он на Лисовца.

— Григорий! На меня возвели поклеп, будто я навел гестапо на след организации… Я не могу с этим пятном уходить из Киева. Убежден, что Иванов — уполномоченный ЦК. Вы все уходите, а я еще раз с ним встречусь. Живым в руки не дамся — вот тут у меня ампула с ядом.

— Ты еще упираешься? — Шешеня выхватил из кармана револьвер. — Тебя, дурака, проучить надо…

Лисовец спокойно отвел в сторону руку Шешени.

— Погоди. Если попадусь к гестаповцам, сам распоряжусь своей жизнью… А ты, Колька, паникер и трус. Я докажу это! Григорий Самсонович! Заберите в отряд и товарищей моей группы. Я предупрежу Билецкого, он знает всех, — и Лисовец вышел из комнаты.

Это видели Виктор Левченко и Петр Сорокин, которым Лисовец поручил наблюдать за его встречей с представителем ЦК.

Точно в 10 часов утра они подошли к Николаевскому саду. В это время показался Лисовец, шедший на свидание к Иванову. С ним был и Малый. Навстречу им направился высокий, хорошо одетый человек. Они раскланялись. Вдруг, откуда ни возьмись, на них налетают люди в штатском и скручивают руки Лисовцу и Малому.

— Предатели! Бандиты! Бандиты! — закричал Малый.

Лисовец изо всех сил рванулся из рук гестаповцев и схватился зубами за отворот пиджака… Он сдержал слово, которое дал товарищам: фашисты швырнули в автомашину уже не Дмитрия Лисовца, а его труп.

Машина тронулась. Малый продолжал вопить:

— Предатели! Бандиты!

…Кто же ты такой, Алешка Малый? Как и Лисовец, жертва фашистской провокации или ее участник?

3.

Этой весной Днепр широко разлил свои воды. Но изумительная красота половодья мало кого радовала. Люди останавливались на набережной, чтобы бросить взгляд на левый берег, который темнел безлистной еще массой леса. Оттуда, с левобережья, ждали освобождения.

Сейчас там было тихо. Днепр замер, словно прислушиваясь к чему-то величественному, неповторимому, что приближалось и скоро должно было разыграться на его берегах.

…Трое сбежали вниз, к воде, сели на согретую солнцем старую опрокинутую лодку. Это были Кочубей, Демьяненко и Загорный.

В руке Бориса — удилище. Он медленно раскручивает леску, сажает живца на крючок, размахивается и закидывает его в реку.

— Ловись, рыбка!

— Завтра выходим, — сказал Кочубей. — А вы, ребята, оставайтесь в Киеве, хозяйничайте, держите связь.

— Надо установить новые явки и переменить пароль, — заметил Борис и подсек леску. Толстоспинный лещ взлетел в воздух и плюхнулся на песок.

— Жертва конспирации, — усмехнулся Кочубей, чертя на песке хворостинкой затейливые узоры. — Квартиры Малышевой и Омшанской держатся хорошо. Их, по-моему, можно оставить. Запасные явки на Воздухофлотском мосту и на Житном базаре.

— Пусть будет так, — согласился Демьяненко. — А как насчет пароля?

— Может, такой: «Где достать жареного леща?» — улыбнулся Кочубей.

— Поймай и съешь, — сострил Загорный.

— Вот и пароль!

Друзья рассмеялись.

На следующее утро двумя группами из Киева вышли двадцать шесть подпольщиков. Среди них — Николай Шешеня, старик Бойко, Сергей Билецкий, Виктор Левченко, Петр Сорокин, Алексей Кучеренко, Григорий Кочубей. Рядом с Григорием шла Тамара Струц.

Подпольщики уносили с собой типографию. Она еще пригодится в лесу.

Перейдя на левый берег, Тамара немного отстала от всех.

— Тома! — окликнул ее Кочубей. — Что там?

— Прощаюсь с Киевом, — грустно ответила она. — Может быть, в последний раз гляжу на него…

Утро бросало на кручу, покрытую молодой зеленью, золотистые лучи. Он был прекрасен, истекающий кровью, гордый, непокоренный Киев!

— Нет, мы вернемся, Тома. В Киеве начнется новая жизнь. Она будет прекрасна.

…Тамара Струц возвратилась в освобожденный Киев одна. Кочубей погиб в бою под селом Кобыщею 25 июля 1943 года.

Глава восьмая.

НАВСТРЕЧУ ОСВОБОДИТЕЛЯМ

1.

Ночной лес замер. Сквозь густые ветви не пробивается свет звезд.

Сергей Ананичев волнуется. В нескольких шагах от него пробирается Шешеня. Сумеет ли Николай неслышно, чтобы и травинка не шелохнулась, миновать полицейский заслон? Им только бы добраться до Труханова острова. Там они наденут элегантные весенние костюмы, в руку возьмут тросточку, в зубы— ароматную папиросу, в карманы — документы за подписью генерального комиссара, на рукав — повязку, разрешающую находиться во всех зонах Киева. Поглядеть на них — настоящие фашистские молодчики.

…Опасная дорога позади. Нарядно одетый Шешеня фланирует по Воздухофлотскому мосту. Он дожидается Демьяненко — секретаря подпольной парторганизации. Им надо договориться о дальнейших действиях. Правда, их осталось сейчас немного, всего две группы: Бориса Загорного — в Киеве и Толи Лазебного — на 49-м километре Житомирского шоссе. Нужны данные о графике движения воинских эшелонов, дислокации войск киевского гарнизона, расположении огневых точек, о стоянках военных кораблей на Днепре. Эти сведения запросила Москва.

Михаил Демьяненко ведет под руку Марию Омшанскую. У красавицы Маши в руке свежий букет черемухи.

— Привет, господа! — встречает Шешеня друзей.

Веселая компания расположилась на скамейке посреди бульвара Шевченко. Вокруг как будто ничего подозрительного. Можно разговаривать.

Шешеня кратко объясняет задание. Демьяненко тоже не любит тратить лишних слов.

— Место, день, время предстоящей встречи? — спрашивает он.

— Через неделю. Около кассы причала. Возможно, приду не я, а кто-либо другой. Запомни пароль: «Цветок распустился. Будет роза». Ты ответишь: «Белая или желтая?» Тебе скажут: «Красная». Как будто все? Прости меня, Маша, ведь самого главного я тебе не сказал. Тебе подарок — майский, праздничный. Из штаба партизанского движения передали: Георгий, твой муж, живой, воюет на фронте.

Подпольщики из группы Бориса Загорного налаживали связь с охраной заводов, узнавали, какую продукцию там изготавливают для фронта, высматривали, где фрицы устанавливают зенитки и артиллерийские батареи.

Незаменимую помощь в сборе разведывательной информации оказала Леониду Светличному босоногая команда мальчишек Труханова острова. Целые дни они проводили на реке, а по вечерам встречались со Светличным.

— Ну, докладывайте, орлы, что видели? — спрашивает Леонид и только успевает запоминать.

— Я насчитал десять кораблей, с пушками.

— И зенитные орудия на них есть.

— А я зенитки на крыше ГРЭС видел… Штук десять.

— На берегу, около завода, немцы окопы роют.

— На мосту пулеметы и зенитки… Сколько солдат? Двадцать девять человек насчитал.

— А что на Жуковом острове делается! — воскликнул один курносый разведчик и принялся докладывать…

27 мая, в 2 часа дня, как и условились с Шешеней, Демьяненко явился на набережную. В кармане у него лежал план оборонительных сооружений Киева, а также ряд важных сообщений, в том числе и такое: 30 мая из Киева отправляются на Харьков три эшелона с оружием.

Михаил Демьяненко вертелся около кассы причала, где работала Маша Омшанская, до самого вечера, но ни Шешеня, никто другой из отряда не явился. Не пришел связной и на следующий день. Больше ждать было нельзя.

Утром на станции Дарница к нежинскому поезду подошел высокий мужчина. От его брезентового плаща пахло свежей рыбой. На голове соломенная шляпа, в руках — сумка.

— Друже, подвези! — попросил он полицая, стоявшего у последнего вагона. — Вот наловил немного рыбы… Жена, видишь ли, померла. А дома четверо детишек, один другого меньше… Подвези, сделай одолжение. Голодные дома сидят… Я и с тобой поделюсь, — и сунул полицаю двух больших лещей.

— Садись уже, садись, — буркнул тот.

Рыбак, в котором и родная мать не узнала бы Светличного, юркнул в вагон, забрался на третью полку и сразу же заснул. На станции Бобровица он сошел.

Теперь предстояло самое трудное: добраться до сторожки лесничего. Дорогу ему описали подробно, но все же местность незнакомая. Он миновал село, пересек полянку, заметил старинный дуб, который сразу узнал по описанию. От него надо свернуть на тропинку, что ведет к озеру.

Вот и озеро. Леонид сбросил плащ, присел на берегу, освежил лицо прохладной водой. Солнце припекало… Вдруг до него донеслось лошадиное ржание. Светличный бросился в кусты. К озеру подъехали трое конных полицаев. Они напоили лошадей и двинулись дальше.

— Пронесло! — облегченно вздохнул Светличный и осторожно выбрался из кустов. Судя по всему, до сторожки лесничего оставалось не более двух километров.

— Дойду! — успокаивал себя Леонид. И он прибавил шагу.

— Стой!

В спину ударила автоматная очередь. Леонид упал на землю. По голова что-то потекло… Понял: ранен. Странно, но он не почувствовал боли.

Пришел Светличный в себя от того, что кто-то тормошил его.

— Дяденька, кто вы?

Он увидел над собой нежное девичье лицо.

— Не закрывайте глаз… Сейчас отец придет, слышите, дяденька, — шептала девушка, вытирая мокрым платком кровь, заливавшую ему глаза.

Скрипнула дверь.

— Кто это у нас, Оля?

— Папа, сюда!

Над Светличным склонилось бородатое лицо. Из-под косматых черных бровей смотрели молодые серые глаза.

— Папа, они в лесу лежали. Я притащила в дом… Тяжелые они очень, — звенел девичий голосок.

«Борода. Черные косматые брови… Да это же Иван!» — промелькнуло в голове, и Леонид, собравшись с силами, прошептал:

— Вы Иван?.. Лесничий?

— Иван, — сказал бородач.

— Цветок распустился… Будет роза.

— Белая или желтая?

— Красная, — шевельнул губами раненый и почувствовал, что голову сжали железные тиски.

Задыхаясь от боли и слабости, Леонид начал передавать лесничему сведения. Он часто останавливался, потом снова продолжал, пока не умолк совсем…

Тем временем из леса в Киев пробирался Шешеня. Два дня пришлось ему отлеживаться в лесу, так как он чуть не попал в расположение немецкой воинской части. Из-за его невольного опоздания погиб отважный подпольщик Леонид Светличный.

Шешеня принес подпольщикам большую пачку листовок, напечатанных в кочубеевской типографии, которая отметила свое третье рождение — в партизанском шалаше. Он сказал Михаилу Демьяненко:

— По всему видно, гитлеровцы готовятся к крупной операции. На восток днем и ночью движутся эшелоны с танками, орудиями, солдатами. Надо усилить наблюдение. Точные разведывательные данные помогут нашей армии скорее освободить Киев.

2.

Иван Васильевич припал к широко открытому окну, жадно вдыхая предрассветную свежесть.

Почему нет взрыва? Неужели что-то случилось?

В соседней комнате на кровати тяжко вздыхала Анна Тимофеевна.

— Ваня, может, ляжешь?

— Сейчас, — ответил доктор.

В кустах заливался сверчок, где-то кричала сова. Эта ночь напоминала ту, в которую состоялась откровенная беседа подпольщиков с Паулем и Карлом. Всего три месяца прошло с тех пор, а сколько пережито, сколько сделано за это время. Пауль Коруньяк и Карл Ботка стали родными, словно сыновья.

Вспомнилось…

Пауль и Карл вошли в комнату, Пауль произнес без всяких предисловий:

— Убежден, что мы пришли к друзьям. Я и Карл — югославские коммунисты. Наша жизнь принадлежит вам, товарищи.

Солдаты рассказали, что в их отряде 20 человек и что они с успехом ведут среди них агитационную работу.

Поднялся Василий Филоненко.

— Живем в такое время, когда людям на слово верить нельзя. Хотите, чтобы мы вам поверили? Идемте с нами в лес, к партизанам.

— Хоть сейчас! — воскликнул Карл.

Пауль отрицательно покачал головой:

— Погоди, Карл. Мне кажется, товарищи, что здесь, на станции, мы вам будем больше полезны, чем в лесу. Я в курсе всей работы станции. Знаю, когда мимо Крутов должны пройти составы, чем они нагружены, по многим признакам могу сказать о близящемся наступлении… Если мы уйдем к партизанам, нашу часть сменят, а она уже почти вся распропагандирована. Впрочем, решайте сами. Мы готовы выполнить любое ваше решение.

Пауль немного помолчал, потом сказал:

— Кстати, передайте вашему штабу, что в склады для зерна на станции Плески гитлеровцы свозят оружие и боеприпасы. Достаточно бросить туда несколько гранат, чтобы этот арсенал взлетел на воздух.

Пауль и Карл стали активными участниками подпольной группы. С их помощью уже восемь раз взрывались железнодорожные пути между Крутами и Плесками.

Сегодня на мосту несет караул солдат Иван Чонка, друг Пауля. Из партизанского отряда придут подрывники минировать мост, по которому в 2 часа ночи должен проследовать эшелон с танками.

Помаз еще раз посмотрел на часы. 2 часа 43 минут. Почему же нет взрыва? Что случилось? Неужели подрывников схватили?.. Внезапно под ногами закачался пол, словно началось землетрясение.

— Ваня! — вскочила с постели Анна Тимофеевна.

Врач вскинул высоко голову и раскатисто засмеялся.

— Еще один! — громко крикнул он, а слезы катились по его лицу.

Иван Васильевич вытер слезы и спокойно произнес:

— Теперь, Анюта, можно спать.

Пауль пришел, как всегда, под вечер. На крыльце его встретила Люба Бендысик.

— Пойдемте гулять.

Пока Люба прихорашивалась, солдат зашел в кабинет врача. Там сидел Василий Филоненко.

— Важные новости, — сказал Пауль. — Около станции Бахмач устроен склад боеприпасов, замаскированный снопами необмолоченного хлеба. Хлеб косят не колхозники, а солдаты.

Филоненко, собиравшийся переночевать у Помазов, решил срочно вернуться в лес, чтобы успеть передать в Москву по радио это важное сообщение.

Вслед за Филоненко из дома врача вышли Пауль и Люба. Пусть видят все крутинцы, а главное — командование отряда по охране участка железной дороги, почему Пауль зачастил к Помазу: солдат влюблен в невестку врача — красавицу Любу.

Через два дня после этого произошло сразу три важных события. Над Бахмачем промчалось звено скоростных бомбардировщиков с красными звездами на серебряных крыльях, которые, к удивлению жителей, принялись бомбить только что убранные поля. Но удивление тотчас сменилось восторгом: стога взрывались и огненными столбами поднимались к небу. Гитлеровский арсенал под Бахмачем был уничтожен.

Это произошло утром. А днем отряду по охране дороги объявили, что он немедленно отправляется в Нежин. Солдатам выдали новую форму, автоматы и патроны.

— Вероятно, повезут на фронт, — поползли слухи.

Пауль собрал своих единомышленников:

— Товарищи! Настал час уходить в лес к партизанам. Выходить небольшими группками, по два-три человека. Встретитесь за селом, возле озера…

Вечером к лесу, вслед за ушедшим отрядом по охране железной дороги, промаршировала рота вооруженных солдат, сформированная из насильственно мобилизованных славян. Роту вел Иван Чонка и молодой чех — командир. Чонка сумел крепко подружиться с чехом и сагитировать роту перейти на сторону партизан.

Это было третье событие необыкновенного дня.

Вечером распрощался с доктором Помазом и Пауль Коруньяк. Он тоже ушел в партизанский отряд вместе с Любой Бендысик.

…Прошло более двадцати лет со времени описанных событий. Советский партизан, а теперь инженер Пауль Коруньяк из югославского городка Кулпин разыскал старого доктора Помаза, его жену Анну Тимофеевну, которые по-прежнему живут в своих тихих Крутах, разыскал председателя колхоза «Дружба», что неподалеку от Нежина, Василия Харлампиевича Филоненко и других друзей по оружию. Бывшие бойцы с гордостью вспоминают пережитое. Народные мстители хорошо помнят словака Пауля Коруньяка, которого в отряде любовно звали Павлом, а то попросту Павликом, и легенды о героических делах верного брата из Югославии.

3.

Генерал Шеер, начальник полиции и жандармерии Киевского округа, небольшой, седой человек, метался по своему кабинету:

— Вы ничего не понимаете, ничего! Понавесили на грудь кресты и полагаете, что заслужили право спокойно жить, гулять на банкетах, развлекаться. Они нас задушат, понимаете, задушат, — жилы на шее Шеера надулись, и он провел по ним рукой.

Он не ошибся, этот Шеер: пройдут три года, и на его шее действительно затянется петля — военный преступник будет качаться на виселице в центре Крещатика.

А пока что генерал неистовствовал:

— В Киеве не должно быть ни одного партизана. Слышите? Фюрер не жалеет ничего. К вашим услугам лучшие гостиницы, пайки, золото… А чем вы отблагодарили фюрера, чем?

Поздно вечером из его кабинета, тихо ступая, чтобы каким-нибудь неосторожным шагом не вызвать нового припадка ярости генерала, один за другим выходили высокие чины полиции, жандармерии, разных секретных организаций, каких до черта было в Киеве. Завтра они начнут действовать с новой силой.

Одному из шееровских шпиков удалось проникнуть в парторганизацию. Только что Борис Загорный узнал страшную весть: фашисты расстреляли его брата Павла. Он погиб, не выдав товарищей.

Сколько близких и верных друзей потерял Борис. Еще не зажила рана на сердце после смерти Григория Кочубея, а Сергей Ананичев принес новую тяжелую весть: в лесу погиб в бою Николай Шешеня, их суровый, смелый и нежный друг. И вот не стало Павла…

Борис закрыл дверь и повернул регулятор радиоприемника. Полились тихие позывные Москвы. Хотелось, чтобы эта торжественная музыка залила, наполнила комнату, вырвалась на улицу, разгоняя мертвящую тишину.

В радиоприемнике загремело. Неужели звуки боя? Нет, это салюты. Советские войска освободили Орел, город, который гитлеровское командование объявило символом несокрушимой обороны.

«Это расплата за тебя, за твою кровь, Павел, за сиротство твоих детей», — звенело в душе Бориса.

А радиоприемник приносил все новые и новые радостные известия. Уже появилось Харьковское направление. Идут бои в Донбассе. Того и гляди, появится и Киевское направление… А ты не дожил до этой радости, брат!

Загорный положил на стол большой лист бумаги и, как умел, вывел ученической кисточкой:

«Киевляне! Советские войска освободили Орел.

Фрицы бегут. Не бойтесь этих кровавых собак! Скоро будет освобожден Харьков, Донбасс.

Смерть немецким оккупантам!»

Как только смеркнется, Борис выйдет на улицу и приклеит несколько таких листовок. Пусть два, три, десять жителей Киева успеют почитать листовки до того, как их сорвут гестаповцы. Но известие о наступлении советских войск облетит дома, дворы, улицы и как луч прорежет темноту, порадует киевлян.

Борис винил себя за гибель брата. Вспомнился тот июньский вечер, когда Павел познакомил его с шофером из гаража «Киевэнерго» комсомольцем Сукачем. Брат давно рассказывал Борису об этом юноше. Сукач уже выполнил много заданий Павла: и листовки в селах распространял, и людей, которых нужно было выводить в партизанский отряд, перевозил на своей машине через днепровский мост. Кстати, машина эта была не простая: новенький «Фиат», недавно привезенный из Германии для шефа «Киевэнерго» предателя Баранова.

Сукач доверил Павлу большую тайну: в дебрях Козинского леса, в глубоком овраге, закопано много оружия — гранаты, винтовки, пулеметы. Их собрали козинские комсомольцы еще в начале войны, после боев, которые там проходили. Комсомольцы собирали оружие для партизан, скрывавшихся в камышах. О существовании тайника пронюхал предатель и выдал полицаям комсомольскую тайну. Однако он не знал, где именно устроен тайник. Летом 1942 года юношей и девушек схватили, согнали в лес:

— Показывайте, где закопали оружие.

Комсомольцы не выдали своей тайны. Долго истязали их палачи, затем крикнули: «Бегом!». И в спину комсомольцам ударила пулеметная очередь. Коля Сукач перехитрил палачей: он упал и притворился мертвым. Это спасло его. В село возвращаться было нельзя. Он пробрался в Киев. Мысль о тайнике, стоившем многих жизней, не давала ему покоя.

— До каких же пор это оружие будет лежать в земле? — спросил он Павла.

Подпольщики решили переправить оружие в партизанский отряд «За Родину».

Поездку в лес подготовили хорошо. Станислав Вышемирский достал пропуск генералкомиссариата на выезд машины из Киева. А Павел исхлопотал у начальства трехдневный отпуск, якобы для поездки в села за продуктами.

Подпольщикам повезло: десять ящиков со снарядами, три — с гранатами, три ручных пулемета нашли они в оврагах и передали партизанам. Но случилась беда: кончился бензин, и машина остановилась.

— Что делать? — схватился за голову Коля. — Где взять бензин? Вернусь в Киев без машины — меня расстреляют.

— А ты не ходи, — сказали партизаны. — Айда с нами в лес.

— Пойду! — решил Коля.

Предложили и Павлу остаться у партизан, но он ответил:

— Не могу. Как же без разрешения организации? К тому же у меня в Киеве есть незаконченное дело. Для него немного «конфет» возьму с собой, — Павел положил в мешок несколько мин, распрощался с друзьями и пошел в Киев лесными тропами.

В Киев Павел вернулся благополучно. Пришел на работу, стал к станку. Переполох, поднявшийся в гараже из-за исчезновения шофера Сукача, вначале его не коснулся. Допрашивали начальника гаража и механика. Видимо, их здорово пугнули, и начальник стал вспоминать: да, с шофером Сукачем дружил Павел. Павла арестовали.

Сергею Ананичеву удалось познакомиться с полицаем, который брался за большую взятку облегчить участь Павла. Но потом он наотрез отказался «путаться в это дело». Полицай узнал, что Шеер заявил: «Этот токарь из «Киевэнерго» будет той веревочкой, за которой потянутся и другие киевские подпольщики».

Мечта кровавого палача не сбылась: Павел Загорный не стал этой «веревочкой». Его гибель была последней потерей подпольной парторганизации.

4.

Над городом мертвая тишина, нарушаемая лишь топотом кованых сапог эсэсовских патрулей. Каждого, кто появится на улице, ждет пуля.

Киев перегородили ряды колючей проволоки. Это запретные зоны. Оккупанты загнали киевлян на западные окраины города. Люди прячутся в погребах, на чердаках, в складах, оврагах, даже в канализационных трубах… Испытав за сотни черных дней оккупации столько горя и лишений, они не хотят разлучаться теперь с любимым городом накануне его освобождения. Киевляне готовят торжественную встречу своим освободителям, которые не сегодня-завтра появятся на этих изуродованных улицах, площадях, бульварах. С берегов Днепра, из-за Святошина доносятся раскаты боя, гул артиллерийской канонады.

Девочка, закутанная в серый платок, в пальтишке, едва прикрывающем колени, тенью проносится по задворкам зияющих проломами зданий. Она не может опомниться от только что пережитого ужаса: Володька, с которым она до войны училась в одном классе, не успел заскочить во двор, и гитлеровец толкнул мальчика к дереву… Застрочил автомат, Володька упал, раскинув руки, словно хотел обнять землю и это дерево, которое сам посадил в честь поступления в школу.

Вслед за девочкой показалась ее мать, Екатерина Георгиевна, связная из группы Бориса Загорного. У нее задание: надо разыскать врача и привести его в домик к Лидии Малышевой. Но как найдешь врача, когда на улицу и носа не высунешь… Вот и Красноармейская. До квартиры Малышевой уже недалеко.

Снаружи домик Лидии Петровны кажется мертвым. Окна забиты досками, двери завалены всяким старьем. Ни одному гестаповцу не придет в голову, что за стенами этой хибарки идет напряженная жизнь, что люди там не замечают, когда начинается утро, когда кончается день. В маленькой комнатушке действует штаб по спасению трамвайного завода. Уже свыше недели подпольная группа Бориса Загорного живет здесь.

Мария Омшанская не отходит от радиоприемника. Новости одна другой радостней сыплются ежечасно.

— Ура! Освобождена Пуща-Водица. Наши рядом. Это же Киев!

А внимание Загорного сосредоточено на том, что сейчас происходит в цехах завода. Оккупанты вывозят из Киева оборудование предприятий, а что не успевают вывезти, сжигают, взрывают. И подпольная парторганизация решила провести свою последнюю операцию: во что бы то ни стало сберечь родной трамвайный завод.

Рабочие разбирают станки и упаковывают их вместе с приборами и инструментами. Таков приказ. Посмотришь со стороны, как будто ретиво выполняют приказ гитлеровцев, но много «сюрпризов» ожидает тех, кто будет распаковывать ящики с награбленным в Киеве оборудованием. Наиболее ценное, нужное подпольщики прячут в подвалах, на чердаках и в других укромных местах, а ящики набивают всякой дрянью.

Вокруг завода ходят рабочие. Это подпольщики выставили свою охрану. В карманах у них — гранаты, револьверы. Над городом вспыхнуло зарево. Пылают фабрики, заводы, институты, школы, дома… Тучи черного дыма затянули небо. К вокзалу мчатся нагруженные машины. Там — паника. Пути забиты эшелонами с награбленным советским добром.

Дежурный по станции — толстый гитлеровец весь в поту. Проклятая страна! Он не может отправить сегодня ни одного эшелона. Все время куда-то исчезают машинисты. Саботаж!

Это действует Михаил Демьяненко. В замасленном комбинезоне он появляется то на одном, то на другом пути.

— Хлопцы! Бегите! Наши уже в Беличах, — говорит он железнодорожникам. — Неужели повезете в Германию советское добро?

И хлопцы бегут.

Сквозь тяжелые тучи, которые последние недели нависли над городом, вдруг появилось солнце. Золотистые лучи на миг осветили измученную, почерневшую от пожаров и горя столицу Советской Украины. Солнце проплыло по небу, как бы возвещая приближение светлого дня.

Утро 5 ноября ворвалось в город громом артиллерийской канонады и новыми радостными известиями:

— Наши в Святошине! — кричит Омшанская. — Дорогие мои, наши в Святошине…

И ее крик радости сливается с криком боли и отчаяния: в комнате умирает Муся — жена Станислава Вышемирского. Длинная золотистая коса женщины свисает с постели, в глазах — мольба:

— Доктора…

Два дня назад к Малышевой явился Станислав Вышемирский со своей женой Мусей. В руках чемодан. В нем гранаты и револьверы.

— Все! Больше в генерал комиссариат не пойду, — облегченно вздохнул Станислав. — На прощание оставил им письмо: «Олухи! С приветом. Станислав Вышемирский».

Муся беременна. Женщина так мечтала о дне, когда она станет матерью, и вот смертельный мрак затуманивает ей глаза.

— Доктора!

Екатерина Загорная с дочуркой и Лидой Малышевой с ног сбились. Серая повязка с двуглавым орлом позволяет им ходить по городу. И они не ходят, а бегают, забыв о стрельбе, пожарах, гестаповцах. Но врача найти не могут.

— Мусенька, потерпи. Еще немного… Вот-вот придут наши, будет врач, — утешает женщину Маша Омшанская, едва сдерживая слезы.

Ночью над зданием Центрального Комитета Коммунистической партии Украины затрепетал красный флаг. Это была кисейная девичья косынка. Должно быть, другого знамени не нашла семерка смельчаков — советских разведчиков, пробравшихся в город, где еще хозяйничали фашистские недобитки.

А на Брест-Литовское шоссе, к станкозаводу имени Горького прорвалась советская танковая колонна. Могучие «тридцатьчетверки» вклинились в самую гущу отступающего гитлеровского обоза.

Вот наши танки уже на Крещатике, в самом сердце столицы.

Зарождался новый день. Наступало утро 6 ноября 1943 года.

— Помогите! Умираю! — не могла сдержать боли Муся.

Подпольщики сделали из одеяла носилки, положили на них роженицу. Вышемирский надел белый халат с красным крестом, и они двинулись навстречу грохоту, который наполнял улицы, площади, души…

Киев пылал. Черно-красные языки пламени взлетали к небу, глаза забивал пепел пожаров. А странная процессия, минуя заминированные перекрестки, двигалась к этому новому, желанному, которое входило в город.

— Наши! Советские!..

Со дворов, из подвалов, руин выходят люди. Измученные, почерневшие от голода, одетые в лохмотья, бегут они навстречу освободителям.

Когда подпольщики с носилками добрались до места, которое впоследствии киевляне назвали площадью Победы, к крику счастья о победе присоединился еще один — крик новорожденного. Златоволосая Муся стала матерью. Ее маленькая дочурка — самая молодая гражданка освобожденного Киева — кричала громко, властно, по-хозяйски.

И вновь Киев осветил луч раннего солнца. Начинался новый день. Ночи, длинные, страшные, миновали. Навсегда!

ЭПИЛОГ

Где же вы теперь, товарищи подпольщики?

С тревогой и волнением хожу я по улицам Киева, разыскиваю тех, кто в тяжелые годы фашистского нашествия бесстрашно вступил в неравный бой с гитлеровцами, кто пережил 778 черных дней оккупации.

…В воздухе промелькнул острый хвост ласточки. Суетливая птичка запрыгала по сиреневым кустам, взлетела на молодую вишню, вспорхнула мимо меня и, задев крылом стекло оконной рамы, скрылась в гнезде под кровлей маленького домика, каких сотни на окраине Киева. Но этот — особенный.

На крыльцо вышел высокий мужчина в форме железнодорожника:

— Это вы стучали?

— Нет, ласточка. Но нужны-то вы мне.

Мужчина удивленно глядит на меня.

— Вы Черепанов? Валентин Васильевич?

— Так точно, — ответил человек и гостеприимным жестом приглашает меня в дом.

Я вхожу и думаю о том, почему нет на этом домике мемориальной доски, чтобы люди, проходя мимо, обнажали головы, отдавая дань уважения тем, кто когда-то здесь жил и героически боролся за счастье Родины.

Маленький покосившийся домик на Железнодорожном шоссе, куда меня пригласили войти, и есть знаменитый дом Ананьевых, в котором помещалась подземная типография. Какое счастье, что и коммунист Черепанов, и этот домик у Черной горы дожили до наших дней!

На груди Валентина Васильевича боевые ордена. Это награды за партизанские походы, за взорванные вражеские эшелоны, за смелые диверсии.

Из славной пятерки коммунистов-подполыциков, создавших в тылу гитлеровцев партийную организацию «Смерть немецким оккупантам!», в Киеве живет инженер-транспортник персональный пенсионер Кирилл Афанасьевич Ткачев. Другой железнодорожник из той же пятерки — Демьяненко умер, когда эта книга писалась. В столице Украины — и Борис Александрович Загорный — ныне директор Киевской обувной фабрики № 8 и его славные связные — Лидия Петровна Малышева и Екатерина Георгиевна Загорная; ударница коммунистического труда завода «Метиз» Тамара Родионовна Струц и главный энергетик электротранспортного завода имени Дзержинского Анатолий Петрович Татомир. В Киеве живет и маленький Толя — теперь майор Анатолий Никонович Лазебный, работник Киевского областного управления охраны общественного порядка — гроза тунеядцев и преступников. Он дружит с дорожным мастером Юлианом Ивановичем Питюхой и учителем Иваном Васильевичем Возненко, с которыми навеки побратался в тяжкое для Отчизны время. Всем им есть о чем вспомнить в кругу боевых друзей.

Собрать бы друзей-подпольщиков, этих людей с чистой совестью и пламенными сердцами. Честно и самоотверженно боролись они с врагом, а теперь своим трудом приближают светлый час торжества коммунизма.

Пусть эта встреча состоится в майский день праздника Победы у завода имени Дзержинского — последнего пристанища подпольщиков, откуда они вышли навстречу своей освободительнице — Советской Армии.

Киев, принимай дорогих гостей! К тебе пришли твои воины, твои герои. Среди них — и Станислав Францевич Вышемирский. Только недавно посчастливилось Борису Александровичу Загорному разыскать своего дружка по подполью. Он живет в Брянске и увлечен большим делом: строит мосты. С улыбкой вспоминает опытный подпольщик те дни, когда по заданию Загорного ему довелось действовать в логове зверя — фашистском комиссариате.

Боевым друзьям есть что вспомнить. На фото (слева направо):

И. В. Возненко, Л. П. Малышева, В. В. Черепанов, Е. Г. Загорная, К. А. Ткачев, А. Н. Лазебный, Б. А. Загорный.

Фото М. Паламарчука

— Как поживает ваша дочурка, родившаяся при таких необычных обстоятельствах? — спрашиваю я бывшего «сотрудника» генералкомиссариата.

Станислав Францевич вынимает из кармана фотографию взрослой девушки. Это Элеонора Вышемирская, которая 6 ноября 1963 года, когда весь Советский Союз отмечал двадцатилетие освобождения Киева, праздновала и свое 20-летие. Комсомолка Элеонора Вышемирская закончила Брянский железнодорожный техникум, работает энергодиспетчером и учится в Московском институте инженеров транспорта.

На празднике подпольщиков — почетное место и слесарю Алексею Анисимовичу Кучеренко, на груди которого сверкает орден Ленина. Это награда партизану за восемь уничтоженных воинских фашистских эшелонов.

А вот и нежинские подпольщики. Мы рады вам, друзья! Александр Яковлевич Кузьменко, депутат Черниговского областного Совета, как и раньше, водит поезда, учит молодых железнодорожников. Он любит со своим шурином Владимиром Сарычевым вспоминать боевое прошлое. Рядом с Александром Яковлевичем — наши старые знакомые: председатель колхоза «Дружба» Василий Харлампиевич Филоненко, железнодорожники Иван Васильевич Литвин и преклонных лет пенсионер Порфирий Григорьевич Нечваль. Вероятно, и поныне вспоминают его добрым словом те пятьдесят фашистских узников, которым в ноябрьскую ночь 1942 года он спас жизнь.

А этого весельчака вы узнали? Да это же друг Дмитрия Лисовца — Сергей Андреевич Билецкий, бывший судья, коммунист ленинского призыва, теперь работник Нежинского железнодорожного узла.

Не торопитесь, друзья, открывать праздник. Подождем малость крутинцев.

Врачу Помазу нельзя спешить. Он очень стар, этот славный доктор. Но, как и во время войны, жители Крутов идут к нему со своими радостями и печалями. С Иваном Васильевичем Помазом его верная подруга учительница-пенсионерка Анна Тимофеевна. Ее сестра Люба — теперь почтенная бабушка Любовь Тимофеевна, а Леля — ныне научный сотрудник Института математики Академии наук УССР Елена Ивановна Бохан.

Михаил Данилович Демьяненко, бывший заместитель секретаря парторганизации «Смерть немецким оккупантам!», мог бы открыть праздник. Его подпольщики явились на встречу вовремя, как когда-то на боевые операции.

С живописного холма, где стоял домик Малышевой, открывается красочная панорама. Это осуществленная мечта Кочубея. Сквозь грядущие годы ему виднелись новые улицы-красавицы на Черной горе. Сегодня здесь проходит бульвар имени Ивана Лихачева, на котором строители нашли бутылку с заветным письмом…

Эти новые улицы, бульвары — достойный памятник тем, кто мужественно сражался с врагом в годы бедствий, кто, словно животворный луч солнца в темной ночи оккупации, светил советским людям, звал на борьбу.

Живые! Поклонитесь светлой памяти погибших. Помяните добрым словом вашего боевого руководителя Григория Самсоновича Кочубея, чету Тимченко, мать и сына Ананьевых, смелого Николая Шешеню, бесстрашных Никиту Сороку, Дмитрия Лисовца, Павла Загорного, Виктора Левченко, братьев Дмитрия и Федора Кудренко, Сергея Ананичева, которые сложили голову в боях за счастье Родины. Нет среди прибывших на праздник и любимицы подпольщиков Марии Степановны Омшанской, мудрого Николая Васильевича Бойко, тихого Петра Сорокина. Они не дожили до этой радостной встречи.

Вовеки не забудут героев их товарищи по оружию, благодарные киевляне. Это их мужественные образы, образы славных воинов-подпольщиков врезаны в бронзу медали «За оборону Киева», воплощены в имени столицы Советской Украины, заслуженно названной городом-героем.

Примечания

1

Петр Леонтьевич Тимченко.

2

Речь идет о будущем боевом члене организации Сергее Ананичеве.

3

Николай Шешеня.

4

Дмитрия и Федора Кудренко на Фроловской, 3.

5

Борис Загорный, Николай Бойко, Николай Шешеня, Дмитрий Лисовец.

Content

Черняк София Яковлевна Луч во тьме

София Яковлевна Черняк Луч во тьме

Глава первая. ТАЙНА ЧЕРНОЙ ГОРЫ

Глава вторая. НЕПОКОРЕННЫЕ УСИЛИВАЮТ СОПРОТИВЛЕНИЕ

Глава третья. НАДЕЖНАЯ КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА

Глава четвертая. ПОДПОЛЬНАЯ ПАРТОРГАНИЗАЦИЯ ДЕЙСТВУЕТ ВМЕСТЕ С ПАРТИЗАНАМИ

Глава пятая. ДО ПОСЛЕДНЕГО ДЫХАНИЯ

Глава шестая. ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ПОДЗЕМНОЙ ТИПОГРАФИИ

Глава седьмая. ЖЕРТВА ФАШИСТСКОЙ ПРОВОКАЦИИ

Глава восьмая. НАВСТРЕЧУ ОСВОБОДИТЕЛЯМ

ЭПИЛОГ

Примечания