Ирина Александровна Бочкарёва

Н.А. Львов. Очерки жизни. Венок новоторжских усадеб

“...если бы гении нужду имели в памятниках, то Музы обязаны были бы поставить сему один из лучших.”

(Г.Р. Державин о Н.А. Львове)

Памятник Н.А. Львову в г. Торжке. Скульптор Ю. Карпенко. Фото С.Г. Рысенковой 2007 г.

От автора

Николай Александрович Львов среди блистательных имен екатерининской эпохи был фигурой первого ряда отечественной культуры, по масштабу творческих изысканий его сравнивают с Леонардо да Винчи: изобретатель, инженер, художник, поэт, архитектор.

Он любил свою родину Россию, много ездил и украшал ее великолепными дворцами, величественными храмами, парками и садами.

Н.А. Львов много сил и творческого вдохновения отдал родной новоторжской земле. Недаром друзья в письмах называли его “новоторжец”.

Мы рассказали о судьбе и творчестве Николая Александровича Львова. Он оставил нам великолепный венок новоторжских усадеб — памятников классического искусства и своего неподражаемого таланта. Судьба их горька: большая часть "дворянских гнезд” на грани полного разрушения, некоторые меняют свой облик, после реконструкции становятся холодными и чопорными.

Но пока живы необычайно одухотворенные, на редкость поэтичные архитектурные творения Львова, они не только украшают нашу землю, обогащают нашу жизнь, они являются духовным достоянием России.

Приносим благодарность и признательность за помощь в подготовке материалов потомкам рода Львовых: Алле Петровне и Льву Ивановичу Львовым, Сергею Дмитриевичу Дзюбанову, а также Светлане Геннадьевне и Василию Николаевичу Рысенковым, Жанне Викторовне Бойковой.

“Но добрым я рожден...”

Но добрым я рожден, и счастливым быть стою.

(Н.А. Львов)

Родовое гнездо Львовых — село Арпачёво Новоторжского уезда Тверской губернии — раскинулось на берегу речки Таложенки. Во второй пол. XVII в. сельцо Арпачёво с окрестными деревнями и пустошами было пожаловано за службу в вотчину стряпчему Борису Пименовичу Львову. Дед Н.А. Львова, капитан Петр Семенович[1], родовую усадьбу завещал сыновьям Николаю и Петру, а старший — Александр получил небольшую деревню Черенчицы, что в двух верстах от Арпачёва. В феврале 1747 г. Александр Петрович венчался в усадебной церкви Св. Николая Чудотворца с 22-летней Прасковьей Федоровной[2].

Молодые поселились в Черенчицах. Жена дарила ему дочерей: Надежду, Марию, Евдокию. Наверное, молила Прасковья Федоровна перед образом Николая Чудотворца послать ей сына. Молитвы были услышаны — перед Николиным днем — 4(17) мая 1753 г. — появился наследник. Отец Александр Петрович был несказанно рад. Мальчика назвали Николаем.

Не ведали тогда родители, что на земле российской родился гений, славный сын Отечества, что судьбой уготовано ему стоять на Олимпе русской культуры, что ждут его признание первых лиц России, дни счастья земного и дни гонения, и забвение потомков.

Для исследователей в жизни и творчестве Н.А. Львова оказалось немало тайн, легенд. Даже точная дата рождения его была выяснена спустя два века после его смерти: все справочные и библиографические источники называли 4 марта 1751 года.[3] При подготовке к 250-летию со дня рождения Н.А. Львова в метрической книге Никольской церкви с. Арпачёва была обнаружена запись о рождении: “1753 год. 4 маия. Санкт-Петербургского гарнизона прапорщика Александра Петрова сына Львова сын Николай”.[4] Александр Петрович вскоре вышел в отставку и перешел на гражданскую службу.[5]

Детские годы Николая прошли в Черенчицах. Дом был деревянным, несколько комнат: самая большая — для приема гостей, спальня, кладовые, летняя комната — отличались скромным убранством и простотой. Он рос необыкновенно бойким, озорным мальчиком. Отец и мать думали, “что не сносить ему головы своей. Надобна ли ему какая игрушка, он изломает стол, стул, что встретится, и игрушку своими руками сделает”, — писал его первый биограф.[6]

В 1769 году, в возрасте 50 лет, умер Александр Петрович, и Николай как-то сразу повзрослел: “горестное сие событие — новая забота об оставшихся в сиротстве матери с сестрами как будто возбудила дух его”.[7] Николая решено было отправить в Петербург на действительную службу в Преображенский полк, к которому он был приписан с детства, по обычаю того времени. В столице юноше повезло, он попал к людям умным, доброжелательным: Михаил Фёдорович Соймонов[8] — видный химик, геолог, возглавлявший Горное ведомство, Петр Васильевич Бакунин Меньшой[9] — член Коллегии иностранных дел, Алексей Афанасьевич Дьяков — крупный администратор петербургского градостроительства, возглавлял Сенатскую чертежную мастерскую. Возможно, именно под влиянием А. А. Дьякова сформировался интерес юного Николая Львова к архитектуре. Здесь он познакомился с профессиональными архитекторами, познал азы зодчества.[10] Поддержка и участие этих людей облегчили пребывание Львова в столице. Но многое в жизни зависело только от него самого, от его трудолюбия и таланта. Через тридцать лет юноша из провинции стал тайным советником, действительным членом Российской академии, почетным членом Академии художеств, членом Вольного экономического общества, главным директором угольных приисков и управляющим училищем землебитного строения в Экспедиции государственного хозяйства, членом Опекунства иностранных, кавалером орденов Св. Анны второй степени и Св. Владимира третьей степени.

Как многогранен его талант! Он добивался удивительных результатов во всем, за что ни брался. Поэт и архитектор, переводчик и механик, дипломат и садовник, балетмейстер и конструктор машин, гидротехник и художник, печник и историк, гравер и археолог, музыкант и ботаник, этнограф и скульптор, искусствовед и геолог, редактор и строитель. Кажется, невероятно много для одного человека, да и жизни его земной было всего пятьдесят лет.

Разносторонняя одаренность, высокая работоспособность проявились уже в первые годы жизни его в Петербурге. Систематическое образование получал он в кадетских ротах при Измайловском полку. Кадеты выпускали рукописный журнал “Труды четырех разумных общников”, инициатором которого был Николай Львов.[11] С каким юмором, иронией дает он зарисовку событий одного дня полковой жизни в стихотворении “Хочу писать стихи, а что писать, не знаю...”:

...И так севодни день немало я трудился:

На острове я был, в полку теперь явился.

И в школе пошалил; ландшафтик сделал я;

Харламова побил; праздна ль рука моя?

Я Сумарокова сегодня ж посетил,

Что каменным избам фасад мне начертил.

И Навакшонову велел портрет отдать,

У Ермолаева что брал я срисовать.

Еще я вам скажу, скажу, право без лени,

Что Аплечеева поставил на колени...

В результате столь бурной деятельности под вечер Львов оказался под арестом. Несколько строк стихотворения представляют молодого человека, темпераментного, скорого на всякое дело, неистощимого на выдумки, явного лидера, источник неуемной энергии... Друг Львова Николай Осипов[12] посвятил ему “Сонет”, помещенный в этом журнале. Приведем несколько строк:

Львова знать кто только тщится,

Ан уж должен почитать;

Юность, разум, все в нем зрится

Львов все может совершать!

“Львов все может совершать!” — такая высокая оценка, данная ровесником, однокашником окажется верной. Спустя два века Д.С. Лихачев повторит ее: “Н.А. Львов — один мог удержать в своих руках быстро развивающуюся культуру эпохи во всем ее разнообразии”.

Службу в Преображенском полку он совмещал с обязанностями курьера при Коллегии иностранных дел. Вскоре Львов весьма успешно овладел европейскими языками. Его часто посылали в европейские государства, “...возложенные на него комиссии выполнял с отличным усердием и исправностью”.[13] В 1775 г. ему пожаловали чин капитана, но военная служба не привлекала Львова, он вышел в отставку и был принят в штат Коллегии иностранных дел.

Первый известный портрет Львова — 1773 года. Двадцатилетний Николай Александрович позирует известному уже Д.Г. Левицкому.[14] Львов в гражданском костюме: узкий, по моде того времени, темно-зеленый камзол с жабо подчеркивает фигуру явно не богатырского сложения. Худощавое лицо, темные брови, высокий лоб... но все внимание привлекают глаза — очень выразительные, живые, умные, ироничные; чуть приоткрытый рот как будто что-то говорит.

Львов всегда был душою компании, говорил темпераментно; веселый и остроумный собеседник, он умел заражать бодростью: “Я, как бы пасмурен к тебе не приходил, всегда уходил веселее”, — писал Иван Xeмницep.[15] Он же в эпиграммах на Львова отмечал доброту души друга:

Всяк знающий его вам скажет, что такова

Не сыщешь добряка второго.

Львов наделен ярким чувством юмора, самоироничен, о чем говорит эпиграмма “К моему портрету, писанному господином Левицким”:

Скажите, что умен так Львов изображен?

В него искусством ум Левицкого вложен.

В 1777 г. Львову представилась возможность отправиться в восьмимесячное путешествие по Европе: Англия, Германия, Франция, Испания, Нидерланды. Он все впитывал, как губка, записывал, зарисовывал. О благотворном влиянии путешествий на Львова писал его друг Михаил Никитич Муравьев: “Много способствовали к образованию вкуса его и распространению знаний путешествия, совершенные им в лучшие годы жизни, когда чувствительность его могла быть управляема свойственным ему духом наблюдения. В Дрезденской галерее, в колоннаде Лувра, в затворках Эскуриала и, наконец, в Риме, отечестве искусств и древностей, почерпал он сии величественные формы, сие понятие простоты, сию неподражаемую соразмерность, которые дышат в превосходных трудах Палладиев и Мишель Анжев”.[16]

Франция эпохи энциклопедистов переживала театральный бум. Львов с друзьями бывал в театрах, где шли классические трагедии и особенно модные тогда комические оперы.

В 1777 году, в начале августа, 26-летний Николай Львов вернулся из длительного путешествия по Европе в Петербург и поспешил в родные Черенчицы.

Я прижал к сердцу молодецкому

Землю русскую, мне родимую...

Новоторжская деревня приняла светские манеры молодого барина неодобрительно: “Я вернулся из Парижа, — вспоминал он спустя 20 лет, — я был во фраке и с напудренной головой, деревенщина ничего в этом не понимала и принимала мой наряд и мою вежливость за кривляние уличной обезьяны”.[17]

Разнополый прынтик с мельницы

На мороз колени выставил.

Что ты этак жмешься, шаркаешь,

В три погибели ломаешься?

Я таких только на ярмонках

Обезьян видал на сворочке...

Львов пришел на родовое кладбище, в Арпачёво, поклонился могилам предков. Еще в путешествии он решил поставить надгробный памятник на могиле отца. На олонецком Александровском заводе были отлиты чугунные плиты, друзья — И. Хемницер, М. Муравьев, Г. Державин — написали эпитафии. Ко дню памяти батюшки, в ноябре, памятник установили.[18]

По возвращении в Петербург Николай Львов служит в Коллегии иностранных дел, у П.В. Бакунина, в доме которого был устроен любительский театр. Львов был организатором, постановщиком комедии Ж.Ф. Реньяра “Игрок” и комической оперы А. Саккини “Колония”. Среди актеров-любителей особым очарованием, сценическим темпераментом, красивым, хорошо поставленным голосом выделялась Мария Алексеевна Дьякова. Они были знакомы давно: юный Львов по прибытии в Петербург бывал в доме Дьяковых, потому что хозяйка дома, Авдотья Петровна, приходилась ему двоюродной тетей, а с Марией Алексеевной они были троюродными братом и сестрой.[19]

Нам хорошо знаком ее образ, запечатленный тогда, в 1778 году, кистью Д.Г. Левицкого: мягкий овал лица, робкая, чуть приметная улыбка, лучистые глаза. В портретах (быть может, в этом отличие их от фотографий) всегда есть загадка, недоговоренность... кому адресован этот взгляд, излучающий задумчивую нежность?

Поклонников у Марии Алексеевны было немало. Безнадежно влюбленный И.И. Хемницер посвятил ей первое издание своих басен, граф Сегюр на обороте её портрета написал:

Как нежна ее улыбка, как прелестны ее уста,

Ничто не сравнится с изяществом ее вида...

В ней больше очарования, чем смогла передать кисть,

И в сердце больше добродетели, чем красоты в лице.

Влюбился в нее и Львов. И она душою предпочла его. С 1778 г. у влюбленных начался бурный роман. В ноябре 1780 г. они тайно обвенчались в небольшой деревянной церкви на Васильевском острове,[20] но более трех лет скрывали свой брачный союз.

Семейные предания рассказывают романтическую историю их тайного венчания,[21] причиной его называют несогласие родителей невесты из-за бедности жениха, но исследователи отыскали документы, свидетельствующие о несколько иных мотивах более чем трехлетней тайны их брака. Причины этой тайны были прозаичнее и весомее: в то время (1780—1783 гг.) шло разбирательство и судебный процесс по подозрению в злоупотреблениях служебным положением А.А. Дьякова — отца невесты. Николай Львов был свидетелем в этом процессе. По процессуальным нормам свидетель не мог находиться в близком родстве с обвиняемым, к тому же подобное обстоятельство явно повредило бы карьере Львова. Только в 1784 году, когда обвинение с А.А. Дьякова было снято, молодые “обнародовали свою тайну” — объявили о браке.[22] Позднее Львов признавался: “...сколько труда и огорчений скрывать от людей под видом дружества и содержать в предосудительной тайне такую связь...”[23]

“Зодчий Аттики преславный...”

Зодчий Аттики преславный,

Мне построй покойный дом,

Вот чертеж и мысли главны

Мной написаны пером.

(Г.Р. Державин — Н.А. Львову)

“Все искусства имели прелести свои для чувствительного сердца, Львова. Музыка, стихотворство, живопись, лепное художество; но предпочтительно архитектура стала любимым предметом его учения...”.[24]

Диапазон архитектурного творчества Н.А. Львова необычайно широк: от правительственных сооружений — Кремлевский дворец в Москве и здание Кабинета в Петербурге — до хозяйственных построек в провинциальных усадьбах. Он признан одним из крупнейших мастеров усадебного строительства, “отцом” русского палладианства. Львов был избран Почетным членом Академии художеств (1786), хотя не получил специального архитектурного образования. О нем некоторые исследователи говорят как о дилетанте.

Дилетант, но какой! Он хорошо был знаком с европейской культурой, с лучшими образцами мировой архитектуры — блокноты его путешествий испещрены зарисовками памятников. Он самостоятельно, творчески изучал архитектурные трактаты Витрувия, Виньолы, Палладио, переосмысливая их, в чем-то не соглашаясь с ними, но приняв непременным критерием красоты сооружения “божественную гармонию”. Львов, не связанный жесткими требованиями академических архитектурных норм, мог позволить в своих творениях свободу архитектурных форм, но никогда не мог позволить погрешить в соразмерности, в гармонии своих творений.

Его зодческий дебют — проект собора Св. Иосифа в Могилеве. Предыстория его такова: Екатерина II пожелала увековечить память о дипломатической встрече с австрийским императором Иосифом II в Могилеве сооружением собора. Был объявлен конкурс. Ни один из представленных проектов не устроил заказчицу, тогда кн. Безбородко предложил рассмотреть проект Львова. “Мысль молодого художника, нигде не учившегося, восхитила государыню”, проект, выдержанный “в правилах лучшей греческой архитектуры”, был одобрен Екатериной II.[25] Молодой архитектор не цитирует, не слепо подражает античным образцам, а творчески переосмысливает их, адаптируя к условиям России. Так, исходя из идеи открытого купола Пантеона, неприемлемой в климатических условиях России, Львов первым из архитекторов разработал и применил в Могилевском соборе систему двойного купола: внешний купол — световой фонарь с двенадцатью круглыми окнами. В куполе В.Л. Боровиковским была написана “Небесная слава”, в простенках окон — двенадцать апостолов. Внутренний свод имеет в середине отверстие и двенадцать сквозных ниш, через которые видны хорошо освещенные росписи, в то время как источник света скрыт от глаз.

Иосифовский собор отразил систему новых художественных идей; растиражированный в гравюрах, он стал доступен многим провинциальным архитекторам, открыл новое направление в храмовом строительстве.[26]

Львов присутствовал в свите императрицы во время поездки ее в Могилев. Волнующее событие — освящение места закладки собора. Торжественную Литургию сопровождала Придворная певческая капелла под руководством М.Ф. Полторацкого. Император Иосиф II подарил Львову золотую с алмазами табакерку со своим вензелем. Императрицу можно назвать крестной матерью архитектурного творчества Львова, а “на зубок” она подарила ему перстень с бриллиантом.

Вскоре были утверждены к строительству проекты Невских ворот Петропавловской крепости и здания “Почтового стана” — главпочтамта.

В 1782 году Почтовый департамент был выделен из ведения Коллегии иностранных дел как “Главное почтовых дел правление”, во главе которого встал друг и покровитель Львова, граф А.А. Безбородко. Николай Александрович был переведен на службу главным чиновником этого правления.

Гений вкуса

Он был исполнен ума и знаний, любил науки и художества, отличался тонким и возвышенным вкусом...

(Г.Р. Державин о Н.А. Львове)

В те годы поэты, художники, музыканты — цвет столичной культуры — собирались в доме Г.Р. Державина на Сенной площади. Чаще других там бывали Н.А. Львов, В.В. Капнист, А.В. Храповицкий, И.И. Хемницер, М.Н. Муравьев, А.Н. Оленин, Д.Г. Левицкий, В.Л. Боровиковский, Е.И. Фомин, П.Л. Вельяминов. Они составили так называемый “львовско-державинский кружок”, духовным, идейным вдохновителем которого, “гением вкуса” был признан Львов: “... люди, словесностью, разными художествами и даже мастерствами занимающиеся, часто прибегали к нему на совещание и часто приговор его превращали себе в закон”, — писал Державин.[27]

Через несколько лет “пристанищем художников всякого рода” стала квартира Львова, которую он получил в здании Почтового стана. Более десяти лет его семья жила в казенной квартире, где находили приют В.Л. Боровиковский, Муравьевы, И.А Крылов, тогда еще мальчик. Все львовское окружение так или иначе было причастно к музыке: мастерски играл на гуслях художник Боровиковский, виртуозно владел скрипкой Крылов, прекрасными исполнителями народных песен были Петр Вельяминов, Василий Капнист. Николай Александрович признавался:

Я сам по русскому покрою

Между приятелей порою

С заливцем иногда пою.

Львов сотрудничал с композиторами Е. Фоминым, Д. Бортнянским, Н. Яхонтовым, был знаком с итальянским композитором Джованни Паизиелло.

В 1783 г. была учреждена Российская академия.

К ее открытию Львов сочиняет “Пролог” — одноактное театрально-музыкальное представление, своего рода “балет с пением” в духе того времени. Среди имен первых 36 российских академиков словесности имя Н.А. Львова не случайно. Он “был одним из первоклассных мастеров своего времени, одним из тех, кто определил своим эстетическим мышлением ход развития поэзии целой эпохи”.[28] Через три года (1786 г.) его избрали почетным членом Академии художеств (как архитектора).

Левицкий пишет два официальных поясных портрета Львова (1785, 1789 гг.), вероятно, по заказу Академии. Искусствоведы находят портрет 1789 г. более содержательным. Общий приглушенный колорит. Львов в синем кафтане с белым жабо. В нем уже нет той восторженности, как в романтическом портрете 1773 г. Он отец семейства. Лицо спокойное. Грустные, несколько усталые глаза, глубоко затаенная печаль, напряженная духовная энергия...

Львов был причастен к известной работе Левицкого “Екатерина II — законодательница”, но по скромности не хотел этого афишировать. Левицкий писал: “Что же касается до мысли и расположения картины, оным обязан я одному любителю художеств, который имя просил меня не сказывать.”[29] От Державина узнаем, что картина Левицкого, “изобретенная статским советником Львовым”,[30] находится у Безбородко, который в 1783 году выступил в роли заказчика. Тематическая программа портрета аллегорична: императрица, венчанная лавровым венком, в храме Правосудия сжигает на жертвеннике красные маки, символ личного покоя, во благо подданных.

Книги законов лежат у ее ног, а орел “рачит о целостности оных”. Портрет имел большой успех, другие художники неоднократно писали с него копии.

“Дух спасительный судьбы моей...”

Дух спасительный судьбы моей,

Ты одна б со мной решилася

С чистой радостью сердечною,

Как блаженство, и напасть делить.

(Н.А. Львов)

После “обнародования тайны” Николай Александрович с женой жил в доме Безбородко, там 3 августа 1784 г. родился первенец — Леонид. В то время Николай Александрович уже занялся обустройством родового поместья Черенчицы под Торжком. Близ деревни, у края заболоченной низины, стоял деревянный отцовский дом, рядом — пруд и старый сад, а вокруг — овраги да холмы. Все эти “неудобия” явились основой для свободной, живописной планировки парка. Львов провел дренаж, осушил болото, вел строительство хозяйственного комплекса, пора было возводить господский дом. Наблюдать за строительством в Черенчицы приехала Мария Алексеевна с маленьким сыном Леонидом. Эта удивительная женщина органично соединяла в себе романтичность и мечтательность с независимым, решительным характером и была весьма хозяйственна. Известны два письма Львова к жене этого периода (от 4 и 18 апреля 1785 года), из Петербурга в Торжок, “Ее высокоблагородию милостивой государыне моей Марии Алексеевне Львовой”.[31] Письма эти — словно прерванный пространством разговор двух близких людей о семейных заботах и делах, волнующих обоих. Они свидетельствуют о деятельном участии Марии Алексеевны в управлении строительными работами: “Что делает столяр, и не надобно ли им клею?” — спрашивает Николай Александрович в письме от 4 апреля, и здесь же: “Кузнеца пришли мне, мой друг, на почте, когда изволишь”. На полях письма приписка: “Не терплюсь узнать твои мысли и понравилось ли тебе расположение?”.[32]

В следующем письме, от 18 апреля (накануне Пасхи) Николай Александрович пишет жене: “Праздник мой завтрашний потому только мне будет праздником, что полюбился тебе план нашего дома (это делает меня счастливым)”. Благодарит жену за “дранички”, сообщает, что клей пришлет со следующей почтой и “сто раз благодарствую, что мальчика заставила помогать штукатуру”. Несмотря на сверхзанятость, разлука с женой ему кажется очень долгой. “Прости, м[ой] д[руг], весьма без тебя жить скучно, пусто и совсем нехорошо”.[33]

Как только появляется возможность, он спешит в деревню, к Марии Алексеевне, где “ждет меня мой милый друг”, как писал он в стихотворении “Отпускная двум чижикам”. Однажды, уезжая в Черенчицы, Львов выпускает из клетки чижиков. В прозаическом вступлении к стихотворению написал: “Вот, мой друг, А.П. (Анна Петровна Полторацкая), отпускная, которую я дал двум своим чижикам, отпуская их на волю, перед моим отъездом из Петербурга, в деревню к М.А., дожидающей меня с весною”. И у него, как у предчувствующих свободу птиц, “сердце трепетным биеньем измеряет каждый миг и с сердечным восхищеньем ждет с тобой нас обоих”.

Мария Алексеевна оказалась идеальной женой: красива, горда, умна, при этом заботливая мать, рачительная хозяйка, она умело вела семейный бюджет, преумножая наследство для детей (в конце 1790-х гг. за Львовыми числилось более 2000 крестьян — состояние значительно выше среднего).[34]

Некоторые считали его любимцем фортуны, счастливцем. На это Львов отвечал: “Счастья тот лишь цену знает, кто трудом его купил”.

Львовым пришлось пережить немало тяжелых дней. “Черным годом” назвал Николай Александрович 1793—1794 гг. После рождения пятого ребенка, дочери Прасковьи (28.10.1793), у Марии Алексеевны началась тяжелая форма горячки, которая осложнилась потерей памяти и длительным нервно-психическим расстройством. В ноябре начались проблемы со здоровьем у Николая Александровича. В письме С.Р. Воронцову Львов писал: “...переломил руку, шесть месяцев глазами страдал, а теперь еще худо могу ими работать, а наконец, всего хуже, я чуть было не потерял Марию Алексеевну... я 10 лет в один год состарился”.[35]

Но были ль бы и здесь так дни мои спокойны,

Когда бы не был я на Счастии женат?

— напишет он после десяти лет семейной жизни. Жену Львов боготворил, она беззаветно любила мужа. В эпоху, когда часто, особенно среди дворян, браки совершались по расчету, их союз оказался на редкость гармоничным, превратился в легенду. Для Львова брак - непременно - взаимность, он представить не может жизни без любви, без Марии Алексеевны:

Родился,

Влюбился,

Женился

И жил, пока любил...

Никольское

Сокрыта жизнь твоя в деревне

Течет теперь, о милый Львов!

(Г.Р. Державин)

Русская дворянская усадьба восходит к боярской вотчине и дворянским поместьям XVI—XVII вв. Жизнь классической русской усадьбы коротка — век. Она зарождается после 1762 г., когда Петр III опубликовал манифест “О вольности дворянства”, запретивший порку дворян, разрешивший им уходить в отставку, выезжать за границу, покидать столицу и жить в своих поместьях. Русская усадебная жизнь — результат и выражение этой свободы. С изданием в 1861 г. манифеста Александра II “Об освобождении крестьян” закончился “золотой век” русской усадьбы, происходит перерождение, упадок усадебного строительства, утрата усадебной культуры. Державин пророчествовал:

Разрушится сей дом, засохнет бор и сад,

Не вспомнится нигде и имя Званка.

Время наивысшего расцвета усадебного строительства — екатерининская эпоха — 1770—1790-е годы, когда Россия застраивается усадьбами. Классицизм, господствовавший в усадебной архитектуре, как бы представил стиль столицы в деревне. Дома строились по типу городских дворцов: обязателен портик с колоннами, бельведер с флагштоком, сад и парк с каскадами прудов.

Многие архитекторы в эти годы занимаются усадебным строительством. Архитектору Львову, с его гениальным вкусом, удалось создать эталонные, на редкость поэтичные усадебные ансамбли.

География его творений широка: пригороды Петербурга и Москвы, Владимирская, Тамбовская, Новгородская губернии, Украина и, конечно, он не забыл свою родину — Торжок и Новоторжский уезд, недаром себя он называл — новотор, а друзья называли его “новоторжец”. Именно здесь он создает настоящий венок эмоционально выразительных усадебных ансамблей: Арпачёво, Митино, Василёво, Знаменское-Раёк, Горницы, Прямухино, Грузины — это отнюдь не полный перечень новоторжских усадеб, в формировании облика которых участвовал Львов. Его цель как зодчего — всеохватывающая гармония архитектуры, природы и человека.

Родовое гнездо — Черенчицы он обустроил полностью по своему вкусу, здесь архитектор был совершенно свободен в выборе средств и приемов. Назвал усадьбу своим именем — Никольское.

Строительством своей усадьбы он занялся с начала 1780-х гг., с создания хозяйственного комплекса. Во всех утилитарных постройках Львова неизменно воплощается принцип архитектуры классицизма: целесообразность, прочность, красота. Архитектор обдуманно располагает хозяйственные комплексы усадьбы: постройки, связанные с обработкой и хранением зерна — ближе к полям; кузницы — в склоне Петровой горы, близ прудов; в низине, вблизи лугов — скотный двор.

Хозяйственные сооружения, благодаря необычной архитектурной форме — дровяной сарай с классическим портиком, с колоннами, создающими галереи вокруг здания, землебитный скотный двор с шестиколонным портиком, погреб в виде пирамиды; кузница из дикого камня-валуна в холме — включены в парадную зону усадьбы.

Четырехкамерная кузница в Никольском строится одной из первых (на камне высечена дата: 1783), она как будто вросла в склон Петровой горы. В ней размещались горн и наковальня, отапливаемая комната для кузнеца, подсобные помещения для хранения угля, навес для ковки лошадей. Романтический декор кузницы — ниши наподобие гротов, арки из разноцветного камня-валуна — особенно выразителен был при вспышках горна. Близ Петровой горы Львов построил миниатюрную усадьбу для своего друга, Петра Лукича Вельяминова. Двухэтажный дом и хозяйственные постройки были землебитными. С балкона гостевого дома открывался вид на парк и пруды.

Львов всегда стремился “оживотворить живыми водами” усадьбы: журчанием ручьев, шумом каскадов и фонтанов. В Никольском очень профессионально была разработана гидротехническая система, которая включала несколько искусственных прудов, плотины, дренажную сеть, деревянный подземный водопровод, несколько ключевых колодцев. Живописная трехчастная нижняя система прудов замыкала английский парк перед домом. Водная гладь здесь сочеталась с каскадами из валунов, гротами и арочными мостиками, была устроена купальня и сооружен “храмик”, на острове возведена беседка, а полуостров украшал павильон-ротонда. Дно прудов было выстлано лещадью, откосы облицованы камнем. Для очистки прудов архитектор соорудил подземный деревянный водовод, верхний конец которого, закрытый деревянной пробкой, находился у дна пруда. Во время чистки пробка вынималась, и вода спускалась в отводную канаву.[36]

При въезде в усадьбу со стороны Торжка находился фонтан. Это оригинальное сооружение в виде грота, декорированного камнем-валуном и маской льва, из пасти которого вода падала в каменные чаши.[37]

Господский дом Львов спроектировал компактным, кубическим. Сохранилась гравюра с собственноручной надписью автора: “Дом в деревне Черенчицы, 15 верст от Торжка. Прожектировал, чертил, иллюминовал, строил, гравировал и живет в нем Николай Львов”. Дом, в два с половиной этажа, с бельведером, поставлен в центре усадьбы, на пригорке. Нижний этаж отделан рустовкой, а верхние украшены четырехколонным ионическим портиком. Позднее к центральному дому решили пристроить флигели, но, по-видимому, возвели лишь западный, а восточный если и построили, то был он деревянным и просуществовал очень недолго.

Центральный зал занимал высоту двух этажей и был очень хорошо освещен: кроме окон, имел оригинальное верхнее освещение — через остекленный проем пола в зале бельэтажа.

Свой дом Николай Александрович оснастил новшествами и удобствами: из колодца, находившегося внутри здания, водоподъемная машина подавала воду в бельэтаж, отапливался дом по “воздушной” системе, которую Львов сконструировал и описал в книге “Пиростатика воздушных печей”.[38] Камины также были особого устройства — своего рода кондиционеры: через отдушины в наружной стене дома поступал свежий воздух, проходя через змеевик камина, он нагревался, затем по каналу поступал в своеобразные вазы, наполненные розовой водой, что стояли рядом с камином. Через решетки ваз свежий, теплый, ароматизированный воздух наполнял комнаты. Камины украшали чугунные плакетки художественного литья. Сохранилась одна из них: рельефное изображение ученого в средневековой мантии. В его руках раскрытая книга с немецким текстом. Приведем свободный перевод этого текста:

Лишь знатоки могут сказать,

Какую цену представляет для них эта работа.

От богатства именитых людей

Зависит жизнь и деяние художников.

Когда те заботятся об искусстве,

Тогда оживляется пыл художников.

Архитектор создал собственную конструкцию “духовых” печей для отопления смежных помещений. Задолго до появления водяного отопления Львов изобрел “паровую кухню” — пар варил кушанья, мыл посуду, вращал вертела. Дом был удобным и уютным. Исследователи отмечают высокое качество столярных работ в доме: паркет, лестницы с точеными поручнями и балясинами, двери. В отделке интерьера продумано все до мелочей. Мария Алексеевна была великой искусницей, смастерила необыкновенные обои, расшитые разноцветной шерстью по соломе.

А.Н. Греч в 1920-е гг. в львовском доме нашел еще целыми “прелестные росписи, арабески, гирлянды роз и цветов на плафонах и по стенам”.[39]

До наших дней дошла лишь небольшая часть центрального дома с западным флигелем. Кажется чудом, что сквозь слои побелок можно увидеть фрагменты живописи плафонов; на полу, в местах, где облезла масляная краска — геометрический узор трехцветного паркета; осколки беломраморных пoдoкoнникoв.[40]

От флигеля вымощенная белым камнем дорожка вела к погребу. Столь необходимые в любой усадьбе погреба у Львова, кроме своего функционального назначения, стали объектами садово-паркового искусства. Необычайные архитектурные формы и смелое инженерное решение отличают этот погреб, представляющий правильную четырехгранную пирамиду, облицованную белокаменными плитами.[41] Погреб в Никольском трехъярусный.

Верхний ярус — световентиляционная камера, второй — наземный — своего рода павильон. Здесь хорошо было укрыться от летнего солнца, отведать фруктов, прохладительных напитков. Нижний ярус пирамиды —ледник, в него ведет отдельный арочный подземный вход.[42] В леднике “использовались природные грунтовые воды, промерзавшие в зимний период в подземном резервуаре-накопителе до дна благодаря продуманной системе вентиляции”.[43] Вход в погреб украшен аркой из необработанного камня-известняка, что контрастировало с гладкой поверхностью стен пирамиды. На замковом камне была нарисована львиная маска. По обе стороны входа расположены полукруглые ниши. Стена лоджии с входной дверью была оштукатурена и расписана фресками, что создавало переход к интерьеру. Сохранились фрагменты росписи интерьера, выполненные в технике гризайль. Свод украшает розетка и орнамент в бордово-серебристых тонах, по верхней части стен проходит гирлянда из цветов и лент, внизу стены, по периметру, изображена балюстрада.

Вокруг погреба разбили “собственный” садик, который стал частью усадебного парка. Николай Александрович был теоретиком и практиком садово-паркового искусства.[44] Классический “симметричный” сад он проектировал в зоне парадного двора, в первой зоне дома-дворца, большую же часть должен занимать натуральный — пейзажный, английский сад. По его мнению, регулярные классические сады с их симметрией и стрижеными деревьями сокращают пространство и останавливают время.

В панораме, открывающейся с площадки дома, архитектор тщательно обдумал размещение усадебных построек, расширяя перспективу их обзора, вырубил кустарник и лес, устроил английский парк. Современник Львова француз Делиль в поэме “Сады” (перевод А. Воейкова) пишет, как создавались такие парки:[45]

Велит — падут древа — открылся новый вид;

Ручей неровно тек — он бег его исправил,

Прочистил озеро и бить ключи заставил.

Велит дорожкам он резвиться и бежать,

Сходиться, путаться, искать, соединять

Далеко по саду разбросанные части...

И прежде чуждые — составили едину.

Великолепную, всецелую картину.

Пейзажный сад романтизма, сторонником которого был Львов, стремится к синтезу, к объединению архитектуры, живописи, поэзии, философии, музыки. В таком саду вместо античных статуй появились храмы: Дружбы — для встреч, Любви — для свиданий, Меланхолии — для уединения, размышлений, поэзии. Усадьба не мыслилась без фруктового сада и оранжереи. В Никольском, в оранжерее, зрели ананасы, виноград, персики, абрикосы, вишни, фиги.

Разведение экзотических растений не противоречило принципам живописности пейзажного парка, напротив, во время утренних прогулок приятно было заглянуть в оранжерею, полюбоваться распустившимся за ночь цветком. С весны до поздней осени Мария Алексеевна с детьми проживала в усадьбе. Николай Александрович при малейшей возможности, чтобы “не пить столичную отраву”, спешил в свою “новоторжскую столицу”, как шутя называл он Никольское.

Зачем? Да мне зачем метаться?

Мне — шаркать, гнуться и ломаться!

Я истинно, мой друг, уверен,

Что ежели на нас Фортуны фаворит

(В котором сердце бы не вовсе зачерствело)

В Никольском поглядит,

Как, песенкой свое дневное кончив дело,

Сберемся отдохнуть мы в летний вечерок

Под липку на лужок,

Домашним бытом окруженны,

Здоровой кучкою детей,

Веселой шайкою нас любящих людей,

Он скажет: “Как они блаженны...”

Друзья, “веселая шайка”, приезжали в Никольское отдохнуть, участвовали в домашних концертах, вместе с детьми и дворовыми артистами. Сын Львова Александр имел “замечательный голосок”, для него и для двух дочек Николай Александрович написал “драмку” и просил Яхонтова сочинить музыку — “Пастушью шутку”. У Львовых был оркестр из 48 музыкантов; играли чаще на народных инструментах: гремушках, дудках, жалейках, свирелях, рожках.

В Никольском Боровиковский пишет один из самых лиричных портретов Марии Алексеевны. Ее мечтательный взгляд и простота одеяний гармонируют с фоном сельского пейзажа и желтеющей нивой. Эта небольшая картина пронизана необыкновенным спокойствием теплого летнего дня.

В середине 1790-х годов Боровиковским написаны два портрета, в настоящее время находящиеся в Третьяковской галерее: “Лизынька и Дашенька” и “Портрет торжковской крестьянки Христиньи”. Первый — небольшой овальный портрет двух девушек, горничных Львовых, которые замечательно плясали и пели.[46] Несмотря на нарочито пасторальный характер изображения, через века художник донес ощущение молодости, света, чистоты. Портрет Христиньи, которая была кормилицей дочери Львовых Верочки, искусствоведы считают одной из лучших работ художника. Тонкая нежная живопись лица и костюма, где сливаются, мерцают голубовато-серые, изумрудно-зеленые, сиренево-розовые оттенки. И не ведал тогда художник судьбы портрета: Вера Николаевна портрет своей кормилицы хранила всю жизнь и подарила его в день именин, 22 июля 1869 г., дочери, художнице Марии, после смерти которой, в 1895 г., “Христинью” унаследовал внук Василий — так через век портрет оказался в руках другого русского художника — Василия Поленова.

На родину предков шестнадцатилетний художник приехал в 1860 году, может быть, с бабушкой Верой Николаевной, которой хотелось в последний раз поклониться праху родителей, побродить по парку. В усадьбе давно не было того блеска, что при родителях, племянник Леонид из Петербурга наезжал все реже. Не узнать было выросших лиственниц и лип. Парк зарос кустами бересклета, акации, шиповника.

Дом, который так мечтали достроить родители, ветшал, он так и остался недостроенным, как птица с одним крылом, стоял на пригорке, как бы пытаясь взлететь...

От дома дубовая аллея вела к храму-усыпальнице. Дубы, посаженные папенькой, поднялись и окрепли. Вспомнилось, как у Пушкина:

Стоит широко дуб над важными гробами,

Колеблясь и шумя.

Василий сделал рисунки дома и усыпальницы.

Храм-мавзолей архитектор поставил на искусственном холме. Рядом находится церковный пруд, вынутая при рытье его земля и послужила материалом для холма. Храм — ротонда римско-дорического ордера. С древнейших времен ротондальная форма храма считалась “совершеннейшей” — самая простая, прочная и вместительная. Шестнадцать колонн образуют галерею, поставленную на цокольный этаж, который сложен из крупных темных блоков колотого валуна.

Храм венчает купол с проемом, закрытым толстым граненым стеклом сиреневатого оттенка. Над ним на кольце крепятся три стержня, на которых установлен позолоченный шар с крестом, поэтому в храм попадает не дневной прямой солнечный свет, а рассеянный вечерний.

“Я всегда думал выстроить храм Солнцу, — писал Николай Александрович, —... чтоб в лучшую часть лета солнце садилось или сходило в дом свой покоиться...”.[47]

Оригинальна отделка интерьера. Живопись усиливает впечатление открытого свода: на желтом куполе — сетка кессонов, наполненная синим цветом, в ней белые розетки.

Львовский мавзолей представляет трехуровневое сооружение: в цокольном этаже находится теплый храм Св. Николая, под ним — усыпальница, над ним — летний храм Воскресения. Использование контрастных по цвету и фактуре материалов — гладкая светлая штукатурка стен с торжественной колоннадой и многоцветный дикий камень цоколя — передаёт диалектику жизни и смерти, воплощает торжество вечного возрождения. Благодаря гармоничному соотношению частей, благородству форм храм Воскресения в Никольском — одна из самых прекрасных ротонд русской архитектуры. Есть что-то неразгаданное в обаянии этого здания, какая-то глубокая тайна вдохновения.

К бессмертной гениев утехе

Храм вкуса заложил на веке

По северу Никольский Львов.

— писал Федор Львов.

К сожалению, Николай Александрович не успел завершить отделку храма.[48] Не успел он уделить больше времени жене и детям, а их у него было пятеро,[49] потому что вечно был в разъездах по службе: научные изыскания, заказы на строительство, издательская деятельность, школа землебитного строительства, которую он открыл в Никольском.

Рассудку вопреки и вечности в обиду,

А умницам на смех.

Построил, да его забвен не будет грех,

Из пыли пирамиду.

Львов остался верен себе — самоирония, лукавая насмешка над вечностью: пирамида — символ прочности, незыблемости — и пыль... А в письме к Державину — о том же, с другой интонацией: “...с утра до вечера учу мужиков из пыли строить палаты; а пыль и солнце — весьма дурные окулисты”.[50] У Николая Александровича болели глаза. Порой он не мог ни читать, ни писать, а столько новых идей и планов. Успеть бы...

“С любимыми прощусь...”

С любимыми прощусь,

И только что с одной

Женой не разлучусь.

(Н.А. Львов)

Рубеж веков оказался для Николая Александровича трагичным. В 1799 году, после смерти его покровителя А.А. Безбородко, почт-директор граф Ф.В. Растопчин отдал распоряжение о выселении Львова из ведомственной квартиры в Почтовом стане, им же построенном. Николай Александрович 21 июня 1799 г. пишет Растопчину; “...приказано дворнику моему немедленно очистить квартиру ... В августе месяце буду я в Петербурге и немедленно переберусь; иначе буду я в необходимости свои и вверенные мне чужие вещи выкинуть на улицу”.[51] В то время Львов вел строительство казарм и хозяйственного комплекса для учеников второго землебитного училища (первое училище было открыто в Никольском) на Тюфелевой даче — близ Симонова монастыря под Москвой. Там же он строил завод по производству картона и первым в мире применил в бумажной промышленности машину с паровым двигателем.

Несчастья преследовали Львова: в конце лета на барках привезли в Петербург добытый под Боровичами уголь, который нигде не приняли, сказав, что выписали из Англии. Близилась зима. Опасаясь, чтобы барки с углем не проломило льдом, он решил выгрузить уголь на своей даче. Случился пожар на пивоварне, загорелся и уголь, несколько месяцев не находили способа потушить его. Львов пишет “На угольный пожар”:

...Послушай, мать сыра-земля,

Ты целый век ничком лежала,

Теперь стеной к звездам восстала,

Но кто тебя воздвигнул? — я!

Тогда же на Львова завели дело по поводу чрезмерных расходов на землебитные постройки. Завистникам и клеветникам он отвечал:

...Что, право, не боюся

И строгих и ревизских стай,

Пожалуй, лай!

Длительное нервное напряжение подорвало здоровье Николая Александровича: на десять месяцев он оказался прикованным к постели. Мария Алексеевна все время была при нем. Выздоровление шло медленно.

1 декабря 1800 г. она пишет Полторацким: “...прикажите разделить мое удовольствие так, как делили вы горести мои: больному моему, слава богу, милые мои, становится час от часу лучше, и он уже сам ходит”.[52]

В те тяжелые дни мучило его чувство вины, что в суете дел не отдал он последний сыновний долг своей матушке. Семь лет прошло, как похоронили Прасковью Федоровну, почти на четверть века пережила она мужа, Александра Петровича. В последней воле своей не захотела нарушить покой гробницы, которую воздвиг сын батюшке, и пожелала обрести покой на родительском кладбище — в селе Покровском Вышневолоцкого уезда. Волю ее исполнили. Николай Александрович все хотел поставить какой-то особенный надгробный памятник матушке, да, видимо, не удалось. Приказал спешно изготовить плиту из белого камня, на ней высекли: “Новгородского губернского прокурора А.П. Львова супруга Прасковья Федоровна скончалась августа 6 дня 1793 года на 69 году от рождения”, а на оборотной стороне плиты — сокровенное: “Любимой матери — любимый сын. 1800 года”.

Неведом и конец нам вечности начала;

Не разрушается ничто, не исчезает!

Дай мне пожить еще немного,

Ведь всякому своя дорога...

— писал он А.М. Бакунину в Прямухино.[53]

Его дорога оказалась коротка, но успел он сделать столько, что под силу десяткам ученых.

“...Сей русский гений...”

...сей русский гений, сей добрый

и остроумный человек,

сей усердный слуга государству...

(П.Ф. Львов о Н.А. Львове)

Львов всегда стремился быть полезным России, отдавая свой талант и труд на благо ее, нередко предугадывая, предвосхищая потребности завтрашнего дня.

“Н.А. Львов — явление исключительное для России конца XVIII века своею способностью откликаться на все возможные требования, с которыми страна обращалась к людям творчества...”[54]. Гениальный самородок, он изучал и использовал передовой зарубежный опыт в культуре, науке, технике, при этом был уверен что “...для русского человека русские только годятся правила и совсем он не сотворен существом подражательным — везде исполин и везде подлинник”.[55]

Спустя два века потомкам оказалась наиболее известна архитектурная деятельность Львова.

Исследователи насчитывают более ста архитектурных построек, созданных по его проектам.[56] Зодчество — это лишь одна из граней его творчества.

* В 1782 г. разработал типовые проекты почтовых станций для уездных и губернских городов и проекты мостов, верстовых столбов для дороги Санкт-Петербург — Москва.

* Впервые в России сконструировал бумагоделательную машину с паровым двигателем.

* Первым провел геологические исследования и промышленную разработку каменного угля и торфа под Боровичами, под Москвой и близ своей усадьбы Никольское. Россия в то время своего угля не производила, привозила из Англии.

* Нашел способы получения из угля кокса и “каменной смолы” — особого дегтя для смазывания корабельных снастей и канатов. Издал книгу “О пользе и употреблении русского каменного угля”.

* Изобрел “каменный картон” — прообраз современного рубероида.

* Опытным путем получил серу, необходимую для производства пороха.[57]

* Заботясь о сохранении леса, изобрел способ “землебитного строительства”, из “битой” — прессованной, скрепленной известковым раствором земли. Открыл два училища землебитного строительства — в Никольском и под Москвой, в Тюфелях. По заказу императора Павла I построил землебитный Приоратский дворец в Гатчине, сохранившийся и поныне.

Хоть взят он из земли и в землю он пойдет,

Но в зданьях земляных он вечно проживет,

— писал Державин о Львове.

* Разработал и применял в своих строениях “воздушные печи”. Издал трактат “Русская пиростатика, или Употребление испытанных уже воздушных печей и каминов...” (СПб. Ч. 1. 1795; Ч. 2. 1799).

* В 1790 г. издал “Собрание русских народных песен с их голосами” в музыкальной обработке И. Прача. Не только русские музыканты, но и Бетховен, Россини черпали вдохновение, обращаясь к песням сборника. Песни Николай Александрович собирал повсюду: и в своей деревне, и в поездках по матушке России: “...трудно было собрать голоса народных неписанных, на нескольких тысячах верстах рассыпанных песен и положить оные на ноту часто с фальшивого пения неискусных певцов...”.[58] Львовское предисловие к сборнику является первым теоретическим трудом о русской народной песне.

* Написал либретто комических опер “Сильф”, “Ямщики на подставе”, “Милет и Милета”, “Парисов суд”.

* Как историограф, отыскал, отредактировал и издал две летописи: “Летописец русской от предшествия Рурика до кончины царя Иоанна Васильевича” (1792), “Подробная летопись от начала России до Полтавской баталии” (1798), которую назвали его именем — Львовская.

* Львов был не просто хорошим иллюстратором, он — первый теоретик книжной иллюстрации, писал о природе и назначении ее: “изограф... не повторяет автора и не то изображает в лицах, что второй написал... он старается дополнить карандашом, что словами стихотворец не мог или не хотел сказать...”. Львов выполнил около двухсот рисунков к “Метаморфозам” Овидия, рисунки к роскошно изданной книге Екатерины II “Начальное правление Олега” и “Сказке о царевиче Хлоре”, сочиненной императрицей для внука Александра, иллюстрировал произведения Державина.

* Как гравер, он первым в России работал в технике лависа; экспериментировал, соединяя офорт, акватинту и лавис с иглой. Его работы отличаются высокой техникой исполнения.

* Перевел на русский язык “Четыре книги Палладиевой архитектуры”, лично подготовил более 200 чертежей и иллюстраций к ней. Удалось издать только первую книгу Палладио (1798 г.).

* Переводил Сафо, Анакреона, Петрарку и скандинавский эпос, первым перевел на русский язык “Песнь норвежского витязя Гаральда Храброго” из древней исландской летописи Квитменга сага.

* Николаем Львовым было произведено первое исследование о древнем зодчестве Москвы, которое явилось, по сути, первым исследованием о древнерусском зодчестве вообще: “Опыт о русских древностях в Москве 1797 года апреля в 1 день. Н. Л.”. Архитектор Джакомо Кваренги украсил рукописный альбом десятью акварелями.[59]

* Львов создавал образцы рисунков для шитья и вышивки: “вводил во всех родах рукоделия художественный хороший вкус, как-то... в Торжке, дав хорошие рисунки, приучил к изящным работам по сафьянному мастерству...”.[60]

* Автор эскизов орденов Святого Владимира и Святой Анны.

* В последний год своей жизни Николай Александрович возглавил экспедицию по обследованию минеральных вод Кавказа и Крыма, где вел экономические исследования, составил проекты водных лечебниц.[61] Он предложил самый экономный способ “без кирпича и без дерева устроить ванны... из самой горы, высечь их в сталактитовых отложениях в несколько ярусов. Проектировал сооружение теплиц на верхнем этаже, водоводов, по которым горячая вода из источников поступала бы в три этажа. Ванные с предбанниками и соединяющими их коридорами предложил устраивать в двух уровнях — двухэтажными. Предусмотрел устройство купальни, бассейна, душа, кофейного дома и буфета.[62]

* Во время экспедиции на Кавказ и Крым Львов произвел археологические изыскания: по просьбе А.Н. Оленина он нашел Тмутараканский камень, копировал надписи с древних могильных плит, сделал зарисовки барельефов плит.

* Исследователям литературного творчества Львова удалось в наши дни собрать его басни, стихи, эпиграммы, пьесы, переводы и издать "Избранные сочинения".[63] Будучи человеком деятельным, представителем передовых научных взглядов, Львов имел много недоброжелателей, завистников. Об этом писал его первый биограф Ф.П. Львов: “Всегда и во всех почти краях при открытии новых польз общественных страдали виновники оных. Труды подвижника, озлобляя зависть, нередко были гонимы! Той же участи подвержен был и г-н Львов”.[64] Землебитное училище закрыли. Оборота капитала не было, росли долги. “Долг считай на мне по приезду. Я заплачу! Право, заплачу!.. На том свете, мне сказывали, деньги недороги, а на здешнем ведь недолго жить”.[65]

Иной вселенную обмерил,

Другой ход солнечный проверил,

Измерил самый океан;

Нашел полночну стрелку,

А что же вышло на поверку,

Что? — продырявленный карман,

— писал он в “Послании к А.А. Мусину-Пушкину”.

Еще у Николая Александровича была мечта — составить словарь русских художников, чтобы “поставить их лицы в кивот памяти”.[66]

Не успел...

Он умер в Москве в ночь на 22 декабря 1803 года (по старому стилю). Мария Алексеевна была при нем.

Когда-то Львов писал о вечности, которая придет вслед за смертью:

К любви превыспренной и вечной

На крыльях радостных взовьюсь.

Он любил жизнь, любил жену и детей, любил Россию, много ездил по ней и украшал ее своими творениями. Его, “россиянина, в снегах рожденного”, в последний путь, в родное Никольское, Россия провожала рождественскими морозами.

Вероятно, прах Николая Александровича упокоили вблизи усыпальницы. Об этом свидетельствуют строки из стихотворения Державина “Память другу”:

Встает туман по всякий день —

Над кем? — кого сия могила,

Обросши повиликой вкруг,

Под медною доской сокрыла?

Кто тут? Не муз ли, вкуса друг?

После смерти мужа жизнь для Марии Алексеевны как будто утратила смысл.

Единственное, что ее беспокоило, что удерживало на этой земле, — это незавершенная отделка церкви Воскресения и родовой усыпальницы в Никольском: “Боже мой! Когда моё желание исполнится, чтоб в Никольской была служба”. Для этого, оказалось, необходимо, чтобы земля под церковью, домом священника и сторожкой была отведена епархии. Об отводе земли хлопотал Александр Михайлович Бакунин. Он подыскал священника из села Яконова и присматривал за строительством дома для него. Бакунин был одним из ближайших друзей, вероятно, душеприказчиком Николая Александровича. И даже после смерти Львова продолжал в письмах философский разговор с ним, разговор, обращенный в вечность.[67] Мария Алексеевна в письмах Бакунину сетует на бюрократические проволочки, которых немало в епархии: “...Гавриил Державин при дворе пожаловался петербургскому митрополиту на нашего архиерея” или: “Нет ли у тебя знакомого в консистории, чтобы освидетельствовали, что все здесь готово”.[68]

Храм освятили в августе 1806 года. Возможно, тогда и был перенесен прах Николая Александровича в мавзолей. Когда это свершилось, она успокоилась: “Хлопотам моим конца нету. А я уже устала. Что Богу угодно будет, то и будет”.

И было Богу угодно, чтобы через год, в июне 1807 года, Мария Алексеевна умерла, ей было 52 года. Как будто судьба отмерила им почти равные сроки земного бытия. Прах ее положили рядом с тем, кого она любила больше всех на свете.

У алтаря позднее появится бронзовая плита: “При вратах царских храма сего почиет прах соорудившего оный Николая Львова...”.[69]

В 1810 г. Державин приехал в Никольское поклониться могилам друзей, написал: “Да вьется плющ, и мир здесь высится зеленый, хор свищет соловьев, смеется пестрый луг”.

В начале 1930-х гг. в родовой усыпальнице все было поругано. Львовых в мавзолее нет.

“Но вечен род...”

Но вечен род! Едва слетят

Потомков новых поколенья,

Иные звенья заменят

Из цепи выпавшие звенья.

(А. Одоевский)

Львовы заботились о воспитании детей, стремились дать им разностороннее домашнее образование, они росли среди культурной элиты России. В атмосфере теплоты, творчества развивались их поэтические, музыкальные, художественные способности. Сыновья получили хорошее наследство, дочери — немалое приданое. Главное, что получили они в наследство — обостренное чувство чести и человеческого достоинства, умение сопереживать и прийти на помощь...

После смерти родителей опекуном детей Львовых стал Гавриил Романович Державин с супругой — Дарьей Алексеевной.[70]

Старший сын — Леонид Николаевич (1784—1847). После окончания юнкерской школы при Сенате был определен в Коллегию иностранных дел, три года служил при посольстве в Мадриде. Возвратился в Россию в 1807 г.

Унаследовал усадьбу Никольское. В июне 1812 г. Леонид пригласил молодого тогда художника Максима Воробьева (1787—1855) погостить в Никольском. Известна серия рисунков М. Воробьева, созданных в тот приезд: “У колодца в деревне”, “Хаты”, “Пейзаж с ветряной мельницей”, “Никольское”, “Фонтан в селе Никольском” и одна картина маслом — “Уборка сена”[71].

Леонид Николаевич прошел военную кампанию 1812—1815 гг., получил Крест воинского ордена меча из рук принца, впоследствии короля Швеции, и орден Св. Владимира IV степени с бантом.

В 1817 г. он вышел в отставку и женился на семнадцатилетней троюродной сестре Елене Николаевне Козляниновой, “в высшей степени образованной и любезной” девушке, к тому же она была талантливой художницей и скульптором.

Согласно воле вдовы Державина Дарьи Алексеевны, в ее многостраничном завещании именно Леониду были завещаны все сочинения поэта, как изданные, так и неизданные.[72] Л. Львов был дружен с Н. Гнедичем и К. Батюшковым.

Став семейным человеком, Леонид занимался обустройством отцовского дома, хозяйственной и производственной деятельностью. В 1840-е гг. в Никольском была самая большая в Новоторжском уезде сыроварня производительностью 465 пудов в год.[73] По воспоминаниям старожилов, сыр славился необыкновенным вкусом, потому что на выпасных лугах росла особая трава, придающая молоку своеобразный привкус. Продукция сыроварни поставлялась в Торжок, Петербург и Москву, приносила 1860 рублей прибыли.[74] В Вышневолоцком уезде, недалеко от села Покровское, на берегу р. Цны в 1832 г. Львов построил первый в округе завод по производству оконного стекла,[75] который позднее будут называть Цнинским. Львов владел и винокуренным заводом в д. Скоково. К этому времени за ним числилось более 1000 душ крестьян в Новоторжском и Вышневолоцком уездах, из них большая часть доставшихся по наследству, а 281 — благоприобретенных.[76]

Леонид Николаевич занимался и общественной деятельностью: в 1829 г. был избран почетным смотрителем Новоторжского уездного училища, а в 1833 г. его избрали на трехлетие почетным попечителем Тверской гимназии.[77]

Наверное, от всех заводов и избраний отказался бы Леонид Николаевич, если бы это спасло от трагедии его семью, спасло его детей. Вероятно, кровное родство сказалось на слабом здоровье потомства.

По воспоминаниям В.А. Полторацкого, у Львовых было “тринадцать детей, из которых в своем родовом Никольском они похоронили девятерых, преждевременно погибших от наследственной чахотки. Предположив, что главной причиной был суровый климат Тверской губернии, отец и мать решили переселиться с остальными детьми на юг Франции. Прошло всего три года, и в Петербург вернулась мать с одним сыном Леонидом”.[78]

Леонид Николаевич умер, вероятно, во Франции, в возрасте 63 лет, погребен в родовой усыпальнице в усадьбе Никольское. Через три года рядом положили Елену Николаевну. Было ей 50 лет.

Александр Николаевич (1786—1849), как и Леонид, окончил юнкерскую школу при Сенате, служил переводчиком в Коллегии иностранных дел.

Прошел военную кампанию 1812—1815 гг. За отличия в сражениях был награжден золотой саблей с надписью “За храбрость”, орденом Св. Анны II степени, прусским орденом “За заслуги”.

После Отечественной войны, в 1816 г., уволился со службы в чине подполковника.

Много путешествовал. В 1824 г. в Риме познакомился с Карлом Брюлловым, который оказался в затруднительном положении. Львов “все за него заплатил, не сказал ему ни слова...”. Брюллов вспоминал: “Он истинно добродетельный был человек, я написал его портрет в три часа”. Это был один из первых и один из лучших портретов художника. Александр Николаевич был знатоком и ценителем живописи, известен как художник-любитель.

В 1825 г. он женился на Наталье Николаевне (1754—1845), дочери Н.С. Мордвинова, известного адмирала, первого морского министра. Молодая семья поселилась в имении Бобылёвка Саратовской губернии. Львов занимался благотворительностью: 20 лет был членом Комитета попечительного о тюрьмах общества. Был инициатором издания книг нравственно-духовного содержания для заключенных. Занимался гомеопатией, и во время холеры 1831 г. ему удалось спасти 564 человека. За это Высочайшим указом ему было пожаловано звание камергера двора Его Императорского Величества.[79]

Александр Николаевич имел дом в Москве. Незадолго до смерти в духовном завещании он написал: “...Желал бы я, друг мой, чтобы при похоронах моих не было бы лишнего церемониала, которого я и при жизни не любил... и вообще прошу похороны сделать поскромнее”.[80] Умер в возрасте 63 лет в Москве, погребен на кладбище Ново-Девичьего монастыря. У него было две дочери и сын Николай, среди девятерых детей которого были государственные и общественные деятели, люди искусства, которые оказались в родственных связях с графами Бобринскими, Гагариными, Толстыми, кн. Голицыными.[81] Дочь Варвара (1864—1940), в замужестве Бобринская, занималась социально-просветительской деятельностью, попечительством о бедных Хитрова рынка. Сын Николай (1865—1940) — депутат I, III, IV Государственных Дум, член ЦК кадетской партии и партии прогрессистов, участник Ледового похода. Сын Владимир (1872—1930) — депутат III, IV Государственных Дум, член Временного правительства, обер-прокурор Святейшего Синода.

После смерти Николая Александровича Мария Алексеевна болела, дочери жили в доме Державиных, у тетушки Дарьи Алексеевны.

И из праха возникают

Се три розы, сплетшись в куст,

Веселят, благоухают,

Разгоняют мрачну грусть.

— писал в память о Марии Алексеевне Г.Д. Державин.

Дочери Львовых оказались незаурядными, удивительными женщинами.

Елизавета Николаевна (1788—1864) — старшая из дочерей Львовых. Очаровательная, казалось, избалованная девушка принимала живое участие в литературных вечерах в доме Державина, стала личным секретарем Гавриила Романовича. К вниманию многочисленных поклонников была холодна, что беспокоило опекунов. Вопреки их воле двадцатилетняя Лиза вышла замуж за овдовевшего двоюродного дядюшку Федора Петровича Львова. Его первая супруга Надежда, приходившаяся Лизе двоюродной сестрой, умерла при родах, оставив мужа, которому было уже за сорок, с десятью детьми. Лиза, хрупкая девушка, унаследовала железный характер. История повторяется. В сопровождении братьев Леонида и Александра она уехала из дома и тайно обвенчалась с Федором Петровичем в небольшой сельской церкви близ Петергофа. Елизавета Николаевна стала верной женой и прекрасной матерью десяти приемным и шестерым своим детям. В доме устраивались музыкальные вечера, ставились домашние спектакли, и именно ей удалось составить “связь и счастье всей семьи”, как позже вспоминал о мачехе Алексей Федорович, автор первого российского гимна “Боже, Царя храни!”. После смерти мужа Елизавета Николаевна жила в доме Алексея Федоровича.

Она скончалась в возрасте 76 лет. “...Вся жизнь этой замечательной женщины прошла в заботах о других, и умирая, она осталась себе верна: прощаясь с детьми, она просила их, чтобы они не простудились на похоронах ее, чтоб Алексей не забыл надеть теплые калоши...”[82]

Вера Николаевна (1792—1873) вместе с сестрами воспитывалась у Державиных. Хорошо играла на фортепиано, принимала участие в домашних спектаклях. В доме Державиных она встретилась со своим будущим мужем, Алексеем Васильевичем Воейковым. Они венчались весной 1812 г., когда Алексей ненадолго приехал в Петербург из Вильны. Он прошел всю военную кампанию, был флигель-адъютантом Александра I, произведен в генералы. Д. Доу написал его портрет для Военной галереи Зимнего дворца. Воейков был другом М.М. Сперанского, опала которого отразилась на его судьбе. В 1816 году он вышел в отставку, вместе с молодой женой уехал в глушь Тамбовской губернии, в имение Ольшанка. В 1825 г., в возрасте 47 лет, Алексей Васильевич умер, и Вера Николаевна посвятила себя воспитанию троих детей. Сыновья получили образование в Императорском Царскосельском Лицее. Леонид известен как библиофил, собрал крупнейшую коллекцию гравюр, служил в земстве; Алексей служил в Военном министерстве, генерал-майор. Дочь Мария (1816—1895) — художница-портретистка, детская писательница. В 1843 г. она вышла замуж за Дмитрия Поленова — дипломата, археолога. Их дети — известные художники Василий и Елена Поленовы.

Прасковья Николаевна (1793—1839) — младшая дочь Львовых. С десяти лет воспитывалась в доме Державина. “...Хорошенькая брюнетка, удивительно как привлекательна и скромна” прекрасно музицировала на арфе, фортепиано, пела, участвовала в домашних спектаклях.

Прасковья была так же секретарем Державина, подробно описала последние дни Гавриила Романовича, на ее руках он и умер. Замуж вышла в 1819 г. за Константина Матвеевича Бороздина, историка, археолога, библиофила. Самая младшая среди братьев и сестер, Прасковья Николаевна раньше всех ушла из жизни — в 1839 г. Остались две дочери. Старшая, Варвара, была фрейлиной вел. княжны Ольги Николаевны. Мужем ее стал двоюродный брат, Леонид Алексеевич Воейков. Когда скончалась Прасковья Николаевна, второй дочери, Елене, было два года, она воспитывалась в семье Поленовых.

Никольское со второй половины XIX в.

В 1850 г. после смерти матери, Елены Николаевны владельцем Никольского стал единственный наследник, 20-летний Леонид Леонидович Львов.[83] Владимир Полторацкий, родственник и друг детства Леонида, вспоминал, что летом 1850 г. заехал к нему в Никольское. В доме, как и прежде: “картины на стенах, мебель у камина, мольберт в углу, особенно под стеклом восковые фигуры, артистичной работы, талантливого художника — женщины Елены Николаевны, — все, все до малейшей вещицы в большом своеобразном доме переносило меня в тот отрадный период детства, когда мы, в курточках, бегали, шумели и возились здесь с Леонидом”.[84]

В 1859 г., когда по решению Академии наук Я. Грот стал готовить полное собрание сочинений Г.Р. Державина, обратился к Леониду Леонидовичу, который унаследовал от отца рукописи сочинений поэта. Он “изъявил полную готовность содействовать... побывав лично в селе Никольском (близ Торжка), — писал Я. Грот, — я возвратился оттуда с большим собранием рукописей, представленных владельцем академии”.[85]

В июне 1860 г. у Львова гостил племянник Василий Поленов. Известны его рисунки церкви-мавзолея и усадебного дома с надписью “Дом Леонида Леонидовича в Никольском”. К этому времени Львов уже был женат на Юлии Павловне Скрыпициной, "фрейлине Их Императорского Высочества”. У них были два сына: Эммануил (1860—?) и Георгий (1861—?). Семья жила в Петербурге, но лето проводила в Никольском.[86] Леонид Леонидович, имея уникальный семейный архив, задумал написать книгу “Три деда” — о Н.А. Львове, Г.Р. Державине и В.В. Капнисте. Не успел. Он умер в возрасте 45 лет.

Сыновья, достигнув совершеннолетия, стали совладельцами Никольского. Эммануил бывал на родине предков редко, так как служил управляющим императорским имением Ливадия в Крыму. Георгий (Юрий) служил в Новоторжском земстве, был начальником 2 участка в Торжке. Был женат на Ольге Владимировне Штюрмер.[87]

Судьба усадьбы Николая Александровича — Никольского — в послереформенное время была типична: общее запустение привело господский дом в аварийное состояние. В начале XX в. была разобрана большая часть центрального дома вместе с портиком. С 1887 г. Никольское сдается в аренду курскому помещику П.П. Шахотину. В 1900 г. усадьбу выставляют на торги, но Львовым удается все же на какое-то время удержать имение: в 1904 г. Никольское продают на имя жены Эммануила Леонидовича — Анны Игнатьевны Львовой. После смерти мужа, в 1915 г., она продает имение Марии Даниловне Каменской — актрисе Императорских театров.[88]

По воспоминаниям художника И.М. Митрофанова (тогда студента училища живописи), “в 1916 г. уездный предводитель дворянства Балавенский решил издать отдельную книгу о Никольском. Для иллюстрации надо было сделать 4-5 красочных воспроизведений и 10-12 карандашных зарисовок”.[89] Митрофанов приехал в имение, его поселили в комнате управляющего. Он оставил несколько наивное, но, вероятно, последнее описание Львовского дома: “В портретной чинно висели изображения генералов и их жен. Тут же я видел портрет Николая Александровича... в кабинете висело несколько рисунков Николая Александровича из путешествия по Италии, а также зарисовки быта местных крестьян.

Обстановка ампирная, перемешана с работами крепостных столяров и резчиков, удивительно художественно сделанными. ... Имение уже разрушалось. Садовая беседка уже не существовала. И пришлось ехать в Борок к родственникам Львова,[90] чтобы восполнить этот пробел. Полуразрушенная беседка в парке была построена по проекту Н.А. Львова и тождественна Никольской”. В 1918 г. И.М. Митрофанов вновь посетил Никольское и не узнал его: “точно передо мной был какой-то двойник, отдаленно напоминавший минувшее время. Все было разгромлено, и прежде всего и артистичнее — мавзолей, в котором находился фамильный склеп Львовых с гробами. Даже камни разворочены. Тут же валялись туфли покойников. ... Изорваны 22 иконы кисти Боровиковского в церкви, изломан в куски великолепный иконостас. ... Все разрушено и поругано. В доме тоже свалка, беспорядочно разбросаны бумаги, книги, письма. ... Нашел старую учительницу, и она рассказала, как жгли иконы и прочие церковные вещи. У нее удалось купить настольную лампу из рабочей комнаты Львова с драконами. Хозяин звал ее лампой Аладдина. ... Позднее удалось достать икону Боровиковского, писанную на доске, с автографом. Икона была подарена Н. Львову в день тезоименитства. Ею заинтересовался К.Ф. Юон, и мы отправили образ в Государственный музей иконописи”. Нам пока не удалось разыскать в названном музее икону Боровиковского. Где-то, быть может, пылится и львовская “лампа Аладдина”.

Венок новоторжских усадеб

Монография о творчестве Львова написана цепью строений его в Новоторжском уезде, но все ли подобраны развеянные временем листки — кто знает?

(А.Н. Греч)

Арпачёво

В садах настурции и розаны,

В прудах зацветших караси, —

Усадьбы старые разбросаны

По всей таинственной Руси.

(Н. Гумилев)

Арпачёво (Рапочёво) Новоторжского уезда Тверской губернии, что в 17 верстах от Торжка — родовое гнездо Львовых — с окрестными деревнями и пустошами в 1669 г., 1683 г. было пожаловано за службу стряпчему Борису Пименовичу Львову. Дед Н.А. Львова, капитан Петр Семенович, по семейной легенде, “витязь здешних мест и гроза всего уезда”, умер в 1746 г. Был женат на Пелагее Ивановне Соймоновой (умерла не ранее 1749 г.). У них было три сына. Старший, Александр (отец Н.А. Львова), получил в наследство сельцо Черенчицы, а родовая усадьба Арпачёво была завещана сыновьям Николаю и Петру.[91]

Николай Петрович (1726—1788) — коллежский советник, председатель Палаты уголовных дел Тверского наместничества. Был женат на Степаниде Дмитриевне Свечиной. Они имели троих сыновей и дочь. Старший, Петр (1755—1824), после окончания Артиллерийского кадетского корпуса, с 1772 г., служил в армии почти 35 лет. Под командованием Суворова, Потемкина, Гудовича был участником многих походов и сражений. Славный воин-кавалерист вышел в отставку в 1809 г. в чине генерал-лейтенанта “с мундиром”.

Петр Петрович (1741—1794) — надворный советник, избирался предводителем новоторжского дворянства (1791—1793). В доме П.П. Львова в Твери вместе с его 9 детьми воспитывался Иван Крылов. Среди сыновей Петра Петровича наиболее известен Федор Петрович (1766—1836) — тайный советник, статс-секретарь Государственного Совета, директор Придворной певческой капеллы, первый биограф Н.А. Львова. Первым браком он был женат на Надежде Ильиничне Березиной (1776—1810), племяннице Марии Алексеевны Львовой, имел десятерых детей. Овдовев, женился на Елизавете Николаевне Львовой, которая приходилась ему племянницей. Из 16 детей Федора Петровича наиболее известен Алексей — выпускник Института корпуса инженеров путей сообщения, композитор, непревзойденный скрипач, директор Придворной певческой капеллы, автор российского гимна “Боже, царя храни!”.

Усадьба Арпачёво раскинулось на берегу речки Таложенки, которую воспели Александр Бакунин:

Одна Таложня сверкает,

В ней одной вода блестит...

и Федор Львов:

О речка кроткая, родная!

Питомец твой, тобой вздыхая,

Пришел к тебе с страны чужой.

Ныне сохранилась только церковь во имя Казанской иконы Божьей матери с колокольней, возведенные по проекту Н.А. Львова. Вблизи — церковный пруд, в котором отраженная колокольня кажется маяком. Колокольня хорошо просматривается и с окрестных дорог — служит своеобразным ориентиром.

Недалеко от церкви, на пологом холме, еще “читается” место, где стоял когда-то господский дом. С этого места и сейчас открывается замечательный вид на Таложенку, на сосновый бор и поля. Сохранилась фотография господского дома: двухэтажный, в шесть окон, украшенный пилястрами, но нет здесь ни классического портика, ни львовского бельведера с венецианским окном.

В 1782 г. владельцы села — дядья Николая Александровича Николай Петрович и Петр Петрович — обратились в Тверскую духовную консисторию за разрешением на сооружение каменной церкви. Разрешение было получено, и рядом с деревянной церковью Св. Николая чудотворца (были еще приделы Казанской иконы Божьей матери и Александра Свирского) стали строить новую. Старая церковь помнила многое: как в 1747 г. венчался Александр Петрович с Прасковьей Федоровной, как крестили Николая Александровича, помнила исповедальные речи и причитания об уходящих...

Строительство нового храма затянулось на девять лет. Церковь и колокольню поставили по оси восток — запад, вдоль усадебной дороги.

Характерный для Львова кубовидный объем храма с юга и с севера украшен шестиколонным греко-дорическим портиком, поставленным на площадке белокаменной лестницы. Каменные урны фланкировали лестничные входы. Барабан — неравносторонний восьмигранник, большие грани которого продолжают плоскость стены, завершен шаром с крестом. У ворот храма когда-то стояли небольшие мушки для стрельбы во время пасхальных утрень.[92]

Кубовидный храм и высокая четырехъярусная колокольня своеобразной формы, напоминающая маяк, находятся в архитектурном ансамблевом единстве.

Основание колокольни кубическое, с конусообразными опорами по углам, на нем поставлен цилиндрический объем, завершенный круговым балкончиком, следующий ярус — звонница с четырьмя арками, четвертый ярус — восьмерик с четырьмя круглыми окнами.

Интерьер храма воспринимался как ротондальный: углы основного объема архитектор “спрятал” за массивные пилоны, украшенные парными ионическими колоннами. Восьмерик барабана также решен в виде купольной ротонды.

Освящение храма состоялось 16 августа 1791 г.[93] На семейное торжество съехались все Львовы. Об этом празднестве на другой день Николай Александрович рассказал в письме к Петру Лукичу Вельяминову: “Вообрази себе и меня, сделавшегося архитектором нашествием Духа и в церкви своего произведения благословляющего силу Его; прибавь еще хор семи братов и трех сестер, согласно и краснопоющих Его славу и торжество правящего голосами их отца, строителя храма, доброго дяди моего”.[94]

По-львовски необычно был устроен иконостас храма: “Пальмы у меня поддерживают из их же ветвей сплетенную сквозную решетку, ... несколько херувимов с ваиями переплетенное их орудие защищают оный от рук недостойных, дозволяя, однако, глазу прелестью святыни приводить души их к покаянию... Представь себе, братец, небольшое число людей, собранных единодушно благодарностью, соединенные законом и родством, в темную ночь в лесу пальмовом, который освещен нарядными светильниками и накурен ароматами. Дым сей такие чудеса делал, виясь по полу и между зелени, что лица, на алтарной стене написанные, казались движущимися, а люди, ходящие по земле, — на воздухе. Херувимы на пальмах иконостасных поминутно умножались и уменьшались, выглядывая из тучек благовонных...”.[95]

Необычный пальмовый иконостас Львова простоял век. В 1891 г. его заменили новым, двухъярусным, полукруглой формы, с колоннами. По мнению А.Н. Греча, от старого иконостаса оставались живописные работы Боровиковского, часть которых была вмонтирована в новый иконостас. Это были иконы, выполненные гризайлью по красному фону — медальоны Царских Дверей с изображением Тайной Вечери, Благовещения и евангелистов и живопись на свитках, которые обвивали стволы деревьев. Наиболее интересными являются северные и южные двери, с символическим изображением старого закона и новой благодати.[96]

Через три года после освящения храма, в возрасте 53 лет, умер Петр Петрович.

Похоронили его на родовом кладбище Львовых, где покоились предки и старший брат его, Александр Петрович. Могилы их не сохранились. Но имеются некоторые сведения о надгробном памятнике отца архитектора А.П. Львова, поставленном Николаем Александровичем. После революции, когда крушили и растаскивали все, с надгробного памятника местные крестьяне сорвали четыре чугунных плиты. Они им “пригодились в хозяйстве”. Об этом рассказал в своем экспедиционном отчете 1926 г. исследователь Б.И. Коплан. Одну из плит он нашел замурованной в крестьянской печи, поэтому скопировать эпитафию не удалось. Другая плита служила подом печи в церковной сторожке, на ней исследователь обнаружил эпитафию М.Н. Муравьева.

Сей муж потщился век в законе Божьем быть,

И Бог ево в своем жилище успокоил,

Кто б ни был ты, чей взор сей камень удостоил,

Живи, чтоб и ты мог небо заслужить.

(Соч. друг сына его М. Муравьев.)

Прошло почти 80 лет, Алла Петровна Львова занялась поисками этих плит.[97] И труд ее был вознагражден: в 2004 г. в Арпачёве она отыскала три чугунные плиты с памятника А.П. Львова: с эпитафиями М. Муравьева, (приведенная выше) и И.И. Хемницера:[98]

Под сей гробницею лежит скончавший век

Монарху верный раб, согражданин полезный,

Достойнейший отец, друг, кротостью любезный,

И добродетелью почтенный человек.

(Соч. друг сына его И. Хемнитцер)

На третьей плите надпись:

"Зделана 1777 году на олонце при александровском заводе и здесь поставлена в том же году ”.

В 1777 году, в начале августа, вернувшийся из длительного путешествия по Европе 26-летний Николай Львов поставил надгробный памятник на могиле отца. Почему плиты эти изготавливались в Олонецком крае? Горнозаводскую службу России возглавлял в те годы (1771—1781) Михаил Федорович Соймонов, который приходился двоюродным дядей Н.А. Львову. Александровский чугуноплавильный пушечный завод строился под руководством Аникиты Сергеевича Ярцова (1737—1819), в те годы он был начальником олонецких заводов. Ярцов был женат на сестре Н.А. Львова — Надежде Александровне (1747—1829).[99]

Была еще плита с эпитафией Г.Р. Державина. Может статься, отыщется и она?

Мы не знаем, каким был памятник. Возможно, пирамидальным: в XVIII в. прочно утвердилось значение пирамиды как символа вечности, незыблемости, добродетели. Пирамида была одной из излюбленных архитектурных форм Н.А. Львова. У Державина были даже стихи в форме пирамиды.

Зрю

Зарю

Лучами

Как свещами

Во мраке блестящу

В восторг все души приводящу

Но что? — От солнца в ней толь милое блистанье

Нет! — Пирамида - дел благих воспоминанье.

Арпачёвский некрополь семьи Львовых практически полностью уничтожен. В последние годы были обнаружены несколько надгробных плит (как и плиты с памятника отца Н.А. Львова, их отыскали в разрушенных домах с. Арпачёва). Они находятся на хранении в храмах Казанском (с. Арпачёво) и Петропавловском (с. Красное). На одной из плит — имя славного кавалериста, генерал-лейтенанта Петра Николаевича Львова.

В наши дни ведутся работы по реставрации Казанского храма. Рядом стоит обветшалая колокольня, ждет своего часа возобновления, на ее крыше свили гнездо аисты.

Знаменское-Раёк

Вкус Львова обнаруживается в колоннах и ротондах...

(Д.П. Бутурлин)

Шедевром архитектурного творчества Львова называют усадьбу Знаменское-Раёк. Эти земли были вотчиной дворян Глебовых, предок их рода, “муж честной Облагине” прибыл в Россию из Швеции при Дмитрии Донском. Известно, что со второй пол. XVIII в. там, где речка Десенка впадает в Осугу, была старая усадьба Глебовых: деревянный барский дом с флигелем, хозяйственные постройки и конный завод. Невдалеке от усадьбы (в 2-х верстах) находился погост Рай с деревянной Знаменской церковью. Иван Федорович Глебов построил в 1764—1772 гг. каменный храм рядом с деревянным. Закончив строительство храма, он решил отойти от дел и произвел раздел имущества между четырьмя сыновьями. Возможно, это было связано с уходом его супруги Прасковьи Ивановны в монастырь и женитьбой старшего сына Федора, которому, по общему согласию, досталось село Знаменское с деревнями.[100]

В 1772 году 48-летний генерал-майор Федор Иванович, будучи вдовцом, обвенчался с Елизаветой Стрешневой, которой исполнился 21 год. Она была представительницей знатного боярского рода, к которому принадлежала Евдокия Лукьяновна Стрешнева, супруга царя Михаила Романова. Отец Елизаветы Петр Иванович Стрешнев, генерал-аншеф, киевский губернатор, мог в жизни многое, но, казалось, не в его силах одно — иметь наследников: он похоронил восьмерых детей, после рождения девятого умерла жена, оставив дочь Лизоньку. Маленькая дочка не знала слова “нет”. Отец “не отказывал самым глупым моим капризам”, — вспоминала Елизавета Петровна. Перед ее любимой куклой Катериной Ивановной гости должны были почтительно расшаркиваться, а в праздничные дни для куклы закладывали парадную карету и катали ее по улицам Киева. Для любимой дочери приглашались лучшие гувернеры и учителя. Когда Ф.И. Глебов попросил руки Елизаветы, Стрешнев отказал, но вскоре он занемог и перед смертью благословил выбор дочери.[101]

Через два года, в 1774 г., умер Иван Федорович Глебов, согласно его воле, был погребен в Старицком Успенском монастыре. Сохранился надгробный памятник.

Строительство усадьбы Знаменское-Раёк Федор Иванович начал в 1787 г., хотя подготовка шла несколько лет: был построен кирпичный завод, помещения для хранения глины и кирпича, завозили белый камень — известняк. Усадьбу решили строить на новом месте, на высоком холме, плавно спускавшемся к излучине речки Логовежь. Эти земли тогда были церковными, Глебов договорился об условиях строительства, но официально отвод земель был оформлен через век потомками Федора Ивановича.

Автором архитектурного ансамбля усадьбы Знаменское-Раёк исследователи считают Н.А. Львова, атрибуция проведена по совокупности стилистических признаков и по косвенным источникам. Известны имена архитекторов, под чьим надсмотром велось строительство в Знаменском: Франц Буци (он вел и строительство Борисоглебского собора в Торжке), Александр Трофимов (будущий тверской губернский архитектор), Вальтер Ирвен (англичанин, работал со Львовым по разработке каменного угля).

В 1798 г. завершилась отделка интерьера в доме: уложены искусственный мрамор и рисунчатые паркетные полы, выполнены настенные росписи,[102] в основном построены парковые сооружения. В мае Глебовы освятили дом и переехали в усадьбу. Больше двух недель продолжались торжества: был приглашен оркестр, гостей катали на судне по Логовежи, показывали парковые затеи. Одни гости уезжали — приезжали другие.

Усадьба находилась в двух верстах от государевой дороги, Петербургского тракта, от которого подъездная аллея приводила гостей к триумфальной арке ворот. Изящные каменные вазы аттика и растительный орнамент кованой чугунной решетки ворот перекликаются с окружающей природой. По обе стороны от ворот расходится колоннада, охватывающая огромный овальный парадный двор, напоминающий древнеримский форум. Колоннада, эта “белая сказка колонн”, украшает господский дом как ожерелье, замком которого служат въездные ворота. От ворот до флигелей колонны одинарные, а флигели соединяются с домом двойной колоннадой-галереей с балюстрадой. Позднее в центре парадного двора был устроен фонтан, а по периметру установлены пушки для праздничных салютов.[103]

Архитектурное оформление флигелей, в которых размещались хозяйственные службы, театр и оранжерея, перекликается с центральным домом: кубы, завершенные куполом с шаром. Колоннада, флигели, дом — все гармонично соединено в архитектурный ансамбль, органично слито воедино, наполнено светом и воздухом.

Центром архитектурного ансамбля является дом, четырехколонный портик которого охватывает два этажа и заканчивается треугольным фронтоном. Колонны портика дома и колоннады двора, имея разную высоту, одинаковы по диаметру, что создает впечатление легкости портика и массивности колоннады.[104]

Главный дом с флигелями соединяла колонная лоджия. Из комнат верхнего этажа был выход на галереи, прогуливаясь по которым гости могли любоваться парком и окрестностями. Каждый этаж в доме имел функциональное назначение: в цокольном этаже находились хозяйственные помещения — кухня, кладовые, колодец; в среднем — вестибюль, бильярдная с террасой, библиотека с гостиной, девичья и парадная спальня; в третьем — купольный зал, овальная гостиная, парадная столовая с буфетной и кондитерской.

Парадная лестница дома поднимается на уровень второго этажа. Гости попадали в вестибюль, из него три двери вели в разные части здания. Дверь, расположенная напротив входа, вела в бильярдную, где еще сохранились камины с колоннами из светло-серого искусственного мрамора, в простенках когда-то висели зеркала в рамах из светлого дерева с бронзой. Стены бильярдной имели светло-розовый тон.

И сейчас просматриваются фрагменты рамок, украшавших окна и камины, с орнаментом в виде гирлянд из цветов и листьев. В одной из жилых комнат, рядом с бильярдной, сохранилась угловая печь, облицованная белыми изразцами с синим рисунком.[105] Из вестибюля правая дверь вела к парадной лестнице. Декоративное оформление ее не первоначально: тумбы с вазами, пилястры относятся к концу XIX века. Верхний марш лестницы заканчивается площадкой, с которой одна дверь ведет в парадную столовую, другая — в центральный зал.

Парадный зал прямоугольный, перекрыт овальным куполом, в центре которого отверстие, через него рассеивающийся свет попадал из бельведера, который освещали четыре большие окна полуциркульной формы. В бельведер вела крутая деревянная лестница. В этой небольшой комнате во время бала размещался оркестр. Отверстие купола ограждалось балюстрадой из мореного дуба.

В зале сохранилась роспись купола: кессонированный свод с розетками разного рисунка. Вокруг светового проема в овалах изображены двенадцать знаков зодиака. Фриз украшал орнамент из акантовых листьев и ваз. На западной стене, по обе стороны от двери, стояли камины, отделанные белым искусственным мрамором с декоративными вазами. В 1920-е годы в Райке побывал искусствовед А.Н. Греч, который ярко, в деталях, описал интерьер дома-дворца, вернее, то, что осталось от него (в то время там был санаторий для трудящихся). Вот как выглядел зал (в оформлении его чувствуется львовская выдумка): стены украшали лепные гризайли, легкий орнамент и медальоны, два камина; паркетный пол особой конструкции — “плавающий”, во время танцев он слегка покачивался, а сверху, из-под купола, лились мягкий свет и музыка.

Из зала можно пройти в парадную столовую, украшением которой был оригинальный фриз из 24 медальонов, изящные лепные рамки их завершались горельефными двуглавыми орлами, держащими в клювах лавровый венок. В медальонах размещались портреты династии Романовых, от Михаила Романова с супругой Евдокией, урожденной Стрешневой, до Екатерины Великой. Эта портретная галерея указывала на родство владельцев с царствующей династией. Сохранилась живопись плафона сложной композиции из ряда медальонов и цветочных гирлянд. Голубовато-зеленый фон стен сочетался с живописными панно на простенках: пейзажи, гирлянды цветочных букетов, растительный орнамент. Замыкала анфиладу комнат парадная спальня. Исследователи выяснили, что она была отделана искусственным мрамором серо-зеленого цвета с белыми и темно-зелеными прожилками, со вставками из искусственного камня. В отделке дверных и оконных проемов использовался розовый искусственный мрамор. В глубине комнаты был альков, отделенный коринфскими колоннами, где стояла кровать под пышным балдахином. Стены и плафоны многих помещений были расписаны. К сожалению, сохранились лишь фрагменты художественного оформления интерьера.[106]

Выход из дома в парк проходил через террасу с колоннами по широким боковым лестницам.

На устроение парка и сада в конце XVIII века тратились огромные средства, почти равные стоимости дворца.[107] В Знаменском парк включал в себя увеселительный сад с птичником и зверинцем, плодовый и ботанический сады. Плодовый сад был разбит к югу от парадного двора, там же построили и оранжерею, примыкавшую к флигелю.

В оранжерее успешно выращивали ананасы, персики, померанцы, абрикосы, фиги, арбузы. Для ботанического сада были выписаны фисташковые, лавровые, гвоздичные, шелковичные деревья и бергамоты. Из Никольского-Черенчиц от Марии Алексеевны присылаются саженцы для сада. Планировка парка в Знаменском-Райке характерна для Львова: логичное сочетание регулярного и пейзажного парков. Перед домом с запада — парадный двор и четкая осевая композиция — широкая классическая аллея от лоджии восточного фасада к реке Логовежи постепенно перерастала в пейзажный романтический сад с прудами и затеями. До наших дней сохранилась лишь одна из затей около парадного въезда: павильон-колодец, похожий на шлем древнерусского воина, со стрельчатыми проемами окон. Недалеко от дома, вблизи аллеи, устроили “вулкан” — насыпной холм, на котором были установлены большие водяные “собакинские часы”.

Справа от дома стояла изящная десятиколонная купольная ротонда-погреб. Цокольный этаж и арка входной лоджии были выложены из дикого камня-валуна. Как и в пирамиде-погребе в Никольском, вход фланкировали арочные ниши, стены украшали цветные фрески. Внутри холодильное помещение тоже расписано фресками. В беседку вела лестница из белого камня. По легенде, в полу беседки было отверстие, которое закрывалось столешницей. Подъемное устройство, находившееся в погребе, поднимало столик с угощениями.

Такие сюрпризы могли ждать гостей Глебовых. В начале 1990-х гг. беседка рухнула — был нарушен вентиляционный режим погреба. Остались груда белого камня, капители колонн и ледник, заполненный талой водой, в которой отражаются вековые липы. В нескольких метрах от беседки сохранился валунный арочный вход в ледник.

В архитектурном и инженерно-техническом решении этой ротонды явно читается почерк Н. Львова. Среди строителей усадьбы упоминались каменщики “господина Львова”, вероятно, они были приглашены в 1792—1793 гг. именно для строительства погреба-ротонды.

В парке было несколько павильонов. Исследователи документально подтверждают львовское авторство одного из них — “Троегранового домика”. Он находился вблизи аллеи, ведущей от церкви к вольеру, и был весьма оригинальной формы — равносторонний треугольник со срезанными углами, к каждой стороне которого пристроена полуротонда. Павильон отапливался, специально для него выложили “...камин, сделали еще две пары вазиков и еще делают 4 столика порфирового мрамора, которые будут обложены бронзой”.[108]

Близ речки был павильон — “Полуденный домик”, увитый плющом, где можно было в летний полдень укрыться от жары.

В юго-восточной части парка стоял павильон — открытая ротонда — храм Цереры с белокаменной статуей богини плодородия.

В зверинце, устроенном в парке, обитали олени, дикие козы, зайцы, “американские свиньи”. Птичий двор населяли павлины, лебеди, журавли, 12 видов кур.

По руслам речки Десенки и Безымянного ручья были устроены пять прудов с плотинами из валунов, мостами, островками, купальнями и пристанями. Грот южного пруда украшала каменная скульптура русалочки, смотревшей на реку сквозь завесу падающих вод.

Одновременно со строительством усадьбы, велось строительство ротонды-часовни Даниила Столпника в д. Васильева Гора, в двух верстах от Знаменского. Зал ротонды, диаметром около 4 саженей, идентичен большинству львовских усадебных церквей. Сохранилась фресковая роспись в зале, на внешних стенах и на откосах окон.

Глебов с увлечением занимался службами и хозяйством своей огромной усадьбы. В Знаменском работали мастерские: столярная по изготовлению мебели и гончарная, где по сервизным формам делали посуду. Для крестьян была открыта “учительская комната российской грамотности” и построена больница.

Скоропостижная смерть Федора Ивановича в ноябре 1799 г. не позволила осуществить все задуманное.[109] Елизавета Петровна после смерти супруга жила почти постоянно в своем Покровском и в Москве, на Большой Никитской, но до своей кончины в 1837 г. образцово вела хозяйство, неукоснительно следила за работой всех служб в Знаменском, которые приносили немалые доходы.

У Глебовых было два сына: Петр (1772—1807) и Дмитрий (1781—1838). После смерти двоюродного брата Елизаветы Петровны Ивана Николаевича, в 1803 г. прекратился род Стрешневых по мужской линии, тогда сыновьям Елизаветы Петровны разрешили носить двойную фамилию Глебовы-Стрешневы. Восприемницей старшего сына была сама императрица. По семейным преданиям, Екатерина II вместе с Елизаветой Петровной одевали маленького Петрушу в военную форму и смеялись тому, как серьезно он маршировал и командовал. В чине генерала 35-летний Петр Федорович командовал наступательной операцией под Прейсиш-Эйлау, был тяжело ранен, скончался от полученных ранений в октябре 1807 г. У него остались сын Федор и дочери — Прасковья и Наталья. О брате его Дмитрии известно, что служил коллежским асессором при Московском архиве, женат не был. Холостяком остался и единственный сын Петра Федоровича, и после смерти его в 1864 г. род Глебовых-Стрешневых по мужской линии пресекся. Когда внучка Петра Федоровича вышла замуж за князя М.В. Шаховского, им было разрешено сохранить фамилию Шаховские-Глебовы-Стрешневы.

Но не сохранили потомки Ф.И. Глебова фамильное наследие, распылились, переходя по женской линии, и родовые вотчины, и вещи, и портреты. Правнучка устроителей усадьбы княгиня Варвара Федоровна Гедройц в 1888 г. продала Знаменское-Раёк Александре Сергеевне Дубасовой, жене адмирала Федора Васильевича Дубасова (в 1905—1907 гг. генерал-губернатора Москвы). Продала в чужие руки с мебелью, библиотекой и семейным архивом. Новые владельцы перестроили парадный зал и лестницу.

После 1917 г. ценный исторический архив был растащен по соседним деревням: несколько грамот Бориса Годунова попали в мелочную лавку. Утраченного не вернуть. Спасенная часть архива Глебовых-Стрешневых, как и художественная коллекция, рассеялись по архивам и музеям.[110]

После революции хозяева усадьбы менялись. В 1919 г. в ней открыли дом отдыха, и в господском доме вместо канапе и кресел, обитых шелком, появились “однообразные шеренги кроватей”, казавшиеся нелепыми на фоне античных сюжетов фресок и изящного орнамента, украшавших стены и потолки. В 1925 г. в главном доме была устроена картинная галерея, но ненадолго. Затем в усадьбе были военный санаторий, детская колония. В 1980-е гг., после нескольких лет бесхозности, усадьба была передана под профилакторий машиностроительному заводу “Центросвар” (г. Калинин, ныне Тверь).[111] В настоящее время усадьба передана как объект историко-культурного наследия в доверительное управление фирме «Конкор». Здесь намерены создать гостиничный комплекс вьющей категории.

И сегодня, более двух веков спустя, еще живы липы старого парка, волшебным и неповторимым кажется дворцовый ансамбль, несущий печать тонкого и изящного мастерства. Усадьба Знаменское-Раёк созвучна парадным итальянским дворцам Палладио, но Львов вложил в нее содержание и дух русской усадьбы.

Митино-Василёво

Заброшенный дом.

Кустарник колючий, но редкий.

Грущу о былом:

"Ах, где вы, любезные предки?”

(А. Белый)

Львова считают создателем эталонных провинциальных усадеб. К таким усадьбам относятся Митино и Василёво. Архитектор проявил себя как новатор, создавший крупнейший усадебный комплекс, в который были включены ранее созданные усадебные сооружения, погост Прутня, шлюз и река Тверца, своей долиной объединяющая все это.[112] Когда Н.А. Львов приступил к проектированию усадеб Митино-Василёво в 80-е—90-е гг. XVIII в., архитектору предстояло увязать парковые и хозяйственные постройки с существующими уже господскими домами. Митино и Василёво создаются архитектором как комплекс, в котором единство композиции усиливается общностью художественного решения: широким использованием камня-валуна и зрительными связями между усадьбами.

Следует отметить, что эти земли были заселены с давних пор, потому что здесь проходили древние пути на Новгород. Импульс развитию усадеб был дан в XVIII в. созданием Вышневолоцкой водной системы, составной частью которой стала река Тверца.

Усадьбы Митино и Василёво принадлежали дальним родственникам Н.А. Львова.[113] Известно, что Дмитрий Перфильевич Львов в 1626, 1627 гг. являлся помещиком Новоторжского уезда.[114] Позднее (в 1687 г.) за участие в Чигиринском походе его сыну Ивану Дмитриевичу Львову (?—1689 г.) были пожалованы в вотчину земли верстах в семи от Торжка, по обе стороны Тверцы.[115] От Ивана Дмитриевича поместья будут переходить трем поколениям Иванов Ивановичей Львовых: его сыну, полковнику Ивану Ивановичу (ум. 1736), его единственному внуку, капитану Ивану Ивановичу (ум. 1739 или 1745) и его правнукам Ивану (1724—1793) и Дмитрию (1726—1782).

В конце XVII в. на правом берегу реки, близ дороги на Новгород, появилось сельцо Василёво. В середине XVIII в. на левом берегу Тверцы, в полуверсте выше по течению от Василёва, уже существовало и сельцо Митино, владельцем которого значился прапорщик Иван Львов.[116] Приказчиком в обеих усадьбах был Марк Иванов. Эти вотчины — еще предыстория усадеб. Известно, что в 1760-е гг. Дмитрий владел родовым гнездом — Василёвом, Иван был владельцем сельца Митина. Дмитрий Иванович, после смерти первой жены, 50-летним женился на Марии Федоровне Тыртовой (1752—1822). У них было два сына: Иван (1778—1817) и Сергей (1781—1857). После смерти Дмитрия Ивановича владелицей Василёва, при малолетних сыновьях, стала его супруга. При Марии Федоровне велось интенсивное строительство в Василёве.

Проезжавшие по Петербургскому тракту занимались “рассматриванием правого берега, а особливо прекрасного дома Госпожи Львовой”.[117]

Владелец Митина Иван Иванович был бездетным, поэтому в 1804 г. по разделу имущества его усадьба перешла к племяннику Сергею Дмитриевичу. Василёво получил Иван Дмитриевич, который был бездетным. После его смерти брат Сергей Дмитриевич становится владельцем двух усадеб.

Василёво

Первый барский дом в Василёве — “старая усадьба” — на правом берегу Безымянного ручья, вероятно, был построен в начале XVIII века. По обычаю того времени (до реформы 1762 г.), хоромы дворян были очень скромными и мало отличались от крестьянских, стояли они на местах “худших из всей усадьбы, а наилучшие места были заняты огородами и скотными дворами”.[118] Вскоре все изменилось, и усадебные дома заняли самые выигрышные позиции.

В XVIII в. в Василёво из Торжка можно было добраться по сухопутной дороге — по правобережью Тверцы — и по реке. Приезжающие в экипажах с Петербургского тракта из Митина переправлялись через Тверцу на пароме или в лодке. И сегодня просматривается место василёвского причала. От него пологий пандусный подъем ведет к въездной аллее бальзамических тополей. Тополей осталось очень мало; они, как старые служаки, еще стоят на своем посту. Подъездная аллея делает поворот и переходит в усадебную парковую аллею двухсотлетних раскидистых лип. По ней гости подъезжали к дому. Новый господский дом был поставлен на левом берегу ручья, на возвышенности верхней террасы. Слева от аллеи на пологих террасах раскинулся партерный парк, газоны и стриженый кустарник которого создавали широкие визуальные перспективы: дом, фасадом обращенный к реке, и другие парковые сооружения хорошо просматривались с Тверцы. Барский дом не сохранился. Нам представляется вероятным, что дом построили в 1771 г. Исследователи усадьбы Василёво не обращали внимания на гранитный камень с высеченной датой: “17 июля 71 ”. Возможно, памятная дата — строительство дома — была увековечена владельцами усадьбы таким образом.

Дом был деревянный, одноэтажный, на высоком фундаменте. Нам представляется возможным, что спустя лет двадцать, в конце века, создавая генеральный план усадьбы с парковыми и хозяйственными сооружениями, архитектор Н.А. Львов предложил несколько обновить, модернизировать дом: расширить его симметричными боковыми пристройками, украсить фронтоном с римско-дорическим портиком и, маскируя дерево, оштукатурить.

Пристроенные под прямым углом два крыла образовали парадный двор — курдонёр, к нему вела подъездная дорога из Торжка.[119] О перестройке дома в конце XVIII века свидетельствуют и найденные при обследовании обломки изразцов, изготовленных в разное время.[120] Обновленный дом уравновесил масштаб сооружаемых парковых и хозяйственных построек. С севера от дома были построены, возможно, по проекту Н. Львова, два корпуса хозяйственных служб, соединенные оранжереей. Вдоль восточного фасада дома до служебного корпуса, ограждая первую террасу парка, проходила подпорная стенка из камня-валуна, фрагментарно сохранившаяся и сегодня.

Усадебный парк и сад в конце XVIII — начале XIX вв., несомненно, представляли больший интерес, являлись визитной карточкой владельцев, признаками хорошего вкуса хозяина, на устроение их тратились огромные средства.

Одним из непременных парковых украшений того времени были искусственно созданные каскады прудов. В Василёве с южной стороны от дома, на Безымянном ручье, Львов спроектировал уникальную парковую водную систему, состоящую из террасных прудов. Вода прудов поддерживалась плотинами, которые украшались затейливыми гротами-каскадами и мостами. Особенно выразителен стометровый пятиарочный мост из камня-валуна, замыкающий систему каскадных прудов. Это непревзойденное инженерное сооружение, которому два века, можно назвать “каменной симфонией” Львова. Снаружи мост кажется полностью выполненным из камня-валуна, но за камнем находятся кирпичные стены и своды.[121] Стороны моста различны; фасад, обращенный к каскаду прудов, наделен богатой архитектурной пластикой арок, ниш, контрфорсов; сторона, обращенная к западу, к хозяйственному пруду, представляет собой глухую стену из камня-валуна. Это интереснейшее архитектурное сооружение гидропарка было многофункциональным: по нему проходила дорога из Торжка, в крайних нишах моста были устроены псарни,[122] а в средних арках располагались вольеры для лебедей и уток. Оформление вольеров оригинально: в большую арочную нишу из крупных валунов с замковым камнем архитектор вписывает три окна: верхнее — арочное, два других оконных проема отделены от входа своеобразными колоннами — вертикально поставленными валунами, капителями и базами которых являются камни. Перилами-ограждением моста также служат камни-валуны, между которыми натянуты кованые цепи.

Верхний пруд, самый большой, был хозяйственным, вода из него через центральную арку моста поступала во второй пруд, который замыкался первой плотиной. В ней был устроен грот, “своей красиво найденной аркой напоминающий римские античные мосты”.[123] Эта трехметровая арка из камня-валуна образовывала глубокую нишу. Войти в грот можно было с берега, по каменным ступенькам, через боковой проем. В прохладном гроте вы оказались бы перед радужной водной завесой. Средний пруд каскада завершался плотиной с небольшим гротом с аркой из разноцветного камня-валуна. По верху лотка были уложены камни разной величины. Потоки воды, проходя через них, создавали впечатление журчащего ручья. Через плотину сброс воды производился на террасу нижнего, самого маленького пруда, откуда вода выходила протокой, над которой был переброшен одноарочный валунный мост. Несколько валунов образовывали небольшой водопад, затем ручей спокойно впадал в Тверцу. Если смотреть на каскад со стороны реки, то видно увеличение объемов и усложнение архитектурных форм гидросооружений от небольшого одноарочного мостика к завершающему систему прудов пятиарочному мосту.[124]

На северном берегу второго каскадного пруда была беседка, главным фасадом обращенная к пруду. Называли ее “Храмом любви”, по форме: “полуциркульная, под аркой лоджия с двумя вписанными в нее тосканскими колоннами, держащими антаблемент...”.[125]

С южной стороны от нижнего пруда когда-то находись фонтаны. Исследователи обнаружили остатки деревянных труб напорного водопровода, идущего от верхнего пруда и массивную, выдолбленную из гранита чашу фонтана.[126] В архиве потомков последних владельцев Василёва сохранилась фотография фонтана нижнего пруда с каменной скамьей.

Планировка Василёвского парка, заложенная в основном Н. Львовым, сохранилась частично. Парковый партер с южной и северной сторон был обрамлен рядом скульптур и вазонов, которые сходились к дому под углом, что зрительно удлиняло перспективу со стороны реки. В нижней части партера находились два парковых сооружения: Красная башня (с севера), одна стена которой была выполнена в виде арок, и Белая башня (с юга), кубическое основание которой переходило в цилиндр — архитектурной формой она напоминала арпачёвскую колокольню в миниатюре.[127]

Барский дом прожил век. Во второй пол. XIX в. дом сгорел, тогда перестроенный восточный хозяйственный корпус стал барскими покоями. В те годы владельцем Василёва был старший сын Сергея Дмитриевича — Дмитрий. Он в 1826 г. закончил с серебряной медалью Благородный пансион Московского университета, где обучался искусствам и языкам. Служил в Департаменте внешней торговли.[128]

Во времена своей молодости Дмитрий Львов был нередким гостем в семье Олениных в Петербурге и на даче в Приютине.[129] В 1828 году в своем дневнике Анна Алексеевна Оленина неоднократно вспоминает “ленивого, но сентиментального” кузена Львова, который читал барышням стихи и, как верный рыцарь, готов был исполнить любую просьбу.

Наверное, трудно было не исполнить любое желание Аннет... Он остался холостяком, много путешествовал, подолгу жил в Париже и мало интересовался ведением хозяйства. Так и остался сентиментальным чудаком: собирал раковины и кораллы, любил читать французские романы. “Любимым занятием было вырезание из белой бумаги тончайших ажурных рисунков, наклеивание их на черный фон, что в рамке под стеклом давало очень приятные декоративные украшения...”, — таким запомнила его внучатая племянница.[130] И трудно было представить ей, что этот старый и одинокий человек в “неизменно теплом красном жилете, нюхающий табак и вытирающий нос красным клетчатым платком”, он всегда “один в маленьком щарабане” приезжал навестить сестру в их дом на Ямской в Торжке, слыл когда-то щеголем. Именно таким запечатлел его Александр Брюллов: в модном костюме, вьющиеся кудри напомажены и модно уложены... При первом взгляде на портреты очевидно сходство — Дмитрий был очень похож на отца, Сергея Дмитриевича.

Приспособленный под дом флигель был соединен с оранжереей, в которой выращивали персики и ренклоды, а над оранжереей “в утепленном помещении водилось 18 штук павлинов, частью обыкновенных, сине-зеленых с золотом, частью белых. Павлины взлетали на старую высокую липу и громким, довольно неприятным криком возвещали о том, что на противоположном берегу Тверцы кто-то взывает о перевозе”.[131]

Дмитрий Сергеевич умер на 93 году жизни, его погребли на родовом кладбище в Прутне, а имение он завещал племяннице Татьяне Петровне Балавенской.

Прошлое усадьбы еще остро ощущалось: в книжных шкафах сохранялись тома на французском языке, пушкинские альманахи и дуэльный кодекс.

Она пыталась вдохнуть новую жизнь в старую усадьбу, но ей это не удалось. Начиналась эпоха заката русской усадьбы. Татьяна Петровна перезакладывала Василёво, но удержать не смогла.[132]

На рубеже столетий, особенно после революции 1905 г., дворянские усадьбы были обречены. На смену романтичному, философствующему дворянству приходит новый класс — нарождающаяся буржуазия, как правило, выходцы из купечества, многие из них получили университетское образование, были энергичны и предприимчивы. Последним владельцем усадьбы стал Василий Ефремович Новосёлов, представитель новоторжской купеческой династии. Его жена — Глафира Ефремовна, урожденная Новосёлова, приходилась ему двоюродной сестрой. Новоселовы “усыновили малолетних мальчика и девочку из соседней деревни”, в приличном состоянии поддерживали дом и парк с каскадами прудов.[133] По воспоминаниям потомков, Василий Ефремович перед домом, на террасе партерного парка, устроил теннисный корт, где проводились соревнования между друзьями и соседями. Он сам был отличным теннисистом и, как истинный новотор, азартным голубятником, завоевывал гран-при на голубиных садках в Монте-Карло. По политическим убеждениям слыл либерал-демократом.[134]

В усадьбе летом устраивались музыкальные вечера, которые не обходись без участия музыканта-виртуоза Александра Александровича Волкова, закончившего консерваторию по классу органа с золотой медалью. Так продолжала существовать русская усадебная культура.

Ныне сохранилось ничтожно мало. Из построек: валунный мост, который в народе называют “Чертов мост”, полуразрушенная каскадная система прудов и восточный хозяйственный корпус, когда-то перестроенный под дом.[135] Перед домом — затянутый ряской небольшой пруд “Тритон”. Несколько замшелых каменных ступенек ведут к дому, рядом лежит камень, на нем высечено: “17 июль 71”. Исследователям еще предстоит раскрыть тайну этой надписи.

Митино

Садик запущенный, садик заглохший:

Старенький, серенький дом;|

Дворик заросший, прудок пересохший;

Ветхие службы кругом.

(Вел. кн. К. К. Романов)

Усадьба Митино появилась позднее Василёва, была меньше по территории, более камерной, находилась на левом крутом берегу Тверцы, но обе усадьбы были неразрывно связаны и ближайшим родством владельцев, и замыслом зодчего, преподавшим их как единый комплекс.

“Мягкая” государева дорога Петербург — Москва проходила по левому берегу Тверцы.[136] С 1834 г. дорогу подняли с берега вверх, она прошла по территории усадьбы Митино. В 1850 г. трассировку дороги изменили: нынешняя автотрасса на этом участке совпадает с ней, проходит в полутора километрах от усадьбы. От шоссе к Митину ведет просека, перерастающая в подъездную аллею вековых лип и берез. При въезде в усадьбу сохранились многовершинные ели — это остатки живой изгороди, когда их перестали подрезать, образовалась многоверхушечность. В бывшей усадьбе ныне санаторий.[137] В Митине сохранились: усадебный дом (не львовский), частично — хозяйственный комплекс и парк, созданные на рубеже XVIII—XIX столетий по проектам Н.А. Львова. От зоны хозяйственных построек начинался парк. В нем можно встретить немного старожилов — реликтовых экземпляров бальзамической ели, канадской лиственницы, каштана конского павиа, черного ореха; в основном, в парке сейчас порослевые экземпляры. Просматривается планировочная структура парка: множество дорожек и камни-валуны — ориентиры их направления. Это, пожалуй, и все, что осталось от пейзажного парка, в котором “излучины и повороты не для того сделаны, что так вздумалось садовнику, но каждая из оных имеет свое намерение и причину”, и лишние шаги гуляющего будут оплачены новым, неожиданным удовольствием, впечатлением: сюрпризом-беседкой, “древними” развалинами, горкой-цветником или садовой скамейкой.[138] Цель извивающихся дорожек — открывать все новые виды. Разнообразие не в многочисленности объектов, а в множестве восприятий одного объекта, разносторонних видов на один и тот же объект... Ни беседок, ни павильонов, ни других сюрпризов барского парка в нынешнем не сохранилось. Зато появились “девушка с веслом” и летняя танцплощадка.

Если мы спешим, то приближаемся к дому по подъездной аллее, справа кое-где сохранилась засека из валунов — граница усадьбы. Перед домом, со стороны парадного входа — небольшой партерный парк с газоном, клумбами и симметричными декоративными елями. Место для усадебного дома было выбрано с большим вкусом: на естественном высоком берегу реки, в излучине, близ впадения в нее ручья. Ныне существующий дом построен в 30-е годы XIX столетия на месте и, вероятно, на фундаменте старого дома.[139] Первый дом появился в 80-е годы XVIII в., он был поставлен “во вкусе доброй старины”: одноэтажный, деревянный, оштукатуренный, на высоком фундаменте, отделанном камнем-валуном. Новый дом — двухэтажный, кирпичный, с высокими сводчатыми подвалами для хранения овощей и специальным помещением для центральной топки (дом отапливался по духовой системе, как и в Никольском). По композиционному рисунку он перекликается со старым домом: с четырех сторон его украшают балконы. На площадке высокой лестницы парадного входа установлены четыре колонны, которые не имеют классического фронтонного завершения, а поддерживают балкон, украшенный кованой решеткой.

Западный фасад имеет полуротондальную террасу-лоджию с колоннами римско-дорического ордера, над террасой — балкон, где летними вечерами пили чай, любовались закатом и усадьбой Василёво. Небольшая двухмаршевая лестница с террасы выходила на огороженную площадку перед домом, отсюда, с высокого откоса, открывался прекрасный вид на долину Тверцы, на парк, лес. Слева от дома Митинский ручей когда-то шумел каскадом на прудах. Ложа прудов и берега были выложены камнем. Сейчас на месте каскада большой овраг и груды камня. Сохранился лишь один мост нижнего пруда.

Верхняя терраса перед домом ограждалась балюстрадой, которую замыкали парковые беседки; с юга — ротонда, с севера — квадратная, возведенная над каменным погребом. Белокаменная лестница от северной беседки вела к нижней террасе парка, к старой дороге. Склон перед домом был превращен в скальный парк, на террасе которого устроили небольшой пруд — купальню. Дно пруда и лестница схода были выложены белым камнем, берега укреплялись валунным камнем. Сегодня пруд и нижнюю террасу сада заполонила привезенная в кон. XIX века с Камчатки норд-осмия — растение с большими листьями, напоминающими лопух.

Южнее господского дома проходил спуск к старой “мягкой” дороге, за ним, на бровке берега Тверцы, архитектор поставил погреб-пирамиду — одну из самых оригинальных хозяйственных построек. Перепад рельефа (погреб поставлен на склоне берега) позволил осуществить два уровня входа: со стороны парка и со стороны реки. Она напоминает пирамиду в Никольском по используемому материалу; кирпич, камень-валун, облицовка известковыми плитами, соединенными в шпунт. Митинская пирамида по масштабу превосходит Никольскую, хотя не имеет ледника, а только световентиляционную камеру, винный погреб и холодильную камеру. В усадьбе был отдельный большой ледник и еще три каменных сводчатых погреба. Имелись две кирпичные оранжереи (одна недалеко от господского дома, другая у старого скотного двора).

Рука Львова коснулась и других построек усадьбы. Одна из кузниц была устроена в склоне прибрежного холма Митинского ручья, перед верхним прудом, и очень напоминала кузницу в Никольском. Архитектор варьирует тот же композиционный прием: сводчатые помещения, арки входа отделаны необработанным камнем-валуном, но масштаб мельче, помещения компактнее кузницы на Петровой горе в Никольском. Перед кузницей на берегу ручья был колодец.[140]

Недалеко от кузниц находятся и хозяйственные постройки: конный и скотный дворы, архитектура которых подчиняется общему классическому стилю. Львов умело скрывает за классическим оформлением хозяйственных построек их прямое назначение. По воспоминаниям Б.Н. Лосского, “так же царит Палладий и на скотном дворе с его колонным портиком под треугольным фронтоном... поравнявшись со скотным двором, мы подумали, что подъезжаем к господскому дому...”.[141] Автор запамятовал, это здание служило конным двором, торцовой частью он был обращен к дороге. Треугольный фронтон с излюбленным архитектором венецианским трехчастным окном. Двухколонные портики украшают арку ворот. В конном дворе размещались конюшни, каретные сараи, сеновал, жилье для конюхов, кузница. Архитектором предусмотрена вентиляционная система и рациональное освещение как в конном, так и в скотном дворах. Кирпичное здание скотного двора было рассчитано на 50 голов скота, там имелись отдельная запарочная с печкой, навозохранилище, но внешне он походил на хоромы: центральный вход с обеих сторон украшали полуциркульные ниши, по длинному фасаду располагались арочные окна.

Активное строительство усадьбы велось при Иване Дмитриевиче Львове и его племяннике Сергее Дмитриевиче, который в чине подпоручика в 1805 г. вышел в отставку и женился на шестнадцатилетней Татьяне Петровне Полторацкой (1789—1848).[142] У них было пять сыновей и четыре дочери. Одна из них — Мария — стала женой Петра Алексеевича Оленина — сына президента Академии художеств.

Сергей Дмитриевич, человек хорошо образованный, отличался интеллигентностью, либеральностью взглядов, коммуникабельностью, не случайно почти четверть века он был предводителем Новоторжского уездного дворянства[143]. Должность оставил в 1848 году после смерти жены, Татьяны Петровны.

С того времени как будто ангел-хранитель покинул Митино. Для Львовых начались годы потерь, несчастья одолевали семью с неумолимой последовательностью.

В 1848 г. тридцатилетний сын Сергея Дмитриевича — Петр, капитан лейб-егерского полка, оказался в одиночной камере Петропавловской крепости, по подозрению в причастности к заговору Петрашевского. Петр, “до мозга костей своих проникнутый преданностью царю”, был в полном отчаянии от непонимания причин ареста и от мыслей о том, какой это вызовет переполох в семье. Львов объявил голодовку, и когда его, полуживого, доставили в суд, выяснилось, что произошла ошибка. Петр Сергеевич вернулся в полк. Во время парада император Николай I публично просил “великодушно простить о несчастной ошибке... и склонившись с коня, три раза крепко облобызал... Петра Сергеевича”.[144]

Но заключение не прошло бесследно: Петр заболел чахоткой.

В 1851 г. погиб на дуэли Иван Сергеевич, служивший в чине майора во Владимирском уланском полку. Безутешный отец на месте дуэли (проходила она в верстах двух от Митина) поставил памятные знаки — камни-валуны. На одном высекли надпись: “Здесь И.С. Львов бесстрашно встретил смерть. 1851 года октября 7 дня в 8 часу утра”.[145]

Свое последнее письмо Иван Сергеевич адресовал брату Александру, просил его не оставлять “милого моего ангела и прелестных моих сирот” (у него было двое детей). Александр не выполнил просьбы брата: через два года (1853) его жизнь трагически оборвалась: возвращаясь с охоты, он перелезал через плетень, висевшее на плече ружье выстрелило. Его похоронили в родовой усыпальнице рядом с матерью и братом. Александр был талантливым художником.[146] Было ему сорок лет.

В 1832 г. его, тогда девятнадцатилетнего студента Московского университета, арестовали по доносу о заговоре против императора, и хотя дело было вскоре прекращено, он оказался в Торжке, под надзором полиции. В 1834 г. Александр Львов поступил на службу в Уланский полк Е.И.В. кн. Михаила Павловича. К 30 годам женился на прекрасной Марии Карловне Клейгельс. Когда случилась трагедия, у него остались две дочери: восьмилетняя Татьяна, которая унаследовала талант отца — впоследствии училась в Академии художеств, и новорожденная Лизонька. Судьбе было угодно, чтобы через семнадцать лет Елизавета стала женой Александра Александровича Бакунина, который овдовел в мае того же 1853 г. Первая жена А.А. Бакунина — Елизавета Васильевна, урожденная Маркова-Виноградская, умерла в Прямухине, вскоре после рождения сына, от чахотки. Она, рано осиротевшая, воспитывалась в семье Львовых, в Митине, тетушку Татьяну Петровну считала второй матерью.

На следующий год (1854) Сергей Дмитриевич похоронил зятя и двоих внуков: вероятно, от инфекционной болезни в течение трех недель умерли 45-летний Дмитрий Иванович Романов и его дети Сергей и Софья.

В 1856 г. на родовом кладбище похоронили 38-летнего полковника Петра Сергеевича — чахотка унесла третьего сына Львова.

В эти годы пожар уничтожил и родовое гнездо Львовых — усадебный дом в Василёве.

Сергей Дмитриевич по благословению Синода занимался обустройством, созданием интерьера Воскресенской церкви в Прутне, которую строили его отец Дмитрий Иванович и дядя Иван Иванович. Известно, что он вел переписку с Архиепископом Тверским Гавриилом.[147]

Сергей Дмитриевич Львов умер в возрасте 76 лет, в 1857 году. Старшему сыну Дмитрию он передал Василёво, младший Николай унаследовал Митино.

После земской реформы 1864 г. Николай Сергеевич стал одним из лидеров новоторжского земства, которое отличалось прогрессивностью и либерализмом. До последних своих дней он был гласным Новоторжского уездного земства и почетным мировым судьей. При его деятельном участии в 1871 г. в Торжке была открыта первая в губернии земская учительская школа. Н.С. Львов был назначен первым директором школы, будучи кандидатом Петербургского университета, он занимался и преподавательской деятельностью.[148] Его сестра Татьяна Сергеевна была организатором и попечителем земской школы в деревне Владенино, в которой сама учительствовала до 80 лет. Она открыла в Торжке книжный магазин и библиотеку, занималась переводами, была дружна с писательницей Марко Вовчок, которая неоднократно гостила в Митине. Усадьбу называли тогда Тверским Парнасом.

Митино славилось традиционным гостеприимством: месяцами здесь гостили близкие и дальние родственники. Находила здесь приют и некогда воспетая Пушкиным Анна Петровна Керн (с 1841 г. Маркова-Виноградская). Они с мужем Александром Васильевичем, который приходился ей троюродным братом, были связаны со Львовыми кровными узами: Татьяна Петровна приходилась Анне Петровне двоюродной теткой, а ее мужу — родной теткой. Здесь, на Прутненском погосте, нашла Анна Петровна и свой последний приют.[149]

Потомки архитектора Н.А. Львова — Леонид Леонидович и его сын Георгий — тоже бывали гостями митинского дома.[150]

Николай Сергеевич оказался последним Львовым — владельцем Митина, после него имение перешло к Романовым: сестре Аграфене Сергеевне Романовой (по мужу), затем ее сыну Дмитрию.

Дмитрий Дмитриевич Романов (1851—1916) принял эстафету от Львовых — стал одним из лидеров нового поколения Новоторжского земства,[151] был членом земской Управы, неоднократно избирался мировым судьей. По его инициативе в Торжке возродилось древнее искусство золотного шитья: при кустарном отделе земства он создал школу и мастерские шитья по сафьяну и коже. В Митине была собрана большая библиотека: 5 тысяч томов по истории, философии, ботанике на русском и французском языках. В 1901 г. учителя школ Новоторжского уезда собрали средства на открытие народной читальни имени Д.Д. Романова.

В последние годы любимым занятием Д.Д. Романова были работы в парке. Садово-парковое искусство конца XIX — начала XX веков стало сродни новому направлению в архитектуре — эклектизму. Парки становятся своего рода ботаническими коллекциями. Для митинского парка “он выписывал издалека (как за век перед ним архитектор Львов для своего любимого Никольского) невиданные под тверским небом деревья вроде канадской березы, не с пятнистым, а с чисто “белым, как сметана” стволом”.[152]

Владельцы Митина — одни из немногих, кому удалось не расстаться с родовым гнездом. Чтобы как-то сохранить имение, они на все лето представляли дачникам флигели и две трети господского дома, “оставив за собой только часть верхнего этажа”.[153]

Д.Д. Романов умер в 1916 году, он не увидел национализации своего Митина. Старший его сын Николай — библиофил, коллекционер, увлекался географией и ботаникой. В 1917 г. погиб в Персии. Младший — Иван был еще ребенком.[154]

Век спустя во львовских владениях все так же напоен хвоей воздух, золотые стволы сосен с каплями янтарной смолы несут ввысь свои ажурные кроны, шумливо омывает пороги Тверца. Барский дом и Львовские строения в запустении и заброшенности.

Торжок

Да будет в моем отечестве вкус Палладиев.

(Н.А. Львов)

Торжок, исконно русский город, издавна считался одним из красивейших уездных городов России. Неповторимое своеобразие городу придают весьма живописный холмистый рельеф, излучина реки Тверцы и соразмерный природе и человеку архитектурный ансамбль.

История города Торжка перешагнула рубеж второго тысячелетия. Этот удивительный город пронес через века два исторических названия: Новый Торг и Торжок. Старожилы и сегодня называют себя новоторами. Николай Александрович Львов тоже называл себя новотором.

За свою тысячелетнюю историю после войн и пожаров город неоднократно менял свой облик. После пожара 1766 г. город застраивался по генеральному плану, утвержденному Екатериной II.

Несмотря на утраты, современный город удивительно органично сохраняет в своем облике очарование средневековой планировки и величие классической архитектуры.

Львов, мастер усадебного строительства, с умением гармонично вписать свои постройки в ландшафт, проявил себя и как грамотный, чуткий архитектор-градостроитель, “тонко чувствующий особенности городской ситуации и отвечающий им своими сооружениями, придавая городскому ансамблю новые качества”[155].

Известен целый комплекс зданий, созданных по проектам Н.А. Львова для новоторжского Борисоглебского монастыря:[156] одноименный собор, надвратная церковь-колокольня во имя Спаса Нерукотворного образа и Крестовоздвиженская монастырская часовня на Торговой площади. Такое активное участие архитектора в монастырском строительстве нам представляется не случайным. Вероятно, это была своеобразная плата Львова за разрешение, данное ему Тверской епархией на строительство усадебного храма на особых условиях: как домового бесприходного.[157] При жизни архитектора был построен только Борисоглебский собор.

Собор возводился при участии императрицы. 30 мая 1785 г. по пути в Москву Екатерина II со свитой прибыла в Торжок. На Петербургской заставе ее встречали вице-губернатор Твери, городничий, предводитель дворянства, духовенство. “Пели канты”, новоторжские красавицы преподнесли “кожаные кисы и туфли, шитые золотом”. На обратном пути в Петербург императрица заехала в имение Грузины к М.А. Полторацкому, а 9 июня 1785 года в Торжке был праздник. Императрица прибыла в древний Борисоглебский монастырь на литургию, после которой совершилась закладка нового собора.[158] Происходило это торжественно: государыня собственноручно посеребренными молоточком и лопаточкой уложила первый камень собора. Об этом Львов сообщал в письме А.Р. Воронцову: “Изволила государыня закладывать в Торжке соборную мою церковь”.[159]

Архитектору предстояло новый собор поставить на месте древнего “угрожающего падением” собора.

Львову удалось гармонично вписать новый храм в ансамбль монастыря, удачно выбрано место — с разных сторон собор воспринимается по-разному: от реки, из центра города, открывается его нарядный шестиколонный портик, со стороны въездных ворот мы видим сразу два фасада, создающие эффект монументальности.

Борисоглебский храм — один из лучших образцов русского строгого классицизма, Львов утверждает в нем основные принципы своего творчества: компактность объема, строгость форм, сдержанность украшений, прекрасные пропорции.

Стремясь к стилевому соответствию архитектуры и интерьера, Львов разработал проект убранства собора. Пол был выложен чугунными плитами, колонны и стены отделаны “под мрамор” палевого цвета:

“...небесный свет преизобильно повсюду блистает. Не златая пышность тяготит там стены и столбы; но едва священная простота важное украшение составляет ...светлый купол резною работою искусно украшенный”.[160]

Главный иконостас был ротондальным, все 37 икон для него “писаны на казенный счет” неизвестным тогда В.Л. Боровиковским. В 1789 г. был утвержден план иконостасов, и новоторжское гражданское общество обратилось к Львову с просьбой поручить живописцу под его “смотрением” написать 37 образов. В декабре 1792 г. Львов сообщал “почтенному купечеству”, что “поручик Боровиковский взялся означенные 37 образов написать за 1600 рублей... Образа ныне все готовы, опыт художества оных имеете вы теперь в 7-и доставленных двунадесятых праздниках, а денег получено по распискам живописца 700 рублей...” и просил поскорее выплатить оставшуюся сумму: “тем более, что я порукою в исправном платеже... Я буду ожидать присланного вашего в генваре месяце...”, потому что Боровиковский отправляется в Могилев.[161]

Современник описывал иконостас Борисоглебского собора: “...алтарь отнюдь не великолепен, но неизъяснимо величествен. Синий с золотыми жилками мрамор — его основание; весьма приличная резьба — украшение, а у места поставленные образа — все его величество... сия красноречивая для глаз гармония удачнее проповедует всех ораторов.

Благовещение — примечательный образ. Мария и Архангел все внимание на себя обращают. Невозможно постигнуть, как изобразила кисть живое удивление в первой, и нечто небесное, важности исполнено во втором ... Успение — другой, равно искусственный образ!.. Ах! Не можно без чувственного сердца изображать с таковою точностью страстей!”.[162]

В нише, на помосте из белого мрамора, находилась рака с мощами основателя монастыря, преподобного Ефрема Новоторжского. Она была выполнена по проекту Н. Львова: дубовая, “покрыта серебряными позлащенными досками, подножками для нее служат львиные позолоченые лапы. На мраморном пьедестале, на металлической доске была надпись: “...во славу Бога дивного о Святых своих сия рака сооружена святому угоднику Его преподобному Ефрему архимандриту Новоторжскому чудотворцу иждивением усердных дателей при благословенном царствовании благочестивейшего великого государя императора Павла Петровича 1798 г. по чертежу и под руководством действ. с. с. Ник. Алекс. Львова и самый храм сей созидавшего”.[163]

Не прошло и полувека, как появился новый стиль, иные вкусы и представления о красоте. В 1840 году на месте львовского “недостаточно великолепного” иконостаса соорудили новый, “соответственно величию храма”, резной, вызолоченный червонным золотом, с большими царскими вратами.

Иконы Боровиковского установили в новом иконостасе. Тогда же чугунный пол, по причине сырости в храме, был заменен на деревянный.

Львов-архитектор, являясь непревзойденным мастером ансамбля, хорошо видит, чувствует необходимость уравновесить новый собор с другими монастырскими сооружениями. Он проектирует на месте старой надвратной церкви Спаса Нерукотворного образа четырехъярусную надвратную церковь-колокольню, в нижнем ярусе которой находятся арочные входные ворота, во втором — церковь, в следующем — звонница; завершает постройку изящная двенадцатиколонная беседка-бельведер, увенчанная шпилем. На колокольне было 11 колоколов, самый большой из них, “благовестник”, отлитый на заводе Богданова в Москве, весил более 500 пудов. Между звонницей и верхним ярусом-ротондой были установлены часы с часовым и получасовым боем.

Осуществлен проект был после смерти Николая Александровича, в 1804—1811 гг. местным архитектором Ф.В. Ананьиным, в процессе строительства проект претерпел некоторые изменения.

Надвратная церковь стала доминантой не только монастырского ансамбля, но и всей южной части правобережья. Мастерство Львова- градостроителя сказалось здесь в том, что он не менял местоположения зданий ... варьируя объемы и высоту проектируемых объектов, сумел переосмыслить их роль в композиции.[164]

По заказу Борисоглебского монастыря зодчий выполняет проект Крестовоздвиженской часовни, но осуществили его в 1811—1814 гг., после завершения строительства монастырской надвратной церкви. Ротонда была излюбленной архитектурной формой Львова.

Одну из них он подарил Торжку. Стройная двенадцатиколонная ротонда поставлена на месте старой часовни, на главной площади города, на берегу Тверцы. Здесь, как и в Могилевском соборе, автор проектирует двойной купол: верхний — световой фонарь с большими арочными окнами, нижний в центре имеет проем, через него мягкий рассеивающийся свет наполняет интерьер, в то время как окна скрыты от глаз.

Часовня славилась святочтимым колодцем. Достопримечательностью ее был также восьмиконечный крест, высотою в 4 аршина, вмонтированный в камень-конгломерат, поэтому часовня имела и другое название: “Животворящего креста”. Жители города именуют ее не иначе как “ротонда”. Здание часовни удивительно органично вписывается в ансамбль площади, является ее украшением.

Известны и другие проекты, созданные архитектором для Торжка. В 1782 г., когда Н.А. Львов служил главным чиновником Почтового департамента, был утвержден к строительству его проект Почтамта в северной столице, тогда же ему было поручено разработать типовые проекты почтовых станций для губернских и уездных городов. До появления железных дорог Почтовое ведомство занималось перевозом пассажиров и грузов, поэтому в комплекс почтовой станции непременно входили конюшни, каретные сараи, кузница, шорная мастерская, служебные помещения, комнаты для отдыха пассажиров и ямщиков, для хранения почты и багажа, квартира почтмейстера. В 1782 г. первые львовские образцовые проекты почтовых станций получили Тверь и Торжок. По “примерному” проекту Н.А. Львова была построена почтовая станция в Торжке: использована общая планировка, разработка поэтажных планов и хозяйственный комплекс. Центральное двухэтажное здание почтовой станции в Торжке поставлено на углу Ямской улицы и Дворцовой площади, имеет два фасада, что не соответствует львовскому проекту, но “примерный” проект давал местным архитекторам творческую свободу как в изменении планов, так и в оформлении фасадов, в связи с привязкой к местным условиям.

В 1798 г. по распоряжению великого князя Александра Павловича Н.А. Львову было поручено строительство каменных казарм для эскадрона лейб-драгунского полка в Торжке. Архитектор в целях экономии разработал и предложил свой проект ансамбля землебитных казарм с конюшнями, который утвердил император Павел I. Проект предусматривал комплекс помещений, необходимых для обслуживания людей и лошадей: в нижнем этаже казарм было восемь комнат для солдат, в верхнем этаже — для офицеров, во флигеле располагалась кухня, во дворе — кузница. Император приказал “отдать на волю тверского дворянства” решение вопроса финансирования строительства. Было объявлено о сборе средств на строительство казарм с помещиков Новоторжского уезда — по 20 копеек с души. Началась длительная волокита, и после трехмесячной переписки с разными должностными лицами Львов “по причине порученных ему дел в Москве ...просит от построения казарм увольнения”.[165] Львовский проект казарм в Торжке не был осуществлен. Каменные казармы для лейб-драгунского эскадрона, квартировавшего в Торжке, были возведены под руководством губернского архитектора Трофимова.

В последние годы нарастает стремление исследователей атрибутировать всё новые памятники как львовские по совокупности индивидуально-стилистических признаков. Приписываемые сооружения часто уступают признанным львовским в гармонии и соразмеренности, думается, Николай Александрович отказался бы от них. Безусловно, Львов надолго определил архитектурную моду в провинции, прежде всего, в Торжке и Новоторжском уезде, где появилось много подражателей, “цитирующих” “стиль Львова”, принятый за эталон. Поэтому можно считать, что Н.А. Львов не только “включением своих произведений в архитектурную структуру города сумел активно повлиять на формирование ее важных центральных ансамблей, которые стали, по сути, эмблемами города”,[166] но и опосредованно явился творцом архитектурно-художественного облика Торжка.

“Славу его утверждают собственные творения его монументов, в которых чистота вкуса, соразмерность частей, выбор украшений составляющая общий изящный вкус сделали Палладия всех просвещенных народов общим Архитектором,”[167] — эти слова Николая Александровича об Андреа Палладио по праву можно отнести и к самому Львову.

На обложке: Николай Александрович Львов. Гравюра А. Тардье с портрета Д.Г. Левицкого 1770-х гг.

В конце глав использованы рисунки из Гатчинского альбома и Путевых тетрадей Н.А. Львова.

Примечания

1

П.С. Львов (умер в 1746 г. (?) был женат на Пелагее Ивановне Соймоновой (умерла не ранее 1749 г.). Подробно о роде арпачевских Львовых см.: Львова А.П., Бочкарева И.А. Род Львовых. Торжок, 2004.

2

Прасковья Федоровна Львова, урожд. Хрипунова (1725—1793). Ее отец — подполковник Федор Ефимович (умер ранее 1768 г.), мать — Мария Максимовна (умерла не ранее 1777 г.). Прасковья Федоровна получила по наследству: пол. дер. Городок Новгородской губ., дер. Пятины, сельцо Спицыно, село Посонско-Покровское Вышневолоцкого уезда. (ГАТО. Ф. 665. Оп. 2. Ед. хр. 30. Л. 2.)

3

Источником даты рождения Н.А. Львова была надпись на надгробной плите в храме-усыпальнице: “При вратах царских храма сего почиет прах соорудившего оный Николая Львова, родившегося 1751-го, скончавшегося 1803 г. дек. 22, на 52-м г. от рождения”. Плита утрачена. Надпись была скопирована Б.И. Копланом. См.: Гений вкуса. Тверь, 2001. С. 17.

4

ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Ед. хр. 15637. Л. 65 // Дмитриева Г.М. Документы Государственного архива Тверской области о Н.А. Львове // Гений вкуса. Тверь, 2001. С. 9.

5

Послужной список А.П. Львова неизвестен. Имеется запись в метрической книге Никольской церкви с. Арпачёва за 1769 г. В разделе “Об умерших” значится: “4 ноября означенного села Арпачева прокурор Александр Петров сын Львов 50 лет”. (ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Ед. хр. 15676. Л. 34.) Надпись на могильном памятнике его жены Прасковьи Федоровны также свидетельствует о довольно высоком статусе А.П. Львова: “Новгородского губернского прокурора А.П. Львова супруга...”.

6

Львов Ф.П. Николай Александрович Львов // Сын отечества. 1822. Ч. LXXVI1. №17. С. 108.

7

Там же.

8

Соймонов М.Ф. — двоюродный дядя Николая Львова, племянник его бабки (по линии отца) Пелагеи Ивановны Львовой, урожд. Соймоновой. См.: Дзюбанов С.Д. Материалы к восходящей родословной Н.А. Львова // Николай Львов: прошлое и современность. СПб., 2005. С. 11.

9

Двоюродная сестра отца Николая Львова — кн. Любовь Петровна Мышецкая — была женой Михаила Васильевича Бакунина, родного брата П.В. Бакунина. См.: Дзюбанов С.Д. Родственное окружение Львовых: князья Мышецкие // Николай Львов: прошлое и современность. СПб., 2005. С. 22—23.

10

Алексей Афанасьевич Дьяков (умер в 1791 г.), сенатский обер-прокурор. Окончил сухопутный шляхетский корпус. По отзывам современников, был “человеком довольно образованным, знал четыре языка, любил чтение, особенно исторических книг и путешествий”. Муж двоюродной тетки Николая Львова — Авдотьи Петровны, урожд. княжны Мышецкой (1729—1795(7). См.: Дзюбанов С.Д. “Верует в Резон, как во Единого Бога” (подлинная история тайной женитьбы Н.А. Львова) // Г.Д. Державин и его время. Вып. 4. СПб., 2008. С. 5—56.

11

Соавторы Н. Львова — кадеты Николай Осипов, Петр и Николай Ермолаевы.

12

Н. Львов многие годы был дружен с Н. Осиповым. Свою книгу “Подробный словарь для сельских и городских охотников и любителей ботанических, увеселительных и хозяйственного садоводства” (СПб. 1791—1792. Ч. 1-2) Н. Осипов посвятил Н. Львову: “...И самую сию книгу не осмелился бы я никак предпринять издать в свет, не будучи поощряем к тому Вашими советами и снабжен от Вас большею частию источников...”

13

Львов владел итальянским, французским, немецким языками. См.: Аттестат, выданный Николаю Львову Коллегией иностранных дел. (АВП. Р. Ф. ВКД. Оп. 2/6. Ед. хр. 1563. Л. 4—5.) К.Ю. Лаппо-Данилевский. Новые данные о биографии Н.А. Львова (1770-е годы) // Русская литература. 1988. № 2.

14

Д.Г. Левицкий написал уже портрет архитектора Кокоринова (1769), в 1773 г. он работает над серией “Смолянок” и пишет портрет французского философа-просветителя Дени Дидро, который пребывал тогда в Петербурге.

15

Глумов А.Н. Н.А. Львов. М., 1980. С. 14.

16

Муравьев М.Н. Краткое сведение о жизни г[осподина] тайного советника Львова // Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 361.

17

Н.А. Львов. Добрыня Богатырская песнь // Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 194.

18

Подробнее см.: Львова А.П. Арпачевские находки // Николай Львов: прошлое и современность. СПб., 2005. С. 112—115. Надгробный памятник А.П. Львову не сохранился.

19

Дзюбанов С.Д. “Верует в Резон, как во Единого Бога” (подлинная история тайной женитьбы Н.А. Львова) // Г.Д. Державин и его время. Вып. 4. СПб., 2008. С. 5—56.

20

Из метрической книги церкви Живоначальной Троицы Санкт-Петербурга: “1780 год 8 ноября № 35. Иностранной коллегии коллежский секретарь отрок Николай Александрович Львов штацкого с сосетническою Алексеевою дочерью Афанасьева сына Дьякова девицею Мариею. Кто поруками подписались: по женихе — Горного корпуса надворный советник Иван Хемницер, по невесте — Тобольского пехотного полку капитан Петр Вельяминов”. Цит. по: Л. Бройтман. Дом Дьяковых // Васильевский остров. 1993. № 1 (18). См. так же: Лаппо-Данилевский К.Ю. О тайной женитьбе Н.А. Львова // Новое литературное обозрение. 1997. № 23. С. 132—144.

21

По воспоминаниям С.В. Скалон, дочери В.В. Капниста, который был тогда помолвлен с дочерью Дьяковых — Александрой, “зная, что друг его Львов страстно влюблен в старшую сестру ее, Марию Алексеевну, руки которой несколько раз тщетно просил (он не имел никакого состояния), решился для своего друга на такой поступок... Отправившись накануне своей свадьбы на бал в сопровождении Марии Алексеевны... он подъехал к церкви, где уже поджидали Львов и священник. После венчания они разъехались из церкви в разные стороны...”. Только когда материальное положение Н. Львова укрепилось, родители невесты согласились на брак дочери с Н. Львовым. Капнист-Скалон С.В. Воспоминания // Записки и воспоминания русских женщин XVIII — первой половины XIX веков. М. 1990. С. 286—287. Несколько иная версия “тайны брака” приводится в воспоминаниях Н.И. Мердер (внучка сестры Н.А. Львова — Елизаветы Александровны, в замужестве Свечиной). “Дьяковы не считали Львова выгодным женихом... Между тем императрица к нему благоволила, и ему было обещано место при испанском посольстве, благодаря которому он надеялся быстро продвинуться по службе. Но уезжать так далеко и надолго, оставив в России страстно любимую девушку, ничем, кроме взаимной любви, с ним не связанную, было так тяжело, что они решили обвенчаться... Тайна долго не открывалась, и не родители, а первая узнала ее императрица, которой Мария Алексеевна должна была повиниться, когда государыня стала допрашивать ее: почему она отказывает всем сватающимся за нее женихам? ... Львов был вызван в Петербург, за супругов ходатайствовала перед родителями сама императрица, и роман кончился благополучно во всех отношениях”. Мердер Н.И. Из далекого прошлого (Тетушка Вера Николаевна Воейкова) // Исторический вестник. 1909. № 11. С. 402—404.

22

Дзюбанов С.Д. “Верует в Резон, как во Единого Бога” (подлинная история тайной женитьбы Н.А. Львова) // Г.Р. Державин и его время. Вып. 4. СПб., 2008. С. 5—56. (Н.А. Львов оказался в родстве со своим другом — поэтом В.В. Капнистом, женатым на сестре Марии Алексеевны — Александре. Позднее родственником станет и Г.Р. Державин: после смерти жены, Екатерины Яковлевны (15 июля 1794 г.), он женился на сестре жены Львова — Дарье Алексеевне.

23

Письмо Н.А. Львова к А.Р. Воронцову. 10 ноября 1783 г. // Лаппо-Данилевский К.Ю. О тайной женитьбе Н.А. Львова // Новое литературное обозрение. 1997. № 23. С. 137.

24

Муравьев М.Н. Краткое сведение о жизни г[оcподина] тайного советника Львова // Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 361.

25

Ф.П. Львов. Николай Александрович Львов // Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 368.

26

Слюнькова И.Н. Иосифовский собор в Могилеве // Гений вкуcа. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 48.

27

Державин Г.Р. Память другу // Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 363.

28

Гуковский ГА. Гатчинские письма и стихи Львова 1797 и 1799 годов. Старая Гатчина. №72.1926. Машинопись. Цит. по: Николай Львов: прошлое и современность. СПб., 2005. С. 183.

29

Левицкий Д.Г. “Письмо”. Собеседник российского слова. Цит. по: Глумов А.Н. Н.А. Львов. М., 1980. С. 56.

30

Державин Г.Р. Видение мурзы. Примечания. Московский журнал. 1791. Цит. по: Глумов А.Н. Н.А. Львов. М., 1980. С. 56.

31

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2588. Л. 1—7. Письма впервые были фрагментарно опубликованы см.: Бочкарева И.А. Родственное окружение Львова // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 21, 22; полностью — Строганова Е.Н., Строганов М.В. Из писем Н.А. Львова // Гений вкуса. Сб. 3. Тверь, 2003. С. 168—171.

32

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2588. Л. 2, 2 об.

33

Там же. Л. 7.

34

Согласно Ревизским сказкам на помещиков Новоторжского уезда, в 5-ю ревизию (1795) за Львовыми числилась 1000 душ муж. пола (ГАТО. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 31. Л. 3). По Именным указам императора Павла 1 (Сенатский архив. Т. 1. СПб., 1888.), были пожалованы Н.А. Львову 600 душ муж. пола: в Саратовской губ. Балашовской округе с. Рязанов Брод — 544; дер. Руднево Валдайского уезда Новгородской губ. — 37 и дер. Букина — 19. Злочевский Г.Д. Н.А. Львов. Библиография // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 378.

35

Цит. по: Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 361.

36

Будылина М.В., Брайцева О.И., Харламова А.М. Архитектор Н.А. Львов. М., 1961. С. 69.

37

Одна из каменных чаш фонтана сохранилась, находится в с. Никольском.

38

Львов Н.А. Русская пиростатика, или Употребление испытанных уже воздушных печей и каминов... СПб., Ч. 1. 1795.; Ч. 2. 1799. В наружной стене дома сохранились воздухозаборники и иоздухопроводящие внутристенные каналы.

39

Греч А.Н. Венок усадьбам // Памятники Отечества. № 32. 1994. С. 78.

40

После революции долгие годы в доме была школа. В настоящее время дом превращается в руины.

41

Высота пирамиды — 7,35 м, основание грани — 8,96 м. Облицовочные плиты толщиной около 8 см соединены между собой в шпунт. Внутреннее пространство пирамиды представляет собой систему трех купольных сводов, расположенных в три яруса, с общей центральной осью. Калугина И. В. Погреб-пирамида в усадьбе Никольское-Черенчицы. История и реставрация // Гений вкуса. Сб. 3. Тверь, 2003. С. 14—15.

42

Ледник — круглый в плане, перекрыт купольным сводом с отверстием в центре. Резервуар для хранения льда, сложенный из камня-известняка, имеет глубину 2,13 м, диаметр 3,55 м. Вокруг резервуара устроена обходная дорожка. Калугина И.В. Погреб-пирамида в усадьбе Никольское-Черенчицы. История и реставрация // Гений вкуса. Тверь, Сб. 3. Тверь. 2003. С. 18.

43

Татаринов А. В. Идеи утопизма в львовско-державинском кружке // Державинские чтения. СПб., 2007. С. 44.

44

Львов Н.А. Каким образом должно было бы расположить сад князя Безбородки в Москве // Гримм Г.Г. Проект парка Безбородко в Москве. М., 1954.

45

Цит. по: Лихачев Д.С. Поэзия садов. СПб., 1991. С. 209.

46

Алексеева ТВ. Владимир Лукич Боровиковский и русская культура на рубеже XVIII — XIX вв. М., 1975. На обороте портрета гравировка: “Лизынька на 17 году, Дашенька на 16. Писал В. Боровиковский. 1794. СПб.”. До 1892 г. портрет был собственностью Львовых, приобретен вел. кн. Сергеем Александровичем; в 1908 г. передан в ГТГ.

47

Эту надпись и рисунок “Храм солнцу” Н.А. Львов сделал на полях книги по садово-парковому искусству Гиршфельда. Цит. по: Глумов А.Н. Н.А. Львов. М., 1980. С. 118.

48

Храм строился с 1789 до сер. 1790-х гг. См.: Грачева Е.А. Храм-усыпальница в селе Никольское-Черенчицы // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 24—30.

49

Леонид (1784—1847), Александр (1786—1849), Елизавета (1788—1864), Вера (1792—1873), Прасковья (1793—1839). О судьбе потомков Н.А. Львова см.: Львова А.П., Бочкарева И.А. Род Львовых. Торжок, 2003.

50

Н.А. Львов — Г.Р. Державину. 24 мая 1799 г. Никольское. Цит. по: Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 354.

51

РГИА. Ф. 1289. Оп. 2. Ед. хр. 110. Л. 114. // Никитина А.Б. Архитектурное наследие Н.А. Львова. СПб., 2006. С. 153.

52

РО РГБ. Ф. 233. Оп. 1. Ед. хр. 90. Л. 2—8. Письма впервые были фрагментарно опубликованы И.А. Бочкаревой. Родственное окружение Львова // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 21—23. В фонде С.Д. Полторацкого хранятся четыре письма М.А. Львовой, адресованные Полторацким.

53

А.М. Бакунин приходился двоюродным братом Марии Алексеевне (их матери, урожденные кн. Мышецкие — родные сестры) и по свойству — троюродным братом Николаю Александровичу.

54

Лихачев Д.С. Предисловие // Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 5.

55

Там же.

56

Никитина А.Б. Архитектурное наследство Н.А. Львова. СПб., 2007. С. 62—146. В каталоге архитектурных произведений Н.А. Львова даны 211 произведений, но более половины из них атрибутированы по совокупности стилистических признаков или приписываются Н. Львову.

57

“Я поклялся сам себе и с того время не имел покоя, доколе произведение вещества, покой отечества оградить могущего, не справил ...сделал серу искусственную... которая не уступала привозимой, что годится оная на делание всякого пороха”. Н.А. Львов. Путевая тетрадь № 2. // Веселова А.Ю. Описание Путевых тетрадей Н.А. Львова // Гений вкуса. Сб. 4. Тверь, 2005. С. 72.

58

Львов Н.А. О русском народном пении // Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 315.

59

Сотрудничество Н.А. Львова и Д. Кваренги не случайно: их объединяли близость архитектурных вкусов, совместные работы для одних и тех же заказчиков, интерес к музыке (Д. Кваренги был хорошим музыкантом), общие друзья. См.: Борис А.Г. Архитектурные ансамбли Москвы XV — нач. XX вв. М., 1997.

60

Державин Г.Р. Соч. в 9 томах. Т. 9. СПб., 1864. С. 694.

61

В составе экспедиции был художник Иван Алексеевич Иванов (1779 — 1848), первый иллюстратор басен И.А. Крылова. В поездке он вел зарисовки, а его частные письма передают колорит быта и нравов тех мест, которые проезжали путешественники.

62

Веселова Ю.А. Описание Путевых тетрадей Н.А. Львова // Гений вкуса. Сб. 4. Тверь, 2005. С. 69—72; Тимофеев Л.В. Последняя экспедиция. Там же. С. 109—132.

63

Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994.

64

Львов Ф.П. Николай Александрович Львов // Сын отечества. 1822. Ч. LXXVI1. № 17. С. 120.

65

Н.А. Львов — Г.Р. Державину. 30 ноября 1800 г. // Сочинения Державина. Т. 6. СПб., 1871. С. 126. Н.А. Львова нельзя назвать бедным человеком. Критериями оценки состояния дворянина того времени считалось количество земли и крепостных крестьян. О состоянии Львовых см. сноску 4 к главе “Дух спасительный судьбы моей...” данного издания.

66

См. письмо Н.А. Львова к Д.Г. Левицкому. 22 апреля 1800 г. Москва // Львов Н.А. Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 355.

67

Исследователи были удивлены, что письма А.М. Бакунина к Н.А. Львову, написанные, как было определено по водяным знакам, в 1804 г., адресованы уже к небожителю. См.: Агамалян Л.Г. Бакунин А.М. Письма к Н.А. Львову // Ежегодник рукописного отдела ИРЛИ РАН. 2001.

68

РО ИРЛИ. Ф. 16. Оп. 9. Ед. хр. 193. Л. 1—4. Три письма М.А. Львовой к А.М. Бакунину этого периода (март, апрель 1806 г.) хранятся в фонде Бакуниных. Впервые фрагментарно опубликованы И.А. Бочкаревой. Николай Львов. Торжок. 2001. В письме от 8 марта 1806 г. Мария Алексеевна рассказывала о последних днях давнего друга семьи Вельяминова: “Пётр Лукич наш отправился к своему другу Николаю Александровичу. Мне его не жаль, кажется, что им вдвоем там будет веселее, а плачу, жаль, что никого по себе не оставил. Приехал к Оленину погостить, скончался очень спокойно и счастливо”. В письме от 5 апреля 1806 г. Мария Алекееевна спешит сообщить в Прямухино А.М. Бакунину: “Сию минуту, мой друг, получила твое письмо и специально отвечаю тебе”. Судя по ее ответу, Бакунин производил посадки деревьев в усадьбе Никольское согласно плану, составленному Николаем Александровичем. Он писал, что на плане усадьбы, подписанном рукой Николая Александровича, указано место для посадки лиственницы — против пруда церковного, и Мария Алексеевна обеспокоена, “что, наверное, забыл, запамятовал Николай Александрович, в том месте, направо от церкви, по дороге в Торжок, что называется у нас “чухонь”, лиственницу сажать нельзя, непременно вымерзнет, что будет жаль, ведь сажал ее он сам, а прикажите посадить её в гору, налево, как ехать в Торжок”. И ещё сообщает, что “один раз Гавриил посадил на Петровой горе за больницею и возле больницы лиственницы, им тут место”. Письмо содержит немало интересной информации: во-первых, в Никольском был питомник, и Николай Александрович сам занимался выращиванием саженцев; во-вторых, на Петровой горе была больница, однако в известных нам источниках (в том числе в плане усадьбы Никольское А.М. Харламовой) на Петровой горе значится только комплекс хозяйственных построек. Больница, вероятно, была построена в конце 1790-х. гг., когда в Никольском была школа землебитного строительства.

69

Плита утрачена. Надпись была скопирована Б.И. Копланом. См.: Гений вкуса. Тверь, 2001. С. 17.

70

Г.Р. Державин после смерти жены, Екатерины Яковлевны (15 июля 1794 г.), женился (31 января 1795 г.) на сестре жены Н.А. Львова — Дарье Алексеевне Дьяковой (1769—1842).

71

Все рисунки с автографами и надписями “В селе Никольское у Л.Н. Львова” хранятся в ГТГ. О пребывании М. Воробьева в с. Никольском см.: Смирнов Г. Максим Никифорович Воробьев. М., 1950. С. 6.

72

Державин Г. Р. Сочинения. Т. 9. СПб., 1883. С. 56, 57. “Записки” Г.Р. Державина были переданы Л.Н. Львову по завещанию его тетушки Д.А. Державиной.

73

Всего в Новоторжском уезде было три сыроварни: кроме Никольской, в с. Грузины — Полторацких, производительностью 200 пуд., и в c. Митино — 135 пуд. в год. ЦВИА. Военно-статистическое обозрение Российской империи, издаваемое по Высочайшему повелению при 1-ом Отделении Департамента Генерального штаба. Т. IV. Часть 4. 1848.

74

Там же.

75

Неблагоприятные условия для земледелия в этом районе Вышневолоцкого уезда послужили поводом к развитию промышленности, в частности, стекольной, т. к. основная масса сырья (песок, известь, глина) добывалась на месте. Привозились по Осташковскому тракту или водным путем сода, сульфат, некоторые сорта глины. Стекольный завод Л.Н. Львова назывался “Цнинский”, в 1924 г. был переименован — “Великого Октября”. Владельцем Цнинского завода в начале XX в. стал А.Я. Ланграф, с 1910 г. — Рябушинский. См.: Города и районы Калининской области. М., 1978. С. 625—626.

76

ГАТО. Ф. 645. Оп. 1. Ед. хр. 2370. Л. 150 — об. 151. Формулярный список о службе коллежского советника Л.Н. Львова.

77

Там же. Л. 150—153.

78

Полторацкий В.А. Воспоминания // Исторический вестник. 1893. Т. LL. С. 750.

79

ГАТО. Ф. 645. Оп. 1. Ед. хр. 2370. Л. 160—162. Формулярный список о службе чиновника канцелярии московского военного генерал-губернатора в звании камергера двора Его Императорского Величества коллежского советника Львова.

80

ГАРФ. Ф. 6014. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 2. Цит. по: Львова А.П., Бочкарева И.А. Род Львовых. Торжок, 2003.

81

О потомках Н.А. Львова подробнее см.: Львова А.П., Бочкарева И.А. Род Львовых. Торжок, 2003.

82

Ваганова Е. Из хроники семейства Львовых // Русская старина. 1898. № 12. С. 549.

83

Известно, что “окончив воспитание в Санкт-Петербургском университете, в службу вступил 23 мая 1850 г. фейерверкером батареи Гвардии конной артиллерии”. ГАТО. Ф. 160. Оп. 11. Ед. хр. 2395. Л. 6. Формулярный список службы чиновника для особых поручений Министерства Финансов титулярного советника Леонида Леонидовича Львова. 1863.

84

Полторацкий В.А. Воспоминания // Исторический вестник. 1893. Т. LL. С. 750.

85

Сочинения Державина. Т. 6. СПб., 1864.

86

В 1860 г. Л.Л. Львов продает права на владение половиной мельницы и 10,5 дес. земли на реке Осуге купцу Цвылеву. Санкт-Петербургские Сенатские объявления о запрещениях на недвижимое имущество. 1860. Ст. 14511. Сведения предоставлены С.Д. Дзюбановым.

87

Борис Владимирович Штюрмер (1848—1917) служил в Твери при губернаторе Святополке-Мирском; в 1916 г. — председатель Совета Министров России (ставленник Г. Распутина), после февральской революции 1917 г. был заключен в Петропавловскую крепость, где и умер.

88

Калугина И.В. Усадьба Никольское-Черенчицы. Строительная периодизация и реконструкция главного дома // Петербургский рериховский сборник. VI. СПб., 2008. С. 277—278.

89

Здесь и далее цитируется: Митрофанов М.И. Минувшее. (Из дневника художника). Машинописный текст. ВИЭМ. Архив краеведческого отдела. № 35. Л. 7—8. Митрофанов Иван Михайлович (1898—1985) — художник, уроженец д. Баранья Гора Новоторжского уезда.

90

Борок — имение митинских Львовых. Владелец — Дмитрий Иванович Львов (1846—1901), сын убитого на дуэли Ивана Сергеевича Львова. См. главу “Митино” наст. издания, после его смерти имение перешло детям: Александру, Павлу, Михаилу, Марии.

91

Подробнее об арпачевских Львовых см.: Львова А.П., Бочкарева И.А. Род Львовых. Торжок, 2003.

92

В апреле 1907 г. в Арпачёве происходили беспорядки, поводом к которым послужил конфликт между крестьянами и арендатором усадьбы Лебедевой. Крестьяне произвели четыре выстрела из церковных пушек, заряженных картечью и металлическими обрезками. В результате судебного разбирательства эти пушки были отданы в Тверской архиерейский дом “для употребления по назначению”. Салимова М.А. Казанская церковь в селе Арпачёво Торжокского района Тверской области // Николай Львов: прошлое и современность. СПб., 2005. С. 104.

93

Освящал храм архимандрит Новоторжского Борисоглебского монастыря Мисаил по благословению архиепископа Тверского Тихона.

94

Письмо Н.А. Львова П.Л. Вельяминову. 17 августа 1791 г. Арпачёво // Н.А. Львов. Избранные сочинения. Составитель Лаппо-Данилевский К.Ю. СПб., 1994. С. 340.

95

Там же. С. 339—340.

96

Греч А.Н. Арпачёво. Сборник общества изучения русской усадьбы. Вып. 2. 1927. С. 10.

97

Львова А.П. Арпачёвские находки // Николай Львов: прошлое и современность. СПб., 2005. С. 112—115.

98

Плиты с эпитафиями М. Муравьева и И. Хемницера переданы Всероссийскому историко-этнографическому музею (г. Торжок) на временное хранение. Фамилия И. Хемницера на плите — “Хемнитцер”.

99

Когда А.С. Ярцов стал зятем Н.А. Львова, пока не известно. Подробнее об А.С. Ярцове см.: Бочкарева И.А. Из львовского окружения. А.С. Ярцов // Гений вкуса. Сб. №. 3. Тверь, 2003. С. 320—327.

100

Ф.И. Глебов оказался владельцем: в селе Знаменском с 11 деревнями — 785 душ муж. пола и 820 душ жен. пола; конного завода с 48 чистокровными лошадьми, который частично работал на сбыт // Будылина М.В., Брайцева О.И., Харламова А.М. Архитектор Н.А. Львов. М., 1961. С. 73.

101

Шаховская-Глебова-Стрешнева Е.Ф. Мои предки. Париж, 1898. См.: Беляева Н.М. Дворянское гнездо // Государева дорога. Сб. Тверь, 2003. С. 153.

102

Настенные росписи были выполнены в технике масляной живописи на холстах и темперой по штукатурке. Руководил работой мастер Николай Устинов. См.: Троскина Н.Д. К истории строительства усадьбы Знаменское-Раёк // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 98.

103

Фонтан был украшен скульптурной группой “Арион, лев и дельфин”, которую вырезал из дерева новоторжский мещанин Степан Масленников. Там же. С. 99.

104

Будылина М.В., Брайцева О.И., Харламова А.М. Архитектор Н.А. Львов. М., 1961. С. 75.

105

Калугина И.В. Живописное убранство интерьеров главного дома в усадьбе Знаменское-Раёк // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 114.

106

Исследователи отмечают, что уровень выполнения интерьерных работ в Знаменском уступает отделочным работам в Черенчицах и других усадьбах, выполненных под непосредственным руководством Н.А. Львова. См.: Троскина Н.Д. К истории строительства усадьбы Знаменское-Раёк // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 107.

107

Лихачев Д.С. Поэзия садов. СПб., 1991. С. 202—203.

108

Цит. по: Будылина М.В., Брайцева О.И., Харламова А.М. Архитектор Н.А. Львов. М., 1961. С. 83.

109

Ф.И. Глебов (1734—1799) погребен на кладбище Донского монастыря.

110

См.: Тверская усадьба. Указатель архивных документов, книг и статей. Ч. 1. Тверь, 1996. С. 29, 30.; Троскина Н.Д. К истории строительства усадьбы Знаменское-Раёк // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 92—107; А.Н. Греч сообщал, что портрет работы Сидо — черный профиль-силуэт Е.П. Глебовой в 1920-е гг находился в Новоторжском музее (Художественный музей г. Торжка) См.: Греч А.Н. Венок усадьбам // Памятники Отечества. № 32. 1994. С. 85. Вероятно, парный портрет работы Сидо — черный профиль-силуэт Ф.И. Глебова — ныне находится в Тверской картинной галерее.

111

В те годы по инициативе генерального директора завода С.Л. Киселева в Знаменском-Райке были проведены исследовательские работы по состоянию архитектурного комплекса и парка, составлена проектно-сметная документация, проведены работы по консервации и частичной реставрации ансамбля.

112

Харламова A.M., Удальцова А.Л. Прутенской ансамбль на реке Тверце // Архитектурное наследство. Вып. 35. 1988. С. 14—18.

113

Николай Александрович Львов приходился семиюродным братом митинским Львовым.

114

Львова А.П., Бочкарева И.А. Род Львовых. Торжок, 2003. С. 12.

115

Соборным уложением 1649 г. был разрешен обмен поместий на вотчины. Дворян стали вознаграждать за службу пожалованием поместий в вотчины. Указом о единонаследии (1714) было закреплено слияние поместий и вотчины в единый вид земельной собственности.

116

ГАТО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 20. Л. 1—6. Доношение в Новоторжскую воеводскую канцелярию. Следственное. 7 октября 1755 г. приказчик сц. Василево и сц. Митино Марк Иванов “дал задание крестьянам привезти лесу в сельцо Митино на домовую потребу.” ... Крестьяне привезли бревна, заготовленные на починку мостов с 234 версты от Москвы по большой дороге. Эти бревна обнаружили “в вотчине прапорщика Ивана Ивановича сына Львова сельца Митино. 8 бревен на берегу р. Тверцы, а прочие употреблены в строении амбара...” (Благодарим Т.А. Михайлову за предоставленную справку).

117

Глушков И.Ф. Ручной дорожник для употребления на пути между императорскими всероссийскими столицами... СПб., 1802. С. 115.

118

Болотов А.Т. Цит. по: Швидковский Д. Усадьбы старые таинственной Руси // Наше наследие. №29—30. 1994. С. 6.

119

При обследовании усадьбы Василёво специалистами института “Гипролес” в 1988—1989 гг. были проведены раскопки фундаментов дома. Выяснились размеры дома: длина около 40 м, ширина около 17 м. Фундаменты флигелей оказались гораздо мощнее центральной части дома, на основании чего делается вывод, что флигели были каменными. Близ дома были обнаружены базы и капители колонн. См.: Никитина А.Б. Архитектурное наследие Н.А. Львова. СПб., 2006. С. 449—450.

120

Образцы изразцов из усадьбы Василёво находятся в фондах ВИЭМ (г. Торжок).

121

Кирпичные своды сверху были покрыты толстым слоем глиняной изоляции, по ней укладывалась песчаная подушка, сверху — булыжная мостовая. В наружных каменных стенах имеются водосливные отверстия для выброса излишков влаги. См.: Андреев Л.В. Архитектурно-ландшафтный комплекс XVIII—XIX веков Митино-Василёво-Прутня // Краеведческий альманах. № 3. Торжок, 2003. С. 15.

122

Некоторые исследователи предполагают использование этих помещений как птичников. В нач. XIX в. путешественник отмечает в Василёве “господский дом с садами, каменными через овраг мостами или капризами и псарнями в виде райков”. См.: Корсаков С.Н. Записки путевые, 1801—1809. Гл. 10. РГБ. Ф. Л.Ф. Корсакова, № 12/1. // Будылина М.В., Брайцева О.И., Харламова А.М. Архитектор Н.А. Львов. М., 1961. С. 85.; В личном архиве С.И. Новоселова (потомка последнего владельца усадьбы) имеется фотография василёвского моста с надписью: “Верхний пруд. Под мостом содержалась псарня)”.

123

Греч А.Н. Венок усадьбам // Памятники Отечества № 32. 1994. С. 75.

124

Предпринимались попытки в 1970-е гг. восстановить гидросистему усадьбы Василёво. В настоящее время проведена реконструкция моста, второго фота и частично плотин. Подробнее см.: Никитина А.Б. Архитектурное наследие Н.А. Львова. СПб., 2006. С. 441, 448.

125

Греч А.Н. Венок усадьбам // Памятники Отечества. № 32. 1994. С. 75.

126

Там же. С. 448.

127

Никитина А.Б. Архитектурное наследие Н.А. Львова. СПб., 2006. С. 449—450.

128

Сведения об образовании Д.С. Львова см.: Тимофеев Л.В. Приют, любовью муз согретый. СПб., 2008. С. 499. Д.С. Львов (2.02.1807—22.12.1897) статский советник, с его именем связан упадок в развитии усадьбы Василёво в силу как субъективных, так и объективных факторов: отмена крепостного права (1861) приводит к угасанию усадебного строительства, перерождению усадебной жизни; в сер. XIX в. была построена Мариинская водная система, что привело к падению значения Вышневолоцкой системы — движение по Тверце сократилось.

129

Его двоюродная тетка, Елизавета Марковна, была женой Алексея Николаевича Оленина — президента Российской академии художеств, директора Императорской публичной библиотеки.

130

Воспоминания внучатой племянницы Д.С. Львова Марии Петровны Гортынской (1883—1971) // Краеведческий альманах. № 3. 2003. Торжок, С. 62.

131

Там же. С. 62.

132

После смерти мужа Татьяны Петровны, Александра Петровича Балавенского (1827—1906), Василёво значилось за их сыном, Н.А. Балавенским. В марте 1909 г. имение было выставлено на торги. См.: Тверские губернские ведомости. № 22. С. 3. Воспоминания внучатой племянницы Д.С. Львова М.П. Гортынской. Василёво купил богатый мукомол Цвылёв — брат жены Дмитрия Дмитриевича Романова, владельца Митина. См.: Краеведческий альманах. № 3. Торжок, 2003. С. 41.

133

По воспоминаниям Б. Лосского, в 1915—1916 гг. его семья снимала дачу в Митине. Он с детьми переправлялся из Митина в Василёво, чтобы полюбоваться каскадами и посмотреть, как на плотине “подъемный затвор одной из них приводил в действие водопад, своего рода Ниагару в миниатюре, на низвергающуюся прозрачную завесу которого можно было дивиться из находящегося за нею грота, соединенного тропинкой с берегом”. См.: Лосский Б.Н. Наша семья в пору лихолетья // Минувшее. Вып. 11. Париж, 1991. С. 139—164. Цит. по: Краеведческий альманах. № 2. Торжок, 2001. С. 41.

134

В.Е. Новоселов владел льнопрядильной фабрикой близ Торжка (Большое Сельцо). Комиссия УИ комитета (март 1918 г.) оценила фабрику в 10 тыс. рублей. См.: ГАТО. Ф. 1318. О. 4. Ед. хр. 4. Л. 40.; Олег Васильевич Волков (1900—1996) в документальной повести “В конце тропы” рисует колоритный образ последнего владельца Василёва: “У нас в деревне часто бывал приятель и дальний родственник отца Василий Ефремович Новосёлов, наследник старинного “торгового дома” в уездном городе, человек деятельный и даже кипучий, поражавший и нас, детей, азартом, с каким он носился с ракеткой по теннисному корту, готов был прыгать на пикнике через костер, исходившей от него веселой, самоуверенной напористостью. Сопутствовавший ему во всех начинаниях успех — инженер с не то бельгийским, не то французским дипломом, он основал процветающую льняную фабрику, распространил дедовскую торговлю русскими ситцами по всей империи, женился на уездной первой красавице, обратившейся после трехлетнего пребывания в Париже в подлинную светскую львицу, элегантную и недосягаемую, трижды завоевал гран-при на голубиных садках в Монте-Карло — эта неизменная удача или везучесть сделала Василия Ефремовича неувядаемым оптимистом. Как сейчас вижу его, несколько небрежно одетого в летний дорогой костюм, в очках с толстыми стеклами — этот первоклассный стрелок был сильно близорук, — его круглую, стриженную под ежик голову с оттопыренными ушами и широкий рот с полными, выдающимися под щеточкой коротеньких усиков, губами”. См.: Волков О.В. Век надежд и крушений. М., 1989. С. 457—459.

135

В 1950-е гг. в Василёве и Митине работала экспедиция НИИ теории и истории архитектуры Академии Архитектуры СССР. В 1975—1977 гг. исследованием и выборочной реставрацией в Василёве (в те годы арендатором усадьбы был Калининский, ныне Тверской, университет) занимались студенты МАРХИ под руководством А.М. Харламовой. Проекты охранных зон, реставрации и приспособления отдельных памятников были выполнены студентами под руководством канд. арх. Л.В. Андреева, канд. арх. А.М. Харламовой, канд. арх. С.С. Подьяпольского. В те же годы и повторно, в 1988 г., специалистами НИИ “Гипролес” под руководством В.А. Агальцовой были проведены исследования и создан проект реконструкции парковых ансамблей Митино- Василёво. В 1979 г. принято решение на территории Василёва устроить Музей деревянного зодчества под открытым небом — филиал Тверского объединенного музея.

136

До наших дней сохранились каменные мосты этой дороги через ручьи в черте усадьбы Митино, в Торжке и других местах; к сожалению, от многих мостов, например, у дер. Боровое, остались только груды камней.

137

После национализации 1919 г. в Митине — совхоз, с 1923 г. — санаторий “для активных партработников нервнобольных и физически переутомленных”, в 1933 — 1936 гг. санаторий относился к Международной Ленинской школе Коминтерна. За свою историю неоднократно менял ведомственную принадлежность. В годы В.О. войны здесь располагался госпиталь № 3428. В 1993 г. построен восьмиэтажный корпус на 500 мест. Памятник архитектуры — господский дом — передан в аренду торжокскому заводу ООО “Пожтехника”. (См.: Лопатина Н.А. Из истории санатория “Митино” // Краеведческий альманах. № 3. Торжок, 2003. С. 68—75).

138

Львов Н.А. Каким образом должно бы было расположить сад князя Безбородки в Москве // Н.А. Львов Избранные сочинения. Составитель К.Ю. Лаппо-Данилевский. Кёльн — СПб., 1994. С. 322.

139

Будылина М.В., Брайцева О.И., Харламова А. М. Архитектор Н.А. Львов. М., 1961. С. 85.

140

Представление о кузнице дают акварель А.С. Львова (1840) и воспоминания Б. Лосского (1915—1916 гг.): “...притягивала особое внимание давно заброшенная кузница, врытая в откос правого берега и обращенная к ручью рустичным фасадом в форме трех арок, заполненных валуном: средняя с дверью, боковые с окнами, забранными решетками...” См.: Лосский Б.Н. Наша семья в пору лихолетья // Минувшее. Вып. 11. Париж, 1991. С. 139—164. Цит. по: Краеведческий альманах. № 2. Торжок, 2001. С. 40.

141

Там же. С. 39.

142

“Она, бедная не знала любви в браке и усмиряла стремление или отрешение себя от оной мелкими доводами о своем семействе” — о Татьяне Петровне Львовой. Из письма А.П. Керн (Марковой-Виноградской) Е.В. Бакуниной // А.П. Керн. Воспоминания Дневники Переписка. М., 1989. С. 320.

143

Когда С.Д. Львова в 1845 г. избрали Предводителем на восьмое трехлетие, новоторжские дворяне подарили ему серебряный вызолоченный потир с надписью: “Во светлый храм погоста Прутня от новоторжского дворянства за здравие своего предводителя”.

144

О причинах трагедии раccказывает преддуэльное письмо Ивана Сергеевича. Несколько строк из него: “Полка нашего офицер Коншин ...обманул бедную девушку, отказался от нее... Поступок этот я порицал торжественно и называл его подлым... Коншин... решил выдать в свет клевету позорную, что будто меня ударил... Я предпочел умереть, чем оставить детям моим имя, омраченное позором”. Памятные камни сохранились.

145

Полторацкий В.А. Воспоминания // Исторический вестник. 1893. Т. LIV. Гл. XVIII. С. 41.

146

Сохранились рисунки А. Львова усадебных домов и построек в усадьбах Митино, Машук, Сырково.

147

Малеин А.И. Письма Архиепископа Тверского Гавриила (Розанова) к Сергею Дмитриевичу Львову // Журнал 108-го заседания ТУАК. 22 авг. 1910 г. Тверь, Губ. тип. Б.г. С. 9—13.

148

Н.С. Львов привлек к преподавательской работе в школе В.И. Покровского (крупный экономист, статистик), П.Я. Мороза, А.А. Пацановского (все кандидаты Петербургского университета). Деятельность школы оказалась вне контроля ведомства министерства просвещения, в 1875 г. ее переименовали в учительскую семинарию. Н.С. Романов, В.И. Покровский и др. были признаны неблагонадежными, вынуждены были подать в отставку. Позднее Н.С. Романов будет инспектором народных училищ Новоторжского уезда. См.: Суслов А.А. Торжок и его окрестности. М., 1970. С. 96, 97, 114.

149

А.П. Керн (по второму мужу Маркова-Виноградская) умерла на 80-м году жизни, 27 мая 1879 г. в Москве. Завещала похоронить себя в Прямухине, на родовом кладбище Бакуниных, где был похоронен в январе того же года ее муж А.В. Марков-Виноградский (1820—1879). Распутица — плохие дороги cоставили трудность перевоза из Торжка в Прямухино. По решению сына, была похоронена на Прутненском родовом кладбище Львовых.

150

Леонид Леонидович Львов и Николай Сергеевич Львов находились в дружеских отношениях. Известно, что “благонадежные господа землевладельцы Л.Л. и Н.С. Львовы” выступали свидетелями оценки имения Грузины в 1874 г. См.: ГРБ. Ф. 178. Оп. 8423. Д. 25; М.П. Гортынская в одном из писем упоминает Ю.Л. Львова: “Жена Николая Александровича Балавенского Прасковья Владимировна (урожд. Штюрмер) была классной дамой в Смольном и приезжала летом к своей сеcтре Ольге Владимировне, жившей тогда в Митине на правах дальней родственницы. Ее муж Юрий Леонидович Львов был земским начальником, в какой-то степени родства он был с митинскими бабушками”. По совокупности совпадений: состоял в дальнем родстве с Балавенскими и с митинскими Львовыми, в метрических книгах Георгий Леонидович встречается под именем Юрий Леонидович. См.: ВИЭМ. Ф. 3. Оп. 1. Ед. хр. 194. Л. 19. Письмо М.П. Гортынской (1883—1971) А.А. Суслову (1889—1979). “Митинские бабушки” — сестры Аграфена Сергеевна (умерла в 1903) и Татьяна Сергеевна (1822—1903).

151

Представители Новоторжского земства Т.Н. Повало-Швейковский, А.А. Бакунин, В.Н. Линд, братья М.И. и В.И. Петрункевичи, В.П. Тыртов составляли лучшую часть, цвет либерального земства России.

152

Лосский Б.Н. Наша семья в пору лихолетья // Минувшее. Вып. 11. Париж, 1991. С. 139—164. Цит. по: Краеведческий альманах. № 2. Торжок, 2001. С. 37.

153

Там же.

154

Николай Дмитриевич Романов (1883—1917) — сын Д.Д. Романова от первой жены, Марии Александровны Цвылевой. Окончил Поливановскую гимназию, затем Училище правоведения. Иван — сын от гражданской жены, А.А. Покровской. Окончил МГУ. Ученый-дендролог. Работал в Сибирском отделении Академии наук СССР. В 1976 г. посетил Митино.

155

Андреев Л.В. О влиянии творчества Львова на формирование архитектурно-художественного облика Торжка // Гений вкуса. № 1. Тверь, 2001. С. 132.

156

Новоторжский Борисоглебский монастырь основан препод. Ефремом (1038). Относился ко 2 классу, необщежительный. Закрыт в 1931 г. Возвращен РПЦ в 1999 г. Современный архитектурный ансамбль монастыря сложился в XVII—XIX вв.

157

В 1784 г. Н. Львов обращался к епископу Тверскому и Кашинскому Иоасафу с просьбой о выдаче храмоздательной грамоты на построение домовой бесприходной церкви в своей усадьбе Никольское. Построение таких церквей было запрещено. Львову пришлось неоднократно обращаться в епархию. Разрешение было получено только при епископе Тихоне в 1789 г. Для Н.А. Львова было сделано персональное исключение. См.: Грачева Е.А. Храм-усыпальница в селе Никольское-Черенчицы // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 24—26.

158

Строительство собора обошлось в 50 тыс. рублей ассигнациями: государыня велела отпустить 22 750 рублей ассигнациями, кроме того, были вложены епархиальные и пожертвованные средства.

159

Письмо Н.А. Львова к А.Р. Воронцову. 26 июня 1785 г. Москва // Львов Н.А. Избранные сочинения. Кёльн — СПб., 1994. С. 326.

160

Глушков И.Ф. Ручной дорожник... СПб., 1802. Цит. по: Торжок в путевых заметках и мемуарах. Составитель Бочкарева И.А. Торжок, 2002. С. 10. Автор “Дорожника” называет автором проекта Борисоглебского собора “архитектора Буци”, который только вел наблюдение за строительством. К сожалению, еще при жизни Н.А. Львова имя его забыли даже новоторы. А.М. Бакунин в поэме “Торжок” (1830-е гг.) писал по этому поводу:

И новый храм по плану Львова

(Паденьем старый угрожал),

А не искусника чужого,

Как сдуру кто-то написал...

161

ГАТО. Ф. 172. Оп. 2. Ед. хр. 436. Письмо Н.А. Львова к И.Я. Морозову. 12 декабря 1772 г. (И.Я. Морозов — новоторжский городской голова).

162

Глушков И.Ф. Ручной дорожник... СПб., 1802. Цит. по: Торжок в путевых заметках и мемуарах. Составитель Бочкарева И.А. Торжок, 2002. С. 11.

163

Описание раки и ее судьба — см.: Илиодор. Историко-статистическое описание новоторжского Борисоглебского монастыря. Тверь, 1861. С. 11—12.; Чичкина И. В. Львов — автор раки для мощей преподобного Ефрема Новоторжского // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 55—62.

164

Андреев Л.В. О влиянии творчества Львова на формирование архитектурно-художественного облика Торжка // Гений вкуса. № 1. Тверь, 2001. С. 136.

165

Цит. по: Никитина А.Б. Архитектор Львов на Тверской земле // Гений вкуса. Сб. 1. Тверь, 2001. С. 118.

166

Андреев Л.В. О влиянии творчества Львова на формирование архитектурно-художественного облика Торжка // Гений вкуса. № 1. Тверь, 2001. С. 136.

167

Львов Н.А. Преуведомление русского издателя Палладио // Никитина А.Б. Архитектурное наследство Н.А. Львова. СПб., 2007. С. 494.

Content

Ирина Александровна Бочкарёва
Н.А. Львов. Очерки жизни. Венок новоторжских усадеб

От автора

“Но добрым я рожден...”

“Зодчий Аттики преславный...”

Гений вкуса

“Дух спасительный судьбы моей...”

Никольское

“С любимыми прощусь...”

“...Сей русский гений...”

“Но вечен род...”

Никольское со второй половины XIX в.

Венок новоторжских усадеб

Арпачёво

Знаменское-Раёк

Митино-Василёво

Торжок

Примечания