Титью Лекок

Три стервы

© Titiou Lecoq, 2013

© Photographee.eu/Shutterstock, Inc, фотографии на обложке

© Н. Добробабенко, перевод на русский язык, 2016

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2016

© ООО “Издательство АСТ”, 2016

Издательство CORPUS ®

Моей сестре

Пролог

Вечеринка в память о Курте

Сначала – звонок, хлопает дверь, открывается и закрывается, туда-сюда. Топот в прихожей. Поцелуи и всякие “О!” и “Ух!”.

– Явился? Я думала, ты еще пашешь.

– Вообще-то должен был, но я здорово продвинулся.

– Слушай, Антуан, давай не будем о работе, ок? Не сегодня…

Сплошной гул голосов. Звон стаканов.

– Свечи принесла?

– Нет, они за Эмой.

– Все, тишина, начинаем…

– Свечей у меня нет, зато есть водка.

– Водка! – повторяет чей-то голос. – Годится!

– Но не станем же мы вызывать его дух, вышли уже из этого возраста…

– Решил косить под старого хрена?

– Ну, слушайте, сколько еще мы будем это мусолить?

– Пока Кортни не предъявят обвинение.

Смех.

– Ох, ребята, вы реально больные.

– Эй, феминистка, хватит.

– А если мне это действует на нервы? Она обязательно должна быть сукой, да? Давай, Эдип, разберись со своей мамашей!

– Ух ты! Что-то все сегодня очень агрессивные, да, Шарлотта?

– Ага, только они тебя провоцируют. Ты сегодня в своей самой красивой майке, Фред…

– Тебе правда нравится?

– Да нет, она прикалывается. Тебе каждый год талдычат, что майка с In Utero – полный отстой.

– Нет, честно, мне нравится. Это оригинально, что ты… не выбрал Nevermind.

– Чего? Кому-то хочется, чтоб я ходил с Nevermind? Ну-ну…

– Да подожди ты, я вот принес диск с неиздававшимися би-сайдами.

– Выкинь свои неиздававшиеся – они все вышли на последнем бокс-сете. Все это сука Кортни, да, Эма?

– Ты меня достал, Гонзо… А вот ставить водку на мой стол от Старка не надо. Похоже, ты так и застрял на гранже…

– Слушай, у тебя сейчас кто-то есть?

– Да, я кое с кем встречаюсь.

– Ого, гениально!

– Девчонки, кончайте разговаривать с ним как с трехлетним!

– А чем она занимается?

– Она из универа.

– Вау! Препод?

– Нет.

– Аспирантка?

– Тоже нет, она студентка, второй курс заканчивает.

– Ну ты даешь, Фред! Зацените, он только что признался в педофилии. Сколько же ей лет?

– Девятнадцать.

– Нет, прикиньте…

– Ладно, начнем?

– Блин, начнем что? Опять дискуссию о самоубийстве, да?

– Да вы что, сегодня пятое апреля, не об акциях же говорить?!

– Ладно, вперед. Итак, я считаю, он покончил с собой, потому что жизнь – полное дерьмо. Так го-дится?

– Он не кончал с собой! На ружье никаких отпечатков, даже его собственных, так что его убили, и я считаю, что это…

– Заткнись! Он покончил с собой, потому что “система звезд” – не его фишка, он в это никогда не играл.

– А я вам скажу, если б Курт увидел сейчас нас, сборище тридцатилетних буржуа, довольных жизнью и вспоминающих о гранже раз в год, он бы пустил себе вторую пулю в лоб.

Часть первая

Глава 1

Похороны и Стервы

Последние десять минут Эма упорно держала голову запрокинутой и сверлила глазами потолок церкви. Скользя взглядом по замысловатым изгибам готических арок, она пыталась удержать слезы и надеялась, что ей это удастся. Но во-первых, уже ощутимо ныл затылок, а во-вторых, становилось все очевиднее, что приличествующих обстоятельствам слез не избежать. И хотя она приняла твердое решение изгнать все мысли, так или иначе связанные с ней, от этого сборища людей в черном со знакомыми, но осунувшимися и бледными лицами деться было некуда. Поэтому в горле застрял ком и мешал дышать. По другую сторону прохода она видела родителей и вечного, но от этого не менее эфемерного жениха, Тюфяка Первого. Бедный парень был полностью раздавлен. Его лицо, в котором и в обычные-то дни было не больше мужественности, чем во фруктовом желе, теперь окончательно растеклось. Даже сидевший рядом с Эмой Антуан был белее полотна. Его руки безжизненно лежали на коленях, таким же безжизненным казалось и все тело. Он словно был устремлен к какой-то одной точке, возможно, к огромному золоченому распятию, нависавшему над собравшимися. Ей не хотелось, чтобы подумали, будто она взвешивает печаль или оценивает уровень горя каждого из присутствующих, но она не могла удержаться, чтобы не следить за их поведением. В ожидании начала церемонии по церкви прокатывались, отдаваясь эхом, едва слышные шепотки. Если уж зрелище чужой печали так потрясало ее, то страшно подумать, что с ней будет во время самих похорон. В данный момент у Эмы имелись два совершенно конкретных опасения. Опция номер один: на нее нападет безумный смех, она будет, как психопатка, хохотать во все горло, с выпученными глазами, надувшимися на шее венами, бесконтрольно размахивая руками, – то есть вести себя как готовый кандидат на койку в дурдоме. Опция номер два: все будет гораздо проще, и во время кремации она свалится на пол. В обоих случаях ее сочтут истеричкой, непременно заподозрят, что она под кайфом, причем в святом месте, и наверняка расценят это как отягчающее обстоятельство. К счастью, гроб она пока не видела. Чтобы сохранить душевное равновесие, Эма еще раньше категорически отказалась присутствовать при том, как тело будут класть в гроб. “Но, знаешь, бальзамировщики проделали потрясающую работу по реконструкции лица”. Из этой фразы, причем наверняка из-за наличия в ней “но”, она сделала вывод, что такая оценка призвана успокоить ее. Вот только Эму, как человека более или менее нормального, она заставила окаменеть от ужаса и добавила лишнюю сотню метров к расстоянию, которое она определила между собой и гробом. Реконструкция лица… Эма не хотела видеть это лицо ни мертвым, ни реконструированным.

Учитывая ситуацию, уже чудо, что семье удалось добиться похорон по церковному обряду. Она как раз пыталась прикинуть, сколько отвалили Дюрье, чтобы обойти запрет на произнесение слова Божьего над гробом, как вдруг почувствовала, что ее дернули за бретельку лифчика, и услышала слабый щелчок. Она в ярости обернулась:

– Ты что, Гонзо. совсем офигел?!

Он искренне расстроился и развел руками:

– Пардон, не удержался. Слишком живо вспомнил, как ты сидела передо мной на лекциях по философии.

Антуан бросил на них в высшей степени неодобрительный взгляд, но тут вмешался Жиль:

– Ладно тебе, Антуан, каждый справляется со стрес-сом, как может.

На кафедру поднялся священник с двумя мальчиками-служками. Присутствующие встали, вразнобой зашаркав стульями. И тогда Эма поняла, что у опции номер один шансов нет и она прямиком провалится в истерику – держать удар она не способна. Завершив свой выход на сцену, священник сделал присутствующим знак садиться.

– Дорогие друзья, сегодня мы собрались в храме Божьем, чтобы попрощаться с Шарлоттой Дюрье.

Эта предельно простая фраза, к тому же содержавшая полный набор презираемых Эмой клише, вызвала такую бурю физических реакций, с которой ей не совладать. Стремительно накатывался обморок, и при этом комок в горле быстро разрастался, словно опухоль. Слезы уже готовы были пролиться, когда – о Божественное чудо! – звук поспешных шагов спас ее от катастрофы. Фред, растерянный, задыхающийся, остановился посреди центрального прохода, и даже на расстоянии всем была дана возможность созерцать струйки пота, скатывающиеся по его щекам, исцарапанным поспешным бритьем. Гонзо похлопал Антуана по плечу:

– Твой братец в своем репертуаре!

Бедняжка Фред явно паниковал. Эма осторожно махнула ему рукой, приглашая занять место рядом с ней. И только когда он скользнул на соседний стул, который из-за церковной акустики, естественно, заскрипел с удвоенной силой, она заметила, что изображено у него на спине. Этот придурок ухитрился надеть свою знаменитую футболку In Utero. Чтобы оценить степень дурного вкуса, нужно зримо представить себе сам рисунок: ангел с ободранной кожей и оголенными мышцами, венами, кишками и прочими внутренностями. Для похорон лучше не придумаешь.

Несмотря на это, секунд через сорок она уже превратилась в насос, с всхлипами качающий слезы. Гонзо неловко схватил ее за плечо, но его жест только усилил рыдания. Тело полностью вышло из-под контроля, как потерявшая управление машина, хотя Эма ощущала себя странным образом холодной и далекой от разворачивающейся на ее глазах сцены. Она словно беспомощно наблюдала со стороны за собственными слезами. Приступ строго следовал четкому порядку. Стоило священнику или кому-то из близких взять слово, как она начинала рыдать и, соответственно, больше ничего не слышала, что позволяло ей успокоиться. Но, едва затихнув, она снова начинала воспринимать надгробные речи, и водопад возобновлялся. Можно было подумать, что ее организм решил избавиться от всей содержащейся в нем жидкости. Если так дальше пойдет, из пор начнет сочиться кровь. Она тщетно пыталась сосредоточить внимание на Антуане, который попеременно сминал и разглаживал листок с текстом молитв, демонстрируя полное безразличие к ее талантам плакальщицы и будто не слыша всю богатую гамму производимых ею звуков: шмыганье носом, кашель, повизгивание, стоны, жалобное бормотание, задушенные вскрики.

Когда она покинула церковь, буря рыданий утихла, и Эма снова задышала. Как и положено на парижских похоронах, погода была пасмурной. Все они, старые друзья, собрались тут: молча затягивались сигаретами, выглядели неуклюже и держались чуть в стороне от остальных, пробуя угадать, какую роль эти люди могли играть в Шарлоттиной жизни. Что до них самих, то какие тут могут быть сомнения, все написано на лицах. С тем же успехом они могли держать табличку со словами “лицейские друзья”. Они долго так стояли рядышком, ждали и не произносили ни слова. Время от времени в их группке раздавался вздох. Шорох гравия, поддетого чьей-то ногой. У Жиля были красные глаза, и посреди молчания он произнес довольно неуклюжее “фак!”. Фред, который, к счастью, опять надел куртку, вдруг спросил, что они здесь делают. Ему ответил брат, чуть раздраженно объяснив, что они идут “домой”, чтобы помянуть покойную. А Гонзо неудачно пошутил насчет “убийственной атмосферы”.

Позднее Эма старалась не вспоминать этот “чертов говенный день”. Серия предельно неловких эпизодов, попытки друзей доказать, кто из них круче, странная идея, зародившаяся в ее гениальной голове. Все это сошлось на скромной поминальной тусовке, организованной в доме Шарлотты и Тюфяка. Тюфяк, впрочем, тут же превратился в Хлюпика в ходе душераздирающей сцены: рыдая и хлюпая носом, бедный парень свалился на пол гостиной (то есть имела место Эмина опция номер два) и принялся подвывать, как свинья, которую режут:

– Я не понимаю. Не понимаю. Все было нормально. Да, у нас были проблемы, как у всех. Почему же она не была счастлива?.. Я все делал для нее. И с работой все было хорошо. Она даже писала статью для Objectif Économie. Мы только что купили дом. Я готов был на все ради нее… Почему? Я даже не знал, что у нее есть оружие.

К счастью, вскоре двое мужчин в темных костюмах твердо взяли его под руки и вывели из комнаты. Приличия здесь блюли строго.

К этому времени Эма потеряла из виду своих приятелей. Ее окружали абсолютно пустые стены слишком белой квартиры, в которой так и не успела расцвести семейная жизнь. Эма вперилась застывшим взглядом в накрытый стол, испытывая при этом удушье, нараставшее с каждой секундой. И ни намека на бутылку водки, естественно. Горе здесь, конечно, заливали, но исключительно марочным бордо.

– Я бы посоветовал сент-эмильон.

Она обернулась. Ей хватило одного взгляда на чувака в безупречном костюме, чтобы догадаться: будет клеить. Достаточно его улыбочки. Уверен, мудак, что обходительность решает все.

– Спасибо, но я не пью, – ответила она тоном, который мог подразумевать “и не трахаюсь тоже”.

– Не хочу выглядеть невежливым, но вы, по всей вероятности, Эма? Шарлотта и Эдуард много рассказывали о вас…

Подобные фразы всегда вызывали у нее острый приступ паранойи. Когда о ком-то рассказывают много, то наверняка отнюдь не для того, чтобы превозносить его достоинства. А если еще учесть отношение Шарлотты к Эминому развратному образу жизни…

– А вы кто? Могу предположить, что коллега по работе.

– В точку. Позвольте представиться, Фабрис. Я кон-сультант в McKenture, из того же отдела, что Шар-лотта.

– А-а-а… Никогда ничего не смыслила в Шарлоттиной работе.

К несчастью, он принял это замечание за свидетельство интереса и принялся ее просвещать.

– Да, все очень сложно. Но если объяснить более-менее простыми словами, то компании спрашивают у нас совета по повышению рентабельности, улучшению показателей. Гамма возможных инструментов достаточно широка: слияния и поглощения, сегментация продукции и рынков, разработка новых продуктов, снижение затрат. Мы всегда готовы помочь, предложив меры, адаптированные индивидуально под конкретные условия.

Бинго, он поставил рекорд – ухитрился воткнуть в одну-единственную тираду как минимум десяток слов, которые она ненавидит.

– М-да… Я и мир бизнеса, знаете ли…

– Мы занимаемся как частными, так и государственными предприятиями. Вы бы удивились…

– Вот в этом я не сомневаюсь… Извините, но сейчас я хотела бы побыть одна. Для меня это трудный день.

Эма ожидала, что он хотя бы сделает вид, что смутился. Но нет. Месье “Мир-бизнеса-прекрасен” сохранил ту же непринужденную улыбку, протягивая визитную карточку “на случай, если вам захочется что-то реструктурировать в своей жизни”.

Эма быстро отошла. У нее кружилась голова, и ее подташнивало. Вытащив телефон, чтобы прикинуть, сколько еще времени нужно оставаться в этом аду ради соблюдения приличий, она увидела непрочитанную эсэмэску от Блестера. Так, по крайней мере, его имя звучало – тогда она еще не знала, как оно правильно пишется.

Надеюсь, это не слишком тяжело. Думаю о тебе. Позвони, если что-то не так.

Естественно, речи быть не могло о том, чтобы позвонить, они недостаточно близки, чтобы разделять подобные переживания. Секс, хоть с Блестером он и великолепен, не основание для того, чтобы рыдать в трубку. Тем не менее Эма была вынуждена признать, что его сообщение помогло ей вернуть спокойствие посреди этого кошмарного сна наяву. Кошмар достиг апогея, когда она угодила в ловушку, оказавшись нос к носу с бабушкой Шарлотты. Старушка тихонько плакала у нее на плече и что-то бормотала. “Помнишь, как мы ездили на каникулы в Ниццу? Вы были маленькие, я отправляла вас спать, но слышала, как вы шушукаетесь до глубокой ночи, а когда я открывала дверь, вы притворялись, что храпите, а я делала вид, будто верю, что вы спите”. Эма все это отлично помнила, но не имела ни малейшего желания ворошить прошлое. В особенности сегодня, когда все воспоминания вызывали у нее глубокое отвращение. Она бы с удовольствием разделила их с Шарлоттой – без нее в них не было ни смысла, ни вкуса.

Брижит, мать Шарлотты, державшаяся с исключительным достоинством и безукоризненно исполнявшая обязанности хозяйки, заметила Эмино смущение и подошла, чтобы освободить от цеплявшегося за нее исхудалого существа. Эма воспользовалась этим, чтобы сбежать через дверь справа, которая, как выяснилось, вела на кухню. Первым, кого она там увидела, был Жиль. Он резко вздрогнул при ее появлении, а потом она заметила на заднем плане всех остальных – они явно пытались что-то скрыть.

– Все в порядке, – пробормотал Жиль, – это Эма Большие Сиськи.

Они отодвинулись, и она увидела Гонзо, который у окна скручивал огромную козью ножку. Глупая улыбка на его лице сразу разозлила Эму. Она с подозрением поинтересовалась, не надрались ли они. Жиль вытащил из-под стула бутылку и прошептал: водка. Она протянула руку и изрядно хлебнула прямо из горлышка, после чего уселась на стол. Кухня, как и вся квартира, была недавно обставлена новой мебелью и выглядела словно коллаж, выполненный в соответствии с рекомендациями глянцевого журнала по декору интерьера – треть белого, треть красного, треть металла. Можно было подумать, что это выставочный образец кухни. Потом они впятером молчали, знаком прося друг друга передать бутылку, пока Гонзо, повернувшись к окну, не объявил:

– Ну, все, готово.

Однако он, похоже, имел в виду не косяк, который только что положил на стол. Со свойственным ему отсутствием такта Гонзо продолжил, обращаясь к Эме:

– Ты потом в бар к Алисе? Я на скутере, могу подбросить по дороге.

– Извини, я сразу пойду домой. Но очень мило, что ты предложил. Тем более я знаю, насколько ты бескорыстен…

Она почувствовала себя немного жалкой из-за того, что соврала ему, но ведь сегодня не самый подходящий день, чтобы клеиться. С тех пор как она имела глупость пригласить его на вечер DJ Стерв в бар, где трудилась Алиса, он к ней прилип. Однако отказаться от роли сводни, которую Гонзо ей, судя по всему, навязывал, – Эмино неотъемлемое право.

Антуан со стуком поставил стакан на стол.

– Фред, я знаю, что тебе на всех наплевать, но мог бы хоть сегодня проявить минимум уважения и избавить нас от зрелища твоей идиотской футболки. Мне пришлось извиняться перед ее родителями за твой наряд.

Фред опустил голову. Отношения “лидер – ведомый” между братьями не менялись. Обычно никто не вмешивался, но сегодня Антуан с его демонстративно покровительственным отношением к ним ко всем, как будто они малолетки какие-то, окончательно и бесповоротно достал Эму. Почти так же, как раболепное поведение Фреда.

– Иногда ты ведешь себя как последний дебил, Антуан. Твой брат хотел как лучше. Он надел эту долбаную майку, потому что на вечеринке памяти Курта Шарлотта сказала, что она ей нравится.

Фред, не поднимая головы, попытался разрядить обстановку:

– Не ругайтесь, пожалуйста. Не сегодня. Антуан прав…

– Погоди, Эма. Нечего меня тут жизни учить. Я общаюсь с братом так, как считаю нужным. К тому же, после всех гадостей, которые ты наговорила о Шарлотте, лучше бы помалкивала. Что до истерики, которую ты устроила в церкви, – браво! Особенно впечатляет, если вспомнить, что за последние десять лет вы ни слова не сказали друг другу.

– Да пошел ты! Я никогда не говорила гадостей, я ей высказывала то, что думаю. И вообще это не твое дело. У тебя и четверти наших с ней общих воспоминаний не наберется.

– Какие воспоминания? Как ты вечно из штанов выпрыгивала, пытаясь доказать, что она неправа, выбрав благоразумный образ жизни?

– Ты совсем козел?! По-моему, ты забыл, из-за чего мы поссорились…

– Тоже мне, мировая проблема. Вот только знать бы, было ли то, что с тобой случилось, ужасным и мучительным испытанием или все в порядке, ты легко справилась. Но похоже, единого подхода тут не существует.

Жиль принялся аплодировать, и хлопки прозвучали в комнате как-то неуместно.

– Браво. Восхитительный диалог. Тончайший вкус, точно выбраны время и место. Теперь вы довольны? Закончили? Потому что в лицее, помнится, ваши перепалки придурочных влюбленных продолжались неделями. И как вам только удавалось выносить друг друга целых два года!

– Знаешь, все просто, – ответил Антуан. – Мы друг друга не выносили.

Эма протянула руку, призывая Гонзо передать ей бутылку. Она сделала глоток, глядя в упор на Антуана, а потом вышла.

После того как Антуан так впечатляюще врезал ей, Эма смирилась с необходимостью насладиться вкусом марочного бордо. Через несколько минут, слегка забалдев, она скользила между гостями. Это напоминало ей какую-то песню группы Chokebore, вот только саму мелодию она забыла. На нее вдруг нахлынула печаль. Но не лишенная надежды и механическая, как та, порожденная атмосферой, которая придавила ее в церкви. Да, ее подруга точно умерла, иначе зачем бы все эти люди собрались. Да-да, она умерла, и Эма вдруг явственно ощутила, что вместе с ней уничтожены пятнадцать лет воспоминаний. Исчезли долгие часы их споров. Все то, что никак не разделишь с умершей. И ни с кем вообще. Смерть лишает общие воспоминания яркости. Теперь это будут не воспоминания, а тусклые картинки, окрашенные печалью, расплывчатые и бесцветные. Вместе с телом в землю закопали все ее юные годы. Но, черт подери, она не могла не думать о том, что в двадцать девять лет как-то рановато хоронить подругу детства. Да, конечно, детсадовские косички, хвостики первых классов и лицейские дырявые джинсы остались далеко в прошлом. Но пусть они и отдалились друг от друга, все равно она – давняя подружка, с которой ты поссорилась из-за… из-за жизни, что уж тут… и на которую злишься, но при этом с радостью видишься с ней раз в год. А сегодня косички, розовые синтетические свитерки, от которых чешется кожа, фотки Марка-Пола Госселаара, наклеенные в дневники, – все это сгорело в одно мгновение и никогда уже больше не вернется. Не вернется – даже благодаря протянутой накрахмаленной салфетке, неровным камням мостовой или вкусу мадленки в чае[1]. Те же ощущения она испытала, когда мать отдала в благотворительную организацию старый диван, обтянутый коричневым бархатом, тот самый, с кофейным пятном на подлокотнике. Позже цвета (коричневый с оранжевым оттенком), звуки (подвизгивающий скрип синтетики), запахи, эмоции будут смутно всплывать в ее памяти, чтобы тут же исчезнуть навсегда в том, что называют прошлым, иначе говоря, в небытии. То, что она считала незыблемым настоящим, свелось к ограниченному отрезку истории.

В прихожей она наткнулась на безвкусную сверкающую рамку с большой фотографией: они с Шарлоттой в рваных джинсах и клетчатых рубахах. Ее однажды сделал Гонзо, когда они тусовались в сквере. На их еще детских лицах сияют ангельские улыбки. В кадр, естественно, не попал косячок в руке Шарлотты. Эма с усилием помотала головой. Нет-нет, дело не только в этом, не только в розовых свитерках. Дело в том, какой стала окружающая действительность.

Шарлотта олицетворяла то, что было прежде. Они никогда не общались в MSN, Майспейсе и Фейсбуке. Они были подружками в те времена, когда выйти на улицу с телефоном – да, с телефоном, но не с этой мелкой штуковиной размером с сигаретную пачку, а с огромной пластиковой коробкой, которая стоит на каком-нибудь комоде или столе и весит три тонны, – так вот, выйти на улицу с телефоном было бы все равно что совершить некий сюрреалистический акт. В те времена, когда тебе влетало за то, что ты на весь вечер монополизировала этот самый семейный телефон. В те времена, когда произносилась фраза, звучащая сегодня абсурдно: “Извините за беспокойство, это Эма, позовите, пожалуйста, Шарлотту”. То есть во времена до… А до чего, на самом деле? Она никак не могла точно сформулировать. Имелось бесчисленное количество примеров, которые у нее не получалось выразить одним точным словом. В техническом плане восьмидесятые годы казались такими же древними, как и пятидесятые. А холодная война столь же актуальной, как битва при Азенкуре. То есть доисторической. Когда же все изменилось? Наверняка где-то между двумя падениями: Берлинской стены и Всемирного торгового центра. Два физических обрушения, с которыми совпало расширение пространства стопроцентно виртуального. По Эминой оценке, десять последних лет гораздо радикальнее, чем все предшествующие десятилетия, перетрясли и частную, и общественную жизнь, а невообразимое сделали привычным и повседневным.

В 1994 году она довольно смутно представляла себе значение термина “программное обеспечение”. Теперь она, не задумываясь, использовала и карту памяти своего телефона, и карту памяти цифрового фотоаппарата или ноутбука. Она выросла без компьютера, но теперь не могла представить себе, как обойтись без интернета, без мгновенного доступа к информации, музыке, фильмам. Политические и технологические потрясения – новая эра, вне всяких сомнений…

Эма потихоньку закурила (единственный порок, который они с Шарлоттой разделяли до конца), и в этот момент опять нахлынула ярость против Антуана. Этот здоровущий самодовольный мудак ничего не понял. Соперничество между ней и Шарлоттой на тему моя-жизнь-лучше-твоей было единственной связью, которую им удалось сохранить после… их разногласий. Но настойчивость этого соперничества доказывала силу их взаимной привязанности, потому что каждая считала другую единственной достойной соперницей. И в результате ни одна не победила и не проиграла. Просто правила соревнования были нарушены. Шарлотта никогда бы не вышла из игры таким образом. В винегрете ее устоявшихся принципов – быть честной, строго следовать раз и навсегда установленным правилам, никогда не делать уступок и, главное, не разрешать гомосексуальным парам брать приемных детей, – судя по всему, должен был быть и такой: самоубийство является проявлением трусости. Эма подумала, что второй раз в жизни на нее сваливается событие, с которым она ничего не может поделать. Травма в чистом виде. И так уже слишком много эпизодов прошлого держали ее в плену и не отпускали… Антуан не прав. Да, в последние семь лет девушки практически не разговаривали, но то, что они друг о друге знали, было значительно глубже любых правил вежливости, бытующих у взрослых людей. Они вместе провели долгие ночи без сна, выстраивая свои теории смерти и секса.

С тех пор как Эма узнала о самоубийстве Шарлотты, у нее не было времени, чтобы поразмыслить о нем. Но сейчас, находясь под алкогольными парами, стоя перед фотографией, запечатлевшей их дружбу, и озираясь в поисках пепельницы, она вздрогнула от не пойми откуда взявшейся мысли. Это было словно застрявшая между зубами крошечная песчинка, которую не удается локализовать. Эма только-только решилась стряхнуть пепел в горшок с домашним цветком, как ее осенило. Шарлотта не была ни на стороне смерти, ни на стороне жизни. Она просто была нормальной. А в этом самоубийстве не просматривалось ничего нормального. Будь оно так, это значило бы, что Эма никогда ничего не понимала и не знала свою лучшую подругу, однако она была уверена, что это невозможно.

Не описать облегчение, которое охватило ее в тот же вечер, когда она вошла в “Бутылку” и увидела Стерв и других знакомых в разных концах зала. Эма вспомнила, что они забыли предупредить посетителей: этим вечером диджея не будет. Но оказалось, что оно и к лучшему, поскольку Эма еще острее ощутила, как наконец-то возвращается к обычному течению жизни после дня, проведенного на ничейной полосе, когда она только и делала, что мусолила давние воспоминания. В зале кричали, хохотали, вопили. Алисе как бармену пришлось выставить бесплатную выпивку в качестве компенсации за отсутствие музыки. Друзья заходили по одному за стойку и проглатывали свою стопку в мгновение ока, чтобы толстяк Робер, хозяин бара, не заметил, как гости угощаются за счет заведения. Но поскольку степень их опьянения могла вызвать подозрения, Стервы время от времени что-нибудь заказывали. К сожалению, в последнее время Робер стал находить странным, что один-единственный коктейль способен привести их в такое состояние.

Объективно говоря, в “Бутылке” ничего привлекательного не было. Один из многочисленных парижских баров с пластиковыми столиками и стульями, с пятнами кофе и алкоголиками. Общее впечатление – преобладание коричневого цвета. Эма начала зависать здесь по чистой случайности. Заведение оказалось на полпути между ее квартирой и концертным залом с бесплатным входом, что было большой редкостью. Перед концертом она заходила на несколько минут выпить у стойки кофе. Поскольку в то время она была единственной клиенткой моложе 75 лет, ее довольно быстро приметила барменша Алиса, которая регулярно выслушивала женоненавистнические оскорбления от старых алкашей и столь же, впрочем, регулярно ставила их на место. Вследствие половозрастной солидарности они принялись однажды болтать, Эма забыла о своем концерте и простояла весь вечер, облокотившись о стойку.

Спустя несколько недель, все так же облокотившись о стойку (она стала подозревать, что со временем на ней появятся следы ее локтей), Эма вместе с Алисой потихоньку подшучивала над обалденной девицей в вызывающе шикарном прикиде, которая в одиночестве допивала за столиком третий дайкири. И тут девица неловко поднялась, подошла к ним и с блуждающим взглядом спросила:

– Ну, что, стервы, вам в лом мое платье за две сотни евро?

Они так никогда не узнали, что Габриэль одна делала в баре тем вечером. Но, как бы то ни было, после того как толстяк Робер разнял едва не подравшихся Алису и Габриэль, несравненная Габриэль стала присоединяться к ним у стойки, чтобы обсудить проблемы мироздания.

Со временем они стали приводить подруг, и образовалось нечто вроде клуба. Окрестные пьяницы с изумлением наблюдали за тем, как их территорию захватывает банда девиц. В первый вечер каждого месяца проходило очередное собрание Стерв. Они разработали настоящую концепцию. В самом начале они, как и все их сестры по полу, ограничивались дискуссиями “между нами, девочками”, по большей части сводившимися к попыткам найти псевдопсихологические объяснения поведению их мужских alter ego. О собственных реакциях они не говорили ничего, ну, или почти ничего, лишь время от времени переспрашивая: “Я же была права, да? Вы со мной согласны?” Но когда речь заходила о мужиках, тут уж их поведение тщательно изучалось во всех ракурсах под лупой, под микроскопом и в рентгеновских лучах. Такие себе обсуждения с зашкаливающим уровнем радиации, типа Чернобыля. Начинались они с пересказа простейшего факта, например: “Я сказала Ромену, что поругалась с боссом, так представляете, как он отреагировал? Даже не спросил почему. Как будто ему это неинтересно!” По логике, им бы прийти к напрашивающемуся выводу: это его и впрямь не интересует. Но они, ввязавшись в некое странное, но азартное состязание, довольно быстро выруливали на “Этот тип напрочь лишен эмпатии, у него явная тенденция к восприятию окружающих как неживых объектов. Не хочется тебя пугать, но это, как ни крути, симптом самых разных психопатологий. Иначе говоря, вполне может статься, что однажды он перережет тебе горло в полнолуние”.

А потом, во время самой банальной на первый взгляд попойки, Алиса конфисковала стаканы и объявила, что ее достало препарирование тонкой душевной организации их сексуальных партнеров. Тем более что они движутся по кругу, поскольку в конечном счете все это одни и те же проблемы, которые повторяются – независимо от конкретной мужской особи. И выводы, к которым они приходят, фактически сводятся к тому, что да, парень нужен, но так, чтобы он занимал не слишком много пространства. Он обязан уважать их независимость, ибо они современные женщины, но при этом в постели обращаться с ними как со шлюхами. Сделав ставку на их тройственный объединенный разум, Алиса заявила, что пора уже переходить к чему-то более конструктивному. Прекратить потоки занудных слезливых жалоб. Ее идея была по-настоящему революционной: пора заинтересоваться ими самими, девушками. Их поведением, реакциями. Придать хотя бы минимальную стройность противоречивым представлениям наследниц феминизма, согласовать благородные принципы равенства с их собственной повседневной жизнью.

В глазах Стерв сегодняшнее стремление женщин постоянно обвинять во всем мужчин выглядело не более убедительным, чем медийный тренд жалеть мужчин за полную потерю всех ориентиров мужественности. Вместо того чтобы вечно цепляться к мужикам, потому что они не дают женщинам слова в политических дискуссиях, каждой Стерве имеет смысл разглядеть в самой себе нежелание что-либо предпринять, чтобы взять это слово. Неприлично женщине требовать эмансипации от мужчины. Женщины должны взять все в свои руки, чтобы изменить существующий порядок вещей. А это требует постоянной бдительности. Для Стерв очевидно, что сексистские замашки, в которых обвиняют мужчин, первым делом необходимо искоренять у женщин. Все эти скрытые, подспудные автоматизмы – плоды длительной психологической обработки. Но, черт, насколько же труднее (поскольку стыдно) признать, что ты сама ведешь себя как смиренная рабыня, нежели швырнуть в морду мужикам, что все они беспардонные мачо.

После выявления этих автоматизмов, большинство которых основано на желании нравиться мужчинам, можно будет выработать линию поведения, способную им противодействовать. (Автоматизмам, конечно, а не мужчинам; впрочем, Стервы решительно изгоняют из своего арсенала антимужские обобщения типа “все мужики – козлы”). Легко нести знамя феминистских принципов, пока они не мешают повседневной жизни. Однако сказать: “Да, я свободна и сплю, с кем хочу”, – означает, что уже нельзя назвать другую женщину “шлюхой, которая тащит в постель кого попало”. А ведь эта фраза не только позволяет дискредитировать соперницу по вечной женской борьбе за первое место, но и дает возможность заявить мужчине: “Смотри, какая я порядочная, я точно из тех, на ком женятся!”

Ежемесячное собрание Стерв было, таким образом, своего рода встречей в верхах, на которой вносятся уточнения в основополагающий документ, названный ими Хартией Стерв, обсуждаются теоретические вопросы и конкретные практики их применения и даже принимаются новые статьи Хартии. Однако тем вечером, когда Эма пришла в “Бутылку”, не похоже было, чтобы Стервы активно работали. Габриэль сидела за столом в окружении гудящего роя парней.

Там, где появлялась Габриэль, сразу возникали молодые люди. Даже если она не удостаивала их ни словом, рядом с ней всегда находилось с десяток взволнованных членов на изготовку. Увидев Эму, Алиса и Габриэль подошли к краю стойки. Алиса церемонно достала стакан, наполнила его, а потом подтолкнула к Эме, обессиленно взгромоздившейся на табурет. Она знала, что девушки не станут расспрашивать о похоронах, предпочтут дождаться, пока, следуя кодексу поведения друзей, она сама затронет тему. Эма зашла за стойку, пригнулась, чтобы махнуть свою бесплатную порцию, после чего спросила:

– Ну и как? Утвердили новые статьи?

– Не волнуйся, твое присутствие на ратификации обязательно, – ответила Алиса, снова наполняя стакан. – Были только выдвинуты предложения. Я бы добавила в список запретных фраз следующую: “Я мастурбирую, только если у меня слишком долго никого нет”. Можно подумать, мастурбация не более чем слабая замена пенису.

– Погоди. – Эма постучала по стойке, скорчив гримасу, словно это могло понизить градус алкоголя. – У меня есть кое-что похуже: “Я иногда ласкаю себя (потому что девушки не дрочат, они себя ласкают), но только под душем”. Эту фразу я тоже не хочу никогда слышать.

– А еще “Да, у меня есть вибратор Sonia Rykiel!” – добавила Алиса.

Габриэль демонстративно нахмурилась:

– Сразу предупреждаю – это я не поддержу. Она и правда делает очень красивые вибраторы.

– Но послушай, разве тебе не по барабану, красивый он или нет?! Тебе же нужно, чтоб он работал как следует. А все эти эстетические штучки исключительно для того, чтоб не бросалось в глаза, что это ви-братор.

– Проехали, я все равно это не поддержу. Две другие фразы – согласна. Может, стоит добавить в Хартию отдельную статью, посвященную мастурбации. Похоже, у вас обеих в последнее время это навязчивая идея.

Эме всегда было странно слышать подобные слова от Габриэль. В ее устах они звучали совершенно дико. Внешне Габриэль выглядела как Грета Гарбо с фигурой топ-модели. Идеальное лицо, бесконечно длинные ноги, сногсшибательная грудь, сдержанные и в то же время изысканные наряды. Одним словом, она держала марку, причем высокую. Она была прапраправнучкой Габриэль д’Эстре, герцогини де Бофор, от которой унаследовала имя и, судя по всему, внешность. Эма из любопытства специально просмотрела ее портреты – на самом известном из них, множество раз перепечатанном в учебниках литературы в разделе “Блазоны”[2], Габриэль д’Эстре изображена обнаженной, вдвоем с сестрой, которая щиплет ее сосок. У Эмы не было собственного мнения насчет их сходства – на портрете она видела только лицо женщины XVI века, да и, собственно говоря, ей всегда казалось, что на картинах той эпохи все тетки на одно лицо. Подобно своей знаменитой прапрабабке, фаворитке Генриха IV, Габриэль была любовницей политика, говорить о котором отказывалась. От предков-аристократов она унаследовала никогда не покидавшую ее невозмутимость. Полная противоположность Алисе, нервной и агрессивной.

– Предлагаю добавить, специально для меня: “Очень странно звучит, когда Габриэль произносит слово “мастурбация”.

Алиса расхохоталась.

– Ага, точно. Реально странно. Нельзя быть героиней восемнадцатого века и говорить такое.

– Шестнадцатого, дорогуша. 1570–1599. Учитывая это, я не в восторге от ваших вопиющих проявлений женоненавистничества.

– Мадам маркиза чувствуют себя оскорбленными?

Габриэль стукнула кулаком по стойке и притворно хриплым голосом провозгласила:

– Гарсон, а налей-ка мне еще пинту, вместо того чтобы нести галиматью.

Взрыв хохота.

– Уже лет шестьдесят никто не говорит “гарсон”.

– Как, впрочем, и “галиматья”… Слушай, Эма, хочешь, пойдем потом в “Скандал”? Сбросим напряжение на танцполе?

– Нет, спасибо, Стервочка. Сегодня вечером мне что-то не в кайф зажигать в клубе. Сегодня, уж признаюсь, я наревелась по полной…

– На похоронах лучшей подруги? Мегаудивительно, ничего не скажешь, – прокомментировала Алиса, которая, судя по всему, искренне старалась обеспечить покойной место, которое, как она считала, принадлежало той по праву.

Они явно ждали продолжения, хотели услышать составленный по всем правилам отчет о событиях. Однако пока Эмина голова была слишком забита картинками, которые она предпочла бы забыть. Но вот чем она действительно хотела поделиться, так это своей странной догадкой, которую необходимо было облечь в слова, чтобы удостовериться в ее жизнеспособности. Для начала успокоив подруг относительно своего душевного состояния, Эма изложила довольно туманную теорию песчинки, застрявшей в зубах. Сцена смерти выглядела как картина, к которой добавили лишний элемент. В виде огнестрельного оружия, которое как-то не вязалось со всем остальным. О существовании этой пушки никто не знал. Больше того, по прошествии некоторого времени сам факт самоубийства Шарлотты выглядел нелепо. Это было… это было абсурдно. Невозможно.

– Сами понимаете, девочки, я просто не могла не сделать что-нибудь.

– Ух ты… – прокомментировала Алиса. – До слез похоже на прелюдию к попытке оправдать какую-то глупость…

– Вовсе нет, – возразила Габриэль. – Меня эта история начинает интересовать. Давай, рассказывай. Что ты сотворила?

– Ну… Не забывайте, что я была слегка под градусом. Мне не хотелось никого видеть. Поэтому я забрела в комнату, которая оказалась Шарлоттиным кабинетом.

– Такой себе случайный случай… И?..

– Раз уж я здесь, подумала я, ничего страшного, если я немножко пороюсь. Ну и стащила несколько фоток, дубликат ключей, а потом заглянула в ноут.

– И там ты нашла предсмертную записку, где говорилось, что она больше не в состоянии выносить вашу размолвку и хочет положить всему конец.

Едва закончив фразу, Алиса прикусила губу и жестом показала, что просит прощения. Эма покачала головой:

– Вовсе нет. Я нашла только всякие рабочие дела. Она скопировала и сохранила свою переписку с главредом экономического журнала, для которого готовила статью. Я стала ее просматривать, поскольку мне показалось странным, что она завела новую папку только ради этого. К тому же статьи – не совсем Шарлоттин жанр. Однако во всех двадцати мейлах они ни разу не упомянули тему готовящегося материала. Потом я просмотрела ее личные файлы, там тоже ничего. Только всякие служебные документы. Похоже на то, что последнее, над чем она работала, – это огромное досье под названием “Да Винчи”. Я там ни во что не врубилась. Какая-то экономическая заумь.

– А чем она занималась?

– Э-э-э… Трудно объяснить. Полная абракадабра. Она была консультантом в крупной конторе, специализирующейся на экономических стратегиях. Короче, объясняла крупным компаниям, как заработать неприлично большие бабки, оставаясь в рамках законности.

– Прошу прощения, девушки.

Они втроем обернулись к высокому парню, облокотившемуся о бар и помахивающему купюрой.

– Хотел бы заплатить за три пива.

– Девять шестьдесят, – буркнула Алиса.

– У меня тут двадцатка. Можно вас угостить?

– Пожалуй, я просто дам тебе сдачу, – ответила Алиса, роясь в ящике кассы.

– Так на чем мы остановились? – Габриэль обернулась к Эме, тем самым позволив симпатичному парню всласть полюбоваться своей задницей.

– Не знаю. В ее компе ни одного личного документа. Странно, правда? Ну, допустим… Но что самое неприятное, Тюфяк вдруг зашел в кабинет и увидел меня. Он изумленно помотал своей лошадиной башкой. Несколько секунд я наблюдала, как его мозги крутились на полную катушку, пока он не догадался, что я рылась в кабинете. Я сказала ему, что хотела забрать кой-какие снимки, и удалилась с высоко поднятой головой. А поскольку я Стерва разумная, то решила проверить свои смутные подозрения у нашего юного гения.

– У кого? – спросила Алиса, протягивая сдачу разочарованному клиенту.

– Да ты его знаешь, тот отшельник, который решил спрятаться от окружающего мира, после того как разгадал какую-то там тайну, – пояснила Габриэль. – Ты когда-нибудь слушаешь, о чем мы говорим?

– Извини, но иногда я все же работаю, пока вы чешете языками.

– Ладно, объясняю. Это младший брат Антуана, моего бывшего. Он был самым ярким из всей компании, настоящий вундеркинд. Учился как ненормальный, пока однажды все не бросил, снял жалкую студию в пригороде и встал на учет в агентство по временному найму. И мы так никогда и не узнали почему. Это загадка Фреда.

Габриэль повернула голову к Эме:

– Ты просто обязана нас поскорее познакомить. Меня интригует человек, разгадавший тайну жизни. Пригласи его на ближайший вечер с DJ Стервами.

Алиса вернулась к ним и облокотилась о стойку.

– И обязательно приведи Гонзо. Он мне понравился – всегда питала слабость к прикольным парням.

Когда Эма вернулась в гостиную после своего набега на кабинет Шарлотты, ее все же донимали пусть и слабые, но уколы совести. Она боялась обернуться и наткнуться на полуошеломленный, полушокированный взгляд Тюфяка. Ей пришло в голову, что это похоже на картину под названием “Правосудие разоблачает преступление”. А потом она услышала голос, произнесший: “Нет, она не препод, она учится… в общем, она студентка, ну, да…”, – и подошла. Фред стоял за распахнутой створкой двери и что-то бурно обсуждал с кузиной Шарлотты. Чтобы скрыть свой прокол с одеждой, он не снимал теплую куртку и обильно потел. Эма извинилась, что помешала, но кузина, похоже, только обрадовалась, что можно свалить, и тут же испарилась.

– Немедленно сними куртку, Фред. Ты похож на поросенка, умирающего от скоротечной лихорадки.

– Нет, нет, честное слово, все в порядке.

– Перестань, так и так все твою футболку видели. Да и вообще ничего страшного. По-моему, даже мило.

Фред отрицательно помотал головой. Еще немного – он и капюшон натянет, лишь бы доказать, что его немного познабливает при двадцати пяти градусах, мелькнула у нее мысль. Лоб его у корней волос был густо покрыт каплями пота.

– Я хотел поблагодарить тебя за поддержку. Ну, с Антуаном. Это правда было очень мило с твоей стороны. Но не надо ругаться с ним из-за меня. Футболка и впрямь не самая подходящая.

Взмахом руки она отмела благодарности.

– Да всем плевать на твой прикид, зайчик. Лучше вот что скажи мне, юный гений. Ты вроде бы долго трепался с Шарлоттой на вечеринке Курта Кобейна? Она тебе не показалась подавленной?

– Нет. Скорее наоборот.

– Веселая?

– Тоже нет. Но ее одолевала куча вопросов. Как будто она только что проснулась после долгого сна.

Эма заметила, что чем дольше Фред говорит, тем больше потеет. Тут она увидела, как у него на лбу начала расти капля крупнее остальных. Шли секунды, она должна была вот-вот скатиться и проложить дорожку вниз по щеке. Это хрупкое равновесие завораживало Эму и одновременно действовало ей на нервы.

– Так что ты сказал?

– На самом деле это она сказала. По ее словам, в последнее время у нее было такое ощущение, будто она просыпается после долгого сна.

– И что это значит?

– Кто его знает. Мне кажется, я всегда плохо понимал женщин. Как, впрочем, и мужчин.

В эту секунду он чуть дернул головой, из-за чего капля опасно дрогнула.

– Давай ближе к делу.

– Э-э-э… она задавалась вопросами по поводу личной жизни, полагаю. И была озабочена какой-то проблемой на службе. Она расспрашивала меня, но я, честно говоря, немного вмазал и плохо помню.

К Эминому облегчению, он вытер лоб рукавом куртки.

– Давай-давай, напрягись. И сними ты эту чертову куртку. Ты никогда не сконцентрируешься, пока твое тело занято только потением. Научно доказано.

– Да все в порядке, честно. Не так уж тут и жарко. Она хотела узнать мое мнение о чем-то, но ей трудно было формулировать вопросы. Речь шла о личной этике. И она хотела узнать, почему я все бросил.

– О да, все хотели бы это узнать, но я сейчас о другом.

– Мне нечего тебе сказать. Ты пытаешься понять, да? Тяжело, не поспоришь…

– М-м-м… Не знаю… Во всем этом меня напрягает одна штука… это так на нее не похоже… И еще невесть откуда взявшаяся пушка. Полная бессмыслица.

– Подобные вещи – всегда полная бессмыслица.

– Ну да… Только такой ответ меня не удовлетворяет.

В целом Стервы были скорее согласны с ней. На пути из “Бутылки” домой Эма размышляла. Неужели ее окончательно занесло на темную сторону (вспомним опцию номер один, которая ведет в психбольницу) или еще оставалось право на сомнение? Ведь если развить ее рассуждения, довести до логического конца – чего Стервы пока избегали, – нужно искать другое объяснение неожиданной смерти Шарлотты. А поскольку случайность маловероятна (обычно, когда чистят револьвер, его не прислоняют к виску), придется нащупывать мотив. Эму затрясло.

После захода солнца температура резко, на десяток градусов, упала, и холод буквально прошивал ее тонкую куртку. Конец апреля, еще неделю назад все рассекали в майках, а теперь придется включать отопление. Эма подумала, что такие температурные перепады, по всей видимости, могли нарушить синаптические связи в ее мозгу. Когда она поделилась со Стервами своими подозрениями, они только усилились, как если бы, будучи облеченными в слова, обрели реальность. Ограбление? Но ничего не украли. Тюфяка вдруг обуяла мания убийства? Но он выглядел искренне потрясенным. Она засунула руки в карманы до упора, надеясь отыскать хоть каплю тепла, и тут рядом с ней на безумной скорости пронеслась какая-то тачка. Эма едва успела заметить смеющиеся лица, и ее снова охватило дурацкое желание плакать. Потому что ее подруга умерла. Потому что она идет по улице одна, ей холодно и она такая беззащитная. Возможно, еще и потому, что слишком много алкоголя было выпито и слишком быстро. В обычной ситуации Эма сделала бы себе внушение, но в данный момент она догадывалась, что ей самой не справиться. И тогда она сотворила нечто немыслимое. Взяла телефон и позвонила Блестеру. Ее пальцы были красными от холода.

– Не отрываю?

– Нет. – Его голос был сверхвозбужденным, и это усилило ее подавленность. – Я дома, заканчиваю работу. Во Франции запускается Vanity Fair, и они вроде бы ищут дизайнера, так что я собираюсь показать свое портфолио. Ты как считаешь? Попробовать?

– Да. Это супер…

– Но мне придется изрядно попотеть, если я хочу представить нечто убедительное.

– …

– А ты как? Все прошло нормально?

– Да. Я просто так позвонила. Иду домой.

– А-а-а… То есть ты в результате еще куда-то ходила…

– Да так, забежала на минутку. Пересеклась ненадолго со Стервами. Ладно, завтра увидимся. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Хоть стой, хоть падай. Они заслужили главный приз за самый бессмысленный телефонный разговор в мире. Один-единственный раз она сделала шаг навстречу, а ему как будто плевать на это с высокой колокольни. Она, конечно, не подпускала Блестера к своей жизни, но мог бы и догадаться, что сейчас не время излагать карьерные планы. Более того, он ухитрился ткнуть ее носом в то, что она предпочла общество подружек, тогда как он предлагал ей провести романтический вечер. Но Стервы, по крайней мере, интересовались ее трудностями. Она поглядела на облачко пара, вырвавшееся изо рта. Отношения у любой пары всегда сложные и мучительные. Они, по определению, не могут быть простыми, легкими и неутомительными. В течение нескольких месяцев она повторяла ему, что они не живут вместе – “Мы не вместе, мы не семья, ты согласен?” – но все было напрасно: вечера, проведенные вдвоем, неумолимо становились регулярными, за чем неминуемо следовала череда заморочек, связанных с самой сутью совместной жизни. Как раз то, чего Эма стремилась избежать: она вовсе не хотела переживать из-за возможных душевных страданий партнера по поводу того, куда и когда она ходит и чем занимается. Итак, проблемы начались.

На следующее утро, еще не открыв глаза, Эма почувствовала, что в ее жизни появилось нечто новое, но что именно, она пока не помнила. Однако в мгновение ока все встало на свои места. Новое – это не неожиданное наступление Рождества на пару месяцев раньше срока и не предложение вести рубрику “Общество” в Vanity Fair, а вчерашние похороны лучшей подруги. Несмотря на усталость, которая за ночь не прошла, к ней быстро вернулась интуитивная догадка: что-то тут не клеится. Она поднялась с постели с назойливой мыслью, что сложившаяся картина выглядит неестественно.

Одной рукой она включила чайник, а другой – отключенный на ночь телефон. Потом пошла пописать, молясь, чтобы эта магическая процедура полностью вывела литры алкоголя, которые она поглотила накануне. Эма сидела на унитазе, когда пришла эсэмэска:

Не хочу, чтоб выглядело так, будто я тебя опекаю, но надеюсь, ты в порядке. Вечером увидимся?

Эме было лень отвечать, однако для себя она решила, что промолчит в назидание, типа чтобы ему стало ясно, насколько бестактно он выступил вчера. Но вообще-то очень мило с его стороны…

Пока заваривался чай, Эма немного порылась в гугле – от безысходности, и вообще надо же с чего-то начинать. Она узнала не только о том, что в Китае попытка самоубийства карается смертной казнью, но и что во Франции три из четырех самоубийств приходятся на мужчин-маргиналов старше сорока лет. Шарлота была тридцатилетней, идеально встроенной в социум женщиной. Почему, ну почему она захотела умереть? Причем таким жестоким образом – от пули, разнесшей голову вдребезги? Для нее всегда было важно соблюсти приличия, и даже если бы она и впрямь захотела покончить с собой, Шарлотта сделала бы это стильно. Ну не подростковое же увлечение группой Nirvana заставило ее выбрать такой кровавый способ. Нет, чем больше Эма размышляла, тем меньше все стыковалось.

Наверняка можно что-то сделать, чтобы подтвердить или опровергнуть ее ощущения. Личные проблемы… Что тут говорить, с Эминой точки зрения, одного бараньего взгляда Тюфяка достаточно, чтобы захотелось покончить с собой, но Шарлотта же так не считала. Фред упоминал и какие-то профессиональные заморочки. Ну и?.. Да, чего Эме не хватало, так это более серьезного источника информации, чем невнятные бормотания Фреда. Источника профессиональной информации… Эма сделала глоток обжигающего чая. К концу первой чашки ее осенило – в глубине души она определила это как “гениальный ход”. Ничего конкретного, даже не идея, просто некая штука, которую можно попробовать. Она тут же отправила сообщение по электронной почте.

Ответ пришел только в конце дня, когда она билась над статьей о последних художествах Бритни Спирс. Честно говоря, в газете, где она работала, господствовало довольно широкое понимание того, что годится для рубрики “Культура”. Можно сказать, полученный мейл превзошел самые смелые ее ожидания. С другой стороны, в нем не было ничего конкретного, никаких утверждений или однозначных формулировок. Всего лишь название, которое сразу привлекло ее внимание.

От: emagiry@yahoo.fr

Кому: fnaquet@objectifeconomie.com

Месье Наке,

С прискорбием сообщаю, что мадемуазель Дюрье не сможет продолжить сотрудничество с Вами. Дело в том, что бедная девушка, бывшая одной из моих самых близких подруг, решила преждевременно покинуть нас.

Я сочла своим долгом проинформировать Вас, поскольку у ее родных сейчас, как Вы понимаете, много иных забот.

С другой стороны, я была бы очень признательна за возможность прочесть статью, над которой она работала, если Вы сможете прислать мне ее. Как нам показалось, Шарлотта очень ею гордилась…

С уважением…

От кого: fnaquet@objectifeconomie.com

Кому: emagiry@yahoo.fr

Нет слов передать, как я опечален этой утратой. Позволю себе принести самые искренние соболезнования и поблагодарить за то, что Вы проинформировали меня. К сожалению, Шарлотта, для которой, судя по всему, эта статья, как Вы верно заметили, имела очень большое значение, не успела прислать ее. Однако мне известно, насколько важным было для нее это дело, детали которого она отказалась раскрывать, пока не соберет необходимую информацию. Но Вы наверняка найдете среди ее документов относящееся к нему досье “Да Винчи”. По всей вероятности, речь шла о широкомасштабном проекте приватизации.

С уважением…

Плейлист:

Дженис Джоплин – Cry Baby

Elastica – Stutter

Pixies – Gigantic

Глава 2

Обед и герцогиня

Рассеянно разглядывая однообразно серый пригородный пейзаж, проплывающий за окном, Фред пришел к расплывчатому выводу, что он ни счастлив, ни несчастен. Впрочем, такой итог показался ему более чем уместным. Что за всеобщая мания делить все на черное и белое или характеризовать посредством противопоставления! С его точки зрения, это явное извращение. За грязным стеклом вагона все коттед-жи выглядели одинаковыми. Лихорадочная потребность оценивать вещи, людей, ситуации в понятиях позитивного и негативного, два кило одного, пять другого, три преимущества против двух недостатков. Пусть такое однозначное деление на хорошее и плохое необходимо с методологической точки зрения – оно тем не менее неизбежно обедняет мысль. А препятствием для интеграции Фреда в большое человеческое сообщество как раз и послужила такая дихотомия, самая модная, назойливая, от которой не отмахнешься: противопоставление успех/неудача.

Подавляющее большинство из тех, кто составлял его окружение – от членов семьи до первой школьной учительницы, – были уверены, что после череды блестящих успехов Фред окончательно и бесповоротно вырулил на полосу поражений, однако сам он полагал, что провал предполагает для начала хоть какие-то попытки чего-либо добиться. Тот факт, что ему были даны все средства, чтобы “преуспеть”, а он осознанно выбрал “проигрыш”, считался возмутительным и превращал его в парию. Фреда по-прежнему удивляло, почему никому не приходит в голову, что это недоразумение, возможно, является следствием самого их определения успеха. Для всех “преуспеть” (в жизни в данном случае), похоже, предполагало быть “лучше” других, превзойти их. Для Фреда же “преуспеть в жизни”, то есть просто быть удовлетворенным ею, означало жить как все и ничем не отличаться. Поезд замедлил ход и остановился на пустынной станции. В вагон вошел старик африканец с загадочными пластиковыми пакетами. Он сел напротив Фреда, который тут же снял ноги со скамьи, повернулся к окну и сделал вид, что погружен в созерцание пейзажа.

Любопытный парадокс: желание быть как все делало его маргиналом. Об это противоречие Фред спотыкался ежедневно. Да, конечно, он признавал, что у него есть некоторые основания быть удовлетворенным жизнью. Сейчас он имел целых две почти равноценные составляющие удовлетворенности. Ему посчастливилось их созерцать не далее как сегодня утром, когда абсолютно голая Алексия прошагала по его гостиной. Вида ее роскошных сисек было достаточно, чтобы он позабыл обо всех сложностях повседневного бытия. Эта цветущая плоть – розовая, нежная, упругая, эти огромные, гордо торчащие шары спокойно покачивались туда-сюда, и Фред мог сравнить их разве что с северным сиянием. С фейерверком – сексуальным. С альфой и омегой своей жизни. С евхаристией своей души. Однако в последние несколько дней Алексию вроде как слегка раздражали лирические излияния Фреда по поводу ее молочных желез. Она даже прервала его лапание, объяснив:

– Фред, это всего лишь грудь. Может, тебе будет проще, если ты отнесешься к ней как к жировым складкам.

Когда он пытался по мере сил скрыть нетерпение, раздевая ее, для него, понятное дело, самым важным было, чтобы она поскорее оказалась голой. Однако не столько чтобы трахнуть ее, сколько из чистого удовольствия наблюдать, как поднимается занавес и начинается представление. Тем не менее в его глазах щедрая грудь Алексии не была ее единственным козырем. Он априори полагал, что юный возраст помешает ей слишком строго судить социальное и экономическое фиаско его жизни.

Старый африканец рылся в своих пакетах, а Фред старался разобраться, что эта девушка, эта юная девушка, пробудила в нем. Одно неоспоримо: до сего момента ни одна женщина не приводила его в такое состояние. Он просто помешался на ней. Но если задуматься, он был скорее заворожен, чем влюблен. Очарован доступом к этому роскошному телу, возможностью разглядывать его, когда она занималась своими делами, причастностью к личной жизни высшей расы человеческих существ, каковой является сверхзакрытая каста суперкрасавиц. Сам факт, что она разрешает Фреду спать с ней, – чистое чудо. Или полное недоразумение. Те два месяца, что они вместе, стали для Фреда полосой оргазмов невообразимой мощи. Она не делала его счастливым – она просто была его счастьем. Вопреки озадаченным взглядам окружающих. Для него оставалось загадкой, почему люди реагируют так насмешливо: ведь между ними нет и десятка лет разницы – так в чем проблема? Или же в восприятии знакомых он достиг такого уровня маргинальности, что теперь обречен на постоянные подозрения в порочности?

Если вернуться к Алексии, Фред даже не догадывался, что могла в нем найти эта богиня эротики. Но, честно говоря, рассчитывал воспользоваться своим везением до конца. А оно вроде не собиралось заканчиваться. Он оставил себе несколько дней от отпуска, чтобы отвезти ее на каникулы в Бретань. Поначалу она сдержанно отнеслась к этой идее, потому что участвовала в студенческих манифестациях против проекта университетской автономии и хотела остаться в Париже, занимаясь их подготовкой. Что может быть сексуальнее молоденькой манифестантки, думал Фред. Но в итоге она согласилась. Там он сможет наслаждаться видом ее голой груди все три дня нон-стоп, ему останется лишь надеяться, что ей не часто захочется на прогулки. К тому же, пришел к выводу Фред, нескромно, но безрезультатно пытаясь заглянуть в стоящие у его ног пластиковые пакеты, людей, с которыми он общается, не так уж много, поэтому их озадаченные взгляды не слишком напрягают. По сути дела, его ближайшие друзья – это его сокланы, партнеры по видеоигре, а им наплевать с высокой колокольни на Фредову личную жизнь. Все хорошо, пока Антуан не в курсе, но такое положение долго не продлится – на этот счет у Фреда иллюзий не было. Они не виделись с похорон, и он надеялся, что старший брат не заговорит об истории с футболкой In Utero во время семейного обеда, хотя у того имелась неприятная привычка обо всем доносить родителям. Однако Фред уже давно решил, что не будет обижаться на брата за его наезды. Он понимал, как трудно ему приходилось все эти годы, когда он был вынужден выслушивать вечные восторги родителей по поводу непревзойденного ума Фреда. Кульминация пытки пришлась на выпускной класс – тогда они достигли точки невозврата: Антуан провалил экзамен на бакалавра, а его паршивец брат легко перепрыгнул через две ступеньки, и оба оказались на одном уровне, несмотря на трехлетнюю разницу в возрасте. Внешне Антуан не проявлял свои чувства, он сделал над собой усилие, постарался, чтобы Фреда приняли в его компанию, и даже иногда, от случая к случаю, поверял ему свои с Эмой сердечные тайны. Тем не менее, по прошествии времени, стало ясно, что этот год бесповоротно разрушил остатки братских уз, которые и так уже изрядно ослабли. Фред жалел, что Антуану невдомек, до какой степени ему наплевать на все свои достижения. Напротив, он бы отдал полжизни за то, чтобы стать таким же крутым и популярным, как брат. Но когда у него в этом смысле что-то получилось (причем какой ценой!), Антуан уже не общался с крутыми парнями, ему нужно было добиваться жизненного успеха. Братьям никак не удавалось совпасть по фазе.

Фред все еще краснел, вспоминая свою футболку. Ситуацию усугубляло то, что его смущение заметила Эма – воплощение крутизны. Почему он никогда не попадает в ожидания окружающих? Или, скорее, почему все эти условности так важны?

Он убавил звук своего плеера. У него устали уши. А ведь это была рок-группа, созданная Алексией и ее подругами по факультету. Она называлась Parisiennes Not in Love[3], потому что, да, Алексия не только участвовала в студенческих демонстрациях, но и выходила на сцену раз в месяц на концертах, которые устраивались в каких-то обшарпанных подвалах. Фред был вынужден признать, что их вопли не очень его впечатляют. Вздохнув, он спросил себя: может, я просто старый хрен, маскирующий свою похоть потоком поэтических слов. Он мог часами импровизировать, сочиняя блазоны, возносящие хвалу молочным железам, но это не значило, что вся его теперешняя жизнь сводится к единственной цели – кончить на грудь девятнадцатилетней девчонки.

Когда он выходил из поезда на вокзале Сен-Лазар, ему пришло в голову, что для социальных отношений, пожалуй, хорошо, что люди не наделены даром читать чужие мысли. Иначе он завершил бы жизненный путь на костре.

Каждое воскресенье Антуан и Фред по очереди приезжали в гости к родителям. За исключением первого воскресенья месяца, когда они встречались все вчетвером. Вчетвером, потому что последние два года жена Антуана явно уклонялась от выполнения тягостных обязанностей невестки.

Семейный обед проходил в точности как предполагалось, то есть как всегда, иными словами, оборачивался длинной цепочкой унижений для Фреда. К счастью, он был напрочь лишен самолюбия. И как обычно, все началось с тщетной попытки матери успокоиться насчет перспектив на будущее младшего сына. Того самого младшего сына, который, как она напоминала при любой возможности, сдал экзамен на бакалавра в шестнадцать лет, причем с лучшими баллами в стране, благодаря чему удостоился репортажа в теленовостях. Еще даже до того, как поступил в Высшую политехническую школу. Отец, напротив, предпочитал забыть, какое блестящее будущее ожидало сына, поскольку ему слишком трудно было смириться с сегодняшней реальностью. А в этой реальности Фред был секретарем на строительном предприятии. Сам он на вопросы о карьере обычно ограничивался ответом, что работает временно. И в отличие от родителей, для которых это не являлось профессией – в особенности если ты когда-то был самым блестящим бакалавром Франции, – большинство удовлетворялось таким ответом. Он не стыдился своего секретарства. Но само название должности – секретарь – всегда провоцировало не вполне однозначное толкование. Мужчина-секретарь мог быть только и исключительно секретарем ООН. Кстати, отец Фреда иногда проявлял слабость и не развеивал заблуждения собеседника. “Мой сын? Он секретарь. Где? Ты даже не представляешь…” Но в целом отец вел себя так, как если бы он принял к сведению абсурдное решение своего младшего сына и ухитрялся считать Фреда абсолютно нормальной особью. За исключением моментов, когда мучительная тема шахматных турниров в очередной раз заставляла его страдать.

К счастью, в это воскресенье он был слишком увлечен проклятиями в адрес молодого коллеги, уведшего у него “Точку с запятой”, передачу о культуре, безжалостно навязывавшую его телезрителям на протяжении двадцати лет.

– Если все дело в интервью с Даниэлем Отёем, я бы взял его. Ты видел передачу, Антуан?

Антуан открывал вино и ответил, не потрудившись оторвать глаза от бутылки:

– Нет. У меня сейчас много работы. К тому же я перестал смотреть ее, когда ты ушел из ведущих.

– Э-э-э-э… Осторожно, ты это делаешь через одно место. Так ты раскрошишь пробку, а не откроешь. А ты, Фред?

– Не раскрошу. А Фред и раньше не смотрел ее.

Мать только что опять села за стол, поставив посредине блюдо с утиной грудкой под медовым соусом, заказанной в кулинарии.

– Антуан, передай мне тарелку отца и перестань цепляться к брату.

Фред протянул свою тарелку.

– Нет, мама, он прав. Не знаю почему, но мне никогда не удавалось заинтересоваться этой передачей. Наверное, ты нас слишком часто заставляла смотреть папу, когда мы были маленькими.

– Спасибо, приятно слышать. Если она надоела даже моим сыновьям, правильно, что меня отстранили.

Мать положила кусок утки на свою тарелку и повернулась к Фреду, окинув его хитрым взглядом, не сулившим ничего хорошего.

– Знаешь, мой дорогой, ты отлично выглядишь…

Учуяв ловушку, Фред ограничился невнятным “все отлично”, за что получил от Антуана резкое замечание по поводу его неумения четко произносить слова.

– Оставь в покое брата, – еще раз одернула его мать, после чего повернулась к Фреду со своей знаменитой обольстительной улыбкой, от которой замирало сердце у всей Франции в те времена, когда она была звездным диктором телевидения. – Меня не удивляет, что у тебя все отлично, принимая во внимание очаровательную молодую женщину, которую я на днях встретила на лестнице.

Фред заподозрил, что еще немного, и она блудливо подмигнет ему. Он бы не удивился, даже упомяни она северное сияние бюста Алексии. По всей видимости, для матери его молчание послужило приглашением к развитию темы.

– Да, да. Я встретила ее в прошлое воскресенье, когда приносила тебе чистое белье. Совершенно очаровательная. Как ее зовут?

Со стороны Антуана донесся стук брошенного прибора.

– Мама? Можешь повторить то, что ты сейчас сказала?

Фред решил последовать примеру матери, которая царственно проигнорировала вмешательство старшего сына.

– Ее зовут Алексия.

– Ты хочешь сказать, что продолжаешь стирать ему белье?

– А чем она занимается?

– Но… – Казалось, еще немного, и Антуан подавится от ярости. – Папа, тебя это не шокирует?

– Послушай, если это доставляет твоей матери удовольствие…

– Она из универа.

– Слушай, Фред, ты что, не можешь купить стиральную машину? Слишком буржуазно, по-твоему?

– Да-а-а?! Она преподает?

– Нет.

– Нормально. Продолжайте делать вид, будто меня не слышите. В один прекрасный день ты будешь кусать локти, мама.

– Значит, ведет семинары?

– Нет, – вздохнул Фред. – Она посещает лекции.

– В аспирантуре?

– Тоже нет. Она на втором курсе.

Антуан неожиданно заинтересовался разговором. Он наклонился к Фреду, в его глазах зажегся инквизиторский огонь, и он спросил:

– Сколько же ей лет?

– Девятнадцать.

– Вот это да! – Антуан воздел руки к небу, после чего уселся поудобнее на стуле. Он буквально излучал ликование, глядя на перепуганное лицо матери. – Ты видишь? И тебя это удивляет? Ты все еще стираешь ему белье, так чего же ты ожидала? Что у него будет нормальная сексуальная жизнь?

Если мать и позволила себе на секунду растеряться, она тут же вернула контроль над ситуацией.

– Слушай, в его возрасте девушки зачастую гораздо более зрелые, чем юноши.

– В его возрасте?! Но ему двадцать восемь, мама!

Предвидя оборот, который сейчас неминуемо примет разговор, Фред решил храбро потерять к нему интерес и сосредоточиться на утке с медом.

– Да, но он всегда был моложе своего возраста. Я имею в виду, эмоционально, конечно. Не интеллектуально.

– Не правда ли, ангел мой? – обратилась она к Фреду, положив ладонь ему на руку.

Фред пробормотал ответ, который в любом случае никого не интересовал. Пришла очередь отца высказать свое мнение.

– Вот-вот, если бы он продолжал участвовать в соревнованиях по шахматам, это бы закалило его.

– Ради бога, – вздохнул Антуан, – не начинайте с этими вашими гребаными шахматами.

– А как же?! Если бы твоя мать не упросила меня позволить Фреду покончить с шахматными турнирами, он стал бы чемпионом мира среди юношей.

Фред не очень любил утиную грудку с медом. При прочих равных он предпочитал утиную ножку.

– Послушай, Виктор. Тебе не хуже меня известно, что он не мог продолжать. Остальные дети его боялись. Никто больше не хотел играть с ним. Даже его тренер.

Фред помнил свои последние соревнования. У него была встреча с юным японцем, но через три хода парнишка разрыдался и убежал.

– Хватит уже мусолить эту историю с шахматами. Из-за нее вы каждый раз ругаетесь.

– Ты прав, мой дорогой. Извини своего отца, он слишком упрям. Лучше расскажите, как прошли похороны вашей покойной подруги?

Фред бросил на брата умоляющий взгляд.

– Хорошо. Фред, как обычно, опоздал в церковь.

– Это такое потрясение для родителей… Они наверняка винят себя за то, что не замечали ее страданий.

Фред доел свою порцию и решил, что эта тема идеально подходит для того, чтобы уйти от обсуждения его личной жизни.

– Это как раз и странно. Знаешь, она не была какой-то особенно депрессивной.

– Да неужели? – взвился Антуан. – И откуда тебе это известно? Она делилась с тобой своими тайнами?

– Нет, но мы довольно долго проговорили на вечеринке Курта, и я тебя уверяю, она вовсе не выглядела удрученной.

Антуан подлил в бокал вина и только после этого ответил:

– Прекрати… Она была очень подавленной в последнее время. Ей было плохо. Это проблема всех руководителей, но тебе, естественно, не понять, каким стрессам подвержены люди на ответственных должностях. – Он сделал глоток вина и продолжил: – И потом, ты что же, всерьез полагаешь, будто она стала бы поверять тебе свои горести? Мне вообще кажется, что ты разговаривал в основном с Эмой…

– Ох… Эма… – просиял отец.

Все трое с удивлением посмотрели на него.

– Почему у вас такие лица? Она была… какой-то свежей, живой, разве нет? Что она делает теперь, после… после нападения?

– Ничего, – резко оборвал его Антуан, вертя в руках нож. – Она вбила себе в голову, что ей следует задавать всем вопросы по поводу Шарлотты.

– Вовсе не ничего! Эма – журналистка, работает в “Суар”.

Антуан наставил нож на Фреда.

– Послушай, братишка, не советую тебе общаться с ней. Ты слишком внушаемый. Я очень люблю Эму, но у нее не все в порядке с головой. По моему мнению, эта история с нападением ее окончательно сломала. Достаточно вспомнить, как она себя вела на похоронах. То рыдала, то через секунду впадала в ярость. Она абсолютно неуравновешенная и существует внутри своего замкнутого мира, вдали от действительности. Однако… если вдуматься, зря я удивляюсь тому, что вы хорошо понимаете друг друга. Не слушай ее идиотских теорий насчет Шарлотты, просто не встречайся с ней, иначе на тебя свалятся проблемы. Я знаю, что выступаю сейчас как настоящий зануда, но, согласись, уж я-то хорошо ее знаю.

Этим вечером, положив голову на валик дивана, Фред мог вдоволь любоваться профилем Алексии, склонившейся над компьютером. Пока она в тридцатый раз просматривала свой Фейсбук, проверяла статистику страницы Parisiennes Not in Love на Майспейсе и отвечала на сообщения фанатов, Фред прилагал титанические усилия, чтобы оторвать взгляд от ее груди, виднеющейся из-под майки.

Он сделал попытку завязать разговор:

– Я сегодня встречался с братом.

К его огромному удивлению, она кивнула.

– Он убежден, что Шарлотта, ну, ты знаешь, наша лицейская подруга, которой не стало, была очень подавлена. Но у меня сложилось совсем другое впечатление. И чем больше я размышляю, тем больше соглашаюсь с Эмой.

На лице Алексии проступило подобие нежной улыбки.

– По-твоему, я зря так переживаю?

Она расхохоталась. Фред сначала тупо последовал ее примеру, а потом спросил:

– Слушай, а над чем ты смеешься?

– Да ни над чем. – Она захлебывалась от смеха. – Просто один фанат Parisiennes прислал мне такие дурацкие видео! Он ужасно прикольный!

– Фанат… так ты его знаешь?

– Ну, мы же френды. И потом, он бывает на концертах.

– А-а-а… Так вот, что касается Шарлотты…

Она наконец-то повернулась к нему, ее щеки порозовели от удовольствия.

– А это кто?

– Ладно. Проехали.

– Ага, знаю! Твоя лицейская подруга… Ну да, все это как-то мутно выглядит. Поговори еще раз с… э-э-э-э… Эмой. Так ее зовут? Обсудите, что можно сделать.

– Да ты что! И речи быть не может!

– Почему? Ты по-любому ничем не занят. Натуральный ноулайфер. Мог бы хоть раз принести пользу.

Все кончено. Даже девятнадцатилетняя девчонка в состоянии понять, что он никак не строит свою жизнь. Он делал ставку на ее благородство, доброту и сердечность, на ее наивность, и вот она грубо ткнула Фреда носом в его жалкое лузерство. Едва ли не единственное утешение, которое он извлек из этого ужасного разговора: она вроде не сердилась на него из-за недостатка амбиций; к тому же ему удалось хоть чуть-чуть заинтересовать ее тем, что не имеет отношения ни к Майспейсу, ни к Фейсбуку. Возможно даже, что в ее невинном восприятии эта мрачная история с самоубийством посредством огнестрельного оружия источала запах серы и приключений.

Огромный псевдодеревянный письменный стол Фреда стоял у входа на третий этаж одной из башен на Дефанс и был первым препятствием, о которое спотыкался взгляд каждого выходившего из лифта. К столу скотчем был прикреплен закатанный в пластик лист бумаги с номерами вызова сотрудников. На нем также имелись телефон, факс, компьютер, коробка со скрепками (их запас хранился и в закрытом на ключ ящике), три пары ножниц, карандашница с ручками, причем все они хорошо писали, четыре блока стикеров разных цветов (голубой, зеленый, желтый, красный), степлер, пять лотков для почты, поставленных друг на друга в порядке важности документов, а также ежедневники, где фиксировались встречи топ-менеджеров.

Придя на работу утром в понедельник и перебросив куртку через спинку эргономичного кресла, Фред прошел по коридору к кофейному автомату – утром в понедельник Фредовы коллеги всегда собирались там, чтобы пожаловаться друг другу на начинающуюся рабочую неделю, которая наверняка будет не лучше всех предыдущих. Несмотря на то что он говорил то же, что они, в глубине души Фред уважал постоянство рутины. Этим утром он встретил там Кристину, новую ассистентку шефа, и бухгалтера Жильбера. Они бурно обсуждали, есть ли молоко в какао, которое готовит машина, или нет. Фред проскользнул между ними, чтобы опустить монеты и заказать традиционный капучино. Кристина внимательно присмотрелась к содержимому своего стаканчика, после чего реши-тельно заявила:

– Нет, без вариантов, только вода с растворимым какао. Но это как все в жизни, остается только смириться. – Она тяжко вздохнула, а потом добавила: – Вот жуть какая – всего лишь понедельник, а я уже еле ползаю!

Жильбер непринужденно прислонился к автомату и прихлебывал свой чай с лимоном. Он слышал, что лимон очень хорош для горла, и пил такой чай литрами, однако это ему не помогало. Жильбер страдал несмыканием голосовых связок. В конце любой чуть более длинной фразы он обязательно давал петуха, как подросток, когда ломается голос. Поэтому ему приходилось разбивать все предложения на фрагменты, и создавалось впечатление, будто у него язык заплетается.

– Ты устала… Наверное, ты слишком. Активно веселилась на выходных. От отдыха тоже устаешь, разве нет?

– Да нет! – Она пожала плечами. – Поужинала с друзьями, вот и все. Наверное, я устаю от погоды. Она все меняется и меняется – то светит солнце, то через минуту льет дождь. С ума сойти, ночью было плюс пять, а ведь уже апрель.

– Это да, – согласился Фред. – Было много исследований, доказывающих влияние погоды на настроение. Даже стали продавать лампы, имитирующие солнечное освещение, чтобы бороться с депрессией.

– Правда? Я так и думала, что дело в этом!

Жильбер напрягся.

– Я. В субботу днем. Смотрел документальное кино. О том, что с Гольфстримом все не так. И в ближайшее время лучше не станет.

– Это как?

Заметив обеспокоенный взгляд ассистентки, Жильбер успокаивающе покивал. Потом сделал глоток чая и продолжил:

– Это из-за Гольфстрима. Все из-за него. Немного сложно. Объяснить тебе, но. Запомни, что. Будет становиться все теплее и теплее. Скоро тебе придется надевать. Бикини, чтобы идти на работу.

Фред переминался с ноги на ногу, не зная, стоит ли вмешиваться. Но он не мог допустить распространения такой бредятины.

– Э-э-э… Извини, Жильбер, но я в это не верю. На самом деле климат теплеет из-за парникового эффекта. Поэтому ледники тают и смешиваются с океаном. Это пресная вода. Тогда как Гольфстрим – морское течение, которое движется благодаря соли, содержащейся в Атлантическом океане. Если ее концентрация снизится, Гольфстрим может окончательно остановиться, и в результате наступит не потепление, а похолодание. В этом случае, следовательно, придется надевать не бикини, а шубу. Но ничего страшного… в ближайшее время это все равно не случится.

– Сколько же ты всего знаешь, с ума сойти, – захихикала Кристина и помахала указательным пальцем перед носом Фреда. – Я уже не первый раз это замечаю. Уверена, ты мог бы учиться в серьезном заведении.

Фред смущенно улыбнулся. Чтобы его взяли на работу, он удалил из своего резюме все дипломы. Что, кстати, принесло ему некоторое облегчение.

– Да ладно. Достаточно быть внимательным и иметь хорошую память.

– Нну-нну… – выдавил Жильбер. – Коль мы заговорили о памяти. Не забудь отправить. Факсом последние счета. В пятницу ты этого не сделал.

– Да, я как раз хотел поговорить с тобой до отправки. Я позволил себе заглянуть в них, и там, по-моему, есть ошибка. Дело в том, что, в связи с новыми изменениями в начислении НДС, счета надо выставлять по-другому.

Не успел он закончить фразу, как с ужасом увидел, что лицо Жильбера исказила гримаса боли, за которой последовал вопль, достойный напуганного индюка.

– Ты это делаешь специально! – заорал он визгливым голосом.

Жильбер изо всех сил смял стаканчик в кулаке и с яростью швырнул его в урну, после чего удалился едва не бегом.

Фреду пришло в голову, что изменение климата действительно влечет за собой самые неожиданные последствия.

Он поставил капучино на стол и, как обычно, почувствовал удовольствие от возвращения в стабильное, постоянное, неизменное окружение. На самом деле у Фреда на выполнение всей его работы уходило три часа. Еще нужно было несколько раз позвонить или ответить на звонки, но все равно оставалось, таким образом, почти пять часов, чтобы потихоньку читать или вести поиски в интернете. Той зимой он употребил свободное время на совершенствование программы для головоломки. Но сейчас он главным образом играл в сети. Утро было спокойным. Послеобеденное время тянулось медленно, и он смог пройти несколько квестов и собрать достаточно талисманов, чтобы купить волшебный щит, на который нацелился еще несколько недель назад. Было почти пять вечера, и значит, сотрудники вот-вот начнут слоняться по коридору, чтобы убить время. Поэтому он решил отвлечься от игры и проверить почту. Он ждал, пока загрузится страница, как вдруг на его столе возник стаканчик с капучино. Он поднял глаза – напротив него стоял Жильбер с примирительной улыбкой на губах.

– Это мне?

Жильбер утвердительно кивнул:

– Капучино. Все правильно, да?

– Э-э-э… Да, большое спасибо, но не стоило…

Его внимание привлекли два непрочитанных сообщения. Первое было от Алексии.

– Это чтоб извиниться, знаешь. Утром я отвратительно. Вел себя.

– Ерунда… – Фред щелкнул на письмо.

– Ты был прав по поводу счетов. Прости.

Я решила, что как-то не гуд разбежаться по телефону, и предпочла прислать мейл.

– Я завелся, потому что Кристина. Ты знаешь. Она мне очень нравится. Я никому не говорил. Но я влюбился.

Думаю, для тебя это не неожиданность. Мне кажется, я даже не должна объяснять тебе причины разрыва.

– Что? – завопил Фред.

– Ты тоже? Она тебе нравится, да? Правда?

Фред бросил на Жильбера обалдевший взгляд.

– Я знаю. У меня нет шансов. Не смотри на меня так.

– Ой… Погоди, Жильбер, сейчас неудачный момент, у меня срочное задание.

Жильбер поднял голову: в глазах светилось отчаяние, в горле застрял жалобный всхлип.

– Я жалок в твоих глазах. Ведь так, да? Ты злой, Фред. Злой. Нехорошо. Так ко мне относиться.

Он окинул стол яростным взглядом и перед уходом забрал стаканчик с капучино.

Но, знаешь, все было очень ми-ми-ми. Ты прикольный. До скорого. Целую. Алексия.

Фред застыл перед экраном. Он перечитал сообщение несколько раз подряд, но потрясение было таким сильным, что ему не удавалось сосредоточиться. Слова шли одно за другим, но не имели ни малейшего смысла, они сменяли друг друга в абсолютно произвольном порядке, но с постоянным повторением “не гуд, разбежаться, по телефону, мейл, ми-ми-ми, прикольный, скорого, целую”. Два позитивных слова, два негативных – с точки зрения математики, они взаимно уничтожаются. Он знал, что, читая мейл в первый раз, понял, что она от него уходит, но само послание было слишком милым, чтобы сообщать о разрыве. В конце концов до него дошло. Это ошибка. Или письмо не от нее, или адресовано не ему. Но когда он проверил отправителя и получателя, сомнения развеялись. Его бросили. После десятиминутного беззвучного перечисления всех полагающихся общих мест (это невозможно, как она может так поступить со мной, почему она мне ничего не сказала вчера и т. д.), Фред зациклился на неразрешимом вопросе “почему?”. Почему она ушла именно сейчас? Должно было произойти что-то, чего он не заметил. Наверное, он сказал или сделал что-то не то. Вроде она намекает на нечто конкретное, но на что… Нечто очевидное…

Он был совершенно ошарашен, но в его сознании сначала слабо, а потом все явственнее проступала уверенность в собственном полном ничтожестве. Словно бы прорвалась пелена и за ней проступила истина: ему не суждена даже крохотная капелька благополучия и душевного комфорта, нежности и счастья. Он по определению приговорен терпеть и мучиться, причем терпеть и мучиться в одиночестве. Фреду кое-что вспомнилось. Они возвращались с родителями из загородного дома. Ему было, наверное, лет восемь. Их машина мчалась по автостраде на полной скорости, и тут он заметил на обочине потерявшегося лабрадора. Вот-вот, осенило Фреда, я совсем как тот лабрадор – я уже не в машине и обречен бесцельно шататься по обочине. В одиночестве.

Он собрался выключить компьютер, но тут заметил еще одно сообщение и машинально кликнул на него. От Эмы.

Я кой-чего узнала насчет Шарлотты. Объясню потом. Я знаю, твой принцип “я ничего в жизни не делаю, особенно ничего полезного” не позволяет тебе выручить меня, но сегодня мне необходима помощь, и срочная. Можешь встретиться со мной в 19 ч. возле дома Шарлотты и Тюфяка?

Появление стороннего персонажа посреди накрывшего его маразма вернуло Фреду способность соображать. С точки зрения Фреда, никогда не получавшего личных писем, совпадение по времени этих двух мейлов никак не могло быть делом случая. Они вдруг предстали перед ним связанными между собой, словно две части одной шифровки. Он начал размышлять, почему Алексия его бросила. И как раз тогда, когда он смирился с тем, что ничего не понимает, Эма прислала ему ответ. Неожиданно вернулось воспоминание о вчерашнем вечере. Алексия сидит за компьютером, пытается убедить его помочь Эме и произносит: “Ты же ничем не занят”. Это единственное, что Алексия когда-либо сказала ему о нем самом. Как ни крути. Ему даже показалось, будто он припомнил: она тоже употребила слово “полезный” – как Эма. Вышло похоже на видеоигру, где нашими действиями управляет программа. И Фред решил эту игру продолжать, позитивно реагируя на события. Значит, придется ответить Эме “да”, никуда не денешься.

Тем же вечером, когда Эма объяснила, чего от него ждет, у Фреда мелькнула мысль, что брат, быть может, не так уж ошибается, ставя под сомнение ее психическое здоровье.

– Слушай, Эма, ты сама-то понимаешь, что это полный бред? Я едва знаком с ним и даже не догадываюсь, что могу ему наплести, он в это никогда не поверит.

По радио Даниэль Балавуан пел о том, что хочет умереть несчастным, но крик его души заглушался визгом кофемашины. У стойки завсегдатаи скандалили, обсуждая возможность реформирования Франции, а очередь к табачному прилавку росла из-за приближающегося джекпота в лотерее. Эма выбрала столик недалеко от окна, в темноватом углу, чтобы неотрывно следить за улицей. Взмахом руки она отмела все Фредовы опасения.

– Займет не больше получаса. Никуда идти не надо. Я никогда тебя ни о чем не просила, а теперь мне нужна крохотная услуга. – Быстрый взгляд в окно… – Ладно, для него еще слишком рано. Лучше расскажи, как там у тебя с твоей несовершеннолетней подружкой.

Уткнувшись носом в кружку, Фред пробормотал, что все нормально.

– Стой-ка, ты же не хочешь сказать, что малолетка тебя бросила.

Он обалдело уставился на нее:

– С чего ты взяла?

– Не знаю. Или я очень умная, или ты отвратительно врешь. Придется напрячься, чтобы выглядеть убедительно.

– Я же тебе говорил, что не сумею.

Она еще раз небрежно махнула рукой, а потом наклонилась к нему через стол:

– Что произошло?

– Не знаю. Она только что прислала мне сообщение, там написано, что все кончено.

– И никаких объяснений? Ничего-ничего?

– Нет, но… Я вот думаю, может, дело в том, что она считает, будто я ничего не делаю.

– Оригинально… – усмехнулась Эма и нахмурилась. – Значит, ты поэтому согласился прийти, да? Но не важно. Ты-то как? Более-менее?

– Ну-у-у. Не хочется говорить об этом. Чувствую себя жалким. Скучаю по ней.

Эма резко поднялась, направилась к стойке, что-то сказала бармену и вернулась с двумя стаканами. Фред с подозрением понюхал тот, что она ему протянула.

– Это водка? Не могу, слишком крепко для меня.

– Да ну? Что же ты пьешь, когда тебя бросают? Большую порцию несквика? Ладно тебе! Давай чокнемся!

Фред сделал глоток, и дурнота тут же подкатила к горлу. Он посмотрел на Эму, которая опять наблюдала за улицей, прихлебывая водку.

– А у тебя что? Продолжаешь менять мужиков?

Она поглядела на него без всякого выражения и вытащила из кармана пластинку никоретте.

– Сейчас нет. Но скоро начну. Знаешь, я недавно завела нечто вроде постоянных отношений, и меня это не устраивает. Проблема в том, что он с моей работы. Это усложняет дело. Сам Блестер – чудо. К тому же он так же помешан на сексе, как я… Мне кажется… Мне кажется, что нам на самом деле хорошо. В общем, полная хрень.

– Э-э-э… И ты хочешь расстаться?

– Нет, но… Я не предполагала, что это затянется, скажем так. История длится уже четыре месяца, и я по опыту знаю, что скоро ситуация станет неуправляемой. Кроме того, в “Скандале” появился новый бармен, ну и… – Эма на секунду остановилась, пристально посмотрела на Фреда, а потом объяснила: – Это такой клуб с классной тусовкой. Короче, я бы с удовольствием замутила с ним. Не отходя от стойки.

Фред почувствовал, что водка ударила в голову.

– И ты полагаешь, что именно из-за того… ну, ты понимаешь… именно из-за того ты так реагируешь?

В ее взгляде, обращенном к Фреду, промелькнуло некоторое удивление, а потом взгляд застыл.

– Изнасилование, Фред. Это называется изнасилованием. И нет тут никакой связи. Не нужно объяснять этим все мои поступки, слишком будет просто. Я всего лишь хочу побыть эгоисткой. Не хочу запираться в четырех стенах и решать за двоих. Хочу для начала существовать для самой себя, а не только в глазах кого-то другого. И никакой разницы, парень это будет или девушка. Чтоб уж быть до конца честной, самое очевидное следствие этого изнасилования для моей жизни заключается в том, что я сейчас сижу здесь.

На лице Фреда отразилось недоумение.

– Иначе я бы никогда так серьезно не поссорилась с Шарлоттой. Мы бы, конечно, отдалились, но не разошлись окончательно. И я бы, соответственно, не мучилась сейчас, пытаясь разобраться, что случилось с моей лучшей подругой.

– Не мое дело, но я так и не смог объяснить себе, почему вы не пришли к общему мнению насчет изнасилования…

– Разногласия у нас возникли не из-за изнасилования. Дело в моей реакции на него. Она была в ужасе от того, что я рассказываю об этом всем подряд, и продолжаю носить мини-юбку, и не отказываюсь от сексуальной жизни. Она считала, что это безнравственно. А поскольку мы всегда всем делились друг с другом, она выложила мне все, что по этому поводу думает. Она бы предпочла, чтобы я впала в депрессию и начала ходить в парандже. Она наговорила мне много жестоких вещей, а я не смогла ей этого простить. Я утверждала, что моя жизнь не сломалась, но это отнюдь не означало, что мне было легко все пережить. И вот этого она не поняла.

– А теперь? Ты ей простила?

– Да. Когда я об этом не думаю… Минутку! – Она приложила ладони к стеклу, чтобы не мешало отражение. – Кажется, он идет! Давай, Фред! Беги! И помни, ты должен задержать его на полчаса!

Вставая, Фред покачнулся, и Эма звучно хлопнула его по спине, чтобы он распрямился. Он натянул куртку и покинул кафе, недоумевая, зачем он это делает. Он прошел по улице несколько метров и оказался лицом к лицу с Тюфяком. Тот узнал его и немного удивился.

– Э-э-э… Это я.

– А-а-а, добрый вечер, Фред. Вот так неожиданность. Что ты здесь делаешь? Работаешь где-то рядом?

– Нет. Но я хотел бы с тобой поговорить.

Тюфяк кивнул, и от этого движения заколебались его щеки, уже начавшие отвисать. Фред откашлялся.

– Можем где-нибудь присесть?

– Да… Это серьезно?

– Вовсе нет.

– Хочешь подняться ко мне?

– Нет!!! Как тебе объяснить, ну-у-у… я не в состоянии идти к Шарлотте. Можем посидеть в кафе напротив.

Тюфяк последовал за ним без особых возраже-ний. Пока все шло хорошо, но что он будет делать дальше? Что он ему расскажет? Он дал себе двадцать шагов на то, чтобы ухватить какую-нибудь гениальную идею. Перед тем как войти в кафе, убедился, что Эма уже ушла. Настало время проверить, такой ли он умный. Но водка, казалось, напрочь вымыла из его мозгов какие бы то ни было креативные способности. Поэтому он молчал, пока они устраивались за тем же столиком, из-за которого Фред только что встал. На этот раз он выбрал место у окна, чтобы, в свою очередь, наблюдать за улицей. Тюфяк не снял пальто, и это значило, что он не намерен задерживаться. Фред дождался, пока официант, который заговорщически ему улыбнулся, принесет кофе, и только после этого прервал молчание. Пусть минуту-другую, но все же выиграл.

– Ну вот… Поздно ты заканчиваешь работу…

– Да. С работой мне как-то легче. И должен тебе признаться, я устал, так что, если можно, давай покороче… Что у тебя случилось?

Фред снова покашлял и помолчал, перед тем как продолжить.

– Не так-то просто начать.

Сколько времени ему удастся заговаривать Тюфяку зубы?

– Но о чем конкретно ты хотел поговорить?

– Ну… немного обо мне… И немного о тебе тоже… И потом, Шарлотта. Обо всем об этом. Для меня это все серьезно. Я ее давно знал.

Повисло тягостное молчание. Фред старательно избегал смотреть в глаза Тюфяку. Он бросил косой взгляд на окно и одним глотком допил кофе. Улицу быстро пересекали тени. Он различал в стекле отраженный профиль Тюфяка, который машинально помешивал кофе, явно не собираясь его пить.

– Да, знаю. Она тебя очень любила, должен сказать. По моим наблюдениям, она даже жалела, что не удается чаще видеться с тобой.

Это заявление неожиданно растрогало Фреда. Он ощутил подступающие слезы.

– Она была потрясающая.

– Да, – кивнул Тюфяк и постучал ложкой о стенку чашки. – Но что ты хотел обсудить?

Нервный рефлекс заставил Фреда повторить один в один тот же звук постукивающей по чашке ложки.

– А… Да… Тебе известно, что я кое с кем встречался? Этот человек был для меня очень важен. – Он положил ложку и резко поднял голову. – Даже если никто из знакомых, похоже, не одобрял нашей любви.

Тюфяк изумленно посмотрел на него:

– Какое отношение это имеет ко мне?

– М-м-м… У нас появилось нечто общее. Потому что этот человек сегодня ушел от меня. Меня бросили.

– Фред, моя жена умерла. Это совсем другое.

– А вот и нет, я как раз вижу тут точки соприкосновения!

Боже, что я плету, пронеслось в голове у Фреда. Тюфяк покашлял, чтобы прочистить горло, и спросил:

– Извини за прямой вопрос, Фред, но ты что, выпил?

Фред растерялся, Тюфяк застал его врасплох.

– Нет… Хотя вообще-то да. Но просто без этого я не смог бы поговорить с тобой.

– Послушай, я сочувствую тебе по поводу разрыва, но, согласись, мне не до того, чтобы переживать за тебя.

Произнеся это, он взял свой портфель и встал. В порыве отчаяния Фред ухватил его за запястье, чтобы удержать. В полной тишине он проследил глазами за взглядом Тюфяка, скользнувшим к мужской руке на своей ладони. Но только когда Тюфяк опять перевел на него глаза, Фред осознал, что тому пришло в голову. Он резко отдернул руку.

– Эй, это не то, о чем ты подумал.

Тюфяк стоял напротив словно парализованный, явно не желая садиться и не решаясь уйти.

– Я… Я не знаю, что тебе ответить, Фред. Признаюсь, что не очень удивлен. Шарлотта однажды говорила мне, что ей кажется, будто ты… что ты… ну, ты понимаешь…

Фред простонал что-то нечленораздельное.

– Мне очень жаль, – заговорил Тюфяк, на этот раз более уверенно. – Но складывается весьма неловкая ситуация. Я отнюдь не гомофоб. Я знаю, что в вашем сообществе царят иные нравы, но ты должен признать, что выбрал неудачный момент. Я очень тронут твоим… твоим интересом. Я, правда, догадывался о твоей ориентации, но даже не подозревал о твоих чувствах ко мне. Однако я хочу расставить все точки над i: эти чувства не могут быть взаимными. И сейчас, когда у меня траур, по-моему, это просто дурной вкус. Мне очень жаль.

Он положил на стол пятиевровую купюру, едва не похлопал Фреда по плечу, но отдернул руку на полпути и молча удалился.

Фред, вконец ошеломленный, запаниковал. Он обязан срочно предупредить Эму. Фред порылся в кармане куртки, вынул телефон, но тот выскользнул и с грохотом свалился на пол. Из него вылетела не только батарея, но и симка. Дрожащими руками Фред кое-как поставил их на место и нажал на кнопку. Телефон, естественно, не откликнулся. Он рухнул на стул и застыл, обхватив голову руками. Затуманенным взором он наблюдал за капелькой кофе на пластмассовой поверхности столика – в ней отражался неоновый светильник стойки в миниатюре, – и ему захотелось умереть. Только что он подвел Эму, единственного человека, который вроде бы проявлял к нему хоть какой-то интерес. Он пытался устоять, не сломаться окончательно, как-то реагировать, но поражение было слишком очевидным. Нет смысла бороться.

Фред закрыл глаза, чтобы не заплакать.

С уходом Алексии он стал ничем. Он полное дерьмо. И его отвергли второй раз за день. Ситуация становилась унизительной. Все путалось у него в голове. Конечно, это недоразумение, но его только что опять отшили. Даже Тюфяку он не нужен. Он посмотрел на пятиевровую бумажку; я как старая брошенная любовница, мелькнула мысль. Вопреки всему, что ему внушали в детстве, он всегда знал, что его жизнь будет хреновой. Это несправедливо, но обосновано с точки зрения математической логики. Не у всех жизнь складывается удачно, некоторые не могут не изгадить ее. Интересно, отдают ли другие себе отчет в том, что у них поганая жизнь? Но он же ничего особенного не требовал и не просил, и тот факт, что ему отказано даже в самой малости, разжигал в нем чувство несправедливости, повышая и так солидный градус печали. Фреду казалось, что его тоска не имеет ни конца, ни дна, как если бы он попал в другое измерение. В черную дыру, которая заполнена такой плотной массой отчаяния, что она сразу погасит любой проблеск счастья или удовольствия.

Чья-то рука взъерошила ему волосы, и Фред открыл глаза. Улыбающаяся Эма села напротив.

– Тебе уже говорили, что тайный агент из тебя никакой?

– Как все прошло? Тебе удалось?

– К счастью, я уже ушла из квартиры. Встретила его на лестнице, когда спускалась. Сказала, что приходила к нему, хотела кое за что извиниться. Кое за что, что он видел на похоронах…

– И он тебе поверил?

– Не имею представления. Но ему уж точно не придет в голову, что я рылась у него в квартире, открыв ее украденным дубликатом ключей. Разве что ему есть в чем себя упрекнуть.

– Смогла забрать документы?

Она порылась в сумке, достала флешку и торжествующе помахала ею. Фред улыбнулся и уронил голову на стол.

– Эма, я должен задать тебе один вопрос.

– Да, мой зайчик.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что я голубой?

Она расхохоталась:

– При том, как ты пялишься на все сиськи подряд? Ну уж нет, ты настоящее воплощение стопроцентного гетеросексуала. А почему ты спрашиваешь?

– Меня только что отшил Тюфяк…

– Мой тебе совет: не покупай этим вечером лотерейные билеты. Сегодня не твой день. Ладно, пошли, расскажешь мне все в другом месте.

Фред покачал головой. Он предпочел бы вернуться домой, но когда Эма спросила его, чем конкретно он намерен заняться в своей “задрипанной норе у такой-то матери”, он не решился признаться, что хотел испытать новый волшебный щит.

Фред не смог бы ответить на вопрос, как он представляет себе то место, куда его поведет Эма. Возможно, это будет подвал, где происходят грязные оргии, или светская вечеринка, или “Скандал” – ночной клуб, о котором он часто слышал. Но ему бы и в голову не пришло, что этим местом окажется жалкий бар в XX округе. Она придержала дверь, на ходу объясняя, что по понедельникам здесь спокойно, но тем лучше, именно это им и нужно. Так и оказалось, в баре было пусто, лишь за одним из столиков сидел низенький мужчина с морщинистым, как высохшее яблоко, лицом. Эма направилась прямиком к стойке и расцеловалась с барменшей и клиенткой, сидевшей на высокой табуретке. Когда эта клиентка обернулась к нему, Фред онемел.

Лицо ее было гладким и светящимся, точно драгоценная жемчужина чистой воды. Ее платье из белого атласа казалось серым по сравнению со снежной белизной ее тела. У нее были рубинового цвета губы, а глаза небесного цвета блестели так, что трудно было определить, чего больше в них: сияния солнца или мерцания звезд. (Мадемуазель де Гиз о Габриэль д’Эстре).

Никогда он не видел такой красоты.

– Ага, вот и знаменитый Фред, – воскликнула она и протянула руку. – Очень приятно, Габриэль д’Эстре.

– Габриэль д’Эстре, как… Габриэль д’Эстре?

– Наконец-то вижу культурного человека!

Барменша вышла из-за стойки, обогнула ее и чмокнула Фреда в щеку:

– Привет, я Алиса. Знаю, это не так стильно. Добро пожаловать к нам, Фред!

Этим вечером, когда он возвращался домой на электричке, новая информация, новые места, лица, услышанные шутки смешивались и поочередно всплывали на поверхность бурлящей, брызжущей эйфорией, переполняя его весельем и радостью. Ощущение новизны и, безусловно, красота Габриэль пьянили Фреда. Он познакомился с новым воплощением Габриэль д’Эстре. Она, конечно, не совсем новое воплощение. Скажем так, прапра-и-т.-д. – внучка, потрясающе похожая на любовницу Генриха IV.

Историческая интерлюдия

Габриэль д’Эстре была фавориткой Генриха IV, от которого родила троих детей. Между ними была, похоже, искренняя любовь, однако поначалу Габриэль вела себя довольно сдержанно, не торопилась предоставлять королю свидетельства своей благосклонности и даже вступала в другие связи. Но подлинной страстью пылал Генрих, очарованный самой красивой дамой столетия, о которой Вольтер писал так: “Д’Эстре ей имя; дарами своими природа без меры ее наградила” (“Генриада”, песнь 9, стихи 165, 166).

Для короля она не была очередной любовницей, он собирался на ней жениться, как только ему удастся получить разрешение на развод с королевой Марго, которая долго отказывалась уступить трон “потаскухе” своего мужа. К несчастью, французы ненавидели красавицу Габриэль, а политики считали более выгодной женитьбу короля на итальянке Марии Медичи, племяннице папы Климента VIII. Этот союз удовлетворил бы католиков, а приданое невесты позволило бы вернуть долги. Поэтому король взял на себя обязательства перед обеими дамами. Он пообещал Габриэль, ожидавшей его четвертого ребенка, жениться на ней. По случаю Страстной недели исповедник короля кюре Бенуа сумел убедить его в том, что целесообразно расстаться с любовницей на несколько дней в угоду католикам, постоянно сомневающимся в искренности обращения Генриха. Габриэль нехотя подчинилась, будучи убеждена, что плетется некая интрига, имеющая целью помешать ее свадьбе с королем.

Они расстались в среду 6 апреля 1599 года. В тот же вечер, в конце ужина у итальянского финансиста Заме, Габриэль попробовала лимон, после чего у нее начались страшные боли в животе, за которыми последовали жесточайшие конвульсии, из-за которых она даже потеряла зрение и слух. Врачи решают ее оперировать, извлекают ребенка “в кусках и клочьях”, то есть по частям, и трижды делают кровопускание, которое отнюдь не улучшает ее состояние. Генриху IV сообщают об этом в пятницу, и он срочно собирается к ней. Некоторые находят такую поспешность нежелательной, и принимается решение объявить королю о смерти фаворитки, которой на самом деле оставалось жить еще часов пятнадцать. Поэтому он не явился к ее смертному одру, и Габриэль покинула этот мир в одиночестве в субботу утром 10 апреля 1599 года. Судороги во время агонии были столь сильными, что шея повернулась под невозможным углом к туловищу, рот перекосился, а тело было до такой степени обезображено, что враги распустили слух, будто ее удавил сам дьявол. “Она стала настолько отвратительной, что на нее нельзя было смотреть без ужаса”, – пишет историк Мезре.

Как только Габриэль почувствовала недомогание, она сразу подумала об отравлении, однако многие историки спорили по этому поводу. Мишле даже обвинил Сюлли, для которого Габриэль, между прочим, добыла должность министра финансов, в том, что ему было известно о заговоре. Это подозрение основано в значительной степени на загадочной фразе, которую он произнес, узнав о смерти несостоявшейся королевы Франции: “Веревка разорвалась”.

Параноидальная атмосфера заговора, в которую на-ша Габриэль д’Эстре была погружена с детства, неминуемо должна была наложить на нее отпечаток, и потому тем вечером в “Бутылке” она первой рискнула назвать вероятной версию убийства Шарлотты, повторив при этом свою культовую фразу: “А что, если веревка разорвалась?”. Ее внутренняя убежденность в отравлении прапрабабки перенеслась на смерть Шарлотты. Высказав вслух то, что каждый из них прокручивал в уме, Габриэль нарушила табу, позволив всем остальным раскрыть наконец карты и продвинуться вперед. Благодаря ее вмешательству более прагматичная Эма получила возможность обратиться к мотиву.

– О’кей, предположим, веревка действительно разорвалась. Но вопрос – почему?

Поскольку их единственной ниточкой являлось досье “Да Винчи”, необходимо было тщательно изу-чить его. У Фреда собственное мнение по данному вопросу отсутствовало, да он и не испытывал в нем потребности. Разорвана веревка или нет, в любом случае ее больше нет. Он бы предпочел изучать все элементы по мере их поступления, без предубеж-дения.

Вечером Фред сидел, как всегда, уткнувшись в грязное окно электрички, но его взгляд блуждал, а мысли были далеко. Он снова видел перед собой этих трех таких разных женщин – они по очереди излагали ему статьи и заповеди феминистской Хартии, которую писали в шесть рук. Хартия была достаточно гибкой и широкой, чтобы соответствовать всем ситуациям, в которую каждая из них могла попасть. Но значительно больше, чем сам текст, его впечатлила их спонтанная способность согласовывать свои слова и действия. Когда он слушал их смех, видел, как они понимают друг друга с полуслова, ему чудилось, будто в его восприятии этих девушек и, как следствие, в его отношении к ним просматривается нечто от Средневековья. То уважение, которого они требовали, не имело ничего общего с тем, что он себе представлял, когда размышлял о женщинах вообще и о феминистках в частности.

Покинув электричку, он ощутил легкость и даже зашагал по пустынным улицам своего предместья враскачку, словно ковбой. Возможно, жизнь вовсе не такая, как ему казалось. Он догадывался, что возможны и другие варианты, более простые и естественные, далекие от искусственных уловок той социальной игры, от которой он сбежал. Однако все эти восторженные мысли покинули его, стоило Фреду открыть дверь и столкнуться лицом к лицу с пустотой. Не включая свет, он окинул взглядом всю квартиру, потом толкнул дверь в ванную. Полки были пусты. Ни щетки, ни средства для снятия макияжа, ни пижамы – Алексия все унесла еще утром, когда они уходили из дому. Как он ухитрился не заметить? Он торопил ее, полагая, что она еще наводит красоту. На самом же деле она готовилась к разрыву, к побегу, чтобы не нужно было еще раз встречаться с ним. У него ничего не осталось. Ни малейшего следа ее пребывания в его квартире и его жизни. Ни носка, который она могла бы забыть под кроватью. А он, как полный кретин, сделал всего лишь два ее снимка. Отсутствие. Его жилище оставалось таким же, как раньше, но пустым. Он стоял в прихожей, не в силах шевельнуться, неспособный проделать привычные механические действия, перед тем как лечь спать. Тяжесть пустоты парализовала его. По мере того как глаза привыкали к темноте, предметы начинали вырисовываться на мутном темно-сером фоне. Вешалка. Круглый столик с блюдцем, в которое он бросал монеты и ключи. Валяющиеся перед входом в комнату кроссовки. В проеме двери в гостиную он различал подлокотник дивана, угол стола. Он продолжал стоять, так и не сняв куртку, как мудак, посреди всех этих предметов – абсолютно бесполезных и в какой-то мере враждебных. Утративших свои функции. Для чего все это? Для создания среды обитания, но какой толк в среде обитания, когда ты остаешься в одиночестве, в неком подобии существования? Квартира – словно покинутый актерами театр.

Он все еще стоял в прихожей с ключами в руках, когда какой-то звук заставил его вздрогнуть. Это был шум его собственного дыхания. Быстрого, неровного, стесненного. Он вдруг спросил себя, что Алексия делает сейчас, именно в данный конкретный момент, и этот вопрос заставил его остро почувствовать ту боль, которую он до того лишь глухо ощущал. Пока у него не будет ответа, он продолжит задыхаться. Фред все еще пребывал в некотором подпитии, когда его неожиданно осенила простая идея, как остаться в контакте с ней. В этот час она всегда делала одно и то же. Он вошел в гостиную, снял куртку, положил ноутбук на диван и подключился к интернету. Фред отдавал себе отчет в том, что, даже если он заведет себе аккаунт на Фейсбуке, она никогда не добавит его в друзья. На мгновение он впал в отчаяние, а потом решил попробовать другой ход. Набрал несколько слов, а когда на Майспейсе открылась страница Parisiennes Not in Love, издал вздох, который растопил бы сердце самого черствого человека. Она была в сети. Итак, она, как пай-девочка, сидит перед компьютером. Наверняка курит и накручивает на палец бахрому любимого пледа. Он прочел комментарии, которыми она как раз обменивалась с одним из фанатов – он бы их всех с удовольствием выкинул в окно. Тем не менее ему показалось, что он все же нащупал страховочный канат, и если не выпустит его из рук, то сможет, глядишь, дожить до завтрашнего утра. Спотыкаясь, он побрел за одеялом и устроился на диване, где и намеревался заснуть, глядя на голубоватый свет этой веб-страницы.

Плейлист:

Отис Реддинг и Карла Томас – Tramp

The Zombies – Time of the Season

Stuck in the Sound – Playback A. L.

Глава 3

Работа и секс

Ужасная ночь, в которой, словно раскат грома, прозвучала эта ошеломляющая новость: Лоана[4] покинула нас. Принцесса нашей эпохи переместилась из дня в сумеречную мглу, промчавшись сквозь созвездие наших селебрити с ослепительным блеском звезды.

Эма сняла руки с клавиатуры, уселась поглубже в кресле и с некоторым удовлетворением задала себе вопрос, удалось ли ей взлететь до предельных высот тошнотворного пафоса. Все-таки она, пожалуй, достигла вершины, и этот текст свергнет с трона Боссюэ с его посвященной Генриетте надгробной речью, которая вошла в школьные учебники. Задание: изучите эффект, создаваемый сменой глагольной формы во фразе “Мадам умирает, Мадам умерла!”.

Из-за проблемы с будильником / убежавшим ко-фе / жутким нежеланием вставать она явилась в редакцию после одиннадцати. Пока Эма шла от входа к своему столу, она чувствовала на себе неодобрительный взгляд главного: он стоял посреди редакционного зала и не отрывал от нее глаз все то время, что она пересекала огромное помещение. Предчувствуя потенциальные неприятности, она сразу же взялась за работу. Когда она отрывалась от монитора, Эма видела три десятка склоненных голов и сгорбленных спин, вздрагивающих в ритме непрекращающегося щелканья клавиш. Офис open space открылся в редакции несколько месяцев назад, и последствия принципа дружественного общения, якобы характеризующего такую организацию рабочего пространства, превзошли по своей извращенности худшие ожидания сотрудников. А эти ожидания и так были близки к апокалипсису.

В самом начале, исполненные сладостной наивности, они полагали, что речь идет всего лишь о системе стимулирования доносов, когда каждый из них будет обязан следить за коллегами. И естественно, были уверены в своей солидарности перед лицом их общей каторги и в том, что эта солидарность никому из них не позволит стать мелким стукачом. Но это объяснялось тем, что они прочли “Надзирать и наказывать” Мишеля Фуко только до середины. Принцип контроля – а речь шла именно о нем – оказался значительно более продуманным. Он работал в полную силу благодаря чувству унижения, формируемому постоянной слежкой. Даже при общении с коллегами, уважающими друг друга, никому не удавалось справиться с опасением, что тебя все время ловят на прегрешениях. Каждый был виноват по определению и работал, чувствуя, как в брюхе ворочается очередная мелкая порция параноидального страха, беспокойства, неуверенности. Недоверие усиливалось еще и тем, что текст, который ты пишешь, мог прочесть любой коллега, проходящий за твоей спиной. Журналисты украдкой озирались, и страх побеждал даже самых ленивых. Постепенно улыбки становились натянутыми и лицемерными. Таким образом, для совершенствования паноптикона, идеальной тюрьмы Иеремии Бентама, достаточно было просто убрать стены.

Эма встретилась взглядом с редактором отдела политики Мишелем, сидящим через несколько столов от нее: сунув шею в невидимую петлю, он свесил голову набок и высунул язык. Бедняга должен был каждый день отвечать на немыслимый вызов: выдавать по четыре страницы, посвященные политической жизни Франции, тщательно избегая самой политики как таковой. Впрочем, он с этой задачей неплохо справлялся, старательно уходя от любой возможности спровоцировать дискуссию вокруг принимаемых наверху решений и сознательно ограничиваясь комментариями правительственной пресс-службы. Он искусственно стимулировал полемику вокруг “ляпов” (неудачных высказываний, неправильно подобранных деталей одежды) некоторых министров, что позволяло газете демонстрировать некое подобие независимости и объективности. Эма ответила ему сочувственной улыбкой, а потом опять уткнулась в экран монитора.

Она выложила во внутреннюю сеть готовую дань памяти блондинки и во второй раз открыла досье “Да Винчи”. По крайней мере, внешне оно не напоминало “Паука”. Колючие графики, разномастные диаграммы, пирамиды схем и экономический сленг помешают заподозрить ее в игре на рабочем месте. Досье было разделено на две части и содержало все признаки кладезя информации для того, кто, в отличие от Эмы, сумел бы понять хоть что-нибудь. Как написал ей шеф Objectif Économie, речь в нем шла о грандиозной операции по приватизации. Однако главная проблема заключалась в том, что она не нашла указаний на объект предполагаемой приватизации. Или либерализации. Впрочем, ей так и так не удалось уловить разницу между этими двумя процедурами. Из-за витиеватого профессионального жаргона нить терялась задолго до конца очередной фразы. Заново перечитав первую страницу, Эма тяжело вздохнула, заставив вздрогнуть соседа справа. Она жестом извинилась. Оставалось надеяться лишь на мощный интеллект Фреда, который разберется во всем лучше нее. Она в очередной раз проверила свою почту в надежде увидеть его ответ. Однако кроме спама в виде пары десятков сообщений, убеждавших ее посетить некую вечеринку, которая неминуемо станет выдающимся событием парижской жизни, нашлось только непрочитанное письмо от Блестера.

Закончила статью? Можешь теперь ответить на мой вопрос?

Она повернула голову к дизайнерам, которые сидели в противоположном конце зала. Блестер говорил по телефону, наверняка сражаясь за авторские права на какое-то фото, и одновременно стучал по клавиатуре.

Какой вопрос? Что именно тебя интересует?

Она увидела, как он нажал на клавишу и подпрыгнул на стуле. Потом послал ей веселый взгляд и одновременно покачал головой, реагируя на слова невидимого собеседника. Потом склонился над клавиатурой и набрал несколько слов, после чего откинулся на спинку кресла. Ответ, судя по всему, краткий. Эма обновила почту. Появилось одно непрочитанное сообщение.

Я хочу, чтобы ты признала, что у нас постоянные отношения.

Да, этого парня не обвинишь в тонком психологическом манипулировании. Ответим на лаконичность еще большей лаконичностью. Она ограничилась четырьмя словами:

А я не хочу.

Он приставил к виску воображаемый пистолет.

Ну и зануда!

Блин, блин, блин, подумала она. Прощай эйфория первых дней, начинается проклятый период геморроя-. По логике, хоть у нее и хватит выдержки, чтобы не обращать внимания на всякие стычки, неминуемо наступит момент, когда ей станет смертельно скучно. Как тут не впасть в отчаяние, если один и тот же сценарий повторяется до бесконечности. Долгие годы она смотрела фильмы, читала книги, выслушивала многочисленные истории и всякие рассуждения о хронической неспособности мужчин брать на себя обязательства. Хотела бы она, чтобы кто-то сообщил ей, куда подевались все эти трахальщики, избегающие ответственности. Хотя… Можно задаться вопросом – от чего она не отказывалась, – в какой мере ее собственное нежелание брать на себя ответственность действовало возбуждающе на мужчин, которые в знак протеста стремились надеть на нее наручники. Сосед настойчиво смотрел на нее. Эме понадобилось некоторое время, чтобы заметить, что она стучит пальцами по столу и щелканье ее накрашенных ногтей раздражает коллегу. Но ей надоело извиняться. Она подхватила куртку и покинула редакцию, чтобы покурить. Дверь выходила на маленькую улочку, относительно тихую по сравнению с оживлением, царящим во всем квартале. Единственным источником шума становилась начальная школа напротив, когда там начинались перемены. Одним из развлечений Эмы – возможно совпадающих с периодами овуляции – было выйти и остановиться перед школой в 16.15, чтобы покурить вместе с мамашами, которые в последний раз спокойно выкуривали сигарету перед появлением своих монстров. Но она всегда уходила еще до звонка.

Эма вдохнула большую порцию дыма и выпустила его к небу, задрав голову. На горизонте ни облачка. Идеально чистое небо и наконец-то тепло. Ее одежда была по сезону, а благодаря новым ботинкам она пребывала в уверенности, что способна покорить мир. Это предположение подтвердили прошедшие мимо мусорщики, которые восхищенно засвистели, увидев ее. Получается, что самые простые удовольствия (я ощущаю себя красивой, приятная погода, мне хорошо) зависят от удручающе жалких пустяков (новая обувь, солнце, сигарета). Проклятое общество потребления.

Вместо того чтобы разыгрывать из себя пресыщенную старую деву – что никак не соответствовало ее самоощущению в этот день, – Эма вынуждена была признать, что Блестер не так уж неправ. Не совсем. Пришло время задать себе вопрос: чего она хочет? Она полностью освободила голову от каких бы то ни было мыслей и сосредоточилась на мысках своих новых ботинок. Следуя методике, подсказанной “Духовными упражнениями” Игнатия Лойолы, она в течение сорока секунд нанизывала один на другой вопросы-призывы на тему “чего я хочу?”, пока на ее разум не снизошло просветление и перед ней не засияло единственное слово: “спокойствие”. Она хотела обрести спокойствие. Она не хотела ни жить вместе с Блестером, ни расставаться с ним. Она хотела только, чтобы все оставалось как есть. Но пришедшее озарение ничего не решало, поскольку в нынешней ситуации все и так было примерно как она хотела (когда хотела), а для Блестера ситуация вот-вот станет невыносимой. Почему, стоило ему упомянуть возможность их совместного проживания, она реагировала так, будто он предлагает разводить коз в Крёзе? На самом деле, ей не хотелось это обсуждать. Лучше вскрыть себе вены пилкой для ногтей, чем заиметь постоянный геморрой в виде дискуссий о совместной жизни. В сущности, что такое совместная жизнь? Отказ от многого по добровольному согласию? В настоящий момент ее приоритетами были, во-первых, Стервы и, во-вторых, Шарлотта. А вовсе не мещанский уют в обществе Блестера. Она отшвырнула окурок и убежденно раздавила его каблуком. Ладно, она не продвинулась ни на йоту, зато ощутила определенную легкость.

Вернувшись, она нашла четыре сообщения, но ни одного от Фреда. Первое прислала Алиса.

Только встала. Печень будто выдрали и окунули в лужу бензина. А еще твой парень, который, конечно, не твой парень, прислал мне флаер, который он сделал для вечера DJ Стерв – он супер (флаер)! Он очень талантливый (парень). Я выложу эту штуку в сеть. Надо бы нам сделать блог Стерв на Майспейсе. Знаю, ты скажешь, что мне пора соскочить с социальных сетей. Ты сама как? Справляешься, Холмс?

Эма была согласна, что это полный дебилизм с ее стороны, но не смогла запретить себе погордиться немного этими комплиментами. Еще одна проблема. Не опекать чрезмерно своего парня. Три остальных письма пришли как раз таки от господина дизайнера.

Я, кажется, заболел. У меня болит горло.

Мне скучно. Поделись каким-нибудь приколом.

Если тебе удастся воткнуть слово “ипостась” в свою статью, я плачу за тебя в ресторане сегодня вечером.

Ипостась.… Вроде что-то связанное с христианством… Эма поискала в интернете.

Ипостась (др.-греч. лицо, сущность) – термин, используемый в христианском богословии для обозначения одного из трёх Лиц Триединого Бога: Отца и Сына и Святого Духа. Применялся и в учении Плотина, но в значении, подразумевающем некую сущность (или ее часть), а не личность.

Господи помилуй.… И как воткнуть такое в текст?! Как он это себе представляет?!

Не вижу возможности ответить на твой вызов! С другой стороны, я очень хочу тебя. Может, случайно пересечемся в туалете через 15 минут?

На первый взгляд такое предложение могло показаться нескромным, но в их отношениях оно имело свой смысл. Долгое время Эма и Блестер существовали, старательно игнорируя друг друга. Они встречались в коридоре, вежливо здоровались, но их отношения сводились к своего рода словесным баталиям, к соревнованию в остроумии, снабжающему кислородом тоскливые редакционные летучки. Эма говорила “белое”, Блестер – “черное”. А потом однажды утром она открыла почту и прочла:

Твое новое платье очень красивое. Я не прикалываюсь.

Затем в течение нескольких дней тема “Я тебе делаю комплименты, мы все больше симпатизируем друг другу, мы флиртуем, мы заводимся, мы бросаем друг другу мегаостроумные вызовы типа “слабо похлопать меня по заднице перед собранием?” или “слабо потискать меня после собрания?” развивалась по нарастающей. Сексуальный накал становился все более осязаемым, все это продолжало быть игрой, но провоцировало такую сильную фрустрацию, что Эма жаловалась Стервам: скоро она спятит и реально взорвется, если они не переспят в ближайшее время, и к тому же невозможно нормально работать. Она никогда не испытывала такой ломки, потому что давно уже никто не отказывал ей в сексе так долго. А то, что Блестер не меньше ее самой старался поддерживать напряжение, делало парня еще более притягательным. Все, естественно, могло закончиться бурной ночью на шелковых простынях. Но только если не учитывать невыносимость ситуации. Когда Эма и Блестер в конце концов признались, что это уж слишком, они набросились друг на друга в том самом туалете поздно вечером, во время аврала из-за сдачи номера. И не сразу поняли, хорошо ли им было, потому что в тот раз их подгоняло невыносимое нетерпение. Получилось все неловко и быстро, но у Эмы потом подгибались колени, кружилась голова и в глазах сверкали звезды. Ее проект офисного секса мог бы на этом и завершиться, однако экспресс-перепихон в туалете оказался абсолютно недостаточным, чтобы снять напряжение нескольких недель беспрерывной фрустрации. Возможно, они с самого начала зашли очень далеко, потому что даже занятия сексом не могли утолить эту жгучую жажду. После трех сеансов в сортире, когда Эма недоумевала, как ей удается за пару минут перейти от сочинения статьи к позе на четвереньках у унитаза, Блестер объявил, что никогда не сможет продемонстрировать свои сексуальные таланты на пространстве в три квадратных метра. Тогда он выдвинул особо смелый вызов: “Слабо перепихнуться в постели?” И это неизбежно увлекло их к “Слабо пойти в ресторан, чтобы все обговорить?”, затем постепенно адская спираль стала закручиваться все туже, приведя к “Слабо трахнуться у меня дома после вечера у телика?”. Даже если теперь их отношения сильно напоминали семейную жизнь, а у Эмы исчезло всякое желание ходить на сторону (несмотря на ее громкие заявления по поводу бармена из “Скандала”, которого она на следующей неделе непременно и несомненно снимет), секс оставался для них самым прочным и самым простым цементирующим элементом. В этом вопросе, по крайней мере, они понимали друг друга без слов, легко и быстро, и их ничего не сдерживало, никаких табу для них не существовало.

Вот только на сей раз ответ не совпал с Эмиными ожиданиям.

Не хочу больше трахаться в туалете. После этого ты слабее мотивирована на встречу вечером:). Кстати, чтобы быть уверенным, что ты не набросишься на меня в клозете, я перестал писать на службе. Хожу в кафе напротив.

Несмотря на симпатичное подмигивание и милые шуточки, чтобы подсластить пилюлю, отказ очень сильно огорчил Эму. После обработки и перевода в ее мозгу месседж стал звучать так: “Извини, но я не такой грязный развратник, как ты, похотливая сучка, жадная до спермы”. Ее эта трактовка не устраивала, потому что выводила на терзающий вопрос: не является ли ее сексуальное поведение отклонением от нормы? Не извратило ли изнасилование окончательно ее сексуальность?

Именно это наверняка сказала бы Шарлотта, но Эма совершенно искренне была не в состоянии принять некоторые моральные запреты, которые казались ей установленными в высшей степени произвольно. Границы, конечно, необходимы – но главным образом ради удовольствия от их нарушения. Эма полагала, что Блестер разделяет такой взгляд на вещи. По крайней мере, так она считала до сих пор, и ей казалось, что наконец-то она нашла парня, который не ждет от своей девушки, что та будет изображать робеющую девственницу. Парня, с которым можно поиграть и в покорность, и в садо-мазо, не забывая в то же время, что это всего лишь игра и что она не нимфоманка какая-нибудь, способная ради секса отправить на панель собственную бабушку. Блестер не просто следовал за ней во всех эротических фантазиях, но и сам много чего к ним добавлял. Да-да, давай привяжем друг друга, давай будем бить, оскорблять друг друга, превратим постель в поле боя, которое партнеры покидают с синяками, укусами и следами пальцев на шее. Во время своих весьма разнообразных сексуальных практик Эма никогда не чувствовала себя униженной, подчиненной или, наоборот, господствующей. В крайнем случае она изображала скверную девчонку или сексуальную рабыню, которую привязывают, но за пределами постели ее униженное положение никак не проявлялось. Секс был игрой, которую она воспринимала очень всерьез.

И она была безмерно благодарна Блестеру за то, что он никогда не делал попыток интерпретировать ее поведение. Он первый сказал ей, что не способен анализировать изнасилование. Не может себе представить, что это такое, а еще меньше – угадать, как оно может повлиять в дальнейшем на либидо; во всяком случае, он никогда не пытался выстраивать связь между тем, что с ней произошло, и их сексуальными забавами, которые зачастую отдавали умопомешательством. Он доверял ей, не обращался с ней как с хрупким маленьким созданием и считал, что она уже взрослая девочка, сама знает собственные пределы и сумеет сказать “нет”, если они зайдут слишком далеко. Что она и сделала однажды, когда почувствовала, что отключится, если он еще пять секунд будет сдавливать ей горло. Но возможно, именно в этом и заключалось первое последствие изнасилования? Не удушение само по себе, а неспособность признать, что оно не входит в число общепринятых сексуальных игр. Стирание границ и осознание их относительности.

С другой стороны, Эма не преуменьшала последствий полученной травмы. Да, конечно, она иногда вспоминала об изнасиловании, занимаясь любовью в сортире. Но точно так же она могла вспоминать о нем в метро или перед телевизором. Она всегда думала о нем, но как-то мимолетно. Возникал некий образ, на котором она не фиксировалась, так как не хотела, чтобы он ложился грузом на ее жизнь. Чтобы ее жизнь вертелась вокруг него и сводилась к нему. Изнасилование всегда присутствовало, потому что стало частью ее естества, но она ощущала себя разной и отказывалась признавать, что этот эпизод, каким бы жестоким и мощным он ни был, все предопределил.

Что образует нашу индивидуальность? В Эминых глазах, изнасилование, безусловно, было важной составляющей ответа на этот вопрос, поскольку представляло собой травмирующий фактор. Однако как в этом смысле оценить один из дней 1987 года, когда она шла по школьному двору, крепко держа мешочек с драгоценнейшими стеклянными шариками, и тут ее толкнул взрослый, десятилетний, мальчишка? Все ее волшебные шарики разлетелись в разные стороны, неумолимо отдаляясь от нее, растянувшейся во весь рост в луже и бессильно наблюдающей за тем, как другие дети, словно хищные звери, накинулись на ее сокровище. А когда она встала с разбитой коленкой, в мокром спортивном костюме, никто из товарищей не отдал ей ни одного шарика. Так вот, почему этот день нельзя считать столь же решающим? Для девятилетней девчушки, которой она тогда была, он стал значительно более драматичным, чем один из вечеров 2002 года для молодой женщины, в которую она к тому времени превратилась.

Так она и существовала в своей повседневной жизни, не особо переживая – пока не вспоминала конкретные детали. Однако в те вечера, когда в памяти всплывала какая-то картинка, запах или звук, Эма ломалась. С тех пор она не выносила запах арахиса, который он грыз весь вечер. И еще большие черные ботинки.

Прекрасно отдавая себе отчет в том, что это уже ничего не меняет, она продолжала мучиться вопросом, не могла ли она все же что-то сделать, исхитриться и ударить, попытаться сбросить его, высвободить свое запястье. Не слишком ли быстро она сдалась, признала себя побежденной? До вечера, когда он ее изнасиловал, они вместе трудились в течение месяца. Временная летняя работа. Он был довольно милым, поэтому Эма согласилась зайти к нему выпить. Когда восемь месяцев спустя она решилась обратиться в суд, адвокатесса отговорила ее от этой затеи, объяснив всю бесперспективность иска. Она ведь тогда не прошла гинекологического обследования, не сделала снимков ссадин на шее и ногах, а без этого предъявлять претензии бессмысленно. Из-за этого она тоже злилась на себя. С другой стороны, она знала, что не могла на следующий день явиться в полицию, потому что целые сутки ее непрерывно рвало.

Однако тот внутренний дискомфорт, который в глубине души она называла стыдом, был на самом деле гораздо более сложной эмоцией. Он проделал с ней это с ее разрешения? Потребовалось время, чтобы ответить на этот вопрос утвердительно. Да, вопреки собственной воле, она позволила ему совершить это. Могла бы, по меньшей мере, попытаться выдавить ему пальцем глаз. Подобная возможность существовала, скажем так. Но она этого не сделала, как не делала этого ни одна женщина, попавшая в подобные обстоятельства. Во-первых, потому, что в травмирующей ситуации жертвы впадают в ступор, в паралич. Она перечитала уйму статей на эту тему. Научный факт. Мозг вырабатывает гормоны, которые формируют ощущение физического бессилия, оцепенения, помогая тем самым психике не слететь с катушек. Без этого нервные цепочки могли бы замкнуться и на фиг перегореть. Однако Эма также полагала, что совершить варварские оборонительные действия мешает воспитание, и особенно часто так реагируют женщины, которым с детства вдалбливали, что мужчина всегда сильнее. Их воспитывали жертвами, а не палачами. Поэтому в случае агрессии они ведут себя как беспомощные жертвы.

По Эминому мнению, результат был очевиден: ею воспользовались в качестве примитивного резервуара для спермы. Сточного желоба. Вопреки тому, что она подозревала сначала, этот тип не был ни серийным убийцей, ни психопатом, ни даже невропатом. А она ведь всерьез поверила, что он ее изнасилует, а потом убьет. Это казалось ей логичным. Если уж одно преступление совершено, почему бы не совершить и второе?! Но нет. Просто потому, что с его точки зрения это не было преступлением и даже наверняка не было изнасилованием. Так, ничего особенного, ерунда. Захотел – взял. Тупо, по закону сильнейшего. Но что он взял, если вдуматься? А ничего. Просто походя что-то изгадил. Эма знала, что у нее нет души, а мозг не ютится в глубинах вагины. Изнасилование было по определению чисто физическим актом, столкновением двух тел. И тем не менее самая глубокая из нанесенных ран, а вовсе не те мелкие ссадины, которые болели все последующие дни, была психической. Парадоксально, но сугубо материальный аспект – превращение жертвы в примитивный объект удовольствия – был способен психологически разрушить ее, поскольку означал, что ее не существует. В потоке абсурдных мыслей, порожденных изнасилованием, часто мелькал вопрос, что было бы, если бы в тот день она была с тампоном. Отстал бы он или вытащил его? Когда они оба оказались на полу, ей все же пришла в голову идея выкрикнуть, что у нее СПИД, однако в ответ он только схватил ее за шею и ударил затылком о плиточный пол. В ту же секунду она поняла, что все кончено. Она даже не заметила, чтобы он пытался прочесть страх на ее лице. Плевал он на ее лицо. Плевал он на нее. Это свалилось на Эму, но с тем же успехом могло свалиться на любую другую женщину. Она сама не имела никакого значения. А потом он поднялся, натянул брюки и не торопясь вернулся в гостиную. Спокойно, как если бы ничего не произошло. И это было едва ли не самым ужасным. Когда ей нужно было встать, забрать свои вещи, пройти мимо него, сидящего на диване в гостиной, и уйти. Уйти, не будучи в состоянии выдавить ни слова. Не сумев объяснить насильнику, что случилось. Отказываясь понимать, как он может сидеть тут, такой безмятежный, если только что искалечил всю ее оставшуюся жизнь.

Эма начала свой третий материал о разрыве двух звезд шоу-бизнеса – “Итак, расстаются два человека, созданные друг для друга, две ипостаси любви”, – когда пришло наконец сообщение от Фреда. Он разобрался в сути досье “Да Винчи” гораздо лучше, чем она, но многие вопросы оставались непроясненными. Документ был разбит на две главные части: отчет о состоянии дел в музеях и меры по совершенствованию их работы. На первом этапе предполагалось стимулировать финансовую автономию всех без исключения музеев. Фред объяснял:

…Это похоже на реформу университетов. Каждый музей будет сам нести ответственность за свое управление и должен самостоятельно обращаться за возможным финансированием в частный сектор. Такая система, безусловно, дает явные преимущества заведениям вроде Лувра, то есть более привлекательным для предпринимателей. Никто не будет вкладываться в твой любимый музей Гюстава Моро (помнишь, у нас была экскурсия в последнем классе?). На нынешней стадии процесса государство еще заменит частный сектор, если музею не удастся заключить ни одного инвестиционного договора. Однако, начиная со второго этапа, оно официально отказывается от своего участия, что в результате приведет к закрытию нерентабельных учреждений. Более того, в дальнейшем тот же принцип может быть распространен на все памятники культуры, а не только на музеи. Например, на Эйфелеву башню или Нотр-Дам – в общем, на все, что представляет какой-либо коммерческий интерес.

В конце имеется приложение более концептуального содержания. В нем описывается идеальный город, который естественно и логично управляется по законам рыночной экономики. Где само собой исчезнет все непродуктивное. И где, согласно догматам экономического либерализма, все коммунальные службы (водоснабжение, сбор мусора и т. п.) будут открыты для свободной конкуренции.

Откинувшись на спинку кресла, Эма размышляла о том, как Фреду удалось вытянуть столько инфы из всей этой зауми. Что ж, теперь они, во всяком случае, знают больше. Но продвинулись ли они в том, что касается Шарлотты? Не хватало перехода, мостика к ней. Продолжая размышлять, Эма машинально просматривала остальные сообщения. Габриэль – она работала в агентстве, которое предоставляло услуги хостес и находилось в нескольких кварталах от Эминой редакции, – только что написала:

У меня закончилось собрание. Буду у японцев через 15 минут. Как насчет совместного обеда?

Эма выключила компьютер, подхватила куртку и быстро смоталась из редакции.

Войдя в ресторан, она сразу увидела мужчину, по виду бизнесмена, который, не отрываясь, созерцал ноги Габриэль. Эти чертовы ноги не помещались под столом, и ей приходилось ставить их под углом. Рядом с ее длиннющей фигурой столик выглядел как мебель для карлика. Или для Эмы. Нахмурив брови, герцогиня де Бофор изучала меню. Эма бесшумно подошла к ней:

– Кончай притворяться! Все равно закажешь бизнес-ланч B1!

Габриэль улыбнулась и отрицательно покачала головой:

– Я еще не выбрала.

– Ты всегда берешь B1. И всегда садишься за этот крохотный столик в глубине, – добавила Эма, придвигая стул.

Искорка в глазах Габриэль подтвердила ее правоту. Герцогиня питала таинственную слабость к привычкам и ритуалам, но делала вид, будто ей это неизвестно.

– Я в колебаниях между В1 и B3. И только по случайности не села у окна.

Эма бросила на нее насмешливый взгляд, а потом сама углубилась в меню. Через пару минут Габриэль облокотилась о стол, уткнулась подбородком в согнутые ладони и заметила:

– Что-то ты молчаливая.

Официант с блокнотом в руке наблюдал за ними, не зная, пора ли подойти. Эма сделала ему знак, и он почтительно приблизился.

– Здравствуйте. Два бизнес-ланча B1 и графин воды, пожалуйста.

Габриэль одарила его сияющей улыбкой и снова стала серьезной.

– Озабочена?

– Да. Можно и так сказать. Начальник косо на меня смотрит, и я чувствую себя последней ученицей в классе. О Блестере говорить не будем. Он теперь не только отказывается трахаться в туалете, но и хочет, чтобы мы начали жить вместе. И главное, мы ни на миллиметр не продвинулись с досье “Да Винчи”.

– Сколько проблем! Ты же знаешь, что Хартия Стерв не запрещает совместную жизнь. Наоборот, отнесись к этому как к новому вызову. Ты наконец-то встретила интересного парня, прикольного, милого и к тому же, как и ты, повернутого на сексе. Постарайся являться на работу вовремя по крайней мере пару недель подряд. – Она замолчала, потому что им принесли суп. – Сегодня они по-шустрому обслуживают. Чтобы яснее представить себе, куда ведут возможные следы, нужно регулярно подводить итоги. Что тебе конкретно известно? Что Фред говорит о досье?

Эма сделала глоток горячего супа, хрюкнув при этом, словно перепуганный поросенок, что заставило их обеих хихикнуть.

– Извини. Он говорит, что это план предоставления автономии музеям и он в конце концов может привести к их приватизации. Представляешь себе? Лувр в частной собственности?!

– Похоже на грандиозную аферу. Впечатляет! А какая связь с Шарлоттой?

Эма задумалась.

– Я предполагаю, что она раздобыла досье в своей конторе. Вполне возможно, что для проведения подобной операции министерству требуются консультации соответствующих компаний, типа той, где она работала. Вероятно, ей дали досье, чтобы она высказала свое мнение. А она… А она, вместо того чтобы просто сделать свое дело, связалась с изданием, скорее всего, левого толка, которое специализируется на экономических вопросах, и решила слить им проект.

– Звучит правдоподобно.

– Но у нас ничего нет. Главный редактор Objectif Économie, куда обратилась Шарлотта, ничего не знает. И вряд ли инфа по подобному проекту есть в гугле. Прикинь! Министерство продает очаровательную церковь Н-образной формы площадью пять тысяч квадратных метров в центре Парижа!

– Знаешь, все это не всегда принадлежало государству. Были времена, когда…

– О нет! Только не ария аристократки, ограбленной революцией! Благодарю, Шатобриан.

– Ну и ладно. Замолкаю.

Они расправлялись со своими шашлычками в глухом молчании. Так часто случалось во время их совместных обедов – они делали паузы, чтобы поразмыслить. На этот раз новый старт обсуждению дала Эма.

– Как тебе Фред? Вас не напрягло, что я его притащила?

– Вовсе нет. Мне он показался… – Габриэль подняла голову, тряхнув золотыми волосами, – ужасно трогательным. Он почти мог бы стать Стервой.

– Судя по всему, ты произвела на него сногсшибательное впечатление. Как на всех мужиков, чего уж там.

– Он тоже произвел на меня сильное впечатление. Но ты же знаешь, что я омерзительно верная.

– Ну-ну… – Эма помотала у нее перед носом своей шпажкой с нанизанными кусочками говядины с сыром. – Если честно, я уверена, что ты принимаешь участие в оргиях в загородных замках, в таких себе забавах декадентствующих аристократов, которые ты от нас скрываешь. Кстати, мы твоего парня когда-нибудь увидим?

– Моего любовника. Я его любовница, следовательно, он мой любовник. Боюсь, не увидите. Он вам покажется отвратительным, а поскольку ваше мнение для меня важно, я предпочитаю избежать этого.

– Но что в нем такого ужасного? Даже если в каждое полнолуние он перерезает горло очередной девственнице, мы примем его, раз он тебе дорог. Подруги всегда так поступают.

– Я подумаю… Но вообще-то он делает кое-что похуже.

Выйдя из ресторана, Эма позволила себе еще один перекур у входа в редакцию. Она хотела спокойно поразмыслить. Чтобы расследование продвинулось, требуется какая-то идея. На данном этапе она не так чтобы понимала, что еще они могут предпринять. Она поймала торчавшую ниточку и потянула за нее, а ниточка оборвалась. Но должен же отыскаться какой-то выход! Вот только какой? Она так и эдак прокручивала ситуацию, но ничего не прояснялось. Что такого умного можно изобрести? Когда все застопорилось?

– Стервочка, решающая мировую проблему. Впечатляет!

Эма удивленно обернулась. Ей мило улыбался Блестер. Он пальцем указал на кафе на противоположной стороне.

– Я только пойду пописаю. Не буду тебе мешать.

– Может, немного постоишь со мной?

– Нет. Ты, похоже, вся в думах.

Она пожала плечами, и Блестер вынул из кармана сигарету. Эма протянула ему зажигалку и постаралась выдавить что-нибудь примирительное.

– Алиса в восторге от флаера к вечеринке.

– Знаю.

Эма косо посмотрела на него.

– Она прислала сообщение с благодарностью.

– Хочешь, чтобы я тоже прислала тебе по почте спасибо?

Упс… Что-то с примирением у нее не очень получается. Никаких сомнений, он ее сильно раздражает, но почему – пока не ясно.

– Можно. Знаешь, твои новые ботинки правда красивые.

Эма вяло поблагодарила, а потом добавила, что уже была в них в субботу. Блестер почти поднес сигарету ко рту, когда его рука застыла в воздухе, как если бы его посетило неожиданное озарение.

– С ума сойти… Уму непостижимо… До меня только что дошло. Ты злая, как мегера – или как стерва, – потому что я не захотел трахнуть тебя в сортире. Все дело в этом, да?

Она собралась ответить, но промолчала. Он прав.

– Я вовсе не стремлюсь осложнить тебе жизнь. Но в отношениях всегда наступает момент, когда они больше не развиваются. Нет движения вперед. И тогда единственное, что можно сделать, – это устроить провокацию. Дать пинка, чтобы заново запустить их. Неизвестно, подействует ли, но двигаться надо. Возможно, я последний дебил, но секс и только секс в течение полугода начинает меня утомлять. Я хочу еще чего-то.

Он отшвырнул сигарету и перешел дорогу, не дожидаясь ответа. Что-то в его словах особо задело Эму… С одной стороны, ее успокоило отсутствие у него агрессивности. Тем не менее ситуацию придется прояснить. Теперь это неизбежно. Но сейчас она предпочла сконцентрироваться на деле “Да Винчи”. Нужно найти что-то такое, что позволит возобновить расследование. Но пока ничего не приходило в голову. Эма отругала себя. Если ничего не приходит в голову, нужно… Нужно спровоцировать. Да, конечно, именно эту идею и выдвинул Блестер. Бить по всему, что попадется под руку, в надежде вызвать реакцию, которая запустит весь процесс. Попробовать что-то сделать. Не важно что. Эта формулировка – “не важно что” – обрела в свихнутых Эминых мозгах облик министра культуры. Ей всего лишь нужно поговорить напрямую с министром культуры. Она же все-таки журналистка. Ну, или считается ею, по крайней мере. Значит, она может попросить об интервью. Но для этого потребуется найти тему. Место женщин в политике, например. В любом случае политики так сильно заточены на контакты с самыми разными СМИ, что госпожа министр вряд ли проигнорирует их издание, тем более что оно явно дружественное, если учесть его редакционную политику. Эма уже практически видела, как все произойдет. Она проведет обычное интервью, а потом воспользуется случаем, чтобы перейти к проекту “Да Винчи”. И посмотрит, что это даст.

Она вернулась на работу и, устроившись за экраном монитора, приняла позу грозного хищника, караулящего жертву. Эма чувствовала себя беспощадной и непобедимой. Она дождалась, пока Мишель направится к автомату с напитками, и присоединилась к нему. Пришла пора поэксплуатировать небольшую слабость, которую он к ней питает.

Мишель успел извлечь из автомата банку коки лайт, когда она положила ему руку на плечо.

– У тебя все в порядке? Только что ты выглядел не очень-то довольным…

Он широко улыбнулся:

– Сама знаешь, как это бывает. У твоей “Культуры” и у моей “Политики” одни и те же проблемы. Что-то приходится придумывать. В общем, обычная рутина.

– Вот-вот, как раз между нами, товарищами-каторжанами, мне бы хотелось попросить тебя о маленьком одолжении, если не возражаешь.

– Давай. Ты же знаешь, я ни в чем не могу тебе отказать.

– Да ладно, хватит льстить. В общем, я бы хотела взять интервью у министра культуры, поговорить с ней о месте женщин в политике.

– Все еще феминистка? Ну и хорошо. Но я-то что могу для тебя сделать?

– У тебя не найдется телефона ее пресс-атташе, чтоб я могла застолбить время? Мне это срочно надо.

– Ну конечно. Сейчас дам. Но не обольщайся.

– Считаешь, она откажется?

– Вот уж нет! Нам она ни в чем не откажет. Мы достаточно активно ее пиарим. Но она не расскажет ничего интересного. Эта женщина – мраморная глыба. Правда, в любом случае подобные материалы проходят, только если они максимально пустые. Малейшая попытка более или менее глубокого анализа – и этот фрагмент выкинут. Под цензуру попадет все, что выходит за рамки “женщины занимаются политикой, это потрясающе, они великолепны”.

– Верх сексизма. Когда превозносят особую духовность женщин.

Надо будет включить в Хартию, в раздел запретных фраз: “Женщины спасут политику”. В Хартию Стерв или в Словарь прописных истин.

Приближалось лучшее время Эминого рабочего дня. Обычно за поставляемые ею дурацкие информашки о дурацких селебрити она получала право в каждом выпуске на настоящую статью о культуре. А в этот раз ей удалось выторговать целую полосу под материал, посвященный работам Мэтью Барни – под тем предлогом, что он женат на Бьорк. Стыдоба! Какую жалкую торговлю ей приходится вести. Когда-нибудь она свалит отсюда, но сейчас не время. Все-таки это отличный трамплин, который она обязана использовать по максимуму. Она работает в одном из редких бумажных изданий, у которых все в порядке.

Плейлист:

The Beatles – I Want You (She’s So Heavy)

Gnarls Barkley – Crazy

Does It Offend You, Yeah? – We Are Rockstars

Глава 4

Бергман и диджеи

Фред взял несколько дней отпуска, но, поскольку у него больше не было половозрелой малолетки, которую он планировал развращать в бретонском домике, он решил сопровождать Эму в министерство, куда она отправилась за своим псевдоинтервью. Сам факт принятия Фредом решения уже был значительным событием, но еще удивительней выглядела его настойчивость. А ведь Эма объяснила ему, что при самой беседе он присутствовать не сможет, потому что предупредил ее слишком поздно, но Фред утверждал, что с удовольствием подождет у входа. Эма была потрясена таким всплеском инициативности и даже задумалась, что за этим кроется.

“За золоченым фасадом Республики”. Этот журналистский штамп крутился в Эмином мозгу, пока она дожидалась назначенной встречи с министром в украшенном позолотой коридоре. Мишель не обманул – стоило ей произнести название газеты, и интервью было назначено. Пресс-атташе общался с ней по телефону с истеричным энтузиазмом. Шестерка в лучших традициях. Госпожа министр готова уделить ей полчаса, госпожу министра очень волнует вопрос прав женщин, госпожа министр будет счастлива изложить собственный женский взгляд на эту проблему, несмотря на то что госпожа министр, не будем забывать, целиком поглощена исполнением своих министерских обязанностей. Но госпожа министр не хочет отгораживаться от граждан, на благо которых она ежедневно трудится. Однако едва Эма переступила порог золоченого кабинета, ей стало ясно, что госпожа министр не разделяет лихорадочного воодушевления своего темпераментного пресс-атташе. Удостоив Эму желеобразного рукопожатия, она предложила ей занять место и сама царственно расположилась по другую сторону огромного письменного стола из красного дерева. Обрамляющие ее стопки документов настойчиво намекали посетителю, что время поджимает. Она пристально вглядывалась в Эму, не произнося ни слова, и на ее лице не было и тени улыбки. Такой прием, резко контрастирующий с эйфорией пресс-атташе, слегка сбил Эму с толку. Чтобы вернуть кураж, она бросила взгляд на свои ботинки. Министр решила развлечься, выбив ее из равновесия. Что ж, посмотрим, как все обернется. Она и не подозревает, что ей приготовила Эма.

– Для начала я хочу горячо поблагодарить вас за то, что согласились меня принять. Подозреваю, что у вас весьма напряженный рабочий график.

– Так и есть. Вы правильно подозреваете.

Голос излучал не больше тепла, чем айсберг.

– Поэтому я постараюсь быть краткой, – сухо ответила Эма.

На этот раз ей показалось, что она уловила искорку удивления, промелькнувшую во взгляде министра. До этой минуты ее взгляд как будто проскальзывал сквозь Эму, а теперь вдруг неожиданно остановился на ее лице. Эма внимательно посмотрела ей в глаза, оставаясь при этом максимально бесстрастной. Женщины оценивали друг друга. Эма не ощутила ни намека на гендерную солидарность. От госпожи министра веяло пугающим холодом. Эме припомнилась знаменитая фраза чуть ли не Бальзака: “Ее руки были ледяными, как у змеи”. В конце концов она наклонила голову к записям, и ей показалось, что на лице ее визави промелькнуло удовлетворение. Этого-то она и ждала: добровольного подчинения. Эмин взгляд, конечно, трусливо опустился к ее псевдовопросам, но в душе она поздравила себя с тем, что не голосовала за эту гадину на муниципальных выборах. Эма прочистила горло.

– Я хотела бы начать с новшества, которое вы недавно ввели в министерстве. Вы открыли ясли для детей сотрудников. Это сильный символ. Как вы считаете, именно такие конкретные дела отличают вас от политиков-мужчин?

– Ясли были необходимы. Сотрудники зачастую опаздывали из-за того, что не с кем оставить детей. Дело в стремлении повысить производительность, и это доказательство того, что повышение отдачи не является несовместимым с благополучием сотрудников. Напротив, они идеально сочетаются. Рентабельное место работы – это место работы, где сотрудникам комфортно.

Такой ответ сбил Эму с толку.

– Но… До вас никто из политиков-мужчин об этом не задумывался. Вам не кажется, что вы по-другому смотрите на некоторые вещи именно потому, что вы женщина? То есть у вас более конкретное видение некоторых вещей?

Министр довольно загадочно улыбнулась:

– Да… Безусловно. Я более прагматична. Женщинам несвойственно абстрактное мышление, правда же?

Разгадать ее улыбку ничего не стоило. Она сейчас просто издевалась над Эмой. И была права, потому что Эмины вопросы занимали достойное место в топ-списке женоненавистнических стереотипов. Но ничего не поделаешь, я должна вызывать доверие, успокоила она себя.

– Я имела в виду, что, будучи женщиной, вы лучше понимаете потребности работающих матерей. Их трудности в совмещении обеих ролей.

А это уже явная подколка – Эме было достоверно известно, что у министра нет детей. Однако та и глазом не моргнула.

– Да, я понимаю их потребности.

Ее не прижмешь. В интервью, представленном в письменном виде, не останется ничего, кроме правильных обтекаемых слов и вполне ожидаемых благих пожеланий. Ничего такого, что передавало бы эту тень отвратительного презрения, которое сквозило в голосе министра. Тонкость иронии мешала разоблачению. Она произносила “я понимаю их потребности”, но при этом подразумевала “потребности нарожать кучу сопляков, чтобы заполнить пустоту своего жалкого существования”. Она была омерзительна.

Интервью продолжалось в том же духе. Стандартные вопросы, ожидаемые ответы – и все пронизано презрением. На какое-то мгновение Эме показалось, что интервью больше не интересует министра и она механически произносит фразы, которых ждет от нее журналистка. Эма даже подозревала, что министр мыслями где-то далеко. Она подождала, пока не убедилась в том, что монотонное чередование банальных вопросов и ответов притупило внимание собеседницы, а потом рискнула выступить в духе лейтенанта Коломбо.

– Последняя тема, которую я бы хотела обсудить с вами. На какой стадии сейчас находится проект “Да Винчи”?

Эма не то чтобы выбрала самый изящный и аккуратный ход. Ее целью было отследить реакцию министра на само название. И она не была разочарована. В мгновение ока женщина-политик снова стала напряженно внимательной к сидящей напротив молодой журналистке, она застыла, полностью закрылась. Но это продлилось не дольше чем пару секунд. После чего она ответила все тем же бесцветным голосом:

– Это не является темой нашей беседы.

Эма колебалась недолго, решила, что теперь уже можно ничего не бояться, и продолжила блефовать:

– Да, конечно, согласна. Но это важнейшая новость в министерстве. Один из ключевых проектов в вашей деятельности.

– Интервью окончено. Всего доброго, мадемуазель.

Госпожа министр протянула ей вялую руку. Она даже не попыталась осторожно запудрить ей мозги. Эма пожала похожую на слизняка ладонь. Пока хозяйка кабинета провожала ее к двери, Эме пришло в голову, что в этом-то и есть тайна власти. Потоки слизи стекаются под здание министерства на улице Валуа.

Когда министр открыла дверь, Эма услышала отдаленный шум.

– Оставляю вас здесь, у меня дела.

Эма не успела поблагодарить ее за бесконечную любезность, потому что дверь сразу захлопнулась. Пока она шла по позолоченному коридору, гул голосов звучал все отчетливей. В вестибюле она увидела Фреда, который стоял перед стойкой и наблюдал за происходящим на улице. Она направилась к нему, и тут раздались крики, которые Эма поначалу приняла за вопли жаждущих крови хулиганов. Фред широко раскрыл рот и стал тыкать куда-то указательным пальцем. Эма обернулась, недоумевая, и увидела, что в вестибюль с деликатностью полчища викингов ворвалась пара десятков фигур в балаклавах. Один из них поднял руку, разбежался, как прыгун с шестом на олимпийском стадионе, и что-то швырнул. Раздались крики. Снаряд, казалось, пересек пространство в замедленном темпе, перекрутился вокруг своей оси, от него что-то отделилось, и в воздух взметнулась струя коричневой жижи, забрызгавшая золоченые стены Республики. Через секунду в нос ударила невыносимая вонь нечистот. Еще до того, как ее мозг идентифицировал тошнотворный запах, Эма почувствовала, как желудок сжался, а последняя еда вместе с желчью промчалась вверх по пищеводу со скоростью гоночного болида и подкатила к горлу. Нечеловеческим усилием она все это сглотнула.

Женщина на рецепции издала пронзительный вопль, который как будто послужил для остальных викингов в балаклавах сигналом к продолжению атаки. Таинственные снаряды летали по всем направлениям, а Фред и Эма застыли, окаменев словно два придурка. Один из снарядов упал в метре от них, Эма опустила голову и увидела, как он подкатился прямо к ее ногам. Это была обычная пластиковая бутылка, которой помешала взорваться в воздухе слишком крепко завинченная пробка. Эма наклонилась пониже, пытаясь рассмотреть ее содержимое. Сомнений не осталось. Перед ней лежало то, что следовало назвать каловой бомбой и никак иначе. Смесь мочи и фекалий, наверняка разбавленная водой. Именно эта отвратительная коричневатая жижа покрывала стены. Первой Эминой мыслью было срочно спасти замечательные ботинки, которым грозило немедленное утопление в дерьме. Она схватила Фреда за руку, перешагнула через снаряд и рванула к выходу.

Но и снаружи оказалось не лучше. На секунду они уставились на шеренгу полицейских, бегом окружавших вход в министерство. Потом обменялись растерянными взглядами и тут же задохнулись от первой очереди гранат со слезоточивым газом. Люди в балаклавах побежали, а Фред схватил ее за руку и потянул вслед за ними.

– Фред! Зачем мы бежим вместе с ними?

– Не знаю. У меня приступ паники.

Если уж выбирать, пришло в голову Эме, она предпочла бы дерьмовые бомбы слезоточивому газу, и ее посетила печальная мысль, что несчастные ботинки явно не предназначены для спринта и все равно не выйдут невредимыми из сегодняшних передряг. На перекрестке с улицей Сент-Оноре образовался затор. Те, что в балаклавах, быстро нырнули в поджидавшие их микроавтобусы, которые рванули с места. Горел зеленый свет, то есть улицу не перейти, а за спиной у Эмы и Фреда усердствовали полицейские. Они стояли посреди тротуара, словно два отморозка, не двигаясь, охваченные паникой, как вдруг кто-то потянул Эму за рукав. Она обернулась, и парень в арабском платке, натянутом до самого носа, сделал знак следовать за ним. Он увлек их в ближайшее кафе и усадил на террасе.

– Подождите меня.

Фред дрожа свалился на стул. Его явно лучше было не трогать, дать успокоиться. Эма решила, что самый правильный способ прийти в себя – воспользоваться тем, что они на террасе, и выкурить сигарету. Первая затяжка – и она с наслаждением и некоторым испугом констатировала, что ядовитый дым проникает в ее расширившиеся легкие значительно глубже, чем обычно. Затем она проверила состояние своих ботинок. Подошвы были практически в порядке, но на мыске имелось пятно. Она постаралась не задумываться над его происхождением и тут услышала, как Фред что-то пробормотал. Эма наклонилась к нему. Он обессиленно обвис на стуле и выглядел абсолютно невменяемым.

– Что ты сказал, зайчик?

– Дерьмо. Они разбросали дерьмо. На нас. Экскременты.

– Знаешь, это не так уж страшно.

– Ненавижу кал. Не переношу. Мне плохо от одной мысли о нем. И как только им удалось затолкать такие крупные фекалии в бутылки?

– Ну-у-у… Это напоминает загадку лягушек в бутылках с водкой.

Чуть растерянные полицейские патрулировали залитую солнцем площадь Пале-Рояль. Гуляли туристы. Эма расстегнула кардиган. Становилось жарко. Погода наводила на мысли о близящемся отпуске. Это напоминало ей последние дни учебного года, которые она проводила на террасах кафе. Полицейские начали возвращаться в комиссариат. Она предположила, что пришла очередь уборщиков, на которых свалилась внеочередная работа по очистке министерства от антиглобалистского говна. Похоже, эти борцы с государством – полные идиоты, если заявились в министерство, до отказа нашпигованное секьюрити. Их бомбометатель явился на террасу уже без платка и толстовки с капюшоном. В чистенькой рубашке. Он смочил и пригладил волосы, а когда уселся за столик, они увидели, что на его лице сияет широкая улыбка, в которой просверкивают искорки гордости.

– Все в порядке? – спросил он с насмешливой заботой.

– Супер. Как раз планировала принять лечебную ванну из дерьма. Можешь объяснить, к чему это? Сейчас выпьем и отправимся на конкурс блевоты?

– Да нет. Когда наши убегали, я чуток подзастрял, и все свалили. А я не успел вскочить в машину. Так что, если вам не в лом, можно немного тут всем вместе посидеть, вроде мы не при делах, пока мусора от меня не отвалят. Не против?

Когда он улыбался, то выглядел очень мило и на его лице читалось, что ему море по колено. Вот в таких ситуациях и требуется однозначно ответить на вопрос, постоянные у нее отношения или нет. Кто она на самом деле – фактически мужняя жена, которая, глядя на парня, ограничивается эротическими фантазиями, или же независимая женщина, нацелившаяся на новую добычу?

Погода была хорошей, она никуда не спешила, Фред был не в состоянии встать и напоминал крупного карпа, вытащенного из воды. У Эмы также имелась некая задняя мысль: кто лучше параноика-левака мог просветить ее насчет подозрительных делишек министерства?

– Годится. Но за кофе платишь ты. Здесь цены аховые. Кроме того, ты излагаешь нам моральное обоснование вашей акции, потому что, на свежий взгляд, все это выглядит как протест против приемной в госучреждении.

И тут случилась довольно неожиданная вещь. Сомнительный Эмин стеб имел оглушительный успех. Сначала ее левак хмыкнул, потом веселье неудержимо нарастало с каждой секундой, пока восторг не достиг размаха, на удивление не пропорционального значимости примитивной шуточки. Чем дольше он о ней думал, тем отчаяннее заходился смехом. Он просто корчился от хохота. Через какое-то время ситуация стала почти неловкой. Он побагровел и икал, на глазах выступили слезы.

– Типа… – Ему даже не удавалось перевести дух. – Типа, мы намерены атаковать все приемные в мире. Врубаешься? Типа, группа активистов, сражающихся за уничтожение приемных.

Эма ободряюще улыбнулась ему. Ей вдруг пришло в голову, что если она собирается его подцепить, то не грех бы узнать, сколько ему лет, и пригляделась повнимательнее. Двадцать – двадцать один максимум. Кстати, типично подростковая реакция – повторять и повторять рассмешившую шутку. Он, видимо, уловил ее легкий скептицизм, потому что решил уточнить:

– Нет, ты въезжаешь? Такой абсурдистский прикол. В английском стиле.

– Еще бы я не въезжала, если это мой прикол, – оборвала она, немного расстроившись из-за того, что сопляк растолковывает ей ее собственный юмор. – А если серьезно, зачем вы это делаете?

Догадавшись, что обязан разъяснить воинственную логику своей акции, парень успокоился.

– Ты, похоже, не знаешь, что министр – та еще гадина. Тебе известна ее последняя фишка насчет яслей для сотрудниц, типа ее волнуют проблемы условий труда? Так вот, все лишь для того, чтоб они подольше торчали в офисе.

– Но тут никакой сенсации. Она первая так это и объясняет.

– Ну да, но вот о чем она умалчивает, так это о том, что она срезала все дотации на неформальные инициативы. Мы собирались обжить сквоты, но нас оттуда выперли. Мы все оказались на улице, а ведь она обещала найти нам помещения. И ради чего все это? Да ни ради чего. Здания пустуют. Два миллиона шестьсот тысяч квадратных метров пустого жилья в Париже, тебя это не шокирует?

Он завелся, и все выглядело так, будто его возмущение вполне искренне.

– Но вы встречались с ней? Обсуждали?

– Конечно. Она навешала нам лапшу на уши, наплела кучу всякого дерьма. Так что, получается, это до некоторой степени возврат послания отправителю.

Эма думала, что Фред задремал. Однако он, по всей видимости, следил за разговором, потому что неожиданно выплыл из своей летаргии и даже выпрямился – ровно настолько, чтобы стукнуть кулаком по столу. На лице у него была написана ярость.

– Но это кал! – завопил он, едва не давясь от злости. Вена у него на шее вздулась, как у ораторствующих политиков на трибуне. – Кал! Это отвратительно – швырять кал в людей!

– Он прав: швырять кал – не очень политично, – добавила Эма, чтобы немного утихомирить своего юного Ленина.

– Но это же не опасно. И потом, это провоцирует реакцию. А еще это символично.

На мгновение Эма испугалась, что Фред вцепится в глотку террористу, чтобы повесить его на ближайшем фонаре. Она встретилась взглядом со старушенцией, сидящей за соседним столиком, и та тут же отвела глаза. Однако Фред словно забыл об окружающем мире.

– А как быть с ни в чем не повинными людьми, страдающими калофобией? О них вы подумали? Нет, вы являетесь и разбрасываете свои политические экскременты, не разбираясь, кто прав, кто виноват.

– Я, – продолжил заводиться Фред, – всего лишь несчастный секретарь, получающий минимальную зарплату, и я в ужасе от дерьма. Блевать меня тянет. А вы… вы бросаетесь в меня своим калом, произведенным вашими больными внутренностями. Но это же страшнейшее насилие в чистом виде! Это как если бы ты на меня насрал! Ни разу в жизни со мной такого не делали. Никогда…

Он остановился, чтобы перевести дух. Эма испугалась, что он сейчас расплачется. Впервые она видела, как что-то вызывает у Фреда такую мощную реакцию. Она никогда не замечала за ним особой вовлеченности во что бы то ни было. Она сразу представила себе, как он приступит к основанию организации, борющейся с варварской практикой разбрасывания кала. Антиглобалист вытаращил глаза: сила протеста явно выбила его из колеи.

– Слушай, друг. Прости, если я тебя задел. Или ранил. Но честное слово, целью был вовсе не ты.

– Но ты же прекрасно знал, что в вестибюле будет не министр. Чтобы ни случилось, всегда огребают одни и те же…

На Эмин взгляд, ситуация стремительно двигалась к тупику. Она догадалась, что ни тому ни другому больше нечего добавить, и воспользовалась этим, чтобы развернуть ход разговора в сторону подлинной цели. Проблема была лишь в том, что она не знала, как точно сформулировать вопрос.

– Раз уж мы тут с тобой застряли, постарайся принести хоть какую-то пользу. Похоже, ты хорошо знаком с тем, что происходит в министерстве. Ты в курсе серьезной кампании по приватизации?

По Эминой оценке, юнец испытал облегчение от перехода к чуть более нормальной теме.

– У них там все время какие-то серьезные проекты. Мне ничего толком не известно. Знаю только, что в настоящее время министерские часто встречаются с представителями частных компаний в рамках чего-то под названием “Клуб Леонардо”. Что-то вроде сборищ для обсуждения разных тем с участием либеральных мудил. Там-то и готовится большинство операций.

Эма переглянулась с Фредом. Наверняка ему пришло в голову то же самое. Чересчур очевидное совпадение, чтобы быть случайным. Но в том-то и дело: не слишком ли это бросается в глаза, не слишком ли просто?

– “Клуб Леонардо”… – повторила она. – А где это?

– Без понятия. Туда все равно не пробьешься, это сверхзакрытая тусовка.

– Ты нас недооцениваешь, – убежденно произнесла она.

Фред кивнул:

– Вот уж точно. Ты ее недооцениваешь.

Эма уже готова была махнуть рукой, но ответ – а может, и сам вопрос – не удовлетворил ее.

– А у тебя нет инфы насчет того, что они замутили вокруг парижских музеев? Насчет плана, который разрабатывает министерство?

Юноша обалдело уставился на нее.

– Вы что, не знаете о ОРПГФ? – Он искренне ужаснулся. – Откуда вы свалились? Неужели ничего не слышали в последние месяцы? Прекратите уже заглатывать выпуски теленовостей и начните интересоваться тем, что происходит в реале.

Эма повернулась к Фреду:

– А ты об этом слышал?

– Смутно, – пробормотал он. – Мне кажется, правительство делало летом какое-то заявление на эту тему. Но в чем там суть? И какая связь с музеями?

– Да это всё бесконечные стоны типа “Франция разорена, мы живем в кредит”. Поэтому правительство запустило “Общую реформу политики государственного финансирования”, то есть ОРПГФ. Цель – снизить затраты. Иными словами, чтобы уменьшить число госслужащих, каждого второго выходящего на пенсию не будут заменять новым работником, а еще станут избавляться от слишком затратных проектов. Например, будет лучше, если музеи перейдут на самофинансирование. Короче, они должны работать как коммерческие предприятия.

– Но где ты все это узнал?

Он расхохотался.

– Получить информацию не так уж сложно. Достаточно сделать усилие и постараться выяснить. Зайди в интернет – все профсоюзы только об этом и талдычат.

Левак достал телефон и проверил время.

– Все, мне пора бежать. Но можешь дать мне свой номер, я с тобой свяжусь, когда появится инфа.

Настал решающий момент. Пришла пора выбирать между реальной добычей и фантазиями. Эма вздохнула:

– Мне очень жаль, но я никогда не даю свой телефон. Если хочешь, оставлю адрес почты.

Пока она записывала его на клочке бумаги, он сделал вторую попытку:

– Сегодня вечером будет концерт в поддержку бездомных. Можем пойти вместе…

Не поворачивая головы, Эма ощущала тяжелый Фредов взгляд на своем затылке. Она еще раз обреченно вздохнула и скрепя сердце отказалась.

– Спасибо, но я не смогу. Остаемся на связи.

Она чмокнула его и проследила глазами за тем, как это дьявольское искушение удаляется от нее ленивым шагом, не обращая внимания на полицейских, еще остававшихся на площади. К тому же ей даже не удастся похвастаться своей стойкостью перед Блестером.

“Клуб Леонардо”… Трудно поверить в отсутствие связи между ним и проектом “Да Винчи”. Слишком очевидное совпадение. Плюс к этому реакция министра. Да Винчи/Леонардо… Очень похоже на издевательство. На подростковую шутку. Или же эти люди достигли таких высот безнаказанности, что позволяют себе самые наглые намеки. Им не только не нужно больше скрывать сомнительные замыслы, они еще отпускают среди своих глумливые шуточки. Небо над площадью затянули тучи. Эма задрожала и снова надела кардиган. В такую погоду ничего не стоит подцепить зловредную простуду. С другой стороны, эта история с “Общей реформой чего-то там” не так уж проста и однозначна. Что это за мутотень такая, как это связано с их историей и, главное, почему она не засекречена…

– Фред, я ничего не понимаю. Бред какой-то, да?

– Я разузнаю. Сначала про “Общую реформу”, а потом повнимательнее изучу досье “Да Винчи”.

Она кивнула, достала телефон. Ей обязательно нужно было отправить эсэмэску Блестеру. Они не перекинулись ни словом после их дурацкого разговора перед входом в редакцию, а она хотела уговорить его прийти на вечеринку DJ Стерв.

– Эма?

Она обернулась к Фреду:

– Да, зайчик.

– Тебе нравится этот парень?

– Который?

Он ткнул пальцем в пустую площадь:

– Да вот этот, борец.

Она заподозрила, что они вступают на скользкую, заминированную территорию.

– Нет. Не так чтобы. Разве что у него довольно славная улыбка.

Фред тряхнул головой и жалобно простонал:

– О нет! Не говори так, это отвратительно.

– Ладно тебе. Я ничего плохого не сказала. В чем проблема?

– Но он же гадит в бутылки. Тебя это не напрягает?

Фред сидел, сжавшись в комок, на стуле, и на него было жалко смотреть. Эма засомневалась, только ли “фекальной травмой” объясняется его состояние. Она положила руку ему на плечо, как будто владела чудотворными способностями целительницы.

– Что-то с тобой не так. Что случилось?

Он поднял на нее влажные, полные отчаяния глаза:

– Алексия. Она in relationship[5].

– Звучит трагично, но что это должно означать?

– В интернете! В комментарии на Майспейсе одна из подруг попросила объяснить, почему Алексия написала на Фейсбуке, что она in relationship. То есть у нее теперь постоянный парень, она нашла кого-то!

Он уронил голову на грудь, сраженный своими бедами.

– Считаешь, она меня бросила из-за какого-то такого типа?

Эма стиснула зубы, чтобы не улыбнуться.

– Хочешь сказать, из-за типа, который гадит в бутылки? Нет, если тебе так спокойнее, я этого не считаю. – Она закурила перед тем, как продолжить допрос. – Но для начала ты мне должен объяснить, что там за история с Майспейсом. Ты за ней шпионил, да?

Он беспомощно развел руками.

– Слишком резкий разрыв. Как тебе объяснить? Мне необходимо сохранить контакт. – Он колебался. – Ладно… Расскажу тебе все. И ты будешь смеяться надо мной. Сначала я просто заглядывал на ее страницу, чтобы знать, когда она в сети. Это придавало мне уверенности, мне казалось, что мы оба делаем одно и то же, что между нами существует связь. А потом я наткнулся на не совсем обычные комментарии какого-то типа. Он называл ее “Мисс Соблазнительница” и упоминал фотографии…

– Ого! Однако.

– Да нет, не те фотографии. Новые снимки, которые она выложила в сеть. Я хотел посмотреть их, но чтобы получить доступ к альбомам, нужно было зарегистрироваться. Я и зарегистрировался. – Он наставительно поднял вверх указательный палец. – Но! Это же не значит, что у меня настоящая страница. У меня ни одного френда нет.

Эмины глаза едва не выкатились из орбит, так сильно она их вытаращила. У Фреда был особый талант всегда делать не то, чего от него ждешь. Этот человек, совершенно неспособный поддерживать самые элементарные социальные связи, создал аккаунт в соцсети, посвященной общению и самолюбованию. При этом сам он был вполне неприметным, как и положено истинному ботанику. Эма не разбиралась в сетевых забавах, но тем не менее задалась вопросом, не полная ли безвкусица – завести страницу на Майспейсе, когда в мировой паутине правит бал Фейсбук. У Алисы, единственной из Стерв, увлекающейся соцсетями, имелась страница на Майспейсе, но она создала ее пять лет назад.

– Подозреваю, ты выбрал себе ник? Какой?

– Персона.

Она помолчала секунду, пытаясь понять, всерьез ли он, после чего расхохоталась. Фред поджал губы и обиженно объяснил:

– Это название фильма Бергмана.

– Спасибо, я знаю. Такое занудство с печальными шведами, которые пялятся в окно. Очень тебе подходит! И что там, на твоей страничке?

– Ничего особенного. Я не дал никакой личной информации. Это просто способ приблизиться к Алексии. К тому же у меня сейчас отпуск, есть чем заняться. Я завел блог.

– Ага! Блистательная идея! И кто-нибудь его уже прочел?

– Да нет. Я для себя. Не хочу, чтобы кто-то это читал.

Она искоса взглянула на него:

– Иногда я тебя, хоть убей, не понимаю. Но это одна из составляющих твоего шарма. Грубо говоря, ты всегда все делаешь только наполовину. Заканчиваешь Политех, но не извлекаешь из этого никакой выгоды. Шпионишь за своей бывшей, но не для того, чтобы ее вернуть. А теперь еще и выкладываешь тексты в интернете – но не затем, чтобы кто-то их прочел. Я права?

Во взгляде Фреда светилось обезоруживающее простодушие лани.

– Да, права. И это логично, разве нет?

В тот вечер в “Бутылке” выступали DJ Стервы. Стены в баре были ободранными, столы расшатанными, а цены привлекательными. Они начали заниматься этим примерно полгода назад, по чистой случайности. Эма и Габриэль были едва ли не единственными клиентами бара. Однажды вечером они скучали и поносили на чем свет кошмарную музыку, и тогда хозяин бросил им вызов – предложил сделать что-нибудь получше. Эма подключила к колонкам свой плеер, и они принялись отплясывать как безумные. Между тем простая, но универсальная аксиома гласит, что компания девушек, в одиночестве отплясывающих в баре, редко остается в одиночестве. Поэтому клиенты начали прибывать, и хозяин попросил их устраивать такой вечер раз в месяц. Это совпало с окончательным оформлением концепции Стерв. Поскольку музыкальные вкусы Габриэль были самыми ужасными во всем Париже (ее “Кармина Бурана” всех заколебали), Алиса и Эма стали диджеями, точнее, DJ Стервами. И каждый раз в бар приходило все больше народу. Тогда Эма выторговала проценты от заказов. Этим вечером должно было состояться нечто вроде официального открытия проекта. Флаер Блестера выложили в интернете всюду, где можно. Уже к одиннадцати бар был заполнен. У этих мероприятий имелся целый ряд преимуществ. Во-первых, впечатляющее количество красивых девушек на квадратный метр. Кроме того, они запускали хорошую музыку, и, главное, всегда приходила пара десятков подруг, способных зажечь танцпол. В этом крылось некоторое жульничество, поскольку девицы были чем-то вроде клаки. Эме всегда нравилось стоять за пультом… ну, за псевдопультом, если точнее. Они раздобыли сломанные колонки и вертушку. Вовсе не ради того, чтобы кто-то в это поверил, а исключительно чтобы выстроить стенку, разгородить пространство между собой и гостями, что давало им некоторый комфорт.

Сегодня Алиса оставила Эму в одиночестве едва ли не в самом начале, чтобы поговорить с Фредом. Вернувшись минут через двадцать, она стала упрашивать Эму еще помиксовать в одиночку. Когда Эма спросила зачем, Алиса туманно ответила, что от этого зависит ее сексуальное равновесие. Эма неохотно согласилась и следила за Алисой взглядом, пока та пробиралась сквозь толпу гостей. Ей пришлось прищуриться, чтобы узнать того, к кому присоединилась подруга. К ее полному ужасу, этим кем-то оказался Гонзо. Эма не смогла бы объяснить почему, но факт оставался фактом: когда она увидела их вместе, у нее во рту даже кисло стало от возмущения и злости. Сила реакции осталась загадкой для нее самой. Что это – следствие неосознанного влечения? Но тогда к кому? К Алисе или к Гонзо? Естественно, в этом была и доля вполне традиционной ревности, причем у Эмы она проявлялась гораздо острее по отношению к друзьям и подругам, чем по отношению к любовникам.

Но где-то глубже таилось еще одно объяснение: сближение этих двоих, олицетворявших разные периоды ее жизни, серьезно сбивало точки отсчета в ее пространственно-временной ориентации. Научно-фантастические фильмы учат: путешествуя во времени, нельзя встречаться с самим собой. В любом измерении ваша личность должна держаться в стороне от ваших же других воплощений, иначе есть риск спровоцировать разрыв пространственно-временного континуума. Именно такой сбой вызывала у Эмы перспектива копуляции двух ее друзей. К тому же она не понимала (точнее, отказывалась признать, что ей и не нужно понимать), как Алису, Королеву Стерв, может привлекать Гонзо, тупой мужлан, воплощение цветущей вульгарности и мужского шовинизма. Эма рылась в плеере, не спуская с них глаз. После десятка томных и потных танцев в гуще толпы, скачущей и дергающейся во всех направлениях, трех подходов к бару и двух слов, сказанных друг другу на ухо, они исчезли, держась за руки.

В течение получаса Эма танцевала одна за своей баррикадой, потом ей стало смертельно скучно. Она об этом не задумывалась, но смутное беспокойство из-за отсутствия Блестера все же имело место. Днем она отправила ему несколько настойчивых приглашений, но не получила ответа. Возможно, он действительно обиделся… Но гораздо важнее было обсудить все, что она узнала за день. Пока же ей приходилось каждые две минуты ковыряться в своих треках, и несмотря на то, что соображала она быстро, промежутки были слишком короткими, чтобы успеть прийти к какому-нибудь выводу.

She’s a hunter you’re the fox

The gentle voice that talks to you

Won’t talk forever

It’s a night for passion

But the morning means goodbye

Beware of what is flashing in her eyes

She’s going to get you[6]

Эма решила отложить на время проблему “Общей реформы политики чего-то там”. Она дождется, пока Фред все разузнает, и тогда вернется к этому. Что касается всего остального, то пока у нее нет никаких конкретных следов, однако связь между Шарлоттой и министерством культуры уже установлена – через проект “Да Винчи”. Из реакции министра следовали две вещи: данное досье ей известно, и она не имеет ни малейшего желания говорить о нем. Учитывая его содержание, министра можно понять. Даже если операции, описанные в нем, стопроцентно законны, они никогда не будут одобрены общественным мнением. Но именно их обнародование в СМИ и входило в намерения Шарлотты. Не нужно считать, будто у Эмы поехала крыша: она не утверждает, что госпожа министр забралась в квартиру Шарлотты, чтобы выстрелить ей в рот. Но если были задействованы определенные экономические интересы…

All that she wants is another baby

She’s gone tomorrow boy

All that she wants is another baby

All that she wants is another baby

She’s gone tomorrow boy

All that she wants is another baby

Температура в баре поднялась на несколько градусов. Хороший танцпол – лучшее средство поверить, что уже лето. С этим не поспоришь. Левее, недалеко от бара, Габриэль что-то живо обсуждала с Фредом, сопровождая свои слова бурной жестикуляцией. После ее очередной реплики Фред расхохотался. Рядом с ними парочка самозабвенно целовалась под скептическим взглядом толстого Робера, протиравшего стаканы. Эмин взгляд скользнул вдоль стойки к входной двери, которая как раз открылась. Она всмотрелась и узнала Блестерову шапку “пингвин”. Этот головной убор был самым смешным из всех, что она когда-либо видела. Нечто вроде ушанки с пришпиленной сверху большой мягкой игрушкой-пингвином. Блестер купил ее в парке аттракционов, а потом она валялась без пользы в его гостиной, пока в один прекрасный день Эма не положила на нее глаз. По какой-то загадочной причине от одного вида этой шапки ей становилось радостно. И тогда у них появилась традиция: в дни, когда Эма была в дурном настроении, Блестер надевал ее, чтобы снять напряжение, но делал это всегда у себя дома. Впервые Эма видела, чтоб он надел пингвина на улицу. Она тряхнула головой, а он, улыбаясь во весь рот и поминутно повторяя “извините, простите, позвольте пройти”, пробирался сквозь толпу. Он выглядел веселым, словно нашкодивший-ребенок.

– Видишь? Я надел пингвина в знак мира.

Они стояли друг напротив друга, и когда он кивнул, лапки пингвина дернулись. Она почувствовала, что, как ни глупо, растрогана до слез.

– Я боялась, что ты не придешь, – призналась она.

– Ты без Алисы?

Эма перестала сдерживать свое раздражение из-за предательства друзей, которые наверняка прямо сейчас трахаются. Чтобы утешить ее, Блестер пошел за выпивкой. Постепенно вечер становился все лучше и лучше. Он вернулся с водкой и пивом.

– И как прошло сегодняшнее интервью? – спросил он, снимая шапку.

– Ну уж нет! Надень ее, пожалуйста! Погоди, вот так. – Она натянула ее до самых его ушей и с восторгом разглядывала Блестера. – Предупреждаю, рассказ займет много времени. Это было не настоящее интервью. Я отправилась выуживать инфу у госпожи министра.

Она пересказала ему все перипетии сегодняшнего дня, особо выделив вопрос расследования и лишь мимоходом упомянув, что парень с какашками пытался ее клеить, а она, разумеется, его послала. В заключение она спросила у Блестера, как он оценивает реакцию министра.

This style seems wild

Wait before you treat me like a stepchild

Let me tell you why they got me on file

Cause I give you what you lack[7]

– Если честно, по-моему, ты немного преувеличиваешь. Возможно, у нее и правда больше не было времени на разговоры. И ты сама сказала, что она отвратительно вела себя все интервью.

– Конечно. Но она стала совсем другой, когда я заговорила о “Да Винчи”.

– А может, и нет. Ты же ее не знаешь. Что, если для нее это нормальное поведение?

– Послушай, но я же там была. Я ее видела.

Although I live the life that of a resident

But I be knowin’ the scheme that of the president

Tappin’ my phone whose crews abused

I stand accused of doing harm

Cause I’m louder than a bomb

– А что ты на самом деле видела? Что она напряглась, потому что ей надоело с тобой разговари-вать?

– Нет, все было не так, можешь мне поверить!

Он равнодушно пожал плечами.

– Если для тебя это так важно, верю, – согласился он, иронически ухмыляясь.

– Но почему ты считаешь, будто я придумываю?

В раздражении Эма заговорила визгливо.

I’m called the enemy – I’ll never be a friend

Of those with closed minds, don’t know I’m rapid

The way that I rap it

Is makin’ em tap it, yeah

– Сказать честно? Мне кажется, ты должна скорбеть по своей подруге, а не пытаться отыскивать подозрительные знаки и сигналы там, где их нет.

– Как ты можешь такое говорить?

– Да что ты нервничаешь?

– Я нервничаю, потому что это невыносимо. Я с тобой делюсь важными вещами, а ты мне не веришь.

– Но в этом нет ничего страшного.

– Для тебя – ничего страшного. Тебе на это плевать. А для меня – речь идет о моей лучшей подруге, у которой пуля снесла пол-лица.

Он положил своего пингвина на диджейский пульт.

Just thinkin’ I’m breakin’ the beats I’m rappin’ on

CIA FBI

All they tell us is lies

And when I say it they get alarmed

Cause I’m louder than a bomb

– Погоди. Ты хотела узнать мое мнение. Если тебе нужно услышать, что ты права, задай вопрос любому парню в этом зале. Он будет рад угодить тебе. А я искренне отвечаю, что я по этому поводу думаю. Ты заводишься не пойми отчего.

– При чем здесь какие-то парни? Считаешь, ты единственный мужчина на свете, который принимает меня всерьез?

– Проехали. Я ничего не говорил. Абсолютно бессмысленный разговор. Эй, внимание, пора ставить новую песню.

– Ну нет! Так легко ты не отделаешься! – Одновременно она щелкала по своему плееру.

Go away – get away, get away, get a-way,

Every wet nurse refused to feed him

Electrolyte smell like semant

I promise not to sell tour perfumed secrets[8]

– Ты считаешь, что можно наговорить мне уйму гадостей, а потом свалить?!

– Да ничего такого я тебе не говорил! Стою и спокойно тебя слушаю.

– Черт тебя побери, прекрати выливать на меня ушаты презрения!

– Ты шутишь? Я? Презрение? Я делаю для твоего вечера флаер и не слышу ни слова благодарности, прихожу в идиотской шапке, чтобы доставить тебе удовольствие, а теперь ты еще на меня орешь?! Знаешь, что я тебе скажу? Ты меня задолбала!

Он развернулся и ушел.

You can’t fire me because I quit

Throw me in the fire and I won’t throw a fit

Эму трясло от ярости. Первая мысль – лучше бы она трахнулась с говнометателем. Это бы привело его в чувство. Она старается, а этот козел даже не замечает. Она отказывалась признавать, что оба они завязли в паутине скандала.

Назавтра Эма пришла на работу почти вовремя, но стоило ей устроиться в кресле, как зазвонил телефон на ее столе. Она покосилась на Блестера, но тот передвинул стул и теперь сидел к ней спиной.

– Алло?

– Эма! Ко мне в кабинет! Прямо сейчас!

Когда вызывает шеф, это всегда плохой знак. Если к тому же он предпочитает звонить по телефону, вместо того чтобы пройти два шага по коридору, дела решительно плохи. За два года он вызывал Эму трижды. Первый раз, чтобы подписать трудовой договор, второй – чтобы объявить, что отчет о выставке Софи Калль не соответствует теме рубрики “Культура”, и в третий – чтобы сообщить, что график посещения редакции не настолько гибок, как ей, по всей видимости, кажется.

Она встала, сердце стучало, как барабан, а ноги подкашивались. Эма сделала глубокий вдох и сказала себе, что сегодня наверняка не ее день, но бывает и хуже. Да, временами главный ведет себя несимпатично, но он не фашист. И не сожрет ее с потрохами. Двигаясь по коридору, она пыталась представить Вселенную и убедить себя, что в ее масштабах втык от шефа – ерунда, полная ерунда. Сотни миллионов человеческих существ пережили с незапамятных времен несравнимо худшие испытания. Все же ее ждет не Варфоломеевская ночь. Стоит перетерпеть неприятные минуты, и потом все наладится. В порыве страха, нахлынувшего перед тем, как она постучалась, Эма поклялась себе, что больше никогда в жизни не опоздает. Просто необъяснимо, почему ей стукнуло в голову являться на работу, когда попало. Ее сожаления были, конечно, столь же искренними, сколь и обусловленными ситуацией.

Главный ждал ее за столом, скрестив на груди руки. Он знаком показал, чтобы она закрыла дверь. Эма сделала это и села в кресло, предназначенное для посетителей. Говорили, что однажды в нем сидел сам Николя Саркози. Главный прочистил горло, наклонился над столом, набрал полные легкие воздуха, а потом завопил с таким напором, что она даже подпрыгнула.

– ДА ТВОЮ ЖЕ МАТЬ, ЧТО, БЛИН, ТЫ там наворотила? ТЫ НЕ ДОВОЛЬНА СВОЕЙ РАБОТОЙ? Да? Тебе тут не нравится? РЕШИЛА СДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ ТЕБЯ ВЫШВЫРНУЛИ? НЕНАВИЖУ, КОГДА МЕНЯ ДОСТАЮТ СО ВСЯКОЙ МУДАЦКОЙ ФИГНЕЙ!

Ему пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Лицо побагровело, казалось, еще немного, и он взорвется. Эма воспользовалась паузой, чтобы защититься.

– Я более чем довольна работой. В чем все-таки дело? Тебя так раздражают мои опоздания или что? Тогда мне очень жаль, и я хочу извиниться. Уверяю тебя, это больше не повторится.

– А-а-а… Твои опоздания… ДА КЛАЛ Я НА ТВОИ ОПОЗДАНИЯ!

– Но тогда, чем орать на меня, может, объяснишь, что происходит?

– Объяснить тебе? Ну сейчас я тебе все объясню! ВСЕ! Сегодня утром мне позвонил пресс-атташе министра культуры. ГРЕБАНЫЙ ПРЕСС-АТТАШЕ ГОСПОЖИ МИНИСТРА ГРЕБАНОЙ КУЛЬТУРЫ! И не для того, чтобы расточать комплименты, будь уверена!

– А что случилось?

– Вот-вот. “А что случилось?” Примерно так я и ответил. Среагировав так, я уже выглядел полным кретином. С каких это пор мы делаем серию материалов о женщинах-политиках? Можешь мне показать на графике, когда планируется выход? Если ты пользуешься своими редакционными контактами, чтобы готовить материалы для других изданий, это очень плохо кончится!

Слишком много информации за один раз. Поскольку Эма не могла переварить все одновременно, она решила сконцентрироваться на защите, планомерно переходя от пункта к пункту.

– Вовсе нет. Во-первых, я не стану работать на другое издание, не предупредив тебя. Во-вторых, я как раз собиралась предложить тебе исследование на те-му женщин-политиков, только хотела сначала понять, можно ли что-то вытянуть из этой идеи. Чтобы не начинать от балды. Вот и все.

Она инстинктивно втягивала голову в плечи, стараясь казаться более беззащитной, и держала рот приоткрытым, чтобы выглядеть слегка идиоткой. Ее матери была хорошо знакома эта ее техника, которую она окрестила стратегией удивленной черепахи. Почти помимо собственной воли главный как будто немного успокоился. Он продолжил ворчливым тоном:

– Что, Мишель забыл тебе объяснить? Существом дела мы не занимаемся! Нас интересуют только подробности жизни селебрити!

– Знаю. – Она убедительно покивала. – Именно поэтому я не собиралась делать аналитический материал. – Она вытаращила глаза, насколько могла, чтобы еще больше походить на наивную дуру. – Я и хотела подготовить что-то типа из жизни знаменитостей. Решила, тебя это должно заинтересовать. Но я же не могла вот так взять и выложить это в министерстве.

Он что-то пробурчал и даже выдавил нечто похожее на улыбку.

– Больше не проявляй инициативу. А заодно постарайся обходиться без собственных идей. Делай то, что я велю. Кстати, поскольку у тебя, судя по всему, много свободного времени, ты и займешься потенциально опасными собаками.

Вот засада так засада. Это расследование – заморочка главного, и все пытались от него откосить.

– Можешь приступать прямо сейчас.

Эма встала. Она уже взялась за дверную ручку, когда он едва ли не по-отцовски заботливо произнес:

– Не знаю, о чем ты там говорила с министром, но ей это сильно не понравилось. Как-то не верится, чтобы это было связано с женщинами в политике. Что-то там было еще. Ты, естественно, не скажешь, в чем дело, но я хочу, чтобы ты знала: если они позвонили и нажаловались, значит, был серьезный повод. Ты мне нравишься, Эма, но я предпочитаю быть честным: если между тобой и министерством возникнет конфликт, я буду не на твоей стороне.

Вернувшись на свое место, Эма по лицам коллег догадалась, что разъяренные вопли главного разнеслись по всей редакции. Она в упор посмотрела на тех, кто покосился в ее сторону. Потом с безразличным видом подошла к столу и села, но когда попыталась печатать, пальцы дрожали. Она сделала вид, будто погрузилась в чтение некого документа. В горле стояли слезы. Слезы не печали, а злости. На ее плечо опустилась рука. Это был Блестер.

– Пошли, угощу тебя кофе из автомата.

Вечером он позвал ее к себе. Не побоялся пригласить девушку в депрессии. Они не говорили о вчерашней ссоре, и все прошло отлично. Он приготовил ей ужин, пока она лежала на диване, постанывая, со стаканом водки в руках. К концу трапезы он даже согласился: столь негативная реакция министра подтверждала, что Эма надавила на болезненную точку. Он уже поднимался, чтобы убрать со стола, приговаривая, какой она молодец, что напугала их, но вдруг резко побледнел. Поставил тарелки на стол, сел и пробормотал, что ему плохо. Его лицо становилось все белее, Эма помогла ему встать и повела в спальню. Блестер оперся на нее, и она ощутила, что он весь покрылся потом. Уложив его в постель, она спросила, как он, и Блестер пожаловался, что ему очень холодно и сильно болит левая рука. Чувствуя собственную беспомощность, Эма принесла одеяло и укрыла его. Через две минуты дрожь во всем теле только усилилась. Она не знала, что делать. Он резко сел в кровати, велел ей вызвать скорую, прошептал “я тебя люблю” и потерял сознание.

Плейлист:

Blur – It Could Be You

Афи – Hot Chick

The Thrills – Saturday Night

Глава 5

Телефон и Майспейс

Фред схватил телефон и бросил отсутствующий взгляд на “Паука”, не замечая, что столбец убирается элементарным ходом.

– Ну, и… Это серьезно? Он…

– Ни за что не поверишь…

– Скажи же, Эма!

– Да нет, он не умер, дурачок.

Фред выдохнул. Облегчение. Сначала Шарлотта, затем Блестер – многовато могло получиться. Зажегся фонарь на противоположной стороне улицы, и только тогда до него дошло, что уже вечер. Из открытого окна дуло – тепло в последние дни было обманчивым. Словно ловушка, подманивающая, но скрывающая, что ждет впереди: то ли знойное лето, то ли пасмурная и холодная погода.

– Фред? Ты слушаешь?

– Да.

– Рассказываю по порядку, – продолжила Эма. – Приехала скорая и увезла его в больницу. Это было ужасно. Я поехала с ним. Он умирал у меня на глазах, а мне казалось, что это я сейчас сдохну. В больнице я немного подождала, а потом ко мне вышел врач.

– И?..

– Сейчас будет самое интересное. Сядь, а то упадешь. У него ничего не было.

– Что? Это был не сердечный приступ или они просто не сумели поставить диагноз?

– Нет, Фред. Когда я говорю, что у него ничего не было, это значит, что у него действительно ничего не было. Даже какой-нибудь ерунды, чего-то несерьезного. Врач сказал мне, что он здоров. Сто-про-цент-но. Они сделали уйму анализов и обследований. С ним все в полном порядке. Они считают, что у него просто упало давление, из-за того что он слишком резко встал.

Фред продолжил нажимать наугад клавиши, и его компьютер недовольно ворчал при каждой ошибке. Фреду нужно было сосредоточиться.

– И что в сухом остатке?

– Врач проверил его медицинскую карту. Судя по всему, Блестер не впервые просит уложить его в больницу без всяких на то оснований. И всякий раз он настолько уверен в том, что болен, что у него появляются симптомы серьезного заболевания. Таким образом – и это заключение врача, я не корчу из себя доморощенного психолога, – у Блестера натуральная ипохондрия.

– А это, в свою очередь, значит, что он все-таки болен, – пришел к выводу Фред и встал.

– Нет. Это не значит, что он болен, это значит, что он псих. У бедного парня серьезно едет крыша. А как могло быть иначе?.. Слишком уж он идеальный. И милый, и садо-мазо одновременно, прикольный и работает в одной конторе со мной. Какая-то подстава была неизбежна.

– Не говори так. Если у человека есть слабость, это никакая не подстава. А иначе мы бы все были живыми подставами.

Он вышел на кухню, поискал в раковине чистую кружку, не нашел, ухитрился сполоснуть грязную одной рукой и добавил:

– Ты сама говоришь, что тебе с ним хорошо.

– А еще я говорю, что не хочу совместной жизни. Нет, ну ты можешь себе представить, что он заставил меня вызывать скорую из-за упавшего дав-ления?!

– Лишняя осторожность никогда не помешает. Что ты собираешься делать?

– Не знаю.

Фред услышал щелчок зажигалки, а потом звук выдыхаемого дыма. Он воспользовался паузой, чтобы вынуть из холодильника молоко, одним глазом наблюдая за кружкой, которая опасно балансировала на краю раковины.

– Странно, но я как-то стала увереннее, узнав, что у него есть слабость. И еще… до больницы он сказал, что любит меня.

– А ты? Ты что сказала?

– А я ждала, пока мы окажемся в скорой. Мне казалось, что так будет мелодраматичнее.

– Но это же гениально, – воскликнул Фред, размешивая ложкой какао.

Он налил слишком мало молока. Комочки плавали на поверхности.

– Нет, ничего гениального. Я зашла в тупик. Не знаю, что делать.

Что-то в Эминой интонации подсказало Фреду, что она ждет от него совета. Как это принято у друзей. Срочно требовалось придумать, что бы такое сказать. Он сконцентрировался на своей кружке.

– А чем ты рискуешь, если попробуешь пожить вместе с ним? Ведь именно это ты сейчас и делаешь. Возникнут проблемы – разбежитесь. Что в этом особенного?! К тому же жизнь с ипохондриком может стать источником прикольных историй. Будет чем повеселить народ.

– Ты уверен?

– Да.

На обоих концах линии воцарилось задумчивое молчание. Кончиком пальца Фред давил катышки какао о стенку кружки. Потом погрузил в напиток чайную ложку и извлек большой шарик. Проглотил его, и шоколадная смесь, растекшаяся по нёбу, показалась ему очень вкусной.

– Что ты пьешь?

– Несквик.

– В память о своей малолетке?

– М-м-м… Давай, смейся надо мной.

– Есть новости об Алексии?

– Нет. Не очень. Не так чтобы.

– Но у нее кто-то есть?

– Да. Она выложила снимки своего парня в Майспейсе.

– Ну? Похож на того, кто станет гадить в бутылку?

Фред хихикнул:

– Нет. Он выглядит как обычный двадцатилетний парень. Ей с ним наверняка гораздо лучше.

– Гораздо лучше? Стоп, стоп, стоп, ты как-то слишком философски воспринимаешь ситуацию… Ты с кем-то познакомился?

– Нет… Не совсем. Вообще-то…

– Давай колись. Ты сгораешь от желания поделиться – это заметно даже на расстоянии.

Он положил чайную ложку на край раковины.

– Да это полная ерунда, послушай. Так, переписываюсь кое с кем на Майспейсе.

– Ты меня успокоил. Я боялась, что ты подписался на Meetic…[9] Итак, у Персоны любовь? Кто эта счастливица?

Он заметил, что переминается с ноги на ногу.

– Я о ней мало знаю.

– А в чем ее проблема? Как ни крути, у людей, которые ходят за знакомством в интернет, наверняка есть свои скелеты в шкафу. Она толстая? Парализованная? Ей восемьдесят лет?

– Во всяком случае, она не страдает ипохондрией. Я тебе потом расскажу. Когда встречаемся?

– Завтра в “Бутылке”. Совещание Стерв. Пора что-то решать насчет “Клуба Леонардо”.

– А что тут можно решить?

– В том-то и дело. Поищем способ в него попасть.

– Ни больше ни меньше.

– Да. Любая проблема требует обдуманного подхода. А ты расскажешь, что выяснил насчет этой штуковины, ОРПГФ.

Закончив разговор, Фред сунул телефон в карман толстовки. Стоя перед кухонным окном, он допил какао, служившее ему ужином. Его квартира выходила на скопление обшарпанных домов, вдалеке просматривались коробки социального жилья. Так он простоял несколько секунд. Ничего не делая. С пустой головой. Не глядя ни на что. Позволяя времени таять в тишине. Шум спускаемой воды, донесшийся от соседей сверху, вывел его из оцепенения. Он вымыл кружку и вернулся в гостиную, чтобы закончить свой пасьянс.

Его охватило непреодолимое желание заглянуть в сообщения, и пришлось устанавливать определенные правила, призванные удержать в пристойных границах процесс утраты разума, спровоцированный Майспейсом. Так, на сегодняшний вечер он себе пообещал, что не зайдет туда, пока пасьянс не сойдется у него пять раз подряд (что, в свою очередь, актуализировало проблему подсаживания на “Паука”). Но как только цель была достигнута, удовлетворение продлилось недолго. Всего несколько секунд, необходимых для загрузки страницы. Страница была безнадежно пуста. Часы показывали 21.25. Нужно смотреть на вещи трезво: вечером Она не подключится. Обычно они переписывались днем, и это наводило на мысль, что она замужем и домохозяйка. Или безработная. На ее странице не было никаких личных данных. Даже те, кто писал ей комменты, похоже, были знакомы с ней только в сети. Никаких намеков на ее жизнь в реале, а ведь Фред слыл мастером в отслеживании следов и знаков. Ни фото, ни возраста, ни указания профессии. Полное отсутствие персональных сведений казалось удивительным: после нескольких лет недоверия к системе защиты личной информации, теперь все, похоже, решили превратить свои страницы в базу данных для рекламных агентств. Сегодня интернет стал инструментом продвижения, но не товара, а собственной личности, причем тщательно сконструированной. Фред уже наблюдал эту тенденцию у Алексии. Она казалась ему одновременно хозяином, работником и продукцией малого предприятия, каковым являлась ее жизнь и чьей витриной служила сеть. В ней полагалось выставлять свои пристрастия и нелюбимые вещи, свой образ жизни, свои предпочтения.

Поэтому умение скрыть информацию о себе давало основания предположить, что Водяная Лилия (такое сетевое имя она выбрала для своей виртуальной ипостаси), во-первых, хорошо владеет интернетом (значит, ей меньше 45 лет) и, во-вторых, она ему не доверяет (старше 25).

Водяная Лилия была первым человеком, предложившим ему стать другом. Почему он согласился, хотя это противоречило его первоначальным намерениям? Наверняка Эмино молчание в течение нескольких дней высвободило место для новой дружбы. Но не только: его очаровал этот водный ник, заворожила иллюстрирующая его аватарка – похожее на рыбу существо красновато-коричневого цвета с золотистым отливом. Со своей стороны, Водяная Лилия явно была под сильным впечатлением от Фредовых постов. Несмотря на несколько попыток убедить его выставить на всеобщее обозрение тексты, которые она считала “жемчужинами ума и чувства юмора”, Водяная Лилия проявила уважение к его решению скрыть их от всех, кроме нее. По крайней мере, так считал Фред, но это было не единственным его заблуждением.

За несколько дней число сообщений, которыми они обменялись, выросло по экспоненте. А ведь все началось с нелепой случайности. Фред спросил, как она наткнулась на него в сетевых джунглях, в толпе из 140 миллионов пользователей.

Она объяснила, что новые пользователи какое-то время остаются на главной странице. А затем стала подшучивать над отсутствием у него френдов – если не считать Тома. Том, создатель соцсети, которую он давным-давно продал, автоматически становится первым френдом любого новичка, зарегистрировавшегося в ней. То есть он своего рода крёстный призрак, чья роль заключается в очеловечивании социальной сети. У Тома самая уродская фотография во всей сети: безупречно идиотская улыбка, белая майка, кусочек компьютера и, за спиной, исписанная доска, на которой из всех слов читаются только два: south и beach[10]. Том стал одной из самых знаменитых личностей в интерете и объектом бесчисленных шуток.

Водяная Лилия взяла на себя обучение Фреда основным правилам поведения в сообществе. Нужно быть осторожным со страницами слишком сексуальных девушек – зачастую это реклама порнушных сайтов, – нельзя кликать на написанные по-английски комменты с особо интересными предложениями, – это мошенники. Когда кто-то добавляет тебя в друзья, ему нужно ответить “спасибо за дружбу”, а если тебя пригласили в друзья и ты согласен, то пишешь “спасибо за приглашение, будем дружить”. На своем сайте онлайновых игр он уже не раз удивлялся тому, с какой скоростью несколько человеческих существ, оказавшихся в одном и том же пространстве, пусть и виртуальном, создают общие кодексы поведения, формальные обязанности и правила. Но на этом сходство заканчивалось. Его со-кланы постоянно устраивали турниры по красноречию, выискивая убийственную реплику, злую шутку, которая нокаутирует соперника, а на Майспейсе всё всегда было по-тря-са-ю-щим. Где-то между супер и гениальным, но чаще всего прикольным, мимишным и крутым. Сами люди, их сообщения, их фотографии, их окружение, их ссылки. Понятно, что страница Персоны с полным отсутствием фоток и разочарованный тон его постов контрастировали, как день и ночь, с повсеместным щенячьим энтузиазмом. Еще удивительнее, что люди обычные, “как в реале” (если не принимать в расчет явных мифоманов), здесь чудесным образом представали более красивыми, более остроумными, более эрудированными. Фред с некоторой долей скепсиса узнал, что для семидесяти процентов пользователей Майспейса любимым автором является Бодлер. Зашкаливающая идеализация всего на свете неминуемо влекла за собой бурные потоки нежности по отношению к совершенно незнакомым людям. Изначально как будто обезличенный и холодный информационный инструмент парадоксальным образом стимулировал самые сокровенные излияния. Фред начал подозревать, что именно здесь, на Майспейсе, скрываются его многочисленные alter ego, которых в жизни он никогда не встречал. Может быть, существует уйма Фредов и Фредетт, которые поймут его, как никто другой? Этот принцип информационного зеркала как раз и спровоцировал его на то, чтобы поделиться с Водяной Лилией своими сомнениями, одиночеством, недоумением перед лицом общества, чьи ценности он никак не мог разделить. Ему казалось, что Водяная Лилия необыкновенно тонко улавливает состояние его души.

Так Водяная Лилия переключила на себя Фредову одержимость Алексией. И теперь, после связи, главным образом, плотской и сексуальной, он открывал для себя отношения, пронизанные нежностью и трогательным единением душ. В противовес общению, основанному, как ему представлялось, на сомнительной формуле “сперма + грудь”. Поэтому в первые дни Фред сохранял уверенность, что информационное пространство выводит сексуальную составляющую из контактов между людьми, и это, с его точки зрения, было скорее хорошо. Возможно, если бы ему виртуально ампутировали член – все-таки он вряд ли докатится до такого извращения, как мастурбация перед фото желеобразной рыбы, – Фред сумел бы заложить основу ЗДОРОВЫХ любовных отношений. Но пока он полностью погрузился в идеализацию и отказывался признавать очевидное. Возникшая таким образом интимная связь с незнакомкой была, безусловно, сексуальной. В тумане, окутывающем их взаимоотношения – и, в частности, цель таковых, – было нечто развратное, запретное, возбуждающее и подсознательно коитальное. Сам факт переписки двух незнакомцев без каких бы то ни было на то объективных причин поднимал градус сексуализации процесса на максимальную высоту.

Фред с удовольствием посвятил бы вечер просмотру “Шоссе в никуда”, культового фильма Водяной Лилии, который он перед этим загрузил, но Эмин звонок вызвал у него угрызения совести. Он хорошо помнил, что обещал ей изучить ОРПГФ, но его посетила мысль, что новый расклад – иными словами, существование Водяной Лилии – должен был бы освободить его от взятых обязательств. Однако, поскольку завтра они встречаются, чтобы обсудить расследование, Фреду не удастся свободно выбрать программу на вечер. Он тяжело вздохнул и закрыл страницу в Майспейсе. Взглянув на экран, он увидел, что сейчас 21.32. Он нахмурился. Семь минут. Прошло всего семь минут. А ведь, по его ощущениям, он был погружен в раздумья не менее получаса.

Он включил телевизор для звукового фона, выбрав репортаж со скромненьким названием “Я предпочитаю жене моих черепах”. Из-за нагромождения событий он даже не протестировал все возможности своего волшебного щита. Он еще раз вздохнул, придвинул кресло к столу и открыл гугл.

Приступая к поискам, Фред был настроен довольно скептически, однако его любопытство быстро пробудилось, и он уменьшил звук телевизора. За несколько кликов он узнал, что “Общая реформа политики государственного финансирования”, как и предполагалось, касается всех госучреждений, и в первую очередь министерства культуры, которое было выбрано в качестве пилотного объекта. Протесты профсоюзов, чья риторика обычно бывает воинственной, на этот раз были окрашены искренним отчаянием. Искренним и бесполезным, потому что полное отсутствие публичного обсуждения и мобилизации общественного мнения поражало с первой минуты. Что представлялось обратно пропорциональным размерам ставок.

Вначале суть ОРПГФ казалась Фреду более чем туманной. Однако, когда через четыре часа переходов по ссылкам он наконец распрямился и потянулся, у него начало складываться некое представление о проекте. Потом Фред выключил компьютер, тело у него затекло, но он был готов к подробному изложению сути вопроса.

Франция должна снизить государственный долг, хотя его размер не так катастрофичен, как утверждают политики. Суть в том, что необходимо соблюдать обязательства перед Советом Европы, взятые в ходе встречи на высшем уровне в Барселоне в 2002 году. Кроме того, чтобы брать кредиты под максимально низкие проценты, нужно получать хорошие цифры от рейтинговых агентств, то есть демонстрировать серьезное отношение государства к управлению финансами. А для этого требуется первым делом реформировать госструктуры. Предполагалось, что полный комплекс реформ вступит в действие до 2011 года, чтобы государственные финансы были сбалансированы за 2012 год. С самого начала Фреда удивило, что правительство использует ультралиберальную аналитику, чей вывод заключается в том, что до сих пор реформы госструктур проваливались из-за сопротивления на самом высоком уровне. Иными словами, нельзя рассчитывать, что система реформирует сама себя изнутри. Поэтому они отобрали анализ и принятие стратегических решений у тех, кто традиционно этим занимался (у высших представителей власти), и передали смешанным группам, в которые вошли представители как государственного, так и частного сектора.

Эти “смешанные группы” на деле состояли, главным образом, из сотрудников частных аудиторских и консалтинговых фирм, которые обычно продавали свои советы и предложения компаниям, намеренным провести реструктуризацию. На этот раз само государство платило им за проверку счетов и функционирования каждого министерства и системы соцобеспечения, а также за выработку мер, повышающих эффективность и рентабельность государства и снижающих его издержки. Данный двухэтапный (отчет – предложения) процесс назвали ОРПГФ. Подразумевалось, что страной можно управлять в соответствии с либеральной моделью управления предприятием.

Фред сразу вспомнил, что примерно то же происходило в Канаде в 1995 году. Госдолг был неимоверно высок, и правительство выправило ситуацию за три года, проведя полную реструктуризацию государства.

Но что его по-настоящему потрясло, так это размах самой ОРПГФ. Почти все меры, принятые до сих пор, относились к разным министерствам и потому казались не связанными друг с другом, однако, если вдуматься, вытекали из рекомендаций, основанных на проведенном анализе. Несмотря на то что Фред ощутил общий “дух” реформ, ему не пришло в голову, что решения, выглядевшие плодом глобального философского подхода (превратить госструктуры в получастные организации и заставить функционировать в режиме конкуренции), входят в число тех же мер как нечто само собой разумеющееся. Когда он ознакомился с первыми предложениями мониторинговой группы ОРПГФ, он увидел среди них преобразование судебных округов страны и наделение университетов независимостью. ОРПГФ – это ключевая реформа, которая инициирует проведение всех остальных. И несмотря на технико-экономическую оболочку, она является также самой идеологизированной.

Ведь подход, кажущийся предельно прагматичным, поскольку он, если следовать логике его приверженцев, вроде бы стимулирует эффективность реорганизации, на самом деле ведет в конечном счете к демонтажу социально ориентированного государства. Это особенно бросалось в глаза в случае министерства культуры. На культуру приходится едва ли один процент бюджета Франции. Таким образом, возможная экономия окажется ничтожной, тогда как для культурной жизни последствия будут катастрофическими. Тем не менее утверждалось, что и в этой сфере необходимо руководствоваться законами рентабельности, то есть соображения авторов проекта были скорее идеологическими, чем прагматическими. ОРПГФ как система координат выглядела соблазнительно, но стоило всмотреться в детали, и становилось очевидно, что предлагаемые меры просто смешны.

Так, Фред прочел отчет о первой экономии средств, полученной благодаря “общей реформе”. Речь шла о судебной системе. В докладе указывалось: “Ежегодно осуществляется примерно 150 000 передвижений заключенных с целью доставки их на судебные слушания или для следственных действий”. Фреда напрягла формулировка “передвижения заключенных”, особенно неудачная применительно к людям, лишенным свободы передвижения. “Для этого необходимо задействовать 1200 жандармов и полицейских. Чтобы уменьшить число таких перемещений, требующих затрат человеческих ресурсов и иногда представляющих опасность для работников полиции, следует повсеместно распространить практику видеоконференций. Необходимым для этого оборудованием уже оснащены все суды высшей инстанции и 85 % тюрем. В 2009 году число транспортировок было сокращено на 6,4 %; снижение должно продолжиться и в 2010 году. Это позволит высвободить 120 служащих, что равняется эскадрону моторизированной жандармерии”. 120 служащих… Настоящие крохи, стоило ли из-за этого оборудовать аппаратурой все тюрьмы?! Но экономия выглядела еще более жалкой, если оценивать эти меры с точки зрения человеческого фактора: ведь участие в слушаниях из тюрьмы по видеосвязи – совсем не то же самое, что эта процедура, проводимая “вживую”. Как для судьи, так и для заключенного. И все лишь ради того, чтобы высвободить эскадрон моторизованной жандармерии… Это вписывалось в парадигму навязчивого стремления экономить любой ценой, с одной стороны, и сугубо механистического подхода ко всем проблемам – с другой. На бумаге все выглядело прекрасно, и тот, кто это изобрел, мог с полным правом гордиться своей блистательной идеей. Он наверняка не заметил, что в длительной перспективе она обернется провалом, поскольку рассуждал только с позиции цифр. То есть эффективность сводилась к работе с числами, в стороне оставались все прочие факторы, которые принято учитывать, оценивая правильность планируемых действий. Фред был уверен, что предложение исходит от аналитика из конторы типа той, где служила Шарлотта, от человека, привыкшего делать расчеты для компаний. Но разве можно строить правосудие по схеме предприятия?

Особая ирония, по мнению Фреда, заключалась в том, что меры ОРПГФ применили в том числе и к полиции. Это относилось и к отказу от замены одного из двух выходящих на пенсию сотрудников, и к введению режима экономии. Вот только сторонники правительства весьма сдержанно оценили сокращение средств, инициированное партией, которая постоянно заявляла о важности обеспечения общественной безопасности. Поэтому они потребовали, чтобы ОРПГФ не затрагивала штат полиции. И тем самым загнали правительство в угол, поскольку там были уверены, что стоит выполнить это требование – и крик тут же подымут больницы и образовательный сектор. Поэтому политикам приходилось лавировать, чтобы не раздражать электорат.

Вооруженный этими сведениями, Фред решил перечитать досье “Да Винчи” и вдруг заметил кое-что важное, пропущенное при первом чтении.

На следующий вечер собрание Стерв началось под знаком некоторого упадка. Бросалось в глаза, что у Эмы на работе был тяжелый день и она намерена залить его алкоголем. Габриэль опоздала, вскарабкалась на табурет, бормоча, что у нее жуткая мигрень, и закончила фразу невнятным шепотом, так что можно было различить лишь два слога “вод-ка”. Безуспеш-но пытаясь сдержать зевок, Эма спросила Фреда, нашел ли он что-то касающееся ОРП-тыр-пыр. Фред учел общую усталость, поразившую войска, и изложил суть дела максимально кратко, несмотря на то, что был возбужден своими находками. Они слушали его в молчании. Алиса дождалась, пока он закончит, и только после этого отправилась обслуживать клиентов в зале. Он повернулся к Габриэль, которая под его перепуганным взглядом закинула в рот горсть таблеток, запив их щедрым глотком водки с сахарным сиропом. Эма уставилась на дно своего стакана, крутя его двумя пальцами на стойке. Прошло несколько секунд, и Фред засомневался, слушали ли его. А может, он вообще ничего не говорил, из его рта не вырвался ни один звук? Однако ему не хватило смелости спросить девушек. Он прожевал несколько зернышек попкорна, который Алиса выставила на стойку. Попкорн – это хорошо, потому что арахис уже надоел. Но в конце концов беспокойство перевесило, и он не выдержал:

– Не знаю, понятно ли я изложил, но то, что у нас есть, досье “Да Винчи”, – музейный раздел ОРПГФ… Это же важно.

– Да, – согласилась Эма. – Но я ищу связь с Шарлоттой.

– Компания Шарлотты, McKenture, – частная контора, нанятая государством для аудита государственного бюджета и выявления возможностей экономии. Они проверяли решительно все. Я полагаю, что Шарлотте и ее команде было поручено работать с министерством культуры. Так вот, способов обеспечить экономию госбюджета не миллион. В реальности их всего четыре. – Он поднял большой палец, начиная считать. – Первый: просто закрыть службу. Второй: сократить ее штат. Третий: передать управление получастной структуре, которая и будет ее финансировать. Четвертый: передать службу в ведение органа местного самоуправления. То, что они называют децентрализацией. Итак, чтобы экономить, ОРПГФ планирует спихнуть всякие слишком дорогие штуковины органам местного самоуправления, и пусть крутятся, как хотят. Но тут должна бы возникнуть проблема конституционности, потому что Франция – это Республика, единая и неделимая.

Он замолчал, его сбил выразительный вздох Габриэль на слове “Республика”. Эма хмуро покосилась на нее.

– Можешь проигнорировать декадентствующую аристократку и продолжать.

– Э-э-э… Если каждый регион, например, будет выбирать собственную программу для своих школ, в разных местах будут изучать разные события, и Республика перестанет быть единой и неделимой. А это уже неконституционно, незаконно. Но в две тысячи третьем году Раффарен инициировал пересмотр конституции, чтобы вписать в нее децентрализацию. Когда пресса говорит о таких вещах, никто не обращает внимания, потому что это кажется ужасным занудством…

– Примерно как уроки обществоведения, – вставила Габриэль.

– Да. Вот-вот. И так же, как уроки обществоведения, это крайне важно. Вследствие пересмотра конституции уйма полномочий была передана с национального уровня на местный. Насколько я помню, в том числе экономическое развитие, профессиональное обучение, транспорт, социальное обеспечение и жилье.

– Ну и?..

– Ну и в этом заключается одна из главных идей ОРПГФ. Децентрализовать максимум служб. В определенном смысле, пересмотр конституции в 2003 году стал подготовкой к ОРПГФ.

Алиса только и делала, что сновала от стойки в зал и обратно. В перерыве она зашла за стойку, чтобы в очередной раз наполнить их стаканы.

– Мне кое-что непонятно, Фред. Если Шарлотта занималась этим, зачем бы ей писать статью, разоблачающую эту затею?

Фред глотнул пива и продолжил:

– Сам не знаю. Но с точки зрения этики, музеи – все же общенациональное достояние. Со времен Революции Лувр принадлежит всем нам, гражданам. Это наша история. А если взять политический ракурс, есть опасность, что через сколько-то времени мы полностью потеряем контроль над всеми этими ценностями. Даже если доверим их местным органам власти, поскольку бюджет у них останется неизменным, а финансирование придется выделять в больших объемах. Значит, возникнут трудности, и повышение местных налогов их не разрешит. Бюджеты провалятся, и из-за недостатка денег структуры госуправления начнут разрушаться. Тогда все скажут: “Видите, это не работает!”, и через какое-то время будет дан зеленый свет их приватизации.

– Добро пожаловать в Вавилон, – пробурчала Габриэль.

Несколько минут они молча обдумывали ситуацию, прихлебывая из стаканов, после чего Эма открыла вторую часть вечера.

– Теперь, когда мы стали немного лучше разбираться в этом деле, пора все же прорваться в “Клуб Леонардо”. Он наверняка связан с досье, и там мы, возможно, сможем разобраться, какие разоблачения собиралась сделать Шарлотта.

Несмотря на всю свою решимость, Эма по-прежнему натыкалась на непреодолимую стену. Она искала информацию о “Клубе”, но ничего не нашла. Когда стойка под Фредовыми локтями начала покачиваться, он бросил Эме: “То есть ты ни на миллиметр не продвинулась”, – а она странно покосилась на него и с апломбом ответила: “Нам удастся проникнуть в “Клуб Леонардо”. Эта фраза, по мере того, как она опрокидывала очередную стопку и все больше распластывалась по стойке, плавно переросла в “Блин, надо прорваться в этот хренов клуб”, а потом и вовсе трансформировалась в вопрос: “А что, если я надену пояс с чулками, чтобы трахнуть какого-нибудь тамошнего папика?” Словом, гениальные идеи не рождались. Алиса несколько раз попыталась вернуть компанию к продуктивному обсуждению, но напрасно. Фред скромно сидел на барном табурете и, мотая отяжелевшей головой, размышлял о том, как приятно слушать красивых женщин, которые произносят умные слова. Алиса налила ему очередную кружку, несмотря на его попытки отказаться, и подвела итог:

– Я потеряла нить. В чем проблема? Почему нельзя попасть в этот “Клуб Леонардо”?

Габриэль и Эма шепнули ей какую-ту глупость, которая вызвала у нее раздражение. Фред решил вмешаться, чтобы разрядить обстановку.

– Об этом клубе ничего не известно. Мы не знаем, где и когда он собирается, каковы условия приема в него.

– Значит, первое, что нужно сделать, – это собрать информацию?

Фред утвердительно кивнул. Габриэль произнесла, с трудом ворочая языком:

– Ладно, расслабьтесь… Я узнаю… если хотите… А сегодня вечером меня интересует только одно – как дела у Фреда. Как у тебя дела, Фред?

Все трое повернулись к нему. Габриэль и Эма с любопытством, а у Алисы на лице было написано глубокое сострадание.

– Ты не обязан отвечать. Когда они такие, они невыносимы.

– Нормально. Я… – Фред отчаянно искал, что бы такое добавить, но ничего не приходило в голову. – Сейчас объясню… Все в порядке. Мне хорошо сегодня вечером с вами.

– Ух ты! Отличные новости. Но ты не хочешь чем-нибудь поделиться? Радостями? Горестями?

Эма прыснула:

– Еще как, ему есть что рассказать!

Алиса, протиравшая стаканы, вмешалась:

– Оставьте его в покое, сплетницы. Вы же видите, ему неловко. И потом, Эма, не стоит тебе так уж заноситься…

Эма выпрямилась в попытке вернуть утраченное достоинство.

– О’кей, Стерва. Признаю. У меня есть парень. Но могло быть и хуже, – добавила она, значительно подняв указательный палец. – Между прочим, я сегодня вечером здесь. И предупреждаю вас: и речи быть не может о том, чтобы его наличие что-либо меняло. Я не перестану ни пить, ни курить, ни гулять. Я Стерва, Стервой и останусь.

Габриэль с силой стукнула кулаком по стойке:

– Эй, у меня тоже есть молодой человек, но это никогда не мешало мне быть Стервой!

Эма и Алиса бросили на нее взгляды, в которых читалось некоторое сомнение. Она развела руками, показывая, что не понимает, о чем они.

– Но ты же любовница, – объяснила Алиса, протирая тряпкой стойку. – Естественно, в этой роли легко оставаться феминисткой. Никакой опасности, что придется заниматься стиркой, для нее есть другие.

– Но если он моет посуду, вы же можете постирать? Или нет? – предположил Фред.

Эма покивала:

– Он прав.

– Стоп, стоп, стоп, погодите, – включилась Габриэль. – Мне, возможно, легко, потому что я любовница, но и жена, которая по-матерински опекает своего мужика, тоже может называть себя феминисткой. Равенство еще и в том, чтобы не относиться к парням как к малолетним недоумкам.

– Согласны.

Алиса воспользовалась неожиданным консенсусом, чтобы объявить: бар закрывается. Когда они удивились, почему она заканчивает раньше, чем обычно, Алиса непринужденно объяснила, что едет к Гонзо. Фред бросил любопытный взгляд на Эму, и хоть та и глазом не моргнула, он явственно различил маленькую черную тучку, сгустившуюся над ее головой.

Вот так и прошел конец вечера – под знаком громких заявлений, выпивки и бесплодных споров. В результате, когда Фред назавтра пришел на работу, у него в голове вертелась единственная мысль: как можно быстрее растворить пару таблеток гуронсана в чашке черного кофе. Живот крутило, свинцовая тяжесть давила на голову, и ему хотелось одного: вернуться домой и залечь в постель. Едва он успел повесить куртку на спинку кресла, как день начал казаться ему бесконечным. Даже перспектива общения с Водяной Лилией не смягчала симптомы похмелья. Когда он подошел к кофейному автомату, народ толпился вокруг сейлз-менеджера из офиса этажом выше и профсоюзного деятеля из кабинета в конце коридора. Между ними шла бурная дискуссия, которую Фред слушал вполуха. Его больше волновал вопрос, как можно так сильно шуметь с утра.

– Да есть у государства бабло, есть. Не парься из-за этого. Только, как обычно, пользуются им всегда одни и те же, а расплачиваются тоже одни и те же.

– Всем известно, что Франция на мели. У нас экономическая рецессия. Мы живем в кредит. У этого государства дела плохи. Предприятия душат налогами, мы погрязли в административных процедурах, вот даже премьер-министр признал: “В кассах не осталось денег”! Мы превратились в бедную страну!

– Извините, – пробормотал Фред, проскальзывая между спорщиками, чтобы подобраться к автомату.

– А что насчет компаний, у которых есть прибыль? Ты полагаешь, их достаточно облагают налогами?

– Ты псих или как? Хочешь убить эту страну? Давай задушим налогами тех, благодаря кому она еще жива!

– Ну ты баран! Как ты можешь такое говорить?! Ты совсем ни хрена не сечешь!

Кристина, новая ассистентка, хлопнула в ладоши, чтобы привлечь их внимание, и изобразила улыбку вожатой из детского лагеря.

– Господа, не ссорьтесь. Все это только политика. Давайте спросим Фреда. Он всегда говорит умные вещи.

Фред, только что бросивший монеты в прорезь, испуганно оглянулся. Все головы повернулись к нему. Нет, только не сегодня, подумал он. Обрывки услышанных высказываний показались ему набором клише, но он не представлял, как им объяснить, что, хотя каждый из них уверен, будто высказывает личное мнение, на самом деле оба лишь повторяют жеваные-пережеваные фразы из телевизора, которые они так хорошо усвоили, что уже не в состоянии мыслить по-другому. Он вздохнул и нажал на кнопку капучино.

– Я не знаю… Но мне кажется, что проблему стоит сформулировать по-другому, – робко предположил он.

– Но ты считаешь, что Франция разорена или как?

В голосе менеджера слышалась легкая агрессивность.

Фред еще раз вздохнул и повернулся к нему.

– В такой формулировке это утверждение ничего не означает. Все зависит от критериев, которые ты выбираешь для оценки положения страны. У нас не бедная страна, потому что бедная страна – это другое. Бедная страна – Сомали. А Франция нет. Кроме того, французское государство владеет некоторыми активами… ну, акциями, которые стоят определенных денег, но не учитываются при подсчете долга. Да, существует дефицит, это так. Но та же ситуация в большинстве западных стран. Кроме того, все зависит от того, как оценивать качество жизни в стране. Обычно называют цифры, деньги, но можно включить в оценку и такие данные, как средняя продолжительность жизни, качество медицинского обслуживания, образования, доступность воды, электричества, транспорта, культуры, развитие технологий, инновационный потенциал.

По мере изложения своей идеи Фред замечал, что внимание присутствующих постепенно слабеет. Если не принимать в расчет Кристину, которая все так же слушала его с ободряющей улыбкой. Краем глаза он заметил источник помех: бухгалтер Жильбер делал разные жесты и корчил гримасы. Для начала он выразительно вздохнул, потом зевнул, потянулся, прочистил горло, после чего погрузился в подчеркнуто углубленное созерцание собственных ногтей. Этот цирковой номер сильно действовал на нервы Фреду, чье терпение и так было изрядно подорвано тисками, сдавливающими виски. Он не выдержал, прервался и спросил:

– Тебе не интересно, Жильбер? У тебя, наверное, уже сложилось мнение по этому вопросу…

Жильбера его обращение застало врасплох, в глазах засверкали панические искры, и Фред разозлился на себя за то, что поставил коллегу в дурацкое положение.

– Не обращай внимания, Жильбер. Я не то имел в виду.

– Но. Конечно, – ответил Жильбер, энергично встряхивая головой. – У меня есть мнение. Я считаю, что. Ты усложняешь. Всегда. Тогда как это. Просто. Деньги есть. Или их нет.

– Что ж, наверное, хорошо жить в простом мире, – раздраженно парировал Фред.

– Если ты. Все усложняешь. Это не значит, что ты самый умный.

Довольный тем, как он дал отпор, Жильбер снисходительно улыбнулся, что окончательно испортило настроение Фреду. Он взял свой капучино, развернулся и пошел по коридору. В любом случае не его вина, он вовсе не собирался вмешиваться в спор. Но замечание Жильбера удивило его. Фред был уверен, что ничего не усложняет, чтобы выглядеть более умным, но его заинтересовал вопрос, действительно ли ум связан со сложностью. По-настоящему умные люди излагают все очень просто. Он же запутывался в объяснениях уже второй раз. Вчера со Стервами и сегодня утром. А ведь то, о чем он говорил, казалось ему прозрачно ясным. Он расправил куртку на кресле, сел к компьютеру и осмотрелся, проверяя, все ли на своих местах. Жильбер почему-то злится на него, это очевидно. И тут Фреда озарило: интуиция подсказала, что причина должна быть ему известна. Он догадывался, что информация прячется где-то в его мозгу. Он смутно припоминал, что однажды что-то такое случилось у них с Жильбером. Незадолго до того. Что-то такое, на что он не обратил внимания, хотя должен был. Он сделал глоток капучино, и вдруг сцена материализовалась перед его глазами. Перед ним стоит Жильбер, он смущен, в руках у него стаканчик капучино. Это было, когда Алексия его бросила. Он читал ее сообщение, а Жильбер что-то ему говорил. Ну да, конечно! Он признался, что влюблен в Кристину. Но вот что он сам ответил, Фред вспомнить не мог. Должно быть, ничего, потому что был слишком занят чтением письма. Возможно, именно поэтому Жильбер его возненавидел… потому что он не проявил достаточного интереса к Жильберовой любовной истории. С другой стороны, с какой стати Жильбер решил довериться ему? Фред подозревал, что упустил какой-то фрагмент. Да, люди чаще всего действуют иррационально, но в этот раз несомненно существовала причинно-следственная связь, которая от него ускользала.

В ожидании, пока компьютер загрузится, он горячо молился, чтобы пришло письмо от Водяной Лилии и спасло его от маразма. В сети ее не было, но она все-таки прислала ему ночью сооб-щение:

На моей странице для тебя сюрприз.

Щелкнув на ссылку, Фред с ужасом увидел, что она поставила его на первое место в списке лучших друзей. Несколько секунд он пребывал в ступоре, а потом инстинктивно обернулся, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь за ним. Как если бы его положение на Майспейсе могло каким-то образом стать известным коллегам. Но в поле зрения никого не было. Он несколько минут не отрывал глаз от страницы Водяной Лилии, не в состоянии подыскать адекватную реакцию. Очевидно было лишь одно: это совсем, ну совсем не доставило ему удовольствия. А почему? Он ответил на этот вопрос, когда прочел последний коммент на странице Водяной Лилии:

Привет, ты типа сменила первого в друзьях? Кто такая или такой эта загадочная Персона? Парень или девушка?

Он решил срочно написать Водяной Лилии, чтобы умолить ее убрать его имя с первой строчки, хоть он и высоко оценил ее поступок. Однако из-за этого он становился заметным, чего как раз и не хотел. К сожалению, он по опыту знал, что она вернется в сеть не раньше чем через несколько часов. Ожидая ее, Фред постарался урезонить себя. Это же не катастрофа – даже если спазмы в желудке сигнализируют противоположное. Чего он боится? Он ничем не рискует. Он решил заняться работой и выкинуть это из головы. Но полчаса спустя, когда Фред закончил разбирать почту и снова вошел в сеть, он увидел на своей странице неожиданную фразу: “Новый запрос на добавление в друзья”. Он нехотя кликнул на нее и увидел именно то, чего опасался: напрочь незнакомый ему человек по имени “Бенуа-ждет-только-вас” хотел стать его другом. Он сразу же отказался, но через несколько минут получил в ответ не самое любезное послание того же Бенуа:

Если тибе ненужны френды, нафиг тибе страница мудак?

Фред решил игнорировать оскорбление, даже если его приводила в замешательство мысль о том, что прямо в эту минуту ему желает зла какой-то кекс, о котором он ничего не знает, кроме того, что тот находится где-то в Париже. Он тут же вышел из сети, чему в реале должно было соответствовать бегство.

Весь следующий час он, не поднимая головы, занимался сортировкой досье, но когда вернулся на свою страницу, то увидел, что число желающих записаться к нему в друзья угрожающе растет, а Водяная Лилия по-прежнему отсутствует. Твердо стоя на своей позиции и решившись отвергать все предложения виртуальной дружбы, он собрался с духом и методично отказал всем, нажимая всякий раз на deny. Но запросы продолжали прибывать. Все посетители страницы Водяной Лилии – а они, судя по всему, были многочисленными – автоматически переходили к нему. В результате примерно каждые полчаса какой-нибудь совершенно незнакомый Фреду человек просил добавить его в друзья. Даже если в поступке Водяной Лилии и было нечто трогательное (первое место – это не ерунда), Фред физически чуял, как чужаки атакуют его защитный кокон. Он никак не мог остановиться на одном из двух сравнений, чтобы описать свои ощущения. То ли это было как очутиться голым посреди уличной толпы, то ли как если тебе четырнадцать лет и мама находит у тебя порнографический журнал.

В 11.30 он едва не согласился включить в друзья “молодую женщину Софи, 26 лет, где-то в Лионе”. Нужно сказать, она сыграла на чувствах, написав к каждому из его постов по хвалебному комментарию, в которых заходилась в восторге от Фредова ума и драйва. Так он выяснил, что даже если он не включает людей в друзья, они все равно имеют доступ к его текстам и могут оставлять отзывы. Фред почувствовал, как перед таким количеством комплиментов его воля слабеет, но в конце концов пришел в себя и отказался записывать ее в друзья, но при этом все же объяснил, что здесь, на Майспейсе, он временно, как турист.

Она ответила:

Очень жаль, ты серьезно очень талантливый ☺

Он был уверен, что Эма предпочла бы, чтобы все время, посвященное попыткам осознать свое виртуальное существование, Фред отдал более тщательному изучению дела “Да Винчи”. Но в промежутках между интернетом и работой у него оставалось всего несколько минут, чтобы мимолетно вспомнить о проблеме. Поэтому относительно спокойно поразмышлять ему удалось только во время обеденного перерыва. Он устроился в закусочной на первом этаже башни – там, где ежедневно в полдень съедал свой сэндвич с тунцом и майонезом и порцию жареной картошки. На этот раз он еще попросил Макса, хозяина, принести таблетку от головной боли. За окном Фред видел быстро шагающих офисных работников; Макс рассеянно слушал юмористическую передачу по RTL. Потом в выпуске новостей журналист рассказал, что студенты, протестующие против проекта автономии университетов, занимают здания факультетов, и у Фреда промелькнула мысль об Алексии. Его особое внимание привлекла фраза репортера: “Да, проект наделения университетов автономией вписывается в структуру ОРПГФ”. Получается, реформа уже запущена.

То, что Фред узнал из досье, нисколько его не удивило. Понимание государства как предприятия, с Фредовой точки зрения, идеально соответствовало экономической логике нашего времени. Прошли далекие годы послевоенного консенсуса правых и левых, а потом либеральное и прагматичное правое крыло решило нарушить негласный договор, который касался законов, управляющих жизнью городов. Францию вовлекли в другой режим существования, ключевой идеей которого был отказ от регулирования. Разорвать оковы, тормозящие экономический подъем страны. Это отлично встраивалось в систему актуальной риторики. Оставалось найти конкретные доказательства того, что Шарлотта была связана с реформами. Но между такими доказательствами и уверенностью в том, что она поплатилась за это жизнью, все же слишком большая дистанция. Фред пришел к выводу, что и убийство, и самоубийство тут в равной мере невероятны. Оба варианта как изначально были, так и продолжали быть чистым абсурдом. Однако один из двух был истинным. Стоило это признать, и оба тут же становились одинаково правдоподобными.

Ему казалось, что они держатся за некие путеводные нити, не зная, куда они приведут. Например, маловероятно, чтобы “Клуб Леонардо” подбросил им какой-либо след. По сути, они цеплялись за него лишь потому, что ничего другого у них не было, и оправдывали свои действия простым, но ненадежным совпадением между названиями “Леонардо” и “Да Винчи”. Впрочем, какой у них выбор? Если быть точнее, это Эма не оставляла ему выбора. Взглянув на мобильник, он увидел, что пора возвращаться на работу. В ожидании лифта ему пришло в голову, что, пожалуй, любопытно узнать, как она собирается организовать их проникновение на собрание. То, что ей это удастся, не вызывало у него сомнений. Вопрос только в том как.

Хотя ему не терпелось увидеть ответ Водяной Лилии, Фред решил не заходить в сеть, пока не закончит работу. Его мучила совесть из-за того, что он явился в офис с похмелья. Чтобы окончательно загладить вину, он пообещал себе провести весь вечер дома и наконец-то протестировать свой волшебный щит. Слишком много перемен в его жизни в последнее время. Он испытывал потребность вернуться к привычному миру, к одиночеству и видеоиграм. Поэтому он спокойно проработал всю вторую половину дня и сделал даже больше, чем от него требовалось. По дороге в туалет он встретил Жильбера и попытался приветствовать его жизнерадостным “салют!”, но бухгалтер высокомерно проигнорировал его. Это унижение, однако, компенсировалось поведением большого начальника с их этажа. Тот говорил по телефону, когда Фред тихонько зашел и положил на стол перепечатанный им месячный отчет. Большой начальник жестом велел ему задержаться, и Фред заподозрил, что следы вчерашних излишеств слишком явственно проступили на его лице. Начальник договорил и повернулся к Фреду, сияя широкой улыбкой.

– Должен признаться, Фред, что поначалу я колебался, брать или не брать на эту должность мужчину. Ну, вы понимаете. Клиенты привыкли слышать на коммутаторе женский голос. Но я считаю необходимым сообщить вам, что крайне удовлетворен вашей работой. Все дела и вся почта всегда рассортированы безукоризненно. Вы отлично фильтруете звонки. И я заметил, что вы исправляете орфографические ошибки в отчетах сейлз-менеджеров. Браво, продолжайте в том же духе. А теперь можете идти.

Когда Фред покинул кабинет, на его лице сияла более радостная улыбка, чем в тот день, когда он узнал, что принят одновременно в Институт изучения политики и Высшую политехническую школу. Что бы там ни говорили, он любит свою работу, и работа любит его, и эта взаимность дарила ему неописуемое удовольствие. Он сел к своему столу, поправил стакан с ручками, посмотрел на свое безупречно организованное рабочее пространство и удовлетворенно вздохнул. Было 16.00, а он уже выполнил все поставленные перед собой задачи. Пора сделать перерыв и зайти на Майспейс. Водяная Лилия наконец-то ответила на восемь отправленных подряд умоляющих писем, но, как и следовало ожидать, в сети ее уже не было. Фред читал сообщение, и приподнятое настроение оставляло его.

Не хочешь иметь друзей, никто тебя не заставляет добавлять их. Отклоняй. А мне приятно видеть тебя на первой строчке моего списка. Кроме того, твои посты должны читать. Я надеялась, что тебе это доставит хоть немного удовольствия.

Ну вот, он огорчил ее. Браво, герой. Она сделала ему приятное, а он имел наглость воротить нос. Ей это не понравилось, и она права. Но как ей объяснить принципы, которые управляют его жизнью? И не важно, что кое-кто, Антуан например, называет их “политикой лузера”, его эти принципы устраивают. Если он будет настаивать на том, чтобы она вычеркнула его из своего списка друзей, то рискует заодно оказаться вычеркнутым из ее жизни. Значит, придется взять за привычку каждое утро отклонять приглашения в друзья.

Плейлист:

Чарли Мингус – Fables of Faubus

Hot Hot Heat – Island of the Honest Man

The Velvet Underground and Nico – Venus in Furs

Глава 6

Аперитив и ужин

Назавтра Фред получил по электронной почте письмо, вызвавшее у него недоумение. Он с минуты на минуту ожидал услышать в трубке возбужденный голос Эмы, сообщающей, что она выстроила дьявольский план проникновения в “Клуб Леонардо”. Что-то вроде “А если прикинуться летучими мышами, чтобы просочиться через сад по системе коммуникаций”. И в этот момент пришло сообщение от Габриэль, где в строке “Копия” стоял адрес Эмы. Наверное, Эмин драйв заразителен. Изрядно надравшаяся во время последнего собрания Стерв Габриэль выполнила свое обещание. Ее загадочный мейл приглашал их на аперитив, который состоится через несколько дней и даст возможность “ответить на некоторые из ваших вопросов по поводу клуба Л.”. Далее следовал адрес в XVII округе. Фред был польщен тем, что тоже получил приглашение, чья таинственная тональность, однако, ему не понравилась. Он активно не любил неожиданности. Фред позвонил Эме, чтобы узнать, является ли адрес в мейле домашним адресом Габриэль, и с удивлением услышал, что Эме об этом ничего не известно. Ее никогда не приглашали к д’Эстре, тем не менее ей казалось, что Габриэль живет где-то в районе Монмартра.

Они договорились встретиться на улице и прийти вместе. Вечером температура упала на несколько градусов, близящееся лето обещало быть пасмурным, и в ожидании Эмы Фред продрог как собака. Он недостаточно тепло оделся, но это его волновало меньше, чем собственный внешний вид. Он попытался разглядеть свое отражение в витрине закрытого магазина. Ему показалось, что все нормально. Он оделся, как обычно, – бесформенные джинсы, ободранные кроссовки, свитер в катышках. Он подумывал о том, чтобы выбрать что-то более шикарное, но Габриэль не дала им никаких указаний. Оставалось лишь надеяться, что ему не придется еще раз пережить такое унижение, как на похоронах.

Он заметил две фигуры на углу улицы. Через несколько метров он узнал Эму и Блестера. Удивился, что она пришла не одна, но к Блестеру он относился скорее со знаком “плюс”. Во-первых, он считал его довольно привлекательным и вокруг него различалось нечто вроде ауры хорошего парня. Во-вторых, Фред симпатизировал ему из-за ипохондрии. Молодые люди пожали друг другу руки; обоюдное желание проявить доброжелательность бросалось в глаза.

– Очень приятно, – искренне заявил Блестер. – Эма все время рассказывает о тебе. Рад наконец-то познакомиться.

– Я тоже. Только я думал, мы уже встречались на DJ Стервах.

Блестер смутился:

– Э-э-э… Да… Но я тогда был не совсем в форме. Меня затерроризировала одна Стерва.

Эма резко прервала их беседу:

– Если вы покончили с любезностями, пошли. Что нам приготовила Габриэль? Умираю от любопытства. Она отказалась что-либо объяснять.

В вестибюле их встретил длинный ряд зеркал, в которых они отражались до бесконечности. Фред смотрел на Блестера, шедшего перед ним. Ему стало легче, потому что тот тоже был в джинсах и кроссовках. Эма дернула его за рукав.

– Зайчик, тебя не напрягает, что я позвала Блестера? Я решила, что он, возможно, будет нам полезен.

Фред окончательно успокоился, услышав, что она по-прежнему называет его зайчиком, и уверенно возразил, что присутствие Блестера, напротив, радует его.

Габриэль открыла дверь. Несмотря на черное вечернее платье и непринужденное поведение хозяйки дома, Фред тут же уловил ее нервозность.

Она расцеловала их чуть излишне сердечно, и он услышал, как она шепнула на ухо Эме:

– Имей в виду, я это делаю только ради того, чтобы тебе помочь.

Увидев Блестера, она на секунду удивилась, но ограничилась фразой, произнесенной загадочным тоном:

– Забавно, что мы встречаемся именно сегодня вечером.

Затем она повела их по бесконечному коридору в огромную гостиную, в которой со всей очевидностью могли поместиться две Фредовы квартиры. Белые стены, несколько современных картин, лепнина на потолке, монументальный мраморный камин и люстра из искусственного хрусталя. Посреди этого интерьера, достойного разворота в приложении по интерьеру к Figaro, стоял мужчина в костюме и при галстуке; он направился им навстречу с улыбкой… “с рекламной улыбкой”, пришел к выводу Фред.

– Ришар де Шассе, очень приятно.

Ришару было лет тридцать, и он выглядел как первый ученик в классе. Или, скорее, как первый ученик в Национальной школе администрации. Но главное, от него исходил завораживающий поток спокойной уверенности в себе. Выходит, такие люди существуют на самом деле. Безмятежно уверенные в собственном превосходстве. Фреду стало еще больше не по себе. Габриэль смотрела куда-то в сторону, разглаживая платье. Я не должен был приходить, пусть бы Эма сама со всем разбиралась. Эма же выглядела целиком и полностью в своей тарелке – как всегда.

– Эма Жири, рада познакомиться.

– Э-э-э… Фред Ижер.

– А, тот самый…

Наткнувшись на изумленный взгляд Фреда, Ришар объяснил:

– Габриэль рассказывала мне о твоей страничке. Я туда заглянул. Великолепно с литературной точки зрения. Честно. И настолько в тренде.

Потрясение на лице Фреда вынудило Эму признаться, что она позволила себе рассказать Стервам о его текстах. Да что им всем далась эта страничка? Сейчас неудачное время, но он должен найти возможность объяснить им, что не нужно о ней говорить. Блестер, стоявший в стороне, подошел, представился, непринужденно протянул руку.

На чем бы ни остановились Фредовы глаза, всюду он видел бежевые тона, добротную и сдержанно-изысканную мебель. Создавалось впечатление, что каждая ваза или фарфоровая фигурка с точностью до миллиметра стоят на месте, обозначенном дизайнером по интерьеру. Посреди этого идеально организованного пространства Фред вдруг почему-то почувствовал себя грязным. Словно наклейки Crados[11], которые он коллекционировал в детстве.

Блестер, Эма и Фред уселись в рядок на одном из двух пушистых диванов, стоящих друг напротив друга. Ришар де Шассе предложил им аперитив:

– Рекомендую виски.

Эма вежливо согласилась, а Фреда опять охватила паника. Что выбрать? Что нужно попросить? Когда Габриэль задала ему вопрос, он в ужасе посмотрел на нее. На помощь пришел Блестер:

– Можно мне коку?

– Да-да, – подхватил Фред. – Кока будет в самый раз.

Только после того, как она раздала напитки и вернулась на диван напротив, где сидел Ришар, погладивший ее по плечу, до Фреда дошло, что перед ним – таинственный любовник Габриэль. Он прищурился; у него было странное ощущение, будто он знает Ришара. Он бросил взгляд на Эму, надеясь на подсказку, но она его проигнорировала. Секунд сорок они поговорили о том, какой здесь спокойный район, а потом природное Эмино любопытство заставило ее действовать. Она поставила свой стакан с виски на низкий стеклянный столик – Фред не сумел удержаться от мысли, что на нем останется ужасный круглый след, – и обратилась к Габриэль:

– Твое сообщение было таким загадочным… Не пора ли объяснить, почему ты нас позвала?

Габриэль обменялась заговорщическим взглядом с Ришаром.

– Я обещала разузнать про “Клуб Леонардо”. Так вот, Ришар, – она положила ладонь ему на колено, – может вам помочь. А ему было проще встретиться с вами здесь.

– М-м-м… Насчет помочь, не знаю, – умерил он ее энтузиазм. – Но у меня, возможно, есть сведения, которые вам нужны.

От звука его голоса Фред вздрогнул. Он был уверен, что где-то его слышал. Красивый мелодичный бас.

– Так что это такое, этот клуб? – перешла к делу Эма.

Ришар откашлялся, и Фред уже почти узнал его, но воспоминание проскользнуло между двумя нейронами и исчезло.

– Это не клуб в традиционном смысле слова. У него нет членов и, соответственно, членских карточек. По сути, это такая дискуссионная группа, в которой обсуждается экономическое будущее страны. Нечто вроде экспертно-аналитического центра. С ежемесячными встречами на заранее объявленные темы.

– То есть любой может туда прийти?

– Теоретически, да. Но на практике, нужно доказать свое право на присутствие. В основном участвуют партийные деятели, политики, владельцы СМИ, близких к нашей идеологии. Чаще всего праволиберального толка.

Эма резко напряглась, словно пружина, зафиксировав притяжательное местоимение “наша идеология”, и Фред сразу поймал идущую от нее волну неприятия. Он почти физически ощутил, как она ощетинивается. Вступительная реплика Габриэль, ее нервозность и отсутствующий вид обрели смысл. Она, конечно, не встречалась с парнем, который гадит в бутылки, но для многих ее бойфренд еще хуже, поскольку является правым. Было видно, что Эма сделала сверхчеловеческое усилие, чтобы скрыть неодобрение, но ей не удалось избежать проскользнувшей нотки агрессивности, когда она спросила:

– Можно задать тебе нескромный вопрос, Ришар? Что тебе известно о досье “Да Винчи”?

Ришар сохранял безмятежную улыбку, что только усиливало его сходство с портретом на рекламном щите.

– Невозможно отслеживать одновременно все досье. Честно говоря, я мало что знаю. Но ОРПГФ – хорошая вещь. В стране не хватает денег, приходится постоянно занимать, а чтобы получать деньги под низкие проценты, нужно демонстрировать безупречное управление государственными финансами. В конце концов, это все ради блага населения.

– Ну конечно! Закрывать больницы, музеи, суды – все это ради блага населения!

Тут вмешалась Габриэль:

– Он оказывает нам услугу, Эма. Могла бы догадаться, что не время нападать на него.

– Все в порядке. Не волнуйся. – Ришар спокойно повернулся к Эме. – Я не злодей, знаешь ли. Мир не делится на добрых и злых. На левых и правых. Пора выходить за рамки этой двухмерной схемы. Я не капиталистическая сволочь, которую нужно повесить на ее собственных кишках. У нас просто разное понимание того, что следует делать для улучшения положения в стране.

Эма как будто на секунду заколебалась. Фред бросил на нее умоляющий взгляд, надеясь, что она промолчит. Он беззвучно умолял ее: “Заткнись, ничего не говори, не обращай внимание”.

– Нет, – резко возразила Эма. – Мы просто по-разному оцениваем средства. У нас разная иерархия ценностей. А значит, у нас абсолютно разные цели.

Бледно-голубые глаза Габриэль запылали ярким огнем.

– Почему ты позволяешь себе судить о ценностях человека, которого не знаешь?

– Если ты нас не познакомила раньше, возможно, для этого была причина…

– Да, я всегда опасаюсь реакции ограниченных людей.

– Или догадываешься, что твоя жизнь противоречит твоим же пылким речам.

Напряжение достигло предела. Девушки с вызовом вперились друг в друга, и тут случилось нечто невероятное, окончательно возвысившее Блестера в личной мифологии Фреда до ранга полубога, воплощения отваги и того, что следовало назвать крутизной. В критический момент, когда дискуссия должна была вот-вот обернуться скандалом, Блестер максимально громко рыгнул, и безвоздушная красота гостиной усилила звук. Это мгновенно сработало – все растерянно обернулись к нему. Ничуть не смутившись, он одарил присутствующих беззаботным взглядом и произнес:

– Пардон. Это из-за колы. Ладно, все вроде поняли, что у нас имеются разногласия. Так что можно переходить к следующему вопросу. Конкретно – как убедить бдительных стражей, что мы честные акулы либерализма и они должны нас пропустить?

Ришар добавил к своей безупречной улыбке нотку веселья, которое выглядело искренним.

– Будь здоров. Ты прав. Вернемся к нашим баранам. На входе нужно предъявить удостоверение с работы и удостоверение личности. То есть выдать себя за кого-то другого невозможно. Более того, каждый участник включается в список приглашенных.

– А список составляется заранее? – спросила Эма.

– Нет. Устроители исходят из идеи, что если вам известно, когда и где проходит собрание, значит, вы свой.

– Что до удостоверений, проблем не будет, – заверила Эма. – Решение найдем. Все, что нам нужно, – это место и дата…

Она не закончила фразу, наверняка надеясь, что Габриэль или Ришар сделают это за нее и ей не придется задавать конкретный вопрос. Фред догадывался, что у обоих слишком силен соблазн позлить ее. Он слегка улыбнулся, и улыбка становилась все шире по мере того, как молчание длилось, а Эмина нога дергалась от нетерпения. Наконец Эма сдалась и раздраженно спросила:

– Ну так что? У вас наверняка есть информация.

Габриэль утвердительно кивнула, но не раскрыла рта. Эма сдерживалась несколько секунд, а потом поинтересовалась, не ждут ли они, пока она станет на колени или подползет к их ногам на брюхе. Тогда Блестер наклонился к Эме и подсказал ей на ухо, что они, возможно, ждут, пока она вежливо задаст свой вопрос. Когда она наконец-то сделала это, вложив в голос все свое отвращение к тому, к чему ее принудили, Габриэль объяснила, что следующее собрание клуба назначено на ближайший вторник, в конференц-зале “Гритца”, шикарного отеля рядом с Лувром.

После чего аудиенция закончилась, поскольку, во-первых, всем было ясно, что вряд ли разговор переключится на более легкие темы, а во-вторых, у Эмы было выражение лица, как в самые плохие ее дни. Подруги постарались попрощаться с максимально возможной теплотой, но не сумели превозмочь чопорную натянутость. Ришар распахнул перед ними двери и выразил искреннюю надежду на то, что им еще представится возможность поговорить на политические темы. Когда они вышли на улицу, Эма предложила Фреду и Блестеру зайти куда-нибудь выпить. Ей не хотелось сразу возвращаться домой. Они устроились на террасе кафе рядом с метро, где оказались единственными клиентами, если не считать пожилой дамы, которая в одиночестве сидела в нескольких столиках от них с бокалом белого вина и созерцала пустынную площадь. Стемнело, где-то вдали можно было различить радостный лай собак, выражающих восторг от вечерней прогулки.

Фред хотел было снять куртку, но решил немного повременить, когда увидел, что Эма только размотала свой длиннющий шарф. Потом она отодвинула плошку с арахисом и принялась барабанить ногтями по столу, что было у нее признаком раздражения. Тем не менее она дождалась, пока им подадут “две кружки пива и горячий шоколад” – официант повторил заказ громким голосом, – и только после этого принялась поносить Габриэль. Она нервно жевала пластинку никоретте и повторяла, что дела бедной девушки плохи, что “гаспадин де Шассе”, конечно, красавец, она согласна, не в обиду Блестеру будь сказано, но все же нельзя взять и выбросить на помойку все свои убеждения ради пары симпатичных ягодиц, даже если они такие мускулистые. Фред высказал предположение, что она, возможно, путает убеждения Габриэль со своими, но суть проблемы сформулировал Блестер:

– Ты не должна была нападать на него. Мы были у него в доме, и он делал нам одолжение, делясь информацией. Так не поступают. И мне из-за тебя пришлось рыгать, выставляя себя на посмешище, чтобы отвлечь внимание.

Эма слегка угрожающе обернулась к Фреду.

– Прости, но я скорее на стороне Блестера. Было не время и не место.

– Вы не знаете Габриэль. И потом, зачем я жую никоретте, если мы на террасе? Просто вы оба действуете мне на нервы.

Она порылась в бездонной сумке и извлекла две сигареты, одну из которых протянула Блестеру. Наклонилась к огню зажигалки в его руке, потом задрала подбородок и выдохнула дым к красному навесу над террасой.

– Габриэль этим вечером была не в форме, – продолжила она уже спокойнее. – Обратили внимание, как она все время теребила платье? Когда она представляла нам Ришара, она наверняка отдавала себе отчет в том, что ее жизнь резко разделена на две части. А вести двойную жизнь вредно. Возможно, у нас разные политические взгляды, но в том, что касается отношений между мужчиной и женщиной, мы одинаково смотрим на вещи, уверяю вас. Он обращается с ней как с драгоценной безделушкой. А как он погладил ее по плечу?! Как будто только что купил себе новую борзую…

– И что? – взвился Блестер. – Вполне нормально. Знаешь, у любящих пар приняты знаки нежности. Возможно, этот тип хорошо к ней относится. Может, он просто такой милый и они влюблены друг в друга. Да и вообще, кто бы он ни был, ты бы все равно не сочла его достойным Габриэль.

– Неправда. Ты ошибаешься. Жаль, Алиса не пришла, она бы точно со мной согласилась.

– В этом-то я уверен. Но сомневаюсь, что это правильный аргумент.

Прихлебывая шоколад, Фред наблюдал за тем, как они ругаются. Лампа-обогреватель над головой поджаривала ему макушку, но ноги под столом оставались ледяными. Он автоматически, без особого интереса, спросил себя, чем сейчас может заниматься Алексия. Поскольку в его восприятии Водяная Лилия была лишена физического существования, задаться тем же вопросом применительно к ней он не мог. Он перевернул счет, целомудренно положенный официантом цифрами вниз, и едва не подавился. 4,20 евро за горячий шоколад?.. Прогнило что-то в датском королевстве. И ОРПГФ освящает процесс гниения. В тот день, когда Фред понял, что власти нет нигде, ею не владеет никто конкретно, а жизнь общества подчинена колебаниям иррационального начала в человеке, он решил, что бессмысленно искать себе место в таком мире и значимость этого места – чистой воды обман. Он предпочел жить и действовать, как большинство современников – с той лишь разницей, что у него это был осознанный выбор, а не следствие непреодолимых обстоятельств, – то есть ушел в сторону, отказался от усилий и просто покорился воле экономических и политических волн, сотрясающих мир. Но, несмотря на полный отказ от участия в общественной жизни, Фред не был равнодушным. Он опасался принятия всех этих законов, которые уже никогда не отменят. Он перечислял их про себя, и тут у него в мозгу щелкнуло.

– Де Шассе, – воскликнул он. – Как же я раньше не сложил два и два?!

Эма и Блестер удивленно посмотрели на него.

– Весь вечер я пытался вспомнить, откуда я его знаю, этого Ришара. Так вот, он часто мелькает в СМИ, поскольку является самым молодым депутатом во Франции! Я его вижу время от времени на парламентском канале. Единственный правый чувак, который отказался голосовать за закон, ограничивающий права заключенных.

– Хватит делать из него ангела, – сухо возразила Эма.

– Ты смотришь парламентский канал? – с ужасом прошептал Блестер.

– Но я считаю его довольно открытым в социальных вопросах. Он либерал, вот и всё.

– Ага, как раз из тех, кто уверен, будто экономика важнее всего остального, а за то, чтобы система функционировала, должны платить люди. Супер, ты меня успокоил.

– Я только хотел сказать, что это не Ле Пен.

– Спасибо, я знаю. И не Гитлер тоже. Все, что я о нем говорю, – это только потому, что я желаю добра Габриэль.

– Тогда оставь ее в покое, – воскликнул Блестер, гася сигарету. – Она уже большая, сама разберется.

Фред решил, что пора протестировать методику Блестера по пресечению конфликтов. Из чистого любопытства он захотел проверить, настолько ли легко, как ему показалось, отвлечь внимание Эмы, и невинным голосом задал вопрос:

– Так что будем делать с клубом? Теперь, когда нам известно, где состоится собрание, как мы поступим?

У нее тут же возбужденно заблестели глаза. Самое невероятное заключалось в том, что она явно уже успела все обдумать. Им понадобятся служебные удостоверения. С настоящими фамилиями, но вымышленными местами работы, которые объяснят их присутствие на собрании. Она предложила сделать Фреда аналитиком рисков в инвестиционном фонде, а сама решила стать специалистом по территориальному планированию. Что до изготовления поддельных документов, тут она полностью доверяла Блестеру. Он рассказывал ей, что во время учебы в Институте изящных искусств развлекался подделкой контрамарок на концерты. А разве это, по большому счету, не то же самое? Блестер согласился, что задача решаема.

Несколько дней, оставшихся до собрания в “Клубе Леонардо”, Фред был очень занят. Во-первых, состоялся семейный воскресный обед, на котором Антуан показался ему странно заботливым. Обычно бывало так: если брат расспрашивал его о жизни, то лишь для того, чтобы подчеркнуть, насколько убоги все ее составляющие. Но в это воскресенье Фредовы ответы, казалось, по-настоящему интересовали Антуана. За кофе Фред рассказывал матери, как начальник похвалил его, и повернулся к брату в ожидании привычной насмешки над своей карьерой. Но Антуан не только не съязвил, как всегда, но в какой-то момент Фред даже поймал обеспокоенность в обращенном к нему взгляде. Он пришел в замешательство и заподозрил, что это беспокойство может быть связано с его недоверием к Эме. Возможно, Антуан как старший брат-защитник искренне опасался влияния, которое она могла оказать на младшего. А потом Фред перестал анализировать поведение Антуана.

Часть послеобеденного времени он обычно посвящал Водяной Лилии. Все уладилось, и она вроде бы больше не обижалась на него за неблагодарность. Их переписка возобновилась, хотя ему казалось, что он улавливает едва заметную сдержанность с ее стороны. Как будто она хотела удержать его на расстоянии. Эта перемена подталкивала Фреда к размышлениям о том, чего он на самом деле ждет от этих виртуальных отношений. Они никогда не обсуждали возможность встречи, однако, когда прошло возбуждение первых дней и электронных писем уже не хватало, чтобы наполнить его жизнь, все это стало терять для Фреда смысл. Что за эпистолярный роман? Они собираются всю жизнь играть в Бальзака и мадам Ганскую? В любом случае пока она не оставляла ему никакой лазейки, чтобы он пригласил ее на кофе. Пусть даже в их переписке и была некая интимная составляющая, у него складывалось впечатление, что она накрепко запирает все двери.

Это возвращало Фреда к волнующему вопросу, который он не решался сформулировать, хотя вопрос изрядно терзал его. Почему Водяная Лилия так стремится сохранить анонимность? Почему прячет свое лицо? Напрашивалось два возможных ответа: либо она изуродована, либо это суперизвестная звезда экрана, которая ищет на Майспейсе кусочек нормальной жизни. Фред, естественно, предпочел бы второй вариант. Он не обманывался насчет своего интереса к внутренней красоте. Он четко знал, что для него решающей является красота внешняя. Впрочем, наверное, поэтому все его любовные истории оканчивались неудачей. Он выбирал девушек по неправильным критериям. Достаточно было пары пухлых ягодиц – и хоп, он уже влюбился, хотя и понимал, что это никак не является надежным фундаментом прочного романа. Он раздумывал, какой будет его реакция, если он узнает, что она безобразна. Совершенно очевидно, что он не вынесет несоответствия Водяной Лилии тому образу очаровательной молодой женщины, который он уже создал. С другой стороны, в письмах Водяной Лилии проскальзывала интонация, характерная для красивых девушек. В том, как она к нему обращалась, имелись все признаки женщины, уверенной в своей соблазнительности. Такие вещи чувствуются. У нее нет комплексов по поводу внешности, он был в этом уверен. Значит, она кинозвезда, и никак иначе. Может, даже Виржини Ледуайен. Или Ева Грин.

Она твердо отказалась исключить его из списка друзей, и Фреду приходилось каждый день отклонять десяток-другой предложений дружбы. Он полагал, что постепенно поток ослабеет, но, к своему глубокому изумлению, заметил, что со временем обитатели интернета становятся все настойчивее. Кто-то апеллировал к его эмоциям, кто-то осыпал угрозами, но сам факт, что на его странице всего один друг, по всей видимости, возбуждал любопытство. Временами он подозревал, что разыгрывается странное соревнование: кто первым заставит его сдаться. Мировой заговор, цель которого – вернуть Фреда на путь истинный. Никто не имеет права быть в интернете и отказываться от общения. Это святотатство.

Второй настораживающей тенденцией, по мнению Фреда, было увеличение числа комментариев к его постам. Теперь, стоило ему выложить новый текст, как на него обрушивался поток сообщений. А поскольку Майспейс информировал его о количестве посетителей в день и в неделю, он с ужасом наблюдал за непрерывным ростом этих цифр. Одновременно перед ним вставал щекотливый вопрос: следует ли благодарить тех, кто хвалит его посты? Он попросил совета у Водяной Лилии, и она объяснила ему, что да, он должен говорить им спасибо – нельзя обижать своих читателей. Но поскольку Фред как раз не хотел обзаводиться читателями, он сделал из ее совета вывод, что нужно сидеть тихо и никогда не отвечать на сообщения “Других”[12].

Однако “Другие” оккупировали его страницу и продолжали прибывать, и если Фред оставался в сети весь день, его охватывало мучительное предчувствие неминуемой опасности.

Поэтому в вечер собрания в “Клубе Леонардо” Фред испытал облегчение, покинув дом и удалившись от зловредного компьютера. Он терпеливо поджидал Эму у выхода из метро и разнообразия ради размышлял, насколько его одежда соответствует ситуации. На этот раз Эма сыграла на опережение и ознакомила его с характерными внешними атрибутами сотрудника инвестиционного фонда. Поэтому ему пришлось одолжить у брата брендовый костюм под тем предлогом, что на работе отмечается выход на пенсию одного из сотрудников.

На улице было тепло. Фред рассматривал свое отражение в витрине закрытого магазина. Ему казалось, будто он напялил костюм пингвина, тем не менее нельзя было не признать, что выглядит он импозантно. Он изучал складки брюк на мокасинах и не сразу заметил приближающуюся бизнесвумен в темно-синем, явно сковывающем ее костюме. Он не узнал Эму, пока она не остановилась в нескольких сантиметрах от него, а на ее лицо не упал свет фонаря. Лодочки изменили ее походку, она собрала волосы в строгий пучок, макияж был сдержанным, декольте отсутствовало, и все это, вместе взятое, делало ее тусклой и невыразительной. Было заметно, что она довольна произведенным впечатлением.

– Не смотри на меня так. – Она похлопала его по плечу.

– Как-то мне странно, такое ощущение, что это вроде и не ты.

– Не парься, под костюмом у меня все же стринги. – Она замолчала, внимательно рассмотрела его с головы до ног и с удовлетворением сообщила: – Ты великолепен! Выглядишь более… более мужественно.

– Спасибо.

Они несколько секунд молча смотрели друг на друга, и между ними возникла странная неловкость. Потом Эма достала сигарету из сумки, точнее, из кожаного портфеля, заменившего ее обычные мешки, куда что только не напихано. Они направились к роскошному отелю, где должно было состояться собрание. Стояла отличная погода – теплый воздух с едва ощутимым ароматом жасмина, лилий и, может даже, дальних стран. Лувр был сдержанно подсвечен. Они спокойно шли под аркадами улицы Риволи, их шаги звучали тихо, звук усиливался только тогда, когда к нему присоединялось постукивание каблуков идущих навстречу пар. Они шли в своих пафосных костюмах по этому кварталу, где раньше никогда не бывали вместе, и неожиданно Фред кое-что вспомнил. За годы он об этом совсем забыл. В давние времена он десятки раз прокручивал подобную сцену в воображении. Ему было немного неловко использовать подружку старшего брата в эротических фантазиях. Два месяца он не мог избавиться от этой слабости. И в течение двух месяцев, засыпая, воображал себя, на десять лет старше и на двадцать сантиметров выше, прогуливающимся наедине с Эмой в романтических декорациях, облаченным в сдержанно-элегантный брендовый костюм. Себя он представлял взрослым мужчиной, а она в его мечтах оставалась все той же веселой школьницей. А потом все кончилось. Эма стала Эмой, и он больше ни о чем таком не думал. А вдруг я проснусь сейчас в своей постели с пушком семнадцатилетнего подростка на щеках, мелькнула мысль. Чисто абстрактная гипотеза. Теперь воздух показался ему более густым уже по-настоящему, и дышать стало труднее, жесты сделались менее натуральными, а на все лег отпечаток непривычной серьезности.

Любовный опыт Фреда, хоть и провальный, все-таки научил его распознавать эти мгновения неустойчивого равновесия. Он знал, насколько они хрупки и эфемерны. Магия безвозвратно растворяется, если не ухватить их, не попробовать упрочить, сделать постоянными. Такие ситуации приятны, с одной стороны, но сбивают с толку – или оцениваются как табу – с другой, поэтому в них все равно всегда испытываешь некоторую неловкость. К счастью, возможно, смутно догадываясь о вероятном развитии событий, если молчание продлится дольше, чем следует, Эма не умолкала ни на секунду. Она повторяла последние наставления: держаться незаметно, ни с кем не разговаривать, даже стараться избегать взглядов присутствующих.

– У меня с этим не будет никаких сложностей, – признался Фред. – Трудно будет тебе.

– Почему это?

Он развернулся к ней и, быть может, из-за пиджака, делающего его плечи гораздо шире, отдал себе отчет в том, что он значительно выше ее.

– Обычно, как только ты входишь в помещение, тебя сразу замечают.

Он постарался вложить в свое замечание максимум легкомыслия.

– Ну-у-у, да… – согласилась она, возобновив движение. – Кстати, как и тебя. Вспомни похороны Шарлотты.

Он с отвращением скривился:

– Нет. Бога ради, не вспоминай. Меня до сих пор трясет. Это был просто кошмар.

Эма отшвырнула окурок за бордюр.

– Но именно там мы с тобой снова по-настоящему разговорились.

– Да. И это было хорошо. Но я тогда не знал, зачем ты задавала мне все эти вопросы. И не мог тебе ответить, потому что задыхался в своей куртке.

– Я заметила… Знаешь, странно, что мы раньше не дружили. Даже после выпускных мы только иногда пересекались.

– Да… Да, но я полагаю, мы держались на некотором расстоянии бессознательно из-за Антуана. Интересно, почему именно сейчас все изменилось?

– Все просто. До меня доехало, что Антуан – кретин. Извини, что я так говорю о твоем брате. Но он вынуждает всех нас жить в невыносимой атмосфере террора. Что-то вроде того. Особенно невыносимой для тебя.

Фред вздохнул:

– Нет, он не кретин. И он не желает зла окружающим. Уверяю тебя. Он просто все время обо всех беспокоится и испытывает неодолимую потребность держать все под контролем.

– Он меня ненавидит. Впрочем, это взаимно.

– Нет, он тебя не ненавидит. Тебя нельзя контролировать, а это он и впрямь ненавидит.

Они повернули направо и остановились. Вращающаяся дверь отеля на противоположной стороне улицы сверкала золотом, подчеркивая своим светом полутьму, в которой они оба находились. Фред попробовал пристально посмотреть ей в глаза, как если бы это было в последний раз, и спросил более глухим, чем хотел, голосом, имеет ли какой-то смысл туда идти. Она стояла совершенно неподвижно и казалась такой маленькой рядом с ним. Воцарившееся полное молчание длилось и длилось – гораздо дольше, чем должно было. Напряжение становилось слишком сильным, настолько запредельным, что у Фреда перехватило дыхание. Он хотел, чтобы эта нестерпимая пауза никогда не кончалась. Он вгляделся в Эмины глаза, сначала в левый, потом в правый, и различил в них некоторое смятение. Но при этом она не шевелилась, словно полностью полагаясь на него. И пятнадцать сантиметров, разделявшие их лица, были в равной мере неприличными и непреодолимыми. Разве что он наконец-то решится. Хоть когда-то. Тут Фред начал вынимать руку из кармана – для чего? – и сделал движение по направлению к ней. Но в то же мгновение – или, может даже, за несколько наносекунд до него – она пожала плечами и решилась ответить. Он прервал движение руки, которая опять провалилась в глубину кармана, словно мешок со свинцом. В Эмином голосе звучала растерянность.

– Я уже ничего не знаю, Фред. Мне и самой стремно. Мы могли бы махнуть рукой и провести вечер в кафе. Вдвоем. Но потом мы пожалеем. Я обязана сделать это ради Шарлотты. Мой последний бзик. Если сегодня вечером мы ничего не узнаем, я бросаю. Обещаю тебе.

Он кивнул, они пересекли пустынную мостовую и вошли во вращающуюся дверь. Вестибюль был залит светом, и его отблески сразу ослепили их. “Нам пускают пыль в глаза. Или свет”, – пришло в голову Фреду. Дорогу в конференц-зал указывали позолоченные таблички, на которых элегантным почерком было выведено: “Клуб Леонардо”. Получается, он таки существует. У входа в зал дежурная, как и предполагалось, вежливо попросила их предъявить служебное удостоверение и удостоверение личности. Они молча протянули их. Она переписала данные на карточку и вернула им документы, пожелав приятного вечера.

Когда Фред вошел в зал, он ощутил такой же выброс адреналина, как в своих ММО при появлении нового главного босса. Ряды стульев выстроились перед небольшой эстрадой, на которой стоял стол с микрофонами. Эма нацелилась на места с краю, и Фред последовал за ней, задаваясь вопросом, не предвидит ли она вероятную необходимость поспешного бегства. В зале было человек тридцать. Некоторые пока стояли и о чем-то со смехом разговаривали, другие терпеливо дожидались начала. К счастью, никто вроде бы не обращал на них внимания. Успокоившись, они сняли плащи, и тут к ним приблизился элегантный молодой человек. Они с удивлением посмотрели на него.

– Вам нужен отчет о последнем собрании?

Эма утвердительно кивнула и поблагодарила его. Она рассеянно перелистывала брошюру. В строгой белой блузке она выглядела гораздо более хрупкой, чем в своих обычных нарядах с глубоким декольте. Фред поймал себя на том, что рассматривает ее затылок, склоненный над текстом. Поэтому он сильно вздрогнул, когда она схватила его за руку. Они взглянули друг на друга, и Эма резко отдернула руку. Она побелела как мел.

– Посмотри, – прошептала она, тыча пальцем в какую-то строку.

Список выступающих на собрании “Клуба Леонардо” 4 апреля

Фреду пришло в голову, что мода на выпендрежные гарнитуры ворда – полная жесть. Он был бы не прочь подписать петицию о запрете Comic Sans. Эма нетерпеливо постучала пальцем по мелованной бумаге:

– Да смотри же ты, блин!

Ее голос прозвучал непривычно пронзительно. Поэтому он проследил глазами за пальцем и спустился вслед за ним до низа страницы:

Шарлотта Дюрье, компания McKenture.

В ошарашенном взгляде, которым они обменялись, было примерно поровну потрясения и ужаса. Фреда охватило острое желание тут же смыться. Сердце его заколотилось, и он на собственной шкуре прочувствовал смысл выражения “в груди что-то оборвалось”. Шарлотта приходила сюда, Шарлотта умерла – скверный знак. Он схватил Эму за руку и прошептал: “Уходим”. Он так никогда и не узнал, последовала бы она за ним или нет. Потому что одновременно с его предложением на сцену поднялись трое мужчин, и старший из них постучал по микрофону, чтобы взять слово.

– Дамы и господа, добрый вечер. Благодарю вас за то, что пришли и приняли участие в работе нашего скромного дискуссионного клуба.

Веселые смешки в зале.

Фреду было ясно, что он безнадежно угодил в ловушку, но единственное, что можно было сделать, – это сосредоточиться на выступлении. Эма взяла его за руку, переплела его пальцы со своими, но он знал, что никакой двусмысленности в этом жесте нет.

– Вам известна цель нашего проекта “Да Винчи” – превратить наше культурное наследие в предприятие со здоровым и современным управлением и с неоспоримой конкурентоспособностью. Хочу еще раз выразить восхищение отвагой тех, кто принимает политические решения: она была необходима, чтобы инициировать процесс обсуждения с участием консультантов из частного сектора. Дискуссионные группы, включающие государственных служащих высшего уровня и представителей самых известных аудиторских фирм, положили начало формированию нового политического видения, согласно которому предпринимательские ценности наконец-то признаются полезными для всего общества в целом. Не следует забывать, что происходящее представляет собой “большой взрыв” в сфере администрирования. Беспрецедентный политический шок. После интереса, проявленного к культуре, сегодня вечером мы обратимся к транспорту и выслушаем различные предложения по повышению его рентабельности, поскольку рентабельность и качество идут рука об руку. Мы займемся транспортом в Парижском регионе. Надеюсь, что эта встреча будет такой же богатой и продуктивной, даже позволю себе сказать, рентабельной, как и прошлые. Но хватит болтать попусту, я передаю слово нашему экономическому консультанту, специалисту по транспорту – господину Рюмийи из компании McKenture.

Он протянул микрофон молодому человеку лет тридцати, на котором шикарный костюм странным образом выглядел затрапезно. Выступающий прочистил горло и немного помолчал, после чего обрушил на присутствующих неостановимый поток политической логореи. Из него Фред выловил знакомые идеи, присутствовавшие в ОРПГФ и досье “Да Винчи”, – однако устное изложение добавило им воинственности и полемического задора. Фреду было трудно сосредоточиться, мозг заблокировало имя Шарлотты в брошюре. Она приходила сюда, сидела в этом самом зале, выступала – как стоящий с микрофоном в руках молодой человек, возбужденный либерализацией общественного транспорта. Но что она говорила? Была ли более сдержанной? То, что сейчас произносилось, доходило до Фреда в форме громких фраз, пустой и напыщенной риторики, выраженной жалкими средствами скудного словаря. Бинарное мышление, исходящее из неотвратимости катастрофы, стандартные ораторские приемы и сомнительные силлогизмы для пущей убедительности – в общем, Аристотель на уровне песочницы.

– Если государство живет не по средствам, то Франция живет ниже своих возможностей, причем о некоторых из них никто даже не подозревает.

Франция – единственная такая страна, и мы больше не хотим быть исключением, подтверждающим правило.

Правда заключается в том, что мы пробовали всё, кроме того, что работает в других странах.

Начнем с нашей цели: мы хотим, чтобы ее перестали представлять в карикатурном виде.

Наша политика – инвестирование.

Для стран, которые сумели подготовиться к глобализации, она стала преимуществом.

Изменение метода – это три простые вещи, СЛИШКОМ ПРОСТЫЕ, РАЗУМЕЕТСЯ, ЧТОБЫ О НИХ ПОДУМАЛИ РАНЬШЕ.

Вопрос первоочередной важности – вдохнуть динамизм в жизнь предприятий. Речь не о том, чтобы ничего не регламентировать. Речь о том, чтобы и в экономической жизни сделать свободу правилом, а запрет – исключением.

Мы должны пойти еще дальше, поставив нашу налоговую систему на службу росту.

Мы должны перейти от триады “неэффективность – несправедливость – сложность” к триаде “конкуренция – равноправие – простота”. И подключить экологическое измерение.

Просто. Простой. Простая. Простые.

Необходимо действовать ответственно.

При масштабах наших дефицитов – невозможно даже рассматривать вероятность того, чтобы.

Нас называют гнусными ультралибералами.

Действовать. Действие. Необходимо. Действовать. Действовать. Действовать.

Вопрос не в том, хороша или плоха глобализация. Вопрос в том, чтобы узнать, готовы ли мы к ней. Организованы ли мы, чтобы использовать ее. И на чьей стороне мы хотим оказаться – победителей или побежденных.

Мы не согласны с тем, чтобы глобализация стала новым синонимом катастрофы.

Пусть глобализация – свершившийся факт, но необходимость жить в ней не приговор.

Сфера нашей ответственности. Наше убеж-дение.

Не является нормальным то, что…

Простота.

Если государство живет не по средствам, то Франция живет ниже своих возможностей.

Она разбазарила свой человеческий капитал в безработице, утечке мозгов и тридцатипятичасовой рабочей неделе.

Необходимо повысить покупательную способность, а не сокращать рабочий день.

ФРАНЦИЯ – ЭТО СТРАНА НЕ ТОЛЬКО тридцатипятиЧАСОВОЙ РАБОЧЕЙ НЕДЕЛИ, НЕЛЕГАЛЬНОЙ РАБОЧЕЙ СИЛЫ, ПОДОЖЖЕННЫХ АВТОБУСОВ И СОЦИАЛЬНЫХ ПОСОБИЙ.

Франция – единственная такая страна, и мы больше не хотим быть исключением, подтверждающим правило.

Молодой оратор, увлеченный лирическим порывом, замолчал, чтобы перевести дух. Он улыбнулся, как человек, который знает, что его поняли. После чего заговорил уже спокойнее:

– А теперь позвольте мне поделиться с вами одной из моих личных идей. Я бы даже назвал ее мечтой. Дерзость этой идеи могла бы испугать многих, однако если мы собрались здесь сегодня вечером, значит, мы привержены одним и тем же целям. Поэтому я уверен, что вы сможете оценить креативность этого предложения, которое мне особенно дорого. Конечно, широкая публика пока не воспримет его, еще слишком рано, но через несколько лет… Кто знает?

Тон вступления вырвал Фреда из дремоты, и он настороженно прислушался. Что еще они надумали? Какой еще экономический абсурд породили их больные мозги? Оратор продолжил, и его голос, в котором звучали заговорщические нотки, набирал силу:

– Приватизация общенациональных транспортных артерий – автострад, железных дорог – ключевой вопрос. Второй логический этап – проведение таких же реформ на городском транспорте. Автобусы, метро, трамваи, велосипеды, парковки. То, что полезно в большом масштабе, полезно и в меньшем, подсказывает нам логика. Но я приглашаю вас заглянуть вместе со мной немного дальше и разделить мою мечту.

Зачастую забывают, что весь этот транспорт – лишь капля в море. 74,2 % перемещений по городу совершаются не в автомобиле, не на общественном транспорте и, следовательно, остаются за рамками нашего грандиозного проекта. Они совершаются пешком. Естественно, невозможно провести тендеры на поставку ног (смех в зале). К тому же мы знаем, насколько сдержанно относятся в настоящее время к патентованию живых и тем более человеческих существ[13] (серьезные кивки присутствующих). Итак, пешеход остается неприкосновенным пользователем, однако мы можем действовать в его непосредственном окружении. Поэтому я рискну предложить вам немного безумную идею: давайте сделаем тротуары предметом конкуренции! Будем смотреть на вещи широко!

Обеспечим тротуарам более высокую конкурентоспособность! Почему то, что полезно для дорог, по которым передвигаются автомобили, не должно работать и для дорог, по которым идут пешеходы!

У нас грязные тротуары. Почему французские тротуары должны быть менее красивыми, менее роскошными, чем тротуары других стран? Разве французские пешеходы не заслуживают благоприятной окружающей среды? Сами принципы градостроительства способствуют возможности развития конкуренции, поскольку два тротуара находятся друг напротив друга. Почему идут по правому тротуару, а не по левому? В настоящее время выбор осуществляется по абсолютно иррациональным критериям, в значительной мере связанным с привычками и поведенческими стереотипами каждого пешехода. Давайте предложим этому пешеходу, который даже не задумывается об альтернативе для своего постоянного маршрута, реальный выбор.

Обслуживание тротуаров – слишком большая нагрузка на бюджеты городов, чье финансовое обеспечение уже и так в опасности. Не будем лишать себя помощи частного сектора. Представим себе улицу. Оба противоположных тротуара отвратительно неухоженны. Давайте проведем тендер и по его результатам передадим управление каждым тротуаром разным компаниям. Представляете, сколько сэкономит город?

Вы мне возразите, что гуманность – вещь хорошая, но, чтобы осуществлять обслуживание тротуаров, компания должна извлекать из этого определенную выгоду. А я отвечу, что, как всегда, гуманизм и экономика и в этом вопросе не противостоят друг другу, они шагают вперед, взявшись за руки (если мне будет позволено так пошутить). Давайте поразмышляем вместе. Чем более красивым, удобным и полезным будет тротуар, тем больше пешеходов выберут его. И чем их будет больше, тем более широкую аудиторию получат рекламные щиты, установленные на этом тротуаре. На телевидении подсчитывают рейтинги программ и доли аудитории каждого канала, чтобы оценить эффективность рекламы и вывести, соответственно, стоимость эфирного времени. Здесь то же самое. Компания, получающая деньги за установку рекламных щитов, будет, безусловно, заинтересована в том, чтобы ее тротуары были лучшими, так как они принесут ей максимум денег. Наши тротуары извлекут выгоду из этого здорового соревнования, а пешеходы получат дополнительный комфорт. Конкуренция была и остается самой эффективной системой. Ни одному городу пока что не пришло в голову капитализировать это потрясающее пространство передвижения. Давайте включим воображение. Давайте мечтать. Пусть у нас не останется никаких табу. Никаких табу. Никаких табу.

Оратор смолк, несколько секунд стояла тишина, после чего в разных концах зала вспыхнули аплодисменты. Эма и Фред озирались по сторонам, в изумлении раскрыв рты. Какая-то женщина в розовом костюме вскочила с места и крикнула “Браво!” с таким восторгом, что они остолбенели. Эма прошептала:

– Валим отсюда, я больше не выдержу!

Вставая, Фред подумал, может, стоит стукнуться головой об стенку, чтобы мозги встали на место.

Не произнеся больше ни слова, они покинули отель. Быстрым шагом прошли под аркадами улицы Риволи, потом мимо входа в метро и так же молча продолжили путь. Возле башни Сен-Жак Эма закурила вторую сигарету и спросила:

– Ты в это веришь? Нам это не приснилось? Может, мы ошиблись и случайно оказались в дурдоме? Или Ришар подшутил над нами? – В ее голосе проскальзывали нотки отвращения и ужаса. – И что нам теперь делать? В их дерьмовом мире? Притворяться?

Фред грустно улыбнулся:

– До сих пор ты вроде бы не одобряла мой выбор, скорее подсмеивалась над ним.

– Ты серьезно? Жить затворником? Это и есть твое решение?

– Не затворником, но максимально ограничить контакты, а заодно и личную ответственность за весь этот абсурдный бардак.

Эма выглядела совершенно выбитой из колеи, и такое состояние было для нее непривычным. Она остановилась и вцепилась в решетку сквера, вдоль которого они шли.

– Мне нехорошо. Сейчас меня, кажется, стошнит. Не знаю… Хочу, чтоб все опять стало как раньше.

Фред понимал ее. Она хотела продолжать жить в неведении, вернуться в то время, когда она еще не знала. Фредовы пресловутые таланты лишили его такой способности в раннем возрасте, но он завидовал людям, которые спокойно жили и свободно дышали, не задумываясь о последствиях чего бы то ни было. Они не были приговорены жить свободными. Как, например, его родители, которые безумно гордились тем, что произвели на свет компьютер с руками и ногами, и даже не подозревали, что он воспринимает свои способности как проклятие. На этот раз он чувствовал себя более закаленным, чем Эма, а заодно и более циничным, но его тоже слегка мутило, все казалось отвратительным. Даже ночная прохлада, непривычная пустота улицы Риволи, горгульи на башне Сен-Жак – память о паломниках, отправлявшихся в Сантьяго-де-Компостела, – не могли избавить его от дурноты. Дело принимало серьезный оборот. До сих пор он играл в игру, но после того, как прочел имя Шарлотты, ситуация вышла из-под контроля. И безумная речь, которую они выслушивали в течение двух часов, только усугубила его состояние. Ему хотелось рассказать Эме о комфортабельности диктатур, о сладости тирании, но у него не оставалось сил. Нужно было отдышаться.

– Может, зайдем в “Бутылку”? – предложил он.

– Нет. Я хочу домой. – Она помолчала. – Надо будет поговорить об этом.

– Ты имеешь в виду, с девушками?

– Нет. С другими. Со старыми друзьями.

“Поговорить со старыми друзьями”. Фред догадывался, что это очень неудачная идея, но, видя Эмино состояние, не стал делиться с ней своими соображениями. В результате Эмина инициатива оказалась одной из худших ее затей. А ведь все начиналось так хорошо. Она предложила компании поужинать в отличном ресторане с французской кухней в Маре, и все с удовольствием согласились. Начало вечера было сердечным, утиная ножка безукоризненной, все пребывали в прекрасном настроении, шутки, хоть и примитивные, были зато непринужденными. Гонзо горел решимостью избавиться от ярлыка тупого мачо, он задавал вопросы, интересовался всеми и каждым. Эма даже сказала ему, что, судя по всему, Алиса хорошо на него влияет. Жиль был в ударе и смешил всех так, как не делал этого уже давно. Единственным источником напряжения, обеспокоившим Фреда, стал настойчивый взгляд, которым его окинул брат, когда Фред усаживался рядом с Эмой. И всякий раз, когда она обращалась к нему, вплетая в свои высказывания намеки, имеющие смысл только для них двоих, он ощущал настороженное неодобрение Антуана. После горячего у беседы стало понемногу сбиваться дыхание, и каждый из присутствующих счел уместным поделиться с аудиторией кратким комментарием насчет своего пищеварения. Тогда Эма решила, что настал благоприятный момент для объяснения истинной причины этой встречи. Она напомнила, как с самого начала считала Шарлоттино самоубийство странным, если не подозрительным, и они должны признать, что это совершенно не похоже на ту Шарлотту, которую они хорошо знали. А потом она случайно узнала о ее работе над большим досье под названием “Да Винчи”, заказанным правительством, и в этом досье речь идет о том, чтобы сделать более рентабельным министерство культуры и, следовательно, музеи. И вот теперь она, Эма, подозревает, что Шарлотта собиралась предать эти планы огласке, опубликовав статью, которую как раз писала… Эма продолжала говорить, а Фред безуспешно пытался предугадать реакцию каждого из собравшихся. Она не умолкала около четверти часа, и никто ее не перебивал, а когда она закончила, наступила тревожная тишина. Первым ее нарушил Антуан. Он побледнел, и его лицо приняло сложный оттенок, в котором белый цвет смешивался с зеленоватым.

– Я тебе сейчас скажу одну простую вещь, Эма, и я полагаю, что все со мной согласятся: ты сумасшедшая. Буйнопомешанная. Будь я членом твоей семьи, я, скорее всего, употребил бы силу, чтобы поместить тебя в надлежащее заведение.

– Ну ты хватил, Антуан, – попытался успокоить его Жиль.

– Я хватил? Но я даже предположить боюсь, что она проделала, чтобы добыть эти сведения! Или, точнее, что они проделали, поскольку подозреваю, что мой долбанутый братец активно помогал ей.

На этой реплике Антуана к столу приблизился официант с десертным меню, но Жиль знаком попросил его уйти.

– Давайте рассуждать трезво, – предложил Гонзо. – Эма, ты отдаешь себе отчет в том, что у тебя нет никаких доказательств? Даже если Шарлотта занималась неким щекотливым проектом, это не означает, что ее убили. Тебе такое приходило в голову?

Он произнес это спокойно, но в голосе сквозила тревога.

– Не разговаривай со мной как с умственно отсталой. Будь честен, тебе-то самому ее самоубийство кажется правдоподобным?

Он выглядел смущенным.

– Если честно, не знаю. В последнее время я редко виделся с ней. К тому же, по-моему, никто никогда не ожидает самоубийства близкого человека.

– Жиль, ты часто встречался с ней? Что ты об этом думаешь?

– У нее не было депрессии, это точно. Но я бы сказал, что все-таки в последнее время что-то с ней было не так.

– Прекратите же! – завопил Антуан. – Прекратите отвечать ей, как будто ее идеи вообще можно обсуждать! Вы только еще глубже загоните нашу парочку в параноидальный бред, и это не лучшая услуга, которую можно им оказать.

– Не знаю, – признался Жиль. – Все это кажется мне полным безумием, но я не знаю, как отнестись к Эминым словам.

Антуан с размаху стукнул кулаком по столу:

– Что до полного безумия, могу поделиться кое-какой информацией. Супер. Сам убедишься, что эти двое окончательно свихнулись, – добавил он, вытянув указательный палец в сторону Эмы и Фреда.

В ту же секунду Фреда поразило интуитивное предчувствие, что сейчас старший брат глубоко унизит его. Он не догадывался, какой иск тот может предъявить, но в том, что роковое оскорбление последует, не сомневался. Эта смутная догадка подтвердилась, когда Антуан торжественно обратился к нему:

– Мне очень неприятно, Фред, я не собирался об этом говорить. Между прочим, даже с тобой. Но ты меня вынудил.

Потом он повернулся к Жилю и Гонзо и сообщил:

– Знаете, недавно мне звонил Тюфяк. Бедняге было так плохо.

Фред вытаращил глаза. О нет… черт возьми… только не это. До самой последней секунды он хотел верить, что в этом подлом мире все же существует справедливость и эпизод не выльется в то, чего он опасался. Эма послала ему вопрошающий взгляд, после чего перебила Антуана:

– Что ты такое говоришь? При чем здесь Тюфяк?

– Сейчас поймешь, – бесстрастно продолжил Антуан, и Фред втянул голову в плечи. – То, что я вам сейчас скажу, свидетельствует об их психическом состоянии. Тюфяк, которого не заподозришь в склонности к фантазиям, рассказал мне, что однажды вечером Фред поджидал его у дома. Он даже не знает, сколько тот там простоял. Фред едва ли не силой увлек Тюфяка в кафе, и после того, как в течение десяти минут нес какой-то бред, он – неловко повторять – признался ему в любви… Причем я так понял, что предложения были вполне конкретными. Фред даже взял его за руку.

Фред зажмурился и повторял про себя: “Если сосредоточиться, я смогу исчезнуть, это возможно”. Воцарившаяся тишина оставляла надежду на то, что его сверхспособности наконец-то проявились. Но когда он приподнял веки, то увидел, что все они повернулись к нему в ожидании его реакции.

– Нет, ну что вы, на самом деле все происходило совсем не так, – робко попробовал он объяснить.

– Ага! – возликовал Антуан. – То есть ты признаешь, что это произошло?!

– Да. Нет. – И с жестом отчаяния он заключил: – В общем, это недоразумение.

Эма привстала, приняв позу адвоката.

– А если бы Фред и был голубым, что бы это меняло, можешь мне объяснить?

– Я не голубой, – прошептал Фред, склонив голову к своей тарелке.

– Ты точно хочешь, чтобы я тебе объяснил, Эма? Я всегда считал Фреда немного странным, но все же не настолько, чтобы приставать к мужу своей умершей подруги. Это явно доказывает, что с ним что-то не так. И вот, глядя на него, которого затягивает в какую-то темную бездну, и на тебя, так и не оправившуюся от изнасилования, я отказываюсь видеть в вас разумных людей со здоровой психикой.

– Классный аргумент. Восемь лет назад меня изнасиловали, значит, я не могу считаться разумной. Нельзя же быть настолько ограниченным… Два года, проведенных с таким болваном, как ты, наверняка нанесли гораздо больший вред моему разуму.

– Все, хватит, еще немного, и это станет невыносимым, – прервал Гонзо.

– Ты прав, – согласился Антуан. – Давайте на этом остановимся.

Он положил салфетку на стол и поднялся. Надев пиджак, он в последний раз обернулся к Эме и Фреду:

– Еще один совет вам обоим. Если вы намерены изображать из себя пинкертонов, ваше дело, но я сильно не советую распространяться об этом.

После этих слов он покинул ресторан, не обернувшись. Официант воспользовался моментом, чтобы снова подойти к столу и протянуть меню. Жиль вздохнул и отрицательно покачал головой.

– Как по-вашему, он заплатит за себя? – поинтересовался Гонзо.

– Извините, ребята. Я не предполагала, что все так получится. Но я не остановлюсь, – предупредила их Эма.

– Не хочешь оставить расследование полиции? – предложил Гонзо. – Они опытнее нас с тобой.

Официант обогнул стол и протянул меню Эме. Она заказала шоколад по-льежски, и он ушел, довольный, выполнив свою миссию. Жиль сгребал ножом хлебные крошки, рассыпанные по столу.

– Если честно, – пояснил он, не поднимая головы, – я не думаю, что обращение к ним принесет какие-то результаты. Они только что официально закрыли следствие, придя к заключению, что это суицид.

– Значит, все кончено, – подвел итог Гонзо.

Фред и Эма заканчивали вечер одни, перед огромной порцией шоколада по-льежски, каждый со своей ложкой.

Она ковырялась в мороженом и вдруг заявила:

– Каким же придурком стал твой брат, с тех пор как бросил курить.

Фред покосился на нее:

– Эма… Он бросил курить пять лет назад.

– Я знаю.

Фред набрал полную ложку сливок и спросил:

– Что будем делать дальше?

Она проглотила свой шоколад и только потом ответила:

– Они правы. У нас нет доказательств. Начнем все сначала.

Плейлист:

Матье Богартс – Dommage

At the Drive-In – One Armed Scissor

Assassin – Shoota Babylone

Часть вторая

Глава 7

Отчаяние и диван

Это свалилось на Эму через неделю после злополучного ужина, и теперь она не сомневалась, что хуже уже не будет никогда. Впрочем, это единственное, о чем она была в состоянии думать. “По крайней мере, хуже уже быть не может”. Хотя иногда разнообразия ради являлись другие мысли. “Я полное дерьмо, мерзкий слизняк, размазанный по дивану”. Проходили часы и дни (если точнее, то три дня), но не просматривалось и намека на то, что инстинкт самосохранения проснется и заставит ее покинуть вышеназванный диван. Даже когда бутылка водки опустела, она все равно не сдвинулась с места. С этого-то все и началось. От отчаяния она купила бутылку и решила в одиночестве пить дома. Это было ее первой ошибкой – пить одной, запершись, когда тебе и так до ужаса плохо и настроение ниже плинтуса. Алкоголь задушил робкие поползновения выйти на улицу. Назавтра ровно то же сделало похмелье. Случившееся оглушило Эму, ее мозг отвергал всякую мысль об этом. Сидеть взаперти не было ее сознательным решением, она просто впала в прострацию.

Опустошив холодильник, Эма питалась засохшим хлебом и выдохшейся кока-колой. Никотиновый голод заставил ее разыскать запасы табака для самокруток, завалявшиеся со студенческих лет и каким-то непостижимым образом не пропавшие в многочисленных переездах. Вот так, обеспечив себя самым необходимым и расположив свои запасы в пределах досягаемости, она улеглась на диван, не собираясь его покидать. Когда Эма нажала на кнопку пульта, ее посетила отчетливая мысль, что она не выключит телевизор до следующего солнечного затмения. Это решение нашло подкрепление в неожиданном разнообразии программ. Независимо от времени дня или ночи, всегда можно найти какую-нибудь бредятину, позволяющую еще глубже погрузиться в отупение. После одиннадцати вечера кабельные сети кормили ее американским реалити-шоу типа Relooking extrême или Extreme Make-over[14]. Она чередовала их с документальными фильмами о дикой природе, где ее успокаивал серьезный закадровый голос. В самое глухое время, ближе к трем утра, когда после отчаянных скачков с программы на программу она была готова сдаться, всегда оставались каналы, непрерывно транслирующие выпуски новостей. Однако трагедии остального мира – финансовые кризисы, массовые сокращения, голодные бунты, псевдоприродные катастрофы, убийства – не успокаивали ее, а лишь утверждали во мнении, что этот мир окончательно прогнил.

Мобильник она, естественно, выключила, как и домофон, ее почтовый ящик, по всей вероятности, забит под завязку, однако плевать она на это хотела. Впрочем, все уже наверняка в курсе и догадываются, что у нее нет ни малейшего желания общаться. И вообще у нее не осталось никаких обязательств.

На жаргоне психиатров наверняка есть термин для такого состояния. Ката-что-то. Первое слово, пришедшее ей на ум, было “катастрофический”, но определение, которое она искала, было ближе к чему-то вроде кататонии. Короче, Эма окончательно впала в ничтожество и знала это. Но она отказывалась не только осмыслить то, что на нее обрушилось, но и вспоминать эту чудовищную сцену. Если уж выбирать, то легче думать даже о вечере в ресторане, когда Антуан с жаром доказывал ей, будто изнасилование лишило ее мыслительных способностей.

Эти три дня вернули ее к “Молодым и дерзким”, сериалу, который она смотрела главным образом в дни, когда болела и не ходила на занятия. Виктор, Никки, Эшли, Эбботы, Ньюмены – все они были на месте. То есть… персонажи-то оставались теми же, но, демонстрируя бодрящую наивность норм и правил драматургии, продюсеры не считали нужным убирать героя, если играющий его актер покидал сериал. Просто приглашали нового исполнителя, и остальные действующие лица упорно продолжали называть его “Джек”, делая это на протяжении трех ближайших серий как можно чаще, чтобы все запомнили, что таково новое лицо Джека. После “Молодых и дерзких” у Эмы наступал период полного мазохизма: около 14.30 начинался показ “художественного телефильма” на канале TF1. Главной целью этих лент было убедить зрителей в том, что мужчины – существа низкие, подлые, непостоянные, лживые, что они манипуляторы и все без исключения потенциальные насильники. Ей пришли в голову слова Мюссе, адаптированные к американским пригородам: “Все мужчины – лжецы, болтуны, лицемеры, гордецы и трусы, похотливые, достойные презрения”[15]. Сценаристы, конечно, использовали продолжение цитаты только применительно к похитительницам мужей – любовницам. “Все женщины – хитрые, хвастливые, неискренние, любопытные и развратные”. И все это, естественно, подводило к выводу: “Мир – бездонная клоака, где безобразнейшие гады ползают и корчатся в горах грязи”.

Она пока что не пролила ни слезинки из-за собственного поражения, но безостановочно рыдала над историями несчастных отважных женщин, сражающихся с жестокостями и несправедливостями жизни, представленными в широком ассортименте: сексуальные домогательства на службе, насилие в семье и неизбежное похищение ребенка после развода. Не исключалось, естественно, и сочетание этих напастей в зависимости от степени невезучести героини. Так, у ребенка могла быть неизлечимая болезнь, наследственное заболевание, но (внимание, принцип аккумуляции передряг) этот ребенок – плод насилия, стало быть, вы можете представить себе все мучительные перспективы несчастной женщины, вынужденной умолять злодея, чтобы он отдал сыну свою почку.

В основном во время рекламных пауз она возвращалась мыслями к исходной точке, к простому выводу, вокруг которого непрестанно кружила, ничего не извлекая из него, кроме бесконечного списка синонимов. Ее выгнали. Уволили. Выперли. Вышвырнули на улицу. Поблагодарили. Нет, “поблагодарили” не годилось, это не точное определение. Нельзя сказать, что главный поблагодарил ее. “Эма, благодарю тебя за то, что ты угробила свою карьеру”. В первый вечер – вечер бутылки водки – она, однако, была уверена, что все уладится. Правда, эта уверенность проистекала из того, что иной исход был попросту немыслим.

На третий вечер, когда она с головой погрузилась в повторный показ “Баффи – истребительницы вампиров”, шум на лестничной клетке или, точнее, как раз тишина заставила ее напрячься. Секундой раньше кто-то поднимался по ступеням, как вдруг звук шагов прервался на ее площадке. Она взяла пульт и уменьшила громкость. В ее дверь стучались. Инстинкт подсказывал, что надо бежать на кухню за самым острым ножом, однако, не слушая его, Эма осталась сидеть клушей на диване, а сердце колотилось так, будто вот-вот разорвется, и в голове крутилось: “Они явились ко мне, чтобы убить. Как Шарлотту”. Звон ключей заставил ее отреагировать, она схватила бутылку из-под водки и подняла вверх, на манер короля Артура с его мечом. Когда Блестер вошел в гостиную, она увидела, что его обалдевший взгляд мечется между ней, стоящей на диване и грозящей ему пустой бутылкой, и пространством вокруг этого дивана. Огрызки черствого хлеба на полу вперемешку с бумажными платками с засохшими соплями. Идиллическая картинка. А в центре – его подруга с посеревшим лицом и блестящей кожей, с черными кругами под глазами, в отвратительном спортивном костюме. Стоит на диване, где валяются одеяло, подушка и любимый плюшевый заяц. Он преодолел пространство в несколько шагов, заключил ее в объятия, и она наконец-то разрыдалась, словно большое дитя. Он разогнул пальцы, вцепившиеся в бутылку, поставил ее на пол и в течение получаса гладил Эму по спине, а она продолжала рыдать, пока не выплакала все слезы. Он попробовал ее поцеловать, но она вовремя догадалась отвернуть голову. Оказывается, не такая уж у нее кататония, если она вспомнила, что три дня не чистила зубы. Когда рыдания начали утихать, он сказал ей:

– Прими горячую ванну, это поможет тебе прийти в себя. А я пока приберу в твоем свинарнике.

Она подчинилась и, всхлипывая, направилась в ванную. Отрегулировала температуру, потом села на край ванны, уставившись на пятно неизвестного происхождения на спортивных штанах. Ей хотелось вернуться в комнату, спрятаться, зарыться под одеяло. Несмотря на шипение крана и звук льющейся в ванну воды, она слышала, как Блестер возится за дверью. Она закрыла глаза, и перед ними нарисовалось злое лицо главного, когда он вышибал ее. Эма подозревала, что крайняя свирепость его атаки и твердость интонаций были всего лишь средством скрыть смущение и чувство вины.

– Я тебя предупреждал. Таковы правила игры.

С технической точки зрения, уволить ее было несложно, учитывая слабое соблюдение условий подписанного ею контракта. Впрочем, это было первым и единственным официальным обоснованием, которое он ей представил: “Твое поведение в целом и твоя манера ведения некоторых расследований в частности вынуждают меня…” Со своей стороны, она сперва подумывала о том, чтобы обратиться в конфликтную комиссию, но случившееся вызывало у нее слишком сильное отвращение и растерянность, чтобы вешать на себя еще и это испытание. К счастью, он разговаривал с ней в обеденный перерыв, когда в помещении было практически пусто. Она успела затолкать все свои вещи в валявшийся под столом пластиковый пакет H&M и убраться по-тихому. Несмотря на то что Эма была предупреждена об увольнении за месяц и, значит, пока могла работать, она предпочла исчезнуть немедленно. Он обращался к ней как к чужой, без всякого тепла, прибегнув к стандартным формулировкам: “Мне очень жаль, но я вынужден… Нет необходимости разжевывать…” Она спросила его – и тут же почувствовала себя идиоткой, – не шутит ли он, поскольку все это возникло на пустом месте. В один прекрасный день главный вызывает тебя и вышвыривает с работы, ничего не объясняя. Схождение в ад началось по-настоящему, когда она заметила напряженное выражение его лица. “Я не шучу такими вещами”. Ей казалось, что она провалилась в настолько жуткий кошмар, что в первую минуту даже не пыталась докапываться до причин, спрашивать почему. Только после пятнадцати минут разговора – пятнадцати минут хватило, чтобы уничтожить три года работы, не самой напряженной, конечно, но вынуждающей жертвовать личным временем, – он наконец-то раскололся.

– На тебя пожаловались, и руководство решило, что ты перешла границы допустимого. Подделка рабочего удостоверения с целью проникнуть куда-либо – серьезное нарушение. Я ничего не могу с этим сделать. Я тебя предупреждал. Таковы правила игры.

После этого они стали орать друг на друга, а затем она ушла, хлопнув дверью.

Эма разделась и забралась в ванну. Она подняла рычажок, который переводил воду из крана в душ, и установила лейку на удобной высоте. Вода в ванне доходила до середины икры. Ей не хотелось сидеть в стоячей воде, она нуждалась в движении, ей надо было, чтобы вода скользила по плечам. Она встала под душ, и по ее телу пробежала дрожь. Вода была обжигающе горячей. Какое-то время она продолжала всхлипывать, не двигаясь под струями. Попыталась сконцентрироваться на ощущении воды, стекающей по коже, и опустила голову. Она увидела скрюченные пальцы ног на эмалированном дне ванны, облупившийся красный лак, синяк на левом колене, проступающий на бедрах целлюлит, чуть вздувшийся живот, слегка обвисшие груди. Пока все это еще не бросалось в глаза, но кожа начала понемногу терять эластичность. Едва заметные признаки свидетельствовали о том, что безжалостный механизм запущен. В детстве она часами рассматривала себя, и вот сейчас ей с трудом верилось, что перед ней то же самое тело. Она находила то, что и раньше отличало его от других – форму пупка, шишку на ноге, образовавшуюся после падения с велосипеда, – но теперь это был уже взрослый вариант. Она старела, а личные достижения, призванные компенсировать начавшееся разрушение, отсутствовали. Она не могла противиться течению времени, но если бы у нее был солидный счет в банке и перспективная работа, если бы… Успех – помог бы ей приглушить неуправляемый страх старения. Она сообразила, что уже старше Курта Кобейна. И если не случится невероятное пространственно-временное чудо, лучше не будет. Ей стало ужасно жалко себя.

Эма знала, что единственное правильное решение – выбросить это из головы. Чем больше она будет фокусироваться на многочисленных признаках упадка, тем глубже провалится в депрессию. Но ей надоело. Надоело, что все так жестоко. Так сложно. Так неподъемно. Надоело брать на себя ответственность, принимать решения, делать выбор, планировать. Сейчас пора бы заняться расчетом пособия по безработице. И подключить все связи, чтобы найти работу. Слишком со многим нужно справляться одновременно. Шарлотта, проект “Да Винчи”, “Клуб Леонардо”, старые друзья, окончательно записавшие ее в буйнопомешанные, Габриэль, которая дуется на нее, Алиса и Гонзо, собственные амурные проблемы, а тут еще и увольнение. Многовато для одного человека. Как если бы все неудержимо двигалось в направлении катастрофы. Ее личной катастрофы. Персонального краха, прямо сейчас, здесь, под душем. В Эминых мозгах все перепуталось, она не могла оценить ситуацию в целом, ее разум опасно пошатнулся. Ничто не вписывалось в нормальный ход вещей. Когда все окончательно пошло вразнос? Если задуматься, это началось в ту минуту, когда на похоронах она увидела гроб и в нем тело Шарлотты.

Она вошла в роль деловой женщины, решительно справляющейся со всеми трудностями, и тем самым скрыла от себя абсурд ситуации. Теперь же она хотела только одного: пусть все станет как раньше. Ей безумно хотелось позвонить Шарлотте, объясниться с ней, сказать, что больше не злится. Она бы все отдала за то, чтобы посидеть с ней в кафе. Шарлотта не могла взять и умереть, тем более таким образом. Точно так же Эма не могла быть уволена. Все это чушь какая-то. Она вспоминала обрывки лекций по Кальдерону. Жизнь есть сон. Матрица. Наша реальность выстраивается посредством языка. А если наш мир, который мы для себя очертили, – всего лишь иллюзия? Вербальная иллюзия. Как отличить подлинное от фальшивого? Правда ли, что Шарлотта покончила с собой? Или ее убили? Эму учили, что наше восприятие реальности – это языковая модель, которую ни в коем случае нельзя смешивать с внешним миром, ни для кого не доступным полностью. В модели Антуана семейная жизнь – норма, изнасилование превратило Эму в сумасшедшую, а Шарлотта покончила жизнь самоубийством. Чем его модель мира хуже Эминой, в которой, если кратко, можно прийти в себя после изнасилования, семейная жизнь абсолютно противоестественна, а Шарлотту убило таинственное либеральное лобби, которое собирается выставить на продажу собор Парижской Богоматери? Эма сказала себе, что все это, возможно, лишь набор умственных конструкций, порожденных ее подсознательными страхами. У нее нет никаких доказательств, а непрерывно прокручивая эти вопросы в голове, она постепенно теряет рассудок. И тогда позиция Антуана приобретает смысл. А вдруг она попросту безумна? Разве, с объективной точки зрения, эта версия не столь же правдоподобна, как ее теория заговора?

Она подставила голову под потоки горячей воды. Возможно, пора для начала принять тот факт, что Шарлотта умерла, а уж потом отвечать на все вопросы.

В пучине полнейшего маразма, куда погрузился ее больной мозг, Эме не удавалось отыскать ни одной хорошей новости, за которую можно было бы ухватиться, чтобы не провалиться в бездну прямо сейчас. Ни намека на хоть какой-то повод порадоваться или на проблеск надежды, который бы удержал ее на плаву. Последним светлым пятном была покупка ботинок. А в остальном – только заморочки, действительные или воображаемые. Но ведь она вроде бы получила всю причитающуюся порцию неприятностей, значит, оставалось поверить, что универсального принципа равновесия добра и зла для каждого индивидуума не существует. Или что кто-то допустил ошибку, распределяя положительное и негативное. Ошибку в дозировке. Безумна я или нет, подумала она, по сути это ничего не меняет, меня так и так развели. Ее накрыла волна печали, и Эма скользнула на дно ванны. Она долго сидела не двигаясь, пока обеспокоенный Блестер не открыл дверь и не нашел ее рыдающей. Он выключил воду, закутал Эму в полотенце, отнес в постель, укрыл одеялом и подождал, пока она не уснет в слезах.

Необъяснимым образом, а может, благодаря одному из чудесных снов, которым удается облегчить бремя нашей действительности – например, где ты выигрываешь в лотерею, становишься актрисой, получаешь “Оскара” и смотришь сверху вниз на главного, который приполз на брюхе, чтобы взять у тебя интервью, – в общем, Эма проснулась наутро в невероятно благостном расположении духа. Не отрывая головы от мягкой подушки, она приоткрыла глаза и увидела, что ее окружают шелковистые узоры чистого постельного белья. Она довольно улыбнулась и решила еще немного полежать, чтобы насладиться этой неожиданной приятной переменой в своем состоянии. Во всяком случае, одно неоспоримое преимущество имелось: ее не мучила совесть из-за опоздания на работу. Она машинально потерлась ступней о простыню и наткнулась на ногу спящего Блестера. Возможно, она поменяет свое отношение к совместной жизни. Жизнь вдвоем выглядела существенно легче. Нужно быть честной с собой: ипохондрик он или нет, ей с ним хорошо. Они не скандалили уже несколько недель, а его вчерашняя забота искренне тронула ее.

Выбравшись из постели, она заметила, что Блестер, кроме того, еще и убрал всю квартиру. Гостиная и кухня безупречны, ни следа недавнего разгрома. Была хорошая погода, солнце освещало гостиную. Она нашла на столе мобильный телефон и включила его. Приготовив чай, села за стол и со вздохом решилась проверить почту. Ничего экстраординарного ее не ожидало. Куча спама, сообщение из бухгалтерии, Алисино “Пошли они все в задницу, ты – лучшая”, “Звони, как захочешь” от Фреда. Самым впечатляющим было глухое молчание Габриэль. А ведь Алиса должна была ей все рассказать. Сигареты Блестера лежали на столе, и она закурила. Они с Габриэль не виделись с того аперитива у Ришара-любовника-праволиберала, и Эма не имела представления о том, в каком состоянии сейчас их дружба. Пора созывать собрание Стерв. Она разослала мейлы, сообщив об окончании кризиса, и предложила встречу на высшем уровне.

Назавтра, перед тем как войти в “Бутылку”, Эма сжала руку Блестера. Она попросила, чтобы он пошел с ней. Почему ей этого захотелось, она не знала, ведь это просто вечер с друзьями, однако она подозревала, что ей понадобится поддержка. Когда она увидела вывеску и входную дверь, ей показалось, что она не появлялась здесь целую вечность. Все трое уже были на месте… точнее, четверо, потому что ее ждал неприятный сюрприз: за стойкой стоял Гонзо, обнимавший Алису за талию. Эмина ладонь еще лежала на ручке двери, когда у нее возникло параноидальное подозрение. Почему все уже на месте, если они с Блестером явились раньше назначенного времени? Может, они провели предварительное собрание без нее?

За полчаса до этого Фред стоял перед стойкой и говорил Алисе:

– Нет-нет! Не наливай мне пока! А то я опять первым надерусь. Я что-нибудь выпью вместе с Эмой.

Эма назначила им встречу в девять вечера, но поскольку Габриэль помнила, что это время неудобно Фреду из-за нестыковки с окончанием работы, она предложила ему прийти сразу из офиса. Такая забота его особенно тронула, потому что на прошлой неделе он повел себя как последний идиот. Алиса тогда собрала экстренное заседание, и Фред, который не успевал зайти домой, дожидался назначенного времени в другом заведении на той же улице. Габриэль шла мимо и заметила его. А Алиса заставила пообещать: “Даже если ты явишься за двое суток до нужного часа, будешь сидеть в “Бутылке” вместе со мной”. Он догадывался, что Стервы почти признали его своим, они звонили ему даже в отсутствие Эмы. Во время внеочередного собрания, которое можно назвать, как минимум, бурным, он даже почувствовал себя настолько уверенно, что взял слово и выступил в защиту Эмы, которой Габриэль не простила ее поведения у Ришара. Он с изумлением констатировал, что девушки внимательно выслушали его мнение. Этого оказалось достаточно, чтобы компенсировать проблемы, связанные с его жизнью в интернете. Он попросил Алису налить ананасного сока. Габриэль села на соседний табурет и сказала, подмигнув:

– Слушай, твой блог пользуется бешеной популярностью. Он собирает все больше откликов…

Фред вздохнул:

– Да. Но это не совсем то, чего я хотел. Э-э-э… я говорю себе, что все постепенно успокоится. Раз я не отвечаю на сообщения, людям со временем надоест.

– Я бы не была в этом так уверена. Отказ всегда возбуждает толпу.

Заскрипела дверь, они обернулись. В дверях появился Гонзо с широкой улыбкой на лице, подошел к стойке и наклонился, чтобы поцеловать Алису. Она повернулась к ним и заявила:

– Попрошу без комментариев, пожалуйста.

Ох, мелькнуло в голове у Фреда, вряд ли это доставит удовольствие Эме. Однако, к его великому удивлению, та явилась в сопровождении Блестера. Когда они переступили порог, Фред получил возможность наблюдать за цепной реакцией раздражения. Эма нахмурила брови при виде Гонзо, хотя тот постарался предупредить любые критические замечания, заявив:

– Я хотел узнать, как дела. Мы все за тебя волновались.

При виде двух пар зрачки Габриэль сузились, превратившись в две бойницы, и она не удержалась от реплики:

– Судя по всему, я вполне могла пригласить Ришара.

Габриэль была права. Не сговариваясь, они привели своих молодых людей, несмотря на то, что не уставали в полный голос декларировать независимость. Только Габриэль открыто заявляла, что ведет совместную жизнь с Ришаром, но ни за что не привела бы его – Фред успел заметить, с каким пиететом она относится к традициям. Ей бы даже не пришло в голову предложить такое. Эма закусила губу и промолчала.

Всем стало немного неловко, но, к счастью, Эма решилась на первый шаг.

– Извините, что ушла в глубокое подполье, но я была в плохой форме.

– Не волнуйся, мы понимаем, – успокоила ее Алиса.

Молчание. Все смотрели на Эму, явно чего-то ожидая, а она как будто недоумевала. В конце концов Алиса решилась:

– Может, ты не хочешь об этом говорить, но… Что случилось? Тебя уволили из-за твоих опозданий?

Эма бросила на них изумленный взгляд, потом повернулась к Блестеру, чтобы он разделил с ней удивление. Но в глазах Блестера стоял тот же вопрос, что и у остальных.

– Стоп, вы хотите сказать, что не знаете, почему меня выперли?

Они покачали головой.

– Но ты-то, Блестер, должен знать?

– Откуда? Ты мне ничего не объяснила. А в конторе никто не догадывается, что произошло. Нам лишь сказали, что ты на время ушла в отпуск без содержания. Но поскольку ты была недоступна, а я не очень-то верил в эту историю с отпуском, я в конце концов пошел к главному. Он объяснил, что был вынужден уволить тебя за серьезное нарушение.

Она простояла несколько секунд, раскрыв рот, и Гонзо потерял терпение.

– Ну и?.. За что же тебя все-таки выгнали?

Эма повернулась к Фреду:

– А у тебя не было проблем на работе?

– Нет.

– Тебе повезло. Потому что меня-то вышвырнули из-за нашего с тобой визита в “Клуб Леонардо”. Они просекли, что я там была, и кому-то это сильно не понравилось.

– Но как они могли узнать, что ты там была? – спросила Габриэль, впервые обратившись напрямую к Эме.

– Удостоверение личности. Поскольку они их проверяют, наши настоящие фамилии стали известны, ведь поддельными были только служебные удостоверения. А на входе они записывали фамилию и место работы каждого гостя.

– А почему тогда Фреда не тронули?

– Видимо, проверяют не всех подряд. Но из-за моей бурной дискуссии с министром на меня уже жаловались в редакцию. А я говорила с ней конкретно о досье “Да Винчи”. Поэтому можно предположить, что я попала в их черный список. Когда они увидели, что любопытство привело меня даже в их клуб, они надавили на руководство газеты.

Все застыли, как громом пораженные.

– Черт побери, но это сверхсерьезно, – прошептал Гонзо.

– Вот сволочи, меня от них тошнит, – высказался Блестер.

– Что и говорить, дикое свинство, – подтвердила Алиса.

– Конечно, – согласилась Эма. – Но я ничего не могу изменить.

После долгого молчания Фред спросил:

– И что теперь?

– Теперь… – повторила Эма, воздев руки к небу. – Ничего. Что я могу сделать? Если я хочу найти другое место, лучше перестать лезть во всякое дерьмо. Да и вообще, я же всю дорогу жаловалась на эту работу.

– Ты смотришь на вещи философски…

– Не очень… Это только так кажется.

Затем разговор перешел на последние новости, которые Эма пропустила: они, как выяснилось, были малозначительными. Она поймала взгляд Фреда и осторожно показала ему глазами на Габриэль. Фред покачал головой, он и сам обратил внимание, что красавица д’Эстре держится как-то особенно отчужденно. Эма подошла к нему и шепотом спросила, как он считает, не Блестер ли тому причиной. Она объяснила, что оказалась между двух стульев. Если бы она не позвала Блестера, это выглядело бы так, будто она просто использовала его, когда ей было плохо. Кроме того, ей нравилось, что он будет на вечере Стерв, она хотела, чтобы он поучаствовал в нем с ней вместе. Впрочем, они ведь с Фредом вполне ладят, разве нет? Услышав свое имя, Блестер присоединился к Эме и Фреду.

– Ну что, супердрузья, сплетничаете обо мне? – Потом, склонившись к ним с заговорщическим видом, заметил: – Габриэль вроде немного злится?

Слегка смутившись, Эма объяснила, что той не нравится, что они пришли со своими парнями.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, это ничего не изменит. И в любом случае тут Гонзо, который не отлипает от Алисы.

Он сказал, что сейчас все решит, подошел к Гонзо и похлопал его по спине:

– Слушай, старичок, у тебя вроде скутер? Не подбросишь?

– Э-э-э… Знаешь, сегодня вечером я планировал проводить кое-кого другого.

– Не сомневаюсь, но, может, стоит оставить девочек одних? Ты так не считаешь?

– Не-а, – искренне ответил Гонзо, но, поймав настойчивый взгляд Блестера, спохватился: – Ой, да, конечно. Пусть поболтают о туфлях и накладных ногтях.

Когда они прощались, Фред пробормотал:

– Я тоже пойду.

– Нет, – резко возразила Габриэль. – Я хочу, чтобы ты остался.

Широкая улыбка осветила его лицо. Парни ушли, и Алиса решила, что сейчас самое время выставить водку. Габриэль попросила у нее ложку, что их несколько удивило, но тут она поднялась с табурета и постучала ею по стопке.

– Не знаю, подходящий ли сегодня вечер… но я должна сделать заявление. Торжественное заявление.

Ее голос немного дрожал. Наверное, она это заметила, потому что быстро опрокинула стопку, проглотив водку единым духом, и только после этого продолжила:

– Ришар сделал мне предложение.

Алиса, Фред и Эма обменялись ошеломленными взглядами.

– Что? – задохнулась Алиса. – Можешь повторить?

– Он предложил мне выйти за него замуж.

– Но… и что ты ответила… – спросила Эма с легким ужасом в голосе.

Габриэль послала ей загадочную улыбку.

– Единственную вменяемую вещь, которую можно ответить в таких обстоятельствах.

– Ну давай уже! Колись, – потеряла терпение Алиса.

– Я сказала, что подумаю.

Эма не удержалась от вздоха облегчения.

– И… ты подумала? – осмелился спросить Фред, который выглядел таким же напуганным, как девушки.

– Конечно, но такое решение с лёту не принимают.

– Но разве ты не его любовница? – удивилась Алиса. – Я не сильна в терминологии, но это же значит, что у него уже есть женщина? Или нет?

– Ты вполне сильна в терминологии. Да, у него кто-то был, но он с ней порвал перед тем, как сделать мне предложение. Мне нужен ваш совет, девочки. И твой, Фред. Я не знаю, как поступить.

– А нельзя ему ответить, что, может, когда-нибудь, но не сейчас?

– Нет. Ему нужен четкий ответ. Никаких “может быть”.

– Погоди, я не понимаю. Почему именно сейчас? К чему такая срочность?

Они заметили, что Габриэль замялась, словно ей неудобно объяснять.

– Сроки поджимают? – предположил Фред.

– Как это? – спросила Алиса. – Тебе что-то известно?

– Нет, ему ничего не известно, просто наш маленький Фред очень умный, – возразила Габриэль.

Фред порозовел.

– Достаточно быть в курсе. Объясни им.

– Нет. Они разозлятся.

– Эй, мы, наоборот, разозлимся, если вы не прекратите свои намеки.

Габриэль схватила Фредову стопку и проглотила ее содержимое.

– Обещаете, что не разозлитесь? Особенно ты, Эма?

– Обещаю. Знаешь, я сейчас…

– Ришар собирается принять участие в парламентских выборах. Его карьера набирает обороты. Он хочет воспользоваться обновлением политических кадров.

– И что? Для этого жена не нужна! – вскинулась Алиса.

– Очень даже нужна. Он хочет, чтобы его частная жизнь не вызывала вопросов, а сам он мог рассчитывать на того, кто рядом. И ему важно знать это до того, как он ввяжется в предвыборную борьбу.

Судя по их сосредоточенным лицам, Алиса и Эма совершали титанические усилия, чтобы уяснить настоятельную необходимость женитьбы.

– Это нормально, что я до конца не уверена. Союз с политиком не очень-то удался моей прапрапра.

Фреду не нравилось, когда между людьми возникало напряжение, особенно если это были такие подруги, как Эма и Габриэль. Поэтому он вздохнул с облегчением, услышав, как перед уходом Эма бросила Габриэль:

– Видела? Я не разозлилась…

Габриэль приобняла ее, тогда как обычно избегала любых физических контактов и даже не целовалась со Стервами при встрече и прощании. А потом добавила:

– Очень сочувствую тебе, Эма. Если что, я с тобой…

После собрания Стерв Фред пребывал в приподнятом настроении. Он даже поймал себя на мысли “Ура, я теперь тоже Стерва”. Тот факт, что Габриэль попросила его остаться, окончательно перевел его из клана парней в клан Стерв. А вот и нет, поправил он сам себя. Стервы не противопоставляют мужчин женщинам. Конечно, все это могло также означать, что он докатился до незавидного положения “лучшей подружки”. Но с прагматической точки зрения, поскольку ни одна из трех девушек так и так на него не позарится – подобная идея даже теоретически не могла прийти им в голову, – то ему не о чем сожалеть и нет опасности упустить шанс из-за статуса новоиспеченной Стервы. Теперь он даже не понимал, каким образом по дороге в “Клуб Леонардо” мог учуять некую двусмысленность между собой и Эмой. Он отнес это на счет их маскарада и ролевой игры, которую они затеяли. Если тогда и возникло нечто подобное – а это еще нужно доказать, – то не между Эмой и Фредом, а между ней и мужчиной в костюме. Иногда он не мог объяснить, почему она так старается быть доброй подругой, но догадывался, что дело не в жалости, а в своеобразном проявлении материнского инстинкта. Или, точнее, инстинкта старшей сестры. Она вела себя так уже в лицее, когда встречалась с Антуаном. Как, впрочем, и Шарлотта. По всей видимости, его застенчивость и внешняя хрупкость вызывали у сверстниц желание взять его под крыло.

Вернувшись домой и включив компьютер, Фред тут же вспомнил, что ему сказала Габриэль. Он искренне рассчитывал на усталость завсегдатаев интернета, которые, он надеялся, забудут его блог, и тогда он сможет вернуться к анонимности, с которой не должен был никогда расставаться. Однако Габриэль д’Эстре с ее глубинным знанием человеческой души – или, по крайней мере, с тем знанием, которое Фред ей приписывал в связи с ее историческими корнями, словно благодаря им из века в век, из поколения в поколение таинственным образом передается некая особая проницательность, – так вот, Габриэль д’Эстре совершенно не уверена в действенности его метода “Я залягу на дно, и меня забудут”. А вдруг она права? Помимо комментов, Фред получал все больше личных сообщений. Он никогда их не просматривал и не знал, о чем они. Грубо говоря, он вел себя так, будто ничего не происходит, глубоко зарывшись головой в песок. Его пребывание на Майспейсе сводилось к выкладыванию время от времени текстов и к ответам Водяной Лилии, отношения с которой стали более спокойными. Как ни странно, ее вроде бы тоже начал беспокоить размах его популярности. Она рассказала, что с недавнего времени ей пишут незнакомцы, желающие знать, почему она его единственный друг, как она этого добилась и знакома ли она с ним “по-настоящему”. Запаниковав, она согласилась убрать его с верхней строчки списка друзей, не без некоторого чувства вины. Фред был убеж-ден, что посетители приходят только со страницы Водяной Лилии, значит, уже завтра он заметит разницу. Но выяснилось, что ничего не изменилось. Через неделю после того, как она удалила его из топа, у него оказалось столько же, если не больше, посещений, просмотров, комментариев и сообщений. Этого он никак не мог объяснить.

В тот вечер Фред решился прочесть одно из личных сообщений, переполнявших его ящик. Он выбрал его наугад.

Привет!

Я уже отправила три письма, но позволю себе быть настойчивой в надежде, что в конце концов дожму тебя. Мое предложение остается в силе. Но даже если ты откажешься дать мне интервью (которое, кстати, могло бы выйти классным), я все равно намерена посвятить тебе статью. Естественно, я включу в нее ссылку на твой блог. С наилучшими пожеланиями, Сара.

Это было в тысячу раз хуже, чем все, что Фред мог вообразить в своих параноидальных фантазиях. Он быстро закрыл страницу и запретил себе задумываться над содержанием этого послания. Его страусиная тактика оказалась в результате самой правильной, то есть способной лучше других обеспечить ему относительное спокойствие духа. Он вышел из интернета, отключил компьютер и пошел спать, клянясь, что больше никогда не прочтет ни одного сообщения. Всего этого на самом деле не существует. Доказательство: все происходит в виртуальном пространстве.

Но назавтра, сидя на работе, облокотившись на стол и сжав влажное от пота лицо в ладонях, Фред с грустью глядел на пустой коридор. Не только духота давила на него. Он потихоньку начал сознавать, что ему не удастся до бесконечности отрицать существование этого феномена. В сложившейся ситуации это невозможно. Вот уже и журналистка хочет взять у него интервью. Написать о нем статью. Тучи сгущались. Возможно, ему придется как-то реагировать. Тогда нужно уже сейчас, на начальной стадии, очертить точный масштаб грозящей катастрофы. Да, нужно, но не станет же он ради этого читать все личные сообщения подряд. Ему необходимо получить более цельную картину происходящего. Фреду никогда раньше не приходило в голову гуглить себя, а уж тем более свой ник. Но сегодня это показалось ему единственным решением, позволяющим оценить размеры бедствия. После обеда на работе было непривычно спокойно. Как будто обрушившаяся на город жара лишила сил всех его сослуживцев. Царило глухое безмолвие. Итак, Фред включил гугл, предчувствуя, что сейчас он узнает нечто, знаменующее конец спокойствия. Его этаж был погружен в полную тишину и неподвижность, но когда на экране появилась страница с результатами, ему показалось, будто здание заколебалось от землетрясения, раздался оглушительный грохот и разразилась буря, которая вот-вот разобьет все стекла.

Набрав в гугле Persona, Фред увидел, что его блог стоит выше фильма Бергмана.

Его тексты копировали, перепостили и цитировали в других блогах. Множество ссылок вело на его страницу в Майспейсе. Именно из-за этого исчезновение Фреда с первой строки у Водяной Лилии ничего не изменило. Слишком поздно: ссылки повторялись на десятках сайтов. Он с изумлением узнал, что несколько интернет-изданий успели посвятить ему статьи. Он прочел их, и они показались ему пугающе странными. Как, впрочем, и вся ситуация. В статьях превозносили его стиль, великолепное построение фразы и иронию, его лингвистические находки и неологизмы, но особо отмечали выдающийся “актуальный способ мышления”. Фреда успокоило лишь то, что этот водопад похвал изливался в узком и достаточно замкнутом кругу так называемых независимых интеллектуалов. Однако в этой среде он, несомненно, был чем-то вроде мини-знаменитости. Он также с удивлением констатировал, что чаще всего его характеризуют словом “депрессивный”. Сам Фред считал себя скорее человеком веселым. В одной из статей под названием “Персона, или Депрессия компьютерного гика”, автор провел более глубокий, чем у других журналистов, анализ Фредовых текстов и даже отыскал и откомментировал содержащуюся в них символику.

В связи с революцией в интернете нам сулили золотые горы, однако до сих пор ставшие ее следствием художественные тексты, которые ниспровергали общепринятые принципы, не удовлетворяли наши ожидания. Так было до того майского дня, когда некто неизвестный (или неизвестная) швырнул (или швырнула) в сеть, словно бутылку с зажигательной смесью, свой блог, который умом, тонкостью и искренностью далеко превосходит большинство работ, публикуемых на бумаге.

[…]

Естественно, ник Персона выбран не просто так. Само название фильма Бергмана и имя медсестры – Альма – являют собой аллюзию на конфликт между социальной маской (Персона) и подсознанием, душой (Альма-анима), конфликт, который, согласно Юнгу, порождает страдание.

[…]

Здесь уже с первых фраз мелькает то, что станет потом прочной канвой этих текстов, бесконечным и лишь слегка замаскированным лейтмотивом – настойчивое, но очень тонкое, без намека на какую бы то ни было прямолинейность, разоблачение актуального тренда. Уже своим именем или, точнее, своей не-самостью Персона предостерегает нас от ужасной анонимности, в которой мы живем в эпоху “Академии звезд”[16] и тому подобных программ, являющихся своего рода проклятием нашего времени.

[…]

Но разоблачение этой анонимности не сводится к критике медийной системы, которая пребывает в ежедневном поиске своей “Новой звезды”[17], чтобы пережевать и выплюнуть ее на следующей неделе. Персона идет дальше и тычет нас носом в нашу не-самость. Наше не-существование вдали от других. “Ад – это другие”[18], повторяет нам Персона, но одиночество – это нечто вроде ада для неверующего, то есть небытие. И поэтому страница, на которой есть всего лишь один друг (да еще и с ником Водяная Лилия, дающим основания подозревать, что это не человеческое существо), выглядит как самая мощная критика виртуальности эмоциональных связей. Или неизбежно обманчивой эмоциональности виртуального мира.

Вот что примерно чувствовал Фред, когда он читал эти комментарии к своему блогу.

После часа поисков и знакомства с откликами он должен был признать правоту Габриэль: не зря она сомневалась насчет того, что “все постепенно успокоится”. Фред никогда не собирался оценивать качество своих постов, и даже при наличии всей этой лавины похвал такой вопрос для него не стоял. Он слабо верил в объективные и непреходящие достоинства какого-либо текста, полагая более вероятным чудесное, но, безусловно, временное совпадение, встречу в момент X между читателями и произведением, в котором они могут увидеть себя, опознать свое самоощущение, свои стремления и разочарования. К тому же форма блога, в принципе, лучше, чем любая другая, годится для самоотождествления.

Поэтому он не видел в происходящем никакой личной заслуги. Это всего лишь доказывает, что он – продукт своей эпохи, причем продукт достаточно расплывчатый, раз столько людей смогли найти в нем свое отражение.

Однако сам факт, что такое произошло с ним, Фредом, который ничего для этого не делал – что, как ни парадоксально, импонировало аудитории больше всего, – приводил его в полное изумление. Он отправил Водяной Лилии сообщение, в котором обрисовал ситуацию. Она тут же ответила, тысячу раз извинилась и повторила, что во всем виновата она одна, а теперь страшно раскаивается, что привлекла к нему внимание, хотя он этого не хотел и предупредил ее с самого начала.

Эма все еще валялась в постели у Блестера, который уже давно отправился на службу. Было так жарко, что она откинула простыню, а под животом расплылось влажное пятно пота. Она перевернулась на спину и стала рассматривать потолок, расчерченный полосами света и тени. Она чувствовала себя школьницей на летних каникулах, когда нет никаких обязанностей, а есть только полная свобода. Эма вздохнула от удовольствия. Наконец-то не надо вскакивать с постели с торчащими во все стороны волосами, опухшими глазами и угнездившимся где-то в желудке паническим страхом опять опоздать на работу (в ее случае скорее с уверенностью, что это неизбежно произойдет). В первые дни ей еще было немного неловко из-за своего безделья. Но теперь она нашла себе оправдание благодаря первому решению, принятому за три недели ничегонеделанья. Она станет “нормальной”. В ее случае это требовало усилий, которые с лихвой оправдывали несколько часов блаженного утреннего валяния в койке. Теперь ей уж точно полагалась передышка для восстановления сил.

Она снова удовлетворенно вздохнула. Временами жара становилась нестерпимой. На последнем собрании Стерв Эма объявила, что отказывается от своей теории заговора. Не то чтобы она приняла объяснения самоубийства Шарлотты, нет, она просто перестала задавать вопросы. Встречаясь со Стервами, она болтала обо всякой ерунде и прикалывалась по поводу Блестера, которому тем не менее любовно готовила ужины. Теперь они практически жили вместе и по утрам не спрашивали друг друга, увидятся ли вечером. Конечно, в какой-то степени это было следствием Эминого кризиса, из-за которого она не могла оставаться одна. Она позволила Блестеру заботиться о ней. Безусловный недостаток совместного проживания заключался в том, что они больше не занимались любовью по три раза за ночь, но поскольку отныне они проводили вместе все ночи, средняя недельная цифра осталась неизменной. Однако произошла еще одна перемена. Эма заметила, что их сексуальные отношения стали менее неистовыми, менее необузданными. Возможно, из-за того, что он пока считал ее еще слишком хрупкой, полагала она. К тому же для бурных забав было слишком жарко. Анальный секс и невыносимое пекло сочетаются плохо. С другой стороны, притворяться, будто тебе нравится заниматься любовью как все и каждый, оказалось не так уж плохо: это вносило свежую струю и, нельзя не признать, было эротической игрой не хуже прочих. Если, конечно, она не затянется.

Итак, первые дни в амплуа безработной в поисках работы Эма провела, занимаясь “нормальными” вещами: официально оформила свой статус и в процессе узнала, что нормальность – штука сложная. Если она со своим дипломом о высшем образовании не знала, как заполнить необходимые бумаги, могли ли добиться пособия по безработице семнадцатилетние ребята, жарящие картошку в “Макдоналдсе”. К несчастью, она угодила в разгар полной реорганизации: только что слились Агентство по трудоустройству и Союз содействия занятости в промышленности и торговле, что теоретически должно было упростить процедуру. Теоретически.

На первом этапе марафона целый день новобранца Эмы прошел в попытках зарегистрироваться на сайте Центра занятости, и к вечеру она была вынуждена сдаться. Назавтра повторная попытка оказалась более успешной, и присланное по электронной почте сообщение известило ее, что скоро она получит приглашение на встречу с консультантом. После этого Эма стала ждать. Поскольку она догадывалась, что в таком темпе ей никогда не получить пособие, которое как раз должно быть рассчитано с помощью этого мифического консультанта, Эма позвонила по телефону, чтобы напрямую договориться о встрече. Во время первого звонка ей пришлось восемь раз подряд нажать на “клавишу со звездочкой вашего телефона”, чтобы в результате прождать шесть минут, по окончании которых, как выяснилось, автоответчик запрограммирован на отключение. Слегка разозлившись, она перезвонила и, уже не дожидаясь подсказки, нажала на звездочку восемь раз, после чего автоответчик вновь послал ее на хрен. Ей понадобилось в сумме четыре попытки, чтобы ее “соединили с оператором”. Когда она наконец-то услышала на другом конце провода человеческий голос, Эма была полна решимости не отпускать его. Для начала у нее ушло несколько минут на то, чтобы понять, что она говорит не с консультантом Центра занятости, а с каким-то сотрудником колл-центра, явно не обученным ответам на ее вопросы. Девушка возразила ей, что нет, она прошла трехдневный тренинг, а когда Эма в приступе ярости спросила: “Тьфу ты! Почему мне кажется, будто я звоню гребаному интернет-продавцу, который ничего толком не отвечает?” – та призналась, что и впрямь в прошлом году работала телефонным оператором интернет-компании, предлагающей услуги связи. В конце концов она согласилась, что с обработкой Эминого досье действительно произошла необъяснимая задержка, а когда Эма попросила назначить встречу, девушка сообщила, что его, возможно, перенаправят в некую частную компанию.

Эма едва не задохнулась от злости. Она наивно полагала, что желающих потратить столько энергии, чтобы добиться свидания с кем-то из Центра занятости, не так уж много, то есть возможность увидеть ее, Эму, будет для них едва ли не честью. Но, по всей вероятности, система не разделяла эту точку зрения. В результате, поскольку Эма по натуре была скандалисткой и этот, по мнению окружающих, легкий недостаток иногда становился ее козырем, ей все-таки удалось записаться на прием. Который был назначен как раз на сегодня.

Вот она и пыталась подготовиться психологически, валяясь в постели. Основной ее задачей было получение пособия, однако Эма была бы не против, если бы ей помогли найти работу. Хотя бы для того, чтобы сделаться нормальной. В конце концов, кто лучше консультанта Центра занятости мог наставить ее на путь нормальности? Этим размышлениям она и предавалась, когда ее телефон, переключенный на режим вибрации, задергался и запрыгал по ночному столику из “Икеи”. Высветившийся на экране номер показался Эме смутно знакомым, но кто это, она не знала. Поколебавшись, она нажала на кнопку и услышала голос взрослой женщины:

– Алло? Эма?

– Да…

– Здравствуй, это Брижит. Мама Шарлотты. Надеюсь, я тебя не отрываю?

Эма резко уселась на кровати и подтянула угол простыни, прикрывая грудь.

– Э-э-э… Н-нет. Конечно нет.

– У тебя все в порядке?

– Да… А у вас?

– О… День на день не приходится, знаешь ли… Ты удивлена?

– Да, немного.

– Дело в том, что я решила разобрать вещи Шарлотты, те, что она оставила у нас. Знаешь, всякие ее детские вещи и когда она была совсем молодой девушкой. И я нашла несколько мелочей, которые, как мне кажется, должны быть у тебя.

– …

– Можешь забрать их, когда захочешь.

Уфф… Это ее несколько напугало, но она знала, что если отложит визит на потом, ей уже никогда не хватит смелости прийти за ними.

– Честно говоря, в последнее время я не так чтобы завалена работой. Могу даже сегодня зайти, если это удобно.

– Отлично! С удовольствием увижусь с тобой, честно. Адрес помнишь, да?

– Естественно. Буду часам к четырем.

Денек обещает быть не из легких.

Несколько часов спустя Эма встретилась с Эмманюэль Блан, своей ровесницей, выступающей в роли ее консультанта. Эма тут же почувствовала доверие к девушке, решив, что практически тезка неизбежно должна быть компетентным специалистом. Она предполагала, что во время беседы могут возникнуть какие-то затруднения, но ей в голову не могло прийти, что проблемы возникнут еще до ее начала. Эмманюэль Блан, явно на грани нервного срыва, объявила:

– Извините, но сначала я должна найти кабинет, где смогу вас принять.

– У вас нет кабинета? – тупо переспросила Эма.

– Не-е-е-т. У нас нет постоянных кабинетов, со всем этим слиянием и так далее, ну, вы знаете. Обычно все легко решается, но сегодня ничего не выходит. Потому что кое-кто счел себя вправе занять кабинет, который я заранее зарезервировала.

Эма последовала за Эмманюэль по всему Центру в поисках стола. Через четверть часа, когда Эма уже подумывала, не предложить ли пойти в кафе напротив, но опасалась, что эта идея может не вписаться в рамки нормальности, одна из сотрудниц – секретарша, как решила Эма, – сдалась и уступила им свой кабинет. “Но не надолго, договорились, Эмманюэль?!”

Когда они уселись, Эмманюэль извинилась за задержку. Выходило, что с Эминым досье случилась заминка. Но не стоит беспокоиться, такое бывает все чаще и чаще.

– А-а-а… Ну, тогда я спокойна. Но почему такое случается все чаще и чаще?

Эмманюэль вздохнула:

– Слияние сломало всю систему. Полный бардак. Если честно, мы тут все на грани самоубийства. Каждому агенту полагалось работать с шестьюдесятью досье, а вам известно, сколько их у меня? Известно?

– Нет.

– Двести. То есть на сто сорок больше, чем нам обещали. И как вы хотите, чтобы мы успевали обработать их вовремя? Так что, никуда не денешься, ошибки неизбежны. Я знаю тут одного, так он на прошлой неделе вообще потерял чье-то досье. Раньше с ним такого не случалось. Никогда.

– Ну да… А что с этой историей насчет возможной передачи моего досье в другую контору?

Эмманюэль воздела руки к небу:

– О-о-о. Это… Ни за что не поверите.

– А вы все же попробуйте.

– Ладно, вы же видите, насколько мы загружены. Нас, естественно, слишком мало. Две сотни досье на человека, как я уже говорила. Поэтому решено перекинуть некоторые частным конторам типа Adecco или Manpower. И знаете, что самое ужасное? Так вот, сотрудникам агентств платят по три тысячи евро за каждого пристроенного безработного. Можете себе представить, во что это обойдется государству? Догадываетесь? Я сама вам скажу. За два года государству придется выложить четыреста пятьдесят миллионов евро. Стыдоба. И после этого нам говорят, что у них нет денег, чтобы нанять побольше консультантов для Центра занятости. Змея кусает собственный хвост.

Эма не удержалась от мыслей вслух.

– То есть вас заставляют работать в таких условиях, что вы не можете не накосячить, после чего, якобы чтобы помочь вам, обращаются в частные конторы. Я подозреваю, что со временем они скажут: “Сами видите, Центры занятости не умеют работать, остается только их приватизировать”. Слияние Агентства по трудоустройству и Союза содействия занятости – случайно, не часть ОРПГФ?

В ту же секунду Эма пожалела об упоминании ОРПГФ. Зачем она это делает? Все эти реформы должны быть ей пофиг. Эмманюэль как будто немного растерялась.

– Ну-у-у… По-моему, я читала об этом в листовках. Ладно, проехали. Не хочу вас грузить, тем более что вы сами в сложном положении. Кем вы работали?

– Журналисткой.

На этот раз Эмманюэль в ужасе застыла.

– Вы пришли, чтобы вытянуть из меня информацию, да? Вы назовете мое имя?

– Да нет же! Меня только что уволили.

Тут Эма заметила взгляд Эмманюэль, упершийся в ее сумку, которую она бросила на соседний стул. Эмманюэль заговорила менее эмоционально, более механически и при этом не отрывала глаз от Эминой сумки.

– Знаете, я иногда склонна преувеличивать. По правде говоря, это слияние – хорошая штука. Старая система была бессмысленной. Сейчас просто нужно немного времени, чтобы отладить механизм. Но в целом все полностью довольны.

Эма нахмурилась, безуспешно попробовала поймать взгляд своего консультанта, после чего совершенно спокойно задала вопрос:

– Прошу прощения? Но вы сейчас разговариваете с моей сумкой, да?

Эмманюэль радостно захохотала, прерывая смех восклицаниями вроде “Ну и ну… надо же такое придумать!”. Это прозвучало бы вполне правдоподобно, если бы она время от времени не косилась осторожно на сумку. Потом она стала серьезной:

– Ну, хорошо, полагаю, мы со всем разобрались.

– Вы уверены? А как насчет моего пособия?

– Больше проблем не будет. Так ведь, если трезво оценить, никаких проблем и не было, правда?

Она поднялась. Эма последовала ее примеру, повесила сумку на плечо. Консультантша уже собралась проводить ее до двери, когда Эма спросила:

– А что с поиском работы для меня?

Эмманюэль послала обольстительный взгляд Эминой сумке и ответила ей, то есть сумке:

– За это я не очень беспокоюсь, уверена, вы ее найдете.

Покидая Центр, Эма ощущала некоторую досаду. Она сделала все, чтобы быть нормальной, но отдавала себе отчет в том, что полноценной беседы не получилось. Неудачи преследовали ее. Тут зазвонил телефон. Это был Блестер, желавший знать, как все прошло.

– Хорошо. Так мне, по крайней мере, показалось. Мой консультант оказалась довольно симпатичной.

– Н-да… Тогда почему у тебя такой голос? Что ты натворила?

– Да ничего. Я не виновата. Честно говоря, я подозреваю, что она приняла меня за засланного казачка и решила, что я снимаю репортаж скрытой камерой.

– Что ты плетешь?! Кончай со своей паранойей.

– Нет, правда. Как только я сказала, что по профессии журналистка, она стала обращаться к моей сумке.

– Так, послушай, Эма!!! Что ты еще натворила? Ты ее напугала, да?

Эма не успела по-настоящему обидеться на Блестера, потому что уже опаздывала к Шарлоттиной маме. Сорок минут спустя она стояла перед входом в дом, где провела годы, и не могла сдвинуться с места. Она задавала себе вопрос, довольно скептично оценивая возможный ответ, помогут ли подобные действия вернуться к нормальности, к которой она так стремится. Простояв минут десять, она все же решилась нажать на кнопку домофона. Через решетку она увидела Брижит – та сразу вышла из дома и направилась по двору к воротам. Несмотря на возраст, она сохранила элегантность, которую Эма помнила с детства. Несколько прядей выбились из пучка. На ней был костюм в стиле мужского, и его строгость выдавала высокую марку. Они подчеркнуто сердечно расцеловались.

– Заходи, Жерар дома, он как раз готовит кофе. Ты же выпьешь с нами чашечку?

Эма кивнула и перешагнула через порог, вдохнув большую порцию кислорода. Внутри она не заметила серьезных перемен.

– Ты у нас давно не была, правда?

Жерар поздоровался с ней из-за стойки, делящей кухню на две части. Он держал в руке бутылку и наливал воду в кофейник. Он выглядел усталым.

– Мне кажется, в последний раз мы праздновали Шарлоттино двадцатипятилетие.

– Да-да… Что вы тогда сделали с нашим домом… Проходят годы, и становится очевидно, что это те воспоминания, к которым возвращаешься с радостью. Я даже иногда злюсь на себя из-за того, что была не уверена, стоит ли затевать такое сборище. – Она на секунду прикрыла глаза рукой. – Может, хочешь сначала подняться за вещами?

– Не знаю. А что я должна взять?

Шарлоттины родители обменялись понимающими взглядами.

– Пойди в ее комнату. Ты наверняка сообразишь, что там для тебя. Мы ждали, пока ты это заберешь, чтобы уже потом позвонить зятю.

– Хорошо. Я пока не совсем врубаюсь, но это не важно.

Поднимаясь по лестнице, ведущей к спальне Шарлотты, Эма жутко нервничала. Единственное объяснение, которое она нашла своему страху, – перспектива по сути впервые за много лет (поскольку она отказалась присутствовать при положении тела в гроб, а квартира Шарлотты и Тюфяка была для нее абсолютно чужой) оказаться лицом к лицу с подругой. Или, точнее, с ее отсутствием.

Дверь была открыта. Внутри наблюдался некоторый беспорядок, повсюду стояли коробки, но кровать и письменный стол оставались на своих местах. На стеллажах Эма сразу узнала знакомые корешки книг, она могла бы перечислить по порядку все их названия, вспомнить каждую безделушку, валявшуюся там же, каждую сережку из пар, половинки которых были давно потеряны.

Комната напоминала помещение перед переездом.

Эме стало ясно, что сейчас она опять заплачет и ей срочно требуется сигарета, однако сумку она оставила внизу. Она без особой надежды направилась к шкафчику для CD-дисков, отсчитала третий снизу отсек и просунула вглубь руку. Невероятно, но пресловутая заначка на черный день все еще была на месте. Мятая пачка “Лаки страйк”. Не самая удачная идея – курить эти сигареты, которые так напоминали о Шарлотте, но что поделаешь… Или сейчас, или никогда. Пачка оказалась наполовину пустой. Эма не удержалась от попытки угадать, когда Шарлотта доставала ее в последний раз. Она наверняка была здесь всего несколько недель назад. Пришла, чтобы разобрать вещи, и захотела выкурить сигаретку в комнате, где жила подростком. Щелкнула зажигалкой, открыла окно, как сейчас Эма, и облокотилась на подоконник. Но что было у нее на уме в ту минуту? О чем она размышляла? Эма была уверена, что Шарлотта вспоминала многочисленные вечера, проведенные в этой комнате, когда они жаловались друг другу на свои беды и на родителей и надеялись, что жизнь выполнит свои обещания. Может, она даже едва не достала мобильник, чтобы позвонить старой подруге и сказать: “Привет, это я. Я у себя в комнате. Хотела узнать, не помнишь ли ты имя того приставучего перца, с которым я встречалась в лагере после коллежа, того, что хватал меня за грудь?” Но нет, Эма не помнила его имени. Но нет, Шарлотта не звонила Эме. А еще? Может, она размышляла о попавшем ей в руки досье “Да Винчи”? Не здесь ли, у окна, она решила обнародовать содержащуюся в нем информацию? И может, именно тогда-то она едва не позвонила Эме. “Привет, это я. Знаю, мы в ссоре, но я должна кое-что тебе рассказать. Мне требуется серьезная помощь”. Но нет, она не позвонила. Да черт же подери, почему она ей не позвонила? Из-за досье “Да Винчи” или же просто, чтобы пожаловаться, что все не так, что почва уходит из-под ног и она хочет со всем покончить раз и навсегда. Размышляла ли она о том, что брак с Тюфяком ошибка?

Веревка разорвалась? Но если да, то в каком месте случился разрыв?

Пребывание в Шарлоттиной спальне не приносило ответа на эти вопросы. Эма окинула комнату взглядом. И заметила открытую коробку, на стенке которой маркером была сделана надпись “Эма-богема”. Вот оно, то, что Шарлотта ей оставила. Значит, что-то она все-таки ей оставила. Не забыла ее. Эма закурила вторую сигарету, чтобы набраться храбрости, и уселась на пол, скрестив ноги, перед коробкой. Это было похоже на их последнюю встречу. Только они вдвоем и никого больше. Когда она увидела обложку лежащего сверху альбома, нашлось объяснение понимающей улыбке, которой обменялись родители, и ее кольнула легкая досада. Они его несомненно видели. Они нашли предмет, который подруги тщательно прятали все эти годы. Они наложили лапу на “альбом с членами”.

Название заставляло их хихикать, однако оно было излишне самонадеянным. Первая страница датировалась 1989 годом, на ней было не фото и уж тем более не член, а весьма приблизительный портрет Джимми, их первой любви. Ну да, в начальной школе лучшие подруги могли позволить себе роскошь иметь одну любовь на двоих. Так же, как у них был общий любимый цвет или общий обожаемый мультик. Эма знала, что Джимми влюблен в Шарлотту, но та предпочитает игнорировать этот факт и страдать вместе с подругой, чтобы не нарушить их молчаливый пакт. За портретом следовали заполненные в четыре руки страницы корявых излияний по поводу жестокого равнодушия красавчика Джимми. Эма листала альбом – все они были здесь: все эти лица давно забытых мальчиков, от любви к которым они умирали.

Она наткнулась на фото Седрика. Того самого, который первым лапал Шарлотту. С годами страницы, посвященные увлечениям одной и другой, начали чередоваться. Потом, в 1997 году, появилась первая фотография члена. Сделанная тайно, издалека, размытая, что-то вроде трофея. Эта идея пришла в голову Шарлотте, а не Эме. Когда она излагала Эме свою придумку, ее лицо пылало, а потом они вдвоем отправились проявлять пленку и хихикали, передавая ее приемщику в фотоателье.

Она сразу перешла на последнюю заполненную страницу.

Здесь ее ожидал тот еще сюрприз. Это был вовсе не давно знакомый снимок, который она рассчитывала увидеть. Шарлота добавила к их коллекции еще одну фотографию. Огромный эрегированный пенис, штука нечеловеческих размеров. Подпись гласила: “Кто бы мог подумать?.. Май 2007 г.” Эма была потрясена. Так вот в чем, оказывается, секрет неотразимости Тюфяка… Она расхохоталась.

Когда Эма снова спустилась в кухню, Жерар был поглощен чтением “Монд” – привычное для него занятие, насколько она помнила. Даже когда они проводили каникулы в турецком захолустье, ему удалось где-то откопать любимую газету. Она поставила свою коробку возле входной двери. Брижит сидела в гостиной на диване, уткнувшись застывшим взглядом в пустоту. Эме пришло в голову, что ее безучастность – самый красноречивый признак душевной боли. Боли, которую ничто никогда не смягчит. Она громче застучала каблуками по паркету, чтобы оповестить о своем приходе. Брижит подняла к ней лицо, на котором проступила мягкая улыбка.

– Все в порядке? Нашла?

Эма кивнула:

– Ага, похоже, я нашла то, о чем вы говорили.

Как ни глупо, ей было неловко, словно ее уличили в чем-то недостойном.

– Да, вам обеим всегда удавалось удивить меня. У тебя есть время на кофе? Он еще горячий.

– С удовольствием.

Эма села рядом с ней, зная, что нервничает.

– Можешь курить.

– Кажется, мне стало легче, после того как я побывала в ее комнате.

– Да. Я слышала, как ты смеешься.

Во взгляде, который в этот момент бросила на нее Брижит, было все. Она отлично поняла, что Эма хотела ей сказать, да, она все знала, будто обладала божественным всеведением.

– А как ты? Что у тебя слышно, Эма? – спросила она, подавая ей чашку.

– Все в порядке… Я… Честно говоря, профессионально я сейчас на распутье.

– Что так?

– У меня были разногласия с главным. В журналистской среде такое часто случается. Вот мы и решили прекратить сотрудничество.

– Но у тебя есть другая работа?

– Пока нет. Это только что произошло. И было немножко неожиданно. Но я не слишком волнуюсь. Скоро что-то найду – у меня есть несколько наводок. Да и потом, на сколько-то месяцев я обеспечена компенсацией.

– Это хорошо, что ты не беспокоишься, но все же, как мне кажется, теперь все сложнее, чем было в наше время. Увольнения, безработица, прессинг на работе… Я все это наблюдала с Шарлоттой. Она работала ужасно много. С утра и до позднего вечера. Даже в выходные. И несмотря на все ее жертвы, у нее были серьезные проблемы с руководством.

– Как это, серьезные проблемы?

– Ну-у-у… Она не делилась с нами подробностями, но за одним из последних ужинов вкратце обрисовала ситуацию. И если хочешь знать мое мнение, нельзя не заметить связь между этим жутким гнетом и тем, что она сделала.

– Но о самой проблеме вы ничего не знали?

– Она говорила о неких трудностях морального свойства. У нее тоже возникли разногласия с начальством, и начальство оказывало давление. Мы никогда не узнаем, чем бы все это кончилось. Но когда мы виделись в последний раз, она как будто стала спокойнее. Даже на некотором подъеме. Я решила, что она, быть может, нашла другую работу.

– Я всего этого не знала.

– Она ни с кем об этом не говорила, насколько мне известно. И потом, вы не часто виделись… Но она тебя очень любила. Узнавала все о твоей жизни, рассказывала мне о тебе.

– Меня это не удивляет. Я вела себя так же.

Брижит проводила Эму до ворот и сказала на прощание:

– Появляйся, когда захочешь, мы всегда будем тебе рады. Но ты не обязана приходить. Не хочу на тебя давить.

Эма вошла в метро и только после этого отерла слезы.

Плейлист:

Файст – My Moon, My Man (ремикс Boys Noize)

Of Montreal – The Past Is a Grotesque Animal

dEUS – The Ideal Crash

Глава 8

Пижама и водка

Вернувшись домой, Эма налила крепчайший кофе в большую немытую кружку и уселась, скрестив ноги, перед компьютером. Пора попробовать разобраться. Обведя глазами пустую гостиную, залитую солнцем, она подумала, что странно быть одной дома в разгар рабочего дня. Она неподвижно сидела перед компьютером, задыхаясь от жары, и даже вспотела. От обжигающего кофе легче не становилось. Эма встала, открыла окно, и через несколько секунд десяток мух уже кружился в центре комнаты. Она решила, что такая компания ее устраивает. Однако вскоре на фоне их назойливого жужжания дневная тишина стала еще заметнее. Царившее вокруг безмолвие приобрело пугающий оттенок, и Эма включила музыку. Она выбрала на Deezer старый альбом Тома Уэйтса, рассчитывая, что он заполнит пустоту гостиной.

Эма создала новый файл и начала излагать информацию, относящуюся к смерти Шарлотты, стараясь быть максимально объективной. Несмотря на решимость стать (снова) нормальной, она не могла делать вид, будто Брижит ей ничего не сказала. Упоминание проблемы, с которой Шарлотта столкнулась на работе, как нельзя лучше стыковалось с тем, что Эме уже было известно. К тому же она не только знала, как проверить эту историю, но еще и располагала свободным временем, да и терять ей было почти нечего. Небольшое заключительное расследование не могло привести к серьезным последствиям. И на этот раз она возьмется за дело по-другому. На случай, если вдруг она действительно сумасшедшая (гипотеза, которую она по-прежнему не отметала окончательно из соображений интеллектуальной честности), ни к чему впутывать Стерв и Фреда в свой параноидальный бред. По крайней мере, пока она не наткнется на что-то новое.

Оставался Блестер. Поскольку с ним Эма видится постоянно, трудно будет исхитриться скрыть от него свои планы. С другой стороны, после всех неприятностей, которые на нее свалились, и клятвенных обещаний больше никогда и ни за что не связываться с жизнью или смертью Шарлотты, она с трудом представляла себе, как объявить ему, что ей надо еще что-то по мелочи проверить. И даже презирая себя за будущее вранье, она все же предпочитала такое решение неминуемой проповеди на тему ее врожденной склонности вечно вляпываться в какое-нибудь дерьмо.

Она была полна решимости как можно быстрее все выяснить и, занявшись для начала поисками в собственном шкафу, тут же облилась потом. Майка прилипла к спине, заставив ее вздрогнуть от раздражения. Немыслимое везение – она не надевала после похорон пиджак, в котором тогда была, благодаря чему ей сразу удалось найти визитку с текстом “Фабрис Солнье. Консультант. McKenture” в том самом кармане, куда она ее сунула. На мгновение она застыла в нерешительности, сгибая и разгибая карточку. Ну да, придется поужинать с типом, очевидная цель которого – ее трахнуть, и это, конечно, геморрой. Однако Блестер вовсе не обязан об этом знать. Она уже сделала достаточно уступок в попытках быть послушной и всем довольной, так что заслужила право на минимум личной свободы. Эма была настолько уверена, что другого выхода нет, а цель оправдывает средства, что ей ни на секунду не пришло в голову, что она сейчас впервые нарушает основополагающую аксиому Стерв: не стыдиться своих поступков, не прибегать к лицемерию, свойственному традиционным парам. По ее разумению, решение задачи лежало на поверхности: она хочет больше узнать о Шарлоттиной работе, значит, нужно обратиться к кому-то из ее коллег. Если исходить из этого постулата, как ни крути, придется пойти на компромисс с принципами Стерв (ничего не скрывать от своего бойфренда из-за того, что боишься его реакции). Впоследствии она, однако, скажет себе: хуже всего, что я сделала это, даже не осознав собственного отступничества.

К ее удивлению, вышеуказанный Фабрис сразу ответил. Он, конечно, был очень-очень рад, хоть и удивлен, что она объявилась. И конечно же для него огромное удовольствие поужинать в такой очаровательной компании. Когда Эма сообщала Блестеру, что они не смогут увидеться, так как она собралась посидеть с подружкой в кафе, и когда выключала телефон у входа, она все-таки догадывалась, что не совсем в ладах с совестью.

Эма сидела в ресторане с приглушенным светом и мягкими диванами, который он, по всей видимости, счел верхом шика, и старалась сдерживать активные поползновения Фабриса. Она заметила, что его манеры резко изменились. Этот придурок смотрел на нее едва ли не сверху вниз. Демонстрировал уверенность в себе, свою неотразимость или, точнее, неотразимость своего банковского счета. От него разило высохшей заплесневелой спермой. Неупотребленной и непригодной к употреблению. Тот факт, что позвонила Эма, должен был означать для его непомерно раздутого эго, что она выступает в роли просительницы. То есть занимает слабую позицию. Она едва ли не слышала его мысли: “Вот еще одна, неспособная устоять против притягательной силы власти”. И то, что весь ужин она расспрашивает его о работе (Эма начала с ничего не значащих вопросов про обстановку в компании, намереваясь постепенно перейти к тому, что интересовало ее на самом деле), только утверждало Фабриса в его представлениях. К сожалению, за пикантными овощами в хрустящем тесте и морепродуктами, поданными в качестве закусок, он лишь сказал ей, что у него очень трудная работа – читай: слишком сложная для такой курицы, как Эма. Когда же им принесли бургеры в икорном соусе, он в очередной раз ушел от ответов, причем сделал это таким загадочным и многозначительным тоном, как если бы речь шла о государственной тайне, которую он, естественно, не имеет права разгласить. Наполеон с шоколадным кремом снабдил Эму предлогом для перевода разговора на Шарлотту.

– Знаешь, она пекла потрясающие торты, и, кстати, коль уж мы о ней заговорили, какой она была на работе?

В первый момент он сумел сформулировать, лишь что их работа слишком сложна для женщин. Давление, ответственность и все такое. И потом, она забирает уйму времени, требует жертв, а женщины по природе своей скорее не карьеристки. В общем, не удивительно, что она покончила с собой: для такой работы нужны широкие плечи. А тут уж что ни говори… О’кей, они работали в разных командах, но он видел, что она, бедняжка, выкладывалась по полной. Эма начала нервно рыться в сумке, пытаясь найти пластинку никоретте, чтобы успокоиться. Ладно, придется признать, что у Шарлотты несколько раз возникали проблемы по службе. В ее группе атмосфера постепенно сгущалась. Она позволила себе поставить под сомнение некоторые методы и даже обвинить руководство в отсутствии четко поставленных целей. Невероятно, да? Дольше Эма сдерживаться не могла:

– Но разве желание превратить французское государство в предприятие не выглядит абсурдным?

Фабрис покачал головой:

– Государство тоже имеет право контролировать управление. Под каждую задачу находятся адекватные решения.

– Решения, учитывающие только цифры. Государство занимается социальными проблемами, а они не сводятся к цифрам.

– Почему бы и нет? Существует объективная реальность. Например, даже государство придет к банкротству, если будет тратить больше денег, чем у него есть. Впрочем, именно по этой причине министр бюджета, потрясающий мужик, супер, с этим ты не будешь спорить, пришел в правительство из частного сектора. Более того, от нас – раньше он был одним из наших компаньонов.

Эма едва не подавилась. Министр бюджета, о котором она не задумываясь сказала бы, что он отнюдь не супер и не потрясающий мужик, и к тому же еще и главный докладчик ОРПГФ, одарил, получается, свою бывшую контору самым сладким из имеющихся кусков французского рынка аудита.

– Вот-вот. Тебя не шокирует тот факт, что он отдал вам реформу социальной политики?

– Нет. Мы входим в четверку лучших аудиторских компаний в мире. И три остальные тоже работают на государство. Нелепо было бы отказываться от наших услуг только из-за того, что он с был с нами связан. Знаешь, мы не монстры. Пора уже перестать утверждать, будто все зло от бизнеса. Бизнес зарабатывает деньги, которые затем позволяют улучшить качество жизни всего населения. Вот, взгляни, простой пример: наш McKenture – спонсор Лувра. Мы даже основали специальный фонд, объединение предприятий – меценатов Лувра.

На этот раз Эма замолчала надолго. Только что этот кретин выдал ей информацию, за которой она охотилась уже несколько недель. Аудиторская фирма, теоретически эталон объективности, выдвигает предложения, как поступить с музеями, одновременно имея долю в этих самых музеях. В данном случае речь идет, как минимум, о серьезном конфликте интересов. Или кое о чем похуже. Именно такие вещи должны были шокировать Шарлотту. Она, конечно, была либералкой, но при этом верила в принципы, которые, по ее мнению, позволяют системе функционировать правильно. Эма не врубилась с самого начала: Шарлотта вовсе не собиралась изобличать ОРПГФ, то есть саму политику, – ее она одобряла. Но она вскрыла очень серьезный конфликт интересов.

К сожалению, дальше Фабрис не пошел. Он вернулся к своим сексистским причитаниям на тему “женских профессий”. Олимпийский уровень его тупости усугублял Эмину вину перед Блестером: вследствие необъяснимого психологического выверта она верила, что ложь ради ужина с нормальным человеком не так позорна, как вранье ради того, чтобы пожрать с дебилом. Эму немного утешало лишь то, что она заказала самые дорогие блюда. Это было не так уж сложно: желая произвести на нее впечатление, он выбрал ресторан с запредельными ценами. Получается, что в женоненавистничестве есть и положительные стороны. Однако, оплачивая счет, он послал ей чарующую улыбку:

– Я бы с удовольствием заплатил за тебя, но… как бы поаккуратнее сформулировать… вы, женщины нового типа, плохо это воспринимаете. Считаете проявлением сексизма. Надо оставаться в тренде, да?

– Что ты, все в порядке, можешь заплатить за меня, я переживу, – поспешно успокоила она Фабриса.

– Ну уж нет. Не собираюсь лишать тебя свободы воли, как вы это называете. Прояви немного независимости!

Свою реплику он сопроводил довольно неприятной ухмылкой бабуина.

Итак, Эмина независимость обошлась ей в скромную сумму 69,50 евро, что было совсем некстати. Но в цену ужина включалась и стоимость информации. Тем же вечером Эма договорилась с Фредом, что завтра они встретятся.

Она немного колебалась, приглашать ли его к себе. Да, после “Клуба Леонардо” они уже несколько раз виделись, и между ними не возникало и тени двусмысленности, но, несмотря на все усилия, Эме никак не удавалось избавиться от воспоминания о том вечере. О тех нескольких минутах, когда у нее вдруг возникло ощущение, что еще чуть-чуть – и они… О тех нескольких секундах, когда немыслимое едва не стало реальностью. Фред и она… Ужас… Трудно придумать что-то более несуразное. Впрочем, вопрос вообще так не стоит – она с Блестером и, хуже того, влюблена в него, что невозможно отрицать. Пусть даже в тот вечер их с Фредом едва не занесло – картинка, возникшая у нее перед глазами, именно такой и была: машина, врезающаяся в дерево, – это было всего лишь минутное затмение.

Ей было очень неприятно вспоминать об этом, и она отчетливо сознавала, что ее дискомфорт не следствие отвращения, а, наоборот, возникает из-за чего-то похожего на влечение, в котором она стыдилась себе признаться. Эма отрицала бы его и под пыткой, и, к счастью для нее, Фред был не тем человеком, который настаивает или стремится активизировать развитие событий. Но она слишком хорошо себя знала – да и некоторые сны четко сигнализировали: она действительно испытывала к Фреду нечто вроде тяги, вернее тяги /отторжения. Она благодарила небо за то, что он напрочь лишен проницательности и ни о чем не подозревает. Она же, со своей стороны, делала все (если только не брать в расчет тот вечер), чтобы он оставался в неведении. Тяга эта была не так чтобы здоровой. Для Эмы Фред был чем-то вроде младшего брата и одновременно лучшей подружки, и она подозревала, что ее тянет к нему не вопреки, а как раз благодаря этому, из-за суперсексуальной триады: запретный плод /табу/инцест. В компании Стерв они вели себя с беднягой Фредом как с существом бесполым, поэтому в самом факте признания его мужчиной (к тому же мужчиной, изрядно увлекающимся девушками) крылось нечто невероятно возбуждающее. Эма задавалась вопросом, знакомо ли подобное волнение Габриэль и Алисе, но склонялась к тому, что она повредилась умом и пора ей уже избавиться от заблуждения, будто нейроны целого света плещутся в той же грязи, что ее собственные. Исключение могла составить только Алиса: чтобы трахаться с Гонзо, требовалось умственное здоровье, далекое от идеального.

Эма также размышляла, не является ли это нездоровое влечение к Фреду следствием ее новых отношений с Блестером. Теперь, когда у нее был постоянный спутник жизни и они занимались любовью с некоторой нежностью, Эмина извращенность не могла не принять другую форму. Она счастлива с Блестером, и в койке все о’кей, однако она подозревала, что ее темная сторона никуда не делась. Да, она влюблена, но это не значит, что изменилась ее глубинная сексуальность. Эротические фантазии остались такими же, как прежде, и хотя им с Блестером пока удается их воплощать, Эма подозревала, что их жесткие сексуальные игры уже не так актуальны. Придется ей поговорить с ним об этом, пока фрустрация не вынудит ее воображать сцены с участием самых немыслимых партнеров. Такое у нее уже случалось, и только способность к раздвоению помогала ей сохранять отношения в подобных ситуациях. Она выбирала любовников, которые утоляли ее садо-мазо фантазии, и измены парадоксальным образом способствовали сохранению постоянных отношений. Вот только с Блестером не имело смысла прибегать к такому способу. Их отношения строились на доверии, к тому же секс являлся центральной точкой совпадения их интересов. Он был первым, с кем ей не нужно было притворяться. Поэтому она знала, что в любом случае придется обсудить с ним тему фрустрации. Однако, держа это в голове уже несколько дней, она так и не перешла к делу.

Короче говоря, ее политика в отношении Фреда сводилась к тому, чтобы избегать любых потенциально двусмысленных ситуаций. Например, не приглашать его к себе, где они окажутся наедине. А сейчас она как раз собиралась это сделать. С другой стороны, ей было известно, что в оценке отношений между людьми он полный ноль и не увидит в этом приглашении ни намека на что-нибудь неоднозначное. Поэтому она предложила ему зайти максимально натуральным тоном.

Вечером перед приходом Фреда Эма натянула свою самую уродскую и бесформенную пижаму, тогда как ситуация предполагала в качестве наряда скорее эротичную ночную рубашку. Но стоило ему войти, Эма поняла, что беднягу терзают совсем другие заботы, а вовсе не их возможное сексуальное будущее. Он рухнул на диван, как если бы нес на своих хрупких плечах все горе мира, и поднял на нее полные страдания глаза. Стоя перед ним, она скрестила на груди руки.

– Попробую угадать… Проблемы с очередной телкой? Водяная Лилия оказалась мужчиной?

Он отрицательно покачал головой.

– Что же тогда происходит?

– Ничего… – пробормотал он. – Ты не поймешь…

– Как мило, – откликнулась она. – Все же попытаюсь. Ты только что открыл, что ни один из принципов квантовой физики не соответствует действительности.

Он грустно улыбнулся. Слегка забеспокоившись, Эма направилась в кухню. Она собрала на поднос все, что нужно, вернулась в гостиную, поставила его на кофейный столик, после чего уселась на подушку напротив Фреда, еще более потерянного, чем всегда. Он смотрел на содержимое подноса с такой тоской, что от жалости хотелось разрыдаться. А ведь она притащила полный набор: карамельная водка, молоко, несквик, картошка фри.

– Мой блог. Полный кошмар.

Кивнув, она попросила его продолжать. Усталым жестом он указал на ноутбук. Она протянула его. Он несколько секунд что-то набирал, а потом вернул ей. На экране она узнала его аккаунт в Майспейсе, куда однажды из любопытства зашла. Счетчик числа друзей показывал неизменное Persona has 2 friends, аватарку заменял знак вопроса, ни один из пунктов профиля не был заполнен, страница оставалась белой с голубой рамочкой по краям. Негостеприимная виртуальная целина. Невежливость на грани хамства.

– Кликни на блог, – вяло произнес Фред.

Эма подчинилась. Сначала она увидела текст, а затем, прокручивая экран, комментарии. Десятки комментов. Она пошла дальше вниз, и вынуждена была скорректировать первое впечатление. Не десятки, а сотни откликов следовали один за другим, и конца им не было. Дойдя до последнего на странице, она увидела, что комментарии продолжаются и на следующих. Казалось, половину Франции одолел лихорадочный зуд, острая физиологическая потребность высказываться по поводу Фредовых постов. Если некоторые ограничивались восклицаниями “браво!”, “гениально!”, “великолепно!!!”, то другие размазывали отклики на тридцать строк, чтобы передать все нюансы своей мысли. Общая пропорция выглядела так: одно оскорбление (они крутились, как правило, вокруг идеи мистификации) на три дифирамба. Короче, было ясно – Персона стала звездой сети. Из любопытства она вернулась на гугл и набрала Persona. Первые тридцать ссылок вели к Фреду, а не к фильму. Он вытеснил Ингмара Бергмана. И это неопровержимо доказывало, что проблема существует. Она отложила ноутбук и самым серьезным тоном предложила:

– Если тебе так плохо, удали свой аккаунт.

Он поднял на нее перепуганные глаза.

– Но… Я не хочу его удалять. Во-первых, есть Водяная Лилия. И потом… Почему я не могу иметь аккаунт на Майспейсе, как все, как сто пятьдесят миллионов человек? Почему я не имею права на спокойствие? Я ничего такого не сделал.

– По-моему, ты сделал все, чтобы обеспечить себе спокойствие. И как же так получилось? Куча людей безуспешно пытается спровоцировать шумиху в интернете, а на тебя это будто свалилось с неба. Наверняка ты что-то сделал.

– Ничего я не делал! Это все Водяная Лилия. Она поставила меня на первое место в списке лучших друзей. И люди стали заходить на мою страничку из любопытства. А потом рассказали своим френдам…

– Но их как-то получилось многовато…

– Математически объяснимо…

Эма испугалась, что сейчас он пустится в теоретические построения, но Фред захлопнул рот, не окончив фразу и демонстрируя полную подавленность. Приняв во внимание зеленоватый цвет его лица и жалобный голос, она решила, что будет правильно перескочить через этап несквивка напрямую к водке. Он неохотно пригубил рюмку и дрожащей рукой поставил ее на стол.

– Все плохо, Эма. Я хочу жить, как все. Спокойно. Я всегда к этому стремился. Никогда не просил ни о чем другом. Ты сама видела. Политех и все такое, мне это всегда было по барабану. В лицее я хотел быть как Антуан. Теперь же я хочу иметь нормальные отношения с нормальной девушкой. Я попытался найти нормальную работу. Решил, что быть секретарем хорошо. Нормально. Но оказалось, что все находят это странным.

– Ничего удивительного, парень-секретарь – не самый типичный случай. Надо было идти в грузчики.

– Я думал об этом, но такая работа показалась мне слишком утомительной. И потом, мне правда нравится быть секретарем. – Последовал душераздирающий вздох. – Я просто хочу быть нормальным.

Эма не удержалась от мысли, что выбрать в ближайшие подружки чокнутую – не лучшее начало для нормальной жизни. Она встала и открыла окно. Жарко. Было очень и очень жарко. Лето – оно и есть лето, когда можно потягивать водку, стоя у ночного окна и вслушиваясь в ночные звуки: вспыхивающий там и сям смех, стартующий мотоцикл, гулкий стук каблуков. Она отошла от окна и снова уселась напротив глубоко удрученного Фреда.

– Я тебя понимаю, – согласилась она. – Именно это я повторяю себе в последнее время. Мы такие разные, но по сути хотим одного и того же. Я тоже хотела бы жить нормально. Это может быть супер. Пожалуй.

Он улыбнулся:

– Потерять работу – отличный старт.

– Ты начинаешь кусаться. – Она закурила. – Если честно, Фред, я точно последний человек в мире, способный научить, как стать нормальным. Я даже не уверена в том, что эта самая нормальность существует. Но ты не должен слишком быстро переходить к обобщениям, типа, ты все запорол. Именно так впадают в депрессуху. Сконцентрируйся на конкретной проблеме блога. – Эма привстала в поисках пепельницы, а заодно и вдохновения. – Вот, знаю, ты должен сделать простую вещь. Вместо личных данных размести на своей странице краткий текст и объясни, что ты не стремишься к известности, хочешь, чтобы тебя оставили в покое, и если твой блог нравится, то и хорошо. Или плохо, но в любом случае ты не будешь отвечать ни на одно сообщение, ни на один вопрос. И точка. Нечто ясное, четкое и однозначное. Такого текста должно хватить, чтобы прекратить весь этот цирк. Способность людей проявлять внимание не безгранична.

Он согласно покивал и наклонился к столику, чтобы приготовить себе какао.

– Что-нибудь слышно об Антуане? – спросила она.

– Нет. Ничего. Оно и к лучшему. – Он сделал паузу. – Алиса и Гонзо действительно вместе?

Эма пожала плечами.

– Не знаю и знать не хочу. Именно поэтому Алиса ничего мне не говорит. Что тут поделаешь, у всех свои запретные темы.

Она загасила сигарету, а потом продолжила:

– И последний тебе совет, если не возражаешь. Меня это не касается, но все же будь аккуратен с Водяной Лилией. Не знаю почему, но эта телка меня настораживает. Очень странно, что она не предлагает тебе встретиться. Тут какая-то засада. Что-то она скрывает, можешь не сомневаться. Не хотелось бы, чтобы ты завелся, а она тебя потом обломала.

– Спасибо, что ты обо мне беспокоишься. Я знаю, что вся история выглядит паршиво, но, я тебя уверяю, между нами что-то есть, я чувствую. Нечто исключительное. Не так, как было с Алексией. Но посмотрим, может, ты опять окажешься права… А ты? Как дела у безработной?

Она кратко изложила все, что с ней приключилось за последние дни. Звонок Шарлоттиной матери, разговор с ней, ужин с Фабрисом и его контора, замешанная в деле Лувра. Он внимательно выслушал ее, а затем сказал, что все это совпадает с выводами, к которым он сам недавно пришел. Когда она спросила, какие выводы он имеет в виду, его глаза загорелись впервые за весь вечер.

– Просто надо рассуждать логически, – объяснил он, наставительно подняв указательный палец. – Всегда нужно сохранять общее видение происходящего, той проблемы, которую хочешь решить, и выстраивать систему непротиворечивых связей. С самого начала в этой истории просматривалось нечто нелогичное, как если бы в ходе расследования мы пропустили некоторые этапы. Читая досье “Да Винчи”, и в особенности после собрания “Клуба Леонардо”, мы были настолько шокированы услышанным, что эмоции захлестнули нас и разум заклинило. Но давай пару минут побудем реалистами: мы вовсе не раскрыли величайший политико-экономический скандал века. ОРПГФ, и в особенности практическое применение этой программы, могут казаться нам возмутительными, но это вовсе не означает, что они скандальны. Мы назвали скандалом то, что нас – лично нас! – возмущает. И это наша большая ошибка, потому что на данный момент все вполне прозрачно и законно. – Фред глотнул шоколаду. – По моему мнению, мы выбрали неверное направление, сразу ухватившись за теорию политического заговора. Возможно, мы смотрим слишком много таких фильмов или еще что. Но, согласись, мы живем не в России. У нас тут демократия, кто бы что ни говорил. Прикинь, мне достаточно было немного покопаться в интернете, чтобы все выяснить о ОРПГФ. И эту инфу я нарыл не на сайте шпионов-анархистов. Это официальные сайты министерств. Иными словами, мы можем сожалеть о том, что журналисты не проявляют к этому интерес, что сплетни про селебрити в популярных изданиях призваны отвлечь внимание, что само название ОРПГФ выбрали, дабы оттолкнуть самых въедливых. Но вспомни какашечного парня. Он был прав. Если захочешь, всегда все узнаешь. Вопрос упорства. Смерть Шарлотты не связана с ОРПГФ. Правда, можно утверждать – в той или иной степени метафорично, – что либеральная система перемалывает индивидуумов и убивает их. Однако во Франции это происходит окольными путями, в виде маргинализации, доведения до нищеты и т. п. А вовсе не посредством такого явного, недвусмысленного, прямого действия, как выстрел из огнестрельного оружия.

– То есть? То есть ты сейчас пытаешься сказать, что она покончила с собой из-за стресса, вызванного образом жизни высших руководящих кадров?

– Нет. Я пытаюсь объяснить, что пора перестать держаться за идею, будто некие демонические силы, которые якобы контролируют мир, вынесли против нее фетву. Существуют и другие возможные гипотезы. Например, вполне вероятно, что статья, которую она писала, касалась вовсе не ОРПГФ в целом, но неких махинаций, которые она раскрыла, когда занималась проектом. И если бы она, предположим, наткнулась на нечто мутное, вроде связи между ее конторой и Лувром, то она бы, наверно, сообщила об этом своему начальнику.

– То есть она типа хотела изобличить свое агентство в том, что оно необъективно в вопросе музеев?

– Возможно. Повторяю, то, что ты мне рассказала, ужасно. Эти агентства, которые должны быть и выставляют себя идеально беспристрастными, таковыми не являются. Однако в этом нет злоупотребления служебной информацией, да и, по большому счету, какого бы то ни было противозаконного деяния. С точки зрения морали это шокирует, но с точки зрения закона тут нет ничего противоправного. Если Шарлотта собиралась написать статью, чтобы осудить это – что вполне вероятно, – такая статья не грозила ее начальству никакой реальной опасностью. Но, быть может, за всем этим скрывалась какая-то по-настоящему серьезная афера и она ее раскопала. Кто знает…

– А как же то, что меня вышвырнули?

– Ну-у-у… Тебе наверняка не понравится то, что я сейчас скажу… Но подделка документа ради проникновения в “Клуб Леонардо” представляется мне достаточным основанием для увольнения.

Эма ничего не ответила, она повернула голову к окну. Наступившую тишину нарушил грохот очередного мотоцикла на соседней улице. Фредово изложение проблемы звучало убедительно. Впервые за долгое время ей показалось, что она покидает – пусть не насовсем – область тумана. Эма всегда с удовольствием насмехалась над параноиками с их вечными теориями заговора, и вот теперь она осознавала, что сама в нее вляпалась.

– Ты думаешь, я свихнулась?

Это вырвалось у нее само собой, непреднамеренно. И Эма, естественно, не ждала ответа. Что на такое ответишь? Однако Фред сосредоточился, как если бы она задала ему серьезный вопрос, требующий размышления.

– Нет. Уверен, что нет. Но ты сама говорила, что стопроцентно нормальных не существует. И ты не должна обращать внимание на то, что сказал Антуан. Мы реагировали совершенно одинаково на всю эту историю с ОРПГФ и заговор, и я считаю, что это была нормальная реакция. Стоит связаться с подобными делами, и оторопь берет. Что касается Шарлотты, то поиск ответа на вопрос, покончила она с собой или была убита, можно рассматривать как фундаментальную методологическую задачу. Это значит, что не следует отказываться ни от одной гипотезы. А вот Антуан изначально отверг гипотезу убийства. Не будем совершать ту же ошибку и не станем забывать, что это могло быть самоубийство и что мы никогда не узнаем всей правды. Это нормально. В жизни есть много вопросов, которые, впрочем, не стоило бы задавать, поскольку ответы на них, даже если существуют, для нас недоступны.

– Начинаю догадываться, почему твой блог пользуется таким оглушительным успехом, господин философ. То есть ты полагаешь, что я могу продолжить копать по линии ее работы?

– Почему бы нет. Но я не вижу, что еще можно сделать. Мы использовали все свои боеприпасы.

Она допила водку.

– Не беспокойся. У меня бредовых идей навалом.

– Надеюсь, это гипербола?

Той ночью, когда Эма решила, что пора спать, и закрыла глаза, комната начала тихонько вращаться. Она довольно улыбнулась и погрузилась в сон, успев перед этим поклясться себе, что не станет копаться в историях, связанных с Шарлоттиной работой, пока не появятся более или менее конкретные наводки. Конечно, быть безработной скорее приятно, но после тестирования вибратора на разных скоростях она все же решила, что пора искать новую работу. А за несколько лет существования в журналистике Эма усвоила одну истину: в этой среде все сводится к связям. При такой системе, основанной на контактах, первым шагом к месту работы становилась регистрация на Фейсбуке. Утром она встала с ощущением мощной мотивированности. Это будет ее день. С отпуском покончено, она берет в свои руки бразды правления собственной жизнью и начинает ускоряться в направлении успеха. Когда она вышла в кухню, ее ожидало первое разочарование: со вчерашнего дня температура упала на пятнадцать градусов, а с грязно-белого неба в лицо парижанам сыпал въедливый дождь. Она сразу вернулась в спальню и натянула спортивные штаны и толстый свалявшийся свитер. Потом, запасшись непременным литром горячего чая, уселась к компьютеру. Сначала нужно было отыскать приемлемую фотографию для профиля, и Эма с удивлением отметила, что на всех снимках она демонстрирует полуобнаженную грудь. Повозившись, она все же нашла фото, на котором была достаточно одетой и не походила на безработную девушку по вызову. Она внесла необходимые данные и, когда профиль был готов, отправилась на поиски страниц всех знакомых и полузнакомых коллег, с которыми она пересекалась на протяжении своей краткой журналистской жизни. Часть послеобеденного времени она провела за рассылкой запросов на добавление в друзья, к которым присовокупляла сообщение о том, что будет рада предложениям работы. Когда она успела связаться с тремя десятками собратьев по перу, а глаза стали уставать, Эма разрешила себе передышку. Оставалось ждать ответов. Она приготовила четыре бутерброда с нутеллой и проглотила их перед экраном телевизора, где шел детектив. Час спустя, уверенная в том, что ее усилия уже должны были принести плоды, а убийца в любом случае бывший муж, она выключила телевизор и снова заглянула в Фейсбук. Большинство адресатов, как выяснилось, действительно ответили. Отрицательно. Никаких осязаемых результатов, помимо туманных обещаний типа “Буду держать тебя в курсе, если о чем-то услышу. Кру-у-уто, что ты на Фейсбуке. Выпьем как-нибудь в ближайшие дни?”, или “Как ты там?”, а также “Все такая же сексуальная”. И ни одного “Сейчас мы как раз ищем человека для культурной рубрики, зайди ближе к вечеру подписать контракт”. У Эмы возникло крайне неприятное подозрение, что она расстреляла все свои патроны за один раз. Она запретила себе думать об этом и погрузилась в решение идиотских тестов на Фейсбуке. В 18.00 она увлеченно отвечала на вопросы анкеты “Скажи, как ты занимаешься любовью, и я скажу тебе, какой ты австрийский философ”.

Когда она вечером отправилась к Блестеру, в груди пульсировал комочек тревоги. Они часто проводили вечер и ночь в его квартире, что было удобно, поскольку он ходил на работу… В автобусе Эма прислонилась лбом к оконному стеклу, исчерченному дождем, и наблюдала за сменяющими друг друга парижскими улицами. Перед мэрией XI округа пешеходы быстрым шагом покидали метро, торопясь уйти подальше от работы и поскорее вернуться домой. Симпатичные девушки, пропустившие прогноз погоды, дрожали от холода в майках. Женщины постарше запаслись шерстяными кофтами. Дети с криком рассекали на самокатах. Мужчины в солидных костюмах быстро шагали, погруженные в свои мысли. Эме пришло в голову, что вот теперь она еще дальше, чем обычно, от большого человеческого сообщества. Она посмотрела на свои красивые ботинки на подставке для ног, на отлично скроенные джинсы, безу-пречно перекрывающие щиколотку и край обуви. Она смешна. Так смешна, что плакать хочется. Она прекрасно одета, вымазана всеми существующими кремами от морщин – и что это ей дает? Работы нет. Социальной жизни нет. Абсурдность ее существования превращалась в объективную реальность. Может, в этом и заключается функция работы? В том, чтобы обеспечить человека иллюзией смысла. Автобус затормозил на красный свет, и Эма стала рассматривать дерево с черным от плохой экологии стволом и ветками, покрытыми зелеными листьями. Рокантен. Вот она кто – Антуан Рокантен из “Тошноты” Сартра. Неожиданно неспособная представить себя в будущем, завязшая в настоящем мгновении. Ей было тяжело дышать, и чем больше она сосредоточивалась на этом дереве, абсурдном пятнышке природы посреди города, тем большая тяжесть на нее давила. Автобус тронулся с места, и Эмины мысли опять потекли примерно в том же направлении. Пока она не начала искать работу, ей удавалось жить с иллюзией, будто найти ее будет нетрудно. Но когда она столкнулась лицом к лицу с действительностью, ее накрыла волна страха. А если ничего не получится? Если придется менять профессию? Если ничего не прорежется до окончания выходного пособия? Ей даже не светит минимальная социальная доплата, поскольку ОРПГФ ее отменила. Она окажется на улице. Или станет проституткой. Эма ощутила слабый прилив уверенности от мысли, что всегда сможет рассчитывать на секс как на источник за-работка.

Когда Эма уже собралась звонить в дверь, у нее мелькнула мысль, не сделать ли лицо. Лицо сильной, благополучной женщины, уверенно чувствующей себя в своих прекрасных ботинках. А потом она передумала. Пора признать, что все не так уж хорошо. Поэтому она решила не убирать из глаз оттенок грусти. Однако открывший ей Блестер ничего такого не заметил. На его губах играла странная улыбка, смесь блаженства и эйфории, и он с порога объявил возбужденным голосом:

– Пошли, мы сегодня ужинаем в ресторане, я должен сообщить тебе улетную новость.

Она попыталась напомнить, что ненавидит сюрпризы, объяснить, что у нее сегодня не лучший вечер, но он радостно отмел все возражения взмахом руки. При виде его супервеселого лица она на какое-то мгновение заподозрила, что, возможно, забыла о собственном дне рождения и как бы ей не угодить на праздник-сюрприз. Но нет, никакого скопища друзей, затаившихся в неосвещенном зале ресторана, куда он ее привел. Заведение притворялось забегаловкой и делало ставку на качество еды, а не на оформление интерьера. Эма надеялась, что это Блестер ее угощает, потому что ей надоело платить за свою феминистскую независимость. Ожидая, пока официант принесет заказ, он объявил:

– У меня был прекрасный день.

– Да, похоже на то. А у меня нет. Дерьмовый денек у меня выдался.

Он сделал вид, что огорчен, но получилось не слишком убедительно, на Эмин взгляд.

– Чем ты занималась?

– Искала работу. И не нашла. С ума можно сойти. Все забито. Ни одно издание не хочет брать сотрудников. Сплошная засада.

– Найдешь в конце концов.

Странноватая улыбка будто приклеилась к его губам.

– Или не найду, – поддалась она депрессивному порыву.

– Обязательно найдешь! Когда есть талант, когда ты хорошо делаешь свою работу… Ну, то есть, когда ты отличный профессионал, это всегда рано или поздно признают. Парижская пресса – тесный круг. Так или иначе, но люди узнают о твоей работе.

– М-м-м… Правильно ли я понимаю, что, если никто до сих пор не прибежал ко мне с приглашением в редакцию, значит, я – не лучшая? Не уверена, что твоя логика поднимет мне настроение.

– Да вовсе нет, я не то имел в виду.

После того как они съели горячее, он уговорил ее взять десерт.

– Пожалуйста, очень тебя прошу, я угощаю.

Ну и глупо он выглядит, решила она и с какого-то момента начала подозревать, что его сюрприз как-то связан с ее безработицей. Может, он нашел для нее грандиозное место? Это было бы чудом. Лучшей новостью в ее жизни. Она обещает выйти за него замуж немедля. Она дождалась, пока официант поставит перед ней шоколадный фондан, а потом не выдержала:

– Ну и?.. Где она, твоя классная новость?

– Тебе понравится. Ты будешь даже гордиться мной. Я ухожу из нашей конторы! Сегодня днем подал заявление.

Она вытаращила глаза от изумления. Он присоединяется к ней на каторге безработицы, и она должна считать это гениальным? Эма спокойно положила ладони на стол, наклонилась к нему и стала объяснять:

– Нет, но послушай, Блестер… В действительности безработица – это, чтоб ты знал, ужасно. Не спорю, тебе нелегко вкалывать на мудака, который выставил меня за дверь, но, учти, ты рискуешь совершить самую жуткую глупость, о которой сильно пожалеешь.

Улыбка Блестера стала еще чуть шире.

– Ну уж нет! Можешь не беспокоиться. Я не ухожу в никуда. На самом деле мне предложили другую работу. Платят в три раза больше… и главное… это Vanity Fair! Представляешь? Меня берут в Vanity Fair!

Эма окаменела, ложка покачивалась в ее руке, замерев на полпути между тарелкой и ртом, и из нее стекали тонкие струйки шоколада.

– Что-о-о? – У нее даже голос пропал.

– Ты же знаешь, я тебе говорил, что они собрались выпускать французскую версию и ищут дизайнеров. Я отправил им портфолио, и они пригласили меня, чтобы сообщить, что им понравилось. Больше того, они хотят меня обязательно.

– Гениально. Охренеть. Я так рада за тебя.

Ей хотелось немедленно исчезнуть. Непонятно, откуда у нее нашлись силы на восторженную улыбку.

– Не знаю, что и сказать. Фантастика.

– Ты рада за меня?

Она с усилием сглотнула слюну:

– Да.

Ей хотелось умереть. Натуральный кошмар. Она переживала сейчас самые унизительные мгновения своей жизни.

– Не могу поверить. Выхожу на работу на следующей неделе. Честно говоря, получить такое предложение в моем возрасте – это что-то невероятное. К тому же у меня появятся деньги и я смогу помогать тебе, если что.

Она покивала и произнесла несколько раз подряд “м-м-м… м-м-м…”, что могло с равным успехом сойти за выражение и восторга и страдания.

– Ну что тут скажешь. Такое э-э-э… такое счастье… Это наполняет меня радостью за тебя. Ты это заслужил. Ты – лучший дизайнер Парижа.

– Спасибо. Приятно слышать, но поаккуратнее – я в конце концов в это поверю. Кекс будешь до-едать?

Эма бросила косой взгляд на шоколадную какашку, плавающую посреди лужицы растекшегося заварного крема, скривилась от отвращения, но решительно схватила ложку, зачерпнула ею как можно больше какашки и крема и храбро засунула все это в рот. Она расправилась с десертом за четыре раза, взявшись за дело со всей, определим это так, энергией отчаяния. После такого самоубийства посредством шоколада Эма смогла разговаривать с Блестером спокойнее. Ни за что на свете она не хотела отравить ему радость, тем более из-за собственной подавленности и горечи, которая, вполне возможно, была лишь следствием гормонального сбоя. Это слишком важное мгновение, и он должен в полной мере насладиться им. Он это заслужил. Она заставила себя поздравить его, задать вопросы, обрисовать развитие его блистательной карьеры. На ее губах играла лицемерная улыбка, но навалившийся на нее страх трансформировался в мощный приступ тошноты, в рвотное цунами, угрожающе плескавшееся в животе.

Весь остаток вечера Эма старалась убедить себя не только в том, что это феноменально, но и в том, что она искренне рада за него. По всей видимости, именно радость она и испытывала в глубине души, но только совсем в глубине. Ей не терпелось остаться одной, чтобы разобраться с навалившимися на нее противоречивыми эмоциями. Ей это удалось ближе к часу ночи, когда Блестер заснул, а она лежала в темноте его спальни, уставившись широко открытыми глазами в потолок. Приходилось признать: только что у них случился самый неудачный секс за всю историю их отношений. Но она знала, что по-другому и быть не могло, а также что в этом только ее вина. Единственное, что позволило бы ей сегодня достичь оргазма, это привязать Блестера и отстегать его до крови. Потому что она подыхала от зависти. Вместо этого она только вонзила ногти ему в спину, может, чуть-чуть слишком сильно, и он вскрикнул “Ой… осторожно… мне больно”. Еще бы не больно, ей хотелось убить его. Но она догадалась, что это будет неправильный ответ, и ей оставалось только злиться и ждать, пока все завершится. Она, Эма, лежа на спине, пассивно ждала, пока ее мужик кончит. Хуже того, у нее возникло легкое отвращение и раздражение, когда Блестер попытался поцеловать ее в губы и вообще старался быть нежным и смотрел на нее с любовью, пока они трахались. Она постаралась заставить его сменить позу, чтобы не видеть всех этих проявлений влюбленности, но ничего не вышло. В какой-то момент у нее даже промелькнула мысль, что, если это продлится еще минуту, она даст ему пощечину, чтобы отвалил.

В подобных ситуациях, когда, как ни крути, ничего нельзя сделать, повторяешь себе, что когда-нибудь это кончится. Именно это говорила себе Эма, вытянувшись в постели рядом с храпящим Блестером. Когда-нибудь это кончится. Пока что я в шоке, но уже завтра утром мне будет на это наплевать. Не сравнивать же свою профессиональную карьеру с Блестеровой на том лишь основании, что они работали в одной сфере, в одной и той же газете, из которой ее вышвырнули на улицу, как паршивого щенка, и теперь никто не хочет брать ее на работу, тогда как он покидает редакцию с высоко поднятой головой, поскольку его переманило известное во всем мире крутейшее издание. Это было бы полным абсурдом. И тем не менее подтверждалась догадка, промелькнувшая у Эмы, когда она рыдала у себя дома под душем после трех дней затворничества. Суть этой догадки заключалась в том, что ее жизнь – всего лишь бесконечный кошмар. Вернулось убеждение, что где-то что-то пошло наперекосяк. И это серьезно. Несколько лет все было отлично, что называется, шло как по маслу. Она была уверена, что принимает правильные решения и все складывается лучше некуда, и тут вдруг жизнь слетела с рельсов. Ее положительная энергия испарилась. Но когда? Где? Почему? Пора, наверное, прекратить возлагать вину за это на Шарлотту. Эма прокручивала случившееся за последние недели и месяцы, восстанавливала ход событий, чтобы найти, где именно она накосячила, и знать, что именно нужно будет исправить, если однажды ей вдруг представится такая возможность. Ну-ка, ну-ка, возможно, все дело в том, что у Блестера уже его пятнадцатая жизнь, тогда как у них с Фредом только вторая. Они новички в деле реинкарнации.

Она отлично помнила, что в самом начале пыталась убедить себя, будто увольнение – хорошая вещь, удобный предлог, чтобы обновиться, заново раскрутить свою карьеру. Тьфу… Чушь собачья. От волнения она повернулась на бок, и Блестер заворчал. Она посмотрела на будильник. Он показывал 01.57. Возможно, она плохая журналистка, возможно, все написанное ею полное говно, но о ее профессионализме нельзя судить по тому, что она делала на старом месте. Нужно действовать методично. Работу ей не предлагают. Ладно. Значит, надо рассылать резюме. Но для этого она должна иметь что предложить. Застыв в постели, она и так и эдак вертела задачу в голове, но безрезультатно. От усталости ее реалистичные выводы понемногу трансформировались, превращались в череду фантазий. Она закрыла глаза и представила себе, что ее взяли в американскую версию Vogue (в этом сценарии, естественно, она должна была знать английский). Эма видела, как она выходит ранним утром из своего нью-йоркского лофта, движется по залитым солнцем улицам в куртке от Ива Сен-Лорана и стильных вытертых джинсах, с “эпплом” в сумке из натуральной кожи. Вот она приходит в редакцию Vogue, все доброжелательно здороваются с ней, в офисе ее ждет Алиса с блюдом суши. Эма договорилась, что ее возьмут на работу. Она рассказывает ей об отпуске, проведенном с Габриэль на Фиджи. Общая обстановка непринужденная и одновременно искрящаяся весельем. Она уже собралась спуститься в спа в подвале здания, когда ее разбудило землетрясение. Эма приоткрыла затуманенные глаза и увидела, что ночной столик вздрагивает. Она потянулась за своим телефоном. На экране высветилось “Габриэль мобильный”. Чтобы не будить Блестера, Эма встала и нажала на кнопку, только когда вышла в коридор.

– Алло?

– Эма?

– Да.

– Это Габриэль. Можешь ко мне приехать?

– …А который час?

– Три. Приедешь? Я очень хочу тебя видеть.

– Ты где? Надралась?

– Нет. Я тут в одном баре, на Больших бульварах. В том, что на углу рядом с выходом из метро. У меня садится батарея. Жду тебя. До скорого.

Она отключилась. Естественно, первым побуждением Эмы было вернуться в постель к своим грезам. Тем не менее она стояла возле ванной и не двигалась с места. Хотелось спать, но Габриэль впервые позвонила ей посреди ночи. И в ее голосе звучало что-то новое. Странное. Эма вздрогнула. Она вернулась в спальню, намереваясь снова уснуть, но, поколебавшись, собрала шмотки и пошла в ванную. Бросила взгляд в зеркало. После сна лицо у нее опухло, как у боксера к концу чемпионата. Наверное, она крепко спала, когда позвонила Габриэль. Ну и пусть, вздохнула она. Все равно она безработная и завтра ей нечего делать, кроме как оплакивать свою печальную судьбу. И ей не заснуть, пока она не проверит, все ли в порядке у герцогини. Эма оделась и оставила Блестеру записку. На улице опять потеплело. Она сняла куртку и перекинула ее через ремень сумки. С этой погодой сплошные неожиданности. Всего несколько часов назад прохожие дрожали от холода. И вот, вопреки всем ожиданиям, ночью температура поднялась. Она махнула проезжавшему такси и уютно устроилась на сиденье. На Больших бульварах жизнь кипела, как обычно, независимо от времени суток. Когда такси затормозило на углу, Эма увидела за столиком на террасе Габриэль, окруженную тремя молодыми людьми, которые ели ее глазами, пока она разглагольствовала. Даже с такого расстояния и через стекло с первого взгляда было ясно, что она пьяна в дым. Эма расплатилась и вышла из машины. Увидев ее, Габриэль завопила:

– Ага! Вот и Эма! Эма, я о тебе рассказывала, и они захотели непременно с тобой познакомиться.

Эма кивнула внимающей Габриэль публике с вздыбленными пенисами и села рядом с подругой. Визгливый голос, растекшаяся тушь, менее безупречный, чем обычно, наряд.

– Чуток протрезвеешь, и я отвезу тебя домой, – объявила Эма тоном, не терпящим возражения.

– Нет! Я должна допить!

Эма закурила. Габриэль начала расточать похвалы Эме, перечисляя все ее достоинства:

– Эма – невероятная женщина. Лучшая журналистка в мире. Умная, тонкая, веселая, добрая… К тому же абсолютно психоригидная.

Эма недоумевала: что она здесь делает, когда могла спокойно лежать в постели с Блестером. Габриэль явно не собиралась возвращаться домой. Эма подумала: застань ее в таком состоянии и в веселой компании Ришар, он наверняка бы устроил скандал. Такие выходки вредны для имиджа. В конце концов Эме надоели похотливые взгляды троицы зеленых юнцов, и она вежливо попросила их удалиться:

– Ладно, месье, пожалуй, пора оставить нас, девушек, наедине.

Она боялась, что Габриэль возмутится, но та повернулась лицом к окну, прикрыла глаза и блаженно улыбалась. Когда парни ушли, Эма легонько потрясла ее за плечо:

– Габриэль, ты как? Спишь, что ли?

Та открыла глаза и улыбнулась:

– Нормально. Все в порядке. А ты как? В тоске?

– Э-э-э… Нет. Зачем ты просила меня приехать?

Габриэль наклонилась, ее лицо находилось в нескольких сантиметрах от Эминого. Эма улавливала запах ее дыхания, смесь ванили и вина. Габриэль попыталась остановить разбегающиеся зрачки, чтобы заглянуть в ее глаза, и прошептала:

– Я должна тебе кое в чем сознаться. В чем-то ужасном.

Габриэль замолчала и, не произнося ни слова, смотрела на нее.

– Да?

– Эма… – Голос и выражение лица делали ее похожей на заговорщицу, типа Маты Хари. – Эма, – повторила она, – я Габриэль д’Эстре.

– Габриэль, – ответила Эма с той же интонацией, – я знаю.

Габриэль еще больше наклонилась, наполовину по собственному желанию, наполовину из-за того, что была слишком пьяна и пыталась сохранить равновесие. Эма испугалась, что она сейчас ее поцелует, и положила руку ей на плечо, чтобы удержать на расстоянии.

– Как тебе объяснить? Я и есть Габриэль д’Эстре. Та самая Габриэль д’Эстре. Я все помню. Ну… не все, но по ночам, знаешь, мне снится Генрих.

– Генрих?

– Да… Генрих Четвертый. Вот и доказательство.

Ну конечно, ухмыльнулась про себя Эма. С другой стороны, у каждого свои улеты в прошлые жизни. Вдруг Габриэль схватила ее за руку и сжала изо всех сил. У нее были ледяные пальцы.

– Пошли. Я должна отвести тебя в “Убежище”.

Эме не впервой было проводить ночи, переходя с подругами из бара в бар, ничем особым ни в одном из них не занимаясь, если не считать непрерывного повышения содержания алкоголя в крови. Обычно финишировали они в каком-нибудь клубе, чаще всего в “Скандале”. Но вполне возможно, что она отстала от жизни и не ориентируется в последних рейтингах парижских сексодромов. Она решила, что “Убежище” и “Скандал” – заведения примерно одного уровня. Очень громкая музыка, слишком дорогая выпивка и никаких проблем с траханьем. Но было уже поздно, Эма устала, и ей хотелось вернуться к Блестеру. Она совершенно не планировала зажигать этой ночью. Поэтому она приложила все силы, чтобы уговорить Габриэль вернуться домой. Безуспешно. Она всячески старалась разубедить герцогиню, но та встала, демонстративно отказываясь слушать. Когда Эма напомнила ей, что неплохо бы расплатиться, Габриэль расхохоталась и объяснила:

– Они меня хорошо знают! К твоему сведению, у меня тут изрядный долг. – Она направилась к выходу, опасно покачиваясь на высоченных каблуках.

В соответствии с Эмиными предчувствиями, Габриэль сделала несколько неуверенных шагов и свалилась. Эма бросилась ее поднимать. Падая, герцогиня разорвала колготки от колена до верха бедра.

– Отведи меня, – умоляюще простонала она.

Только каким-то чудом им удалось добраться до “Убежища” целыми и невредимыми. Дверь была окаймлена красными неоновыми трубками, окна задернуты старыми шторами из бордового бархата, а все вместе это напоминало “Скандал”, но Эма сразу догадалась, что это настоящее заведение с проститутками. Она схватила Габриэль за плечо, пытаясь ее остановить.

– Мы же не пойдем туда?!

Габриэль высвободилась и открыла дверь. У Эмы не осталось выбора, и она последовала за подругой. Внутри пришлось подождать, пока глаза привыкнут к темноте. Эма предположила, что свет приглушен не из стыдливости, а чтобы замаскировать скверное качество девушек. Габриэль устроилась у стойки, на которой была водружена ваза с презервативами и спичечными коробками. Длиннющие ноги, поехавшие колготки и размазанный макияж делали ее похожей на падшую женщину-вамп. Из-за стойки матрона весом кило в сто двадцать послала ей беззубую улыбку. Эме казалось, что она угодила в сцену из низкопробного кино.

– Привет, Герцогиня. Сколько лет, сколько зим. Джин с тоником? А что твоей подружке?

Эма с изумлением посмотрела на нее и пробормотала:

– Коку.

Габриэль закурила, а матрона поймала удивленный Эмин взгляд.

– Не парься, ты тоже можешь курить, – объяснила она. – Это не особая привилегия Герцогини. Мы частный клуб. Здесь все дозволено.

Она разразилась непристойным хохотом, который перешел в приступ кашля. Эма взяла спичечный коробок с мелкой надписью “Убежище” и тоже зажгла сигарету. Бар был пустым, если не считать трех усталых проституток, которые играли в карты и перешептывались. Над их головами висели пошлые гравюры с изображением жалких и смешных оргий. В глубине помещения, за красными занавесями, просматривалась лестница. Эма сидела на табурете и молча цедила свою коку, глядя на идеальный профиль Габриэль и дожидаясь, когда та ей все объяснит. Она не могла удержаться от мыслей о сексуальных забавах, которые наверняка имели здесь место всего несколькими часами раньше. В зале пахло затхлостью, пылью и чем-то, что, по всей видимости, недавно было феромонами, насыщавшими атмосферу. Когда Габриэль повернула к ней лицо, ее голубые глаза были затуманены слезами.

– Я знаю, тебе не нравится Ришар. Не уверена, что выйду за него замуж, но если это произойдет, тебе придется с ним нормально общаться. Ты должна будешь меня поддержать, потому что ты – моя подруга, Эма. А подруги так и поступают, поддерживают друг друга. Но… Оглянись вокруг, ты все поняла?

Эма отрицательно покачала головой, в которой вертелась одна-единственная фраза. “Веревка разорвана”. Габриэль сейчас обрывает свою веревку, и Эма должна оставаться рядом, чтобы подхватить ее.

Габриэль продолжила страдальческим голосом:

– Оглядись вокруг, и ты поймешь, что я не могу выйти за него замуж. Не могу я так с ним поступить. Не могу вывалить все это на него, а потом попросить на мне жениться, несмотря ни на что. Так не делают.

Черная от туши слеза скатилась по ее щеке, оставив длинный вертикальный след. Никогда еще она не была такой красивой.

– Я слишком много видела. Гораздо больше, чем надо. Я видела жуткие вещи. Естественно, я имею в виду не Варфоломеевскую ночь – тогда я еще не родилась, как ты догадываешься. Но все остальное… Я не стану тебе это рассказывать. Тебе своих заморочек хватает… Знаешь… когда я с вами познакомилась, с тобой и с Алисой, вы меня ни о чем не спрашивали, не пытались узнать, почему я тем вечером надиралась в одиночестве. Вы не задавали вопросов. Вы меня приняли, и вы уважаете меня, что бывает не часто. Уважение – такая редкость. Я всегда буду с тобой. Если вдуматься, я вас никогда не обманывала. Как и Ришара. Но долго я так не выдержу.

Эма не до конца понимала, какой смысл заключен в ее намеках, почему они пришли в этот бар с проститутками и откуда его хозяйка знает Габриэль. Она приходит сюда время от времени, чтобы оттянуться в сомнительной компании? Или же она здесь раньше работала? Все это как-то не совмещалось с реальной действительностью. К тому же Эма страшно устала. Но главное, ее околдовывала трагическая аура Габриэль. Притягательная власть отчаяния. Ее крайняя бледность контрастировала со слишком красными от вина губами. Потекшая тушь вокруг прозрачных глаз делала их огромными. Впервые Эма замечала в ней нечто от уличной девки, от наркоманки, которая достигает божественных высот, перед тем как окончательно рухнуть в грязь. Раньше она такого не видела. Разве что у великих актрис. Габриэль что-то говорила, а в Эмином воображении всплывало испачканное кровью протестантов девственно белое платье Изабель Аджани на афише “Королевы Марго”. Что Габриэль пытается ей сказать? Что хочет до нее донести? Может, ее просто захлестнул поток жизни, воспоминаний и ей нужно на несколько часов отдаться ему, будучи уверенной, что подруга не оставит ее, займется ею. Под конец речи Габриэль взяла Эмины руки в свои, по-прежнему ледяные, и потребовала, чтобы та ей кое-что пообещала.

– Поклянись, что забудешь все, что я сказала тебе этой ночью.

Эма поклялась.

Отказываться от обещания Эма не собиралась, более того, проснувшись назавтра, вообще была уверена, что все это ей приснилось. Но независимо от того, плод ли ее богатого воображения эта история или нет, она обо всем забудет – такую она дала клятву. Чтобы не бояться встречи с Габриэль, придется никогда не вспоминать об этой ночи и не пытаться строить какие бы то ни было умозаключения.

Депрессия Фреда, заявившего по телефону, что ему не хочется выходить из дому, сюрная ночь с Габриэль в духе Бретоновой “Нади”, Алиса и ее отношения с Гонзо, профессиональный тупик, в котором она сама оказалась, – Эма посчитала, что для одного человека это чересчур. Но самой большой ее мукой был социальный взлет Блестера. Она, естественно, продолжала держать лицо. Ни за что на свете она бы не отказалась от того, что, с точки зрения разумности, казалось ей наилучшей линией поведения. Потому что Эма гордилась тем, что она – женщина разумная, хоть и с легкой сумасшедшинкой, из-за чего, кстати, и должна удерживать себя в пределах психической нормы. Не может она позволить себе поддаться безумным порывам. К тому же с Блестером все было супер – единственная сфера ее жизни, приносившая чувство благополучия и успокоения. Дни она проводила в депрессии, как и положено безработной, зато романтические вечера и ночи поднимали дух. Однажды ночью, после того как они занимались любовью (потому что теперь они несомненно занимались именно любовью), Блестер даже прошептал: “Я никогда не был так счастлив”. В некотором смысле она тоже была счастлива. Она переживала прекрасную любовную историю, и нельзя было позволить материальным заботам и неуместной зависти отравить ее. К тому же Блестер вел себя просто идеально. В чем его можно упрекнуть? Он милый, предупредительный, чуткий, всегда поддерживает ее, к тому же веселый и слегка эксцентричный. Позже Эма удивится, куда делось ее трезвое восприятие. Наверное, она сознательно убедила себя в том, что все хорошо и правильно. Иначе она бы заметила, что дошла до ручки. Она не подозревала, что пылкое стремление к рациональности отравит ее разум и загонит в глубокий мазохизм. Так, она постоянно вбивала себе в голову логическую конструкцию “я очень рада за него, ведь он достоин такого места”. Это, естественно, предполагало, что талант всегда вознаграждается, и подводило к неизбежному выводу, что она, следовательно, заслуживает того поганого положения, в котором очутилась. Софизм, построенный на дешевой психологии. Она закрывала глаза даже на самый главный показатель того, что все не так, на показатель, который постоянно был у нее перед глазами и заключался в том, что они теперь занимались только любовью, а сеансы садо-мазо остались далеко в прошлом, и их ей постоянно не хватало. Так вот, даже фрустрацию она старалась игнорировать. Естественно, она замечала, что смотрит теперь самую грязную порнуху и ищет в ней то, чего ей недостает в жизни, однако отказывалась видеть в этом провал своих романтических отношений. Эти отношения были единственным, что у нее осталось. Признать, что они не столь идеальны, как она утверждала, было равносильно признанию полного фиаско всей жизни. Если чтобы сделать вид, будто ничего не случилось, достаточно чаще мастурбировать под садомазохистские игры на экране, она согласна.

Ее прекраснодушие пошатнулось, однако, когда Блестер устраивал отвальную. Эма на нее не пошла – она не была готова снова встретиться с бывшим шефом и со всей редакцией, которую не видела со дня своего увольнения. Поэтому она дожидалась Блестера у него дома и, чтобы справиться с дурным настроением и отчасти из чувства вины за то, что недостаточно радуется его успеху, принялась готовить ужин. Пока блюдо сидело в духовке, Эма решила немного прибрать, чтобы убить время. Но когда Блестер вернулся и показал, что ему подарили на прощание, у нее едва не снесло крышу от злости и зависти. Они все скинулись и подарили ему последний эппловский гаджет, о котором она даже и мечтать не могла при ее-то смешном выходном пособии. Она не сдержалась и после раздраженного замечания типа “очередная хреновина, сделанная китайскими детьми” пустилась в пафосное выступление по поводу этого гребаного общества потребления, где люди самоутверждаются только за счет вещей, которыми владеют. Но благородные морально-политические убеждения сами по себе, а комок слез в горле сам по себе.

Червяк уже проник в плод, даже если на первый взгляд не успел ничего испортить. Их любовная история оставалась красным и красивым яблоком, круглым, аппетитным, сочным, блестящим. Но микроскопическая личинка, темная и ползучая, росла, питаясь мельчайшими кусочками гнили, которую они ей подкидывали. Недоразумения, что-то невысказанное, бестактности, замалчивания. Именно тогда состоялась вечеринка, которая, как потом уже, задним числом, догадалась Эма, как раз и стала поворотным моментом. Моментом, после которого все ускорилось. Моментом, когда она решилась броситься очертя голову по дороге, которая не могла не привести к катастрофе. До того она лишь робко поставила на эту дорогу одну ступню.

Тем вечером Блестер повел ее в гости к коллеге. Он был на взводе в предвкушении ее знакомства со своими новыми друзьями, и Эма потрудилась над собой, чтобы классно выглядеть и не подвести его. То есть надела блузку с самым большим декольте. Итак, они отправились на междусобойчик, который, возьми она на себя труд задуматься хотя бы на минуту, неминуемо должен был стать верхом унижения. Но к этому чувству она не привыкла или привыкла недостаточно для того, чтобы предугадать его.

Большая квартира в псевдорабочем районе, излишне пронзительная, но модная музыка, все окна нараспашку, чтобы впустить хоть чуть-чуть воздуха. С каждым днем становилось жарче, и теперь даже ночь не приносила прохладу. Произнеся в один голос с Блестером веселое “добрый вечер”, когда на входе им встретились первые гости, Эма успела отметить: “Ну и ну… это же настоящий семейный выход…” – но не стала на этом зацикливаться. Она машинально окинула комнату взглядом в поисках стола и водки на нем. К счастью, бутылка незамедлительно отыскалась: она была полупустой, но спокойненько стояла и поджидала Эму. Следующие полчаса она провела, выслушивая разговор о работе Блестера и двух его коллег и понемногу прихлебывая водку. Пару раз она попыталась пошутить, но не снискала ожидаемого успеха. Возможно, ее юмор близок только антиглобалистам. Через полчаса под тем предлогом, что стакан Блестера опустел, она вернулась за добавкой. “Ах, дорогой, ты уже все допил. Хочешь еще?” Подойдя к столу, Эма налила себе щедрую порцию, как вдруг за ее спиной раздался мужской голос:

– Будьте осторожны, мадемуазель, как бы водка не ударила вам в голову.

Она подняла глаза и увидела пожилого ловеласа: седые волосы, голубые глаза с желтоватыми белками, наводившими на мысль, что тема знакома ему не понаслышке. Эма пристально всмотрелась в его лицо и, убедившись, что это сказано всерьез, сначала расхохоталась, а потом ответила:

– У меня, по крайней мере, от выпивки не перестанет стоять.

Она вернулась к Блестеру, который продолжал свою оживленную беседу, и собиралась рассказать ему, что старый кретин заявил ей, Эме, чья репутация алкоголички устоялась давным-давно, когда один из коллег, увидев ее с двумя стаканами, произнес:

– Ну-ка, ну-ка, мы, кажется, любим водочку? Нужно быть поосторожней.

На этот раз Эма раздраженно завела глаза к потолку:

– Нет, с ума сойти… Да, мы любим водочку. К тому же мы – женщина, но это не мешает нашей привычке как следует надираться. Алкоголизм, увы, не привилегия мужчин.

Ее реплика была встречена напряженным молчанием, но коллега решил прийти ей на помощь.

– Да, правда. Зачастую мы забываем о проблеме женского алкоголизма. Ладно, Эма, а чем ты по жизни занимаешься?

Тьфу… Тот самый вопрос, которого сегодня вечером она надеялась избежать. При общении с Алисой и ее друзьями-барменами, с Габриэль и ее выпускниками Политеха, с Фредом и его секретарской работой ей было (почти) несложно отвечать, что она безработная журналистка. Но на вечеринке, где собралась куча небезработных журналистов, она не хотела в этом признаваться. Не задумываясь, она выбрала стратегию самоуничижения.

– Да ничем. В данное время я по жизни ничем не занимаюсь. Вкушаю радости безработицы, откуда, возможно, мои проблемы с алкоголем.

– Она врет, – вмешался Блестер. – Она блестящая журналистка. Специализируется на культуре.

– Очень мило с твоей стороны, только фишка в том, что я ничего не делаю. Я не работаю.

– Еще как работаешь! – Он повернулся к коллегам. – Сейчас она выступает диджеем. И пользуется бешеным успехом. Они с подругами организуют улетные вечеринки.

Эма с ужасом наблюдала за тем, как он предает ее. Диджей. Улетные вечеринки. Подруги. Что он с ней вытворяет? Она попыталась возразить:

– Спасибо за столь лестную презентацию, но это же не моя профессия, как тебе известно…

На середине фразы собственный голос поверг ее в изумление. Он был полон агрессивности, с нотками наглости, высокомерия и еще чего-то омерзительного, напоминающего наждачную бумагу. Ее собеседники явно уловили все это, и им было слегка неловко. Эма пробормотала извинения и воспользовалась неустаревающим предлогом туалета, чтобы сбежать. Она попросту проявила невоспитанность и теперь злилась на себя. Она различила в своем голосе, интонациях, выборе слов жесткую, колючую, жгучую горечь. Теперь ее будут считать противной бабой Блестера. Она как будто слышала реакцию коллег после их ухода: “Фригидная истеричка, и больше ничего. Жаль парня – он такой крутой. Наверняка ему непросто с ней. О… долго это не продлится, он найдет себе кого-нибудь получше”. Она вернулась в комнату, забилась в угол, прислонилась к стене и стала вполуха слушать беседу гостей. Явно людей симпатичных – молодой пары и нескольких друзей. Они подтрунивали над своими кулинарными талантами. Было видно, что им приятно проводить такой славный вечер вместе. Как это должно было быть и у нее с Блестером. Господи, что в ней не так?

Они болтали о какой-то ерунде – легко и небрежно. Искренне радовались непритязательным шуткам и примитивным каламбурам. Говорили, смеялись, выражались вежливо и культурно и, что хуже всего, получали от этого удовольствие. Взрывы смеха не были натянутыми. Даже Блестер… Со своего наблюдательного пункта Эма видела, как он непринужденно движется в самом сердце этой нормальности, которую она так долго и усердно отвергала, что сейчас даже не способна имитировать ее, притворяться среди нормальных своей. Она следила за их естественной жестикуляцией, за тем, как они выполняют правила, установленные для упрощения взаимодействия людей в обществе, и постепенно ее охватывал иррациональный ужас. Сердце ее стучало все сильнее, а в мозгу крепла мысль, что она медленно, но верно движется к маргинализации.

Она вытерла о джинсы вспотевшие ладони.

Она же подруга Габриэль д’Эстре, знаменитой любовницы Генриха IV, недавно перевоплотившейся в потаскуху самого низкого пошиба. В такой ситуации, возможно, не так уж удивительно, что она не может найти себе работу, не может зацепиться за нормальные вещи вроде постоянного трудового договора.

Она прислушалась к окружающим, чтобы понять, как им удается:

Болтать о культуре, как если бы это не был вопрос жизни и смерти.

С наслаждением переливать из пустого в порожнее.

Считать себя умными, довольствуясь лишь видимостью.

Интернет – потрясающее средство коммуникации, но люди в больших городах ужасно одиноки, это неоспоримо.

Рассуждать обо всем, не вдумываясь в суть.

Телевидение оглупляет детей. Своим я его смотреть запрещаю. Я сейчас работаю над новой рекламной кампанией коки – ну, ты знаешь, той, где белые медведи, – в общем, я редко бываю дома, но няне я четко и однозначно заявил: никакого телевизора.

В размышлениях не выходить за рамки собственной социальной группы.

Я участвовала в мероприятии нашего квартала в поддержку малышки Макутумы. Кто спорит, нельзя приютить все горе мира, но она заслужила свои документы, она такая славная.

Не задумываться о том, что наши желания программируются сверху, чтобы обеспечить нашу постоянную потребительскую неудовлетворенность.

Прощу прощения, девушки, где вы покупали свои платья? Я хочу как раз такого типа!

Трепаться о чем попало и ничего ни в чем не понимать.

Становится все жарче. Настоящее лето. Или плохая экология. Загрязнение среды – это ужасно. Слушайте, я прикупила распылитель минеральной воды – хотите попробовать?

Эти люди ни в чем не сомневаются.

Мир для них прост, как огурец, потому что просты их представления о нем. Царство однозначности.

Антуан был прав.

Он сделал верный выбор.

Отныне она будет стремиться именно к этому. Только этого хотеть.

Плейлист:

Даниэль Балавуан – La vie ne m’apprend rien

The Presets – My People

I Am un Chien!! – Grunge

Глава 9

Персона и девушка

Наплевав на давящий зной, Фред расхаживал по гостиной, время от времени как бы случайно бросая беглый взгляд через плечо на компьютер. Этот черный пластмассовый ящик, нашпигованный электроникой, никогда раньше не казался ему таким враждебным. Он вышагивал по квартире, раздираемый противоречивыми чувствами: желанием зайти на Майспейс и отвращением. Что он должен сделать? Единственно возможным решением казался ему Эмин совет написать текст и объяснить всем, что он хочет, чтобы его оставили в покое. Фред остановился перед книжными полками и вздохнул. Пора сделать это. Он тянул уже больше недели. Сегодня или никогда, почувствовал он. Сегодня он расставит все точки над i. Фред был на грани нервного срыва. Или он напишет этот текст, или вышвырнет комп в окно. Но для начала нужно было придать себе храбрости с помощью несквика. Он двинулся на кухню, потом, неся кружку, словно боевое оружие, сел к компьютеру.

Несмотря на боль в животе, он проглотил какао единым духом. Живот реагировал на муки совести из-за отказа от воскресного обеда у родителей. “Я устал, похоже, подхватил какой-то вирус”. Но он прекрасно знал, что это за вирус. Страх схлопотать головомойку от брата. Фред не общался с Антуаном после сцены в ресторане и не имел ни малейшего желания столкнуться с ним за родительской ритуальной курицей. Захочет Антуан все выложить родителям – флаг ему в руки. Но не может быть и речи о том, чтобы Фреду пришлось еще раз пережить такое унижение вживую. Ситуация получалась простая и одновременно невыносимая. Встреча с Антуаном предполагала один из двух исходов. Либо он, как всегда, стерпит вечные придирки и колкости брата, что при сегодняшнем положении дел немыслимо: даже Фред не сможет промолчать. Либо он раскроет рот и поссорится со старшим братом, чего до сих пор никогда не делал и на что пока не способен. Таким образом, решение формулировалось само собой: он не должен встречаться с Антуаном.

Почему он сломался именно в этот раз? Конечно, Антуан зашел слишком далеко. Тем не менее в другое время Фред молча проглотил бы все. Но это случилось как раз тогда, когда благодаря общению со Стервами он обрел некоторую уверенность в себе и когда присутствие при Эминых скандалах открыло ему, что срывы порой случаются у всех. Он всерьез злился на старшего брата, и это было нечто для него новое. Да, Антуан вечно третировал его, публично унижал при любом удобном случае, а он, Фред, соглашался с таким раскладом, считая это компенсацией за свое привилегированное положение в семье, – пусть он и занимал его вопреки собственному желанию. Но сейчас он был зол на Антуана, действительно зол. Чаша переполнилась. Фред сердился на брата за то, что тот ни с того ни с сего унизил его, но еще больше его возмущало, что Антуан обозвал Эму буйнопомешанной. Несколько дней назад Эма спросила, не сумасшедшая ли она, и вопрос свидетельствовал о том, что слова Антуана сильно подействовали на нее. И с Фредовой точки зрения это было неприемлемо. Использовать Эмину душевную травму, такую вещь, как изнасилование, обратить это против нее казалось Фреду поступком однозначно омерзительным. Может, Антуан и жалел Эму, но это никак не помешало ему жестоко оскорбить ее.

Фред даже не заметил, как встал из-за стола и начал снова ходить взад-вперед по гостиной. Тридцатиградусная жара не останавливала его. Когда он думал об Антуане, ему требовалось движение. Возможно, впервые в жизни Фред был в ярости. Кипел от гнева. Он даже был почти уверен, что, возникни сейчас перед ним Антуан, он смог бы его ударить. Размахнуться и изо всех сил двинуть кулаком в рожу родному брату. Фред помотал головой. Сейчас его дожидалось решение совсем другой проблемы.

Фред вернулся к столу и открыл Майспейс. В последнее время он нашел несколько опций, которые помогали немного уменьшить дискомфорт. Так, активировав одну из них, он скрыл свое присутствие в сети. Потом блокировал функцию автоматического просмотра комментариев. Они больше не могли появиться на странице без его согласия. Естественно, он отклонял все, не глядя. Он также усвоил, что не должен никогда и ни за что читать отправляемые ему сообщения, иначе отправителю это станет известно. Однако пришло время принять серьезные меры.

На несколько секунд он застыл в нерешительности перед рубрикой “Кто я”, которую до сих пор не заполнял. Потом стал набирать:

Кто я?.. Некто, кому хочется лишь, чтобы его оставили в покое. Некто, не ищущий никакого признания – ни творческого, ни социального. Потому что ваше признание ничего не стоит. Некто стремящийся к спокойствию и самой полной анонимности. Некто, кто хотел бы, чтобы о нем хоть на время забыли. Некто не обязанный отвечать на ваши послания. Некто не собирающийся благодарить вас за комплименты и лестные отзывы. Некто не считающий, что жизнь прекрасна, а мир чудесен. Некто предпочитающий свое одиночество вашим фальшивым отношениям. Некто, чья жизнь не представляет интереса. Некто не желающий входить в ваше сообщество. Некто, кого предпочтительно игнорировать. Некто знающий, что его пребывание здесь не имеет никакого смысла. И иногда опасающийся, что эта бесполезность вот-вот раздавит его. Некто прозрачный. Пропускающий свет. Не желающий даже отражаться в ваших взглядах. Некто, кто однажды умрет и о ком никто не вспомнит. Некто такой же, как вы. То есть никто. Или Персона.

Даже не перечитав написанное, Фред нажал на OK и выложил в сеть свое короткое объяснение. Оно оказалось гораздо более человеконенавистническим, чем он рассчитывал, но не страшно… Все это выскочило само собой. Следуя тому же принципу – не перечитывать, – он, кстати, создавал тексты, перед которыми публика застывала в экстазе. В конце концов, все они представляли собой лишь вереницу вопросов на единственную тему: ради чего реально стоит вставать с постели по утрам. Из тех простых вещей, о которых люди избегают задумываться.

Теперь ему оставалось сделать только одно. Он кликнул на страницу Водяной Лилии и, как и прежде не раздумывая, написал:

Полагаю, мы должны увидеться.

Он убедился, что ее нет в сети и, следовательно, сразу она не ответит, отключился и решил, что теперь самое время заняться онанизмом. По-настоящему на этот раз.

Когда он снова вошел в сеть, счетчик посещений зашкаливало. Да что такое происходит с этими людьми? Им только это и нужно? Чтобы их оплевали ядом, а они потом с наслаждением размазали его по лицу? Или каждый из них считает, что слова Персоны относятся к кому угодно, только не к нему?

Фреду не понадобилось много времени, чтобы констатировать: Эмин совет не только не принес ожидаемого результата, но, напротив, серьезно ухудшил ситуацию. То, что Фред счел достаточно ясным посланием типа “оставьте меня в покое”, было воспринято как блистательная сенсация. И именно Эма в панике позвонила ему утром. Она только что купила свежий выпуск журнала “Энрокюптибль”.

– Стараюсь пройти профпереподготовку, – объяснила она.

Она перелистывала журнал в метро, как вдруг наткнулась на целую полосу, посвященную таинственной Персоне.

– С ума сойти, Фред! Подожди, сейчас прочту тебе… Они пишут “этот аноним – знаменитость”, утверждают, что ты “ниспровергатель устоев”… Ниспровергатель, Фред! Они считают тебя ниспровергателем! “При этом невозможно отрицать писательский талант автора и…” Так, тут всякое ля-ля… И они надеются, что речь не идет об издательском пиаре, призванном продвинуть на рынок молодого автора, однако полагают, что “такой филигранный маркетинг не может быть работой одного человека. Прекрасная история, слишком прекрасная, чтобы в нее поверить”.

Несколькими днями позже, тоже в метро, Фред ощутил подступающий приступ паники. Из-за жары в общественном транспорте можно было задохнуться. Он постарался сосредоточиться на дыхании и убрать из головы мысли, которые в последнее время настойчиво загоняли его в стресс. Накануне он искал способы борьбы с паникой и прочел, что рекомендуется тупо сконцентрироваться на внешнем мире. Смотреть перед собой и не допускать ни одной мысли. Что в данном случае вполне годилось, поскольку перед ним была очаровательная молодая женщина. Лет тридцать, продуманно небрежный наряд, погружена в чтение “Либерасьон”. Она как раз просматривала внутренние страницы, когда взгляд Фреда привлекла четвертая полоса. Он не знал, чему на этот раз посвящена традиционная рубрика “Портрет”, но иллюстрация к статье цепляла глаз: огромный вопросительный знак. Похожий на тот, что на Майспейсе. Нет, не похожий, а ровно такой же. Посетившее Фреда подозрение заставило его осторожно наклониться, и он прочел заголовок “Персона. Блогер без лица”. У него перехватило дыхание. Невозможно. Такого не может быть. Наверное, это о ком-то другом.

– Хотите посмотреть?

В полном ужасе он поднял глаза от газетного листа. Женщина широко улыбалась ему.

– Хотите прочесть “Портрет”?

– Э-э-э… Нет, спасибо.

– Прочтите непременно. Мне очень понравилось. Я начала с этой статьи. Не знаю, известен ли вам блогер, но его стоит почитать, это действительно потрясающе. Какая-то безумная история. Никто не догадывается, кто он такой.

– Правда? Но… Вы читали его блог?

– Ну конечно! Сначала я услышала о нем от друзей, потом прочла в газетах. Необыкновенно. Впрочем… я тоже опасаюсь, что это очередной маркетинговый ход. Если так, то это самая мощная пиар-идея года. А я в них разбираюсь. Сама работаю в коммуникациях.

– Но… А вдруг это просто какой-то искрений человек? Который всего лишь хочет, чтобы его оставили в покое?

Она рассмеялась:

– Значит, вы тоже читали! Если честно, я не уверена, что это обязательно затея одного из коммуникационных агентств, вполне возможно, какой-то парень сам все замутил, а может, кстати, и женщина. Я склоняюсь к женщине, например, Кристин Анго. Или Амели Нотомб. Вообще-то они тоже об этом пишут. Короче, это может быть и кто-то уже известный, и еще неизвестный, но он наверняка старается не для того, чтобы сохранить анонимность. Готова поспорить, что через месяц всем станет известно его имя. Держите, оставлю вам, мне пора выходить.

Она сунула газету ему в руки и покинула вагон улыбаясь. Первая мысль, которая осенила Фреда: если бы она знала, кто я, она бы согласилась со мной переспать. Если бы все женщины Парижа знали, что я Персона, я мог быть спать с новой женщиной каждый вечер. Или даже с двумя. Одновременно.

Он развернул газету и стал читать “Портрет”. Журналист сначала принес свои извинения за публикацию портрета человека, с которым он не смог встретиться. Он признавался, что, несмотря на многочисленные обращения, ни разу не получил от Персоны ни строчки в ответ. Затем объяснял, что интерес представляет не подлинное имя блогера, но образ, формирующийся на основе этой анонимности. Поэтому он обратился к нескольким известным в литературном мире людям с просьбой ответить на вопросы одной и той же анкеты, как если бы каждый из них был Персоной. Далее следовали ответы Кристин Анго (она отлично сыграла в эту игру), Фредерика Бегбедера (он ядовито издевался над Персоной) и Жана д’Ормессона, который рассуждал о Боге и интернете…

Фреду стало ясно, что он влип по полной и окончательно загнан в угол. Оставался единственно возможный в таком отчаянном положении выход – сделать то, чего он никогда раньше не делал, то есть объявить срочный сбор Стерв. Они охотно откликнулись и в тот же вечер встретились в “Бутылке”. Ему сразу стало легче, как только он убедился, что они готовы прийти на его зов. Он больше не оставался один на один с коварными подвохами того, что он глупо называл жизнью, поскольку не знал другого подходящего термина. А может, такового и вовсе не существует. Его по-настоящему трогала мысль, что сегодня вечером все три Стервы посвятят время ему, жалкому Фреду, а не своей головокружительной деятельности.

Вначале он с некоторым разочарованием констатировал, что Эма явилась с Блестером. Сам по себе этот факт его не напрягал, но он, во-первых, боялся, как бы у Габриэль не испортилось настроение, а во-вторых, предпочел бы, чтобы первое его собрание состоялось в узком кругу исключительно Стерв. Фред оглядел зал, он был пуст. С наступлением темноты парижане стремились найти какую-никакую прохладу на террасах, и никому в голову не приходила нелепая идея сидеть “внутри”. Чтобы мероприятие проходило в условиях, близких к человеческим, Алиса выволокла откуда-то старый вентилятор и водрузила на стойку. Фред с видом заговорщика протянул им экземпляр “Либерасьон”, извлеченный из рюкзака. Они вытаращили глаза, а Эма воскликнула:

– Фу… Смотреть противно.

Габриэль неодобрительно взглянула на нее, и она пожала плечами:

– Извини меня, но это омерзительно. Я мечтаю, чтобы такое случилось со мной, но это происходит с единственным в мире человеком, для которого известность – катастрофа. Вот что мне противно. Поэтому я настаиваю на формулировке.

– Между прочим, из-за твоих советов ситуация только ухудшилась, – заметил Фред, сделав глоток холодного пива.

– Лучше бы ты нас спросил, – поддержала Габриэль. – Я бы тебе сказала, что это последнее дело. А теперь поздновато устраивать мозговой штурм.

Фред скорчил расстроенную гримасу, и герцогиня смягчилась:

– Ладно-ладно, мы тебе поможем.

– Прекрати, – вмешалась Эма. – Он обожает, когда ты ему выговариваешь. По-моему, его это возбуждает. Дает о себе знать низкое происхождение.

– Так что я должен делать?

– Ты по-прежнему не хочешь срубить бабки благодаря… Подожди. – Эма схватила газету и прочла: – “…Невероятному литературному таланту, свидетельствующему о редкостной зрелости и проницательности”?

– Не-а. Я хочу, чтобы обо мне забыли. Ведь я никто, Персона, смею вам напомнить.

– Все очень просто.

Они вздрогнули. Алиса впервые подала голос. Она направила на них вентилятор, который, правда, всего лишь бессмысленно перемешивал обжигающий воздух.

– Ты бросаешь вести свой блог. И закрываешь аккаунт.

– Он не хочет уходить оттуда. Ему надо ухлестывать за водяным цветком.

– Я предложил ей встретиться. Но она пока не ответила.

– Ага! Тогда все еще проще. Если она скажет “да”, все в порядке. Если откажет, завяжешь с ней. И в любом случае ты закрываешь свой блог.

Фред кивнул, показывая, что его убедили.

– Ладно, в конце концов, это не так сложно. Если бы все проблемы так легко решались, – вздохнула Эма.

Фред понимающе покивал, но тут вмешалась Габриэль, произнеся таинственным тоном:

– Знаешь, Эма, у каждого проблемы по его масштабу.

– Ну да. Кстати, – подхватила Эма. – Поговорим о проблемах. Ты, значит, собралась замуж?

– Еще не решила. Но я своевременно сообщу тебе. И вот еще что. Мы вроде бы пришли к общему мнению, как физически урегулировать Фредову проблему, но ведь главное – это как он себя чувствует, как он справляется с ситуацией.

– Э-э-э… Да… Конечно, – пробормотала явно выбитая из равновесия Эма. – Ну как, Фред? М-м-м… Как ты себя чувствуешь?

– Не очень. Сильно болит живот. Я… Вам еще не надоело, что я все это рассказываю? Уверены?

– Конечно не надоело, – живо среагировала Алиса. – Для этого мы здесь и собрались. Сегодня вечером мы здесь ради тебя.

Он немного смущался в присутствии Блестера. Изливать душу в девичьей компании – это одно, а когда его слышит мужчина, выходит, будто есть свидетель предательства Фредом мужского братства. Но он решил игнорировать заморочки, связанные с эго сильного пола, потому что ему позарез нужно было выговориться.

– Мне все время кажется, будто я окружен невидимыми врагами. Я слишком боюсь, что кто-то меня узнает, хотя это иррациональный страх. Это была бы катастрофа. Не знаю, сможете ли вы понять, но для меня это стало бы настоящим концом света. Если узнают мои родители, или, хуже того, Антуан, или мои коллеги… предпочитаю даже не думать об этом, а то у меня сразу начинаются спазмы желудка.

– Ну как кто-то может узнать, что это ты? – успокоила его Эма. – Я читала твой блог. Там нет даже малейшего намека на тебя. Ноль.

– O’кей, – вздохнул он. – Другая проблема – это Водяная Лилия. Я… я очень разочарован. Пусть я никогда ее не встречал, интуиция подсказывает мне, что между нами что-то есть, нечто естественное, импульсивное. Так вот, у меня такое впечатление, что если бы она хотела, мы бы уже давно встретились. Почему она уклоняется? Я в растерянности. Даже не догадываюсь, в чем дело. Я же не прошу ее о романтическом свидании, предлагаю просто встретиться. Выпить вместе кофе. Я вывернулся перед ней наизнанку, а теперь она как будто все упорнее держится на расстоянии.

– Вижу этому только одно объяснение, – начала Эма, но Фред перебил ее:

– Я знаю, ты опять скажешь, что она инвалид. Но нет. Я уверен, что дело не в этом.

– Во-первых, я не обязательно это собиралась сказать. Во-вторых, если дело в другом, существует еще одна вероятная гипотеза. У нее кто-то есть, и она знает, что встретившись с тобой, вляпается в дерьмовую ситуацию.

– Но почему? Мы просто выпьем кофе.

– А вот так не бывает. Либо ты прекращаешь отношения, либо идешь дальше. Возможно, она хочет сохранить своего парня, свое теперешнее положение.

– Ты должен настаивать, – решительно вмешалась Габриэль. – Если ты так хочешь ее увидеть, надави на нее. Объясни, что это будет всего один раз и только выпить кофе, после чего ты исчезнешь. Она должна тебе эту встречу, как минимум. Напоминаю, не будь ее, ты так бы и остался анонимом.

Фред повернулся к Эме, в глазах его был вопрос. Она скривилась:

– Не уверена. Если она не хочет, нужно оставить ее в покое.

Габриэль наморщила нос, что, по наблюдениям Фреда, было у нее признаком раздражения. Он очень любил подмечать у окружающих физические проявления разных эмоций.

– В жизни нужно всегда пытаться что-то сделать. Иначе это не жизнь. – В тоне Габриэль сквозила досада. – И обращаю твое внимание на то, что таков дух Хартии Стерв, если ты еще о ней не забыла.

– Спасибо за напоминание. Но я еще помню и о том, что Хартия создавалась, чтобы усовершенствовать отношения между мужчинами и женщинами, а вовсе не затем, чтобы разрушать их. К тому же посмотри, куда меня завело “пытаться что-то сделать”.

– Спасибо, – прокомментировал Блестер.

– Нет, солнышко, я не о тебе.

– Разрушить пару, сохранить пару. Да что это значит? Если у тебя прочные отношения, вряд ли чашка кофе с Фредом нанесет им ущерб. Дух Хартии как раз в том, что каждый из членов пары должен сохранять свою независимость. А не только мужчина.

– Конечно. Но отношения требуют и усилий тоже, уступок…

– Давай-давай! – торжествовала Габриэль. – Давай, скажи это. Я знала, что ты это скажешь.

– Нет! – занервничала Эма. – Я вовсе не это имела в виду.

– Еще как это! – Габриэль нервно дергала головой. – Да-да, ты это хотела сказать. Усилия, уступки…

– Жертвы? – попробовал угадать Фред.

Эма тут же испепелила его взглядом, а Габриэль захлопала в ладоши:

– Вот-вот! Видишь, видишь!

– Ну хватит, Габ, я этого не говорила. Это сказал Фред.

– Ничего подобного, он просто логически завершил твою фразу. Ты собиралась произнести “жертвы”. Отношения требуют жертв.

Фред и Блестер бросили вопросительный взгляд на Алису, которая вздохнула и тихонько ответила:

– Это статья номер два Хартии. Отношения требуют жертв – типично женское высказывание. Высказывание, ведущее к добровольному подчинению, добровольному отказу от своих прав. Хватит воспринимать супружество как синоним необходимости жертвовать собой, своими желаниями, своей свободой во славу божественности семейных уз. Однако я должна обратить ваше внимание, дорогие Стервы, на тот факт, что вы сейчас обсуждаете пару, которой, возможно, вообще не существует. Ну, или… – Алиса как будто запуталась. – Все, естественно, зависит от того, о ком мы говорим. Что до Водяной Лилии, то пора кончать с догадками на ее счет, потому что о ней в конечном счете ничего не известно.

– Так что ты будешь делать, Фред? – спросила Габриэль.

Фреду стало ясно, что он попал в западню, очутился под перекрестным огнем двух противоборствующих сторон. Он не способен сделать ни шагу, а окопы слишком далеко. В конце концов Эма вызволила его из этого положения.

– У тебя есть время для оценки ситуации. А на сегодня мы, по-моему, уже все обсудили, – подвела она итог. – Прошу прощения, но нам пора. Нас пригласили на ужин. Совсем отказаться было нельзя, поэтому мы пообещали прийти к десерту. Так что теперь нам надо идти.

Вечер не до конца оправдал надежды Фреда. Его участники должны были полностью сосредоточиться на его ужасных экзистенциальных проблемах, а все вылилось в драчку между Стервами. Лишь Алиса удержалась вне поля боя, твердо отказавшись становиться на чью-либо сторону и безуспешно пытаясь вернуть обсуждение к “ужасным экзистенциальным проблемам” Фреда. Эма, конечно, была очень мила – внимательная, предупредительная, как обычно, и радикально решила его проблему, предложив все прекратить. Однако она явилась вместе с Блестером, и они ушли рано, оставив Фреда наедине с его печальной и ужасной судьбой.

Конец ужина с новыми друзьями Блестера прошел как нельзя лучше. Участвуя в болтовне, постоянно прерываемой взрывами смеха, Эма наконец-то поверила в то, что ее приняли в компанию. Но, механически поддерживая “светскую беседу”, она параллельно продолжала анализировать намеки и недомолвки Габриэль. Она мило улыбалась, кивала, шутила, подкладывала себе мороженого, но при этом не переставала размышлять. В результате она пришла к выводу, что Габриэль окончательно обнаглела, если позволяет себе ставить под сомнение ее верность кодексу Стерв. И все из-за того, что мадам встречается с мудаком, тогда как Блестера все обожают. Зависть в чистом виде, подкрепленная лицемерием, – не ей учить Эму, как быть полноценной Стервой. На обратном пути они шли медленно, разморенные едой и жарой. Блестер попросил у нее зажигалку. Эма порылась в помойке своей сумки и извлекла из нее спичечный коробок. Он присмотрелся к дизайну и спросил, что это за “Убежище”, но она уклонилась от ответа. И в это мгновение все вдруг обрело ясный смысл. Агрессивность Габриэль по отношению к ней была не чем иным, как следствием их вылазки в это заведение. Возможно, она злилась на Эму за свои откровения.

Эма успокоилась, выстроив теорию, которая выводила ее из-под удара и объясняла возникшее напряжение мутным поведением подруги. Вульгарная психология – практичная штука, если хочешь переложить на приятельниц вину за собственные косяки. Эма это понимала, и потому ей по-прежнему было неуютно. Причем по самой паршивой причине: ей не под силу защититься от нападок Габриэль, не упоминая вечер в “Убежище”, что абсолютно немыслимо. Во-первых, она по-прежнему не была (и никогда не будет) уверена в смысле слов, произнесенных в ту ночь. Она хорошо знала Габриэль и ее способность к глубочайшему погружению в собственный бред. Однако это с одинаковым успехом мог быть и бред бывшей проститутки, которая возомнила себя герцогиней де Бофор, и бред герцогини, вообразившей, будто когда-то была проституткой. В любом случае воспользоваться ее признаниями значило бы уподобиться Антуану, который попрекнул Эму тем, что ее изнасиловали.

В результате, когда на следующее утро Эма получила Алисин мейл, приглашающий в бар сегодня вечером, и выяснила, что среди адресатов числится Габриэль, энтузиазм не захлестнул ее. Тем более что Фреда вроде не позвали, и это наводило на мысль, что Алиса намеревается подтолкнуть их с герцогиней к примирению. При этом она подчеркнула, что хочет, чтобы они собрались “только втроем”, и Эма восприняла это как намек на то, что Блестера не ждут, и подтверждение догадки о специальном сеансе улаживания отношений.

Но когда она явилась в “Бутылку”, Алиса даже не упомянула об их разногласиях. Она просто излучала нервозность, как если бы ей вот-вот предстоял выпускной экзамен по философии. Рваными жестами она проводила рукой по волосам и одергивала майку, все время покусывала верхнюю губу, а потом снова и снова хваталась то за волосы, то за майку. Налив им водки, она спросила, как прошел день, но ни Габриэль, ни Эме ответить было нечего. У Эмы лопнуло терпение, ей надоело наблюдать за проявлениями Алисиного невроза, и она выпалила:

– Ну и?.. Зачем ты нас вызвала?

Алиса вздохнула и пробормотала:

– У нас проблема, девушки. Серьезная. У меня серьезная проблема, но вы давайте сначала выпейте, а потом я вам ее изложу.

Эма с Габриэль переглянулись и выпили свои стопки до дна одним глотком. Алиса тут же налила еще. Новый обмен подозрительными взглядами, новый глоток до дна. В последнее время у алкоголя появилось дополнительное преимущество: он стал самым эффективным способом забыть о жаре.

После пяти порций водки, проглоченных одна за другой и в полном молчании, стойка под Эминым локтем принялась опасно раскачиваться. Габриэль выговорила заплетающимся языком:

– Ты когда-нибудь разродишься, Алиса? Мы уже достаточно набрались, чтобы ты нам все объяснила, как тебе кажется?

Алиса налила себе последнюю стопку. Поставив ее на стойку, она глубоко вздохнула.

– Пообещайте, что не возненавидите меня. Поклянитесь. Ладно… Не будь вы обе во всех смыслах чокнутыми, вы бы решили, что у меня снесло крышу. Я вляпалась в такое дерьмо. В жуткое…

– Да в чем дело?

Она еще яростнее прикусила губу, перед тем как ответить:

– Фред. Я полное дерьмо по отношению к Фреду.

– Что ты натворила, Стерва?

– Э-э-э… Что мне делать, я не хочу, чтобы вы на меня злились, я знаю, что жутко накосячила.

– Что ты ему сделала?

Эма начала беспокоиться всерьез. Фреду и так достаточно плохо, не хватало еще, чтобы его предала одна из них.

– Я… Ладно… Это… это я. Вот.

Она стояла перед ними в ожидании приговора. Но вереница стопок наверняка нанесла ущерб их дедуктивным способностям. Они пожали плечами в знак непонимания, и Алиса в отчаянии возвела глаза к потолку.

– Водяная Лилия. Это я.

Вспоминая позже эту сцену, Эма всегда жалела, что в тот момент их не сняли на кинокамеру. Она помнила только, как ее лицо бесконечно вытягивается, глаза округляются, а рот распахивается все шире.

– О нет! – умоляюще воскликнула Алиса. – Не смотрите на меня так. Как будто я какой-то монстр.

– Нет, но… Не нахожу слов… Невозможно, чтобы это была ты. С самого начала. Нет-нет… Зачем бы тебе делать такое… такую гадость?

– Ну, да, теперь вы считаете меня чудовищем.

– Нет, – резко прервала ее причитания Габриэль. – Но объясни нам. Ты взломала аккаунт Водяной Лилии, да? Чтобы отправить Фреду сообщение?

– Нет. Водяная Лилия всегда была моим ником на Майспейсе. Водяная Лилия – это я. Объясняю. Когда ты, Эма, сказала, что у Фреда на Майспейсе есть блог, мне захотелось зайти и посмотреть. И то, что он написал, показалось мне супер. Но меня бесило, что у него нет ни одного френда, вообще ни одного. Поэтому я предложила ему подружиться. Мы обменялись сообщениями, а поскольку я хотела подтолкнуть его к ведению блога, то решила, что будет солиднее, если я не признаюсь, кто я такая. Комплименты от незнакомцев всегда приятнее. Если хвалят друзья, то кажется, что они делают это из доброго отношения. Впрочем, не знай я Фреда, все равно его тексты поразили бы меня. А потом все раскрутилось со страшной скоростью. Так обычно и бывает в интернете. Ну, и с той минуты, как он начал делиться со мной сокровенными мыслями, уже невозможно было признаться.

– Oh my god… – выдохнула Габриэль. – Как же ты могла натворить такое? – Она тряхнула головой. – Мне очень жаль, не хотелось бы еще дальше топить тебя, я вижу, как тебе плохо, но то, что ты ему сделала, это ужасно.

– Не знаю. Сначала я завелась, а потом западня захлопнулась. Вы и представить себе не можете, как эти вещи работают… Все так легко и незаметно происходит, люди болтают, потом очень скоро начинают откровенничать, а там и флиртовать. И относятся к этому так, будто никаких последствий просто быть не может.

– Но это же Фред! – громко воскликнула Эма, но постаралась продолжить более спокойно: – Ты пойми, это же не какой-нибудь незнакомый парень, ты не могла предполагать, будто обойдется без последствий.

– Выглядело так, словно наша переписка идет ему на пользу. Он мне даже говорил это. И мне от нее было хорошо.

– И все это время ты трахалась с Гонзо…

– Прекратите. Мне так плохо. Кажется, меня сейчас вырвет.

Эма положила ладони на стойку, которая раскачивалась все сильнее, а затем задала единственный по-настоящему важный вопрос. Вопрос, способный решить все.

– Алиса, – торжественно начала она, – Фред тебе нравится? Что ты к нему чувствуешь?

В душе она горячо молилась, чтобы Алиса ответила “да”. И все бы чудесным образом уладилось. Они бы соединились, и вся эта мерзкая мерзость рассосалась сама собой.

– Нет, конечно, – запротестовала Алиса. – То есть… Буду честной. В интернете да, он мне нравится. Но это совсем другое, не то, что в жизни. Там он гораздо увереннее в себе, более мужественный, более прикольный. Короче, это, собственно говоря, не Фред. Это Персона. В реале у нас ничего бы не получилось. Я это заранее знаю. Вчерашний вечер был для меня сплошным кошмаром. Когда я слышала, как и что он говорит обо мне… Я прошу вас, Стервы, о двух вещах. Первая: не сердитесь на меня. Вторая: скажите, что мне теперь делать.

Эма с подозрением посмотрела на нее:

– Мы уже вчера договорились о том, что надо делать. Ты откажешься встречаться с ним. Скажешь, что он офигительный, но ты не свободна. Что тебе очень жаль. И повторишь, что он потрясающий.

Габриэль стукнула кулаком по стойке.

– Да прекрати ты, Эма! Ты действуешь точь-в-точь как Алиса. Относишься к нему как к ребенку, за спиной которого можно плести интриги. Как если бы можно было решать за него, ни о чем не спрашивая. Перестаньте превращать его в инфантильное существо! – Она повернулась к Алисе. – Ты должна ему признаться.

– Ну уж нет! – возмутилась Эма. – Ты просто с катушек слетела, подруга. Это будет для него такой шок. Особенно сейчас. Он решит, что его предали, что над ним издевались. Нет, придется врать до конца. Не делай глупость, Алиса.

– Да разве вы не видите, что именно такое поведение вредит ему? Отпустите его на свободу! Его право решать, злиться на нас или нет.

– Ох, не знаю… – простонала Алиса. – Ты себе не представляешь, Габриэль! Как жестоко я с ним поступила! Он доверил мне много всего. Признавался в разных вещах. Нет, я не могу сказать ему правду.

– Тем более что это ничего не даст, – добавила Эма.

– В любом случае ты сейчас выбрала компромисс, – бросила ей Габриэль.

– Да ну? Давай, объясни.

– Нет уж, сама об этом поразмышляешь, когда будешь в состоянии.

– ДА ЧЕРТ ВАС ПОДЕРИ! – Алисин вопль заставил их подскочить. – Не начинайте опять, как вчера! Вчера Фреду было плохо, он хотел поговорить с нами, а вы ничего не слышали и только выясняли отношения. Предупреждаю, я вам не позволю проделать то же самое со мной. Я только что сообщила вам, что Водяная Лилия – это я. Разве это не новость месяца, а?

Они кивнули, но обменялись косыми взглядами, переносящими ссору на потом. Эма повторила еще раз:

– Ничего не говори ему, похорони эту историю, и через два месяца все будет забыто. Смотри, он больше не вспоминает о… ух ты… забыла ее имя. О студентке, с которой у него был роман.

Габриэль выразительно вздернула брови, демонстрируя огорчение пополам с раздражением, что вызвало у Эмы желание шарахнуть ее стаканом по носу. Она уже собиралась заявить, что ее несогласие и так очевидно, поэтому нечего гримасничать, но тут спинка Эминого стула завибрировала. Она подхватила дергающуюся сумку и стала рыться в поисках телефона. Вызов она, конечно, пропустила и заметила, что Блестер пытался связаться с ней четыре раза подряд. Она извинилась перед девушками, взяла сигарету и вышла на улицу, чтобы перезвонить ему.

– Алло? Все в порядке?

– Я тебе десять раз звонил, а ты все не отвечаешь.

Его голос панически дрожал.

– Всего четыре. Извини, но он у меня на вибрации. Все хорошо?

– Нет. Мне плохо.

– Что случилось?

– Не могу вздохнуть.

– Это стресс. Постарайся успокоиться.

– Мне надо в больницу.

– Нет, Блест. Еще не надо.

– Дьявол… как тебе объяснить? МНЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЛОХО, ПОЙМИ.

– Это все от головы! Достаточно тебе успокоиться, и ты начнешь дышать, выпьешь травяного чаю и все пройдет. С тобой ничего страшного не случилось.

– Ну да, конечно, все от головы, а потом окажется, что это рак мозга с кучей личинок, а ты призываешь меня попить горячей воды.

– Ты сейчас в полном бреду. Успокойся. Ты знаешь, что ничем не болен.

– В бреду, в бреду… Это симптом множества смертельных инфекций. Ох, ты… – Она услышала, что он плачет. – Эма… Мне кажется, я умираю…

– Дыши. Вернусь через час и займусь тобой.

– Через час? Елки-палки… через час… Ну ты сука, гадина бездушная. Как по-твоему, сколько эмболий мозга случается в мире в час?

– Приду как только смогу.

Он, не говоря ни слова, отключился – признак пугающе плохого состояния. Эма проглотила порцию токсичного дыма, возведя глаза к небу. К безнадежно светлому парижскому небу. Даже среди ночи не было видно ни единой звезды. Неизменная пелена, простирающаяся над их безумными головами. Габриэль – бывшая шлюха, Алиса – Водяная Лилия, Фред – звезда, а у Блестера в мозгу личинки. Вполне возможно, что она – самая уравновешенная личность посреди всего этого бардака. Бардака, над которым через несколько лет она будет смеяться. Эма отбросила окурок и позвонила Блестеру.

– Посиди тихо. Буду через пятнадцать минут. До скорого.

Она заехала за Блестером и отвезла его в больницу, которая – весьма удачно – находилась неподалеку. Может, он и квартиру специально так выбрал, кто знает, до чего могут дойти ипохондрики. Они прождали больше часа в коридоре, где жара усиливала отвратительные больничные запахи, рядом с бомжом, орущим нечто нечленораздельное через каждые пять минут. Все это время Эма пыталась успокоить Блестера, который переходил из полуобморочного состояния в полубезумное. Затем она вернулась в приемный покой к изрядно взвинченному дежурному врачу. Тот заявил, что не виноват и пусть она жалуется в министерство на урезанный бюджет больницы; к тому же люди, подобные ей, никогда не приходят на акции протеста поддержать работников скорой помощи. Эма поняла, что у него тоже была тяжелая ночь, и вернулась в коридор, испытывая подобие сочувствия. Она спрашивала себя, не связана ли и эта реформа с ОРПГФ. Судя по тому, что она выловила из объяснений Фреда, так оно и есть. Она немного растерялась. Как-то она забыла, что хоть выбросила из головы ОРПГФ и все безумные политические заявления, они от этого не перестали существовать. Реформы продолжались, и даже если они казались весьма далекими, их последствия для Эминой повседневной жизни были вполне ощутимы. Например, необходимость проторчать целую ночь в отделении скорой помощи. Вместе со свихнутым бойфрендом.

В конце концов их принял настоящий врач, чьи пугающие черные круги под глазами Эма сразу заметила, и ему удалось успокоить вышеупомянутого свихнутого бойфренда, проведя исследование, подтвердившее, что с ним все в порядке. Еще полчаса спустя они сидели на скамейке в ста метрах от больницы и курили. Блестеру было необходимо передохнуть. Давящая духота препятствовала малейшему физическому усилию. Эма в который раз заметила, что парижская ночь затянута розоватой пеленой. В жару рекордные цифры загрязнения воздуха обновлялись с пугающей частотой. Погрузившись в созерцание своей обуви, Блестер сказал ей:

– Прости меня. Ты не бездушное чудовище. У меня как-то само собой вырвалось.

– Бездушная гадина, – поправила она.

– И не она. Ты обиделась?

Вместо ответа она прижалась к нему, уткнувшись носом в шею. Конечно, она не обижалась. Она начинала привыкать к его приступам ипохондрии, училась мириться с ними. Заботило ее лишь то, что она бросила Стерв. К ее огромному удивлению, Габриэль не отпустила ни одного замечания по поводу ее поспешного ухода, тогда как Алиса, напротив, выглядела огорченной. Эма тупо извинилась несколько раз подряд и ушла. С тяжелым сердцем, но все-таки ушла.

Тем же вечером, но раньше, как раз когда Эма пыталась вспомнить имя девушки с большой грудью, Фред натянул на голову капюшон. Он, однако, вовсе не собирался на улицу, где к тому же была невыносимая жара. Фред сидел скрючившись на стуле перед своим компом. Абсолютно голый, если не считать капюшона от ветровки. Он пытался отыскать хоть какую-то прохладу, но ему становилось еще жарче от одного вида волос на собственном теле. Он не решался зайти на свою страницу в Майспейсе, словно опасаясь, как бы компьютер не взорвался ему в лицо. Именно поэтому он натянул капюшон. Так он становился как бы более сильным, защищенным. Амулет супергероя. Включив компьютер, он был вынужден делать частые паузы, чтобы сосредоточиться на дыхании и избежать приступа паники. Проверив личные сообщения, он с разочарованием увидел, что Водяная Лилия еще не ответила ему. Но это, возможно, означало, что она серьезно рассматривает его предложение насчет кофе. Если как следует вдуматься, это значило, что ответ не является однозначно отрицательным. Как, впрочем, и однозначно положительным. Водяная Лилия все не отвечала, однако неожиданно объявилась другая возлюбленная Фреда, та самая, чье имя Эма пыталась вспомнить. Персоне пришло сообщение от Алексии. Фред был потрясен. Алексия – одна из фанаток Персоны? Как это? Впрочем, гипотеза выглядела вполне пикантно. Сначала он не хотел читать, но любопытство в конце концов победило.

Привет! Хотела сказать, что мне очень нравится твой блог, но тебе, наверное, все это говорят. Тебе, наверное, уже надоело ☺ А еще я хочу кое-что у тебя спросить, даже если тебе это покажется странным: это ты, Фред? Я уверена, что ты! Такая депрессивная штука – наверняка ты! Кроме того, на моей странице установлена шпионская программка, и мне известно, что Персона заходила на нее несколько раз! Я была бы очень рада пообщаться с тобой теперь, когда ты стал звездой. У меня все нормально. Может, ты слышал в новостях, мы прекратили факультетскую забастовку, она бесполезна. К тому же я собираюсь сменить факультет в будущем году – боюсь, что здешний диплом полная ерунда.

Чмоки-чмоки.

PS: Извини, если ты не Фред!!!

Фред почувствовал, что, как дурак, краснеет. Нельзя не признать, ей удалось произвести на него впечатление. Все-таки единственный человек из его окружения, разоблачивший Персону, тогда как сама Эма утверждала, что выйти на него невозможно. Он прикусил губу. Вот оно, доказательство того, что выйти на него – можно. Если удалось Алексии, может получиться и у других. Опасность опасно приближалась, и растущее число людей, интересующихся Персоной, становилось реальной угрозой Фредову спокойствию. Чтобы лучше оценить ситуацию со своими врагами, он запустил поиск в гугле.

Французский интернет был заполнен рассуждениями насчет личности Персоны. Все это напоминало модную забаву последнего времени. Почти повсюду, и в блогах, и на форумах, повторялся этот вопрос, и все предлагали собственные догадки. Игровая составляющая была замечена некими шустрыми ребятами, создавшими сайт, посетители которого увлеченно пытались идентифицировать автора и, главное, заключали пари. Люди ставили деньги на предложенное имя и имели право объяснить свой выбор. Самыми популярными гипотезами были Кристин Анго и Амели Нотомб. Между прочим, совершенно разные по стилю писательницы. Далее следовало предположение, будто Персона – это Водяная Лилия, но это мало что давало, поскольку так и так никому не было известно, кто скрывается под вторым ником. Несколько чокнутых узнали в Персоне своих родственников, пропавших без вести лет двадцать назад. Школьники подозревали своих преподов.

Фред также выяснил, что на Майспейсе открылась вторая страница Персоны. Ее автор сообщал, что является фанатом настоящей Персоны с самых первых постов и, оставаясь таковым, уважает, конечно, ее стремление к анонимности и отказ от общения, но, поскольку истинная Персона закрыла комменты, решил дать возможность высказаться всем желающим. Этот человек воспроизвел Фредову страницу один в один – тот же декор, копия каждого текста, – но с той разницей, что здесь любой мог оставить свой комментарий или поделиться оценкой. При этом блог Фреда продолжал бить рекорды посещаемости, как если бы подлинность, даже лишенная смысла, была гораздо важнее.

По прошествии трех часов безостановочного чтения, передышек, наполненных паникой и “Пауком”, необходимым, чтобы прийти в себя, Фред заметил новый мейл от Габриэль. Это заинтриговало его настолько, что он на несколько минут позабыл о своих страхах. Gabrielle d’Estrées@gmail.com спрашивала у него совета.

Фред, ты знаешь, как я доверяю твоим суждениям. У меня нет привычки грузить всех подряд своими проблемами, но мне бы очень хотелось услышать твое мнение. Не знаю, что мне ответить на предложение Ришара. Чтобы тебе было понятно: он мне правда дорог, я хочу за него замуж, но у меня впечатление, будто это неправильное решение. Я знаю, что над моими историями про реинкарнацию смеются, но ведь нужно извлекать уроки из прошлого, и я не могу не видеть аналогий с судьбой моей прапра, что кажется мне плохим предзнаменованием.

Сам факт, что Габриэль советуется с ним по такому важному поводу, льстил Фреду, но ему все-таки было грустно. Если честно, он совсем не хотел, чтобы Габриэль выходила замуж за Ришара. Он предпочел бы, чтобы она оставалась загадочной Габриэль д’Эстре, а не мадам имярек, как все. Однако Фред не сомневался, что как друг он должен исходить из ее интересов. Поэтому он успокоил ее в ответном письме (где пытался убедить в необоснованности суеверных страхов), но это принесло ему не удовлетворение, а глубокую грусть.

Когда он наконец-то вернулся в Майспейс, то увидел, что Водяная Лилия ответила. Еще до того, как Фред нажал на сообщение и прочел его, интуиция ему подсказала, что ничего хорошего в ее ответе нет. Он стянул капюшон и голым прошагал в ванную, чтобы плеснуть на лицо холодной воды. Но, хотя он держал кран открытым несколько минут, из него все равно лилась только тепловатая вода. Вернувшись к компьютеру, он посидел какое-то время неподвижно, уставившись на экран. В своей жизни Фред огреб немало отказов от девушек и научился относиться к ним более или менее спокойно. Но здесь ситуация была другой, поскольку он считал, что у них с Водяной Лилией может что-то получиться. Могло бы. Возможно, могло бы. Но разумные и доброкачественные отношения – это не для него. Люди встречаются, между ними проскакивает искра, они обмениваются телефоном, опять видятся, вместе спят, созваниваются через пару дней и т. д. Но нет, у Фреда всегда что-то идет наперекосяк. Нарушит ли эту закономерность Водяная Лилия? Фред обреченно вздохнул и кликнул на ее имя.

Только закончив читать сообщение Водяной Лилии, в особенности после абзаца, начинающегося со слов “Мне искренне жаль”, Фред осознал, что все-таки до конца надеялся. Питал надежду, что хотя бы раз все получится и девушка наконец-то выберет его. Он провел ладонью по глазам: он был раздавлен печальной действительностью. В отличие от письма Алексии, сообщающего о разрыве, это послание он не стал перечитывать пятьдесят раз подряд. Бесполезно. Он прекрасно понял написанное. Он клевый, замечательный, а проблема – у нее, и она за это просит прощения, но встретиться они не могут, лучше поставить точку. Да забить ему на то, какой он клевый, если она все равно его бросает. Алексия сказала, что он ноулайфер, и бросила его. Водяная Лилия говорит Фреду, что он замечательный, и бросает его. Ему стало казаться, что в его жизни наметились некие настойчивые повторы. И на этот раз нет смысла выстраивать систему координат, отражающую соотношение успеха и провала. Провал был очевидным. Полным. Всеобъемлющим.

Фред вытер лоб тыльной стороной ладони – он снова вспотел. Он встал и облокотился о подоконник, надеясь поймать хоть какое-то дуновение. Вокруг царила тишина, словно зной сразил всех обитателей квартала. Только издалека доносился гул кольцевой дороги. В доме напротив три окна на разных этажах были освещены голубоватым сиянием работающих телевизоров. И вдруг Фреда поразила простая и убийственная догадка: он больше никогда не услышит о Водяной Лилии. Это не просто отказ от встречи – это конец всех их отношений. Эма отдалялась от него, Водяная Лилия исчезла, и ему мало что осталось. Появление Алексии могло бы наполнить его блаженством, но мысль, что он обязан этим своей известности, вызывала у него отвращение. У Фреда не было ни малейшего желания извлекать выгоду из своей популярности. Алексии стоило бы гораздо раньше поинтересоваться, как у него дела. А теперь ее мотивация абсолютно прозрачна. Превратившись в медийную фигуру, Фред стал интересен.

Ему было грустно, но спокойно. По-настоящему его занимал один-единственный вопрос. Зачем тянуть? Зачем упорствовать в проживании такой никчемной жизни? Никакого смысла продолжать просто нет. Ничего больше его здесь не удерживает. Нет ни дружбы, ни надежды. Пора. Он вернулся к письменному столу. На экране оставалась его страница на Майспейсе. Он зашел в меню и без всяких колебаний нажал на “Удалить мой аккаунт”.

Можно идти спать. Веревка разорвана. С Персоной покончено.

Назавтра, когда он проснулся и пил свое какао, и потом еще, когда ждал на перроне электричку, и в лифте, поднимавшем его на нужный этаж, и даже возле кофейного автомата, и за столом, и направляясь в туалет два часа спустя, и идя через площадь на обед, и разнося почту, проходя через турникет в метро, глядя в окно вагона и на дисплей своего мобильника, и вечером включая телевизор, Фред пребывал в растерянности. У него было ощущение, будто он ищет неизвестно что, но при этом не хочет найти. Он с переменным успехом старался не сосредоточиваться на этом, не обращать внимания. Он погрузился в работу, чтобы заблокировать рефлекс, побуждавший зайти на Майспейс и прочесть сообщения от Водяной Лилии. Его жизнь вновь стала такой, как раньше. В этот день он не получил ни одного мейла – как если бы Стерв никогда не существовало. Как если бы ничего никогда не существовало, а вся его жизнь сводилась к роли винтика в хорошо отлаженном механизме непостижимой для него экономической системы. Он жил лишь затем, чтобы выполнять некие обязанности в рамках компании. В перерывах между рабочими днями система давала ему несколько свободных часов, чтобы он мог вернуться в свою нору отдохнуть и принять пищу для восстановления сил и дальнейшего выполнения своих функций. И так будет повторяться еще сорок долгих лет. Вся его жизнь впустую. В бесконечном повторении одного и того же, одних и тех же слов, одних и тех же действий.

И только на следующий день во время обеденного перерыва, когда Фред сидел с привычным сэндвичем в привычной забегаловке, как всегда с программой RTL в качестве фона, он пришел к четкому выводу, что так продолжаться не может. Он жевал свой резинистый бутерброд, и его челюстям приходилось прикладывать изрядные усилия в попытке перемолоть ингредиенты и превратить их в массу, легко усваиваемую организмом. Одновременно он наблюдал за каждодневной вереницей фигур, пересекающих эспланаду на Дефанс, в костюмах и при галстуках, с атташе-кейсами в руках. Он старался освободить голову от любых мыслей, но рассеянно задавался вопросом, когда ему придется встретиться с Антуаном в следующий раз – наверняка во время ближайшего воскресного обеда, – и подозревал, что, как всегда, ничего такого ему не скажет, сдастся и поведет себя так, будто между ними не произошло ничего непоправимого. При воспоминаниях о словах брата на него накатил приступ злости, но он постарался отвлечься и сосредоточился на радио. В краткий информационный блок включили заявление министра здравоохранения, который утверждал, что реформа больничной системы будет доведена до конца согласованно и с уважением к интересам больных и персонала. Фред вспомнил, что в ходе своего расследования по ОРПГФ он читал и рекомендации по поводу больниц. И вдруг в его памяти всплыла улыбка Шарлотты. Он уже давно не вспоминал ее лицо, и неожиданное видение парализовало его. Секунду картинка продержалась невыносимо четко – в этой четкости было что-то болезненное. А потом она быстро расплылась. Шарлотта была бы недовольна, подумал он. Ей бы не понравилось то, что я делаю со своей жизнью. Она всегда беспокоилась обо мне. Фред тряхнул головой. Что я буду смотреть по телевизору сегодня вечером? Вот какие вопросы отныне должны стать приоритетными. Он поднес сэндвич ко рту и застыл. В это мгновение он как бы со стороны увидел себя, сидящего за столом в углу у окна, услышал свои мысли, перемешанные с потоком радиорекламы, и понял, что даже приложи он сверхчеловеческие усилия, ему не удастся вернуться назад. Он утратил способность к былому существованию в экзистенциальной пустоте. Не мог снова перестать жить и превратиться в маленький автомат. Его по-прежнему переполнял гнев на брата. Ему хотелось увидеться со Стервами. И хотелось верить, что однажды он встретит девушку, которая его поймет и на чью грудь ему будет дозволено изливать сперму.

Все началось со смерти Шарлотты. С истории, которую они оставили незаконченной. На всех навалились свои заботы, которые так или иначе обернулись диким геморроем, и в результате они не завершили дело Шарлотты. Бросили разбирательство на полпути. Вернувшись в контору, он отправил сообщение Эме, которая тут же ответила ему. Она была дома, убирала и как будто слегка удивилась призыву Фреда возобновить расследование. “Ты должна попробовать что-то накопать вокруг Шарлоттиной работы”, – написал он.

Эма, конечно, нашла решение, и, естественно, оно было ненадежным – в строгом соответствии с ее фирменным стилем. Она еще раньше придумала, как что-то разузнать насчет занятий Шарлотты. Но в конце концов собственная параноидальная настойчивость утомила ее. И только после почти просительного Фредова письма она сочла своим долгом сделать это – по крайней мере, ради него. Она не очень-то понимала, почему это так для него важно, но догадывалась, что важно.

Источником вдохновения для нее послужили все говенные телефильмы, которыми канал TF1 пичкал в дневное время одиноких пенсионеров и депрессивных безработных. В тот же день, когда пришло письмо от Фреда, она позвонила начальнику Шарлотты и договорилась о встрече. К великому Эминому удивлению, он проглотил ее историю: якобы Эма намеревалась снять видеофильм, посвященный памяти Шарлотты, и была бы очень благодарна, если бы он согласился принять в нем участие и произнести пару слов о своей подчиненной. Он предложил ей зайти через два дня, в обеденное время. Как будто смерть – это довод, против которого нельзя устоять.

В их конторе обеденный перерыв, похоже, мало чем отличался от рабочего времени. В огромном зале Эма увидела занятых делом сотрудников: они сидели за компьютерами и рассеянно жевали бутерброды. Начальник Шарлотты не обратил никакого внимания на Эмино декольте – глубокое, между прочим. Это был мужчина лет сорока, который выглядел так, будто родился в костюме с галстуком. Он был любезным и сдержанным одновременно и страдал легким тиком, который Эма довольно быстро заметила. Она сидела в его кабинете, напротив него, меньше пяти минут, а он уже трижды взял и поставил обратно в стаканчик ручку, поправил клавиатуру компьютера, подровнял стопку досье, сложенных справа от него. После каждого из таких непроизвольных жестов он поднимал голову и посылал ей слабую рассеянную улыбку. Они обменялись несколькими банальными фразами на тему смерти и умершей.

– Я никак такого не ожидал, – объяснил он. – Это было таким шоком. – (Рука поднимается, чтобы повернуть экран монитора, затем следует смущенная улыбочка.) – А ведь нас учат распознавать признаки подавленности у подчиненных. В нашей работе стресс – распространенное явление. Многие не выдерживают.

Эма зацепилась за последнюю фразу, чтобы приступить к делу:

– То есть Шарлотта выглядела так, будто у нее стресс? У нее были проблемы на работе?

– Нет. Вовсе нет. Шарлотта была эффективным членом команды. Если вы не против, давайте перейдем к съемке, у меня, к сожалению, не больше двадцати минут.

Эма кивнула и достала аппаратуру, позаимствованную у Блестера. Она включила и настроила камеру, а он в это время позвал секретаршу:

– Сандрина, принесите, пожалуйста, документы по мадемуазель Дюрье.

Иначе говоря, он поручил секретарше, высокой, не очень красивой блондинке, составить для него маленькое выступление.

Как только драгоценный листок оказался у него в руках, он пригладил волосы, поднял голову к объективу и, наклеив на лицо сокрушенную улыбку, спросил:

– Все в порядке? Пишется? Я могу начинать?

Она кивнула и склонилась над экраном камеры. Когда он начал свое выступление, Эме стало ясно, что потребуются нечеловеческие усилия, чтобы не свалиться со стула от хохота. Перед объективом сидел человек, которому явно было в высшей степени неуютно. На лице у него читалось нечто среднее между страхом и запором. Ситуацию усугубляла жара, и пресловутая “зона Т” (лоб, нос, подбородок) блестела от пота. Он произносил дрожащим голосом приличествующие случаю клише, бросая осторожные взгляды на свой листок.

– Шарлотта была важнейшим элементом нашей команды, и ее уход – это невосполнимая утрата для друзей и коллег. Мы сохраним о ней воспоминание как о красивой и блистательной женщине, всегда готовой прислушаться к другому мнению.

Эма внутренне передернулась, когда он упомянул эту Шарлоттину способность. Красивая и блистательная – хорошо. Но если Шарлотта снисходила до того, чтобы кого-то выслушать, то всегда лишь затем, чтобы наброситься на собеседника с позиции несгибаемого моралиста.

Складывая аппаратуру, Эма воспользовалась моментом и как бы между прочим спросила:

– Мне все же кажется, что у нее был стресс из-за работы. Шарлотта много рассказывала мне о досье “Да Винчи”. Я вот хочу спросить, нельзя ли почитать ее соображения на эту тему?

В соответствии с установившейся частотой и очередностью его невротических жестов, он должен был бы сейчас передвинуть пресс-папье, однако ничего такого не сделал. Впервые за все время он остался совершенно неподвижным.

– Нет. Мне очень жаль. Мы не даем копии рабочих документов из соображений конфиденциальности. Блюдем интересы наших клиентов.

Вошла секретарша, бросила взгляд на Эму, положила на стол папку и прошептала: “Посетитель ждет вас”. Эме нужно было действовать как можно быстрее.

– Не хочу вас задерживать, но вы не беспокойтесь, я просила об этом не для того, чтобы обнародовать их. Это дань уважения к работе Шарлотты. Отчет по делу “Да Винчи” был очень важен для нее, и я уверена, – она выразительно подчеркнула голосом это слово, – она бы хотела, чтобы я прочла этот материал.

– К сожалению, я вынужден повторить свой отказ. Сандрина, будьте добры, проводите мадам. – Он протянул ей руку. – Я очень тронут тем, что мне удалось принять участие в этой мемориальной акции. Всего хорошего.

Эма вышла несколько разочарованной, но с чувством выполненного долга. Она сделала все, что было в ее силах.

Плейлист:

System of a Down – Chop Suey!

Дэйв Брубек – Blue Rondo à la Turk

The Smiths – Panic

Глава 10

Баранья нога и цунами

Блестер не был в курсе последних Эминых попыток расследовать дело Шарлотты, зато заметил, что между Стервами пробежала кошка. Поэтому он решил пригласить их всех на ужин, подчеркнув, что это будет вечеринка “для всех, включая Ришара”. В его квартире есть большой балкон, и они могут поужинать на свежем воздухе. Эма была не в восторге, но мысль, что “это делают все нормальные люди”, все же убедила ее.

По такому случаю она приняла твердое решение быть любезной. Поэтому, когда пришли все, кроме Фреда, она спросила Алису, почему та без Гонзо.

– Во-первых, я не хотела, чтобы Фред был единственным, у кого нет пары. И потом… мы немного поругались.

Поскольку другой темы все равно не намечалось и к тому же она была в восторге от мысли, что сейчас Алиса начнет жаловаться на Гонзо, Эма подхватила:

– Не может быть! А что все-таки стряслось?

– Давай-давай, можешь радоваться, Стерва. Так вот, представь себе, что Гонзо – все же классический мачо. Да, Эма, можешь корчить якобы удивленную мину. Но я-то остаюсь Стервой, так что мы все время скандалим. Проблема в том, что… – Алиса замолчала и бросила взгляд на Блестера и Ришара. – Вас не раздражает, что мы ведем те же разговоры, что и всегда, как будто вас тут нет? Мы же не должны под вас подстраиваться?

Они дружно покачали головами.

– Ага, так вот, проблема в том, что…

Ее прервал звонок в дверь. Эма вскочила. Она сгорала от любопытства, ей не терпелось узнать о проблеме, насладиться ею, даже нырнуть в нее с головой, если бы это было возможно. Она открыла, втянула Фреда в квартиру.

– Пошли, мы все на балконе.

После того как Фред со всеми поздоровался, она переспросила:

– Так что ты там говорила о какой-то проблеме?

– Ну вот. – Алиса глотнула водки. – Проблема в том, что именно это меня в нем и привлекает – что он мачо.

Габриэль наклонилась к Фреду, чтобы объяснить ему:

– Мы говорим о Гонзо.

– Мне в кайф его тупой мачизм и женофобство. К тому же среди такой публики встречаются экземпляры и похуже. Но дело в том, что со временем это становится невыносимым, поскольку я-то не меняюсь. И мы несовместимы. У нас ни одной точки соприкосновения в нашем видении совместной жизни и отношений мужчины и женщины. Даже если удастся как-то разрулить наши скандалы, все равно останется нечто, что помешает нам быть вместе. Если в двух словах, он действительно мне нравится, но эта связь мне не нужна.

Эма спросила себя, одинаково ли они с Блестером видят отношения между мужчиной и женщиной. Он никогда не критиковал Хартию Стерв, но в то же время нельзя утверждать, что он от нее в восторге. Тем не менее Блестер признавал ее убеждения. С другой стороны, она не слишком их навязывала. Впрочем, в последнее время она ничего ему не навязывала. Ладно, вначале он комплексовал из-за ее нежелания жить вместе, но потом… А потом ситуация как будто перевернулась. От изумления Эма дернула головой. Она обязана до конца додумать то, что ее мозг стремится ей втолковать. Остальные втянулись в политическую дискуссию, мешавшую ей сосредоточиться. Она делала вид, будто слушает, но чувствовала, что у нее вот-вот случится озарение. И действительно, как бы сама собой и ниоткуда возникла тема, которую Эма пыталась игнорировать в течение последних нескольких недель. Их сексуальная жизнь была в полном разладе с Хартией. Она, конечно, не запрещала симуляцию – Хартия стремилась оставаться реалистичной, – однако Эма обязана быть честной: их теперешний секс ее никоим образом не удовлетворяет. Хуже того, она это знает и молчит под тем предлогом, что все якобы изменится само собой. Но очевидно же, что если она не возьмет дело в свои руки, все останется по-прежнему. На всю жизнь. Эма содрогнулась.

– Ты замерзла? – удивился Блестер.

– Нет.

Но с Блестером так было не всегда. Первое время они трахались везде и по-всякому. Это даже было одним из аргументов Стерв, советовавших Эме попробовать совместную жизнь. Разве они сказали бы то же самое, если бы узнали, как это происходит сейчас? Точно нет. Эме неудержимо захотелось прямо сию минуту поговорить об этом с подругами. Что такого могло случиться, чтобы секс так кардинально поменялся? Вот это, что ли, и называется “инстинкт заснул”? И она должна поступить так, как пишут в женских журналах? То есть разбудить их сексуальную жизнь?

Но нет. Она знала, что обманывает себя. Уже несколько недель она пытается себе внушить, что во всем виновата рутина. На самом же деле Блестеровы порывы нежности смущали Эму потому, что кое о чем свидетельствовали. Они были знаком того, что в его глазах Эма уже стала женой, женщиной, которую он уважает и не хочет унижать – даже в форме игры. И если вначале он был грубым и несдержанным, то вовсе не из-за того, что, как считала Эма, он – человек свободный, а потому, что не был тогда влюблен. А теперь она из шлюхи превратилась в маму.

Погрузившись в размышления, Эма потеряла нить застольной беседы. Как вдруг она заметила, что Габриэль застыла, сжав в руке стакан. Ришар объяснял, что принимает участие в работе комиссии, которая разрабатывает закон, направленный против проституции.

– Невозможно в двадцать первом веке терпеть торговлю женским телом. Это отдает средневековьем.

Алиса кивнула:

– На этот раз я согласна с тобой, Ришар. Как ни крути, это означает, что мы продолжаем считать женщин сексуальным объектом, который можно купить.

Эму не слишком удивило их согласие. Левые и правые объединяются, чтобы превратить тело женщины в храм, наполнить его сакральным смыслом. Она не решалась взглянуть на Габриэль, но кожей ощущала ее молчание, ее абсолютную неподвижность. Эма и раньше замечала, что, когда Габриэль ранили до глубины души, она не переходила в атаку и не защищалась. Она застывала. И неожиданно, впервые за долгое время, а может, и вообще впервые, Эма поняла, что Габриэль невероятно близка ей. Блестер прервал Эмины размышления:

– Что, королеве Стерв-феминисток нечего сказать на эту тему?

Боковым зрением Эма заметила, что Габриэль подхватила бутылку водки. За или против, тьфу ты, Эма над этим и не задумывалась… Ее редкие высказывания против проституции объяснялись всего лишь страхом и ничем другим, она отлично понимала это. Страхом, который вызывает женщина, готовая дарить удовольствие, более того, выполняющая это профессионально, досконально зная, как заставить мужчину достичь идеального оргазма. То есть женщина, умеющая сделать это за деньги с любым мужиком. В том числе со своим собственным. На обширном рынке сексуальной конкуренции, где женщины отчаянно бьются за получение статуса лучшей и единственной, проститутка – опасная соперница. При этом недобросовестная. Проститутка возвращает остальных женщин к их страхам и комплексам. Поэтому они могут только ненавидеть ее или делать из нее жертву.

Пока Эма следила за рукой Габриэль, ставившей бутылку на место, до нее дошло, почему ей как-то неловко с подругой. Причина в том, что та сумела сделать нечто, на что сама Эма никогда бы не решилась. Из-за того, что они оказались разными, у Эмы не только возникло дурацкое чувство, будто подруга ее предала. Она еще подумала, что сексуальная свобода Габриэль больше ее, Эминой, и значит, она опасна, потому что возвращает саму Эму к ее подростковым страхам. Проститутка – это женщина. Все остальные – дети. Они презрительно произносят: “Я бы такое никогда не сделала”, тогда как на самом деле втайне хотели бы спросить: “Почему я такая слабая и закомплексованная и не могу этого сделать?”

Эма, конечно, знала, что в действительности проститутки никакие не свободные женщины. Но все, что о них говорят, основано лишь на наборе эротических фантазий, и пусть ей обо всем этом мало что известно, однако она в состоянии оценить размах глубоко спрятанных страхов, которые у каждого, кто высказывается на эту тему, трансформируются в цивилизованные и рациональные рассуждения. Подобная дискуссия может быть какой угодно, только не объективной. Каждый ее участник защищает собственные интересы.

– Ну что, есть у тебя какое-то мнение?

Она повернулась к Блестеру:

– Не собираюсь говорить за них. У меня нет мнения. Я не знаю, что такое проституция. Не имею ни малейшего представления о том, что они ощущают. Я знаю только одно: все противники проституции выступают в духе сакрализации женского тела, тогда как мужское тело для них – не сакрально. Вагина как храм, требующий освящения. И вот это действует мне на нервы. Почему унизительно продавать свое тело? Со времен Маркса известно, что рабочие продают рабочую силу. Мы продаем время, энергию, внимание, разум, тело. Нам платят за то, что мы неподвижно сидим на месте восемь часов подряд, или за то, что мы непрерывно носимся туда-сюда в течение десяти часов. – Эма взглянула на Алису.

– Ого… Удивительно слышать такое от тебя…

– Люди меняются. – Эма секундочку поколебалась, после чего уточнила: – Я учусь.

Габриэль повернулась к ней и протянула стопку водки. Эма поблагодарила. Подруга серьезно посмотрела на нее, потом ответила “не за что” таким тоном, будто имела в виду “спасибо”. К несчастью, Ришар решил продолжить дискуссию:

– Но, Эма, разве тебя не шокирует превращение тела в товар? Ты же придерживаешься левых взглядов, а тут капитализм покушается на сугубо личное!

Эма посмотрела на него. На этот раз она знала, что у нее имеется молчаливое позволение Габриэль и она может ему врезать. Она не собиралась лишать себя такого удовольствия.

К концу вечера Эма открыла для себя, что можно возражать человеку, но при этом не пытаться убить его словами. Сразу и не скажешь, но это было потрясающее открытие. Ришар отлично защищался, они вступили в долгую перепалку, перешедшую в обмен ощутимыми уколами. Позже, направляясь к выходу, Ришар даже сказал, что ей стоило бы попробовать себя в политике. Что в его устах было, судя по всему, комплиментом.

Проводив всех гостей, Блестер и Эма вдвоем вышли на балкон.

– Видишь, Стервочка, все прошло хорошо.

Эма лениво собирала тарелки и стаканы, чтобы отнести их на кухню. Она оставила посуду, подошла и обняла его.

– Да, ты был прав, ты самый лучший.

Они поцеловались, и когда руки Блестера опустились на ее ягодицы, Эма решила, что это тот самый сигнал, которого она ждала. Продолжая целовать Блестера, она стала расстегивать молнию на его джинсах, но он ее остановил:

– Пойдем в спальню.

Она чуть сильнее вцепилась в молнию:

– Нет. Давай здесь, на балконе.

– Нас все соседи увидят.

Она пристально посмотрела на него:

– Вот-вот. Именно поэтому.

По идеальному Эминому сценарию, в этот момент Блестер должен был шепнуть “отлично”, после чего надавить ей на макушку, заставляя стать перед ним на колени. И тут она увидела, что ему и впрямь неловко. Но решила, что такая сдержанность – следствие секундного смущения, с которым она постарается быстро справиться. Поэтому она сама стала на колени перед ним, продолжая дергать за молнию. Потом потянулась губами, и тут случилось немыслимое. Ужас. Блестер довольно резким движением высвободился и сказал:

– Перестань. Мне не нравится, когда ты такая.

Первым побуждением Эмы было разбить стакан, схватить осколок и перерезать Блестеру горло. Не для того, чтобы сделать ему больно, а чтобы он навсегда исчез, а эта минута – одна из самых унизительных в ее жизни – никогда бы не существовала. Но в конце концов она поднялась, разрываясь между яростью и стыдом, и закричала:

– Такая? Что это значит – “такая”? Как шлюха? Но я должна тебе напомнить, что это тоже я и было бы неплохо, чтобы ты время от времени отдавал себе в этом отчет!

– Извини, если мне не захотелось, чтобы ты изображала смиренную женушку. Тем более, на глазах у соседей!

– Тебя не моя смиренность беспокоит. Тебя пугает телка, пожелавшая отсосать у тебя на виду у соседей.

– Я приглашаю твоих друзей, все готовлю, мы проводим хороший вечер, а теперь ты собираешься оторвать мне яйца за то, что я хочу заниматься любовью в постели? Ты меня заколебала! Сечешь? Я СЫТ ПО ГОРЛО!

Он ушел с балкона и направился в спальню. Эма спросила, что он делает, и Блестер ответил, даже не обернувшись:

– Иду спать, потому что уже поздно, а завтра, представь себе, мне на работу.

Задохнувшись от ярости, Эма забежала в гостиную, схватила сумку и ушла, хлопнув дверью.

Назавтра Эма открыла духовку, и ей в лицо полыхнуло жаром. Запахло бараниной и травами. Ложкой на длинной ручке она полила мясо соком со дна противня. Все в порядке. Она закрыла духовку и подняла голову к окну. За стеклом было жутко темно. Пару часов назад небо почернело, а температура резко упала. Она вернулась к телевизору. Ей было хорошо. То есть она в это верила. Своему психотерапевту она потом расскажет, что, как ей помнится, она следила за телепередачей вполглаза. И гораздо внимательнее проверяла, в порядке ли гостиная. Все было идеально. И платье у нее было идеальным. От нетерпения Эмины ладони стали влажными. Блестер вернется через полчаса, и дома его будет ждать сюрприз. Идея осенила ее утром, когда она проснулась. После вчерашней ссоры они не общались, что напрягало Эму. Она прикинула, сколько усилий приложил Блестер, чтобы организовать вечеринку, и ее сексуальные претензии показались ей смехотворными. Всего несколько часов назад она ворочалась в постели, не могла заснуть, кипела от злости, и все выглядело кристально ясным: поведение Блестера, сбои в их отношениях, уверенность в том, что так продолжаться не может. Однако, когда следующим утром она проснулась, из всех чувств остался лишь страх потерять его. Поэтому Эма решила сделать шаг навстречу, приготовить ему настоящий ужин, холить и лелеять его весь вечер и засунуть все проблемы в самый дальний ящик.

Кстати, о проблемах: если и была в ее жизни одна настоящая проблема, так это работа. А совсем не Блестер. Ей бы тоже хотелось вернуться однажды домой после изнурительного рабочего дня, но в данный момент у нее не было даже намека на какую-либо наводку. А ведь она перепробовала разные стратегии: классическую (резюме + мотивационное письмо), неформально-дружественную (сообщение на Фейсбуке) и массу вариаций этих подходов. Однако кризис был в разгаре и ничто не срабатывало. Продажи бумажных СМИ пребывали в свободном падении, а те из них, что сумели удержаться на плаву, о приеме новых сотрудников не помышляли. И во всем этом был виноват злодей интернет. Поэтому Эма отправилась на разведку – в надежде, что уж в интернете на нее точно просыплется настоящая манна. Но и там все выглядело бесперспективно, поскольку рекламодатели пока не решались особо вкладываться в интернет-рекламу, а сайты работали едва ли не на общественных началах или же выжимали все соки из “бумажных журналистов”. В общем, и там работу не предлагали. Так что у нее была уйма времени, чтобы готовить жаркое для любимого мужчины. В ее глазах баранья нога представляла собой крайнюю степень нормальности. Я запекаю ногу, следовательно, я существую. Второе преимущество заключалось в том, что на поиски рецепта на кулинарном сайте, покупку указанной ноги, возвращение домой, перечитывание советов по приготовлению, новый поход в магазин за забытой приправой и, наконец, на сам процесс целый день убивался как нечего делать.

На это она, кстати, обратила внимание прежде всего. Похоже, я убила день своей жизни на готовку жратвы. Но не стала зацикливаться на этой мысли. Все-таки время не было потеряно, его стоило рассматривать как инвестицию в будущее, инвестицию в их отношения, инвестицию в будущее их отношений. В любом случае если она не нашла работу вчера, то вряд ли нашла бы ее сегодня, а с точки зрения потерянного времени, не факт, что день, тупо проведенный перед телевизором, лучше дня, истраченного на приготовление ужина. По крайней мере, так она хоть кому-то доставит удовольствие. Если быть честной, мучившие ее угрызения совести были, скорее всего, следствием того, что Стервы позвали ее на этот вечер в “Бутылку”, а она отказалась. Да, она очень хотела их увидеть и нуждалась в этом, но сейчас все-таки важнее было разрулить конфликт с Блестером. Она, естественно, воздержалась от объяснения причины отказа, но их письма прямо-таки излучали разочарование – даже с экрана компьютера. Да Эма и сама огорчилась. Еще накануне она просто-таки мечтала о встрече со Стервами, чтобы обсудить с ними разлад в своей сексуальной жизни… Вчерашняя вечеринка могла бы стать идеальной подводкой к сегодняшнему разбору полетов. Эма знала, что в последнее время не всегда соответствует ожиданиям подруг. Она приходила гораздо реже и тряслась от страха при мысли, что Алиса может послушать советов Габриэль и признаться Фреду в своей подлянке. А раз Эма в курсе дела, значит, она сообщница. Но прежде всего требовалось привести в порядок отношения с Блестером. С помощью бараньей ноги.

Позже она вспомнила, что было некое мгновение “до”, когда ей было офигенно хорошо – словно океан, откатывающийся от берега перед цунами. Непонятно, почему такое чувство безмятежности и блаженства ее не насторожило. Но тогда она только попыталась сообразить, бывают ли у нормальных людей такие чувства. Она не просто была спокойна, а как будто окаменела. Окаменела настолько, что несколько секунд не дышала, и именно в тот миг все пошло вразнос. Когда она захотела снова набрать воздуха, ей это не удалось. У нее больше не получалось дышать. И блаженство, столь яркое еще несколько минут назад, резко остыло градусов на двадцать и сжало грудную клетку в ледяных тисках, словно удав, который душит жертву. Она запаниковала. Окинула взглядом чистую квартиру, слишком чистую, в которой каждый предмет как будто затаил некий злой умысел. Телевизор рассматривал ее, ужимки ведущих на экране были явно агрессивными. И довольно скоро она осознала, что то, чего она так боялась в последние месяцы, началось: она сходит с ума. Много лет подряд она постоянно слышала рассказы о “нормальных” людях, неожиданно слетевших с катушек настолько, что их пришлось изолировать на несколько недель. Как если бы покрывающий их лак цивилизованности растрескался, явив миру бурю тревоги, бушующую в душе. Это был самый точный образ. Выглядело все вполне мирно, но где-то в подполье годами шла последовательная подрывная работа, подводящая к психологическому урагану – вплоть до того дня, когда он при поддержке внешних сил обретал необходимую мощь, чтобы взорваться и унести в своем порыве последние обрывки разума. Эма попыталась взять себя в руки. Это наверняка мелкий всплеск паники, который пройдет через несколько мгновений. Но то, что она испытывала, было непереносимо, и больше всего она боялась, что мучительный дискомфорт будет нарастать.

ЕЕ ВЕРЕВКА РАЗОРВАЛАСЬ.

А потом ей стало ясно, что если остаться в этой враждебной квартире еще хоть на секунду, она пропала. Необходимо собраться с силами, встать и выйти отсюда. Оказаться на свежем воздухе.

Как бывает в кошмарном сне, идея обратиться за помощью к друзьям даже не пришла Эме в голову. Позже она так и не сумела определить, сколько времени ей понадобилось, чтобы покинуть квартиру. Эме казалось, будто она сейчас распылится на атомы, взорвется и разлетится на тысячу кусков, растечется лужей по полу, загорится и даже не умрет в ближайшую секунду, потому что и так уже умирает. Просто физически подыхает. Теперь она лучше понимала, что пытались донести до нее знакомые, описывавшие свои панические атаки. Моменты смерти. Слова вертелись вокруг чего-то невыразимого. Она больше не чувствовала ни ног, ни рук, ни лица – словно выходила из-под анестезии. Или все еще оставалась в операционной. Потребовались нечеловеческие усилия, мобилизация мельчайших крох энергии, затаившихся в мышцах, чтобы доползти до двери, открыть и захлопнуть ее, скатиться по лестнице и наконец-то выскочить на улицу. Здесь было темно и прохладно. Эме даже не пришло в голову сознательно выбрать какое-то направление. Прежде всего, нужно было где-то прилечь, и как можно быстрее. Покачиваясь, она добрела до первой попавшейся скамейки и растянулась на ней. После секундной передышки цунами накатило вновь. Следовало игнорировать его. Закрыть глаза, слушать шум машин. Она не представляла, что когда-нибудь сможет встать на ноги. Это невозможно. Ничего больше нет. Воспоминания, прошлое, планы на будущее, проекты – все навсегда стерто. Отныне лишь будет вечно длиться это адское мгновение – вне времени и пространства.

Кто-то подошел и предложил помощь. Эма даже не подняла веки, а только невнятно пробормотала: “Нет, нет, спасибо”. Она сосредоточилась на возвращавшихся понемногу примитивных ощущениях. Твердые доски скамейки врезаются в лопатки. Ноги свисают с нее. Подул обжигающий ветер и вернул к жизни ее щеки. Ей стало немного легче дышать. Теперь нужно подождать. Чтобы этот ужас отдалился. Услышав гром, она не среагировала, но неожиданно на ее лицо обрушились потоки воды. На миг ей показалось, что какой-то ребенок плеснул ей в лицо воду из ведерка. Но поток не прекращался. В мгновение ока она промокла с головы до ног. Как если бы прыгнула в речку, не снимая платья. Эма вспомнила Вирджинию Вулф. Тоже в одежде, но еще и с карманами, полными камней. Ей опять стало трудно дышать, но теперь из-за ливня, пытавшегося ее затопить. Она улыбнулась. Грохот грозы, гром, хлещущий дождь вытеснили из ее головы все остальное. Она села и открыла глаза. Прохожие прижались к витринам магазинов, чтобы укрыться, словно эта водная стихия была опасна и необходимо любой ценой избежать ее смертельного прикосновения. Они наблюдали за потопом с озадаченным видом. В полной растерянности. А Эма так и сидела на скамейке. Поднявшись, она заметила, что пропитанное водой платье слишком смело облепило тело. Она направилась к ближайшему кафе и села у окна, чтобы наблюдать за впечатляющим зрелищем. Она была без сил. Официант заметил:

– Ничего себе промокли. С такой жарой этого следовало ожидать. Принести вам полотенце?

Эма поблагодарила и заодно заказала порцию водки с яблочным соком.

Она потягивала ее, наблюдая за водой, неспособной вместиться в водостоки. Сплошная завеса дождя скрывала противоположную сторону улицы, и никто не решался выйти из укрытия. С каждой сотней литров, низвергавшихся на тротуар, ее недомогание отступало. Пока идет дождь, все будет в порядке, решила она. Этот потоп начался ровно тогда, когда ее тело и душу уносила совсем другая стихия, поэтому ей казалось, будто она напрямую общается с небесами и сама является одним из элементов всей этой сложной системы. Ее спасла вода.

Через какое-то время пришла пора выполнить хотя бы минимум своих каждодневных обязанностей. Она отправила смс Блестеру, сообщив, что сегодня вечером они не увидятся. Что она не в форме. Это было наглой ложью – Эма чувствовала, что оживает. Гроза постепенно стихала и в конце концов сменилась мелким непрерывным дождем, который, казалось, никогда не закончится. Она не то чтобы сказала себе, мол, хорошо бы обдумать эту паническую атаку, но разные мысли сами собой всплыли и стали толпиться в ее мозгу, и вскоре стало очевидным, что пути назад нет. Она прилагала титанические усилия, чтобы вписаться в нормальную жизнь, но тело упорно сопротивлялось, и не имело никакого смысла принуждать его, имитировать правильные жесты, пытаться придерживаться разумных, но чужих стереотипов поведения. Секс, в конце концов, был лишь одним из примеров. Она хотела притвориться, будто обладает иной сексуальностью, не такой, как на самом деле. Чтобы порадовать Блестера, вписаться в формат, которого он от нее ожидает. Но вот что оставалось для нее загадкой: в начале их отношений с Блестером в положении просителя выступал он, а она, Эма, ни о чем не просила, почему же ситуация внезапно перевернулась, и теперь она приходит к Блестеру и ждет его, готовит у него дома баранью ногу, вместо того чтобы надираться в компании подруг. Когда конкретно засбоило? Она могла вычленить некоторые поворотные моменты: увольнение сделало ее более уязвимой, а одновременный карьерный взлет Блестера окончательно раздавил. Да, положение безработной наверняка сыграло свою роль в ее – пора уже произнести эти слова – добровольном отказе от своих прав, однако не оно было главной причиной. Потеря работы лишь послужила катализатором. Как и ипохондрия Блестера, которая подвела их к стандартной до омерзения схеме взаимоотношений. Но разве этого достаточно, чтобы объяснить такую катастрофу? Может, в них обоих попросту таится какая-то гниль, врожденная склонность к стереотипному распределению ролей? Да, конечно, существовал и “фактор влюбленности”, изначально все изгадивший. Мы влюблены и, значит, хотим быть все время вместе, а потому пренебрегаем собственными индивидуальными жизнями ради единства и нерушимости нашей пары. Но этот довод был неопровержимым лишь наполовину, поскольку влюблены-то они оба, а подругами жертвовала только она. Что до Блестера, то ему любовь не мешала вкалывать по пятнадцать часов в сутки и ни в чем себе не отказывать. Гребаный ублюдок. Гребаная совместная жизнь. Она, зараза, никак не хочет налаживаться, сколько ни проявляй добрую волю. Более того, она не просто оборачивается провалом, нет, этот провал еще и бьет по ним, то есть по женщинам, и в частности по Эме. Есть от чего впасть в отчаяние.

Как она могла надеяться на настоящее равенство, если его веками никому не удавалось достичь? А ведь она верила в такую возможность. Не просто верила, а считала ее математически доказанной. “Да, в любых отношениях есть лицо господствующее и лицо подчиняющееся, однако достаточно периодически меняться ролями, и неравенство исчезнет”. Но нет, эта чертова совместная жизнь – смертельная битва двух эго и в лучшем случае вечное сражение, а в худшем – вечное поражение одного из двух участников. Кровавая баня, маскируемая улыбками и нежными словами. Вся она – непрерывная дуэль, обмен колкостями и придирками, шантаж, иди ко мне, нет, не ходи, займись мной – да – нет – не сейчас, потом, я хочу. Современная эпоха в компании с Фрейдом всего лишь снабдили стороны дополнительным оружием. Ты реагируешь так, а не иначе, потому что. Но в этих отношениях нет ничего честного. Все пропитано недомолвками, табу, инсинуациями, скрытым давлением. А они, кретинки, тут как тут со своими благородными идеями: “Нужно обо всем говорить, давай высказывать свое мнение, любимый”. Все это лживые идеи, и, предлагая “проговорить проблему”, женщины просто пытаются добиться того, чего хотят. Они ничем не лучше и не хуже мужчин. Только они подчиняются. Потому что их оружие – слабость. “Мы должны поговорить. Почему ты столько времени проводишь с друзьями? Тебе со мной скучно? Мы должны это обсудить. Так продолжаться не может. У нас проблема”. Слова женщины “у нас проблема” следует всегда понимать как “У ТЕБЯ проблема, а я все делаю как надо”. Но переговорами война не выигрывается. И мужчины отлично это усвоили. Они дожидаются, пока обсуждение закончится, а потом – раз, и переходят в гораздо более действенную контратаку. Встречаются с друзьями. Прекрасно проводят время. Тогда как женщины трусливо ищут подругу по несчастью, с которой можно будет весь вечер изрыгать проклятия в адрес “этого придурка, который не делает ни малейшего усилия”. Мужчина делает все только так, как нужно ему.

У них слишком неравные силы. К тому же мужчины тренировались веками.

Конечно, одно время женщинам удавалось выигрывать битву. Потому что они только-только начали ценить эту новую для них свободу. Пресловутую независимость, за которую сражались их матери. Но они были недостаточно закаленными и очень быстро ослабели. Сдались. Стали снова мечтать о классических семейных отношениях, о спокойствии. Безмятежность, безопасность, доминирование. Добровольное рабство. Все это Фенелон. И “История О” тоже. Счастье сложить оружие, отказаться от ответственности и свободы ради возможности передать все бразды правления хозяину. И – в качестве бонуса – получить право, когда захочется, упрекнуть его, что он лишил тебя той свободы, которую ты сама принесла к его ногам.

Блестер тут ни при чем. И она ни при чем. Это неизбежно, и в этом не было бы ничего страшного, если бы она не распробовала свободу. Если бы не отдавала себе отчета в том, что теряет из-за этого молчаливого договора. Если бы не претендовала на то, чтобы быть равной ему и заслуживать такого же уважения. У женщин имелись требования, но не было реальной концепции необходимых реформ. И именно для этого нужна Хартия Стерв. Хартия, все статьи которой Эма бесстыдно похерила. Ее мучили угрызения совести. Она соврала Блестеру, чтобы не расстраивать его (ужин с мудаком), солгала подругам, чтобы избежать их осуждения, поставила желания своего мужика выше собственных и выше желаний своего окружения.

Будь у нее работа, все сложилось бы по-другому. Когда у нее была работа, все и было по-другому. Работа – фундамент независимости.

Вольно ей было поливать Шарлотту и Тюфяка. Под маской крутых и милых тридцатилетних представителей креативного класса они с Блестером воспроизводили ровно те же отношения.

Но почему? Мужчины любят своих женщин не меньше, чем те их. Вопреки постоянным женским обвинениям в недостаточной любви. Просто мужчины научились отдавать приоритет своим потребностями, они так воспитаны. А женщины – нет. Женщины пока не решаются ставить свои потребности на первое место. Они веками тащили груз внушаемого им чувства вины. А у мужчин успели навязнуть в зубах всего лишь тридцатилетние женские требования равноправия, и все выглядит так, будто эти требования скоро их раздавят, поскольку они слишком тяжелы для их мужественных плеч.

И что теперь?

Эма была не в том состоянии, когда принимаются рациональные решения. Она добивала энную порцию водки, кипя в душе, и по-прежнему была близка, как никогда, к психиатрической лечебнице. Она расплатилась карточкой, даже не проверив счет. Поскольку Эма выключила мобильник, ей пришлось спросить у официанта, который час. Десять вечера. В такое время она могла пойти в единственное место, если не считать Стерв и квартиры Блестера. Не обращая внимания на дождь, она села в такси и дала адрес “Скандала”.

Уже на стеклянной лестнице, ведущей в темный, оформленный в красных тонах зал, она услышала музыку, слишком громкие басы, вопли толпы. Она остановилась рядом с гардеробом, чтобы понаблюдать за обстановкой. Привычная толпа потерянных и неуравновешенных полуночников. Нетрудно заподозрить, что сюда стекаются худшие экземпляры парижского снобского общества. И эти подозрения полностью оправдывались. Собравшиеся внимательно изучали наряд каждого нового гостя, фиксируя вкусовые погрешности и интересные дерзости. Эта стрижка – жесть, тогда как меховые сапоги недурны, хотя и больше подошли бы к юбке с завышенной талией. Что любопытно, здесь ни для кого не делалось исключения, и каждый выступал в обеих ипостасях – жертвы и палача. Или молота и наковальни. Или щеки и пощечины. Антрополог наверняка счел бы клуб местом, упрощающим совокупление между членами одного и того же племени.

Эма вздрогнула, когда на плечо ей легла чья-то рука. Сара, девушка из гардероба, сжала ее шею с пронзительным воплем:

– Эй! Неужели это ты? Тебя не было целую вечность! Сегодня у нас 2 Many DJ’s! А остальные Стервы не пришли?

Вот то, в чем она нуждалась. В этом истеричном голосе, в перевозбуждении, в самой окружающей атмосфере, где всего с избытком, too much. Избыток сердечности, избыток восторга. Избыток стильности. Избыток сексуальности.

От нескольких стопок водки Эма уже пребывала в изрядном подпитии, а последующие порции добили ее. Она рассказывала о своем увольнении – на танцполе, перекрикивая музыку, – ее угощали выпивкой люди, с которыми она долгие годы встречалась на вечеринках и с кем у нее установились своего рода близкие отношения благодаря большому количеству совместно употребленного алкоголя: ведь они видели друг друга в любых состояниях и были знакомы, не зная друг друга по-настоящему.

– ТЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ ЖУРНАЛИСТКА?

– НЕТ, МЕНЯ ВЫКИНУЛИ.

– НУ, БЛИН…

– АГА.

– ВЫ О ЧЕМ?

– ЕЕ ВЫШВЫРНУЛИ.

– НУ, БЛИН. ХОЧЕШЬ ВОДКИ?

Но Эме было наплевать на увольнение. Сейчас ей практически все было пофиг. Она не хотела ни о чем думать. Для этого есть два способа: 1) пить, 2) трахаться. Ей требовалось оглушить себя сексом, вонючим и грязным, на одну ночь, именно что оглушить, потому что такой дикий секс сделает ее нечувствительной и одновременно живой, ей нужен секс, когда ничего больше не имеет значения, игра, в которой дозволено все. И оказывалось, что обе жажды – выпить и трахнуться – мог утолить один и тот же человек, бармен “Скандала”. Он уже давно крутился вокруг нее, и, не будь Блестера, Эма еще несколько месяцев назад набросилась бы на него. Данный молодой человек довольно быстро догадался, что сегодня его вечер. Поэтому вполне логично, что после закрытия, в шесть утра, Эма оказалась в незнакомой квартирке, совокупляясь вдоль и поперек. Она была в дупель пьяной, благодаря чему позволила себе вопить во все горло, а он не был пьяным, благодаря чему сохранил все свои физические возможности. Два часа спустя она в темноте нашла на ощупь свое платье, которое из-за дождя, вероятно, село. Бросила последний взгляд на своего партнера по игре: он мирно храпел. После чего ушла, постаравшись не слишком громко хлопнуть дверью. На улице Эма задрожала от холода, потому что было не выше пятнадцати градусов, а ее измятое платье больше напоминало ночную рубашку. К счастью, она быстро поймала такси и через десять минут была дома, где сразу свалилась поперек кровати, не будучи в состоянии еще раз стягивать это чертово платье.

Когда наутро, ближе к двум часам дня, Эма вынырнула из сна, угрызения совести, скажем прямо, ее не терзали. Скорее, ее терзала адская головная боль. Она наконец-то сняла платье, которое, похоже, не пережило ночных приключений, проглотила все найденные таблетки ибупрофена, приготовила себе литр чернющего кофе, чтобы запить их, и свалилась на диван в спортивном костюме. Она включила телефон, прочла с десяток перепуганных Блестеровых эсэмэсок, после чего ей стало еще паршивее. Не из-за того, что она трахалась на стороне. А лишь потому, что он волновался всю ночь, а это некрасиво с ее стороны. Эма вздохнула. Она пока не могла с ним разговаривать, ее мозг не работал. Встретиться тем более невозможно, в особенности с синяками на руках и следом укуса на шее. В таком виде встреча категорически исключалась. Во рту у нее было мерзко, а привкус рвоты наводил на подозрение, что она успела сблевать в туалете “Скандала”. Какое-то смутное воспоминание об этом сохранилось. Надо срочно пресечь все поползновения к общению. Отправить эсэмэску? Нет. Эсэмэски в данном случае не хватит. Значит, письмо по электронной почте, в нем можно больше написать. Она зашла в почту и отправила ему худший мейл за всю короткую историю сети.

Извини, что молчала. Плохое самочувствие. Не понимаю, на каком я свете. Пока не в состоянии с тобой говорить. Мне нужно встретиться с подругами. Позвоню завтра.

Повидаться со Стервами. Неплохая идея.

Эма позвонила и, приложив некоторые усилия, сумела назначить им свидание в кафе (но не в “Бутылке”, куда мог явиться Блестер). Потом подремала. Холодный душ взбодрил ее. Когда она появилась на террасе кафе, ей уже было получше. Но первое, что она услышала от Алисы, было:

– Черт… На тебя напали? Кто это сделал? Я порву его на куски!

– Нет. С чего ты взяла?

– Ну-у-у… Твой вид и вообще… – Алиса наклонилась к Эме. – И этот синяк у тебя на шее.

Габриэль тоже присмотрелась к Эминой шее и поправила подругу:

– По-моему, это не синяк. Больше похоже на укус. Но на тебя по-любому страшно смотреть. – Она нахмурилась. – И мне не хотелось бы говорить, но от тебя та-а-ак разит перегаром, просто жуть.

– Нет! – воскликнула Эма. – Не может быть, я приняла душ.

– Тогда все еще хуже, – прокомментировала Алиса. – Это значит, что твой организм потеет алкоголем. Можно узнать, чем ты занималась вчера?

Она уже была готова приступить к рассказу, но тут пришел Фред. Она подождала, пока он усядется, кивком попросив извинения за опоздание, после чего кратко пересказала события вчерашнего вечера.

– Вчера я была у Блестера, готовила баранью но-гу – знаю, я соврала вам, – и мне вдруг стало ужасно плохо. Я вышла на улицу. Пила водку в баре. И всюду дождь лил как из ведра… и это было так красиво. А потом я поняла, что все изгадила. И отправилась в “Скандал”. Там я еще выпила и закончила вечер в койке с барменом. Столько пила, что мы с ним еще как сблизились. А утром вернулась домой.

Усилия, которые они приложили, чтобы расшифровать этот бессвязный рассказ, были трогательны до слез. На Эмину голову опять опустился свинцовый колпак, и она поставила на стол локти, чтобы водрузить на руки весившую тридцать тонн голову. Она подвела итог, еле ворочая языком:

– Все мужчины козлы. Не обижайся, Фред.

– Господи, – прошептала Габриэль, тогда как Алиса неодобрительно качала головой.

Эме удалось выдавить несколько невнятных звуков, которые могли означать: “Ну и что?”

– Для начала, моя дорогая, ты прекратишь глумиться над Хартией. “Все мужчины…” Это запретная фраза, и тебе это известно.

Что тут возразишь, ее поймали с поличным, и Эма едва не расплакалась. Она пропищала, что не хотела глумиться над Хартией.

– Нет, ну слушай, Алиса… Как ты терпишь Гонзо? Как тебе удается оставаться с ним, при его-то гнусном отношении к женщинам?

Алисе почему-то стало неловко, она пробормотала, что Эме не обязательно брать пример с подруг, чтобы строить свою жизнь, после чего призналась:

– Ты поздновато заговорила об этом… Мы как раз порвали с Гонзо.

– А ты, Габриэль? Как ты уживаешься с Ришаром? И даже собираешься за него замуж. То есть у вас, должно быть, все в порядке.

– Да. Но я еще не знаю, приму ли его предложение, и… не обижайтесь, Стервы, но мне что-то не хочется советоваться с вами насчет этого.

Эма обхватила голову руками и простонала:

– Но что же мне делать…

Алиса придвинула свой стул поближе к ней, обняла ее:

– Не волнуйся, все уладится.

– НЕ-Е-Е-Т, – заорала Эма. – Ничего не уладится. Моя профессиональная карьера загублена, и моя личная жизнь тоже. Как это может уладиться?..

Вчерашняя сцена глубоко ранила Фреда. Эма в таком состоянии – полная катастрофа. Ее подавленное лицо снова и снова всплывало у него перед глазами, и он не мог сосредоточиться на мелких утренних задачах. Фред проверил свой почтовый ящик и щелкнул на “написать письмо”. Вчера он не успокоил ее, хотя усердно подыскивал правильные слова. Но так и не нашел, что бы такое придумать, чтобы помочь ей. Он, конечно, не в состоянии оказать Эме конкретную помощь, но нужно хотя бы написать и заверить в своей поддержке.

Он все еще размышлял о том, с чего начать, когда Франсуа, один из топ-менеджеров офиса в конце коридора, остановился у его стола и – в этом Фред был уверен – с любопытством заглянул в экран его компьютера.

– Добрый день, – сказал Фред.

– Здравствуй. Можешь отксерить и переплести пять экземпляров досье Баньоле? Если, конечно, тебя это не затруднит…

– Сейчас сделаю.

Сегодня утром что-то происходило. Фред это чувствовал. Коллеги как-то странно смотрели на него. Если тебя это не затруднит… Непривычная фраза, и произнесена каким-то чудным тоном. Фред вышел из почты. Все равно он сейчас не в состоянии написать Эме. Он был немного напуган. Что-то пошло не так. Он отправился делать копии и переплетать их и минут через двадцать вернулся на рабочее место. Нужно было кое-что проверить. Он подключился к интернету и поискал последние новости, относящиеся к Персоне. Как он и подозревал, удаление его аккаунта на Майспейсе вызвало в блогосфере мини-землетрясение, ужесточив позиции поклонников и противников. Первые видели в этом знак интеллектуальной честности и едва ли не онтологической чистоты.

Как видите, Персона не стремилась к славе, он или она не занимается монетизацией своей популярности.

Критики утверждали, что это просто очередное ухищрение, чтобы поднять шумиху, и он или она заново откроет свой блог где-нибудь еще. Но по-настоящему Фреда потрясла оперативная реакция Сорбонны, организовавшей семинары на тему “Персона: смерть автора[19]”. Ожидалось участие крупнейших специалистов – от Жоржа Молинье до Антуана Компаньона. На этот раз Фредова самооценка все-таки раздулась по-настоящему.

Пока СМИ увлеченно выясняют личность Персоны, в университетской среде констатируют забавный факт: все эти вопросы – лишь своего рода реанимация теоретической полемики шестидесятых – семидесятых. Мы присутствуем при новом противостоянии Ролана Барта и Раймона Пикара. Воспользовавшись страстным медийным увлечением, Сорбонна проведет в этом месяце цикл семинаров на тему смерти Автора.

Семинар № 1: Если у текста нет автора, как извлечь из него смысл, поскольку обычно смысл любого текста связан с намерениями его автора? Следовательно, в отсутствие автора текст создает читатель. Будут рассмотрены: особый статус текста, принадлежащего неидентифицированному автору, связанные с этим проблемы интерпретации и способность пользователей интернета завладеть произведением и присвоить его.

Семинар № 2: Достигнут ли Персоной идеал Малларме, когда “говорящий исчезает поэт, словам уступая инициативу”[20]? Или это знак того, что, основываясь на исчезновении авторского права в сети, мы возвращаемся к художественной и нарративной практике, схожей с той, что характерна для Средневековья?

Семинар № 3: Персона, безусловно, не существует. Это просто пишущий человек, скриптор, бумажное (или экранное) существо, а не личность в биографическом или психологическом смысле. Об использовании псевдонимов в интернете.

Семинар № 4: Автор, однако, не исчезает. Его текст остается актуализацией сознания некого автора (вне связи с социальной, биографической или психологической личностью), но автора как глубинной структуры мирового сознания, характеризуемой чертами, которые мы будем исследовать (в частности, его отношением к инаковости). Персона, или недетерминированная мысль Жоржа Пуле.

В отличие от журналистского гоголь-моголя, университетские ученые плевать хотели на подлинные и обдуманные намерения Персоны. Для них Персона была прежде всего объектом изучения, чрезвычайно показательным, как они утверждали, для исследования понятия Автора в том виде, в каком оно существовало последние сорок лет, с тех пор как Ролан Барт похоронил его. Предложенный учеными анализ показался Фреду весьма убедительным. Способ, которым он управлял этой двойной идентичностью, красноречиво свидетельствовал о скрытом смысле. Он прямо-таки превращался в архетип не-автора, утратившего власть над своими текстами, которые – вопреки воле их создателя – присвоили читатели и превратили в совсем другое произведение.

Фред погрузился в теоретические размышления, но тут прозвучал звонок. Он взглянул на дисплей и сразу увидел, что это не внешний вызов, а его начальник.

– Алло?

– Здравствуйте, Фред. Не могли бы вы прямо сейчас зайти ко мне в кабинет?

– Да, месье.

Фред отключил телефон, и его затрясло. Вызов к шефу – всегда дурной знак. Последним знакомым ему человеком, которого вызывали к шефу, была Эма. И ее вышвырнули с работы. Он перевел компьютер в спящий режим, направился к кабинету шефа и перед тем, как постучаться, вытер влажные руки о джинсы. Большой начальник восседал за столом и – исключительный случай – не занимался тремя делами одновременно. Он скрестил на груди руки и наблюдал за Фредом.

– Садитесь. И закройте дверь.

Сердце Фреда пропустило удар, ломая собствен-ный ритм. Он нервно откашлялся, устраиваясь на стуле.

– Не буду ходить вокруг да около, Фред. У нас серьезная проблема. Возможно, в глазах некоторых ваша должность не требует особой квалификации, однако она представляет собой важнейшее звено в надежной работе нашей фирмы. Вы являетесь… э-э-э… ее звуковым образом, который воспринимают наши клиенты. Они знают ваш голос, который должен олицетворять доверие. И сдержанность. До сих пор, должен признать, вы идеально выполняли эту функцию. Но… – Он сокрушенно вздохнул и продолжил: – Но вы предали это доверие, Фред. Вы предали меня и нашу компанию. Это очень серьезно, Фред, и я тщательно выбираю слова. Если об этом станет известно… Фред, я узнал из источника, в чьей незаинтересованности не могу сомневаться… Так вот, этот источник несколько раз наблюдал свидетельства того, что вы ведете блог со своего рабочего места.

Он сделал многозначительную паузу, и Фред тут же воспользовался ею, чтобы попробовать защититься:

– Нет, месье, уверяю вас, я ни разу не писал блог в рабочее время. Я бы никогда себе не позволил…

– То есть вы признаете, что у вас есть блог. Причем тот самый блог, о котором гудит вся пресса и который подписан именем Персона. Это так?

У Фреда было всего несколько секунд на раздумья. Отрицать? Но для этого нужно знать, кто тайный информатор шефа. В ситуации неуверенности он решил признать правду, но минимизировать ее. Он кивнул:

– Да, так и есть. Но я закрыл этот блог, месье. Мне в голову не приходило, что дело примет такие масштабы. Я никогда не хотел навредить компании. К тому же никто не знает, кто я такой. Если человек, который вас проинформировал, будет молчать, обо всем забудут… Я… Мне действительно нравится моя работа, месье. И я стараюсь делать ее как можно лучше. Надеюсь, вам не приходилось сожалеть о том, что я у вас работаю.

– Это правда. Вы эффективный сотрудник, и я не имею ничего против вас, Фред, несмотря на ваши… небольшие причуды. Но вы же понимаете, что в конце концов все это выплывет наружу. И в тот день, когда наши клиенты узнают, что секретарь, который всегда отвечал им по телефону, – это Персона, они решат, что их обманули. Мне очень неприятно, Фред, но так дальше продолжаться не может, и я вынужден действовать. Более того, Фред, вы обманули меня не только в этом.

Тут уж Фред не сумел догадаться, что имеет в виду шеф.

– После того как мне сообщили о вашей литературной деятельности, пришлось собрать справки-. И, Фред, – шеф перегнулся через стол и начал произносить все слова едва ли не по слогам, как если бы разговаривал с умственно отсталым, – можете объяснить мне, почему человек, с успехом окончивший Институт изучения политики и Высшую политехническую школу, работает секретарем? Мне известно, что на рынке труда имеются сложности, но не до такой же степени. – Шеф откинулся на спинку кресла. – Когда я ознакомился с вашей настоящей анкетой, я, естественно, решил, что вы здесь сидите ради промышленного шпионажа в пользу наших конкурентов. А теперь представьте себе мое изумление, когда я узнал, что дело даже не в этом… Я вас не понимаю, Фред. Но вы-то должны признать, что я не могу вас больше держать на должности секретаря. Мне очень жаль. Однако, поскольку будет обидно, если наша компания лишится такого талантливого человека, я назначаю вас руководителем отдела технологического сопровождения по региону Иль-де-Франс. Как вы к этому относитесь?

И шеф послал ему широкую улыбку.

Фреда охватило отчаяние. Продвижение по службе – худшее, что могло с ним случиться.

– Я… Я не знаю, что ответить… Я люблю свою работу. Я стал секретарем не потому, что другой возможности не было. Я выбрал эту должность. Она мне очень подходит.

Шеф ударил кулаком по столу:

– Послушайте, Фред, все очень просто. Либо вы принимаете это предложение, либо – за дверь. Даю вам время подумать до конца месяца.

Фред вышел из кабинета, понурив голову.

Случилась катастрофа.

Он вернулся к своему столу. Катастрофа. Полная. Если для всех современников Фреда катастрофой стало бы понижение в должности, для него продвижение по карьерной лестнице было, как минимум, столь же мучительным. Он сделал все возможное, воистину все, чтобы избежать ответственности, и вот она его догнала. Над ним висит проклятие. Он имел идеальную, с его точки зрения, работу, ему тут было комфортно, нравилось то, что он делает, им были довольны. И что? Теперь его лишают возможности продолжать. За что такое дебильное наказание? Все из-за Персоны. От этого блога сплошная головная боль. Сначала ему разбила сердце Водяная Лилия, затем у него украли спокойствие, и вот теперь он теряет работу. Ну зачем он зарегистрировался на Майспейсе?

Теперь он будет выглядеть обманщиком в глазах всей фирмы. Потому что в курсе все, сомнений быть не может. Это объясняет странное поведение Франсуа. Фреду было известно, что все сколько-нибудь исключительное, необычное разжигает зависть окружающих. Но как они узнали? Фред был уверен, что по самому блогу его невозможно вычислить. Его выдало что-то другое. И если с Персоной все чисто, ошибку, скорее всего, допустил сам Фред. Шеф решил, что он вел блог на рабочем месте. А это могло означать только одно: кто-то в конторе видел, как он входит в интернет под именем Персоны. А ведь Фред всегда был предельно осторожен, однако с его столом, стоящим посреди коридора и открытым всем ветрам и всем взглядам…

Обычно он оставлял окно Майспейса на панели задач. По всей видимости, однажды он пошел к ксероксу и тут какой-то ловкач решил порыться в его компьютере. Но зачем? Почему? Почему этот некто заинтересовался тем, что делает Фред, и даже донес на него шефу?

Веселый свист отвлек его от размышлений. Он поднял глаза и увидел пробегающего мимо вприпрыжку сияющего Жильбера, который радостно насвистывал победную мелодию.

От изумления и гнева Фред раскрыл рот. Этот придурок бухгалтер… Ну конечно. Только он один на всем белом свете ненавидит Фреда настолько, что готов изгадить ему жизнь.

Единственный положительный момент во всей этой истории – теперь у него появилась возможность помочь Эме.

Проснувшись утром, Эма тут же включала радио, чтобы не заснуть опять. Только так можно было выдержать данное самой себе обещание вставать в восемь утра – включить на полную громкость журналистов “Франс Интер”. У нее возникало смутное ощущение, что она просыпается в одной постели с Тома Леграном[21], но прием хорошо работал уже целую неделю, и она была твердо намерена взять себя в руки. Эма вставала, готовила традиционный литр чая. Она даже купила себе чай Mariage, чтобы ознаменовать новый ритм жизни. Дожидаясь, пока свежезаваренный чай остынет, она включала компьютер и принималась за работу. Сначала отвечала на письма, затем переходила к этапу приставания (домогательств) ко всем главным редакторам Парижа. Теперь она больше не упрашивала принять ее на работу. Нет сомнений, резюме окончательно вышли из моды в этой среде. Поэтому она решила, что ее новым стилем жизни, флагом, знаменем, религией станет работа по договорам. Она будет фрилансером – или никем. Отныне она продает не свое время (с фиксированной и насильственно установленной продолжительностью рабочего дня), а непосредственно результаты своего труда. Естественно, такой вариант куда менее выгоден с финансовой точки зрения. Тем более что пристраивание своих материалов и получение гонорара занимали у нее примерно столько же времени, сколько сама работа. Она предлагала темы, ей не отвечали, она повторяла предложение, ей в конце концов отвечали. Ежедневно на эти маленькие игры у нее уходило целое утро, а то и больше. К тому же как вольному стрелку ей приходилось все время быть в курсе… ну, почти всего. И требовалось больше двух часов в день, чтобы просмотреть все сайты, представляющие интерес.

Однако в последние три дня тональность получаемых ею мейлов заметно изменилась. Это случилось после божественного подарка Фреда, его гениальной идеи. Теперь Эма уже не просто предлагала тему очередной статьи, она владела сенсацией, и расклад поменялся. В ее руках было первое и единственное интервью с Персоной. Она, конечно, пыталась получить за него как можно больше, но ее волновали не только деньги. Эма намеревалась прописать в договоре, что заказчик и в дальнейшем будет публиковать ее материалы. Фред не только подарил ей на это интервью эксклюзивное право, вызволявшее ее из профессиональной задницы, но и полную свободу распоряжаться им по своему усмотрению. Единственный запрет налагался на разглашение его фамилии – ее следовало сохранить в тайне. Однако Эма оставалась владелицей главного богатства, тем более что Фред согласился на публикацию своей фотографии. Получается, бухгалтер, стукнувший на Фреда, преподнес нежданный дар Эме. Соотношение сил между ней и главредами, таким образом, кардинально изменилось, поскольку теперь ей принадлежал лот, цена которого на ее аукционе росла уже третий день. Не каждый день у нее будет в руках подобная бомба, но, чтобы положить начало карьере свободной журналистки, лучше не придумаешь.

Эмина голова была забита профессиональными заботами, и это избавляло ее от излишне настойчивых мыслей о Блестере. После встречи со Стервами в кафе ей все же пришлось позвонить ему. Объяснение упростилось благодаря ярости, в которой он пребывал. Для начала он повторил несколько раз: “Но ты же сумасшедшая, сумасшедшая”. Однако, когда она перешла к этапу “я полагаю, что нам лучше сделать паузу, нельзя, чтобы все так продолжалось, мне нужно позаботиться о себе”, он неожиданно успокоился и попросил ее наконец-то дать разумное объяснение случившемуся. Тогда она попыталась изложить проблему в ракурсе бараньей ноги:

– Я готовила тебе баранью ногу, вместо того чтобы быть с друзьями.

На что он прозаично ответил:

– Но я никогда не просил тебя готовить мне баранью ногу.

– Но тогда еще хуже! Тебе даже не пришлось просить меня об этом…

– Но мы все-таки не расстанемся из-за бараньей ноги?

Она решила, что пора закругляться, и попросила дать ей немного времени. Она знала, что, прежде всего, обязана уладить проблему со своей профессиональной бездеятельностью. Ей необходимо испытывать хотя бы минимальную гордость за то, что она делает, а для этого, следуя законам безжалостной логики, она для начала должна что-то делать. Неожиданный бонус: лишившись иллюзии защищенности, которую давала их почти совместная жизнь, она резко повысила свою производительность. В первую неделю у нее уже приняли два проекта статей. Вознаграждением после каждого рабочего дня служили встречи за ужином со Стервами, которые поддерживали Эму, как если бы она выздоравливала после тяжелой болезни.

В тот день, около полудня, она решила спуститься за почтой. В ящике лежал большой конверт из крафтовой бумаги. Несколько секунд она тупо глядела на него, а в ее голове ворочалась абсурдная мысль, что он слишком толстый, чтобы содержать предложение работы. Присмотревшись, она увидела, что почерк на конверте ей незнаком. Она захватила еще парочку счетов и вернулась в квартиру. Когда она вскрыла конверт, на пол упал листок с рукописным текстом. Кроме него, там лежало досье страниц на тридцать печатного текста. Эма уставилась на название, ничего не видя. “Анализ и выводы по проекту “Да Винчи”.

Она подняла с пола листок, села и стала читать.

Мадемуазель Жири,

Я позволила себе написать Вам и переслать документ, который, насколько я поняла, Вас интересовал. Я взяла на себя эту ответственность в память о мадемуазель Дюрье, чьей близкой подругой, если я правильно поняла, Вы были. Однако я прошу Вас не обнародовать этот документ, а в особенности источник, из которого Вы его получили.

Благодарю Вас за сохранение конфиденциальности.

Итак, секретарша шефа, высокая блондинка Сандрина с непривлекательной внешностью, решила прислать ей аналитическую записку Шарлотты. Но почему? Эма открыла окно, облокотилась о подоконник и закурила. Было прохладно, после нескольких недель ослепительного солнца грязновато-белый цвет неба дарил отдых глазам. Почему эта женщина, которая ее не знает, отправила ей документ за спиной начальника? Почему доверилась ей, рискуя своим местом? Просьба не обнародовать документ вполне могла иметь противоположный эффект. А если Эма подготовит материал на эту тему… Представим себе, что Шарлотта все-таки пришла к убийственным выводам… Есть единственный способ об этом узнать. Эма закрыла окно, взяла досье, устроилась на диване и приступила к чтению.

Она потратила несколько часов, чтобы добраться до последней страницы, потому что некоторые выкладки требовали экономических знаний, которыми она не обладала, и ей приходилось по несколько раз перечитывать каждую фразу, чтобы не потерять нить. Закончив чтение, она положила документ на пол и растянулась на диване, уставившись в потолок. Как и следовало ожидать, Шарлотта составила эту записку, чтобы продемонстрировать все недостатки проекта “Да Винчи”. Она выдвигала обвинения не против ОРПГФ и либеральной теории, а лишь против их применения к некоторым объектам общественной собственности, в частности к учреждениям культуры. Так, она объясняла, что передача собственности на национальные памятники органам местного самоуправления антиконституционна, поскольку противоречит принципу гарантированного демократичного доступа граждан к культуре. Некоторым сообществам, менее обеспеченным, чем другие, не будет хватать финансовых средств для круглогодичной работы музеев, и в результате граждане, проживающие в соответствующих районах Франции, окажутся в неблагоприятных условиях.

Далее она упоминала о собственном моральном конфликте, вызванном тем, что ее компания является спонсором Лувра, а от нее, Шарлотты, требуют предложения нового статуса этого музея. Такого статуса, который дополнительно увеличивает зависимость Лувра от частных инвестиций. Она подчеркивала, что налоговые вычеты, которыми уже сегодня пользуются благотворители (на уровне двух третей пожертвования, то есть взнос в размере 64 тысяч евро после налогового вычета обойдется компании всего в 25 600 евро), составляют суммы, которые, будь они налогооблагаемыми, государство могло бы использовать напрямую для поддержки музея, сохраняя подлинную независимость государственной политики в области культуры. Вместо этого ее просят написать отчет, ратующий за снижение дотаций, предоставляемых музеям.

Особо интригующим был последний раздел, где она объясняла, что, помимо всего прочего, подобные операции часто давали некоторым игрокам спекулятивные возможности и увеличивали опасность мошенничества, например, путем использования инсайдерской информации. Почему она писала об этом? Почему так точно предвидела вероятные злоупотребления? Эма была убеждена, что Шарлотта слышала о каких-то аферах и именно поэтому их упоминала. У всех, кто был в курсе операции “Да Винчи”, наверняка имелся соблазн обзавестись долями предприятий, которые вот-вот станут гораздо более прибыльными, получив в свое управление общественное имущество.

К сожалению, Шарлотта никого персонально не называла. Тут она была довольно уклончива, говоря лишь о “риске” или “вероятности”. Если бы она указала конкретные имена или структуры, Эма заполучила бы золотую тему с возможностью, основываясь на Шарлоттиной работе, разоблачить противозаконные действия. Но сейчас, если объективно оценивать полученную информацию, она не владела ничем осязаемым, что стоило бы обнародовать.

И что теперь? Все, что она могла сделать, это отнести досье в полицию. Поскольку оно, как минимум, доказывало более чем серьезные разногласия между Шарлоттой и ее руководством. И сыщики сумеют использовать эту информацию лучше, чем Эма, или возобновят расследование. Жиль и Гонзо были правы: пора ей проявить гражданскую ответственность.

Выяснить, куда идти и к кому обращаться, было довольно сложно. В конце концов Жиль, правда, неохотно, но все же назвал ей имя следователя, который вел дело. С ней договорились о встрече уже на завтрашнее утро, и она выложила досье на стол едва ли не с торжествующей улыбкой. Сыщику было лет пятьдесят, по его лбу горизонтально пролегла морщина размером с хороший ров. Он посмотрел на Эму с усталой иронией.

– Это что? – спросил он.

Эма принялась объяснять ему гипотезы относительно Шарлоттиной работы и в заключение подвела итог:

– Возможно, это та сторона ее жизни, на которую вы мало обращали внимания, и это может помочь вам вернуться к расследованию.

Он покивал:

– Очень мило с вашей стороны, но, знаете, дело закрыто. Все свидетельствует о том, что ваша подруга покончила с собой.

– Да, но именно этот элемент позволяет взглянуть на обстоятельства ее смерти под другим углом. Разве нет?

Полицейский немного смутился. Перелистал досье, не прочел ни строчки и закрыл его. Его лицо приняло отстраненное и одновременно огорченное выражение.

– Я очень хорошо понимаю, как тяжела для вас вся эта история. Ваше досье наверняка очень интересно, и, возможно, вы правы и оно раскрывает не совсем законные вещи, связанные с работой мадемуазель Дюрье. В лучшем случае оно может объяснить мотивы ее поступка, но не дает никаких оснований для того, чтобы вновь открыть дело. Мне бы не хотелось сообщать вам лишнюю информацию, но, возможно, вам будет легче примириться с фактами, если я скажу, что мы располагаем неопровержимыми доказательствами самоубийства вашей подруги.

Эма посмотрела на него; она ему не верила ни на грош.

– Извините, что настаиваю. Я знаю, что вы думаете. “Еще одна из тех, кто смотрит слишком много сериалов и кому повсюду мерещатся заговоры”. Но всякий раз, углубляясь в это досье, я находила в нем все более мутные элементы.

Голос полицейского стал еще мягче.

– Уверяю вас, по этому делу у нас нет никаких сомнений. Мадемуазель Дюрье не была убита. – Он прочистил горло. – Скажу вам в частном порядке, ради того, чтобы вы перестали так мучиться, нам доподлинно известно, что ваша подруга приобрела оружие, которым причинила себе смерть. Мы нашли в ее вещах доказательство покупки, совершенной за неделю до гибели.

Эма застыла на стуле. С этого мгновения она больше не слышала собеседника. Она, естественно, едва не ответила ему, что Шарлотта могла купить пушку именно для того, чтобы защитить себя, потому что ей угрожала опасность. Она могла бы попытаться убедить его, что, соберись Шарлотта покончить с собой, она выбрала бы не такой жестокий способ (даже если близость годовщины смерти Курта Кобейна до некоторой степени противоречила этому утверждению). Но в этот момент в глубине ее души стала набирать силу уверенность в безнадежности дальнейших попыток. Возможно, из-за этого “доказательства покупки”, возможно, из-за спокойного голоса, звучавшего словно глас мудрости, а может, вследствие усталости от безуспешных поисков, не дававших ей покоя долгие месяцы. В любом случае ей становилось ясно, что надежда когда-нибудь узнать доподлинно, был ли это суицид или убийство, решительно и бесповоротно покинула ее. На это раз все было кончено.

Выйдя от следователя, Эма бесцельно пошла по набережным Сены под мелким сеющим дождиком. Ей было грустно, но она испытывала облегчение, а не смятение. Она остановилась перед лотком букиниста. Ей хотелось купить себе книжку. Не важно какую. Маленькую книжечку карманного формата с рассыпающимися страницами и корешком, который лопнет, когда она ее раскроет. Но на прилавке лежали в основном большие фолианты, посвященные де Голлю. В конце концов она нашла “Праздник, который всегда с тобой”. Она знала, что название обманчиво, она уже это читала когда-то давно. Когда еще читала. Эма решила сесть на закрытой террасе кафе и выпить горячего шоколаду, листая страницы молодости Хемингуэя.

А потом погода испортилась. Она переменилась в один день – и осень кончилась. Из-за дождя нам приходилось закрывать на ночь окна, холодный ветер срывал листья с деревьев на площади Контрэскарп. Листья лежали размоченные дождем, и ветер швырял дождь в большой зеленый автобус[22].

Эма подняла голову. Она куталась в большой шарф и поглядывала на прохожих мягким взглядом пожилой дамы. Значит, вот что такое жизнь. Соответствовало ли это ее подростковым ожиданиям… похоронить лучшую подругу, не зная, отчего той не стало. Эта развязка неминуемо влекла за собой следующую. Благодаря Шарлотте она не знала одиночества. А потом появились Стервы. Но сегодня, когда официант включил обогреватели, Эма почувствовала себя одинокой. Ужасно одинокой. Конечно, можно было позвонить Алисе, которая днем свободна, но, если быть честной, ее чувство одиночества объяснялось тем, что ей не хватало одного-единственного человека. И этим человеком был Блестер. Она просто подыхала от желания увидеть его. Пока она работала, ей удавалось об этом не думать. Но нельзя же вкалывать двадцать четыре часа в сутки, только чтобы не решать проблему. Что она делает с этим парнем, которого любит, но с которым утрачивает самое себя и постоянно грустит? И что она делает с любовью, которая живет в ней? Получается, она отшвыривает ее под тем предлогом, что все равно ничего не выйдет? Не слишком ли примитивно? Да, конечно, у них ничего не получится, они слишком разные, он – парень, она – девушка. Затея обречена с самого начала. Ну и что? Почему это должно помешать им прожить свою историю, которая может обернуться волшебно счастливой? Она снова вспомнила Мюссе:

В мире есть нечто священное и высокое, это – союз двух таких существ, столь несовершенных и ужасных! В любви часто бываешь обманут, часто бываешь несчастным; но ты любишь, и, стоя на краю могилы, ты сможешь обернуться, чтобы взглянуть назад и сказать: я часто страдал, я не раз был обманут, но я любил. И жил я, я, а не искусственное существо, созданное моим воображением и моей скукой[23].

Она не сдастся и не станет жить монашкой за закрытыми ставнями, пока он ждет ее с распростертыми объятиями. Чем она занимается? Ну и ну… Они будут сражаться, но попытаются что-то вылепить: у них впереди неудачи, они будут ругаться, будут отчаянно спорить, а потом все заново, шаг за шагом, выстраивать, потому что придется все восстанавливать и делать это непрерывно, без остановки. Они станут проживать свою жизнь постепенно, этап за этапом, а не по плану, не в соответствии с раз и навсегда данными клятвами. Но она обязана сохранить самостоятельность: это единственный способ обеспечить жизнеспособность заранее обреченному на провал начинанию. Пусть ей хватит смелости удержать свою независимость, а ему – не пытаться ее отнять. Пусть страх потерять Блестера никогда не помешает ей развенчивать недостатки этих непрочных отношений. И она должна быть готова при каждом повороте событий вновь и вновь защищаться от посягательств на свою свободу.

Плейлист:

Queens of the Stone Age – No One Knows

Menomena – Muscle’n Flo

Destiny’s Child – Say My Name

Эпилог

Фред ненавидел оценивать собственное психическое состояние и анализировать настроение, тем не менее он был вынужден прийти к стопроцентно новому для себя выводу. Ему хорошо. Он не счастлив, но и не подавлен, и у него нет ощущения, что ему неуютно в этом мире. Стресса нет, и он не угнетен. Никакой эйфории, никакой легкости, никакого воодушевления. Ему просто хорошо. Он пребывает в согласии с тем, кем он себя считает или кем он наконец-то стал. Он снова в ладу со своими убеждениями, снова живой. Живой, хотя впервые за долгое время, а может, и вообще впервые не цепенеет от любви к девушке. Он ни по кому не страдает, не терзается капризами недосягаемой богини секса. Строго говоря, некая особая девушка имелась, но… он не хотел об этом думать. Он еще посмотрит, как все выйдет. Или не выйдет. В настоящее время ему было хорошо, нынешняя жизнь его удовлетворяла без всяких эротических фантазий с привкусом вагинальной смазки. Возможно, наконец-то завершился мой бесконечный кризис переходного возраста, пришло ему в голову.

Линия горизонта вдали отмечала границу между двумя оттенками серого цвета. Тяжеловатым серым моря и более светлым серым ноябрьского неба в конце дня. Сегодня ночью пойдет дождь.

Фред оперся на ладони, слегка отодвигаясь от твердой скальной поверхности, чтобы найти более или менее ровную площадку, покрытую зеленым мхом, и сесть на нее. Скала, на которую он вскарабкался, была крутой и обрывистой, однако с нее открывался самый красивый вид на море и пляж внизу. Вдали он видел пару, укутанную в теплые пальто. Они брели по кромке наползающих на гальку волн. Женщина со смехом подпрыгнула, чтобы не промочить ноги, и подбежала к мужчине, который откинул полу своего пальто, укрывая ее от холода. Фред следил за ними, пока они не скрылись за следующим нагромождением черных скал.

Ему было хорошо, он вдохнул большую порцию морского воздуха и догадался, что, возможно, свою роль играет и его соленый привкус.

Sittin’ in the mornin’ sun

I’ll be sittin’ when the evenin’ come

Watching the ships roll in

And then I watch ’em roll away again[24]

Естественно, ничто не имеет смысла и никуда не ведет, но после событий последних месяцев, после “этого мрачного дела”, как говорила Эма, он твердо знал, что его жизнь изменилась. Логический склад ума, однако, вынуждал его не сомневаться в том, что со временем эта уверенность побледнеет, рутина вновь вступит в свои права и он опять станет несчастным Фредом. Нет, возразил он сам себе, я и сейчас существую в рамках рутины. Только такая рутина мне нравится, я сам ее выбрал, и она не сводится к ежедневной экзистенциальной катастрофе.

I’m sittin’ on the dock of the bay

Watching the tide roll away

I’m just sittin’ on the dock of the bay

Wastin’ time

Если бы он приехал сюда с Алексией, как они в свое время планировали, то не увидел бы моря. Не смог бы ничем насладиться. Им повезло: хозяйка дома, который он тогда снял, позвонила, чтобы вернуть ему чек, как раз когда они со Стервами искали, куда бы поехать на выходные.

Публикация Эминой статьи принесла в итоге довольно скромные дивиденды. Несколько договоров от издательств на выпуск блога в бумажной версии (Фред порвал их на мелкие кусочки) и несколько предложений работы в журналах, которые Фред отклонил, присовокупив к отказу, что он знает прекрасную журналистку, которую это, возможно, заинтересует. Поэтому в газетно-журнальном мире кое-кто заподозрил, что Эма и есть Персона. Однако интерес, вызванный этой тайной, быстро угасал. Фред недавно узнал, что его лишил трона новый интернет-бум. Подросток, снимавший на видео детские ступни. Получалось, что реально блог дал Фреду лишь возможность помочь лучшей подруге.

Впрочем, у Эминой статьи был другой неожиданный эффект. Алексия еще раз написала Фреду. И на этот раз он решил: а почему бы и нет? Ничего не стоило встретиться с ней где-нибудь в баре теперь, когда тайна его авторства уже раскрыта. Идя на свидание, он немного опасался встречи с бывшим божеством. Не был уверен, что у него хватит сил справиться с прежним неодолимым влечением к нимфеткам. Но уже с первых минут понял, что просто рад ее видеть, ему приятно смотреть на ее лукавую улыбку, слушать веселый смех, наблюдать за сосредоточенным личиком, когда он говорит что-то серьезное. Вот что удивительно: она старалась соблазнить его, и Фреду довольно быстро стало ясно, что ему не придется проводить ночь в одиночестве. Но впервые он устоял. Впервые ему пришлось вежливо, но твердо выставить дистанцию между собой и девушкой. Да, конечно, она оставалась все такой же привлекательной, но… у него не было желания. Ну-у-у… или особого желания. Конечно, если бы он до этого не спал с ней, Фред точно поддался бы искушению. Но сейчас не видел в этом никакого интереса. В худшем случае он ее обидит отказом. А если согласится, то что? Благодаря золотым лучам славы ему наверняка будет дозволено кончить ей на грудь. Но она молодая, они уже встречались, она по-прежнему воспринимает его как беднягу Фреда и не догадывается о том, что он пережил после их расставания. Доказательство – ее изумленный вид, когда он заказал водку. “Ты теперь пьешь крепкий алкоголь?” В эту секунду Фреду стало ясно, что очень многое изменилось и пути назад больше нет… На следующий день она бы ждала его звонка, что вполне логично. Однако колода была крапленой, и как взрослый человек Фред решил, что ему пора действовать ответственно. Поэтому после приятно проведенного вечера они расстались добрыми друзьями.

Но эта причина не была единственной. Наблюдая, как она вытягивает со дна бокала остатки своего мохито, он с удивлением поймал себя на некотором почти отеческом умилении. Она очаровательна, но ее жизнь его не занимает. Нет, она не близка ему, и ему не хочется этой близости. А ведь он хорошо помнит их разрыв, тот конец рабочего дня в конторе, когда он получил этот ужасный мейл. Как скверно ему было, какой ураган страданий пришлось преодолеть. Тогда Алексия составляла всю его жизнь, и ему больше не за что было зацепиться. И вот, спустя всего несколько месяцев, для него стало загадкой, как такое маленькое существо ухитрилось погрузить его в столь глубокую депрессию. В определенном смысле это было печально. А может, и нет.

Крики чаек отвлекли Фреда от размышлений. Птицы носились над морем, сообщая, что день скоро закончится. Их галдеж, смешиваясь с шумом волн, которые все яростнее обрушивались на скалы, создавал оглушительный грохот.

I left my home in Georgia

Headed for the ’Frisco bay

Cause I’ve had nothing to live for

And look like nothin’s gonna come my way

Карьерный рост тоже пошел ему на пользу. Он стал итогом перемен в его жизни и одновременно мощным потрясением. Теперь у него имелся собственный кабинет, комнатка, в которой можно передремать после бурного вечера накануне. Например, после того, как он проторчал в “Скандале” до самого закрытия. В первые дни он опасался, что новая работа будет занимать у него слишком много времени и он станет таким же, как все эти люди, одержимые своей профессиональной жизнью. Преимущество секретарской работы заключалось в простоте, позволявшей делать ее не вникая, с мыслями совсем о другом. Пусть он и был очень старательным и педантичным секретарем, но свои мелкие задания он все же выполнял в перерывах между двумя видеоиграми. Однако Фреду быстро стало очевидно, что выполнение новых функций тоже не требует ни особой сосредоточенности, ни лишнего времени. Эта работа оказалась даже лучше, потому что он на ней меньше скучал, дни пролетали быстрее, и, следовательно, быстрее наступал вечер. И к огромному удивлению Фреда, коллеги отнеслись к его повышению скорее положительно. Выглядело так, будто все, не сговариваясь, согласились, что случай Фреда особый. Иногда даже парни из бухгалтерии стучались к нему, чтобы позвать к кофейному автомату. На всякий случай Фред считал нужным принимать эти приглашения хотя бы через раз. Когда он пил с ними кофе, ребята подшучивали над его гаремом. Перебравшись в свой кабинет, Фред решил расставить на письменном столе несколько фотографий, чтобы как-то обжить казенное пространство. Снимки, запечатлевшие его в компании Стерв, не остались незамеченными. В первых подколках сквозило некоторое сомнение. “Ты недавно закончил курсы фотошопинга, Фред?” А потом однажды вечером Фред задержался из-за полученного с опозданием досье, и за ним зашла Эма. Она явилась в платье с привычно глубоким декольте и двинулась по коридору, открывая каждую дверь, чтобы выяснить, не там ли Фред. Хорошо зная ее, он заподозрил, что она проделала это специально. Короче, ее эффектное выступление в роли заблудившейся роковой женщины, нервно разыскивающей руководителя отдела технологического сопровождения по региону Иль-де-Франс, сделало свое дело. Уже наутро все коллеги мужского пола, собравшиеся у кофейного автомата, смотрели на Фреда с новым уважением.

Look like nothing’s gonna change

Everything still remains the same

I can’t do what ten people tell me to do

So I guess I’ll remain the same

Среди важных событий последнего времени нельзя не упомянуть разговор с братом. Прямо скажем, не самый приятный в их жизни. После него Фред не был уверен, что братские узы однажды снова станут такими, как прежде. Не знал, простит ли его Антуан. Но разговор позволил поставить финальную точку в этой мутной истории…

К счастью, все произошло в нейтральном месте, то есть они не запятнали ни одно заведение, куда могли бы потом прийти еще раз. Фред уж точно никогда больше не сунет нос в это кафе.

Чайки исчезли. Волны всё росли, на горизонте появились буруны. И Фред порадовался, что он один в целом мире любуется этим зрелищем здесь и сейчас, во время прилива.

Но задерживаться нельзя. Стервы начнут беспокоиться. Накануне они отправились знакомиться с местными жителями и барами. Для начала три часа подряд объедались гречневыми блинами с разными добавками, в сотый раз комментируя события последних месяцев. А потом очутились в какой-то занюханной забегаловке, где Эма танцевала со старыми алкоголиками-бретонцами, а Алиса демонстрировала усатому бармену лет пятидесяти мастерство жонглирования бутылками. Легко догадаться, что встали они наутро чуть живыми. Весь день проторчали дома, и когда Фред собрался все-таки выйти к морю, Стервы, еще в пижамах, валялись на диванах в гостиной, дремали перед телевизором и вставали по очереди только для того, чтобы приготовить чай или кофе. Кроме Габриэль, которая составляла невестин вишлист.

Как-то утром, несколькими неделями раньше, когда он только начинал обживаться в новом кабинете, Фред снял трубку и услышал голос Габриэль. Сам по себе факт телефонного звонка свидетельствовал о серьезности повода. Ее голос звучал предельно напряженно, когда она почти шепотом сообщила, что хочет поделиться с ним некой тайной. Что она ничего не сказала Эме, учитывая, в каком та сейчас состоянии… и в конце концов, это касается в первую очередь его, Фреда. Что она никому ничего не скажет, если он попросит. Он даже может не просить, она и так будет молчать, а он сам решит, что с этим делать. Тут Фред застремался всерьез.

Через час, в обеденный перерыв, они встретились в кафе на полпути между их офисами. Там Габриэль без всяких преамбул рассказала ему, что практически держала в руках протоколы допросов, которые проводились в рамках расследования Шарлоттиной смерти. Полиция не сразу пришла к выводу о самоубийстве. До этого было проведено полноценное расследование. Самое удивительное, что полицейские допрашивали Антуана. И Жиля тоже. Ну и Тюфяка, естественно. Но Жиля вызывали один раз, Тюфяка дважды, а вот Антуан был на допросе несколько раз. Ему присылали повестку как минимум трижды. К сожалению, Габриэль не удалось прочитать эти протоколы. Но то, что она рассказала, абсолютно достоверно.

Когда Фред, ничего не соображая, тупо пробормотал: “Где ты раскопала эту инфу?” – она впервые улыбнулась: “Знаешь, невесте ни в чем не отказывают”.

Так он первым узнал о свадьбе Габриэль и Ришара де Шассе. Кстати, именно свадьба была главной причиной уикенда в Бретани. Стервы, естественно, были против девичника в честь окончания девичьей жизни – он означал бы, что невеста отказывается от всех развлечений, чтобы окончательно и бесповоротно посвятить себя семье. Но они все же хотели отметить это событие, к тому же девушки давно мечтали очутиться всем вместе где-нибудь вдали от Парижа. Совместные загулы в “Скандале” не могли заменить такую поездку.

Он поднялся, отряхнул джинсы и начал осторожно спускаться со своей скалы на мысу. В полутора метрах от земли он наплевал на осторожность, спрыгнул и приземлился на гальку. Мгновение постоял неподвижно, оглядывая пустынные окрестности. Тьма начала накрывать пейзаж, ночь наступала быстро. Он улыбнулся и стал, как безумный, носиться во все стороны по пляжу, подпрыгивая, вертясь волчком, раскидывая руки, чтобы почувствовать прикосновение ветра к подставленным ладоням. Он мог кричать, сколько хотел, грохот волн перекрывал его голос.

Sittin’ here resting my bones

And this loneliness won’t leave me alone

It’s two thousand miles I roamed

Just to make this dock my home

Обессилев, Фред остановился, и на его лице засияла улыбка. Он рухнул на землю, и галька впилась ему в спину. Тысячу лет он не делал бесполезных физических усилий. Он полежал, чтобы отдышаться, и пошел к дому. Скоро Стервы начнут всерьез волноваться.

Фред широко шагал в ледяной тьме, и вдруг ясно вспомнил сцену из детства. Он увидел себя маленьким мальчиком, в такой же темноте. Он играет с Антуаном на пляже рядом с рестораном, где родители заканчивают ужин. Он вспомнил, какое невероятное восхищение своим братом, придумывавшим самые увлекательные игры, он тогда испытывал. Этим вечером тот научил его пускать камушки по морской поверхности, и Фред был уверен, что никто на свете, кроме его старшего брата, не умеет так бросать гальку, чтобы она подпрыгивала, отскакивая от воды. И вот восхищения больше нет, констатировал он, ускоряя шаг. Теперь, когда он думал о брате, в душе возникала только грусть. Это была такая немножко отстраненная грусть: печально было сознавать, что выбор, сделанный Антуаном, не только не принес ему счастья, но и наверняка обеспечил угрызениями совести на всю жизнь.

Фред не знал, как оценить рассказ Габриэль. Он, конечно, его встревожил, но информация была слишком скудной, чтобы кардинально изменить толкование событий, на котором он в какой-то момент остановился. Всякий раз он спотыкался об один и тот же пункт: если полиция пришла к выводу о самоубийстве, это что-то да значит. Шарлотта купила пушку. И хоть Эме больно это признавать, но факт покупки является самым что ни на есть убедительным доказательством. Почти таким же, как предсмертная записка.

Однако через несколько дней у Фреда появился еще один повод для сомнений, более серьезный. Он по-прежнему избегал Антуана и старался приходить к родителям по воскресеньям, только если был уверен, что не встретит его. Ни отец, ни мать не решались спрашивать, почему братья опять как бы случайно разминулись, но всякий раз считали себя обязанными сообщать Фреду последние Антуановы новости, даже если ничего важного не происходило. В это воскресенье они были особенно взбудоражены. Почти как в тот день, когда прочли Эмину статью и с удовлетворением констатировали, что гениальность их сына явлена миру в очередной раз. Их радость сменилась разочарованием, когда они узнали, что нет, Фред не будет вести свой блог, и нет, он не посвятит себя литературной деятельности. Но в ответ на все отрицания сына родители лишь обменялись многозначительными улыбками, после чего сказали: “Увидишь, Фред, ты еще изменишь свое решение”. В то воскресенье на их лицах отражалось не просто счастье, а практически эйфория, и Фреду даже пришло в голову, что они возобновили контакты со своим поставщиком наркотиков. Мать напевала, открывая упаковки с блюдами, заказанными в кулинарии, и Фред в конце концов спросил ее, в чем дело.

– Я так рада, что ты согласился на повышение, мой дорогой… Ты же знаешь, я немного беспокоилась за тебя. Ты, естественно, можешь делать гораздо более серьезные вещи, что и доказал твой блог, но это лишь первый шаг. Теперь, когда ты согласился двигаться вперед, ничто тебя не остановит. Кроме того, Антуан сообщил нам, что очень выгодно вложил деньги. Всех деталей я не поняла, но знаю, что он инвестировал в какое-то общество, которое управляет музеями, и, судя по всему, курс этих акций только что взлетел, потому что они осуществили крайне удачную операцию. В общем, мы гордимся вами, мальчики.

Мозг Фреда, помимо его воли, зарегистрировал эти сведения, но категорически отказался обрабатывать их. Он сделал все, чтобы выкинуть их из головы. Однако уже вечером вынужден был признать, что больше не может от них отмахиваться. Капиталовложение Антуана, о котором упомянула мать, не могло быть случайным совпадением. Наверняка он тоже был знаком с досье “Да Винчи”. Ведь брат работал в той же сфере, что и Шарлотта. Возможно, она с ним это обсуждала? Может, поделилась своими мыслями? В таком случае почему он ничего им не сказал? Зачем с жаром отрицал тот факт, что у Шарлотты были проблемы на работе? Почему стал таким агрессивным, стоило Эме проявить интерес к этому делу? Во время того кошмарного ужина в ресторане Эма изложила все, что им было известно о досье “Да Винчи”, и Антуан тогда промолчал. Однако теперь выясняется, что он был отлично знаком с ним.

Не из-за этого ли полиция допрашивала его трижды? Даже больше, чем Шарлоттиного жениха?

Фред решил ничего не говорить Эме. Габриэль права. Эме и так слишком тяжело смириться с самоубийством лучшей подруги, она только-только начала приходить в себя, сеансы психотерапии вроде бы приносят пользу и изгоняют ее демонов, так что ни к чему поворачивать нож в ране и давать ей новую надежду, что все еще удастся выяснить. К тому же Эме хватало забот с устройством профессиональной и личной жизни. Кроме того, Фред не мог взять и предать своего брата. Он не считал, что тот реально виноват в смерти Шарлотты, но ясно одно: Антуану известно больше, чем он говорит. Вторая очевидная вещь: выгодная инвестиция, которую он только что сделал, на юридическом языке означает злоупотребление инсайдерской информацией и наказывается тюремным заключением. А поделиться этим с Эмой, попросив сохранить все в тайне, было категорически невозможно. Все-таки она журналистка. Он не хотел ставить ее в дурацкое положение и знал, что сумеет все это скрыть. Однако он чувствовал, что обязан поговорить с братом. Задать вопросы, потребовать объяснений. Если Антуан так страшно унизил его только затем, чтобы скрыть свои махинации, то прощения ему нет.

Они договорились встретиться на Шатле, в ресторанчике с люстрами и слишком дорогим кофе. Он увидел брата сквозь стекло – Антуан уже пришел и в ожидании Фреда лихорадочно тыкал пальцем в дисплей смартфона – и понял, что такая встреча назревала долгие годы. Что они вынуждены пройти через нее, и это будет беспощадная схватка без свидетелей. У них нет выбора. Он также вдруг вспомнил, что они никогда не встречались вдвоем, что все их перепалки происходили в присутствии третьих лиц и это мешало Фреду реагировать должным образом и удерживало их в режиме недосказанности и скрытого напряжения, которое никак не могло прорваться.

Первые минуты были мучительными, и Фред начал жалеть, что не взял с собой Эму. Нет, на сей раз он справится сам. Не промолчит, как обычно. Он должен проговорить вполне конкретные вещи, он долго к этому готовился.

Тем не менее Антуан едва не выбил почву у него из-под ног. Завидев Фреда, он тут же заявил:

– Опоздал, естественно. Хотелось бы знать, что означает это свидание. Тебе должно быть известно, что я сейчас вкалываю без продыха и очень устаю. Могли бы встретиться в воскресенье у родителей.

Собственный ответ удивил Фреда:

– Боюсь, тебе бы не понравилось, заговори я об этом при родителях. Я должен попросить у тебя объяснений по нескольким пунктам.

Антуан, по всей видимости, тоже был удивлен решительным тоном брата.

– Объяснений? Да ладно… И по какому поводу?

– Шарлотта.

Прямо на глазах у Фреда лицо брата сделалось на несколько тонов белее. Его голос звучал куда менее уверенно, когда он задавал вопрос:

– И что я должен тебе объяснить?

Тогда Фред сообщил, что ему известно о допросах в полиции. И о том, что Антуан, вопреки его утверждениям, наверняка был осведомлен о проекте “Да Винчи”, иначе не сделал бы такого выгодного вложения.

– Что не вполне законно, – добавил Фред, – но мне плевать на твои аферы, даже если меня это и огорчает. Я только хочу, чтобы ты откровенно рассказал все, что знаешь о Шарлотте и ее проблемах на работе. Она говорила с тобой об этом досье? Говорила, что намерена написать статью с разоблачениями?

Кровь полностью отхлынула от Антуанова лица. Фред не ожидал такой мощной реакции. Антуан долго молчал, сосредоточенно вглядываясь в стол. Фреду было мучительно неловко, он начал сомневаться, не слишком ли жестоко обошелся с братом, который наконец-то выдавил:

– Что именно тебе нужно?

– Но… Ничего. Что ты вообразил? Что я собираюсь тебя шантажировать? Мне нужно лишь, чтобы ты сказал мне правду.

– Мне ничего не известно… Я ничего не знаю о Шарлотте. У меня тоже куча вопросов. Но… как ты мог подумать, будто я хоть как-то связан с ее смертью? Кем же ты меня считаешь, если такое могло прийти тебе в голову? Это ужасно. Ты и впрямь считаешь меня чудовищем. Сволочью. Убийцей. Ты так ко мне относишься, да?

Голос брата креп по мере того, как он это произносил. Фред догадался, что Антуан пошел вразнос и добиться от него внятного ответа будет очень трудно. Однако сдаваться он не собирался.

– Хватит, Антуан. Я знаю, что ты никак не замешан в смерти Шарлотты. Я никогда так не думал. Но с другой стороны, совершенно очевидно, что тебе известно больше, чем ты говоришь.

К изумлению Фреда, у Антуана задрожал кадык, а потом он разразился безумным хохотом. Фред окаменел. Антуан сходит с ума, испугался он. Он теряет разум прямо у меня на глазах.

– Так вот, ты заблуждаешься, Фред. Не такой ты умный, оказывается. Конечно, я замешан в смерти Шарлотты. А ты ничего не заподозрил? Ты разве не видел, как я реагировал всякий раз, когда вы с этой кретинкой Эмой заговаривали о ней? Да, мне много чего известно. Но и это еще не все. Я в этом даже участвовал. И вполне конкретно. Все это моя вина… – Его голос сорвался. – Я виноват в том, что она умерла. Но ты ничего не понял. Вообще ничего. Все вышло так, как если бы я сам нажал на спуск.

Тут Антуан заплакал по-настоящему.

– Я не такой умный, как ты, но к тому же я еще и мудак. Я знал, что все этим кончится. Знал в тот вечер. Подозревал. Знал, что должен ей позвонить. Судя по последним сообщением, она была в том еще состоянии… и я намеренно не позвонил ей. Затаился. Знаешь, я даже выключил телефон. Чтобы быть уверенным, что она со мной не свяжется. И отправился ужинать с друзьями. Но я знал.

– Прекрати, Антуан. Успокойся, ты меня пугаешь. Что ты знал?

Антуан поднял голову:

– Она была беременна. Она была беременна и должна была выйти замуж за Тюфяка.

– Что-о-о?

– Она была беременна от меня, Фред. Наша связь длилась уже несколько месяцев. Я любил ее. Был безумно влюблен. Однако… когда она сказала мне, что беременна и готова расстаться с Тюфяком, я запаниковал. Исчез. Не отвечал на ее сообщения. Не мог. Она стала преследовать меня.

В мгновение ока пространство и время исчезли из Фредовой системы восприятия. Его разум замер на этой фразе. Шарлотта была беременна от Антуана. Потом он ухватился за эту информацию и в течение нескольких минут вертел ее во все стороны. Фреду казалось, что никогда раньше он так быстро не соображал. Он так давно ломал голову над этой загадкой, неизбежно натыкаясь на одни и те же вопросы, и вдруг в его руках оказался недостающий элемент головоломки. Шарлота была беременна от Антуана. Они были безумно влюблены друг в друга, но он бросил ее как раз тогда, когда она в нем больше всего нуждалась. С этого момента все становилось возможным. Даже ее решение разоблачить проект “Да Винчи” выглядело логичным. Ей было на все наплевать, она и так все потеряла. Вечеринка Курта… Даже вечеринка Курта обрела новый смысл. Почему Шарлотта провела ее в разговорах с Фредом? Да потому что там был Антуан. Она хотела, во-первых, вызвать его ревность, а во-вторых, выведать у младшего брата хоть что-то о старшем. Именно поэтому она задавала столько вопросов. А вовсе не потому, что он юный гений, способный найти решение ее проблем. Она размышляла о собственной жизни и, между прочим, сказала Фреду об этом. Но он не обратил внимания, поскольку его ослепила их общая убежденность, что брак с Тюфяком – полная дурость и она непременно поймет это однажды. В тот вечер Шарлотта сказала, что ей кажется, будто она проснулась после долгого сна… Этот долгий сон был не тем образом жизни, который они все осуждали и от которого она якобы наконец-то собиралась отказаться. Нет, она просыпалась от своих несбывшихся надежд, связанных с Антуаном, и погружалась в полный кошмар. Она потеряла любовь и скоро потеряет работу…

Эма была удивлена, не найдя в ее компьютере ничего личного. Шарлоттина частная жизнь была окутана тайной. Это должно было насторожить их.

А дальше все объяснялось эффектом аккумуляции. Она беременна от женатого мужчины, друга детства, а он бросил ее. Она должна со дня на день выйти замуж за человека, которого не любит. А на работе ей поручено дело, последствия которого, как она подозревала, могут быть более чем серьезными. Она хотела написать статью, разоблачить побочные эффекты досье “Да Винчи”. Ей пришлось выдержать серьезное давление со стороны руководства, заставившего ее замолчать. (Антуан добавил: “Мне кажется, они собирались ее уволить… Она присылала мне десятки сообщений в день, писала, что не может больше существовать в паутине лжи”.)

Теперь пазл идеально сложился, и, глядя на окончательно раздавленного брата, с опущенными плечами, осунувшимся лицом, отчаянием в глазах, Фред не знал, что сказать. Он понимал, что Антуан надеется услышать “это не страшно, ты ни при чем”, но произнести эти слова не мог. У Фреда не было ни права, ни желания отпускать ему грехи. Он ограничился тем, что положил Антуану руку на плечо и сказал:

– Мне тебя очень жаль… правда.

И это было искренне. Ему действительно было очень жаль, что случилась такая хрень, и он ни за что на свете не согласился бы оказаться на месте Антуана. Но больше ничего он добавить не сумел, потому что все фразы, приходившие на ум, были слишком жестокими. Он достал деньги, положил на стол, бросил последний взгляд на Антуана, обхватившего голову руками, и сказал ему:

– Увидимся в воскресенье у родителей… Не думай больше об этом.

Но как ему удастся не думать?

Несколько дней подряд Фред спрашивал себя, должен ли он все выложить Эме, но в конце концов решил, что не надо. Он не хотел, чтобы эта история запачкала ее. К тому же, раз Шарлотта ни с кем не поделилась, значит, она что-то имела в виду. Он, конечно, в конце концов это сделает, но когда-нибудь потом, гораздо позже. Когда страсти улягутся. Однако ему необходимо было с кем-то поделиться, с кем-то не самым близким, передать эту тайну в чьи-то руки, чтобы она не задушила его, и Фред все рассказал Габриэль, которая обняла его и поплакала вместе с ним.

Фред остановился в нескольких метрах от дома. В освещенных окнах мелькали силуэты Стерв. Пусть они якобы не вполне нормальные, Фред свой лагерь выбрал. Даже если воспоминание о встрече с Антуаном было невыносимо болезненным, в нем просматривался и такой аспект, как “поучительный жизненный урок”. Ему пришлось наблюдать за тем, как лак Антуановой успешности растрескивается, обнажая его жуткую слабость, и это зрелище произвело на Фреда неизгладимое впечатление. Он видел перед собой сломленного человека. Человека, уже несколько месяцев молча переживающего муки ада. И сразу все нашло объяснение. Его взрывные реакции. Ярость. Злость. Начиная с раздражения при виде плачущей на похоронах Эмы и вплоть до грубой жестокости в ответ на начатое ими расследование. Он страдал не только от боли, но и от страха, что “это” станет известно. И что заодно вскроется его мелкий грешок – использование инсайда. Потому что романтические отношения не помешали ему употребить к собственной выгоде информацию, которой с ним поделилась Шарлотта, и хорошо поживиться… Несмотря ни на что, Фред любил брата, но твердо знал, что не хочет прийти к тому же, не хочет, чтобы его тоже терзали недомолвки, боль, секреты, утаенные чувства. Нет, убитые чувства. С этой девушкой он не допустит такой ошибки.

Войдя в дом, он увидел Габриэль, лениво растянувшуюся на диване. Она подняла голову от своих нескончаемых вишлистов и улыбнулась ему. Фред закрыл дверь и похлопал ладонями, чтобы согреться. Сняв куртку, он присел на диванный валик и заглянул в список, лежавший на коленях у Габриэль.

– Твоя морская вылазка удалась?

– Да. Я взбодрился. А ты как? Справилась наконец-то со схемой рассадки гостей?

Она не успела ответить, потому что раздался крик, заставивший их вздрогнуть. Примчалась Алиса и ущипнула его за щеку.

– Небось продрог как собака, и всё ради удовольствия увидеть три волны, плеснувшие на гальку.

Он уже открыл рот, собираясь ответить, и тут почуял странный запах.

– Как-то непонятно пахнет, да?

Алиса и Габриэль обменялись многозначительными взглядами.

– В чем дело?

– Это Эма.

– Она решила приготовить нам на ужин баранью ногу.

– А-а-а…

– Вот-вот. Но похоже, ей это доставляет удовольствие.

Ровно в ту же минуту в комнату вошла Эма с телефоном, прижатым к уху, и с сигаретой в зубах. Она явно искала взглядом пепельницу. Фред схватил ее с кофейного столика и подал Эме. Она поблагодарила, подмигнув, и продолжила разговор с невидимым собеседником.

– Да, они хотят встретиться со мной на следующей неделе. Да, я знаю, что это хороший знак. Вероятно, хотят что-то предложить. Но положение фрилансера, честно говоря, меня вполне устраивает. Ладно… посмотрим. О’кей, вынуждена оставить тебя, мне нужно вернуться на кухню, чтобы приготовить детишкам еду. Да, я тоже… да…

Алиса ухватила ее за руку, не давая отключить телефон, и заорала в трубку:

– Блестер! Спасайся, беги! Она спятила, готовит баранью ногу!

Эма умирала от хохота, и у нее не было сил отцепиться от Алисы.

– Перестань, Стерва! Кончится тем, что он тебе поверит!

Когда она наконец разъединилась, то передала всем, что Блестер их целует.

– Ну и?.. Вы водку налили? Бьете тут баклуши…

Они все вместе выпили “за свадьбу Габриэль, за нас, за Хартию”, и Фред перестал мучиться вопросом, приняли ли его Стервы. Он даже не очень радовался знакам особого отношения. Он знал, что теперь их четверо и сомневаться в этом не приходится.

В конце ужина Алиса наклонилась к нему и прошептала:

– Ага, теперь я точно знаю, что не люблю баранину.

Пришлось прождать еще несколько часов, пока Габриэль и Эма отправятся спать и после короткого молчания Алиса скажет:

– Не знаю, что у нас с тобой, но сначала я должна тебе кое в чем признаться.

Плейлист:

Бонни “Принц” Билли – I See a Darkness

Отис Реддинг – (Sittin’ on) the Dock of the Bay

Слова благодарности

Натали, Рафаэль и Жоану – за то, что читали, перечитывали и поддерживали. Отдельная благодарность Марион Милле и команде сайта Slate.fr.

Девушкам: Ондин Бенетье, Диане Лизарелли, Наде Даам, Кармеле Шерги, Анаис де Брен, Аглантине Паржади де ля Ривьер. И конечно, моей маме.

Мужчинам: Хосе Реису Фонтаньо, Давиду Карзону, Жюльену Жестеру, Алексису Ференци, маститому Жоржу Молинье, Сандро, Пьеру, Фреду Руайе, Сильвену Сегену.

Вероника Мюллер, Даниэль де Алмейда, Жан-Мари Коломбиани и ректорат Парижа, спасибо, что дали мне возможность не умереть с голоду.

И спасибо Ромену и Аз за все остальное.

Сноски

1

Ассоциации, переносящие в прошлое героя Марселя Пруста. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Блазон – лирический жанр французской поэзии, популярный в XVI веке.

3

Невлюбленные парижанки (франц., англ.).

4

Лоана Петруччани – победительница первого французского телевизионного реалити-шоу Loft Story, певица, стилист и телеведущая. Несколько раз совершала попытки суицида.

5

У нее кто-то есть (англ.).

6

Здесь и далее: Ace of base, All That She Wants.

7

Здесь и далее: Public Enemy, Louder Than a Bomb.

8

Здесь и далее: Nirvana, Scentless Apprentice.

9

Популярный сайт знакомств.

10

Южный, пляж (англ.).

11

Популярные во Франции в 1990-е годы картинки с изображением детей. Название можно перевести как “Чумазики”.

12

Отсылка к пьесе Сартра “За закрытыми дверями” и телесериалу “Остаться в живых”.

13

Автор имеет в виду активно ведущиеся в последнее время дискуссии относительно этичности патентования генов – участков ДНК и генетически модифицированных организмов: от вирусов и бактерий до растений, животных и культур клеток.

14

Программы, участники которых стремятся осуществить свою мечту и для этого разными способами исправляют внешность.

15

Альфред де Мюссе, “Любовью не шутят”. Цитируется в переводе А. Федорова.

16

“Академия звезд” (Star Academy) – французское реалити-шоу; российская версия проекта называлась “Фабрика звезд”.

17

“Новая звезда” – постоянная программа французского ТВ.

18

Знаменитая реплика из пьесы Жан-Поля Сартра “За закрытыми дверями” (1943).

19

“Смерть автора” (1967) – название знаменитого эссе Ролана Барта. Барт выступает здесь против традиционной литературной критики, где намерения и биография автора включаются в интерпретацию текста.

20

Стефан Малларме, “Кризис стиха”. Перевод И. Стаф.

21

Тома Легран – французский журналист, политический обозреватель радиостанции “Франс Интер”.

22

Эрнест Хемингуэй, “Праздник, который всегда с тобой”. Перевод М. Брука, Л. Петрова и Ф. Розенталя.

23

Альфред де Мюссе, “Любовью не шутят”. Перевод А. Федорова.

24

Здесь и далее размышления Фреда переплетаются с песней Отиса Рэддинга.

Content

Титью Лекок
Три стервы

Пролог Вечеринка в память о Курте

Часть первая

Глава 1 Похороны и Стервы

Глава 2 Обед и герцогиня

Глава 3 Работа и секс

Глава 4 Бергман и диджеи

Глава 5 Телефон и Майспейс

Глава 6 Аперитив и ужин

Часть вторая

Глава 7 Отчаяние и диван

Глава 8 Пижама и водка

Глава 9 Персона и девушка

Глава 10 Баранья нога и цунами

Эпилог

Слова благодарности

Сноски