Сокольских Евгений Васильевич

Фабула

Евгений Сокольских

Фабула

Монопьеса в одном действии

Действующие лица:

Маргарита Львовна — одинокая пожилая дама за шестьдесят, возвышенная, умеющая держаться, но с годами немного огрубевшая.

Дмитрий — молодой человек не старше двадцати пяти лет, приятной внешности, скромен и обходителен.

Комната, заставленная громоздкой советской мебелью. Высокий платяной шкаф с зеркалом, венский стул у окна, сервант с книгами и маленькими сувенирчиками, среди них глиняная свистулька в форме птички, журнальный столик на колёсиках, заваленный газетами и прочими периодическими изданиями, кресло, где лежит скомканный женский халат, проигрыватель у стены, над которым специальная полочка для винила, одна из пластинок (Эдит Пиаф) наполовину торчит из всего ряда, и её обложка существенно потрепалась.

Приоткрывается дверца шкафа с противным протяжным звуком, затем звук вставания с кровати и шаги за кулисами. На сцене появляется Маргарита Львовна в ночной сорочке. Подходит к креслу, надевает халат, и, ворча, идёт к шкафу, закрывает открывшуюся дверцу и фиксирует её стоявшим у окна стулом.

Маргарита Львовна: (Нежно, заспанным голосом) И починить-то тебя некому, бедненький, и выкинуть жалко, эту квартиру я уже вместе с тобой покупала, так и меня, поди, переживёшь. Надо бы пыль вытереть, а то за ночь налетела. И не мудрено, вон какие песчаные бури за окном, и машины, и дворники, эх…

Подходит к проигрывателю, берёт пластинку Эдит Пиаф, ставит её, звучит композиция «Padam, Padam», Маргарита Львовна, пританцовывая и мурлыча под нос слова песни, идёт к серванту, берёт из ящика тряпочку для пыли и начинает протирать мебель

O, de Paris, et une fois que j'étais jeune, а теперь уже и я не та, да и люди другие… Надо бы не забыть полить цветы. Вчера до них руки так и не дошли, замоталась с утра самого, хотя ничего такого и не делала, но вот только девять часов пробило, как я труп трупом. Только до подушки, и всё: дня как будто и не было вовсе.

Подходит к горшкам с цветами, берёт пульверизатор и с трепетом начинает брызгать воду на листья

Вот так, мои дорогие, пейте, пока есть, что пить, а то скоро лето, начнётся ремонт, опять воду отключат, людям же она летом не нужна, а растениям и подавно.

Протирает листики

Сколько же лет вы со своей хозяйкой, даже не верится… и, наверняка, ещё полвека простоите, но только кто же вас поливать-то будет? Я то уже старенькая, мне и немного совсем осталось, а вас и девать будет некуда, хоть бери да по соседям раздавай, а то совсем у меня зачахните да задохнитесь.

Видит, что забрызгала водой подоконник, качает головой, берёт тряпочку для вытирания подоконника и начинает убирать воду

Ох, и неряхой же я бываю, неудивительно, что весь день и делаю, что убираюсь да убираюсь, даже газету почитать бывает некогда.

Поднимает глаза и видит, что заляпанно окно, берёт тряпочку для протирания окон и начинает драить стёкла.

(Немного раздражённо) Ну, вот, опять разводы, что за день сегодня такой.

Уходит за кулисы, берёт средство для мытья стёкол, возвращается, видит себя в зеркале серванта и на секунду замирает.

О, Господи, какая же я старая!

Брызгает на своё отражение.

Что я делаю? Зачем я взяла распылитель?

Уносит средство за кулисы, затем возвращается и берёт тряпочку для пыли, видит окно с разводами.

(Гневно) Что же это такое!

Снова уходит за кулисы за средством для окон, возвращается и начинает яро протирать окно.

Стекломойка-то уже почти закончилась, надо новую покупать, только вот на какие шиши, тут и покушать денег не всегда найдёшь, пока коммуналку заплатишь: за свет, за воду, за отопление, содержание жилья… что вообще за содержание жилья? Почему каждый месяц мы столько денег отдаём на какое-то содержание жилья? Что-то я не вижу, чтобы кто-то наш дом сильно-то содержал… как ничего не делалось, так и не делается.

А капитальный ремонт, каждый месяц платим, а толку — ноль, крыша всё равно протекает, а стены матерными словами исписаны.

Отопление, почти две тысячи платим, будто на северном полюсе живём, а ещё вознаграждение председателю совета дома… я не поленилась, посчитала, он же с нас почти десять тысяч рублей в месяц имеет, а я его даже в глаза не видела. За что он деньги получает? За то, что просто есть… неплохо устроился, я скажу… а мне, одинокой старушке, что делать? Хоть иди да побирайся.

Напевает и вальсирует с тряпкой по комнате.

Падам, падам, падам, падайте бабушке на пропитание.

Протягивает руку.

Падам, падам, падам позолотите ручку, не погадаю, так поем.

Опять протягивает руку.

Падам, падам, падам, здоровья вашим деткам… Ладно, время близится к обеду, пойду, поставлю чайник.

Берёт средство для мытья окон и снова останавливается перед зеркалом, видит своё отражение, пафосно вспыхивает и ещё несколько раз на него брызгает раствором, затем уходит за кулисы и возвращается с тарелкой в руках, которую натирает сухим полотенцем.

А эти тарелочки мне ещё бабушка на свадьбу подарила. Всего две осталось, остальные побились пока переезжали вот в эту халупу, которую и квартирой-то назвать нельзя. Я же просила мужа, чтобы он дом покупал, а тот упёрся, говорил, что в квартире лучше, так и оставил меня здесь одну, где каждую ночь соседи гуляют, а поутру полочки вешают, и вечерами непонятно, чем занимаются, я ни разу не слышала даже звука пылесоса.

Раздаётся звук пылесоса.

Ну, неужто опомнились… как говориться, про… ох, что-то я разворчалась сильно… забыла, что ли, как сама молодая была? Дети за окном раскричались, в детский сад, наверное, ведут.

Подходит к окну и выглядывает.

Да, именно так. Неудивительно, что кричат… если бы меня вывели утром и заставили идти куда-то по таким ямам на асфальте, то и я бы, наверное, кричала… иногда посмотришь по сторонам, и жить не хочется, даже порою становится радостно, что старая, да немного мне осталось… хорошо хоть телевизора нет, так бы и не такого насмотрелась.

Подходит к журнальному столику, берёт газету и разворачивает её.

Вот, в газете вчера написали, что проезд в двое подражает со следующего месяца, а пенсии всё те же… а посмотришь на рекламу обуви, на цены, то сразу же осознаешь, что в старых сапожках можно и следующий год походить, если доживешь, конечно, или вон, импортозамещение… пошла я как-то в магазин, хотела рыбы купить и не поверила своим глазам… спрашиваю: «А что это рыба такая дорогая?» — а мне и ответили: «Импортозамещение, мол, свою рыбу с Владивостока везём, а это знаете ли дороже, потому что транспорт-то по земле едет, а не по морю, потому и дорого». А кто-то Россию ещё и нефтяной империей называл… а что не называть-то… соседям по дешёвке продают, а у своих за литр бензина последнюю копейку забирают, а всё потому что мало у нас нефтеперерабатывающих предприятий, тем и оправдывают, да деньги с обычных людей сосут.

Не могут нам позволить хорошо жить, а всё про повышение качества жизни толкуют. Ну, повысили нам пенсию, а толку-то? Комунальщики сразу же цены на всё подняли и опять мы остались с тем, что и имели, то есть ничем. Похоже всё это на допетровский налог на ношение вторых лаптей, так же бессмысленно и так же глупо. Безобразие.

Устало падает в кресло, раздаётся протяжный скрип.

Креслице ты моё, что же ты так скрипишь-то, моложе меня будешь, а всё туда же, как и я, на свалку просишься… но не бойся, никуда я тебя не дену. Сколько лет я на тебе сижу, мы уже как сёстры родные… сажусь на тебя, ты поёшь, как кукушка в лесу, а я всё считаю, сколько мне лет жить осталось.

Раздаётся звонок в дверь.

И кого это принесло в седьмом часу?

Маргарита Львовна открывает дверь, появляется Дмитрий с библией в руках перед собой.

Дмитрий: Здравствуйте, а Вы верите в бога?

М.Л: Нет! (закрывает дверь)

Д: (удерживает дверь рукой) Простите меня, ради (в замешательстве смотрит на библию) бога, я ведь совсем не из этих фанатиков… просто я услышал, как Вы поёте и мне захотелось посмотреть на Вас, и, что самое интересное, такой я Вас и представлял!

М.Л: Но я сейчас не пела…

Д: Разве? Мне показалось, что именно Вы пели… но не отрицайте, что вчера это точно были именно Вы!

М.Л: Эмм, нет, и вчера я тоже не пела.

Д: Но я же слышал именно Ваш голос… но, скорее всего, я мог перепутать. Просто он удивительно похож на голос Эдит Пиаф, и Вы не поверите, я несколько дней уже ошиваюсь под Вашей дверью в надежде познакомится с Вами, потому что был заворожён пением и ничего не мог придумать умнее, чем притащить с собой библию. И я просто страшно разочаруюсь, узнав, что Вы совсем не певица и всё, услышанное мной, лишь запись…

М.Л: Да, я, конечно, певица, но…

Д: (перебивая) Я так и знал, спасибо Вам большое, что спасли мою душу от разочарования, Вы же так прекрасны, что просто не можете не быть певицей!

М.Л: А Вы сами-то, собственно, кто?

Д: Простите, простите, какой я дурак… даже не представился, и, наверное, напугал Вас. Я, Дмитрий, можно просто Дима, племянник Вашей соседки, она тоже живёт на этом этаже, и потому-то я и услышал музыку, льющуюся из вашей квартиры.

М.Л: Вы — племянник Тамары Сергеевны?

Д: Да, именно (говорит и сам проходит в коридор, и закрывает за собой дверь), кому же я ещё могу быть здесь племянником, если остальные ваши соседи сами, наверное, моложе меня будут.

М.Л: И то верно…

Д: Я своей тётушке все уши прожужжал о том, что у вас такой приятный завораживающий голос!

М.Л: Не кажется ли Вам, что можно было бы познакомиться немного иначе, без всего этого представления?

Д: Конечно, можно было бы и по-другому, но мне так сложно сходится с людьми… и потому, я даже не знал, как лучше сделать это. Мне казалось, что Вы не захотите меня слушать и сразу же выгоните, и я не смогу даже выпить с вами чашечку чая и послушать истории о том, где вы пели, что видели…

М.Л: Ну, я даже не знаю…

Д: У Вас есть для меня немного времени? Я бы и тётушку свою пригласил, но, к сожалению, она сейчас уехала по делам… а мне ужасно хочется с Вами поговорить, Вы — такая интересная личность, и я так много о Вас уже слышал.

М.Л: Уехала?.. Ах, да, сегодня пятница, и она хотела купить себе водонагреватель.

Д: Именно так! Так что, Вы всё-таки выгоните? Но не можете же Вы оставить меня в одиночестве… в смысле, я хотел сказать, что тётя уехала, и забрала ключи, и мне сейчас, в любом случае, некуда идти, потому что в этом городе я знаю только её, ну, и теперь Вас…

М.Л: Эмм, ну, что ты, можешь остаться, я как раз поставила чайник, только извини, я совсем не при параде.

Д: Да, что Вы… Вы и без этого просто великолепны.

М.Л: Какой же Вы приторный человек…

Д: Простите меня, ещё раз… я же Вам говорил, что не умею общаться с людьми…

Проходят в зал. Маргарита Львовна пододвигает к креслу журнальный столик, убирает с него все газеты. Дмитрий скромно озирается.

М.Л: Бери стул и присаживайся за стол, я сейчас принесу чай.

Д: Хорошо! А можно я включу музыку?

М.Л: А ты умеешь пользоваться этим агрегатом?

Д: Да, конечно, у нас дома… в деревне, в доме моих родителей, был точно такой же, и, честно сказать, это было единственное развлечение, которое мы тогда могли позволить…

М.Л: Ну, ладно, я не против, ставь любую пластинку, какую захочешь.

Д: Эдит Пиаф очень даже подойдёт…

М.Л: Как знаешь. Ладно, располагайся, я пошла.

Дмитрий подходит к проигрывателю, берёт пластинку, смотрит, что на ней написано, затем разворачивает другой стороной, снова читает, и, делая лёгкий кивок головой, заряжает проигрыватель. Звучит композиция «Milord», молодой человек, слегка напевая, бредёт к стулу, ставит его у стола и садится, как школьник за партой, кладя руки на коленки. Продолжает скромно и с любопытством рассматривать интерьер комнаты. Приходит Маргарита Львовна с подносом в руках, на котором чайничек, две чашки и два блюдца с вареньем и сушками. Дмитрий подрывается, чтобы помочь, Маргарита Львовна мотает головой, чтобы он сел на место, Дмитрий повинуется и возвращается в прежнее положение «школьника».

М.Л: Странный ты какой-то…

Д: Да, мне такое уже говорили. Просто я стремлюсь во всём помогать людям, и мне больно смотреть, как такая почтенная женщина тащит такой тяжёлый поднос.

М.Л: Я не только об этом… (секундная пауза) я забыла, как тебя зовут?

Д: Дима, зовите меня просто Дима.

М.Л: Что же, рада познакомится, Дима. А меня зовут Маргарита Львовна.

Д: Очень приятно! Мне уже называла тётя Ваше имя, но мне почему-то запомнилось, что вы не Львовна, а Николаевна…

М.Л: Почему же?

Д: Наверное, потому что есть такая певица… была… Маргарита Николаевна Суворова, и у меня случайно возникли с ней ассоциации.

М.Л: Суворова? Я что-то слышала о ней…

Д: А я вот бы её и не знал вовсе, если бы мой отец почти каждое утро не ставил её пластинку, которую, как он говорил, она сама ему и подарила, и сразу же после этого стал преданным фанатом.

М.Л: У меня вот в голове всё не укладывается, почему ты в такую рань таскаешься по городу с библией? Сначала ты сказал, что хотел, таким образом, со мной познакомится, потом выяснилось, что Тамары Сергеевны не было дома, и решил позвонить ко мне, поскольку в данный момент тебе негде быть…

Д: Вы правы, это выглядит странно, хоть и ничего сверхъестественного здесь нет… просто, я только недавно приехал в город, на работу ещё не устроился, и, чтобы попусту не слоняться, тётушка договорилась, чтобы я пел в церковном хоре. Дело в том, что я тоже занимался пением в детстве и потому, когда услышал ваш голос, просто обомлел, хотя Вы и утверждаете, что пели не Вы, в чём я по-прежнему сомневаюсь. Так вот, только сейчас закончилась служба, и, когда я пришёл, увидел, что дверь закрыта, а библию с собой в храм взял, чтобы казаться более верующим. Потом я услышал музыку и подумал, почему бы не позвонить вам, а библию использовать в своих целях, чем, видимо, Вас и напугал. Простите меня, пожалуйста. Мне так неловко…

Молчание.

Д: Знаете, у Вас очень уютно!

М.Л: Вы находите?

Д: Конечно. О чём-то таком я мечтал с самого детства: Милая квартирка, невычурная мебель, музыка… и я почему-то всегда был уверен, что моя будущая жена должна быть певицей. Вашему мужу очень-очень повезло! А он…

М.Л: (не даёт договорить) Дима, расскажи, кто ты по профессии?

Д: По профессии я — автослесарь, ну, и ещё у меня есть корочка тракториста.

М. Л: Правда? Любишь, наверное, машины, технику и прочие железяки?

Д: Не так, чтобы очень…

М. Л.: Да? А зачем тогда выбрал такую профессию?

Д: Просто я ушёл из школы после девятого класса. Я говорил Вам, что жил в деревне. Но это не просто деревня, больше посёлок городского типа. И там есть училище. Все мои друзья решили поступить именно туда, а мне просто не захотелось заморачиваться. А вот документ тракториста я ещё в школе получил — у нас был такой факультатив.

М. Л: Понятно… а почему ты решил приехать именно в наш город?

Д: В других городах у меня вообще никого нет, а здесь хотя бы тётя Тома. Мои родители не то, чтобы хорошо с ней общались, и не то, чтобы я был у неё любимым племянником, но на улице она меня всё равно не оставила. За что не могу быть ей неблагодарным.

М. Л: Я тебя почему-то здесь не видела.

Д: И неудивительно. Я же с самого утра бегаю по автосервисам да мойкам, хоть где-то пытаясь отыскать работу. Даже думал о том, что можно грузчиком в магазин устроиться. К тёте прихожу только под вечер, да и то стараюсь не докучать.

М. Л: И долго ты здесь?

Д: Уже как… (считает в уме, слегка загибая пальцы) дней пять. Наверняка, тётушка про меня ничего не говорила, ведь кому хочется рассказывать, что с ним живёт нахлебник, который не может даже внести достойную квартплату.

М. Л: Неужели тебе так плохо жилось в деревне?

Д: Да, нет… вполне себе… даже работа была. Но денег не платили. Зарплату либо задерживали, либо отдавали картошкой, свёклой, кормом для животных. Как говорится, работал за идею и за еду. А ещё и родители на старости лет решили разводиться, и вся эта теперь кутерьма с домом… мне и съезжать-то было некуда, потому и решил в город — поближе к цивилизации. Думал, уеду, устроюсь на работу, да и жену себе найду. Хочется уже нормальной семейной жизни.

М. Л: А почему там не завёл?

Д: Ну, какое бы большое село не было, а там либо распущенные девицы, либо лапотницы, а мне хочется найти возвышенную супругу.

М. Л: Вот это замашки. А интернет? Я слышала, что современная молодёжь сейчас в основном там знакомится. (Уходит в прострацию и почти не слушает Дмитрия)

Д: Я пытался… но когда девушки узнают, что я сельский, сразу же прекращают общение. Да и куда бы я её повёз, в дом своих родителей что ли? И кому докажешь, что ты рукастый, да из кожи вон вылезешь, чтобы только счастливы были твои близкие.

М.Л: (отрешённо, как бы сама с собой) Он умер…

Д: Что?..

М.Л: Ты хотел спросить про моего мужа примерно минуту назад. Так вот, он умер…

Д: Вот оно что… я вам соболезную.

М.Л: Да что ты. Уже семь лет как, бессмысленно сейчас горевать.

Д: Вам, наверное, было очень тяжело?

М.Л: Знаешь, оказывается не так тяжело, как думала. Иногда, конечно, я злюсь, что он меня бросил. Только потом понимаю, что глупости всё это… смерть редко даёт отсрочку. С ней не поторгуешься…

Д: А у Вас есть дети?

М.Л: Нет…

Д: Получается, Вы совсем одиноки?

М.Л: (приходя в себя и слегка посмеиваясь, чтобы разрядить обстановку) У меня есть шкаф, (встаёт и показывает на шкаф) кресло, (показывает на кресло) проигрыватель (показывает на проигрыватель) и цветы, (подходит к ним и нюхает один распустившийся цветочек) потому я очень даже не одинока. Мне есть с кем разговаривать.

Маргарита Львовна идёт к проигрывателю и достаёт из обложки «Эдит Пиаф» вторую пластинку, заряжает в проигрыватель, использованную кладёт на место. Звучит композиция: «Autumn Leaves».

Д: Но это же сосем не то…

М.Л: Я понимаю, про какое одиночество ты мне говоришь. Я просто привыкла к нему.

Д: Разве к нему можно привыкнуть?

М.Л: Ещё как можно… поживи с моё, потеряй столько, сколько теряла я, и ты поймёшь, что к нему не просто «можно» к нему «нужно» привыкнуть. Но я, конечно же, тебе такого не желаю…

Д: Вы расскажите о своём муже?

М.Л: А что о нём рассказывать?

Д: Ну, кто он был, чем занимался и как вы друг друга встретили, полюбили…

М.Л: Эх, Дима, всё намного прозаичнее того, что ты мог себе нарисовать в голове. Мне даже страшно тебя разочаровывать…

Д: Признаться, я сильно и не очаровывался. Мне просто действительно это интересно.

М.Л: Ты случаем не писатель?

Д: Почему вы спрашиваете?

М.Л: Не знаю… странный ты какой-то… прям не от мира сего. Зачем-то спрашиваешь о моей жизни, и всё тебе так интересно…

Д: Нет, я не писатель… я, конечно, пытался, но в техникуме умеют правильно промывать мозги… да так, что любое отношение к гуманитариям ты начинаешь сам из себя клешнями вытягивать, да прятать в нижний ящик своего письменно стола. Но кто знает, может, выходя из вашего дома, я пойму, что о вашей жизни стоит написать многотомное произведение, и собственноручно этим займусь.

М.Л: Как Ромен Роллан!

Д: Не понимаю…

М.Л: Он написал десять томов о жизни одного человека. Ты же что-то подобное грозишься сделать, выйдя из моей квартиры?

Д: Возможно… так Вы расскажите о своём муже?

М.Л: В моей истории, действительно, нет ничего романтичного, но если ты настаиваешь… в общем, я познакомилась с ним, когда вернулась из Парижа. Я не была такой уж знаменитой и востребованной певицей. Пела, в основном, в кабаках русские романсы, которые в советском союзе не очень-то любили. Мечтала петь французские песни на большой сцене, но такого случая мне не представилось, а потому и решила вернуться обратно в Россию. Я хотела отдаться целиком музыке, но ты же, наверняка, слышал, какое было время и подобное считалось тунеядством. Мне не хотелось повторить судьбу Иосифа Бродского, а умение петь у меня тоже было именно от бога! Образования определённого я не имела, но всё-таки устроилась в музкомедию и там проработала несколько лет. За мной с самого приезда ухаживал молодой человек. Он был из рабочей интеллигенции: умён, воспитан, красив. Такой человек вполне был достойной кандидатурой в мужья, и, потому, через несколько лет мы поженились. У нас не было каких-то вспышек страсти, головокружительной романтики, юношеского безумия. Мы просто решили пожениться и всё. Он даже не стал делать мне предложения. Мы просто решили… Пару лет мы еще пожили в Москве, а потом он сказал, что его родители живут здесь, и мы решили уехать в этот город, о чём я немного жалею. Но знаешь, как бы то ни было, он — замечательный человек, мы с ним даже ни разу не ссорились… эмм, прости, был замечательным человеком…

Повисла тишина.

Д: Это история всё же достойна того, чтобы о ней написали книгу…

М.Л: Пусть так…

Снова повисла тишина.

М.Л: Меня немного позабавила фраза, которую ты сказал немногим раньше…

Д: Какая?

М.Л: О том, что тебе нужна возвышенная девушка, и, что обычная, как ты выразился «лапотница», тебе не подходит.

Д: Ну, да…

М.Л: Мне вот немного непонятно. Ты же обычный сельский мальчик, пошедший учиться на механика, потому что все пошли, жил с родителями, хотя уже работал, как ты говоришь… приехал в город, но так ещё ничего хорошего для себя не нашёл и даже согласен быть грузчиком, если предложат. Если разобраться, то тебе ли искать возвышенную особу? Ты сам-то, каким боком связан с этими «не-ла-пот-ни-ка-ми»? Ехал бы обратно, завёл бы себе семью, нарожали бы детишек, построил бы себе дом и копался счастливо в огороде. Зачем же тебе эта возвышенность? У тебя же совсем другие идеалы, которые я больше поддерживаю, чем вон, жить, как я… слушал бы, что я тебе говорю… всё-таки знаю, о чём…

Д: Вы же совсем меня не знаете… я пошёл учиться на автослесаря, потому что я никак не мог определиться в жизни. Мне было абсолютно всё равно, что со мной будет. Я всегда отличался от своих родителей, от своих сверстников. Они говорили о таких бытовых вещах… они все зациклены на мелочах жизни, которые мне даже не интересны. Я всегда стремился к высокому… слушал классическую музыку на своём проигрывателе, потому что больше негде было слушать: Баха, Бетховена, Моцарта, Вивальди и многих других, которых я откопал дома на чердаке, выброшенных туда из-за ненадобности… я пытался писать стихи, но надо мной смеялись и говорили, что я, как девчонка… это говорил мне сам отец. Я пел, научился играть на гитаре пару аккордов и что-то даже сочинял. И сколько книг я прочёл, вы даже представить себе не можете… хотя, глядя на Вас, сомневаюсь, что не можете. Всегда мечтал о такой богатой библиотеке (показывает на сервант с книгами) но никто не давал мне денег её собрать. И потому приходилось читать только то, что попадалось под руку. Потом мне просто осточертело всё… я устал быть, не как они… я знал, что моя судьба — этот грёбанный колхоз, что никто меня уже ничему новому, тому, что я хочу, не научит. Никто не научит жить так, как живут нормальные, образованные и светские люди, уже слишком поздно, а потому решил делать то, что делают все. И мечта о возвышенной супруге — это единственное что у меня осталось — это вера, что моя семья будет нормальная… что я смогу достойно воспитать своих детей, и, что, может на протяжении жизни, меня самого научат жить правильно… именно так, как написано в хороших книгах.

М.Л: Значит, ты много читал?

Д: Да!

М.Л: И Достоевского?

Д: Конечно!

М.Л: А «Идиота»?

Д: Само собой…

М.Л: Тогда я думаю, ты понимаешь, с кем я тебя непроизвольно сравниваю?

Д: С князем Мышкиным, наверняка…

М.Л: Да, именно с ним. Мне почему-то сразу пришло это в голову, как ты только начал лепетать у меня перед дверью…

Д: У меня нередко возникали с собой такие же ассоциации, особенно последнее время, когда я стал чаще придаваться самоанализу. Только бывает немного страшно…

М.Л: Почему же, боишься, что с тобой будут поступать так же и называть идиотом?

Д: Не в этом дело. Просто Достоевский пытался изобразить, как он говорил: «Вполне прекрасного человека». То есть даже не прекрасного, а вполне прекрасного человека. Он у него совсем не прописывался. Достоевский сжёг несколько тетрадей, прежде чем хоть что-то у него начало вырисовываться. Таких людей не бывает, если и есть, то уж точно не среди нас. Я ведь совсем нехороший человек и никак не могу похвастаться тем же, чем герой этого замечательного романа, и, потому страшно опять не дотянуть, опять быть лишь видимой оболочкой, что и происходит, но сделать с этим ничего нельзя. Легче всего быть волком в овечьей шкуре, чем действительно быть таким… если помните, того самого Идиота до конца считали шарлатаном… так что же мешает быть злодеем в шкуре Мышкина? Не хотелось бы прослыть очередной формальностью этого мира, но так, к сожалению, происходит, и я гоню от себя любые сравнения…

М.Л: Ты на себя наговариваешь. Перестань так себя накручивать… мы все не идеальны, но главное ведь — это стремиться…

Д: А вы стремитесь быть не одинокой?

М.Л: Что?

Д: Да-да… вы говорите, что главное — это стремится. Так Вы стремитесь к тому, чтобы быть не одинокой?

М.Л: Но это совсем другое…

Д: Мне так не кажется. Вы живёте одна, разговариваете с мебелью, наверняка даёте им какие-нибудь дурацкие имена. Каждое утро включаете музыку, всегда одну и ту же и не потому, что Вы такой меломан, хотя и прекрасная певица, а чтобы только не чувствовать себя в полном одиночестве, и, чтобы не позволить вашему нутру сказать, как вам плохо без людей… разве не так?

М.Л: (немного обиженно) Я не даю мебели дурацкие имена!

Пауза. Затем вместе прыскают смехом.

Д: Простите меня ради бога! Вы просто очень отличаетесь от других пожилых дам. Вот, например, моя тётушка, она ведь моложе Вас будет, а уже сидит на лавочке возле подъезда, щелкает семечки и обсуждает со своими подругами нынешнюю молодёжь. А Вас там я ни разу и не видел.

М.Л: Мне просто это неинтересно. Лучше уж я буду сидеть дома одна и слушать французские песенки, чем вот это (показывает на окно)

Д: Да, скорей всего, поэтому мне и приятно находится с Вами рядом. Я не ошибся, Вы — замечательный собеседник!

М.Л: И ты, Дима! Жаль, что не заходил ко мне раньше. Просто мне казалось, что нынешние молодые люди уже не умеют так говорить, и мне не сразу захотелось даже тебя впускать.

Д: Ну, вот, видите, к счастью, я развеял Ваше представление о нашем поколении. Просто нас не хотят слышать… все думают, что мы ничего не понимаем в жизни.

М.Л: Такой уж закон… каждое предыдущее поколение думает, что умнее. Такова человеческая природа.

Д: Кстати, я бы мог взять у вас пару уроков французского. Вы же, наверняка, хорошо говорите. Я пытался его изучить сам, но так ничего и не получилось, вот, послушайте: «Je voulais vous dire d'être toujours un plaisir»

М.Л: «Я имел в виду, чтобы ты всегда приятно»?

Вместе смеются.

Д: Суть почти ясна!

М.Л: Ты прав, с тобой нужно заниматься, и я это организую.

Дмитрий роняет кружку и проливает на себя чай.

Д: О, господи, скажите, где у Вас ванная, а то будет пятно?

М.Л: Пройди туда (показывает в кулису) там дверь с нарисованным душем.

Д: Хорошо, спасибо. (Уходит)

Маргарита Львовна, берёт в серванте тряпочку для пола и промакивает лужу. Затем встаёт перед зеркалом, понимает, что оно в разводах от средства для окон, берёт тряпочку для окон и начинает его усердно протирать. Когда она заканчивает это делать, убирает на место тряпку и прихорашивается у зеркала.

Входит Дмитрий и садится на прежнее место

М.Л: Давай свою пустую чашку, я поставлю ещё чаю.

Д: Да, сейчас. (Пока подаёт кружку, случайно смотри на часы у себя на руке) Боже ж ты мой. Маргарита Львовна, я совсем с Вами засиделся…. через десять минут у меня должно быть собеседование, мне нужно срочно бежать.

М.Л: Но, Дима, я только хотела заварить нам новый чай.

Д: Простите меня, пожалуйста, Вы — самый замечательный человек, которого мне довелось встретить.

М.Л: Может собеседование можно отложить?

Д: Нет, что Вы, меня могут устроить лучший в автосервис города, если я им понравлюсь. Но обещаю, что я приду к Вам сразу после собеседования, вряд ли оно будет длиться дольше сорока минут. Нам ведь ещё есть, о чём поговорить… а теперь я должен бежать. Спасибо огромное за чай.

М.Л: Не за что. Не забудь вернуться, я буду ждать и постараюсь найти «самоучители» по-французскому.

Д: До скорого, я мигом.

М.Л: Увидимся!

Дмитрий уходит. Маргарита Львовна закрывает за ним дверь. Начинает ходить размеренно по комнате от угла в угол, потирая плечи.

М.Л: (размеренно, рассуждая)Мда… Мда… и всё-таки странный молодой человек. С ним, однозначно, что-то не так, а, может быть, и со мной… Он, конечно, умён и обходителен, и вежлив настолько, что вяжет скулы. Но почему, но почему он пришёл именно ко мне? Где в этом связь? Его объяснения сродни неразборчивому лепету человека, идущего на плаху, как последние аргументы к тому, что он не виновен, хотя и был пойман за руку. Он сказал, что ему негде в данный момент находиться… но на улице прекрасная погода, и почему бы не дождаться свою тётю на лавочке возле дома или закусочной на углу? Перед ним помимо моей скромной халупы и его временного пристанища было ещё две квартиры, где живут прекрасные молодые пары, а ещё два этажа сверху и шесть этажей снизу. Можно было позвонить в любую дверь и завести такой же незатейливый диалог, и так же выпросить чай, и так же рассказать о себе и послушать более интересные истории из жизни.

С годами приходит скептицизм, хоть и многие говорят, что, чем старше человек, тем больше начинает верить в приметы, предсказания, гороскопы, народную медицину, в бога, в конце-то концов, но это же полный вздор! С годами я до такого не докатилась, а, значит, верить в то, что Дмитрий пришёл ко мне потому, что слышал музыку и думал, что пела именно я — это как верить в барабашку, и, заслышав шуршание, убеждать себя, что это не мышка решила полакомиться на кухне, а какой-нибудь Нафаня решил перемыть все твои грязные банки, ждущие следующей осени. Хотя, может я и действительно строга к необъяснимым выходкам молодых…

Усаживается в кресло.

Кто их сейчас разберёт? Они почти все странные… им приходится взрослеть, морально ещё не созрев, потому что их родители, то бишь наши дети, пытаются их всячески огородить от опасностей, с которыми придётся столкнуться, и когда сталкиваются, не знают вовсе, что делать и говорить. Потому инфантилизм вперемежку с безумством и неожиданным столкновением с действительностью, та ещё смесь. Наше поколение росло своевременно, потому что наши родители не жили в свою молодость в девяностые.

Встаёт с кресла и продолжает говорить.

Но как бы то ни было, этот Дима поставил меня в тупик и даже не дал ни единого шанса разобраться, что он здесь, вообще, забыл. Может, и правда, в этом есть что-то из теории синхронистичности по Юнгу? Как говориться: «Случайности не случайны». И, может, правда, звёзды сошли так, что он должен был позвонить именно в мою дверь? Но зачем? Кому от этого польза? Бедному мальчику, для того, чтобы я сказала ему, что он должен бежать из этого проклятого всеми богами, если они есть, конечно, города? Или мне, когда он набрался смелости и выпалил прямо в лицо про моё одиночество, частично забыв про свою обходительность, и что я порядком старше него? (раздражённо) Да, и что он вообще прицепился к моему одиночеству? Вот это уже действительно странно, потому что пару дней назад обнаружила у себя в почтовом ящике книгу.

Идёт к серванту и достаёт одну из книг, похожей больше на брошюру, читает, отдаляя от себя книгу и сильно жмуря глаза

«Как выйти из зоны комфорта». Вот что за бред? Здесь я как раз и нахваталась про Юнга с его «Неслучайными случайностями». Не Дима ли мне её, вообще, подкинул? Одиночество… Одиночество… да что с моим одиночеством? Может, мне нравится в этой самой «Зоне комфорта»? Зачем мне от неё освобождаться? Я семь лет прожила без мужа… после его смерти мной даже не интересовались и ни разу ни один человек не справился о моём здоровье… я выдержала это… переболела… высвободилась… зачем мне что-то менять?

Подходит к подоконнику, облокачивается на него двумя руками, вздыхает.

Мне хорошо, что я вижу людей, только идя вечером в магазин за хлебом. (Спокойным голосом) Мне нравится, что мне никто не докучает, и я никому не докучаю. Я не нуждаюсь в обществе. Я так долго шла к тому, чтобы привыкнуть, что рядом со мной нет ни единой живой души, ведь, даже кошка от меня сбежала, что тыкать мне в лицо моей спокойной, размеренной жизнью, разменянной по мелочам, одинокой, цинично, и это уже не несёт никакой важности. Ведь это не я ушла от людей, а люди ушли от меня… мои двери всегда открыты, я никого не гоню от себя, и, да, уже ни к кому не привязываюсь… я не держу зла и уже нет людей, которых бы я ненавидела всей душой или любила, ведь я всех давно простила и мне стало легче, потому что ко всем теперь отношусь крайне безразлично.

Выходит на авансцену и громко говорит, убеждая себя

Мне хорошо, я счастлива! Я сама по себе! Я каждое утро ставлю пластинку, не потому что мне хочется услышать человеческий голос, я просто люблю Эдит Пиаф, я разговариваю с мебелью, да, потому что мебель — это вся моя жизнь!

Подходит к каждому предмету, о котором говорит, и поглаживает его.

Этот шкаф, это кресло, этот сервант — они обо мне знают столько, они видели столько, слышали столько и прожили со мной больше, чем кто-либо, живший со мною. Как я могу с ними не разговаривать, если они несут в себе всё моё прошлое, настоящее и быть может уже будущее, и я готовлю их к своему будущему. И это не безумие… как же не верить, что во всём материальном мире есть душа, а душа — единственное, во что я по-настоящему верю, если даже этот шкаф будит меня отрывающейся дверцей каждое утро ровно без пяти шесть, за что я ему благодарна! (Высветляет голос улыбкой) Ведь, если бы не он, я бы не просыпалась так рано, чтобы насладиться каждой лишней минуткой прожитой на этом свете. Радоваться лучу солнца, дотронувшегося до моей ладони через толщину оконного стекла.

Вытягивает руку, ловит солнечный зайчик.

Радоваться первым листочкам на деревьях или первому выпавшему снегу. Радоваться голубям, целующимся на карнизе. Радоваться дождю, жучку, раскрывшемуся бутончику моего домашнего цветка

Подходит к подоконнику и нюхает цветок, резко меняет тон, граничащий с грубостью, поворачивается к зрительному залу.

И да, чёрт возьми, я часто теперь просыпаюсь без настроения и делаю день за днём одну и ту же бессмысленную работу, перекладывая с места на место вещи.

Берёт журнал и швыряет его назад.

Протираю до блеска всё, что есть у меня доме, потому, что если я уйду, то уйду достойно! В чистоте! И потому у меня всегда «чистый четверг», потому что я знаю, что если даже кто-то там есть, в небесах, он видит, что эта квартира чиста, как и моя совесть! (С явной агрессией) И да, чёрт возьми, я иногда просыпаюсь с явной злобой на этот мир, но как тут не озлобиться, если ту же злобу сам мир выпускает на меня: в газетах, в плохих книгах, в отношении ко мне людей, видящих меня, как я выхожу из дома, считая, что я надменна ко всем и не по возрасту хорошо одеваюсь и безукоризненно за собой слежу, даже, выходя в магазин — они считают это показухой! Но я старюсь реже обращать на всё внимание, я стараюсь не воспринимать весь тот негатив, что льётся из всех щелей… но он повсюду, в ругани за стеной, в матерной речи, доносящейся из закусочной за углом, о чём бы не разговаривали эти пьяные мужики, и слышимых перешёптываний молодёжи, смешки, когда я порхаю по улицам, как бабочка, только потому, что погода уже неделю радует нас безоблачным небом. Но как бы я ни старалась — на мне всё равно остаётся отпечаток этой злобы, вырывающийся отовсюду. И потому я реже выхожу и из дома, и, потому мне совсем не нужны люди, иначе я не смогу в полной мере наслаждаться всем, как в последний раз!

Достаёт из ящика серванта пачку сигарет и пепельницу, падает в кресло и закуривает, затягивается и продолжает говорить уже измождённо и спокойно

Господи, я же обещала себе не курить… но как тут не закуришь, если какой-то сопляк заставил тебя в очередной раз излить себе душу и заново всё расставить по полочкам… да… бывает…

Курит и сидит в молчании почти минуту, пуская колечки дыма

Не буду я, наверное, бросать курить, смысла в этом нет, а как приятно. Навевает воспоминания. (Задумчиво) Странно, что первую сигарету я попробовала в четырнадцать лет. Родители отнеслись к моей пробе очень даже спокойно. Тогда курили все, и считалось даже странным от того, что кто-то может не курить. А предложила мне её, как же её зовут-то… да, точно, Анастасия Филипповна, мой педагог по вокалу, она приходила к нам домой, чтобы со мной заниматься. Молодая ещё девчонка. У меня была тогда несущественная ломка голоса, и она сказала, что курение помогает восстановить связки. Сейчас кажется, что это полная чушь, но тогда я ей поверила и начала курить. Потом много раз бросала, не относилась к этому особо серьёзно, но было так же приятно, как и сейчас. Тогда ещё не было этой противотобачной компании или была, но не так навязчиво говорили о вреде курения. Это сейчас на пачках сигарет печатают уродливых детей наркоманов, людей, умирающих от болезней, несвязанных с курением, и лошадиные зубы, которые выдают за человеческие. Чушь какая-то. Первая надпись: «Курение вредит вашему здоровью» появилась на спичках, потому что сера действительно вредит, но современные люди иначе теперь смотрят на вещи, что может быть и хорошо. Тогда мне было четырнадцать, я пела, как ангел, и, действительно, замечала, что мой голос похож на голос Эдит Пиаф, но об этом мне сказали только единожды… ах, да, уже дважды: Дима сегодня и Бернар… (вздыхает) о, Бернар, интересно, что же теперь с тобой…

Делает последнюю затяжку, морщиться и тушит сигарету.

Мне иногда хочется тебя вспоминать, но я гоню от себя твой образ, твой запах, вкус, потому что страшно ещё с тех времён, когда я навсегда уехала из Парижа, иначе есть повод жалеть… а если и жалеть о своём скором отъезде, то это значит жалеть обо всей своей прожитой жизни. Я помню, как ты бежал за поездом

Звучит отдалённый гудок паровоза.

и умолял остаться, ты кричал признания в любви, а я ничего не могла ответить, потому что потеряла голос. Я шептала, что тоже может быть, люблю, но уже поздно об этом говорить. Мне нужно было быстрее уезжать… ты говорил, что я буду жалеть и что жизнь с тобой будет намного лучше, чем здесь, в России, и, вероятно, был прав, но до этой минуты никогда не смела даже думать о том, как сложились бы наши судьбы, останься я во Франции.

Маргарита Львовна встаёт, звучит лёгкий французский мотив, аккордеон.

О, Бернар, я помню, как мы с тобой познакомились. Это был май. Ты, наверное, единственный, кто познакомился со мной не в кабаке. На тот момент у меня было много поклонников, и даже образовалась небольшая кучка завсегдатаев, приходившая компанией в мою смену. Они садились в самом дальнем углу, за большим столом напротив меня и слушали, споря друг с другом о том, как переводится то или иное слово на французский. Они веселили меня, заказывали мне напитки, флиртовали, а тебя среди них не было. Ты, вообще, не знал, что я пою, может тем ты мне и запомнился. Хотя как ты мог мне не запомниться, кто ещё так глупо умеет начинать диалог: (дразня) «Девушка вы так ослепительны, что я подумал, что сегодня солнечный день!». «Tromper», — только и могла я ответить. Ты тогда обиделся, что я прозвала тебя глупцом, но всё равно не отстал. Шёл за мной от самой Триумфальной арки до моего отеля. Путь был долгим, но зато за это время столько смог мне рассказать, что я не могла не согласится сходить с тобой вечером в ресторан. Ты мне рассказывал зачем-то о русских классиках и восхищался ими, думая, что произведёшь на меня таким образом впечатление. О Толстом, Достоевском, Бунине, а после перешёл к французским, потому что русских, я думаю, ты больше и не знал. Но зато с тех пор я полюбила стихи Рембо, Малларме, и других «Проклятых поэтов», хотя читая их или слушая, как ты окунаешь свой бархатный голос в невероятные метафоры — ничего категорически не понимала. Только потом я уже намного лучше стала знать язык и больше разбираться в искусстве, истории, поняла, что переводы, какие бы они не были хорошими, не могут передать настоящей сути стихотворений: что-то неуловимое терялось, чувственное, что мог сказать только француз или только сам автор.

Выходит на авансцену и чувственно декламирует:

Anne je vous suppliee, â baiser aprennez,

A baiser aprennez, Anne, je vous supplie,

Car parmi les plaisirs qu'en amour on publie,

Les baisers sont divins quand ils sont bien donnez.

Я помню, как мы впервые поцеловались. Для меня это было ребячеством, несерьёзным. Ты был отличным другом, но и влюбиться в тебя мне никто не запрещал, потому я без раздумий кинулась наслаждаться звёздами, рекой, великолепными сооружениями, окружающими нас. Это же Париж, а там нельзя быть невлюблённым. Но о том, что я нашла настоящую любовь, мне совсем не приходило осознание, а ты ждал, пока я решусь сказать тебе, что люблю, а я так боялась тебя расстроить и потому ждала, пока настоящее чувство действительно придёт, и оно пришло, когда я сидела в вагоне поезда, уже подъезжая к Москве, и плакала, потому что поняла, что потеряла тебя, потеряла всё, и возможно, никогда больше так не влюблюсь, что и действительно произошло. Ну, что с меня тогда было взять. Девчонка, девятнадцать лет, которая мечтала стать великой певицей. Могла ли я тогда подумать, что упустила самого лучшего в мире человека? Мы стояли с тобой на Petit Pont, и ты сказал: «Здесь так красиво, самое время поцелуев», — и я прильнула к тебе, растворилась, ноги мои уже не могли касаться земли, я не поверила, что можно так парить, а потом вдруг испугалась и вспомнила, что ты просто хороший друг, и не хотела верить, что по-настоящему полюбила. Но губы горели ещё несколько дней, так, что я не могла почти неделю с тобой видится и сказала, что сильно заболела. Чего я тогда боялась? Этого мне уже и не вспомнить. Наверное, я боялась, что, выбрав тебя, я могу ошибиться.

Молча бродит по сцене, видит на серванте глиняную свистульку в форме птички, разглядывает её, свистит и мечтательно продолжает говорить

Затем мы начали играть в пару. Ты знал, что ни наш поцелуй, ни наши свидания для меня не являлись чем-то серьёзным и понимал это, поддерживал. Для тебя было важно, чтобы мы просто были вместе, а я радовалась, что ты не торопил и не настаивал на объяснениях — это было самым счастливым временем в моей жизни. Мы бегали по Парижу, целовались, падали на газон и пытались разобрать целые истории, увиденные в силуэтах деревьев, домов, облаков — мы были окрылённые, и те, кто нас видел каждый день, без умолку болтающих о чём-то несущественном, спрашивали: «Vous ne domez donc jamais?», На что я им по-русски отвечала: «Нет, если мы уснём, мы будем такими же угрюмыми свиными харями, живущими только для того, чтобы бессмысленно прожигать свою жизнь на добывание денег», — они кивали, будто понимали, что я говорю, а ты Бернар смеялся во весь голос, потому что, благодаря мне, смог приблизиться к своей мечте: в совершенстве овладеть русским языком. Ты, конечно, не в совершенстве овладел им тогда, но я старалась помочь.

Вздыхает, кладёт на место глиняную птичку, музыка замолкает.

Когда я только приехала в Москву, то озиралась по сторонам в надежде встретить тебя, потому что ты говорил, что, когда выучишь язык, навсегда уедешь в Советский союз.

Подходит к окну и пытается в нём что-то увидеть.

Иногда, и сейчас, спустя уже много лет, я брожу по улицам и пристально всматриваюсь в лица людей, надеясь встретить тебя…

Отходит от окна.

Но что бы ты делал в этой глуши? Своё счастье я уже давно потеряла.

Замолкает и несколько секунд в безмолвии бродит по комнате, и, опомнившись от воспоминаний, говорит.

Так, скоро должен прийти Дмитрий, а я обещала ему самоучители по-французскому. Будет очень неловко, если я ничего не приготовлю к его приходу.

Идёт к серванту и копается в книгах, берёт одну из них и начинает вертеть

Верлен… да, хороший автор. Но каким нужно быть странным человеком, чтобы читать вслух «Проклятых», пытаясь понравиться девушки. Наверное, таким же, кто заводит знакомства с помощью библии.

Усмехается, листает книгу

Но признаться здесь всё-таки есть то, что не может не привлекать:

Обет

Подруги юности и молодых желаний!

Лазурь лучистых глаз и золото волос!

Объятий аромат, благоуханье кос

И дерзость робкая пылающих лобзаний!

Но где же эти дни беспечных ликований,

Дни искренней любви? Увы, осенних гроз

Они не вынесли, — и вот царит мороз

Тоски, усталости и нет очарований.

Теперь я одинок, угрюм и одинок.

Так старец без надежд свой доживает срок,

Сестрой покинутый, так сирота тоскует.

О, женщина, с душой и льстивой и простой,

Кого не удивишь ничем и кто порой,

Как мать, с улыбкою вас тихо в лоб целует!

Берёт со столика ещё одну сигарету, но не закуривает, оставляет её в зубах, идёт к книжной полке. Верлена ставит на место и продолжает искать книги. Находит несколько самоучителей и возвращается к столику, кладёт их и педантично выравнивает по корешку.

Этого я думаю вполне достаточно. Мне кажется, что за сегодня мы и четверть одной книги не пройдём. Хотя, может быть, он очень даже способный ученик, этого я ещё не знаю. Как и ничего о нём, в принципе. Конечно, Дмитрий рассказал о себе, но что-то мне подсказывает, что он недоговаривает. Интересно, он видел меня ранее? Хотя его фраза: «Я вас именно такой и представлял!» — категорично даёт понять, что нет…

Подходит к зеркалу, смотрится в него.

Но его взгляд… он такой, будто бы узнал меня и не осмелился сказать об этом. Но где он мог меня видеть.

Отвлекается от своего отражения.

Нет… точно, не пять дней назад, потому что я больше недели не выходила из дома, да и взгляд говорил, будто бы узнал не меня теперешнюю, а… (пауза, затем озарение) господи… он же стремится к высокому! Приехав в этот город, я сразу же устроилась работать в театр, и фотография меня молодой висит теперь в фойе. И он говорил, что многое обо мне слышал, но так ли много мог он услышать от Тамары Сергеевны, если я с ней толком-то не общалась, и она ничего про меня не знает, в отличие от моих бывших коллег? Наверняка, Дима не упустил возможность первым делом сходить в самое культурное место в этом никчёмном городишке и увидел фотографию. Наверняка, поинтересовался, кто я такая, а обо мне знает каждая собака, и работники театра точно слышали, как я пою… а потом у тётки случайно узнал, что я живу по соседству, и не нашёл ничего удачнее, как с библией притащится ко мне. Это же всё объясняет! (Задумчиво и скептически) Хотя всё ли это объясняет? Версия одна к тысячи, более удачная, конечно, но всё-таки мне по-прежнему неясно, зачем он тогда, как увидел фото, пришёл ко мне? Может быть, я ему понравилась на фотографии? Он говорил, что всегда знал, что его жена будет певицей. Он так неуклюже, но всё-таки много отвешивал комплементов, хотя я стояла перед ним такая вот старая, непричёсанная, в халате, но он всё равно таращился на меня, будто бы я ему нравлюсь… (пауза) да, пускай даже, то, что я сейчас наговорила — полная выдумка, но его поведение, взгляд, жесты, говорили о том, что он, скрывает какие-то яркие чувства и внутренние переживания, когда меня видит. Зачем он попросил остаться? Он мог увидеть меня, потом отвернуться и уйти, но он держал двери, чтобы побыть здесь хоть толику времени со мной. Он даже опоздал на собеседование. Может быть, правда, он день ото дня слышал музыку, наслушался от Тамары Сергеевны обо мне и решил посмотреть, как я выгляжу, а потом понял, что я такая, какой себе представлял, и сердце его на мгновение дрогнуло?

Подходит к зеркалу и долго разглядывает свои морщинки на лице, с сочувствием к себе продолжает говорить.

Старая, что ты несёшь, что ты несёшь… совсем уже одичала здесь… (в зал) Бернар… смотри, в кого я теперь превратилась и что выдумываю и, наверное, такой я бы и не понравилась тебе вовсе, но тогда… тогда всё было абсолютно иначе.

Окунается в воспоминания, мечтательно, снова звучит аккордеон.

Ты смотрел на меня пожирающим взглядом хищника, кем, по сути, и не являлся. Ты был молод, мил, но не из тех, кто от первого прикосновения разбивает сердца. Ты старше меня на пару лет, но выглядел тогда мальчишкой, одевающимся как стиляга. Твой пафосный сиреневый пиджак, стоящий целое состояние, смотрелся на тебе нелепо, потому что невооружённым глазом было видно, что ты из тех, для кого потерять сантим считается трагедией века. Начинающий и не очень успешный адвокат, который отдавался литературе больше, чем своей профессии. Когда мы встречали твоих знакомых, они в шутку называли тебя Флобер, на что ты слегка обижался, потом вдруг даже гордился, но сражу же, краснел, когда понимал, что твоя искренняя гордость выглядит неуместно (посмеивается). Ты хотел стать писателем, постоянно жужжал об этом, но к тому времени ты ничего ещё и не написал. Ты говорил, что мысль зреет, и первая книга должна быть обязательно обо мне. И я почему-то верила, что такая книга обязательно появится, как и сейчас верю, что она существует. Иногда, проходя мимо книжного магазина, я захожу туда и на стеллажах пытаюсь отыскать автора: Бернар Ривьер, но, когда не нахожу такого, беру первого попавшего малоизвестного французского автора, в надежде прочесть «себя», ведь как знать, может ты стал издаваться под каким-нибудь глупым псевдонимом. (Пауза) Мне тогда казалось, что нет того, чего бы ты не знал в литературе. Мы нередко сидели в каких-нибудь летних ресторанчиках, я учила тебя русской грамматике, а ты на ломанном русском пытался мне объяснить значение тех или иных литературных терминов, постоянно удивляясь, что я их не знаю. Самый запоминающийся был для меня «фабула». Ты говорил:

Ходит по сцене, держась как примерная учительница

«Фабула — это содержание произведения, его основа, фактическая сторона повествования», — ты говорил сумбурно, неясно, с трудом проговаривая звуки и коверкая слова, так, что невозможно было ничего разобрать, и когда ты увидел моё непонимание, пояснил: «Вот, например, мы, сидим здесь, обложенные тетрадями и словарями — это событие, факт, каждый человек может об этом написать и каждый напишет об этом по-разному, то, как он видит, своими словами, и это будет уже сюжетом, но мы фактически сидим здесь — и это фабула». И я, пытаясь как-то уловить твой ход мыслей, тоже привела пример: «То есть существует у нас анекдот: „колобок повесился“ — и таким образом получается, что это фабула, ведь каждый человек может пересказать его по-разному. Один сделает из этого детектив, другой комедию, третий психологическую драму, но в основе всего этого будет лежать этот злосчастный анекдот?». Ты тогда кивнул и сказал, что я тебя правильно поняла, но через час спросил: «Я всё-таки не понимаю, что смешного в том, что Колобок, кто бы он ни был, повесился, ведь самоубийство не должно нести ничего смешного?» — я посмеялась, но всё-таки не поленилась объяснить: «Pain — хлеб. Колобок — это круглый хлеб», — на что ты сказал, что вообще запутался, потому что нелогично, если хлеб собрался вешаться. И тогда мне пришлось рассказывать сказку, которая тебе безумно понравилась.

Находит в руках сигарету, садиться в кресло, закуривает и с досадой продолжает.

Я запомнила тот день, ведь на следующее утро ты всё испортил, сделав мне предложение руки и сердца… и что может быть романтичнее, когда на самом верху Эйфелевой башни молодой человек встаёт на колено и делает своё признание. Но в тот момент ты меня очень разозлил. Я не думала, что ты так быстро и вульгарно разрушишь нашу дружбу. Я ничего не ответила и убежала. Убежала в кабак, где я пела и там, стала кричать песни, и ближе к вечеру сорвала голос, а на следующий день мне сказали, что уволят, если я не смогу петь… тогда я и решила навсегда уехать из Франции, потому что понимала, что ничего я там не добьюсь и буду вечно работать за гроши, и в любой момент меня могут выгнать, только потому, что нет гарантии, что ещё раз не сорвусь, а чтобы голос восстановился нужно время, а там, как я поняла, никто не умеет ждать. Как и ты, Бернар не умеешь ждать — чёртов французский темперамент!

В ярости тушит сигарету, звонок в дверь, Маргарита Львовна бежит к двери, открывает её, но за ней никого не оказывается, музыка замолкает.

Я думала, это Дима… что-то он уже долго, хотя сорока минут вроде ещё не прошло. (Задумчиво, размеренно) Хм, Дима… а ведь очень хороший парень. Над ним бы поработать, обучить манерам, выбить бы всю деревенщину, утяжелить вероятными и относительными знаниями ум, сделать его простоту более изящной, и, да, пожалуй, он был прав, ему тогда подойдёт жена более высокого полёта птица, нежели обычная осовремененная крестьянка. (Вспыхивает, но не остро) Я уже стала настоящей француженкой, и делаю поспешные выводы обо всех, и вот к чему это привело — наверное, обидела бедного мальчика. (Пауза, затем нежно) А ведь если присмотреться, попытаться дойти до сути, то станет понятно, что он не простое стёклышко от бутылки, вымазанное в глине, а настоящий обсидиан. Но кто бы в наше время присматривался, докапывался до сути, думал, в конце-то концов! Всем же теперь некогда этим заниматься, и дело здесь уже не во французском характере. Всё дело в ценностях, в материализации, миру приходит конец! Люди челночным бегом мечутся от угла к углу, пытаясь что-то успеть, кусками выхватить информацию, которая поможет им дожить до следующего утра. А потом они приходят домой и деградируют, убеждённые, что за день они столько всего сделали, не понимая, что то, чем они занимаются — миф, часть бессмысленной системы, которая строится на иллюзии и всё для того, чтобы оградить человека от того, чтобы начать думать. (Холодно ухмыляется, почти презрительно) Раньше подобным занималась религия, которая табунов загоняла людей в церкви, чтобы на протяжении нескольких часов они слушали молитвы и программировались на то, что они рабы божьи, и должны подчиняться законом церкви, какие бы эти законы не были абсурдными. Обычный крестьянин, работающий на земле, занимался одним и тем же: подчинялся, платил своему хозяину, терпел побои и считал, что всё это правильно, потому что бог дал ему такое испытание и богу перечить нельзя. И самое страшное здесь не в том, что крестьянин такой смиренный, а то, что человек, в подчинении которого находится этот крестьянин, может делать со своими рабами, что хочет, и считать себя при этом истинным христианином. Потом уже церковь потеряла часть своих прихожан, и государи выдумали новое воздействие на народ — коллективизм. И когда и это вышло из моды, то россиян настигла новая участь — денежная лихорадка. Погоня за бумажками, которые по сути ничего не несут — они больше ничем не закреплены. Люди научились продавать долги и переводить их в деньги, называя подобное инфляцией, объяснив народу, что это обыкновенное повышение цен в связи со многими аспектами и начинают кидаться словами, которые обычный трудяга и не понимает, а потому кивает и думает, что всё нормально. Люди больше не думают, они зарабатывают деньги, чтобы купить еду, ровно столько, чтобы хватило энергии на следующий рабочий день. Вот это разве не возврат в рабство? Но всех подобное вполне устраивает. И когда здесь думать?

Берёт книгу Донцовой, с презрением пролистывает, надрывая страницы.

Куда скатилась литература? — в беллетристику, чтиво — как сами авторы называют свои произведения, чтобы читать и не углубляться в какие-то философские рассуждения.

Бросает книгу в сторону на правый край авансцены, за окном слышится гам, проезжает машина, откуда раздаётся песня современного исполнителя, Маргарита Львовна смотрит несколько секунд в сторону окна, затем продолжает говорить.

А куда скатилась музыка? В два куплета, в четыре строки и припев, повторяющийся на протяжении оставшихся трёх минут под незамысловатую простенькую мелодию.

А театр? Я ушла из него за два года до своей пенсии, потому что не могла больше терпеть, как режиссёр опошляет даже самую замечательную пьесу, делая, таким образом её якобы смешнее и интереснее. Он говорил: «Главная цель театра не духовное воспитание, а развлечение, чтобы человек мог отдохнуть от трудового дня. Людям надо проще, потому что они устали и без этого от повседневных передряг». Я не могла больше смотреть, как на сцене бессмысленно перемещаются люди, без каких-либо на то причин, и делают грязь. Как пьесы кастрируют, оставляя лишь самое основное, по мнению режиссёра, но остаётся лишь то, что более приближено к пошлости. Когда ни с того ни с сего люди начинаю танцевать, хотя это глупо и ни к месту. Спектакли стали делать теперь в одно действие, в них должно быть как можно больше блуждания по сцене, должно появляться больше персонажей, а всё потому, что человек не может больше удерживать своё внимание — ему надо быстрее покончить с театром, лечь спать и завтра идти на работу. Раньше приходили на чтения книг к писателям и слушали часами то, что он написал. Я бы не могла представить себе современных людей, сидящих в зале и на протяжении часа слушавших только одного человека, который говорит, а не прыгает и не пытается всячески привлечь к себе внимание, имея только дно оружие — слово!

Встаёт на край авансцены, говорит в зал.

Да, я хотела бы на это посмотреть. Но не в зрительном зале, а на другой стороне действа, со сцены рассказывая о своей жизни, о любви, о людях, излагая свои самые сокровенные мысли и переживания, свою философию. Я бы видела зевающих людей, которым скучно, какую бы интересную историю я не поведала. Они бы пытали себя в надежде, что всё скоро уже закончиться, и они смогут уйти. Они бы маялись и каждые десять минут казались бы им вечностью. О, как я бы хотела это сделать, ведь какое наслаждение, пытать словом тех, кто только делает вид, что является ценителем искусства! И после того, как я закончила бы говорить — они бы критиковали меня, отметили бы, что сходили на абсолютно бессмысленную вещь, а всё потому, что из-за кулис не выбежал казачий хор и не спел, и хореографический ансамбль не порадовал своим новым танцем. А вышла какая-то бабка и начала говорить то, что никто не хочет слушать и тем более слышать, и неважно, сколько было смысла заложено в каждое моё слово, ведь я даже не Гришковец и ни другой раскрученный современный писатель, а потому, и не имею право так долго стоять на сцене и тратить человечье время! Вот такой теперь мир.

Уходит вглубь сцены, продолжая говорить.

И мне ли надеяться, что в Диме кто-то станет искать изюминку, кто-то научит его жить, и кто-то его полюбит… Бедный мальчик, как же тебе не повезло родиться сейчас… как мне тебя жалко, и как ты на меня смотрел! (Пауза, вздыхает) Нет. Я сделаю всё, чтобы ты стал тем, кем хотел стать. Я понимаю, что нужна тебе, я это чувствую, я это знаю. (В зал) Слышишь, Бернар? Я сейчас кому-то нужна…

Падает в кресло, что-то вспоминая, безмолвно шевелит губами.

Кстати, Бернар, я обратила внимание, что он очень похож на тебя. Такой же нос, глаза, цвет волос и фигура… только давай по-честному, Дима выглядит куда спортивнее. Ну, ещё бы, такая у него работа — одни физические нагрузки. Ему бы обучиться твоим bon ton, maintien, tenue, и я бы, наверное, поверила в реинкарнацию! (Молчит и снова уходит в себя) На самом деле, я сделала большую глупость, что тогда убежала, после твоего предложения. Миллион раз в поезде я прокручивала в голове этот момент, думала, как бы лучше мне было поступить. Я бы могла согласиться, сказать, что мне нужно подумать, уйти, но потом всё равно сказать, что люблю тебя. Но нет, я поступила иначе. Когда я вышла на платформу и осознала, что я никогда больше не вдохну парижский воздух, я забыла тебя и надеялась, что навсегда. Но ты появлялся во снах. И мы танцевали, мы пели, ты нежно обнимал меня за талию, и на утро я просыпалась вся заплаканная, без единого намёка на то, зачем же я вообще живу и как можно жить, не любя никого на этом свете. Париж закончился — Россия — то место, где нужно страдать и чего-то ждать… такой уж наш темперамент.

Потягиваясь, встаёт с кресла.

Бернар, у меня осталось платье, которое было на мне при первой нашей встречи. Ты говорил, что оно тебе очень нравится и всегда, когда ты видел меня в нём, то первым делом мы шли танцевать. Я берегла его и с самого приезда в Москву, ни разу не надевала. Стоит его достать, по-моему, оно мне опять стало в пору.

Идёт к шкафу, достаёт платье, начинает вертеть и рассматривать, затем подходит к проигрывателю, берёт пластинку, заряженную в него, переворачивает другой стороной и ставит, звучит композиция «Non je ne regrette rien» Маргарита Львовна берёт платье одной рукой за талию, другой рукой за плечи, с закрытыми глазами начинает танцевать и подпевать Пиаф, останавливается только когда музыка заканчивается

Надо бы его надеть. Надеюсь, оно понравится Диме. Хотя, как оно может не понравиться? Ведь это такое красивое платье, в нём я именно та, настоящая, кем всегда и являлась, но какой боялась быть в России.

Прижимает платье к себе.

В этом платье я могу быть влюблённой, искренней, чувственной, романтичной… когда звёзды видят это платье, они становятся ярче, а вечера длиннее… в этом платье заключена вся я, всё то предназначение, для которого я и пришла на этот свет: нести красоту и любовь!

Вешает платье на кресло так, как будто платье сидит в нём. Свет на сцене приглушается, световая пушка освящает кресло. Освящение сцены почти до самого конца остаётся таким.

Как давно, как давно это было… au temps des cheveux et des chevaux! Но если Дима смог влюбиться в меня сейчас, когда я даже не успела привести себя в порядок, то когда надену платье, то…

Пристально смотрит в зал и будто опомнившись, говорит

Что, Бернар? Ты смеёшься надо мной и считаешь, что глупо полагать, что он влюблён в меня? (Убеждая) Ты видел его глаза? Да что глаза, как он вёл себя… он то и дело пытался меня обнять, его губы постоянно тянулись за поцелуем, он не мог сдерживаться и страсть просто лилась из него рекой… как ты мог этого не заметить? Ах, да, ты и не хотел этого замечать! (Поймав себя на мысли) Ты же jaloux к этому несчастному влюблённому в меня мальчишке! (гневно и презрительно) Нет, Бернар, в этот раз, я не за что не упущу своего счастья! Я не позволю всё снова разрушить! (Пауза) Кстати о твоей ревности… помнишь, тот господин, который почти каждый вечер приходил в кабак, садился за самый первый столик и упоённо слушал, как я пою? Ты ревновал меня, просил, чтобы я держалась от него подальше… так вот ты во всём и виноват! Я не рассказала истинную причину, почему я уехала из Франции. После твоего идиотского предложения руки и сердца я ушла на работу, злая, встревоженная, он сидел на своём прежнем месте и в этот раз, завидев, что я одна, заказал мне кальвадос, а после вручил бриллиантовое ожерелье, после чего сказал, что если я поеду с ним, моя жизнь измениться, и я добьюсь всего, чего только пожелаю. Моё сердце стонало от досады за то, что ты сделал, и я поехала с ним. Мы были в отеле, пили шампанское и потом он соблазнил меня, сказав, что останется со мной навсегда и что сделает всё, чтобы я пела на лучших подмостках Франции. Но на утро я проснулась, а его уже не было. Он уехал… я прождала его до вечера, а потом стала кричать… а сорвалась не тогда, когда пела, я сорвалась, когда, как безумная кричала в гостиничном номере и проклинала всё, что связывает меня с Парижем. Когда за мной пришли, я уже лежала без сознания. Я не могла стерпеть этого позора и уехала. Каждая улочка Парижа напоминала мне о той ночи. (Укоризненно) И во всём виноват ты! Ты сломал мне жизнь, Бернар! Как ты мог так со мной поступить тогда… (гордо расправляя плечи) но я сильная, я всё преодолела и сейчас, когда счастье уже совсем близко, когда я снова смогла полюбить, я не позволю, чтобы ты вмешался и этот раз!

Подходит к краю авансцены, молча разглядывая людей

Ты всё ещё смеёшься? Ну, смейся, почему же ты не смеялся, когда Дима подхватил меня на руки и посадил в кресло, а потом сел напротив и рассказывал о своей жизни, чтобы произвести впечатление? Почему ты не смеялся, когда наши губы почти соприкоснулись, а мы замерли, но это был настоящий con de foudre! (Кричит и уходит вглубь сцены) Всё, хватит, теперь я попрошу не мешать мне более!

Обиженно ходит из угла в угол, скрестив руки, затем обиду сменяет возникшая в голове идея, Маргарита Львовна поднимает голову, размыкает руки и восторженно говорит.

Ожерелье… точно, у меня же есть ожерелье, мне нужно надеть его, я думаю, Димочке оно очень понравится.

Убегает за кулисы и возвращается со шкатулкой

Вот, оно здесь, оно такое красивое, нужно только надеть и я стану совершенством, как в свои девятнадцать лет!

Открывает шкатулку и видит, что ожерелья нет, трясёт вверх ногами шкатулку, шарит в ней рукой, но ничего не находит.

Боже мой, где оно. Куда могло подеваться. Ожерелье лежало там всегда, я редко его доставала. Куда же оно могло запропаститься.

Идёт к серванту, открывает все шкафы, ищет.

Может, его видел Дима, может он знает, где моё ожерелье? (Теряя терпение) Когда же он придёт! Нужно срочно звонить его тётке, потому что, если я его не надену, (по слогам проговаривает реплику) то он не увидит меня молодой!

Уходит за кулису и приходит со стационарным беспроводным телефоном, набирает номер.

(Пытаясь успокоиться) Тома, Тома, привет! Как дела, как ты сходила за покупкой? Что, ты никуда не ходила? Но твой племянник сказал, что… (взволнованно) так, постой, как у тебя нет племянника? Но он же полчаса назад заходил ко мне… Ну, как какой, Дима, конечно… нет, погоди… ты что-то путаешь! Твой племянник Дима… он же у тебя живёт временно? У тебя нет племянников? Никого?

Роняет на пол трубку.

Господи, господи, нет… какая же я дура… у Тамары нет племянника… кто он, вообще, такой? (Раздражённо) И куда, чёрт возьми, могло деться моё ожерелье? (Пауза, затем приходит осознание) О нет… это же он его украл… он же простой наглый воришка… я запустила вора в дом, чаем напоила, ещё и надеялась, что он придёт… как же я могла… как же я могла быть такой дурой…

Опускается на пол, ложится в форме эмбриона и держит голову руками, плачет, несколько секунд пребывая в молчании, затем садиться на сцене, обхватив колени руками.

Нет, нет, нет… Бернар, я знаю, что это был ты… Бернар, ты забрал это ожерелье, чтобы я больше не думала о том соблазнителе, ты забрал его, чтобы я снова стала твоей, зачем же ты ушёл, зачем ты опять ушёл и оставил меня в одиночестве? Бернар, вернись, я прошу тебя… я же люблю…

Звучит музыка, романс Марии Пуаре «Лебединая песнь», Маргарита Львовна встаёт и выходит на авансцену, смотрит вдаль (желательно чтобы она сама исполнила этот романс (меццо-сопрано), но если актриса не поёт, то должна быть композиция в исполнении Наталии Томары) Маргарита Львовна ходит по авансцене, что-то пытаясь увидеть вдали, держится высокомерно и вульгарно как кабатская певичка, в конце романса она снова опускается на пол и без движения лежит минуту, затем резко встаёт, ощупывает карман халата и находит в нём ожерелье, в недоумении смотрит на него, испуганно бросает на пол, и почти бегом направляется к журнальному столику, берёт чашку Дмитрия, видит, что в ней нетронутый чай и выливает его на пол. Приторможенно бредёт к кулисе, не доходя, останавливается, возвращается назад и видит на столе библию, берёт её, вертит в руках и выходит с ней на авансцену. Звучит звонок в дверь, Маргарита Львовна вздрагивает.

Занавес

2016

Content

Сокольских Евгений Васильевич Фабула

Евгений Сокольских Фабула