Востоков Владимир Владимирович

Поединок

Владимир Востоков

Поединок

Я неторопливо, уже в который раз, перечитывал письмо, вглядываясь в каждую строчку.

«Спустя много лет, — сообщалось в письме, — я наконец-то нашел убийцу моей семьи. Был он тогда в матросской тельняшке, высокий, большелобый, светловолосый. Расстрелял мою жену и детей расчетливо и хладнокровно. Досталось и мне. А произошло это в оккупированном фашистами городе… Фамилия его Кузинко Александр Иванович. Работает в министерстве… Спросите его, где он был и что делал в ночь с 19 на 20 мая 1943 года, и тогда все будет ясно. И вы убедитесь в правдивости моих слов. Назвать себя не могу. На то есть веские причины. Но я пишу сущую правду».

«Убийцу моей семьи! Пишу сущую правду», — повторил я вслух. Автор письма утаил главное: кто он и откуда. «Назвать себя не могу». Теперь ищи иголку в стоге сена…

Передо мной лежит личное дело Кузинко Александра Ивановича. Открываю обложку. С фотографии смотрит на меня человек цепким взглядом. Продолговатое лицо. Высокий лоб. Нависшие густые брови. Нос прямой. Тонкие губы, большие уши.

Читаю автобиографию. Родился Кузинко в Калужской области в 1915 году в семье крестьянина-середняка, имел брата-близнеца Алексея, который умер в 1945 году. Родители скончались на Урале в 1958 году. Первый вопрос: почему на Урале? Александр Кузинко поступил работать в морской порт разнорабочим, где трудился до мая 1942-го. Затем ушел добровольцем на фронт. Был ранен. После ранения вновь вернулся на работу в морской порт. Имеет правительственные награды. Позже пришлось поколесить ему по разным городам страны. В шестидесятых годах переехал в Москву. В деле много всяких справок, характеристик, отзывов, наградных листов. Характеристики и отзывы все положительные.

Бросились в глаза два обстоятельства, которые могли иметь отношение к делу, правда, пока косвенное: рост, лоб, тельняшка и частая смена места жительства. Кузинко в течение ряда лет был на морской службе и, естественно, мог носить тельняшку. Но на вопрос, проживал ли на оккупированной фашистами территории, отвечает отрицательно. Это немаловажное обстоятельство. Часто переезжал с места на место? Здесь возникает второй вопрос: почему? Либо заметал следы, либо искал счастья, меняя профессии, что тоже нередко случается. И наконец, последнее: родители умерли на Урале. Что заставило потомственных крестьян сняться с места?

Мои размышления прервал телефонный звонок. Это шеф. Он ждет моего доклада.

— Ну, что скажете? — встретил он меня вопросом.

Я выложил все, что думал, в том числе и ближайший план действий. Шеф по привычке сжал губы трубочкой, а затем, сладко чмокнув, одобрительно кивнул гордо посаженной седой головой.

Вечером я выехал в город, где, по словам анонима, произошла трагедия. В отделе КГБ мне рассказали о жутких зверствах, учиненных фашистами в городе над мирным населением. Сам город был до основания разрушен. Узнал я и о том, что ценой жизни местного патриота, внедренного партизанами в гестапо, удалось спасти от уничтожения часть их дел. Они помогли впоследствии разыскать ряд предателей, которые понесли заслуженное наказание. Я попросил подготовить мне оставшиеся дела гестапо, а сам отправился в местный архив и тщательно ознакомился с чудом сохранившейся подшивкой газеты, издававшейся здесь во время фашистской оккупации города. Не особо надеясь, что удастся обнаружить что-нибудь интересное, неожиданно натыкаюсь на заметку, в которой сообщается:

«20 мая 1943 года ночью была зверски убита и ограблена вся семья уважаемого и почтенного ювелира Гофмана Исаака Львовича. Жена Римма Ефимовна, дети: Роман — двух лет, Зельман — четырех лет и Рита — шести лет. Сам Исаак Львович в тяжелом состоянии помещен в больницу. Ограбив квартиру, партизаны не посчитались ни с детьми, ни со взрослыми. Один из партизан имел на себе тельняшку. Кто сообщит о его местонахождении или о других лицах, причастных к злодейскому убийству семьи Гофмана, будет щедро вознагражден».

«Всеми уважаемый, почтенный». Странно было это читать. Фашисты, беспощадно уничтожавшие еврейское население, вдруг почему-то так трогательно пеклись о некоем Гофмане? Все это не вызывало у меня никакого доверия. Неладно здесь что-то. Скорее всего, это наглая провокация, устроенная гестапо. Впрочем, спешить с выводами было преждевременно. Тщательно переписав сообщение, я направился в горотдел.

С нетерпением просматриваю гестаповские дела, их немного. Это донесения агентов гестапо из числа уголовников и деклассированных элементов, пришедших на услужение к фашистам, которые сообщали о скрывающихся коммунистах, о патриотах, помогающих партизанам. Всех их постигла одна участь — расстрел. Комок подкатывает к горлу. Нет сил читать…

Среди немногих сохранившихся дел меня ожидал сюрприз — рапорт, касающийся Гофмана. Подвинул к себе пожелтевший лист бумаги:

«Почтительно докладываю, что 20 мая 1943 года, ночью, как и было предусмотрено, агентом „Матросом“ была ограблена квартира Гофмана И. Л. „Матрос“ убил жену Гофмана и трех его детей. Сам Гофман, получив два ранения в грудь, к сожалению, остался жив. Ценности обращены в фонд гестапо. Гофману разрешено находиться на попечении своей сестры Авербах, проживающей по Кулинарной улице, дом 10, квартира 15. После передачи по радио и опубликования в газете горожане восприняли убийство „партизанами“ семьи Гофмана с возмущением. Таким образом, мы убили, как говорят русские, сразу двух зайцев: с одной стороны, возбудили у местного населения неприязнь к партизанам и, с другой — развязали себе…»

На этом текст рапорта обрывается.

«Гестапо есть гестапо». Отодвигаю от себя дело. Память, словно счетная машина, выстраивает даты и факты из анонимки и из только что прочитанного рапорта… 20 мая 1943 года (время сходится)… «Матрос» (и там был в тельняшке)… Ограблена… убита (то же самое). Наконец город… (тоже сходится)… Прибавим к этому некоторые детали портретного сходства. Что это — роковое совпадение? Или…

Не откладывая, еду на Кулинарную. Дверь открывает мне молодая женщина, которая въехала сюда недавно и, естественно, Авербах не знает. Тогда я отправляюсь в паспортный стол. Тут мне, можно сказать, повезло: я нашел двух жильцов, которые во время войны проживали на этой улице. Один из них, Иван Гаврилович Дворяжкин, глубокий старичок-инвалид, с трудом вспоминает об ограблении ювелира. Путая события, обстоятельства, постоянно поправляя себя, он подтвердил, что из всей семьи Гофмана остался в живых только сам хозяин. О его дальнейшей судьбе больше ничего не знает.

— Скажите, Иван Гаврилович, а родственники у Гофмана были?

— Как же, была у него сестра, да, да, сестра… Дай бог памяти, как же ее звали? Вспомнил — Рита… Нет, кажется, Сара. А может, Роза… Так что вас интересует? — и Иван Гаврилович услужливо наклонился в мою сторону.

— Она была замужем?

— Конечно.

— Как ее фамилия?

— Вот фамилию-то забыл. Не стану врать, не помню, кажется, Абах… Нет, не помню.

— Где она сейчас? — спросил я, сдерживая улыбку.

— Здесь, здесь. Сейчас я вам кое-что покажу, — заявил Иван Гаврилович.

«Что он мне покажет? — подумал я. — Неужели фотографию?» В подтверждение моей догадки Иван Гаврилович встал со стула и, смешно семеня ногами, как будто на них были путы, подошел к этажерке, на которой лежала целая груда альбомов. Долго перебирал их, потом вынул оттуда потрепанный, видавший виды, в красном бархате, засаленный альбом и начал лихорадочно откидывать его листы.

— Вот, смотрите.

С пожелтевшей от времени фотографии на меня смотрели несколько человек в старомодных пиджаках и платьях. Иван Гаврилович показал мне Розу. Миловидная женщина с большими черными глазами.

— Откуда это у вас?

— Я по профессии фотограф, сударь.

— Понятно. Где она проживала?

— Проживала? Помню, где-то в конце нашей улицы, а дом запамятовал, да, запамятовал. А с вами разве такого не бывает, сударь?

— Бывает… А где она может быть сейчас?

— Понятия не имею. Не желаете ли чаю?

Я отказался, но он настоял. Мы пили вкусный чай с листом смородины, мирно беседовали. Он вспоминал тяжелые дни фашистской оккупации, вздыхал тяжело и горестно, плакал по сыну-партизану, погибшему в застенках гестапо.

Ушел я от него с тяжелым чувством.

Мне предстояло наведаться еще по второму адресу, и я, не мешкая, направился туда. Кто меня там ждет?

Дверь открыла девушка.

— Извините, пожалуйста, здесь проживают Мартыновы?

— Здесь. Вам, наверное, бабушку? Проходите.

— И дедушку тоже, — сказал я, улыбаясь.

Девушка в ответ, нахмурив брови, сурово посмотрела на меня и молча удалилась. «Что-то ей не понравилось», — мелькнуло у меня в голове.

Я вошел в квартиру и увидел старушку. Она стояла в комнате около комода и с любопытством смотрела на меня из-под очков в стальной оправе. В руках у нее я заметил вязальные спицы и клубок шерсти.

— Что вам нужно? — строго спросила она меня.

— Здравствуйте.

Старуха молча сверлила меня хмурым недобрым взглядом. Затем ее лицо смягчилось.

— Садитесь, коль ворвались, — устало сказала она.

— Простите за настойчивость, но я по важному делу. Скажите, пожалуйста, вам ни о чем не говорит имя Розы Авербах?

В комнату следом за мной вошла девушка, но старуха этого не заметила. Я тоже не обратил на это внимания.

— Не знаю Вербахов, — повернувшись ко мне спиной, заявила старая женщина.

Вот тебе раз. Всего мог ожидать, только не такого оборота.

— Она проживала по соседству с вами, — торопливо пояснил я. — У нее был брат, ювелир, некто Гофман. Его семья была ограблена и убита в период фашистской оккупации. Об этом даже в газете сообщалось. Неужели вы не знали?

Я видел, как вздрогнули ее плечи. Она медленно повернулась ко мне, в сердцах бросила спицы и клубок шерсти на комод.

— Ничего не знаю, — решительно повторила старуха, словно топором перерубила сухую палку.

Я смотрю растерянно на ее вдруг обмякшую фигуру. В самом деле, что с ней?

— Бабушка, — вдруг заговорила девушка, — почему ты говоришь неправду? Ты же рассказывала нам об убийстве семьи какого-то ювелира.

— Иди, внученька, иди, не твоего это ума дело. — Старуха выпроводила ее из комнаты.

Мы снова остались одни. Хозяйка уселась на диван, долго молчала.

— Настырный какой… Был такой случай, — начала она, глубоко вздохнув, будто сбросила с плеч тяжелую ношу. — Ограбили Исаака. Убили всю его семью. Начисто. Сам-то выжил. Не знаю, куда он потом делся, а Роза-то, его сестра, уехала в Ульяновск к своей матери. Там ее и ищите. Больше я ничего не знаю. Ничего. И не беспокойте меня этими делами. Спокойно умереть не дадут. Кончен бал.

Видимо, старая женщина и впрямь ничего больше не знала. Или же по каким-то причинам не хотела говорить. Но и того, что она успела сообщить, было достаточно. Роза Авербах живет (если, конечно, жива) где-то в Ульяновске, там и будем ее искать.

Дорогой я подводил кое-какие итоги. Важным было то, что подтвердился сам факт убийства и ограбления семьи Гофмана. Это уже немало. Однако, с другой стороны, я ни на шаг не продвинулся в выяснении личности совершившего преступление, а это сейчас основное. По-прежнему в моем распоряжении оставались лишь приметы: высокий, большелобый, светловолосый и в тельняшке. Прямо скажем, не очень густо. На этом основании мы не только не можем предъявить обвинение человеку, но и вообще говорить о каком-то подозрении.

Вернувшись в Москву, я доложил шефу о результатах поездки. Выслушав меня, он заключил:

— Теперь главное — разыскать Розу. Если, конечно, она еще жива. Пошлите запрос в Ульяновск… — Шеф отошел к окну, о чем-то задумался, потом обернулся и добавил: — Вы помните, у нас по материалам розыска проходит некто «Матрос», агент гестапо. Мы давно его ищем, но он хорошо замаскировался. И теперь, кажется, мы напали на его след. И еще один совет, — продолжал шеф, — не торопитесь с выводами. Взять личное дело Кузинко, ведь там концы с концами не сходятся. Надо все это распутать.

Не дожидаясь, пока придет ответ из Ульяновска, я возвратился к материалам личного дела Кузинко. Больше всего меня интересовала его работа в порту до и после 20 мая 1943 года. С этой целью я и поехал в портовый город. Он встретил меня пасмурным, мокрым днем. Ласковый ветер нес с моря запах соли и йода. Отдохнуть бы с дороги, подышать морским воздухом, но надо спешить в архив.

— Все документы за 1943 год по торговому порту у нас сохранились, — сообщила мне заведующая архивом.

Просматриваю списки личного состава, ведомости, сообщения, запросы, ответы. В приказе начальника порта от 20 мая 1943 года о награждении ценным подарком обнаруживаю знакомую фамилию — Кузинков А. И. Я так обрадовался, что не сразу сообразил: мне-то нужен Кузинко, а не Кузинков! И все же, кто он, этот Кузинков? Читаю: Кузинков Алексей Иванович, 1915 года рождения, уроженец Калужской области, фронтовик. Имеет ранение. Так. Что же получается? Отчество, год и место рождения сходятся. И фронтовик, и ранен был тоже. Разница в фамилии и имени. В другом приказе уже от 21 июня 1945 года сообщается о смерти Кузинкова Алексея Ивановича. Вот и все.

А где же Кузинко Александр? Никаких данных о нем я не нашел.

Меня охватило чувство тревоги. В глубине души, однако, продолжала теплиться надежда, что все это нелепое недоразумение. Ведь в жизни всякое бывает…

Пробыв несколько дней в Москве, вновь отправился в дорогу. На сей раз туда, где родился Кузинков.

В деревню, где он родился и вырос, я приехал под видом фронтовика, разыскивающего своих однополчан. Выяснилось, здесь никто не носил фамилии Кузинко: половина жителей деревни были Кузинковыми!

Это для меня было неожиданностью. Прежде всего мне надо было выяснить, нет ли семьи Кузинковых, где были бы сыновья-близнецы Александр и Алексей. Оказалось, такая семья была. Я узнал, что родители их были людьми зажиточными, имели батраков, потом были раскулачены и высланы. Вот вам и Урал. А в автобиографии Кузинко писал, что он выходец из середняков. Сам Александр в отличие от своего брата Алексея вел праздный образ жизни, слыл первым гулякой на деревне. К труду был непривычен. Вскоре подался в город. Чем он там занимался, никто не знал. Потом вдруг объявился в деревне. Поражал односельчан изысканностью одежды, золотыми вещами и другими ценностями. Организовывал гулянки, хвастался, что ведет отчаянную борьбу с контрреволюцией. На вопросы деревенских ребят, откуда достает диковинные драгоценности, неизменно отвечал: «Зарабатываю!» Снова надолго куда-то исчез. Вновь объявился в деревне в начале 1943 года, в период гитлеровской оккупации. Однажды его видели в форме фашистского офицера. Но чем он занимался, никто в деревне толком объяснить не мог.

Вот тебе и доброволец-фронтовик?! Впрочем, пока это только догадка и предположение. Где он сейчас, этот «выходец из середняков и активный фронтовик», тоже никто не мог ответить. Моя командировка подходила к концу, пора было возвращаться в Москву.

В деревне я остановился у бабки Соломахи. Она занимала небольшую избу, доживая в ней свой, как она выразилась, «не в меру затянувшийся век». Приветливая, по-русски добрая и улыбчивая, она не знала, куда меня посадить и как мне угодить. Как-то, сидя за чаем, перед дорогой, она вдруг обратилась ко мне:

— Так ты, касатик, шукаешь своих товарищей по войне? Разве их всех-то соберешь, а?

— Соберем, бабуся, если остались живы. Обязательно соберем.

— А хто вас особливо интересует, может, я кого знаю?

Я назвал несколько фамилий. Среди них Александр Кузинков. Она задумалась, пошамкала беззубым ртом и, проглотив слюну, сказала:

— Матрос Санька… Кто же его не знал. Не забыла, чай. Бесшабашный был кулацкий-то сынок, не в манер Алешке, о нем, кажись, уже спрашивали… Еще чашечкой не побалуешься?

— С удовольствием. У вас очень вкусный чай. Выходит, не я один разыскиваю однополчан.

— Как же, пытались. Прошло, поди ж ты, немало лет… — ответила она, наливая в кружку крепкого, душистого чаю.

— Кто же это был? — насторожился я.

— Погорелец какой-то, их тут много тогда шастало. Так-то вот, касатик. А при фашистских супостатах-то, поди, нарядился в их одежду. Врать не буду, вроде худого за ним ничего не замечала, а там бес его знает. Кабыть, участвовал в облавах на партизан. Кто-то сказывал, мол, спасая какого-то партизана, сам за это пострадал. Поговаривали всякое… Да он тут и недолго шатался… Как же, помню Саньку. Так как, мой касатик, может, надумал еще по чашечке?

Больше старуха ничего толком не знала об Александре Кузинкове. Но кто-то его разыскивал? С какой целью? А главное, каким образом он попал в услужение к оккупантам и что он конкретно делал? Все это предстояло мне выяснить.

И вновь поиски.

Когда я доложил шефу обо всем, он некоторое время молча сидел за столом, о чем-то размышлял, потом встал и коротко сказал:

— Придется вам ехать в город Печору.

Я был удивлен этим решением, тут же спросил:

— Зачем?

— Вы же сами докладывали, что Виктор Васильевич Морозов, проживающий в Печоре, рекомендовал Кузинко на работу в морской порт. А если рекомендовал, стало быть, человек ему знаком. Не так ли?

А ведь шеф прав. И как я не сообразил…

После долгих поисков мне наконец удалось найти в городе Морозова. То, что узнал о нем, внушало доверие. Ветеран войны, не раз бывал в боях, дважды горел в танке на Курской дуге. Лицо у него обгорелое, с виду человек серьезный, хотя в разговоре был весел, умел пошутить. Но это я узнал потом.

Я вынул из кармана тужурки фотокарточки.

— Хотелось бы вам кое-что показать. Вот посмотрите на эту фотокарточку. Не могли бы вы подробно рассказать об этом человеке? Ведь вы, если не ошибаюсь, работали с ним в морском порту и давали ему рекомендацию.

— Я рад помочь вам, если это в моих силах, — сказал он, весело блестя глазами.

— Это гражданин Кузинко, — подсказал я. — Не могли бы рассказать о нем подробно?

— За свою жизнь многим хорошим людям пришлось давать рекомендации. И не было случая, чтобы меня кто-либо подвел. Давайте посмотрим, о ком здесь идет речь. — Виктор Васильевич надел очки и стал внимательно рассматривать фотокарточку.

Я ждал. Почему он так долго рассматривает фотокарточку, как будто видит его впервые? Наконец он заговорил:

— Понимаете, какое дело. Как бы это вам сказать, чтобы не было обидно… — Он выдержал паузу, перевел дыхание, а затем продолжил: — Никакого Кузинко я не знаю. И тем более не давал ему рекомендации на работу в порт. — Виктор Васильевич отодвинул от себя фотокарточку.

У меня перехватило дыхание, словно получил удар в солнечное сплетение.

— И нечему здесь удивляться. Память меня еще не подводила…

Поблагодарив Виктора Васильевича за письменное подтверждение своих слов, я поспешил в Москву.

— Вижу, что-то важное привез, — улыбнулся шеф, когда я появился у него в кабинете.

— Вы даже не можете себе представить, Геннадий Иванович.

— Это не тот Кузинко? — прервал меня шеф.

— Точно.

— Вот тебе на! Называется, удивил. — И он молча передал мне ответ из архива Министерства обороны.

«Сообщаем, что по учетам, — прочел я, — рядовой Кузинков Алексей (а не Кузинко Александр, как указано в вашем запросе), 1915 года рождения, уроженец Калужской области, находился в частях действующей армии, имел ранение…» —

и далее шло перечисление подразделений, в составе которых он воевал на фронтах Отечественной войны.

— Выходит… это его родной брат…

— Выходит. Ладно. Потом поговорим, поезжай домой, отдохни. Вид у тебя, прямо скажем, усталый…

Жена встретила меня неласково.

— Кто такая Мартынова? — спросила она, глядя подозрительно мне в лицо.

— Какая Мартынова?! Не знаю такую. Давай поздороваемся, Нинуля!

— Не знаешь, а письма получаешь, — вместо приветствия отрезала она.

— Какие письма?! Какая Мартынова? — И тут я сообразил. — Давай сюда быстро письмо. Где оно?

Жена молча протянула мне письмо. Быстро вскрыл конверт, прочел:

«Уважаемый Владимир Николаевич! Я обещала Вам выяснить причину „странного“ поведения моей бабушки. Она у нас с характером, вы это почувствовали. У нас большое горе. Мы недавно похоронили дедушку. И ее состояние можно понять. А вообще-то она очень хороший и добрый человек. Вот что бабушка мне рассказала, когда вы ушли.

Бабушка была близко знакома с Исааком Гофманом. Вместе с ним училась, они дружили. Любили друг друга. Тем не менее родители Гофмана женили его на другой девушке. Но, несмотря на это, они продолжали встречаться вплоть до известного вам случая.

Бабушка показала мне фотографию Гофмана, его сестры Розы, рядом с нею и моя бабушка. Посылаю ее вам. Может, пригодится. Да, чуть не забыла. С сестрой Гофмана — Розой бабушка в ссоре, она была противницей их брака. Вот, пожалуй, и все. С уважением Мартынова».

На фотокарточке с трудом угадываю бабушку. Гофман и его сестра Роза очень похожи друг на друга. Оба курчавые, большеглазые, красивые.

— Понимаешь, Нина, у этой женщины я недавно был, она кое в чем помогла следствию…

Повеселев, Нина охотно слушает меня… Все-таки как хорошо дома! Это сладкое ощущение уюта всегда приходит ко мне после дневной суеты и долгих-долгих дорог.

…А вечером в моей квартире раздался звонок. Дочь срывается с места и бежит открывать дверь.

— Папа, к тебе с работы, — раздался из прихожей ее приглушенный голос. Жена с тревогой смотрит на меня. В ответ я лишь молча пожимаю плечами. Мол, служба. Всякое бывает.

В переданной мне записке было только три слова:

«Поздравляю, сестра установлена».

И знакомая размашистая подпись шефа.

Вот это новость! Сестра Гофмана найдена! Как важно это для меня: осталось последнее звено, и мы у цели. Конечно, надо мчаться к ней. Немедленно. Подхожу к телефону. Опять он не работает. На ходу перекусываю и, к неудовольствию жены, уезжаю на работу.

— Я приказал тебе отдыхать, — улыбаясь, встретил меня шеф.

— В дороге отдохну.

В ответ шеф, одобрительно собрав губы трубочкой, кивнул головой.

И вот я в квартире у Розы Авербах. Передо мною сидела сморщенная старушка с потухшими глазами. «Видно, досталось ей в жизни», — мелькнуло в голове. Несмотря на свой преклонный возраст, она сохранила ясный ум и хорошую память. Показывая мне семейные фотографии, она без умолку давала пояснения, выхватывая подробности из своей жизни, вспоминая отдельные события.

— Я всегда говорила: Исаак, брось заниматься камешками, они еще никому и никогда не приносили счастья. Они блестят, но не греют. Лучше занялся бы другим, настоящим делом… Так нет, не послушался, вот и поплатился за это. Да и сам, почитай, с того света вернулся… — и Роза Львовна смахнула с лица вдруг набежавшую слезу. — Не повезло ему. Правда, потом образумился… Сейчас вот нянчит внучонка. Все равно, разве такое можно забыть? Я-то еще держусь, а он плох, совсем плох. Ведь на долгое время лишился было рассудка… А случайно не нашли бандита-то, а? — и она с надеждой посмотрела на меня.

— Еще не нашли.

— Ну что же, поезжайте к нему, поговорите, он вам как на духу все расскажет…

Гофман был дома один. Сын на работе, невестка выехала в город Юхнов навестить заболевших родственников, внук гулял во дворе. Так что мешать нам было некому. Однако беседа не клеилась. На мои вопросы он отвечал сдержанно, недоверчиво.

Что делать, как быть? Тогда я сказал:

— Не можете ли вы угостить меня чаем? Был бы весьма вам признателен.

— Пожалуйста. И как я раньше не догадался, старый дурак! — засуетился Гофман, и я поразился, с какой быстротой он покинул комнату.

Пока Гофман готовил чай, я обратил внимание на ученические тетрадки, стопкой лежавшие на столе. Одна из них была раскрыта, не хватало в ней первого листа. Следующий же был исписан детской рукой. Почерк — до боли знакомый мне по анонимке. Я взял тетрадку, положил на нее ксерокопию анонимки и подвинул все это ближе к тому месту, где должен был сидеть хозяин.

Когда Гофман искал, куда поставить чайник, его взгляд остановился на открытой тетрадке. Изменившись в лице, он растерянно посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Да, это я написал письмо… — Голос у него дрогнул. — Я не мог не написать, хотя боялся мести… Это же не человек, а изверг. Страшно все вспоминать, это кошмар… — Он умолк, схватившись рукою за сердце, и стал медленно оседать на пол. Я едва успел подхватить его.

Торопливо уложил Гофмана на диван, расстегнул ему рубашку, побежал на кухню, намочил полотенце холодной водой. А когда прикладывал его к груди, увидел рядом с соском два чуть заметных шрама. «Вот они, два ранения», — отметил я про себя.

Несмотря на мои опасения, через несколько минут Гофман пришел в себя.

— Извините, — сказал я. — Не предполагал, что это так подействует на вас.

— Вы меня извините, что я такой слабак… — улыбнулся он. — У меня сердце давно шалит. — Он достал нитроглицерин и сунул крупинку в рот.

— Исаак Львович, вы уверены, что именно Кузинко, именно этот человек ограбил и убил вашу семью? — спросил я после некоторой паузы.

— Да, уверен… — Он с минуту передохнул, потом продолжил: — Однажды я пошел в ателье, чтобы заказать себе костюм, я привык шить, они лучше сидят на мне. Так вот, пошел я в ателье. И что вы думаете? Я увидел высокого, большелобого, с тонкими губами и оттопыренными ушами человека в очках. Он стоял у столика приемщицы и доставал из своей сумки материал. Кажется, это было сукно. Ну да ладно. Важно другое: делал он это как-то странно… Разве мог я забыть этот резкий взмах руки снизу вверх? Отработанный жест. Этот жест, губа и уши преследовали меня всюду… Едва человек в очках вышел из ателье, я подошел к приемщице и спросил:

— Скажите, пожалуйста, как фамилия человека, который только сейчас сделал вам заказ?

Она с удивлением посмотрела на меня, боясь, что она откажется, я поспешно добавил:

— Человек показался мне знакомым, я где-то с ним встречался. Мне очень важно узнать его фамилию и адрес, где он живет.

— Кузинко, — на одном выдохе выпалила приемщица и, посмотрев на квитанцию, добавила: — Улица Семашко, двадцать три, квартира десять…

Я долго мучился, как мне поступить, хотя точно знал, что это тот самый «Матрос». Вы спросите, почему мучился. Отвечу: я боялся мести… Сами понимаете, такие люди, как этот, способны на самое страшное. Вот теперь вы знаете все.

Я с сочувствием смотрел на Гофмана, на глубокие морщины, безжалостно разбросанные по его лицу, застланные горем глаза и думал: какую же страшную трагедию пережил и продолжает переживать этот человек.

— Посмотрите, Исаак Львович, может быть, узнаете кого-нибудь из своих знакомых? — и я положил перед ним несколько фотографий разных лиц.

Гофман долго всматривался в фотографии, перебирая их дрожащими пальцами, и в конце концов отложил в сторону один фотоснимок. На нем был запечатлен в молодые годы Кузинко. В морском бушлате и тельняшке.

Гофман надолго задумался, вновь рассматривая фотографию.

— Вот этот… — произнес он побелевшими губами.

Я был готов к такому ответу, поэтому остался спокоен. Теперь никакой надежды на алиби у Кузинко не остается. Он преступник. Он убийца.

Гофман молчит. Его усталое лицо еще больше осунулось, посерело. Постепенно успокоившись, овладев собой, Гофман сказал на прощание:

— Спасибо вам, что помогли снять с меня этот груз. Поверьте, мое увлечение камешками не помешало мне честно прожить жизнь.

С этими словами Гофман подошел к платяному шкафу, раскрыл его, показал поношенную фронтовую гимнастерку с орденами и медалями.

— Мне тоже довелось отведать горячего свинца. В бою под Киевом наскочил на мину… Фронтовой хирург меня «сшивал» на операционном столе. И, как видите, опять живой остался…

Теперь у меня было достаточно фактов, и вскоре я беседовал с Кузинко-Кузинковым. Поначалу он вел себя самоуверенно, даже нагло. Пытался все отрицать, прикрываясь своими заслугами, известными фамилиями, людьми, которые его хорошо знают и могут подтвердить безупречность биографии. Но, припертый фактами, вынужден был в конце концов кое в чем признаться. Привык жить на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Нет, он не хотел никого убивать. Он только намеревался забрать ценности, и все. Только ценности. Ведь фашисты все равно бы отобрали их у Гофмана. Но почему так получилось, он до сих пор не может объяснить. После ограбления и убийства семьи ювелира надо было скрываться. Первым делом изменил фамилию. Затем уехал на север и долго там отсиживался. Потом, как затравленный волк, гонимый страхом, метался по глубинным районам страны, часто менял местожительство, опасаясь встретить знакомых людей.

Но время притупило страх. Как притупляет боль. Раньше он отказывался от общественных должностей, ссылаясь на то, что еще не готов к такой работе, а теперь решил, что пора вылезать из норы. Он так и сказал: «Пора вылезать из норы».

— Когда это было решено окончательно, — исповедовался Кузинко-Кузинков, — я подумал, что надо мне съездить в деревню и узнать, что там говорят о моем прошлом и настоящем. Так, под видом погорельца я и побывал там. Из расспросов понял, что мне бояться нечего. К этому времени у меня была женщина, с которой я состоял в гражданском браке…

— Это та орловская сожительница?

Кузинко-Кузинков вздрогнул, точно от пощечины. Он явно не ожидал такого вопроса. Однако, быстро овладев собою, ответил:

— Я не знаю, какая она — орловская или… — он было на секунду замялся и продолжал: — Я не любил ее. Но обещал на ней жениться. Если уж быть откровенным до конца, не скрою, ее болезнь и смерть принесли мне облегчение. Тогда мне казалось, что все мосты к прошлому сожжены и я могу спокойно работать…

«Конечно, далеко не все мосты были сожжены, но от одной из главных свидетельниц своей преступной деятельности в период гитлеровской оккупации — сожительницы из города Орла Кузинко-Кузинков освободился», — подумал я.

— Как ее фамилия? — спрашивает шеф.

— Ляпунова… А что?! — насторожился Кузинко-Кузинков.

— Ничего, продолжайте.

— Мне нужно было прочно закрыть самое уязвимое место в моей биографии — тот период, когда я уже не работал в морском порту и совершил преступление, — заканчивал свою горькую исповедь Кузинко-Кузинков. — Я стал искать людей, с которыми вместе работал в порту и которые могли бы в критическую минуту подтвердить это. Одного из них мне случайно удалось найти. Решил поближе познакомиться с ним, благо что мы иногда встречались в разных местах. И каждый раз я заводил с ним разговор о нашей совместной работе в морском порту. В конце концов я убедил его, что мы вместе работали в порту до 1945 года, и с тех пор, став «земляками», встречались и перезванивались как старые сослуживцы.

— А Морозов кого рекомендовал на работу в морской порт? — спросил я.

Кузинко-Кузинков низко опустил голову. По всему видно, что он не ожидал этого вопроса.

— Меня… — он на секунду замялся. — Нет, не меня, моего брата…

— А где и на каком фронте вы воевали? — задал ему я вопрос.

На какое-то мгновение тень смущения мелькнула на лице Кузинко.

— Я на многих фронтах воевал, — начал он и, словно заученный урок, перечислил все части, в которых ему пришлось «воевать».

— Это из биографии вашего брата Алексея, а нас интересует, где вы были и что делали в это время? — строго спросил шеф.

Кузинко надолго задумался. Мы терпеливо ждали, когда он наконец заговорит. Тяжело вздохнув и ни на кого не глядя, Кузинко-Кузинков признался, что в морском порту он никогда не работал. Его призвали (а не добровольцем пошел) в армию в 1942 году. Через месяц его воинская часть попала в окружение. Выходили из окружения группами. Вскоре их схватили гитлеровцы. Вот так, мол, оказался на оккупированной врагом территории (на самом деле он на фронте не был, а в услужение к гитлеровцам пошел по собственной воле).

— И что вы делали? — спросил я.

— Жил, как и все, кто временно попал в лапы фашистов, — ответил он.

«Врешь, ты же убивал и вешал советских людей», — чуть не вырвалось у меня.

— Какая у вас была кличка в гестапо? — задал ему вопрос мой шеф.

Кузинко-Кузинков распахнул глаза, будто перед ним выросла кобра. Затем, съежившись, глубоко втянул голову в плечи.

— Уже не помню…

— Ваша кличка — «Матрос», — не выдержал я. — Глупо отпираться. Нам уже все известно. И от расплаты вам не уйти…

Кузинко-Кузинков побледнел. Он глухо сказал:

— Кажется, «Матрос».

Затем Кузинко-Кузинков, глотая окончания слов, долго рассказывал, как однажды он, будучи в облаве, наткнулся на раненого партизана и как его спрятал в заброшенной землянке и ухаживал за ним до его выздоровления. Он помнит его фамилию — Крикун Иван Алексеевич. Одногодок. Из Рязани. Но кто-то узнал об этом, донес на него в гестапо. Его долго там пытали. Но он не выдал партизана. Тогда гестапо перед ним поставило вопрос — либо он уберет семью Гофмана, за что получит свободу, либо его ожидает виселица. У него не было иного выхода. Он так и сказал «не было иного выхода». Дал согласие… Позже, когда брат умер, он присвоил его документы (кое-какие умело подделал) и их использовал.

Забегая вперед, отметим, мы нашли семью бывшего партизана Крикуна. Самого-то уже не было в живых. Умер от фронтовых ран в 1975 году. Его жена, со слов мужа, нам рассказала, как однажды его, раненого, спас бывший полицай Буланов, который его спрятал в землянке и выходил. Буланов был арестован гестапо, его там били и пытали, но он не выдал Крикуна. Потом они с мужем часто встречались. Буланов тоже умер. Вот все, что знала жена Крикуна. Было ясно, что Кузинко-Кузинков присвоил себе чужие заслуги в спасении партизана в надежде облегчить себе положение. А вдруг поверят. Но это станет известно позже, а сейчас вернемся к разговору с Кузинко-Кузинковым.

— В чем заключалась ваша практическая деятельность как агента гестапо? — последовал вопрос.

Кузинко-Кузинков долго молчал. Потом робко, извиняющимся тоном сказал:

— Помогал им… по мелочам… не без этого… вот так… Другого выхода не было.

«Опять врешь, выход был», — хотелось крикнуть ему в лицо.

— Значит, помогали гестапо… по мелочам, — говорит шеф. — Владимир Николаевич, — обращается он ко мне, — прочтите справку по делу, о каких «мелочах» идет речь.

Я взял из папки лист бумаги. Положил его перед собой.

«Крюков Александр Иванович, он же Орликов Иван Александрович, родился в 1915 году, в Калужской области, выше среднего роста, коренастый, волосы светлые, лицо продолговатое, брови густые, нос прямой, глаза серые, губы тонкие, уши большие, оттопыренные, выступает кадык, на левой руке татуировка морского штурвала».

— Владимир Николаевич, прервитесь на минутку, — остановил меня шеф. — Покажите свою руку, — обратился он к Кузинко-Кузинкову.

— Не на левой, а на правой, — спокойно говорит он и засучивает рукав рубашки.

Мы увидели на руке татуировку морского штурвала, а по центру его женскую голову.

— А что вы скажете насчет портретного сходства?

Кузинко-Кузинков опустил голову.

— Продолжайте, Владимир Николаевич.

— «В 1942 году перешел на сторону фашистов, поступил на службу в немецкий контрразведывательный орган ГФП[1]-570 в г. Спас-Деменске Калужской области. Являлся активным агентом гестапо по кличке „Матрос“. Был заброшен гестапо в партизанский отряд, который выдал гитлеровцам, отряд был разгромлен. Произведен в офицеры. Принимал активное участие в выявлении, арестах и расстрелах советских граждан на территории Орловской, Брянской и Смоленской областей. Отличался особой жестокостью, за что гитлеровцами был прозван „русским дьяволом“. Награжден двумя медалями. Имел сожительницу Ляпунову Ольгу Васильевну, 1920 года рождения, уроженку Орловской области», — закончил я чтение справки. Внимательно посмотрел на Кузинко-Кузинкова. Тот сидел сгорбившись, низко опустив голову. Наступило долгое, томительное молчание.

— Что вы теперь на это скажете, «Матрос»? — нарушая затянувшуюся паузу, спросил шеф.

Кузинко-Кузинков, очнувшись, медленно поднял на нас полные злобы глаза и, задыхаясь, прошипел:

— Не-на-вижу вас… ненавижу… — и, уронив голову на стол, зарыдал.

Теперь все было ясно, и я старался как можно скорее закончить расследование. Во время бесед с Кузинковым мы дали ему возможность высказаться до конца. Врал он без стыда и совести. Тщательным расследованием была установлена и подтверждена полностью его предательская деятельность в период гитлеровской оккупации. Начал сотрудничать с фашистами в деревне, где родился и вырос, а затем, сообразив, что рано или поздно придется держать ответ, попросил перевести его в другую область, что и сделало гестапо. Там он действовал под фамилией Крюкова Александра Ивановича, снова был переведен в другую область, уже под фамилией Орликова Ивана Александровича. Кузинков зверски издевался над советскими людьми: убивал, вешал, помогал угонять на работу в Германию.

Припертый к стене неопровержимыми фактами, Кузинков признался в совершенных преступлениях. На одном из допросов он сказал, что свою сожительницу Ляпунову отравил, дабы избавиться от лишнего свидетеля. Решение это у него созрело во время ссоры, когда Ляпунова напомнила ему о его прошлом.

На вопрос, откуда у него такая патологическая ненависть и злость к советским людям, он заявил: «Я мстил за раскулачивание родителей и их преждевременную смерть… Мечтал о богатстве…»

Кузинко-Кузинков получил по заслугам.

Примечания

1

Гехаймфельдполицай.

Content

Востоков Владимир Владимирович Поединок

Владимир Востоков Поединок

Примечания