Гришин Игорь Алексеевич

Мастер Го[Го учит видеть]

Игорь Алексеевич Гришин

Мастер Го

Го учит видеть!

В. С. Л.

А. Е. Б.

С. А. М.

К. Э. В.

Товарищу У

Посвящаю эту книгу.

Выражаю отдельную благодарность

Михаилу Емельянову,

соавтору многих моих книг.

Я шёл по тропам своей любви, и моё сердце заходилось от ностальгии. Оно почти остановилось. Если бы я был один, то не выдержал бы его порывов. Когда нибудь оно разорвётся на куски, и я умру. Умру как все — от острой и бесконечной любви. Ибо я слишком сильно люблю Землю, по которой иду. Так нельзя! Это я точно знаю.

Игорь Гришин, Остоженка, 2009 год

Главный герой книги — москвич, увлекшийся новым для себя знанием. В свободное от работы время он летает на самолёте в маленький город, где проходит довольно странное обучение под руководством человека, которого он называет Учитель. Учитель Игоря — пожилой человек, который раньше работал слесарем. Они ходят на прогулки, разговаривают, посещают пещеры, другие туристические и нетуристические места. Учитель обучает Игоря игре. Она имеет особые правила. Описание самой практики достаточно расплывчатое. Учитель Игоря — не маг, не экстрасенс, как сейчас модно говорить. Возможно, что этот человек действительно занимается или занимался в прошлом некими восточными интеллектуальными практиками. В частности в книге упоминается искусство Го, которое, скорее всего, является известной многим японской игрой го. По крайней мере, совпадения описаний очень похожи. Учитель Игоря рассказывает об этимологии этого слова. Однако, к сожалению, это выглядит скорее натяжкой. Надо сказать, что японская игра го известна в нашей стране. В эпоху СССР по ней проводились соревнования вплоть до всесоюзных, а упражнения по этой игре публиковались в популярном журнале тех лет «Наука и жизнь». Странно, что автору об этом ничего не известно. После перестройки количество людей, играющих в го, сократилось более чем на 90 процентов. Вообще, сомнительно, чтобы в игре го существовал пласт культуры, подобный описанному в книге. Здесь, скорее всего, не обошлось без авторского вымысла. Что, в общем то, простительно, так как книга получилась достаточно увлекательной. Да! Хотелось бы напомнить читателю, а также автору о книге Германа Гессе «Игра в Бисер», в которой также упоминается некая игра, как совершенная практика, соединяющая в себе многое из того, что мы понимаем под искусством.

В берлоге видения

В этой главе рассказывается о том, как Игорь попадает в сырую и тёмную пещеру и о том, что он видит в ней.

При входе было слякотно, а в самой пещере сыро и холодно. Слово «стыло», наверное, замещает оба эти понятия. Учитель долго вёл меня тёмным ходом, в конце которого мы поодиночке еле втиснулись в узкий проход. Он стоял чуть выше меня на круглом мокром камне. Через какое то время он погасил фонарик, тускло освещавший нам путь, и мы остались в полной темноте. Постепенно мои глаза стали различать его силуэт. — Что это за место? — вполголоса спросил я Учителя.

— Это особое место, — уклончиво ответил он, — здесь учат видеть.

— Кто учит? — спросил я.

— Говорить об этом не принято, — он отвернулся, и посветил фонариком на что то невидимое для меня.

— Но, — Учитель понизил голос, — ты знаешь, что мы называем его Го.

— Го? — переспросил я. — Кто это? И кто это — мы?

— С тобой всякий раз приходится разговаривать как с чистого листа, — посетовал он.

— Все, кто был до тебя, до нас, ходили в эту пещеру. Всё, что я знаю об этом, я знаю от них, либо увидел здесь.

— Как учат видеть? — спросил я после небольшой паузы.

— Это невозможно объяснить словами, — ответил он. — Думаю, ты сегодня сам всё поймешь.

Мы помолчали. В пещере было совершенно тихо. Я попытался осмотреться, но меня окружал полный мрак. Я решил немного протиснуться вперёд.

— Стой на месте! — Учитель поймал меня за руку. — Го уже видит тебя. В пещере действует его сила. Нам следует сохранять покой. Покой и тишину. Иначе эта сила истощит тебя без остатка!

— Что это за сила? — спросил я его, и мой голос неестественно дрогнул.

— Говори тише, — прошептал он в ответ. — Это особая сила. Она может доставить тебе радость, а может убить. С её помощью Го охраняет входы в пещеру.

— Послушай, а как выглядит Го? Ты видел его? — спросил я шёпотом.

Учитель молчал, как будто прислушиваясь к чему то. Или он просто не хотел отвечать мне. Я слегка дотронулся до его рукава.

— Го никто не видел, — сказал Учитель. — Но Го видит всех. Сейчас он видит нас, и ты получишь от него свой первый урок.

— Чему он будет меня учить? — с волнением спросил я.

— Урок Го непредсказуем… — процедил Учитель в ответ, смотря в самый тёмный угол пещеры.

— Это как то связано с каменной сеткой? — попытался продолжить я. Однако Учитель прервал меня ощутимым толчком, и прошептал сквозь сомкнутые губы:

— Молчи и смотри!

Я уставился в темноту. Мои глаза не воспринимали ничего. Я хотел сказать Учителю, что ничего не вижу. Однако я не успел этого. Неожиданно я заметил очень тусклое пятно света. Свечение было на уровне моих глаз и напоминало свет от очень слабой керосиновой лампы, зажжённой где то передо мной. Свечение постепенно стало чуть ярче. Возможно, это была галлюцинация от долгого пребывания без света. Я уже хотел спросить об этом Учителя, как вдруг в световом пятне появилось другое пятно красноватого оттенка и тут же другое в зеленом тоне. Я забыл о своем вопросе и начал пристально вглядываться в эти новые образования в пятне света. Я заметил, что они начинают менять свою яркость. Часть одного из пятен стала белеть и приобрела синеватый оттенок. Теперь свечение можно было разделить на четыре разных пятна: красное, зелёное, желтое и синее. Свечение в этих пятнах не было равномерным. Можно было увидеть четыре полюса, в которых свет был ярче. Эти полюса как бы пульсировали, меняя свою яркость и насыщенность. Ритм этих пульсаций действовал на меня успокаивающе. Я совершенно увлёкся этим удивительным зрелищем. Неожиданно моё созерцание было прервано. Поначалу я даже не понял, кто и что мне говорит. Однако это был Учитель.

— Смотри! — услышал я его шёпот. — Постарайся увидеть глаза!

— Глаза? — переспросил я. — Какие глаза? Чьи глаза? Где глаза?

— Глаза Го, — прошептал он.

— Но я ничего не вижу, не вижу никаких глаз, — сказал я, усиленно рассматривая переливающееся светом разноцветное пятно.

Невольно я оторвал взгляд от видения и огляделся. Пещера была освещена. Теперь я мог отчётливо разглядеть лицо Учителя, который стоял рядом со мной. Его глаза блестели. Я даже мог видеть неровные стенки пещеры. Пятно света продолжало переливаться и пульсировать.

— Четыре цвета, которые я видел сейчас, — спросил я вновь, — они как то связаны с четырьмя углами на каменной сетке?

— Возможно… — Учитель недоверчиво смотрел на меня.

Похоже, что он не ожидал от меня такого вопроса.

— Сейчас не думай об этом, постарайся увидеть глаза! — повторил он.

Какое то время я продолжал бороться со своими мыслями и вопросами, переполнявшими меня, но по прежнему продолжал вглядываться в светящееся пятно и даже заметил справа от него другое тёмное пятно. Я решил спросить Учителя, что это за второе тёмное пятно.

— Я вижу справа от свечения тёмное пятно. Что это? — спросил я.

— Это один из входов в пещеру.

— В какую пещеру?

— В пещеру Го. Мы стоим в самом начале пути.

Мне почему то вспомнились девять точек, обозначенных на каменной сетке. Эти девять точек давно не давали мне покоя. Быть может, эти точки перекрёстки как то связаны с входами? Являются входом в сетку? Какова история их появления? Я задумался над этим, и на миг выпал из состояния внимания. Неожиданно я заметил, что свечение прекратилось, и мы вновь стоим в совершенной темноте. Я даже вздрогнул от неожиданности. Учитель повернулся, включил фонарик и молча пошёл к выходу. У меня в голове роилась туча вопросов. Связано ли это свечение с четырьмя углами и что означает пульсация света? Что за глаза я должен был увидеть? Кому принадлежат эти глаза? Кто такой Го? Это человек, дух или воображаемая сущность?

— Учитель, я видел пятно света с четырьмя разноцветными полюсами. Что это было? — спросил я после продолжительного взаимного молчания.

— Го учил тебя видеть, — коротко ответил он.

— Но я не видел никакого Го! Мне кажется, то, что я видел, как то связано с сеткой и возможно — с четырьмя углами древних. Но я не понимаю… У меня такое странное чувство, как будто я видел намного больше, чем видел. То есть я хочу сказать, что я видел что то, что не могу описать. Что за глаза я должен был увидеть? Чьи это глаза? Учитель, почему Вы уверены, что я видел Го? Я ничего подобного не видел!

— Ты слишком сосредоточился на световом пятне, — помолчав, сказал Учитель. — Глаза находятся между световых пятен, среди них… Глаза в пустоте. — Учитель поднял указательный палец вверх, намекая, что сказал что то важное. — Ты не увидел главного, но ты и так видел много, — продолжил он. — Го учил тебя видеть. И это был твой первый урок. Ты самостоятельно заметил, что видел нечто большее. Скрытая часть урока — самая важная.

— Но я ничего о ней не помню! Какой в ней тогда смысл? — воскликнул я.

— На то, чтобы вспомнить весь урок, иногда нужны годы, — холодным тоном проговорил он. — Возможно, что ты никогда не сможешь вспомнить и осознать этого до конца.

Это достаточно красивое место. Деревянный мост, который не сносит паводок. Стол и скамьи. В ущелье звенит поток, а вокруг стоят молчаливые вековые сосны.

— Скажи, а чему Го учит тебя? — спросил я, когда мы вернулись в горную хижину Учителя. Эту хижину пещеру он нашёл сам. Он нашёл её много лет назад выше того места, где туристическая тропа делает резкий поворот и переходит на другой борт ущелья. Это достаточно красивое место. Деревянный мост, который не сносит паводок. Стол и скамьи. В ущелье звенит поток, а вокруг стоят молчаливые вековые сосны. Меня всегда смущало в этом месте только одно. А именно — несколько костровищ, заваленных обожжёнными консервными банками. Я считаю, что в таких местах стоит обходиться одним костровищем, а не размножать их вокруг. Да и банки лучше всего уносить с собой, а не складывать из них кучи. Поток берёт начало метрах в двухстах. Он начинается ниоткуда, и сразу выглядит достаточно мощно. Выше по склону тропы нет. Да и идти там особенно некуда. Между валунами, засыпанными толстым слоем опавших листьев, торчат сухие ветки буков. Слой листвы настолько глубок, что иногда можно провалиться по колено. И всего в сотне метров выше по склону находится его хижина. Это старый выход воды. Когда то она шла отсюда, а потом в силу каких то причин начала бить ниже. Он оборудовал вход в эту пещеру хижину сверху. А сверху по этому ущелью никто не спускается, потому что выше идут только отвесные скалы. Да и не увидишь так сразу этот вход. Мне всегда было здесь очень уютно и спокойно. Эта пещерка даже продолжается вглубь скалы, и там, в конце небольшого прохода, есть даже маленький сталактит. Учитель хранит в ней некоторые вещи, необходимые для внезапной ночёвки. Хотя, как я узнал впоследствии, он не любит ночевать в горах, и делает это только в случае крайней необходимости.

— Хм… — Учитель задумался. Чувствовалось, что он недоволен моим вопросом. — Я не могу тебе рассказать об этом.

— Но ведь Го и тебя учит видеть? — спросил я вновь.

— Да. Скорее всего, можно сказать и так. Го учит меня видеть, — ответил он.

— Но что именно ты видишь, когда видишь? Свет?

— Я не могу тебе объяснить… — Учитель говорил медленно, как бы подбирая подходящие слова. — Это невозможно с помощью тех слов, которые используешь ты. Невозможно.

— А ты можешь показать это на сетке? — спросил я и сам удивился своему вопросу. Как будто его задал не я, а кто то другой во мне. Учитель удивлённо посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь, что на сетке можно показывать такие вещи? — спросил он с ноткой глубокого недоверия.

Я оказался застигнут его вопросом врасплох. Более того, я не знал на него ответа.

— Наверное, меня этому научил Го? — проговорил я неуверенно.

— Хм… — Учитель задумался. — Если Го научил тебя этому… Эти световые пятна, что ты видел… Казалось, он задумался.

— Что за световые пятна? — мне не терпелось услышать ответ.

— Каменная сетка и четыре угла — это очень древнее знание. Древний язык, корни которого утеряны. — Учитель поджал ноги и пошевелил сухой спирт в очаге. — Я могу показать тебе несколько видений с его помощью. Но ты всё равно не поймёшь. — Учитель покачал головой, как бы проговаривая про себя своё отрицательное заключение обо мне.

— Покажи мне их, пожалуйста! Я попробую понять! — я умоляюще посмотрел на Учителя.

Я чувствовал, что ключ к разгадке четырёх древних углов очень близок.

Условие игры

В этой главе Игорь рассказывает об офтальмологе Мулдашеве, и наводит Учителя на рассказ о глазах. Он узнаёт, что именно глаза являются необходимым условием для продолжения Игры. Наконец Учитель начинает учить Игоря основам. Однако эти основы тонут в общих словах, и их довольно трудно вычленить из диалогов героев. Антропологические высказывания Учителя Игоря трудно комментировать. Скорее всего, они противоречат выводам официальной науки.

— Предлагаю сегодня поговорить о глазах, — неожиданно сказал Учитель светлым воскресным утром, когда мы расположились с ним на привале примерно в восьми километрах от его городской квартиры. Мне очень нравилось это время года — ранняя весна. В это время в горах стоит чудесная прозрачная погода, и по всем тропинкам на этой, южной стороне гор, растёт длинный изумрудный мох. Несмотря на то, что мы находились так близко от города, город совершенно не ощущался. Не ощущался до такой степени, что можно было сказать — не существовал. — Что о них говорить! — рассмеялся я, разомлев на весеннем солнышке, — мы же не офтальмологи как Мулдашев.

— А кто такой Мулдашев? — спросил меня Учитель.

— Врач, офтальмолог. Нашёл древние глаза и показал их людям, — объяснил я голосом взрослого.

— Где он их нашёл? — Учитель странно посмотрел на меня.

— Они были нарисованы прямо на храме, — ответил я, испытывая внутреннее удовольствие от собственной осведомлённости.

— Одни глаза, нарисованы, больше ничего?

— Да, одни глаза, — подтвердил я.

— И кому он их показал? — спросил Учитель.

— Как кому?! Монахам, которые были внутри, — рассмеялся я, — потом другим монахам, из других монастырей. На этих монастырях тоже были нарисованы эти же глаза.

— И что, монахи сами не видели, этих глаз? — удивился Учитель.

— Возможно, и видели, — объяснил я, — но могли не придавать им значения. А Мулдашев привлёк к ним внимание. Расспросил, а затем опубликовал их рассказы в своих книгах.

— И ты думаешь, что этот человек серьёзно разбирается в глазах? —

Учитель недоверчиво покачал головой.

— Он всемирно известный специалист, — не терпящим компромиссов голосом заметил я. — И потом, он много путешествовал по Тибету, искал шамбалу и город Богов. И говорят, даже нашёл его. Ты, кстати, слышал что нибудь о шамбале? — я вопросительно посмотрел на Учителя.

— Глаза — это древнее знание, — продолжил он, как будто не услышав моих слов. — Ты, конечно же, знаешь, как человек видит?

Я на мгновение задумался, и понял, что хоть и имею об этом представление, но достаточно расплывчатое. Попасть впросак в таком «детском» вопросе совсем не хотелось.

— Конечно, знаю! — уверенно ответил я. — Но в таких важных вопросах всегда полезно разобраться глубже. Не мог бы ты мне это всё коротко объяснить? — спросил я с надеждой, что Учитель не раскусит мой трюк.

— Хорошо, я объясню тебе это важное знание, — Учитель кивнул головой, — а ты мне расскажешь про этого человека, Мулдашева. Учитель помолчал немного, будто собираясь с мыслями. А затем начал говорить:

— Глаз подобен зеркалу, который отражает свет. Думаю, это не вызывает у тебя серьёзных возражений? Я кивнул в знак согласия с его словами.

— Лучи света, падающие на предметы и отражённые от них на глаз, становятся видимыми. Так мы видим окружающий нас мир — через его отражение. Всё, что мы видим — это отражение, — Учитель замолчал и посмотрел на меня, видимо, отслеживая, успеваю ли я следовать за его мыслью. — Но есть ещё лучи, которые отражаются и от нас. Тот, кто принимает их на себя, может нас видеть. Упрощенно это выглядит так… Он нарисовал небольшой рисунок.

— Видишь на рисунке дерево, глаз и источник света? Без третьей точки, излучающей свет, видеть невозможно. — Но это же — очевидные вещи! — воскликнул я.

— Очевидные, не спорю, — он недовольно покачал головой. — Мы начали с простого, и теперь приближаемся к сложному. Третья точка, излучающая свет, может находиться и снаружи и внутри тебя. Если она находится внутри, то для того, чтобы видеть, не нужен внешний свет. Тогда можно видеть всё.

— Это как? — теперь я явно не поспел за полётом его объяснения.

— Я не могу объяснить тебе, как это происходит. Могу лишь сказать, что этому можно научиться. И в этом состоит первая задача учения. Если ты можешь видеть, то ты игрок. То, что ты видишь или тот, кого ты видишь — и есть предмет твоей игры. Без видения игра невозможна. Она перестаёт быть живой игрой и становится механическим движением по чужому лекалу.

— А если я ничего не вижу? — спросил я, удивившись своему вопросу. — Наверное, это неточный вопрос… — я попытался исправить положение.

— Если ты не видишь, то ты играешь по чужому лекалу. Например, по лекалу мрака, — невозмутимо продолжил Учитель. — Это очень опасная игра, подобно тому, как гулять в городе с повязкой на глазах. Глаза — это не только приёмник света, но и его передатчик.

— Зеркало души? — пробормотал я про себя, вспомнив банальный афоризм.

— Зеркало, но и при этом — источник света. Правда, этим светом нужно ещё овладеть.

— В каком смысле овладеть? — я всё меньше понимал наш разговор.

— В том смысле, что ты либо владеешь собой, либо тобой владеет всякий, кому не лень. Тогда ты зависишь от внешнего, от чужого. Как работает обычное зрение? Есть свет — есть зрение, нет света — нет зрения.

— Но разве может быть иначе?

— Может? — Учитель удивлённо посмотрел на меня. — Я же только что говорил тебе о внутреннем свете, который делает возможным видение.

— Ну да, всё верно… — я попытался собрать свои мысли в кулак.

— Играть можно, только используя глаза.

— Понятное дело, — разговор перешёл в новую фазу упрощения, и я почувствовал себя увереннее.

— Но глаза сначала нужно найти, — Учитель внимательно посмотрел на меня. — Глаза нужно искать, и найдя их — оберегать.

Настал вечер. Мы отведали очень вкусный суп, который он сварил на родниковой воде. Я сидел, привалившись спиной к кухонной перегородке в его городской квартире. Сегодняшний день так много поднял во мне всевозможных эмоций, что я чувствовал себя одновременно и опустошённым, и разобранным на части. Мои щёки горели. Это была реакция на кислород. Какая то мысль казалось потерянной. Я никак не мог её отыскать, но и успокоиться по её поводу тоже не мог. Что то не давало мне покоя. Было такое чувство, что я что то потерял. Упустил. Уронил в колодец. Важное, скрепляющее. Работал проектор, витрина светилась электрическим светом. Она походила на аквариум, в котором вместо рыб плавали, лежали и стояли камни. Камни. Мысль о камнях продвинула что то внутри меня. Протолкнула. Но это что то опять застопорилось.

Учитель сначала был на кухне, а потом вышел, когда ему позвонил кто–то из соседей. Для своих соседей он был обычным человеком. Обычным человеком с золотыми руками. Он мог помочь в любом деле. И он редко отказывал тому, кто жил по соседству с его миром. Учитель мог вернуть свет, когда свет тух во всём подъезде. Самое интересное, что свет появлялся даже тогда, когда его при этом не было в городе. Один раз я спросил его, как ему удалось дать в подъезд свет, если его нет нигде вокруг, и дома до самого подъёма стоят тёмными. У меня установлен специальный аккумулятор, объяснил он тогда, его вполне хватает на час бесперебойной работы.

Если кому то из соседей был нужен болт или ключ на тринадцать, Учитель выдавал им этот предмет. Я понимаю так, что он сделал свои отношения с соседями частью своей практики. А всё, что он делал частью своей практики, исполнялось им творчески и работало безотказно. Мне очень нравились некоторые его истории на этот счёт. Соседи платили ему взаимностью. Уважали и ценили. Мне не доводилось слышать, чтобы кто то из них распускал какие то нелепые слухи, считал его магом или целителем. Все считали его хорошим пожилым парнем, который жил здесь всегда. Тружеником, в прошлом слесарем высшего разряда, способным выполнить любое дело.

Пытался ли он приоткрыть вторую, другую половину своей Вселенной? Это вопрос. Одно я знаю точно, что если он когда либо и пытался, то делал это со свойственной ему одному способностью не привлекать лишнего внимания. Откуда я знаю это? Я слышал от него пару историй, которые можно отнести на сей счёт.

Мне запомнилась очень забавная история о том, как он взял с собой в горы женщину, которая долго просила его об этом. Скажу сразу, что о его походах в горы знали все. Но у него было железное алиби подобных прогулок. Он ходил в горы за водой. Да, именно так. За водой. Чистой ключевой водой из горного источника, пользующегося уважением и почётом округи. А действительно, что можно предъявить пожилому человеку, который не хочет или не может пить воду из трубопровода? И которому врачи прописали пить воду без хлорки? Покупать? А откуда у пенсионера столько денег, чтобы покупать воду? И потом, кто сказал, что покупная вода чистая и настолько же полезная, как вода из родника? Это алиби давало ему возможность ходить за водой регулярно, брать меня на роль носильщика воды, а также таскать с собой разные заплечные мешки, в которых, конечно же, были пустые пластиковые бутылки. А что ещё могло в них быть? В этих заплечных мешках? Кроме пустых пластиковых бутылок?

Да, я собирался рассказать про женщину, которая попросила его взять её с собой. Она работала экскурсоводом. Водила в горы группы и индивидуалов. Конечно, я понимаю, что ей было интересно, по каким тропам ходит Учитель, и какие места он посещает. Ведь он начал ходить в горы задолго до неё. Задолго до того, как понятие туризм вообще появилось в здешних местах. Поэтому ей были очень интересны его маршруты. Ведь она может потом водить по ним других людей. Людей, которые приезжают сюда из душной, пыльной, переполненной народом Москвы. Людей, которые хотят подняться в красивое и малодоступное место. Посидеть, разжечь костёрчик, попеть под гитару. Она уверена, что он знает множество подобных мест. Он действительно знает множество подобных мест. Но проблема заключается в другом. В том, что в местах, которые посещает он, не только малолюдно. В них не разжигают костёрчик, не расслабляются и не поют под гитару. Эти места — для другого. Более того, он никого и никогда не водит по таким местам. Ему не жалко. Просто есть открытые, и есть закрытые места. Закрытые места — это места, которые закрыты. Для посещения. Нет, это не заповедник. Впрочем, заповедник начинается в шести километрах от города, но это никого никогда не смущало. Есть заповедники официальные, и есть заповедники настоящие. Они там, куда человек попадать не должен.

Есть заповедники официальные, и есть заповедники настоящие. Они там, куда человек попадать не должен.

Женщина просит. Что делает Учитель? Учитель выжидает, ищет естественные причины для будущего отказа. Но потом берёт ее с собой. Конечно, он берёт ее с собой. Потому что дольше отказывать подозрительно. Неправильно. Она слишком настаивает. Слишком хочет пойти с ним. Она давно хотела посмотреть места, по которым он ходит за водой. Он берёт её с собой, и они идут в горы. Он ведет её через лес, так как он не знает, что такое тропинки и вообще никогда не пользуется тропинками. Мы то знаем, почему сегодня он не пользуется тропинками. Тропинка — это нить Ариадны. По тропинке можно прийти не только один раз, но и второй, третий. Любое количество раз. Тропинки есть повсюду. Они есть в самых закрытых местах. Кто протоптал их там? А ведь действительно, даже там их кто то протоптал. Я их там протоптал. Протоптал, когда тянулся за Учителем, неся свои сто килограмм. Сто килограмм, не считая багажа. Впрочем, мы отвлеклись. Они уже идут по лесу. Они — это Учитель плюс Антонина. Так зовут женщину экскурсовода. Она крупная. У неё сильный и громкий голос. Они идут без тропинок, так как Учитель объясняет ей по дороге, почему он ими не пользуется. У него получается очень складно. Слушать его можно непрерывно. Слушаешь, слушаешь. Интересно человек говорит! Прямо невероятно интересно! Заодно он рассказывает ей о змеях. Змеи — это вообще очень интересная тема. Столько энергии в этих существах! Змея может делать себя незаметной. Она может часами находиться в неподвижности, а её окраска точно соответствует тому месту, где она притаилась. Антонина смеется, в здешних местах змей не бывает. Здесь, на южных склонах, нет ядовитых змей. Летом здесь слишком жарко. Слишком сухо. Поэтому змеи не получают достаточного рациона. На южных склонах очень мало насекомых. Другое дело на скатах, обращённых к северу. Там совсем другая влажность, ведь дождевые облака останавливаются перед главной грядой. Разгружаются, а затем уже идут дальше, к морю. Учитель соглашается с тем, что это именно так и происходит. Однако парадокс заключается в том, что на своих маршрутах он встречает змей достаточно часто. Не может быть! Да, именно так. Попадаются не только ядовитые, но и совсем редкие твари, которых не встретишь даже дальше к северу. Почему так? Спрашивает он. Может, ему просто везёт на змей? Ведь есть же люди, которым просто везёт на змей. Никому не везёт, а им везёт. Выходит такой человек со своего дачного участка, и, не дойдя десяти метров до автобусной остановки, точно наступает ногой на змею. Это просто какое–то притяжение! Талант. Врождённое чувство. Может быть, запах? Может быть, некоторые люди рождаются с таким запахом, который притягивает змей? Антонина смеётся. Она не слышала про такой запах. А змей встречает крайне редко. На своих маршрутах. Ей водить людей, поэтому змеи ей ни к чему. Она уверена, что путешествие доставит им обоим удовольствие. И обойдется без змей. Одно только смущает её. Сегодня они всё время идут по каким то кустам. Люди, которых она водит, не очень любят кусты. Они любят живописные склоны. Там, где тропинка вдруг выныривает из под деревьев, и дух захватывает от величественного вида. Одинокие высоченные сосны. Скалы, стоящие прямо посреди леса. Интересно там, где есть обзор, где можно полюбоваться. Сфотографироваться. Устроить стоянку. Ценятся места, где есть вода. Красивые или необычные источники. Гроты. Ещё люди просят показать пещеры. Пещеры — это всегда притягивает. А кусты? Кусты — это совсем неинтересно. По кустам только клещей набирать. Учитель говорит ей, что это большая удача, что год для кизила очень благоприятный. Она и сама видит, что кизил хорош. Ого! Говорит он. Посмотрите ка, что здесь! Она не видит, но он просит подойти поближе. Всё равно не видно, ей придётся лезть за очками. Это так важно? Да да! Он уверяет, что очень. Очень просит взглянуть. С самой верхушки рюкзака, из под верхней молнии она достаёт мешочек с очками. Да где же? Где? Спрашивает она. Он уже сзади, он уже посмотрел. Он пропускает её вперёд. Он показывает рукой. Теперь её очередь увидеть. Это что то интересное! Вот же, вот! Вот прямо перед Вами! Это трудно заметить, когда ты не видишь. Листья, ветки, она уже внутри куста. Да вот же, говорит Учитель. В десяти сантиметрах перед своими глазами она видит квадратную змеиную голову, не мигая уставившуюся на неё. Крик оглашает лес. Она отшатывается. Её дыхание перехватывает. Идиот! Она связалась с идиотом! Ничего себе розыгрыш! Это не розыгрыш. Учитель сам потрясён. Он пытался показать крупный кизил, который в этом году на месяц обгоняет все сроки. Он никак не ожидал увидеть здесь змею. Да ещё такую страшную, как эта. Змеи, вообще, не любят кизил, да и не сидят в кизиловых кустах. Но впечатление всё равно испорчено. Путешествие придётся заканчивать.

— Медитируешь? — Учитель возвращается, прощаясь с кем то.

— Что значит — медитируешь?

— Медитация дословно переводится на русский, как размышление.

Его благодарят. Он опять кому то помог. Кому то? Его приход помог мне! Я соединил свои мысли. Это именно то. Именно то, что не давало мне покоя! Учитель, научите меня играть в человеческое, настольное го!

— В настольное Го? Зачем тебе?

— Я хочу играть, хочу понять Го и с этой стороны.

— Ты уверен, что тебя хватит на это?

— Да, я совершенно уверен. Я готов к обучению.

Он знает, что я умею учиться. Да, он знает.

— Почему Вы улыбаетесь? — Нет, я ничуть не улыбаюсь. Кстати, я хотел предложить тебе прогуляться к пещере Ви́дящих. Не хочешь сходить? Кто знает, может быть в этот раз нам снова позволят войти туда? У тебя вроде было много вопросов к пещере, к Го? Ты уже нашёл на них ответы? Тебе больше не надо в пещеру? Если не надо, так и скажи. Я не ожидал, что он так быстро предложит мне прогуляться к пещере. Но сейчас я загорелся другим. У меня появилась версия, что ключи ко многим секретам лежат где то не внутри горы, а внутри игры, которой он без сомнения владеет. Эта игра представлялась мне сначала довольно туманной. И признаюсь, я поначалу не чувствовал от неё ни пользы, ни прока. Я видел в его квартире чаши с камнями довольно странной формы, а также одно или два игровых поля, которые он называл досками. Более того, я даже знал что это японская игра го. Школьником я пытался разобраться с этой игрой по журналу «Наука и Жизнь». Но либо эти публикации были написаны бездарным человеком, либо у меня не хватало мозгов. Игра показалось мне сложной, чересчур надуманной и перегруженной техническими подробностями. Такое же впечатление сложилось и у моего отца, который читал эти публикации вместе со мной. То, что вместо игры Учитель сходу предложил мне прогулку в пещеру, окончательно убедило меня, что я на правильном пути.

— Всё таки прошу начать учить меня игре на доске, — заявил я. — А с кем ты будешь практиковать? — спросил Учитель.

Не скажу, что этот вопрос показался мне сложным. Как с кем? Со своими друзьями. Какая разница с кем, найду где нибудь людей, знающих про го.

— А как ты будешь практиковать с друзьями, если они не умеют играть? — задал он свой очередной вопрос.

— Как? — переспросил я. — Что значит как? Научу их. И потом я не думаю, что игра сложна. Я думаю, что ты научишь меня быстрее и проще, чем там, где я про неё читал.

— То есть ты будешь учить их игре? — переспросил меня он. — А как ты будешь учить кого то, если сам не умеешь? Или ты считаешь это нормой? Учить кого то, сам не разбираясь в том, чему ты учишь?

Ну вот, началось, подумал я. Опять эти сложности на ровном месте.

— Про практику я тоже не понял, — продолжил он. — Может тебе сразу стоит найти «этих людей», с которыми ты собираешься практиковать, и пусть они учат тебя Го и вообще всему тому, чему ты хочешь научиться?

Он помолчал, чтобы я мог разжевать произнесённое им. Я разжевал, но не скажу, что оно понравилось мне на вкус.

— Я задаю тебе правильные вопросы, — продолжил он, оценив выражение моего лица. — И слушаю твои ответы. Они говорят о твоей жизненной схеме. И она кажется мне очень подозрительной. Ты рискуешь ничему никогда не научиться, находясь под властью этой схемы. Стяжание и профанация — вот те основные черты, которые она будет формировать в тебе. В итоге ты превратишься в неприятного типа. Уверен, ты встречал таких. Но я не хочу, чтобы ты превращался в него на моих глазах. Помни, сначала меняются мысли, потом меняется выражение лица, а потом — само лицо. Я могу помочь тебе правильно действовать на этом, самом важном и невидимом уровне.

Я не ожидал от него такого выпада. Это был сильный удар по моему самоосознанию и самолюбию. Ситуация требовала, чтобы я или начал защищать себя или попросил его о более серьёзной аргументации. Я выбрал второе.

— Хорошо, — спокойно и уверенно ответил я. — Пусть моя жизненная схема неверна. Ты видишь это, и я принимаю твою помощь. Но объясни мне на этом примере. Объясни, почему так важно, чтобы я заранее представлял себе, с кем я буду играть!

— Не обязательно представлять заранее. Обязательно другое. Обязательно браться за любую вещь ответственно. Нельзя браться за молоток двумя пальцами, потому он может выскочить и отбить тебе ногу. Нельзя брать иголку кулаком, потому что она уколет тебя. Поэтому иголку берут двумя пальцами, а молоток — пятью. Мало попросить меня обучать тебя игре. Надо представлять себе, есть у тебя на это время или возможности, чтобы делать это так, как нужно. Я не собираюсь попасть в ситуацию, в которой я спрошу у тебя, почему ты не отрабатываешь мои уроки, а услышу в ответ, что тебе не с кем их отрабатывать. «Не с кем» в данном примере означает не только наличие таких людей, но и качество людей. Откуда ты знаешь, может быть с игрой Го связан такой круг людей, с которыми тебе вообще не зачем встречаться и иметь каких то общих дел? Вот тебе есть дело до людей, которые с семи утра ждут открытие гастронома, чтобы купить бутылку водки и таким образом начать свой день?

— Нет дела, — ответил я коротко.

— Я так и думал, — улыбнулся он. — В ситуации с Го, я имею позицию. И поэтому я должен её правильно отыграть. Я не могу познакомить тебя с игрой просто так, на удачу. Я не занимаюсь этим. Я использую удачу, а не делаю на удачу то ли иное. Ты хоть знаешь, откуда вообще взялась эта игра? Кто её принёс на Землю? С какими целями? Ты хоть что нибудь знаешь про это?

— Так это я и хотел узнать от тебя! — воскликнул я.

— Нет, — его голос был непреклонен. — Ты хотел другого!

Он смерил меня взглядом.

— Ты хотел иметь возможность профанировать знания, полученные от меня! А также иметь возможность перепроверять их с помощью тех, кто в этих знаниях не понимает ничего. И я хочу, чтобы мы с тобой сразу начали с этого. С этого лучше начать, чем закончить!

Я задумался. Неопровержимая логика звучала в его словах. Чтобы я сделал, если бы узнал, например, что его камни изготовлены из древних панцирей? Я бы описывал это своим знакомым как жареный факт. Факт, который был бы нужен мне, чтобы казаться более интересным в глазах своих друзей. А по сути это не прибавило бы ничего к моему имиджу. Потому что весь мой имидж про то, как казаться, а не быть. Прото, чтобы потчевать своих друзей новыми интересными фактами. Мы же находимся с ними в негласном состязании на тему «где кто был и где что видел»! Если у меня не появляется новых фотографий на эту тему, то значит мои дела не очень, а сам я становлюсь лузером. Вот я на пляже с загорелыми девушками. А вот я катаюсь на слоне. Здесь я играю в сложную и загадочную игру камнями из панцирей и рассуждаю о том, что такими примерно камнями играли атланты с древними жителями Лемурии. Мне пришла в голову идея, о том, что я мог бы даже написать книгу. Показывать и дарить её своим друзьям. В этой книге я бы в литературной форме обыграл истории и о том, как атланты ловили лемурийцев, и делали из них камни для Го. А лемурийцы выглядели совсем не так, как их сейчас представляют себе. Они же вели полуводный образ жизни и поэтому носили панцири, подобные черепашьим. Моя мысль понеслась, и её стало трудно остановить. Я живо представил себе вкусное мясо лемурийцев, которое атланты жарят на специальных лучевых жаровнях. А из панцирей вытачивают прекрасные камни для игры. Я представил себе эти панцири и даже увидел, как сзади на них изображены два глаза. Нечто подобное изображению глаз на крыльях некоторых бабочек. Почему говорят, что они считают себя более совершенными, чем мы? Спросил один из Атлантов. Чушь, ответил ему другой. Они просто мыслящие животные. Черепахи. Поэтому мы имеем полное право охотиться на них.

А лемурийцы выглядели совсем не так, как их сейчас представляют себе. Они же вели полуводный образ жизни и поэтому носили панцири, подобные черепашьим.

— Ты ещё здесь? Со мной? — Учитель с любопытством наблюдал за выражением моего лица. — Скажи, а из чего сделан твой комплект камней для Го? — спросил я его.

— Из чего? — удивился он. — Из панцирей, конечно, из чего же ещё?

— Из панцирей? — простонал я. — Из каких панцирей?

— Из панцирей моллюсков, — ответил Учитель. — Белые камни — из панцирей. Если угодно — из раковин. Чёрные — неорганика.

— Скажи, я думаю, что ты знаешь. А из костей? Из костей никогда не вырезались камни для игры? — спросил я, повинуясь необъяснимому побуждению.

— Конечно, вырезались. На протяжении тысячелетий люди то теряли, то обретали вновь технологии обработки твёрдых камней. Поэтому кости животных, рога, панцири, зубы были очень хорошим материалом. Они сочетали в себе возможность обработки и высокие потребительские свойства. Кроме того, существовал ещё один уровень. Чтобы оценить его значимость, нужно понимать, что люди древности очень сильно отличались от нас. По сути — это была другая цивилизация. И эта цивилизация развивалась по другим законам. Материал, из которого изготавливали камни, являлся способом переноса осознания существа в другой носитель. Конкретный набор камней делался из конкретного панциря конкретного существа, — он посмотрел на меня. — Ну, хорошо, если тебе не нравится слово панцирь, давай обойдёмся без него. Если комплект камней делался из рога носорога, то этот комплект камней и был носорогом. Он сохранял его свирепость, силу и неукротимость. Только давал ему другое тело. Этот носорог теперь жил в мешочке и нёсся на своих врагов не по саванне, а по разлинованной доске. Такие комплекты, правда, имели только владыки древности. А кому кроме владык они вообще были нужны? Ведь эта игра про владычество. Про раздел земли и воды. Про владычество с помощью этих стихий. Поэтому у игры было и другое название — кости. Костями называли её не только те, кто смотрел за игрой, и чьи описания можно найти. Наблюдатель всегда опишет игру с точки зрения игрового набора. Костями её называли и те, кто в неё играл. Потому что они знали, что это за кости, и какой смысл они несут. Один комплект обычно сочетал в себе кости крупного морского животного и крупного наземного обитателя. Слона, мамонта, саблезубой кошки. Каждое из этих животных имело свои повадки и свой неповторимый характер. Кроме того, крупные старые животные самцы накапливают в течение своей жизни особую субстанцию. Особенно если это вожаки стай, выдержавшие множество битв. Это материальный носитель их особенного осознания, который содержится в их клыках, бивнях, рогах. Такие камни кости содержат это осознание столько лет, сколько существует комплект. Мастер, изготавливавший их, просверливал камни очень тонким сверлом. Представляешь себе конусообразную пирамидку, просверленную от вершины? Но камни никогда не сверлились насквозь, лишь на определённую глубину.

— А для чего сверлились костяные камни? — спросил я, заинтригованный его рассказом.

— Они сверлились для того, чтобы осознание камня кости становилось более подвижным, — ответил он. — Современные люди не знают, что такое осознание живых существ и поэтому не могут работать с ним. Люди древности были мастера этого дела! Именно это позволило им выжить на этой земле и даже отбить инопланетные вторжения.

Я был потрясён тем, насколько много удалось узнать от него, зайдя с этой неожиданной для меня стороны. Я увидел, что горизонт раз двинулся, и что конец этому расширению не просматривается. Моё воображение бурлило. Я не ожидал, что он так легко и свободно начнёт говорить о вещах, подходить к которым он не хотел и не собирался в принципе. Это окончательно утвердило меня в намерении изучать Го, особенно после того, как много интересного здесь вскрылось. Кроме этого, я много нового увидел и в себе самом. Эта новая рефлексивная позиция была просто обретением. Я действительно увидел часть схемы, о которой он говорил. И я увидел, что именно эта схема препятствует тому, чтобы глубже проникать в суть вещей и явлений. Её отростки отделяли меня от той степени самореализации, которую я чувствовал как свою потребность. У меня остался на сегодня последний вопрос, который давно просился наружу.

— Я хочу спросить, — я дождался интервала и заполнил его этим вопросом. — Почему ты используешь японское название для этой игры?

А именно — Го?

— Японское? — он удивлённо посмотрел на меня. — А с чего ты взял, что оно японское?

— А чьё же оно?

— Го — это очень древний корень, пришедший к нам из очень древних языков. Только у человека поверхностно знакомого с евразийскими языками, может сложиться ассоциация, что «Го» — это про Японию. А откуда, думаешь, в Японии появились люди? — его взгляд смутил меня. — Хочу тебя разочаровать, они не вышли из океана. Вернее так — именно вышли. Потому что перебрались на острова с материка. Я уже несколько раз повторял тебе, что люди древности воспринимали мир не так, как его воспринимаем мы. Поэтому слова были для них больше, чем слова. Их слова были более короткими, ёмкими и звучными. Они не тараторили и не расходовали их со скоростью 5000 слов в минуту. В отличие от нас у них были хорошие учителя. Одними из таких учителей были древние хищники, с которыми люди боролись за собственное выживание. Слова имел право произносить не каждый человек, а только тот, кто в иерархии племени занимал достаточно высокое положение. Слово было прямой командой. Сказанное противнику, оно наносило ему урон. Сказанное другу, лечило и исцеляло. Команда «Го» была особой командой, она помечала, защищала и огораживала владения. Поэтому говорить Го мог даже не каждый воин, а только главный воин племени или отряда. Сейчас мы бы, пожалуй, назвали его вождём. Только он мог говорить «Го», потому что только он мог принимать решения о владениях своего племени.

Его удивительный и развёрнутый ответ породил во мне ещё один вопрос. Я немного знаком с Интернет и посмотрел кое какие материалы на эту тему. Я нашёл много интересного и по поводу названия игры. Один из авторов, которого зовут так же, как и меня, заинтриговал меня другим названием. Это название — «И». Я прочёл, что И — это древнее искусство соединения и разъединения. А также о том, что, по мнению автора сайта, И — один из древних индоевропейских корней. Дословный смысл которого весьма близок русскому соединительному союзу «и». Я решил оставить это на потом, но как–нибудь, при случае, спросить Учителя, что он думает по этому поводу. На сегодня у меня был ещё один вопрос. На одном сайте я прочёл о четырёх домах. Это сочетание слов показалось мне интересным в связи с четырьмя углами, и я решил спросить его об этом.

— Действительно, — сказал Учитель, — существует четыре Школы Го, которые можно, пожалуй, назвать четырьмя Го домами. Один из них — условно можно назвать Домом Смерти. Второй — Домом Жизни. Для обозначения третьего и четвёртого я бы использовал слова греческого языка — а именно Космос и Хаос. Первая Школа учила своих адептов тому, что самое главное — уничтожить камни противника. Эффективное или неэффективное действие рассматривалось ею только под одним углом зрения — уничтожаются камни противника или же они остаются живыми. Вторая Школа делала основной акцент на неприступности собственных камней. Непобедимость заложена в себе самом — вот её девиз! Третья и четвертая — по разному понимали устройство Вселенной. Одна считала, что хаос является первопричиной всех явлений и деяний. Адепты этой Школы были просто невообразимыми людьми! Когда нибудь, возможно, я расскажу тебе о них. Четвертая Школа считала, что Вселенная глубоко упорядочена. Скорее всего, построения именно этой Школы были самыми сложными, и показались бы кому то высшим, что было разработано в Игре.

Я выслушал его с ощущением, что я поторопился задать этот вопрос. То, что он выдал мне, не было похоже ни на что из того, что я прочёл где–либо. По сути, мой вопрос был о четырёх го домах феодальной Японии. И я надеялся, что он расскажет мне именно об этом. Его рассказ открыл какую то новую по своей масштабности панораму. Буквально несколькими фразами он смог набросать такие картины, от которых у меня словно выдуло весь воздух из лёгких. Достаточно, сказал я себе. Пусть он обучает меня этому искусству с той точки, с которой посчитает нужным.

Правила Го

В этой главе даются основные правила игры го. Жаль, что эти правила идут без соответствующих диаграмм. С диаграммами они были бы гораздо полезнее читателю. В конце главы приводится довольно пространный экскурс Игоря в его пионерское детство. Хочется заметить, что городские лагеря — это не так уж плохо. И единичный отрицательный опыт автора книги, конечно же, не может служить основанием для того, чтобы считать их опасными для пребывания детей.

Эта глава появилась как результат многих заметок, сделанных в разное время после разговора с Учителем, который произвёл на меня столь глубокое впечатление. У меня накопилось большое количество записей, в том числе на разных носителях. Сначала я просто накапливал, так как не считал их объём и плотность достаточными для обработки. Затем, когда объём превысил необходимый, я начал оттягивать время, поскольку представлял, какой труд нужно в это вложить. Теперь я жалею, что не занялся ими своевременно. Первоначальный анализ позволил бы уточнить многое из того, что теперь уточнить не представляется возможным. Я думаю, что Учитель знал об этой ситуации, и, скорее всего, его план состоял в том, чтобы я на некоторые вопросы отвечал вместо него. Самостоятельно, так сказать. Поэтому не удивляйтесь, что в эту часть вошли не только правила игры, но и то, что имеет к ним лишь косвенное отношение, а также то, что к ним не имеет никакого отношения. Но поскольку мне это теперь уже некуда вставить, то я вынужден был вставить это сюда. Я пытался дать правила насколько возможно хронологически, но, читая текст, вы почувствуете натяжку. Эти кусочки текста набраны мной из разных разговоров. И теперь они напоминают мне строение, сложенное из кирпичей разных эпох и стилей. Я оставил в этой главе некоторые воспоминания своего детства, а также описание одного из своих сражений. Возможно, я зря это сделал, и мне нужно было поступить с этим так же, как я поступил с некоторыми другими своими воспоминаниями. А именно — разорвать и сжечь на небольшом костерке. Это очень интересное зрелище — смотреть, как горят твои воспоминания. Ты пошевеливаешь их прутиком и понимаешь, что больше никогда не запишешь их.

— Всю свою жизнь я рассказываю правила Го, — вздохнул он и улыбнулся.

— Кому Вы рассказываете их, Учитель?

— Кому? — переспросил он, глядя на меня. — Себе, кому же ещё.

— Ну, например, сейчас Вы рассказываете их мне, — возразил я.

— Сейчас? — он с удивлением посмотрел на меня. — Сейчас я тоже рассказываю их себе. Это ты думаешь, что тебе. Так построена ситуация. В этом игра. Но в этом заключена не только игра, но и сами правила. Если я буду рассказывать их тебе, а не себе, то это будет означать, что я думаю, что знаю правила. А это не так.

— Так ты сам не знаешь правила Го?

— Знаю. Но должен каждый раз рассказывать их самому себе снова и снова. Так, как будто я их не знаю.

— Давай начнем с первого, — попросил я, — я буду записывать.

— Не надо включать записывание, лучше включи понимание. Го начинается с пустой доски, это первое правило. Понимаешь ли ты его?

— Думаю, что да, — ответил я. — Что тут непонятного? Го начинается с пустой доски.

— Хорошо, — улыбнулся он, — тогда я проверю тебя. Можно? Где пустая доска, с которой начинается Го.

— Как где? — удивился я. — Да где угодно! Где стоит доска, там и пустая. Или будет пустая. Если она не пустая — надо просто снять камни, которые на ней стоят.

— Снять камни? Как у тебя всё просто. А почему мы имеем право их снять? Как они там оказались? Значит, доска была не пустая? Значит, мы нарушили первое правило? — его брови воинственно нависали над ясными синими глазами. — Ещё вопрос, если позволишь. Где была доска, когда Го учил тебя видеть?

— Сейчас, сейчас, — заторопился я, — я примерно понимаю, о чём ты. Ты хочешь сказать, что либо пещера была доской, либо я сам. Но тогда, если доской была пещера, то Го не могло начаться, так как доска была не пустая. На ней уже стояло не менее двух камней — ты и я. Так, правильно? А если доска — это я, то тогда вроде бы всё в порядке.

— Не в порядке, — возразил он.

— Почему не в порядке?

— Не в порядке, потому что доска была не пустая. Показать тебе камни? Камни, которые стояли на ней, или сам расскажешь о них?

Воспоминание пронзило меня. Действительно, моя доска не была пустой. Ведь я много ждал от того посещения. Взять хотя бы углы древних, которые притягивали моё воображение. Или сетку, о которой я постоянно спрашивал Учителя в то время. И если моя доска была непустая, то Го не могло начаться на ней. Он был прав. Но как ловко он подвёл меня к этому!

— Подожди, подожди, — начал я, — ты хочешь сказать, что люди, которые захотят сыграть в Го по Интернет, тоже будут не с пустыми досками? Вернее так — их электронные доски будут пусты, а они сами — нет? Они будут переполнены такими камнями, что Го не сможет начаться на их главных, а не на электронных досках?

— Именно это я и хочу сказать, — улыбнулся Учитель.

Уф. У меня сегодня хороший день, подумал я. Хороший день, если я без особой внутренней борьбы с собой и над собой уловил смысл его сообщения. Мне явно похорошело. Но тут я вспомнил, что, к сожалению, ничего не записал себе в тетрадь. Даже той краткой формулировки первого правила, с которой он начал объяснять.

— Второе правило Го гласит, — он не дал мне закончить начатую рефлексию, — что камень ставится на пересечение и не передвигается. Что сообщает лично тебе это второе правило Го?

— Второе правило? Что оно сообщает мне? Ну, как что. Оно сообщает, кстати, не только мне. Оно делает игру вообще возможной, — нашёлся я. — Ведь если одни камни будут ставиться в клетки, а другие на пересечения, а потом некоторые камни будут ещё и передвигаться, то получится хаос. Из игры получится хаос, а не игра.

— Неплохо, — улыбнулся Учитель, — но этого мало. Я бы сказал больше. Это ерунда. Ерунда, так как ты всё свёл к настольной игре. В одних настольных играх камни ставятся в клетку, в других — на пересечение. В одних камни передвигаются, в других — нет. Это лишено всякого смысла, а без смысла этого даже не запомнить. Нет, это совершенно никуда не годится.

— А что же тогда, годится, по твоему? — я озадаченно смотрел на него.

— Камень ставится на пересечение, а не в клетку, — начал он, — будто диктуя видимый только ему текст, — это означает, что если камень это ты, то ты должен ставить себя на пересечение, а не в клетку. Ты хоть понимаешь отличие пересечения от клетки? Не на доске, а для себя самого?

— Да, понимаю, — горячась, ответил я, — клетка — это замкнутый мир. Пересечение, перекрёсток — это выход на коммуникации. Тот, кто вышел на коммуникации, выходит вперёд. Это работает везде. В торговле, бизнесе, искусстве, в военной и политической стратегии. И про то, что не передвигается, мне кажется, я тоже понимаю. Не передвигается — означает, что я не могу передвинуть себя прежнего. Я останусь там, в том времени и на том перекрёстке, где я оказался на предыдущей постановке.

Я задумался, а он смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Понимаю! Я могу лишь присоединять камни, и только так двигаться по доске! По доске, на которую поставлен!

— Да, и плодотворный прирост камней происходит, когда каждый присоединенный камень даёт тебе два новых дыхания, — отчеканил он, — запомни, не меньше двух! Два новых дыхания. Со временем ты увидишь, что любой поворот будет давать тебе только одно дыхание. Это плата за поворот, за смену курса. Ложный лидер не даёт ни одного нового дыхания. И это единственный доступный способ выявить ложного лидера.

— Кто такой ложный лидер, Учитель? — спросил я, глядя на него снизу вверх.

— Ложный лидер — это ты сам. Ты сам, ибо никто не может присоединять твои камни против твоей воли.

Я не ожидал такого ответа.

— Но это не так! — закричал я. — Я могу привести тебе множество случаев, когда мои камни присоединяли за меня другие люди!

— Множество случаев? — его голос был непреклонен. — Ты не сможешь привести мне ни одного такого случая. Потому что в каждом из них ты сам подписывал разрешение на присоединение плохого камня. Ты, именно ты, подписывал такие разрешения своей собственной рукой. И никто кроме тебя!

Я задумался. Что то в этом заявлении заставило меня загрустить. Я понял, что двух правил Го за один день для меня более чем. Я попросил его остановиться на этом. Мы молча допили чай, и я ушёл в город. Я долго бродил по набережной. Там было малолюдно и прохладно. Потом я сидел в кафе. Там было также малолюдно и ещё прохладнее, чем на набережной. И ещё там был очень плохой чай. Чай из пакетиков. Я собственной рукой заплатил за него. Я заплатил за него той же самой рукой. Той же рукой, которой я подписывал разрешения на присоединение плохих камней.

— Переходим к третьему правилу. Камни ставятся по очереди, — объявил Учитель на нашей очередной сессии. — Именно очерёдность постановок делает Игру возможной. И именно это делает её совершенной.

— Я понял, — поспешил заверить его я, — это правило представляется мне очевидным.

— Очевидным? — улыбнулся он, и заговорщически подмигнул мне. — Как и первые два?

— По первым двум я согласился с тобой, — я был готов обидеться на него. — Но это правило действительно отличается от двух предыдущих. Это очевидное правило. Естественное. Ну не знаю, какими словами мне его описать.

— Привести пример, когда оно кажется людям не только неестественным, но и таким, что его вообще хорошо было бы отменить? — спросил он, и его глаза блестели.

— Приведи, хотя я думаю, что ты затруднишься с таким примером, — ответил я.

Здесь я хочу упомянуть одну вещь. Пока я не забыл этого сделать. Я называл Учителя на «ты» или на «вы» в зависимости от контекста и ситуации. Как я понимаю ни у него, ни у меня не было здесь какого–то комплекса, который заставляет людей жёстко переходить на одно из этих двух обращений. Я много общался с людьми разных возрастов и поэтому мог неожиданно назвать, например, ребёнка по имени отчеству. Иногда это давало впечатляющие результаты в разговоре. Ты и Вы — это разные субличности. У некоторых людей они оказываются расставленными на значительном расстоянии одно от другого.

— Оценивай, — он торжествующе улыбнулся, — что скажешь о том, что люди смертны?

— Ты думаешь это новость? — спросил я его.

— Хорошо, пусть это не новость. Новость — в другом. Мы говорили с тобой об очередности постановок, ты не забыл ещё тему разговора?

— Правило игры? — мое лицо вытянулось. — Поставили — сняли, родился — умираешь? Ты про это?

— Именно про это, — он казался чрезвычайно довольным собой, — и заметь, люди не понимают не только этого правила, но и то, что это правило. Они бы отменили его. Отменили, если бы могли отменить. Как тебе мысль о возможности отменить одно из правил?

— Правило отменить можно, — я чувствовал, что снова попадаюсь на его удочку, — для этого люди…э… участники игры должны просто договориться друг с другом. Правило — это договор.

— Ни одно правило из свода не может быть отменено! — отчеканил Учитель голосом вселенского судьи. — Ни одно, ибо отмена одного правила отменяет их все, делая Игру невозможной.

Какое то время я молча записывал наш разговор в свою записную книжку. Этот интервал помог мне выйти из одного состояния восприятия и перейти в другое.

— Скажите, — спросил я, — мы сегодня остановимся на этом правиле?

— А как бы тебе хотелось? — спросил Учитель.

— Мне? — переспросил я немного удивлённо, так как не ожидал с его стороны готовности продолжать. — Мне… если брать в расчёт меня, то было бы интересно узнать, о чём говорят следующие правила. Их содержание не является секретом?

— Четвёртое правило сообщает нам о запрещённых постановках. Есть перекрёстки, говорит оно, на которые ставить камень запрещено. Это перекрёстки, где изначально нет ни одного свободного дыхания. Это правило помогает нам различать перекрёстки и клетки, — изрёк Учитель.

Он подождал, пока я полностью запишу это правило. И, когда я остановился и выжидающе посмотрел на него, продиктовал мне следующее. Пятое правило о снятии камней с доски. Вот оно. Оно записано у меня так, как я услышал его в тот вечер: «Пятое правило о том, как камни снимаются с доски. Здесь мы впервые встречаемся с таким понятием как ход. Ход, согласно пятому правилу, состоит из постановки камня своего цвета и снятия камня другого цвета, у которого закончились свободные дыхания. Камень, у которого закончились свободные дыхания, снимается с доски».

— А зачем разделять ход и постановку? — спросил я. — Это не то же самое? Зачем так усложнять?

— Шестое правило знаменует собой начало нового цикла. Это правило объявляет условие Соревнования. Оказывается, и мы узнаём это из шестого правила, идёт великое Соревнование. Оказывается, что мы соревнуемся с кем то. С кем то, кого не видим и не знаем. Соревнуемся в том, сколько снято камней нашего цвета и камней противоположного нам цвета. И это было бы ещё ничего. Но мы внезапно узнаем из этого правила, что счёт в Соревновании уже открыт. Счёт ведётся не только по числу снятых камней, а ещё и по числу огороженных перекрёстков. Не просто огороженных. Не просто огороженных как попало! А огороженных так, что за них не должно быть дальнейшей борьбы. Где бы ещё нам набрать таких перекрёстков, думаем мы.

— Соревнование. Что за соревнование? — резко возразил я. — А меня спросили, хочу ли я соревноваться? Ничего себе! Оказывается, что я уже вовлечён в него. Вовлечён помимо своей воли? Вовлечён одним фактом появления на свет!

— А разве ты не соревнуешься с кем попало с самого своего детства? — спросил Учитель удивлённо.

Я открыл было рот, чтобы сразу же заспорить с ним, но вдруг некое воспоминание накатило на меня. В детстве я был физически слабым, но гордым ребёнком. Чувство собственного превосходства питалось простым и наивным желанием быть лучше других. Точнее, жить лучше других, получая самое вкусное, свежее и красивое. Наверное, каждому ребёнку свойственно такое чувство. Однако реализовать на практике идею подчинения окружающих своим целям было трудно из–за моего хрупкого телосложения. Заниматься спортом я не хотел категорически, и потому мой внутренний конфликт между желаемым и грубой реальностью лишь разрастался. Но по настоящему я осознал разрыв между миром мечтой и тем, что меня окружало, только в пионерском лагере.

В большом зелёном сарае кинотеатре для нас показывали удивительные фильмы. Я до сих пор помню многие из них. Они потрясали моё детское воображение. Это была мировая классика. Например, «Враг мой, друг мой». Я с ужасом и интересом смотрел этот фильм, не вмещая в свое сознание того, что видел. Или странные венгерские детские фильмы, сюжеты которых были довольно резкими: с убийствами или взаимным детским насилием. Сцена удушения главного героя с помощью противогаза бандой «злых» мальчиков, показанная в одном из таких фильмов, до сих пор стоит у меня перед глазами. Тогда, сидя в кинотеатре в окружении своих товарищей, я как будто сам задыхался с привязанными к стулу руками, пытаясь вырваться из безнадёжной ситуации.

В палатах было не слабее, чем в венгерских фильмах. В принципе воспитателей можно было понять. Тех детей, кто бесился в палатах, было трудно выявить, и у вожатых могло сложиться озлобление против всех своих подопечных. Я помню, как воспитатели, решив, что виновником очередных беспорядков являюсь я, привели меня в одну из своих комнат и заставили приседать. Я приседал и обязан был считать вслух свои приседания. Я не знал раньше, что человек может столько раз «присесть». Стоя между двух узких коек я отсчитывал сотню, потом ещё сотню, потом ещё. Между койками было очень узко. Это сейчас я понимаю, что трюк был отработан в совершенстве. Он состоял в том, что если я упаду от потери равновесия или в обморок, то просто завалюсь на койку, и воспитатели в этом случае ничем не рискуют. Результат этой пытки я понял только на следующий день. Когда не смог ходить. Я не мог ни ходить, ни бегать, по крайней мере, два дня. Я не мог ходить даже в столовую. Это был сильный, но незнакомый мне эффект. Ноги как бы стали не мои. Мышцы при малейшем напряжении начинали трястись мелкой дрожью, и это было всё, на что они были способны.

Сейчас я допускаю, что воспитатели должны были как то бороться с тем, что происходило. А методы? А методы, которыми они пользовались, не были ими изобретены. Этим методам их научила армия и прочие социальные институты. Если в стране, где мы росли, и существовала педагогика, то, наверное, только в книге Макаренко. Мы читали эту книгу с мамой, когда я ещё плохо читал самостоятельно. Её задавали нам на летнюю «прочитку». Это было, по моему, в четвёртом классе. Дописывая эту мысль, я неожиданно вспомнил еще одну картинку. В соседней палате был мальчишка, который постоянно массировал свой член. Причём он делал это не таясь и не стесняясь никого. Когда у него получалось что то интересное, он приходил в другие палаты и показывал всем желающим. Я вспомнил, как он стоит на пороге нашей палаты и показывает свой член. Его член огромный и красный. Все испуганно смотрят на него. Я хорошо помню, что мой член тогда был совсем другим. Я не знал тогда, что член может стоять или вставать. А его член был невероятный. Смотрите, крикнул он. Он держал его двумя руками перед всеми, и теребил не переставая. Не помню, что было дальше. Это картинка без продолжения. Так бывает с детскими картинками. Есть начало, но нет конца. Есть конец, но нет ни начала и середины.

И где то, во всём этом, было соревнование.

В моём детстве было два вида соревнования. Было соревнование где–то. Например, «весёлые старты». Это соревнование было надуманным и внешним. И мы, может быть, и хотели в нём участвовать, но оно было либо слишком коротко, либо без нас. А мы были лишь зрителями этого соревнования. Либо оно было вчера. А было ещё другое соревнование, в котором я, может быть, и хотел быть лишь зрителем, но не мог. Я мог быть в нём только участником. Это было настоящее соревнование. Такое как тихий час, например. Тихий час! Я неожиданно вспомнил про тихий час!

Когда я погрузился в эти странные воспоминания, то неожиданно одно из них пронзило мою память как разряд молнии. Удивительно! Удивительно как я мог забыть про него. Оно было вытеснено из моей памяти. Вытеснено на целые десятилетия. Это было воспоминание о городском лагере. Городской лагерь! Даже сейчас это словосочетание повергло меня в какую то дрожь, в какое то странное состояние. Даже мне самому трудно поверить, что это я и моё воспоминание. Видимо это было мощное изобретение министерства образования. Некоторые дети не хотят ехать в лагерь по тем или иным причинам. Например, хотят по вечерам быть дома. Общаться с родителями. Или родители по тем или иным причинам не хотят отвозить детей в лагерь за городом. Не могут достать хорошую путёвку или ещё почему то. Что делать? А всё просто — таких детей надо собрать в городском лагере. Это школа, в которую ты ходишь в учебном году. То же здание. А городской лагерь позволяет тебе ходить в неё ещё и летом. Это очень удобно. Тридцатого августа заканчивается последняя смена городского лагеря. Приходит первое сентября, а ты никуда не уезжал, следовательно, тебе не надо ниоткуда возвращаться. И для учителей это тоже очень удобно. Раньше у них были длинные отпуска, в которые им надо было уходить, что то в них делать. На целое лето расставаться со своими воспитанниками. А городской лагерь позволял никому ни с кем не расставаться. Все опять вместе. Воспитание продолжается!

В нашу школу привезли железные кровати, которые мы разгружали в конце мая на уроках физкультуры. Придя в городской лагерь, мы увидели их ещё раз. Они были установлены в классах. В тех классах, где мы учились. Классы стали палатами, где мы должны были спать днём. Это называлось тихий час. Так тихий час стал самым страшным часом в моей жизни и жизни некоторых моих друзей.

Наша палата располагалась в классе немецкого языка. Раньше я никогда не был в этом классе. Это оказалось моим первым знакомством с немецким языком. В классе немецкого языка было много плакатов. Немецкие слова, какая то странная башня. Может быть, нас специально поселили в этот класс? Как немцы пытали советских разведчиков, так и нас пытали в этом классе. Воспоминания об этой палате — самые жуткие воспоминания моего детства. Я закончил четвёртый класс и с первого сентября переходил в пятый. Видимо количества четвероклассников не хватало для полноценного отряда, а, может, это было сделано с какими то иными целями, но в наш отряд оказались записаны еще несколько мальчишек из более старших классов. Один или два — из шестого, а ещё двое — из восьмого или, возможно, даже девятого классов. Или они были второгодники? Я не знаю. В школе я их больше не видел, да и признаться не горел желанием увидеть. Они отличались от нас, будущих пятиклассников, как кашалот отличается от трески. Они были просто огромными. Мне казалось, что они были здоровее взрослых. Здоровее моего отца. И точно больше моей мамы. Это были огромные толстые битюги. С толстыми ногами, с огромными животами. Почему я помню про животы? Потому что на тихом часе надо было раздеваться. Раздеваться до трусов и маек с бретельками. Старшие почти не участвовали в издевательствах. Так мне казалось тогда. Дело в том, что мой малолетний мозг не понимал, что некоторые слова, взгляды тоже являются поступками. Мой мозг реагировал только на сам поступок. Когда два кашалота держали моего друга за ноги и за руки, а шестиклассник прыгал ногами ему на живот, то я видел это и реагировал на это. В общем, нам надо было продержаться один час. Только один час. Этот час назывался ТИХИЙ.

Так придумали взрослые. Взрослые, которые очень любят это слово. Тихий ребенок, тихий час, тихий океан. Мы ждали наступления этого часа. Нет, не так. Сначала мы просто жили. Потом мы начали жить до наступления тихого часа и после. Потом мы ждали, что он опять наступит. Ждали, когда завтракали с мамой. Потом мама отводила нас в лагерь. Почему молчишь, что то случилось? Спрашивала меня мама. Я не мог ей ничего ответить, потому что я ждал наступления тихого часа. А чем мама могла помочь мне? Ведь всё было уже определено. Она всё равно отведет меня в лагерь, а тихий час всё равно наступит. Он не может не наступить. Потом мы уже ждали тихий час вечером, когда засыпали дома в своих кроватях. Мы ждали, что только одна ночь, потом один завтрак и одна половина дня отделяет нас от Тихого часа. Часа, размером с жизнь. И нам нужно было преодолеть его! Пройти, удержаться, выжить. Или наоборот. Наоборот — стать невидимыми, не видеть ничего и никого, быть как кровать, как простынь. Это состояние могло помочь. Мы видели, что некоторым детям удаётся именно это состояние. Тогда они остаются незамеченными, и все пытки достаются не им. Пытки достаются другим детям. Тем, которые оказались замеченными. Почему они оказались замеченными? Потому что выглядели приметно. Потому что у них была более приметная внешность. Более приметная одежда, более приметное поведение. Например, они возмущались или пытались защитить свою честь. Или честь своих друзей. Или они заступались за тех, за кого нельзя было заступаться. Поэтому их держали за руки и за ноги, а садист шестиклассник прыгал им с кровати на живот. Им поэтому было больно, и мы видели, как им больно. И как им стыдно.

Его звали Павел Корчагин. Имя и фамилия героя гражданской войны. И он был горнистом нашего отряда. Он трубил в горн, что, наверное, очень нравилось директору лагеря… э… школы. Поэтому он приносил горн с собой в палату. Которая раньше была кабинетом немецкого языка. И этим горном он мог сделать тебе всё что угодно. Он мог сделать святотатство. Однажды он снял с горна алую материю и вытер ею ноги. Вся палата замерла. Он вытер горном свои длинные голые стопы, и мы поняли, что он может сделать с нами всё что угодно, и ему за это ничего не будет. Ничего и ни от кого. Ни от каких сил. Цыганистый тип. Он был очень загорелым. С очень длинными ногами. За этот месяц я знал о нём очень многое. Я знал, где он живёт. Он жил в длинном двухэтажном доме, куда заселяли тех, кто приехал в Москву работать. И я больше всего боялся, что, проходя с мамой мимо его дома, я встречу его, и он посмотрит на меня. Он посмотрит на меня и мне будет очень стыдно. Очень стыдно, потому что он мой палач. Мне будет очень стыдно, что мой палач посмотрит на меня. И увидит мою маму. Увидит нас вместе с мамой.

Дойдя до этого воспоминания, я поразился тому, на какое количество постановок назад Учителю удалось вернуть меня. Я увидел камни, которые стали родоначальниками целых ветвей вариантов. Эти камни стали каменными дебрями, в которых я блуждал, не помня места, откуда вошёл в них. Я вспомнил, что соревнование, на которое он натолкнул меня, возникало и продолжалось в моей жизни не однажды. Одно из них касалось моей научной работы. Я окунулся в неё с головой. Зарегистрировал и вёл специальный Интернет ресурс, на котором хотел вести научные диспуты и накапливать самое лучшее, что есть по этой теме. Я вспомнил, как много труда и времени вложил в свою научную работу. И как начал замечать, что некоторые авторы соревнуются лично со мной. Точнее с любой мыслью, которую они слышат от меня. О чём было это соревнование? В чём я соревновался с ними? Что привело мой портал и наши диспуты в одно из наиболее ожесточённых сражений в Интернете?

Постепенно мы с моими друзьями осознали, что остались в меньшинстве против толпы агрессивных людей. Эти люди начали не просто поливать меня грязью, а делали этот так, как будто я стал для них олицетворением мирового зла. Они обвиняли меня в каких то надуманных и невероятных подлостях, которые не могли даже прийти мне в голову. Я даже не мог себе представить, что человеческие мотивы могут быть такими, какие они приписывали мне. История кончилась тем, что большая половина авторов покинула мой портал, и после полугодовых мытарств по Интернету, образовала свой. Это была пародия, но люди были уверены в ней. Уверены в том, что начатая мной тема должна отражаться именно так. Они начали вкладывать туда своё время, сидели там сутками. Среди них нашлись программисты и профессионалы по продвижению в Интернет. Мы начали ответную рекламную компанию. То, что делалось против моего портала, наверное, и называется чёрным пиаром. Постепенно весь Интернет узнал о нашей проблеме, нашем «соревновании» и моей мифической «подлости». Я ходил бледный, и моё здоровье ухудшилось. Сначала я ещё читал их портал, но потом перестал читать, потому что убедился в полной дебильности того, что там писалось. Истерия набирала обороты. Количество авторов этого ресурса перевалило всякие разумные пределы. Девяносто процентов этих людей не видели меня никогда в своей жизни. При этом они были точно уверены, что я являюсь причиной их страданий. Среди этих людей были и научные работники.

Этот портал продолжал работать в течение нескольких лет! Несколько лет люди исходили слюной и желчью. Некоторые приходили на ресурс, с которого всё началось, и пытались доказать, что прав не я, а они. Это были не аргументы. Это были не авторы. Это были какие–то зомби. Некоторых из них по одному тону их высказываний можно было диагностировать как идиотов. Я запомнил нескольких из них. Один носил фамилию или Фрёлих или Рёрих. Почему Рёрих? Я очень надеюсь, что он не имеет отношения к уважаемой мной плеяде художников и писателей, творчество которых я очень ценю. Этот Рёрих Фрёлих ссылался на свои научные статьи, которые были написаны им по–английски, и размещены на никому неизвестном, но платном англоязычном сайте. Каждая его статья почему то стоила 40 долларов. Найти их было абсолютно невозможно, если бы он не поставил нам ссылки. Более того, эти статьи были совершенно не читаемы и не имели никакого отношения к проблеме. Более закрытого и упёртого типа, чем этот Рёрих Фрёлих я не встречал в своей жизни. Второй — это человек, который собственно и возглавил «соревнование» в Интернет. Программист, работавший в Жёлтых страницах. Этот товарищ в своё рабочее время делал сайты и продавал их на сторону. Один такой сайт я и имел глупость купить у него в самом начале этой истории. Продав мне сайт, он создал тот второй ресурс. У него тоже было странное имя. Его звали как известного советского клоуна — Олег Попов. Как я понял, всё рабочее и свободное время он посвящал тому, чтобы висеть на своём или на моём портале, где у него было несколько никнеймов. Или чтобы размещать на свой ресурс ссылки. Это была маниакальность. Я уверен, что на его рабочем компьютере стояла какая–то специальная программа, чтобы начальство не узнало, что он делает в сети за их счёт.

Дальше у меня идёт группа довольно странных записей, судя по которым ко мне вернулась моя способность «рассуждать». Это записи &gt;о том, что заявления Учителя вызвали у меня с одной стороны ряд вопросов, а с другой стороны показались мне менее глубокими, чем мои собственные. Уважаемый Игорь, мысленно обращаюсь я к себе, читай, вспоминай и стыдись.

Я озвучил, что даже начинающий ученик имеет право сказать, что знает правила Го. Я хотел продолжить эту мысль, но Учитель не дал мне это сделать.

— Подожди, куда ты полетел, — остановил он меня. — Мало ли что может сказать ученик? Сказать можно всё, что заблагорассудится. Вот ты. Давай возьмём тебя. Ты отличаешься от меня тем, что можешь сказать кому угодно всё что угодно, называя это правдой. Я же одному говорю одно, а другому — другое. И кое кто, тот, кто не понимает, почему это так, назовёт это ложью. И, в общем, будет даже прав, но сам не будет понимать, где он прав и в чём. Откуда ты вообще выкопал начинающего ученика? Ученик и учитель — это соседние ступени. Какие ещё ступени тебе нужны? Оглянись, есть тут кто то кроме тебя и меня? С кем ты собрался опять соревноваться? И на ком ты собрался эти ступени нарезать?

— Да, я это и хотел сказать, — почти прервал я его. — Я хотел сказать, понимает ли ученик правила? Это подобно знанию о том, что вода кипит при 100 градусах. Но почему она кипит, и что есть кипение? Ты сказал мне, что рассказываешь правила самому себе. Мол, если бы ты рассказывал их кому то ещё, то получалось бы, что ты их не знаешь. «А это не так». Думаю, твоя формулировка не верна. Ты знаешь правила. Но только правила. И рассказывая их вновь и вновь, ты пытаешься каждый раз постичь их суть.

Физик может в сотый раз рассказывать новым ученикам о кипении воды, — мне показалось, что я ушёл от слова начинающие. — Ученики на самом начальном уровне усвоят только видимость. Учитель же, говоря самые простые вещи, будет размышлять об искусственности самой шкалы Цельсия, об основах теплообмена, изменении агрегатных состояний в условиях земной атмосферы и фундаментальных принципах материи, имеющих именно такие свойства.

Го начинается с пустой доски, это первое правило, говоришь ты. Обсуждение пустой доски и степени её пустоты — это, на мой взгляд, поверхностный уровень. Возможно, близкий ученику, но не самый глубокий. С чего начинается кипение воды? С зажжения огня? Или с зарождения вселенной с атомами водорода и кислорода, с присущими им свойствами? А, может быть, кипение начинается еще раньше — с возникновения идеи или Высшей идеи? «Го начинается с пустой доски». Только одно наличие доски — это уже предмет для глубочайшего анализа. Игра Го есть только на доске, а за доской её нет. Игра начинается с того, что Го устанавливает новую доску. Только вот как он это делает? Наличие доски — основополагающего упорядочивающего начала — даёт нам возможность хотя бы помыслить о том, что на этой доске делать, что на ней должно, а что не должно лежать.

Я повращал глазами, отыскивая ход продолжения.

— Кстати, Го может начинаться и не с пустой доски. Я давно хотел спросить тебя, правда ли, что в древности, партии начинались с заданных позиций? С выставленными определенным образом на перекрёстках разметки камнями? Позже, скорее всего, должен был быть период, когда партии начинались с совершенно одинаковых первых постановок. И только теперь мастера играют «с чистого листа». А если игра идёт с учеником? Она ведь может начинаться с выставленного задания? Неужели это всё не Го? — я кожей спины чувствовал, как меня понесло. — Ты совместил понятие игры Го и искусства Го в одном слове «Го». Я говорю об этом, потому что Го — это как раз о соединении и разъединении, если не видеть, как и где разделяется, то соединение будет без понимания. Собственно, партия игры Го начинается с пустой доски, но искусство Го неизвестно с чего начинается. Возможно даже с пустой Вселенной. Доска для партии — это лишь средство для понимания. Ведь и с выставленными на доску тапочками или фантиками тоже можно играть? Это будет иметь отдалённое отношение к Го, но многие люди именно так играют в свое «жизненное Го». Это не Го, но, тем не менее, в него играют. Я бы сделал вывод о том, что без доски не может быть Го. Это первое. А вот уже далее — следующий вывод. На доске может быть всё, что угодно. И у большинства людей там — непонятно что. Если я хочу стать мастером, понять суть игры (а, возможно, и жизни) или хотя бы сыграть красивую партию, мне следует иметь чистую доску. Ведь что такое доска? Это пространство возможностей, об этом тоже надо будет отдельно поговорить с тобой. Чем менее она загромождена, тем больше возможностей.

Удивительно, но он не стал перебивать меня. Он дослушал меня до конца, до того самого момента, когда я перестал быть уверен, что собирался вывалить именно столько, сколько вывалил.

— Я вижу, что ты, наконец, добрался до компьютера, и поэтому смог привести в порядок свои записи. Предлагаю тебе перебраться на коврик, давай посмотрим, что ещё стоит на твоей доске!

Го учит видеть!

Эта глава продолжает знакомить читателя с методами Учителя Игоря. Вот, пожалуй, и всё, что можно сказать об этой главе.

Я снял футболку и перебрался на коврик. Учитель закрыл форточку, упорядочил что то в комнате и присел рядом со мной. — Дедушки — слабые. Бабушки — сильные, — резюмировал он наблюдения моей спины.

— У меня или вообще? — спросил я, не поднимая головы.

— В пересечении твоих родов женщины в парах дедушка бабушка стали лидерами. Так образовалось твоё женское. В тебе соединились сильные женские личности. И они очень захотели воплотиться. Инстинкт реализации сильнее, чем инстинкт размножения. Но желание реализоваться исключительно в свой пол знак ложного лидера. Твой отец оказался сильнее, чем мог бы. Появился мальчик. Но желание бабушек всё равно было слишком сильным. И оно стало более проявленным, чем нужно. Энергия этого проявленного съела энергию намерения. Понимаешь, рождение тебя как мальчика было для бабушек катастрофой всех надежд и желаний. Это был сильный удар по тому, кто был силён и находился в основании. Своим намерением и через своё восприятие они смогли изменить твою изначальную природу. И она стала более женственной. Я вижу, как это отразилось и на сознании и на теле.

— Скажи, — спросил я, — на какие именно точки ты сейчас надавил?

— На передние перекрёстки. А камни поставил — на задние. Низ — это основа. Эманация живёт в крестце. Очень глубоко. Мы даже не знаем насколько глубоко. А эмоция — в груди. Её легко пробудить.

— Внизу больнее, — простонал я.

— Конечно. Спереди я выявил проявленное. Спереди у нас пустая доска, о которой мы обычно не знаем. Уже расчерченная. Некоторым образом, предопределённая. А про то, что у нас сзади, мы не знаем совсем. Это наш фундамент. Панцирь, если угодно. Нельзя построить дом, не учитывая фундамента. Также, как нельзя построить камни, не имея глаз. Я немного изменил твой фундамент, чтобы компенсировать действие бабушек. У маленького мальчика было мало сил, он не мог противостоять двум линиям своих родов. Но сейчас в его силах выбрать, хоть в нём и живут две линии. Можно пойти по левой, можно пойти по правой. Можно выбрать свой путь! Стать хозяином своей судьбы.

— Расскажи о каждом камне, который ты поставил мне.

— Камень стоит на правой ягодице. С внешней стороны находится дедушка. С внутренней — бабушка. Поэтому камень стоит на важном пересечении.

— Это род моего отца?

— Это род мамы. Наверху треугольника мать. Слева с внутренней стороны — бабушка по линии отца, а с внешней — дедушка. Это род отца. На правой стороне в районе почек стоит камень с медным наконечником. Более горячий. Более проявленный. Правая сторона — холодная, хотя в обычной жизни ты действуешь правой стороной. На левой, горячей стороне, стоит камень с белой ручкой. И теперь один из них, как маленький горячий глаз на холодной стороне. А другой — как холодненький блестящий глаз на горячей стороне. Итого — два глаза.

Я спиной чувствовал, как он довольно улыбается.

— Когда я лежал на спине, ты надавил на солнечное сплетение, сказав, что в этой точке соединились два рода. Было действительно очень больно. И боль так и не уменьшилась. Это так только у меня? Есть люди, у которых по–другому?

— Это не точка, а перекрёсток. Людей, у который по другому, очень мало. Так же, как детей, которые не плачут по ночам. Любая болезнь ребёнка хотя бы до семи лет — это болезнь их родителей. Болезнь мировоззрения их родителей. Не дети для нас, а мы для них являемся опорой. Это подобно тому, как на доске Го сильные камни порождают слабые. А не наоборот. И поэтому являются для них опорой. Если что то криво в фундаменте, здание покосится, в нём пойдут трещины. Если что то криво в начале игры, вся партия пойдёт наперекосяк.

Он потрогал пальцами стоящие на мне камни.

— Сейчас с правой стороны камень начал двигаться. А с левой хочет немного постоять.

— С левой или с правой?

— Мои лево и право сейчас другие. Они отличаются от твоих.

— Я согласен, что ещё не живу, а борюсь с чем–то. До этого разговора мне казалось, что я борюсь сам с собой. Может поэтому в моей жизни всё так медленно? Сколько камням ещё стоять?

— Столько, сколько ты ещё собираешься не принимать свою левую сторону. Свою мужскую сторону.

— Что значит принять левую сторону? Я сейчас лежу на животе, а чувствую, что фактически лежу на правой стороне. Я сейчас чётко чувствую, что я лежу именно на правой стороне!

— Моя знакомая из за проблем с родом отрицает в себе всё, что находится ниже грудины. Она может думать, она способна даже на эмоции. Но свой низ, свою основу она не принимает. Эманации для свершения жизни, для основы жизни, находятся внизу. А ты можешь пока принять только женскую сторону себя. Потому что она привычна и ещё поддерживается энергией бабушек. Так как они хотели девочку. А твоя сторона — это ты. Сторона, с которой ты родился. Есть слои глубже этих фраз. Тебе пора принять себя как мужчину. Не как маленького мальчика. А как мужчину. Взять на себя ответственность за то, что ты мужчина очень тяжело.

— Но как я могу это сделать?!

— Ход вперёд — человек. Ход назад — зверь. Всего лишь один шаг принятия себя. Принятия ответственности за себя и других. Потому что за мужчиной всегда есть женщина, ребёнок, дом, пещера. Пусть женщина иногда сильнее мужчины, но мужчина — защитник, — он многозначительно помолчал. — Ну вот, камни слева зашевелились. Когда я поставил их на ягодицы, красных пятен не было. Позже под камнями в районе почек образовались два красных пятна. Теперь эти пятна полностью ушли. А камни двинулись. Сейчас мы снимем бабушек слева.

— Всё?

— Я сейчас положу руки на грудь, ты попробуешь вдохнуть и почувствовать, насколько твоя левая сторона отличается от правой. &gt;Вдох! — он нажал мне руками на грудную клетку. — Чувствуешь? А теперь попробуй вдохнуть левой!

Я попробовал вдохнуть левой стороной, чтобы лёгкими поднять его руки, но почувствовал насколько она слабее правой стороны.

— Как же мне обрести левую сторону?

— А ты попробуй смотреть не правым глазам, а левым. И попробуй наполнить левую сторону вниманием. Там же никого нет. Нет ни тебя, ни твоего сознания. Как только там появится кто то, ты обретёшь левую сторону.

— Именно это называется обретением целостности самого себя?

— Ответь сам на свой вопрос, — предложил он, — но пока будешь отвечать, имей в виду, что ещё существует верхняя, нижняя сторона и центр доски. Помни, что на доске что то можно делать только построенными камнями. Поэтому любая стычка, любое соприкосновение с противником должны решать самую главную задачу — построить камни. Противник может ставить какую угодно задачу, это его дело, а мы должны успеть построить камни. Наши камни не должны пребывать в слабом или засыпанном состоянии. Поэтому выходить из окружения — фундаментальная идея Го. В начале партии мы должны добиваться, чтобы наши камни торчали в центр доски. В центре доски торчать необязательно, а вот торчать в центр доски — необходимо. Мы ничего не можем делать с нашим противником, пока не поймём систему его слабостей. Как только система его слабостей для нас становится видна и понятна, мы должны не откладывая взяться за его разнос. Разнося противника, мы должны вспомнить про первые принципы. А именно, что наши камни не должны быть недостроенные или засыпанные — это опять важнее, чем даже разнести противника. Никакой разнос не стоит наших ослабленных и растерзанных камней. Зоны, области и владения вторичны по сравнению с тем, что я сейчас перечислил. Играя или сражаясь так, как я говорю, ты не сможешь остаться без территории. Она не сможет не перейти под твоё управление и контроль. О территории не надо думать, поскольку она окажется у того, у кого сильные и влиятельные камни. Территория любит сильные и влиятельные камни и тяготеет перейти под них.

Он произнёс всё это очень быстро. Одним монолитным куском. Если бы я не был подготовлен к этому всем предыдущим опытом наших взаимодействий, то я бы пропустил это мимо ушей. Я моментально схватил блокнот, и с помощью одной из своих дежурных авторучек записал всё, произнесённое им.

«Выходить из окружения — фундаментальная идея Го». Ведь я уже слышал от него эту фразу! Я вспомнил один из вечеров, когда мы грелись на майском солнышке.

— Как у тебя складываются отношения с твоими противниками? — как всегда неожиданно спросил он меня. Сказать, что его вопрос застал меня тогда с разинутым ртом — значит не сказать ничего.

— Не объясняй, я догадался по некоторым твоим репликам и по выражению твоего лица, — попытался отшутиться он.

Надо ли говорить, что мои попытки вспомнить свои реплики, а также выражение своего лица ни тогда, ни после, ни к чему меня не привели. Я действительно задумался, откуда он мог узнать о моих противниках. С моей стороны утечки информации быть не могло».

— Как Го учит видеть? — спросил я его, после того, как поднялся с коврика и пересел за стол.

— Поэтапно, — улыбнулся Учитель. — Здесь, как и везде, есть свои этапы, и ты должен честно и без спешки пройти их все. Это хорошо, что мы занялись игрой на доске. Вот, возьми её, и положи на столик перед нами. Пусть она помогает нам говорить. Как и всем в этом мире Го можно заниматься неправильно, и лишь терять на этом время, а можно заниматься так, чтобы приблизиться к пониманию.

— Но разве играя по правилам Го, я не буду продвигаться к мастерству?

— К мастерству в чём? — он посмотрел на меня. — К мастерству соблюдения правил? Это слишком формально и поэтому бессмысленно. Или мастерство будет проявляться в улучшении игрового результата? В более выгодном для тебя соотношении окружённых перекрёстков игрового поля и съеденных тобой камней противника?

Ты нашёл достаточно близкое к смыслу слово — мастерство. Но мастерство и должно тогда стать стержнем, на который будет накручиваться результат. Ведь можно умело окружать на доске и умело строить глаза из камней. Но при этом не знать о своих собственных глазах и не уметь пользоваться ими. И что, мы назовём это мастерством?

Упоминание глаз дало мне возможность вернуть разговор к тому перекрёстку, с которого я его начал.

— Что значит знать о своих собственных глазах и уметь пользоваться ими? — спросил я его.

— Это первый этап, — ответил Учитель. — Чтобы когда нибудь научиться видеть, надо уже сейчас учиться смотреть. Учиться пользоваться своими собственными глазами. Это хорошо, когда мы способны выслушать чужое мнение. Но когда чужое мнение подменяет нам собственное восприятие — это другое. Современный мир устроен так, чтобы человек вообще забыл о том, что у него есть собственное восприятие. Я уже говорил тебе когда то о временах, когда наши предки сумели одержать очень серьёзные победы и закрепиться на этой земле. Те, против кого они одержали их, поняли, что пока люди обладают живым восприятием с ними ничего нельзя сделать. Эти силы ждут того часа, когда люди ослепят сами себя. В Го это называется выколоть себе глаза. Вот смотри.

Он поставил на доску два десятка камней. Одни камни окружили другие, но окружённые держали строй, напоминающий глаза. Эти глаза были разделены перемычкой, за это отвечал один из камней.

— Видишь? — Учитель посмотрел на меня. — Перемычка, нос, должен быть того же цвета, что и другие камни, образующие глазной строй. Если перемычка будет другого цвета, то это будет совсем другая история и закончится она трагически для окружённых.

Он поменял камень перемычку на камень противоположного цвета. А затем поставил камень прямо в глаз.

— Видишь, по правилам Го я могу теперь сделать так, — пояснил он свою постановку. — Могу, так как благодаря камню перемычке у двух этих камней есть свободное дыхание. Но если бы камень перемычка был первоначального цвета, то я не мог бы поставить камень в глаз, так как у него не было бы ни одного свободного дыхания, а окружённые камни имели бы такое свободное дыхание на месте второго глаза. Видишь почему?

Я согласно кивнул головой. Эта позиция не была слишком сложной. Но в том, как он мне сейчас объяснил её, я увидел много новых смыслов.

— Те мрачные силы, у которых наши предки отвоевали право жить на этой земле, ждут того часа, когда люди ослепят сами себя. Достаточно закрыть один из своих глаз. Это можно сделать только камнем своего цвета. Нужно поставить его вот сюда или сюда, — он показал места постановок камнем, взятым из чаши. — Кто угодно может его поставить. Ребёнок, взрослый. Это ведь не трудно — поставить камень. И это не запрещено правилами Го! Это разрешённая правилами постановка. Более того, её легко объяснить. Некуда было поставить камень, а вот тут незанятое свободное место. Согласен?

Он не ждал моего ответа. Это был риторический вопрос. — И добавлю, — он понизил тембр голоса, — что если в этом мире ничего не переменится, то этот камень уже не за горами. Древние люди накопили колоссальный потенциал, так как тысячелетиями они были единственным живыми существами на планете, которые были готовы воспринимать чудеса мира. Не проверять, не разрушать их, а именно воспринимать!

Его глаза многозначительно сверкнули.

— Поэтому они явились свидетелями многих тайн, и именно поэтому им многое было дано. Наши предки были могучими существами! И они не подменяли главного второстепенным! Современный человек — другой.

Он закончил говорить. Возникла пауза. Вторить ему было трудно, поэтому я задал один из своих вопросов.

— А что может быть примером второстепенного? — спросил я.

— Если мои камни решат, что главное для них это размножаться на этой доске, то это будет примером, когда второстепенное подменило главное.

— А разве ты не размножаешь камни, когда ставишь новые?

— Размножаю. Но, кроме этого, делаю много другого. И среди этого другого я не забываю делать главное. Я добиваюсь того, что мои камни могут не только вставать на доску, стоять на доске или сниматься с неё. Я добиваюсь того, что мои камни становятся зрячими. И тогда у них появляется место, где они могут размножаться. Размножаться, без риска быть снятыми вместе со всем своим потомством. Более того, зрячие камни сами находят новые места, и сами их удерживают!

Я откинулся на спинку стула. Это было сильно. Ему удалось связать в моём сознании освоение доски и освоение земли. И это стало возможным благодаря тому, что у него самого это было связано!

У меня накопилось много заметок с пометками «Го учит видеть», датированных разными периодами. Я помню время, когда эта тема занимала меня очень сильно. Когда нибудь я возьмусь за её полный разбор. Пока же я подготовил несколько диалогов, которые кажутся мне опорными.

— Помнишь, ты говорил мне, что есть этапы совершенствования восприятия? — однажды спросил я его, подгадав удачный момент.

— Мне не обязательно помнить, — ответил он. — На память вынуждены полагаться те, у которых восприятие не развито. Отсюда проистекают жалобы на то, что память с годами ухудшается. Отчасти это верно. Память действительно может ухудшаться с годами. Но восприятие может совершенствоваться, — он задумался. — Ты не раз замечал, и это удивляло тебя, что я помню сыгранные партии, и даже могу показать тебе тот или иной кусок из них по прошествии достаточно длительного времени? Как ты объяснишь эту мою способность?

— Имея большой опыт, ты иногда автоматически запоминаешь те позиции, которые встречаешь в игре, — ответил я.

— Если ты хочешь развивать своё восприятие, то надолго забудь слово автоматически. Автомат — это движение по чужому лекалу. Я помню свои партии не потому, что запоминаю их. Мне не надо использовать для этого свою память. Твои и мои постановки записываются на сферу восприятия. Чем больше эта сфера, тем больше информации может находиться на ней.

— Как информация записывается на сферу восприятия? — спросил я.

— Записывается — это возможно не совсем точное слово, — подумав, ответил он. — Информация скорее осаждается, оседает на неё. Это происходит естественным путём, и поэтому не затрачивает усилий. Этот процесс можно уподобить оседанию пыли на источник электростатического напряжения. Но в отличие от пыли информация не поражает сферу восприятия. Это подобно тому, как пчёлы и мухи, прилетевшие на запах цветка, не поражают и не уничтожают его. На один и тот же цветок за световой день различные насекомые садятся тысячи раз, но цветок на следующий день такой же свежий, как и накануне. Обрати на это внимание. Информация забивает память, но не может утомить восприятие. Восприятие — это правильный вектор взаимоотношения с миром. Это приёмник, но одновременно — излучатель. Восприятие — самое сложное, что есть у живых существ. Это один из главных органов, благодаря которому живое может вообще существовать в неживом. Но перейдём к твоему вопросу, а то мы далеко уйдём от него.

Он замолчал, и у меня создалось впечатление, что он осматривает мой вопрос с помощью умозрения, важность которого он всегда подчёркивал. Хочу отметить, что я научился не перебивать его в такие моменты. Он называл их интервалами, и ему удалось привить мне понятие о ценности интервалов в наших разговорах.

Вождь ставил камень и говорил: «Го!» Так незаметный для кого–то перекрёсток путей становился заметным.

— В работе с восприятием, — продолжил Учитель, — наиболее важен первый этап. Именно он отвечает за то, чтобы восприятие начало развиваться и в дальнейшем совершенствоваться. Этот этап можно назвать манёвром. Манёвр заключается в том, чтобы позволить своим глазам смотреть на мир и воспринимать его. Когда ты научишься это делать, ты сам увидишь, какой это перевал. Потом ты увидишь, что лишь немногие люди, из тех, что окружают тебя, способны на это. А может быть, ты даже не увидишь никого, кто может это делать вообще. Ведь люди не смотрят на мир своими глазами. Их глаза отключены от восприятия. Их глаза движутся в соответствии с лекалами, которые я не раз поминал при тебе. Их глаза стали автоматами, и управляют этими автоматами отнюдь не они сами, — он сделал многозначительную паузу. — Сфера восприятия формируется всеми органами чувств. Уши здесь не менее важны, чем глаза. Но если мы говорим об этапности, то начинать стоит с глаз. Когда мы занимаемся с тобой Го на доске, то я учу тебя осматривать доску. Осматривать доску — это упрощение. Осматривать надо и камни, и интервалы между камнями. Никогда нельзя полностью перечислить то, что нужно осматривать. Этот список всегда будет неполным. И в этом заключён секрет восприятия. Восприятие нацелено на большее. И поэтому оно способно находить невидимое и скрытое. Он помолчал. Я не пошевелился.

— Помнишь, я говорил тебе, что благодаря развитому восприятию люди древности одерживали победы над могущественными и опасными противниками? Восприятие делает противника и его усилия видимыми. А если ты видишь своего противника, и видишь все его действия, то справится с ним уже другая задача. Настоящий, смертельный противник, всегда невидим. Мышка не сможет при всём своём желании точно описать кошку. Кошка — это молния. Это страшные кинжалы. Кошка вооружена десятками страшных кинжалов — максимум того, что может рассказать опытная мышь, которая спаслась от кошачьих когтей. Но простая мышь не видит кошку. Она не видит, как кошка сидит и сверху изучает её. Мышка даже не подозревает, что кошка так велика и неподвижна. Она уверена, что кошка произведёт шум, шуршание, и мышка успеет заметить и убежать от неё. Но мышка никогда не видела кошку. И ничего не знает о её повадках. Кошка же — хищник. И она знает многое. В том числе и о восприятии.

Приведённый пример показался мне интересным. Вместе с тем, он был прост. Я люблю кошек и могу подолгу наблюдать за их повадками. Теперь я увидел, что не просто так тратил своё время. Мне захотелось многое добавить к сказанному им, но я решил сдержаться и сделать большую постановку.

— Как люди древности развивали и оттачивали своё восприятие?

— В том числе с помощью Го. Но всех методов людей прошлого мы не знаем. После того, как цивилизационный вектор изменил свою направленность, многие из этих методов перестали интересовать людей. Поэтому многое можно считать утерянным безвозвратно.

— А как люди древности делали это с помощью Го? — задал я следующий вопрос.

— Го не было для них самоцелью. И даже не было основным инструментом. Го было уделом вождей, как я уже не раз говорил тебе. Вождь ставил камни не только на специально расчерченную поверхность, — он сделал жест рукой по направлению к доске. — Камень мог знаменовать собой границу владения, а мог означать его центр. Постановкой камня привлекалось внимание всех членов племени. Многое понималось из контекста ситуации. Камнями вождь обозначал также важнейшие перекрёстки. И эти знаки могли читать и свои и враги. Если требовалось собрать груду камней, то к камню, поставленному вождём, каждый ставил столько камней, сколько было нужно, чтобы груда была заметна далеко окрест. Именно так образовались оборонительные стены и первые крепости. Отсюда в русском языке слова огораживать, городить, изгородь, город. Вождь ставил камень и говорил: «Го!» Так незаметный для кого–то перекрёсток путей становился заметным. Так Го учило видеть!

Это было неожиданно и ново, и вместе с тем, это показалось мне естественным. Я как будто собственными глазами увидел сказанное им. Мне показалось, что он заметил моё соединение с его рассказом.

— Если же вождь метал камень, — продолжил он, — то все члены племени метали свои камни туда, куда летел камень вождя. Поэтому камень вождя всякий раз превращался в ураган камней. Обрати внимание, что если один человек имеет могучее восприятие, а коллектив людей поддерживается в порядке, то это уже мощная боевая система. И то, что я рассказал тебе сейчас — не единственное искусство, которым владели люди древности.

Эта новая иллюстрация многое соединила во мне. Древние люди ещё меньше стали представляться мне примитивными и низкоорганизованными существами. Я неожиданно для себя нашёл подтверждение многим обычаям, корни которых я раньше не понимал.

По дырам не лазить!

В этой главе Игоря приглашают посетить собрание людей, играющих в го. В конце главы приводятся новые данные о пещере, упоминаемой в начале книги.

После первого похода в пещеру Видящих, я был вынужден уехать в Москву. Мы довольно долго не повторяли его. Хотя я неоднократно предпринимал попытки либо подбить Учителя к этому, либо хотя бы склонить в эту сторону. Наконец, мне показалось, что у меня что то получается. Я почти выбил из него обещание повторить посещение пещеры. «Уладив» ситуацию с ним, я решил подтянуть своих хвосты в Москве, чтобы и оттуда не было помехи будущей экспедиции. Я планировал закончить свои дела и в субботу утром первым рейсом вылететь обратно. Я решил построить наш будущий разговор так, чтобы выяснить, где мы были на самом деле. Что я видел. И что я должен был видеть. Рассказы о людях древности поразили меня своей панорамностью. У меня родилась идея, что внутри пещеры может находиться один из таких людей, находящийся в особом состоянии. На основании рассказов Учителя я предположил, что человек, обладающий огромным накопленным при жизни восприятием, может пользоваться этим восприятием и после своей смерти. Эта идея не казалась мне невероятной. Возможно, это восприятие действовало в районе пещеры или только внутри неё. Восприятие этого древнего человека могло создавать особое поле, оказывающее влияние на живые и даже неживые объекты. В течение недели я тщательно писал и редактировал свои вопросы. В том числе, вопрос о том, кто ходит в эту пещеру кроме Учителя, и почему её нет на основных туристических картах. Далее я собирался выучить все вопросы таким образом, чтобы задавать их, не сбиваясь его ответами. Я планировал задать каждый вопрос несколько раз в разные моменты нашего обсуждения. Немного видоизменяя вопрос так, чтобы это не бросалось в глаза. Я решил, что к субботе буду непременно готов, и что смогу, в конце концов, посмотреть все вопросы в самолёте. Однако обстоятельства сложились так, что я смог вылететь только через две недели. Этот срок оказался таким, что моё несгибаемое намерение задать именно такие вопросы и именно в таком порядке начало меня понемногу покидать. Некоторые из них перестали казаться мне настолько важными, как две недели назад. А вместо других у меня начали всплывать новые вопросы, на которые мне уже не хватало времени на осмысление и подготовку. Несмотря на всё это, я принял решение лететь и разговаривать. В конце концов, рассуждал я, у меня будет почти двое суток, в течение которых я обязательно выкрою пару часов для того, чтобы привести в порядок свои старые мысли, а также новые заметки, случись, такие будут.

Когда я в своих чёрных горных ботинках протопал по асфальтовой дорожке, ведущей мимо магазина к дому Учителя, то я представлял себе, насколько нелепо выгляжу со стороны. Мой туристический рюкзак, который я, на всякий случай взял с собой, был явно великоват. Я взял его на тот случай, если мы снова пойдём в пещеру. Мне очень не хотелось оказаться там второй раз неподготовленным и технически безоружным. Так, на самое дно рюкзака, я положил счётчик радиационного излучения, а также ещё несколько простых приборов, которые мне казались в тот момент совершенно необходимыми для получения экспериментальных данных. Рюкзак поэтому оказался, мягко говоря, немного громоздким, и я просто кожей спины чувствовал, как он бросается в глаза всем встречным и поперечным. В руках я нёс спортивную сумку, в которую положил продукты, которые купил по дороге из аэропорта. Почему–то у меня было странное ощущение, что Учителя нет дома. Но когда я пешком поднялся на четвёртый этаж и позвонил в его городскую квартиру, то невольно вздрогнул от неожиданности. Я услышал, что он дома и что он идёт открывать мне. Он достаточно приветливо поздоровался со мной, но ощущение того, что он посмотрел сквозь меня, не покидало меня в первые минуты нашей встречи. Было бы не очень здорово, если бы его заинтересовал мой рюкзак. Я разулся, постарался аккуратно поставить свою ношу, чтобы не греметь ею по полу, и в шерстяных носках прошёл в комнату, в которую он меня пригласил.

— Сегодня и завтра в горах будет плохая погода, — сказал Учитель, заваривая чай. — И поэтому я был вынужден изменить наши планы, — улыбнулся он.

Какое то нехорошее чувство прошло по моему пищеводу сверху вниз. Я как будто ещё в Москве знал, что в этот раз мне не понадобятся ни горные ботинки, ни спальник, ни рюкзак со всей той начинкой, которую я притащил с собой.

— Я решил, что нам сегодня стоит поговорить, — сказал Учитель, отпивая чай из своей чашки.

Он сидел напротив окна, которое было не окном, а застекленным балконным проёмом. Вернее так, за застеклённой дверью был застеклённый балкон. Впрочем, свет дня всё равно не поступал в комнату, так как весь проём был завешан не то чёрным экраном, не то чёрной шторой. Свет шёл лишь от проектора, который стоял за его спиной. А также от витрин с палеонтологическими камнями, которые располагались у самого входа.

— Как ты смотришь на то, чтобы поговорить? — cпросил Учитель драматическим тоном.

— Разве ты не хотел пообщаться со мной? — усмехнулся он.

Я сказал, что действительно очень хотел поговорить, и что у меня есть вопросы, которые я считаю важными и необходимыми для своего дальнейшего обучения.

— Вопросы это очень хорошо, — улыбнулся Учитель. — Плох то ученик, у которого не бывает вопросов. Но сегодня я хотел поговорить о другом. Я хотел поговорить о дырах. Можно сегодня я задам тебе вопрос? — он посмотрел на меня и, как мне показалось, подмигнул. — Как ты думаешь, что должен делать играющий с Го, когда он видит перед собой дыру?

Я немного растерялся. Эта ситуация никак не входила в мои планы. Кроме того, я ещё не успел снять огорчение от того факта, что мы не пойдём в горы в этот раз. Ради чего тогда я вообще летел сюда? Моё раздражение росло, и я ничего не мог с ним поделать. Почему человек марионетка и кто нами играет, подумалось мне. Моё состояние ухудшалось с каждым мгновением. Я пытался бороться с ним усилием мысли, но понимал, что мои попытки тщетны.

— Учитель, скажите, что первично: мысль, состояние или ощущение? — выдавил я из себя.

— Вопрос некорректен, но на сегодня сойдёт, — улыбнулся он. — У разных человеческих типов будет свой ответ на него. У человека головы — мысль. У человека тела — ощущение. У эмоциональной личности — состояние. Теперь сможешь сам ответить на свой вопрос?

Он улыбался и смотрел на меня. В чём заключена несовместимость людей, подумал я про себя и отвёл взгляд. В этот момент я был почти в ярости. Эта ярость накатила на меня словно волна. Мне не нравилось всё. Это комната. Мне не нравился Учитель с его подковырками. И вообще, с чего он взял, что я эмоциональный тип? Мне не нравилось то, что я не выспался ни дома, ни в самолёте. Может быть, это и было главным, что определяло моё состояние. Я даже был готов согласиться с этим. Но внезапно Учитель резко поднялся.

— Нам надо переменить место разговора, — сказал он. — Я приглашаю тебя на прогулку. Мы выходим немедленно!

В моих ушах шумело, но я заставил себя подняться и вышел вместе с ним на лестничную клетку. После прогулки к морю моё настроение, как ни странно улучшилось. Вместо ярости, которая так внезапно охватила меня в квартире Учителя, я чувствовал лишь лёгкую апатию, которая воспринималась мною больше как недосып. Возможно сам воздух небольшого приморского города, прижатого к горам, подействовал на меня освежающе.

— Я подумал, что сегодня вместо гор мы должны сходить к людям, — сказал Учитель, когда мы уже возвращались к дому.

— Что это за люди? — спросил я его, — какое отношение они имеют к Го?

— Эти люди? — переспросил Учитель, — эти люди самые обычные, но при этом самые необычные. Кстати, они думают, что имеют к Го самое непосредственное отношение. Но, на самом деле, также далеки от него, как мы с тобой сегодня далеки от пещеры Видящих. Сначала мы должны пообедать, — закончил он, — ведь эти уважаемые люди вряд ли покормят тебя. Гостеприимство — не самая главная их черта, — он улыбнулся своей искренней и неподдельной улыбкой.

После обеда в небольшом кафе у старого рынка мы отправились на встречу «с людьми». Вообще по долгу своей работы в Москве я имею дело с людьми постоянно. Более того, многие из них платят приличные деньги, чтобы встретиться и просто поговорить со мной. Поэтому я не совру, когда скажу, что принял его идею пойти познакомиться с кем то без особого энтузиазма. Я быстро представил себе одетых в вытянувшиеся и полинялые свитера провинциальных людей, которые нашли себя в узком закрытом и маргинальном кружке. Врядли знакомство с ними могло меня как то или чем то обогатить. Скорее оно могло снизить мою капитализацию. Я — столичный житель, рассекающий самый сложный город в истории цивилизации на дорогом и роскошном авто, да ещё имеющий вход в достаточно серьёзные круги, не мог не рисковать своей репутацией в таких знакомствах. Но, подумал я, если уж эта поездка настолько «не пошла», то возможно одна или две неприятные сцены будут хорошим дополнением к ней. Пусть лучше сегодня, пусть лучше в этот раз, думал я. Всё неприятное до кучи в этот раз, а всё интересное — уже в следующий.

Пройдя несколько улиц и переулков, мы вышли в сквер, на который, видимо, и предполагали выйти. Между дорожками, посыпанными мелким керамзитом, росли красивые кедры с атласских гор. В сквере было установлено много широких и длинных скамеек. Каждая скамейка представляла собой два бетонных полукруга с отверстиями внутри. В эти отверстия были вставлены доски, покрашенные синей краской. Эти скамейки выглядели достаточно уместно в этом дизайне, и казались достаточно удобными, хотя и несколько тяжеловесными. Откуда приходит праздник и куда уходит, вспомнилась мне какая то странная фраза, когда я увидел, как Учитель направляется к человеку, сидящему на скамейке. Это был достаточно полный дядечка в толстом чёрном свитере и голубоватых подозрительных брюках. Эти брюки никак не гармонировали со свитером. Более того, они подчёркивали неуместность того и другого, а также каким то непостижимым образом намекали на свою единственность в гардеробе. Ботинки дядечки на толстой подошве дополняли картину общей социальной депрессии. У дядечки была чёрная, местами плешивая борода. А также животик, по которому можно было сказать, что его обладатель знавал и лучшие времена. На вид ему можно было дать под пятьдесят. Хотя, как потом выяснилось при ближайшем рассмотрении, ему вряд ли было больше тридцати пяти и, таким образом, он мог быть моложе меня на год или два.

— Познакомьтесь, Игорь, это Сергей, — сказал Учитель.

— Сергей, — сказал дядечка как то слишком быстро.

Я сразу оценил эту быстроту. Обычно она является следствием слабого представления о том, что каждый человек, встреченный на твоём пути может стать в последствии ценным ресурсом. Впрочем, как я уже описал выше, ничего другого я не ожидал увидеть от людей, с которыми Учитель решил познакомить меня сегодня. Пока я переживал эту мысль и осматривался по сторонам, к нам подошел незаметный человечек, который говорил быстро и вкрадчиво. Как я понял, его звали Юра.

Постепенно места вокруг скамеек заполнились людьми. Потратив какое–то время на обсуждение, больше напоминающее спор, они постепенно разделились на пары. Один из них, его звали Володя, которому то ли не хватило пары, то ли он остался не согласен с чем то или кем–то, покинул собрание. Его лицо было красным. Я никак не мог поверить в происходящее. Но, тем не менее, это происходило прямо на моих глазах. Все эти люди, которые собрались здесь, пытались играть в Го с помощью фанерных досок, установленных поперёк уличных скамеек. Моё восприятие поначалу отказывалось воспринимать искривленные долголетней неправильной позой спины, ноги положенные на ногу, прокуренный бронхиальный кашель, хрип плохо отрегулированных дыханий. Они брали из треснувших пластмассовых коробок обкусанные пластмассовые фишки и ставили их на свои фанерные поля. Ни у одного из них не было ни правильно хвата, ни попытки взять фишку как либо осознанно. Скрюченные подогнутые мизинцы и безымянные пальцы. Хват лишенный всякой энергии. Некоторые умудрялись ставить фишки щепотью. Я смотрел на их лица. Я не верил своим глазам. Они уверены, что играют с Го? Но как Го может проявиться в их игре? Разве они оставили ему место? Место в своих сердцах, место на своих фанерках? Я оценивал положение фишек на игровых полях. Я сравнивал игровые варианты. Я был готов допустить, что с Го можно играть даже на фанерке. Более того, я готов был допустить это как высшее мастерство. Построить мир на фанерке, и пригласить в этот мир себя! Это новая идея, которая раньше не приходила мне в голову. Такая простая и вместе с тем мощная идея. Построить свой кораблик из бумаги. Домик из прутиков. Мир из коробков. Горный ландшафт из стеклянных фишек. Построить и пригласить в этот мир собеседника. Пригласить в этот свой мир Го. Возможно это даже круче, чем идти в горы. Чем идти в пещеры Видящих. Ведь это круто — строить пещеры, лабиринты из камешков на фанерках. Строить их из вариантов бесконечной чёрно белой рапсодии.

Я стал смотреть на игровые поля. Я стал оценивать вереницы фишек и камушков. Их колонны. Их взаимное пересечение. Один строй накатывался на другой. Накатывался и рассыпался на мелкие островки сопротивления. Я сделал свое зрение объёмным. Так как учил меня Учитель. Удерживая в его поле фишки, стоящие на своих перекрестках, я увидел игровые варианты, пронизывающие постановки игроков.

Игровые варианты просверливали пространственно–временной континуум игры подобно ходам сообщения, пронизывающим укрепрайон. Я увидел, с чего зарождался тот или иной вариант, и к чему он вёл в будущем. Сейчас меня интересовало только одно. Меня интересовали метки. Я рассредоточил зрение ещё сильнее и меня буквально затопил новый пласт информации. Я увидел метки знаки, подобно тому, как начинающий водитель, вдруг начинает видеть знаки дорожного движения, когда его внимание становится хоть немного шире лобового стекла и рычага переключателя передач. В единый миг я увидел панораму игры, отмеченную метками игроков. Как мне удалось это? Я вспомнил, как однажды, изучая очередную задачу Учителя и сделав тогда очередную запись в тетрадь, я долго не мог отыскать постановку Учителя на диаграмме, но когда я её нашёл и отметил у себя, я оказался потрясён. Тетрадь, комната вдруг заиграли всеми цветами радуги, буквально засверкали каким–то неземным светом. Я ещё подумал тогда, вот как надо играть с Го! Играть на высшем, почти божественном уровне, где каждый очередной выставленный на доску жизни поступок является неотъемлемой частью целого, дополняет это целое и ожидает постановку следующего в место, отведённое именно для этого следующего поступка–хода. И только для него!!! Конечно, можно сказать, что я просто перетренировался, переутомился, и что у меня начались галлюцинации. Можно, но суть от этого не меняется — комната, вечер, я сам — мы все сияли мистическим светом в моём сознании, ошеломлённом от никогда ещё не испытанного чувства. Чувства, рождённого прикосновением к таинственно прекрасному, почти волшебному искусству игры. Игры с Го! Это воспоминание пришло моментально, и только его описание потребовало от меня сейчас столько слов. По странному стечению обстоятельств это видение оказалась в то время моим последним серьёзным контактом, кроме контакта в пещере.

А сейчас, на этой алее, в парке этого странного приморского города, зажатого с трёх сторон горами, я погрузился в новое для себя созерцание. Я увидел людей. Я увидел метки людей. Это было новое. Новый, неожиданный опыт. Я как всегда оказался не готов к нему. Меня затопила информация, а я не мог ни записать её для последующей рефлексии, ни зафиксировать подходящим для этого способом. Я мог лишь находиться в этом потоке восприятия. Потоке, о котором я ничего не знал раньше. Но теперь я находился в нём. Я понимал, что нахожусь в более высоком состоянии сознания, чем обычно. Это была одна из тех меток, что я воспринимал. Но это была моя — моя внутренняя метка. Впрочем, она была не единственная. Их было несколько. Одна из них говорила мне о том, что это состояние продлится недолго. И продлится недолго именно по моей вине. Более того, именно потому. Потому что я знаю о том, что оно продлится недолго.

Что такое метка? Трудно объяснить коротко. Некоторые мои знакомые, могли бы объяснить и показать, как ставятся метки в спарринге или бою. Обучая как идти по дневному или ночному горному лесу, я бы сам сумел объяснить, как ставится метка и зачем она там нужна. Словами объяснить сложнее, так как мы думаем, что умеем говорить или читать. Я вспомнил, как Учитель однажды сказал мне, что без меток нет прочтения. Я думаю, что он не взял бы с собой в горы никого, кто не умеет ставить метки в прочитанном. Такие люди всё равно ничему не смогут научиться. Зачем терять их и своё время?

В игровых вариантах людей в парке я увидел метки, поставленные ими. Я увидел метки страха, метки трусости, метки желания выиграть любой ценой. Метки неправильных продолжений стояли повсеместно. Рядом с ними стояли метки того, что это продолжение должно быть навязано противнику и отыграно независимо ни от чего. Владения, огороженные фишками на доске, несли имена игроков. Эти владения были подсчитаны, на них стояла табличка с именем и точным или не точным количеством игровых очков. Метки территории, метки пустырей, метки, поставленные на продолжение борьбы. Среди этого несметного количества информации я не видел только одного. Меток, поставленных Го. Более того, стояли метки его отсутствия. Это были метки его интервалов. Мне стало не по себе. Я понимал, что если даже я вижу эти метки, то Го никогда не приблизится ни к этим играющим, ни к месту, где они собрались. Го — это высокая энергия. Высокая энергия не может течь через искривленные и заваленные всем этим хламом проводники. Ибо она просто поломает, разорвёт их. А это невозможно, если понимать намерения Го хотя бы на одну сотую процента понимания.

— Ну, как? — глаза Учителя лучились светом и любовью к людям. — Понравилось? — он был переполнен душевным теплом.

— Понравилось, — пробормотал я, и, не прощаясь ни с кем, зашагал рядом с ним.

На следующее утро в горах установилась светлая и безветренная погода. Мы могли отслеживать её наступление прямо из окна кухни. Огромный горный массив, закрывающий половину небосвода, сегодня не посылал через себя ни туч, ни облаков. Вместо этого он светился бледно розовым ореолом. Учитель потирал руки. Он гордился тем, что может предсказать погоду на несколько дней вперёд, выглянув в собственное окно. Соседям его способность представлялась совершенно сверхъестественной. Интересно, чтобы они сказали, если бы имели возможность созерцать некоторые иные его способности. Именно этот гигантский отрог управлял погодой в прижатой к морю долине. Я проверял это со специалистами синоптиками в Москве. Они подтвердили мне то, что я слышал на этой кухне по поводу погоды на берегу.

— Что скажешь? — он явно ждал от меня чего то.

Ну что ж, если он напрашивается, то я отвечу ему.

— Я не понял принцип «не лазить по дырам», — перешёл я в подготовленное и рассчитанное наступление. — Если этот принцип настолько важен, что мы вчера не пошли в пещеры, то почему мы не последовали ему, а сами забрались в дыру? Да ещё в какую!

Всё это я выпалил я на едином дыхании.

Учитель завыл от удовольствия. Он сложился пополам, показывая всем своим видом, что его план сработал. Да, пожалуйста. Я никогда и не был против срабатывания его планов. У меня всегда была только одна претензия к нему и к его планам — представлять себе эти планы заранее, а не задним числом.

Лишь гораздо позже, я смог что–то узнать про пещеру, с описания похода в которую я начал эти записи. Как я понял из его слов, та дыра всё таки существовала в физическом мире. Я употребляю слово «физический», чтобы максимально упростить объяснение, так как в этом месте Учитель обязательно бы запротестовал. Поэтому, разговаривая с ним, я частенько избегал слов, из–за которых мы были бы вынуждены вести споры и бесконечно препираться друг с другом. Так называемый «физический мир» — одно из таких слов.

Итак, дыра, интервал в светимости камней действительно существовал. Я добился от него рассказа о том (если это можно, конечно, назвать рассказом), как люди, изучающие пещеры, проникли в этот проход. Дыра сначала идёт горизонтально на глубине примерно двух–трёх метров. Затем проход резко и внезапно понижается. Вряд ли это вертикальная шахта, скорее штопорообразный ход, пробитый в известняке водой. Тем не менее, он сам несколько раз употребил слово шахта. Я понял, что её глубина не менее 50–60 метров. Дальше пещера полностью повторяет верхний уровень. А именно достаточно широкую площадку, ведущую вглубь горы. Именно на этом уровне люди нашли кости медведя. Этот пещерный медведь, по его словам, лежит там давно. Как я понял, это что–то вроде знака. Он сказал, что когти и зубы медведя люди забрали с собой. За тем местом, где лежал медведь, находится ещё один проход. Учитель назвал его — второй интервал. Он ещё более незаметный, чем первый и обрывается более резко. Эта вторая шахта также напоминает первую. Но вот чем она заканчивается, я не сумел от него узнать. Он сказал лишь, что проход через второй интервал смертельно опасен и невозможен для экспедиций нашего времени. В последний раз, когда мы были с ним в пещере, я пожаловался ему на диких ос, которые были повсюду и, казалось, вылезали из самих камней. Одна или две из них очень больно ужалили меня в ладонь правой руки, когда я случайно опёрся о свод. Я поднёс фонарик, и увидел, что осы покрывают буквально все камни. Они медленно ползали по сырым камням, и, казалось, никуда не собирались улетать. Учитель сказал, что осы помещены сюда специально, поскольку люди зачастили в пещеру. Моё же мнение состоит в том, что в провал верхнего яруса упал какой то крупный зверь. Например, кабан. Ведь осы вряд ли могут обойтись без органической пищи. А, судя по тому, как они перемещались в пещере, я сделал вывод, что внизу шахты их больше, чем наверху.

— Кстати, я могу подбросить тебя в аэропорт! — Учитель улыбается, глядя на меня. Подбросить меня в аэропорт? Вот это новости! Если бы дверной проём его комнаты оказался в этот момент входом в пещеру Видящих я бы удивился меньше, чем сейчас. Впрочем, скорее всего, он собрался в областной центр за чем–то необходимым ему по хозяйству. Почему–то эта мысль сразу успокоила меня. Ну, конечно, почему я сразу не догадался об этом.

— Зачем Вам подвозить меня в аэропорт? На следующих выходных я всё равно собираюсь обратно. По дороге я заеду и привезу всё необходимое. Скажите, что нужно привезти? — мой голос был приветлив и доброжелателен.

— С чего ты взял, что мне что то нужно? Я собирался подкинуть тебя до аэропорта. Готов? Собирайся, нам всё равно по пути. Я еду в город!

По дороге, как ни странно, новый, а точнее старый поток мыслей захватил меня.

Учитель говорит так непонятно! У его слов так много трактовок! А почему собственно он так говорит? Почему ему не говорить так, чтобы его могли понять? Понять все. Кто все? Хорошо, пусть не все. Пусть только я. Ведь это я тот самый человек. Который его нашёл. Вернее — нашёл он. Человек, который прикладывает так много усилий к попытке понять его. А если на моём месте окажется другой человек? Другие люди? Как они смогут понять? Ведь вряд ли они сделают столько же попыток, сколько сделал я. А не является ли это затуманиванием? Затуманиванием с целью скрыть то, чего нет? Учитель вообще не говорит ничего конкретного. Не говорит ничего такого, что можно положить на доску как научный факт. Да, он немного не от мира сего. Он погружен в ведомые только ему вечные истины. Зачем ему с нами вообще разговаривать? Может, он просто открывает рот? А это я додумываю за него? И что додумываю, то и кажется, вылетающем из его рта?

Что–то я взъелся на него сегодня. С чего бы это? Что ж с того, что Учитель что–то сказал? В конце концов, Учитель ещё не Мастер Жизни. У него больше про Го, чем про жизнь. И можно его вообще не слушать. Люди говорят, что годами играют без Учителей, и ничего.

Да нет, это тема не о том, что его не надо слушать. Она о другом. Каждый из нас понимает другого только в меру своего понимания. Учитель себя тоже понимает в меру того же. Да, подумал я, уже пошло по кругу. И тут, неожиданно, новые вопросы буквально ворвались в меня. Я быстро набрал их в наладоннике. Вот они. Записаны именно так, как пришли мне тогда:

— Кто разделяет камни на свои и чужие?

— На чью жизнь влияет обладание камнями?

— Есть ли жизнь камня вне времени?

— Если ли время для неживого камня?

— Если камень рано или поздно будет снят, то, что или кто определяет длительность его стояния?

Быстро набив эти вопросы, я посмотрел на него. Он вёл машину. Так, как он держался в водительском кресле, опять навело меня на мысли о том, что я либо совершенно не знаю этого человека, либо знаю его очень мало.

— Да, — неожиданно заговорил Учитель, — задай мне эти вопросы, которые ты только что записал!

Я вздрогнул от неожиданности. Хорошо, быстро нашёлся я, я задам тебе вопросы. Это показалось мне достаточно дерзким, и придало мне новой энергии.

— Что не забирает время жизни? — спросил я его, глядя в наладонник.

— Свои камни.

— Можно ли забрать время жизни?

— Да. Присоединяя свои камни к чужим.

— Есть ли время жизни?

— Камень, не имеющий время жизни, не должен стоять на доске. Согласно правилам.

— Если увеличение времени жизни положительно или отрицательно, то каковы критерии?

— Положительно. Чем больше времени жизни, тем больше требуется постановок, чтобы снять камень с доски.

Учитель ответил на мои вопросы. Я успел записать каждое его слово. Их было немного. Он опять отвечал так, слово диктовал видимый только ему текст. Да, подумал я снова, но подмена всё таки прошла. Ведь он ответил не на те вопросы, которые были записаны изначально, а на те, что я намеренно модифицировал. Я еле заметно усмехнулся, и моё настроение улучшилось.

Хочешь — уже твоё!

В этой главе — рассказ о путешествии в горы, и о том, как Игорь встретился с довольно странным человеком, а также немного о том, почему этот человек показался ему странным. Также Игорь узнаёт в этой главе, в какую игру он оказался вовлечён.

В следующий свой приезд я застал Учителя собирающего свой рюкзак. — Чем занимаетесь? — спросил я его, радостно улыбаясь.

— Занимаюсь отработкой следующего фундаментального принципа, — ответил он, не оборачиваясь.

— Это, какого же? — сегодня я не мог скрыть своего хорошего настроения, свалившегося на меня неизвестно откуда.

— Этот принцип «хочешь — уже твоё», — ответил он, на миг оторвавшись от рюкзака, и посмотрев прямо на меня.

— Какой странный принцип, — засмеялся я. Я был уверен, что это шутка, и что он сейчас засмеется вместе со мной. Однако он не засмеялся.

— Этот принцип — не шутка. Этот принцип «хочешь — уже твоё»! — ответил он, стоя в полный рост и держа рюкзак за плечом.

Я присел на кресло.

— Так ты идёшь со мной? Или ты решил оставить себя без демонстрации? — его глаза лучились. — Разве ты не хотел познакомиться с теми, кто видел многое из того, что тебя интересует?

С небольшими рюкзаками мы подошли к автовокзалу. Этот путь занял у нас не более пяти минут, так как его городская квартира находилась недалеко. Почему то он не захотел, чтобы я взял такси. Это маленький город, сказал он мне. А таксисты — хорошие сплетники. Я не хочу становиться заметным всякий раз, когда отправляюсь с тобой в горы. Автобус пришлось подождать, и когда он подошёл, мы заняли в нём отведённые нам места. Автобус сначала шёл на север, а потом, при выезде из города, резко повернул на восток. Мы двигались по шоссе, зажатому горами и морем. Иногда горы расступались. И тогда казалось, что долина достаточно широка. Дорога довольно сильно петляла. Я не сразу понял, что вижу одно и то же ущелье, но только под разными углами.

Я не сразу понял, что вижу одно и то же ущелье, но только под разными углами. Оно было достаточно широким, если не сказать, огромным.

Оно было достаточно широким, если не сказать, огромным. Горная вершина, венчавшая его, в какой то момент напомнила мне пирамиду. На одном из поворотов серпантина Учитель попросил водителя остановиться и тот нехотя это сделал. Мы были единственными, кто вышел в этом месте. Найдя узкую тропку, он быстро зашагал ею через кусты. Лавина лесных запахов обрушилась на меня. Пахло солнцем, горячей землёй, смолой и листьями. Я внезапно почувствовал, что уже началось лето. Более того, что лето уже давно идёт, а я только сейчас, только сегодня это заметил. Достаточно быстро мы подошли к руслу реки. Это была одна из небольших горных речек, которые полноводны либо ранней весной, либо после сильных дождей. Я увидел развороченный глинистый берег, который больше напомнил мне карьер. — Здесь действительно велись раскопки, — он оглянулся и внимательно посмотрел на меня.

— И что же здесь искали? — спросил я, подыскивая место, чтобы не наступить в жидкую глину. — Панцири виноградных улиток или клешни речных крабов?

— Здесь искали бивни мамонтов, — ответил он, пристально наблюдая за мной.

— Вот никогда бы не поверил, что здесь можно найти бивень мамонта!

— И его здесь даже нашли, — ответил Учитель, — но это не главное из того, что нашли на этом берегу.

— А что же из главного, что здесь могли найти? — спросил я.

— На этом берегу нашли панцирь черепахи, — ответил он.

— Панцирь черепахи — это даже менее интересно, чем бивень мамонта, — я был уверен, что мы закончили говорить о местных палеонтологических находках.

— Возможно и так, — ответил он, — возможно, бивень мамонта — гораздо интереснее панциря черепахи. Подумаешь, какая невидаль, панцирь черепахи размером под полтора метра.

— Полтора метра? — я удивлённо посмотрел на него.

— Неужели ты никогда не видел панцирь черепахи размером полтора метра?

Я увидел по его глазам, что попался на одну из его удочек. Поэтому последующие полтора километра я помню не очень хорошо. Как, впрочем, и всего того, что я успел рассказать ему о черепахах. А точнее о своих знаниях о черепахах. Дело в том, что крупные рептилии, земноводные и прочие подобные существа занимали меня с самого детства. С тех самых пор, как мой родитель принёс домой книгу «Охотники за динозаврами». Я зачитал эту книгу до дыр, и помню, что у моего отца был даже неприятный разговор с библиотекарем. Разговор о том, что книгу слишком долго держали в одних руках. Ребёнком я не был скептиком и поэтому поверил всему тому, что было в книге, безоговорочно. В этой книге меня убеждало всё. И протёртый переплёт, на котором не осталось следов былого изображения и библиотечные штампы. И особенно кармашек, в котором хранилась карточка с номерами тех, кто читал книгу до меня. На этой карточке были двух– и трёхзначные номера. Все эти номера были зачёркнуты. Все, кроме одного — последнего номера. Мне казалось даже, что эта книга пахнет динозаврами. Этот запах был очень резким. Он был очень странным. Таким запахом не пахла ни одна книга в нашей домашней библиотеке. Я даже думаю теперь, что через запах этой книги я получил информацию куда–то вглубь себя. Куда–то очень глубоко. И ещё я помню первую страницу. Она сохранилась не полностью, один из её углов был оторван. Это был очень важный угол. Там, на этой странице, было написано о самой первой и самой важной для меня встрече с динозавром. С динозавром с берегов реки Конго. Я до сих пор помню это странное слово. Это слово «мокеле мбембе». Верхняя часть этой страницы была рисунком. Я подолгу смотрел на этот рисунок, поскольку он вводил меня в странное гипнотическое состояние. По сути дела там не было ничего. В стиле карандашной графики там были изображены примятые речные камыши. Они были примяты так, как будто ещё утром перед рассветом жаркого африканского дня там лежало огромное и загадочное животное. А потом оно ушло. Оно скрылось там, в бесконечной глади болот. Это болото художник очень верно передал горизонтальными карандашными штрихами. Вот на эту самую картинку я смотрел после уроков в школе. Я видел это существо. Даже не так — я боялся его там увидеть. Я боялся увидеть, как оно поднимает свою могучую голову и поворачивает её ко мне, идущему сквозь камыши. Художник иллюстратор оставил интервал для моего воображения. И оно заполнило его. Заполнило его так, как художник вряд ли сумел бы заполнить его сам.

Это воспоминание накатило на меня мгновенно. Но поскольку я хорошо знаю его, я успел описать его целиком. В том числе, увидеть себя, идущего сквозь заросли этой реки. Но сейчас я шёл через другие заросли и меня вёл через них довольно странный человек. Человек, которого я называю своим Учителем. Он ведёт меня вперёд и вперёд. А тоненькая заросшая тропинка ведёт со склона на склон. Мы всё время поднимаемся, и я знаю, что мы будем подниматься очень долго. Он давно приучил меня к затяжным подъёмам. Я даже начал получать удовольствие от них. Удовольствие от физического страдания, которое неизбежно в таких делах.

Наш спор о черепахах давно прекратился. И я сетовал на себя за то, что ввязался в этот спор. Ведь, по сути, этот спор был ни о чём. Таких больших панцирей не бывает, а в этих местах подавно. Местные черепахи не наберут и 25 сантиметров. Им просто не хватит здесь воды. Перепрыгивая с камня на камень, мы поднимались всё выше и выше узким заросшим ущельем. Колючки цепляли нас за рюкзаки. Я на секунду подумал, что мой рюкзак скорее похож на панцирь, который я, как дурак, всюду таскаю за собой. Вода шла уже достаточно тонкой струйкой, и лишь бесчисленные мелкие водопады оживляли однообразие этого пути. Один из них мне запомнился тем, что струя падающей воды била в камень и отражалась от него наподобие гейзера. Это было красиво и необычно. Через два часа подъёма, мы приблизились к подножью вертикальной каменной стены, уходящей отвесно вверх не менее, чем на 30–50 метров. Я оглянулся назад. Путь, который мы проделали, сверху казался ещё более впечатляющим. Ущелье прорезало бесчисленные волны зелёных холмов, и уходило в море. Более того, я только сейчас заметил, что оно было двойным. Слева от нас шла вторая балка, которая соединялась с нашей примерно на середине подъёма. Что–то притягивало мой взор, но я списал это на чувство завоевателя, собственными ногами прошедшего путь к вершине.

— Ты прав, — неожиданно сказал Учитель, — обе эти балки когда–то, действительно, были заселены.

Я вздрогнул либо от неожиданности его голоса либо от того, что он сказал.

— Видишь, как твоё тело реагирует на мои сообщения, — он лучился радостью и наслаждался произведённым эффектом.

Его информация оказала на меня очень странное действие. Я словно услышал про заселённость этих мест не ушами, не головой, а животом. Какая–то сила неожиданно сдавила мне кишки, я сверкнул глазами и ринулся в кусты. Я не помню, чтобы когда–нибудь я снимал рюкзак и расстёгивал штаны с такой скоростью, с которой я это сделал в тот день. Меня не интересовало даже, есть ли у меня бумага. Я слышал, что Учитель воет как марал. Да, это был его день. И он сегодня успел в нём, действительно, многое.

Честно говоря, я не припомню, чтобы со мной случалось такое. Мне как–будто скрутило кишки. Возникала просто дикая резь. Но то, как он связал это с людьми, якобы жившими в этом ущелье, показалось мне настолько откровенной спекуляцией, что я буквально трясся от гнева и негодования. Ему потребовалось достаточно долгое время, чтобы унять своё торжество и успокоить меня настолько, что мы могли продолжить путь. А! Вспомнил! Он прибёг к своему знаменитому трюку. Иногда, чтобы доказать то или иное свое решение, он прибегал к помощи стихий. Вот и сейчас, указав на небо, он пригрозил, что скоро начнётся гроза и что, поэтому, если мы не сможем сейчас перевалить через плато, то мы уже не перевалим через него, а будем вынуждены барахтаться в ущелье, являясь частью мутного потока, бегущего с гор. За время наших путешествий я заметил, что дождь всегда был ему на руку. Когда он не хотел идти куда–то, то дождь оказывался очень кстати, чтобы подкрепить его нежелание идти. А если, например, он пламенно желал достичь какой–либо цели, то дождь ему совершенно не мешал, а наоборот являлся стимулом для всех продолжить путешествие и отменить возможные привалы и проволочки. Именно это случилось в тот день. Дождь (а он его объявил его ещё и с грозой), явился именно тогда, когда я уже практически решил закончить это чудесное путешествие. Никакие его туманные и неясные намеки на то, что он познакомит меня сегодня с кем–то или чем–то не могли бы сдвинуть меня с места. Но перспектива изгваздаться в грязи, а также в глине того карьера, где, по его словам, нашли не то «бивень черепахи», не то «панцирь мамонта», возымела на меня действие. Я мрачно пошёл за ним, подобно тени, которая величественно шествует позади. Через какое то время действительно послышались отдаленные раскаты грома. А потом небо вокруг заволокло. Подул холодный ветер, и я понял, что гроза будет нешуточной. Он шёл очень быстро, и я едва поспевал за ним. С первыми каплями мы выскочили на плато и буквально побежали по нему. Это было очень сильно! Вакханалия стихии продолжалась не больше получаса. Но эти полчаса я находился в каком–то другом мире. Потоки воды, охапки брызг в лицо. Оглушительные раскаты грома, ослепительные вспышки молнии. Спускаясь по широкому карнизу, я видел, как молния пронизала ущелье буквально в 20–30 метрах от меня. Её колоссальный ствол составлял многие сотни метров и был толще сосны. Мне даже не верится сейчас, что такое вообще возможно в природе. Но он оказался прав. Мы действительно успели перевалить на другую сторону.

Мне осталось рассказать последний кусок. Последний кусок того невероятного дня. Мы встретили тогда человека. Мне трудно судить, насколько эта встреча была спланирована. С виду она казалась совершенно случайной. Человек с рюкзаком и в берете прятался под карнизом скалы. Он сумел переждать дождь, и его одежда была почти полностью сухой. Я понял, что он знаком с Учителем уже много лет, но заметил, что знакомы они не так, как бывают знакомы люди, которые когда–то работали или жили вместе. Они почти не расспрашивали друг друга о жизни, но мне показалось, что объём информации проходящий между ними необычно велик. Он проходил скорее через их сверкающие взгляды и сияющие глаза, чем через слова, служащие людям средством обмена информацией. Мой Учитель показался мне старше своего товарища. Хотя, если выражаться точнее, я бы сказал, что его товарищ лучше сохранился. Я бы не решился определить его возраст. Что–то было в его глазах такого, что сразу переключало меня на них, и я не мог проникнуть глубже их уровня. И ещё, что пока залось мне в нем достаточно странным — это его рюкзак. На вид он был, как все обычные рюкзаки. Но, скорее всего, он был сшит вручную. Он был слишком широк для обычного рюкзака и очень плотно прилегал к его телу.

— Он хочет играть с Го! — похлопал Учитель меня по плечу.

От его слов мне стало неловко.

— Не хочешь показать ему, как это делается? — спросил он своего знакомого.

— Не бойся! — Учитель благодушествовал. — Нечего тебе стесняться. Мой друг понимает, о чём идёт речь. Он — играющий с Го!

Играющие с Го

В этой главе Игорь узнаёт, что в любой момент может быть пожертвован и снят с Игры могущественной и древней силой. Он пытается выяснить природу и проявления этой силы. Учитель же пытается помочь Игорю в его интеллектуальном поиске, но разрыв понимания пока слишком велик. Глава заканчивается сном Игоря.

— Играющие с Го?! — вопрос вырвался у меня почти непроизвольно. — Но как?.. Бывают такие состояния, когда все мысли перемешиваются в кучу, ум перестаёт строить логические цепочки, как будто немея. Новость о том, что с Го можно играть, повергла меня именно в такое состояние. И это после угрожающих предостережений о силе Го, способной убить человека.

— Подожди, подожди! — проговорил я скороговоркой, когда мы, попрощавшись со странным человеком в берете и шитом рюкзаке, спускались в долину, ведущую к городу.

— Я совсем запутался. Ты говорил мне, что Го учит видеть, но его никто не может видеть. Ты предостерегал меня быть очень осторожным в пещере. Теперь выясняется, что с Го можно даже играть? Но как же с ним можно играть, если его и увидеть–то нельзя? И разве моё предложение снять Го на видео не было бы хорошей игрой с ним?

— Го уже играл с тобой, — невозмутимо ответил Учитель, — просто ты этого не понял. Но мои предостережения остаются в силе. Го может быть очень опасным, если с ним заиграться. А особенно — если попробовать снять его на видео.

— То есть, то, что я видел, — в моей голове что то вспыхнуло, — это была игра Го со мной?

— Можно сказать и так, — улыбнулся он. — А то, что Го видел в тебе, было твоей игрой с ним.

После этих слов мурашки пробежали по моей запаренной спине. Я судорожно начал вспоминать свои мысли и чувства, когда мы шли к пещере, когда входили в неё, когда я размышлял про себя, как Учитель раскроет мне все свои секреты прямо сейчас, и я узнаю тайну пятого угла. Как я тайком надеялся взять какой нибудь артефакт, если таковой попадётся мне по пути.

— И что же… что же он увидел во мне? — спросил я дрожащим голосом.

— Я не знаю! — Учитель засмеялся в голос. — Откуда мне знать?

А почему ты так побледнел?

— Послушай, — я постарался перевести разговор на другую тему, — я видел там, в пещере чёрный провал. Ты сказал, что это вход. Так? Что это было?

— Это была дыра. Го показал её тебе как разрыв в светимости камней, слагающих горную породу. Вспомни, что ты хотел сделать в тот момент, когда её увидел?

— Я хотел залезть в неё, чтобы пробраться дальше вглубь пещеры, — ответил я нехотя.

В этот момент я понимал, что Учитель может разгадать мои планы, что помешает вести мои дальнейшие исследования. А что если он откажется раскрыть мне загадки древних углов, когда мы так близко к ним подошли?

— Но я ничего не собирался делать такого…

Я пытался как–то выкрутиться из этого хода разговора. Наверное, это выглядело не очень тонко, так как Учитель посмотрел на меня одним из своих немигающих взглядов. Мне показалось, что всё пропало, и что это наш последний с ним разговор.

— Я просто хотел посмотреть, что там скрывается внутри. Я исследователь, понимаешь?.. — я устало посмотрел Учителю в глаза. Мне показалось, что он задумался.

— Сейчас я пытался видеть тебя, — медленно произнёс он. — Я увидел, что ты забыл о силе Го. Он показал тебе дыру, чтобы заманить в неё. Го — это хищник! — глаза Учителя заблестели. — Он только и ждёт, чтобы схватить жертву и сожрать её! Лазить по дырам нельзя, запомни это!!!

Я ошарашено смотрел на Учителя, поражённый силой, которая прозвучала в его словах. Казалось, что он не столько разгневан, сколько испуган. И разгневан не на меня, а на ту опасность, которой я себя подвергал.

— Куда же ты меня водил? — спросил я слабым голосом.

— В пещеру ви́дящих игру Го, — с расстановкой ответил он. — Го учил тебя видеть. Если ты хочешь узнать то, что ищешь, другого пути у тебя нет. Тебе придётся играть с Го, иначе он тебя просто съест.

— Как это, Учитель?!

Непередаваемый страх охватил всё моё существо. Мне показалось, что я чувствую непреодолимую силу, которая пытается захватить моё осознание. Я вспотел. Мои ноги еле волочились по дороге. Я был на грани.

— Съест. Пожертвует тобой. Не хочу тебя расстраивать, — спокойным тоном продолжил он, — но Го сейчас идёт за твоей спиной. Только не оборачивайся! — закричал он, едва успев остановить мой непроизвольный порыв. — Если ты обернёшься, то Го съест тебя прямо здесь! На этой дороге. Это его долина! Тебе нужно играть с ним. А не лезть в дыры, которые он тебе подсовывает. Иди, как–будто ничего не случилось, и давай продолжим разговор.

— О, Боже… — простонал я не в силах нести даже рюкзак. — Учитель, можно я лягу у дороги?

Моя голова! Боль словно обручем стянула ее. Я сморщился, сделал несколько шагов вбок, и лёг лицом вниз. Я вдыхал придорожную пыль и какие–то красные нитевидные волокна. Пролежав так какое–то время, я поднял голову. Новая мысль пришла мне.

— Учитель! А как же те люди, которых мы видели в парке? Те люди, которые думают, что играют с Го? Разве они не подвергают себя смертельной опасности?

— Те люди, — засмеялся он, — те люди не подвергают себя той опасности, которой подвергаешь себя ты. Их опасность другая.

— Почему?! — в моем вопросе прозвучал вопль удивления.

— Я думаю, ты сам способен ответить на этот вопрос без моей помощи, — он с непередаваемой нежностью смотрел на меня.

— Сам? Как я могу сам ответить на вопрос, ответа на который не знаю? — простонал я.

— Знаешь знаешь. Ты знаешь гораздо больше, чем показываешь, — он шутливо погрозил мне пальцем.

— Жаль, что Вы не хотите помочь мне, — перешёл я на официальный тон, — очень жаль. Вы говорили, что Ваша задача оказывать помощь своему ученику. Но тогда, когда помощь действительно требуется, я её не получаю.

— Сейчас моя помощь не требуется. Ты способен разобраться с этим ответом самостоятельно. Более того, я тебе уже один раз намекал, почему это так.

— Хорошо, если ты даже когда–то намекал мне, то давай представим на миг, что я забыл твой намёк. Давай, намекни мне заново. Можешь ты намекнуть мне так, чтобы я понял? — я почувствовал, что передавливаю в свою сторону, пользуясь немощным состоянием.

— Хорошо, — улыбнулся он, — Хочешь — уже твоё, как гласит наш фундаментальный принцип. Люди, которых мы с тобой видели в парке, рискуют меньше, чем ты, поскольку отстоят от Го гораздо дальше, чем ты. В силу этого расстояния их риск меньше. Это расстояние обусловлено не только их слабым представлением о том, чем они занимаются, но и слабой амбицией. Их амбиции направлены друга на друга, а не на Го. Твоя амбиция — другая. Ты претендуешь на стяжание смысла. Более того, ты уже занял позицию по отношению к Го.

— Какую? — сдавленно вырвалось у меня.

— Сам знаешь, какую! Ты стал камнем в игре Го. Он хочет играть тобой. Ставить тебя на свою доску. В своей игре с Большим.

— Ты же говорил, что он хочет съесть меня?

— Не съесть. Го не может сам съесть свой камень. Ему это просто не надо. Он может его поставить на доску. Вернее сказать, поставить тебя. Развивать. Защищать. Даже пожертвовать. Вот точное сравнение! Он может пожертвовать тебя в своей игре с Большим.

— Но я не хочу быть пожертвованным!!! — просто завопил я.

— Быть пожертвованным или не быть пожертвованным не зависит от тебя. Вернее, зависит совсем не от тебя. Го будет принимать решение пожертвовать тобой или нет. Если от тебя будут идти важные для его игры продолжения, ты не будешь пожертвован, если не будут — будешь. Более того, это решение Го будет принимать не единолично.

— А с кем он его будет принимать? — моя челюсть больше не подчинялась мне.

— С кем? С Бо́льшим конечно! Ведь если Бо́льшее не согласится взять тебя с доски, Го также не сможет пожертвовать тобой. Правильно? — усмехнулся он.

Логика, содержащая в его словах, опрокинула меня. Я хватал ртом воздух, который выбило из моих лёгких. — Бо́льшее… Что такое, Бо́льшее? Откуда оно? — просипел я.

— Я сам не знаю, что такое Бо́льшее. Это условное обозначение того, с кем играет свою партию Го.

— А откуда ты знаешь, что он играет эту партию с кем–то?

— Ты тоже это знаешь, — сверкнув глазами, объявил Учитель, — ведь он должен её играть с кем–то, подобно тому, как ты играешь партию с ним. Скажу больше. Может быть, тебя уже пожертвовали, просто ты ещё не знаешь об этом, — произнёс Учитель, и, не оборачиваясь, зашагал по дороге к городу.

Я ошарашено посмотрел на него, вскочил на ноги, и больше уже не останавливался.

Бесконечность открывшихся мне миров захватила мой ум. Это была великая, величайшая панорама. Я увидел миры, вложенные один в другой. Каждый из них был вовлечён в нижестоящую и вышестоящую игру, и все игры при этом игрались одновременно. Го пронизывал все эти миры подобно проводнику. Он играл со всеми, и при этом — индивидуально с каждым. Он был проводником, и одновременно интерфейсом. Он был провайдером и одновременно пользователем всех этих вложенных одна в другую игр.

Ещё там был ветер, трава.

Прошедший день показался мне невероятно огромным. У меня было такое ощущение, что он вместил в себя несколько недель, а может быть даже целый месяц. Дойдя до арендованной мной квартиры, я заснул без задних ног и полночи провёл без всяких сновидений. Под утро мне начали сниться сны. Я долго находился под их впечатлением, выпив не одну чашку чая. Я не хотел ни идти куда нибудь, ни ехать. Я не хотел отвечать на телефонные звонки. Мне хотелось только одного — как можно дольше находиться в гипнотической сладости одного из этих снов. Сны вообще очень трудно передать словами. Особенно, если в них нет прямого сюжета. В этом сне было очень светло, очень красиво и очень радостно. Я был очень молод, в этом своём сне. Ещё там был ветер, трава. Я был бос, а потом сбросил с себя одежду совсем. Там были две девушки с очень звонким смехом. Они смеялись и убегали от меня. А я нёсся за ними. Я голым нёсся через горное плато, потому что больше всего на свете мне хотелось догнать их. Они были очень молоды. Тонкие тонкие руки и ноги. У них были очень правильные лица, очень большие глаза, они смеялись во весь рот. Для меня казалось совершенно естественным, что их спины покрывают черепашьи панцири. Их панцири ещё не ороговели, как у взрослых черепах. Они были ещё желто–розовые. Я мял их руками, и девочки кричали от боли и счастья.

Я пил зеленый чай и поражался, насколько мой сон был глубок. Казалось, что мои руки действительно касались этих девочек. И ничего во время этого сна не удивляло меня. А их звонкие голоса, казалось, теперь поселились во мне. Тот мир, в котором я находился во время сна, мне казался теперь почему–то более реальным, чем тот, в котором я проснулся.

Игра духов

В этой главе Игорь с Учителем посещают говорящий водопад и отмель Динозавров. Кроме того, Игорь снова узнаёт про глаза, но теперь с другой стороны.

Прошёл год. Я регулярно приезжал к Учителю. Осенью мы много играли вдвоём, сидя у него в комнате. После игры он разбирал мою партию. Мы пили чай, и смаковали каждую постановку. Я много записывал. Той осенью мы делали лишь небольшие вылазки. А путешествие, отчёт о котором содержится в этой главе, произошло уже весной. Переписываю его сюда из своих черновиков. Сегодня мы отправились на продолжительную прогулку. Чтобы дойти до того места, в котором мы оказались, нам потребовалось выйти из города через его северо–западную окраину. Мы прошли мимо вертолётной площадки, затем потянулись бесконечные гаражи. Газовое хозяйство, стоящее в самом конце, послало нам привет хриплыми собачьими голосами. Мы преодолели небольшие предгорья, поросшие частым чахилом, а затем через полтора часа сплошного подъёма оказались на одной из его любимых скал. Эта скала — отторженец горного массива — любопытное место. Зайти на неё можно только с обратной стороны по узкому перешейку, который всё ещё связывает её с грядой.

Как я понял, все дикие места у Учителя разделяются на две категории. К первой категории относятся места, где когда–то жили люди. А ко второй категории — места, где люди никогда не жили. Одно время мне казалось, что он имеет в виду тех самых людей, которых имею в виду я: лесников, охотников, монахов. Но позже я понял, что он вкладывает в это понятие совершенно другой смысл. Так вот, на этой скале, с его точки зрения, люди жили. Мы пробыли на ней недолго. Его интересовали какие–то растения. Некоторые из них он срезал перочинным ножом и примял в траве. Минут через тридцать пять–сорок мы были уже на другой скале, которая словно конусообразная башня возвышается из горного леса. На этой скале, по его мнению, люди не жили никогда, но зато жили под ней. Я действительно видел какие–то руины у подножия, впрочем, сам бы я принял их за случайные груды камней. У этой скалы есть очень холодный родник с большим расходом воды. Мы выпили немного и через полчаса были у следующего родника. Этот был очень маленьким, но Учитель настаивал, чтобы я обязательно попил из него.

— Давай, — сказал он. — Ты должен иногда пить из этого источника.

Я знал, что мы давно находимся на территории заповедника, невидимую границу которого мы пересекли после первого родника. Я поддался на его уговоры и выпил немного воды. Мы снова отправились в путь. Все тропки, идущие по этому борту ущелья, втягивались в его широченную котловину, сплошь поросшую буковым лесом. Около часа мы резали её поперёк, а потом долго шли по единственной тропе, идущей вдоль потока наверх. Перейдя по мосткам через поток, мы оказались за тем самым столиком, который я уже описывал в своих записях. Здесь растут вековые сосны и разложено избыточное с моей точки зрения количество костровищ. Я снова посмотрел на эти костровища, и они снова меня удивили. Лично я бы ни за что не остался здесь на ночёвку. Мы просидели достаточно долго, и я предложил отправиться в путь, так как услышал крики людей, раздающиеся впереди нас. Люди возвращались по той самой тропе, по которой намеревались идти мы.

— Эти люди скоро будут здесь, — сказал я ему.

— Ты думаешь, они идут к нам? — спросил он и улыбнулся.

— Думаю, да. Куда же им ещё идти, ведь мы сидим на самом повороте тропы?

— И через сколько времени они будут здесь? — он внимательно посмотрел на меня.

— Думаю минут через десять–пятнадцать, — ответил я беззаботно.

— Через десять–пятнадцать минут? — он улыбнулся одной из своих улыбок. — Даже если мы просидим здесь полтора часа, мы никого не увидим.

— Но почему? — заспорил я. — Я ясно слышу два голоса. Оба женских, один постарше. Тропа здесь, насколько я понимаю, одна. Второй нет. Поэтому обойти это место они не смогут.

— Я слышу эти голоса так же, как и ты, — ответил Учитель, — но в отличие от тебя знаю, что они не принадлежат людям.

— Не принадлежат людям? А кому же они тогда принадлежат?

— Не знаю, кому то, наверное, принадлежат, — он огляделся вокруг, — но только не людям.

— Скажи, — он обратил свой взор на меня, — а откуда, по–твоему, идут эти две женщины, одна из которых постарше?

— Как откуда? Наверное, они возвращаются с прогулки. Возвращаются в город, — недоумённо ответил я.

— Ты не напомнишь мне, сколько было на часах, когда мы сегодня отправились на прогулку?

Я посмотрел на свои электронные Cartier. Они нравились мне лёгкостью корпуса и тем, что их не надо заводить. Хотя, соглашусь, что по стилю они не очень соответствовали ситуации горного похода.

— Мы всегда рано уходим. Я думаю, где–то в начале седьмого, — ответил я, изучая циферблат.

— Ага…, — удовлетворенно хмыкнул он. — Мы с тобой вышли в начале седьмого, нигде особенно не задерживались, ходим быстрее женщин, не ищем друг друга в лесу, не перекрикиваемся, не обедаем до самого вечера, и при этом двум дамам удалось обогнать нас, дойти до неизвестной точки впереди, а затем ещё вернуться, чтобы встретиться здесь с нами? Тебе кажется, что это выглядит правдоподобно?

Логичность его построения обескуражила меня. Конечно, можно было предположить, что они вышли раньше нас, например, в пять. На какое–то расстояние их могла подбросить машина. Например, уазик. Это могло дать им ещё час выигрыша во времени. Итого два часа. Но тогда всё равно им пришлось бы практически всю дорогу бежать. И это ради сомнительного удовольствия обогнать двух мужчин, во имя каких–то неведомых целей. Моя версия рассыпалась. Оставалось ещё предположение, что они могли переночевать где–то в котловине, а потом на рассвете уйти вперёд по тропе. Но что–то в голосах двух женщин говорило мне о том, что они не несут на себе тяжёлых рюкзаков и никуда особенно не торопятся. Прошло около десяти минут, а расстояние между нами и голосами не изменилось. Мне показалось, что более старшая выговаривает более младшей. А младшая отвечает ей что–то своё, на чём–то настаивает. Я решил проверить эту историю до конца. Самое правильное было остаться на месте и всё таки посмотреть, кто это. Учитель улыбался, глядя на меня. Мне показалось, что он улыбается моим мыслям.

— У меня есть план получше, — предложил он. — Давай дойдём до того места, откуда идут голоса. И ты посмотришь на всё своими глазами.

— А вдруг девушки купаются в одном из затонов, а мы нагрянем и спугнём их?

— Ты не перестаёшь удивлять меня! — расхохотался он. — Вот уж никак не ожидал от тебя такой деликатности.

— А почему ты считаешь, что я не деликатный человек? — резко возразил я.

— Не знаю, — ответил он, — возможно, ты и деликатный человек. Но я заметил, что когда тебе непременно нужно что–то узнать, ты не особенно церемонишься в выборе метода.

Мне расхотелось продолжать эту тему. Мы поднялись и двинулись вперёд по противоположному берегу. Тем самым мы как–будто двигались в сторону дома, но поскольку ущелье становилось всё глубже и глубже, а переход на другую сторону становился всё менее и менее вероятным, то мы наоборот удалялись от него. На какое–то время голоса прекратились. Мы прошли уже около двадцати минут. Я начал подумывать о том, что женщины на самом деле двигались не к нам, а от нас. Именно этим, скорее всего, объяснялось то, что мы пока не встретили их. Обогнув тёмную и сырую балку, мы вышли на довольно приятное местечко. Это был обрыв, под которым шумел невидимый поток. Он являлся частью небольшого поперечного хребта. Ущелье прорезало этот хребет в незапамятные времена. А недорезанная водой жила корневой породы, возможно, была уступом, с которого падала вода.

— Там внизу водопад, — объявил Учитель.

Я прислушался ещё раз и согласился, что рёв потока в этом месте сильнее и гуще, чем выше по течению.

— Отсюда доносились голоса, — объявил он ещё раз бесстрастным тоном, которым объявляют остановки.

Его заявление продолжило тему, начатую на привале.

— Если голоса доносились отсюда, — подумав, ответил я, — то люди ушли вперёд.

— Люди никуда не уходили, потому что никаких людей не было, — ответил он, — сегодня мы первые, кто добрался сюда.

Я хотел заново начать этот спор, как вдруг что–то во мне замерло. Я явственно услышал два голоса. Но теперь голоса разделились. Один из них был ниже нас по течению, зато другой — явно выше.

— Девушки спустились к воде? — спросил я его.

— Прислушайся, — ответил Учитель, — и ты услышишь, что голоса идут не из ущелья, а именно из водопада.

Я начал прислушиваться. Сначала я слышал только рёв и бормотание воды. Но вдруг в этом бормотании словно что–то проскользнуло. Это был не голос. Это был вскрик. Нечленораздельный, но сильно отличающийся по тональности от журчащей воды. Мои уши оказались на дне ущелья. Через несколько минут прислушивания я готов был поклясться, что странные звуки рождаются в грохоте воды. Я удивлённо, но всё ещё недоверчиво смотрел на него, ожидая разгадки.

— Ты видел некоторых моих соседей, — заговорил Учитель. — Они конечно не любители ходить в горы, а тем более, не делают это просто так. Как мы с тобой. Пойти в горы на прогулку невозможная для них идея, так как они ничего и никогда не делают «просто так». Они считают, что у них нет на это времени. «Просто так» они поступали в детстве. А, став взрослыми, больше так не поступают.

Он помолчал, видимо собираясь со словами.

— Поэтому мой сосед, а его зовут Феликс, пошёл в заповедник за грибами. В ущелье его загнал вертолёт. Меньше всего ему хотелось быть схваченным здесь лесной охраной. Ведь в городе Феликс — уважаемый человек. Он директор одного из санаториев. Петляя в ущелье, он незаметно для себя добрался до водопада. Спрятавшись под его карнизом, он пребывал в уверенности, что обрёл безопасность. Каково же было его удивление, когда водопад заговорил с ним. Когда в своём рассказе он дошёл до этой точки, я специально поднял его на смех, сказав, что никогда не поверю, что водопады могут разговаривать. Видел бы ты его лицо! Уверен, что никто из тех, кому он рассказывал об этом случае, тоже не поверил ему. Феликс — матёрый мужик. Крепкий администратор. Его не пробьёшь из танковой пушки. Но вот водопаду это удалось. Феликс зарёкся не только ходить в заповедник, но даже разлюбил грибы, которые готовила ему его жена Тамара.

Я внимательно выслушал его рассказ, но увидел в нём максимум подтверждение, но не разгадку феномена.

— Видишь этот хребет? — вновь заговорил Учитель. — Именно здесь он пересекает ущелье и соответственно реку. А я тебе уже не раз говорил, что перекрёстки — это особые места, и с ними нужно быть особо внимательным.

— Видишь этот хребет? — вновь заговорил Учитель. — Именно здесь он пересекает ущелье и соответственно реку.

— После твоих уроков я внимательно отношусь к каждому перекрёстку, — машинально ответил я. В ответ на моё заявление он громко расхохотался.

— Молодец! — он похлопал меня по плечу, — я ценю тебя за то, как ты относишься к моим урокам.

Я смутился. Его лесть показалась мне приятной, но избыточной.

— Кстати, — он заговорщицки посмотрел на меня, — ты ещё по&gt;мнишь, как час назад споткнулся о панцирь окаменевшего моллюска? Не покажешь ли мне отсюда место, где это было?

— Это было… Я несколько секунд смотрел через ущелье. Это было… примерно на той стороне. Так?

— Не примерно, — улыбнулся Учитель, — а именно на противоположной стороне от этого места, где мы сейчас с тобой сидим. Вон там, точно через поток! Видишь, как хребет продолжается на ту сторону? А слева от него тёмная балка, где мы делали небольшой поворот, и где лежало поваленное дерево? Именно там ты и споткнулся о панцирь.

— Вроде там, — согласился я. — А о чём это говорит?

— О чём? — загадочно улыбнулся он, — ну, например, о том, что ты рискуешь споткнуться о панцирь и на этой стороне.

— Помнишь, я говорил тебе когда–то, — внезапно заговорил он, — что глаза сначала нужно найти.

Учитель внимательно посмотрел на меня.

— Что глаза нужно искать, и найдя их — оберегать? Но если ты не можешь найти глаза, то должен тогда искать нос! Нос — это тоже своего рода перекрёсток.

— Конечно, помню. Но зачем же их искать, если они вот? — я очертил место на своем лице вокруг глаз.

Учитель с укоризной покачал головой.

— А! — закричал я, — я вспомнил! Как те люди? Которые в парке играли друг с другом, и то и дело искали глаза у своих камней? Ты говоришь про такой поиск?

— Глаза — это необходимое условие продолжения Игры, — ответил Учитель очень серьёзным тоном, — любой игры. Даже такой смешной, как ту, которую ты видел тогда в парке. Проблема людей в парке лишь в том, что они ищут глаза на своих фанерных досках, но не ищут их у себя самих.

Он изучал меня глазами, как бы давая мне время проникнуться его мыслью.

— Если бы они поняли это, то стали бы другими, — его глаза стали серьёзными. — Ты был бы потрясён своей встречей с ними! Они были бы могучими и величественными магами, волшебниками. Но… — его глаза, казалось, потухли. — Но они, как ты понимаешь, наверное, никогда не изменятся. Для их поворота ни у кого не хватит энергии. Ни у тебя, ни у меня.

— Но почему, неужели ты никогда не пытался объяснить им, как бы они изменились, приняв эту точку зрения?! — закричал я.

— Я?! Объяснить им? Конечно… не пытался, — рассмеялся Учитель.

— Почему?! Почему ты говоришь это, даже не сделав попытки? Что тебе стоило со всем твоим мастерством, с твоим авторитетом просто попытаться объяснить им так, как ты объясняешь это мне? Почему ты оставил их в невежестве? В их самоудовлетворении?

Я был готов немедленно броситься в парк. Я просто не был уверен встречу ли я там тех людей, которые играли в нём тогда. Тогда, когда Учитель привёл меня к ним.

— Глупец, — ответил Учитель, глядя прямо на меня, — я не могу научить этому даже тебя, а ты хочешь, чтобы я растратил всю свою силу на жалкую кучку идиотов, которые порвут любого, кто осмелится их поучать!

Сила его слов просто подавила меня своей неопровержимой логикой. Я представил себе Сергея, Юру. Представил, как я буду говорить им что–то, что они думают, что знают гораздо лучше меня. Я представил себе их насмешливые и многозначительные взгляды. Представил их вялые, лишенные энергии рукопожатия, их блеск в глазах при выигрыше небольших призовых. Меня чуть не вывернуло при этом погружении воспоминании. Я был подавлен, я не находил никаких путей для выхода из этого жуткого осознания.

— Не потакай себе! — услышал я голос Учителя, — ни у тебя, ни у нас нет на это времени! Го намеренно пересёк тебя с этими людьми! Поэтому мы должны продолжить обучение!

В этот момент он напомнил мне японского сёгуна, сидящего перед своими генералами, и призывающего их или победить или умереть.

— Сейчас не их игра! Сейчас — твоя партия. Сейчас разыгрывается, останешься ли ты жалким идиотом или сможешь преодолеть этот перекрёсток! — с этими словами он поднялся, и показал рукой на склон хребта, уходящего в синее небо.

Я задрал голову.

— Это коса динозавров! — провозгласил он. Здесь они грелись в лучах солнца, слушали шум прибоя и вдыхали в себя свет звёзд.

— Коса динозавров? — удивился я. — Но я вижу только горный хребет, поросший соснами!

— Это коса динозавров, — ещё раз произнёс он, — ты можешь снять её на видео и показать своим друзьям в Москве. Пусть они поднимут тебя на смех!

Он повернулся спиной к тропинке, и ковырнул рукой её песчаный борт.

— Вот, — торжествующе проговорил он, — сними на видео и вот это. Впрочем, ты можешь взять это с собой. И даже набить этим карманы своей куртки.

— Что это? — удивился я.

— Это? Это коралл древнего океана. Он окаменел, но ты можешь рассмотреть его структуру. Весь этот хребет — кромка огромного кораллового рифа. Но здесь ты сможешь найти не только кораллы. Если ты несколько раз правильно споткнёшься, то сможешь найти несколько неплохих панцирей, за которые в городе тебе даже дадут деньги. Ведь деньги никогда не дают просто так, правда?

То, что деньги никому не дают «просто так» я знал и без него. Всё таки я живу в Москве. А это — особый город с точки зрения денег и вообще всего того, что иногда называют «просто так».

— Почему ты раньше никогда не приводил меня сюда?! — воскликнул я.

— А тебя раньше можно было водить в приличные места? — ответил он вопросом на вопрос. — Разве можно водить в приличные места человека, который думает только о том, чтобы стяжать?

Мои щёки стали пунцовыми. Я был согласен с его характеристикой. Моя схема разрушилась. Я осознал, что не понимаю теперь, что мне делать дальше. Я увидел, что раньше у меня был выход из любой ситуации. Если я не мог решить её напролом, то я действовал хитростью, и моя хитрость всегда решала поставленную задачу. Если же я проигрывал, то всегда мог хлопнуть дверью, плюнуть и уйти. Теперь же у меня не было выхода. Мне некуда было больше идти. Ему удалось не только разрушить мой мир, но и разрушить мою амбицию.

Я надел свой рюкзак, и молча пошёл по тропе. Мы шли в полном молчании. Только в вышине, слева от себя я слышал близкий клёкот орла. Скорее всего, мы потревожили его жилище, и он перелетал с места на место, волнуясь, что люди не ушли обратно, а всё еще находятся недалеко от его владений. Через какое–то время мы взяли выше. Для этого нам потребовалось идти нетореным склоном. Там оказалась ещё одна сильно заросшая тропа. Опять замелькали повороты ущелья, оно стало глубже и гуще. Пожалуй, в этот раз мне хотелось только одно — идти и идти куда–нибудь. Мне не хотелось никуда приходить. Белый шум леса убаюкивал меня, и мне было хорошо в нём.

Позиция созерцания

Грот — последнее тайное убежище, самый дальний наблюдательный пункт, который Учитель показывает Игорю.

Я потерял счёт времени и расстоянию. Мы могли пройти пять километров, а могли пройти и все пятнадцать. Лес был здесь глухой и дикий. По всему чувствовалось, что люди довольно редко забредают сюда. Пара косулей или оленей были тому подтверждением. Они подпустили нас довольно близко, а потом резко бросились через заросли. — Я хочу оставить тебя здесь одного, — изрёк Учитель.

Я вздрогнул.

— А Вы?

— Ты же знаешь, что я не люблю ночевать в горах, — он казался серьёзен. — Кроме того, я думаю, что тебе стоит сегодня переночевать здесь, одному. Это подтолкнёт некоторые процессы, которые всё ещё идут в тебе крайне медленно.

— Но у меня нет с собой ни палатки, ни спальных вещей, — начал я. — У меня даже воды с собой нет!

— Воду ты найдёшь вон в той балке. Ты перейдёшь бугор и пройдёшь вверх вдоль ручья, который будет течь по ней. Выше будет довольно большой грот. Это достаточно удобное убежище для такого подготовленного человека, как ты. Я буду ждать тебя завтра в полдень на ветреном перевале. Сможешь самостоятельно дойти до него?

— Смогу.

Перспектива остаться здесь одному не очень радовала меня, но видимо у него всё было давно решено. Я подумал ещё, что он очень неплохо выбрал место нашей встречи. Он мог вернуться в город, если бы он действительно пожелал туда вернуться, а потом всё равно бы успел дойти до ветреного перевала. А мог передумать и заночевать в своей хижине пещере. Я уже описывал её в своих записях. Таким образом, он имел целый набор вариантов, а я имел только один вариант, но зато «достаточно удобный для такого подготовленного человека, как я».

Но я не стал ни останавливать его, ни проситься уйти с ним. Во мне всё ещё было сильно чувство, пробудившееся над водопадом. В каком–то смысле мне было всё равно, что произойдёт. Это был вид отрешения. Учитель не заставил себя уговаривать, и, кивнув мне головой, исчез за поворотом тропы. Я остался один.

Постояв немного, я пошёл вперёд. Перевалив через поросший лесом отрог, я оказался в балке. Здесь бежал небольшой ручей. Я двинулся вверх по его течению. Сделав вместе с балкой несколько поворотов, я увидел довольно величественное зрелище. Балку перегораживала десятиметровая каменная стена. Сверху со стены в балку падал ручей, но эффекта водопада не было. Ручей падал на вершину огромного камня, который рос под самой стеной. Когда я разобрался, что к чему, я понял, что камень действительно вырос здесь. Это был огромный известняковый наплыв. Он стал таким огромным за те десятки тысяч лет, что простоял здесь. Вода падала на самую его макушку, и растекалась по нему многочисленными струйками. Это был камень грот. Он был похож на сказочную голову витязя с длинной зелёной бородой. Сходство с головой придавали также два боковых грота, разделённые мощным носом.

Я подошёл ближе и снял рюкзак. Удивительное зрелище предстало моему взору. Весь известняк был покрыт изумрудным мхом. И по всему этому необычайному покрывалу струилась вода. Она переливалась тонкими струйками, капала по капле, журчала, создавала маленькие ручейки, озёрца и неподвижные блюдца. Я никогда ещё не видел ничего подобного. Я огляделся. Было моё любимое время дня. Заходящее солнце проникло в ущелье и картина, представшая моему взору, казалась особенно неземной. Я разделся, снял часы и сложил свои вещи в рюкзак. Мне хотелось быть голым в этой природной первозданности. Я взошёл босыми ногами на мох и почувствовал необыкновенное опьянение. Как хорошо, что я был здесь один!

Мох под моими ногами был жёстким, так как ручей, проходя известняки, нёс на себе множество известнякового материала. Этот известняк оседал здесь везде. Он и построил все эти великолепные гроты. Мох от этого казался ещё более нереальным. Я раскинул руки и лёг на него животом. Журчание воды оглушило меня. Вода затекла мне в уши, но я не шевелился. Ручейки щекотали каждую часть моего разгорячённого долгим днём тела. Через какое то время я перевалился на спину, и высоко в вышине увидел кусочек синего неба. Деревья склонились, и, казалось, изучали меня. Негромкое щебетание птиц. Здесь не было даже насекомых. Я понял, что могу так лежать очень долго. Не хотелось ни двигаться, ни думать о чём либо. У меня было ощущение, что я плыву куда–то в непрерывном и неумолчном потоке. И этот поток знает, куда меня нужно нести, и что будет потом, и что было до того. Потом что–то потянуло меня встать, и я вошёл в один из гротов. Зайдя внутрь, я увидел, что он гораздо больше, чем представлялся мне снаружи. Я вошёл в воду, и, сделав пару шагов, был уже по шею в ней. Это было очень удобное положение. Я мог держаться руками за камни, при этом моё тело всплыло, но оказалось под каменным карнизом. Он удерживал его под водой. Из этого положения я мог смотреть сверху, как ручей стекает из под глыбы, собирается сотней струек и пускается в свой путь по ущелью. Моё тело не только исчезло под водой, оно почти совсем перестало существовать. Осталась лишь та часть меня, которую Учитель назвал бы восприятием. Я был одновременно и камнем, и водой, и телом ручья. И одновременно восприятием всего этого. Я смотрел, как спокойно, под щебет птиц, затухает этот день. Ещё один день моей жизни. День, который отделил что–то во мне, и меня от чего–то. Я перестал быть только человеком. Во мне родилось или обнажилось что–то ещё. Оно было частью меня, но не было частью меня как человека. И это что–то было мне очень приятно и притягательно. Оно было притягательно до сексуальности. Я почувствовал почти возбуждение от этого нового и сильного чувства.

Я вспомнил, что ощущение подобное этому было у меня, когда мы спускались с Учителем по каменной реке. Это было ранней весной. Спуск был очень крутым. Каменная река — это название, которое дал ей я. Узкое русло, сплошь засыпанное мелкой галькой. По ней было невозможно идти, так как галька утопала и ехала под ногами. И в какой–то момент я перестал бороться с дорогой. Воткнув пятки своих горных ботинок в гальку, я поехал вместе с двигающимися вниз камнями. Это оказалось захватывающим ощущением, казалось, что я часть этой каменной реки, и теку вместе с нею. У меня получалось рулить на поворотах, и я обогнал Учителя, который пробирался по краю зарослей. И ещё у меня было ощущение, что земля — одновременно и твёрдая и жидкая. Что при всей своей твёрдости она может течь как вода. И это было очень сильное постижение.

Последнее правило Го

В этой главе Учитель Игоря раскрывает свои карты. Пещеры Видящих, возможно, являлись выдумкой, умелой ловушкой в которую он заманил своего ученика. Последние правило, которое сообщается в этой главе, он называет правилом игры «против бесконечности повторения».

Я не сомневался, что, во сколько бы времени я не пришёл на перевал, я найду его там. За время наших отношений ему удалось воспитать во мне именно такую веру в его безупречность. Этим он сильно отличался от всех людей, которых я знал до него. У любого человека, с которым я был когда–то знаком, всегда были слабости, позволяющие ему не выполнять обещанного. У любого из нас всегда найдутся какие–либо отговорки или оправдывающие обстоятельства на любой счёт. Хотя бы такие абсолютные, как недомогание или болезнь. Я был уверен, что его не остановит от задуманного даже собственная смерть. А если остановит, то Учитель непременно договорится с нею, чтобы на день или полдня отсрочить неминуемое и доделать свои дела или обещания. Он был именно таков, и я очень хочу, чтобы это осталось в моих записях. Я пишу о необыкновенном человеке. И мне нечего стесняться его необыкновенности. Я горжусь, что мой Учитель был именно таким. Прошедшая ночь была очень важной для меня, и я был не уверен, что готов к дальнейшим демонстрациям. Я признал для себя, что ему, во–первых, есть, что показать мне, а во вторых, очевидно, что ему всегда есть, что показать мне. Я удовлетворился. Видимо где–то внутри меня сидел этот голод. Я хотел видеть чудесное, видеть необыкновенное. И он, Учитель, удовлетворил мой голод. Я признал, что он удовлетворил меня на каком–то очень глубоком уровне. Я перестал быть голодным. И я перестал метаться в бессистемных поисках. Я стал другим. Я чувствовал, что моя походка стала другой. Я шёл на встречу с ним сознавая, что я стал другим человеком. Человеком, которому не надо больше метаться по этой жизни. По этой, если угодно, Земле. Я почувствовал, наконец, что я живу на этой планете. Я есть её житель. Принесённый космическим ветром много веков назад. Принесённый с определённой целью и с определённым замыслом. Я посажен здесь на этой планете. Здесь мои корни. Здесь мой стебель. Здесь будет мой урожай и мои плоды. Я пока не знаю, что это за урожай. Я не могу себе его даже представить, но у меня исчезли сомнения, что урожай будет. Я тот колос, который в своё время даст свой урожай.

С этими мыслями я поднимался по лесной дороге. Она вилась в огромной котловине главного ущелья. Гигантские деревья стояли вокруг. Некоторые из них рухнули, и их руины были величественны. Я вспомнил, как однажды искал по его заданию в этой котловине описанный им водопад. И сколько времени мне потребовалось, чтобы его найти. Я обыскал все балки, все боковые ущелья. И лишь потом я понял, что искал его не там, где он был. Это было несколько лет назад. Да, прошло уже несколько лет. Я проникся этими местами. Бесконечная ностальгия охватывает меня, когда я попадаю в эту поросшую вековым лесом заповедную котловину. Мне хотелось плакать, и это были слёзы счастья. Я был счастлив, что живу, что моё сердце может плакать, что оно может чувствовать. Я любил здесь каждую дорогу, каждое ответвление. Я знал, что дорога сейчас начнёт сужаться, и я увижу слева от себя седые скалистые обрывы. Когда я увидел их первый раз, они испугали меня. Таким диким и отдалённым показалось тогда мне это место. А вот теперь оно не кажется мне таким. Потому что я знаю, что скоро пойдёт зелёный подлесок, лес закончится, я выйду на перевал, и, может быть, ещё очень не скоро я попаду сюда снова. А пока я был здесь, я пытался жить каждым шагом, каждым солнечным зайчиком, падающим на тропинку с бесконечной высоты.

Учитель ждал меня на седловине. Он стоял боком к тропинке и смотрел на громаду возвышающегося горного плато. Он обернулся, смерил глазами моё состояние и кивнул.

Учитель ждал меня на седловине. Он стоял боком к тропинке и смотрел на громаду возвышающегося горного плато.

— Ночное одиночество пошло тебе на пользу, — он улыбался. — Я хочу пригласить тебя на плато. Настала пора рассказать тебе, чем мы с тобой занимались и почему. По древней, выдолбленной в скале дороге, мы поднялись на плато.

Здесь было царство света, солнца и запахов. Невидимые жаворонки висели в голубом небе подобно звуковым сваям. Здесь у Учителя тоже были свои места. Мы прошли мимо храма Артемиды, разрушенного ещё в глуб из хребтов, мы остановиокой древности. Он никогда не останавливался на месте этих каменных куч. Здесь на плато ещё лежал местами снег. Перейдя одинлись на небольшой, поросшей соснами полянке. Справа был виден амфитеатр карстовой воронки. Воронка притягивала, казалась уютнее и защищённее. Но я знал, что он не любитель располагаться в таких воронках.

— Вот хорошее место, — объявил он, показав на полянку. — Ты должен набраться терпения, так как мне потребуется несколько часов твоего внимания.

Прошлогодняя трава была горячая и сухая. Я расслил куртку, разулся и сел, скрестив ноги. Я готов был слушать его столько, сколько потребуется.

— Работая с тобой, я использовал два типа методов, — начал он.

— Подожди, подожди, — сразу же перебил его я. — Ты использовал гораздо больше методов. Я никогда не знаю, что именно ты задумал. Я не видел никого, кто был бы в своих методах богаче тебя.

— Вот видишь, — засмеялся он, — какое впечатление создаёт точное сочетание всего лишь двух методов. Мои два метода были прямое и косвенное воздействие на твоё восприятие. Да, именно так. Иногда я действовал на него прямо, а иногда шёл в обход, опираясь на что–то другое. Я хочу, чтобы мы начали сегодняшний разбор именно с этого. Ты научился пользоваться своими камнями на игровой доске именно таким образом, просто ты ещё не осознаёшь, что также можно поступать с чем угодно в жизни. Например, с восприятием другого человека. Предлагаю начать с примеров, а то я не уверен, что мы закончим не только сегодня вечером, а даже через неделю, — по его молчанию я понял, что он сейчас приведёт мне пример. Я внутренне собрался. — Как ты думаешь, наши походы в пещеру Видящих были примером прямого или косвенного действия?

— Конечно прямого, — не раздумывая, ответил я. — Я получил прямой удар по своему восприятию. Да что там удар! Я столько страхов натерпелся во всей этой истории, что диву даюсь, как мне удалось впоследствии относиться ко всему этому спокойно.

— Я так и думал, — улыбнулся он. — И вот видишь, как ты ошибаешься. Это один из примеров косвенного действия. Подожди, не перебивай, дай мне рассказать, раз уж я начал это делать. Это пример косвенного, потому что я давил на твоё восприятие с помощью другой сущности. Точнее даже так — я построил ситуацию таким образом, чтобы другая сущность, а не я, давила на твоё восприятие. Я же был всё это время на твоей стороне. Я был тем, кто давал тебе полезные советы, помогал, подсказывал. Разве не так? Разве я не был твоим союзником в твоих отношениях с древним и ужасным Го, который включил тебя в свою игру?

Мне стало интересно. Он предлагал мне посмотреть на ситуацию с совершенно другой стороны.

— Постой, — заторопился я. — Но тогда получается, что косвенные методы не всегда возможны. Ведь так? Если бы у тебя не было бы Го, то ты бы не смог использовать его таким образом, как ты сейчас пытаешься объяснить.

— Если бы у меня не было бы Го, то я был бы вынужден его построить. Построить для тебя, — улыбнулся он. — Найти соответствующую пещеру или выкопать её самому. Придумать всё, чтобы образ был полным.

— И всё это ради чего?

— Ради того, чтобы заинтриговать и испугать тебя. Чтобы у тебя начала выделяться энергия. Чтобы не только твой интеллект или твои эмоции были заинтригованы. Но чтобы твоё тело начало бояться по–настоящему. Лишь когда тело по–настоящему напугано, оно начинает отдавать в кровь вещества, с помощью которых можно что–то строить. Ведь изменения — это очень сложно. Для подлинного изменения нужно очень много строительного материала. И такой строительный материал невозможно найти на помойке. Ведь изменения — это про новое. А не про старое.

— Стой, подожди, — насторожился я. — Ты хочешь сказать, что пещеры Видящих — твоя выдумка? Ты построил их специально для меня одного?

— Какая разница, — он не дал мне закончить мою новую мысль. — Я их построил или кто–то другой. Мне важно показать тебе метод, которым действовал я. Ибо в следующий раз, находясь в моей позиции, ты будешь искать, как действовать тебе. Потому что ты не сможешь действовать прямо в ситуациях, в которых прямо действовать невозможно, а точнее сказать — нельзя. Учись у меня. Пока я сижу перед тобой и могу показать тебе это словом и делом. Когда я исчезну — показывать будешь ты.

— То же самое относилось к игре, — продолжил он после некоторого периода молчания. — Ты сам использовал игру как косвенное. Но впоследствии изучение её стало для тебя прямым действием.

В ответ на это его утверждение, я вспомнил, как попросил обучать меня игре Го. Это было после одного из первых походов в пещеру. Заговорив тогда с ним про игру, я надеялся вывести его на некоторые темы, которые чувствовал как закрытые или полузакрытые с его стороны.

— Это был один из твоих точных ходов, — прокомментировал он. — Го помогло тогда нам обоим.

Он подбирал слово.

— Без него было бы трудно так комплексно поработать над мышлением. Но не всем Го помогло. Кое–кого игра сделала больным человеком. Идея соревновательности, заложенная в любую игру, именно в Го становится бичом для тех, кто пытается постичь Го без должного уважения, без глубокого поиска или просто без хорошего учителя. Ложных учителей в Го всегда было хоть отбавляй. Обычно они называют себя тренерами. Это слово выдаёт их с головой. Их подопечные не учатся Го и не учатся с помощью Го, а тренируются. Го для них это такой тренинг. Ещё один из тренингов, которые они набирают себе, чтобы только ничему не учиться.

— А чем, по твоему, отличается учитель от тренера? — спросил я.

— Я же только что объяснял тебе, что учитель сочетает прямые и косвенные методы. Потому что имеет не только тактические, но и стратегические цели. Тренироваться в чём–либо — это пример прямого действия. Прямое не плохо, когда оно точно и по делу. Мы говорим об уровнях. И поэтому я специально показал тебе возможные результаты такого прямого подхода. Помнишь, я показывал тебе ложного лидера на доске?

В разделе заметок, касающихся правил Го, я уже описывал разговор, в котором он назвал ложным лидером меня. Тогда же он показал мне на доске, как камень, добавляемый к отряду, не приносит ни одного нового дыхания. Он назвал этот пример «ложным лидером».

— Ложный лидер подобен тренеру, который тренирует камни, но не добавляет этим камням главного — свободных дыханий, — он убедился, что я вспомнил контекст ситуации. — И я показывал тебе ложного лидера не только на доске Го.

Он направил на меня один из своих взглядов, которые использовал, когда хотел, чтобы я вспомнил что–нибудь из того, что он считал важным.

— Что можно сказать о людях, которых мы встретили тогда в парке? — он продолжал, не меняя взгляд. — Молодцы, что не пьют? Но некоторые из них делают и это. Го сделало их замкнутыми, мрачными и неприятными типами. Посеяло в их неготовые головы мысли об интеллектуальном превосходстве над окружающими. А могло бы сделать их совершенно другими людьми.

Это была простая и очевидная мысль. И мне показалось почему то, что она была моей собственной.

— Разве такими они были до знакомства с Го? — задал он вопрос, который был адресован явно не мне. — А почему тогда стали такими? Если бы они пользовались этим инструментом в соответствии с его устройством и назначением, то получили бы совершенно другой результат, — он помолчал немного, а затем продолжил свою мысль. — Хороший слесарь всегда изучает свой инструмент. С течением времени он точно знает, что можно сделать с помощью этого инструмента, а что нельзя. Универсальных инструментов почти не бывает. Инструменты слесаря — про работу с предметами. А работать с мозгами? Сложнее или нет?

— Сложнее, — ответил я. — Ведь работая с мозгами, нужно быть точнее в сотни раз, чем когда чинишь кран или проводку. Хотя есть и общие приёмы.

— Конечно. Подобно неисправной проводке ум нужно раскрывать, проверять его соединения, чистить, а потом снова закрывать. И для всего этого нужен свой инструмент. Даже провод не зачищается молотком или зубилом, а тем более — ум. Всё это я говорю тебе для того, чтобы сказать ещё раз: Го — не панацея. Ценно не Го. Прямой путь — не панацея. Ценен не прямой путь. Но прямой путь — ценность, когда он верен. Ценно то, как твои мозги могут работать с помощью Го. Ценен правильный метод, которым ты овладеваешь знанием, а не твои результаты в таблице, повешенной на стенку районного клуба любителей Го.

— Но это не всё, что мы достигли с тобой с помощью этой древней игры, — продолжил он. — Хотя и слово игра здесь очень условно. В Го интересны и неигровые аспекты. А интервал между «Го игрой» и «Го не игрой» вообще богат на всякие диковины. Что только не упало в этот интервал за прошедшие тысячелетия!

— Извини, если я перебил тебя! — решился я прервать его на этом месте. — Но ты всегда так смело говоришь о прошедших веках, что я счёл необходимым спросить у тебя о причинах такой уверенности.

— Если бы ты слушал меня более внимательно, то это вопрос вряд ли пришёл бы тебе без ответа, — усмехнулся Учитель. — А кто, по–твоему, вытаскивал все эти артефакты из этих интервалов и рассматривал их при свете дня? Когда ты освоишь первые уровни своего собственного восприятия, ты удивишься, сколько всего ты будешь знать и понимать. Более того! Ты сам будешь говорить о них так, как будто видел их собственными глазами, потому что будет именно так. Восприятие — это даже больше, чем глаза. Что скажешь про восприятие? Понравилась тебе концепция восприятия?

Я подтвердил, что пребываю под глубоким впечатлением. Он смерил меня, как мне показалось, недоверчивым взглядом.

— Я потрудился над твоим восприятием, — объявил он. — Сначала я трудился над ним незаметно. Потом прямо объявил тебе о том, что это важнейший рубеж. С этого момента я использовал эту идею как косвенную. Мы начали с тобой совместную атаку на позицию видения.

— Но ты никогда не говорил мне о том, что мы должны овладеть видением! — закричал я.

— Конечно, не говорил, — улыбнулся он. — Видение — это не то, что штурмуется в лоб. Нельзя объявить себе или кому то, что ты начинаешь учиться видеть. Чем меньше мы говорили с тобой о видении, тем быстрее мы продвигались по направлению к нему. Я говорил, что учу тебя смотреть. И это было правильно. Видение — это больше, чем смотреть. Больше, чем глазомер. Больше, чем умозрение. Которые мы разбирали с тобой на доске. Потому что видение имеет отношение к целостности самого себя. Человек видит не только глазами. Чтобы видение стало возможным, твоё тело должно пройти трансформу. Видение — это другая алхимия всех твоих внутренних процессов. И она ещё не закончена в тебе. Сегодня я лишь сообщаю, что процесс, начатый мною, стал необратимым.

Стройность его объяснений в очередной раз потрясла меня. Ведь я видел, как он сооружал на доске сложнейшие конструкции. Я сетовал на себя за то, что не догадался, что его игра вне доски может быть такой же эшелонированной и продуманной. Но теперь я хотел задать ему другой вопрос. С какой стати, почему он решился на такое предприятие как обучение меня? Ведь я для него чужой человек! Не сын, не внук, не близкий родственник. Он вряд ли сможет получить с меня дивиденды, эквивалентные таким вложениям. Я соединил эту мысль в один вопрос и озвучил его.

— Хм, — он помассировал себе подбородок. — Видишь ли, я живу не только своей семьёй. Да, многие люди приходят в своей жизни к такому итогу, что могут делать что–то только для своих детей. То, что это не совсем верный итог, доказывается тем, что для их детей такая забота является избыточной. И чем больше они проявляют свою заботу, тем больше дети отталкиваются от них. Посмотри на меня. Ведь я же не напоминаю тебе руину человека?

— Конечно, нет, — смущённо проговорил я.

— Слишком быстро ответил, я начинаю волноваться, — он улыбался. — Вопрос наследования требует внимательного рассмотрения. Люди, родные по крови, могут настолько отстоять друг от друга духовно, что этот интервал будет для них непреодолимым. Я не видел примеров, когда жёсткое помещение себя внутрь семьи давало бы человеку хорошие плоды. Твой вопрос связан с тем, что в современном мире люди имеют слишком ограниченный список позиций, которые они могут занимать по отношению друг к другу. Даже такие позиции как ученик и учитель стали настолько размыты, что люди не могут пользоваться ими. Если любой школьник — это ученик, а любой школьный учитель — учитель, то вряд ли может быть по другому, правда? Вот я сейчас употребил слово школьник. А ведь оно тоже изначально было наделено совсем другим смыслом. Но даже я, зная об этом, употребил его сейчас уменьшительно. Я уже говорил тебе, что было время, когда слова значили очень много. Люди, утратив значение слов и превратив их просто в звуки, потеряли одно из важнейших эволюционных приобретений. Из тех слов, что ты пробовал перебрать, только слово «сын» ещё как то показалось тебе наполненным смыслом. Сын рождён отцом. Поэтому оно до сих пор не просто звук. Не просто бульканье. Посмотри, как сузилась сфера слов, несущих для людей хоть какой–то устойчивый смысл!

Я внимательно следил за нитью его рассуждения.

— А теперь смотри, — он потёр ладонью верхнюю часть грудины. — Вся эта длинная тирада была выслушана тобой с полным вниманием. Ты никогда не замечал, как мать или отец пытаются что–то сказать своему сыну или дочери? И как он или она торопят, чтобы их родитель как можно быстрее закончил говорить? В любой такой ситуации сразу видно, как родители страдают от невнимания своих детей. Страда&gt;ют, но покорно сносят, так как, во–первых, ничего не могут с этим поделать, а, во–вторых, «любят их». Мне очень трудно вообразить ситуацию, в которой взрослый сын и его пожилой отец будут вместе искать смысл слов, внимательно и с интересом выслушивать друг друга. По сути — они чужие люди, — он остановился, подыскивая слово. — Хуже, чем чужие. Ведь чужие люди имеют право вообще не слушать друг друга и не обращать друг на друга внимание. А эти — не могут. Но живут так. Кровное родство, таким образом, не развило и не упростило их взаимоотношения, а наоборот. И даже больше, чем наоборот. Оно поставило их в ситуацию, в которой они вынуждены нарушать очень важные законы. Законы родства и кровной близости. Не подумай, что я против кровного родства. Я говорю сейчас о том, что отношения между людьми вообще нуждаются в укреплении и переосмыслении. Также я говорю о том, что хотя между нами нет кровного родства, но есть родство иного рода. Позволяющее нам делать с тобой вместе даже больше, чем родство кровное.

Перед моим мысленным взором быстро пронеслись картины моих взаимоотношений с родителями. А также с моей бабушкой, которая была ещё жива. Я ещё поработаю с этим, сказал я себе. Я огляделся вокруг. Видимо это была инстинктивная реакция моего тела. Вокруг стало слишком тихо. И моё тело среагировало на эту тишину. Мне показалось, что природа внимательно слушала наш разговор. Но когда я огляделся по сторонам, звуки словно проснулись. Кто–то лениво запел в вышине. А в траве устало застрекотали. Это успокоило меня. Учитель тоже огляделся по сторонам.

— Предлагаю сменить перекрёсток, — чуть тише, чем обычно проговорил он, — мне кажется, мы немного пересидели здесь.

Мы неспешно поднялись и пошли по плато. Хотя это показалось мне излишней предосторожностью. Место для нашего разговора было найдено им очень точно. У меня было ощущение, что я наполнен не только разговором, но и ещё чем–то значительным. Чем–то таким, что делает меня равным по размеру окружающим нас сопкам и грядам. Мы шли молча около пятнадцати или двадцати минут. Обогнув зелёную балку, которая внизу становилась крутым и заросшим ущельем, мы вышли к скале, напоминающей старый коренной зуб. Я знал эту скалу. Она была одним из его ориентиров на этом беспредельном плато, где вообще очень трудно иметь хоть какие–то ориентиры. Любая скала, любой хребет здесь меняли свою форму и размер с минимальным изменением точки обзора. Можно было сделать сотню шагов и не узнать местности, которая, не удивлюсь, воссоздавалась здесь специальным объёмным голографическим монитором. Скала, к которой мы подошли, была особенной тем, что почти не меняла свою форму ни с какого угла зрения. Она отовсюду смотрелась как каменный зуб с плоской вершиной. Возвышаясь над уровнем плато метров на двадцать–тридцать, она была при этом совершенно неприступной ни с какой стороны. Мы подошли оттуда, где она отбрасывала тень. Семь восемь метров тени создавали чудесное пространство, в котором мы расположились. Я признал, что перемещение было оправданным, так как мы просидели на солнце достаточно долго.

— Да, — сказал Учитель. — Наше первоначальное место стало слишком открытым. А здесь сейчас прохладно и хорошо.

Под каменной стенкой сохранилось немного снега. Трава была также примята снегом, которой лежал здесь всю зиму и весну. Сейчас она напоминала плотную циновку. Повсюду были следы полевых мышей, создающие странный узор.

— Ты, наверное, уже знаешь, чем закончится моё обучение? — спросил я.

— Конечно, знаю! Мы прыгнем с тобой в пропасть вон с того бугра! — он показал рукой на вершину, возвышающуюся в полукилометре от нас.

— Зачем? — вырвалось у меня.

— Это будет последним правилом Го, правилом против бесконечности повторения позиции.

— Мы возьмём в прыжок камни для Го? — спросил я намеренно озабоченным тоном.

— Конечно! — провозгласил он. — Я возьму свой старый комплект из панцирей, а ты бери тот, что купил в Москве. Помнишь, ты мне показывал его? И ещё японский дорожный магнитный комплект. Который хорош тем, что камни не разлетаются с доски.

— Учитель, — продолжил я. — Взять ли мне с собой в прыжок записи? Которые я делал всё это время?

— Конечно, бери, — они пригодятся людям, которые будут встречать твоё тело внизу, — я видел, что он еле сдерживает смех. В уголках его глаз я заметил маленькие слезинки.

— Жаль, что мы не можем взять собой в прыжок людей из парка и из того московского клуба! — добавил я.

— Это очень жаль, — согласился Учитель. — Но боюсь, они не дойдут даже до этого плато. Да! Возьми с собой свои горные ботинки и аппаратуру, с которой ты хотел идти в пещеру Видящих!

— Они у меня с собой! — крикнул я.

Мы уже шли по плато по направлению к бугру. Находясь друг от друга в десяти шагах, мы кричали на всю силу наших голосов.

— Ты ещё не передумал прыгать! — крикнул Учитель.

— Нет ещё! А вы?!

— Я не уверен, что помог сегодня всем соседям, которые нуждались в моей помощи! — отозвался он.

— Что же ты будешь делать?! — крикнул я.

— Хочу позвонить им и объяснить, почему не смогу быть вечером дома, — его голос был наполнен силой и радостью.

— Может быть тебе тогда лучше не прыгать?!

— Но тебе будет неприятно прыгать одному!

В этот момент я был совершенно счастлив. Счастлив так, как почти не бывает счастлив человек. Я был соткан из света и ветра. Я не чувствовал своих ног, а когда вспомнил про них, они отозвались приятной щекочущей дрожью. Они напомнили мне трубы, по которым наверх здания дали воду. И этим зданиям был я. Левее возвышалось другое здание. И я был счастлив видеть это здание здесь, рядом с собой. И из моих глаз полились слёзы…

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ГОТОВАЯ КНИГА» ПРЕДСТАВЛЯЕТ:

«Боевое искусство стратегии. Русский стиль. 9 изящных решений», И. А. Гришин, М. Г. Емельянов Эта книга не просто бизнес издание. Эта книга для владельцев бизнеса. Бизнес — это война. А на войне без боевой стратегии поражение неминуемо. До этой книги русские знали о себе только то, что они могут наносить мощные удары. Девять сталинских ударов запомнил весь мир. Но чтобы выиграть современную войну в бизнесе ударов недостаточно. Эта книга предложит Вам более тонкое оружие. Авторы назвали его «9 изящных решений».

«Анекдоты Мастера Го. Путешествие по зодиаку», И. А. Гришин Эти анекдоты родились из реальных ответов Мастера. Ведь Мастер не из тех, кто полезет за словом в карман. Это гуманитарное оружие нового типа, показанное им в бою. Ведь любой диалог Мастера — это сражение за собственную и чужую обучаемость. Ценители знаков зодиака найдут эти анекдоты обворожительными. Издание рекомендовано также для продажи в поездах дальнего следования.

«Русский учитель японского Го», И. А. Гришин, М. Г. Емельянов Игра Го — самая умная игра среди остальных земных игр. Однако правила ее необычайно просты. Го — не только игра. Это искусство, культура и наука. Это действо, относящееся к высшим уровням развития человека. «Русский Учитель японского Го» — живая передача древних сокровищ непосредственного знания. Книга будет интересна предпринимателям, политикам, бизнесменам, учителям, государственным служащим, просто людям.

«Мастер Го», И. А. Гришин (серия «Го учит видеть») «Мастер Го» — роман из серии «Го учит видеть». Главный герой книги — москвич, увлекшийся новым знанием. В свободное от работы время он летает на самолёте в маленький город, где проходит довольно загадочное обучение под руководством человека, которого он называет Учитель. Учитель обучает Игоря игре Го. Благодаря усилиям главного героя читатель знакомится с целостной и мощной традицией. При чтении книги не покидает ощущение живой передачи. Книга ориентирована на самый широкий круг читателей.

«Советско германский военный словарь», И. А. Гришин, М. Г. Емельянов (серия «Боевое искусство стратегии»)

«Советско германский военный словарь» — отнюдь не сухой набор фактов, имён и цифр. В нём Великая Отечественная война (1941 1945) представлена через перекрёстные ключи и понятия, позволяющие уловить тонкие нити боевого искусства стратегии. В форме упражнений для развития стратегического мышления в словаре впервые публикуются карты схемы боевых операций Второй мировой войны и разбираются верные решения. Книга будет интересна всем, кто живо относится к мировой истории и стремится повысить уровень мышления.

Автор благодарит дизайнеров Марию Масленникову и Юлию Рябинину за вклад в оформление издания.

Content

Гришин Игорь Алексеевич Мастер Го[Го учит видеть]

Игорь Алексеевич Гришин Мастер Го Го учит видеть!

В берлоге видения

Условие игры

Правила Го

Го учит видеть!

По дырам не лазить!

Хочешь — уже твоё!

Играющие с Го

Игра духов

Позиция созерцания

Последнее правило Го