Юй Хуа

Как Сюй Саньгуань кровь продавал

© Yu Hua, 1992

© Р. Шапиро, перевод, 2016

© «Текст», издание на русском языке, 2016

* * *

Предисловие автора к китайскому изданию

Эта книга – выражение влюбленности автора в долготу: лента дороги или реки, мост радуги, непрерывная нить воспоминаний, народная песня, у которой есть начало, но нет конца, это – вся человеческая жизнь. Словно свернутая веревка, которую повествование разматывает, тянет, тянет, пока не дотянет до места, где кончается дорога.

Автор тут ничего не делает: он с самого начала понял, что у вымышленных людей есть свои голоса, и, полагает он, голоса эти нужно уважать – пусть герои сами ищут себе отклик в дыхании ветра. Автор здесь вдобавок не владыка повествования, но слушатель – терпеливый, внимательный, понимающий, участвующий. Он старался быть именно таким и, ведя рассказ, пожелал забыть про свое авторское звание и превратиться в обычного читателя. Так оно и вышло – когда книга подошла к концу, он заметил, что знает ничуть не больше других.

Люди в книге часто начинают говорить сами собой и этим порой не на шутку пугают автора: вылетят вдруг из их несуществующих уст слова такие красивые и уместные, что автор в самоуничижении думает: «Мне так никогда не сказать». Однако, становясь настоящим читателем чужих произведений, он нет-нет да и порадуется втайне самому себе: «А ведь и я говорил эти слова!»

Тут, похоже, и таится обаяние литературы: мы хотим, чтобы она влияла на нас, выправляя наши мысли и настроения; и забавно, что, чувствуя на себе влияние многих великих произведений, автор неожиданно ощущает, что на него тем же самым образом влияют люди, выдуманные им самим.

Книга эта и в самом деле – долгая народная песня, ритм ее – скорость воспоминаний, мотив мягко скользит с ноты на ноту, а паузы кроются за рифмами. Автор выдумал историю только двоих людей, но взывает к памяти многих.

Марциал сказал: «Вспомнить прошлое – все равно что прожить еще раз». И сочинять, и читать – значит постучаться в дверь воспоминаний, чтобы прожить еще раз.

10 июля 1998 г.

Предисловие автора к немецкому изданию

Жил человек, которого я до сих пор помню, и есть история, которой я до сих пор не написал. Я хорошо знал этого человека, однако же не могу вспомнить, как он выглядел; помню его манеру держать сигарету в углу рта и замызганный белый халат. Его история так же ясна и правдива, как мое детство; это история жизни одного «кровяного старосты»; моя память по капле, непрерывно, но очень отрывочно рассказывает мне о нем.

Этого человека уже нет в живых, сообщил мне отец. Мой отец, бывший хирург, спросил меня по телефону, помню ли я еще операцию по коллективной сдаче крови, которую блистательно провернул этот человек. Конечно, помню.

Человек этот чем-то напоминает кровяного голову Ли из нашей книги. Конечно, его фамилия могла быть и не Ли – я ее не помню, – так даже лучше, пусть это будет любая из многочисленных китайских фамилий. Для литературы отрадно, когда качества одного человека в скрытом виде обнаруживаются у многих других; так, когда ваш Фауст принимается размышлять, нам, китайцам, нередко кажется, будто мы сами стоим перед выбором.

Этот человек постепенно завоевывал в своем мире негласный, но самоочевидный авторитет. Хотя в больнице его должность была ниже, чем у самой заурядной медсестры, он прекрасно понимал, что капля камень точит, и в глазах людей, сдававших кровь от нищеты или в силу еще более серьезных обстоятельств, он порой выглядит настоящим спасителем.

В то время во всех больницах крови было в изобилии, и он с самого начала использовал этот факт на всю катушку. Он делал так, что издалека шедшие доноры еще по дороге начинали переживать, удастся ли продать кровь, текущую в их жилах. Он очень непринужденно взращивал в них уважение к собственной персоне, уважение искреннее и непритворное. Затем он давал им понять, как велико значение подарков. Большинство этих простаков не знали ни одного иероглифа, но и они понимали, что люди не могут обойтись без общения, а надежная основа общения – подарки. Это второй язык, предпосылка которого – жертвование собой и своими интересами. Именно поэтому подарки в этом языке стали обозначать самую глубокую степень приязни, восхищения и уважения. Именно так давал он понять, что перед выходом из дома не мешает захватить с собой два кочана капусты или пару яиц и помидоров, а если придешь с пустыми руками – останешься без языка, точно глухонемой.

Несколько десятилетий не покладая рук строил он свою империю. А потом времена изменились – те, кому нужна была кровь, стали зазывать доноров, и авторитет кровяных старост сильно пошатнулся. Но все это нисколько не взволновало нашего героя: к тому времени, сплавив воедино хитрость и корысть, дальновидность и знание людей, он мог спокойно справиться с любыми трудностями. Он заметил, что в разных местностях кровь сто́ит по-разному; тогда-то и произошло событие, о котором вспоминал мой отец. В очень короткий срок этот человек организовал поход почти тысячи доноров, которые, преодолев все тяготы долгого пути, прошли пятьсот с лишним километров из Чжэцзяна в Цзянсу, прошагали насквозь больше десяти уездов и сдали кровь там, где цена, как он знал, была самой высокой. Люди, которых он привел, получили чуть больше обычного, а его собственный пухлый кошелек стал напоминать туго надутый футбольный мяч.

Не знаю уж, как он сумел заставить этих обычно столь разрозненных, незнакомых между собой людей сбиться в шумную разномастную толпу и отправиться в долгое и запутанное путешествие. Думаю, он установил среди них определенную дисциплину и догадался позаимствовать некоторые элементы военной организации: выбрал из этого разношерстного человеческого стада несколько десятков человек, наделил их ограниченной властью и поставил их управлять – угрозами или уговорами, сладкими обещаниями или отборной руганью, у кого к чему был талант – тысячью человек, самому же ему было достаточно командовать несколькими десятками.

Эта коллективная акция, должно быть, напоминала перемещение войск в военное время или разворачивающуюся у вас на глазах религиозную церемонию. Тьма народа застилала горизонт, растягиваясь по дороге длинной цепью. Как бы я хотел видеть все, происходившее в этой толпе: драки мужчин, пересуды женщин, тайные шашни между ними, внезапные болезни, валившие вдруг кого-нибудь с ног, но, конечно, и искреннюю готовность помочь, и, может быть, даже любовь… Думаю, во всем мире не нашлось бы войска разнообразнее.

Мне всегда хотелось записать эту историю. Однажды я сел за стол и понял, что пишу историю о сдаче крови, а через девять месяцев точно знал, что написал книгу «Как Сюй Саньгуань кровь продавал».

Разумеется, перед вами другая история. Ее герой – всего один из той тысячи, что водил в поход кровяной староста, а возможно, он и не участвовал в этом изнурительном походе. Я знаю, что записал лишь одну историю из множества, и не знаю, запишу ли когда-нибудь другие. На то я и писатель, чтобы не иметь над историями никакой власти; пусть я пишу их сам, но в тот самый миг, когда я ставлю последнюю точку, они перестают быть моими, они ведь просто выбирают меня как временного работника. То, что я их автор, а вы читатель, – случайность. Если вы, немецкоязычный читатель, закрыв эту книгу, обнаружите, что, когда ее герой стоял перед тем или иным выбором, вы принимались размышлять вместе с ним, значит, мы с вами оба отведали сладких яств на пиру литературы.

27 июня 1996 г.

Предисловие автора к русскому изданию

Лет пятнадцать назад в китайских СМИ появилась трогательная история об отце, сдававшем кровь, чтобы на вырученные несколько десятков тысяч юаней выучить сына в школе и университете. В то время каждое письмо от сына с просьбой о деньгах было для отца повесткой, говорившей, что пора опять идти в больницу. И отец всегда собирал требуемую сумму. Сын же бросил учение, и остался у отца лишь номер телефона, по которому никому нельзя было дозвониться. Отец жил далеко в горах, до ближайшего аппарата было три с лишним часа пути, но он из раза в раз ходил туда и набирал несуществующий номер.

Репортаж привлек внимание. Сын услышал голос отца и наконец объявился, но не пожелал показать свое лицо, согласился лишь на интервью в сети. Видно, сейчас ему очень тяжело, он так обнищал, что стыдится показаться на глаза отцу, и, уверяет он, не знает, как быть.

Это лишь одна из миллионов китайских историй о продаже крови. В Интернете через сайт Google я нашел более десятка тысяч статей на эту тему. Во многих, многих местах донорство стало для бедняков образом жизни. Одно за другим появились села, где почти каждая семья сдает кровь. Продажа крови привела к распространению СПИДа, и некоторые села, торгующие кровью, превратились в села, болеющие СПИДом. В декабре прошлого года от СПИДа умер сычуаньский крестьянин по имени Ли Сяоцин, сдававший кровь тридцать лет. Он первый имел мужество пойти на контакт с прессой. Ли Сяоцин еще при жизни приготовил для себя «одежду долголетия», в которую обряжают в Китае покойника, четырежды ложился в ней на свою бамбуковую кровать, трижды оставался жить, а на четвертый раз умер. Сыновья его, как они ни были бедны, в один день потратили триста пятьдесят юаней на музыкантов, чтобы игрой на китайских флейтах и барабанах отдать отцу последний долг.

Я знаю, что мое творчество вскормлено прошлым и настоящим Китая, давшими мне тело, руки, биение сердца, чтобы писать. А литература дала мне свои глаза, позволяющие за удивительной чередой переменчивых событий разглядеть нечто более глубокое и более постоянное. Что же разглядела литература в истории о человеке, торговавшем кровью ради сына? Думаю, именно готовность отца раз за разом брести три часа, чтобы позвонить по несуществующему номеру, – та деталь, в которой сквозь жизнь и историю прорастает литература. Что же до судьбы Ли Сяоцина, слезы на глаза литературы навернутся от рассказа об «одежде долголетия». Литературное произведение и должно строиться из таких деталей, а не являть собой простое изложение событий. Вот почему событие мимолетно, а литература вечно нова в своей неизменности.

Я рад, что эта книга публикуется на русском языке. Великие традиции русской литературы питали и вдохновляли многие поколения писателей разных стран и народов, и я не составляю исключения. А теперь моя собственная книга пришла в Россию и, словно чеховский Егорушка, с растерянностью, надеждой и волнением странствует вместе с незнакомцами по бескрайним просторам неоглядной степи.

Глава I

Сюй Саньгуань работал на шелковой фабрике – развозил ткачихам коконы шелкопряда. В тот день он пошел в деревню проведать дедушку. Дедушка был уже старенький и почти слепой. Он не видел, кто стоит в дверях, и подозвал Сюй Саньгуаня поближе. Посмотрел на него, посмотрел и спросил:

– Сынок, где твое лицо?

Сюй Саньгуань ответил:

– Дедушка, я тебе не сынок, а внук. Вот мое лицо…

Сюй Саньгуань взял дедушкину руку, поднес ее к своему лицу и тут же вернул на место. Ладонь у дедушки была, как наждак у них на фабрике.

Дедушка спросил:

– Почему твой отец меня не навещает?

– Мой отец давно умер.

Дедушка покивал. Изо рта у него потекла слюна. Он всосал сколько мог обратно и спросил:

– Сынок, ты крепкий?

– Крепкий. Дедушка, я тебе не сынок…

– Сынок, ты продаешь кровь?

– Никогда я кровь не продавал.

– Не продаешь кровь, а говоришь, что крепкий? Сынок, ты меня обманываешь.

– Дедушка, ты что такое говоришь? Непонятно. Ты из ума выжил?

Дедушка помотал головой.

– Дедушка, я тебе не сынок, а внук.

– Сынок, твой отец меня не слушал, приглядел себе в городе какую-то хризантему…

– Золотую Хризантему, это моя мать.

– Твой отец мне сказал, что он вошел в возраст и хочет пойти в город и жениться на этой хризантеме. Я говорю, твои старшие братья еще не женились. Брать жену старшему при холостом младшем – так у нас не делают…

* * *

Сюй Саньгуань сидел на крыше у Четвертого дяди и смотрел во все стороны. Вдалеке из полей вырастало багровое небо. Оно поднималось все выше и окрашивало дальние поля своим цветом: и хлеба красные, будто помидоры, и река, и дорога, и деревья, и хижины, и пруд, и вьющийся дым из труб – все стало багровым.

Внизу дядя Сюй Саньгуаня удобрял бахчу. Мимо прошли две женщины, старая и молодая. Дядя сказал:

– Гуйхуа все больше похожа на мать.

Молодая женщина улыбнулась, а старая увидела на крыше Сюй Саньгуаня и спросила:

– У тебя на крыше человек, это кто?

Дядя ответил:

– Сын моего Третьего брата.

Все трое подняли головы и посмотрели на Сюй Саньгуаня, а он, заулыбавшись, на девушку Гуйхуа, которая засмущалась и потупила взор. Старуха сказала:

– Ну вылитый отец.

Дядя спросил:

– Через месяц выдаете Гуйхуа?

Старуха покачала головой:

– Нет, отложили.

– Отложили? – Дядя бросил навозный черпак на землю.

Старуха понизила голос:

– Жених надорвался. Может съесть только плошку риса. Даже наша Гуйхуа съедает две…

Дядя тоже понизил голос:

– Когда же он надорвался?

– Не знаю. Я сначала услыхала, что он год не ходил кровь продавать. Тут-то у меня и заныло сердце-вещун. Думаю: уж не заболел ли. Позвала на обед. Съел бы две миски – мне бы чуть полегчало. Съел бы три – отдала бы ему мою Гуйхуа… А он съел одну, я даю ему добавку, а он и говорит – наелся, больше не хочу… Здоровый мужик отказывается от еды – значит, надорвался…

Дядя выслушал и кивнул:

– Хорошая ты мать.

– А как же.

Женщины подняли глаза на Сюй Саньгуаня. Он все улыбался девушке. Старуха сказала:

– Ну вылитый отец.

И они пошли дальше. У них были большие задницы. Сюй Саньгуань смотрел на них сверху и не мог разобрать, где у них кончаются ноги и начинаются задницы. Когда они ушли, Сюй Саньгуань стал смотреть на дядю, который все удобрял поле. Темнело, дядина фигура растворялась в темноте. Сюй Саньгуань спросил:

– Тебе еще долго?

– Скоро уже.

– Дядя, у меня вопрос.

– Говори.

– А что, кто кровь не продает, тот больной?

– Да. Слышал, что говорила мать Гуйхуа? В наших местах, если кровь не сдаешь, никто за тебя не пойдет…

– Откуда такие порядки?

– Откуда не знаю, но только все крепкие парни ходят сдавать кровь. За один раз можно заработать тридцать пять юаней. Как полгода работы в поле. У человека кровь, что вода в колодце: сколько ни доставай, ее все столько же…

– Дядя, если все, как ты говоришь, это просто золотая жила!

– Зависит от здоровья. Если не потянешь, можно и помереть. Когда сдаешь кровь, в больнице сначала проверяют – берут в трубочку кровь. Если здоров – покупают у тебя кровь…

– Дядя, а мне можно сдавать кровь?

Дядя задрал голову и посмотрел на племянника. Сын Третьего брата сидел на крыше с засученными рукавами и улыбался. Дядя оценил его крепкие плечи и сказал:

– Тебе можно.

Сюй Саньгуань радостно засмеялся. Потом кое-что вспомнил, наклонился и спросил дядю:

– Дядя, у меня еще вопрос.

– Валяй.

– Ты говоришь, в больнице сначала берут кровь в трубочку?

– Да.

– А за нее платят?

– Нет. Это подарок больнице.

* * *

Они шли по дороге втроем. Старшему было за тридцать, младшему девятнадцать. Сюй Саньгуань был средним по старшинству и шел посередине. Он спросил попутчиков:

– Вы зачем тащите арбузы? Когда продадите кровь, пойдете арбузы продавать? Раз-два-три-четыре-пять-шесть арбузов. А надо было взять пятьдесят кило. Или сто. А плошки зачем? Чтобы покупатели туда деньги бросали? Почему не взяли еды? Чем обедать будете?..

– Когда кровь продают, обеда с собой не берут, – объяснил девятнадцатилетний Гэньлун. – Идут в ресторан, заказывают жареной печенки, рисового вина…

Старшего звали А-Фаном. Он добавил:

– Свиная печенка наполняет кровь, вино – оживляет…

Сюй Саньгуань спросил:

– Вы говорите, за раз можно продать четыреста кубиков крови, это сколько?

А-Фан вынул из кармана плошку:

– Видишь плошку?

– Вижу.

– Две таких.

– Две? – У Сюй Саньгуаня перехватило дух. – Говорят, из плошки риса получается только две-три капельки крови. Сколько же надо съесть риса, чтобы вышло две плошки крови?

А-Фан и Гэньлун рассмеялись. А-Фан сказал:

– Есть один рис бесполезно, надо есть печенку и пить рисовое вино.

– Сюй Саньгуань, – продолжил Гэньлун, – ты спрашивал, почему у нас так мало арбузов. Они не на продажу. Это подарок…

А-Фан перебил:

– Кровяному старосте Ли.

– А кто это? – спросил Сюй Саньгуань.

Они подошли к деревянному мосту через речку. Речка то расширялась, то опять сужалась. Речные заросли поднимались вверх по берегам и залезали на рисовые поля. А-Фан остановился и сказал Гэньлуну:

– Гэньлун, пора пить.

Гэньлун положил коромысло с арбузами и закричал:

– Пить!

Они вынули из карманов плошки, спустились по склону к реке. Сюй Саньгуань смотрел, перегнувшись через перила, как они опустили плошки в воду, поводили ими туда-сюда, чтобы вытряхнуть водоросли, и, булькая, стали пить. Они выпили четыре-пять плошек. Сюй Саньгуань спросил сверху:

– Вы на завтрак много соленого съели?

А-Фан снизу ответил:

– Мы не завтракали, только выпили несколько плошек воды, сейчас еще несколько, в городе еще несколько плошек выпьем. Надо пить, пока живот не надуется, зубы не заноют. Если выпить много, то и крови много будет, вода перейдет в кровь…

– Но тогда кровь будет разведенной?

– Конечно, зато ее будет больше.

– Понял, зачем вы носите плошки. – Сюй Саньгуань спустился по речному склону. – Одолжите плошечку, я тоже попью.

Гэньлун протянул свою плошку:

– Бери мою.

Сюй Саньгуань взял у него плошку и наклонился к воде.

А-Фан посоветовал:

– Вверху вода грязная, на дне тоже, пей из середины.

Попив из реки, они пошли дальше. Теперь А-Фан и Гэньлун вместе несли на коромысле арбузы, а Сюй Саньгуань шел сбоку и слышал, как скрипит их коромысло. Он предложил:

– Вы всю дорогу их тащите, давайте помогу.

Гэньлун сказал:

– Поменяйся с А-Фаном.

А-Фан сказал:

– Тут арбузов всего-то ничего. Когда я их ношу в город продавать, каждый раз тащу сто кило.

Сюй Саньгуань спросил:

– А кто такой кровяной староста Ли?

– Это лысый мужик, которому мы продаем кровь. Скоро ты с ним познакомишься, – ответил Гэньлун.

А-Фан продолжил:

– Это как деревенский староста. Он решает, кому можно продать кровь, кому нет.

– Вот почему вы его зовете кровяным старостой.

А-Фан сказал:

– Иногда многие хотят продать кровь, а больных, которым она нужна, мало. Тогда кровь продают те, кто дружит со старостой Ли. А что значит дружить? Староста Ли говорит: «Вы не вспоминайте обо мне, только когда вам кровь надо сдавать. Вы меня иногда просто так вспоминайте». А что значит просто так вспоминать?

А-Фан показал на арбузы:

– Вот что.

– Кое-кто еще о нем иногда вспоминает, – сказал Гэньлун. – Одна девка по имени Ин.

И они с А-Фаном захихикали. А-Фан сказал Сюй Саньгуаню:

– Они со старостой Ли дружат под одеялом. Если сдает кровь она, все остальные ждут в сторонке. А кто ее обидит, у того староста Ли не возьмет кровь, даже если это кровь бессмертного.

С такими разговорами они дошли до города. Здесь их повел Сюй Саньгуань, потому что как местный лучше знал дорогу. Они сказали, что должны еще попить. Сюй Саньгуань предупредил:

– В городе нельзя пить откуда попало, тут вода грязная. Я отведу вас к колодцу.

Когда они петляли по переулкам, Сюй Саньгуань сказал:

– Я уже не могу терпеть, пописаем тут в уголке.

Гэнь Лун ответил:

– Нельзя, вся вода, что ты выпил, выльется, и крови станет меньше.

А-Фан сказал Сюй Саньгуаню:

– Мы выпили на несколько плошек больше, чем ты, а терпим.

Потом объяснил Гэньлуну:

– У него маленький пузырь.

Сюй Саньгуань скривился от боли в животе и, еле переваливаясь, спросил:

– А от этого можно умереть?

– Ты о чем?

– Я могу от этого умереть? Если живот лопнет?

– У тебя зубы ноют? – спросил А-Фан.

– Сейчас попробую языком. Нет, зубы пока не ноют.

– Тогда не бойся, не лопнет.

Сюй Саньгуань довел их до колодца перед больницей, под большим деревом. Стенки колодца поросли мхом. Рядом стояло деревянное ведро с аккуратно свернутой конопляной веревкой, конец которой немного свешивался внутрь ведра. Когда ведро бросили в колодец, оно плюхнулось в воду со звуком пощечины. А-Фан с Гэньлуном выпили по две плошки колодезной воды, а Сюй Саньгуань выпил одну, зачерпнул еще, сделал два глотка, вылил остаток обратно в ведро и сказал:

– У меня маленький пузырь.

Они зашли в процедурную осторожно, мелкими шажками, красные от напряжения, будто вот-вот родят. А-Фан и Гэньлун к тому же несли арбузы и шли еще медленнее. Они придерживали веревки на коромыслах, чтобы груз не качался. Но больничный коридор был слишком узкий, коромысла то и дело задевали стенки, и тогда внутри у А-Фана и Гэньлуна начинала переливаться вода. Они ждали с перекошенными ртами, пока коромысла перестанут качаться, и только тогда шли дальше.

Староста Ли сидел за столом, положив ноги на выдвинутый ящик. Ширинка у него была расстегнута, вернее, пуговицы на ней вообще отсутствовали. Наружу выглядывали трусы в яркий цветочек. Больше в процедурной никого не было. Сюй Саньгуань подумал: «Так это и есть кровяной староста Ли. Тот самый лысый Ли, что покупает у нас на фабрике куколки себе на обед».

Взглянув на коромысла с арбузами, староста Ли сладко улыбнулся, поставил ноги на пол и сказал:

– Кого я вижу! Проходите, проходите!

Потом заметил Сюй Саньгуаня и сказал А-Фану и Гэньлуну:

– Этого я, кажется, тоже видел.

А-Фан сказал:

– Он из города.

– Вот оно что, – сказал староста Ли.

Сюй Саньгуань сказал:

– Вы часто покупаете у нас куколки шелкопряда.

– Ты с фабрики?

– Да.

– Ах вот где я тебя видел. Тоже пришел кровь сдавать?

А-Фан сказал:

– Мы принесли вам арбузы, прямо с грядки.

Староста Ли оторвал задницу от стула, осмотрел арбузы и сказал:

– Большие. Поставьте-ка в угол.

А-Фан и Гэньлун несколько раз нагибались, чтобы положить арбузы в угол, но ни одна из попыток не удалась: они только еще сильнее раскраснелись и запыхались. Староста Ли перестал улыбаться.

– Вы сколько выпили воды?

А-Фан сказал:

– Всего три плошки.

Гэньлун поправил:

– Он выпил три, а я четыре.

– Не врите, – сказал староста Ли и строго на них посмотрел. – Думаете, я не знаю, какие у вас пузыри? Больше чем матка у беременной. Хорошо, если выпили только десять.

А-Фан и Гэньлун застенчиво захихикали. Староста Ли махнул рукой и сказал:

– Ладно уж, у вас хоть совесть есть, не забываете меня. Так и быть, разрешу вам сегодня сдать кровь, но последний раз прощаю!

Затем он посмотрел на Сюй Саньгуаня и велел ему:

– Подойди.

Сюй Саньгуань подошел, и староста Ли сказал:

– Опусти-ка голову.

Он оттянул Сюй Саньгуаню веки и продолжил:

– Посмотрим, нет ли у тебя желтухи… Нет. Высуни язык, посмотрим, что с кишками… Кишки здоровые. Ладно, можешь сдавать кровь. Вообще-то положено сначала взять кровь на анализ, но раз ты друг А-Фана и Гэньлуна, обойдемся без этого. Мой подарок в день знакомства…

Сдав кровь, они заковыляли в больничный туалет. Шествие замыкал Сюй Саньгуань. Шли молча, с перекошенными ртами, уставившись в пол, чувствуя, что одно неверное движение – и у них лопнут животы.

В туалете они выстроились перед стенкой и, едва пустили струю, у них заныли зубы. Челюсти их сами собой заклацали, заглушая звук струи.

Затем они направились в ресторан «Победа», возведенный почти под самым каменным мостом. Сорняки, свисавшие с крыши этого заведения, делали его похожим на бровастое лицо. Окна и дверь ресторана образовывали единое целое, чисто символически разделенное двумя деревянными рейками. Приятели зашли через отверстие, которое, видимо, считалось окном, и сели за столик поблизости. Мимо них по реке проплыла ботва с кухни.

А-Фан крикнул официанту:

– Тарелку жареной печенки, два ляна вина, вино подогрей!

Гэньлун тоже крикнул:

– Тарелку жареной печенки, два ляна вина, и мне подогрей!

Сюй Саньгуаню понравилось, как внушительно они кричат и стучат по столу, он тоже стукнул по столу и крикнул:

– Тарелку жареной печенки, два ляна вина… вино подогрей!

Вскоре подали три тарелки печенки и три стопки вина. Сюй Саньгуань принялся было за печенку, но увидел, что А-Фан и Гэньлун начинают с вина. Они подняли стопки, зажмурились, пригубили, после чего изо ртов у них одновременно вырвалось тихое сипение, а лица блаженно разгладились.

– Хорошо пошло, – довольно выдохнул А-Фан.

Сюй Саньгуань положил палочки и глотнул вина. По его телу разлилось приятное тепло, а изо рта тоже само собой засипело. А-Фан и Гэньлун засмеялись.

А-Фан спросил его:

– У тебя кружится голова?

– Голова не кружится, но сил нет. Когда шел сюда, ноги подкашивались.

А-Фан сказал:

– Потому что ты продал силу. Мы продаем силу. То, что вы в городе называете кровью, мы в деревне называем силой. Есть два вида силы, одна от крови, другая от мяса. Сила от крови гораздо дороже.

– Какая сила идет от крови, а какая от мяса? – спросил Сюй Саньгуань.

– Когда ты залезаешь на кровать, берешь плошку, проходишь тридцать шагов от моего дома до двора Гэньлуна, когда не надо напрягаться, это все сила от мяса. А если работаешь в поле или несешь в город сто цзиней на коромысле, напрягаешься, это сила от крови.

Сюй Саньгуань кивнул:

– Понял, эта сила – как деньги в кармане: сначала тратишь, потом зарабатываешь.

А-Фан сказал Гэньлуну:

– Городские быстро соображают.

Сюй Саньгуань еще спросил:

– Вы каждый день работаете в поле, да еще продаете силу в больницу. У вас силы больше, чем у меня.

Гэньлун сказал:

– Не в этом дело. Просто мы ее меньше бережем, чем вы в городе. Чтобы жениться или дом построить, нужно сдавать кровь. А если только в поле работать, хватит разве что на плошку риса.

А-Фан сказал:

– Гэньлун правильно объясняет. Я сейчас как раз коплю на дом. Сдам еще два раза, и можно будет строить. А Гэньлуну нравится Гуйхуа из нашей деревни. Они сначала с другим женихом договорились, но потом передумали. Вот она Гэньлуну и приглянулась.

Сюй Саньгуань сказал:

– Я видел эту Гуйхуа. Она очень задастая. Гэньлун, тебе нравятся большие задницы?

Гэньлун смущенно засмеялся. А-Фан заметил:

– Женщины с большими задницами устойчивые. В кровати на них надежно, как на большой лодке.

Сюй Саньгуань тоже захихикал. А-Фан спросил его:

– Сюй Саньгуань, ты решил, на что потратишь деньги?

– Нет пока. Я сегодня понял, что значит зарабатывать кровью и по́том. На фабрике я зарабатываю по́том, а сегодня заработал кровью. Эти деньги надо тратить с умом. Я их израсходую на что-нибудь важное.

Тут Гэньлун сказал:

– Видели, как у старосты Ли из ширинки торчали трусы в цветочек?

А-Фан рассмеялся. Гэньлун продолжил:

– Может, это трусы той девки Ин?

– Видать, перепутали, когда вставали с кровати, – предположил А-Фан.

– Хорошо бы проверить, надела она трусы старосты Ли или нет, – ухмыльнулся Гэньлун.

Глава II

Сюй Саньгуань сидел на бахче и ел арбуз. Его дядя, хозяин бахчи, поднялся и стал отряхиваться. На голову Сюй Саньгуаню со всех сторон посыпалась пыль. Попало и на арбуз. Сюй Саньгуань сдул пыль и продолжил есть красную мякоть. Дядя перестал отряхиваться и сел обратно на землю. Сюй Саньгуань спросил его:

– Вон те желтые арбузы как называются?

Перед ними, у бахчи, полускрытой листьями и побегами, стояли в ряд бамбуковые жерди, с которых свисало множество золотистых арбузов с ладонь величиной. С другой стороны лоснились зеленые арбузы подлиннее. В них отражалось солнце. Когда поддувал ветерок, сначала колебались листья и побеги, а потом, вслед за ними, покачивались сами арбузы.

Дядя поднял тощую и оттого особенно морщинистую руку и показал перед собой:

– Желтые? Это золотистые. А рядом, зеленые – те старушечьи…

Сюй Саньгуань сказал:

– Я, дядя, больше арбуза не буду. Я ведь, наверно, уже два уговорил?

Дядя ответил:

– Меньше, я ведь тоже половину съел.

Сюй Саньгуань сказал:

– Я знаю, у золотистых арбузов мякоть душистая. Хоть и не такая сладкая, зато семечки сладкие – городские выплевывают, а я никогда. Что земля родит, то всегда на пользу, лишь бы съедобное было… Старушечьи арбузы я тоже знаю, они не сладкие и не хрустят, от них во рту липко. Их и беззубые могут есть. Дядя, а в меня, поди, еще влезет. Два золотистых и один старушечий…

Целый день просидел Сюй Саньгуань на дядиной бахче, поднялся только к вечеру. Лицо его от закатного солнца было красное, словно свиная печенка. Он посмотрел на дымок, поднимающийся от дальних крыш, отряхнулся, похлопал себя по животу, туго набитому простыми, золотистыми и старушечьими арбузами (а еще огурцами и персиками). Погладил живот и сказал дяде:

– Жениться хочу.

Потом повернулся, оросил дядину бахчу и продолжил:

– Надо мне, дядя, найти жену. Я, дядя, уже два дня думаю, как потратить тридцать пять юаней, что кровью заработал. Хотел дать несколько юаней дедушке, но он такой старый, что ему и тратить не на что. Думал дать тебе – ты из дядьев ко мне лучше всех относишься. Но мне, дядя, жалко, ведь кровью заработал, не руками, жалко отдавать. А сейчас, когда с земли вставал, вдруг подумал: надо бы жениться. Наконец-то придумал, на что потратить… Дядя, а почему когда наешься арбуза, будто кувшин вина выпил? Дядя, у меня лицо, и шея, и пятки, и ладоши – все горит.

Глава III

На фабрике Сюй Саньгуань под жужжание станков развозил в тачке белые коконы. Работницы с ним заигрывали: то похихикают, то щелбана дадут, то в спину толкнут. Ему приглянулась Линь Фэньфан: коса до пояса, зубы белые, а на щеках ямочки. Всю бы жизнь смотрел в ее большие глаза. А зимой, когда снег, грелся бы с ней под одеялом… Она его тоже щелкала и толкала, а однажды тайком пожала руку. Он ей тогда привез лучшие коконы и с тех пор только такие и возил.

Другая девушка тоже была красавица. Она работала в забегаловке – с раннего утра жарила хворост – и любила чуть что кричать «батюшки»: попадет ли ей масло на руку, испачкается ли рукав, поскользнется ли она, дождь ли, гром…

Через несколько часов ее работа заканчивалась, и она целый день гуляла по городу: перекрикивалась и пересмеивалась со знакомыми на другой стороне улицы и грызла арбузные семечки. Иногда к ее губам прилипала шелуха. А когда она их широко раскрывала, до ближайших прохожих доносилось благоухание семечек.

Пройдя несколько улиц, она возвращалась домой, а через четверть часа выходила переодетая. За день она трижды переодевалась и четырежды переобувалась (у нее имелось три наряда и четыре пары обуви), а когда менять было нечего, повязывала шелковый платочек.

Одежды у нее было не больше, чем у других, но в городке она слыла главной модницей.

Жителям ее прогулки были так же привычны, как журчание местной реки. Поскольку она жарила хворост, ее называли «красавицей у жаровни»: «Красавица у жаровни выбирает в магазине ткани». – «Да нет, просто смотрит». – «А личико у нее какое свежее!» – «Зато пальцы слишком короткие». – «Так это и есть красавица у жаровни?»

Однажды красавица у жаровни, то есть Сюй Юйлань, прошлась по городу с парнем по имени Хэ Сяоюн, а потом на деревянном мосту болтала и смеялась с ним с сумерек до самой темноты. Хэ Сяоюн засучил рукава белоснежной рубашки и обхватил ладонями свои запястья. Сюй Юйлань внимательно на них смотрела и поблескивала глазами.

Потом люди видали, как парень проходил мимо дома Сюй Юйлань, а тут и она показалась на пороге, сказала «батюшки», а потом пригласила его зайти. За столом сидел ее отец и пил рисовую водку. Он приподнялся с табуретки и пригласил гостя присоединиться.

С тех пор они с Хэ Сяоюном часто пили, шептались и смеялись. Сюй Юйлань их спрашивала: «О чем шепчемся?»

Как-то Сюй Саньгуань возвращался вечером из деревни в город. Тогда у них еще не было настоящего уличного освещения, только вешали фонари у входа в лавки. Брел он впотьмах по вымощенной камнем улице и вдруг увидел Сюй Юйлань у входа в театр. Она стояла, опершись о косяк, между двумя фонарями и щелкала семечки. Сюй Саньгуань прошел было мимо, но потом вернулся и с улыбкой стал смотреть, как она кривит губы, сплевывая шелуху. Девушка взглянула сначала на него, потом на двух других молодых людей, потом просунула голову внутрь театра, где выступали народные сказители, потом обернулась, убедилась, что парень на месте, и поинтересовалась:

– Что уставился? Чего улыбаешься?

Сюй Саньгуань перешел через улицу, встал рядом с ней в багровый свет фонарей и сказал:

– Приглашаю тебя есть пампушки!

– Но я тебя не знаю.

– Меня зовут Сюй Саньгуанем, вожу коконы на фабрике.

– Все равно я тебя не знаю.

– А я тебя знаю, ты красавица у жаровни!

– Ха-ха-ха! Ты даже кличку мою знаешь!

– Все знают. Пошли есть пампушки!

– Я сейчас не хочу, давай завтра.

На следующий день Сюй Саньгуань повел ее обедать в ресторан «Победа», где недавно они с А-Фаном и Гэньлуном ели печенку и пили вино. Залихватски хлопнул по столу и заказал:

– Лукошко пампушек!

Сюй Юйлань съела пампушки и призналась, что еще бы съела пельмешек. Потом еще соленых слив. Их пришлось заесть засахаренными фруктами. А тут и пить захотелось. Сюй Саньгуань купил ей пол-арбуза, с которым она расправилась на деревянном мосту. После чего разыкалась. Пока она икала, Сюй Саньгуань посчитал: пампушки – два цзяо четыре фэня, пельмешки – девять фэней, сливы – один цзяо, фрукты две порции – два цзяо три фэня, пол-арбуза – один цзяо семь фэней. Итого восемь цзяо три фэня.

– Когда свадьба?

– Какая свадьба?

– Я на тебя потратил восемь цзяо три фэня, выходи за меня.

– Я думала, это задарма, ты не предупреждал, что надо замуж.

– А что? Я тебя любить буду, хоть каждый день трать по восемь цзяо три фэня – мне не жалко.

– А тогда мне будет жалко – ведь уже не чужое. Знала бы – не ела.

– Да не жалей, выходи за меня – и порядок.

– А у меня уже есть жених. И отец не позволит – ему Хэ Сяоюн нравится.

На следующий день Сюй Саньгуань явился к отцу Сюй Юйлань с бутылкой рисового вина и блоком сигарет «Врата Пекина» и сказал:

– Знаешь, кто был мой отец? Столяр Сюй. Когда жив был, работал только у богатых. По его мебели рукой проведешь – будто по шелку. А знаешь, кто мама была? Красавица Хризантема из западного квартала. Когда отец умер, она вышла за гоминьдановского командира, а потом с ним сбежала. Родили они с ним сыновей или нет – не знаю, а я у отца был один. У моих дядьев еще по сыну – оба меня старше, так что я в семье третий, поэтому я Саньгуань. Я Хэ Сяоюна старше на два года, а работать начал на три года раньше. Ему на свадьбу копить и копить, а у меня все готово – у вас товар, у нас купец. У тебя из детей одна только Сюй Юйлань. Если выйдет за Хэ Сяоюна, дети будут с фамилией Хэ, твой род прервется. А у меня фамилия такая же, как у вас. Вот и продолжится ваш род. Можешь считать, что взял зятя в дом.

Будущий тесть выслушал, усмехнулся, постучал по столу и согласился:

– Беру и вино, и сигареты. А ты правильно рассуждаешь – забирай Сюй Юйлань.

Та, когда узнала, что решил отец, села на кровать и заплакала. Отец говорит:

– Такой уж это женский пол – от радости плачут.

– Что-то она не радуется…

Тут Сюй Юйлань голос подала:

– Что же я Хэ Сяоюну скажу?

– Так и скажешь – мол, выхожу замуж, а жениха зовут Сюй Саньгуанем.

– А если он жить без меня не сможет? Голову об стенку расшибет?

– Тогда и говорить не придется.

Но Сюй Юйлань не могла забыть молодого человека, который, когда разговаривает, обхватывает свои запястья. Он почти каждый день к ним ходил, улыбался, пил с отцом вино. А два раза, пока отец ходил на соседнюю улицу в туалет, Хэ Сяоюн прижимал ее к стенке. Первый раз только сердце колотилось, а второй раз она почувствовала, как его щетина колется.

Сюй Юйлань ночью лежала в кровати и, замирая, представляла, как отец пойдет в туалет, а Хэ Сяоюн прокрадется в дом, опрокинет табуретку и в третий раз прижмет ее к стенке…

Вечером она позвала Хэ Сяоюна на деревянный мост и призналась ему со слезами, что наела продуктов на значительную сумму и теперь должна выйти замуж за другого. Хэ Сяоюн увидел прохожего и быстро сказал:

– Эй, эй, не плачь, что люди подумают?

– Верни Сюй Саньгуаню долг, освободи меня!

– Мы ж еще не женаты. Буду я твои долги возвращать!

– Тогда пойди к нам в дом зятем, иначе отец меня не отдаст.

– Чтобы у моих детей была фамилия Сюй? С ума сошла?

– Тогда мне одна дорога – за Сюй Саньгуаня…

Через месяц Сюй Юйлань вышла за Сюй Саньгуаня. Она потребовала ярко-красное маньчжурское свадебное платье с разрезом – он купил. Потребовала две теплых куртки на зиму, красную и зеленую – он купил ей два куска шелка, чтобы сама сшила. Потребовала часы, зеркало, кровать, стол, табуретки – он всё обеспечил.

Сюй Юйлань решила, что он даже лучше, чэм Хэ Сяоюн – удалее, богаче и крепче. И стала ему улыбаться. Однажды она ему сказала:

– Я и красивая, и толковая – хорошо готовлю, шью. Тебе очень повезло…

Сюй Саньгуань кивнул.

– Всю одежду буду шить и штопать. И по дому всю работу буду делать. Только тяжести – рис, уголь – сам будешь носить. Буду о тебе заботиться… Ты что не киваешь?

– Я киваю.

– И еще. Когда у меня выходные, я ничего делать не буду – даже рис и овощи не буду мыть, только отдыхать. Ты за меня все будешь делать, понял?

– Выходные?

– Месячные!

– Месячные?

– Ты что, не знаешь, что у нас, женщин, месячные бывают?

– Что-то слышал.

– В это время мне нельзя работать и к холодной воде прикасаться, а то живот заболит и температура подымется…

Глава IV

Акушерка сказала:

– Еще не больно, а уже кричишь.

Сюй Юйлань положили на родильный стол, задрали ей ноги, а руки привязали к столу. Акушерка велела ей тужиться. От боли Сюй Юйлань рассердилась и начала ругаться:

– Сюй Саньгуань! Сукин сын! Ты куда смылся? Ой больно, умираю! Убить тебя, урода, мало! Радуешься! Я от боли умираю, а он радуется! Где ты? Помоги мне тужиться! Помру сейчас! Сюй Саньгуань! Доктор, ребенок вылез?

– Тужься, – сказала акушерка. – Рано еще.

– Ой мамочки. Сюй Саньгуань… это всё ты… все вы мужики такие… только о своем удовольствии думаете… кончил и пошел… бедные мы, бабы… ох, умираю… десять месяцев проносила… ох, как больно… где ты, Сюй Саньгуань? Доктор! Вылез ребенок?

– Тужься, – сказала акушерка. – Головка вышла.

– Головка вышла. Сейчас еще поднатужусь… Сил нет… Сюй Саньгуань, помог бы хоть… Сюй Саньгуань, помираю… помираю я…

Акушерка сказала:

– Второй ребенок, а так орет.

Сюй Юйлань обливалась потом, пыхтела, стонала и орала:

– Ой-ой-ой… больно-то как… больно… Сюй Саньгуань, опять ты меня мучишь… ой-ой-ой… ненавижу тебя… ой болит… если выживу… ой… ни за что с тобой спать не буду… ох боль какая… тебе смешно… на колени… как ни проси, ни за что не дам… не буду с тобой спать… ох, ох… больно… поднатужусь… еще…

Акушерка сказала:

– Тужься, тужься еще…

Сюй Юйлань напряглась изо всех сил, выгнула спину и заорала:

– Сюй Саньгуань! Обманщик! Ублюдок! Окаянный! Бессовестный! Чтоб ты паршой покрылся!

– Что орешь? – спросила медсестра. – Родила уже, а всё орешь.

– Уже всё? – Сюй Юйлань приподнядась. – Так быстро?

За пять лет Сюй Юйлань родила трех сыновей. Сюй Саньгуань назвал их Первый Лы, Второй Лы и Третий Лы.

Однажды, когда Третьему Лы было год и три месяца, Сюй Юйлань взяла Сюй Саньгуаня за ухо и спросила:

– Когда я рожала, ты небось на улице лыбился?

– Не, улыбался.

– Так вот почему ты сыновей так назвал – я в палате мучилась, а ты улыбался?

Глава V

В городе многие, кто знал Сюй Саньгуаня, говорили, что у Второго Лы нос, как у Сюй Саньгуаня, у Третьего глаза, как у Сюй Саньгуаня, а про Первого сплетничали, что он на Сюй Саньгуаня непохож. Рот у него, как у Сюй Юйлань, а остальное от кого взялось? Мать его, видно, Сюй Юйлань и есть, а вот отец Сюй Саньгуань ли? От кого она его родила? Может, от Хэ Сяоюна? Первый и глазами, и носом, и большими ушами все больше походил на Хэ Сяоюна.

Эти слухи дошли до ушей Сюй Саньгуаня. Он подозвал к себе Первого (ему тогда было только девять лет), внимательно разглядел его. Потом принес единственное в доме зеркало.

Это зеркало они купили к свадьбе. Сюй Юйлань поставила его на подоконник. Каждое утро, встав с кровати, она смотрела на деревья за окном и на саму себя в зеркале, расчесывала волосы и мазалась душистым кремом. Потом Первый вырос и стал доставать до зеркала. Потом вырос Второй. Потом Третий. Тут-то они его и разбили. Самый большой треугольный осколок размером с яйцо Сюй Юйлань подняла и положила на подоконник.

Теперь Сюй Саньгуань взял этот треугольный осколок в руку и посмотрел на свои глаза. Потом сравнил их с глазами Первого. Глаза и глаза. Потом сравнил носы. Носы как носы. Он подумал: «Все говорят, что Первый на меня непохож, а по-моему, что-то есть».

Увидев, чем занимается Сюй Саньгуань, Первый спросил:

– Отец, ты чего это то на себя смотришь, то на меня?

– Смотрю, похож ты на меня или нет.

– Говорят, я похож на Хэ Сяоюна со станкостроительного.

– Позови-ка братьев.

Когда все три сына явились, он усадил их в ряд на кровати, а сам сел напротив на табуретку. Сначала рассмотрел их слева направо. Потом справа налево. Дети стали пересмеиваться. Сюй Саньгуань увидел, что они смеются похоже, и приказал:

– А ну-ка еще посмейтесь! – и закачался на табуретке.

Сыновья увидели, как смешно он качается, и расхохотались. Сюй Саньгуань расхохотался вместе с ними:

– Эти спиногрызы, когда смеются, действительно похожи.

Он подумал: вы говорите, что Первый непохож на меня, но он так похож на Второго и Третьего. Если сын похож не на отца, а на братьев, это тоже ничего. Ведь никто не говорит, что Второй и Третий на меня непохожи, что они не мои дети. Непохож на меня Первый, похож на братьев – ну и ладно.

Сюй Саньгуань сказал сыновьям:

– Первый знает Хэ Сяоюна со станкостроительного завода, а вы, младшие, знаете? Не знаете? Неважно… Он живет в западном квартале, возле старой почты. Часто ходит в кепке – а зовут Хэ Сяоюн, запомнили? Второй, Третий, повторите. Так вот, он плохой дядя. Почему? Когда вас еще не было на свете, он ходил к вашему деду пить с ним. Тогда ваша мать еще не вышла за меня, и Хэ Сяоюн все к ним ходил, что ни неделя – то с бутылкой. Потом мы с вашей матерью поженились, а он все продолжал ходить к деду. Но больше водки не носил, а сам выпил у деда десять бутылок. Однажды он пришел, а дед ему и говорит: «Хэ Сяоюн, я завязал». Так его и отвадили.

А в городе по-прежнему болтали, что Первый и глазами, и носом, и большими ушами все сильней напоминает Хэ Сяоюна. Сюй Саньгуань подумал: а вдруг это правда? Подошел к Сюй Юйлань и спросил:

– Слышала слухи?

Сюй Юйлань поняла. Положила белье в таз, вытерла о фартук мыльные руки, подошла к двери, села на порог и зарыдала:

– Согрешила я в прошлой жизни!

Прибежали сыновья, встали рядом и уставились на нее. Сюй Юйлань смахнула слезы, высморкалась, закачалась и запричитала:

– Согрешила я в прошлой жизни! Я не вдова, замуж дважды не ходила, любовников не водила, а они говорят, что у меня сыновья от двоих. Согрешила я в прошлой жизни! Ведь все от одного! А они говорят – от двоих!

Сюй Саньгуань разозлился:

– Иди домой! Что ты расселась на пороге? Что ты ревешь? Что ты орешь? Совсем совесть потеряла? Нашла о чем орать! А ну иди домой!

Собрались соседи.

– Сюй Юйлань, что плачешь?.. Опять талоны на еду кончились… Тебя Сюй Саньгуань обидел… Сюй Саньгуань! Сюй Саньгуань? Он тут только что кричал… Сюй Юйлань, что ты плачешь? Потеряла что?.. Должна кому?.. С детьми что-нибудь?

Второй сказал:

– Нет, не так все. Мама плачет, потому что Первый похож на Хэ Сяоюна.

Соседи сказали:

– Ах, вот оно что…

Первый сказал:

– Второй, не стой тут, иди отсюда.

Второй сказал:

– Не пойду.

Третий сказал:

– И я не пойду.

Первый сказал:

– Мама, не плачь, пошли в дом.

Сюй Саньгуань в доме скрежетал зубами и думал, какую же он взял в жены дуру. Ведь говорят, что грязное белье на людях не стирают, а она как сядет на порог, так все людям и выложит. Пока он скрежетал зубами, Сюй Юйлань продолжала голосить:

– Согрешила я в прошлой жизни! Не вдова, замуж дважды не ходила, любовников не водила, родила трех сыновей! Согрешила я в прошлой жизни, вот и встретила в этой Хэ Сяоюна. Ему что, ему ничего, а мне-то что делать? Всего-то один раз, больше я не соглашалась, а Первый все больше на него похож…

Что? Один раз? Сюй Саньгуань распахнул дверь ногой и проревел:

– Домой, твою мать!

Зрителей этот рык напугал, Сюй Юйлань перестала плакать и причитать, обернулась и уставилась на Сюй Саньгуаня. Сюй Саньгуань схватил Сюй Юйлань в охапку и потащил в дом, а соседям крикнул:

– Вон!

Пошел закрывать дверь и крикнул мальчикам, которые хотели войти:

– Вон!

Запер дверь, затащил Сюй Юйлань в комнату, закрылся, влепил ей пощечину, швырнул на кровать и рявкнул:

– Спала с Хэ Сяоюном?

Сюй Юйлань всхлипывала, спрятав лицо. Сюй Саньгуань опять рявкнул:

– Ну?

Сюй Юйлань всхлипнула:

– Спала…

– Сколько раз?

– Один…

Сюй Саньгуань дал ей вторую пощечину:

– Шлюха, еще говорит, любовников не водила…

– Не водила я. Это все Хэ Сяоюн. Прижал меня к стенке, потащил на кровать…

– Молчи!

Но одновременно Сюй Саньгуаню хотелось знать, как оно было.

– Ты его толкала? Кусала? Ногами пинала?

– Толкала, пинала. Но он придавил меня к стенке, взял за грудь…

– Заткнись!

Сюй Саньгуань еще дважды заехал ей по лицу. Но хотелось знать, что было дальше.

– Схватил за грудь, ты ему и дала, да?

Сюй Юйлань закрыла руками глаза.

– Ну?

– Нет, – замотала головой Сюй Юйлань, – ты меня опять ударишь. Я уже не вижу ничего, зубы болят, щеки горят…

– Говори, что дальше было!

– Схватил меня за грудь, я сомлела…

– И легла с ним?

– Я сомлела, он положил меня на койку…

– Заткнись!

Сюй Саньгуань пнул Сюй Юйлань по ноге. Она от боли даже крикнуть не смогла. Сюй Саньгуань спросил:

– У нас дома? На этой кровати?

Сюй Юйлань не сразу ответила:

– У отца.

Сюй Саньгуань устал и сел на табуретку. Ему стало горько:

– Девять лет я радовался, и вот – Первый не мой сын. Зря радовался… Зря, мать твою, девять лет кормил его, чужого сына…

Тут Сюй Саньгуань кое-что вспомнил. Вскочил с табуретки и крикнул:

– Хэ Сяоюн у тебя был первый?

– Нет, – сказала Сюй Юйлань, заливаясь слезами, – первый был ты…

– Вспомнил, – сказал Сюй Саньгуань. – Я тогда хотел лампу зажечь, а ты не дала. Я только сейчас понял: ты боялась, я увижу, что ты спала с Хэ Сяоюном.

– Я не дала свет зажечь, потому что стеснялась…

– Ты до меня спала с Хэ Сяоюном. Иначе на него был бы похож Второй. Или Третий. Мой старший сын – от хахаля. Как я теперь буду людям в глаза смотреть?..

– Сюй Саньгуань, скажи, в нашу первую ночь была кровь или нет?

– Ну и что с того, что была? У тебя, шлюхи, тогда были «выходные».

– Грехи мои тяжкие…

Глава VI

Сюй Саньгуань развалился на плетеной лежанке, а ноги положил на табуретку. Сюй Юйлань попросила:

– Вот талон, вот деньги, купи, пожалуйста, рис. Осталось на один вечер.

– Нет, я после работы расслабляюсь. Это тебе наказание. С Хэ Сяоюном спала, Первого прижила, теперь рис сама таскай.

– Я пятьдесят кило не подниму.

– А ты купи двадцать пять.

– Я и двадцать пять не подниму.

– А ты купи десять.

…

– Тут простыня большая, помоги выжать.

– Только я устроился, а ты со своей простыней.

…

– Помоги шкаф подвинуть.

– Я расслабляюсь.

…

– Сюй Саньгуань, за стол.

– Подай сюда.

– И долго ты будешь расслабляться?

– А я не знаю.

…

– Сюй Саньгуань, дети легли, у меня глаза слипаются. Ты когда нарасслабляешься, приходи в кровать.

– Иду.

Глава VII

На фабрике Сюй Саньгуань ходил с тачкой, поэтому каждый месяц ему выдавали новые нитяные перчатки. Женщины ему завидовали.

– Ты раз в сколько лет их меняешь?

Сюй Саньгуань поднял руки в дырявых перчатках. Нитки и лохмотья лихо заиграли на ветру, как кисточки на детской погремушке.

– Эти ношу четвертый год.

– То-то у тебя все пальцы наружу!

– Один год перчатки новые, два года – старые, подлатаешь – еще три года носишь. Так что еще три года буду носить.

– Отдай лучше нам. Нам раз в полгода выдают. Ты за шесть лет уже вон сколько накопил!

Сюй Саньгуань только усмехнулся, аккуратно сложил перчатки и опустил в карман.

Дома сразу отдал их жене. Она вынесла перчатки на свет, рассмотрела внимательно и воскликнула:

– Батюшки!

Дело в том, что перчатки были тонкой вязки. В таких случаях Сюй Юйлань всегда восклицала «батюшки!», но Сюй Саньгуань каждый раз пугался: не дырявые ли.

В месяце было два дня, когда Сюй Юйлань встречала его с работы одним словом:

– Давай!

В один день выдавали получку, в другой – перчатки. Сюй Юйлань складывала их на самое дно сундука. Из четырех пар связала кофту Третьему, из шести – Второму, из восьми – Первому. Сюй Саньгуаню хватило бы двадцати. Но Сюй Юйлань берегла свои запасы.

– У тебя руки все толще, бока и пузо растут. Двадцати не хватит!

– А ты свяжи себе.

– Потом.

Чтобы связать кофту себе, нужно было восемнадцать пар тонкой вязки, а такие в год выдавали раза три, не чаще. Через девять лет после свадьбы час настал.

Была весна. Сюй Юйлань вымыла голову у колодца, взяла не разбитое еще зеркало, и под ее руководством муж ее постриг. Потом высушила волосы на солнце и густо намазалась кремом. Дома вынула из сундука новый свитер, надела. Повязала на шею шелковый платок, который носила еще до свадьбы. Открывая дверь, сказала:

– Сегодня у меня выходной. Обед сам готовь. А я пройдусь.

– У тебя же на прошлой неделе были выходные.

– Это другое. Не видишь – я свитер надела?

Она проносила его два года. Пять раз стирала, один чинила (еще пара перчаток ушла). Очень надеялась, что Сюй Саньгуаню не перестанут выдавать перчатки и она свяжет себе еще.

Если вечером звезды светили ярко, Сюй Юйлань знала, что день будет ясный и можно будет распустить перчатки.

Сначала она находила кончик нитки, потом потихоньку тянула за него, а нитку наматывала на вытянутые руки. Нить из перчаток выходила перекрученная. Сюй Юйлань несколько часов ее вымачивала, потом натягивала на бамбуковый шест и так сушила. Под весом воды нить выпрямлялась.

Поскольку на собственные руки намотать нить она не могла, нужен был помощник. Первый говорил:

– Не хочу.

Зато Второй с радостью усаживался на скамеечку и вытягивал руки. Тут же прибегал Третий, тоже вытягивал руки и одновременно пытался спихнуть со скамейки брата. Сюй Юйлань говорила ему:

– Пойди погуляй. У тебя руки грязные.

Сюй Юйлань было тридцать лет, а Второму – всего восемь, но они судачили обо всем, словно две кумушки. Например:

– В семье Чжан на южной окраине дочка все краше.

– Это у которой коса до пояса?

– Да, она еще тебя семечками угощала.

– Я слышал, у нее кличка Чжан-груди-с-баклажан.

– Заметил, Линь Фэнфан с шелковой фабрики ходит в белых кедах, а носки у нее красные, синтетика? Красные носки я и раньше видела – Линь Пэнпэн недавно надевала. А вот женских белых кед не видала.

– А я видал, в универмаге такие стоят.

– Мужские-то белые кеды я видала много раз. Брат Линь Пэнпэн такие носит. И Ван Фудэ с нашей улицы.

– И тощий парень, который к нему ходит.

– …

А с Первым у них разговор был один:

– Пойдем на рынок, понесешь корзину.

– Не хочу.

– Помоги мне вдеть нитку в иголку.

– Не хочу.

– Сложи одежду.

– Не хочу.

– Первый…

– Не хочу.

– А чего ты хочешь, негодник?

Зато когда Сюй Саньгуань увидел, как сквозь щели в потолке пробиваются солнечные зайчики и решил починить крышу, пока не настали дожди, Первый сразу сказал:

– Пойду к соседям, попрошу стремянку.

– Ты ее не утащишь!

– Я попрошу, а ты понесешь!

Когда Сюй Саньгуань забирался на крышу, Первый держал стремянку. Потом притащил флягу с чаем и таз с полотенцем.

– Папа, попей чаю.

– Я ж только залез.

– Папа, спустись, умойся.

– Я ж еще не вспотел.

Тут приплелся Третий. Первый его сразу начал прогонять. Но Третий схватился за стремянку.

– Сейчас стремянку держать не нужно!

Тогда Третий уселся на нижнюю перекладину.

– Папа, а Третий не уходит!

– Третий, пойди погуляй – тут тебя черепицей ударит.

Первый часто говорил Сюй Саньгуаню:

– Мне скучно с мамой – они со Вторым все болтают про красоту и про тряпки. Мне нравятся мужские разговоры.

Однажды Сюй Саньгуань пошел по воду, а гнилая веревка оборвалась, и ведро утонуло в колодце. Он пришел домой, достал из-под конька крыши бамбуковый шест для сушки белья, сделал из куска железа крюк и приладил его к шесту проволокой. Первый спросил:

– Папа, ты ведро в колодец уронил?

– Да, помоги мне тащить шест.

Первый положил один конец себе на плечо, Сюй Саньгуань взял другой в руку, и они пошли. Обычно Сюй Саньгуань находил ведро за час, а то и за полчаса, а тут шарит-шарит – никак.

– Ни сверху ручки нет, ни слева, ни справа. Наверное, ведро перевернулось.

– Папа, я упарился. А помнишь, как я голову в тазу с водой держал одну минуту двадцать три секунды?

– Ты лучше скажи, как мне ведро достать!

– Тут глубоко, прыгать не буду. Давай я обвяжусь веревкой, а ты меня спустишь в колодец. Я выловлю ведро, и ты меня поднимешь.

А парень-то не промах! Сюй Саньгуань обрадовался и побежал домой за веревкой. Выбрал самую крепкую, чтобы и Первого в колодец не уронить. Вернулся, обвязал его веревкой и стал потихоньку опускать… Тут приковылял Третий. Сюй Саньгуань ему сказал:

– Отойди, упадешь в колодец.

Он часто говорил ему «отойди». И Сюй Юйлань. И оба старших брата. Третий ходил по улице один. То встанет у лавки с засахаренными фруктами и глотает слюни. То сядет на корточки у реки и рассматривает рыб и раков. То прислонится к столбу и слушает, как гудит электричество. То свернется калачиком и спит у чужих дверей. То забредет сам не знает куда и потом спрашивает дорогу домой.

Сюй Саньгуань часто говорил Сюй Юйлань:

– Первый похож на меня, Второй на тебя, а Третий на кого?

На самом-то деле он хотел сказать, что любит Первого больше других сыновей, и, как назло, именно он ему не родной. Как-то лежал он, думал об этом, и стало ему обидно до слез. Третий увидел, что отец плачет, и ему тоже захотелось заплакать, как хочется чихать, когда чихают рядом. Сюй Саньгуань услышал плач, поднял голову и сказал:

– Третий, отойди.

И Третий отошел. Ему уже было семь лет. Он всюду ходил с рогаткой и стрелял по воробьям, но они улетали и не возвращались, как он их ни звал. Еще стрелял камешками в кошек, кур, уток, в белье на бамбуковых шестах, удочки у окошек, бутылки, корзины, ботву, которая плавала по реке. А однажды выстрелил в голову мальчику.

Этот мальчик, тоже лет семи, шел по улице и никого не трогал. Вдруг в голову ему ударил камешек. Он остановился, ощупал голову и только тогда заплакал. Потом обернулся, подошел к хихикающему Третьему и влепил ему пощечину, но вместо щеки попал по затылку. Третий тоже заплакал, дал сдачи, и они пошли обмениваться затрещинами.

Вдруг мальчик сказал:

– У меня есть два старших брата. Я их позову, они тебя отлупят.

– У меня тоже два старших брата. Они сами твоих отлупят.

Тут они плакать перестали и договорились встретиться через час на том же месте со старшими братьями.

Второй дома маялся бездельем. Третий сказал:

– Побежали, я с мальчиком подрался.

– С которым?

– Как зовут, не знаю.

– Сколько ему лет?

– Как мне.

– Это что же, он моего брата обижает? Побежали.

Старший брат противника оказался на голову выше Второго. Он небрежно спросил:

– Ну и кто из вас дрался?

Второй, шепнув Третьему, чтоб не вмешивался, развел руками и улыбнулся:

– Я с твоим братом не дрался.

– Тогда я того буду бить, а ты отойди.

– Давай лучше договариваться по-хорошему. Если не договоримся, бей моего брата, я вмешиваться не буду.

– Почему? Ты лучше вмешайся, я тогда вас обоих побью.

– Не буду я вмешиваться, я люблю по-хорошему…

– Сначала лучше тебя побью, а потом того.

И пошел на Второго с кулаками. Второй, пятясь, спросил маленького:

– Это кто же такой?

– Мой старший брат. У меня и средний есть!

– Ах так! Подожди, так нечестно! Старший брат бьет среднего! У нас тоже есть старший брат. Тебе слабо с ним подраться?

– Не слабо! Зови – я вам всем накостыляю!

Первый издалека разглядел, что соперник его на полголовы выше, и сказал:

– Пойду сначала отолью.

Завернул за угол, а когда вернулся, встал с руками за спиной и набычился.

– Так это и есть ваш старший брат? Он на меня даже смотреть боится!

Тут Первый поднял голову, примерился и вмазал ему по башке булыжником.

А потом еще три раза, пока он не рухнул. Увидев, что враг валяется в луже крови и не дрыгается, Первый отшвырнул булыжник, отряхнул руки и велел братьям:

– Пошли.

Глава VIII

Люди говорили: сын Сюй Саньгуаня разбил голову сыну Фана-кузнеца. Говорят, железным молотком. Голова треснула, как арбуз… Говорят, он его кухонным ножом саданул, так что мозги вылезли, медсестры в больнице говорят, похоже на соевый творог, и так же пар идет… Врач Чэнь наложил ему несколько десятков швов… Череп твердый, как его зашьешь?.. Не знаю… Зашили вот такой стальной иглой, толще сапожной в несколько раз… даже стальной иглой просто так не проткнуть, говорят, ее забивали молотком… сначала надо все волосы вырвать… не вырвать, а сбрить, это тебе не трава, и так голова треснутая, а если еще и волосы рвать, она на куски рассыплется… это называется «подготовка к операции», перед тем как резать, надо сбрить вокруг волосы, когда мне в прошлом году вырезали аппендицит, сначала там побрили…

* * *

Сюй Саньгуань спросил Сюй Юйлань:

– Слышала, что люди говорят?

Люди говорили: доктор Чэнь спас сына Фана-кузнеца, простоял у стола пятнадцать часов… у сына Фана-кузнеца вся голова в марле, только глаза видны, кончик носа и половина рта… сутки лежал и даже не стонал, вчера утром наконец открыл глаза… ему дали немного каши, но все вышло обратно, да еще и с дерьмом…

Сюй Саньгуань спросил Сюй Юйлань:

– Слышала, что люди говорят?

Люди говорили: сыну Фана-кузнеца в больнице и лекарства нужны, и уколы, и капельница каждый день, деньги немалые, кто же будет платить? Сюй Саньгуань? Или Хэ Сяоюн? Ну Сюй Юйлань-то никак не открутится, уж она-то точно мать… А захочет ли Сюй Саньгуань платить? Он всюду ходит и рассказывает, что Первый должен жить у Хэ Сяоюна… Платить должен Хэ Сяоюн, Сюй Саньгуань просто так растил его сына девять лет… Сюй Саньгуань просто так спал с матерью Первого девять лет, если бы баба со мной просто так спала девять лет, я бы не стал сидеть сложа руки и смотреть, как ее сын в беде… Тоже правда… Ничего подобного! Если бы баба просто так с тобой спала девять лет, да еще такая красотка, как Сюй Юйлань, то, конечно, ты бы помог ее сыну. Но Сюй Саньгуань за нее заплатил, когда брал в дом, она ему жена, это называется спал просто так?.. Вы думаете, Сюй Саньгуань заплатит?.. Нет… Нет… Он уже девять лет рога носит, раньше он хотя бы не знал, а теперь платить – значит рога покупать.

* * *

Сюй Саньгуань спросил Сюй Юйлань:

– Слышала, что люди говорят? Хоть что-то, да слышала… Фан-кузнец уже несколько раз являлся, велел вам отнести в больницу деньги. Вы с Хэ Сяоюном сколько денег собрали? Что ревешь? Бесполезно, можешь не умолять. Для Второго и Третьего я в лепешку расшибусь… А Первый мне не сын, я его кормлю девять лет, сколько денег на него извел! Я и так слишком добрый, не требую с Хэ Сяоюна эти деньги. Слышала, что люди говорят? Что у меня сердце золотое, другой бы уже двух Хэ Сяоюнов убил… Ты не со мной говори, я тут ни при чем, говори с семьей Хэ. Слышала, что люди говорят? Если я заплачу, я себе рога куплю!.. Хватит, хватит! Плачешь дни напролет, надоело! Вот что. Иди к Хэ Сяоюну. Раз уж мы с тобой десять лет женаты, раз уж Первый девять лет зовет меня отцом, пусть живет у нас. Я и дальше его буду кормить. Но в этот раз пусть заплатит Хэ Сяоюн. Иначе как я людям в глаза смотреть буду? Дешево он, мать его, отделался…

Глава IX

Сюй Саньгуань сидел и плел швабру. Тут пришла Сюй Юйлань и сказала, что идет к Хэ Сяоюну. Сюй Саньгуань почесал нос, почесал губу и ничего не сказал.

– Ты ведь велел идти к нему. Я-то поклялась, что ноги моей у него не будет. А скажи, мне к нему идти нарядной или растрепанной?

Сюй Саньгуань представил себе, как она причесывается, смазывает голову маслом, наносит на лицо крем, нацепляет модную кофту, повязывает платочек, чистит туфли, а потом идет красоваться перед Хэ Сяоюном, из-за которого он уже девять лет носит рога… Вскочил, отшвырнул швабру и закричал:

– Что, давно тебя Хэ Сяоюн не лапал? Захотела от него еще одного завести? Иди растрепанной, а морду сажей вымажь!

– Но ведь тогда он скажет: «Ой, смотрите, какая у Сюй Саньгуаня жена!»

Сюй Саньгуань подумал – и правда скажет – и велел:

– Ладно, наряжайся.

Сюй Юйлань надела кофту, на нее – брезентовую куртку (воротник завернула посильнее, чтобы видна была кофта). Платок сначала повязала так, чтобы узел был на груди, потом сместила набок, под куртку, чтобы кофту не загораживал. Но концы платка выправила наружу.

Благоухая кремом, с порхающими на ветру кончиками платка, она прошла две улицы, свернула в переулок и оказалась перед домом Хэ Сяоюна. Во дворе стирала тетка лет тридцати – его жена. Она была такая же тощая, как десять лет назад, когда Сюй Юйлань встретила их на улице. Тогда жена фыркнула, а Сюй Юйлань хрюкнула, потому что у жены ничего не было ни сзади, ни спереди. Спереди она и сейчас была такая же плоская, как ее стиральная доска, а про сзади ничего сказать было нельзя, поскольку она сидела. Сюй Юйлань крикнула:

– Хэ Сяоюн! А Хэ Сяоюн!

– Кто там? – Хэ Сяоюн высунулся из верхнего окна, увидел Сюй Юйлань и тут же юркнул обратно. Потом выглянул еще раз и стал с постной миной разглядывать красавицу, которая когда-то с ним спала, потом перестала замечать его на улице, а теперь вдруг пришла и улыбается. Он сухо поинтересовался:

– Зачем ты здесь?

– Здравствуй, Хэ Сяоюн! Как ты растолстел-то, второй подбородок вырос!

Хэ Сяоюн услышал, как жена громко сплюнула.

– Ты зачем пришла?

– А ты спускайся, пообщаемся.

Хэ Сяоюн посмотрел на жену и сказал:

– Мне и наверху хорошо.

– Да ты спускайся, удобней разговаривать будет.

– Я тут останусь.

Сюй Юйлань взглянула на жену, улыбнулась и спросила:

– Хэ Сяоюн, ты боишься, что ли?

Хэ Сяоюн опять посмотрел на жену и пробормотал:

– Не боюсь…

Тут жена встала и сказала:

– Спускайся, ничего она тебе не сделает.

И Хэ Сяоюн спустился.

– Ну?

– Радуйся, Хэ Сяоюн, Сюй Саньгуань не придет тебя резать! Сначала он собирался, потому что ты его жену обрюхатил, а он твоего сына девять лет кормил. И никто бы ему слова не сказал. Но он тебя прощает. Повезло тебе – получил сына на дармовщинку! Сюй Саньгуань твоего сына ночами качал – иначе он не спал, пеленки стирал, кормил, и дальше кормить будет. А он риса ест больше, чем я. И ничего нам от тебя не надо. Только заплати больнице за сына Фана-кузнеца.

– А я тут при чем?

– Твой сын разбил голову его сыну.

– С каких это пор у меня есть сын? У меня только две дочери.

– Ах ты бессовестный! Забыл, как тем летом мой отец пошел в туалет, а ты вдул мне свое подлое семя?

– Очень мне надо тратить свое семя на такую, как ты! Это Сюй Саньгуань тебе вдул, три порции!

– Ах ты бесстыдник! Первый ведь с каждым днем все больше на тебя похож! И не думай от родного сына отказываться!

Жена Хэ Сяоюна увидела, что вокруг собирается народ, и сказала:

– Смотрите, среди бела дня мужика уводят!

– Да кому он нужен! Я тогда была свежа как роза, меня люди «красавицей у жаровни» называли. Я его выбросила, а ты подобрала!

Жена Хэ Сяоюна подбежала и влепила ей пощечину. Сюй Юйлань в долгу не осталась, они вцепились друг другу в волосы – и пошло-поехало. Тут на помощь супруге подоспел Хэ Сяоюн, схватил Сюй Юйлань за руки, оттолкнул, ударил по лицу и сбил ее с ног. Сюй Юйлань поднялась и сказала:

– Твою совесть собаки съели! Ну, тебе не жить. Мой Сюй Саньгуань тебя зарежет.

Но вышло не так. Когда Сюй Юйлань, растрепанная, расцарапанная, мокрая от слез, явилась домой, Сюй Саньгуань все так же плел швабру. Сюй Юйлань увидела, что он на нее внимания не обращает, и расплакалась. Сюй Саньгуань сказал:

– Я так и знал, что ты придешь с пустыми руками.

– Иди зарежь Хэ Сяоюна!

– Ты как его увидела, так и обмякла, да? Денег не попросила? Учти, завтра придет Фан-кузнец и всё заберет: твою кровать, твой стол, твои обновы, твой крем, твой платочек…

Сюй Юйлань прорыдала:

– Я у них просила денег, а они не дали, за волосы оттаскали, избили… Сюй Саньгуань, возьми у нас на кухне нож – я его вчера наточила – и зарежь Хэ Сяоюна!

– Если я его зарежу, меня посадят и расстреляют. А ты останешься вдовой.

Сюй Юйлань села на порог и заплакала. Сюй Саньгуань уже знал, что дальше будет.

– Согрешила я в прошлой жизни, вот Хэ Сяоюн мной и попользовался. Попользовался и обрюхатил. Обрюхатил, и родила я Первого. Родила я Первого, и случилась с ним беда. Случилась с ним беда, а Сюй Саньгуаню наплевать. Сюй Саньгуаню наплевать, и Хэ Сяоюну тоже наплевать. Не только денег не дает, но и за волосы дерет, и бьет. Он, злодей, плохо кончит. Но мне-то что делать? Придет завтра Фан-кузнец и все добро унесет…

Прибежали сыновья. Первый сказал:

– Мама, не плачь, иди в дом.

Второй спросил:

– Почему ты плачешь?

Третий спросил:

– А кто такой Хэ Сяоюн?

Собрались соседи.

– Сюй Юйлань, не плачь так, надорвешься. Что ты плачешь?

Второй сказал:

– Она плачет, потому что…

Первый перебил:

– Заткнись!

– Не заткнусь! Она плачет, потому что Первый не папин сын…

– Я тебе сейчас врежу!

– Мама родила Первого от Хэ Сяоюна!

Тут Первый ему врезал, и Второй заплакал. Сюй Саньгуань услыхал и подумал: как он смеет бить моего сына! Выскочил из дома и дал Первому затрещину, да так, что он отлетел к стенке.

– Твой отец полез к моей жене, а ты к моему сыну лезешь?!

Первый замер у стенки.

Сюй Юйлань заголосила:

– Плохо мне, а Первому еще хуже. Никому он не нужен, безотцовщина!

Соседка сказала:

– Пусть Первый сам сходит к Хэ Сяоюну. У него одни дочери. Как увидит свою кровь, авось и разжалобится.

Сюй Юйлань сразу перестала плакать.

– Слышишь, что люди говорят? Ступай к Хэ Сяоюну и назови его отцом!

– Не пойду!

– Сынок, сходи! А с первого раза не откликнется, так ты его еще позови…

Сюй Саньгуань добавил:

– Живо ступай! Не то еще схлопочешь!

Подошел и оторвал Первого от стенки. Но как только отпустил, тот вернулся на прежнее место. Сюй Саньгуань поднял было руку, чтобы его ударить, но передумал:

– Черт, я ведь ему не отец! Значит, бить не могу.

Тут Первый крикнул:

– Не пойду я! Хэ Сяоюн мне не отец! Мне отец Сюй Саньгуань!

Сюй Саньгуань спросил соседей:

– Слышите, как примазывается?

Сюй Юйлань опять заголосила:

– Согрешила я в прошлой жизни…

Но смотреть было уже не так интересно: она устала, охрипла, стала повторяться… Поэтому соседи решили, что театр кончился, и ушли. Сюй Саньгуань давно привык к ее выступлениям и вернулся в дом так же спокойно, как если бы она не рыдала на пороге, а вязала там свою кофту. Второму и Третьему все равно было интересно, но все ушли, и они ушли. Остался один Первый. Он сказал ей:

– Мама, не плачь. Пойду Хэ Сяоюну, назову его отцом.

Дочки Хэ Сяоюна прыгали у ворот в резиночку. Первый сказал им:

– Вы мои младшие сестры.

Они перестали прыгать. Старшая села на порог, а меньшая – ей на коленки. Тут в дверях показались их родители. Первый позвал Хэ Сяоюна:

– Отец!

Тощая жена сказала:

– Твой выродок приперся. Посмотрим, что ты будешь делать.

– Отец!

– Я тебе не отец! Иди отсюда и больше сюда не ходи!

– Отец!

Жена поинтересовалась:

– Так ты его не прогонишь?

– Отец!

– Какой я тебе отец? Катись отсюда!

– Мама сказала назвать тебя отцом. Если что, повторить несколько раз. Я тебя четыре раза назвал, а ты меня гонишь. Ну, я тогда пошел.

Глава X

Фан-кузнец сказал Сюй Саньгуаню:

– Если нынче же не заплатишь больнице, они перестанут лечить моего сына.

– А что ты у меня просишь? Я Первому не отец. Ты иди к Хэ Сяоюну.

– С каких это пор ты ему не отец? С тех пор, как он дал моему сыну по голове?

– Нет, конечно! С самого начала. Я чужого сына девять лет кормлю. А если я сейчас заплачу́, у меня рога уже не простые будут, а ветвистые!

Фан-кузнец подумал: и правда. И пошел к Хэ Сяоюну.

– Сюй Саньгуань твоего сына девять лет растит. Не зря говорят: за добро плати сторицей. Дай моему сыну денег на лечение.

– А почему ты решил, что Первый – мой сын? Мало ли кто на кого похож!

Хэ Сяоюн вынул со дна сундука книжку с пропиской и сунул Фану-кузнецу.

– Сам смотри – есть тут Сюй Первый Лы? Вот у кого он прописан, те пусть и платят!

Тогда Фан-кузнец пришел к Сюй Юйлань.

– С отцами у вас сам черт ногу сломит, но мать-то у него одна!

Сюй Юйлань закрыла лицо руками и зарыдала. Фан-кузнец подождал, пока она успокоится, и закончил:

– Не заплатите – пеняйте на себя. Приду с мужиками и вынесу ваши вещи. Я слов на ветер не бросаю.

Через два дня он и в самом деле явился с шестью товарищами и двумя тачками. Они заняли весь переулок. Сюй Саньгуань всё сразу понял и велел Сюй Юйлань: тащи семь стаканов, вскипяти чайник. Чай остался? К нам гости.

Сюй Юйлань решила посмотреть: откуда столько гостей? Выглянула за порог и обомлела.

– Это за нашими вещами!

– Гости есть гости. Неси чай!

Фан-кузнец поставил тележку у дверей и сказал:

– Ничего не поделаешь! Знаем друг друга лет двадцать, каждый день на улице видимся. Но если больнице не заплатить, не будут лечить сына. Когда ваш Первый разбил ему голову, разве я приходил к вам разбираться? Нет, я сидел в больнице и ждал две недели…

Сюй Юйлань села на порог, загородила руками вход и запричитала:

– Не трогайте мой дом! Я десять лет недоедала, недопивала, добро собирала…

Сюй Саньгуань ей сказал:

– Они уже пришли с тележками, думаешь, они тебя послушают? Вскипяти лучше чаю!

Когда она отошла, Сюй Саньгуань сказал Фану-кузнецу:

– Берите всё, что хотите, кроме моих вещей. Я к Первому отношения не имею.

Сюй Юйлань из кухни сквозь приоткрытую дверь смотрела, как они разоряют ее дом: роются в шкафах, выносят табуретки, ее одежду, два сундука и два куска шелка – ее приданое. За всё время замужества она так и не решилась из них ничего сшить, а теперь их накинули на сундуки…

Когда чай вскипел, ставить его было некуда: стол, за которым вся семья обедала, а дети делали уроки, уже вынесли. Сюй Саньгуань старательно помогал носить вещи – даже запыхался и вспотел. Сюй Юйлань воскликнула:

– Видали? Человек сам себя грабить помогает!

Тут мужики взялись за кровать. Сюй Саньгуань запротестовал:

– Э, она наполовину моя!

– Зато денег стоит!

– Вы стол забрали – он тоже наполовину мой. Так что кровать оставляйте.

Фан-кузнец оглядел опустевший дом и кивнул:

– Кровать оставим, а то им ночью негде спать.

Когда всё погрузили на тележки и крепко увязали веревками, Фан-кузнец спросил:

– Ну, мы пошли?

Сюй Саньгуань улыбнулся и кивнул, а Сюй Юйлань, обливаясь слезами, предложила:

– Попейте чаю.

– Спасибо, не стоит.

Сюй Саньгуань обиделся:

– Как же так? Специально для вас кипятили! В кухне на полу стоит!

Фан-кузнец взглянул на Сюй Юйлань и сказал:

– Хорошо, выпьем и пойдем.

Сюй Юйлань села на порог и смотрела, как мужики, напившись чаю, выходят из дома. Увидела, что они взялись за тачку, и заголосила:

– Не хочу я больше жить! Настрадалась, настиралась, наготовилась! Как помру, станет мне еще вольготней, чем в девках!

Фан-кузнец, услыхав ее крики, остановился и сказал:

– Я ваши вещи сразу продавать не буду. Дам вам сроку три дня, даже четыре. Принесете деньги – всё верну на место.

Сюй Саньгуань пояснил:

– Да она понимает, что ты не со зла. Просто еще от вещей не отвыкла.

Потом присел на корточки и сказал жене:

– А что ему еще делать? Твой сын его сыну голову разбил. Фан-кузнец уж очень культурный – другой давно бы наш дом в щепки разнес.

Глава XI

На другой день Сюй Саньгуань позвал Второго и Третьего и сказал:

– Сыновья! Запомните, кто наш дом разорил. Где вы стоите, были сундуки, где я – стол. Дом был полная чаша, а теперь ни табуретки – ночуешь, как в чистом поле.

– Это всё из-за Фана-кузнеца.

– Нет, из-за Хэ Сяоюна. Он, пока я не видел, обрюхатил вашу мать, она родила Первого, а Первый разбил голову сыну Фана-кузнеца. Так кто виноват? Хэ Сяоюн.

Сыновья кивнули. Сюй Саньгуань выпил воды и продолжил:

– Вырастете – отомстите. У Хэ Сяоюна две дочери. Неважно, как звать, важно в лицо знать. Надо будет их снасильничать.

Сюй Саньгуань, проспав ночь в пустом доме, решил, что, как ни крути, а надо мебель выкупать. И вдруг вспомнил, как десять лет тому назад сдавал кровь с А-Фаном и Гэньлуном. На те деньги куплены и стол, и сундуки, и табуретки… Можно и теперь кровь продать. Вот только Хэ Сяоюн слишком уж хорошо устроился – девять лет его сына корми, а теперь еще и долг за него плати? От этих мыслей Сюй Саньгуаню даже дышать стало тяжело. Но когда он велел Второму и Третьему через десять лет изнасиловать дочерей Хэ Сяоюна и сыновья, хихикая, обещали всё исполнить, Сюй Саньгуань немного расслабился и отправился в больницу к старосте Ли, которого не видал уже несколько лет. Он представлял себе, как засучит рукав и самая толстая игла вопьется ему в самую толстую вену, и его темная кровь, пенясь, потечет в бутылку.

Староста Ли сидел у окна в некогда белом халате и рассматривал на свет бумагу из-под хвороста. От масла она была почти прозрачная. Сюй Саньгуань положил перед ним подношение – полкило сахара. Староста Ли ощупал пачку и взглянул на Сюй Саньгуаня. Тот широко улыбнулся и сел на стул. Староста Ли полысел и покруглел. Сюй Саньгуань сказал:

– Давненько вы не ходили к нам на фабрику за шелкопрядами.

– Ты с шелковой фабрики?

– Да. Я у вас раньше был с А-Фаном и Гэньлуном. Я вас сразу узнал – вы живете у Южного моста. Как жена, как детки? Вы меня помните?

– Разве всех упомнишь? Ко мне столько народу ходит… Они меня помнят, я их нет. Но вот А-Фана и Гэньлуна я знаю. В последний раз три месяца назад приходили. А ты когда тут был?

– Десять лет назад.

Староста Ли харкнул на пол.

– Десять лет? Такой памяти нет и у ду́хов!

Потом положил ноги на стул и спросил:

– Ты эту пачку мне принес?

– Да.

– Не возьму. Полгода назад взял бы. А теперь я член партии и не беру с народных масс ни иголки, ни нитки. В прошлый раз А-Фан и Гэньлун принесли два десятка яиц – я ни яичка не взял.

Сюй Саньгуань кивнул:

– Нас в семье пятеро, я собрал наши талоны за весь год, чтобы поклониться тебе пачкой сахара.

– Так это сахар?

Староста Ли схватил пачку, вскрыл ее, полюбовался на блестящие кристаллики и сказал:

– Сахар – это ценность.

Он отсыпал себе в руку сахару и продолжил:

– Нежный, как девичья кожа, да?

Слизнул с руки сахар, зажмурился от удовольствия и замер. Но потом аккуратно завернул пачку и пододвинул ее к Сюй Саньгуаню. Тот отодвинул ее обратно:

– Вы уж возьмите.

– Не могу – не беру с масс ни иголки, ни нитки.

– Специально для вас покупал – кому же я его отдам?

– А ты сам потихоньку съешь.

– Разве такой сахар можно есть самому? Он подарочный!

– Твоя правда, такой сахар самому есть жалко.

Староста Ли отсыпал на ладонь еще сахару и слизнул. И опять отодвинул пачку. Сюй Саньгуань сказал:

– Да вы берите. Я не сболтну, никто не узнает.

Староста Ли рассердился:

– Я полизал, только чтобы тебя не обижать. А ты решил мне все подсунуть!

Сюй Саньгуань увидел, что он и правда обозлился, и ответил:

– Ладно, ладно, забираю.

И положил пачку в карман. Староста Ли проводил сахар взглядом, постучал по столу и спросил:

– Так как тебя зовут?

– Сюй Саньгуань.

– Где-то я про тебя слышал…

– Я к вам приходил.

– Нет, не то… Вспомнил! Ха-ха, так это тебе жена наставила рога!

Глава XII

Перед тем как нести деньги Фану-кузнецу, Сюй Саньгуань зашел в ресторан «Победа», сел за столик у окна и вспомнил, как они с А-Фаном и Гэньлуном заказывали здесь еду и вино. Он ударил по столу и подозвал официанта:

– Тарелку жареной печенки и два ляна рисового вина!

Тот кивнул и пошел дальше, но Сюй Саньгуань сдержал его движением руки: он чувствовал, что чего-то не хватает. Официант протер и без того чистый стол и спросил:

– Что-нибудь еще?

Но Сюй Саньгуань никак не мог вспомнить.

– Ступай, я тебе потом скажу.

Вдруг его озарило и он рявкнул:

– Вино подогрей!

Когда Сюй Саньгуань отдал деньги Фану-кузнецу, тот сказал:

– Зря я тогда позвал шестерых мужиков с двумя тачками – всё твое добро и в одну влезает.

И они повезли вещи Сюй Саньгуаня обратно: один катил тачку, двое придерживали мебель. У дверей его дома мужики заметили:

– Отдал бы деньги вчера – не таскали бы мы туда-сюда барахло.

Он возразил:

– Нет, пока человека нужда не заставит, он ничего и не сделает – либо не додумается, либо не решится. Фан-кузнец, если бы не лечение сына, ты бы меня не обобрал, ведь верно?

Не успел Фан-кузнец кивнуть, как Сюй Саньгуань хлопнул себя по башке и крикнул:

– Ну всё!

Мужики не поняли, то ли он сам себя побить хочет, то ли просто дурью мается. А Сюй Саньгуань чуть не плача кричит:

– Я забыл воды попить!

– Какой воды?

– Всё равно какой!

Сюй Саньгуань закатал рукав и посмотрел на красный след от иглы.

– Продал две плошки неразведенной!

– Какие две плошки?

А тем временем Сюй Юйлань сидела на лежанке в доме своего отца и сквозь слезы перечисляла все, что у них увезли, а потом перешла и к тому, чего не увозили:

– Десять лет собирала, а они за два часа утащили! Даже два куска шелка, что ты дал мне в приданое, и те не оставили. Я их берегла, ничего из них не шила…

У отца от жалости тоже глаза покраснели. Но пока они плакали, Фан-кузнец со товарищи привезли вещи обратно и ушли. Вернувшись, Сюй Юйлань обнаружила, что все плоды десятилетнего труда на месте – и сундуки, и стол, и табуретки… Постояла она, поизумлялась и лишь тогда заметила, что у стола сидит Сюй Саньгуань, который вместе с ней наживал добро десять лет.

Глава XIII

Сюй Юйлань спросила Сюй Саньгуаня:

– У кого ты занял?

Вытянула руку и стала трясти пальцем перед самым носом Сюй Саньгуаня. Нос у Сюй Саньгуаня зачесался, он отодвинул ее руку, но жена вытянула другую и сказала:

– Фану-кузнецу ты долг вернул, а у других занял. Ломаешь одну стенку, чтобы починить другую – а в первой-то дыра! Говори, у кого занял?

Сюй Саньгуань засучил рукав, показал Сюй Юйлань след от иглы:

– Видишь? Видишь тут место красное? Будто клоп укусил? Это меня в больнице самой толстой иглой кололи.

Сюй Саньгуань опустил рукав и закричал:

– Я кровь сдал! За Хэ Сяоюна! Купил себе рога!

Услышав это, Сюй Юйлань запричитала:

– Как же ты кровь сдал, а мне ни слова! Конец нашей семье – у нас мужик кровь сдает! Люди узнают – что они скажут? Скажут, совсем Сюй Саньгуаню жить не на что, вот он и пошел кровь сдавать.

Сюй Саньгуань сказал:

– Не ори! Орать не будешь – люди не узнают.

Но жена продолжала голосить:

– Я еще когда девчонкой была, мне отец говорил: кровь – она от предков. Можешь хворостом торговать, дом, поле продать… только не кровь. Даже когда тело свое продают, кровь продавать нельзя. Вместе с телом продаешь себя, а вместе с кровью – своих предков. Сюй Саньгуань, ты предков продал!

Сюй Саньгуань сказал:

– Не ори! Что ты мне тут мелешь?

Сюй Юйлань залилась слезами:

– Я и подумать не могла, что ты кровь продашь. Что хочешь продавай, но кровь-то, кровь! Дом, кровать – все продай, но кровь не трожь!

Сюй Саньгуань сказал:

– Не ори! Говоришь, зачем я кровь продал? Чтобы рога купить!

Сюй Юйлань зарыдала:

– Слышу, слышу, как ты меня оскорбляешь. Ведь ты меня ненавидишь, потому и оскорбляешь.

Тут Сюй Юйлань, продолжая рыдать, направилась к двери, и Сюй Саньгуань зашипел ей в спину:

– А ну вернись, дрянь! Опять на пороге усядешься на всю улицу вопить!

Но Сюй Юйлань на порог не села: перешагнула его, повернулась и пошла. Сначала по переулку, потом по большой улице до самого конца, потом по другой, потом опять в переулок и к дверям Хэ Сяоюна.

Встала у раскрытых дверей, одернулась, расчесала пальцами волосы, прочистила горло и обратилась к присутствующим:

– Все вы Хэ Сяоюновы соседи, все знаете, какой он мерзавец, как он от сына родного отказывается, знаете, что я в прошлой жизни нагрешила, вот в этой жизни Хэ Сяоюн меня и поимел. Но нынче я не о том пришла сказать. А пришла я вам сказать вот что: только сегодня я поняла, что жгла в той жизни благовония, вот и вышла за Сюй Саньгуаня. Знали бы вы, какой мой Сюй Саньгуань хороший – такой хороший, что говори три дня и три ночи – не расскажешь. Я про другое не буду, только скажу, как он кровь сдал – он для меня, для Первого моего, для семьи нашей – пошел в больницу кровь сдавать. Вы подумайте: ведь если кровь сдать, то и помереть можно, ну, не помрешь – так голова закружится, все поплывет, сил не станет, а моему Сюй Саньгуаню для меня, для Первого моего, для семьи нашей и жизни не жалко!

На порог вышла тощая жена Хэ Сяоюна и сказала с усмешкой:

– Раз твой Сюй Саньгуань такое золото, что ж ты на моего Хэ Сяоюна рот разеваешь?

Увидев, что жена Хэ Сяоюна усмехается, Сюй Юйлань тоже усмехнулась и сказала:

– Одна баба много в прошлой жизни грешила, вот и получила: сына родить не может, одни девчонки. Вырастут, и поминай как звали, продолжат чужой род, а для своих предков и свечку некому поставить.

Жена Хэ Сяоюна выскочила за порог и хлопнула себя по ляжкам:

– Вот бестыжая баба: от чужого мужа сына прижила, а еще и гордится.

Сюй Юйлань ответила:

– Эта баба трех сыновей подряд родила, как ей не гордиться?

Жена Хэ Сяоюна поинтересовалась:

– Три сына – от разных мужиков, а всё гордишься?

– А кто сказал, что две дочки от одного?

– Только у таких, как ты, шлюха, может быть несколько мужиков!

– А ты не шлюха, что ли? Ты посмотри, что у тебя между ног. Да у тебя там целый магазин – заходи, народ честной.

– Ну, если у меня – магазин, то у тебя – уличный сортир!

Пришел человек к Сюй Саньгуаню и сказал:

– Сюй Саньгуань, ты иди скорей, твоя баба с Хэ Сяоюновой вконец взбесились. Уводи свою побыстрее, не то и вовсе сраму не оберешься.

Пришел другой и объявил:

– Сюй Саньгуань, твоя баба с Хэ Сяоюновой сцепились, волосы друг у дружки дерут, плюются, кусаются.

Пришел наконец Фан-кузнец:

– Сюй Саньгуань, я только от ворот Хэ Сяоюна, там столько народу собралось – человек тридцать точно будет, потешаются над твоей Сюй Юйлань. А они с Хэ Сяоюновой женой и дерутся, и ругаются, такое там несут – и слушать-то стыдно, люди ржут. А я еще слышал – шепчутся, говорят, ты кровь продал, рога купил…

Сюй Саньгуань ответил:

– Пусть ее…

Сел Сюй Саньгуань за стол на табуретку и сказал Фану-кузнецу, что у двери стоял:

– Нечего нам с ней терять: разбитая кринка не может разбиться, забитая свинка ножа не боится.

Глава XIV

И тут Сюй Саньгуань вспомнил про Линь Фэньфан, у которой коса была до пояса. Она вышла замуж за человека в очках и родила сына и дочку, после чего начала толстеть. Тогда же она остригла косу и стала носить коротую стрижку. И хотя шея у нее стала короткая, плечи толстые, пальцы мясистые, а талия вообще пропала, Сюй Саньгуань продолжал возить ей лучших куколок шелкопряда.

Теперь Линь Фэньфан часто ходила по улице с корзиной с покупками. В корзине лежали то соль, постное масло, уксус и соевый соус, то овощи, а иногда жирный кусок свинины или пара толстолобиков. С той же корзиной она ходила к реке стирать белье. В таком случае в другой руке она всегда несла скамеечку. Дело в том, что теперь ей трудно было сидеть на корточках – ноги дрожали. Поэтому она садилась у реки, скидывала туфли и носки, засучивала штанины, ставила ноги в воду и только после этого принималась за стирку.

Когда она, покачиваясь и посмеиваясь, медленно шла по улице, все знали, что это та самая Линь Фэньфан, которая не ест ни риса, ни мяса, а только пьет воду, но всё равно самая толстая в городе.

Сюй Юйлань часто видела ее по утрам на базаре – она неспешно ходила между лотками, торговалась с крестьянами, а потом опускалась на землю и выбирала зелень, капусту, сельдерей… Сюй Юйлань говорила детям:

– Знаете Линь Фэньфан с шелковой фабрики? Ей шитья надо на двоих.

Линь Фэньфан знала, что Сюй Юйлань – жена Сюй Саньгуаня, родила ему трех сыновей и совсем не растолстела, только живот чуть выпятился. Она слышала, как Сюй Юйлань покрикивает на торговцев – после этого они и цену ей давали хорошую. Сюй Юйлань никогда не толкалась, чтобы выбрать снедь, она просто забирала весь товар к себе в корзину, а потом садилась на корточки (одежда натягивалась, и было видно тонкую талию) и выкидывала оттуда то, что ей не нужно, да еще успевала зыркать по сторонам.

Как-то Линь Фэньфан сказала Сюй Саньгуаню:

– Я знаю твою жену – красавицу у жаровни, она работает на улице Футан. Родила тебе троих сыновей, а до сих пор выглядит как девочка, не то что я, толстуха. И ловкая, и на базаре никому спуску не дает.

Сюй Саньгуань ответил:

– Она ведьма. Чуть что не по ней – садится на порог и орет на всю улицу. И мне еще девять лет назад рога наставила…

Линь Фэньфан хихикнула. Сюй Саньгуань продолжил:

– Я теперь жалею, что не на тебе женился, ты бы меня не обманула. Ты во всем лучше, чем Сюй Юйлань, даже имя у тебя и звучит лучше, и пишется красивее. Разговариваешь мягко, спокойно, а Сюй Юйлань днем орет, ночью храпит. Ты домой приходишь, дверь закрываешь, и никто твоих домашних дел не знает. Мы с тобой столько лет работаем – так я о твоем муже ни слова дурного от тебя не слышал. А Сюй Юйлань если три дня не поорет на пороге – ей невмоготу, будто месяц на горшок не ходила. Но это всё чепуха. Главное, что она мне девять лет назад рога наставила, а я ничего бы и не узнал, если бы Первый не напоминал все больше этого ублюдка Хэ Сяоюна.

Сюй Саньгуань от волнения вспотел, и Линь Фэньфан обмахнула его веером.

– Я не такая красивая, как твоя Сюй Юйлань.

– Нет, ты красивее. Была красивее.

– Так то была. А теперь вон как растолстела.

– А тогда ты бы за меня пошла?

Линь Фэньфан усмехнулась:

– Не помню.

– Как это так не помнишь?

– Да ведь десять лет прошло.

Во время этого разговора Линь Фэньфан лежала на кровати, Сюй Саньгуань сидел рядом на стуле, а очкастый муж смотрел на них обоих в висевшее на стенке зеркало. Дело в том, что Линь Фэньфан сломала ногу. Она, когда постирала белье, хотела встать и левой ногой поскользнулась на арбузной корке. Рухнула и сломала правую ногу.

В тот день Сюй Саньгуань привез в цех коконы и не увидел Линь Фэньфан. Потолкался среди работниц, так ее и не дождался и воскликнул:

– Что ж она так долго? В туалет, что ли провалилась?

– Это мы туда можем провалиться, а такой толстухе бояться нечего! Видишь, ее станок выключен? Она ногу сломала, лежит в гипсе. Мы ее уже проведали, а ты когда пойдешь?

И Сюй Саньгуань подумал: «Сегодня и пойду».

Линь Фэньфан лежала на кровати в цветастых трусах и обмахивалась веером. Правая нога была в гипсе, а левая голая. Увидев Сюй Саньгуаня, Линь Фэньфан прикрыла ноги одеялом. Ее тело возлежало на постели, словно живописные руины, особенно впечатляли разметавшиеся пышные груди. Из-под одеяла проступали величественные очертания ног.

– Ты какую ногу сломала?

– Эту.

– Правую?

Линь Фэньфан кивнула. Сюй Саньгуань положил руку ей на ногу и сказал:

– Чувствую повязку.

Потом подержал руку еще несколько мгновений и добавил:

– У тебя ноги вспотели.

Линь Фэньфан улыбнулась:

– Им жарко.

Сюй Саньгуань сдернул с ее ног одеяло и увидел две роскошные ноги, одну в гипсе, другую голую. Таких толстых, таких белых ног он не видел никогда. Он поднял голову – Линь Фэньфан всё улыбалась. Тогда он осклабился и сказал:

– Какие же они у тебя белые и нежные – прямо как жирная свинина!

Линь Фэньфан ответила:

– У Сюй Юйлань тоже белые и нежные.

– Лицо да, а тело не такое белое, как у тебя.

Сюй Саньгуань положил руку на колено Линь Фэньфан и спросил:

– Здесь болит?

– Чуть ниже.

– Здесь?

– Да.

– Здесь ты ногу и сломала?

– Нет, чуть пониже.

– Тут?

– Да, тут очень болит.

Потом Сюй Саньгуань опять повел руку вверх, на колено, все выше, выше, пока не дошел до края трусов.

– Тут болит?

– Тут нет.

Не успела она договорить, как Сюй Саньгуань набросился на ее пышную грудь…

Глава XV

Сюй Саньгуань вышел от Линь Фэньфан, как из бани, выжатый словно лимон. Когда, обливаясь потом под летним солнцем, он дошел до конца большой улицы и собирался свернуть в переулок, его окликнули двое деревенских в соломенных шляпах. Он присмотрелся:

– А-Фан, Гэньлун, привет! А что это у вас белые кру́жки на поясе? Пришли кровь продавать? Раньше-то у вас плошки были… Сколько воды выпили?

Гэньлун спросил А-Фана:

– Мы сколько выпили?

Они перешли к Сюй Саньгуаню с противоположной стороны улицы, и А-Фан ответил:

– Мы и сами не знаем.

– Помните, староста Ли говорил, что у вас мочевой пузырь больше, чем матка у беременной? «Мочевой пузырь» – так это по-научному называется.

И они стали смеяться и болтать. После того как они вместе сдавали кровь, Сюй Саньгуань видел их всего два раза, когда ходил в деревню на похороны.

– Сюй Саньгуань, ты уж лет восемь у нас не появлялся.

– Дед умер, дядя умер – незачем стало к вам ходить.

А-Фан сильно постарел: появилась седина, а когда он смеялся, морщинки разбегались по лицу, словно круги по воде.

– А-Фан, ты постарел.

– Конечно, мне уж сорок пять.

Гэньлун добавил:

– Деревенские быстро стареют. Городской в сорок пять выглядит, как мы в тридцать пять.

– А ты, Гэньлун, заматерел – у тебя мускулы под майкой как мыши бегают! Ты женился на задастой Гуйхуа?

– Да, уже двоих сыновей родила.

А-Фан спросил Сюй Саньгуаня:

– А тебе жена сколько сыновей родила?

Сюй Саньгуань сначала хотел сказать, что троих, но потом вспомнил, что Первый не его сын, и ответил:

– Двоих.

А про себя подумал: «Еще два месяца назад я бы сказал, что у меня три сына. Они не знают, что я уже девять лет с рогами, ну и не буду им говорить».

Потом добавил:

– Смотрю на вас, и у самого кровь в жилах зачесалась.

– Значит, у тебя ее слишком много – это опасно, может все тело опухнуть. Пошли с нами сдавать!

Сюй Саньгуань подумал немного и пошел с ними. По дороге он вспоминал Линь Фэньфан. Она всё ему разрешила: и колени потрогать, и ляжки, и грудь, и всё остальное… И даже когда он задел переломанную ногу, только немного постонала. Сюй Саньгуань решил, что отблагодарит ее: купит ей пять кило костей и два кило сои, чтобы нога быстрее срасталась, а еще зеленых бобов и хризантемового чая, потому что от них прохладнее в жару… За кровь ему заплатят тридцать пять юаней, юаней пять уйдет на подарки Линь Фэньфан, а остальное он припрячет и будет тратить на себя и на Второго и Третьего, немножко потратит на Сюй Юйлань, но на Первого – ни монетки.

Сначала они пошли к колодцу, потому что Сюй Саньгуань еще не пил. Гэньлун набрал ведро воды, А-Фан снял с пояса кружку, вручил ее Сюй Саньгуаню и стал считать. На шестой кружке Сюй Саньгуань остановился, но А-Фан с Гэньлуном заявили, что надо выпить самое меньшее десять. Начиная с седьмой Сюй Саньгуань тяжело дышал после каждого глотка, а на девятой сломался, как его ни уговаривали.

– Еще глоток, и помру. И ноги затекли на корточках сидеть.

– Пей стоя.

– И стоя не могу. У меня и так крови слишком много.

И они пошли в больницу. Получив у старосты Ли деньги за кровь, они отправились в ресторан «Победа», сели у окна, Сюй Саньгуань хлопнул по столу и гордо заказал:

– Тарелку жареной печенки и два ляна рисового вина, вино подогреть.

А-Фан и Гэньлун тоже заказали печенки и вина. Сюй Саньгуань и за них добавил:

– Вино подогреть!

Но официант ответил:

– Дожил до сорока трех лет, а первый раз слышу, чтобы в жару вино грели!

Сюй Саньгуань увидел, что А-Фан и Гэньлун смеются, понял, что сморозил глупость, и засмеялся вместе с ними. Потом А-Фан сказал:

– Запомни: как сдашь кровь, десять дней нельзя спать с женой.

– Почему?

– Плошка риса дает три капли крови, плошка крови дает три зернышка. В больнице говорят «семя», а в деревне это называют «зернышками».

Сюй Саньгуань переполошился – вспомнил, что сегодня переспал с Линь Фэньфан.

– А если перед сдачей крови с бабой переспать?

– Ну, тогда вообще караул.

Глава XVI

К Сюй Юйлань явился человек в очках. Он положил на стол пять кило костей, три кило сои, кило зеленых бобов и полкило хризантемового чая, утер рубашкой пот со лба, взял со стола кружку с прохладной водой, залпом осушил ее и сказал:

– Я вас с Сюй Саньгуанем знаю. А ты знаешь, кто я такой? Я муж Линь Фэньфан, которая с Сюй Саньгуанем на фабрике работает. Она стирала у реки, поскользнулась, сломала ногу…

Сюй Юйлань перебила:

– На чем поскользнулась?

– На арбузной корке. А где Сюй Саньгуань?

– На работе, скоро вернется. Ты к нам раньше не ходил, я тебя не знаю и от Сюй Саньгуаня о тебе не слыхала. Зачем же ты подарками весь стол завалил?

– Это не от меня, а от Сюй Саньгуаня. Он их моей жене подарил.

– А кто твоя жена?

– Я же сказал – Линь Фэньфан.

– А, толстуха с шелковой фабрики.

После этого разговора муж уселся у дверей и замер, словно дерево в безветренную погоду. Он ждал Сюй Саньгуаня. А Сюй Юйлань сидела у заваленного продуктами стола и мучилась неизвестностью.

Наконец она спросила то ли мужа, то ли саму себя:

– С чего это Сюй Саньгуань подарил ей столько добра? Тут и кости, и соя, и бобы, и хризантемовый чай… Знаю – он с ней переспал!

И она заголосила:

– Сюй Саньгуань, что ж ты семью пускаешь по миру? Как я себе куплю отрез ткани, ты полгода зубами скрипишь, а этой бабе накупил столько, что у стола ножки подламываются…

И тут вернулся Сюй Саньгуань. При виде мужа Линь Фэньфан сердце у него ёкнуло. При виде продуктов на столе оно ёкнуло опять. Он поглядел на вопящую Сюй Юйлань и понял, что дело труба.

Муж поднялся на ноги, вышел во двор и громко сказал:

– Соседи! Идите сюда! И дети тоже! Я вам кое-что расскажу!.. Видите на столе кости, сою, бобы? Там еще и хризантемовый чай, вам за костями не видно. Все это Сюй Саньгуань принес моей жене Линь Фэньфан. Ее в городе многие знают, и вы, наверное, тоже знаете? Вижу, киваете. Они работают на одной фабрике, в одном цехе. Жена стирала у реки, упала, сломала ногу. Сюй Саньгуань пришел ее навестить. Другие как навещают? Придут, посидят, поговорят и идут себе. А он залез к ней на кровать и изнасиловал!

Сюй Саньгуань возразил:

– Не насиловал я…

– Насиловал! Вы только подумайте – она слабая, оттолкнуть его не может, ей пошевелиться больно, а он даже калеку не пожалел, ну не зверь ли?

Соседи молча глазели на Сюй Саньгуаня, а Сюй Юйлань схватила его за ухо и высказалась:

– Зверь и есть! Позорник! Как я теперь жить буду?

Муж продолжал:

– А потом Сюй Саньгуань решил заткнуть ей рот и купил все это. Если бы я эти продукты не увидел, она бы мне ничего не рассказала!

С этими словами он подошел к столу, собрал продукты, взвалил их себе на плечи и закончил:

– Я сегодня все это сюда принес, чтобы вы полюбовались и поняли, что у вас за сосед. У кого в доме есть женщины, берегитесь этого развратника!

И он отправился восвояси. Сюй Юйлань в это время бранила и била Сюй Саньгуаня. Наконец она заметила, что продукты исчезли, и тут же побежала их догонять:

– Ты куда понес наше добро?

Но муж Линь Фэньфан не обратил на ее крики ни малейшего внимания. Когда он отошел далеко, Сюй Юйлань вернулась домой с пустыми руками, села на порог и заплакала:

– Говорят, «без страны нет семьи», а у нас страна есть, а семьи нет! Сначала Фан-кузнец нас ограбил, месяца не прошло – и этот бесстыдник нас разорил! Мне всего жалеет, а толстой шлюхе вон сколько накупил! Сколько денег потратил!

Тут Сюй Юйлань сообразила:

– Зверь! Ты украл мои деньги со дна сундука! Я десять лет копила, по копейке откладывала!

Она подбежала к сундуку, порылась и обнаружила свои сбережения. Тем временем Сюй Саньгуань запер дверь и с заискивающей улыбкой протянул ей три хрустящие десятки, свеженькие, крепенькие, словно игральные карты.

Сюй Юйлань прошептала:

– Откуда эти деньги?

– Я сдал кровь.

Сюй Юйлань опять закричала:

– Ты сдал кровь! И зачем я за тебя вышла? Десять лет надрываюсь, троих сыновей тебе родила, а ты для меня хоть раз сдал кровь? Нет, ты кровь сдаешь только на кости толстым шлюхам!

Сюй Саньгуань похлопал ее по плечу:

– Когда это ты родила мне троих сыновей? Разве Первый мой сын? Я за кого Фану-кузнецу долг вернул?

Сюй Юйлань ненадолго замолчала, а потом спросила:

– Так что у тебя за история с этой Линь Фэньфан? Ты даже толстухами не брезгуешь!

Сюй Саньгуань ответил, потирая царапины на лице:

– Я ее просто проведал, дело обычное.

– А то, что ты в кровать к ней залез, тоже дело обычное? Дальше рассказывай.

– Я пощупал ей ногу, спросил, где болит.

– Голень или ляжку?

– Сначала голень, потом ляжку.

– Похабник! А потом?

Сюй Саньгуань замялся:

– А потом я взял ее за грудь.

– Да что же это за дела? У Хэ Сяоюна набрался?

Глава XVII

Из тридцати юаней Сюй Юйлань потратила двадцать один с половиной на одежду – себе сшила брюки цвета хаки и теплую куртку в синий цветочек по голубому полю, троим сыновьям тоже сшила по куртке, только Сюй Саньгуаню ничего не сшила, потому что злилась на него из-за истории с Линь Фэньфан.

Пришла зима. Сюй Саньгуань увидел, что все они нарядились в новые куртки, и сказал Сюй Юйлань:

– Деньги за кровь я на тебя и наших сыновей всегда рад потратить, а вот на Первого – уволь!

– А на толстую шлюху ты их тоже рад потратить?

Сюй Саньгуань опустил голову и обиделся:

– Первый – не мой сын. Я его девять лет кормлю и еще невесть сколько буду кормить. То, что на фабрике по́том зарабатываю, могу и на него тратить. Это ладно. Но кровью заработанное мне на него тратить горько!

Тогда Сюй Юйлань сшила ему темно-синий костюм и сказала:

– Это сшито на деньги от крови, да я еще два юаня добавила. Теперь тебе не горько?

После того как Сюй Саньгуань согрешил с Линь Фэньфан, жена держала его в ежовых рукавицах. Раньше всю работу в доме делала она, а на улице – Сюй Саньгуань. Теперь Сюй Юйлань надевала свою кофту тонкой вязки, брала горсть семечек и отправлялась по соседям часа на два – на три. А Сюй Саньгуань в это время хлопотал по хозяйству. Соседи приходили полюбоваться, как он варит рис, чистит овощи…

– Что ж ты овощи чистишь, будто дрова рубишь? Это с каких пор ты такой работящий?

– Что делать? Один раз погулял – теперь всю жизнь буду мучиться…

А Сюй Юйлань рассказывала соседям:

– Раньше я только о муже и детях думала. Лишь бы им было хорошо и сытно. А теперь решила – если сама о себе не позабочусь, то никто не позаботится. На мужа надежды нет – дома такая красавица, а он на сторону ходит. На сыновей тоже надежды мало…

Сюй Саньгуань потом сам понял, что сделал глупость. Зачем он купил ей кости и все остальное? Конечно, ее муж сразу догадался. А еще Сюй Саньгуань подумал: ну и что с того, что он переспал с Линь Фэньфан? Они хоть ребенка не сделали, а Сюй Юйлань с Хэ Сяоюном сделали Первого, корми его теперь. Он разозлился, позвал жену и заявил:

– Больше по дому работать не буду. Мы с Линь Фэньфан один раз, и вы с Хэ Сяоюном один раз. Но вы сделали Первого, а мы кого-нибудь сделали? Мы с тобой оба совершили ошибку, но твоя ошибка больше!

Сюй Юйлань заголосила:

– И что ж ты за зверь такой! Я уже почти забыла, что ты переспал с этой толстой шлюхой, а ты мне опять напоминаешь! Согрешила я в прошлой жизни…

Сюй Саньгуань отловил ее на полпути к порогу и сказал:

– Ладно, ладно, больше я так говорить не буду…

Глава XVIII

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– Сейчас пятьдесят восьмой год. Народные коммуны, Большой скачок, выплавка стали, что еще? В деревне, где жили дед и дядя, у всех забрали землю. Теперь она государственная, ее надо брать в аренду. Теперь государство – как раньше помещик. Нет, надо говорить не «помещик», а «народная коммуна». У нас на фабрике поставили восемь доменных печек, мы с четырьмя товарищами в такой печке варим сталь, меня теперь зовут Сюй-сталевар. Знаешь, почему надо наварить много стали? Для государства сталь – все равно что для человека еда: рис, пшеница, рыба, мясо. Поэтому…

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– Я сегодня видел, как люди с красными повязками ходят по дворам и забирают у людей котлы, плошки, рис, масло, соль, уксус, соевый соус. Думаю, не сегодня-завтра и к нам придут. Они говорят, что теперь нельзя готовить дома, надо есть в столовой. Я по дороге видел три столовые. Одна у нас на шелковой фабрике. Другая в монастыре Небесного покоя – буддийские монахи надели фартуки и колпаки и стряпают прямо в храме. И еще одна напротив нашего дома, в театре шаосинской оперы. Знаешь, где у них кухня? Прямо на сцене. Теперь герои-любовники и первые красавицы моют овощи и рис, старик отец – завстоловой, а комик – его зам…

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– Позавчера я вас водил в столовую на шелковую фабрику, вчера – в монастырь, сегодня – в театр. Монахи не привыкли к скоромному, мяса кладут мало. Слышала, как люди спрашивали: «Это у вас свинина с ароматом зеленого перца или перец с ароматом свинины?» Вам с сыновьями в театре понравилось. Там ничего, вкусно, только порции маловаты. А вот у нас на фабрике еды кладут сколько надо. Я после монастыря и театра не рыгал, а после фабрики всю ночь уснуть не мог! Завтра пойдем в столовую горсовета. Там вкуснее всего в городе. Фан-кузнец рассказывал, что там все повара из ресторана «Победа». Знаешь, что они лучше всего готовят? Жареную печенку…

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– В столовую горсовета завтра не пойдем. Туда ходит четверть города, давка страшная, я весь мокрый, сыновей чуть не растоптали, да еще некоторые портят воздух – есть не хочется. Пойдем на фабрику? Знаю, вам больше нравится в театре, но там столовая закрылась. И в монастыре, говорят, закрывается. А у нас на фабрике еще работает, только надо прийти пораньше, иначе ничего не достанется…

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– Хорошее время кончилось, все столовые в городе позакрывались. Наверное, теперь мы опять должны кормиться сами. Только что мы будем есть?

Сюй Юйлань ответила:

– Под кроватью осталось два горшочка с рисом. Мне их жалко было отдавать. Я этот рис по горсти копила, у вас изо рта вынимала…

Глава XIX

Все десять лет замужества Сюй Юйлань экономила. Она говорила:

– Ложкой риса больше, ложкой риса меньше – человеку незаметно. Поэтому я буду вам давать на две ложки меньше риса.

В кухне у нее стоял большой горшок. Каждый день она брала оттуда рис – для Сюй Саньгуаня побольше, для остальных поменьше – и высыпала его в котел. После этого она вынимала горсть обратно и откладывала в горшочек под кроватью. Когда он наполнился, Сюй Юйлань прикупила еще горшочек и тоже поставила его под кровать. Через полгода наполнился и он. Сюй Юйлань хотела прикупить и третий, но Сюй Саньгуань возразил:

– У нас тут не рисовая лавка. Если до лета этот рис не съедим, черви заведутся.

Сюй Юйлань подумала: и правда, черви весь рис испортят. Поэтому она пересыпала сбереженный рис обратно в кухонный горшок, а сама подсчитала, сколько он денег стоит, и столько денег отложила на дно сундука.

– Их тратить не будем, это на черный день.

Сюй Саньгуань опять возразил:

– Что за глупости, кому это надо!

– Не скажи. Жизнь длинная, может случиться и голод, и болезнь. Умный человек всегда себе лазейку оставляет. Да и денег я для семьи сберегла.

В год, когда Третьему было восемь лет, Второму – десять, а Первому – одиннадцать, весь город затопило. В глубоких местах воды было на метр, в мелких – по колено. В доме Сюй Саньгуаня неделю стояла вода, и семья засыпала под шелест волн. Когда вода ушла, пришел неурожай. Сначала Сюй Саньгуань с Сюй Юйлань не понимали, что он их коснется. Они только слышали, что почти весь рис сгнил на корню. Сюй Саньгуань радовался, что дед и четвертый дядя уже умерли, иначе как бы они жили? В живых оставалось еще три деревенских дяди, но они Сюй Саньгуаня не любили, так что и он о них не беспокоился.

Только когда в город потекли нищие, Сюй Саньгуань и Сюй Юйлань поняли, что голод не за горами. Каждое утро, открывая дверь, они видели в переулке новых спящих нищих, и каждый раз нищие были всё более худые.

Время от времени рисовую лавку закрывали. Когда она открывалась вновь, цены становились выше в несколько раз. Вскоре килограмм батата стал стоить столько, сколько раньше пять кило риса. Шелковая фабрика остановилась за неимением шелкопряда. Сюй Юйлань больше не жарила хворост – не было ни рисовой муки, ни масла. Школы закрылись. Закрылись и многие другие заведения. Из двадцати с лишним ресторанов осталась одна «Победа».

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– Как некстати этот неурожай! Был бы он на несколько лет раньше или позже, мы бы справились. Ты подумай: сначала отняли у нас котлы и плошки, забрали рис, масло, разбили очаг и велели есть в столовой, а через год опять надо самим кормиться. Очаг новый ставить надо, покупать посуду, продукты. Все это денег стоит. Траты не так страшны, если успел накопить. Но где уж нам было копить деньги? Сначала ты мне свинью подложила – оказалось, Первый не мой сын. Так еще из-за него пришлось Фану-кузнецу тридцать пять юаней отдавать. А теперь неурожай. Хорошо еще, что под кроватью есть два горшка с рисом.

Сюй Юйлань сказала:

– Их пока трогать нельзя. В кухонном горшке еще остался рис. Я рассчитала, неурожай будет продолжаться еще полгода, до следующей весны, пока не вырастет новый урожай. У нас риса хватит только на месяц. Если есть жидкую кашу, то на четыре с чем-то месяца. А еще полтора месяца что будем есть? Надо рис распределить на все оставшееся время. Пока не настала зима, пойдем за город, соберем дикие травы. В кухонном горшке скоро риса не останется, мы туда засыплем дикие травы и засолим их. Так они сохранятся месяца на четыре. У меня еще под матрасом припасены деньги – девятнадцать юаней шесть цзяо семь фэней. Я их по секрету от тебя откладывала из денег на еду. На тринадцать юаней купим пятьдесят кило кукурузных початков, сами почистим, сами перемелем – будет пятнадцать кило муки, если не больше. С кукурузной мукой рисовая каша станет гуще и сытнее…

Сюй Саньгуань сказал сыновьям:

– Мы едим кашу уже месяц. Вы побледнели, отощали, только и кричите «есть хочу!»… Сейчас всем в городе трудно, вы спросите у соседей, у одноклассников. Кто каждый день может есть кашу, тем, считайте, уже повезло. Вы хотите рису без кукурузной муки. Мы с матерью договорились, она вам приготовит. Но не сейчас. Пока надо потерпеть. Вы говорите, каша с каждым днем все жиже – ваша правда. Но выхода нет. Для нас с матерью главное, чтобы вы выжили. Не зря говорят: «Будут горы – будет и хворост». Вы пока потерпите, жизнь свою сохраните, а потом будет у вас много сытых дней. Вы говорите, после каши стоит раз сходить по-маленькому, и опять в желудке пусто. Это кто придумал? Знаю – Первый. Ах ты, щенок! Вы такие маленькие, каши едите не меньше, чем я, а вам голодно. Почему? Всё по улице бегаете. А Третий сегодня орал на улице. Теперь все еле шепчут, а вы орете. Вот что. После еды ложитесь-ка вы в кровать и не шевелитесь. И мы с матерью так будем делать. Все, больше говорить не могу. Только что поел каши, а сил уже нет.

С того дня они ели два раза в день, а все остальное время лежали на кровати, не шевелились и не говорили, чтобы не урчало в животе. Конечно, они быстро засыпали и спали с утра до вечера и с вечера до утра. Так они проспали до шестого декабря. В этот день Сюй Юйлань сварила особую кашу: на одну плошку больше и очень густую. Потом весело разбудила их:

– Сегодня будет вкусно!

Сюй Саньгуань и три сына сели за стол и вытянули шеи: что же им сегодня дадут? Увидев, что это все та же каша, Первый разочарованно протянул:

– Опять размазня!

И оба младших повторили:

– Опять размазня!

Сюй Саньгуань сказал:

– Посмотрите внимательней, она гораздо гуще, чем обычно.

Сюй Юйлань добавила:

– Попробуйте, и сразу поймете.

Дети попробовали и замерли с ложками во рту. Сюй Саньгуань тоже попробовал.

Сюй Юйлань спросила:

– Знаете, что я туда положила?

Сыновья покачали головами и стали быстро хлебать.

Сюй Саньгуань воскликнул:

– Вы что, совсем одурели? Ведь сладко!

Тут до Первого дошло:

– Это сахар.

Второй и третий закивали, засмеялись, но хлебать не перестали. Сюй Саньгуань от них не отставал.

Сюй Юйлань спросила:

– Знаешь, почему я это сделала? Вообще-то сахар я на Новый год берегла, но у тебя сегодня день рождения! Я специально для тебя сварила еще одну плошку.

Сюй Саньгуань ответил:

– Точно! Ну, раз так, я ее съем!

Но он опоздал. Сыновья уже все доели и поставили на стол пустые плошки. Сюй Саньгуань сказал:

– Лучше отдай им.

– Нет, это я сварила для тебя.

– Отдай им. Пусть потом вместо меня на горшок ходят.

И дети опять взяли плошки и, шумно прихлебывая, доели кашу.

Сюй Саньгуань сказал:

– А теперь поклонитесь мне, стукните каждый головой об пол, и будем считать, что вы меня поздравили. Что же это за времена такие – дети не помнят, что такое сахар…

В тот вечер, когда вся семья лежала в кровати, Сюй Саньгуань сказал сыновьям:

– Я знаю, о чем вы мечтаете – о еде. У меня сегодня был день рождения, вам тоже счастья перепало, даже сахара поели. Но вы ведь еще хотите риса, жареных в масле овощей, рыбы, мяса… Давайте я вам состряпаю ужин. Только стряпать буду на словах, а вы ешьте ушами. Попробуете есть ртом – ничего не почувствуете. Каждый может заказать, я угощаю. Третий, начинай!

Третий тихонько сказал:

– Я хочу риса.

– Риса можно есть сколько влезет. Я спрашиваю, какое блюдо ты хочешь заказать?

– Мясо!

– Приготовлю Третьему мясо в соевом соусе. Беру пополам жирную и постную свинину, с кожицей, отрезаю три куска с палец толщиной…

– Папа, отрежь мне четыре куска.

– Отрезаю четыре куска…

– Пять.

– Если съешь пять – лопнешь. Отрезаю четыре куска мяса и отвариваю в воде, но так, чтобы не переварились. Потом высушиваю на солнце и обжариваю в масле. Потом наливаю соевый соус и рисовое вино, кладу пять пряностей, добавляю воды и томлю на медленном огне два часа. Воды почти не осталось, вот и готово…

Сюй Саньгуань услышал звук глотаемой слюны.

– Открываешь крышку и чувствуешь аромат мяса. Берешь палочки, подцепляешь кусок мяса, кладешь его в рот… Первый, Второй, вы что, тоже слюни глотаете? И ты, Сюй Юйлань? Вам я потом приготовлю, а это блюдо только для Третьего. Слушай, сынок. Кладешь кусок в рот… Ни жирно, ни жестко, а сытно и вкусно. Недаром я томил на медленном огне. Ешь, не торопись. Второй, а ты что будешь?

– Пять кусков мяса в соевом соусе.

– Хорошо, тебе можно и пять. Отрезаю пять кусков мяса…

– Папа, Первый и Третий глотают слюни!

Сюй Саньгуань строго сказал:

– Первый, сейчас не твоя очередь! Отрезаю пять кусков мяса, отвариваю в воде…

– Папа, а Третий глотает слюни!

– Он ест свое мясо, твое еще не готово. Отвариваю мясо в воде, сушу на солнце…

Когда заказ Второго был готов, Сюй Саньгуань спросил:

– Первый, а ты что будешь?

– Мясо в соевом соусе.

– Что же вы мне, щенки, сразу не сказали, что будете есть одно и то же? Я бы вам сразу приготовил… Отрезаю пять кусков мяса…

– Шесть.

– Отрезаю шесть кусков мяса, беру пополам жирное и постное…

– Мне только жирное.

– Так будет невкусно.

– Мне только жирное.

Тут Второй и Третий заявили:

– Мы тоже хотим только жирное.

Когда Сюй Саньгуань приготовил для Первого жирное мясо в соевом соусе, он принялся за карася в прозрачном бульоне для Сюй Юйлань. Нашпиговал его ветчиной, имбирем, грибами, натер солью, полил рисовым вином, посыпал мелконарезанным луком и час тушил в кастрюльке, а когда снял крышку…

От карася слюни потекли у всей семьи. Сюй Саньгуань отчитал сыновей:

– Это же для матери приготовлено! Мало вам мяса? А ну, спать быстро!

Наконец Сюй Саньгуань приготовил для себя самого жареной печенки:

– Беру свиную печенку, шинкую, посыпаю крахмалом для нежности, поливаю рисовым вином для аромата, посыпаю зеленым лучком и бросаю в котелок с кипящим маслом. Обжариваю один раз, второй, третий…

Первый, Второй и Третий сказали:

– Четвертый… пятый… шестой…

Сюй Саньгуань их остановил:

– Нет, обжаривать можно только трижды. После четвертого раза зачерствеет, после пятого задубеет, а после шестого вообще не разгрызешь. Потом вытаскиваю их из котелка, выкладываю на тарелку и не тороплюсь. Наливаю себе два ляна рисового вина, выпиваю – и становится так тепло, будто меня растерли горячим полотенцем. Потом беру палочки, зацепляю кусочек печенки, кладу в рот… рай! Что, опять глотаете слюни? Ладно, по случаю дня рождения угощу вас всех печенкой!

Глава XX

На следующий день после того как Сюй Саньгуань подсчитал на пальцах, что они уже пятьдесят семь дней едят кукурузную кашу, он сказал сам себе: «Надо сходить сдать кровь, покормить семью вкусненьким».

При виде старосты Ли он подумал: «Весь город бледный, а он румяный. Весь город осунулся, а он ничуть не похудел. Весь город мрачный, а он улыбается».

Староста Ли с улыбкой сказал Сюй Саньгуаню:

– Помню тебя, помню. Раньше ты всегда что-нибудь приносил, что же сейчас с пустыми руками?

– Мы с женой и тремя детьми пятьдесят семь дней едим одну кукурузную кашу. У меня ничего нет. Купи у меня две плошки крови, и я накормлю семью. Помоги, я отблагодарю.

– Как?

– Сейчас у меня ничего нет. Раньше я носил тебе яйца, мясо, сахар. Сахар ты не только не взял, но и обругал меня, сказал, что с тех пор как вступил в партию не берешь с масс ни иголки, ни нитки. Я не знал, что ты опять берешь.

– Ничего не поделаешь – неурожай. Если не брать у людей съестное, ваш староста Ли с голоду помрет. Вот настанут хорошие времена, опять не буду брать с масс ни иголки, ни нитки. Я для тебя сейчас не коммунист, а благодетель. Знаешь, как пословица говорит: «За каплю благодари колодцем». Но мне хватит и капли – ты дай мне пять юаней, а тридцать себе заберешь…

Дома Сюй Саньгуань вручил жене тридцать юаней, рассказал, куда делись остальные пять и добавил:

– Нельзя сидеть на одной кукурузе. Теперь у нас появились деньги, иногда будем есть посытнее. А кончатся – еще сдам кровь. Она, как вода в колодце, не убывает… – Тут он вспомнил, что с утра тоже был разговор про колодцы. – Сегодня вечером пойдем в «Победу». У меня совсем нет сил. Слышишь, я еле шепчу. Это потому, что не выпил рисового вина, не поел печенки. В «Победе» ничего нет, кроме лапши с луком, и та без лука. И без мяса – одна вода с соевым соусом. И стоит юань семьдесят, а раньше стоила девять фэней. В животе у меня пусто. Говорят, не наелся – пойди выспись. Так я и сделаю.

Сюй Саньгуань лег на кровать, вытянулся, закрыл глаза и продолжил:

– У меня в глазах черно, сердце колотится, желудок выворачивает. Если я через пять часов не проснусь – это ничего, а вот если через семь не проснусь – зови людей, и пусть тащат меня в больницу.

Когда он уснул, Сюй Юйлань, сжимая в руке тридцать юаней, села на порог, поглядела на пустую улицу, по которой ветер гнал пыль, на серую стену и сказала себе:

– Когда Первый разбил голову сыну Фана-кузнеца, он сдал кровь. Когда эта толстая шлюха Линь сломала ногу, он опять сдал, не пожалел, будто это не кровь, а пот. Теперь снова сдал, чтобы нас накормить. И еще собирается сдавать, говорит, иначе не проживем. Ох, когда же все это кончится?

И Сюй Юйлань заплакала. Аккуратно сложила деньги, спрятала их во внутренний карман, ладонями вытерла слезы со щек, а пальцами – с уголков глаз.

Глава XXI

Вечером Сюй Саньгуань собрался вести семью в ресторан. Он сказал:

– У нас сегодня все равно что Новый год.

По этому случаю он велел Сюй Юйлань надеть брюки хаки и стеганую куртку с синими цветами по голубому полю, повязать прозрачную косынку, умыться и намазаться душистым кремом. Сюй Юйлань все это сделала. Но когда Сюй Саньгуань велел ей сходить за угол и купить у бородатого Вана печеного батата для Первого, Сюй Юйлань отказалась наотрез.

– Знаю я, что ты задумал: не хочешь вести его в ресторан. Не хочешь тратить на него денег, что кровью заработал. Это я могу понять. Вот только одного не пойму – толстуха Линь тебе не жена. Детей тебе не рожала, белья не стирала, обеда не варила – что же тебе на нее денег не жалко?

Пришлось Сюй Саньгуаню самому разговаривать с Первым. Снял он куртку, закатал левый рукав, показал след от иглы и спросил:

– Знаешь, что это такое?

– Отсюда брали кровь.

– Правильно. Я кровь сдал, чтобы жену с детьми угостить. Мы с матерью, Вторым и Третьим пойдем в ресторан есть лапшу, а ты держи пять цзяо, купи себе батат у бородатого Вана.

– Папа, я слышал, о чем вы с мамой говорили. Их ты угощаешь дорогой лапшой, а меня дешевым бататом, потому что я тебе не родной. Но есть очень хочется. Можно я сегодня побуду твоим сыном?

– Первый, ведь обычно что все едят, то и ты ешь. Но эти деньги я заработал кровью. Если я тебя на них в ресторан поведу, то-то Хэ Сяоюн обрадуется.

Первый кивнул и, зажав в кулаке пять цзяо, вышел за порог. Но тут же вернулся и спросил Сюй Саньгуаня:

– Папа, а если бы я был тебе родным, ты бы меня угостил лапшой?

– Я бы тебя тогда больше всех любил!

Первый широко улыбнулся и отправился в лавку бородатого Вана.

Бородатый Ван перекладывал испекшийся батат из жаровни в плетенную из бамбука миску. Вокруг сидела его семья – жена и четверо детей – и с шумом ела кашу. Первый протянул бородатому Вану пять цзяо и попросил:

– Мне самую большую.

Но тот дал ему самую маленькую бататину.

Первый сказал:

– Я не наемся.

– Большие для взрослых, а тебе хватит и маленькой. Держи, держи!

Первый посмотрел и сказал:

– Она даже меньше моей ладони. Не наемся!

– Ты же ее еще не съел. Откуда ты знаешь?

Первый подумал, что в этом есть своя правда, и взял бататину. Когда он вернулся домой, все уже ушли в ресторан. Он сел за стол и аккуратно стал чистить еще горячую бататину. Внутри она оказалась ярко-желтой, как солнце, и очень душистой. Уже по запаху чувствовалось, какая она сладкая. Он откусил кусочек. Потом еще три. И бататина кончилась. Он поводил языком по зубам. Аромат еще какое-то время продержался, но потом и его не стало. Тогда Первый вспомнил про кожуру. Он положил ее в рот и сквозь запах гари опять почувствовал сладостный аромат. Но кончилась и кожура. Он понял, что все-таки не наелся, и отправился к бородатому Вану.

Семья уже доела кашу и теперь вылизывала плошки. Первый сказал:

– Я не наелся. Дай мне еще одну бататину.

– С чего ты взял, что одной тебе мало?

– Я ее съел, и мне еще хочется.

– А она вкусная была?

– Да.

– Очень вкусная? Или просто вкусная?

– Очень вкусная.

– Ну конечно. Очень вкусного всегда еще хочется.

Первому показалось, что это убедительно, и он кивнул. Бородатый Ван сказал:

– Ступай домой. Ты наелся.

Первый вернулся домой, сел за пустой стол и стал думать о еде. Он представил себе, как вся семья ест сейчас горячую лапшу. А ему досталась только маленькая бататина. И он заплакал. Потом вытер слезы и решил, что тоже поест лапши.

Уже стемнело. Электричества давали мало, поэтому фонари горели тускло, как свечки. Первый очень торопился, он даже пыхтел от напряжения, но старался не бежать: он помнил, что родители учили после еды не бегать, иначе вся еда в животе сразу рассосется. Да и под ноги надо было смотреть. Он так старался, что даже прошел мимо перекрестка, где обычно светились огни ресторана «Освобождение», и заметил это, только когда уперся в переулок. Он развернулся и, на этот раз внимательно глядя по сторонам, воротился к ресторану. И двери и окна его оказались на замке, внутри было темно. Первый решил, что родители и братья уже съели лапшу и ушли, а ресторан закрылся. Он очень огорчился, что не успел, прислонился к фонарному столбу и опять заплакал. Двое прохожих обратили на него внимание:

– Чей же это мальчик тут плачет?

– Я сын Сюй Саньгуаня.

– А кто такой Сюй Саньгуань?

– Он с шелковой фабрики.

– Что же ты тут один стоишь? Уже поздно. Иди домой!

– Я ищу родителей. Они пошли в ресторан есть лапшу.

– Тогда иди в «Победу». А этот ресторан уж два месяца как закрылся.

Первый тут же пустился в путь. Он знал, что «Победа» в северной части города, у моста Победы. Он прошел улицу, переулок, еще одну улицу и вышел к реке. Наконец показался мост.

Ресторан «Победа» сиял огнями. От этих огней сердце Первого наполнилось радостью, и он понесся вприпрыжку, словно уже поел лапши. Но когда он перебежал через мост Победы и остановился у входа в ресторан, то оказалось, что его семьи там нет. Там вообще никого не было, кроме двух официантов, метущих пол.

Первый спросил:

– У вас тут ела лапшу семья Сюй Саньгуаня?

Официанты замели мусор прямо ему на ноги и сказали:

– Отойди.

Первый отошел, дождался, пока они выметут мусор на улицу, и опять спросил:

– Приходил к вам Сюй Саньгуань? С шелковой фабрики?

– Все, кто ел лапшу, давно ушли.

Тогда Первый сел под ближайшее дерево, уткнул голову в колени, обхватил их руками и зарыдал. Кругом стояла тишина – утих ветер, замерли листья, в ресторане перестали двигать табуретки – и в этой тишине только и было слышно, как он плачет все громче и громче.

Потом он устал плакать, успокоился и стал утирать слезы. Он услышал, как официанты запирают ресторан. Они подошли к нему и спросили:

– Ты почему не идешь домой? Что ты тут расселся?

– Сейчас пойду, только отдохну, а то ноги гудят.

Тогда официанты пошли прочь – до перекрестка вместе, а потом один завернул за угол, а другой пошел прямо. Наконец и он исчез из виду.

Первый встал и поплелся домой. В животе было пусто – словно он и не ел бататину. Силы убывали с каждым шагом. Когда он добрался до дома, все уже спали: Сюй Саньгуань храпел, Второй бормотал во сне. Только мать заметила его и сказала:

– Пришел.

Первый ответил:

– Я хочу есть.

Он постоял у входа, подождал. Наконец Сюй Юйлань спросила:

– Ты куда ходил?

– Я хочу есть.

Прошло какое-то время, и Сюй Юйлань проговорила:

– Ложись спать. Во сне есть не хочется.

Первый не тронулся с места. Но сколько он ни ждал, Сюй Юйлань больше ничего не сказала. Значит, она заснула. Тогда Первый ощупью добрался до кровати и лег. Он долго слушал в темноте, как храпит Сюй Саньгуань. Потом он подумал: этот человек не дал мне лапши. Из-за него я лежу голодный. Он часто говорит, что я ему не сын. Первый повернулся в ту сторону, откуда шел храп, и сказал:

– Ну, тогда и ты мне не отец.

Глава XXII

На следующее утро Первый съел кукурузную кашу, встал из-за стола и пошел на улицу. Сюй Саньгуань и Сюй Юйлань оставались в комнате. Второй и Третий сидели на пороге. Первый пробрался между ними. Второй поинтересовался:

– Ты куда?

– К отцу.

Второй обернулся и посмотрел на Сюй Саньгуаня. Тот сидел за столом и вылизывал плошку. Второй захихикал:

– Он же в комнате, а этот типчик пошел искать его на улицу!

Третий тоже засмеялся:

– Он, наверное, слепой!

Но Первого это не смутило. Он решил, что будет жить у своего настоящего отца – Хэ Сяоюна. Нет у него больше братьев, а есть две сестры. А к Сюй Саньгуаню он не вернется, даже если тот каждый день будет угощать его лапшой. И фамилия у него теперь будет Хэ, а не Сюй.

Дочери Хэ Сяюона тоже сидели на пороге. Увидев Первого, они отвернулись и стали смотреть в комнату. Первый сказал:

– Я ваш брат.

Девочки повернулись к нему. Первый заметил в доме Хэ Сяоюна и обратился к нему:

– Папа, это я.

Хэ Сяоюн вышел, замахал руками и переспросил:

– Папа? Ну-ка убирайся.

– В прошлый раз меня мама прислала, а в этот я сам пришел. Мама с Сюй Саньгуанем ничего не знают. Тогда я не хотел идти, а теперь хочу. Отец, я буду жить у тебя.

– Какой я тебе отец? Твой отец – Сюй Саньгуань!

– Родной отец – это ты!

– Еще раз так скажешь – получишь.

– Не получу!

Собрались соседи:

– Хэ Сяоюн, сын он тебе или нет, а так говорить с ним – не дело.

Вышла жена Хэ Сяоюна:

– Опять Сюй Юйлань со своими штучками! С одним мужиком переспит, с другим переспит, а потом кукушат подсовывает. Мы уже месяц живем впроголодь, несколько дней вообще не ели, скоро живот с задом срастется!

Первый подождал, пока она договорит, и сказал:

– Папа, я хочу лапши, своди меня в «Победу»!

– Слышали? Мы уже месяц жуем мякину, а он в ресторан собрался!

– Папа, я знаю, у тебя сейчас нет денег. Ты сходи в больницу, сдай кровь, а потом пойдем есть лапшу.

– Ах, еще и кровь сдать! – закричала жена. – Хочет моего мужа извести. А ты что стоишь, пентюх? Почему его до сих пор не прогнал?

Хэ Сяоюн рявкнул:

– Пошел вон!

Первый не сдвинулся с места.

– Папа, я тут останусь.

Хэ Сяоюн схватил Первого за шиворот и несколько шагов протащил на весу. Но потом ему стало тяжело, и он поволок его уже по земле. Первый оттягивал обеими руками воротник и хрипел. В конце переулка Хэ Сяоюн отшвырнул Первого к стене и прошипел:

– Еще раз припрешься – убью.

Первый стоял у стены, пока Хэ Сяоюн не скрылся из виду. Потом отлепился от нее, вышел, озираясь, на большую улицу и, опустив голову, поплелся на запад.

Несколько человек его узнали. Фан-кузец спросил:

– Ты что ревешь?

– Сюй Саньгуань мне не отец, Хэ Сяоюн тоже. Поэтому я плачу.

– А почему идешь в противоположную сторону от дома?

– Я домой не пойду. Купи мне плошку лапши, и я буду твоим сыном.

– Что ты плетешь? Даже если я тебе куплю десять плошек, от этого ты мне сыном не станешь. А ну ступай домой!

Потом и другие прохожие стали так говорить. Но Первый всем отвечал:

– Я домой не пойду.

– А куда же ты пойдешь?

– Не знаю, но домой не пойду. Так Сюй Саньгуаню и передайте. Кто мне купит лапши, тот мне и отец.

* * *

Люди сказали Сюй Саньгуаню:

– Твой Первый идет на запад, плачет и всем рассказывает – мол, кто купит ему лапши, тот ему и отец. А ты все на лежанке валяешься.

Сюй Саньгуань поднялся:

– Ну и дурень! Шел бы сразу к Хэ Сяоюну, а не шлялся бы где ни попадя.

И снова завалился на лежанку.

– Ты что? Скорей иди за ним!

– Не хочу ему мешать. Пусть ищет!

Люди решили, что в этом что-то есть, и ушли. Но тут явились другие и сказали:

– Сюй Саньгуань, сегодня утром твой Первый ходил к Хэ Сяоюну, называл его отцом. А Хэ Сяоюн его вытолкал взашей. А его баба твоего Первого обзывала. А про Сюй Юйлань такое несла, что уши вянут.

– А меня обзывала?

– Тебя вроде нет…

– Ну, тогда меня это не касается.

День перевалил за половину, а Первого все не было. Сюй Юйлань испугалась:

– Сюй Саньгуань, все говорят, что Первый идет на запад. Он, наверное, уже до деревни дошел. Ему ведь всего двенадцатый. Вдруг он дорогу домой забудет? Поищи его!

– И не подумаю. Я его кормил, поил, одевал, а он пошел родного отца искать. Хэ Сяоюн его и бил, и обзывал, а он все равно отца ищет. Я понял: как чужого сына не корми, родным он не станет.

– Ты ему не родной отец, зато я родная мать. Значит, я за ним пойду.

Сюй Юйлань вернулась только под вечер и сразу спросила:

– Первый не приходил?

– Нет. Я лежу и на дверь смотрю. Только Второй и Третий туда-сюда ходят, а Первый не появлялся.

Сюй Юйлань заплакала:

– Я шла только на запад. В городе многие видели Первого, а за городом уже никто его не видел. А когда я еще дальше отошла, даже прохожие перестали попадаться, спрашивать было некого. Не знаю, где теперь его искать.

С этими словами Сюй Юйлань развернулась и пошла прочь. На этот раз Сюй Саньгуань дома не усидел: уже почти совсем стемнело, вдруг с Первым случилась беда? Он сказал Второму и Третьему:

– За ворота не ходите. Если вернется Первый, скажите ему, что мы с матерью пошли его искать.

Не прошел он и нескольких шагов, как увидел, что у соседской двери горько плачет мальчик. Сюй Саньгуань присел на корточки и всмотрелся в его лицо:

– Ты Первый?

Убедившись, что так оно и есть, он заругался:

– Мы с матерью с ума сходим, а ты у соседей сидишь?

– Папа, я проголодался, совсем сил нет.

– Так тебе и надо. Сам из дома ушел, да еще сказал, что не вернешься.

– Когда ты сказал, что я тебе не родной, я пошел к Хэ Сяоюну. Но он меня прогнал, и я решил не возвращаться.

– Зачем же вернулся? Если ты уйдешь навсегда, я только рад буду.

Тут Первый расплакался еще горше:

– Я есть хочу, спать хочу… Я думал, хоть я тебе не родной, но ты меня пожалеешь…

Он с трудом встал на ноги и пошел прочь, цепляясь за стенку.

Сюй Саньгуань крикнул:

– А ну стой!

Первый остановился. Сюй Саньгуань опустился на корточки и сказал:

– Залезай на спину!

Первый залез, и Сюй Саньгуань понес его на восток. Прошел мимо своего дома, потом через переулок и зашагал вдоль берега реки. И всю дорогу ругался:

– Ты, ублюдок, меня в могилу сведешь! Мало того что из дома сбежал, еще и всем разболтал. Люди думают, я тебя каждый день луплю! Я тебя одиннадцать лет кормлю, а ведь я тебе отчим! А Хэ Сяоюн, твой отец родной, ради тебя и пальцем не шевельнул! В следующей жизни ты будешь отчимом, а я пасынком. Вот уж когда я тебя помучаю!

И тут Первый увидел огни «Победы» и робко спросил:

– Папа, ты угостишь меня лапшой?

– Да, сынок.

Глава XXIII

Через два года Хэ Сяоюна сбил шанхайский самосвал. Хэ Сяоюн налетел на дверь соседнего дома, дверь распахнулась, и он оказался прямо на полу у чужих людей.

Сюй Саньгуань нарадоваться не мог этому известию. Он расхаживал от дома к дому в одних трусах (стояло лето) и говорил:

– Вот она, справедливость! Небесный Государь – он все видит. Натворил – отвечай! Либо самосвал тебя собьет, либо черепица на голову свалится, либо мост подломится… Посмотрите на меня – я хоть и бедный, а сильный и здоровый. Потому что живу по совести.

Тут он напряг мускулы, чтобы все полюбовались.

– Первый мне не родной, это все знают. Но посмотрите, как он меня любит! Всегда со мной вкусненьким делится, не то что Второй и Третий, те сами все съесть норовят. Что Первый меня любит – это тоже от Неба награда. Значит, надо делать добрые дела. А сделаешь плохое дело – сразу исправляй. Не исправишь – получай. И тут уж пощады не жди. Вон Хэ Сяоюн в больнице лежит. Может, еще и помрет. А мне за добрые дела награда. Все знают, что я кровь сдаю. В городе думают, что это стыдно, а у нас в деревне не так: кто кровь сдает, у того сила есть. Я кровь сдаю, а все такой же здоровый. И денег всегда могу достать. Вот я и говорю вам, что меня Небо наградило!

А Сюй Юйлань вела себя, как будто ничего не случилось: на работе жарила хворост, дома готовила ужин, на реке стирала… А когда узнала, что Хэ Сяоюн попал под самосвал, только удивилась, даже не улыбнулась. Сюй Саньгуань высказал ей было свое недовольство, но она ответила:

– А нам какой прибыток от того, что Хэ Сяоюна задавили? Если бы к нам золотой слиток упал, можно было бы порадоваться. И что ты ходишь по домам и языком чешешь? Ну, сказал один-два раза, и ладно. А ты меры не знаешь. Смотри, как бы Небесный Государь тебя за злорадство не покарал.

Сюй Саньгуань испугался и решил, что больше по соседям ходить не будет.

* * *

Хэ Сяоюн пролежал в больнице неделю. Первые три дня он был без сознания, на четвертый день открыл глаза, потом закрыл и еще на три дня погрузился в кому. Врач говорил, что перелом правой ноги и левой руки – это нестрашно. Главное – невозможно быстро остановить внутреннее кровотечение. От этого кровотечения у Хэ Сяоюна постоянно скакало давление. Утром перельют кровь – давление повысится. Вечером она обратно вытечет – давление упадет.

Друзья Хэ Сяоюна говорили:

– У него давление будто по лестнице ходит: вверх-вниз, вверх-вниз. А вдруг оно однажды устанет и не сможет подняться?

А жене его они так сказали:

– Врачи сами не знают, как его лечить. Каждое утро у кровати часами совещаются, а потом вставляют в нос трубку с кислородом, в руку капельницу и переливают кровь. И лекарства дают одни и те же. Позови-ка ты лучше господина Чэня.

Старый господин Чэнь был врачом китайской медицины и гадателем. Он заявил жене Хэ Сяоюна:

– Я уже прописал ему все самые сильные лекарства. Но лекарства лечат тело. А у Хэ Сяоюна душа отлетает. Душа всегда вылетает через трубу родного дома. Пусть твой сын заберется на крышу, сядет на трубу и закричит: «Отец не уходи! Отец, вернись!» Если покричит так полстражи, душа если улетела, то вернется. А если еще не улетела, то улетать не станет.

Жена ответила:

– Сына нет. Дочь подойдет?

– Дочь выйдет замуж в другую семью. Дочь – что выплеснутая вода. Дочь сколько ни кричи – отцовская душа не услышит.

– Не родила я ему сына! Уж не знаю, то ли я в прошлой жизни согрешила, то ли Хэ Сяоюн, а нет у нас сына. Как же мне мужа спасти?

И тут друзья Хэ Сяоюна сказали:

– Как нет сына? А Первый, что живет у Сюй Саньгуаня, чей сын?

* * *

И вот друзья Хэ Сяоюна с его тощей женой пришли к дверям Сюй Саньгуаня. Жена села на порог, вытерла платочком красные глаза и зарыдала.

Сюй Юйлань была дома одна. Увидев, кто к ним пришел, она сначала удивилась, а потом возмутилась:

– И кто же это к нам явился? И у кого же это совести нет ни на грош? Нет бы у себя дома плакать. Расселась тут и орет, как мартовская кошка!

Жена Хэ Сяоюна сказала сквозь слезы:

– Горькая моя доля! Шел мой муж по улице, никого не трогал, а попал под самосвал! Семь дней лежит в больнице без сознания, врач не знает, как лечить. А господин Чэнь говорит, что есть только одно средство. Вот я и пришла тебе поклониться…

Сюй Юйлань перебила:

– Зато моя доля сладкая! Моему Сюй Саньгуаню уже за сорок, а он даже не знает, что такое больничная койка. Силы у него немерено – от рисовой лавки до нас километр ходу, а он берет мешок пятьдесят кило и несет, и по дороге ни разу не отдыхает…

– Доля моя горькая! Умирает мой Хэ Сяоюн в больнице, а врач не знает, как лечить. А господин Чэнь говорит, что есть только одно средство. Надо, чтобы Первый залез на нашу крышу, сел на трубу и позвал душу Хэ Сяоюна. А иначе он умрет, и придется мне вдовью долю мыкать.

– Зато моя доля сладкая! Все говорят, что мой Сюй Саньгуань будет долго жить: у него и точка между бровями, и линия на руке, как у долгожителя. Подземный Владыка его и в восемьдесят, и в девяносто лет не дозовется. Сюй Саньгуань меня и похоронит. А для женщины вдовья доля – самая тяжелая: бедность, детей обижают, в грозу нельзя к мужнему плечу прижаться…

– Доля моя горькая! Пожалей ты меня, позволь Первому призвать душу! Ведь как-никак, а Хэ Сяоюн ему родной отец!

– Вот если бы ты эти слова раньше сказала, я бы Первого к тебе отпустила. А теперь мы с Сюй Саньгуанем не согласны. Когда я к вам ходила, ты меня обзывала, Хэ Сяоюн бил. Вы тогда и не думали, что придет сегодняшний день. Правильно мой Сюй Саньгуань говорит: что посеешь, то и пожнешь. А мы смотри, как хорошо живем: вон у меня рубашка шелковая, сама из лоскутков всего месяц назад сшила…

– Нам досталось поделом. Не хотели мы признавать Первого своим сыном, чтобы денег на него не тратить. Согрешил Хэ Сяоюн, и я вместе с ним. Я согласна. Но прошу, пожалей меня. Я и сама Хэ Сяоюна терпеть не могу, но ведь он мне муж. Я все глаза выплакала. Помрет он, что я делать буду?

– Как что? Долю вдовью мыкать.

Сюй Юйлань сказала Сюй Саньгуаню:

– Тут жена Хэ Сяоюна приходила – от слез вся опухла…

– Что ей надо?

– Она всегда тощая была, а теперь вообще как жердь стала, хоть белье на ней суши…

– Что ей надо?

– Нечесаная, двух пуговиц не хватает, одна туфля чистая, вторая грязная, уж не знаю, в какую она канаву наступила…

– Я тебя спрашиваю: что ей надо?

– Хэ Сяоюн в больнице помирает, врачи вылечить не могут, господин Чэнь тоже. Господин Чэнь говорит, что единственное средство – это чтобы Первый забрался к ним на крышу, сел на трубу и звал душу Хэ Сяоюна. Вот она и пришла звать Первого.

– А почему она сама на крышу не полезет? Или дочек не пошлет?

– Ни ее, ни дочек душа не услышит. Нужен родной сын.

– Размечталась! Я когда-то предлагал вернуть им сына, а ведь сам его девять лет растил – они отказались. Покормил я его еще четыре года – тут-то он им и понадобился. Теперь не отдам! Помрет Хэ Сяоюн – ну и ладно. Кому этот болван нужен?

– Мне его жену жалко. Для женщины самое страшное, если муж умрет. Как подумаю, что у меня…

– Не городи чепухи! Я вон какой здоровый – одни мышцы!

– Я не об этом. Просто поставила себя на ее место. Ходит, плачет, умоляет… Они нас, конечно, обидели. Но как ни крути, а у нас в руках жизнь человеческая, нельзя ее губить…

– Такому, как Хэ Сяоюн, прямая дорога в могилу. Надо избавлять народ от таких. Тот водитель доброе дело сделал.

– Ты же сам говоришь: за добро добром воздастся. Если ты пустишь Первого звать душу Хэ Сяоюна, люди скажут: Хэ Сяоюн сильно обидел Сюй Саньгуаня, а Сюй Саньгуань ему жизнь спас.

– Они скажут, что я балда, что я идиот, что я недоумок, что мне нравится рога носить – чем дальше, тем длиннее…

– Но ведь он Первому родной отец.

– Еще раз так скажешь – получишь по губам… А я Первому кто? Я его тринадцать лет растил. Я ему кто?.. Хочешь душу этого ублюдка обратно позвать? Так и знай – только через мой труп!

Сюй Саньгуань подозвал Первого и сказал ему:

– Тебе уже тринадцать лет. Когда мне было, сколько тебе, у меня умер отец, а мать сбежала с полюбовником. Я понял, что мне одному в городе не выжить, и пошел в деревню к деду. Шел целый день. На самом деле дорога была недальняя, но я заблудился. Если бы не встретил Четвертого дядю, не знаю, куда бы ушел. Он меня сначала не узнал в темноте, просто увидел, что малый идет куда-то, и остановил. А как я рассказал ему, что отец помер, мать сбежала – узнал он, что я его племянник, сел на корточки, погладил меня по голове и заплакал. Потом посадил на спину и понес…Четвертый дядя давно умер, а я до сих пор его со слезами вспоминаю. Надо жить по совести. Я тебя тринадцать лет растил. За то, что я тебя лупил, ругал – ты на меня зла не держи, я ведь тебе добра хотел, как умел о тебе заботился. Но я тебе не родной отец. А родной твой отец в больнице помирает. Врачи спасти не могут. Гадатель Чэнь говорит, что никто его не спасет, кроме тебя: надо тебе залезть на крышу их дома, сесть на трубу и позвать душу Хэ Сяоюна… Он перед нами виноват, но сейчас не об этом речь. Человек есть человек, надо его спасать. Ты уж пожалей родного отца, залезь к ним на крышу, покричи… Он теперь тебя признал. Да и не важно, признал – не признал, я-то тебе все равно не родной. Первый, ты запомни, что я тебе сказал: жить надо по совести. Мне особой благодарности не нужно. Но когда я состарюсь, помру, ты вспомни, что я тебя вырастил, и поплачь обо мне, как я плачу о Четвертом дяде. Большего мне и не надо… Иди с матерью, позови душу Хэ Сяоюна…

Глава XXIV

В тот день многие слышали, что Первый, который живет у Сюй Саньгуаня, заберется на крышу дома Хэ Сяоюна и сядет на трубу призывать его душу. И вот перед домом Хэ Сяоюна собралась толпа. Все увидели, как Сюй Юйлань привела Первого, им навстречу вышла жена Хэ Сяоюна и долго что-то говорила. Потом эта тощая женщина взяла Первого за руку и подвела к уже приставленной лестнице.

На крыше стоял друг Хэ Сяоюна, другой приятель внизу придерживал лестницу. Первый по лестнице залез на крышу, человек на крыше крепко взял его за руку и повел вверх по кровле к трубе. Усевшись, Первый положил руки на колени. Он увидел, как человек добрался до лестницы, уперся руками в черепицу, нащупал ногами лестницу и вдруг исчез внизу, словно в реку свалился.

Первый сидел на трубе и смотрел, как другие крыши сверкают на солнце, будто их облили водой. Мимо с верещанием промчалась ласточка, сделала несколько кругов и унеслась прочь. Тут запищали другие ласточки, прямо перед ним, за застрехой. Он взглянул на горы вдали, на расстоянии они казались такими же выдуманными, как облака, как сизые тени.

Люди, стоявшие под крышей, задрали головы и разинули рты. Они ждали, когда Первый начнет призывать душу Хэ Сяоюна. Ждали долго, но ничего не дождались, один за другим опустили головы и заспорили. Первому сверху казалось, что они чирикают, как воробьи.

Тут жена Хэ Сяоюна крикнула:

– Плачь скорее, нужно плакать, так сказал гадатель Чэнь, тогда душа твоего отца сразу услышит.

Первый опустил голову, посмотрел, как люди внизу машут ему руками, кивают, и отвернулся. Он увидел, что он один на крыше, на других крышах тоже никого не было, они поросли травой, которую раскачивал ветер.

Жена Хэ Сяоюна закричала:

– Плачь скорее, почему не плачешь? Давай плачь!

Но он не заплакал, а заплакала жена Хэ Сяоюна:

– Ведь объяснили же ему, почему он не плачет?

Потом она опять закричала:

– Пожалуйста, поплачь, я тебя очень прошу!

– Зачем мне плакать?

– Твой отец лежит в больнице, он умирает, у него уже душа отлетела, плачь скорее, пока она далеко не улетела, ведь потом не услышит!

– Мой отец не лежит в больнице, он на фабрике, он не умрет, он сейчас на тачке коконы развозит, у него душа в груди сидит и никуда не улетает.

– Сюй Саньгуань тебе не отец, твой отец – Хэ Сяоюн!

– Глупости.

– Я правду говорю, Сюй Саньгуань тебе не родной отец, а Хэ Сяоюн – родной.

– Глупости.

Жена Хэ Сяоюна обернулась к Сюй Юйлань:

– Умоляю тебя, ты ему мать, поговори с ним, пусть он поплачет, позовет душу Хэ Сяоюна.

Сюй Юйлань не шелохнулась:

– На меня народ смотрит, а ты хочешь, чтобы я такое говорила? И так я опозорилась, они все про себя смеются, а мне еще что-то говорить надо? Не буду.

Жена Хэ Сяоюна бросилась Сюй Юйлань в ноги:

– Я у тебя в ногах валяюсь, еще больше тебя унижаюсь, они надо мной и про себя, и вслух смеются. Будь человеком…

У жены Хэ Сяоюна ручьем хлынули слезы, а Сюй Юйлань ей сказала:

– Вставай скорей, когда ты у меня в ногах валяешься, ты меня позоришь, ладно уж, пойду поговорю.

Сюй Юйлань сделала несколько шагов вперед, подняла голову и сказала:

– Повернись ко мне, сынок, это я. Ты поплачь немножко, позови душу Хэ Сяоюна, и домой пойдем. Давай зови!

– Мама, я не буду плакать. Я не буду звать.

Сюй Юйлань сказала:

– Поплачь, позови душу. Сюда все больше народу приходит, скоро мне от позора и спрятаться будет негде. Давай покричи, что ни говори, а Хэ Сяоюн тебе родной отец.

– Мама, как ты можешь говорить, что он мне родной отец? Такое говорить самый позор и есть.

– Согрешила я в прошлой жизни!

Крикнула это Сюй Юйлань и обернулась к жене Хэ Сяоюна:

– Даже сын меня стыдит. Это твой Хэ Сяоюн мне всю жизнь испоганил. Пусть себе помирает, мне все равно. Мне ни до кого уже дела нет.

Тогда друг Хэ Сяоюна сказал его жене:

– Позови Сюй Саньгуаня, может, тогда Первый поплачет.

Сюй Саньгуань развозил на тележке коконы. Прибежали друзья Хэ Сяоюна и говорят ему:

– Твой Первый не хочет плакать, не хочет душу звать. Сидит на крыше и говорит, что Хэ Сяоюн не его отец, ты его отец. Сюй Юйлань велела ему поплакать, а он ее стыдит. Сюй Саньгуань, скорее, надо человека спасать!

Сюй Саньгуань выслушал, оставил тележку и сказал:

– Хороший сын!

Потом пошел к дому Хэ Сяоюна, задрал голову и крикнул:

– Первый, сынок, ты мне настоящий сын! Я тебя кормил тринадцать лет, а за такие твои слова мне тебя еще тринадцать лет кормить не жалко!

– Папа, мне надоело сидеть на крыше. Помоги мне слезть, я один боюсь.

– Я пока не могу тебя снять, ты еще не поплакал, не покричал, душа еще не вернулась.

– Не буду плакать, я слезть хочу.

– Ты уж поплачь, покричи. Я людям обещал, значит, нужно выполнять. Благородный муж от слов не отрекается. К тому же этот ублюдок Хэ Сяоюн и вправду тебе родной отец.

– Все они говорят, что ты мне не родной отец, и мама так говорит, а теперь еще и ты сам. Нет у меня родных отца и матери, никого у меня нет, одинешенек я. Ты не хочешь меня снять, так я сам слезу.

Первый встал, сделал два шага, но испугался идти дальше по наклонной крыше. Сел на черепицу и разревелся.

Жена Хэ Сяоюна сказала:

– Ну наконец-то ты заплакал. А теперь покричи…

– Заткнись! – рявкнул Сюй Саньгуань. – Он плачет не из-за твоего ублюдка, а из-за меня. Первый, сынок, покричи немножко. Я тогда поднимусь и заберу тебя, и пойдем в «Победу», поедим печенки.

– Папа, сними меня отсюда!

– Ты покричи немного, и тогда ублюдок Хэ Сяоюн больше тебе не отец. Тогда я буду тебе родным отцом.

Услышав такие слова, Первый закричал в небо:

– Отец, не уходи! Отец, вернись!

Потом сказал Сюй Саньгуаню:

– Папа, сними меня отсюда.

Жена Хэ Сяоюна сказала:

– Покричи еще.

Первый посмотрел на Сюй Саньгуаня. Сюй Саньгуань сказал:

– Крикни еще два раза.

Первый крикнул:

– Отец, не уходи, вернись! Отец, не уходи, вернись! Папа, сними меня отсюда.

Жена Хэ Сяоюна сказала:

– Первый, тебе надо еще покричать, господин Чэнь сказал, нужно кричать полстражи. Давай кричи.

– Хватит, – сказал Сюй Саньгуань жене Хэ Сяоюна. – Твой господин Чэнь тоже ублюдок. Первый уже накричался. Будет Хэ Сяоюн жить – значит, будет жить. Помрет – значит, помрет.

Потом добавил:

– Подожди, сынок, сейчас я тебя сниму.

По лестнице взобрался на крышу, посадил Первого себе на спину и с ним спустился на землю. Ссадил его со спины и сказал:

– Стой на месте.

Вошел в дом Хэ Сяоюна и вышел с большим кухонным ножом. Встал у двери и полоснул себе по лицу. Размазал кровь и обратился к народу:

– Все видели, как я себя ножом полоснул. Если вы теперь… – Он ткнул пальцем в жену Хэ Сяоюна: – И ты тоже, если кто из вас скажет, что Первый мне не родной сын, тот будет иметь дело с моим ножом.

После чего отшвырнул нож и взял Первого за руку:

– Пошли домой.

Глава XXV

Как-то летом Сюй Саньгуань, вернувшись домой, сказал Сюй Юйлань:

– Весь народ на улице, никогда такого не видел. Ходят строем в нарукавных повязках, расклеивают во много слоев лозунги и дацзыбао, стены стали, как люди в ватниках. Начальник уезда – толстяк из Шаньдуна – раньше был такой важный, ходил всюду с чайной флягой, а теперь ходит с гнутым железным тазом – бьет в него и кричит сам про себя, что он лакей и прихвостень…

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– Знаешь, почему закрылись заводы, магазины, школы и тебе больше не надо жарить хворост? Почему одних повесили, других заперли в хлевах, третьих забили до смерти? Почему стоит председателю Мао сказать несколько слов, как их кладут на музыку, пишут на стенках, на земле, на автобусах и кораблях, на простынях и наволочках, кружках и кастрюлях, даже на туалетах и плевательницах? Почему у председателя Мао такое длинное имя? Ты послушай: да здравствует, да здравствует и еще раз да здравствует Великий Вождь, Великий Учитель, Великий Главнокомандующий, Великий Кормчий Председатель Мао. Целых девятнадцать слов – и говорить всё надо единым духом. Знаешь, почему все это? Потому что идет Великая пролетарская культурная революция…

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– Революция – это когда сводят счеты. Сейчас нет ни суда, ни полиции, а преступлений – сколько угодно. Обидел тебя кто – напиши про него дацзыбао, обвини в чем-нибудь – и делать больше ничего не надо, люди его сами затравят… Я вот лежал недавно и думал: может, и мне с кем-нибудь счеты свести? Один был враг, и то ненастоящий – Хэ Сяоюн. Да ведь его еще четыре года назад самосвал переехал. Очень уж я хороший человек – сорок лет живу, а врагов не нажил. Конечно, это к лучшему – значит, и про меня не напишут.

Не успел он договорить, как вбежал Третий и крикнул:

– На рисовой лавке написано, что мама – шлюха!..

Сюй Саньгуань с Сюй Юйлань помчались к лавке. Сын их не обманул: среди всего многого прочего было написано и про Сюй Юйлань. Оказывается, она настоящая шлюха: с пятнадцати лет работала проституткой, и с ней можно было переспать за два юаня. А попользовавшихся ею мужиков хватило бы на десять грузовиков.

Сюй Юйлань заплакала:

– Это твоя мать шлюха, а мужики, с которыми она переспала, не то что в десять грузовиков не влезут, им всей земли мало! Пусть твой род пресечется, на голове парша вырастет, клеветник проклятый!

Сюй Саньгуань ее поддержал:

– Это клевета! Уж мне ли не знать? Да когда мы поженились, столько крови было! У шлюх в первую брачную ночь бывает кровь?

Все промолчали, и он сам ответил:

– Не бывает!

Днем Сюй Саньгуань созвал сыновей и сказал:

– Первый, Второй, вы уже большие. Пойдите, перепишите какое-нибудь дацзыбао и наклейте на то место, где про мать написано. Срывать нельзя – вас контрреволюционерами объявят, а заклеивать можно. Третий, ты, бездельник, клей держать будешь. Мне туда ходить не с руки, а на вас никто внимания не обратит. Ступайте!

Вечером он сказал Сюй Юйлань:

– Не волнуйся, сыновья все заклеили. Никто и не видал – на улице столько дацзыбао, разве все перечитаешь? И все время новые вывешивают.

* * *

Через два дня за Сюй Юйлань пришли люди в красных повязках и повели на митинг борьбы на самой большой площади в городе. Они уже нашли помещика, кулака, правого элемента, контрреволюционера, чиновника, идущего по капиталистическому пути, – не хватало только проститутки. Они искали три дня и в последний момент нашли – до митинга оставалось не более получаса.

– Сюй Юйлань, собирайся скорее, дело срочное, как пожар!

Вернулась она только под вечер. Ей сделали «прическу инь и ян»: левую сторону головы обрили, а справа волосы оставили, словно собрали урожай ровно с половины поля.

Сюй Саньгуань, увидав ее, вскрикнул. Сюй Юйлань подошла к подоконнику, взяла с него зеркало, взглянула и заплакала.

– Какая я страшная! Когда я шла домой, люди тыкали пальцами и смеялись. Я знала, что мне полголовы обрили, но не знала, какая я стала страшная. Меня обрили на митинге борьбы. Я это поняла, когда волосы упали на ноги. Я хотела пощупать голову, но меня ударили в зубы. Люди надо мной смеялись. За что они меня? Я их даже не знаю. Лучше мне умереть. Ну что ты молчишь?

Сюй Саньгуань вздохнул:

– А что я могу сказать? Дело сделано: тебя обрили. Теперь, что ты ни рассказывай, никто тебе не поверит, все будут думать, что ты шлюха и проститутка. Хоть в Хуанхэ прыгай – не отмоешься.

Сюй Саньгуань обрил ей вторую половину головы и велел сидеть дома. Сюй Юйлань и рада была бы послушаться, но только вот у людей с повязками планы были другие. Они раз в несколько дней уводили ее на митинги борьбы, Сюй Юйлань побывала почти на всех, и больших, и маленьких. Она объясняла Сюй Саньгуаню:

– Со мной там не борются, я только стою и смотрю, как борются с другими.

Сюй Саньгуань объяснял сыновьям:

– Они борются не с вашей матерью, а с правыми, контрреволюционерами, помещиками… А она только рядом стоит. Она там как приправа – к любому блюду подходит.

Потом ей велели взять с собой табуретку и отвели на самый оживленный перекресток в городе. Там ее заставили встать на табуретку и надеть на шею табличку с надписью «проститутка Сюй Юйлань». После чего ушли. Она стояла там весь день и только вечером, когда стемнело и прохожих стало мало, решила, что, наверное, про нее забыли, и вернулась домой.

С тех пор она часто целыми днями стояла на табуретке. Когда уставала, садилась, отдыхала, массировала колени, разминала ступни, а потом вставала обратно. Иногда она, не снимая с шеи таблички, низко опустив голову и прижимаясь к стенам, шла две улицы до ближайшего туалета, там оставляла табличку у входа, а потом надевала ее опять и возвращалась на перекресток.

Что на перекрестке, что на митингах борьбы стоять нужно было с опущенной головой – в знак признания своей вины. Иногда Сюй Юйлань уставала смотреть себе на ноги и начинала смотреть по сторонам. Она заметила, что мало кто из прохожих обращал на нее внимание – самое большее скользили по ней взглядом. Ее это очень утешало. Она говорила Сюй Саньгуаню:

– Я там стою, как телеграфный столб… Я уже ничего не боюсь – хуже быть не может, разве что смерть. А смерти я не боюсь. Вот только за тебя и сыновей боюсь.

Тут она расплакалась.

– Первый и Второй со мной не разговаривают. Когда я их зову – притворяются, что не слышат. Только Третий меня еще мамой называет. И ты обо мне заботишься: видишь, что у меня ноги гудят – горячей воды принесешь, ужин одеялом укутаешь, чтобы к моему приходу не остыл, носишь мне обед на перекресток. С тобой я ничего не боюсь…

Сначала Сюй Саньгуань хотел, чтобы еду носил Первый, но тот сказал:

– Папа, попроси Второго.

Второй сказал:

– Папа, попроси Третьего.

Тут Сюй Саньгуань рассердился:

– Первый перепихивает на Второго, Второй на Третьего, а Третий плошку вылизал – и след его простыл. Как кормить, одевать, деньги тратить – у меня три сына. Как надо матери обед отнести – ни одного!

Второй ответил:

– Папа, я на улицу выходить боюсь. Меня люди обзывают «два юаня за ночь», я на людей смотреть боюсь.

Первый сказал:

– А я не боюсь. Они меня обзывают, а я их еще громче. И драться не боюсь. Если их много, я беру из кухни нож и говорю им: «Мне человека убить – что муху. Не верите – спросите у сына Фана-кузнеца». Тогда уж они меня боятся. А я ничего не боюсь. Я просто не хочу на улицу выходить.

Сюй Саньгуань сказал:

– Кто должен бояться выходить на улицу, так это я. Люди в меня камнями кидают, плюют, хотят, чтобы я прямо на улице разоблачал вашу мать. Вам-то что? Вы можете сказать, что ничего не знаете. Вы родились в новом обществе, под красным знаменем. Посмотрите на Третьего – бегает себе, развлекается. Но сегодня он совсем загулял – дело к вечеру, а его все нет и нет.

Наконец Третий вернулся. Сюй Саньгуань спросил:

– Ты где шлялся? С кем играл?

– Я много где ходил, уже не помню. Играл один.

Третий был готов отнести Сюй Юйлань еду, но Сюй Саньгуань не хотел его посылать. Он сам понес ей обед в алюминиевом котелке. Сюй Юйлань стояла на табуретке изогнутая, словно вопросительный знак на дацзыбао, с короткими, как у мальчика, волосами. Сюй Саньгуаню стало ее очень жалко. Он сказал:

– Это я. Принес тебе обед.

Она слезла с табуретки, поправила табличку на шее, села и стала есть. В котелке был только рис, но Сюй Юйлань ничего не сказала. Несколько прохожих заинтересовались, что она ест. Сюй Саньгуань протянул им котелок:

– Видите, тут только рис.

– Видим. А почему ты не положил овощей? Без них невкусно.

– Не хочу кормить ее вкусненьким. Не хочу укрывать ее от критики. Я тоже с ней борюсь.

Пока он разговаривал с людьми, Сюй Юйлань даже жевать перестала. Когда они остались одни, Сюй Саньгуань оглянулся и шепнул Сюй Юйлань:

– Там внизу мясо. Быстро ешь.

Сюй Юйлань разгребла ложкой рис и выловила кусок мяса. Сюй Саньгуань приготовил ей мясо в соевом соусе.

– Я это сделал тайком, даже сыновья не знают.

Сюй Юйлань кивнула, закрыла котелок и сказала:

– Я больше не буду.

– Почему? Ты же съела только один кусочек.

– Отнеси детям.

И она стала массировать себе ноги:

– Гудят…

Сюй Саньгуаню стало жалко ее до слез:

– Верно пословица говорит: «Кто много видит, много знает». Я за этот год постарел на десять лет. Чужая душа потемки. До сих пор не знаем, кто написал то дацзыбао. Ты много болтаешь – видно, кого-то зацепила, вот тебе и отомстили. В следующий раз поменьше разговаривай. Древние говорили: «Слово серебро, а молчание – золото».

Сюй Юйлань стало обидно:

– Я с Хэ Сяоюном только один раз, а они вон как раздули. У тебя с Линь Фэньфан тоже было, а никто с тобой не борется!

Сюй Саньгуань обомлел. Но оглянулся, увидел, что они одни, и немного успокоился.

– Ты этих слов никому не говори.

– Не скажу.

– Ты сама уже в воде. Если и меня туда утянешь, тебя спасти будет некому.

* * *

Все знакомые знали, что в полдень Сюй Саньгуань носит Сюй Юйлань обед. А однажды остановил его какой-то новый человек и спросил:

– Ты Сюй Саньгуань? Несешь обед Сюй Юйлань? А дома у вас был митинг борьбы?

Сюй Саньгуань вежливо улыбнулся:

– С ней где только не боролись: и на заводе, и в школе, и на улице, а на площади – целых пять раз…

– Дома тоже нужно.

Сюй Саньгуань этого человека не знал, и повязки у него не было, но ослушаться не решился. Он сказал Сюй Юйлань:

– Надо нам провести митинг борьбы с тобой. Народ требует.

Сюй Юйлань только что вернулась с улицы, поставила табличку за дверь и протирала табуретку. Не выпуская из рук тряпки, она проговорила:

– Надо – значит, надо.

Вечером Сюй Саньгуань сказал сыновьям:

– Сегодня мы проведем митинг борьбы с Сюй Юйлань. До окончания митинга называть ее матерью запрещается.

Он посадил сыновей в ряд, сел рядом и сказал:

– Сюй Юйлань должна стоять. Но она уже настоялась на улице. Можно разрешить ей сесть. Кто «за», поднимите руку.

И он сам поднял руку. Тут же поднял руку Третий. Первый и Второй переглянулись и тоже подняли руки. Сюй Саньгуань сказал:

– Можешь сесть.

И Сюй Юйлань села. Сюй Саньгуань продолжил:

– Каждый должен выступить. Хотя бы коротко. Тогда я смогу рассказывать, что все выступили. Первый, начинай.

– Пусть Второй начнет.

– Пусть Третий начнет.

Третий ухмыльнулся:

– Я не знаю, что говорить.

– Да, ты вряд ли что скажешь. Что ж, начну сам. Люди говорят, что Сюй Юйлань каждую ночь водила клиентов за два юаня. Кто с ней спал на этой кровати?

Сюй Саньгуань по очереди посмотрел на сыновей, а они посмотрели на него. Наконец Третий сказал:

– Ты спал.

– Правильно. Я клиент?

Второй и Третий кивнули, а Первый не шелохнулся.

– Дураки, надо не кивать, а головой мотать! Я ведь ее честно в жены взял: шесть человек в гонги били, четверо носилки несли, я три стола с угощением накрывал. Я ей муж, а не клиент. Так что она не проститутка. Но все-таки она оступилась.

Сюй Саньгуань посмотрел на Первого и добавил:

– С Хэ Сяоюном. Сегодня мы проводим митинг именно по этому поводу. Сюй Юйлань, расскажи сыновьям о своей ошибке.

– Как же я сыновьям расскажу о таком?

– А ты смотри на них не как на сыновей, а как на революционные массы.

Сюй Юйлань увидела, что Первый на нее не смотрит, зато Второй и Третий смотрят во все глаза. Она еще раз взглянула на Сюй Саньгуаня. Он ее ободрил:

– Давай.

– Согрешила я в прошлой жизни, вот и встретила Хэ Сяоюна. Обидела я его в прошлой жизни, а в этой жизни он обидел меня. Его уже нет, а я все мучаюсь…

– Об этом говорить не надо.

Сюй Юйлань утерла слезы.

– У меня с Хэ Сяоюном и было-то всего один раз, не думала я, что от этого Первый родится…

– Ты про меня не говори, ты про себя говори!

Сюй Юйлань взглянула на Первого: тот сидел зеленый от злости и на нее не смотрел.

– Знаю, вы меня ненавидите, я вас опозорила. Но я не виновата. Это все Хэ Сяоюн: пока мой отец ходил в туалет, он прижал меня к стенке. Я его толкала, говорила, что мы с Сюй Саньгуанем должны пожениться… Но Хэ Сяоюн не слушал. И он был сильнее. А когда схватил меня за грудь, у меня совсем силы не стало. Потащил меня на кровать, стянул с меня одну штанину, а другую даже стаскивать не стал, потом спустил свои штаны…

Сюй Саньгуань крикнул:

– Молчи! Не видишь, как Второй с Третьим вылупились? Не развращай молодежь!

– Ты же сам мне велел…

– Такого я тебе говорить не велел! А вы что? Это же ваша мать! Как вы такое слушаете?

– Я не слушал, это Третий слушал.

– И я не слушал.

– Ладно. Сюй Юйлань больше говорить не будет. Теперь ваша очередь выступать. Первый, начинай.

– Мне сказать нечего. Больше всех я ненавижу Хэ Сяоюна за то, что меня не признал. А после него ненавижу ее за то, что голову от позора поднять не могу.

Сюй Саньгуань прервал его жестом и велел говорить Второму.

Второй, ероша волосы, спросил:

– А почему ты его не укусила? Не было сил толкнуть, так хотя бы укусила…

Сюй Саньгуань и его перебил:

– А еще говорил, что не слушал! Хватит! Третий, твоя очередь.

Но Третий только дрожал, вжав голову в плечи. У него тряслись губы.

– Да, из собачьей пасти не жди слоновой кости. Ты нам вряд ли что-то ценное расскажешь. Митинг окончен.

Первый возразил:

– Я не договорил.

– Давай быстрее.

– Я сказал, кого ненавижу, а теперь скажу, кого люблю. Конечно, больше всего я люблю Великого Вождя Председателя Мао. А после него я больше всего люблю тебя.

И он посмотрел на Сюй Саньгуаня.

Сюй Саньгуань долго смотрел на Первого сквозь слезы, а потом спросил Сюй Юйлань:

– Как же может быть, что он мне не родной сын?

Потом утер слезы и продолжил:

– Я тоже совершил ошибку, с Линь Фэньфан…

Сюй Юйлань перебила:

– Зачем ты об этом говоришь?

– Надо. Она сломала ногу. Пришел я ее проведать и спрашиваю, какую она ногу сломала. Она говорит, правую. И стал я щупать ее ногу. Начал снизу, а потом дошел до трусов…

– Сюй Саньгуань, хватит, не развращай молодежь!

Сюй Саньгуань кивнул. Сыновья смотрели в пол.

– У меня с Линь Фэньфан тоже было только один раз. Я вам это рассказываю, чтобы вы знали, что мы с мамой одного поля ягоды. Раз вы ее ненавидите, значит, и меня должны ненавидеть…

– Мы не одного поля ягоды. Ты к Линь Фэньфан пошел, потому что узнал, что я была с Хэ Сяоюном, расстроился…

– Это все равно.

– Нет, не все равно. Если бы не мы с Хэ Сяоюном, ты бы к Линь Фэньфан не пошел.

– Это правда. Но это неважно.

* * *

Затем заговорил председатель Мао. Он каждый день что-нибудь говорил. Например, однажды он сказал:

– Нужна не жесткая, а мягкая борьба.

И люди оставили ножи и палки.

Потом председатель Мао сказал:

– Нужно вернуться к учебе, продолжая делать революцию.

И сыновья Сюй Саньгуаня вернулись в школу.

Потом председатель Мао сказал:

– Революции нужно производство.

И Сюй Саньгуань вернулся на шелковую фабрику, а Сюй Юйлань опять стала жарить хворост. Волосы у нее доходили уже до мочек ушей.

Потом председатель Мао вышел на площадь Тяньаньмэнь и обратился к заполнившим ее школьникам:

– Образованная молодежь должна пройти перевоспитание в деревне у бедняков и середняков. Это крайне необходимо.

И Первый завернул в одеяло свои пожитки, закинул сверток за спину, взял термос и таз и вслед за толпой одноклассников отправился в деревню. Перед ними несли красное знамя.

В деревне он часто садился на склоне горы и с отсутствующим видом глядел вдаль. Когда его спросили, о чем он думает, он ответил:

– Я тоскую по отцу с матерью.

Когда весть об этом дошла до Сюй Саньгуаня с Сюй Юйлань, они заплакали. Потом закончил школу Второй и тоже со свертком за спиной, термосом и тазом отправился в деревню. Сюй Юйлань ему сказала:

– Когда станет совсем тяжело, сядь на горе и подумай о нас с отцом…

В этот день председатель Мао, сидя в кабинете на диване, сказал:

– Оставлять только одного ребенка.

И Третий остался с родителями. После школы он пошел работать на машиностроительный завод.

Глава XXVI

Прошло несколько лет. Однажды, когда Первый вернулся из деревни на побывку в город, родители его не сразу узнали: он был тощий как щепка, с землистым лицом, в руке держал ободранную корзину с несколькими пучками зелени – это был гостинец родителям. В последний раз он приходил полгода тому назад, тоже худой и черный от работы на солнце, но вполне бодрый. Только жаловался, что в деревне ему приходится держать рис в картонной коробке, а в ней рис быстро плесневеет. Когда родители дали ему с собой горшок на пятьдесят килограммов риса, он взвалил его себе на плечи, и резво потопал обратно в деревню.

Сюй Саньгуань спросил Сюй Юйлань:

– Уж не заболел ли он? Все сидит или лежит, а если и ходит, то согнувшись в три погибели, почти не ест…

Сюй Юйлань пощупала Первому лоб.

– Жара нет, значит, не болен. Просто не хочет возвращаться в деревню, к тяжелой жизни. Пусть побудет у нас подольше – отдохнет и повеселеет.

Первый провел в городе десять дней. С утра до вечера он сидел сгорбившись у окна, положив голову на руки, и смотрел на противоположную стенку, поросшую покачивающимися на ветру сорняками. Иногда у подоконника останавливалась соседка и начинала что-нибудь долго рассказывать. Когда Первому становилось интересно, он слабо улыбался и слегка двигал руками.

Третий уже работал на заводе и жил в общежитии, в одной комнате с пятью другими рабочими. Ему со сверстниками было веселее. Когда Первый пришел на побывку, Третий каждый вечер его навещал. Увидев, что брат подолгу лежит в постели, он заметил:

– Все от сна толстеют, а ты худеешь!

Первый только при Третьем немного оживлялся. Они много болтали, два раза даже сходили на прогулку. Но как только за Третьим закрывалась дверь, Первый опять ложился в постель или сидел у окна не шевелясь, будто парализованный. Сюй Юйлань, увидев, что он не собирается возвращаться, спросила его:

– Ты когда в деревню? Уже десять дней у нас живешь.

– У меня нет сил работать. Все равно в деревне от меня толку не будет. Можно я еще у вас поживу?

– Сынок, я же тебя не гоню. Но тебе надо понравиться начальству. Ударным трудом заслужить перевод в город. Вон к Третьему на завод уже четырех человек из деревни перевели.

Сюй Саньгуань ее поддержал:

– Мы тебя не гоним, живи тут хоть всю жизнь. Но нельзя, чтобы о тебе в бригаде сплетни пошли. Поработай там пару лет, переведут тебя в город, и всю жизнь будешь радоваться.

Первый покачал головой:

– У меня совсем нет сил. Не смогу я там работать.

Сюй Саньгуань возразил:

– Сила – не то что деньги. Деньги чем больше тратишь, тем меньше их остается. А силу чем больше тратишь, тем ее больше становится. Ты сейчас целыми днями в кровати валяешься, конечно, силы нет. А в поле поработаешь, она и появится.

– Я полгода у вас не был. Второй за это время уже два раза гостил. Разрешите мне еще тут пожить.

Сюй Юйлань сказала:

– Нет, завтра уходи.

На следующий день Сюй Юйлань, вернувшись с утренней работы, принесла Первому хвороста. Он отказался есть. Сложил аккуратно одежду в старый рюкзак, надел лямки на плечи и сказал:

– Папа, мама, я пошел.

Сюй Юйлань сказала:

– Сначала съешь хворост. Путь неблизкий.

– Не могу.

Тогда Сюй Юйлань сварила ему два яйца, завернула в носовой платок и сказала:

– Проголодаешься – съешь.

Первый взял яйца и пошел. Родители стояли на пороге и смотрели ему вслед. Первый шел очень осторожно, прижимаясь к стенам, он так исхудал, что казалось, будто одежда идет сама, без человека. Потом он остановился у столба и провел рукой по глазам. Сюй Саньгуань догадался, что он плачет, и сказал Сюй Юйлань:

– Я его провожу.

Нагнал Первого и попробовал объяснить:

– Сынок, что мы с мамой можем поделать? Работай хорошо, и тебя переведут в город.

Первый уже перестал плакать:

– Я знаю.

Он поправил лямки рюкзака, и они с Сюй Саньгуанем пошли дальше. Сюй Саньгуань ходил быстро, поэтому каждые несколько шагов он останавливался и ждал сына. Возле больницы Сюй Саньгуань велел Первому подождать. Первый присел на груду битого кирпича. Сюй Саньгуань все не появлялся. Потом Первый почувствовал, что слегка проголодался. Он взял одно яйцо, облупил его о кирпич и стал жевать. Ел он очень долго, но Сюй Саньгуаня все не было. Тогда Первый положил голову на руки и стал смотреть в пространство. Наконец показался отец, и они пошли дальше. На причале Сюй Саньгуань купил билет на пароход. До отплытия оставалось полчаса. В зале ожидания было полно народу – в основном крестьяне, которые утром приехали в город торговать овощами или еще чем-нибудь. Теперь они сидели со сложенными коромыслами, курили дешевые сигареты, смеялись и болтали. Сюй Саньгуань вынул из нагрудного кармана тридцать юаней и вложил Первому в руку.

– Папа, зачем ты даешь мне так много денег? Давай я возьму десять юаней.

– Бери все. Ты от нас живешь далеко, а от Второго близко. Когда он к тебе придет, дай ему десять – пятнадцать юаней, да скажи, чтобы тратил с умом. Держитесь друг за дружку.

Первый кивнул.

– И ты тоже деньги не транжирь. Устанешь – купи себе вкусненького. И бригадиру на праздник купи бутылку вина, две пачки сигарет. Может, он вас потом в город переведет. Из хорошей стали делают ножи. Понял?

Первый опять кивнул. И когда он сел на пароход, Сюй Саньгуань ему крикнул:

– Помни, что я тебе сказал про сталь и ножи.

Первый опять кивнул, а потом, понурив голову, скрылся внутри парохода. Сюй Саньгуань стоял на пристани, пока он не растворился в тумане.

Меньше чем через месяц в город приехал бригадир Второго, пожилой, очень бородатый. Когда он курил, то бычок не выкидывал, а приклеивал к нему следующую сигарету. Бригадир прогостил у Сюй Саньгуаня полчаса, выкурил четыре сигареты, потушил последнюю об пол и положил бычок в карман. Уходя, сообщил, что обедает у других людей, но вернется поужинать.

Сюй Юйлань села на порог и заплакала:

– Чем же я его угощать буду? Конец месяца, денег только два юаня. На них самое большее купишь полкило мяса да полрыбины. Если бригадира хорошо не угостить, подарка не подарить, наш Второй не то что в город не вернется, а и в деревне его сгноят. Сюй Саньгуань, придется опять просить тебя сдать кровь.

Сюй Саньгуань кивнул:

– Принеси мне ведро воды из колодца.

– Выпей, что есть в плошке.

– Там мало.

– Выпей из термоса.

– Там слишком горячая. Я тебе говорю, сходи к колодцу.

Сюй Юйлань послушалась и притащила ведро воды. Сюй Саньгуань велел ей поставить его на стол и принести плошку. Когда он выпил пять плошек, Сюй Юйлань забеспокоилась:

– А ты не лопнешь?

Сюй Саньгуань на нее внимания не обратил, выпил еще две плошки, потом осторожно встал, держась за живот, прошел два шага, остановился, постоял, а потом мелкими шажками пошел дальше. В больнице он явился к старосте Ли и сказал:

– Я опять к вам.

Старосте Ли было уже за шестьдесят. Он поседел и сгорбился, все время курил, плевал на пол и растирал слюни ногами, обутыми в матерчатые тапки. Он посмотрел на Сюй Саньгуаня и сказал:

– Ты приходил позавчера.

– Я приходил месяц назад.

– Видишь, какая у меня хорошая память! Блестящая! Ты месяц назад приходил, а я помню. Все запоминаю, даже мелочи.

– А я ночь посплю, и все вчерашнее забываю.

– А ведь ты меня намного моложе.

– Где уж мне с вами равняться.

– И то правда. Многим двадцатилетним, тридцатилетним за мной не угнаться.

– Можно я кровь сдам?

– Тебе что, жить надоело? Кровь сдают раз в три месяца.

– Но мне очень нужно, мой Второй…

– Всем нужно!

– Я вас очень прошу…

– Все просят! Через два месяца приходи.

Сюй Саньгуань заплакал:

– Через три месяца бригадир моего Второго сгноит в деревне…

– Что еще за Второй?

– Сын мой.

Сюй Саньгуань увидел, что староста Ли слегка смягчился, и вытер слезы.

– Только один раз разрешите мне сдать кровь! Всего один разик!

– Нет. Я ж о тебе беспокоюсь. Если помрешь, кто будет отвечать?

– Я буду отвечать.

– С мертвого какой спрос… А мне что прикажешь делать? Это ведь врачебная халатность. Комиссию пришлют! У тебя и так уже ноги трясутся.

– Это мне в туалет надо. По малой нужде…

Тут в кабинет зашел крестьянин с коромыслом через плечо и с курицей в руках и сразу узнал Сюй Саньгуаня, а вот Сюй Саньгуань его не признал.

– Да я Гэньлун.

– Ох, Гэньлун, как ты постарел, весь седой. А тебе ведь сорок с небольшим?

– В деревне быстро старятся. Ты тоже поседел, но я тебя сразу узнал.

Потом он протянул старосте Ли курицу и сказал:

– Она несется. Вчера снесла яйцо с двумя желтками.

Староста Ли расплылся в улыбке:

– Вот уж кто умеет порадовать!

Гэньлун сказал Сюй Саньгуаню:

– Хорошо, что мы с тобой тут встретились. Мы ведь лет десять не виделись. Ты тоже кровь сдавать?

– Гэньлун, попроси за меня старосту Ли, чтобы разрешил мне сдать.

Гэньлун обернулся к старосте Ли. Тот пояснил:

– Вообще, я не против. Но он месяц назад уже сдавал.

Гэньлун кивнул:

– Надо ждать три месяца.

– Гэньлун, попроси за меня. Мне срочно деньги нужны. Для сына…

– Ну тогда прошу. Ради меня, разреши ему в этот раз сдать кровь.

– Гэньлуну я отказать не могу. Он мне лучший друг…

После сдачи крови Сюй Саньгуань с Гэньлуном отправились в ресторан «Победа», сели за столик у окна, заказали жареной печенки и рисового вина. Сюй Саньгуань поинтересовался, как дела у А-Фана, почему не пришел кровь сдавать.

– Надорвался А-Фан.

– Надорвался?

– Пузырь у него лопнул. Пошли мы раз кровь сдавать. Он много воды выпил. Вдруг говорит, что у него живот болит. Я говорю: давай посидим. Сели мы у кинотеатра на ступеньки, вдруг он как закричит! И в обморок хлопнулся. Хорошо, до больницы близко. Оказалось, пузырь лопнул.

– Он хоть живой?

– Живой-то живой, а кровь сдавать не может. У тебя-то дела хорошо?

– Нет. Сыновей в деревню забрали. Им там худо. Только Третий в городе остался. Все люди со связями детей из деревни уже вернули. А у меня какие связи? Я на фабрике с тачкой хожу. Только и надежды, что сыновья сами связи наладят. С народом, с бригадиром…

– Что же ты их к нам в бригаду не определил? А-Фан у нас бригадир, даром что хворый. Мы бы о них позаботились. И в город бы их первыми отправили. Что-то у меня голова кружится.

– Как же это я тогда не сообразил! Гэньлун, что с тобой?

– Ничего, только голова кружится.

Сюй Саньгуань вернулся к своим делам:

– Да, как это я не сообразил? Правда, мы не выбирали, куда сыновей отправлять…

Гэньлун ничего не ответил. Сюй Саньгуань отвлекся от своих мыслей и увидел, что Гэньлун положил голову на стол, закрыл глаза и не шевелится.

– Эй, Гэньлун, ты чего?

Гэньлун не откликнулся. В ресторане было полно народу, люди шумели, в пару и дыму протискивались между столиками официанты. Сюй Саньгуань закричал им:

– Тут Гэньлун вроде умер!

Сразу стало тихо. Один официант потряс Гэньлуна за плечи, другой потрогал щеки.

– Теплые. Значит, живой.

– Но скоро, наверно, отойдет.

– Что же делать?

– В больницу нести.

В больнице врач сказал, что у Гэньлуна инсульт.

– Это что значит?

– Сосуд в голове лопнул.

Другой врач добавил:

– Судя по его виду, не один.

Сюй Саньгуань просидел в больнице три часа, пока не пришла Гуйхуа, жена Гэньлуна. Она была совсем непохожа на ту девушку, которую Сюй Саньгуань видел больше двадцати лет назад. Теперь она была здоровая, как мужик, с засученными штанинами, с босыми грязными ногами, хотя на дворе стояла глубокая осень. Она пришла прямо с поля. Глаза у нее уже распухли от слез.

Всю дорогу домой у Сюй Саньгуаня дрожали ноги. Ему казалось, будто он тащит на плечах пятьдесят кило риса. Он не верил, что у Гэньлуна инсульт, говорил сам себе: «Врач не знает, что Гэньлун сдал кровь, а на самом деле все от этого».

Дома Сюй Юйлань встретила его криком:

– Ты где шатался? Я тут с ума схожу! Скоро придет бригадир Второго. Ты кровь сдал?

– Сдал. Гэньлун помирает.

– Где деньги?

Сюй Саньгуань протянул ей деньги, она их пересчитала и только потом спросила:

– Так кто помирает?

– Гэньлун из дедушкиной деревни. Мы с ним вместе кровь сдавали.

Но Сюй Юйлань не знала Гэньлуна, и он ее не интересовал. Не дослушав Сюй Саньгуаня, она побежала покупать рыбу, мясо, водку и сигареты.

Сюй Саньгуань сел на табуретку. Но скоро почувствовал слабость и лег в постель. Если даже на табуретке нет сил сидеть, наверное, он умрет, как Гэньлун. Стало страшно и тоскливо. Скоро закружилась голова. У Гэньлуна тоже так начиналось. А потом он уронил голову на стол и больше не откликался.

Вернулась Сюй Юйлань, увидела, что Сюй Саньгуань в постели, и сказала:

– Лежи, лежи. Ты сдал кровь, у тебя слабость. Я сама все сделаю. А когда бригадир придет, ты встанешь.

Вечером пришел бригадир, сразу поглядел на стол и восхитился:

– Сколько вы всего наготовили! И водка такая хорошая! Прямо неудобно…

Тут он обратил внимание на Сюй Саньгуаня:

– А ты утром потолще был.

Сюй Саньгуаню опять стало страшно, но он заставил себя улыбнуться:

– Да, правда. Садитесь, товарищ бригадир.

– Первый раз вижу, как человек худеет за один день.

За столом бригадир воскликнул:

– Вы еще и блок сигарет купили! На один вечер слишком много!

Сюй Юйлань сказала:

– Товарищ бригадир, это вам подарок. Забирайте их с собой.

Бригадир закивал и смущенно захихикал. Потом взял со стола бутылку водки и открыл ее. Сначала налил в свою стопку, а потом потянулся к стопке Сюй Саньгуаня. Тот тут же ее накрыл рукой:

– Я не пью.

– Все равно, выпей со мной. Мне нужна компания.

Сюй Юйлань сказала:

– Выпей с товарищем бригадиром.

Пришлось Сюй Саньгуаню подставить стопку. Бригадир налил ему водки:

– Пей до дна!

– Я пригублю.

Бригадир стукнул по столу:

– Ты меня уважаешь?

Сюй Саньгуань одним махом осушил стопку, и ему стало тепло и хорошо, словно внутри чиркнули спичкой. Он с удовольствием закусил куском мяса.

Сюй Юйлань сказала:

– Товарищ бригадир, наш Второй каждый раз нам рассказывает, какой вы хороший, добрый, простой, заботливый…

Сюй Саньгуань вспомнил, какими словами Второй ругает бригадира, но произнес совсем другое:

– А еще говорит, что народ за вас горой…

Бригадир кивнул:

– Правильно говоришь. До дна!

И Сюй Саньгуань опять выпил. Бригадир продолжил:

– Это точно – на сто километров в округе не сыщешь такого честного, как я. Любое дело решаю по справедливости…

У Сюй Саньгуаня опять закружилась голова, помутилось в глазах, задрожали ноги, а потом и руки. Он вспомнил, что Гэньлун лежит на больничной койке, и подумал, что и сам скоро окажется там же…

Бригадир спросил:

– Ты что трясешься?

– Замерз.

– Выпей, согреешься!

– Товарищ бригадир, я больше не могу – плохо себя чувствую.

Бригадир всунул ему в руку стопку:

– Пей! Вот мы сейчас проверим, уважаешь ты меня или нет!

Сюй Юйлань добавила:

– И правда, выпей, товарищ бригадир правильно говорит.

Сюй Саньгуань понял, что она просит его из-за Второго. Он подумал: что же делать, выпью, чтобы сын раньше вернулся в город.

От третьей стопки в желудке у него поднялась такая волна, что он срочно побежал на улицу и долго сотрясался от рвоты. Потом он долго сидел на корточках и приходил в себя от боли. Наконец утер рот и вернулся за стол со слезящимися глазами.

Бригадир тут же вручил ему еще одну стопку:

– Пей! Покажи уважение!

Сюй Саньгуань подумал: надо Второго вернуть в город, помру так помру. И выпил еще. Сюй Юйлань поглядела на него и испугалась:

– Больше не пей. Как бы чего не вышло.

Бригадир успокоил ее движением руки:

– Не суетись ты. Я однажды литр водки выпил. Когда выпил первую бутылку, мне плохо стало. Я сунул два пальца в рот, почистился, а потом еще пол-литра уговорил.

Тут он обнаружил, что и у них первая бутылка кончилась, и послал Сюй Юйлань за новой.

В тот вечер бригадир упился в дым. Наконец он, шатаясь, добрел до двери, облегчился с порога, потом медленно обернулся, обвел хозяев мутным взглядом и просипел:

– На сегодня хватит. Потом еще выпьем.

Когда он ушел, Сюй Юйлань первым делом дотащила Сюй Саньгуаня до кровати, раздела, укрыла, а потом стала убирать со стола. Сюй Саньгуань долго икал, а потом забылся и прохрапел всю ночь. На рассвете он проснулся с тяжелой головой. Сюй Юйлань уже ушла жарить хворост. Сюй Саньгуань посидел, подождал, пока голова немного отпустит, и отправился в больницу проведать Гэньлуна.

Койка его была пустая, не застеленная, только на матрасе чернело старое кровавое пятно. Сюй Саньгуань подумал: не мог же он так быстро выписаться. Другой больной сказал ему:

– Тот, у которого был инсульт, вчера помер.

Сюй Саньгуань вышел во двор, сел на кучу битого кирпича и долго сидел на зимнем ветру, спрятав руки в рукава, с поднятым воротником. Он вспоминал, как А-Фан и Гэньлун учили его, что перед сдачей крови надо выпить много воды, а после – два ляна рисового вина и закусить жареной печенкой. И плакал…

Глава XXVII

Первому в деревне становилось все хуже. Он еле таскал ноги и все время мерз: даже когда спал в ватнике и укрывался ватным одеялом, просыпался с ледяными ногами. Через два месяца он перестал вставать. Спал по нескольку дней, ел холодный рис, запивал холодной водой…

Однажды вечером к нему пришел Второй. От его деревни было три часа пешего ходу. Как он ни колотил в дверь, как ни орал, никто ему не отвечал. Наконец он заглянул в щель и увидел, что брат лежит в кровати и беззвучно шевелит губами.

Второй закричал:

– Да открывай же дверь! Ветер дует, снег идет, я уже закоченел! Кончай издеваться!

Стемнело, а Первый все не открывал. Второй испугался: может, он выпил ядохимикат? Решил с собой покончить? Он сбил ногой замок и ворвался в комнату. У Первого лоб пылал, температура была за сорок. Он пробормотал:

– Заболел я.

Второй сказал:

– Поехали домой. Мы успеем на ночной пароход.

Он взвалил его на спину и пять километров тащил до ближайшей пристани. Среди мерцающих в темноте сугробов он разглядел беседку, от которой ступеньки спускались к реке. В беседке он уложил брата на глиняную скамейку, заметил, что голова и спина у него засыпаны снегом, и стал отряхивать. Первый был весь мокрый. Он пролепетал:

– Мне холодно.

Второму-то как раз было жарко. Он снял ватник, укутал им брата и спросил:

– Когда придет пароход?

Первый ответил:

– В десять. – Но так тихо, что Второй расслышал, только когда поднес ухо к самым его губам.

Ждать оставалось часа три. Второй усадил брата на землю, потому что там меньше дуло, укутал его с головой своим ватником, но было ясно, что за три часа он может замерзнуть насмерть. Второй сказал:

– Сиди тут, а я сбегаю за одеялом.

И побежал обратно в деревню. От спешки он по дороге несколько раз упал и больно ушибся. В комнате он отдышался, схватил одеяло и помчался обратно. В беседке Первого не было. Второй испугался, стал его звать… Вдруг он заметил в углу какое-то тряпье. Присмотрелся, а это брат лежит на полу и не шевелится, а рядом одеяло валяется. Второй пощупал его лоб, руки – они были ледяные.

– Первый, пожалуйста, не умирай!

Наконец Первый слегка повернул голову. Живой! Второй укутал его одеялом и ватником, сел на землю, оперся о скамейку, а брата положил себе на колени и обнял. Когда у него затекали руки или ноги, он их высвобождал, разминал, а потом продолжал греть брата. К этому времени он и сам замерз: пот остыл, снег растаял. Когда пришел пароход, Второй дрожал крупной дрожью. На пароходе он пробрался на корму, посадил Первого на стул у горячей переборки, за которой гудел двигатель, а сам к ней прислонился.

В город они приплыли затемно. Второй тащил на себе брата, укутанного в одеяло. В темноте он был похож на велосипед с прицепом. Его неровные следы переливались в свете фонарей.

* * *

Сюй Саньгуань и Сюй Юйлань спали крепким сном. Вдруг они услышали, как в дверь колотят ногой, а когда ее отворили, в комнату вошел огромный сугроб.

Первого сразу отнесли в больницу. На рассвете врач сказал, что у него гепатит в запущенной форме. В их больнице такое не лечат, надо везти в Шанхай. А иначе есть опасность для жизни.

Сюй Юйлань заплакала:

– Что же мы за люди? Он уже тогда был болен, а мы его в деревню погнали. Но мы же не знали. А теперь что делать? Денег нет даже на «скорую», чтобы его в Шанхай отвезти…

Сюй Саньгуань сказал:

– Слезами горю не поможешь. Займем денег у кого только можно, авось наберем.

Первым делом он пошел к Третьему на завод.

– У тебя сколько денег?

– Позавчера была получка. Осталось двенадцать юаней.

– Дай мне десять.

– А я чем питаться буду?

– Божьим духом.

Третий засмеялся. Сюй Саньгуань на него рявкнул:

– Брат помирает, а ты ржешь?

Третий на него вытаращился. Тут только Сюй Саньгуань сообразил, что Третий еще ничего не знает, и рассказал ему. Тот отдал отцу все двенадцать юаней и сказал, что отпросится с работы, чтобы проведать Первого.

Потом Сюй Саньгуань пошел к Фану-кузнецу, встал рядом с наковальней и сказал:

– Мы с тобой двадцать лет знакомы. Никогда тебя ни о чем не просил, а теперь прошу: помоги.

Фан-кузнец вынул из-за пазухи десять юаней.

– Знаю, мало, но больше дать не могу.

Сюй Саньгуань обошел одиннадцать домов. В восьми ему дали денег. Потом он отправился к жене Хэ Сяоюна. За время вдовства она поседела. Когда Сюй Саньгуань к ней пришел, она обедала с двумя дочерьми. Сюй Саньгуань сказал:

– Первый заболел. Врач говорит, надо везти в Шанхай. Нам денег не хватает, ты можешь одолжить?

Жена Хэ Сяоюна на него поглядела, потом опустила голову и стала есть дальше.

Сюй Саньгуань подождал, а потом сказал:

– Мы быстро вернем. Я тебе расписку напишу.

Она опять на него поглядела и опять уставилась в плошку.

Сюй Саньгуань сказал:

– Ты меня прости за обиду. Пожалей Первого, он ведь все-таки…

Жена Хэ Сяоюна обратилась к дочерям:

– Как ни крути, а Первый вам брат. Надо спасать. У вас сколько денег? Дайте ему.

Дочери поднялись на второй этаж за деньгами, а жена Хэ Сяоюна прямо при Сюй Саньгуане вынула из-за пазухи носовой платок, расстелила его на столе, и Сюй Саньгуань увидел бумажку в пять юаней, бумажку в два юаня и мелочь. Бумажки она положила на стол, а мелочь убрала обратно. Спустились дочери и передали матери свои деньги. Они сложила все вместе и отдала Сюй Саньгуаню.

– Пересчитай, тут семнадцать юаней.

Сюй Саньгуань пересчитал деньги, спрятал в карман и сказал:

– Я тринадцать дворов обошел. Вы дали больше всех. Кланяюсь вам в ноги.

И поклонился.

Дома он отдал Сюй Юйлань все шестьдесят три юаня.

– На первое время вам хватит. Вези его в Шанхай и смотри там за ним. А я соберу еще денег и тоже к вам приеду.

Сюй Юйлань увезла Первого в Шанхай, и тут выяснилось, что Второй тоже заболел. Он простудился, пока тащил Первого в город. Сюй Саньгуань испугался его лающего кашля и тоже отнес его в больницу. Врач сказал, что у него бронхит, воспаления легких пока нет. Поколют ему несколько дней антибиотики, и он поправится.

Сюй Саньгуань велел Третьему несколько дней не ходить на завод, присматривать за Вторым. И еще оставил ему десять юаней, чтобы покупал еду в заводской столовой (Третий не умел готовить).

А сам отправился к старосте Ли. Тот его встретил словами:

– Что, опять кровь сдавать?

Сюй Саньгуань закивал:

– Да, Первого повезли в шанхайскую больницу, Второй дома болеет. Деньги нужны…

– Можешь не продолжать. Ты решил каждый месяц кровь сдавать? Если тебе жить надоело, ты пойди и повесься. А сюда не приходи.

– Очень вас прошу, ради Гэньлуна…

– Гэньлун умер!

– Недавно. Еще тело не остыло! Ради памяти Гэньлуна!

Староста Ли засмеялся:

– Ну ты и бесстыжий! Ладно, дам тебе совет: иди в другую больницу. Они же не знают, что ты недавно кровь сдавал. Понял?

И, глядя на кивающего Сюй Саньгуаня, закончил:

– А если помрешь – я ни при чем.

Глава XXVIII

Сюй Саньгуань оставил Третьего дома ухаживать за Вторым, а сам собрал узелок (с белыми цветами по синему полю), положил в нагрудный карман два юаня три цзяо и отправился на пристань, чтобы плыть в Шанхай. Пароход по дороге останавливался в семнадцати городках, из них шесть были уездными, и Сюй Саньгуань планировал сдать там кровь.

В полдень приплыли в Линьпу. Он зашагал вдоль речки, вьющейся по городу, в расстегнутом ватнике, подставив загорелую грудь зимнему солнышку. В месте, где ступеньки подходили к самой воде, он спустился к реке. Вдоль берегов были привязаны лодки, но рядом с Сюй Саньгуанем как раз оказалось свободное местечко. Он заметил, что между камнями искрятся нерастаявшие снежинки – недавно в Линьпу тоже шел снег. Сюй Саньгуань вынул из узелка плошку, отвел в сторону плававшую на реке тину и зачерпнул поглубже. Он заметил, что вода даже с глубины зеленоватая. Она была совершенно ледяная, после первого же глотка его пробрала дрожь. Но он вытянул шею и одним глотком осушил всю плошку, потом обхватил себя руками и затрясся. Почувствовав, что вода в желудке согрелась, он точно так же осушил еще одну плошку.

По обоим берегам тянулись домики, сквозь запотевшие окна было видно, что там обедают люди. Вскоре они заметили, что на ступеньках сидит старик лет пятидесяти, пьет воду прямо из реки и трясется. Ему крикнули:

– Что, так пить захотелось? Сейчас зима, простудишься. Иди к нам, мы тебе дадим кипятку, чаю заварим…

– Спасибо, люди добрые! Мне много воды надо, не буду вас беспокоить.

– Нам воды не жалко. Одного чайника не хватит – мы тебе и два, и три заварим!

– Спасибо! Вы мне лучше дайте соли. Тут вода и правда холодная, я больше пить не могу. А от соли пить захочется.

– Зачем же тебе соль? Если больше пить не хочется, ты и не пей!

– Вы люди хорошие, вам я расскажу: мне надо кровь сдавать, а для этого надо много пить. Тогда крови будет много, и я сдам две плошки.

– А зачем тебе кровь сдавать?

– Сын гепатитом заболел, его в шанхайскую больницу увезли. А денег на лечение нет. Вот я по дороге и сдаю кровь, чтобы денег заработать.

На него стали смотреть с сочувствием.

– Люди добрые, дайте мне соли.

Несколько человек принесли ему соли в бумажке и три чайника с горячим чаем.

– Сколько соли! Мне столько не съесть. А вообще-то чай я могу и без соли выпить.

– Тогда возьми соль с собой, еще пригодится.

Сюй Саньгуань набрал полплошки речной воды, добавил чаю из чайника, отпил и сказал:

– Очень вкусно.

Так он выпил еще три плошки.

– Ну, ты и мастер пить!

Сюй Саньгуань застеснялся:

– Я себя заставляю.

Потом посмотрел на стоящие на ступеньках три чайника и спросил:

– А это чьи? Кому возвращать?

– Не беспокойся, мы сами заберем.

– Спасибо вам! Нечем мне вас отблагодарить, так я вам в землю поклонюсь.

В местной больнице он нашел в конце коридора комнату, где сидел человек, похожий на старосту Ли. Сюй Саньгуань ему сказал:

– Я знаю, ты местный кровяной староста. У нас в городе есть такой же. И халат у тебя такой же грязный: на груди, потому что ты о стол опираешься, на рукавах, потому что руки на стол кладешь, и сзади он у тебя тоже грязный, потому что целыми днями на стуле сидишь.

Потом он сдал кровь, поел в местном ресторане жареной печенки и выпил два ляна рисового вина. На улице было очень холодно. Зимний ветер забирался внутрь ватника и пронизывал до костей. По животу и горлу проходили судороги. Сюй Саньгуань знал: это потому, что он продал свое тепло. Он обхватил себя за ворот обеими руками…

Потом он дошел до стенки, где на солнышке грелись несколько молодых парней. Они щурились от света, болтали и смеялись. Сюй Саньгуань притулился между ними. Когда они на него посмотрели, он сказал:

– Здесь теплей и ветра меньше.

Они кивнули. Потом один шепнул другим:

– Смотрите, как он держится за шею: будто его душат, а он не дает затянуть веревку.

Сюй Саньгуань объяснил:

– Это я чтобы не замерзнуть. Воротник – все равно что окно в доме, через него холод проникает. Вы ведь зимой окна закрываете.

Они усмехнулись:

– Как ты холода боишься! А еще в ватнике. Посмотри на нас: мы без ватников, да еще с расстегнутым воротом.

– Я тоже только что ходил с расстегнутым воротом. И выпил восемь плошек речной воды.

– У тебя жар? Ты бредишь?

– Нет у меня жара.

– Пощупай себе лоб. Ну, чего ждешь? Трудно, что ли?

Сюй Саньгуань пощупал себе лоб.

– Ничего не чувствую. У меня и руки, и лоб холодные.

Один из парней сказал:

– Дай-ка я пощупаю… И правда, лоб ледяной.

Другой возразил:

– Это потому, что ты руку только что вынул из рукава, она у тебя горячая. Ты пощупай его лоб своим лбом.

Тот послушался и воскликнул:

– Все равно, лоб у него холодный. Значит, жар не у него, а у меня!

Потом все они по очереди пощупали лоб Сюй Саньгуаня своими лбами, засмеялись и сказали ему:

– Ты прав, жар не у тебя, а у нас.

И они, посвистывая, пошли прочь. Когда они исчезли из виду и свист их затих, Сюй Саньгуань, улыбаясь, сел на камень у подножия стены. Туда падало больше всего солнечного света. Он почувствовал, что тело в ватнике более или менее согрелось, а вот руки замерзли, и спрятал их в рукава.

* * *

Сюй Саньгуань проплыл на пароходе еще несколько городков и добрался до Байли. Там снег был уже старый и грязный, а ветер дул так сильно, что Сюй Саньгуаню казалось, будто кожа у него на лице стала сухой и жесткой, как вобла. Он шел вдоль реки, ел соль, а когда просыпалась жажда, спускался к воде и пил.

После того как он сдал в местной больнице кровь, у него не хватило сил даже дойти до ресторана на другой стороне улицы. Ноги задрожали и подломились, словно сухие ветви на ветру. Он упал. Вокруг собрались люди и стали спрашивать, что с ним, но он отвечал непонятно. Тогда они решили отнести его в больницу, благо она была в нескольких шагах. Но он сопротивлялся и бормотал:

– Нет, нет, нет… Я не болен.

– А что с тобой?

– Мне холодно.

– Может быть, у него болотная лихорадка? Ее в больнице не вылечат. По разговору он не местный. Тогда надо в гостиницу.

Его отнесли на спине в ближайшую гостиницу, положили в четырехместный номер и накрыли одеялами со всех кроватей.

– Ну как, теперь теплее?

– Нет.

– Значит, точно лихорадка. Холод не снаружи, а внутри. Тебе надо что-нибудь съесть.

Сюй Саньгуань протянул им из-под одеяла десять цзяо и попросил:

– Купите мне горячей лапши.

Ему принесли. Он поел, согрелся и сказал:

– Снимите с меня два одеяла, а то я под четырьмя задыхаюсь.

Вечером к нему подселили черного от загара старичка лет шестидесяти в рваном ватнике и с потрескавшейся от мороза кожей на лице. В руках он держал двух визжащих поросят со связанными ногами. Он засунул их под одеяло и сказал:

– Спите!

А потом сам осторожно подлез под то же одеяло. Увидев, что Сюй Саньгуань смотрит на него, старик пояснил:

– Ночь холодная, поэтому я с ними буду спать, чтобы не застудились.

Сюй Саньгуань кивнул. Тогда старичок улыбнулся и рассказал, что сам он из деревни под Бэйданом, у него две дочки, уже замужем, и трое сыновей, еще не женились. Есть двое внуков. В Байли он приехал продавать поросят, потому что здесь цена хорошая. И ему шестьдесят четыре года.

Сюй Саньгуань сказал:

– По тебе не скажешь.

– Да, вижу-слышу хорошо, не болею, только силы стало меньше. Каждый день в поле работаю с сыновьями, от них не отстаю. Но спину ломит. А ты что дрожишь под двумя одеялами? Заболел?

– Нет, просто мерзну.

– Там еще одно одеяло осталось. Тебя накрыть?

– Спасибо, не нужно. Сейчас гораздо лучше. Вот днем, когда кровь сдал, совсем было холодно.

– Я тоже когда-то кровь сдавал. Когда моему младшему было десять лет, ему делали операцию. Я продал больнице свою кровь, и ему перелили. После этого сил нет, я помню.

– Это когда один раз сдашь, сил нет. А я за три месяца три раза сдал кровь. – Сюй Саньгуань высунул из-под одеяла три пальца. – Каждый раз продавал по две плошки – по-больничному «четыреста кубиков». Продал и силу, и тепло.

– А жизнь ты так не продашь?

– Я через несколько дней приплыву в Сунлинь, там тоже сдам кровь.

– А не помрешь?

– Помру – не помру, а сдавать надо. У сына гепатит, его в Шанхай отправили, а денег на лечение нет. Вот я и собираю…

Сюй Саньгуань отдохнул и продолжил:

– Мне уже почти пятьдесят. Я пожил. Помру – не страшно. А сыну всего-то двадцать один год. Он еще даже не женился. Ему надо жить.

Старичок кивнул:

– Да, мы с тобой пожили.

Тут завизжали поросята. Старичок пояснил:

– Я их задел ногами.

Потом увидел, что Сюй Саньгуань все еще дрожит, и сказал:

– Ты ведь городской? Вы тут все чистюли, мы в деревне не такие… Если не брезгуешь, я тебе своих поросят подложу, ты и согреешься.

– Отчего же, я не брезгую. Подложи мне, пожалуйста, одного. Одного хватит.

Старичок подложил ему одного спящего поросенка. Едва Сюй Саньгуань коснулся его ногами, поросенок проснулся, завизжал и задергался.

Старичок смутился:

– Ты, наверное, так не уснешь?

– Это я его холодными ногами разбудил.

– Известное дело: скотина есть скотина, не человек.

– Он мне на ноги дышит, теперь гораздо теплее.

* * *

Когда через четыре дня Сюй Саньгуань приплыл в Сунлинь, он был желтый, худой, в голове гудело, в ушах звенело, перед глазами плыл туман, ноги еле ходили, кости ныли…

Местный кровяной староста сразу замахал на него руками:

– Ты себя в зеркале видел? Желтый как лимон, еле дышишь, а туда же – кровь сдавать. Да тебе ее, наоборот, перелить надо!

Тогда Сюй Саньгуань нашел в больничном дворе местечко, где ветра было поменьше, а солнца побольше, и загорал там два часа, пока не начал обгорать. Кровяной староста его не узнал:

– Ты, конечно, кожа да кости, на улице небось ветром сдувает. Но лицо румяное. Сколько крови хочешь сдать?

– Две плошки.

Сюй Саньгуань вынул из кармана плошку и показал.

– Сюда войдет полкило риса. А сколько крови войдет – не знаю.

– Четыреста миллилитров.

– Иди в другой конец коридора, в процедурную, и скажи сестре, чтобы взяла у тебя кровь.

В процедурной, после того как сестра в марлевой повязке взяла у него четыреста кубиков крови, Сюй Саньгуань встал и сразу упал без чувств. Его отнесли в кабинет скорой помощи, где врач пощупал ему лоб, посчитал пульс, приподнял веко, измерил давление, увидел, что оно всего шестьдесят на сорок, и велел:

– Перелейте ему кровь.

И Сюй Саньгуаню перелили кровь: в его жилы вернулись четыреста миллилитров его собственной крови. Но и этого оказалось недостаточно. Только когда ему добавили триста миллилитров от другого человека, давление стало сто на шестьдесят.

Когда Сюй Саньгуань пришел в себя и обнаружил, что он в больнице, он тут же попытался сбежать. Но его остановили: хотя давление у него и пришло в норму, но врач еще не определил причину заболевания. Сюй Саньгуань сказал:

– Нет у меня заболевания. Просто я сдал слишком много крови. Неделю назад сдал в Линьпу, четыре дня назад в Байли.

Врач вытаращил на него глаза:

– Самоубийца!

– Я не самоубийца. Я для сына…

– Выписывайся.

При выписке с Сюй Саньгуаня взяли деньги за семьсот миллилитров крови и оказание скорой помощи, так что из заработанного в поездке ничего не осталось. Он разыскал врача, назвавшего его самоубийцей, и заявил:

– Я вам сдал четыреста кубиков, а вы мне влили семьсот. Свои четыреста я при себе и оставлю, а ваши триста мне не нужны, я их возвращаю.

– Ты больной.

– Я не больной. Я сдал слишком много крови, и мне было холодно. А теперь мне очень жарко. Я хочу сдать вам лишнюю кровь.

– Ты психбольной.

Вокруг собрались люди. Сюй Саньгуань им объяснил:

– Торговать надо честно. Когда я им продавал кровь, они об этом знали. А когда они мне кровь продали, я этого не знал…

Врач ответил:

– Мы тебе жизнь спасли! У тебя был шок. Если бы мы ждали, пока ты очнешься, ты бы умер!

– Я знаю, что вы мне жизнь спасли. Четыреста кубиков я при себе оставляю. А чужие триста мне не нужны. Мне чужого не надо!

Тут он увидел, что врача в коридоре уже нет, а люди над ним потешаются. И пошел Сюй Саньгуань восвояси.

Долго бродил он по городу, пока путь ему не преградили перила набережной. По реке плыли вереницы барж, гудели моторы, бились о кирпичную пристань волны. Река была красной от закатного солнца, холодало. Сюй Саньгуань присел под деревом и пересчитал деньги. Осталось только тридцать шесть юаней четыре цзяо – деньги за одну сдачу крови, а он ходил сдавать трижды. Сюй Саньгуаню стало обидно, он заплакал. Ветер смахнул слезы на землю, и глаза опять стали сухими. Сюй Саньгуань встал и пошел дальше. Он вспомнил, что до Шанхая еще очень далеко.

Вдруг его взгляд упал на бетонную лодку. Один человек стоял на носу с шестом, другой на корме с веслом. Сюй Саньгуань окликнул их и узнал, что они братья, везут на фабрику в Цилибао коконы шелкопряда. Сюй Саньгуань им сказал:

– Возьмите меня с собой. Лодке все равно, что два человека, что три. Я тоже буду грести. И деньги на кормежку внесу. Вы сэкономите: только риса нужно больше, а остальной еды столько же, сколько на двоих.

На самом деле Сюй Саньгуань грести не умел. Он уронил весло, едва взяв его в руки. Старший брат Лайси тут же остановил лодку, а младший Лайшунь дождался, пока весло выплывет на поверхность, выловил его и заорал на Сюй Саньгуаня:

– А еще говорил, что грести умеешь! Наврал нам с три короба, чтобы мы тебя взяли! Что ты там еще говорил-то?

– Я еще говорил, что троим есть выгоднее, чем двоим…

– Есть-то ты умеешь!

Лайси засмеялся и сказал:

– Будешь тогда нам готовить.

И Сюй Саньгуань полез на нос, где стояла кирпичная печка, на ней котелок, а рядом лежала вязанка хвороста.

Вечером братья спустились в трюм, а Сюй Саньгуань остался на палубе. Они позвали его:

– Иди спать к нам!

Сюй Саньгуань увидел, что у них там места меньше, чем на обычной кровати, и покачал головой:

– Не буду вас стеснять, посплю на воздухе.

Лайси сказал:

– Зима, замерзнешь.

Лайшунь добавил:

– И у нас неприятности будут.

Сюй Саньгуань подумал, что и правда, скоро ему опять кровь сдавать, простужаться нельзя, полез к ним в трюм и втиснулся между ними. Лайси протянул ему край своего одеяла, Лайшунь – своего. Сюй Саньгуань сказал:

– Лайси у вас подобрее будет.

Братья расхохотались и через пять минут захрапели. Скоро на ногах Сюй Саньгуаня оказались их ноги, а на груди – их руки. Сюй Саньгуань всю ночь слушал, как река шумит, как вода плещет о борта, и думал о Первом и Сюй Юйлань в шанхайской больнице, о Втором, который болеет дома, и о Третьем, который за ним ухаживает…

После нескольких таких ночей у Сюй Саньгуаня все кости ныли. Увидев, как он потирает плечи и поясницу, как разминает руки, Лайси сказал:

– У нас в трюме тесно, ты не высыпаешься.

Лайшунь возразил:

– Это потому, что у него кости старые.

Сюй Саньгуань с ним согласился:

– Да, кости у меня старые. В молодости я и в щелке высыпался.

Они проплывали мимо черных полей, освещенных ярким солнцем. Кое-где еще оставались сугробы. В полях почти никто не работал, но на дорогах было много людей с коромыслами и корзинами.

За несколько дней Сюй Саньгуань и лодочники сдружились. Они рассказали ему, что за одну поездку зарабатывают шесть юаней, по три на брата. Сюй Саньгуань сказал:

– А когда кровь сдаешь, платят тридцать пять юаней. Кровь – все равно что вода в колодце, никогда не кончается.

– А здоровье от этого не потеряешь?

– Нет. Но первое время ноги подгибаются, будто только с бабы слез.

Братья захихикали.

– Поняли?

– Нет, мы с бабами еще не спали.

Сюй Саньгуань тоже засмеялся:

– Вот сдадите кровь – узнаете.

Лайшунь загорелся:

– Обязательно сдадим – и денег заработаем, и, как после бабы бывает, узнаем.

В Хуандяне они разыскали местную больницу. Сюй Саньгуань по дороге рассказал, что кровь бывает четырех групп: О, АВ, А и В.

– А как это пишется?

– Иностранными иероглифами. Я знаю только, как моя пишется: простой кружок.

Затем они вернулись к реке пить воду. Сюй Саньгуань объяснил:

– Надо больше пить, чтобы кровь стала жиже.

– Сколько?

– Восемь плошек.

– А живот не лопнет?

– Мне скоро пятьдесят, а вам и вместе пятидесяти не будет. Я восемь выпиваю, а вы не выпьете?

Лайшунь воскликнул:

– Да мы девять выпьем! Десять!

– Нет, больше восьми нельзя, а то пузырь лопнет, как у А-Фана.

– Кто такой А-Фан?

– Вы его не знаете. Хватит болтать. По очереди пить будем.

Лайси зачерпнул воды, сделал глоток, схватился за грудь и сказал:

– Больно студеная.

Лайшунь кивнул:

– Конечно, студеная. Зима! Дай мне.

Сделал глоток и сам чуть не задохнулся от холода. Сюй Саньгуань вспомнил, что не дал им соли. Вынул ее из кармана и протянул братьям:

– От соли вам пить захочется.

Лайси с Лайшунем поели соли и через силу выпили по плошке. Потом сели на берегу и задрожали крупной дрожью. Сюй Саньгуань сказал:

– Ладно. Смотрите, как я буду пить.

Он высыпал соль на ладонь, потом с ладони пересыпал ее в рот, пожевал, одним махом осушил плошку, потом вторую. Потом опять высыпал на ладонь соль. Так он выпил все восемь плошек. Потом утер рот, обхватил себя за плечи, несколько раз вздрогнул, икнул, чихнул и подвел итог:

– Я свое выпил. Теперь ваша очередь.

У братьев больше пяти плошек выпить не получилось. Сюй Саньгуань решил, что для первого раза и это неплохо.

В больнице Лайси и Лайшунь сначала бесплатно сдали кровь на анализ. Оказалось, что у них тоже группа О. Затем все они сдали кровь уже за деньги и отправились в местный ресторан. Сюй Саньгуань объяснил:

– На этом экономить нельзя. Печенка кровь наполняет, вино оживляет. У вас ноги подгибаются?

Братья кивнули.

Лайшунь заметил, что Сюй Саньгуань дрожит.

– Ты, когда с бабы слезаешь, еще и трясешься?

– Я трясусь, потому что за десять дней сдал кровь четыре раза. Это все равно что на бабу четыре раза за день залезть.

Потом Сюй Саньгуань стал их учить, как вести себя в ресторане:

– Руки положите на стол. Расправьте плечи. Говорите громко. Надо, чтобы они думали, будто вы часто в ресторанах бываете. Тогда печенки дадут, сколько положено. И вино не разведут. Будете все делать, как я.

Когда пришел официант, Сюй Саньгуань постучал пальцами по столу и заказал:

– Тарелку жареной печенки и два ляна вина.

Потом помахал рукой в воздухе и добавил:

– Вино подогреть.

Официант кивнул. Настала очередь Лайшуня. Он стукнул кулаком по столу и заорал:

– Печенки! Вина!

А что дальше говорить, забыл. Он обернулся к Сюй Саньгуаню, но тот в это время смотрел на Лайси. Лайси постучал пальцами, а не кулаком, но заорал не хуже брата:

– Печенки! Вина!

И тоже забыл, что дальше. Официант сам спросил:

– Вино подогреть?

Сюй Саньгуань опять помахал рукой и непринужденно ответил:

– А как же!

Когда официант удалился, Сюй Саньгуань шепнул братьям:

– Кулаком по столу колотить не надо! Посмотри, Лайшунь, ты его чуть в щепки не разнес. И не орите. Я вам велел громко говорить, а не горло драть. Не на базаре.

Поев и попив, они вернулись к лодке, отвязали ее и поплыли дальше. Лайшунь сказал:

– Следующая остановка – Хутоуцяо.

Сюй Саньгуань сидел на носу и смотрел, как Лайшунь гребет, а Лайси отталкивается шестом от опор моста, чтобы лодку не прибило к ним течением. Сюй Саньгуань сказал:

– Лайшунь, ты так лихо гребешь! Даже и не скажешь, что только что кровь сдал.

– Вся сила вернулась. Ты спроси у Лайси, у него ноги подгибаются?

– Давно уже все в порядке.

– Лайси, я в Цилибао снова кровь сдам. А ты как?

– Я тоже сдам. Тридцать пять юаней!

Тут Лайшунь заметил, что Сюй Саньгуань мерзнет, и сказал:

– Лезь в трюм. Все равно тут от тебя проку нет.

Лайси его поддержал. Сюй Саньгуань залез в трюм, забрался под одеяло и сразу заснул.

Проснулся он под вечер, вылез наружу и увидел, что лодка у берега, а братья отламывают от дерева сук в руку толщиной, разламывают его ногами пополам, вколачивают камнем в землю и привязывают к нему лодку.

– А, проснулся?

Сюй Саньгуань огляделся: тьма кромешная, только вдали звезды мерцают.

– Мы где?

– Не знаем. До Хутоуцяо пока не доплыли.

Потом вышла луна. Они сварили в котелке ужин, поели дымящейся каши. Сюй Саньгуань потянулся:

– Наконец-то согрелся!

После ужина забрались в трюм. Сюй Саньгуань опять оказался между братьями. Они очень радовались: днем столько денег заработали. Зачем им теперь лодка? Вкалываешь-вкалываешь, а получаешь с гулькин нос. После работы в поле они будут сдавать кровь. Вот приплывут в Цилибао…

Сюй Саньгуань замахал руками:

– Вам в Цилибао кровь сдавать нельзя. Я, когда молодой был, думал, как вы: кровь – все равно что денежное дерево, понадобились деньги – потряс, и готово. А теперь я знаю: после каждого раза надо три месяца ждать. Я раньше сдавал кровь с двумя мужиками, А-Фаном и Гэньлуном. А-Фан пузырь надорвал, Гэньлун в больнице помер. Вы меня слушайте, я человек бывалый.

Сюй Саньгуань похлопал братьев по плечам и продолжил:

– Я сдал кровь в Линьпу, через три дня в Байли, а через четыре дня в Сунлине. Там я чуть ноги не протянул. Доктор сказал, у меня был шок – я сознание потерял. И в меня влили мою кровь, и еще чужую. И за кровь, и за лечение деньги содрали. Получается, я два раза впустую кровь сдавал… У меня-то нет выхода: сын в Шанхае, в больнице, надо лечить. У меня теперь кровь жидкая. Плошка вашей крови – все равно что две моей. Я хотел еще в двух местах кровь сдать, но теперь не буду – как бы не помереть. Я за два раза заработал семьдесят юаней. Сыну на лечение точно не хватит. В Шанхае еще что-нибудь придумаю. Место, правда, незнакомое…

Тут Лайси сказал:

– Говоришь, у нас кровь в два раза гуще, чем у тебя? Давай мы тебе плошку продадим, а ты перепродашь две?

Лайшунь согласился:

– Лучше мы ее тебе продадим, чем чужим. Мы ведь друзья!

– Надо силы беречь – вам еще грести надо.

– У нас силы не убавится. Слушай, а давай мы тебе две плошки продадим, а ты больнице четыре продашь.

Сюй Саньгуань рассмеялся:

– Больше двух за раз нельзя! Ради сына куплю у вас плошку крови. На две мне денег не хватит. А потом продам больнице две плошки и заработаю. Только как я у вас кровь возьму?

Потом они уснули. Братья во сне опять положили на Сюй Саньгуаня руки и ноги. У него кости заныли, и дышать было тяжело, зато согрелся. Снаружи поднялся ветер, поднял с палубы пыль и занес ее в трюм, прямо на лицо Сюй Саньгуаню. Он посмотрел через люк на небо: от лунного света оно казалось холодным. Сюй Саньгуань закрыл глаза, послушал, как совсем рядом волны бьются о борта, и уснул.

Через пять дней они приплыли в Цилибао. Шелковая фабрика была в трех милях от города, поэтому сначала они отправились в больницу. Сюй Саньгуань сказал:

– Лайси, попей воды.

– Я ведь тебе кровь продаю, не больнице.

Сюй Саньгуань постучал себя по лбу:

– Ах да, я забыл… Лайси, все-таки друзья друг на друге не выгадывают. Выпей несколько плошек.

Лайшунь возразил:

– Ты на нем не выгадываешь.

Лайси его поддержал:

– Ты бы на моем месте не пил.

Сюй Саньгуань подумал, что и правда, он бы тоже пить не стал, и ответил:

– Вас не перспоришь. Будь по-вашему.

В больнице кровяной староста спросил:

– Значит, ты кровь продаешь? А ты покупаешь?

Лайси с Сюй Саньгуанем кивнули. Кровяной староста рассмеялся:

– Тринадцать лет на этом стуле сижу, много народу перевидал, но чтобы один продавал, а другой покупал, в первый раз вижу.

Лайси заметил:

– Видишь, как тебе повезло.

Сюй Саньгуань поддакнул:

– Мы с ним из разных мест, случайно встретились. Такая удача раз в жизни бывает.

– Может, повезло. А может, нет. Чудеса бывают и не к добру: когда лягушки по улице строем прыгают, червяки с неба падают, курица кричит петухом. Вдруг год будет неурожайный?

Сюй Саньгуань с братьями битый час убеждали кровяного старосту, что все обойдется. В конце концов он разрешил Лайси продать кровь, а Сюй Саньгуаню ее купить.

Когда они вышли из больницы, Сюй Саньгуань сказал:

– Лайси, мы с Лайшунем посидим с тобой в ресторане.

Лайси замотал головой:

– Не буду я деньги тратить. Всего одну плошку продал.

– Нельзя, Лайси, ослабнешь.

– Не ослабну. Если каждый раз, как с бабы слезаешь, в ресторан ходить, никаких денег не напасешься.

– Это не то же самое, что баба.

Лайшунь вставил:

– То же самое.

– Много ты понимаешь.

– Ты сам говорил.

– Я неправильно говорил.

Так они дошли до лодки. Братья залезли в нее, отчалили. Лайси стал прощаться:

– Мы на фабрику. Дальше нам не по пути. Мы из восьмой бригады под Тунъюанем. Будешь в наших краях – заходи в гости!

Сюй Саньгуань кивнул:

– Лайшунь, береги Лайси. Это он с виду такой здоровый, а внутри у него пусто. Когда устанешь грести, ему весло не давай – причаль к берегу и отдохни.

– Понял.

– А ты, Лайси, раз не хочешь есть печенку, ляг поспи. Говорят: не наелся – пойди выспись.

Потом они долго махали друг другу, пока лодка не скрылась из виду.

Сюй Саньгуань доплыл на пароходе до Чаннина, там продал четыреста миллилитров крови, а в Шанхай поехал уже автобусом. Это было гораздо дороже, чем пароходом, но ему не терпелось увидеть сына и жену. Они пятнадцать дней назад туда уехали. Как там Первый? Лучше ли ему? Сердце у Сюй Саньгуаня ёкало в такт ухабам.

В Шанхае он разыскал нужную больницу только к вечеру. В палате из шести коек одна пустовала. Сюй Саньгуань спросил у пациентов:

– А где тут лежит больной Сюй?

Ему показали на пустую койку. Сюй Саньгуань вспомнил, что, когда Гэньлун умер, его койка тоже стояла пустая. Он зарыдал. Вдруг он услышал:

– Сюй Саньгуань, наконец-то ты приехал!

Он обернулся и увидел, как Сюй Юйлань вводит в палату Первого. Сюй Саньгуань мигом перестал лить слезы и заулыбался:

– Как хорошо! А я думал, он умер.

– Что ты несешь! Ему гораздо лучше.

Первый лег в койку, улыбнулся и сказал:

– Отец!

Сюй Саньгуань погладил его по плечу:

– Ты уже не желтый, и говоришь громко. Вот только плечи худые. Я тебя не нашел и решил, что ты помер…

И Сюй Саньгуань опять заплакал. Сюй Юйлань спросила:

– Что ты опять ревешь?

– Тогда ревел, потому что думал, что он помер. А теперь – потому что живой…

Глава XXIX

В тот день Сюй Саньгуань шел по улице. Он поседел, у него выпало семь зубов, но глаза были еще хорошие, видели не хуже, чем раньше, и уши были хорошие, слышали далеко.

Ему было за шестьдесят. Первого вернули из деревенской ссылки восемь, Второго – шесть лет назад. Первый работал на консервном заводе, Второй – в универмаге рядом с зерновой лавкой. Все три сына женились, родили детей и стали жить отдельно. Только по субботам они с семьями приходили к родителям.

Сюй Саньгуаню больше не нужно было их содержать, теперь они с Сюй Юйлань тратили все деньги на себя. Теперь на все хватало. Они перестали ходить в заплатах. Жизнь их стала такой же, как здоровье Сюй Саньгуаня, а он всем рассказывал:

– На здоровье я не жалуюсь!

Поэтому, когда Сюй Саньгуань в тот день шел по улице, он широко улыбался, и от этого у него лицо покрылось морщинами, словно река рябью, в глаза ему светило солнце и освещало каждую морщинку. Так, улыбаясь самому себе, он вышел из дому, прошел мимо забегаловки, где Сюй Юйлань утром жарила хворост, мимо универмага, где работал Второй, мимо кинотеатра – бывшего театра. Мимо начальной школы, больницы, моста Красной звезды, часовой мастерской, мясной лавки, храма Небесного спокойствия, нового магазина одежды, двух припаркованных рядом грузовиков, а потом – мимо ресторана «Победа».

Из распахнутых дверей кухни пахло печенкой, маслом и дымом. Сюй Саньгуань уже прошел дальше, но, почуяв аромат печенки, остановился, раздул ноздри и раскрыл рот.

Очень ему захотелось съесть тарелку жареной печенки, выпить два ляна рисового вина. Хотелось все сильнее и сильнее. И решил он пойти продать кровь. Вспомнил былое: как раньше сиживал с А-Фаном и Гэньлуном за столиком у окна, как в Хуандяне ходил в ресторан с Лайси и Лайшунем, стучал пальцами по столу и громко заказывал:

– Тарелку жареной печенки, два ляна вина, вино подогреть!

Простоял он у «Победы» минут пять и окончательно решил пойти в больницу и сдать кровь. Он не был там одиннадцать лет, а теперь опять шел сдавать кровь, в первый раз – для себя самого. Он думал: раньше я ел печенку и пил вино, потому что сдавал кровь, а теперь наоборот: иду сдавать кровь, чтобы поесть и выпить. С этими мыслями он прошел мимо припаркованных рядом грузовиков, нового магазина одежды, храма Небесного спокойствия, мясной лавки, часовой мастерской, моста Красной звезды и пришел в больницу.

В кабинете за столом сидел уже не кровяной староста Ли, а парень лет под тридцать. Поглядел на Сюй Саньгуаня, седого и без трех передних зубов, и удивился:

– Ты, дед, пришел кровь сдавать? Такой старый? Да кому она нужна?

– Я старый, да здоровый. Ты не смотри, что я седой и без зубов, зрение у меня отличное: даже родинку у тебя на лбу и ту вижу. И слух острый: из дома каждое слово, что на улице говорится, слышу…

– Меня твои глаза и уши не волнуют, закрой за собой дверь с обратной стороны.

– Кровяной староста Ли никогда так с людьми не разговаривал.

– А я не Ли, я Шэнь и всегда разговариваю только так.

– Когда здесь работал староста Ли, я часто сдавал ему кровь.

– Староста Ли умер.

– Я знаю, три года назад. Я видел, как его из храма Небесного спокойствия на тележке в крематорий везут.

– Иди отсюда, не нужна мне твоя кровь. У тебя мертвой крови больше, чем живой. Она только на лак и годится. Ха! А знаешь, почему на лак? Когда мебель лакируют, ее сперва свиной кровью мажут. Ха-ха-ха!.. Понял, дед? Как выйдешь из больницы, иди на запад. Недалеко, прямо под мостом Красной звезды, будет лаковая мастерская Вана. Знаменитое место! Вот ему кровь и продай, он купит!

Услышав это, Сюй Саньгуань покачал головой и ответил:

– Хорошо, что я один это слышал. Если бы услышали мои сыновья, они бы тебе пасть порвали.

Развернулся и вышел. Вышел из больницы, потом на улицу. Был полдень, люди шли домой обедать. По дороге мчались велосипеды, по тротуару скакали школьники с ранцами. А Сюй Саньгуань шел за ними и наливался обидой. Старый он, мертвой крови больше, чем живой, никому она не нужна, кроме лакового мастера. Впервые за сорок лет не сумел продать кровь. Что же ему делать, если в дом опять придет беда?

Он заплакал. Мутные слезы полились по щекам, по шее, за ворот. Он стал их утирать, и руки тоже стали мокрые. Шел, распахнувшись, навстречу ветру – твердо, с поднятой головой, с расправленной грудью, размахивая руками в такт шагам. Шел и шел, а слезы все лились и лились. Мокрые дорожки сплетались на его щеках, как капли дождя на оконном стекле, как трещины на плошке, как побеги на стволе, как водные бороздки на рисовом поле, как переулки в городе.

Прошел мимо начальной школы, кинотеатра, забегаловки, где Сюй Юйлань жарила хворост, мимо своего дома. Прошел одну улицу, другую и дошел до ресторана «Победа», потом до магазина одежды, храма Небесного спокойствия, мясной лавки, часовой мастерской, моста Красной звезды, дошел до больницы, прошел мимо, мимо школы, кинотеатра… сделал один круг, другой. Люди на улице останавливались, знакомые кричали:

– Сюй Саньгуань, почему плачешь? Почему молчишь? Почему нас не замечаешь? Почему все ходишь и ходишь? Что с тобой?

Пошли и сказали Первому:

– Посмотри, твой отец ходит по улице и плачет…

Сказали Второму:

– По улице ходит дед и плачет. Вокруг народ столпился. Сходи посмотри, не твой ли отец?

Сказали Третьему:

– Твой отец на улице плачет, так горько, будто у вас кто умер…

Сказали Сюй Юйлань:

– Что ты тут делаешь? Обед готовишь? Иди скорей на улицу, твой муж на улице плачет. Мы его зовем, а он на нас не смотрит, не отвечает, не знаем, что стряслось, сходи посмотри…

Сыновья отловили Сюй Саньгуаня на мосту Красной звезды и спросили:

– Отец, что ты плачешь? Кто тебя обидел? Скажи нам!

Сюй Саньгуань прислонился к перилам и крикнул:

– Я старый, моя кровь больше никому не нужна, кроме лакового мастера…

– Что ты городишь?

– Опять придет беда, как быть?

Тут пришла Сюй Юйлань, потянула Сюй Саньгуаня за рукав и спросила:

– Что с тобой? Из дома вышел веселый, а теперь разревелся?

Сюй Саньгуань вытер слезы:

– Я старый, больше не смогу сдавать кровь, никому она не нужна, придет беда – что будем делать?..

– У нас деньги есть и всегда будут. Ты зачем пошел кровь продавать?

– Я хотел поесть жареной печенки, выпить два ляна вина…

Первый сказал:

– Отец, не плачь на улице. Хочешь печенки и вина – я дам тебе денег, ты только тут не плачь, а то люди думают, мы тебя обижаем…

Второй сказал:

– Ты этот скандал устроил, чтобы поесть и попить? Что о нас люди подумают?

Третий сказал:

– Кончай плакать. Или дома плачь.

Сюй Юйлань рассердилась:

– Ах вы бессовестные! Да как вы можете с отцом так разговаривать? Ведь он ради вас кровь сдавал, вы на его крови выросли! В голодный год мы ели одну кукурузную размазню, вы стали кожа да кости, а отец сдал кровь и накормил вас лапшой – вы это забыли? Потом, когда Второго сослали в деревню, отец два раза сдавал кровь, чтобы подмазать твоего старосту, кормил его, подарки подарил – ты это забыл? Первый, когда ты сегодня об отце так говоришь, у меня сердце кровью обливается! Он тебя больше всех любит, а ведь ты ему не родной! Когда ты в Шанхае лежал в больнице, у нас не было денег. Отец всю дорогу до Шанхая кровь сдавал. Когда сдаешь кровь, надо отдыхать три месяца, а он сдавал раз в три дня. В Сунлине чуть не помер. Ты забыл? Какие же вы бессовестные…Пошли, Сюй Саньгуань. Поедим печенки, попьем вина – теперь мы богатые… Смотри, две бумажки по пять юаней, а вот еще по два юаня, по юаню, в том кармане еще есть, закажу тебе все, что захочешь.

– Я хочу только печенки и вина.

Сюй Юйлань привела Сюй Саньгуаня в ресторан «Победа», и, как только они сели, заказала тарелку печенки и два ляна вина. Потом спросила:

– Что еще хочешь? Говори!

Сюй Саньгуань сказал:

– Больше ничего, только печенки и вина.

Сюй Юйлань заказала ему еще тарелку печенки и два ляна вина. Взяла меню, вручила Сюй Саньгуаню и сказала:

– Здесь много чего вкусного, что ты будешь? Говори!

Сюй Саньгуань опять сказал:

– Печенки и вина.

Сюй Юйлань заказала ему третью тарелку печенки и бутылку вина. Когда подали все три тарелки, Сюй Юйлань опять спросила, что будет Сюй Саньгуань. На этот раз он замотал головой:

– Все, больше мне не съесть.

На столе у него стояло три тарелки с жареной печенкой, бутылка рисового вина и еще два стакана по два ляна. Он улыбнулся, взял печенки, отхлебнул вина и сказал:

– Первый раз в жизни так вкусно ем!

Тут он вспомнил, что говорил парень в больнице, и рассказал все Сюй Юйлань. Сюй Юйлань воскликнула:

– Это у него кровь, как у свиньи! Такую даже лаковый мастер не возьмет. Ее только в канаву или в раковину вылить можно. Да кто он такой? Я его знаю, он сын дурака Шэня. У него отец был дурак, не мог отличить трешки от пятерки. Мать его я тоже знаю, известная шлюха, неизвестно, от кого его родила. Он младше нашего Третьего, и еще наглости хватает тебя обзывать! Когда мы родили Третьего, этого ублюдка еще на свете не было, а теперь ишь хвост распустил!

Сюй Саньгуань сказал Сюй Юйлань:

– Брови тоже растут раньше, да тоньше, а волосы в трусах – позднее, да длиннее.

Content

Юй Хуа
Как Сюй Саньгуань кровь продавал

Предисловие автора к китайскому изданию

Предисловие автора к немецкому изданию

Предисловие автора к русскому изданию

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX